Предисловие от доктора Рейчел Харрис

Психиатры могут поспорить с теоретической или практической базой высказывания, но то, что мать играет значительную роль в жизни девочки, достаточно очевидно. С первого дня – или, как считают некоторые перинатальные психологи, даже раньше, – внимание и забота матери становятся ключевыми факторами в формировании детского мозга. И это только начало влияния материнской фигуры.

Спустя почти сорок лет частной практики я все еще вслушиваюсь в главную зацепку в истории каждой клиентки: ее любили в детстве? Я никогда не задаю этот вопрос напрямую, потому что в таком тяжело признаться («Нет, моя мама меня не любила»). Даже взрослые, столкнувшиеся в детстве с физическим или психологическим насилием, могут чувствовать, что были любимы (хотя курс терапии порой меняет их мнение на этот счет). Некоторые люди, чувствующие, что их в детстве не любили, могут начать понимать и ценить своих матерей, которые оказались настолько раненными душевно, что были не способны подарить достаточно любви хоть кому-то. Так что этот, казалось бы, легкий вопрос, становится намного сложнее.

Именно с ним работает данная книга, изучая жизни женщин, признающих, что их недолюбили или что их мамы были злы с ними.

Понять, как эти женщины видят роль матерей в своей жизни, будет полезно для каждого из нас вне зависимости от того, как мы воспринимаем своих родителей.

Пегги Стрип искусно вплетает последние исследования в области психологии в свою работу, направленную на понимание злых матерей в контексте всей семьи – как они выстраивают отношения с собственным мамами, с братьями и сестрами, какую роль играет отец. Тут нет простых ответов. Динамика семьи настолько сильно зависит от личных качеств каждого ее члена, от генетики и окружающей обстановки, что невозможно просто так определить процент влияния конкретно матери. Стрип использует личные истории разных женщин, чтобы углубиться в понимание материнской злости и помочь достигнуть точки надежды и принятия. Надежды не на изменение отношений с матерью, а на то, что эти отношения не помешают женщине прожить свою жизнь так, как она того хочет.

Между делом Стрип делится собственным опытом взросления рядом со злой мамой, рассказывает, как со временем научилась понимать, что она, во‐первых, заслуживает быть любимой, а во‐вторых, может и сама быть любящей матерью. Наверное, именно то, что она нашла себя в материнстве, помогло ей почувствовать свободу от отголосков детских травм и наконец отделиться от влияния сложных отношений с родительской фигурой. Нужно много труда и смелости, чтобы из недолюбленной девочки вырасти в такую маму, какой тебе всегда хотелось быть, это долгая и трудная дорога. Важнейшая жизненная задача: прервать порочный круг семейной дисфункциональности. Это большое достижение Пэгги Стрип.

Для читателей данная книга – возможность почувствовать, что если они столкнулись с отсутствием любви со стороны мамы, то они в этом не одиноки. Здесь читатели, решившиеся углубиться в тему материнской злобы, найдут поддержку множества других людей, по-своему переживающих похожий опыт. Осознание, что у других может происходить в жизни что-то похожее, помогает доверять собственным чувствам и не обесценивать свои переживания.

Это очень-очень важно, потому что саму фразу «злые матери» многие люди могут счесть оксюмороном, ведь материнство и злоба для них являются понятиями полярными и абсолютно несочетаемыми. К сожалению, годы практики говорят мне об обратном.

На шкале от ужасно абьюзивных, применяющих психологическое и физическое насилие над детьми, до ангелов во плоти большая часть матерей находятся где-то в середине. Они могут не уметь проявлять любовь к детям и говорить дочерям гадости, при этом считая себя хорошими матерями. Поверьте мне, я спрашивала их об отношениях с дочерями и оставалась в полнейшем шоке от полученных в ответ уверенных утверждений о том, какие они любящие мамы.

Культурное табу на признание в людях отсутствия таланта к материнству и то, что сами матери зачастую уходят от ответственности за ошибки в воспитании, служат причиной тому, что дочери оказываются в ловушке чувства вины. Данная книга поможет развеять мифы о материнстве и помочь повзрослевшим дочкам вернуть веру в себя, в правильность собственных чувств и ценность прожитого опыта. Это что-то крайне личное – разрушение стереотипов о материнстве и признание, что твоя собственная мать была злой.

Другая вещь, с которой книга может помочь читательнице – это внутренний материнский голос. У каждого из нас в сердце есть голос мамы, но тем, кого мамы обижали, этот голос вряд ли подскажет что-то хорошее. Вы найдете множество разных историй о том, как женщины находили силы этот голос перебить и найти поддержку в самих себе.

Не столь важно, какая мама нас воспитывала, мы в любом случае постараемся переработать опыт взросления так, чтобы стать такими людьми и такими матерями, какими хотим быть. Благодаря этой книге мы сможем углубиться в понимании себя и своих матерей, что, в свою очередь, поможет нам более осознанно подходить к воспитанию собственных детей.

Глава первая Миф о Материнской любви Мне было года 3–4, не больше, когда я осознала, что моя мама меня не любит. Конечно, я понимала это не так, как в любой другой период моей жизни, но все же. Отсутствие любви чувствовалось в том, что она никак не реагировала, если я хотела сесть к ней на колени или взять за ручку, и в том, как она отворачивалась от моих поцелуев. Она не была похожа на тех людей, что любили меня – ни на папу, ни на дедушку, ни на двоюродную бабушку, ни даже на учителей, – чьи лица смягчались в улыбке при моем появлении. Позже я пришла к осознанию, что одного только моего образа кудрявой круглолицей девчонки, энергичной и любопытной, было достаточно, чтобы довести ее до белого каления. Если мы гуляли и я начинала идти вприпрыжку, она сразу говорила мне прекратить и отпускала мою руку – как бы в наказание. Как будто моя радость маму чем-то задевала. Ее звонкий голос сразу замедлял меня, я переставала прыгать и начинала чувствовать себя очень одиноко, хотя стук каблуков по асфальту и давал понять, что мама все еще рядом. Она была как пуля, от которой не увернуться, а когда и из-за чего произойдет выстрел – неизвестно. Если какой-нибудь незнакомец решал сказать, какая у нее красивая дочка, то это неминуемо приводило к тираде, внезапной, как гроза в летний день. Начиналось с утверждений, что и ее внешность не хуже, продолжалось ураганом жалоб, одна была злее и саркастичнее другой. Ее разочарование и злость могли нарастать до бесконечности. Больше, чем в чем-либо еще, я была уверена, что мама сильнее всех и что я нуждаюсь в свете ее солнца. Но этот свет мог обжигать, он мог начать мерцать или резко потухнуть. Но, будучи маленьким ребенком, я так ее любила, так нуждалась в ней… мое желание угодить было таким же сильным, как страх перед ней. Когда я была маленькой девочкой, то ходила на цыпочках в ее тени и училась искать свет как в реальном окружающем мире, так и в своем, внутреннем. Пока папа был жив, он был моей безопасной гаванью, потому что при нем мама в основном прятала свое отношение ко мне. Я жадно искала проявления внимания от учителей в школе, от няни, домработницы, от мам моих друзей, и с трепетом хранила их глубоко в душе. Часто искала утешения в выдуманных историях: называла себя Элоизой и чувствовала себя очень счастливой, купаясь в роскоши, живя без мамы в отеле «Плаза» в компании любящей няни, черепашки и собаки по кличке Винни [1] . Я притворялась, что меня зовут Джо Марч, а мою маму Марми [2] , притворялась мальчиком со Старым Брехуном [3] и девочкой, что каталась на Флике [4] , представляла, будто живу в маленьком доме в прерии, в тепле и безопасности, и у меня растут такие большие тыквы, что на них вполне можно сидеть, свесив ноги. Я заботилась о куклах так, как хотела бы, чтобы заботились обо мне: рассказывала им сказки, обнимала, делала все, чтобы они были в безопасности. Порой я утешала себя мыслью, что меня перепутали в роддоме и отдали не той маме и что меня обязательно найдут и заберут – ведь настоящая мама та, что родила меня. Но я видела отражение черт мамы в своем собственном лице так же четко, как красные царапины на спине, оставленные ею в моменты, когда для выражения злости не хватало слов. Когда я подросла, опасности от нее стало меньше, но вот непонимание злости и непринятия меня остались. Когда родился брат, мне было девять, пришло понимание, что мама может любить своего ребенка. Просто этот ребенок не я. Мне никак не удавалось понять: что же не так именно со мной? Почему она меня не любила? Я много раз сквозь года задавала этот вопрос, на что получала сухое: «Каждая мать любит свое дитя, Пэгги». Она врала, и это была ложь во благо, но во благо ей, а не мне. Я не могла примирить в голове мамины образы – образ трясущейся от ярости и не упускающей возможность меня раскритиковать – с образом роскошной женщины, которая носит только высокие каблуки, блестящие украшения на руках и шее, идеальную прическу. Она флиртовала со всеми – даже с моими подругами, а потом и парнями – и они отвечали взаимностью. Ее секрет – и мой – хранился в тайне; кто бы мне поверил, реши я рассказать? Вот и не говорила. Но она была всем, что у меня осталось, когда двое мужчин, что любили меня – папа и дедушка – умерли с разницей в три месяца. К тому моменту проблемы в наших взаимоотношениях приобрели другой характер. Она все еще могла причинить мне боль – никогда не забуду момент, когда она сказала первому мальчику, которого я любила, что, несмотря на милое личико, внутри я настоящая стерва, – но я ее больше не боялась. Я видела ее взаимоотношения с бабушкой – некий танец ревности и соперничества. Медленно – очень медленно – я приходила к догадкам о том, что дело может быть вовсе не во мне. Я была моложе, смышленее, более образованной, чем она, и это пугало. К первому году старшей школы я уже начала отсчитывать дни до отъезда в колледж (больше тысячи) и это заставляло меня чувствовать себя так, как будто я застряла под одной крышей с ней на веки вечные. Но я все же хотела быть любимой настолько же сильно, насколько мечтала найти ответ на вопрос: за что же она меня не любит? Сейчас ответ у меня есть, но он сосуществует с тягучим и болезненным чувством, что меня так и недолюбили. * * * Когда я росла, то думала, что такая одна-единственная на свете девочка, чья мама ее не любит. Мамы, которых я видела в книжках и по телевизору, были совсем не как моя – это был конец 1950-х – начало 1960-х годов – женщины изображались улыбчивыми любящими хранительницами очага, накрывающими стол для семейного ужина. Я завидовала тому, какие мамы достались моим друзьям. Я хотела быть на месте Лины, у нее была такая заботливая и внимательная мама, и она купила своей дочке в подарок ее первые туфли на аккуратном невысоком каблучке, когда мы учились в шестом классе, или на месте Бэт, ее мама всегда рассказывала что-нибудь смешное и никогда не ругалась за беспорядок, который мы устраивали на кухне, когда готовили кексы. Даже мама Роз, которая, как и моя, родилась в Европе и была строже мам-американок, была доброй и любящей. Сорок лет прошло, а я все еще помню, как она нежно гладила Роз по волосам, когда они прощались со мной в коридоре после того, как мы делали вместе уроки. Меня сбивали с толку незнакомые пары мам и дочек, которые вместе гуляли или ходили за продуктами. Почему мы были не такими? Почему мама не любила меня так, как полагается любить дочерей? Чья это была вина? Моя или ее? Физический контроль ослаб, когда я выросла, но вопрос о том, что делало меня такой недостойной любви в глазах мамы, оставался без ответа. Я то становилась уверена, что не заслужила такого отношения, то начинала сомневаться в этом. Тогда я об этом еще не задумывалась, но теперь понимаю – такое количество размышлений свидетельствовало о том, насколько важную роль мать играет в жизни дочери. Быть родителем, как писала Дебора Таннен, это не только обладать силой, достаточной, чтобы подарить ребенку мир, но и быть способной продиктовать то, как этот мир нужно воспринимать. С этой точки зрения наследие, оставленное злыми матерями, – это расцвет крайней неуверенности в себе. Другое последствие, объясняемое адаптивным поведением – потребность проецировать манеру построения взаимоотношений с матерью на других людей, даже если это становится причиной ощущения несчастья. Когда мне было шестнадцать, я прочитала «Искусство любить» [5] Эриха Фромма. Меня поразили его слова о материнской любви: «Материнская любовь – это блаженство, это покой, ее не нужно добиваться, ее