Глава 1

Шлюп Балтийского флота «Борей», распустив паруса, начал набирать ход. Под скрип такелажа, пронзительные свистки боцманской дудки и отрывистые команды, матросы, словно белки, взбирались по вантам на мачты. Моя миссия в Блистательную Порту началась.

Две недели подготовки промчались как одно мгновение. Все мысли о неоконченных делах пришлось отбросить — самое важное было сделано, а на остальное я оставил подробные инструкции подчинённым. Командировка планировалась на полгода, с учётом пути в оба конца. А там — будь что будет.

Кронштадт медленно оставался за кормой. Погода стояла великолепная. Яркое солнце сверкало на волнах, а вокруг судна с резкими криками носились чайки. Со мной отправлялись все мои верные бойцы. Паша наотрез отказался от моего предложения остаться. Помимо них, в сопровождение было придано отделение из отряда ССО — десять человек во главе с поручиком Сергеем Артемьевичем Самойловым.

Ближники и бойцы Самойлова были снаряжены по полной программе, с двойным запасом боеприпасов: дробовики, пистолеты, гранаты — последних по целой десятке на брата.

— Мои ухорезы, с разрешения Малышева, набили ими три ранца. У каждого также облегчённый защитный жилет. Аслан и Савва собрали две объёмные сумки с медикаментами и перевязочным материалом.

Я не удержался от замечания:

— Вы что, на войну собрались?

Паша, не улыбаясь, ответил за всех, и в его голосе звучала твёрдая уверенность:

— Патронов и гранат много не бывает, командир. Турок — вояка серьёзный. Запас карман не тянет.

Спорить я не стал. На их месте я поступил бы точно так же.

С самого начала я не стал держаться как высокопоставленное лицо, хотя мой статус был куда выше, чем у любого офицера на судне.

— Господа, прошу без излишнего чинопочитания, — сказал я во время первого ужина. — Можете обращаться ко мне просто: Пётр Алексеевич. И у меня к вам просьба, Дмитрий Львович. Вы не возражаете, если я со своими людьми буду иногда заниматься на палубе фехтованием?

— Нисколько, Пётр Алексеевич. — Капитан и офицеры заметно расслабились.

— Тогда, господа, может, расскажете о своём корабле? А то плыву и не знаю даже, на чём нахожусь.

— Пётр Алексеевич, в море не плавают, а ходят, — снисходительно улыбнулся старший помощник, лейтенант Шангольд Людвиг Михайлович. — Наш «Борей» не является ранговым боевым судном. Вооружён двадцатью четырьмя орудиями: восемнадцать среднего калибра и шесть малого. Экипаж — сто двадцать семь душ вместе с офицерами, батюшка и доктор. Основное назначение — разведка, патрулирование, исследовательские миссии, а также посольские поручения. Теперь мы назначены в ваше полное распоряжение. Нас должен встретить отряд капитана первого ранга Нахимова: пять линейных кораблей и представительская яхта.

Я вёз приказ о присвоении Нахимову чина контр-адмирала и коробку с парой адмиральских эполет.

Прошли Гибралтарский пролив. Сразу за его скалами погода стала мягче, много солнца и спокойное море. Чтобы не скучать, я с бойцами занимался фехтованием, а в остальное время стоял на мостике, вдыхал солёный ветер и любовался бесконечным, меняющим оттенки морем. Слава Богу, организм наконец привык к постоянной качке, а слух — к вечному скрипу рангоута, хлопанью парусов и гулу в снастях. Два стремительных шторма мы пережили с честью, «Борей» доказал, что он судно надёжное. Вечерами, после ужина, я часто засиживался в кают-компании, беседуя с офицерами на самые разные темы. Морские офицеры всегда были особой кастой, и их кругозор меня не раз удивлял.

Заметил я и другое: во время наших тренировок на палубе собирались все свободные от вахты матросы. Смотрели с нескрываемым интересом. Я озадачил своего поручика отработкой приёмов ближнего боя в тесноте корабельных помещений — вот он и носился теперь с подчинёнными по трюмам и кубрикам, отрабатывая схватки у переборок и на трапах.

Как-то раз, наблюдая за слаженными и отточенными движениями моих людей, капитан Дмитрий Львович не выдержал:

— Пётр Алексеевич, позвольте полюбопытствовать… Что за люди в вашем сопровождении?

Он помолчал, выбирая слова.

— Видал я на флоте и морскую пехоту, и абордажные команды. Но такой выучки… Никогда. Да и вооружение у них — незнакомое, особое. Не казённое, чувствуется. Кто они?

— Дмитрий Львович, скажу одно, бойцы из подразделения сопровождения и охраны высокопоставленных лиц. Думаю этого достаточно?

— Вполне, Пётр Алексеевич. — согласился капитан уловив моё нежелание развивать эту тему.

Прошло несколько вечеров, и за очередным чаем в кают-компании молодой мичман, набравшись смелости, напрямую спросил:

— Пётр Алексеевич, вы, если не секрет, из казачьего сословия?

— Нет, Николай Иванович, — я усмехнулся. — Родился в Москве, в семье служивого дворянина.

Я вкратце изложил свою биографию, намеренно опуская детали. Но любопытство мичмана только разгорелось.

— А как же тогда графский титул? — не унимался он.

— Титул… — я отхлебнул чаю, давая себе секунду на раздумье. — Он достался мне через женитьбу на графине Екатерине Васильевой.

Правда была в том, что на корабль я поднялся в простой дорожной черкеске без каких-либо знаков отличия. Парадный мундир с генеральскими аксельбантами бережно покоился в буле. Капитану, конечно, было доложено о моём чине и миссии, но остальные офицеры видели перед собой лишь загадочного пассажира. Эти верёвочные трапы и узкие лазы действительно были тем ещё испытанием. Пожелав всем спокойной ночи, я вышел в свою каюту.

Едва за графом закрылась дверь, как в кают-компании вспыхнуло оживлённое обсуждение.

— Стойте… — тихо проговорил капитан. — Кажется, я припоминаю… Был в высшем свете громкий скандал. Графиня Васильева, признанная дочь самого императора, неожиданно для всех сбежала на Кавказ и вышла там замуж за какого-то простого есаула. Это было несколько лет назад.

— И что же выходит? — не скрывая изумления, вступил старший помощник, лейтенант Шангольд. — За несколько лет — от есаула до генерал-лейтенанта? Да ещё и в свите Его Величества? Это… это уму непостижимо.

— Полноте, господа! — резким, но тихим тоном прервал их капитан. — Подобные разговоры недопустимы. Наш долг — выполнить приказ, а не обсуждать биографии высоких персон. Тема закрытая.

Аслан страдал больше всех. Особенно после пережитого шторма. — Небольшого волнения, — как говорили матросы.

— Наш лодка савсем маленький. Море сильно бальшой. На лодка плохо жить. На земля надо скорей.

— Да вы не дрейфьте, казачки. — посмеивался боцман. — Наш «Боря», знатный ходок. Крепкий и быстрый. Токма не шастай по палубе когда штормит, за борт смоет мигом.

Матросы относились к моим бойцам с растущим уважением, подмечая каждую деталь на их тренировках. Всем было ясно — это настоящие волки. Молчаливые, с холодными и насквозь видящими взглядами, они не располагали к панибратству. Лишь один Матвей был душой открытой и общительной. В короткий срок он познакомился почти со всем экипажем и частенько присаживался в укромном уголке на баке, где матросы коротали время за трубочкой и разговорами. Новый человек, да ещё рассказчик знатный — вокруг него быстро собирался кружок слушателей, жадно ловивших истории о Кавказе.

— А что, Матвей, — спросил совсем юный матросик, — начальство ваше… на генерала-то не больно похоже. И одежонка простая.

— Эх, мелюзга, — усмехнулся Матвей. — Командир наш — история отдельная. Он не любит, как даус, рядиться.

— А даус — это кто?

— Ну, как бы тебе объяснить… Навроде петуха гамбургского, — оживился рассказчик, видя всеобщее внимание. — Чтоб висюльки блестящие, шнуры золочёные нацепить да по столице похаживать, бабам да барышням глаза мылить. Орденов нету, вот и барахлом обвешается. А у нашего командира орденов-то… — Матвей многозначительно замолчал, давая слушателям прочувствовать масштаб. — Одних Георгиев три штуки. Да и у нас, кресты да медали имеются.

Он наслаждался вниманием благодарной аудитории.

— Горцы его Шайтан-Иваном кличут. Такое прозвище дали. Шибко уважают, ну и опасаются, конечно. И турка про то ведает. Мы им в Армянской области хвост накрутили так, что навек запомнят пластунов. Тогда с нами и великий князь Павел в обороне отсиживался.

— Что, командовал, што ли? — не удержался кто-то.

— Куда там! — махнул рукой Матвей. — Командир наш всем распоряжался. Мы под утро двумя сотнями вдарили — турка, а их больше двух тысяч было, — как есть побежали.

— Врёшь! — раздался недоверчивый возглас.

— Хошь верь, хошь нет, — лишь пожал плечами Матвей, и в его глазах мелькнула хитрая искорка.

Капитан Коренев, мой переводчик, держался в тени. Он вёл себя скромно, жил и питался вместе с бойцами, не выпячиваясь. Я уговорил его поступить ко мне на службу, и после завершения миссии планировал оставить его в Константинополе — человек со знанием языков и местных нравов там был бы на вес золота. Мы часто беседовали вечерами, обсуждая предстоящие встречи с высокопоставленными персонами. Я много рассказывал и объяснял ему азы конспирации, методы вербовки и способы. Паша давал уроки ножевого и рукопашного боя. Семён буквально заболел ножевым боем. После того как Паша сказал ему, кто его обучил, Семён пристал ко мне как банный лист. Пришлось дать ему несколько уроков и одолжить для тренировки метательные ножи. Путешествие наше проходило в спокойной обстановке, мы втянулись в судовой ритм жизни.

К исходу четвёртой недели плавания, когда я поднялся на капитанский мостик, Дмитрий Львович встретил меня сдержанным, но чётким докладом.

— Пётр Алексеевич, на встречном курсе движется малый фрегат. Силуэт похож на французскую постройку. Под османским флагом, с дополнительными вымпелами египетского паши. На все наши манёвры уклонения отвечает чётким перехватом. Ваши приказания?

Я поднёс подзорную трубу. Солнце, висящее за кормой османа, било в глаза, но сквозь ослепительный блик уже угадывались очертания высоких мачт и длинных пушечных портов.

— Дмитрий Львович, что им от нас нужно? — спросил я, не отрываясь от трубы.

— Стандартная процедура, — голос капитана был сух и бесстрастен. — Потребуют лечь в дрейф, принять досмотровую команду. А затем объявят призом с контрабандой или без оной. Высадят призовую команду — и наш корабль сменит флаг.

— Иными словами, захват?

— Так точно, Пётр Алексеевич.

— А если мы откажемся принять досмотр?

— Тогда будет бой. И нас возьмут на абордаж. По такой погоде убежать мы не сможем.

— Какие у них силы? — коротко спросил я, наконец опуская трубу.

— Преимущество минимум двойное, — капитан щёлкнул крышкой хронометра. — Орудий у них от сорока пяти. Экипаж — под триста человек. Погода — почти штиль. Их парусность больше. Сражения не избежать.

— Марсовый доложил, — молодой голос мичмана врезался в паузу. — Осман поднял сигнал: «Убрать паруса, остановиться, приготовиться к досмотру».

Повисло молчание, в котором был слышен лишь скрип такелажа и далёкий крик чайки. Дмитрий Львович смотрел на меня, ожидая. В его взгляде не было ни страха, ни вызова — лишь холодная готовность исполнить любое принятое решение.

Я вновь посмотрел на приближающийся фрегат. На его палубе уже копошились тёмные точки, шло приготовление к бою.

— Экипажу приготовиться к бою. Вооружить всех. Принять досмотровую команду.

— Да, но… — не понял меня капитан.

— Выполнять, капитан.

— Есть, выполнять команду.

Капитан продублировал мою команду. Засвистели боцманские дудки, все забегали и подгоняемые боцманом и старшинами вооружённые стали собираться на палубе.

Взял рупор у старпома.

— Господа офицеры, старшины и матросы. Боя нам не миновать, так что будем захватывать османа. Осман будет брать нас на абордаж. Мы спокойно дадим закрепиться ему, пришвартоваться к нам и как только абордажные команды пойдут на штурм в действие вступают бойцы моей команды. Первая команда захватывает все палубы, вторая команда захватывает офицеров и пороховой склад. При малейшем сопротивлении уничтожать без жалости. Всё. На палубе минимум матросов. Поручик Самойлов ко мне. Капитан как происходит абордаж?

— Корабли сближаются, с помощью крючьев закрепляются борт в борт. Выбрасывается обычно две, три стрелы, абордажные трапы.

— Поручик, ты со своими бойцами по команде атакуешь с большей частью матросов обе палубы. Вторая команда во главе со мной по второй стреле атакует мостик. Капитан в моё распоряжение человек двадцать.

— Ваше высокопревосходительство, но это не возможно⁈ — воскликнул капитан.

— Всё возможно, Дмитрий Львович, если острожно. Как только османы атакуют, стреляете фальконетами по их скоплениям. Выполнять! — гаркнул я. — Сообщите османам, что принимать никого не будем. Пошли на х….

После некоторого замешательства старпом заметил. — Но такого сигнала нет, ваше высокопревосходительство⁈

— А вы найдите, Людвиг Михайлович, — весело сообщил я.

Меня стало захватывать предвкушение боя.

Не знаю, какой именно сигнал велел вывесить старпом, но османы отреагировали мгновенно. Их фрегат, развернувшись, плавно пошел на сближение, точно огромный хищник, подбирающийся к добыче. Я стянул поверх бешмета стёганый защитный жилет, проверил шпагу и пистолет за спиной, поправил дагу на поясе.

— Совсем новенький, — пробормотал старпом, не отрываясь от подзорной трубы. — Французские линии… Смотрите, две абордажные стрелы уже выкатывают к борту.

— Капитан, последнее напоминание всем: швартовке не противиться! Изображаем покорность!

Фрегат, могучий и высокобортный, сравнялся с нами, заняв положение «валёт». Горстка наших матросов, выставленная на палубе, стояла, опустив оружие, с безучастными лицами. На мостике офицеры замерли в молчаливой позе капитуляции. Видимо, такая неестественная покорность озадачила даже бывалых османских моряков. В наступившей тишине слышалось лишь плеск волн да скрип такелажа.

Первыми полетели крючья — пять тяжёлых железных «кошек» с лязгом и треском впились в наш борт, словно когти. Капитан невольно поморщился, будто от личной боли. С вражеской палубы донёсся победный рёв, и османы дружно принялись подтягивать «Борю» к своему высокому борту, возвышавшемуся над нашим на добрых полтора метра.

С грохотом, от которого содрогнулась палуба, на наш борт рухнули два массивных абордажных трапа — те самые стрелы, обитые железом и снабжённые смертоносными крюками. Первые османы, сверкая абордажными саблями, уже бежали по ним с дикими криками.

И в этот миг тишина взорвалась.

Наш корабль буквально выплюнул из всех люков, переходов и потайных уголков вооружённую до зубов лавину. Бойцы Самойлова, как тени, метнулись к ближайшему трапу. Двое первых рявкнули из коротких дробовиков, выметая картечью плотную группу нападающих. Их мгновенно сменили следующие — ещё два оглушительных залпа создали кровавый вакуум, и бойцы, как демоны, рванулись по окровавленным доскам на вражеский корабль.

Грохот наших фальконетов, выпаливших картечью в упор по скучившимся у борта османам, слился с общим адским гамом. То же самое творилось и на втором трапе: Савва, Паша, Олесь и Матвей очередью из дробовиков расчистили кровавый проход. Я рванулся за ними, ощущая под ногами зыбкие, скользкие доски. На том конце, в клубах дыма, мелькнула фигура в синем жилете и красной феске. Не сбавляя шага, я выхватил пистолет и, почти упираясь ему в грудь, спустил курок. Звук выстрела заглушил все остальные. Спрыгнув на вражескую палубу, я почувствовал под ногами твёрдость чужого корабля.

Воспользовавшись шоком и неразберихой, наши команды широким, яростным потоком разлились по корпусу фрегата. Всюду стоял несмолкаемый гул: звон клинков, глухие удары топоров по щитам и костям, редкие выстрелы, дикая ругань на непонятном языке, победные крики, предсмертные хрипы и тяжёлое дыхание сцепившихся в смертельной схватке людей. Воздух мгновенно наполнился едким запахом пороха, крови, ярости и страха.

Я рванул к мостику, но путь преградила плотная толпа османов — человек тридцать, — столпившаяся у трапа. Они, не ожидая такой наглости, суетливо заряжали пистолеты и короткие карабины, пытаясь построить импровизированную оборону. Мы не дали им ни секунды.

Мои бойцы, выскочив вперёд, почти в упор дали нестройный, но сокрушительный залп из всего, что было готово стрелять. Не дожидаясь, пока дым рассеется, мы врезались в эту смятенную массу.

И тут я ощутил свою ошибку на собственной шкуре. Простор для фехтования исчез. Теснота палубы, груды ящиков, толчея своих и чужих — всё это превращало мою прекрасную, длинную шпагу в беспомощную жердь. Каждый замах натыкался на переборку, запутывался в снастях или рисковал задеть своего. Пришлось забыть о широких ударах. Я работал клинком, как коротким кинжалом: быстрыми, колющими тычками в ближайшую цель — в горло, под мышку, в лицо. Рука быстро уставала от непривычных, скованных движений. В мозгу чётко стучала мысль: — Слишком длинная. На корабле нужен тесак или короткая сабля.

Я кинулся к трапу, намереваясь взбежать на мостик первым, но меня грубо оттеснил плечом Савва. За ним, как тень, метнулся Паша. Наверху грохнул выстрел из пистолета, почти сразу наложившись на более глухой выстрел дробовика. Я влетел на мост вслед за ними, сзади наступая на пятки Олесь, Аслан и Семён Коренев.

Прямо на меня, с перекошенным от ярости лицом, кинулся осман в чёрном офицерском мундире, занося саблю. Я навскидку выстрелил ему в грудь из пистолета и, не глядя на результат, закричал что-то вроде: «Бросай оружие! Сдавайся!» Рядом Семён орал те же слова, но на османском.

Несколько матросов у штурвала, увидев, как их офицер падает, тут же швырнули ятаганы и булавы, повалившись на колени и закрыв головы руками. Семён, действуя с медвежьей грубоватой решимостью, схватил за шиворот одного из уцелевших, сунул ему в руки рупор и, приставив к виску ствол, что-то орал на турецком. Паша пинком подтолкнул пленника к лееру. Тот, трясясь как в лихорадке, начал выкрикивать в рупор хриплые, отрывистые команды. Аслан же в это время со свирепым, невозмутимым видом добил раненого турка, пытавшегося поднять пистолет.

На мостике воцарилась тишина, нарушаемая тяжелым дыханием и приглушёнными стонами. Все, кто остался в живых, стояли на коленях, прикрыв головы. С палубы внизу тоже доносилось всё меньше криков и звона стали — схватка стихала, лишь на носу ещё слышались отдельные выстрелы и яростные вопли.

На мостик, запыхавшись, влетел мичман, его лицо было перепачкано пороховой копотью и кровью, но сияло восторгом. В правой руке он сжимал окровавленную абордажную саблю.

— Победа, ваше превосходительство, победа! — выдохнул он ликующе.

Я, наверное, выглядел не лучше — в поту, крови, с затуманенным от адреналина взглядом.

— Чего орёшь, я не глухой. И я — высокопревосходительство, мичман, — поправил я его тихим, но чётким голосом, ощущая, как отходит дрожь в руках.

— Что… не понял вас, — растерялся он.

— Ладно, — махнул я рукой. — Бегом наводить порядок на корабле. Отделить своих от пленных, раненых в сторону. Быстро!

Он, не отвечая, развернулся и стремительно скатился по трапу вниз.

— Савва! — крикнул я. — Бери людей и прочеши каюту капитана, все офицерские каюты! Всех, кто в чинах, — сюда!

Савва молча кивнул, собрал группу бойцов и исчез в проходе. Со мной остались Паша, Аслан и Семён, всё ещё державший за шиворот турка.

— Семён, да ослабь ты хватку, задушишь турку. Кто он?

— Старший помощник. Капитана… — Семён кивнул в сторону тела в чёрном мундире, — вы, кажется, застрелили.

Аслан тем временем согнал в угол троих дрожащих матросов сигнальщиков и методично, с каменным выражением лица, начал осматривать убитых, стаскивая с них оружие и обыскивая их на предмет ценностей.

Глава 2

Бой окончился так же внезапно, как и начался. Над палубой нового фрегата повисла неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, приглушёнными командами и плеском волн. Слабый ветерок, словно пытаясь очистить воздух, сносил к корме едкий, кисло-горький запах порохового дыма, свежей крови и других, невыразимых миазмов короткой, но яростной бойни.

Палуба представляла собой жуткое зрелище. Повсюду лежали тела. Некоторые, в последних судорогах, намертво вцепились друг в друга, образовав немые, скорбные скульптуры смерти. Бойцы Самойлова и наши матросы, с лицами, застывшими в масках усталости и озверения, сгоняли уцелевших османов в трюм, методично вытаскивая из-под шлюпок, из-за вентиляционных решёток и других укромных уголков тех, кто пытался спрятаться.

Ко мне, переступая через неподвижные тела, подошёл старший помощник Штангольд. Его лицо было в грязных подтёках, китель порван и испачкан кровавыми пятнами, а в глазах стояло нечто большее, чем просто усталость.

— Ваше высокопревосходительство, корабль взят под контроль. Потери наши… предварительно, не менее трети экипажа. Османы сопротивлялись отчаянно, даже после приказа сложить оружие. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону носовой части. — Около двух десятков забаррикадировались в носовых кубриках. Ваши люди… не стали вести переговоры. Забросали гранатами. Уничтожили всех. Без разбора. — Штангольд едва заметно поморщился, как будто почувствовал на языке горький привкус.

Я медленно повернулся к нему, чувствуя, как застывает на руках чужая кровь.

— Вижу, вас покоробили методы моих бойцов, Людвиг Михайлович?

— Они добивали раненых, Пётр Алексеевич, — тихо, но твёрдо сказал старпом. — Бой был окончен. Это было… излишне.

Мой голос прозвучал глухо и плоско, как удар тупым лезвием:

— Раненый враг с клинком в руке или с тлеющим фитилём у бочки с порохом — смертельно опасен. Таковы правила. Мои правила. Если враг не сдаётся — его уничтожают. Только так. Никак иначе.

— Но условия были приняты! Капитуляция! — в голосе Штангольда прорвалась сдерживаемая до этого горячность.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни злости, ни оправдания, лишь холодная, железная убеждённость.

— Это война, Людвиг Михайлович. Она только началась. Они напали. Мы ответили. А в ответе полумер не бывает. Это мой приказ. И это — закон выживания. Ваши сентенции о жестокости сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Отберите десяток пленных, пусть помогают своим раненым и очищают палубу.

— Слушаюсь, — старпом коротко кивнул, и в его поклоне читалась не столько покорность, сколько досада. Он развернулся и пошёл прочь.

Его место у трапа сразу же занял Савва. За ним, грубо подталкивая перед собой связанного человека в изорванном синем мундире, шагал Паша. Пленный, судя по всему офицер, пытался выпрямиться, но каждый шаг давался ему с болью. Правый глаз заплыл внушительным фингалом.

— Командир, тут одного «советничка» нашли, — доложил Савва, кивнув на пленного. — В капитанской каюте отсиживался.

Незнакомец, едва Паша вытолкнул его вперёд, заговорил с хриплой, но не сломленной гордостью:

— Как вы смеете так обращаться с офицером королевского флота Франции? Немедленно освободите меня! Это возмутительно!

Я медленно обвёл его взглядом — помятый, но дорогой мундир, холёные руки, гнев, пересиливающий страх.

— Кто его так… приласкал? — спросил я, глядя на синяк.

— Это Паша его уговаривал, — Савва осклабился.

— Только мы в каюту, а этот господинчик с криком и кинжалом — на меня. Ну, я и объяснил ему, что мы такие шутки не понимаем.

— Вы кто? И как вас угораздило оказаться на османском фрегате? — мой голос был спокоен и холоден.

Пленный попытался вытянуть голову из плеч, приняв вид оскорблённого достоинства.

— Капитан Жан-Филипп де Лижье. Советник по навигации и эксплуатации судна при капитане фрегата «Варна». Я обучал эту… команду. Корабль французской постройки, спущен на воду менее года назад. Мой контракт истекал через месяц. Это чистая формальность!

— «Варна»… Значит, этот корабль из эскадры египетского паши?

— Да, месье, — капитан де Лижье кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то помимо гнева — расчётливая надежда. Дипломатический иммунитет, казалось, уже рисовался в его воображении.

— Тогда какого чёрта вы кинулись с кинжалом на моих людей?

— Я… — Растерялся Лижье.

— Вы испугались зверского вида моих людей и решили умереть сражаясь, как настоящий офицер королевского флота. А мои люди, тёмные и далёкие от рыцарства, просто отобрали ваш кортик и избили вас по мужицки, без изящества и благородства. Верно?

Лижье, заподозрив издёвку в моих словах гордо молчал.

— Господин капитан, — спросил его Семён появившийся ниоткуда. — Вы помогали капитану и наверняка знали, что он нападает на нейтральное судно. Андреевский флаг говорит о нашей принадлежности к России, которая не находиться в состоянии войны с Османской империей. Однако вы нарушили международные правила и напали на нас. Вы как соучастник несёте полную ответственность за нападение.

— Не я, а капитан Варны отдал приказ.

— Посидите под арестом, потом разберёмся. Что там Семён?

— Палубу почти зачистили, отмывают от крови. Нашли судового доктора, он оказывает помощь своим раненым.

Появился Самойлов.

— Что там у тебя, Сергей, потери?

— Никак нет, командир. Двое раненых, несерьёзно. Наших убитых тридцать два матроса, раненых не знаю, но много.

— Ладно, ты повнимательней тут, Савва, Аслан, пошли раненых смотреть.

Мы спустились на палубу, где уже разворачивался импровизированный лазарет. Аслан принёс наши санитарные сумки. Решили не таскать людей — боцман сколотил из досок и ящиков несколько топчанов прямо под открытым небом. Воздух был густым от запахов крови и морской соли.

— Боцман, пару вёдер чистой забортной воды, да поживее!

Принялись за работу. Вскоре к нам присоединился и османский лекарь — маленький, испуганный человек с умными глазами. Увидев, что мы перевязываем и его матросов, он молча кивнул и, достав свой инструмент, принялся за тяжёлые раны. Наши двадцать три человека, едва справившись со своими, молча встали рядом, помогая турку… родилось странное, хрупкое перемирие отчаяния и профессионализма.

Тем временем команда и корабельный батюшка готовили погибших к вечному сну. Тела зашивали в парусину, к ногам привязывая ядро. Турки, угрюмые и покорные, делали то же самое для своих ста двадцати девяти павших. Кок и его помощники, отпущенные под присмотром, что-то варили для оставшихся в живых сотни с лишним пленных.

И в этот момент, когда казалось, что всё позади, с марса раздался пронзительный, леденящий душу крик:

— Паруса на горизонте! Пять вымпелов! Курс на нас!

Моё сердце на мгновение просто остановилось, а потом провалилось куда-то в штаны, сковывая ледяным страхом живот. Я не был единственным — на всех лицах, и наших, и пленных, застыло одно и то же выражение обречённого ужаса. Все взгляды, как один, впились в меня.

Собрав всю волю в кулак, я сделал лицо непроницаемой маской и поднялся на мостик «Варны». Поднес трубу к глазам. Да, пять чётких силуэтов на линии горизонта. Кто — Бог весть. Рядом, тяжело дыша, возник Штангольд, его лицо было пепельным.

— Готовить свободный борт к бою, Людвиг Михайлович. Всех, кто может держать оружие в строй.

Я взял рупор, и мой голос, хриплый, но не дрогнувший, прорезал мёртвую тишину, долетев до нашего «Бори»:

— Дмитрий Львович! К бою!

На обоих кораблях, едва опомнившихся после резни, вновь началась у порядочная суета подготовки к бою. Мы замерли в томительном, невыносимом ожидании, вцепившись в поручни, глядя, как пять точек на горизонте медленно, неумолимо превращаются в паруса.

— Наши!!! — вновь прорезался крик марсового, на этот раз с ликованием. — Андреевские вымпелы!

Я торопливо прильнул к подзорной трубе. В окуляр метались смутные тени, колыхались желанные флаги, но рассмотреть что-либо толком не удавалось. Внутри всё замерло: лишь одна мысль, одна молитва — «только бы не ошибся наблюдатель».

— Точно наши, — старший помощник выдохнул так, будто сбросил с плеч неподъёмную тяжесть. — Должно быть, капитан первого ранга Нахимов со своим отрядом. Пять вымпелов… Его флагман, «Двенадцать апостолов».

Я медленно выдохнул, ощущая, как ледяная рука, сжимавшая мне горло всё это время, наконец разжимает пальцы. Страх отступал, оставляя за собой пустоту и дрожь в коленях.

— Замечательно, — пробормотал я, и в голосе прозвучала горечь. — Встреть они нас чуть раньше — и всё могло сложиться иначе. Без этих потерь. Эх, это вечное «если бы»…. До точного выяснения бдительности не терять.

Полноценно помыться на судне было роскошью, не позволительной никому. Пресную воду берегли как зеницу ока, так что пришлось ограничиться скудным умыванием и мытьём рук до локтей. Судовое питание приелось вконец, особенно вездесущая, как проклятие, жёсткая солонина.

И когда бойцы, обыскав камбуз трофейного фрегата, откопали у его кока мешки с рисом, ворох специй, лук, морковь, а в холоднике — просоленную говядину с бараниной, в их глазах зажёгся немой, но красноречивый вопрос. «Эх, командир, счас бы настоящего плову…» — словно витал в воздухе.

Я решил пойти навстречу. Да и самому хотелось отвлечься — монотонная, почти медитативная готовка успокаивала нервы. Кок, турецкий повар, молча уступил место у плиты, наблюдая за моими действиями с профессиональным, недоверчивым интересом. Помогали Аслан и Паша.

— Ну его, командир, — пробурчал Паша, косясь на шеф-повара, — а то подсыпет ещё яду…

Получилось… терпимо. Не шедевр, но и не похлёбка.

«Есть можно», — подвёл я самокритичный итог.

Шеф-повар, сняв пробу, удовлетворённо кивнул. Надеюсь, оценка была беспристрастной. Хотя, судя по тому, с какой скоростью он опустошил свою миску, мнение его было искренним.

После еды накатила вселенская усталость — знакомая каждому тяжесть сытости, когда кровь отливает от головы, веки наливаются свинцом, а тело мгновенно забывает о недавнем напряжении. Сил сопротивляться не было. Я завалился спать в каюте капитана «Варны». По прикидкам старпома, при таком ветре отряду Нахимова идти до нас ещё часа два.

Я погрузился в объятия Морфея, как в тёплые морские волны.

Линейный корабль первого ранга, «Двенадцать Апостолов» величественно приближался к двум кораблям сцепленных в абордажной швартовке. Командир отряда первой дивизии Черноморского флота, капитан первого ранга Нахимов Павел Степанович, вглядывался в усиленную морскую подзорную трубу.

— Не пойму господа, кто там главный? — спросил Нахимов.

— На шлюпе Андреевский флаг, на фрегате турецкий, правда спущен на половину. Фрегат явно французской постройки. По виду очень свежий. — Ответил капитан корабля, капитан первого ранга Корнилов Владимир Алексеевич.

— Следов активного боя не видно. Что ж, гадать не будем, — Нахимов опустил трубу, и в уголке его глаза мелькнула усмешка. — До них рукой подать. Дайте знать на «Полтаву»: отбываю с визитом. Любопытно взглянуть на этот дуэт вблизи.

Яхта «Полтава» осторожно швартовалась к свободному борту «Борея». Командира отряда, Нахимова, встречал командир шлюпа.

— Здравия желаю, господин капитан первого ранга. Командир шлюпа «Борей», капитан-лейтенант Селиванов Дмитрий Львович.

Командир отряда первой дивизии капитан первого ранга Нахимов Павел Степанович. В приказе было указано, что на вашем шлюпе находится чрезвычайный посол генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, из свиты его императорского величества?

— Так точно, господин капитан первого ранга, он на «Варне», изволят почивать.

— Как почивать? Объяснитесь толком капитан, что тут у вас произошло?

— В десять с четвертью был атакован османским фрегатом «Варна». После попытки взять нас на абордаж, контратаковал силами экипажа, около полудня корабль был захвачен.

— Экипаж шлюпа захватил фрегат без единого орудийного выстрела? — Нахимов опешил после доклада Селиванова. — Невероятно! И каковы ваши потери?

— Двадцать восемь убито, двадцать четыре ранено, почти половина экипажа. У османов сто девятнадцать убито, тридцать пять ранено. Все офицеры, кроме старпома пали в бою.

— А почему посол… «почивает» на вражеском фрегате? — спросил он, с особой выразительностью выговаривая последнее слово.

— Так он и захватывал «Варну», господин капитан, — Селиванов сделал паузу, глядя прямо в глаза Нахимову. — После боя отобедал и удалился в капитанскую каюту отдохнуть.

Нахимов замер. Казалось, сама логика мироздания дала трещину.

— То есть, как… захватывал? — проговорил он, медленно растягивая слова. — Лично участвовал в абордаже?

— Так точно! Лично организовал и возглавил атаку, — в голосе Селиванова зазвучали неподдельное восхищение и ужас. — Особо отмечу его людей сопровождения. Шестнадцать человек. Оружие и снаряжение — невиданные. Действуют — выше всяких похвал.

Они пересекли зыбкий абордажный трап, ступив на окровавленную палубу фрегата. Воздух был густ от запаха железа, пороха. У одного борта лежали, перевязанные русские матросы. У другого, под присмотром часового, османские раненые.

— Почему османы на палубе? — резко спросил Нахимов у коренастого боцмана, распоряжавшегося работами.

— Так генерал приказал, ваше высокоблагородие, — боцман вытянулся. — В трюм, говорит, не спущать — душно, сыро. Без надобности, значит, болезных мучить не велел.

Нахимов молча кивнул, отпуская боцмана, и медленно пошел дальше, впитывая картину непривычного милосердия посреди войны. Поднявшись на мостик, он застал странную картину: двое пленных османов, сгорбившись, усердно драили дерево, смывая черные следы крови. На рундуке, как на троне, сидел молодой мужчина азиатской внешности. Пристегнутая к поясу абордажная сабля с изогнутым клинком казалась естественным продолжением его фигуры. Увидев офицеров, он поднялся легко и беззвучно, приложив ладонь к груди в почтительном жесте.

— Переводчик его превосходительства, Анвар Ислямов.

— И вы, господин переводчик, участвовали в схватке? — не скрывая удивления, спросил Нахимов.

— Сопровождать посла повсюду — моя обязанность, — еще раз слегка склонил голову Анвар, и в его темных глазах мелькнула холодная искра.

Нахимов перевел вопросительный взгляд на Селиванова.

— Все, — тихо подтвердил капитан-лейтенант, кивком обводя палубу, где едва успели убрать тела. — Каждый человек из его свиты. Даже денщик, черкес. Особенно денщик. Без них нам бы фрегат не взять. А уж сам посол… — капитан-лейтенант наклонился к Нахимову, понизив голос до шепота. — Сущий дьявол во плоти, ей-богу. Такого жестокого и яростного боя я отроду не видывал. Оторопь брала смотреть, как он резался с османами. Это мой первый бой, господин капитан, но говорю вам, как на духу. Люди посла… хладнокровные, умелые — словно рождены для боя, и безжалостные, как сама смерть. А сам граф… Он вовсе не такой, как ожидаешь от сановника. Доступный, говорит просто, шутит легко. Умен так, что мысли, кажется, наперед читает. А в глазах… то ли глубина, то ли бездна. Теперь и не знаю, как мне его воспринимать. После этой бойни… — Селиванов нервно сглотнул, понизив голос еще сильнее. — Он вышел на палубу, улыбался, шутил о турецком кофе… Будто и не было ничего. Как будто все это для него — привычное дело, убивать…

— Да, уж, Дмитрий Львович, удивили. Покажите что и как было.

Нахимов покачал головой и стал спускаться по трапу. Они прошли по неширокому проходу к каюте капитана. У входа сидел хмурый черкес.

— Доложи, братец, его сиятельству, капитан первого ранга Нахимов прибыл для встречи с ним.

Ещё раз настороженно осмотрев посетителей, Аслан осторожно открыл дверь каюты.

— Камандэр, тута наш капэтан пришёл, другой капэтан здароваться хочет.

Капитаны сдержанно улыбнулись на речь Аслана.

Я сидел в богато обставленной капитанской каюте, когда Аслан доложил о прибытии капитанов.

— Проходите господа!

В каюту вошли Селиванов и капитан первого ранга. Невысокий, чернявый в хорошо сидящем мундире с клюквой на укороченной морской сабле, Владимиром 4-й степени, Анной 3-й степени с мечами.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Командир отряда первой дивизии Черноморского флота, капитан первого ранга Нахимов, Павел Степанович. Прибыл для встречи и сопровождения в Константинополь. В последующем, согласно приказу, действовать в соответствии с вашими указаниями.

Я был одет в бешмет, по-домашнему.

— Здравствуйте, Павел Степанович. — протянул руку для пожатия. В связи со сложившимися обстоятельствами мне придётся следовать дальше на вашем корабле?

— Так точно ваше высокопревосходительство.

— Павел Степанович, на будущее, достаточно вашего сиятельства или Пётр Алексеевич, когда мы в малом кругу.

— Принял, ваше сиятельство. — Улыбнулся Нахимов.

— Что будет происходить дальше? — спросил я. — Фрегат останется за нами?

— Так точно, ваше сиятельство, военный трофей, приз. Оставим на фрегате призовую команду, шлюп пойдёт своим ходом. Оставим в сопровождения два фрегата и пойдём на Константинополь. — Чётко доложил Нахимов.

— Хорошо, Дмитрий Львович, постройте команду. Хочу попрощаться на всякий случай.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Отдал бойцам приказ готовиться к переезду и строго-настрого наказал этим барахольщикам ничего лишнего с захваченного фрегата не тащить. Только самое ценное. О, как же я был наивен! Они собрали два приличных тюка и с честнейшими глазами переволокли на «Борей».

Я переоделся в парадный мундир при всех регалиях и, когда мне доложили, что экипаж построен, вышел на палубу. Все впечатлились: и офицеры, и матросы, и даже пленные турки, наблюдавшие за построением со своего борта. Три Георгия, Владимир на шее с мечами…

— Смирно! — скомандовал Селиванов, отдавая мне рапорт.

Нахимов помимо воли косился на мои награды. Мои бойцы выстроились напротив. У каждого — Георгиевские кресты, медали «За храбрость», и не по одной. Даже Аслан — и тот с двумя медалями.

Обвёл взглядом застывший строй и произнёс короткую, но проникновенную речь. Пообещал лично доложить государю императору о героизме и самоотверженности экипажа шлюпа «Борей», а также ходатайствовать о представлении к наградам всего личного состава.

На том и расстались. Погрузились на яхту и отправились к флагману — «Двенадцати апостолам».

Глава 3

Мы перешли на флагман — «Двенадцать апостолов». Что и говорить, разница была как между слоном и моськой. Стодвадцатипушечный корабль первого ранга впечатлял своими исполинскими размерами и грозной мощью.

Поднялся по спущенному трапу. На палубе меня встречали построенные офицеры и дежурная караульная команда. Вперёд вышел подтянутый, с умными проницательными глазами командир.

— Ваше высокопревосходительство! Офицеры корабля «Двенадцать апостолов» для встречи построены. Командир, капитан первого ранга Владимир Алексеевич Корнилов!

— Здравствуйте, господа офицеры!

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Затем я прошёл вдоль безукоризненного строя. Командир Корнилов чётко представлял каждого: «Лейтенант такой-то… Мичман такой-то…». Я кивал, ловил на себе взгляды — любопытные, испытующие, исполненные глубокого уважения. Так, под размеренный стук сапог о дубовый настил, и состоялось моё знакомство с экипажем легендарного флагмана.

Вечерний ужин Корнилов решил сделать праздничным — в честь победы шлюпа «Борей» над османским фрегатом «Варна». Весть о вчерашнем бое мигом разлетелась по всему отряду. В знак признания заслуг экипажа «Борея» все корабли дали холостой залп, грохот которого еще отдавался в ушах, когда наш отряд — три корабля и яхта — неторопливо продолжил путь к Константинополю. Два фрегата остались в охранении и сопровождении и должны были присоединиться позже.

В кают-компании флагмана царила приподнятая, шумная суета. Когда вестовой пригласил меня, доложив, что господа офицеры ожидают, я застал картину полного единодушия: лица сияли, в воздухе витал запах хорошего табака, кофе и предвкушения торжества.

— Господа офицеры! — скомандовал Нахимов.

Все разом встали, повернувшись ко мне. Внезапно наступила почтительная тишина.

— Добрый вечер, господа, — начал я. — Этот замечательный вечер дает прекрасный повод для исполнения важного поручения, доверенного мне Государем. Павел Степанович!

Нахимов, собранный и прямой, сделал шаг вперед. Я принял положение «смирно» и, развернув диплом с императорской печатью, начал читать четким, торжественным голосом, заглушавшим мерный скрип корабельных наборов:

Именной указ

Его Императорского Величества

Самодержца Всероссийского

№ 142

г. Санкт-Петербург

«3» июня 1845 года

На основании представления Главного морского штаба и в воздаяние отлично-усердной службы и особых трудов по командованию вверенными кораблями и формированием флотских экипажей, —

ПОВЕЛЕВАЮ:

1. Капитану 1-го ранга Павлу Степановичу Нахимову, служащему в 41-м флотском экипаже, за отличие по службе, произведен быть в Контр-адмиралы, с назначением командиром 1-й бригады 1-й флотской дивизии Черноморского флота.

2. Указ сей объявить по Морскому ведомству и внести в послужной список упомянутого адмирала.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ I'.

В кают-компании на миг воцарилась полная тишина, которую тут же взорвал гул восторженных голосов. Я закрыл указ и, сделав шаг к Нахимову, протянул ему диплом.

— Примите поздравления, господин контр-адмирал!

Павел Степанович, обычно такой сдержанный и суровый, на мгновение растерялся. На его смуглом, обветренном лице читались и смущение, и гордость, и детская радость от столь неожиданного известия среди моря. Он взял диплом твердой рукой.

— Служу трону и Отечеству! — прогремел его голос, и в нем звучала сталь.

— Что же, Павел Степанович, надеюсь, вы позаботились об адмиральских эполетах? — спросил я с легкой улыбкой.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — честно признался он. — Не ожидал получить высочайшую милость в такой обстановке.

— Что ж вы так, дорогой Павел Степанович, — покачал я головой. Я взял у стоящего рядом Паши небольшую коробку, открыл ее и достал пару новеньких, тяжелых контр-адмиральских эполет с черным орлом. — Примите от меня, в подарок. На добрую память об этом дне.

— Благодарю вас, ваше сиятельство… — пробормотал Нахимов, и я видел, как у него на мгновение блеснули глаза. Он взял эполеты, и его пальцы сжимали их так, будто это были самые ценные трофеи.

— А теперь, господа! — обвел я взглядом сияющие лица офицеров. — Полагаю, честь нового контр-адмирала и доблесть экипажа «Борея» требуют достойного празднования! За русский флот!

Грохот дружного «Ура!» сотряс стены кают-компании, возвещая о начале долгого и заслуженного праздника.

Ужин в кают-компании проходил на удивление душевно. Звенели бокалы, звучали привычные здравницы и тосты с пожеланиями. Атмосфера была по-праздничному тёплой, но, как водится среди господ офицеров, вскоре захотелось чего-то большего, чем просто разговоры. Лейтенант Яковлев принёс изящную испанскую гитару и, к всеобщему одобрению, начал исполнять модные парижские романсы. А после, сдавленным, слащавым тенорком, затянул что-то жалостливое на русском — про разбитые сердца и увядшие розы. Даже слов запомнить не удалось.

Видимо, всё, что я думал об этом «творчестве», столь откровенно отобразилось на моём лице, что не осталось незамеченным.

— Ваше сиятельство, что-то не так? — спросил Корнилов, поймав мой взгляд. Его глаза, ещё секунду назад подёрнутые дымкой винного уюта, стали внимательными и острыми.

Терпение лопнуло. Горячий порыв, сдобренный выпитым вином и давней, глухой досадой, вырвался наружу.

— Всё не так, господа офицеры. Всё. Я всегда думал о вас как об особой касте. Завидовал, не скрою. Элита империи, морские волки бороздящие моря и океаны. А вы… — я махнул рукой в сторону смущённо замершего Яковлева, — вы исполняете какие-то девичьи вздохи. Да ещё на французском! Что я должен думать? Что передо мной собрание жеманных кавалеров, случайно облачённых в форму офицеров флота?

Воздух в кают-компании сгустился и похолодел. Лица присутствующих потемнели. В их напряжённой тишине, в сжатых челюстях и вспыхнувших глазах читалось одно: окажись я не в моих чинах, вызов был бы неминуем. Почуяв, что перегнул палку, я сдал обороты, смягчив тон.

— Не обижайтесь, господа. Речь не о личном. Просто накатила унылая горечь — будто разбиваются последние иллюзии отрока. Если уж и петь о грусти, то пусть она будет настоящей. Мужской. С ветром, солью на губах и пенным гребнем за кормой.

В наступившей тишине прозвучал чёткий, обиженный голос:

— Может, вы продемонстрируете нам эту «настоящую» грусть, ваше сиятельство? — Лейтенант Яковлев, бледный от сдержанного гнева, смотрел на меня с немым вызовом, протягивая гитару.

Я медленно поднялся.

— Лейтенант, вы просто не понимаете, с кем связались.

Инструмент оказался в моих руках непривычно лёгким, почти игрушечным. Век не держал в руках инструмент. Прошёлся большим пальцем по струнам, почувствовал их отзывчивую дрожь. Поправил колки на слух, будто вспоминая давно утраченный навык. И выдал короткий, перехватывающий дух перебор — не плаксивый, а плотный, ритмичный, как удар сердца перед боем.

— Для славных офицеров императорского флота, — сказал я тихо, и голос, к моему удивлению, не дрогнул.

Краткий, лаконичный проигрыш врезался в тишину, расчистив для неё место.

'Споёмте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдём в предрассветный туман…'

Голос сорвался с места не песней, а разговором. Тяжёлым, честным, лишённым всякой слащавости. Он не пел о несчастной любви — он говорил о долге, о прощании, которое крепче любой клятвы.

'Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море.

И ранней порой

Мелькнёт за кормой

Знакомый платок голубой…'

Я не видел их лиц, глядя поверх голов в одну точку, но чувствовал, как меняется воздух. Исчезла натянутость, обида, позёрство. Каждое слово, каждая нота падали не в уши, а прямо в душу, будили что-то сокровенное, что хранилось за формой, чинами и бравадой. Песня стала не исполнением, а исповедью. Общей для всех в этой комнате.

«…На рейде большом легла тишина…»

Последний аккорд прозвучал и растворился в гробовой тишине. Я опустил гитару. В кают-компании стоял такой звонкий, абсолютный покой, что был слышен треск фитиля в лампе да далёкий скрип корабельных снастей.

Первым пришёл в себя Корнилов. Он медленно, будто сквозь сон, произнёс:

— Господа… это не песня. Это… просто чудо.

И тишину разорвало. Взрыв. Кают-компания взревела единым, восторженным криком. Стол загудел, все кричали, не слыша друг друга, пытаясь перекричать собственные эмоции.

— К ПОРЯДКУ, ГОСПОДА! — раскатистый, как выстрел орудия, голос Нахимова врезался в этот гамм.

Все смолкли, будто окаченные ледяной водой. Нахимов, обвёл взглядом притихшее собрание, а затем устремил его на меня. Я сидел спокойно, с едва заметной улыбкой в уголках губ, наблюдая за бурей, которую посеял.

— Признаться, ваше сиятельство, — начал Нахимов, и его обычно громкий голос теперь звучал сдержанно и глубоко, — ничего подобного не слышал. Это… она про нас. Настоящая. Браво. Никак не ожидал.

Он сделал паузу, дав оценке прочно лечь в сознание каждого, и добавил, обращаясь уже ко всем, но глядя по-прежнему на меня:

— А вы, господа, облеките свои восторги в форму, достойную офицеров. Не галдеть и не орать, как гардемарины перед воскресным увольнением.

И вновь воцарилась тишина — но уже иная. Не натянутая, а сосредоточенная, полная невысказанного уважения и того самого, «настоящего» чувства, которое только что родилось в стенах этой душной кают-компании под старыми дубовыми панелями.

— Ваше сиятельство, исполните что-нибудь ещё, такое же, настоящее. — Попросил Яковлев. — Просим, ваше сиятельство. — Раздались голоса.

— Паша, кликни Савву и Эркена.

Мои бойцы не чинясь сели рядом со мной.

— Песня Конь, — объявил я. Далее последовала Эх, дороги, и закончили Катюшей. После я извинился и сославшись на усталость, ушёл к себе в каюту.

Праздник окончательно выдохся, и, обменявшись сдержанными поклонами, офицеры разошлись по каютам. В опустевшей кают-компании пахло табаком, вином и звяканьем посуды убираемой матросами из обслуги.

В скромной, но образцово аккуратной каюте капитана первого ранга Владимира Корнилова светилась всего одна лампа под зелёным абажуром, отбрасывая на стол круглый островок света. За ним, в креслах, сидели Корнилов и Павел Нахимов. В проёме открытого иллюминатора слышалось тёмное дыхание ночного моря.

Нахимов, отхлебнув из стакана холодного чая, с тяжёлым стуком поставил его на подстаканник.

— Что думаешь, Владимир Алексеевич? — спросил он, глядя на собеседника.

Корнилов отвёл взгляд к иллюминатору, в черноту ночи, и на его губах появилась лёгкая, почти игривая улыбка.

— Думаю, что плавание обещает быть весьма… занимательным, ваше превосходительство. Никогда прежде не доводилось общаться с таким посланцем короны. Он словно из другого теста слеплен. Собрать всех возможных Георгиев в его чине это…. А их, как известно, за красивые глаза не дают. Вопрос — чего теперь ждать от его сиятельства впредь? Ох, не прост генерал. Совершенно не вписывается в представление о дипломате. Правда ли, Павел Степанович, та история с фрегатом? Будто бы он самолично водил людей на абордаж?

Нахимов тяжело вздохнул, и его лицо в полумраке стало похоже на высеченное из моренного дуба.

— Самая что ни на есть правда. Я говорил с командиром «Борея». Тот до сих пор под впечатлением, будто видел призрака или духа бури. Говорит, атаковали он не по уставу — стремительно, с яростью и решительностью на которую не каждый способен. И жестокость была… не звериная, нет. Холодная, точная, хорошо просчитанная. Старпом «Борея», который был в самой гуще, уверяет: османы не просто проиграли — они были сломлены морально. А уж что в кубриках болтают… — Нахимов махнул рукой, — Там его и «чёрным капитаном», и «морским дьяволом» кличут. Боятся. Но боятся с таким странным почтением, которое к обычному начальству не испытывают. Его людей — тех, что всегда при нём, — побаиваются даже наши заслуженные боцмана. Говорят, взгляд у них какой-то звериный, пугающий.

Корнилов задумчиво покрутил в пальцах недокуренную папиросу.

— Интересный попутчик нам достался, Павел Степанович. Очень интересный. С одной стороны — блестящий генерал из свиты его величества, с другой — словно вышедший из древней саги кондотьер. Кто же он на самом деле?

— Узнаем, — коротко и твёрдо ответил Нахимов, вставая. — Узнаем в деле. Спокойной ночи, Владимир Алексеевич.

— Спокойной ночи, ваше превосходительство.

Нахимов вышел, оставив Корнилова наедине с его мыслями и шепотом волн за бортом. Командир долго смотрел в ночь, и в глазах его горел не просто интерес, а трезвый, профессиональный расчёт человека, который понимает: на его корабле появилась новая, непредсказуемая и очень мощная сила.

Глава 4

Подполковник Дэниэл Флетчер наконец-то дождался своего сменщика. Им оказался майор Герберт Стоун — молодой, амбициозный и, как сразу стало ясно, полный решимости переделать всё на свой лад. Флетчер слушал его с подчёркнутым, почти карикатурным вниманием, изредка кивая или вставляя короткие, ничего не значащие реплики. Он быстро понял, что Стоуну его мнение и опыт совершенно неинтересны — тому нужна была лишь формальная передача дел, да и то из вежливости. Тогда Флетчер окончательно замолк, отстранившись, и лишь наблюдал за новоприбывшим взглядом усталого человека, для которого всё это уже в прошлом. Главное он уже добился — отставки, сославшись на тяжёлую, дающую о себе знать контузию. О возвращении в Англию он не думал, сняв дом в другом, тихом квартале. От старого же жилища, того самого, что он когда-то сдал Шайтан Ивану, его теперь буквально воротило. Ирония судьбы заключалась в том, что ничего не подозревавший Стоун как раз и поселился в тех проклятых стенах.

В душе Флетчер лелеял слабую надежду, что его личный демон застрял далеко в Петербурге и пока не представляет угрозы. Но страх, глубокий и тёмный, уже навсегда поселился в нём, в самой подкорке сознания, и тихо точил изнутри.

— Герберт, вам необходимо, чтобы посол представил вас Мехмед Саид-паше, — всё же нарушил молчание Флетчер, чувствуя какую-то странную ответственность даже перед этим самоуверенным юнцом. — Да, формально он сейчас не великий визирь. Но это ровным счётом ничего не значит. Без одобрения этого человека в Османской империи не происходит ровным счётом ничего. Султан Абдул-Меджид согласует с ним каждый свой шаг. Все эти реформы, что затеял дворец, на самом деле проводятся рукой Мехмед Саид-паши.

— Дэниэл, неужели мне придётся согласовывать каждый свой шаг с этим османом? — самонадеянно усмехнулся Стоун, и в его тоне сквозила непрошибаемая уверенность в собственном превосходстве.

— Самонадеянный болван, — с горькой досадой мелькнуло в голове у Флетчера. — Ладно. Теперь это твоя головная боль. Тебе и отвечать.

Он молча поправил воротник плаща, кивком попрощался и вышел на улицу, где его ждал извозчик. Прочь от этого дома, прочь от прошлого и от наивности, которая может стоить слишком дорого.

Во время нашего перехода в Константинополь я пригласил в свою каюту Нахимова и Корнилова. Дверь закрылась, остался лишь стук волн о борт да скрип корабельного набора.

— Господа, — начал я, понизив голос. — То, что вы услышите, имеет высочайшую степень секретности. Никаких записей, никаких намёков даже в доверительной беседе. От этого зависит судьба флота и, возможно, всей России.

Они оба выпрямились, лица стали сосредоточенными. Павел Степанович пристально смотрел на меня, а Владимир Алексеевич, кажется, уже начал просчитывать возможные сценарии.

— По нашим достовернейшим сведениям, Англия не просто настраивает Европу против нас — она сколачивает военную коалицию. Цель — силовое решение восточного вопроса. Столкновение неизбежно.

Я сделал паузу, дав им впитать сказанное. Нахимов тяжело вздохнул, Корнилов стиснул челюсть.

— Первый выстрел, вероятно, сделает Османская империя, под прикрытием и на деньги британцев. А затем в дело вступят «союзники». Главный театр — Чёрное море. Их цель — Крым и Кавказ. А жемчужина в этой короне, — я сделал ударение на этом. — Севастополь. Уничтожение нашей базы, господство в акватории, выдавливание России с Чёрного моря и с Кавказа. Вот их план в двух словах.

В каюте повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом такелажа.

— Сроки туманны, но факт грядущей войны для меня неоспорим. И я хочу, чтобы вы, как никто другой знающие Севастополь и флот, уже сейчас начали работу над этим вопросом. Подумайте: вероятные места высадки десанта? Как усилить не только морскую, но и, что критично, сухопутную оборону города? Береговые батареи, фортификация, мобильные резервы… Павел Степанович, подумайте о создании частей морской пехоты в более развёрнутом виде, их обучение и вооружение с причислением их к флоту. Части береговой охраны.

