ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ © 2026 ЛАРИССА АБРЕУ

все права на данное издание принадлежат автору.

1-е ИЗДАНИЕ

Редактура текста: Лайла Насименту

Вёрстка: Граци Фонтис

Обложка: Ларисса Абреу

Запрещено полное или частичное воспроизведение данного произведения любыми способами, будь то электронные, механические, включая ксерокопирование, а также размещение в интернете, без разрешения правообладателя (Закон № 9610 от 19 февраля 1998 года).

Данное произведение является художественным вымыслом. Все имена, персонажи, места и события — плод воображения автора, и любое совпадение с реальными событиями или людьми является случайным.

В начале, сказал Бог: «Да будет свет».

Но именно во тьме седьмой сын явил, чем может стать совершенный человек.

В ночь Рождественской резни не родился спаситель.

Родился ангел смерти.

В ту ночь один человек решил, что святых больше не существует.

Не существует искупления.

Не существует Бога.

И когда кровь высохла, а тела утратили дар речи, осталась лишь одна уверенность: окончательное падение началось.

«Бытие» раскрывает истинное начало истории Дэймона ДеМарко — задолго до падения Монастыря Павии и того, как имя Алессандро Константини зазвучало в Омерте.

Для него начало всего сущего никогда не заключалось в жизни.

Начало всегда было в смерти.

И из тьмы, где всё началось, седьмой сын ныне провозглашает: Да будет тьма.

ОТ АВТОРА

Я — мать.

Моему сыну сегодня шесть лет, и когда я начала писать «ИУДУ», я порой сидела за рабочим столом по восемнадцать часов, чтобы написать первую книгу, затем вторую и, наконец, третью книгу этой саги. Я потеряла полтора года жизни своего сына, чтобы выпустить эту трилогию в рекордный срок. И очень тяжело слышать злые, неуважительные и пустые критические замечания, когда вкладываешь в создание чего-то столько любви.

Здоровая критика желанна, а когда её нет — это плохо. В конце концов, мы люди, движимые постоянной потребностью развиваться, и с авторами и книгами происходит то же самое. Но рынок и многие читатели считают, что слова можно не выбирать, не задумываясь о том, что за страницами тоже живые люди, и что, даже если мы не можем угодить всем, мы делаем всё возможное, чтобы угодить.

Многие писательницы жертвуют временем с семьёй, чтобы выполнить хорошую работу, как и мне пришлось жертвовать временем с сыном — и видеть, как он чуть не назвал другую женщину мамой.

Именно ты, читатель, делаешь жизнь писателя осмысленной.

Не лестью, не чрезмерными признаниями в любви, но уважением и теплотой — даже когда тебе не нравится результат.

Это всегда двустороннее движение.

Следуя за нитью истории, ранее представленной в «АНТИХРИСТЕ»…

Семья Константини несёт ответственность за основание католицизма в Ватикане. НАПОМНИМ:

ещё с древнейших времён их рода, ведущего начало от императора Константина, во времена Римской империи. По этой причине большинство монастырей, обителей и великих соборов принадлежат семье — учреждениям, используемым как ширма для отмывания денег Монархии.

В этом контексте организованной преступности внутри религиозных институтов власть всегда сосредоточена в руках седьмого сына седьмого сына семьи Константини — в аллюзии на седьмого апостола Иисуса Христа, который сотрудничал с делом с самого основания католической церкви.

И седьмой сын, контролирующий всё, — это Адриано Константини, Капо Коза Ностры, основавший Орден. Его цель была проста и стратегична: не допустить войны между Коза Нострой, Ндрангетой и Каморрой или их борьбы за территории. Поэтому он уступил несколько религиозных центров этим организациям для проведения их финансовых операций, то есть отмывания денег.

Однако всё должно было документироваться и регистрироваться под контролем Коза Ностры.

Всё, чего хочет Адриано, — это сохранить абсолютный контроль над всем, и для этого он защищает своего наследника, седьмого сына, от глаз всей Монархии. Так Дэймона отправляют в католический монастырь в Калабрии, принадлежащий Коза Ностре. Там он работает в тени, пока пыль не осядет, тогда как любой след его существования всё ещё представляет риск, способный раскрыть его истинную личность перед другими монархиями.

Дэймон — оружие в руках Адриано. Лишь единицы внутри Коза Ностры знают, что он на самом деле его сын — седьмой, тот, кто сядет на место отца. Он исполняет приказы от имени Монархии, устраняя всех, кого необходимо. Адриано держит его в тени ото всех и от всего, чтобы защитить его личность и гарантировать, что он возвысится как величайший Дон, которого когда-либо знала Коза Ностра.

И чтобы сохранить соглашения, поддерживающие Орден, Адриано решает отправить свою дочь, Алессандру, в монастырь, где она обучится хорошим манерам, ожидаемым от сицилийской жены. Вернувшись, она будет использована как центральная фигура в брачном соглашении, выгодном для Коза Ностры.

Но его планы рушатся, когда он узнаёт, что Алессандра Константини — не его биологическая дочь. Алесса, его жена, предала его.

Сознавая, что Коза Ностра никогда не простит этого оскорбления, Адриано ставит Дэймона перед выбором. Первый вариант — убить Алессу; после её смерти Алессандру отправят в католический монастырь, где она проведёт остаток жизни, никогда не возвращаясь. Даже брачное соглашение не спасёт её от этой участи. Адриано женится снова и возьмёт другую дочь, которая заменит Алессандру в интересах Ордена.

Второй вариант — пощадить мать, но убить сестру. Алессу простят после показательного наказания, но обяжут родить Адриано биологическую дочь, чтобы заменить Алессандру.

Дэймон выбирает убить мать. Перед смертью она благодарит сына за решение и просит только об одном: чтобы он заботился о сестре. Так Алессандру отправляют в монастырь, думая, что однажды вернётся, не зная, что её бросают навсегда. Дэймон страдает от этого решения, но понимает, что это единственное место, где она будет по-настоящему в безопасности до конца своих дней.

Веря, что его сестра защищена, он остаётся действовать как Падре Дэймон на протяжении многих лет, пока в один роковой день не получает известие о том, что Алессандру похитили в Павии и она умерла.

Именно в этот момент, на пике потери контроля Дэймона, на поверхность выходит Алессандро — отдельная, неконтролируемая личность, которая убивает всех присутствующих на рождественской мессе. Знаменуя своё появление во время литургии, он развешивает детей на потолке главного зала, чтобы доказать: он — вторая половина, более совершенная, более садистская и более опасная часть его сознания.

«Генезис» — это начало жизни Алессандро и Дэймона вместе, сразу после Рождественской резни. Это начало, в котором всё было сотворено, всё стало существовать — но не с жизнью.

Начинается всё после того, как все уже мертвы.

ПРОЛОГ

В начале времён всё было Словом.

Всё существовало через Слово.

Ничто не было через любовь.

И не через истину.

Всё было через власть.

И власть была у человека.

Человека научили верить, что тот, кто владеет Словом, владеет властью, а тот, кто владеет властью, — и есть Бог. С самой колыбели шептали им на ухо, что приказывать — знак достоинства, что повиноваться — добродетель, а подниматься — всегда подниматься выше — единственное возможное направление для того, кто хочет чего-то стоить.

Точка отсчёта власти превратилась в школу. Школа стала трибуной. Трибуна — заветным троном. И человек, созданный свободным, выбрал приковать себя цепями к аплодисментам, к влиянию, к тяжести имени, которое произносят со страхом за кулисами — не из-за уважения, а из-за того страха, которое это имя внушало.

Его научили, что Слово становится плотью не тогда, когда любят, а когда побеждают. И так самым спрягаемым глаголом на алтаре цивилизации стал глагол «повелевать». Словно только он способен был привести к власти даже Иисуса — и после его смерти, доказывая тем самым, что Бог всегда был Словом с самого начала. И тогда они доказали кое-что ещё.

Они доказали, что Адриано занял место самого Бога.

Все эти годы я верил, что власть принадлежит моему отцу. Но больше нет.

Теперь Слово принадлежит мне.

Слово — моё.

Теперь я — Слово.

ГЛАВА 1

ДЭЙМОН

Монастырь Казалес, Калабрия.

Ответственный за мировой оборот информации.

Управляется Люциусом, более известным как:

Отец лжи.

Свет всегда мне мешал. Не яркостью — высокомерием.

Он врывается.

Обнажает.

Искажает то, что якобы освещает, будто истина — это вопрос чёткости. Будто видеть — значит непременно понимать.

Я всегда предпочитал тьму.

В темноте — только тишина и отсутствие.

Ничто не требует смысла.

Ничто не требует формы.

Это единственное место, где можно смотреть на мир без осуждения, потому что, даже когда ты ещё что-то видишь, всем всё равно, куда ты ступаешь. Долгое время именно там я чувствовал себя наиболее цельным, наиболее осознанным. Я думал, что в полном отсутствии света буду видеть лучше. Это было моей ошибкой. Я не видел. Я, который всегда двигался в тенях, веря, что от меня ничего нельзя утаить.

Потому что тьма не открывает.

Она прячет.

Она защищает.

Она лжёт.

Так же, как она прятала и защищала меня все эти годы, именно она — как я узнаю сейчас, после смерти Алессандры — тоже солгала.

И впервые тьма меня не уберегла.

Она ослепила меня.

Холодный пол этого монастыря такой же, как во всех святых местах: пропитанный тишиной и зачастую такой огромной виной, что колени находят бетон лишь в надежде получить прощение от человека, которого, возможно, уже не существует.

Люциус обращается с этим местом меньше, как с храмом и больше, как с операционным центром. Его языческая преданность нужна лишь затем, чтобы убедить себя: в его приказах ещё осталось хоть что-то религиозное.

Католицизм воняет.

Воняет сильнее, чем моя суровая жизнь в Коза Ностре.

И убивает больше, чем все люди, когда-либо проходившие через Сицилийскую Монархию.

Это самая дальняя комната в доме Люциуса, на вершине колокольни. Здесь единственный звук — ветер, просачивающийся сквозь щели железного окна, и влага, потрескивающая на каменных стенах.

Это не комната.

Это тюрьма без удобств.

Я запер бы здесь любого из своих людей, если бы они сделали то, что сделал я. Возможно, именно потому, что я согласен с такой мерой безопасности, я до сих пор не ушёл по своей воле.

Люциус не хочет меня убивать. Это принесло бы ему кучу проблем. И как бы ни был жаден до власти калабрийский капо, он не станет пить из стакана, полного глупости.

Я окружён стенами, которые слышали слишком много исповедей и пустых покаяний. Здесь всё пахнет отжившими свечами. Люциус предложил это место как убежище, но убежище — это там, где отдыхает тело.

Здесь же моё тело скрипит, как старая древесина. И издалека чувствует: в смерти Алессандры есть нечто очень неладное — нечто, о чём никто ещё не осмелился мне рассказать.

Я один.

Один, как нас оставил Бог.

Говорят, Он дал нам свободу воли: выбор между добром и злом, между почитанием Его или нет, между грехом и коленопреклонением. Но какой отец бросает своих детей на милость судьбы, которую они не выбирали? Который позволяет им умирать за чужие грехи?

Если Он дал свободу воли, чтобы завоевать мою любовь, — вот мой ответ: я ненавижу Его, в глубине моей души — если она у меня ещё осталась.

Бог оставил Алессандру одну.

Бросил её у врат ада, одетую в белое, и ждал, выживет ли она в пламени.

Она не выжила.

Он смотрел. И ничего не сделал.

Свобода воли — это всего лишь самая изощрённая форма покинутости.

У ворот монастыря не было ангела. Не было чуда в крови, что текла у неё меж ног.

Не было неба.

Было лишь лимбо, пепел и огонь, который сжёг её.

Место, где Бог молчит, а Дьявол шепчет.

Где боль так велика, что остаётся только бесконечное эхо.

Вот где я нахожусь сейчас.

Ни священник.

Ни сын.

Ни мужчина.

Существо, подвешенное между небом, которое меня отвергает, и адом, который меня пока не принимает.

Я был в обоих, и ни одно мне не подошло.

— Ты похож на зверя в клетке.

Данте не входит. Его лицо за решёткой двери не источает тот страх, который он упорно прячет. Возможно, это не страх. Опасение, пожалуй. Его тёмные волосы обрамляют бледное лицо в темноте.

Мой взгляд топит его. Я знаю. Выражение лица человека, у которого ещё есть вера, тяжелеет, пока тишина поглощает нас.

Мои босые ступни покоятся на двуспальной кровати, которая скрипит при каждом моём движении на тонком матрасе.

— Насчёт зверя — лишь иногда. Насчёт клетки… тебе стоило бы спросить Люциуса. В конце концов, он сказал, что это будет лишь краткая остановка. — Я обвожу взглядом сырые стены, железный письменный стол под окном и раскрытую Библию. — Блядь…

— Ты знаешь, каков Люциус. Он обожает преуменьшать свои же поступки. — В тоне Данте звучит почтительная ирония. Он замолкает, не сводя глаз с собственных ног, затем прижимается лбом к железной решётке и смотрит на меня сквозь щель. — Я слышал бесчисленные истории о вас, сицилийцах. Но только сейчас понял, о чём говорили, когда упоминали жестокость, которой куют людей в Коза Ностре. — Пауза. — И я ощутил это, когда… увидел тех повешенных детей.

Я ничего не помню.

Абсолютно ничего.

Это провал во времени. Мгновение, которого я не прожил.

Словно это был кто-то другой.

— Я не помню. У меня не было причин для этого. Словно другая личность… кто-то, кого вылепили таким, каким Адриано всегда хотел меня видеть.

— Диссоциативное расстройство идентичности. Это не проблема, это нарушение. Если Адриано хотел получить Алессандро Константини — он своего добился. Разделил твой разум надвое. Всё сходится с описаниями. Я говорил с Маттиа… он сказал, что у тебя проявлялось подобное диссоциативное поведение с юных лет. — Губы Данте сжимаются в тщетной попытке сдержать неуместные слова. Он терпит неудачу. — Но, как твой друг, должен признать: ты оказался за этой дверью…

— За решёткой. Или, лучше сказать, в тюрьме — поправляю я. Данте прижимает руку к груди, театрально уязвлённый доверием, которое никогда не было полным.

— Ты оказался за этой решёткой из-за человека, который оставил ту записку. И именно поэтому Люциус не доверяет твоему присутствию на свободе. По крайней мере, пока.

— Я думал, твой капо боится только Бога — говорю я.

— Он соблюдает осторожность — утверждает Данте, пытаясь опровергнуть точку зрения Люциуса, которую я не должен замечать. Он лишь пытается.

— Это похоже на нечто большее, чем осторожность, Данте.

— Ты убил детей. — Воздух тяжелеет. Лиризм испаряется. — Сжёг их после того, как повесил на потолке. Ни с того ни с сего.

— Кем бы ни был тот, другой, он хотел предупредить, что он здесь. — Я касаюсь виска. — Внутри моей головы.

— Адриано уже знает. Мы связались с ним. Церковь всё прикроет. Это подняло такой переполох, какой тебе даже не снился.

Разумеется, мой отец уже знает. У Люциуса и Адриано слишком много общих интересов. Мы работаем через влияние. Сицилийский капо частенько посылает подарки калабрийскому капо. «Протяни мне руку — и я протяну тебе свою». В конце концов, информация на вес золота.

Люциус знает, что он оказывает услуги не Адриано Константини, а Коза Ностре. А в скором времени — мне.

— Ты говоришь так, будто церковь не наша. Захотели бы — этот монастырь снова стал бы нашим.

— Ты не был таким гордым раньше, Дэймон.

— Не называй меня здесь этим именем.

— Это разве не твоё имя?

— Алессандро.

— Пусть так. Этот монастырь действительно мог бы снова принадлежать сицилийцам, но не забывай: если бы мы захотели, мы могли бы тебя убить. — Он прав. Когда меня нашли среди тех тел, я был в кататоническом состоянии отрицания. Я не сопротивлялся, когда меня везли сюда. Люциус пользуется доверием человека, который устанавливает для меня правила. К тому же, пока любопытные местные жители пытались понять, почему не кончается рождественская месса, было сложно сдерживать вопросы и вызывать местную полицию, которая тоже наша. На нас смотрело слишком много глаз. А в тот момент я не был дома.

— Мне нужно вернуться на Сицилию.

— Да, я знаю, что нужно. Но ты не поедешь.

Моя бровь поднимается в знак протеста.

— Это не просьба. Это мой долг. И мой долг — на Сицилии. Адриано, должно быть, уже сказал, что мне нужно вернуться и…

— Это Адриано попросил меня стабилизировать тебя здесь.

Мне требуется время, чтобы переварить его слова. Они давят на меня, как корабль. Возможно, раньше эта комната не казалась таким огромным трюмом, но сейчас я чувствую себя привязанным. А с самого посвящения в доме, который мной управляет, я ненавижу всё, что сжимает мои запястья. Это меня… возбуждает. Нервирует.

— Я хочу поговорить с Люциусом сейчас. Мне нужно знать, что происходит. Мне нужно знать об Алессандре.

— Его нет — отвечает Данте, жёстче.

— Данте.

— У нас некоторые внутренние проблемы, и он был очень гостеприимен, приняв тебя здесь в этот момент. — В его тоне нет предупреждения. Это завуалированная угроза, достаточно ясная, чтобы я не злоупотреблял тем, что он называет гостеприимством.

— Никакие проблемы не важнее этой.

— Ты не центр вселенной. Ты важен для Сицилийской Монархии, но в доме Казалес ты ничего не значишь, падре Дэймон. Здесь ты — всего лишь ещё один безнаказанный человек за железной дверью.

— Знаешь, чего я не понимаю? Я не понимаю, как Люциус, человек с такими же отвратительными принципами, как у Адриано, имеет такого правильного консильери, как ты.

— Я буду для тебя тем же, чем станет Маттиа.

Я далёк от гордости. И я не из тех, кого задевают посредственные слова людей, даже не ведающих веса того, что они говорят. Данте умён. Он меня знает. И всё же тот факт, что он уступил свой дом для этой обязательной остановки, заставляет меня думать: он верит, что я всего лишь таракан у него под ногами.

И я пытаюсь понять тот самый момент, когда он пришёл к такому выводу.

— Ты себя не слышишь, Данте. Ты не знаешь, с кем говоришь. И когда я это говорю, я имею в виду не фамилию и не дом, откуда я родом. — Моё тело поднимается с кровати. Когда я иду к двери, ледяной пол просачивается между моих пальцев, в то время как остальная часть меня разогревается от одной мысли — пройти сквозь эту дверь и заставить его проглотить собственный язык вместо ужина. — Я хочу, чтобы ты позвал Люциуса.

— Нет.

Мой взгляд скользит по его сутане. Холод снаружи не слаб. Сомнение в его глазах ясно даёт понять: он верит, что я не способен сомкнуть пальцы у него на шее.

— Если эти двери не откроются до завтрашнего утра, клянусь… ты умрёшь, как только я отсюда выйду.

— Это угроза?

Я скалю зубы в самоуверенной улыбке.

— Это уведомление.

— Тогда советую начать думать, как ты это сделаешь. Надеюсь, будет креативно. И не забывай: это твоё последнее пребывание здесь. Люциус не даст тебе уйти.

— Мне никогда не нужен был никто, чтобы довести меня до двери. Впрочем… никого никогда и не оставалось.

Моё тело пульсирует, когда я бросаюсь к двери, вытягивая руку сквозь щель в тщетной попытке схватить его за одежду — за что угодно, что приблизило бы его ко мне.

Я терплю неудачу.

— Не волнуйся о входных дверях. Ты даже из комнаты не выйдешь. — Данте делает несколько шагов назад. — Здесь достаточно людей, которые ждут, чтобы ты попытался добраться до лестницы. И я знаю, Адриано создал совершенного человека, но Бог, к несчастью, никогда не делал тело, которое не разлагается. — Он отстраняется. — Твой отец не приехал, но Маттиа прибудет утром… я слышал, он станет твоим консильери, верно?

— Мне нужен звонок отцу.

Хуже всего — знать, что выхода нет. Окна и двери из стали. Каменные стены чудовищной толщины, которые невозможно пробить. И мне нужно быть сверхчеловеком, чтобы упасть с такой высоты и не разбиться. Даже если я не пассивен перед лицом всего, что случилось — и того, что ещё случится, — ничего не остаётся, кроме как использовать всю веру, что у меня есть, чтобы нанести как можно меньший урон, когда эти двери откроются.

Если у Адриано и были хорошие отношения с Люциусом, они закончатся, когда я отсюда выйду.

— Надеюсь, твоя ночь будет комфортной. — Он отходит, оставляя меня с воспоминанием о той тьме, что охватила меня, когда другой — тот, что обитает в самой тёмной части моего разума, — занял моё место.

И всё, что я теперь знаю: когда Бог сказал: «Да будет свет», — это было не для того, чтобы осветить нас. Это было потому, что Он не выносил мысли создать человека в темноте и не видеть разрушений, которые тот может причинить Его столь любимому творению.

Мне же остаётся показать, насколько разрушительным может быть человек, сотворённый во имя мира, прежде чем он предстанет перед светом.

Поэтому теперь я говорю: да будет тьма и мрак.

ГЛАВА 2

ДЭЙМОН

Ночь выдалась совершенно невыносимой. Сознание того, что жизнь продолжается там, снаружи, приносит мне чувство беспомощности: столько всего предстоит узнать, и всё же я ничего не могу сделать, не выйдя отсюда.

Есть вещи, которые нужно вернуть, и иногда единственный возможный путь — тот, что причиняет наибольший урон. У меня нет терпения минимизировать потери, а когда в груди пульсирует непонятная злость, усугублённая бессонными ночами, всё, чего мне хочется — разбить кому-нибудь лицо.

Данте умён.

Очень умён.

Присутствие одного из людей, служащих моей семье, по ту сторону решётки подтверждает это очень хорошо.

Маттиа Сантино. Слишком терпелив. Годами я спрашивал отца, зачем он назначил его моим будущим советником. Время ответило за него. Маттиа предотвратил целые трагедии парой дюжин слов — не просто речами, а делами.

Я должен быть силой Коза Ностры.

Он — разумом.

Не логичным, но эффективным.

Здесь, внутри, я не уверен, что разум много стоит. Или, возможно, это просто ещё одно доказательство того, что в данный момент сила нужнее, чем разум.

И всё же его присутствие меня раздражает. Вытянувшись на кровати, я опускаю взгляд на пол рядом с ним. Нет причин для тревоги, ни надежды на выход. Если бы он пришёл забрать меня отсюда, он держал бы не портфель, а ключ — желательно уже в замке.

Ничего, кроме него, в дорогом льняном костюме, который даже не запылился по пути сюда. Короткие блестящие волосы, безупречная осанка — Маттиа всегда выделяется в любом окружении. Я часто забываю, что этот человек уже убеждал других отказаться от того, от чего не отказался бы и сам Дьявол.

— Синьор Константини.

— Маттиа.

— Мне жаль Алессандру. — Его взгляд прикован к полу, в знак уважения к чувству, которое он так и не смог испытать к потерянным братьям. — Я знаю, что она значила для Адриано, но знаю также, что для тебя всё было иначе.

— Если ты испытываешь столько же, сколько говоришь, надеюсь услышать от тебя только правду. — Сажусь на кровать и смотрю в потолок, влажный от пота из-за духоты, проникающей через окно. Знаю, что солнце окутывает все внешние стены этой комнаты. Жаль. Буду скучать по ветру прошлой ночи. — Знаешь, Маттиа… у меня такое чувство, будто это я убил Алессандру. Потому что находиться здесь, взаперти, откладывает единственный приемлемый исход: настоящий убийца должен быть мёртв. Так что, учитывая, что твой визит официальный, надеюсь, ты всё мне ясно объяснишь.

Тот, кто подбирает слова, обычно выдает лёгкое колебание — будто собирается сказать правду, будто собирается солгать. Маттиа не позволяет себе этого. Если он намерен сохранить наше доверие, он не может позволить себе его потерять. Если только он не уверен, что я не выйду отсюда живым.

— Когда я узнал, где ты, я сам предложил приехать. Решил, что здесь у меня будет больше ответов, чем там, снаружи. — Хмурюсь. — Алессандру похоронили сегодня утром. Ордену было направлено официальное письмо. Присутствовали только Совет и ближайшие члены семьи.

— Я заперт здесь. И мне очень интересно, почему Адриано разрешил этот шаг Люциуса. Что на самом деле происходит, Маттиа?

— Вот в чём проблема. Я тоже точно не знаю.

У нас действительно большая проблема.

— Мне нужен документ с линией расследования смерти Алессандры.

— Его не существует — отвечает он без колебаний.

Честно говоря, это самая большая глупость, которую я слышал до сих пор.

— Как это? — Время идёт, он не отступает. — Это невозможно. Должен быть документ. Дочь главы величайшей Монархии Италии умирает, и ты говоришь мне, что нет документа? Орден сопровождает все внутренние расследования документально.

Маттиа приближается, сжимая пальцы на прутьях решётки. Его взгляд ищет мой с той глубиной, которую позволяет расстояние.

— Синьор Алессандро… — бормочет он. — Я вырос в традициях Коза Ностры. Я никогда не ставил под сомнение доверие к человеку, который занимает кресло Капо. Но я также усвоил, что Капо должен хранить верность своему дому. И при всём уважении к вашему отцу, я должен сказать: дела на Сицилии странные. Я больше не узнаю свой дом. — Он вздыхает. — Адриано сказал, что ты потерял контроль и тебе нужно побыть здесь некоторое время. Я возразил. Получил отпор в угрожающем тоне. Я попросил документ расследования… и он был категоричен, когда сказал, что его не существует. Достаточно вежлив, чтобы я не настаивал снова.

— Побыть здесь некоторое время?

Кусочки складываются с трудом, если смотреть сквозь призму действий моего отца.

— Заседания Совета стали странными. Словно облако дыма окутало всё. Некоторые оруженосцы, верные твоему отцу, прячут информацию. Последние повестки касаются действий, которые действительно имеют значение для инициации, и недовольства некоторых членов. Твой отец… сошёл с ума. Он считает, что так было всегда и нет причин что-либо менять. Я чувствую, что что-то превращается в снежный ком.

Мне не нужно быть снаружи, чтобы думать так же. При любых других обстоятельствах Маттиа уже мигом доставил бы меня на Сицилию. Теперь… теперь я обуза.

Но почему?

— Члены Совета, знающие о моём существовании, не спрашивают о моём отсутствии?

— Адриано рассказал о резне. Все согласились оставить тебя здесь. — Мало кто оспаривает прямые приказы действующего Дона Коза Ностры. А тех, кто пытается, обычно быстро убеждают. — Не было никаких проявлений гнева, расследования или приказов со стороны капореджиме.

— Как будто он знал… — Мой шёпот — не сомнение, это вывод. Я достаточно знаю Маттиа, чтобы понимать: он смягчает углы. Логика тянется предо мной. — Какова вероятность, что он сам вызвал её смерть?

— Думать так — значит совершать предательство.

Я улыбаюсь, не показывая зубов.

— Держать меня здесь — тоже.

— Теоретически — нет. Ты убил детей.

Я цокаю языком о нёбо.

— Адриано всё равно, дети это, младенцы или даже собаки. Все они для него не важны, так что если он держит меня здесь, значит, с моим уходом он что-то потеряет. — Я встаю. Кровь бежит быстрее, пот делает кожу скользкой. — Когда я сяду в то кресло, отвратительные законы Адриано полетят в мусорную трубу. Нам не нужно унижать наших женщин, чтобы стать мужчинами.

— Он никогда этого не позволит.

— Тогда сколько ещё Алессандр должно умереть, чтобы Коза Ностра реформировалась?

Маттиа знает. Он также знает, что подвергать сомнению правила — значит бросать вызов всему, чему его учили как абсолютной истине. В его взгляде — древняя скорбь, та, которую взрослая жизнь не стирает. Правила разрушили целые семьи. И украли у него шанс создать свою.

— Всё могло бы быть иначе… — Его голос теперь мечтательный. Он понимает. Лучше, чем кто-либо.

Атмосфера тяжелеет. Даже без уверенности мы приходим к одному выводу: происходит нечто очень неладное.

— Почему Адриано не хочет видеть меня на Сицилии, Маттиа? — Это последний вопрос. Возможно, он ждёт, что я выйду отсюда мёртвым. Адриано научил меня, что даже собственная тень предаёт в темноте. Сейчас я в лимбо, пытаясь сбежать через лазейки. — Если ты действительно веришь, что можешь быть моим советником, пришло время доказать. Твоя власть существует только благодаря обещанию моей.

— Я понимаю и уважаю твой стресс, понимаю огромную утрату, но не думаю, что Адриано стал бы убивать собственную дочь ни за что.

Этот довод тяжёл. Потому что, если Адриано солгал, Алесса — моя мать — умерла напрасно.

Я убил её ни за что.

Обманутый Адриано или нет, я был её палачом, и именно её кровь тяжелеет на моих руках. И кровь Алессандры. Чувство беспомощности от того, что не смог ничего предотвратить, всё ещё со мной. Тогда я думал, что обмен того стоил, не понимая, что теряю одинаково сильно с обеих сторон.

Маттиа наблюдает за мной даже при тусклом освещении. Он видит, что что-то пожирает меня изнутри, и, не колеблясь, я повторяю вслух реальность:

— Алессандра не была биологической дочерью Адриано. — Он откидывается назад, его пальцы сжимают решётку ещё сильнее. — Алесса предала его. Мне выпало выбирать: убить жену Капо и отправить Алессандру в монастырь, забытую навсегда… или убить мою сестру и пощадить мою мать. — Правда выходит низкой, тяжёлой. — Оглядываясь назад, ты понимаешь, какой выбор я сделал.

— Что?! — восклицает он. — Это предательство. Вершина Монархии может иметь только законных наследников.

— Адриано предал Коза Ностру, когда согласился на это. Алесса — когда легла в постель другого мужчины. Монархия сидит на молчаливом предательстве, Маттиа, потому что все прячут что-то под лживой моралью, которую всегда проповедовали. Всегда прячут!

— Твой отец сказал, что боится, как бы ты не убил кого-нибудь там снаружи в этом приступе. Но, честно говоря, если то, что ты говоришь — правда…

— Правда! — резко обрываю я.

Он глубоко вдыхает, отводя взгляд.

— Не думаю, что это страх Капо. Ему было бы всё равно, если бы ты убил нескольких там, лишь бы ты ему не мешал.

— Мой срыв — это риск, на который идут.

— Но это не единственное, что поставлено на карту, учитывая всё, что ты мне сказал. На лицах некоторых людей из Совета скрыто что-то, чего я не могу объяснить.

— Если Алессандра не представляла проблемы для Адриано, зачем ему было её убивать? — спрашиваю я. — Брачные союзы может легко отклонить сам Капо, без всяких объяснений. Так что не для того, чтобы не отдать её Дарио.

— Какова бы ни была причина, твой отец знает, что твоё возвращение разоблачит его ложь, потому что он знает тебя и твою настойчивость в желании узнать, кто убил Алессандру. Если ты узнаешь… Совет тоже узнает о лжи самого капо. Он солгал об измене Алессы, солгал о законности собственных наследников… — говорит он задумчиво.

Его предположения зеркалят мои.

Оглядываясь вокруг, я чувствую, как неуверенность наваливается с удушающей силой. Только идиот питал бы надежду в таком сценарии. Не потому, что я не способен изменить ситуацию, а потому, что слишком много людей стремятся мне помешать.

— Если Адриано не придёт сюда или не разрешит мой мирный выход, я выйду сам, — говорю я. — И я принесу голову советника Люциуса.

Ах, насилие.

Маттиа не привык к нему. Но когда диалог не даёт результатов, оно становится соблазнительным — особенно когда я знаю, что могу решить всё своими руками.

— Ты хочешь убить Данте? — Он вздрагивает. — Откуда такая абсурдная мысль?

— Абсурдно держать меня взаперти в этом подземелье! Это тоже не признак здравомыслия.

— Алессандро, если ты убьёшь Данте, ты не только навредишь отцу, но и уничтожишь любую возможность союза с Казалезской Доктриной, когда займёшь кресло Дона. — Он глубоко вдыхает. — И не забывай: Люциус скрывает твою личность ото всех. Это мешает другим монархиям или третьим лицам узнать, что ты прямой наследник Адриано.

— Я ничего у тебя не прошу.

Маттиа трёт лицо, измученный. Усталость, которую он никогда не позволяет себе показывать в повседневной жизни. Торговаться со мной непросто; даже малейшая уступка стоит слишком дорого.

— Три дня.

— Что? — спрашиваю я.

Тишина тяжелее стен. Она состоит из невысказанных слов, глаз, предпочитающих не видеть, решений, которые жгут, даже когда они необходимы. Маттиа остаётся у решётки, взгляд неподвижен. Тело недвижимо, как алтарь.

Только в этой камере нет святых.

Только подсудимые.

— Дай мне три дня.

Его голос не дрожит. Не колеблется. Он просто есть. И звучит скорее как приговор, чем как просьба. Отчаянное обещание того, у кого есть только один шанс.

Я медленно наклоняю голову, как тот, кто наблюдает за шахматной фигурой, двинувшейся вперёд, и не знает, блеф это или жертва.

— Почему я должен тебе доверять? — выплёвываю я вопрос, горький, как сломанный зуб.

Маттиа улыбается.

Не дипломатической улыбкой. Не дружелюбной.

А улыбкой того, кто вырос под кодексами, которые мир никогда не поймёт.

Затем он засовывает руку в карман пиджака. Звук металла, трущегося о ткань, эхом разносится слишком громко в этой тишине.

Когда он протягивает руку сквозь решётку, ключ открыто лежит на его ладони.

— Адриано — лидер Коза Ностры, которому я поклялся в верности и жизни, но меня воспитали так, чтобы я знал: ты мой Капо, Алессандро.

Ключ блестит как оскорбление. Как обещание веры. Как ловушка. Или всё это одновременно. Я не беру его сразу. Есть вещи, которые блестят перед тем, как убить.

Маттиа отступает на полшага. Взгляд прикован ко мне, словно он взвешивает мои намерения на невидимых весах. Я беру предмет и понимаю, какой обет он мне даёт.

— Я попытаюсь что-нибудь узнать, — обещает он. — Вернусь через три дня.

— Три дня — слишком много для того, кто ничего не знает, — возражаю я, подперев подбородок сплетёнными пальцами, локти упираются в колени, как у насмешливого кающегося грешника.

— Не делай ничего, что поставит твоего отца в трудное положение. Пока что.

Он выделяет «пока что» как тот, кто признаёт: возможно, это неизбежно.

— Дождись моего возвращения. Решим вместе. Пока что я знаю столько же, сколько и ты. Этот ключ — доказательство того, что я доверяю тебе как лидеру. — Он даже не моргает. — Но нужно, чтобы и ты доверился мне как своему будущему правому глазу. Если придётся уходить отсюда в полумраке ночи — я помогу.

Слова входят как лезвия. Они не режут, но жгут.

Моё молчание затягивается. Маттиа понимает. Тишина — мой второй язык, в конце концов.

— Почему Люциус до сих пор не пришёл сюда? — спрашиваю я без эмоций. Почти от скуки.

Маттиа поднимает взгляд на секунду, словно измеряя расстояние между ним и правдой.

— Жену и дочь Люциуса похитили.

— Хм.

— Он использует всех своих людей. Все возможные уловки.

— Уловки? — приподнимаю бровь.

— Он верит, что только один человек знает, где они.

— Бог? — иронизирую я.

— Нет. Бывший член калабрийского клира. Но возможно, он уже мёртв.

Я встаю, глубоко вдыхая.

Мои шаркающие шаги эхом разносятся по комнате, звук сухой ступни о камень всё больше напрягает меня. Я подхожу к окну. Калабрия укутывается под густым, тяжёлым небом, словно день медленно раздавливают.

— Интересно… — начинаю я, как тот, кто начинает мессу. — Люциус, отец лжи, человек, превративший монастырь в центр трафика данных и поддельной набожности, в отчаянии. — Я поворачиваюсь. — И что он делает? Проводит своё прекрасное ежегодное мероприятие «невесты калабрийской мафии».

— Это традиция.

— Традиция — это оправдание, которое слабые люди используют, чтобы продолжать быть трусами.

Я смотрю на него. Ритуал нелеп: Люциус благодарит Бога за женщин своего дома, и под этим искажённым благословением мужчины выбирают их в будущие жёны.

— Какая ирония, Маттиа — продолжаю я. — Человек, построивший алтарь лжи, теперь умоляет о божественной помощи, чтобы найти жену. Может, ему стоит помолиться, а? — Маттиа тяжело сглатывает. Мой взгляд мог бы заморозить Средиземное море. — Мне всё равно на Люциуса.

— Я знаю.

— Мне всё равно на его жену. И на его дочь.

— Тоже знаю.

— Мне всё равно, что должно рухнуть, чтобы я отсюда вышел.

— Я тоже знаю, Алессандро.

Ключ жжёт ладонь, хотя он ничего не весит.

Маттиа опускает глаза. Прежде чем он уходит, я говорю:

— Когда вернёшься, принеси сигарету.

Он кивает. Короткий жест. Военный.

Когда он исчезает в коридоре, его шаги поглощает бетон.

Тишина возвращается.

Но теперь она не пуста.

Я смотрю на ключ. На крест над дверью. На тёмную стену.

И улыбаюсь. Не как безумец. Не как мученик. А как человек, готовый разбудить мир из самой незаметной точки тьмы.

Ночь пала как удушающая вуаль — не звёздная, не безмятежная, просто плотная. Она опустилась на калабрийский монастырь, словно желая всё стереть. И я позволил.

Часами я сидел на краю кровати, уставившись на железную дверь. Я не думал о побеге. Не думал о Маттиа. Не думал о Боге.

Я просто… наблюдал.

Время течёт иначе, когда сердце отделено от тела. Удары становятся суше, менее привязанными к выживанию. Это такой пульс, который слышен только в полной тишине — в той, где даже собственное дыхание не осмеливается существовать. Тишина, которую способны нести только такие мужчины, как я.

Я медленно встаю. Мои босые ступни ступают на ледяной пол, как лапы хищника. Ключ поворачивается беззвучно, словно меня уже ждали. Замок принимает движение с естественностью предательства, которое наконец свершается.

Наконец, свободен.

Два охранника отдыхают на деревянных стульях у лестницы. Спят как сытые свиньи, подбородки свисают, как у осуждённых, уставших от тяжести собственной головы. Было легко пройти между ними. Ступени скрипели — не из-за меня. Потому что монастырь стареет высокомерно, как всё, что построено грязными руками во имя Бога, которого долгое время проповедовали как чистого.

С каждым этажом, которого я достигаю, температура падает. Огней становится всё меньше. Коридоры теряют позолоту рам и приобретают оттенки железа, камня и плесени. Это словно спускаться по внутренностям зверя, который давно не ел.

Здесь, внизу, можно почувствовать многое: холод, затхлый запах непрочитанных страниц, сырость стен, плачущих без причины. Но вера? Вера — единственное, что здесь не живёт.

Касалезский католический монастырь — это фальшивка, одетая в сутану, кривая копия всего, что Церковь якобы защищает. Здесь ничто не принадлежит Богу: ни стены, ни кресты, ни люди.

Мне остаётся только двигаться дальше.

Добраться до комнаты Данте несложно. Не когда человек вырезает своё имя на железной табличке, привинченной к двери — гордость, замаскированная под институциональность.

Дверь открывается медленно, и я мысленно благодарю столько раз, сколько могу.

Комната организованная, точная и сухая — непохожая на остальное место. Полки, выровненные с документами. Папки, отмеченные символами и печатями. Архивы, организованные по цветам, которые не следуют видимому шаблону. Я перерываю всё в гробовой тишине, пока моя жажда информации кричит внутри головы, отчаянно желая ответов, когда я даже не знаю, какие вопросы задать.

Здесь много бумаг: отчёты Доктрины, анкеты послушниц, записи вымышленных месс, но… ничего об Алессандре. Ни одного адреса. Ни одного постоянного присутствия, которое выдало бы нечто за пределами Ордена.

В отличие от других мест, монастырь Люциуса не прячет архивы — потому что никто, кто входит сюда с нечестивыми намерениями, не выходит. Возможно… кроме меня.

По всем углам — только обычность.

За исключением того момента, когда лунный свет выравнивается и находит маленькую щель в приоткрытом окне, направляя моё внимание к забытому листку бумаги. Маленькому, но абсолютному в своей значимости.

Фотография.

Спрятанная между страниц толстой книги о целибате, брошенной на кровати, как нечто, к чему возвращаются так часто, как только возможно.

Монахиня.

Волосы золотистые, как нити золота, вьющиеся и длинные, частично скрытые вуалью. Глаза опущены. Выражение слишком мягкое для этого мира — и в то же время слишком пассивное и честное для мира снаружи. В руке — тонкая лента, крепко сжатая в ладони.

Изображение достаточно конкретно, чтобы я сохранил его в памяти целиком. В том, как оно было спрятано между страницами, нет ничего общего с доктриной. У желания есть запах — и эта комната воняет тем, что слишком запретно, чтобы позволить этой фотографии лежать как простому предмету.

И есть ясная причина для этой уверенности: женщины из калабрийской касты, обещанные в брак по чести, отмечаются внутри монастыря атласными лентами на руке. Так мужчины дома знают, что они — варианты.

Хранить фотографию одной из них здесь тоже может считаться преступлением.

Моё внимание рассеивается, когда я больше ничего не нахожу. Осторожно, шаг за шагом, я продвигаюсь, всегда поднимая пятку, ведомый жаждой информации, пока монастырь спит. Тревожно, как все уважают комендантский час, словно это божественный закон.

Но я?

Я всегда был исключением.

Мои ноги ведут меня туда, куда указывает инстинкт — где бетон меняет текстуру и звук шагов становится громче. Именно перед одной из дверей из массива дерева звонкие голоса взывают к уху, готовому хранить секреты.

Данте… и Люциус.

Кто-то ходит из стороны в сторону. Дыхание глубокое и неровное, словно лёгкие задыхаются, пытаясь сформулировать хоть какой-то приказ. Выходит лишь… отчаяние.

— Она должна родить мне сына. Она… должна была родить мне сына раньше. — Голос Люциуса громкий, полный сожаления и раскаяния. Шаркающие шаги и колебание в голосе выдают его беспокойство. — Этого не должно было случиться сейчас.

— Мы найдём вашу жену. Имейте веру. Теперь, когда человек, который может располагать информацией о том, где она, найден, действовать будет легче.

— А если он откажется?

— Не откажется. Он хочет чего-то взамен. Но… есть одна проблема.

Тишина.

— Этот же человек — продолжает Данте — также располагает информацией об Алессандре Константини. И то, что он просит за обе информации, невозможно. Он хочет узнать настоящую личность Алессандро и местонахождение человека, который исчез двадцать пять лет назад, стёртый из всей гражданской системы Италии. Просто испарился.

Имя моей сестры трещит в воздухе, как хлыст.

Моя кровь останавливается. Мои глаза закрываются.

Я прижимаюсь к стене, не издавая ни звука. Ощущение — инерция, но тяжесть на плечах грозит согнуть мои колени до самого пола.

— Предложите что-то другое — предполагает Капо.

— Я уже предлагал деньги. Много денег. Любую услугу. Но он настаивает на этих двух вещах.

— Адриано знает об этом?

— Нет.

Тишина потрескивает снова.

— Тогда ничего не говорите.

— Вам придётся выбирать, Люциус. Либо ваша жена… либо правда об Алессандре.

— А если я хочу и то и другое?

— Он уже установил цену.

— Проклятье. — Язык цокает о нёбо. — Какую из двух информаций он хочет за мою жену?

Шаги прекращаются.

— Местонахождение того человека.

— Значит, он хочет личность Алессандро в обмен на правду об Алессандре?

— Человек мудр. Признайте.

— Я не могу раскрыть личность сына Адриано. Это разрушит мой мост с Коза Нострой. Это то, что я не могу сейчас потерять. Моя жена важнее. Уберите из любых записей второй запрос об Алессандре Константини. Адриано не выказал никакого интереса к её смерти. И он знает, что я мог бы помочь, если бы захотел.

— Вы думаете… — Данте начинает предполагать нечто, за что в моём доме убивают.

Но Люциус показывает, что это не Коза Ностра.

— У Адриано свои интересы. Как и у меня свои.

Стул отодвигают. Звук основания о камень эхом разносится.

— Что, по-вашему, он намерен сделать с собственным сыном?

— Адриано растил Алессандро, чтобы служить Коза Ностре. И если в смерти дочери есть его хоть малая часть… возможно, сын станет его палачом. Выстрелом, который выйдет боком.

Данте кашляет.

— Не было бы разумнее отпустить его?

Люциус смеётся, устало.

— Я сказал, у Адриано свои интересы. И у меня… тоже свои.

Тогда я понял.

Маттиа был прав.

Мне не нужно никого убивать. Пока что.

Насилие — нетерпеливый клинок. Но терпение… оно режет глубже. И я только что понял, почему меня попросили подождать — и почему Маттиа заслуживает лишнего балла.

Я отступаю.

Снова поднимаюсь невидимыми шагами, сердце колотится с уверенностью, что мне нужно найти этого человека раньше них. Уверенностью, что мой выход отсюда неизбежно пройдёт через его кровь.

По пути, до главного коридора — того, что предшествует комнате Данте и находится у лестницы — другой шум привлекает моё внимание.

Короткие шаги. Нежные.

Вглядываясь в худощавую и пугливую фигуру в полумраке, я сразу узнаю её: монахиня с фотографии. Вьющиеся волосы, теперь частично распущенные, исчезают внутри комнаты Данте. Дверь закрывается осторожно. С привычкой.

Она меня не видит.

Я не улыбаюсь.

Потому что улыбка — для живых.

А я…

Я лишь гнию достаточно медленно, чтобы заразить всех вокруг. Мы будем чахнуть без всякой улыбки.

Моё тело отдыхает на кровати после того, как я прохожу сквозь железную дверь и запираю её. Ключ всё ещё при мне. Единственный охранник спит так крепко, словно умер, просто чтобы наслаждаться своим сном в покое. Мои глаза остаются открытыми. Ярость пока спит. Но если он знает то, что мне нужно узнать… пусть все боги встанут на колени. Потому что до конца первого дня воссияет новый свет.

И он будет жечь.

ГЛАВА 3

ДЭЙМОН

Я спрашиваю себя:ты сдался?

Мои глаза выныривают из мутных снов — из тех, что не оставляют следов, когда просыпаешься. Света слишком много; он ранит — сначала лезвием, потом туманом — пока размытость не собирается в формы, слишком чёткие для помещения, которое вмещает что угодно, только не жизнь.

Данте стоит там, за дверью. Его эго ощутимо, почти неуместно. Он знает, что металл защищает его. Знает также, что хотя моя ненависть пересекает границы, этот холодный кусок стали ей не по зубам.

— Я не завожу идей, чтобы потом от них отказываться. Я жив. Лёгкие полны. Сердце здоровее, чем вчера.

Значение, которое я придаю провокации, бесконечно меньше, чем ему хотелось бы.

Голос Данте эхом разносится по камере, как колокол, звонящий по покойнику. Он улыбается, разумеется. Улыбка — любимое оружие мужчин, которые путают контроль с благожелательностью. Но моя точность слишком высока, чтобы позволить хоть какому-то жесту остаться незамеченным.

Моя улыбка… другого рода.

— Говорят, праздновать победу до срока — значит стрелять себе в ногу — говорю я.

Он смеётся над дерзостью, потому что, хотя и признаёт правду в моих словах, гарантией того, что я лгу, служит именно дверь перед ним.

— «Отче, прости им, ибо не ведают, что творят».

— Похоже, кто-то скоро останется без жены… если сделает неправильный выбор.

Фраза повисает, как невидимый яд. Она поражает лишь одного из нас, и это не я.

Его улыбка умирает.

Это первый раз, когда я вижу, как его выражение трескается. Не на явные осколки, но на мельчайшие, почти изящные трещины. И всё же я замечаю. Такие мужчины, как я, живут, чтобы замечать то, что другие притворяются, будто не видят.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Вы оставляете окно открытым. А ветер… ветер приносит секреты, которые вы не можете удержать даже на исповеди.

Он смотрит на меня долгие секунды. Я просто выдерживаю взгляд.

Взгляд Данте — взгляд судьи. Мой… взгляд бомбы под трибуналом.

Его лицо твердеет, сбросив институциональную вуаль. Сомнение расползается по нему, как чернила в воде. Он спрашивает себя, выходил ли я на самом деле. И в то же время — почему я ещё жив, если эта мысль правдива. Он поворачивается к охраннику слева, рука незаметно сжимается на коричневой кобуре:

— Больше не будет смены для отдыха. Мне нужны глаза без перерыва в этом коридоре, с этой ночи.

Голос пытается звучать как приказ, но тело выдаёт его.

Я усмехаюсь.

Не потому, что мне смешно, а потому что страх, даже отрицаемый, воняет.

— Ты боишься, падре?

Он не отвечает. Не нужно. Глаза говорят. Всегда говорят. Тот защитный блеск, который такие мужчины, как он, пытаются спрятать за отрепетированным терпением.

Я приближаюсь к решётке. Чую запах холодной ржавчины.

— Знаешь, в чём разница между нами, Данте?

Он слегка наклоняет голову, молча.

— Ты слишком терпелив — продолжаю я с улыбкой в уголке губ. — Человек, который верит, что время чинит то, что разрушает действие. Что стоять на месте — это план. Чрезмерное терпение — это просто другое имя для бездействия. Для замаскированной слабости. Для гордости, которая боится ошибиться. Ты из тех, кто упускает возможность, ожидая, что она вернётся лучше одетой. И это… это и будет твоей ошибкой.

Данте глубоко вдыхает. Грудь расширяется под чистой сутаной, словно он впитывает угрозу. Словно мои слова проникают в него, как инфекция.

— Страх — это зло, падре Дэймон.

— Я знаю.

— И он не обитает в этом месте.

Мои глаза сужаются.

— Ему и не нужно обитать, Данте. Достаточно навещать.

Охранник рядом делает неловкий шаг.

Я приподнимаю подбородок в сторону вооружённого человека.

— Я не буду есть сегодня.

— Что? — переспрашивает охранник, растерянно.

— Алессандро Константини не будет есть сегодня — повторяю я с таким спокойствием, словно диктую приказы миру, который уже должен был мне подчиняться.

— Вы отказываетесь?

— Нет. Я решаю.

— Почему?

— Потому что я питаюсь вещами поважнее.

Данте хранит молчание. Но он понял. Он всегда понимает. Просто предпочитает не действовать.

И в этом… моё преимущество, которое я использую против него.

Сегодня я не ем.

Сегодня я готовлюсь.

Потому что терпение… оно есть и у меня. Но моё имеет срок. И кровь, которую нужно сжечь.

Пока большинство отвлекается на слова, жесты и выкрикнутые намерения, я наблюдаю за деталями: сокращение пальцев, судорожный глоток, лёгкую дрожь в левом глазу, когда правда стучится в дверь, а у него не хватает смелости открыть.

Данте думает, что знает, что здесь внутри.

Думает, что запер человека в семейном кризисе, взволнованного сына, надломленного священника, возможно, убийцу на реабилитации. Марионетку в ожидании инструкций.

Он не знает.

Эта камера хранит не человека. Она хранит деформированное наследие. Она хранит ублюдочного сына Бога, вылепленного силой рук, которые клялись в вере и плевали невинной кровью.

Стены сочатся влагой, но они также сочатся всем, что я подавлял. Потолок несёт больше грехов, чем исповедальня. Пол знает мои шаги — он их пересчитал.

А я?

Я не заперт.

Я жду.

Созреваю.

Как божественная чума в карантине, последняя чума, прошедшая по песчаным землям, ожидающая нужного часа, чтобы пересечь двери, отмеченные кровью.

Данте думает, что наблюдает за мной. Но это он под наблюдением.

И самое интересное?

Даже сейчас он всё ещё хочет верить, что его глаза знают всё. Что это место умаляет меня, истощает и уменьшает. Что превращает меня в кого-то без значения или фамилии.

Чего он не понимает… так это того, что некоторые звери лучше растут в темноте.

И когда эта дверь откроется… наружу выйдет не Дэймон ДеМарко.

Наружу выйдет то, что даже Бог не осмелился закончить, когда бросил меня на попечение Адриано.

Время тянется медленно, когда у тебя слишком много времени, чтобы ждать.

Я прислоняюсь к стене и наблюдаю за ритмичным стеканием влаги по трещине в левом углу камеры. Вчера её здесь не было. Сегодня — есть.

Словно монастырь поёт сквозь камни, выдыхая то, что пытается спрятать. Вода образует тёмный, густой и живой след — пульсирующую вену в бетоне. Она капает с точной, почти оскорбительной размеренностью.

Один.

Два.

Три.

Я считаю каждую каплю, словно это нота в безмолвном реквиеме. Говорят, эта камера построена, чтобы изолировать опасных, сломленных, повреждённых мужчин. Но правда иная: эта комната создана не для того, чтобы сдерживать зверей. Она создана, чтобы испытывать их.

Люциус верит, что поместил меня в тюрьму. Чего он не понимает — чего, кажется, никто не понимает — так это того, что это место, каким бы прочным оно ни было, не имеет замка, способного удержать то, что уже не живёт во мне. Нет в мире замка, который мог бы сдержать пустоту. Пустота не сбегает. Она распространяется.

Капание продолжается, и оно заставляет меня думать о том, как всё в этом монастыре символично без всякого намерения. Камни плачут изнутри, но остаются твёрдыми снаружи. Таковы и люди, живущие здесь: ожесточённые страхом, разъедаемые изнутри сомнением.

Сомнение… да, это единственная святая вещь, которая у меня осталась. Не вера — она сгнила, как скамьи в этой камере. Не надежда — это хрупкое изобретение тех, кто не выносит настоящего. А сомнение.

Я смотрю на каменную стену и думаю о том, сколько голосов она уже заглушила. Сколько приглушённых криков. Сколько забытых исповедей. Сколько мужчин перестали быть мужчинами именно в этом углу, где я сейчас покою голову.

Каждая капля напоминает мне: время — не враг.

Оно — сообщник.

Возможно, в этом их главная ошибка: верить, что запереть такого, как я, значит отрезать ему свободу. Свобода никогда не была в том, чтобы ходить по улицам. Свобода — это уметь ждать, когда другие уже отчаялись. Это слышать, как камень капает, и понимать, что это тоже язык.

Свобода — это не сводить глаз со стены и осознавать, что она не преграда. Это последнее зеркало между миром и тем, что я собираюсь освободить.

Следующая смена происходит в полночь. Это не написано ни в каком отчёте. Но шаги… шаги и голоса, слишком громкие для тех, кто должен быть незаметным, раскрывают распорядок этого места. Ничто не скрыто от того, кто обращает внимание.

Тяжёлые ботинки меняют ритм каждые шесть часов. Всегда — между шёпотом в коридорах, всегда — с той же ленивой размеренностью. Они не беспокоятся. Они верят, что это место неприступно.

И возможно, так оно и есть.

Для обычных людей.

Безопасность монастыря задумана не для того, кто видит бреши в темноте. Она построена, чтобы сдерживать хаос, а не распознавать порядок, который маскируется внутри него.

Моя камера находится на третьем уровне. Звук путешествует сверху вниз лучше, чем им хотелось бы. Я слышу, когда один охранник сменяет другого. Тон меняется: от усталости к принуждённой бодрости. Настроение — тоже.

Есть тонкая разница между тем, кто приходит, и тем, кто уже несколько часов скучает на одном и том же посту. Это можно заметить, только проведя дни в тишине.

Как я и сделал.

Я прижимаю предплечье к двери и позволяю своему голосу расколоть тишину с миллиметровой точностью.

— Я хочу ужин.

Фраза выходит сухой. Без мольбы. Без обещания благодарности. Приказ. Словно это он заключённый, а не я.

Тишина колеблется по ту сторону решётки.

— Передумал? Будешь есть сейчас?

— Скука вызывает у меня голод.

Я не лгу и не объясняю.

Снова тишина. Вздох. Шаги удаляются. Согласие приходит, когда я вижу, как тень исчезает на лестнице, ведущей вниз, с башни.

Вот сейчас.

Ключ появляется между моими пальцами. Звук поворачивающегося замка эхом звучит как щелчок вывихнутой кости. Наружная дверь открывается медленно. Я считаю шаги до конца коридора. Звук железа о железо не спутаешь ни с чем.

Пять метров от лестницы до конца коридора.

Три, чтобы добраться до неё. Кухня на два пролёта ниже. Восемь метров всего. Три лестничных пролёта. На втором этаже акустика пола меняется. Звук отражается иначе. Я высчитываю.

Капля.

Каждый раз, когда она касается пола камеры, проходит секунда. Моя метрика и мои природные часы слишком точны, чтобы подвести.

Я считаю.

Шаги исчезают.

Коридор дышит.

КАП. Ещё одна капля.

1… 2… 3…

Поворот на второй этаж занимает четырнадцать секунд обычным шагом.

До кухни — ещё сорок семь, если ни обо что не споткнуться. Тем временем я сижу на корточках в темноте угла. Мои глаза прикованы к тонкой полоске света под дверью.

Здесь нет камер. Люциус не верит в современное наблюдение. Предпочитает иллюзию физического контроля. Прижав колени к груди, смешавшись с тьмой, я жду.

КАП.

76… тяжелых.

Шаги возвращаются, теперь их больше. Охранник не крупный, но несёт тарелку одной рукой. Вес нарушает равновесие.

Это важно.

Доминирующая рука занята.

Защёлка поворачивается.

Он готовится толкнуть дверь ногой — привычка, которую я подметил на второй день.

И тогда…

Тишина.

Моё тело бросается вперёд, как лезвие. Левой рукой я хватаю его за затылок. Правая, сжатая в кулак, бьёт точно между основанием черепа и первым шейным позвонком.

Звук выходит сухим.

Боль слишком остра, чтобы превратиться в крик. Тело падает вместе с тарелкой. Моя рука уже под ним, крепкая, не дающая фарфору коснуться пола.

Никакого шума.

Он стонет и отключается. Не умирает. Просто ушёл со смены.

Тарелка остаётся нетронутой. Тёплой. Запах риса и мяса невыносимо сочен перед лицом святости того, что я собираюсь сделать.

Я закрываю дверь. Тишина возвращается, побеждённая лишь каплями и спокойным дыханием без сознания лежащего человека. На мгновение я думаю, что применил слишком много силы.

Я иду дальше.

Коридор теперь мой. Капля продолжает стекать. Каждая секунда — ещё один шаг из могилы.

Люциус верит, что человеческие глаза эффективнее линз. Забывает, что люди моргают. Камеры — нет.

Моё дыхание хрипит в альвеолах, как бесшумная пневмония. Страх — не перед монастырём, а перед мыслью, что Адриано причастен к смерти Алессандры. Эта мысль сжимает мои мышцы. Я тру кулаком грудь, пока ритм не возвращается под контроль.

Я не могу бродить по коридорам, потерянный в мыслях.

Осторожность — кровь охотника. Поспешность — духи трупа.

Когда охранник проснётся — а он проснётся — он почувствует боль в шее, спутанность сознания, головокружение и раздражение.

Он обвинит меня.

Конечно, обвинит.

Но когда они откроют камеру…

Я буду там. Сидеть. Пустая тарелка рядом. Руки чистые. Дверь на месте. Тело в той же позе.

Сомнение станет моей защитой. А когда его хорошо взращивают, оно убивает целые репутации.

Они не узнают.

Они никогда не узнают.

Я глубоко вдыхаю.

Тарелка стоит на полке в крыле наблюдения. Вернуть её на место будет печатью нормальности — позже. Сейчас у меня есть минуты. Купленные тишиной и точностью.

Я спускаюсь на нижний этаж. Каждая ступенька — это пакт с инстинктом.

Здесь стены дышат иначе. Холоднее. Живее. Пол меняет оттенок под моими ногами: древний известняк, стёртый. Нет радио. Нет камер. Только моё сдержанное дыхание.

Я возвращаюсь в утробу монастыря — туда, где всё воняет сыростью, мёртвыми документами и гнилой верой.

Я спускаюсь по последним ступеням, как входящий в живую крипту. Архитектура меняется.

Коридоры перестают быть проходами и превращаются в постановку: золочёные рамы забытых святых и тяжёлые гобелены, на которых католические символы смешиваются с нечестивой геральдикой. Стены чище. Запах ладана интенсивнее.

Фальшивый. Почти агрессивный. Это всегда самая древняя маскировка греха. Изгибы мягкие, как неторопливые змеи. Нет видимых табличек — кроме одной.

Зал Невест.

Табличка вбита в тёмное железо, украшена незаметными символами чистоты и послушания. Дверь, как ни странно, приоткрыта.

Комната, предположительно запрещённая для мужчин. Пространство, в котором женская приватность дома Казалес должна быть священной.

И дверь открыта.

Не заперта.

Люциус — функциональный параноик. Запирает свои секреты, но слишком доверяет верным.

Я нажимаю на ручку, медленно. Без звука.

Зал угнетающе белый. Высокие стены, светлые шторы, полупрозрачные витражи. Полированный пол отражает свет свечей в высоких подсвечниках. Слишком чисто.

Чрезмерная чистота — всегда след чего-то грязного. В воздухе что-то скользкое. Что-то не освящённое. Что-то, что следовало спрятать получше.

Я не принадлежу этому месту. Не из-за моего пола и не из-за вторжения, а потому что я не разделяю логику, которая его поддерживает. То же дерьмовое ощущение, что и в сицилийском доме, когда они выставляют женщин как законных инкубаторов.

Здесь нечего искать.

Я уже собираюсь уходить, как меня приковывает картина. Огромная. Покрывает почти всю стену напротив двери. В центре — одно слово: «Выборы». Внизу — десятки маленьких фотографий. Молодые женщины, все в облачениях и головных уборах. У некоторых лица безмятежны. Другие перечёркнуты красными чернилами, отмечены жирными крестами.

Под каждым перечёркнутым изображением — мужские имена. Новые фамилии.

Казалес.

Моретти.

Бравоне.

Список продолжается.

Безмолвный альбом владений.

Люциус, отец лжи, создал свою собственную литургию. Церемонию принадлежности. Священные тела, сведённые к трофеям внутренних союзов. Хотя он делает это с большей эстетикой, большим декором и большей духовной риторикой, чем Адриано, в итоге это одно и то же.

В Коза Ностре уничтожают жён, чтобы произвести на свет идеальных сыновей.

В доме Казалес их уничтожают религией, которой не существует.

Лак меняется. Гниль остаётся.

Не мне вмешиваться. Я не принадлежу этому дому, и я не молюсь за этих святых. Я не плачу по этим женщинам. Чужая боль никогда меня не трогала, как и чужое удовольствие — каждому свой крест и свой алтарь, — но, когда шаблон нарушается, меня это интересует.

В последнем ряду одна остаётся неизменной.

Монахиня, под фотографией которой уже три года — одна и та же надпись под именем:

Не выбрана.

Тот же взгляд. Те же вьющиеся светлые волосы.

Монахиня, которую я видел входящей в комнату Данте. Та самая, которую он прячет между страниц.

Что-то сжимается в моём желудке, и это не эмпатия. Это расчёт.

Все женщины сезона выбирают. Если их не выбрали, их убирают, отпускают, перенаправляют. Никто не остаётся в подвешенном состоянии на три года.

Логика нарушена.

Ритуал сломан.

Исключение передо мной.

А где исключение — там тайна. Я чую запах гниющей лжи.

Путь обратно в комнату Данте медленный. Не из-за осторожности, а из-за тяжести вопросов, которые накапливаются за глазами и не дают мне спать с тех пор, как Алессандра умерла — и мир заговорил на кодах.

Кодах, которым меня не учили.

Когда правда маскируется слишком хорошо, ложь путается с ней. Всё становится конструкцией. Всё становится манипуляцией. Даже боль становится редактируемой, а прошлое переписывается по удобству выживших.

Я думаю меньше о том, что Адриано потерял со смертью собственной дочери, и больше о том, что он приобрёл. Есть молчаливые приобретения, которые стоят жизней. И он всегда умел извлекать прибыль, даже когда казалось, что наказывает. А что, если Алессандра умерла не случайно? Что, если её увозили, чтобы постепенно стереть?

Тогда всё вокруг меня — осада. И каждый мой шаг прописан кем-то, кто никогда не подписывает авторство моей судьбы.

Моим отцом.

Комната Данте всё ещё слишком чиста, и этот чрезмерный порядок беспокоит меня — не потому, что я подозреваю неладное, а потому что я знаю: ни один человек, живущий за счёт грязных решений, не держит свои границы такими безупречными. Если только он не пытается убедить кого-то, что больше нечего искать. И я отказываюсь принимать, что всё, что ему нужно скрывать, находится на виду.

Я иду в центр комнаты с глазами археолога — того, кто копает там, где другие прошли мимо, где поспешные руки не осмелились рыться. Начинаю с самых неожиданных мест: задняя часть рам, где пыль почти просит оставить её в покое. Провожу пальцами между страниц наименее очевидных книг — политическая этика и истории религиозных войн — словно в этом нет иронии. Затем наклоняюсь и осматриваю дно шкафа с левой стороны, стыки полок и внутреннюю обшивку сундука, прислонённого к стене.

Затем скольжу пальцами под тумбочку у кровати. Пол тоже собирает пыль, но дерево скрывает незаметное расхождение — словно плохо сделанный шов.

Тяну медленно.

Ящик открывается — маленький, глубокий и абсолютно вне поля зрения.

Внутри — старые бумаги, недатированные, с внутренними штампами Казалезской Доктрины и печатями самого дома Люциуса. Среди них — подробные отчёты, составленные с хирургической безличностью того, кто документирует секреты, которые никто не должен читать, но кто-то вроде Данте архивирует не из тщеславия, а из страха забыть.

Что-то сотрясает меня изнутри, заставляя кровь пульсировать с контролируемой силой: имя Алессандры, переплетённое с датами, местами и косвенными ссылками на приказы, которые разрешили её перевод в Павию, даже когда первоначальный монастырь принадлежал другой провинции. Ничто там не оправдывает перевод. Ничто, кроме отсутствия подписи. Имени, которое не принадлежит Адриано.

То, чего нет, весит больше, чем всё, что есть.

В конце документа, как забытая сноска, маленький текст:

«Неизвестно, от кого исходили приказы на перевод. Церковь ответила, что нет никакого зарегистрированного официального разрешения. В связи с этим продолжаем расследование».

Другая бумага привлекает моё внимание. Тюремный документ с местонахождением заключённого — кого-то, кто, весьма вероятно, обладает достаточным пониманием, чтобы ответить на действительно важный вопрос: кто послал дочь Адриано на смерть.

Джордано Фиоре.

Имя, которого я не знаю, отмеченное тремя вертикальными красными линиями. Под ним — одна единственная фраза: «Комната безопасного размещения, конечное крыло башни старых архивов».

Моё лицо остаётся бесстрастным, но лёгкая улыбка проскальзывает в уголке рта. Теперь я понимаю: у ожидания есть цена — и терпение это не просто черта характера, а оружие. Умело управляемое, оно даёт ответы, которых ярость никогда бы не достигла.

Я смотрю в потолок на мгновение. Это не благодарность. Это признание. Я говорю себе, без звука: это была первая награда. И, возможно, лишь начало всех остальных для того, кто умеет ждать.

В конце концов, Маттиа был прав.

Возможно, дело в этом.

Может быть, правда скрыта не так тщательно, как кажется. Проблема в том, что когда слишком долго живёшь с ложью, правда начинает звучать слишком неправдоподобно, чтобы быть реальной.

Я думаю, что, возможно, монахиня, которую я видел входящей в комнату Данте, не просто исключение в ритуале выбора невест. Возможно, она — личная трещина в стене, которую Данте построил вокруг себя. Такие мужчины, как он, защищаются холодностью, но не защищены от желания.

Возможно, поэтому она жива.

Может, быть «не выбранной» означает не отвержение, а принадлежность. Принадлежать кому-то. Даже если Люциус не знает. Даже если этот кто-то — человек, которому он доверяет собственную жизнь. Тот же человек, который следит за моими шагами и маскирует сомнения речами о терпении.

Существует большая вероятность, что Данте нарушил главное правило Казалезской Доктрины: мужчины вершины иерархии не связываются с женщинами Дома. Их брак должен служить политическим мостом, молчаливым соглашением между семьями, перемирием под видом союза.

Если он любит эту женщину, если действительно ложится с ней, если защищает её от системы, которую сам поддерживает, тогда у нас больше, чем просто секрет.

У нас — пропасть, вырытая под всей структурой доктрины.

И эта светловолосая монахиня с отсутствующим взглядом может быть нитью, которая распустит весь гобелен целиком.

Ручка поворачивается с металлическим щелчком, который отдаётся эхом громче, чем следовало. Железо скрипит со сдержанным колебанием, словно дверь не хочет открываться — словно знает, что то, что по ту сторону, не должно быть тронуто.

Отпирание долгое, хриплое и шепчущее. Подавленный смешок. Тишина, которая наступает после, громче шума.

Петля жалуется древним стоном. Моё тело остаётся неподвижным на целую секунду, как тот, кто ждёт, что его остановят. Ничего не происходит. Только холод, который ложится между деревом и бетоном, когда дверь уступает и открывает коридор, пахнущий старой бумагой и застоявшимся ветром.

И тут мысль пронзает меня, как сухой удар по черепу:

Возможно, это Данте.

Возможно, он здесь. Или в двух шагах за поворотом. Возможно, он предвидел моё отсутствие, заподозрил неладное с отключённым охранником и пошёл по собственным следам до этого места.

И если это Данте, мне нужно решать быстро.

Нет времени на импровизацию, правдоподобные оправдания или убежище, в котором я помещусь.

Моё дыхание становится хронометрической линейкой. Каждый выдох отмеряет секунду, в течение которой я ещё могу выбирать между двумя путями: бегство или смерть.

И смерть, в данном случае, не моя.

Проблема не в том, чтобы запачкать руки. Проблема в том, чтобы не знать, стоит ли их пачкать сейчас.

У меня нет плана. Я не проложил маршрут выхода. Я не просчитал последствий убийства Данте, прежде чем узнаю всё, что он знает. Его присутствие здесь превратило бы это мгновение в минное поле, где каждый шаг — потенциальная ошибка.

Кто собирается войти в дверь?

ГЛАВА 4

ДЭЙМОН

Изгиб коридора раскрывается, как чрево древней зверюги.

То, что я нахожу по ту сторону, — не Данте. Не Джордано. Не смерть. Не сомнение.

Это она.

Беатриче.

Она стоит в дверях, неверный свет факела отбрасывает её силуэт, вырезанный из тени и страха.

Облачение, которое на ней, более церемониальное, чем у других послушниц. Тяжёлая тёмная ткань ниспадает до щиколоток, как древний приговор. Вуаль мягко прикрывает волосы, но несколько светлых прядей выбиваются по бокам рассеянными волнами — человеческая небрежность, слишком естественная для места, требующего стирания.

Высокий воротник пытается скрыть пульсацию на шее. Безуспешно. Кожа слишком светлая. Слишком нетронутая. Кажется, она не видела солнца годами. Глаза слишком большие для того, кто желает оставаться незамеченным.

В тот самый миг, когда она видит меня, она задерживает дыхание. Не из стыдливости. Из узнавания. Она очень быстро понимает, что я не тот мужчина, который должен быть здесь.

Мой выдох краток. Облегчение с примесью напряжения.

Как у того, кто находит недостающую фигуру в игре и осознаёт, что она меняет все правила.

Прежде чем она успевает отступить, закричать или подумать, я бросаюсь вперёд.

Хватаю ткань облачения на уровне груди с расчётливой силой — достаточно, чтобы вывести её из равновесия, но не порвать. Беатриче спотыкается, её босые ноги скользят, и она падает на матрас. Тело перекатывается один раз — растерянное, испуганное, как птица, брошенная на встречный ветер.

Она пытается подняться.

Распластанные на кровати руки ищут опору, но взгляд выдаёт её: Беатриче не понимает, что происходит. Она не знает, кто я или зачем пришёл.

Но я знаю.

Если она прошла по тому же коридору, что и я, если добралась до этого закрытого этажа, если открыла эту дверь сейчас, значит, пришла встретиться с кем-то.

И это был не я.

У меня нет времени.

Я закрываю дверь своим телом. Защёлка встаёт на место с приглушённым, окончательным щелчком. Я вижу, как напряжение поднимается от шеи и достигает губ. Я знаю, что она закричит — или попытается.

Тогда я бросаюсь.

Она отступает, но недостаточно.

Я хватаю её за плечи и толкаю спиной на матрас. Одна рука скользит к основанию горла; другая прижимает её запястья над головой. Её руки тонкие, напряжённые и дрожат — не от слабости, от переизбытка стимула. Она всё ещё пытается решить, сон это, кошмар или нарушение молчания, которое она поклялась хранить.

Её рот открывается в беззвучном вздохе.

Прежде чем любой звук успевает сорваться, я накрываю её губы ладонью. Давлю грубо. Кровать скрипит, когда вес моего тела наваливается. Одно колено фиксирует её бёдра к матрасу; другая нога остаётся твёрдо на полу, готовая реагировать. Вуаль сбивается. Её лицо открывается целиком. Испуганное. Безмолвное. В шоке.

Я замираю на секунду. Просто дышу. Отмеряю время. Панику. Правду в её глазах.

Есть явная разница между страхом угрозы и страхом узнавания. И она смотрит на меня так, словно точно знает, кто я и что я олицетворяю.

Это говорит больше, чем любой крик.

— Если закричишь, я вырву тебе глаза.

Слова выходят твёрдыми и сухими. Мой голос не повышается. Не дрожит. Не угрожает. Констатирует.

Она распахивает глаза — голубые и слишком невинные для такого грязного места. На мгновение я думаю, что она воспротивится, что, возможно, вырвет запястья, извернётся или попытается укусить мою руку.

Но нет — она замирает.

Я считаю каждый удар её дыхания, пока ритм не возвращается, неровный. Она пытается казаться контролируемой. Пытается перестроить тело, пока ищет нужные слова, чтобы обмануть меня.

Я позволяю.

Я хочу знать, что будет дальше.

— Что ты имеешь против Данте?

Она моргает.

Раз.

Два.

Дрожь ресниц — не страх. Это расчёт. Желание скрыть то, что знает. Но тело выдаёт её: напряжённая шея, сжатая нижняя губа, взгляд, который отводится от меня, не находя себе места.

Она не умеет лгать.

Или учится — у Данте. И, возможно, поэтому лжёт так плохо.

— Данте прикажет убить тебя к утру.

Фраза пытается ранить. Пытается отомстить за положение, в котором она оказалась, и толкнуть меня к ошибке. Но даёт мне именно то, что нужно.

Срок.

Движение.

Действие.

— Тогда говори.

Она сжимается под моим телом. Лицо меняется. Беатриче не хочет сдаваться, но сопротивление уже потеряло центр.

— Когда вы отпустите меня, я…

— Он может приказать убить меня к утру — перебиваю я —, но Люциус узнает, что одна из невест, которая никогда не покидает смотрин, навещает Данте глубокой ночью.

Дрожь приходит. Маленькая. Неизбежная. Это не холод. Это осознание — что правды коснулись, даже если её не произнесли.

Она качает головой, молча, в поисках выхода, которого не существует.

— Люциус никогда бы вам не поверил — говорит она, пытаясь вернуть контроль.

— О, Беатриче… — Мой голос смягчается, но не теряет остроты. — Чтобы дерево принесло плоды, достаточно полить нужное семя. И, если я не ошибаюсь, это твой третий год без выбора. Почему? — Она судорожно сглатывает. — Проблема не в моём сомнении, а в том, которое я могу посеять в голове Люциуса.

Её лицо меняет цвет. От бледности к румянцу за секунды. Стыд. Страх. Гнев. Всё в тишине.

— Вы бы не посмели этого сделать.

Мой смех — не тихий, не сдержанно-насмешливый.

— Мне нечего терять. А вот ты… и Данте… — я оставляю фразу незаконченной.

Она отворачивает лицо. Краснота на её щеках отвечает за неё. Она знает, что у неё нет преимущества.

— Чего вы хотите? — спрашивает она наконец, с дрожью в голосе.

Я улыбаюсь.

— Я отпущу тебя. А ты вернёшься в свою комнату.

Я пришёл сюда за ответами об Алессандре. За именами. За документами. С намерением узнать всё, прежде чем меня окончательно заставят замолчать.

Но Беатриче, всё ещё подо мной, с глазами, прикованными к моим, задыхающаяся и без лишних слов, — больше чем просто ответ. Из тех, что приходят не со штампами или в отчётах, а с дрожью, колебаниями и взглядами, умоляющими о молчании.

Беатриче — это трещина.

Я не знаю, как долго Данте её прячет. И что она значит для него. Но я знаю, с холодностью того, кто выживает среди руин: если она боится Люциуса, значит, существует нечто большее, чем желание.

Это связь.

Это тайна.

И, превыше всего, это уязвимость.

У Данте она есть, и у неё есть имя, лицо и находится на ладони у меня.

То, что я действительно могу использовать по своему усмотрению.

Беатриче, на самом деле, далеко не невинна. Она знает, что делает, и знает, почему сжимает губы. То, как она молчит, как выбирает слова, как проглатывает собственную злость… это не наивность. Это выживание.

И теперь я знаю, куда нажать.

— Можете отпустить меня? — спрашивает она твёрже. Глаза всё ещё напряжены, но уже так сильно не дрожат. Я смотрю на неё мгновение, как тот, кто оценивает риск выпустить то, что не приручено. Но решение принято. — Вы сохраните… это в тайне? — Вопрос звучит с колебанием, словно она не знает, боится ли она скандала или ответа.

Мой голос выходит глубже, чем я ожидал, точнее, чем я намеревался:

— Это будет зависеть от Данте.

Я медленно отпускаю её запястья. Она не двигается сразу. Проверяет свою свободу. Я убираю колено, скользя в сторону от её тела с осторожностью. Снимаю руку с её рта и поднимаюсь без спешки, как тот, кто не боится возмездия.

Тогда она садится, скрестив ноги, поправляя облачение, чтобы оно оставалось закрытым, лицо всё ещё раскрасневшееся, а взгляд менее раненый.

Она больше не боится меня. Она боится того, что я могу сделать с тем, что знаю.

— Он узнает о вашем визите — бормочет она.

Уже у двери я оборачиваюсь в последний раз.

— Я на это и рассчитываю.

ГЛАВА 5

ДЭЙМОН

Моё возвращение в комнату приносит ощущение, будто я вернулся с тайной прогулки — тарелка с едой уравновешена в руках, а на мне безмятежность того, кто просто вышел в ближайший коридор подышать воздухом.

Сцена была бы почти комичной, если бы кто-то мог увидеть её со стороны: я, отключивший охранника сухим ударом в затылок, пересекаю камеру со своим обычным скучающим видом и ставлю тарелку, словно голод победил гордость.

Я снова вставляю засов двери, восстанавливая тишину. Скрещиваю ноги, будто ночь прошла мирно, и жду.

Несколько минут тянутся, пока следующий охранник, назначенный сменить того несчастного без сознания, появляется в коридоре. Ни спешки, ни срочности. Ни криков, ни беготни, ни солдат, врывающихся в камеру, как спущенные с цепи псы. Возможно, моя ошибка — думать, что всё будет так.

Когда он приходит в себя, я слышу лишь сухой звук — тело падает на стену, шатаясь. Возможно, он приходит в сознание, не понимая, потерял ли его по неосторожности или по божественному наказанию.

Я слышу спотыкания, бормотание и приглушённое ругательство.

А затем — тишину.

Я сижу здесь, на том же месте, где он меня оставил. Руки опираются на колени. Тарелка, теперь пустая, стоит рядом. Запах еды, всё ещё витающий в воздухе, — достаточное доказательство того, что я просто поел, а ему нужно лучше заботиться о своём здоровье. Ничего больше. Никаких следов побега, отметин от драки или крови.

Только сомнение.

Когда он наконец приближается к камере, его взгляд скользит по полу, словно ища что-то, что упустил. Наши глаза встречаются, и на долю секунды я вижу: дикая недоверчивость того, кто знает, что что-то не так, но не может это доказать.

Он смотрит на меня, как на подозрительную картину — внешне безобидную, возможно, полную скрытых кодов.

Но тарелка чиста.

А я всё ещё заперт здесь, даже если он знает, что доказательства, которые держат меня в тюрьме, — это те же, которые выдают мой побег.

Звук рождается раньше света.

Так я замечаю конец предрассветных часов: когда тишина начинает проигрывать щелчкам, скрипу петель, первым шаркающим шагам по каменному коридору. Влажный ночной холод уступает грубому теплу, которое вторгается на этажи, как безмолвная чума.

Свет приходит не нежно. Он раздирает щели окна, как лезвие. Вместе с ним приходит тяжесть спёртого, густого, невыносимого воздуха. И всё же я думаю, что сгорел бы здесь заживо, если бы это означало снова увидеть выражение лица Данте в ту самую секунду, когда он появляется на лестнице.

Он не идёт — он вторгается в пространство, которое уже принадлежит ему.

Шаг твёрдый. Челюсть напряжена. Взгляд пересекает коридор так, словно каждая тень готова обрушиться на него. Охранник у моей двери пытается что-то сказать, но Данте не слушает.

Думаю, ему и не нужно.

— Убирайтесь отсюда.

Его приказ трещит в воздухе — сухой, без права на ответ. Человек исчезает, даже не успев спросить.

Данте хватается за прутья решётки не как тот, кто хочет открыть, а как тот, кому нужно, чтобы они были здесь, чтобы защитить меня от него самого. Руки сжаты так сильно, что суставы пальцев белеют. Дыхание срывается. Грудь вздымается, словно пытаясь сдержать что-то большее, чем собственное тело. Возможно, он не пытается; возможно, ему это удаётся.

— Ради Бога… я убью тебя.

Ах, вот оно что.

Между ним и Беатриче есть нечто большее. Не просто близость. Не просто общая тайна. Существует достаточно сильное чувство, чтобы заставить его потерять контроль.

И это… это золото.

Я наклоняю голову, спокойно скрещивая руки.

— Да ладно, Данте… я даже не дал тебе повода.

Он скалит зубы.

Не как улыбку, а как загнанного пса — редкое для него выражение. Данте живёт в контроле, в стратегии. Сегодня он ломается.

— Что ты с ней сделал?

Вопрос выплюнут, пропитанный яростью. И я не удерживаюсь. Смех вырывается громкий, насмешливый, намеренно ковыряя открытую рану.

Чёрт, его неконтролируемость слишком хороша, чтобы быть правдой. Первое настоящее развлечение с тех пор, как я сюда попал. Он только что встал передо мной на колени и даже не заметил.

— Ух ты… я никогда не видел тебя таким неуравновешенным.

— Люциусу следовало тебя убить.

Моё выражение лица меняется почти незаметно — но он замечает. Холод возвращается в глаза, смех умирает.

— Я слишком доверял тому, что она разомкнёт рот для тебя. Но, судя по всему, разомкнула лишь наполовину.

Я делаю шаг вперёд, приближая лицо к решётке, пока наши глаза не оказываются на одном уровне, выдерживая безмолвные заявления.

— В чём дело? Ещё не успели поговорить? — Я жду две секунды. Затем улыбаюсь. — Ах… забыл. Она убегает в твои апартаменты только ночью.

Тяжёлая рука заставляет сталь двери содрогнуться. Я созерцаю проблеск того, как непоколебимый человек рушится, словно Вавилонская башня, обнажая лицо, которое каждый мужчина прячет.

— Ты, сукин сын!

Проклятие не действует. Меня прокляла собственная мать. Что может быть хуже?

— Не говори так об Алессе. Мёртвые не могут защитить себя. — Я цокаю языком. — Но давай… держу пари, ты вывернул её наизнанку, чтобы осмотреть каждый сантиметр кожи. Ты знаешь, что я ничего не делал, и знаешь, что я не из тех, кто оставляет царапины.

— Я точно знаю, кто ты.

Веки Данте не смыкаются. Влажность не возвращается в глаза.

— Тогда знаешь, что если бы я хотел, ты бы сейчас играл в поиски сокровищ с тем, что от неё осталось. Но это не тот случай. Я уверен, Беатриче утром проболталась.

Он пытается скрыть, но его внимание рассеивается, ища ответы среди очевидных улик.

— Как? — это всё, что он спрашивает. В конце концов, это самое безопасное место во всём монастыре. — Как тебе удалось отсюда выйти?

Я развожу руками, демонстрируя тело, а улыбка удовлетворения растёт.

— Магия!

Моя голова пульсирует. Та же боль, что пульсировала несколько дней назад, когда моё сознание потерялось и уступило место той части меня, которая никогда не должна была пробудиться. Очень плохой знак. Но никто не должен знать.

— Знаешь, сколько людей выбралось из этого места? — Он спрашивает не из тщеславия. — Никто.

— Думаю, твой подсчёт может быть ошибочным… когда-нибудь.

— Я не ошибаюсь.

Моя улыбка спадает.

— Ах, нет, ошибаешься, падре Данте…

— Чего ты хочешь?

Он знает. Просто не хочет, чтобы я хотел невозможного — того, что может его поиметь. И это случится.

— Не говори мне, что ты трахаешь женщину, которая даже не твоя невеста.

Вена на его лбу пульсирует, орошая тысячи предположений в ответ на то дерьмо, которое он делает и пытается скрыть.

— Я никогда не лягу ни с одной из невест свадебного сезона.

Ненавижу признавать, но я знаю, когда он не лжёт. И это один из таких моментов.

— Вдова?

— Не буду тебе отвечать. — Мне не нужны слова. Пот на лбу, искажённое лицо и беспокойное дыхание, пытающееся ответить самому себе, говорят всё. — И не думай, что Люциус тебе поверит.

— Не мне Люциус поверит, а тем жёлтым флагам, которые я посею в его голове, когда он спросит себя, почему Беатриче никогда не выбирают на помолвках. Возможно, он уже задаётся этим вопросом. А информация о том, что вы встречаетесь тайком, даст ему ответ.

Он колеблется. Его молчание кричит.

— Не лезь в это.

— Ты правда хочешь это обсуждать, Данте? Посмотри, где я заперт. Ты должен быть мне благодарен за то, что я не выдал Беатриче. В конце концов, она глупа. Я абсолютно уверен, что существуют следы, рассказывающие о её ночном визите в твою комнату.

Он прищуривается и сжимает кулаки. Скороварка на огне.

— Ты не поймёшь.

Я отхожу от решётки. Провожу руками по лицу, пытаясь убрать пот, который вскоре возвращается.

Жара адская.

— И не хочу. Что вы там делаете? Играете в шахматы до рассвета? Или ты лижешь ей, потому что она должна хранить целомудрие?

Данте прищуривается.

Скороварка нагревается.

— Закрой рот.

Почти взрывается.

— Все прячут секреты. От этого не убежать. Единственное, что тебе следовало сделать, — держать всё в тайне. Но видишь… я даже не принадлежу этой богадельне, а раскрыл вашу интрижку при первом же визите.

— Чего ты хочешь?

Я бормочу, словно это просто:

— Ты знаешь.

Он отворачивается, проводя покрасневшими пальцами по длинным волосам — тёмным прядям, почти достающим до плеч. Взгляд потерянный и загнанный в угол, как у того, у кого нет выбора.

— Тогда примени свою магию и будь в моей комнате после смены караула.

Данте уходит, мрачный. Не потому, что хочет уйти, а потому что бежать от правды легче, чем бежать от меня.

ГЛАВА 6

ДЭЙМОН

Любовь — это распутная женщина в переулке посреди ночи. Тебе кажется, что ты знаешь, кто она. Тебе нравится то, что ты видишь, даже если ты понимаешь, что темнота не всё раскрывает. И всё же ты следуешь за ней. И всё же ты почитаешь её. А затем, когда приходит первый удар ножом, предзнаменование подтверждается — она взимает плату за каждую секунду, которую ты ей отдал.

Это тот особый вкус того, что, в глубине души, ты всегда знал, что случится.

Я всегда знал, что со мной случится, если я привяжусь к Алессандре. Это естественная связь между братом и сестрой, даже если Коза Ностра учит не доверять даже собственной матери.

Я отведал яда заботы, не измерив цены. Неконтролируемость рождается вместе с желанием переломать каждую кость тому, кто принёс ей смерть. Неконтролируемость, которая затуманивает логическое мышление и ослабляет чувство опасности в выборах, которые мне предстоит сделать.

Это большая проблема.

Потому что защита, которую я развил по отношению к ней, даже на расстоянии, может превратить меня в того, кем я не рождён был быть.

Капля снова падает.

Та самая, что прекратилась во время ночи, словно время приостановилось, а влажность, побеждённая ожиданием, испарилась вместе с моим терпением. Теперь она возвращается: размеренно и настойчиво. Отмеренная с точностью древних часов, которые слышу только я.

Она капает в левом углу стены, между старым пятном плесени и кривой трещиной, поднимающейся до потолка. Как ни странно, она становится моей самой верной спутницей. Это она отмеряет минуты. Напоминает, что я ещё жив. Доказывает, что тишина никогда не бывает абсолютной — что пустота позволяет себя наполнять повторениями.

Возможно, эта камера не так уж плоха.

В стенах, которые ничего от меня не ждут, есть что-то честное. Ничего, что требовало бы святости, престижа или контроля. Здесь, возможно, я не чей-то сын. Ни чудовище. Ни наследник.

И, как ни странно, я начинаю задаваться вопросом, нет ли в этом своего рода покоя. Извращённого покоя — некуда бежать. Покоя, когда ты вынужден думать, прежде чем действовать, выйти отсюда не силой — не в этот раз.

Затем я слышу шаги.

Глубокий звук ботинок Маттиа нарастает в коридоре, в знакомой размеренности. Он идёт как тот, кто несёт больше, чем должен — не только решения, но и последствия выборов, которые принадлежат не только ему. И не мне.

Охранник у камеры, слишком молодой, чтобы понимать, что происходит между нами, делает автоматический жест, словно собирается объявить о его прибытии. Маттиа останавливает его взглядом. Твёрдым. Безмолвным.

— Оставьте нас.

Его тон не допускает переговоров. Охранник кивает, хоть и с некоторым колебанием. Затем исчезает в коридоре.

Маттиа остаётся перед решёткой. Не говорит. Просто наблюдает. Глаза обводят камеру с видом человека, который бывал в местах и похуже, но ни к одному так и не привык. В его выражении лица — беспокойство. И кое-что ещё. Сдержанное уважение. Возможно, потому что я всё ещё здесь. Возможно, потому что я всё ещё я. Или, может, из-за страха перед тем, кем я могу перестать быть после того, что он пришёл сказать.

— Ты не похож на человека, который боится — говорю я.

Я не встаю. Его руки сжимают ручку портфеля. Он тяжело вздыхает, словно груз на плечах сдавливает лёгкие.

— Я не боюсь.

— В колебании всегда есть остаток страха.

Он кивает, изображая подобие улыбки. Наклоняет голову набок, почти дружелюбным жестом.

— Я подбираю правильные слова.

— Ты не перед судьёй. Если нужно — пользуйся языком жестов. Каждая секунда здесь на счету. И как бы я ни ценил твою осторожность, слова не имеют для меня значения. — Маттиа качает головой, как ребёнок, соглашающийся со спокойной проповедью. — Итак?

— Новости нехорошие. Я пришёл узнать, могу ли я быть на твоей стороне или должен вернуться на Сицилию как человек Адриано.

Мои глаза встречаются с его, и внутри меня шевелится нечто тяжёлое, как предзнаменование.

— Прежде чем ответить, скажи, что заставило тебя спросить об этом.

Маттиа ставит портфель на пол и рядом прислоняется к стене, садясь. Несмотря на дорогой льняной костюм, он оставляет формальную позу, которую держал до сих пор.

— Адриано подпишет на этих выходных договор, который увековечивает инициацию в Коза Ностре через насилие над матерью в течение как минимум шестидесяти лет. Безотзывно. Он также поставил на голосование пункт, передающий опеку над невестой семье будущего мужа с момента помолвки.

Слишком много информации. Близкой к той, что мне нужна, но всё ещё вне досягаемости. Он продолжает:

— Дарио и Фаббри запросили собрание Ордена для расследования смерти Алессандры. Адриано наложил вето, поскольку религиозный центр, которому она принадлежала, находится под опекой Коза Ностры. Сказал, что расследования ведутся и ни один другой дом не должен вмешиваться.

Вина в его руках. Наконец-то я вижу кровь, стекающую с пальцев.

Капо, которого я знаю, был бы в ярости от потери кого-то из ядра семьи. Алессандра не была биологической дочерью — но никто не знает. Для мира потерять жену, а затем дочь в структуре, в которой нас выковали, — это политический смертный приговор. Быстрее, чем любое объявленное предательство.

— А советники? — Мой голос тяжелеет ещё до ответа.

Маттиа вытягивает руки на коленях, дышит с трудом, словно проглатывает собственную совесть.

— Подозревают. Все. Те, кто говорит, что нет, — молчат из страха. Спрашивают о тебе. Адриано говорит, что ты восстанавливаешься…

— После чего?

— После приступа твоего… другого я.

Он обрывает фразу. Страх сочится из его глаз. Он больше не смотрит на меня. Не из уважения — из ужаса. И я ненавижу это.

— Маттиа?

Он дрожит. Горло пересохло. Он в одиночку сражается с этой внутренней войной. Если он не откроет рот в ближайшие секунды, он знает, что я позабочусь вырвать это с его языка.

— Говорят, что у тебя нет ни физических, ни психологических условий, чтобы занять пост Капо Коза Ностры. Это внутренняя информация. Адриано заявил, что наведёт порядок в доме… женившись снова.

Всё встаёт на свои места.

Не логично. Жестоко.

Мой отец заживо хоронит меня. И гроб этот называется камера.

Предательство не кричит. Не предупреждает. Оно приходит тихим голосом того, кого я уважал. Это был не враг. Это был он.

Всю свою жизнь я готовился сменить его. Не из жажды власти, а потому что верил — со всей верой, что у меня когда-либо была в этом мире, — что я единственный способен возвысить Коза Ностру до места, которого она заслуживает.

Я тренировался.

Я учился.

Я наблюдал.

Я глотал гордость, оскорбления и несправедливые приказы. Я глотал кровь своей матери. Я глотал молчание об Алессандре. Я глотал смерти, как проглатывают молитвы.

Я был произведением. Он — скульптором.

Теперь статуя поднимает руку на того, кто её создал.

Адриано верит, что моё имя стало мёртвым грузом. Что моё молчание стоит больше, чем моё правление. Но если он больше не видит во мне сына, я перестаю видеть в нём отца.

И более того: я перестаю видеть в нём Капо.

Коза Ностре не нужен человек, который служит себе прежде, чем служит дому.

Я создан, чтобы править. Не с жестокостью, но с точностью. С целеустремлённостью. Я — человек, способный вернуть наш род к тому, чем он был до лжи, скрытых смертей и ужаса, замаскированного под структуру.

Коза Ностре нужно новое время. Я — целые часы.

Женитьба — это вообще не решение. Это, в лучшем случае, просчитанная точка воспламенения, попытка заткнуть дыру, происхождение которой даже не было понято. Не с помощью показных союзов — и уж тем более не с ней — он восстановит империю.

Я думаю обо всех женщинах, которые умерли ради того, чтобы мужчина был сделан в Коза Ностре. Сколько ещё будет принесено в жертву, чтобы выжило имя? Сколько жизней будет стёрто, чтобы упадническое наследие продолжало притворяться величием?

Он построил свою династию на крови других. Я построю свою на костях правды — и это будут его кости. Мы начнём с удобрения земли щедрой плотью — плотью тех, кто всегда раздувал собственное эго и питался лживыми верованиями.

Хватит получать приказы.

Пришло время отдавать их.

— Есть вещи, которые не сходятся, Маттиа. Почему ты здесь? Почему он просто не бросил меня здесь?

— Твой отец хочет убедиться, что Люциус контролирует тебя.

— Тогда почему он не убил меня?

Я приближаюсь к решётке. Он встаёт.

— Не знаю. Я просто выполняю приказы.

Здесь есть ещё кое-что.

Я знаю.

— Если ты знаешь, что мои шансы равны нулю, почему продолжаешь приходить? Люциус может посылать письма Адриано о состоянии моего здоровья. Твой приезд не нужен.

Он кивает.

— Я сказал Адриано, что было бы хорошо проверить лично. — Я приподнимаю бровь. — Твой отец знает, что у Люциуса тоже есть свои интересы.

— И ты знаешь, что Люциус не стал бы лгать Адриано.

В наших взглядах я узнаю то же пламя и ту же ярость, возможно, из-за глубоких потерь тех, кто никогда не вернётся.

— Меня воспитали, чтобы быть твоим советником, синьор Константини. Если ты примешь всё это, я пойму и вернусь на Сицилию как человек Адриано. И это будет последний раз, когда мы видимся. — Он делает паузу. — Но если ты захочешь взять то, для чего рождён… завтра, в полночь. Два километра к юго-востоку.

— Ты предлагаешь мне убить Адриано?

Маттиа Сантино — умный человек. С каждым шагом он доказывает, что был вылеплен, чтобы действительно быть рядом со мной.

— Я предлагаю тебе спасти Коза Ностру.

Спасти Коза Ностру от моего отца, возможно, — самая жестокая и необходимая вещь, которая когда-либо была мне навязана. Самое абсурдное — осознавать, что перед лицом всего, что мы видели, слышали и вынесли до сих пор, это предложение звучит не как восстание.

Оно звучит как логика.

Адриано не в себе, и когда Капо сходит с ума, кровоточит не только его собственная семья — рушится вся структура.

Я думаю о том, что теряю: честь не быть тем, кто предал его первым, иллюзию законного наследия и безусловное уважение, которое сын должен питать к отцу.

Но то, что я приобретаю, весит больше.

Правда об Алессандре. Достоинство имени, которое я ношу — не как наследство, а как идентичность. Шанс возродить Монархию такой, какой она должна быть: не алтарём для состарившихся эго, а империей избирательного правосудия, да, но поддерживаемой принципами.

— Я убил детей, Маттиа. Ты представляешь, насколько опасным я могу быть? Возможно, даже опаснее, чем мой отец.

Я не лгу.

— Я помогу тебе с этим. Не беспокойся. Я буду здесь, как правый глаз, которым я должен быть. — Он делает паузу. — И когда ты будешь думать о детях, пойми: это был не ты. Но прими, что твой отец, возможно, убил собственную дочь.

Падение нынешнего Капо, предложенное Маттиа, не использует слово как оружие. Оно использует его как лекарство. Возможно, после всего этого, это самый рациональный разговор из всех, что у нас были. Не потому, что он превозносит меня, а потому, что впервые кто-то смотрит на болезнь, не отводя взгляда. Адриано стал раком того, что поклялся защищать, и если я не вырву этот корень, всё, что останется, — это медленное разложение всего, что ещё притворяется, что стоит на ногах.

— Отсюда невозможно выбраться.

— Ты всегда делал невозможное — возражает Маттиа. — Нужно ночью и в одиночку. Нельзя поднимать шум.

— Адриано может узнать раньше.

— Если ты не устроишь беспорядки уже после того, как выйдешь — наставляет он. — Завтра в особняке твоего отца будет гала-вечер только для членов Омерты. Все его союзники будут там. И колеблющиеся тоже.

— Орден?

— Мы спрячем тебя. Затем, с необходимым временем, подготовим Коза Ностру к твоему представлению. Мы объявим о твоём вступлении в должность вместе с официальным разъяснением, с документальными доказательствами нарушения Адриано правил Ордена. Тем временем, даже если Адриано будет мёртв, мы скажем, что он отсутствует по состоянию здоровья.

Маттиа Сантино — не шумный человек. Он умён, но не из тех, кому нужно, чтобы его видели, чтобы существовать. Его интеллект беззвучен, как молитва, произнесённая шёпотом в конце ночи, когда никто не слышит — но Бог, если он ещё присутствует, возможно, услышит.

Это интеллект, который накапливается в глазах, прячется в уголках рта, который не говорит, но вычисляет. Его тренировали быть советником, но он стал чем-то большим: своего рода внешней совестью, мирским Святым Духом, который шепчет не то, что мы хотим услышать, а то, что нам нужно знать. Маттиа слушает как тот, кто несёт бремя чужого молчания, и отвечает как тот, кто уже примирился с грехом умалчивания.

— Как я убью Адриано? А как же капореджиме? — спрашиваю я.

Он моргает несколько раз. По сравнению с советниками моего отца — людьми унаследованной силы и воспламенённой чести, — Маттиа кажется аномалией. Не потому что он менее опасен, а потому что он думает. Пока они кричат, он наблюдает. Пока они казнят, он понимает.

И теперь я осознаю, что каждый его шаг к этой камере, каждый визит, когда он говорил мало и видел много, был частью безмолвного экзамена совести Монархии.

Он заботился не только обо мне. Он заботился о сценарии. Он исповедовал грехи королевства, даже когда никто не признавал их вслух.

— Никто из нас не может занять кресло Адриано — говорит он. — Но если ты это сделаешь, мы все будем с тобой.

Маттиа провёл эти дни, анализируя поле битвы, не из преданности мне, а из преданности порядку, который, как он верит, ещё можно восстановить. Он ждал момента, когда помогать перестанет быть состраданием и станет искуплением.

Он хочет не просто вытащить меня из этой камеры. Он хочет привести меня к трону, на который я был помазан в тишине — без масла, без публики. Кресло Капо ждёт меня, как обещание, данное ещё в утробе, и Маттиа, со всеми грехами и добродетелями, которые он несёт, кажется готовым провести это новое крещение.

Не водой.

Кровью.

— Это революция? — спрашиваю я.

— Возможно.

— А Люциус?

Маттиа улыбается.

— Постарайся не устраивать большой беспорядок. Люциус поймёт. Возможно, уже понимает, но предпочитает воздержаться от комментариев. Калабрийский капо — делец. И с властью, которая будет в твоих руках, ты сможешь использовать её как разменную монету с тем, кто правит этим местом.

— Медийный. — Сантино тихо смеётся. — Ты слишком медийный человек. А если я умру, пытаясь выбраться отсюда?

— Считаю маловероятным.

— А если? — настаиваю я.

— Тогда я останусь жив, чтобы увидеть, как безумец потопит Коза Ностру и утащит за собой Католическую церковь.

Он прав. Годы разъедают рассудок моего отца, превращая депрессию в бред, пока безумие перестаёт быть личным и начинает править всеми теми, кто ползает у его ног, умоляя о крохах власти, которая растворяется секунда за секундой.

— Завтра в полночь, верно?

С портфелем в руке Маттиа уже стоит. Поправляет лён, отмеченный ремешком, зацепившимся за острые камни стены, на которую он опирался. Улыбка, которую он носит, широкая, почти непристойная, словно он украл благодать Бога прямо из рая.

— Не опаздывай.

— Это большое событие, Маттиа — отвечаю я. — Возможность опоздания исключена.

ГЛАВА 7

ДЭЙМОН

В самых базовых учениях, что сформировали меня как мужчину, думать прежде чем действовать — это привилегия, предназначенная для тех, у кого есть время — и выбор. Проблема почти всегда начинается с самой трагической точки. В моём случае — с самой худшей из возможных: со смерти Алессандры.

Ухудшится ли ситуация или нет, я пока не знаю. Что я знаю — так это то, что головы покатятся. И громкий вопрос в моём сознании всегда один и тот же: чьи?

Данте знает, что я в пути. Охранник не появляется ночью. Постоянные шаги — те, что рассказывают больше, чем рты, — просто исчезли. Я, насколько это возможно, задаюсь вопросом о его истинных намерениях. У нас есть кое-что важное: моя жизнь на кону, а я не играю, чтобы проиграть. Он — тоже.

Ненормальная тишина потрескивает в коридоре, как сверчки. Снаружи звука нет; здесь, внутри, внешние шумы проникают через окно и накапливаются. Мои босые ноги почти не чувствуют шершавости пола. Кончики пальцев пересохли от недостатка воды — ту малую часть, что я получаю, я использую, чтобы сбить температуру тела, которое медленно гниёт в аду, как только солнце просыпается за холмом.

Дверь комнаты Данте приоткрыта. Опасное приглашение для того, кто может убить меня в мгновение ока, не предупреждая. И предчувствие подтверждается в тот миг, когда я вхожу.

Удар кулаком.

Он почти не попадает в меня. Я реагирую настороженно, бросаясь в противоположную от Данте сторону — он ждёт меня сразу за дверью. Тяжёлая подошва моей ноги летит ему в голень. Я не ломаю кость, потому что он успевает убрать ногу, но удара достаточно, чтобы сбить его с ног.

Моё дыхание перехватывает, когда он прижимает нож к линии моей шеи. Словно смерть — это повседневная спутница, я откидываю шею назад, чувствую поверхностный порез на подбородке и одновременно нахожу рукой его лицо.

Сейчас был бы идеальный момент.

Идеальный момент, чтобы оставить Люциуса без его советника.

Но это также момент, чтобы выполнить просьбу Маттиа.

Если я продолжу — я положу весь свой побег.

Я выпускаю воздух из лёгких — и снова задерживаю его, когда с другой стороны двери раздаются грубые, нетерпеливые удары. Должно быть, солдат.

— Данте? У вас там всё в порядке?

Советник Люциуса поднимает взгляд, всё ещё нерешительный, словно переваривает удар, словно его сознание всё ещё зажато в моём кулаке. Он знает, что значит сдать меня. И знает, что может случиться, если он оставит меня здесь.

Он рискует. Я рискую.

Тут выгоды и потери для обеих сторон.

Данте прикладывает указательный палец к губам, поднимается, поправляет сутану и толкает меня бедром в сторону. Моя спина царапает каменную стену. Облегчение. Он делает выбор прежде, чем открыть дверь.

— Привет! Я в полном порядке. Что-то случилось? — Голос слегка колеблется.

— Хм… — Человек снаружи подозревает. Уважительный тон выдаёт низкое звание. — Я услышал странный шум. Подумал, может быть…

— Всё в порядке, Анастасио. Я просто расставлял несколько книг. А они, как вы знаете… тяжёлые.

Тишина затягивается.

— Конечно… конечно… если понадобится…

— Я позову. Спасибо за беспокойство.

У меня такое впечатление, что человек хочет сказать что-то ещё, но дверь закрывается. Здесь, внутри, есть гораздо больше, на что нужно ответить, чем снаружи.

Данте садится на кровать. Снимает верхнюю часть сутаны, оставляя футболку на виду. Я вижу тяжесть на его плечах — не тяжесть человека, который принял должность, которую носит, и живёт с ней счастливо, а тяжесть того, кто устал поддерживать то, что не бьётся в его собственных глазах.

— Я думал, ты более смертоносный. — Он сбрасывает ботинок ногой, обнажая чёрный носок. — Судя по всему, твою славу раздули.

— Потому что я не убил тебя? — спрашиваю я.

Холодный камень на моей спине освежает тело, расслабляет мышцы.

— Ты много обещал. — Я закатываю глаза на эту ложную веру, которая сбивает его с толку. — Я вижу слишком много людей, которые всё время обещают, падре Дэймон.

— Алессандро.

Он бросает взгляд искоса, подбородок почти касается груди.

— Насколько я знаю, Дэймон — это твоё имя.

— Но когда я сяду в кресло, которое принадлежит мне, ты будешь называть меня Алессандро.

Данте встаёт и скрещивает руки. Глаза блестят. Появляется недостойная улыбка.

— Алессандро. — Он учится быстро. — Люциус не позволит тебе уйти отсюда.

— Если ты поможешь мне, он не узнает.

Теперь Данте смотрит на меня в упор. Его не беспокоит сама идея, он обеспокоен тем, что понимает: я не выдвигаю предположение. Я утверждаю.

— Я никогда не помог бы тебе сбежать.

Я обхожу его тело. Оборона опущена. Он знает, что сейчас не нужно её поднимать.

— Не говори так, Данте. Должно быть что-то, чего ты хочешь. Каждый мужчина стремится к недостижимому.

— У меня есть всё, что я хочу.

Он даже не двигается. Не прилагает усилий, чтобы солгать.

— Беатриче — шепчу я имя.

Он поворачивается. На этот раз предоставляет мне сцену.

— Я пришёл не говорить о ней. Она не тема.

Именно поэтому она — тема.

Он позволяет себе так поддаваться влиянию, что почти не замечает, как выставляет напоказ свои секреты при каждой попытке их скрыть.

— Если ты так отнекиваться будешь перед Люциусом, он точно заподозрит обратное — замечаю я. Вижу, как его челюсть сжимается. — Кроме того, мне любопытно узнать, почему неподкупный человек Люциуса совратился с одной из невест Казалес.

— Я тебе не обязан объяснениями, Алессандро — шипит он.

И он прав.

— Говорят, когда женщина девственница, задница у неё туже.

Моя реакция хороша. Я быстрее его руки. Перехватываю кулак в миллиметре от своей шеи.

Мой взгляд твердеет. Он не продолжает давление и пытается высвободиться.

— Не говори о ней так.

Данте в конфликте. Не хватает предохранителя. Он знает, что он не заставит меня замолчать, пока я не распутаю, почему будущая невеста кого-то делает неуместные ночные визиты к нему.

— Что будет, если Люциус узнает, что она навещает эту комнату без присмотра другой женщины?

Его взгляд падает на пол.

— Она умрёт.

Вес слов больше, чем любое чувство жалости или раскаяния. Я не знаю, что поддерживает такую защиту, даже если он спит с ней каждую ночь. Женщин в моём доме воспринимают как объект. Я пытаюсь это изменить больше из морали и логики, чем из чувства.

— Мы… никогда не имели интимной близости.

— Тогда что она здесь делает?

Он колеблется.

— Я читаю ей «Чистилище» Данте.

Мои глаза на мгновение распахиваются, а затем расслабляются. Он что-то скрывает. Я вижу это в чрезмерной осторожности, в защите, отпечатавшейся на его лице с навязчивостью, в безмолвной собственности, которая проявляется в напряжении пальцев, в сдержанном скрежете зубов.

И всё же ничто не складывается полностью.

— Ты не всё мне рассказываешь… падре Данте.

Насмешка кривит его нос. Он качает головой в знак отрицания, словно ночь и её секреты заперты в ящике Пандоры, готовом открыться.

— Казалезская Монархия не такая древняя, как Ндрангета или Коза Ностра. Мы не переживали века, видя, как Италия падает и поднимается вновь. Поэтому Адриано решил, что мы не должны участвовать в Ордене. Сказал, что мы не прошли достаточно внутренних преобразований, чтобы быть… постоянными. — Он осторожничает. Беспокойная нога трёт пол, выдавая нервозность и необходимость фильтровать каждую информацию. — Адриано основал этот монастырь вместе с Себастьеном Ван Галли. Они продавали информацию правительствам, места дислокации во время войн, данные о других монархиях. За короткое время мы стали крупнейшим источником информации в мире. Мы создали правила… — Он дышит, глядя на меня. — Вы входите живым и…

— Выходите мёртвым — завершаю я. Он кивает.

— Себастьен Ван Галли был тем, кто меня обучал. Это он научил меня истинной силе мужчины, и она не в силе кулака. Я узнал всё от него. Но поскольку Капо всегда был Люциус, мне выпало быть его советником. — Пальцы впиваются в волосы. — Всё шло хорошо. Я только вошёл в подростковый возраст, когда жена Себастьена узнала о беременности. Он попытался уйти. Хотел мирной жизни. Он знал, что здесь, внутри, женщины редко видят дневной свет.

— Подожди… — Части становятся ясными на доске. — Какая фамилия у Беатриче?

— Люциус пытался убедить его остаться. На следующее утро Себастьен попытался сбежать. Мы нашли его. Его убили, а жена осталась здесь, заботиться о ребёнке. — Картина складывается. — Я пообещал Себастьену и его жене, что сделаю Беатриче свободной женщиной, прежде чем кто-то попытается взять её в жёны.

— Учитывая, что она уже три года пытается быть выбранной, я предполагаю, что в отказах на церемониях есть твоя рука.

Данте издаёт короткий, шаловливый смешок.

— Возможно. Слухи, сплетни… здесь верят, что трубы в любой момент затрубят в небесах. Плодовитое воображение делает всё остальное.

— Я умею распознать усилия мужчины, когда вижу. Но это пахнет чем-то большим, чем просто обещание. Почему она всё ещё здесь, если ты так хочешь сдержать слово?

Разговор приобретает зрелый оттенок. Я не за этим пришёл, но это грань Данте, которую я никогда не видел — и, возможно, больше никогда не увижу.

— Я всё ещё не нашёл точной лазейки.

Его честность безоружна. Данте говорит не как виноватый. Он говорит как человек в долгу. Я узнаю этот взгляд. Я ношу тот же самый с того дня, как похоронил сестру с вопросами, которых было слишком много, и ответов — слишком мало.

— И ты думаешь, сейчас она появится?

Я хожу кругами по комнате, как зверь, слишком приручённый, чтобы нападать, но слишком свирепый, чтобы отступать. Здесь есть шанс, который стоит золота.

— Если ты всё не испортишь — возможно.

Он смотрит на меня. Впервые — ни иронии, ни провокации. В его взгляде страх. Страх, что я импульсивен, как говорят. Страх, что одно неверное движение разрушит единственное обещание, которое всё ещё сохраняет его человеком.

Я сажусь в кресло перед письменным столом. Там лежит открытая Библия, подчёркнутая красным, страница из Левита. Как всегда — неправильная книга, прочитанная по неправильным причинам.

— Ты чувствуешь что-то большее, чем долг? — спрашиваю я прямо.

Он колеблется. Минимальный спазм в уголке рта. Почти незаметное отклонение взгляда.

— Ты не знаешь, что означает это обещание — отвечает он. — Я в долгу перед её отцом. Я верю, что хотя бы раз могу быть достойным мужчиной. Пусть ненадолго.

Я закрываю глаза на мгновение.

Данте не глупец и не слаб. Но у него есть слепое пятно — и имя ему Беатриче. Это может послужить мне. Не как монета. Как тормоз. Как баланс между властью, которой он обладает, и тем, что он пытается сохранить.

Я поднимаюсь. Останавливаюсь в нескольких сантиметрах от него. Мой взгляд погружается в его, и впервые за эту ночь он не отводит глаз.

— Данте, слушай внимательно. — Мой голос твёрд — не от угрозы, а от убеждённости. — Если ты действительно хочешь сдержать это обещание… если хочешь освободить её… ты поможешь мне уйти отсюда. Я стану твоей лазейкой. Единственной. И другой не будет. Потому что если Люциус решит, что следующий смотр будет её, и ты ничего не сделаешь, тогда ты предашь своего друга дважды.

Он сжимает кулаки.

Делает глубокий вдох.

Воздух тяжелеет между нами.

Он думает.

Долго.

Очень долго.

Когда он говорит, это не принятие. Это смирение.

— Это не сработает.

— Скажи мне, как я могу это сделать, и я заставлю это сработать. Провал — не вариант. Не знаю, заметил ли ты.

Снова отрицание головой.

— Просто… нет.

— Я знаю, что жену Люциуса похитили. И знаю, что человек, который знает, где она и её дочь, находится здесь внутри. — Он смотрит на меня, как на привидение. — Если ты скажешь мне, как добраться до этого человека, я вытащу из него всё, что ты захочешь узнать. Скажи мне, как выбраться отсюда, и попроси, чтобы Беатриче встретила меня на выходе. Я заберу её с собой на Сицилию. Затем я пришлю тебе всю информацию, которую извлеку из того человека.

— Даже с Божьей помощью у тебя бы не вышло.

Он отрицает, но в его глазах — вера в то, что я способен это сделать.

— Данте. — Я глубоко вздыхаю. Моё сердце кипит, когда я думаю о том, что Алессандра могла бы получить такой же шанс, какой вот-вот получит Беатриче. — Это твой последний шанс и, возможно, мой тоже. Мне нужно знать, что они сделали с Алессандрой.

Тишина, которая наступает, древняя, тяжёлая. Он знает — сказать «да» или «нет» может означать победу или крах.

— Как бы ты вытащил из него информацию?

— Торг. Я делал это всю жизнь.

— Я уже предлагал всё. Он не согласился.

Я улыбаюсь.

— Ты предлагал своё всё. Я ещё нет.

Он медлит, прежде чем спросить:

— А Беатриче? Куда бы ты её забрал?

Блеск в его глазах говорит больше любых слов.

Если он ещё не засунул в неё свой член, я уверен, что его яйца уже болят от одной мысли. И я редко ошибаюсь с такого рода предположениями.

— Далеко. Из Италии. — Мой взгляд встречается с его, как обещание. — Нормальная жизнь. Подальше от Люциуса. Подальше даже от тебя.

— Как я могу доверять тебе, Дэймон?

— Просто. Тебе не нужно доверять мне. Просто выбирай. Как я выбрал прийти сюда, доверяя тебе.

— Чёрт… — ругается он. — Я пожалею об этом…

— Я бы тоже пожалел на твоём месте. Если бы ты не был советником Люциуса, я убил бы тебя, как только вышел отсюда.

Ответ срывается прежде, чем я думаю.

— Договорились.

Я не убью его не потому, что он мне важен, а потому что Данте куда полезнее с бьющимся сердцем, чем с перерезанным горлом. И потому что он понимает, что такое нести бремя, навязанное другим человеком.

Он протягивает руку. Мы пожимаем как союзники.

— С двух часов ночи. У тебя полчаса. Охранники запирают дверь и оставляют внешнюю сторону пустой. Выкручивайся сам. — Он открывает ящик, достаёт две отмычки и вкладывает их в мою руку. — Анастасио охраняет дверь. Выруби его. Не убивай. Он хороший человек, просто работает и женился в этом году. В нашем доме, когда мужчину убивают или он умирает, его жену тоже убивают, чтобы похоронить рядом.

— Мне нужно раньше. Должно быть раньше.

— Невозможно. Здесь полно солдат. Ты не пересечёшь коридор незамеченным, Алессандро.

Маттиа нужно быть терпеливым. Нет способа предупредить его. Письма будут идти слишком долго, а телефонов здесь нет — как раз потому, что Люциус контролирует информацию на входе и выходе. Мне остаётся только согласиться.

— Понял — отвечаю я без колебаний.

Я сжимаю пальцы вокруг отмычек, словно это ключи от нового мира. Не из-за символической ценности, а потому что это именно они и есть: ключи. Осязаемые метафоры двери, которую я собираюсь пересечь.

Данте смотрит на меня так, будто хотел бы, чтобы я не был таким убеждённым. Словно его страх не в том, что план провалится, а в том, что он сработает слишком хорошо. Его глаза не хотят провожать меня к выходу, но он знает, что не сможет себя простить, если оставит меня здесь. И в этом, как бы мы ни были разными во всём, я его понимаю.

— В два часа ночи — повторяю я. — Полчаса. Ни слова никому. Беатриче встречает меня в восточном дворе. А я иду дальше с жизнью всех в своих руках.

— Не используй эти слова как оружие — отвечает он с горечью.

— Но они им и являются — возвращаю я холодно. — Я им и являюсь.

На мгновение мы молчим. Это молчание не союзников, не сообщников. Это молчание мужчин, которые бросили на стол единственный свой козырь и теперь должны верить, что он упадёт на нужную сторону.

Молчание, которое я хорошо знаю. Оно было таким же, прежде чем Алессандру похоронили в безымянной могиле.

— Я всё ещё не доверяю тебе — говорит он.

— Мне не нужна твоя вера. Она для меня не важна. Мне просто нужно отсюда выбраться.

Он кивает. Коротко, почти незаметно.

— Я очищу зону коридора за час до. Дальше путь будет твой. Но если провалишься или тебя поймают… — Он глубоко дышит, голос низкий, как молитва. — Я не смогу тебя защитить.

— А если сработает, Беатриче будет вне этого места. Возможно, если повезёт, Люциус уже будет с женой. — Улыбка, что появляется в уголках моего рта, — не от надежды. Это расчёт. — А я… получу ответ.

Он больше ничего не говорит. Просто идёт к полке, отстраняясь от того, что мы только что заключили. Прежде чем уйти, я спрашиваю:

— Данте. А если Люциус узнает, что ты был частью этого?

Он медленно поворачивается. Взгляд потухший — человека, который уже потерял всё, кроме видимости контроля.

— Тогда я умру. Но умру, расплачиваясь за обещание, которое дал человеку, научившему меня тому, что правильно. И это… уже было бы больше, чем многие здесь могут сказать о собственной смерти.

Коридор встречает меня всё тем же безвкусным холодом, но в этот раз он не пронзает меня равнодушием — он принимает меня. Мои осторожные шаги сопровождают мысли, что стучат в моём сознании с точностью приговора. Мне есть что выиграть.

Всё.

Кресло.

Правда.

Освобождение Беатриче.

Гибель Люциуса.

Падение Адриано.

Восстановление Коза Ностры на столпах, которые должны были быть воздвигнуты с самого начала: сила, а не жестокость; порядок, а не господство; уважение, а не страх. Но пока эти мысли погружаются в глубокий хаос, я чувствую первый шип. Острая, сухая боль вонзается в левую сторону головы, чуть выше виска.

Я хмурюсь и продолжаю идти. Однако боль не остаётся незаметной. Она растёт. Питается каждой мыслью. Усиливается с каждым шагом, который я поднимаюсь.

Всё та же монахиня.

Всё то же имя.

Всё та же надпись внизу:

«Не выбрана».

Комната пульсирует — ритмичная пульсация, как второе сердцебиение внутри черепа.

И я думаю об Алессандре. О крови, пятнающей её белую одежду. О силуэте рядом с ней — возможно, реальном, возможно, просто мой разум играет с безумием. Я думаю о её голосе в детстве, когда она окликала меня каким-то лепетом, говоря, что только она может так меня называть.

Я думаю о её бледном лице, которое торопливо закрывают покрывалом — в моё отсутствие, в тишине. Словно спешка — это разновидность забвения. Словно быстро похоронить болит меньше, чем медленно вспоминать.

Ещё одна ступенька.

Боль расползается по затылку и стекает по челюсти, как тонкий электрический ток. Жжёт. Ослепляет.

Я опираюсь на каменную стену.

Прикасаюсь ко лбу.

Он холодный.

Но висок горит так, будто его подожгли раскалённым лезвием. Сердце выскакивает из груди. Дыхание тяжелеет. Зрение теряет фокус, и всё, что я думаю — всё, чем я являюсь, — кажется, вытекает через невидимую трещину, которая открывается внутри меня.

Я вхожу в камеру, как бегущий от пожара, которому некуда бежать.

Моё тело валится на кровать. Я мысленно благодарю за то, что успел запереть её. Спина прилипает к тонкому жёсткому матрасу, словно цемент стены теперь тоже там. Я с силой сжимаю голову с боков. Пальцы впиваются в виски.

Боль усиливается.

Пульсирует.

Каждая капля, падающая с каменного потолка, бьёт в пол, словно отмечая секунды моего коллапса.

Метроном моего собственного разрушения.

Боль невыносима.

Она реальна.

И она знакома.

Я знаю её. Не как больного знает болезнь, а как узнают врага. Это та же боль, что в ту ночь. В ту проклятую ночь. Ночь, когда мне сказали, что Алессандра мертва. Ночь, когда я не закричал, не заплакал, не отреагировал. Ночь, когда всё внутри меня… замолчало.

Именно в этой тишине он возник. Выставленный напоказ. Неизбежный.

В тот самый момент.

Другое присутствие.

Другой я.

Голова кружится.

Тело тяжелеет.

Кровь отливает от конечностей, и камера пустеет, как храм, потерявший своего бога. Всё темнеет. Всё затихает.

И мир гаснет.

Но в центре этой темноты что-то дышит.

Он здесь.

ГЛАВА 8

АЛЕССАНДРО

Звук удара по железу — это диссонантная нота, раздирающая тишину. Три сухих стука. Без уважения. Без церемоний. Он стучит не как тот, кто зовёт — он стучит как тот, кто пытается разбудить покойника.

Мои глаза открываются на короткое мгновение, вспышка, которая возникает и исчезает. Я смотрю в потолок, как на якорь, и поворачиваю лицо. Солдат с прошлой ночи здесь.

Любое место удобнее, чем ментальная камера, которую я только что разорвал, пробуждаясь.

Это место не становится моим любимым только потому, что оно обрезает выборы и планы. Монастырь, который содомизирует католицизм для собственных нужд, поддерживаемый верой, что не более чем дешёвое звёздничество. Это религия в её наименее лицемерной форме.

В глубине души я фанат Люциуса. Возможно, я делал бы то же самое. Истории из библии должны для чего-то служить.

— Ты проспал весь день, Константини… — Голос охранника звучит приглушённо через решётку, наполненный презрением и усталостью. — На мгновение я подумал, что ты там умер. Было бы неплохо. Мне нужен выходной.

Идиот.

Сын Адриано, должно быть, подумал, что тишина — это божественный знак. Что сон — защитная вуаль. Что мир снаружи, замерший в паузах, позволит ему дышать, пока кто-то не натянет поводья. Но Дэймон забывает, что от собственной плоти не сбежишь. И что вера, которую он так ценит, — это как раз то, что держит его слабым: слишком много веры в искупление, слишком мало — в крушение.

Он всё ещё верит, что может спасти кого-то. Возможно, себя.

Нет спасения для человека, который отказывается убить собственного бога.

А я… я тот, кто родился в тот самый миг, когда он перестал верить. Я плод неверия верующего.

Поэтому я здесь. Сижу в тёмной камере его сознания, считая дни, словно они — сложенные кинжалы. Я наблюдал, как он ползает по воспоминаниям, вынюхивая смысл в боли, как пёс, гоняющийся за собственным хвостом. Я видел, как он строит планы на обещаниях, питает надежды в сломленных людях, в союзниках, хрупких, как мокрая бумага.

Сердце Коза Ностры?

Маттиа?

Хорошие имена. Прекрасные ошибки.

Мир Дэймона зависит от других. Мой — нет. Мой не ждёт никого.

Я — тот, кто появляется, когда боль превращается в точность.

Я — тот, кто поднимается, когда траур перестаёт кровоточить и начинает планировать.

Я медленно встаю. Мышцы откликаются, словно пробуждаясь от древнего оцепенения — слишком глубокого, чтобы быть сном, достаточно острого, чтобы не быть тюрьмой. Я сажусь на матрас, скрестив ноги, позволяя холоду камня подниматься по позвоночнику, как терпеливой змее.

Мир теперь яснее. Проще. Без колебаний. Без вины — этой дешёвой монеты, которую Дэймон носит, словно реликварий.

Охранник всё ещё ворчит по ту сторону. Его шаги эхом разносятся по коридору, пока стул не скрипит и он не садится. Плечи сдаются. Сон приходит.

— Надеюсь, тебе приснятся хорошие сны — говорю я тихо, почти с нежностью.

Он не отвечает.

Вероятно, не понимает.

Не важно.

Дэймон слишком много думает. Отмеряет каждый шаг, взвешивает каждое слово, рассчитывает боль, прежде чем причинить её, словно ей нужно разрешение на существование. Возможно, поэтому его успех так неопределён, привязан к сомнениям. Он называет это осторожностью. Я называю это колебанием. А то, что он называет совестью, я называю трусостью.

Дэймон преклоняет колени перед последствиями ещё до того, как совершит ошибку. Он боится шрамов до того, как появится кровь. И поэтому терпит неудачу. Потому что тот, кто боится цены, никогда не обретёт истинной ценности. Он верит в равновесие, справедливость, высшие цели. Но правда в том, что никакого порядка не существует. Существует власть — и власть не завоёвывают благочестием.

Я видел, как он корчится в тенях, перебирая планы и возможности, словно мир подчиняется логике его расчётов. Он взвешивает риски, предвидит реакции, подсчитывает потери. И пока он думает, время пожирает его. Вера ослепляет его, а враги питаются его медлительностью.

Я не думаю о последствиях.

Никогда не думал.

Последствия — это просто воспоминания, которые ещё не случились — а воспоминания бесполезны для того, кто не намерен нести сожаления.

Этой ночью я не думаю о них.

Ни о жизнях, что я пересекаю.

Ни о телах, что остаются на пути.

Я уйду отсюда. В тишине. И если для этого потребуется убить Анастасио, Данте или самого Люциуса — что ж, тому и быть. Я выйду из камеры, чтобы сесть в кресло, которое принадлежит мне. Я выйду как изгнанный сын Адриано, чтобы вернуться Капо Коза Ностры.

Я забочусь только о том, что возможно.

И сегодня ночью возможное — это побег.

Свобода.

Восстановление власти.

Не важно, сколько крови.

Не важна вина.

Не важно, кто дышит между этими стенами.

Правда — голая и грязная — в том, что воздух здесь никогда никому не принадлежал. И я не умру, дыша воздухом другого человека. Я принимаю его только под своими ногами, возвышаясь до обещанного поста, когда Алессандра ещё была младенцем.

Замок поворачивается, как точка в конце древнего договора. Металлический щелчок тих, почти несуществующ. Ни спешки. Только метод. Ручка поддаётся, словно железо признаёт, что здесь больше нечего сдерживать.

Мне жаль, в некотором роде, что Дэймон не проснулся. Было бы интересно увидеть его выражение лица, когда он поймёт, что такое уходить без надежды. Он попытался бы почувствовать благодарность к этим стенам. Я вижу только заплесневелый бетон — гробницу, которая всё ещё дышит и использовала его как лёгкое.

Коридор встречает меня холодным дыханием камня. Тени высоки, с мёртвой верой.

Впереди, как подношение, находится он.

Солдат Люциуса спит криво на каменном стуле. Подбородок свисает. Веки дрожат в глубоком сне. Свет, проникающий сквозь щели, пересекает его под углами, очерчивая морщины, почти незаметное движение носа и поверхностную пульсацию горла.

Я наблюдаю с терпением. Со сдержанным удовольствием.

Ключ тяжелеет в моей руке, как приговор. Он не колеблется, когда встречает плоть.

Нет крика. Кровь приходит первой — густая, быстрая, заглушая любой ответ. Он просыпается уже умирая. В этом есть что-то почти нежное. Его глаза расширяются от шока. Не было времени на боль.

Я продолжаю.

Один раз.

Два.

Три.

Бока шеи поддаются. Я бью, как тот, кто высекает тишину. Он борется, цепляется за жизнь, как горящее животное. Я наклоняюсь, заинтересованный.

— Насколько я помню, по шее было быстрее… а ты настойчив.