не нужно заслуживать». Я продолжила читать в изумлении от мысли о том, что сам факт рождения ребенка может стать причиной появления самой настоящей любви. Безусловная любовь – вот те слова, которые я не могла подобрать. Мне потребовались годы, чтобы понять, что и для нелюбящих мам, и для нелюбимых дочерей, безусловная любовь – это палка о двух концах. * * * Женщинам обычно некомфортно от историй о злых матерях. Я все больше в этом удостоверяюсь в процессе работы с данной темой. Моя парикмахер спрашивает: «А у вас была злая мама?» Ей двадцать восемь лет, ее родители развелись, и она с особой теплотой и верностью относится к маме, которая воспитывала ее одна. Мама для нее – одна из лучших подруг. Я часто говорю о собственной дочери, которая сейчас в колледже, а вот про маму или про свой проект говорю впервые. Мой ответ она воспринимает в штыки: «А сейчас-то чего прошлое ворошить? Что-то же она сделала правильно, раз вы нормальной выросли, не так ли?» По другую сторону баррикад моя подруга – психолог, специализирующийся на взаимоотношениях матерей и дочек, которая сама разведена и в одиночку воспитывает двадцатитрехлетнюю дочь – отправляет мне электронное письмо, воодушевляющее больше, чем что-либо еще: «Ты молодец, это очень смело – говорить на тему, о которой все молчат. Давно пора!» Женщины воспринимают такой вопрос как предательство устоявшихся культурных табу. В своем новом доме в Вермонте я провожу небольшой ужин, где одна из моих гостей, представительница старшего поколения, мама троих детей, недавно ставшая бабушкой, высказывается довольно скептично насчет моей книги. Ее реакция довольно прямолинейна: «Нечестно о таких вещах рассуждать. Моя мать сделала все, что могла». Другая гостья, ей немногим больше семидесяти лет, воспитала четверых уже совсем взрослых детей, давно в разводе, преисполнена удовольствием от возможности обсудить свою мать, которая «была наименее любящим человеком, которого я когда-либо встречала. Она никогда не упускала возможность сказать мне какую-нибудь гадость вне зависимости от того, насколько доброй или любящей я старалась быть по отношению к ней». Когда я спрашиваю, предпринимала ли она какие-то попытки указать своей маме на ошибки, она резко отвечает, что нет, это ведь ее мать. В нашей культуре материнская любовь – сакральный концепт, имеющий свою мифологию. В материнском «идеале» есть место только для женщины, которая успевает сразу все, которая создана из равных долей Мадонны с Младенцем на руках, написанной в пастельных тонах, запаха свежего печенья, мученицы, жертвующей собой ради других, и образа героинь фильмов студии Холлмарк, в этом концепте нет места для матери, не любящей своего ребенка. Западные сказки четко дают понять, что незаботливых и жестоких матерей не бывает – это все мачехи. «Настоящие» матери не ненавидят, не завидуют; это завистливая мачеха Рапунцель запирает ее в башне, это злобная мачеха Золушки приговаривает ее к пожизненному домашнему аресту в окружении грязных кастрюль и немытых полов. Сегодня мы воспринимаем материнство как что-то инстинктивное и автоматическое, несмотря на то, что, если говорить не обо всех животных, а только о нашем виде, это очень даже приобретенная манера поведения. Представления о нем вообще являются культурным конструктом. Наша уверенность в материнском инстинкте обусловлена историей человечества и историей становления традиций воспитания детей. Она не берет в счет то, как часто детей бросали, еще со времен Древней Греции и до эпохи Ренессанса; забывает про, например, сотни тысяч младенцев, оставленных в тех больницах, которые придумали в «цивилизованном» мире специально для этой цели; или принудительное кормление грудью, ставшее причиной смерти миллиона малышей. Мы говорим о материнской любви так, как будто ее существование – это правда в ее чистейшем проявлении, а с самим материнством она, возможно, ничего общего-то и не имеет. Если идеализированное представление Эриха Фромма о безусловной инстинктивной любви – это краткое описание того, как мы видим материнство, то, вероятно, это также затрагивает нашу глубокую психологическую потребность в такой безусловной любви. Мы отчаянно хотим верить в то, что каждая мать начинает любить своего ребенка в момент его рождения и что сложность отношений, присущая любой другой паре людей, между ними отсутствует. Эта идея настолько укоренилась в нашем сознании, что до относительно недавних пор беременность и воспитание ребенка считались панацеей от депрессии и женского несчастья, а не потенциальной их причиной. В 2005 году Брук Шилдс рассказала, как она переживала послеродовую депрессию, последовавшую за выстраданной годами безуспешных попыток зачать ребенка. В новостях звучал только один вопрос: как такая прекрасная мать с такой прекрасной дочерью может быть несчастна в материнстве? Наша культура воспринимает роль матери как одну из самых духовно наполняющих в жизни женщины. Из всех ролей, которые мы играем, роль родителя – самая многообещающая в социальном плане. Однако у данной концепции очень мало научных доказательств; фактически даже больше опровержений. В 2005 году вышла научная работа Рене Дж. Эвенсон и Робина В. Симона, в которой подтверждается то, что уже упоминалось в других исследованиях: в отличие от других действий, присущих взрослым, таких как поиск работы, заключение брака и прочее, родительство не оказывает никакого положительного влияния на ментальное здоровье. Напротив, бездетные пары имели намного меньшую склонность к депрессии, чем пары с детьми. Более того, мамы несовершеннолетних детей имели наибольшую склонность к депрессии, в исследовании это объясняется тем, что положительное влияние родительства на ментальное состояние «отменяется» давлением, которым сопровождается данная роль. Родители-одиночки имели бо`льшую вероятность впасть в депрессию, чем те, кто находился в браке – по экономическим и социальным причинам. Отцы имели меньшую вероятность депрессии, чем матери, при отсутствии сторонних факторов, таких как безработица. Самое важное – это колебание вероятности депрессии в зависимости от различий в опыте материнства. Исследователи выделили следующие параметры: • самооценка родительских способностей; • отношения с детьми; • доступность экономических ресурсов; • эмоциональная удовлетворенность от роли родителя и понимание цели и смысла этой роли. Примечательно, что из всех определяющих качеств роли родителя только одно – социально-экономическое – не связано с идеей материнства. В отличие от других типов отношений, с которым сталкивается каждый из нас в течение жизни – иногда сложных, запутанных и требующих проработки – отношения между матерью и ребенком предполагаются как полная идиллия. Камнем преткновения хорошего материнства стала идея о нахождении общего языка: несмотря на отсутствие научных доказательств, считается, будто любое семечко зарождающегося материнского инстинкта обязательно прорастет. Что может дополнить эту природную магию? Лишь тихие моменты сразу после рождения ребенка, когда он лежит, прижавшись к материнскому телу. Популярные книги для родителей, в особенности для матерей, еще шире распространили идею «инстинктивной» материнской любви, утверждая, будто способность матери найти общий язык с ребенком – это показатель как ее родительских способностей, так и будущей общительности ребенка. Такой авторитетный специалист, как доктор Спок, который переиначил правила успешных родителей еще в конце Второй мировой войны, начал в середине семидесятых продвигать идею того, что общий язык у мамы и ребенка есть сразу и априори. Кормление грудью и стремление как можно больше времени провести с малышом стали обязательными условиями для того, чтобы считаться хорошей матерью. В нашем идеальном представлении нет места амбивалентности или эмоциональному дискомфорту, уверенность в глубине и широте материнской любви возводит ее в абсолют. Так происходит, кажется, везде, кроме интернет-форумов для матерей, где женщины, при наличии полной анонимности, находят возможность поделиться фрустрацией с незнакомцами. Даже любящим матерям часто приходится нелегко из-за идеи безусловной любви. Лила, говоря о своей шестнадцатилетней дочери, делится своими чувствами: «Я испытываю вину, когда Сара разочаровывает или злит меня, потому что в такие моменты я словно на мгновение начинаю любить ее меньше, и это заставляет меня чувствовать себя ужасно». Наш культ идеализированного материнства, полное отрицание любой неоднозначности в отношении воспитания детей в итоге становится проблемой для каждой матери вне зависимости от того, любящая она или нет. Психотерапевт Розсика Паркер утверждает, что, отрицая неоднозначный материнский опыт, мы упускаем возможность нахождения через эту двойственность новых граней понимания своего ребенка. По ее словам, это «сложное сосуществование любви и ненависти, которое дает матери повод задуматься над тем, что происходит между ней и ребенком». Не случайно, что новаторская книга Эдриенн Рич «Рожденная женщиной» [6] начинается с отражения амбивалентности, которую каждая женщина чувствует в тот или иной период жизни в роли матери, но вынуждена отрицать из-за чувства вины или тревожности: «Мои дети доставили мне самые сильные страдания из всех, которые мне только приходилось переживать. Это невыносимая двойственность: сдающие нервы, пересекающиеся с нежностью и воодушевленностью». Как пишет Энн Рофи в книге «Плодовитая» [7] : «Каждая мать знает, даже если не всегда может это принять, что она не постоянно любит своего ребенка и иногда хочется почувствовать свободу от детей и материнской ответственности, это глубокое потаенное и злое желание, появляющееся из-за слишком сильной тревожности». Предполагается, что материнская любовь остается одинаковой на протяжении всех стадий взросления ребенка, хотя навыки, необходимые для воспитания малыша и для подростка, совсем разные. Наша надежда на материнский инстинкт не позволяет брать в расчет разницу в характерах, в навыках коммуникации. В такой точке зрения нет места конфликтам. Но, как писал Лоуренс Стейнберг, вступление в различные жизненные периоды, такие как подростковый возраст дочери или средний возраст матери, может стать причиной кризиса у матери. Редко обсуждаются конфликты на почве решений, принятых взрослой дочерью или ее мамой. Несмотря на множество доказательств, наше представление об идеальном материнстве исключает возможность существования в нем зависти и соперничества. Даже исследователи сбиваются с толку, когда их результаты подрывают некоторые из наших представлений о матерях и дочерях. Кэрол Райфф, Памела Шмутте и Янг Хян Ли исследовали, как на родителей повлияли достижения и успехи их взрослых детей. К их удивлению, выяснилось, что матери, которые воспринимали достижения своих дочерей как превосходящие их собственные, отличались более низким благосостоянием. Проще говоря, успех дочерей заставлял их чувствовать себя приниженными. Примечательно, что это не относится к отцам – и с сыновьями, и с дочерьми – или к матерям, когда более успешным ребенком является сын. Культурные ожидания создали ситуацию, в которой мы отказываемся принять материнскую амбивалентность, что как бы отрицает существование матерей, испытывающих трудности с общением или любовью к дочери. Для матери признать, что она не любит ребенка, которого она привела в мир, – одна из величайших неудач в жизни; это и немыслимо, и «противоестественно». Нэнси Фрайдей в «Моя мать/Мое Я» [8] отмечает, что миф о том, что матери всегда любят своих детей, настолько сковывающий, что женщина, будучи честной во всем остальном, никогда не сможет признать, что не любит свою дочь. В аналогичном ключе Харриет Лернер, доктор философии, автор книги «Танец матери» [9] , рассказывает, как, прочитав книгу Розсики Паркер «Материнская любовь и материнская ненависть» [10] , она обсудила ненависть со стороны матери со своим мужем. Ее муж терапевт, и он категорически заявил, что ей нужно удалить это слово из своей книги, поскольку за все годы своей практики он никогда не слышал, чтобы мать говорила о ненависти к своим детям. Сама Лернер в итоге написала так: «Под любыми негативными эмоциями или расстоянием, которые мы чувствуем, связь матери и ребенка настолько глубока и таинственна, что даже ненависть не может навсегда разорвать ее». Ее слова придают мифу новое звучание. Не все матери любят безоговорочно. Культурные мифы о безусловной любви и материнском инстинкте требуют от женщин скрывать и отрицать свои чувства любой ценой, даже если они не могут держать их в себе. В материнском мифе нет места той, которая обижается на потребности