Нахимов, ответил сразу:

— Ваше сиятельство, понимаю важность, но у нас с Владимиром Алексеевичем нет полномочий на такие приготовления. Командующий флотом, губернатор…

— Полномочия будут, — перебил я твёрдо. — Соответствующие предписания направят и командующему, и губернатору. Но ждать бумаги — значит потерять драгоценное время. Начинайте думать, обсуждать и составлять планы сейчас, неофициально. Чтобы когда приказ придёт, у вас уже были готовые расчёты, а не пустая суета. Чтобы не пришлось, как у нас водится, действовать, «когда гром грянет».

Я увидел в их глазах понимание и осознание сказанного мною. Огонь тревоги сменился решимостью. Корнилов уже мысленно чертил карты, а Нахимов, кажется, видел перед собой знакомые бухты и высоты, которые нужно было превратить в неприступную крепость.

— Мы поняли, — тихо, но чётко сказал Владимир Алексеевич. Павел Степанович лишь молча, по-военному, кивнул. Разговор был окончен. Теперь начиналась их война — война против времени и будущей угрозы.

Когда они вышли, в каюте воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом набора и такелажа. Я остался наедине со своими мыслями и папкой, перетянутой шнуром, — инструкциями и рекомендациями, данными мне графом Васильевым.

Чем глубже я вчитывался в его убористый почерк, тем сильнее сжимался холодный ком в груди. Со страниц на меня глядела пугающая картина. Я начал понимать поистине дьявольскую сложность константинопольских хитросплетений — каждое слово при дворе султана имело тройное дно, каждый визит был частью чужой игры. С горьким укором я осознал, насколько легкомысленно и поверхностно отнесся к этому поручению. Тогда, в Петербурге, оно казалось почти почётной миссией. Теперь же я видел минное поле, на которое мне предстояло ступить.

Отступать было поздно. Значит, только вперёд.

Меня ждал Константинополь — сердце дряхлеющей, больной, но всё ещё опасной Османской империи. Молодой султан Абдул-Меджид I, нетерпеливый и полный надежд, отчаянно пытался вдохнуть в неё новую жизнь. Его реформы, Танзимат, были смелой попыткой влить свежую кровь в одряхлевшее тело. И — что было самым тревожным — кое-что у него получалось. Полностью доверившись европейским державам, он на их кредиты и с помощью их советников перевооружал и обучал армию, пытался реформировать финансы. Но каждое его действие натыкалось на глухое, яростное сопротивление собственной военной касты и аристократии, видевших в изменениях угрозу своей власти.

Империя трещала по швам. Вот и египетский паша Мухаммед Али, при открытой поддержке Франции, практически откололся, пытаясь создать собственную державу. Его сын, Ибрагим-паша, — надо признать, талантливый полководец, — нанёс турецким войскам в Сирии и Палестине ряд сокрушительных поражений. Это и всколыхнуло Лондон. Англия, встревоженная стремительными победами Ибрагима и растущим французским влиянием, теперь спешно собирала коалицию уже для помощи султану. А тут ещё капудан-паша, командующий флотом, перешёл со своими кораблями на сторону мятежного Египта, оставив султана практически беззащитным на море.

Я отложил бумаги. За окном каюты темнело небо над Средиземным морем. В этом клубке противоречий — где союзник сегодняшнего дня становился завтрашним противником, а враг оказывался нашим временным попутчиком, — мне и предстояло действовать. Я потуже затянул шнур на папке. Впереди были чад благовоний, блеск позолоты и смертельный холод большой политики Османской империи.

Константинополь встретил нас без лишнего шума. На причале, в тени пыльных складов, меня дожидался временный поверенный в делах, статский советник Любавин — тот самый нерешительный и осторожный чиновник, о котором предупреждал граф Васильев.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. С благополучным прибытием, — произнёс он, подобравшись. — Статский советник Любавин. Вынужден временно исполнять обязанности поверенного. Резиденция к вашим услугам… — Он запнулся, увидев выстраивающийся на набережной отряд. — Простите, весь этот… эскорт при вас?

— Весь, Илья Александрович. Есть затруднения?

— О, нет-нет! Просто наши помещения, они весьма скромны… Всем разместиться будет непросто.

— Найдите что-нибудь поблизости. Просторное.

— Так точно, ваше сиятельство! Есть одна мысль, — лицо Любавина озарилось внезапной догадкой.

Вскоре наш маленький караван — четыре телеги, добытые стараниями Семёна, — заскрипел по раскалённым булыжникам константинопольских улиц. Воздух был густым и обжигающим.

Старая резиденция и правда была очень скромной. Но уже через полчаса, благодаря усилиям Коренева, мы обосновались в просторной двухэтажной усадьбе с внутренним двором и, о чудо, бассейном. Цену назвали баснословную, но спорить не стал: захваченные на фрегате деньги позволяли, а близость к дворцу Топкапы сулила выгоды. Близость конечно относительная, но всё равно не другой берег Босфора.

Смыв дорожную пыль в живительной прохладе бассейна, я удалился, предоставив его бойцам. Вскоре оттуда понеслись взрывы смеха и плеск — взрослые бойцы резвились как мальчишки, пока грозный окрик поручика Самойлова не восстановил порядок.

Любавин, прибывший вместе с нами, осматривал наше жилище с откровенной, почти болезненной завистью.

— Посольству назначено весьма скромное содержание, — вздохнул он. — О таких апартаментах нам и мечтать не приходится. Надеюсь, дня через два получится пробиться к султану на аудиенцию, но ручаться ни за что нельзя. Восток, ваше сиятельство, дело тонкое: здесь время течёт иначе, и спешка лишь вредит.

Я посмотрел на Любавина, покрасневшего и страдающего от непривычного зноя, и счёл неудобным утомлять его сегодня дальнейшими разговорами. Все вопросы можно отложить до завтра — новый день принесёт новые мысли.

Глава 5

Султан принял меня через день. Дворец Топкапы ослеплял своим великолепием, но аудиенция происходила не в парадном тронном зале, а в малом. Он был выдержан в европейском стиле: позолота, инкрустация, тяжёлые драпировки. В центре, на богато украшенном троне, восседал повелитель.

Он был молод, в военном мундире с орденской лентой через плечо. Его лицо с умными миндалевидными глазами не выражало привычной султанской грозности. Скорее, в нём читался облик просвещённого реформатора, чей взгляд устремлён строго на Запад.

Сделав десять шагов, я остановился и склонился в придворном поклоне:

— Ас-саляму алейкум ва рахматуллахи ва баракатух.

— Ва алейкум ас-салям ва рахматуллахи ва баракатух, — ответил султан, и на его губах дрогнула лёгкая, одобрительная улыбка.

Два сановника, стоявшие по сторонам трона, почтительно склонили головы.

Семён-Анвар, которого я для такого случая облачил в подобающее платье, с низким поклоном и неожиданным для меня изяществом передал мои верительные грамоты одному из вельмож. Казалось, он занимался этим всю жизнь.

— Его императорское величество, — начал я, а Анвар тут же переводил мои слова тихим, плавным голосом, — вверил мне посольскую службу при вашем высоком дворе. В эту трудную для вас пору, в знак доброй воли, к берегам вашим направлена эскадра для помощи в усмирении мятежа. Она ожидает распоряжений вашего величества.

— Вы владеете английским? — вопрос султана, заданный на английском, с чистым произношением, прозвучал как вызов.

" Интересный ход", — мелькнуло у меня. — Да, ваше величество. Моих скромных познаний хватит, чтобы поддержать диалог.

— Прекрасно, — он кивнул, словно ставя точку. — Господин…?

— Генерал-лейтенант, граф Иванов-Васильев.

— Ваша грудь рассказывает целую историю. Белый крест — за боевые отличия? У вас два таких?

— Он хорошо осведомлён, — отметил я про себя. — Три, ваше величество, — и легким движением открыл взгляду султана Георгия на шашке.

— А этот наряд похож на горский, Кавказ? — в его голосе зазвучала неподдельная любознательность.

— Я приписан к Кавказскому казачьему войску.

— Неужели вы казак? — его удивление казалось искренним.

— Нет, служил среди них, ваше величество.

— И где вам довелось проявить свою доблесть? — спросил он, и я понял, что вопрос ведёт в опасную зону.

— Что ж, правда — лучшая дипломатия в данной ситуации, — решил я.

— Война с непокорными горцами, усмирение бунтов… и отражение набегов, исходивших с территории вашей империи, ваше величество.

Эффект был как от холодной воды. Лёгкая учтивость испарилась с лица султана. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось: — Как вы можете говорить это прямо здесь и сейчас?

— И… каков был итог? — выдавил он после паузы.

Я коснулся креста.

— Этот «Георгий» — за дело в Армянской области. Мои четыре сотни рассеяли двухтысячный отряд. — Я сделал важное добавление, глядя ему прямо в глаза: — Это были не ваши регулярные войска, ваше величество, а скопище башибузуков и мародёров.

Тишина затянулась. Султан больше не смотрел на меня с растерянностью — в его миндалевидных глазах зажёгся холодный, аналитический блеск. Он собирал пазл из моих слов, и картина ему, похоже, не нравилась.

— Итак, «Борей» — ваш корабль? — его вопрос прозвучал неожиданно, вскрывая новую тему.

— Интересно, куда он клонит, — промелькнуло у меня.

— Совершенно верно, ваше величество.

— И фрегат «Варна» — ваша добыча. — Он произнёс это без эмоций, как констатацию. — Пленные в ужасе лепечут о «дьяволе с русского шлюпа». Как вам это удалось? По всем законам моря вы должны были быть захвачены?

Я позволил себе скептически хмыкнуть.

— Ваше величество, проигравшие всегда сочиняют небылицы о непобедимом враге. Это дешёвый способ спасти честь. Реальность прозаичнее: они пошли на абордаж, мы — ответили. И оказались сильнее.

— Поразительно, — сказал султан, и в этом слове звучал не восторг.

— Для русского моряка — норма. — Я вложил в голос твердость. — Первый император, Пётр Великий, завещал нам в уставе: корабли не сдавать. Биться до конца. Последний наш вымпел, рядом с Андреевским флагом, может быть только одним: «Погибаю, но не сдаюсь». Мы неукоснительно следуем ему, ваше величество.

После недолгой, но тягостной паузы, нарушаемой лишь шелестом занавесок от ветра с Босфора, я ответил, тщательно подбирая слова и сохраняя почтительный, но непреклонный тон:

— Ваше величество, моему государю угодно было дать мне ясные инструкции. Я направлен сюда, чтобы оказать вам всемерную поддержку. Однако о прямом подчинении кому бы то ни было, даже столь достойному адмиралу, речи быть не может. Максимум, на что я уполномочен, — это согласование и координация совместных действий. Кроме того, в случае непреодолимых обстоятельств я обязан прервать миссию и вернуться. Умоляю ваше величество принять этот факт во внимание. Что же до дел военных, я немедленно распоряжусь, чтобы командир моего отряда прибыл в штаб адмирала Нейпира для выработки общего плана.

Султан выслушал молча, и его лицо, обычно скрытое под маской восточного спокойствия, на мгновение выдало искру раздражения. Он медленно отпил из изящной, фарфоровой чашки и, поставив её со лёгким стуком, произнёс:

— Будем откровенны, граф. По сути, мы с вами — враги. Так какую же цель преследует ваш повелитель, направляя мне помощь? Милость? Или это камень, завёрнутый в шёлк?

В его голосе звучала не просто подозрительность, а неопытность человека, не знающего истинную ценность политическим жестам. Я слегка склонил голову.

— Ваше величество, я всегда полагал, что благородный враг заслуживает большего уважения, чем лицемерный и подлый друг. Да, между нами есть разногласия, но мы — не враги по природе. Нас ими делают обстоятельства и… те самые «добрые друзья», которые никогда не допустят, чтобы мы стали добрыми партнёрами. Им не нужны выгоды взаимной торговли, ни любые другие мирные инициативы. Возможно, именно в этом и состоит моя истинная миссия — напомнить об этом, ваше величество.

Султан пристально смотрел на меня как будто пытался разглядеть то, что дало бы правдивый ответ на его невысказанный вопрос. Он кивнул, давая понять об окончании аудиенции.

Пожилой с обильной сединой в бороде был никто иной как Мехмет Саид паша. Та глыба, которая стояла за спиной султана. Официально он ушёл с поста великого визиря, но ничего в Османской империи не происходило без его ведома. Молодой султан всецело доверял его мудрости и прозорливости. Вторым сановником был Мехмет Эмин Рауф паша. Нынешний великий визир Османской империи.

— Что вы думаете о русском после? — спросил султан у своих сановников.

— Бесспорно, воин, и воин отменный, — первым отозвался великий визирь. — Мне подробно докладывали о бое их шлюпа с фрегатом «Варна». Капитана «Варны» все считали опытным и отважным, но посол лично участвовал в абордаже и сразил его. Это многое говорит о его характере.

— Он также тонкий дипломат, — добавил Мехмет Саид паша. — Все послы, бывшие при вашем дворе, великий, — сущие младенцы в сравнении с ним. С графом следует быть особенно осмотрительным. Я приглашу его к себе и попытаюсь вызвать на откровенность. Осложнения с Россией нам сейчас совершенно ни к чему.

— Помощь русского императора необходимо принять с благодарностью, — напомнил Эмин Рауф-паша, и в его голосе прозвучала тревожная нота. — Сирийский паша и войска Леванта вновь отступили. Ибрагим-паша захватил Дамаск, Акру и множество мелких городов. У нас почти не осталось флота, поставки зерна из Александрии прекратились.

Тяжёлое положение империи постоянно тревожило султана, и лишнее напоминание вызвало в нём глухое раздражение.

— Я помню об этом, Эмин Рауф-паша, — сухо ответил султан. — Нам нужна любая помощь. Адмирал Нейпир продолжает выжидать, прекрасно понимая, что Ибрагим-паша скоро дойдёт до самого Константинополя.

— Послезавтра в усадьбе, выделенной адмиралу Нейпиру, состоится военный совет, который определит план действий коалиции. Мы будем присутствовать, о великий.

Однако военный совет собрался не в усадьбе адмирала, а во дворце султана. Зал наполнила внушительная толпа военных: самые многочисленные группы — англичане, австрийцы и французы; небольшая кучка пруссаков; и мы с Нахимовым и Корниловым.

Адмирал Нейпир с подобающим пафосом объявил о начале совета и минут десять важно излагал обстановку, в деталях известную каждому. Закончив вступление, он резюмировал:

— Господа, необходимо выработать единый план действий коалиции и покончить с этим мятежом. Я разработал такой план и сейчас изложу его основные пункты.

План оказался простой, классической схемой: жёсткая оборона для изматывания противника с последующим решительным контрударом. Зал слушал в молчании, прерываемом лишь сдержанным перешёптыванием.

Адмирал что–то говорил, а я погрузился в размышления глядя на карту.

— А что нам скажет посланник моего брата Российского императора? Как нам стало известно, генерала славного своими победами над нашими подданными, — спросил султан не скрывая своего сарказма. Все в зале смолкли и уставились на меня.

— Вас интересует мое мнение по поводу плана адмирала Нейпира?

— Да, генерал, выскажите своё экспертное мнение, — усмехнулся адмирал. Лучше бы он этого не делал.

— Прошу прощения за прямоту, но мы здесь люди военные, и потому надеюсь, вы сможете принять моё мнение таким, каково оно есть. План, предложенный адмиралом, — полная несостоятельность, проще сказать, дерьмо. О его способностях флотоводца судить не берусь, но то, что он предлагает для действий на суше… Я уже высказывался ранее и повторяться не стану.

В зале поднялся невообразимый шум. Толпа загудела на разных языках, с разной степенью возмущения, но равнодушным не остался никто. Адмирал то краснел, то бледнел. Султан сидел в шоковом безмолвии. Нахимов с Корниловым лишь переглянулись и уставились на меня взглядами, в которых читалось всё что угодно. А я втайне наслаждался возможностью высказать этому чванливому адмиралу всё, что думаю о его «гениальном» замысле.

После долгой паузы, видя не утихающее смятение и шум, великий визирь Эмин Рауф-паша, владевший, как оказалось, вполне сносным английским — хоть и с сильным акцентом, — призвал к порядку.

— Господа, прошу тишины! — его голос прозвучал властно.

Шум постепенно стих, и в наступившей тишине визирь, глядя на меня, произнёс:

— Если вы находите план адмирала… непригодным для предстоящей кампании, быть может, вы предложите свой, генерал Иванов?

— Генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев! — поправил я визиря.

Все взоры обратились ко мне. Во многих читалось насмешливое ожидание, даже скрытое пренебрежение. Я твёрдо подошёл к столу, где была разложена карта.

— Войска сирийского паши и Леванта деморализованы после поражений. Делать ставку только на них — неразумно. Да, их нужно поддержать, встряхнуть, усилить боеспособными частями. Но одновременно следует высадить десант в районе Бейрута, чтобы создать второй фронт, а затем нанести удар по Акре. Согласно донесениям, в горном Ливане уже зреет восстание против египтян. Нам необходимо оказать повстанцам поддержку. Всё это вместе с морской блокадой позволит раздробить силы египетского паши. Нельзя позволить Ибрагим паше собрать войска в один кулак. Как показали предыдущие сражения, он противник грамотный и опасный. Его войска необходимо растянуть, рассечь на части и бить по отдельности, имея полное превосходство. А сидеть в глухой обороне, как предлагает адмирал, — это тупик. Это затягивание конфликта на долгие месяцы. А это, как я полагаю, приведёт лишь к напрасным потерям и истощению. Это коротко. Доклад окончен.

Я посмотрел на султана. Мнение остальных меня мало занимало. Если говорить откровенно, меня не слишком волновал и исход этой войны — моя задача была иной. Однако в зале снова поднялся шум, на этот раз по конкретной причине: оживлённо обсуждали мой план. Прения длились не менее десяти минут.

— Позвольте слово, ваше величество, — наконец попросил прусский генерал Альберт Роттен.

— Вынужден признать, что план компании, предложенный генералом Ивановым-Васильевым, куда более реалистичен и эффективен. Ибрагим-паша действительно силён, и если он сосредоточит все силы, то неминуемо прорвётся к Константинополю. Высадка десанта у Бейрута вынудит его разделить войска, иначе мы зайдём ему в тыл и нанесём удар с двух направлений. Согласен с генералом. План отличный, — так Роттен подвёл итог бурного обсуждения.

Султан вместе с визирем всё это время тихо совещались, время от времени бросая взгляды в мою сторону. Наконец, придя к какому-то решению, султан поднялся со своего места и объявил:

— Господа, я полагаю, нам следует принять за основу план, предложенный генералом графом Ивановым-Васильевым. Морскую блокаду и десантную операцию будет осуществлять адмирал Нейпир. Командовать же корпусом сирийского паши мы поручаем генералу Иванову-Васильеву. Не сомневаюсь, он сумеет показать нам, как следует воевать. Помогать ему в этом будет Мехмет Саид-паша.

Такого поворота я никак не ожидал.

— Опаньки… — невольно сорвалось у меня, и я почувствовал, как на мгновение теряю нить мыслей.

— Вас что-то смущает, генерал? — язвительно осведомился адмирал Нейпир. — Или вы не уверены в своих силах? Рассуждать о войне, стоя во дворце, куда проще, не правда ли?

— Нет, адмирал, меня смущает другое. Справитесь ли вы с десантной операцией? Начинать-то придётся вам. Корпус двинется только после успешного начала вашей высадки. А как мне известно, десантная операция неизмеримо сложнее сухопутных манёвров. Если его величество решило доверить мне сирийский корпус, я хотел бы просить выделить в моё распоряжение прусский контингент генерала Роттена со всей его артиллерией. Я всегда восхищался выучкой и стойкостью прусских гренадер.

Роттен довольно усмехнулся в усы.

— Не возражаю, — сухо ответил адмирал. Два батальона с парой батарей лёгких пушек не казались ему серьёзной потерей.

Ещё целый час мы уточнялись и обговаривали все детали предстоящей кампании. Оговорили участие отряда адмирала Нахимова и наконец разошлись. Мехмет Саид паша попросил меня завтра явиться к нему для согласования некоторых вопросов о вступлении мною в командование сирийским корпусом.

После утомительного дня мы с Нахимовым и Корниловым прибыли в нашу усадьбу.

— Боже мой, у вас настоящий рай, ваше сиятельство, — сказал Нахимов блаженно растянувшись в бассейне.

— И не говорите, Павел Степанович. Настоящий кейф, как говорят османы. Так бы и остался лежать в этом бассейне, — поддержал его Корнилов.

— Может не стоило так с адмиралом, Пётр Алексеевич? На него было страшно смотреть. Злость так и перла из него, — осторожно спросил Нахимов.

— Да, бог с ним, убогим. Что вы англов не знаете что ли? Как они с нами, так и я с ними. Но господа, если уверен в своей правоте. Не следует уподобляться им. Если всё время хрюкать, сам не заметишь как превратишься в свинью.

Глава 6

На следующий день я прибыл в обширную усадьбу Мехмета Саид-паши — скорее, в небольшой дворец. Хозяин принял меня подчёркнуто почтительно.

— Прошу вас, граф, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, — радушно предложил Саид-паша.

Мы уселись в уютной, увитой виноградом беседке за низким столом, уставленным восточными сладостями, и потягивали отменно приготовленный турецкий кофе.

— Скажите мне, граф, откровенно — насколько это возможно, — начал паша, пристально глядя на меня. — Вы искренне хотите помочь нам, или же просто отбываете повинность, будучи временным послом?

— Опасаетесь, уважаемый Мехмет-паша, что я причиню вам вред и создам большие проблемы?

— Отвечу честно — да. Мы с вами враждуем давно, и Османская империя пережила несколько войн, окончившихся нашими поражениями. В отличие от англичан, французов или прочих европейцев, я никогда не относился к России легкомысленно. Россия — великая и сильная держава, но у нас с вами слишком много противоречий, которые вряд ли позволят стать добрыми соседями. И вот теперь вы приходите к нам на помощь. Не могу понять: какой смысл помогать своему историческому противнику?

Я немного помедлил, тщательно обдумывая ответ.

— Что ж, откровенность за откровенность. Лично я никогда бы не приехал сюда по своей воле. Однако император призвал меня и повелел оказать вам содействие. Мотивы его просты: наш государь не приемлет никаких мятежников и сепаратистов, а ваш Мухаммед Али — сепаратист в чистом виде. Вот поэтому я здесь. Если же вы сомневаетесь в моей честности или преданности делу, я готов без сожалений отстраниться от командования корпусом. Более того — буду вам благодарен. Если возможно, донесите эту мысль до султана.

Я сделал паузу, глядя прямо в глаза собеседнику, и продолжил тише, но отчётливо:

— Самое же печальное, уважаемый Мехмет Саид-паша, вот что: даже если бы вы искренне захотели найти путь к мирному решению наших давних противоречий — вам никто этого не позволит. Не позволит решать столь судьбоносные вопросы самостоятельно.

Я отпил глоток остывшего кофе, давая время собеседнику осмыслить мои слова.

— Вы выбрали себе в покровители державы, которые вложили в ваше выживание слишком много — капиталов, влияния, обязательств. Теперь они не позволят вам вести полностью самостоятельную политику. Вы опутаны прочными финансовыми нитями, которые не обрезать, не разорвав всего полотна. Вам не позволят развалиться — потому вся эта коалиция и собралась здесь. Франция и Испания открыто поддерживают мятежника, а вы… вы даже не можете возразить в полный голос. И я прекрасно понимаю почему. У вас нет сил открыто противиться такой политике, ибо в одиночку вы не сможете противостоять коллективной воле Запада.

Я отодвинул фарфоровую чашечку.

— Они никогда не примут вас за равного. Так же, как не принимают и нас. Вы просили откровенности — вы ее получили. Я говорю это, потому что вижу в вас одного из влиятельнейших и, что куда важнее, трезвомыслящих людей в империи. Вы понимаете правила этой игры. Жаль, что правила эти пишут не для нас. Суть моих слов проста: вам помогают для одной цели — стравить с Россией. Им не важно, что станет с вами. Их цель — обескровить мою страну, а при удачном стечении обстоятельств — раздробить ее, чтобы собрать по кускам, как колониальные владения. Питать иллюзии на их счет — пустая трата времени.

Мехмет Саид-паша нахмурился, его взгляд утонул в темной гуще кофе в чашке. Что творилось у него в душе, было нетрудно угадать: тяжелое, горькое осознание мой правоты. Возможно, он не соглашался со всеми моими доводами, но во многом возразить мне было нечем.

Молчание затянулось, прерываемое лишь отдаленными звуками дворцовой жизни. Наконец, он поднял глаза, и в них читалась холодная, обдуманная решимость.

— Через два дня мы выступаем в Сирию. Надеюсь, вы не обременены большим багажом? — Его голос прозвучал твердо и просто как приказ. — Я верю вам, граф.

— Это чего, братцы, мы теперича за турку воевать будем? — окликнул товарищей озадаченный Олесь. — Не пойму я, чего командир задумал.

Бойцы готовились к завтрашнему выходу.

— Слышь, ты, чурка с ушами, — огрызнулся Савва, не отрываясь от своего ранца. — Думалка твоя ещё не выросла. Ежели командир сказал, что за турку надо воевать, так тому и быть. Ты, Олесь, чутка дальше своего носа глянь.

— Ну, глянул. И чего?

— А то, мы с этой туркой против кого воевать собираемся?

— Другого турку… — Лицо Олеся наконец прояснилось.

— Теперь допёр, балбес? — Усмехнулся Савва.

— Чего сразу балбес⁈ Спросить уже нельзя?

— Ладно, хорош трепаться. Давай, проверь всё ещё раз.

Два батальона прусских гренадер выступили на день раньше. Генерал Роттен решил ехать с нами. Так и двигались мы втроём: Мехмет-Саид-паша, Роттен и я. Объяснялись на французском. По дороге Мехмет-паша ознакомил меня с истинным состоянием корпуса. После поражения под Ниязбегином из тридцати пяти тысяч, по его словам, в реальности осталось десять полков регулярных низамов. Точное число орудий было неизвестно, конница из наёмных формирований не превышала пяти тысяч. Могла остаться и иррегулярная пехота. А противник, Ибрагим-паша, располагал силами не менее двадцати восьми тысяч.

Именно с этими силами мне предстояло сойтись в противостоянии с Ибрагим-пашой — полководцем, уже успевшим доказать свою состоятельность и снискать грозную славу.

Мы прибыли в стан Сирийского паши. Лагерь больше походил на скопище беженцев, нежели на войско. К потрёпанному корпусу хозяина этих земель присоединились остатки сил паши Леванта, изрядно поредевшие и деморализованные. Вся их мощь заключалась в пяти полках редифов, едва насчитывавших три тысячи штыков, и не более двух полков сипахов.

Однако по прибытии картина открылась ещё более мрачная, чем та, что доложили султану. Царила полная неразбериха: командование было разрозненным, дисциплина — начисто отсутствовала, а система снабжения пребывала в коллапсе. Ко всему этому добавлялась всеобщая подавленность, гнетущая тяжесть после двух сокрушительных поражений. Вся эта масса пребывала в растерянности.

Беглый осмотр лагеря открыл картину удручающего хаоса. Пора было наводить порядок. Мой первый приказ был краток: немедленно явиться на совет всем командирам, начиная с полковников и командиров отдельных отрядов.

Перед шатром собралось больше сотни человек — пёстрая, разномастная толпа. Форму регулярных войск можно было разглядеть едва ли на четверти из них. Остальные были облачены во что попало: от поношенных мундиров до племенных одеяний. Мехмет Саид-паша зачитал высочайший приказ о моём назначении командиром корпуса, добавив, что лично проследит за исполнением всех моих распоряжений.

Я вышел вперёд, пропуская церемонии. Анвар-Семён переводил за мной фразу за фразой, врезая слова, как гвозди.

— К утру привести людей и лагерь в божеский вид. Подошёл обоз с продовольствием и боезапасом. Начальнику снабжения — немедленно организовать выдачу.

Из толпы нерешительно вышел щекастый сановник в тюрбане и расшитом халате. Не дав ему раскрыть рот, я отрезал:

— Если узнаю о проволочках или махинациях, виновные — все, до последнего писаря — отправятся рядовыми в штрафную роту. Смывать позор кровью. Это касается каждого. Завтра с рассветом — личная проверка.

Собрание распустил, приказав остаться начальнику штаба и начальнику разведки. В наступившей тишине мои слова повисли, не найдя адресата. Ни того, ни другого в корпусе не оказалось.

Я усмехнулся, глядя на Мехмета Саид-пашу. Того, казалось, скрутило от такого позора. Он в свою очередь уставился на покрасневшего, как рак, прежнего командира корпуса.

— Прекрасно, — холодно проговорил я. — Пусть явится старший из кавалерийских командиров.

Из строя вышел молодой полковник в аккуратной форме и алой феске.

— Полковник Юнус-бек, командир второго кавалерийского. К вашим услугам, господин генерал.

— Полковник, с этого момента вы — начальник всей кавалерии корпуса. Немедленно вышлите конные разъезды. Мне нужно точное расположение противника. И приведите ваших подчинённых в состояние, пригодное для боя.

— Слушаюсь, господин генерал!

Люди Саид паши уже разбегались по лагерю, словно пчёлы из потревоженного улья, передавая мои приказы.

— Теперь начальник артиллерии, — потребовал я.

На зов откликнулся сухопарый полковник с умными, усталыми глазами.

— Полковник Самир Али аль-Бази, — представился он на чистом французском.

— Сколько орудий в строю?

— Восемнадцать, господин генерал. Две батареи — стальные, остальные — медные, разных систем и калибров. Боезапас есть.

— Генерал Роттен? — обернулся я к своему спутнику.

— Шесть полевых орудий, — отчеканил он.

— Итого двадцать четыре, — подвёл я черту. Мало, но точка отсчёта была теперь ясна.

Прохладный утренний ветерок бил в лицо, когда я, в сопровождении Ротта и Мехмет Саид-паши покинули лагерь. Земля, ещё не раскалённая солнцем, была твёрдой под копытами. Взобравшись на небольшую возвышенность, мы замерли, вглядываясь в дымчато-лиловую даль. Минут тридцать — ни слова. Только скрип сёдел да шелест бумаги, на которой я чертил карандашом. Полковник Юнус-бек прервал тишину докладом: разведка выслана, заставы выставлены.

Мысль о том, чтобы вести наш разношёрстный, рыхлый табор прямо навстречу вышколенным войскам Ибрагим-паши, была безумием. Самоубийством. Нужна была позиция. И мы нашли её, отъехав версты на три.

Ключом к ней была вода. Впереди — только выжженная степь. Здесь же — речушка, дающая жизнь лагерю, и арабское селение Калис. Сама местность будто создана для обороны: узкая, в полтора километра, равнина, прикрытая с флангов — холмом справа и сетью неглубоких, но коварных расщелин слева. Кавалерия здесь не разгуляется. Идеально. Будем держаться, изматывать, а там посмотрим. Карандаш заскрипел увереннее — на странице тетради рождался план.

— Альберт, обдумал уже? — спросил я, не поднимая головы от схемы.

— В общих чертах, генерал, — его голос донёсся из-за окуляра подзорной трубы.

— Прекрасно. Теперь посмотрим, с кем нам это предстоит выполнить задуманное.

Лагерь встретил нас не вчерашним хаосом, а настороженным, деловым гулом. В регулярных частях чувствовалась рука командиров. Прусские гренадеры, недавно подошедшие, выделялись нестройным биваком. Их лагерь был чуть аккуратнее османского, но до лагеря моих пластунов, как до луны. Моя кривая улыбка не укрылась от Роттена. Он тут же рванул к гренадерам, и вскоре оттуда понеслись отборные, хлёсткие тирады на немецком. Перемен в устройстве бивака османов я не заметил, зато лица солдат перестали хмуриться, с питанием вопрос был решён.

Вечерние тени уже легли на палатки, когда вернулись разведчики. Новости были ожидаемы: Ибрагим-паша в сутках пути. Теперь всё зависело от десантной операции. Вчера адмирал Нейпир должен штурмовать Бейрут. Если порт падёт, Ибрагиму придётся спасать тылы. Это даст нам глоток воздуха, время дождаться резервов, перехватить инициативу. И тогда уже Каир, быть может, предпочтёт переговоры войне. Поздним вечером собрал командиров.

— Господа, завтра на рассвете выступаем на позиции. Слушаю ваши соображения насчет предстоящего боя.

Первым, после недолгой паузы, поднялся генерал Роттен. Вторым — командир одного из линейных полков. Их речи сводились к общим словам и обтекаемым формулировкам: «нужно учитывать местность», «следует обеспечить фланги», «важно поддержать дух войск». Ничего конкретного. Ни смелой идеи, ни чёткого предложения.

В тягостной тишине, повисшей после этих выступлений, было ясно одно: все собравшиеся прекрасно понимали, что перевес в численности и выучке — на стороне противника. И потому брать на себя ответственность за рискованный план никто не желал.

Ещё раз мысленно взвесив всё, я откашлялся, привлекая внимание, и твёрдо начал излагать свой замысел.

— Господа, слушайте план.

Мы построимся в две оборонительные линии.

Первая линия: три полка регулярной пехоты и два батальона прусских гренадер с их артиллерией — они займут правый фланг, на возвышенности. На левом фланге первой линии — все пехотные силы паши Леванта, три тысячи редифов. Им придаю одну батарею медных орудий.

Вторая линия — в полуверсте позади. Все оставшиеся пехотные части и резервная артиллерия.

Правым флангом командует генерал Роттен, левым — Мирза-эфенди. Я буду во второй линии.

— Но, уважаемый ферик, — раздался чей-то голос, — как артиллерия второй линии будет вести огонь? Впереди же первая линия!

— Правильный вопрос. А теперь слушайте все очень внимательно, — я обвёл взглядом собравшихся. — Правый фланг — на высоте. Левый — ниже. Расчёт таков: когда пойдёт основная атака, левый фланг первой линии не выдержит. Его сомнут. Противник прорвётся в промежуток между нашими линиями. Вся его ударная масса хлынет в эту брешь.

И вот тут — решающий момент.

— Генерал Роттен, — я посмотрел на него. — Вы должны будете немедленно завернуть ваш левый фланг первой линии, не дав врагу ударить вам в тыл. Это жизненно важно. Перебросьте туда часть орудий и открывайте фланкирующий огонь — параллельно нашей второй линии!

Вторая линия в это время выдвинет вперёд свой правый фланг, создав небольшой «козырёк». С этой позиции ваша артиллерия сможет бить по прорвавшемуся противнику почти в упор. Главное — не поднимать высоко прицел. Контролируйте каждый выстрел.

Кавалерия — на крайнем правом фланге, в укрытии. Ждёт только моего сигнала. Ваша задача — обрушиться всеми силами в нужную секунду. Атака — исключительно по сигналу.

Все подошли к карте, и я подробно, буквально на пальцах, разъяснил место каждой части, каждому командиру — его роль в этом замысле. Ответил на все вопросы. И в конце, глядя в глаза каждому, заставил повторить свою задачу — я должен был быть уверен, что все поняли меня дословно.

После совещания я остался один со своими мыслями и картой. План был подобен хрупкому механизму: стоит одному винтику отказать — и всё рассыплется. Но иного выхода не было. Завтра мы либо устроим Ибрагим-паше кровавую баню в этой ловушке, либо нас сотрут с лица этой выжженной земли.

— Неспокойно на душе, ваше сиятельство? — тихо спросил Роттен подойдя ко мне.

Я оторвался от карты, на которой так и стоял перед мысленным взором призрак надвигающейся катастрофы.

— Не без этого, Альберт, — я не позволил себе ещё один тяжёлый вздох. Присутствующим нужно было видеть уверенность, а не сомнения.

— План… он гениален в своей дерзости, — Роттен выбирал слова осторожно. — Но исполнение… Простите, с такими войсками?

«Вот именно. С этими войсками», — пронеслось у меня в голове. Вместо этого я сказал твёрдо:

— Самое главное — ваша часть. Держитесь и выполните манёвр точно. Если ваш фланг рухнет, игра окончена.

Глаза Роттена вспыхнули холодным стальным огнём.

— Можете не сомневаться, генерал!

Его уверенность разбилась о мрачную тень, приблизившуюся к столу. Мирза эфенди стоял, будто грозовая туча. В его взгляде читалось не просто сомнение — жгучая обида и гнев.

— Ферик, — его голос был низким и густым.– Вы отдаёте моих людей на заклание? Это жертва?

Я медленно поднял на него взгляд.

— Мирза-эфенди, — произнёс я без тени раздражения. — А если подумать?

Семён перевёл, и сам застыл, затаив дыхание. Мирза смотрел на меня с немым вопросом, почти с болью. Потом его взгляд, будто против воли, скользнул к нарисованному на пергаменте плану. Он впился в схему левого фланга, в этот роковой клин.

— Ты будешь биться до последней разумной возможности, — моя указка легонько ткнула в бумагу. — А потом отведёшь всех, кто сможет держать оружие, сюда. — Указка из прутика описала короткую дугу и замерла позади позиций прусских гренадер. — Встанешь здесь. Плечом к плечу с Роттеном. И будешь стоять насмерть. Не как жертва, а как железная дверь, которая преградит врагу дорогу в тыл.

Произошло поразительное. Будто кто-то зажёг светильник внутри него. Хмурые брови Мирзы поползли вверх, тяжёлый взгляд прояснился, освободившись от груза непонимания. Он увидел не смертельную ловушку, а шанс на спасение и новую, почётную роль.

— Исполню, ферик, — сказал он уже твёрдо, и в его голосе впервые зазвучала не покорность, а решимость.

Глава 7

Наш выход, назначенный на шесть утра, был спешно перенесен на четыре. Всему виной — гонец с дальней заставы. Он примчался в лагерь, запыхавшийся, покрытый пылью, с вестью, переворачивающей все планы: Ибрагим-паша движется к нам. Его армия заночевала всего в двадцати верстах, и к полудню уже будет у наших позиций.

И лишь первые проблески зари начали рассекать темноту, как войска пришли в движение. Со всех сторон доносился тяжкий гул от топота тысяч ног, ржание лошадей, лязг оружия и приглушённые команды офицеров. Эта тревожная симфония нарастала с каждой минутой. Объезжая позиции в окружении верной охраны, я чувствовал на себе пристальный взгляд Мехмет Саид-паши. Он не отходил ни на шаг, будто пытался уловить и оценить каждый мой жест, каждое принятое решение. К одиннадцати часам практически все части и подразделения заняли свои позиции. Войска стояли в тревожном ожидании. Почти все командиры прибыли с докладами о готовности к бою. Поехал вдоль первой линии. Мирза эфенди прислушался к моему совету и соорудил жиденькую баррикаду из телег и арб. Хоть что-то при атаке кавалерии помеха на пути. Даже такое хлипкое сооружение создаёт иллюзию защищённости. Заметил напряжение Мирзы.

— Уважаемый Мирза эфенди. Всё будет хорошо! — решил поддержать его. — Главное чётко и вовремя провести манёвр. Ещё раз поясните командирам, что делать и когда.

— Слушаюсь, ферик.

Роттен грамотно расположил свои части и артиллерию. Вторая линия выстроилась согласно плану. На удивление выполнение моей диспозиции было относительно чётким и своевременным. Вернувшись во вторую линию, я демонстративно устроился под хлипким навесом пить кофе в компании с Мехметом Саид пашой. Все должны видеть– командир спокоен и уверен.

— Скажите, граф, что больше всего вам претит в Османской империи? — спросил Мехмет Саид, пытаясь отвлечь меня от тяжких дум перед сражением.

Я ответил, не отрывая взгляда от далёкого горизонта, где скоро должно было показаться войско:

— Рабы. Рабовладение.

Мой собеседник едва заметно улыбнулся.

— А разве ваше крепостное право лучше? Разве это не то же рабство, только под другим именем?

— Не лукавьте, уважаемый Мехмет Саид, — я наконец повернулся к нему. — Крепостное право — наш позор, это верно. Но проводить между ними знак равенства — слепота. Ваш султан, я слышал, готовит указ против работорговли. Но мы-то с вами понимаем: одно дело — запретить рынки, и совсем другое — вырвать с корнем то, что вплелось в саму ткань вашей жизни. Народ не поймёт одного лишь указа. Для этого нужна не одна реформа, а смена векового уклада. Это тема… — я махнул рукой, — для долгих бесед у камина, а не для поля боя.

— Командир! Войска Ибрагим-паши на подходе. Авангард уже в пределах видимости, — доложил Паша.

Я щёлкнул крышкой карманных часов. Стрелки сходились ровно на двенадцати. — Ровно полдень. К делу.

Ибрагим-паша не стал бросаться в атаку с марша. До двух часов он выстраивал войска, собирая их в грозный кулак, и только тогда двинул вперёд. Первой пошла кавалерия. Наши батареи выждали момент и ударили картечью почти в упор. Эффект был страшен — конная лава, словно наткнувшись на невидимую стену, смешалась, завернула вправо и начала беспорядочно откатываться. В ответ загрохотала их артиллерия. К нашей общей радости, орудий у паши было немного, но и этих ядер хватило, чтобы посеять хаос в наших рядах и нанести болезненный урон.

Затем в атаку пошла пехота. Я был удивлён, с ходу проломить наш левый фланг им не удалось. Редифы Мирзы-эфенди оказали ожесточённое, отчаянное сопротивление. Земля гудела от топота тысяч сапог, криков и непрерывной ружейной пальбы. Но постепенно, шаг за шагом, наш строй поддавался чудовищному давлению и начал отступать. Вторая линия, где находился и я, замерла в тревожном ожидании, наблюдая, как первая медленно сгибается под натиском.

И настал роковой миг. Левый фланг дрогнул и рухнул. С диким, торжествующим рёвом османы хлынули в образовавшуюся брешь. Мирзе эфенди, однако, удалось невозможное: он отвёл остатки своих бойцов в тыл правого фланга и даже выкатил туда три уцелевших орудия из шести. От его отряда оставалось меньше семисот человек.

Давление на правый фланг ослабло — все, кто мог, ринулись в прорыв, прямо на вторую линию. Полковнику Роттену хватило выдержки: он успел развернуть левый край своего строя и выдвинуть батарею, которая немедленно открыла шквальный огонь картечью по скучившемуся в прорыве противнику. К этому смертоносному хору присоединились залпы всей нашей артиллерии второй линии. Начало второй фазы боя складывалось для нас удачно. Мы не просто остановили врага — мы косили его целыми шеренгами.

Ибрагим-паша видел, как его лучшие части попали в огневую ловушку. Его ответ был яростным, и безрассудным: он бросил в бой последние резервы. Египтяне, понимая, что единственный шанс выжить — прорваться вперёд, с отчаянием обречённых продолжили атаку. Они сошлись в жестокой рукопашной с нашими солдатами, и ценой чудовищных потерь им удалось продавить теперь уже левый фланг второй линии. Они стали заходить нам в тыл.

Наступил кульминационный момент. Всё висело на волоске.

— Семён!!! Сигнал, атака кавалерии! — закричал я, сорвав голос.

Подскакав к последнему резерву — сапёрной роте и сборной команде из штабных и обозников, — я спрыгнул с коня. Под ногами хрустела выжиная солнцем земля. Встав во главе этого «войска», я с криком «Аллах Акбар», повёл их в последнюю отчаянную контратаку. Моя личная охрана и несколько офицеров плотным кольцом встали вокруг, прикрывая фланги. Вставать впереди меня никто не рискнул — да я бы и не позволил. Порядка трёх сотен разномастных бойцов ринулись следом. К нам, как ручейки, стали присоединяться отбившиеся солдаты, уцелевшие в мясорубке.

Мы не разгромили противника. Мы просто уперлись в него стеной. Наши крики, наш яростный натиск остановили их победный поток, и дали остаткам второй линии вырваться из клещей. В какой-то момент я почувствовал — напор ослабевает. Сквозь гул в ушах и пелену перед глазами стало ясно: они не бегут, а отходят. Организованно, отстреливаясь, отступают обратно через место прорыва.

Преследовать их у нас не было сил.

Поле боя, усыпанное телами и усеянное брошенным оружием, затихало. Воздух дрожал от стихийных возгласов: «Уррах!», «Аллах!», «Аллах Акбар!». Мы не победили. Мы выстояли, ценой, которую предстояло подсчитать.

Приказав остаткам второй линии занять позиции на первой, я занялся самым необходимым: срочно восстановить хоть какой-то порядок. Солдаты по моему приказу пресекали начинавшуюся мародёрку и строились у своих знамён. Картина была безрадостной. Потери с обеих сторон были чудовищны — не менее половины состава. Исход кавалерийской атаки был ещё неизвестен.

Я присел на брошенный ящик и мои руки вдруг затряслись. Я жадно, с жадностью утопленника, глотал тёплую воду из фляги. Забрызганный чужой кровью, в грязи и пороховой копоти, я, наверное, представлял собой страшное зрелище. Османы, наши союзники, держались поодаль, в тихом шоке. Мои бойцы, убедившись, что я жив, такие же грязные и чумазые, начали осматривать друг друга на предмет ран.

У меня самого было несколько царапин. А защитный жилет, который заставил надеть меня Аслан, спас жизнь — на нём зияла глубокая рваная борозда от удара штыком, скользнувшего вскользь по правому боку.

Я достал хронометр. Пять часов десять минут. Бой длился три часа. Чудовищное нервное напряжение начало медленно отступать, сменившись выматывающей усталостью.

К позициям подъехал Мехмет Саид-паша. По его осунувшемуся лицу, по тому, как он грузно сидел в седле, было ясно — и он пережил эти часы адского напряжения.

— Хвала Аллаху, мы выстояли, — его голос был хриплым и прерывистым. — Признаться, был момент, когда я думал, что всё кончено.

— Расслабляться рано, — ответил я, машинально осматривая в подзорную трубу позиции противника. — Они могут повторить атаку. Нужно готовиться.

Взгляд скользнул по тому, что осталось от восьми регулярных полков, стоявших во второй линии. Ряды поредели ужасающе.

— Кавалерия понесла тяжелые потери, — вздохнул Мехмет Саид-паша. — Их атака была отчаянной… но против них было вдвое больше людей. Погиб начальник кавалерии. — Он на мгновение замолчал. — Хороший командир был.

Внизу, на поле, копошились санитары. Одни осторожно несли раненых к походным палаткам, где уже слышались сдавленные стоны. Другие занимались убитыми, раскладывая тела длинными, аккуратными рядами. Всюду шла своя, негласная работа — попутное мародёрство. Мои бойцы, не теряя времени, присоединились к ней. Поручик Самойлов делал вид, что не замечает своих бойцов, следовавших их примеру. Рядом со мной остался лишь Аслан, невозмутимо чистя клинок сабли, снятой с убитого османского офицера.

Мы простояли в тревожном ожидании до самого вечера. Когда кровавое солнце начало тонуть в дыму, окрашивая поле в багровые и лиловые тени. Отдал приказ отходить к лагерю. Атаковать ночью Ибрагим паша не решится. Вода в речке была мутной и грязной. С трудом помывшись приказал пить только кипячённую воду. Впрочем, моим бойцам объяснять не было необходимости. К моему биваку подъехал Роттен. Он слез с лошади и заметно хромая подошёл к костру.

— Поздравляю, ваше сиятельство, ваш план сработал. Мы выстояли. — Он поморщился с трудом усаживаясь. — Что с тобой, Альберт?

— Пуля… левую ногу зацепила. Пустяки.

— Пустяки после боя — главная причина потерь. Аслан, аптечку, быстро!

— Да я вас уверяю, лекарь уже перевязал! — попытался протестовать Роттен, но я был непреклонен.

— Савва, режь бинт. Сейчас посмотрим на эти «пустяки».

— Ваше сиятельство, стоит ли?.. — забеспокоился Альберт, видя мою решимость.

— Стоит. Сиди смирно и не дёргайся.

После того как я промыл рану гипертоническим раствором, дело дошло до мази. Едва густая, темноватая масса с резковатым запахом коснулась кожи, Роттен аж подался всем телом:

— Граф! Да это ж тележная смазь! Вы ею мажите мою рану⁈

— А что, — фыркнул я, продолжая аккуратно мазать снадобье, — рецепт старинный, проверенный. Так что не волнуйтесь и доверьтесь моему опыту.

Альберт продолжал с недоверием смотреть на меня, периодически принюхиваясь к запаху, который шёл от перевязанной раны. Я отказался идти ужинать к шатру Мехмет Саида, поэтому он пришёл к моему биваку. Я пил кофе, а Альберт с удовольствием доедал наш кулеш сваренный из дроблёнки.

— Добрый вечер господа! — Мехмет Саид не чинясь присел на постеленную попону. Я налил ему кофе. Он приехал с двумя телохранителями.

— Мы потеряли общим числом около восьми тысяч, потери Ибрагим паши около одиннадцати. Вы сумели поразить наших командиров и воинов, вас прозвали «Урус Шайтан». Надеюсь я не обидел вас, граф?

— Ни сколько, шайтан, так шайтан, мне не привыкать.

— Ваша последняя атака не только вдохновила наших воинов, но и испугала наших противников. — Устало сказал Мехмет Саид-паша

— Да, ваше сиятельство, мои артиллеристы с испугом и уважением отзывались о вашей яростной атаке. Они утверждают, что это вы смогли остановить врага и отчаянная атака кавалерии. — Добавил Роттен.

— Примите моё искреннее восхищение и уважение, граф. — Мехмет Саид слегка склонился в поклоне. — Ваше мнение, Ибрагим паша завтра возобновит наступление?

— Уважаемый, Мехмет Саид паша, мне донесли, что подошёл отряд Максума эфенди с резервными семью тысячами воинов?

— Да, они немного не успели к сражению. — Улыбнулся Мехмет.

— Уверен, Ибрагим паша извещён о столь радостном событии. Мы можем спокойно лечь спать. Утро всё покажет и даст мысли к размышлению.

Глава 8

Утро, как я и предполагал, расставило всё по местам. Ибрагим-паша под прикрытием ночи начал отход, оставив в арьергарде изможденную кавалерию, которая, постояв до полудня, исчезла в пыльной дымке, следуя за основной армией.

Наконец-то к нам прибыли долгожданные и удручающие донесения об операции адмирала Нейпира. По причинам, ещё неясным, он начал высадку на целые сутки позже условленного срока. Мало того, немногочисленный гарнизон Бейрута двое суток успешно отбивал все атаки десанта и лишь на третий день, поняв бессмысленность дальнейшего сопротивления, организованно отошёл. Англо-австрийский десант понёс серьёзные потери, не добившись решительного успеха.

— Подумать только, — тихо, но отчётливо прозвучали мои слова в наступившей тишине, — всего одни сутки промедления. И какая цена за них заплачена.

— Что вы хотите сказать, граф? — настороженно спросил Мехмет Саид-паша.

— Будь Нейпир точен, Ибрагим-паша даже не стал бы начинать здесь сражение. Он ринулся бы назад, на выручку Бейрута. Мы бы не потеряли восемь тысяч человек, а спокойно двинулись вслед, зажав его между молотом и наковальней. Это вынудило бы и его, и Мухаммеда Али сесть за стол переговоров. Суточная задержка адмирала обернулась для нас этой бойней.

В шатре повисло тяжёлое, сосредоточенное молчание.

— Но мы не знаем подлинных причин, заставивших адмирала отложить операцию, — осторожно заметил Роттен.

Я не стал отвечать. Более того — я замолчал до самого конца совещания. Внутри же всё кипело. Во мне не было ни капли сомнений: Нейпир сделал это намеренно. Это была тонко рассчитанная провокация. Конечно, султан в конце концов собрал бы силы и отстоял Константинополь и без этого сражения, но моя репутация — а значит, и репутация России, которую я здесь представлял, — была бы разрушена в прах.

Но вышло иначе. План адмирала с треском провалился. Значит, этот провал нужно было немедленно использовать, чтобы извлечь для себя все возможные преференции.

Передав командование корпусом Максуму-эфенди с приказом двигаться к Бейруту, мы, не дожидаясь его, сами отправились туда. Роттен поехал вместе с нами. Всю дорогу Мехмет Саид паша сидел мрачный и погружённый в молчание.

— Граф, как вы думаете, адмирал поступил так намеренно? — наконец вырвалось у него, словно он сделал для себя окончательный и неприятный вывод.

— Уважаемый Мехмет Саид паша, я не могу утверждать этого наверняка, но эта мысль первой пришла мне в голову. Что бы ни стояло между нами лично, потеря самых боеспособных частей армии и лучших командиров для меня неприемлема. Это были отважные солдаты, и погублены они были бездарно, впустую.

Я не стал скрывать своего пессимизма и досады. Мои слова, казалось, лишь усилили мрачность Мехмет Саида, его лицо стало ещё суровее.

Мы добрались до Бейрута, израненного следами недавних боёв. Объединённый флот провёл активную бомбардировку города. Встретивший нас английский подполковник, временный комендант, сообщил новости: войска Ибрагим-паши оставили Акру, а Мухаммед Али –паша готов вступить в переговоры и ждёт делегацию в Александрии.

Для Мехмет Саида-паши немедленно предоставили яхту, на которой мы и отправились в Александрию, чтобы узнать, какое будущее ждёт нас всех.

По прибытии в Александрию нас разместили в прекрасной усадьбе на окраине города, где мы наконец смогли как следует отмыться с дороги и отдохнуть. Мехмет Саид-паша сразу же отбыл по своим делам, а мы с Роттеном наслаждались долгожданным покоем. Молчаливый и проницательный управитель дома, казалось, предугадывал любое наше желание, а кормили нас поистине на убой.

Через два дня меня пригласили в Александрийский дворец Мухаммеда Али. Просторный зал для аудиенций был полон: здесь собрались все стороны грядущих переговоров. Во главе одной стороны восседал сам Мухаммед Али-паша, рядом с ним — Ибрагим-паша и около десятка египетских сановников. Им противостояла делегация коалиции во главе с адмиралом Нейпиром. По стечению обстоятельств я оказался на почтительном расстоянии от центра событий, на самом краю, среди второстепенных чиновников. Мехмет Саид-паша, заметив меня в этом скромном углу, лишь удивлённо поднял бровь, но промолчал.

Церемония началась. Чиновник, представлявший интересы султана, поднялся и торжественным голосом начал зачитывать условия окончательного мирного договора между вице-султаном Египта и адмиралом Нейпиром, действовавшим от имени Порты. Один за другим оглашались пункты, сопровождаемые пространными пояснениями. Всё звучало привычно и ожидаемо, пока речь не дошло до статьи о торговле.

Чтец обстоятельно перечислил державы, которым отныне предоставлялся льготный доступ на рынки Египта и Судана. И в этом списке, к моему растущему внутреннему возмущению, не оказалось России. Указ, принятый в Стамбуле, отныне распространялся и на эти территории, вычеркивая мою страну из числа равноправных партнеров.

Не дав церемонии продолжиться, я решительно вышел на открытое пространство перед собранием, разорвав протокол своим шагом. Зал затих.

— Я, генерал-лейтенант граф Пётр Алексеевич Иванов-Васильев, чрезвычайный посол Российской империи, — голос прозвучал твёрдо, заглушая лёгкий ропот, — заявляю решительный протест против статьи о торговых преференциях. Российская империя исключена из списка держав, что является прямым нарушением прежних договоренностей и попранием её законных интересов. Требую немедленного пересмотра данного пункта и внесения моей страны в соответствующий список на равных с прочими державами основаниях.

В зале повисла гробовая тишина. Я буквально кожей ощутил волну неприязни и раздражения, исходившую от адмирала Нейпира и нескольких других представителей коалиции. Мехмет Саид-паша смотрел на меня с растерянной тревогой, тогда как Мухаммед Али-паша и Ибрагим-паша — с холодным, отстранённым интересом.

Вперёд твёрдым шагом вышел адмирал Нейпир. Его голос, резкий и полный непоколебимой уверенности, нарушил молчание.

— Граф, условия мирного договора рассмотрены и окончательно утверждены султаном. Никто из присутствующих здесь не уполномочен что-либо в нём менять. Будьте добры дослушать церемонию до конца и поставить свою подпись там, где положено. Впрочем, — он едва заметно усмехнулся, — даже если вы откажетесь, это ровным счётом ничего не изменит. Документ вступит в силу.