Голос выходит спокойный. Отстранённый.

Когда тело наконец расслабляется, я оставляю ключ, вонзённый в кость. Тащу его за лодыжки, как мешок картошки. Кровь оставляет горячий след. Запах тяжелее, чем совесть.

Я бросаю его на кровать. Укладываю тело с тщательной аккуратностью. Поворачиваю его спиной к двери и накрываю простынёй до плеч.

Если кто-то откроет ту дверь, он увидит спящего заключённого, неподвижного и послушного. Он увидит Дэймона.

Я закрываю дверь и запираю. Звук защёлки удовлетворяет меня — будто запечатываю капсулу времени, которую никогда не откроют.

Я бросаю ключ в угол стены, как выплёвывают воспоминание. Прислоняюсь к двери на секунду. Не из ностальгии, а из презрения.

Камера теперь хранит мёртвое тело и живую пустоту. Не могу не рассмеяться.

Не потому, что это смешно, а потому что это необходимо.

Игра началась.

И на этот раз на доске — я.

Лестницы раскрываются передо мной, словно сам монастырь склоняется в реверансе, возможно, в отчаянии. Коридор резонирует сыростью и вялостью, но в безмолвной претенциозности этого места есть нечто почти комичное.

Они пытаются построить аскетичность; создали карикатуру на веру. Маленький театр покаяния, покрытый лаком с запахом плесени.

Я спускаюсь на первый лестничный пролёт, как тот, кто выходит с колен матери и впервые ступает на землю. На мгновение я чувствую себя ребёнком, забытым на детской площадке после последнего взрослого вызова. Но, возможно, я не ребёнок — а эта площадка, согласитесь, имеет восхитительно опасные игрушки.

Я начинаю насвистывать. Детский звук, простой, нарочно фальшивый. Забавно видеть, как эхо разносится по стенам, созданным для заглушения. Звук постепенно затихает, словно ему стыдно сопровождать меня. Я позволяю. Теперь тишина — это то, что я хочу взращивать. Тишина и страх.

Коридоры передо мной — цирк. Цирк без клоунов, но полный плохо обученных канатоходцев, пытающихся удержаться на канате под названием Монастырь Люциуса. Люди в сутанах, люди в галстуках, безоружные люди — все на службе великого шоу контроля, которое он устроил. Они только забыли, что аплодисменты давно стихли. Остались только скрип верёвок и запах убитого зверя.

Я иду между колоннами, будто ожидая табличек «осторожно, злая собака» или «вход слабым воспрещён». Ничего. Никакого сопротивления. Пока мои глаза не узнают в конце коридора дверь, которую я видел в отчёте. Комнату. Комнату человека, у которого есть то, что я хочу.

Ничего.

Никакого охранника.

Ни одной души.

Ни одного благословения.

Что это за храм, который позволяет пророку быть посещённым без свидетелей?

Я достаю отмычку из кармана и вставляю её в замок с ловкостью, которой не учатся в монастырях, но годами ментального заточения. Щелчки механизма тонкие, раздражающие. Затем — шаги.

Шаги с другой стороны.

Больше одной пары ботинок.

Они идут.

Так всегда бывает: мир приходит в движение только тогда, когда уже поздно.

Я поворачиваю Г-образный рычаг. Дверь поддаётся. Я вхожу и запираю её за собой.

Первое, что поражает меня — не запах и не свет — это отсутствие. Отсутствие окон, камер, экранов, звука. Комната — сейф. Капсула, созданная, чтобы прятать, хранить секреты, как грязные драгоценности. Белые стены. Серый цемент. Пустота царит, как невидимый бог, и впервые я понимаю, что построил Люциус: моральную чёрную дыру, из которой ничто не уходит. Ни свет. Ни слова. Ни крик.

Я улыбаюсь.

Какое… очаровательное место.

Запертая дверь позади меня подобна объятию. Словно говорит: «Добро пожаловать! Наслаждайся». И я намерен подчиниться.

Я осматриваю стены. Древние следы наручников. Борозды на полу, рассказывающие истории о волочимых телах. И в конце… ах, в конце — он. Крест. Огромный крест из чёрной стали, сверкающий под холодным светом потолка.

Не декоративный.

Не символический.

Функциональный.

Я прикасаюсь к нему пальцами. Холодный. Твёрдый. Жестокий.

И тут я понимаю.

Меня поместили в парк аттракционов.

И они даже не знали.

Сидит в кресле, глядя на меня, Джордано Фиоре. Его запястья пристёгнуты к металлическим подлокотникам, лодыжки зафиксированы к полу кольцами, вмурованными в цемент. Человек, у которого есть то, что я хочу.

Чтобы представиться должным образом, я приближаюсь и наношу быстрый удар в кадык. Он давится, не веря, борется за воздух, глядя на меня.

— Ох… да ладно… не так уж сильно и было.

Джордано постепенно восстанавливает дыхание. Дыхание выходит хриплым, прерывистым — звук того, кто чувствует металлический привкус собственного страха.

— Вы сказали, что… — Его голос тянется слабо, борясь с воздухом и болью одновременно. — Дадите мне два дня на размышления.

Я молча наблюдаю, позволяя дискомфорту стать частью атмосферы, пока тело не начинает предавать разум. Только тогда я говорю:

— Кто разрешил перевод Алессандры Константини в Ломбардский монастырь? — Мой голос выходит спокойным и без ненависти. Без спешки. — Кто подписал документ. Кто отдал приказ. Кто решил, что можно играть в Бога с кровью Коза Ностры.

Он смеётся. Любопытная привычка у истекающих кровью мужчин. Звук выходит смешанным с хрипотой, и то, что должно быть высокомерием, звучит как отчаяние.

— И с какой стати я скажу это тебе? — отвечает он, откашливая немного крови. — Это не я тебе должен. Я заговорю, только если услышу то, что хочу.

— О, как прекрасно. — Я медленно хлопаю в ладоши. — Заключённый выдвигает требования.

— Возможно, я сижу в невыгодном положении, прикованный к этому стулу, но ты тоже– —

Прежде чем он говорит больше, ещё один удар достигает его горла.

Я прислоняюсь к стене и скрещиваю руки.

— Не будь идиотом. Я даже не начал ломать тебя целиком. Если бы ты знал, как я хорош в этом, ты бы уже сэкономил мне время.

Ещё один удар в горло. Сухой хруст хряща. Третий — в глаз, быстрый и точный. Глазное яблоко опухает ещё до крика. Я зажимаю ему рот.

— В следующий раз я не буду использовать кулак — предупреждаю.

Ему требуется больше времени, чтобы оправиться. Хотя время у меня на исходе, я даю ему несколько секунд, чтобы ответить мне.

— Сын шлюхи…

— Скажи мне, чего ты хочешь, прежде чем я вырву это из тебя вместе с воздухом.

Он поднимает лицо. В глазах — нечто неожиданное: ясность. Он знает, о чём просит. И знает, сколько это стоит.

— Я хочу знать, кто седьмой сын Адриано Константини — говорит он тихо. Голос не дрожит; дыхание — да.

Тишина затягивается между нами. Чёрный стальной крест позади наблюдает. Я наклоняюсь вперёд, опираясь локтями на колени, как тот, кто смакует историю перед последним ударом.

— Седьмой сын? — повторяю я, делая вид, что размышляю. — Интересно. Почему тебя интересует эта информация, Джордано?

Он поднимает голову. На секунду взгляд вспыхивает — чистая жадность того, кто понимает игру лучше, чем должен.

— Потому что другие монархии отдали бы всё, чтобы узнать — отвечает он, задыхаясь. — Кто наследует имя Адриано Константини, тот наследует власть. Это ключ к будущему Сицилии, Коза Ностры. Секрет, который стоит больше любой войны. Владеть этим именем — значит иметь возможность разрушать союзы, манипулировать голосами, душить трафик влияния, разбирать на части империи. И я знаю, что он здесь. Я знаю, что он носит нумерацию законного сына.

Я остаюсь в тишине, просто наблюдая за ним.

Затем смеюсь.

Коротко, сдержанно. Тот смех, от которого стынет воздух.

— Ты хочешь самую ценную информацию, которая есть у Люциуса — говорю я, как тот, кто комментирует погоду. — И хочешь, чтобы я отдал её в обмен на мёртвое имя.

— Она не мертва — поправляет он слишком быстро. — Её перевели живой. И никто не вывез её из Павии без разрешения.

Моя улыбка расширяется. Ирония поднимается горькая, как слишком старое вино.

— Адриано растил сына, чтобы он правил, Джордано — говорю я, скрещивая ноги, впиваясь в него взглядом. — На глазах у всех или под покровом тайны. Такие мужчины, как он, создают чудовищ при дневном свете и наследников — в темноте. Но скажи мне… откуда ты знаешь, что этот сын здесь?

Он смотрит на меня, внимательный. Впервые — колеблется. Он знает, что в моих словах есть что-то, что не блеф.

— Потому что ради этого я позволил себя поймать. Люциус не убьёт меня. Я единственный, кто может дать ему информацию, которую он хочет, чтобы вернуть жену. И речь не о какой-то женщине. Речь о жене Капо.

— Возможно, сегодня тебе повезёт.

— Так ты знаешь, кто это — рискует он.

— Возможно — отвечаю я, наклоняясь. — Но что ты можешь мне дать, кроме прерывистого дыхания и крови на полу?

Он пытается ответить. Воздух приходит маленькими дозами, словно каждое слово нужно вытолкнуть силой.

— Я… могу дать тебе… имя того, кто подписал разрешение.

Его голос выходит почти шёпотом.

— Значит, ты хочешь узнать, кто такой Алессандро Константини? — спрашиваю я холодно. — Тебе действительно повезло.

Он не понимает сразу. Когда я задираю рубашку, обнажая отмеченную кожу, каждый шрам рассказывает историю. Каждая точка — обещание.

— Почему ты… какого чёрта?

Я поворачиваюсь спиной, показывая цифру 7 у себя на спине. Когда он смотрит на меня, я вижу подлинный, чистый и абсолютный страх, отпечатавшийся на его лице. Тот, который предшествует признанию.

Пока он колеблется, я подтверждаю, что уже выиграл.

— Я прямо перед тобой. Ты не хотел меня узнать?

Он почти заикается. Удары по шее явно повлияли на его речь.

— Татуировка. Как… Если Люциус запер тебя, что ты здесь делаешь? Почему ты на свободе?

— Ответь на то, что я хочу, и тогда я дам тебе ответ. — Время снова начинает тянуться между нами. — Говори.

Мой голос не повышается. Он тяжелеет.

Джордано проглатывает свой. Когда он говорит, это не храбрость. Это капитуляция.

— Протокол сто семнадцать, книга третья Католической церкви. — Он закрывает глаз, который ещё видит, словно читает молитву, которую ненавидит. — «Временная передача опеки». Подписан Антонио Риччи, заверен печатью епископа Филиппо… — имя выходит ржавым — и одобрен светскими инстанциями самого Риччи, недавно назначенного архиепископом.

Без одобрения документ не существовал бы вне ризницы. Без печати он не прошёл бы дверь. Без кого-то наверху… он был ничем.

Я улыбаюсь без зубов.

— Целый розарий. Кто потянул первую бусину?

— Никто не знает — отвечает он без колебаний. — Риччи дал литургию. Филиппо одолжил алтарь. Но дверь открыл кто-то выше уровня. Нет записей. Приказ пришёл с печатью твоего отца: «защита наследия веры». В конце концов, твоя семья принадлежит Ватикану. Твоя сестра — тоже. Как и ты. — Он смеётся без юмора. — Защита… красиво, правда?

Стальной крест у меня за спиной, кажется, смеётся вместе со мной.

— Мне нужны даты.

— Через три дня после её прибытия в первый монастырь. — Он оценивает меня, видит семёрку и корректирует тон. — Она пробыла там недолго. Вскоре её перевели в Ломбардию. Остальное было зашифровано. Даже в сейфах Люциуса ты не найдёшь доступа. Доказательства сожжены. Мы говорим о крупной рыбе, Константини.

Слова пересекают комнату, как лезвие.

— Что ещё? Я хочу знать всё, что ты знаешь.

— Она была жива, когда уезжала — повторяет он хрипло. — Мёртвое тело не переводят с распиской. Риччи отвечал за неё до двух недель назад. Он всё ещё в Павии. Если есть хоть какой-то шанс что-то узнать — он там. Место, забытое Богом. Местные жители туда не ходят. Даже Ватикан забросил тот монастырь, Алессандро.

Я пододвигаю стул и сажусь перед ним. Мы двое мужчин лицом к лицу, разделённые только костром, который я ещё не зажёг.

— Ты всё ещё не дал мне то, о чём я просил, Фиоре. — Я приподнимаю подбородок. — Кто заставляет бумагу уйти с одного стола и попасть на другой?

— Есть много имён, способных на всё, чтобы заполучить религиозные центры. Нет лучшей прачечной для грязных денег — говорит он, как тот, кто вырывает зуб. — Но, судя по тому, что о тебе говорят, это не должно быть новостью. Духовенство Святого Престола не ходит в одиночку. Никто не пересекает эти коридоры без того, чтобы Орден не услышал.

Слово «Орден» зажигает древние лампы внутри моей головы.

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Я уже видел, как люди умирали за воспроизведение татуировки, которая есть у тебя. Люциус никогда не позволил бы такого неуважения к своему дому. Его интересы в Коза Ностре реальны. — Уголок рта Джордано дрожит. — Он будет держать меня в живых, пока я обещаю вернуть информацию. Я — монета с двумя сторонами: с одной — имя седьмого, с другой — то, что гарантирует линию Казалес. И ты только что повернул ко мне монету правильной стороной.

Кажется, комната дышит вместе с нами. Я мог бы вырвать из него всё сейчас и повесить его на том кресте предупреждением. Мог бы. Но полезность — это духи, которые я редко трачу впустую.

— Что-нибудь ещё? — протягиваю руку.

Джордано не понимает, когда я обхожу его тело и освобождаю от пут. На секунду он смотрит на меня в тишине, словно хранит последний козырь для того самого мгновения между жизнью и смертью. Затем, с усилием, срывает кольцо с безымянного пальца левой руки. Некрасивая вещь: древнее серебро, стёртая оправа, внутренняя сторона усеяна чёрточками.

На маленькой стойке покоятся предметы — старые безделушки, созданные, чтобы пронзать больше, чем плоть. Он всё ещё смотрит на свои пальцы, когда говорит:

— Я рассказал всё.

Когда он отворачивается, он не замечает движения. Моя рука находит его шею, прямо на сонной артерии. Быстрота достаточна, чтобы Джордано понял — есть дерзость, о существовании которой он и не подозревал.

— Люциус… его жена… — бормочет он.

Я разворачиваюсь и встаю на ноги, пока тело падает, глаза широко раскрыты, всё ещё сжимая маленькое кольцо в ладони.

— Жена Люциуса важна только для него. Мне же плевать, чтобы она сдохла. — Мой ответ прост, пока он теряется в собственной смерти.

Моё тяжелое дыхание начинает уступать.

Теперь у меня есть имя и место, куда ехать, но время — мой враг, а я уже слишком опаздываю. Маттиа — мой выход, и я доберусь до него, даже если для этого придётся перешагнуть через всех, кто встанет на моём пути.

С другой стороны двери я слышу шаг в коридоре. Затем другой.

Время.

Я поднимаюсь. Глядя на тело мужчины, я знаю — здесь останется лишь кислая пыль, забытая в этом месте.

Я открываю замок изнутри, раз его запирают только снаружи. Ручка поворачивается.

Сухой удар.

— Дэймон. — Голос доносится чистый с другой стороны, без злости. Просто уверенность. Данте.

— Да — отвечаю я.

— Беатриче уже ждёт в условленном месте. У тебя тринадцать минут, чтобы уйти отсюда. Ты получил всю информацию?

Ах, конечно. Беатриче. Как я мог забыть о ней?

Данте — единственный, кто способен сжечь бумаги Люциуса, не сгорев вместе с ними. Есть вещи, которых мужчины в этом месте не понимают: Казанова не командует внутри собственного дома; он командует чужим страхом. Тот, кто владеет страхом, не нуждается в ключе.

— Всю — отвечаю я.

Звук его удаляющихся шагов — чёткое сообщение о том, что он понял: всё идёт по плану.

Я осматриваю комнату, как тот, кто оценивает сцену после того, как штору сдёрнули посреди спектакля. Нет окон. Нет побега. Только дверь, железо… и я.

Мир снаружи ещё не знает меня.

Но он вот-вот выучит моё имя.

И это имя не Дэймон.

Никогда им не было.

ГЛАВА 9

АЛЕССАНДРО

Я иду по коридорам, не спрашивая разрешения у пола. Влага отступает от моих шагов, как верующий, обнаруживший, что святой был всего лишь горелым деревом. Свет умирает и возрождается тонкими лезвиями между щелями. Монастырь скрипит — камень, железо и вина.

Выход — тёмный прямоугольник вдалеке, закрытый рот с железными зубами. Перед ним — Анастасио.

Он — ошибка пропорций. Шкаф, поставленный вертикально, кастрированный телёнок, выросший до быка. Он занимает пространство ещё до того, как пошевелится. Плечи достаточно широки, чтобы отбрасывать тень на две двери. Шея короткая, из тех, что рождаются без необходимости поворачивать голову. Руки слишком большие для любой деликатности, напоминают лопаты. Сутана с трудом существует на этом теле — тянется, вздыхает, угрожает сдаться, как плохо пригнанная кожа на стволе дерева. Гора, втиснутая в узкий коридор.

Данте не говорил о нём. Не сделал мне такого подарка. Данте точен — ловкостью, кулаком, силой. Он знает расчёт углов, науку удара и геометрию выживания. Но он не предупредил о весе. Не дал мне удельной массы этого препятствия. Он сообщил пути, расписал двери и забыл написать в примечании: «в конце коридора стоит человек, который стоит троих, и выше любого»

Я могу быть точен, как стрела — но стрелы гнутся под скалами. Анастасио почти в два раза больше меня по размеру, вдвое тяжелее и в два с половиной раза шире в размахе рук.

Я направляю ненависть того, кого заперли здесь, как пса, брошенного в колодец: он должен умереть, и я выйду отсюда. Любой ценой. Минуты покупают судьбы; секунды коронуют королей. Я пришёл не за синяками. Я выйду отсюда только Капо.

— Ты вышел… из камеры? — Его голос слишком низок для этого коридора. И я знаю: возможно, из всех людей Люциуса, кроме Данте, он первый, кто понимает, что это значит. — Я сломаю тебя.

— Ломай. — Я улыбаюсь, не показывая зубов. — Так легче будет нести.

Он делает первый шаг, и пол принимает его.

Я достаю лезвие. Простой нож, тонкий, без поэзии. Он кажется маленьким в моей руке. Нет времени на намерения или предупреждения; литургия — это порез.

Я атакую первым, низко и наискось. Удар рождается техничным, почти чистым. Я целюсь в пах, в последний момент поднимаюсь и скребу по боку. Короткая дуга. Кровь появляется как подтверждение. Анастасио не отступает — он растёт. Его рука ловит воздух там, где я был секунду назад, и сжимает моё запястье в следующую. Это тюрьма без уголовного кодекса: давление, кость, боль. Он выворачивает мою руку, как тот, кто открывает кран. Стена идёт ко мне добровольно, и я вхожу в неё спиной. Коридор складывается.

Он сокращает расстояние. Хочет обнять. Объятие великана — это жест, это приговор. Я позволяю. В последний полушаг я вдавливаю ступню в его колено. Оно не ломается. Он рычит. Мой нож находит бицепс — поверхностно.

Я тоже рычу: время.

Анастасио швыряет меня, и потолок приветствует меня слишком быстро. Мир гаснет на мгновение, слишком короткое, чтобы стать осознанием. Когда он возвращается, рука Анастасио обхватывает мою шею целиком. Здесь нет техники. Только вес.

Стена становится моим молитвенным столпом, а воздух — десятиной. Я плачу её грёбаной долей. Пытаюсь достать почку в темноте — лезвие царапает кожу сутаны и промахивается.

Мои пальцы поднимаются инстинктивно, находят лицо, спускаются и входят в рот. Два пальца. Он сжимает зубы.

Боль взрывается белым.

Я смеюсь, выплёвывая смех и кровь.

— Давай, монах. Кусай, блядь, чудо.

Я роняю нож. Звук металла об пол — дорогая ошибка. Его глаза опускаются на тысячную долю секунды — древний инстинкт предаёт гиганта. Моя свободная рука поднимается. Локоть в адамово яблоко. Трахея поддаётся. Хватка ослабевает достаточно. Я выскальзываю в пространство, которого не должно было существовать.

Я стону — потому что смех стоит воздуха.

Я вижу нож позади его лодыжки. Не думаю — действую. Разворачиваюсь, прохожу под рукой, возвращаю лезвие коротким ударом ноги. Анастасио наступает как чистая масса, неподконтрольный таран. Я не встречаю его. Я ухожу в сторону. Он встречает стену лицом.

Весь коридор вибрирует.

Теперь слышны голоса. Много. Время сжимается. Завтра меня должны называть Капо. Сегодня мне просто нужно продолжать дышать, пока Маттиа не вытащит меня отсюда.

Я возвращаюсь к ножу. Он весит меньше. Анастасио пытается перестроиться, но мир внутри него уже кривой. Я протыкаю трицепс — быстрый вход, трусливый выход. Он не чувствует боли. Он чувствует ярость. Он снова наступает. Стена возвращается к моей спине.

Я лезу в карман и атакую его нос золой, каменной пылью и грязью, которую монастырь копит как реликвию. Его глаза закрываются рефлекторно. Я режу под коленом. Связка разговаривает с лезвием на древнем языке, пока он не сгибается немного.

Недостаточно.

Его рука ловит меня в воздухе. Я превращаюсь в удар. Пол принимает меня — всё ещё в сознании, всё ещё целым. И я падаю с ножом в руке.

Я не думаю об идеальном порезе.

Я ищу слабость.

И нахожу: Анастасио, каким бы большим он ни был, дышит. Грудь поднимается, и голова делает паузу на тысячную долю секунды перед ударом, чтобы набрать силу. В эту тысячную я вхожу.

Моя левая рука тянет его за ухо. Правая идёт прямо вверх. Я не ищу ни горла, ни сердца. Я иду туда, откуда нет возврата: в глаз. Никакого предупреждения. Глаз — это колокол: когда он звонит, созывает всю паству.

Нож входит с ударом, который способно произвести только железо о лёд. Нет крика — только приглушённый, влажный звук. Я поворачиваю лезвие, пока рукоятка не царапает кость. Я поднимаюсь немного, и череп понимает. Анастасио пытается оттолкнуть меня — слишком сильно и с слишком малой координацией. Его руки превращаются в свинцовых бабочек, бьющих крыльями в грязи. Он толкает пустоту.

Я делаю шаг вперёд, усталый, и опираюсь руками ему на грудь. Слова выходят из меня тихими. В конце концов, я воспитанный сукин сын.

— Гнида — шепчу я, как последнее благословение.

Я медленно вытаскиваю лезвие, и голова Анастасио поникает прежде, чем остальное тело последует за ней. Он опускается целиком, тяжёлый, без достоинства и без спешки. Вес, который угрожал мне, теперь служит тому, чтобы заглушить шум падения.

Крики в соседних коридорах наконец взрываются. Запах движущихся людей доходит быстро.

Я поднимаюсь с искусанным телом, мышцы жалуются на разных языках, мир слегка смещён, а нож легче, чем вошёл. Его кровь течёт по полу неровными путями — картами, которые никуда не ведут. Я подношу руку к виску и вдыхаю воздух обратно, как тот, кто возвращает себе то, что ему принадлежит.

На поясе Анастасио связка ключей из железа и кожи отражает свет. Маленькая. Простая. До смешного важная.

Чёртов мой выход.

Шаги приближаются по коридору. Ботинки скребут камень, голоса накладываются — «Анастасио?», «Кто там?», «Открой!» — и звук бьётся в узкие стены, словно пространство становится меньше. Время укорачивается. Я чувствую их присутствие за дверью, слишком близко, дышат мне в затылок, ждут только одной ошибки.

Я вытираю руку о его сутану и без заботы очищаю лезвие. Нож возвращается в рукав, как старая привычка — та, которую тело помнит раньше, чем голова. Я поворачиваю защёлку выхода. Железо скрипит, как проснувшийся от плохого сна. Я улыбаюсь ему — одни заслуживают порезов; другие — похвалы. Железо даёт мне проход, пока один тошнотворный голос не произносит моё имя, словно это обязанность.

— Дэймон?

Я оборачиваюсь.

И тогда я вижу, возможно, самую чистую вещь в этом месте. Волосы непослушно выбиваются из-под шапки. Чёрное пальто не скрывает лица женщины, которая, вероятно, выросла здесь внутри, словно была неприкасаемой.

Сначала глаза Беатриче расширяются. Затем рука идёт ко рту, тело отступает на полшага, будто кровь может укусить её. Она смотрит на Анастасио, и её дыхание учащается — сердце вне клетки.

— Нам… — Голос выходит маленьким, торопливым, уже в бегстве. Не от трусости, а от паники перед тем, чтобы не сделать то, чему её учили всю жизнь. — Нам нужно уходить сейчас.

Почти красиво, как она игнорирует тот факт, что нежность гниёт первой.

Я думаю о соглашении, и смех поднимается, как алкоголь, жгущий горло. Пакт с Данте заключил Дэймон. Обещает выходы — святой. Выполняет — демон. Я всего лишь занял его место, чтобы гарантировать, что уйду отсюда.

— Нам? — повторяю я, пережёвывая слово с презрением. — Не нам.

Она делает ещё шаг. Спешка имеет тонкие ноги и скользит в крови.

Я хватаю её за шею прежде, чем смелость успевает прийти. Не сжимаю сразу. Отмеряю. Большой палец находит артерию, два пальца ложатся на затылок, остальное тело — на стену. Её воздух колеблется, не понимая, кому принадлежит. Тело подчиняется.

— Рыбы не выживают вне воды — говорю я тихо, ртом близко к уху, чтобы ужасу не пришлось пересекать коридор. — А ты, кажется, тонешь в собственной.

— Данте… — Её глаза моргают, как лампы в конце ярмарки. — Данте сказал…

— Данте хочет тебя трахнуть — перебиваю я без спешки, как тот, кто признаётся в мелочах. — И хуже всего — возможно, ты сама этого хочешь. — Я оставляю фразу впиться. И она впивается. — Я рад этому. Меня забавляет знать, что голодный мужчина — идеальный детонатор. При удаче, благодаря ему, Казалезская Монархия рухнет. — Я улыбаюсь. — Настоящие восстания никогда не приходят извне. Они приходят из желудка. И Данте из-за тебя — это рак на ранней стадии.

Она пытается отрицать. Я увеличиваю давление на миллиметр. Отрицание умирает, не родившись. В её глазах вода и злость обнимаются.

— Слушай внимательно — продолжаю я. — Данте обещал тебе завтра, которого не существует. Я уже разрушил этот путь. — Моя улыбка — спрятанное лезвие. — Человек, который мог привести вас к жене Люциуса, мёртв. — Я приближаюсь ещё ближе. — Так что проглоти свою веру. Высуши слёзы. Они ничего не стоят.

— Уби… — слово спотыкается в собственной крови — йца…

— Капо — поправляю я, нежно. — Завтра ты выучишь правильное имя.

Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она могла вздохнуть, и тем же движением толкаю её. Беатриче поскальзывается и падает на колени в тёплое месиво, которое Анастасио оставил на полу. Первое всхлипывание приходит с запахом железа. Второе — с осознанием, что подол платья плачет вместе с ней. Слёзы мало что меняют в таких морях.

— Видишь? — Указываю на огромное тело, инертное, как опрокинутая дарохранительница. — Твой выход умер первым. Теперь ты остаёшься и молись. Молись за Данте — сегодня он теряет обещание, а завтра узнаёт разницу между любовью и убийством.

Она плачет без красивого звука, без постановки. Плачет как та, кто потеряла язык и пытается говорить только телом.

Я делаю два шага назад, не поворачиваясь спиной. Коридор наблюдает за нами сквозь щели: ботинки, голоса, ожидание. Время криво улыбается.

— Пожалуйста... по... жалуйста...

— Хорошая новость, Беатриче, в том, что ты — идеальная рыба — говорю я, уже в дверном проёме. — Рождённая напоминать мужчинам, что вода — одновременно и убежище, и тюрьма. А плохая новость… — Я поднимаю связку ключей и выбираю нужный по запаху. — Сегодня дверца аквариума закрывается.

Железо скрипит с сожалением и согласием. Я тяну дверь, лезвие дремлет в кулаке, косяк стёрт от древних молитв. Прежде чем закрыть, я смотрю ещё раз: она посреди крови, рука снова у рта, меньше, чем коридор, и больше любой клятвы.

— Данте… — пытается проклясть меня.

— Думай о хорошем. Теперь у него будет время трахнуть тебя раз и навсегда.

Язычок защёлки кусает паз. Я поворачиваю ключ дважды — для надёжности и для стиля. С другой стороны её плач превращается в стену.

Позади меня шаги ускоряются. Впереди белый мир зовёт меня именем, которое я выбрал.

Я думаю о Данте, приходящем с опозданием к двери, которая не открывается, обещающем будущее, которое я убил, прежде чем оно родилось. Я думаю о Люциусе, ощутившем удар и называющем это провидением. Я думаю о слове «Капо», ложащемся на губы тех, кто переживёт этот день. Я думаю о тёплых одеялах особняка, который станет моим, когда вторая кровь заберёт ночь.

И я иду дальше.

Без спешки. Без вины. С жаждой.

Монастырь раз и навсегда узнаёт, что обещания святых разбиваются, как стекло. И что, когда я запираю дверь, не снаружи остаётся мир — а внутри.

Прежде чем выйти, я думаю в последний раз о теле в коридоре: массы не думают; массы падают. Я думаю. Я становлюсь причиной. Ирония проста: самый крупный человек в этом коридоре потерпел крушение из-за одного глаза.

— Аминь — говорю я, потому что иногда полезно говорить на языке дома.

Время не прощает. Кровь тоже.

А я никогда не просил прощения ни у одного из них.

ГЛАВА 10

АЛЕССАНДРО

Километры — дурная шутка, когда ноги болят так, будто их кто-то лизал из-под песка. Камни скрипят, как зубы. Оливковые деревья похожи на усталых монахинь — вуали криво полощутся на ветру, и воздух несёт дыхание того, кто исповедался в слишком многих грехах для одного уха. Я иду и смеюсь про себя, потому что Калабрия — это открытое тело: здешняя география — карта вен. Кто умеет читать — доходит. Кто не умеет — истекает кровью, пытаясь.

Возможно, это был единственный выбор — чтобы Маттиа не поехал дальше. Пять часов на машине до Сицилии, без связи, без телефона, без голоса. Пока что я — никто, а никто не садится ни на какой трон.

Сегодня мне нужно быть достаточно значимым, чтобы пережить ночь и проснуться с мужчинами, произносящими моё новое имя без того, чтобы давиться собственной слюной.

Удовольствие… ах, удовольствие.

Кресло моего отца всё ещё пахнет старой кожей и хорошо вскормленными секретами. Я представляю свои пальцы на деревянных подлокотниках — неторопливые там, где его всегда были торопливы. Я вижу стариков из Совета, глотающих собственные языки, пока моё молчание решает, кто проживёт ещё один квартал. Я чувствую тяжесть серебра на запястьях, сгибающую позвоночники, и слух, приходящий и уходящий, как отлив: «Алессандро наконец-то сел». Нет в мире ничего столь же набожного, как испуганный мужчина в правильной церкви. А когда придёт время, я отслужу мессу с пулей.

Дорога появляется, как чёткий шрам, разрезающий местность, и свет фар находит меня первым. Рокот мотора знаком: у Маттиа хороший вкус обречённых. Он останавливается, как тот, кто уже знает половину истории. Прежде чем он выйдет из машины, прежде чем даже посмотрит на меня, я снимаю с безымянного пальца серебряное кольцо и бросаю его на песок обочины. Металл делает короткий скачок, успокаивается и исчезает в песке. Символы служат, пока не становятся наручниками — а тот, кто знает обо мне слишком много, не заслуживает видеть меня связанным хоть чем-то.

Маттиа приближается. На его лице — точная мера облегчения и напряжения.

— Как всё прошло? — вопрос выходит сухим.

Снаружи я остаюсь Дэймоном. Внутри Алессандро протирает лезвие. Я держу глаза прикованными к линии света фар. Голос выходит низким, с хорошо просчитанной усталостью.

— Бумагу и ручку. — Протягиваю руку, садясь в машину.

Он ничего не спрашивает, просто даёт. Тёплая кожа сиденья напоминает, что мир всё ещё имеет смысл там, где приказываю я. Кладу блокнот на колено и пишу медленно, почерком того, кто никому ничего не должен:

Монастырь Монти Ломбарди, Антонио Риччи.

Я вырываю лист тем же жестом, каким возвращаю ручку, и кладу на торпеду. Маттиа читает. Его губы складываются в почти что улыбку — ту улыбку, которую мужчина дарит приоткрытой двери.

— А Люциус? — спрашивает прямо. — Что мы будем делать, когда он потребует ответ?

Я лгу с безмятежностью святых и целомудренных.

— Я вырвал у того человека местонахождение жены Люциуса. — Чистая ложь, без единого моргания. — Данте помог. Когда Люциус заметит моё отсутствие, тот монастырь превратится в ад. Это даёт нам время.

Маттиа медленно выпускает воздух. Мотор откликается на прикосновение, и машина трогается, как зверь, знающий дорогу. Он ведёт; я смотрю в стекло, которое возвращает мою тень — лицо Дэймона, пульс другого.

— Так это тот человек? — проверяет он, потянув нить.

— Мёртвый человек — поправляю я. — Даже если он ещё дышит — он уже мёртв.

Наступившая тишина хороша. Дорога обретает плоть; спидометр — веру. Маттиа засовывает листок под солнцезащитный козырёк, где обещания обычно спят, пока свет не начнёт мешать.

Позади калабрийская территория сжимается, как раненый мускул. Там, внутри, Люциус будет открывать ящики и находить только шум. Данте учует порох и нарушенную клятву. Беатриче узнает, что вода — и дом, и тюрьма. А человек, который знал путь к жене пророка… этот уже молится, глядя на дно собственного черепа.

— Хватит возражений, Маттиа. — Мой голос твердеет. — Коза Ностра будет уважаема по правилу и страшна по инстинкту. Тот, кто поднимет голос, научится пережёвывать собственные зубы. Время «но» кончилось. С этого момента — либо «да», либо тишина.

Маттиа смотрит на меня искоса, затем возвращает глаза к сплошной полосе.

— А какое чувство… — начинает он с тем спокойствием, с каким держат пожар в кармане, — быть на грани того, чтобы сесть на место, которое всегда было твоим?

— Долг. — Я не думаю дважды. — Остальное — шум. Я сяду, решу, казню. Имя снова будет весить там, где должно.

Он кивает, серьёзно.

— Я уже выстроил капореджиме. Отто Сантино, мой дед, был предупреждён. Он в готовности в Совете, наблюдает за ритуалом назначения. Витторио перекрыл доступы, децины на позициях, кольца будут готовы к рассвету.

— Прекрасно.

— Скажи слово — и карта закроется. Приказ исходит от тебя.

Я глубоко вдыхаю. Мотор рычит, будто понимает.

— Всё встанет на свои места — отвечаю я твёрдо. — Дверь закрывается, кресло поворачивается, стол замолкает. Отныне Монархия спрягает только один глагол: повиноваться. Кто опоздает на шаг — станет примером. Кто попросит объяснений — получит прощание. И когда я встану — никто не встанет вместе со мной.

Маттиа не отвечает. Не нужно. Дорога тянется, как та, что преклоняет колени.

Остальной мир пусть подождёт.

— Можешь отдохнуть — говорит он с искренностью того, кто знает, что находится в состоянии войны. — Я разбужу тебя на вертолётной площадке.

Я закрываю глаза, не засыпая. Под веками кресло Адриано медленно вращается, как планета. Я уже чувствую гравитацию, тянущую всё, что дышит. Сегодня не обычная дата; это вердикт.

И я, на пассажирском сиденье, тренирую одно-единственное слово в тишине, чтобы язык не споткнулся, когда придёт время учить ему мир:

Дон Коза Ностры.

Мир отдаляется. Вишенку уже сорвали с торта. И теперь настало время подглядывать в замочную скважину.

ГЛАВА 11

ДЭЙМОН

Звук, который будит меня, нечеловеческий. Это лезвие, вращающееся в небе. Вертолёт вибрирует в моих костях, будто хочет распилить их изнутри. Воздух пахнет керосином и состарившейся ночью. Я открываю глаза, и мир возвращает мне сначала далёкий город: тёмное море и волны, разбивающиеся о синеву без луны. Я внутри — холодный, как камень.

Ноги болят, будто они карабкались по пылающему зверю. Спина — реестр полученных ударов. Я думаю о коридоре, о камере, о решётке… и ничего не приходит. Есть пустота между воспоминанием о железе и этим ледяным ветром, что режет мне рот. Я напрягаюсь, но это словно засунуть руку в мешок с битым стеклом. Мозг пульсирует. Память отказывается.

Я чувствую засохшую кровь на костяшках пальцев, когда опираюсь рукой на сиденье. Под ногтями есть корочки, которых я не узнаю. Не я вышел. Я знаю. Тело знает. Его имя дышит внутри моей груди, довольное, как волк после трапезы.

Тот, кто уже доказал, что стал всем, кем Адриано всегда хотел его видеть.

Я отстёгиваю пряжку, и ночь забирает меня за плечи. Ветер от лопастей бьёт в лицо, как епитимья. Я делаю шаг наружу и вижу Маттиа, ожидающего неподвижно, с тишиной алтаря.

Он смотрит на меня. Не взглядом друга и не врага. Это взгляд читателя. Словно он пытается перелистать страницы моих глаз, пока не найдёт точную главу. Тишина между нами тяжела, как тело. В течение всего полёта Маттиа не встречал моего искреннего взгляда. Я выдерживаю его сейчас, но только до определённого предела. Я знаю, что он ищет: щель, через которую просачивается Алессандро.

— Чёрт… — бормотание выходит искренним. Воспоминания не приходят.

Я спускаюсь с вертолёта. Гравий скрипит под ботинками. Ночь покрывает всё лаком, который существует только перед катастрофой.

Маттиа делает полшага назад. Рука медленно поднимается, и сталь нацелена на меня. Ни слова. Ни предупреждения. Только оружие — простое, чистое — и уверенность жеста.

Я замираю.

Ротор свистит у нас над головами. Монастырь позади меня всё ещё горит, как свежий шрам. Я смотрю на Маттиа, а он измеряет меня, как тот, кто знает ткань: он понимает, что если натянуть ещё немного — она порвётся.

Я открываю и закрываю рот. Воздух входит холоднее, чем должен.

— Я… — слово выходит хриплым, изношенным — здесь.

Оружие не опускается.

Он делает ещё шаг и сканирует моё лицо, словно ищет шов, отделяющий одного мужчину от другого. Ветер стирает любой запах, который мог бы выдать меня. Остаётся только взгляд. Я снова выдерживаю его, потому что знаю: если бы Алессандро был на поверхности, он сейчас улыбнулся бы.

Я не улыбаюсь.

— Если бы это был он, ты уже был бы мёртв — говорю я тихо, почти беззвучно. Мне не нужно произносить имя.

Глаза Маттиа моргают один раз. Ствол не колеблется. Ему не нужно говорить. Взгляд требует доказательств.

Я закрываю глаза на секунду и позволяю телу говорить: правая нога ищет опору, которой не существует. Спина просит стену, которую научилась использовать. Желудок поднимается на полсантиметра, как у того, кто молится перед выстрелом.

Когда я открываю глаза, Маттиа достаточно близко, чтобы я увидел в нём ту же усталость, которую ношу в себе — не от бессонницы, а от того, чтобы держать королевство одной рукой раскрытой, а другой — на спусковом крючке.

— Я не выходил из того места, Маттиа — признаю я. Фраза падает, как галька в стоячую воду. — Он вышел. Я просто проснулся здесь.

Оружие всё ещё поднято, но его глаза сдают на миллиметр, как тот, кто обдумывает сложный счёт.

— Что ты там сделал? — спрашивает он. Почти мольба. Почти приказ.

Ветер кружит вокруг нас. Вертолёт сбавляет обороты, будто тоже хочет слушать. Маттиа прижимает указательный палец к спусковому крючку лёгким касанием мастера.

Он ничего не говорит.

И всё же я понимаю всё.

Воздух входит и выходит, как тупое лезвие. Я действительно не помню.

Есть пустота между последней решёткой и этим холодным полом. Сухая дыра без запаха, без цвета. Я ищу следы в теле: боль в пояснице, узел в рёбрах, соль на руках, кровь под ногтями. Они говорят, что что-то произошло — но не как. И это пугает меня больше любого воспоминания, потому что то, чего я не видел, могло быть хуже всего, что я видел.

Его имя тяжелеет за глазами. Если это он шёл, возможно, он оставил след, который я бы никогда не выбрал. И всё же… я здесь.

Маттиа понимает прежде, чем услышит. Ствол опускается на ладонь, потом ещё на одну. Щелчок возвращающегося курка — это облегчение, не позволяющее улыбнуться.

— Да… это не он — говорит он, лишь взглядом.

Я наполняю грудь, как тот, кто пытается выпрямить рухнувшее здание.

— Меня пугает не то, что я не помню — говорю я твёрдо. — А то, что могло быть сделано от моего имени, пока я спал. Если есть кровь — я не знаю, чья она. Если есть обещание — не знаю, какое было дано. И если есть долг — он пришёл подписанный моим лицом.

— Нет времени на самокопание — обрывает Маттиа сухо. — Как бы ты ни вышел, завтра информация дойдёт до нас. Сегодня ты входишь. Завтра ты садишься. У нас мало времени.

Я киваю. Вертолёт затихает в наших ушах. Ночь снова становится просто ночью.

Мы садимся в машину. Витторио занимает заднее сиденье как твёрдая тень, взгляд спокоен. Он протягивает руку, и я пожимаю её. Костяшки наших пальцев разговаривают при ударе.

— Всё по плану — сообщает он прямо. — Те, кто не должен был ничего видеть, уже выведены с мероприятия, которое устроил Адриано. Я очищаю путь к нему. Двери, коридоры, люди. Тебе нужно только пройти.

— Почему все согласились на переворот? — спрашиваю я.

— Потому что они согласились на надежду на Монархию лучше той, которую Адриано настаивается продавать — отвечает он, впиваясь взглядом в меня. — Надежда покупает молчание. Страх покупает дисциплину. Сегодня мы используем и то, и другое.

Машина пожирает километры. Огни дороги чертят на потолке обратный отсчёт.

Когда мы останавливаемся в безопасной тени, Маттиа разворачивается, открывает бардачок и протягивает мне короткий пистолет — холодный, заряженный.

— Сегодня мы творим историю — говорит он без пафоса. — Ты входишь. Мы закрываем. Мы откроем тетрадь, но именно ты ставишь точку, Дэймон.

Я беру оружие. Вес ложится на ладонь, будто всегда принадлежал этому месту. И впервые с момента пробуждения пустота внутри меня находит цель: двигаться вперёд.

Слишком долго я верил, что мой отец шагнёт на ступени возраста и оттуда передаст мне кресло, как передают дарохранительницу — с торжественностью и тишиной. Я верил, что имя Константини ляжет на меня как мантия, а не как камень. Я верил, что мужчины признают меня не по пролитой крови, а по унаследованной крови. Я видел себя во главе стола, серебряные перстни, бьющие по дереву, и ни один из них не осмелился бы возразить.

Таким я это себе представлял: без криков, без пожаров, без друзей, оглядывающихся через плечо, и врагов, считающих шаги в темноте. Я не стремился войти, разрывая всё на части. Но мой отец сошёл с ума и превратил путь в пепел ещё до того, как по нему можно было пройти.

Он обменял совет на эхо, закон на прихоть, долг на голод. И когда человек на вершине теряет рассудок, те, кто внизу, теряют будущее.

Моя мать умерла, и последний вздох нашёл потолок через мои руки. Моя сестра умерла — или была стёрта, словно честь — это ковёр, который поднимают, чтобы скрыть вонь. Я тоже умер бы, рано или поздно, если бы остался стоять в той же комнате, ожидая благословения движущегося трупа.

Коза Ностра — не могила. Это город.

А города не терпят королей, которые разговаривают сами с собой.

Я хотел верить, что Адриано отдаст мне кресло, как тот, кто вручает меч единственному, способному им владеть. Но человек, который меня породил, хотел инструмента, а не преемника. Он хотел моей руки, но не моего рассудка. Он хотел моего страха, но не моей верности.

Тогда путь стал очевиден: если я хочу сохранить дом, который меня вырастил, я должен поднять руку на того, кто заставляет его рушиться. Это не благородный выбор. Это единственный. Сын, который надеется унаследовать, в итоге остаётся сиротой. Долг не признаёт связей.

Сегодня я перестаю быть сыном, чтобы сделать то, что должно быть сделано.

Адриано вырастил меня защищать Коза Ностру, но он не предполагал, что защищать её придётся от него самого.

Я не помню всего, что случилось этой ночью. Есть пробелы, которые болят сильнее, чем воспоминания. Возможно, это милосердие. Возможно, наказание. Но я знаю достаточно: если что-то было сделано от моего имени, моё имя заплатит по счетам. Разница в том, что долг будет погашен, пока я в здравом уме, точно зная, что делаю. Не плача. Потому что теперь долг не личный — он структурный.

Я должен не себе.

Я должен дому.

И когда я говорю «дом», я не имею в виду особняк, сад или полированный мрамор. Я говорю о телах, которые держат этажи. О семьях, которые едят, потому что мужчины за моим столом держат руку твёрдой. О союзниках, которые процветают, потому что наше слово имеет вес. О врагах, которые дышат медленно, потому что знают: воздух может кончиться.

Я не лучше человека, который был до меня. Я просто более трезв.

Я знаю цену империи: она стоит людей, сна, той части души, которая всё ещё верит в прощение. Разница в том, что я не буду тратить эту монету на алтарь чужого эго — ни над Коза Нострой, ни самого себя. Если однажды моя рука дрогнет — стол узнает другой кулак. Это закон, который нас держит. Остальное — театр.

Те, кто идёт за мной, делают это не из привязанности к лицу, а из надежды на дом, который работает. Порядок не вымаливают. Порядок насаждают. Отныне «лояльность» возвращается к старому смыслу, когда её писали раскалённым железом: оставаться, когда идёт дождь, и молчать, когда решение уже принято.

Кто не захочет — узнает глубину могил. Кто останется — узнает цену и награду. Я буду и сборщиком, и поручителем.

Когда я сяду, это будет не кровь, занимающая место. Это будет долг. Честь — не цветок для обоняния. Честь — это инструмент. Я поставлю дом на ось, выровняю двери, выпрямлю позвоночники, отделю тех, кто клянётся, от тех, кто просто повторяет.

Если понадобится кровь — она будет быстрой.

Если понадобится тишина — она будет абсолютной.

Омерта — не мой щит, а моё зеркало. Когда я посмотрю в него, я не хочу видеть ни тиранию, ни мученичество. Я хочу видеть работающий двигатель: распределённую силу, точный ритм, остановку — только когда придёт время.

Вот кто я: сердце Коза Ностры. Пока я бьюсь — она живёт. Когда я приказываю — она движется. И если однажды я ошибусь — она похоронит меня и пойдёт дальше.

Но не сегодня.

Сегодня я вхожу. Сегодня я сажусь.

Ворота особняка открываются, как напряжённая челюсть, и снаружи мужчины появляются из теней — один за другим, по двое, по трое — пока фасад дома не начинает походить на полную грудь, готовую выпустить воздух.

Они приближаются без лишнего шума, с дисциплиной тех, кто понял точное время сменить имя на алтаре.

Первый останавливается в шаге, подбородок опущен, рука на груди.

— Дон.

Второй повторяет, глубже:

— Крёстный.

Затем это становится хором. Я держу позу — прямая спина, холодный взгляд. Маттиа выступает вперёд. Ветер режет тишину, как короткое лезвие:

— Вперёд.

Мужчины двигаются с Маттиа и разрывают строй без шума. Они валят то, что должно упасть — на пути, в саду, за живыми изгородями. Никто ничего не объявляет. Никто не спрашивает.

Капореджиме, который саботировал подсчёт, хватают за воротник прежде, чем он успевает расстегнуть пиджак. Сухой удар сгибает его; он падает на землю, не успев среагировать. Двое солдат, шептавших голос «против», вытаскивают на дорожку из самшита и исчезают среди листвы — уведённые силой, без возврата.

Метрдотель, спрятавший записку под льняной скатертью, получает скрученные назад руки и зафиксированные запястья прежде, чем успевает попросить объяснений. Повара, которые сервировали наверху два стола — стол Адриано и стол страха — выведены по одному, вытолканы из дома с эффективностью того, кто подметает зал до прихода гостей.

Зачистка.

Через несколько минут главный двор успокоен. Верные остаются. Остальные — нет.

Я вхожу только тогда, когда газон становится безмолвным.

Мрамор входа возвращает звук моих ботинок — сухой, двойной. Воздух пахнет недавним воском и старой кожей, как всегда. Ничего не изменилось, кроме хозяина дома. Маттиа становится рядом со мной. Двое капореджиме остаются на шаг позади, неподвижные, руки стиснуты перед телом, внимательные к любому отклонению.

— Адриано с членами Совета в бальном зале — говорит Маттиа тихо, прямо. — Восточный коридор. Двойные двери. Витторио уже закрыл все выходы.

Я киваю.

Оружие тяжелеет в моей руке. Я сжимаю рукоятку с силой, пока металл не начинает скрипеть в ладони. Нет места сомнению. Это будет первый раз, когда я посмотрю на Адриано, зная, кто он: мёртвый человек. Не случайно, не метафорически. Мёртвый, потому что он уже пересёк точку невозврата, а будущее должно дышать.

Я иду по главному коридору, как тот, кто пересматривает клятву с каждым шагом. Стены покрыты портретами, наградами в тяжёлых рамах, записями обедов, союзов и празднеств. Ни один из них не имеет значения. Ковёр продавливается под моими шагами, словно был соткан для этого. Впереди двери зала остаются закрытыми. Высокие. Толстые. Сообщницы.

Я останавливаюсь перед коридором, ведущим к моему отцу.

Я чувствую тяжесть всего дома на своей спине. Горячую сталь в руке. Снаружи ночь давит на стены, словно хочет войти вместе со мной.

Маттиа выступает на полшага и преграждает мне путь. Он смотрит на меня. Нет страха, нет сомнения — только тяжесть того, кто знает, где находится и зачем.

— Мы все здесь ради тебя и ради Коза Ностры, Дэймон — говорит он. Каждое слово — камень на землю. — Помни это.

Я глубоко вдыхаю.

Я помню.

И делаю первый шаг.

ГЛАВА 12

ДЭЙМОН

Дверь поддаётся с треском насильно сжатого дерева, и мир переходит в замедленную съёмку.

Сначала приходит запах: старое вино, дешёвый виски, порох, пролежавший слишком долго. Затем стол — льняная скатерть, натянутая с точностью, всё ещё влажные бокалы, серебряные кольца, брошенные рядом со столовыми приборами, как маленькие личные вердикты. Двенадцать сидящих мужчин. Двенадцать дыханий, которые останавливаются, когда видят меня.

Первый звук — не выстрел. Это разбитое стекло — один из советников сжимает бокал слишком сильно, и страх лопается раньше, чем принято решение.

Второй звук рвёт воздух. Другой советник выхватывает оружие из-под пиджака и стреляет в соседа справа. Его голова откидывается назад; вино и кровь смешиваются на столе. Прежде чем кто-то успевает понять, что происходит, ещё один выстрел раздаётся из глубины зала: высокий мужчина с ухоженной бородой попадает в плечо старого союзника и разворачивается, пытаясь прицелиться в меня. Не успевает.

Отто Сантино, дед Маттиа, остаётся сидеть. Он лишь опускает голову на градус, прикрываясь, как тот, кто оберегает слабое пламя.

Белая скатерть быстро пачкается. Горячие гильзы выпрыгивают, кружатся в воздухе и падают на пол с неровным металлическим звуком. Один мужчина открывает рот, чтобы закричать, но не издаёт ни звука. Официант застывает с супницей в руках; суп вытекает и растекается по полу.

Моё имя пересекает зал, не будучи произнесённым.

Маттиа входит за мной, точный и безмолвный, как тень. Витторио заходит с фланга с двумя людьми. Мне не нужно ничего приказывать. Мужчина с бородой, который попытался выстрелить вторым, падает лицом в тарелку; паштет и кровь смешиваются. Правая рука моего отца схвачена и раздавлена о собственный стул коротким ударом.

Стол понимает новый язык: подчинение.

В центре — Адриано. Ошеломлённый видом собственного заместителя и советника, распластанных на столе, слишком неподвижных, чтобы это было притворством.

На секунду он пытается подняться с древним достоинством человека, который верит, что костюм даёт власть. В следующую секунду его глаза считывают зал: боковые двери закрываются, мои люди на флангах, советники нейтрализованы, Отто жив. И я — застывший в дверном проёме, с опущенным оружием, с нетронутым решением.

Это не сын, прерывающий ужин.

Это переворот, открывающий мой новый зал.

Адриано не говорит.

Он бежит.

Не к главному выходу. Он бежит внутрь дома — в коридор, скрытый за ширмой, узкую дорожку ковра, ведущую к лестнице на верхний этаж. Он знает, что сегодня нынешний Капо Коза Ностры должен умереть. И выбирает место, где хочет упасть.

Время возвращается в норму.

— Закрыть! — Мой голос пересекает зал.

Боковые двери запираются. Любые оставшиеся сомнения испаряются. Маттиа пересекает стол, выбивает оружие, отталкивает тело, которое всё ещё обдумывало сопротивление. Витторио указывает, распределяет функции: один солдат бежит на террасу, другой занимает холл.

Остальные опускают головы. Некоторые — из уважения. Большинство — ради выживания.

Я иду по коридору, забрызганному кровью, оружие крепко в руке. Сжимаю, пока металл не начинает давить на кость. Портреты на стенах смотрят на меня: молодой Адриано, Адриано с медалями, Адриано в окружении мужчин, изображающих почтение.

Сегодня я отвечаю им взглядом.

Я прохожу мимо ширмы и вхожу в скрытый коридор. Лестница поднимается передо мной — узкая, старая, скрипящая под тяжестью памяти. Наверху — звук шагов Адриано. Ритм, который я выучил в детстве и игнорировал в юности.

На перилах — древние следы пальцев. В воздухе — знакомый запах триумфа и страха.

Я останавливаюсь на первой ступени.

Позади меня зал дышит под контролем Маттиа. Слева Отто впервые поднимает лицо и говорит взглядом: «иди».

Я поднимаюсь. Каждый шаг — обратный отсчёт. Каждая ступень — статья закона, который я переписал сам. Когда я достигаю верхнего этажа, я чувствую, как будущее дышит через ствол оружия. Сегодня нет благословения, нет завещания, нет речи. Есть казнь.

И я поднимаюсь, чтобы вручить её человеку, который пытался сделать то же самое со мной.

Терраса открывается передо мной. Холодный ветер, каменный пол, город, рассыпанный неровными огнями внизу.

Адриано ждёт меня. Стоя. Оружие опущено, но готово. Улыбка того, кто тренировался к этому моменту годами.

— Когда ты родился — начинает он, не даря мне первого движения, — я почувствовал то, что не сочетается с такими мужчинами, как мы. Надежду. Я посмотрел в те грязные от крови глаза и понял, что ты принесёшь мне гордость. Что Омерта получит совершенного зверя. — Он приподнимает подбородок. Ствол пистолета движется вместе с ним, без угрозы. Просто присутствие. — Твоя человечность — вина твоей матери. Мне следовало убить её во время твоего обряда инициации. Я дал ей слишком много дыхания. И ты дышал за неё до сих пор. В конце концов, она добилась своего. Она испортила мой шедевр.

Воспоминание лопается в основании моего черепа. Тёмный потолок. Запах пороха. Мой послушный палец.

Я глотаю железо.

— Что ты сделал с Алессандрой? — спрашиваю я.

Мой голос выходит хриплым.

Он медленно моргает, как тот, кто выигрывает время.

— Ты знаешь.

— Я хочу услышать из твоих уст. — Я делаю шаг вперёд; ветер прижимает пиджак к моим рёбрам. — Говори, гнида.

Его глаза не отводят взгляда.

— Я любил свою дочь — утверждает он без дрожи. — Она стоила союзов, которые ты никогда не получишь с помощью пули. Мостов. Открытых дверей. Она была ключом к тому, что ты будешь взламывать в темноте. Я сделал то, что должно было быть сделано, чтобы сохранить всю доску.

Кровь поднимается слишком быстро. Мир сужается.

— Тогда зачем убивать всех, чтобы править? — Крик режет ветер. — Зачем сжигать столбы, чтобы поддерживать стеклянные потолки, Адриано? Зачем?!

Он криво улыбается, терпеливый, как обученный палач.

— Ты поймёшь. — Он поднимает оружие на сантиметр. — Чтобы держать Коза Ностру на ногах, жертва начинается с самых больших столпов. Мелкие ничего не держат, они только отбрасывают тень. Когда имя имеет вес, оно платит по счетам. Твоя мать заплатила. Твоя сестра заплатила. Теперь моя очередь. — Он глубоко вдыхает. — И если понадобится, ты тоже заплатишь. Мы все жертвы, Дэймон.

Ночь сжимает моё горло. Моя рука сжимает рукоятку пистолета, пока костяшки не белеют. Ветер приносит соль и память.

— Я пришёл не понимать — говорю я тихо. — Я пришёл закончить.

Его глаза блестят, почти удовлетворённо. Двое мужчин. Два ствола. Только одна пуля возможна.

Ни один из нас не моргает.

— Я знаю, что умру — говорит он, как тот, кто комментирует погоду. Ветер дёргает его галстук в сторону. — Я не предполагал, что это будет так… это меня удивляет. — Он прищуривается. — Как ты сбежал от Люциуса?

— Не твоё дело.

— Конечно, моё. — Он наклоняет голову, гордый собой. — Это только доказывает то, что я всегда знал: ты величайший солдат, которого когда-либо производила Омерта.

Я чувствую, как Алессандро кивает головой внутри меня. Когда я говорю, голос выходит холодным:

— Я ничего ни у кого не крал.

Адриано смеётся, сухо.

— Нет? А маленькие дети в церкви? — Воспоминание приходит, как ствол, приставленный к уху. — Ты — бомба замедленного действия, сын. В один прекрасный день ты взорвёшься. Выйдешь из-под контроля и убьёшь больше, чем необходимо. И когда поймёшь это — будешь править кладбищем.

— Заткнись.

— Ты правда думаешь, что я не хотел тебя на этом стуле? — Он делает шаг. Затем останавливается. — Я создал тебя для этого. Если я падаю, а ты поднимаешься… — улыбка превращается в шрам, — я удовлетворён тем, что внёс вклад.

— Иди на хуй.

Я поднимаю оружие. Адриано не целится в ответ.

Он опускается на колени.

Его колени ударяются о каменный пол со звуком точки в конце. Он раскрывает руки и отбрасывает свой пистолет далеко в сторону. Металл кружится, бьётся и исчезает в темноте.

— Женись на женщине с именем — просит он с колен. — Дай лицо короне. Чрево — трону.

— Я буду править один. — Мой голос выходит прямым. — Наша линия заканчивается здесь.

Он тихо смеётся. Гордый даже в конце.

— Я отдал бы всё, чтобы увидеть лица врагов, когда они узнают, что человек, который сводил счёты в тенях, был моим сыном. Истинным наследником.

Я делаю шаг. Ветер несёт мои слова до самого края плиты.

— Ничто больше не имеет значения. Ты отправишься в ад.

— Я буду ждать тебя там, мой сын. — Он раскрывает руки шире. — У нас зарезервировано место.

Я приближаюсь, пока ствол не затеняет его лоб, мир сжимается вокруг.

— Власть — не аплодисменты — говорю я спокойно. — Это тишина. Ты задержал дом банкетами, речами и дешёвым страхом. Я выпрямлю Омерту холодными руками. Кто — камень — останется. Кто — песок — уйдёт в сток. — Я наклоняю лицо, позволяя ему видеть меня целиком. — С сегодняшнего дня ни одного соглашения без цели. Ни одной войны без наследия. Ни одного человека над нами.

Он смотрит на меня, как тот, кто узнаёт собственное творение — и принимает трещину.

Я поднимаю подбородок.

— Ты сказал, что воспитаешь меня во тьме. И воспитал. Теперь, как Капо Коза Ностры, я выхожу из неё. И да будет свет.

— Да благословит тебя Бог, сын мой.

Моя улыбка коротка.

— Не сын. Крёстный.

Выстрел звучит сухо.

Пуля входит чисто в центр лба, гасит улыбку на полпути и вылетает, унося ветер. Голова на мгновение склоняется. Затем тело падает набок — тяжёлое, окончательное.

Я прячу всё ещё тёплое оружие за пояс.

На террасе остаётся то, что всегда поддерживало империи: тишина.

А внутри неё — свет, который я зажёг сам.

Точка.

ГЛАВА 13

ДЭЙМОН

Тишина после выстрела имела вкус пустой церкви.

Ветер с террасы прошёл сквозь рот моего отца и спустился по лестнице раньше меня, увлекая за собой сладкий запах только что сгоревшего пороха. Я не молился. Король пал, и город на горизонте, казалось, затаил дыхание, как тот, кто слушает вердикт.

Я спускался ступень за ступенью, чувствуя древнее дерево под тяжестью нового человека. На площадке, коснувшись холодной стены, я услышал, как зал возвращает пульс: мебель передвигают, голоса стихают, оружие возвращается в кобуры, приказы выполняются. Это был Второй день: разделить воды — верхние и нижние; те, что служат для дыхания, и те, что топят; мужчин, которые хотели видеть меня живым, и мужчин, которые предпочли бы меня мёртвым.

Теперь это мой дом.

Это моё кресло.

Всё, что меня окружает, принадлежит мне.

Я Капо Коза Ностры. Я тот, кем родился быть, то, что мой отец терпеливо и жестоко спланировал.

И я также — человек, которым Алесса никогда не хотела, чтобы я стал.

Выходя из комнаты, которая была комнатой Адриано — а теперь моя, — коридор кажется слишком тихим. Мир — это следствие, но ещё не было достаточно войны, чтобы его оправдать. Переворот был быстрым, чистым, неизбежным. И всё же всё, что я сделал, родилось задолго до этой ночи, в тот миг, когда мой отец решил лепить меня, как глину, и с высокомерием поверил, что я никогда не поставлю его на место, если он переступит черту.

На пороге у входа меня ждёт Маттиа. Слишком напряжённый, чтобы притворяться, слишком спокойный, чтобы казаться нервным.

— Ты не поедешь в Павию — говорит он спокойно, как тот, кто ставит своё тело перед поездом.

Я прохожу мимо него, не отвечая. Главный холл открывается, и я смотрю на дом с жестокой ясностью того, кто видит вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они притворяются. Диван, на котором Адриано принимал тех, кого считал важными. Журнальные столики с излишком серебра. Рамы на стенах — издания собственной лжи. Ковёр, который знал и кровь, и шампанское в одну неделю. Я провожу рукой по спинке дивана, смахивая невидимые ворсинки.

Это мой дом.

И это было преступлением — то, что сделали с ним ещё до того, как он стал моим.

— Я поеду — говорю я наконец. Голос тащит железо. — И это не просьба.

Маттиа следует на шаг позади, не ошибаясь тоном.

— Ты не знаешь, что случилось в Калабрии, в монастыре Люциуса. Не знаешь, что там происходит сейчас, и жив ли ещё Люциус. Ты — Капо. Орден потребует сообщения, союзники захотят объяснений, банкам нужна подпись твоего отца, а людям нужно время. Если ты исчезнешь в Ломбардию сейчас, мы потеряем повествование и купим войну. Возможно, две.

Я останавливаюсь перед дверью, выходящей в сад. Газон чист. Ночь неподвижна. Моё отражение в стекле возвращает мужчину, который только что разрубил древний узел. Я становлюсь к нему в профиль и говорю достаточно громко, чтобы весь дом слышал:

— Время сейчас будешь покупать ты. — Я поворачиваюсь к Маттиа. — Ты скажешь, что Адриано заболел. Что по предписанию врача он не может принимать ни визитов, ни аудиенций. С его кольцом мы с тобой подпишем всё: Совет, Орден, банки, прокуратуру, всех, кому нужно увидеть чернила и серебро. Почерк будет его. Печать — его. Дом продолжает стоять. А когда попросят увидеть старика — пусть просят письменно.

Маттиа смотрит на меня, как тот, кто слышит хорошо обоснованный приговор и ненавидит признавать, что это работает. Он открывает рот, но тут же закрывает. Прокручивает весь план в тишине.

— И всё же ты не можешь ехать лично в Ломбардию — настаивает он твёрдо. — Тем более теперь, когда ты Капо. Любой выстрел, который ты услышишь там, будет не только твоим. Он будет всей Сицилии.

— Снаружи никто не знает, кто я — обрываю я сухо. — Седьмой сын всегда был слухом, хранимым за семью замками. Те, кто произносил моё имя, делали это здесь, внутри, и уже поняли новую грамматику. За этими стенами я — просто лицо. А любое лицо пересекает границу, не поднимая ничьей головы.

Он выпускает воздух через нос — не то смех, не то злость.

— Наполовину правда, наполовину самоубийство — говорит он. — И я не скажу, что самоубийство — хорошая идея. Яд есть яд, Дэймон. Даже в малой дозе он тебя выебет.

— Всё, что имеет значение, сопряжено с риском. — Я приближаюсь, плечо почти касается его. — Я подписываю ответственность. Ты держишь ось. Витторио чистит края. Отто свидетельствует за столом. Я еду в Ломбардию без фамилии, вижу своими глазами, подтверждаю своими руками и возвращаюсь с ответом. Если Павия — центр — она горит. Если есть живые люди, ответственные за труп Алессандры, я привезу их живыми. Если есть виновный — я привезу его за шею. Но я поеду.

Он качает головой — не в знак несогласия, а потому что знает меня.

— Ты не торгуешься, когда в разговор входит имя Алессандры — говорит он, понижая тон, но не теряя твёрдости. — Если ты это сделаешь, это должно быть на несколько дней. Орден не принимает долгого молчания. Сообщение «Адриано болен» покупает тебе время, но не месяцы. До тех пор официальная версия проста: старик жив, отдыхает и подписывает. Ты садишься на трон без шума. Преемственность происходит без огласки. А когда попросят твоё лицо — мы дадим его в своё время, в своём зале.

— Несколько месяцев? — повторяю я, взвешивая число, как взвешивают патроны.

— Нет. Месяцы заставили бы меня придумывать ещё одну ложь. Дерьмо… почему у меня всегда такое чувство, что я облажаюсь в этих решениях?

— Даже используя имя Антонио Риччи, я не вырву правду за один день. Я войду как настоящий священник, Маттиа.

Воздух нагревается.

— Почему ты такой упрямый? И хуже того… почему я всегда рассматриваю возможность принять твои безумства?

Я снова пересекаю диван, сервант, стол с бесполезной лампой. Пол этого дома всё ещё должен заново выучить правильный вес. Я говорю, не глядя на него:

— Ты очистишь архив моего отца. Подписи, образцы печати, фирменные бланки. Похорони старые версии и создай новую историю болезни с семейным врачом. Кто будет проверять — найдёт согласованность. Кто усомнится — потеряет доступ.

— Могу поговорить с Витторио… — Маттиа включается, уже в оперативном режиме. — Каприни остаётся в Палермо, пока не выцедит больше имён, чем мы знаем. Письмо в Орден выйдет завтра из твоего кабинета, с назначенным временем, чтобы не выглядеть запоздалой и удобной реакцией. — Он вздыхает. — Дэймон, если ты снова потеряешь контроль, ты раскроешь, кто ты. Раньше Ватикан был на нашей стороне.

— Мы и есть Ватикан, Маттиа. Что за хрень ты несёшь?

— А ты представлял, что Ватикан может быть вовлечён во всё это?

Это плохая гипотеза. Худшая из возможных.

— Они не были бы вовлечены — отвечаю я, поворачиваясь. — Они были бы первыми, кто защищал бы Алессандру. Не хватает только одного: ты перестанешь пытаться защитить меня от меня самого. Я еду в Павию. Кто войдёт туда — я. Кто выйдет — тоже.

Челюсть Маттиа твердеет. Он смотрит дальше меня, в коридор, словно высчитывает, сколько ступеней в падении. Когда он возвращается, решение готово — не то, которое он хотел, а то, которое умещается.

— Тридцать дней — говорит он коротко. — Я смогу отправить тебя в дорогу скрытно. Мне нужно это время, чтобы создать солидную историю в Святом Престоле. Реальный запрос на размещение в Монастыре Павии. Я буду говорить с миром отсюда, твоим голосом и кольцом Адриано. Если ты пробудешь без связи больше трёх дней, я отправлю всех людей в Ломбардию. Они вернутся только когда вытащат тебя оттуда.

— Справедливо.

— Я всё ещё считаю, что идея войти в католический монастырь под видом священника — отстой.

Я пожимаю плечами.

— Единственное, чем я не могу быть — это Бог, Маттиа. Я сгорю в тот момент, когда ступлю в рай.

Он вздыхает, в последней попытке.

— Ты меня игнорируешь.

— Нет. Я просто не хочу слышать, как ты опровергаешь мои идеи. Это другое.

— Блядь, ты нас поимеешь.

— Почему так много страха? Говоришь так, будто я вернусь оттуда женатым на монахине.

Он не смеётся, но узнаёт шутку.

— Если бы это было так, я бы поблагодарил.

— Их же называют невестами Христа? — провоцирую я. Он отрицательно качает головой, устало. — Будь что будет. Я еду, и это не открытое решение. Маттиа сопротивляется ещё секунду, постукивая жёстким конвертом по пальцам. Он знает, что выбора нет. И знает, что хуже того — он уже начал выполнять план.

— Да благословит меня Бог мудростью. Поехали. — Он указывает на конверт. — Документы всех вчерашних покойников. Я создал мотивы и свидетельства о смерти. Капореджиме поручили убить семьи. А ты — всего лишь Дэймон Де Марко. Этого имени не существует ни в одной записи. Не оставляет следов. Я отправлю людей от имени Адриано расследовать, что произошло в монастыре Люциуса. Мне нужно быть уверенным, что это не отразится на нашем… новом плане.

Я прячу конверт в пиджак. Дом вокруг выпрямляется на полсантиметра. Иногда это всё, что позволяет ночь.

— Ах да — Маттиа добавляет без вида услуги. — Данте на карте. Хочешь ты этого или нет. Он вздыхает по Беатриче и истекает кровью из-за обещания. Это открывает двери… или взламывает наши. Ступай холодно.

— Я ступаю холодно — отвечаю я. — А если поскользнусь — заморожу пол. Готовь почерк старика. Я подготовлю своё отсутствие — заключаю я.

— А я — твоё присутствие — возвращает Маттиа твёрдо. — Пока ты исчезаешь, Дон сидит, говорит и подписывает. Никто не должен знать, что рука с ручкой — моя.

— Никто не узнает — говорю я, уже поворачивая к чёрному ходу. — А когда узнают — будет поздно для любого «но».

Я иду к служебной двери — той, которую семья никогда не использовала, считая маленькой, а я использую, потому что она работает. Проходя мимо дивана, я двумя пальцами поправляю кривую подушку. Всё должно лежать там, где ему место.

Я беру пальто с крючка, ключи без герба и тишину, которая мне служит. На пороге Маттиа всё ещё говорит, не спрашивая разрешения, без извинений:

— Если ты найдёшь правду об Алессандре за любой дверью — помни: она не просто твоя сестра. Это наша самая дорогая монета.

— Она никогда не была монетой — говорю я.

И выхожу.

Ночь кусается холодом. Машина без номеров ждёт с заглушённым мотором. Я сажусь в неё, как тот, кто меняет кожу. Второй день начался с разделения вод. Я их использую: верхние — чтобы дышать, нижние — чтобы топить тех, кто нуждается.

Выстрел разрывает тишину снаружи.

Моё тело реагирует раньше мысли — напряжение, ось, защита с оружием. Маттиа появляется снаружи с пистолетом на готове.

— Что за хрень?

Звук прекращается. Возвращается. Два сухих хлопка.

Когда мы возвращаемся внутрь, Маттиа смотрит на меня. Во взгляде не вопрос. Обвинение.

— Что ты сделал в Калабрии, Дэймон?

Воспоминание твердеет в моей голове.

— Я… не знаю. — Ещё один выстрел. — Кто?

— Данте.

ГЛАВА 14

ДЭЙМОН

Первым входит не человек.

Входит ветер — притянутый с необычной для меня яростью.

Двери особняка с силой ударяются о стены, словно их толкает ураган, и затем появляется Данте Барбьери: глаза в огне, челюсть скрипит стиснутыми зубами, шаги не спрашивают разрешения, а выдох достаточно тяжёл, чтобы вывести из равновесия весь зал.

— Ты, гнида! — он выплёвывает слова, будто это лезвия и они действительно могут меня ранить. — Мы же договаривались! Она должна была уйти с тобой, а ты её бросил!

Прежде чем он достигает главного ковра, мои люди смыкают круг. Плечи. Руки. Стволы. Маттиа не нужно ничего приказывать; движение рождается из единого мускула и единого взгляда — моего.

— Я абсолютно ничего не помню.

Данте пытается рвануться вперёд, но два кулака толкают его назад. Он снова ругается, и снова, пока не исчерпывает весь словарь, оставляя только голую ненависть и злобу.

— Трус! Сукин сын! Иуда!!!! — Он тяжело дышит. — Беатриче была готова. Я сказал, что это её единственный шанс. Я сказал, что это моё обещание!

Я наблюдаю в тишине. Весь коридор сжимает воздух, будто дышит через узкую трубу. Кровь на костяшках пальцев зудит воспоминаниями, которые не мои — или которые я предпочитаю считать не моими.

Я думаю, и мысль приходит как чистый порез: Беатриче нигде не было, когда я проснулся. Ни письма. Ни предупреждения. Ничего, что объяснило бы, почему другая моя сторона оставила её. Это говорит больше о нём, чем о ней.

Алессандро не справедлив.

Я справедлив — не потому что меня трогает справедливость, а потому что моё слово — единственный цемент, который ещё держит это здание.

— Ничто из того, что я сделаю, не исправит содеянное — говорю я наконец без приправ. — Но я могу подключить Церковь. Могу запросить её перевод в Святой Престол и в Павию. Возможно, мне удастся открыть двери, которые ты настаиваешься вышибать грудью.

— Святой Престол не может тронуть казалезскую мафию, Алессандро. И ты это знаешь. — Он делает паузу. Что-то лопается за его взглядом. — Погоди… ты можешь запросить? Почему… все вокруг тебя в абсолютной защите?

Данте поворачивает лицо, обводит взглядом зал и понимает медленно то, что его тело уже знало: солдаты Коза Ностры защищают меня, как нерв защищает кость.

Он поворачивается ко мне, тише, интенсивнее. Дом сжимается.

— Где Адриано?

— Внутри моря, его едят рыбы.

Его глаза расширяются. Не от страха. От понимания.

— Ты совершил переворот в Монархии — говорит он сквозь зубы.

— Меня учили её сохранять. — Я делаю шаг вперёд, и мои люди расступаются, как вода. — И если для сохранения мне нужно быть в кресле — я сажусь. Если мне нужно убить, чтобы она жила — я убиваю. Монархия дышит, потому что кто-то убрал руку с её горла. И этот кто-то — я.

Данте смеётся без юмора, как железо, скребущее по дну горла.

— Сохранять без слова? Ты гарантировал. И всё равно бросил Беатриче, зная, что её ждёт.

— Я её не бросал. — Мой голос опускается на тон, который не торгуется. — Я проснулся посреди пламени. Тот, кто вышел вместо меня, не оставил ни следа, ни записки, когда я проснулся. Я не знаю, почему…

— Не важно, блядь, почему, Алессандро.

— Да. Ты прав.

Мой голос становится безразличным. Теперь мне… лень.

Он медленно глотает, как тот, кто пережёвывает худшую часть правды.

— Я пришёл не просить прощения. — Данте выпрямляется внутри окружения. — Я пришёл, молясь, чтобы Адриано тебя убил. Ты сказал, что выполнишь обещанное, но ты всего лишь человек, запертый в собственных желаниях и целях.

Возможно, он прав. Но это ничего не меняет. Цели достигают не для того, чтобы стать кем-то. Нужно быть кем-то, чтобы их достичь. И если мне нужно быть гнидой — что ж, пусть.

Маттиа напряжён на правом фланге, позади людей, окружающих Данте. Его вздох слышен, когда он понимает, что всё, возможно, на краю пропасти — и что, если полагаться на меня, всегда можно упасть.

— Люциус? — спрашивает мой советник, как тот, кто не хочет слышать ответ. — Он жив?

Данте смотрит на него острыми глазами. Если бы они были ножами, Маттиа был бы уже мёртв.

— Жив, но предпочёл бы быть мёртвым. — Он вдыхает. — Дочь Люциуса нашли, но после того, как ты убил Джордано… после того, как Люциус потерял информацию, которая спасла бы жену… её прислали утопленной в канистре с бензином. Прошлой ночью. — Голос срывается, затем твердеет. — Потому что ты… ты её убил, блядь.

Мой тяжёлый выдох — не извинение. Я не обязан им. Есть действия и последствия. Нет сожалений — в лучшем случае запоздалая попытка выбрать другой путь. Конечно, я только что просрал любую будущую возможность хороших отношений с Люциусом.

— Я могу забрать Беатриче оттуда — говорю я. — Я заберу её оттуда и оставлю здесь. Ты решаешь, что с ней делать.

Это не благородный жест. Это сдерживание ущерба.

— Ты ничего не можешь сделать.

Я смеюсь сухо.

— Ты сказал, что никто не выходит из того ада. Моё присутствие здесь доказывает обратное.

Он бросается вперёд. Лезвие касается моей шеи. И всё же Данте не доведёт своё желание до конца. Никогда.

Каким-то образом он всё ещё связан со мной из-за Люциуса.

— Давай же, падре Данте… — подбадриваю я. — Закончи дело.

Солдаты децин вдавливают стволы оружия в его тело. Одного движения моего пальца достаточно, чтобы держать их на расстоянии от спускового крючка.

— Ты, сукин сын! — рычит Данте.

Он в ярости, в сильной ярости.

— Отойдите. — Я отказываюсь от любого шанса на спасение, которое не исходит из моих собственных рук. — Отойдите, блядь.

Они подчиняются, испуганные. Я бы тоже испугался, но это риск, который я выбираю.

— Ты мог сделать что-то вчера — сказал Данте, нож всё ещё у моего горла. — Ты мог сдержать слово…

— Я предлагаю его сдержать сейчас. Понятия не имею, как я оттуда вышел. Что-то ещё случилось?

Хриплый смех. В нём больше информации, чем он говорит, что имеет. Данте отступает на два шага; лезвие отступает вместе с ним.

— Ты убил Анастасио — говорит он. — Его жену похоронили вместе с ним. Она была подругой детства Беатриче. Она опустошена. Не говори, что тебе жаль.

— Мне не жаль.

Это должно было бы взбесить его. Не случается. Данте учится быстро. Возможно, только сейчас он понимает, почему я так известен. Слава всегда предшествует хаосу.

— Но, как я сказал — продолжаю я, — я могу вернуть свободу Беатриче.

— Не можешь.

— Почему, Данте?

Он поднимает взгляд к потолку, будто ему нужен этот жест, чтобы выдержать то, что последует.

— Люциус… даже если он не сказал, он задаётся вопросом, как ты сделал всё это в одиночку. Его глаза устремлены на всех нас.

Его отчаяние ощутимо. Дыхание срывается. Он всё ещё ищет решение для проблемы, которая не так серьезна, как кажется.

— Я не выдал тебя — говорю я. — По крайней мере, насколько я знаю.

— Нет, не выдал — соглашается он. — Но сделал хуже. Последствие твоего нарушенного обещания принесло нечто гораздо более дорогое.

Он тащится в центр зала. Тело кажется тяжелее, чем когда он вошёл.

— Нет ничего настолько плохого, что нельзя было бы исправить.

Данте смеётся. Сначала с презрением, потом с усталостью. Печаль теперь иная — глубже, уродливее.

— Вчера была ночь смотрин в Казалес — говорит он. — Люциус не захотел откладывать. Невесты — это монета союзов. Без союза нет Монархии. И угадай, кто остался без невесты?

Дерьмо.

— Люциус — отвечаю я. — Как и ты.

Он поворачивается спиной. Я не вижу его унылого лица, вылепленного чувством собственной бесполезности, от того, что он доверил мне своё единственное ценное достояние.

— В прошлом году я умудрился, чтобы она заболела. В другом — сделал так, что она понадобилась на презентации казалезской доктрины для партнёров. Но теперь… под подозрением Люциуса рисковать было нельзя. Поэтому, на его глазах, я сказал, что буду участвовать в смотринах…

— Нет… — Я делаю полшага. — Не говори мне, что ты взял руку Беатриче в жёны…

— Я попытался. — Он поворачивается. — Но Люциус вышел вперёд. Кто будет настолько безумен, чтобы вырвать женщину из рук самого Капо? — Воздух тяжелеет. Он смотрит на меня. — Этого бы не случилось, если бы ты выполнил уговор.

Данте поднимает нож, всего на ладонь. Запятая между двумя выстрелами.

— Я мог бы убить тебя сейчас. — Его голос не дрожит. — Но кресло, в котором ты сидишь, сделает это за меня. Короны горят изнутри. Дым всегда найдёт выход.

— Могу попытаться поговорить с Люциусом.

— Нет. Ты меня подставишь и себя подставишь. Он подозрителен. Он учует твой голос в моей шкуре.

— Тогда зачем пришёл?

Я делаю полшага. Мои люди инстинктивно расходятся.

— Чтобы получить удовольствие видеть тебя мёртвым. — дикая искренность. — Сегодня не вышло.

— Тогда придётся подождать. — Я указываю подбородком на пустое кресло. — Желательно сидя.

— Люди Коза Ностры действительно такие, какими их описывают — сплёвывает он, глядя поверх меня на моих. — Я ошибся, думая иначе.

Я смотрю на него. Разруха в нём не театральна. Имя Беатриче гнило внутри него всю ночь.

— Здесь мужчины не влюбляются — говорю я тихо, чтобы причинить боль. — Страсть — это оружие, которое указывает на владельца. Отец Беатриче принадлежал Казалезской Монархии. Дети — тоже. Империи держатся на владении.

— Как и твои дети будут принадлежать — возвращает он не моргнув.

Я держу лицо каменным. Внутри лезвие поворачивается.

— Линия Константини заканчивается на мне.

Данте смеётся сухо.

— Это нарушает правила.

— Правила устанавливаю я. — Я приближаюсь достаточно, чтобы он мог сосчитать мои поры, а не мои грехи. — Какой срок помолвки Люциуса и Беатриче?

— Три года.

Три года. Часы с зубами.

Я думаю обо всём, что не было сказано с тех пор, как Данте ворвался, разбивая воздух. Его недоверие не беспричинно.

Я дал повод.

Если он всё ещё здесь, то не из вежливости; потому что какая-то надежда держит его на ногах — кривая надежда на то, что между людьми Омерты, когда слово сказано, порез приходит позже. А я режу.

Я всегда резал.

У меня есть шрамы, чтобы доказать. У них — похороны.

— Нет возможности вмешаться сейчас — опережает Данте, как тот, кто пытается закрыть дверь, прежде чем я её толкну. — Ни ты, ни я.

— Тогда ждём. На пороге свадьбы я действую. Перед алтарём.

— Я не верю тебе. Я должен быть полным идиотом, чтобы снова доверить тебе огромную ответственность.

— У тебя нет выбора. Я мог бы убить тебя за то, что ты так вошёл и приставил нож к моей шее в моём доме. — Я указываю без спешки на то место, где было лезвие. — Я знаю масштаб последствий, которые ты уже спровоцировал, и тех, что спровоцировал я. Я беру на себя ответственность за свои — полностью.

— Мы не друзья — сплёвывает Данте тихо. — И Люциус узнает, что именно ты сидишь в кресле Капо.

— Я знаю. — Я ничего не отрицаю. — И знаю, что он попытается это использовать. Давление, шантаж, литургия… старые игрушки. Хорошо, что он знает, что здесь сейчас я. Он придержит эту информацию. Кресло, в котором я сижу, всё ещё может принести ему выгоду. Поэтому, даже если его жена умерла, он не пойдёт на эти ворота с вооружёнными людьми.

Данте дышит через нос. Ярость оседает глубже, там, где ненависть перестаёт кричать и начинает планировать.

— У всего есть цена, Константини — говорит он наконец. — Даже у не-возмездия Люциуса есть цена. И эту цену… — он медленно двигает головой — даже он сам ещё не знает.

Три года.

Три года, чтобы очистить дом, накрыть стол, согнуть Орден, пролить то, что нужно пролить, и разорвать то, что необходимо, не обрушив потолок.

Три года, чтобы выучить колени Люциуса наизусть и когда придёт церемония с цветами и сталью — толкнуть его знамя внутрь его собственного костра — не ради Данте, а ради себя. И заодно убить двух зайцев одним выстрелом.

— Слушай, Барбьери. — Мой голос опускается на последнюю ступень. — Ты сомневаешься во мне, и всё же ты здесь. Этого достаточно. Твои глаза меня ненавидят, но твои ноги знают, где выход, когда он им понадобится. Было бы логично, если бы ты убил меня сегодня. Ты не убил. Так что, если ты действительно терпеливый мужчина, докажи это сейчас — я обещаю, что исполню.

— Твоя арифметика не учитывает того, чего не хватает — возражает он. — Не хватает, чтобы Люциус перестал сеять недоверие. Не хватает Беатриче вне той камеры. И не хватает, чтобы ты не… исчезал внутри себя снова.

— Не хватает всего — соглашаюсь я. — И всё же — будет сделано. Монархия сохраняется тем, что я делаю, а не тем, что говорю. Если для этого мне придётся ломать пальцы святых и кольца стариков — я сломаю. — Я приподнимаю подбородок на сантиметр. — Беатриче не ступит на алтарь Люциуса. У тебя не только мои слова. У тебя есть гарантии.

Время смыкается между нами.

— Если ты провалишься… — повторяет он клятву, теперь холодно, без театра.

— Не будет провалов — возвращаю я.

На мгновение всё становится слишком тяжёлым: потолок, воздух, взгляды. Маттиа, на краю картины, не дышит. Мои люди не моргают.

— Три года — подтверждает Данте, будто штампует невидимый документ между нами. — Я не буду тебе помогать. — Затем, скрепя сердцем, добавляет: — Но и мешать не буду… если ты вернёшь мне Беатриче целой. Пойми одну вещь: ты узнал, что я вошёл сюда, только потому, что я захотел. Если Беатриче выйдет замуж за Люциуса, мой клинок вскроет тебе горло раньше, чем ты поймёшь, что это был я.

— Непременно — повторяю я, чтобы дом слышал.

Данте убирает нож. Этот жест — не мир. Это отсрочка. Он делает два шага назад, не поворачиваясь спиной, всё ещё запоминая каждое лицо, как тот, кто выбирает цели для другой ночи.

— Последнее сообщение. — Голос снова кусается. — Цена, которую Люциус потребует за своё молчание… возможно, её не удастся заплатить ни деньгами, ни кровью. Возможно, он попросит то, чего у тебя ещё нет.

— Я уже отдал всё — отвечаю я без бравады. — Если захочет больше — ему придётся придумать.

Данте издаёт короткий смех без юмора и поворачивается спиной. Коридор медленно засасывает его тень, как книгу, закрытую на середине. Прежде чем исчезнуть, бросает через плечо:

— Я вернусь, когда часы начнут давить.

— Часы уже давят — отвечаю я ему в спину.

Дверь проглатывает его. Ветер остаётся.

Только тогда особняк снова начинает дышать.

— Крёстный… — Маттиа приближается, незаметный, как тот, кто избегает касаться оставшегося стекла. — За три года можно построить страну или вырыть яму. Но забрать жену Люциуса — это безумие.

— Тогда мы строим страну, пока роем яму для других. — Я прячу тяжесть фразы вместе с оружием. — Никто не говорит о визите.

— А что насчёт Люциуса? — спрашивает он.

— Люциус ничего не потребует сейчас. Рискну сказать, что это он прислал Данте. Не верю, что он пришёл по своей воле. — Я смотрю на тёмное окно, в котором моё лицо возвращает одновременно нового и старого человека. — Когда он спросит, я заплачу другим вопросом. До тех пор мы готовим сдачу.

— Да — говорит Маттиа. Только это.

Я остаюсь один в центре зала, между диваном, который всё ещё пахнет тщеславием прошлого, и коридором, который указывает на будущее с зубами.

Три года. Это много времени для того, кто истекает кровью, и мало для того, кто правит.

И я не намерен истекать кровью.

Если мир рухнет — не проблема.

Терпение — добродетель, но только если дом остаётся стоять.

ГЛАВА 15

ДЭЙМОН

Мы сидим друг напротив друга. Не в церкви, не в зале суда — на заднем сиденье машины. Противоположные кресла, исповедальня из стали. Маттиа опирается локтями на колени, пальцы переплетены, взгляд не молится. Я смотрю в ответ и думаю: вера — это для тех, у кого ещё есть куда повесить надежду.

Мою выселили из груди давно.

Я пуст.

По пути в Павию я везу с собой тело, которое подчиняется, и голову, которая пульсирует. Мне нужно заковать инстинкты в цепи, сгладить острые углы мыслей и обуздать реакцию, прежде чем она обуздает меня. Алессандра тянет всё в место, где разум не живёт. И если я переступлю эту дверь, я вернусь не Крёстным — я вернусь раной. Коза Ностре не нужна рана на троне.

Ей нужны чистые срезы.

Я думаю о поезде, который увезёт меня с Сицилии, как игла, проходящая сквозь ткань: незаметно, точно. Я думаю о Павии как о комнате без окон — входят по печати, выходят по удаче. Моё имя не переступает порог. Только то, что я умею делать.

Висок пульсирует.

Мир требует спешки.

— Дэймон, никто не знает. — Голос Маттиа возвращает меня в машину. — Документы Адриано готовы. Фальшивые заключения, фальшивые даты и настоящие печати. Почерк — его. Печать — тоже. Совет, Орден, банки — все получат бумаги. Дом дышит письменно, но технически — в отсутствие Капо.

— Прекрасно — обрываю я. Нет поэзии в подделке дыхания мертвеца.

— Ты будешь встречаться со мной каждую неделю на вокзале, платформа 3, — продолжает он, невосприимчивый к моему дурному настроению. — Всегда в один и тот же день и в один и тот же час. Я буду привозить сюда всё, что тебе нужно знать. Ты привозишь то, что Павия должна сделать для меня. Никаких телефонов. Это небезопасно. Чем меньше технологий, тем лучше. Бумага горит. Голос умолкает.

— Я уже понял. — Чувствую, как затылок твердеет.

— Я не закончил. — Он перебивает мой тон. — Связь между нами важнее, чем твой импульс решать всё самому. Тебе нужно знать, что происходит здесь, снаружи. А мне нужно знать, что происходит там, внутри. Информация — не роскошь. Это пища. Если один из нас проголодается — другой умрёт от несварения.

Я отвожу взгляд к окну. Тёмные оливковые деревья отступают, словно знают, чья это дорога. Зеркало заднего вида возвращает лицо, которое я узнаю, но которое тем не менее чуждо мне: человек, занявший требуемое место, но не сумевший заглушить тревогу, пульсирующую внутри.

— А если я не смогу прийти? — провоцирую я, зная, что он уже продумал худшие сценарии.

— Два дня терпимости. После этого я меняю станцию и время. Ты узнаешь через посыльного с чётками без креста в левом кармане. Всегда. Две недели без вестей — я открываю Ломбардию силой. Витторио сносит то место. Либо ты возвращаешься, либо никто не возвращается.

— Ты любишь угрожать так, будто предлагаешь объятия — говорю я, нетерпение сочится.

— Я организую хаос — парирует он сухо. — Ещё кое-что: имена не путешествуют. Там, внутри, ты — Дэймон Де Марко, и точка. Никаких «Константини» не дышит. Очищенный акцент, опущенные глаза, когда нужно, и твёрдая рука, когда неизбежно. Если Адриано и сделал что-то полезное, так это стёр тебя из записей.

— Я не слышал хорошего о Павии. — Я приподнимаю подбородок на миллиметр. — Люциус знает, что мы едем?

Маттиа достаёт из кармана маленький конверт.

«Ты должен мне жизнь, Алессандро. Ты должен мне больше, чем это. Плата будет взыскана, с процентами.

Счастливого пути в Павию.

Люциус Казанова».

Сукин сын.

Данте не мог знать.

— Это дерьмо не должно было быть закрытым? — спрашиваю я, голос царапает горло.

— Судя по всему, не для Люциуса. — Маттиа закрывает тему. — Что ж, ты въезжаешь в Павию как обычный священник. Простота открывает двери, которые власть закрывает. Это не доказывает святость, но доказывает, что она существует. Этого достаточно.

Старое здание вокзала вырастает впереди: стёртая плитка, часы, отстающие по традиции или от лени. Мир зевает, безучастный к тронам.

— Правила — продолжает Маттиа, понижая голос, но не весомость. — Первое: никогда не приходи вовремя. Пятью минутами раньше или семью позже. Второе: никогда не произноси имена там, где потолок слышит. Третье: три фразы — одно сообщение. Четвёртое: странная тень — ты идёшь в церковь, а не в поезд. Остальное за мной. Пятое: если голова пульсирует, как сейчас — дыши, прежде чем действовать. Ты командуешь болью, а не наоборот.

— Последнее — единственное, что меня бесит — признаю я.

— Оно единственное тебя спасает.

Он открывает папку на коленях и протягивает мне конверты, объясняя:

— Письма Адриано, по две подписи в каждом, и три адресата: Орден, Совет и один банкир, который считает себя епископом. Только поставить дату и печать, когда я скажу. В этом — удостоверение Де Марко с твоей историей. Святой Престол знает тебя как человека веры. Для Филиппо ты всего лишь обычный человек, который поверхностно знает об Ордене и связанных с ним лицах. Он недоверчивый человек. Будь осторожен. — И наконец, протягивает мне маленькую коробочку с тремя сургучными печатями. — Печати старика. Не трать на мелкие письма. И не одалживай даже святому.

Я беру всё вместе. Оно весит больше, чем должно.

— Алессандра обретёт покой, если я найду нужную дверь… — начинаю я.

— Ты входишь — заканчивает за меня Маттиа. — И возвращаешься. Никакого мученичества. Нам нужен ты целым. Если Данте пересечёт твой путь — помни, он нож, который режет и за, и против, в зависимости от руки. Не заставляй его вспоминать, что он ненавидит тебя больше, чем ненавидит Люциуса.

— Технически, он бы не так страдал, если бы не хотел её трахнуть.

— И не возвращайся Алессандро. — Он впивается взглядом в мои глаза. — Если я увижу его в твоём лице, я закрою Сицилию. Ах да. Монахиня переведена туда, и она одна из наших. Ирене.

— Должна была быть она?

— Это был лучший вариант — уточняет он.

— Ты одеваешь шлюху, засовываешь её в монастырь и считаешь это правильным? — Я смотрю на него, он заметно задет. — Я оставил её спину неузнаваемой.

— Нам не нужно обсуждать, что правильно, а что нет, сейчас. Она будет там, чтобы помогать тебе, в чём бы ни понадобилось. Трахал ты её или нет — не моё дело.

Я закатываю глаза.

— К чёрту, пусть так.

Как только машина останавливается и дверь открывается, пятно старого света бьёт мне в глаза. Я беру маленький чемодан, конверты и коробочку с печатями. Прежде чем я выхожу, Маттиа хватает меня за руку.

— Каждую неделю, платформа 3 — повторяет он, как тот, кто скрепляет сделку с самой гравитацией. — Ты расскажешь мне, что видел. Я расскажу тебе, что сделал. Остальное придумаем, когда понадобится. И, Дэймон, если правда об Алессандре окажется уродливее, чем твоя голова готова признать — ты не решаешь ничего один.

— Я решаю всё — отвечаю я рефлекторно. Затем дышу. — Но я тебя слушаю.

Он отпускает меня, и я выхожу. Вокзал проглатывает меня с запахом железа и пыли. Табло объявляет несущественные направления. У моего — имя монастыря и фамилия опасность. Сегодня я никто. Священник с тёмной верой, который верит больше в справедливость человека, чем в Божью.

Где нет веры — вступает функция.

Где нет молитвы — вступает порядок.

Где нет Бога — вступает долг.

Поезд прибывает, дверь открывается, и я вхожу — не как Алессандро Константини, а как Падре Дэймон Де Марко.

Вокзал Павии пахнет дешёвой надеждой — той, что покупают мелкой монетой и теряют до прибытия следующего поезда.

Зал — это аквариум с людьми, пытающимися подняться к поверхности, чтобы вдохнуть: мужчина натирает усталую скрипку, извлекая ноты, которые не достигают уровня музыки; двое детей трясут мятыми жестянками и повторяют «per favore»1 как мантру; продавец воды объявляет о чудесах, которые продаются в тёплых бутылках.

Я пересекаю зал с прямой сутаной и маленьким чемоданом. На меня смотрят не как на маяк веры. Смотрят как на мерзость. И на краткую секунду я соглашаюсь.

У обочины я выбираю такси по тому, как водитель держит руль: рука твёрдая, большой палец стёрт, а на зеркале висят чётки. Стучу в окно. Он окидывает меня взглядом с ног до головы — воротник, чемодан и лицо, которое не спрашивает разрешения.

— Монастырь Монти Ломбарди — говорю я. — Добрый день.

Глаза сужаются, опускаются к моим ботинкам и возвращаются к сутане.

— Никто не поднимается в Павию — говорит он. «Никто» звучит древним.

— Почему?

— Потому что оттуда спускаются истории. — Короткий смешок, почти хрип. — Суеверие, падре. Но думаю, вас это не волнует.

— Вы угадали.

Я протягиваю руку с двойной суммой смятыми купюрами. Деньги меняют религию быстрее любого разговора. Он забирает и взвешивает согласие. Жадность, как всегда, побеждает.

— Нам нужно сначала заправиться. — Он указывает на заправку через дорогу. — Потом Бог нас направит. Или Дьявол. Без разницы.

Дорога начинается мягкой, плоской, притворяясь нормальной. Поля повторяются, как обои, и небо с тяжёлыми облаками. Жара липнет к коже, дорожная пыль затуманивает зрение, а воздух в машине спёртый.

Радио шипит между станциями, и водитель сдаётся. Чётки на зеркале заднего вида бьют по панели в бедном ритме. Мы проезжаем последнюю кольцевую развязку, и дорога превращается в змею: крутые повороты, металлические отбойники, которые видели слишком многое.

Подъём требует тишины. Тёмные деревья приближаются к трассе, будто хотят выслушать исповедь. Запах меняется: дизель, смола и мокрый камень. Слева — долина кусками; справа — склоны с каменными зубами. Каждый поворот обещает аварию. Каждая прямая — сожаление.

Монастырь появляется в просвете между кронами — и исчезает. Затем возвращается больше, возвышаясь над горой. Тёмные витражи, которые не пропускают внутрь и не выпускают наружу больше необходимого. Железные прутья поднимаются над парапетом, как копья. Высокие стены, поставленные для часовых, рассчитанные проёмы.

На последнем участке асфальт сменяется неровным камнем. Такси стонет, одолевает, стонет снова. Мы останавливаемся на утрамбованном грунте в нескольких метрах от ворот. Водитель на мгновение задерживает руку на руле, глядя на комплекс, как тот, кто наблюдает за зверем. Он отдаёт мне чемодан и испускает тяжёлый вздох.

— Удачи, падре — говорит он, и это звучит не как любезность. — Вера покинула это место давно.

— Я пришёл не за верой — отвечаю я. — Я пришёл за ответами.

Он думает что-то сказать, сдаётся, заводит мотор и медленно спускается с горы, как тот, кто отдаляется от пожара, который ещё не начался.

Монастырь Монти Ломбарди возвышается с архитектурой угрозы: огромный, геометричный, устроенный на краю пропасти, словно бездна была частью плана. Двери слишком велики для смирения. Решётки слишком прочны для милосердия. Даже тишина тяжела. Ничто здесь не напоминает о мире.

Я поправляю сутану и поднимаю чемодан за ручку. Горячий ветер прижимает воротник к шее. Делаю первый шаг. Ворота дышат. Я дышу вместе с ними — не по вере, а по функции. Сюда входит только тот, у кого есть желудок. Я принёс свой — пустой, готовый.

Свет долины хлещет меня по лицу. Я поднимаю руку, чтобы прикрыться. Поднимаюсь на последнюю ступень и смотрю на дерево: старое, толстое, иссечённое веками кулаков и молитв. Стучу три раза.

Звук бежит по волокнам. Я жду. Считаю удары сердца, чтобы не слышать голову. Стучу снова. Железо косяка стонет. Затем тишина.

Наконец, защёлка царапает, засов отодвигается, и дверь открывается только на ладонь.

Он появляется в щели.

Филиппо Валенте.

Он не тучный, но слишком тяжёлый для того, кто постится больше, чем исповедует. Кожа как пергамент, подозрительные глаза. Длинные пальцы, испачканные чернилами и воском, держат край, как тот, кто придерживает вердикт. Тёмная сутана ниспадает без складок. На груди маленькое распятие, тусклый блеск высохшего сургуча.

Его улыбка не достигает глаз — останавливается на губах. Типичное лицо человека, который крестит правой рукой, пока левая считает монеты. Он окидывает меня взглядом со спокойной изученностью. От ботинок до воротника. От чемодана до чёток без креста.

— Падре Де Марко — говорю я. Голос не подводит. — Падре Дэймон Де Марко.

— Конечно! Я ждал вас, падре Дэймон.

Дверь открывается немного шире. Не настолько, чтобы принять; достаточно, чтобы позволить. Воздух, вырывающийся изнутри, холоден, пахнет старым ладаном и влажным камнем. Запах, который не утешает, а предупреждает.

Я делаю шаг. Прежде чем второй, тело распознаёт, точно, как лезвие в затылке: это не гостеприимство. Это ловушка.

Это место что угодно, только не святое.

ГЛАВА 16

ДЭЙМОН

Центральный зал встречает меня холодом, который не спрашивает разрешения. Он поднимается с пола, облизывает кости и обосновывается раньше, чем я успеваю его назвать. Высокий потолок возвращает эхо, которое я не могу отследить; каждый шаг возвращается дважды, будто место требует подтверждения присутствия. Камень слишком чистый, слишком гладкий. Ни пыли. Ни уступок.

Здесь есть след только что закончившейся мессы: бормотание, всё ещё прилипшее к колоннам, и шарканье сандалий, убирающихся в затворы. Монахини проходят парами, опустив головы, шаги одинаковы. Священники убирают книги с чрезмерной осторожностью. Двери прикрываются так, будто научились не шуметь.

Свет проникает сквозь тёмные витражи, как вода. Он не греет. Он разграничивает. Освещает алтарь и огромный деревянный крест в центре.

Алессандра занимает оставшееся пространство.

Я вижу её здесь, внутри, без усилий: лёгкий чемодан, взгляд, притворявшийся, что не высчитывает выходы, и рука, медленно проводившая по внутреннему перилам, чтобы проверить, поддаётся ли дерево. Я спрашиваю себя, кто привёз её, кто подписал, кто поставил печать, кто солгал, глядя на распятие. Называл ли её кто-то настоящим именем. Убедил ли её кто-то, что она принадлежит этому месту — или просто запер в нём.

— Поездка была хорошей?

Филиппо появляется рядом со мной без объявления. Я не наблюдаю — узнаю. Та же рассчитанная улыбка, та же изученная близость, будто пространство между нами всегда принадлежит ему по праву. Он ждёт ответа с терпением того, кто взимает проценты.

Я позволяю тишине затянуться на секунду дольше вежливого.

— Падре Дэймон? — настаивает он, уже проверяя, как далеко может зайти.

— Простите. Возможно, я немного устал.

Филиппо улыбается, как тот, кто отпускает слишком маленький грех, чтобы заслуживать епитимьи.

— Я покажу вам монастырь. Он древний, падре. Настолько древний, что мы предпочитаем правила электронам. Меньше света от проводов, больше света от колоколов. Современные удобства потребовали бы большего, чем мы готовы уступить. Здесь буквально камень на камне.

— И дерево тоже — замечаю я.

— Мы сохраняем вещи такими, какими они были задуманы — говорит он почти с гордостью. — Колокола отмечают день; ключи стерегут двери. Никаких телефонов, никаких радио. Переписка проходит через печать и контроль в зале клира. Колокол восьми часов обозначает комендантский час. После этого никто не входит и не выходит из комнат.

Мы поворачиваем направо. Крестильня возвышается как ящик ренессансного гранита: нетронутая, холодная, точная. Купели похожи на закрытые рты; статуи — на собрание лиц, знающих слишком много. Эхо здесь меняет цвет: оно ниже, почти рык. Даже со всей древностью в светлых тонах воздух мрачен.

— Ничего слишком строгого — продолжает Филиппо. — Только основы, которые вы, должно быть, уже знаете. Тишина — наше главное правило. Двери остаются запертыми всю ночь и открываются только после утренней молитвы. Кто нуждается в передвижении, ходит с разрешения. Дормиторий монахинь общий. Это сохраняет бдительность и милосердие. У священников есть отдельные кельи. У каждого свой свет и своя тень.

Мы идём дальше. Древняя трапезная раскрывается как чрево перевёрнутого корабля: потолок из потемневшего дерева, длинные столы, исцарапанные ножами, боковой амвон для чтения Устава во время еды. Воздух имеет вкус старого супа и этилового спирта. Филиппо говорит о расписаниях и сменах с преданностью, которая не убеждает.

В глубине зала группа монахинь занимает угол. Слишком молодых для этого мира. Тихо смеются, передают друг другу записки вороватыми пальцами и поправляют юбки, когда замечают взгляды.

Я думаю, сидела ли здесь Алессандра. Поймала ли улыбку. Узнала ли чьё-то имя прежде, чем узнала страх.

Одна из них, с рыжими волосами и дерзким взглядом, задерживает на мне взгляд на секунду дольше, чем следует. Она из тех, кто заставляет круг вращаться, просто находясь в центре. Я не отвечаю тем же. Под этими головными уборами я вижу только девушек, марширующих к войне между католицизмом и миром, которого не существует.

— Вы привыкнете — говорит Филиппо, словно прочитал моё отклонение взгляда. — Здесь у времени другой язык.

Я киваю.

Плохо закрытая ставня впускает тёплый ветер с запахом дождя, который не идёт. Весь монастырь, кажется, на грани того, чтобы сказать что-то — и выбирает молчать. С порога я понимаю: здесь покой — всего лишь отполированное слово. Я пришёл не за ним. Я пришёл за тем, о чём умалчивают.

Комната проста и функциональна. Тяжёлая дверь. Старый замок, который поворачивается почти беззвучно. Справа — двуспальная кровать с балдахином: тёмное дерево, прочное, четыре колонны без украшений. Ткань балдахина старая, но чистая, без разрывов. Когда я сажусь, матрас проминается не сильно — кто-то решил, что комфорт не приоритет. Выбеленные простыни, низкие подушки, толстое одеяло, сложенное в ногах.

Впереди — короткая этажерка с двумя полками, полными: повторяющиеся бревиарии, потрёпанный миссал, три тома стандартных агиографий, компендиум внутренних правил, переплетённый вручную, и полдюжины пронумерованных тетрадей без названий, корешки подписаны графитом.

Ничего не на месте. Ничего слишком любопытного. Мои книги принесут лекарство от скуки в часы отдыха.

Каменный пол здесь не холоден — он сухой, потрескивает под тяжестью. Тонкая пыль скапливается в углах, честная. У узкого окна — простой стол, прямой стул, чернильница, перо, фирменная бумага монастыря и уже использованная сургучная печать. В верхней части стены — маленькое распятие, без блеска. Нет ламп: два подсвечника и масляная лампа решают проблему ночи.

Ванная большая по меркам монастыря. Светлый пол, беленые стены, фарфоровая раковина, тяжёлые металлические краны, старое зеркало с облупившейся каймой. Душ с открытой трубой и тугой вентиль. Чугунная ванна со следами использования на бортах. Два высоких окна впускают воздух, но не вид. Запах извести, нейтрального мыла и сантехники, которая знала лучшие времена. Ключ остаётся с внутренней стороны.

— Я волен выбирать, где могу быть наиболее… полезным, согласно моему опыту? — спрашиваю я, всё ещё измеряя углы.

План прям: доступ к документам монастыря, книгам записей, въездам, выездам и переписке с печатями. Если я наложу руку на нужную бумагу, я узнаю, с чего начать.

Филиппо не заставляет себя ждать с ответом:

— Вы будете отвечать за сопровождение одной из монахинь дома. Она только что приняла постриг2 . Наставление, дисциплина и распорядок. Вы будете работать с документами о крещении и миропомазании.3

Я держу тело выровненным. Закатываю глаза внутренне. Я не пересекал Сицилию, чтобы стать нянькой монахини на задворках.

— Разумеется. — Я улыбаюсь. — Я встречу её сегодня?

— Завтра, после утренней молитвы. — Он поправляет рукава. — Я представлю её вам вместе с Антонио Риччи.

Короткая дрожь пробегает по моему затылку.

— Вы сказали — Антонио Риччи?

Филиппо поднимает брови.

— Вы его знаете?

— Нет. Я перепутал с другим именем — возвращаю я быстро, стирая выражение лица.

Внутри счёт сходится. Правильные имена, открывающиеся двери и люди, убеждённые, что ведут меня. Если так пойдёт и дальше, я вернусь с большим, чем версии, — я вернусь с виновным на плече.

Филиппо наклоняет голову, довольный собственным сценарием и лекцией об этом мавзолее.

— Надеюсь, вам понравится ваше пребывание здесь. Добро пожаловать в Монастырь Монти Ломбарди, падре Дэймон.

Я просыпаюсь, потому что тишина издаёт звук. Она настолько цельная, что, кажется, давит на грудь. Я сажусь рывком, рубашка прилипла от пота. На секунду клянусь, что слышу крик Алессандры внутри своей головы — не сам звук, а воспоминание о нём, что иногда хуже. Я встаю и отпираю окно.

Снаружи ночь чиста и пуста. Ветра достаточно, чтобы раскачивать деревья и заставлять колокольню, казалось, дышать. Железо окна дрожит низко. Я дышу вместе с ним. Бесполезно.

Что угодно лучше, чем оставаться в этой комнате. Моё собственное дыхание душит меня среди стольких камней и дерева.

После сигнала тишины воздух в монастыре меняет плотность. Он становится тяжёлым, словно каждый шаг должен просить разрешения у того, кто не появляется. Мои ботинки на сухом полу издают короткий, дисциплинированный звук, слишком повторяющийся, чтобы не стать тревогой. Плечи тяжелее, чем должны. Дело не в сутане. Дело в долге под ней.

Я иду по узким коридорам. Запах чередуется: холодный камень, старый воск и застоявшаяся вода. Закрытые двери. Щели света. Безмолвные часовни. Здесь есть шёпот, который не является голосом — это дом напоминает, что потолок командует больше, чем небо. Я поворачиваю налево инстинктивно. Ещё одна лестница. Ещё один коридор. Я мог бы идти часами, и пол всё равно возвращал бы меня эхом.

Щель привлекает меня раньше, чем взгляд: приоткрытая дверь в конце коридора, где всё, кажется, сужается. Если бы не колебание жёлтого света, я прошёл бы мимо.

Я приближаюсь медленно. Сердце бьётся в горле, но я держу руки в карманах.

Я думаю о той древней лжи: Бог создал человека по образу и подобию Своему. Это человек повторяет это, довольный. Это человек рисует Бога собственным зеркалом. Не Бог сошёл, чтобы походить на нас. Мы взобрались на стул и выдумали Бога, который разрешает то, что мы хотим делать, когда никто не видит.

Сначала рождается желание. Потом — доктрина. Сначала преступление. Потом — теология, чтобы придать запах.

Я прижимаюсь глазом к щели.

Комната епископа. Лампа колеблется. Набожные пейзажи на стенах. Запечатанные бумаги на столе. Кривое распятие.

И там, посередине — сцена, которую Бог делает вид, что не видит.

Филиппо Валенте в позе хозяина. Молодую женщину ведут — не открытой силой, но руками, которые не молятся, которые знают, куда прикасаться. Другая женщина, постарше, помогает с естественностью той, кто называет это работой.

Нет литургии.

Есть использование.

Поцелуи, разбросанные, как профанная аспергия.4

Ритуал без Бога, потому что он питается не верой, а её плотью, болью, которая затвердевает на её лице, и отвращением, которое не находит выхода. Нет снисходительности. Есть обладание. Руки, что наступают, рот, что вторгается, пальцы, что ищут с непристойной уверенностью того, кого никогда не прерывали.

Рот жёлтых зубов кусает девушку за ухо, пока кончики пальцев ищут соски.

Видно, когда он входит туда, куда не должен. Её лицо с силой прижимают к деревянному столу. Удар крадёт воздух, и плач выходит сдавленным, без звука, глаза зажмурены в отчаянии, которое не находит убежища. Её тело дрожит — не в ответ, а в бесполезном сопротивлении.

Мой разум подменяет лицо в мгновенном, глупом рефлексе: молодая женщина превращается в Алессандру. Кожа меняет очертания, волосы меняют цвет — и мир теряет температуру. Ярость скручивает мою челюсть. Тело делает шаг вперёд само собой. Одна рука хочет дверную ручку; другая уже рассчитывает угол падения. Это одна секунда. И она была бы чьей-то последней.

Разум останавливает меня.

Я возвращаюсь.

Два шага назад. Спина находит каменную стену — достаточно холодную, чтобы напомнить, что сейчас не время.

Я закрываю глаза.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Открываю их.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Дыхание вписывается в число, и число держит меня за затылок.

Мне нужно контролировать себя.

Мне нужно дышать.

Если я войду — я сожгу весь монастырь и потеряю нить, за которой пришёл. Если я войду — я стану Алессандро в сутане. А здесь, внутри, меня спасает не сила. А терпение.

Ещё два цикла.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Свет снова колеблется.

Распятие на стене кажется ещё более кривым. Я отклеиваюсь от камня, рука слегка дрожит, и отступаю, как тот, кто вытаскивает скальпель из собственной груди, прежде чем лезвие соскользнёт.

Моё тело — мой дом. И этот дом построен для тишины. Я могу кричать внутри. Но снаружи — я вижу и храню. Потому что у всего, что я сегодня увидел, есть цена. И если Алессандра прошла через это — я взыщу с процентами.

ГЛАВА 17

ДЭЙМОН

Путь до комнаты Филиппо — это месса, которую никто не благословляет. Длинный коридор, чадящие лампады, камень, возвращающий мои шаги с задержкой — даже сейчас, когда монастырь полон людей в первый час дня. У каждой двери — щель. В каждой щели — кусок распорядка, пахнущий воском, влажной тканью и тишиной, приручённой силой.

Самые юные монахини наблюдают за мной украдкой, как воробьи, научившиеся притворяться, что они не добыча. Глаза слишком большие для их возраста, маленькие руки, натренированные держать миссалы и прятать записки.

Легко угадать, откуда они родом: семьи, которые толкают голод внутрь облачения; деревни, где хлеб — обещание, а монастырь — склад; дома, где кто-то вбил в пустую голову, что «в руках Божьих» не больно — а когда больно, то это добродетель.

Парад святостей с влагалищами между ног проходит мимо меня.

Я прохожу мимо них.

Мы двое — вежливых оскорбления.

Я сворачиваю в восточное крыло и почти сталкиваюсь с молодой женщиной с прошлой ночи, той, что была с Филиппо. Она опускает глаза, но румянца нет. На её лице — остаток стыда, который никто не должен был нести. С другой стороны коридора рыжая из трапезной — та, что правит без короны — бросает короткий взгляд и издаёт влажный смешок, из тех, что работают как пароль между юными надсмотрщицами.

Я внутренне закатываю глаза.

В ней есть что-то, что подделывает милосердие и приправляет игру: популярность как щит, дерзость как маска. Если у монастыря есть маленькие троны, она уже восседала на всех. Она мне не нравится. Не из стыдливости, а потому что её взгляд слишком тяжёл для того, кто ищет нравственность в религии.

Пол меняется с пыльного зала на холодный камень в последнем пролёте. Воздух становится плотнее, будто крыло несёт секреты в потолке. Дверь Валенте появляется в конце коридора, печать висит, как сухой смех.

Я стучу один раз. Дерево глотает звук. Стучу ещё раз. Защёлка поворачивается, и я вхожу.

Филиппо стоит в профиль, элегантный по привычке, склонившись над столом с запечатанными бумагами. Перед ним, сидящий, — другой мужчина, тот тип, который, возможно, прошёл бы незамеченным, если бы не папка Маттиа, слишком полная, чтобы я не узнал эти лживые глаза.

Поджарый старик. Узкое лицо. Волосы укрощены силой, зачёсаны назад. Глаза измеряют, не показывая линейку. Руки слишком чистые для того, кто живёт в подземелье — короткие ногти, простое кольцо без герба. Бревиарий открыт. Тёмная сутана без складок. Внимание к деталям, рассчитанная суета и недостаток смирения для человека, который утверждает, что источает его.

Филиппо поднимает глаза и улыбается с театральностью, которая ему к лицу.

— Падре Де Марко. Входите.

Риччи не улыбается; он читает меня. Всё место, кажется, придвигает стул, чтобы наблюдать за нашим дыханием.

Я проглатываю узнавание. Лицо остаётся нейтральным.

— Антонио Риччи — представляет Филиппо, как если бы показывал мне ключ. — Он пришёл помочь мне с некоторыми документами.

— Честь для меня — лгу я. — Честь познакомиться с вами.

Риччи наклоняет подбородок на миллиметр — достаточно, чтобы выглядеть как любезность.

— Добро пожаловать, падре Дэймон.

Я сажусь на край стула. Филиппо закрывает бревиарий, как тот, кто завершает мессу не вовремя. Лампада колеблется, окно за столом освещает комнату больше, чем мне хотелось бы. Филиппо не делает попытки погасить. Бумага с печатью в центре стола, кажется, дышит.

И я чувствую — в глубине — то же предчувствие, которое укусило меня за затылок у ворот монастыря: здесь внутри ничто не является тем, чем кажется. А то, чем является, обычно не выживает, будучи произнесённым вслух.

Рука Антонио Риччи чистая и гладкая, но твёрдая. Я беру её и пожимаю сильнее необходимого, достаточно, чтобы напомнить коже, что кости существуют. Я держу глаза на ладонь ниже его — не из почтения. Из сдержанности. Если я посмотрю ему глубоко в глаза, ненависть откроет рот.

Он медленно тянет руку назад, проверяя, как я отпускаю.

— У вас сильное рукопожатие.

— Я и не заметил. — Роняю я нейтрально.

— Всё в порядке, падре Дэймон? — спрашивает Филиппо с рассеянной улыбкой.

— Да.

— Монастырь — хорошее место — говорит Риччи. — Древнее, строгое, но хорошее. Сёстры дисциплинированы, послушны и прилежны. Вам понравится. Через нас проходит много монахинь. Некоторые покидают место раньше. По разным причинам.

— Разным… — повторяю я, оставляя слово в воздухе, как тот, кто слышит трещину. — Куда они уходят?

Вопрос падает и царапает.

Я вижу попытку уйти, как если бы она была нарисована толстым карандашом. Он напрягается, подозрительный, хотя маскируется слишком хорошо. Слюна течёт медленно. Рот сохнет, как пустыня. Мышца пульсирует в уголке глаза.

— Я… не могу сказать — отвечает он. — Я отвечаю за опеку. Когда они получают внешние распоряжения, это уже не моё дело.

— Разумеется. — Я держу голос низким. — Но меня бы заботило то, что после. В конце концов, «возлюби ближнего как самого себя».

Риччи смотрит на меня, ища старый портрет за новым лицом.

— Я знаю вас? — спрашивает он.

— Нет.

Тишина натягивает шатёр между нами. Слышно, как дышит лампада. Филиппо крутит перо в чернильнице, делая вид, что стол требует всей его веры.

Дверь скрипит. Фигура входит без виноватого шума: тёмное облачение, вуаль наложена с точностью, осанка той, кто учится быстро. Молодая женщина в религиозных одеждах, объявляющая этикет без необходимости в бумаге.

Риччи пользуется щелью, чтобы найти, как крыса, следующую нору, где спрятаться.

— Прошу прощения — говорит Риччи. — Мы ещё поговорим, падре.

Кивок Филиппо, другой кивок послушнице. Он выходит, оставляя воздух на градус холоднее.

Нас остаётся трое: Филиппо, я и молодая женщина. Она держит взгляд на нужной точке между уважением и смелостью. Молодая, но собранная. Филиппо сделал церемониальный жест, который он любит делать, когда назначает обязанности.

— Падре Дэймон, это Ракель Салазар. — Голос тянет невидимую печать. — С сегодняшнего дня она будет под вашей опекой. Наставление, распорядок и дисциплина. Исповедь, когда необходимо. Наблюдение — постоянно.

Ракель наклоняет голову под точным углом. Я измеряю её, как измеряют порох. Не чтобы взорвать. Чтобы понять.

Филиппо улыбается, довольный расстановкой фигур. А я, внутри, отмечаю ещё одну дверь на карте. Иногда ответ входит в комнату, говоря «добро пожаловать», и ловушка отвечает «аминь».

— Она из Флоренции — сообщает он. — Семья предана католицизму уже шесть поколений. Чтобы приблизиться к Богу, они отправили её в Павию.

У меня возникает желание закатить глаза, пока не увижу потолок изнутри.

Времена меняются, меняют плащ, меняют диалект — а Церковь повторяет ту же старую мебель в центре комнаты: полированную снаружи, с жучком внутри. Создают форму, засовывают туда голову мира и называют это призванием.

Кто не вписывается — становится доказательством того, что дьявол существует. Кто вписывается — становится трофеем. Остаются облегчённые родители, пожертвования и улыбка таких людей, как Филиппо — типа, который путает контроль с пастырством, а прибыль с чудом.

— С чего мне начать? — обрываю я сухо.

— В Крестильне — отвечает он с притворной нежностью. — Чтобы должным образом представить её.

— Хорошо.

Ракель складывает руки. Глаза блестят нужным образом. Рыжие волосы всё ещё выбиваются, непослушные, из-под головного убора, обёрнутого вокруг её головы.

— Спасибо за доверие, падре. Я… очень взволнована. Наконец-то я посвящу свою жизнь Иисусу Христу.

Филиппо тает в экстазе.

— Бог очень гордится тобой, дочь моя.

Лёгкая тошнота поднимается.

Театр.

Заученный текст.

Пленённая аудитория.

Филиппо не пастырь — он администратор душ. Он измеряет пожертвования, выбирает судьбы, шепчет вину, штампует прощение. Улыбка — услуга. Тишина — тариф.

Чем больше я остаюсь в этих стенах, тем больше деталей выпрыгивает: рука, которая задерживается на плече слишком долго, взгляд, который тяжелее, чем благословляет, радость, которая не от Бога — она от управления.

— Иди вперёд, Ракель — говорит он нежно. — Освойся в Крестильне. Жди падре там.

— Да, епископ.

Она наклоняет голову и выходит послушным шагом. Дверь закрывается, и улыбка Филиппо умирает на месте. Лицо возвращается к исходному материалу.

— Её семья жертвует монастырю много имущества и ценностей — говорит он тихо, интимно, как тот, кто делится таблицей. — Было бы хорошо, если бы вы культивировали эту набожность.

Я просто смотрю на него. Не из-за сообщения, а из-за наглости.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Можете на меня рассчитывать — говорю я холодно, без обещания.

Рука уже на дверной ручке, а ему всё ещё нужен последний укол:

— Вы для меня — один из нас, падре Дэймон. Не забывайте этого.

— Никогда.

Я открываю дверь и позволяю сквозняку сделать за меня то, на что язык сегодня не заслуживает траты. Коридор проглатывает меня. И я иду, зная, что здесь у Бога есть бухгалтерия, а у меня — счёт. Крестильня ждёт меня.

Я толкаю дверь. Пыльный воздух сушит ноздри. Стены ренессансного гранита возвращают свет серым. Подвешенная лампада создаёт короткое гало, которое стекает по статуям — апостолам со стеклянными глазами, ангелам с крыльями из пыли.

Три пилястры поддерживают сводчатый потолок. В центре купель кажется огромной чашей, край стёрт временем и маслом миропомазания. Запах смешивает застоявшийся воск и священный металл вещей, которые вода и никто не чистит как следует.

В глубине открытый шкаф демонстрирует книги записей: пронумерованные корешки, уставшая кожа, страницы, вздувшиеся от влаги.

Ракель прислонилась к шкафу, перелистывая тома, как тот, кто входит в комнату с зеркалами. Открывает один, читает две строки, меняет книгу и отмечает страницы пальцем. Дикое любопытство. Желание согласовать шаг набожности с буквой архива. Новая сутана издаёт лёгкий шум, когда она меняет вес тела. Лицо пытается сдержать радость; глаза хотят всего и сразу.

Я закрываю дверь. Щелчок создаёт тишину. Я расправляю плечи, напряжение падает на сантиметр. Будет трудно поддерживать личность, которой у меня нет.

Здесь я должен быть священником и пастырем. Внутри же пульсирует механизм, чтобы обрушить балки, вырвать записи, открыть сейфы, сломать руки, которые касаются там, где не должны.

Орден просит терпения. Моё тело просит беспорядка.

Я дышу.

Достаю сигарету из кармана. Чиркаю спичкой о каблук. Пламя лижет мои пальцы, бумага загорается.

Я затягиваюсь глубоко.

Дым поднимается, огибает кривое лицо гипсового святого, касается наклонённого распятия и чиркает по потолку.

Облегчение.

Быть собой на три затяжки — без маски, без латыни, без шёпота, — даже с секундами на счету, чтобы снова стать Дэймоном, которого требует облачение. Когда всё во мне хотело быть Алессандро: импульс, лезвие, конец.

Кашель возвращает меня.

Я открываю глаза.

Ракель нервничает. Одна рука распластана на книге записей, чтобы сдержать дрожь; другая пытается отогнать дым.

— Мне приятно здесь находиться — говорит она быстро, как тот, кто декламирует заученное. — Я приняла обеты целомудрия, бедности и послушания с большой верой, зная, что это моё призвание.

Я продолжаю курить и приближаюсь на два шага.

— Ах, да? — позволяю насмешке ударить мягко, почти приветливо.

Она кивает, опускает глаза, возвращается к книге с усердием того, кто должен заслужить место.

— Да, падре.

Набожность. Она раздражает меня.

Мысль выстраивается целиком, прежде чем я успеваю затормозить: эта девчонка ничего не знает о жизни. Она входит в эту дверь под давлением из Флоренции, от семьи, которая коллекционирует поколения, как коллекционируют реликвии. Она не знает того, чем ещё является, и уже клянётся тем, чем должна быть. Это не вера — это сценарий. Спланированный, когда она даже не знала, для чего нужно её собственное имя.

Церковь называет жертвой то, что иногда является просто удобством богатых людей.

И я спрашиваю себя, пыталась ли Алессандра сделать то же самое. Стучалась ли об этот камень в поисках тишины. Придумала ли для себя возможную набожность только чтобы выиграть время. Толкнул ли её кто-то со словом «Бог» в кармане и рукой на её судьбе.

Я затягиваюсь ещё раз. Тушу о холодный край купели. Запах дыма борется с миром и проигрывает. Я приближаюсь к шкафу, провожу пальцами по корешкам. Имена плачут старой краской.

— Ты знаешь, кем была Ракель? — спрашиваю я тихо, как будто разговариваю с комнатой.

— Да, падре. Женой Иакова. — Ответ выходит готовый, католический.

— Отлично. А у тебя… есть сестра, как у неё была?

— Её зовут… Лия — отвечает она, опустив голову.

Я коротко смеюсь.

Разумеется.

Мир обожает симметрии, когда ему это удобно.

Семьи, которые коллекционируют святость по роду, любят выстраивать имена, как выстраивают наследства. Кладут Библию в колыбель и называют судьбой то, что было всего лишь удобством со свечой.

— Где она, Ракель?

— У Лии была лейкемия. — Взгляд ускользает на волосок. — Мои родители дали обеты: если она выздоровеет, меня отдадут Христу. И… вот я здесь.

Обещание.

Слово, которое Церковь приправляет духами, чтобы скрыть шов. Обещание — это вежливый шантаж небес: платят жизнью других, кладут на алтарь биографию того, кто ничего не подписывал. Называют чудом.

Я подхожу ближе, поднимаю её подбородок двумя пальцами, сбоку — настолько, чтобы она взглянула на меня. В глазах всё ещё влажность восемнадцати.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

— Ещё воняет молоком — констатирую я без прикрас.

Румянец поднимается, как маленькая лихорадка. Она опускает веки и прижимает книгу к груди. Я не отступаю. Здесь хороший нерв — это обнажённый нерв. Я не её палач. Но чудо, которое, как утверждает семья, она получила, — это то же самое, которое я сейчас вручаю её жизни.

— Сегодня я проснулся благословлённым. — Я позволяю иронии утонуть, а не всплыть. — Тронутым Богом. Я хочу принести тебе откровение.

Она глубоко дышит. Пальцы барабанят по каменному полу — маленький такт эмоций и страха.

Я иду к купели. Вода спокойна, мутна от тишины. Окурок, который я потушил, плавает, нахальный, потухший метеорит. Я касаюсь края; холодный обод напоминает, кто здесь главный. Не небо. Камень.

— Подойди — прошу я.

Она подходит, послушная. Становится рядом со мной, руки сложены, осанка старого портрета. Я заставляю её смотреть на воду. Не на меня.

— Смотри внимательно — продолжаю я. Поверхность возвращает лицо, сделанное больше из ожидания, чем из веры. — Говорят, здесь заканчивается девочка и начинается монахиня. Ложь элегантна. Почти убедительна. — Я поворачиваю окурок прикосновением. — Видишь это пятно? Это то, что выливают на тебя, когда говорят «обет», «добродетель», «воля Божья». Почти никогда не Бог толкает. Почти всегда — люди.