своего ребенка, или которая борется за частичку собственной свободы, или которая сосредоточена на себе. В своей книге «Ты в этом пойдешь?» [11] эксперт по отношениям матерей и взрослых дочерей Дебора Таннен справедливо замечает, что «любовь дает и она же забирает; это делает вас бо`льшим, чем вы были раньше, но это так же делает вас меньшим». «Признавая, что материнство, как и любой другой выбор взрослого человека, является компромиссом, – пишет Таннен, – нужно понимать, что в действительности многие женщины, даже те, которые искренне хотели иметь детей, могут не быть готовыми к тому, с какими трудностями им придется столкнуться». То, что может быть лишь временны`м периодом несчастья для любящей матери, может стать почти что тюремным заключением для нелюбящей. Она может завидовать собственной дочери – ее внешности, выборам и будущему, которое ее ждет. Материнские комплексы и внутренние проблемы могут усугубиться тем, что она видит их отражение в дочери, как в маленькой, так и во взрослой. Отрицание, обоснованное мифом о безусловной любви, делает урегулирование конфликта практически невозможным. Поскольку стереотипы о материнстве являются культурными конструктами – и развиваются вместе с культурой, – бремя, которое они возлагают на нелюбящую мать, может варьироваться от поколения к поколению. Не случайно многие из взрослых дочерей, опрошенных для этой книги, были детьми женщин, которые родили в годы после Второй мировой войны – 1950-х и начале 1960-х годов, – когда народная мудрость, относящаяся к материнству и понятию хорошей матери, имела свою специфику. Специалисты того времени (о чем свидетельствуют популярные журналы и советы врачей) считали материнство биологической и не только задачей любой женщины. «Здоровая» женщина обязательно имела детей; «счастливая» и «реализовавшаяся» женщина была матерью. Из этих десятилетий пришло ви`дение матери как человека прежде всего сопереживающего, заботливого и удовлетворяющего все потребности ребенка. Обратная сторона – гораздо более мрачная – заключалась в том, что, если что-то пойдет не так с ребенком, виноват не кто иной, как мать – точка зрения, распространенная как в книгах, так и в популярной прессе. Психоаналитик Рене Шпиц зашел очень далеко, чтобы классифицировать «психические заболевания младенчества», утверждая, что каждая проблема, связанная с детством, имела свое происхождение в каком-то расстройстве матери. По словам Шпица, даже колики были вызваны «первичной тревожностью матери». Этим все сказано. Образ хорошей матери как мученицы, которая отрицает собственные потребности и желания ради детей, пришел оттуда же. Тогда, как и сейчас, множество материнских мифов выливались в отрицание, как сознательное, так и нет. Не только матери не признают реальную картину жизни; другие члены семьи, включая отцов, испытывают такое же давление. Некоторые матери будут просто отрицать то, что они сказали своим дочерям или о своих дочерях, даже в присутствии свидетелей или настаивать на том, что наказание, словесное или физическое, было заслуженным. Другие будут заявлять, что их слова и жесты были неверно поняты или что они хотели «как лучше». Гиперкритичность или даже жестокость объясняется как нормальное поведение или как попытка показать ребенку пример. В сегодняшней культуре существует множество способов избежать правды, и почти повсеместно правда остается тщательно скрываемой тайной. Мать, которая плохо относится к своей дочери, может просто любить сына – который не представляет такой угрозы для ее самооценки – или одну из дочерей, которая не представляет конкуренции. Такая сложная динамика пугает как саму дочь, так и, совершенно другим образом, мать. Конфликт может распространиться дальше взаимоотношений матери и дочери, коснуться мужа и отца. Некоторые отцы станут спасателями, такими рыцарями в сияющих доспехах, помогающими дочери противостоять маме, в то время как другие станут соучастниками, игнорируя либо отрицая негативное развитие взаимоотношений между мамой и дочкой. В других семьях, в частности в тех, в которых бремя воспитания детей считается обязанностью матери, отец просто не будет лезть в конфликт. А возможный развод еще больше усложнит положение матери, фундамент любви к детям которой и так шаткий. Миф о материнской любви влияет на дочерей по-разному, в том числе он выражается в нежелании дочерей злых матерей выступать и говорить о пережитом опыте. Одна женщина, мать десятилетних близнецов, отказалась говорить о своей матери, от которой она давно отдалилась, из-за страха, что это заставит ее звучать уныло или снисходительно. Другая боялась говорить вне терапевтической среды, боясь боли, которую она испытывала. Еще одна женщина вышла сразу после того, как мы заговорили, потому что она чувствовала себя виноватой, в то время как другая была убеждена своей старшей сестрой, что говорить об их матери ей «неприятно», хотя они сходились во мнениях на ее счет. За одним исключением, все женщины, с которыми я беседовала, просили, чтобы я дала им псевдонимы и изменила детали их жизни. Им важно было быть уверенными, что их не распознают, из-за страха, что семья, друзья, знакомые и коллеги будут думать о них плохо. Одной женщине я даже дала два разных имени, чтобы нить ее истории на страницах книги не раскрыла ее личность. Одна девушка-писательница прислала мне список своих близких друзей, которые, возможно, согласятся на интервью, а затем, всего через несколько часов, написала по электронной почте: «Я подумала и поняла, что вам лучше не подходить к этим женщинам. Я не уверена, что они на самом деле признают, будто их матери жестоки к ним. Я своими глазами видела ужасные вещи, но это не значит, что в их глазах они такие же». Миф о материнской любви требует от дочери сохранять молчание. Диана, замужняя женщина, которая решила не иметь детей, подытоживает это так: «Мне не нравится говорить о моей матери, потому что я боюсь, что люди подумают, будто я преувеличиваю то, что она может мне наговорить. Несколько раз, когда я пытался поговорить о ней с подругой, я почувствовала, что как будто упала в ее глазах. Кроме того, моя мать очень осторожно относится к тому, что говорит мне на глазах у других людей, так что, если я на нее пожалуюсь, меня сочтут сумасшедшей или того хуже. Клянусь, моему мужу потребовалось несколько лет, чтобы осознать, что действительно происходит. Он обожает свою мать, поэтому для него было естественным оправдывать мою, по крайней мере вначале. Теперь он знает, и он полностью на моей стороне. Но другие люди? Нет». Многие дочери злых матерей сталкиваются с потребностью балансировать между ожиданиями со стороны общества и попытками защититься от материнских обид. Обязанность показного благочестия – части феномена священной материнской любви – может сделать дочь безгласной и наполненной чувством вины. Гнев, вылившийся на Кристину Кроуфорд за ее неблагодарность матери, когда была опубликована «Дорогая мамочка» [12] , – из этого же разряда. Социальное давление усиливается, когда дочь сама становится матерью и встает перед выбором: хочет ли она впустить свою мать в жизнь в качестве бабушки или же нет. И даже терапия не позволяет с легкостью отличать то, что, по мнению общества, должна испытывать дочь к своей маме, от того, что она на самом деле испытывает. Одна женщина призналась: «Я стала лучше понимать, как ее жизнь отразилась на том, кто она есть, и это ее дело, жить с этим или нет. Но что мешает, так то, что я это понимаю на интеллектуальном уровне; понимание на эмоциональном уровне придет нескоро из-за того, насколько травмирующим было мое прошлое. Ощущение, будто я остановилась на определенной ступени развития. Мне действительно лучше после терапии, но шрамы иногда ноют». Защита себя от материнской боли может быть еще сильнее осложнена из-за табу, связанных с прекращением связей с матерью. Это и культурная позиция, и терапевтическая. Я знаю это не понаслышке, потому что видела это в глазах незнакомцев: удивление на лице коллеги, когда, отвечая на ее вопрос, я сказала, что моя дочь никогда не видела свою бабушку, или то, как врач посмотрел на меня после того, как спросил меня об истории болезни моей матери, а я ответила, что не знаю, добавив, что не видела ее и не говорила с ней более пятнадцати лет. Кэти работает бухгалтером в небольшой компании и является матерью восьмилетней девочки, которую она воспитывает со своим вторым мужем. Она прожила четырнадцать лет без общения с матерью и только недавно начала возобновлять эти отношения. Разочарование Кэти чувствуется, когда она рассказывает мне свою историю: «Я была одной из трех дочек, и единственной, у кого были какие-либо проблемы с нашей матерью. Забавно, потому что я всегда была самой успешной из всех нас – отличницей в школе и все такое, популярной девчонкой. С самого детства она говорила мне, что была уверена, будто меня перепутали в роддоме. Ей всегда было нечего сказать обо мне хорошего, и, наконец, когда я пошла в колледж в другом штате – и была первым человеком в семье, который пошел в колледж, – я смогла отдохнуть от нее». Кэти делает паузу, затем продолжает более низким голосом: «Она ни разу не звонила мне в те годы – даже когда родилась моя дочь. Я наконец-то поддалась давлению семьи и позволила матери вернуться в мою жизнь, и все, что я могу сказать: все так, как и было. Ничего не изменилось. Она критикует меня за все так же, как всегда, за исключением того, что теперь критика включает то, какая я мать, жена, хозяйка. Я думала, что желание помириться будет взаимным, но теперь мне ясно, что я не важна сейчас и никогда не была важна для нее». Кэти не решила, что делать с их отношениями, но ей ясно одно: «Это не имеет ко мне никакого отношения. Я не понимала этого, когда была ребенком, но теперь, оборачиваясь назад, я понимаю, что не сделала ничего, чтобы заслужить ее плохое отношение. Это ее проблема». Следует сказать, что терапевты, как правило, также придерживаются мнения, что полностью обрывать отношения с матерью не стоит. Многие терапевты считают, что решительность или здоровая привязанность должны достигаться в отношениях между матерью и дочерью, а не вне их. В то время как некоторые терапевты посоветуют своим пациентам взять временный перерыв, мало кто когда-либо советует совсем перестать общаться с матерью. Даже книги самопомощи, как правило, пропагандируют, чтобы дочери были «справедливы» в оценке своих матерей; как говорит один писатель: «Опасность заключается в том, что можно уйти из крайности в крайность: либо обвинить мать во всех смертных грехах, либо полностью обесценить страдания дочери. Важная задача дочери – взглянуть на эти отношения с обеих сторон». Но для некоторых дочерей, в том числе и для меня, «развод» с матерью был единственным способом продвижения в здоровое будущее. Большинство дочерей, которые порвали со своими матерями, признают, что это не просто «решение», а стратегия выживания, которая предлагает только частичное исцеление от пережитых травм. Независимо от того, происходит ли расставание с матерью из-за осознанного «развода» или смерти, результат очень далек от совершенства. Мать Терри умерла, когда ей было восемнадцать, положив конец царствовавшему в их «семье» террору и эмоциональному насилию. Но даже внезапный финал вовсе не был окончанием. Голос Терри низок, но настойчив, когда она говорит мне: «Во мне всегда есть дыра, которую нужно заполнить, но не получается. Ни любовь моих четверых детей или моего мужа, с которым я двадцать с лишним лет, ни моих друзей, не заполняют ее. Она как незашитая дырка на ткани. Можно вплести нити, чтобы восстановить переплетение – нити других отношений, – но дыра все еще там». Я точно знаю, что она имеет в виду: я унесу с собой в могилу скорбь по материнской любви, которой никогда и не было, вместе с несбыточным желанием родиться у кого-то другого. * * * Дочь, которая является единственным ребенком, несет особое бремя, поскольку у нее нет брата или сестры, которые могли бы помочь ей оценить реальность и адекватность своих эмоций по отношению к родителю. Она с большей вероятностью почувствует, что несет ответственность за поведение своей матери. Как сказала мне одна женщина: «Я действительно думаю, что я была бы другой, если бы у меня была сестра, потому что у меня был бы буфер, который мог бы помочь мне или обсудить проживаемый опыт, или отвлечься от выходок моей матери». Другой единственный ребенок – Сара, ей пятьдесят два года, она художница и писательница, которая теперь живет в Висконсине со своей группой, в двух тысячах миль от того места, где выросла. Она ушла из дома в возрасте восемнадцати лет, когда