Я почувствовал своё бессилие против сложившихся обстоятельств. Во мне начала закипать бешеная ярость от того, что меня как сопливого пацана обули да ещё посмеялись. Это ещё можно пережить. В моём лице в очередной раз Россию протащили боком использовав как одноразовое противозачаточное средство. Я не знал что делать и стоял молча наливаясь опасным содержимым моего кишечника.

— Граф, — неожиданно для всех раздался спокойный, властный голос Мухаммеда Али-паши, нарушив тягостную паузу. — Не вы ли тот посол, что не только отбился от нападения моего фрегата «Варна», но и захватил его? И не вас ли Ибрагим-паша с его воинами прозвали «Урус Шайтан»?

Все взоры устремились на меня.

— Да, уважаемый Мухаммед Али-паша, это я, — ответил я, повернувшись к нему и собрав всю свою волю в кулак.

Ибрагим-паша, внимательно и оценивающе рассмотрев меня, произнёс медленно, с холодной, солдатской прямотой:

— Примите моё уважение, генерал. Вы сражались так доблестно, что сумели остановить лучших из моих воинов.

— И вы примите моё, уважаемый Ибрагим-паша. Столь искусно выскользнуть из приготовленной мной ловушки мог только истинно талантливый полководец, — я склонился в ответном поклоне, пока Семён быстро и чётко переводил мои слова.

В зале снова воцарилось недоуменное молчание, прерванное твёрдым голосом Мухаммеда Али.

— Господа! Претензии ферик-паши Иванова-Васильева справедливы, и я поддерживаю его. Я не подпишу этот мирный договор, пока его законные требования не будут удовлетворены.

— Но… как это возможно⁈ — возмущённо вырвалось у адмирала Нейпира, лицо которого побагровело. — Это противоречит всем договорённостям!

— Я сказал всё, что считал нужным, — отрезал Мухаммед Али, ледяным тоном ставя точку в дискуссии. Затем его взгляд смягчился, обратившись ко мне. — А вас, генерал, я приглашаю отужинать со мной сегодня.

С этими словами Мухаммед Али-паша поднялся, давая всем понять, что высокая встреча завершена. Его решение, прозвучавшее как гром среди ясного неба, в корне переломило ход всей церемонии.

Я ловил на себе взгляды представителей коалиции — колючие, раздражённые, полные немого вопроса. Их растерянность откровенно веселила меня. Я и сам не ожидал такого невероятного поворота, и внутренне ликовал, ощущая неожиданную, но такую весомую поддержку египетского паши.

Мехмет Саид-паша, нагнав меня в коридоре уже после того, как собрание распалось, тихо и доверительно сказал:

— Будьте спокойны, граф. Султан, уверен, не станет возражать против включения России в торговые статьи. Мне даны широкие полномочия, и я сегодня же внесу необходимые поправки в текст договора.

— Благодарю вас, уважаемый Мехмет Саид-паша, — ответил я с искренней теплотой. — Вы прекрасно знаете моё отношение к вам, и, поверьте, сегодня оно лишь укрепилось. Что же до моего ужина у Мухаммеда Али… Не сомневайтесь. Я за неделимую Османскую империю. Именно так я и буду беседовать с пашой.

Мехмет Саид-паша коротко, но почтительно склонил голову. На его губах мелькнула лёгкая, понимающая улыбка, после чего он направился к ожидавшей его группе османских сановников, оставив меня наедине с чувством неожиданной победы.

Ужин, проходивший в малых покоях дворца, превзошел все ожидания своим изыском и радушием. Беседа текла легко и непринужденно, затрагивая отвлечённые темы, и лишь когда слуги принесли ароматный кофе, Мухаммед Али-паша позволил перейти разговору в серьёзное русло.

— Уважаемый ферик-паша, — начал он, отставив чашку. — Можете не сомневаться, внесение России в договор будет исполнено. К моему сожалению, должен признать: я мало знаю о вашей империи и, если говорить откровенно, не уделял ей должного внимания. Но судя по вам, вашему участию в делах коалиции и действиям вашей эскадры, я начинаю понимать, что допустил большую ошибку, недооценив северного соседа.

Я почтительно склонил голову, чувствуя, как в его словах звучит не просто любезность, а трезвый политический расчёт.

— Нам стало достоверно известно, — вступил в разговор Ибрагим-паша, присутствовавший за столом, — что общий план кампании против наших сил был разработан именно вами. — Его взгляд, прямой и оценивающий, был лишён теперь неприязни, в нём читалось холодное уважение профессионала. — Признаюсь, будь адмирал столь же решителен, как вы, и начни он высадку на сутки раньше — я не стал бы углубляться вглубь страны, а повернул бы назад, на выручку гарнизонам Бейрута и Акры. А ваша атака с суши… — он сделал выразительную паузу, — да, это поставило бы нас в положение, при котором переговоры стали бы не выбором, а необходимостью. Мне думается, вы намеренно не стали довершать разгром и преследовать мои войска после сражения, — продолжил Ибрагим-паша, и в его голосе прозвучала не только догадка, но и невысказанный вопрос. — Мне донесли, что к вам как раз подошёл свежий десятитысячный корпус.

Я встретил его взгляд прямо и ответил без колебаний:

— Я не хотел умножать и без того немалые потери с обеих сторон. Полное уничтожение вашей армии не изменило бы исхода кампании, но положило бы на поле тысячи лишних жизней.

Ибрагим-паша замер на мгновение, будто взвешивая эти слова. Затем он молча, с глубокой осознанностью, склонил голову в почтительном поклоне. Его взгляд опустился — не от стыда, а в знак признания жеста, который выходил за рамки обычной военной необходимости.

— Я участвовал не ради славы или личных выгод. И, как человек, далёкий от тонкостей высокой политики, не считаю нужным высказывать своё мнение. Я не дипломат, я воин.

— В таком случае, почему именно вас император назначил полномочным посланником? — спросил Мухаммед Али-паша.

— Мне неведомы мысли императора и мотивы его решений. Я получил приказ и выполняю его в меру своих способностей, — уклончиво ответил на вопрос. — Полагаю, моя миссия завершится с подписанием договора. Ибо наши державы обречены на противостояние — слишком уж много между нами непримиримых противоречий и тех, для кого наши, хотя бы терпимые соседские отношения неприемлемы. Слишком много выгод получают те, кто толкает нас в пучину войны. Вам лишь кажется, уважаемый Мухаммед Али-паша, что вы принимаете решения. Вас к ним подталкивают или направляют ваши мысли в нужную сторону. Это происходит не только с вами, но и с другими, кто стоит у кормила власти. Это и есть высокая политика — как обмануть другого, чтобы получить выгоды для себя. Или вы думаете, что помощь Франции и Испании от большой братской любви к вам? — грустно усмехнулся я.

Мухаммед Али-паша молча слушал.

— Граф, а вы не хотите перейти ко мне на службу? Условия более чем хорошие. — неожиданно спросил он.

— Нет, уважаемый, Мухаммед Али-паша. У вас слишком жарко. — Ответил я с серьёзным видом.

После некоторого замешательства Мухаммед Али-паша громко рассмеялся, Ибрагим широко улыбнулся.

— Что же, довод серьёзный. — наконец успокоился он.

Глава 9

Мирный договор заключили. Изменения в торговый договор внесены. Мне выдали один экземпляр мирного договора и я, распростившись со всеми своими знакомыми, прибыл на «Двенадцать апостолов», который со всем отрядом тронулся в Константинополь.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — приветствовал меня адмирал Нахимов.

— Здравствуйте Павел Степанович, рад видеть вас в здравии.

— Благодарю вас, ваше сиятельство!

Вечером Нахимов вместе с Корниловым доложили мне об их участии в морской блокаде и бомбардировке Бейрута. О приказе адмирала Нейпира про перенос десантной операции на сутки, что в итоге вылилось почти на двое суток. Мои предположения оказались верны.

По прибытию в Константинополь отряд должен был готовится к уходу на базу, в Севастополь. Ну и следующий вечер я решил расслабиться в кругу офицеров корабля. Песни, исполненные мной, мгновенно распространились среди кораблей отряда. Вечер на рейде стал достоянием Черноморского флота. Все в один голос утверждали, что я сочинил эту песню именно для них. Они называли её Севастопольский рейд.

Константинополь. Резиденция посла Англии.

Посол, Стратфорд Каннинг виконт де Редклифф, принимал адмирала Нейпира. Внимательно выслушав его, он в резкой форме высказался.

— Как вы смели допустить это? — его голос, сначала сдержанный, внезапно взорвался гневом. — Одна ваша уступчивость перечёркивает месяцы моей работы! Все попытки вывести Россию из игры и сорвать торговый договор!

Посол не кричал — он шипел, не отрывая пронзительного взгляда от помрачневшего адмирала.

— Понимаете ли вы вообще масштаб провала? Вы нанесли удар в спину всей нашей восточной политике! У вас не было права идти на попятную!

— Тогда, сэр, возможно, вам следовало возглавить эту миссию лично? — с желчной учтивостью парировал Нейпир.

— Потому что, адмирал, — голос Каннинга стал ледяным, — вся черновая работа была уже проделана! Вам оставалось лишь настоять на парафировании текста! Даже если бы русский посол отказался поставить подпись — чёрт с ним! Мы ратифицировали бы договор и без него. Вы поняли меня, адмирал? Без него!

— Сэр, возможно вы придаёте слишком большое значение данному событию? — устало проговорил адмирал.

— ЧТО…?!. — у посла не было слов, чтобы выразить всё, что он думает об умственных способностях адмирала. Потом, словно одумавшись, он замолчал и, опустившись в кресло, выдохнул: — Вы свободны адмирал.

Оставшись в одиночестве, Стратфорд сделал усилие над собой, чтобы успокоиться и трезво оценить положение. Формально адмирал Нейпир выполнил задачу: нанёс поражение Мухаммеду Саид-паше и принудил его к миру на условиях султана. Адмиралтейство не даст в обиду своего флотоводца, а все обвинения в итоге обрушатся на него, Стратфорда, — в некомпетентном ведении дел, в срыве тонкой операции по отстранению России от коллективного вмешательства и снижению её влияния в Османской империи.

И это после стольких лет труда! Стратфорду удалось достичь невероятного: теперь в Высокой Порте ни шагу не ступали без совета и содействия Англии. Это была его личная победа, триумф его воли и дипломатии.

И вот является некто — никому не известный чрезвычайный посланник и министр. Захватывает фрегат, выигрывает — после двух поражений султанских войск — решающее сражение с Ибрагим-пашой. А теперь ещё и добивается поправок к торговому договору! Ему донесли, что эти поправки активно поддерживал и продвигал сам Мехмет Саид-паша, один из влиятельнейших сановников, правая рука султана в реформах.

Леденящая догадка оформилась в ясную и грозную мысль: этот русский сумел втереться в доверие к самым могущественным людям Порты. И если всё так и пойдёт, очень скоро он превратится в заметную фигуру, способную напрямую влиять на политику Османской империи. Ту самую политику, которую Стратфорд годами выстраивал как прочный барьер против российских амбиций.

Необходимо было действовать — решительно и эффективно, чтобы очернить репутацию русского посланника и подорвать к нему доверие. Стратфорд уже было хотел приказать срочно разыскать подполковника Флетчера, но тут же вспомнил: тот в отставке. Его место занял майор Стоун, человек незнакомый.

— Найдите мне майора Стоуна. И разузнайте, где теперь обитает отставной подполковник Флетчер, — приказал он секретарю.

Дэниэль Флетчер пребывал в состоянии кейфа, скромный домик в приличном квартале на берегу Босфора вышколенные слуги и одалиска, купленная им у знакомого работорговца, сделали его жизнь просто замечательной. Мечтать о чём либо большем было бы преступным. Молодая татарка была свежа и красива. Она была счастлива, что попала к такому доброму господину и всячески старалась угодить ему. И вот в его личный рай вломился посланник посла.

— Сэр, посол просит вас немедленно явиться к нему.

Говорить о чём-то с простым посыльным было бесполезно и Флетчер собрался чертыхаясь.

Прибыв в посольство, он зашёл в кабинет Страдфорда. В кабинете помимо посла сидел Стоун.

— Добрый вечер, Дэниэль. Я всё понимаю, но у нас образовалась крайне неприятная ситуация. Я был вынужден привлечь вас.

— Итак, господа….

Страдфорд подробно изложил всю историю появлениея и действий русского посла. Флетчер слушал и чувствовал, как у него появляется чувство опасности.

— Я приказываю, требую, чтобы вы провели действия направленные на дискредитацию посла. Делайте что хотите, хоть утопите его в Босфоре, но чтобы только упоминание его имени вызывало чувство самого неприятного характера у султана и его окружения. Вы всё уяснили, господа⁈

— А кто он, русский посол? — спросил Стоун.

— Генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев.

Флетчера прошиб холодный пот и страх схватил его сердце ледяными пальцами. Предчувствие его не обмануло.

— Может быть нам просто ликвидировать его выстрелом из-за угла. — Предложил Стоун.

— Нет, это слишком просто, — отрезал Страдфорд. — Самый лучший вариант это организовать нападение на русское посольство и, скажем, покалечить посла. Фанатики лучше всего подойдут на это дело. Только сделать нужно всё так, чтобы и мысли ни у кого не возникало связать это с нами. Это наверняка вызовет скандал и даже разрыв отношений. Решено, Стоун, готовьте операцию и не затягивайте с исполнением. Все расходы покроет посольство. Приступайте, господа. Флетчер, окажите всемерную помощь Стоуну. У вас осталась агентура?

Флетчер кивнул не в силах ответить.

Усадьба Стоуна, куда они прибыли с Флетчером, была тихой и неприметной. Роковым было лишь одно: этот адрес знал Шайтан Иван.

В голове у Дэниэля стучало: «Что делать?». Он с ужасной ясностью понимал, что Шайтан непременно останется цел и невредим, рано или поздно выйдет на Флетчера. И тогда конец. Мысль о последствиях он гнал прочь. Инстинкт самосохранения шептал: «Отстранись. Беги из города. Пусть этот карьерист Стоун сам расхлёбывает, раз так рвётся в дело. Стратфорд его заметит, наградит»…– Вопрос лишь в том, доживёт ли кто из них до этих наград.

Погружённый в размышления, Дэниэль не расслышал вопроса Стоуна.

— Флетчер, у меня есть на примете кое-какие люди, — повторил майор. — Но, возможно, вы порекомендуете кого-то из своих агентов, кто мог бы взяться за это дело?

— А что, если у Стоуна получится ликвидировать Шайтана? — мелькнула внезапная, почти шальная мысль. — А почему бы и нет? — она принесла неожиданное облегчение, позволив немного расслабиться и мыслить рациональнее. Всё, что нужно, — собрать надёжную команду, которая гарантированно справится с задачей.

— Сафар! — озарило его. — Вот кто нужен. Этот человек за деньги убьёт и родную мать; всё упирается лишь в сумму.

— Есть один человек, Сафар. Он балканский турок. Алчный, беспринципный тип. За соответствующее вознаграждение совершит что угодно. Относительно честен в делах: половина гонорара — сразу, остальное по исполнении. И не жадничайте, Герберт, слишком многое поставлено на карту. Его можно найти на большом рынке у мечети. Скажите, что вас послал Фарух-ага, и вручите ему золотой. Дальше договаривайтесь сами. Если ваша сумма его устроит, он всё сделает чисто. На него можно положиться.

— Благодарю вас, Дэниэль. — Заинтересованное лицо Стоуна озарилось улыбкой.

После всех прошедших событий мы с Семёном сидели в прохладе комнаты и писали отчёты. Время только прошедшего обеда никак не располагало к работе. Послышался шум и возгласы во дворе и в комнату влетел Паша.

— Командир, нападение на посольство!

— Объявляй тревогу, снаряжение по полной!

Сам кинулся к своему снаряжению аккуратно сложенному Асланом в углу. Выбегаю во двор. Казак из охраны нашей посольской резиденции.

— Доклад, коротко!

— Илья Александрович с помощником прибыли на коляске. Неожиданно стали подбегать местные и с криками «бей неверных» стали кидать в нас камнями. Двое казаков из охраны кинулись защищать их так турка набежало куча. Они ворвались во двор, далее не ведаю, побежал до вас. Кажись убили они Илью Александровича.

— Все! Вперёд, при сопротивлении мочить всех! — крикнул я, выбегая за ворота. Самойлов во главе своих бойцов вырвался вперёд. Через сотню метров мы выскочили из-за угла и передо мной открылась ужасная картина. Орущая толпа буквально растерзала и топтала четверых человек, которые сломанными куклами швырялись, топтались, бились палками. Распахнутые ворота и толпа во дворе. Все торжествующе орали кричалки и естественно прославляли Аллаха.

Самойлов остановил своих.

— Готовься, бей!

Раздался залп из десяти дробовиков. Толпа взвыла и бросилась в рассыпную. Не меньше десятка упало. Кто-то остановил бегущих и криками, лозунгами стал собирать всех для нового приступа.

— Во двор, быстро. Зачистить всё.

Во дворе не меньше дух десятков громили всё до чего могли добраться. Из дома слышались женские крики.

— Всех мочить, — крикнул я стреляя из пистолета в ближайшего грабителя. Самойлов прикрыл ворота, а я со своими принялся методично зачищать двор. Мои быстро оттеснили меня и не дали зайти в дом.

— Не лезь, командир, сами управимся.

Изнутри донеслись три чётких выстрела, лязг, короткие крики… Затем наступила тишина.

— Командир, толпа снова собирается, — доложил подошедший Самойлов. — На штурм настроены серьёзно.

— Савва, контроль периметра. Нужен хоть один живой для допроса. Сёма, — кивнул я в сторону вышедшего из дома бледного, но собранного Семёна, — допросишь?

Тот молча кивнул, присоединившись к Паше. Аслан, как тень, встал за моей спиной.

Подойдя к калитке, я взглянул в щель. Картина была нехорошей. Собралось уже больше сотни человек — озлобленных, вооружённым чем попало. Их рёв нарастал.

Я отвернулся. Рядом, у стены, лежали истерзанные тела Любавина, его секретаря и двух казаков. От людей осталось лишь месиво из плоти и тряпья.

— Страшная смерть, — тихо, сквозь зубы, выдохнул Самойлов.

— Эркен!

— Я здесь, командир.

— Видишь того, в чёрной чалме? Орёт, машет кинжалом. Подстрели его. Не насмерть. Главное, чтобы говорить мог. Олесь, поможешь Эркену.

Подошли Паша с Семёном.

— Пришли мстить неверным. За что, так и не смог сказать.

Наконец, хорошо разогретая толпа пошла на штурм. Бойцы Самойлова кинули три гранаты малой мощности и вслед раздался очередной залп из дробовиков. Толпа потеряв убитых и раненых отхлынула. Эркен, Паша и Олесь выскочили за ворота и подхватив раненного в ногу активиста притащили его во двор. Толпа громко шумела отойдя на безопасное расстояние. Они продолжали кричать, грозить и кидать камни. Раздалось два выстрела. Но идти на штурм желающих не было. На улице, перед воротами лежало, больше трёх десятков убитых.

Подошёл к раненому активисту. В грязной одежде, бритая голова и редкая бородёнка. Практически беззубый рот, возраст определить не представляется возможным. Зло оскаливал свой беззубый рот произнося проклятья и морщась от боли в раненой левой ноге.

— Сёма, спроси кто приказал напасть на посольство?

— Ругается только.

Я неожиданно наступил ему на рану и провернул носок.

Активист взвыл дурным голосом, захлёбываясь слезами и соплями.

— Это Сафар, Са…фа.р. Он сказал, что надо убить всех кто в здесь, особенно того кто в мундире…. — Захлебнулся активист. Он на рынке большом обитает возле мечети. Его там многие знают.

— После такого шума спрятался уже. Не найдём его. — Подвёл итог Семён. Я кивнул Паше, и он свернул шею активисту.

— Сергей, что там? — спросил у Самойлова.

— Стоят, не расходятся. Ждут чего-то.

Прошло больше часа после нападения. Ни полицейских, никого.

Только через два часа раздались отдалённые крики и толпа моментально рассосалась. На улице появилось не меньше роты солдат регуляров. Они быстро оцепили весь участок произошедшего боя и напротив нас вышел офицер с куском белой ткани на сабле.

— Просит не стрелять. Он из коменданского полка. Хочет поговорить. — Перевёл Семён.

— Пусть идёт, будем говорить.

К нам подошел офицер с нашивками капитана.

— Юзбаши Керим Сандар. Нам сообщили о нападении на русское посольство. Что произошло?

— Нападение началось три часа назад, — ответил я. — По неясным причинам разъяренная толпа напала на временного поверенного Любавина и его секретаря. Они убили их вместе с тремя казаками охраны. Прорвавшись на территорию, нападавшие принялись грабить и убивать всех, кто попался под руку. Были изнасилованы и убиты две женщины. Всего погибло четырнадцать человек. Мы прибыли лишь спустя полчаса. Нас атаковали трижды, и мы с большим трудом отбили эти нападения.

Я пристально посмотрел на капитана.

— Вы понимаете, что это означает? Убийство аккредитованного дипломатического представителя Российской империи. Это объявление войны.

Юзбаши побледнел, едва Семён закончил перевод.

— Я выставлю охрану и немедленно доложу начальству. Прошу вас пока ничего не предпринимать.

Он резко развернулся, вскочил в седло и ускакал. Второй офицер тотчас стал отдавать распоряжения. Солдаты оцепили участок улицы и выставили посты у ворот, а остальные приступили к сбору тел. Раненых, как выяснилось, успели унести свои — я приказал не мешать. В итоге на улице мы собрали тридцать восемь трупов, во дворе — ещё двадцать четыре. Наши потери составили четырнадцать человек.

Поздним вечером, помимо каких-то чиновников, приезжающих и уезжающих после осмотра места, приехал Мехмет Саид-паша.

Он прошёлся по улице и двору. Выслушал мой подробный рассказ.

— Граф, прошу вас временно переехать ко мне во дворец. До выяснения всех обстоятельств, во избежание недоразумений, вам лучше выполнить распоряжение султана.

— Хорошо, прикажу своим людям собрать вещи.

Глава 10

Весть о нападении на русского посла мгновенно облетела Константинополь. Город, затаив дыхание, замер в тревожном ожидании: столь вопиющее покушение неминуемо должно было привести к серьезнейшим осложнениям и без того натянутых отношений. Самый страшный исход казался почти неизбежным — убийство дипломатов могло послужить прямым поводом для объявления войны.

Утренние известия безнадежно испортили превосходное расположение духа, царившее накануне у посла Стратфорда. Выяснилось, что чрезвычайный посол граф Иванов-Васильев не только жив, но и дал нападавшим фанатикам достойный отпор. Жертвой разъяренной толпы пал временный поверенный Любавин: убийцы, приняв его за посла из-за вицмундира, буквально растерзали несчастного вместе с секретарем и охраной.

Стратфорд, отказавшись от завтрака и ограничившись чашкой крепкого чая, погрузился в размышления. Теперь следовало вновь и очень убедительно подчеркнуть свою непричастность к трагедии. Решение созрело быстро — и он направился в резиденцию Мехмета Саид-паши, куда поместили уцелевшего российского посла. Еще раз трезво оценив обстановку, Стратфорд с холодным удовлетворением заключил: цель достигнута. Отношения между Россией и Портой осложнились настолько, что в ближайшее время можно было ни о чем не беспокоиться.

Мехмет Саид-паша разместил меня в гостевом доме на территории своего дворца, выставил у входа надежную охрану и настойчиво попросил никуда не отлучаться, а главное — не предпринимать никаких скоропалительных решений. Он принял мою официальную ноту, заверив, что ответственные лица во всем разберутся, и лично доложит мне о результатах.

В посольстве я оставил Коренева и Самойлова с его бойцами — им было приказано навести порядок и собрать все уцелевшие документы, которые грабители в поисках ценностей раскидали по комнатам. С ними же остались Савва и Эркен.

К обеду Мехмет Саид-паша вернулся хмурый и явно чем-то встревоженный.

— Граф, султан ожидает вас завтра, — почти бесстрастно сообщил он.

Едва он произнес эти слова, слуга доложил о прибытии английского посла Стратфорда, просившего аудиенции.

— Приветствую вас, уважаемый Мехмет Саид-паша, и вас, ваше сиятельство, — начал Стратфорд, входя в комнату с видом искренней озабоченности. — Примите мои глубочайшие соболезнования в связи с ужасными событиями, произошедшими вчера. Уверен, власти проведут тщательное расследование и виновные понесут суровое наказание. Если потребуется, я готов незамедлительно распорядиться выделить вам охрану для посольства. Адмирал Нейпир, должен сказать, потрясен случившимся.

Он звучал настолько искренне, так убедительно, что в его участии нельзя было усомниться. Если бы не глаза — холодные, оценивающие, без единой искры истинного сочувствия.

Я вежливо склонился в легком полупоклоне.

— Благодарю вас, сэр. Полагаю, я справлюсь собственными силами, да и помощь уважаемого Мехмета Саид-паши, — я посмотрел в сторону хозяина, — представляется мне вполне достаточной.

После ничего не значащего разговора Стратфорд удалился с видом человека, выполнившего свой дипломатический долг.

Мы остались сидеть в тягостном молчании, которое, казалось, густело с каждой минутой. Его нарушил Мехмет Саид-паша, понизив голос почти до шёпота:

— Его величество султан искренне опечален произошедшим. — Он сделал паузу, глядя куда-то в сторону, прежде чем продолжить. — Граф, вы человек умный и прекрасно понимаете истинное положение дел. Мы не в том состоянии, чтобы затевать какой-либо конфликт с Российской империей. Султан отлично осознаёт, что нападение и убийство служащих дипломатического представительства преследовало лишь одну цель — испортить наши отношения настолько, чтобы любая дорога к примирению оказалась отрезанной.

— Именно об этом я и говорил, уважаемый Мехмет Саид-паша, — тихо отозвался я. — Нам не позволят оставаться даже мирными соседями. Признаюсь, мне неприятно об этом говорить, но мы оба понимаем: ответ султана должен последовать, и это должны быть не просто слова сожаления. Как отреагируют в Петербурге на эту провокацию — не берусь предугадать. Я уже отправил в столицу подробный отчёт о происшествии. Поверьте, я старался отразить ситуацию максимально объективно, но… реакция государя императора непредсказуема.

— Вчера на аудиенции у султана присутствовали послы Англии и Франции, — продолжил Мехмет Саид-паша, внимательно отслеживая малейшую перемену в моем лице. — Они убеждали его величество не торопиться с ответом и проводить в отношении России предельно сдержанную политику. Более того, заверили султана в своей полной поддержке, вплоть до применения вооружённых сил.

Он умолк, давая мне время осмыслить эти роковые слова.

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями.

— На всё воля Аллаха, уважаемый Мехмет Саид-паша, — наконец произнёс я спокойно и твёрдо. — Однако, какими бы ни были обстоятельства, Россия никогда не поступится своими интересами в угоду чьим-либо соображениям. Искренне надеюсь, его величество султан отдаёт себе отчёт во всей тяжести ответственности, которую несут его решения. Я прекрасно понимаю, что ни вы, ни я, не имеем решающего значения во многих вопросах, но всё равно я благодарю вас за понимание и содействие оказанное вами, уважаемый Мехмет Саид-паша.

Мехмет Саид ушел, оставив меня наедине с тягостными мыслями о завтрашней аудиенции. Его сменил Савва.

— Командир, тут один местный письмецо просил передать. Утверждает, что очень важное, касается здоровья её величества. Какого именно величества — не сказал.

Он протянул сложенный вчетверо лист. Я развернул его. Английский текст, нервный почерк.

«Её величество чувствует себя удовлетворительно. Около года я не у дел. К последним событиям отношения не имею. Но из достоверного источника узнал: приказ отдавал руководитель нашей миссии, организатор Стоун. Находится по известному вам адресу. С совершенным почтением, Доброжелатель».

— Вот же… — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы. Хотя чему удивляться? Картина и без того была ясна. Пора отвечать. И ответ должен быть беспощадным. В голове, будто щелчок, мгновенно сложился план. Прямой, как удар клинка.

— Савва, немедленно вызови ко мне Анвара-Семёна, Олеся и Пашу. Хотя нет… — я оборвал сам себя, резко вставая. — Сам поеду в резиденцию. Собирай их там.

В резиденции шёл ремонт, устраняли последствия нападения. В коридорах пахло краской и свежей штукатуркой, стояли стремянки.

Вскоре все трое были в кабинете. Я обвёл их тяжёлым взглядом.

— Значит так, бойцы. Поступили точные сведения. Организатор нападения и убийства наших людей — главный английский посол Стратфорд. Исполнитель — Стоун. Цель номер один — посол. Ликвидировать. Без вариантов.

Если Олесь и Паша восприняли это с каменными лицами бывалых оперативников, то лицо Семёна Коренева вытянулось от неподдельного недоумения. Однако он сдержался, лишь сжал губы.

— Старшим группы назначаю Семёна.

— Командир, я… Я не знаю, как такое делается, — дрогнул у него голос.

— Ничего сложного. Всем внимание. — Я пригнулся к столу, и они невольно сделали то же самое. — Устанавливаете круглосуточную слежку за посольством. Фиксируете всё: распорядок, систему охраны, расположение комнат, привычки цели. Разрабатываете план тихого проникновения. Ликвидация — только «мягкая». Никакого шума, криков, лишних тел. Стоун — цель второстепенная, по нему позже. Вопросы?.. Ищите любые подходы, любую информацию. На разработку — трое суток. Семён, — я пристально посмотрел на него, — после моего отъезда ты остаёшься в Константинополе. Готовь базу, основательную и неприметную. Продумай и это, но главное — посол. Наш ответ должен быть молниеносным и неотвратимым. И, разумеется, анонимным. Всё. Приступайте. Я буду во дворце Мехмет-паши. Работайте аккуратно, связь со мной минимальная.

Дворец Долмабахче. Величественная резиденция османских султанов, где позолота и роскошь говорили о силе империи громче любых слов.

Меня приняли в малой приёмной зале. На этот раз султан был облачён не в европейский мундир, а в традиционные одеяния: пышный тюрбан и роскошный халат из золочёной парчи, расшитый причудливыми узорами. Его лицо оставалось непроницаемым, словно восточная маска, но в глубине тёмных глаз я уловил понимание. Он не произнёс ни слова, лишь вежливо, одним взглядом, ответил на моё приветствие.

Рядом, соблюдая строгую иерархию, стояли визири: Мехмед Саид-паша, Мехмет Рауф-паша и Мустафа Решид-паша. Именно последний, ведающий иностранными делами, сделал шаг вперёд.— Его Величество, Повелитель правоверных, искренне сожалеет о трагическом происшествии, — начал Решид-паша, и его голос, размеренный и учтивый, заполнил тишину залы. — Султан уповает на ваше здравомыслие и прозорливость, господин посол. Со своей стороны, он заверяет вас: расследование ведётся самым тщательным образом, и виновные понесут суровое наказание.

Визирь продолжал говорить долго и обстоятельно, излагая всё, что полагалось сказать в таких щекотливых обстоятельствах. Его слова, отточенные и безупречные, висели в воздухе подобно узорчатому дыму благовоний — красивые, но ускользающие и не особо значимые.

После официальной аудиенции султан соизволил пригласить меня на беседу с глазу на глаз. Мы вышли на просторную мраморную веранду, с которой открывался вид на сверкающие воды Босфора. Уселись за низкий столик, инкрустированный перламутром, уставленный филигранными вазочками с рахат-лукумом, пахлавой и иными восточными сладостями.

Отложив в сторону церемониальную непроницаемость, султан заговорил тише и доверительнее.

— Граф, я убедился в вашей состоятельности как воина, — начал он, отламывая крохотный кусочек лукума, — и теперь хочу надеяться на вас как на мудрого дипломата. Ситуация… деликатна. В моей империи, как, полагаю, и в вашей, существуют многочисленные сообщества фанатиков. В основном, разумеется, религиозного толка, но не только. Мы не всесильны и не можем уследить за каждым шорохом в тени. — Он помолчал, глядя на проплывающие по проливу корабли. — Многие из этих людей в оппозиции ко мне лично и к тем реформам, которые я провожу. А некоторым, — его голос стал ещё тише, — некоторым очень уж хочется столкнуть наши великие державы в открытом противостоянии. Уверяю вас, новая война не принесёт пользы ни вам, ни нам. Лишь истощит силы.

Я кивал, сохраняя учтивое, внимательное выражение лица, но в душе мысленно возразил. Возможно, Россия что-то и приобретёт… Но опыт подсказывал: союзники Порты, как всегда, вступятся в самый последний момент. И тогда нам придётся отступиться, заплатив за авантюру лишь кровью солдат и золотом казны, итогом станет лишь бесполезное ослабление. Эти мысли я, разумеется, оставил при себе.

— Ваше Величество, вы, конечно, понимаете, что я лишь верный слуга своего императора, — начал я, тщательно взвешивая каждое слово. — В своих донесениях я постарался представить случившееся как трагическую случайность, никоим образом не отражающую позицию Вашего Величества в отношении России. Однако, какую именно реакцию извлечёт из этого мой государь — мне неизвестно. Вскоре я отбываю на родину, чтобы лично доложить Его Императорскому Величеству истинную картину произошедшего.

Султан выслушал молча, его взгляд был прикован к узору на ковре. После недолгого, но ощутимого раздумья он медленно поднял глаза.

— Мы намерены направить вместе с вами Мехмета Саид-пашу, — произнёс он с твёрдой, но лишённой надменности интонацией. — Пусть он лично принесёт наши искренние извинения вашему государю и обсудит компенсацию за причинённый ущерб. Мы также обеспечим выплаты семьям погибших служащих вашей миссии.

В его словах звучала не просто формальность, а расчётливая воля к умиротворению. Это был мудрый ход, переводящий конфликт в плоскость дипломатии и золота.

— Это будет самое разумное решение, Ваше Величество, — я склонил голову в почтительном поклоне, скрывая удовлетворение. Путь к отступлению, достойному для обеих сторон, был найден.

Я стал готовиться к отплытию. Шлюп «Борей» ждал меня на рейде, капитан был извещён о скором выходе. Мехмет Саид-паша намеревался идти на фрегате «Звезда востока» из флота, возвращённого султану.

Я собрал Савву, Эркена, Олеся и Матвея, оставшихся под началом Коренева, для последнего инструктажа. Комната была наглухо заперта, а на столе, кроме бумаг, лежала запечатанная чёрная лакированная шкатулка.

— Планы меняются, — начал я без предисловий, встречаясь взглядом с каждым. — Сроки отодвигаются. Операцию проведёте уже после моего отбытия на родину. С завтрашнего дня переходите на нелегальное положение. Старший — Коренев. Деньги получишь позже.

Коренев слегка кивнул.

— Командир, свернуть шею — дело простое, — сказал он обдуманно. — Но это может указать на нас. Слишком личный способ. Нужен другой вариант. Можем подстрелить. Эркен обеспечит чистый выстрел.

Я помедлил, оценивая его слова.

— Нет, стрельба — тоже шум. Будет лучше тихо. — Я открыл шкатулку и извлёк маленький стеклянный флакон, внутри которого лежали три темных крупинки. — «Слеза Кали». Одной крупинки хватит на бутылку вина. Ваша задача — влить жертве в рот. Достаточно малой дозы, главное, чтобы попало за губы. Как заставить выпить — вы знаете. Полбутылки нормального вина оставьте на виду рядом. Действует быстро, одна минута.

Я передал флакон Кореневу. Тот взял его без единого лишнего движения, будто принимал обычную записку.

— Акцию провести в течение двух недель после моего отхода, в крайнем случае — трёх. Маршрут возвращения выбираете на своё усмотрение. Семён, — я обратился к Кореневу, — Олеся и Матвея можешь оставить при себе для дальнейшей работы. — Я перевёл взгляд на двух молодых бойцов. — Как вам перспектива послужить Родине на турецкой земле?

Матвей, коренастый и спокойный, чуть улыбнулся.

— А чего, командир? Можно и послужить. Только уж больно здесь жарко.

— Всем всё ясно? — Я обвёл их взглядом в последний раз. В ответ — твёрдые, без колебаний, кивки. Добро. Выполнять.

Глава 11

Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора.

Тишина в кабинете была звонкой и хрупкой, как тонкий фарфор. Император был не просто в гневе — он пребывал в леденящей, абсолютной ярости. Каждая мышца в его теле была напряжена до дрожи, но лицо оставалось мраморной маской. Только резкая белизна костяшек пальцев, впившихся в край стола, и тяжёлый, будто отлитый из свинца, взгляд выдавали бурю внутри. Казалось, сам воздух в комнате сгустился и зарядился молчаливой грозой.

Известие о разгроме Российской миссии и гибели людей обрушилось на него сначала ледяным шоком, а затем — взрывом ярости, которую он едва сдерживал титаническим усилием воли. Стоило ему разомкнуть губы — и всё пламя обрушилось бы на головы присутствующих.

Граф Бенкендорф, только что доложивший о чудовищном инциденте, застыл в почтительной, но тревожной позе. Он видел гнев монарха и раньше, но эта немая, сконцентрированная ярость, не находившая выхода, беспокоила его куда больше крика.

Николай Павлович откинулся в кресле. Затянувшаяся пауза была тяжела и буквально ощутима. Взор его, уставившийся в пространство, был обращен не в настоящее, а в прошлое. Память, острая и неумолимая, услужливо нарисовала ему другой образ — растерзанное толпой тело Александра Сергеевича Грибоедова. Та же кровь, та же дипломатическая святыня, поруганная фанатиками.

Тогда, в далеком двадцать девятом, алмаз «Шах» стал искуплением за кровавый инцидент. Но обстоятельства были иные! Сокрушительное поражение Персии, унизительный мир, разорение казны и повышение податей, что взрастило почву для ненависти. Сам он, Николай, тогда не внял отчаянным просьбам Грибоедова о снижении контрибуции… Были и другие причины, десятки причин, что сложились в роковую мозаику.

А сейчас? Сейчас — словно призрак той трагедии, явившийся вновь, но без видимых причин и логики. Чистейшая, наглая провокация.

В звенящей тишине кабинета его приближенные — Бенкендорф, Нессельроде, граф Васильев и цесаревич Александр — стояли не шелохнувшись, словно тени. Они молча переводили взгляды с багровеющего заката за окном на неподвижный профиль императора, ожидая, когда эта страшная внутренняя буря уляжется, сменившись холодным расчётом, и он будет снова способен не просто слышать, но и адекватно воспринимать их слова.

— Карл Васильевич, каков ваш взгляд на сложившуюся ситуацию? — голос императора прозвучал неестественно ровно и спокойно.

— Ваше величество, все европейские дворы единодушно возмущены произошедшим злодеянием, — начал Нессельроде, тщательно подбирая слова. — Они выражают нам искреннее соболезнование и полную политическую поддержку.

— И какой из этого следует практический вывод? — Император не менял интонации, но его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, заставил канцлера слегка замешкаться.

— По всем законам и обычаям международного права мы… э-э… имеем полное моральное и юридическое право объявить войну Порте, — выдавил наконец Нессельроде, почувствовав, как под этим взглядом тают его привычные дипломатические конструкции.

— Объявить войну… — тихо, словно пробуя на вкус эту чугунную фразу, повторил император.

В кабинете воцарилась тягостная пауза. Граф Васильев, получивший накануне подробнейшее донесение от Петра, стоял неподвижно, с каменным, невыразительным лицом. В письме были не только детали нападения на фрегат и все события последовавшие за этим, но и трезвые, убийственно логичные выводы о причинах кровавой провокации, которые расходились с простой картиной, нарисованной министром иностранных дел. Бенкендорф, также прекрасно осведомлённый из своих источников, хранил гробовое молчание, не пытаясь вступить в разговор. Все понимали, что императору сейчас нужен не совет, а время — чтобы холодный рассудок окончательно взял верх над справедливым гневом.

И тут Нессельроде допустил роковую оплошность.

— Ваше величество, осмелюсь предположить, что назначение графа Иванова-Васильева чрезвычайным послом в Константинополь было… поспешным. Не имея достаточного опыта в делах Востока, он легко мог запутаться в хитросплетениях двора Блистательной Порты и совершить промах, который османы истолковали в свою пользу.

— Так вы полагаете, граф — причина этой провокации? Что ж вы молчите, Александр Христофорович?

— Ваше величество, вчерашние донесения требуют перепроверки. Осмелюсь испросить сроку до завтрашнего утра, — Бенкендорф произнёс это твёрдо, но его взгляд, устремлённый на императора, был красноречивее любых слов.

— Хорошо. Свободны. Завтра, Александр Христофорович, жду от вас подробного доклада.

Все поклонились и бесшумно удалились.

Александр, оставшись наедине с отцом, тихо спросил:

— Неужели война, ваше величество?

Император молчал, уставившись в полированную столешницу, будто пытался разглядеть в тёмном дереве ответ.

— Не всё так просто, Александр. Война — последнее дело, и ты отлично знаешь, во что она может нам обойтись. Выслушаем завтра Бенкендорфа, — устало произнёс Николай.

— Мне показалось, Александр Христофорович намеренно попросил отсрочки…

— Не показалось, — император усмехнулся без веселья. — Он не захотел говорить при Нессельроде.

— Могу я завтра присутствовать?

— Не можешь, а должен, Александр. Должен!

На следующее утро генерал Бенкендорф был бодр и настроен решительно. Ночное совещание с графом Васильевым и подробный доклад аналитического центра расставили всё по местам. Первоначальный ужас от вести об убийстве временного поверенного сменился холодным расчётом. Теперь ситуация, при всей её серьёзности, виделась ему не тупиком, а сложной, но решаемой дипломатической задачей, сулящей даже определённые преимущества. Поэтому предстоящий доклад государю не тяготил его, а напротив — давал ясное поле для действий.

Теперь он сам мог оценить дерзкий замысел графа и точность его исполнения. Оставалось самое сложное: убедить в этом императора. Не просто доложить, а подвигнуть его следовать рискованной дорожкой, проложенной этим выскочкой, этим «сыном шайтана» — графом Ивановым-Васильевым.

Бенкендорф стремился всеми силами сохранить секретность новых структур.

Само их существование — и разведка нового образца, и группа аналитиков — было государственной тайной высшего порядка. Пока что. Но даже в зачаточном состоянии эта «кухня», как мысленно называл её Бенкендорф, доказывала свою незаменимость. Каждый успешный расчёт был ещё одним аргументом в её пользу и ещё одним поводом держать в неведении графа Нессельроде. Бенкендорф не уставал убеждать императора: сила этого инструмента — в его скрытности. Пусть дипломаты из ведомства министра иностранных дел, продолжают плести свои интриги, не подозревая, что кто-то подбирает ключи ко многим тайнам.

— Здравия желаю, ваше величество! — Бенкендорф отметил уставшее лицо императора и напряжённую позу цесаревича.

— Итак, Александр Христофорович, я весь внимание.

— Начну с предыстории, государь. По пути в Константинополь корабль графа был атакован османским фрегатом под флагом египетского паши. Наш экипаж не только отбил нападение, но и, перейдя в контратаку, захватил вражеское судно. И это при том, что фрегат превосходил наш шлюп вдвое как в людях, так и в орудиях.

— Вот как? — оживился император. — Подробности?

— Согласно рапорту капитан-лейтенанта Селиванова, командира шлюпа «Борей», атака была организована и лично проведена графом Ивановым-Васильевым. Рапорт подтверждается донесением контр-адмирала Нахимова, чей отряд, посланный на помощь султану, прибыл на место уже после боя. Мы потеряли треть команды. Прилагаются ходатайства графа о награждении отличившихся.

Лицо императора просветлело. — Действительно, славная виктория. Об этом должно узнать общество.

— По прибытии граф был принят султаном, подтвердившим его полномочия. На общем совете он публично раскритиковал план командующего коалицией адмирала Нейпира и, с одобрения султана, предложил свой, который и был принят. Более того, султан поручил ему командование разбитым корпусом. Граф сумел остановить наступление Ибрагим-паши. Однако адмирал Нейпир умышленно сорвал сроки десантной операции, что привело к ненужному и кровопролитному сражению. Бейрут взять не удалось, гарнизон оставил его после двух дней осады. В итоге Мухаммед Али согласился на переговоры. Но в подготовленном мирном договоре торговые преференции для России предусмотрены не были. Граф отказался его подписывать. И лишь угроза срыва всего соглашения заставила Нейпира внести поправки, что, разумеется, вызвало недовольство союзников. Активную поддержку графу оказал Мехмет Саид-паша, весьма влиятельная фигура при дворе. Он, по словам графа, понимает пагубность конфронтации и выступает за мир. Но, — Бенкендорф сделал многозначительную паузу, — по анализу центра, партия войны в Стамбуле сильнее. Влияние Англии и Франции почти абсолютно. Граф полагает, что нападение на наше представительство — провокация с целью его убийства и устранения растущего влияния при дворе султана. Он убедительно просит ваше величество не принимать поспешных решений. Сам султан, судя по нашим источникам, крайне озабочен этим инцидентом. Его толкают к войне, обещая полную поддержку, но он сопротивляется и ищет мирного выхода.

После краткой паузы, Бенкендорф произнёс со всей серьёзностью: — Однако, государь, аналитики центра просят вас не питать иллюзий. Султана в любом случае принудят к войне с нами. Империю усиленно вооружают именно для этой цели. Войны не избежать. Вопрос лишь в том, когда она начнётся. Есть маленькая надежда, что султан будет до последней возможности оттягивать начало войны. В этот раз всё зависит от вашей воли, ваше величество

— Аналитический центр доложил вам все свои выводы и возможные варианты?

— Так точно, полный доклад у меня.

— Оставьте, я ознакомлюсь. Бенкендорф положил на стол толстую папку.

— Здесь все материалы по данному делу, ваше величество.

— Благодарю, Александр Христофорович. Я сообщу вам своё решение.

Бенкендорф коротко кивнул и покинул кабинет. Александр внимательно следил за отцом. Сегодня государь был необычайно собран и сосредоточен. Доклад Бенкендорфа наконец-то дал твердую почву под ногами и — что важнее всего — точку опоры. Ситуация оставалась сложной, но из категории безнадёжных перешла в разряд трудных.

— Александр, как полагаешь, куда теперь повернут события? — задумчиво, почти про себя, произнес император.

— Ваше величество, вы позволите мне предварительно ознакомиться с донесением графа и выкладками аналитического центра?

— Разумеется. Но мне интересно именно твое личное видение. Как ты оцениваешь ситуацию?

— Мне кажется, действия графа Иванова-Васильева и правильны, и блестяще неожиданны. После долгих лет выжидательной позиции в Константинополе вряд ли кто-то мог предположить столь решительный ход. Он одним ударом меняет баланс сил в Константинополе. Теперь наше движение должно быть взвешенным и обдуманным. Без сомнений, султану сейчас крайне невыгодно открытое обострение. Он будет искать способ разрешить инцидент миром, сохранив лицо. Мы должны предоставить ему это решение, но на наших условиях.

Николай с одобрением посмотрел на сына.– Хорошо, будем думать над тем, как заставить султана играть по нашим правилам.

Глава 12

Пластуновка. База пластунской бригады.

Князь Андрей проснулся с ощущением глубокого, спокойного счастья. Два месяца семейной жизни перевернули его мир. Теперь он по-настоящему понимал ценность каждого дня, когда любимая женщина — Марго — была рядом, а их сын звонко смеялся, запрыгивал ему на грудь.

В конце июля Марэ с сыном и своим братом Мишей прибыли в Пластуновку в обществе Лэйлы и Мурата. Егор Лукич сдержал слово: на отведенном участке выросла просторная, основательная усадьба. Шестикомнатный дом с большой залой, хозяйственные постройки, конюшня — всё было обнесено высоким глинобитным забором. Строили на совесть и с прицелом на будущее.

Михаил, начальник штаба бригады, до сих пор не мог скрыть счастливой улыбки, глядя на жену. Мурат остался у родителей. После последней успешной операции и официального образования бригады почти все отличившиеся получили награды и повышения. Сам Михаил Лермонтов стал есаулом и начальником штаба. Трофим возглавил первый батальон. Граф Константин Муравин, произведенный в хорунжие, принял под командование вторую сотню. Андрей Сомов, его друг и сотник первой сотни, как и Муравин, был удостоен ордена Святой Анны 4-й степени. Есаул Веселов командовал вторым батальоном.

Четыре новые сотни, усиленно тренировались. По предложению Михаила разбавлены опытными инструкторами из старых подразделений. Ветераны, урядники, терпеливо вбивали в новобранцев суровую науку пластунской службы. Перевооружение и снабжение, благодаря неутомимой работе зампотыла, сотника Фомина, близились к завершению. Его труд был отмечен орденом Святого Станислава 3-й степени. Анисим, уже в чине вахмистра, получил большую золотую медаль «За заслуги».

Назначение графа Муравина сотником поначалу вызывало у Андрея сомнения, но Михаил сумел его убедить. Разжалованный когда-то в солдаты, потерянный юноша исчез. Его место занял молчаливый, закаленный воин. Упорные тренировки закалили не только тело, но и дух. С него слетел весь налет беспечной жизни столичного «мажора». В бою он был хладнокровен и решителен, а особенности службы на границе выковали в нем жесткую, железную уверенность. Примерно та же метаморфоза произошла и с Андреем Сомовым, из-за чего дружба двух молодых офицеров лишь окрепла.

Отдельной радостью для Муравина стало письмо командира из Петербурга. Его Величество, учитывая безупречную службу и ратные подвиги, соизволил простить Константина и дозволил ему вернуться в столицу. Разумеется, тут не обошлось без усиленного ходатайства князя Юсупова, отца, но это ничуть не умаляло личных заслуг самого Константина. Он и в мыслях не держал, чтобы уйти со службы и вернуться в Петербург. Его место здесь, на Кавказе. Бригада стала его семьёй, его домом. Остался только не решённый вопрос — Марьяна. Как ни старался Константин, он не смог выбросить её из головы. За всё это время он видел её два раза и то со стороны. Она была постоянно в его мыслях, пожалуй не в голове, а в сердце.

Он возвращался из Романовки к себе на базу когда столкнулся с ней на окраине станицы.

— Здравствуй Марьяна, — остановил коня Константин. — И вам поздорову ваше благородие. — С усмешкой поздоровалась Марьяна, глядя прямо в глаза Косте. — По делам, али как?

Неожиданно для самого себя Костя свесился с коня, схватил Марьяну и, усадив перед собой, ударил в бока жеребца. Тот всхрапнул от неожиданного прибавления веса. Марьяна ойкнула схватив Костю за шею прижалась к нему. Старый казак видевший всё произошедшее только крякнул и сказал, поправив усы. «Лихой казак, благородие. Бог в помощь».

Костя скакал не разбирая дороги. Прижимал к себе Марьяну чувствуя её часто стучащее сердце. Она молчала и только сильнее прижималась к нему. Доехав до копны скошенного сена, он спрыгнул с коня и подхватил на руки Марьяну. Заглянув в глаза любимой, он увидел её робкий зов и девичий страх.

— Я люблю тебя, Марьяна…. — Прошептал Костя и нежно поцеловал любимую….

Краткие сумерки сменились быстрой темнотой.

— Знаешь, любый мой, я уж перестала надеяться, что ты решишься на что-либо.

Мама сказала глядя на мою маяту: — Не ровня ты ему, так, ублажит свою похоть и бросит.

— А я подумала, ну и пусть, хоть краткое счастье, но моё. А ты измучил меня всю… — В голосе Марьяны послышалось осуждение.

— Не суди меня, Марьяна. Не хотел с тобой по-плохому. Думал так баловство, пройдёт. Нет, не прошло, а только так сердце давило когда видел тебя, что не было сил терпеть. Сословные препятствия, плевать. Я люблю тебя, прямо сейчас поедем и я попрошу благословения у твоей матери.

— Вот прям сейчас? А как же твои родичи? Не будут нос воротить от такой жены? — лукаво сказала Марьяна.

— Какие родственники, Марьяна? Официально я сирота. Мой настоящий родитель признал меня с сестрой, но я сам решаю, как мне жить. И полно об этом. Едем к тебе. Мать, наверное, волнуется.

— И вправду, — заволновалась Марьяна. Костя довёз Марьяну до ворот дома.

— Завтра приедешь, чего на ночь глядя маму пугать сватовством. — Пыталась Марьяна отговорить жениха.

— Нет уж, раз решил, надо делать сразу, а не тянуть. Вдруг завтра передумаю. — Неудачно пошутил Костя.

— Как передумаешь? — растерялась Марьяна.

— Шучу я, пошли в дом. — Постарался сгладить свою неудачную шутку Костя. — Как маму зовут по отчеству?

— Галина Андроновна.

Костя решительно вошёл в сенцы, а затем и в горницу. — Добрый вечер, хозяева!

Мать Марьяны, Галина Андроновна, замерла в нерешительности у стола. Сёстры, стоявшие у печи, мгновенно всё поняли и притихли, перешёптываясь и пряча улыбки.

— Мама, это… к вам, — смущённо произнесла Марьяна, не отпуская руку Кости. — Галина Андроновна, — начал он твёрдо и ясно. — Я люблю вашу дочь. Прошу её руки и вашего благословения. Родни у меня здесь нет, так что свадьбу сыграем по-простому, но весело. Все расходы — на мне. Хочу, чтобы Марьяна была самой красивой невестой.

Галина Андроновна молчала, прикрыв ладонью дрогнувшие губы. Глаза её блестели. — Мама, что ж вы молчите? — прошептала Марьяна. — А что я скажу-то, доченька… — голос женщины сорвался. — Совет да любовь вам… И она заплакала. Марьяна тут же кинулась к ней, обвила шею руками, и слёзы покатились уже по двум лицам.

Постояв мгновение в смущении и радости, Костя отступил к порогу. — Ладно, я пойду. Завтра непременно буду, всё обсудим. И, кивнув на прощание, вышел в тёплую, полную звёзд ночь.

— И где вы шлялись, граф, позвольте полюбопытствовать? — спросил Андрей, когда Костя молча ввалился в домик, в котором они проживали.

— Случилось чего? — спросил встревоженный Андрей.

— Женюсь я, Андрей. Сейчас только просил руки Марьяны и получил благословение матери.

— Вона как. Ну ты и дал, Костя. Прими моё уважение и поздравления. Силён, ваше благородие. — сказал Андрей, улыбаясь во весь рот.

— Андрей, помоги мне завтра. А то я, признаться, даже не знаю, что делать.

— Так ты за то не переживай, Костя. Помогу, конечно. Сделаем всё в лучшем виде. Надо командиру доложить и отпуск тебе сообразить на десять дней. Да и про жильё подумать. Не будешь же ты приживальцем у тёщи. — Андрей быстро погрузился в предсвадебную суету. Костя сидел с закрытыми глазами и улыбкой на лице.

Весть о женитьбе сотника второй сотни, графа Константина Муравина на простой казачке Марьяне Стрелковой, облетела Пластуновку и Романовку.

— А, жених пожаловал, — рассмеялся Михаил, увидев смущённого Костю. — Да ты не смущайся, Константин, женитьба — дело хорошее. Командир, может, у нас свадьбу справим? Места в усадьбе много.

Князь Долгорукий стал настоящим командиром бригады, и все признали за ним право называться командиром.

— Как ты, Костя, не против?

— Да мне всё равно, где свадьбу играть, лишь бы поскорее? — серьёзно ответил Костя.

Все присутствующие в штабе грохнули дружным смехом.

С бьющимся сердцем Лейла приближалась к родительскому дому. Полтора года в Петербурге промчались как одно мгновение. В первые месяцы замужества она тосковала по семье невыносимо, но потом новая жизнь поглотила её с головой. Учёба всему, что полагается знать приличной девушке, бесчисленные обязанности. Бабушка Миши, женщина строгих правил, полюбила Лейлу всей душой, но спуску не давала. Русский язык, грамота, танцы, обучение этикету, тонкости ведения большого хозяйства в доме генерала графа Иванова-Васильева — всему этому её учили с пристрастием. Старая графиня безмерно уважала графа, спасшего её внука от петербургской праздности и превратившего его в настоящего воина, мужа, достойного уважения. А теперь, когда Михаил получил чин есаула и стал начальником штаба бригады, её гордость не знала границ. В редкие минуты откровенности она вздыхала: — Теперь могу спокойно умереть, не тревожась за Мишеньку. Осталось только правнука дождаться.