Я думаю об Алессандре перед этой же водой. Возможно, она искала зеркало там, где был только колодец. Возможно, пыталась торговаться с Богом тишиной в рассрочку. Возможно, никто не сказал ей, что Бог, если он существует, не отвечает за грешников — и что, даже будучи чистой, моя семья уже совершила так много грехов, что в нашем имени не осталось бы места. Их передали бы ей.

— Знаешь, почему то, что я попрошу тебя, трудно? — спрашиваю я. Она отрицательно качает головой, почти незаметно. — Давай, приблизь лицо к воде.

Она подчиняется.

Именно в этот момент благословения и применяются.

Я не предупреждаю.

Прижимаю ладонь к её затылку и толкаю.

Вода принимает голову Ракель с глухим ударом. Гало лампады рассыпается в жидком зеркале. Она борется инстинктивно. Руки ищут воздух там, где только гладкий край. Пальцы бьют, скользят по древней слизи. Ногти царапают, не находят края.

Я удерживаю давление всей рукой. Это не грубая сила — это постоянство. Я наклоняю тело, запираю локоть, другая рука зажимает холодную кромку. Я считаю тихо, внутри рта, до пяти.

Звук меняется. Нет больше фраз или катехизиса. Только пузыри. Облачение намокает и прилипает к её шее. Вуаль отклеивается от зажима. Ноги ищут пол, который я не даю. Тело хочет жить. Вера — нет.

Я вижу своё лицо в дрожащей воде. На секунду я не священник и не Дон. Я — рука, которая делает то, на что никто не осмеливается. Знаменитый шоковый метод.

Ещё десять секунд.

Она пытается поднять голову. Я следую за движением и анализирую. Я не топлю человека — я топлю убеждение, которое не её. Смываю то, что ей впихнули в горло в виде обещания и долга. Я заставляю её проглотить обеты других, пока не останется только её.

Она брыкается. Купель возвращает удар глухим ударом. Руки бьют по воде, по воздуху, ни по чему. Рот пытается украсть воздух уголком. Я корректирую положение — крепко, точно, милосердно по-своему.

Я улыбаюсь половиной рта.

Мне нравится то, что я вижу: доктрина теряет ось, театр без текста, маска набожности утоплена до тех пор, пока не забывает, что существует.

Ещё несколько десятков секунд.

Время в моей груди другое. На часах монастыря — тоже. Важен перелом — момент, когда глаза перестают искать алтарь и начинают искать воздух.

Я хочу не убить.

Я хочу родить.

Любое истинное обращение рождается из дискомфорта. Любая свобода — из контролируемой паники. «Крещение» — это просто красивое слово для воды, которая пишет заново.

Теперь она дрожит. Тело теряет порядок. Рука наконец находит моё запястье и пытается его отвести — сила мала, сила того, кто научился просить, а не брать. Я опускаю голову, прижимаюсь ртом к уху, которое ещё снаружи, и говорю без спешки, как тот, кто диктует указ, которому не нужна бумага:

— Дыши изнутри, а не сверху. Тебя убивает не вода. Тебя убивает страх.

Ухо погружается. Всё остальное — тоже. Теперь только вода, камень и моя рука.

Я мог бы поклясться, что Алессандро улыбается внутри меня, вися на моём плече, как древний демон, счастливый видеть, что мир подчиняется правильному давлению.

Когда отчаяние усиливается, я вытаскиваю.

Хватаю за волосы сзади — одну горсть — и поднимаю коротким рывком. Она выходит из воды, кашляя и сплёвывая. Рот открывается, будто воздух дефицитен, и для неё он дефицитен. Вода течёт по лицу, по подбородку и возвращается в купель нитями. Глаза широко раскрыты, ужас смешан с открытием, как у того, кто открывает шкаф, ожидая одежду, а находит зеркало.

Она пытается говорить. Кашляет. Пытается ругаться. Снова кашляет. Ни одно «аминь» не переживает первого вдоха после края.

Я приближаю своё лицо к её, всё ещё с пальцами, впившимися в её волосы, и наклоняю голову набок, изучая существо, вышедшее из воды — не обещанную монахиню, а девушку, которая только что обнаружила, что у неё есть лёгкие.

— Вот как называют истину, Ракель — говорю я тихо, только для неё. — Без хора. Без твоих родителей. Только ты и воздух. Ты поняла, что вытащил тебя из воды я, а не Бог?

Она дышит, как тот, кто заново учится существовать.

Я медленно отпускаю волосы. Поправляю вуаль с нежностью, которая не принадлежит мне, и позволяю руке скользнуть с затылка до края купели. Её запястье дрожит; моё — нет. Внутри меня что-то благодарит — меньше за неё, больше за меня, за грязное облегчение от того, что был точен. В конце концов, я всё ещё верю, что сделал одолжение.

Я делаю шаг назад. Вода всё ещё вибрирует. Окурок делает последний круг и касается края. Тишина комнаты меняет тон, будто монастырь на секунду вздохнул вместе.

— Падре Дэймон! — кричит она. Голос раздирает.

Я зажимаю ей рот рукой, крепко, пока звук не превращается в воздух.

Глаза пустеют. Тело входит в то кататоническое состояние того, кто ближе к панике, чем к выживанию. Я приближаю лицо, мой тон — лезвие без острия:

— Завтра ты попросишься уйти из этого ада. Скажешь, что это не то, чего ты хочешь, что ты ошиблась, что тебе нужно вернуться во Флоренцию, что скучаешь по своей семье. По родителям.

Она всхлипывает под моей ладонью, вдыхает через нос и пытается что-то сформулировать. Я убираю руку немного. Голос выходит сломанным:

— Я… я хочу этот путь… вы ошибаетесь…

Наивность поднимается во мне, как лихорадка. Я считаю до десяти в тишине. Не проходит. Снова хватаю за затылок и погружаю её голову ещё на десять секунд.

Ноги брыкаются. Её рука ищет моё запястье, скользит. Когда я вытаскиваю, она выходит, кашляя и плача. Глаза широко раскрыты.

— По… пожалуйста… п-по… ради бога… — Она спотыкается о воздух и слово одновременно.

— Ох, да ладно. Это было просто погружение. Купель мелкая. — Я смотрю на неё и продолжаю без сахара: — Тебя здесь изнасилуют и, вероятно, убьют, как и других. Если ты кому-то скажешь, тебе не поверят. У твоей семьи есть деньги. Займи себя чем-нибудь полезным. Укради у них и иди жить к какой-нибудь подруге.

Она снова задыхается и пытается вернуть достоинство, пока стекает.

— Я не могу… моя семья никогда не позволит…

— Тогда живи своей грёбаной жизнью вдали от них, Ракель. Сбеги. — Мой тон остаётся низким. — Когда в первый раз кончишь с мужчиной между ног, вспомни поблагодарить меня мысленно.

Она смотрит на меня в панике, как будто я открыл окно в мир, который катехизис никогда не описывал.

— Я уйду… я уйду…

Я приближаюсь на сантиметр ближе. Взгляд превращается в плоскогубцы:

— Уйдёшь?

Она закрывает глаза, кусая губу. Сдаётся окончательно.

— Уйду.

— Хорошая девочка. Если я увижу тебя здесь до завтрашнего вечера, я заставлю тебя нырять столько раз, что святой Иоанн Креститель лично спустится с небес спросить, почему твоё крещение никогда не заканчивается.

Она плачет, промокшая, дрожа, облачение прилипло к коже.

— Боже мой…

— Вот именно. Поплачь хорошенько. Расскажи, как ты несчастна. Филиппо должен поверить.

Она делает два кривых шага, глубоко дышит, поворачивается спиной и выходит, не глядя в коридор. Дверь остаётся приоткрытой. Лампада заставляет свет колебаться на стене, как дышащее животное.

Я сажусь на пол, спиной к купели. Холодные камни прилипают к рубашке. Вода всё ещё движется; круг, где была её голова, медленно успокаивается.

Я остаюсь здесь на некоторое время. Пальцы чешутся за сигаретой. Я сопротивляюсь. Запах миропомазания, стоячей воды и старого дыма якорюет меня плохо. Я думаю о том, что сделал. О том, кто я, когда делаю.

Возможно, здесь бывают хорошие дни: колокола, организующие хаос, тёплый хлеб в нужное время и работа, которая утомляет руки, прежде чем голова сойдёт с ума. Ночи, когда никто не входит в неправильную дверь — не по добродетели, а потому что есть что найти за ней.

Только я видел Филиппо. Видел театр, выходящий из кармана жилета с чеком и улыбкой. Я знаю, как работает машина, когда никто не смотрит. Я знаю, как штампуют ложь, пока она не становится правилом. И я не доверяю миру без цены — тем более, когда цена всегда — тело других.

Я прислоняю голову к камню. Закрываю глаза.

Внутри Алессандро медленно аплодирует мне, довольный точным насилием. Снаружи я спрашиваю себя, где заканчивается спасение и начинается насилие. Линия тонка, как лезвие. Сегодня я наступил на неё обеими ногами.

Я сделал это ради Ракель?

Ради себя?

Ради Алессандры?

Я вспоминаю её крик, который разбудил меня. Пустоту, которая привела меня сюда. Если я ошибусь, пусть это будет против них. Никогда в их пользу.

Я не открыл глаза Ракель из жалости. Она стоит слишком много, в финансовом смысле, чтобы оставаться в руках Филиппо. Так и будет. Я заставлю его терять монету за монетой, спонсора за спонсором, пока он не упадёт на колени, не понимая, что молит о милосердии к Богу, в которого даже он не верит.

Я открываю глаза.

Завтра девушка пойдёт к воротам и скажет, что не хочет. Если солжёт — я вытащу ложь за шиворот и толкну её от двери к двери, пока кто-нибудь не откроет. Если сдержит слово — я увижу, как она исчезает за воротами, и не вернусь назад.

Возможно, я неправ. Возможно, вода скорее исцеляет, чем топит. Но мир, который создал меня, не принимает «возможно».

Он дал мне две руки: одна держит, другая толкает.

Сегодня я толкнул. Завтра я не буду тем человеком, который ждёт, чтобы узнать, спас ли я.

ГЛАВА 18

ДЭЙМОН

Дверь кабинета Филиппо открывается, и Ракель появляется на пороге — глаза всё ещё красные, всё внимание приковано к полу, как у той, кто несёт слишком тяжёлый груз, чтобы удерживать собственный подбородок. Филипп, в свою очередь, мечется за столом, пытаясь обойти то, что, возможно, впервые за долгое время ускользнуло из его рук.

Я улыбаюсь про себя. Зубы даже не видят света из окна. Глаза же горят удовлетворением, на лице священника непонимание от того, что он теряет то, что считал огранённым бриллиантом. Здесь я констатирую с удовлетворением: Филипп заслуживает того, чтобы терять понемногу. И честно говоря? Будет приятно наблюдать.

Ракель дышит поверхностно, вцепившись в собственное облачение, руки скрещены на груди. Пальцы сжимают ткань на уровне плеч — явный признак тревоги. Взгляд скользит до моих ботинок, не осмеливаясь подняться выше.

— Что происходит, Ракель? — Филипп спрашивает слишком быстро, спотыкаясь на собственных словах, как человек, бегущий на трёх ногах. Он даже не замечает, что я в комнате.

Её взгляд ненадолго выдает меня.

— Сестра Ракель! — говорю я спокойным, размеренным голосом. — Я вас искал.

— Здравствуйте… п-па-падре Дэймон.

Она знает, что я здесь. Всё тело знает. И всё же отказывается повернуть лицо. Храбрость сегодня не живёт в её кулаках.

Исходящий от неё страх древний, пахнет выборами, сделанными другими, решениями, принятыми чужими руками. Она ныряла слишком много раз, чтобы не понимать, куда ступает.

Филипп смотрит на меня, ища ответы, которых не получит.

По крайней мере, от меня.

— Падре Де Марко, раз уж вы здесь — начинает он, не скрывая отчаяния, — возможно, вы скажете мне, почему у Ракель появилась эта абсурдная идея покинуть новициат.

Я глубоко вздыхаю, наигранно. Приближаюсь и кладу руки на узкие плечи Ракель. Она вздрагивает под моим прикосновновением.

— Жаль, что вы пошли по этому пути, сестра.

Она продолжает молчать. Филипп переводит взгляд с одного на другого, чувствуя, что что-то не так.

— Идея? Какая идея?

Мои пальцы сжимаются чуть сильнее.

— Вчера, в разговоре, полном веры, Ракель призналась, что в момент отсутствия рассудка отдала своё целомудрие мужчине до того, как вступила в монастырь. Она попросила сохранить это в тайне. Сказала, что семья не должна знать.

Филипп смотрит на девушку, чьё тело дрожит так, будто ложь тяжелее правды, которую она несёт. Она и не знает, что это самая лёгкая часть. Трудно было бы, если бы она здесь осталась.

— Что? — Удивление епископа искренне. — Но ваша семья гарантировала. Ракель… я ожидал большего от такой сестры, как… вы.

Преданность принадлежит скорее семье, чем Ракель. Она — просто дикая женщина, вылепленная верой в то, что существует лишь один мужчина, способный её спасти. Но ей ещё предстоит понять, что только она сама может это сделать.

Я делаю шаг вперёд. Холод овладевает комнатой. Ракель пытается выкроить быстрый и чистый выход из того, что имеет: она мысленно перепрыгивает между семьёй, обетом, стыдом и уходом. Мысль почти видима, слишком напряжена, чтобы спрятаться.

— Епископ… — Она судорожно сглатывает. — Прежде чем приехать, я просила рассудительности у моего духовника во Флоренции. Он посоветовал мне, что, если моя совесть обличает меня, я должна выйти, чтобы разобраться с этим вне монастыря. Без скандала. Поэтому… я прошу временного освобождения.

Умно.

Просто.

Слова, которые этот дом понимает: совесть, духовник, вне. Филипп ищет лазейку. Не находит. И понимает здесь и сейчас, что потерял всю руку на собственном столе.

Его рука сухо опускается на дерево. Звук режет воздух.

— Довольно! — Маска пастыря трескается посередине. — Это катастрофа. Мы годами работали над преданностью вашей семьи, и теперь…

Он глубоко дышит и смотрит на меня, будто я — неправильный гвоздь в правильном гробу.

Я смотрю на него.

— Есть здесь какая-то проблема, кроме проблемы Ракель? — Мой голос не повышается; он опускается на несколько тонов, пока не исчезает естественно. — Бог, согласно Библии, даровал детям свободу воли. Ракель выбрала свою, даже если это не устраивает ни меня, ни её семью… ни вас.

Филипп выдерживает взгляд, ноздри раздуты от гнева.

— Потеря есть потеря, даже если небольшая — констатирует он.

Я выдаю худший вид улыбки.

— Уход того, кто не следует правилам дома, никогда не является потерей. Считайте это очищением. Это церковь. По вере, где падает один лист, рождаются два. — Я делаю паузу, чтобы создать пространство. — Или, как любят говорить… избавление.

Его взгляд возвращается к Ракель, ища отступления, противоречия, чего угодно.

— Вам есть что сказать?

Она опускает голову и отрицательно качает. Выбирает правильное молчание.

Филипп оправляет сутану на плечах, собирая достоинство кончиками пальцев.

— Можете идти. — Тон снова приглажен, но трещина остаётся. — Я сообщу вашей семье. Вы нарушаете традицию, которая чтит нас поколениями.

— Да, падре. — Голос выходит тонким и цельным.

Ракель наклоняет голову чуть сильнее. Это похоже на послушание, но это лишь выживание той, кто, прежде чем её утопили, даже не знала, что дышит.

Я провожаю её взглядом до двери. На пороге она останавливается. Лицо всё ещё влажное от недолгого плача; глаза ищут меня. В них есть что-то, что не достигает ни благодарности, ни страха — безмолвное узнавание.

Она выходит. Дверь закрывается тихо. Я возвращаюсь к Филиппу. Его улыбка пытается воскреснуть; не получается. Я медленно сажусь, выбирая камень, о который точить лезвие.

— Значит, решено — говорю я нейтрально. — Избавление.

Он сжимает челюсть и собирает бумаги. Ему нужно сделать хоть что-то, чтобы не признавать потерю того, что никогда не принадлежало ему по-настоящему.

— У вас… прагматичный взгляд, падре Де Марко.

— У меня полезный взгляд. Это место будет мне за это благодарно.

Он прочищает горло, пробует ещё раз ударить по столу и сдаётся. Закрывает шторы, и ночь входит, даже несмотря на солнце в зените за окном. Лампада колеблется. Воск свечи стекает и затвердевает, не успев упасть. В коридоре монастырь дышит. Сандалии Ракель удаляются — быстрые, торопливые, со спешкой той, кто поздно научилась рассчитывать только на себя.

Я отмечаю важное: мне всё равно, ненавидит она меня или благодарит. Меня волнует только то, чтобы она не ночевала здесь сегодня. Если вернётся — я вытолкну её наружу с тем же рвением, с каким толкнул её голову под воду.

Филипп пытается удержать меня разговором о расписании, завтрашней литургии, трапезной. Я обрываю его отполированным «ну, разумеется», «ясно», которое ничего не обещает. Открываю дверь. Коридор возвращает холод камней. Делаю два шага и, перед тем как повернуть за угол, оглядываюсь.

Ракель примерно в двадцати метрах, стоит, как будто проверяет, подчиняются ли ноги новой жизни. Поворачивает лицо.

Наши глаза встречаются на секунду.

Это не благодарность.

Не жалость.

Это договорённость.

Я делаю минимальный кивок.

— Иди.

И она исчезает в изгибе коридора с правильной спешкой: той, кто понял, что здесь живой святой — тот, кто уходит.

Сегодня я увидел тень того, как работает Филипп — не в полноте, но достаточно. Я мог бы сделать забавные вещи сегодня ночью, мог бы вырвать из него так много… но я должен следовать тому, что сказал Маттиа. Уговор есть уговор. Я узнаю, что случилось с Алессандрой, и исчезну отсюда.

Если Бог действительно существует, он знает, какой огонь я возожгу даже под скалами этого места, если Филипп причастен к её смерти.

Сегодня я снял одну фигуру с его полки. Маленькую, скажут. Достаточную. Завтра на утрене все двери снова закроются.

До тех пор я дышу.

И жду.

Ночь идёт спокойная, но начало не обещает быть таким же. Я просыпаюсь, как тот, кто выныривает из воды. Тело подскакивает раньше, чем сознание.

Мать Франческа стоит передо мной, неподвижная, кривое распятие на шее.

— Доброе утро, падре Дэймон. — Голос невыносимый, как у той, кто планирует доктрины, которые невозможно применять на практике.

Я тихо ругаюсь, протирая лицо.

— Вы должны были постучать.

Она приподнимает подбородок. Тон слишком отполированный и раздражает меня с первого же слова.

— Я настоятельница.

Я криво улыбаюсь.

— А я не монахиня, Франческа. Вы командуете ими, а не мной. И если бы застали меня здесь голым?

— Это не подобает священнику.

Шум поднимается без приглашения. Её легко обезоружить. Две фразы не по сценарию — и руки хватаются за облачение, будто ткань решит то, чего голова не понимает. Теперь я лучше понимаю, как Филиппо втянул её в то, что я видел: витринная власть, дежурное послушание, желание, запертое в неправильном ящике — и плохо закрытое.

— Это моя комната — говорю я, садясь, локти на коленях. — Возможно, пора объяснить, зачем вы вошли без приглашения. Священник мог бы. Вы — нет.

Она моргает, собираясь с мыслями.

— Филиппо хочет видеть вас перед молитвой.

— Я приду. — Я указываю подбородком на ванную. — Но предлагаю вам выйти, если не хотите наблюдать, как я моюсь.

Она разворачивается на месте, смущённая.

— Вот ещё… неуважение.

Выходит. Дверь закрывается с фальшивой осторожностью.

Я остаюсь на мгновение, слушая монастырь за деревом. Затем иду в ванную. Открываю кран. Вода падает холодной, затем тёплой. Я вхожу. Кровь бежит внутри. Вода бежит снаружи, охлаждая меня. Контраст служит: снаружи — камень. Внутри — пожар.

Я всё ещё в начале.

Нет карты того, за чем я пришёл. Смерть моего отца всё ещё горит, как лампада. Я — Капо Коза Ностры, даже если никто не знает. Кресло уже моё; подпись — почти. Новость запаздывает, потому что я решил, что мир проглотит это в моё время, пока я выясняю, что Адриано знал и скрыл от меня.

Вода, кажется, остывает.

Я закрываю глаза.

Алессандра говорит осколками в моей голове, будто всё ещё жива. Это не голос — это осколки. Боль поднимается в том же месте, что всегда, глухой стук за глазами. Я позволяю ей дойти только до черты; контролирую.

Боль — это предупреждение.

Боль — это он.

Когда болит — указывает направление.

Когда кричит — показывает неправильную дверь.

Я глубоко вдыхаю. Считаю до пяти. Позволяю струе бить в затылок, пока тело не понимает, что сейчас не время. Ещё нет. Нет причин сдаваться.

Я открываю глаза, закрываю кран. Запотевшее зеркало возвращает мне лицо, которое не извиняется, которое не знает слова «отступление». Я медленно вытираюсь. Надеваю сутану как доспехи — и здесь, внутри, она ими и является.

Филиппо хочет видеть меня перед утреней. Я тоже хочу его видеть. Вблизи. По тому, что ускользает, когда между нами нет стола.

Я выхожу. Коридор по-прежнему холоден. Колокол ещё не звонил. У меня есть несколько минут, чтобы пересечь дом Господа.

В зале клира Франчески нет. Только Филиппо — слишком наглаженный для того, кто служит мессы и управляет каменным домом на задворках Италии. Жидкие волосы зачёсаны назад с чрезмерным усердием. Короткие ногти. Одежда натянута на каждом сантиметре.

— Доброе утро, епископ.

— Прекрасное утро, падре Дэймон.

Любезность обычно приносит мне ответы, и я надеюсь, что Филиппо даст мне достаточно. Он кивает, слишком энергичный для того, кто потерял то, что хотел, прошлой ночью.

Я сажусь. Он остаётся стоять. Поправляет бумаги, выравнивает бесполезную печать и прочищает горло рёвом закрытого рта.

— У нас будет встреча с некоторыми членами Ордена — говорит он, обращаясь сначала к комнате, потом ко мне. — Мне нужно будет присутствовать.

Пауза. Возвращает глаза и измеряет мой зрачок.

— Вы знаете Орден?

Внутри ответ кусается: ты понятия не имеешь, кто перед тобой. Капо, который восседает на спинах всей страны и предпочитает кресло без герба. Снаружи я кашляю.

— Прямого контакта у меня никогда не было — отвечаю я, дозируя. — Но я знаю, кто его составляет: самые традиционные семьи страны, те, кто доминирует в Италии. Включая Церковь.

— Очень хорошо. — Филиппо светится, довольный моей «образованностью». — Сегодня у епископов и кардиналов будет контакт с некоторыми из них. Время от времени мы принимаем… визит одного из них.

Меня пронзает вопрос с запахом неразрешённого любопытства: мой отец приезжал под предлогом работы или приезжал повидать Алессандру? Его календарь никогда не совпадал с чужими чудесами.

— Я не знал, что вы принимаете их напрямую здесь — говорю я нейтрально. — Кто обычно приезжает?

Филиппо режет воздух маленьким жестом, элегантным, как запертая дверь.

— Это не важно. По крайней мере, для вас. Но вам следует знать: поскольку они помогают нам, мы обычно отправляем им ежемесячные отчёты о происходящем.

— Помогают нам? — повторяю я.

Дискомфорт быстро вспыхивает в уголке его глаза. Филиппо смотрит на меня, как тот, кто чует иронию.

— Вам не нужно беспокоиться об этом, падре Дэймон. Просто делайте свою работу. Наш монастырь растёт с их помощью.

Я опускаю голову под коротким углом.

— Разумеется, епископ. Спасибо, что доверили мне эту информацию.

— Я позвал вас только, чтобы убедиться, что вы в курсе, чтобы вы понимали, что они необходимы. И чтобы Орден мог рассчитывать на вас, если понадобится.

— Понимаю.

В этой комнате есть лимит на вопросы. Он обновляется каждый раз, когда я переступаю порог и заходит солнце. Сегодня этот лимит уже превышен.

Я выдавливаю улыбку, которая похожа на засохшую кровь.

Филиппо протягивает руку поверх моей, пальцы холодные, жёсткие.

— Орден благодарит вас, падре — говорит он с коротким пожатием.

Я встаю, чтобы уйти. Я уже знаю, в какое ухо спросить снаружи. Маттиа. Ежемесячные отчёты. Помощь. Визиты семей, которые правят картой. Каким образом мой отец помогал этому монастырю? Церкви служат Коза Ностре как прачечные — святая вода для грязных денег. Но здесь шов другой: отчёты, потоки…

Тот, кто «помогает», взимает плату. Тот, кто получает, платит — и не всегда деньгами. Зачем деньгам Омерты входить сюда, если церкви должны платить нашему дому?

Я останавливаюсь на пороге. Запах старого воска и бумаги из кабинета смешивается с чем-то, что не является ладаном. Это тот же запах, который исходил от Филиппо, когда он слишком сильно переживал из-за ухода Ракель.

Я думаю о кресле, которое занял. О море, которое поглотило Адриано. О голосе Алессандры, всё ещё живом в моём черепе. И о возможности того, что ответы здесь могут быть больше — и грязнее — чем её смерть.

Я выхожу.

Пока я иду, я принимаю улику, которая кусает меня за пятку с тех пор, как я поднялся в гору: я пришёл искать сестру и, возможно, вошёл в сейф. Монти Ломбарди хранит больше, чем обеты и камень.

Здесь похоронено нечто настолько глубоко, что выйдет на поверхность, только когда кто-то решит копать, пока не пойдёт кровь.

Колокол звонит. Дом отвечает. И если Филиппо умён, сегодняшняя молитва будет о том, чтобы я не узнал, что он скрывает.

ГЛАВА 19

ДЭЙМОН

— Держу пари, ты смотрел на него вооружённым взглядом.

Маттиа сидит напротив меня, руки скрещены, выражение лица замкнутое, как у отца, отчитывающего сына. Маленькая улыбка на моих губах выдаёт это.

— Я старался.

— Мы знаем, на что ты способен, когда стараешься, Дэймон.

Он фыркает. Это не раздражение; это опасение. Страх, что я разрушу всё, что он построил здесь, снаружи. Кондиционер в машине поддерживает тишину между нами. Я подношу руку к воротнику сутаны, пытаясь ослабить давление плохо сидящей одежды.

— Я пока ничего не добился. Люди много чего знают, но рты… кажется, зашиты. — Я откидываюсь на сиденье, взгляд теряется в тёмном потолке машины. — Иногда я боюсь забыть, кто я, и начать вырывать информацию по-своему, по-старому, с любовью.

Маттиа не комментирует.

— Мы знаем, что Филиппо поддерживает отношения с некоторыми монахинями — продолжаю я. — Насколько я видел, они не выглядели добровольными. Они приняты как данность. Что совсем другое.

— Обещания или угроза — говорит он.

— Не похоже на угрозу. — Я медленно выпускаю воздух. — Я подумал начать с Мериды. Надавить на неё. Загнать в угол, пока она не расскажет, и…

Он кашляет, сухо, и смотрит на меня так, будто я только что признался в чудовищном преступлении.

— Давить на Мериду? Не сходи с ума. Ты здесь священник, Дэймон. Ты не Капо. Здесь ты всего лишь человек, и твоё единственное оружие — вера.

Мой смех искренен. Это даже забавно. Ответ передо мной, но требует того, что я потерял: человечности.

Кондиционер замолкает. Слова всё ещё висят между нами.

— Твоя личность надёжна внутри Святого Престола. Если Филиппо начнёт расследование, он ничего не найдёт. Проблема начнётся, если он начнёт вводить правила, следить за тобой. Нам нужно пространство. Я с самого начала говорил, что ехать сюда — не самая лучшая идея.

— Это самая эффективная.

— И самая опасная. Постарайся быть… снисходительным. Сделай так, чтобы Филиппо чувствовал, что он выигрывает от твоего присутствия.

Я издаю долгий вздох.

— Меня беспокоит уровень его близости к Ордену. Мой отец никогда не говорил о нём. Я бы запомнил.

— Возможно, это блеф.

— Или он достаточно важен. — Я наклоняюсь вперёд, локти на коленях. — Я хочу всё об Антонио Риччи. Распорядок, контакты, роль внутри Святого Престола. Я хочу, чтобы весь Орден был нанесён на карту. Семьи, связанные с Монти Ломбарди, бизнес, ответственные капореджиме… всё.

Маттиа кивает.

— Хорошо. Что ж, я хотел бы сказать, что мы получили приглашение на первое собрание Ордена. — Он достаёт маленький конверт, запечатанный безупречным сургучом. Пахнет лавандой и дорогим обещанием.

Когда я открываю его, буквы женского почерка гласят:

«Ассоциация Семейного Ордена Италии приглашает на встречу лидеров и партнёров. Срок для предоставления объяснений отсутствия — семь дней. В случае отсутствия необходимо присутствие Советника дома.

Время и место будут отправлены с указанием широты и долготы за двенадцать часов до мероприятия.

Орден благодарит вас».

— Что ты ответил? — спрашиваю я, уже зная.

— Адриано не ответил. Срок прошёл. Но, поскольку мы знаем, что твой отец был достаточно высокомерен, чтобы даже не предупредить о своём отсутствии, я сообщу завтра утром, что мы не придём. Никто не придёт.

— Договорились. Скоро увидимся?

— Скоро.

Я открываю дверь. Прежде чем она закрывается, Маттиа говорит:

— Ты самый молодой священник в том месте. Попробуй собирать информацию напрямую от монахинь. Так может быть проще.

Он не ошибается. Если я ломлюсь в парадную дверь, возможно, пришло время попробовать чёрный вход.

У самых юных монахинь распорядок дня сжимает их собственные шеи. Я иду позади и рядом с ними, не делая вида, что следую: после утрени две спускаются на кухню, несут кастрюли больше своих запястий, и именно там иерархия размягчается.

Другие идут в монастырскую прачечную, где мыло разъедает руки, а разговор становится рутиной. Чистые ткани часто покрывают грязные истории. В огороде самые скрытные, с ножницами на поясе, говорят о растениях, как о людях — названия трав становятся кодом для имён людей, даже когда разговоры не более чем эго и тщеславие.

Между вторником и пятницей коридор лазарета превращается в коридор новостей: входят настоящие боли, выходят разрешения нарушать мелкие правила. Кто получает две лишние минуты воздуха, обычно платит информацией. Они всегда что-то шепчут — по большей части бесполезное, но среди тысячи слов я уверен, что дюжина мне пригодится. Я ничего не спрашиваю, просто позволяю фразам попадать в мою орбиту, собираю то, что они повторяют, чего избегают и что выдумывают.

Монахини, которые проводят больше времени с Франческой, говорят о «пересмотре облачений» — выражение, которое не относится только к ткани, а те, что помогают Филиппо, знают дорогу в ризницу лучше, чем в молельню. Хихиканье рыжей из трапезной появляется на всём пути. Ничто не ускользает от центра её маленького королевства. Остальные кружат вокруг — и это бесит меня до чёртиков.

Я наблюдаю пути отхода, щели в тишине, углы, где рутина отвлекается. Именно в этих промежутках косвенные вопросы превращаются в прямые ответы.

В мёртвый час между Девятым часом и Вечерней я возвращаюсь в Крестильню и замыкаю круг: полки, указатели, книги прихода и ухода, страницы которых я уже знаю. Я не взламываю замки; я вынуждаю терпение.

Когда я заканчиваю, свет лампад уже касается граней гранита, как тот, кто заканчивает день самостоятельно. Я собираю мысленные заметки и поправляю сутану. Время сообщить Филиппо. Я пересекаю крыло клира, тихо стучу и вхожу.

Он там. Антонио Риччи тоже, плечом к плечу, в композиции, похожей на отрепетированную картину. Филиппо улыбается слишком радостно для того, кто вчера потерял кольцо из своей личной связки. Жидкие волосы с усердием зачёсаны назад, воротник без складок, короткие ногти блестят под лампадой. Его радость — витринная: не освещает, но многое отражает.

— Вы пришли к добрым новостям, падре Дэймон — поёт он, будто вручает мне награду.

— Добрым новостям? — Я держу тон нейтральным.

— Новая сестра, которая будет под вашей ответственностью, приезжает завтра.

Я лишь приподнимаю брови.

— Ещё одна?

— Разумеется, ещё одна. Это проблема? — Он наклоняет голову.

Я делаю долгий вдох, опускаю плечи и надеваю ту одежду, о которой просил Маттиа: поведение. И как же я ненавижу его за это! Я не могу разжигать подозрения клира сейчас. Голова опущена, когда нужно, шея тверда, когда это важно. Я выбираю слова, как тот, кто ступает по стеклу.

— Поймите, епископ, я приехал не для того, чтобы опекать ваших монахинь. Мать Франческа — прекрасная женщина. Я вижу, что она делает невероятную работу здесь, внутри. — Я позволяю вежливости опуститься, не пуская корни. — Я могу быть гораздо полезнее один.

Филиппо улыбается. Мне не нравится, как поднимаются уголки его рта. Риччи не улыбается. Лампада дрожит, сургуч на открытой чернильнице на столе блестит, и только что написанное имя всё ещё свежо на документе на столе:

Иезавель Салерно.

Остальное я прячу в карман вместе с печатями. Завтра на доску ложится новая фигура, а я играю лучше, когда они верят, что я играю меньше. В этом секрет: показать Филиппо, что я профан.

— В ближайшие дни также прибудет Иезавель Салерно — объявляет Филиппо, как тот, кто выставляет витрину. — Милая девушка. Ваша рекомендация была ключевой, Антонио. Безупречная история.

Странно.

Когда клир называет кого-то «милой» и «безупречной», это редко о святости; обычно речь идёт о полезности. Я чувствую, как отточенное слово скользит по зубам, прежде чем быть произнесённым.

— Будет честью оттачивать её — завершает Риччи, довольный собой. — Я говорил, что этот дом станет лучшим религиозным пристанищем Италии. И, по словам руководства монастыря, откуда она родом, её вежливость и послушание нацелены на рекомендацию для собора в Милане.

Филиппо хохочет, довольный.

— Если она такова, как говорят, это не будет проблемой.

— Я работал в одиночку долгое время, Филиппо — обрываю я, твёрдо. — И всегда был таким продуктивным. Я хотел бы получить вотум доверия, чтобы оставаться по-прежнему.

Я сжимаю кулак рефлекторно; кости хрустят тихо. Злость кусает уголки губ. Я пытаюсь быть тем, о ком просил Маттиа, но Филиппо, кажется, умоляет меня быть тем, кого мой отец всегда хотел: грубым, полезным, предсказуемым.

Я закрываю глаза на секунду и дышу — и, чёрт возьми, не кислорода мне не хватает.

— Новые места, новые способы работы — настаивает он, отеческий и ядовитый. — Здесь у вас всегда будет компания. Вы грубый мужчина, и только такой мужчина может удержать поводья юности женщины, даже в доме Господа.

Я улыбаюсь. Натянуто.

— Хорошо, епископ Филиппо.

Он отходит, довольный. Я считаю дыхание до пяти, дважды. Воздух редеет; потолок кажется на два пальца ниже. Мне нужно использовать эту близость, это доверие, как ключ — говорить с другими монахинями, заходить с чёрного хода и собирать то, что скрывает фасад.

— Антонио Риччи отвечает за Иезавель… а Дэймон за Симону — заключает Филиппо. — Это будет отлично.

Риччи улыбается, потирая руки, как тот, кто согревает только что подписанную сделку.

— Будет, епископ.

Я храню имена, как храню патроны. Иезавель. Симона. «Отлично». Пусть приходят следующие ходы: я уже видел, как такие игры заканчиваются тем, что дом Божий служит бухгалтерией для ада.

Странно, что монахиня, которая даже не приехала, вызывает у Филиппо столько восторга, будто одно упоминание имени закрывает старые счета. Этот блеск в глазах человека в сутане никогда не говорит о добродетели — речь об использовании.

Весь дом вибрирует от новости, будто ждёт драгоценный заказ. Я учусь не доверять всему, что прибывает, упакованное в прилагательные. Если кто и знает, почему существует этот восторг, это может быть только Мерида. Если я найду щель, я загляну за дверь.

Конец дня утомителен — не от физической усталости, а потому что Павия высасывает силы. Те же стены, те же звуки. Лимбо, которое предвосхищает завтрашний день точным повторением сегодняшнего.

Часы тянутся, пока их не раздавит ночной холод. Час тишины приближается. Что-то мешает мне идти в комнату. Минимальное, настойчивое ощущение, будто я оставил позади блестящую монету где-то в потных коридорах этого места. Мои ноги сворачивают с пути священников, которые уже расходятся по кельям, но пускают корни, когда я достигаю трапезной. Пусто на первый взгляд.

В глубине, у служебного стола, небольшое скопление облачений. Тела слишком близко, голоса слишком сдержаны. Сцена, которая не хочет зрителей.

Я останавливаюсь, прежде чем объявить о себе. Из тени я вижу профиль рыжей монахини — подбородок приподнят, осанка той, кто занимает пространство, даже когда не двигается. Она показывает маленькую улыбку.

Прежде чем я успеваю спросить имя, другая монахиня бросает его в воздух, сухо:

— Шарлотта… уже почти время тишины. Нам лучше идти…

Тревога в голосе заставляет меня поверить, что Франческа — палач, когда нужно.

Шарлотта убирает прядь волос за ухо. Когда её тело открывает пространство, Мерида появляется передо мной целиком — меньше, чем должна быть, слишком выставленная для места, которое учит затворничеству как правилу. Она держит глаза прикованными к своему подносу, теперь просто сухому и холодному металлу. Руки неподвижны на коленях, будто любое движение может ухудшить её положение.

Мне не нужно видеть больше, чтобы понять, о чём речь.

Шарлотта — вожак стаи. В зависимости от того, сколько она здесь, Мерида не первая, кто попал в её когти, теперь выставленные напоказ.

— Давай… скажи, куда ты ходишь ночью, Мерида. Ты была с Филиппо? — настаивает Шарлотта, без терпения, которое Мать проповедует, чтобы каждая из них имела, в конце концов, это дерьмо — добродетель.

Я не спаситель. Но у добычи Шарлотты есть кое-что, что меня интересует. Обмениваться информацией не преступление — а если и преступление, то наручники будут просто украшением, когда я отсюда выйду.

— Филиппо был со мной последние ночи — говорю я просто. — И сомневаюсь, что она выходила. Это я патрулировал коридоры.

Трапезная поворачивается ко мне. Девушки, которые сидели, вскакивают с испугом, выстраиваясь в ряд, как заключённые.

— Падре! — шепчет кто-то встревоженно.

— Все в дормиторий. — Приказ падает чистым. — Кроме Мериды.

Шарлотта делает два шага вперёд, глаза впиваются в меня с плохо скрытым голодом.

— Падре, я…

— Молчать. Дормиторий. Сейчас.

Пол отвечает торопливыми шагами. Остаёмся только мы двое. Я сажусь рядом с Меридой на длинную скамью. Дерево скрипит, недовольное.

Она съёживается, руки всё ещё на коленях. Взгляд, который мог бы ранить, теперь только защищается. Павия делает это: стачивает острые грани, пока не остаётся страх. А когда страх преподают каждый день, он выдаёт себя за добродетель и маскируется под нормальность.

— Что я сделала? — спрашивает она, не глядя на меня.

Я наблюдаю за пустой трапезной, сложенными подносами, тусклым светом лампад. Снаружи закрываются двери. Патруль комендантского часа пройдёт через минуты.

— Буду прям. — Я скрещиваю руки и вздыхаю. — Я знаю, что ты выходишь из комнаты по ночам. Знаю, куда идёшь и что там делаешь.

Она распахивает глаза, задерживает дыхание, пытается встать. Я сжимаю её запястье, прежде чем она успевает. Не сильно, но достаточно, чтобы помешать.

Она хочет сбежать. Не только от вопроса, но и от взгляда. Здесь стыд — инструмент: учат путать вину с молчанием.

Я чувствую, как её нерв вибрирует под моими пальцами, и ослабляю хватку, достаточно, чтобы она знала, что может вырваться — и что я это вижу.

— Я не знаю, о чём вы говорите. — Она напрягает голос. — Если позволите, я пойду к себе, падре Дэймон.

Я вздыхаю.

Думаю о том, чтобы сделать то, о чём Маттиа просил не делать: сыграть героя. Это здесь не работает. Герои шумят; мне нужны двери. У Павии есть вход, но, кажется, нет выхода.

Я снова сжимаю её запястье, теперь двумя пальцами.

— Я не знаю, что Филиппо тебе обещал, но я могу сделать больше. Могу добиться рекомендации, чтобы уехать отсюда. Двигать бумаги там, снаружи. Оказывать услуги. Что захочешь. В обмен я хочу только информацию.

Она наконец смотрит на меня. Сквозь щель я вижу, как загорается Алессандро. Она видит голод там, где я хотел бы, чтобы она видела пепел.

— Кто вы? — спрашивает она тихо.

— Падре Дэймон. Кто же ещё? — отвечаю я не моргнув. Она дёргает руку; я отпускаю. Скамья трещит. — Что угодно, Мерида. Просто скажи мне что, когда и где.

Её голова опускается. Вуаль отбрасывает тень на лицо.

— Всё, что я хочу, здесь, в доме Господа. — Фраза выходит чистой. Отработанной. — Спокойной ночи, падре.

Я остаюсь наблюдать, как она уходит. Облачение чертит коридор, как чернила, которые сохнут слишком быстро. Трапезная снова становится камнем. Лампада шипит. Дом закрывает жабры на ночь.

Я проиграл эту битву. Не из-за недостатка силы — из-за отсутствия щели. Она следовала инструкции. Я — спешил. Я медленно встаю, поправляю воротник, который меня душит, и позволяю тишине подняться до горла.

Есть и другие двери.

И я слишком рано усвоил, что когда одна не открывается, весь дом учится звуку нового ключа.

ГЛАВА 20

ДЭЙМОН

Я чуть не заставил Симону спрыгнуть с колокольни. Не из жестокости — из милосердия. Она бы просто собрала маленькую чёрную сумку, с которой приехала, сложила бы облачение, убрала униформу и разобрала бы собственную набожность, если бы её тронула более… твёрдая угроза. Тогда да, она подписала бы уход «по совести».

И она подписала.

Две строчки. Поцеловала распятие, которое не потребовало чека, и пересекла ворота со спешкой той, кто понял, что рай иногда начинается снаружи.

Теперь я здесь, перед Филиппо, который ходит из стороны в сторону, как муха, застрявшая в витраже. Наглаженная сутана, жидкие волосы растрёпаны смесью масла и надежды. Пол кабинета скрипит от повторения; епископ — от отсутствия контроля.

Я сажусь, скрещиваю ногу и наблюдаю.

Мне нравятся люди, которые распадаются на ходу.

Я начинаю привыкать к этому месту, и это меня беспокоит. Я знаю, где камень возвращает эхо, где лампада гаснет первой, где монахини дышат быстрее, когда тишина закрывает коридор. Я узнаю запах бумаги, которая становится отчётом, и письма, которое никогда не будет прочитано тем, кто его писал.

Я привыкаю к ритму дома, как тот, кто изучает врага. Рутина служит мне картой — и, если повезёт, боеприпасами. Это опасно. Привыкание притупляет. Но также открывает двери.

Павия работает в цикле: повторяется без конца.

Филиппо бьёт по столу. Звук выходит фальшивым.

— Со мной такого никогда не случалось. Сёстры просят уйти без веских причин!

Я бормочу без спешки, как тот, кто выбирает приправу.

— Причины ясны. Вы просто отказываетесь видеть. Прелюбодеяние и отсутствие интереса. Хотите что-то более веское? Если только вы не собираетесь их простить… или заставить остаться.

Он не выглядит убеждённым. Что меня забавляет — он не знает, обиделся ли он на слово «прелюбодеяние» или на то, что я сказал «отсутствие интереса».

— Я не доверяю вам, падре Дэймон. Всё началось после вашего прибытия.

Я усмехаюсь. Не громко. Достаточно.

— Вы хотите обвинить меня? Так вы решаете свои проблемы?

— Мы не можем терять монахинь так. Это может побудить других.

Филиппо вздыхает и садится. Выравнивает бумаги, которые не нуждаются в порядке. Я распластываю руку на дереве и наклоняюсь над столом, пока не чувствую, как его дыхание отступает.

— Я человек Божий — говорю я сухо. — Всё, что я здесь делаю, — это чтобы удержать их… здесь.

Именно от моей фразы кровь нагревается. Стены, кажется, продвигаются на ладонь, сужая воздух вокруг.

На секунду я думаю, что Маттиа неправ. Что эта ночь была бы идеальна, чтобы убить их всех: мужчин, женщин, монахинь, детей, здание, колокол — всё, что молится и дышит. Я представляю, как врываюсь со своими, вырываю информацию силой, противостою Святому Престолу и Ватикану без тряпки в уголке рта.

Это было бы эффективно.

Красиво.

И глупо.

Слишком дорого.

Слишком шумно.

Сейф теряется, когда поджигаешь дом. Я пришёл за ключами, а не за горелыми купюрами.

Я закрываю глаза на секунду. Собираю ненависть. Прячу вскипевшую кровь в карман. Позволяю ложному священнику дышать — или позволяю ему думать, что мы дышим вместе.

— Я никогда никому не причиню вреда — возвращаю я с самым чистым лицом, какое могу. — Возможно, стадо гнилое.

— Мне нужно лучше оценивать сестёр, которые сюда прибывают. Проверять прошлое. Отправлять их к психологу. Обследовать.

— Или, возможно, вам нужно прекратить отчаиваться. Они монахини, Филиппо. Не домашние работницы.

— У нас есть задачи, которые нужно выполнять — парирует он слишком быстро. — Священники и епископы заботятся о ризнице, о хозяйстве… они заботятся об остальном. Вы видели размер этого места?

Я дышу диафрагмой и держу тон холодным.

— Улучшите распределение задач. Заботьтесь о тех, кто у вас уже есть. Этого достаточно.

Я вижу, как гнев поднимается к его воротнику. Он наклоняется, голос спотыкается:

— Не вам решать…

— А ваши решения оказались плохими — обрываю я.

Тишина трещит. Филиппо остаётся с приоткрытым ртом, негодование дрожит в уголке глаза.

— Я организую встречу со всем клиром завтра. — Он наконец приходит в себя, восстанавливая литургию. — Мы будем внимательны к прибытию Иезавель Салерно.

Я поворачиваюсь спиной, не попросив благословения.

— Я не хочу сталкиваться с вашим недоверием — говорю я, уже в дверях. — Меня пригласил Святой Престол. Если меня позвали, значит, я достоин. А вы как раз нуждались в таком человеке.

— Хорошего вечера, падре.

Он игнорирует меня с элегантностью, и я закрываю за собой дверь.

Коридор возвращает собственное эхо. «Психолог», «обследование», «встреча». Филиппо хочет более высоких заборов, а не лучших овец. Что ж, высокие заборы дают тень — а в тени перелезают.

Я вытягиваюсь на кровати и смотрю в потолок, как тот, кто вопрошает оракула из извести. Это не усталость — это отсутствие выходов. Я думаю о том, что сделал в монастыре Люциуса, — пусть я не помню, есть достаточно людей, которые напомнят. Я думаю о террасе, о моём отце на коленях, об оружии в стороне, о последней фразе, упавшей перед выстрелом.

И теперь я — Капо страны, которая ещё не знает моего имени, — нахожусь в дешёвой комнате Павии, ношу короткую сутану, которая сжимает моё тело, и смотрю в потолок, который не даёт ответов.

Дом хочет видеть во мне священника. Я рождён для функции.

Разница между ними — в количестве крови, которое ты способен вынести смотреть.

Я скольжу рукой под матрас и достаю стальной кинжал. Холодный металл возвращает покой, которого не даёт ни одна лампада. Я мог бы убрать Филиппо сегодня ночью. Я не вырвал бы всё, но достаточно, чтобы перерисовать контуры: имена, маршруты, поставки.

Я встаю. Тело понимает решение раньше головы. Теперь я могу быть тем, кем рождён. Возможно, Маттиа был прав, сказав решать всё «из дома, с виски и дорогим костюмом», а не в этой фантазии священника, разъедающей мою кожу.

Слишком поздно.

И всё же Филиппо истечёт кровью на моём ноже сегодня ночью.

Я открываю дверь и, к своему удивлению, сталкиваюсь лицом к лицу с бледным лицом Мериды. Прежде чем я успеваю что-то сказать, она быстро оглядывается по сторонам коридора, затем толкает меня назад своим телом, входя внутрь. Прислоняется спиной к двери и закрывает её рывком.

— Тсс. — Она тяжело дышит, вуаль съехала набок, пальцы искусанные, как у той, кто хватался за камень. Холод и запах мыла достигают меня раньше голоса.

Я прячу кинжал коротким движением за пояс брюк — зная, что на самом деле должен был спрятать его под матрас. Я оцениваю за две секунды: либо это ловушка, либо побег.

В любом случае — это возможность.

— Ты представляешь, что значит быть здесь в этот час? — спрашиваю я тихо. — Если тебя поймают в моей комнате, ты потеряешь облачение, а я получу верёвку на шею.

— Я знаю. У меня не было времени — говорит она сквозь зубы, всё ещё запыхавшись.

Я сажусь на край кровати и наклоняюсь. Она не отходит от двери, но ноги выдают желание бежать.

— За тобой следят?

— Всегда. Но сегодня нет. — Она глотает. Горло поднимается и опускается одним нервом. — Я согласна.

— Что?

— На ваше предложение. — Она смотрит на меня. Блеск в глазах переводит панику в ум. — У меня есть просьбы. Вы выполняете, и я даю вам то, что вы хотите. Путь отчётов. Время поставки.

— Поставки? Ты приходишь сюда без доказательств и хочешь, чтобы я поставил на кон свою шею?

— Я тоже не поставлю свою шею ни за что — говорит она не дрогнув и поднимает кулак, показывая фиолетовый след от пальцев, которые не принадлежат ей.

Мой смех короток. Дьявол любит, когда мир облегчает задачу.

— Кто ты, Мерида?

— Единственная, кто слушала, оставаясь неуслышанной. Но я тоже спрашиваю себя, кто вы на самом деле.

Кинжал тяжелеет за поясом, присутствие, которое зовёт руку. Я дышу. Раньше я бы вскрыл епископа сталью. Теперь передо мной дверь, которая, возможно, ведёт ко всему сейфу.

— Я всего лишь священник. И хочу знать всё.

— Я дам вам то, что вы хотите, только когда вы дадите мне то, что хочу я.

Умная девчонка. Слишком умная. Она не знает, но её информация стоит целой семьи. Стоит достоинства целого рода.

— Говори, что хочешь. — Она показывает мне маленькую деревянную шкатулку с простым замком. Она проходит сквозь мои пальцы — слишком холодная на ощупь, будто была в холодильнике. Затем Мерида достаёт конверт из своего облачения.

— Я хочу, чтобы вы передали всё это одному человеку. Алессандро Константини.

Движение быстрое. Когда я осознаю, лезвие уже в кулаке; острый конец находит шею Мериды. Она судорожно сглатывает. Она узнаёт, слишком поздно, цену своей жизни.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Я н-не… — голос срывается.

— Лжёшь.

Лезвие давит. Появляется ниточка крови.

— К-кто вы? — спрашивает она, гипнотизированная.

Моя кровь взрывается за глазами.

— Откуда ты знаешь это имя? Я не буду спрашивать снова.

— Это… это б-брат… Алессандры… моей подруги.

Моё тело сдаётся. Достаточно было одного имени, чтобы она меня обезоружила. Я не спрашиваю, но Мерида торопится спасти свою жизнь.

— Она была здесь — продолжает она. — Писала письма и отправляла брату. Никогда не получала ответа. Говорила, что семья бросила её здесь…

— Куда она уехала? — Мой голос теперь — нить.

— Её перевели в Миланский собор. Она больше никогда не писала. Я только хотела, чтобы вы передали это… — Она делает паузу и дышит. — Я скучаю, хочу знать, счастлива ли она, скучает ли по мне… И если она всё ещё там, я хочу письмо. Хочу, чтобы меня тоже рекомендовали туда… — Мой взгляд больше не выдерживает её. — Когда принесёте мой ответ, я дам вам любую информацию, которую захотите.

Я отпускаю её.

Они были подругами.

Она говорила с моей Алессандрой.

Она не знает о смерти.

Она верит в этот чёртов театр.

Она всё ещё ждёт ответа, но я не могу быть падре Дэймоном сейчас, я могу быть только Алессандро, сыном Алессы и братом Алессандры.

— Выйди.

— Вы слышали, что я только что сказала?

— Выйди из комнаты.

Мерида пытается забрать вещи. Звук, вырывающийся из моей глотки, — животный рык. Предупреждение.

— Вещи остаются.

— Но…

— Сейчас!

Она подчиняется. Я остаюсь один, и комната дышит. Я открываю шкатулку и переворачиваю её. Письма падают на кровать.

Первое разрывает меня пополам.

От: Алессандра Константини

Кому: Алессандро Константини

Монастырь Павии, Ломбардия.

Не знаю, почему ты не отвечаешь на мои письма, но надеюсь, что ты не бросил меня, как бросила она. Епископ Филиппо заключил со мной сделку. Я помогаю ему, и когда закончу, он обещал отвезти меня к тебе, на Сицилию. Я скучаю. Не злись на меня за мой выбор.

Там вторая пачка писем, перевязанная тонким шнурком. Бумага пожелтела, края истончены временем. Есть сладкий запах кухни. Наверху второго письма — моё проклятие, написанное почерком, который я узнал бы в темноте:

Алессандро.

Буква «А» вычурная. Буква «с» с привычкой её учительницы. Буква «о» сжатая, как у той, кто пишет на холоде.

Потолок, кажется, проседает на ладонь.

Я не дышу.

Разворачиваю бумагу.

От: Алессандра Константини

Кому: Алессандро Константини

Монастырь Павии, Ломбардия.

Пожалуйста, ответь мне. Не бросай меня здесь. Не с ним! Я никогда тебя не прощу, если ты сделаешь то же, что наша мать!

Моё горло сжимается. Переворачиваю третье.

Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу всей своей душой, Алессандро!

Не ненавидь меня, пожалуйста.

Четвёртое письмо дрожит в моей руке.

Алессандро, пожалуйста, прочитай мои письма. Забери меня отсюда. Во всём виноват Антонио. Он привёз меня сюда, он знал, что Филиппо хотел со мной сделать… они позволили. Они все против меня. Спаси меня, брат! Я ещё могу быть твоей вещичкой, если ты позволишь. Обещаю не жаловаться…

Я ещё могу быть твоей вещичкой, если ты позволишь…

Я ещё могу быть твоей вещичкой…

Я ещё могу быть…

Я…

Моя голова кипит от пронзительной боли. Я кусаю язык, пока не чувствую металлический привкус.

Переворачиваю ещё два письма. Даты громоздятся, как кинжалы: Павия. Павия. Павия. Её почерк улучшается, ухудшается, затем снова улучшается. В одном из писем угол размыт каплями, смешанными с чернилами. Это слёзы. В другом — нитка, прилипшая к бумаге. Шитьё.

В пятом письме я вижу имя, которое разрывает меня на части:

Говорят, меня переведут. Говорят о Милане. Не знаю, хорошо ли это. Мерида думает, что да. Я боюсь, что ты меня не найдёшь. Если я немного исчезну, это не драма. Это просто мой выбор. Пиши мне, даже если меня здесь уже не будет. Бумага дышит за меня. Я люблю тебя, мой брат. Безусловно. Мы семья. Всегда были и всегда будем.

Ей не следовало уезжать из монастыря сюда.

Первая вина — Антонио.

Антонио Риччи будет первым.

Кто-то должен заплатить сегодня.

Кто-то должен истечь кровью.

Моя голова взрывается болью за глазами. Почерк Алессандры запечатлён в моей памяти. Я вижу его в любом уголке этой комнаты.

Она приехала из-за Антонио Риччи. По его обещанию её перевели, и по его вине она нашла смерть в этих коридорах.

Павия потеряет человека за человеком, палец за пальцем, конечность за конечностью. И это начнётся сегодня ночью.

Прости, Маттиа. Будет по-моему. По-старому, как меня учил Адриано, потому что этот ублюдок был прав: я использую его уроки.

Возможно, я никогда не был без выбора.

Возможно, мне просто нужно использовать голову прежде, чем лезвие.

ГЛАВА 21

ДЭЙМОН

Гроза обрушивается на Павию как наказание. Небо раскалывается жилами света, гром давит на барабанные перепонки, и под падающей водой я слышу то, что важно: мои стиснутые зубы, ненависть, обретающую форму.

Весь монастырь скрипит в собственной вере. Я думаю о том, как много перестал верить в людей. Они называют верой то, что не более чем ожидание: мы проецируем то, что хотим получить взамен, упаковываем это в латынь и называем добродетелью.

В конце концов, вера — это просто зеркало в золотой раме. Ты преклоняешь колени перед самим собой. Когда отражение не нравится, говорят, что Бог тебя испытал. Эгоцентризм со свечами и молитвами.

Я смеюсь про себя. Гром отвечает снаружи.

Антонио Риччи поднимается на колокольню в час тишины. Ему нравится тянуть верёвку, с позой ризничего, полного веры и убеждений. Ему нравится объявлять час тишины, который открывает возможности для эгоцентрических поступков в ночные часы.

Сегодня он верит, что позже его аколита Иезавель Салерно будет в пути, и он хочет, чтобы дом был убран для очередного спектакля Филиппо.

Он никого не встретит — по крайней мере, живого.

Я думаю об этом с холодностью того, кто уже принял решение. Иезавель прибудет сиротой без крёстного. Некоторые «несчастные случаи» всё ещё остаются единственной литургией, в которой я признаю справедливость.

Я иду по коридорам, где дождь бьёт в окна, как лезвия. Углы монастыря дают мне достаточно тени, чтобы слышать, оставаясь неуслышанным. Ризница всё ещё пахнет свежим сургучом; никто не убирал вчера.

Я пересекаю крытый двор и спускаюсь по ступеням, покрытым мхом. Колокольня вырастает в глубине: камень на камне, замурованные стоны. Винтовая лестница пахнет мокрым железом и гуано. Ветер проникает сквозь щели и заставляет колокол дышать шипением воды и стали.

Я поднимаюсь без спешки. Одежда тяжелеет, промокшая насквозь, прилипает к телу. На каждом повороте молния на секунду освещает стену и возвращает её во тьму. На верхней площадке Риччи такой, как я и ожидал: короткий плащ, волосы уже сдались дождю, рука крепко держит верёвку, взгляд довольного человека, который верит, что мир существует, чтобы почитать это место.

— Хорошая ночь для молитвы, Антонио.

Он пугается на полшага. Затем возвращает позу.

— Падре Де Марко, час тишины для всех.

— Мои часы немного другие. — Я приближаюсь. Ветер крадёт половину слогов, но он понимает.

Он смотрит в пол, затем возвращает внимание ко мне.

— Часы здесь — как солнце. Они всегда над всеми нами — говорит он.

— Не думаю, что Филиппо согласится. Час тишины для него значит другое.

— Я не понимаю.

— Понимаешь. Я говорю о руке, которая ставит печать, и о том, что он делает в час, когда дом спит. Ты знаешь.

Молния вырезает наши силуэты. На мгновение он видит на моём лице, что это не блеф. Его пальцы немного скользят по верёвке. Колокол, чувствительный, издаёт короткий вздох.

— Вы путаете.

— Я попрошу тебя спуститься, Антонио. — Я достигаю нужного расстояния. — Но не по лестнице.

— Как? — Он выдавливает смех. — Только если я…

Я смотрю на мокрый парапет, камень, покрытый слизью, и пустую площадь внизу. Ветер толкает нас, как нерешительная рука, которая ещё не выбрала, кто упадёт первым.

— Прыгнешь — завершаю я.

Он нервно смеётся.

— Вы бредите.

— Вы обвиняетесь, падре Антонио. — Я поднимаю пальцы, как тот, кто перечисляет грехи. — Торговля влиянием через Орден, злоупотребление опекой, перехваченная переписка и незаконные переводы.

Он делает шаг назад, прижимает пятку к парапету и пытается восстановить дыхание — не от усталости, от нервов.

— Вы не можете мне угрожать. Мы люди Божьи.

— Ты какой угодно человек, только не Божий. — Я наступаю, пока его плащ не касается моей груди. — Сегодня идёт дождь.

Он косится на лестницу. Я преграждаю путь телом и кладу руку ему на плечо — достаточно легко, чтобы казаться приглашением, достаточно крепко, чтобы быть засовом.

— Я никогда не убью себя. Я священник. Я не могу покончить с собой. Это самая безумная идея, которую я слышал! — взрывается он, тело наклоняется в воздух.

Гром взрывается. Антонио качает головой в знак отрицания и пытается пройти мимо меня, но слишком медлителен.

Мой кулак сжимается и бьёт в центр лица. Кость поддаётся. Кровь течёт из носа, и жестокий дождь пытается стереть — тщетно — след моей ярости на его плоти.

— Иезавель приезжает завтра и не застанет тебя. Дому нужно правдоподобное горе. Это будет хорошо для всех. — Я наклоняю лицо. — Но прежде чем ты покончишь с собой, у меня есть несколько вопросов.

Он пытается кричать, звать Филиппо. Дождь и гром проглатывают имя, прежде чем оно успевает родиться. Мой кулак снова находит его нос. Антонио шатается и падает, голова ударяется об узкое дерево парапета, на краю колокольни — трамплин в ничто.

— Это убийство… — пытается спорить он, проглатывая кровь, слюну и воду.

— Это экономия — шепчу я. — Особенно когда я сравняю это место с землёй.

Ещё одна молния освещает нас, и минуты спустя гром бьёт так громко, что пол вибрирует. Он дышит коротко. Рука, державшая верёвку, разжимается, и колокол издаёт одну ноту, горькую.

— Ты сошёл с ума! — кричит он. — Чего ты хочешь всем этим добиться?

— Кто приказал перевести Алессандру Константини?

Рот открывается. Ни одного слова не выходит, и он снова закрывает его.

— Кто ты? — лепечет он. Лицо искажается; возможно, плач. Мне всё равно.

— Кто убил Алессандру Константини? — настаиваю я.

Он подползает к стене, садясь на пол. Вода течёт с волос и падает в пропасть — та же участь, что ждёт его. Здесь нет шанса на жизнь. Ни на выход. Ни на то, чтобы горячая кровь продолжала бежать по венам.

Единственная уверенность — холодное тело, распростёртое на камнях первого этажа.

— Я ничего не скажу… — говорит он, глаза горят страхом и интригой. — Я ничего не знаю.

— Знаешь. И скажешь.

Он смеётся, глядя в разорванное небо.

— Это больше, чем ты и я.

— Больше, чем ты — безусловно. Больше, чем я? Вряд ли.

Он давится водой.

— Орден узнает о тебе… и ты…

Мой смех обрывает фразу.

— Орден? — Пуговица за пуговицей, я расстёгиваю сутану. Промокшая ткань тяжелеет на теле. Обнажённая кожа показывает татуировку на груди: «Бог правит небом, а я правлю адом». Я поворачиваю плечо, показывая семёрку, вбитую на спине. — Я и есть Орден.

Страх теперь реален в его глазах. И он восхитителен.

Это питает меня. Это держит меня.

Не из тщеславия, а потому что ужас сводит его к тому, кем он всегда был: муравью у подножия горы.

— Кто…

— Седьмой сын седьмого сына Омерты — перебиваю я. — Преемник сицилийского дома. Дэймон Алессандро Константини Де Марко.

— Что ты здесь делаешь? — Его рука дрожит, пока он удерживает тело на полу.

— Кто приказал перевести Алессандру?

— Не имеет смысла… — бормочет он, больше себе, чем мне.

— Последний шанс, Антонио. — Я указываю подбородком на край.

Его глаза ищут Бога и находят только высоту. Он смотрит на меня в последний раз, пытаясь найти милосердие в месте, где есть только ненависть и отвращение, пока мой рот наполняется водой.

Он разжимает губы, чтобы молиться, но ветер крадёт «Отче» прежде, чем «наш». Молитва умирает в нёбе. Затем он взбирается на парапет с колебанием загнанного зверя и поворачивается ко мне спиной. Он хочет сохранить последний образ как стену, а не как лицо.

Прежде чем он прыгает, моя рука хватает его за волосы на затылке.

— Когда попадёшь в ад, подожди Филиппо — говорю я тихо. — Встреть его с почётом. Он не задержится.

Я толкаю его.

Он рефлекторно дёргает верёвку. Колокол взрывает ночь звуком. Молния сопровождает.

Тело разрезает дождь, как горячий нож — свечу. На секунду плащ пытается быть крылом. Затем сдаётся. Я не слышу удара — гром забирает сцену себе. Я вижу только, как верёвка раскачивается, язык колокола дрожит, а монастырь внизу принимает ещё одного святого из плоти и сломанных костей.

Я остаюсь на некоторое время с рукой на парапете, чувствуя, как вибрация умирает. Я аккуратно перевязываю узел верёвки. Поправляю лампаду или то, что от неё осталось, когда ветер загасил её во время грозы.

Я спускаюсь по лестнице в том же темпе, в каком поднимался. Внизу двор пуст. Дождь делает свою работу — смывает следы и намерения.

В коридоре, перед тем как повернуть за угол, я говорю в пустоту:

— Сегодня ночью звоню к часу тишины я.

Молния соглашается.

А вера в этом доме узнаёт разницу между молитвой и дешёвыми молитвословиями.

ГЛАВА 22

ДЭЙМОН

Я просыпаюсь с пульсирующей головой, но мир кажется яснее, будто ночь объяснила мне то, что день никогда не мог. Смерть Антонио зажигает нить внутри моей головы: теперь просто идти по ним, одного за другим, пока не рухнет вся ткань. Сбрасывать фигуру за фигурой с доски, пока поверхность не опустеет и не останется только один король на ногах.

Я.

Боль пульсирует, но она полезна — метроном того, что должно быть сделано. Словно другая грань, запертая во мне, пробудилась окончательно, напоминая мне с точностью о том, что должно быть сделано. Теперь я — тот человек, которым должен был быть. Тот, которого Маттиа пытался избежать. Тот, которым Адриано молился всю жизнь, чтобы я стал.

Вкус коньяка во рту вызывает у меня отвращение. Я глубоко дышу, пытаясь избавиться от алкогольного дыхания, которое почти ослепляет меня.

Я встаю и иду к окну. Снаружи священники, разбросанные по двору, воротники ещё влажные, короткие разговоры. Солнце едва взошло; на горизонте только остаток света, бледное лезвие, режущее восток, возвещая, что день проснулся между горами и уже обещает жару, которая придёт.

Маленькая записка на столике у кровати становится ключом к пониманию такой сильной головной боли в этот утренний час.

«Тост за твою дерзость. Сбросить Антонио оттуда было бы лучшим выбором. Тем не менее результат тот же. Коньяк был великолепен.

Вместе мы — приговор.

Алессандро».

Колокольня возвращает тишину, будто никогда не кричала в предрассветный час. Я избавился от мокрой одежды ещё ночью — без свидетелей, без запаха, без следа. Ни одной незавязанной нити, чтобы пришить вину к моему имени. Сутана, которую я надеваю сейчас, не хранит ни воды, ни алиби.

Дверь открывается. Входит Франческа.

Она пересекает порог, как разрез. На лице — сломанное выражение того, кто всё ещё ищет нужные слова.

— Извините, что врываюсь в вашу комнату без предупреждения, падре Дэймон — говорит она сухим тоном. «Извините» без всякого чувства.

— Почему на колокольне с самого утра такое оживление?

Она набирает воздух, взвешивая слова.

— Антонио прыгнул с колокольни.

Я изображаю нужную мне наигранную паузу: руку к груди, более тяжёлое дыхание, глаза, прикованные к её глазам.

— Самоубийство? Здесь, внутри? — Я качаю головой. — Это плохо. Очень плохо в глазах Архиепархии.

Она опускает взгляд.

— Филиппо созвал весь клир на экстренное собрание. Епископ из Святого Престола и похоронное бюро забирают тело. Все сегодняшние мероприятия отменены. Сёстры отвечают за внутреннюю уборку, а священники отслужат мессу в конце дня во имя Антонио. Час тишины сегодня наступит раньше.

Я медленно киваю.

Внутри я думаю, что хотя это место — театр лжи, они всё ещё следуют искривлённому, сломанному католицизму. Самоубийство здесь будет преследовать каждый коридор, как стоячая вода: будет вонять, привлекать мух и время от времени показывать то, что плавает под поверхностью.

Сегодня их вера никого не спасает — только объясняет неизбежное.

Кабинет Филиппо, кажется, сжался на две ладони. Слишком много людей стоят, плечо к плечу, воздух горячий и сладкий от старых свечей, смешанный с влажной шерстью. Витраж возвращает бледный свет, который не сочетается с памятью о грозе; никто бы не сказал, что снаружи мир рухнул прошлой ночью.

Сегодня, по иронии, хороший день. Недовольство Филиппо — мой вид солнца. Его сутана прилипает к воротнику, затылок блестит. Стереотипный человек веры слегка вышел из равновесия. Музыка для моих ушей.

Он прерывает речь, когда я переступаю порог. Наши глаза встречаются.

— Франческа, должно быть, уже сообщила вам.

Я вхожу без спешки. Принимаю менее прямую позу, почти почтительное небрежение.

— Это ужасная потеря, даже для тех, кто не знал его, как большинство из вас. — Я позволяю голосу опуститься в нужный тон. Филиппо кивает, выражение серьёзное. Я продолжаю: — Есть ли какая-то причина, известная вам, которая оправдывает рассмотрение самоубийства как гипотезы?

Франческа пристраивается рядом со мной. Глубоко вдыхает.

— Риччи был замкнутым человеком. Мы проверим его личные вещи… что-нибудь, что объяснит. Но… он оставил записку — говорит Филиппо и достаёт из кармана листок.

Я узнаю кричащий почерк — мой, подражающий его. Чернила всё ещё выдают дождь прошлой ночи. Скопировать почерк Риччи было нетрудно; слишком ленивый, чтобы требовать точности.

Слова ясны: «Прости меня, Отче, ибо я согрешил, ибо знаю, что согрешил».

— Значит… панихиды не будет.

Филиппо садится. Стул жалуется. Он глубоко дышит, театрально.

— Архиепархия потребовала немедленной приостановки любых переводов в этот монастырь.

— Нас будут расследовать? — рискнул спросить священник в глубине.

Вопрос зажигает мой интерес. Когда невиновные спешат оправдаться, виновные дышат неправильно.

Филиппо поднимает руку, режет воздух:

— Антонио покончил с собой. Нечего расследовать, кроме хрупкости веры, которая привела его к этому. Мы должны продемонстрировать контроль. Боязливую веру. Не слабость человека, который решает убить себя, какова бы ни была причина.

Помещение кипит шёпотом. Я собираю выражение лица, опускаю подбородок под правильным углом и позволяю жаре работать на меня. Филиппо хочет контроля сейчас, но он и не знает, что с сегодняшнего дня всё начнёт ускользать из его рук.

Комната пустеет в недисциплинированной очереди: сначала самые молодые, большие глаза и маленькие шаги; затем старые священники; наконец, два диакона, которые забывают свою собственную скамью и возвращаются за ней, будто дерево имело таинство.

Приглушённые разговоры. Взгляды искоса. Святой Престол, «тело» и «скандал» вращаются вокруг слова «колокольня», как мухи.

Филиппо поднимает руку дважды, отпуская их механическими благословениями. Когда последняя сутана пересекает порог, он издаёт вздох того, кто остался один на один со своей тенью.

— Франческа, оставьте нас — просит он, не глядя.

Она окидывает меня быстрым взглядом, наклоняет голову и выходит. Дверь закрывается мягко. Филиппо глубоко дышит и разглаживает воротник, как тот, кто подбирает мысль, выпавшую из кармана.

— Я хотел бы извиниться за недоверие. — Голос ищет мягкость, которой у него нет. — Думаю, я слишком долго смотрел в другие стороны и не заметил никакого страдания у Антонио.

Я смеюсь про себя. Он не хочет оставаться один. Он хочет компанию, которая послужит зеркалом.

— У вас нет причин не доверять мне, Филиппо.

Он соглашается слишком быстро, благодарный за спасательный круг, который я предложил бесплатно. Берёт записку покойного и держит её, как тот, кто пытается согреть то, что уже остыло.

— С сегодняшнего дня мы должны действовать заодно. Святой Престол может захотеть посетить монастырь.

— Пусть посещают — отвечаю я, не повышая голоса. — Нечего скрывать.

— Вы правы.

То, что дрожит в Филиппо, — не траур. Это неудавшаяся логистика. Он выглядит потрясённым, да — не потерей, а счётом, который не сходится после потери детали. Смерть Риччи не ранит его сердце; она ранит его пирамиду.

Не хватает вершины в его маленькой империи. Риччи связывал верёвку колокола и болтающиеся концы на пути. Он делал всё естественным. Он нёс вес тайны там, где Святой Престол видел только рутину.

Монастырь позирует как церковь; функционирует как механизм. Когда одна шестерёнка падает, все часы начинают показывать неправильное время — и именно это пугает епископа. Не человек, распростёртый на земле, а время, которое он поддерживал. Святому Престолу нужно верить, что всё ещё день, даже когда стрелки показывают семь вечера.

— Иезавель Салерно не приехала — сообщает он, язык сухой. — И, вероятно, когда новость об Антонио распространится среди монастырей, настоятельница, отвечающая за неё, не позволит ей приехать.

Я пожимаю плечами.

— Возможно, так даже лучше. У нас и так слишком много дел здесь, а новенькая обычно проблема. Все остальные были такими.

Взгляд Филиппо теряется в его собственном кабинете, будто ищет посредника за шторой или указ, который мог бы упасть из витража. Он не смотрит на меня — только на пустоту, которую оставил Риччи, и на то, насколько я неподходящий, чтобы заменить его.

Риччи был тем, кто подписывал, кто звонил, кто выбирал нужное лживое слово, чтобы успокоить дом. Епископ опустел от своего человека и полон своего беспокойства: руки не знают, куда опуститься, сутана не находит положения на коленях, а вздох имеет точный размер дыры, которая будет только расти в ближайшие дни.

— Полицейские города, которые подчиняются Ордену, должны быть в пути — решает он, сужая голос. — Можете поговорить с ними?

— Разумеется.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти; холод дверной ручки разрушает притворство.

Я уже на пороге, когда его голос снова дёргает меня, низкий и прагматичный:

— Антонио был просто потерей, Дэймон. Для священников и сестёр снаружи он не более чем это.

— Мы всего лишь работники на ниве Господней, Филиппо. Если один из нас падает, другой заменяет.

Он закрывает дверь.

Я остаюсь с эхом. «Просто потеря». Здесь даже смерть должна помещаться в опись — хотя единственное место, куда теперь помещается Риччи, — это гроб.

Коридор извергает людей и шёпот в большой зал. Церковь дышит влажно и холодно. Эхо шагов бьёт по камню, как ложка по бокалу. Сёстры перешёптываются между молитвами, языки скрыты под вуалями, которые не заглушают новость. Слух распространяется свободно. В конце концов, человек веры лишил себя жизни.

Я иду по центру, как тот, кто пересекает затопленную станцию, без всякого сожаления. Если бы я мог вернуться на колокольню в ту ночь, я сделал бы хуже. «Самоубийства» было мало для Антонио. Удар кулаком в нос, который я нанёс ему перед тем, как он взглянул в бездну, не оставит следа. Тот, кто падает головой вперёд, встречает землю раньше любой экспертизы.

Я толкаю тяжёлую дверь и выхожу. Двор открывается, скала горы возвышается, как обнажённый позвонок. Монастырь цепляется за край пропасти: тёмные витражи глотают свет; железные прутья вонзаются в бледное небо, как плохо забитые гвозди. Ветер режет прямо между аркадами.

Двое полицейских поднимаются по гладкому каменному пандусу. Один из них, с лишним весом, вытирает пот тыльной стороной руки, несмотря на холод.

— Вы…

Я прочищаю горло и позволяю голосу выйти чистым.

— Дэймон. Падре Дэймон Де Марко.

Он кивает, протокольно.

— Мы приехали, потому что нас уведомили о самоубийстве.

— Разумеется. Это был один из наших священников. Антонио Риччи.

Пока я говорю, мои глаза скользят к горизонту: такси, остановившееся почти в конце дороги, двигатель работает, нетерпение вибрирует в металле. Водитель выходит первым, волоча ногу и поднимая пыль. Дверь открывается, но моё внимание возвращают обратно.

— Орден уже знает? — спрашивает другой, записывая, не касаясь ручкой бумаги.

— Пока нет. Епископ позаботится об этом. — Я поворачиваюсь к ним плечами, закрывая пандус телом.

— Хорошо — говорит первый полицейский. — Мы пришлём документ Ордена для подписи.

— Прекрасно.

— Больница города сделает копию его документов. Риччи был ассоциированным членом.

Я киваю. Это меняет всё.

Если Антонио Риччи был ассоциированным членом, достаточно знать, какой семьи. Если из Ндрангеты — за смерть Алессандры отвечает Дарио. Если из Каморры — имя Фредерико. Мои дни здесь только что обрели срок.

— Спасибо, что приехали — говорю я ртом, слишком твёрдым, чтобы звучать приветливо.

Они возвращаются в машину. Двери закрываются небрежно. Включается передача. Шины вгрызаются в гравий, и древняя дорога проглатывает машину, так же как, должно быть, проглотила такси, которое уже исчезло. Я остаюсь один во дворе.

ГЛАВА 23

ДЭЙМОН

Я остаюсь в комнате, глядя на колокольню из окна, как тот, кто смотрит на горизонт с ностальгией. Чего я хочу на самом деле — так это услышать час тишины. Он ознаменует мою свободу сегодня ночью. Четыре дня до встречи с Маттиа — это приговор, а не срок.

Я сыт по горло этим местом: камнем, который нагревается, как ад, коридорами, которые не умолкают, солнцем, что встаёт криво за грядой и не достаёт меня целиком. Я могу надеть любую маску; тело — нет. Оно всё ещё просит воздуха, света, тишины, которой не существует.

Говорят, я чудовище. Отлично. Даже чудовища знают, когда они на пределе.

Я сжимаю пальцы на подоконнике, пока ярость не проходит, как холодный ветер. Мне нужно рекомендательное письмо для Мериды — это монета, которая купит то, что я хочу. Я даю ей дверь, а она даёт мне коридор. Просто. Если понадобится, я подпишу чернилами, которые этот монастырь уважает больше всего: чернилами официальной лжи.

Фигуры начинают выстраиваться. Не хватает усилить сбор информации, потянуть за нити, пока паутина не раскроет рот о каждом ответственном. Мне придётся попробовать то, чем я никогда не был: приветливость. Не потому что она меня возвышает, а потому что рты открываются с меньшим сопротивлением. Я хочу знать всё: где Алессандра спала, кто её звал, что она писала, в котором часу плакала, кто читал то, что не должен был.

Я глубоко вдыхаю, расслабляю челюсть и репетирую улыбку, которая мне не принадлежит. Когда я постучу в её дверь, это будет не Капо — это будет священник, который умеет слушать и молиться.

Я сажусь на край кровати. Сутана безупречна: воротник выровнен, манжеты чисты, ни одной ворсинки не на месте. Это униформа того, кто намерен торговать верой. Если Мерида попросила перевод туда, где была Алессандра, значит, она больше чем умна — она достаточно католичка, чтобы скучать. А скука — это таинство, которое можно использовать.

Я играю на её вере: обещаю бумагу и другие ресурсы.

Колокол режет воздух двора, возвещая час тишины. Звук вибрирует металлически, оставляя привкус меди в желудке.

Когда я доберусь до дормитория монахинь, у меня будет два варианта: поговорить с ней сейчас или оставить записку на подушке. Простой код: «В моей комнате. Завтра». Это могло быть от кого угодно.

Я пересекаю коридор с затаённым дыханием. Камень возвращает мои шаги короткими эхами. Лампада потрескивает тихо. Запах старого мыла прилипает к нёбу. У меня нет терпения. Я всегда становлюсь таким, когда приближаюсь к правде: безрассудным. Это когда тело принимает любой метод — разговор, шантаж, насилие, — потому что я уже могу ощутить очертания Алессандры за стенами.

Если меня попросят быть святым — я помолюсь.

Если меня попросят быть мужчиной — я разрушу всё с таким наслаждением, что, возможно, закончу с эрекцией.

Я подхожу к двери дормитория и толкаю её медленно.

Тьма принимает моё присутствие с широким вздохом. Я ищу кровать Мериды по карте, которую я запомнил при дневном свете: треснутая колонна, разделяющая ряды, шкаф, петля которого плачет по маслу, если его открыть. Ровное дыхание монахинь помогает мне считать присутствующих. Я иду между кроватями, как тот, кто пересекает овечье стойло.

Я останавливаюсь.

Две кровати пусты.

Одна из них — Мериды. Её здесь нет. Я выпускаю воздух через нос, долго и глубоко. Днём Филиппо вынюхивает разговоры. Я не могу рисковать. Я должен найти её сейчас, в ту часть ночи, когда монастырь спит.

Я делаю шаг назад. Закрываю дверь с той же медлительностью, с какой открыл. Прижимаю руку к косяку и слушаю: нет шагов в северном коридоре; ветер жалуется между листьями в огороде.

Если Мерида вышла после часа тишины, то в места, где страх знает дорогу лучше правил: в прачечную, с её скудным светом и шумом воды. Или, возможно, в трапезную, достаточно просторную для тех, кто не хочет, чтобы их видели.

Я наполняю грудь, демонстрируя внушительность, потому что вера понадобится сегодня ночью мне, чтобы не попасться, и начинаю идти. Сегодня я найду её раньше любого патруля. Сегодня я вытащу из её веры то, что нужно моей ночи.

Я выслеживаю Мериду, как ищут тело, прежде чем оно слишком остынет.

Прачечная возвращает мне звук воды, глотающей ткани, повторяющийся, изнурённый. Мериды там нет. В огороде листья движутся под ветром, таким сильным, что он, кажется, запрещает любой другой звук, кроме звука природы. Место дышит зеленью, слишком живое — и всё же нет голосов, нет шагов, нет знака, который я ищу.

Тик-так…

Тик-так…

Тик-так…

Каждый удар отмеряет моё терпение, когда на самом деле у меня его уже нет. Я дышу коротко, молчалив; шаги тяжёлые, но не издают шума. Старый трюк: ходить как раскаявшаяся вина.

Но если я и буду раскаиваться, то потом — не сейчас.

Я сворачиваю в коридор, ведущий к кабинету Филиппо — самому опасному месту в этом доме. Я останавливаюсь перед дверью. Слишком много света для этого часа. Не света обычных лампад, а открытого, непристойного сияния, просачивающегося сквозь щели, будто кто-то забыл бояться ночи. Известняк пола отражает этот излишек. Железо двери возвращает холод, который идёт не от ветра.

Я делаю ещё три шага, и коридор даёт мне всю картину целиком.

Перед дверью — женщина.

Длинные чёрные волосы свободно падают на спину, тёмная река поверх короткой шёлковой ночной рубашки, которая липнет к телу, будто её надели второпях. Босые ноги ищут холод камня. Она прижимается к двери, один глаз приставлен к замочной скважине, металл касается века в изученном жесте — не привычки, а необходимости. Плечо дрожит. Чистое ожидание. Прирождённая грешница.

Я наблюдаю секунду за тем, как её шея вытягивается, напряжённая. Дыхание входит и выходит коротко, неровно, будто дверь может дышать ею в ответ. Пальцы лежат на косяке, слегка постукивая, слишком нервные, чтобы оставаться неподвижными.

Она напугана, потеряна в том, что видит.

Любопытно, думаю я, что Филиппо делает там внутри. Мне не нужно много воображать.

Возможно, мне следовало бы уйти.

Идея длится недолго. Бывают моменты, когда тело решает раньше благоразумия, и этот — один из них. Я делаю ещё шаг — и тогда она поворачивает лицо.

Она видит меня.

Испуг загорается сначала в глазах, затем пытается достичь рта. Луна выдаёт всё: дикий ужас и внезапную вину.

У нас проблема.

Огромная, блядь, проблема.

Она не должна была меня здесь видеть.

Я не должен был здесь быть.

Я никогда не видел её раньше. Может быть, это Иезавель Салерно. Но почему я не видел её прибытия? Почему она не представилась, как другие? Следующий вопрос приходит автоматически, острый: а если она заговорит?

Она остаётся неподвижной перед дверью Филиппо, будто споткнулась о единственную щель в этом месте, куда Бог не достаёт. Она обнаружила, одна и слишком рано, что у монастыря есть слепые зоны.

Я вижу избыток любопытства. А любопытство здесь, внутри, обычно умирает быстро.

На мгновение я думаю, что она была бы полезнее мёртвой, чем живой. Несчастный случай. Ночное падение, как Антонио Риччи. Дом уже умеет проглатывать тела. И в этом я умею помогать лучше, чем кто-либо.

Я делаю короткий шаг в её сторону.

Она дышит быстрее. Мои пальцы вибрируют — не от спешки, от расчёта. Она стала свидетелем слишком многого. Мне всё равно, монахиня она, послушница или дочь папы. Судя по досье и по взгляду, за неё некому заступиться. Полностью преданная, сказал Филиппо. Было бы почти поэтично разобрать все слои её веры и выставить напоказ то, чем католицизм является здесь на самом деле.

Она умрёт.

Сейчас.

И я знаю, как именно.

Если я буду быстр, никто не услышит.

Но что-то не сходится. Её глаза не приклеиваются к моим от страха. Там есть что-то ещё. Что-то, чего я не узнаю — а я ненавижу не знать.

Маленький нос, полные губы приоткрыты, потрескались от холода или обезвоживания. Грудь поднимается и опускается вне контроля, несмотря на явные усилия сдержаться. Тело не слушается.

Она не похожа на ту, кто кричит, когда её душат.

Что-то более интересное витает между нами, когда я смотрю на её руки.

Сложенные перед животом, пальцы сжимаются слишком сильно. Ногти сдирают собственную кожу с боков до появления крови, свежей, блестящей под светом. Похоже, это старый, интимный вкус. Боль, используемая как якорь.

Похоже, это действует как облегчение.

Я приподнимаю бровь, заинтригованный. Она сжимает пальцы ещё сильнее, пачкая светлую кожу красным.

Если я собираюсь действовать — нужно сейчас.

Стон проникает сквозь дверь за её спиной — громкий, неоспоримый. Мой взгляд скользит к щели на секунду. Там есть движение, передвигаемая мебель, сбивчивое дыхание. Из всего, что могло происходить в той комнате, литургия — единственное, что невозможно.

Когда я возвращаю внимание, она уже двинулась. Пользуется моим отвлечением и исчезает в коридоре за моей спиной, лёгкая, как вина, убегающая до исповеди.

Я мог бы догнать её.

Схватить за волосы.

Убить, задушив в её же подушке, не оставив следа.

Но шаги приближаются к двери Филиппо. Слишком близко.

Я отступаю.

Эта ночь больше не о Мериде. Я приобрёл решение — и получил новую проблему. Если новенькая разболтает, весь дом затрещит.

Возможно, на этот раз вера понадобится мне.

ДЕВА МАРИЯ ПРИБЫЛА!

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так.

И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя по роду и по подобию ее, и дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так.

И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее и по подобию ее, и дерево плодовитое, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел Бог, что это хорошо.

И был вечер, и было утро: день третий.

(Генезис 1:9–13)

ГЛАВА 24

ДЭЙМОН

— Нет.

Мой отказ твёрже воздуха, который входит в мои лёгкие. И весь покой, который я чувствовал, снова превращается в ненависть.

— Антонио скончался, падре Дэймон. Больше никого нет, кто мог бы взять на себя опеку над ней. Вы единственный свободный священник.

Любопытно, как в проигрышной позиции даже голос меняется. Голос Филиппо теперь просит больше, чем я могу дать.

Я пытаюсь успокоиться и делаю глубокий вдох. Глаза горят желанием выбросить его в окно.

Я подхожу к стеклу, без штор, позволяя свету вторгаться в это логово богохульных споров. Всё здесь, кажется, работает вопреки слову Божьему, которое они клянутся соблюдать.

— Отошлите её назад — говорю я, не оборачиваясь. — Напишите в её монастырь, отмените перевод. Если хотите, я сам отвезу её.

— Не могу. Мы потеряли доверие из-за самоубийства. Я не могу ухудшить положение, отказываясь от невесты Христовой.

Моё тело поддаётся, тяжелеет, и я позволяю себе упасть в кресло, будто для отключения насилия нужно сначала сесть.

Тяжесть не только в коленях. Она распространяется.

— Тогда притворитесь, что Бог с ней развёлся.

— Дэймон!

Моя ирония заставляет меня думать, что я превратил падре Дэймона в такого лёгкого персонажа, что трудно выдерживать подобные ситуации слишком долго. Филиппо внезапно садится, дестабилизированный. Иезавель в этот час, должно быть, уже просыпается. Возможно, уже в трапезной. И у него нет никакого плана, чтобы вести её, как агнца. Он только пытается заткнуть словами выборы, которые уже вышли из-под контроля.

Я не нянька для монахинь.

Я никому не отец.

И уж тем более не мужчина, который ведёт женщин.

— Мне нужен тот, кому я могу доверять — говорит он теперь тише. — Тот, кто сделает работу, не устроив мне ещё один пожар. И, по иронии судьбы… этот человек — вы.

— Что? — Я приподнимаю бровь. — Я? Новенький? Человек, которому вы, по вашим словам, не доверяли?

— Да. Именно поэтому. Вы не несёте тяжесть этого места. Вы можете заставить это работать с ней. — Он сглатывает. — Вы не боитесь нашей религии. Вы можете объяснить лучше, чем я… пока я занимаюсь остальным.

— Вы всё путаете. Я не боюсь, но это не значит, что я буду подчиняться.

— Я не прошу подчинения. — Он выбирает слова осторожно. — Я прошу вас взять Иезавель сегодня. Только сегодня. Завтра поговорим. До тех пор я поговорю с Архиепархией, с Орденом, с Римом. — Он глубоко вдыхает. — Я вверяю это вам, потому что… у меня никого нет.

— Франческа.

— Она настоятельница. Пожалуйста, дайте мне этот вотум доверия.

— Любопытно слышать это слово из ваших уст.

— Назовите это ставкой, тогда. Если мы проиграем здесь, проиграют все. Если выиграем… я не забуду, кто держал верёвку колокола, когда у меня не было рук.

— Почему вы говорите так, будто речь не о Церкви, Филиппо?

— И это я получаю в ответ? Проповеди? — спрашивает он сухо.

— Всё это… из-за послушницы? — Я притворяюсь скептичным. Внутри лезвие уже перестало вибрировать.

— Ради часа без скандала. Чтобы защитить то, что я ещё могу защитить. — Он понижает голос. — Сегодня я не могу сделать это один.

Тишина затягивается. Он чувствует брешь.

— Посмотрите на меня — говорит он с откровенностью, которую, кажется, ненавидит использовать. — Я знаю, когда моей веры достаточно. Сегодня она мне ничем не помогает. Сегодня я всего лишь человек. И мне нужно, чтобы вы были моей рукой за пределами этой комнаты. Иезавель не должна чувствовать, что вода поднимается ей до подбородка. Если она испугается, мы проиграли. Я не могу поднимать тревогу.

Если она откроет рот, то поимеет меня и поимеет всё.

Возможно, я приму риск.

Возможно, я найду способ заткнуть ей рот.

Возможно, я убью её на этот раз…

Нет, чёрт! Под моей опекой это было бы слишком безрассудно.

— Мне ненавистна эта идея, но я понимаю вашу точку зрения — говорю я наконец.

— Тогда соглашайтесь. — Он смягчает голос. — На сегодня дайте мне шесть дней. Семь, не больше. Я попрошу у Святого Престола замену для Антонио, и после этого я оставлю вас работать в покое.

— У меня есть условия. Вы будете помогать мне в том, в чём я нуждаюсь. Без вмешательства третьих лиц. Никого.

Моё тело устраивается в кресле, пока я вхожу в зону комфорта. Филиппо колеблется на ладонь. Затем уступает.

— Автономия до часа тишины, как мы уже договорились — говорит он. — Архивы открыты. Мои руки прочь от вашей работы, пока вы не закончите смотреть всё. Я не буду вмешиваться в ваши задачи. — Он дышит и выделяет последние два слова. — Я больше ничего не попрошу.

— Семь дней — предупреждаю я сухо.

— Я не буду вас обрезать! — Он поднимает руки в знак капитуляции. — Я даю вам доверие. Говорю это прямо, потому что хочу, чтобы вы помнили об этом, когда подумаете что-либо предпринять.

— Хорошо.

Я протягиваю руку. Он пожимает её крепко, благодарно. Я убираю руку, делая шаг к двери.

— Спасибо — говорит он, достаточно искренне.

— Не благодарите ещё. Я не сделал свою работу.

— А чего хотите вы?

— Порядка и покоя, Филиппо. Бурные дни мне здесь не нравятся.

— Понимаю. Будьте добры с Иезавель. Она не виновата в бурных днях этого места.

Я поворачиваюсь в профиль, половина улыбки, которая не достигает глаз.

— Никто никогда не виноват — отвечаю я. — Поэтому миру так нужны виновные.

Филиппо дышит, как тот, кто выиграл десять минут жизни. Я — как тот, кто выиграл семь дней ключа.

Семь дней без лишних глаз, без вмешательства. Семь дней невидимый, именно так, как мне нужно.

Дверь открывается. Входит не Франческа. Входит она. Женщина с прошлой ночи теперь носит облачение, поправляя его на плече, как та, кто возвращается к роли, выученной слишком рано. Иезавель.

При бледном утреннем свете она кажется моложе. Лицо чисто от теней, большой рот без металлического блеска луны, светлая кожа возвращена реальности.

Она не видит меня.

Взгляд направляется прямо к камину. Дрова потрескивают с правильными интервалами, и она цепляется за звук, как тот, кому нужен ритм, чтобы дышать. Искусанные пальцы, тонкая кожа, отмеченная краснотой, получают автоматическую ласку большого пальца — короткую, интимную, будто их нужно напомнить, что они всё ещё её.

Филиппо открывает неправильную улыбку. Слишком большую. Слишком белую. Слишком счастливую для этого дома сегодня. Я закатываю глаза.

Театр.

Он обходит стол, даёт сутане упасть, как занавесу, и приближается с отеческим видом того, кто благословляет жизни. Протягивает руку.

Иезавель целует её.

Я остаюсь в полутени, прислонившись к книжному шкафу, наблюдая, как тот, кто смотрит сцену сбоку.

— Иезавель — говорит Филиппо, представляя сам себя.

Она втягивает плечи внутрь, почти просьба уменьшиться в размерах.

— Доброе утро, епископ.

— Просто Филиппо — поправляет он, слишком мягко.

— Простите — отвечает она, не теряя нити воспитания. — Но там, откуда я родом, монахини обращаются к старшим по их титулам.

— Я ценю ваше хорошее поведение. — Он одобряет, довольный. — А теперь расскажите мне: как прошла ночь?

Разговор затягивается. В глазах любого другого мужчины это выглядело бы невинно. Для меня нет никакой невинности в вопросах Филиппо.

Она криво улыбается. Неуютно.

Он настаивает. И с каждым словом моё беспокойство растёт. Филиппо настолько потерян в ней, что не объявляет о моём присутствии. Она, настолько отчаянно желающая уйти отсюда, что не находит моих глаз.

Моё беспокойство достигает предела, когда я слышу, как он говорит:

— Я хочу, чтобы вы знали: ваше благополучие — мой приоритет, Иезавель — епископ выплёвывает свою чушь. — Ваше послушание внутри церкви наполняет меня гордостью. Вы так вырастете здесь… вы не представляете насколько.

Она остаётся неподвижной перед столом. Плечи напряжены, руки сложены перед телом, будто любое движение — это нарушение. Она не знает, что ответить — и не должна знать.

Рука Филиппо лежит на её плече слишком долго. Когда я осознаю это, я могу думать только об Алессандре.

Он никогда не посмел бы так прикоснуться к дочери Дона.

Именно в этой тишине мой голос входит, более низкий, чем обычно. Сдержанный рык в моём горле, возможно, сделал его более хриплым.

— Все монахини этого монастыря должны быть вашим приоритетом, Филиппо.

— Дэймон! — восклицает он, будто только сейчас вспомнил о моём присутствии. — Именно это я собирался сказать следом! — Я смотрю на неё, и она делает то же самое, не колеблясь. Филиппо продолжает: — Иезавель, это падре Дэймон Де Марко.

Я делаю шаг вперёд. Моё лицо выходит из тени, и мы видим друг друга без масок.

Она не сочетается с крестильными купелями. Её нельзя было бы утопить, как Ракель.

Возможно, на этот раз мне придётся проявить изобретательность.

— Я заменю священника, который скончался, Антонио Риччи. Я буду отвечать за вас с сегодняшнего дня, Иезавель.

Её взгляд расширяется на минимальное мгновение, затем падает к собственным ногам.

— Приятно познакомиться, падре — бормочет она. Голос почти исчезает, когда румянец поднимается по щекам.

Воздух в комнате становится тягостным. Не тяжёлым — просто напряжённым, натянутым сильнее, как нечто готовое лопнуть. Филиппо уже сказал всё, что хотел.

— Дэймон объяснит вам, что нужно знать, от месс до повседневных задач, и вы будете помогать ему отныне.

Она кивает. И моя голова пульсирует от одной только мысли иметь её рядом с собой каждый день. Это будет ад.

И не для меня.

— Иезавель прибыла прошлым утром — продолжает Филиппо. — Мы дали ей день, чтобы она обустроилась, почувствовала себя комфортно и ознакомилась с местом.

— Предполагаю, она должна была очень хорошо ознакомиться с монастырём — говорю я. Яд тонок, но неуправляем. Она теряется. — Если не возражаете, Филиппо, я пойду вперёд. Мы опаздываем.

Сегодня она узнает, что терпение — не моя добродетель. И каждое слово, которое я говорю, каждая секунда под моим взглядом делает её лицо всё более красным — что только бесит меня.

Я открываю дверь. Она немедленно следует за мной, кроткая, как овца за пастырем.

Она бесит меня.

До чёртиков.

— Добро пожаловать официально, Иезавель — говорит Филиппо за нашей спиной. — Помолимся о здоровье падре Дэймона, чтобы он остался с нами на многие годы.

Прежде чем выйти, я улыбаюсь. Я чувствую, как зубы давят на нижнюю губу. Его взгляд переходит с меня на монахиню рядом со мной.

— Помолимся, чтобы вы тоже остались с нами надолго, епископ.

Я закрываю дверь.

Оставшаяся тишина тяжела. Стресс вибрирует под кожей.

Я делаю два шага вперёд. Затем ещё — широких и быстрых. Монахини идут в противоположном направлении. Иезавель остаётся позади, борясь с короткими ногами и детским дыханием.

Она догоняет меня только когда бежит. Посреди коридора, между облачениями и шепотом, её глаза — круглые, как шарики — ищут мои.

— Прошлой ночью мне не следовало быть в коридоре, простите. Не повторится — шепчет она.

— Какой коридор? — спрашиваю я, не глядя на неё.

— Я видела вас в…

— Нет, не видели.

Я не позволяю ей закончить.

Каждый раз, когда она открывает рот, она теряет очки. В этот момент она уже в долгу.

— Конечно, видела — настаивает она.

Я останавливаюсь.

Сдерживать гнев на людях — трудная задача. Чтобы не схватить её за шею, я вбиваю ноги в пол и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё. Фальшивая улыбка раскрывается, зубы на виду. Я задерживаю воздух в рёбрах.

— Я сказал, вы не видели — отлучаю я сквозь зубы.

Её взгляд меняется. Как у того, кто находит золото там, где не должен был копать. Она задерживается дольше, чем мы можем стоять здесь. Я замечаю взгляды вокруг. Половина монастыря наблюдает за нами — и я ненавижу это.

Какая-то тривиальная идея пугает её. Она судорожно сглатывает.

— Я… никогда не выдам вас — говорит она торопливо. — Вы мой старший. Я… подчиняюсь вам.

Мой смех вырывается автоматически. Губы сжаты. Ни следа юмора.

Она настаивает. Неужели она действительно верит, что в этом есть какое-то главенство?

Настало время установить предел — минимум, чтобы она могла дышать рядом со мной в эти семь дней. Если её лёгкие будут издавать больше шума, чем я выношу, я буду ходить по коридорам с трупом.

Мои пальцы смыкаются на её тонкой руке, под облачением. Автоматически. Инстинктивно. Я тащу её маленькое тело с лёгкостью, намного быстрее, чем она может поспевать. Слишком лёгкая. Я мог бы поднять её без усилий.

Нам нужно уйти отсюда. От взглядов. От шепота. Я останавливаюсь, только когда нахожу более тёмный коридор на пути к моей комнате.

Я вхожу в маленькую переднюю, прежде чем открыть дверь своей комнаты. Свет распространяется, показывая, что я забыл окно открытым.

Место слегка не прибрано. Скомканные простыни, зажатые подушкой, выдают спешку при пробуждении.

Я толкаю Иезавель внутрь, не отпуская её руки. Она шатается, почти спотыкается о собственные ноги. Никакой нежности.

Её глаза обводят пространство. Каждый предмет. Каждую деталь. Будто всё ново.

Это беспокоит меня.

Ракель была глупа. Симона небрежна даже с собственной жизнью. Иезавель — нет. Она наблюдает, всё время, внимательная во всех местах. Это никогда не бывает хорошим знаком.

Она говорит слишком много.

Спрашивает слишком много.

И, что хуже, слишком легко уступает.

Она заметно впечатлена. Древние монастыри сильно отличаются от итальянских монастырей. И судя по возрасту, она, вероятно, никогда не входила в комнату священника.

Всё ещё вцепившись в её кожу, я отпускаю её, только когда закрываю дверь. Без свидетелей.

— Почему вы продолжаете говорить? — спрашиваю я.

Моё недовольство должно быть достаточным, чтобы заставить её замолчать.

Возможно, проблема в этом. В Коза Ностре достаточно взгляда, чтобы заткнуть рты. Здесь, в этом месте, я опасно близок к тому, чтобы зашить ей рот.

— Вы не просили меня остановиться.

— Последнее слово за мной. Когда я скажу «да», не спорьте. Когда я скажу «нет», тоже не спорьте.

— Я не хотела неуважать вас, падре Дэймон.

Я снова смеюсь. Ещё один такой смех, и я буду близок к тому, чтобы стать клоуном.

— Раз вы так любите быть послушной, я займу вас. Так вы не будете так много языком трепать.

Хлопоты — не проблема. Если здесь помощников считают слугами, я вымещу всё своё недовольство на ней. Раз она хочет быть полезной, пусть начнёт с сундука, полного грязной, мятой и вывернутой наизнанку одежды.

Наказание за каждую ошибку.

Когда я приближаюсь, она отступает и в итоге садится на кровать. Всё ещё напуганная. Переводит взгляд с одежды на свои искусанные пальцы.

— Это займёт мои руки, а не язык.

Мои глаза открываются на мгновение.

Что у Антонио было в голове, когда он привёз её сюда? Какую монахиню рекомендуют так? Я видел женщин, которых выгоняли за гораздо меньшее.

Она знает.

Знает, что сказала слишком много.

— Иезавель! — рявкаю я.

— Простите меня.

— Я люблю расторопность, так что вставайте и делайте то, что я велел.

Я поправляю воротник сутаны. Сдерживаю инертные и мрачные мысли, чтобы не действовать без предумышления в её присутствии.

Всё, что я делаю, — это дышу и оставляю её одну.

Мне нужно сосчитать несколько раз, прежде чем я смогу нормально вдохнуть. Кажется, нет места, чтобы собраться с мыслями. Вдох длится меньше секунды. Мои лёгкие разучились, как это делать.

Я разрушил бы это место, только чтобы быть уверенным, что его не будет, когда я сяду в кресло Капо.

Сожаление о том, что я согласился на предложение Филиппо, огромно. И всё же я не могу игнорировать очевидное: даже пассивная, Иезавель не заслуживает доверия. Здесь, внутри, я не доверяю даже своей тени. Даже если она молится.

Когда я возвращаюсь в комнату, её любопытство нетронуто. Она даже не притронулась к одежде. Маленькие голубые глаза, внимательные, блестят перед книжным шкафом.

Она приближается к экземплярам, как перед алтарём. Если она так же набожна, как кажется, это место было бы для неё раем.

Я сам был человеком веры. Разбирать слой за слоем, чувствовать, как рушатся убеждения, было поучительно. Ничто не было бы приятнее, чем увидеть, как она через это проходит.

Заставить её понять, что сложенные руки служат для прикосновения к коже — а не для сотворения чудес.

Было бы восхитительно видеть, как она регрессирует в вере.

Она скользит пальцами по книгам, пока не останавливается на одном из лучших экземпляров шкафа. «По ту сторону принципа удовольствия» Зигмунда Фрейда.

Она так поглощена названием, что не замечает моего приближения. Я слишком близко. Её дыхание почти касается моей груди.

Мой голос достигает её как испуг.

— Я не вижу ни одной стиральной машины на этом шкафу. — Она поворачивается с подскоком. Тело падает назад, ища пространство, но я поднимаю руку и опираюсь ладонью на полку, у самого её уха, блокируя побег. — Если вы не заметили, это книжный шкаф, и я хочу, чтобы вы держали свои грязные руки подальше от него.

Она моргает несколько раз. Открывает рот, готовая солгать.

Мне всё равно.

Было бы заманчиво заставить её усомниться даже в собственном боге — но не сейчас. Я пока не хочу проблем с Филиппо.

— Я просто… хотела посмотреть.

Я поднимаю брови. Она съёживается передо мной.

— Знаете пословицу «любопытство убило кошку»? — Она утвердительно кивает. — Здесь, в Павии, любопытство делает вещи гораздо хуже. Контролируйте себя. Это не парк аттракционов.

— Я не… любопытна. — Лжёт.

Мои брови сходятся в жёсткую складку в центре лба. Я даю пространство её телу, зажатому у шкафа. Иезавель дышит, как та, кто выныривает из воды.

Я иду к кровати. Сажусь на матрас со спокойной изученностью и позволяю себе кривую улыбку, полную иронии.

— Ах, конечно, нет. — Челюсть сжимается. Зубы скрипят в сдержанном трении. Я ищу на её лице какой-то след серьёзности. Возможно, в маленьком носе, в беспокойном блеске слегка расширенных глаз. И ошибаюсь на секунду, опуская взгляд слишком низко, до самого рта. И чувствую только безразличие. Ради Бога, почему это так трудно контролировать? — Не трогайте ничего в этой комнате. Только одежду, пол и двери, когда будете выходить. — Слово вырывается хрипло, почти выплюнутое: — Послушница.

— Я не послушница. — Страх там, ясен, пропитал голос. Мне всё равно, почему. Если страх сдержит её, уже годится. — Я приняла свои обеты.

Мой смех поднимается слишком громко. Когда он достигает пика, она вздрагивает, снова съёживается. Мне это нравится. Мне нравится, когда она напугана.

— Это не значит, что вы не послушница.

— Я монахиня.

— Вы послушница, потому что ведёте себя как послушница, и притом из худших, кстати.

Воздух начинает редеть. Мне нужно выйти. Любое место, кроме того же пространства, где дышит эта женщина.

Я встаю.

— Куда вы идёте?

— Делать свою работу.

— А что мне делать, когда я закончу здесь?

Я снова смеюсь. Чистый цинизм и ни тени счастья.

— Держать рот на замке и ничего не трогать, пока я не вернусь, уже хорошее начало.

Я хлопаю дверью.

Люди смотрят на меня, когда я пересекаю коридоры. Шарлотта — монахиня, которая слишком много наблюдает, — задерживает взгляд достаточно долго, чтобы прошептаться с коллегами, как только я поворачиваюсь спиной. Мне это не нравится.

А Иезавель вызывает у меня дурные предчувствия. Она дезорганизует мою интуицию. Она приносит внутрь этого места именно то, что мне не нужно: работу.

Маттиа скоро всё расставит по местам.

Когда я возвращаюсь в комнату, спустя десятки минут, Иезавель вздрагивает. Она подпрыгивает, увидев, что я вхожу.

— Я закончила — говорит быстро, поправляя сложенную на кровати одежду. — Я не так хорошо знаю монастырь, так что ушло немного времени, чтобы найти прачечную.

Её облачение влажное. Молодое лицо потное, будто она пробежала марафон. Пальцы сморщены, выдают воду и мыло.

Я приближаюсь, ожидая плохо постиранной, наспех сложенной, небрежной одежды. Но нет. Её работа прилична. Лучше, чем я ожидал. Я делаю краткий кивок, почти незаметный.

— Для той, кто только что приехала, у вас куча минусов.

Жарко. Слишком жарко. Сутана только ухудшает. Я снимаю верхнюю часть сутаны и остаюсь только в майке без рукавов. Немедленное облегчение.

Взгляд Иезавель, однако, приковывается к моим плечам и рукам. Парализованная, как та, кто никогда не видела мужчину в немногочисленной одежде.

— Иезавель, посмотрите на меня. В чём ваша проблема?

— Почему вы раздеваетесь?

— Я просто снимаю верхнюю часть сутаны. Вы говорите так, будто я голый.

— Ваши… — Она сглатывает. — Руки.

Я закатываю глаза.

— Не указывайте мне, как одеваться.

— Это просто усталость. Простите, я не намеревалась…

— Меня не волнует — обрываю я. — Я ждал вас с семи утра.

— Я не спала хорошо этой ночью. Я перепутала время.

Я пересекаю комнату до стола в углу. В луче света, разрезающем тень, я беру тонкую серебряную цепочку. Настоящий вес на конце: крест размером с мой большой палец. Я раскачиваю подвеску. Блеск выдаёт трюк — за крестом открывается маленький ключ.

Мои глаза задерживаются на нём.

Символы питают церковь. Ключи питают меня. Коробка с письмами Алессандры требует осторожности. Достаточно было сменить замок. Я не могу рисковать любопытными глазами.

Иезавель наблюдает за ключом. Слишком долго. Это предел, который она не переступит.

— Вдруг, если попробуете по-настоящему поспать, вы проснётесь в нужное время. — Она просто соглашается. — Теперь можете идти. Завтра день начинается рано, и я надеюсь, что на этот раз вы действительно поспите.

— Простите меня, падре Дэймон. Не повторится.

Она достигает двери. Открывает. Только тогда понимает, что я действительно выгоняю её. Делает короткие, осторожные шаги. Когда она проходит мимо меня, я закрываю дверь с рассчитанной мягкостью, снова запирая её внутри.

— Подождите. — Я приближаюсь, доставая ключ из кармана. Протягиваю металл ей. — Вы не сможете войти сюда без ключа. Будьте очень осторожны с тем, что говорите. У стен этого места есть уши.

Это не жест доверия. Я просто хочу облегчить себе жизнь на следующие семь дней.

Если у неё будет ключ от комнаты, ей не придётся открывать рот больше необходимого. Я буду удовлетворён и не превращу жизнь маленькой послушницы в ад. Все в выигрыше.

Так я надеюсь.

ГЛАВА 25

ДЭЙМОН

Я не стучу в дверь машины, прежде чем сесть.

Не от невоспитанности, а потому что в этом месте любой вежливый жест — просто более медленная форма насилия. Я открываю дверь без церемоний и сажусь, как тот, кто занимает место, которое уже принадлежит ему.

Маттиа сидит. Не улыбается.

Бледное лицо остаётся неподвижным, замкнутым в выражении, которое не просит, не обвиняет, не прощает. Он не произносит ни слова. Просто наблюдает за мной. Прямой, просчитывающий взгляд, будто сверяет, один за одним.

Я закрываю дверь.

Тишина ложится между нами с точным весом тела, упавшего с вершины колокольни на землю.

Маттиа смотрит на меня долгие минуты. Я позволяю. Он всегда был таким: не вынуждает ответы, ждёт, пока они сгниют изнутри и захотят выйти сами. Он из тех мужчин, кто спрашивает не из любопытства, а из необходимости.

Он мой консильери.

Мой судья.

И мой могильщик, если понадобится.

Единственный человек, выращенный, чтобы носить мою перчатку в моё отсутствие.

С жестокой ясностью я узнаю то, что стоит за этой тишиной: он знает. Всегда знает.

Он читает меня с лёгкостью. То, как я сажусь. Чрезмерное спокойствие. Чего я избегаю касаться. Что выбираю не комментировать. Маттиа не нужны доказательства — он узнаёт паттерны. А я — самый старый паттерн, который он знает.

Он читает, прежде всего, то, чего я не говорю.

Я устал. Не от сегодняшнего дня. Не только от этого.

Устал, как тот, кто точно знает, что сделал, и не собирается объяснять.

Я устраиваюсь на сиденье. Металл скрипит под моим весом. Я демонстрирую искусственное спокойствие. Я похож на священника. Но Маттиа никогда не путал внешность с правдой.

Минуты тянутся.

— Риччи мёртв — замечает он, ожидая остального.

Сегодня ему не повезло, потому что я не в исповедальне.

И он не Бог.

— Не делай такое лицо — говорю я, нарушая тишину. — Он спрыгнул с колокольни. Самоубийство. Я видел. Печально, правда?

Желание рассмеяться растёт, но серьёзность остаётся отпечатанной на каждом сантиметре моего лица.

Я знаю Маттиа. Он хочет понять, будто так сможет контролировать то, что происходит со мной.

Но есть вещи, которые я не предложу, потому что это было бы равносильно признанию его права спрашивать. Даже если сейчас я занимаю временный пост и не выполнил обещанного, я — Капо.

У него нет права оспаривать. Я сделал то, что должно было быть сделано. И это само по себе служит объяснением.

Тем не менее он глубоко вдыхает.

— Я хочу понять почему. Блядь! Что на тебя нашло, Дэймон? А как же наша договорённость?

Я смеюсь. Не потому что смешно, а потому что в его раздражительности есть что-то почти детское: будто мир подчиняется договорённостям. «Уговор» не способен сдержать импульсы, когда они решают действовать.

Я медленно поднимаю взгляд.

— Как я уже сказал… он покончил с собой.

Маттиа рычит — низкий, сдержанный звук. Я знаю этот звук как свои пять пальцев. Ярость, удерживаемая на коротком поводке.

— Я — твои глаза здесь, снаружи. Там, где ты сейчас слеп.

— Будь по-твоему. Я тоже твои внутри монастыря.

Фраза повисает между нами, как натянутая верёвка. Я знаю, что она значит. Он тоже знает.

Маттиа проводит рукой по лицу, будто пытается решить, ударить меня или выслушать. Я не жду решения.

— Антонио умер, Маттиа. У нас больше не будет проблем. Мы ослабили монастырь. Скоро мы узнаем, кто работает с Филиппо.

Его челюсть твердеет. Имя «Филиппо» всегда меняет воздух между нами.

— Алессандра никогда не продала бы свою чистоту ради места в каком-то соборе — продолжаю я. — Другие делали это, но я знаю, что она не стала бы. Возможно, её убили, потому что она не была сговорчива во всём этом. И мне просто нужно знать, что у тебя нового о…

Я не заканчиваю.

Маттиа наклоняется вперёд, напряжённый, будто движение исходит из места более глубокого, чем разум. Он с силой трёт лицо, расстроенный, словно может стереть то, что знает.

И тут я чувствую. Закрытая машина. Спёртый воздух между кожей, стеклом и секретами.

Тишина становится плотной.

Как человек, научившийся выживать, читая микрожесты, я понимаю: это предел. Предупреждение без слов.

Вес достаточен, и я замолкаю.

Маттиа глубоко дышит. В этот раз воздух возвращается не ссорой, а скорбью.

— Дэймон… дела снаружи стали очень сложными, и я верю, что приезд сюда был ошибкой. Возможно, безвозвратной.

Моё сердце ускоряется. Это премедитация — тело понимает угрозу раньше разума.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Маттиа замолкает на секунду и успокаивается так, как я никогда не видел. Он отпускает напряжение, как тот, кто понял, что крик не изменит лезвие у горла — только сделает зрелище красивее.

— Я даже не знаю, с чего начать… — говорит он, думая, и решает. — Начнём с того, о чём ты меня просил. Об Антонио Риччи… нет никаких жалоб на него. — Его голос теперь клинический. — Только титулы, награды, почтение к Церкви. Примерный священник. О монастыре… он контролируется Коза Нострой, но здесь нет никакого активного бизнеса. Это как пустой склад.

Склад.

Пустой.

Слова эхом отдаются. Если он пуст, зачем столько охраны? Столько секретов?

— На следующий день после смерти Антонио местная полиция пришла спросить, знает ли уже Орден — говорю я.

Маттиа поднимает взгляд, будто я сказал деталь, которой не хватало, чтобы уравнение стало непристойным.

— Я знаю. Мы получили письмо от Ордена с сообщением о смерти. Ничего до этого. Если что-то и было, твой отец всё стёр.

Мой отец.

Люциус.

Чем больше Маттиа говорит, тем меньше смысла. Коза Ностра ничего не держит из преданности.

— Есть кое-что, что мы упускаем. Я нашёл письма Алессандры. Они никогда не доходили до меня. Некоторые монахини здесь принуждают, домогаются и насилуют.

Маттиа закатывает глаза. Простой, окончательный жест.

— Мы пришли не спасать. Мы пришли сюда, чтобы узнать, кто убил твою сестру. Нашу. И заставить заплатить. Всех причастных. Даже если другие умрут по пути.

— Не вырывай слова из моего рта и не используй как свои. Это всегда было моей целью. Никто не будет спасён.

— Надеюсь, ты сохранишь эту мысль.

Фраза — не совет. Это угроза — не мне, а тому, что я могу потерять, если изменюсь. Древняя усталость поднимается к горлу.

— Я устал. Я в стрессе. — Мой голос срывается на миллиметр. — Мы можем вторгнуться в Павию сегодня ночью, схватить всех, пытать, пока…

— Ты убил Антонио — рычит Маттиа с невежеством, будто моя усталость — личное оскорбление.

— Говоришь так, будто я убил Иисуса.

— Дэймон…

Моё имя выходит с тяжестью, предшествующей казни. И воздух снова сжимается в машине. Удушающий.

Маттиа набирает воздух.

— Я сообщил Ордену, что твой отец болен. Слухи о возможной смерти распространились. Они хотят тебя на публике. Как преемника Капо Коза Ностры.

Я издаю смешок.

Это автоматически. Некрасиво. Слишком громко для тесного пространства. И всё же мне нужно услышать звук, чтобы поверить в абсурд.

— Они не могут этого просить.

— Могут. И если голосование будет большинством положительных, они получают это право. — Он наклоняет лицо, назидательно. — Это часть договора Коза Ностры с Орденом. Гарантия того, что Коза Ностра способна оставаться стабильной.

Я закрываю глаза и вдавливаю тело в обивку, пытаясь раздавить усталость в сиденье. Будто сила может решить всё.

— Мне нужно уехать из Павии.

— Не можешь — отвечает он без колебаний. Слово падает, как решётка. — Некоторые ассоциированные члены и информаторы начали искать твою личность. Если ты умрёшь, нет седьмого сына. Омерта превратится в республику. Политика. Коррупция. Любой у власти.

Металлический привкус появляется во рту.

Республика.

Не из-за демократии — из-за шанса любой крысе почувствовать себя королём.

Маттиа продолжает, голос становится тише и опаснее.

— Тебе нужно оставаться в укрытии. По-настоящему. И Павия — лучшее место. То, что внутри монастыря — коррупция, но они не знают, кто ты. Они не знают, что ты носишь первую католическую кровь.

Я смотрю на него.

— Ты думаешь, что…

— Я думаю, что смерть Алессандры больше, чем мы предполагали.

Её имя режет воздух, как стекло. Я выдерживаю взгляд Маттиа, и память возвращает мне последний выдох Риччи.

— Антонио ничего не сказал перед смертью. Только что это больше, чем я мог представить.

Маттиа медленно кивает.

— И это может быть правдой. Нет никаких следов того, кто разрешил или исполнил убийство. И возможно, её смерть напрямую связана с тем, что тебя хотят убить. — Он заключает сухо: — Всё может быть планом по дестабилизации вершины монархии. Она пала. Ты — ещё нет.

— Мы не видим врага, Маттиа. — Это нить правды, которую я ненавижу признавать. — Это беспокоит меня.

— Меня беспокоит — отвечает он — не видит ли нас враг.

Наступившая тишина не пуста. Это возможность.

— В Павии ты будешь в безопасности — говорит он. — Снаружи, с возможной смертью твоего отца, ты цель.

— А если они вторгнутся в особняк?

— Не вторгнутся. Я утроил охрану. Для мира твой отец жив. Используй это время, чтобы узнать всё внутри Павии.

Он приковывает меня взглядом. Это не просьба. Это приказ.

— Всё. — Пауза. — Прежде… мне нужно кое-что.

— Что?

— Одна монахиня. Я не знаю фамилию, но её зовут Мерида. Она сказала, что у неё была информация об Алессандре. Где она была. Что с ней происходило. Возможно, она сможет нам что-то дать.

Маттиа наблюдает за мной, оценивая, стратегия это или слабость. Смеётся, коротко, недоверчиво.

— Я думал, мы никому не будем помогать.

— Это обмен влиянием. Разве не это мы делаем?

Я продолжаю выдерживать взгляд. Я вижу на его лице, что ему это не нравится. Мне тоже не нравится. Не из морали, а из-за риска. Люди всегда становятся проблемой.

— Если некоторые умрут, что ж — говорит он, как тот, кто двигает фигуры. — Фокус один: будь незаметен.

Наступает пауза. Из тех, где мужчина решает, сколько уступить, не признавая этого.

— Я не могу оформить полный перевод — говорит он с неохотой. — Но могу заставить Филиппо объявить перевод на Пасху. Так она поверит. Потом… мы отменим.

Я киваю. Понимаю функциональную жестокость. Нить надежды предлагается только для того, чтобы её потом забрали. В этом промежутке лояльность рождается, как любая связь в том мире: по необходимости, а не по любви.

— Будь по-твоему. — Мой голос не колеблется. — Мне всё равно, куда она поедет, но важно, что она может мне дать.

Маттиа смотрит на меня, подтверждая, всё ли я ещё тот человек, которым должен быть. Я отвечаю молчанием.

И остаюсь таким, глядя в никуда, пока правда работает во мне, как больной зуб: слишком поздно, но настойчиво.

Я думал, что скоро уеду отсюда.

Подальше от влажного запаха монастыря.

Подальше от Иезавель и от того, что она — проблема и присутствие.

Подальше от Филиппо и его голода, замаскированного под преданность.

От стен, которые слушают, и от коридоров, где Бог, кажется, перестал смотреть.

Но я не уезжаю. Меня привязывают. Заковывают в цепи именем Алессандры и уверенностью, что меня хотят убить не за то, что я сделал, а за то, кто я есть: позвоночник, который держит Монархию.

Если я хочу уйти отсюда, это будет не поиск ответов. Это будет охота.

И внезапно я понимаю самую горькую правду из всех: монастырь — не убежище. Это моя клетка. И на этот раз Бог не откроет двери.

Мне придётся их выломать.

ГЛАВА 26

ДЭЙМОН

Ночь уже пришла слишком давно.

Здесь темнота приходит не так, как в других местах. Она обосновывается медленно, сначала захватывает коридоры, двери, святых, развешанных по стенам, и превращает тишину в нечто живое, терпеливое, что занимает всё. Когда все спят, это место обретает заброшенный вид.

Я лежу на кровати на спине, глядя в потолок. Руки покоятся на груди, неподвижные, но внутри всё слишком напряжено. Моё тело вибрирует, как струны, натянутые до предела, готовые лопнуть.

Разговор с Маттиа повторяется фрагментами. Не как воспоминание, а как шум: сломанное радио, настойчивое. Фразы возвращаются, как перевёрнутые молитвы, профанный символ веры, произносимый против моей воли.

Я в ловушке.

Ненавижу это слово. Оно ставит меня на место добычи, а не хищника. И всё же, сколько бы я ни переворачивал мир в мыслях, выборов не много. Не здесь.

Мне придётся продолжать быть падре Дэймоном. Облачить святого в доспехи. Говорить тихо. Ходить в ритме монастыря. Притворяться дисциплинированным, когда всё во мне — импульс, и верующим, когда я верю только в контроль.

И всё же есть небольшое расстройство, которое с каждой встречей становится больше, жестоким и почти нелепым: у меня осталось всего несколько дней с Иезавель.

Несколько.

Считанные.

И это важно.

Потом я снова останусь один, как всегда и был, даже в окружении людей.

В моей руке — письмо Алессандры.

Бумага настолько лёгкая, что, кажется, не может выдержать столько тяжести, столько тоски и столько выражения, которые были только у неё. Я сжимаю края пальцами. Запах не её, но возвращает мне её частицу, будто отсутствие научилось подражать присутствию, чтобы пытать меня.

Я помню.

Помню её запах — дешёвые духи вперемешку с книгами и потом. Помню голос, слишком громкий, будто тишина была угрозой. Алессандра наполняла воздух словами, смехом не вовремя, вопросами, на которые никто не хотел отвечать, и я ненавидел это. Притворялся нетерпеливым. Но теперь, по какой-то причине, я скучаю.

Комната возвращает мне противоположное: холодное дерево, ветер в щелях, целую гору как кулак вокруг этого монастыря.

Раньше мы были сломанной и извращённой семьёй. Алесса пыталась сделать вид, что существует «мы», даже сломанное, даже держащееся на страхе и крови.

Теперь… я единственный живой Константини.

Один.

В темноте.

Здесь.

Письмо в моих руках, кажется, смеётся надо мной, безмолвно, потому что бумага всё ещё существует. Алессандра — нет.

Шум открывающейся двери вырывает меня из грёз, будто кто-то дёрнул за верёвку, которая всё ещё привязывает меня к миру.

Это не скрип моей комнаты. Он дальше. Тяжелее. Входная дверь. Я узнаю щелчок замка, медленную уступку древнего дерева, коридор, проглатывающий кого-то. В темноте звуки обретают форму, рисуют вещи — и то, что я слышу сейчас, рисует такую глупость.

Моя рука по инстинкту скользит под подушку. Кинжал там, как всегда. Холодный и знакомый. Кусок правды в месте, где всё — маска. Я сжимаю пальцы вокруг рукояти.

Кем бы ни был этот человек, он… слишком медлителен для убийцы, тренированного мужчины или даже для того, кто пришёл срочно. Он колеблется. Я слышу маленькую неловкость ноги, ищущей пол, шуршание ткани о стену, сдержанное дыхание — будто сама ночь может выдать.

Затем дверь моей комнаты открывается медленно, будто боится меня. Темнота входит первой. Затем фигура.

Шарлотта?

Она пересекает порог короткими, неловкими шагами. Вытягивает руку вперёд, ощупывая воздух, как та, кто боится наткнуться на святого. Её глаза не привыкли к ночи монастыря.

Я не двигаюсь. Не опускаю кинжал — не полностью, но позволяю напряжению ослабнуть. Если в этой комнате и есть угроза, это не Шарлотта. Здесь слишком большие опасности, чтобы тратить подозрения на монахиню, слишком маленькую, чтобы нести план в одиночку.

Я позволяю ей приблизиться и дышать.

Мой взгляд остаётся на двери. Шарлотта пришла не одна. Никто не приходит один в это место. Даже призраки.

В тёмном проёме коридора я вижу других монахинь, остановившихся там. Беспокойные силуэты, сгрудившиеся, как ночные птицы. Наблюдают. Притворяются заботой. Следят.

Я почти улыбаюсь.

Почти.

Но улыбка приходит сначала к ней — плутовская и распутная, раскрывая целый план простым действием.

И мысль возникает, циничная, неизбежная, как истина, слишком древняя, чтобы умереть: в доме Господа всегда есть шлюха.

И, если я не ошибаюсь, шлюха этого монастыря только что раскрылась.

Разочарование пронзает меня с раздражением. Я люблю свой сон, своё пространство и то, когда пространство моё — неприкосновенное, закрытое изнутри и снаружи. Монахиня, входящая в мою комнату посреди ночи, не устраивает меня почти интимным образом.

Мне не нравится быть в таком положении.

Недовольство делает меня опасным.

Шарлотта останавливается слишком близко, будто близость — это защита. Дышит быстро, запыхавшись — не от бега, а от храбрости. Той хрупкой храбрости, кто знает, что ошибается, но всё равно идёт вперёд.

Её глаза наконец привыкают к полумраку. Узнают моё тело на кровати. Её выражение меняется: облегчение, нервозность… что-то, что пытается быть желанием и ещё не знает своего имени. Я ничего не говорю. Позволяю — чтобы потом иметь оправдание для наказания.

Позволяю, потому что отказать означало бы создать шум, а шум здесь становится оружием. И потому что из всех возможных вторжений это самое предсказуемое: тело, пытающееся убедить себя, что у него есть выбор.

На ней короткая ночная рубашка. Слишком светлая для ночи. Слишком короткая для невинности, которую она якобы требует.

Шарлотта делает ещё шаг. И на мгновение рубашка кажется единственным, что между ней и решением стать кем-то другим.

Она поднимает ткань сжатыми руками, будто хватается за собственную дерзость, чтобы не дать ей упасть. Улыбка, которую она пытается удержать, не достигает провокации — она всё ещё дрожит, всё ещё выдаёт стыд, которому её научили стыдиться собственного тела.

— Вы простите меня, падре?

Я издаю низкий, короткий смех. Без нежности. Опираюсь локтями на матрас и медленно поднимаю корпус, давая ей достаточно времени, чтобы заметить, что теперь её видят. Не только силуэт в полумраке.

На мне только белая рубашка; сутана валяется где-то в углу комнаты. Старая кожа, которую я бросил без церемоний.

— Что вы здесь делаете, Шарлотта?

Она отвечает без колебаний. И это само по себе уже исповедь.

— Я пришла искать прощения.

Я почти пережёвываю это слово.