поступила в колледж, и никогда не возвращалась. «У меня была стратегия ухода, – сухо говорит она, – с тех пор как я была маленькой». У нее нет детей, объясняет она это так: «Я обещала себе, что у меня никогда не будет детей, пока я не смогу понять, как воспитывать их лучше, чем моя мама воспитывала меня». Ее ранний опыт может вызвать приступ клаустрофобии: ее мать душила заботой, контролировала, и в то же время ей невозможно было угодить. Оба ее родителя были младшими из двенадцати братьев и сестер, а мать воспитывалась главным образом старшими братом и сестрой, потому что собственная мать игнорировала ее. Большинство ранних воспоминаний Сары о том, что ее контролируют и ограничивают – заставляют сидеть в кресле, пока мать готовит ужин, и велят не говорить, чтобы не отвлекать ее или «не мешать ей». Ее мать не хотела, чтобы она помогала, и, в редких случаях, когда она это делала, критиковала все, что делала Сара. «Мне казалось, что за мной всегда наблюдают», – говорит Сара. Если она не съедала все содержимое тарелки за ужином, то тарелка отправлялась в холодильник, где становилась завтраком Сары, или обедом, если необходимо. «Я чувствовала, как будто на самом деле не существовала, и я привыкла жить под радаром», – говорит она мне. «У меня была насыщенная фантазия – в комплекте с воображаемыми братьями и сестрами, друзьями и животными. Когда мне было пять, мы переехали в новый дом, и мама выбросила все мои плюшевые игрушки. Я заменила их воображаемыми, а позже – воображаемыми сценариями о том, как мои родители на самом деле не были моими родителями и что мои настоящие родители придут за мной когда-нибудь». Когда она подросла, ей стали запрещать играть с другими детьми. Это объяснялось, как она мне говорит, соображениями безопасности и подстраховки, как и другие запреты. Чтение стало для нее источником ощущения безопасности еще в раннем возрасте. Оно было способом спрятаться от окружающего мира и в подростковом возрасте, когда она открыла для себя научную фантастику. Но отец Сары побудил ее посвятить время школе. «И это, – говорит она, – спасло меня. Не думаю, что отец действительно знал о том, как мать обращалась со мной – дом был ее доменом, а работа – его, но он дал мне ту поддержку и вдохновение, которое в конечном итоге позволило мне получить стипендию в хорошем колледже подальше от дома». «Она могла быть откровенной и дальновидной, совсем не такой, какой была со мной, и это ощущалось очень странно. Как она могла быть такой милой на публике и тогда такой злой для меня? Это заставляло меня чувствовать себя сумасшедшей. Я помню, как однажды у меня в гостях был кто-то, и мать пекла печенье – то, чего она никогда не делала, – и то, как все это казалось таким нормальным, как будто она делала это каждый день, как любая другая мать, делало это еще безумнее». Отец Сары умер, когда она была на первом курсе колледжа, и Сара, как она сама говорит, «ушла в самостоятельно выбранную семью». Когда я спрашиваю, как ее отношения с матерью повлияли на формирование ее личности, ее вдумчивый ответ подчеркивает, как детский опыт формирует всех нас как очевидными, так и не очень, способами: «Оглядываясь назад с позиции взрослой, я понимаю, что некоторые из детских привычек остались со мной, иногда в более скрытой форме. Когда я была связана с театром, я работала над освещением, освещая других, но оставалась за кадром, подальше от центра внимания. Как художник, я в основном играю роль наблюдателя даже сейчас, я отделена от мира объективом камеры. Но богатый внутренний диалог, который я использовала, чтобы пережить свое детство, до сих пор очень мне помогает». Иногда брат или сестра, разделяющие опыт, который переживает дочь, могут быть источником утешения и поддержки. В своей книге «Сестринский узел» [13] Терри Аптер пишет: «Ссоры, которые у каждого из нас были с матерью, грозили эмоционально раздавить нас; но вместе, делясь друг с другом и оказывая поддержку, мы делали так, что они становились терпимыми. Нам было с кем обсудить то, что мы не понимали». Различая разговоры между подружками и сестрами, Аптер отмечает: «При всех семейных жалобах, обсуждаемых в кругу подружек, есть вещи, которые часто сказать нельзя. С моей сестрой мы могли говорить и жаловаться, никогда не боясь социального осуждения или того, что скажем что-то не то. Моя сестра никогда бы не сказала кому-то другому в насмешке или пренебрежении: “У нее самая ужасная мать”». Но родственные отношения могут также формироваться динамикой между нелюбимой матерью и ее дочерью, особенно когда мать разделяет своих детей, проявляя любовь и внимание к одному, но не к другому. Во многих семьях такая динамика ослабляет родственные связи. Однако в других семьях, особенно в тех случаях, когда между братьями и сестрами достаточная разница в возрасте и оба ребенка не чувствуют материнской любви, родные братья и сестры могут сблизиться как раз на этой почве. Исследования подтверждают, что некоторые из наиболее интенсивных родственных связей могут быть сформированы, когда мать или отец либо оба родителя постоянно недоступны или не живут с детьми. Злые матери часто являются дочерями таких же злых или равнодушных матерей. Не исключение и моя мать – негативная манера поведения, передаваемая из поколения в поколение, без попыток ее объяснить и проанализировать. За последние сорок лет теория привязанности, которая началась с наблюдения за матерями обезьян и их потомством, а затем расширилась до человеческих матерей и младенцев, дала понятное объяснение тому, почему некоторые семьи порождают материнскую линию боли. «Призраки в яслях» – это фраза, придуманная доктором Сельмой Фрайберг в 1970-х годах для описания того, как поколение за поколением женщин должны были повторять одни и те же модели поведения матери, независимо от того, насколько искренне они хотели воспитывать своих детей иначе чем их матери. Как писал Фрайберг, «хотя ни одному из них не было выдано приглашения, призраки приходят жить к вам и репетируют заезженные семейные сценарии». Модели взаимоотношений в семьях устойчивы именно потому, что они установлены как на поведенческом, так и на физическом уровне. Исследования по развитию мозга и формированию эго в младенчестве и детстве подтвердили основные принципы теории привязанности и расширили ее. Изучая взаимодействие младенцев со своими матерями в строго контролируемых лабораторных условиях, Мэри Эйнсворт смогла классифицировать тип отношений, которыми ребенок пользовался со своей матерью или опекуном, как «надежно привязанный» или «неуверенно привязанный». Используемая модель, так называемая необычная ситуация, была относительно простой, и ее результаты были дублированы в сотнях исследований с тех пор. Мать и младенец приходят в лабораторию вместе. В течение короткого периода времени мать отходит, оставляя малыша со взрослым, который проявляет заботу, но при этом является чужим для ребенка. То, что происходит по возвращении матери, становится центром дальнейшего изучения. Как и ожидалось, большинство детей вели себя как дети, за которыми Мэри Эйнсворт уже наблюдала; они были расстроены отсутствием своих матерей и сразу же утешались, когда те возвращались. Эти дети бежали к своим мамам, буквально бросались к ним на руки и смотрели им в глаза, восстанавливая как физический, так и психологический контакт. Но, к удивлению Эйнсворт, некоторые дети вели себя не так. Некоторые из них чувствовали себя неуютно, когда их матери были с ними, проявляли небольшое беспокойство, когда матери уходили, и не получали утешения, когда те возвращались. Другие не испытывали эмоций, когда их матери уходили и по возвращении избегали всяких контактов с ними. Первой группой детей были те, кого называли «надежно привязанными». Их матерями были женщины, которые понимают нужды своих детей и способны реагировать на их эмоциональные и физические потребности на постоянной основе. Через призму развития мозга Дэниел Дж. Сигел, доктор медицинских наук, и Мэри Хартцелл, также доктор медицинских наук, объясняют, что привязанность – это система, которая эволюционировала в мозгу, чтобы сохранить безопасность детей на время взросления. Привязанность имеет три эффекта: во‐первых, она позволяет ребенку искать близость к родителю; во‐вторых, идти к родителю за утешением во времена бедствия; и, в‐третьих, интернализируют отношения с матерью в качестве внутренней модели защищенности. Именно это понимание «защищенности» будет служить образцом для построения дружеских и любых других отношений во взрослой жизни. Другая группа детей – те, кто не проявил ожидаемого поведения – были классифицированы как «неуверенно привязанные». Неуверенные привязанности могут быть избегающими, двойственными или дезорганизованными по своей природе. Дети матерей, до которых совсем не достучаться, адаптируются, избегая физической и эмоциональной близости. Дети матерей, которые только иногда доступны, но ненадежны, приспосабливаются двойственным образом. Они не знают, чего ожидать – будет ли она милой мамочкой или снова будет кричать и ругаться? Поэтому у этих детей развивается беспокойство и неуверенность в отношениях с матерью и, как у взрослых, восприятие всех отношений как ненадежных. Последняя категория неуверенной привязанности наиболее проблемная. Когда потребности ребенка не удовлетворены и он находит поведение своей матери пугающим или хаотичным, может развиться неорганизованная (или дезориентированная) привязанность. Дезориентированная привязанность тесно связана с родителями, которые проявляют физическое или эмоциональное насилие. Это тип привязанности, который порождает конфликт внутри ребенка и оказывается наиболее разрушительным для формирования его личности. Как пишет Дэниел Сигел: «В этой ситуации ребенок “застревает”, потому что появляется импульс повернуться к самому источнику террора, от которого он или она пытается убежать». Этот импульс объясняет те тяжелые случаи жестокого обращения с детьми, когда ребенок получает травму от матери, но утешение все еще хочет получить от той же мамочки. Работа Мэри Эйнсворт была расширена ее ученицей Мэри Мэйн, исследования которой подтвердили теорию о «призраках в детской». Используя интервью взрослых людей, она обнаружила, что воспоминания взрослого о том, как с ним обращались в детстве, точно предсказывали, как он будет относиться к собственным детям. То, как родители осмысляли свой опыт раннего детства и как отвечали на жизненные вопросы, наиболее точно предсказывало надежность привязанности их детей. Без вмешательства – через терапию или новые отношения, в которых могут быть установлены новые паттерны эмоциональной связи – ненадежно привязанные дети вырастут во взрослых с нездоровыми типами привязанности, которые, в свою очередь, сами будут воспитывать ненадежно привязанных детей. Паттерны сохраняются несмотря на различия в темпераменте и других личностных факторах. «Надежно привязанная» дочь станет женщиной эмоционально доступной, проницательной и отзывчивой, которая будет также иметь надежный тип привязанности. Незащищенная дочь с избегающим типом привязанности станет эмоционально недоступной взрослой, невосприимчивой и отвергающей. Дочь, столкнувшаяся с ненадежностью и двойственностью, станет ненадежной матерью – иногда она будет рядом со своим ребенком, иногда – нет. Она вряд ли будет понимать и, соответственно, уважать его личные границы, и поведение такой женщины часто будет считываться им как навязчивое. Дети с неорганизованной привязанностью – которые испытывают то, что один исследователь назвал «страхом без возможности разрешения», – вероятно, такими же родителями и будут. Дочери злых матерей, с которыми я беседовала, описывают опыт отношений с неуверенной привязанностью; все они подтверждают, что их бабушки также были в той или иной степени не способны к последовательному материнству. Одна женщина, Элла, объясняет, как это работает в ее семье: «Моя мать не хочет быть злой, но, кажется, она просто не способна сопереживать. Потому что материнская любовь, которую она получала, была настолько ограниченна, что она так и не смогла научиться любить». Мать Эллы была запугана сильным чувством собственного достоинства своей дочери и приняла ответные меры в виде очень критического стиля воспитания, который существует по сей день. «Я провела годы, – говорит мне Элла, – пытаясь вытащить голос моей матери из головы – голос, который говорил мне, что я была слишком толстой, когда я была подростком, голос, который говорит мне сегодня, что я паршивая хозяйка, голос, который всегда напоминает, что ничего во мне или в том, как я живу, не идеально». Отсутствие эмоциональной