Отец с матерью от счастья не знали, куда посадить дорогих гостей. Даже Хайбула, хан Аварский, обычно сдержанный и суровый, как и подобает правителю, глядя на возмужавшего сына, не мог сдержать улыбки. Важный и степенный всю дорогу Мурат, переступив порог, забыл о всей своей важности — он кинулся к матери, обнял её и, стыдясь собственных слёз, уткнулся в её плечо.

— Не стыдись, сын мой, — ласково сказал Хайбула. — Любовь к матери — главная любовь в жизни мужчины. Иди ко мне, дай обнять тебя.

За праздничным столом говорили наперебой, смеялись, вспоминали. Поздним вечером Михаил уехал на базу второго батальона к есаулу Веселову, пообещав вернуться через пару дней. Лейла осталась с матерью, рассказывая ей о своей петербургской жизни. Она встала, когда в комнату вошёл отец.

— Отец, у меня к тебе поручение от графа.

Она подошла к дорожным сумкам и попыталась вытащить тяжёлый кожаный мешок. Хайбула сразу же помог ей.

— Что это, Лейла?

— Это золото. Тысяча червонцев. Граф велел передать их тебе и напомнить, чтобы триста из них ты отдал Гасану — за отлично выполненное поручение. Его сиятельство благодарит тебя и его.

Хайбула взвесил мешок на ладони, и в его глазах мелькнуло облегчение.

— Спасибо, дочка. Эти деньги нам сейчас очень нужны.

Позже, ложась спать в комнате на женской половине, Лейла вдруг с болезненной ясностью осознала, каким маленьким и убогим показался ей теперь родительский дом, какую глухую бедность она когда-то не замечала.

Мурат, захлёбываясь словами и жестами, рассказывал отцу о кадетской жизни.

— Ты хорошо учишься, сын? — спросил Хайбула.

— Ещё как, отец! — глаза Мурата загорелись. — Ты же наказал не позорить наш род. Да и императора позорить нельзя — я ведь на его коште учусь, его воспитанник! Спасибо тебе за подарок, все в роте мне завидуют! Ни у кого нет такой шашки и кинжала. Только воспитатель не велел держать их в корпусе. Они у Лейлы, в их доме. Он такой огромный, отец, как десять наших вместе взятых! А ещё я подружился с Мишэ — он сын князя Баташева, а его сестра замужем за князем Долгоруким. Мы с ним как братья, он на два года старше. После корпуса я пойду в военное училище, обязательно!

Хайбула слушал, и на его суровом лице таяла улыбка. В душе он тихо благодарил и Всевышнего, и «Шайтана Ивана» — этого верного друга, что так неожиданно возник на его пути.

На следующий день Мурат в сопровождении Анвара отправился на прогулку, оседлав отцовского кабардинца. К обеду они не вернулись. К вечеру тревога Мелис достигла предела, и Хайбула с двумя десятками джигитов поскакал на поиски сына.

Спустилась ночь, но Хайбула не сдавался, упрямо прочесывая окрестности при свете факелов. На рассвете они нашли только мертвое тело Анвара. Больше — ничего.

Хайбула почернел от горя. Он не мог поднять глаз на Мелис. Та молчала весь день, а к вечеру тихо сказала Лейле, и голос её звучал отрешенно и страшно:

— Мой Мурат жив. Я чувствую.

Она была похожа на помешанную, безостановочно шепча одни и те же слова, заклиная судьбу:

— Он жив, мой Мурат. Жив…

Хайбула продолжал поиски еще несколько дней, но все было тщетно. Даже Гасан, ускакавший неизвестно куда и вернувшийся через неделю, ничего не добился. Он общался со всеми, кто мог быть в курсе, но везде получал один ответ: никто ничего не знает и не причастен.

Михаил, узнав о горе в семье тестя, подключил все свои связи. Пластуны взяли след, но потеряли его в каменной тесноте горного ущелья. Хайбула с отрядом перерыл два ближайших селения — безрезультатно. Смотреть на него было невыносимо: от гордого мужчины осталась тень, сожженная изнутри отчаянием.

Лейла не отходила от матери. И сквозь комок страха в горле пробивалась абсурдная, детская мысль, не дававшая покоя: — Мурат опоздает к началу занятий.

Через пять дней она должна была уехать с братом в Петербург, но теперь эта мысль казалась приговором, издевательством над случившимся.

Глава 13

Наконец был назначен день выхода в море. Мне предстояло возвращаться в Петербург на шлюпе «Борей». Команда капитан-лейтенанта Селиванова завершила ремонт, и он доложил о полной готовности корабля. Ноябрь не лучшее время для морских путешествий, но выбирать не приходилось.

Мехмет-Саид-паша должен был отправиться на турецком фрегате «Силистрия», и нам предписали идти вместе.

Перед отплытием меня вызвали во дворец султана, где вручили орден Полумесяца. Все мои бойцы были удостоены медали «За заслуги» и получили денежные премии — по двадцать золотых лир каждому. Мне также передали официальные бумаги, полный дубликат тех, что вез с собой паша. Искренние извинения, заверения и ещё кое-что, что Мехмет-Саид вёз в запечатанном сундуке.

Я специально нанёс прощальный визит к Стэнфорду. Мне хотелось в последний раз заглянуть в его бесстыжие глаза. Мы вежливо поговорили и на прощание я посмотрел на него своим фирменным взглядом. Искренне надеялся, что вижу их в последний раз.

— Сэр, благодарю вас за ваше участие и всяческую помощь по отношение к Российской империи. Я обязательно доложу его величеству об этом.

Стратфорд проникся и с кривой, вымученной усмешкой ответил на мой взгляд. Решил не считаться с реакцией императора, заранее зная, что она будет отрицательной. Впрочем, я никогда не признаюсь, что это был мой приказ, а доказать мою причастность к смерти английского посла вряд ли кто-то сможет. По крайней мере, я очень на это рассчитывал.

Коренев уже как неделю пропал из виду вместе с Саввой, Эркеном, Олесем и Матвеем. Со мной оставались лишь Аслан, Паша и бойцы Самойлова. Отремонтированное здание посольства заперли на ключ — до прибытия нового посла или временного поверенного. А может, император и вовсе прекратит всякие сношения с Портой и объявит войну. Кто их разберет, этих небожителей хреновых. Я сделал всё, что мог, подробно отписав графу Васильеву и Бенкендорфу. Надеюсь, им удастся уладить этот инцидент, а у императора хватит благоразумия решить дело миром.

Так что теперь, я пребывал в состоянии странной отрешенности и полного безразличия к последствиям, я предался праздному ничегонеделанию.

— Командир, а не сходить нам на базар? Подарки бы прикупить, пока солнце не припекло, — предложил Паша.

— Что ж, давай сходим. Надо же что-нибудь Катерине и Аде привезти, — согласился я.

Мы наняли извозчика и отправились к главному рынку. Паша, уверенно ориентируясь в шумных улочках, привел нас прямо к воротам базара. Описывать это место — дело неблагодарное. Восточный базар надо видеть, слышать и обонять. Бесконечные ряды лавок, густая толчея, оглушительный гам голосов, запахи пряностей, кожи и кофе… От этого буйства красок, звуков и лиц рябило в глазах.

Не спеша мы забрели в ряды, где торговали ювелирными изделиями. Паша замирал у каждого прилавка, мучительно выбирая подарок для Розы. Мне же ничего не нравилось: всё было слишком массивным, тяжелым, вычурным.

— Паша, я смотрю, ты совсем потерялся? — усмехнулся я, наблюдая за его терзаниями.

— Купи вон ту шаль, — кивнул я в сторону невесомого белого полотна. — Или один из этих шелковых платков. Они хороши.

Паша облегченно вздохнул, будто с плеч свалилась гора, и с рвением бросился торговаться. Я так и не понял, как ему удавалось это делать, зная от силы десяток турецких слов. В конце концов, торг увенчался успехом: продавец с видом величайшего страдальца согласился на цену, и они, довольные, ударили по рукам.

— Вот жадюга! За грош удавиться готов! — возмущался Паша, сияя от победы и любуясь купленной шалью. У прилавка, где торговали платками, повторилась та же история. Правда, этот продавец оказался твердым орешком. Паша несколько раз отходил и возвращался, вновь начиная торг. В результате Паша купил два платка.

— Ну что, доволен?

Я купил три шали и три платка в общей сложности немного, но всё же дешевле Паши. Он озадаченно смотрел на меня.

— Командир, как это?

— Это называется оптовая закупка, долго объяснять. — Махнул я рукой, видя непонимание Паши.

— Камандир, мне тоже покупай два платок, — смущённо попросил Аслан.

Я с удивлением посмотрел на Аслана, но не стал возражать, сторговав ему три платка. Паша сделал серьёзное лицо и отвернулся, чтобы Аслан не видел его улыбку. Аслан отсчитал монеты и отказался принимать от меня платки в виде подарка. Заинтригованный, я посмотрел на Пашу, но он мимикой показал, что объяснения потом. Я не знал, что у Аслана появилась какая-то пассия.

Смотрю на мёрзнущих жителей Константинополя и жалующегося на жару Пашу. Плюс восемнадцать для нас, одетых в теплые черкески, действительно жарко. Мы выходили к другому выходу. В этом месте толчея была не такой сильной. Больше похоже на проход, разделяющий участки рынка. Я мельком посмотрел на лево, где была видна широкая прямоугольная площадка, на которой стояли люди в цепях. Группами, отдельно, ; мужчины, женщины, дети. Картина отвратная и я поспешил пройти мимо. Бойцы, зная моё отношение к работорговле, ускорили шаг и вдруг, когда мы уже почти прошли это место, я услышал пронзительный юношеский крик:

— КОМАНДИР!!! КОМАН… — звон цепей и ругань.

В этом крике было столько отчаяния и последней надежды, что я остановился и посмотрел в сторону откуда донёсся крик. В центре торговой площадки двое чернокожих охранников пытались скрутить отчаянно вырывающегося подростка.

Что-то меня толкнуло и я скорым шагом приблизился к ним. Паша и Аслан опередили меня, вежливыми тычками и движениями оттеснили охрану от подростка. Он, почувствовав свободу, кинулся ко мне и попытался обнять меня, но мешали цепи.

— Мурат⁈ — не поверил я своим глазам. Мысль отказывалась понимать, как он мог из Петербурга угодить в Константинополь, да ещё в рабских оковах. Я молча смотрел на подростка, машинально ощупывая его плечи, будто силясь убедиться, что это не наваждение и не сон. В ошеломлённой растерянности я не сразу заметил приближающуюся грузную фигуру в роскошном халате. Лицо у турка было злое, с брезгливой усмешкой, не сулящей ничего доброго.

— Эй, руський! Не трогать мой тавар! Хочешь — пляти деньга. Двести залатой лира, — проскрипел он визгливым голосом.

Во мне закипела такая ярость, что дыхание перехватило. Я собрался с духом, намереваясь решить дело миром, как вдруг появился Семён в сопровождении Эркена. На Семёне был скромного покроя, но из дорогой ткани халат и чалма, Эркен же был облачён как наёмный воин. Семён приблизился и склонился в почтительном, но стремительном поклоне.

— Умоляю вашу милость, не извольте гневаться. Позвольте мне уладить это недоразумение.

Он резко развернулся, подскочил к торговцу и грубо оттащил его в сторону.

— Опомнись, сын осла! Ты понимаешь, кому угрожаешь?

Работорговец опешил от такой наглости и захлебнулся от возмущения. Первый порыв рявкнуть на нахала сменился у него секундой трезвого раздумья.

— А ты… кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — уже сдержаннее спросил он.

— Тебе лучше этого не знать. Или ты, несчастный, хочешь продолжить беседу в стенах Санжаркале?

При упоминании самой мрачной тюрьмы столицы торговец побледнел.

— Этот господин — ферик-паша, победитель Ибрагим-паши, почётный гость самого Мехмет Саид-паши! Стоит ему узнать о твоём хамстве — и за твою жизнь не дадут и ломаного медяка, — продолжал наседать Семён, почувствовав, что тот дрогнул.

— Уважаемый ферик-паша, поверьте, я не знал кто вы. Если вам понравился этот мальчик я готов уступить его за…

— Пятьдесят золотых, — влез Семён и грозно посмотрел на работорговца, который поперхнулся.

— Да, уважаемый, пятьдесят золотых, — тяжко вздохнул работорговец.

Я быстро расплатился с хозяином и в сопровождении Семёна, который угодливо кланяясь шел впереди. Мурат, вцепившись в мою руку, ни на секунду не отпускал меня, боясь, проснуться в жестокой реальности.

— Мурат, успокойся. Ты свободен, ты в безопасности. Наверное, голоден?

Он молча закивал, глаза его ещё были полны недавнего ужаса. Мы свернули в первую попавшуюся харчевню, где пахло жареным мясом и пряностями. Пока Мурат, Паша и Аслан насыщались, я отошёл с Семёном в сторону. Выяснилось, что ребята устроились неплохо и уже готовили операцию по ликвидации Стартфорда.

— Ещё немного, и можно будет действовать, — коротко доложил Семён.

— Не торопись, — остановил я его. — Всё должно быть сделано чисто и только после моего отъезда. Никаких следов.

В этот момент дверь харчевни с шумом распахнулась. На пороге возник полицейский патруль: офицер с двумя грузными стражниками. Рядом ёжился тощий старик, который, заикаясь от волнения, тыкал в мою сторону костлявым пальцем.

— Вон он! Самозванец! Мои глаза не обманут! — бормотал он.

Офицер, молодой и надменный, с презрительной усмешкой подошёл к нашему столу. Он даже не потрудился представиться.

— Кто ты такой? — прозвучало как обвинение. — Самозванец и мошенник. Я арестовываю тебя. Немедленно встать и следовать за мной!

Семён незаметно отодвинулся в тень, положив руку на рукоять под халатом. Паша и Аслан замерли, их взгляды вопросительно устремились на меня. Мурат, побледнев, инстинктивно шарахнулся за мою спину.

— Я — русский посол, граф Иванов-Васильев, — произнёс я ровно и холодно, глядя офицеру прямо в глаза.

Тот лишь презрительно фыркнул.

— Фирман у тебя есть? Документ, доказывающий, что ты не врешь?

— При мне его нет.

— Тогда хватит болтать! Вставать! — рявкнул он.

Я почувствовал, как за спиной напряглись мои люди. Офицер уловил это движение, и его рука поползла к пистолету.

— Господин офицер, вы совершаете серьёзную ошибку, — сказал Семён, не повышая голоса.

— А ты ещё кто такой, чтобы мне угрожать? — он уже практически выхватил оружие.

Я резким жестом остановил Семёна и сделал едва заметный кивок, отбой бойцам. Ситуацию можно было разрешить силой, но сейчас это только навредило бы делу.

— Ладно, — вздохнул я, вставая. — Всем остальным — немедленно во дворец. Доложите обо всём. Я сам разберусь. Мне, признаться, очень интересно, чем вся эта комедия закончится. — Я повернулся к офицеру и протянул вперёд руки. — Ведите, господин офицер.

Грубые руки стражников впились в мои плечи, железной хваткой скрутили запястья за спиной. Боль, резкая и унизительная, пронзила суставы. Меня вытолкнули на пыльную, выжженную солнцем улицу.

Мои люди, отброшенные в сторону, не стали сопротивляться открыто. Их взгляды, полные немой ярости и обещания расплаты, скользнули по лицам патрульных, прежде чем они растворились в пестрой толпе, словно вода в песке. Не сговариваясь, они устремились прочь.

Меня же, с подлым толчком в спину, поволокли в участок. Так, как я и предполагал с той самой секунды, когда увидел слишком уверенную ухмылку «обманутого» Хуршеда Салима, стоящего на другой стороне улицы.

В кабинете, пропахшем потом, старостью, запахом гвоздики, царил более крупный начальник. Ему почтительно доложили: я — русский мошенник, нагло прикрывающийся именем посла, а уважаемый торговец стал жертвой моего коварства, вынужденный под давлением отдать за бесценок дорогого раба. Ложь лилась гладко, как хорошо отрепетированная пьеса.

На заляпанный чернилами стол с глухим стуком бросили мой кожаный кошель. Завязка развязалась, и оттуда, сверкнув, выкатились несколько монет — около тридцати золотых и пригоршня серебра. Истинное «доказательство» моего преступления.

Начальник, даже не взглянув на меня, лишь коротко и довольно усмехнулся. Его широкая ладонь накрыла кошель, сгребла с грохотом деньги в ящик стола, где они прозвучали глухо и окончательно. Суд окончен.

— В камеру. Ожидать, — бросил он подчиненному, наконец обернувшись к окну, будто за его грязным стеклом было что-то куда более интересное, чем судьба очередного «мошенника». Двери захлопнулись, оставив меня наедине с тишиной, пахнущей мерзким тюремным запахом. Скамьи не было — только грязная, пропахшая сыростью и чужим страхом циновка в углу да вонючее ведро. Пришлось стоять, прислонившись к холодной, шершавой стене, слушая, как за дверью мерно капает вода. Время текло медленно, как патока, отмерива яя ударами сердца больше часа.

Тишину взорвал далекий, но яростный крик, прорвавшийся сквозь двери и длинный коридор. Потом — грохот, сдавленная брань и топот бегущих ног. Вскоре за моей дверью засуетились, ключ с лязгом и скрежетом вонзился в замок. Дверь распахнул тот же охранник — лицо его было землистым, а руки тряслись так, что он едва мог удержать связку. Он не сказал ни слова, лишь отрывисто махнул рукой: выходи.

Он почти бежал впереди меня по коридору, оборачиваясь и кланяясь, подвел к знакомой двери и, затаив дыхание, постучал с такой робостью, будто боялся разбудить спящего зверя.

В кабинете царила мертвенная тишина. Тот самый дородный начальник и молодой офицер стояли по стойке «смирно», лица их были белы, как мел, а взгляды уставились в одну точку на полу, боясь дрогнуть. Между ними, сияя дорогим шелком и вышивкой, стоял чиновник в богатом одеянии. Увидев меня на пороге, он склонился в таком низком поклоне, что его борода чуть не коснулась пола.

— Ваше сиятельство… — его голос, обычно наверняка бархатный и властный, сейчас звучал надтреснуто и подобострастно. — Нижайше прошу извинения за эту… досадную, непростительную ошибку, допущенную в отношении вашей особы. Эти недалекие служаки, — он с презрением бросил взгляд на офицеров, — осмелились принять вас за какого-то проходимца. Поверьте, я лично во всем разберусь, и виновные понесут самое суровое наказание.

Я дал ему закончить, повисеть в воздухе этой показной, сладкой как шербет, почтительности. Потом медленно обвел взглядом комнату — взглядом холодным, оценивающим, словно рассматривал насекомых.

— Забавно у вас тут все устроено, — начал я тихо, почти задумчиво. Голос звучал ровно, без единой ноты повышения, и от этого каждое слово обретало вес свинцовой печати. — Сначала налет на посольское подворье. Теперь — публичный арест посла, решившего пройтись по улицам вашего славного города. Неужто таков у вас обычай — встречать официальных лиц дружественных держав? Или… — я сделал крошечную паузу, — такое пренебрежение выказываете исключительно русским? Признаться, я разочарован.

Я подошел к столу, на который так недавно бросили мой кошель, и мягко провел ладонью по поверхности.

— Я хочу головы этих людей. В прямом смысле этого слова. Особенно того торгаша, Хуршеда. Чтобы его ложь захлебнулась в его же собственной крови. Резать лично, своей рукой, чтобы смыть оскорбление, нанесенное мне.

Я произнес это последнее предложение, глядя прямо в глаза чиновнику. Не повышая голоса. Просто констатируя факт. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Чиновник замер, будто превратился в соляной столп. Офицеры стояли, не дыша, и в их глазах читался животный, немой ужас. Они поняли. Поняли всё без перевода…

Глава 14

Только когда Аслан и Паша увидели меня, входящего в наш гостевой дом во дворце Мехмет Саид-паши, они выдохнули и стали снимать снаряжение. Мурат, облегчённо улыбаясь, смотрел на меня радостными глазами. Не успел я привести себя в порядок, как вошёл слуга.— Ваше сиятельство, Мехмет Саид-паша просит вас навестить его.

Пришлось идти общаться с Мехмет Саид пашой.

— Добрый вечер, граф. Надеюсь, наши… местные нравы не слишком омрачили ваш вечер. Нелепое недоразумение, виновные наказаны. — Мехмет Саид-паша непринуждённо откинулся на спинку дивана, но его глаза, острые и любопытные, буравили меня. — Но что же вы такого наговорили Юнус-бею? Он до сих пор не может прийти в себя.

Я медленно отпил кофе, давая паузе затянуться.

— Право, не знаю. Попросил всего лишь головы обидчиков. И выразил готовность собственноручно отрубить их.

Лёгкая, светская маска мгновенно сползла с лица османского сановника. Он выпрямился, будто его ткнули шилом.

— Вы… шутите? Отрезать голову… своими руками? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с ужасом.

— Я не шучу. А рубить головы — дело, увы, знакомое. Работорговцам и похитителям людей я обычно не даю отсрочки. — Мои слова повисли в тишине комнаты. — Так что, почтенный паша? Передадите мне Хуршеда? Мерзок он до глубины души.

— Граф, вы в Османской империи! Здесь нет ваших законов! Рабство не запрещено! — воскликнул паша, но в его тоне слышалась не столько уверенность, сколько попытка отгородиться от чужой, леденящей решимости.

— При чём тут рабство, уважаемый Мехмет Саид паша? Он оскорбил лично меня. Может дуэль?

— Нелепость! Он — грязь под ногтями, вы — аристократ. — Мехмет Саид попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.

Я поставил фарфоровую чашку на стол с тихим, но чётким стуком.

— Тогда поясните: как мне дать понять всей этой черни, — я сделал едва заметное ударение на слове, — что оскорбление, нанесённое русскому аристократу, офицеру, имеет цену? И цену неподъёмную?

— Прошу вас, граф, успокойтесь. Я со всей ответственностью заверяю вас, что все понесут суровое наказание. Прошу вас воздержаться от личной расправы. Вам будет выплачена компенсация в тысячу золотых лир.

— Я не англичанин, уважаемый Мехмет Саид-паша, это они всё меряют деньгами. Есть вещи, в моём понимании, которые не продаются и которые невозможно купить. Хорошо я воздержусь от расправы и мести. Хочу просить вас изменить маршрут нашей поездки в Петербург. Мне кажется разумней будет доплыть до Севастополя на корабле, а дальше двигаться по суше. Думаю, так будет быстрее и комфортней.

— Согласен, признаться мореход из меня плохой. — Мехмет Саид паша сморщился от мысли, что предстоит морское путешествие.

Позже я узнал, что Хуршеду вынесли приговор: тридцать ударов плетью за ложный донос и штраф в тысячу золотых лир. Полицейских офицеров, халатно исполнивших служебные обязанности, понизили в звании, лишили пяти окладов жалования и отправили в глухую провинцию. Да, они виноваты, но всё же выполняли свой долг — и потому я получал положенную компенсацию без особой радости, с кислой миной на лице. Мурат поведал мне свою печальную историю. Он отправился на конную прогулку в сопровождении конюха Анвара. В трёх верстах от селения они остановились у ручья, чтобы напоить и дать передохнуть лошадям. Там на них и напали. Анвар попытался сопротивляться — и был убит. Мурата скрутили, увезли в дальний аул, а их лошадей угнали в неизвестном направлении. Вместе с тремя другими пленниками его перевозили всё дальше, останавливаясь лишь на ночлег. Через восемь дней пути они прибыли в какой-то городок, где Мурата, двух женщин и девочку-подростка продали торговцу. Тот и привёз их в Константинополь, чтобы перепродать Хуршеду. Я слушал Мурата и с тяжестью сознавал, какая участь могла его ожидать. Красивый двенадцатилетний подросток… Он стал бы игрушкой какого-нибудь сластолюбца, извращенца. Сердце сжималось при одной мысли о том, что переживают сейчас Мелис и Хайбула.— Ладно, Мурат. Хорошо, что всё так… счастливо обернулось. Тебе нужно одеться и готовиться к дороге. Домой ты не поедешь — к началу учебного года и так опоздал. Я сообщу твоим родителям, что ты в порядке и остаёшься со мной. Хватит предаваться унынию, боец.— Командир, дайте мне оружие, — нахмурившись, сказал он. — Я больше не дамся. Умру, но в плен не сдамся.

— Это правильные слова, Мурат. Паша! Аслан! Одеть его прилично, но без роскоши, не как дауса. Подберите кинжал по руке и нож. Начать обучение рукопашному и ножевому бою. Не жалеть, — распоряжение я отдал жёстко, без обсуждений.

Свадьбу Кости и Марьяны сыграли по пластунскому порядку. После венчания в усадьбе командира бригады собрались все приглашённые, да ещё столько же непрошеных гостей подтянулось. Всё шло как положено: здравницы, тосты за молодых, песни и пляски. Веселье стояло искреннее, шумное. Лишь Михаил сидел в стороне с грустной улыбкой — без Лейлы. Та осталась с родителями, чтобы поддержать мать: возвращаться к середине сентября, без Мурата, не имело смысла. Мишэ, узнав об исчезновении друга, сильно расстроился. Он с сестрой уехал ещё в конце августа.

Едва отгуляли свадьбу, Михаил отбыл ко второму батальону Веселова. На совещании решили: все сотни батальона будут участвовать в недельных рейдах полусотнями — на поиск бандгрупп и зачистку территории. И учёба, и полезное дело. А угрюмый Хайбула со своими людьми тем временем методично, метр за метром, прочёсывал предгорья и горные ущелья, пытаясь напасть на след пропавшего сына.

Мелис и Лейла сидели в женской половине дома. С первых дней после пропажи Мурата Мелис пребывала в странном, отрешённом состоянии: она подолгу молчала, безучастная ко всему, и тихо бормотала одно и то же: «Мурат жив, я знаю, он жив…» Потом в ней что-то переключилось — она словно собралась и стала механически выполнять свои ежедневные обязанности. И лишь присутствие дочери по-настоящему поддерживало её.

— Знаешь, мама, — смущённо начала Лейла, — мне кажется, у меня будет ребёнок.— Доченька! — встрепенулась Мелис, и в её глазах впервые за долгое время мелькнула жизнь. — Ты уверена? Лейла кивнула, ещё больше покраснев, и обняла мать.— Хвала Аллаху, это же прекрасная новость! — воскликнула Мелис тихо, но горячо. — Ты уже обрадовала мужа? — Нет, я… не была до конца уверена. Как только он приедет, сразу скажу.

Мелис впервые за последние недели по-настоящему улыбнулась. Потом её взгляд стал внимательнее, задумчивее.— Лейла, а откуда те деньги, что ты отцу передала? — Не знаю, мама. Пётр Алексеевич попросил меня передать деньги и письмо. Я даже не представляю, как я смогу отблагодарить его и Екатерину Николаевну за всё, что они для меня сделали. Бабушка Миши хотела продать своё имение и купить нам дом в Петербурге, но Екатерина Николаевна её отговорила. Сказала, что дом, в котором мы живём, пока им не нужен. Его Петру Алексеевичу сам царь пожаловал. А живут они в доме графа Васильева — тот передал ему и все свои земли, сделал наследником. Говорят, Пётр Алексеевич в Петербурге человек очень влиятельный, и многие его… боятся. И говорят о нём разное, не всегда хорошее.

— А ты откуда это знаешь? — удивилась Мелис.

— Мне Мара рассказывала. И бабушка Миши тоже. Она его очень уважает, говорит, что Пётр Алексеевич набрал такую силу, о которой другим и мечтать не приходится. Может к царю в любой момент прийти — и царь его принимает. Представляешь, мама? К самому царю!

— Послушай, дочка, — тихо, но твёрдо заговорила Мелис, беря Лейлу за руки. — Твоё дело теперь — семья, муж и, конечно, дети. Остальное — не твоя забота. И запомни: Пётр Алексеевич — человек благородный и честный. Никогда, ты слышишь, никогда и ни с кем не говори о нём лишнего.

— Понимаю, мама, — кивнула Лейла, а затем, после небольшой паузы, осторожно добавила: — Отец хочет забрать к себе вторую жену с сыном. Говорят, её отец и брат погибли во время набега на Грозную, и она теперь в полной нужде. Её зовут Фатима, а сына — Амир? Лейла внимательно посмотрела на мать, и в её глазах мелькнула лёгкая, понимающая усмешка.— Хорошо, что у русских в обычае — одна жена. Не придётся делить ни дом, ни сердце.

— Не всегда в жизни бывает так, как хочется тебе, дочка. Умей принять достойно всё, что уготовила тебе судьба. Постарайся в любом случае остаться человеком.

Наш выход в море пришёлся на начало декабря. Я облегчённо вздохнул. Возвращался даже раньше планируемых шести месяцев. Мурат носился по кораблю, с любопытством проникая во все щели и потаённые места. Матросы с улыбкой смотрели на салагу, подтрунивая над ним. Паша и Аслан ежедневно гоняли его без всяких скидок. Физические упражнения и работа с ножом, с шашкой. Матросы, когда увидели, что творит с ножом Паша, тихо присвистнув внимательно наблюдали и тихонько повторяли приёмы боя. Нам удалось относительно спокойно преодолеть морской участок пути. Севастополь встречал промозглым ветром с мокрым снегом. Распорядившись насчёт размещения Мехмет Саид-паши, я направился к военному губернатору Севастополя и командиру Черноморского флота адмиралу Лазареву Михаилу Петровичу. Адмирал принял меня сразу, узнав о моём прибытии.

Много наслышанный об адмирале Лазареве, я с большим интересом рассматривал эту легендарную личность.— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — четко приветствовал я Лазарева.

Крепкого сложения, с заметной проседью, в мундире с множеством орденов и звёзд.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — Загадочно произнёс он в ответ. — Дайте мне хорошенько рассмотреть вас.

— Простите, ваше высокопревосходительство, но не вижу причин столь пристального внимания к мой персоне.

— Ну не скажите, ваше сиятельство. Герой захвата фрегата «Варна», командир корпуса османов, выигравший сражение у Ибрагима-паши. Человек, который смог «умыть» адмирала Нейпира. Продолжать? Нахимов и Корнилов мне все уши прожужжали, чуть ли не подпрыгивая от восторга. А ваше предложение ввести в наши флотские сигналы «Погибаю, но не сдаюсь» дорогого стоит. За одно это честь и хвала вам, Пётр Алексеевич. Вы позволите?

— Вам, Михаил Петрович, можно.

— Вот и замечательно. Знаете, Пётр Алексеевич, у меня много вопросов к вам. Особенно в части некоторых обстоятельств, касающихся Севастополя. — Лицо адмирала стало серьёзным. — Вы сможете вечером уделить мне внимание? Не волнуйтесь, я распорядился подготовить для вас и представительства султана дорожный выезд. Всё будет в самом лучшем виде, который я могу позволить себе.

— Непременно, Михаил Петрович, скажем, в семь часов.

— Договорились, не возражаете, если будут присутствовать Нахимов и Корнилов? — Не только не возражаю, а настаиваю.

Глава 15

Нанеся визит военному губернатору, я направился прямиком в жандармское управление. В приёмной запах казённого спокойствия. Дежурный корнет, дремавший у стола, вздрогнул, увидев меня, и вмиг вытянулся в струнку. Его молодое лицо застыло в почтительном напряжении.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Корнет Дубинин!

Я кивнул:

— Начальник у себя?

— Так точно! — выпалил он.

— Проводите меня к нему.

Он почти бесшумно провёл меня по коридору, остановился у глухой двери, отворил её и снова замер. Кабинет предстал передо мной во всей своей безликой казённости: голые стены, тяжёлый стол, скудный свет из окна. И за этим столом — сухопарый полковник в синем, жандармском мундире. Он поднял на меня взгляд, медленно встал. Его приветствие прозвучало сухо, отстранённо и без малейшей тени подобострастия к моему чину. Достав из внутреннего кармана плотный конверт, я положил его на стол.

— Господин полковник[v1], требуется безотлагательно отправить это письмо в Пятигорск, подполковнику Булавину.

Он медленно перевёл взгляд с меня на конверт, будто оценивая его толщину и вес.

— Осмелюсь напомнить, ваше высокопревосходительство, — голос его был неприятен, — жандармское управление частной почтовой службой не занимается. Даже для особ вашего ранга.

Его взгляд, равнодушный и холодный, встретился с моим. В воздухе повисло краткое, но густое молчание. Я не стал спорить. Вместо этого, не сводя с него глаз, я достал серебряный жетон и беззвучно положил его рядом с конвертом.

Лицо полковника дрогнуло на мгновение. Равнодушие будто смыло внезапным потоком ледяной воды. Он взял колокольчик, резко тряхнул его.

— Дубинин! Вахмистра. Сию минуту!

Вахмистр явился почти бегом. При мне конверт опечатали сургучом, пламя свечи на мгновение осветило напряжённые лица, составили сопроводительную и взяли под расписку.

— Это всё, ваше высокопревосходительство? — спросил полковник уже совсем другим тоном — сдержанным, но глубоко почтительным.

— Благодарю за содействие, полковник.

Я развернулся и вышел, оставив его размышлять над внезапным визитом.

Суть письма Булавину была проста: как можно быстрее доставить вложенное Хайбуле. В той небольшой[v2] записке я был предельно краток: «Мурат жив, здоров. Следует со мной в Петербург. Остальное позже». Не стал испытывать терпение и без того измученных неизвестностью родителей — пусть сначала успокоятся, узнав главное.

Тем временем мои люди озаботились дорогой: прикупили мне тёплую горскую бурку, а себе — практичные короткие полушубки. Мурата я нашел уже более спокойным — известие о посланной вести родителям явно сбросило с него груз. Шок от пребывания в рабстве постепенно отступал, уступая место иному, более горькому и ясному чувству. Полагаю, его отношение к работорговцам теперь ни в чём не уступало моему собственному. Если не превосходило его.

Ровно в назначенный час я переступил порог кабинета военного губернатора.

— Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте, ваше сиятельство! Искренне рады вас видеть, Пётр Алексеевич!

Нахимов и Корнилов встретили меня тёплыми, радостными улыбками. Мы расселись по креслам в ожидании, пока денщики накроют стол для чая.

— Итак, господа, — начал Лазарев, когда суета утихла. — Прошу извинить, Пётр Алексеевич, но я должен спросить прямо: ваши сведения действительно достоверны?

— Абсолютно, Михаил Петрович, — кивнул я. — Ещё раз подчеркну: это секретнейшие данные. Англия усиленно сколачивает новую коалицию. Доподлинно известно, что Франция уже дала своё согласие. К ним готовы примкнуть итальянские государства, Австрия и, конечно, Турция — её мнение, впрочем, никто спрашивать не станет, её просто принудят. Единственное, чего мы не знаем, — это сроки. Убедительно прошу вас отнестись к моему предупреждению со всей серьёзностью. И запомните — вбейте себе в голову, простите за резкость — никогда Просвещённая Европа не примет нас в свою «дружную семью». Для них мы навсегда останемся варварами. Вся наша история — сплошная череда попыток расколоть и уничтожить нашу державу. И они не остановятся. Я не против прогресса, не против полезных заимствований. Я против рабского подражания этим «светочам», против щенячьего восторга, когда нас снисходительно похлопывают по плечу, а отвернувшись — с отвращением вытирают руки. И кто они, чтобы судить? Грязные и вонючие англичане, лицемерные французы…

Я откинулся на спинку кресла, внезапно осознав, что мой гневный порыв повис в воздухе, а лица слушателей выражали глубокую задумчивость, смешанную с лёгким шоком.

— Спорить не будем, господа, — сказал я, переводя разговор в практическое русло. — Лишь настоятельно прошу использовать все возможные средства для усиления обороны. Михаил Петрович, ваше отеческое попечение о Черноморском флоте и Севастополе общеизвестно. На вас наша главная надежда — на ваш административный талант и авторитет великого флотоводца. Ну и, разумеется, на Павла Степановича и Владимира Алексеевича.

— Так уж и великого, — усмехнулся Лазарев. — Искусным придворным льстецом вас трудно назвать, глядя на ваши ордена.

— Вывод, Михаил Петрович? Я сказал правду и только правду, — заверил я адмирала с честными глазами. — Я не буду давать вам советы господа. Вы сами кого угодно научите. Единственно прошу вас не откладывать и не ждать приказа сверху. Используйте свой внутренний ресурс. Тем более это ваша прямая обязанность. Я приложу все усилия, чтобы расшевелить верхи и помочь вам.

— Знаете, Пётр Алексеевич, — задумчиво произнёс Лазарев, — когда я услышал ваш «Севастопольский рейд», был, признаюсь, поражён. Так глубоко понять морскую душу… Трудно поверить, что автор — чистокровный сухопутный.

Я лишь сдержанно кивнул, чувствуя, как от таких слов на щеках выступает краска. «Спокойно, — твердил я себе. — Ты не плагиатор, ты… популяризатор. Продвигаешь культурное наследие во времени».

— Ну а та, про дороги, — адмирал грустно улыбнулся, — эта вовсе душу обнажает.

Чуть не сорвалось: «Я ещё и портреты пишу неплохо![», Но воздержался. Попрощался со всеми, сообщив, что завтра трогаемся в Петербург. Посланец султана торопит.

Константинополь. Резиденция английского посла.

Встреча с австрийским посланником прошла успешно. В кабинете, за полночь, сэр Стратфорд составлял обширный доклад в Лондон. Договорились о будущем противодействии и тихом саботаже российских интересов в торговом договоре. Проклятый граф Иванов-Васильев успел серьёзно пошатнуть позиции коалиции при Порте, и Стратфорду пришлось кропотливо восстанавливать своё влияние на султана. Но теперь, с отъездом русского посла и Мехмед Саид-паши, работа должна была пойти легче. На этой оптимистичной ноте, осушив бокал вина, Стратфорд лёг спать.

Дверь в спальню отворилась без звука. В комнату скользнули чёрные тени.

Стратфорд проснулся от давящей тяжести на груди и острой нехватки воздуха. Он дёрнулся — тело не слушалось, зажатое и обездвиженное. Руки незнакомцев держали его в стальных тисках. Рот был наглухо зажат ладонью. Он мог только хрипеть и бешено биться в парализующей хватке.

Затем ему зажали нос.

Инстинкт самосохранения перекрыл всё. Когда мир начал расплываться в багровое пятно, руку с губ убрали. Стратфорд судорожно, с хрипом глотнул воздух — и в этот миг в глотку влили горькую жидкость. Рот снова закрыли.

Тело пронзила судорога. Дыхание остановилось. Сознание поглотили паника, отчаянье и наступающая беспросветная, бесшумная волна тьмы.

Личный помощник лорда Стратфорда уже несколько раз беспокойно заглядывал в кабинет. Было без четверти десять, а его шеф, человек железной дисциплины, всегда являлся к завтраку ровно в девять. Не выдержав, помощник осторожно постучал в дверь спальни. Ответа не последовало. Сдавшись, он бесшумно нажал на ручку и приоткрыл дверь.

— Сэр, уже почти десять. В половине одиннадцатого у вас назначена встреча с… — начал он, но голос замер в горле.

Фигура на кровати лежала слишком неподвижно. Подойдя ближе, помощник увидел искажённое, посиневшее лицо и остекленевший, уставленный в потолок взгляд. Он отшатнулся и, забыв о всякой осторожности, выбежал из спальни.

Через полчаса у кровати стоял начальник охраны посольства, капитан Кэрриген. Он молча и методично осмотрел тело, склонившись над неестественной гримасой на лице покойного.

— Его отравили. И я, кажется, знаю чем, — отчеканил он, выпрямляясь.

— Чем? — тихо спросил первый секретарь, бледнея.

— «Улыбка Кали». Сталкивался с этим в Индии. Обратите внимание на лицевые мускулы — эта специфическая судорога весьма характерна. Яд вызывает паралич и удушье.

— Вы считаете, это… самоубийство? — секретарь кивнул на прикроватную тумбу, где стояли полбутылки вина и пустой бокал.

— Не берусь судить. Вино нужно проверить. Но следов борьбы нет. Всё в идеальном порядке. Даже грязь на ковре — наша собственная. Пока вывод один: либо он выпил это сам, либо ему не дали никакого шанса оказать сопротивление.

Флетчер собирался обедать, когда в его двор ворвался запыхавшийся служащий посольства.

— Сэр! Вас срочно требуют в посольство! — молодой человек был на грани паники.

— Успокойтесь, Эндрю. В чём дело?

Посыльный, озираясь, вплотную придвинулся и прошептал, захлёбываясь:

— Посол… Стратфорд… Его нашли в спальне. Мёртвым. Капитан Кэрриген говорит об отравлении. Первый секретарь приказал доставить вас немедленно.

— А где Стоун?

— Его нет уже два дня. Говорят, уехал по срочным делам.

По дороге в посольство холодное, нехорошее предчувствие начало сжимать сердце подполковника Флетчера.

В спальне посла царила гнетущая тишина. Первый секретарь, бледный, кивнул в сторону кровати:

— Дэниел, вы же служили в Индии. Взгляните.

Флетчер заставил себя подойти и взглянуть на лицо покойного. Всё внутри похолодело. Перед глазами, словно вчерашний день, всплыло то давнее прощание в горах после плена. И его же собственные слова, сказанные тогда Шайтан Ивану: «Возьмите, полковник. Мой подарок. Очень сильный яд, называется „Улыбка Кали“… На случай последнего аргумента».

— Флетчер! Бога ради, что с вами? — первый секретарь тряс его за плечо.

Флетчер отшатнулся, осознав, что на него смотрят.

— Простите… Контузия, — он сглотнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Вид… ужасен. Вы правы, это очень похоже на «Улыбку Кали». Сталкивался в Индии.

— Флетчер, вам придётся вернуться на службу. Хотя бы временно. Стоуна нет, а ситуация критическая.

«Стоун уже не вернётся», — промелькнуло в голове Флетчера. Он тяжело опустился на стул, прикрыв глаза.

— Простите… Мне дурно. Контузия. Боюсь, я не в состоянии сейчас ничем помочь. Совсем.

«Благодарю тебя, господь, что надоумил меня известить Шатана запиской».

И тут Флэтчера пронзила мысль, что именно он является виновником гибели Стратфорда и, возможно, Стоуна. Он сообщил, кто отдал приказ напасть на Русское посольство и того, кто исполнял этот приказ. Холодок страха пробежал по спине.

«Ладно, что сделано, то сделано. — Постарался он заглушить панику. — Исправить ничего нельзя».

Прошло три дня после гибели Стратфорда.

— Господин, вас спрашивает какой-то турок.

В комнату вошёл молодой мужчина, не совсем похожий на турка, скорее азиат.

— Шайтан справляется о здоровье её величества, — склонился он в поклоне. Флэтчер молча ждал продолжения.

— Через месяц я буду ждать вас в кофейне уважаемого Арчила. Хозяин ждёт вестей от вас. Писать ничего не нужно. Передадите всё на словах. — Посланник поклонился и вышел из комнаты, оставив задумчивого Флэтчера.

Все его мечты тихо отсидеться рухнули. Сбылось предсказание Шайтана о скором возвращении на службу.

Глава 16

Пятигорск. Штаб атамана Кавказского казачьего войска.Князь Андрей сидел нахмурившись.

— Ваше превосходительство, вы требуете от меня слишком многого. Восемь сотен бригады ещё не укомплектованы оружием и снаряжением. Полусотня воспитанников, а вы ещё заставляете меня открыть годичную школу для младших командиров. На какие средства, ваше превосходительство?

— Андрей Владимирович, я вас не заставляю. Я прошу рассмотреть такую возможность — чувствуете разницу? Эти подготовленные урядники станут костяком для пополнения именно пластунских сотен. Для вашей бригады — это всего лишь дополнительная полусотня людей. Вы же знаете, что половина выпуска нынешнего года из Новочеркасского училища подавала рапорты о желании служить под вашим началом.

— Казаков, ваше превосходительство, — жёстко поправил князь. — А не пластунов. Разница принципиальная.

— Вот мы и подошли к сути, — атаман мягко улыбнулся. — Школа и будет готовить не просто казачьих урядников, а младших командиров именно для пластунских подразделений. Хорошо, пусть не сотня, пусть тридцать человек для начала. Андрей Владимирович, меня уже буквально осаждают атаманы других войск. Умоляют подготовить для них хотя бы инструкторские кадры. Чтобы те, в свою очередь, могли развернуть у себя такие же сотни. Особенно настаивает Оренбургское войско. У них на границе неспокойно — киргизы-кайсаки, бухарцы, разбойничьи шайки бесчинствуют.

— Николай Леонидович, там — степь, а у нас — горы. Это совершенно разные театры военных действий, разная тактика, разная подготовка.

— В этом, — вздохнул атаман, — вы, безусловно, правы. В Оренбургском войске — новые порядки. Сменился атаман. Назначили новоиспечённого генерал-майора Долина, из драгун. У них острая нехватка людей для заселения новых станиц, а условия там куда суровее, чем у нас. Для прикрытия этих поселений принято решение расквартировать в районе два драгунских полка. Теперь этот Долин, наслушавшись баек о ваших пластунах, бомбардирует начальство рапортами с одной просьбой: направить к ним инструкторов для формирования пластунской сотни по нашему образцу. Так что готовьтесь — вскоре ожидайте соответствующего приказа. Подумайте уже сейчас, кого можете выделить. Не менее двадцати человек — обученных, проверенных.Вы же, Андрей Владимирович, сами прекрасно знаете, как у нас всё устроено. Сверху отдадут приказ, а как его выполнять на местах — это уже наша головная боль. Так что предусмотрите всё заранее. Кроме того, готовьте бригаду к полевым действиям. В конце мая командующий Кавказским корпусом планирует провести операцию в Чечне, чтобы упредить летнее наступление горцев. Будут сформированы два отдельных отряда, и ваша бригада — в качестве ударной силы. Подробные диспозиции доведут позднее, но будьте наготове.

— Николай Леонидович, а где подполковник Шувалов?

— Увы, ваше сиятельство. Переведён в штаб корпуса, на должность полковника Желтова.

— Разрешите убыть, ваше превосходительство.

Предстояло решить накопившиеся вопросы снабжения и вооружения. На этом фоне известие о беременности Лейлы и скором отцовстве совершенно преобразило есаула Лермонтова. Он, обычно сдержанный и деловой, теперь буквально не отходил от супруги далее трёх шагов, проявляя трогательную, но совершенно неуместную суетливость. Андрею в конце концов пришлось сделать внушение Михаилу.

— Господин есаул, соберитесь, — сухо сказал князь. — Вы офицер, а не фрейлина при беременной императрице. Уделите внимание своим служебным обязанностям.

Михаил, смущённо покраснев, вытянулся в струнку и попросил краткосрочный отпуск для сопровождения жены в столицу. Что ж, пришлось отпустить, поставив жёсткий срок возвращения — не позднее двадцатого февраля.

Тем временем Егор Лукич, погружённый в свои заботы, хмурился над бумагами, связанными с получением очередной партии — триста штук ружей и пистолетов. Андрей мысленно прикидывал финансы. Казна бригады, благодаря дальновидности Петра, к тому времени составляла солидную сумму — без малого сто тысяч рублей. Ежемесячное пополнение в пятьсот целковых шло исправно. Если приплюсовать к этому казённое довольствие для пластунов и содержание воспитанников, выделяемое войсковой казной, получался минимальный, но вполне стабильный бюджет, позволявший содержать часть на плаву.

Хайбула сидел у очага в полной тишине, и только треск поленьев нарушал её. Его лицо, на людях непроницаемая маска, теперь обнажало подлинную муку. В уединении, где его никто не видел, он не сдерживал её. Пропажа сына поселилась в нём тяжкой, черной тенью. Но хуже самой потери была удушающая неизвестность. Она разъедала душу, не давая ни надеяться, ни смириться. Хайбула понимал: даже весть о гибели Мурата стала бы горьким, но итогом. А эта пустота, где нет ни живого, ни мёртвого, была настоящей пыткой.

— Господин, прибыл Хамид, — нарушил тишину негромкий голос слуги.

— Ассалому алейкум, Хайбула!

— Ва алейкум ассалам, Хамид. Давно ты не был у меня. Присаживайся, будь гостем.

— Благодарю, Хайбула. Знаю о твоем горе. Прости, что ничем не могу помочь.

Хайбула молча кивнул. Слуги быстро накрыли стол, и Хамид с удовольствием отпил горячего чаю. Зима выдалась холодной, и он порядком замёрз, пока добирался до Картаха. Дождавшись, когда гость согреется и подкрепится с дороги, Хайбула спросил: — Что привело тебя ко мне, Хамид?

— Всю осень, после нашего отказа участвовать в набеге, нас постоянно беспокоят мелкие банды. Особенно после смерти Абдулаха Амина. До меня дошли вести, что Абдула, ставший имамом, тяжело болен. Теперь всем заправляет Хочар. Никто не сомневается, что следующим имамом будет он. Ты знаешь, он непримиримый воин. Как только дороги просохнут, он начнёт набеги — и на русских, и на тебя. Мы в силах отбиться от любого врага, но у нас не хватает продовольствия. Картогу, от которой многие отказались, сейчас все жалеют. Ещё месяц — и наступит голод. Хайбула, прошу: продай нам в долг зерна и картоги. Знаю, у тебя был хороший урожай. Клянусь своей честью — я полностью рассчитаюсь.

Хайбула ненадолго задумался, затем кивнул и приказал слуге: — Позови Мелис.

Когда вошла хозяйка, Хамид почтительно поднялся. Мелис, осунувшаяся и похудевшая за последние месяцы, походила на тень былой себя.

— Мелис, Хамид просит в долг зерна и картоги. Чем можем помочь?

Женщина молча оценила взглядом гостя, затем тихо, но чётко ответила: — Можем выделить сто мешков зерна и сто мешков картоги.

Хамид быстро прикинул в уме и сокрушённо вздохнул: — Этого хватит нам лишь на месяц, даже при самой строгой бережливости.

— Зима сурова, — мягко, но твёрдо возразила Мелис. — Отдав больше, мы сами рискуем остаться без запасов.

— Понимаю, уважаемая Мелис, — поклонился Хамид.

— Но, — женщина сделала небольшую паузу, — мы могли бы дать вам денег в долг, чтобы вы закупили недостающее у русских.

На лице Хамида вспыхнула надежда, и он вопросительно посмотрел на Хайбулу.

— Хамид, не обижайся на прямой вопрос, — медленно начал хозяин. — Сможешь ли вернуть долг к следующей осени? Увы, мы не в силах копить большие запасы — к нам присоединились семь новых селений, и они тоже нуждаются в помощи.

— Уважаемая Мелис, почтенный Хайбула, — Хамид положил руку на сердце. — Даю слово — верну всё до последней горсти к началу листопада.

В этот момент со двора донёсся шум, топот и приглушённые голоса. Дверь распахнулась, и слуга, запыхавшись, объявил: — Господин, к вам казак-пластун!

В комнату вошёл казак в заснеженной бурке, с инеем на усах. Он коротко поклонился.

— Хан, срочное донесение от командира.

Он протянул небольшой, промёрзший насквозь листок, сложенный вчетверо. Хайбула взял письмо и, не читая, передал его Мелис — он не знал русскую грамоту. Женщина развернула бумагу, пробежала глазами по строчкам — и вдруг вскрикнула, выронив листок. Руки её дрожали. Она подняла письмо, вгляделась ещё раз, и с её губ сорвался рыдающий смех, смех сквозь хлынувшие слёзы.

— Хайбула… Мурат… Мурат жив!

— Жив⁈ — Хайбула вскочил так стремительно, что задрожала посуда на столе.

— Мелис, что там? Говори!

— Пётр пишет… — Мелис, захлёбываясь от счастья, с трудом выговаривала слова. — Мурат жив, здоров и едет с ним в Петербург… Жив… Мой мальчик жив…

— Но как? Как он оказался у Петра? — Ошеломлённый Хайбула не мог собраться с мыслями.

Спустя мгновение он опомнился и отдал распоряжение слугам: — Накормите гонца, обеспечьте ему лучший отдых! Затем подошёл к казаку, обнял его и сунул в ладонь три золотых червонца.

— Благодарю! Ты принёс нам больше, чем весть. Ты вернул нам жизнь.

Атмосфера в комнате переменилась мгновенно. Казалось, даже пламя в очаге вспыхнуло ярче и веселее, отбрасывая на стены не угрюмые тени, а тёплый, живой свет. Тяжесть, висевшая в воздухе, рассеялась, уступив место невероятному облегчению.

Поздним вечером Хайбула и Мелис остались вдвоём в тишине женской половины дома. Мелис не выпускала из рук тот сложенный листок, будто боялась, что вместе с ним улетучится и хрупкое счастье — весть о сыне.

— Он ничего больше не написал? — тихо спросил Хайбула, глядя на огонь в очаге.

— Нет, — прошептала Мелис, прижимая письмо к груди. — Написал только, что подробности сообщит позже. Но разве это сейчас важно, Хайбула? Главное — наш мальчик жив. Жив и здоров. Я чувствую… я знаю — это Всевышний направил Петра к нему. Иначе как объяснить такую милость? Он любит Петра и хранит нашего сына.

Хайбула не стал спорить. Он просто протянул руку, притянул жену к себе и крепко обнял её, чувствуя, как наконец отпускает та каменная тяжесть, что все эти месяцы лежала у него на сердце. Он смотрел на свою любимую жену, которая будто засохший цветок ожила политая живой водой. Все эти месяцы он не мог смотреть её в глаза, чувствуя вину за то, что не смог уберечь сына, предусмотреть и предотвратить беду.

Он забрал вторую жену Фатиму с сыном Амиром из горного селения. Она, лишённая поддержки родни, бедствовала. Мелис встретила её безмолвно. И этим молчанием, прямым взглядом и безупречно холодным гостеприимством сразу очертила для новой обитательницы дома чёткие, непререкаемые границы.

Наше прибытие в Петербург прошло тихо и незаметно для широкой публики. Мехмет Саид-паша отправился в османское представительство. Я же отправился к себе домой, в котором проживали Лейла с бабушкой Михаила. Елизавета Алексеевна, удивлённая приездом Мурата со мной, не успела забросать меня вопросами, как, переодев Мурата в кадетскую форму, мы отправились в кадетский корпус.

Отправив Мурата в роту, я зашёл к начальнику корпуса. Марат очень просил не говорить никому, что он побывал в рабстве. Начальник корпуса, увидев столь значимую особу, не на шутку заволновался.

— Генерал-лейтенант граф Иванов Васильев! — представился я. — Ваше превосходительство, я привёз кадета Мурата Омарова. Настоятельно вам рекомендую не тревожить мальчика расспросами о его непредвиденной задержке. Мурат случайно оказался втянут в межклановые распри. Его императорское величество извещён об этом неприятном инциденте.

Известие о заинтересованности императора придало вес моей просьбе. Все в корпусе знали, на чьём коште находился кадет Омаров.

— Будьте уверенным, ваше высокопревосходительство, я прослежу за этим.— Благодарю вас за понимание, генерал.

Домашние встретили меня с восторгом и искренней радостью. Дмитрий, увидев меня, неуклюже побежал ко мне. Про Катю и Аду можно было не говорить. Дмитрий Борисович оказался дома из-за простуды. Он вышел из кабинета на шум, который поднялся в доме. Заверив всех, что это ненадолго, мы уединились с ним в кабинете и пропали до позднего вечера.

Глава 17

Мне предстояла встреча с императором. Накануне мы с Дмитрием Борисовичем проговорили до позднего вечера. Он выслушал мой подробный рассказ о всех мельчайших подробностях. Я ответил на все его вопросы, даже самые неожиданные, обсудив с ним главные моменты предстоящий встречи с императором. В свою очередь он довел до меня все важные события, произошедшие в Петербурге во время моего отсутствия.

Перед визитом к императору, естественно, я прибыл на встречу со своим непосредственным начальством.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Здравствуйте, граф, — ответил с лёгкой улыбкой Бенкендорф. Выглядел он, на удивление, замечательно: исчезла землистость лица, пропали мешки под глазами, а взгляд был бодр и ясен.

— Что, Пётр Алексеевич, заметили перемены? Всё — благодаря вашим рекомендациям. За что ещё раз благодарю. А вы, как всегда, устроили переполох в политическом болоте и пребываете в прекрасном расположении духа. Его величество отложил приём посланника султана, горит нетерпением увидеть вас. Основное мне известно из ваших докладов. Так что же вы хотите мне доложить, чего нельзя доверить бумаге?