Ошибка не только в месте. Ошибка в мужчине. Слишком неправильном, чтобы отпускать что-либо.

Она приближается и садится ко мне на колени, как та, кто выполняет ритуал, выученный второпях. Вес слишком лёгкий, слишком молодой. Рука распластывается по моему животу с чрезмерной осторожностью, будто ей нужно подтвердить, что я реален.

Слишком много времени прошло с тех пор, как я в последний раз касался женщины. Достаточно, чтобы тело забыло имена и помнило только инстинкт. Руки уже привыкли к крови и стали, а не к коже.

Я не чувствую гордости. Я чувствую нечто худшее.

Это не желание Шарлотты.

Это желание себя.

Чего-то во мне, что пульсирует с тех пор, как смерть стала рутиной. И она верит — наивно, — что пришла предложить удовольствие, грех, искупление. Она не понимает, что если это случится, то будет по-моему.

Худшим образом.

Тем, где удовольствие и насилие делят один язык.

Тем, где мне не нужно прикасаться, чтобы обладать.

Тем, где мне не нужно любить, чтобы потреблять.

Пока она дышит надо мной, как та, кто вот-вот получит отпущение грехов, правда утверждается с неудобной ясностью:

Она пришла искать прощения.

А я умею предлагать только боль.

— Я желаю вас… с тех пор, как вы приехали — говорит она, голос дрожит, глаза ищут мои в темноте, как те, кто умоляет о благословении. — Я вижу, как вы на меня смотрите.

Внутри я усмехаюсь.

Идея почти оскорбительна. Будто она способна прочитать во мне что-то, кроме того, что я позволяю. Будто там есть обещание, голод, выбор.

Снаружи я остаюсь серьёзным. Я не позволяю ничему вырваться. Лицо — первое место, где проигрывают войну.

Я ищу в памяти момент, когда я смотрел на неё с желанием. Жест, который позволил бы ей вообразить «нас».

Не нахожу.

То, что я чувствую, — не нежность. Это жалость — а жалость во мне всегда сопровождается раздражением.

Шарлотта поднимает руки и находит край моей рубашки. Медленно поднимает ткань, как та, кто открывает алтарь. Прикосновение слишком осторожное для того, кто говорит, что ищет прощения.

Это прикосновение той, кто хочет, чтобы её выбрали.

— Как я на вас смотрю? — спрашиваю я, уже зная, что она ухватится за вопрос как за надежду.

— Как вы меня желаете… — шепчет она.

Она наклоняет тело, предлагает губы, будто предлагает чудо. Я позволяю. На секунду. Достаточно, чтобы почувствовать тепло её дыхания на моей коже.

Затем я подношу руку к её лицу. Ладонь на щеке почти похожа на ласку. Шарлотта закрывает глаза, уверенная, что получила разрешение.

Но я не ласкаю.

Я измеряю.

Жестом, слишком быстрым, чтобы она могла предвидеть, я смыкаю пальцы в её волосах и тяну. Сильно. Несколько прядей поддаются под моей рукой. Я переворачиваю её и толкаю на матрас, меняя позиции, как тот, кто двигает фигуру на доске.

Шарлотта издаёт короткий звук — испуг, желание и страх вместе. Когда она открывает глаза, я уже сверху, держу её за волосы у корня, заставляя смотреть на меня.

Я впиваюсь взглядом в её глаза.

— Так ты невеста-блудница Христова?

Её зрачки расширяются. Лицо бледнеет. Глаза расширяются не от удовольствия, а от шока, будто я сорвал фантазию одним рывком и показал, что было за ней: не священник, не спаситель, а мужчина, который не верит в чистоту и не уважает священные договоры.

На мгновение вся комната, кажется, задерживает дыхание вместе с ней.

Я держу руку в её волосах, достаточно крепко, чтобы Шарлотта поняла: выбор больше не принадлежит ей. Не потому что мне нужно причинить ей боль, а потому что ей нужно почувствовать тяжесть того, что она сделала. Здесь некоторые вещи не делаются по желанию. Они делаются по иерархии. И я не терплю вторжений, замаскированных под веру.

— Я могу позвать Филиппо прямо сейчас — говорю я тихо, почти безмятежно, как тот, кто предлагает милосердие, в которое не верит. — Донести на вас за неуважение к священнику. Вы будете ходить на молитвенные круги, к католическим психологам… вас поставят под надзор как риск.

Я делаю паузу.

Шарлотта дрожит. Тело реагирует раньше голоса. Она потеет, дышит коротко, пытается поместиться в меньшее пространство, чтобы её не видели, будто это может её спасти.

— Или… — продолжаю я, наклоняя лицо к её уху — я могу быть горячим в доносе. Настолько горячим, что Святой Престол, возможно, предпочтёт вам экзорцизм.

Слово зависает между нами. Она выросла, слыша слишком много историй, чтобы не понимать, что это значит. Здесь суеверие тоже дисциплина. И дисциплина тоже террор.

Я ослабляю руку на сантиметр, чтобы дать ей иллюзию, что выбор всё ещё существует.

— Или я могу наказать вас — возвращаюсь я. — По-своему.

Она судорожно сглатывает. Голос выходит сломанным, слишком маленьким для этой комнаты.

— Пожалуйста, падре… не говорите Филиппо.

Я улыбаюсь.

Это не красиво и не человечно. Это улыбка, которая рождается, когда кто-то отдаёт шею и называет это просьбой.

— Значит, выбрала порку — говорю я, позволяя словам течь, как медленному яду. — Ты начинаешь мне нравиться, Шарлотта.

Она зажмуривается, будто слёзы там, но им не позволено упасть.

— Пожалуйста… простите меня.

Я закатываю глаза, устав от этого театра.

— Теперь расскажи: как тебе удалось войти в мою комнату?

Она молчит.

Ошибка.

Я снова сжимаю руку в её волосах. Мне не нужно сильно тянуть, чтобы она поняла: моё терпение — ограниченный ресурс.

— Отвечай.

— Иезавель — бормочет она, как признание, которое не хотела делать.

Я хмурюсь.

— Иезавель?

— Мы… мы взяли у неё… — Она спотыкается на словах, отчаянно пытаясь не ухудшить свою судьбу. — Она… дала нам.

Воздух меняется.

Теперь речь не о Шарлотте.

Речь о ключе.

О моей комнате.

Самое базовое правило выживания: ничто из моего не циркулирует в чужих руках.

Я издаю низкий звук — не смех и не раздражение. Это подтверждение.

— Где она?

Шарлотта колеблется.

— Её не было в дормитории… должно быть, спряталась.

Я поднимаюсь.

Комната кажется меньше, будто стены понимают, что ночь стала опаснее. Иезавель не должна была никому давать ключ. Ни по наивности. Ни под угрозой.

Теперь я зол.

Я указываю на пол у кровати.

— Встань на колени и сними рубашку.

Она смотрит на меня, глупая храбрость пытается вернуться.

— Зачем?

— Разве не этого ты хотела? Быть рядом со мной? Ты добилась.

— Под ней у меня только трусы.

— Это ничего. Ты хотела переспать со мной. Более того, я пойду искать Иезавель, и мы устроим всем собрание. Если я не застану тебя здесь на коленях, когда вернусь, завтра тебя отлучат от церкви — говорю я холодно. — Теперь ты узнаешь цену переступания дверей, которые тебе не принадлежат.

Шарлотта пытается спорить, но я обрываю.

— Ты останешься здесь. На коленях. Рот закрыт. Руки за спину.

Я делаю шаг к прикроватному столику. Кожа скрипит тихо, когда я дёргаю ремень — звук маленький, но достаточный. Шарлотта понимает раньше, чем видит. Она колеблется на секунду дольше, чем следовало. Я протягиваю руку, нетерпеливый. Страх делает остальное.

Я связываю её запястья крепко, без спешки и без нежности. Мне не нужно сильно затягивать. Я наклоняю лицо к двери, где тени «подруг» всё ещё парят как свидетели.

— Если ты уйдёшь отсюда… тебя не просто выгонят. Ты станешь примером.

Угрозу не нужно выкрикивать.

Шарлотта остаётся на коленях, руки связаны за спиной, дыхание короткое, сбивчивое. Жёсткая. Дрожит.

«Подруг» уже нет у двери. Осталась только тишина.

Теперь моя единственная миссия — найти Иезавель в этом лабиринте из камня.

Сегодня её несчастливый день.

Потому что этой ночью… у меня нет желания никого прощать.

ГЛАВА 27

ДЭЙМОН

Ночь внутри монастыря — просто отсутствие света. Луна решила исчезнуть.

Час тишины нависает над расписанием, как указ — сжатая рука вокруг горла тех, кто ещё дышит здесь внутри. Некоторые, однако, продолжают дышать нормально, безразличные к давлению. Я один из них. Я никогда не умел подчиняться, когда «послушание» — всего лишь вежливый способ сказать «подчинись».

Ламп не хватает. Витражы коридора возвращают цветные пятна, настолько слабые, что кажутся воспоминаниями об исчезнувшем мире. Остальное — камень, тень и эхо.

Я иду по главным крыльям с терпением уставшего хищника и раздражением того, чью территорию нарушили. Прохожу мимо трапезной — длинные столы превращаются в выстроенных в ряд призраков, а запах старой еды смешивается с плесенью стен. Открываю двери, которые не скрипят. Заглядываю в углы. Иду по коридорам, которые раздваиваются, как вены.

Иезавель не там, где должна быть.

Её нет в дормитории, на скамьях часовни или в очевидных тенях.

Это заставляет мою кровь кипеть холодно. В моём мире расстояние между гневом и удовольствием слишком короткое — и я не хочу получать удовольствие от наказания.

Иезавель не должна была доставлять мне хлопот. Не должна была думать, что может превратить мой ключ в разменную монету. Не должна была исчезать. Не в этот час.

Я ищу в человеческих пространствах: местах, где кто-то спрятался бы от страха, вызова или гордости. С каждой пустой дверью один и тот же вопрос растёт, разъедающий: куда она подевалась?

Затем, в одном из боковых коридоров, что-то приковывает моё внимание.

Не звук. Не движение.

Дверь.

Подсобка.

Я останавливаюсь. Смотрю, будто сам монастырь даёт мне подсказку. Шанс того, что Иезавель там, абсурден — и именно поэтому начинает казаться возможным. У неё талант выбирать недостойные места, углы, к которым никто не хочет прикасаться, будто грязь служит маскировкой. Как та свежая рана на пальце: хорошо просчитанное отвлечение.

Она превращает маловероятное в неизбежное.

Если я не нашёл её нигде, почему бы не поискать здесь?

Тишина не отвечает.

Она возвращает только эхо моего шага — сухое, настойчивое.

На мгновение гипотеза, которую я не хочу принимать, поднимается целиком: возможно, Иезавель ушла.

Возможно, она пересекла какую-то дверь, которую я ещё не знаю. Выскользнула наружу, как змея, слишком тонкая, чтобы её схватить. И если она ушла, значит, ключ был не просто дерзостью. Это была попытка вырвать нечто большее.

Контроль.

Время.

Преимущество.

Я закрываю глаза на секунду, мой разум кусает собственный хвост. Сбежать? Бросить всё? Иезавель Салерно слишком предана, чтобы так просто оставить католицизм. С ней потребовалось бы больше, чем утопить её в крестильной купели.

Я глубоко вдыхаю. Заставляю воздух войти, будто это ментальная дисциплина.

И открываю дверь.

Подсобка пахнет дешёвым средством и влажной тканью — будто моющее средство и плесень были официальным языком этого пространства. Свет из коридора проникает сквозь витражи и ложится странными, пятнистыми углами. Вёдра, метлы, развешанные тряпки. У стены — старый шкаф с двумя дверцами, отмеченными маленькими круглыми отверстиями, будто его сделали, чтобы что-то могло дышать внутри.

Именно тогда, когда свет бьёт в шкаф, я это вижу.

Что-то светлое.

Оттенок слишком бледный для ткани. Слишком мягкий для бумаги. Присутствие за отверстиями — неподвижное, живое, очень похожее на кожу.

Я приближаюсь медленно.

Не из страха — из уверенности.

Каждый шаг кажется громче, чем должен. Я прижимаю пальцы к холодной дверце, прикосновение ледяное, как мёртвая плоть, и открываю обе дверцы сразу, без церемоний.

Иезавель там.

На корточках.

Сжавшаяся в узком пространстве, как животное, которое выбрало неправильное укрытие, и всё же единственное, способное ускорить моё сердце… от ненависти.

Я не чувствую облегчения. Я чувствую ярость.

Её не должно было быть здесь. Она не должна была превращать мою комнату в общественное место. Она не должна была делать весь монастырь слишком маленьким, чтобы вместить моё терпение.

Моя тень падает на неё целиком. Иезавель моргает, сбитая с толку, всё ещё в плену сна. Когда она понимает, что видит, она двигается слишком быстро, будто спешка может стереть ошибку.

Она трёт лицо, растрёпанная. Пытается подняться, опираясь на тряпки, вёдра и метлы. Когда наконец встаёт, она шатается.

Её рука появляется первой.

Я хватаю её в тот же миг. Крепко. Точно.

Кожа горячая под моими пальцами, и это бесит меня ещё больше: горячие люди, принимающие холодные решения. Она узнаёт меня больше по тому, как я её держу, чем по лицу. Темнота стирает черты — но не намерения.

А моё намерение — не спасти её.

Это вернуть её на место, добром или силой.

Я вытаскиваю её из шкафа одним движением, без нежности, и ставлю перед собой, между открытой дверью и коридором. Будто я — единственный выход. Или начало суда.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос режет тишину с другим оттенком гнева теперь. Более сконцентрированным. Более опасным.

Она не отвечает. Слова просто не приходят.

И я замечаю с жестокой ясностью минимальную дрожь в её дыхании.

Это не страх Бога.

Это страх меня.

Она замирает передо мной, будто язык вырвали и оставили на дне шкафа. Горло работает в бесполезном усилии проглотить что-либо, похожее на объяснение, и я понимаю ещё до того, как она скажет: это не просто испуг, не просто стыд быть найденной, как крыса, загнанная между тряпками и вёдрами.

Это дикое осознание того, что не существует ответа, способного её теперь пощадить.

Её сердце выдаёт всё.

Оно бьётся так громко, что на мгновение я думаю, этот звук разбудит всё место, пройдёт сквозь стены, поднимется по коридорам и разобьёт витражи, как мольба о пощаде.

Но пощада не живёт со мной. И она это знает, даже когда притворяется, что нет.

Я чувствую пульсацию в той самой точке, где мои пальцы сжимают её руку. Микроскопическая дрожь пробегает по коже, будто тело пытается сбежать, не двигая ни одним мускулом.

Мой взгляд впивается в неё. Тяжёлый. Плотный. Почти физический. Ярость, которую я сдерживаю, не взрывается — она насаждается.

— Я… я потерялась… — она вынуждает слова.

Ложь выходит хрупкой, кривой, без убеждения.

Я смеюсь. Это не юмор. Это презрение. Короткий, низкий звук, который вырывается, потому что её наглость граничит с оскорблением.

— Потерялась внутри шкафа… — повторяю я медленно. — Так же, как потеряла мой ключ, тупая девчонка?

Она пытается говорить снова. Я не даю. Дёргаю её резко из подсобки, пересекая дверь, как тот, кто вырывает улику из места, где её пытались спрятать.

При скудном свете коридоров её тело реагирует так, что это бесит меня ещё больше. Она слишком много наблюдает. Слишком быстро. Будто ищет во мне детали, чтобы ухватиться за какую-то фантазию: мои руки, мои плечи, мою грудь.

На мне нет сутаны.

Белая майка без рукавов обнажает мои руки, и мне всё равно. Я пришёл сюда не для того, чтобы быть примером преданности. Я пришёл, чтобы выжить под маской. И никакая маска не требует стыдливости, когда то, что я ношу, — война.

Моё дыхание прерывается от сдержанности. Я мог бы что-то сломать. Мог бы сломать кого-то. Не именно из-за неё, а из-за всего, что эта ночь решила мне выдать сразу.

Я останавливаюсь перед своей комнатой и делаю так, чтобы она вошла первой. Всегда первой. Я хочу, чтобы она поняла: отныне каждый шаг — мой. Каждый выход — мой. Каждый вдох зависит от того, сколько я решу терпеть.

Она колеблется.

Я толкаю тишину ей в спину, пока она не подчиняется.

Когда она открывает дверь моей комнаты, я наблюдаю, как лицо Иезавель меняется в тот миг, когда она переступает порог. Ужас — да, она знает, что неправа. Но также нечто, чего не должно было там быть: постыдная искра, почти удовлетворение. Будто часть её облегчена тем, что её нашёл я, а не кто-то другой.

Шарлотта одета только в белые трусы. Она на коленях, руки связаны за спиной, именно так, как я её оставил. Лицо наклонено, смотрит в пол, пока она бормочет низкую молитву, всё ещё слышную.

Маленькая монахиня передо мной подносит руку ко рту.

Она поворачивается, ища в комнате путь к бегству. И понимает, что единственный путь — это я.

Прислонившись к стене, я остаюсь расслабленным именно так, чтобы не указывать на усталость. Это контроль. Скрещённые руки заставляют майку натянуться на груди. Предрассветное тепло застревает на коже, пот выступает как физическое напоминание о том, что я не в мире.

Пусть ей будет неудобно.

Пусть она поймёт ошибку, войдя сюда, думая, что обладала каким-либо преимуществом.

Мне не нужно двигаться.

Мне не нужно прикасаться.

Мне не нужно повышать голос.

Достаточно стоять там, неподвижный, слишком большой, чтобы поместиться в этом маленьком пространстве, и позволить ей понять через тишину, через пот, через позу, что ночь только что превратилась.

Аудиенция.

И я — судья.

— Я не слышу твоего грёбаного голоса, сестра Шарлотта — кричу я, когда замечаю, что рыжая приглушает тон молитвы. — Ты не выглядела застенчивой, когда раздевалась.

— Где остальные? — спрашивает Салерно тихо. Почти шёпотом.

Молодое лицо распахивается в изумлении, будто это преступление.

Возможно, так оно и есть. Но я убиваю двух зайцев одним выстрелом.

— Сбежали. Поскольку только у неё хватило наглости раздеться, я позаботился, чтобы она осталась — говорю я размеренно. — А теперь ты, послушница, садись на кровать. И не вставай. — Я указываю подбородком в её сторону. — Я покажу тебе, к чему приводит непослушание.

Она отступает на несколько шагов, пока кровать не останавливает её. Бёдра находят матрас без выбора.

Я открываю дверцу шкафа. Запах хранящейся ткани и старого дерева возвращает мне специфическую тишину — тех вещей, которые существуют спрятанными, потому что при дневном свете стали бы скандалом.

Мои пальцы находят кожу без колебаний. Я достаю оттуда плеть. Кожаная рукоять, коричневая. Тяжёлая. Стёртая ровно настолько, насколько что-то, что уже имело слишком много применений. На конце три ремешка раскачиваются, когда я поворачиваю запястье и разматываю их. Звук маленький — мягкий хлопок, сдержанное трение, — но внутри комнаты он растёт, будто ночь узнаёт этот язык.

Мне не нужно повышать голос, чтобы присутствие предмета говорило за меня.

Это не обещание.

Это напоминание.

О том виде коррупции, который живёт в Павии: неприятие дисциплины, поведение, политое страхом.

— Что вы… — шепчет она.

Фраза доходит, как если бы пересекла слишком длинный коридор. Сбитая с толку. Не вовремя. Она пытается понять доску, когда уже сидит на ней, захваченная фигура.

Я не отвечаю.

Я позволяю ей смотреть на то, что в моей руке, и понять самой, что нужно понять: здесь слишком много неправильного для одного места — и всё же это место живёт за их счёт.

Она двигается мало, но я замечаю. Матрас проминается под её весом, и пальцы находят простыню под собой. Рука сминает ткань неосознанно, будто держит собственную храбрость, чтобы не рухнуть.

Я наблюдаю за минимальным жестом и думаю, что люди всегда так делают, когда правда вот-вот настигнет их. Но Иезавель пытается выбрать. Выбрать, что думать, и выбрать, кем быть, потому что я отказываюсь верить, что она достаточно хороша, чтобы думать так в следующий раз.

Она думает использовать простыню, чтобы прикрыть обнажённую женщину перед нами.

— Даже не думай, Иезавель. — Мой голос поднимается достаточно, чтобы напугать её. Простыня выскальзывает из её руки. — Если попытаешься её укрыть, я раздену тебя, чтобы ты стояла рядом с ней. В конце концов, она вошла сюда по твоей вине. — Воздух застревает в её горле. — Шарлотта, встань.

— Падре Дэймон, я думаю, Филиппо нужно сообщить и…

Фраза умирает. Я обрываю её взглядом. Это не доброе или терпеливое предупреждение. Это расчёт, холодный и жестокий в нужной мере.

Я чувствую сконцентрированную ярость за зрачками, как уголёк. На мгновение у меня такое впечатление, что я мог бы поджечь комнату, просто держа глаза открытыми.

Иезавель замирает.

Тело парализуется посреди жеста. Рот остаётся приоткрытым, слово не успевает родиться. Тишина обосновывается с элегантностью.

Отлично.

Упоминать Филиппо — не невинность. Это попытка баланса. Тип фразы, которая ищет защиты в имени неправильного человека, будто иерархия может встать между ней и тем, что я решу сделать.

Но здесь, внутри, этой ночью, иерархия — это я.

И я не делю контроль.

— Я заткну тебе рот, если ты не замолчишь, поэтому закрой свой грёбаный рот. Ты отвлечёшь меня, послушница.

Её пальцы трутся друг о друга в почти невидимом жесте. Дешёвая нервозность той, кто хочет казаться твёрдой и не может. Тело отвечает раньше рта: она просчитывает, ждёт, пытается угадать, какая версия меня будет действовать.

Я глубоко дышу. Приближаюсь к Шарлотте.

Она стоит, у окна, будто дерево и стекло могут её защитить. Тусклый свет витража пятнает кожу, и тень тела вытягивается по полу.

Я улыбаюсь.

Это не радость.

Это не доброта.

И я знаю, не глядя прямо, что улыбка превращает меня в нечто, от чего мороз по коже. Иногда тела дрожат от вещей гораздо меньших, чем правда.

— Один.

Слово выходит сухим, когда я отвожу плеть назад. Не только чтобы разорвать кожу — чтобы разорвать воздух.

Шарлотта съёживается немедленно. Тело сжимается в инстинктивном объятии, глаза сжимаются, будто боль уже случилась. И она уже случилась. Страх всегда был эффективнее удара.

Иезавель неподвижна. Грудь не поднимается. Она не дышит.

— Два.

Кожа снова хлещет по белой коже Шарлотты.

Она сжимает челюсть, сдерживая крик зубами. Плечи напряжены. Руки сжаты в рефлексе, который приходит слишком поздно. Страх делает всю работу. Всегда делал.

Глаза блестят, влажные. Слёзы почти падают.

— Три.

Теперь удар громче. Он отражается от стен. Когда тишина возвращается, она тяжёлая, абсолютная, будто весь монастырь остановился, чтобы слушать.

Я останавливаюсь.

Не из милосердия.

По выбору.

Её дыхание пытается перестроиться. Короткое. Сбивчивое. Отчаянное.

Мне не нужно метить кого-то кровью, чтобы они подчинялись. Мне нужно только, чтобы они поняли, что я могу.

Я опускаю плеть. Позволяю ей упасть на дерево с последним хлопком.

Мой голос приходит простой. Холодный. Неподвластный переговорам.

— Забери свои вещи, оденься и подумай о том, что сделала сегодня.

Шарлотта подчиняется, убегая, собирая одежду вслепую, лицо залито слезами. Именно в её бегстве я вижу, как Иезавель восстанавливает дыхание.

Наконец.

Мы одни.

Я замечаю точный момент, когда комната сжимается для неё — будто стены приближаются, а воздух становится моей собственностью.

Тишина меняется, когда нет зрителей. Она становится более интимной, более тяжёлой. Это когда смелость заканчивается и страх начинает торговаться.

Она закрывает глаза.

Не из преданности, а по инстинкту. Так её научили молиться.

Горло двигается, проглатывая остатки слюны. Маленький жест, который выдает всё: тревогу, ожидание, уверенность в том, что у неё нет контроля.

Я приближаюсь.

Мои шаги спокойны. Спешка — для неуверенных. Дыхание остаётся ровным, всё ещё пронизанное яростью, которая не погасла — только изменила форму.

Она вздрагивает раньше, чем осознаёт.

Это не только страх того, что я могу сделать.

Это страх того, что она воображает.

Её тело отвечает так, будто опасность — это язык. Дрожь как молитва.

Я останавливаюсь достаточно близко, чтобы она чувствовала моё присутствие без прикосновения. Позволяю мгновению длиться. Иногда худшее — не то, что происходит. Это секунда перед.

То, что поднимается по коже Иезавель, — не стыд. Это лихорадка. Теплота без имени, несовместимая с чистотой, которую облачение пытается навязать. Это не чистое желание. Это голодная тревога. Тело, выдумывающее ощущения, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Она ищет собственную кожу. Пальцы идут к старой ране. Ноготь тянет. Кровь появляется быстро, пачкая ткань облачения.

Она шепчет молитву:

— Отче наш, сущий на небесах…

Я сжимаю её руку.

Хватка крепкая, решительная. Когда она открывает глаза, я слишком близко. Это не ласка. Это сдержанность.

Она фиксирует внимание на моём рте. Это сбитое с толку любопытство, подростковое и опасное, вызывает у меня раздражение. Она пытается превратить всё в фантазию, чтобы не смотреть правде в глаза.

Я почти не моргаю.

Кто бы мог подумать? Возможно, Иезавель — интересная штучка.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я тихо.

Она судорожно сглатывает.

— Делаю что?

Я поднимаю её руку. Показываю точное место, где кожа поддалась и есть старые раны, которые даже не зажили.

— Это. — Мой голос не повышается, но твердеет. — Ты сделала то же самое вчера в коридоре. Зачем ты это делаешь?

Она замолкает. Не от невежества, а от защиты. Это тип молчания, которое хранит детский и жестокий секрет: ей нравится иметь то, что она может контролировать, пусть даже собственную боль, поскольку догма, которой она следует, не позволяет ей иметь контроль над собой.

Она пытается выдернуть руку. Я не даю. Сжимаю немного сильнее, именно там, где печёт. И её реакция… удовлетворительна.

Она издаёт короткий звук — удивление и боль, глядя на меня так, будто я агрессор, а не она сама. Плотная битва происходит в глазах.

В её — страх и лихорадка.

В моих — нетерпение и грубая ясность. Эта девушка истекает кровью снаружи, чтобы не чувствовать, как что-то другое истекает внутри.

Я провожу языком по губам — не как приглашение, а как сдержанность самого себя. Сдерживаю этот импульс, который не могу себе позволить иметь. Если я прав, Иезавель получает удовольствие от боли, и это, блядь, проблема — то, что она оказалась в том же месте, что и я.

Она могла упасть на тарелку плотоядного, не осознавая этого.

— Это бессознательно — говорит она. Фраза выходит маленькой, почти униженной. — Это случается, когда я… нервничаю.

Я тру лицо, уставший, и задерживаю взгляд на её лбу. Там, на коже, отметина выдаёт кое-что помимо нервозности: сон.

— Тебе не следовало выходить из своей комнаты, Иезавель — говорю я, горячий воздух моего дыхания касается её лица. — Час тишины — не украшение.

Она пытается удержать версию, как ту, кто держит зажжённую свечу на ветру. Невозможно.

— Я не выходила из комнаты… мне даже не удалось в неё войти после душа.

Ложь требует усилий. И всё же я не разоблачаю её словами. Слова здесь, внутри, — дешёвая монета. Монастырь живёт ими. Я предпочитаю доказательство.

Моя рука поднимается и прижимается к её лбу, отодвигая несколько прядей волос, прилипших к её лицу. На секунду она верит — я вижу по быстрому блеску в её глазах, — что это может быть милосердием. Она путает жест с намерением, прикосновение — с заботой. Но я собираюсь подтвердить то, что уже знаю.

Мой палец давит на рану.

Её тело отвечает раньше разума, чувствуя боль.

Она отступает инстинктивно. Я догоняю её, снова с тем же спокойствием.

— Ты отдала им мой ключ?

Вопрос выходит низким, режущим. Мне не нужно кричать.

Мои пальцы сжимаются на её подбородке, достаточно крепко, чтобы помешать ей отвести лицо. Я встряхиваю один раз, пытаясь вырвать информацию там, где она пытается её спрятать. Я вырываю, прежде всего, боль.

— Мне… больно, падре Дэймон… — жалуется она, долго и медленно, без смелости отстраниться.

— Это не ответ, который я хочу услышать. Я повторю вопрос: почему ты отдала им мой ключ?

Она судорожно сглатывает. Глаза опускаются, затем поднимаются, ища выход, которого не существует.

— Как видите… у меня не было выбора.

Она ссылается на рану. На то, что бы ни случилось до того, как я нашёл её спрятанной. Будто порез на лбу оправдывает превращение моей комнаты в открытую территорию.

— Тебя уже наказывали поркой раньше, Иезавель?

Она отрицает слишком быстро. Я вижу усилие прийти в себя: локоть пытается взобраться на кровать, мягкое одеяло проглатывает движение, оттягивая её назад, будто сам матрас требует послушания.

Я приближаюсь, пока не стираю расстояние, которое она пыталась создать. Опираюсь руками на матрас, по бокам от её ног, закрывая пространство. Путь наружу лежит через меня.

Я выравниваю лицо с её, глаза в глаза. Так близко, что она чувствует моё дыхание. И я понимаю главное: Иезавель не боится наказания.

Она боится не знать, какой мир на неё обрушится — мир священника, мир мужчины или тот, который она пытается скрыть, грызя собственные пальцы.

— Отлично. Давай заключим сделку — говорю я без спешки. — В следующий раз, когда ты отдашь ключ от моей комнаты кому-либо, будь то Шарлотта, Папа или даже сам Бог, спустившийся с небес, я выпорю тебя так сильно, что, если захочешь снова добраться до своей кровати, тебе придётся ползти по холодному полу этого монастыря. Не жди от меня пощады.

Любопытно и раздражающе то, что Иезавель реагирует не так, как я ожидал.

Когда я загоняю её в угол идеей наказания, я не вижу паники, которую видел в других. Я вижу другое. Тревогу, граничащую с ожиданием, будто угроза притягивает её, а не отталкивает.

Будто она ещё не усвоила, что со мной опасность — не фантазия.

— И что ещё я могла сделать? — спрашивает она, голос всё ещё дрожит, но упрямо. — У меня не было выбора. Меня… ударили.

— Дать сдачи — отвечаю я. Отстраняюсь и убираю плеть.

Шок появляется на её лице, но завершается в голосе, когда она пытается превратить мой ответ в абсурд. Будто это может меня смутить.

— Ударить их в ответ?

Я почти смеюсь. Не дарю ей этого. Она всё ещё верит, что существует пословица, способная меня приручить, библейское правило, способное заставить меня колебаться.

Я пришёл не из места, где доброта спасает. Я из места, где доброта становится слабостью в нужных руках.

— Исчезни из моей комнаты — приказываю я, уже идя к кровати. — Пока я не передумал ждать следующего раза, когда ты сделаешь какую-нибудь глупость.

Ей следовало бы уйти.

Но у Иезавель есть привычка дразнить зверя, чтобы подтвердить, что он существует.

— А если Шарлотта расскажет епископу?

Я останавливаюсь, не поворачивая лица. Позволяю вопросу эхом разнестись, чтобы она сама поняла, насколько жалка попытка угрожать мне иерархией.

— И что она расскажет епископу? — спрашиваю я.

— О… наказании, которое вы ей сегодня дали.

На этот раз я издаю короткий, пренебрежительный смешок, как тот, кто слышит ребёнка, обвиняющего волка в жестокости. Я падаю на кровать на спину. Матрас проминается, уставший, как и я. Вытягиваю тело, скрещиваю руки под головой и смотрю в потолок с безмятежностью.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь — говорю я. Ложь выходит чистой. Здесь, внутри, лгать так же естественно, как дышать. Я поворачиваю лицо ровно настолько, чтобы закончить разговор. — Вставай рано, послушница. — Мой голос возвращается к практичному тону. — Исчезни отсюда.

ГЛАВА 28

ДЭЙМОН

Трапезная полна того контролируемого шума: столовые приборы стучат, стулья скребут по полу, голоса слишком тихие, чтобы быть искренними. Это шум, который монастырь терпит, потому что он похож на порядок и совместное существование.

Я не смешиваюсь. Я наблюдаю.

Сегодня это всё, что мне нужно.

На другом конце зала Иезавель и Мерида сидят, разговаривая. На расстоянии это две маленькие фигуры, но плотные — не по объёму, а по контрасту. Иезавель жестикулирует мало, беспокойна в теле, будто стул сделан не для неё. Мерида, с другой стороны, кажется слишком неподвижной, слишком сосредоточенной. Они говорят как те, кто обменивается крохами безопасности, и самое любопытное вот в чём: они выглядят… близкими. Поверенными. Будто мир можно свести к столу, тарелке и секрету.

Затем, почти без предупреждения, возникает идея.

А что, если это… станет полезным?

Что, если теперь, разговаривая так, они станут подругами? Или лучше: что, если Мерида скажет Иезавель то, что не хочет говорить мне? Если выскользнет, в промежутке женского доверия, какая-то деталь, которую со мной она превращает в шантаж?

У Иезавель, какой бы раздражающей она ни была, есть кое-что, что я уже определил: она не умеет долго сдерживать любопытство. Она переливается через край. Спрашивает. А Мерида… у неё есть кое-что, спрятанное за глазами. Информация, которую она взвешивает, будто это золото.

Это было бы идеально.

Мне не пришлось бы вмешиваться напрямую. Я не вынуждал бы вопросы в неправильном месте, не держал бы руку на шее Мериды, пока она не выплюнет подсказку. Мне нужно было бы просто позволить миру сделать грязную работу за меня. Потому что мир в том монастыре всегда делает.

Я дышу медленно, глядя на них издалека.

Есть ещё один слой в этой идее, более простой и более эффективный: у них есть кое-что общее.

Обеих ненавидит Шарлотта.

Уголок моего рта почти приподнимается. Это не совсем улыбка. Это только тень её. Потому что Шарлотта ненавидит не по добродетели; ненавидит за территорию. Ненавидит за конкуренцию, даже конкурируя в одиночку. Она рано усвоила, что, чтобы не быть съеденной, нужно сначала выбрать кого-то, кого съесть.

Если Шарлотта попытается объединить Иезавель и Мериду социальным насилием, буллингом, коридорным давлением… отлично.

Я не буду препятствовать и не буду вмешиваться.

Я позволю течению нести ситуацию, как река несёт брёвна и тела к берегу, который мне удобнее.

Если всё пойдёт не так, я выиграю время, которое является самой драгоценной монетой, что у меня есть сейчас.

Потому что мне не нужна дружба.

Мне нужна информация.

А в доме Господа сплетни всегда были формой откровения.

Мессу после завтрака проводит священник, которого я не узнаю — лицо слишком обычное, чтобы заслуживать памяти. Он повторяет слова с уверенностью того, кто никогда не нуждался в сомнении собственной веры, в отличие от меня. Хочется смеяться, но я молчу.

Мы с Филиппо стоим в стороне, помогая ему с правильными ответами, кивая в нужные моменты, предлагая залу зрелище выстроенной власти. Это театр: епископ как большая тень, приезжий священник как преданная марионетка, а я — деталь не на месте: смещённая, но всё ещё здесь, одетый в святого.

Я не закрываю глаза для молитв. Не из бунта, а по инстинкту. Закрыть глаза — значит довериться. Я позволяю своим скользить между рисунками на потолке, ангелами с фарфоровыми лицами, фальшивым небом и священником, который служит мессу. Он пытается выглядеть чистым в месте, которое живёт скрытой грязью.

С другой стороны я вижу Шарлотту.

Она сидит на скамье справа от ковра, ведущего к алтарю. Сегодня в ней недостаточно высокомерия, чтобы поддерживать то, чем она обычно является. Тело слишком сдержанно, рот закрыт, глаза опущены, будто любое движение привлечёт нежелательное внимание. Это осторожность той, кто понял, что зашла слишком далеко — и что мир может потребовать плату.

Филиппо рядом со мной бормочет ответы, которые меня не интересуют. Я узнаю в нём тип мужчины, который называет желание «пастырской заботой», а насилие — «духовной дисциплиной». Он верит, что всё решается иерархией: кто командует — берёт; кто подчиняется — молчит.

Я притворяюсь союзным. Так охотятся в храме.

Когда молитва заканчивается и зал начинает расходиться, я покидаю алтарь с нарочитым спокойствием. Люди встают, поправляют ткани, ищут дела, чтобы не смотреть в пустоту, которую оставляет месса. Весь монастырь организуется, как муравейник: никто не спрашивает слишком много, никто не смотрит слишком много, никто не выделяется.

Я иду между скамьями. Мои глаза находят Иезавель. И делаю то, что всегда делаю, прежде чем осознать: быстрый, точный обход. Это привычка того, кто усвоил, что мельчайшие детали — выбившаяся нитка, дрожь подбородка, отметина на лбу, слишком короткое дыхание — могут означать опасность.

Ей становится не по себе. Иезавель чувствует, будто я прикасаюсь к ней, не касаясь. Это радует меня странным образом. Она ещё не научилась прятаться от меня. Не может ответить тем же жестом. Смотрит и не находит. Пытается и терпит неудачу. Потому что я уже доказал, что умею читать её, когда она не знает обо мне абсолютно ничего.

И так и должно быть.

Я останавливаюсь на просчитанном расстоянии: достаточно близко, чтобы она меня чувствовала; достаточно далеко, чтобы сохранить театр перед любопытными глазами.

Она ничего не говорит.

Я тоже.

Но пока зал пустеет, я понимаю с неприятной ясностью: Иезавель борется с тем, что пытается скрыть, но оставляет дверь открытой — и мне хочется заглянуть в щель.

— Доброе утро, послушница.

Ярость не исчезла. Она только осела, плотная, на дне груди, где стала инструментом. Я знаю, что эта перемена притягивает её ко мне. Иезавель предсказуема. Она путает смену тона со сменой намерения.

Она наблюдает за мной, будто ищет трещины, которые оставила вчера.

Я улыбаюсь — только минимальное отклонение в уголке рта. Вижу реакцию раньше, чем она успевает её скрыть: маленькую улыбку тоже, непроизвольную, робкую — будто она забыла, что я способен улыбаться, и это само по себе было своего рода облегчением.

— Доброе утро, падре Дэймон — отвечает она.

Я поворачиваюсь и иду по коридору за алтарём — тому, который не был сделан для обычных глаз. Архитектура монастыря имеет слои: то, что показывают верующим, и то, что оставляют для тех, кто командует.

Иезавель, как и положено, следует за мной. Я чувствую её присутствие позади себя — сдержанный шум, дыхание, пытающееся поспевать за моим, не выглядя торопливым.

Коридор… слишком чистый.

Стены в желтоватых и моховых тонах слишком нетронуты для возраста этого камня. Картины — Мария, мать Иисуса, Моисей перед Красным морем, повторяющиеся символы, будто повторение заменяет веру, — всё ещё имеют плёнку, прилипшую к золочёным рамам, будто их повесили вчера.

Недавние ремонты в старом монастыре — как тяжёлый макияж на трупе.

Я позволяю Иезавель смотреть.

Я хочу, чтобы она смотрела.

Потому что смотреть — значит брать на себя обязательство перед увиденным.

— Я чуть не выпорол тебя прошлой ночью… — замечаю я, не поворачивая лица. — А ты улыбаешься?

Я слышу маленькую задержку в её дыхании. Тишину того, кто ищет ответ, который не выглядел бы безумием.

— Мне просто понравилось это место… — говорит она с искренностью, слишком большой для той, кто должна была бы бояться.

Ей понравилось это место. Будто золото, гипс и краска имеют какую-то силу защитить кого-то от гниения, которое живёт здесь внутри. Иезавель опасна из-за этого: она всё ещё позволяет себе очарование.

Я останавливаюсь в конце коридора перед единственной позолоченной дверью. Дерево имеет тщательный, показной, почти оскорбительный блеск. Я открываю её. Зал открывается, будто монастырь показывает язык.

Стены покрыты обшивкой, которая явно является расписанной вручную тканью — слишком кропотливая работа, чтобы быть просто «религиозной». Потолок занят христианскими скульптурами, расписанными с преувеличенным величием, таким же орнаментированным, как главный большой зал, — возможно, даже больше. В центре, на деревянном помосте, выровненном с полом, огромная купель из мрамора с позолоченными краями. Слишком много изысканности и формальности. Будто для крещения нужны богатство и роскошь. Всё дышит роскошью с той же естественностью, с какой это место дышит лицемерием.

Я наблюдаю, как Иезавель проглатывается размером и блеском. Вижу, как её глаза вращаются, пытаясь охватить всё, и терпят неудачу. Комната — приглашение к отвлечению: вы фиксируете одну деталь, появляется другая, золотая и совершенная, как попытка заставить мозг забыть правильные вопросы.

Она думает, что это красиво.

Прежде чем она произносит открытие с благоговением, я обрываю.

— Прежде чем ты спросишь, это крестильная.

— Я поняла.

— Мне нравится, как ты думаешь, что знаешь всё… — говорю я, поворачивая к ней лицо. Мой голос выходит низким, почти спокойным. — Но ты не знаешь ничего.

Пока она продолжает смотреть на золото, я вижу только то, что действительно важно: есть ли книга, которая регистрирует приходы и уходы, есть ли бумаги, которые нельзя видеть, тогда имеет смысл, что здесь находится след, который оставила Алессандра — где-то между датами, печатями и записями, — и что кто-то пытался его стереть.

Я отхожу от неё и с вниманием иду к огромному шкафу, прислонённому к стене, разделённому на десятки ящиков и ниш, забитых сложенными картотеками. Сотни папок.

— Я здесь новенькая. Мне ещё многому нужно научиться, падре Дэймон.

Я не оборачиваюсь сразу. Держу взгляд на шкафу. Мне нравится говорить со спины. Это заставляет людей чувствовать тяжесть слов, не ища ответов в моих выражениях.

— То, что ты пытаешься выучить сейчас, должна была выучить, когда была послушницей. Правила учат, когда ты новенькая. И, судя по тому, что я о тебе читал, ты достаточно долго пробыла в монастыре, чтобы понять, как они работают.

— Я уже выучила.

— Я на это рассчитываю.

Я вытаскиваю первые папки. Вес бумаги в руке всегда одинаков: не важно, что написано. Кладу стопку на круглый стол в углу — дерево и смола, слишком красивый для тяжёлой работы. Затем ещё одну. И ещё одну. Пока крышка не начинает превращаться в шаткую башню.

Сегодня я ношу сутану целиком, как подобает. Волосы, однако, не приглажены. Кто старательно причёсывает волосы, обычно хочет выглядеть чистым. У меня нет этой проблемы. Мне нужно только выглядеть подходящим.

— Научилась спать в своей постели этой ночью или всё ещё бродишь где попало без спроса?

Она кашляет, нервно. Рефлекс того, кто пытается проглотить смущение.

— Я спала хорошо, Дэймон.

— Падре Дэймон — поправляю я, взгляд режущий и холодный.

— Простите меня… — пытается исправиться. — Я знаю, что вы священник. Вы мой старший. Не в моих намерениях было…

— Твоя попытка иерархического подчинения не улучшит наши отношения.

— Но меня так учили.

— Оставь свои лесть для Филиппо.

— Простите, падре Дэймон.

— Тебе придётся стараться гораздо больше, чтобы получить крупицу моего внимания.

— Я не хочу от вас сострадания, я только ува…

— Я не могу дать тебе то, чего у меня нет, Иезавель — перебиваю я и позволяю выскользнуть той плутоватой улыбке, которую она ненавидит и в то же время не умеет игнорировать. — А теперь иди сюда.

Я открываю один из файлов и хлопаю страницы рукой. Плотное облако поднимается, входит в золотой свет и застывает на секунду. Я встряхиваю рукой, чтобы развеять его, нетерпеливый.

Я указываю на хаос картотек.

— Видишь все эти папки? Разберёшь их по порядку. По году и полу.

Она смотрит на гору бумаги, будто я дал ей бесконечную епитимью.

— Женщины и мужчины?

Я приподнимаю бровь, без малейшего усилия казаться дружелюбным.

— Есть другие?

И возвращаюсь к тому, что важно.

Пока она начинает возиться с папками, я наблюдаю краем глаза, как работает её разум: возмущённый, пытающийся меня понять, будто это меня очеловечит. Иезавель хочет верить, что мои реакции личные и есть скрытая причина — травма, прихоть, желание, — что-нибудь, что она сможет назвать и, таким образом, приручить.

Она пытается оправдаться, не говоря, что оправдывается.

— Почему вы так со мной обращаетесь? — спрашивает она. В голосе — просьба, замаскированная под обвинение, будто я должен ей вежливость за то, что выжил после её собственной безрассудности.

— Я так со всеми обращаюсь — отвечаю я, не прекращая то, что делаю. Я не собираюсь награждать её вниманием, пока она пытается вести меня по эмоциям.

Я открываю каждую из папок и оставляю файлы открытыми, чтобы она читала, отбирала и систематизировала. Бумага издаёт запах старого архива.

Иезавель остаётся в тишине на несколько секунд. Я узнаю накопление — ту храбрость, которая рождается из возмущения, а не из ума. Она вдыхает воздух, как тот, кто вытаскивает маленький нож, и, когда говорит, выплёскивает всё сразу, без паузы, будто скорость может помешать мне прервать её.

— Мне не нравится, как вы со мной обращаетесь. Я знаю, что ошиблась, но я уже извинилась и сказала, что больше не повторится…

Я останавливаюсь.

Я бросаю то, что делаю, с достаточным спокойствием, чтобы сам жест послужил предупреждением. Я иду к ней несколькими шагами; мои длинные ноги сокращают расстояние слишком быстро для её комфорта. Иезавель инстинктивно отступает, и её тело оказывается почти прижатым к краю крестильной купели, будто само «святое» было стеной, к которой я её прижимаю, не касаясь.

Я смотрю на неё вблизи, глаза в глаза. Мой голос опускается до тона, который не крик. Это приказ.

— То, что тебе нравится, здесь не важно.

Фраза застывает, тяжёлая, как камень на языке у неё.

Я вижу, как страх рождается в горле, пытаясь подняться и стать защитой. Иезавель говорит хорошо — и именно поэтому она ходячая проблема. Кто говорит слишком много, открывает двери, о существовании которых даже не подозревает. Я слегка наклоняю лицо, как тот, кто осматривает бракованную деталь, и продолжаю с той же практичной холодностью:

— Ты слишком много говоришь всё время — говорю я. — Но тебе гораздо лучше, когда ты держишь язык за зубами. Так что держи.

Я обхожу стол и делаю ещё шаг вперёд. Это не насилие; это достаточно близко, чтобы присутствие выполнило роль угрозы. Она съёживается. Я вижу, как страх лепит тело: напряжённые плечи, короткое дыхание, глаза, ищущие угол, где меня нет.

— Я только говорю, что чувствую.

Я усмехаюсь. Звук разносится по комнате как кощунство — не потому, что смешно, а потому что Иезавель всё ещё верит, что чувство — это аргумент. Она думает, что мир должен подстраиваться под то, что она чувствует. Она ещё не поняла, что здесь, внутри, мир не подстраивается ни под что; он только требует.

Я остаюсь близко нарочно.

Иезавель пытается выглядеть твёрдой, но тело её предаёт: лицо нагревается, дыхание меняется, поза колеблется между отступлением и пребыванием. Её беспокоит мой тон, твёрдость моего голоса, тот факт, что я смотрю не моргая — и я знаю это, потому что вижу эффект, даже когда она пытается скрыть его гордостью.

Не моё слово делает работу.

Это мой взгляд.

Она не знает обо мне абсолютно ничего, а я уже знаю, какие её части дрожат, когда тишина сжимается.

— Никому нет дела до того, что ты чувствуешь. Только до твоего долга. Примечательно, что ты всё делаешь, желая быть полезной — продолжаю я, оставляя паузу, которая давит. — Но… знаешь… я всё же думаю, что ты продержишься гораздо дольше, чем другие.

Я вижу, как её брови приподнимаются, любопытство раздувается быстрее рассудка.

— Другие?

Я не улыбаюсь.

— Другие послушницы, которые считали себя монахинями.

На секунду я почти слышу, как её мысль переворачивается. Она пытается собрать нарратив. Иезавель нужно, чтобы всё имело смысл. Она хочет верить, что у моего характера есть приемлемая причина, что её опека — это благородное испытание, что Филиппо всё просчитал, чтобы измерить её «любовь к церкви».

— Они… попросили изгнания… из-за вас?

Изумление не только во взгляде, но и в голосе. Я снова смеюсь — коротко, неизбежно. Она видит себя на их месте. Представляет свой собственный конец. Пытается решить, являюсь ли я причиной или просто инструментом.

— Именно так, Иезавель… — отвечаю я почти безразличным тоном, отказываясь подпитывать фантазию.

Я поворачиваюсь и даю ей спину.

Потому что знаю, что происходит, когда я не заканчиваю фразу так, как она ожидает: её разум завершает сам, и обычно заканчивает хуже.

Иезавель парализована. Я чувствую это. Чувствую, как тишина следует за мной, как тяжёлая тень, полная вопросов, которые она не умеет задать, не выдавая себя.

Я не то чтобы не подпитываю её преданность.

Я подпитываю другое.

Я подпитываю дискомфорт. Трение. Видимое мучение, с которым она едва умеет справляться, потому что мучение удерживает сильнее, чем ласка. Мучение заставляет кого-то не спать. Мучение заставляет кого-то обращать внимание.

Впервые за долгое время Иезавель чувствует злость.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать. Я слышу в дыхании. Представляю сжатый кулак, твердеющую челюсть, грудь, поднимающуюся с желанием сказать что-то, что нельзя. Фрустрация становится теплом — и тепло поднимается, как горение.

И я думаю, без всякой жалости: злость — это отлично.

Злость — первый признак того, что вера трескается.

А когда вера трескается, правда начинает показываться.

И, впервые за долгое время, я вспоминаю неудобный факт: слишком много времени прошло с тех пор, как я прикасался к женщине.

Я отгоняю мысль.

Потому что следующей женщиной никогда не будет она.

Я просыпаюсь до колокола.

Не потому что тело отдохнуло, а потому что сдалось. Предрассветная темнота всё ещё давит под веками, как тёмное пятно, и горький привкус вчерашнего дня остаётся во рту, будто я жевал камень вместо власти. Первое, что я чувствую, — это решение.

Не покой.

Не веру.

Решение о Мериде.

Новости в этом монастыре распространяются быстро, как птица, и та, что ходит сейчас, беспокоит Филиппо: Мерида получила рекомендательное письмо в Миланский собор. Без отправителя. Просто… пришло. Духовенство, на всякий случай — хотя и подтверждая приглашение, — решило, что никто не должен знать о письме.

Маттиа — гениальный ублюдок.

Имя проносится через мои мысли быстро, настойчиво. Мерида сказала, что знала. Сказала, что у неё есть информация о том, что у Алессандры было, где она находилась, что на самом деле с ней происходило. И у меня нет роскоши откладывать правду. Не после того, как Маттиа сказал мне с той клинической холодностью, что меня хотят мёртвым. Не когда моя собственная личность стала дичью — даже если они не знают, какой. Не когда каждый коридор монастыря — это глотка, готовая проглотить секреты, и мне нужно узнать их раньше, чем они прикоснутся к чьим-то зубам.

Я жду времени первой молитвы, потому что именно в это верит монастырь: что Бог организует время и наказывает опоздавших. Я использую их ритуал против них. Час тишины для некоторых — закон; для меня — карта. Первая молитва — всегда одна и та же точка сбора масок: набожных, испуганных, развратных, тех, кто молится по-настоящему, и тех, кто просто повторяет слова, чтобы не сойти с ума от мира снаружи.

Когда я иду к залу центральной мессы, место ещё полусонное, но уже дышит. Бледный свет проходит сквозь витражи и рисует усталые цвета на полу, будто небо больно. Запах ладана, смешанного с горелым фитилём, вторгается в лёгкие с высокомерием, и я думаю без желания, что у святости всегда один и тот же запах: дым, пытающийся покрыть гниль.

Она там.

Мерида.

Сидит, стоит на коленях на холодных скамьях, лицом к алтарю, будто Бог — это стена, и она хочет пройти сквозь неё силой. Руки сложены, поза твёрдая, облачение слишком выровнено для того, кто живёт в доме, где дисциплина — инструмент. Самое интересное вот в чём: Мерида не выглядит жертвой. Она выглядит выбором.

Но почему она выбрала бы это место?

Зачем выбрала бы этих людей?

Я приближаюсь медленно, в тишине, чувствуя, как преимущество встаёт на свои места. Здесь, перед алтарём и мёртвым светом утра, она не может убежать от меня. Не сломав собственный образ. Не выдав себя раньше времени.

— По шкале от одного до десяти… насколько сильна ваша вера?

Я останавливаюсь рядом с ней, достаточно близко, чтобы вторгнуться в пространство для молитвы. Говорю без предисловий. Я пришёл не для того, чтобы быть добрым.

Мерида поднимает лицо ровно настолько, чтобы узнать меня. Затем смотрит на меня без страха, без удивления, без каких-либо полезных эмоций.

Никакой дрожи.

Никакой вины.

Только внимание.

Холодное внимание, будто она оценивает меня с тем же спокойствием, с каким оценивает алтарь. Затем возвращает взгляд вперёд — в пустоту, которую называют Христом.

— Вы не кажетесь мне человеком веры.

Я тоже смотрю на алтарь. Будто у меня всё ещё есть какая-то связь. Будто я принадлежу этому театру.

— Я священник.

— Всё равно без веры — продолжает она, не поворачиваясь. Её голос тихий, уверенный. — Стоицизм всегда сходится с католичеством.

Я издаю короткий смешок. Это не юмор. Мерида умеет читать людей. Умеет, прежде всего, читать мужчин, которые притворяются.

— Вы сказали, что дадите мне информацию об Алессандре Константини.

— Кто вы? — спрашивает она.

— Не ваше дело. Я просто тот, кто хочет ответов.

Она снова смотрит на меня, глаза светлые, как стекло. Они ничего не прячут, потому что не боятся отражать. Мерида вздыхает и опускает голову, будто собирается возобновить молитву. Я узнаю постановку. То, как она наклоняет подбородок, — не преданность. Это поза той, кто притворяется подчинением, пока дёргает за нитки из-под полы.

— Филиппо знает, что вы хотите этих ответов?

Я закатываю глаза, раздражённый.

Она хочет играть так. Хочет толкнуть меня на территорию страха, угрозы. Хочет напомнить, что здесь, внутри, Филиппо — большая тень, а большие тени обычно сгибают людей. Хочет, чтобы я отступил. Чтобы принял крохи.

Я наклоняюсь немного, позволяя моему голосу достичь её, как богохульство, прошептанное в храме.

— Он знает об этом так же хорошо, как и о том… — Я делаю паузу, выбирая, где каждое слово причинит боль. — Что ты ненавидишь трахаться с ним, особенно когда бьёт час тишины.

Мерида застывает, будто я произнёс непростительное оскорбление, не против Бога, а против её секрета.

Глаза расширяются. На секунду выражение лица — негодование, будто я пересёк черту, которую никто не смеет пересекать. Будто это было ругательство.

Но это было предупреждение. И, если она захочет, я могу опуститься ещё ниже.

— Вы… — начинает она.

— Сын шлюхи. Да — перебиваю я, нетерпеливый. Голос выходит низким, контролируемым. — Возможно, я и есть. Но независимо от того, сын ли я шлюхи и ненавидишь ли ты трахаться с Филиппо, у нас есть договорённость. Ты хотела письмо, и я тебе его дал. Поздравляю. Теперь можешь открыть рот.

Мерида смотрит на меня с той холодной наглостью, которая путает храбрость с властью. Возможно, на несколько секунд здесь, внутри, это одно и то же. Дерзость часто бывает тем, что заставляет некоторых людей дышать в этом месте. Она наклоняет подбородок, будто делает мне одолжение.

— Я уже дала вам. Я дала вам коробку с письмами.

Короткий смех вырывается из меня. Это не совсем юмор — это презрение. Она действительно думает, что это закрывает игру. Будто вернуть то, что всегда было моим, — это плата. Письма Алессандры должны были дойти до меня. Они дошли. Поздно, но дошли.

— Это не было договорённостью.

Мерида не опускает взгляд. Не уступает. Она привыкла выживать, проверяя границы мужчин, которые предпочитают не кричать в церквях. Любопытно: не такой я видел её с Филиппо той ночью.

— Возможно, вам следовало принести ваш нож, чтобы приставить его к моей шее — говорит она, и богохульство почти забавляет меня.

— Возможно, мне следует отменить твоё рекомендательное письмо.

Реакция мгновенна.

— НЕТ!

Крик отражается от стен зала. Несколько голов поднимаются от алтаря. Шёпот молитв сбивается на мгновение, а затем пытается собраться, будто Бога можно обмануть непрерывностью.

Я делаю шаг вперёд и складываю руки в жесте ризничего — спокойного, святого. Идеальный образ человека, который контролирует тон, даже когда хочет раздавить кого-то ногтями.

— Тогда дай мне что-то — говорю я почти шёпотом. Достаточно твёрдо, чтобы пройти сквозь хаос внутри неё.

Мерида остаётся тихой слишком долго. Я вижу, как разум бежит, открывая ящики, взвешивая риск и награду. Глаза скользят по залу, просчитывая свидетелей, сколько ртов могли бы предупредить Филиппо, сколько ушей сделали бы из исповедальни трибунал.

Когда она говорит, голос становится тише.

— Все входы и выходы регистрируются в книге. История. Я слышала, как Филиппо говорил с Франческой об отъезде Алессандры. Слышала… недавно… они говорили, что нужно записать это в книгу. Я видела книгу.

— Какую книгу?

Она моргает.

— Зелёная обложка. Там есть фотографии… кажется, всех монахинь и священников, которые входили и выходили отсюда. Она большая. Филиппо попросил Франческу хранить её на самой высокой полке. А единственные места с достаточно высокими полками — это крестильная и библиотека.

Я не перебиваю. Самое малое всегда указывает путь к самому большому.

— Где книга?

Мерида дышит. Впервые что-то вроде фрустрации проходит сквозь её маску.

— Я не знаю.

— Это не стоит твоего рекомендательного письма.

Она твердеет. Поза пытается выглядеть смирением, но я узнаю отчаяние той, кто чувствует, как единственный билет на выход выскальзывает из пальцев.

Затем она добавляет, как тот, кто предлагает разорванную карту:

— Большая часть важной документации монастыря хранится в крестильной и в библиотеке. — Она судорожно сглатывает при слове «библиотека». — Возможно, поэтому нам запрещено туда входить.

Я медленно киваю, не давая ей удовлетворения увидеть энтузиазм. Фраза уже встаёт на свои места вместе с другими деталями — секретами, которые существуют только тогда, когда кому-то есть что скрывать.

Я поднимаюсь.

Скамья тихо скрипит. Моё присутствие настраивает тишину вокруг, и мне это нравится.

— Я хочу больше — говорю я просто. — Дам тебе несколько дней подумать… потому что надеюсь, что это не всё, что ты знаешь.

Мерида провожает меня взглядом, будто я закрывающаяся дверь.

— Вы отправили мои письма?

Я не перестаю идти. Отвечаю через плечо, не позволяя её голосу стать переговорами.

— Наши весы в дисбалансе. Я дал тебе гораздо больше, чем ты дала мне, Мерида. — Пауза ровно настолько, чтобы угроза улеглась. — Не заставляй меня уравновешивать их… давая тебе столько же, сколько у тебя есть.

Я пересекаю зал. Свет коридора снова вырезает меня: половина тени, половина витража. Я продолжаю:

— То есть ничего.

ГЛАВА 29

ДЭЙМОН

Я жду час тишины слишком долго, как тот, кто ожидает знака с небес — и ирония забавляет меня. Это официальный звук монастыря, объявляющий, что невинные спят, а виновные двигаются. Это заставляет меня задуматься о собственной вине. Доверять, что Омерта была абсолютной? Доверять, что Алессандра действительно была в безопасности? Не важно. Теперь мне остаётся только найти нить, которая приведёт меня к цели.

Когда колокол наконец бьёт, меня это не пугает. Это только подтверждает то, что я знал с начала дня: я не смогу остаться в комнате. Не когда знаю, что в крестильной ничего нет. Значит, это может быть только в какой-то дыре внутри той старой библиотеки.

Для них час тишины — это предел.

Для меня — это приглашение.

Дверь поддаётся в тишине, и коридор встречает меня с той же холодностью, что всегда. Ночью, однако, всё меняет свою природу. Днём эти коридоры притворяются святыми. В темноте они становятся тем, чем являются — глотками, через которые монастырь проглатывает и выплёвывает то, что ему удобно.

Я иду с фамильярностью, которой не существует под солнцем. Будто темнота узнаёт меня. Здесь никто не требует притворства. Ночь стирает границы, лица, суждения и возвращает мне нечто существенное: свободу быть просто инстинктом и намерением.

Моя тень вытягивается на стенах и сопровождает меня, как верный зверь.

И, по мере того как я продвигаюсь, истина возвращается, настойчивая, как всегда, когда мир гасит лампы: весь монастырь спит… но грех никогда не отдыхает.

К счастью, я тоже нет.

Я вхожу в первый коридор библиотеки, и вблизи стеллажи перестают быть мебелью. Они становятся стенами. Слишком высокими, слишком старыми, слишком организованными для места, которое притворяется скромным. Тёмное дерево глотает скудный свет, а запах бумаги, хранившейся десятилетиями, смешивается с плесенью камня и тщеславием Церкви — духи знания, запертого с той же торжественностью, с какой запирают свободу.

Полки забиты книгами, расположенными с почти военной точностью: научные, философские, библейские, исторические. Трактаты, которые ни один обычный верующий не должен нуждаться — и всё же они здесь. Это не собрание. Это арсенал.

Я пробегаю глазами по названиям. Некоторые выглядят невинными и несут яд; другие облачены в запретное и являются лишь отвлечением. Идеальная классификация меня не трогает, но выдаёт, что кто-то потратил слишком много труда, чтобы поддерживать это в порядке. И никто не организует столько знаний из любви.

Романы и философию держат подальше от пальцев, будто история любви может разрушить призвание, будто хорошо сформулированная мысль может опрокинуть алтарь. Наука же — величайшее богохульство. Основанная на доказательствах, она разбирает догмы, как тот, кто взламывает дверь чистыми инструментами — и они всегда это знали.

Что происходит, когда кто-то проходит через такое место и начинает терять это послушание? Когда правило перестаёт быть путём к Богу и становится ошейником? Тело бунтует раньше веры. Любопытство растёт. Ошибка становится привычкой. И, если достаточно не повезёт, это называют грехом и наказывают, будто это был выбор.

Кем стала бы Иезавель, если бы имела доступ к половине этих книг?

Я обхожу всю библиотеку. Ищу фальшивые днища, спрятанные ящики, несогласованную книгу, запертый шкаф — что угодно, что оправдывало бы столько запретов, столько рвения, столько недавних ремонтов на пути к крестильной.

Ничего.

Ничего, что кричит.

Ничего, что предлагает себя.

И пустота в таком полном месте обычно является самым ясным признаком. Я продолжаю идти, ещё более внимательный. Когда ничего не видно, значит, кто-то об этом позаботился. Я иду к боковым коридорам и прохожу через участок, где запах бумаги меняется — более влажный, более старый. Именно там меня кое-что удивляет.

Слева, почти скрытая между двумя высокими стеллажами, существует дверь. Она не похожа на другие. Отделка более грубая, более старая, будто её не делали для того, чтобы её видели. В нижней части есть небольшой канал, слишком низкий — тёмный прямоугольник, который проглатывает скудный свет.

Я останавливаюсь.

Смотрю.

Интуиция загорается. Та же, что говорит мне, когда комната пуста… и когда она слишком тиха. Эта дверь — чрезмерная тишина.

Я приближаюсь и проверяю ручку. Заперто. Разумеется. Нажимаю, толкаю плечом, чувствую косяк, петли. Ничто не поддаётся. Это дверь, которую открывали много раз и которая научилась сопротивляться. У неё есть усиление. Чёрт!

Я дышу через нос, сдерживаю раздражение и опускаю взгляд к каналу. Слишком маленький. Даже моя голова не пройдёт. Я приседаю и смотрю в отверстие, будто могу убедить материю сотрудничать со мной.

Тьма внутри абсолютна. Я представляю, что существует с другой стороны: архив, склад, скрытый коридор. Место, где хранят то, что не может существовать.

Я сую руку первой, чувствую шершавый край, но угол слишком мал. Пытаюсь заглянуть. Нахожу только тень. Меняю положение тела, будто поза может создать пространство. Канал остаётся прежним: сделанным для прохождения воздуха… или маленьких вещей.

Не мужчин.

Не меня.

Фрустрация поднимается, как яд. Ненавижу двери, которые не поддаются. Ненавижу пределы, которые не уважают мою волю. Ненавижу, прежде всего, когда монастырь отвечает тишиной — будто смеётся надо мной из-за дерева.

Я остаюсь там слишком долго, пока не принимаю самую простую истину: если я не могу войти, значит, они не хотят, чтобы кто-то входил. И это само по себе уже ответ.

Моё сердце заводит мотор внутри груди. Звук открывающейся двери вырывает меня из мыслей, как рывок за затылок.

Я замираю. Так, как научился в Омерте.

Дерево скрипит где-то в библиотеке. Не достаточно близко, чтобы определить, но достаточно близко, чтобы напомнить: любая ошибка здесь внутри — огромная проблема. Несколько минут я ничего не делаю, кроме как медленно дышу, отсчитывая время по собственной крови, ожидая шагов, кашля, шуршания облачения.

Ничего.

Только эхо умирает и запах старых книг, будто библиотека дышит сама по себе.

Мысль навязывается, простая и окончательная: меня не могут здесь обнаружить. И не обнаружат.

Я выхожу из коридора без шума, без спешки. Ночь научила меня языку, которого день не знает. Каждый поворот, каждая тень — это шанс исчезнуть.

Я иду ещё несколько минут, всё ещё пытаясь решить, был ли шум реальным или ловушкой здания, пока в конце коридора не вижу её.

Иезавель.

Одна. Роется в книгах, будто запрет — всего лишь деталь. Она скользит пальцами по корешкам, наклоняет лицо, чтобы читать, не вынимая тома с места. В ней есть какая-то неправильная естественность для этого часа — не храбрость, а любопытство без тормозов. Тип, который не уважает границы, потому что не верит, что они существуют.

Я останавливаюсь между двумя стеллажами и наблюдаю.

Её тело изящно, но не хрупко. Чёрная ночная рубашка рисует силуэт с такой простотой, что разреженный свет становится почти непристойным. Ткань следует за каждым минимальным движением: наклоном бедра, переносом веса с ноги на ногу. Светлая кожа против тёмной ткани. Молодость против места, которое умеет быть только холодным.

Волосы, слишком длинные для того, что здесь проповедуют, падают по спине как другая форма непослушания.

Я замечаю, что не просто оцениваю. Меня тянет — и мне это не нравится. Иезавель — ходячая проблема. Она никогда не бывает просто присутствием: она переменная. Риск. Искра для бо́льших катастроф.

И затем образ спрятанной двери возвращается.

Маленький канал.

Отверстие, невозможное для меня.

Я смотрю на Иезавель, и мысль пронзает меня, как практичное лезвие: возможно, она сможет. Возможно, это более узкое тело, эта природная безрассудность, этот талант пересекать то, что не следует, послужат чему-то кроме головной боли.

Идея едва начинает формироваться, когда звук возвращается.

На этот раз отчётливый.

Входная дверь библиотеки открывается.

Я вижу свет раньше человека: нестабильный луч пересекает главный коридор, как обвинение. Франческа входит, держа фонарь, лицо напряжённое, шаги сдержанные, будто она сама не хочет там быть. Свет скользит по полу, поднимается по стеллажам, режет воздух — и вся библиотека, кажется, задерживает дыхание.

— Кто здесь? — её голос отражается эхом слишком громко, полный сомнения, будто часть её надеется ошибаться.

Я не двигаюсь. Мне не нужно.

Но Иезавель слишком открыта. Один неверный поворот этого фонаря — и она станет живым доказательством непослушания. И если её поймают здесь, я потеряю не просто безрассудную послушницу.

Я потеряю позицию.

Филиппо опустил передо мной по одной причине: ему нужно верить, что я один из его людей. Что я контролирую то, что он считает проблемой. Доверие открывает двери, которые не открывает даже мой кинжал. Заставляет людей говорить слишком много, опускать защиту, совершать неосторожности.

Если Иезавель увидят, Филиппо посмотрит на меня и увидит ошибку.

Поймёт, что я не контролирую то, что он дал мне контролировать.

И этого я не могу позволить.

Раздражение поднимается, острое. У Иезавель раздражающий талант всё усложнять. Что она здесь делает, в этот час? Проклятое любопытство. То же самое, которое всегда толкает людей за пределы места, где они должны оставаться. Ева сделала это. Иезавель, кажется, полна решимости повторить жест.

Я наблюдаю за Франческой между стеллажами, просчитываю ритм луча света, размеренность шагов, и ответ приходит горький и простой: теперь я должен помешать Иезавель быть замеченной.

И ненавижу это осознание.

Потому что помогать ей — в любой форме — было последним, что я предполагал делать.

Она делает шаг из коридора. Один. Достаточно, чтобы луч света прошёлся по неправильной оси, приблизившись слишком близко к тому месту, где она стоит.

Я двигаюсь раньше, чем думаю. Моя рука закрывает ей рот, и я тяну её назад, быстро, волоча её ноги по полу, не давая времени среагировать. Иезавель ослеплена темнотой и собственной безрассудностью. Я — нет. Я знаю точно, куда упадёт свет, если она останется там.

Она борется. Кусает мою руку с неожиданной силой. Боль быстрая, острая — бесполезная. Я не ослабляю хватку. Обхватываю рукой её талию и прижимаю к себе, достаточно крепко, чтобы сдержать любое резкое движение. Чтобы она поняла: шум — не вариант.

— Тихо, послушница — шепчу ей в ухо.

Слово «послушница» становится приказом. Её тело вздрагивает.

Проклятая!

Тепло моего дыхания контрастирует с холодом библиотеки. Я чувствую, как её тело реагирует — испуг, напряжение, что-то ещё, что она не контролирует. Её грудь пытается расшириться под моей рукой, и я замечаю, как близка она к панике.

Паника — это шум. Шум здесь, внутри, — настоящая смерть.

У меня нет на это терпения.

Фонарь появляется в щелях между полками, как лезвие. Франческа пересекает коридор справа и останавливается. Луч медленно поворачивается, обыскивая углы, ища кого-то для наказания.

Свет поднимается, опускается, настаивает. Пыль танцует в воздухе, и на мгновение библиотека кажется заколдованной. Но это просто освещённая грязь. Сложенные секреты.

Я остаюсь неподвижным, Иезавель прижата ко мне. Я контролирую даже дыхание. Моя рука всё ещё закрывает ей рот, и я чувствую пульсацию под своей рукой, будто она пытается вырваться через кожу.

Луч света отдаляется.

Возможно, минута. Возможно, меньше. Дверь закрывается где-то в отдалении, и тишина возвращается тяжёлая, будто библиотека решила снова нас проглотить.

Я ослабляю основное давление, но не контроль. Толкаю Иезавель к стеллажу, без нежности, используя дерево как предел. Моя рука остаётся у её рта — слова и дыхание сдержаны.

Она дышит слишком быстро. Сердце бешено колотится, будто пытается компенсировать страх скоростью. Я ненавижу в ней эту неконтролируемость. Она всегда появляется в худший момент.

Я опускаю лицо немного ниже.

Теперь я вижу её лучше. Раскрасневшаяся. Глаза слишком большие. Слишком близко. Тем способом, которого не существует в словаре монастыря, но который идеально существует в ошибке ночи: притянуть её в тень, закрыть ей рот, прижать к себе.

Она слишком близко.

Всё в ней — проблема.

Кожа там, где должно быть облачение. Слишком короткое дыхание для той, кто говорит о вере. Глаза, полные любопытства, будто любопытство не всегда было первой дверью ада.

Я держу её прижатой на секунду дольше необходимого, только чтобы прояснить правило: тишина.

И именно в эту секунду она делает самую абсурдную вещь.

Пытается коснуться моего лица.

Пальцы поднимаются по моей руке, осторожные, почти подпольные, будто темнота даёт разрешение. Прикосновение достигает моей щеки, касается жёсткой щетины. Физический дискомфорт минимален.

Наглость — нет.

Алессандра делала это.

Я хватаю её за запястье в быстром рефлексе. Испуг мгновенен. Мой взгляд твердеет, высокомерие возвращается как удобная маска. Я надеваю безразличие — это самый эффективный способ отрезать любую фантазию, прежде чем она пустит корни.

— Никогда не касайся моего лица — рычу я низко и окончательно. — Что ты здесь делаешь в этот час?

Она пытается ответить телом раньше рта. Именно тогда я замечаю деталь с неприятной ясностью: на Иезавель только ночная рубашка. Чёрная. Слишком короткая для этого места, для этого часа.

Это бесит меня. Не из стыдливости. Из-за риска.

Я делаю шаг назад, инстинктивно, более испуганный тем, что вижу, чем тем, что сделал. Библиотека снова становится её — местом, где она думает, что может существовать без последствий. И её тело привлекает слишком много внимания для той, кто должна быть невидимой.

Она смотрит на себя и пугается, будто только сейчас вспомнила, что у неё есть кожа.

Я не из тех мужчин, кто поддаётся желанию. Но идея использовать вожделение против её веры… меня воодушевляет.

— Боже мой… — бормочет она, одёргивая ткань, пытаясь уменьшиться. — Не смотрите на меня.

Я провожу рукой по волосам и вытягиваю шею, пытаясь выгнать нервозность. Скрещиваю руки и заставляю себя расслабиться — не по-доброму, а просто контролируемо.

— Мне нравятся твои волосы — говорю я как отвлечение. Лёгкая ирония. Ей нужно перестать паниковать.

— Простите, Пэ… Дэймон. — Она спотыкается на моём имени. Я вижу порезы на пальцах. Маленькие повторяющиеся раны, которые она открывает заново, когда не знает, что делать с собственной тревогой.

— Думаю, сейчас самое подходящее время сказать мне, что ты здесь делаешь — говорю я холодно.

— Я пришла провести исследование.

Она поднимает руки, показывая книги. Будто это оправдание, чтобы быть здесь, в этот час.

— Монахиням запрещено в библиотеке.

— Я знаю! — отвечает она слишком быстро, как та, кто ожидает удара.

Она ждёт наказания, крика, отметины. Ждёт, что я буду действовать с физическими последствиями и унижением, как монастырь. Ждёт, что я буду тем, кого она уже научилась бояться, потому что бояться привычнее, чем быть спасённой.

Я закусываю губу на секунду, думая. Не о наказании.

Если я взорвусь, я потеряю контроль.

Если я сдам её, я потеряю доверие Филиппо.

Если я пощажу, я получу инструмент.

— Возможно, ты не такая уж послушная, послушница.

Я позволяю вырваться короткому смешку.

— Что вы хотите этим сказать? — спрашивает она, обиженная и сбитая с толку.

Я игнорирую.

Достаю книгу, открываю с естественностью. Старая бумага. Пробегаю глазами и нахожу раздел о фресках Дуомо ди Милано. История, замаскированная под преданность. Читаю об искусстве, технике, деталях.

Поднимаю взгляд.

— О чём твоё исследование?

Она моргает, сбитая с толку моим внезапным интересом. Тем лучше. Образ, который она составляет обо мне, служит моему контролю.

— Где вы были сегодня? Я искала вас весь день.

Я не отвечаю сразу. Позволяю тишине говорить за меня.

— Это не твоё дело. Я не собираюсь обмениваться с тобой информацией. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Не наоборот.

Она сглатывает.

Я вижу.

Пытается изменить направление разговора, как тот, кто пытается удержать зажжённую свечу на воде.

— Простите. И о моём исследовании… — бормочет она, возвращаясь. — Оно о монастырях. Я искала источники, чтобы иметь что-то конкретное как выбор.

Слово заставляет меня поднять глаза.

— Выбор?

— У меня есть надежда получить хорошую рекомендацию в большой собор — говорит она быстро, будто скорость делает желание менее постыдным.

Я приподнимаю бровь, более внимательный, чем мне хотелось бы. Не из сострадания. Иезавель перестаёт быть просто проблемой и становится возможностью — прямым каналом к той же системе, которая убила Алессандру.

Почему здешние монахини не довольствуются тем, чтобы провести остаток жизни в этом проклятом месте?

— Рекомендацию для перевода? — подтверждаю я медленно.

— Да.

Я закрываю книгу на мгновение. Собираю детали воедино. Если она хочет рекомендацию, а Маттиа может предложить что-то временное, это полезность. Пустое обещание обычно работает лучше, чем правда.

Она была бы мне благодарна, если бы знала, каков мир снаружи.

— Только священники могут давать рекомендации — говорю я. — И это не в моём характере. Возможно, при большом везении, тебе удастся провести несколько месяцев со мной.

Она пытается приручить меня добрыми словами.

— Вы не чудовище… вы просто… напряжённый.

Я смотрю на неё сощуренными глазами и приподнимаю бровь с презрением. Но фраза касается того, чего не должна. «Напряжённый». Будто я просто раздражённый жизнью мужчина. Будто всё, что я ношу, можно свести к маленькому прилагательному.

— Это как ты меня классифицируешь?

— У вас есть другая альтернатива? — возражает она, и храбрость всегда появляется в самые неподходящие моменты.

Сухой смех вырывается у меня.

— Возможностей много — говорю я. — Но классифицировать меня как напряжённого… ранит моё эго.

Я делаю несколько шагов вперёд, сокращая расстояние, пока не загоняю её между стеллажами.

Не прикасаюсь. Пространство работает за меня. Света мало. Тишина слишком интимна.

— Думаю, я могу быть хуже этого — завершаю я.

Она задерживает дыхание. Тело пытается решить, бежать или остаться. Глаза расширяются, как у той, кто не привык быть так близко к мужчине. Я выдерживаю взгляд, любопытный: желание или нервозность? Её сердце выдаёт раньше рта — неправильно, быстро, будто его разбудили от древнего сна.

Если Иезавель будет продолжать в том же духе — любопытная, упрямая и полная «выборов», — она сунётся туда, куда не следует. И мне придётся решать, является ли она риском… или инструментом.

Она отступает внутренне раньше, чем внешне. Я вижу по тому, как она жмётся к стеллажу, будто дерево может её защитить. Она боится не меня. Она боится того, что чувствует, когда я подхожу слишком близко.

Мы достаточно близко, чтобы ошибка стала физической. Её изумление забавляет меня. Иезавель всё ещё верит, что мир должен быть справедлив к её страху.

Я знаю, что страх — это язык.

И я свободно говорю на нём.

Я тихо смеюсь. Протягиваю руку рядом с ней и возвращаю книгу на высокую полку — случайный жест, который также закрывает пространство. Беру другой экземпляр того же типа контента, что и у неё — искусство, соборы, с позолоченной краской сверху.

— Есть места не хуже Дуомо ди Милано — говорю я, перелистывая. — Собор Святого Петра… Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции.

— Я слышала о них.

Я продолжаю переворачивать страницы, наблюдая за ней краем глаза. Она ищет менее опасную версию меня.

Не находит.

— Это твоё великое жизненное ожидание?

— Как это? — спрашивает она, хмурясь.

Я закрываю книгу с сухим хлопком и поднимаю взгляд на неё, прямой, без смягчения.

— Это всё, что ты представляешь для своего будущего? Состариться и умереть в каком-нибудь католическом соборе в Италии?

— А чего ещё я могла бы для себя хотеть? — отвечает она, натренированная на правильные ответы, подчинение и разрешённые мечты.

Религиозная карьера предлагает эту фальшивую стабильность. Она достаточно плоская, чтобы казаться безопасной. Они называют отречение добродетелью, предел — смирением, зависимость — призванием. Иезавель усвоила это слишком рано.

— Понимаю — говорю я. Слово тяжелее, чем она осознаёт.

Я остаюсь в тишине на несколько секунд, наблюдая за ней — съёжившейся у стеллажа, будто я дикий зверь.

— Ты смотришь на меня так, будто я могу тебя укусить — замечаю я, позволяя насмешке проявиться.

Она судорожно сглатывает, взвешивая слова.

— Я просто настороже.

— Страх? — предполагаю я.

— Настороженность — настаивает она.

Я тихо смеюсь. Хорошо знаю этот тип отрицания.

— Нет. Ты боишься. Кроме того… я не злой человек. — Мой тон утверждает прямо противоположное тому, что я говорю, и она это замечает. — Возможно, не очень… но в зависимости от того, что ты сделаешь, я могу быть хуже. Поверь.

Она замолкает в тот момент, когда мой взгляд ловит её. Иезавель понимает безмолвные угрозы лучше, чем проповеди.

— И почему ты боишься? — спрашиваю я. Хочу услышать её версию. Хочу знать, как она выстраивает меня внутри собственной головы.

— Я не знаю вас… — начинает она, слишком честная, чтобы быть просто защитой. — И у меня такое впечатление, что вы меняете настроение с воды на вино почти… беспричинно.

— Дай-ка подумать… Ты сбегаешь ночью, чтобы шпионить за монастырём. Отдаёшь ключ от моей комнаты Шарлотте. Позволяешь ей тебя унижать. И боишься меня, потому что думаешь, что у меня неуравновешенный характер? — Я снова перелистываю книгу, и голос выходит с почти спокойным презрением: — Поверь… я был вежлив.

— Вежливы? — повторяет она, будто я произнёс богохульство.

— Именно то, что я сказал. Вежлив.

Я вижу на её лице попытку рационализировать: воспитание варьируется, каждый монастырь разный, формации разнообразны. Иезавель ищет логику там, где существует только дисциплина — или её самая фальшивая версия.

— А вы? Где вы учились в семинарии?

Я чувствую, как вопрос касается места, которое небезопасно.

«Семинария».

Слово кажется простым в её устах. Для меня это нить. А нити тянут швы, которые должны проявиться. Я колеблюсь на мгновение и опускаю глаза, выбирая то, что она может иметь.

Выбирая то, что я могу позволить существовать.

— В одном монастыре в Калабрии — отвечаю я коротко.

Это не ложь. Это и не всё. Иезавель хочет деталей, потому что они создают иллюзию, что она меня понимает, но я не собираюсь дарить ей этот подарок.

Я возвращаю внимание к стеллажу за её спиной и скольжу пальцами по нескольким корешкам. Маленький жест, необходимый. Мне нужно казаться безразличным. У меня нет интереса узнавать больше об Иезавель, потому что я уже знаю достаточно, чтобы использовать её. Она предсказуема: любопытная, упрямая, жадная до логики. И это делает её одновременно угрозой и инструментом.

— Вы молодой… — шепчет она. — Вы давно священник?

Вздох вырывается у меня раньше, чем я хочу. Я наклоняю голову, заметно раздражённый. Мой взгляд колеблется между ней и книгами. Но она продолжает ждать, даже после того, как секунды превращаются в минуты.

Мы возвращаемся к исходной точке.

— Это тоже не твоё дело — говорю я.

— Вы выбираете, на что отвечать?

— Именно это я и делаю.

— Вы выглядите слишком молодо для священника. Сколько вам лет?

Её разум работает, пытаясь интерпретировать мои уклончивые ответы, не замечая, что отсутствие ответа не потому, что я скрытен, а потому что она спрашивает о том, о чём я не хочу говорить. Ясно, что подозрение растёт. Она должно быть думает, почему кто-то избегает отвечать на такой простой вопрос.

Я закатываю глаза, скучая от того типа мира, где такие вопросы важнее реальности, которая происходит за дверями.

Решаю закончить.

— Франческа уже ушла. Мы можем вернуться — говорю я, указывая на путь. — Ты — в свой дормиторий. Я — в свою комнату.

Ей следовало бы идти. Но Иезавель не была создана для какого-либо вида «следовало бы».

— Почему вы стали священником?

— Успокойся. И, возможно, у меня будет милосердие привести тебя сюда в другой день.

Я вижу, как искра надежды загорается на её лице — маленькая, почти детская. Обещание контролирует таких, как она. Придаёт направление тревоге. Может держать её послушной несколько дней в ожидании того, что я могу дать или не дать.

— Я думала, в библиотеку ходить запрещено — пытается она, всё ещё ища правила.

Я прохожу мимо неё. Останавливаюсь и смотрю через плечо, когда замечаю, что она не следует за мной. Я улыбаюсь, коротко и опасно, той улыбкой, которая делает вещи простыми.

— Возможно, я тоже люблю нарушать правила.

Я продолжаю идти, оставляя фразу в ней, как ключ, повёрнутый в неправильном замке. Я знаю, что её взгляд всё ещё жжёт мне спину, потому что это сближение — именно то, чего я хотел добиться.

Даже если это всего лишь иллюзия для неё.

ГЛАВА 30

ДЭЙМОН

В последние два дня Иезавель держится слишком близко к Мериде.

Я наблюдаю за этим сближением с той же чёткостью, с какой вижу утреннее солнце снаружи, пока сигарета догорает между моими пальцами. Иезавель касается мира в поисках опоры, привлечённая чужим молчанием, будто тишина — синоним доброты и безопасности.

Мерида идеально воплощает эту роль: застенчивая, невысокая, незаметная… тень монахини, научившейся исчезать, чтобы выжить. Но её поведение подозрительно.

Иезавель теперь верит, что её выгонят. Шарлотта в спектакле виктимности превратила наказание, которое получила от меня, в насилие, выставив Иезавель виноватой. Мерида, единственная свидетельница, способная её опровергнуть, предпочла молчание. Иезавель тонет в собственной наивности. Она усвоила, что верить в людей по тому, как они выглядят, опасно.

Я мог бы закончить игру, когда Франческа пришла сообщить мне о случившемся. Одного моего приказа хватило бы, чтобы раздавить Шарлотту, но защищать Иезавель публично имеет цену, которую в последнее время я не готов платить.

Кроме того… если я прав, Мерида не та, кем притворяется.

Манипуляторы редко обладают полной правдой. Они работают с фрагментами — достаточно, чтобы торговаться, подняться на ступень. Если Мерида думает, что может использовать меня, то весьма вероятно, что у неё не так много информации об Алессандре. Возможно, она увидела какую-то деталь, услышала разговор и решила превратить это в раздутую разменную монету.

Мысль о том, что меня кормили крохами, вызывает сухое раздражение. Я ненавижу неэффективную ложь. Она не просто аморальна; она задерживает прогресс, а в моём мире то, что задерживает, убивает.

И всё же я не буду вмешиваться. Иезавель должна понять, что не всякая протянутая рука помощи — это спасение. Некоторые из них — просто последний толчок к пропасти. Я позволю течению нести её, пока не узнаю, полезна ли Мерида как фигура или это просто очередная амбициозная особа без ответов.

Пока я наполняю лёгкие дымом, я представляю, как Иезавель входит в мою комнату, глядя на беспорядок, который я подготовил специально для неё. Поскольку я пока не могу резать глотки врагам или разрабатывать стратегии войны, я развлекаюсь, разрушая жизнь тех, кто ещё даже не знает, что у них есть причины меня ненавидеть.

Когда я открываю дверь комнаты, я ступаю на ковёр, принося с собой электричество грозы снаружи. Воздух переменился. У моей комнаты есть специфический запах, когда она нетронута. Сегодня она пахнет движением.

Мои глаза обводят пространство. Всё выровнено слишком тщательно — раздражающая попытка превратить мой хаос в добродетель. Никто не организует чужой беспорядок без скрытого намерения.

Затем мой взгляд падает на неё. Иезавель застыла в углу у стеллажа, руки за спиной, подбородок опущен — жёсткая поза. Одна книга, плохо поставленная, не под прямым углом на полке, кричит о признании, которое она пытается скрыть.

Иезавель не умеет искусно лгать. Она пытается, но её телодвижения выдают её.

Всегда.

— В вашей комнате был беспорядок — выпаливает она, пытаясь отвлечь меня.

Я игнорирую оправдание «домашнего чуда». Иду к ней, нарочно волоча ботинки. Иезавель не смотрит на меня. Она знает, что если наши взгляды встретятся, я прочту ложь раньше первого слога.

— Что я сказал о том, чтобы ничего не трогать?

— Я не трогала — лжёт.

— Хочешь, я назову книги, которые ты читала?

— Вы не можете этого знать — говорит она, моргая от удивления. Её наивность граничит с оскорблением.

Я улыбаюсь, не проявляя доброты.

— Я не вынимал их из этого шкафа уже давно. Они были в пыли. — Я делаю шаг в сторону, указывая взглядом на следы на дереве. — Я вижу по пятнам на полке именно те, которые ты брала.

Она следует за моим взглядом, видя в пыли идеальный рисунок вины. И мне нравится, как она ненавидит быть неправой. Её раздражение всегда честно.

— Что ты читала? — спрашиваю я.

— Не успела… Я только поставила на место. Они были неровно.

Для неё «неровно» — это просто другое слово для любопытства. Я наступаю, пока пространство между нами не исчезает. Двумя пальцами беру её за подбородок, заставляя смотреть на меня. Я не нахожу страха, но нахожу тревожное очарование. Её взгляд ускользает, щёки окрашены живым румянцем — красным цветом стыда, того, кто увидел то, чего не должен был.

Я смотрю на полку. Маркиз де Сад.

Внутренняя улыбка согревает меня, пока моё внимание спускается к её щекам, носу и рту — приоткрытому и припухшему.

Что я делаю?

Я касаюсь её лица, тепло, исходящее от неё, встречается с шершавостью моих пальцев. Мне тоже жарко — от злости, от… не знаю.

— Тогда почему твои щеки покраснели, как кровь, а взгляд у тебя такой, будто ты увидела привидение?

— Ничего… я…

— Я?

— Сегодня Франческа назначила мне наказание. Оно начинается в час тишины и заканчивается утром.

— Я уже знаю.

— Откуда вы знаете?

Я убираю руку с её лица и отстраняюсь, опираясь спиной о холодное стекло закрытого окна, будто расстояние теперь — это услуга. Не подобает мне оставаться слишком близко слишком долго.

— Я только что говорил с ней и с епископом.

— Тогда вы знаете, что это была не моя вина — защищается она.

— Если не твоя, то чья? Моя? — Я кладу руку на грудь, театрально, позволяя сарказму сделать свою работу.

— Это вы выпор…

— Не используй это слово — обрываю я, тон ужесточается. — Её наказали. Она заслужила.

В моём голосе нет раскаяния. Это для тех, кто всё ещё верит, что мир движется справедливостью. Иезавель дышит, пытаясь сдержать негодование, не предавая иерархию. Но не может.

— Меня чуть не выгнали.

— Потому что ты отдала мой ключ Шарлотте. Если бы не отдала, ничего бы не случилось.

— Она угрожала мне. Сказала, что если я не дам ключ от твоей комнаты, она расскажет Филиппо, что я выходила ночью, после часа тишины.

— Тогда у нас есть новая причина считать, что это была только твоя вина.

— Шарлотта сказала, что это я сделала то, что у неё на ногах — парирует она.

Я смеюсь без юмора и медленно, насмешливо хлопаю в ладоши — не чтобы унизить Иезавель ради удовольствия. Или, возможно, чтобы унизить. Шарлотта уже поняла, куда именно нажать, чтобы согнуть Иезавель, которая пытается сохранить гордость. Я всё ещё вижу дрожь в её груди, негодование, смешанное со страхом, будто она всё ещё надеется найти здесь справедливость.

— А Мерида, твоя лучшая подруга, встала на её сторону, а не на твою. Видишь, какие люди бывают удивительными?

Она обижается. Я вижу, как её грудь раздувается в бешеном вдохе, готовая изрыгнуть правду. Но разум удерживает её: я старший, и это место любит молчаливых женщин. Она делает несколько шагов в моём направлении, держа «безопасную» дистанцию, будто безопасность вообще существует со мной.

— Вам нужно поговорить с Филиппо о том, что вы сделали.

— Мне?

— Да, падре Дэймон. Чтобы меня не наказывали.

— Я ни с кем не буду говорить.

— Вы священник! Что случилось с вашей честностью?

— Шарлотту накажут за её собственную ошибку — говорю я твёрдо, отказываясь обсуждать мораль с той, кто всё ещё верит в институциональную чистоту. — Видимо, она не остановится. В какой-то момент её действия сомкнутся у неё на шее. Я наказал её не за то, что она пыталась ко мне приставать голой, пока я спал. Я наказал её, чтобы она не пыталась снова войти в мою комнату. Ненавижу, когда прерывают мой сон. Ненавижу, когда вторгаются в моё пространство.

— Вы хотите сказать, что если бы она вошла в комнату другого священника… всё было бы в порядке?

— Я не жалею ни о чём из того, что делаю, Иезавель.

Я выпускаю воздух через нос. Поворачиваюсь спиной, снимаю воротник сутаны, будто снимаю тяжесть, и бросаю его на кровать. Ложусь, опираюсь спиной на изголовье, вытягиваю ноги с тяжестью того, кто устал от мира. И, честно говоря, возможно, так и есть.

Я смотрю на неё лишь настолько, чтобы продолжать:

— Более того, думаю, я приложил недостаточно силы с Шарлоттой.

Шок и отвращение искажают её лицо. Мне всё равно. Я прижимаю пальцы к подбородку, измеряя, насколько необходимо было то наказание и насколько необходимым будет следующее.

— Я мог бы сказать Филиппо, что наказал её — добавляю я спокойно. — Но это сняло бы последствия с твоих действий. Так что справляйся с ними. И, возможно, в следующий раз подумай, прежде чем принимать решения.

Я беру религиозную книгу из-под подушки — идеальную маскировку для хищника, желающего выглядеть святым, — и начинаю её листать, будто Иезавель не достойна моего внимания. Между страницами появляется маленькая серебряная монета. Я скольжу ею между пальцами, холодный металл вращается, как якорь.

— Я просто… хотела помочь Мериде.

— Видишь, как всё взаимосвязано? — Мой голос выходит тёплым, я не отрываю глаз от бумаги. — Если бы ты осталась в своей комнате, Шарлотта не увидела бы, как ты выходишь. Если бы ты приняла душ, не помогая подруге, ты бы вернулась в свою постель и не должна была бы беспокоиться о наказании.

— Тогда Мериду продолжали бы избивать в ванной.

Теперь я смотрю на неё. Взгляд жёсткий; она всё ещё настаивает на романтизации войны как моральной дилеммы.

— Ты изучала биологию? Иерархию животных? — Я переворачиваю другую страницу. — Всегда будет жертва.

— Мы не животные — возражает она, цепляясь за идею человечности как за правило, а не исключение.

— Хорошо, что ты так думаешь. Потому что, благодаря твоей подруге Мериде, теперь Шарлотта охотится на тебя. — Я переворачиваю страницу с нарочитым спокойствием. — Естественный отбор удивителен, не правда ли?

Она глубоко дышит, пытаясь не сломаться. Моя бесчувственность — не отсутствие чувства, это отказ лгать, чтобы ей стало лучше. И я знаю, что она наконец понимает: она спасла Мериду, а Мерида отдала её волкам, чтобы сохранить себя. Это выживание в его самой чистой форме, и это разрушает фантазию о дружбе, которую она лелеяла.

— Ты тоже выходил ночью.

Моё терпение затачивается, как бритва. Я закрываю книгу обеими руками. Хлопок заставляет её вздрогнуть. Я поднимаю взгляд с авторитетом, не терпящим возражений.

— Я священник. Я часть клира. Не пытайся сравнивать себя со мной. Никогда. — Я сажусь на край кровати, раздражение распространяется, как огонь по сухой ткани. — Что заставляет тебя думать, что ты можешь мне что-то требовать?

Она выпускает задержанный воздух, и обвинение уступает место сырой уязвимости.

— Я боюсь — говорит она.

— Чего?

— Наказания.

Я издаю короткий смешок, без сострадания.

— Это просто наказание, Иезавель. И к твоему счастью, меня там не будет.

— А если будет больно?

Я расплываюсь в широкой улыбке — той же приветливой и опасной улыбке, которую использовал, чтобы обмануть епископа. Встаю и иду к ней. Прохожу мимо неё, будто она мебель, подхожу к полке и достаю именно те экземпляры, которых она касалась.

— Не думаю, что ты потратила больше получаса, чтобы прибрать эту комнату. Принимая это во внимание, я также не думаю, что ты успела прочесть много из них всего за несколько часов, но судя по жару твоего лица, когда я вошёл, думаю, ты прочла достаточно.

Я стою спиной, проверяя названия, но на самом деле проверяя её реакцию. Приближаюсь без спешки. Кладу руки ей на плечи — слишком крепко для ласки, слишком мягко для агрессии. Она съёживается. Я наклоняю лицо к изгибу её шеи, шепча так, чтобы у неё не было шанса притвориться, что она не слышала.

— Грань, отделяющая удовольствие от боли, слишком тонка, Иезавель.

— Что вы говорите?

Я отстраняюсь достаточно, чтобы увидеть этот тихий хаос в её взгляде: страх, стыд и упрямое любопытство. Я понимаю его ценность. Любопытство, когда его правильно направляют, становится чем-то… приятным.

— Что ж, если ты не можешь убежать от того, что тебя ждёт, сделай так, чтобы эта плохая вещь превратилась во что-то удовлетворительное — говорю я без нежности.

Она судорожно сглатывает, грудь быстро поднимается и опускается. Иезавель — открытая книга; а я всегда был отличным читателем.

— И как бы это было? — Нить отчаяния в её голосе говорит о том, что она по-глупому верит, будто у меня есть формула, чтобы сделать боль мира меньшей.

Я скольжу рукой по полке, чувствуя текстуру дерева, пока наблюдаю за маленьким театром храбрости, который она устраивает. Иезавель ищет объяснения; наивные умы нуждаются в логике, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Хочешь, я объясню? — шепчу я. Она быстро отрицает. — Твоё лицо покраснело бы в двадцать раз сильнее, чем когда я вошёл.

— Я…

Я приближаюсь. Не из желания, а из любопытства. Моя ладонь — в миллиметрах от её лица, улавливая тепло её кожи. Мне не нужно прикасаться к ней; она уже тонет в собственном шторме, и я не отрицаю удовольствия видеть её такой.

Возможно, это начало разрушения её веры. Что ещё потребовалось бы, чтобы разбить её вдребезги?

Мой голос опускается до низкого, почти интимного тона, выбирая слова с точностью иглы.

— Как говорят нерелигиозные, ответ находится в центре вещей, и я знаю, что когда ты будешь на коленях, ты поймёшь, о чём я говорю.

Иезавель смотрит на открытую дверь, как на пожарный выход. Впервые я вижу в ней искреннее желание сбежать от меня.

Ей нужно идти.

Оставаться здесь — значит подпитывать путаницу, которую она сама культивирует, и я не буду той рукой, которая вытащит её из бездны. Чем больше она смешивает страх с очарованием, тем более непредсказуемой становится. А непредсказуемость — это тот разрыв, который я ищу.

Я отстраняюсь и спокойно поправляю сутану, отмеряя границу свободы, которую ещё предоставлю ей.

— Думаю, мне нужно идти… — бормочет она, выскальзывая из моей досягаемости, как та, кто освобождается от петли.

— Я уверен — подтверждаю я, поворачиваясь к ней спиной.

Это перемирие. Иезавель бежит к двери, пользуясь шансом, как последним. Я не желаю ей спокойной ночи или любезностей; нет милосердия для той, кто проведёт всю ночь, познавая тяжесть собственных выборов. Но я буду здесь, чтобы смаковать последствия.

В отличие от Ракель или Симоны, я не хочу топить её в купели. Как ни странно, я начинаю верить, что Иезавель выиграет гораздо больше, разрушая свою веру здесь внутри, чем пытаясь сохранить её там снаружи.

Моя улыбка появляется, когда она исчезает в коридоре.

Я остаюсь один с книгами де Сада в руке, думая, что никогда не видел никого, кто так сильно хотел бы уйти из моей комнаты и в то же время был так неспособен перестать входить в неё.

ГЛАВА 31

ДЭЙМОН

Комната Филиппо встречает меня знакомым запахом будущих проблем. Место осталось прежним по структуре, но не по атмосфере. В воздухе тонкая настройка, что-то, что я замечаю с той же лёгкостью, с какой обнаруживаю ложь.

Всё кажется… более дружелюбным.

А «дружелюбие», исходящее от того человека, — это не доброта. Это комфорт. Филиппо сидит в кресле с расслабленными руками на столе и менее защитной позой, когда я вхожу. Он уже не видит во мне скрытую угрозу, а полезную деталь. Я храню молчание. Такие мужчины, как он, всегда в конце концов говорят, когда верят, что их поняли.

— Итак… — он нарушает тишину, голос слишком мягкий, чтобы быть честным. — Вы, должно быть, узнали о наказании Иезавель.

Я держу руки сплетёнными перед телом, дисциплинированная поза примерного священника. Выбираю тон, который он хочет слышать: лёгкое и контролируемое моральное разочарование.

— Жаль, что она так поступила. Обычно она очень послушна, когда выполняет задания, которые я ей даю — отвечаю я.

Надежда блестит в глазах Филиппо, как лихорадка. Он всегда был неспособен скрывать желания; он просто крестит их религиозными словами и идёт дальше, убеждённый, что это их очистило.

— Меня беспокоит её судьба — говорит он. Вес, который он вкладывает в слово «судьба», почти заставляет меня рассмеяться.

— Судьба? — переспрашиваю я, симулируя беспокойство того, кто заботится о душе.

— Да. — Он вздыхает, отдаваясь виктимизации. — Прошло уже больше десяти дней. И я не сдержал обещание… что она пробудет с вами только семь дней.

Я понимаю игру. Он хочет, чтобы я его отпустил, хочет услышать, что его небрежность была «необходима». Он жертвует собой, чтобы я подтвердил его нарратив хорошего человека — то, что ему никогда не приходилось притворяться перед Антонио. Но Иезавель — это полезность. И правильно расположенная проблема становится благословенным оружием.

Если он хочет толкнуть её ко мне, я извлеку из этого пользу.

Я прочищаю горло, делая вид, что размышляю с пастырской осмотрительностью.

— Что ж… если это всего на несколько дней, я не вижу проблем, чтобы оставить её под моей опекой.

Филиппо встаёт с оживлением зверя, чующего еду. Он идёт ко мне и кладёт руки мне на плечи — тяжёлый и слишком интимный жест. Я сдерживаю импульс отступить.

— Ах, падре Дэймон! Вы не пожалеете. Вы можете измерить её веру? Насколько она предана… и как сильно раскаялась, когда ошиблась?

Я сдерживаю желание закатить глаза и предлагаю маску, которая сохраняет спектакль нетронутым.

— Она хорошая монахиня. Но ей нужна твёрдость, чтобы стать отличной.

Филиппо смеётся, рука всё ещё тяжелеет на моих плечах, как знак обладания.

— Вот это дух. Она молодая мечтательная девушка… её рано бросила мать. Мы — всё, что у неё есть.

Я слушаю его, не меняя выражения. Грустные истории никогда меня не убеждали. Всю свою жизнь я коллекционировал чужие трагедии, как монеты, которые мир заставил меня принять. Часто я был их центром. Печаль — не аргумент; это просто состояние.

— Значит, у неё есть достаточно — отвечаю я сухо.

Он сжимает губы, возможно, ожидая, что у меня есть сердце. Но он не настаивает.

— Я найду кого-нибудь для постоянной опеки и скоро сообщу вам.

— Если позволите, я вернусь к своим делам — заканчиваю я, стремясь уйти, прежде чем его дружелюбие потребует большей интимности.

Я уже на полпути к двери, когда его голос достигает меня — сладкий и липкий.

— Ах, падре… не могли бы вы сделать мне одолжение?

Я останавливаюсь. Внутри — желание выйти за дверь. Снаружи — я каменная глыба, одетая в сутану. Я просто наклоняю голову. Он указывает на пачку писем на столе. Бумага выглядит безобидной, но здесь внутри это исповеди без свидетелей.

— Это письма в Святой Престол, от некоторых монахинь и по делам монастыря. Не могли бы вы отправить их за меня?

Я смотрю на стопку. Мысль приходит острая: он отправляет письма оптом? Тогда почему письма Алессандры никогда не доходили до меня? Кто-то их перехватил, или кто-то выбирал, какие сообщения заслуживают пересечь эти стены. Проблема не в пути, а в том, кто контролирует поток. Антонио? Вероятно.

Я чувствую твёрдую ярость того, кто видит механизм собственного обмана. Мерида дала мне крохи о книге записей, и теперь я вижу, как рутину почты манипулируют у меня на глазах. Мериде придётся ответить на новые вопросы.

Я беру письма с ледяным спокойствием, будто несу обычную бумагу, когда знаю, что несу ключи.

Поездка на такси из монастыря в центр Павии достаточно коротка, чтобы казаться безобидной, но достаточно длинна, чтобы я почувствовал границу между двумя мирами.

День пылает неприличной жарой для места, которое так старается выглядеть раем. Под солнцем сутана тяжелеет, как кусок ночи, идущей среди дня. Я замечаю взгляды. Всегда замечаю.

Ткань вызывает уважение у одних и презрение у других, но любопытство — у большинства. Странно, как люди всё ещё склоняются перед символом, будто ткань может сказать о мужчине больше, чем его собственное лицо.

Такси выплёвывает меня на центральном вокзале. Воздух там плотный, пропитанный горячим железом, дешёвым хлебом и потом. В городе у всего есть цена — даже отправка письма. Монастырь работает так же; просто лучше маскирует свои цены.

Группа детей приближается. Они улыбаются и просят благословения с дерзостью тех, кто ещё не научился бояться мира. Я игнорирую их. Не из-за невинности, а из-за бесполезности. Дети — долгосрочные инвестиции; они стоят ровно столько, во сколько превращаются. А большинство не превращается ни во что. Адриано слепил меня таким, готовя к креслу Капо, как куют лезвие. Он знал ценность того, кем я стану.

Я пересекаю вокзал, вхожу в секцию отправки и плачу. Сидя на деревянной скамье под грязным светом, проходящим через высокое окно, я открываю пачку писем Филиппо. Одно за другим.

Большинство из них переполнено скучной домашней человечностью: кухарки, рассказывающие о тоске, обещания визитов, просьбы о новостях — отчаянное желание быть замеченными.

В двадцать первом веке монастырь всё ещё навязывает изоляцию как инструмент контроля. Ни телефонов, ни свободы. Будто Бог запретил технологию. Правда в том, что контролю нужна изоляция, а изоляции нужно правило.

Я продолжаю открывать. Затем нахожу конверт из плотной бумаги, адресованный Святому Престолу. Я осторожно вскрываю его. Содержимое — одна единственная фраза, подписанная Филиппо с авторитетом того, кто держит нож:

«Запрашиваю историю перемещений Архиепархии падре Дэймона Де Марко».

Челюсть сжимается. Дружелюбие Филиппо было всего лишь хорошо подогнанной маской.

Пока он предлагал мне улыбки и «опеку», он рыл мою могилу за спиной. Он измеряет меня, ищет доказательства, пытается загнать в рамки, прежде чем я найду то, что ищу.

Я медленно закрываю письмо. Маттиа пытается сшить лоскуты моей идентичности, а здесь, внутри, епископ расследует моё прошлое, пока я пытаюсь узнать, кто убил мою сестру.

Я должен быть быстрее, чем стены этого места.

— Невозможно сказать, что вы не священник, в этой сутане. — Голос, полный насмешки, режет воздух. — Но с вашим смешным лицом… вы полностью разрушаете образ.

Я поворачиваю лицо. Данте стоит рядом со мной, тоже в сутане, будто мир любит напоминать мне, что ничто не чисто, даже люди Бога. Его присутствие здесь заставляет тысячи отрицательных переменных сталкиваться в моём сознании.

Как он меня нашёл? Как узнал точный момент?

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не фильтруя враждебность.

— Думал навестить тебя… лично.

Данте источает нахальную безмятежность того, кто является хозяином сцены. Для него сутана — не маскировка; это кожа.

Мой разум работает с жестокостью старой шестерни. Зачем он преодолел такое расстояние? Пришёл следить за мной или сдать меня? Если он заговорит с Филиппо, я мёртв. Очевидное решение — убить его здесь и сейчас, но кровь превратится в скандал из-за детей и стольких других людей, а любой скандал становится верёвкой на моей шее.

Он послан Люциусом?

Если Данте — его глаза, я в большей ловушке, чем Маттиа заставил меня поверить.

— И какова цель визита, Данте? — Я заставляю себя говорить нейтрально.

Он вздыхает, почти развлечённый.

— Люциус уже знает, что ты здесь, чтобы узнать о своей сестре. Знает, что убил Адриано и что врёшь духовенству Павии. — Он делает паузу, изучая моё лицо в поисках трещины в маске. Я ничего не выдаю. — Дэймон Де Марко… я нахожу удивительным, что никто не провёл приличного расследования о тебе. Маттиа что-то упустил. Никто не строит путь без дыр.

— Раз ты такой дотошный, почему бы не попытаться найти одну из этих дыр?

Я издаю сухой смешок, чтобы его деморализовать, вырвать силу из слов, прежде чем они пустят корни. Я не могу позволить Данте казаться больше, чем он есть.

Он наклоняет тело вперёд, зубочистка между зубами, наблюдая за движением вокзала, как тот, кто прогуливается без спешки, не обращая внимания на напряжение, которое только что создал. Солнце бьёт в его волосы и заставляет их блестеть — слишком золотистые, слишком чистые. В нём есть что-то, что, кажется, любит сутану больше, чем должен. Некоторые мужчины влюбляются в собственную роль. У Данте есть все признаки одного из них.

Он смотрит на меня и говорит с гордой, почти снисходительной терпеливостью:

— Дэймон, Дэймон… не думаю, что ты в безопасном положении. Ты в невыгодном положении.

— Ты один со мной, на публике. Не вижу большего неудобства, чем это.

— Здесь есть дети. Ты убил бы меня на их глазах? — спрашивает он, указывая на них подбородком.

— Ты очень хорошо знаешь, на что я способен — говорю я тихо. — Нам не нужно тратить время на вопросы, ответы на которые мы уже знаем.

— Справедливо.

— Чего ты хочешь?

Данте не отвечает сразу. Он стоит, будто у него нет никакой спешки дать мне то, за чем пришёл. Это именно тот тип контроля, который он любит осуществлять: контроль времени, тишины, ритма разговора. Это меня бесит.

Он смотрит на подстриженные кусты снаружи, природу, одомашненную, чтобы соответствовать чопорности города. Затем скрещивает руки и достаёт из-под сутаны сложенный документ. Протягивает его, как тот, кто вручает приговор.

— Это будет первая просьба. Будут и другие.

Я беру документ и открываю его, но лавина юридических терминов крадёт моё терпение. Язык, созданный, чтобы прятать ножи внутри фраз. Я пробегаю глазами по строкам, чувствую металлический привкус ловушки и сминаю бумагу в кулаке.

— Что это за хрень?

— Эта хрень — документ, по которому Коза Ностра уступает Казалезский монастырь Люциусу в религиозных целях.

Я замираю. Фраза не вписывается в реальность. Я возвращаюсь к бумаге и продолжаю читать, медленнее теперь, ища, где находится яд. В конце страницы есть имя, которое не должно было там быть — выставленное и окончательное:

Алессандро Константини.

Имя Капо.

Моё имя.

Чернила кажутся темнее, чем остальной текст, как напоминание о том, что под сутаной «падре Дэймона» я всё ещё являюсь той печатью, которая превращает религию в бизнес. Я поднимаю взгляд на Данте.

— У вас уже есть это разрешение. Зачем вам моя подпись?

Понимание загорается, как лампочка в конце туннеля. Адриано мёртв. Со сменой Капо все договоры старой короны требуют ратификации новой. Если я захочу, я могу наложить вето, разорвать и вышвырнуть Люциуса из монастыря, как паршивого пса, который осмелился спать на неправильном алтаре.

Данте здесь, потому что его капо знает: без этого соглашения голова Люциуса становится открытой добычей для других домов.

— Хочешь, чтобы я сказал, что случится, если ты не согласишься? — спрашивает Данте, зубочистка качается между губ.

Я сглатываю слюну. Вкус металлический.

— Пожалуйста — отвечаю я с едкой иронией.

— Уже готовы доносы о твоём местонахождении, о смерти Адриано и о том, что случилось с теми детьми, когда я тебя нашёл — говорит он с таким спокойствием, будто описывает погоду. — Если я вернусь с этим пустым листом, я их исполню. Конечно, мы пострадаем… но мы утащим за собой всю семью Константини. Ты можешь быть хорош, Дэймон, но посмотрим, сможешь ли ты противостоять всему миру, пытающемуся тебя убить.

Я застываю. Шум вокзала исчезает; жара становится далёкой деталью. Это чистая математика: если я не подпишу, я стану мишенью и утащу остатки стабильности; если подпишу, я усилю Люциуса и прикую себя к нему. Но зачем ему рисковать войной с Коза Нострой ради религиозного тщеславия?

Здесь есть нечто большее.

Всегда есть.

— Только ради этого? — спрашиваю я, голос контролируемый.

— Как я сказал, это только первый шаг. Люциус захочет большего. Не забывай, что благодаря тебе он вдовец.

Раздражение закипает. Он использует трагедию как разменную монету. Люциус превратил траур в контракт. Я пытаюсь обезоружить Данте единственным оружием, которым владею.

— Вдовец, который скоро женится.

Данте смеётся, но блеск в его глазах — это угроза.

— Если бы я был на твоём месте, я бы молился, чтобы этого не случилось. Если Люциус женится на Беатриче… я устрою в десять раз больше хаоса в твоей монархии.

Имя Беатриче вписывается в пазл, делая его ещё более гротескным. Каждый день, которым я дышу этим новым воздухом, жизнь взыскивает с меня долги, привязанные к другим долгам. Верёвка вокруг моей шеи затягивается. Как же мне нужен был здесь Маттиа.

Я возвращаюсь к документу и нахожу слово, которое превращает одолжение в тюрьму:

— Бессрочно?

— Бессрочно — подтверждает он не моргнув.

Я встаю, чувствуя внутренний холод, которого солнце не достигает.

— Почему Люциус «простил» смерть жены в обмен на бумагу?

— Потому что для него всё — бизнес. И он использует тебя, чтобы поддерживать то, что построил.

Он прав. Это игра в пул, где каждый удар обнажает новую уязвимость. Если я не подпишу, я поставлю под угрозу свою безопасность и свою операцию в монастыре. Если подпишу, я дам Люциусу то, что он хочет, и открою дверь для «других просьб».

Я говорю единственную правду, которую могу признать вслух, не выглядя слабым:

— Я хочу его помощи.

Данте смеётся, будто я рассказал шутку.

— Дэймон… желание Люциуса — поджечь этот монастырь вместе с тобой внутри. Моё — тоже. Этого не случится, потому что он знает, что может выиграть больше. Однако твои просьбы не будут удовлетворены.

Я стою достаточно близко, чтобы видеть отсутствие кругов под его глазами, дисциплину того, кто хорошо спит, потому что верит в собственную справедливость. Я смотрю в эти тёмно-карие глаза и глотаю древний, простой и жестокий импульс.

Я подписываю. Ручка царапает бумагу, будто я перерезаю себе горло. Закончив, я с намеренным неуважением тру документ о грудь Данте. Грязный жест, но необходимый, чтобы напомнить себе, что я могу презирать его, даже когда вынужден подчиняться.

— Передай Люциусу, что скоро я сяду в кресло Капо. И я это запомню.

— Мы — колодец воспоминаний, Дэймон. То, что ты это помнишь, не отменяет того, что мы помним, что ты сделал в нашем монастыре. Тебе следовало бы быть благодарным, что я не всадил пулю тебе в грудь в последний раз, когда мы виделись.

— А тебе следует быть благодарным, что Алессандро не сделал с Беатриче того, что сделал с детьми в церкви.

— Ты дал имя своему жестокому альтер-эго?

— Не вмешивайся не в своё дело — отвечаю я тоном приказа, а не просьбы.

— Ты нас в это втянул — говорит он, глядя на меня так, будто я глуп. — Теперь расхлёбывай последствия.

— Это касается семьи, Данте.

— Ты понятия не имеешь, что такое семья, Дэймон. Ты вырос, веря, что кровные узы — это просто бизнес. Ты понятия не имеешь, что значит любить кого-то, и, возможно, никогда не сможешь понять. Это твоё бремя.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Тогда ответь мне, ты любил Алессандру? Любил свою сестру?

Ответ не приходит. Тяжесть ложится в мой желудок, и воздух, кажется, отказывается входить в лёгкие. Тишина — моя исповедь.

— Не видишь? — продолжает Данте. — Ты здесь только для того, чтобы отомстить за смерть члена Коза Ностры. Когда закончишь, будет так, будто её никогда и не существовало.

Поезд прибывает — шум металла и ветра. Данте делает несколько шагов назад, заходит и смотрит на меня из двери, гарантируя, что угроза пустила корни. В этот момент всё, чего я хотел, — это пуля в середине тех светлых волос.

— Заменить её было бы для тебя менее напряжённо, Константини.

— Я предпочитаю последствия. Если я упаду, вы упадёте вместе со мной.

Данте сжимает зубы, пока зубочистка не ломается.

— Посмотрим, кто дольше протянет.

Дверь закрывается. Я остаюсь стоять с солнцем на лице и пятном той подписи в памяти. Мир сужается. Не только Филиппо расследует меня или монастырь прячет книги и письма. Не только смерть Алессандры тянет меня вниз. Теперь я привязан к Люциусу.

А Люциус не привязывает никого без намерения что-то сломать в процессе.

ГЛАВА 32

ДЭЙМОН

Я просыпаюсь посреди ночи, будто кто-то вытащил мои кости из-под кожи. В комнате странно холодно — резкий контраст с удушающей жарой последних двадцати четырёх часов.

Темнота — это сплошной блок; тишина монастыря слишком тяжела, чтобы быть покоем. Я лежу неподвижно, глядя на силуэты на потолке, пытаясь определить, где именно ночь решила меня ранить на этот раз.

Голова пульсирует. Другая сторона монеты требует своё место. Боль начинается как мелкое неудобство, как отлив за глазами, поднимаясь, пока не становится ритмичным молотом о стенку черепа. Я сильно зажмуриваюсь, но агония не принимает приказов.

Я глубоко вдыхаю воздух с запахом сырости. Провожу рукой по лицу, чувствуя жёсткую щетину и холодный пот. Я пытаюсь убедить себя, что это просто накопленная усталость, но я умею отличать, когда тело — просто материя, а когда — предупреждение.

Пульсация настаивает. Образ Данте пронзает мой разум — взгляд без теней под глазами, зубочистка между зубов, угроза, одетая в спокойствие. Затем возникает Филиппо с его стеклянной улыбкой. И наконец Алессандра. Всегда она, будто её имя стало метрономом моего сердца.

Я открываю глаза и замечаю движение. В тени выделяется силуэт, человеческий контур, застывший посреди комнаты, будто выросший из пола.

По инстинкту я скольжу рукой к тому, что прячу под подушкой, но останавливаю жест, узнав позу. Колебание в шаге, короткое дыхание, пытающееся надеть дерзость, как если бы она была бременем.

Чёрт.

Иезавель.

Её ночная рубашка — кусок ночи, более плотный, чем окружающая тьма. Ткань струится по телу, обнажая опасную мягкость её уязвимости. Волосы распущены, падают на плечи. И это бесит меня так, будто это провокация.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос выходит хриплым, изношенным.

Она не отвечает словами. Делает шаг вперёд, медленный и почти почтительный. В её глазах на этот раз нет страха; есть потребность, граничащая с физической болью, плохо пригнанное желание, похожее на болезнь.

— Я… не могла уснуть — бормочет она.

Разумеется.

Никто не спит, когда теряет почву под ногами.

Она уже получила наказание от Франчески? Её отпустили посреди ночи?

Я сажусь на кровати резким движением. Боль вспыхивает сильнее, в основании черепа, от смены положения. Комната поворачивается на сантиметр, прежде чем стабилизироваться. Я стискиваю зубы.

— Возвращайся в свой дормиторий — приказываю я. — Сейчас.

Иезавель не отступает. Она останавливается у края кровати. Щёки всё ещё чувствительны, след румянца, выдающего стыд; взгляд ускользает от моего, но всегда возвращается, будто его тянет верёвка.

— Я не хочу возвращаться — говорит она. Честность фразы имеет непристойный вес.

— Ты не хочешь… или не можешь? — отвечаю я, злость ищет точку опоры.

Она глубоко вдыхает, грудь медленно поднимается под тонкой тканью. Затем поднимает руку и касается моего колена. Это минимальный контакт, но моё тело реагирует так, будто это угроза.

Не от желания, пока нет, а от вторжения. Я ненавижу, когда пересекают моё пространство; это единственное, что я ещё контролирую.

Я сжимаю её запястье и твёрдо отвожу руку.

— Нет.

Она проглатывает «нет», как нечто твёрдое и болезненное. Вместо того чтобы отступить, она наклоняется надо мной.

— Падре…

— Не называй меня так сейчас — обрываю я, мой голос выходит тише, чем должен.

«Падре» в её устах — в два часа ночи, в моей комнате, с этим лихорадочным взглядом — это, блядь, приглашение, которое, вместо того чтобы вернуть отправителю, хочется вскрыть.

Иезавель закрывает глаза, пытаясь контролировать что-то внутри. Когда нервозность уступила место решению. И это всегда начало катастрофы для неё.

— Я чувствую, будто… будто я ломаюсь изнутри, и никто не видит.

— Все видят, Иезавель. — Я издаю сухой смешок. — Ты просто думаешь, что никто не видит, потому что всё ещё веришь, что людям есть дело.

Фраза должна была бы оттолкнуть её, но она не отступает, когда истекает кровью; она приближается, будто боль ведёт её. И это заманчиво.

Какого чёрта происходит?

Не только с ней, но и со мной.

Она кладёт руку мне на грудь, не спрашивая разрешения. Я выпорол Шарлотту за гораздо меньшее. Мне следовало бы оттолкнуть её, открыть дверь и вышвырнуть в коридор. Мне следовало бы быть чудовищем, которое она проецирует. Вместо этого я застываю, чувствуя тепло её ладони через рубашку и лихорадочную пульсацию её кожи. Она дрожит от отчаяния.

Я чувствую её запах — дешёвое мыло и почти сладкая нота, которая бесит меня, потому что она слишком молода, чтобы быть запертой здесь, и слишком любопытна, чтобы выйти невредимой.

— Думаю, вы… — шепчет она, голос срывается — ненавидите меня, падре.

— Я ничего к тебе не чувствую — говорю я с лёгкостью, которая меня самого позорит.

Она ищет мои глаза. На секунду она верит. Вера формируется и ломается в тот же миг, потому что она прочитала меня достаточно хорошо, чтобы понять: возможно, я только что произнёс ложь с трещинами.

Если бы я ничего не чувствовал, она уже была бы наказана.

Иезавель делает ещё один шаг, слишком близко к моей кровати и моему лицу — слишком близко к черте, разделяющей контроль и импульс.

— Мне нравится кое-что, что вы, возможно, могли бы…

Она не заканчивает и судорожно сглатывает. Опирается коленями на матрас, заставляя кровать прогнуться — маленькая трещина, но достаточная, чтобы напомнить мне о риске.

— Ты делаешь это нарочно — говорю я, злость ищет выход, который не был бы ею.

— Я не знаю, что я делаю. Впервые верю.

Она наклоняется ближе. Тепло её дыхания достигает моего лица.

Это угроза, попытка, тип греха, который Церковь создаёт, запрещая всё, рождающийся от чрезмерности клетки. Она — чистая страница, чистая и нетронутая. И я понимаю, что мог бы вылепить её так, как захочу.

Я беру её за лицо, мои пальцы сжимают её подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Если ты пересечёшь эту черту, ты не будешь годиться даже для того, чтобы мыть полы в этом месте.

— Я уже пересекла, вы не видите? — шепчет она.

Фраза пронзает меня, как оскорбление моего собственного плана. Потому что она права.

Монастырь уже развратил её, и я вынужден смотреть. Я пытаюсь оттолкнуть её снова, но моя рука ошибается в исполнении. Вместо толчка мои пальцы скользят по боку её лица, убирая прядь волос за плечо. Жест, который я не планировал.

Я ненавижу осознавать, что сделал это.

Ненависть приходит не из-за неё.

Она приходит из-за меня.

Ещё секунда без того, чтобы выгнать её.

Одно прикосновение, которого не должно было существовать.

Одна тишина, которая не была необходима.

Иезавель интерпретирует мой жест как открытие.

Она приближается и прижимает своё тело к моему пространству, моему воздуху, моему спокойствию.

Моя голова пульсирует с такой силой, что ослепляет меня; я закрываю глаза на мгновение, как тот, кто проигрывает битву. Когда я открываю их, Иезавель смотрит на мой рот.

В этот момент я понимаю, что она хочет не священника. Она ищет мужчину. А я был слишком хорош в том, чтобы притворяться, что я не мужчина.

— Выйди — говорю я снова, но у слова теперь нет веса.

Я говорю «выйди», но не кричу.

Я говорю «выйди», но не доношу на неё.

Я говорю «выйди», но не хватаю за волосы и не швыряю в коридор.

И Иезавель чувствует противоречие, как разрешение.

Она наклоняет лицо ещё раз, почти касаясь. Я чувствую, как её тело вибрирует в срочности, похожей на боль; голод, который, если его выпустить, пожрёт её веру.

Я отстраняюсь в последнюю секунду. Ради выживания. Если я положу на неё руки, всё это место узнает. Я беру её за плечи и толкаю решительно. Заставляю сесть на край кровати. Она дышит быстро, будто пробежала километры.

— Иезавель… — Мой тон мрачный, лишённый какого-либо сострадания. — Ты пытаешься сбежать от чего-то внутри себя и не используешь меня для этого дерьма.

Выгони её.

Сделай что-нибудь, Дэймон!

Она открывает рот, но слова умирают. Её глаза затуманиваются, и я ненавижу честность, с которой они блестят. Головная боль пульсирует, наказывая моё колебание. Я провожу рукой по лицу, глубоко вдыхаю и встаю одним движением, разбивая заклинание тишины.

— Возвращайся в дормиторий. Сейчас. Пока я не сделал то, что мне не на пользу.

Иезавель смотрит на меня, испуганная. Наконец понимает, что речь не о грехе, а о последствиях. Она падает на колени, выдавливая искажённую, странную улыбку.

— Ты бросишь меня сейчас? — бормочет она, голос внезапно становится грубее, неузнаваемым.

Моя голова пульсирует ещё сильнее.

— Что?

— Ты бросишь меня, как бросил Алессандру?

Моё тело вибрирует от шока. Её улыбка расширяется, жуткая, и она бросается на меня…

Я просыпаюсь.

Чёрт.

Я выныриваю из темноты, как тот, кто поднимается на поверхность после глубокого погружения, с силой втягивая воздух. Грудь вздымается в бешеном ритме, не соответствующем тишине комнаты.

Я весь в поту, прилип к простыне. Кожа горит, слишком горячая для холодной ночи. Несколько секунд граница между сном и реальностью остаётся размытой. Это было слишком реально, будто ночь положила руку мне на лицо и заставила чувствовать.

Не было той обычной вуали иллюзии, того тумана, который обычно защищает разум, когда тело отдыхает. Её присутствие, запах, вес на матрасе, текстура чёрной рубашки… я почти клянусь, что всё ещё чувствую тепло того дыхания.

Моё тело остаётся в состоянии тревоги, руки слегка дрожат. Пульсация, которая раньше молотила, теперь — знакомое предупреждение, которое я ненавижу узнавать. Я поворачиваю лицо в сторону, ища пустоту кровати, и нахожу след вторжения.

Маленькая сложенная бумажка лежит на подушке. Я беру её всё ещё влажными от пота пальцами. Почерк постоянный, выровненный — мой собственный.

«Мы пришли сюда с одной целью, и это не трахать любую, кто носит номенклатуру святой.

Алессандро».

Мои глаза расширены, я неподвижен, чувствуя, как мир сужается. Последнее слово — не имя; это подпись.

Чёрт. Он пришёл.

Другая сторона монеты взяла контроль, пока я погружался. Вопрос теперь не в том, снилась ли мне Иезавель, а в том, когда я перестал быть собой. Во время сна? До него?

Ледяная паника режет меня изнутри: он убил кого-то?

Я встаю одним резким движением и надеваю сутану с лихорадочной спешкой. Поправляю воротник и продеваю руки в рукава, как обычный священник.

Мне нужно увидеть ущерб. Мне нужно убедиться, что он не оставил следов, которые выставят нашу фальшь на свет.

Я выхожу в коридор. Поток монахинь нормален; сдержанные шаги, тихие голоса, ежедневная хореография вынужденной набожности. Это должно было бы облегчить меня, но нормальность может быть лучшей из масок. Я обвожу лица в поисках трещины, взгляда, который выдал бы, что произошло, пока я «спал».

Ничего.

В зале утренних месс я нахожу Филиппо с той жёсткой, патриархальной позой, кружащего среди клира со своим отрепетированным спокойствием. Он замечает меня и приближается с бдительностью, замаскированной под вежливость.

— Всё в порядке, падре Дэймон? — Его голос мягкий, опасный.

Я оглядываюсь. Шарлотта, Франческа… знакомые лица на знакомых местах, будто мир не изменился со вчерашнего дня.

Я не могу ничего показать.

— Думаю, да — отвечаю я, и неуверенность слова «думаю» бесит меня.

— Вы уверены? — Он сужает глаза, смакуя возможную трещину.

Я фиксирую взгляд на нём и улыбаюсь с контролем, который стоит мне больше, чем любая физическая боль.

— Абсолютно.

Мгновение растворяется. Месса не ждёт необоснованной паранойи человека, который всё ещё пытается разглядеть линию между сном и реальностью.

Это дерьмо было настолько реальным.

Я поднимаюсь к алтарю с клиром, занимаю место, где ожидают, надеваю кожу священника и провожу ритуал с механической нейтральностью.