доступности матери не особо проявлялось в отношениях с двумя другими детьми, у каждого из которых были проблемы, которые она могла решать. В этих отношениях – с дочерью, у которой были ранние признаки биполярного расстройства, и сыном, который страдал от множества аллергий, – ее роль человека, оказывающего всяческую помощь и поддержку, давала чувство комфорта и уверенности, маскируя при этом ее недостатки. Со здоровой, умной и амбициозной Эллой ее мать всегда была критичной, часто жестокой и бесчувственной. Тем не менее на протяжении всего детства Эллы и большей части подросткового возраста ее тяга к вниманию матери не ослабевала: «Когда я была ребенком, то притворялась больной, чтобы получить любовь мамы. Даже будучи взрослой, я нуждалась в ее любви так же сильно, как и в детстве, и делала все, чтобы угодить ей. Я была готова игнорировать все злые комментарии, которые мать отпускала в мой адрес, – настолько сильно в ней нуждалась. Только сейчас, когда мои собственные дочери почти перешагнули за подростковый возраст, я с помощью терапевта учусь устанавливать здоровые границы с матерью». Культурные нормы, подкрепленные иудейско-христианской традицией, требуют, чтобы мы почитали наших матерей и отцов и, прежде всего, никогда не говорили о них плохо. Эти культурные ограничения затрагивают всех дочерей, включая тех, которые воспитываются вроде бы даже любящими, хоть иногда и несовершенными матерями. Они могут помешать дочери в действиях, необходимых для перехода от одной стадии своего развития к другой – от подросткового возраста к юности, а затем к взрослой жизни и материнству – и мешают им составить полную и реалистичную картину того, какой была их мать. Общественное нежелание оспаривать идеализацию материнства в сочетании с запретом на критику наших собственных родителей может привести к тому, что любая дочь не сможет сделать следующий, такой необходимый шаг в строящихся отношениях с матерью. Как отмечает Кристина: «Матери и дочери в хороших отношениях учатся видеть, слышать и любить друг друга такими, какие они есть, а не их идеализированные и стереотипные версии». Для тех, кто воспитывался злыми родителями, понятие материнской любви – инстинктивной, неприкосновенной, священной, безусловной – имеет иной вид. Я рано пришла к осознанию, что откровенное обсуждение моей матери может быть неудобным как для меня, так и для того, кто слушает. Помню подругу из колледжа, которая настаивала, что моя мать не могла всерьез говорить то, что она мне говорила, ведь она родила меня. Другие дочери злых матерей – и те, кто все еще в контакте с ними, и те, кто разорвал все связи, – имели аналогичный опыт. Миф о любви матери затрудняет для дочерей возможность придать огласке их истории, даже когда пересекается грань подлости и жестокости. У Терри, мамы четырехлетней девочки, была жестокая и неуравновешенная мать, которая применяла к ней эмоциональное и физическое насилие. Терри говорит мне, что приходить домой из школы всегда было страшно: какая мама встретит ее сегодня – улыбчивая и добрая или до безумия сердитая? Однажды, когда ей было пять или шесть, после обеда пришла мать и выхватила у нее из рук любимое одеяльце. Держа большие ножницы в руках, мать насмехалась над ней: «Большие девочки не боятся спать без одеяла. Как ты можешь быть большой девочкой с таким одеялом?» Одеяльце Терри было ее утешением; ее местом безопасности. Ее мать разрезала одеяло надвое и выбросила кусок в мусор, сказав: «Я покажу тебе, что такое большая девочка. Большая девочка наблюдает, как я режу ее одеяло и не плачет. Большая девочка благодарит свою мать за то, что она помогла ей вырасти». Каждый день Терри возвращалась домой к меньшему и меньшему кусочку одеяла, пока оно не исчезло совсем. Спустя годы – только после того, как у нее родилось четверо собственных детей – Терри рассказала эту историю подруге, матери троих детей. Подруга настаивала, что Терри делает из мухи слона и что у матери не было злого умысла. Ее мать, должно быть, просто пыталась сделать Терри более независимой. Подруга просто не поняла ее, потому что ее утверждения о матерях и о безусловной любви, которую они дарят своим детям, превзошли здравый смысл. Если конфликт с матерью представить в образе суда, то дочь всегда будет играть роль подсудимой. Культурный миф об абсолютной материнской любви в сочетании с реальной силой матери создавать мир, в котором живет ее ребенок, часто является причиной ужасного внутреннего конфликта дочери. Из-за того, что ребенок зависит от матери не только в плане физических потребностей, но и в эмоциональном, боль, вызванная двойственностью в поведении или злостью со стороны матери, сосуществует с потребностью в любви и внимании от нее. В любящих, надежных отношениях между матерью и ребенком власть не является проблемой. С нестабильной привязанностью – избегающей, амбивалентной или дезорганизованной – мать всегда имеет преимущество, и появляются возможности для злоупотребления материнской властью. Изнуренная постоянной и жестокой критикой, дочь может стать более зависимой именно потому, что слова матери учат ее одному: ты недостаточно хороша, чтобы выжить без меня. Другие, как и я, могут задать себе один вопрос: что со мной не так, что мама меня не любит? Некоторые дочери интернализуют слова и поступки своих матерей и уже во взрослом возрасте ищут такие отношения – как дружеские, так и романтические, – которые перекликаются с материнскими независимо от того, какую боль они причинили. «Теперь я понимаю, – призналась Шейла, – что все отношения, которые у меня были с мужчинами и в двадцать, и тридцать лет, были связаны с моей матерью. Я отстранилась от нее самой, но заполняла дыру, которую она оставила во мне, такой же жестокостью и безразличием, но от других людей. Понадобились годы терапии, чтобы я смогла понять, почему я выбирала таких мужчин. Когда я наконец поняла это, то смогла сделать новый выбор – и, по сути, разорвала с матерью все отношения». Для многих дочерей злых матерей, включая меня, это знакомая история, хоть и очень запутанная. Почему дочери, не получившие должной любви от матерей, в будущем ищут отношения, повторяющие боль, испытанную ими в детстве? Этот парадокс объясняется Томасом Льюисом, доктором медицины, и его соавторами в книге «Общая теории любви» [14] . Развивающийся человеческий мозг активно формируется привязанностью, которую мы испытываем во времена младенчества и детства. Томас пишет: «Любовь или ее отсутствие изменяют молодой мозг навсегда. Когда-то считалось, что центральная нервная система с возрастом меняется в соответствии с инструкциями в ее ДНК, но, как мы теперь знаем, большая часть нервной системы (включая лимбический мозг) зависит от событий, стимулирующих ее развитие. Отсутствующая мать – непримечательное событие для развития рептилии и сокрушительное для хрупкого лимбического мозга млекопитающего». Мы узнаем о любви не потому, что нам говорят о ней, а потому, что испытываем ее на неврологическом уровне. Опыт, пережитый младенцем вместе с родителями, создает связи среди клеток в высшем головном мозге. А мозг способен адаптироваться, и он программирует сам себя таким образом, чтобы получше приспособиться к среде, в которой оказывается. Эта биологическая адаптируемость – которая затрагивает и структуру мозга, и ее химические системы – может работать на благо или во вред ребенку. С безопасным типом привязанности к родителю или родителям мы понимаем, что любовь означает защиту, бережность, лояльность, и мы знаем это, потому что наш мозг автоматически сужает беспорядочный набор моделей до нескольких. При ненадежной привязанности ребенок учится небезопасности отношений. Если родитель запугивает ребенка, тот привыкает жить в мире страхов и впоследствии создает для себя такой же, с помощью уже других отношений. С таким неосознанным паттерном дочери еще сложнее исцелиться от оставленных матерью ран. Несколько женщин поделились со мной: в какой-то момент детства они поняли, что не могут повлиять на поведение матери, и это хоть и несильно улучшило их самоощущение в семье, зато увеличило шансы на построение здоровых отношений в будущем. С точки зрения психологии дочь всю жизнь будет повторять взаимоотношения, выстроенные в раннем возрасте с матерью. Как говорит Ирен Стивер, если ребенок не чувствует себя увиденным, услышанным, не чувствует безопасности в детском возрасте, то он и не будет испытывать другого ощущения во взрослом возрасте. Стивер пишет: «Вырастая в неблагополучных семьях, дети узнают, как остаться вне отношений, при этом ведя себя, как будто они находятся в отношениях». Эллен была единственным биологическим ребенком в своей семье – брат с сестрой были приемными. Отец ее любил, но, зная о жестоком отношении матери к Эллен, не сделал особо ничего, чтобы это предотвратить. Теперь Эллен, сама мать молодых дочери и сына, говорит: «Я поняла с молодого возраста, что не было ничего, что я могла бы сделать, чтобы удовлетворить мою мать. Она была тотально эгоцентричным, самовлюбленным человеком, и так и не смогла увидеть во мне что-либо, кроме проекции себя. Ее гнев, подлость и разочарование не имели никакого отношения ко мне. Она сама была дочерью придирчивого и доминирующего отца и послушной матери, которая сделала мало, чтобы защитить ее от отцовской жестокости. С приемными братом и сестрой она была другой, потому что они, в отличие от меня, не имели с ней кровной связи. В моем случае биологическая связь была к худшему. Но осознание того, что происходит, не помогло мне избавиться от боли. Потребовались годы, чтобы приобрести хоть какое-то чувство эмоционального равновесия». Некоторым дочерям так и не удается смириться с тем, что к ним относятся не так, как к их братьям и сестрам. Джиллиан была единственной дочкой среди сыновей, при этом самым старшим ребенком. Но ее мама видела в ней бросившего семью отца и вымещала на ребенке всю накопившуюся обиду. Материнское разочарование усугублялось тем, какое светлое будущее ждало ее одаренную дочь. * * * Дочери злых матерей рассказывают мне об опыте, который очень отличается от опыта женщин, чьи матери просто не имели особых родительских навыков. Недавние мемуары взрослых дочерей, такие как «Замок из стекла» [15] Джаннетт Уоллс и «Не подходите к собакам сегодня ночью» [16] Александры Фуллер, свидетельствуют о том, что женщины, которые, похоже, проваливают все основные родительские задачи, но которые не злы и не жестоки, могут быть любящими матерями, несмотря на их очевидные недостатки. В отличие от своих «коллег», неидеальные матери могут иногда столкнуться с тем, что им чего-то не хватает, какого-то навыка, но они находят способы это компенсировать. Когда я спрашиваю свою подругу Джейн, дочь актера Берта Лара и мать уже взрослой дочери, является ли ее собственная мать – бывшая девушка Зигфельда Фоллжет, которая, учитывая ее самовлюбленность и любовь к социальной жизни, вероятно, просто была непригодна для материнства по своей натуре – была ли она злой, то слышу категоричный ответ: «Абсолютно нет». Ее мать – кроткая женщина с тяжелым прошлым: она была одной из четверых детей, брошенных их отцом, когда ей было два, и матерью, когда ей было четыре; и после того, как она не была усыновлена, воспитывалась бабушкой и дедушкой. «Что было необыкновенным в маме, – говорит Джейн, – так это то, что она знала и то, и то: что забота – это важно, и что она не могла в полной мере ее дать. Зато она создала домашнее хозяйство, полное людей – няни, повара, уборщицы, – которые были добрыми и любящими и которые поддерживали меня и моего брата. Она знала, что образование важно, отправляла нас в школы, лагеря, нанимала учителей для частных уроков, которые развивали нашу индивидуальность». Даже если в воспитании Милдред не хватало любви и заботы, она знала, в чем нуждаются ее дети, и, будучи матерью, делала все возможное, чтобы дать это. К сожалению, не все достаточно анализируют свое эмоционально тяжелое детство. * * * Пока мне было двадцать-тридцать лет, мои отношения с матерью были похожи на рану, которая не заживает. Я продолжала бороться с ними, даже с помощью терапии – не контактировала с матерью в течение многих недель, а затем снова раздирала рану, возвращаясь к ней. До меня только недавно дошло, что моя мать ни разу не инициировала возобновление общения, и я теперь понимаю, почему: мое отсутствие давало ей чувство свободы. С ее точки зрения, я была зеркалом, которое отражало самый большой страх и неудачу: ее собственный нелюбящий скверный характер. Не видеть это отражение было важнее, чем видеть меня. Чего хотела я, понять довольно просто: я все еще хотела завоевать ее