— Очень важное, Александр Христофорович. Незадолго до отъезда из Константинополя я получил достоверные сведения. Приказ о нападении на нашу миссию отдан лично английским послом, Стратфордом.

— Граф, это… более чем серьёзно. У вас есть доказательства?

— Документального подтверждения нет, Александр Христофорович. Но информацию передал человек, присутствовавший при отдаче того приказа.

— Он может выступить свидетелем?

— О чём вы говорите⁈ — я невольно повысил голос. — Он действующий сотрудник. Раскрытие его связи со мной будет для него смертным приговором.

Бенкендорф смотрел на меня с холодным сомнением. Его взгляд выражал недоверие к самому факту, что у меня мог быть агент такого уровня.

— И кто же он? Вы, разумеется, мне не скажете?

Я промолчал. Ответ был красноречивее любых слов.

— Надеюсь, граф, вы не предприняли никаких действий, выходящих за рамки закона? — в его голосе прозвучала тревожная нотка.

— При всём моём желании, сведения поступили в день отъезда. Физически я ничего не успел.

Мне показалось, Бенкендорф незаметно выдохнул.

— Александр Христофорович, его величество даст разрешение на ответную акцию?

— Нет. Разумеется, нет. Это уже за гранью допустимого. — моментально отреагировал Бенкендорф.

— Ваше высокопревосходительство, — я сделал шаг вперёд, — растолкуйте мне, человеку, видимо, тупому и не дальновидному. Почему английский посол может с лёгкой душой отдать такой приказ, а мы должны свято блюсти правила международного права и терзаться угрызениями совести? Посол никогда не признается, что из-за его приказа погибли двенадцать человек. Но и мы не станем признаваться, если с ним что-то случится. Может, вы отдадите мне такой приказ? Я исполню. И никто — никогда — не услышит от меня вашего имени.

— Нет, граф. Я запрещаю вам даже думать об этом.

— Ну что ж… — я развёл руками. — Пусть тогда османы отвечают за то, о чём и не ведают. Вы же прекрасно понимаете: англичане пошли на крайние меры, чтобы убить именно меня. За все их сорванные планы относительно России и за мои связи при дворе султана. Я уверен, гибель Грибоедова в Персии наверняка спровоцирована другой стороной, — вставил зачем-то я. Неотрывно смотрел Бенкендорфу в глаза, не оставляя ему ни мгновения на уклончивую отговорку.

— Мы не можем позволить себе подобного. — Отвел глаза Бенкендорф, не в силах вынести моего требовательного взгляда. — Пётр Алексеевич, не вздумайте вспоминать Грибоедова при императоре. Напоминание об этой трагедии вызывает в нем отрицательные чувства.

Через два часа мы с Бенкендорфом, пройдя бесконечными коридорами и залами Зимнего дворца, проследовали к кабинету императора.

— Здравствуйте господа. Император недавно справлялся о вас, проходите. — Лоренц открыл двери кабинета.

— Здравия желаем ваше императорское величество, — негромко поздоровался Бенкендорф за нас двоих.

Сумеречный свет, едва пробивавшийся сквозь высокие окна, лишь подчёркивал мрак, витавший в просторном кабинете. Слабый свет свечей выхватывал лишь часть большого кабинета. За массивным столом, подобный гранитному утёсу, восседал Император Николай I. Его лицо было неподвижной маской, в которой читалась нескрываемая холодная, всесокрушающая ярость, сдерживаемая лишь титанической силой воли. По правую руку, в тени государя, притаился граф Нессельроде. Его тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд, скользнувший по мне, был краток и беспощаден, как удар стилета. За спиной императора стоял цесаревич Александр. Меня не пригласили приблизиться. Я замер у порога, под тяжелым, давящим взором самодержца.

— Граф Иванов-Васильев, — голос государя прозвучал тихо, но от этого каждое слово лишь добавило и обозначило напряжённость ситуации. — Двенадцать душ. Двенадцать русских подданных, оставленных в турецкой земле. Вы являетесь ко мне с докладом о победе? Или с повинной?

— Ваше Императорское Величество, это доклад об исполнении долга ценой крови. Нападение было тщательно спланированной акцией…

— Молчать! — Николай Павлович ударил ладонью по столу, заставив вздрогнуть чернильницу. Он медленно поднялся, и его фигура, заслонив окно, отбросила на меня длинную темную тень. — Я читал ваши рапорты и доклады. Я вижу лишь беспорядок, трусость местных властей и… чудовищную беспечность собственного посланника! Где были вы, граф? Архив посольства уничтожен. Временный поверенный зверски убит? Вы увлеклись игрой в тайны, позабыв о главном — о порядке и дисциплине!

Нессельроде, почуяв момент, сделал лёгкий, почти изящный шаг вперёд.

— Ваше Величество, трагедия, увы, подтверждает мои давние опасения. Граф Иванов, при всём неоспоримом личном мужестве, о котором мы знаем, заменяет выверенную систему дипломатии рискованными предприятиями в тёмных интригами при дворе султана в Константинополе. Он ищет невидимых кукловодов там, где достаточно очевидной некомпетентности османских стражей и… собственных просчётов. Его доклады полны фантомов — «третьих лиц», «неких сил». Это дым, за которым он пытается скрыть провал в простейшем — в обеспечении безопасности вверенного ему поста.

Я почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Предательская логика канцлера была отточена, как бритва.

— Эти «фантомы», граф Нессельроде, стреляли настоящими пулями, резали настоящими кинжалами! Они знали расположение комнат, слабые точки! Организация нападения и исполнение. Это работа профессионалов, сумевших организовать и направить толпу!

— И кто же эти профессионалы? — с ледяной вежливостью осведомился Нессельроде. — Назовите хоть одно имя. Предъявите хоть одну бумагу. Или ваше главное доказательство — это опять же лишь домыслы какого-то безымянного «источника», существующего лишь в вашем воображении?

— Его жизнь — доказательство верности его сведений! Раскрыть его — подписать ему смертный приговор!

— Удобно. Очень удобно, — почти прошептал Нессельроде, обращаясь к императору. — Неподтверждённая гипотеза, прикрытая благородным молчанием. Идеальный щит от любой ответственности.

Государь слушал, не двигаясь. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство за моей спиной, будто он видел там не кабинет, а тех самых двенадцать убитых, выстроенных в ряд.

— Мне надоели ваши игры в тайны, граф, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а отвращение. — Настоящая война ведётся не в подворотнях. Она ведётся здесь, за этим столом, нотой, подписью, силой эскадры на рейде. А вы привезли мне сказку. Кровавую, страшную, но — сказку. И за эту сказку заплатили жизнями русских людей.

Он сделал паузу, и тишина стала невыносимой.

— Османы уже прислали извинения и головы якобы виновных преступников. Глупо? Да. Но это — осязаемый жест. А что можете предложить вы, кроме тумана? Вы требуете карать тени. Империя не воюет с тенями. Она требует ответа с тех, кто за них в ответе де-юре. И этот ответ мы получим с Порты золотом и политическими уступками.

Я понял, что проиграл. Совершенно, бесповоротно. Правда не имела значения. Имело значение удобство.

— Так выходит, Ваше Величество, что все мои усилия и кровавые труды моих людей — лишь разменная монета в торге? — сорвалось с губ, прежде чем я смог обуздать себя.

В кабинете повисла мертвенная тишина. Нессельроде замер, широко раскрыв глаза. Император побледнел. Он медленно, невероятно медленно обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. С близкого расстояния его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты… осмелился… — каждый слог был отточен, как игла. — Ты, допустивший резню, стоившую империи чести и жизней её слуг, ещё и обвиняешь в цинизме трон? Ты переступил черту, граф.

Он повернулся к столу, спиной ко мне — жест немыслимого презрения.

— С тебя довольно. Твоя миссия закончена. Позорно закончена. С этого момента ты отстраняешься от всех дел Третьего отделения и Министерства иностранных дел.

Я замер, не веря ушам.

— Ваше Величество…

— Молчать! — он обернулся, и в его глазах полыхал ледяной огонь. — Ты отправишься не в отпуск. Ты отправишься под домашний арест в своё подмосковное имение. Без права переписки. Без права принимать кого-либо, кроме священника и врача. Знаки моей свиты и дипломатический мундир тебе более не к лицу. Ты будешь ждать моего дальнейшего решения. А оно, поверь мне, будет приниматься не спеша. И учти: один неверный шаг, одна попытка выйти за установленные рамки — и место твоего заточения сменится на куда более суровое. Ступай. С глаз моих.

Это был не приговор. Это было низвержение в небытие. Лишение не должности, а самого смысла существования. Я стоял, оглушённый, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а ледяной взгляд Нессельроде, полный торжествующего удовлетворения, прожигает меня насквозь.

— Слушаюсь, ваше величество. Благодарю вас за милость, проявленную ко мне после столь грандиозного провала. Провала, который не допустил отстранения России от преференций мирного договора и укрепления позиций Российской империи при дворе блистательной Порты настолько, что наши дипломатические партнёры решились на крайние меры. Честь имею!

Я поклонился в спину императора. И вышел из кабинета, оставляя за собой не только карьеру, но, казалось, и часть собственной души. Дверь закрылась с мягким почти неслышимым стуком, похоронившим всё, чему я служил.

— У вас не найдётся чистого листа? — спросил я у Лоренца. И получив требуемое, написал рапорт с просьбой об отставке. «Не возражаю, без пенсиона!» — закончил я писать.

— Не сочтите за труд, передайте на подпись его величества.

И с лёгкой душой и облегчением поехал домой.

Я не видел как император отреагировал на мою последнюю реплику, потому как уже я был к нему спиной, выходя из кабинета.

— Каков наглец! — возмутился Николай Павлович.

Бенкендорф замер с побелевшим лицом, боясь пошевелиться. Он никак не ожидал столь грозной реакции государя и столь разгромного финала для графа Иванова. Ушлый и матёрый Нессельроде переиграл его по всем статьям. Мысли спутались и он, оцепенев, наблюдал за Нессельроде, даже не пытавшегося скрыть ядовитую улыбку и торжество в глазах. И в этот миг Бенкендорф с удивлением заметил неподвижную, почти бесстрастную фигуру цесаревича Александра, стоявшего у высокого тёмного окна и смотревшего в зимние сумерки. Только что на его глазах произошло падение и полный крах карьеры его любимца, почти что друга, а он оставался невозмутим. Ледяная волна прокатилась по спине Бенкендорфа.

«Вот она, милость власть имущих», — с горькой ясностью подумал он, чувствуя, как рушится не только судьба одного человека, но и тонкое равновесие сил, которое он так старательно выстраивал.

Глава 18

Император, выслушавший последние слова графа Иванова-Васильева и обругавший его наглецом, сел за стол.

— Карл Васильевич, сообщите посланнику султана, что я приму его завтра в полдень.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Вы можете быть свободны.

Нессельроде, склонившись в придворном поклоне, вышел из кабинета. Бенкендорф, ещё не отойдя от грустных мыслей, посмотрел на императора, ожидая распоряжений, и не поверил своим глазам. Лицо государя преобразилось, вновь обретя привычную, непроницаемую маску. Бенкендорф с трудом сохранил спокойствие.

— Александр Христофорович, не ожидали столь жёсткой выволочки для своего протеже? — усмехнулся император уголком губ.

— Признаться, ваше величество, не ожидал отрицательной оценки миссии, исполненной графом Ивановым-Васильевым, — осторожно ответил Бенкендорф.

— Человек, допускающий дерзость в разговоре с императором… Да кто он такой? Поделом. Будет ему урок. — Николай задумался, его взгляд стал отстранённым. — Впрочем, исправить его нрав — дело невыполнимое. Шип в его характере — от природы.

Император помолчал, затем поднял глаза, и в них вспыхнул холодный, решительный блеск.

— Знаете, этот мятежный граф за два месяца в Константинополе сделал для восточного вопроса больше, чем вся канцелярия министра за эти годы. Он увидел реальную расстановку сил, а не ту, что выведена в петербургских докладах. Он — из тех, кто способен действовать. Нессельроде же оценить суть не в состоянии. Для него важна лишь форма и процедура. Стратегические сведения о готовящемся англо-французском сближении он назвал «паникёрскими домыслами, нарушающими гармонию с союзниками». Когда глава дипломатии демонстрирует, что не контролирует свой аппарат, — это не порядок. Это хаос. Угрозу надо устранять. Но настоящая угроза — не в дерзком, но эффективном Иванове. Она — в полной несостоятельности того, кто должен этим аппаратом управлять.

— Так значит, наказание графа… — начал Бенкендорф, и в его голове стали складываться пугающие пазлы.

— Это лекарство от мигрени для Карла Васильевича, — резко оборвал государь. — Мы демонстративно высекли выскочку, и вице-канцлер успокоился, почувствовав, что его авторитет уважают. Граф месяц посидит в поместье «в опале», а потом, Александр Христофорович, вы вернёте его к работе. Тихо. Признаю, его действия буквально потрясли всю европейскую коалицию. Такой инструмент нельзя ломать, но пользоваться им осторожно, с соблюдением мер безопасности.

— Понимаю, — тихо произнёс Бенкендорф, осознавая всю глубину двойной игры.

— Нессельроде не видит дальше дипломатических раутов. Его политика — бесконечное лавирование и сохранение статус-кво, в то время как мир меняется. Но он — фигура устоявшаяся, привычная для Европы и… удобная. Сменить его сейчас — значит признать провал всей внешней политики последних лет. Это создаст больший хаос, чем его бездеятельность. Потому мы и играем в эти игры. Жертвуем видимостью, чтобы сохранить суть. Наказание графа не лишнее — ему следует усвоить, где, как и с кем можно говорить.

В голове Бенкендорфа созрела горькая мысль: — Ирония в том, что сам Нессельроде, получив удовлетворение, так и не понял: эта опала — не триумф его власти, а доказательство её полнейшей несостоятельности. Ему подыгрывают, как капризному ребёнку.

— Опала графа необходима, — продолжил император, словно уловив ход его мыслей. — Он стал слишком заметной и влиятельной фигурой, это начинает пугать многих. Мы должны сохранить для дела ценного человека и его начинания. Думаю, нам не следует торопиться с оглашением о новых силовых структурах. Пусть всё зреет в тишине. Пока же… пока пусть Карл Васильевич наслаждается своей «победой».

Пока я ехал домой, с лица не сходила глупая, блаженная улыбка. После стремительного падения и краха всего, чего достиг, оказалось, жизнь не так уж трагична. Да, было горько, обидно, досадно… Ну и ладно. Жив, здоров, семья в порядке. Служба? Чёрт с ней. И так выслужил — дай Бог каждому.

Окончательно успокоившись, я наконец добрался до дома. Дмитрий Борисович, с нетерпением ждавший моего возвращения и увидевший моё сияющее лицо, тут же потащил меня в кабинет.

— Судя по твоему настроению, Пётр, всё прошло удачно⁈

— Можно сказать и так, — пожал я плечами. — Государь отругал меня на чём свет стоит и определил под домашний арест. Велено немедля отправляться в Юрьевское и сидеть там безвылазно под строгим присмотром. Нарушение приказа обещает более суровые последствия. Вкратце — вот и всё, Дмитрий Борисович.

— То есть как… домашний арест? Я не понимаю тебя, Пётр. Э-э-э… Рассказывай подробнее.

Внимательно выслушав мой рассказ, он надолго задумался.

— Слишком уж всё… просто, — протянул он наконец.

— А зачем всё усложнять, Дмитрий Борисович?

В этот момент в дверь постучали.

— Ваше сиятельство, вас спрашивает жандармский офицер.

В холле меня ожидал корнет в голубом мундире.

— Ваше сиятельство, вам предписано срочно явиться в управление Третьего отделения. Приказ его высокопревосходительства генерала Бенкендорфа.

— Свободны, корнет, — кивнул я. Машинально глянул на часы: седьмой час вечера. Пришлось собираться и ехать.

— Не ожидали, Пётр Алексеевич? Проходите, присаживайтесь, — Бенкендорф внимательно, почти пристально смотрел на меня. — Вижу, опала государя не сломила вас и не ввергла в уныние.

— Ну что вы, Александр Христофорович, — усмехнулся я. — Напугали ежа голой ж…ой.

Наступила минута — нет, две — полной тишины, пока он осмыслял услышанное. Затем кабинет огласил взрыв хохота, такого неожиданного и искреннего, что, казалось, содрогнулись даже строгие портреты на стенах.

— Пётр… Алексеевич… — Бенкендорф, давясь смехом и вытирая слезу, едва мог говорить. — Вы когда-нибудь… доведёте меня до сердечного удара… Довольно, граф. Причина вашего вызова такова, — начал Бенкендорф без предисловий, отчеканивая слова. — Его Императорское Величество крайне недоволен работой министра иностранных дел.

Он замолчал, давая мне осознать вес этой фразы. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Нессельроде начал карьеру ещё при покойном императоре. За долгую службу он стал не просто министром — он стал институцией. Он связан не только со многими высшими сановниками Петербурга, но и половиной европейских кабинетов. Для Европы он — «свой», удобный и предсказуемый партнёр. Резкое его смещение будет воспринято как враждебный демарш, последствия которой мы ещё долго будем расхлёбывать.

Бенкендорф говорил тихо, но его пронизывающий взгляд не отрывался от моего лица, выискивая малейшую тень сомнения или непонимания.

— Сегодняшняя ваша… публичная немилость, — он слегка подчеркнул слово, — проведена исключительно для него. Это первый ход. Государь намерен отстранять его постепенно, ослабляя почву под ногами.

— Вот в чём дело… — вырвалось у меня. В голове, будто вспышкой, озарилась вся схема предстоящей многоходовой операции. Стало ясно, государь решился на серьёзные перемены. Мои труды были не напрасны.

— Его Величество прекрасно осознаёт и ценит ваш вклад в продвижение восточного вопроса, — продолжал Бенкендорф, и в его голосе впервые прозвучали ноты почти что доброжелательные. — Но нынешняя ваша опала нужна не только для усыпления бдительности Карла Васильевича. Ваше стремительное возвышение и близость к трону… вызывают излишние опасения в определённых кругах. Государь решил вас поберечь. Он понимает, какую ценность вы для него представляете, и устраняет с доски лишнюю мишень.

Я глубоко вздохнул, пытаясь совладать с клубящейся внутри смесью обиды, облегчения и досады.

— Александр Христофорович, а нельзя ли было известить заранее? Чтобы я был… готов?

Шеф жандармов чуть заметно покачал головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на запоздалое сожаление.

— Нет, Пётр Алексеевич. В этом и был весь расчёт. Я, как и вы, до последнего момента пребывал в неведении. Только после происшествия на аудиенции государь посвятил меня в свои замыслы и поручил передать вам: спокойно отправляйтесь в своё имение. Переждите. И не появляйтесь в столице до нового повеления. Считайте это вынужденным отпуском на время… большой игры.

Он откинулся в кресле, и его фигура резко проявилась на фоне сумрачного окна. Разговор был окончен. Мне оставалось лишь поклониться и выйти — не опальным сановником, а временно выведенной с поля боя тайной фигурой в партии, которую вёл сам император.

Не сказать, чтобы душа ликовала — скорее, наступила глубокая, холодная тишина после долгой бури. Но чувство полного, почти физического удовлетворения наполнило меня до краёв. Сработало. Год кропотливой работы, собранные по крупицам досье, доклады государю о каждом просчёте, каждой упущенной выгоде — всё это наконец возымело действие. Император решился.

«Пожалуй, он прав насчёт моей „опалы“, — подумал я, глядя на скованную льдом Неву из окна кареты. — Лучше переждать этот шквал в тихой гавани, пока гром грянет над другими головами». С этим спокойным, даже отрешённым чувством я и вернулся домой.

Дмитрий Борисович, выслушав мой размеренный и сухой отчёт, пришёл в необычайное, почти юношеское возбуждение. Его скептицизм, та защитная броня, что выросла на нём за долгие годы в душных коридорах власти, дала трещину.

— Признаюсь тебе честно, Пётр, — сказал он, нервно прохаживаясь по кабинету, — я не верил. Не верил, что можно поколебать такую глыбу, вросшую в фундамент империи, как Нессельроде. Но ты… ты смог. Теперь уже мне становится страшно за тебя. И, прости, ты стал нагонять и на меня опасения.

Он остановился напротив, и в его глазах, привыкших к придворным маскам, читалась неподдельная тревога.

— Ты растешь не по дням, а по часам. И говорю это не как льстивый царедворец, а как старый гребец, который знает все подводные течения в мутных водах Высокой Порты. То, что ты провернул в Константинополе, — это уровень мастера. Но мастеров либо берут в союзники, либо… устраняют как слишком опасную угрозу. Будь начеку, Пётр. Не удивлюсь, если против тебя уже точат зубы, причём не только в Министерстве иностранных дел. Крайние меры для них — всего лишь продолжение политики иными средствами. Осмотрительность, Пётр. Тройная осмотрительность. Поезжай с Катей в Юрьевское.

— Пётр, что-то случилось? — встретила меня вопросом Катерина

— Нет, любимая, всё в порядке, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и тепло. — Совершенно неожиданно выпал целый месяц отпуска. Распорядись, чтобы завтра уложили вещи, а послезавтра — мы едем в Юрьевское. Подышим деревенским воздухом, навестим маму.

Я улыбнулся, но, кажется, не совсем убедительно.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь? — Она не отвела взгляда, и в её тихом голосе была та самая проницательность, перед которой я всегда был беззащитен.

— Остальное — служебная тайна, Катенька. — Я мягко взял её руку. — Но главная тайна в том, что я безумно соскучился. Надеюсь, её императорское высочество великая княгиня сможет на время обойтись без своей любимой фрейлины? Мужу её дан редкий шанс, и он намерен воспользоваться им сполна.

Чтобы оборвать её вопросы и рассеять собственный холод, всё ещё сидевший где-то внутри, я неожиданно крепко обнял её. Она слегка ахнула от неожиданности. И я поцеловал её — не как усталый сановник, вернувшийся со сложной аудиенции, а как пылкий юноша, для которого весь мир сузился до тепла любимого человека, до знакомого запаха духов и шёлка платья. В этом поцелуе была огромная, накопленная за месяцы разлуки, нежность.

Глава 19

Зимний дворец. Малый зал приёмов.

Воздух в золоченом зале, казалось, застыл, вопреки теплу, исходившему от каминов. Император Николай Павлович стоял у окна, прямой и неподвижный как монумент. Его спина, обращенная к залу, была красноречивее любых слов — это была стена холодного, невысказанного гнева.

Двери тихо открылись. В зал вошел Мехмед Саид-паша, чрезвычайный посланец султана. Его богатый, но не кричащий кафтан, спокойное лицо ученого и дипломата контрастировали с тяжелой атмосферой. Каждый его шаг по паркету отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Он остановился на почтительном расстоянии, совершил глубокий, почтительный поклон — не раболепный, но исполненный достоинства.

Император медленно обернулся. Его взгляд, ледяной и пронзительный, скользнул по посланцу, не выражая ни приветствия, ни гнева. Это был взгляд хозяина, ожидающего объяснений за вопиющую обиду.

— Ваше Императорское Величество, — начал Мехмед-паша, и его голос, низкий и ровный, заполнил пространство. — Повелитель правоверных, Его Величество Султан, шлет вам свои искренние заверения в дружбе и глубочайшее сожаление в связи с произошедшим непозволительным актом насилия у стен посольства вашей великой империи. Свет Османов омрачен этим позором.

Он не спешил, выбирая каждое слово с точностью ювелира.

— Виновные, — продолжил паша, — уже схвачены. Их ждет скорая и суровая кара по всей строгости наших законов. Их поступок — деяние отдельных безумцев, омраченных фанатизмом, чьи руки поднялись не по воле моего господина. Высокая Порта никогда не забудет обязанностей гостеприимства и защиты дипломатов.

Николай I молчал несколько томительных секунд, изучая лицо посланца. Затем он сделал один четкий шаг вперед.

— «Безумцы»? — проговорил император, и это слово прозвучало, как щелчок бича. — Безумцы, паша, редко действуют столь слаженно и остаются безнаказанными столь долго. Это наводит на мысль не о безумии, а о попустительстве. О яде, который капля за каплей отравляет умы в вашем Константинополе.

Мехмед-паша не опустил глаз, но легкая тень тревоги скользнула по его лицу. Он видел, что простых извинений и обещаний казни будет недостаточно.

— Мой государь, — ответил он, склонив голову, — разделяет вашу озабоченность этим ядом. Именно поэтому, помимо наказания виновных, он поручил мне передать вам это как знак его личной решимости искоренить саму причину случившегося.

Он сделал почти незаметный жест сопровождавшему его секретарю. Тот поднес небольшой, богато инкрустированный ларец. Паша открыл его, но не стал подносить ближе, давая императору рассмотреть содержимое.

— Это указ моего государя о немедленном смещении с постов начальника квартала и городского начальника, отвечавших за порядок в том районе. Их имущество конфисковано в казну. Кроме того, — паша выдержал паузу, — семьи погибших ваших слуг будут пожизненно получать пенсию из личной казны Его Величества Султана, дабы их страдания были хоть немного облегчены. А для вечного поминовения душ невинно павших, в Константинополе за наш счет будет возведена православная часовня.

Император Николай I не дал Мехмету-паше возможности совершить прощальный поклон и удалиться. Тот ледяной, властный тон вернулся в его голос, но теперь в нем звучала не угроза, а холодная, деловая уверенность победителя, диктующего условия.

— Одного памятника и смещения пары чиновников, сколь бы суровы ни были кары, недостаточно, паша, — произнес император, медленно возвращаясь к своему столу. — Позор нанесен не только персонам, но и престижу Империи. Этот престиж должен быть восстановлен. И восстановлен публично.

Мехмет-паша, уже мысленно вышедший из зала, замер. Его лицо, только что ослабившее внутреннее напряжение, вновь стало непроницаемой маской. Он понимал: сейчас начнется настоящее испытание.

— Ваше Величество изволит говорить, — осторожно промолвил он, — о восстановлении престижа. Каким образом Высокая Порта может явить это миру?

— Очень конкретным образом, — отчеканил Николай, положив ладонь на карту, лежавшую на столе. — Инцидент показал шаткость безопасности российских подданных и интересов на территории Порты. Это требует дополнительных гарантий. Во-первых, режим капитуляций для российских купцов в Константинополе, Смирне, Трапезунде и Александрии должен быть немедленно расширен. Пошлины на ввоз русских товаров, железа и парусины снижаются на треть. Наши торговые суда получают приоритет в очереди на досмотр и погрузку.

Мехмет-паша внутренне содрогнулся. Это был прямой удар по казне и по интересам местного торгового сословия, которое и так роптало.

— Ваше Величество, пошлины установлены договорами…— Договора, — прервал его император, — можно и пересмотреть. В знак доброй воли и желания залечить нанесенную рану. Во-вторых. Консульство наше в Александрии будет преобразовано в постоянное генеральное консульство с правом экстерриториальности и увеличением штата служащих и охраны. Для его нужд Порта выделит участок земли на набережной безвозмездно и в вечное владение.

Это был уже шаг к созданию укрепленного форпоста. Паша едва заметно покачал головой.

— Создание новых укрепленных пунктов… это может быть воспринято соседями как изменение статуса…

— Это будет воспринято как восстановление справедливости, — голос императора стал жестче. — И, в-третьих. Депеши моего посланника в Константинополе отныне будут доставляться курьерами Коллегии иностранных дел напрямую, через Болгарию и Валахию, минуя австрийскую и прочую почту. Для их безопасного прохода Порта обеспечит им безусловный и охраняемый коридор. Политическая переписка России не должна зависеть от случайностей или чьей-то злой воли.

Мехмет-паша действовал, как загнанный, но опытный зверь, стараясь минимизировать потери: — Ваше Величество, — начал он, голосом, в котором появилась нотка усталой готовности к торгу. — Снижение пошлин… это глубокий внутренний вопрос. Могу ли я предложить временную, на пять лет, льготу для парусины и железа в обмен на гарантии увеличения объемов поставок, что оживит и нашу торговлю? Это будет выглядеть как взаимная выгода, а не односторонняя уступка.

По поводу консульства он попытался смягчить удар.

— Землю под генеральное консульство в Александрии Порта может выделить. Но, дабы это не будило лишних толков, предлагаю оформить это не как «вечное владение», а как долгосрочную аренду на сто лет за символическую плату — одну монету в год. Юридически это то же самое, но… спокойнее для общественного мнения в Константинополе.

Самым опасным был пункт о прямом курьерском коридоре — это был прообраз будущей военной дороги.

— Курьерский коридор, — сказал паша твердо, но почтительно. — Это вопрос безопасности самой Порты. Разрешить регулярный проход вооруженных иностранных курьеров через внутренние провинции… Мой государь не пойдет на это. Но! — он сделал шаг вперед, предлагая альтернативу. — Мы готовы учредить экстренную линию конных курьеров между нашими столицами под совместной охраной. Ваши депеши в особом ларе будут вручаться нашему офицеру в Яссах или Бухаресте, и он, сменяя лошадей на наших станциях, доставит их в Константинополь за семь дней, а не за три недели. Быстрее и безопаснее для всех. И — под нашей совместной ответственностью.

Император слушал, сузив глаза. Он видел, как паша, отступая, выстраивает новую линию обороны. Торг состоялся. Он не получил всего, но получил главное — публичное, унизительное для Порты расширение привилегий России под благовидным предлогом «восстановления престижа».

— На сто лет… Аренда за монету… Совместные курьеры… — повторил он задумчиво. — Вы искусно прячете суть в шелк формальностей, паша. Что ж. Я принимаю ваши… поправки. Но не как замену моим требованиям, а как способ их осуществления. Пусть будет так. Готовьте соответствующие фирманы. И да помнит ваш государь, — Николай I вновь обернулся к окну, демонстрируя, что аудиенция и правда окончена, — что милость и терпение России имеет цену. И сегодня он заплатил лишь первый взнос. Можете удалиться.

Мехмет-паша склонился в глубоком, финальном поклоне. Его миссия была выполнена лишь наполовину. Войну удалось отсрочить, но ценой нового, тяжелого ярма экономических и политических уступок. Он вышел, чувствуя на своем горделивом затылке тяжелый, неумолимый взгляд императора, уже думающего, какой потребовать следующий «взнос».

Нессельроде, молча простоявший всю встречу, поспешил вслед за Мехмет Саид-пашой. Александр, также присутствующий при переговорах, заметил как отец лишь на мгновение недовольно скривил губы посмотрев вслед выходящему Нессельроде.

Ярко горящие свечи отбрасывали трепетные тени на стопки бумаг и суровые лица портретов предков. Император сидел в кресле, сменив парадный на повседневный мундир, но не сняв с себя груз власти. Напротив, чуть склонив голову, стоял цесаревич Александр Николаевич. Только что закончился его доклад о впечатлениях от сегодняшней аудиенции турецкому посланнику

— Итак, ты все видел и слышал, Саша, — начал император, его голос теперь не парадный, а наставнический, чуть усталый. — Скажи мне, как наследник, а не как впечатлительный юноша: в чем был истинный смысл сегодняшнего спектакля?

Александр, собираясь с мыслями, стараясь казаться уверенным: — Отец, вы публично унизили Порту. Они признали вину, наказали своих, дали деньги и даже пошли на уступки в торговле. Вы показали Европе, что Россия может диктовать условия, не вводя войска.Николай I кивнул, но без одобрения.

— Поверхностно, но верно для газет. Это — фасад. Ты назвал это «унижением». А я называю это легитимным предлогом. Мехмет-паша — умнейший человек. Он понимает, что платит не за кровь нескольких слуг, а за право и дальше сидеть в Константинополе. Но давай копнем глубже. Почему я остановился на этих требованиях — пошлины, консульство, курьеры? Почему не потребовал, к примеру, ключи от Босфора?

Александр задумался.

— Потому что это были изначально невыполнимые требования. А вы войны не хотите. Вы хотите… давления. Контроля.

— Точнее! Я хочу инструментов постоянного влияния. Снижение пошлин — это не просто рубли в казну. Это привязка турецкой экономики к нашим товарам и железу. Через десять лет они уже не смогут без них. Это власть. Консульство в Александрии — это не дом, Саша. Это ухо, глаз и рычаг в сердце Египта. Оттуда можно слышать, видеть и… подталкивать местных пашей в нужном нам направлении. А курьеры… — император хитро прищурился. Ты прав, я отказался от их коридора. Зачем? Потому что совместная курьерская служба — лучше. Теперь каждый наш курьер будет официально ездить с турецкой охраной. И мы будем точно знать все их почтовые тракты, станции, людей. Мы купим их начальников. Их система станет прозрачной для нас. Это разведка, оплаченная их же деньгами. Кстати, это идея графа Иванова-Васильева. Умён стервец, — усмехнулся Император

— Вы думаете на шаг вперед. Нет, на несколько ходов. Но… простите, отец. А как же граф Нессельроде? Его бездействие едва не привело к катастрофе. Вы ему публично не выразили недовольство, но при этом наказали графа Иванова-Васильева. Я… не совсем понимаю эту логику.

Николай I тяжело вздохнул, откидываясь на спинку кресла.— Вот теперь ты подобрался к самой сути управления империей. Карл Васильевич — слабое звено. Но он — знамя. Знамя порядка, легитимности, преемственности для всей этой европейской камарильи. Сломать его — значит встряхнуть всю систему, посеять панику среди иностранных дворов, дать сигнал нашим внутренним болтунам, что можно менять «неудачников». Этого нельзя допустить. Порядок — выше личной эффективности.

— Но ведь это лицемерие! Поощрять неспособного и наказывать способного? — воскликнул Александр.

— Это не лицемерие. Это иерархия. Граф Иванов наказан не за действия, а за нарушение субординации. За то, что поставил результат выше системы. Система должна быть едина. Если я дам слабину и начну рубить головы вельможам по жалобам их подчиненных — империя рухнет в хаос за год. Графа Иванова я на месяц услал в деревню для отчета перед Нессельроде. А через месяц он вернётся на службу. Наказание для видимости. А Нессельроде… — император с легким презрением отвёл взгляд. — Будет тихо смещен, когда мы найдем ему замену, столь же респектабельную, но более управляемую. И это будет представлено как его почтенная отставка по возрасту. Все должны сохранить лицо. Понимаешь?

Александр молча кивнул.

— Управлять — значит балансировать между сутью и видимостью. Между силой и терпением.

Николай встал и положил тяжелую руку на плечо сыну.— Именно. Запомни, Саша: в политике, особенно в нашей, ритуал часто важнее результата, а символ — сильнее шпаги. Сегодня я получил не земли и не крепости. Я получил прецедент. Теперь, при любом подобном инциденте — а они будут — мы сможем ссылаться на сегодняшний день и требовать нового снижения пошлин, нового консульства, новой привилегии. Мы будем поедать Османскую империю не войсками, а статьями договоров. И это — неизмеримо вернее. Это и есть искусство царствовать. Тяжелое, неблагодарное, но единственно возможное. Теперь иди. И думай об этом.

Цесаревич Александр поклонился и вышел из кабинета, чувствуя, как огромная, ледяная тяжесть короны — не парадной, а настоящей, из ответственности, расчета и одиночества — впервые коснулась не только его головы, но и души. Урок был усвоен.

Глава 20

Анвар Ислямов, капитан Коренев Семён Ульянович, сидел в тени небольшого дома, который он снимал. Савва и Эркен отправились в Херсон с попутным торговым кораблём. Олесь и Матвей, оставшиеся с ним, паковали вещи, предстояло перебраться в Александрию и начинать реализацию плана, который поручил командир. План был прост и незатейлив, но это на словах. Анвару нужно было с нуля создать торговую компанию, которая бы занималась закупкой хлопка и переправляла его в Россию. Командир взял на себя вопрос транспорта и реализации, его задача — обеспечить закупку и погрузку хлопка на корабли. В перспективе этим должен заниматься надёжный человек, которого Анвару предстояло найти в Александрии. Это хороший канал связи и передачи сведений для командира, ну и заработок. Последнее не должно влиять на основное. Разведка и сбор сведений.

Эта акция с послом, стала последним шагом для капитана Генерального штаба Семёна Коренева. Он перешёл в Службу внешней разведки, имея за плечами приличный опыт работы на территории враждебных государств. Но участвовать в ликвидации конкретного человека — такое случилось с ним впервые. И ещё кого! В случае провала последствия были бы непредсказуемыми.

Он до сих пор содрогался, вспоминая последние минуты жизни посла. Лишь мысль, что это делается во благо России, немного успокаивала его. По сути, это было подлое убийство, несовместимое с честью офицера. Однако на практике оказалось, что не только совместимо, но и необходимо.

— Враг должен получить адекватный ответ. Если есть необходимость — его нужно уничтожать. И не терзайся муками совести, Семён. Перед начальством отвечать буду я. Даже перед самим Всевышним. Это невидимый фронт, капитан. По своему значению он куда важнее сражения армии на поле боя. Порой одно слово, действие или даже молчание развязывают или заканчивают великие войны. Мы с тобой — из тех, кто делает политику империи. Всегда помни об этом.

Вместе с командиром зашли в скромного вида контору, именуемую «Транспортная компания Братьев Бломберг». Небольшая комната была такая же неуютная и неброская. Командир, не тратя слов, положил на стол служащего личную печать привилегированного клиента. Эффект был мгновенным: из задней комнаты появился начальник филиала, мужчина семитской внешности и его лицо озарила радушная, почти родственная улыбка.

«Чем могу служить уважаемому клиенту?» — поинтересовался он, и в его голосе слышалась учтивая сладость.

Командир кивнул, достал блокнот и, неспешно заполняя бланк, открыл счёт на имя Анвара Ислямова, а затем перевёл на него круглую сумму — семьдесят тысяч рублей золотом. Звучало это как магическое заклинание, превращающее убогую конторку в филиал имперского банка.

Анвар, не удержавшись, тихо спросил, нельзя ли обойтись без этой торговой возни. Командир медленно повернулся и уставился на него тяжёлым, изучающим взглядом. В его глазах читалось не раздражение, а скорее удивление от такой наивности.

— Семён, — произнёс он отчётливо, с лёгкой усмешкой. — Ты что, так богат, что деньги тебе не нужны?

Он сделал паузу, а затем продолжил уже серьёзно, понизив голос:

— Хлопок — товар стратегический. Неприметный, отличный канал для связи. Хорошее прикрытие, а для тебя возможность заработать. Пять процентов с прибыли твои. Посчитай, сколько это со ста тысяч? Посчитал?

Он пристально смотрел на меня, и цифры в голове сами собой сложились в ослепительную, оглушительную сумму.

— И помни, — добавил командир, уже отворачиваясь к прилавку, — эта сумма далеко не предел.

Больше глупых вопросов Анвар не задавал. Мысль о перспективах, внезапно распахнувшихся передо мной, как тяжёлые двери сейфа, вдохновила куда сильнее любых увещеваний.

Перед своей ссылкой я приехал в Гурово.

— Здравия желаю, Пётр Алексеевич! — встретил меня генерал Леднёв.

— И вам не хворать, Алексей Дмитриевич.

Мы прошли в мой кабинет. Заметил хмурое лицо Леднёва.

— Что-то случилось, Алексей Дмитриевич? — спросил я.

— Пётр Алексеевич, я получил крайне неприятные сведения. Это действительно случилось, что вас посадили под домашний арест и вы подали рапорт об отставке?

— Вот даже как? Хвалю за оперативность. У вас есть источники в столь высоких инстанциях?

— Работаем, Пётр Алексеевич, — уклончиво ответил Леднёв.

— Да, всё правда. Я арестован и рапорт подан.

— То есть вопрос о нашем существовании решён государем отрицательно? — нахмурился Леднёв.

— Ни в коем случае. Работать, Алексей Дмитриевич, нужно ещё более интенсивно и результативно. Вот вам ещё одно важное поручение. Мне, как можно быстрее, нужен купец или кто угодно, лишь бы он хорошо разбирался в торговле и был расторопным администратором. Ему предстоит заняться оптовой торговлей хлопком и попутно другими восточными товарами. Алексей Дмитриевич, хлопок — стратегический товар. Объёмы планируются приличные. Он должен будет заниматься приёмом и реализацией товара. Вам всё ясно?

— Так точно.

— Алексей Дмитриевич, что у нас по диверсионным группам?

— Англичане и французы подобраны, ожидают вашего одобрения. Фон Михен предоставил подробные доклады по своей работе, — Леднёв положил папку на стол. — Здесь докладная записка поручика Струева.

— Благодарю вас, Алексей Дмитриевич. По поводу ваших страхов из-за моей отставки. Во-первых, подавятся меня глотая. Во-вторых, когда говорят «нет незаменимых людей» — врут. Есть такие люди. Один из них сидит перед вами.

Глядя на растерянного Леднёва, добавил:

— И да, Алексей Дмитриевич, скромность — одна из моих добродетелей. Я ответил на мучающие вас вопросы?

— Вполне, Пётр Алексеевич, — едва сдерживаясь от смеха, сказал Леднёв.

— Позволю себе ещё один вопрос для личного понимания, Пётр Алексеевич. Насколько разумно было помогать султану разбить египетского пашу? Как мне известно, победа в том сражении была одержана во многом благодаря вам. Не слишком ли дорогая цена — раскрывать врагу наши тактические разработки?

— Хороший вопрос, Алексей Дмитриевич. Попробуйте взглянуть на мои действия не с тактической, а со стратегической и политической высоты.

Да, Османская империя — наш извечный противник, и её ослабление нам выгодно. Внутри неё, как вы знаете, постоянно бродят сепаратистские настроения. Будь это восстания христианских народов за независимость — мы, несомненно, должны были бы им помочь, но и то с большой оглядкой. Увы, наша помощь часто уходила в песок: «просвещённая Европа» никогда не позволяла нам довести дело до конца, неизменно бросаясь спасать султана от окончательного разгрома. Для нас же это — напрасная трата сил и ресурсов, причём немалых.

Наши действия должны быть не эмоциональными, а холодными. Никаких лозунгов, только точный расчёт. С египтянами ситуация иная. Паше всё равно не дали бы победить — его ресурсов не хватит на борьбу и с султаном, и с европейской коалицией. Заметьте, Франция и Испания его поддержали, ведь у них в Африке есть колонии. Нам же в этой игре по большому счёту всё равно, помогать султану громить египтян или наоборот. Мы воюем за конкретные преференции — торговые и иные, — которые были прописаны в мирном договоре. И преференции эти, замечу, весьма солидные. Впрочем, это уже задача дипломатов и лиц повыше нас.

— Что же, рациональное зерно присутствует. Хотя признаться для меня это дремучий лес. У меня не хватит цинизма и лицемерия копаться в этом….

— Поэтому я прочу вас в контрразведку, Алексей Дмитриевич. Поверьте это ваше настоящее призвание. Алексей Дмитриевич, попросите Долгова зайти ко мне.

— Слушаюсь.

— Здравия желаю, ваше сиятельство. — Голос подполковника Долгова, как обычно, звучал чуть более официально, чем требовала обстановка. Этот крепкий, видавший виды офицер передо мной почему-то всегда робел — забавная и немного трогательная деталь.

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — я позволил себе тёплую улыбку, чтобы разрядить обстановку. — Судя по вашему виду, жизнь налаживается?

— Благодарю, ваше сиятельство, всё… всё в порядке, — он, предсказуемо, смутился, коснувшись пальцами пуговиц мундира. — Разрешите доложить?

Я кивнул, откинувшись в кресле.

Долгов перешёл на сухой, официальный тон: работы в Гурово завершены, городское здание почти готово, укреплено… — Доклад был чёток и лаконичен. Затем последовала пауза, и он, почти виновато, извлёк из кармана деньги.

— Хотелось бы вернуть долг…

— Виктор Николаевич, — мягко, но твёрдо перебил я. — Это не долг. Это ваша премия. Лично от меня.

На его лице застыла смесь благодарности и неловкости. «Да, но…» — начал было он.

— Никаких «но», — мои слова прозвучали уже как приказ, хоть и без повышения тона. — Всё понятно?

— Так точно! — Он инстинктивно подскочил со стула.

— Успокойтесь, садитесь, — я жестом указал на кресло. — Теперь о главном. Как наш арестант?

— Все условия соблюдены, ваше сиятельство. Он содержится в комфорте, насколько это возможно. И ждёт встречи с вами с большим нетерпением. О его существовании, разумеется, никто не знает.

— Что ж, нехорошо держать человека в неведении. Пойдёмте. Пора встретиться с ним.

Дверь отворилась, и меня встретил не просто радостный, а почти ликующий Моисей.

— Ваше сиятельство! Наконец-то вы изволили почтить меня своим посещением! — в его голосе звучали и искренняя радость и упрёк.

Комната, где его содержали, была обставлена более чем достойно: добротная кровать, крепкий стол со стулом, прикроватная тумба. Тепло и сухо. О таком содержании многие арестанты могли лишь мечтать.

— Надеюсь, ты понимаешь, Моисей, что помимо тебя у меня есть множество неотложных дел, — сухо ответил я.

— Простите, ваше сиятельство, — он сразу смутился. — Просто я выполнил все ваши поручения и мне не терпится показать результаты.

Я молча кивнул, принимая это извинение.

— Что ж, хвастайся. Показывай, что сотворил.

— Прошу сюда, мастерская в соседней комнате.

Отпустив подполковника Долгова, мы прошли дальше. Большее помещение теперь и вправду походило на настоящую мастерскую. В одном углу было оборудовано место ювелира с тиснёным кожаным верстаком, в другом теснились несколько хитроумных станков. Полки ломились от материалов, инструментов и разного «барахла», как выразился сам Моисей. Для работы при тусклом свете были изготовленны специальные подсвечники с полированными жестяными рефлекторами, усиливавшими каждый лучик.

— Вот, извольте взглянуть, ваше сиятельство, — с гордостью фальшивомонетчика Моисей стал аккуратно раскладывать на столе банкноты. — Английские, французские, османские. Османы, видать, делают по французской методе.

Я взял купюры, склонился к свету, вглядываясь в водяные знаки и ощупывая бумагу.

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство. Отличит только специалист высочайшего класса. Главная трудность — с бумагой. Хорошей маловато. Вот, к примеру, — он протянул две ассигнации, — потрогайте. Эта — качественная подделка на правильной бумаге. А эта… бумага похуже, но тоже сойдёт.

Я провёл пальцами по купюрам. Признаться, заметной разницы не ощутил.

— Среди простого народа пустить можно, но в банке эту сразу вычислят, — пояснил Василий, тыча в «слабую» купюру. — А вот эту — не каждый специалист распознает. Ещё трудность со станками. Я их собрал, но материалы не ахти, портит много бумаги. С плавкой золота и серебра — тоже трудности, вентиляция слаба, духота. Прессую по одной монете, зато какие выходят! — Он с торжеством высыпал на стол горсть золотых и серебряных монет. — Эти от настоящих не отличить. Один в один. На моих даже чеканка чётче. Я, кстати, ваши образцы проверил — проба на многих не дотягивает до казённой нормы. Чуть-чуть, но ниже.

— В наших червонцах тоже такое встречается, — заметил я.

— Меньше, но есть, — согласился Василий. — А это — ваш заказ.

Он бережно выложил на стол ювелирный гарнитур: кольцо, браслет и серьги, выполненные в едином, изысканном стиле. Просто шедевр.

— Камни я не стал трогать. Нет хорошего гранильного станка.

— Где такой достать? — спросил я.

— Да не стоит овчинка выделки, ваше сиятельство, — махнул он рукой. — Станок громоздкий, шумный. Куда проще отдать камни на огранку доверенному человеку, а я потом вставлю.

— Хорошо, Моисей. Ты мои ожидания оправдал. Составь подробный список всего, что требуется. Распиши всё до мелочей.

— У меня уже всё готово, ваше сиятельство! — Моисей стремительно сбегал в жилую комнату и вернулся со стопкой исписанных листов. С горящими глазами он принялся подробно объяснять каждую позицию.

Глава 21

Кабинет посла Великобритании в Российской империи. Петербург.

Говард Мичтон стоял у окна, вглядываясь в хмурые воды Невы. В его рука держала свежую только что полученную депешу. Тишину нарушил скрип открывающейся двери.

В кабинет вошёл Майлок.

— Сэр, вы посылали за мной? Что-то серьёзное? — спросил он, усаживаясь в кресло и сразу отметив скованную спину начальника. — У вас крайне обеспокоенный вид.

Мичтон медленно повернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, было бледно и напряжено.

— Да, Майлок. Только что получил официальное извещение из Лондона и частное письмо от Хаммонда из Форин-офис. — Он сделал паузу. — Сэр Стратфорд де Редклифф скончался.

Майлок резко выпрямился, будто его ударили током.

— Скончался? Но каким образом? Вы можете… объяснить подробнее?

— Официально — «Внезапная болезнь, повлёкшая скоропостижную кончину». — Мичтон бросил депешу на стол. — Красивая, до безобразия, формулировка. Как будто речь о дряхлом приходском священнике, а не о Стратфорде. Не о человеке, который последнее десятилетие был подлинным властителем дум в Порте, держал в страхе султанов, направлял наших адмиралов и сводил с ума русского посланника.

— Вы… сомневаетесь в естественности причин, сэр? — голос Майлока стал тише и осторожнее.

Мичтон горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Сомневаюсь? Нет, Майлок. Я уверен. Это убийство. Готов поставить на это свой годовой оклад. И в Лондоне уверены — читай между строк у Хаммонда. «Печальная и крайне неудобная утрата в свете текущих попыток урегулирования восточного вопроса». Запомни это слово, Майлок: «неудобная».

— Но кто? Турки? Султан Абдул-Меджид его опасался, но устранять… Это же чудовищный риск, безумие!

— Османы? — Мичтон презрительно хмыкнул. — У них не хватило бы духа на такое, да и ума скрыть следы. Нет. Задай себе иной вопрос: кто больше всех выиграет от его исчезновения? Чей посол в Константинополе последние месяцы чувствовал себя загнанным в ловчую яму благодаря интригам нашего «Великого дипломата»?

Майлок побледнел.

— Граф… — он запнулся, подбирая нужную фамилию, но Мичтон не стал ждать.

— Или те, кто действует в их интересах, но без дипломатического иммунитета. Или даже… — Говард понизил голос до шепота, и Майлок невольно наклонился вперед, — или даже те в самом Константинополе, кто считает, что после недавней войны с египетским пашой пора идти на сближение с Петербургом, а не вести вечное противостояние, которое с таким жаром разжигал Стратфорд. У него были враги повсюду. В серале, в Диване, даже, черт побери, в нашем собственном консульстве. Он был живым символом непримиримой линии. А символы, мешающие «прогрессу», имеют обыкновение… ломаться.

— Что будут делать? Форин-офис потребует расследования? — в голосе Майлока прозвучала слабая надежда.

— О, непременно! — сарказм Мичтона был подобен лезвию бритвы. — Будет самый вежливый, самый тщательный запрос. Османское правительство представит нам два лечебных заключения, подкрепленных свидетельством какого-нибудь имама. И на том всё. Мы получим изящную бумагу, испещренную выражениями «глубочайших соболезнований». Расследовать всерьёз — значит обвинить. А обвинять — значит вскрывать гнойник, который все стороны сейчас отчаянно стремятся залечить. Миру нужен покой после недавних потрясений, Майлок. Даже если цена этому покою — жизнь, пожалуй, самого влиятельного нашего дипломата на Востоке.

— И мы просто… примем это? Как неизбежную дань правилам игры? — в голосе Майлока прорвалась горечь.

— Мы — будем смотреть и слушать. Убийство, даже самое искусное, оставляет следы не в официальных протоколах, а в придворном шепоте, в случайных откровениях за рюмкой горячительного. Что до официальной позиции… — Мичтон тяжко вздохнул, — мы выразим скорбь нации. Поднимем бокалы за «непоколебимого слугу Короны». И будем смотреть в глаза канцлеру Нессельроде на следующем приёме в Зимнем, пытаясь разглядеть в его учтивой, соболезнующей улыбке хоть тень истины.

— И вы думаете, разглядите? — скептически покачал головой Майлок.

Мичтон отвернулся к окну. За стеклом сгущались питерские сумерки.

— Я разгляжу то, что уже знаю. Эпоха Стратфорда завершилась. И завершилась она не естественным путём. Её прервали. Это — новый язык большой политики, Майлок. Куда более тёмный и циничный, чем прежде. И всем нам придётся его выучить. — Он обернулся, и его взгляд был холоден. — Да, не смотрите на меня так. На политической арене появилась сила, которая не считается ни с каким авторитетом и не останавливается ни перед чем. Боюсь, отныне нам всем придётся работать с постоянной оглядкой. Я более чем склонен считать Россию самой заинтересованной стороной в этом деле. Стратфорд недооценил решимость своих противников и поплатился за это. А Хаммонд… — Мичтон снова взял в руки письмо, — Хаммонд в постскриптуме сообщает, что бесследно исчез ещё один человек. Майор Стоун, один из ключевых помощников Стратфорда по серым делам. Видишь ли, Майлок, убирают не только символы. Убирают и свидетелей.

В кабинете воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Сумерки за окном сгустились окончательно, словно впитав в себя мрачную уверенность, прозвучавшую в словах посла.

Мне оставалось встретиться с Зоей на которую у меня построились далеко идущие планы как последовал срочный вызок к Бенкендорфу.

Кабинет был погружён в полумрак, и лишь свечи на массивном столе отчасти рассеивали его. Граф Бенкендорф стоял спиной к двери, глядя на портрет императора. Он не обернулся, когда доложили о прибытии графа Иванова-Васильева.

Бенкендорф начал разговор, опередив моё приветствие, не меняя позы:

— Это не официальный визит, граф. Присаживайтесь. У нас будет разговор.

Я осторожно занял кресло напротив стола, ощущая холодную тяжесть его тона.

— Александр Христофорович, я всегда к вашим услугам. Хотя ваш тон… не может не тревожить.

Он медленно повернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, было подобно гранитной маске, но в глазах горел холодный, испепеляющий огонь.

— В Константинополе умер английский посол. Стратфорд. Не умер. Его убили. Вы знаете об этом больше, чем кто-либо в этом городе. Кроме, возможно, меня. Я не спрашиваю, знаете ли вы. Я требую признания: это ваших рук дело?

В кабинете повисла густая, давящая тишина.

Я выдержал паузу, позволяя напряжению достичь предела, прежде чем ответить с лёгким, почти оскорбительным недоумением:

— Александр Христофорович, какие дикие подозрения! Стратфорд был нашим политическим противником, бесспорно. Дипломатом старой школы. Его кончина… печальная утрата для британской короны.

— Не играйте со мной в светские беседы, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я не Нессельроде из Коллегии иностранных дел, которого можно заговорить витиеватыми фразами. Я — тот, кто видит нити. И одна из них, тонкая и ядовитая, ведёт прямиком к вам.

Я сохранял ледяное спокойствие.

— Слухи. Интриги враждебных нам кругов. Британцы сами могли переусердствовать — у них в посольстве свои игроки. Или турки, которых он десятилетиями унижал. Признаться вам не в чем, Александр Христофорович. Разве что в собственных догадках, которые, увы, не имеют под собой фактов.

— Факты⁈ — Бенкендорф с силой ударил ладонью по столу, и свечи заколебались. — Вы понимаете, на какой край ступили? Это — большая игра империй! Убийство посла великой державы — это не ловкая интрига, это — пожар. Пожар, который мы не готовы тушить! Вы поставили под удар все наши достижения, всю тонкую работу в Порте! Вы дали англичанам моральное превосходство и повод для ярости, которую они направят теперь на всех нас!

В этот момент моё хладнокровие треснуло. В голосе прозвучала жёсткость, которую я уже не сдерживал.

— Он мешал. Мешал конкретно и ежедневно. Его «тонкая работа» заключалась в том, чтобы выставить Россию исчадием ада у самых ворот Босфора. Все наши дипломатические успехи он сводил на нет одной приватной беседой с султаном. Вы говорите о пожаре? Он сам был пламенем, который жёг наши интересы. Теперь этот огонь потушен. И я не считаю его смерть трагедией для нас.

Бенкендорф приблизился, и его тень накрыла меня.

— Вы ослепли от амбиций. Вы убрали фигуру, но не учли, что на её место встанет другая, возможно, ещё более жёсткая и уж точно — вдвойне осторожная. Вы думаете, англичане слепы? Они знают. Они не объявят это знание миру, но будут действовать, исходя из него. Их месть будет тихой, изощрённой и неизбежной. И падёт она не только на вас. Вы втянули в свою авантюру императора.