Но внутри отсутствие памяти — это пропасть. С определённой срочностью, которую я ненавижу признавать, я должен заглушить сон, который молотит внутри меня. Алессандро. Имя, оставленное в записке, как предупреждение на алтаре; это и корона, и осуждение. Что он уже заметил, чего я ещё не осмелился назвать?

Письмо Филиппо в Святой Престол всё ещё тяжелеет как доказательство того, что на меня охотятся внутри моей собственной берлоги. Данте всё ещё под моей кожей, как недавняя угроза. Маттиа… там, снаружи, пытается удержать мир, пока я погружаюсь в секреты и ложь.

Мне нужна Ирене, потому что если кто-то ещё может быть полезен здесь внутри, не имея сердца, привязанного к католицизму, так это она. И тогда я вижу её. Ирене на несколько рядов позади, правильная поза, слишком нейтральное лицо для той, кто никогда не приходит в церковь по набожности. Её глаза встречаются с моими всего на секунду — достаточно.

Я не двигаю головой. Я просто формирую слова губами, медленно, точно, без звука: Моя комната.

Больше ничего.

Она не реагирует. Не распахивает глаза, не улыбается. Просто моргает один раз — минимально, почти незаметно. Безмолвное согласие.

Именно оттуда, сверху, с церковью у моих ног, мои глаза находят Иезавель.

Она выглядит ошибкой, выделяющейся посреди порядка. Облачение на месте, голова опущена, но что-то не вписывается в мессу. Иезавель парит внутри собственного тела, будто душу утащили в другое место, а здесь оставили только оболочку, чтобы выполнить долг.

Месса идёт своим лицемерным ритмом. Зал дышит, встаёт на колени и встаёт вместе, как единый организм без собственной воли. Наступает момент причастия. Хлеб разламывается на крошечные кусочки; вино раздаётся отмеренными дозами, будто кровь Христа нуждается в экономии, чтобы не опьянить веру. Я наблюдаю за каждым ртом, который принимает, за каждым горлом, которое глотает, за каждым человеком, который притворяется, что чувствует что-то кроме обязательства.

И затем Иезавель пьёт.

Вино касается её горла, и она кашляет — сухой звук, который режет ритуал. Она подносит руку ко рту, пытаясь восстановить ритм, но её глаза увлажняются в быстром рефлексе. Она выглядит ещё более отрешённой, сонной. Отсутствующей.

Я слежу за ней больше, чем за кем-либо.

Гнев поднимается, как горячая волна. Гнев из-за того, что означает этот кашель. Гнев из-за чёрной рубашки в темноте; из-за тепла, которое я поклялся чувствовать; из-за непристойного ощущения почти поддаться — не знаю чему.

Гнев из-за записки с его подписью, будто Алессандро вторгся в мою ночь, чтобы напомнить мне с жестокостью, зачем мы сюда пришли.

Гнев на Иезавель за то, что она слишком жива в моей голове для той, кто должна быть просто очередной послушницей.

Гнев оттого, что я не понимаю, как сон развился таким образом — настолько реальный, настолько осязаемый, настолько убедительный, будто моё подсознание решило предать меня точными образами того, что не имеет смысла позволять себе чувствовать. Гнев потому, что даже сейчас, пока идёт месса, пока хлеб и вино глотают, Иезавель — та, кто дезорганизует мои мысли.

Месса заканчивается, и зал пустеет, как отступающий прилив. Мерида удаляется с подозрительной спешкой, которая меня больше не удивляет. Она всегда бежит, прежде чем кто-то вспомнит о её существовании. Это само по себе говорит о многом.

Когда я возвращаюсь к Иезавель, я вижу, что она гаснет. Её глаза тяжёлые, лицо бледное, тело держится на чистом упрямстве.

Есть тип усталости, который не просто сон; это истощение, которое царапает нервы. Я приближаюсь. Она медленно моргает, будто открыть веки — трудная задача.

— Ты спишь на ходу — говорю я без терпения.

— Нет… я просто устала — защищается она.

— Я не задавал вопрос. Ты спала, Иезавель.

Я поворачиваюсь спиной и иду по коридору за алтарём. Не оглядываюсь. Надеюсь, что она последует за мной — это минимум. Мне не нужно приказывать. Она знает, что должна следовать за мной, потому что у неё есть задачи со мной. Я делаю несколько шагов. Замечаю по тишине, что она не пришла. Я останавливаюсь и смотрю через плечо. Она всё ещё там, запертая в собственном теле, будто каждый мускул затвердел одновременно, превратив колебание в статую.

— Иезавель.

Имя трещит в воздухе.

— Я иду! — отвечает она и выдавливает из себя ловкость, которой у неё нет.

Мы входим в крестильную. Дверь закрывается с тяжёлым стуком. Место всегда имеет ту же величественность: мрамор, позолота, слишком много скульптур для Бога, который проповедует смирение.

Я иду к столу, где документы накапливаются, как бесконечное наказание. Любопытно, как бюрократия умеет быть вечной даже внутри монастыря.

Я снова раскладываю папки, выравнивая их. Снаружи солнце менее агрессивно, и это заставляет меня включить свет, чтобы различать буквы в картотеках. Выключатель щёлкает, холодное освещение заливает комнату, и Иезавель выглядит ещё более измождённой.

— Ты не в отпуске, послушница — говорю я, даже не оборачиваясь. — Убери ноги оттуда и иди помогать мне. — Она двигается, будто пересекает глубокие воды. Медленно моргает, с выражением того, у кого песок в глазах. У меня нет на это времени. Я протягиваю ей тяжёлую папку, намеренно. — Держи.

Она прижимает том к груди, руки скрещены, чтобы удержать вес. На секунду я верю, что она сможет быть полезной; затем вижу, как её голова склоняется. Её глаза закрываются, будто тело просто сдалось.

Папка выскальзывает, и грохот о мрамор отражается эхом, как выстрел. Страницы разлетаются, рассыпаясь, как белый рой.

Мой желудок сжимается от импульса гнева, такого немедленного, что я едва могу выбрать слова, прежде чем выбросить их наружу.

— Иезавель! — Я обхожу стол и смотрю на катастрофу. Тысячи разбросанных листов, двойная работа, задержка. — Убирайся отсюда. Ты мне бесполезна в таком виде.

Мой голос эхом разносится по комнате. Иезавель съёживается. Испуг, кажется, единственное, что способно по-настоящему разбудить её. Я вижу, как её стыд поднимается, как лихорадка: опущенный взгляд, короткое дыхание, отчаянная попытка казаться «хорошей», даже когда она разваливается.

Мне не следовало бы заботиться о причине этой усталости. Но я знаю, что она провела ночь без сна из-за наказания. Франческа любит превращать послушание в покаяние, и Иезавель вернулась отмеченной в местах, которые облачение не скрывает должным образом.

— Но Франческа может… — начинает она.

— Сон мог бы ограничиваться твоим ртом — обрываю я, горько. — Твоя тишина — самая счастливая часть моего дня.

Я открываю дверь в коридор.

— Спи — приказываю я, не глядя на неё. — И знай, что завтра будешь работать вдвойне, как мул.

Её слова накапливаются за моим приказом. Я чувствую её желание спорить. Но она проглатывает всё, как всегда. И это часть причины, по которой она всё ещё выживает здесь.

— Я не хотела, падре. Простите меня — бормочет она, опустив голову.

Я закатываю глаза. Прощение не собирает бумаги. Прощение не удаляет её из моих снов. Я выхожу, не предлагая ничего, кроме того, что уже дал: задач и последствий. Прежде чем дверь полностью закрывается, я всё ещё вижу, как Иезавель опускает голову с тем выученным жестом вины, будто она кающаяся перед разгневанным Богом.

Я выхожу из крестильной растерянный. Грохот папки, кажется, разрушил то немногое терпение, которое я притворялся иметь. Разбросанные страницы остаются позади, как и усталый взгляд Иезавель и то, как она съёживает тело, когда я повышаю голос.

Я должен был бы чувствовать удовлетворение от наведения порядка. Облегчение от того, что выгнал её. Но я чувствую только тяжесть всего.

Я пересекаю коридоры, слышу молитвы и отвечаю кивками, поддерживая сутану, будто это кожа.

Когда ночь падает, монастырь наконец перестаёт лгать. Темнота не требует улыбок или веры. Только тишины.

Я жду, пока час тишины опустошит коридоры, и иду в свою комнату. Оставляю дверь приоткрытой.

Окно закрыто. Я открываю его прежде всего, позволяя холодному воздуху Павии войти. Ночной ветер касается моего лица, и на секунду головная боль, преследовавшая меня весь день, кажется, утихает.

Пока я жду Ирене, я вижу, что Павия снаружи всё ещё жива: далёкий свет, проезжающая вдалеке машина, мир, который продолжает существовать, не зная, что происходит внутри этих стен.

Я уже спал с Ирене несколько раз, не в обычном смысле, а так, как я делаю, когда хочу забыть, что я кто-то, на несколько минут. Безмолвный договор, в котором она получала то, что хотела, а я имел то, что служило мне.

Я слышу шаги в коридоре. Не торопливые и не колеблющиеся. Она никогда не колеблется, когда верит, что может получить какое-то преимущество. В конце концов, её мир работает на обмене. Она стучит в дверь один раз, символический жест, и толкает дверь. Входит без разрешения. Пересекает пространство и садится на мою кровать без всяких церемоний.

— Напряжён? — спрашивает она, голос тихий, почти развлечённый. — У тебя не очень хороший вид.

— Охренел от этого места, если честно. — Я ослабляю воротник, чувствуя, как ткань душит меня.

Ирене встаёт и распластывает руки на моей груди. Я чувствую её тепло через рубашку, напоминание о том, что под сутаной есть плоть. Но то, что я чувствую, — это отвращение.

— Я могу помочь тебе… — бормочет она, и тон наполнен намёком. — Если у тебя ещё есть верёвка, может быть, ты сможешь…

Я отталкиваю её с сухой жестокостью.

— Нет.

Она фыркает, раздосадованная, и отворачивает лицо с тем капризным видом того, кто ненавидит, когда ему отказывают. Возвращается на кровать, скрещивая руки.

— Тогда зачем ты меня позвал?

— Мне нужна информация.

Ирене наклоняет голову, будто оценивая цену ещё до того, как услышать вопрос.

— Филиппо не дурак. Не оставляет ничего на виду для других монахинь. Если кто-то что-то и знает… так это Франческа.

Я прищуриваюсь.

Франческа. Правая рука системы. Женщина, которая всегда слишком близко к ключам, архивам, к тому, что исчезает и что появляется.

— Мне нужно выиграть время и информацию здесь внутри.

— Мне уже известно, что ищут замену Адриано.

— И найдут только отсутствие. — Я издаю короткий смешок без юмора. Поворачиваю немного лицо к ней. — Нет причин для беспокойства.

Она приподнимает бровь, развлечённая иронией того, что я говорю о спокойствии, когда я, буквально, являюсь определением опасности.

Я глубоко вдыхаю. Фраза выходит с искренностью, которую я ненавижу признавать:

— Ты мне нужна.

— Для чего?

Она откидывается, снова заинтересованная. Взгляд приобретает тот практичный блеск, который я уважаю больше, чем веру.

Я отхожу от окна и иду к двери. Делаю это нарочно. Останавливаюсь с рукой на косяке и говорю, не глядя на неё. Определённые приказы работают лучше, когда кажутся неизбежными.

— В конце библиотеки есть коридор — говорю я. — В его конце — дверь. Мне нужно, чтобы ты попыталась открыть её, не взламывая. Я не могу привлекать подозрения. Возьми зелёную папку, которая там внутри. Если их больше одной, принеси все.

— Для монахинь это запрещено — отвечает она, нахмурив лоб.

— Ты кто угодно, только не монахиня, Ирене.

Она улыбается, обиженная и довольная одновременно. Знает, что это правда.

— И что я получу? — спрашивает она наконец без стыда.

— Свою жизнь. Если я упаду, все падают. У тебя два дня.

— Когда у меня будет что-то, я оставлю трусы под твоей кроватью.

Я думаю, выгнать её. Но на мгновение, которое я ненавижу признавать, возможно, я хочу, чтобы она осталась. Возможно, Ирене также служит для ошибок суждения. Она единственная, кто вытерпит молча.

— Ирене.

— Да?

— Встань на колени на мою кровать — прошу я, но в моём сознании возникает другое лицо.

— Вы…

— Я сказал встать на колени на кровать. Голой.

Её эйфория, хоть и сдержанная, почти ощутима. Ирене устраивается, всё ещё неловкая для того, что я хочу. Обнажённая, напряжённая, не зная, чего ожидать.

Я почти закрываю глаза, когда достаю плеть. На мгновение образ Иезавель пронзает мои мысли, и я клянусь, что хотел бы видеть её на месте Ирене сейчас.

— Я думала, вы хотите, чтобы я ушла — говорит она, раздражая меня голосом, который отбрасывает меня далеко от моего нутра, крича на всех возможных языках, что там не Иезавель.

— Я тоже так думал — бормочу я, приближаясь.

Ирене изгибает тело над матрасом, бледная кожа выделяется в полумраке моей комнаты. Она смотрит на стену, голодное ожидание исходит от каждого мускула. Я засовываю в её рот только что снятый бюстгальтер.

— Кусай ткань — приказываю я. — Я не хочу слышать твоих криков.

Я ударяю первый раз. Она задыхается, тело напрягается от удара.

На втором я закрываю глаза. Сухой хлопок кожи о плоть эхом разносится в тишине, но в моём сознании сцена меняется. Не Ирене там. Я представляю Иезавель, сидящую передо мной, с закрытыми глазами, получающую то, что ищет в своих маленьких и постоянных ежедневных наказаниях.

На третьем я чувствую, как мой член твердеет. Я могу поклясться, в мыслях, что это Иезавель страдает от удара, но довольствуется болью.

На четвёртом я считаю её заслуживающей. Она дерзкая, нарушает правила, как дышит, и делает это с таким мастерством, что я спрашиваю себя, не намеренно ли это.

На пятом мой транс разбивается вдребезги. Голос вытаскивает меня обратно в реальный мир:

— Дэймон!

Я открываю глаза. Ирене передо мной, спина разрушена силой плети, когда я наказал её, думая о другой. Я потерял контроль, но для Ирене это не проблема. Она прошла бы через долину тени, если бы я приказал, даже если бы ей пришлось смотреть Дьяволу в лицо.

— Одевайся. Мы закончили.

По тому, как она двигается, она понимает, что время разговоров истекло. Но она не из тех, кто легко сдаётся. Я веду её к выходу, чтобы убедиться, что ночь закончится там. Открывая дверь, она поворачивается, глядя на меня умирающими и довольными глазами.

— Ты был с закрытыми глазами. О чём ты думал?

Это хороший вопрос. И я не жалею правды, потому что знаю: ничто не способно остановить такую, как она.

— Я думал, что на твоём месте могла бы быть другая женщина.

— И почему она была не здесь? — спрашивает она, слегка расширяя глаза.

— Я не хочу убивать бедняжку.

В порыве дерзости она поднимает руку и гладит моё плечо. Я отвожу её руку одним взглядом.

— Ты знаешь, я выдержу — говорит она, и принятие в её голосе граничит с иронией.

Такие женщины, как Ирене, голодны до власти, и лечь с тем, кто её держит, — это личное удовольствие, граничащее с цинизмом и безумием. Она улыбается, несмотря на дрожащие губы.

— Я могу сделать гораздо больше.

Моя улыбка — чистая ирония.

— Ты ни на что не годишься, даже чтобы трахаться, Ирене. Ты годишься только для этого.

Она не выглядит обиженной. Возможно, потому что правда, какой бы жестокой она ни была, — единственный товар, которым мы обмениваемся.

— Как я и сказала, если что-то добуду, сообщу — утверждает она.

Она уходит по коридору, не оглядываясь. Именно так и должно быть. Я издаю вздох облегчения, когда тишина монастыря снова окружает меня. Смотрю в обе стороны коридора, подтверждая, что порядок — или его иллюзия — восстановлен.

Завтра будет новый день. Лучше или хуже, я ещё не знаю, но желание насилия было утолено наполовину.

И в этом месте это уже большая победа.

ГЛАВА 33

ДЭЙМОН

Я сажусь в машину как усталый мужчина, у которого тысяча обвинителей и ни одного свидетеля. Маттиа уже там, неподвижный, тело втиснуто в сиденье с позой того, кто несёт мир на плечах и не имеет права отдыхать.

Тусклый свет рисует тени на его лице, и я замечаю, что он тоже на пределе. Устал поддерживать ложь снаружи, пока я теряюсь в лабиринте внутри.

Мы молчим минуты, которые тяжелы, как свинец. Слова — гранаты; любой слог может взорвать то, что ещё стоит. Я не упоминаю Данте. Ни о документе, подписанном под принуждением на вокзале, перед детьми.

Маттиа разозлится, а у меня нет места для его ярости сейчас.

У меня и так слишком много проблем.

Я глубоко вдыхаю воздух машины — кожа, металл, дорожная пыль и бензин — и признаю поражение, которое откладывал.

— Ненавижу с тобой соглашаться… но я начинаю думать, что приехать сюда было не очень хорошей идеей.

Маттиа не двигается. Его вздох — это «я же предупреждал», которое не нужно произносить. И всё же он считает нужным озвучить:

— Я предупреждал.

Я сжимаю зубы. Ненавижу, когда он прав. Ненавижу чувствовать, что он увидел пропасть раньше меня.

— Но у нас были бы проблемы, если бы я не приехал — добавляю я, потому что не принимаю поражение целиком. — Здесь, снаружи, я был бы мишенью. Здесь, внутри… по крайней мере, у меня есть стены как щит.

Маттиа прислоняется головой к сиденью и закрывает глаза, будто хочет исчезнуть на пять минут и вернуться к существованию с меньшим грузом. Я наблюдаю за этим без желания наблюдать.

Я никогда не умел заботиться о чужих проблемах, но Коза Ностра — это единый организм, и Маттиа — одно из её самых крепких рёбер. Странно доверять кому-то свою жизнь; ещё страннее осознавать, что я делаю это с ним без усилий.

— Добыл какую-нибудь информацию? — спрашивает он, не открывая глаз.

— Мало. Ничего по-настоящему стоящего.

Последовавшая тишина плотная, пропитанная отсутствием Алессандры. Она стала вопросом без ответа, и я даже не знаю, из чьих уст выйдет правда.

Я опускаю голову, вопрос срывается прежде, чем я успеваю остановить.

— Ты думаешь, Алессандра поддерживала отношения с кем-то… в обмен на что-то?

Маттиа бросает на меня косой взгляд, полный осуждения.

— Не корми эти мысли — говорит он сухо. — Её больше нет. Важно узнать, чьими руками.

Я киваю, но не в знак согласия. Я спросил не из вульгарного любопытства. Это было для того, чтобы наметить возможности, включая те, что вызывают у меня отвращение.

— Что у тебя нового для меня? — спрашиваю я.

Маттиа наклоняется, поза выдаёт усталость и власть.

— Я выпустил документ с подписью Адриано. Алессандро Константини занят внутренними делами монархии и что в ближайшие недели… или месяцы… не сможет никуда явиться. — Он делает паузу, достаточно, чтобы увидеть, буду ли я возражать. — Нет правила, обязывающего тебя являться, пока ты выполняешь повестку Омерты, так что это покупает нам время.

Сжатие в груди ослабевает на миллиметр. Время — единственная монета, которая стоит дороже крови.

— Я достал официальное подтверждение жизни твоего отца, должным образом подделанное — продолжает он. — Это тоже даёт нам запас времени. Полицейские, которые пришли спрашивать об Ордене… были убиты несколько дней назад. Я не успел их допросить. Местная полиция заявляет, что работает «только на государство».

Упоминание моего «отца» вызывает у меня тошноту; он — живое отсутствие, гниющее где-то, пока мир вращается. Маттиа говорит «государство» с презрением того, кто знает, что этот термин — просто другое название для того, кто больше платит.

Я позволяю кислой улыбке появиться.

— Значит, у тебя тоже ничего нет.

— Мне не нужно ничего иметь, Дэймон. Это нужно тебе. Я только занимаюсь сдерживанием.

Ветер проникает через щель в стекле, достаточно горячий, чтобы напомнить мне, что мир продолжает существовать за пределами монастыря.

— Да… ты прав — признаю я.

— Что мы будем делать, когда узнаем центр этого дерьма? Если ты выйдешь отсюда как Дэймон и представишься там как Алессандро, у нас будут проблемы. И идеальнее всего было бы занять вершину Омерты без вмешательства.

Тёмное спокойствие обосновывается во мне. Я думаю о том, что меня ждёт, когда я узнаю всё. Думаю о лицах, коридорах, письмах, которые не приходят, о ключах, которые циркулируют, как грехи. Слишком много людей знают слишком много. Я не чувствую необходимости оставлять дышащими тех, кто уже выполнил свою роль.

— Когда я закончу в Павии… — Мой голос выходит низким, окончательным. — Я убью всех. Не останется никого, кто мог бы рассказывать истории. Мы укажем виновного в обвинениях, а остальное… решится.

— Так радикально?

— Просто предосторожность.

Он замолкает, соглашаясь с его практичной холодностью.

— Тогда сосредоточимся на информации. В нужный момент, когда понадобится, я приведу людей, чтобы помочь в чём необходимо.

— Я сделаю это один.

— На этот раз нет. — Голос Маттиа приходит с твёрдостью, которая сочетается с уже принятыми решениями. — Торопись. Ты проводишь в Павии слишком много времени.

Я не отвечаю. Он прав. Чем больше я остаюсь здесь, тем больше монастырь пытается меня лепить.

А я не могу этого позволить.

Конец дня, когда я решаю, что время Мериды истекло.

Я ищу её, как тот, кто ищет спрятанную шахматную фигуру. Прохожу трапезную, боковые крылья, коридор рабочих комнат, часовню, где некоторые укрываются, когда никто не смотрит.

Ничего.

Мерида исчезает с раздражающим талантом той, кто знает каждую щель этого места.

Я уже проглотил ответы наполовину и принимал крохи слишком долго. Сегодня она не уйдёт.

Я иду к ванным и вижу Шарлотту с её бандой. Они занимают коридор, как хищницы, питающиеся слабостью. Шарлотта замирает на секунду, увидев меня. Пытается выдержать взгляд, но терпит неудачу. Опускает голову, проглатывает собственную гордость и исчезает с другими, слишком торопливыми, чтобы притворяться хоть какой-то невинностью.

Затем звук неоспорим. Рвота. Сухой, жестокий спазм. Звук жидкого унижения об пол. Я чувствую, как кровь закипает. Толкаю дверь женской уборной без колебаний.

Запах поражает меня первым: кислый, кровь и дешёвый дезинфектор. Мерида стоит на коленях в тесной кабинке, волосы прилипли к потному лицу, лоб прижат к холодной стене. Её снова рвёт и поднимает голову, замечая моё присутствие, будто я — призрак, вторгшийся в её личный ад.

Её лицо красное. Не от жары, не от стресса. Это красный от ударов. Я вижу кровь в уголке рта, струйку, которую она пытается вытереть дрожащими руками и не может, потому что всё тело занято попыткой не рухнуть.

Я понимаю сразу. Шарлотта и другие не просто выходили; они заканчивали работу.

— Почему ты позволяешь ей это делать? — спрашиваю я. — Потому что легче не бороться или потому что тебе нравится получать по лицу?

Мерида улыбается, но нет радости. Это гримаса отвращения к себе. Сломанный жест той, кто научилась смеяться, чтобы не умолять.

— Какая разница?

Я наблюдаю, как она пытается дышать без стона, прижимая живот, будто удерживает собственные органы на месте. Я отвечаю с брутальной честностью, которая не делает меня лучше.

— Никакой.

Она садится на пол, прислоняется головой к стене и смотрит в потолок, будто ищет Бога между трещинами.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я смотрю на дверь. Риск очевиден: кто угодно может войти. Я, одетый как священник, в женской уборной с окровавленной монахиней на коленях передо мной.

Это идеальная рамка для обвинения. Но я не отступаю.

— Любопытство — говорю я сухо. — Любопытство узнать, почему кто-то так много получает и никогда не даёт сдачи. Но хватит. У нас есть дела.

Мерида заставляет тело подняться. Шатается. Колено чуть не подкашивается, и она вытирает кровь с губ тыльной стороной руки, только размазывая красное по бледному лицу. Её рука возвращается к животу.

— У нас нет никаких дел. — Её голос срывается, истощённый. — Мой запрос на перевод отменили. Я останусь в этом аду.

Она делает паузу, и её взгляд поражает меня с уродливой искренностью.

— Никакой информации об Алессандре нет, падре Дэймон. Никогда и не было. Эти проклятые письма были единственным, что у меня было. Надежда уехать отсюда и снова встретиться с ней… была всем.

Она пытается пройти мимо меня. Гнев взрывается в моей груди, пробуждённый внезапно дёрнутой струной. Гнев за то, что она отрицает, гнев за то, что я поверил, за то, что позволил какой-то монахине иметь власть над единственным, что держит меня на ногах.

Я хватаю её за шею.

Моя рука сжимается достаточно сильно, чтобы парализовать её, тело напряжено, глаза поднимаются к моим. Я чувствую горячую кожу, бешеную пульсацию под пальцами. Импульс сжать борется с импульсом ненавидеть себя за то, что я здесь, в ванной, которая воняет рвотой и страхом.

— Ты… — начинаю я, но слово умирает.

Мерида не умоляет, не плачет. Она смотрит мне в глубину глаз и хриплым голосом того, кому уже нечего терять, выплёвывает правду мне в лицо:

— Что случилось, падре? Хотите переспать со мной, как Филиппо? Если хотите, подождите хотя бы до часа тишины.

Фраза пронзает меня, как ведро холодной воды. Гнев растворяется в мгновение. Не от доброты, а потому что меня напомнили о том, кем я никогда не соглашусь быть. Я ослабляю руки и отпускаю её горло, будто они горели огнём.

Мерида проходит мимо меня шаркающими шагами, поддерживаемая остатком гордости и большой болью. Я остаюсь стоять, грудь вздымается, чувствуя коррозивный стыд от образа, который она спроецировала на меня.

— Я… никогда бы этого не сделал — шепчу я стенам, нуждаясь услышать собственный голос, чтобы поверить в него.

Мерида оглядывает меня с ног до головы, оценивает моё лицо, сутану, мои руки… и поворачивается ко мне спиной, будто я — ещё один опасный мужчина с другим оправданием, чем те, кто вырывает у неё всё, что им нужно.

Я чувствую потребность утвердиться внутри: я не такой, как Филиппо. Никогда не буду.

Мерида останавливается в дверях, поворачивает лицо через плечо и бросает фразу, как лезвие, которое режет не плоть, а воспоминания.

— Почему эта одержимость Алессандрой? Вам следовало бы искать её в Миланском соборе… а не устраивать мне допрос.

Имя «Милан» открывает во мне дверь. Я прохожу через неё на секунду и вижу письма, вижу чистые воспоминания, запах моей сестры — жизнь, которая теперь всего лишь пустота, преследующая меня. Я выдавливаю минимальную, кривую улыбку, будто тело насмехается над идеей идти за кем-то, кого больше нет.

— Я бы пошёл — отвечаю я со сверхъестественным спокойствием, — если бы она не была мертва.

Глаза Мериды расширяются. Это чистый шок: страх, вина, удивление и что-то, напоминающее человечность. Она открывает рот, чтобы защититься или обвинить, но выбирает единственный выход, который защищает её от тяжести услышанного.

— Вы лжёте.

— Ты никогда не узнаешь. Но помни: мне нет выгоды лгать.

Мерида смотрит на меня ещё мгновение, пытаясь перестроить мир внутри головы, и затем выбегает.

Звук её шагов эхом разносится по коридору, смешанный со сдерживаемым плачем. Я остаюсь один в ванной, с кислым запахом в воздухе, вкусом гнева всё ещё на языке, и тяжёлая уверенность сжимает меня изнутри:

Мы вернулись к исходной точке.

ГЛАВА 34

ДЭЙМОН

Я провожу весь день с ощущением, будто камень застрял у меня в желудке, потому что Иезавель просто исчезла.

Это не исчезновение того, кто опоздал в трапезную или заблудился на кухне. Это абсолютное исчезновение. Её нет в зале, в рабочем крыле, в дормитории. Она не пересекает ни один коридор, где я мог бы перехватить её приказом. Ничего.

Самое раздражающее — тишина: никаких объяснений, никаких оправданий. Будто я невидимка. Будто правила, которые я устанавливаю, необязательны. Она убрала всю мою комнату утром и испарилась.

Я не терплю необязательности.

Если я позволю Иезавель безнаказанно делать что хочет, она станет большей проблемой, станет риском. Я охочусь на неё. Глагол именно такой: охочусь, будто она — сбежавшее животное на моей собственной территории.

Я прочёсываю каждый угол монастыря взглядом. Трапезная, боковые коридоры, библиотека. Ничего. В крыле монахинь запах мыла и влажной ткани липнет к моей коже, но её там нет. Спрашивать означало бы признать, что я не контролирую информацию, поэтому я делаю выводы.

Когда конец дня начинает затемнять двор и удлинять тени стен, как пальцы, нетерпение трансформируется. Это не просто злость; это то неприятное ощущение, что нечто, отсутствующее слишком долго, не просто спрятано.

Оно происходит.

Я иду к каменной арке двора. Холодный воздух ударяет меня, смешанный с запахом влажной земли. Монастырь кажется спокойным, но я знаю, что это спокойствие — самая эффективная маска секретов. Я оглядываюсь, и всё выглядит слишком нормальным, чтобы оправдать моё напряжение.

Пока я не смотрю вверх.

Колокольня вырезает небо, как обвинение. И там, на высоте, где никто не должен быть, я вижу её.

Иезавель.

Её руки распростёрты, она обнимает пустоту, предлагая тело ветру. Ноги опираются на маленькую деревянную доску на краю пропасти. Изображение даёт мне физический шок; тело понимает опасность раньше, чем разум находит слова.

Она сошла с ума. Она собирается прыгнуть?

Кровь приливает горячо. Не знаю, злость это или паника, только то, что монастырь кажется слишком маленьким, чтобы вместить одного человека на краю непоправимой ошибки.

Я поднимаюсь по лестнице в трансе срочности. Через минуту я на первом этаже; в следующую — на вершине, прямо за её спиной.

Я глубоко вдыхаю, воздух — единственное, что может сдержать мою руку на полсекунды. Ветер наверху — постоянный враг, свистящий между камнями.

Образ Иезавель поражает меня с интимной жестокостью, это не просто испуг, это тот вид злости, который рождается из риска и абсурда. Она поворачивается, чтобы вернуться, будто просыпается от собственного бреда, и я не жду. Я не жду ни ветра, ни шанса, что она оступится.

Я бросаюсь вперёд.

Моя рука ложится ей на шею с точной хваткой — не чтобы задушить, а чтобы удержать её. Прикосновение выводит её из равновесия. На тысячную долю секунды я вижу падение: тело летит назад, пустота проглатывает глупый конец. Я притягиваю её к себе со всей силой, прижимая к своей груди, будто собираю ошибку с обрыва. Только когда её глаза встречаются с моими, я чувствую, как мир возвращается на ось.

И это чувство холода в животе ужасно.

Кем она себя возомнила?

Мои ноздри расширяются, когда я выдыхаю воздух, челюсть сжата. Я оттаскиваю её от края с жестокостью. Иезавель падает на твёрдый пол, ударяется о стену и задыхается. Мне всё равно на шум; мне важно, что она здесь, вся в ссадинах, но дышит.

— Если хотела прыгнуть, могла бы просто попросить помощи — восклицаю я.

Мой голос выходит нейтральным, что хуже крика. Это самый глубинный слой моей ярости. Я вижу, как Иезавель сжимает плечо, лицо искажено болью.

— Вы… сделали мне больно!

Я смотрю на неё сверху, тень колокола проецируется на нас. Думаю о том, как мало она понимает простую математику гравитации.

— Не больше, чем ты бы себе сделала, если бы упала.

Я приседаю перед ней. Моя рука сильно сжимает подбородок, заставляя её выдержать то, что она заставила чувствовать внизу: образ своего тела, отданного ветру, будто жизнь — это деталь. Мелкий импульс во мне требует, чтобы она ценила собственную жизнь, даже если другая часть меня, в каком-то тёмном месте, желала бы, чтобы она была мертва.

— Поверь — говорю я тихо и твёрдо, — лицо Антонио было невозможно узнать после того, как он прыгнул отсюда.

Слова — не жалость. Это голая реальность, тот тип правды, которым я пользуюсь, чтобы очертить черту, где не шутят. Я вижу, как она смотрит на край пропасти. Она должно быть визуализирует удар. Паника рождается в её глазах, как уродливая ясность. Я ненавижу, что ей понадобилось дойти до края, чтобы это понять.

И я ненавижу то, что ненавижу это.

— Что вы делаете? — спрашивает она, голос стихает.

Я издаю медленный вздох, который лишь упорядочивает мою ярость. Смотрю на колокол, ища терпение, которого там никогда не было.

Мне никогда не нужно было искать слова. Они всегда были у меня на кончике языка.

— Я похож на какого-то идиота, Иезавель? — Тон режет воздух. — Похож на того, кто любит повторять вещи, как грёбаный диктофон? Видимо, кукурузное поле было не очень хорошей идеей… или, может быть, его было недостаточно. — Я не даю места для ответа. Плюю в сторону — жест презрения, который ветер уносит в пустоту. — Ты не слушаешь меня, когда я приказываю. Не слушаешь, когда проводишь всю ночь на кукурузном поле. Так скажи мне: что заставляет тебя действительно слушать?

Моя рука опускается на её ногу, удерживая её на полу. Мне нужно, чтобы она оставалась там, где есть. Мне нужно, чтобы она поняла, что больше нет места для прогулок по краю бездны.

Я наблюдаю за складкой боли на её лице и напряжением в плече, где мои пальцы, должно быть, оставили следы. Твёрдый пол наказывает её. Она не может нормально двигаться под моим весом, и моё присутствие душит её.

— Я… сделала все дела в вашей комнате. Не нашла вас, поэтому… пришла сюда.

Я смотрю на неё так, будто оправдание — это оскорбление. Будто приемлемо распахнуть руки для смерти, потому что она меня не нашла.

— Я не хочу терять с тобой терпение — говорю я медленно, и медлительность — это угроза. — Что ты здесь делаешь? Я просил тебя ограничиться своими делами и не соваться туда, куда тебя не зовут. И посмотри, куда ты влезла!

Мои пальцы сжимают линию её челюсти, но у неё есть несчастный недостаток — она не распознаёт неминуемую опасность. Она поднимает подбородок, бросая вызов высоте, ветру и моему здравомыслию.

— Я сделала именно то, что должна была сделать — говорит она с оскорбительной убеждённостью. — Я вас не ослушалась. Вы никогда не говорили, что я не могу сюда приходить.

Вена на моей шее пульсирует. Она превращает риск смерти в семантический спор, используя отсутствие запрета как разрешение на глупость.

Я уже принял, что сойду с ума по многим причинам, но утверждаю: мало что выводит меня из себя так, как она.

Мой голос грубеет без усилий, и я вижу, как она съёживается, как бы ни пыталась притворяться, что нет.

— Этот твой язык, послушница… — Начинаю я, и фраза приходит, наполненная искренним желанием заставить замолчать мир вокруг. Я делаю паузу. Я точно знаю, что мог бы сделать, и также знаю, что не должен делать ничего из этого здесь, наверху. — Когда-нибудь я вырву его из твоего рта.

Именно на её губах задерживается мой взгляд.

На секунды.

Слишком много секунд, пока ветер не дует на нас снова.

Образ того проклятого сна возрождается. Мне нужно закрыть глаза, чтобы прийти в себя. Монахиня передо мной кажется полой, грубым куском, который нужно шлифовать, но с жёсткими краями, которые затрудняют этот процесс.

Мои пальцы скользят по её подбородку и сжимают челюсть достаточно сильно, чтобы она пульсировала. Она стискивает зубы и зажмуривается. Я чувствую её сопротивление как физическое, конкретное упрямство. Раздражающее.

Это, блядь, слишком хорошо.

Я удерживаю хватку ещё мгновение, наблюдая за её выражением дискомфорта и… облегчения?

Я резко отпускаю её.

— Жди меня в моей комнате — приказываю я сухо, уже вставая.

Будто её тело не знает, когда замолчать, Иезавель бьёт меня вопросом, который не имеет права задавать.

— Где вы были?

Я тру щетину, закатывая глаза к тёмному небу, собирающемуся за горами. Её вопрос — не невинное любопытство; это постоянная попытка потянуть за нить моей жизни, будто я доступный человек. А я не доступен. Никогда не был.

И не намерен быть.

— В аду — отвечаю я, ирония выходит как механизм защиты. — Но, к сожалению, меня там не ждали.

Это шутка очень плохого вкуса, я знаю. Но я здесь не для того, чтобы быть хорошим. Я здесь, чтобы гарантировать, что моя монархия выживет. Я возвращаю взгляд к ней и обрезаю любую новую попытку, прежде чем она родится.

— Никаких вопросов. Ты должна мне послушание, Иезавель, а не наоборот. — Я развожу руками в жесте, который не является приветствием, это требование. — Что на тебя нашло сегодня?

— Ничего. — Она опускает взгляд, маленькая на мгновение, будто смелость испарилась. — Я могу вернуться, падре Дэймон?

Я многое бы отдал, чтобы знать, что творится в этой голове. Я просто указываю на лестницу. Иезавель спускается быстро, будто страх наконец заставил её тело работать. Я наблюдаю за ней мгновение, убеждаясь, что она не споткнётся, не вернётся к краю. Бесполезный сторож у подножия лестницы на этот раз не спит, и она проходит мимо него без церемоний.

Я остаюсь там, наверху, ещё немного, дыша, пытаясь вырвать из себя образ её тела на той деревянной доске, потому что именно это питает то плохое чувство. И под всем этим существует раздражение, которое не просто злость: это то, что я почувствовал панику. Паника — новое слово в моём словаре. Будто возможность не успеть к ней вовремя была проекцией моей неудачи с Алессандрой. Иррациональная мысль; Иезавель ничего для меня не значит.

Когда я возвращаюсь в поток монастыря, я двигаюсь с жёсткостью того, кто должен выглядеть нетронутым. Я вхожу в свою комнату через несколько минут — минут, рассчитанных так, чтобы она поняла: время тоже принадлежит мне. Я с силой захлопываю дверь. Звук эхом разносится как предупреждение.

Она в углу, руки за спиной, взгляд опущен.

— Всё убрано, как я и сказала. Я могу идти?

То, что пронзает меня, — это не благодарность за уборку. Это холодное презрение к идее, что она думает, будто выполнение задачи стирает её безрассудство.

Моё нутро пережёвывает страх, который я отказываюсь признать. Каким было бы последствие, если бы она прыгнула, для меня? Никаким. Возможно, я потерял бы часть доверия Филиппо из-за её опеки, но абсолютно ничто не объясняет страх, тревогу.

Я иду к шкафу. Открываю его. И начинаю выбрасывать всё на пол.

Сложенная и выстиранная одежда летит, разбрасывается, бьётся о стену, другая остаётся у изножья кровати. Я стаскиваю простыни и срываю одеяла. Я разрушаю её работу, будто разрушаю ложь. За секунды комната превращается в хаос.

Жест ребяческий, но эффективный.

Иезавель издаёт тихий звук шока.

— Что вы…

— Как видишь, больше не убрано. — Я указываю на беспорядок с ядовитым спокойствием.

— Было убрано, падре Дэймон! — настаивает она, возмущённая.

— Но мне не понравилось, как ты убрала. Поэтому убери снова.

Я пододвигаю стул и ставлю его посередине комнаты, устраивая свой суд. Сидя, скрещиваю ноги и руки, удобно в буре, которую создал.

— И, если после того, как ты закончишь, я решу, что недостаточно хорошо — продолжаю я, голос твёрдый, — ты начнёшь заново. Бесконечное количество раз. Я умею быть очень терпеливым, когда хочу.

Иезавель смотрит на меня, не понимая, наказание это или каприз. Это и то и другое. Мне нужно, чтобы она усвоила, что я не теряю контроль над своим пространством и что она не исчезает, не заплатив цену.

— Что вы делаете? — спрашивает она.

— Наблюдаю за твоей работой. Никогда не знаешь, когда захочешь снова прыгнуть с колокольни.

— Я не пыталась прыгнуть. Я просто… хотела почувствовать ветер.

— Почувствовать ветер на высоте четвёртого этажа, балансируя на куске дерева? — Я приподнимаю брови. — Ты либо идиотка, либо у тебя психологические проблемы.

Она судорожно сглатывает. Её тело реагирует на меня так, что она не контролирует. Пот появляется даже на холоде. Тепло идёт изнутри. Её кровь взволнована, и я узнаю этот признак: это прелюдия того, кто сломается… или сделает окончательную глупость.

Она начинает убирать. Часть за частью. Под моим взглядом. Я не отвожу глаз. Надзор — это форма приручения без прикосновения. Иезавель работает в тишине, и это единственная деталь за весь день, которая меня радует.

В какой-то момент она заглядывает под кровать, и я вижу дискомфорт на её лице, когда она замечает спрятанные там трусы. Напоминание о лицемерии этого места.

Ирене, распутная монахиня, должно быть, что-то для меня нашла.

Когда она заканчивает, она выпрямляется, стремясь сбежать от меня и из комнаты.

— Я закончила свою работу. Если позволите, я пойду к себе.

Она поворачивается ко мне спиной, прежде чем я отвечаю. Ошибка. Она просто объявляет и уходит, будто моё слово не последнее.

— Что… — начинаю я, удивлённый скоростью, с которой она пересекает первую дверь.

Я всё ещё сижу, когда понимаю, что она действительно уходит.

Когда понимаю, что она просто проигнорировала меня.

Моя голова пульсирует.

Чёрт.

Я быстро встаю. Одно дело — играть в конфронтацию; другое — испытывать мою власть после того, как чуть не умерла. Я догоняю её за секунды, хватая за запястье, прежде чем она наберёт достаточно расстояния, чтобы стать тенью в коридоре среди монахинь, которые всё ещё расходятся после часа тишины.

Она пытается выдернуть руку. Бесполезно.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь? — Мой голос эхом разносится, властный. — Я не отпускал тебя!

Она замирает. Я чувствую, как женское напряжение превращается в нечто под моими пальцами.

— Иезавель! — кричу я её имя, звук выходит как приговор. Она должна понять: здесь, внутри, кто решает, когда её время заканчивается, — это я, блядь.

Она поворачивает лицо, грудь поднимается и опускается, будто она глотает собственный крик. Именно тогда я понимаю: её взрыв — не только против меня, это против всего. Против всего монастыря, который забивает её горло страхом, унижением и усталостью. Я вижу это в влажном блеске глаз, в горячей коже и в том, как её тело дрожит, балансируя между злостью и стыдом.

Я собираюсь затащить её обратно в комнату, когда сцена смещается. Коридор открывается для аудитории, которую я не просил.

Филиппо стоит там. И Франческа тоже.

Мир меняет вес в ту секунду, когда я их вижу. Я не боюсь порицания, но боюсь потери контроля. Иезавель с этим большим ртом и суицидальным инстинктом говорить то, что думает, — идеальный триггер, чтобы Филиппо урезал то немногое пространство, которое он мне ещё предоставляет. Не то чтобы он доверял мне — никогда не доверял. Но ему нужно продолжать верить, что я сам верю в это доверие. А Франческа… никогда не упускает возможности превратить проступок в пример.

Иезавель кричит. Наконец её плотина прорывается в худшем возможном месте.

— Я не останусь здесь, пока вы так со мной обращаетесь!

Фраза режет коридор, как лезвие. На мгновение время замирает: ветер в щелях, далёкий звук монастыря, даже моё дыхание.

Она замечает ошибку слишком поздно. Я вижу, как кровь отступает от её лица, оставляя только панику на поверхности. Она не может смотреть на меня. Я не двигаю ни одним мускулом; трудно прочитать сценарий с таким количеством переменных за такое короткое время.

— Что это было? — спрашивает Франческа, сначала Филиппо, потом меня, будто она уже в мантии в суде.

Я не отвечаю. Иезавель тоже. Тишина — старое оружие, и я использую её, потому что знаю: говорить слишком много — значит отдавать больше, чем должен.

А Франческа любит слова. Она любит вырывать их, как вырывают доносы.

Филиппо делает шаг вперёд, надевая маску морального неодобрения, которую приберегает для публики.

— Может ли кто-нибудь объяснить, что происходит?

Только тогда я замечаю остальных. Монахини подглядывают. Некоторые любопытные, другие парализованные. Я вижу Мериду среди них, глаза красные от слёз; и Шарлотту, дальше, с блеском предвкушения чужого хаоса. Монастырь питается шепотками.

Франческа нацеливается на Иезавель со спокойствием, предшествующим унижению.

— Что ты сказала падре Дэймону, Иезавель?

Иезавель пытается говорить. Я вижу, как её горло работает, рот открывается и закрывается, будто слова превратились в камень.

— Я… я… — заикается она.

Я мог бы прекратить это. Мог бы защитить свою опеку оправданием истощения. Но Иезавель должна усвоить, что поступки и последствия идут рука об руку. А мне нужно, чтобы Филиппо продолжал верить, что я единственный, кто её обуздывает. Поэтому я выбираю худший возможный жест: я заставляю её смотреть на собственную ошибку.

— Да — говорю я, яд сочится тихо. — Повтори. Я тоже хочу услышать.

Лицо Иезавель закрывается. Она зажмуривается, как та, кто просит у Бога дыру в земле. Но я — одна из фигур на доске, и я не дам ей выхода. Франческа не ждёт больше.

— Все в комнату, сейчас! — кричит она. Коридор подчиняется, как армия. Спектакль распадается, но вкус осуждения остаётся.

Остаёмся мы четверо. Франческа приближается к Иезавель и поднимает её подбородок указательным пальцем. Ноготь царапает линию челюсти — предупреждение, что боль — это постоянное обещание.

— Мы уже наказывали тебя один раз, и я вижу, этого было недостаточно. Неблагодарная! Знаешь, сколько сестёр хотели бы помогать падре Дэймону? Все. Любая из них.

Мать отходит и подходит ко мне, спиной к Иезавель. Снаружи моё лицо — затуманенная маска. Внутри я хочу, чтобы они ушли. Я чувствую, как раздражение смешивается с чем-то опасным: осознанием того, что Франческа использует это, чтобы привязать меня к Иезавель ещё сильнее.

И я не знаю, идёт ли это мне на пользу… или же меня осуждает.

Филиппо наблюдает за сценой с рассчитанной печалью.

— Я разочарован, сестра — говорит он.

Иезавель смотрит на витражи, ища спасения в цветах. Я чувствую тошноту в ней, желудок выворачивается. Думаю, она рухнет прямо там, не выдержав унижения.

Франческа начинает шептаться со мной. Короткие, острые фразы, чтобы Иезавель не слышала, но понимала, что её судьба решается. Затем Франческа повышает голос, чтобы слово ударило в грудь Иезавель, как камень.

— Выпорите её.

Моя челюсть сжимается. Жар поднимается по шее, достигая висков. Франческа вручает мне бомбу и ждёт, что я взорвусь нужным образом.

— Почему я? — обрываю я, голос напряжён. — Попросите кого-то другого. Вы не хотите получить инвалидку на несколько дней, Франческа.

Она шепчет что-то, чего я не улавливаю полностью, но намерение ясно: Франческа хочет, чтобы это был я. Хочет, чтобы Иезавель ассоциировала боль с моим образом. Хочет, чтобы я стал пределом её страха.

— Заприте её — говорю я сухо. — Заприте её на несколько дней в какой-нибудь холодной, сырой и тёмной дыре этого места. Держу пари, найти такую нетрудно. Это будет меньшее зло, чем если мне придётся наложить на неё руки.

Франческа и Филиппо снова шепчутся. Я чувствую взгляд Иезавель, жгущий мне спину. Её тишина теперь — чистый ужас. Настоятельница отходит и возвращается к Филиппо. Решение падает, как молот.

Нет, блядь!

Я не способен контролировать свою руку над ней. Я могу убить её. Большая проблема в том, что мне это понравится. Мне это, блядь, очень понравится.

— Ты освобождаешься от часа тишины, Иезавель — декретирует Франческа холодно. — Дэймон будет отвечать за тебя до конца ночи. Наказывай её до утренней мессы.

Филиппо закрывает глаза, делая вид, что молится, пока позволяет варварству. Они удаляются. Звук шагов затихает, и монастырь проглатывает их власть.

Я остаюсь один с Иезавель.

Коридор, кажется, сужается; воздух тяжелее. Она не говорит. Я тоже. Я чувствую, как злость пульсирует в опасном месте. Не из-за того, что она закричала, а из-за того, что меня поставили в эту позицию: инструмент наказания. Они пытаются сблизить нас через насилие, будто это определяет контроль.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё. Впервые с колокольни у меня есть уверенность: эта ночь будет слишком долгой для нас обоих.

Моя ненависть к ней растёт. Благодаря её языку Филиппо назначил — не зная — Капо Коза Ностры пороть женщину, которая никогда в жизни не знала физической жестокости.

ГЛАВА 35

ДЭЙМОН

Секунды тянутся в коридоре, будто сам монастырь дышит, довольный спектаклем, который только что проглотил. Я застываю там, где меня оставили Франческа и Филиппо. Имя Иезавель всё ещё эхом отдаётся в глубине горла, как оскорбление.

Я тру лицо, откидывая волосы назад, пытаясь вырвать из себя первобытное желание решить всё по-своему: быстро, просто, окончательно. Но я не снаружи. Я здесь, внутри.

Иезавель неподвижна; её тело всё ещё не приняло, что Франческа вручила мне грязное задание под ярлыком «ответственность». Я чувствую тяжесть этого, как заряженного оружия: меня пугает не предмет, а то, что он заставляет мой инстинкт делать.

Она шепчет вопрос, который больше страх, чем слово.

— Вырвать из меня кровь?

Я не отвечаю. Коридор — не место для разговоров; это место для внимательных ушей и притворной веры. Я держу взгляд на полу. Если я посмотрю на неё сейчас, я рискую показать слишком много. Злость, спешку, сомнение.

— В комнату. Сейчас.

Она делает два шага, ища крупицу понимания, и это зажигает моё раздражение. Оно не только на неё. Оно на день, на колокольню, на Франческу, которая хочет, чтобы я был её инструментом, и на Филиппо, который наслаждается властью ставить меня на свою доску — ожидая, что Иезавель, загнанная в угол, побежит в его «добрые» объятия.

Я поднимаю лицо, голос режет воздух:

— Я сказал иди в грёбаную комнату, сейчас!

Слово вырывается, как нож. Иезавель судорожно сглатывает и немедленно подчиняется. Я следую за ней. Путь кажется короче, когда кровь кипит. Войдя, я с силой захлопываю дверь — не чтобы напугать её, а чтобы заставить монастырь замолчать. Чтобы превратить это пространство в то, куда никто не входит без моего согласия.

Хаос следует за мной. Я задеваю полку; вазы и горшки падают с сухими тресками. Я отшвыриваю их ногой. Стоять на месте создаст ощущение, что я вот-вот взорвусь. Я слышу её короткое дыхание. Я знаю, что она хочет извиниться, оправдаться и задать вопросы, на которые не имеет права. Я также знаю, что если она откроет рот, я скажу то, что не должен.

— Я не думал, что дойдёт до этого, Иезавель. — Я ненавижу честность этой фразы. Ненавижу часть себя, которая признаёт, как быстро это накалилось. — Ты представляешь, какое дерьмо ты натворила? Всё это по твоей вине!

Она пытается начать просьбу о прощении, которая, возможно, сработала бы с любым другим священником. Со мной — нет.

— Я раскаиваюсь, я не должна была и…

— Но сделала! — Крик устанавливает тяжёлую тишину. Я выплёвываю приказ, как яд: — Сними облачение.

Она замирает.

— Снять облачение?

— Не заставляй меня раздевать тебя. Я не буду нежным. — Я иду к шкафу. Мои пальцы вибрируют, находя на дне дерева плеть. — Я не хочу, чтобы какой-либо кусок ткани защищал твою кожу.

Я слышу сбои в её дыхании. Я мог бы использовать руки, кукурузное поле, изоляцию… но ничто из этого не возымело бы эффекта.

Ей нужно больше.

Мне нужно больше.

Иезавель смотрит на меня, ошеломлённая. Она колеблется, будто текущие секунды могут заставить меня передумать. Мой пристальный и твёрдый, как камень, взгляд показывает обратное. Её руки ищут край облачения. Ткань тащится по коленям, бёдрам, бокам, обнажая хлопковые трусы и живот, пока не стягивается через голову. Одежда падает на пол. Она обнажена передо мной.

— Падре Дэймон? — зовёт она, даже когда наши взгляды прикованы друг к другу.

Моё тело нагревается. Я в эйфории, как чёртов ребёнок, который вот-вот получит новую игрушку. Плеть готова в моей руке; тонкие грубые щетины кажутся новыми под моими пальцами, пока я глажу ремешки — от деревянной рукояти до узлов, затвердевших смолой. Я достаю кусок верёвки из шкафа.

Она захочет умолять меня остановиться, но для моих ушей это будет звучать как приглашение продолжать.

Иезавель пытается прикрыть тело руками, но невозможно прикрыть широкие бёдра и полную грудь в бюстгальтере, которая двигается с каждым дыханием.

Я оставляю плеть на кровати и пропускаю верёвку через балдахин, создавая точку крепления.

— Подними руки.

Она подчиняется. Я беру её запястья и связываю их тугим узлом. Чтобы выбраться отсюда сейчас, нужно только нести кровать на спине. Я прижимаюсь грудью к её спине, чтобы затянуть узел, раздирая её кожу.

Это намеренно.

— Не нужно так сильно затягивать… я не убегу — говорит она, голос слишком контролируемый для той, кто дышит так, будто бежит марафон.

— Я знаю, что не убежишь.

Я снова приближаюсь. Она вздрагивает, когда чувствует моё дыхание на затылке. Я вижу мурашки по коже. Кончиками пальцев я расстёгиваю застёжку бюстгальтера.

— Что вы… делаете? — Она задыхается, удивлённая. Пытается повернуться, но узел крепок.

Я открываю застёжку лямок бюстгальтера, и он падает на пол. Она вибрирует — от холода, от страха, от неиспытанных чувств. Сегодня я дам ей переосмысление последствий. То, чего она будет бояться всю жизнь.

Я смотрю на неё, как на кусок мяса. Она не знает, что упала на тарелку каннибала.

Моя голова пульсирует.

— Я делаю именно то, что должен был сделать раньше — шепчу я, хрипота согревает её кожу. Я вижу, как она закрывает глаза. — Если ты не слушаешься по-хорошему… будешь слушаться по-плохому. Я не хочу слышать твоих криков.

Я приближаюсь. Выпускаю её волосы из пучка, разделяю их пополам и перекидываю пряди вперёд, полностью обнажая её спину.

— Падре Дэймон…

Я отступаю на шаг. Холод занимает пространство, которое покинуло моё тело. Звук моих ботинок на полу — предупреждение о весе, который я вложу в свою руку. Я взволнован… возбуждён.

Я чувствую, как сердце колотится в ритме, который я ненавижу, потому что это базовый путь к эмоциям, часть жизни, которую я всегда пытаюсь ампутировать. Я вижу дрожь в ней раньше, чем слышу что-либо. Её тело напрягается, когда она видит, как я поднимаю плеть над головой.

Хлопок режет воздух.

Он слишком быстр, чтобы его обдумать, слишком громок, чтобы его игнорировать. Звук отражается от комнаты, как приговор. Её тело реагирует непроизвольным спазмом, от которого у меня мурашки по коже — не от вины, а от обладания. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что этот звук делает с разумом прежде, чем сделать с кожей.

Я слышу её усилие не закричать. На короткое и опасное мгновение я чувствую желание разрушить всё, что привело нас к этой точке, но хуже всего то, что мне это нравится. Первый удар режет плоть спины до самых ягодиц. Красная полоса появляется на белой коже.

— Один! — бормочу я, считая.

Сначала она дрожит в состоянии шока.

Ещё один удар хлещет по тому же месту. По резкому вдоху через нос я понимаю, что она борется со слезами — возможно, уже проиграла. Она не закричит; не доставит мне этого удовольствия. Не покажет слабость, хотя показывать силу не в её характере.

— Два! — объявляю я.

Я вижу, как её тело ищет кислород, будто комната сжимается. Иезавель поднимает подбородок, заставляя воздух войти, но дыхание не слушается; оно приходит кусками, нервно, выдавая то, что она пытается скрыть: это не только боль.

Так что же это?

Верёвка вибрирует от дрожи её рук, скрипя на дереве наверху, будто сам балдахин хочет протестовать. Я остаюсь в нескольких шагах позади, где холод комнаты кажется честнее любого слова.

Хлопок снова режет воздух, сухой, быстрый. Звук отражается в моей груди, прежде чем умереть в стенах. Иезавель теряет твёрдость на мгновение, тело поддаётся, и она опирается на единственное, что держит её на ногах. Я вижу, как её сопротивление насильно перестраивается в битве, чтобы не умолять.

— Три.

В тот самый момент, когда число покидает мои уста, я чувствую невидимую черту, которую не могу пересечь. Это не просто приятно; это возбуждает меня до чёртиков. Если я позволю этой ночи превратить меня в то, чего хочет Франческа, я потеряю гораздо больше, чем потеряет Иезавель: я потеряю свой чёртов контроль.

Она трёт ноги, торопливо. Не выгибает спину и не вздрагивает от испуга плети; она просто безостановочно трёт бёдра, встряхивая запястьями в бесполезной попытке освободиться от узла.

Почему она трёт ноги?

Плеть обрушивается на неё снова, ещё сильнее. Возможно, я решил, что хочу услышать её крик. Сколько она выдержит? Но проклятая продолжает тереть одну ногу о другую, так легко, будто они влажные.

— Четыре!

Затем, как бормочущая исповедь из глубины души, она издаёт стон, который поражает меня прямо в сердце:

— Дэймон!

Моё имя становится чистым желание на её языке. Если я чему-то и научился за все эти годы, так это читать тон людей, и тон Иезавель — это мольба.

Нет.

Не может быть.

Это дерьмо не может быть правдой.

Но мне нужно подтвердить.

Иезавель цепляется за верёвку, пытаясь использовать её как опору, но это не даёт комфорта. Она дрожит, теряет силы, восстанавливает их инстинктивно, будто тело борется само, чтобы не упасть.

Ещё один удар, ещё сильнее, и она сжимает ноги с силой, стонет моё имя. Мой голос меняется прежде, чем я осознаю.

— Что?

Это не угроза и не приказ. Это удивление. Я застываю, челюсть сжата, грудь вздымается, будто я пробежал километры. Иезавель там, запертая в собственном теле, сжимая колени, как та, кто пытается сдержать неудержимое. Тишина возвращается, тяжёлая, но теперь я слишком затронут, возможно, больше, чем она.

Я смотрю на её лицо: влажные глаза, быстрое дыхание, приоткрытый рот. Мой взгляд опускается к вздымающейся груди. И я понимаю. Её тело реагирует неправильно.

Так, как не должно было бы существовать здесь, ни со мной, ни этой ночью.

Я замираю.

Иезавель не говорит.

Я тоже.

Только грудь продолжает вздыматься, будто дышать — единственное, что мешает ей потеряться в явных фантазиях в её глазах.

Я развязываю узел с незапланированной быстротой. Тело Иезавель рушится на кровать. Спина ударяется о матрас, и крик вырывается между её зубов — резкий, непроизвольный, честный.

Она подносит руку к запястью, потирая красную отметину, оставленную верёвкой и моими пальцами. Я продолжаю стоять, глядя на неё, будто в первый раз. И в некотором смысле так и есть. Нет места стыдливости. Иезавель обнажена на моей кровати, и я вижу гораздо больше, чем просто открытую плоть.

Я вижу то, что посеял. Семя, которое я поливал и которое теперь приносит первый плод.

И по тому, как реагирует моё тело, я собираюсь его съесть.

Я сгибаю ногу на матрасе, опираясь коленом на край. Моя рука находит её колено, сжимая его достаточно сильно, чтобы она поняла приказ. Иезавель автоматически раздвигает ноги, и мои пальцы поднимаются по внутренней стороне бёдер, медленно скользя по горячей коже, пока не находят то, что я подозревал.

Влажность.

Я судорожно сглатываю. Воздух плотный, осязаемый до чёртиков. Я спрашиваю себя, почему она возбуждена, когда я только что разорвал её плоть плетью. Я знаю, что она читает меня по-другому теперь. Мой рот пересох. Нервозность овладевает мной так, как я не позволяю и не принимаю, но это происходит.

Мои пальцы влажны от её сока.

Я тру их друг о друга, проверяя скользкую текстуру, и реальность поражает меня: этого не должно было случиться.

Но это случилось. Она получила удовольствие от наказания. Иезавель Салерно, монахиня, полная веры, любимица Филиппо, стоит передо мной возбуждённая и влажная из-за боли.

Ей это нравится.

Самым грубым образом. Не потому что это чувственно, а потому что ей это просто нравится.

Она здесь, сломленная моими руками, получающая именно то, что хотела, сама не зная. Но теперь… кажется, она только что узнала.

Комната кажется крошечной. Здесь есть электрическое тепло, которое исходит не от ярости, а от ощущения, что предел был затронут и продолжает вибрировать. Мой рот наполняется слюной, будто я перед сытным блюдом.

В её взгляде нет чистого страха; есть сбивчивая покорность, будто она не может объяснить, почему не убегает от меня сейчас с той же срочностью, с какой пыталась убежать с колокольни. Это меня бесит, сбивает с толку и заставляет видеть дальше ошибки, наказания и факта, что она монахиня, а я, в теории, священник. Заставляет видеть в ней не служанку Бога, а женщину.

Я хочу.

Я хочу кусок её.

Я наклоняюсь.

Не прикасаюсь к ней сразу.

Воротник моей рубашки расстёгнут, и я ненавижу осознавать, как сильно моё дыхание выдаёт то, что мой разум пытается сдержать. Иезавель следит за каждым движением. На мгновение у меня есть ясность, что ад — это не место; это тот вид выбора, который происходит в тишине.

Я достаточно близко к ней, чтобы чувствовать её тепло и дрожь, которая не только от боли, но от чистого возбуждения. Она даже не знает, что чувствует, и, чёрт возьми, как же мне хочется объяснить, что происходит сейчас и что будет потом.

— Почему ты… — Мой голос выходит хриплым, подозрительным. — Почему тебе это нравится?

Это не обвинение, это неверие.

Это желание понять, что я видел в её глазах и что это говорит обо мне — или о том, что я заставил её узнать. Мой взгляд опускается и находит недавнюю отметину, след того, что я причинил как наказание и что теперь угрожает стать чем-то другим.

И тем временем Иезавель, с приоткрытыми губами и горячим лицом, смотрит на меня так, будто я одновременно угроза и ответ.

Я медленно подношу руку к ране на её плече, измеряя ущерб. Мой большой палец давит на почти высохшую кровь. Иезавель не говорит, только судорожно сглатывает, и то, как она задерживает воздух, заставляет меня с силой сжать челюсть.

— Падре… — стонет она, манерно.

Чёрт. Значит, это именно так. Привычка ранить собственные пальцы — на самом деле лишь доля того, что она чувствует сейчас; способ облегчить не только стресс, но и бессознательное удовлетворение.

Кровавый след стекает до её груди, набухшей. Я приближаю лицо; чувствую её обжигающую кожу. Мой язык проходит по ране, и она вытягивается, желая большего. Я тру свою щетину о порез, пачкая подбородок свежей кровью и чувствуя металлический вкус.

Иезавель позволяет инстинкту говорить громче. Она хватает меня за волосы, пока её ноги трутся о мои, не зная, что делают. Именно здесь начинается моя, блядь, потеря контроля. Я вижу, как её живот сокращается.

— Никто не рождается с любовью к боли — говорю я, будто фраза может спасти меня от самого себя.

Наши подбородки выравниваются. Она медленно открывает глаза, одурманенная чувством, которое едва знает, ища больше контакта, ища то, что, как она знает, ей нужно, но ещё не может назвать.

Я знаю, что пожалею об этом завтра.

Но сейчас это кажется слишком правильным.

Я ловлю дыхание в глубоком вздохе, без всякого налёта симпатии. Чувствую давление желания под штанами и вставляю бедро между её ног, будто мы детали конструктора.

Последовавшая тишина опасна; в ней помещаются все возможности.

Её лицо поднимается в непроизвольном приглашении. Я ненавижу, как много понимаю, и ненавижу ещё больше притворяться, что не понимаю. Иезавель бормочет что-то, путая веру с потребностью, и это пронзает мою грудь одновременно как богохульство и молитва.

Мне следовало бы отступить.

Но на мгновение, слишком короткое, чтобы называться выбором, я позволяю расстоянию умереть.

Когда мой рот находит её рот, нет сладости. Есть сдержанная срочность, напряжение и тишина, которая кричит. Это медленный и болезненный поцелуй, будто наши тела требуют объяснения, которое разум никогда не сможет дать.

Её руки опираются на мои плечи, и наши тела соединяются, когда мой язык входит в её рот. Она потеряна, но пытается ответить достойно; маленькое тело пытается обвить моё, исчезая под моим весом.

Я сильно кусаю губы Иезавель. Металлический вкус крови становится частью поцелуя, отчаянного, в обильной попытке взять её ртом.

Я хочу быть внутри неё.

В её голове.

В её мыслях.

В её киске.

Я хочу, чтобы она пережёвывала свою веру, как печенье с предсказанием, доказывая, что всё, что она пережила, — ложь, и что единственное желание — это мёд, который течёт между её ног, когда она чувствует боль.

Мой рот вцепляется в её челюсть, оставляя вязкий след слюны до её шеи. Я кусаю её плечо, тру подбородком по коже, и она стонет.

Чёрт, что я делаю?

Она не даёт мне дышать рационально, и я не в состоянии пытаться.

Я продолжаю кусать её в каждой проклятой части её плоти, пока она ощупывает меня в отчаянии, тихо стонет и прижимает моё тело к своему.

— АХ! — кричит она громко, когда более сильный укус достигает её. Твёрдая точка между моими ног трётся о её влажную кожу.

Она горячая, как чёртов ад. Лицо в огне, в поту, несмотря на холодный воздух, входящий через окно. Её кожа горит от порки и новых ощущений. Горит от запретного. От того, что ей всю жизнь говорили, что это неправильно, но потребовалось всего несколько минут, чтобы я показал ей: удовольствие веры никогда не будет больше удовольствия плоти.

Кто более неправ? Я, который её выпорол, или она, которая стонет, прося большего? Что бы сказал Филиппо? Что бы сделала Франческа, если бы узнала, что наказание превратилось во что-то совершенно другое? Что если бы Иезавель открыла рот сейчас, то только чтобы попросить больше?

Я годами убегал от того, кем был, переизобретая себя в фальшивых личностях, пока не оказался здесь, притворяясь тем, кем никогда не буду. Теперь я вернулся в пасть волка, только на этот раз волк — я — гораздо более убедительный, убеждая себя, что ошибка заслужена, даже если только на эту ночь.

Я знаю, что пересёк черту, которой не должно было существовать.

Мой рот сосёт её плечо, спуская языком по высохшей крови, пока не находит одну из её грудей, качающихся, полных, кричащих о прикосновении моего языка.

Я захватываю набухший сосок, сжимая его между зубов. Её неопытные пальцы прокладывают путь среди моих волос, дёргая пряди в завуалированной мольбе о большем… о большей боли.

И я хочу дать.

Она сжимает меня ногами снова. Мои руки обвивают её маленькую талию, сжимая её в крюк, из которого невозможно выбраться. Я прижимаю свою промежность к её. Мне нужно, чтобы она почувствовала. Дикое отчаяние Иезавель питает моё. Я оставил рассудок в какой-то дыре этой комнаты и не хочу его находить.

Я тащу её тело по кровати к подушке, растирая её раны о матрас. Я знаю, что мы испачкаем каждую проклятую простыню, но мне всё равно. Её ноги смыкаются на моём бедре, я кусаю её шею, и она снова теряется в стонах у моего уха. Моя челюсть трещит от напряжения. Я собираюсь съесть её прямо здесь.

Я потерял, блядь, контроль осознанно, впервые, и не хочу останавливаться, даже если это причинит ей боль.

— Чёрт… — ругаюсь я, а она, кажется, даже не слышит.

Моя рука сжимает её грудь с абсолютной властью. Её руки скользят по моей майке, пока она наконец не смотрит на меня. Я вижу, что она переживает это впервые. Она дрожит, глядя на меня так, будто я одновременно опасность и спасение.

Худшая часть в том, что я тоже переживаю нечто новое: ощущение, что я не могу остановиться, даже зная, что должен.

Её пальцы ищут пуговицы моей сутаны. Она хочет большего. И я хочу съесть её раскрытую, посреди этой кровати, пока вырываю из неё кровь зубами.

Но внезапно приступ ответственности бьёт меня. После того как я съем её, что мне останется? Стану ли я ближе к разгадке об Алессандре? Нет. Я буду дальше. Возможно, более похожим на Филиппо.

Моё тело твердеет над ней, когда её пальцы достигают моего воротника. Моё дыхание настолько учащённое, что я боюсь, что со мной не всё в порядке, будто что-то во мне вот-вот взорвётся. Иезавель подносит руку к моему лицу, всё ещё прижатому к её шее, но я реагирую быстро, сильно сжимая её запястье и выравнивая наши лица. Моё выражение меняется. Тепло умирает, уступая место кислому, горькому и сбитому с толку.

Её прикосновение мне неприятно.

Алессандра касалась моего лица, и у Иезавель нет такого же права.

Не так.

Не с таким намерением.

Я отстраняюсь от её пальцев, будто они раскалены. Если она прикоснётся ко мне с этой нежностью, я полностью забуду, где мы, кто мы и что это значит.

И это будет хуже, чем что-либо, когда-либо происходившее в этой комнате.

Я резко встаю, будто матрас в огне. Я поднимаю её облачение с пола и бросаю на её обнажённое тело. Мне нужно, чтобы она прикрылась. Мне нужно, чтобы это видение исчезло, прежде чем я сделаю что-то непоправимое.

Ей нужно уйти.

Нужно отдалиться от меня.

— Оденься! — Приказ выходит властным, но несёт в себе отчаяние, замаскированное под контроль.

Мои руки, всё ещё горячие от её кожи, замирают по бокам. Я едва могу смотреть на неё, иначе буду думать о том, что почти случилось, о том, что я всё ещё хочу, чтобы случилось.

Ощущения всё ещё здесь.

Любое оцепенение рассеивается, сметённое жестокой ясностью.

— Что происхо…

— Я приказал тебе одеться, Иезавель! — Мой голос повышается. Я тру рукой лицо, пытаясь стереть ощущение, запах и вкус её. Она смотрит на меня, пытаясь осмыслить перемену. Нет ничего среднего. — Сейчас!

Краем глаза я вижу, как она встаёт, поднимая бюстгальтер, и мне нужно отвести взгляд. Я стою выпрямившись у двери, глядя в потолок, чтобы привязаться к реальности. Я опускаю подбородок, закусываю часть губы и сильно тру волосы.

Что только что здесь произошло? Узнать в Иезавель искру того же тёмного вещества, из которого состою я, пугает меня больше, чем что-либо, с чем я когда-либо сталкивался. Это должно было быть наказанием. И превратилось в нечто иное.

Она сопротивлялась так, как не должно было быть возможно. Она пользовалась даже моментами боли, и я тоже.

Она застёгивает бюстгальтер, и ткань трётся о раны. Я вижу, как она закрывает глаза, переживая дикую боль на этот раз, без всякого удовольствия. Её дыхание прерывисто, и я анализирую каждое её движение, будто должен запечатлеть в памяти, чтобы это больше не повторилось.

Её лицо красное от стыда. Я узнаю это, потому что стыд тоже горит во мне — не от её действий, а от моего, блядь, потери контроля.

Иезавель поставила часть своих обетов на край огня. И чуть не превратила мои в пепел.

— Могу я воспользоваться вашей… ванной?

Вопрос такой простой, но такой неуместный в этот момент, что звучит абсурдно.

Я хочу, чтобы она ушла отсюда.

— Прими душ в ванной для монахинь и возвращайся в дормиторий.

Тишина, которая наступает, — это прелюдия дней расстояния, притворства, попыток забыть, что здесь произошло.

Я закрываю дверь, когда она уже в коридоре, оставляя её дрейфовать в одиночестве, когда в моём сознании продолжает звучать эхо ударов плети. Мне нужно вернуть контроль. Отметины на её коже останутся, как и воспоминания.

Но я буду притворяться, что нет.

Я буду притворяться, что ничего этого не случилось.

«Дьявол в женщине» , — говорят мудрецы. Ложь. Это просто оправдание слабых мужчин, которые не берут на себя ответственность за собственное желание, слабость и выбор. Если бы у меня была вера, если бы я верил во что-то, кроме пустоты, которую ношу, я спрятался бы за этой фразой сейчас.

Обвинил бы Иезавель.

Сказал бы, что она соблазнила меня, искусила и заставила потерять контроль.

Но у меня нет веры.

Мне негде спрятаться.

Эта ночь доказала, что независимо от того, какую сутану я надену или какие молитвы буду читать, я остаюсь тем, кто не способен на спасение.

Дьявол не в ней.

Дьявол во мне.

ГЛАВА 36

ДЭЙМОН

Прошлое

Сидя в своей комнате, я чувствую, как злость закипает в груди, будто живое существо, пульсирует в висках и сжимает челюсть до боли.

Я не могу понять. Не могу принять.

Почему Алесса должна была родить дочь? Почему она должна была быть такой слабой, такой бесполезной, такой неспособной научиться тому, что я пытаюсь ей преподать? Даже с терпением, которого у меня нет, даже с часами, которые я трачу, пытаясь вылепить из неё что-то стоящее, она не учится.

Не умеет защищаться.

Не умеет обращаться с оружием.

Не умеет даже держать нож.

Это как пытаться научить воробья сражаться с волком. Невозможно. И злость, которую я чувствую, — не только на неё; она и на меня. Я должен быть способен превратить её во что-то большее, чем этот хрупкий ребёнок, который плачет по любому поводу.

Дверь открывается без предупреждения. Моя мать, Алесса, входит и останавливается посреди комнаты. Тишина, которая наступает, плотная, заряженная всем, что мы знаем. Она пассивна, принимает всё с безмолвной покорностью, которая меня глубоко раздражает. Но я ненавижу, когда она смотрит на меня так, — взглядом, который судит меня, не говоря ни слова, будто я — ошибка.

— Тебе нужно поговорить с ней — говорит она, голос тихий, но твёрдый.

Я закатываю глаза. Я уже знаю этот разговор наизусть.

— Ты совсем не похожа на жену Капо с такими речами.

Она вздыхает и пододвигает табурет, садясь напротив меня с усталой позой той, кто уже обсуждала это тысячу раз.

— Ты её брат.

— Как и в скором времени буду её Капо — парирую я сразу. — Она едва умеет защищаться, а когда я пытаюсь научить… она плачет? Плачет, Алесса. Будто слёзы — это щиты.

Алесса смотрит на меня с этим раздражающим спокойствием, бесконечным терпением, которого у меня никогда не было.

— Ты ударил её. Она упала и поранилась.

— Я велел ей защищаться. — Злость снова поднимается. — Я велел блокировать, реагировать, но она стояла как идиотка и приняла удар. Что я должен был делать? Притворяться, что она выживет в этом мире такой?

— Ей всего тринадцать, Дэймон. — Её голос становится мягче, материнским. — Она ещё ребёнок.

Я резко встаю, стул скрипит по полу. Я смотрю на Алессу со всей злостью, которую копил.

— Мне тоже было тринадцать, и я был всего лишь мальчиком, Алесса. И угадай что? Всем было всё равно. Никому не будет дела и до неё.

— Но тебе есть дело.

Тишина тяжелеет. Она отводит взгляд, потому что знает, что это правда: меня никто не жалел. Я выжил, потому что научился быстро. У меня не было выбора. Плакать не было вариантом.

— Я пытаюсь научить её — говорю я, голос выходит громче, чем должен. — Но она бесполезна. Трещит без умолку всё время и ничего не делает правильно. Не обращает внимания. А когда я пытаюсь исправить, плачет. Всегда плачет.

Алесса встаёт, кладёт руку мне на плечо, затем на лицо — то материнское прикосновение, которое всегда вызывает у меня дискомфорт. Я тут же высвобождаюсь, отстраняя её резким движением. Позволять прикасаться ко мне — значит пересекать предел безопасности, которому я научился никогда не уступать. Даже матери.

Это невидимая стена. Я делаю шаг назад, создавая расстояние.

— Я знаю, ты хочешь, чтобы она была в безопасности — шепчет она.

Я издаю горький смешок. Утверждение абсурдно.

— Мне всё равно на её судьбу.

— Ты учишь её защищаться, потому что тебе не всё равно на твою сестру — возражает она, будто знает во мне то, что я отрицаю.

— Я учу её, чтобы никто не видел, что она бесполезна с моей фамилией. Я отвечаю за её репутацию, Алесса, как и она отвечает за нашу. Чтобы её не использовали против нас.

Она улыбается, сладко и раздражающе спокойно.

— Я твоя мать. Я знаю, когда ты лжёшь, сын мой. Я знаю, когда ты переживаешь. Я знаю, когда ты любишь.

Я глубоко дышу, злость смешивается с чем-то, что я не могу назвать.

— Адриано вырвал из меня эту способность, чтобы сделать лидером.

— Ты будешь выполнять эту функцию с мастерством. — Она не колеблется и не сомневается. Но следует долгая и тяжёлая пауза, прежде чем она продолжает: — Но твоя сестра всё ещё не понимает твоего безразличия. Она в моём домике, читает. Думаю, тебе следует пойти туда и сказать… что, возможно, ты не бросишь тренировать её.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет — повторяю я, на этот раз твёрже.

Я не занимаюсь благотворительностью. Я не специалист по социальной работе, чтобы управлять отношениями, даже своими собственными. Если Алессандра поняла это как что-то плохое, пусть так и остаётся. Лучше, чтобы она видела во мне холодного и жестокого брата, чем того, кому не всё равно. Не всё равно — опасно. Это слабость. А слабость убивает.

— Она проведёт две недели за границей — продолжает Алесса. — Поедет в Париж, на уроки этикета, которые потребовал её отец.

Я прищуриваюсь, с силой проводя рукой по волосам.

— Мне нечего ей сказать.

Моя мать приближается и, прежде чем я успеваю отступить, крепко сжимает мою правую руку. Наши глаза встречаются на секунду.

— Мы должны пользоваться обществом тех, кого любим, пока они ещё здесь.

И уходит. Она оставляет меня одного с тишиной и со словами, которые причиняют такой же урон, как выстрел в грудь.

Я ругаю себя всю дорогу. Каждый шаг кажется позорной уступкой, внутренним поражением. Идиот. Без необходимости.

Я пересекаю главный сад с прямой осанкой и замкнутым лицом в маске жёсткости, которую я усвоил ещё до того, как узнал, что такое «Капо». Солдаты снаружи смотрят на меня, сидя, притворяясь незаинтересованными, но измеряя каждое моё движение, будто я животное под оценкой.

Им не нужно знать, что внутри; внутри — беспорядок, а беспорядок не годится для командования. Важна броня: холодность, контроль и отсутствие жалости.

Я ненавижу эти моменты, которые напоминают мне, что нет места человечности, когда у тебя такая фамилия, тяжёлая, как железный шар, привязанный к ноге. Моя грудь может гореть, голова может кричать её имя по причине, которую я отказываюсь признать, но ничего этого не может существовать.

Мир не вознаграждает ничью правду. Он вознаграждает только хорошо поддерживаемую маску.

В кармане мои пальцы находят маленькую круглую баночку. Я думаю раздавить её, просто чтобы доказать, что мне не нужна эта идиотская вещь. Это прозрачная мазь без запаха. Плацебо.

Жизнь должна быть логичной: причина и следствие. Но любовь не логична. Импульс пойти к кому-то и сказать «я ошибся»… наложить повязку на рану, которую я сам причинил, не имеет смысла в правилах, которые меня создали. И всё же я принёс мазь, чтобы оправдать своё присутствие — практичный и безмолвный жест.

Жесты я контролирую. Слова опасны — они обнажают то, что я отрицаю с такой дисциплиной, что это уже стало рефлексом.

Домик появляется впереди, слишком нежный среди стольких камней и правил. Я замедляю шаг незаметно и ненавижу это тоже.

Ненавижу колебаться.

Ненавижу чувствовать.

Ненавижу, как фраза моей матери повторяется, как нежеланная молитва. Я останавливаюсь перед дверью, поправляю позу и засовываю баночку поглубже в карман. Делаю один вдох, долгий и контролируемый, пока лицо снова не становится привычной маской. Я поднимаю руку, чтобы решительно постучать.

Я прихожу в себя в последнюю долю секунды. Сама идея постучать в эту дверь слишком интимна. Я поворачиваю ручку и вхожу. Не спрашиваю разрешения; это означало бы признать, что существует пространство для отказа.

Внутри тепло и тихо. Алессандра съёжилась в кресле гостиной, выглядя слишком маленькой для фамилии, которую носит. Она прячется на страницах книги, чтобы не смотреть на меня. Я узнаю название: «Имя ветра» Патрика Ротфусса. Я чувствую непроизвольное презрение к фантазии; миры, где герои выбирают, а последствия — метафоры, а не пуля в груди.

Она поднимает взгляд, и комната меняется. Её внимание приковывает меня, как ошейник. Я приближаюсь в тишине. Мне не нравится, как она на меня смотрит. Мне не нравится, как она меня видит. Это не страх или ненависть; это надежда. Будто я могу быть кем-то другим.

Я опускаюсь на колени перед креслом. Ненавижу этот жест в тот момент, когда делаю его. Встать на колени — значит уступить. Но я не смотрю на её лицо; я смотрю на рану, которую причинил её колену. Кожа сухая, след удара всё ещё выдаёт насилие. И я понимаю с ясностью, которая меня бесит: вот во что превращается жестокость — в воспоминание на коже того, кто не хочет учиться.

Алессандра откладывает книгу в сторону, медленно, будто боится меня спугнуть. Я достаю баночку из кармана. Я наношу мазь с расчётливой осторожностью, без спешки, потому что спешка была бы похожа на тревогу. Прикосновение холодное, но я чувствую, как всё тело напрягается.

Она не жалуется. Не отстраняется. Просто наблюдает. А затем, без предупреждения, кладёт свою руку на мою. Потом другую — на моё лицо.

Я замираю. Инстинкт кричит мне высвободиться, сохранить нетронутой невидимую границу, которая меня защищает. Я ненавижу риск казаться человеком. Но я не отстраняюсь. Я позволяю прикосновению, напряжённый, будто терпеть — это максимум, что я могу предложить, не предавая себя.

Её ласка уносит меня назад, в то место в жизни, где у меня, казалось, ещё был выбор. В то время до Адриано. До того, как я понял, что ласка — это монета, а слабость — верёвка на шее. Алессандра — ходячее напоминание о Дэймоне, которого я похоронил заживо.

Она смотрит на меня своими слишком большими глазами, и голос выходит тихим, твёрдым, будто она держала эту фразу с того момента, как я оставил её на земле.

— Я надеялась, что ты придёшь, Дэймон.

Грудь сжимается. Я открываю рот, чтобы выдать иронию или приказ, но ничего не выходит.

— Я знаю. — Это максимум вежливости, на который я способен.

Прежде чем я встаю и возвращаю контроль, она обнимает меня. Её тело смыкается вокруг меня, будто я — единственное безопасное место в мире. Я застываю, руки неподвижны, мазь всё ещё на пальце, и горькая уверенность пронзает мою голову: я пришёл наложить лекарство на рану… и оказался в ловушке того, что никакое лекарство не сотрёт.

ГЛАВА 37

ДЭЙМОН

— Как?

Слово срывается с губ Филиппо так, будто ему нужно услышать его, прежде чем поверить, что оно существует. Будто звук может отменить то, что я только что сказал.

Мы в зале клира, окружённые древним деревом, свечами, которые никогда не гаснут, и запахом ладана, смешанного с пыльной бумагой — запахом святости, который служит только для того, чтобы скрыть гниль живых.

Я не двигаюсь. Держу руки скрещёнными перед телом — точная поза того, кто научился казаться кротким, никогда им не будучи. Я выдерживаю его взгляд со спокойствием того, кто подтверждает смертные приговоры: без поэзии, без колебаний, без места для дискуссий.

— Это то, что вы слышали. Я хочу прекратить свою опеку над Иезавель.

Тишина, которая наступает, — это не просто отсутствие звука; это застывшее животное, дышащее медленно, ожидающее неверного движения, чтобы укусить. Я чувствую, как пересыхает горло, как потеют ладони, несмотря на постоянный холод этого места. Я ненавижу это больше, чем ненавижу контролируемое удивление на его лице.

С того часа, как я проснулся, я говорю себе, что так будет лучше. Лучше для моей маскировки, для моей головы, чтобы ничего не выросло там, где не должно. И я говорю не о чувствах; я говорю о голоде. Голоде, который заставляет желать пожирать.

Иезавель — это тот тип ошибки, которая приближается с улыбкой: любопытство, слишком красивое для своего же блага, вера, слишком хрупкая, чтобы противостоять интенсивности. На опасную секунду мой разум проецирует то, кем она была бы за пределами этого места, в мире без витражей. Идеальная мазохистка, чтобы выдержать вес руки, которая не была создана для добра. Но здесь, внутри, это не преимущество. Это риск. Открытая трещина во мне.

После того, что я видел на её теле — и что чувствовал в себе, — я знаю, что мне нужно расстояние, прежде чем граница перестанет существовать снова.

Филиппо медленно качает головой, отказываясь не мне, а идее, что я могу что-то выбирать в этом монастыре.

— Это невозможно сейчас — говорит Филиппо.

Воздух тяжелеет. Я глубоко вдыхаю и чувствую горькую слюну на языке, будто глотаю пепел.

— Почему невозможно? — спрашиваю я, сохраняя тон нейтральным. Если я позволю хоть капле эмоции просочиться, он выпьет её.

Филиппо наклоняется минимально, руки на столе со спокойствием человека, который притворяется пастырем, но мыслит, как волк.

— Потому что вы сказали, что можете остаться с ней на данный момент. Я отказался от более немедленных вариантов, чтобы найти время подобрать кого-то, кто сможет правильно её опекать… хотя я считаю, что вы были бы идеальным священником.

Я обрываю его прежде, чем он заканчивает облачать меня в похвалы. В его устах похвала — это верёвка на моей шее.

— В том-то и дело: я не могу. Я слишком занят своими делами. Почти не остаётся времени, чтобы наставлять её.

Филиппо прочищает горло. Он не прочищает горло; он выигрывает время, чтобы выбрать следующий удар.

— Странно — говорит он с мягкостью, граничащей с презрением. — Франческа сказала мне, что вы делаете это с мастерством.

Я сдерживаю импульс рассмеяться ему в лицо. Сдерживаю желание сказать, что Франческа просто хочет эффективного палача и что я не рождён быть инструментом. Вместо этого я просто дышу. Медленно. Контролируемо.

— Филиппо… я просто не могу.

Он вздыхает, как тот, кто несёт бремя мира, будто доброта — это одежда, чтобы не пачкать руки.

— Вам нужно дать мне несколько дней, Дэймон. — Он произносит моё имя так, будто имеет на него права. Его голос приобретает ту отрепетированную текстуру милосердия, которая на самом деле является чистой стратегией.

— Я знаю, вы найдёте кого-то.

Филиппо вздыхает, и на мгновение я почти верю, что он способен учуять запах того, что происходит под моей сутаной. Он опирается руками на стол, наклоняясь со спокойствием важного человека, и говорит так, будто говорит о больном ребёнке, а не о женщине, которую он толкает как шахматную фигуру.

— Я думал, всё идёт хорошо.

Я держу пальцы сплетёнными, как фальшивые цепи. Я заставляю голос выходить из нужного места: оттуда, где никто не видит, что пульсирует за ним.

— Так и есть. — Слово выходит сухим, честным ровно настолько, чтобы не выглядеть оскорблением. — Чтобы так и оставалось, мне нужно, чтобы кто-то взял её с достаточным временем и самоотдачей.

Я оставляю остальное в воздухе. «Время» и «самоотдача» в его устах — добродетели; в моих — щит. Он смотрит на меня долгие секунды, ища трещину в моей маске. Ожидает, что я моргну, что сглотну, что выдам спешку. Но я не даю ничего. Не сегодня.

Он медленно кивает. Его молчание — это расчёт потерь и прибыли. Когда он понимает, что настаивать сейчас может быть дороже, чем уступить, он отступает с элегантностью того, кто притворяется смиренным.

— Если вы так предпочитаете… не буду настаивать. — Фраза выходит наполненной мягким осуждением, которое не обвиняет напрямую, но фиксирует.

Я опускаю взгляд, чтобы казаться почтительным. Внутри я чувствую уродливое, почти грязное облегчение. Это как убрать руку из огня после слишком долгого пребывания и всё ещё чувствовать, как кожа пульсирует.

Мне нужно, чтобы так и было. То было ошибкой.

Не само наказание; наказание — это язык этого места. Ошибкой было то, что оно пробудило во мне. Ошибкой было то, как сильно моя рука забыла, зачем я здесь. Я пересёк черту не из сострадания, а из импульса.

Худшим было не оставить следы на ней. Худшим было почувствовать, как контроль подводит. Если это случится снова, у меня будет не просто проблема; у меня будет пожар.

Иезавель не реагирует так, как должна. Она не видит опасности. Она впитывает, принимает, проглатывает. Эта пассивность — брешь, которая разрушает таких мужчин, как я, потому что она заставляет казаться, что всё правильно, пока не становится слишком поздно. Я уже видел этот фильм на других лицах, в других местах, где не было витражей. Я знаю, чем это кончается: кто-то хочет большего, кто-то предъявляет счёт. Я не могу позволить себе этой роскоши.

Не здесь.

Не пока не нашёл то, что мне нужно.

Поэтому я просто киваю, не благодаря и не слишком расслабляя выражение. Филиппо не должен видеть облегчения на мне.

— Сообщите мне, когда решите — говорю я кротко и кооперативно. — До тех пор я делаю необходимое.

Минимум.

Филиппо делает расплывчатый жест, будто прогоняет мелкую заботу. Будто он всё контролирует. И, возможно, пока контролирует.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти. Только когда я поворачиваюсь спиной, моё тело наконец вспоминает, как правильно дышать.

Так лучше.

Лучше оборвать сейчас, чем позволить расти.

Я приехал в Павию не для того, чтобы терять контроль. И я не позволю какой-то монахине превратить меня в тот тип проблемы, который я обычно сам устраняю.

ГЛАВА 38

ДЭЙМОН

Записка на моей кровати бесит меня. Будто я — марионетка самого себя, только более импульсивная, но инстинктивная, без контроля.

«Убей Мериду. Либо она сотрудничает, либо она умирает».

Он не подписал своё имя на этот раз, но вкус коньяка присутствовал у меня во рту, будто он использовал его как топливо или, возможно, чтобы напомнить мне, что мы с ним не один и тот же человек, даже ни одно тело. Я иду по коридорам, чувствуя себя в теле, которое не моё, но которое настаивает на том, чтобы меня поглотить. Монастырь просыпается слишком рано, будто Бог требует дисциплины даже от сна. Стены возвращают каждый шаг сдержанным эхом, минеральным шёпотом, который преследует меня с тех пор, как я приехал.

Трапезная уже должна была быть полна. Я должен был найти Мериду с её сгорбленной позой, ускользающим взглядом и рукой, сжимающей стакан, будто якорь, и Иезавель с той скрытой в послушании спешкой, будто каждое утро — это шанс начать сначала и снова провалиться. Но я не нахожу ни одной из них.

Только запах хлеба, тихие голоса, столовые приборы и притворное спокойствие, которое меня бесит; здесь спокойствие — это всего лишь интервал перед катастрофой.

Я разворачиваюсь. Пересекаю боковые крылья под витражами, которые бросают на пол лоскуты света. Возможно, я окружён исчезновениями: исчезла правда, исчез смысл, а теперь исчезают люди. Монастырь живёт тем, чтобы быть не в том месте в неподходящее время и называть это провидением.

И тут я вижу её.

Мерида пересекает коридор со странной уверенностью. Шаги твёрдые, решительные. Голова остаётся опущенной, но это не подчинение; это сосредоточенность. Она не смотрит по сторонам, не ищет свидетелей, не ищет разрешения. Она просто идёт.

Я отступаю в тень колонны. Я усвоил рано, что наблюдать всегда полезнее, чем появляться, и если она выходит из сценария, я хочу посмотреть, как далеко зайдёт.

Она толкает дверь, ведущую во двор, выходя к входу на колокольню, где ветер силён, а земля всегда кажется близкой к концу. Дерево скрипит, будто протестуя против дерзости. Мой желудок сжимается от инстинкта, который я не люблю признавать.

Почему она идёт туда сейчас?

Утренняя месса вот-вот начнётся; монахини должны быть выстроены в ряд, притворяясь чистотой, пока накапливают безмолвные грехи. Мерида должна быть невидимой среди них. Но она выбирает самое опасное место в монастыре и делает это с видом того, кто одержим желанием выполнить долг.

Я жду. Спешка выдаёт охотника. Когда времени достаточно, чтобы моя тень не ассоциировалась с её, я двигаюсь. Толкаю дверь, чувствуя холод с другой стороны, и следую за ней. По звуку шагов она направляется на вершину.

Я пересекаю двор, как тот, кто пересекает территорию, запрещённую Богом и разрешённую Дьяволом. Слишком рано для сторожей у входа на колокольню; слишком рано для вопросов. Я знаю, как работают шестерёнки: колокол созывает, все собираются на мессу, и именно в этом интервале монастырь становится уязвимым. Не потому что он пуст, а потому что он слишком занят, чтобы заметить, что проходит сквозь щели.

Я вхожу. Лестница проглатывает меня. Влажные камни, запах мха и ступени, выточенные, чтобы наказывать колени — епитимья в форме архитектуры. Я поднимаюсь медленно. Темнота здесь внутри меня не пугает; она меня привечает. С каждым пролётом ветер растёт, шепча сквозь щели, как молитва без слов. Колокольня — это другой алтарь: не прощения, а падения.

Когда я достигаю вершины, холод бьёт меня по лицу. Небо имеет тот бледный свет, который предшествует дню, будто солнце всё ещё решает, стоит ли рождаться. Колокол доминирует над пространством, вися как напоминание о том, что правила существуют, чтобы их соблюдать.

И на краю, где камень становится пропастью, Мерида стоит с распростёртыми руками. Глаза закрыты. Глубоко дышит, будто пытается наполнить грудь чем-то, чего у неё никогда не было. Она не молится и не любуется видом.

Она прощается.

Я чувствую это как инстинкт, который пронзает меня: её следующий вдох будет последним.

Импульс приходит раньше слова. Я бросаюсь вперёд и хватаю её за волосы, оттягивая назад с достаточной силой, чтобы вырвать её из бездны и вернуть к реальности. Ненавижу быть тем, кто предшествует хорошим вещам, но падение не будет одним из них. Мерида теряет равновесие, воздух срывается, и она смотрит на меня ошеломлённо, будто я — призрак, не имеющий права здесь находиться. Ветер пытается толкнуть её снова, но я удерживаю её с той же жестокостью, с какой мир держит того, кто решает свой собственный конец.

Она падает на спину на пол передо мной. Какого чёрта в этом месте, которое притягивает всех на вершину?

— Что вы здесь делаете? — выплёвывает она, голос сломлен между негодованием и испугом.

Я скрещиваю руки. Моё дыхание учащённое.

— Нет — обрываю я, твёрдо. — Это я спрашиваю, Мерида. Что ты здесь делаешь?

Она качает головой, будто я нарушил священное правило.

— Вы не должны были быть здесь.

Я приседаю. Говорить свысока с тем, кто на грани, даёт ей ощущение, что она меньше, чем уже чувствует. Я хочу её глаза на своём уровне. Я хочу, чтобы она поняла: если она упадёт, то упадёт, глядя на меня.

— Ты собиралась прыгнуть? — спрашиваю я без нежности. Это роскошь, которую я не использую, когда кто-то вот-вот превратится в мясо на дне.

Мерида не пытается встать. Она ложится на камень, глядя на тёмный металл колокола с яростью того, кто смотрит на Бога, который никогда не отвечал.

— Пожалуйста… — шепчет она, и слово выходит как унижение. — Не пытайтесь меня остановить.

Что-то горькое поднимается к моему горлу. Это не жалость. Это раздражение. Я не выношу, когда меня просят «пожалуйста» о чём-то настолько окончательном.

— Я пытаюсь. — Я наклоняю лицо, позволяя ветру кусать кожу. — Если ты откроешь рот и расскажешь мне об Алессандре.

Имя меняет воздух. Мерида быстро поворачивает голову, и в её взгляде не только удивление; это жадность. Наконец она нашла точную точку, где может меня ранить. Будто хранила эту разменную монету долгое время.

— Почему вы так настаиваете на том, чтобы узнать об Алессандре? — обвиняет она. — Что она для вас значит?

Я закрываю глаза. Вопрос имеет силу, потому что ответ существует, и я ненавижу вещи, которые существуют во мне без разрешения.

— Ничего — лгу я с той же лёгкостью, с какой дышу.

Мерида резко встаёт на колени передо мной, переворачивая сцену: я — осуждённый, она — суд.

— Вы лжёте. Скажите правду.

Её наглость зажигает мою ярость, как порох. Я чувствую, как злость поднимается по затылку, жёсткая, готовая превратиться во что-то другое. Она не имеет права мне ничего требовать. Она не знает, что трогает. В тот момент, когда пытаются вырвать то, что я прячу, моё тело знает только один ответ: контроль. И я ненавижу его терять.

Звук колокола наверху — не музыка; это железная челюсть, пережёвывающая ветер. Камень хранит холод, будто веру: безразлично к тому, кто дышит или падает. Мерида всё ещё у края, прося храбрости, которую мир ей не дал. Её вопрос всё ещё висит в воздухе, и мой ответ выходит с той же тренированной ложью, которую я использую, чтобы выжить с детства.

Ничего.

«Ничего» — удобное слово. Оно не кровоточит. Но она встаёт на колени, будто может вытащить мою правду за шиворот.

Её наглость открывает трещину в моём контроле. Это маленькая вещь, почти нелепая, но она входит в меня, как нож в старую кожу. Моя рука идёт к её шее раньше, чем я думаю. Идеальная хватка. Я сжимаю и толкаю; её затылок встречает камень с глухим стуком. Её глаза выпрыгивают, и на секунду я вижу проблеск страха — не перед прыжком, а передо мной.

— Ты скажешь мне сейчас, Мерида.

Слова выходят тихими, сломанными. Обещание, которому не нужен громкий тон, чтобы быть угрозой. Затем я отпускаю её. Не из милосердия, а из опасения самого себя. Я замечаю нелепость сцены: я, на колокольне, душу монахиню, будто это может вернуть мою сестру.

Мерида сползает по стене и падает сидя, задыхаясь. Смеётся слабо — сломанный звук — и затем плачет. Плачет, как ребёнок, который потерял последнее место, куда можно вернуться.

— Я ничего не знаю, падре Дэймон…

Плач бесит меня. Напоминает мне то, что я презираю: слабость и капитуляцию. Я смотрю на неё, как на блеф. Я видел людей, которые лгут с красными глазами. Я видел людей, которые умоляют с правдой на кончике языка и всё равно обманывают.

— Не пытайся утаить.

Она поднимает лицо. Слёзы смешаны с кровью в уголке рта. Там есть уродливая ясность; блеск той, кому больше нечего защищать.

— Я собираюсь прыгнуть с колокольни… зачем мне лгать, падре? — Её голос срывается, но не отступает. — Что мне терять, рассказав вам то, что я знаю?

Вопрос бьёт по мне неудобно, потому что она права. Ложь требует будущего. Ложь требует плана. А Мерида стоит с распростёртыми руками, как та, кто хочет стать птицей.

И всё же мой инстинкт не доверяет; доверять — это тип ошибки, которая убивает.

— Если ты не скажешь мне, я…

Она обрывает меня, торопливо:

— Алессандра была самым добрым человеком, которого я знала. — Фраза пронзает меня, как тонкое стекло. Добрый. Я ненавижу это слово в устах незнакомцев; ненавижу право, которое оно даёт людям прикасаться к тому, что моё, не спрашивая. Но Мерида продолжает: — Она заступалась за меня перед Шарлоттой… она была мечтательницей… Я получила то рекомендательное письмо вместо неё. Я должна была поехать вместо неё, но… меня никто не ждал снаружи. Я была одна. Я захотела остаться здесь, захотела остаться с ней подольше… и я не знала… не знала, что поставят Алессандру на моё место.

— Что?

Ветер проникает сквозь щель и, кажется, толкает историю внутрь меня. Мерида произносит её имя как заявление и как признание вины. Моё терпение превращается во что-то тихое и смертоносное. Речь больше не о бумажной волоките или игре Филиппо. Речь о точной точке, где касаются моей плоти.

— Она хотела поехать в большой собор в центре города… чтобы связаться с семьёй… с братом. — Мерида судорожно сглатывает, и её глаза становятся далёкими, будто видит старые сцены на стенах собственного разума. — Она говорила о нём… о том, какой он надменный и серьёзный, но делал для неё всё. — Мой желудок твердеет. — О том, как каждый раз, когда он приходил мазать мазью её ссадины… она чувствовала серебряное кольцо на его указательном пальце, холодное на коже.

Мир не издаёт звука, когда правда приходит; он просто закрывает двери. Колокол, ветер — всё теряет глубину. Я смотрю на свою руку, будто никогда не видел её раньше. На кольцо. На бледный отблеск серебра на фоне горького утреннего неба.

Мерида останавливается на полуслове. Её горло двигается с трудом, и я вижу, как вена на шее пульсирует от нового страха. Её глаза опускаются, фиксируются на моём пальце и поднимаются обратно ко мне. Её лицо пытается перестроить невозможное.

Мне не нужно ничего говорить. В ту секунду Мерида понимает, кто я. И я понимаю, в чём она призналась, не осознавая. Её взгляд — это узнавание, чистый ужас. Будто она столкнулась с последствием, которого пыталась избежать, бросаясь с высоты.

Теперь она знает, кто я.

И теперь я знаю, кто она.

— Вы… — лепечет она.

— Столкнула её к смерти быстрее — заканчиваю я, голос без криков, только констатация.

— Её брат — заканчивает она шёпотом.

Мы остаёмся так, глядя друг на друга с безмолвным насилием. Ветер лижет вершину колокольни, играет с её облачением и моими волосами. Я думаю, дышала бы Алессандра где-нибудь в углу, с руками, испачканными чернилами и надеждой, если бы Мерида не украла у неё единственное, что не возвращается: время.

— Как ты обошла свой отъезд в собор? — спрашиваю я.

— О, Боже мой… это вы… — бормочет она, гипнотизированная открытием. — Ей были адресованы письма…

У меня нет терпения на её изумление.

— Говори, блядь. Как ты обошла грёбаный отъезд в собор?

— Вы… вы никогда не пришли за ней… — Голос выходит слабым, но острым. — Она ждала вас.

Фраза выбивает у меня воздух, и я ненавижу это. Ненавижу, что незнакомка имеет наглость заставить меня чувствовать что-то похожее на вину. Вина — для обычных людей. Я выжил без этой роскоши.

Моя рука снова сжимается на её шее. Это желание раздавить фразу, прежде чем она пустит корни, прежде чем заставит меня сомневаться, здесь ли я, чтобы отомстить за сестру, или чтобы скрыть вину за то, что не пришёл раньше.

— Говори. Как ты обошла грёбаный отъезд?

— Я… отказалась… ехать… — отвечает она, задыхаясь.

Я отпускаю её. Она вдыхает воздух, как после утопления. Я смотрю на неё с отвращением: к себе, к ней, к миру.

— Я здесь сейчас — говорю я, голос твёрдый в самой полезной лжи, которую знаю, — чтобы отомстить за неё. И это важно.

— Отомстить ей здесь? Как она… скончалась?

— Неважно.

— В последний раз, когда я её видела… — Она судорожно сглатывает. — Она всё ещё верила, что вы придёте.

Эта информация входит в меня с жестокостью, которой я не ожидал. Это не удар; это рука, сжимающаяся внутри моей груди и давящая, пока я не вспоминаю, что у меня есть сердце. И как же я ненавижу его иметь. На секунду я вижу маленькую Алессандру, выдумывающую свет в темноте, думающую, что мир надёжен. Моя челюсть сжимается.

— Неважно. Она мертва — говорю я жёстче, чем нужно.

Время течёт. Здесь, наверху, нет прощения. Нет отпущения грехов. Только ветер и колокол, который никогда не спрашивает, заслужил ли кто-то падения. Я смотрю на узкую доску, которая становится путём в пустоту, и затем спрашиваю, из чистого любопытства о том, как кто-то сдаётся:

— Зачем ты собираешься прыгать?

— У меня ничего нет. Единственное, что у меня есть сейчас, пока что, — это католичество. И скоро меня из него выгонят — отвечает она с грустным спокойствием, того типа, который существует только когда нечего больше терять.

Я приподнимаю бровь, узнавая театральность Филиппо и Франчески в каждой вине, которую они обрушивают на женщин этого места.

— Не думаю, что Филиппо это сделает.

— Я беременна, падре Дэймон. — Её взгляд тяжелеет. — И Алессандра мертва. Мне некуда идти. Нет больше надежды.

Она медленно встаёт, будто каждая кость весит целую вечность. Идёт к краю и смотрит на горизонт с тем типом кривой храбрости, которая на самом деле является покинутостью.

Она беременна. У неё будет ребёнок внутри монастыря. И я очень хорошо знаю, чей это ребёнок.

Она ставит одну ногу на доску. И я говорю то, что думаю — не как совет, а как раздражение идеей, что мёртвый служит оправданием для живого сдаться.

— Кто создаёт твою надежду — это ты. Не перекладывай ответственность за жизнь на того, кто уже умер.

— Да… возможно, вы правы. — Она улыбается — сломанный жест.

— У тебя не будет панихиды.

— Иногда я спрашиваю себя, не делает ли тот факт, что Иисус знал, что Иуда предаст Его… Его самоубийцей.

Я наблюдаю за ней так, будто колокольня — это суд, а ветер — судья. Она говорит об Иуде и Иисусе, чтобы облачить трагедию в литургию, пытаясь сделать бездну приемлемой. Моё нетерпение растёт. Не к ней, а к идее, что кто-то может сравнивать себя с вымышленной историей, чтобы оправдать собственный конец.

— От Его смерти было больше выгоды, чем потери — отвечаю я так холодно, как мне нужно, чтобы не открывать пространство для сантиментов. — Не сравнивай себя с Иисусом, Мерида. Ты не он.

Она наступает на узкую доску. Я вижу слезу раньше, чем слышу всхлип. Плач того, кто уже выбрал. Её лицо искажается в противоречивом выражении: боль и облегчение, вина и покой. Плохое предзнаменование того, что я потеряю контроль над ситуацией в считанные секунды.

— Истинно говорю вам… Сегодня Алессандра будет со мной в раю. — Имя моей сестры в её устах делает воздух тяжёлым. Когда она продолжает, голос ломается, но не сдаётся: — Я понимаю Иисуса. Потому что я получу больше от своей смерти, чем от своей жизни, Дэймон. Не родится ребёнок, обречённый страдать… от матери, у которой ничего нет… от отца, который…

Она рушится на словах. Я вспоминаю Маттиа и его прагматичный способ видеть мир: исчисляемые потери, одноразовые фигуры. Мерида, Иезавель и все люди, которые были здесь, когда я приехал, или те, кто придут после. Я уже принял это.

— Прыжок ничего не решает — пытаюсь я, и мой голос звучит более человечно, чем мне хотелось бы, будто срочность сточила холодность. — Уйди из католичества. Уезжай далеко. Исчезни. Это просто слабость, но я не буду тебя останавливать.

Она поворачивается ко мне лицом, на краю доски. Поворачивается спиной к пустоте. На мгновение я думаю, что добился чего-то.

Но именно тогда она вонзает последнее лезвие:

— Судя по тому, как Филиппо говорит… Иезавель будет следующей. Заботьтесь о ней, Дэймон. Как и я, у неё есть только католичество и больше никого. Если хотите узнать, что здесь происходит, защищайте Иезавель — и вы узнаете.

Имя выдёргивает меня из момента, как крюк из живота. Я хмурюсь, и подозрение поднимается во мне, электрическое.

— Откуда ты это знаешь?

Мерида смеётся, как та, кто потерял способность притворяться удивлённой. Делает шаг назад, и весь мир замедляется. Я понимаю слишком поздно: она не «смотрела на меня», она прощалась. Она раскрывает руки, смотрит вверх, будто Бог ждёт её, и произносит с безмятежностью нашедшей выход:

— Отче… в руки Твои предаю дух мой.

Я протягиваю руку по инстинкту, тело действует раньше головы. Отчаяние пытается вернуть возможности, даже когда знает, что пути назад нет.

— Мерида, откуда ты это знаешь?

Она не отвечает. Обхватывает свой живот с заботой, которая вызывает у меня злость — на неё, на мир и на себя за то, что я спорю с той, кто уже решила. Она бросается назад с улыбкой, в которой нет никакого покоя. Только смерть.

Небо проглатывает её тело за неприличную секунду. Ветер уносит облачение. Башня остаётся стоять. Колокол нем.

Я застываю на мгновение, слишком долгое, чтобы его забыть, наблюдая за падением, будто реальность наказывает меня зрелищем, которого я не просил.

Мой разум снова начинает работать, как машина. Я поворачиваюсь и спускаюсь, слыша глухой удар внизу. Спускаюсь слишком быстро для здравого смысла, будто могу опровергнуть неизбежное руками. Монастырь продолжает свой утренний ритм; это самая непристойная деталь из всех. Я бегу через задворки, где никто не ожидает увидеть священника, ведущего себя как осуждённый.

Когда я достигаю двора и остальная часть монастыря открывается передо мной, я уже знаю. Металлический вкус на языке подтверждает: Мерида мертва. Всё, что остаётся, — собрать хаос, не позволив ему забрызгать меня.

Я пересекаю главный зал, пока священники уже готовятся к мессе. Вера одевается в рутину, и всё кажется слишком нормальным, чтобы быть правдой. Я вхожу с тяжёлой грудью и отрепетированным на лжи лицом. Здесь никто не имеет права заметить, что жизнь сорвалась с вершины. Я иду в свою комнату и смотрю на серебряное кольцо на моём пальце. Чёрт. Мне нужно закрыть прорехи. Я снимаю кольцо и кладу его в ящик.

Я чувствую холодную ненависть. Я мог бы получить информацию, почти добрался до Мериды. Не чтобы предотвратить прыжок, а чтобы помешать ей унести правду в гроб.

Блядь.

Мой стол в беспорядке, и остудить голову, занявшись организацией, лучше, чем мучить тысячи невозможных теперь идей. Я складываю бумаги с преувеличенным вниманием. Порядок, который я навожу, заменяет тот, который я потерял.

Я слышу звук обуви раньше, чем вижу тело.

Иезавель никогда не училась существовать, не объявляя о своём присутствии. Я позволяю тишине проглотить её на несколько секунд, позволяя дискомфорту подняться к её шее.

— Что ты всё ещё здесь делаешь? — спрашиваю я, режа воздух, не поднимая лица.

Я чувствую тяжесть её взгляда на своей спине. Настойчивый. Сбитый с толку. Горячий. Ищущий смысл, которого не существует. Я не предлагаю прорехи. Она пытается ответить, голос сломлен.

— Я… я иду на…

— Уже прошло время завтрака — обрываю я. — Сделала свою молитву?

Пауза, которая следует, хотя и короткая, достаточна. Ложь не имеет запаха, но имеет время. И она задерживается на долю секунды дольше.

— Да — говорит слишком быстро.

— Идём в церковь. Мы опаздываем.

Я встаю и поправляю воротник, закрывая маску на лице. Сутана обладает этим эффектом — превращать любой жест в перформанс. Я открываю дверь и указываю, чтобы она проходила первой.

В коридоре Иезавель идёт, будто несёт внутри стекло. Жёсткость тела выдаёт попытку не дать ткани тереться там, где жжёт. Я мог бы использовать это как доказательство господства, но меня бесит видеть её боль как публичное свидетельство. Все здесь умеют читать монахиню, которая не может нормально двигаться.

Когда мы приближаемся к залу, я чувствую, как глаза на стенах оживают. Всегда кто-то хранит версию, чтобы прошептать позже. Иезавель опускает голову, будто пол — убежище, и её подчинение вызывает у меня сухую злость. Франческа и Филиппо коллекционируют эти жесты как трофеи. Она ищет самое дальнее место.

Я поднимаюсь к алтарю с клиром. Снаружи я вписываюсь в литургию, как любой другой. Внутри я не слышу половины того, что говорится. Месса — это религиозный шум, который я воспроизвожу механически. Ладан поднимается, солнце проходит сквозь витражи, вино и хлеб циркулируют как символ веры, которой у меня нет.

Мериды нет нигде. Её отсутствие выделяется для меня — возможно, потому что я знаю, что она больше не дышит. Шарлотта, с другой стороны, источает удовлетворение, питаясь чужим несчастьем. Епископ говорит, и я должен был бы сопровождать его с почтением, опущенным взглядом, подобающей театральностью.

Но мои глаза обращаются к Иезавель против моей воли, будто разум сам выбирает риск, который предпочитает бежать. Она бледна. Тень под глазами — у той, кто либо не спала, либо спала плохо. Когда она принимает вино, она давится. Я чувствую нелогичное раздражение: её тело выдает слабость в месте, где слабость — это доказательство вины.

Затем хаос бьёт в дверь, будто церковь не священна.

— Помогите!

Крик режет молитву. Монахиня пересекает центральный проход без головного убора, с распущенными волосами, руками на собственной груди, будто сердце вот-вот выскочит.

— Пожалуйста, кто-нибудь!

Я спускаюсь с алтаря раньше, чем осознаю. Франческа тоже. Это инстинкт. Это рефлекс иерархии: погасить пламя, прежде чем оно станет костром.

Филиппо приближается к ней, не говоря сразу. Монахиня шепчет что-то прерывающимся дрожащим голосом. Я слышу не всё, но вижу, как краска исчезает с лица епископа. Он снимает шапку с неприличной поспешностью, будто сама власть перестала быть важной.

— Дэймон! — зовёт он, и моё имя эхом отдаётся с предзнаменованием крови.

Я киваю, сухо. Люди начинают двигаться, как муравьи. Франческа быстро говорит с несколькими сёстрами. Шёпот растёт. Кто-то плачет, кто-то молится, кто-то бежит.

— Дэймон, идите! — кричит Филиппо и исчезает в коридоре.

Франческа следует за ним, и я иду следом. Отступать — не вариант. Монастырь хочет зрелища, но также и контроля. Когда он его теряет, он ищет того, кто выглядит способным его сдержать.

Пока я иду, я всё ещё чувствую взгляд Иезавель на своём затылке — потерянный в панике, знающий только, что что-то ужасное только что родилось между этими стенами.

Звук церкви умирает, заменённый торопливыми шагами, прерывистым шёпотом и тем типом тишины, который предшествует новости, которую никто не хочет произносить вслух. Монахини перемещаются, как слепой прилив. Я не ускоряюсь. Я знаю, куда мы идём. Я знаю звук, который издаёт пол, когда колокольня взимает цену. Когда мы пересекаем дверь башни, запах меняется: влажный, холодный воздух, секреты, которые должны были остаться похороненными.

Монахини бегут — некоторые с дрожащими руками на груди, другие плачут ещё до того, как увидеть. Я иду, чтобы подтвердить то, что уже написано. Когда путь открывается, я нахожу именно ту сцену, которую вообразил.

Тело Мериды распростёрто.

Нет поэзии, нет святости. Есть только плоть без хозяина и кривое облачение. Человеческая форма, разбитая. Тяжесть шока на лицах тех, кто пришёл первым. Стадо монахинь плачет и молится. Франческа не плачет. Она ходит из стороны в сторону, напряжённая, дыхание короткое, рука на груди. Это выражение того, кто уже подсчитывает последствия.

Второе самоубийство за квартал.

Монастырь потерял не просто монахиню. Он потерял контроль.

Но кое-что отличается.

Епископ стоит слишком близко к телу, слишком тихо для человека, который должен быть в шоке. Он смотрит на Мериду с последовательностью взглядов, длящихся минуты, будто читает текст, который уже знал. Он не видит неожиданное; он… подтверждает факт.

Я наблюдаю за его лицом с тем же вниманием, которое уделяю оружию на столе. Приоткрытый рот, жёсткий лоб, пристальный и тяжёлый взгляд. Есть рассчитанная серьёзность, тишина того, кто принял возможность ещё до того, как она осуществилась. Я приближаюсь медленно; инстинкт подсказывает мне, что здесь есть две трагедии: трагедия тела на земле и трагедия реакции того, кто командует.

Я касаюсь плеча Филиппо в жесте разыгранной осмотрительности. Держу голос тихим, притворяясь, что разделяю траур.

— Мне так жаль…

Филиппо поворачивает лицо с быстротой, которая режет любую иллюзию близости. В его взгляде нет боли; есть командование. Когда он говорит, он обращается не к священнику, а к подчинённому:

— Уберите их отсюда. — Голос жёсткий, без места для возражений. — Останусь только я! Сейчас.

Тон эхом разносится. Монахини замолкают в испуге, будто крик восстановил иерархию, которую тело на земле разрушило. В эту секунду деталь встаёт на место. Он знал о риске, потому что знал о беременности.

То, как он приказывает, чтобы место опустело, завладевая сценой, будто это интимный секрет, — это не траур. Это сдерживание. Это усилие предотвратить утечку неправильной детали через правильный рот.

Он контролирует нарратив, прежде чем хаос расскажет правду сам.

Я проглатываю вывод и начинаю толкать стадо назад твёрдыми жестами.

— Давайте опустошим двор, пожалуйста. Все вы. Выйдите отсюда.

Я не поддаюсь на их плач или болезненное любопытство. Я преграждаю путь своим телом, отрезаю пути, заставляю отступать. Когда часть толпы начинает спускаться, я остаюсь во внешнем дворе ещё на несколько мгновений. Я предпочитаю ледяной воздух здесь путанице коридоров.

«Иезавель будет следующей».

Фраза Мериды возвращается, как яд, поднимаясь по желудку, касаясь горла, сжимаясь за глазами. Я чувствую, как руки чешутся, будто я всё ещё могу вытащить кого-то из пропасти. Ложь. Никто не вытаскивает того, кто уже решил упасть. Я усвоил это слишком рано.

Мой взгляд пересекает место, автоматический, охотящийся. И находит.

Иезавель появляется среди тел, сгрудившихся снаружи. Она идёт быстро, лёгкими ногами, убегая от гнёта зала на открытый воздух. Она бледна, мала посреди хаоса, но с тем абсурдным присутствием той, кто притягивает проблемы, как магнит притягивает металл. Она наблюдает за сухими ветками, за силуэтами, которые всхлипывают, пытаясь сшить кусочки разговоров, чтобы понять ужас.

Я чувствую краткое раздражение от её неизбежности. Даже когда монастырь разваливается, она продолжает быть центром чего-то.

Я приближаюсь медленно. Засовываю руки в карманы, чтобы напомнить себе, что у меня есть контроль. Она видит меня раньше, чем я подхожу; кажется, ждёт, что мой рот сможет залатать мир. Я останавливаюсь на безопасном расстоянии, которое должен был сохранять с самого начала, и она задаёт мне самую бесполезную вещь, которую человек может спросить в такой момент:

— Всё в порядке?

Это ирония. Я знаю, что нет. Она знает, что нет. Монастырь в конвульсиях, и Филиппо никогда бы не покинул алтарь так, если бы не случилось что-то большое. И всё же слова выходят. Иногда сказать очевидное — это способ открыть дверь, не взламывая её.

Иезавель пытается быть сильной, но не была создана для этого. Она была создана, чтобы верить. А когда вера трескается, тело не знает, как реагировать. Я смотрю по сторонам, ища фильтр, которого не существует. Всё, что я скажу, прозвучит как нож. И как бы я ни был хорош с лезвиями, здесь я не чувствую удовольствия.

Я несу тяжесть того, что был там. Звук удара. Взгляд Мериды перед прыжком. То, как Филиппо не сломался. И ощущение, что это место любит сталкивать людей в бездну, а потом называть это «выбором».

Я смотрю на Иезавель на секунду дольше, чем должен, и она выдерживает мой взгляд. Ненавижу осознавать, что на мгновение я почти отвожу глаза. Почти прячусь. Будто у неё есть какое-то право пронзать меня так.

Когда я наконец говорю, я не подслащиваю:

— Не в этот раз.

— И почему же? — спрашивает она, голос тонкий, держащийся только на упрямстве.

— Мерида прыгнула с колокольни.

Эффект мгновенен. Будто земля исчезает. Она отступает на полшага, не замечая, рука ищет опору в собственном облачении, глаза расширены на ад, который я только что открыл. И её первый импульс — не ужас от греха.

Это сострадание:

— Она… в порядке?

Я чувствую желание рассмеяться. Некрасивый, горький смех. Она слишком наивна. Слишком Иезавель. Монастырь пережёвывает людей, а она спрашивает, поднялась ли жертва после падения с небес.

Я отрицательно качаю головой, окончательно.

— Нет. Она умерла, Иезавель. Мерида мертва.

Пока плач других монахинь эхом разносится и монастырь пытается организоваться вокруг трагедии, которую сам помог построить, я наблюдаю, как Иезавель пытается не развалиться. И в глубине моего разума предупреждение Мериды молотит, как невидимый колокол.

«Иезавель будет следующей».

Я не говорю этого. Пока.

На четвёртый день Бог создал светила, чтобы управлять днём и ночью, отделив свет от тьмы. Здесь светила — это колокол, витражи и взгляд епископа.

И с сегодняшнего дня ночь будет иметь тяжесть, которую дневной свет не сможет нести.

ЛИЧНЫЙ АД

И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, чтобы отделять день от ночи, и для знамений, и для времён, и для дней, и для годов;

и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так.

И создал Бог два светила великие: светило большее для управления днём, и светило меньшее для управления ночью, и звёзды;

и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю,

и управлять днём и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо.

И был вечер, и было утро: день четвёртый.

(Генезис 1:14–19)

ГЛАВА 39

ДЭЙМОН

Она не отвечает мне, а это у Иезавель обычно бывает предзнаменованием.

Слово «мертва» едва успело осесть между нами, а она уже в движении. Когда я пытаюсь её схватить, мои пальцы смыкаются в пустоте; она вырывается из моего кулака с неожиданной силой и устремляется между монахинь, как слепая стрела. Я вижу скованность её походки, невольную осторожность, чтобы не раздирать искусанную плетью плоть на спине. И всё же она бежит. Будто увидеть своими глазами может изменить реальность.

— Иезавель! — зову я, но голос теряется в шуме плача монахинь, которые ещё не ушли.

Я следую за ней.

Иезавель прокладывает путь локтями, спотыкается о чужие облачения и прорывает круг любопытных. Она замирает. Я вижу, как головокружение овладевает её лицом, и наконец замечаю детали, которые раньше ускользнули.

Мерида упала лицом на камень, будто всё ещё пыталась спрятаться. Кровь образует блестящую, тёмную лужу, отражающую небо красными кусками. Её кожа цвета бледного мрамора. Меня беспокоит не смерть; я видел достаточно трупов, чтобы не шокироваться. Меня беспокоит её тишина. Монастырь, кажется, задерживает воздух, ожидая, что кто-то скажет — это была ошибка.

Я чувствую Иезавель рядом с собой — слишком маленькую перед этой сценой. Я жалею, что не удержал её. Не из нежности, а потому что теперь она увидела, а то, что она видит, превращается в вопросы. А вопросы превращаются в проблемы.

Я только что выгнал отсюда нескольких монахинь, но другие прибывают каждую минуту. Плачут, будто были близки с Меридой, падают на колени и молятся слишком громко, будто хотят, чтобы небо услышало их по обязанности. Другие просто смотрят, ужаснувшись тому, какой скандал это означает.

— Все в дормитории, сейчас! — приказываю я тем, кто не слышал раньше. Мой голос выходит громким, режа хор всхлипов, как невидимый хлыст.

Некоторые подчиняются сразу. Другие колеблются, будто любопытство сильнее дисциплины. Я не прошу дважды. Авторитет здесь работает только если я делаю вид, что имею право его использовать.

Я приседаю перед телом. Хотя он просил остаться здесь один, Филиппо до сих пор ничего не сделал, а кому-то нужно действовать. Поэтому я прижимаю кончик пальца к холодному виску Мериды.

— Не думаю, что прошло больше получаса с момента происшествия — говорю я, и чувствую, как некоторые взгляды обращаются ко мне, будто я способен измерить время в аду.

Иезавель бледна, глаза влажны, она смотрит в небо, будто пытается выторговать у Бога объяснение, которого не существует.

— Она совершила грех и была наказана Богом — шепчет она с той отчаянной верой.

Я приподнимаю брови, недовольный, и холодность в моём голосе — не от жестокости; это от отвращения к упрощениям. Называют «божественным наказанием» то, что является результатом человеческих рук и грязных решений.

— Она совершила грех? — парирую я режуще. Иезавель замолкает.

Мой взгляд находит Филиппо с другой стороны тела.

— Вызовите полицию. Не позволяйте ни одной из них выходить из комнаты — говорит Филиппо, просчитывая ущерб. — Попросите вызвать Фернандеса. Он будет знать, что делать. Сообщите Ордену.

Слово «Орден» срывается с весом, который я замечаю слишком поздно. Иезавель тоже замечает. Она всегда замечает то, чего не должна. Я оттаскиваю её прочь, прежде чем она поймёт, что может.

— В мою комнату. Идём! — говорю я.

Она следует за мной, потому что у неё нет выбора. Её мир разбился, и мой тон голоса — единственные рельсы, которые остались. Мы пересекаем коридоры под недоумевающими взглядами. И я ничего не говорю. Я просто хочу увести её подальше от языков — и от Филиппо.

Когда мы входим в мою комнату, она выплёвывает первое подозрение:

— Вы не священник, правда?

— Священник — отвечаю я без драматизма.

Слово — это щит. Функциональная ложь.

Иезавель застывает посреди моей комнаты. Её взгляд обвиняет меня, и я это ненавижу. Будто она хочет вырвать правду. Будто я должен что-то миру. Я медленно скрещиваю руки — не чтобы защититься от неё, а чтобы помешать своим рукам вспомнить по инстинкту запретные пути. Я вижу, как её взгляд опускается к моему рту; воспоминание проходит по её лицу, как лезвие: она знает, где была. Я тоже знаю.

Разница в том, что я знаю цену.

— Я по-прежнему предпочитаю тебя с закрытым ртом — говорю я, не предлагая утешения в виде объяснения.

Она моргает, будто фраза была наказанием. Я позволяю ей так думать. Есть вещи более срочные, чем ранить эго послушницы. Филиппо использует эту трагедию как оружие, и я не могу позволить ему привязать меня к себе. Иезавель хочет сбежать, не зная куда.

Люди, которые хотят сбежать, согласны на любую дверь. Поэтому я поднимаю тему, как тот, кто бросает кость голодному зверю.

— Хочешь рекомендацию в какой-нибудь итальянский собор? — спрашиваю я.

Эффект мгновенен. Её глаза загораются, как свечи. Она притворяется, что не понимает, но её тело амбициозно. Я иду к кровати и сажусь, пытаясь приручить хаос естественностью жеста.

— О чём вы говорите? — Она просит подтверждения. Ей нужно поверить.

— Я могу легко устроить тебе рекомендацию в любое место в Италии. Ты хочешь? — повторяю я. Я вижу золотой блеск в её глазах. Нелепый и красивый, как всё, что человечно и отчаянно.

— Конечно, хочу — отвечает она быстро. Дело не в соборе; дело в том, чтобы её вытащили отсюда, прежде чем Павия пережуёт и её. Сбежать от Шарлотты, от Франчески, от Филиппо и от самой себя. Я наклоняю голову, высчитывая размер приманки, которую нужно предложить, чтобы она проглотила крючок, не заметив. — Если сделаешь то, что нужно, я устрою тебя куда выберешь. Не важно, какое место.

— Я согласна на всё, что вы захотите, падре Дэймон.

Моя улыбка не красива. Это изгиб того, кто видит, как кто-то отдаёт шею, думая, что получает спасение. Я почти опускаю голову на подушку, чтобы стереть образ Мериды, распростёршей руки. Её фраза молотит, как проклятие: «Иезавель будет следующей». Я иду к окну; снаружи колокольня кажется меньше, чем должна быть.

— Осторожнее со словами, послушница — говорю я, не отрывая глаз от улицы.

Я не могу позволить себе роскошь смотреть на неё и терять нить разговора. Мой голос выходит низким, контролируемым, но это не спокойствие. Это предупреждение, и она услышит, если умна. На мгновение мои воспоминания предают меня, унося в тот момент, когда она была под моей властью.

— Ты понятия не имеешь, что я могу хотеть — добавляю я.

Иезавель остаётся в центре комнаты, не зная, что делать со своим телом. Каждая поза кажется признанием. Я вижу скованность в её спине, тяжесть ткани, трущейся об искусанную мной плоть. Она смотрит на меня с той смесью страха и вызова, которая утомляет меня и в то же время служит моим целям. Такие люди, как она, всегда ищут смысл; я предпочитаю сам выдавать детали, чтобы её разум изобретал в нужном мне направлении.

— Нужно, чтобы ты начала сейчас — говорю я, нетерпение диктует тон.

Я хочу видеть, дрожит ли она. Понимает ли, что «сейчас» — единственный способ не дать ей слишком много спрашивать. Она приподнимает брови, будто моя спешка нуждается в переводе. Раздражённый, я закатываю глаза. Она всегда измеряет предел, прежде чем ступить.

— Если только у тебя нет другого определения для «сейчас» — продолжаю я.

Она судорожно сглатывает. Я вижу, как её шея двигается в почти детском усилии казаться твёрдой.

— Что вам нужно?