любовь, но к тому времени я в равной мере желала получить ее признание в том, что она была не права. Ничего из этого я не получила. Мой опыт едва ли уникален. Множество женщин подтверждают, как сильно ощущается голод по материнской любви, особенно в мире, где эта любовь окутана мифами. Надежно привязанная дочь любящей матери может возвратить свою точку опоры после случайной оплошности ее матери, ненадежно привязанная дочь – не может. Однако гнев всегда сменяется надеждой на то, что мама изменится. Жизненный путь нелюбимой дочери в корне отличается от пути любимой. Невозможно переоценить влияние матери на формирование ребенка, и злые мамы, возможно, приносят даже больше негативного влияния, чем позитивного влияния приносят добрые и любящие мамы. Отношение матери к ее дочери не только формирует раннее самосознание, но также является и шаблоном для построения последующих взаимоотношений в ее жизни. Помимо отношений, самый большой вопрос, который встает перед дочерью – «Точно ли я смогу быть не такой матерью, как моя?» Почти все дочери, у которых я брала интервью, с осторожностью относились к перспективе заведения детей. Как Хоуп Эдельман красноречиво отметила, дочери, которые теряют матерей рано, еще сильнее чувствуют горе, когда обзаводятся собственными детьми. Дочери злых матерей, в свою очередь, сталкиваются с задачей, которая в некоторой степени является еще более трудной. Если лишенные матери дочери вынуждены самостоятельно разобраться с материнством, не имея примера перед глазами, то вторые должны сознательно отказаться от материнской модели, а также манеры поведения, которую они изучили и усвоили в их детстве. Они должны изучить то, как быть матерью, с нуля. И это непросто. Элла вышла замуж за человека, который впоследствии стал отцом ее дочерей, но она ждала больше десятилетия, чтобы завести детей: «У нас было трудное детство, и мы знали, что должны внести некоторые сознательные изменения, чтобы не повторить ошибки наших родителей. При этом я всегда обожала детей и, будучи молодой девушкой, чувствовала, что меня ценят, когда я сижу с ними. Но моя мать внушала мне, что со своими я не справлюсь и мне будет нужна постоянная помощь. Я знала, какие ценности хочу своим детям привить, но боялась, что не разберусь, как это правильно сделать». Элла с мужем ходили на курсы для родителей, и только когда они стали лучшими в группе, то почувствовали, что готовы к детям. «При рождении каждой из своих дочерей, я чувствовала, что это дар. Они не принадлежали мне и не были моим отражением. Я совершала ошибки, но, в отличие от своей матери, я извинялась за них, понимая, что сила в принятии и поддержке, а не в критике. Я поняла, что если дарю своим детям любовь, которая не зависит от их достижений, то они чувствуют себя в безопасности, что они достаточно уверены в себе, чтобы продолжать учиться, продолжать ошибаться». Но даже по мере развития Эллы в сфере материнства, отношение ее матери к ней оставалось неизменным, психологический рост Эллы продолжал сосуществовать со старыми конфликтами. Для некоторых женщин поведение их матерей (в котором не было того, что на самом деле должна давать мать дочери) послужило образцом недопустимого поведения. Линн пишет мне по электронной почте: «Я целенаправленно сосредоточилась на каждой своей потребности из тех, что не удовлетворила моя мать, сфокусировалась на том, как сама могла бы удовлетворить эту потребность у своего ребенка. С помощью психотерапевта, на протяжении долгих лет я осознавала, как сильно пострадало мое самоощущение из-за нежелания матери слушать меня или считаться с моим мнением. Я всегда уважала свою дочь как отдельную от меня личность, чего не делала никогда моя мать». Другая женщина, мама двух взрослых дочерей двадцати одного и двадцати трех лет, чья мать отчуждалась эмоционально в детстве и юности, пишет о том, как сильно они близки с ее дочерями и насколько это отличается от ее отношений с собственной матерью. Она продолжает: «Но мои родительские навыки пришли сами собой. Это не то, над чем я сознательно работала или о чем читала. Я любила дочерей, уважала их, мне хотелось быть с ними больше, чем с кем-либо еще». Я так же ощущала, что мой детский опыт направил меня в материнстве. Я знала, как не следует делать. Так как моя мать никогда не слушала меня, я стала, по крайней мере для своей дочери, внимательным и чутким слушателем. Однако не каждая такая история – история успеха, как признается Барбара: «Моя мать ничего не сделала для меня, и поэтому я делала все для своей дочери, чтобы ее детство было “идеальным”, в отличие от моего. Я не понимала, что в попытках наверстать упущенное из своего детства, я упустила своего ребенка из виду. Своим контролем я душила ее. Только кризис переходного возраста и подростковый бунт заставили меня понять, что мне нужна помощь в ее воспитании». Эти истории невероятно важны, потому что они позволяют нам заглянуть за рамки мифов о материнской любви с упрощенными формулами для описания таких сложных и важных отношений. Истории злых матерей не всегда являются самыми вдохновляющими, но тем не менее в них есть выводы, нужные всем нам. По-своему они показывают в новом свете стороны отношений матери и дочери, что очень важно. Уже заезженный сценарий Когда Голливуд берется за экранизацию отношений «мать – дочь», даже за самые сложные из них, счастливый конец в них неизбежен. Даже в историях о проблемных матерях и дочерях – вспомните фильмы «Язык нежности», «Открытки с края бездны», «Где угодно, только не здесь», «Перекати-поле» – они неизменно завершаются мажорным аккордом любви и примирения. В реальной жизни так происходит не всегда, но все равно чертовски трудно отказаться от идеи безусловной любви, от этого уголка оставшегося рая в непостоянном мире. Однажды утром в феврале 2001 года у меня зазвонил телефон. Я подняла трубку, в которой услышала голос моего брата. – Мама умирает, – сказал он. – Я подумал, может, ты захочешь навестить ее. На тот момент я не видела свою мать и не разговаривала с ней более десяти лет; на самом деле я даже не знала, что она болела. – Она просила об этом? В трубке воцарилось молчание, затем он откашлялся: – Нет, – сказал брат, – она не просила. – Она хоть раз говорила обо мне за последние месяцы или годы? – спросила я. Последовала еще одна пауза, а затем прозвучало слово «нет». Последовала еще одна пауза, а затем он сказал: – Я подумал, что ты, возможно, все равно захочешь навестить ее. Она то приходит в сознание, то снова теряет его. Не думаю, что ей долго осталось. Я поблагодарила его за звонок, пожелала удачи и сказала, что перезвоню. Я позвонила друзьям, родственникам, своему психотерапевту, и вердикт был один: я должна идти. Разум подсказывал, что я в долгу перед ней, потому что она дала мне жизнь, и, кроме того, увидев ее и попрощавшись, я бы «успокоилась». Мой психотерапевт – женщина, которой я искренне восхищалась, – была категорична, сказав мне, что я никогда не прощу себе, если не пойду. Конец этой истории, по ее словам, был слишком важным. Возможная сцена, которую она описала, – сцена окончательного примирения и взаимных признаний в любви – довела меня до слез в ее кабинете. Мои самые близкие друзья подчеркивали, что, выполнив этот последний «дочерний долг», я буду чувствовать себя хорошо. Даже несмотря на то, что мать все эти годы вела себя отвратительно, этим жестом я бы раз и навсегда доказала, что совсем не похожа на нее. Все были отзывчивы, добры, говорили, что так бы и поступили, потому что хотели, чтобы я была довольна своим выбором. Я знаю, что каждый из них хотел как лучше. Но ни у кого из них не было такого детства или таких родителей, как у меня. В конце концов я осознала, что они ничего не понимают. Сцена, которую я себе представила, была далека от голливудских или от той, что мне описала психотерапевт. Я увидела себя у ее кровати говорящей, как обычно с ней говорила, но она не могла меня услышать. Да, возможно, теперь она меня не слышала по другой причине, но это все уже до боли знакомо. Я бы стояла там в слезах и задавала бы все тот же вопрос, на который бы не получила ответа, – «Почему ты меня не любила?». Но в этот раз ее молчание длилось бы вечность. А маленькая девочка внутри меня снова была бы там, снова искренне надеясь, что вот теперь-то мама меня полюбит. Я не пошла. Проигнорировала все советы и не пошла, самостоятельно сделав этот выбор, полностью осознавая все последствия. Я понимаю, что такое знать никто не хочет. Но это нужно знать, так же нужно, как знать про прощения, примирения и все такое. Каждая из подобных историй – свидетель. Свидетель того, что происходит, если мать не может любить свою дочь так, как нужно дочери, чтобы ее любили. Миф о материнской любви охватывает наши представления о семье и других отношениях сложностью и простотой одновременно. Этот миф не один, больше похож на «главную» матрешку, которую, если раскрыть, показывает куклу поменьше внутри себя. Это самая подходящая метафора, так как эти русские куклы называются матрешками или «матушками», символизируя собой материнство. Счастливое кукольное лицо говорит об исключительных удовлетворении и радости от материнства. Внутри самой большой куклы заключен миф об абсолютной любви, свободной от эмоциональной двойственности, что, в свою очередь, поддерживает миф о матери как о самоотверженной, чуткой, не имеющих собственных потребностей женщине. Внутри еще один миф, говорящий о том, что материнство – инстинкт, что все женщины заботливы, каждая должна и может быть хорошей матерью, при этом отодвигая на задний план чувства тревожности и беспокойства, а их испытывает даже любящая мать, когда чувствует себя бессильной перед вызовами, которые бросает материнство. Внутри этой куклы еще одна, поменьше, – отрицание сложности материнства на всех его этапах, причем как со стороны самой матери, так и дочери. А внутри самой маленькой куклы миф, пропитанный особой силой и ядом, что способны изменить картину семьи в целом и отношения между братьями и сестрами. Это миф, говорящий о том, что любая мать любит своих детей одинаково, отрицая влияние личности и то, в каком состоянии находится женщина, когда рождается ее дочь. Эти мифы и формируют матерей, любых – любящих или нет. Они мешают видеть полную картину о том, как поведение матери может помочь или навредить, а также навязывают матерям недостижимый идеал. Так же эти мифы мешают дочерям нелюбящих матерей делиться своими переживаниями, не испытывая чувства вины или стыда, а это делает их путь женщины труднее. В совокупности эти мифы – основа для одного из самых окаменелых социальных табу, они препятствуют открытому обсуждению того, что происходит, если мать не любит (или не может любить) ребенка, которого она родила. Надеюсь, что данная книга поможет это изменить. Точка зрения, представленная на этих страницах, принадлежит дочерям, а не матерям. И хоть эта книга намеренно односторонняя, а истории дочерей являются здесь главными, и их переживания были освещены во всей полноте, я все же изо всех сил старалась не демонизировать женщин, которые были нелюбящими или злыми, и надеюсь, что мне это удалось. Слово «грубая» по отношению к матери, как я несколько раз говорила на страницах этой книги, очевидно, не является медицинским анамнезом, а скорее означает отказ матери от признания и принятия ответственности за свое обращение с ребенком, отказ изменить свое поведение. Не реагируя на жалобы и замечания своей дочери, мать подрывает как реальность переживаний своего ребенка, так и свое собственное самоощущение. В большинстве случаев я намеренно исключала истории матерей, которые, судя по всему, страдали какими-то психическими заболеваниями. Стоит отметить, что я не являюсь ни психотерапевтом, ни социальным исследователем, поэтому истории в этой книге читаются немного по-другому, чем если бы я была кем-то из них. Истории здесь не представляют собой опрос или социальную выборку, они нужны для иллюстрации взаимосвязи, о которой нам говорит наука. Почти каждая из женщин, с которыми я говорила и у которых брала интервью, задала мне один и тот же вопрос: стала бы я писать эту книгу, будь моя мать еще жива? Ответ – да. Потому что на этих страницах нет ничего из того, что я бы не высказала ей в лицо. Но в то же время нужно помнить, что их матери, да и моя, были так же дочерями. Как тонко подметила Эдриенн Рич: «Трудно писать о собственной матери. Что бы я ни написала, это моя история, мое видение прошлого. Было бы точнее, расскажи она свою историю, которая бы обрисовала картину с другой стороны. Но и в ее, и в моей картинах есть темные пятна. Прожигающие пятна гнева».