Теперь я позволил себе открытую дерзость. Я откинулся в кресле, встретив его взгляд в упор.

— Мои действия всегда были направлены на благо России. Если случилось так, что наши интересы совпали со… стечением обстоятельств в Константинополе — что ж, такова воля провидения. А где были вы, Александр Христофорович, когда англичане готовили покушение на особу государя? Где ваше праведное возмущение? Где ваш жёсткий ответ? Нет его. Мы молчим и жуём сопли, потому что «нет прямых доказательств», «нельзя нарушать международные правила». Англичане же плюют на все правила, если что-то мешает их интересам. Они устраняют. Любыми способами.

Я сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание Бенкендорфа.

— В таком случае, и мне наплевать на то, что они думают. Пусть докажут, что это моих рук дело. Не могут? На нет и суда нет. А если они посмеют попробовать что-то против меня — поверьте, я сумею ответить достойно. С такими оппонентами играют по их правилам. Если у кого-то не хватает духа в такие игры играть — не стоит и начинать. Более мне сказать нечего. Повторюсь: голословные обвинения от англичан не последуют. Огульно обвинить — и мы можем кого угодно и в чём угодно.

Я замолчал, не отводя взгляда от Бенкендорфа. Он явно не ожидал такой отповеди. В его глазах промелькнуло нечто — не гнев, скорее, переоценка. Я не стал наводить тень на плетень. Моя позиция была ясна: не я, хоть тресни. Имеешь доказательства — предъявляй. Нет? Тогда говорить не о чем.

Суть всего разговора свелась именно к этому.

Бенкендорф задумался, и тягостная пауза затянулась.

— Пётр Алексеевич, — наконец устало произнёс он, — дайте мне честный ответ. Вы дествительно непричасны к убийству Стратфорда?

— Да. Лично я непричастен. Будь это в моей воле, я бы предпочёл публичную виселицу — в назидание другим. У англичан нет доказательств, а значит, нет и повода ломиться к его величеству. Вы можете отрицать нашу причастность с чистым сердцем. Разве что соболезнования придётся выказать: человек всё-таки не чужой был… Даже приходил когда-то сокрушаться, что я уцелел во время резни в посольстве.

— Граф, хватит ваших язвительных шуток, — с неодобрением сказал Бенкендорф.

Глава 22

Оставалось последнее важное дело, и следовало быстрее выезжать в Юрьевское. Новости о гибели Стратфорда вот-вот долетят до императора, и Николай Павлович неизбежно начнёт задавать вопросы. Вопросы, которые коснутся и меня.

В своей квартире на Галерной меня встретила Зоя.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Я уж начала думать, что вы про меня забыли, — в её голосе не было упрёка, только лёгкая тревога, тут же сменившаяся волной искренней, почти детской радости, когда она меня увидела.

— Здравствуй, Зоя. Не забыл. Просто был очень занят. Где Артур?

— Артур, — она слегка пожала плечами, — пристроился у какой-то вдовы-генеральши. Появляется редко. Так что я одна.

— Тем лучше. Времени, как всегда, мало. Садись. Мне нужно поручить тебе дело. Очень важное.

Я достал тетрадь с моими записями.

— В ближайшее время в городе откроется новая лечебница. Элитная. Исключительно для дам высшего света. Курсы омоложения, водные процедуры и другие модные штучки — с трёхнедельным проживанием в лечебнице. Вот детали. Изучи их досконально. Если появятся собственные мысли — запиши. Дело чрезвычайно перспективное и прибыльное. Сейчас как раз подыскивают подходящую усадьбу.

Зоя внимательно смотрела на меня, ловя каждое слово.

— Твой интерес — пять процентов от чистой прибыли. Но прибыль — не главное. Главное — клиентки. Там будут проходить курсы жёны и дочери самых влиятельных людей в империи. Твоя задача — под благовидным предлогом оставаться с выбранной дамой наедине во время процедур и, по возможности, мягко вводить её в состояние транса. Собирать все сведения: разговоры, жалобы, сплетни, семейные тайны. Ты понимаешь, о чём я? Никто и никогда не должен заподозрить, что ты с ними… работаешь.

— Так вся эта лечебница… только для сбора слухов и сплетен? — спросила она тихо, её глаза расширились от осознания масштаба замысла.

— Именно так. Иногда сплетня ценнее донесения агента. Запомни это. Не торопись, не пытайся охватить всех сразу. Действуй аккуратно, отрабатывай методику, набирайся практики. Это станет для тебя не только службой, но и солидным, пожизненным источником дохода. В записях я изложил основные принципы: как входить в доверие, какие темы затрагивать, каких правил неукоснительно придерживаться.

— Я всё поняла, Пётр Алексеевич, — кивнула она, уже с деловым интересом перелистывая страницы. — А когда приступать?

— Я тебе сообщу. А пока — изучай. Завтра я уезжаю в подмосковное имение. Под домашний арест.

— Как арест? — она вздрогнула, и в её глазах мелькнул испуг.

— Не волнуйся. Так надо. Просто изучай материалы. Все вопросы и предложения — записывай подробно. Позже обсудим. Разумеется, другие поручения тоже никто не отменял. Деньги на жизнь есть?

— Есть, — она уверенно кивнула. — Вы же дали премию после последнего дела. Всё положила в банк, чтобы Артур не знал.

— Молодец. Паша! — Я взял пачку кредитных билетов и положил её на стол перед Зоей. — Это — ещё одна премия. Зоя, — я посмотрел ей прямо в глаза, — я рассчитываю на тебя. Не подведи.

— Не подведу, Пётр Алексеевич. Будьте уверены.

— И аккуратней с записями, это секретная информация.

Я кивнул и, не тратя больше ни секунды, вышел.

Аслан сидел за кучера, Паша рядом.

Тронулись. Я откинулся на спинку сиденья, и в голове невольно возникла мысль: не хватает Саввы и Эркена. Привык я к этой проверенной четвёрке. Их молчаливое присутствие, их реакция — это была не просто охрана, а часть моего личного пространства, дававшее то самое глубинное чувство безопасности, которое даже не замечаешь, пока оно есть. Теперь, когда его не стало, спина невольно ощущала холодок. Наступали времена, когда вопросам собственной безопасности следовало уделять большее внимание.

Наконец я узнал великую тайну. Кому покупал подарок Аслан. Наш суровый сын гор был взят тихим приступом помощницей нашей кухарки Груней. Скромная, незаметная девушка.

— Наша кухарка привезла её из деревни к себе в помощницы. Родня дальняя. Их в семье чуть ли не семь детей. — Рассказывал мне Паша.

— Девка ладная, работящая и скромная. Мы когда приехали, она как увидит Аслана, так и шарахалась от него. Аслан однажды вечером проходил через хозяйственные помещения, а там конюх Григорий зажал Груню и тискает в своё удовольствие. Конюх при прежней домоправительнице был, петух гамбурхский. Ну Аслан ему и вдарил между ребер, да и ещё добавил так, что Гриня скрючился. Аслан говорит ему: «Девка не твой, нэльзя трогать. Если снова трогать будешь, рука ломать буду». И пошёл дальше. Гриню Анфиса прогнала. С той поры Груня как мы на кормёжку придем, так она Аслану кусок получше положит, то булкой какой угостит. А с недавней поры, как Аслан свободен, сядут у кухни и молчат. Груня делами занимается, а Аслан молча смотрит на неё.

— Паша, а ты откуда такие подробности знаешь?

— Так я с Асланом в тот вечер шёл. Вот с тех пор и гляжу на их канитель. Аслан наш, хитёр. Два платка Груне подарил, а один кухарке нашей. Теперича и ест вкуснее и ему всегда рады на кухне. — Усмехнулся Паша.

— Дествительно умный ход, — рассмеялся я.

Наш приезд в Юрьевское стал для матери радостной неожиданностью. Её восторг при виде внука невозможно описать словами. Удивительно, но, несмотря на всю её строгость, Дмитрий не отходил от бабушки ни на шаг и, кажется, совсем не обижался на её требовательность. Катя и Ада, наконец, смогли расслабиться и наслаждаться тихой жизнью в поместье.

Усадьба, которой заправлял управляющий Никита, содержалась в образцовом порядке. Он ввёл множество полезных новшеств, а продажа племенного скота прославила наше хозяйство на всю округу. Тихий опрос среди крестьян только подтвердил его высокий авторитет.

Однако хорошее не бывает вечным. Вскоре возникла серьёзная проблема. Увидев, как зажиточно живут наши крестьяне, к нам потянулись мужики из соседних имений — с поклонами и просьбами принять их на жительство. Беда была в том, что просились в основном те, кто сумел выкупиться на волю у своих помещиков — то есть самые сметливые и предприимчивые. Это, естественно, вызывало глухое неудовольствие соседей. Прямо высказывать протесты, зная, кто стоит за поместьем, они не решались, но ропот нарастал. Зависть к достатку и сытной жизни моих людей отравляла жизнь моим соседям. Так уж устроен человек. Чужое всегда лучше, но никто не задумывается: почему?

Наконец-то я смог отбросить все служебные дела и всецело предаться своему волшебному миру. Поездка в Москву — повидать сестру, отвезти на обжиг пять готовых кукол — лишь разожгла во мне творческий жар. По возвращении в имение я наглухо заперся в кабинете, запретив всем и каждому меня беспокоить.

Часы пролетали незаметно в полном сосредоточении. И лишь закончив работу, я отстранённо взглянул на результат и поразился: лица кукол говорили сами за себя. Две первые смотрели серьёзно и строго, а три последние казались озарёнными мечтой и тихой радостью. Без сомнения, в них отразилось моё собственное, меняющееся от напряжения к умиротворению, состояние души.

Любопытство Катерины, тщетно пытавшейся понять причину затворничества, разбивалось о мою стойкость. Я, ссылаясь на секретные документы, охранял свой покой. Тайник с золотом был в порядке — метки не тронуты. Получилось вдумчиво ознакомиться с почтой, изучил доклады, написал письма и стал строить планы, уже чувствуя прилив новых сил.

В подробном докладе Ивана Карловича фон Михена, как в двойном портрете, читаются две натуры. Русское воспитание — лишь тонкий лак, под которым отчётливо проступает врождённая немецкая педантичность, системность мысли и действий. Назначение в Первую экспедицию, поначалу во многом фиктивное, стало для него идеальной средой. Он не просто прижился — он отличился, проявив хладнокровие при задержании революционеров из группы «Свобода и революция». Это привлекло внимание строгого полковника Гессена, который с тех пор не давал агенту покоя, поручая сложные дела.

Его отношения с прусской разведкой наладились. Помощник посла фон Кляйн, человек дела, вернул украденные у фон Михена девять тысяч талеров — жест, который перевёл их контакты из плоскости вынужденного сотрудничества в плоскость взаимовыгодных, почти дружеских. Пруссаки, не доставляя лишних хлопот, жаждали только быть в курсе происходящего внутри Третьего отделения. И фон Михен стал для них этим источником, исправно поставляя отчёты, пересказы, намёки. Нет сомнений, что фон Кляйн, отрапортовав в Берлин о столь ценном приобретении, был щедро обласкан начальством. Сделал такой вывод Иван, обратив внимание на довольное лицо Кляйна и его хорошее настроение. Работа Ивана оплачивалась прилично, учитывая природную скупость немцев.

Прочитал докладную записку Струева. По его наблюдениям, проведённая в Париже акция произвела впечатление на всех — как на тех, на кого была рассчитана, так и на посторонних наблюдателей. Господа революционеры, либералы и прочие недовольные притихли и затаились, стараясь более не высказывать свои программы и мечтания столь демонстративно и громко.

Струеву удалось внедриться в кружок диссидентов Леонида Певцова, примкнув к ним в качестве умеренного социалиста. Основным лозунгом этой группы была мирная передача власти императором народному собранию. Он довольно грамотно определил основные течения и группировки среди русской эмиграции и даже сумел установить контакты с немецкими революционерами.

В своём донесении он также высказал мнение о готовящемся восстании в Германии и во Франции. Струев заверяет, что подготовка идёт самым активным образом, и в том, что оно состоится, у него нет никаких сомнений.

Между прочим, промелькнула у Струева информация, что на собрании он свел знакомство с неким Карлом Марксом. Немецкий эмигрант. Его авторитет и популярность растёт среди определённых революционных кругов. Работает над чем-то фундаментальным, зачитывал товарищам отрывки…

Вот и Маркс нарисовался. Что же делать с таким… перспективным господином? Красивые теории — опасная штука.

Нужно было обдумать и решить этот вопрос не откладывая.

Делиться информацией о готовящемся восстании в Германии и во Франции не имело смысла. Если они не в курсе, так это их проблема. Ослабление и беспорядки в наших интересах. Насколько я помнил их успешно подавили и в Германии и во Франции. Углубляться в эту тему нет необходимости. Следовало хорошо проработать вопрос с поставками хлопка в Россию и организации элитного лечебного пансионата.

Последними были доклады Андрея связанные с пластунской бригадой и отчеты Егора Лукича. Дела мои пребывали в отличном состоянии. Доходы с наших совместных предприятий неуклонно росли, не гигантскими шагами, мелкими шагами, но каждый день. Приблизительно прикинув все свои активы, я был приятно удивлён. Выходила сумма больше полумиллиона рублей. Это не считая золотого запаса и драгоценных камней. В голове мелькнула шальная мысли: — А может бросить службу и стать предпринимателем? Жить поживать и добра наживать. Свежо преданье старины. — Грустно вздохнул я. — Никуда мне не деться с подводной лодки.

Глава 23

Лондон. Кабинет министра иностранных дел.

Джордж Гамильтон-Гордон, граф Абердин, сидел мрачнее тучи и не пытался скрыть свое недовольство. Прошло больше трёх месяцев со дня гибели посла Стратфорда, а каких-то определённых выводов и причин его смерти не было. Сидевший перед ним Кейси Баркли, один из его заместителей назначенных курировать это дело сидел в напряжённом ожидании.

— Я ознакомился с вашим докладом, Кейси. Ваш доклад ни о чём. Общие фразы и слова, обтекаемы выражения. — Тональность голоса Гамильтона повысилась. — Её Величество собственноручно надиктовала лорду Солсбери, а тот, как и полагается, переправил её «высочайшее недоумение» мне. Королева требует ответа. Всего один вопрос: «Почему убийцы сэра Чарльза Стратфорда всё ещё гуляют на свободе, плюя на британский флаг?» Примерно так. Я перефразирую, но суть передал верно. Расследование топчется на месте уже три месяца! Три месяца! Нашего посла, легенду Дипломатической службы, человека, который был советником султанов, отравили в спальне его же резиденции. И что мы имеем? Кучу противоречивых показаний от османских чиновников, которые явно что-то скрывают, и благосклонные обещания султана Абдул-Меджида «сделать всё возможное»!

Гамильтон перевёл дыхание и продолжил спокойнее. — Франция, Австрия, Россия с усмешкой наблюдают за нашей беспомощностью! Королева называет это «непростительной слабостью». Слабостью! Её Величество знала Стратфорда лично. Она требует головы на пиках, образно говоря, а мы подносим ей лишь бюрократические отписки. «Подозреваем», «намеки», «возможно»! Этого недостаточно! Газеты уже вовсю трубят о «позоре Форин-офиса». Палата общин на следующей неделе потребует моего выступления. И что я им скажу? Что мы «работаем над установлением контактов»? Мне нужен результат. Имя. Хотя бы одно конкретное имя!

— Я… отдал распоряжение удвоить усилия. Наш резидент в Константинополе предлагает сделать неофициальный запрос через… менее щепетильные каналы. Заплатить. — тихо сказал Баркли.

— Тайная дипломатия шиллингами и угрозами. Хорошо. Делайте. Используйте любой канал. Фонд секретной службы в вашем распоряжении. Я даю вам две недели, Кейси. Две недели, чтобы представить мне внятный отчёт, который я смогу, не краснея, положить перед Королевой.

— Две недели, сэр? Но… — Смутился Баркли.

— Или следующий рапорт в Осборн-хаус я буду писать, рекомендуя вашу отставку ввиду «неудовлетворительного исполнения обязанностей». А за ней, весьма вероятно, последует и моя. Убийство Стратфорда — это не просто преступление. Это вызов всей Британской империи. И если мы на него не ответим, нас растопчут. Вы поняли? — ледяным тоном произнёс Гамильтон.

— Вполне, сэр. Две недели. Будет имя. — заверил Баркли.

— Удачи, Кейси. Ради нас всех. Теперь оставьте меня. Мне нужно составить черновик ответа Её Величеству… и я не знаю, что в нём написать.

Баркли поклонился и тихо вышел. Гамильтон остался стоять у окна мрачно размышляя. Его попытка взвалить это дело на Оливера Эмерстона провалилась. Эмерсон битый политик. Он сразу понял бесперспективность этого дела и под благовидным предлогом уклонился от этого дела. Но зная о его возможностях Гамильтон решил поговорить с ним и просить помощи у него. Эмерстон должен понимать, что провал Гамильтона отразиться на положении самого Эмерстона.

Лондон. Кабинет министра иностранных дел. Поздний вечер этого же дня.

Камин уже не горел, и кабинет освещала лишь двумя свечами на огромном столе, отбрасывая длинные, неуверенные тени. Лорд Джордж Гамельтон ждал, глядя в окно на темные очертания Уайтхолла. Дверь открылась без стука.

— Вы просили меня зайти, граф Абердин? — Оливер Эмерстон стоял на пороге, его осанка была безупречно учтивой, но в глазах читался холодный интерес. Человек из другой партии, другой философии, которого Гамильтон терпел в должности лишь из-за своего незаурядного ума и связей.

— Войдите, Оливер. И закройте дверь, — голос Абердина звучал устало, без привычной министерской властности. — Прошу, садитесь. Не как подчиненный. Как… джентльмен, чье мнение и возможности я, возможно, недооценивал.

Эмерстон плавно занял кресло, сохраняя осторожную дистанцию.

— Прямота? От вас? Должно быть, дела и вправду отчаянные.

— Они катастрофические, — отрезал Гамильтон, оборачиваясь к нему. Его лицо в полумраке казалось изможденным. — Дело Стратфорда. Оно нас всех погубит. И Форин-офис, и правительство. А главное — оно губит репутацию страны, которой мы оба, как бы ни спорили, служим.

— Погубит тех, кто допустил эту неразбериху, — мягко поправил Эмерстон. — Ваша политика умиротворения и бесконечных уступок Порте привела к тому, что нас там перестали бояться. Стратфорд это понимал. Его убили как надоедливую собаку, уверенные в нашей… беззубости.

Гамильтон стиснул челюсть, приняв этот удар. Спорить сейчас было бессмысленно.

— Возможно, ты прав. И сейчас это неважно. Важно то, что расследование, которое ведут мои люди, упирается в стену молчания и лжи. Османы нас водят за нос. Наши «союзники» — французы, австрийцы, русские — лишь ждут, чтобы подобрать обломки нашего влияния. Королева требует крови. Парламент — голов.

— И вы пришли за головой к оппозиции? Иронично, — Эмерстон усмехнулся.

— Я пришел за результатом, — страстно прошептал Абердин, наклоняясь через стол. — Официальные каналы парализованы. Дипломатический протокол стал намордником. Мне нужно то, чего нет в досье. Мне нужны твои… неофициальные каналы.

Эмерстон приподнял бровь.

— У вас и своих осведомителей хватает.

— Мои осведомители смотрят на мир из окон посольств и министерств! — Гамильтон ударил кулаком по столу. — Тебе же платят левантийские банкиры, которым мы перекрыли кислород прошлой весной. Твои люди вербуют агентов в кофейнях Константинополя и в портах Смирны. Ты имеешь дело с теми, кого мы с презрением называем «авантюристами» — с торговцами оружием, капитанами контрабандистов, разжалованными янычарами. Они видят грязь, которая прилипает к подошвам. Я прошу тебя, Оливер… поделись этой грязью.

Наступила тишина. Эмерстон медленно вынул портсигар, предлагая сигару министру, тот отказал кивком.

— Предположим, у меня есть какие-то тени информации, — сказал Эмерстон наконец, выпустив струйку дыма. — Почему я должен делиться? Чтобы помочь вам удержаться в кресле, с которого вы проводите политику, губящую империю?

— Чтобы спасти лицо этой империи сейчас, — жестко ответил Гамильтон. — Потому что если этот скандал взорвется, он сметет не только меня. Он сметет доверие к дипломатической службе как институту. На его руинах придется строить что-то новое. И я даю тебе слово — если твоя информация приведет нас к убийцам, твой голос в выработке новой восточной политики будет решающим. Ты получишь свой комитет. Своих людей. Фактическое руководство всем «восточным вопросом». Но сначала… сначала дай мне имя. Дай мне рычаг.

Эмерстон задумчиво смотрел на тлеющий кончик сигары. В его глазах шла борьба между неприязнью к человеку напротив и холодным расчетом государственника.

— Форин-офис ищет заговор сверху. От султана, великого визиря, русского или французского резидента, — произнес он наконец, тихо. — Это слишком… благородно для того, что произошло. Мой источник в константинопольской таможне говорит о другом. О грузе опиума, который был конфискован по личному распоряжению Стратфорда за месяц до его смерти. Грузе, принадлежавшем не кому-нибудь, а племяннику казнадара султанских гаремов — человеку, чье состояние построено на тихом ввозе этого дурмана. Стратфорд перешел дорогу не политике, Оливер. Он перешел дорогу бизнесу. Очень грязному, очень прибыльному бизнесу, который опутал двор, как лиана.

Гамильтон замер, его ум работал, перестраивая картину.

— Ты предлагаешь искать не патриота заговорщика, а обозленного торгаша? Убийство не имеет политическую подоплёку. — Задумчиво произнёс Гамильтон.

— Я предлагаю искать того, чей карман оказался пустым из-за дипломатического принципа нашего посла, — поправил Эмерстон. — У меня есть имя капитана корабля, который вез тот груз. Он сейчас в Лондоне, боится, что его ликвидируют как ненужного свидетеля. Он — ваша ниточка.

Гамельтон глубоко вздохнул. В его взгляде боролись отвращение к предложенным методам и облегчение от появления хоть какого-то просвета.

— Корабль опиума, это огромные деньги. — Добавил Эмерстон.

— Передай его моим людям. И… координаторам из твоего круга. Пусть работают вместе. На этот раз.

— На этот раз, — кивнул Эмерстон, гася сигару. — Но запомните, граф: я делаю это не для вас. И даже не для короны. Я делаю это для Англии, которая не должна быть посмешищем для всего света. После того как мы найдем убийц… мы вернемся к нашим разногласиям.

— Это неизбежно, — Гамильтон встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Но до той поры… благодарю вас, Оливер.

Эмерстон молча поклонился и вышел, оставив министра одного в темнеющем кабинете, где теперь была не просто проблема, а конкретное, отвратительное имя, за которое можно было ухватиться. Союз был заключен. Хрупкий и временный.

Гамильтон продолжал раздумывать над версией Эмерстона, мысленно примеряя ее к известным фактам. Выходило, что Стратфорд пал жертвой не тонкой политической интриги, а грубой и банальной корысти. Конфискованный груз опиума, обозлённый владелец, наёмный убийца… Это было до неприличия просто. «Неужели всё так прозаично? — пронеслось в его голове с чувством, в котором облегчение боролось с горьким разочарованием. — Легенду дипломатии, человека, менявшего карту Востока, устранили из-за денег, как какого-то назойливого таможенника?»

Он закрыл глаза, и напряжение последних месяцев, что сковало его плечи словно панцирь, начало медленно отступать, уступая место странной опустошённости. Головоломка, казавшаяся неразрешимой, сложилась в отвратительную, но чёткую картинку. Не было здесь руки Петербурга, тайных козней Парижа или мятежа в султанском гареме. Была лишь грязная, всесильная арифметика наживы. И от этой простоты становилось почти не по себе.

Гамильтон облегчённо откинулся на спинку кресла, позволив себе впервые за долгие недели ощутить не призрачную надежду, а конкретный план. Оставалось допросить капитана, выжать из него показания, выстроить железную цепочку доказательств. И затем — самое важное — преподнести эту неприглядную истину Её Величеству и Парламенту так, чтобы это выглядело не как поражение разведки, а как триумф британского правосудия, настигшего преступника на краю света.

Он взял со стола перо, но замер. Мысль, холодная и отточенная, пронзила минутное успокоение: «А если эта простота — всего лишь первый, намеренно подсунутый слой? Если за торговцем опиумом стоит чья-то более значительная тень, которая с радостью позволит нам ухватиться за этого мелкого воришку, лишь бы самим остаться в тени?»

Облегчение не исчезло, но в нём теперь проступило чувство грани дозволенного. Путь вперёд был ясен, но идти по нему следовало с предельной осторожностью. Даже найденный ответ мог оказаться новой ловушкой.

Экипаж Эмерстона мягко катил по мостовой, а сам он, откинувшись на сиденье, смотрел в темное окно, на губах была заметна довольная, тонкая усмешка. Чувство было сладким и глубоким. Он не просто подал Гамильтону ниточку — он ненавязчиво продемонстрировал всю пропасть между их методами. Министр с его дипломатическими депешами и официальными запросами три месяца бился как рыба об лёд, в то время как люди Эмерстона — его люди — уже держали в руках ключ.

Мысль его вернулась к подполковнику Флетчеру. Письмо от него, прибывшее на прошлой неделе, было шедевром аналитической ясности. Человек, отдавший одиннадцать лет службе в лабиринтах Блистательной Порты, знал её не по парадным залам султанского дворца, а по дымным кофейням, портовым притонам и тёмным дворикам, где решались настоящие дела. Его сеть осведомителей пронизывала все слои османского общества — от нищих дервишей до приближённых визирей. Известие о его тяжёлой контузии и рапорт об отставке были болезненным ударом. Но даже полубольной, вынужденно возвращённый к активной службе, Флетчер с первого взгляда разобрался в клубке, над которым бились лучшие умы Форин-офиса.

Его версия не была набором догадок. Это был хладнокровный, логически безупречный разбор мотивов и возможностей. Он не утверждал — он предполагал, выстраивая цепь причин и следствий с такой убедительностью, что любая политическая версия — происки русских, козни французов, дворцовый заговор — на её фоне казалась наивной выдумкой. Именно это и было ценно. Флетчер предлагал не сенсацию, а правдоподобную, почти христоматийную истину: великий посол пал не от руки таинственного врага империи, а от подлого яда наёмника, нанятого торгашом который понёс огромные убытки.

И теперь этот козырь был в руках Эмерстона. Гамильтон, со всем его титулом и положением, стал его должником. В мире высокой политики, где фасады важнее фундамента, подобные долги имели свойство превращаться в весьма конкретную валюту влияния. Настоящие джентльмены, разумеется, долги возвращают. А настоящие политики — умело напоминают о них в самый подходящий момент. Усмешка на лице Эмерстона стала ещё выразительнее. Карета мягко свернула на его улицу, увозя его не просто домой, а к новым, теперь уже несомненно перспективным, горизонтам.

Глава 24

Английский посол в Петербурге, сэр Говард Мичтон, сидел у камина, смакуя глинтвейн. Наконец-то Форин-офис услышал его тревожные сигналы. Лишь после третьего, самого отчаянного, донесения пришел приказ: отозвать Майлока Эмерстона в Лондон. Говард, прекрасно осведомленный, чей это сын, изо всех сил старался отвадить молодого дипломата от княгини Оболенской — этой истинной варварской ведьмы, пленявшей умы и губившей карьеры. Все усилия оказались тщетны. Майлок словно лишился рассудка. Забросив все дела, он жил лишь в ожидании встречи со своим божеством. Узнав об отзыве, впал в настоящее отчаяние. Вернувшись от княгини, заперся в комнате, не показываясь на службе. Все его грандиозные планы, с таким жаром поведанные Говарду, рассыпались в прах, и прах этот развеялся в ледяном питерском ветре.

Не в силах вынести муку предстоящего расставания, Майлок вновь поехал к княгине.

Констанция Оболенская стояла у окна, за которым кружилась бесконечная снежная пыль. Она не смотрела на Майлока Эмерстона, который, преодолев врожденную сдержанность, говорил быстро, страстно, почти отчаянно.

— Констанция, я исчерпал весь запас дипломатических уловок и светских эвфемизмов. Осталась лишь голая, неприкрытая правда: я люблю вас. Без вас мое возвращение в Англию будет не отъездом, а медленной смертью души. Вы — единственное, что имеет для меня значение в этой стране, в этой жизни. Поедемте со мной. Станьте моей женой.

Констанция тихо вздохнула и медленно повернулась к нему. Ее лицо было спокойно, как поверхность зимнего озера.

— Ваша правда, Майлок, похожа на яркий луч южного солнца. Он ослепляет, он греет, но он чужой для этой земли. Под ним ничего не вырастет.

Майлок порывисто сделал шаг вперед.

— Так дайте мне шанс стать своим! Дайте мне время. Научите меня любить ваше солнце — зимнее, скупое на тепло, но такое дорогое для вас.

— В том-то и дело, что времени у нас нет, — печально улыбнулась Констанция. — Ваша миссия завершена. Вы уедете. А моя жизнь… она здесь. Она вморожена в этот мороз, в эти белые ночи и в эту снежную пыль за окном, которую вы так не любите.

— Значит, это отказ? Окончательный? — голос Майлока дрогнул и стал едва слышен. — Вы просто отпускаете меня, как будто этот год, самый счастливый в моей жизни, ничего не значил?

— Нет, — тихо, но твердо сказала Констанция. — Именно потому, что он что-то значил, мой ответ — «не сегодня».

Майлок замер, ловя каждое слово, каждый оттенок в ее голосе.

— «Не сегодня»… Это значит, есть надежда на «завтра»?

— Вы говорите о чувстве, которое перевернуло ваш мир. Но жизнь — не чистый лист, на котором можно начать новую главу. Это старый, тяжелый фолиант, где новые строки должны вписываться в уже написанное. Моя история вписана здесь. Вы же предлагаете вырвать страницы. Я не могу. Не сейчас.

Майлок, будто ухватившись за соломинку, с трудом выговорил:

— «Не сейчас»… Но это же не «никогда»? Есть шанс?

Констанция вновь отвела взгляд к метели за окном.

— Я не гадалка. Ваше чувство, каким бы пылким оно ни было, родилось в бальной круговерти. Переживет ли оно разлуку и время? Выдержит ли оно груз моей реальности, если вам однажды придется его нести? Я не верю в скорые решения, Майлок. Я верю в то, что проверено. В прочность. И я не хочу быть женой помощника посла.

— Испытайте меня! — воскликнул Майлок, в глазах его вспыхнул огонь. — Что я должен сделать? Что доказать?

— Доказать вы должны не мне, а себе, — покачала головой Констанция. — Вернетесь в Лондон. Займетесь своей жизнью, карьерой. Оглядитесь вокруг. И если через год, через два этот луч вашей правды не рассеется в лондонском тумане, если вы все еще будете помнить… тогда напишите мне. Одно письмо. Одно честное письмо о том, что вы увидели и поняли за это время.

— И вы ответите? — с мучительной надеждой выдохнул он.

— Я прочту, — сделала она паузу, обдумывая слова. — И, возможно, тогда мой ответ будет иным. Возможно, к тому времени я пойму, смогу ли я дышать воздухом вашего города и пить чай с молоком, — она слегка сморщила носик. — Это не обещание, Майлок. Это… гипотетическая возможность. Призрачный шанс.

Майлок выпрямился. Отчаяние в его глазах сменилось решимостью.

— Это больше, чем я смел надеяться минуту назад. Гипотетическая возможность — это уже математика. А в математике есть переменные, которые можно вычислить. Я займусь этими вычислениями. Я напишу. И буду писать, пока во мне есть хоть искра надежды.

— Не клянитесь. Просто… живите. И дайте жить мне. А там… увидим. А теперь — прощайте. И счастливого пути, Майлок.

— Это не «прощайте», — твердо сказал он, делая прощальный поклон. — Это «до свидания». До письма, Констанция.

Дверь тихо закрылась за ним.

Констанция долго смотрела на массивные дубовые панели, будто ожидая, что они снова откроются. Затем медленно подошла к окну. Метель не утихала, завешивая мир белой пеленой. Но в ее задумчивом взгляде была уже не только грусть. Было сложное сплетение облегчения, тревоги и того самого призрачного шанса, который она только что подарила в бушующую ночь этому настойчивому англичанину. Она спросила у своего сердца, любит ли его. И сердце, улыбаясь какой-то своей, глубоко спрятанной тайне, ответило: «Нет».

Дверь приоткрылась бесшумно, и в гостиную, шурша крахмальной юбкой, скользнула служанка.

— Ваше сиятельство, батюшка ваш изволили прибыть. Спрашивают вас.

Констанция вздрогнула, словно возвращаясь из далёких странствий. Последние отголоски недавнего разговора ещё витали в воздухе, но она решительным движением сгладила складки на платье и поправила прядь волос. Пора вновь быть княгиней Оболенской, а не вольнодумной Костой.

— Здравствуй, дитя моё, — князь Юсупов, пропахший фервральским морозом, широко раскрыл объятия. Обнял тепло, по-отечески. — Соскучился по тебе да по внучатам. Как поживаешь? Не закружили тебя совсем эти балы и твой салон вольномыслящих?

— Я держусь, папа, — улыбнулась Констанция.

— Держишься, держишься… А в городе меж тем только и разговоров, что о салоне княгини Оболенской. И, прости за прямоту, о твоей… связи с тем англичанином, посланником. Фамилию его всё забываю…

— Мейлок Эмерстон, — чётко выговорила Констанция, и в голосе её прозвучала лёгкая досада. — Он только что был здесь. Его отзывают. Предлагал мне руку и сердце.

Князь пристально взглянул на дочь. — И что же ты ответила, Коста?

— Я отказала.

— Странно. Мне сказывали, ты к нему не на шутку расположена.

— Расположена, папа. Но расположение — не повод рушить свою жизнь. Я здесь, а он — там. Всё просто.

Князь одобрительно кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Ты умница. Сама разберёшься. А теперь слушай хорошую новость: государь император даровал Константину прощение! Ему разрешено вернуться, и он уже хорунжий, награждён Анной четвёртой степени! Сотней командует!

Радость, вспыхнувшая в груди Констанции, была столь жгучей, что она не удержалась:

— Он скоро приедет?

— Увы, нет, — князь достал потёртый конверт. — Служба. Но он цел и не опозорил имя — слава Богу.

Констанция схватила письмо. Сначала она искала в строках знакомые шутки, любимые словечки, ту особую теплоту… Но не находила. Вместо них — чёткие, выверенные фразы, как строевой шаг. Легкая тревога шевельнулась под сердцем.

— Папа… Это его почерк, но как будто не он писал.

— Это он, Коста, — голос князя дрогнул. — Нашего мальчика больше нет, есть мужчина. Юношеский максимализм, открытость… Всё это выжигает первый же бой, когда сходишься с врагом грудь в грудь с клинком в руке. Доброту там прячешь глубоко, иначе не выстоять. Наш мальчик стал офицером. И это письмо — тому доказательство.

Князь надолго замолчал, погрузившись в тяжкие думы.

— Скажите, папа… Это правда, что граф Иванов-Васильев впал в немилость? — тихо, почти шёпотом спросила Констанция. — Говорят, государь страшно гневается на него за гибель нашей миссии в Порте. Отстранил от службы и содержит под строгим домашним арестом.

— С каких это пор ты, Коста, стала интересоваться дворцовыми немилостями? — с лёгким удивлением и настороженностью взглянул на неё князь.

— Об этом только и говорят в свете. Шепчутся, что граф позволил себе дерзить императору, бросил на стол государю рапорт об отставке…

— И как же судят об этом в твоём кругу? — спросил князь, и в его голосе прозвучал деловой, изучающий интерес.

— Большинство, разумеется, одобряют волю императора, — с лёгким вызовом ответила Констанция. — Считают, что он дал понять этому выскочке, кто он таков и каково его настоящее место.

Князь пристально смотрел на дочь и лицо его стало суровым.

— Мне кажется, дитя моё, тебе не следует поощрять такие разговоры в своём салоне. Более того, старайся вовсе обходить эти темы стороной. Констанция, такими вещами не шутят, это всегда заканчивается большими неприятностями. Прошу тебя, помни об этом. И пусть пример твоего брата послужит тебе уроком. Одно его неосмотрительное знакомство едва не сломало ему жизнь.

— Я поняла вас, папа, — тихо, но с заметным напряжением ответила Констанция.

— Запомни раз и навсегда, Констанция: графа Иванова-Васильева опалой не возьмёшь. Он — скала. Иметь его другом — благо, нажить врагом — погибель. Поверь мне, я многое повидал, уверен: государь его вернёт. Людей такого ума и такой силы воли в империи — единицы.

Но выслушай главное, — князь понизил голос до шёпота. — Сети Третьего отделения раскинуты повсюду. За милой улыбкой светского юноши может скрываться агент Бенкендорфа. А наш граф — вторая тень после самого шефа жандармов. Его истинная должность — тайна, его власть — призрак. Я боюсь его неизвестности. Коста, ради всего святого, держись от него в стороне. И продолжай хранить свою тайну: кто отец твоих детей — не должно стать известно никому. В этом сейчас твоё спокойствие и их безопасность.

— Папа, неужели всё так серьёзно? Вы не придаёте его фигуре слишком большого значения? — сомнение прозвучало в голосе Констанции.

Князь усмехнулся, но в глазах его не было веселья.

— Значение? Коста, за три месяца в Константинополе он сделал больше, чем все наши дипломаты за предыдущие десять лет. Он вдохнул жизнь там, где мы уже поставили крест. Гибель миссии… Да, трагедия. Но это была ответная вспышка на его триумф. И именно поэтому его опала не укладывается ни в какую логику. Умные головы в Петербурге только разводят руки, пытаясь разгадать эту придворную шараду.

День спустя. Дом графа Васильева.

Князь Юсупов решил нанести визит вежливости графу Васильеву.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович! — приветствовал князь встающего ему навстречу графа.

— Рад видеть вас, князь. Прошу, располагайтесь, — граф указал на кресло у пылающего камина. — Февраль нынче свирепствует. Что вам предложить: вина или покрепче?

— Пожалуй, вина.

Граф, наполнив бокалы, спокойно устроился напротив, всем видом показывая, что готов выслушать. Князь, согрев руками бокал, осушил половину.

— Дмитрий Борисович, мой визит к вам связан с опалой вашего зятя. Поверьте, я помню вашу помощь, оказанную мне в самый тяжёлый момент для моего сына, и считаю своим долгом ответить тем же.

— Монаршая воля всегда неожиданна, — тихо отозвался граф, глядя на пламя. — Пётр со всем семейством уехал в Юрьевское. Дом опустел, и я остаюсь здесь наедине со сквернейшим расположением духа.

— Не говорите так, — мягко возразил Юсупов. — Времена меняются. Порой тучи сгущаются, чтобы пролиться освежающим дождём. Ваш зять… О его деяниях в Порте ходят легенды. Точнее, ходили бы, будь они более известны.

— Легенды, которые привели его под домашний арест, — с горькой усмешкой заметил граф. — Деяния, за которые государь отрешил его от службы. Странная награда за успех.

— Успех, перевернувший игровое поле, всегда выглядит угрозой для тех, кто расставлял фигуры по-старому. Гибель миссии — формальный повод. Причина, уверен, глубже. Его… эффективность испугала многих. В том числе, возможно, и тех, кто ведёт свою собственную игру.

Граф Васильев пристально посмотрел на Юсупова.

— Вы говорите опасные вещи, Борис Николаевич. Зачем?

— Потому что вижу несправедливость. Сила вашего зятя — редкий ресурс для Империи. Выбрасывать его на свалку истории — верх расточительности. Или… очень тонкий ход?

— Какой ход? — с показным равнодушием спросил граф.

— Проверка на прочность. Или создание видимости изгнания, чтобы отвести от него глаза настоящих врагов, пока он готовит следующий шаг. Я не знаю мыслей государя. Но знаю, что ваш зять сейчас — фигура крайне влиятельная, даже в своей опале.

— И что же вы предлагаете? — спросил граф, отставив бокал.

— Я предлагаю содействие. Официально я ничем не могу помочь. Но есть каналы, есть мнения, которые можно осторожно формировать. Письма «по знакомству», разговоры в Английском клубе, нужное слово, сказанное нужному человеку в нужную минуту… Всё это — тихая работа, которая иногда значит больше, чем громкий указ.

— И что требуется взамен? — граф откинулся в кресле. — Никто, даже вы, князь, не делает таких предложений просто из любви к справедливости.

Князь Юсупов наклонился вперёд, его взгляд стал твёрже.

— Требуется ваше и его доверие. Когда эта буря минует — а она минует, — я буду рад считать вашу семью своими искренними друзьями. В наше время настоящие союзы ценятся выше золота. Я предлагаю союз, основанный на взаимном доверии и, надеюсь, в будущем — на уважении. Что скажете, Дмитрий Борисович?

Граф молчал, его пальцы медленно выстукивали ритм по ручке кресла. Наконец, в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки.

— Благодарю вас за предложение, Борис Николаевич. И позвольте прояснить один момент: Пётр Алексеевич уезжал в Юрьевское в превосходном расположении духа. — Он сделал многозначительную паузу. — Вы сделали правильный выбор. За дружбу и уважение!

Граф поднял свой бокал. Они чокнулись. Взгляды их были полны полного понимания и не произнесённых вслух договорённостей.

Глава 25

Анвар Ислямов, молодой купец из киргизов кайсаков, отпрыск богатого рода прибыл в Александрию для налаживания торговли.

Его сопровождали два казака, личная охрана.

— Ну что братцы, давайте думать как дело налаживать, — сказал Анвар.

— Дело не простое, на пустом месте налаживать. Эт мы долго возиться будем. Ежели я правильно понял по весне корабль придёт за грузом?

— Всё верно, Олесь. А у нас ещё конь не валялся. — Вздохнул Анвар. — Нужно ещё пару человек и кого-то из местных купцов в помощники брать. Сами понимаете, чтобы надёжный был.

— Чего мудрить? — хрипловато вступил второй казак Матвей. — Прямо на невольничий рынок. Наши там наверняка есть. Выкупим кого подходящего, и дело богоугодное сделаем. Только… где бабами да ребятнёй торгуют, туда я не пойду. Не выношу того зрелища. Рука сама к кинжалу тянется.

— Мысль здравая, — кивнул Анвар. — Так и поступим. Смотрите в оба — ищем своих, лучше с казачьего порубежья. С ними и договориться легче, и надежнее будут.

Александрийский невольничий рынок не уступал размерами константинопольскому, но пестрел иными лицами. На площадях преобладали чернокожие рабы из глубины Африки, однако были и европейцы: греки, итальянцы, славяне. Анвар с казаками, не задерживаясь, направился к группе мужчин, мрачно сидевших в стороне. Их выгоревшие на солнце волосы и характерные черты лица не оставляли сомнений в происхождении.

— Эй, хозяин! — громко, привычным тоном человека, умеющего добиваться внимания, позвал Анвар. Одежда его была без кричащей роскоши, но тонкого сукна и добротного шелка; взгляд опытного торговца сразу оценил бы его состояние.

— Приветствую вас, уважаемый господин! Чего желаете? — к ним почти подбежал, семеня, худощавый египтянин в пестром, выцветшем халате. По цепкому, пронырливому взгляду было видно — не хозяин, старший приказчик, от которого многое зависит.

— Мне нужны двое рабов, крепких, из русских или славян. И еще один — грамотный, для счетоводства и переговоров. Желательно из местных, знающий порядки и языки.

— О-о-о! Вам сегодня очень везет, уважаемый господин…ээ — приказчик сделал многообещающую паузу, выжидающе склонив голову.

— Анвар.

— Да-да, уважаемый Анвар! Позвольте вам показать настоящее сокровище, — египтянин поманил их за собой к группе рабов и театральным жестом указал на юношу, сидевшего в стороне. Тот сидел, сгорбившись, уставившись в каменные плиты под ногами, словно пытаясь в них раствориться.

— Эй, ты! Поднимись, когда господа смотрят! — резко крикнул приказчик.

Юноша вздрогнул, но поднялся лишь после грубого толчка сторожа. Теперь его недостаток стал очевиден: левое плечо было неестественно опущено, а линия спины искривлена, что заставляло его стоять в напряженной, скособоченной позе.

— Нет, — покачал головой Анвар, — мне не нужен калека. Мне нужен работник, а не урод, который распугает покупателей.

— Ах, не спешите, почтенный! — затараторил приказчик, понизив голос до доверительного шепота. — Тело его слабо, да ум остер. Он знает языки, пишет и считает лучше иного писца. И ради такого уважаемого господина, как вы, я сделаю исключительную скидку!

Анвар, не отвечая, сделал несколько шагов к рабу, внимательно его оглядывая. Тот, не смея поднять глаз, замер в ожидании.

— Как тебя зовут?

— Карим, — был почти неслышный ответ.

— Грамотный? Счет знаешь?

— Да, господин. Читаю и пишу по-арабски и по-турецки, знаю немного по-французски. Счетом владею.

— Хорошо, — Анвар перешел на чистый арабский. — Сосчитай сейчас: восемь с половиной сотен да прибавить три сотни с четвертью. Сколько получится?

Карим на мгновение зажмурился, его губы чуть сдвинулись, словно он перебирал числа в уме.

— Одна тысяча двести… минус одна четверть сотни, господин. Двенадцать сотен без двадцати пяти.

Ответ прозвучал быстро и уверенно. Анвар медленно кивнул, в глазах мелькнул деловой интерес. В торговле сообразительность ценилась куда выше грубой силы.

— Видите, я же говорил! Умная голова! — воскликнул приказчик, уловив этот кивок. — Такой умник за двадцать золотых — это даром! Он один стоит троих здоровяков.

Анвар усмехнулся, холодно и безразлично взглянув на приказчика. В его взгляде читался опыт человека, видавшего сотни таких торгов.

— Если он так ценен, оставь его себе. Мне работники нужны, а не ученые попугаи.

И он развернулся, сделав шаг прочь.

— Постойте, почтенный! Только из уважения лично к вам… восемнадцать! — голос египтянина за спиной стал настойчивее.

— Десять, — бросил Анвар через плечо, не оборачиваясь. — И это щедро.

— О, нет-нет, десять — это разорение! Хозяин кожу с меня спустит за такую цену!

— Что ж, значит, не судьба, — абсолютно равнодушно констатировал купец и направился к своим казакам, теснившимся около троих других пленников.

Один из этих рабов, молодой парень, лежал на камнях, полубессознательный, его прерывистое дыхание было слышно даже на расстоянии.

— Эти двое — наши, — тихо, чтобы не слышали сторожа, прошептал Матвей, наклонясь к уху Анвара. — Оренбургские казаки. А паренек, что помирает, — из кизлярских, кажись. Вроде не врут. Совсем плох. Рана на спине гноится, запах уже стоит.

Анвар подошел ближе. Его взгляд, жесткий и пронизывающий, скользнул по лицам пленников.

— Кто такие? Как сюда попали? — спросил он тихо, но так, что в его тихом голосе чувствовалась железная хватка.

Первым заговорил старший из казаков, широкоплечий мужчина с посеченным ветрами лицом.

— Оренбургские, я, из станицы Сухой Дол. Конвоировали купеческий обоз. На переправе на бухарцев нарвались. Меня с коня сшибли, в беспамятстве взяли. А это Степан, — он кивнул на второго, молчаливого казака с пустыми глазами. — Его раньше в плен утянули. В дозоре были, наскочили на шайку. Из пятерых только он живой остался…

Его голос сорвался. Он мотнул головой в сторону лежащего юноши.

— А этот… не знаю. К нам его тут, на рынке, подбросили. Кизлярский, вроде бы. Он уже и не говорит ничего. Помрёт скоро. — Вздохнул он.

Анвар медленно обернулся к приказчику. Его взгляд был холоден и деловит.

— А за этих двоих, здоровых, сколько просишь? — Он кивнул в сторону казаков, намеренно игнорируя лежащего парня.

— О, это крепкий товар! За всех троих вместе — тридцать золотых динаров. Выгодно! — египтянин засеменил рядом, потирая руки.

— Ты что, смеёшься? — Анвар резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло презрение. — Ты хочешь спихнуть мне этого полумёртвого? Он не доживёт и до завтра.

— Господин, но эти русские… они очень живучие! — запричитал продавец, разводя руками. — Посмотрите, какие кости широкие! И… и хорошо! Давайте так: этого умника-калеку и этих троих — всё вместе, по-хорошему, за сорок пять. Истинная милость!

Он изобразил на лице скорбь великой уступчивости.

Анвар помолчал, оценивающе глядя то на приказчика, то на пленников. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только хрипом раненого.

— Двадцать пять. За всех четверых. И это не предмет торга, — его голос прозвучал ровно и безапелляционно, торг закончился.

— Но, господин, позвольте… хозяин меня накажет за такую торговлю! — попытался взмолиться египтянин, однако его взгляд уже бегал в сторону других потенциальных покупателей.

— Двадцать пять, или я иду к продавцу напротив. У него тоже есть славяне, — Анвар сделал шаг в сторону.

Решение созрело мгновенно.

— Хорошо! Да будет так, вы настоящий царь в торговле! Забирайте, они ваши! — с деланным вздохом поражения капитулировал приказчик.

Сделка была завершена звоном монет. Продавец, сразу просиявший, торопливо заполнил купчую (фирман), скрепил её своей подписью, печатью и отдал Анвару. Документ, удостоверяющий законность покупки, теперь был у него.

— Забирайте, — коротко бросил Анвар своим.

Казаки, не теряя времени, осторожно подняли бесчувственного товарища на растянутый плащ, превратив его в импровизированные носилки. Карим, молча и проворно, собрал в узел их скудный скарб и тяжёлые мешки с провизией, купленной ранее. Группа двинулась к выходу с рынка, оставляя за собой шум торга и тяжёлый воздух неволи. Анвар шёл впереди, сжав в руке фирман, — теперь у него была не только собственность, но и ответственность за четыре жизни.

Дома первым делом занялись раненым. На спине, ниже правой лопатки, была видна застарелая рана с ладонь длины. Вокруг всё опухло, темно-синяя опухоль, а сама рана почернела и воняла.

— По всему видать, мне делать всё придётся. — Вздохнул Олесь. — Давай, Матвей, тащи сумку с лекарским припасом. Приготовив всё, Олесь замер с острым малым ножом.

— Олесь, ты не думай. Всё одно помрёт, а так, может, и выживет. — Подбодрил товарища Матвей.

Олесь выдохнул и полоснул по опухоли. Наружу буквально брызнула вонючая, жёлто-красная жижа.

— Матвей, дай насос, что с волшебной водою. Хорошо промыв полость, Олесь закрыл рану повязкой, смоченной раствором. — Теперича два раза полить этой водичкой, а завтра опять чистить будем. Ежели живой будет. Нужно раствора поболее заготовить. А вам, братцы, помыться не мешает, да рабскую грязь смыть. Головы побрить надобно. Может вша по вас гуляет.

На следующий день, ощущая непривычную лёгкость чистой кожи и прохладу после бритья наголо, бывшие рабы лежали в тишине. В этой тишине, пахнущей сытостью и мылом, медленно, как первый росток, пробивалась в них вера — да, они свободны. Анвар кивком подозвал Карима.

— Расскажи мне о себе. Кто ты и как дошёл до рабства?

Карим, уже уловивший в твёрдом взгляде хозяина справедливость, позволил себе выдохнуть.

— Я — последний сын Гефира Кахрома. Отец был купцом… не самым богатым, но твёрдо стоявшим на ногах. Всё рухнуло два года назад: старший брат погиб от рук пиратов вместе с кораблём и товаром. Чтобы выправить дело, отец собрал последнее, занял денег и ушёл с караваном на юг. Больше мы его не видели. Через год суд отдал кредиторам всё, что осталось. А нас — меня, мать и сестру — продали за долги. Их следы затерялись… Вот и вся моя история. — Карим сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые зазвучала не рабская покорность, а страстная надежда. — Господин, клянусь, я знаю торговое дело! Отец учил меня всему. Оставьте меня при себе! Я буду служить не из-за страха, а сердцем и умом, без тени обмана.

Анвар изучающе молчал, взвешивая не столько слова, сколько огонь в глазах юноши.

— Успокойся, Карим. Я не собираюсь тебя продавать. Но мои условия просты и суровы: превыше всего — честность и преданность. Докажешь, что достоин, — получишь не только свободу. Станешь моей правой рукой в Александрии. Начинать будем с хлопка, а там видно будет. И первое испытание: назови человека, с которым можно иметь дело, не опасаясь подлости и обмана.

Карим замер, лихорадочно перебирая в памяти отцовские уроки и разговоры.

— Отец… отец выделял одного. Хафиз. Торгует многим, в больших количествах. Хлопок к нему идёт с плантаций его же брата, с юга. Свои поля, свои финики… Торговля обширная и надёжная.

— Откуда такая осведомлённость? Твой отец был ему должен?

— Нет! — Карим даже слегка возмутился, как будто защищая репутацию того человека. — Хафиз в долг не даёт. Говорит, ростовщичество — грех перед лицом Всевышнего. Он человек принципа.

— Интересно… — Анвар откинулся назад, оценивая эту информацию. — Что ж, завтра твоя задача — узнать текущие цены на хлопок на рынке.

— Мне понадобится бирка, господин, иначе…

— Никаких бирок, — оборвал его Анвар. — Я дарую свободу тебе и твоим товарищам. Отныне вы будете моими мауля — вольными людьми, связанными со мной договором и словом.

На скулах Карима выступил румянец. Он не нашёл слов, лишь склонил голову в глубочайшем, нерабском поклоне.

— Матвей, позаботься, чтобы завтра наши новые люди были одеты подобающе.

— Будет исполнено, хозяин.

Глава 26

Прошла половина срока моего домашнего ареста. Самые светлые дни за последнее время моей службы.

Вернулись Савва и Эркен. Эркен остался в Петербурге, а Савва приехал в Юрьевское. Коротко доложил о выполнении задания.

— Сработали чисто, командир. Анвар виделся с англичанином. Просил передать на словах: Агент смог направить расследование по ложному пути. Причина смерти посла связана с конфискацией судна, крупной партией наркотиков. Месть пострадавшего торговца. Хозяин опиума обретает в верхах двора султана. Агент уверен, что данная версия устроит всех. Анвар передал ему пятьдесят золотых. Агент просил не беспокоить его месяца три, пока не уляжется и не прекратится расследование. Анвар уехал в Александрию налаживать торговлю хлопком. Первая партия будет готова не раньше конца марта и то нет полной гарантии.

«Что и говорить — молодцы, — пронеслось у меня в голове, пока я слушал Савву. — Нужно щедро наградить всех участников. Не ошибся в Кореневе — толковый, перспективный офицер. И всё-таки я правильно поступил, отпустив Флэтчера. Его „ход“ оказался элегантным решением. Он не только спас свою шкуру, но и прикрыл нас безупречно правдоподобной легендой, значительно облегчив наше положение в глазах Форин-офиса».

Пора было навестить главу Российского отделения Торгового дома Бломбергов. Я решил явиться к нему, не скрывая своего нового положения — пусть оценит масштаб перемен с первого взгляда.

Впечатление, судя по всему, оказалось ошеломляющим.

Кабинет Михаила Давыдовича не изменился: всё тот же тяжёлый дубовый стол, тёмная кожа кресел и надменный блеск позолоты на рамах. Не изменился и он сам. Увидев меня на пороге, он медленно поднялся из-за стола. Вся его знаменитая выдержка дрогнула на секунду: глаза расширились, губы плотно сжались. Он явно не ожидал такого визита.

— Здравствуйте, Михаил Давыдович! — я произнёс это легко, делая вид, что не замечаю его остолбенения.

— Здравствуйте… э-э… — его голос, обычно бархатный и уверенный, на миг сорвался. Он искал обращение, не зная правил новой игры.

— Генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, Пётр Алексеевич, — представился я чётко, отчеканивая каждое слово, словно обозначая новые рамки общения.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Признаться, визит… весьма неожиданный, — Бломберг с трудом возвращал себе контроль. Он жестом пригласил меня сесть, но сам оставался на ногах, будто я застал его не в кабинете, а на краю пропасти. — Осмелюсь спросить, с чем связан ваш визит?