Я мог бы ответить мягко, но человечность — это ловушка в этом монастыре. Я оставляю лицо неподвижным, взгляд делает работу. Иезавель читает намерение в любой тишине. Она сдаётся быстрее, когда чувствует себя обнажённой изнутри; её стыдливость — не стена, а дверь, которая скрипит.

— Я хочу вещи Мериды. Всё, что осталось в её шкафу.

Её выражение меняется. Это не просто растерянность; это инстинктивный отказ, будто я осквернил священную землю.

— Зачем вам её вещи?

Я делаю несколько шагов, сокращая расстояние, пока оно не превращается в давление. Засовываю руки в карманы, тело отвечает раньше речи. Её, как всегда, выдает больше, чем рот.

— Хочу то, что будет важным.

— И как я узнаю, что важно, падре?

— Ты узнаешь, Иезавель.

Я позволяю фразе упасть, как тяжесть. Она узнает, потому что слишком любопытна, чтобы игнорировать секрет. Монастырь научил её подчиняться; я научу её быть полезной.

— Вы думаете, её… убили?

Я опираюсь плечом о балдахин кровати и ослабляю воротник сутаны. Жара в голове остывает с тех пор, как я увидел тело, распростёртое на земле. Вопросы вроде этого кажутся невинными, но открывают двери, которые я пока не хочу открывать. Не для неё. По крайней мере, не пока Филиппо стоит где-то, притворяясь шокированным с тем же лицом, которое уже знало.

— Это важно? — возвращаю я.

— Она была моей подругой.

Я почти смеюсь. «Подруга» — это имя, которое люди используют, чтобы оправдать боль. Она хочет алтарь, чтобы смерть обрела смысл. Но Мерида не была святой. Иезавель — тоже.

— Ах, да. Та подруга, которая подставила тебя.

— Она покончила с собой. — Её рука поднимается ко рту, сдерживая изумление. — Вы тоже меня подставили — парирует она, пытаясь защитить Мериду, чтобы спасти себя.

Я смотрю на неё с чистой холодностью. Почти нежной по форме; жестокой по содержанию.

— Я не твой друг. Я очень далёк от этого.

Искренность отрезает остатки её иллюзий. Она предпочитает честную жестокость фальшивой ласке. По крайней мере, так она знает, куда ступает.

— Ты приносишь мне пользу, я приношу пользу тебе. И всё. Твоё любопытство послужит мне для чего-то.

Иезавель смотрит на меня с тем нервным блеском того, кто всё ещё верит, что внутри каждой сутаны есть ответственный взрослый — кто-то, кто возьмёт её за руку и скажет, что всё под контролем. Вера делает это с людьми: предлагает обещание опоры, даже когда её нет.

— Епископ знает, что…

— Не знает и не узнает — обрываю я сухо.

Тишина тяжелеет. Я наблюдаю, как она задерживает дыхание, глаза бегают по моему лицу в поисках колебания, которого нет.

— Тем более что ты не хочешь терять шанс быть здесь. И было бы жаль… если бы ты ушла.

Угроза приходит, одетая в совет, — диалектика Павии. Иезавель судорожно сглатывает, но пытается сохранить остаток гордости.

— Вы меня не пугаете.

Она лжёт так плохо, что это граничит с оскорблением. Это ложь того, у кого нет практики и кто думает, что храбрость — это эстетический выбор, аксессуар, чтобы казаться сильнее. Я смеюсь — сухим, ироничным звуком.

— Лживая послушница!

Я иду к двери, заканчивая разговор. Поворачиваю ручку, и коридор появляется как разрез в тишине. Шаги вдалеке, голоса слишком тихие, чтобы их понять — сдержанное волнение, которое ещё не взорвалось, но уже организуется. Весь монастырь действует как рой, когда что-то идёт не так: сначала шепчутся, потом бегут и делают вид, что никогда не двигались.

— Говори меньше и двигайся больше — говорю я, указывая наружу, не глядя на неё. Слишком долгий взгляд дарит интимность, а я не хочу этого.

Она делает первый шаг, и тело взимает плату. Облачение дёргает искусанную кожу, и она замирает, глубоко вдыхая, чтобы не застонать. Я точно знаю, что там оставил. Но не меняю лица.

— Используй суматоху в монастыре, чтобы действовать — приказываю я. — Им потребуется время, пока все монахини не окажутся в своих дормиториях.

Она пересекает порог, и воздух в комнате наконец начинает циркулировать. Иезавель закрывает дверь слишком сильно — шум, чтобы не развалиться. Я остаюсь стоять, слушая, как её шаги затихают. Мерида больше не человек; она улика. А Иезавель будет рукой, которую я протягиваю в темноту.

Я поворачиваюсь к окну. Птицы режут небо, будто земля не запятнана кровью. Я спокойно закрываю дверь. Пока монастырь готовится к трауру, я готовлюсь к тому, что будет дальше.

ГЛАВА 40

ДЭЙМОН

Я поворачиваюсь спиной, прежде чем образ Иезавель снова начнёт царапать мой разум. Кровать, балдахин, верёвки и простыни, которые, кажется, хранят звук того, что не случилось лишь на волосок — и всё же случилось достаточно, чтобы сделать мою грудь тяжёлой, будто я ношу грех вместо сердца. В глубине есть сожаление о том, что я не сделал хуже, и уверенность, что ей бы это понравилось.

Я приближаюсь к матрасу с трусливым намерением лечь и притвориться, что сон решает то, что портит ясность, но поворот ключа режет комнату, как лезвие.

На секунду инстинкт убеждает меня, что это Иезавель. Что она отступила от собственного порыва, вернувшись с большими глазами и той храбростью, плохо одетой в раскаяние, ища причину, чтобы я выгнал её снова. Но голос, который входит, не мягкий и не полный страха.

Он раздражающий.

— Почему здесь была монахиня в этот час?

Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, кто это. Ирене несёт монастырь в подошвах своих шагов. В ней есть наглость, которая не спрашивает разрешения даже у Бога, и она всё ещё дышит здесь, потому что, несмотря ни на что, она полезна. Её вопрос подтверждает очевидное: она видела, как Иезавель выходила.

Я медленно поворачиваю лицо, вписывая её в поле зрения, не предлагая больше строго необходимого. Она стоит в дверях, будто имеет право на моё молчание.

— Это тебя не касается.

Ирене пересекает порог и закрывает дверь с таким спокойствием, которое заставило бы любую монахиню поперхнуться от вины. Она не выглядит взволнованной. Она выглядит довольной, будто её любопытство — поданное блюдо.

— Маттиа беспокоится.

Я приподнимаю бровь. Беспокойство — это роскошь. Здесь у нас есть осуждения, спешка и паранойя. Быть просто обеспокоенным — почти оскорбление.

— Мне очень любопытно, Ирене — говорю я, позволяя этому слову течь, как предупреждение.

— Я могу убить ваше любопытство — отвечает она, улыбаясь и приближаясь.

— Если Маттиа настолько слаб, что сделал тебя психологом только потому, что ты раздвинула ноги в направлении его глаз, именно это меня и беспокоит.

Она отступает на шаг, будто удар имел физический вес. Маска трескается. Оскорбление не об акте, оно о полезности. Ирене знает, что её могут свести к инструменту в мгновение ока. Она сужает глаза, губы сжимаются.

— Он держит всё под контролем там, снаружи. Не стоит так о нём говорить.

Мой смех лишён юмора — короткий звук, который не означал веселья, только нетерпение. Я отрицательно качаю головой, как тот, кто отказывается от подачки.

— Нам не нужно в это вдаваться. Так же, как мне не нужно напоминать, что я — Дон, а не Маттиа.

Слово «Дон» падает в комнату, как металл на пол. Это не тщеславие; это иерархия. Напоминание о том, что под сутаной я остаюсь центром лезвия. Ирене опускает голову. Она не способна быть по-настоящему покорной. Но она умна. Она поняла масштаб ошибки, прежде чем мне пришлось объяснять.

— Разумеется, синьор.

Последовавшая тишина напряжённа. Я делаю шаг, размеренный, останавливаясь перед ней с опасным спокойствием того, кто вырывает правду, не повышая голоса.

— Полагаю, у тебя есть для меня информация.

Ирене поднимает глаза, теперь осторожная. Выживание говорит громче обиды.

— Да.

— Я весь во внимании.

— В том коридоре, на последней стене, есть остановившиеся часы. Именно там Филиппо хранит золотые монеты, которые получает в качестве платы. Предположительно, от ордена.

Слово «монеты» бьёт внутри моей головы с предупреждением. Я знаю те часы. Старая и бесполезная вещь — хлам того, кто считает себя реликвией только потому, что находится в монастыре.

— Те сломанные часы? — спрашиваю я, не скрывая презрения.

Ирене кивает с умной улыбкой.

— Я слышала, как он говорил с Франческой. Он хранит монеты там внутри. Сейф, о котором никто не подозревает, потому что все думают, что это просто старый мусор.

Я не отвечаю. Пережёвываю информацию. Я точно знаю, что это за монеты. Герб на каждой — это подпись, платёж с фамилией и конкретными намерениями. Если здесь циркулирует монета с гербом, значит, есть мост. А если есть мост, значит, есть предатель, который по нему идёт.

Предательство не падает с небес; оно входит в парадную дверь и называет это провидением.

— Можешь идти — говорю я коротко.

Ирене приподнимает бровь, ожидая крупицу признания. Она ничего не получает. Раздражённая, она делает абсурдную вещь: стягивает облачение, поворачиваясь спиной и обнажая кожу, будто пытается заставить меня смотреть.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я раньше, чем приходит злость.

На мгновение я действительно не понимаю, наглость это или шантаж. Ответ приходит, когда свет комнаты обнажает следы. Плеть. Старые и недавние раны, линии, которые не принадлежат случайности. Я узнаю часть этого как свою работу — с того момента, когда предпочёл решить рукой, а не словами. Но, глядя, я не чувствую ничего. Это просто данные. Эффект.

Она поворачивает лицо, глядя на меня через плечо, будто я обязан реагировать как «приличный» мужчина.

— Это вы сделали — говорит она с детским раздражением. — Вы должны заботиться об этом, как делает Маттиа.

Я смотрю на неё с той же холодностью, с какой анализирую плохо подогнанную деталь. Её ошибка в том, что она думает, будто рана создаёт связь.

— Я сказал, что я не Маттиа — отвечаю я, полный презрения. — Я никогда бы не стал заботиться о таком. А теперь уходи.

Она ошеломлена, будто отказ — это личное оскорбление, а не очевидный приказ. Она приближается, пытаясь сократить расстояние. Я отстраняюсь, и моё терпение истощается.

— Одевайся и убирайся отсюда. Сейчас.

Шок на её лице уродлив. Она поправляет облачение, будто одежда может вернуть достоинство, которое она сама бросила на пол, и бросает на меня взгляд, полный злобы. Ничто из этого мне не нужно. Не говоря больше ни слова, она с силой открывает дверь и выходит.

Комната возвращается к тишине. Я остаюсь стоять, впитывая полезность информации. Остальное — шум. Я подожду часа тишины, чтобы засунуть руки туда, куда не следует, — или устрою дешёвую постановку. Но сначала мне нужно встретиться с Филиппо. Человек, который чувствует, как земля дрожит, не идёт на улицу; он запирается там, где у него есть контроль, и делает вид, что молится.

Я иду по коридорам. Монастырь всё ещё заражён запахом ладана и страха. Монахини проходят, как тени, пытаясь быть полезными, чтобы не выглядеть слабыми.

Дверь в комнату епископа приоткрыта. Жест, который говорит о многом: кто-то хочет приватности, но не хочет казаться, что что-то скрывает. Франческа выходит как раз в тот момент, когда я приближаюсь, лицо жёсткое, демонстрируя усталость, которая идёт не от тела — она от поддержания тяжёлой лжи.

Мы обмениваемся безличным взглядом. Мы всего лишь фигуры на одной доске. Она — пешка, а я… король.

Я прохожу мимо неё, не спрашивая разрешения, и вхожу, уже говоря, чтобы доминировать над ритмом комнаты.

— Все в своих постелях.

Филиппо сидит, руки сложены на столе, будто это алтарь. Его лицо кажется изношенным, будто кто-то сошлифовал блеск епископа, пока не осталась только грубая древесина. Он потерял важную карту и должен делать вид, что игра продолжается.

Он не встаёт. Глубоко дышит, голос выходит тяжёлым.

— Я не знаю, что им сказать.

Я позволяю маленькой улыбке родиться в уголке рта. Не от удовлетворения, а от рассчитанного комфорта — достаточно фальшивой, чтобы быть убедительной. Тот тип выражения, который заставляет другого верить, что вы на его стороне, даже когда вы — зритель его краха.

— Не говорите ничего — отвечаю я тихо и твёрдо. — Просто скорбите. Не всё под вашим контролем, Филиппо.

Он издаёт короткий горький смешок.

— Это не так просто. Мы продаём веру по цене спасения. Как мы можем быть эффективными, если одна из монахинь кончает с собой?

Я пододвигаю стул и сажусь перед ним медленно, будто комната принадлежит мне годами. Скрещиваю ногу на ногу и естественно опираюсь локтем. Филиппо нужно верить, что я — стабильность; что я — решение его кризиса.

— Это просто — говорю я, наклоняя лицо с пастырским советом. — Продавайте нарратив. Скажите молодым, что Мерида не купила достаточно веры. Что не заслужила куска спасения.

Его взгляд меняется. Опасный, довольный блеск. Ему нравятся те, кто говорит на его языке, не нуждаясь в подсказках.

— Вы хороши в своём деле. Интересно, как вы никогда не получали рекомендации на более высокую должность.

Я опускаю голову, смиренный ровно настолько, насколько нужно. Смирение — очень эффективная маскировка.

— Я новичок в католичестве — отвечаю я, выбирая слова, как тот, кто кладёт монеты в нужное место. — Меня ждёт ещё долгий путь.

Филиппо кивает, одобряя персонаж.

— Я с вами согласен.

Я тоже согласен, про себя, с тем, что он игнорирует: мне нужно всего несколько шагов, чтобы свернуть шею этому месту целиком. Я держу улыбку там, где ей место, и прячу остальное в темноте, потому что Филиппо путает сердечность с капитуляцией.

Тишина между нами — не мир. Он заполняет отчёт, перо царапает бумагу как способ избежать моего взгляда. Люди, которые избегают контакта, обычно прячут то, что не хотят отдавать.

— В тот момент, когда нашли Мериду… — говорю я спокойно. — Я взял на себя инициативу и упомянул, что нужно вызвать Орден, но я не знаю, кто у вас здесь контакты.

Филиппо поднимает взгляд лишь на секунду — отрывок внимания, — прежде чем вернуться к бумаге, будто я прокомментировал погоду.

— Эмоции нас путают — отвечает он без спешки. Ложь выходит чистой. Эмоции никогда не путают таких мужчин, как он.

Я скрещиваю руки, позволяя тяжести своего присутствия заполнить комнату. Если он хочет играть, я тоже знаю правила.

— Иногда я думаю, что вы мне не доверяете.

— Почему такая мысль? — спрашивает он мягким голосом, тренированным звучать человечно.

Я смотрю на стол. Ежедневные отчёты, бюрократия, которая служит контролем. Я понимаю, что настал момент быть резким, не выглядя агрессивным.

— Очевидно, вам нужен кто-то, кто поможет вам с Орденом — говорю я, отмеряя слова, как тот, кто кладёт кирпичи в стену. — Сначала Антонио, потом Мерида. А что, если другие монахини последуют их примеру? — Я делаю паузу, достаточно короткую, чтобы идея выросла внутри комнаты. — Иногда я думаю, что если бы я был там, я мог бы… остановить их.

Слово повисает в воздухе как обещание и угроза. Я слегка улыбаюсь. Филиппо откладывает перо, откидывается на спинку стула и смотрит на меня, как тот, кто узнаёт трюк, но хочет посмотреть, как далеко он зайдёт.

— Чего вы на самом деле хотите, Дэймон?

Я не отвожу взгляд. Не из храбрости; по методу.

— Доверия.

Он издаёт театральный вздох, будто доверие — это дар, а не монета. Затем выбирает самый лёгкий путь: похвалу, которая в его устах всегда является петлёй.

— Вы делаете невероятную работу с Иезавель. Если продолжите в том же духе, я дам вам вотум доверия, о котором вы просите. Я могу представить вас Ордену.

Я киваю. Это то, что он хочет видеть: покорность с видимостью благодарности. Внутри вкус горек. Я открыл дверь, а он вернул мне только обещание ключа. Но обещание с Филиппо — это максимум, что можно вырвать без кровопролития.

Я выпрямляю позу и беру инициативу в свои руки, быстро, чтобы не дать ему думать.

— Тело Мериды уже забрали. Утром я поеду в город, чтобы отправить в Архиепархию отчёт о последних днях её жизни.

Он перерезает мой путь раньше, чем я заканчиваю, подтверждая, что я попал в чувствительное место.

— Не беспокойтесь. Завтра рано утром я поеду в соседний город за картинами для трапезной и сделаю это.

Я сдерживаю реакцию. Он убирает город из моих рук. Почту, пути, двери, встречи. Вся доска организуется в его сознании: оставьте Дэймона внутри монастыря, где я могу за ним следить.

— Хорошо — отвечаю я нейтрально. — Я пойду.

Я встаю и иду к двери с тем же контролируемым спокойствием, с каким вошёл. Я почти пересекаю порог, когда его голос зовёт меня назад, слишком сладкий, чтобы быть случайным.

— Ах, Дэймон. Скоро будет пасхальное мероприятие. Я хотел бы рассчитывать на вас в главном зале.

— Я буду там.

Я выхожу. В коридоре воздух кажется холоднее. Я чувствую, что проиграл ещё один ход, но у меня всё ещё есть час тишины и сломанные часы с монетами.

Филиппо контролирует мои утра, мои поездки в город и мои публичные жесты. Но ночь… ночь всё ещё моя.

ГЛАВА 41

ДЭЙМОН

Я жду, пока тишина проглотит весь монастырь целиком, прежде чем двинуться. Час тишины прошёл достаточно давно, чтобы дыхания выровнялись за дверями, а шаги стали редкими. И всё же я смотрю в обе стороны, прежде чем выйти из комнаты, будто сама тень может выдать то, зачем я пришёл.

Коридор встречает меня привычной холодностью камней. Я иду без спешки, но без колебаний. Я знаю карту пороков этого места: слепые повороты, колонны, где умирает свет. Я иду по самой старой части монастыря, где грехи, кажется, хранятся с большей тщательностью.

Когда я наконец добираюсь, они там.

Сломанные часы. Подвешенные, слишком красивые, чтобы стоять на месте. Лакированное дерево отражает скудный свет, выставляя напоказ традицию, которая больше не служит для отсчёта времени. Стрелки неподвижны, застыли, будто ждут, что кто-то вырвет секрет, который они хранят.

Я провожу пальцами по боку, ища ногтем щель, которую описала Ирене. Прорезь минимальна, миллиметрово продуманный вырез в тени дерева. Я задерживаю дыхание и нажимаю на защёлку. Щелчок происходит — тихий и сухой.

Я жду мгновение, пытаясь услышать, есть ли какой-то звук в коридоре. Ничего. Затем открываю. Металлический запах поражает меня первым. Внутри монеты сложены с высокомерной небрежностью.

Я сую руку. Металл холоден, но количество согревает мою ладонь за секунды. Я беру горсть, закрываю отделение с той же осторожностью и возвращаюсь в свою комнату с кровью, бегущей быстрее, чем шаги.

Ощущение, что у меня есть что-то конкретное, — это тип облегчения, которое я почти забыл, каким бывает. Ночь, кажется, сотрудничает со мной, проглатывая любой шум. Когда я вхожу, я осторожно закрываю двери.

Монеты падают на кровать с тяжёлым звуком. Я беру лупу, сажусь на край кровати и подношу первую к свету. Кручу между пальцами, осматриваю край и отметки. Воздух становится плотным, когда я нахожу: герб с орлом, отчеканенный на серебре.

Ндрангета.

Я беру другую монету, затем ещё одну и понимаю, что они все одинаковы. Я застываю. Часы — это не просто тайник; это алтарь дани. Ндрангета здесь, внутри, действует под носом у всех. И мой отец никогда ничего не говорил.

Нет записи о разрешении. Нет известного соглашения. Нет официальной причины для существования калабрийских монет в монастыре, который притворяется, что живёт вдали от мира.

Когда Филиппо говорил об «Ордене», он говорил о Ндрангете, как о религиозном институте? Или есть другие семьи, за сутанами, провозглашаемые как Орден?

Вещи начинают проясняться опасным образом. Это не полный ответ, но это луч света. И, неизбежно, имя всплывает в моей голове: Дарио Мартино, их Капо. Но почему? Нет прямой связи. Они наши союзники. Даже если Адриано и я приказывали убивать калабрийских солдат в определённых районах, это не означало войны.

Это всегда было языком. Порез, чтобы напомнить им, что граница существует — извращённая форма уважения. Ндрангета не ступила бы на эту территорию без причины. Если она здесь, то потому, что хочет чего-то.

Или потому, что у неё уже есть что-то.

Что у них есть здесь, внутри? И более того: что монастырь им должен?

Я спокойно собираю монеты, хотя голова хочет бежать. Спокойствие — это тоже выживание. Я прячу всё там, где никто не видит. Запираю и проверяю дважды. Я чувствую ключ, прижатый к моей коже под рубашкой — холодное напоминание. Если Маттиа ничего не нашёл там, снаружи, я продолжу копать здесь, внутри.

Беспорядочные шаги приближаются к моей двери. Иезавель. Я узнаю её отчаянные шаги. Она была достаточно быстра, но ей определённо не нужно этого знать.

— Ты опоздала — говорю я.

Она входит, ища стену как опору. В плечах есть скованность, которая выдает боль, которую она пытается скрыть. Я не спрашиваю, что болит. То, как ткань трётся о кожу, — достаточное объяснение.

— Решила, что будет безопаснее подождать, пока все уснут — отвечает она.

Я закрываю дверь и запираю. Щелчок защёлки заставляет её вздрогнуть. Я наступаю, блокируя любой путь к бегству. Прижимаюсь к ней, потому что слишком много пространства даёт иллюзию выбора. Она теряет равновесие и снова ударяется спиной о стену. Дыхание срывается. Я слышу, регистрирую и игнорирую. Не из жестокости, а потому что не могу позволить себе право смягчаться. Боль здесь, как показано, была разменной монетой, используемой всеми.

Я прижимаю предплечье к стене рядом с её лицом, вторгаясь в её пространство.

— Ты принесла то, что я просил?

Она отводит взгляд. Всегда отводит. Она ещё не усвоила, что отводить взгляд только подчёркивает вину. Её рот привлекает моё внимание, и мне не нравится, сколько усилий мне нужно приложить, чтобы отвести взгляд. Она протягивает руку и отдаёт мне кучу бумаг, карточек и записей. Вещи, которые пахнут шкафом и жизнью, закончившейся с насилием. Я беру всё без нежности.

— Зачем вы заперли дверь? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами, просматривая содержимое, больше внимания уделяя тому, чего не хватает, чем тому, что есть.

— Никто здесь не уважает чужую комнату.

Только когда я отстраняюсь, я замечаю, как она смотрит на меня. У Иезавель нет способности скрывать взгляд; она пытается, но любопытство всегда просачивается сквозь какую-нибудь щель. На мне тёмная тонкая рубашка, без жёсткости сутаны. Я чувствую тяжесть её взгляда — разочарованную попытку вписать меня в образ «священника».

— Почему вы так… одеты? — спрашивает она, дискомфорт, кажется, борется с её собственной храбростью.

— Как? — возвращаю я, не поднимая головы.

— В майке без рукавов.

— По той же причине, по которой ты в ночной рубашке. Пора спать — отвечаю я.

Я сажусь на кровать, матрас скрипит под тяжестью. Раскладываю бумаги на одеяле, глаза бегут по строчкам со скоростью того, кто ищет изъян в структуре.

— Нашли что-то? — спрашивает она.

— Не твоё дело. — Я не утруждаю себя притворным терпением. — Это было всё, что было в шкафу?

Я поднимаю взгляд только для того, чтобы подтвердить то, что уже подозреваю: она что-то скрывает. Это простой инстинкт. То, как она задерживает дыхание, когда я спрашиваю о шкафу; то, как её рука не находит покоя, будто она что-то оставила позади.

Она перечисляет одежду, нижнее бельё и бесполезные детали, пытаясь перетянуть меня на ту территорию, где чувствует себя в безопасности: разговоры и объяснения.

— Мне следовало принести это всё вместе? Что мы ищем? Если скажете, я могу помочь и…

— Ты уже заработала очки сегодня, будучи полезной — обрываю я. — Не вычитай их, потому что не можешь держать язык за зубами.

Я собираю вещи и засовываю их в ящик, с силой закрывая его. Когда я поворачиваюсь, я скрещиваю руки. Это не театр; это необходимость, чтобы она поняла: я не торгуюсь из-за границ.

— Давай проясним кое-что: мы ничего не ищем — Иезавель судорожно сглатывает. Мне нравится видеть момент, когда реальность пронзает её, как лезвие, и заставляет тело подчиняться раньше разума. — Даже не существует «мы». Существует: я хочу, а ты делаешь. Если я прикажу тебе прыгнуть с колокольни, ты прыгнешь и не будешь задавать вопросов, поняла? Не важно, насколько безумным это покажется, величайшее безумие будет в том, что ты меня ослушаешься.

Я делаю два шага. Она отступает насколько может, прежде чем снова находит стену. Мне не нужно повышать голос.

— Я тебе не друг — продолжаю я, — и думаю, ты это уже поняла, да? Мне всё равно, выгонят тебя из монастыря или нет. Мне всё равно, есть ли у тебя проблемы с Шарлоттой. Если я останусь без помощницы, найдётся бесчисленное множество других монахинь, способных тебя заменить.

Я позволяю фразе упасть, целой и дикой. Она должна перестать романтизировать что-либо во мне. Пока она пытается дышать, не дрожа, я думаю о том, чего она ещё не заметила: послушание, которого я требую, нужно не только для того, чтобы держать её под контролем; это нужно, чтобы держать под контролем себя. Если она продолжит путать любопытство с преданностью, она окажется там, где не должна. И в следующий раз её удержит не холодная стена, а тяжесть того, что я не могу позволить случиться снова.

— Хорошо, падре — соглашается она. Тон послушания меня удовлетворяет.

Она двигается к двери, будто спасается от пожара. Я позволяю её руке коснуться ручки, её телу наклониться к выходу, и затем режу воздух своим голосом.

— Я не говорил, что ты можешь идти. — Иезавель замирает. Тишина растягивает риск её существования здесь, внутри. Я произношу её имя, заставляя её вспомнить, где она и с кем. — Вернись. — Она возвращается без ответа. Осторожные шаги, будто каждая половица — ловушка. Когда она останавливается передо мной, запах её страха сильнее любых духов. Это воодушевляет меня. — Спиной.

— Что я… — Она колеблется. Я вижу изъян в её храбрости. Я приподнимаю бровь, и вопрос умолкает, прежде чем стать привычкой. — Повернись. — Тон выходит резким. Иезавель поворачивается, глядя на дверь как на возможный выход.

— Хорошо.

Я приближаюсь. Близость — это контроль, который не требует криков. Мои руки поднимаются по плечам к затылку. Её кожа покрывается мурашками от моего прикосновения, и я ненавижу это замечать — ненавижу знать, что её тело отвечает с искренностью, которой у рта нет.

— Простите, я… — Она дёргает плечами, пытаясь извиниться.

— Тихо.

Я отодвигаю волосы вперёд и отодвигаю ткань лямок с грубой осторожностью. Иезавель придерживает рубашку на уровне груди — автоматический жест той, кто всё ещё цепляется за мораль, как за доспехи. Я не спорю об этом.

— Что вы делаете? — Её голос согрет стыдом.

Я не отвечаю. Моё внимание на следах. Мои пальцы находят текстуру воспалённой кожи: розоватое, которое выдаёт начало заживления. Это не чисто. Это последствие. На мгновение меня поражает вывод, настолько простой, что бесит: я зашёл слишком далеко.

Не от раскаяния. Я не раскаиваюсь. Я просто признаю, когда что-то теряет полезность. Кончик моего пальца спускается по краю раны, измеряя ущерб с разумом того, кто видел, как кровь высыхает в худших местах.

— Думаю, я слишком сильно нажал на газ — бормочу я, больше себе, чем ей.

Иезавель отступает, когда я нажимаю нечаянно — или, возможно, намеренно. Боль заставляет её напрячься, и я слышу, как дыхание срывается. Она пытается превратить это в разговор.

— Это извинение?

Я почти смеюсь. Её наивность оскорбительна, будто в мире есть место для нежности.

— Извинения и раскаяние идут рука об руку — говорю я холодно. — А я не раскаиваюсь ни в чём, что говорю или делаю.

— Ни в чём? — настаивает она.

Моя рука останавливается. Вопрос попадает в точку, которая не заслуживает воздуха. Последовавшая тишина — не нерешительность; это сдержанность. Иезавель понимает тишину как разрешение, поэтому я меняю направление. Прямо.

— Ложись на кровать животом вниз.

Она повторяет, ошеломлённая.

— Лечь на кровать?

— Боже… почему ты всё подвергаешь сомнению? — Моё раздражение вырывается.

Я развожу руки возле лица в нетерпеливом жесте и ненавижу себя за то, что помню, где эти руки были прошлыми ночами — помню, чем это почти стало и чем не может стать снова. Моё тело вибрирует от воспоминания.

Иезавель подчиняется. Забирается на матрас с осторожностью и отдаётся подушке. Запах комнаты поглощает её: дерево, ткань, бумага и моё присутствие. Она напрягает мышцы при каждом движении. Я иду к шкафу, беру баночку и возвращаюсь.

Тишина тяжелеет. Иезавель задерживает дыхание.

— Дэймон?

— Я не буду тебя душить — отвечаю я сухо. — И не в хорошем смысле.

— Есть хороший смысл в том, чтобы душить кого-то?

Короткий смех вырывается у меня.

— Иногда я забываю о твоей невинности — говорю я.

Моё внимание падает туда, где её тело выдаёт остальное: на ноги, которые напрягаются под тяжестью на кровати. Когда она пытается приподнять корпус, я толкаю её обратно широко раскрытыми, твёрдыми руками, без нежности. Это не ласка. Это приказ.

Её тело поддаётся на матрасе с бесполезным сопротивлением. Напряжение в её мышцах — как предупреждение, которое я получаю с первого дня: она не умеет подчиняться без вопросов, или принимать без понимания. Она не умеет молчать, даже когда это единственное, что её спасёт.

Я открываю маленькую баночку и наношу холодный гель на повреждённую кожу. Она вздрагивает всем телом, будто само тело выдает, насколько оно ещё живо, несмотря ни на что. В глубине души я знаю, что делаю. И это не для того, чтобы вылечить её.

Я распределяю с достаточным давлением, чтобы не казаться нежным. Я не предлагаю прорех. Пока мои пальцы проходят по следам, я чувствую её непроизвольные спазмы — в том, как она задерживает дыхание и выпускает его низким звуком.

— Ай… — бормочет она, приглушённо в подушку. — Что это?

Я подношу баночку к её лицу, чтобы она видела.

— Поможет заживлению твоей спины. Это выглядит совсем не красиво.

Она поворачивает лицо, будто слово «красиво» открыло пространство для нелепой надежды.

— Лекарство?

— Ранозаживляющее — поправляю я сухо.

Я возвращаюсь к работе. Мои руки остаются тяжёлыми, потому что я не умею прикасаться иначе. Или, возможно, умею, но выбираю не показывать. Пальцы спускаются по боку, находя более чувствительные места, и я нажимаю, навязывая свой ритм её коже.

Иезавель кусает губу. Я замечаю и игнорирую.

Комната становится тихой так, что это не покой; это замирание. Она пытается понять, что это значит. И я уже знаю, к какому выводу она придёт, потому что человеческий разум любит превращать любой функциональный жест в чувство.

Я делаю это не из раскаяния. Я делаю это, потому что мне нужно, чтобы она продолжала стоять на ногах, зная, что полезна. И по причинам, которых я, возможно, не знаю.

Она нарушает тишину голосом более тихим, почти осторожным:

— Почему?

— Потому что ты слишком легко выводишь меня из себя — отвечаю я. — И в следующий раз, когда я буду тебя пороть, я не хочу, чтобы ты умерла.

Её тело напрягается. Я сжимаю пальцы сильнее, чем нужно, только чтобы она не забывала, где находится.

— Думай об этом как о том, чтобы вырвать цветок с корнем, а потом полить его в ожидании другого — продолжаю я холодно. — Только чтобы вырвать снова.

Она задерживается с ответом.

— Падре? — зовёт она, колеблясь.

— Да? — Мой голос несёт лезвие нетерпения.

— Откуда вы родом? Я имею в виду… до того, как приехать сюда, в Ломбардию.

Я молчу несколько секунд. Мои руки замедляют ритм, и я ненавижу, что она это замечает. Ненавижу, что простые вопросы открывают двери, которые я держу запертыми.

— Ты не замолчишь и не перестанешь настаивать, да?

Мой вопрос выходит хриплым. Это мой способ сказать, что есть места во мне, куда Иезавель не войдёт — ни с любопытством, ни с невинностью, ни с этой привычкой думать, что за каждой жёсткой вещью скрывается сердце, ждущее, чтобы его открыли.

— Я просто… хотела узнать о вас немного больше.

Я продолжаю водить руками по её спине, распределяя пасту с силой, необходимой, чтобы жест не спутали с нежностью. Тишина служит мне лучше, чем любое объяснение, но у Иезавель есть проклятая потребность заполнять пустоты вопросами, будто каждая пустота — это приглашение.

— Я родился во Флоренции — отвечаю я, не глядя на её лицо. Мой голос выходит нейтральным, как бюрократическая запись. — Оттуда уехал в Калабрию. Семинария, после университета.

Она оживляется. Слово «университет», кажется, вырывает из меня человечность, которую она настаивается искать.

— Университет? Кем вы стали?

Я нажимаю немного сильнее там, где не должен был, по неосторожности… или желанию закончить разговор. Она извивается и хватается за одеяло с силой, будто ткань — единственное безопасное место в мире.

— Неважно.

— Больно! — возмущается она.

— Считай это вторым наказанием.

И всё же я немного уступаю. Не из жалости, а потому что кожа воспалена, и избыток привлечёт внимание завтра. Монастырь замечает раны с тем же голодом, с каким пожирает грех. Она глубоко дышит, восстанавливая дыхание. И настаивает.

— А ваша семья? Вы часто их видите?

Вопрос попадает в место, которое не кровоточит снаружи, но кровоточит всё равно. Я не останавливаю движение рук сразу, только чувствую импульс. Ненавижу, что послушница может прикоснуться туда, куда даже я не осмеливаюсь прикоснуться.

— У меня нет семьи — отвечаю я слишком быстро. Слишком коротко. Дверь, которая хлопает.

Она не понимает предупреждения.

— Что с ними случилось?

Я отстраняюсь. Встаю с кровати, и матрас возвращается в норму. Расстояние между нами снова возникает — единственное, что держит меня функциональным.

— Хватит вопросов, Иезавель.

Говорю я с нетерпением. Если я позволю ей продолжать, она начнёт верить, что здесь есть место для связи или истории. А это то, чего я не могу позволить.

Она поправляет лямки ночной рубашки с осторожностью — каждый сантиметр кожи напоминает о том, что произошло. Я вижу, как усталость падает на неё, как тяжёлое одеяло: день был долгим, кровь всё ещё в воздухе, а Мерида стала просто именем, используемым для притворного сострадания.

— Епископ Филиппо… он устроит какие-нибудь проводы для Мериды?

Я отворачиваю лицо, избегая смотреть на неё. Иду в ванную и пускаю воду, смывая весь день. Возвращаюсь с мокрыми руками и вытираю их о брюки.

— Когда подтвердят самоубийство, её похоронят только в присутствии могильщика. И больше никого.

— У неё никого нет.

— Была — поправляю я, обрезая любую попытку романтизировать трагедию. — Она мертва. И если бы ты прыгнула с колокольни в тот день, сейчас ты составляла бы ей компанию.

Она хмурится, защищаясь.

— Я уже говорила, что не собиралась прыгать.

Я смеюсь кисло. Она настаивает на том, чтобы верить, будто намерение диктует конец.

— Тебе не нужно было бы проявлять инициативу. Немного ветра и этой твоей привычки делать глупости было бы достаточно.

Она обвиняет меня взглядом, напоминая о боли, об ударе о камень.

— Вы схватили меня за шею, душили и бросили о стену. Это не спасение.

Я выдерживаю взгляд, достаточно, чтобы она почувствовала, что я не отступаю. Отвечаю с цинизмом, который поддерживает мои решения.

— Видишь? Это один из хороших смыслов душить кого-то. — Она распахивает глаза. Шок смешивается с ужасом; Иезавель всё ещё верит в чистоту, в то, что форма так же важна, как и результат. — У меня уникальный способ помогать людям — завершаю я без иронии. Я иду к двери и поворачиваю ключ. Щелчок защёлки окончателен. Я открываю дверь с фальшивой любезностью. — Шея — самая важная точка равновесия твоего тела. Если бы я схватил тебя за руку, ты бы потеряла равновесие на доске и разбилась об пол.

Я указываю на коридор. Она колеблется на пороге, с чем-то застрявшим в горле.

— А завтра?

Я держу руку на двери, держась за косяк, будто это единственная твёрдая точка в этом месте.

— Я сообщу, когда ты понадобишься. В остальном — будет просто очередной день в раю, Иезавель.

Я позволяю иронии опуститься между нами — сухому листу, падающему перед тем, как ночь закроет рот всему, что я не могу позволить случиться снова.

ГЛАВА 42

ДЭЙМОН

Она опаздывает.

Я замечаю это ещё до того, как слышу её оправдание. У монастыря есть свой способ выдавать спешку: шаркающие шаги, затаённое дыхание, та чрезмерная осторожность того, кто пытается не быть замеченным — и привлекает ещё больше внимания.

Я оставляю дверь незапертой нарочно. Звук её обуви, царапающей пол, доносится до меня, пока я продеваю ремень в шлёвки. Это механическое движение, но я чувствую её взгляд, как руку на своей одежде. Мне не нужно поворачиваться, чтобы знать, куда она смотрит.

Иезавель пытается спрятаться за дисциплиной, но тело всегда выдаёт то, что разум отрицает.

Пряжка ремня защёлкивается с сухим щелчком, и, закончив, я поднимаю взгляд. Она стоит у кровати, будто вторглась в запретный храм.

— Понравился ремень? — спрашиваю я. Это не приглашение, это констатация.

Она быстро поднимает лицо, будто я дёрнул её подбородок невидимой верёвкой. Ответ выходит сбивчивым, горячим. Я узнаю этот паттерн: Иезавель отвлекается, затем пытается казаться чистой. Всегда в таком порядке. Но у неё это получается всё хуже.

— Хм… я просто… засмотрелась.

Я оглядываю её с головы до ног, подтверждая очевидный диагноз.

— Конечно, засмотрелась — возвращаю я кисло. Беру воротник сутаны с кровати и спокойно поправляю его. Приглаживаю волосы руками. — Выспалась?

Я слышу её замешательство. Она пытается понять, ненавижу ли я её или притворяюсь человечным — бесполезное различие, поскольку оба чувства сосуществуют. Я пересекаю комнату к ванной, позволяя голосу эхом отразиться, чтобы обозначить расстояние.

— Я думала, я вам безразлична — решается она.

— Так и есть — отвечаю я просто. — Но мне нужно, чтобы сегодня ты была внимательна для одного дела. Хорошо выспаться — это минимум, чтобы не испортить то, что я велю тебе сделать.

Я умываю лицо, чувствуя, как кожа остывает. Холод расставляет всё по местам. Снаружи я знаю, что она обводит комнату взглядом.

— Дело?

— Поговорим об этом позже. На следующей неделе у нас будет пасхальное мероприятие.

— Это что-то хорошее, как вы думаете? — Она пытается ухватиться за то, что «хорошо», будто это якорь.

Я делаю паузу. Правда требует этого.

— Я не люблю людей. Они слишком проблемные.

— Не любите… людей?

Я слышу неверие в её дыхании. Она не привыкла слышать, как священник признаёт то, о чём все думают. Именно тогда я замечаю неправильную тишину: лёгкий шум ткани, звук того, кто приседает. Она увидела. Книга у подушки — «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейда — не должна была там лежать, но у меня не было терпения её прятать. Или, возможно, я хотел, чтобы она увидела.

— Именно это я и сказал, послушница!

Я слышу её испуг. Иезавель замирает, но не выпускает книгу. Она притворяется, что это просто любопытство, что это ничего не значит, пока её пальцы проходят по странице, где перьевая ручка отмечает ответ, который она открывает, не понимая: «Всякое удовольствие эротично».

Мне не нужно читать фразу, чтобы знать, какая она. Она открывает именно на закладке, которую я сделал раньше.

Воздух в комнате меняется — на секунду больше тишины, затаённое дыхание, молчание, наполненное виной. Иезавель умеет превращать любой минимальный жест в признание: рука, которая колеблется, взгляд, который задерживается там, где не должен, кончик пальца, который проводит по странице, будто может почувствовать текстуру греха.

Я застываю на пороге, наблюдая за ней. Монастырь научил меня, что почти никто не обращает внимания на очевидное; только на скандальное. А Иезавель, даже когда пытается быть незаметной, родилась скандальной, будто готова лопнуть изнутри.

— Понравилось чтение? — Мой голос режет комнату.

Она поднимает голову. Испуг увеличивает её глаза, и книга дрожит в её руках, прежде чем она отодвигает пальцы, будто обожглась. Я закрываю расстояние между нами, забирая улику.

— Я… — начинает она, но я никогда не даю ей закончить. Оправдание — кратчайший путь ко лжи.

Я беру книгу и закрываю её, раздавливая отмеченную страницу. Я чувствую её импульс — почти незаметный — удержать её. Не из бунта, а из тёмной потребности увидеть себя отражённой в этих идеях.

Я закатываю рукава рубашки до середины предплечья — автоматический жест, больше от дискомфорта, чем от стиля. Утренняя жара начинает усиливаться, и я ненавижу жару; она слишком многое обнажает. Я приподнимаю бровь, измеряя красноту на её лице, будто термометр.

— Тебе стыдно читать… это? — Я покачиваю экземпляр в воздухе.

— Я знаю, что не должна была трогать его — говорит она быстро, пытаясь купить снисхождение.

— Какая разница.

Важна сцена: она предлагает себя ошибке, ожидая, что я решу наказание. В этом есть естественный порядок — иерархия, которую она понимает телом раньше, чем разумом. Она воспринимает моё молчание как разрешение сесть на кровать, слишком прямо, руки сложены, притворяясь дисциплиной, ожидая приговора.

— Вы не будете… ругаться со мной?

Я позволяю секунде тишины пройти, просто чтобы увидеть, как она теряется в ней.

— Мне очень нравится идея, но я чувствую, что это пустая трата времени. Думаю, порка действует эффективнее.

Шок мгновенен. Она пытается решить, угроза это, шутка или воспоминание. Проблема в том, что для неё всё это смешивается.

— Я больше не буду… трогать ваши книги — обещает она.

— Не обещай того, что не сможешь сдержать — обрываю я с отеческой скукой. — У тебя особый талант обманывать себя собственным ртом.

— Вы сомневаетесь во мне?

Я иду к полке и ставлю книгу на выбранное мной место, где я могу её видеть.

— Я сомневаюсь, что ты способна контролировать своё любопытство.

Она замолкает. Её молчание на этот раз — признание. Я пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать Фрейда с послушницей. Я пришёл, потому что мне нужно кое-что сделать, и мне нужен инструмент. Она — мой инструмент.

И, возможно, я путаю инструмент с едой.

— Будь по-твоему. Ты нужна мне для одного дела.

— Сегодня?

Я соглашаюсь подбородком.

— После часа тишины, на самом деле. Это лучшее время.

Я объясняю логику. Иезавель работает лучше, когда думает, что следует плану, а не просто подчиняется капризу.

— Филиппо больше занят по утрам — продолжаю я, — но не то чтобы он бродил посреди ночи без дела. Иногда он занимается тем, что готовит официальные дневники монастыря для отправки в Ватикан, и мать Франческа обычно помогает ему… но он делает эту работу только раз в неделю. И на этой неделе она уже была.

Она слушает очень внимательно. Её любопытство превратилось в голод.

— Что вам нужно, чтобы я сделала?

Я скрещиваю руки. Свет из окна делает всё чётким: её всё ещё горячее лицо, напряжённую позу, то, как она пытается сохранять маску монахини, пока тело ведёт себя как нечто иное.

— Мне нужно, чтобы ты взяла для меня книгу в библиотеке.

Я сажусь рядом с ней, достаточно близко, чтобы чувствовать её запах и заметить точный момент, когда она замечает мой — сладкий, слишком чистый для этого грязного места. Она опускает взгляд на мои колени, на линии моих пальцев. Я знаю, куда её разум хочет пойти. Я также знаю, как перерезать путь, хотя не хотел бы.

— Почему вы сами не возьмёте? — спрашивает она, пытаясь звучать практично.

Я смотрю на неё.

— Потому что для этого ты здесь.

Фраза повисает как приказ и истина. Нет никакого «мы» в этом. Есть функция. Есть фигура, которую я двигаю, чтобы руки, которые важны, оставались чистыми. Иезавель моргает, пытаясь осмыслить своё место в этой истории. Возможно, это первый настоящий шаг веры, который она делает. Не в Бога, а в меня.

А у меня нет времени на то, что это значит.

Но я всё ещё спрашиваю себя: что бы смогло сломить веру Иезавель?

Я протягиваю ей отвёртку и шпильку, которые она держит с осторожностью. Она хочет безопасности, гарантии, а я не даю ничего из этого. Я даю только путь.

— Я даю тебе способы получить то, что я хочу. Но, по правде, мне всё равно, как ты войдёшь или как выйдешь… пока ты принесёшь то, что я хочу.

Она судорожно сглатывает, будто мои слова имеют физический вес. Иезавель не нравится, как я говорю, потому что в этом нет ни комфорта, ни обещания.

— Что случится, если… меня там поймают? — спрашивает она, голос сломан стыдом.

Я смотрю в потолок, ища терпение, которого у меня нет. Ненавижу вопросы, которые пытаются переложить на меня ответственность, которая не моя.

— Не задавай мне таких вопросов.

Она дышит, но её храбрость хрупка. Иезавель всё ещё верит, что опасность приходит с предупреждениями, будто я могу сложить мир, чтобы защитить её. Я мог бы, возможно. Но это не то, что я делаю. Это не то, кем я являюсь, хотя, как ни странно, я чувствую себя вынужденным делать это ради неё.

— Я рискну, пойдя туда… — начинает она, попытка напомнить мне, что она тоже человек, что чувствует страх.

Моя улыбда появляется в уголке рта — маленькая, холодная.

— Тогда просто молись, чтобы тебя не поймали.

Я говорю это как совет, но это предупреждение. Если её поймают, наказание падёт не на меня. Оно падёт на неё. И именно поэтому она подходит: потому что она выдерживает. Она подчиняется, даже дрожа. Идёт до конца, даже без гарантий. И я не могу позволить себе роскошь спасти её, когда мне нужно, превыше всего, то, что спрятано в той комнате.

В конце концов, я обещал Маттиа убить всех здесь, когда закончу.

Иезавель в списке.

ГЛАВА 43

ДЭЙМОН

Я просыпаюсь сидя на кровати, прислонившись к изголовью, глядя на стену с упорством того, кто пытается вырвать у неё ответ. Но она возвращает мне то же самое, что небо даёт мне со смерти Алессандры: ничего. Тишину, которая настаивает на том, чтобы маскироваться под покой. Я знаю разницу. Покой — это выбор, а это не то, что у меня здесь есть.

Я должен быть снаружи. Этим утром я пошёл к месту встречи с Маттиа, и оно было пустым. Впервые нет записки, инструкции, крошки контроля. Ирене была ясна: «Маттиа сказал, что сейчас это небезопасно. Ты узнаешь время, когда его встретить».

Небезопасно. Там, снаружи. Если бы здесь было опасно настолько, что мне пришлось бы вернуться, Маттиа уже сказал бы. Он сделан из точности; он не бросает нить, когда знает, что кто-то может на ней повеситься. Тем более, когда этот кто-то — я. Сообщение Ирене — это предупреждение о нём. Будто Маттиа говорит мне, что происходят вещи и пока я должен терпеть.

Я ненавижу терпеть. Меня лепили не для ожидания обстоятельств. Меня лепили, чтобы быть обстоятельством.

Отсутствие Маттиа заставляет меня смотреть на доску. Присутствие Ндрангеты здесь — это изъян в моём рисунке. Я чувствую символ орла как отметину под кожей. Именно это заставляет меня смотреть на эту стену: мне нужно понять, что они здесь делают. Я должен быть более эффективным. Моя эффективность — единственное, что всё ещё принадлежит мне.

Они не могут быть причастны к смерти Алессандры. Адриано никогда не позволил бы Дому Ордена прикоснуться к кому-то из его крови. Это не о любви или семье. Это о чести, что в нашем мире является элегантным словом для эго.

Это о власти. Контроле. Необходимости сохранить собственный образ нетронутым перед лицом других хищников, потому что любая трещина становится приглашением.

Если Дом Ордена коснулся крови Адриано, значит, кто-то решил плюнуть на его имя и надеяться, что он проглотит. А он не глотает ничего, что не было подано им самим.

Я закрываю глаза на мгновение, глубоко вдыхаю и чувствую, как холодный воздух входит в лёгкие. Монастырь холоден, даже когда не холодно.

Стук в дверь. Не агрессивный, не робкий. Я не двигаюсь сразу; просто говорю контролируемым голосом:

— Войдите.

Появляется пожилая монахиня. Лицо, отмеченное годами, которые не были добры. Что-то в её глазах раздражает меня своей честностью. У пожилых монахинь это есть, будто они уже видели достаточно, чтобы больше не лгать себе, и всё же остаются здесь по привычке или страху.

Она входит, не поднимая головы слишком высоко, привыкшая спрашивать разрешения даже у своей тени, и говорит:

— Пришёл священник, который хочет осмотреть монастырь. Я сказала, что Филиппо нет, потому что он уехал в город. Но он сказал, что уезжает очень скоро.

Я чувствую, как усталость пронзает меня, как лезвие. У меня нет настроения изображать святость.

— Скажите, что никого нет.

— Просто я уже сказала, что пойду позову вас, падре Дэймон — отвечает она, почти извиняясь за собственное существование.

Я медленно вдыхаю. Ошибка здесь — это риск. Мне нужно поддерживать персонаж.

— Скажите, что я занят. — Я понижаю голос, будто смена тона может исправить ущерб.

Она поднимает глаза, лишь настолько, чтобы мельком взглянуть на меня. Колеблется в невозможной позиции, которую я сам создал.

— Что мне тогда делать? Попросить его уйти?

Я молчу.

Я хочу сказать да. Но не могу. Он пришёл не просто так. Информация требует контакта.

Я смотрю в потолок на мгновение, будто Бог там и может одолжить мне терпение. Наконец, говорю с досадой, которая меня бесит:

— Скажите, что я буду через две минуты.

Монахиня улыбается, облегчённо. Делает маленький шаг назад и говорит с той тренированной формальностью, которая всегда кажется мне ритуалом подчинения:

— Да, падре. Благословите.

Я отвечаю на жест с той же механичностью, с какой отвечаю на всё здесь.

— Да благословит вас Бог.

Когда она выходит, я встаю. Тело жалуется; я не сплю по-настоящему с тех пор, как Алессандра умерла. Бывают ночи, когда я закрываю глаза, но остаюсь бодрствующим внутри. Сон — это роскошь, предназначенная для тех, кому не нужно следить за собственной бездной.

Я одеваюсь быстро, но без видимой спешки. Поправляю сутану, воротник и контроль.

Я выхожу. Монастырь уже проснулся — маленький город внутри большой лжи. Я иду, сохраняя позу того, кто принадлежит этому месту, даже зная, что я чужеродное тело. Я не пересекаюсь с Иезавель. Это не должно иметь значения настолько, чтобы я заметил. Но я замечаю её отсутствие. Она — переменная, которую я не просил, но которая вошла в уравнение, может изменить результат и поэтому является потенциальной проблемой.

Я иду до главного зала. Ожидаю привычную сцену: выровненные скамьи, свет, фильтрованный витражами, маленькие люди, пытающиеся вписаться в освящённую идею. Но в конце последней скамьи сидит Данте. Он занимает пространство с той нахальной фамильярностью того, кто никогда не спрашивает разрешения. Он не молится; он наблюдает.

Мой первый инстинкт — раздражение. Второй — тревога. Данте не появляется без намерения. Я чувствую, как челюсть напрягается.

— Без шансов.

Данте выглядит развлечённым, что бесит меня больше, чем оскорбление.

— Но шансов на что? На это? Только если я начну работать в этом монастыре рядом с вами, падре.

Злость загорается во мне, как спичка. Не от провокации, а от наглости того, что он здесь, дышит этим воздухом, ступает по этим камням. У Данте нет разрешения входить в мой личный ад без оплаты цены.

Я поворачиваюсь спиной, ничего не говоря. Начинаю идти, навязывая шаг того, кто не даёт выбора. Бросаю через плечо, не снижая скорости, как простой приказ:

— Иди. Сейчас.

Я не жду ответа. Слышу его шаги позади себя. Мы пересекаем коридоры с осторожностью тех, кто знает, где есть глаза, но со спешкой тех, кто знает, что если остановиться — взорвётся. Монахини наблюдают за нами мельком; никто не спрашивает. В этом месте все научились не спрашивать, когда что-то выглядит как власть.

Я толкаю дверь крестильной и запираю её. Запах чистой воды и старого воска вызывает у меня странную тошноту, будто чистота — это оскорбление.

Когда я поворачиваюсь, я в ярости. Это не театральная злость; это конкретная, животная злоба, потому что он не должен быть здесь. И я не знаю, как сильно это может мне навредить.

Я ненавижу не знать.

Данте поднимает руки в ленивом жесте, показывая, что не носит никакого оружия.

— Аххх, не злитесь. Это просто невинный визит.

Я делаю шаг вперёд. Мои глаза не отводят взгляда.

— Если ты навредишь мне здесь, я…

— Не важно, как сильно я тебе наврежу — перебивает он, и тон меняется, приобретая вес, который не шутка. — Всё, что я сделаю плохого, не будет достаточной платой за то, что сделал ты.

Удар точен, потому что правдив. Но правда не даёт прав. Мой моральный долг перед миром не делает Данте хозяином этого места и не даёт ему разрешения входить и выходить, будто он гуляет по своей территории.

Я проглатываю ответ, который хотел бы выплюнуть. Моя челюсть застывает на мгновение, прежде чем я могу говорить с контролем.

— Если ты не помогаешь, я хочу, чтобы ты исчез отсюда — говорю я.

Данте игнорирует приказ. Он приближается к крестильной купели и проводит пальцем по каменному краю, рисуя медленный, интимный круг.

— Хорошо — говорит он. — Есть пословица, что у каждого из нас есть свой личный ад. Мой начался в тот момент, когда ты отказался забрать Беатриче. Вытащить её из того места было миссией всей моей жизни, а у нас, мужчин, есть определённые трудности с усвоением фрустрации.

Её имя — инструмент. Он хочет, чтобы я отреагировал. И я реагирую, потому что Беатриче способна открывать трещины там, где мне нужны стены. Я прищуриваюсь, ища намерение за жестом.

— О чём ты говоришь?

Данте поворачивается немного, не полностью, будто я ненужная аудитория.

— Я спрашиваю себя, каков твой ад — продолжает он, взгляд обращается ко мне, режущий. — Было ли это убийство собственной матери, знание того, что ты никогда не вернёшь сестру, или знание того, что два неверных шага Маттиа там, снаружи, заставят тебя потерять кресло Капо.

Воздух в комнате, кажется, становится холоднее. На мгновение я колеблюсь между реальным разговором и просчитанным блефом. Данте никогда не говорит без цели. Я держу выражение лица; не даю ему удовольствия видеть моё колебание, даже если мой желудок сжимается в узел.

— Какое это имеет значение, Данте?

Он улыбается минимально, почти грустно, будто размышляет о законе природы.

— У человека есть импульс хотеть выйти из ада каждый раз, когда он в него входит. Логистически, если кто-то не прилагает усилий, чтобы выбраться из дерьма, в котором находится, это означает, что он ещё не достиг своего личного ада.

Я позволяю короткому, безрадостному смешку вырваться. Наконец понимаю структуру провокации. Он пытается вписать меня в логику искупления и страдания, будто я обычный человек.

Будто у меня был выбор.

Будто я не родился внутри пожара.

— Мой ад начался в мой первый день жизни — отвечаю я с холодностью констатации. — Я не могу из этого выйти, потому что моя жизнь была создана, чтобы функционировать в хаосе. Вне его я не способен дышать.

Данте кивает. Его лицо теряет иронию на мгновение — искреннее признание того, что есть мужчины, которых нельзя освободить.

— Имеет смысл.

Я не позволяю тишине расти. Мне нужна цель.

— Что ты здесь делаешь, Данте?

— Пришёл лично проверить, жив ли ты ещё.

Я приподнимаю брови, недоверчиво.

— Почему я не должен быть?

Данте медленно дышит. Его тон несёт Италию, улицы, мир там, снаружи, которого я не видел с тех пор, как вошёл в это место.

— Потому что вся Италия ищет преемника Адриано Константини. В конце концов, все хотят Ватикан. И скажу больше: Маттиа действительно прекрасный консильери. Никто не заподозрил правдивость медицинских документов, которые он отправил, сообщая о невозможности Адриано появляться на публике.

Информация пронзает меня с весом. Я чувствую, как моё внимание обостряется, будто я провёл дни голодным и кто-то наконец бросил мясо на стол. Отсутствие Маттиа, сообщение Ирене — всё обретает другой смысл. Я ненавижу, что меня не было там, чтобы контролировать каждое движение, но признаю компетентность моего консильери с твёрдой ясностью.

— Для этого он и нужен — говорю я, больше себе, чем ему. — Чтобы решать проблемы.

Данте ходит по комнате, осматривая священное искусство, будто оно может рассказать ему какую-то правду.

— Ты представляешь, сколько предлагают за любую информацию о твоём местонахождении?

Я не отвечаю с удивлением. Притворяясь, что ничто не задевает, и сохраняется власть, поэтому я отвечаю с безразличием.

— Это не важно.

Понимание приходит, как незаметный нож. Маттиа исчез не по ошибке; он исчез по стратегии. Он ждёт, пока пыль осядет, чтобы снова действовать в тенях. Это тот тип плана, который я уважаю и ненавижу, потому что он напоминает мне, что как бы я ни был Капо, я всё ещё завишу от чужих рук, чтобы выжить.

Я смотрю на Данте с жёсткой челюстью, а рядом с ним чистая вода в крестильной купели блестит как ирония. У меня нет желания преклонять колени ни перед чем, только разбить что-то, потому что реальность сжимает мою шею, а монастырь не предлагает воздуха; только стены.

— И что я значу для Люциуса, живой или мёртвый? — спрашиваю я тихо, но напряжённо. — Если бы он действительно хотел видеть меня целым, он уже дал бы мне информацию о том, кто действует в этом монастыре.

Данте наклоняет голову с тем блеском того, кто считает себя всегда на шаг впереди, даже увязнув по шею в собственной грязи.

— Люциусу всё равно, жив ты или нет. Но мне есть дело. Потому что именно ты поможешь мне вытащить Беатриче оттуда, так что твоя задача — оставаться в живых, Константини — говорит он спокойно, пытаясь звучать выше, но я чувствую нерв под поверхностью.

Имя моего Дома в его устах — оскорбление. Не потому что он не может его произносить, а потому что он использует его так, будто оно его, будто может тереть мою родословную мне в лицо и напоминать, кем я должен быть. Его намерение ясно: свести всё к Беатриче. Превратить мою кровь, мою боль, мою войну в инструмент для своего навязчивого желания.

Я издаю смешок — хриплый, сухой звук.

— Конечно. Беатриче. Как я мог забыть.

Данте не реагирует на моё презрение; он ожидал его. Это заставляет меня хотеть сжать его шею, пока эта уверенность не исчезнет с его лица.

Я глубоко дышу, ища контроль.

— Я хотел бы поговорить с Люциусом — говорю я с твёрдостью того, кто решает по необходимости, а не по желанию.

Смех Данте мгновенен, насмешлив, почти детский в своей удовлетворённости.

— Он не хочет.

Ответ — пощёчина. Я чувствую, как кровь поднимается, ткань сутаны сжимается, напоминая мне, что я не свободен даже дышать так, как хочу.

— Если он что-то знает, я… — начинаю я. Фраза рождается из инстинкта вырвать информацию силой; навязать своё присутствие, как нож к горлу того, кто мне отказывает.

— Тебе следует быть благодарным, что он не продаёт информацию о тебе — обрывает он, тон меняется; перестаёт быть смехом и становится предупреждением. — Это уже достаточная причина знать, что он ещё не против Коза Ностры.

Название организации тяжелеет в атмосфере. Он произносит его как приманку, проверяя мою реакцию. Я не выдаю ничего. Я усвоил рано, что тело выдает то, что отрицает рот, и я не могу позволить себе этой роскоши.

Но фраза зажигает во мне что-то жестокое. Слово «продаёт» в связи с моим местонахождением напоминает мне, что я имею дело не со священником, а с торговцем душами.

Люциус не святой. Он, блядь, бизнес.

Удар, который я наношу по столу, непроизволен — удар, от которого комната крестильной дрожит и приносит мне горькое удовлетворение.

— Если я пойду ко дну, вы тоже пойдёте — говорю я.

Данте смотрит на меня так, будто я сказал очевидность. Он не отступает, не запугивается, просто возвращает мне реальность с жестокостью — единственным языком, который он, кажется, уважает.

— Посмотри на себя, Дэймон. Ты уже на дне. Ты на краю мира, одетый как священник, ищешь того, кто убил твою сестру. Ты не видишь?

Я застываю. Образ слишком совершенен, чтобы его отрицать: я, на краю мира, завернутый в святую ткань, будто это может остановить ад. Я чувствую металлический привкус правды, ненавидя, что она исходит от того, кого я презираю.

Я дышу, и моё тело признаёт невыгодное положение. Не в словах или позе, а в том подземном месте, где инстинкт регистрирует опасность раньше любого решения.

Люциус знает всё, что здесь происходит, даже то, чего мои глаза не видят.

Он знает, потому что монастырь — его, даже не принадлежа ему. Стены слушают для него. Люди подчиняются ему из страха, долга или веры. И я заперт в системе, которую он контролирует невидимыми пальцами.

Не зря он отец лжи.

Необходимость глубоко вздохнуть, чтобы не потерять контроль, напоминает мне, что я не цел. Я Капо, Константини, но я ранен. А раны кровоточат молча.

Данте медленно отходит, будто разговор уже выполнил свою функцию. Ему не нужно побеждать здесь; ему нужно только напомнить мне, где я нахожусь. Он идёт к двери и кладёт руку на ручку. Прежде чем выйти, он поворачивается ко мне в последний раз. Взгляд без юмора.

— Хорошо, что обещание было с Беатриче — говорит он, голос внезапно холоднее. — Потому что после того, как сдержу его с ней, я заберу твою жизнь. Я обещаю тебе.

Он уже снаружи, когда я слышу его голос снова, проходящий сквозь щель воздуха между дверью и стеной. Я всё ещё стою на том же месте, с пульсирующим кулаком и горьким вкусом его угрозы.

— Ты слишком много говоришь, Константини. Но тебе следовало бы столько же видеть, сколько говорить.

Я делаю шаг вперёд, ощупывая опасность, чтобы узнать, угроза это, предупреждение или ловушка.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я, голос твёрдый, но в нём есть нить напряжения.

— Что, возможно, тебе следует открыть глаза через три дня. Филиппо примет гостей в Доме Господа, вдали от того часа, когда поёт петух.

Информация входит, как ледяная вода, стекающая по позвоночнику. Вдали от часа, когда поёт петух. Ночь. Скрытая встреча. Люди, которые предпочитают темноту как удостоверение личности.

Я застываю. Разум организует то, что инстинкт уже знал: Филиппо не принимает никого ночью по невинности. И это было бы не в Доме Господа, если бы не включало власть, тайну и переговоры.

— Данте — зову я, но он отдаляется.

Не ждёт ответа. Не хочет ответа. Он хотел посадить семя и хочет, чтобы я сделал грязную работу по поливу. На мгновение я думаю броситься за ним, схватить за воротник и вырвать больше, чем крохи. Но я не делаю этого. У монастыря есть уши.

Я знаю, что Данте пришёл сюда ради этого: чтобы дестабилизировать меня и в то же время подвинуть в направлении, которое его интересует. И всё же я не могу избежать мысли, которая приходит — грубая, неизбежная, без элегантности.

Чёрт.

Он только что дал мне подсказки. Филиппо примет гостей через три дня, в ночное время. Это не совпадение и не благотворительность. Данте мог прийти проверить, жив ли я ещё, подпитывать ненависть вблизи, как тот, кто убеждается, что жертва ещё дышит перед забоем, но это не отменяет того факта, что завуалированно он дал мне информацию.

И я ненавижу быть должным информации ему.

Но ещё больше я ненавижу упускать возможность.

Я остаюсь в крестильной ещё на некоторое время, чувствуя, как тишина снова обосновывается. Чистая вода рядом со мной, кажется, насмехается над грязью, которая течёт под камнями монастыря.

Пазл не собран, но край начал проявляться. Я знаю, что с этого момента я не буду спать нормально, не буду дышать как раньше. Когда кто-то даёт такую нить, это потому что он уверен, что она тянет за собой нечто достаточно большое, чтобы изменить всё.

ГЛАВА 44

ДЭЙМОН

В конце дня я лежу, глядя в потолок.

Час тишины пробил, и я пытаюсь считать себя правильным человеком для приезда в этот монастырь, когда кажется, что сам акт пребывания здесь заставляет ответы исчезать. На доске мало фигур, и постепенно они складываются, формируя тень правды.

Я уже бывал в таком стрессе раньше, с возможностью выпустить пар: женщины, алкоголь и растраченные жизни. Но здесь выбор узок; единственный выход — смотреть в потолок или стену, будто они — немой психиатр.

Только два варианта: либо я успокаиваюсь, либо я успокаиваюсь.

Убить кого-то здесь опасно, алкоголя нет, а женщины настолько раздражают, что делают мой член более робким, чем холодный душ.

Кроме Иезавель.

То, как она вырывает меня из эпицентра цельности, заставляет меня ненавидеть её по большей части. Как давно у меня не было женщины, чтобы делать с ней то, что я хочу? Чтобы видеть, как она подчиняется?

Я снимаю штаны и, глядя между ног, знаю, что легкомысленных мыслей было достаточно, чтобы я встал.

Я закрываю глаза, достаю чётки из-под подушки и осторожно обматываю деревянные бусины между яичками и у основания члена, охватывая окружность. Её лицо возникает. Меня проклинают, наказывают Богом, чтобы доказать, что одна из Его невест преследует меня на пороге мысли, напоминая мне, что я приношу разрушение в Его дом.

Я приподнимаю корпус, плюю слюной на набухшую головку члена, создавая трение и ощущение бархата между моей рукой и интимной кожей.

Видела ли Иезавель когда-нибудь голого мужчину?

Образ того, как она кусает головку моего члена, растёт, и моё тело содрогается в жестоком оргазме — ответе на всё, что она провоцирует, не осознавая.

Я хочу её съесть.

Я хочу есть её целую ночь напролёт.

И ей даже не пришлось бы просить.

Я моюсь ледяной водой, пытаясь выкинуть мысль, и одеваюсь. Нахожу книгу на столе. Иезавель была здесь. Но когда?

В коридоре слышны шаги. Небезопасно оставлять её здесь, наверху, но ключ поворачивается раньше, чем я ложусь. Мне не нужно видеть, чтобы знать, что это Иезавель, пытающаяся сдержать панику бесполезными движениями, будто растирание груди может замедлить сердце. Я впускаю её; преимущество ожидания в тишине в том, что другой всегда выдаёт себя первым — Иезавель делает это с лёгкостью, думая, что одна.

Когда дверь издаёт последний щелчок и комната кажется неподвижной, я появляюсь на пороге, плечом прислонившись к стене, руки скрещены и терпение, которое я притворяюсь иметь.

— Ты слишком шумная — говорю я. Она поворачивает лицо, дыхание громкое. Думала, что найдёт меня спящим. — Книга? — спрашиваю я, но она ошеломлена.

Она распахивает глаза, будто вопрос — оскорбление тому, что она чувствует. Именно это меня бесит: она входит в мою комнату, неся отчаяние, но теряется в собственной спешке, будто мир обязан ждать, пока она соберётся с мыслями.

— Филиппо! — выпаливает она неправильное имя, слишком нервная, чтобы мыслить. Я почти улыбаюсь. Она делает шаг, и слова спотыкаются, выходя все сразу. — Филиппо знает, что ты полицейский, и подозревает тебя! О, Боже мой, он собирается… он собирается…

Её звук слишком громок для предрассветного часа, который здесь является ловушкой. Любая вибрация проходит по коридорам, просачивается сквозь щели, пробуждает любопытство и превращает закрытую комнату в трибуну с микрофоном и всем прочим. Я пересекаю расстояние между нами, прижимаю её голову к стене и закрываю ей рот рукой, прежде чем она выдаст ещё одно предупреждение. Я чувствую жар её дыхания. Она не ожидала такой силы, ни того, что я буду слишком готов.

— Тихо! — бормочу я, медленно артикулируя. Другой рукой я заканчиваю поворачивать ключ, подтверждая щелчок, и подношу палец к губам. Я держу свои глаза на её; она подчиняется только когда последствие близко.

Она не отводит взгляд, и я замечаю, как она держит всё тело напряжённым, будто любое движение может произвести звук, способный нас выдать. Это полезная реакция, и я пользуюсь ею. Я тоже не отвожу взгляд и, когда замечаю, что она остаётся тихой, застываю, всё ещё слишком близко, пока моё ухо ищет то, чего мои глаза не видят.

Шаги в коридоре доносятся чётко, и на мгновение кажется, что мы дышим громче. Несколько бессвязных слов проходят сквозь дерево — шёпот, который не складывается в целую фразу, — и затем становится очевидным то, чего Иезавель не просчитала: Франческа и Филиппо не ушли. Они бродят поблизости.

Если заметят, что её нет в дормитории, у нас будет проблема.

Я жду ещё несколько секунд, чувствуя, как её тело дрожит от нервов. Когда шаги отдаляются, я медленно убираю руку. Она дышит так, будто её вернули в мир.

Её взгляд падает на мою руку, и что-то меняется в её выражении. Это не паника. Это другое — странная пауза, будто мысль споткнулась о неожиданный вывод. Я слежу за взглядом, не двигаясь.

Но это может означать многое. Возможно, это просто прикосновение, близость, то, что я держал её так. Возможно, это просто нервозность от того, что её чуть не поймали вне дормитория.

Или, возможно, нет.

Возможно, Иезавель вошла в комнату в мой «золотой час». Возможно, она увидела больше, чем должна была, прежде чем выбежать оттуда. Вероятно, это было что-то простое: она вошла, поняла, что не должна там быть, и вышла испуганной.

Я спрашиваю с достаточной холодностью, чтобы не открывать пространство для новой истерики.

— Что случилось?

— Ничего! — отвечает она торопливо, пытаясь оторваться от стены.

Я не даю. Я зажимаю её простым жестом, без насилия. Мои глаза проходят от ног до головы, как тот, кто составляет безмолвный отчёт в поисках улик. Иезавель всегда носит что-то в теле раньше, чем в устах.

— Я хорошо знаю этот взгляд — говорю я, сокращая пространство между нами с тем же спокойствием, с каким закрываю двери и выбираю цели.

Иезавель пытается удержать собственную ложь, но её тело всегда выдаёт раньше рта. Напряжение в шее. То, как глаза убегают и возвращаются слишком быстро. Дыхание, которое выдаёт запретную мысль, бьющуюся внутри.

Я опираюсь плечом о стену рядом с её головой и позволяю телу говорить за меня. Присутствие — единственный язык, который некоторые люди понимают, когда пытаются что-то скрыть.

Большим пальцем я трогаю внутреннюю сторону нижней губы, отмечая ритм разговора и наблюдая, как она реагирует.

— Если ты не скажешь, я вырву это из тебя… и не думаю, что это будет приятно.

Я делаю паузу. Наблюдаю за лёгким движением её горла, будто каждое моё слово толкает камень в её желудок.

Я вижу страх.

Но там есть и другая реакция — та, которую она ещё не умеет называть.

Это даёт мне контроль, которого я не должен хотеть. Но я хочу.

— По крайней мере, для тебя — заканчиваю я.

Я поднимаю взгляд к потолку, будто оцениваю альтернативы, обдумываю методы. Позволяю тишине растянуться ровно настолько, чтобы она услышала собственную совесть.

— На самом деле… может, даже и будет.

Она судорожно сглатывает. Я слышу. Не потому что звук громкий, а потому что меня тренировали слышать то, что люди пытаются скрыть.

Тишина любопытна. Я ненавижу её и люблю одновременно. Она раскрывает правду без необходимости в признании. Иезавель тоже ненавидит её, я замечаю. С каждой секундой без слов её сердце работает больше, чем должно, и она, кажется, верит, что я могу слышать даже это.

Возможно, могу.

Возможно, мне просто нравится заставлять её верить, что могу.

— Твоя рука… — говорит она без контекста, будто бросает слово на пол и надеется, что я его подберу. Пытается быстро исправиться. — Я оставила книгу на столе несколько минут назад и…

Я не прерываю её пока. Позволяю ей бороться со смущением — именно в нём живут самые честные ответы. Она глубоко дышит, набирает смелость, как тот, кто набирает воздух, когда почти тонет, и продолжает:

— Я заглянула в щель двери, увидела, как вы… использовали её и… я хотела уйти…

Я закрываю глаза, и смех приходит. Это не радость. Это ирония ситуации. Абсурд монастыря. Её отчаяние перед тем, что я делаю с тех пор, как узнал, что такое вина. Я открываю рот снова.

— Но появился Филиппо, и ты вернулась.

Как бы я ни пытался сдержаться, смех вырывается — низкий, сдержанный, будто я смеюсь только для себя, но я знаю, что она слышит. Иезавель хмурится, потерянная между паникой и негодованием, и смотрит на меня так, будто я насмехаюсь над её страхом. На самом деле я просто наблюдаю, насколько она человечна. Иезавель — воплощение того, чем, в теории, должен быть каждый человек: справедливым.

— Что такого смешного? — спрашивает она, сбитая с толку, неспособная понять причину моей реакции.

Я позволяю смеху медленно умереть и снова смотрю на неё с серьёзностью, которая её дестабилизирует. Я провожу рукой по стене, пока не останавливаюсь на её плече; твёрдость прикосновения служит напоминанием, что я контролирую пространство.

— Опиши мне — приказываю я, не повышая голоса.

Она моргает, будто приказ — это абсурд, будто я попросил её прыгнуть с обрыва.

— Что?

Я вижу целое «нет», рождающееся на её лице, прежде чем оно становится словом. Она верит, что у меня не хватит смелости заставить её вербализовать, потому что вербализация придаёт форму. И я уверен, что она стала бы влажной, пересказывая каждую деталь с самого начала. Она смотрит на меня так, будто я собираюсь пересечь предел; и я пересекаю, потому что пределы всегда были просто условностями для других.

— Вы не заставите меня… — шепчет она, задыхаясь.

— Описать? — завершаю я. В моём тоне не остаётся юмора; я говорю так, будто речь идёт о жизненно важном вопросе. В некотором смысле мне нужно понять, куда именно ушёл её разум. — Да, заставлю.

— Я забыла — настаивает она.

Я качаю головой, цокая языком в отрицательном жесте — терпеливо, почти назидательно.

— Тогда я сделаю это снова, чтобы ты вспомнила.

Я наступаю достаточно, чтобы воздух стал разреженным. Она понимает значение. Ещё немного — и мой рот коснулся бы её. Я чувствую электричество её тела, реагирующего против собственной воли; инстинкт честнее веры. Я хочу приблизиться, но я болен — болен чем-то, что ещё не умею назвать. Её запах доходит, смешанный со страхом, и я узнаю этот эффект; это не чистое желание, это нечто большее. Я прижимаю губы к уху Иезавель, понижая голос. Наш секрет.

— Прямо здесь, перед тобой! — шепчу я. — Но ты можешь избежать этого… если вспомнишь.

Она зажмуривается, будто закрытие глаз стирает реальность. Я наблюдаю и жду. Тишина вынуждает к выбору.

— Вы были на… — начинает она, почти неслышно.

Я наклоняю голову, делая вид, что не слышу. Позволяю иронии течь, как сладкий яд.

— Не слышу. Громче, пожалуйста.

Мне не нужно видеть её, чтобы знать, что её лицо горит; я чувствую это по телу, которое напрягается, по скованной позе. Она открывает рот снова, и на этот раз стыд приходит с послушанием.

— Вы были на кровати… без нижнего белья. Ваша рука была между ног, и вы… — Голос колеблется. Она проходит через фразу, как через огонь, глаза ещё сильнее зажмурены, чтобы не представить сцену снова. Чтобы не чувствовать её.

Говори, Иезавель. Чувствуй.

Я прерываю её в точной точке, доказывая, что контролирую даже конец её фраз. Приподнимаю бровь и возвращаю слово, как лезвие:

— Я?

У тишины любопытный вес. Это тишина того, кто только что сказал слишком много и теперь пытается собрать слова с пола. Её глаза мечутся между моим ртом и полом, будто смотреть на меня — продолжение преступления.

— Мастурбировали… — заканчивает она, выпуская задержанный воздух, будто каждый слог был вырван ногтями.

Я смотрю на неё лишнюю секунду. Наслаждаюсь эффектом правды, произнесённой вслух. Отстраняюсь немного, чтобы видеть её лицо, как тот, кто осматривает масштаб ущерба. Румянец мгновенен, почти красив, и именно это её бесит: тело реагирует так, будто ему всё ещё позволено реагировать; будто привычка отрицать не стёрла её внутреннюю природу — той, кто не контролирует собственные импульсы.

— Досмотрела до конца? Это была лучшая часть. — Я позволяю словам упасть с лёгкой жестокостью. Она должна усвоить, что то, что она видела, не исчезнет. Я возвращаю образ, не как приглашение, а как напоминание. — Я мастурбировал, Иезавель. Это нормально. Более того, думаю, тебе стоило бы попробовать как-нибудь.

Я иду к столу, где меня ждёт книга. Предмет прост, но его вес в том, что он представляет. Я беру её, анализируя обложку с вниманием, которое я уделяю вещам, открывающим двери. Я чувствую Иезавель за собой — стыд толкает её ближе, удерживая на месте. Я иду в комнату с книгой в руке, спиной к ней, и слышу колебание перед новым признанием.

— У меня нет… нет… — пытается сказать она. Я слышу слово, которое она не может произнести, будто оно написано в воздухе.

Я бросаю взгляд через плечо, замечая её выражение. Отвечаю с безразличием того, кого не трогают стыдливости.

— У тебя между ног кое-что получше.

Она следует за мной. Её присутствие — это шум, который я решаю терпеть. Я убираю книгу к другим на полку, будто просто раскладываю предметы, а не перестраиваю возможности. Когда я поворачиваюсь, Иезавель стоит слишком близко, напряжённая, пытаясь быть монахиней там, где даже стены знают грех.

— Но чётки… как я завяжу их… на себе?! — выпаливает она. Вопрос звучит отчаянно, почти невинно.

Улыбка появляется раньше, чем я решаю её позволить. Это удовлетворение от осознания, что она действительно смотрела. И что ей понравилось.

Вот это моя девочка.

Мои клыки касаются нижней губы. Я иду к ней точными шагами, будто расстояние между нами — проблема, которую нужно решить. Я замечаю её замаскированный вздох и внезапную слабость в ногах. Это говорит мне больше, чем любая молитва.

— Значит, ты всё видела — утверждаю я. Её тело подтверждает то, что отрицает рот. — Поверь, твои пальцы лучше моих чёток.

Она пытается удержать оставшуюся моральную линию.

— Не думаю, что это хорошая идея. — В фразе есть твёрдость, но я слышу страх и нечто более опасное: любопытство.

Я пожимаю плечами. Именно так я заставляю её желание выдать себя. Она краснеет ещё больше — столкновение между тем, кем её научили быть, и тем, чего её тело настаивается хотеть. Она меняет фокус, хватаясь за первую доску.

— Что вы будете с ним делать?

Я просто смотрю на неё. Я знаю, о чём она говорит, но также знаю, что она пытается уйти от предыдущей темы.

— С чётками, может быть, я…

— Книга, падре Дэймон. Та, которую я вам принесла — обрывает она, торопливо.

Она боится услышать, как я закончу фразу. Будто каждое моё слово — семя, посаженное в голову, чтобы прорасти ночью. Я указываю на полку.

— Понравилось?

— Что?

— Книга на полке.

Она приподнимает бровь. Ожидает иронии; ей комфортнее верить в шутку, чем принять, что я всегда проверяю границы. Я не шучу. Любопытно, как люди замечают это только тогда, когда моё «нет» не смягчается. Иезавель смотрит на полку. Её возмущение всегда предшествует логике, а эта логика часто приходит, заряженная страхом.

— Погодите. Я рисковала, идя в библиотеку ночью, меня чуть не поймали Филиппо и Франческа, чтобы достать эту книгу, а вы хотели её просто поставить на полку?

Я скрещиваю руки, удерживая пространство. Не вопрос меня бесит, а её непроизвольная храбрость — привычка бросать мне вызов, будто она может торговаться.

— Ты украла книгу из библиотеки, не будь скромной в словах.

Иезавель понимает вес в тот же миг. Здесь слова — рычаги. Одного взгляда было бы достаточно, но с ней одного вздоха достаточно, чтобы сломить сопротивление. Она ищет несуществующий юмор и терпит неудачу. Она знает, что принесла книгу не для украшения.

— Что в книге? — спрашивает она, меняя маршрут, не меняя пункта назначения.

— Не твоё дело.

— Что это за символ на обложке?

Я делаю шаг в её сторону. Воздух меняется. Мои ноздри расширяются; напряжение сжимается между моими бровями. Не любопытство беспокоит, а вторжение туда, куда я не позволяю никому касаться. Если она увидела, может сказать. Если скажет, кто-то может услышать.

Я выбираю контроль под видом уступки.

— Давай сделаем так: я сменю тему и забуду о твоём вторжении. Так я буду счастлив, и я… уверен, что ты тоже будешь.

Мои глаза определяют. Иезавель кивает. Когда она уступает, я смягчаю лицо, будто угрозы никогда и не было. Это трюк: выглядеть безопасным.

Выглядеть как священник.

— Когда ты вошла в комнату, ты говорила что-то о том, что епископ Филиппо подозревает меня.

Она прячет руки за спину — детский защитный жест, когда душа обнажена.

— Филиппо говорил, что вы из полиции, что они вас расследуют, но также сказал, что ваше досье… чистое.

Смех взрывается — громкий и неотшлифованный. Ирония настолько совершенна, что граничит с оскорблением.

Чистое досье. Безупречный священник.

Маскировка поддерживается бумагой и тишиной. Если бы Филиппо знал, кто на самом деле перед ним, весь монастырь сгорел бы дотла до рассвета. Я замечаю, как её тревога медленно уходит — мой смех дал ей разрешение дышать.

— Значит, не будем мешать его расследованию, правда? — говорю я с иронией. Здесь есть правда; я не намерен мешать Филиппо, пока он тратит время, охотясь за тем, что я решил, что он не найдёт.

Она смотрит на меня, вопрос о том, «полицейский» ли я, застрял в горле. Её любопытство велико, но инстинкт выживания начинает наносить на карту, где я режу.

— Вы не волнуетесь?

— С чего бы?

— Потому что он подозревает вас.

Я вздыхаю с нетерпением. Она всё ещё не понимает, что некоторые расследования — просто театр, и театр полезен, чтобы занять людей.

— Тогда пусть подозревает. У меня есть дела поважнее. — Я поворачиваюсь спиной, заканчивая тему. Филиппо чует, но ещё не кусает. Прежде чем она говорит, я добавляю с холодностью: — Мой сон — одно из них.

Она не отвечает.

Я застываю перед полкой, делая вид, что выбираю случайный том, пока решаю следующий шаг. Иезавель — опасная переменная: полезная и хрупкая. Послушная и импульсивная. Достаточно умная, чтобы замечать символы; достаточно наивная, чтобы думать, что может их контролировать. Я чувствую, как она двигается за мной, готовая бежать. Я позволяю движению на секунду, прежде чем напомнить ей, кто здесь главный.

— Я не отпускал тебя, послушница.

Она смотрит на меня через плечо. Я иду к ней с книгой в руке. Это не украденная книга. Это другая, которая не принадлежит монастырю так же, как я не принадлежу. Я протягиваю экземпляр без нежности.

— Это…?

— Возьми.

Она подчиняется. Она уже поняла, что спорить со мной только продлевает дискомфорт. Я наблюдаю за названием в тот момент, когда она опускает глаза: «По ту сторону принципа удовольствия», Зигмунд Фрейд. Замешательство на её лице знакомо. Это не страх; это столкновение между верой и любопытством.

— Что это? — спрашивает она. Речь не только о книге, но и о том, почему я вкладываю этот предмет в её руки, будто это провокация, но это не так.

— Не умеешь читать?

— Конечно, умею.

Иезавель держит книгу с серьёзностью той, кто хочет доказать зрелость, несмотря на смущение, пропитавшее кожу. Её ответ достаточен. Мне не нужна церемония, только полезность. Мой голос выходит окончательным:

— Прекрасно. Этого достаточно.

Я отступаю к кровати, не глядя, куда ступаю; темнота принадлежит мне. Позволяю телу упасть на матрас, руки согнуты под головой. Расслабленная поза — иногда лучший способ осуществлять контроль.

— Читай тайком, потому что было бы жаль, если бы мать Франческа нашла эту книгу в твоих вещах. — Образ женщины, открывающей ящики, вынюхивающей грехи, забавляет меня по-плохому. Я держу тон лёгким, но угроза пульсирует в подтексте. — Она может приказать снова выпороть тебя, что мне было бы в радость, но…

Я прерываюсь и сажусь, глядя на неё серьёзно. Продолжаю с холодностью и правдой, которую не часто предлагаю, но делаю это, потому что мне нужно, чтобы она поняла.

— Думаю, прошлый раз послужил примером, чтобы мы могли его избежать. К тому же твоя спина ещё не зажила, и, не то чтобы мне было дело, но ты мне не годишься больной.

Я наблюдаю за её реакцией, когда она слышит это, потому что знаю, что это режет. Я делаю это нарочно. У Иезавель есть склонность искать привязанность даже там, где её нет, а привязанность для меня — отвлечение. Мне не нужно, чтобы она любила меня, только чтобы функционировала.

— Я хочу дать тебе другую книгу, но чтобы понять её, нужно понять эту.

Она поднимает экземпляр, как драгоценность. Надёжная улыбка угрожает родиться на её лице, будто она видит здесь жест эмпатии или построение связи. Я не питаю иллюзию.

— Подарок? — спрашивает она, не в силах сдержать собственную радость.

— Нет. Я ненавижу, когда ты краснеешь. Эта книга поможет тебе понять некоторые вещи и привыкнуть к другим.

Она краснеет немедленно. Тишина меняется; воздух между нами тяжелеет. Она задерживает дыхание, пытаясь скрыть собственную кожу. Я отвожу взгляд. Игру не нужно продолжать теперь, когда я получил то, что хотел: она будет читать.

Она будет думать и открывать двери в сознании, которые я планирую использовать потом.

— Хорошо — соглашается она. В тоне есть тепло, как бы она ни пыталась звучать нейтрально. Смущение делает её лёгкой в управлении.

Иезавель отступает, возвращаясь к отработанной позе той, кто помнит своё место.

— Спокойной ночи, падре Дэймон.

Она поворачивается. Я позволяю её руке почти достичь ручки, прежде чем бросить последнее.

— Не знаю, кто дал тебе эту книгу. Поняла, Иезавель?

Она останавливается и смотрит на меня через плечо. В её глазах уважение и осознание того, что это не просьба, а требование. Она кивает, и я принимаю жест как клятву.

Я слышу, как её шаги ускоряются по коридору, будто она несёт контрабанду в груди. Я остаюсь сидеть, глядя на закрытую дверь. Теперь у неё есть то, чего не должно быть, — первый триггер, чтобы разбить её религиозность вдребезги.

ГЛАВА 45

ДЭЙМОН

День давит на меня слоями. Я добираюсь до комнаты с ощущением, что ничего не делал, кроме как поддерживал маскировку, которая царапает меня изнутри. Монастырь утомляет не рутиной, а настойчивостью, с которой он пытается согнуть любую волю.

Когда я наконец закрываю дверь, тишина обосновывается. Я сажусь на кровать и позволяю телу утонуть, симулируя отдых, на который не имею права со смерти Алессандры. При тусклом свете я открываю книгу, которую мне передала Иезавель. Начинаю записывать всё с тщательностью того, кто боится забыть деталь, способную открыть дверь.

Я записываю имена, даты, символы, повторения — всё, что кажется выходящим за рамки паттерна. Я здесь достаточно долго, чтобы знать: паттерн — это комфортная ложь; а правда всегда живёт в ошибке.

Я продвигаюсь по страницам, которые пахнут пылью и властью. Мой карандаш царапает бумагу со сдержанной злостью. С каждым пунктом монастырь раскрывается меньше как дом Божий и больше как механизм.

Затем я нахожу её.

Карточку Алессандры Константини. Моё сердце ускоряется раздражающе, почти по-человечески, будто часть меня всё ещё отказывается принять, что она стала просто строчкой в спрятанной книге. Её имя здесь: холодное, правильное, сведённое к бюрократическим данным. Я чувствую удар, будто внутренний кулак.

Но нет записи о выходе.

Моя сестра зарегистрирована, но не завершена. Это хуже, чем свидетельство о смерти; смерть закрывает, а здесь открывается бездна.

Есть паттерн, который повторяется в других именах и в её случае выглядит как провокация: нумерации и пометка «отправлена», написанная более одного раза. Будто её отправили куда-то, обращались как с партией. Я следую по строкам, сверяю, сравниваю. Корреляция не случайна. Числа — не даты и не коды комнат.

Они — люди.

Похоже, это внутренняя маркировка. Система, созданная для перемещения человеческих существ как фигур, без необходимости произносить имена вслух.

Я сопоставляю записи и вижу, как проявляется геометрия: классифицированные монахини, пронумерованные, отправленные. Поток. Логистика. Цепочка.

Я знаю, что одна из этих нумераций соответствует Мериде; паттерн вписывается как перчатка в историю, которая уже циркулирует по коридорам в шёпоте и отведённых взглядах. Если Мерида — номер, то все — номера. Алессандра больше не Алессандра; это код, который пытались стереть, чтобы если правда просочится, она была неполной.

Вопрос разрушает меня: какой из этих номеров была она на самом деле в их схеме?

Я не могу оставаться на месте. Смотрю на часы и думаю о Маттиа с физической необходимостью. Мне нужно, чтобы он подтвердил, что происходит там, снаружи; чтобы соединил мои находки с тем, что есть у него на улице. Один я вижу рисунок, но не края.

Его отсутствие, которое до сих пор я воспринимал как чрезмерную стратегию, становится пыткой. И худшая часть — знать, что я не могу просто выйти; вся Италия охотится на меня. Монастырь не просто убежище; это клетка с видом на ад, откуда я наблюдаю, как мой трон загорается.

Я закрываю книгу, но не мысль. Чтобы проветрить голову, или хотя бы притвориться, что воздух меняется, я выхожу из комнаты. Ночь делает монастырь более честным; тусклый свет и тишина обнажают архитектуру такой, какая она есть, когда нет аудитории для святости. Я иду медленно по почти пустым коридорам, слыша эхо каждого шага, зная, что у каждой стены есть уши.

Затем я слышу.

Отдалённый, неровный звук. Глухой удар о кафель. Я останавливаюсь на мгновение и позволяю уху работать раньше тела — инстинкт без наблюдения — это ловушка. Звук повторяется: сила и злость. Я приближаюсь к женской уборной; шум усиливается, будто кто-то пытается разбить то, что ещё дышит.

Я смотрю в обе стороны, прежде чем войти. Любое решение должно иметь выход. Коридор пуст, но это никогда не является гарантией в монастыре. Я осторожно толкаю дверь и прячусь за перегородкой. Запах чистоты не маскирует напряжение. Я наклоняюсь, и то, что вижу, подтверждает худшее, не удивляя меня.

Иезавель избивает Шарлотта.

У Шарлотты поза той, кто чувствует себя вправе быть жестокой. Иезавель загнана в угол, пытается уменьшить собственное тело, чтобы выжить.

Звук, который я слышал, — это сухие удары, её тело, встречающееся со стеной. Монастырь не двигается, чтобы остановить её; это место всегда выбирает сторону того, кто бьёт. Я вижу лицо Иезавель, искажённое между болью и сопротивлением, и Шарлотту, склонившуюся над ней, говорящую то, чего я не слышу, но с явным намерением унизить, чтобы подтвердить иерархию.

Я мог бы вмешаться. Мог бы обездвижить Шарлотту и прекратить сцену одним словом. Моя маскировка и моё присутствие были бы достаточны, чтобы заморозить храбрость Шарлотты.

Но я не двигаюсь.

Иезавель должна учиться, и здесь уроки не добрые. Она должна понять, что никто не будет спасать её всегда, что дом Господа не знает милосердия и что если она не обзаведётся зубами, её съедят. Защитить её сейчас удовлетворило бы мой инстинкт, но было бы бесполезно для её долгосрочного выживания. Я не могу носить слабые фигуры на этой доске.

Прекрасно видеть её испуганной, когда это я её пугаю, но меня беспокоит видеть её такой пассивной перед третьими лицами. Я остаюсь неподвижным — тень, наблюдающая за рутинной жестокостью этого места.

Шарлотта уходит со своей сворой, не замечая меня в пару. Тишина царит, нарушаемая только шумом льющейся воды, настойчивой, будто может смыть насилие. Я стою, прислонившись к стене, слушая осторожное движение внутри.

Когда она наконец приближается, она идёт с избитым телом. Она узнаёт мои ботинки раньше, чем поднимает голову. Иезавель пытается выглядеть целой, но скованность корпуса выдаёт ушибленные рёбра. Волосы влажные, а на лице — усталость, сдержанная злость и тип обиды, которую я узнаю раньше, чем её глаза находят меня.

Она останавливается. Я знаю, что в её голове я был здесь всё время, наблюдая, будто это было развлечение. Легко превратить меня в злодея, когда боль требует виноватого. Я ничего не делаю, чтобы облегчить этот нарратив — объяснять всегда риск.

Я оцениваю её состояние с объективностью, будто это отчёт. Она двигается с чрезмерной осторожностью. На локте маленький порез, нос красный; она пытается не двигать мышцами лица при дыхании. Я говорю первым, чтобы она не закричала. Я не хочу слышать плач в этот час.

— Ужасно выглядишь, послушница.

Она отводит взгляд, но вскоре снова смотрит на меня, притянутая против воли. Ненавидит собственную реакцию, но не может её предотвратить. Это происходит слишком быстро, чтобы быть выбором.

— Как давно вы здесь? — спрашивает она, пытаясь скрыть, что прижимает ребро.

Я держу беззаботный тон. Это полезный баланс, чтобы раздражать и контролировать обстановку.

— Я пришёл как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты падаешь на пол. Кстати, падение было некрасивым.

Я делаю короткую гримасу, почти автоматически, потому что падение и правда было некрасивым. Её лицо твердеет; негодование набирает силу.

— Значит, вы видели, что она сделала, и просто… смотрели?

Я скрещиваю руки. Жест мешает мне сделать то, чего не следует в коридоре монастыря. Я держу лицо отрешённым, пока вспоминаю каждую секунду, когда решил не вмешиваться. Она называет это жестокостью; я называю это подготовкой.

Никто не выживает здесь по доброте.

— И что ты хотела, чтобы я сделал? — спрашиваю я, ирония грозит проявиться, но я её подавляю. — Помог тебе?

— Вы священник и…

Я обрываю её, прежде чем она продолжит. Клир — моя маска; я не позволю ей использовать её против меня.

— Я уже говорил, что я тебе не друг.

Она делает шаг, обиженная, пытаясь поддержать обвинение более благородным способом, который меня не смущает.

— Дело не в дружбе, Дэймон. Дело в том, что вы часть клира. В том, чтобы сохранять целостность монахинь здесь, внутри.

Я думаю о том, как часто «целостность» служила для прикрытия гнили. Здесь это просто украшение; красивый витраж, чтобы отвлечь от гнили.

Я иду к ней, сокращая расстояние с уверенностью того, кто не спрашивает разрешения. Она пытается держаться твёрдо, но тело слишком устало, чтобы поддерживать гордость. Когда я подхожу близко, говорю тихо, достаточно, чтобы слышала только она, и прижимаю своё тело к её — без жестокости, просто с властью.

— Заходи!

Она сопротивляется словами; сопротивляться телом больно.

— Сейчас будет час тишины. Я должна быть в дормитории.

Я издаю носом усмешку. Иезавель уже нарушила слишком много правил, чтобы притворяться, что заботится о расписании.

— Мы знаем, что тебе на это наплевать, так что будь сейчас тем, чем была все последние дни: покорной. И подчинись мне.

Я не повышаю голос; мне не нужно кричать, чтобы меня услышали. Она отступает, волоча боль, будто каждое движение — это переговоры с собственными рёбрами. Мы пересекаем дверь уборной, и я закрываю её, запирая. Опираюсь на ручку, блокируя выход весом своего тела. Звук капель из душа и запах дешёвого мыла создают фальшивое спокойствие. Иезавель пытается надеть негодование поверх слабости, будто это доспех.

Я смотрю на неё сверху вниз с объективностью того, кто осматривает плохо хранящееся оружие.

— Скажи мне, чего ты ждёшь от меня, Иезавель.

Она моргает, будто вопрос не вписывается в эту атмосферу. Я замечаю, как она старается не касаться бока, который пульсирует.

— Что это за вопрос?

— Тот, на который я жду ответа, потому что знаю, что ты способна на него.

Тишина растягивается. Я слышу её затруднённое дыхание и сердце, которое ускоряется, будто она на суде. Иезавель обычно изливает слова, как масло в огонь, но теперь колеблется, будто правда может болеть больше, чем удар Шарлотты.

— У тебя есть привычка не замолкать, когда нечего делать, но теперь ты отказываешь мне в простом ответе?

Она глубоко дышит, набираясь смелости, и выдаёт то, что кажется отрепетированным с детства.

— Я жду от вас того же, чего жду от любого священника.

Я киваю, провожу рукой по лицу и чувствую щетину — намеренная небрежность. Дрожь проходит по её телу, когда мои пальцы касаются моей собственной челюсти. Её память всё ещё заперта в вещах, которые она пытается отрицать, в местах, куда вера не достаёт. Я возвращаю правду, которую редко предлагаю целиком:

— Не жди от меня ничего. Так разочарование будет меньше.

Я делаю шаг вперёд; она отступает. Её инстинкт предпочитает расстояние, когда она не знает, где предел. Я наступаю снова, неизбежно.

— Теперь позволь мне ответить за тебя. Нельзя ждать больших вещей от того, кто не умеет защищаться. Ты позволяешь Шарлотте делать это, потому что подчинение — это легко. Последствия будут меньше, не такие акцентированные. В конце концов, защищать себя требует немного усилий, немного смелости.

Её челюсть напрягается. Быстрым движением я тяну её за руку и заставляю её ладонь раскрыться. Я ищу не свежую кровь; я ищу паттерн. Привычку. Рану, которую она наносит себе сама.

Она пытается вырвать руку.

— Это не…

Я прерываю её шипением сквозь зубы, низким и хриплым, чтобы она замолчала, прежде чем превратить уборную в шумную исповедальню.

— Я не верю, что тот, кто ранит собственное тело, потому что не может справиться с собственными потребностями, имеет хотя бы крупицу смелости.

Позволяю словам осесть, как вердикту. Это не морализаторство; это злость на расточительство. На трусость, замаскированную под добродетель. Монастырь лепит людей, чтобы они просили разрешения существовать, но она поймёт, что это католичество нуждается в разрешении существовать в её жизни.

— Ты слаба, Иезавель. Не потому что хочешь, а потому что думаешь, что должна быть такой, чтобы получить желаемое. И после твоей уродливой привычки открывать рот, когда не следует, твоя покорность всему и всем — это то, что бесит меня больше всего.

Она проглатывает негодование, прибегая к аргументу, который Церковь научила её повторять как молитву.

— Я просто подчиняюсь тем, кто выше меня. Так устроена церковь. Так меня учили с детства.

— Тогда, возможно, тебе действительно нужно пройти через руки Шарлотты, чтобы усвоить: золото платится золотом, а серебро — серебром. Так должно быть со всеми.

Она распахивает глаза. Шок проходит сквозь физическую боль.

— Чего вы ожидаете от меня? Чтобы я ударила её в ответ?

— Плати той же монетой.

Фраза выходит сухой. Я вижу, как её вера извивается, пытаясь сохранить образ чистоты, почти трескаясь.

Я хорошо здесь работаю, надо же.

— Вы говорите мне ударить её? Я никогда не смогу…

— Человек способен на всё — обрываю я. — Разница между тем, кто убивает, и тем, кто умирает, — только в мотивации.

Я приближаюсь. На этот раз она не отстраняется. Я сильно сжимаю её подбородок, заставляя выдержать взгляд.

— Поверь, ты способна на кое-что похуже, чем она; тебе просто не хватает мотива. — Я улыбаюсь — слишком широким жестом, который сбивает её с толку. Она бледнеет; я вижу, как падает её давление по тому, как дыхание становится короче. Улыбка расползается, действуя как тонкий яд, чтобы занять всё пространство её разума. — И мне грустно знать, что мотивация Шарлотты прийти ко мне посреди ночи сильнее, чем мотивация твоей веры попасть в другой собор.

Я остаюсь достаточно близко, чтобы чувствовать её тепло, смешанное с болью и стыдом. Уборная сжимается.

— Дэймон, я… — шепчет она. Это бесполезное усилие вернуть контроль.

Она колеблется, будто собирается пересечь границу, которую её воспитание не позволяет. И это бесит меня больше, чем провокация. Потому что я чувствую, будто она — магнит, в последнее время, и я уверен, что не должен так себя чувствовать. Забавно видеть её такой сбитой с толку.

Я медленно отпускаю её подбородок. Смотрю на неё с холодностью, которая не извиняется.

— Ты боишься решать свои проблемы. Мерида была гораздо храбрее, когда прыгнула с той колокольни. У неё была проблема, и она её решила, пусть даже покончив с собой. Это было немного радикально, ведь без жизни нет проблем, правда? А ты? Что ты делаешь? Просто позволяешь проблеме раздавить тебя, как таракана!

Фраза жестока, и я знаю это. Я чувствую удар на лице Иезавель: негодование, боль и, наконец, стыд. Только жестокость здесь не удовольствие; это почти учение. Если я буду добрым, я оставлю её слабой. Если она слаба, я теряю её.

Она мне нужна, даже если она ещё не понимает почему. Она — моя марионетка и должна функционировать. Я дрессирую её, как комнатную собачку.

— Вы себя слышите? — выпаливает она. Голос приходит твёрже, чем раньше, что подтверждает мне: под паникой у неё всё ещё есть зубы. Она просто не умеет их использовать.

Я отступаю на шаг. Воздух накаляется, будто расстояние возвращает ей смелость. Мне не нужно, чтобы она закончила фразу; я уже знаю, чего она хотела, потому что видел, что выдали её глаза.

— Я мог бы выгнать Шарлотту из монастыря завтра утром — говорю я бюрократическим тоном. — Но, честно говоря, думаю, она будет очень нужна здесь. И не для меня, поверь.

Я оставляю фразу в воздухе. Шарлотта — это ресурс, термометр, который скажет мне, когда нужно дёрнуть за рычаг. И я хочу быть готовым, когда это произойдёт. Я отхожу от двери и открываю её.

Колокол часа тишины бьёт в тот же миг, будто монастырь Павии одобряет мой уход. Звук проходит по коридорам и перестраивает всё место в темноте. Я поворачиваюсь, чтобы видеть её в дверях, запертую в лимбе боли и вопросов.

— Зачем вы это говорите? — настаивает она, будто мир должен быть последовательным для раненой монахини.

Я мог бы солгать и сказать, что это для её блага, что это дисциплина, что это правило — но Иезавель уже живёт слишком чистыми словами и пустыми обещаниями. Ей нужен тот тип правды, который беспокоит.

— Иногда необходимо выбирать слово человека вместо слова твоего Бога, Иезавель.

— Моего Бога? — спрашивает она, хмурясь.

— Твоя невинность начинает терять очарование.

Моё терпение иссякает. Не из-за вопроса, а из-за того, что Иезавель притворяется, что не начала понимать. Её невинность больше не чистота; она стала сопротивлением.

— Дэймон? — зовёт она, отчаянно желая, чтобы я объяснил землю, которую только что выбил у неё из-под ног.

Я поднимаю взгляд в последний раз, оставляю лицо нейтральным и завершаю с формальностью, которую Церковь любит и которую я использую как лезвие.

— Спокойной ночи, сестра.

Я оставляю её с головой, полной того, чего она всегда избегала: вопросов, на которые нет удобных ответов. Пока я иду по коридору под вибрацию колокола, я знаю, что она тонет в вопросах, которые никогда не осмеливалась исследовать. Иезавель всегда верила, что прозрачность — синоним добродетели и самый практичный путь к завоеванию доверия. Но здесь прозрачность — это просто приглашение для волков.

Этой ночью я чувствую, даже издалека, будто какая-то оболочка сломалась внутри неё. Не из-за побоев Шарлотты, пореза на локте или жжения в кости носа. А потому что впервые Иезавель понимает, что вера не защищает её от игры — и что игре нет дела до размера её убеждений.

У колокола есть свой способ разрезать монастырь надвое, отделяя то, что может существовать, от того, что должно прятаться. Я быстро усвоил, что когда он звонит, стены становятся честнее. Люди уходят, шаги затихают, шёпот зарывается; всё место погружается в густую тишину, которая кажется тканью — такую я умею разрывать, чтобы никто не заметил.

Я сижу в своей комнате при тусклом свете, неподвижный снаружи и нетерпеливый внутри, слежу за часами, будто стрелка — враг. Каждая минута напоминает мне, что Маттиа нет здесь; что я один в лабиринте, построенном, чтобы запутывать и проглатывать. Я пытаюсь организовать разум, но имя Алессандры возвращается волнами, сопровождаемое нумерациями в книге и словом «отправлена», повторяющимся как клеймо скота. Монастырь регистрирует людей не по преданности; он регистрирует товар.

В два часа ночи я встаю.

Тело отвечает усталостью, которую я игнорирую. Одеваю необходимое, подвязываю сутану, чтобы она не волочилась по полу, и осторожно открываю дверь, чувствуя, как коридор принимает моё присутствие в абсолютном вакууме. Предрассветный час здесь не пуст; он бдителен. Я иду спокойно — лучший способ выглядеть законным, даже совершая преступление.

Очевидно, что Филиппо не стал бы хранить всё в своей комнате. У этого человека есть жажда власти, но есть и инстинкт выживания; он не оставил бы то, что компрометирует, в самом предсказуемом месте.

Его комната — это витрина. То, что действительно важно, обычно похоронено, замаскировано рутиной и защищено чужим невежеством. Меня не интересует, что он показывает; я хочу то, что он скрывает.

Я начинаю с мест, которые никто не считает опасными из-за их размера. Боковые коридоры, подсобки, малые часовни, куда никто не заходит вне времени. Открываю двери с терпением того, кто уже вторгался в худшие крепости. Осматриваю полки, ящики и коробки, ощупываю в поисках фальшивых доньев, будто у моих рук есть собственная память, чтобы обнаруживать ложь в дереве.

Проверяю шкафы с облачениями, где священные ткани громоздятся под запахом плесени и воска. Спрашиваю себя, сколько раз тайну заворачивали в «святость» на этих полках.

Ничего.

Монастырь возвращает мне только бесполезное: свечи, молитвенники, обычные записи. Я обыскиваю за рамами и внутри коробок, которые выглядят слишком пустыми, чтобы быть правдой. Осматриваю даже шкафы уборочных принадлежностей; власть любит прятаться там, где никто не хочет марать руки.

Ничего.

Фрустрация не превращается в спешку; она превращается в фокус. Я продолжаю сшивать невидимую карту, запоминая скрипы пола, слепые зоны и тени. Каждый пройденный метр даёт мне информацию, даже не давая ответа. И чем больше я хожу, тем больше утверждается уверенность: то, что Филиппо прячет, не находится в какой-то комнате.

Оно в центре. В месте, где никто не подозревает, потому что верит, что вера — самый большой замок.

Я останавливаюсь перед главным залом, где проходят мессы. Место темно, если не считать слабого света из высокого окна, фильтрованного так, будто даже луна должна просить разрешения войти. Скамьи образуют жёсткие ряды, как коленопреклонённые солдаты, а алтарь в глубине вырастает в темноте, созданный, чтобы увеличивать власть того, кто на него поднимается.

Я вхожу без шума. Продвигаюсь скамья за скамьёй до самого алтаря. Алтарь возвышается как сцена, а за ним — пространство, которое немногие могут пересечь. Я поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как эхо моих шагов быстро умирает, будто зал проглатывает звук по привычке. Огибаю помост в заднюю часть, где представление заканчивается и начинается механизм.

Именно там я вижу.

За алтарём, под конструкцией свода, поднимающегося до потолка, есть маленькая дверь. Она слишком мала для обычной службы и замаскирована тем же грубым покрытием, что и пол, спроектирована так, чтобы не существовать для неопытных глаз. Тип входа, который появляется только у того, кто уже знает, что искать. Маскировка здесь не эстетична; это признание.

Я приближаюсь и провожу пальцами по краю, чувствуя почти незаметную линию, где бежевая плитка встречается с деревом. Есть незаметный замок, на который я смотрю, как на лицо. Пытаюсь повернуть ручку с правильным давлением и углом, но она не поддаётся.

Заперто. Тип замка, который не открыть без следов.

Я глубоко дышу, сдерживая немедленный импульс взломать. Я не могу взломать вход сейчас, не в самом охраняемом месте монастыря. Любая отметина здесь превратится в расследование, которое я не смогу поддержать. Я прижимаюсь лбом на секунду к холодному дереву и позволяю злости рассеяться.

Это не поражение. Ирене поможет мне.

Она уже открывала вещи похуже своими руками и своей киской. Если ей нужно будет использовать её завтра, она это сделает. При дневном свете, с ритмом монастыря, работающим как маскировка, она даст мне возможность открыть эту дверь без шума.

Я отступаю и покидаю алтарь. Зал остаётся неподвижным, святым и пустым. Я иду обратно, чувствуя, как ночь прилипает к моей коже, как обещание: я пойду в ад, если необходимо, чтобы увидеть, что там внутри.

Когда я добираюсь до своей комнаты, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, медленно дыша. Тот вход за алтарём запечатлевается в моём сознании, как открытая рана. Там есть то, что Филиппо не хочет, чтобы кто-то видел.

А я пришёл сюда не для того, чтобы уважать его желания.

ГЛАВА 46

ДЭЙМОН

Я нахожу Филиппо слишком рано для своего вкуса. Это то утро, когда мы вынуждены притворяться дешёвой лёгкостью, потому что так велит календарь.

Пасха. Воскресение. Обещание жизни.

Здесь, внутри, католические даты служат скорее макияжем, чем чудом. Коридор всё ещё полон незаметного движения: монахини с занятыми руками, послушницы, несущие свечи, и шёпот приготовлений, которые кажутся важными только по указу. Я иду с осанкой священника, но мой разум остаётся у замаскированной двери за алтарём. Если я моргну в неподходящий момент, я упущу то, что обнаружил вчера.

Филиппо появляется быстро после того, как ему сообщили, что я жду его в зале клира. Его крупное тело занимает пространство с высокомерием того, кто верит, что Бог лично избрал его командовать. Лицо слишком безмятежно. А безмятежность у таких мужчин, как он, никогда не является признаком покоя.

— Падре Дэймон — приветствует он. Титул в его устах звучит как провокация.

— Епископ — отвечаю я сухо. Интимность — это уступка, которую я не могу сделать.

Он не теряет времени. Его глаза скользят по мне с вниманием, замаскированным под случайность, но я узнаю взгляд инспектора. Он ищет изъян, деталь не на месте. Его недоверие не ново; оно просто острее.

И я знаю почему. Я дал поводы.

— О нашей дорогой Иезавель — начинает он, и я ненавижу притяжательное местоимение по отношению к ней. Он говорит о ней как об объекте собственности. — Я думал… учитывая наш последний разговор, в котором вы так стремились передать опеку… я мог бы взять её на себя. Это лучший выбор на данный момент.

Фраза гладкая, но у неё есть зубы. Он знает, что я выставил себя в отчаянии, показав спешку, и теперь использует это как рычаг. Будто говорит, что видел мою слабость — тип хода, который я уважаю и одновременно презираю.

— Нет — отвечаю я просто. Без оправданий.

— Нет? — Филиппо приподнимает бровь, смакуя сопротивление. — Вы казались облегчённым от идеи избавиться от бремени. Я, очевидно, могу гарантировать, что девушка останется под… надлежащей дисциплиной.

Надлежащая дисциплина. Контроль, наказание и страх. Иезавель не выжила бы долго в его руках, не будучи сведённой к безмолвному и полезному существу. Природа Иезавель почти неукротима, и даже если она готова пытаться, всё, что происходит в попытке, превращается в катастрофу.

Я медленно вдыхаю, сдерживая импульс ответить словесным насилием. Мне нужно сохранять персонаж.

— Я был поспешен в нашем последнем разговоре — признаю я. Честность — лучшая маскировка. — Были другие срочные дела. Я не видел потенциала Иезавель в том, чтобы быть самодостаточной. Но она под моей ответственностью и это так и останется.

Филиппо наблюдает за мной, пытаясь решить, верит ли он. Я не даю ему ничего. Он делает шаг вперёд, его присутствие пытается доминировать над атмосферой.

— Падре Дэймон — говорит он тише и опаснее. — Вы иногда звучите нерешительно. Вы в полном здравии?

— Вы, больше чем кто-либо, знаете, что да.

Он кашляет, ища твёрдую почву.

— Это единственная причина для перемены мнения?

— Была бы другая? — возвращаю я атаку.

— Думаю, нет.

Я распластываю руки на столе, меняя фокус.

— Но мне любопытно: почему вы предлагаете опеку сейчас? Могли бы оставить её себе с самого начала.

Он прочищает горло, в отчаянной попытке уйти от ответа.

— Я поверил, что вы извлечёте больше пользы. В конце концов, вы более молодой священник, чем я. Возможно, она чувствовала бы себя ближе к вам, чем к такому старику, как я! — Он смеётся, явно неловко.

— Это дом Господа, Филиппо. Не важно, молод или стар, все мы следуем одной цели, верно?

— Вы правы — уступает он. Но последующая тишина длится недолго. — Но вы уверены? Опека требует времени и терпения.

Я читаю подтекст: она видела вещи. Она знает вещи. Филиппо хочет забрать её у меня, потому что Иезавель стала переменной, которую я контролирую, а он нет. Это очень полезно для того, кто меня подозревает.

Я держу голос твёрдым, не повышая тона, будто решение было просто административным, а не тихой войной.

— Уверен. Честно говоря, она была полезна. Есть ценность в наставлении того, кого ещё можно сформировать. В неправильных руках она становится проблемой. В моих — становится идеальной.

Я предлагаю то, что он хочет слышать: порядок и святость. Его взгляд твердеет.

— Я мог бы облегчить вам это бремя. Это не первый раз, когда послушницу переводят ради высшего блага.

Я чувствую угрозу за «высшим благом». Я также чувствую его спешку. Это подтверждает мне: она ему нужна для чего-то. Если он так хочет её, значит, Иезавель близка к правде, которую я ещё не достиг. Я не отдам её.

— Мне не нужно облегчение — отвечаю я твёрдо. — Я беру на себя то, что моё.

Филиппо смотрит на меня. На мгновение коридор, кажется, сжимается. Монастырь задерживает дыхание, чтобы увидеть, кто уступит первым. Я не уступаю. Я уже потерял слишком много, чтобы сдаваться сейчас из удобства.

Он вздыхает, меняя стратегию. Приветливая маска возвращается, но глаза остаются внимательными.

— Хорошо — уступает он с той фальшивой добротой. — Оставьте её себе, тогда. Но помните, падре Дэймон: ответственность — это бдительность. И я пекусь об этом месте.

Я наклоняю голову в минимальном жесте, отвечая на конфронтацию как священник, не выглядя вызывающе.

— Естественно, епископ.

Филиппо выдаёт полуулыбку, которая не сочетается с остальным лицом, и указывает подбородком на главный зал, откуда доносятся звуки празднования.

— Я буду ждать вас в зале. В конце концов… сегодня Пасха.

Он отходит, не оглядываясь. Я остаюсь стоять, чувствуя тяжесть решения. Иезавель остаётся со мной по полезности, по стратегии и, прежде всего, потому что настойчивость Филиппо является самым ясным доказательством того, что я должен держать её рядом.

Я возвращаюсь из кабинета Филиппо с коротким терпением. Пасха превращает монастырь в муравейник из сладких голосов и бегающих детей. Я иду как священник, потому что роль требует, но мой разум всё ещё переваривает предыдущий разговор. Я выиграл маленькую битву — Иезавель остаётся со мной, но победа приходит с горькой уверенностью: Филиппо внимательнее, чем раньше, и я не могу сделать ни одного неверного шага.

Сон давит. Мне нужно несколько минут одному, чтобы плеснуть водой в лицо и перестроить маску, прежде чем спуститься в зал. Толкаю дверь своей комнаты, ожидая тишины.

Но Иезавель там.

Она выглядит как преступница, пойманная на месте преступления, колеблющаяся между бегством и молитвой. Поза выдаёт испуг раньше, чем она говорит; то, как тело напрягается, глаза ищут выход, дыхание срывается на секунду. Я останавливаюсь на пороге, пытаясь понять масштаб проблемы.

— Что ты здесь делаешь? — Мой голос выходит сухим, без «доброго утра». У меня нет времени на постановки, когда всё это место полно глаз.

— Доброе утро, падре Дэймон — пытается она, укрываясь в формальности.

Я вхожу и делаю несколько шагов. Дверь теперь за мной. Я не приближаюсь слишком сильно, чтобы не подпитывать её нервозность, но достаточно, чтобы она поняла, кто доминирует в пространстве. Достаточно близко, чтобы контролировать; достаточно далеко, чтобы не выглядеть подозрительно, если кто-то вдруг войдёт.

— Я не задам тот же вопрос дважды.

— Вы пропустили пасхальную церемонию утром и, поскольку вы не назначили мне задание, я пришла за вами, чтобы не потеряться сегодня в зале.

Я наблюдаю за ней. Иезавель всегда находит причины, которые выглядят слишком невинными, чтобы быть правдой. Проблема не в лжи; проблема в том, что она лжёт плохо, когда нервничает. Я наступаю, зажимая её у полки, не касаясь. Опираюсь рукой на полку — жест, который выглядит как отдых, но источает угрозу. Её взгляд следит за движением, выдавая, что она помнит вещи, которых не должно быть в её разуме в пасхальное утро.

— Уверена, что только поэтому? — спрашиваю я.

— А почему бы и нет? — парирует она слишком быстро.

— Ты слишком нервничаешь. — Я поднимаю руку и касаюсь её подбородка, заставляя поднять лицо. — Посмотри на меня.

Она подчиняется. Иезавель реагирует на меня, будто я магнит, и она ненавидит иметь металл в теле. Я замечаю, как она дышит, грудь быстро поднимается и опускается. Её глаза задерживаются на моих, выдавая, что в её разуме больше, чем «задания».

— Что случилось? — спрашивает она.

— Уверена, что это всё? — настаиваю я.

— Абсолютно.

Я отпускаю её лицо, и она глубоко дышит. У меня нет интереса продлевать это напряжение сейчас. Монастырь полон, что означает двойной риск.

— Уделяй внимание посетителям, помоги в трапезной разносить еду, такие вещи — говорю я, принимая командование. — Поскольку сегодня просто церемония, нет необходимости заниматься внутренними делами.

— Только это? — Она опускает лицо, но вопрос приходит, наполненный ожиданием.

Я ненавижу ожидания.

— Смотри на меня, когда я с тобой говорю. — Она делает это, рассматривая бесполезные детали, как мои волосы и бритое лицо, собирая информацию, чтобы использовать против собственной веры позже. Я обрываю её, прежде чем она погрузится в это. — Дай мне свою руку.

Она протягивает левую руку. Я достаю из кармана маленькое серебряное кольцо, которое взял перед тем, как прийти сюда. Рано или поздно это стало бы проблемой, и я предпочитаю контролировать ситуацию. Металл блестит тускло, незаметно. Иезавель фиксирует взгляд на предмете, будто это осуждение.

— Что это?

— Твоё. То, что ты потеряла и с чем не должна ходить. — Я надеваю кольцо на её палец с большей нежностью, чем обычно позволяю себе. Я задерживаюсь на прикосновении, потому что символы имеют вес, двигают людей. Я знаю всё, что мы делали в этой комнате, что ещё хочу сделать и что ещё хочу увидеть — её сломленную веру. Я думаю о целостности, которую Церковь притворяется защищать, и о том, как сильно хочу разрушить то, что осталось от её святости. — Или то, что Франческа не хочет, чтобы ты носила повсюду — завершаю я, возвращая фокус на бдительность монастыря.

Я держу её запястье и закатываю рукав облачения. Ткань скользит, и появляется раненый локоть. Шарлотта оставила там свою подпись. Иезавель пытается вырвать руку; я позволяю. Я уже видел, что нужно.

— Спасибо.

— Теперь можешь идти. — Я не отвечаю с добротой. Это ошибка, которая не повторится.

Она колеблется в дверях, тело повёрнуто наружу, а взгляд остаётся внутри, будто ищет щель, чтобы продолжать существовать в том же пространстве, что и я. В ней есть тихая нужда, которая не просит объятий, вопросы, которые не осмеливаются быть заданными: Как прошли твои дни? Ты спал? Ты в порядке? Я предпочитаю её такой — сдержанной, пытающейся убедить себя, что не нуждается во мне.

Так безопаснее. Когда она верит, что зависит от меня, она становится уязвимой; а уязвимость может быть самым лёгким способом для неё исчезнуть здесь.

— Вы не идёте? — спрашивает она перед уходом.

— Через несколько минут — отвечаю я практично. Кажущееся равнодушие преднамеренно; так я избегаю, чтобы она создавала неправильные интерпретации. — Не жди меня. Мы уже говорили об этом.

— Я не думала, что это считается.

Я спокойно закрываю шкаф. Поворачиваю лицо, чтобы она поняла: это не обсуждение. Это простой приказ, без театра.

— Всё считается, Иезавель.

Она подчиняется и уходит. Несмотря ни на что, она всё ещё умеет подчиняться, когда понимает, что нет места для переговоров. Оставшаяся тишина лучше, чем звук её сердца, ускоряющегося в мою сторону.

Я умываю лицо и, с более острым вниманием, выхожу из комнаты, готовый раздавать улыбки, будто гостии. Внизу ждут доступного, доброго человека, священника, который наклоняется, чтобы говорить с детьми, и верит в возрождение. Секрет хорошего персонажа — не чувствовать; это выглядеть так, будто чувствуешь.

Коридор встречает меня бледным светом, который никогда не решает, радостный день или облачный, полный епитимий. Двери, более открытые, приносят отдалённый звук главного зала как слишком радостный шёпот. Я иду в трапезную, готовя своё выражение: взгляд мягче, поза менее острая, потому что люди в праздновании хуже, чем люди в трауре.

Я только не рассчитывал на Шарлотту.

Она появляется из тёмного угла с рассчитанной улыбкой. Ещё до того, как она открывает рот, я понимаю, что это не совпадение. Она приближается слишком близко, с тем типом уверенности в жестах, который существует только у тех, кто уже чувствует себя неприкасаемым.

— Ах, падре Дэймон… нашла вас! — говорит она, слишком счастливая. А её счастье — моя печаль.

— Тогда отвечайте на мой вопрос: зачем вы меня искали? — Она не ожидала плохого настроения.

— Ах… дело в том, что я заметила, что Иезавель не поспевает за вашим ритмом работы и…

— Не поспевает? И откуда вы это взяли? — перебиваю я.

— Просто… — Она краснеет. — Некоторые монахини видели, как она ослушалась вас, и Филиппо лично приказал, чтобы вы наказали её…

— Чего вы на самом деле хотите, Шарлотта?

Она напрягает тело, перебивая взглядами, будто она действительно какая-то набожная. Но если бы это место было борделем, она была бы управляющей.

— Я хотела бы занять место Иезавель.

— Вы, должно быть, шутите — говорю я, выдавливая лёгкую улыбку уголком рта почти незаметно, но всё же превращая её фразу во что-то комичное. Она настаивает.

— Я могу быть вам очень полезной, падре.

Фраза падает с неприличной естественностью того, кто верит, что мир вращается вокруг собственного желания. Она пытается коснуться моей руки; я отступаю в тот же миг, быстро и сухо. Я усвоил давно, что неправильные руки начинаются с маленьких прикосновений.

— Почему бы вам не избавить и меня, и себя, Шарлотта?

Она глубоко дышит, её раздражение прячется за провокационной позой. Шарлотта умеет играть, когда хочет, несмотря на нетерпение. Она знает, что никогда не сможет меня согнуть, и всё равно настаивает. Её настойчивость — не о победе; она о вторжении. О маркировке территории на мне, будто я свободное пространство.

— Я могу делать много вещей, которые Иезавель не делает, падре Дэймон, и такой мужчина, как вы, должно быть, очень скучает.

Дерзость вырывает у меня внутренний смех. Она действительно верит, что может купить меня плотскими обещаниями, сводя мой мир к нужде, а фокус — к инстинкту. Она не понимает разницы между желанием и полезностью. Для неё всё — это обмен властью под видом удовольствия.

Она наступает снова, пытаясь коснуться моего лица, с интимностью, которую я не предоставляю даже тому, кто имеет мою кровь. Я не позволяю.

Движением быстрее, чем любое колебание позволило бы, я хватаю её запястье, поворачиваю её тело в сторону и выкручиваю руку в точном захвате — такого типа, который не требует чрезмерной силы, чтобы причинить боль; только техники и намерения. Я прижимаю её к себе. Её улыбка умирает, сменяясь удивлением и яростным блеском в глазах.

— Что вы делаете? — выдыхает она, между шоком и негодованием, будто это я вторгся в её пространство.

— Мне следовало бы сломать тебе руку сейчас. Следов на твоих ногах недостаточно, чтобы освежить память? Я здесь с целью, Шарлотта. Если бы я хотел трахаться, я был бы в борделе, а не в монастыре.

Я выкручиваю её руку ещё немного. Если она будет сопротивляться, кость сломается.

— Пожалуйста, пожалуйста, не… не выкручивайте… больно. Простите меня, это наваждение… наваждение! Только и всего.

— Боже. Это только того мне не хватало. Ты делаешь свои глупости и винишь бедных бесов, Шарлотта? Думал, ты храбрее.

Её отчаяние подтверждает, что она наконец поняла: у меня нет намерения шутить. Я отпускаю её запястье лёгким движением. Импульс заставляет её тело пошатнуться к стене.

— Моя рука! — бормочет она, массируя запястье.

— Это просто вывих. Лёд поможет. Но было бы сложно, если бы епископ узнал, что вы домогались меня, вторгались в мою комнату и избивали некоторых… сестёр. — Я позволяю чистому смеху вырваться.

— Я в порядке, это был просто… несчастный случай — говорит она, ошеломлённая.

Хорошо, что она действительно в порядке. Это доказывает, что она не солнце и планета Земля не вращается вокруг её рыжих волос. Моё удовлетворение так велико, что я сжимаю её плечи, подстрекая согласиться со мной. В конце концов, по какой причине я был бы не прав?

— Конечно, в порядке. — Я закрываю лицо. — Несчастные случаи случаются, Шарлотта. Особенно в ванной. Будьте осторожны, чтобы они не случились и с вами.

Она не верит своим глазам. Я не сломал кусок её веры, которая почти нулевая, но она много раз подумает, прежде чем решит, что может меня убедить.

— Хорошего дня, падре Дэймон.

— Счастливой Пасхи — желаю я фальшиво.

Пасхальное празднование в монастыре — это наказание, упакованное в золотые ленты и названное благословением. Я остаюсь во дворе с готовой улыбкой — той, что показывает зубы и ничего не отдаёт.

Дети бегают кругами и возвращаются, как мотыльки к огню. Просят обнимашки и благословения, и я касаюсь их лбов, будто могу поместить туда что-то чистое. Я делаю это, потому что театр должен продолжаться. Но пока маленькие руки цепляются за мою сутану, я думаю, что Маттиа был прав и мне никогда не следовало приезжать в Павию. Я не несу того Бога, которого ищут эти невинные глаза.

Я раздаю жесты и слова, как тот, кто раздаёт фальшивые монеты, внимательный к взрослым, которые притворяются набожными. Когда двор пустеет под светом конца дня, я ищу убежища в боковом коридоре, который выходит к обрыву, с противоположной стороны от колокольни, почти скрытый каменной стеной, разрезающей двор.

Именно там приближается Ирене. Её страх переполняет формальность.

— Падре… — шепчет она, не выдерживая взгляда.

— Что случилось, Ирене?

— Я думала рассказать позже, но я верна вам и…

— Ирене!

— Синьор Мартино здесь — выкладывает она информацию. — Привёз большую партию денег. Он в задней комнате, и их переведут в главную глубокой ночью через несколько дней.

Мой импульс — пойти туда сейчас. Это автоматическое, висцеральное. Но маленькая влажная рука Ирене хватает меня, возвращая на то же место.

— Что, чёрт возьми, ты думаешь, делаешь? — спрашиваю я.

— Филиппо подозревает вас. Не делайте этого! Не вредите себе, не разрушайте мою маскировку.