Глава вторая Моя мама и мама моей мамы (Материнская линия) Важность отношений девочки с матерью прослеживается как в ситуациях отсутствия, так и наличия эмоциональной связи. Когда мама и дочь наконец находят общий язык, их связь может принести много положительных эмоций и глубокое ощущение удовлетворения, что обогатит жизнь обеих. Но когда связь нестабильна или отсутствует вовсе, отношения продолжают влиять на дочку разным образом: как подсознательно, так и осознанно; дочка может понимать это или нет. Нить, связывающая два поколения женщин, постоянна, будь это забытая связь, усиленная совместным пережитым опытом, или же едва ощутимый исключительно биологический синапс, при котором любовь сдерживается, а злость и зависть проявляются. Отношения между матерями и дочерями имеют такую психологическую глубину и такую важность, какие отличают их от отношений мамы и сына или от любых других отношений в жизни женщины. Как подмечают Барбара Закс и Стефан Потлер: «Для каждой женщины ранние взаимоотношения с матерью становятся фундаментом для построения всех последующих отношений в ее жизни». Каждая мама также является и дочерью – этот факт кажется простым и понятным только при поверхностном рассмотрении. Вне зависимости от того, что нам твердят мифы о материнстве и безусловной любви, способность женщины любить не врожденная, а приобретенная, скорее даже выученная. Прямо как по саду можно увидеть, насколько хорошо за ним ухаживает садовник, внутренний мир женщины и ее способность любить отражает то, сколько внимания она получила от родителей. То, чему она научилась от любви матери (и отца), влияет не только на то, любит ли она сама себя, своих братьев и сестер и партнера или мужа, но и на то, какая она мать и как воспитывает дочку. Ли – ей пятьдесят шесть, она мама двух девочек-подростков – рассказывает о том, что было обычным делом последние два поколения ее семьи: «Моя бабушка была очень критичной и своенравной. Она была высокой, красивой и талантливой женщиной. Она рисовала по ткани задолго до того, как это вошло в моду, она была переводчицей и продавала косметику. Но эмоционально она была очень недоступной. Они не находили общий язык с моей мамой, которая переехала от нее сразу же, как поступила в колледж. Поэтому неудивительно, что она тоже выросла эмоционально отдаленной. Ее не учили объятиям, даже сейчас внукам нужно обнимать ее первыми. Как и ее мать, моя гиперкритична; все должно быть либо как она скажет, либо никак. С бабушкой всегда была ясно: что принадлежит ей, будет принадлежать ей до конца. Подростком я отучалась принимать от нее подарки. Воспоминание, которое первым приходит на ум, это то, как я открывала рождественский подарок и услышала: “Ух ты! Всегда хотела себе такую штуку”. Я тогда не поняла, что должна сделать, отдать ей свой подарок?..» Ли выдерживает небольшую паузу и продолжает: «Так что неудивительно, что моя мама очень критична, учитывая характер моей бабушки, и мне иногда интересно, было ли иметь детей выбором моей мамы или она просто не знала, что их можно не заводить». Элеонор – пятидесятипятилетняя терапевт, которая выросла на Западном побережье. Оба ее родителя работали на фабрике, подбирая смены таким образом, чтобы, пока один работает, другой сидел с ней. Ее родители были очень разными. Элеонор рассказывает: «Мой папа считал меня лучшим, что когда-либо с ним приключалось. Он был счастливым и добрым человеком, даже если проявлял строгость и требовательность к моим достижениям, я всегда знала, что он любит меня и заботится обо мне». А вот мама – совсем другое дело: «Когда я росла, моей маме было все равно на мои эмоциональные потребности, иногда даже – на физические. Она меня никогда не слушала и не слышала. Я говорила, что голодна, а она все равно убирала еду, как будто я ничего не говорила. Я помню чувство, которое я испытывала, даже будучи совсем маленькой, что меня как будто не существует. Когда мы были дома одни, мы никогда не разговаривали, если только не по делу, например, готова ли я идти на танцы. Единственный вопрос, который она мне задавала, когда я приходила домой со школы, это что я ела на обед – ничего более личного. Основное чувство, которое ощущалось между нами – это пустота, которая заставляла меня думать, что я не имею значения или, того хуже, что меня вообще не существует». Элеонор на минуту замолкает и добавляет: «Когда я была ребенком, ее безразличие заставляло меня чувствовать себя нелюбимой. В то же время я пыталась заслужить ее одобрение разными достижениями. Я чувствовала ответственность за то, как она ко мне относится». На поверхности и для внешнего мира мама Элеонор казалась именно такой, какой должна быть мать: глубоко верующая трудолюбивая женщина с умницей-дочкой и красивым ухоженным домом, с хорошими и заботливыми соседями. Это изолировало Элеонор еще больше: «Я была совсем одна в попытках понять свое детское несчастье. Никто об этом не знал – даже мой папа. Когда я подросла, мама оставалась отстраненной от моей жизни, но при этом умудрялась в нее лезть. Когда ей было нужно, она пользовалась мной, чтобы почувствовать себя любимой. Она хотела меня обнять, а я злилась, потому что знала, что мотивацией была не любовь ко мне, а потребность почувствовать себя любимой». Неспособность ее матери быть эмоционально привязанной к ребенку повлияла на Элеонор во многом: «Меня легко было контролировать через мнение других людей. Я вступила во взрослую жизнь без понимания личных границ. Я либо была очень отдалена от людей, либо, наоборот, слишком сильно привязывалась – золотой середины не было. Мне потребовалось много времени, чтобы отделить себя от других». Терапия и долгий крепкий брак с мужчиной, который, по словам Элеонор, «с ума по ней сходил» и который вырос в большой любящей семье, помогли ей прожить свой опыт и стать любящей мамой сыну и дочке, с которыми они очень близки сейчас. «Я не знала, как быть мамой, – признается Элеонор. – Я знала только, как не быть ею». Иногда межпоколенческие паттерны могут складываться за счет боли потери, которую мать пережила в детстве. Джорджия, пятидесятидвухлетняя мама двадцатилетней дочери и пятнадцатилетнего сына, рассказывает о своей маме так: «Моя мама не была прямо злой, скорее просто очень травмированной. Она никогда не видела свою мать, потому что та умерла сразу после ее рождения; у нее была мачеха, прямо как в “Золушке”. Ей было страшно, одиноко, она боялась окружающего мира и чувствовала себя потерянной. Когда она сама стала матерью, ее спасли невероятные инстинкты и сильная творческая натура, и она вырастила трех дочерей. Я – самая младшая из них. Очевидно, что она черпала большое чувство силы и уверенности в себе в заботе о нас, в том, чтобы поступать по отношению к нам правильно, быть милой и веселой. Но она черпала все эти чувства из наших отношений, и поэтому, вместо того чтобы отдавать нам, она забирала. Не злобными и жестокими способами, а просто тем, что она всегда была центром внимания, забирая лавры за все наши успехи. Она хотела, чтобы ее знали и любили, чтобы говорили, какая она невероятная, важная, талантливая, красивая, умная, способная. Поэтому нас она такими качествами не наделяла. Это оставило меня, младшую – последнюю, кто мог потешить ее чувство собственной важности, – недолюбленной, без здоровой материнской поддержки и похвалы. Я была рядом с ней, но в более глубоком смысле ее не было рядом со мной». Она рассказывает мне случай, который отображает модель психологического обмена между матерью и ребенком в ее семье: «Мне было около десяти лет, мы были на кухне. Я обижалась на нее, потому что она постоянно велела мне учить уроки. Она мыла посуду и, в ответ на мое негодование, начала плакать, и сказала: “Я хочу уйти, я хочу умереть”, это было страшно. Вот так она реагировала на любые мои возражения. Я не могла ей слово поперек сказать не чувствуя ответственности за ее эмоциональное состояние и за ее жизнь». Джорджия продолжает объяснять: «Темная бездна в моей матери стала брешью во мне, и я хожу ожидая, когда кто-то скажет мне, что я великая, талантливая, красивая, умная, сексуальная. Моя потребность в этой проверке часто затуманивает мой разум». Сейчас, будучи взрослой и после многих лет терапии, она наладила эти отношения, ее связь с матерью сильна, но последствия детства остаются. Она говорит, что у нее есть шрам, который временами все еще держит боль, а в другие моменты кажется полностью залеченным. В другой семье модели двух и более поколений продолжаются до тех пор, пока они не будут наконец переписаны нелюбимой дочерью, которая найдет способ все простить и реанимировать. Элизе тридцать восемь, она мать девятилетней девочки. Выросла в Орегоне, единственный ребенок подрядчика и секретарши, которые развелись, когда ей было четыре. Она прожила с матерью два года после развода родителей, но переехала к отцу, когда ей было шесть лет, потому что «в то время он был в лучшем положении, чтобы воспитывать меня». Она не помнит, чтобы мать была рядом, когда она росла: «Я никогда не могла понять, почему мама не хотела быть рядом. Я чувствовала, что в моей жизни не хватает той части, которую могла бы заполнить только она». У самой матери Элизы была мама, которая была жестока к ней в детстве, и, хоть они и поддерживали контакт, и это были теплые взаимоотношения, мать Элизы все еще чувствовала большую нестихаемую боль по этому поводу. В подростковом возрасте Элизе стало еще труднее, когда ее мать снова вышла замуж и родила двоих других детей, а отец стал алкоголиком: «Моя мать больше старалась быть в моей жизни, но я часто закрывалась от нее. Я не была рада ее новой жизни, и у меня было много обид. Она близка с двумя другими детьми – могу сказать, что у нее хорошие отношения с ними – и они ближе к ней, чем я когда-либо была. Повзрослев, я почувствовала себя в стороне, потому что они были семьей, которой у меня никогда не было». Элиза вышла замуж, родила дочь и, по иронии судьбы, развелась с мужем, когда дочери было четыре – столько же, сколько и ей, когда развелись ее родители: «Но все было совсем иначе. Я решила, что буду той мамой для своей дочери, которой у меня не было в детстве. Я быстро поняла, что буду нежной, эмоционально открытой, и мы будем в близких отношениях. Когда мы расстались с бывшим мужем, то поклялись быть рядом и поддерживать хорошие отношения, чтобы вместе воспитывать нашего ребенка». Что очень важно, Элиза и ее мать восстановили свои отношения после терапии, которую она начала, будучи еще молодой: «На терапии у нас было множество долгих царапающих разговоров о наших отношениях. О том, как она относилась ко мне, как я относилась к ней, что чувствовала я и что чувствовала она. Я узнала много того, чего до этого не знала. Например, я никогда не осознавала, что отец во многом саботировал наши с матерью отношения, рассказывая то, что он сам ненавидел в ней. Мама рада, что сейчас проводит время со мной, и именно теперь я ощущаю, что она безусловно рядышком, что она счастлива быть здесь. И что она действительно хочет поддерживать отношения со мной и моей семьей». Как модели взаимоотношений, так и способы совладания с ними могут передаваться из поколения в поколение женщинам, как это было показано в случае, рассмотренном семейным терапевтом Бетти Картер. В семье, которую