— Причина, в общем-то, прежняя, Михаил Давыдович, — откинулся я в кресле, приняв непринуждённую позу. — Состояние моих финансов. Некоторые… изменения в структуре активов. И ваша консультация относительно дел вашего собственного предприятия. Возможно, я закрою все счета у вас и переведу их в другой банк.

На его лице промелькнула тень неподдельной тревоги, которую он тут же попытался скрыть за маской деловой озабоченности.

— Чем же мы могли не угодить вашему сиятельству? До сих пор, насколько мне известно, претензий к работе нашего дома не возникало…

— Именно что до сих пор, — мягко, но неумолимо парировал я. — Но об этом позже. Сейчас мне требуется полная и детальная сводка о состоянии моих дел. Всё, что есть.

— Да-да, конечно, ваше сиятельство! — Бломберг вскочил, словно на пружинах. Его растерянность была явной. — Потребуется некоторое время на подготовку бумаг… Ваш визит, должен признать, застал нас врасплох.

— Я понимаю, — кивнул я, наблюдая за его переживаниями его. Затем, не повышая голоса, позвал: — Аслан!

Дверь открылась беззвучно, и в кабинет вошёл мой черкес. Его безразличный, холодный взгляд скользнул по Бломбергу, заставив того невольно отступить на шаг. Аслан нёс небольшой футляр из тёмного ореха. По моему едва уловимому знаку он положил футляр на полированную столешницу между мной и Бломбергом и так же безмолвно удалился.

Михаил Давыдович замер, уставившись на футляр. Сначала в его глазах читалось лишь недоумение, но затем, по мере того как он узнавал форму и отделку, оно сменилось изумлением, а потом и чистой, детской радостью, вспыхнувшей вопреки всей его солидности.

— Неужели это… — начал он, но голос сорвался на полуслове.

Я не стал отвечать, лишь позволил уголку губ приподняться в загадочной полуулыбке, давая ему время на мучительные и сладкие догадки.

Его руки, обычно твёрдые и уверенные, теперь слегка дрожали, когда он потянулся к застёжкам. Осторожно, как священную реликвию, он открыл крышку футляра, обитую изнутри шёлком.

— Боже правый… Она, — прошептал он, и голос его дрогнул от неподдельного волнения. Пальцы, удивительно нежные для такого человека, бережно извлекли куклу — изящную фарфоровую фигурку — и поставили её на сияющую полировку стола.

— Михаил Давыдович, неужели по прошествии стольких лет эти безделушки всё ещё способны так волновать вас? — спросил я, наблюдая, как его строгое лицо смягчилось, превратившись в лицо восхищённого ребёнка.

— Вам, ваше сиятельство, не понять, — отозвался он, не отрывая взгляда от куклы. — Это не безделушки. Это застывшая поэзия, волшебство в фарфоре. Они никогда не перестанут удивлять.

Он погрузился в созерцание, полностью забыв и о моём присутствии, и о делах. Пришлось его вернуть.

— Хм-м… — я слегка кашлянул.

— Ах, тысяча извинений, ваше сиятельство! — он вздрогнул и оторвался от своего нового сокровища, с трудом возвращаясь в роль хозяина банка. В его взгляде замерцала смесь надежды и опаски. — Смею надеяться, эта… красота предназначается мне?

— Разумеется. Зная вашу страсть, не мог не доставить вам это удовольствие. Досталась по случаю. Конфискация имущества у одного… коллекционера. Впрочем, детали не важны. Владейте на здоровье.

— Сколько я вам должен? — тут же поинтересовался он, стараясь закрепить дар юридически.

— Не мне, — покачал я головой. — А в казну. Оценочная стоимость — сто золотых. И, будьте добры, не афишируйте её появление. Слишком много было… заинтересованных сторон, желавших ею завладеть.

— Естественно, ваше сиятельство! Только для личного кабинета. Только для души, — поспешно заверил он, ещё раз погладив фарфоровое плечико. — Не прикажете ли кофе? Или, может, чаю?

— Пожалуй, кофе.

Пока мы неспешно пили ароматный напиток в ожидании бумаг, в воздухе повисла пауза. Бломберг, уже несколько успокоившись, набрался смелости.

— Позвольте, ваше сиятельство, удовлетворить моё профессиональное любопытство… Что побудило вас подумать о переводе столь значительных средств? Мы, кажется, всегда обслуживали ваши счета безупречно.

Время для расслабления прошло. Я поставил фарфоровую чашку на блюдце с тихим, но чётким звоном.

— Потому, Михаил Давыдович, что ваш Петербургский филиал попал в поле зрения некого ведомства. Есть сведения — пока, подчеркну, не доказательства, но очень правдоподобные сведения, — что через его счета осуществляется финансирование определённых… сообществ. Находящихся под пристальным негласным вниманием Третьего отделения.

— Что⁈ — Бломберг буквально выпрямился в кресле, лицо его побелело. — Этого не может быть! Это провокация или чудовищная ошибка! У вас есть… у них есть доказательства?

— Я сказал — сведения, — холодно повторил я. — Но поверьте опыту: если Третье отделение начнёт копать целенаправленно, доказательства найдутся. Вы же прекрасно понимаете, что происходит с капиталами и репутацией дома, когда их владельца берут в разработку по такой статье.

Я внимательно наблюдал за его реакцией. С моей стороны это был блеф чистейшей воды, но блеф, основанный на знании системы и человеческой природы. Страх — отличный катализатор.

— Поэтому, — заключил я, делая вид, что проверяю часы, — я и решил заранее обезопасить свои скромные вклады от возможных… потрясений.

— Поверьте ваше сиятельство это чудовищная ошибка. Я немедленно начну разбирательство и поверьте ничего подобного не может быть.

Решил нагнать жути до конца.

— Михаил Давыдович, — начал я, понизив голос до почти доверительного, но вставив в него жёсткость. — Поверьте человеку, который видел разные бунты. Нет на свете ничего страшнее русского бунта. Французская революция с её декларациями и гильотинами — это учёные дети в песочнице по сравнению с тем, что происходит здесь, когда терпение лопается. Это не политика. Это стихия. Это русский мужик с топором, для которого ваш банк, ваши векселя, ваши европейские манеры — всё это одна сплошная «барская причуда», которую надо выжечь калёным железом. Он снесёт всё. Без разбора. Без плана. Без счёта. И первыми, кого найдут в этих кабинетах и выволокут на мостовую, будете вы. Ваши радикалы и революционеры в пенсне, которых вы сегодня финансируете, в тот же миг растворятся в толпе. А вы останетесь. Вилы и топоры не разбираются в тонкостях портфельных инвестиций. Вы, своими же руками, копаете не просто могилу. Вы роете яму, в которую положат всю империю вместе с вами.

Бломберг смотрел на меня, будто я говорил на непонятном, чудовищном языке. Его прагматичный мир трещал по швам от этой архаичной, звериной образности.

— Нет… Этого не может быть, — выдохнул он скорее рефлекторно, чем осмысленно. Его логика отказывалась принимать этот апокалиптический сценарий.

Я дал ему паузу, позволив картине ужаса улечь его. Потом, будто случайно, сменил тему, сделав голос лёгким и деловым:

— Кстати, Михаил Давыдович, ваш дом и банк… они ведь являются часть системы Ротшильдов? Или я ошибаюсь?

Вопрос прозвучал как невинный интерес. Эффект был сравним с ударом обухом.

— Нет… то есть да, но… — Он запнулся, глаза округлились от нового, ещё более леденящего удивления. Как я мог знать такие детали его финансовой кухни? — Но как вы?!.

— Так вот, — мягко, почти любезно перебил я его замешательство. — Поскольку у вас, несомненно, есть прямой выход на парижский дом, сделайте мне одолжение. Передайте от меня лично господину Ротшильду, что Шайтан-Иван недоволен, некоторыми нарушениями наших… негласных договорённостей. Пока — всего лишь недоволен.

Я произнёс это прозвище с лёгкой улыбкой, но в кабинете наступил мысленный хаос.

На Бломберга было больно смотреть. Вся его уверенность, всё его знание правил игры испарились. Он сидел, совершенно раздавленный, молча вглядываясь в меня, будто пытаясь разглядеть в генерал-лейтенанте того самого мифического «Шайтана». Он открывал рот, чтобы что-то сказать, но не мог выдавить из себя ни звука.

— Полно вам, Михаил Давыдович, так расстраиваться, — сказал я, смягчив интонацию, будто отмахиваясь от всего предыдущего разговора как от досадного недоразумения. — Ладно, уступлю. Я повременю с переводом средств в надежде, что вы разберётесь в этой некрасивой истории и наведёте образцовый порядок в своих петербургских делах. Признаюсь, мне бы очень не хотелось покинуть ваш банк. До сегодняшнего дня ваша работа была для меня синонимом безупречной честности.

Он тихо, с облегчением выдохнул. Я видел, как в его глазах зажглась искра надежды — дверь спасения всё-таки приоткрылся. Он собрался с мыслями, выпрямил плечи, и через несколько минут в его взгляде вновь появился привычный осмысленный блеск, хоть и притупленный пережитым шоком.

— Смею вас заверить, ваше сиятельство, — заговорил он уже твёрже, — я лично и самым тщательным образом изучу все обстоятельства. И поверьте, нет человека более заинтересованного в стабильности и процветании Российской империи, чем я.

— Вот и замечательно, — кивнул я с одобрением. — Я рад, что мы правильно поняли друг друга. И знаете, чем финансировать сомнительные идеи, куда лучше направить капиталы на благое дело. Например, в фонд женского училища для девочек сирот в Петербурге. Им патронирует сама государыня цесаревна Мария Александровна. Поверьте, такой благородный жест будет замечен и оценён по достоинству в самых высоких сферах.

— Я глубоко понял вашу мысль, ваше сиятельство, — почтительно склонил голову Бломберг. — Непременно последую вашему мудрому совету. Для начала расследования я завтра же выезжаю в Петербург. И… позвольте ещё раз поблагодарить вас за бесценный подарок. Благодарю не как глава дома, а лично, от себя. Я искренне дорожу нашим знакомством и надеюсь, что ничто не омрачит наши добрые и взаимовыгодные отношения впредь.

В этот момент в кабинет постучали. Вошёл служащий с папкой в руках и, получив кивок Бломберга, почтительно положил её передо мной. Я открыл отчёт, пробежался глазами по колонкам цифр и остановился на итоговой сумме на последней странице: четыреста девяносто три тысячи семьсот восемьдесят два рубля сорок шесть копеек. Это с вычетом всех моих трат за последнее время.

Глава 27

Кабинет министра иностранных дел, вице-канцлера графа Карла Васильевича Нессельроде. Петербург.

Кабинет вице-канцлера был холоден и безупречен, как его владелец. Принимая британского посла, граф Нессельроде источал привычную, вялую учтивость. В глубине его водянисто-голубых глаз таилась не просто усталость, а хроническое, глубокое отвращение ко всему, что было здесь, в этой стране, — слишком шумному, слишком непредсказуемому, слишком русскому.

— Дорогой граф, благодарю за приём, — начал сэр Говард, усаживаясь в кресло. — Позвольте перейти к делу, не отнимая у вас драгоценного времени. Моё правительство всё более озабочено определёнными… тенденциями здесь, в Петербурге. Создаётся впечатление, что набирает силу партия прямого действия, для которой тонкости дипломатического протокола — пустой звук.

— Партии при дворе, дорогой сэр Говард, — отозвался Нессельроде с ленивым жестом, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — существуют в изобилии. Но помните, единственный и непререкаемый арбитр — это император. Впрочем, я прекрасно понимаю, о каком типе людей вы говорите. Прямолинейных. Неотёсанных. Совершенно лишённых понимания исторических контекстов и того деликатного баланса сил, что веками удерживает Европу от хаоса.

— Вы формулируете с убийственной точностью, — подхватил посол, мгновенно уловив в ровном голосе вице-канцлера ноту не просто отстранённости, а глухого, почти личного раздражения. — Возьмём, к примеру, ту неприятную историю с моим предшественником и его секретарём. Наши источники говорят о совершенно излишнем, я бы сказал, варварском давлении, далеко выходящем за рамки обычного надзора. Подобные методы создают крайне нервозную атмосферу для любого иностранного, а особенно британского, присутствия в вашей столице.

— Ах, эта досадная история… — Нессельроде тихо вздохнул, как человек, вынужденный вновь и вновь извиняться за невоспитанного и буйного родственника. — Да, мне, разумеется, докладывали. Граф Иванов — человек, безусловно, энергичный. Порой даже чрезмерно. Он склонен действовать… подобно тарану. Упуская из виду, что некоторые двери куда разумнее отпирать отточенным ключом дипломатии, нежели вышибать их плечом, рискуя обрушить всю арку.

Нессельроде сделал паузу, дав метафоре проникнуть в сознание собеседника и вызвать нужные ассоциации.

— Именно! Таран! — воскликнул сэр Говард, слегка ударив ладонью по колену. — И этот таран, дорогой граф, угрожает уже не какой-то отдельной двери, а всему фасаду здания, которое мы с вами, я надеюсь, стараемся сохранить, — зданию англо-русских отношений. Его неуёмная активность на Кавказе, его грубое вмешательство в торговые дела даже в Константинополе… В Лондоне начинают задаваться вполне резонными вопросами: кому в действительности служит этот таран? И в какую стену в конечном итоге он упрётся?

Нессельроде задумчиво отвернулся к окну, за которым хмурился петербургский день. В уголке его тонких, бледных губ дрогнула почти невидимая ухмылка — подобие усмешки, лишённой всякой теплоты.

— Вы затрагиваете вопросы чрезвычайной сложности, сэр Говард. Граф Иванов-Васильев, разумеется, действует строго в рамках своих… весьма широких полномочий, дарованных ему свыше. Печально лишь, что трактует он эти полномочия с той решительностью, которая свойственна людям, мыслящим категориями сиюминутного триумфа, а не долгосрочного блага и стабильности Империи. — Нессельроде обернулся, и его взгляд внезапно стал острым, обнажённым, что для Нессельроде было высшей степенью откровенности. — Мне же, как человеку, посвятившему всю жизнь служению системному порядку, международному праву и преемственности курса… подобные методы не просто чужды. Они отвратительны.

Сэр Говард наклонился вперёд, понимая, что коснулся наконец живого нерва.

— Значит, мои опасения разделяются и в некоторых кругах здесь? И влияние этого человека… действительно растёт?

— Влияние того, кто видит заговоры в каждой тени и врагов в каждом несогласном, всегда имеет свойство расти в атмосфере всеобщей подозрительности, — холодно, почти академично констатировал Нессельроде. — Особенно если его усердие находит отклик и поддержку в определённых… узких, но влиятельных кругах. Это порождает опасный дисбаланс в управлении государством. Вы, как представитель великой и старой державы, прекрасно понимаете, к каким непредсказуемым последствиям может привести подобный дисбаланс.

— Понимаю более чем хорошо, — кивнул Говард, и в его глазах вспыхнул жёсткий, деловой огонёк, сменивший светскую любезность. — И могу ли я заверить своё правительство, что в высших эшелонах российской власти существуют силы, полностью осознающие деструктивную природу этого… «тарана»? И что эти силы не стали бы возражать, если бы определённое, строго калиброванное дипломатическое и, возможно, экономическое давление извне помогло бы… скорректировать ситуацию, вернув её в русло предсказуемости и взаимного уважения?

Нессельроде не ответил прямо. Он взял со стола серебряный нож для бумаг и с выражением брезгливого отвращения, счистил невидимую соринку с полированной поверхности мраморного пресс-папье.

— Мой долг, сэр Говард, — тихо проговорил он, — служить императору и интересам Империи. Всё, что служит их истинной стабильности и укрепляет международный престиж России, заслуживает одобрения. Всё, что сеет хаос, недоверие и вносит разлад в согласие великих держав… подлежит безусловному устранению. Какими средствами — вопрос сугубой технический. Дипломатическая техника, бесспорно, предпочтительнее. Но иногда, — он едва заметно, пожал узкими плечами, — чтобы обуздать бурный и разрушительный поток, необходима плотина, возведённая общими усилиями.

Он поднял глаза на Говарда. В этом взгляде не было ни дружбы, ни вражды. Лишь холодное, расчётливое понимание между двумя профессионалами, на мгновение обнаружившими общий интерес в толстой книге под названием «Политика».

— Полагаю, мы достигли полного взаимопонимания, дорогой граф, — сказал сэр Говард, поднимаясь с неспешным достоинством. — Будьте уверены, ваша… глубокая и взвешенная озабоченность… будет донесена до сведения соответствующих инстанций в Лондоне. И не исключено, что наши общие усилия смогут вернуть необходимую гармонию в тональность отношений между нашими странами.

— На это я и надеюсь, — ответил Нессельроде с лёгким, чисто ритуальным поклоном, провожая гостя к двери.

Когда массивная дверь закрылась, он не сразу вернулся к столу. Несколько секунд он стоял неподвижно, и на его невозмутимом лице появилось выражение глубокого, почти сладостного удовлетворения. Враги его врага, даже если эти враги — спесивые англичане, сегодня оказались полезными, хотя и временными, союзниками. Он медленно вернулся в кресло, и его мысли, холодные и просчитанные, приняли чёткие очертания: «Англичане всерьёз обеспокоены активностью графа Иванова-Васильева. Это беспокойство следует направить в нужное русло — использовать его как рычаг, чтобы ограничить влияние этого выскочки на императора и, что ещё важнее, на цесаревича. Да… Но необходимо с крайней осторожностью учитывать фактор Бенкендорфа. Вот кого следует опасаться по-настоящему. Император доверяет ему слепо. Александр Христофорович шутить над собой не позволит…»

Уголки его губ снова дрогнули в холодной усмешке. Игра была сложна, фигуры на доске — опасны, но он чувствовал вкус к ней. Единственное, что всегда увлекало его. А сложность предстоящей партии бодрила и щекотала нервы.

Утро графа Бенкендорфа началось с тревожной записки. Лаконичная докладная об инкогнито встрече английского посла с Нессельроде лежала перед ним. Ещё одно подтверждение серьёзности ситуации. Предполагаемая тема их разговора не сулила ничего хорошего.

Бенкендорф откинулся в кресле и погрузился в размышления. Он мысленно просчитывал ходы, оценивая не просто риски, а степень опасности.

Угроза жизни графа Иванова-Васильева перестала быть гипотетической. Нессельроде и его влиятельная партия — тайные и явные сторонники — не остановятся на полумерах. Их целью была полная политическая казнь, окончательное устранение. Или не только политическое… Этот холодный вывод заставил Бенкендорфа передёрнуть плечами.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Император Николай Павлович, откинувшись в кресле, быстро пробежал глазами по докладной, представленной Бенкендорфом. Лицо его, обычно непроницаемое, стало бледным от скрываемого гнева. Он отложил бумагу:

— Значит, он не успокоился… Превосходно.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые. Бенкендорф, стоя навытяжку у стола, лишь чуть склонил голову.

Мысли императора следовали одна за другой, жёсткие и ясные: — Так-так… Мой канцлер, граф Нессельроде, принимает английского посла с глазу на глаз. И именно сейчас, когда решается судьба графа Иванова-Васильева. Это не беседа — это союз. Карл Васильевич боится. Боится молодого, решительного и, что главное, эффективного человека, который одним своим существованием поколебал устои его отлаженного за десятилетия ведомства. Для дипломата, привыкшего лавировать между державами, как между рифами, такая прямая сила сродни варварству. И вот он уже ищет союзников, чтобы доказать британцам: Иванов — угроза не только мне, но и вам.

Англия… Вечный соперник. Вечный, навязчиво необходимый партнёр. Их посол не пошёл бы на такой риск без санкции Форин-офиса. Значит, мой канцлер представил им графа не просто как неудобного сановника, а как прямого врага их интересов. Наверняка намекнул на его «неуправляемость» и опасные амбиции. Предательство? Нет. Для Карла Васильевича это высшая дипломатия — пожертвовать пешкой ради сохранения игры. Вот только пешкой этой он счёл человека, верного лично мне.

Иванов-Васильев… Прямолинеен. Дерзок. Но проверен в деле. Его методы отвращают салонных дипломатов, но приносят реальные плоды. Он — мой молот там, где изящные инструменты Нессельроде уже гнутся. Убрать его — значит отсечь собственную сильную руку, показать, что я поддаюсь давлению извне и интригам внутри собственного двора. Это недопустимо.

Но и карать Нессельроде за самоуправство сейчас — значит рубить сук. Его связи, его язык, на котором он говорит с Европой, пока незаменимы. Нужно искать ему замену, но тихо, без лишнего шума… А пока — баланс.

Император резко поднялся и сделал несколько чётких шагов к камину.

— Давать волю гневу бессмысленно, — голос императора, обращённый уже к Бенкендорфу, был сух и деловит. — Нам нужно дать понять графу Нессельроде, что мы в курсе его светской беседы. Не гневом, а… холодным равнодушием. Пусть весь вечер ломает голову, сколько именно слов из той встречи легло на этот стол. Его собственная предусмотрительность будет для него лучшей уздой.

Он повернулся, и его взгляд, острый и пронзительный, упал на шефа жандармов.

— Граф Бенкендорф. Усильте незаметное наблюдение за английским посольством и за графом Нессельроде. Я хочу знать каждый его шаг.

На губах императора на мгновение мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но в глазах не было и тени тепла.

— Они забывают, Александр Христофорович, — тихо, но с железной интонацией произнёс государь, — что доска, на которой они играют — моя империя. Фигуры на ней двигаю только я.

Бенкендорф, понимающе склонив голову, тихо ответил:

— Слушаюсь, ваше императорское величество.

Приказ был отдан. Игра продолжалась.

Глава 28

Анвар собирался после завтрака навестить Хафиза ибн Али. Эта встреча имела большое значение. Карим навёл справки о ценах на хлопок и крупных торговцах. Из семи изветных ему он настаивал, что нужно начинать с Хафиза.

— Олесь, как там умирающий?

— Живой, вторую перевязку сделали. Пришёл в себя, жар почти спал. Слабый только. Похоже выживет.

— Новички как?

— Обживаются. — Ответил Олесь. — Никак собрался куда, хозяин?

— Пойдём договариваться с купцами. Со мной Матвей и Карим. Ты остаёшься за главного.

— Понял хозяин. — Легкий поклон.

Семён оговорил с бойцами, он хозяин, господин, они его слуги. Строго соблюдать связку господин — слуга. Новичков держать в строгости и начать обучать премудростям охранника.

По пути к рынку зашли к судье и оформили освобождение от рабства Кариму. Он счастливый преданно смотрел на хозяина уже как слуга, а не раб. На рынке Карим подвёл к небольшой лавке.

— Вот господин. Здесь торгует Хафиз.

Анвар решительно вошёл в помещение. После яркого солнца в первый момент он не видел ничего. Немного привыкнув он увидел сидящего на подушках пожилого мужчину лет пятидесяти, борода с проседью, в белой чалме, внимательно смотревшего на вошедшего Анвара.

— Ассалому алейкум, уважаемый Хафиз. Простите за визит без приглашения, но думаю он порадует вас.

— Уа-алейкум ассалам, проходи, присаживайся, будь гостем. Абу! Чай, живей! — Хафиз вопросительно смотрел на Анвара.

— Мне сказали, вы торгуете «белым золотом», уважаемый Хафиз? И ваш товар один из лучших. Я ищу не просто товар, я ищу надёжность. Прямоту в делах и твёрдость в слове. Слышал, что ваш хлопок — будто пух с крыльев ангела, а ваше слово крепче городских стен.

Смех Хафиза был мягкий, хриплый.

— Ох, молод ты ещё, чтобы знать, каков пух на ангельских крыльях. Но за похвалу спасибо. — Его взгляд стал пристальным и деловым. — Надёжность… Это слово дорогого стоит. На базаре полно людей, готовых продать тебе мешки с сорной травой, поклявшись на Коране, что это лучший китайский чай. Чем докажешь, что твоё намерение — долгая дорога, а не короткая нажива?

Анвар сделает небольшой глоток чая, не отводя глаз. — Паломник доказывает искренней молитвой, купец — кошельком и терпением. Я готов заплатить справедливую цену, но не цену простака. И готов ждать правильный урожай, но не ждать обмана у ворот караван-сарая. Мне нужно много хлопка. Постоянные поставки. Из года в год.

Хафиз кивнув, хлопнул в ладоши. На пороге появляется мальчик с образцами — небольшими кусками спрессованного хлопка сырца разного качества.

— «Из года в год»… Это слова мудрого человека. — Он взял в руки самый белый и пушистый образец. — Вот он, мой кормилец. С долин близ Худрада. Рука поливает его, словно дитя, а солнце ласкает, не обжигая. Волокно длинное, крепкое. — Хафиз передал образец Анвару. — Посмотри, пощупай.

Анвар внимательно осмотрел хлопок, помял между пальцами, поднёс к свету, вытягивая нить. — Хорош. Очень. Но можете ли вы уважаемый Хафиз доставить хлопок подобный образцу в оговоренный срок и определённом количестве. Какова страховка выполнения ваших обязательств.

— Лучшая страховка — это честное имя Хафиза ибн Али. За тридцать лет никто не может сказать, что Хафиз не выполнил своих обязательств. Моя честь купца, а её, прости за хвастовство, я ценю выше золота.

Анвар улыбнулся. — Такие слова приятно слышать. Цена?

Хафиз вздохнул, как человек, приступающий к самому сложному. — Цена… как погода: зависит от многих вещей. От урожая, от пути, от жадности сборщика налогов…. За партию, которую ты сможешь принять до конца сезона, я назову тебе цену, от которой не покраснеет ни твоя совесть, ни моя. Но есть условие.

— Слушаю. — отозвался Анвар.

— Треть оплаты — сейчас, как знак доверия. Остальное — по прибытии груза. Но ты даёшь слово, что если качество будет точно таким, как в этом образце, ты возьмёшь у меня хлопок и в следующем году. И тогда цена для тебя будет особой. Дружеской.

Анвар задумывается на мгновение, вращая в пальцах пушистый комочек хлопка. — Вы торгуете не просто товаром, Хафиз. Вы торгуете будущим.

Хафиз поднял пиалу. — А разве есть товар ценнее? Итак? Ты готов заключить сделку?

Анвар также поднимает пиалу. — Готов, но пусть наш договор скрепит не только слово, но и договор написанный на бумаге, в двух экземплярах. Честь — честью, деньги — деньгами. Это и есть настоящая надёжность.

Хафиз громко рассмеялся. — О, да ты старик в душе! Мне это по нраву! Завтра, после утренней молитвы, приходи ко мне домой. Договорились?

— Договорились, уважаемый Хафиз. Иншалла.

На следующий день Анвар, в сопровождении Матвея и Карима, прибыл в дом Хафиза ибн Али. Дом был добротным, но без вычурности, с ухоженным небольшим садом во внутреннем дворике. Хозяин принял гостей на прохладной открытой веранде, увитой виноградом.

После неторопливого чаепития с восточными сладостями, когда были высказаны все положенные любезности, разговор наконец коснулся дела. Хафиз, приготовившийся к долгой и изящной битве за цену, с достоинством назвал свою цифру и объём товара, готового к отгрузке.

Ответ Анвара ошеломил его. Молодой купец, лишь слегка уточнив детали о логистике и сроках, не стал торговаться. Он согласился на цену и, что было совсем уж неслыханно, заявил о готовности выкупить весь предложенный запас хлопка высшего качества.

— Но… Анвар, — Хафиз даже отставил свою пиалу, смотря на гостя как на человека, говорящего на незнакомом языке. — У тебя есть такие деньги? Кто так делает? Ты даже не попытался сбить цену!

Общая сумма сделки составила тридцать тысяч золотых лир. Цена, о которой многие купцы могли лишь мечтать за целый сезон.

— Неужели ты сможешь оплатить аванс? Десять тысяч сразу? — не мог успокоиться Хафиз, в чьём голосе прорывалось уже не только удивление, но и трепет перед такой безоглядной решительностью. — А если в следующем году я привезу караван в два раза больше… Ты купишь и его?

— Успокойтесь, уважаемый Хафиз, — Анвар говорил мягко, но его тон не оставлял сомнений. — Я не торговался потому, что хочу заинтересовать вас в сотрудничестве со мной. К тому же цена средняя, без обмана. Моё слово и мои обязательства — твёрды. Я выполню всё, что обещал. Позвольте мне беспокоиться о деньгах. Ваше дело — чтобы качество и сроки были безупречны. В этом наша общая выгода.

— О, будь спокоен, Анвар! — воскликнул Хафиз, его лицо озарилось смесью восторга и облегчения. — У нашей семьи свои лучшие поля в долине! Ты не пожалеешь — ты будешь благословлять этот день! Такой партнёр, как ты, дороже родного брата!

Окрылённый сделкой, Хафиз не отпускал гостей, пока те не разделили с ним праздничную трапезу. За обильным столом разговор потек свободнее. Анвар, придерживаясь легенды, кратко поведал о своих «корнях» и планах наладить прочные торговые пути. Он осторожно дал понять, что за ним стоят влиятельные компаньоны в России, чьи финансовые возможности весьма обширны, и что эта сделка — первый камень в фундаменте долгого и масштабного сотрудничества.

Затем, словно между делом, Анвар задал новый, неожиданный вопрос: — Скажите, Хафиз, а если бы мне понадобился хлопок другого сорта… Не такой тонкий и белый, но крепкий, с грубым, но очень прочным волокном. Его можно найти в больших объёмах и по иной, разумеется, цене?

Хафиз замер с куском лепёшки в руке, а затем его глаза загорелись новым, хищным блеском. Это открывало целую бездну новых перспектив. — Можно? — переспросил он, и в его голосе зазвучали нотки делового азарта. — О, мой друг, для такого покупателя я найду всё, что ты попросишь! У меня есть люди, которые знают каждый стебель на окраинных полях! Ты говоришь о грубом, но крепком волокне? Оно не годится для тонких тканей, но для крепкой, недорогой лучше нет… Да это же золотая жила, которую все обходят! Рассказывай, что тебе нужно!

В воздухе, помимо аромата еды и сладостей, теперь витало нечто новое — дух грядущих, ещё более крупных сделок.

— Анвар, у меня к тебе просьба, — начал Хафиз.

— Я внимательно слушаю, — с лёгким наклоном головы ответил Анвар.

— Твой слуга одет как горец с Кавказа. Кто он?

— Он не совсем горец. Он из кавказских казаков. Отличные воины, потому я и взял их в охрану, — ответил Анвар, почуяв скрытую настороженность в голосе собеседника.

— Значит, она не ошиблась, — тихо вздохнул Хафиз. — Моя жена Ясмин — славянка. Я бесконечно ценю её. Она родила мне двух сыновей. Первая жена подарила мне двух дочерей и умерла от лихорадки. Я купил Ясмин в надежде, что она подарит мне наследника. И мои мечты сбылись. Теперь же она просит разрешения поговорить с твоим казаком. Кажется, она оттуда родом. Хочет узнать что-нибудь о своих. Я приобрёл её на невольничьем рынке. И с тобой тоже желает говорить — вы ведь оттуда?

— Почти оттуда, уважаемый Хафиз, — уклончиво кивнул Анвар.

— Вас проводят в комнату. Она скоро подойдёт.

Анвар и Матвей остались вдвоём в тишине прохладной комнаты, ожидая хозяйку.

Дверь открылась без стука. Вошла женщина в тёмном балахоне и глухом хиджабе, скрывавшем всё, кроме глаз — тёмных, живых, полных немого вопроса. За ней, опустив голову, следовала служанка.

— Здравствуйте, господа. Муж сказал, что вы русские. А судя по одежде, — её взгляд скользнул по форме Матвея, — вы из кавказских казаков?

— Да, госпожа, — ответил за обоих Анвар.

Женщина сделала шаг вперёд, и даже сквозь покрывало было видно, как напряглось её тело. — Меня зовут Милица Костич. Вернее, так меня звали пятнадцать лет назад. Я сербка. Мой муж, Никола Костич, поручик Елизаветградского гусарского полка, был направлен в один из формирующихся казачьих полков. По дороге к месту службы на наш обоз напал крупный отряд горцев. Муж погиб, защищая нас… А меня захватили. Со мной была дочь… Мария. Ей было три года.

Она замолчала, сжав пальцы так, что костяшки побелели.

— Горцы не захотели брать ребёнка. Бросили её в разбитой телеге. Я умоляла… умоляла их… — Голос её дрогнул и сорвался в шёпот. Она не замечала льющихся слёз, а память перенесла в тот роковой момент, когда её связанную увозили прочь, а в голове слышался зов плачущей дочки. — Один уже занёс над ней кинжал… Но старик остановил его. Сказал что-то… И они ушли.

Она выдохнула, будто сбросив тяжёлую ношу, и подняла на Анвара взгляд, в котором смешались отчаяние и последняя надежда.

— Всё это время я верю, что моя дочь жива. Вы… вы не слышали, чтобы кто-то взял трёхлетнюю девочку? Сербскую девочку?

Матвей задумался, перебирая в памяти лица и истории.

— Нет, госпожа. Не припоминаю. Я сам из станицы Семёновской, знаю всех. Такого случая не было. Может, Олесь знает? Он из Романовки, — Матвей вопросительно посмотрел на Анвара.

— Умоляю вас, господин Анвар, — голос Милицы дрогнул. — Встретить в Александрии кавказских казаков — это огромная удача. За все эти годы такое происходит впервые. Я упросила мужа дать мне эту возможность.

Анвар медленно кивнул.

— Карим! — позвал он. — Съезди домой, привези Олеся. Скажи, что я велел. Бери возчика. Немедленно.

Олесь примчался весь настороженный и напряжённый. Увидев Анвара и Матвея целыми и невредимыми, выдохнул и чуть расслабился.

— Звали, господин? — склонил голову.

— Олесь, госпожа Ясмин спрашивает…

Анвар коротко передал суть. Олесь нахмурился, задумавшись.

— Был, кажись, такой случай… Урядник Стрелков привёз из похода девочку. Возраст подходит. Я сам тогда пацаном был, подробностей не знаю.

В комнате повисла тишина, такая густая, что слышно было биение собственного сердца. Встрепенулась не только Милица — даже Анвар и Матвей замерли, не дыша.

— Ну, давай же, рассказывай! — поторопил его Анвар, видя, что у Милицы нет сил вымолвить слово.

— А что рассказывать-то? — развёл руками Олесь. — Удочерили, Марьяной нарекли. Говорили, полгода молчала, будто язык отнялся — видать, спужалась насмерть. Сказывали ещё, нашли в разбитой телеге, меж мёртвых тел… Еле дышала.

— Господи… Это она… Это точно она! — вырвалось у Милицы сдавленным шёпотом, больше похожим на стон. — Где она сейчас? Где⁈

— В Романовке живёт. Урядник потом погиб. Осталась тётка Галина одна с тремя дочками. Что ныне с ней — не ведаю. Я ж два года по чужим краям мотаюсь.

— Жива… Жива моя девочка… — Милица беззвучно зарыдала, слёзы текли по лицу, смывая годы отчаяния.

— Не плачьте, госпожа Ясмин, — мягко, но твёрдо сказал Анвар, пытаясь вернуть её в настоящее. — Вдруг это не она? Совпадения бывают.

— Не может такого быть! — Она резко встряхнула головой. — Сердце не обманывает. Оно болит и кричит — это она!

Милица решительным жестом сбросила покрывало, открыв бледное, исхудавшее лицо с огромными серыми глазами. Служанка ахнула, отшатнувшись.

— Похожа? — отчеканила Милица.

Олесь пристально всмотрелся, и его суровое лицо смягчилось.

— Похожа… Очень. Только глаза чёрные и характер у Марьяны — ого-го. Строптивая, на всю станицу знаменита. Как огнём обожжёт взглядом — так все парни пятятся.

— Это… В отца, — сквозь слёзы счастливо рассмеялась Милица, и на мгновение она снова выглядела молодой девушкой. Но радость тут же сменилась мукой. — Но я же не смогу её увидеть… Не смогу сказать, что мама жива, что всё это время любила её… Что же делать? — Она беспомощно обвела взглядом мужчин, ища спасения.

— Успокойтесь, прошу вас, — сказал Анвар обнадёживающе. — Я напишу письмо от вашего имени и через верных людей доставлю. Она обязательно получит его и, уверен, ответит. Ответ придёт ко мне, а я передам вам.

В этот момент тихо вошла служанка, шепнула что-то на ухо госпоже. Тень промелькнула в её глазах.

— Господа, муж недоволен. Мы задержались слишком надолго, — её голос вновь стал тихим и сдержанным, будто она надела невидимую маску. — Передайте ей, пожалуйста… Передайте, что отец её, Николай Святозарович Костич, был из старого болярского рода. Дворянство подтверждено всеми бумагами, они хранились у его отца, подполковника Святозара Костича. Не знаю, жив ли он теперь… Но в архивах, думаю, следы найти можно. Я очень на вас надеюсь, господин Анвар. До свидания. Буду ждать.

И, не дав им сказать ни слова в ответ, уже не Милица, а снова Ясмин, пленница чужого дома, быстро вышла из комнаты, унося с собой вспыхнувшую и такую хрупкую надежду.

Глава 29

Возвращение в Петербург было вынужденным. Я ещё надеялся продлить свой короткий отдых, данный взамен ареста, но приказ Бенкендорфа не обсуждается: арест снят, возвращайтесь.

Мы только начали распаковывать вещи, как снова стук в дверь. На пороге — гвардейский поручик, посланец императора.

— Пакет из канцелярии, ваше сиятельство.

Приглашение. Аудиенция завтра в шесть. И снова это смутное, давящее чувство.

— Что-то слишком часто меня стал удостаивать визитами государь, — вслух произнёс я свои мысли, стоя с бумагой в руках.

— Случилось чего, командир? — мгновенно отозвался Савва, его беспокойство было как барометр надвигающейся бури.

— Не знаю пока, Савва. Завтра будет известно.

На следующий вечер, ровно за пять минут до назначенного часа, я уже стоял в знакомой приёмной. Неизменный полковник Лоренц встретил меня своей сдержанной улыбкой.

— Проходите, ваше сиятельство. Вас ожидают.

Каминный огонь играл бликами на полированном паркете и в золочёных рамах, висевших на стенах. Атмосфера была тихой и торжественной. Это была не парадная аудиенция, а доверительная, почти семейная церемония. Присутствовали лишь трое: Государь Император Николай Павлович, стоявший у стола; Цесаревич Александр Николаевич, внимательно наблюдавший из глубины комнаты; и граф Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов и главный мой начальник, чья фигура в парадном мундире замерла у окна подобно неподвижной тени.

Я вошёл, сделал три бесшумных шага от порога и замер, почтительно поклонившись.

— Государь… Ваше Императорское Величество. Ваше Императорское Высочество. Ваше сиятельство, — мой голос прозвучал тихо, но чётко, как отзвук в этой наполненной значимостью тишине.

— Подойдите, Пётр Алексеевич, — раздался спокойный, глубокий бас Государя.

Я выпрямился и сделал несколько шагов вперёд. Теперь я видел перед собой не императора Российской империи, а усталое, проницательное лицо со знаменитыми бакенбардами. На столе лежали два бархатных футляра: один продолговатый, другой — квадратный.

— Все участники недавних событий отмечены и награждены, — начал Император, и его взгляд, осматривающий меня, сочетал в себе привычную властную твёрдость и редкую в такие минуты теплоту. — Остались только вы, граф. Пора исправить эту несправедливость.

Государь взял из квадратного футляра тяжёлую серебряную звезду ордена Святого Александра Невского. Бриллианты в вензеле «SA» вспыхнули в свете канделябров, рассыпав по комнате холодные искры.

Император собственноручно прикрепил звезду к моему мундиру слева. Движение было твёрдым, уверенным. Затем он взял из продолговатого футляра алую муаровую ленту с золотым крестом.

— Преклоните колено.

Взволнованный, я опустился на одно колено, склонив голову. Краем глаза заметил, как Цесаревич, наблюдая, невольно выпрямился. Бенкендорф оставался статуей.

— Знак ордена Святого Александра Невского, — произнёс Государь, возлагая ленту через моё левое плечо. — Носите его во здравие. Встаньте, граф, и примите Нашу признательность.

Я поднялся, физически ощущая новый, почётный груз на груди. Глубоко поклонился, не находя нужных слов.

Но церемония не закончилась. Император медленно вернулся к столу и взял свёрнутый лист пергамента, скреплённый большой государственной печатью.

— Этого, Петр Алексеевич, удостаивались единицы за время моего правления, — голос Государя приобрёл ещё более торжественное, указующее звучание. — Ваша верность престолу и Отечеству, кровь, пролитая в сражениях, и ум, отточенный в дипломатических баталиях, перешли ту грань, за которой лежит уже не только награда, но и наследие. Наследие для Вашего рода.

В комнате повисла абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Даже Бенкендорф чуть подался вперёд.

— В силу данных Нам от Бога прав и в воздаяние исключительных заслуг, Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, возводим вас, любезного и верного Нашего графа Петра Алексеевича Иванова-Васильева, со всем нисходящим вашим потомством, в Княжеское Российской Империи достоинство.

Я замер, не веря своим ушам. Орден Александра Невского — и княжеский титул? Сердце бешено застучало в висках. Я увидел, как Цесаревич одобрительно, почти радостно кивнул. Бенкендорф склонил голову в молчаливом признании нового иерарха имперской знати.

— Жалуем вам сей диплом и повелеваем внести имя ваше в пятую часть Дворянской родословной книги. К вашему гербу отныне будет присоединена княжеская мантия, — Император протянул пергамент. Его лицо смягчилось. — Поздравляю вас, князь. Да укрепит Господь ваш род на новом поприще служения России.

Мои руки, помимо воли, чуть дрожали, принимая тяжёлый свиток. Все былые обиды, неурядицы, горечь и досада должны были бы раствориться в сиянии этой минуты… но нет. Они не исчезли. Я не злопамятен — просто память у меня хорошая.

— Ваше Императорское Величество… Сия милость… — голос на мгновение пресёкся. Я сделал усилие, чтобы продолжить ровно и твёрдо: — Я и мои потомки делом докажут свою полезность и верность Отечеству и трону.

— Верю, — коротко и твёрдо сказал Государь. Затем повернулся к сыну: — Александр, проводи князя в Малую столовую. Будем чествовать рождение нового княжеского рода.

Моё чествование прошло столь же скромно и камерно, в том же тесном кругу. Под тихий звон бокалов мы выпили шампанского, обменялись сдержанными, но тёплыми словами и вскоре мирно разошлись.

Дорога домой пролетела незаметно. Я был переполнен до краёв, придавлен не физическим весом, а невероятной тяжестью свалившейся на меня чести. Звезда Александра Невского — второй по значимость орден империи, знак принадлежности к её небосводу. А княжеский титул… Он возносил так высоко, что от этой высоты начинала кружиться голова и слегка подташнивало. Это был иной уровень, иная мера ответственности.

В этой камерной церемонии был глубокий расчёт. Император не просто награждал — он возводил новый опорный столб для своего трона. Он давал мне понять с абсолютной ясностью: твоё место рядом — не случайная милость, а обдуманное решение. Мне доверяют. Мною дорожат. И отныне я сам стал частью этой незыблемой конструкции, скреплённой доверием и долгом.

Экипаж мягко покачивался на неровностях мостовой, отбрасывая на стены домов прыгающие прямоугольники света от фонарей. А я сидел в его полутьме, сжимая в руках футляр с дипломом, и чувствовал, как под тканью мундира, прямо над сердцем, давит холодное серебро и горящие бриллианты новой звезды.

Мои домашние, как я и предполагал, встретили меня с тревогой. Едва в холле раздались шаги, на пороге гостиной появилась Катерина. Её взгляд, быстрый и вопросительный, спрашивал у меня. Следом вышел из кабинета Дмитрий Борисович.

Не торопясь, я снял накинутую на плечи бурку — и предстал перед ними во всём новом блеске. Серебряная звезда, холодным огнём сверкавшая бриллиантами, и алая муаровая лента через плечо, от которой мягко отсвечивал золотой крест.

Катя ахнула, непроизвольно прикрыв ладонью рот. Граф лишь крякнул, медленно обходя меня вокруг, будто изучая невиданный памятник.

— Ну, Петя, ты, надо признать, сумел меня удивить, — в его голосе звучало неподдельное, почти отеческое восхищение и гордость.

— Граф! Вы… вы теперь кавалер ордена Святого Александра Невского, — прошептала Екатерина, и в её придыхании слышалось смятение от такой внезапной перемены.

Я сделал небольшую паузу, давая этим словам отзвучать в тишине холла.

— Князь, Екатерина Николаевна, — поправил я её мягко, но твёрдо. — Отныне — просто князь Пётр Алексеевич Иванов-Васильев. А, следовательно, вы — княгиня. Прошу помнить об этом при всех будущих обстоятельствах.

— Ты это… серьёзно, Пётр?

Дмитрий Борисович перестал любоваться наградой. Весь его облик, секунду назад дышавший отеческой гордостью, вдруг окаменел. Взгляд стал острым, подозрительным, высчитывающим последствия. Даже его пальцы, только что любовно скользившие по холодному серебру звезды, теперь нервно сжались.

— Какие уж тут шутки, ваше сиятельство, — ответил я ровно, протягивая ему плотный тубус с матовым отливом царского сургуча на печати. — Вот подтверждение.

Граф взял тубус, но не стал его разворачивать. Он лишь взвесил его на ладони, будто оценивая тяжесть этого нового статуса. Лицо его стало суровым и непроницаемым.

— Пройдём в кабинет, — заявил он без предисловий, и его голос не допускал возражений. — Нам нужно поговорить. Сейчас же.

Я последовал за ним в тишине, были слышны шаркающие шаги графа и шуршанием моего муарового банта. Дмитрий Борисович молча уселся за свой массивный стол и наконец вскрыл тубус. Достал хрустящий лист и стал изучать его с ледяной, методичной внимательностью адвоката, разбирающего опасный контракт. Каждая буква, каждая формулировка подвергалась безмолвной проверке.

— Всё верно, — наконец произнёс он глухо, откладывая бумаги в сторону. — Княжеское достоинство. Фамилия и титул утверждены высочайшим повелением.

Он медленно потёр переносицу и уставился куда-то в пространство, погружённый в тяжёлые размышления. Я молча сидел, не смея прервать этот поток невысказанных мыслей, догадок и тревог.

— Надеюсь, Пётр, ты отдаёшь себе отчёт, что всё это значит? — Его голос прозвучал тихо, но в этой тишине были тревога и беспокойство. Он смотрел на меня теперь не как на зятя, а как на фигуру на шахматной доске, которую только что передвинули на опасное и видное поле.

— Да, Дмитрий Борисович, — я вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. — Прекрасно понимаю. И полностью осознаю.

— Государь изволил наградить тебя столь высокой наградой и произвести в княжеское достоинство. В ближайшие дни все узнают об этом. Тем самым император во всеуслышание заявляет о том что ты его человек, весь, полностью. Несмотря на все попытки недоброжелателей ты взобрался на вершину власти какая только доступна простому смертному. Это и пугает меня. Учитывая твой характер, риск слететь с вершины очень даже вероятен. Я тебе говорил, что твои недруги объединяются и создают партии, которые имеют большие возможности. Нессельроде несмотря на всю не любовь к англичанам пошёл на сближение с ними. Твоё возвышение это личная его обида. Такие вещи не прощают.

— А кто сказал, что я прощаю кого-то? — мой ответ был холоден и решителен.

Мы смотрели в глаза друг другу.

— В этом твоя проблема, Пётр. Ты действуешь часто слишком прямолинейно и предсказуемо. В этой игре есть правила, за нарушение которых можно поплатиться.

— Как говорят наши лучшие друзья, англичане. Если правила мешают добиться победы, настоящие джентльмены меняют их. Полно Дмитрий Борисович нагонять страхи и без того страшно жить. Вы решили кого можно будет ставить послом в Константинополе и во вновь открываемом генеральном консульстве в Александрии? Это же дело восточного отдела?

— Я могу только советовать и предложить, а окончательно решает Нессельроде. — быстро переключился граф.

— Вот и подумайте, кого и как утвердить на эти должности. Это должны быть умные и решительные люди. Естественно лояльные нам. А лучше преданные своему делу и России.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Я уже работаю над этим вопросом.

— Вот и хорошо. Особенно подумайте над кандидатом в Александрию. У меня большие планы на неё.

Глава 30

Пластуновка. Штаб бригады.

Андрей сидел за столом и читал письмо от командира. Письма из дома и это интересное письмо. Несколько раз перечитав его, он приказал дежурному вызвать командира второй сотни хорунжего Муравина.

— Здравия желаю, командир. Вызывали?

Сотник Муравин, как всегда, аккуратно одетый и подтянутый. Даже обычная полёвка сидела на нём ладно.

— Здравствуй, Константин. Получил вчера письмо от командира. В нём сведения, касающиеся твоей жены.

— С чего это вдруг командир заинтересовался моей женой? — встревожился Костя.

— Да ты не волнуйся. Сядь. Сведения хорошие, только не проверенные. Нашлась её природная мать. Она же приёмная дочь?

— Да, приёмная. И как это понимать? Столько лет не зналась, а тут объявилась.

— Костя, остановись, дай сказать, а потом будешь вопросы задавать, — резко осадил Андрей.

— На человека, который работает в Александрии, вышла женщина по имени Милица и стала расспрашивать про пропавшую пятнадцать лет назад девочку. На обоз переселенцев напали горцы и, перебив охрану, захватили в полон женщин и детей. Маленькую девочку брать отказались и бросили в разбитом обозе. Олесь с Матвеем в Александрии. Он и пересказал историю Марьяны. После того как увидел лицо женщины, утвердился в том, что это мать Марьяны. Очень похожа, но только Марьяна чернявая. Женщина утверждает, что это она в отца. А отец Марьяны, поручик Елисаветградского гусарского полка Костич Николай. Серб, и мать её сербка. И выходит она, Мария Николаевна Костич, из старого сербского болярского рода. Дворянское сословие признано. Её дед, Святозар Костич, подполковник этого же гусарского полка. Жив или нет — неизвестно. Олесь подтверждает правильность рассказа женщины. Она попала в рабство и была куплена купцом из Александрии. После рождения сына купец женился на ней. На предложение выкупить её она отказалась. У неё двое сыновей, и она приняла ислам. Ты пока не торопись, командир уточнит в архиве Елисаветграда и сообщит дополнительно. Можешь, конечно, рассказать Марьяне, но сам понимаешь, возможно, ошибка. Но если подтвердится — это сильно облегчит жизнь тебе и Марьяне.

— Наверное вы правы Андрей Владимирович. — вздохнул Костя. — Сословность никто не отменял. Да и бог с ним. Разрешите быть свободным.

— Иди, потрясатель сословных устоев. Думаешь ты один такой смелый. — Усмехнулся Андрей.

Костя с Марьяной жили в барской усадьбе. Андрей после отъезда жены перебрался на базу и жил в командирском доме. Марьяна, недолго думая, взяла хозяйство усадьбы в свои руки и успешно руководила маленьким хозяйственным коллективом. Под её руководством двор облагородили, разбили сад, сделали дорожки. Лермонтов постоянно мотался по сотням бригады, проверяя и раздавая ЦУ, а в случае необходимости давал такой нагоняй, что сотники опасались лишний раз расстраивать начальника штаба. Бригада усиленно готовилась к летней компании.

Беда была только с полусотней воспитанников. Казачья общественность раньше просила, а теперь стала требовать, чтобы их чада были зачислены в полусотню. Андрей отбивался, как мог, но от этого легче не становилось. Объяснения Андрея, что воспитанниками становятся только дети сироты десяти лет, никто не слушал. Полный кошт, налаженный учебный процесс и дальнейшие перспективы выпускников манили всех неравнодушных родителей. Активизировались горцы, требуя, чтобы их сыновей взяли на обучение.

— Зачем так делаешь? Аварец брал, чечен брал, черкес брал, а мой сын не брал. Что, акинцы плахой что ли?

Возмущался Акинец, привезя своего сына. И этому не было конца. Про казаков кавказской линии говорить не приходилось. Воспитанники были серьёзной нагрузкой на бюджет бригады, но кого это волновало. Невольно вспоминались слова командира: «Хорошая инициатива — это как черенок, всегда вернётся к тебе и упрётся в задницу. И попробуй только дёрнуться, сразу нарушит её целостность».

Андрей усмехнулся. Иногда ему не хватало командира с его простой жизненной логикой. Как правило, командир всегда оказывался прав.

Первый выпуск старшей группы состоялся в прошлом году. Все остались служить в бригаде. Не исключая горцев.

Марьяна встретила мужа и сразу же усадила его ужинать. Она до сих пор не могла до конца понять, что значит быть «графиней». Уроки, данные ей Марой, не могли восполнить глубинное незнание аристократического этикета, всей той невидимой сети условностей и премудростей, о которых она не имела понятия. Кормить мужа она никому не доверяла. И сейчас, сидя рядом с ним, она безошибочно почувствовала его напряжённую сосредоточенность.

После ужина они устроились на широкой кровати, в уютном круге света от свечи.

— Что-нибудь случилось, любимый? — тихо спросила она, положив руку на его ладонь.

— Да, Марьяна. Случилось. И это касается тебя. Лично тебя.

Она напряглась, заглядывая ему в глаза, ища в них ответ.

— Что бы ни было, рассказывай, Костя.

— Кажется, нашли твою природную мать.

— Какую… мать? — прошептала Марьяна, совершенно растерявшись.

Костя медленно, подробно пересказал ей всё, что услышал от командира. Она слушала, не прерывая, и с её лица понемногу сходило живое выражение, уступая место немому изумлению.

— Значит, я сербка. И зовут меня… Мария Костич, — она произнесла это имя будто чужое, задумчиво теребя конец своей толстой косы. — Я ничего не помню… Совсем. Только как открыла глаза и увидела отца. И то — обрывками. Осталось только чувство… страха. И что мамы нет.

Она не замечала, как по её неподвижным щекам медленно потекли слёзы.

— Я всегда знала, что приёмная. Отец с матерью никогда не скрывали. Они любили меня, как родную. А она… кто она, моя мать?

— Её зовут Милица. Вернее, звали. Теперь она жена египетского купца, у неё двое сыновей. Её взяли в полон, продали… Она была рабыней. Теперь свободна, но уехать не может. Приняла ислам.

— Не мне её судить, — глухо сказала Марьяна. — Я даже представить не могу, каково это — видеть, как твоё дитя бросают на смерть.

— Её связали и увезли, она не могла ничего сделать. Твой отец, погиб в той схватке.

Костя взял её руку в свои.

— Марьяна, если всё подтвердится… ты станешь Марией Николаевной Костич. Дворянкой из старого сербского рода.

Она быстро подняла на него глаза, и в них мелькнула неподдельная тревога.

— А это… это имеет для тебя большое значение?

— Ты же знаешь, что нет, — твёрдо ответил он, сжимая её пальцы. — Никакого. Я взял тебя в жёны по велению сердца. По любви. И ты не должна в этом сомневаться. Никогда.

— Прости, Костя… — она устало опустила голову ему на плечо. — Это так неожиданно. Я даже не знаю, что думать. Но маму… ту, что вырастила, и сестёр — я никогда не брошу.

— А кто тебе сказал, что их нужно бросать? — мягко укорил он её, обнимая. — Никто никого не бросает. Мы просто… будем знать. Вот и всё.

Есаул Лермонтов сидел в седле своего каурого жеребца — честный трофей, выбранный им в одном из последних рейдов. Его лицо, нахмуренное и недовольное, было обращено к командиру четвёртой сотни и его хорунжему. Молчание, тянувшееся уже добрую минуту, давило на них сильнее любой брани.

— Сотник, — наконец раздался ровный, холодный голос Лермонтова. — И ты называешь это тактическим перестроением? Медленно. Мало того, что медленно, так ещё и не перестроение, а чёрт знает что. Какая была команда?

— «Противник слева. В две шеренги», — глухо пробормотал сотник.

— А что сделали твои бойцы? — есаул не повышал тона, но каждое слово било наотмашь. — Как стадо баранов повернулись гуртом налево и окончательно запутались. Насчёт баранов я, пожалуй, погорячился. Они куда проворнее слушаются пастуха. Какой из этого следует вывод, сотник?

Сотник и хорунжий стояли, потупившись, их лица пылали от обиды и — что хуже — от полного понимания своей вины.