— Я не могу упустить шанс.

Она снова встаёт передо мной.

— Пожалуйста, Алессандро! Они снова пополнят запасы, и я достану ключ. Я слышала, как Филиппо говорил, что Дарио будет наведываться часто.

Ирене права. Они использовали пасхальное мероприятие как дымовую завесу. Деньги. Зачем Дарио Мартино вливать столько капитала сюда?

— Чёрт. Как он маскирует эти визиты? — спрашиваю я серьёзно.

— Мы выясним, обещаю.

Она пытается коснуться моей руки в жесте мольбы, который я отвожу без церемоний.

— Скажи Маттиа, что ему нужно встретиться со мной.

— Я скажу ему. Даю слово.

Мой взгляд возвращается к двору. Именно тогда я вижу Иезавель.

Она появляется, будто пробежала марафон, грудь вздымается в отчаянной спешке. Лицо напряжено, внимание рассеяно, и я сразу узнаю тип страха, который привёл её сюда: страх быть обнаруженной.

Она пересекает пространство, убегая от чего-то безымянного. Её взгляд натыкается на Шарлотту за несколькими кустами. Затем смотрит на меня и Ирене, пытаясь расшифровать то, чего не может слышать. Её воображение бежит быстрее разума. Я почти чувствую, как её мысль формируется — гротескная и неуместная, как богохульство. Проблема в том, что у Иезавель нет фильтра.

Она приближается, пытаясь выглядеть непринуждённо. Я вижу намерение как риск. Ирене отступает, заметив присутствие третьего лица. Я сохраняю безразличие как щит — лучший способ не разжигать подозрений на публике. Иезавель в нескольких шагах, когда ребёнок сильно налетает на неё.

Удар не сбивает её с ног, но выбивает что-то из кармана.

Металлический звон о камень режет смех и пение двора. Серебряная монета катится, сверкая под последними лучами солнца. Иезавель пытается схватить её и терпит неудачу. Со второй попытки монета подскакивает. На третий раз шум привлекает взгляды, как лезвие.

Мой мозг тратит секунду на обработку: испуганная послушница и блеск серебра. Всё встаёт на свои места. Эта монета была в моей комнате, когда я проснулся сегодня, поэтому я могу прийти только к выводу, что Иезавель украла её раньше, до того как пришла сюда.

То, что пронзает меня, — это не просто раздражение; это паника, превращённая в ярость. Иезавель безрассудна почти талантливо.

Моё выражение меняется, и мои руки сжимаются в кулаки, вены вздуваются от силы контроля, который я пытаюсь сохранить, но терплю неудачу. Монета на земле — это маяк. Иезавель с ней — маяк. А маяки привлекают корабли и чудовищ.

Она наконец хватает монету и бежит. Обходит людей и обходит детей, убегая не только от меня, но и от собственной вины. Раскаяние не заглушает шум, и ущерб нанесён. Я иду за ней без колебаний.

Мой шаг длиннее, тяжелее, и я сдерживаю импульс броситься вперёд хищником, потому что вокруг полно глаз. Я сокращаю расстояние на каменной дорожке. Мы входим в боковой коридор, подальше от толпы.

— Если побежишь, будет гораздо хуже, Иезавель — предупреждаю я низким и режущим тоном.

Она сворачивает в коридор и входит в библиотеку, хлопнув дверью за собой. Я достигаю входа раньше, чем она находит другой выход. Толкаю дерево и поворачиваю защёлку — не хочу свидетелей. Хочу тишины и контроля. Свет, фильтрованный между стеллажами, создаёт идеальный сценарий для скрытых правд.

Я медленно вдыхаю. Мой голос эхом разносится, заполняя пространство, без необходимости кричать. Я в ярости, но не могу.

— Давай, Иезавель! Покажись. Не заставляй меня ввязываться в эту комедию, потому что если ты заставишь меня играть в твою игру, я заставлю тебя играть в мою, когда найду тебя.

Охотник и жертва. Я мог бы даже насладиться опытом, если бы она не была, блядь, воровкой. Я делаю паузу, позволяя тишине работать на меня. Библиотека возвращает мои собственные звуки, усиливая моё присутствие, и мне это нравится.

Она почувствует, что нет достаточно безопасного места для её безрассудства.

— И я гарантирую, что мои игры слишком сложны для тебя.

Я иду лёгкими шагами. Слышу её сердце, даже не слыша его на самом деле; её тело всегда кричит. Я замечаю шуршание ткани о дерево. Она пытается исчезнуть в лабиринте книг.

Я продвигаюсь по коридорам, держа взгляд на пространстве между стеллажами, на маленьких щелях, на точках, где свет подводит и темнота становится плотной. Я говорю снова, на этот раз тише, будто разговариваю у её уха:

— У тебя есть кое-что моё, что ты не должна была брать.

Монета — не просто металл; это доказательство того, что я был в тех часах и украл плату Филиппо. Это доказательство моей собственной ошибки. Я недооценил её любопытство, которое толкает её в запретные места и к предметам, которых она не должна касаться. Её любопытство — постоянный риск.

— Я недооценил твоё любопытство, послушница. Признаю.

Я медленно перемещаюсь, осматривая тени между стеллажами. У библиотеки есть эхо, но оно не обманывает того, кто знает охоту; оно только мешает тем, у кого есть страх. А Иезавель переполнена страхом.

Я — нет.

— Иезавель, я сосчитаю до пяти, и клянусь, когда я тебя найду, я заставлю тебя пожалеть, проклятая.

Я начинаю отсчёт, размеряя слова, чтобы она чувствовала, как время сжимается.

— Один.

Я делаю шаг, слышу смещение воздуха в соседнем коридоре и двигаюсь в противоположном направлении. Я хочу, чтобы она на секунду поверила, что может сбежать. Надежда — это то, что заставляет её ошибаться.

— Два.

Я касаюсь бока дерева, чувствуя старую пыль. Вся библиотека, кажется, задерживает дыхание вместе со мной. Звук моего голоса возвращается стенами, пытаясь меня запутать. Я не следую ему. Иезавель пытается отойти от двери, но хочет быть достаточно близко к выходу, чтобы бежать. Предсказуемый паттерн.

— Три.

Я бормочу тише, будто теряю интерес, и прерываю отсчёт. Внезапная тишина — это удар. Я позволяю её страху работать одному. Я застываю всего на мгновение, достаточно, чтобы она подумала, что я не знаю, где она, и затем слышу почти ничего: минимальное шуршание ткани по полу.

Я бросаюсь вперёд, быстро и бесшумно. Когда я поворачиваю в коридор, она там, спиной вплотную к полке, пытаясь стоять прямо, будто это храбрость. Её лицо напряжено, глаза расширены, она верит, что увидит меня раньше, чем я её достигну. Она забывает, что мне не нужно приходить тем путём, который она воображает.

Моя рука ложится на её плечо и сильно сжимает. Я чувствую, как её тело твердеет под моими пальцами.

— Дэймон! — бормочет она, пытаясь удержать моё запястье.

Я толкаю её к полке. Удар заставляет книги вибрировать, и она вздрагивает. Моё тело покрывается мурашками в контакте с её. Бесполезное чувство вторгается в мою грудь, и я не знаю, что это такое. Я чувствую, как дыхание срывается от близости, и жажду приблизиться ещё.

Головной убор падает на пол с глухим стуком, выдавая сцену тишине. Я смотрю на предмет и, несмотря на злость, кислый юмор проходит сквозь меня. Она всегда теряет что-то, когда отчаивается, будто тело доказывает, что она не рождена для скрытности — как и когда она уходит, а её проклятый запах остаётся.

— Смотри-ка, какая прелесть. Мне даже не пришлось считать до пяти.

Я прижимаю её к полке, где её бёдра находят опору. Библиотека пахнет сыростью и пылью — запахом вещей, спрятанных, которых не должно было существовать.

Иезавель дрожит, как всегда, когда я позволяю маске упасть на мгновение. Я замечаю в её глазах ту смесь вины и испуга, которая подтверждает мне: она знает, что пересекла предел, и не уверена, какова будет цена, но почему она странно вздыхает и смотрит на мой рот, будто хочет его в подарок?

Я ощупываю бок её тела, ища то, что моё. Моя грудь нагревается, и она тяжело вздыхает; я просто ищу. Мои пальцы находят ткань облачения, карманы, и я чувствую, как злость пульсирует, когда понимаю, как легко ей впутываться в неприятности. Мои глаза остаются прикованными к её, глубоко синим, и я теряюсь на несколько секунд.

Иезавель должна быть мертва от страха, но теряет силы в моих руках с каждой секундой.

— Вы делаете мне больно! — говорит она.

Я ослабляю хватку, но недостаточно, чтобы она думала, что может сбежать. Мой захват остаётся сильным; мои пальцы тяжёлые — я не позволю ей двигаться, пока монета у неё.

Иезавель пытается не убежать от меня, а убежать от моих рук, будто это меньшая победа. Я нахожу металл в кармане, чувствую холодный контур и вытаскиваю. Монета появляется между моими пальцами, и я поднимаю её до уровня наших лиц, слишком близко для её безопасности и опасно близко к концу моего терпения. Серебряный блеск захватывает остаток света и, кажется, насмехается над нами обоими.

— Мне следовало знать с тех пор, как я впервые увидел тебя в коридоре монастыря глубокой ночью, что ты будешь адской проблемой.

Она, блядь, проблема.

Она, блядь, личная проблема, которую моё тело и разум настаиваются считать правильной.

Я засовываю монету в свой карман, так же как делаю с руками, когда мне скучно или я вот-вот взорвусь. Только сейчас не скука. Это тот тип раздражения, который требует фокуса; такая ошибка на публике разрушила бы всё. Она ещё не понимает этого. И даже загнанная в угол, она настаивает на том, что бесит меня в ней больше всего: любопытство.

— Что это?

— Ты ещё и ослепла? — Смеюсь я без юмора.

Она сжимает губы, но не отступает. Когда она чувствует, что уже осуждена, она становится дерзкой. Это опасно, потому что делает меня охотником, желающим выжать каждую каплю боли, которую она может мне дать.

— Я знаю, что это монета, но она не похожа на обычные. Вы никогда не отвечаете на мои вопросы, падре Дэймон.

— Тогда зачем ты продолжаешь спрашивать? Зачем тратишь время на поверхностные вещи, которые, как ты знаешь, ни к чему не приведут, Иезавель?

Я вставляю своё тело в пространство между ней и полкой. Близость всегда разбирает её ложь. Моя рука опускается на её талию — предупреждение, что я могу двигать её как захочу. Я чувствую, как её тепло реагирует, несмотря на панику. Она ненавидит это. Я тоже, потому что это делает всё более запутанным, чем должно быть. Я хочу ударить её в самое слабое место, но в итоге попадаю в своё.

У меня нет слабого места, и я продолжу не иметь.

Она глубоко дышит и выпаливает вопрос, который не имеет ничего общего с монетами:

— Почему та монахиня пыталась… гладить вас?

Фраза приходит, наполненная ревностью, которую она, кажется, не понимает, и злостью, которую она не признаёт. Я вижу тот же яд, что и когда она смотрела на Шарлотту раньше: чувство собственности, рождающееся там, где не должно. И хуже всего то, что она не замечает размер дыры, которую роет, а я стою на краю с невесомым телом.

Я приподнимаю брови, искренне поражённый внезапной смелостью. Если она думает, что это следование моим советам о непокорности, она выбрала особенно самоубийственный путь.

— Гладить меня?

Она судорожно сглатывает, но не отступает.

— Я видела её ночью в коридоре. Она была в вашей комнате в ту ночь?

Я отстраняюсь немного, только чтобы лучше видеть чувство, написанное на её лице. Недоверие, ревность, страх потерять то, на что она не имеет права претендовать. На мгновение я почти забываю о монете и риске, потому что этот вопрос открывает возможность того, что Иезавель наблюдает и приближается слишком близко к тому, что может её уничтожить.

К тому, что её уничтожит, и я очень этого хочу.

Я прищуриваюсь.

— Значит, ты шпионишь за мной?

— Я просто… увидела случайно — говорит она, почти как просьба об отпущении грехов.

Я не даю его, потому что проблема не в том, что она увидела; проблема в том, что она позволила себе обращать внимание. Это опасная часть. Для женщины, у которой не было абсолютно ничего, я в итоге дал слишком много: удовольствие, самодостаточность и возможность пути выше её веры.

— Это не важно — отвечаю я сухо.

— Для меня важно — шепчет она, и именно здесь она выдаёт себя по-настоящему.

Иезавель поднимает ногу и пытается сесть на большую полку, в попытке вернуть контроль над собственным телом. Моя рука снова ложится на её талию поверх облачения, почти как неосознанная ласка.

Она пытается задержать дыхание. Я вижу, как её храбрость терпит неудачу и возвращается, как маленькое пламя на ветру. Я смотрю на неё и позволяю тишине давить, чтобы правда росла без необходимости вырывать её силой. Когда я говорю, мой голос выходит тише, чем нужно, рассчитанно:

— Ты… — начинаю я и останавливаюсь. Я хочу, чтобы она чувствовала пространство между словами и слышала собственный мыслительный процесс отражённым эхом. — Ты ревнуешь?

Близость заставляет её терять контроль над тем, что она хочет скрыть. Я прижимаю её сильнее, заставляя её тело признать моё как препятствие, как… единственное. Она пытается регулировать дыхание, как тот, кто пытается притвориться, что всё ещё командует собой.

Знать, что я леплю её так, как хочу… что я единственный и иметь её так заставляет меня…

Чёрт.

— Я… нет… я не ревную! — выпаливает она быстро и слишком громко для той, кто якобы не обращает внимания.

Я сжимаю её талию, чтобы напомнить ей, что тело уже признало ложь.

— Тогда скажи мне: почему ты так обращаешь внимание, как ты говоришь? — спрашиваю я, удерживая её взгляд без возможности отступления.

Она не отвечает. И мне не нужно, чтобы она делала это, потому что тишина уже ответ, и теперь она пытается забрать фразу обратно, будто может засунуть её в рот.

— В этом и есть большая проблема, когда говоришь не подумав — продолжаю я, и фраза выходит с контролируемым презрением, больше к человеческой слабости, чем к Иезавель. — Ты в итоге выдаёшь вещи, о существовании которых даже не знаешь.

Не существует фильтра, который помешал бы ей говорить то, что она думает или чувствует. Возможно, это доверие ко мне заставляет её выливать то, что мне нравится слышать, но это не изменит наши отношения, которые совсем не взаимны.

Она помогает мне, а я усложняю её жизнь.

Я поднимаю взгляд к потолку в глубоком вздохе. Иезавель думает, что может пройти по миру, будучи прозрачной, открытой и «хорошей». Я возвращаю фокус на неё и меняю ось разговора с точностью того, кто выбирает, где болит. Она понимает только определённые правды, когда их ставят перед её лицом, как зеркало.

— Тогда скажи мне, Иезавель: что ты чувствовала в ночь, когда я тебя выпорол?

Мой голос остаётся хриплым и низким. Я делаю это нарочно. Я хочу, чтобы она слышала меня без того, чтобы мир вокруг мог тоже слышать; я хочу её чистого ответа, без социальной маски. Иезавель смотрит на меня так, будто вопрос несправедлив, будто я вытаскиваю что-то, что она пытается похоронить. И, возможно, так и есть. Но похороны ничего не решают; они только гниют под землёй.

— Боль — отвечает она.

— И что ещё? — настаиваю я, не смягчаясь.

Первый ответ — самый безопасный. Второй — настоящий.

Её горло пересыхает, глаза тоже. Она моргает, будто может отогнать воспоминание, и пытается сглотнуть, но даже слюна, кажется, предаёт её. И всё же она настаивает на бедном ответе, который, как она верит, я хочу услышать.

— Только боль.

Я издаю короткий смешок без юмора. Я узнаю ложь, одетую в самозащиту. Иезавель отрицает то, что чувствовала, чтобы оставаться «чистой» в собственных глазах. Я беру прядь её растрёпанных волос, сбившихся от бега, и убираю за ухо медленным, намеренным жестом. Предупреждение о том, что я могу касаться чего угодно, когда она даёт мне доступ.

Я остаюсь наблюдать за её лицом лишнюю секунду, ожидая появления трещины. Она всегда появляется.

— Первое правило хорошей лжи — верить в неё, и я думаю, что даже ты не веришь в то, что мне говоришь.

Мне нужно показать ей то, что она отказывается видеть. Моё лицо помещается между её ухом и шеей, которую я отметил. Под облачением мои зубы сжимают её плоть в жестоком и болезненном укусе, чтобы она снова почувствовала то, что чувствовала в той комнате.

Она закрывает глаза, и её тело покрывается мурашками; вздох сквозь зубы отчётлив, когда моё горячее дыхание вырывается на её кожу. Мои пальцы давят на её талию, пока мои клыки давят на плоть, приминая её маленькое тело к полке, которая, как я чувствую, шатается. Я пытаюсь задеть её, но видимо задеваю и себя.

Она пытается сомкнуть ноги в защите, но я толкаю свою промежность к её. Жар взаимный. Я знаю, что всё идёт так, как я хочу, когда она наконец толкает бёдра навстречу моим и утыкается лицом в моё плечо, почти в стоне.

Всё потому, что она получает удовольствие.

Её рука отпускает полку, сосредоточившись только на том, чтобы управлять тем, что чувствует. Моя рука обвивает её талию, помогая её телу терять больше воздуха, пока мы так близко, что могли бы быть одним целым. Я отпускаю её шею и тру щетиной по её плечу, глубоко вздыхая.

Почему такая молодая и неопытная женщина оставляет меня в таком состоянии потери контроля?

Мой язык ищет её плечо, но облачение — помеха. Я хочу сорвать его — не чтобы наказать её, а чтобы наказать себя.

Я ненавижу её за то, что она оставляет меня таким. Будь она проклята.

Мой разум блуждает по её приоткрытому рту и по её глазам, которые закатываются каждый раз, когда она ищет кислород. Она покорна. Я мог бы сделать всё, что захочу. Я тру свою промежность о её и представляю её отчаянное лицо в удовольствии, если бы я трахнул её здесь.

Пока снаружи учат монахинь, что грех плоти не имеет значения, здесь я учу Иезавель, что её удовольствие — это всё, что имеет значение.

Я выравниваю лицо с её, ставя нас лицом к лицу. Мой язык скользит по её подбородку и чувствует движение её горла, когда она глотает. Я сосу её подбородок, и когда она открывает глаза, я отстраняюсь, ища подтверждение, которое они дают: в попытке свести её с ума от того, что она чувствует, я сделал безумцем себя из-за того, что она мне причиняет.

— Скажи, громко и ясно: что ты чувствовала, Иезавель?

Мой рот приближается к её в плотном оцепенении. Мои губы трутся о её, и я сопротивляюсь желанию втянуть её язык в свой. Она кататонична, и мне это так нравится, что я не могу остановиться.

Я просто не могу.

— Я… — Она теряется, потерянная где-то между телом и разумом. — Я… Я чувствовала… только боль.

Струя воздуха вырывается из её горла, когда мои зубы смыкаются на её подбородке. Мой член вибрирует в штанах. Мы хрипим вместе. Мой рот скользит по её лицу; она пахнет сладкими травами. У неё аромат… дома.

— Воровка и лгунья! Ты лжёшь себе, так почему я должен ожидать, что ты скажешь правду мне?

Моя рука отпускает её талию и хватает за подбородок, заставляя её затуманенные глаза смотреть на меня. Они приклеены к моему рту, желая того, что только я могу предоставить. И, чёрт… я пришёл сюда, чтобы узнать того, кто ответственен за смерть Алессандры, но я между ног монахини, которая пытается скрыть от мира то, что Церковь осудила бы.

— Вы ещё не сказали мне, спала ли она… — она возвращается к теме Ирене, движимая любопытством, которое не помещается в её разуме.

— У тебя есть свои способы узнавать вещи, как и у меня свои, послушница.

— Тогда…

Мне следовало бы запретить, но удовлетворение её любопытного желания предотвращает использование ею того же любопытства, чтобы действовать как ищейка самостоятельно.

— Нет. Что бы ты ни собиралась сказать, не продолжай. И я надеюсь, что что бы ни происходило в твоей голове, это не помешает нашей договорённости.

— Не помешает — отвечает она.

Моё тело начинает «гаснуть», ясность возвращается, чтобы сразиться с желанием. Она начинает приходить в себя. Мир возвращается на свои места, но близость остаётся.

— Не трогай мои грёбаные вещи, Иезавель. Никогда больше не входи в мою комнату без приглашения. — Я достаю монету и кручу её между пальцами. — Думаю, наказание не поможет. На самом деле, думаю, оно возымеет обратный эффект. В следующий раз не получишь порку, но я позабочусь, чтобы ты встретила своё сорокалетие внутри этого монастыря.

Я знаю, что мои слова уводят её в место постоянного страха. Для того, кто всю свою католическую жизнь желал попасть в место большей веры и работать во имя того, во что верит, угроза сломать её планы — как угроза лишить её ног.

Она не хочет этого. Никто из нас не хочет.

— Хорошо, падре Дэймон — соглашается она с миром, но настоящий мир она обретёт только в смерти.

Я знаю, что она не мечтала об этом месте, но если Филиппо наложит на неё руки, Иезавель попытается выпрыгнуть в окно. Она не такая покладистая, как Мерида; она не осталась бы на месте, пока он её насилует.

Идея вызывает у меня отвращение.

Я не позволю Филиппо прикасаться к ней.

Когда придёт время, Иезавель умрёт от моих рук. И солнце колокольни будет максимумом внешней жизни, которую она увидит.

ГЛАВА 47

ДЭЙМОН

Моё отражение — не первое, что я хочу видеть по утрам.

Вкус сигареты всё ещё преобладает на языке. В утомительном цикле я надеваю слои чёрного. Не причёсываю волосы; просто приглаживаю короткие пряди пальцами и затягиваю ремень, пока давление на талии не напоминает мне, что я проснулся.

Я запрокидываю голову, ища доступный воздух, чтобы переработать терпение и встретить жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой я хотел бы её видеть. Кости ремесла, которое я исполняю по временной необходимости, а не по призванию.

Самый твёрдый путь всегда самый трудный. И я знаю его хорошо, потому что ненависть, злость и насилие вымощают эту дорогу.

Я бросаю простыню, испачканную спермой, в корзину для грязного белья. Сложно не иметь женщины для работы, которую делает моя рука. Монастырь полон ими. Ни одна не выдержала бы двух минут в постели со мной; особенность того, что я делаю, не нормальна для них. Иезавель с её раздражающей невинностью — исключение. Но без шансов.

Католичество — это догма, которая обрезает людей во всех смыслах. Высказывать противоположные мнения — значит класть язык на гильотину — и именно это Филиппо сделает с тем, кто воспротивится его царству жалкой лжи, поддерживаемой для удовлетворения его финансовых и сексуальных потребностей.

Слишком многое поставлено на карту для него. И хотя я варю эту кастрюлю уже давно, я стараюсь есть с краёв, чтобы осталось много еды для пира на Тайной вечере. Я даю верёвку, пока есть нить, потому что когда я достигну предела, я потяну за катушку, пока не верну всю её длину обратно.

Я выхожу из комнаты. Коридор полон монахинь. Взгляды, которыми мы обмениваемся, различны: я использую презрение; они — вожделение. Я иду в кабинет Филиппо. Стучу в дерево, объявляя о своём прибытии.

Он становится всё более толстым. Чревоугодие — его видимый грех, когда он вторгается на кухню по ночам. В конце концов, он тратит достаточно энергии, чтобы испытывать голод. Он едва помещается на стуле за столом.

— Дэймон! — восклицает он радостно. — Вы пришли! Садитесь.

— Доброе утро, Филиппо. — Я сажусь на стул перед столом. — Франческа сообщила мне, что вы хотели со мной поговорить.

Я держу руки на коленях, ожидая, когда он перейдёт к делу.

— Ах, да! Конечно. Я хотел поговорить вчера, но не видел вас после нашего разговора. Я думал, вы были с детьми.

Я морщу нос. Мои воспоминания о детстве — пепел и горечь.

— Я видел, что всё под контролем, поэтому предпочёл сделать кое-что заранее. Я дал задания Иезавель, и она выполнила их как надо.

— И она сделала — говорит он. — На самом деле, я считаю её очень компетентной, падре Дэймон. Она определённо одна из лучших в этом семестре.

— Даже если Иезавель хороша, не считая предыдущих эпизодов непослушания, есть много других не хуже её.

— Никто не сравнится с ней. Я вижу её преданное подчинение церкви. Это редкость в наше время. Мир снаружи так путает людям головы, особенно молодым женщинам — бормочет он.

Я киваю, не соглашаясь, чтобы закончить тему. Я не отрицаю, что она действительно предана, но Филиппо ещё не видел, что Иезавель Салерно внутри так же мирская, как и любая другая женщина. Разница в том, что она прячет импульсы под преувеличенным подчинением, которое действует мне на нервы, в то время как весь этот развратный слой делает только одно — кричит, когда мои пальцы касаются её кожи.

Это написано в её глазах, как бы она ни пыталась скрыть.

— Возможно, подчинение объясняется тем, что она с детства в монастыре.

— Иезавель поступила в монастырь в тринадцать лет, Дэймон — отвечает он, качая головой в знак отрицания.

Я приподнимаю брови в любопытстве.

— Тринадцать лет? Социальные службы или смерть родителей?

— Согласно записям, её мать передала опеку монастырю и больше никогда не приходила её навещать.

Это многое объясняет. Видимую потребность быть принятой, делать «правильный» выбор, чтобы удовлетворить другого. Иезавель хочет быть идеальной покорной монахиней, чтобы кормить чужое удовлетворение. Я бы действительно хотел, чтобы она была другой.

Я был бы счастливее, если бы увидел, как она поджигает комнаты этого места.

— Значит, у неё был только монастырь все эти годы?

— Именно.

— Понимаю. Я не знал этой части.

— Она вам не говорила?

— Иезавель не очень разговорчива.

— Я думал, у вас складываются хорошие рабочие отношения.

— Мне не нужно знать её жизнь, как и ей мою, чтобы у нас были хорошие рабочие отношения, Филиппо.

— Она молода, новенькая здесь и, должно быть, чувствует себя одинокой, особенно после смерти Мериды.

— И как это влияет на наши обязанности? Я не собираюсь открывать свою жизнь монахиням, которые мне помогают. К тому же, она никогда не интересовалась. Так что мы ладим.

— И я уверен, что если она заинтересуется, то с хорошими намерениями узнать вас получше.

— От хороших намерений ад так переполнен, что некоторые души долго ждут, чтобы попасть туда.

Я выдерживаю взгляд на нём, который слегка пугается. Этого достаточно, чтобы пресечь дружбу, которую он пытается навязать, чтобы вытянуть информацию. Что до меня, я позволил бы ему утонуть в его нелепых уверенностях.

Он прочищает горло, понимая, что не получит доступа к интимности со мной. Достаёт бумагу из ящика.

— Хорошо, Дэймон. Не буду настаивать. Итак, священник, который должен был отвечать за исповедальню, сегодня не сможет прийти.

— И вам нужно, чтобы я занял его место?

— Да, только на сегодня. У одного из родственников семьи случилась смерть.

— В какое время?

— Сейчас. Часовня открывается через пятнадцать минут.

Я встаю со стула, поправляя воротник сутаны. Слышу его прощание, что-то о том, что мы поговорим позже, но это уже второй раз, когда он зовёт меня поговорить об Иезавель, и моё терпение к нему, которое и так было небольшим, испаряется. Я не отвечаю, просто выхожу из комнаты.

Исповедальня слишком мала для меня. Книга в моей руке, которую я взял в своей комнате перед тем, как прийти сюда, закрыта. Её буквы огромны на обложке: Маркиз де Сад.

С высоты исповедальни я вижу любого, кто садится на маленькую скамью у стены с отверстиями в часовне. Книга открыта, я читаю, сосредоточенный на том, чтобы понять текст и простить любой грех, который принесут мне сегодня.

Минуты проходят, и никто не входит. Я начинаю благодарить. Я пришёл сюда не отпускать кому-то грехи. Блеск солнца, проходящий сквозь витражи, расширяется в часовне, когда человек отодвигает занавеску, чтобы войти, и садится на деревянную скамью.

— Доброе утро, падре.

Её голос. Я узнал бы этот ритм дыхания где угодно. Иезавель встаёт на колени передо мной, руки сложены перед телом. Пальцы красные от того, что она так сильно себя наказывает. За стеной с отверстиями я вижу всё, даже её закрытые глаза и её рот, двигающийся минимальными движениями.

Я вижу в ней отражение того, кем я был, когда моя вера была непоколебима. Я верил, что Церковь может исцелить всё и что Бог присутствует во всём, будто все мои просьбы будут услышаны. В конце концов, мне пришлось делать всё самому. Выборы, которые привели меня с небес в ад, были единственными, которые сделали меня настоящим. Хотя бы потому, что никто не предупредил меня, какими будут ужасные последствия этих же выборов.

И я никогда не выходил из ада. Я остаюсь в нём по сей день. Честно говоря, мне нравится здесь находиться. Теперь, оглядываясь назад, я ни о чём не жалею. Именно последствия того, что я выбрал, сняли пелену, которая ослепляет Иезавель.

Я хочу снять её с неё, но она заслуживает того, чтобы избавиться от этого самостоятельно. Ей нужно увидеть, где пришвартован её корабль, чтобы выйти из бездны лжи, которая задушит её до смерти. Ждать, когда правда придёт сама, — ошибка. Когда она решит пойти за ней, может быть уже слишком далеко, невозможно достичь.

— Меня наказывают, но я не уверена, что это наказания, падре — признаётся она. — Наказания должны очищать меня, как Иисус был наказан и очищен от грехов, но я не знаю, работает ли это так, как должно.

Я закрываю книгу де Сада. Утолщаю голос, скрывая свою личность за анонимностью таинства.

— И что заставляет тебя так думать, Иезавель?

— Мне нравятся наказания. Иногда я даже стремлюсь к ним. И если я уже потеряна? И если для меня нет никакого спасения?

Она простирается там, облачившись в кожу жертвы, но я знаю, что вина не её. Как грубые руки моего отца были ответственны за то, чтобы вылепить меня, Иезавель — всего лишь набросок того, кто шлифовал её страхом. Обстоятельства — единственное, что диктует, кто злодей, а кто герой, и роль спасителя не для меня. Я не спас даже себя.

Меня бесит ирония молчания. В библиотеке, когда я прижал её к полке и потребовал правду, Иезавель закрылась. Отрицала собственную природу, прячась за «просто боль», которое не убедило даже её саму.

Теперь, защищённая этой деревянной коробкой и завесой лицемерного таинства, слова текут. «Мне нравятся наказания». «Иногда я даже стремлюсь к ним». Это правда, которую я просил, когда был слишком близко, чтобы позволить ей дышать.

Слова Маттиа отдаются эхом, как горькое напоминание. Я здесь, чтобы выполнить план, который начался там, снаружи, и отнял у меня остаток рассудка, который у меня был. Я не надеюсь восстановить его, когда закончу. Он мне не понадобится. Узнать, кто убийца Алессандры, всё ещё мой приоритет.

Иезавель не слаба, хотя настаивает на том, чтобы казаться такой. Я защищал её от Филиппо и обеспечил, чтобы Шарлотта почувствовала вкус страха достаточно, чтобы держаться на расстоянии, но я не буду её вечным щитом. Она должна истечь кровью из остатков этой слепой преданности и научиться показывать клыки. Если она может исповедовать свои бездны стене с отверстиями, ей нужно научиться выдерживать их передо мной.

Она должна научиться защищать себя одна, потому что в конце концов руки, которые её окружают, могут быть теми же, что приведут её к падению.

— Есть грехи, которые освобождают нас, сестра Иезавель… — шепчу я сам себе.

— Что? — спрашивает она, сбитая с толку.

— Прочитай «Аве Мария».

— Сколько раз? — спрашивает она, такая преданная.

Мои глаза закатываются от нетерпения.

— Пока не устанешь.

ГЛАВА 48

ДЭЙМОН

Конец дня здесь давит иначе. Будто монастырь выпускает усталый вздох, чтобы убедить всех, что существует покой. В моей комнате, при тусклом свете, моё тело просит отдыха, но разум отказывается; отдыхать сейчас означало бы замедлить процесс открытий. Книга из библиотеки открыта на кровати, окружённая записями, похожими на маленькие шрамы графита. Я всё ещё чувствую пульс открытия, бьющий в груди, когда дверь открывается без предупреждения.

Нет стука, нет церемоний. Ирене входит, будто комната принадлежит ей, а ночь не имеет права на секреты. Она смотрит сначала на книгу. Взгляд острый, и вопрос приходит раньше приветствия, будто вежливость — роскошь для менее опасных дней.

— Как вы туда попали?

— Я не попадал — отвечаю я, сохраняя скуку, которую использую, чтобы маскировать своё раздражение. У Ирене есть привычка входить с вопросами, как тот, кто направляет оружие.

Она вздыхает — звук, который, кажется, исходит из глубины. Идёт к окну, впускает холодный воздух и зажигает сигарету. Делает две долгие затяжки, взгляд потерян в темноте, прежде чем повернуть лицо ко мне. Дым рисует тонкий туман между нами.

— Тогда как эта книга оказалась здесь, если… — она делает паузу, и тишина превращается в обвинение. Её взгляд тяжелеет, пытаясь заклеймить меня как мужчину, которого она презирает. — Вы трахаетесь с монахиней… с той девушкой?

Смех вырывается у меня. Я выпускаю воздух, будто нужно выгнать абсурд из комнаты, и падаю на спину на кровать с ленью того, кто притворяется, что ничто его не задевает. Ирене протягивает мне сигарету. Я беру, позволяя никотину организовать мои мысли.

— Нет. Я не меняю трах на услуги. В отличие от тебя, которая, я знаю, трахается с Филиппо. Я вижу по тому, как он на тебя смотрит… как тот, кто попробовал и хочет снова.

Фраза попадает в цель. Ирене плохо маскирует; её поза съёживается именно там, где гордость обычно её поддерживает. Она отводит лицо, будто это стирает правду, и я почти забавляюсь. В монастыре все притворяются святыми, пока их не выставят. Я делаю ещё одну затяжку и продолжаю, жестокий ради развлечения.

— Не делай такое лицо. Какая-нибудь монахиня делает работу лучше тебя. — Я позволяю оскорблению отлежаться достаточно, чтобы причинить боль. — Но скажи мне: почему ты зашла так далеко?

Она поворачивается ко мне спиной, ища безопасности у окна. Когда говорит, её голос надевает доспехи:

— Я служу Коза Ностре. Маттиа отправил меня раньше тебя и был очень ясен. Мне нужно было заслужить полное доверие епископа.

Я сажусь, кровать тихо скрипит. Смотрю на Ирене и понимаю, почему она глотает Филиппо, почему позволяет использовать себя как мост. И всё же есть вещи, которые не делаются без уплаты внутренней цены, и не всякая женщина имела бы для этого желудок. Монастырь превращает людей в оболочку, и Ирене пришла сюда уже худшей, чем это место могло бы её сделать. Честно? Не думаю, что у неё много осталось для епископа.

— Ты знаешь, что он сделал с Меридой, да?

— Да — отвечает она сухо.

Последовавшая тишина груба, полна вещей, которые не произносят, чтобы не придавать форму вине. Если бы Маттиа послал кого-то другого, этот человек уже сломался бы. Ирене не ломается; она гнётся и возвращается, что делает её полезной и опасной.

Я гашу сигарету о собственную подушку — намеренный жест пренебрежения, чтобы обозначить, кто я: тот, кто не боится пачкать то, что должно быть чистым.

— О той комнате, которую вы ищете — продолжает она, — туда идут полученные деньги.

— Где деньги? — Мой голос выходит низким. Ненавижу необходимость спрашивать.

— Не скажу. Но скоро они попадут в ту комнату. Маттиа хочет, чтобы я гарантировала, что вы не совершите ошибок. Будьте спокойны. Деньги спрятаны.

Я закатываю глаза, нетерпение поднимается, как лихорадка.

— Сначала ты помешала мне пойти к Дарио, теперь не хочешь говорить, где деньги. В чём твоя проблема?

Она приближается. Нет соблазнения, только приказ. Достаёт ключ из-под облачения и кладёт его в мою руку. Металл холоден, достаточно тяжёл, чтобы сказать, что он открывает не любую дверь. Она держит мой взгляд, пока говорит, будто каждое слово — контракт.

— Откройте дверь через три дня. То, что вы хотите, будет там.

Она уходит, не оглядываясь. Я остаюсь смотреть на ключ на ладони. На нём выгравирован орёл. Я понимаю в нужный момент, что он не для моей комнаты или библиотеки.

Это ключ от маленькой замаскированной двери за алтарём.

Мне не нужно долго искать Иезавель. У неё есть предсказуемый способ действовать, когда мир становится слишком большим внутри груди: она убегает подальше от шума. Я иду в заднюю часть, где деревья, кажется, хранят секреты в стволах.

Там, на утрамбованной земле, где похоронили Антонио и Мериду, тишина абсолютна. Святой Престол разрешил похороны здесь, потому что это точное место смерти — самоубийств. Церковь притворяется сострадательной, но просто хочет держать стыд поблизости.

Я вижу её раньше, чем она замечает меня. Иезавель стоит перед могильными плитами, держа белый и хрупкий лилию. Она верит в символы, живёт ими, будто цветок может отпустить то, что случилось. Будто хорошее намерение — это вид отпущения грехов. И символы иногда двигают больше, чем правда. Я наблюдаю за ней издалека и думаю, что это тот тип жеста, который я презирал бы в других, но не в ней.

Я жду, пока она положит цветок на могилу Мериды. Решаю нарушить тишину:

— Мне жаль это говорить, но не думаю, что мёртвые принимают цветы.

Она подпрыгивает от испуга. Рефлекс — вжаться в собственную могилу, как загнанная кошка, — забавляет меня, пока я не вспоминаю, что она здесь именно потому, что хрупка.

Я стою со скрещёнными руками, бровь приподнята в лёгкой провокации, но глаза тяжелы — усталость, раздражение, слишком много всего происходит под поверхностью. Я ношу более свободную сутану, ту, что скрывает то, что тело выдает то, чего я не хочу. И всё же я знаю, что Иезавель видит то, что хочет.

Она всегда видит.

— Почему у тебя вид, будто ты увидела привидение? — спрашиваю я, будто это шутка.

— Боже, вы меня напугали. — Она прижимает руку к груди. Сердце, должно быть, колотится от такого количества вины, которую она заставляет его нести.

— Ты не должна быть здесь. Это запрещено без разрешения, и я не помню, чтобы давал его тебе.

Она избегает моих глаз. Это признание стыда; она знает, что между нами осталось что-то незаконченное со времён библиотеки и всего, что она сказала, не осознавая. Я читаю её лицо не как тот, кто ищет ошибки, а как тот, кто ищет риски.

— Можете ругаться на меня, я неправа, знаю — утверждает она, ожидая выговора, будто это утешение.

Я мог бы раздавить её правилами, но это не принесёт мне пользы.

— Возможно, это хорошее начало, чтобы ты немного потеряла свою покорность.

Минимальная улыбда пытается родиться на ней. Ветер проходит между нами, унося листья по земле. На мгновение никто из нас не двигается. Я слышу маленький мир импровизированного кладбища: тяжесть могильных плит, цветок, который ветер угрожает украсть.

Иезавель закрывает глаза и притворяется, что молится, но её тело недостаточно спокойно для молитвы. Она убегает.

— Ты так и не ответишь на мой вопрос? — спрашиваю я без контекста.

Она медленно открывает глаза.

— Я не слышала, чтобы вы задавали какой-то вопрос, падре Дэймон.

Я вздыхаю от нетерпения. Ей нравится притворяться буквальной, когда она чувствует себя загнанной в угол.

— Тот, который я задал в ночь, когда наказал тебя… и в прошлый раз, когда мы столкнулись в библиотеке.

Её выражение — как у той, кто ищет слова в памяти. Она находит быстро, потому что они слишком живы, чтобы исчезнуть. Я знаю, что видел в ней, не только в прошлые разы, но и с тех пор, как впервые её увидел. Я хочу знать причину — мне нужно знать трещины, прежде чем доверять весу.

— Я… — начинает она.

— Я хочу знать, почему ты чувствуешь удовлетворение, когда тебе причиняют боль — говорю я прямо.

Она смотрит на меня так, будто я пересёк последнюю границу.

— Почему я должна отвечать вам что-то о своей личной жизни, когда вы не отвечаете ни на один из моих вопросов?

Я смеюсь, цинично. Иезавель хочет справедливости в мире, который не предлагает никакого равновесия. Я — живое доказательство этого. В глубине души она знает, что то, о чём я спросил, — это не невинное любопытство; это попытка нанести на карту то, что в ней реагирует на мир неправильным образом. И мне нужна эта карта.

— Это не обмен услугами, послушница. К тому же я всегда отвечаю. Очевидно, не теми ответами, которые ты ожидаешь, но это не перестаёт быть ответами.

Она вздыхает, будто устала от меня. Но я знаю, что на самом деле это разочарование от осознания, что я всегда ускользаю от её вопросов, ничего не должен. Она не привыкла к людям, которые не чувствуют вины за уклончивость. Я такой: дверь, которая не открывается, даже когда кажется открытой.

Она выпрямляется, руки на бёдрах, пытаясь выглядеть самоуверенной. Это почти смешно; её дерзость всё ещё пахнет страхом.

— Я не обязана отвечать, и вы тоже — говорит она, будто устанавливает договор. — Но если вы ответите на один мой вопрос, я отвечу на любой вопрос, который вы захотите.

На этот раз я смеюсь по-настоящему, без цинизма. Приятно видеть, как она пытается торговаться со мной, будто учится кусаться. Большинство только дрожит. Я кусаю нижнюю губу, представляя, что бы она сделала, если бы потеряла путы.

— Я соглашусь не потому, что хочу понять, что творится у тебя в голове, а потому что у тебя есть скрытая дерзость, и меня радует, что она показывает лицо. Но знай, когда её использовать, Иезавель. Со мной — нет. Считай это предупреждением.

Она пугается. Не ожидала, что я приму ставку.

— Начинай ты — говорю я, садясь на могильную плиту, будто на обычную мебель. Иезавель остаётся стоять. — Но если хочешь, я могу повторить вопрос.

— У меня ещё не развились проблемы с памятью.

— Подожди, пока тебе не стукнет двадцать девять, тогда поприветствуешь их — отвечаю я, глядя, как глубокая синева неба проглатывает остатки света.

Она приподнимает брови, зацепленная за информацию, слишком глупую для этого момента.

— Это ваш возраст?

Я смеюсь. У Иезавель есть этот раздражающий талант отвлекаться на то, что не важно, будто личные детали безопаснее, чем смотреть в лицо собственной травме.

— Это твой вопрос? — возвращаю я.

— Нет! — отвечает она быстро, и я почти вижу стыд за то, что проявила любопытство.

— Жаль — говорю я лёгким, почти забавным тоном. — На мгновение я подумал, что будет очень легко.

Я указываю рукой на неё, напоминая о договоре.

— Я всё ещё не услышал ответа на свой вопрос. Не знаю, заметила ли ты, но уже ночь, и я не собираюсь сегодня играть роль Дракулы, торча здесь снаружи.

Она колеблется. Иезавель знает, что говорить — значит выставлять себя, и хотя она провела жизнь, выставляя себя в пустых ритуалах, никогда не делала этого о том. Когда наконец говорит, голос приходит низким, нащупывая темноту.

— Моей матери… нравилось.

Моё тело не двигается, но моё внимание смыкается на ней, как капкан. Я не ожидал «моя мать» как входную дверь. Ожидал личного признания, травмы одиночества или недостатка привязанности, а не кровавое наследие. Складка появляется на моём лбу.

— Чувствовать… — Я не заканчиваю. Оставляю остальное в воздухе.

— Да — отвечает она, потирая лицо, будто хочет стереть жар с кожи. Её пальцы потеют; лицо нагревается. — Но… она начала терять контроль. Я видела её годами делающей вещи нарочно, чтобы мой отчим… наказывал её.

Слова выходят быстро, будто что-то преследует их. Она не рассказывает: она извергает прошлое. Я слушаю, не перебивая, потому что правда всегда всплывает, когда человек пытается закончить тему слишком быстро.

— До того дня, когда он решил, что я такая же… — Она выдерживает мой взгляд. Я отвечаю статичным выражением. Не злостью; это чистый расчёт. — Думаю, я уже ответила на ваш вопрос.

Фраза ложится, как лезвие между нами. Я понимаю, что она пытается изо всех сил не сказать. Понимаю размер дыры, которую она носит.

— Значит, ты… — начинаю я, нуждаясь подтвердить масштаб ущерба.

— Я уже ответила вам, Дэймон — обрывает она. Дыхание теперь беспорядочно. Она моргает несколько раз, пытаясь удалить сцену, которая слишком жива за веками. Её тело помнит раньше, чем разум позволяет побег.

Я мог бы надавить. Мог бы вырвать остальную часть истории и, сделав это, доминировать над её травмой. Но доминировать не лечит; это только перемещает боль. Если я сломаю Иезавель окончательно сейчас, я потеряю полезную фигуру и получу проблему, которую не смогу сдержать.

И всё же мне нужен простой факт.

— Сколько тебе было лет?

Она реагирует так, будто я вторгся в священное место.

— Зачем вам это знать?

— Потому что я хочу понять глубину трещины.

— Я думала, вам всё равно — говорит она, и вопрос касается неудобной точки: точки, где она верит, что может измерить мою заинтересованность.

Я задерживаюсь на мгновение дольше, чем следовало бы. Правда не идёт мне на пользу. Я выбираю более безопасный путь, как всегда.

— Но мне всё равно.

Она глубоко дышит, голос сведён к нити.

— Я не хочу отвечать. По крайней мере, уважьте это, пожалуйста.

Тишина падает, как тяжёлая простыня на могильные плиты. Я наблюдаю за ней долгую секунду и узнаю безмолвную просьбу: не заставляй меня переживать заново. Я ничего не говорю. Я знаю, когда переступать предел стоит мне больше, чем даёт.

Она выпрямляет плечи, восстанавливая хрупкое достоинство.

— Моя очередь.

— Но я дам тебе только один — предупреждаю я, возвращая необходимую холодность. — Как договорились, так что хорошо подумай, о чём спросишь.

Я остаюсь там, чувствуя, как ветер бьёт в сутану. То, что она мне рассказала, резонирует внутри, не из сострадания — повторяю я себе, — а потому что эта информация меняет то, как она движется. Теперь больше, чем раньше, мне нужно знать, где она ломается, чтобы знать, где она может сломать меня.

Иезавель не задерживается. Она не выбирает секрет монастыря или имя из Коза Ностры. Она выбирает то, что разъедает её с почти детской настойчивостью: идею о том, что кто-то мог коснуться того, что, как она верит, принадлежит ей, даже не имея на это имени.

— Та женщина спала в вашей комнате?

Я смотрю на неё, и желание рассмеяться появляется раньше здравого смысла. Это не злоба; это искреннее удивление. Среди стольких вопросов, которые могли бы спасти её, она выбирает подпитывать собственную ревность. Я сдерживаю смех, позволяя только плутоватой улыбке появиться.

— Столько всего можно спросить, а ты спрашиваешь меня об этом? — возвращаю я. Иезавель делает два шага, будто мой ответ должен прийти силой. — Никто меня больше не удивляет в этом монастыре, чем ты, послушница.

— И что? — настаивает она, голос твёрже, чем должен быть.

Я встаю, устраняя любой перепад между нами. Приближаюсь ровно настолько, чтобы она почувствовала, что я контролирую пространство и ответ.

— Ну… скажем так, женщины постарше — не моё.

Я тру пальцами короткую щетину на подбородке по привычке. Мне всё ещё смешно — вопрос настолько абсурден на фоне всего, что становится даже облегчением. Иезавель вибрирует внутри от вывода; я вижу быстрый блеск в её глазах. Для неё это победа.

Затем она пытается снова, неспособная уважать соглашение, которое сама предложила.

— Сколько вам лет?

Я прищуриваюсь.

— Ещё один вопрос?

— Это простой вопрос.

Она приподнимает брови, настойчивая, будто «возраст» — это деталь, а не вторжение. Я мог бы не отвечать. Мне следовало бы. Но это дало бы ей больше пространства для воображения — её любимого топлива.

— Тридцать.

Она проходит по моему лицу с чрезмерным вниманием, будто ищет отметины времени или противоречия на моей коже. Я чувствую, даже в темноте, тяжесть её взгляда, как физическое прикосновение.

— Мне девятнадцать — бросает она, почти как предложение.

— Я не спрашивал — обрезаю я сразу. Не хочу, чтобы эта информация витала между нами. Не хочу, чтобы она превращала это в связь.

Фраза выходит как удар, и я вижу, как её поза съёживается, будто она выставила себя невольно. Возможно, так и было. Она собирается уйти, и я пользуюсь моментом, прежде чем она выдумает ещё один вопрос.

— Пора внутрь.

Я начинаю идти к выходу. Место разрешённое, но риск быть замеченными растёт с каждой минутой. Я уже собираюсь закончить ночь, когда слышу своё имя снова.

— Дэймон?

— Я всё ещё слышу тебя, Иезавель — отвечаю я, не оборачиваясь, продолжая идти. Уделять слишком много внимания — значит открывать брешь.

Она обходит могилы, чтобы следовать за мной. Я чувствую её спешку за спиной.

— Вы не возражаете, если я… буду пользоваться вашей ванной в ближайшие дни?

Я смотрю через плечо, не останавливаясь. Вопрос раздражает меня.

— По какой причине?

— Шарлотта.

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь резким движением. Оскорбление блестит в моих глазах, прежде чем я могу его сдержать. Это не оскорбление её страхом, а тем фактом, что она позволяет Шарлотте двигать ею, будто она её хозяйка. Я ненавижу трусость, замаскированную под благоразумие. Ненавижу власть, которую Шарлотта, как ей кажется, имеет.

— Из-за угрозы?

— Значит, вы слышали? — спрашивает она, глядя на меня с удивлением.

— Сплетни там хорошо разносятся, когда дверь в ванную открыта.

— Пожалуйста… я не хочу проблем — почти умоляет она.

Я ненавижу мольбы. Но также ненавижу скандалы, которые привлекают внимание ко мне. Если Шарлотта решит снова загнать Иезавель в угол, послушница отреагирует неправильно, и кто-то услышит. И, возможно, Шарлотта случайно упадёт в ванной.

Я поворачиваюсь спиной и иду к двери. Открываю проход обратно в монастырь, и когда она думает, что я пройду, не оглядываясь, я держу ручку и указываю на коридор, как тот, кто отдаёт приказ упрямому животному.

— Если не войдёшь сейчас, будешь спать на могилах, Иезавель.

Она бежит внутрь, будто предупреждение было буквальным. Иезавель всегда выбирает подчиняться, когда понимает, что моё терпение имеет опасный предел.

— Это «да»? — спрашивает она, уже внутри, всё ещё пытаясь вырвать подтверждение.

Я закатываю глаза. Ей нужно услышать «да», чтобы поверить, а я ненавижу давать определённости.

— Поторопись, пока я не передумал.

ГЛАВА 49

ДЭЙМОН

Час тишины звучит с опозданием, будто сам колокол устал исполнять роль тюремщика. Иезавель со мной, потому что страх перед Шарлоттой толкнул её в моё пространство. Я сказал «да» по-своему, но мне некомфортно. И всё же я предпочитаю её вторжение тому, чтобы видеть её снова загнанной в раздевалке — скандал, который вышел бы из-под моего контроля.

Я открываю дверь, пропускаю её и уже начинаю думать, как сделать так, чтобы её присутствие не стало привычкой.

— Я выйду и… вернусь, когда ты закончишь — предупреждаю я, не глядя на неё. Мой голос — голос офицера, дающего инструкции, а не мужчины, уступающего своё святилище. — В шкафу в ванной есть полотенце, а на полке в душе жидкое мыло, но думаю, ты и сама знаешь, как это работает.

Она благодарит тихим голосом, всё ещё с той осторожностью, кто ступает на территорию, которую не понимает. Я выхожу короткими шагами и позволяю монастырю проглотить меня почти на час. Достаточно времени, чтобы выполнить бюрократические обязанности и чтобы меня раздражал факт, что моя комната теперь стала общей территорией. Когда я возвращаюсь, тишина имеет другой вес: звук льющейся воды слишком долго; кто-то чувствует себя в безопасности в моём пространстве.

Включённый душ — моя возможность. Ирене пришла с ключом в руке и приказом, замаскированным под совет, но я не из тех, кто подчиняется, когда чувствую, что земля движется. Три дня — это слишком много времени для Филиппо, чтобы перевезти деньги. Слишком много времени для Дарио Мартино, чтобы замести следы. Слишком много времени, чтобы какая-то фигура сошла с доски и оставила меня с пустыми руками. А я уже слишком много раз в жизни держал пустоту.

Я достаю ключ из кармана. На секунду я думаю о прожжённой сигаретой подушке, о взгляде Ирене, когда она обвинила меня в использовании монахини, о том, как она продаёт себя, чтобы завоевать доверие епископа, о молчании Маттиа, о сообщении Ирене, и правда кусает меня изнутри: я не знаю времени ничего.

Я знаю только, что если буду ждать, то проиграю. И мой консильери должен был это знать.

Вода продолжает течь. Иезавель отвлечена. Я осторожно открываю дверь комнаты и пересекаю пустые коридоры. Ночью церковь честнее: без толпы верующих она раскрывает то, чем является на самом деле, — просто конструкцию, дерево и ложь. Я обхожу алтарь, направляясь прямо за массивный свод.

Грубая плитка пытается замаскировать проход, но ключ входит с точностью. Моя рука твёрда, а ухо внимательно. Щелчок замка эхом отдаётся слишком громко. Застыв, я слушаю, просыпается ли кто-то, есть ли шаги. Ничего. Только густая тишина.

Я открываю дверь. Воздух, вырывающийся оттуда, старый, влажный и холодный. Это дыхание места, которое проглатывает время. Я вхожу и закрываю дверь без стука, осторожно, и затем темнота даёт мне ощущение правды.

Лестница открывается передо мной, спускаясь, как глотка. Мои ботинки становятся сдержанным эхом о влажный камень. Запах плесени и ржавчины — классический аромат подземелий, которые Церковь всегда умела скрывать.

В конце лестницы узкий коридор тянется вперёд. Я иду, рука слегка касается стены для ориентира, пока не вижу больший проём: грубый склад, без украшений. В центре стол, окружённый ящиками, сложенными с типичной дезорганизацией преступной спешки. Ничто здесь не было сделано для того, чтобы его видели, и всё здесь было сделано, чтобы функционировать.

Я иду к столу. Дерево имеет старые отметины, царапины, тёмные пятна. Провожу рукой по поверхности и чувствую пыль. Тяну ящик. Скрежет низкий, но достаточный, чтобы заставить меня задержать дыхание. Затем я вижу толстую книгу в обложке, потёртую. Открываю её при скудном свете подземелья. Мой разум начинает складывать суммы ещё до того, как я заканчиваю читать колонки.

Пожертвования. Поступления. Даты. Мартино.

Суммы чрезмерно большие для веры, административной рутины, отмывания денег, выполняемого с холодностью банка под покровом благотворительности. Я пробегаю глазами по строкам и строкам, и уверенность формируется, как камень в желудке: Дарио отмывает здесь деньги.

Мафия всегда любила прятаться за святым, а Церковь всегда любила делать вид, что не видит, когда деньги достаточно высоки.

Я закрываю книгу, чувствуя импульс что-то разбить, ударить кулаком по столу или закричать, но ничто из этого не поможет здесь, кроме информации. Маттиа должен был быть здесь, чтобы оценить масштаб дыры, но я один на этой доске.

Я не могу оставить книгу здесь. Прижимаю её к телу и поднимаюсь по лестнице быстрее, чем следовало бы, не бегом. Когда я возвращаюсь в главный зал и закрываю замаскированную дверь, снова запираю её. Щелчок приходит как маленькое облегчение, хотя я знаю, что это чувство никогда не длится.

Я думаю спрятать книгу там, где Филиппо не стал бы искать, куда такой человек, как он, не суёт руки: в грязь и сильный запах. Он слишком тщеславен, чтобы охотиться за правдой в местах, которые пачкают ногти.

Я быстро иду по коридорам, пересекая монастырь как тень, в комнату для масел. Запах оливкового масла и смолы маскирует любой след. Свет здесь тусклый, и место кажется слишком незначительным, чтобы хранить секреты, что делает его идеальным. Я прячу книгу в старом шкафу, под тряпками и утварью, к которым тщеславие Филиппо никогда не позволило бы ему прикоснуться. Она в безопасности. Пока что.

Я возвращаюсь в комнату с той же осторожностью, что и раньше, разум кружится, а грудь сжимается от необходимости связаться с Маттиа. Закрываю дверь и снова надеваю маску на лицо. Застываю на мгновение, глядя в никуда, под звук душа, чувствуя тяжесть открытия.

Война началась, и ждать три дня теперь кажется физической невозможностью.

Только сейчас я понимаю, что Иезавель задержалась дольше, чем следовало. Пар наполнил воздух, и запах мыла распространился. Я сажусь на кровать, напряжённый, ожидая, когда она выйдет, чтобы я вернул контроль. Но контроль вырывают из рук.

Дверь ванной открывается. Иезавель пересекает порог, вытирая волосы полотенцем, будто одна. Ей требуется секунда, чтобы заметить ошибку, и этой секунды достаточно, чтобы мои глаза зарегистрировали запретное: её обнажённое тело, влажное, капли стекают по коже, будто вода отказывается её покидать. Нелепое и несвоевременное тепло поднимается во мне в ответе, на который я не давал разрешения.

— Иезавель!

Мой тон выходит жёстким, громким — попытка поставить имя между мной и этой сценой. Я статичен, потому что то, как она себя застала, обезоруживает меня на долю секунды. Мои глаза идут не к её лицу, как обычно, не по выбору, а по жестокому инстинкту. Мои губы остаются приоткрытыми, будто тело забыло функцию притворства. Я чувствую, как вожделение поднимается, как яд, отчётливое и слишком непристойное для роли, которую я играю.

Она замечает, стыд взрывается раньше слов. Она стягивает полотенце с головы и пытается опустить ткань, чтобы прикрыть тело, торопливо, неловко, будто можно стереть то, что я уже видел.

— Боже мой! — бормочет она, на грани нервного срыва. — Закройте глаза. Боже мой, вы же собирались выйти?

Я встаю. Звук моих ботинок агрессивен в тишине.

— Я отсутствовал почти час — отвечаю я, и фраза одновременно является констатацией и обвинением в её неосторожности.

Я приближаюсь. Замечаю, что она забыла одежду на стуле. Беру вещи, пытаясь быть функциональным, чтобы не поддаться инстинкту. Поднимаю платье и держу бюстгальтер в руке.

— Прикройся… — приказываю я. Её лицо пылает.

— Боже! — Она оборачивает полотенце вокруг тела в рекордное время, сжимая его, как хлопковую броню. Я держу взгляд выше шеи, лицо нейтрально, поза мужчины, который командует. Делаю ещё шаг вперёд, протягиваю одежду ей и закрываю тему.

— Повернись. Я помогу тебе одеться.

— Что? Клянусь, однажды я сожгу свой мозг, пытаясь понять, что у вас в голове. Я могу сделать это сама — протестует она, голос полон недоверия.

— Ты слишком медленная — обрываю я, нетерпеливый.

Она поворачивается спиной. Я держу бюстгальтер, как деталь снаряжения, встряхивая его на уровне её плеча, чтобы поторопить. Чувствую, как её тело напрягается, когда она замечает, что я слишком близко. Она опускает полотенце до бёдер, чтобы обнажить застёжку бюстгальтера, и жест, такой простой, заставляет меня применять жестокую дисциплину. Руки твёрдые. Взгляд контролируемый. Никаких колебаний, будто я не из плоти, и эта плоть не в огне.

Её кожа всё ещё влажна после душа, и холод комнаты пытается ухватиться за каждую каплю, которая стекла слишком поздно. Мои пальцы находят ключицу и скользят по линии позвоночника. Её температура контрастирует с моей, и это бесит меня, потому что любое слишком отчётливое ощущение становится отвлечением.

Я должен застегнуть и отступить.

Я должен.

Но следы наказания здесь, будто карта, которую я не просил получать.

— Быстро зажило — шепчу я.

Я чувствую её вздох от моего прикосновения. Я открываю ладонь на её спине на секунду дольше, чем нужно, пальцы давят на кожу между лопатками, посередине рёбер.

Кожа там имеет память.

А память, я знаю, никогда по-настоящему не исчезает.

— Следы остались — говорит она тихим голосом, защищаясь от самой себя.

Я отвечаю, не глядя, всё ещё сосредоточенный на застёжке бюстгальтера.

— Есть полотна и есть художники — бормочу я. Церковь всегда превращала рану в искусство; я просто напоминаю ей об этом.

Я застёгиваю застёжку с силой. Когда мои руки покидают её кожу, я чувствую внезапную и нежеланную пустоту. Иезавель медленно поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я заставляю своё лицо вернуться к нейтральности, прежде чем желание выдаст себя.

— Я всё ещё слишком зол из-за твоей кражи, Иезавель.

Она опускает голову в тот же миг. Покорность в ней — условный рефлекс. Она подтягивает полотенце вверх, сжимая ткань против груди, будто пытается снова исчезнуть внутри правила.

— Я больше не сделаю этого — бормочет она. Обещание имеет вкус лжи; мы оба знаем. — Я просто… заинтересовалась.

Я позволяю тишине убить тему, но Иезавель всегда копает глубже, когда должна остановиться.

— Ваша монета была похожа на те, что получает Филиппо…

Я замираю в движении, когда беру её платье. Моё тело напрягается раньше, чем мысль успевает сформироваться. Я смотрю на неё так, будто она только что зажгла прожектор в тёмном подвале.

— Как те, что получает Филиппо? — Мой голос приходит жёстче, чем я намеревался. — Что значит?

Она колеблется на полсекунды. Этого достаточно, чтобы я знал, что она видела или слышала слишком много.

— От дона Мартино.

Удар мгновенен. Сухой щелчок внутри моей головы, как ключ, поворачивающийся в неправильном замке. Я вдыхаю, не осознавая, — редкий и опасный промах. Редкий и опасный. Иезавель замечает; я вижу, как её глаза расширяются, и ненавижу давать ей подтверждение того, что она попала в чувствительное место.

— Что? — давлю я, и комната, кажется, сжимается вокруг нас. — Откуда ты его знаешь?

Я смотрю на неё целиком теперь. Не на тело, а на угрозу. Иезавель пересекает расписания и коридоры, будто монастырь принадлежит ей, пересекая пути, которые должны быть смертельными. Она судорожно сглатывает, лицо всё ещё красное от душа и стыда.

— Я видела его с Филиппо… в один из дней, когда выходила после часа тишины.

Внезапная злость проходит сквозь меня. Не против её существования, а против того, как она ставит себя на пути столкновения с людьми, у которых нет жалости. Я тру щетину с агрессией и на мгновение показываю зубы в рефлексе раздражения, которое я не привык выставлять. Моё тело напряжено, готово действовать раньше, чем рассуждать.

— Значит, ты знаешь дона? — настаиваю я, моё терпение укорачивается. — Откуда ты знаешь его фамилию?

— Я слышала, как Филиппо так его называл.

Я закрываю глаза на секунду. Она не понимает веса того, что только что сказала. Это её невежество ставит её в опасность.

— Это не имя — отвечаю я режуще. — Это иерархическая номенклатура.

— Он тоже священник? — Она хмурится, потерянная. Это только доказывает, что она ходит без карты.

Я отрицательно качаю головой. Мир Ордена не ограничивается сутанами; он сделан из крови, денег, обмена, защиты и бесчисленных других вещей.

— Ты слышала их разговор? — спрашиваю я прямо.

— Филиппо благодарил его — говорит она, страх смешивается с любопытством, как всегда. — И он сказал, что Орден тоже благодарит. О чём это?

Её вопрос — попытка открыть запечатанную дверь. Я чувствую импульс заставить её замолчать приказом, но у Иезавель есть раздражающий дар собирать крохи и устраивать пир из подозрений. Если я не пресеку это сейчас, она будет искать больше ответов, и это будет кратчайший путь к её собственной гибели.

Я делаю шаг к ней и сильно сжимаю её плечи, достаточно, чтобы заставить её перестать дышать на секунду. Мои руки грубы намеренно; я хочу, чтобы она почувствовала тяжесть предупреждения, а не только звук слов. Я понижаю тон, диктуя каждый слог, будто предохранитель.

— Не лезь в это. С сегодняшнего дня ты выходишь из комнаты после часа тишины только когда я попрошу. Поняла?

Я фыркаю. Идея контролировать её бесит меня. Я не хочу отвечать за неё, но Иезавель стала ответственностью из-за силы риска, который она несёт. Она пытается соединить концы с концами взглядом, будто я предлагаю подсказки. Я не предлагаю ничего. Я закрываю двери.

— Иезавель — зову я, слегка сжимая её плечи, чтобы вернуть внимание. — Ты меня слушаешь?

Она кивает так, как всегда кивает, когда хочет выглядеть правильной: вежливо, назидательно, почти образцово. Но я вижу дальше. Её взгляд становится отрешённым на полсекунды; она пересекает внутренние коридоры, складывая гипотезы. Любопытство в ней растёт, как голод. И именно поэтому я хочу держать её подальше.

Это не забота, это выживание. Есть люди, которые не терпят любопытных глаз. А Дарио Мартино — один из таких людей.

Я снова сжимаю её плечи. Она моргает и возвращается, будто её вытащили из глубокого места.

— Да, слушаю! — отвечает слишком быстро, и я знаю, что «слушать» не означает «подчиняться». С ней никогда не означает.

Я смотрю на её лицо и решаю, что приказов недостаточно. Мне нужно что-то, что свяжет её импульс.

— Обещай.

— Что?

— Обещай мне, что не выйдешь!

Я делаю шаг вперёд и забочусь о том, чтобы не смягчать взгляд. Обещание — не церемония; это вербальный ошейник. Мне нужно услышать слово, исходящее от неё, чтобы потом иметь возможность потребовать.

— Почему столько шума? — В её глазах блеск вызова. Иезавель учится не опускать голову так легко, и это бесит меня, потому что она выбирает неправильные моменты, чтобы проверять свою храбрость.

Я прищуриваюсь, надувая грудь, чтобы запугать её своим физическим присутствием. На этот раз она не отступает. Часть меня признаёт прогресс; другая, реалистичная, видит только причины быть настороже.

— Обещай, Иезавель. Боже… неужели так трудно один раз сделать то, что я говорю?

Она судорожно сглатывает. Я вижу битву между желанием понять и страхом противоречить мне.

— Хорошо, я обещаю — говорит она торопливо. — Вы не дадите мне ответов, да?

— Думаю, ты можешь одеться сама теперь, правда? — закрываю я тему.

— Я сделаю это сама — отвечает она, и жар поднимается на её лицо, румянец, который она ненавидит и который я легко замечаю. — Я думала, вы не хотите, чтобы я пользовалась вашей ванной.

— Я по-прежнему не хочу.

Я бросаюсь на кровать, как тот, кто закрывает главу и не хочет слышать продолжения. Швыряю ботинки в какой-то угол. Хаос в комнате даёт мне ощущение, что я всё ещё командую хоть чем-то.

— Посмотрите, какой беспорядок вы устраиваете. — Она фыркает с почти домашним негодованием, которое не сочетается с этим местом, будто она уставшая жена, а не послушница, которая должна дрожать.

— Завтра утром ты будешь здесь, чтобы убрать. Чему удивляться?

Она глубоко дышит, чтобы не ответить. Несмотря ни на что, она понимает, когда всё «слишком хорошо», чтобы испортить неправильным словом. У Иезавель всё ещё есть инстинкт самосохранения, она просто не умеет использовать его там, где это важно. Она возвращается в ванную, и я слышу, как дверь закрывается.

Я смотрю в потолок и собираю детали: Дарио Мартино, Филиппо, Орден благодарит, монета, которую нашла Иезавель, то, как Ирене говорила о деньгах, и холодный ключ в моём кармане.

Три дня.

Это всё, что мне нужно, чтобы открыть ту дверь за алтарём. Мне просто нужно, чтобы Иезавель не разрушила доску раньше.

Когда она выходит, должным образом прикрытая ночной рубашкой, комната кажется менее опасной. Это тоже меня бесит. Опасностью никогда не было её тело; всегда была наивность, которую она носит. Я встаю и иду к двери.

Когда она открывает дверь, я уже снаружи, стою в коридоре с несколькими бумагами в руках. Это листы с заголовком монастыря, формальные записи, вещи, которые выглядят безобидными, пока кто-то не умеет читать между строк. Я отделяю их один за другим со спокойствием, будто мир не собирается рухнуть на нас.

— Мне пора — объявляет она.

— На самом деле уже пора прошла — отвечаю я, не поднимая лица.

Она пытается пройти, но я перехватываю её в коридоре. Иезавель слегка натыкается на моё тело. Я не двигаюсь ни на сантиметр. Остаюсь выпрямленным с официальными бумагами в руках, притворяясь безмятежностью, которую не чувствую.

— Я не преувеличиваю, когда говорю не выходить по коридорам. Дарио Мартино не такой нежный, как я.

Она моргает, сбитая с толку. Я использовал «нежный», чтобы она поняла контраст и боялась того, что снаружи.

— Значит, его имя такое? — Любопытство возвращается, как зависимость.

— Забудь эту информацию и просто помни держаться подальше. Это не твоё дело.

— А вы всё ещё говорите, что вам всё равно.

Фраза приходит почти как обвинение, и раздражение поднимается вместе с чем-то, что я не называю. Я складываю листы в руке, организуя их с точностью. Прислоняюсь бедром к столу, сохраняя непринуждённую позу.

— Мне всё равно — лгу я, используя фразу как щит. — Но твоё любопытство не стоит тратить впустую… пока оно контролируется.

Я вижу, как в ней загорается искра беспокойства. Она знает, что я не стал бы навязывать правила просто так.

— Когда я понадоблюсь вам снова? — спрашивает она, пытаясь закрепиться в моей рутине.

— Ты узнаешь, когда я скажу.

Тишина становится напряжённой. Я делаю шаг вперёд. Коридор узкий, и она должна понять, что я закрываю тему. И всё же её взгляд фиксируется на моих губах, и я замечаю напряжённое тело, всегда готовое к испугу, всегда готовое к панике, всегда готовое… ко мне.

— Что вы де… — начинает она, но я не даю ей закончить.

Щелчок защёлки эхом отдаётся сухо, а затем слышен звук уступающей ржавчины. Я открываю дверь спокойно, будто это просто вежливый жест, а не способ выгнать её.

— Открываю тебе дверь — говорю я, и полуулыбка появляется. — Говорят, если не проводить гостей до двери, они не возвращаются.

— Значит, я желанная гостья?

— Ты полезная, послушница — поправляю я, сохраняя расстояние.

Она выскальзывает в коридор с спешкой.

— Спокойной ночи, падре.

— Взаимно, сестра.

Я медленно закрываю дверь. Тишина возвращается, но воздух всё ещё несёт её запах. Я замечаю с глубоким раздражением, что она не хотела уходить. И ненавижу тот факт, что часть меня тоже хотела, чтобы она осталась.

Это нужно исправить. В конце концов, Иезавель умрёт вместе со всеми остальными, когда я закончу то, за чем пришёл.

ГЛАВА 50

ДЭЙМОН

Я вхожу в комнату после мессы с пульсирующей головой. Будто у меня за глазами забит гвоздь, и его забивают с садистским терпением. Весь монастырь кажется громче, ярче и шумнее, чем должен быть; я ненавижу то, как празднования здесь притворяются счастьем, которого не существует.

Я иду к кровати с сутаной всё ещё на плечах и застывшим напряжением в челюсти. Воздух в комнате холодный, но когда я приближаюсь, мои глаза улавливают то, чего не должно быть: на прикроватной тумбочке лежит письмо.

Не потерянная бумага. Это предмет, намеренно оставленный.

Моё тело холодеет. Это чистый инстинкт — мгновенное ощущение, что я потерял время, потерял контроль и что-то произошло без моего разрешения. Я останавливаюсь, прежде чем коснуться бумаги. Перебираю память, как тот, кто ищет кровь в воде: была ли какая-то пустота? Какая-то дыра в моём дне? Какая-то секунда, когда сознание было захвачено усталостью или болью?

Я знаю этот интимный ужас. Это не страх внешнего врага. Это страх себя. Это единственный страх, который у меня действительно есть.

Затем я вижу волоски. Над запиской тёмные отдельные волоски, маленькие, разбросанные с осторожностью. Короткие, плотные, слишком тёмные для моих волос. Деталь вызывает у меня озноб, поднимающийся по затылку. Это подпись. «Другая сторона» любит оставлять следы, будто нужно доказать, что она здесь была и что у меня нет абсолютного контроля даже над собственным телом.

Я беру бумагу кончиками пальцев, будто она может заразить воздух.

«Мы — единый импульс, две точки, делящие одно пространство, но если ты попытаешься делить наше пространство, я буду вынужден давать тебе стимулы на твоём пути, дорогой я. Мужчины с эрекцией, знаешь ли, с трудом проходят по дорогам? Просто любопытство. Но не забывай, что Алессандра стоила пустоты твоего кресла, и это само по себе говорит о многом. Не отвлекайся. Это не просьба».

У слов есть голос. Я узнаю грязный сарказм и удовольствие от провокации.«Дорогой я» — это интимность, которую только кто-то внутри меня мог бы использовать без разрешения. Фраза о «стимулах» и рассчитанная вульгарность вызывают у меня желание разорвать бумагу и поджечь всю комнату, но я не делаю этого. Записка — не просто провокация; это предупреждение.

Имя Алессандры пронзает меня, как крик. Он не упоминает её с нежностью; он использует имя как символ, говоря, что я уже однажды проиграл из-за отвлечения. Утверждать, что моя сестра «стоила» пустоты моего кресла — значит сказать, что её отсутствие было ценой моей потери контроля над своим местом в мире — ценой моей слабости.

А когда он говорит о «делении нашего пространства», лицо Иезавель возникает в моём сознании, как приговор. Её голубые глаза, устремлённые на меня, будто якорь. Запах мыла в моей комнате. Близость. Влажное обнажённое тело, выходящее из ванной, и реакция, которую я ненавидел чувствовать. Жар, отсутствие контроля, непристойный голод — всё это отвлечение, которое можно использовать против меня.

Мой желудок сжимается. Я сминаю бумагу, пока края не впиваются в ладонь. Смотрю на тёмные волоски снова. Возможно, он прав. Возможно, я позволяю себе увлечься.

И в этом монастыре это самый быстрый способ потерять всё.

Я не жду наступления ночи. Ощущение, что всё может рухнуть без Маттиа, грызёт меня изнутри. Я пересекаю коридоры твёрдыми шагами, без видимой спешки, и вхожу в комнату без церемоний. Мне нужны ответы.

Её комната аскетична, функциональна — убежище того, кто может исчезнуть за пять минут, не оставив следа. Я закрываю дверь за собой и иду прямо к делу, с терпением, которое уже на пределе.

— Мне нужно, чтобы ты приказала Маттиа встретиться со мной.

Ирене опускает голову. Автоматический жест, почти почтительный, который меня глубоко раздражает, потому что это всего лишь привычка прислуживать.

— Он не может.

Я фыркаю, злость поднимается, будто тело готово взорваться. Это не против Ирене; это против тишины и того факта, что я здесь собираю улики, пока мир там собирает попытки меня убить.

Я бросаю моё досье находок на её матрас — сложенные бумаги, записи, имена, схемы отмывания денег, прямую связь между Дарио Мартино и Филиппо.

— Тогда твоей альтернативой будет отнести всё это ему.

Ирене быстро встает.

— Это опасно, мой синьор! Если меня поймают с этим, наша маскировка полетит к чёрту.

Я делаю шаг вперёд, сокращая пространство, пока она не чувствует моё давление. Сжимаю её руку достаточно сильно, чтобы помешать любому отступлению, и слегка тяну, возвращая её к реальности.

— Если Маттиа не приходит ко мне, я пойду к нему лично.

Фраза звучит горько в моём рту, и мне это не нравится. Это похоже на слабость. Похоже на признание того, что я не справляюсь один. Что у меня остались только крохи власти.

— Что случилось? — давлю я. — Меня бросили? А если бы мне понадобилась помощь сейчас?

Ирене избегает моего взгляда на краткое мгновение. Этого достаточно, чтобы я понял: есть нечто слишком большое. Когда она говорит, её голос приходит низким, будто она успокаивает зверя, готового напасть.

— Он знает, что у вас всё в порядке.

Я смеюсь. Неприятный звук. «В порядке» не включает в себя пребывание в заточении в монастыре, притворство священником, разум в состоянии войны и внутреннего врага, оставляющего записки на моей кровати.

— Какого чёрта я чувствую, что я здесь один?

Ирене смотрит на меня, и её сила возвращается. Она освобождается от моей хватки твёрдым жестом, и её голос обретает тяжесть плохой новости:

— Потому что в данный момент так и есть. — Она глубоко дышит, выплёскивая правду. — Ваш отец, которого они не знают, что мёртв, пережил шесть покушений за последние недели. Орден запрашивает его полную историю, чтобы помочь. Маттиа отлично справляется, уворачиваясь, но они ищут не только Адриано. Они ищут вас, Алессандро. Коза Ностру отслеживают, пересчитывают децину за дециной. Если они придут сюда…

— Узнают, что наследник прячется под сутаной — завершаю я.

Теперь я понимаю. Я здесь не потому, что это место безопасно, а потому что небо там, снаружи, рушится. Здесь, внутри, у меня есть стены и маски. Там, снаружи, я — трофей, ожидающий обезглавливания. Выйти, чтобы встретиться с Маттиа сейчас, перестаёт быть тактическим решением и становится чистым самоубийством.

— У нас нет выбора, кроме как ждать — говорит Ирене.

Я ненавижу это слово. Ждать. Но доска движется не только волей; она движется возможностью.

— Как он связывается с тобой? — спрашиваю я. Если я не могу видеть его, мне нужно знать поток информации.

— Я езжу раз в неделю в монастырь в Палермо читать лекции послушницам, которые принимают обеты. Он всегда посылает разную молодую женщину, действительно интересующуюся католичеством, с его записками, будто это благодарности от отсутствующих родителей.

Я закрываю глаза, впитывая метод. Маттиа невидим, методичен и параноик. Поэтому он всё ещё жив. И я осознаю с горькой ясностью, что мой единственный вариант — то, что я меньше всего люблю: доверять полностью и окончательно.

Я медленно выпускаю воздух и смотрю на бумаги на кровати Ирене, будто они труп. У меня действительно нет выбора, кроме как доверять Маттиа больше, чем когда-либо.

Я узнаю Иезавель раньше, чем она стучит. Она пытается быть незаметной, я вижу её через дверь ванной, с книгой под мышкой, напряжённую, будто несёт контрабанду. Я понимаю сразу: она пришла вернуть то, что я посадил в её голову, веря, что вернуть бумагу вернёт и её покой.

Я выхожу из ванной, поправляя воротник, слишком формальный для этого часа. Запах мыла всё ещё в воздухе. Я вижу, как её глаза реагируют на секунду, прежде чем она исправляет лицо. Иезавель всегда реагирует; потом притворяется, что нет.

— Ты ходишь с книгой под мышкой в этот час? — спрашиваю я. Она подпрыгивает, будто я вырос из-под пола. Я не удерживаюсь от комментария; она пугается всего мира, будто всё — угроза. И, глядя на меня, она не ошибается. — Тебе стоило бы перестать так легко пугаться, как пугливая зайчиха.

Она прижимает книгу к телу, защищаясь. Пытается вернуть вину мне с маленьким, но настоящим раздражением.

— Если бы вы предупреждали, что находитесь здесь, а не выходили из мест, как привидение, возможно, я бы не пугалась так часто.

— Однако это моя комната. Где ещё мне быть? — возвращаю я с плутоватой улыбкой. — Ты слишком пугливая.

Она глубоко дышит, решив закончить тему, пока смелость не растаяла.

— Я пришла вернуть книгу, которую вы мне дали.

Я приподнимаю бровь и иду, останавливаясь в двух метрах от неё. Достаточно близко, чтобы она чувствовала моё присутствие, достаточно далеко, чтобы не превратиться в сцену. Смотрю на книгу, потом на её лицо. Она пытается выглядеть нейтральной, но никогда не может.

— Прочитала?

— Немного! — отвечает быстро, будто это оправдания.

— До какого места? — Я наклоняю голову, замечая жар, поднимающийся по её щекам. Стыд всегда предаёт Иезавель раньше правды.

— Это важно? — Колеблется, но в итоге добавляет: — Только начальные примечания.

Я выпускаю воздух через нос. Позволяю фразе упасть, как лёгкой пощёчине:

— Жаль, что твои щёки честнее тебя.

Она протягивает книгу в мою сторону. Я беру её спокойно, с любопытством, которое её бесит, потому что она знает, что я буду искать отметины, загнутые страницы или любое доказательство лжи. К моему несчастью, она была осторожна и не доставит мне этого удовольствия.

— Почему ты не читала? — спрашиваю я, уже предвидя моральный барьер.

— Потому что эта книга — чистая ересь.

Я тихо смеюсь, но не от веселья. Иезавель называет ересью всё, что угрожает образу, который она построила о себе. Это классический механизм: демонизировать, чтобы не пришлось смотреть правде в глаза.

— Да… ты действительно не много прочитала. Потому что если бы ты прочитала и поняла, ты бы не говорила мне этого сейчас. — Я сажусь на кровать, чтобы не продлевать конфронтацию. Кладу книгу на матрас рядом с моей папкой с отчётами. — Мне нужно было, чтобы ты прочитала хотя бы половину.

— Нужно? — Она хмурится, слово застревает в ней, как заноза.

— То, как ты верна тому, во что веришь, заставляет меня покрываться мурашками — признаю я, и внезапная честность обезоруживает. — И, возможно, это объясняет твоё возражение против того, чтобы сломать её. Но мне жаль: то, что ты называешь грехом, я называю суперэго5 .

Её взгляд меняется. Любопытство и раздражение борются за место. Я улыбаюсь от уха до уха; Иезавель ненавидит, когда её так легко читают.

— Эгоцентризм? — рискнула она, пытаясь свести концепцию к простому слову.

Мне не нравится, как она смотрит на меня, когда я объясняю то, что не вписывается в катехизис. Будто я оскверняю воздух, но она не отводит глаз. Есть особая злость в том, кто слышит правду впервые. Я беру её палец и поднимаю его, обнажая раны.

— Эго создаёт баланс между суперэго и ид, Иезавель. Ид прячется в бессознательном внутри нас и является той частью, которая удовлетворяется этим. — Я показываю на искусанную кожу без нежности. — Он как капризный ребёнок, у которого есть импульсы немедленной воли, который не умеет ждать, аморален и не может понять, что всё должно происходить в нужное время. Он давит на твоё эго, чтобы оно его насытило, а твоё эго, чтобы не вызвать фрустрации у него и не рассердить суперэго, которое является твоей моралью, решает дать твоему бессознательному то, что оно хочет.

Я смеюсь тихо. Ирония неизбежна: она наказывает себя, чтобы не грешить, и в процессе подпитывает именно ту свою часть, которая жаждет боли.

— Эго позволяет тебе самобичевать себя, даже бессознательно. В конце концов, тебе нужно как-то снять психическую энергию ид. Некоторые люди называют эту энергию тревогой.

— Я ничего не понимаю из того, что вы сказали. — Она пытается отрицать, чтобы не узнавать себя.

Я не даю ей пространства прятаться за «я не понимаю». Понимать — это выбор, когда альтернативой является продолжение повторения цикла. Смотрю ей в глаза и говорю то, что она пытается не слышать с самого начала:

— Тебе нравится боль. Даже если ты пытаешься отрицать это своей фальшивой моралью, что ты монахиня и что это грех, ты не можешь сказать, что это удовлетворение от боли не является частью тебя. Твоё отрицание — это вина твоего суперэго, который годами усваивал в католичестве, что чувствовать удовольствие от боли — это грех, поэтому он подавляет это. Человек внутри облачения, которое ты носишь, которое представляет твоё эго, знает это и чувствует себя неуверенно между тем, чтобы уступить ид — удовлетворению мазохизма, и суперэго — порицанию того, что ты чувствуешь. Поэтому ты чувствуешь себя мучительной.

Она начинает строить внутреннюю стену, я вижу. Веру и обещания. Пытается нагромоздить святые слова над психологической трещиной. Но молитва — не цемент. И никакая стена не выдерживает, когда основание сделано из лжи.

— Я не верю вам. — Она издаёт нервный, сбивчивый смешок.

Я наблюдаю за ней, невозмутимый. Отрицание меня не трогает.

— Это твоё суперэго отрицает правду — отвечаю я, не смягчаясь. — В конце концов, нет морали в том, чтобы чувствовать удовольствие от боли. И то, что твоя мораль отрицает, — это именно то, чего хочет твой ид.

Я встаю, заставляя её поднять подбородок. Физическая поза навязывает присутствие, а присутствие заставляет быть честным.

— По какой ещё причине ты ранишь свои пальцы? Тревога? Возможно. Но я ставлю на то, что ты перестаёшь сдирать с них кожу только когда чувствуешь боль, когда чувствуешь жжение, не так ли? Потому что именно в боли твоё тело облегчается.

— Пожалуйста, перестаньте! — обрывает она, в панике. Правда, когда её называют по имени, становится живой вещью, и Иезавель не хочет живой вещи внутри себя. — Для этого вы дали мне книгу?

— Именно.

Она смотрит на меня так, будто я совершил ересь. Возможно, для неё так и есть. Иезавель хочет священника, мораль, чистый ответ. Я всего лишь человек, носящий сутану по удобству, и она настаивается забывать об этом, когда ей это выгодно.

— Вам стоило бы прекратить свои предположения и сказать мне правду! — выпаливает она, обиженная.

— И разве я не делаю этого? — Я скрещиваю руки, качая головой в знак отрицания.

— Вы не говорите мне, кто вы! Заставляете меня расследовать то, что я не знаю, что это, и отказываетесь рассказывать.

Я показываю полуулыбку. Она хочет вырвать у меня неправильную правду. Моё настоящее имя, будто имена — это не просто маски — а из них я использую несколько. Столько, сколько нужно.

— Я Дэймон Де Марко, священник ломбардского монастыря. Я отвечаю за общую документацию и являюсь частью клира — говорю я с монотонностью того, кто зачитывает некролог.

— Вы лжёте! — возмущается она.

В мгновение ока я закрываю расстояние. Останавливаюсь в сантиметрах от неё, зубы на виду в животном рефлексе, который я не утруждаю себя скрывать. Иезавель должна помнить, что я могу быть опасным, когда меня провоцируют.

— Не путайся со мной — говорю я тихо и резко. — И не думай, что говоришь с кем попало, или я вышвырну тебя быстрее, чем ты сюда попала.

Она судорожно сглатывает. Я слышу усилие её горла. Её глаза слезятся; на мгновение я вижу, насколько она хрупка под недавней гордостью.

— Мне жаль… мне жаль… — шепчет она, будто пытается найти смелость сказать то, в чём обвинила меня выдумкой.

— Закончи — приказываю я, не смягчаясь. Хочу, чтобы она услышала себя.

Тишина становится плотной между нами, даже шумы снаружи, кажется, отступают, будто весь мир ждёт, пока Иезавель выберет между удобной ложью и болезненной правдой.

Она отступает внутренне. Я узнаю точный момент, когда она решает, что не стоит настаивать. Не то чтобы я убедил её логикой; она просто наконец понимает, что со мной любой разговор становится скользкой почвой.

Она выбирает более безопасный путь: формальность. Просьбу об уходе, будто тему можно закрыть протоколом, а не правдой.

— Я закончила свои услуги, падре. Могу я удалиться?

Я наблюдаю за ней секунду. Лицо замкнутое, взгляд ускользающий. Я чувствую её безмолвную борьбу; желание защититься против желания понять. Я мог бы отпустить её, но она должна унести с собой занозу — чтобы помнить, чтобы болеть.

— Худшая ложь — та, которую мы проповедуем себе.

Она обводит взглядом пол. Я знаю, что она не хочет смотреть на меня. Не когда я жажду выбить её из колеи. Мне смешно от её изумления. Видеть, как кто-то сталкивается с собой, — всегда интимное зрелище, и Иезавель удивляется собственному телу, будто оно её враг.

— Ты свободна.

Она выходит торопливо. Я слышу звук ткани о воздух; она убегает от того, что я пробудил внутри неё. Комната снова становится тихой. В коридоре я знаю, что она попытается удержать свою руку от старой привычки ранить себя, чтобы научиться отличать желание от возможности.

Я остаюсь, глядя на закрытую дверь, с неудобной уверенностью, что как бы она ни бежала, она не может убежать от себя.

На четвёртый день Бог отделил хаос светилами: большим — чтобы править днём, и меньшим — чтобы следить за ночью. Я вижу, как Иезавель пытается сделать то же самое, используя веру как Солнце, а боль как Луну. Но звёзды — это её пальцы: маленькие упрямые порезы, сияющие в темноте, чтобы доказать, что в конце концов тьма всё ещё правит больше, чем свет.

ГЛАВА 51

ДЭЙМОН

Бумага слишком мала для того веса, который несёт, но я чувствую, будто у неё достаточно плотности, чтобы согнуть мои пальцы. У меня в руках записка от Маттиа. Прошло много времени с последней конкретной новости от него — не считая рассказа Ирене. Беспокойство уже обосновалось в моём желудке, превращая каждый коридор монастыря в потенциальную засаду.

Я читаю снова, запоминая каждое слово, которое тело наконец принимает как облегчение, хотя разум настаивает на подтверждении:

«Собери всё, что у тебя есть. Я встречусь с тобой через 9 дней в Святилище Вила-Мария, в соседнем городе. В 18:00, внутри исповедальни».

Я закрываю глаза, чувствуя, как воздух входит легче. Это не покой; это компас. Маттиа остаётся Маттиа: время, место, правило. Тип встречи, которая существует только для тех, кто умеет выживать, не будучи замеченным. Идея исповедальни несёт горькую иронию, будто мне нужно отпущение грехов, но важно возвращение моей оси.

Ирене стоит передо мной, неподвижная по-своему, с позой того, кто научился прятать даже собственное дыхание, когда необходимо. Она смотрит на меня тем взглядом, который никогда не спрашивает разрешения. Я замечаю сдержанное удовлетворение, будто новость была и её победой.

— Возможно, это вас успокоит — говорит она.

Я поднимаю глаза к потолку — единственной вещи, которая не пытается меня измерить. Моя голова пульсирует постоянной болью, и я чувствую тяжесть монастыря и свою тяжесть в одном и том же месте тела.

— Дело не в успокоении — отвечаю я тихо. — Я уже готовился к худшему сценарию. И в нём мне пришлось бы устроить большой беспорядок.

Ирене не возражает. Она знает, что «беспорядок» в моих устах означает. Означает кровь, церковь, горящую изнутри, и маски, падающие раньше времени.

Я прячу бумагу, будто это оружие. Через девять дней я увижу Маттиа. У меня будут мозги и руки там, где нужно. До тех пор я остаюсь на доске.

Крестильная холоднее, чем остальной монастырь. Камень там держит влажность из злобы. У меня синие папки и неважные документы, симулирующие бюрократическую работу. Давно здесь не проводилось крещения, и небрежность с уборкой могла бы привлечь ненужное внимание на данном этапе.

Я там, где нужно, с маской на месте и телом в правильном месте. Ирене стоит у купели, натирая её внутренность губкой. У неё тоже есть маскировка, которую нужно поддерживать.

Я слежу за её работой взглядом, пока мысленно собираю то, что нужно подготовить для Маттиа. Но, как знак, что я не должен продолжать, дверь открывается.

Я поднимаю глаза и вижу Иезавель, застывшую на пороге. Она приходит с грудью, полной плохо управляемой храбрости, когда ей уже следовало бы убежать. Её лицо выдаёт стыд, как быструю лихорадку. Увидев Ирене, ось её мира меняется. Я вижу по тому, как она замирает на мгновение, будто потеряла порядок сценария.

Я не даю ей пространства начать говорить то, чего не следует при Ирене, или, хуже, при ком-то, кто может войти в любой момент. Я выбираю самый безопасный путь: нормальность. Голос священника.

— Доброе утро, Иезавель — говорю я, поворачиваясь к столу в углу.

Ирене оглядывает послушницу с ног до головы взглядом, который Иезавель, должно быть, интерпретирует как осуждение, но который, как я знаю, является оценкой риска. Ирене измеряет угрозу. Иезавель отвечает вежливо, как всегда, пытаясь выглядеть меньше, чем есть.

— Доброе утро, сестра — говорит она Ирене сдержанным кивком. Другая монахиня возвращает жест, не открывая рта — хороша в том, чтобы казаться незначительной, когда на самом деле заботится больше, чем нужно. — Падре Дэймон — зовёт затем, и я чувствую, как её взгляд пытается вырвать у меня внимание.

Я не поворачиваю головы. Слишком долгий взгляд на неё, особенно когда она решительна, всегда превращается в тип разговора, который не должен происходить при свидетелях. Мой взгляд лишь скользит по ней, медленно, будто предупреждение, и возвращается к бумагам.

— Сестра Ирене пришла сегодня почистить купель — объявляю я, закрывая любую инициативу. — Мы давно её не использовали. Помоги ей.

Я слышу шаркающие шаги Иезавель. Звук раздражает меня, потому что шум здесь — приглашение чужому любопытству. Я кусаю губу один раз, коротко, потому что мне хочется приказать ей ходить нормально, и я не могу превратить это в сцену.

Ирене уже держит синюю губку в руке, натирая внутреннюю часть купели с постоянным ритмом. Даже не смотрит на послушницу. Она не важна для основной цели, и Ирене даёт это понять.

Но Иезавель, верная своей привычке заполнять тишину, пытается завязать разговор.

— Я почти не вижу вас здесь — говорит Иезавель.

Я становлюсь внимательным. У Иезавель печально известное любопытство, а у Ирене есть маскировка, которую нельзя царапать неправильными вопросами. Старшая монахиня замедляет движение губки, только чтобы обозначить территорию.

— Я с другой стороны монастыря, где живут старшие монахини. У вас нет доступа туда. — Ирене протягивает губку Иезавель, затыкая ей рот заданием.

Хорошо.

— Просто намочи губку в воде из купели. На ней есть мыло.

Иезавель подчиняется. Закатывает рукава облачения и начинает медленно тереть фарфор, интересуясь больше разговором, чем уборкой.

— Пойдём туда как-нибудь? — спрашивает Иезавель с тем фальшивым любопытством того, кто считает себя умной.

— Тебе показалось бы скучно. Здесь гораздо лучше, чем там, Иезавель — отвечает Ирене с тонким ядом. Эта сторона «лучше», потому что здесь циркулирует власть и грязь маскируется. — Кстати, одна из ваших… скончалась, не так ли? Мне жаль.

— Это прошло. Надеюсь, она теперь обретёт покой — бормочет Иезавель.

— У самоубийц нет спасения — бросает Ирене с жёсткостью того, кто хочет раздавить нюансы.

Молчание Иезавель кратко, наполнено негодованием, но она пытается отреагировать, не выглядя неуважительной.

— Есть люди, которые совершают грехи гораздо большие, чем самоубийства.

Ирене слушает и игнорирует, потому что это эффективный способ унизить, не повышая голоса. Иезавель, упрямая, меняет угол атаки, ища время, память и то, чего она действительно хочет с самого начала: имена.

— Как давно вы здесь?

— Восемь лет. А что? — Ирене лжёт. И лжёт так хорошо, что почти убеждает меня, хотя прибыла за несколько недель до меня.

Я чувствую опасность раньше, чем Иезавель открывает рот. Она коснётся раны. Я сжимаю бумаги на столе сильнее, чем нужно, и держу глаза опущенными, будто просто проверяю записи. Внутри я готовлюсь вмешаться, если она переступит черту.

— Вы знали каких-нибудь монахинь по имени Алессандра или Жолиен?

Губка Ирене останавливается на тысячную долю секунды. Я вижу. Она подносит палец к губам — быстрый жест, замаскированный под дискомфорт или размышление, — прежде чем показать отрепетированную, уверенную улыбку. Трёт нос свободной рукой и возвращает контроль.

Иезавель меня поимеет. Если Ирене расскажет это Маттиа, он найдёт способ избавиться от послушницы. Её язык независим от тела; он делает идиотскую работу — говорит больше, чем следует.

— Смутно — отвечает Ирене.

— Помните, куда они уехали? — настаивает Иезавель. Никогда не довольствуется, когда чувствует, что коснулась закрытой двери. Она давит, пока не откроется.

Я продолжаю держать папки открытыми на столе в крестильной, притворяясь, что моё внимание полностью на бумагах, когда на самом деле я только измеряю ущерб, который Иезавель способна причинить хорошо поставленным вопросом.

Ирене трёт внутреннюю часть купели постоянными движениями, будто золото можно очистить настойчивостью. Иезавель продолжает медленно вытирать; разум явно далёк от мыла и близок к именам, которые не следует произносить вслух.

Ирене не отвечает сразу. Пересчитывает расстояние между любопытством и опасностью. Она быстро оглядывается через плечо Иезавель, подтверждая, что я слышу всё.

— Вы приехали недавно… откуда вы о них знаете? — Вопрос Ирене — лезвие.

Иезавель, к моему удивлению, не спотыкается. Замирает на мгновение, но затем выдумывает ложь, достаточно хорошую, чтобы пройти.

— Мерида рассказала мне. Сказала, что они были подругами. Я хотела бы сообщить им, что Мериды не стало.

Облегчение проходит через Ирене, как выдох, который она сдерживала с первого слога «Алессандра». Она возвращается к работе, включает воду, чтобы ополоснуть купель, и меняет позицию, чтобы тереть с другой стороны.

— Не знаю, куда они уехали, к сожалению — говорит она, закрывая тему. Я понимаю подтекст: не спрашивай больше.

Иезавель, однако, не понимает пределов, когда нервничает. Тишина между ними, кажется, хуже для неё, чем уклончивый ответ.

— Есть ли монахини, которые выходят после часа тишины?

Ирене приподнимает бровь, заинтригованная не столько самим вопросом, сколько смелостью его задать. Иезавель копает. Ирене замечает; она не из тех женщин, кто позволяет копать, когда её почва слишком хрупка для этого.

— Мы закончили здесь — заключает она жёстко и быстро спускается по ступеням крестильного алтаря.

Именно тогда происходит деталь.

Облачение Ирене слишком длинное. Чтобы не упасть, она подтягивает ткань кончиками пальцев, поднимая её достаточно, чтобы обнажить ступни. Иезавель замечает в тот же миг. Шок мгновенен.

Ногти Ирене накрашены в красный. Ярко-красный, профанный, слишком непристойный для старой монахини. Диссонирует с остальной маскировкой с той же жестокостью, с какой дорогие духи диссонируют в тюрьме.

Ирене замечает фокус Иезавель и напрягает лицо на опасное мгновение.

— Ваши ногти… — шепчет Иезавель.

Я знаю, что этот красный цвет значит для неё, что она видела в ту ночь в кабинете Филиппо. Иезавель собирает кусочки. Ирене игнорирует замечание, пересекает зал и бросает на меня последний взгляд. Сдержанное предупреждение, что ей не понравилось направление, которое принял разговор.

— Дэймон, я закончила здесь. Поговорю с вами в другой раз.

Она выходит, хлопнув дверью достаточно сильно, чтобы эхо разнеслось. Я остаюсь с Иезавель и всё ещё влажной купелью, теперь безмолвной, слишком золотой для того, что она представляет. Она остаётся неподвижной на мгновение, будто нужно перестроить голову после красного цвета на ногтях Ирене. Я пользуюсь моментом, чтобы вернуть её в рутину.

Моё желание — наказать её сейчас же за то, что она допрашивала Ирене, но поднимать шум сейчас опасно.

— Возьми масло и нанеси на сухую купель губкой — бормочу я, не повышая голоса.

— Масло? — спрашивает она, и я чувствую, как она пытается открыть другую дверь, хочет говорить о ногтях Ирене, обо всём, чего не должна касаться.

Я продолжаю листать папку, не глядя сразу.

— Масло сохраняет позолоту поверхности.

Она замирает. Руки сложены перед телом, в том жесте того, кто хочет говорить, но не знает, с чего начать. Я чувствую её срочность, излучаемую в атмосфере, и именно поэтому я не даю прорехи.

— Я не знаю, где оно — признаёт она наконец.

Я издаю долгий вздох и смотрю в потолок на секунду, спрашивая себя, отвечал бы Бог за трудность, с которой связано иметь дело с Иезавель, не сломав её. Возвращаю взгляд к ней, превращая инструкцию в неоспоримый приказ:

— Единственная комната в конце коридора, рядом с образом Богоматери.

Она соглашается и выходит. Я слышу, как её шаги удаляются, и когда звук умирает, новое напряжение охватывает моё тело: грёбаная комната для масел.

Я знаю, что есть в той комнате помимо флаконов и эссенций. Это я положил туда то, что не должно быть найдено: книгу пожертвований, окончательное доказательство, связывающее имя Мартино с этим монастырём. Я спрятал её в глубине ящика, потому что Филиппо не охотится за грязью там, где пришлось бы пачкать руки. Но Иезавель… Иезавель не Филиппо. Она открывает ящики из любопытства.

Дискомфорт перехватывает моё дыхание. Возможность того, что она вытащит неправильный ящик, реальна.

Я остаюсь в крестильной, неподвижный внешне, просчитывающий внутренне. Моя главная забота теперь не только в том, о чём Иезавель спрашивает; это то, что она может найти, когда думает, что одна.

Я спокойно закрываю папку, складываю бумаги и выхожу из зала, не привлекая внимания. Узкий коридор встречает меня бледным, усталым светом, как всегда. Я иду к двери из нового дерева, которая скрипит от недостатка смазки, выдавая любое вторжение. Прежде чем войти, тяжёлый запах эссенций, смолы и масла ударяет меня — плотный запах, который, кажется, создан, чтобы хранить секреты. Толкаю дверь. Тусклый свет лампад отбрасывает искажённые тени на полки. И затем я вижу её.

Иезавель сидит на корточках в глубине комнаты с открытой коробкой и книгой в руках. В её взгляде концентрация, которая не сочетается с «поиском масла». Поза выдает вину раньше, чем я открываю рот. Она напрягается, задерживая дыхание, пытаясь решить между ложью и бегством. Я не даю времени на решение; режу своим голосом.

— Что ты делаешь?

Книга закрывается с сухим, торопливым стуком. Она пытается задвинуть коробку обратно на полку с бесполезной ловкостью. Но я видел, слышал и знаю отчаяние в том, как она слишком быстро встаёт. Я смотрю на неё при тусклом свете и вижу блеск моего ремня, отражающийся как жёсткая линия. Она поднимает взгляд и смотрит на меня с той смесью страха и упрямства, которую, если бы у меня было терпение, я назвал бы «храбростью».

— Я… — начинает она. Я замечаю усилие не заикаться. — Я… на самом деле, вы… не сказали мне, какое масло брать, а здесь их много.

Оправдание слабое, но намерение ясно: заполнить тишину, чтобы избежать признания. Я не отвечаю на оправдание, а на факт.

— Зачем ты читала записи?

Я делаю шаг внутрь, занимая пространство и блокируя единственный выход. Скрещиваю руки, позволяя власти жеста говорить за меня. Иезавель сжимает руки, и я замечаю микрожест сопротивления; она пытается не ранить собственные пальцы, пытается не сбрасывать тревогу на кожу, будто моё присутствие — старый триггер.

— Я… отвлеклась — отвечает она.

— Конечно. Ты отвлеклась и опустила руки в коробку?

Её взгляд колеблется. Она пытается прийти в себя и бросает ещё большую ложь — ту, которая, как она думает, обезоружит меня, потому что приходит, одетая в религию.

— Я молилась, падре Дэймон.

Четыре шага. Это то, что отделяет меня от неё — расстояние, которое беспокоит меня так же, как незавязанные концы. Четыре медленных шага, которые закрывают любой боковой путь к бегству, мешая ей выскользнуть в угол, как она обычно делает, когда чувствует, что потеряла контроль. Иезавель поднимает подбородок, но дрожь в дыхании выдаёт её. Правда проста: она не боится меня, а того, как я могу… влиять на неё.

— Что мне с тобой и твоей ложью делать, послушница? — бормочу я, тон колеблется между вопросом и угрозой.

Она судорожно сглатывает. Когда кажется, что она отступит, извинится и примет наказание, Иезавель делает неожиданное. Она противостоит.

— Нам нужно поговорить.

Слова выходят разом, будто были заперты слишком долго. Она говорит не о книге или масле. Она говорит о монастыре, о тенях и земле, которая разбилась под её верой.

Я смотрю на неё с достаточной холодностью, чтобы держать разговор на своей территории.

— Это мы и делаем.

Она понижает голос, приближаясь эмоционально. Понижает голос, будто просьба слишком деликатна, чтобы её кричать. Иезавель боится выглядеть авторитарной и всё ещё верит, что смирение спасает. Отчаяние за этим, однако, не имеет ничего смиренного.

— Вы должны сказать мне правду о том, что здесь происходит!

Я не отвечаю импульсивно. Наблюдаю за её глазами, потому что именно там тело выдает масштаб коллапса. Она заперта в собственном разуме, горение тревоги проглатывает каждую попытку контроля.

— Я вижу страх в твоих глазах — говорю я, тон низкий, твёрдый. — Если ты так боишься, не зная, что происходит в монастыре, я спрашиваю себя, как ты будешь бояться, если действительно узнаешь.

Я позволяю фразе повиснуть, как предупреждение. Иезавель путает правду со спасением, и не всякая правда спасает — некоторые давят. И всё же она продолжает стоять, дрожа внутри и не отступая, будто голод понять больше, чем инстинкт защитить себя. И именно это делает Иезавель такой опасной.

— Я знаю о списке женщин, которые находятся в комнате в библиотеке — она выплёвывает фразу, будто это кровь.

Я застываю. Мои руки, которые были скрещены, падают по бокам тела, прежде чем я успеваю заметить. Мои брови сходятся в середине лба, и я начинаю просчитывать масштаб ущерба.

Иезавель не должна была знать.

Не должна была читать и понимать ничего. И всё же её глаза горят отчаянием и запоздалой храбростью, бросая мне в лицо «список».

— Это имена, монахини, которые проходили через это место — продолжает она, голос твёрдый, несмотря на дрожащее тело. — Я знаю, что «отменённая», о которой идёт речь в отчёте, — это Мерида, в конце концов, она умерла. Куда они уехали? Куда должна была быть отправлена Мерида?

Мне нужно сдержать импульс схватить её за плечи и вытрясти из неё безрассудство. Я зажмуриваюсь и провожу рукой по лицу. Жест, однако, выдает то, что я пытаюсь скрыть: я в затруднении. И Иезавель замечает. Она всегда замечает трещину в моей маске, и это меня бесит.

— Кто разрешил тебе расследовать что-либо самостоятельно? — спрашиваю я, делая шаг вперёд.

Она отступает, пока не ударяется о полку. Я чувствую, как её тело покрывается мурашками. Страх меняет природу; становится упрямством, становится тем противоположным побуждением, которое она, кажется, не понимает.

— Вы сказали, что не любите покорных людей — отвечает она, используя мои собственные слова как лезвие.

Я сжимаю челюсть. Она учится нападать, но выбрала неправильную цель и неправильное время.

— Тебе лучше не знать этих ответов, Иезавель.

Контроль ускользает, когда я подхожу слишком близко. Я чувствую запах её кожи, смешанный со страхом и настойчивостью. Я ненавижу, как сильно она реагирует на мою близость, потому что я реагирую в ответ с той же интенсивностью.

Она задерживает взгляд на моих губах, запертая между угрозой и обещанием. Я вижу, как воспоминание проходит по её лицу раньше мысли: память о вкусе, мягкости языка, о всём, что она пытается отрицать.

— Вы должны мне этот ответ, Дэймон.

Её храбрость — плохо удерживаемое лезвие, которое режет её собственные пальцы, когда она сжимает кулак. Я улыбаюсь уголком рта — жестокое удовольствие от осознания, что она поставила себя в позицию требования, не понимая, с кем говорит. Мои клыки видны — напоминание о следах на шее, о боли, ставшей памятью.

— Я должен тебе этот ответ? — Я издаю низкий смешок. Она закрывает глаза, будто это защита.

Я вижу, как её ноги слабеют. Если я нажму правильно, она уступит. Тело помнит, просит повторения, и это не наполняет меня гордостью. Вызывает злость. Потому что моё тоже хочет снова с той же интенсивностью.

Разница между нами в том, что я знаю, когда остановиться. Она? У меня такое чувство, что она отдала бы мне свою душу, если бы я попросил.

— Я тебе ничего не должен. Ты лжёшь себе и считаешь себя вправе требовать от меня правды? — продолжаю я, ближе. — Открой глаза. Не будь трусихой.

Она подчиняется. Всегда подчиняется, когда я говорю так. Её огромные глаза находят мои, почти вплотную. Наши носы достаточно близко, чтобы я чувствовал, как её дыхание дрожит.

— Я не лгу — настаивает она, и её ложь именно в этом.

— Ах, нет?

Я выпрямляюсь и делаю ещё шаг. Теперь у неё действительно нет воздуха, нет выхода.

Моя рука поднимается по её плечу с мучительной медлительностью. Я хватаю её за волосы, чувствуя, как пряди выскальзывают из заколок, и слегка тяну вниз. Заставляю её лицо наклониться, предлагая рот без необходимости просить. Это чистое доминирование.

Она задыхается. Проклятая.

Её дыхание становится слышным. Тело нагревается — тепло, которое сливается с моим и стирает линии моей логики. Я наклоняю голову и позволяю языку провести по боку её шеи, пробуя пот и немедленную реакцию кожи. Моя свободная рука обвивает её талию с силой, не давая ей упасть, когда колени подкашиваются. Я знаю, что она не упадёт на пол только потому, что я держу её на весу, запертую, сдержанную.

— Мне нужно только, чтобы ты сказала мне отойти — шепчу я против линии её подбородка, голос слишком низкий, чтобы его услышала какая-либо стена. — И тогда я отойду.

Пожалуйста, скажи, что не хочешь.

Я знаю, что делаю. Я предлагаю ей единственный реальный контроль, который у неё будет в этой ситуации: одно слово. Я проверяю, может ли она выбрать собственную безопасность. Я также наказываю её любопытство тем, что она не умеет отрицать.

Я приближаю губы к её уху и шепчу, чувствуя, как горячее дыхание касается её кожи, как лихорадка.

— Мне нужно только, чтобы ты сказала одно слово, Иезавель.

Она не говорит. Никогда не говорит.

Её руки опускаются на моё бедро, ладони скользят по чёрной, тонкой ткани, достаточно твёрдой, чтобы зарегистрировать давление пальцев, и достаточно мягкой, чтобы не скрывать намерение. Она учится новому языку телом. Я чувствую её сокращение, стыд, пытающийся родиться и умирающий до того, как стать словом для моей просьбы.

Посреди этого пожара я узнаю реальную опасность: Иезавель больше не думает ни о каком списке. Не думает о Мериде или судьбе исчезнувших. Она думает обо мне.

И это отвлечение, которое я не могу себе позволить.

Её пальцы поднимаются к моему лицу, неправильно, вызывая тревогу внутри меня, но я не хочу останавливаться. Мои руки погружаются в её волосы, поворачивая её тело, чтобы прижать к стене с намеренной силой. Прежде чем она успевает осмыслить моё прикосновение, мой рот находит кожу между её шеей и плечом. Я чувствую её вкус: сладкий… солёная кожа.

— Аааа… аххх… — Она стонет, вцепившись пальцами в дерево.

— Это не похоже на просьбу остановиться — бормочу я.

Поскольку ответа нет, я решаю, что она ответит прикосновением. Мои зубы сжимают её кожу, вырывая новый стон, пока мои голодные руки ищут края облачения. Монахиня теряет контроль под моими пальцами, дыхание говорит, пока мой рот сосёт её шею, а мои пальцы агрессивно сжимают её бедро в тяжёлом захвате.

Она кричит от боли. Едва не выпускаю, блядь, стон в её ухо, но тяжёлый вздох покидает мой рот.

Я твёрдый. Твёрдый, как, блядь, камень.

Проклятая, внимательная к тому, что делает со мной, толкает задницей в мою промежность. Клянусь, если бы мы не были одеты, я бы трахнул её прямо здесь, используя все святые масла как смазку. Я прижимаю бедро к её заднице, и её лицо касается полки. Мой язык возвращается к её плечу, и она стонет, сдержанно.

— Я сбился со счёта, сколько раз хотел задушить твою шею так, чтобы ты не была очень счастлива, но я также сбился со счёта, сколько раз хотел убить тебя так, как тебе бы понравилось.

Я тяну её сильнее, и в ответном действии она ёрзает задницей о мой член. Стон в её ухо неизбежен, прежде чем я снова сильно кусаю её шею. Это порочный круг: она кричит от боли, я стону от удовольствия.

Как она это делает? Как вырывает меня из рациональности этим бесконтрольностью? Как провоцирует меня, если у неё нет опыта, чтобы понимать секс?

Наши тела горят. Место душное. Иезавель потеет.

— Я хочу… поцеловать вас! — шепчет она.

Я улыбаюсь её отчаянию. Она переживает ощущения, которые не может контролировать, решая только, что хочет утолить эту позорную жажду. Моя рука снова тянет её за волосы, поворачивая её ко мне лицом. Улыбка на моём лице расползается; она прекрасна в своей неконтролируемости. Это меня беспокоит. Секунду назад я хотел убить её. Всё ещё хочу, но другими способами.

— Нет — шепчу я в ответ.

Я не даю времени на размышления. Мой рот проходит по её лицу до шеи, пока я поднимаю ткань её платья. Чувствую, как она напрягается.

— Дэймон… кто-нибудь может… появиться… — Её пальцы входят в мои волосы, пока мой рот путешествует по её телу. Моё тело покрывается мурашками.

— Дверь заперта. А теперь подними руки.

Она колеблется, дыхание слишком медленное, ускоряется только когда мои глаза дают ей прямой приказ. Я снимаю облачение, оставляя её только в ночной рубашке. Я пожираю её взглядом, фокусируясь на следах, которые сделал, прежде чем уткнуть лицо в ложбинку её груди. Торопливо стягиваю бюстгальтер и чувствую прилив энергии, когда её грудь практически падает в мой рот.

Вкусная.

Мои зубы смыкаются на её ареоле. Она дёргает волосы на моём затылке, крича, пока я поднимаю её с пола, оставляя напуганной.

— Это… больно… больно… — стонет она. Я провожу языком, чтобы облегчить, а затем хорошо присасываюсь к её набухшему соску, от чего её живот пульсирует от отчаяния.

Она хочет, чтобы я был внутри её киски, и даже не знает.

Но она девственница, и я никогда бы этого не сделал. Соль именно в этом — желать то, что не должен иметь.

— Но для того и больно — шиплю я. Опускаю лицо по её животу, пока не приседаю между её ног. Запах сладкой киски заставляет меня задаться вопросом о её сладком с вкусе и о том, трогал ли кто-то этот нежный под трусами клитор и тёр ли его её пальцы. Я хватаю её за плечи, укладывая её ноги поверх своих, чтобы центр её тела оказался точно на уровне моего лица. Давай поиграем. — Молись.

— Что?

Моё лицо закрывается. Теперь я серьёзен.

— Ты сказала, что раньше молилась, так молись, или я остановлюсь.

Не говори, что хочешь.

Не показывай, что хочешь.

— Я не могу, я… ахххх! — Слова умирают в крике, когда мои зубы кусают её интимность через ткань.

— Следующий укус будет без трусов. Я велел молиться, чёрт возьми.

Я хочу поиграть с ней. Отчаяние, страх и тревога только разжигают удовольствие. Она пытается начать несколько раз, но её слова запинаются, пока она наконец не справляется.

Я — первый мужчина, который прикасается к ней.

Я — первый мужчина, который раскрывает её невинность.

Я — первый мужчина, который показывает ей, что она может чувствовать.

— Отче наш, сущий… на небесах… — Когда она начинает звучать связно в своей цитате, мой палец отодвигает влажную ткань киски, и я провожу горячим языком по малым губам и набухшему, уже липкому клитору. — Свя… — Она закатывает глаза, теряя рассудок. Вид — истинный рай. — Да святится имя Твоё… — Воздух застревает в её груди, пока она хватает меня за волосы. — Да приидет Царствие Твоё… — После того, как я вылизываю её целиком, чувствуя сладкий и неправильный вкус, который она несёт, я меняю язык на зубы, кусая с желанием. — Дэймон! — кричит она, и я снова начинаю сосать. Иезавель пытается сомкнуть ноги, но подбородком я тру щетиной о её клитор, заставляя её полностью раскрыться снова.

— Продолжай! — Я поднимаю лицо, оставляя центр её ног пустым, она всё ещё голая там внизу.

— Я сбилась… я… — шепчет она, задыхаясь.

— Да будет воля Твоя… — Я напоминаю ей. Мои глаза находят её, дезориентированные, пытаясь вести её, чтобы она поняла, что любое данное задание нужно выполнить. — И на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день… — Моя рука сжимается на её горле, ограничивая воздух. Я улыбаюсь, чувствуя, как её удовольствие течёт по моим пальцам. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…

— Я тебя не слышу. — Я ослабляю хватку на её шее. Мои глаза смотрят на её губы. Я скучал по ним с прошлого раза; они действуют как магнит перед моими глазами. Первый поцелуй — это лишь легкое касание, но в неизвестной жажде мне нужно больше. Тогда я ищу разрешения языком, и она уступает, отвечая с усердием, которое меня удивляет. Наши рты разъединяются. — Ты сводишь меня с ума, проклятая!

— И не введи нас во искушение… — Её голос обладает впечатляющей симметрией. — Но избавь нас от лукавого… — Я сжимаю её шею в последний раз.

— Никто не избавит тебя от меня, даже твои молитвы… — Я ласкаю её нижнюю губу языком и окончательно отстраняюсь.

Я задет.

Задет до чёртиков.

Я отступаю длинными шагами. Наши взгляды держатся, пока её не падает на мою промежность, где мой член обозначает ткань очевидным образом, даже если я пытаюсь его поправить и спрятать.

— Думаю, этого достаточно, чтобы показать, что ты лжёшь себе. — Я смеюсь, почти обмякнув.

— Это была просто… шутка? — Её голос теряет силу. — Всё чтобы не… отвечать на мои вопросы?

— Не грусти. Скоро ты узнаешь, что здесь происходит, что на самом деле происходит, помимо фальшивых молитв и языческих верований, потому что всё, что у тебя есть сейчас, — это фрагменты информации. — Она пытается приблизиться, но теперь мне нужно держать дистанцию. Я делаю несколько шагов назад. — Перестань расследовать самостоятельно.

Её лицо — большая неизвестность.

— Я узнаю сама.

— Тогда закончишь, как и все они. — Это настоящая угроза, и я не собираюсь её предотвращать.

— Вы мне должны…

— Я тебе ничего не должен, Иезавель. Одевайся и убирайся из грёбаной комнаты. Я закончу работу здесь. Ты свободна на сегодня.

Мне нужно прийти в себя.

Ей нужно уйти.

В какой момент я позволил себе так поддаться? Она должна была быть моей мышкой, а я котом, который забавляется охотой, но кажется, что это её хвост обёрнут вокруг моей шеи.

Была бы это вина Павии? Этому не следовало происходить.

ГЛАВА 52

ДЭЙМОН

Прошло больше трёх дней с тех пор, как Ирене говорила со мной. Время здесь, внутри, обладает особой жестокостью: оно накапливается. Каждое утро похоже на предыдущее, каждая месса повторяет один и тот же ритм, и коридор возвращает всегда один и тот же запах горячего воска. И всё же я чувствую, как монастырь меняется у меня под ногами.

Я пересекаю неф церкви в тишине. Свет, фильтрованный высокими окнами, освещает алтарь, который в своём золотом тщеславии похож на открытый рот, готовый проглотить любое сомнение. Моя сутана касается пола не из благоговения, а по привычке. А привычка — это одежда, которая обещает святость и даёт только маскировку.

За помостом маленькая замаскированная дверь смотрит на меня, как единственная честная вещь в этом месте из грубой плитки и хорошо сделанной лжи.

Всё взаимосвязано. Деньги, вера, наказание, тишина, списки, имена, которые исчезают и возвращаются как числа. Даже ребёнок, просящий благословения во дворе, кажется частью большего механизма. Монастырь использует невинность, чтобы украшать бо́льшую ложь.

Я отпираю дверь ключом Ирене и спускаюсь. Воздух меняется на первой ступени; становится холоднее, тяжелее, будто я пересекаю каменную глотку. Лестница трещит под моими ногами, напоминая мне о звуке мира снаружи — шины по асфальту, свободные голоса, выстрелы вдалеке. Здесь звук умирает быстро. Всё было спроектировано для секретности.

Во время пути меня охватывает странное смещение. Я чувствую, что кресло Капо — неправильное место для меня, но быть здесь — тоже. Я был создан для хаоса и для командования, чтобы заставлять мир сгибаться. Теперь, одетый как священник, я ползаю по подвалам, как вор, допрашивая стены о крови и счетах-фактурах.

Ничто не вписывается.

И хуже всего осознавать, что Иезавель вписывается в те части меня, которые я должен держать запечатанными. Наслаждаться страхом и её реакцией на моё прикосновение — такая же большая ошибка, как и любая другая.

Записка другого «я» жжёт под моей кожей: не отвлекайся. А я отвлекался с мастерством.

Головная боль начинает пульсировать сильными, настойчивыми волнами, давя на череп. Я глубоко дышу, чтобы не позволить этому меня дезорганизовать. Это он. Он пытается выйти.

Я продвигаюсь по коридору к складу. Вхожу в большее пространство и нахожу стол. Тяну ящик, который уже знаю, возвращая книгу записей и сумм. Деньги Мартино действительно здесь, накапливаются, как кровь под алтарём, организованные в стопки, обёрнутые в прозрачный пластик. На мгновение я обдумываю отступить. Закрыть дверь и забыть. Видеть обязывает, требует, требует решения. А рядом со мной нет Маттиа, чтобы превратить инстинкт в план.

Я чувствую, как голова пульсирует сильнее в ту секунду, когда эта мысль проходит, будто это наказание за обдумывание побега. Импульс бросить всё — это древний рефлекс того, кто устал нести мир. Я ненавижу это, потому что это человеческая черта.

Впервые за несколько дней я чувствую сырую уверенность. Я точно знаю, чего хочет мой другой «я». Это не метафора; это голое и срочное желание. И на этот раз я могу его исполнить. Не из слабости, а из уверенности. Если я продолжу ждать возможности, я сгнию. Мне нужно двигать доску. Мне нужно ускориться там, где всё пытается застояться.

Я поднимаюсь по лестнице более решительным, чем спускался. Закрываю замаскированную дверь и запираю её. Иду по коридорам, игнорируя витражи и шёпот. Мой фокус теперь имеет цель — усложнить. Филиппо питается стабильностью; если я поколеблю его власть, я вынужу ошибку и разоблачение.

Склад — идеальное место. Там никто не молится, никто не следит с любовью, но это функциональное сердце монастыря. Среди запаха старого дерева и пыли я нахожу то, что нужно: спирт для уборки. Вес ёмкостей в руке — вес моего решения.

Это не просто действие. Это послание. Начало падения.

Я помещаю жидкость рядом с тем, что хранит Мартино, достаточно далеко, чтобы выглядеть как несчастный случай или небрежность, и достаточно близко, чтобы огонь попал туда, куда должен. Я не хочу полного уничтожения; я не могу призвать сюда весь мир. Но этой ночью Мартино потеряет процент своих денег. Достаточно, чтобы разозлить. Достаточно, чтобы ранить эго и поколебать доверие между ним и Филиппо.

Я застываю на секунду, слушая, как циркулирует моя собственная кровь. Головная боль теперь полезна: она держит меня настороже. Я знаю, что ничто не останется прежним после первой искры. И именно это мне и нужно.

Огонь начинается слишком быстро.

Я возвращаюсь по коридорам, веря, что сделал контролируемый ход, но монастырь не принимает «минимальное». Он превращает любой промах в трагедию. Запах спирта всё ещё пропитывает мою руку, когда я слышу первый треск. Затем другой. И затем — рёв.

Это не человеческий звук. Это звук живой вещи, пожирающей дерево, ткань и воздух.

Я останавливаюсь, слушая голод пламени, и понимаю, что недооценил среду. В месте, сделанном из сухого дерева, масла и ладана, огонь — не наказание: огонь — это освобождение. Зал месс проглатывается. Температура поднимается, давление меняется. Оранжевые тени танцуют на стенах, как демоны, и отчаянные крики разрывают тишину.

Я не бегу к огню; я отступаю. Мой инстинкт выживания берёт командование: выжить сначала, анализировать потом. Я быстро иду к своей комнате, пересекая дым, который начинает змеиться по потолку. Когда я вхожу и закрываю дверь, моя грудь вздымается в бешеном ритме. Я бросаюсь на кровать и смотрю в потолок, пытаясь сохранить хладнокровие.

Я думаю об Алессандре. Спрашиваю себя, стирает ли огонь воспоминания или только маскирует запах крови, который я всё ещё ношу. Я не верю в облегчение, но достаточно устал, чтобы желать его.

Дым проникает в комнату сквозь щели. Минуты кажутся секундами. Внезапно дверь распахивается настежь. Филиппо входит, кашляя, глаза уже красные, лицо искажено срочностью. Там нет достоинства. Нет больше театра. Есть страх.

— Дэймон, проснись!

Я сохраняю сбитое с толку, сонное выражение, симулируя глубокий прерванный сон. Моё сердце бьётся ровно, слишком ровно, но я контролирую лицо, взгляд и тело, потому что не могу выдать себя.

— Что… происходит? — спрашиваю я медленно, будто мой разум всё ещё пытается вернуться в мир.

— Монастырь в огне!

Я вскакиваю с кровати и смотрю на него с хорошо отрепетированным недоверием.

— Где все?

Филиппо обыскивает комнату, будто ответ спрятан там.

— Иезавель не с тобой? — Его вопрос наполнен искренним удивлением.

— Почему она должна быть здесь? Уже прошёл час тишины!

— Я думал, она проснулась от дыма или криков. Монахинь перевели на другую сторону — говорит он, запинаясь на словах. — Нашли Шарлотту, но Иезавель исчезла.

Фраза поражает меня, как удар кулаком. Иезавель исчезла. Шарлотту видели последней… Почему Иезавель не была с другими? Тревога внутри меня кричит правду, которую я пытался игнорировать. Ругательство вырывается.

— Чёрт.

Я встаю окончательно, тело уже в режиме действия, но пытаюсь сохранить практичный тон, будто исчезновение — просто административная переменная.

— Вы искали повсюду?

— Везде. — Филиппо качает головой, грязный от сажи.

Пусть эта проклятая не горит заживо где-нибудь в углу.

— Жди меня в лазарете — кричу я ему, мой голос достаточно твёрдый, чтобы звучать как приказ среди хаоса. — Я пойду за ней!

Я бросаюсь в коридор. Горячий воздух жжёт мои лёгкие, но моё дыхание перехватило по другой причине. Не из-за огня. Не из-за дыма. В глубине часть меня знает жестокую правду, которую я избегал до сих пор: если Иезавель исчезла, я ответственен за то, что зажёг ад, который её поглотил.

Я ответственен за её смерть, и это задевает меня больше, чем должно.

Я бегу по лабиринту дыма — единственный идиот, пытающийся найти выход для той, кто не должен был быть моей ответственностью. Кричу её имя, но звук проглатывается треском балок. Прохожу мимо пожилых монахинь, проверяющих другие комнаты, священников, несущих бесполезные вёдра, и людей, молящихся, будто молитва может потушить огонь. На каждом повороте я чувствую то, что ненавижу больше всего: срочность. Беспокойство. Связь.

Я ненавижу себя за это.

Связь — это слабость. А слабость — это смерть.

Я продолжаю искать её, будто это древний инстинкт, и меня тренировали спасать, а не разрушать. Пересекаю главный неф, и жара бьёт в лицо с жестокостью. Зал месс стал глоткой ада. Шторы горят, скамьи трещат, помост охвачен пламенем, а потолок проваливается под давлением чёрного дыма. Пепел падает, как грязный снег в библейском кошмаре.

И посреди этого деревянный крест на алтаре остаётся нетронутым, возвышаясь — гротескный символ веры в то, что Бог наблюдает, как остальной мир горит. У меня нет времени на богохульства сейчас.

Я вижу её. Маленький силуэт, зажатый жестокостью пожара. Она спотыкается, отступая от растущего зарева. Я чувствую, как злость пронзает меня вместе со страхом — её из-за того, что она там, меня из-за того, что я это вызвал, монастыря из-за того, что он сделан из лжи и горючего.

— Иезавель! — пытаюсь крикнуть, но дым царапает горло, и звук выходит сломанным.

Она не слышит. Я бросаюсь вперёд, уворачиваясь от кусков ткани, падающих почти расплавленными, и от углей, прыгающих с верхушек штор. Огонь идёт из бокового проёма, зоны, соединяющейся с подвалом, где я копал. Копал слишком много.

Главная штора начинает поддаваться. Тяжёлая, горящая ткань отрывается медленным и жестоким движением. Иезавель пытается отступить, но нет больше ни места, ни сил. Раскалённое полотно падает на её ногу.

— Боже мой! — Её крик пересекает зал и достигает меня физически.

Она вдыхает чистый густой дым, и её тело подводит её. Она падает на холодный пол, пока пепел и сгоревшие куски денег Мартино падают на её волосы и облачение.

Абсурдная ненависть поднимается к горлу.

Не от огня. От меня.

Я достигаю её. Она пытается двигаться, но не может, глаза потеряны, кожа красная, дыхание становится неровным звуком, который грозит остановиться. Она покорна, чувства унесены дымом. Я наклоняюсь и поднимаю её с силой. Жара нелепая. Моя кожа горит. Мои глаза слезятся. Но её тело весит меньше, чем должно, будто она опустошается изнутри, и это пугает меня так, как я не признаю даже себе.