— Значит так, — отрезал Лермонтов. — Ровно через неделю буду здесь с проверкой. И не дай Бог, хоть что-то будет не так. Вылетите из бригады. Со свистом. Оба. Веселов! — обернулся есаул к подъехавшему командиру второго батальона. — Ты их на должности рекомендовал?

— Никак нет, господин есаул. Присланы по распределению из штаба войска.

— Всё. Свободны. И чтоб помнили, что я сказал.

Когда провинившиеся отошли, Лермонтов тронул коня и поехал рядом с Веселовым в сторону базы.

— Что, Ерёма, сынки чьи-то? — спросил Михаил уже без официальной строгости.

— Попал в точку, Михайло. Сотник — сын того самого войскового старшины, что при штабе окопался.

— Твою мать, — с досадой сплюнул Лермонтов. — Никак без этого не обходится.

— Да он-то, в целом, парень неплохой, — вступился Веселов. — И курсы закончил хорошо. Молод, сноровки нет. Да и сотня у него — сборная солянка, с бору по сосенке. Всего три месяца как вместе. Притрутся.

— Ерёма, нас в рейд могут поднять в любой момент.

— В рейд этой сотне ещё рановато, — озабоченно покачал головой Веселов. — С тремя остальными пойду.

— А если прикажут всей бригадой выступать? Ладно, не будем гадать. Но в следующий раз, Ерёма, спрошу строго с тебя. Не обессудь.

— Какие уж тут обиды, Михаил Юрьевич, — вздохнул Веселов. — Будем гонять, как нас когда-то командир гонял и раком ставил. И слова поперёк не скажешь — сам первый выходил и показывал, как надо.

Он усмехнулся, вспоминая свои первые недели в Пластуновке. — Я по первости утром на карачках подымался. Тело как деревянное. Каждое утро думал уходить из пластунов. А как командир подденет за живое, так от злости и обиды думаю: «Хрен тебе. Веселова голыми руками не возьмёшь». Так и выдюжил. Лермонтов весело засмеялся: — Не поверишь, Ерёма, у меня всё так же было. Один в один. Теперь они смеялись вдвоём.

Михаил, мерно покачиваясь в седле, позволил себе на миг отвлечься от службы. Мысли его были радостными: он вспомнил недавно изданный сборник своих стихов и рассказов. Бабушка, его самый строгий и бесценный критик, собрала все рукописи, копившиеся годами, и на собственные средства выпустила книгу. Последний раздел был посвящён Лейле. Бабушка, обычно скупая на похвалы, была восхищена этими стихами о любви и уверяла, что весь тираж — двести экземпляров — разошёлся за десять дней. Теперь она планировала заказать повторный тираж. Лейла же просто светилась от счастья. Даже его сиятельство, генерал-лейтенант граф Иванов-Васильев, выразил одобрение и предлагал оплатить издание, бабушка вежливо, но твёрдо отказалась: они с Лейлой и так были бесконечно обязаны его доброте, проживая в графском доме. Михаил тихо улыбался, глядя на уходящую вдаль дорогу.

— Эх, завидую я тебе, Михайло, — внезапно прервал тишину тяжёлый вздох Ерёмы. — Скоро отцом станешь.

— Как говаривал командир: «Зависть — черта негодная, с ней борись». Так в чём дело, Ерёма? Женись! — весело отозвался Лермонтов.

Но Веселов не подхватил шутливого тона. Он нахмурился, и лицо его вдруг потемнело. Он замолчал, уставившись в гриву коня.

— Обидел чем, Ерёма? — спросил Михаил, сразу сбавив пыл.

— Да нет… — голос Веселова прозвучал глухо. — Тяжкое вспомнилось. Была у меня зазноба. Уже и к свадьбе всё шло… Да только заболела моя любимая. Лихорадка. Сгорела, будто свеча, за месяц. Сколько лет прошло — не забывается.

Михаил не нашёл, что ответить. Он лишь кивнул, уважая внезапно нахлынувшую на спутника грусть, полную старой, не отпускающей боли. Они ехали дальше молча, под мерный стук копыт.

Глава 31

С утра я, наконец, занялся своими непосредственными делами, как подобает генерал-лейтенанту, начальнику ГРУ. Работал в Гурово, в своём кабинете, за своим столом. Бумаг накопилась целая гора: донесения, сводки, доклады. Читал, делал пометки, отвечал на письма, раздавал указания. Входил в ритм.

Роза получила письмо от отца. По объективным причинам он не смог выехать зимой и теперь планировал приехать в июле. В принципе, его присутствие не было делом срочным — можно было и подождать.

Размеренный ход дня неожиданно нарушил визит начальника первой экспедиции третьего отделения, полковника Германа Ивановича Гессена. Он вошёл чётким, почти парадным шагом.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Разрешите поздравить со столь знаменательными событиями.

— Благодарю, Герман Иванович. Давайте без чинов. Присаживайтесь, — я указал на кресло. — Надеюсь, вы прибыли ко мне не только ради поздравлений?

— Не только, Пётр Алексеевич, — Гессен удобно устроился, но в его осанке читалась собранность. — Хочу ознакомить вас с некоторыми сведениями. Касаются они наших общих «друзей» — недовольных, обиженных господ и вольнодумцев. Пока что они обходятся разговорами и мечтами о светлом будущем, но почва бродит. И есть один деликатный вопрос… касающийся князя Юсупова. А вернее — его дочери, княгини Оболенской.

Он сделал многозначительную паузу.

— Князь Юсупов человек более чем значимый при дворе его величества и, как мне известно, весьма дружен с вашим родственником, графом Васильевым.

Я встретил его взгляд. Игра в намёки могла завести далеко.

— Герман Иванович, давайте не будем водить хороводы. Скажите мне откровенно, что вас беспокоит, а я вам так же откровенно отвечу. Нам предстоит тесное сотрудничество, и я не хочу изначально противопоставлять наши службы. Только совместные действия дадут результат.

— Согласен с вами, Пётр Алексеевич. Готов к сотрудничеству, — кивнул Гессен, и в его тоне появилась деловая резкость. — Салон княгини Оболенской всегда был… необычен. Молодые дарования, стихотворцы, писатели, смешение сословий. Долгое время всё укладывалось в рамки дозволенного, но в последнее время в беседах стали проскальзывать суждения противоправного толка. Особенно выделяется некто Кравцов — близкий знакомый Белинского, бывал и в кружке Петрашевского. А кроме того… помощник британского посла, Майлок Эмерстон, стал очень близким другом княгини. Мы установили факт их связи. Длится она около года. Видимо, урок, преподанный её брату, ей не пошёл впрок.

— Вот как, — промелькнуло у меня в голове. — Близкая связь с дипломатом первого ранга…

— Герман Иванович, её мать, кажется, чистокровная англичанка?

— Так точно, Пётр Алексеевич, — подтвердил Гессен. Он наклонился вперёд. — Буду откровенен, как вы и просили. Я знаю, какое влияние князь Юсупов имеет при дворе. Мне не хотелось бы своим прямым действием стать причиной громкого скандала для его дочери. Генерал Бенкендорф часто ставит вас в пример и подчёркивает ваше умение находить нестандартные решения в щекотливых ситуациях. Потому я и позволил себе обратиться к вам за советом.

— Ситуация действительно неоднозначная, — согласился я, ловя в сознании обрывающуюся мысль. Что-то вертелось в голове, ещё не оформившееся, но сулящее интересный ход. — Герман Иванович, на ваш взгляд: насколько серьёзно княгиня погружена в революционное настроение? И что, по-вашему, лежит в основе её связи с Эмерстоном, помимо, понятного дела, плотских утех?

Гессен на миг задумался.

— Думаю, в случае с вольнодумством — это больше позёрство, дань европейской моде, игра для своей богемной публики. А вот отношения с Эмерстоном… Тут сложно сказать наверняка. Моё впечатление — скорее всего, княгиня просто использует англичанина. Он, как и многие до него, стал очередной жертвой её чар. Умна, красива и, что самое привлекательное для искателей приключений, — очень богата. — Полковник усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.

Чёткого решения у меня пока не было, и я изобразил на лице выражение глубокой задумчивости.

— Герман Иванович, могу я попросить вас пока не докладывать Александру Христофоровичу о деле княгини? Мне необходимо кое-что прояснить. А вас я попрошу собрать дополнительные сведения. Не общие оценки, а конкретику: кто, когда и какие именно противоправные слова произносил в её салоне. Дословно, по возможности.

— Как прикажете. Выполню, — кивнул Гессен и, словно вспомнив, положил на стол небольшой плотный конверт. — Кстати, Александр Христофорович просил передать вам лично.

— Благодарю вас. Мне кажется, мы с вами затеваем весьма занятную комбинацию.

— Что ж, с нетерпением буду ждать, когда вы соизволите поделиться её деталями, — с лёгким намёком на любопытство ответил Гессен, поднялся и, откланявшись, вышел.

Когда дверь закрылась, я вскрыл конверт. Внутри лежало приглашение на ужин к Бенкендорфу. Впервые за всё время нашего знакомства он звал меня в свой дом. Это само по себе было многозначительным знаком.

Я отложил приглашение. Мысли вновь вернулись к княгине Оболенской. Общий план действий начал вырисовываться. Основа его была проста и потому изящна: нужно было обыграть ситуацию с её связью с помощником британского посла. Но как именно? Это требовало тонкой и точной настройки.

Бенкендорф в это время жил с супругой, Елизаветой Андреевной. Дочери его были уже замужем, сыновей от брака не имелось. Правда, в свете ходили разговоры о внебрачном сыне — неком подпоручике Финляндского полка Андрее Александровиче Павловском, но всё это оставалось на уровне слухов. Впрочем, до семейных тайн шефа мне не было дела. Одно я знал твёрдо: ходоком Александр Христофорович был ещё тем.

Я прибыл минута в минуту — Бенкендорф не терпел неточности. Дворецкий встретил в холле. Сдав бурку Аслану, я поднялся в гостиную, где меня ждал сюрприз: помимо хозяев, в комнате находилась Дарья Христофоровна Ливен, сестра графа.

— Добрый вечер, ваше сиятельство, — поклонился я.

Княгиня Ливен узнала меня мгновенно. В её глазах мелькнуло изумление.

— Дороти, позволь представить тебе генерал-лейтенанта князя Петра Алексеевича Иванова-Васильева, — с едва уловимой усмешкой произнёс Бенкендорф. — Тот самый господин Смирнов, которого ты так настойчиво просила пригласить.

Он, казалось, наслаждался произведённым эффектом.

— Mein Gott! — воскликнула Дарья Христофоровна, слегка всплеснув руками. — Я предполагала, что господин Смирнофф — офицер, но чтобы генерал-лейтенант, да ещё и князь⁈ Уму непостижимо!

Её удивление было совершенно искренним.

— Александер, у тебя, что, генералы в кабинетах не сидят? — с притворной суровостью спросила она.

— Нет, Дороти, этот — не сидит, — рассмеялся Бенкендорф. — Этот может быть где угодно, только не в кабинете.

Мы перешли в столовую. Ужин протекал непринуждённо; беседы за столом было едва ли не больше, чем трапезы. Дарья Христофоровича говорила по-русски с милым и чуть забавным акцентом, вкладывая в каждую фразу особенное, свойственное лишь ей остроумие.

— Ваш визит в Париж наделал изрядного шума, генерал, — сказала Дарья Христофоровна, бросая многозначительный взгляд на брата. — Давно Париж не сотрясали такие… громкие дела.

— Дороти, не смотри на меня столь выразительно, — с показной строгостью отозвался Бенкендорф. — Мы здесь абсолютно ни при чём. Князь был в Париже исключительно по своим личным делам. Не более того. И давай лучше не будем говорить о делах за ужином. Мы пройдём в кабинет, и там побеседуем предметно.

— Прости, Александер, я совсем растерялась, — княгиня Доротея с легкой, смущенной улыбкой покачала головой. — Мог бы и предупредить, кем на самом деле является господин Смирноф. Совсем ошеломил ты пожилую даму.

— Дороти, да ты же много младше меня, — рассмеялся граф.

— Судя по твоему виду, братец, можно подумать, что это я старше, — с комичной досадой поморщилась она. — Неужто отыскал эликсир молодости? Признавайся!

— Никакого эликсира. Просто пересмотрел свой образ жизни. Больше положительных эмоций, меньше служебных тревог… и неукоснительное следование иным рекомендациям. Результат, как видишь, налицо. Дело, конечно, не одного дня, но даже при всем моем скепсисе я строго придерживаюсь правил.

— Звучит уж больно сомнительно, — прищурилась княгиня. — Ты, Александр, явно что-то недоговариваешь. Я заинтригована. Послушай, а не тот ли это чудесник, что превратил императрицу в юную красавицу? Говорят, государь снова потерял голову и не находит покоя.

— Дороти, — строго, но мягко перебил ее Бенкендорф, — обсуждать жизнь императорской четы, по меньшей мере, неприлично.

— Хорошо, хорошо, братец, не будем о запретном, — отмахнулась она и тут же повернулась ко мне. — Генерал, а как обстоят…

Я понял, что княгиня хочет спросить о куклах. Едва заметным движением глаз я указал на Бенкендорфа и слегка покачал головой. Доротея поймала мой взгляд и мгновенно перестроилась.

— Я хотела спросить, женаты ли вы? — осветила ее лицо новая, светская улыбка.

— Да, Дарья Христофоровна. Супруга моя — княгиня Екатерина Ивановна-Васильева, внучка графа Васильева. У нас подрастает сын Дмитрий.

— Вот как? — протянула княгиня, обменявшись с братом многозначительным взглядом. — О вашем тесте наслышана много. К сожалению, знакома с ним лишь поверхностно. Вашу супругу же видеть не доводилось, хотя историю ее жизни отчасти знаю.

— Это легко исправить, — поспешил я предложить. — Сделайте честь моему дому — мы будем бесконечно рады. — Мой взгляд был полон немого обещания: разговор на интересующую её тему будет продолжен.

— Непременно воспользуюсь вашим любезным приглашением, Пётр Алексеевич.

— Что ж, не станем откладывать. Осмелюсь пригласить вас на завтрашний ужин.

— С превеликим удовольствием. Благодарю вас.

Я предупредил графа и Катерину о нашей гостье. Хотя граф и не был посвящён во все подробности, касающиеся княгини Ливен, его дипломатический опыт и осведомлённость о благосклонности императора позволяли делать верные выводы.

— Но как ты, Пётр, удостоился столь близкого знакомства? — поинтересовался он.

— Во время моего пребывания в Париже она оказала мне одну серьёзную услугу. Там мы и познакомились.

— Понятно, — кивнул граф, и в его взгляде мелькнуло понимание.

Ужин прошёл превосходно. Дарья Христофоровна была необычайно оживлена, а её колкие и занимательные рассказы о парижском свете всех изрядно позабавили. Наконец мы удалились в кабинет графа, где я положил перед княгиней футляр с куклой. Минут пять она наслаждалась осмотром предмета своей страсти, не скрывая восхищения.

— Скажите, князь, почему вы не пожелали говорить об этом при брате? — наконец спросила она, не отрывая глаз от куклы.

— Дарья Христофоровна, эти вещи из моего… личного фонда. Александр Христофорович не в курсе их существования.

— Из вашего фонда… — протянула она, и в её глазах зажглась догадка. — Вы, генерал-лейтенант, имеете собственный фонд и служите в Третьем отделении. Но судя по вашей относительной независимости от Александера, вы возглавляете нечто значительное — экспедицию или отдел? Я не ошибаюсь?

— Восхищён вашей проницательностью, но ответа не дам, — с лёгким поклоном ответил я. — Вместо этого осмелюсь обратиться с просьбой. У меня есть ещё одна кукла, и я прошу вас передать её барону Джейкобу Ротшильду.

Княгиня пристально на меня взглянула.

— Я могу выкупить обе куклы, князь. Назовите цену.

— Дело не в деньгах, ваше сиятельство. Я дал ему слово. Оценочная стоимость — сто золотых. Вы оплачиваете мне две куклы, а Ротшильду отдадите одну — за двести. Таким образом, ваша кукла обойдётся вам даром.

— Вы настоящий делец, князь, — рассмеялась она. — Но вы дадите мне слово, что следующая находка достанется мне?

— Я не только даю слово, я выполняю обещание сейчас же.

С этими словами я достал последнюю куклу из своего запаса. Счастливая Дарья Христофоровна переводила взгляд с одной на другую, не в силах сделать выбор.

— И ещё кое-что, — понизив голос, продолжил я. — Информация исключительно для вас и совершенно секретна.

Выражение её лица мгновенно переменилось, стало сосредоточенным.

— По данным моей агентуры во Франции идёт активная подготовка к революционному выступлению. Это не слухи, а подтверждённые сведения. Скажу откровенно, ибо не сомневаюсь, что вы поймёте меня правильно: эти донесения не будут представлены ни императору, ни, вероятно, вашему брату.

— Но почему, князь? — осторожно спросила она.

— Потому что, зная характер государя, можно не сомневаться: он либо прикажет поделиться этим с французским правительством, либо, того хуже, захочет помочь ему силой.

— А разве это плохо?

— Любое ослабление наших потенциальных противников играет нам на руку. Пусть разбираются сами.

— Не знаю, что и думать… Зачем вы говорите это мне?

— Затем, Дарья Христофоровна, чтобы в случае волнений вы не пострадали. Исход непредсказуем. Времени у вас в запасе — год, от силы два. Благоразумно было бы на этот период куда-нибудь… удалиться.

Княгиня замерла, и её взгляд стал пристальным, почти пронзительным.

— Благодарю за доверие, князь. Я не забуду этого предостережения и, разумеется, сохраню наш разговор в строжайшей тайне. Даю вам слово.

— Осмелюсь добавить ещё один штрих, — продолжил я, понизив голос. — В подготовке этого восстания самое активное участие принимают англичане. Помогают и деньгами, и советами, создавая «моральную опору».

— Вы уверены в этом, князь? — её брови чуть приподнялись.

— Абсолютно, Дарья Христофоровна. Вас это удивляет?

— Признаться, нет. Англичане всегда вели свою игру, не оглядываясь на приличия. Для них превыше всего выгода, — она усмехнулась, и в этой усмешке сквозило холодное понимание.

Глава 32

Я встретился с полковником Гессеном и, обсудив предстоящую операцию, которую я назвал «шкатулка», дал добро на её начало.

Был произведён арест Кравцова. Его хорошенько напугали и определили на три дня в Алексеевский равелин. После допроса и внушения о невозможности подобных речей и действий отпустили, уволив со службы. Демонстративно пригласили двоих гвардейских офицеров и во время беседы дали понять, что посещения салона княгини Оболенской нежелательны для офицеров гвардии. По Петербургу моментально распространился слух, что салоном княгини заинтересовалось Третье отделение. Чему способствовали люди Гессена. Теперь оставалось ждать реакции княгини Оболенской и её отца, князя Юсупова.

— Пётр Алексеевич, вы намерены напугать княгиню и…? — спросил заинтересованный полковник.

— Да, Герман Иванович, именно и… Не будем предугадывать события. В первую очередь нужно дождаться реакции княгини. От неё будут зависеть наши дальнейшие действия.

Констанция проснулась поздно. Бал у графа Белозерцева был ничем не примечательным и скучным. Она блистала привычно и без неожиданностей. Насладившись и искупавшись в любви и обожании своих многочисленных поклонников, она счастливая вернулась домой за полночь.

— Ваше сиятельство, к вам поручик Сливкович. Настаивает на безотлагательном приеме.

— В такую рань? — недовольно фыркнула Констанция и, тяжело вздохнув, кивнула. — Просите.

Она осталась в кресле, сохраняя утомленную позу, но в глазах уже мелькнуло беспокойство.

Поручик Сливкович вошел стремительно, с озабоченным лицом.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — выпалил он, едва склонив голову.

— Валериан? Что случилось? Неприятности по службе? — голос Констанции смягчился заботливой ноткой.

— Не только у меня, княгиня. В большей степени — у вас, — поручик понизил голос, сделав шаг вперед. — Вчера меня вызывали в Третье отделение. Мне было ясно указано, что офицеру гвардии более не пристало бывать в вашем салоне. Кравцова арестовали. Допрашивали и других. При таких обстоятельствах… я не могу больше здесь появляться. Умоляю вас, отнеситесь к этому всерьез. Вы понимаете, что значит интерес Третьего отделения?

Он отступил на шаг, дернувшись в чопорном поклоне.

— Прошу простить… Мне на службу.

И, не дожидаясь ответа, почти выбежал из гостиной, оставив Констанцию в кресле, где утомление сменилось леденящим, медленным осознанием опасности.

Она действовала почти машинально: одевалась, приказывала, садилась в карету. Спасительная мысль, что отец дома, одна теплилась в сознании.

Князь, увидев её в дверях кабинета без доклада, нахмурился, но тревога в её глазах оказалась сильнее светских условностей.

— Констанция? Ты выглядишь так, будто видела призрак.

Она рухнула в кресло напротив его стола и, запинаясь, выложила разговор с поручиком. Князь Юсупов слушал, неподвижный, молчаливый.

Когда она умолкла, в тишине прозвучало только одно слово, оброненное с холодной ясностью:

— Так.

Он поднялся и, не спеша, пересел в кресло у камина, словно искал в его тепле защиту от холода, повеявшего от Констанции. Затем посмотрел на дочь. Этот взгляд был физически ощутим — сплав укора, досады и холодного раздражения. Но проговаривать вслух «я же тебя предупреждал» сейчас было неуместным и лишним. Прошлое не изменить. Теперь предстояло решать, как выжить в настоящем.

После тягостного раздумья князь наконец встретился взглядом с дочерью.

— Возвращайся в свой дом, Коста. И дай мне слово: ни единой встречи, ни одного разговора. Ты должна ждать моего возвращения. Я найду способ тебя выручить.

— Хорошо, папа.

Сдавленно вздохнув, словно сбросив часть груза, она покинула кабинет. Когда дверь закрылась, князь Юсупов погрузился в раздумье. Его ум, привыкший решать сложные задачи, теперь беспомощно скользил по кругу, не находя ни одной спасительной мысли. Все пути были отрезаны. Все, кроме одного — вновь склонить голову перед графом Васильевым. Вернее, перед тем, кто стал по настоящему влиятельным и имеющим большие возможности, — перед князем Ивановым-Васильевым. Горькая необходимость, но иного выхода судьба не оставила.

Холл встретил меня тишиной и слабым запахом воска от натёртого паркета. Слуга, возникший будто из тени, почтительно склонил голову:

— Ваше сиятельство. Граф изволили просить вас к себе в кабинет немедленно по возвращении. С ним князь Юсупов.

«Ну что ж, начинается», — констатировал я про себя, ощущая, как непроизвольно напрягаются плечи. Предстоял непростой разговор.

Я сделал шаг вперёд с нарочито беззаботной улыбкой:

— Добрый вечер, господа! Князь, всегда рад вас видеть!

— Добрый вечер, Пётр Алексеевич, — отозвался Юсупов, и в его голосе звучала усталая обречённость. — Признаться, я здесь не от избытка приятных эмоций. Причина моего визита печальна и крайне деликатна. Отчаяние привело меня к Дмитрию Борисовичу, а теперь, видимо, и к вам. Не откажите выслушать меня?

Моим ответом был сдержанный кивок. Я опустился в кресло, принимая позу внимательного слушателя.

— Рассказывайте всё по порядку, Борис Николаевич, — сказал граф. — Петру нужно ясно представлять картину.

Юсупов изложил всё дело с княгиней Оболенской, не утаив ни одной детали. В конце, волнуясь, он стал настаивать на верно подданничестве своей дочери, называя произошедшее трагической ошибкой. Я слушал молча. Его рассказ оборвался, и он вопросительно посмотрел на меня.

Я изобразил задумчивость на лице.

— Борис Николаевич, что вы ожидаете от меня?

— Пётр Алексеевич, я не знаю наверняка какое положение вы занимаете в ведомстве Бенкендорфа, но уверен влияние ваше велико…

— Но не безгранично, Борис Николаевич. Дела первой экспедиции меня мало касаются и предпринять что-то серьёзное я не могу. — прервал я князя. — Я не сомневаюсь в лояльности вашей дочери, однако по вашему рассказу она успела стать фигурантом в не очень приятном деле. Вы знаете отношение императора к вольнодумству и революционным движениям. Ваш сын пострадал от неосмотрительного знакомства, а тут доказанное фактами вольнодумство и подстрекательство к противоправным действиям.

— Господь с вами, Пётр Алексеевич, какое подстрекательство. — Не на шутку испугался князь. — Да, необдуманные высказывание, вольные рассуждения, не более того.

— Не будем спорить, Борис Николаевич. Я постараюсь что-либо предпринять, но обещать ничего не могу. Единственно что будет самым разумным сейчас, это уехать куда-нибудь за границу. Скажем во Францию. У вас же там имеется поместье?

— Да, есть, но я опасаюсь, что ей не разрешат выезд за границу. — Печально констатировал князь.

— С этим я, наверное, смогу помочь. Мне необходимо переговорить с вашей дочерью.

— Конечно, Пётр Алексеевич. Когда ей ждать вас?

— Завтра к обеду я буду у неё.

— Благодарю вас Пётр Алексеевич. Поверьте я не забуду вашей услуги. — серьёзно заявил князь.

— Полно, Борис Николаевич. Я пока что ничего не сделал, чтобы вы благодарили меня.

Глава 33

Ровно в три пополудни я стоял на пороге особняка княгини Оболенской. Передав свою бурку суровому Аслану, я встретился взглядом со слугой — тот застыл под тяжёлым взглядом моего человека, будто кролик перед удавом. Моё короткое, сухое хмыканье заставило его вздрогнуть и опомниться.

— Простите, ваше сиятельство… Сей-час… Княгиня ожидает вас в малой гостиной. Прошу.

Малая гостиная была залита бледным светом, падавшим из высокого окна. И у этого окна, словно нарисованная серебристым силуэтом стояла она.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — тихо произнёс я.

Констанция Борисовна повернулась. И я едва скрыл лёгкий шок. Это была уже не та немного угловатая, миловидная девушка, которую я помнил. Передо мной была женщина. Очаровательная, с той самой редкой красотой, что не просто привлекает взгляд, а берет в плен. Всё в ней было безупречно и… опасно: гордая, лебединая линия шеи, спокойный, всевидящий взгляд, в котором читалась не девичья робость, а уверенность повелительницы, привыкшей подчинять и покорять. В самой её позе, в манере держать голову сквозила тайная сила, рабская покорность жертв которой не вызывала ни капли удивления.

«Да, — пронеслось в голове с внезапной ясностью, где холодный расчёт смешался с искрой азарта. — Она идеальна. Именно такой алмаз, отточенный светом, способен разрезать чопорное стекло английского общества. Осталось лишь убедить её… что сверкать она должна в моей оправе. Такой смертоносный клинок может быть только в моей руке».

— Здравствуйте, ваше сиятельство. О… Генерал-лейтенант. И княжеский титул в придачу. — Её голос был сладок, как мёд, но в нём чувствовался скрытый сарказм. — Стремительность вашего восхождения заставляет задуматься. Какие же подвиги нужно совершить в наши мирные времена, чтобы удостоиться таких… щедрот?

«Чёрт возьми, она великолепна, — пронеслось у меня в голове с новым приступом восхищения. — Я пришёл сюда диктовать условия, а выгляжу так, будто сам проситель».

— Будем откровенны, княгиня, и оставим светские любезности для салонных сплетен, — начал я, мягко, но неотвратимо возвращая разговор в нужное русло. — Я изучил материалы дела. Основательно. И должен отдать должное офицерам Третьего отделения: работа проделана скрупулёзная. Это не собрание салонных пересудов. Это — документы. Показания. Конкретные факты, имеющие, увы, и свидетелей, и доказательства.

Я сделал небольшую паузу, давая ей осознать суть моих слов.

— Вас лично, разумеется, никто не обвиняет в составлении крамольных речей. Но ваш салон, Констанция Борисовна, стал для них удобной, гостеприимной сценой. Вы предоставляли свою гостиную, вы слушали, вы… создавали атмосферу. В глазах Закона и Державы это называется попустительством. А при систематичности — и соучастием. Не по умыслу, возможно. Но по факту. К сожалению, факты вещь упрямая.

— И что мне… грозит? — Её голос дрогнул, и она невольно сжала платок в ладонях, выдав то самое потрясение, которое пыталась скрыть за гордым спокойствием.

— В лучшем случае, ваше сиятельство, — сказал я, тщательно подбирая слова, — разжалование в сословном гражданстве, конфискация личного имущества и вечное проживание под надзором где-нибудь в провинциальной глуши. В худшем… — Я позволил голосу сорваться в ледяную, безжалостную пропасть. — О худшем думать не советую. Государь не прощает игры с лояльностью.

— Неужели всё… настолько безнадёжно? — Её вопрос прозвучал как выдох, голос стал тонким и натянутым, словно струна.

— Ситуация катастрофична, — отрезал я, уже не смягчая выражений. — Дело ведут не просто усердно. Запахло кровью. Карьерной кровью. Вы понимаете? Для иных чинов в Третьем отделении вы — не подсудимая, вы — трофей. «Раскрыть салон заговорщиков княгини Оболенской, дочери князя Юсупова!» — я медленно выговорил каждое слово, давая ей оценить их чудовищный смысл. — Какой скандал! Какая радость для всех, кто ждёт, когда ваш отец оступится! Ваша судьба для них — лишь ступенька. Очень заманчивая ступенька.

Это был чётко рассчитанный психологический приём: я погружал её в атмосферу безысходности, шаг за шагом лишая надежды. И вот она — долгожданная реакция: внутренний свет в ней погас, поза выражала глубочайшую подавленность. Чувство холодного удовлетворения коснулось меня — сопротивление сломлено. Теперь она была готова слушать.

— Констанция Борисовна, я не касаюсь дел первой экспедиции и моё влияние на неё не распространяется. Лишь дружеское содействие, не более того.

— Значит, это конец… — её шёпот был так тих, что его почти поглотила тишина комнаты. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к узору на ковре, будто она уже читала там строки своего приговора.

— Нет. Выход есть всегда, — возразил я твёрдо. — Вопрос лишь в том, устроит ли он вас.

— И… какой же выбор можете предложить вы? — Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни вызова, ни надменности — только открытая, беззащитная надежда. — Отец успокаивал меня… он говорил, что вы обязательно поможете. Пётр Алексеевич…

Боже правый. Сколько в её голосе было нежности, детской веры и готовности принять любую помощь! В нём звучала такая бездонная жертвенность, что сердце невольно сжималось. Её поза, этот взгляд снизу вверх, ломающая душу непосредственность — всё это было не игрой. Нет, она не играла. Она так жила, так существовала в эту секунду, целиком отдаваясь чувству. Природа одарила её редчайшим и опаснейшим даром — умением манипулировать, быть искренней в своей слабости. И эта искренность разбивала ледяные стены предосторожностей лучше всяких хитростей. Любой мужчина, чувствуя себя её последней опорой, готов был ради этого взгляда совершить подвиг или пойти на преступление.

— Я помогу, Констанция Борисовна, — прозвучал мой голос, куда более тёплый, чем я изначально предполагал. — Но помощь потребует от вас… определённых шагов. Готовы ли вы их обсудить?

— Да, князь, я слушаю вас. — Вздохнула она.

— Констанция Борисовна, — начал я, не сводя с неё холодного, делового взгляда, — прошу отвечать на мои вопросы полно и без утайки. От этого зависит мое понимание ситуации.

— Хорошо… Я постараюсь, — её ответ прозвучал осторожно.

— Насколько глубоки ваши отношения с Майлоком Эмерстоном?

— Князь! — она вспыхнула, и в её глазах мелькнуло настоящее возмущение. — Это дело сугубо личное.

— Констанция Борисовна, — я произнёс это чуть медленнее, давя весом каждого слова, — мой вопрос не праздное любопытство. Он — основа дела. Повторяю: насколько серьёзны ваши отношения с Эмерстоном?

Княгиня отвела взгляд. Легкая краска стыда проступила на её щеках, и ответ прозвучал через силу, будто вырвался против её воли:

— Мы… близки. Уже около года. Но он скоро уезжает. Его срочно отзывают в Англию.

— Он влюблён в вас до безумия, — констатировал я ровным тоном, не оставляя места сомнениям. — И уже предлагал вам руку и сердце. А вы… вы очень деликатно ему отказали. Или, быть может, утешили надеждой, которую не намерены были исполнить.

— Да… — прошептала она, и её глаза расширились от неподдельного изумления. — Но как вы… откуда вам известны такие детали?

— Никакой мистики, княгиня. Простая логика и понимание человеческой природы. Вашей природы, в частности.

— Простите, князь, — её голос внезапно стал тихим и испытующим, — но когда вы успели изучить мою натуру столь… пристально? В ту памятную ночь?

Я оставил её вопрос без ответа, повернувшись к окну, будто размышляя.

— Эмерстон — отпрыск одного из самых влиятельных семейств Альбиона. Его отец — один из столпов Форин-офиса. Состояние, связи, положение. Я хочу попросить вас о следующем: не отталкивать его. Напротив — приблизьте. Использовать его как ваш пропуск в высший свет Англии. Стать там своей.

Я обернулся, чтобы видеть её реакцию.

— Ваша задача — создать в Лондоне салон. Такой, куда доступ будет считаться честью для избранных. Вы будете принимать, беседовать, слушать. И — запоминать. Разобраться в их иерархии, в придворных интригах, в «кухне» власти. Конечная цель — круг общения, включающий высших сановников и, в перспективе, саму королевскую семью.

Наступило тягостное молчание. Слово за словом, мои требования выстраивались перед ней в чудовищную картину. Я видел, как её лицо бледнеет, как в глазах из испуга рождается гнев.

— Вы хотите… — её голос сорвался, став низким и хриплым от ярости, — вы хотите сделать из меня доносчицу? Чтобы я… делила ложе с сановниками и выспрашивала секреты? Она резко поднялась, и её фигура выражала оскорблённое достоинство. — Это подло, князь! Воспользоваться моим положением, чтобы заставить меня делать то, что противно моей чести! Я не ожидала от вас такого… «выхода». Каким бы безнадёжным ни было моё дело, я никогда не стану великосветской шлюхой

— Фу… Констанция Борисовна, — я брезгливо поморщился, будто услышал непристойность в благородном собрании. — Откуда в вас такие вульгарные фантазии? Осмелюсь заметить, я ни единым словом не намекал на необходимость… делить ложе. Это плод вашего неспокойного воображения и полного непонимания сути миссии. С кем и как устраивать вашу личную жизнь — это целиком и полностью ваша прерогатива. Однако запомните раз и навсегда: подобное поведение, о котором вы так легкомысленно заикнулись, в том обществе, куда вы должны стремиться, не сделает вас вершительницей судеб. Оно вычеркнет вас из всех приличных домов. Вы станете персоной нон грата. Эти господа, конечно, творят в тиши кабинетов и будуаров дела куда более мерзкие, но свято блюдут фасад приличий. Ваша же задача — стать не частью этого фасада, а его украшением.

Мой голос смягчился, приобретая почти наставительные интонации.

— Вы должны быть безупречны. Прекрасны, умны, остроумны и — что важнее всего — недосягаемы. Ваше общество должно быть милостью, которую вы оказываете. Один ваш взгляд, данный в ответ на любезность, должен цениться выше, чем внимание иной дамы, купленное иным способом. Вы можете, даже должны, сводить с ума. Но не телом, Констанция Борисовна. Мечтой. Желанием обладать вашим вниманием, а не вами. И для этого вам не нужно прилагать особых усилий. Просто будьте собой. Той, кого я вижу перед собой сейчас. Только без этих… низменных домыслов. Как такое могло прийти вам в голову?

Констанция задумалась. Я наблюдал, как под тонкой кожей висков пульсирует жилка, как пальцы бессознательно мнут складку платья — мучительная работа мысли была написана на её лице.

— Мне кажется, князь, я не справлюсь… Вы переоцениваете мои способности, — наконец выдохнула она, и в голосе прозвучало искреннее сомнение.

Но сама эта фраза, эта робкая попытка отступить, была красноречивее любого согласия. Она уже примерила роль. Её ум уже начал рисовать картины будущего. Отказ был лишь ширмой для зарождающегося интереса.

— Не будем лукавить, княгиня, — мой голос приобрёл лёгкие, почти дружеские интонации. — Мы оба с вами прекрасно знаем силу вашего… дара. Вашего магического воздействия. Оно работает вне воли, вне расчёта. И оно не знает границ — ни возрастных, ни национальных. Я не сомневаюсь, что на тусклом небосклоне туманного Альбиона вы станете звездой первой величины. Единственное… — сделал небольшую паузу, — я бы не советовал вам связывать себя узами брака с Эмерстоном. Во всяком случае, не сейчас. Брак, дети, управление поместьем — это добровольная тюрьма. Они убьют в вас то, что делает вас уникальной. Они похоронят ту самую женщину, чьё появление заставляет замирать балы.

— То есть, по-вашему, я не способна быть хорошей женой? Или матерью? — в её голосе впервые прозвучала не обида, а горькая, почти болезненное любопытство.

— Нет, Констанция, — мягко поправил я, намеренно опуская титул и обращаясь к ней по имени. — Вы созданы не для этого. Вы созданы для того, чтобы быть Музой. Вдохновением. Объектом желания и поклонения. И вы сами, в самой глубине души, это прекрасно осознаёте. Разве я ошибаюсь?

— Князь, вы — змей искуситель. Недаром я всегда инстинктивно страшилась вас. — Её голос звучал тихо, но в нём не было страха; скорее, горькое, окончательное понимание. — Вы влили в мою душу сладчайший яд — яд возможности. И уверена, вы задумали это не сейчас. Моя беда, моя неосмотрительность… для вас это лишь удобный повод. Вы давно, очень давно решили мою судьбу, не так ли? И лишь ждали подходящего часа, чтобы явить мне её в таком виде, что отказ будет подобен отказу от самой жизни.

— Констанция, вы приписываете мне слишком много расчётливого коварства, — мягко ответил я, с лёгкой укоризной качая головой. — Это всегда удобно — найти внешнюю причину своих бед. Уверяю вас, с той памятной ночи я не вспоминал о вашем существовании. Лишь настойчивая просьба вашего отца заставила меня погрузиться в детали этого дела. И должен сказать откровенно: интерес Третьего отделения к вашей персоне более чем серьёзен. Все те мрачные перспективы, что я обрисовал, — суровая реальность.

Я сделал небольшую паузу, давая ей осознать это, прежде чем перейти к главному.

— Мысль сделать вас моим секретным агентом — причём агентом высшего уровня, о чьём существовании не будет знать практически никто — пришла ко мне лишь сейчас, в ходе нашей беседы. И знаете почему? Потому что такой поворот не просто спасает вас. Он переворачивает ситуацию с ног на голову, превращая угрозу в нашу силу.

— Каким образом? — в её голосе прозвучало уже не сопротивление, а сдержанное, живое любопытство.

— Очень просто. Я представлю дело так, что ваш салон с самого начала действовал по моему заданию. Что под вашим чутким руководством мы смогли выявить и обезвредить круг нелояльных элементов. Ваша «провинность» превращается в блестяще исполненную операцию прикрытия. Мы скажем, что всё это время вы проходили… подготовку к более масштабной миссии. — Я внимательно следил за её реакцией. — Как вам такая трансформация из обвиняемой в героиню тихой войны?

Она молчала, поглощённая новой картиной, которая разительно отличалась от всего, что она представляла минуту назад.

— Однако, — продолжал я, и мой голос приобрёл твёрдые нотки, — всё это станет возможным лишь при одном условии. Только после вашего добровольного согласия. Согласия стать моим секретным агентом. — Я сделал выразительную паузу, вновь поймав и удержав её взгляд. — Повторю для ясности: моим личным ресурсом. Не Империи, не Третьего отделения. Только моим. И отвечать вы будете только передо мной. Взамен я даю вам слово: я никогда вас не брошу и буду прикрывать до последней возможности.

Я медленно протянул руку. Ладонь была раскрыта вверх — не как для светского пожатия, а скорее как для клятвы, для печати на незримом договоре.

— Ну что, Констанция? Договор?

Она замерла. Её взгляд метался между моей рукой и моими глазами, выискивая последнюю ложь, последнюю лазейку. Казалось, целая вечность пролетела в этом молчании.

Потом она выдохнула. Это был не вздох облегчения, а сдавленный, глубокий звук, словно она выпускала из себя последние сомнения и прежнюю жизнь. Её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись моей ладони, а затем — с внезапной, почти отчаянной решимостью попытались сомкнуться вокруг моей руки. Её рукопожатие было не твёрдым, но безоговорочным.

— Я согласна, — прошептала она, и в этих двух словах прозвучала вся гамма чувств: и покорность судьбе, и вызов, и горькое торжество над собственным страхом.

— Раз уж я стала твоим секретным агентом, — её голос внезапно стал тихим и лишённым всякой светской игры, — то, значит, могу поделиться и своим главным секретом.

Столь резкий, обвальный переход на «ты» насторожил меня. Это был не панибратский жест, а сбрасывание всех масок, движение в самое нутро доверия и боли.

— Ты знаешь, что я родила двойню. Так вот, отец, Пётр… это ты.

В её взгляде не было ни вызова, ни торжества, ни желания мстить. Только глубокая, бездонная печаль и усталость от долгого молчания.

— Это наши с тобой дети. Александр и Александра, — она произнесла имена почти шёпотом и отвернулась к окну, будто не в силах вынести моего взгляда.

— Ты… уверена? — слова вышли хрипло, хотя я уже знал ответ.

— Тогда… ты был единственным. Единственным мужчиной за всё то время, что я была на Кавказе. — Её ответ прозвучал не как упрёк, а как простая, неоспоримая констатация судьбы. Она дёрнула за шнурок колокольчика. Вошедшей служанке приказала: — Попроси Варвару привести детей.

Она сидела, уставшая и опустошённая до самого дна, не глядя на меня. В кабинет вошла не служанка, а статная молодая девушка в строгом платье гувернантки, с безупречной осанкой. На руках она бережно несла одетую в кружева девочку. Следом, в почтительной позе, вошла другая служанка с мальчиком.

Констанция, будто силой воли собрав последние остатки нежности, поднялась, подошла к Варваре и приняла на руки дочь. Две пары детских глаз, тёмных и любопытных, устремились на меня, задержавшись на блеске орденов на моём мундире.

Я замер. И медленно, преодолевая внезапную сухость во рту, всмотрелся в маленькие личики. И… убедился. Сходство, особенно с девочкой, было поразительным. Это был не общий намёк на черты, а явное, почти зеркальное отражение — разрез её глаз, линия бровей, сам взгляд. Моя собственная кровь смотрела на меня с рук женщины, которую только что завербовал.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким покачиванием Констанцией дочери на руках. Варвара, понимая всю значимость момента, стояла недвижимо, а в её глазах читалась не служебная почтительность, а тревожное, материнское беспокойство.

Я взял на руки сына. Мальчик, доверчиво потянулся ко мне, и его маленькие пальцы тут же устремились к холодному блеску ордена Святого Владимира. Я замер. Внутри всё перевернулось и застыло, но годы железной дисциплины сделали своё — лицо осталось непроницаемой маской. К моему собственному удивлению, на душе не было ни паники, ни страха. Была лишь странная, ледяная ясность. Что сделано — то сделано. Теперь нужно было думать о последствиях, как говориться «поздняк метаться».

— Надеюсь, ты не собираешься брать их с собой? — спросил я, глядя, как дочь в её руках теребит кружевной воротник.

— А ты предлагаешь оставить их у тебя? — в её голосе прозвучала горькая ирония. — Ты просто привезёшь двоих детей в свой дом и представишь их своей жене? «Встречай, дорогая, это наши с княгиней Оболенской двойняшки»?

— Слишком много вопросов, Констанция. Мои отношения с женой — не твоя забота, — отрезал я, и в голосе впервые зазвенела сталь. — Я не позволю, чтобы мои дети росли чёрт знает, где и чёрт знает с кем. Это не обсуждается. Они едут со мной.

— Пётр… — она прошептала, и её лицо вдруг побледнело. — Ты… ты серьёзно? — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых боролись неверие и ужас перед такой внезапной, безоговорочной решительностью. Констанция поняла, что теряет контроль над ситуацией.

— Пётр, остановись, прошу тебя, — её голос стал мягким. — Не спеши. Своей решимостью ты можешь сломать всё: и свою жизнь, и… мою. Давай обсудим спокойно.

Варвара со служанкой, уловив нарастающее напряжение, безмолвно забрали детей и выскользнули из комнаты, оставив нас наедине с этой внезапно обрушившейся реальностью. Констанция подошла вплотную, так близко, что чувствовалось тепло её тела. Она положила ладони на мою грудь поверх орденов, будто пытаясь усмерить слишком громкий стук моего сердца.

— Я благодарна тебе, Пётр, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Ты признал их. Не оттолкнул. Но ты… торопишься. Я ничего не прошу. Поверь, я смогу сама вырастить и обеспечить наших детей. Они ни в чём не будут нуждаться.

— Констанция, ты не понимаешь, — мой голос прозвучал глухо. — Англия, Франция… Они вырастут там. Чужими. А твоя миссия… Она долгая. Дети станут не обузой, нет. Они станут твоей самой уязвимой точкой, мишенью для тех, кто захочет надавить на тебя. А я… если я отец, то моя ответственность — перед ними и перед собственной совестью. Не перед тобой. Перед ними.

— Пётр, — её пальцы слегка сжали ткань мундира. — А Екатерина? Примет ли она их? Сможешь ли ты ей… всё это объяснить?

— Не буду врать. Не знаю. Но то, что дети останутся под моей защитой — это не обсуждается. — Я взял её руки в свои, мягко, но неотвратимо сняв их с груди. — Я обещал тебе защиту и прикрытие. Это обещание распространяется и на них. Всегда.

В её глазах мелькнула тень боли.

— Ты считаешь меня плохой матерью? — этот вопрос прозвучал как выдох, в котором было больше уязвимости, чем упрёка.

— Нет, Констанция, — я покачал головой, и мой голос смягчился. — Ты просто… другая. И твоё предназначение — в ином. Ты создана, чтобы покорять миры, а не качать колыбель. И в этом нет твоей вины.

Я поднял руку и провёл подушечками пальцев по её щеке, едва касаясь, как бы стирая невидимую слезу.

— Не переживай за нас. Всё будет хорошо. А если нет… — я слегка сжал её руки, прежде чем отпустить, — … то я это поправлю. Всё, что потребуется.

Глава 34

Собрав самое необходимое на первое время, я дал распоряжение бойцам грузить вещи. Савва подошёл ко мне.

— Командир?

— Это мои дети, они едут со мной.

Без лишних слов они погрузили основное. Остальные вещи заберут завтра. Варя держала на руках Шуру, а я взял Сашу.

Дорогой домой я напряжённо думал: как пройдёт встреча Кати с детьми. Тянуть и откладывать переезд детей, как предлагала Констанция, не было смысла. Решил ошеломить Катю первым натиском, остальное приложится или как получится. В этом времени измены мужей и внебрачные дети не были редкостью. Даже мы с Катериной были внебрачными. Так что моральная сторона дела не была столь вопиющим событием. Важно было принятие Катей того факта, что дети будут жить с нами. Я улыбнулся Варе, которая сидела напряжённая и растерянная.

— Варвара, ты не переживай. Останешься няней с детьми, на тех же условиях, что и у княгини. Может, даже лучших.

— Спасибо, ваше сиятельство. А ваша жена не будет против? — тихо спросила она.

Только сейчас я рассмотрел Варвару. Не больше двадцати лет. Пригожая, даже красивая. Строгое лицо и прямая осанка.

— А ты из каких будешь, Варя?

— Из мещан, ваше сиятельство.

Мы подъехали к дому. Я глубоко вздохнул и, подмигнув Саше, сидевшему у меня на руках, решительно вышел из кареты.

На шум в прихожей появилась Анфиса. Увидев меня с детьми на руках и грудой узлов у ног, она лишь подняла бровь, привычно ожидая распоряжений.

— Анфиса, определи детям и воспитательнице комнаты. И распорядись насчёт ужина. Она молча кивнула и жестом пригласила растерянную Варю с Сашей следовать за собой наверх.

Осмотрев, как разместились дети в просторной светлой комнате, я взял Шуру на руки. — Ну что, пойдём знакомиться с мамой? — тихо сказал я, больше самому себе, чем им.

Ещё раз, уже у двери в гостиную, я глубоко выдохнул, будто собираясь прыгнуть в ледяную воду, и вошёл. В комнате, залитой мягким светом свечей, находились Катерина, Ада и Дмитрий. Они о чём-то беседовали, и мой приход оборвал разговор на полуслове.

— Добрый вечер, — прозвучало слишком громко в наступившей тишине.

Последовала немая сцена. Взгляд Катерины, изначально удивлённый, метнулся от моего лица к Шуре на моих руках, затем к Варваре с Сашей на пороге, и снова ко мне. В её глазах медленно угасало недоумение и зажигалось холодное понимание. Дети, притихшие, с любопытством разглядывали незнакомую обстановку и людей. Спиной я ощущал, как Варя буквально каменеет от напряжения. Ада замерла, приобняв Диму.

— Пётр, что всё это значит? — голос Кати был ровным, слишком ровным, и оттого вдвойне опасным.

По её лицу я понял, что догадка уже оформилась в уверенность. Отступать было некуда. — Катя, это мои дети. Близнецы, Саша и Шура. Теперь они будут жить с нами.

— Как… твои дети? — она медленно поднялась и подошла вплотную, не сводя глаз с Шуры. — Объяснись. Сейчас же.

— Прости. Так вышло. Давай обсудим всё позже, — я попытался взять её за руку, но она отстранилась.

В её взгляде читалось всё сразу: растерянность, жгучая досада, глухой укор. Она смотрела на меня, словно видя впервые. Потом её глаза снова упали на Шуру. И тут произошло невероятное.

Моя маленькая дочка, встретив её взгляд, вдруг беззаботно улыбнулась во весь беззубый рот, потянула к Кате пухлые ручки и чётко, ясно произнесла: — Ма-ма.

Воздух в комнате будто застыл. Катерина на миг остолбенела, а затем, повинуясь безотчётному порыву, машинально приняла ребёнка из моих рук. Шура тут же доверчиво обвила её шею и прильнула щекой к плечу, словно искала убежища.

Катя стояла, держа на руках маленькое, тёплое, прижавшееся к ней существо, и смотрела куда-то в пространство, а по её щеке медленно скатилась слеза.

Поздно вечером Катерина тихо вошла в нашу комнату.

Я сидел в кресле с закрытыми глазами. Усталость навалилась на меня, явив чувство абсолютного равнодушия к последствиям моего поступка. Чтобы ни случилось, дети останутся со мной.

— Значит, всё это время княгиня Оболенская была твоей любовницей. Вот и раскрылась загадка отцовства её детей. — Горько усмехнулась Катерина.

— Нет. Это случилось один раз во время её пребывания на Кавказе, накануне моего ареста. С тех пор я не видел её и не встречался. Про детей я узнал сегодня. — Устало ответил я, не открывая глаз.

— Как сегодня? — искренне удивилась Катя.

— У меня была с ней деловая встреча. Она призналась, что это мои дети.

— И что, она отдала тебе детей⁈

— Нет, конечно. Она не хотела этого делать. Я настоял. В ближайшее время княгиня уезжает за границу, надолго. Я не желаю, чтобы мои дети росли в чужой стране у чужих людей. Они слишком малы для такой тяжёлой дороги. Прости меня, Катя, я не хотел причинить тебе боль.

— Не хотел, но сделал это. Получается, что теперь и я могу себе позволить любую вольность, а потом извинюсь как ни в чём не бывало.

И тут меня накрыло. Я резко подался вперёд и впился в неё своим фирменным взглядом.

— Запомни, Катерина, говорю в первый и последний раз. «Когда я кого-то имею — это мы имеем. Когда тебя имеют — это нас имеют». Подобного я допустить не могу. Наказание будет жёстким для всех причастных.

Видимо, у меня был такой свирепый вид, что Катерина замерла под моим взглядом, боясь шевельнуться.

— Более я не буду оправдываться. Что сделано, то свершилось. Я люблю тебя и приму любой твой ответ. Поступай, как считаешь нужным, но дети останутся со мной.

Боясь, что наговорю лишнего я быстро вышел из комнаты. И так напугал Катерину своей вспышкой ярости.

На следующее утро Пётр уехал на службу, оставив за собой гулкую, напряжённую тишину. Катерина не сомкнула глаз всю ночь. Мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, перемешивая обиду, боль и странную, непрошеную жалость к тем двум маленьким существам, что теперь спали в её доме.

Утром, обессиленная, но движимая каким-то любопытством, она зашла в детскую. Шура, увидев её, сразу же потянула ручки и, неловко перебирая ножками, устремилась к ней, как к родной матери. Катя машинально подхватила девочку, и та мгновенно устроилась у неё на руках, вцепившись в складки платья с таким видом, будто никогда не собиралась отпускать. Попытки Вари осторожно забрать ребёнка накормить встретили тихий, но решительный протест.

К всеобщему удивлению, Дмитрий отнёсся к новым обитателям дома со спокойным, почти отеческим достоинством. Он не капризничал и не ревновал, а, напротив, взял близнецов под своё негласное покровительство. После завтрака детская наполнилась непривычным, живым шумом: сдержанный смех и спокойный голос Димы, что-то объяснявшего Саше.

Катерина, стоя в дверях, не могла оторвать глаз от этой картины. И не могла не заметить того, что резануло её сердце с новой силой при дневном свете. В чертах маленького Саши, в его серьёзном взгляде угадывался Пётр. Но Шура… Шура была его живым отпечатком. Та же форма бровей, тот же упрямый изгиб губ, когда она сосредоточена. Катя инстинктивно прижала к себе девочку, ощутив внезапный, острый укол той самой боли, которую надеялась оставить в ночи. Дмитрий, с его тонкими, одухотворёнными чертами, был вылитой её копией. В этом странном смешении лиц и судеб было что-то неотвратимое, горькое и одновременно радость, замешанная на грусти.

После обеда она зашла в кабинет деда. Старый граф внимательно посмотрел на внучку.

— Дедушка, я не знаю, как мне быть, посоветуй.

— В таких делах, Катенька, я не советчик. Это касается только тебя и Петра. Бывает и так, девочка моя. — Грустно вздохнул граф. — Но можно посмотреть на это обстоятельство и с другой стороны. То, что Пётр признал детей, не отвернулся и взял ответственность за них, не побоявшись последствий своего поступка, говорит о многом.

— Ну, конечно, благородный, великодушный князь Иванов-Васильев. — С сарказмом произнесла Катя.

— Знаешь, дедушка, что вчера сказал Пётр? — Катерина сделала небольшую паузу для эффекта. — «Когда я кого-то имею — это мы имеем. Когда тебя кто-то имеет — это нас имеют. Подобного я допустить не могу. Наказание будет жестоким. Для всех».

Граф откинулся в кресле. «Я… имею. Нас… имеют», — медленно, с расстановкой повторил он, будто пробуя на вкус каждый слог. Потом хмыкнул. Ещё раз. И вдруг разразился хриплым, старческим смехом, от которого затряслись его плечи и слезы выступили на морщинистых веках. «Ну, Пётр… Ну, сукин ты сын! — сквозь смех выговаривал он, отдуваясь. — Точно… О-о-точно!»

— Дедушка, что с тобой? — нахмурилась Катерина, не понимая повода для такой веселости.

— Прости, родная, ради Бога, — граф отёр глаза уголком платка. — Твой муж… он гениальный грубиян и пошляк. Может одной фразой, пусть и похабной, выхватить самую суть любого высокого философского понятия. «Зрит в корень», как говаривали при покойном императоре. В этом его страшная сила.

— В этом ваше с ним невыносимое мужское лицемерие! — вспыхнула Катерина. — Вы всё сводите к этому… к этому животному!

Не дав ему ответить, она резко развернулась и вышла из кабинета, звонко хлопнув дверью.

Смех графа постепенно стих, превратившись в довольное кряхтенье. Он откинулся на спинку кресла, и в тишине кабинета его мысль прозвучала с отчетливой, едкой ясностью:

«Ну что ж, Пётр… Между делом — овладеть первой красавицей света. Как не позавидовать такому молодцу. В наше время это называлось бы блестящей комбинацией».

Уголки его губ дрогнули в усмешке, в которой смешались ирония, одобрение и легкая, почти забытая горечь былых времен.

Конец 10 книги.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Шайтан Иван 10