Я смотрю на её лицо — смесь боли и отсутствия, — и фраза вырывается из моих губ раньше, чем я могу её сдержать — ругательство, горькое признание и просьба.

— Проклятье, Иезавель…

Она наконец находит зелёный цвет моих глаз среди дыма, будто это был единственный возможный маяк в море огня.

ГЛАВА 53

ДЭЙМОН

Я добираюсь до лазарета с Иезавель на руках, будто огонь всё ещё прилип к моей коже, будто пламя переселилось жить внутрь моей груди. Отметина ожога на её ноге бросается в глаза раньше, чем я успеваю осознать остальную обстановку. Запах дыма преследует нас, как тень; жара пожара оставила след в воздухе, который не может стереть даже больничный спирт. Я пересекаю дверь без разрешения, толкая пространство телом, и первое, что на меня накатывает, — это не вина и не злость.

Это нервозность.

Нервозность — ужасная вещь. Дезорганизованная, ошибка на орбите, дрожь, заставляющая тело сомневаться в собственной оси. Идея её смерти парит, как спутник вокруг меня, и я ненавижу осознавать, что достаточно представить её мёртвой, чтобы я почувствовал себя вырванным из собственного контроля.

Это вызывает у меня злость. И всё же чувство сохраняется.

Я нахожу медсестру, отвлечённую на перевязочных материалах, и не жду. У меня нет времени на её медлительность.

— Бросьте всё, чем заняты, и помогите ей.

Мой голос выходит резким, режа обстановку, и женщина распахивает глаза. Страх. Она подчиняется из чистого страха — возможно, единственного языка, который здесь действительно работает. Она приближается к Иезавель, ища доступ, капельницу, проверяя пульс, дыхание и глаза. Появляется другая монахиня, смотрит на меня поверх плеч, будто я опасный незнакомец, прежде чем повернуться к Иезавель с более честной срочностью.

Для меня лазарет превращается в туннель: Иезавель в центре, остальное — просто шум.

Я укладываю её на каталку с осторожностью, но когда мои руки отпускают её, я замечаю, что мои собственные руки дрожат. Дрожат. Смотрю на пальцы, будто они меня предали. Я никогда не дрожу. Я могу быть сломлен, в ярости или истекать кровью, но никогда не дрожу. Дрожь — доказательство того, что под маской существует мужчина, который всё ещё реагирует.

Я смотрю на Иезавель. Она бледна, лицо грязное от пепла, дыхание короткое, она борется за воздух, который украл у неё дым. Ожог — это деталь; меня держит возможность того, что она не откроет глаза. Шанс, что я бежал слишком поздно, что зажёг искру и, как следствие, отправил Иезавель в ад.

Я спрашиваю себя с затаённым раздражением, почему это так сильно меня задевает.

Почему?

Она не моя.

Не моей крови, не Ордена.

Она просто раздражающая послушница, настойчивая, любопытная, с ртом слишком большим для места, сделанного из тишины. Я тысячу раз хотел, чтобы она исчезла, чтобы иметь на доске одной переменной меньше. И теперь мысль о её потере пронзает меня, как реальная ампутация.

Затем ясность поражает меня — уродливая и дикая: я здесь, из плоти и крови, пытаюсь сделать для неё то, что не смог сделать для Алессандры. Я не спас свою сестру. Возможно, смогу помешать Иезавель быть проглоченной тем же миром.

Сравнение вызывает у меня тошноту. Я знаю, что ничто не заменит Алессандру, никакое действие не очистит прошлое. Но Иезавель не заслуживает быть здесь. Она «слишком хороша» для этого места, в самом опасном смысле слова: она всё ещё верит. Её вера остаётся нетронутой, несмотря ни на что. И я знаю, что единственный человек, способный спасти её из этого места, — это я.

Я не из тех мужчин, кто спасает. Я тот, кто разрушает, кто командует, кто выживает. Моё имя несёт слишком много греха, чтобы кто-то использовал слово «спасение» рядом со мной всерьёз.

Но, возможно… возможно, эта женщина — исключение.

Мысль приводит меня в ещё большую ярость — она звучит как надежда, а это то, что я не культивирую. И всё же мои глаза не могут оторваться от неё. Я остаюсь у каталки, наблюдая за каждым маленьким изменением, за каждым движением её груди, за каждой реакцией на прикосновения монахинь. Время идёт неправильно — быстро и медленно одновременно.

Я открываю рот, и фраза почти срывается, прежде чем я успеваю контролировать нелепость того, что собираюсь сказать.

— Вы не думаете, что лучше отвезти её в больницу? — Слова почти срываются, но я сдерживаю нелепость предложения.

Одна из женщин отходит за припасами. Другая, в белом облачении, оценивает меня, будто решает, мешаю я или помогаю.

— Не понадобится. С ней всё в порядке, подождём, пока она придёт в себя. Кислород поможет ей дышать лучше.

Она поправляет маску на лице Иезавель с осторожностью. Я наблюдаю, как пластик запотевает и снова становится прозрачным в ритме потока воздуха, и чувствую сжатие в груди, которое ненавижу. Монахиня пытается меня отпустить:

— Вы можете идти в…

Я цокаю языком о нёбо, обрезая фразу, прежде чем она превращается в приказ. Мой голос выходит тише и твёрже, наполненный решением, о котором я потом пожалею.

— Я никуда не пойду, пока она не очнётся.

Я знаю, что пожалею об этом. Это связь, дверь, которую я предпочёл бы держать запертой и которую считал потерявшей ключ, когда Алесса и Алессандра умерли. Но она всё ещё здесь, дышит под маской. Я не могу отступить.

Я пододвигаю стул и сажусь. Я слежу за Иезавель, будто мои глаза — единственное, что мешает смерти попробовать снова. Я сижу слишком долго, наблюдая, как грудь Иезавель поднимается и опускается под кислородной маской, будто это движение — единственное, что может удержать мир на месте. В этом дежурстве есть что-то унизительное; осознание того, что мне не всё равно, имеет горький вкус связи, которая взыщет с меня.

В какой-то момент я наклоняюсь ближе. Наблюдаю за контуром щеки, грязной от сажи, за ресницами, слипшимися от влаги, и мои глаза опускаются на волосы. У Иезавель тёмные, густые пряди. Я слежу за локонами с вниманием, пока, затем, не вижу.

Выстриженный клок. Это не волос, сломанный жарой или вырванный в спешке. Это чистый срез, хирургический на затылке. Конкретное место, отмеченное с намерением. Дрожь проходит по позвоночнику, и желудок сжимается. Я знаю этот стиль. Это жестокий способ оставить воспоминание там, где разум не может отрицать.

Моя рука в нервном рефлексе идёт в карман. Я достаю тёмные волоски, которые хранил с тех пор, как нашёл записку в своей комнате. Приближаю пряди длиной в пять сантиметров к волосам Иезавель и ищу пустоту на её затылке.

Совпадает идеально.

Кровь отливает от моего лица. Прядь на моём столе была её. Никогда не было сомнений, но теперь физическое доказательство касается реальности и не оставляет места для отрицания. Записка… «Алессандро», «дорогой я», вульгарное предупреждение… не были бредом. Это был ультиматум. Ошейник.

Он предупредил меня держаться в узде. Держаться подальше от неё. А я сделал прямо противоположное. Я приблизился, уступил, использовал Иезавель как клапан. И пока я верил, что контролирую ситуацию, мой «другой я» взял инициативу и отметил её тело. Отрезал её волосы в момент, который я не помню. Возможно, когда она была в моей комнате, или пока я думал, что она в безопасности.

Металлический привкус крови поднимается к моему рту. Я сажусь обратно, пытаясь организовать мысли, которые сталкиваются друг с другом. Всё кажется ошибкой: оставаться Капо, быть в этом монастыре, доверять кому бы то ни было.

Не доверять себе — единственный рациональный акт, который у меня остался, и всё же это своего рода безумие. Я чувствую, как голова снова пульсирует. Это давление, будто моего собственного черепа слишком мало, чтобы вместить две воли.

Проходят часы. Я борюсь со сном, потому что спать означает открыть пространство. Спать — значит отдать территорию, чтобы Алессандро вступил во владение. Но веки тяжелеют; тело взимает свою цену.

Затем я слышу шаги. Туфли в коридоре лазарета, приближающиеся с чрезмерным спокойствием для того, кто бежит от огня. Я поднимаю взгляд, и когда дверь открывается, вижу Ирене. Она входит с той острой нейтральностью, глядя на бурю внутри меня.

— Можем мы поговорить? — спрашивает она.

Я сдерживаю импульс сказать нет. Ирене не спрашивает об этом без причины.

— Конечно — отвечаю я, сохраняя голос низким.

— Снаружи. — Она указывает подбородком, уже поворачиваясь.

Я встаю, бросая последний взгляд на медсестру. Я не хочу оставлять Иезавель одну, но не могу игнорировать Ирене. Выбираю простую ложь, которую никто не оспорит.

— Если она очнётся, скажите, что я пошёл попить воды.

Медсестра кивает. Я следую за Ирене по теперь безмолвным коридорам. Пожар оставил монастырь усталым, пристыжённым. Я знаю, что у нас будет не маленький разговор.

Мы входим в кухню трапезной, которая пахнет холодным супом и подгоревшим хлебом. Вид на зал закрыт грубой, импровизированной тканью, изолирующей помещение. Ирене останавливается в центре кухни, скрещивает руки и смотрит на меня взглядом того, кто собирается вырвать правду, не спрашивая.

— Что происходит?

Я тихо смеюсь. Вопрос может быть о чём угодно. Достаю сигарету, чиркаю зажигалкой, и первая затяжка спускается, как горячий металл, принося секунду ясности.

— Надеюсь, это место не взорвётся. Но если пожар его не разрушил, не думаю, что моя сигарета это сделает.

Ирене не смеётся. Её выражение остаётся жёстким, что заставляет меня приподнять бровь, внимательный к типу разговора, за которым она пришла.

— Одна из медсестёр рассказала мне — говорит она холодным голосом — как вы доставили Иезавель в лазарет. Перед всем, что я видела до сих пор, мне нужно спросить: вы влюблены в неё?

Мой смех эхом разносится, слишком громкий для пустой кухни. Я выпускаю дым, пытаясь выгнать абсурд вопроса вместе с ним. Смотрю на Ирене с недоверием, граничащим с презрением, ожидая увидеть иронию на её лице. Там ничего нет. Именно её серьёзность бесит меня больше всего.

— Я не хочу верить, что ты действительно спрашиваешь меня об этом.

Ирене ходит кругами, беспокойная. Останавливается внезапно и смотрит на меня, расчётливое раздражение переполняет.

— Падре Дэймон… — она выплёвывает титул как оскорбление. — В тот день, в крестильной… как она узнала об Алессандре? Сколько эта соплячка знает?

Я затягиваюсь сигаретой с силой, чувствуя, как никотин жжёт лёгкие. Имя Алессандры в устах Ирене причиняет боль; оно не должно быть темой между нами.

— Она расследовала самостоятельно, Ирене. Я контролирую то, к чему она получает доступ. И, согласно записям Филиппо… она следующая монахиня.

Фраза падает между нами, как лезвие. Ирене сужает глаза, и презрение, которое проявляется в ней, почти автоматично. Для неё «следующая» — просто статистика, число, которое не заслуживает эмоций.

— Её смерть ничего не значит — говорит Ирене тоном гротескной простоты. — Мы пришли сюда не спасать никого. Маттиа был бы в ярости, если бы…

Я не даю ей закончить.

Движение жестокое и чистое. Я пересекаю пространство и хватаю Ирене за шею, прижимая её к шкафу. Моя рука сжимается достаточно, чтобы перекрыть воздух, достаточно, чтобы она поняла: следующее неверное слово будет стоить дорого.

— Здесь никто мне не угрожает. — Мой голос выходит низким, но смертоносным. — Ты придаток, Ирене. Если для моих планов лучше, чтобы Иезавель осталась жива, то лучше и для твоих планов тоже.

Я отпускаю её. Она падает на колени, кашляя, руки ищут шею, пока кровь возвращается к бледному лицу. Ирене не плачет; она просто дышит с трудом и смотрит на меня со сдержанной ненавистью, которая признаёт моё положение в иерархии.

— Я видела, как вы смотрите на неё — удаётся ей сказать хрипло. — Как она смотрит на вас, Алессандро.

Я наклоняюсь, выравнивая своё лицо с её. Приближаю сигарету к её бедру и гашу её там, на открытой коже, без спешки. Ирене сдерживает крик, шок проходит по её глазам.

— Тогда сделай вид, что не видела — говорю я спокойно. — И все мы будем в порядке.

Я встаю, позволяя дыму подняться. Ирене остаётся на полу, дыша с трудом от боли и унижения. Если она думает, что превратит мой интерес в ошибку, она ошибается.

Единственная ошибка здесь — подвергать сомнению мои приказы.

Я возвращаюсь в лазарет с металлическим вкусом разговора с Ирене всё ещё на языке. Каждый шаг по коридору кажется длиннее, чем должен, потому что я знаю: когда я переступлю ту дверь, мне придётся выбирать снова: расстояние или присутствие.

Я ненавижу делать выбор. Я ненавижу ещё больше осознавать, что, каким-то образом, я уже мог сделать этот выбор давно.

Прежде чем войти, я слышу её голос. Слабый, но живой. Облегчение поражает меня, но я отказываюсь давать этому чувству имя. Я жду снаружи, позволяя медсестре закончить разговор с ней, а обстановке стабилизироваться. Я не хочу быть центром чего бы то ни было.

Не сейчас.

Когда появляется брешь и одна из монахинь отходит, я прислоняюсь головой к косяку и наблюдаю. Иезавель проснулась, бледна, глаза потеряны в похмелье от дыма. Повязка на ноге видна под простынёй как напоминание о том, что я натворил.

— Ужасно выглядишь.

Она смотрит на меня и слегка вдыхает, будто увидеть меня требует физического усилия. Я держу безупречную позу священника; я не дам миру шанса обвинить меня, даже если он будет прав. Она молчит, и это беспокоит меня больше, чем оскорбление.

Я приближаюсь медленно, с той медлительностью, которую приберегаю для выговоров и решений. Она понимает тяжесть моего шага раньше, чем слышит мои слова. На моём лице беспокойство, и я ненавижу это.

Я замечаю, насколько она дезориентирована, только когда вижу, как её взгляд бегает, мысли сталкиваются за глазами, пытаясь восстановить веру, которая треснула. Я останавливаюсь у каталки и позволяю своей руке скользнуть под простыню к её колену, поднимая ткань, чтобы оценить ущерб.

— Ты должна была бы говорить, какой я невероятный, раз спас тебя.

Я использую юмор, чтобы замаскировать тот факт, что я пришёл почти слишком поздно. Но Иезавель не уступает, продолжает быть серьёзной. Её взгляд ищет ответ на вопрос, который она ещё не высказала, но который уже кричит: почему я был там?

— Спасибо — говорит она наконец, рассеянно, будто слово слишком мало для того, что случилось.

— Как ты себя чувствуешь?

Тон беспокойства вырывается, и я вижу, как она задыхается от удивления, будто моя человечность — это ошибка.

— Думаю, кому-то не всё равно — иронизирует она.

— Без шуточек. Ты не ответила.

— Немного устала, но нормально. — Голос приходит твёрже, по мере того как она приходит в себя. — Медсестра, которая была здесь… она сказала, что я должна дождаться вашего возвращения, чтобы меня отпустили. Что случилось, падре Дэймон?

— Что ты делала в зале в тот час, Иезавель? — возвращаю я, беря эмоции под контроль. Капли эмпатии испаряются с моего лица. Я снова становлюсь правилом и порядком.

Иезавель смотрит на меня без страха, что должно быть невозможно после всего. Это, на мгновение, обезоруживает меня. Она горит изнутри вопросами и всё же выдерживает взгляд.

— То же, что и вы.

Горькая улыбка рождается в уголке моего рта. Она учится отвечать тем же. Я провожу языком по зубам, как тот, кто готовится к трапезе, потому что Иезавель всегда думает, что может торговаться, но в итоге я всегда пережёвываю её.

— Это не обмен информацией — говорю я твёрдо. — Это приказ. Что ты делала в том зале?

Она трёт лицо, нетерпеливая, и отодвигает ногу подальше от моих пальцев, убирая моё прикосновение. Я приподнимаю брови, раздражённый жестом; прикосновение было моим контролем, и она только что вернула его себе.

— Вы днями не разговариваете со мной, обращаетесь со мной как с… как с… как с…

— Как с? — повторяю я, ожидая, что у неё хватит смелости закончить.

— Как с… — Она запинается, когда встречает мой взгляд. Я вижу, как её мысль тает, и тихо смеюсь, потому что знаю, что причина, по которой она застывает, — это я. Всегда я. — Обращаетесь так, будто я ничто.

Фраза приходит с открытой раной. Я не извиняюсь. У меня нет этого языка.

— Ты ожидаешь, что я буду терпеливым, когда ты была там, где не должна?

Она приподнимает брови, возмущённая, и я чувствую, как формируется конфликт.

— Всё горело, и я убегала — говорит она, голос твёрже, чем её состояние должно позволять, — потому что иначе, возможно, вы нашли бы только моё бездыханное тело на полу в тот момент.

Фраза имеет вес, который я не хочу нести. Я чувствую, как моё горло сжимается на мгновение, и ненавижу это. Иезавель не ожидает, что я отвечу на эту часть.

— И почему ты была там?

Её молчание застаёт меня врасплох. Это молчание того, кто точно знает и понимает, что не должен. Иезавель замечает. Она всегда замечает. И давит сильнее.

— Я думала, что хожу по яичной скорлупе, но думаю, это нечто гораздо более твёрдое и опасное — говорит она. Я кусаю нижнюю губу в рефлексе контроля, пытаясь сдержать ответ. — Пожар… это вы?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я не отвечаю. Любое слово будет гибелью. Отрицать может звучать фальшиво. Подтвердить будет безумием. Мои глаза выдают напряжение, я моргаю слишком быстро, пока она собирает кусочки. Я выбираю атаку как защиту.

— Думаю, было плохой идеей спасать тебя.

Она распахивает глаза от шока, и я пользуюсь этим, чтобы прийти в себя. Поворачиваюсь спиной, голова пульсирует. Глубоко дышу, рука на поясе, будто могу удержать мир на месте собственным кулаком. Моё терпение на исходе.

— Можешь идти?

Она проводит языком по губам — автоматический жест, который поражает меня, как электрический сбой. Мой взгляд задерживается на её рте на секунду. Ненавижу эту реакцию. Ненавижу, потому что это отвлечение, а «Алессандро» уже предупредил меня о цене.

— Могу — отвечает она.

— Прекрати это! — рявкаю я резче, чем следовало. Легче ругаться из-за жеста, чем из-за правды.

— Прекратить что? — Она хмурится, повторяя жест только чтобы проверить меня.

Я сжимаю губы, раздражение поднимается вместе с чем-то другим, что я отказываюсь называть.

— Это, Иезавель.

— И почему это вас беспокоит?

— Слезай с кровати и иди.

Наступает короткая тишина, достаточно долгая, чтобы она измерила, подчиниться или бросить вызов. В конце концов, она ставит ноги на пол и медленно спускается, всё ещё слабая, но решительная. Простыня соскальзывает, и ночная рубашка обнажает контур её тела. Она отказывается показывать боль.

— Куда мы идём? — спрашивает она.

Я иду к двери, не оглядываясь. Мне нужно вести её, прежде чем она задаст больше вопросов перед неправильными людьми.

— Поговорим, послушница — говорю я. — Я знаю, что ты знаешь, и знаю, что ты видела. Не хочешь ответов? Тогда пошли.

— Я в ночной рубашке! Мне нужно облачение.

— Ты чуть не сгорела заживо и беспокоишься о куске ткани? — спрашиваю я нетерпеливо с горьким смехом. — Не то чтобы я не видел, что под ней.

Искра загорается в её глазах. Это не вера; это обещание правды. Она глубоко вдыхает, усталость отступает перед желанием знать.

И именно здесь я понимаю масштаб проблемы.

Она видит, как маска, которую я ношу, даёт трещину — не потому что я хочу её снять, а потому что всё происходящее срывает её силой. Теперь она стоит передо мной в ночной рубашке, раненая и голодная до ответов, готовая пересечь дверь ада, который я сам открыл.

ГЛАВА 54

ДЭЙМОН

Лазарет остаётся позади, как тень. Я иду с Иезавель рядом, подстраивая свой шаг под её насколько возможно. Она всё ещё слаба; раненная нога и воздух в лёгких ненадёжны, но её голод до ответов — мощное топливо: заставляет тело игнорировать боль на несколько минут. Я веду её по коридорам, которые она не знает — тёмным, более высоким и старым. У монастыря есть скрытые вены, как у любого организма, пытающегося выжить. Я научился ходить здесь так же, как научился лгать лицом.

Она не задаёт вопросов во время пути. Появляются широкие лестницы, мрак проглатывает стены, и тишина обретает новую плотность. Я останавливаюсь перед металлической дверью и открываю её. Воздух меняется сразу. Ночь полна звёзд. Звук сверчков настаивает, как непрерывное шипение, и тёплый ветер колышется между нами, принося запах земли и расстояния.

Терраса огромна. Отсюда я вижу обрыв и узнаю наше положение: мы над залом месс, над местом, которое сгорело, над золотой ложью.

Я жду, пока Иезавель переступит порог, и закрываю дверь за нами с осторожностью. Никакого шума. Никакой улики.

— Филиппо знает, что мы пришли сюда? Где все? — спрашивает она, но её внимание сосредоточено на пространстве вокруг, на нелепой высоте. Только сейчас она замечает, как высоко мы поднялись.

Я опираюсь руками на парапет и смотрю за горы. Внизу маленькие огоньки возвещают город Павию; реальный мир кажется таким близким и в то же время недосягаемым.

— Он верит, что ты под наблюдением — отвечаю я практичным голосом. — Так что у нас есть несколько часов, пока он не заметит, что нет.

Её это не успокаивает. Иезавель никогда не расслабляется, когда знает, что рядом рыщет хищник. Это справедливо, я бы тоже не расслабился.

— А когда он заметит?

— Я вывел тебя на божественную прогулку, чтобы поблагодарить за твою новую жизнь! — говорю я, поворачивая лицо к сарказму, чтобы тот сделал работу анестезии. Ирония — одна из немногих вещей, которые всё ещё позволяют мне дышать.

Она смеётся — звук, который одновременно беспокоит меня и облегчает. Ветер треплет мои волосы. Я медленно вдыхаю; здесь, снаружи, воздух чище, но несёт тяжесть неизбежных откровений. Я замечаю, как Иезавель наблюдает за мной, пытаясь нанести на карту мои мысли. Она никогда не видела меня таким открытым, и это опасно.

Я обрываю контакт, прежде чем она превратит террасу в исповедальню.

— Ты должна перестать соваться не в своё дело. То, что происходит, гораздо больше тебя.

Я говорю метафорами — моя привычка говорить, не раскрывая всего. Иезавель, однако, обладает раздражающей способностью улавливать смысл за фигурой речи.

— Может быть, оно больше меня — отвечает она твёрдо, — но, возможно, я следующая.

Фраза захватывает меня. Моё тело напрягается. Я смотрю на неё так, будто она только что зажгла спичку в темноте. Я обвожу её лицо в поисках блефа или преувеличения, но нахожу только настоящий страх того, кто соединяет точки. Мерида говорила это мне.

— Откуда ты знаешь? — Тон выходит острее, чем я хотел.

Она судорожно сглатывает, стараясь не отступать. Иезавель решает открыть собственную грудь, готовая обменять секрет на секрет, по-своему безрассудно.

— Книга записей, которую вы просили. Я открыла её, когда ходила в библиотеку в прошлый раз, без вашего ведома…

Я приподнимаю бровь. Я уже должен был предвидеть; Иезавель не может удержаться от запретного.

— Я нашла книгу приходов, но моё имя и имя Мериды там не значатся, что означает, что юридически мы никогда не входили в эти двери.

Мой желудок сжимается. Подтверждение, сказанное ею, обретает другой вес. Слышать, как Иезавель называет преступление, делает разоблачение всего ещё более реальным.

— В записях в книге с зелёной обложкой есть вещи — продолжает она, — такие как даты, города и статусы. Я знаю, что последний относился к Мериде, и когда я входила туда в прошлый раз, я видела фамилию Палермо, номер и статус был… «ожидает». Это обо мне, Дэймон. Я знаю, что это так.

Она говорит и становится всё более усталой, будто каждое слово истощает её физическую энергию. Я наблюдаю, как дыхание срывается под тяжестью страха, который обосновывается с большей силой теперь, когда она произнесла это вслух. Она продолжает, потому что знает, что если остановится, то утонет.

— Я знаю, что то, как епископ Филиппо обращается со мной, необычно. Я знаю, что это не просто ласка по отношению к монахине. Я не вижу его ни с кем таким.

Я держу рот сжатым. Мои плечи напрягаются. Я ненавижу, насколько она права. Иезавель действительно находится на линии забоя. И я чувствую, как время утекает сквозь мои пальцы.

— Ты ничего не скажешь? — спрашивает она, её внимание полностью на мне, требует того типа ответа, которого я избегал с самого начала.

Я смотрю в её глаза под звёздным небом и чувствую необходимость выбрать с ясностью: продолжать скрывать правду и потерять её для монастыря, или говорить и втянуть её в реальность, которая может её уничтожить.

Впервые я не уверен, какой путь менее смертоносен.

— Это проблема — бормочу я, фраза выходит с холодностью.

Я вижу немедленный эффект на ней. Иезавель ожидала чего-то мягкого, жеста эмпатии, который подтвердил бы, что я не такой жёсткий, каким кажусь. То, как она смотрит на меня, раненая, напоминает мне, что она измеряет мир чувствами. Я отказываюсь быть её термометром.

— Это всё, что ты можешь сказать перед всем, что я сказала? — требует она. Я слышу упрёк за этим: увидь меня, хотя бы раз.

Я не уступаю. Выбираю обещание, которое могу сдержать, ничего не объясняя.

— Никто ничего с тобой не сделает, Иезавель.

— Почему ты мне это гарантируешь?

— Потому что всё здесь, внутри, решится раньше, чем дойдёт до этого.

И решится. Я отрежу зло под корень, прежде чем какой-либо плод коснётся земли. Я не даю деталей. Я знаю, что она ненавидит крохи информации, но пока доска не сдвинется, мне нужно держать определённые двери закрытыми. Иезавель глубоко дышит и достаёт вопрос, который её пожирает, лезвие, которое она держала в рукаве.

— Кто ты? Что ты?

Я медленно поворачиваю лицо. Ветер треплет мои волосы, и терраса кажется ещё выше с открытым небом наверху. Я мог бы сказать своё настоящее имя и убить её этим. Мог бы солгать, но она бы почувствовала. Я выбираю ответ, который является одновременно правдой и маской.

— Я тот, кем кажусь. Почему столько недоверия?

Я развожу руками в театральном жесте, касаясь воротника сутаны. Это почти забавно.

Она не колеблется.

— Потому что вы кажетесь всем, кроме священника.

— Определи «всем» — провоцирую я.

Она краснеет, будто слово было запретным.

— Развратным.

Мой смех поднимается к небу. Её честность забавляет и злит меня. Мои ямочки появляются, и я замечаю, как всегда замечаю, эффект этого на ней — быстрое дыхание, колеблющийся взгляд.

— Развратны мы все — отвечаю я, смех всё ещё застрял в голосе. — Разница в том, что одни скрывают, а другие нет.

Я знаю, что она думает о себе. Иезавель ненавидит признавать собственное желание, когда я его называю. Она начинает ходить из стороны в сторону, пытаясь организовать свои теории. Я наблюдаю, не перебивая. Когда она думает вслух, всегда выдаёт полезные вещи.

— У вас есть регистрация, так что нет возможности, чтобы вы не были священником…

Я криво улыбаюсь, потому что она пытается собрать пазл с неправильными деталями. Филиппо говорил о чистом досье. Она верит, что это означает правду. Она всё ещё не понимает, насколько бумагу можно купить.

— Получить чистое досье — проще всего — бормочу я, позволяя фразе упасть как провокация.

Она впитывает идею в тот же миг. Я вижу, как шестерёнки вращаются: контакт вне монастыря, влияние, прошлая жизнь, что-то достаточно большое, чтобы подделать документы. Она теряется в этом, и я почти чувствую жалость к её наивности.

— Хорошо, вы священник — утверждает она, ища спокойствие. Затем смотрит на меня, внимательная: — Что это были за деньги, которые загорелись? Это были вы, не так ли?

Я выпрямляю спину и смотрю на горизонт. Меня пугает не вопрос, а то, как сильно я хочу ответить правильно и как сильно это означает, что мне не всё равно, что она обо мне думает.

Я не говорю «да». Я также не лгу.

— Каждый волк является в овечьей шкуре, и в большинстве случаев даже самый чистый не спасается.

Фраза достаточна. Иезавель понимает по тому, чего я не говорю. Бывают моменты, когда несколько слов — это целая исповедь, и этот — один из них. Я чувствую, как уверенность обосновывается в ней, как лёд.

— Даже вы? — спрашивает она.

Вопрос прост, но слишком глубок для мужчины, которым я являюсь. Я не отвечаю. Иезавель несёт тяжесть жизни, полной покинутости и перемен. Я вижу между строк то, чего она не говорит: хотела безопасное место и нашла пропасть.

Я поворачиваюсь спиной, проводя руками по волосам и затылку. Что-то мучает меня, и я ненавижу, что она замечает трещины в моём стальном покое. Если Иезавель заметит, что меня можно поколебать, она попытается опереться на меня. А я не могу позволить ей сделать меня своей опорой.

— Рекомендация в Миланский собор правдива? Она существует или…

Она цепляется за моё обещание Милана, как тот, кто цепляется за край после падения. Собор. Место с именем и расстоянием.

Я поворачиваю лицо через плечо.

— Я не лгу. У меня гораздо больше влияния, чем ты думаешь. Я сказал, что могу устроить тебя куда угодно, не так ли?

— Да. — Она идёт к моей стороне, пытаясь расшифровать моё лицо.

Я продолжаю смотреть вдаль. То, что я скажу сейчас, — это приказ, замаскированный под возможность.

— Ты получишь свою рекомендацию. Но когда я скажу, тебе нужно будет уехать, Иезавель.

Что за хрень я делаю?

Она замирает. Уехать — значит вырвать что-то из её груди. Иезавель путает отъезд с покинутостью, даже когда отъезд — единственный способ выжить.

— Уехать?

— Из монастыря.

— И почему я это сделаю?

Я сжимаю челюсть. Ответ слишком прост и поэтому самый трудный для произнесения.

— Как я сказал, то, что происходит, гораздо больше, чем ты представляешь. Так же как… для того, чтобы всё решилось, должно стать хуже. И когда это случится, ты не захочешь здесь находиться. Огонь, когда горит, не отличает пшеницу от плевел.

Она напрягается, будто в её памяти есть боль, чувство потери, которое она, возможно, не умеет объяснить, но которое я прекрасно понимаю. Иезавель должна была бы чувствовать облегчение от шанса уехать. Вместо этого она выглядит так, будто теряет что-то. Я ненавижу точно знать, что именно.

— Станет хуже? — шепчет она.

— Я серьёзно. Я не шучу.

— Вы никогда не шутите — парирует она, одновременно обвинение и констатация.

Наконец я поворачиваю лицо к ней. Мне нужен мой жёсткий взгляд, чтобы правда вошла в её разум.

— Именно. Так что если я никогда не шутил, не сейчас я начну.

Мои глаза становятся властными. Иезавель читает то, что будет дальше, и я вижу, как рождается страх; она понимает, что я не играю в театр. Есть планирование. Если бы я был просто полицейским, я бы арестовал епископа. Но я не такой. Я хочу большего. Я живу ради правильного момента.

Она меняет тему, как тот, кто пытается вернуть мир на моральную ось.

— Значит, католичество… это фарс?

Я глубоко дышу. Вопрос не о теологии. Он о земле. Она хочет знать, не является ли всё, что её поддерживало, ложью. И если да, то что от неё остаётся?

— Часть его, возможно. Я знаю, что ты предана, но вера не связана с религией. Библия — это мифология, которую неправильно интерпретируют и используют, чтобы зарабатывать деньги… или разжигать ненависть, чтобы скрывать собственные предрассудки. Не все, но большинство.

Её выражение меняется, и я смягчаюсь, прежде чем она разобьётся под звёздами.

— Моя цель не напугать тебя. — Я делаю короткую паузу и спрашиваю то, что действительно важно. — Почему ты выбрала католичество?

Она смотрит вниз. Ответ приходит с честностью, которой я не ожидал от неё сейчас.

— У меня не было возраста, чтобы что-то выбирать. Это было единственное, что у меня было… это было всё, за что я могла ухватиться, чтобы попытаться… ну… стать лучше.

Вздох Иезавель несёт тяжесть лет покинутости, оставленных позади городов и незнакомых взглядов. Тип детства, который оставляет человека всегда готовым к следующему удару. Я молчу. На этот раз это единственное, что не ранит. Пока она говорит, я подтверждаю свою уверенность: я вытащу её отсюда.

Не по доброте, а потому что оставить её здесь было бы повторением преступления, совершённого против Алессандры.

Ночь толкает Иезавель внутрь себя. Я вижу это по тому, как её взгляд теряется на горизонте, звёзды становятся более безопасным местом, чем собственная грудь. Она говорит о детстве, как тот, кто перебирает битое стекло. За словами я слышу осуждение, которое она повторяет годами: возможно, я заслуживаю.

Эта мысль — медленный яд, который не кричит; он просто обосновывается.

Она дышит, будто каждое воспоминание — камень. Я слышу фразы, которые она не произносит вслух, будто могу слышать то, что она пытается скрыть. И, возможно, я действительно слышу. Возможно, я слишком хорош в чтении руин.

Я не позволяю ей утонуть в одиночестве.

— Детям не нужно пытаться быть лучше.

Она моргает, будто я сказал что-то невозможное. Ответ приходит дрожащим, наполненным детской виной, которую она всё ещё носит как облачение.

— Вдруг… если бы я была достаточно хороша, моя мать не оставила бы меня там. — Её смех выходит несчастным, звуком, который сожалеет о своём существовании. — Я знаю, что это неправильно — любить… чувствовать боль, но когда я чувствую… мне кажется, что это правильно, понимаете?

Я наблюдаю за ней, калибруя свой тон. Ей нужна твёрдость, а не жалость.

— Тебе плохо от этого?

Её лицо краснеет сразу. Стыд. Всегда стыд, будто само тело — преступление.

— После — да… но в тот момент… это… это как будто самое правильное, что можно сделать.

Я киваю. Это предсказуемо. Её мораль вступает в игру как запоздалый палач.

— Это идеальный случай морали, пытающейся уничтожить волю твоего ид. — Я расстёгиваю пуговицу на манжете рубашки и закатываю рукав до предплечья. Жест занимает меня; пустые руки опасны. — Чтобы не пробудить душевное безумие, тебе нужно удовлетворять обоих.

Она хмурится.

— Душевное безумие?

— Тревога, депрессия и некоторые более серьёзные расстройства — объясняю я прямо. — Суперэго и ид — это две внутренние части твоей головы, которые будут бороться за свои собственные желания, и когда ты не умеешь кормить их сбалансированно…

Я приближаюсь и беру её руку между своими пальцами. Она напрягается, но не отступает. Я провожу указательным пальцем по сухой ране у её ногтя с контролируемой нежностью.

— Случается это.

Я говорю не только о пальцах. Я говорю о том, как она разряжает мир на собственной коже.

— Твой собственный суд — единственный, который имеет значение. Если ты считаешь, что должна следовать своим желаниям, тогда делай это. Не позволяй никому манипулировать тобой. — Мой палец возвращается к ране, и я чувствую, как её кожа реагирует. Она вздрагивает, как всегда. — Мазохизм — это влечение к смерти, и пока ты знаешь свой предел, ты можешь с ним жить.

Я отвлекаюсь на секунду. Говорить о пределах всегда приводит меня к месту, где я знаю, что потерял свои.

— Возможно, я терял предел моих влечений несколько раз… — признаю я тихим голосом. — Но, как я сказал, я не жалею. Я умею справляться с последствиями.

Она изучает меня, пытаясь понять, откуда я взял эти знания.

— И откуда вы всё это взяли? Только из книг?

— Это разговор на другой раз.

Она издаёт тяжёлый вздох, выпуская мысль, которая её душит:

— Я не… хотела быть такой!

— У нас, людей, есть склонность любить всё, что причиняет нам вред — восклицаю я. Фраза служит для неё и, горько, для меня.

Я вижу в её глазах нечто опасное: семя привязанности. Она начинает любить того, кто я есть, а не маску. Я ненавижу то, что это делает с воздухом между нами. Вкус — это форма капитуляции.

— Я не… правильный, Иезавель. Не надёжный — бормочу я. Это выходит из глубокого места в груди, как обещание того, кем я никогда не буду, а не только того, кем уже не являюсь.

— Я… доверяю вам.

Я чувствую свирепое раздражение. Доверие — самая лёгкая верёвка, чтобы стать петлёй.

— Не доверяй. Люди разрушают твоё доверие только тогда, когда ты им доверяешь. Так что не доверяй никому.

— Даже вам?

— Даже своей тени. — Я держу взгляд твёрдым. — Твои собственные желания предают тебя, что уж говорить о ком-то. Многое можно пережить… но не фрустрацию от предательства.

Я наблюдаю, как она сжимает пальцы, пытаясь контролировать импульс поранить себя, будто рука, которая заставляет её кровоточить, — это наказание и помощь. Иезавель обнаруживает, что её «боль» — не только наказание; это облегчение. Это ужасает её больше, чем любой огонь. Облегчение — это удовольствие. А удовольствие, в её голове, — это вина.

Иезавель теперь переживает настоящий кризис, потому что понимает, что внутри неё есть две правильные части, которые обвиняют друг друга в том, что они неправильные. Она заперта в лимбе лжи, которую построила, чтобы выжить; и это, каким-то образом, делает её более опасной и более человечной.

Запах дыма всё ещё витает. Ветер сотрясает витражи внизу, в разрушенном зале. Ничто не вернётся в норму так быстро. Огонь — это не только уголь; это реорганизация.

— И что теперь будет? — спрашивает она тихим голосом.

Я держу руки на парапете, глядя на горизонт.

— Филиппо ещё не знает причину пожара, но у него уже есть команда пожарных внизу, всё налаживающих. Завтра, возможно, представители католической церкви пришлют какого-нибудь оценщика посмотреть на ущерб, чтобы начать ремонт.

— Это так быстро?

— Ты бы удивилась, насколько — говорю я без юмора.

Иезавель колеблется мгновение, будто просит разрешения пересечь черту, которую сама уже пересекла много раз.

— Можно спросить вас кое о чём?

— До сих пор ты не спрашивала меня, можно ли спросить, ты просто делала это. Так зачем просить разрешения сейчас? Предполагаю, ты боишься ответа или его отсутствия, верно?

Она распахивает глаза, испуганная точностью, как всегда. Но не отступает. Напротив. Её голос твердеет, решительно:

— Что такое Орден? Кто такой Дарио Мартино?

Я тихо смеюсь без радости. Моя рука поднимается к щетине, нервно растирая пальцы.

— Почему ты такая любопытная? — жалуюсь я ворчливо.

Я делаю затяжную тишину, проверяя её стойкость. Она выдерживает взгляд с упрямством, которое больше не принимает крохи. Я возвращаю вопрос, который имеет значение, не как доброту, а как последнее предупреждение.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Да! — отвечает она с храбростью того, кто решает пересечь мост, не видя другого берега. Ей нужно понять причину всего, или она чувствует, что умрёт в темноте.

Я киваю, выигрывая время. Проблема не в том, чтобы рассказать; проблема в том, что будет потом. Её взгляд изменится. Её безрассудство возрастёт от веры, что теперь у неё есть какая-то доля. Мне нужно превратить это откровение в форму контроля.

— Тогда иди. Я не только расскажу тебе, но и покажу, но в обмен ты перестанешь соваться туда, куда не следует, без моего разрешения.

Улыбка появляется на ней как рефлекс — быстрая, слишком широкая для усталости, которую несёт её тело. Это улыбка, которая бесит меня и заставляет хотеть раздавить её пальцами, потому что я знаю, что это значит. Иезавель всегда превращает приказ в привязанность, потому что ей нужно верить, что кому-то не всё равно.

— Значит, я вам не безразлична? — Счастье зажигает опасную искру.

— Ни капли — лгу я самым честным способом, на который способен. — Моя единственная забота — чтобы ты не испортила всё, суясь не в своё дело. Так что не заставляй меня жалеть, что я вытащил тебя из дыма.

Я поворачиваюсь спиной и начинаю идти к лестнице. Прежде чем открыть дверь, я позволяю жестокой правде выйти наружу. Она должна понять, как близко была к концу.

— Если бы я прождал ещё минуту, ты была бы мертва сейчас. — Я открываю дверь; темнота туннеля ждёт нас. — Но, если смотреть с хорошей стороны… это было бы не как Мерида. По крайней мере, у тебя были бы приличные похороны.

Фраза жестока. Я знаю. Но в её молчании я понимаю, что она уловила сообщение: я привык к смерти.

И я привык. В этом проблема.

Я спускаюсь по лестнице, не ожидая, что она найдёт утешение в чём-либо из услышанного. То, что я сейчас покажу, не принесёт никакого утешения.

ГЛАВА 55

ДЭЙМОН

Коридоры пусты так, что не сочетается с трагедией. Пожар оставил странную тишину, будто весь монастырь стыдится собственного шума, и чем ближе я подхожу к большому залу, тем больше запах пепла становится частью воздуха, впиваясь в горло. Я веду Иезавель, не прикасаясь к ней, потому что касаться её было бы путать больше, чем помогать, и потому что мне нужно, чтобы она поняла: это не опора, это ведение к ответам. Она немного хромает, но не жалуется. Желание знать обезболивает её боль лучше любого лекарства.

Мы проходим мимо углов, где огонь всё облизал с поспешностью, и ущерб уродлив, как правда, сказанная слишком рано. Шторы превратились в тёмные тряпки. Части потолка, кажется, плакали сажей. Сгоревшие деньги видны среди пепла, будто сама жадность была сведена в пыль. Крест в центре алтаря остаётся нетронутым, и часть скамеек тоже, будто мир насмехается над логикой и предлагает символы для тех, кто любит верить, что Бог выбирает, что должно гореть. У меня нет терпения для этого.

— Как так вышло, что нас никто не разбудил? — спрашивает Иезавель, и я чувствую обвинение за этим: как я чуть не умерла, и никто не пришёл?

Я продолжаю идти, взгляд прочёсывает тени и слепые зоны.

— В колокол звонили, и Франческа попросила Шарлотту разбудить всех монахинь — отвечаю я без театра.

Она замолкает в тот же миг. Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что она поняла. Шарлотта не разбудила её, потому что не захотела.

Шарлотта ждала.

Шарлотта вернулась потом. И если бы я не пришёл в нужный момент, Иезавель не шла бы сейчас со мной, она была бы частью всего этого, ещё одним пеплом на полу. Мысль злит меня по причинам, которые я не хочу называть.

Я сворачиваю, прежде чем её воспоминание превратит это в панику. Библиотека безопаснее, чем обгоревший коридор.

Я останавливаюсь перед дверью и открываю её.

— Библиотека? — спрашивает она, будто ожидала скрытый алтарь или тайный суд.

Я делаю короткий жест головой и жду, пока она войдёт первой — не из вежливости, а для контроля обзора: если кто-то появится, я увижу раньше. Иезавель переступает порог, и её взгляд проходит по стеллажам с почти детским почтением, будто книги — единственное, что ещё заслуживает доверия. Я думаю на секунду, что если бы огонь добрался сюда, это была бы настоящая трагедия, не из-за веры, а из-за информации.

Бумага горит быстро.

Секреты горят ещё быстрее.

Я веду её по коридорам между полками, прохожу мимо разных секций и останавливаюсь у нужного стеллажа. Пододвигаю маленькую скамеечку, забираюсь без труда и тяну руку к самой высокой части, куда немногие достают без лестницы. Мои пальцы находят то, что нужно: чёрную коробку, достаточно тяжёлую, чтобы иметь цель. Достаю её и спускаюсь с осторожностью.

Я уже приходил сюда несколько раз, и хотя там много архивов, которых не должно быть, нет ничего, что я мог бы использовать, чтобы подставить Филиппо.

— Что это? — спрашивает Иезавель импульсивно.

— Тихо! — обрываю я, потому что предрассветный час не мешает кому-то войти в эти двери. Один неверный шаг — и весь монастырь узнает, что падре Дэймон не просто священник. — Идём.

Я иду по коридору без выхода, того типа, который люди избегают, потому что там нет ничего «полезного». Именно поэтому он и подходит. Я останавливаюсь перед деревянной стеной без полок, гладкой, будто просто отделка, и Иезавель смотрит на это ещё не понимая. Я достаю из кармана маленький бронзовый ключ и вставляю в незаметную щель, прорезь, которая до сих пор для неё не существовала. Механизм поддаётся с низким щелчком, и дверь открывается, будто стена решила вздохнуть.

— Это… — начинает она, и я не позволяю этому стать спектаклем.

— Скрытый коридор.

— Откуда у вас ключ от него?

Я толкаю Иезавель внутрь твёрдым жестом — не грубым, но не подлежащим обсуждению, — и вхожу следом, быстро закрывая дверь. Воздух здесь более спёртый, более сухой, и звук мира остаётся снаружи, будто я запер бурю.

— Я сломал ручку и сказал, что ключ потерялся — говорю я, фраза выходит простой, функциональной. — Так что для Филиппо или Франчески нет возможности войти в этот коридор, потому что дверь заедает. По крайней мере сейчас нет возможности, чтобы кто-то вошёл сюда.

Закрываю, нажимаю, проверяю засов, и только тогда выпускаю воздух. Несчастная улыбка пытается появиться на моём рту — слишком короткая, чтобы стать радостью, — и быстро умирает. Глубоко вздыхаю.

Это та часть монастыря, которая не молится. Эта часть только хранит.

Иезавель медленно поворачивается, впитывая.

Это действительно коридор. Полки здесь не сквозные; они покрыты деревом, образуя стены до высокого потолка. Похоже на внутренний хребет библиотеки, структуру, которая держит всё, не будучи видимой. В конце, где должен быть выход в другой главный коридор, есть только ещё одна гладкая стена. Никаких дверей на виду.

Никакого очевидного выхода.

Безопасность через изоляцию.

В середине коридора есть маленький стол, и пространство расширяется там, будто импровизированная комната, место, созданное, чтобы открывать вещи без того, чтобы страницы выдавали звук наружу. Я ставлю коробку на стол и снимаю жёсткую крышку. Пыль поднимается в воздух, как древний призрак, и Иезавель чихает. Звук заставляет меня посмотреть на неё по инстинкту, но я не приказываю ей отойти. Потому что если я привёл её сюда, значит, уже бесполезно притворяться, что она не вовлечена.

Она приближается, ноги несут её ко мне, будто её тело уже приняло судьбу.

Внутри коробки сразу выделяется книга: твёрдая обложка тёмно-синего цвета, теперь побелевшая от пыли, с надписью и символом, которые не сочетаются ни с какой верой.

Пентаграмма.

Я провожу рукой и один раз дую, рассеивая слой пыли перед нами, обнажая рисунок с достаточной чёткостью, чтобы даже Иезавель со всей её верой поняла, что это не принадлежит монастырю.

Название появляется.

L’ordine d’Italia.6

Я чувствую, как Иезавель задерживает дыхание, переводя в тишине.

Орден.

Я осторожно открываю книгу, потому что эта бумага кажется такой, что рвётся легко, если с ней не обращаться уважительно, и уважаю я не книгу: я уважаю то, что она хранит.

— Орден — это название союза между тремя самыми могущественными семьями Италии — утверждаю я, и мой голос становится низким, твёрдым, дидактическим так, как ей нужно, чтобы не потеряться в панике. Мой палец скользит по странице, где нарисована пятиконечная пентаграмма как печать. — Одна отвечает за рынок влияния, другая — за наркотики, а последняя — за рынок торговли людьми. Я слышал, что некоторые из семей работают с диверсифицированными направлениями, но основные — эти…

Я переворачиваю первую страницу с медлительностью того, кто знает, что некоторые образы меняют человека навсегда. Одиночная фотография выпадает между двумя пустыми страницами.

— Это семья Дарио Мартино — продолжаю я, беря фотографию и показывая, не позволяя своей руке дрожать. — Капо, глава более известной как Ндрангета.

Я наблюдаю, как лицо Иезавель меняется в тот самый момент, когда она понимает, что «Дон Мартино» было не вежливостью, а иерархией.

— Ты знала его как Дона Мартино, что также является суффиксом иерархии — объясняю я и протягиваю фото ей. — Он глава семьи. Приказывает и отменяет приказы. Его слово — закон, и каким бы абсурдным оно ни было, все должны его выполнять.

Иезавель берёт фотографию с осторожностью, будто бумага может снова загореться. Её взгляд проходит по людям: роскошная комната, кожаные диваны, рояль на заднем плане, огромное окно с цветущим садом, и целая атмосфера, которой не нужно показывать оружие, чтобы быть угрозой. Мужчины в костюмах, высокие, серьёзные. Женщины слишком безупречные, с мраморным молчанием на лицах. Фото старое, это видно, но ощущение, которое оно вызывает, актуально: жуткое, удушающее, рука, сжимающаяся вокруг горла, даже не касаясь.

И я ничего не говорю секунду, позволяя Иезавель почувствовать тяжесть, потому что теперь она понимает первую правду, которую я пытался скрыть: монастырь — не только место Бога.

Это место людей, которые используют Бога как фасад.

Иезавель смотрит на фотографию, будто она может укусить. Я вижу, как её пальцы сжимают бумагу слишком осторожно — тот тип осторожности, который бывает у испуганных людей, когда они понимают, что держат то, чего не должно существовать.

— Они… семья? — спрашивает она.

— Не совсем кровная семья, Иезавель — отвечаю я, держа голос низким. — Но когда ты даёшь обет молчания и ты человек, сделанный семьёй, твоя жизнь перестаёт принадлежать тебе. Всё ради семьи.

Она хмурится при иностранном термине, будто итальянский язык несёт больше угрозы, чем само объяснение.

— Famiglia?7

Я приподнимаю бровь и смотрю на неё искоса.

— Почему ты спрашиваешь?

Она не колеблется, и я ненавижу это в ней: она не колеблется даже когда должна колебаться.

— В одну из ночей, когда я выходила после часа тишины, я видела, как Дарио и Филиппо разговаривали, и он сказал, что епископ часть семьи.

Смех вырывается у меня слишком громко для скрытого коридора, и на секунду я беспокоюсь о возможности, что кто-то услышит, но правда в том, что звук не проходит сквозь эти стены так, как прошёл бы через стеллажи библиотеки, например. И всё же я быстро поправляюсь, понижаю голос, но презрение остаётся.

— Чтобы войти в одну из семей Ордена, нужно пройти инициацию — объясняю я. — Это то, что они называют «быть сделанным». И я говорю тебе с полной уверенностью, что Филиппо слишком стар, чтобы быть инициированным.

Я возвращаю глаза к фото, указывая подбородком, будто портрет подтверждает мой вывод.

— И даже если бы он был, он не выжил бы неделю в том, что иногда длится годами. Так что, конечно, Дарио его обманывает, а он ведётся как идиот.

Иезавель судорожно сглатывает. Шок в ней не только от того, что Филиппо идиот, она уже подозревала, но от жестокости, которую предполагает моё объяснение. Я продолжаю, не щадя.

— Инициации слишком жестоки и включают пытки других членов семьи. Инициации Дона — самые жестокие. Часто они даже не выживают.

Я провожу пальцем по краю страницы, будто рисую невидимую пирамиду в воздухе.

— Семьи держатся на иерархической пирамиде. Глава на вершине, и есть человек внизу, назначенный как Консильери, который отчитывается только перед Доном.

— Консильери? — повторяет она, и я вижу её импульс превратить слово в нечто менее ужасное.

— Советник — отвечаю я. — Леонель Мартино — Консильери Дарио, а также его сын.

Я объясняю с уверенностью того, кто знает имена, как знает улицы и карты.

— Он представляет его на деловых встречах и в других делах. А под Леонелем — Франко Корлеоне, также правая рука Дарио. Соттокапо, который контролирует капореджиме, который, в свою очередь, возглавляет группы, которые ведут дела в первую очередь.

Иезавель смотрит на меня так, будто я описываю живой организм.

И, возможно, так и есть.

В моём взгляде нет ностальгии.

Нет тоски.

Есть только холодность того, кто научился выживать, понимая, как дышат монстры.

— Откуда вы так много знаете? Вы…

Я обрываю, прежде чем она закончит фразу, потому что знаю, каково предположение, и я не позволю ей играть с этой идеей.

— Даже не думай предполагать это. Однажды инициированный, ты не выходишь. Только мёртвый.

Последовавшая тишина тяжелеет. Иезавель цепляется за моё старое правило, что я человек, который не лжёт, — глухое беспокойство о том, насколько она строит доверие на мне, будто я прочный фундамент.

Она задаёт вопрос, который задал бы любой, у кого ещё цел инстинкт самосохранения.

— Зачем вы мне это рассказываете? Вы не боитесь, что я кому-то расскажу?

Я улыбаюсь без юмора, всё ещё глядя на книгу, будто слова напечатаны и на моём языке.

— Если ты кому-то расскажешь, ты не доживёшь до следующего дня. И не я совершу этот поступок.

Я цокаю языком о нёбо, нетерпеливый из-за необходимости, чтобы она поняла очевидное.

— И я знаю, что ты не настолько глупа.

Она торопится отрицать, будто от этого зависит её жизнь, и буквально зависит.

— Я бы никому не рассказала.

Я смотрю на неё секунду и даю ей ту крупицу, которую она всегда пытается найти: одобрение. Не потому что я хочу, а потому что иногда полезно поддерживать кого-то в стабильности.

— Хорошая девочка.

Я вижу, как её слюна медленно стекает. Вижу, как она увлажняет губы. Она пытается сохранить контроль, пока её мир реорганизуется. И затем приходит вопрос, который я знал, что придёт, потому что Иезавель не может оставаться только со структурой. Ей нужен полный ужас.

— И… какой бизнес у семьи Мартино?

Я отвечаю спокойно.

— Торговля людьми, органами, дома терпимости и так далее.

Я осторожно закрываю книгу, но продолжаю говорить, потому что Иезавель нужно понять масштаб. Нужно понять, что это не маленькое преступление. Это, блядь, система.

— Но мы говорим не о маленьких вещах. Мы говорим об огромных вещах. Если какому-то политику понадобится, если он в курсе дел Дарио и заинтересуется рынком органов, он может купить их за деньги… или услуги.

Я вижу, как детали складываются на её лице без усилий. Иезавель больше не нужно угадывать, куда уходят монахини. Ей нужно только выдержать ответ. Её взгляд темнеет, и я замечаю по тому, как она задерживает дыхание, что эта юная монахиня только что поняла, что была не просто в опасности.

Она была в очереди.

Я издаю смешок, когда вижу, как Иезавель пытается собрать последний кусок пазла с тем же упрямством, которое всегда ставит её в опасность. Она держит взгляд на мне, будто может вырвать ответ простым настойчивым взглядом, и я узнаю паттерн: она уже знает вывод, но ей нужно услышать, как я скажу это вслух, чтобы правда казалась реальной.

— Я ненавижу, когда ты задаёшь вопросы, на которые уже знаешь ответ.

Она поднимает лицо автоматическим импульсом, и губы приоткрываются, будто её тело всегда на два шага впереди разума. Я снова смеюсь, тихо, не из насмешки, а потому что Иезавель всё ещё не замечает, как сильно выдает себя, не говоря ни слова. Её глаза становятся слишком большими, слишком горячими, и я чувствую то обычное напряжение. Это магнитное поле, которое существует между нами, когда она забывает, что боится, а я забываю, что должен оставаться холодным.

Я заставляю себя вспомнить главное, то, что спасает.

— Никогда не давай акулам почувствовать запах крови.

— И… какое это имеет отношение? — бормочет она, и тон приходит маленьким, будто она пытается выглядеть непринуждённо и терпит неудачу.

Я смотрю на неё долгое мгновение. Её глаза голубые и настойчивые, и есть в них что-то, что злит меня, потому что они слишком чистые для этого места. Я мог бы ответить с деталями, мог бы расписать всю логику, но что ей нужно сейчас — не понять всё, а выжить после того, что уже поняла.

— Когда-нибудь ты поймёшь.

Она теряется в мыслях, и я чувствую тяжесть этого в тишине. Иезавель хрупка в самом опасном смысле: она всё ещё верит, что мир можно понять через мораль. Она всё ещё пытается решить, кто она, пока монастырь пытается решить, кем она станет. И я наблюдаю, как сомнение раскрывается в ней, как трещина.

Я поворачиваюсь спиной и начинаю убирать коробку и книгу в правильном порядке. Делаю вид, что игнорирую её, но слышу каждый слог. Иезавель, когда думает, что я не смотрю, говорит больше.

— Когда я видела Дарио с епископом той ночью, они говорили об Ордене так, будто ваш приезд был от имени всех… — Пытается воспроизвести серьёзный тон, и я почти вижу сцену по тому, как она рассказывает. — Я слышала, как он сказал «Всё ради Ордена». Будто весь Орден ответственен за то, что здесь происходит.

Я выпускаю воздух, почти фырканье, потому что её подразумеваемый вопрос слишком очевиден: так почему ты ещё не покончил с этим? Потому что она всё ещё не понимает масштаба вещей. Не понимает, что это не дверь, которую можно взломать. Это целое здание, которое нужно разрушить, и хотя я уже почти понял, что случилось с Алессандрой, мне нужно назвать корни, чтобы уйти отсюда гордым от того, что я уничтожил всё дерево.

— Как тебе удаётся слышать эти разговоры? — спрашиваю я, больше раздражённый, чем любопытный.

— Прячась.

Я закатываю глаза, потому что это всегда так. Иезавель и её суицидальная мания думать, что её тело невидимо, когда она хочет ответа.

— Ты знаешь, что, если бы тебя нашли, Дарио забрал бы тебя в тот же миг?

Она пытается изобразить привычку, пытается казаться твёрдой, но я читаю дрожь под позой.

— Он не… видел меня.

— Твоё счастье — отвечаю я, и холодность в моём голосе намеренна. Я не могу подслащивать это. Подсластить значило бы дать ей ложное ощущение, что она может повторить. Я закрываю коробку, оставляю всё как было и иду к запертой двери скрытого коридора. Ключ поворачивается с осторожностью, без громкого щелчка. Открываю и указываю подбородком.

— Пора возвращаться.

Она проходит первой, немного хромает, но настаивает на том, чтобы не показывать боли. Коридор библиотеки снова проглатывает нас, и я чувствую, как ночь всё ещё жива снаружи, даже после пожара. Иезавель начинает говорить, как всегда, пытаясь заполнить воздух, прежде чем я передумаю и закрою рот навсегда.

— Интересно, хватились ли нас? Думаю, нет, мы пробыли так мало врем…

Я слышу раньше, чем вижу.

Звук шагов.

Голос слишком низкий, чтобы быть случайным.

Движение с другой стороны, слишком близко к выходу из библиотеки.

В тот же миг я тяну её назад.

Моя рука обхватывает её рот — большая, твёрдая, затыкая любое слово, прежде чем оно станет доносом. Иезавель почти кричит, но не может. Я тащу её на шаг назад, в скрытый коридор, и закрываю дверь телом, прижимая её к деревянной стене. Её глаза расширяются, возмущённые и испуганные, спрашивая меня «что случилось?» без голоса.

Я высовываю только голову, достаточно, чтобы посмотреть, не будучи замеченным целиком. Библиотека слишком тиха для этого часа, и именно это говорит мне, что там кто-то есть.

Когда я вижу тень, движущуюся снаружи, я отступаю в тот же миг, держа Иезавель прижатой к стене, и шепчу с той же уверенностью того, кто точно знает, что произойдёт:

— Без шансов!

ГЛАВА 56

ДЭЙМОН

— Я уберу руку, и ты будешь молчать — шепчу я, прижимая рот Иезавель пальцами, будто моя ладонь может помешать миру существовать снаружи. Я слышу шёпот, проходящий сквозь дерево; он идёт не от меня, он из библиотеки — голоса слишком тихие, чтобы быть невинными, и слишком тяжёлые, чтобы быть просто опоздавшими монахинями. — Оставайся за мной.

Я медленно убираю руку, по сантиметру за раз, будто даже движение может нас выдать. Иезавель ничего не говорит. Она просто кивает, снова и снова, и я чувствую её послушание как странную тяжесть: полезную. Её ноги босы, и это редкое благословение.

Я приседаю перед щелью, прижимаясь лицом к дереву, и жду точного момента, когда коридор снаружи становится достаточно видимым.

Когда я смотрю, я понимаю.

Кровь, кажется, стынет внутри моего тела — не от страха умереть, я жил с этим с первого дня, — но от узнавания того типа присутствия, которое меняет воздух места. Я всегда думал, что он не выходит за пределы зала, что монастырь — его потолок, а церковь — сцена. Сегодня — нет.

Сегодня это перебор.

Дарио Мартино в библиотеке так, будто она принадлежит ему.

Он стоит, выпрямленный, безупречный, седые волосы зачёсаны почти оскорбительно аккуратно, будто он привёл себя в порядок по дороге, только чтобы напомнить миру, что даже в беспорядке он командует. Шесть человек размером со стены окружают его, чёрные костюмы хорошо сидят, поза телохранителей, глаза натренированы выслеживать любое неверное движение. Филиппо сопровождает их как ручное животное, и я чувствую даже отсюда запах его страха — это не метафора, это поза: сжатые плечи, слишком быстрые шаги, рот, пытающийся улыбнуться там, где тело хочет только бежать, пытающийся соизмерять каждое движение, чтобы не звучать как подозрение.

Я замечаю, что Иезавель тоже пытается смотреть, вытягиваясь на цыпочках. Я не даю ей продвинуться. Держу своё тело как барьер, потому что один неверный шаг, и она станет ещё большей мишенью, чем, вероятно, уже является.

Филиппо говорит голосом того, кто хочет угодить.

— Синьор, всегда большая честь принимать вас, и мне жаль, что я не встретил вас так, как следовало бы… у нас небольшая проблема — причитает он, и я вижу, как он пытается минимизировать пожар, как тот, кто пытается минимизировать собственную вину. — Не каждый день крёстный приезжает без предупреждения!

Серебряные кольца, облепляющие пальцы Дарио, блестят при свете. Он продолжает ходить между стеллажами, будто книги — просто декор, и затем останавливается. Поворачивается слишком медленно — той медлительностью, что предшествует наказанию, — и приближается к епископу с закрытым, надутым лицом, будто Филиппо — назойливая муха.

— И не каждый день партнёр так сильно меня разочаровывает, Филиппо — говорит Дарио, и его тону не нужен крик, чтобы унизить. Он вздыхает, будто устал существовать в одном мире с Филиппо. — Было два самоубийства и шесть месяцев денег, сгоревших впустую. И всё это за два месяца. Это стоит мне времени, услуг, рисков…

Филиппо пытается проглотить собственный язык.

— Кто за всё это заплатит? Ты думаешь, что можешь заплатить? — спрашивает Дарио, и я вижу, как епископ качает головой в маленьком «нет». Ошибка. Дарио не хотел ответа; он хотел безмолвной покорности. — В другой раз я скормил бы тебя свиньям — продолжает он, и фраза падает, будто простое замечание о погоде. — Но даже они заслуживают более благородного мяса. Не говоря уже о том, что после того дерьмового внимания, которое ты привлёк сюда, с твоим исчезновением была бы головная боль.

Дарио поворачивается спиной и трёт лицо, раздражённый. Филиппо дрожит. Его тело трясётся от страха так, будто сутана — не ткань.

— Я могу компенсировать, дон Мартино — торопится Филиппо, и я вижу точный момент, когда он находит смелость: когда верит, что у него есть предложение. — Ах, вы даже не представляете, что у меня есть. Самое высокое качество, чтобы компенсировать все ваши неудобства.

Воздух в моей груди тяжелеет. Я уже знаю, к чему это идёт. Иезавель ещё не знает, но я чувствую, как её тело напрягается раньше, чем она понимает, будто её инстинкт узнаёт опасность даже без слов.

— Открой свой чёртов рот — обрывает Дарио.

Филиппо улыбается с болезненной поспешностью, будто продавец, предлагающий спасение.

— Она помощница падре Дэймона… девятнадцать лет… нетронутая… чистая… у неё нет семьи, и сам монастырь её даже не волнует.

Мой желудок сжимается с жестокостью.

Иезавель задерживает дыхание так сильно, что я чувствую её дрожь за собой. Поворачиваю лицо лишь немного, достаточно, чтобы послать безмолвное предупреждение: не двигайся. Если она издаст любой звук, если воздух вырвется из неё слишком громко, те люди повернут головы. И тогда конец.

— Девственница! — Филиппо всё ещё подчёркивает, будто вручает трофей. Я чувствую нечто очень близкое к ненависти, зажигающейся во мне. Не шумную ненависть, полезную; дикую, животную ненависть — тот тип импульса, который заставил бы меня выйти из тени и вырвать ему глотку голыми руками.

Я не делаю этого.

Не могу.

Я глотаю.

Но я отмечаю Филиппо в своём сознании с тем же спокойствием, с каким отмечают имя на надгробии: он только что подписал свой приговор, даже если ещё не знает.

Дарио не выглядит впечатлённым «подарком». Он даже не смотрит туда, куда Филиппо хотел бы, чтобы он смотрел. Он смотрит на бо́льшую проблему.

— Не это меня беспокоит — говорит он. — Меня беспокоит то, что происходит сейчас. Последнее, чего я хочу, — это привлекать внимание Константини или Фаббри. Это была бы самая большая из наших проблем.

Моя кровь превращается в лёд по конкретной причине: он произнёс моё имя, не произнося моё имя. Он произнёс имя моей семьи, не зная, что я в нескольких метрах, внутри фальшивой стены, слушаю каждый слог. Теперь вещи проясняются ещё больше. Если Мартино не творит свои делишки здесь внутри с разрешения моих или других, как ему удалось остаться таким незамеченным? Что Алессандра имеет со всем этим общего? Где она вписывается? Он никогда бы не использовал монастырь в Италии, чтобы забрать Алессандру, которую ему отдали в жёны. Не было бы причин убивать её, насиловать.

Филиппо пытается выглядеть умным.

— Каморра слишком занята своими делами, и пока это не коснётся их, у них не будет на нас глаз.

— Если это коснётся любой из организаций, это коснётся Ордена в целом — отвечает Дарио, и его голос твердеет.

Филиппо соглашается быстро, как дрессированная овца.

— Ходят слухи, что Адриано Константини болен и что скоро его преемник вступит в должность…

Я чувствую, как Иезавель позади меня съёживается, даже не понимая настоящего веса. Я понимаю прекрасно. Дарио ходит, и Филиппо идёт за ним, будто подошва его ботинок просит прощения у пола за своё существование.

Дарио внезапно останавливается, и его напряжение становится видимым, как трещина в стекле.

— Даже больной, Адриано — значительный риск. Он — лидер Ордена. Каморра хотя бы избавляется от людей, но партнёры Коза Ностры просто исчезают и появляются снова с их телами, разбросанными по пляжам Сицилии.

Его ярость делает слова похожими на удары.

— И я знаю, что это Константини. Адриано не участвовал во встречах месяцами. Посылает только своего консильери.

Филиппо рискует задать неправильный вопрос.

— И это неправильный способ действий?

— Не когда вопрос настолько серьёзен. Я знаю, что он не скажет, но мне нужен способ его скомпрометировать.

Я чувствую, как мир замедляется на секунду.

Скомпрометировать Адриано.

Скомпрометировать мою семью.

Скомпрометировать мертвеца, которого они считают живым.

Вся доска движется у меня под ногами.

Филиппо улыбается. Эйфория. Будто у него появилась блестящая идея.

— Подождите, пока преемник Адриано вступит в должность — говорит он. — Как только один из его сыновей займёт пост Дона, у него не будет ни желудка, ни хватки, чтобы управлять Коза Нострой. К тому же, слабый мальчишка не подчинит себе такого мужчину, как вы. С падением Адриано семья Мартино наконец поднимется на вершину Ордена. И Каморра склонится перед вами.

Дарио молчит долгое мгновение. И я вижу по блеску, который рождается в его глазах, что идея начинает обретать форму. Не как уверенность, но как искушение, как жажда власти.

— Ты говоришь мне убить сына Капо Коза Ностры? — спрашивает Дарио с насмешкой, которая не скрывает интереса. — Думаешь, это сработает?

Филиппо раздувается, жалкий, будто Бог на его стороне.

— Я епископ. Если попросить с верой, Бог дарует вашу просьбу.

Я закрываю глаза на секунду и чувствую, как ярость организуется в чёткие линии.

Это не только обо мне.

Не только об Ордене.

Не только об имени Константини, используемом как мишень.

Это об Иезавель, о Мериде, об… Алессандре.

Потому что Филиппо только что предложил её как «компенсацию». И теперь я знаю с абсолютной, холодной уверенностью, что её очередь — не подозрение. Это план.

И я остановлю его. Даже если придётся сжечь больше, чем деньги.

Голос Дарио проходит сквозь библиотеку. В этом тембре нет уважения, только обладание. Я сижу на корточках в скрытом коридоре, с Иезавель, запертой позади меня, и наблюдаю сквозь щель за зрелищем власти, происходящим в нескольких метрах, будто я смотрю на суд, где я, случайно, являюсь приговором, который они ещё не видят.

— Всё это вызвало у меня ненужный стресс, Филиппо. Тебе нужно контролировать происходящее, потому что ты очень хорошо знаешь, что случится, если мне придётся делать это на твоём месте.

Дарио слишком близко к епископу. Глаза в глаза. Филиппо не отступает, потому что отступать означало бы признать, что он маленький, и он предпочёл бы умереть, чем признать свой истинный размер. Дарио наклоняет лицо со спокойствием того, кто угрожает.

— Я разнесу каждый камень этого адского места. Не сомневайся.

Я чувствую, как Иезавель задерживает дыхание за мной, будто эта фраза была предзнаменованием. И затем Филиппо делает то, что делает всегда: пытается купить собственную жизнь жизнями других, будто Бог — кассовый аппарат.

— Сестра Иезавель компенсирует каждую каплю стресса, который вам причинили.

Моя челюсть смыкается с сухим щелчком. Я скрежещу зубами с трением, которое, будучи так близко к ней, Иезавель, должно быть, слышит. Злость поднимается так быстро, что я почти забываю, где нахожусь, почти забываю о риске любого неверного движения. Это не только мерзость фразы; это то, что он произносит её имя, как «товар». Как тот, кто объявляет приз.

Иезавель поворачивается спиной к щели, и я вижу, как её тело подводит раньше, чем разум принимает. Её сердце, кажется, останавливается на секунду, и лицо теряет цвет, будто кровь убежала в другое место. Она не падает в обморок на самом деле, но её мир наклоняется. Я быстро поворачиваюсь, опускаюсь рядом, хватаю её за руку и тяну вниз, удерживая низко, вне линии зрения любого снаружи. Скрытый коридор становится слишком узким. Дерево, кажется, дышит пылью и угрозой.

Я смотрю на неё вблизи, удерживая её взгляд твёрдо, но то, что я вижу в голубых глазах, — не только страх, это унижение и ярость, это окончательное понимание того, что её привезли сюда как вещь. Иезавель дрожит, и я чувствую дрожь, как электричество в своей руке.

Она думает вслух, не замечая, и пытается найти логику там, где есть только гниль. Она хочет какое-то правило, которое объяснило бы ересь, потому что принять, что нет ни одного из правил, которым её учили, сводит с ума.

Вопрос вырывается из её рта, будто выстрел.

— Какое у вас отношение к Ордену?

Я чувствую, как тишина становится слишком большой. Не из-за отсутствия ответа — у меня слишком много ответов, — но потому что я знаю, чего не должен класть на язык. Иезавель цокает языком о нёбо, нетерпеливая, и её нетерпение — нож, направленный в неправильное место. Она была бы разочарована ответом, который хочет.

— Не ты задаёшь вопросы — шепчу я, и фраза одновременно приказ и защита. Я не могу позволить ей говорить громко. Не могу позволить ей волноваться. Любой звук проходит сквозь, и таким людям, как люди Дарио, не нужно много, чтобы решить прострелить стену.

Она не отступает. Иезавель не отступает, когда правда уже укусила её.

— Монеты, которые вы храните? Для чего они?

Я закрываю глаза на полсекунды, выбираю ту часть правды, которая не убьёт меня, и которая всё же даст ей почву понять опасность. Мой голос выходит низким, контролируемым.

— Монеты — это средство купли-продажи и обмена услугами между семьями Ордена. У Филиппо их полно в его комнате, и я взял несколько, которые, учитывая, сколько у него есть, он не заметит.

Я отвечаю частично, с некоторой ложью и некоторой правдой. Но делаю это с уверенностью, что не увижу её, когда уйду отсюда, — и что со временем я стану просто забытым куском в её истории.

— Зачем? — настаивает она, и я чувствую, как её горло сжимается на слове.

— Насколько я понял, есть места встреч — бордели и другие заведения Дарио, которые принимают монету для входа. Так что когда я закончу здесь… я буду знать, куда идти.

Я вижу, как детали складываются на её лице слишком быстро, и это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что она понимает. Плохо, потому что Иезавель, когда понимает, действует. А действовать для неё почти всегда означает встать на пути пули.

Она глотает и продолжает, уже подгоняя собственную уверенность эйфорией и паникой.

— Я знаю, что это были вы у входа в монастырь в мой первый день. Я видела, как полицейские спрашивали, знает ли уже Орден, и вы сказали, что Филиппо позаботится об это…

Я обрываю, прежде чем она подпитает слишком много лжи. Моя рука поднимается и почти снова закрывает ей рот, но я останавливаюсь в двух сантиметрах и выбираю угрозу, потому что она иногда понимает концепцию предела только тогда, когда он приходит с болью.

— Слушай — шепчу я, и мой голос выходит таким низким, что похож на рык. — В следующий раз, когда заговоришь со мной в таком тоне, я вырву твой язык, а потом заставлю тебя съесть его на обед. Иезавель распахивает глаза, и её тело наконец подчиняется страху, который должно было почувствовать с самого начала. — А о моём отношении к Ордену… — продолжаю я, не позволяя ей перевести дыхание, чтобы спорить, — оно такое же, как у всех здесь. Все знают. Никто не лезет, потому что знают, что будет. И я не намерен умирать, прежде чем получу то, что хочу.

Я поднимаю тело с осторожностью и снова смотрю в щель. Дарио продолжает ходить между книгами, будто выбирает название, чтобы взять домой. Филиппо продолжает сзади, как трусливая тень. Мир снаружи всё ещё обсуждает мою судьбу, не зная моего имени.

Я возвращаюсь к Иезавель и вижу, что она готова разорваться в двух направлениях: паника и упрямство. Я не могу позволить ни одному из них победить сейчас.

— Я сказал, что позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось — мои слова звучат твёрдо, даже если я ненавижу обещание, которым это стало. — Даже косвенно.

Я снова приближаю руку к её лицу, медленно, будто приручаю испуганное животное.

— Я уберу руку медленно, и ты успокоишься.

Она дышит коротко, дрожит, и я чувствую живую противоречивость в ней: страх и влечение, отвращение и потребность, осознание того, что это может сломать её, и всё же импульс оставаться рядом. У меня нет времени на её человеческую слабость, ни на свою. Снаружи Дарио и Филиппо продолжают говорить, и каждое их слово — ещё один гвоздь в гроб того, кто окажется в очереди.

Я снова начинаю слушать. Потому что теперь я знаю с уверенностью, которая не оставляет мне выбора: если Филиппо предложил её, мне придётся вырвать её из его рук, прежде чем Орден сожмёт кулак.

Я провёл всю жизнь, учась глотать то, что чувствую, глотать импульс, как тот, кто глотает яд и называет это дисциплиной, так что почти иронично наблюдать, как Иезавель пытается сделать противоположное, впервые, прямо передо мной. Она позади меня, в скрытом коридоре, с коротким дыханием и глазами, полными решения, которое не сочетается с невинностью, которую она настаивается носить. Мир снаружи продолжает двигаться: Дарио и Филиппо говорят, планируют, торгуются.

Я чувствую раньше, чем вижу. Вес её тела, приближающегося, руки, поднимающиеся к моей шее, резкий рывок, прижимающий меня к деревянному стеллажу, будто она хочет доказать себе, что всё ещё контролирует хоть что-то. И затем её рот находит мой.

Это отчаянный поцелуй, плохо рассчитанный, как всё, что Иезавель делает, когда ей страшно. Она прижимает губы к моим, будто мой рот — это ответ, будто прикосновение ко мне может стереть тот факт, что Филиппо предложил её как компенсацию. Я не открываю рот сразу. Моё тело реагирует, потому что у тела нет морали, но я отстраняюсь по инстинкту — не от неё, от нас обоих, от пространства, которое нельзя пересечь сейчас, потому что моё тело настаивает, что это атака.

— Что ты… — начинаю я, сбитый с толку не самим актом, а смелостью.

Она не даёт мне закончить. Тянет меня снова с агрессией, и я чувствую её срочность, как огонь. Её голова наклоняется, губы настаивают, и на секунду я позволяю, потому что мой контроль всегда был животным, которого я держу за шею, и иногда оно рычит. Я прижимаюсь губами к её, отвечаю коротким поцелуем — жестоким по интенсивности и коротким по длительности, — и затем реальность возвращается как удар: не здесь. Не сейчас. Не с ними так близко. Не с Иезавель, думающей, что это разменная монета, потому что это определённо не так.

Я отстраняюсь достаточно, чтобы видеть её глаза в темноте.

— Иезавель… ты не должна делать это в обмен на защиту.

Она дышит быстро, лицо горячее, взгляд слишком твёрдый для той, кто чуть не умер несколько часов назад. И её ответ приходит как вызов.

— Вы сказали, что важен мой собственный суд. Я хочу.

Что она имеет в виду?

Фраза поражает меня опасным образом, потому что она и правда, и ложь одновременно. Она хочет, да. Но хочет также потому, что напугана, потому что была сведена к «подарку», потому что ей нужно чувствовать, что она всё ещё хозяйка своего тела. А я не позволю ей использовать собственную волю как щит против страха.

Я беру её лицо с абсолютной твёрдостью и позволяю своему голосу упасть до более низкого, более серьёзного, более реального тона.

— Подожди… — Я почти визуализирую, почти вижу. — Что значит… я хочу? — Её лицо становится слегка румяным, и я вижу, как в её глазах загорается желание теперь интенсивное, но которое вскоре станет эфемерным. Отсутствие сомнения и лицо, полное отчаянной уверенности, достаточны, чтобы понять. НЕТ! — Ты, должно быть, сошла с ума — говорю я. — Несколько дней назад ты отказывалась молиться, а теперь хочешь, чтобы я лишил тебя девственности?

— Я не просила лишать меня девственности. Она мне нужна, чтобы попасть в собор.

Куда идёт этот разговор?

Я не могу оторвать её глаз от своих. Она едва моргает на секунды и глубоко дышит. Ужасно, как я научился читать её по количеству воздуха, которое она выдыхает лёгкими. Иезавель становится всё краснее. Её взгляд обводит наши ноги, и она возвращает подбородок выше, и я понимаю именно тот тип опыта, который она хочет.

Плутоватая улыбка обосновывается на моём рту, это неизбежно, потому что было бы смешно, если бы не было трагично.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя в…

— Дэймон! — Несмотря на то, что она точно знает, что хочет, она не хочет слышать.

— Без шансов. — Идея заманчива, но она полностью проблематична. Что было бы потом? Я пришёл сюда не для того, чтобы засовывать свой член в чью-то задницу. — Я не тот тип мужчины, который лишает девственности, откуда бы она ни была.

По её выражению очевидно, что, возможно, это не то, что она хотела услышать, но она также не выглядит сдавшейся.

— Я никогда не целовала мужчину раньше и никогда не была так близко к мужчине, как к вам.

Это, чёрт возьми, меня дико заводит. Я специально приближаюсь и сильно кусаю её губу, она жалуется, но мой язык, только что вошедший в её рот, заглушает звук. Я прижимаюсь к ней, и всё моё тело загорается, как рекламный щит на обочине дороги в рождественскую ночь.

— Знание того, что я был первым, питает моё эго, но ты должна понять, что не акт скольжения с голодом внутрь твоей задницы возбудит меня, а когда ты почувствуешь…

Она моргает и глотает воздух между нами, используя его как бензин.

— Боль — завершает она. Мои пальцы сильнее сжимают объёмистую плоть её тела, кусая её шею медленно, нежно.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься… — Между укусами, облизываниями и засосами на её шее я бормочу. Она медленно сжимает мою шею, глубоко вздыхая, и, не сдерживаясь, издаёт смешок — Иезавель наконец начинает реагировать. — Потому что, если бы знала, уже убежала бы, как любой нормальный человек.

— Я знаю, Дэймон.

Я не хочу отстраняться от неё, но это необходимо, однако она смотрит на меня так, будто я совершаю преступление. Я хочу.

Я хочу до чёртиков.

Я знаю, что она хочет.

И что бесит меня ещё больше — это то, что я заставляю себя думать о ней завтра, потому что, хотя завтра она, возможно, будет сожалеть, я буду мужчиной, который хочет всё больше и больше.

Но, бросив взгляд на ту же щель, в которую мы смотрели раньше, я вижу, что наши гости в библиотеке прошли прямо здесь, что подчёркивает факт: мы в нескольких секундах от того, чтобы нас обнаружили.

— Беги обратно в комнату, они пройдут здесь! — Она быстро встает на колени, ползёт по полу, пока не добирается до косяка, и садится, повернувшись к двери, пока наблюдает за мной, давая ей уверенность, что мы снова в безопасности. Мои пальцы раскрываются на дереве, и я прижимаюсь ухом в попытке уловить хоть какую-то подсказку. Слышны только разговоры, где не всё можно разобрать отчётливо. — Скоро они должны уйти. Дарио не останется здесь навсегда. — Когда я поворачиваюсь и смотрю на неё, я знаю, что Иезавель не обеспокоена и даже не думает о том, что её почти обнаружили, она только думает, очевидно, что я должен дать ей то, что она хочет, судя по её последующему подробному вопросу.

— Со мной что-то не так? Вы не… хотите?

Она действительно наивна.

Мне нужно найти понятный способ, которым она поймёт. Я подумал сначала о чём-то более символичном, аналогичном, но, к сожалению, мне придётся использовать грубые слова, которые сильно повлияют на даму передо мной. Мой язык скользит между зубами, и я приближаюсь к ней всего на два шага. Хватаю её пальцы в воздухе и подношу к набухшей и твёрдой вершине между моими ногами. Она видимо пугается, но не отстраняется.

— Ты сделала мой член твёрдым от поцелуя, и хотя я очень хочу принять твоё приглашение, я сделаю тебе больно — не случайно, не потому что это было неосторожно, а потому что тем же ртом, который ты используешь, чтобы огрызаться, когда не должна, я буду заставлять тебя кричать, пока ты не зажмуришься от боли. Понимаешь?

Её руки перемещаются к моей груди, будто пользуясь мягкой тканью, всем, что на её поверхности, и всем, что под ней.

— Моё решение остаётся прежним.

Каждый раз, когда она настаивает, моя планка сопротивления падает вместе с ней, и, ради Бога, я в одном шаге от того, чтобы сделать то, о чём, возможно, впервые в жизни пожалею.

Я издаю низкий смешок, и только образ, который формируется в моём сознании, заставляет меня скрежетать зубами, сжимая челюсть, молясь, чтобы она пожалела, потому что мне это понравится, мне это очень сильно понравится.

— Я, должно быть, схожу с ума, только обдумывая то, что ты предлагаешь. — Без сомнения. — Этого не было в моих планах. — Одна из моих рук сжимается на её горле, возможно, достаточно сильно, чтобы я чувствовал, сколько раз она глотает собственную слюну в страхе и желании, и это заманчиво, ведь на месте её слюны могло бы быть то, что находится между моими ногами.

Я отпускаю её горло.

— Каких планов? — Мои руки находят новый путь. Проходят по её руке, сжимая её плечи в попытке заставить её перестать гладить мою грудь, потому что теперь это у меня есть желание к ней.

— Разнести всё это к чёрту! Вещи, которые даже если бы ты была очень креативной, не вообразила бы.

Теперь она — моя исповедальня, и я благодарен за её наивность.

— Вы говорите о монастыре или обо мне?

Я смеюсь снова.

— Об обоих… — Мой рот проглатывает её, с жадностью. — Тебе повезло, что ты слишком предана и мы в монастыре, потому что ты бы бежала от меня… — Таща наши щёки в обмене теплом. — Если бы я рассказал всё, что уже хотел с тобой сделать… — Её тело сдаётся только от слов, её колени теряют силу, но моя рука хватает её за талию, поднимая в воздух, прижимая её спиной к одному из стеллажей. — Желания, которые у меня есть… отличаются от общепринятых… — Она слушает меня так, будто я профессор, а она прилежная ученица. — Но худшая часть — это уверенность в том, что тебе это нравится! Ты представляешь, насколько опасно оставаться рядом, когда я сжимаю твою шею, а ты стонешь вместо того, чтобы убегать? — Мои руки находят край её ночной рубашки, поднимая её, и она вибрирует, когда мои пальцы царапают бок её тела. Она чувствует себя свободной, когда поднимает руки по моим плечам, шее… но сигнал тревоги встряхивает меня, я хватаю её руки, прежде чем они достигают моего лица.

— Я… я… доверяю вам. — И хуже всего видеть её такой преданной мне, когда она хочет быть преданной своему Богу.

Я мысленно ругаюсь, почти вслух.

— Я уже говорил не доверять.

— Я не контролирую это.

Она притягивает руки ближе к телу.

— Прежде всего, никогда не клади руки на моё лицо и не пытайся снять с меня одежду. Поняла?

Да, это моё разрешение. Это моё решение.

— Поняла.

Я ослабляю контакт наших тел, и её тело вытягивается, касаясь ногами пола. Её лицо на моём плече.

— И наконец, не кричи громко, иначе будет ещё больнее — обещаю я.

Мой рот прилипает к её, пока её тело поворачивается, и я чувствую, как её спина прижимается к моей груди, она расслаблена, будто уже отдала ситуацию в мои пальцы. Её задница в одной из моих рук, в то время как другая избавляется от ремня с примерным терпением.

Её грудь бьётся о мою спину, и я чувствую это в своей диафрагме.

Маттиа убил бы меня, если бы узнал, чем стала охота за убийцей Алессандры.

Её язык ищет мой, но я доминирую и сосу его, чтобы почувствовать, что затем она пытается повторить акт доминирования по собственной воле, она долго вздыхает.

Я мог бы наступить ей на голову, пока держал бы её на четвереньках на полу, смазкой была бы моя слюна, и я заставил бы её поблагодарить за это, но здесь я чувствую, что… не могу этого сделать.

Я тру щетиной о её шею после того, как разъединяю наши губы, она бормочет, но это не то, чего она не чувствовала раньше.

Её груди идеально помещаются в моей руке внутри бюстгальтера. Я хочу быть грубым, чтобы она отказалась, чтобы она поняла, что это неправильно, даже если приятно, но мои планы идут прахом.

Она покорна.

Её тело изгибается, и я могу только чувствовать, как всё больше и больше возбуждаюсь с каждой жалкой секундой, которая проходит как вечность.

Моя другая рука ищет ткань её трусов между полуоткрытых ног, мой палец ищет середину между её ног, пока не отодвигает ткань в сторону и не чувствует, как моя кожа касается её… и, чёрт!

— Я едва прикоснулся к тебе… — мои пальцы скользят по её малым губам, находя её нетронутый барьер и скользкость посреди стольких возбуждения. Это пытка. Я зажмуриваюсь, пытаясь забыть то, к чему только что прикоснулся, трусь лицом о её плечо и медленно покусываю.

Мой член, уже высвобожденный из штанов, ложится между её ног, сначала касаясь её мягкого бедра, пока не достигает больших и малых губ, полностью смазанных преждевременным возбуждением Иезавель. Проклятая сжимает бёдра, и я начинаю движение вперёд-назад, пока она мастурбирует меня, не имея ни малейшего понятия, что делает, и именно это делает всё всё более и более приятным. Я чувствую её тело полностью покрытым мурашками, отчаянным, кончики её покрасневших пальцев сжимают стеллаж, я кусаю её плечо, и она стонет, не замечая, ёрзает задом на меня в отчаянии, которое вызывает у меня жалость.

Но пришло время покончить с этим.

У нас нет времени.

Я вытаскиваю свой член из её ног, полностью смазанный. Отодвигаю её трусы ещё дальше в сторону и вставляю головку члена прямо в середину её ягодиц. Чтобы смягчить то, что она ещё не знает, что почувствует, я решаю утешиться идеей и глубоко надеюсь, что это сработает. Мои зубы впиваются с животной силой в её плечо, пока я заталкиваю свой член сразу до основания в её задницу.

Я чувствую вкус железа во рту. Она кричит из глубины души, и даже когда я пытаюсь закрыть ей рот, этого недостаточно, чтобы полностью заглушить звук. Я чувствую, как она сжимается вокруг моего члена, и клянусь, я хочу трахнуть её так, будто завтра действительно не наступит.

— Боже, больно! — кричит она.

Мой член вибрирует, пульсируя бесконтрольно.

— Задница или плечо?

— Плечо — бормочет она торопливо. — Оба.

— Значит, сработало! — Смеюсь, хватая её за бедро. Мой язык скользит по ране, и затем я слегка засасываю это место. Её тело покрывается мурашками, и теперь мы едины. Я всё ещё не двигаюсь, потому что она выглядит дезориентированной, но боль, которую она чувствует… я чувствую её, и это… приятно до чёртиков. Мои руки обвивают её талию, поддерживая вес её теперь обмякшего тела.

— Как так…? — Она задыхается. Мой член выходит наполовину, влажный и горячий, но с её телом, прижатым ко мне, я вхожу полностью за один раз и… будет трудно оставаться здесь надолго. Она закатывает глаза, слегка открывая губы, хватая меня за ухо. Я изгибаю тело и выпячиваю задницу, чтобы входить в неё всё глубже и глубже. — Боже мой, Боже мой…

Мой рот на её шее сосёт чувствительную кожу и пытается дать ей противоположное тому, что я сказал, что дам, когда моя рука ищет между её ног маленькую набухшую и липкую кнопку, так же как её скользкое, пропитанное нутро. Она изгибает тело ещё больше, укладывая голову на мою грудь, тихо стонет.

— Нужно будет позаботиться об этой ране потом… — бормочу я в её ухо, но она, кажется, инертна ко всему, кроме собственного удовольствия. Её задница сжимает меня, и это так приятно, что если бы я мог есть её каждый день, возможно, у меня было бы больше веры во время мессы. — Клянусь, я пытаюсь контролировать себя… — Мой палец стимулирует её быстрее, я вынимаю член из её ягодиц и вхожу в неё ещё глубже, чем раньше, чувствуя, как влажные яйца бьются о её задницу.

Я прижимаю её к стеллажу собственным членом.

Я чувствую, как она вибрирует всё сильнее вокруг меня, и к моему удивлению, Иезавель близка к тому, что, вероятно, может стать её первым оргазмом с мужчиной. Я снова сильно кусаю её плечо, и она кричит, сжимая мой член гораздо сильнее, чем раньше, бросая меня в сложную ситуацию, потому что я почти изливаюсь в неё. Неустанно я толкаюсь в её ягодицы, входя и выходя, чувствуя, как её пальцы беспорядочно дёргают мои волосы.

— Дэймон! — Мои руки хватают волосы на её затылке, обматывая тёмные пряди вокруг моего кулака, обнажая нетронутую область на её шее, готовую принять мои зубы.

Один укус, и она стонет у стеллажа, мой стон непроизволен. Её задница сжимает меня с жестокостью, и её тело спазмирует, пока мои зубы всё ещё входят в её кожу.

Внутри неё тоже есть мои спазмы — постоянные струи, которые наполняют её и заставят капать на простыни позже.

Пальцы, которые раньше двигались в её центре, теряют ритм, пока наконец не теряют движения.

Я без дыхания.

Мы оба теперь бешено дышим, возможно, понимая, что это был не лучший выбор, но кто знает, есть ли возможность того, что Иезавель поймёт: плохо обдуманные выборы могут привести к последствиям, с которыми трудно столкнуться.

Я поддерживаю её тело рукой, она глубоко дышит, пытаясь пошевелить уставшими ногами, которые скользят друг о друга, пока я не выхожу из неё.

Это было хорошо.

И впервые я замечаю, что хорошо было не только мне.

Нижней частью рубашки я вытираюсь. Но бездействие Иезавель не было поводом для беспокойства, по крайней мере, до тех пор, пока она не останавливается и не смотрит на своё христианское обручальное кольцо так жадно.

Я знаю этот взгляд.

Знаю это время, отмеренное с точностью до миллиметра.

Она смотрит на меня, и я могу прочитать её выражение: вина.

Я только не думал, что она придёт так быстро.

Возможно, теперь она поняла, что акт секса не испепелит её плоть, но её мораль, которая теперь, уже развращённая, больше не служит ничему, потому что она только что совершила то, что отлучает от церкви.

И я спрашиваю себя: достаточно ли этого, чтобы сломать её веру?

ГЛАВА 57

ДЭЙМОН

Руки Иезавель дрожат так, что не сочетается с дерзостью, которую она проявила минутами ранее. Я вижу это ещё до того, как она говорит что-либо, потому что её тело всегда выдаёт то, что рот пытается скрыть: вина находит её, как лихорадка, быстрая, абразивная, и я ненавижу эту часть.

— Твоя одежда.

Я держу голос низким, твёрдым и наблюдаю, как она, всё ещё спиной, торопливо надевает облачение и просовывает его через голову, будто ткань может стереть то, что произошло. Я делаю два шага и вижу, как она прикасается пальцами к ране на плече с осторожностью; болит, я вижу, как её тело сжимается в тот же миг. Отметина здесь, живая, выдающая больше, чем следовало, и я уже думаю о том, сколько глаз могли бы заметить это, если бы она появилась при свете.

— Тебе нужно распустить волосы, чтобы это скрыть. Я позабочусь, чтобы это зажило быстро. — Я отхожу немного и иду к двери, прижимаясь лицом к щели, чтобы проверить коридор. Мир снаружи продолжает вращаться, будто ничего с нами не случилось, и это тот тип иронии, который только делает желудок тяжелее. Шаги? Голоса? Ничего. Все исчезли! — Чисто — бормочу я. — Тебе не следует возвращаться со мной. Ты пойдёшь на колокольню, где все собрались, а я пойду в лазарет спросить о тебе, так никто не заподозрит. Мы отсутствовали слишком долго.

Она отвечает одним словом, маленьким, пустым, будто её грудь была опустошена.

— Да…

И именно тогда я замечаю: она не просто устала.

Она ломается.

Слишком сильно на этот раз.

Я слышу тихий звук того, как она вытирает лицо тыльной стороной руки, и когда я поворачиваюсь немного, вижу влажный блеск в глазах. Иезавель плачет, как тот, кто извиняется за своё существование. Я ненавижу это, потому что знаю этот тип боли — не её, но механизм. Вину, которая приходит как хлыст и превращается в моральный приговор.

Этому не следовало происходить.

Я глубоко вдыхаю и снова смотрю в щель, потому что мне нужно держать голову в порядке.

— Ненавижу делать всё в спешке, особенно это… но у нас мало времени. Филиппо может…

Я не заканчиваю, потому что она обрывает меня, пытаясь быть сильной, пытаясь выглядеть решительной, будто решение, принятое несколько секунд назад, всё ещё нетронуто.

Только оно не нетронуто.

Я уже чувствую.

— Не нужно беспокоиться — бормочет она.

Она смотрит на мои уже застёгнутые штаны, и то, как она избегает моего лица, выдаёт нерешительность, и на секунду я почти смеюсь над противоречием: она смогла притянуть меня к себе, а теперь едва может выдержать мой взгляд. Иезавель делает быстрый шаг к двери, будто бегство — это решение, но я закрываю дверь, прежде чем она выходит. Дерево почти касается её лица. Это не агрессия; это блок. Это самый прямой способ помешать ей бежать с неправильной головой в неправильное место.

Я жду, пока воздействие жеста дойдёт до неё, и спрашиваю с холодностью.

— Что случилось?

Она пытается решить между тем, чтобы смотреть на меня или утопить глаза в полу. Ни один из вариантов не побеждает, потому что я не даю пространства. Я поднимаю её подбородок пальцем, заставляя обратить на меня внимание. Её лицо красное и влажное; моё должно оставаться стабильным.

— Я хочу… уйти отсюда.

Фраза приходит как мольба. Я чувствую, как моя грудь поднимается и опускается тяжелее — не от удивления, а от узнавания паттерна: Иезавель всегда бежит к наказанию, когда чувствует удовольствие.

Всегда.

— Иезавель… — бормочу я. — Ты не…

Она взрывается, прежде чем я заканчиваю. Будто плотина сломалась, и теперь всё, что она сдерживала в жизни, вырывается наружу.

— Я не должна была получать удовольствие. Я не должна была этого делать! — Слова выходят с поспешностью, с отчаянием, и я застываю на секунду, окаменев не от того, что она говорит, а от того, насколько она в это верит. — Это моя вина. Я неправильная. Я недостойна того шанса, который получила, когда поступила в монастырь!

Я приподнимаю брови — не от недоверия, а от усталости от морального абсурда, который вложили в неё. Слёзы текут, скользят по подбородку, и я вижу, как она разбирается на части прямо передо мной, будто её судит Бог, которого здесь нет, и всё равно осуждает.

Я отвечаю самым грубым способом, потому что ей нужно услышать собственное отражение в чём-то конкретном, нелепом, реальном.

— О чём ты говоришь? Ты наказываешь себя за то, что испытала оргазм?

Она с трудом проглатывает плач и отвечает так, будто говорит о предательстве, о преступлении, о святотатстве.

— Я была неблагодарна к своей вере.

Я чувствую, как раздражение поднимается — против неё, против ментальной тюрьмы, которую они из неё сделали. Делаю шаг ближе, держу голос низким, чтобы не превратиться в сцену, и обрываю бред сразу.

— Вера не имеет к этому никакого отношения. Ты слышишь, что выходит из твоего рта? Ты обратила внимание на всё, что я сказал раньше?

Она глотает слюну, и я вижу, как вина всё ещё пытается вцепиться в неё, как ноготь. Я жду, потому что теперь её следующий ответ определит, выведу ли я её из этого коридора или мне снова придётся вытаскивать её из неё самой.

Она проглатывает слюну, будто проглотила и весь остальной мир, и затем выплёвывает обвинение единственным известным ей способом: как тот, кто пытается защититься, нападая.

— Значит, поэтому вы сказали мне всё это? Чтобы создать у меня ложное впечатление, что это было правильно?

Вопрос попадает в то самое место, где я уже устал. Я отпускаю её — не из насилия, а потому что если я продолжу держать, она превратит это в ещё одно доказательство в своей голове. Я медленно размыкаю губы, и воздух, который выходит, кажется тяжёлым, недоверчивым, будто я слышу версию того, что произошло, которая не имеет ничего общего с реальностью, и всё же имеет всё общее с тем, как она себя наказывает.

— Ты обвиняешь меня в том, что я манипулировал тобой?

Она отвечает не как тот, кто хочет диалога. Отвечает как тот, кто хочет убежать от собственного тела.

— Я хочу уйти!

И поворачивается ко мне спиной.

Этот жест бесит меня больше, чем фраза, потому что Иезавель всегда так делает: когда правда становится слишком большой, она отворачивается и пытается превратить бегство в решение. Она отходит на два шага, будто расстояние может решить вину, и я вижу, как её позвоночник напрягается под облачением, будто ткань может быть бронёй против того, что она чувствует. Её боль теперь не физическая — она моральная. А мораль, когда становится хлыстом, — самый жестокий вид боли.

Я застываю на секунду, глядя на её спину, и чувствую усталость, которая не имеет ничего общего с пожаром, ни с Дарио, ни с Филиппо. Это усталость от того, что кто-то разрушает себя изнутри и называет это верой, потому что она не первая, кто делает это на моих глазах.

— Я думал, ты выкинула это дерьмо из головы! — мой голос выходит твёрже, чем я планировал.

Она поворачивает половину лица, будто слово «дерьмо» было богохульством.

— Выкинула это дерьмо из головы?

Я глубоко вдыхаю и чувствую желание ударить рукой по стене, чтобы разрядить избыток злости.

— Что ты хотела, чтобы я сделал, Иезавель? — Я развожу руками, и злость проявляется больше в жесте, чем в тоне. — Представил, что ты пожалеешь после того, как испытаешь…?

Я запинаюсь на середине. Потому что знаю, что собирался сказать. Позволяю тишине закончить фразу за меня, но тишина не помогает. Иезавель заполняет криком.

— Я монахиня!

Её голос поднимается, слишком громко для коридора, который должен быть секретом, слишком громко для ночи, когда вооружённые люди всё ещё бродят по библиотеке. Я всё ещё чувствую, как инстинкт кричит ей замолчать, но поздно: то, что она делает сейчас, — это не внешний шум, это внутренний шум, это отчаяние, пытающееся доказать себя.

И я ошибаюсь.

Ошибаюсь, потому что моё терпение ломается в тот момент, когда она пытается осудить меня за то, что она сама выбрала, будто её выбора не существовало.

— Тебе следовало вспомнить об этом, когда ты просила меня засунуть мой член в тебя!

Фраза падает в воздух, как выстрел.

Время замирает.

Можно почувствовать немедленный вес того, что я сказал — не по тону, а по непреднамеренному намерению ранить. Я вижу, как её лицо твердеет, будто я содрал слой кожи. И я обезоруживаюсь в тот же миг, будто вода превратилась в вино, а затем снова стала грязной водой.

— Нет… подожди. Я не хотел этого говорить.

Но я уже сказал.

А Иезавель, когда её ранят, не забывает. Она не забывает, потому что она коллекционирует причины наказывать себя — будь то свои или чужие.

Слёзы текут молча по её лицу. Они не скандальны, они болезненны, непрерывны, будто её тело наконец поняло, что не сможет всё сдержать. Её вина формируется во взгляде, как знакомый яд, и я ненавижу знать, что она использует каждую каплю этих слёз, чтобы построить приговор против себя.

Она дышит, и когда говорит, голос приходит низким, твёрдым, горьким.

— Нет, Дэймон… это было именно то, что вы хотели сказать, знаете почему? Потому что вы никогда не жалеете о том, что делаете или говорите.

Я сжимаю челюсть. Иезавель смотрит на меня так, будто я односторонний, будто я только импульс, только уверенность, только сталь, потому что так легче ненавидеть меня, чем ей нужно признать, что человеческая часть, которую Алесса поливала годами, всё ещё остаётся здесь внутри каким-то образом.

— Но не беспокойтесь — продолжает она. — Я буду контролировать себя.

Фраза Иезавель — это обещание самоистязания. Это её способ сказать, что она наденет узду на собственную глотку, что она накажет собственное желание, что она сдавит себя изнутри, пока не пойдёт кровь. Её грудь поднимается и опускается от боли, и я знаю, что это не только грудь — это всё тело, плечо, стыд, мораль… всё пульсирует, будто было сломано.

Я пытаюсь быстро исправить, но исправление не стирает. Исправление только показывает, что я увидел ущерб.

— Не нужно. — Слова выходят тише, чем я ожидал. И всё же она не слышит меня правильно. Она слышит логикой наказания. — Я больше не прикоснусь к тебе ни пальцем.

Это было то, что я должен был сделать с самого начала, чёрт возьми.

Не прикасаться к ней ни пальцем.

Я говорю это как предел, как сдерживание, как попытку помешать ей превратить случившееся в монету вечной вины. Но Иезавель слышит это как покинутость. Как доказательство того, что она грязная и теперь должна держаться подальше.

И затем она уходит.

В отличие от всех других раз, она уходит торопливо из комнаты, и я застываю на секунду, слишком долгую, видя, как её тень исчезает в коридоре, будто её тело — просто бегство.

Не оглядывается.

Не оценивает, может ли кто-то её увидеть.

Потому что в тот момент бо́льший риск — не Дарио. Не Филиппо. Не Орден.

Это она сама.

ГЛАВА 58

ДЭЙМОН

Я чувствую, как учения инициации ползут внутри меня и стекают в невидимую сточную трубу — медленно, неизбежно, будто каждый проведённый здесь день соскребает то, что держит меня целым. У Павии есть этот эффект: она растягивает время на часах и укорачивает терпение в груди. Часы словно толстеют, становятся слишком тяжёлыми, чтобы их нести, и я начинаю подозревать, что это место удерживает меня не только дверями и коридорами, но и повторением. Оно повторяет рутину, пока человек не забывает, кем был до него. А я… я не могу забыть. Только я забываю маленькие кусочки, и это на данный момент слишком опасно.

Вещи переходят предел.

Я слеп снаружи монастыря. Не знаю, жив Маттиа или мёртв. Не знаю, продали ли уже моё лицо на каком-то информационном рынке, циркулирует ли оно как объявление, стал ли я именем, которое шепчут в барах и ризницах. Не знаю, всё ли я ещё неизвестный или превратился в тот тип призрака, которого живые охотятся ради развлечения. Я чувствую себя мёртвым человеком, идущим среди живых, притворяющимся святостью в сутане, жующим сухой хлеб и притворяющимся, что мир не перестраивается без меня.

А Иезавель… Иезавель перевернула мою голову так, как я ненавижу признавать, потому что то, что она во мне провоцирует, — это не просто возбуждение. Это, возможно, тот же слом, который я провоцирую в ней, но иначе.

Я жалею.

Я жалею, что сделал то, что сделал в той маленькой комнате, — не из морали, а потому что я знаю механизм: одна ошибка ведёт к другой, и когда замечаешь, я повторяю паттерны, которые стоят мне дорого. Я отстранился, попытался создать дистанцию, попытался снова стать просто целью и расследованием, но её отсутствие оставляет меня беспокойным.

Я не видел её слишком долго. Недолго для любого мужчины, однако слишком долго для моей кожи.

Это попытка удержаться на оси. Я возвращаюсь к тому, что умею: искать доказательства, но терпеть неудачу в их нахождении. Я пытался войти в комнату Филиппо последние две ночи, но она была заперта. Странно, весь монастырь кажется инертным, будто кто-то бросил песок в шестерёнки: моё расследование, мои цели, моя поддержка — внешняя и внутренняя — всё застряло в одной и той же тишине. Ощущение такое, будто бьёшь по воде. Я мог бы найти способ выбраться отсюда, да. Я мог бы сбежать по маршруту, который уже знаю, открыть дверь, перепрыгнуть стену, исчезнуть в ночи. Но теперь, зная, что Иезавель следующая, кого заберут к Дарио, уйти становится глупым способом закончить дела.

Потому что если она следующая, то у меня есть два выбора: вырвать её из очереди или проследить за очередью, чтобы узнать, где она заканчивается.

И я думаю о том, чего ещё не знаю: Дарио — единственный человек, использующий монастырь как отмывочную для денег? Есть ли другие? Для чего именно они используют отправленных девушек? Что происходит после статуса «ожидает» в книгах? Что происходит после того, как имя исчезает из зелёной книги? Знание того, что Иезавель отправят, открывает гротескную и полезную возможность: я мог бы пойти с ней. Я мог бы позволить Филиппо забрать её, а затем проследить за её путём до места, где живёт правда.

Это холодная мысль.

Стратегическая.

Это также опасная мысль, потому что превращает Иезавель в приманку. И я ненавижу, что мой мозг достаточно хорош, чтобы рассматривать это, но я должен рассматривать, я пришёл сюда для этого.

Но… вытащить её из того огня изменило что-то в том, как я вижу, но у меня нет ответа на это, не сейчас.

Месса не может остановиться, говорят. Даже когда пепел всё ещё пропитывает память зала, даже когда запах настаивает на возвращении, когда ветер меняется, даже с импровизированным алтарём, поспешно очищенным, будто чистота может стереть то, что сгорело. Архиепархия восстановит постепенно, пришлют оценщиков, будут притворяться нормальностью. А я здесь, у алтаря, с тренированным лицом, с позой священника, пока внутри чувствую, как всё идёт прахом.

Шарлотта бросает на меня развратные взгляды, как всегда, будто пожар был просто паузой в её желании.

Что меня беспокоит — это тишина там, где должна быть Иезавель. Я видел ожог, видел, как дым крадёт её воздух, видел, как её тело рушится. Никаких новостей из лазарета. Ни проблеска её в столовой. Ни тени в коридорах. И это начинает разъедать меня неправильным образом.

Франческа приближается ко мне сдержанным шагом той, кто верит, что Бог слышит даже трение сандалии о пол. Останавливается слишком близко, и я чувствую запах мыла, который используют монахини, — чистый, раздражающий запах. Я спрашиваю по инстинкту, будто фраза срывается раньше, чем я успеваю измерить, стоит ли проявлять интерес.

— Вчера был второй день, когда я не видел Иезавель.

Франческа опускает глаза сначала на мои ноги, будто хочет измерить мою позу, прежде чем измерить моё намерение. Затем поднимает взгляд к моему лицу, и её выражение — та религиозная нейтральность, которая притворяется, что не судит, хотя внутри судит всё.

— Она больна.

Слово застаёт меня врасплох. Больна? Я видел ожог. «Больна» кажется слишком маленьким для того, что случилось.

— Больна? — повторяю я и чувствую, как мой лоб хмурится. — Я думал, она просто обожглась и…

Франческа обрывает меня с раздражающей безмятежностью, будто ничто не настолько серьёзно, чтобы изменить её тон.

— Сегодня она будет под вашей опекой. В лазарете полно народу. Она уже стабильна, просто какая-то вирусная инфекция, но уже приняла лекарства.

Я чувствую, как немедленный дискомфорт поднимается по затылку: Иезавель под моей опекой сегодня означает близость, которую мне нужно начать обрубать под корень. Я отвечаю импульсивно, пытаясь оттолкнуть проблему подальше логикой:

— Другие монахини могут позаботиться о ней.

Франческа не колеблется. Она настаивает, будто читает приказ, уже принятый кем-то наверху.

— Другие монахини заняты, так что присмотрите вы.

Я замолкаю. Потому что спорить сейчас бесполезно, когда любая моя настойчивость может прозвучать как какая-то проблема.

Я киваю один раз — маленький, контролируемый. Франческа интерпретирует жест как послушание и продолжает, будто тема — просто какая-то логистика.

— Разумеется.

Она отходит на шаг и, прежде чем уйти по-настоящему, бросает последнюю фразу с тем же спокойствием.

— Жду вас через час, чтобы забрать её. — Я не отвечаю, делая долгую паузу. — Вы же не думали, что она останется в дормитории монахинь, падре Де Марко?

Я остаюсь у алтаря, лицом к залу, сутана выровнена, руки твёрды. Внутри, однако, всё перестраивается.

Час.

Час — и Иезавель вернётся в мою прямую досягаемость.

И я не знаю, возможность ли это… или очередная форма падения глубже.

В дормитории монахинь тишина, которая не сочетается с тем, что она хранит: беспокойными женщинами. Внутри я чувствую, как моя голова всё ещё затуманена тем, что произошло в скрытом коридоре, и тем, что произошло после него, и главным образом тем, как Иезавель ушла от меня, будто я был самой виной во плоти.

Когда я смотрю на неё, прямо там, где она находится, первое, что я замечаю, — это не повязка, не бледность; это расстояние, которое она навязывает телом. Иезавель занимает мало места на кровати, но кажется, хочет занимать ещё меньше в мире. Облачение кажется свободным, будто она действительно могла похудеть за последние дни.

Франческа говорит тёплым голосом с Иезавель, но объявляет вещи, которые, судя по выражению её лица, не делают её довольной.

Я смотрю через плечо Франчески и вижу, как Иезавель смотрит на меня быстрым и защитным взглядом. Она дышит немного иначе, некомфортно. Её тело реагирует на меня, и я ненавижу, как легко это заметить.

Я незаметно опираюсь о дверной косяк, будто это дерево может удержать меня на правильном месте.

— Доброе утро! — говорю я вежливо, серьёзно, выбирая не задерживать взгляд на её глазах. Избегать её глаз — это способ избежать того, чтобы я забыл то, что нужно забыть.

Франческа раскрывает фальшивую улыбку, которую она называет заботливой.

— Доброе утро, падре Дэймон. Иезавель лучше, слава Богу! — объявляет она, почти поднимая руки к небу, будто небо сделало больше, чем лекарства.

Иезавель тоже говорит, но я чувствую, что она использует фразу как стену между нами.

— Доброе утро, падре Дэймон.

Я киваю, принимаю ритуал и обрываю остальное прагматизмом. Каждая минута, которую она проводит вне контроля, — это минута, когда у Филиппо есть пространство для действий.

— Итак, мы идём? — спрашиваю я, уже поворачивая тело, и вижу, как Иезавель готовится выйти, как та, кто убегает.

Она кивает и проходит мимо меня, не поднимая головы, будто моё лицо — слишком опасная вещь, чтобы на неё смотреть. Франческа остаётся позади. Иезавель идёт впереди, потому что уже знает дорогу.

Недолго ждать, пока я догоню её и встану рядом в коридоре, держа точное расстояние: достаточно близко, чтобы контролировать, достаточно далеко, чтобы не превращаться в интимность перед некоторыми другими.

— Ты же знаешь, что мы идём в одно место, верно? — говорю я, скорее как предупреждение, чем как вопрос.

— Я это понимаю — отвечает она, и её голос выходит прямым, отрезанным, будто каждое слово — это усилие не дрожать.

Я наблюдаю за её профилем. Она ранена, но упряма.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, хотя уже знаю, что нет. Вопрос — это тест: если она собирается лгать, мне нужно измерить термометр того, какие отношения между нами, враждебные, как в начале, или, возможно, извращённого партнёрства.

— Я поправлюсь — говорит только Иезавель, и я понимаю подтекст плохого настроения.

Я мог бы игнорировать её холодность.

Я игнорировал вещи и похуже.

Но холодность Иезавель, когда она приходит после того, что случилось, — это не безразличие; это наказание. Она пытается наказать себя, наказывая и меня. Я не позволяю этому стать новым паттерном, потому что я готов подвесить её за ноги на вершине колокольни.

Я открываю дверь своей комнаты, и она входит первой. Комната убрана, и я чувствую, как её взгляд измеряет это, будто это сюрприз.

Это не сюрприз.

Я убрал, потому что прежде чем получить удовольствие видеть, как она служит мне, я люблю порядок, а беспорядка достаточно в моей голове.

— Ложись и укройся. Луиза придёт после обеда посмотреть, как ты себя чувствуешь — говорю я почти нормальным тоном.

Я замечаю её изумление в том, как она колеблется, потому что я не приказываю с жестокостью. Я просто навязываю направление.

— Могу сесть на стул — парирует она, будто пытается сохранить какую-то автономию.

Я спокойно закрываю дверь, поворачиваю лицо и наконец смотрю на неё прямо, позволяя авторитету вернуться в мой голос, потому что Иезавель понимает пределы только тогда, когда они ясны.

— Но я велел тебе лечь в кровать.

Я иду спиной к ней к книжному шкафу, выбираю какой-то экземпляр и начинаю непринуждённо листать. Иезавель садится на кровать, снимает обувь и забирается под одеяло. Я слышу, как ткань скользит, и чувствую, как поднимается древний дискомфорт, потому что запах моей комнаты всегда ударяет по ней так, что она не умеет скрывать, и это вызывает у меня злость. Не на неё. На лёгкость, с которой она реагирует.

Я слышу звук защёлки и запираю дверь.

Щелчок замка маленький, но окончательный.

Иезавель открывает глаза, будто я сделал нечто неподобающее.

— Что вы делаете?

Я не отвечаю.

— Под рубашкой у тебя ночная рубашка?

Она приподнимается немного, нервничая, и её раздражение защитное, а не настоящая злость.

— Это не важно, я здесь, чтобы быть под вашим наблюдением, не так ли? — спрашивает она, и вопрос приходит полный шипов, будто наблюдение — синоним заключения.

Я делаю тяжёлый шаг в её направлении, чтобы сократить расстояние, которое она пытается использовать как защиту. Иезавель смотрит на меня так, будто ждёт худшего, будто я всегда — худшее. Я останавливаюсь у кровати и держу голос низким.

— Это важно, пока на твоём теле есть след моих зубов.

Фраза прямая, и я вижу, как её лицо краснеет рефлекторно. Укус болит, когда я смотрю туда, и я знаю, что болит, потому что я был причиной. Мне нужно, чтобы она спрятала это ради безопасности.

Она пытается ответить иронией, будто ирония может защитить её от собственного стыда:

— Это не штамп, что я ваша.

Я тихо смеюсь — не потому что нахожу действительно смешным, а потому что то, как она пытается превратить риск в провокацию, почти трагично.

Я делаю шаг к кровати, и запах комнаты — цитрусовый, чистый, знакомый — кажется, не сочетается с тем, как она съёживается, будто всё здесь её обвиняет. Её плечо, однако, — самое большое обвинение. Укус — не просто отметина; это риск.

— Сними облачение, я хочу посмотреть на твоё плечо — требую я без бесполезной нежности.

Я поднимаю колено на матрас, чтобы сократить расстояние и помешать ей сбежать в угол, как она всегда делает, когда напугана. Не прикасаюсь к ней больше необходимого, но близость — это инструмент, и я использую его, как и всё остальное. — У меня нет целого дня.

Она напрягается под одеялом — хрупкое сопротивление, слишком моральное, чтобы быть практичным.

— Я не сниму облачение.

Я вдыхаю через нос и чувствую, как терпение истончается.

— Если ты не снимешь, сниму я.

Я поднимаю руку и позволяю ей увидеть маленькую баночку с той же мазью, которую использовал на её спине в день порки. Иезавель узнаёт сразу; её память — умное животное. И её возмущение — тоже.

— Вам не нужно смотреть и заботиться — выпаливает она, и голос приходит, наполненный старой раной. — Вы сказали, что больше не прикоснётесь ко мне. В день порки вы сказали, что позаботитесь обо мне, чтобы я вылечилась, и вы могли наказать меня снова. Этого не случится.

Я сжимаю челюсть. Желание ответить с жестокостью, которая заставит её замолчать, но жестокость сейчас только подпитает её эмоциональную лихорадку. Болезнь Иезавель называется вина.

— Хочешь знать правду, Иезавель?

Я вижу, как её тело дрожит под одеялом, будто слова могут вырвать землю из-под ног. Она лихорадит.

Это фрустрация.

Это болезнь.

Это тот тип лихорадки, который не лечится таблеткой.

— Я не жалею ни о чём из того, что говорю, это правда — продолжаю я сухо. — И я просто не хочу, чтобы этот укус доставил тебе проблемы.

Она пытается восстановить достоинство.

— Вы укусили меня, потому что захотели, а я не буду болтать лишнего. Я уже говорила, что вы мой старший, и я никогда не выдам вас.

Кровь закипает в моей шее от её кривой логики. От того, как она пытается превратить это в иерархию и послушание, когда мне нужно, чтобы она поняла риск.

— Мне очень хочется сказать тебе, почему я укусил тебя… но я не сделаю этого — говорю я тихо, твёрдо, заставляя тон оставаться на правильном месте. — Потому что очевидно, что твоя лихорадка эмоциональна, и я не хочу ухудшать это твоё раскаяние. — Я наклоняю лицо ближе. — Так что сделай одолжение себе и мне и сними это облачение, потому что мне нужно позаботиться о своей ответственности.

Она глубоко дышит, будто сдаётся не мне, а неизбежному. И наконец подчиняется. Не с нежностью; с истощением.

Иезавель приближается к краю кровати и смотрит на меня в последний раз, ища в моих глазах любой остаток распутства, любую тень грязного намерения. Я не предлагаю ничего из этого.

Сегодня я не могу.

Сегодня я должен быть тем, кем она не верит, что я являюсь: мужчиной, способным сдерживаться.

Она поворачивается ко мне спиной. Стягивает облачение через голову, и одеяло становится нестабильным щитом на её теле. Я приближаюсь и беру её за затылок рукой, ведя с осторожной твёрдостью.

— Опусти голову.

Она подчиняется. Моя ладонь слегка давит, и я чувствую, как её кожа слишком горяча, горит под моими пальцами.

— Ты пылаешь… приняла лекарство? — бормочу я. Она кивает головой — маленький жест, послушный, усталый. Я открываю баночку и наношу холодную мазь на рану. Её реакция мгновенна: плечо отстраняется, тело пытается убежать, но я удерживаю её на месте прикосновением, которое не причиняет боли, но твёрдо. — Пострадала только одна часть — говорю я, оценивая. — Но есть несколько синяков от укусов.

Я замечаю, как её мускулатура напрягается, будто слова могут вновь открыть вину. Иезавель хочет ответов обо мне, будто я уравнение; хочет понять, какая у меня личность, будто можно каталогизировать мужчину, который живёт в маске. Я продолжаю наносить мазь, медленно.

Она нарушает тишину вопросом, который идёт от правды, а не от провокации.

— Откуда вы знаете, что у меня такая лихорадка из-за моего эмоционального состояния?

Мои руки продолжают движение по её коже. Я задерживаюсь на несколько секунд, потому что ответ требует больше честности, чем я люблю давать. И всё же я даю.

Не целиком.

Но достаточно.

— Потому что я был в таком же состоянии, как ты — бормочу я тихо. — Это называется иллюзиями… и, возможно, немного фрустрации. — Я чувствую, как моё дыхание слегка касается её волос. — Большой вопрос, Иезавель, в том, что плотское желание не касается веры. Это биология. А католичество заставляет нас находить множество причин в грехе, ереси и других красивых названиях, чтобы оправдать тот факт, что у нас есть сексуальное желание, даже если мы так сильно верим в церковь.

Она замолкает на мгновение, и я чувствую тяжесть того, что она собирается спросить, раньше, чем она спрашивает. Иезавель предсказуема, когда уязвима.

— Вы когда-нибудь… чувствовали себя плохо из-за себя, потому что испытывали… удовольствие?

Я не останавливаю то, что делаю. Продолжаю ухаживать за её плечом, потому что если я остановлюсь, она подумает, что ответ слишком велик, слишком уродлив, слишком опасен. И это так. Но я не лгу.

— Да — говорю я. И на секунду слово несёт больше прошлого, чем должно. — И в моём случае было хуже, потому что дело было не только в том, чтобы испытывать удовольствие… а в том, чтобы испытывать удовольствие, причиняя боль.

Я чувствую неизбежный изгиб своего рта — короткую, мрачную улыбку, которую я не предлагаю ей, но которая существует, потому что я знаю свой собственный ад и, в отличие от неё, рано научился ходить по нему без извинений.

— Как будто я был бы менее плохим, если бы испытывал удовольствие, когда мне причиняют боль.

Я продолжаю наносить мазь на её плечо ещё мгновение, распределяя с осторожностью там, где кожа наиболее чувствительна, и чувствую напряжение в её теле, будто оно моё. Когда я заканчиваю, я убираю пальцы и позволяю руке упасть вдоль тела, прекращая горячее дыхание у её волос, чтобы она не путала близость с приглашением. Сегодня я должен быть ясным. Должен быть практичным. Должен быть тем типом мужчины, которого я изображаю здесь внутри.

— В этом и есть смысл вещей — отвечаю я тихо, твёрдо, будто объясняю что-то слишком очевидное, чтобы всё ещё болеть. — Никто не лучше и не хуже. Если ты веришь, что заниматься сексом — это ошибка, значит, это будет ошибкой. Ты — это то, во что ты веришь.

Я делаю шаг назад, создавая достаточно расстояния, чтобы она могла прийти в себя без того, чтобы использовать меня как зеркало вины.

— Одевайся.

Монахиня колеблется, и я слышу тяжесть религии, пытающуюся водрузить табличку «запрещено» между нами.

— Но Библия говорит…

Я почти смеюсь, но не от веселья, а от узнавания того же механизма, повторяющегося: древнее слово становится современным обоюдоострым ножом.

— Библия — это величайшее отсутствие интерпретации в мире — говорю я, и в этом нет мягкости. — Следуй своему сердцу. Иногда то, что ты чувствуешь, не неправильно, это просто отсутствие зрелости в том, чтобы справляться со… всем этим.

Я поворачиваюсь спиной, чтобы не видеть её жест, собирающейся заново, чтобы не подпитывать стыд как зрелище. Иду к стулу из светлого дерева, обитому серым, перед книжным шкафом, и сажусь с контролируемой позой того, кто приводит разум в порядок тем, как складывает ноги. Я позволяю одной руке упасть вниз, ткань рубашки натягивается на груди и плече; я знаю, что это привлекает внимание, потому что Иезавель смотрит как та, кто одновременно голоден и виноват.

Она говорит снова, и я чувствую, как вопрос приходит скорее как попытка нанести на карту местность, чем как реальное любопытство.

— Это то, как вы думаете?

Я откидываюсь спиной на стул и держу взгляд подальше от неё на секунду, потому что смотреть на неё сейчас означало бы предложить хоть что-то.

— Это то, как я научился жить — отвечаю я, и фраза выходит с усталой правдой. — И с тех пор ничто меня больше не колеблет.

Она настаивает, как всегда настаивает.

— Абсолютно ничто?

Я поворачиваю голову в сторону, скрещиваю руки и позволяю иронии появиться ровно настолько, чтобы она поняла, что я осознаю себя.

— Ну, тот факт, что монахине нравятся некоторые особенности, такие как мне, возможно, оставил меня… удивлённым — признаю я с полуулыбкой, которая не совсем хорошая. — Но кроме этого, ничто меня не колеблет.

Она пытается вставить Филиппо как тест, будто присутствие того человека слишком очевидно, чтобы не быть моим пределом.

— Даже Филиппо?

Я смеюсь коротко, сухо.

— Даже Филиппо.

Я фиксирую взгляд на собственной ноге на несколько секунд — не потому что нога важна, а потому что мне нужна неподвижная точка, чтобы мои мысли не выдали себя на лице.

Она наконец признаёт, и фраза приходит:

— Я не хочу быть… такой!

Я не смотрю на неё сразу. Я позволяю концепции осесть.

— Твоё суперэго не хочет — говорю я, всё ещё глядя в пол. — Твоё эго хочет равновесия, а твоё подавленное желание слишком торопливо, чтобы взять контроль. Мораль умеет быть жестокой, когда хочет. Ты лежишь на этой кровати, потому что она хочет.

Я поднимаю взгляд ровно настолько, чтобы она поняла, что я не насмехаюсь.

— Это идеальный пример того, что никто не осуждает нас, кроме нас самих.

Она глотает слюну. Я слышу звук, маленький, и узнаю, когда решение рождается не по воле, а от истощения. Иезавель устала бить себя саму. Устала чувствовать, а затем хлестать себя за то, что чувствует.

— Я хочу, чтобы… это мучение прекратилось, Дэймон.

Фраза почти царапает меня изнутри, потому что я знаю, что она называет мучением, — это не желание. Я отвечаю тем, что ей нужно услышать, даже если это не то, чего она хочет:

— Тогда умей уступать своим желаниям с умом — говорю я, и мой голос становится тише, серьёзнее. — Уступать слишком много может уничтожить тебя, а уступать слишком мало может уничтожить тебя изнутри и снаружи. У тебя был идеальный пример того и другого. — Мой взгляд поднимается к кровати, проходит по одеялу, по контуру её тела, но я снова избегаю глаз. — И это ты можешь делать одна — продолжаю я, держа линию там, где нужно держать. — Как, я верю, ты уже делала. Как я сказал, я больше не прикоснусь к тебе.

Слово «не прикоснусь» создаёт странное эхо в комнате, и я замечаю по её молчанию, что она услышала больше, чем я сказал. Она отвечает быстро, пытаясь вернуть какое-то подобие гордости.

— Я не просила вас помогать мне.

Я позволяю вздоху вырваться через нос, почти незаметно, и наконец смотрю на неё целиком, без злобы, но с твёрдостью того, кто не позволит ей превратить всё в очередную внутреннюю войну.

Её глаза встречаются с моими, и я чувствую, как дрожь поднимается, будто рефлекс. Не знаю, её ли лихорадка делает комнату горячей или то, как Иезавель смотрит на меня, когда сломана, будто я одновременно угроза и убежище. Я выдерживаю взгляд на секунду и выбираю оставаться на территории, где могу контролировать: логической.

— Но попросишь.

Она хмурится, всё ещё ища способ противоречить мне, не потеряв себя.

— Откуда такая уверенность?

Я откидываюсь на стуле и позволяю голосу выйти с той безмятежностью того, кто уже видел тот же тип коллапса много раз, включая себя.

— Как я сказал, я через это проходил. Это работает как пять стадий горя. И я бы сказал, что ты сейчас в депрессии, где суперэго тебя унижает. Возможно, ты пройдёшь через торг, а затем… принятие. Когда примешь то, что чувствуешь, поймёшь, что наконец твоё эго в равновесии.

Она пытается ухватиться за титул, как тот, кто хватается за чётки.

— Но я монахиня.

Я почти улыбаюсь уголком рта — не из насмешки, а из-за её настойчивости думать, что «быть монахиней» должно мешать телу быть телом.

— Продолжай быть — отвечаю я. — Имей веру и не отнимай жизнь у ближнего. Этого уже достаточно.

Нормальность, с которой я использую экстремизм, пугает её. Я замечаю по тому, как она моргает. Она всё ещё не понимает, что я говорю так, потому что мир, в котором я жил, никогда не давал мне роскоши тонкости.

Я не позволяю теме растягиваться. Есть вопрос, на который нужно ответить, и я не выйду из этой комнаты без него.

— А теперь скажи мне: почему ты была в зале в день пожара?

Она колеблется. Я вижу, как её разум оценивает: лгать, прятать, пытаться угодить мне. Иезавель всё ещё верит, что правда всегда наказуема, поэтому пытается торговаться с молчанием.

Я жду.

И когда она начинает говорить, я обрываю любую попытку цветистости, прежде чем она превратится в бесконечную эмоциональную исповедь.