она описывает, по меньшей мере три поколения женщин (но, возможно, и больше) конфликтовали с матерями в течение всей своей жизни. В каждом из поколений отец воспринимался как идеальный и открытый человек, к которому дочь испытывала большую симпатию (ведь он был обременен браком с такой ужасной женщиной), и как союзник против матери. На протяжении трех поколений «решением» проблемы кризиса в отношениях матери и дочери было прекращение этих отношений. Картер отмечает, что в каждом последующем поколении отрешение использовалось как способ справиться с тревогой от этих отношений. Пациентка Картер, на то время тридцатилетняя доктор, так же как и ее мать, и бабушка, прекратила общение со своей матерью и другими родственниками. Как нейропсихология, так и теория привязанности раскрывают, почему во многих случаях (но не во всех) злые, эмоционально закрытые или нелюбящие матери сами являются дочерями женщин, которые не смогли совладать со своим потребностями. Мы учимся тому, как любить и кого любить, у наших первых учителей – наших родителей, причем скорее специфичными способами, чем неспецифичными. Несмотря на то что каждый ребенок рождается со всеми необходимыми «заводскими настройками» на понимание любви и взаимосвязей, он не может самостоятельно их наладить, чтобы ощущать эмоции. И с этой точки зрения, казалось бы, незначительные жесты мамы имеют неожиданно большое значение, а отсутствие последовательного, налаженного материнства влияет еще больше. Смотреть глаза в глаза ребенку, прикасаться к нему и поглаживать его, ворковать и мурлыкать с ним – не просто демонстрация материнской привязанности, это важнейшая часть того, что является «процессом формирования жизни», толчком, который необходим лимбической системе мозга, чтобы понимать любовь. Как пишут Томас Льюис и его коллеги: «Если мать может хорошо понимать чувства своего ребенка, если она может уловить его внутренние состояния и понимать, что он чувствует, – то он тоже станет искусным в чтении эмоционального мира». И наоборот, если родитель не способен уловить состояние своего ребенка или взаимодействовать с ним, то и результат будет совсем другим. Многое из того, что ребенок узнаёт о своих чувствах, он узнаёт от чувств других людей, например наблюдая за выражениями лица своей матери и ее эмоциональными реакциями, как объясняют Томас Льюис и его соавторы. Его пример, приведенный здесь, знаком каждому, кто когда-либо близко общался с малышом или был свидетелем подобного на детской площадке. Малыш падает, а затем, за долю секунды до того, как отреагировать на свое падение, конечно, при условии, что он не поранился на самом деле, он посмотрит на маму. Если на лице матери беспокойство, ребенок заплачет, если она улыбнется ребенку, то и он улыбнется. Резонанс необходим для того, чтобы малыш впервые осознал свои собственные чувства. Парадоксально, но первое представление человека об эмоциональном опыте является копированием. То, насколько необходим этот резонанс для физиологического и эмоционального развития ребенка, показывает то, что происходит, когда этого резонанса нет или же он неустойчив. Лимбическая связь фактически стабилизирует нервные ритмы ребенка; в результате сердечные ритмы детей с налаженным резонансом более стабильны, чем у детей с неналаженным. Также у младенцев матерей, находящихся в депрессии, в четыре раза больше шансов умереть от СВДС [17] , чем у младенцев со здоровыми матерями. Когда очень маленькие дети лишены родительской эмоциональной стимуляции в течение долгого времени, результат на самом деле может быть необратимым, поскольку еще не совсем развитая нервная система «впадает в хаос». В первые годы жизни младенец накапливает эмоциональные знания – «впечатления о том, на что похожа любовь», прежде чем сформировать воспоминания о событиях. Эти впечатления одно за другим возникают в процессе испытания ощущений; с накоплением опыта нейронная память сжимает эти впечатления, каждое из которых «легковесно», и потом превращает в то, что Льюис и его соавторы называют «плотным отпечатком». Как они объясняют: «Именно концентрированное знание шепчет ребенку под завесой сознания, рассказывая ему, что такое отношения, как они функционируют, чего от них ожидать, как их вести». Когда родитель относится к своему ребенку с «любовью в самом здоровом ее проявлении», как это описывает Льюис, то есть когда родители ставят потребности ребенка превыше всего, ошибки прощают, проявляют достаточно терпения, не обижают и успокаивают, насколько это возможно, – тогда именно так ребенок будет относиться к себе и к другим. Это безопасная привязанность. И наоборот, если эти нейронные впечатления показывают совершенно иную картину, где «потребности ребенка не имеют значения, или там, где чрезмерная любовь удушает, а автономия недопустима», именно так ребенок будет относиться к себе и к другим. Это привязанности, которые могут быть избегающими, амбивалентными или неорганизованными по своей природе. Исследования показывают, что взаимность и со-настрой являются ключевыми факторами и дают ответ на вопрос, поставленный Эдвардом Троником в одной статье: «Почему некоторые дети становятся грустными, замкнутыми и с низкой самооценкой, другие становятся злыми, рассеянными и чересчур самоуверенными, а третьи становятся радостными, любопытными, любвеобильными и уверенными в себе?» Что подразумевается под со-настроем и соответствующим уровнем безопасной привязанности младенца к матери и под их противоположностью – отсутствием со-настроя и небезопасной привязанностью – демонстрируется на простом, но показательном примере из исследования Троника. Представьте себе, как младенец и мать играют в прятки. Предположим также, что взаимодействие матери и младенца во время этой игры вписывается в рамки того, как они обычно взаимодействуют. В этом примере диады «мать – младенец» игра продолжается до тех пор, пока не наступит момент «подглядывания», когда ребенок отворачивается, сосет большой палец и смотрит в пространство. Правильно настроенная мать понимает, что ребенок чрезмерно взволнован, и пытается успокоить себя. Мать перестает играть, откидывается на спинку стула и спокойно наблюдает. Через секунду ребенок поворачивается к ней и смотрит снизу вверх с заинтересованным выражением лица, провоцируя мать подойти ближе, улыбнуться и сказать что-то вроде: «Привет, милая, ты вернулась». Малыш улыбается и воркует в ответ. Ребенок снова засовывает большой палец в рот, отводит взгляд, а мать ждет. Через несколько секунд младенец снова поворачивается к матери и они оба улыбаются. Троник описывает этот сценарий как настроенное поведение, при котором мать правильно читает сообщение, которое посылает ей ребенок, а именно что ей нужно успокоиться и регулировать свое эмоциональное состояние. Эмоциональная коммуникация между ребенком и матерью – когда один сигнализирует другому о необходимости перерыва, а другой понимает этот сигнал – это согласованное поведение. Но в другой диаде «младенец – мать», играющей в ту же игру, реакции матери заметно отличаются даже несмотря на то, что ребенок посылает те же сигналы. И снова предполагается, что поведение матери типично для ее взаимодействия со своим ребенком. На этот раз, когда ребенок отворачивается от своей матери, она не оборачивается. Мать наклоняется над ребенком, приближает свое лицо к его лицу и цокает языком, чтобы привлечь внимание ребенка. Младенец продолжает игнорировать свою мать, и в ответ мать придвигает свое лицо еще ближе к ребенку. Малышка гримасничает, начинает суетиться и тычется в лицо матери. Затем она отворачивается от матери и начинает сосать свой большой палец. Как объясняет Троник, эта мать активно игнорирует послание своего ребенка – несмотря на четкий сигнал ребенка о том, что матери следует изменить то, что она делает, – и в результате младенец становится более эмоционально негативным, поскольку пытается справиться с назойливостью своей матери. Экстраполируя эту и другие ситуации, Троник предполагает, что младенец в первом примере будет чаще смотреть на свою мать, проявлять больше положительных эмоций и испытывать меньше страданий, когда она испытывает стресс. Второй младенец, напротив, будет более замкнутым, чем первый, и проявит больше грусти. Хорошо это или плохо, но человеческие младенцы созданы для того, чтобы быть чрезвычайно чувствительными к эмоциям своих матерей или лиц, осуществляющих за ними уход. В одном известном исследовании ученые попросили матерей, не страдающих депрессией, притвориться подавленными, когда они общались со своими трехмесячными младенцами. Матери говорили монотонным голосом, отодвигались от своих младенцев дальше, чем обычно, практически не выражали эмоций на лице и не прикасались к своим детям. Всего трех минут этой симуляции было достаточно для того, чтобы младенец встревожился, отвел взгляд от матери и проявил настороженность и отстраненность, периодически пытаясь снова привлечь внимание матери, чтобы заставить ее вернуться к своему обычному поведению. Даже после того как мать «пришла в норму» – улыбалась и прикасалась как обычно – ребенок продолжал страдать. Последствия для дочерей депрессивных или отстраненных матерей очевидны, как и для дочерей тревожных или паникующих матерей (как и для их сыновей). Еще более удивительно то, что младенец не пассивен во время этих взаимодействий со своей матерью даже в первые месяцы жизни. Исследования показали, что, когда мать полностью настроена позитивно, связь между матерью и ребенком становится по-настоящему диадической уже в трехмесячном возрасте. Джеффри Ф. Кон и Эдвард Троник обнаружили, что в похожем на беседу паттерне взаимодействия матери и младенца, при котором каждый партнер, по-видимому, реагирует на другого, мать и младенец одинаково влияли на направление взаимодействия. Выражение лица матери, ее голос, ее прикосновения – все сферы общения между матерью и младенцем – учат ребенка гораздо большему, чем просто фраза «я люблю тебя». Мать сообщает ребенку всевозможную информацию о мире и месте в нем ребенка, в том числе о том, хорош ли этот мир, безопасно в нем или опасно. В одном классическом исследовании ученые поместили годовалых младенцев на визуальный обрыв. Затем их матерей проинструктировали сделать так, чтобы выражение их лиц выражало либо счастье, либо страх. Поразительные 74 % младенцев, чьи матери сообщали о счастье (сигнал «все хорошо, милая»), «преодолели» визуальный барьер; ни один младенец, чье лицо матери выражало страх (сигнал «Не ходи туда» или «Стоп»), этого не сделал. Как отмечает Эдвард Троник, примечательно то, что младенцы «активно ищут эмоциональную информацию от другого человека не только для того, чтобы дополнить свою информацию о событии, но даже для того, чтобы переопределить свою собственную оценку события». Я сделала акцент на заявлении Троника, потому что оно действительно говорит нам о силе эмоционального воздействия. Поскольку материнское и отцовское поведение, описываемое теорией привязанности, закодировано на нейронном уровне в мозге младенца и обеспечивает основу для того, как он воспринимает мир взаимоотношений и реагирует на него, дочери нелюбящих и непривязанных матерей, скорее всего, сами станут нелюбящими и непривязанными матерями. Почему? Потому что механизмы или стратегии совладания, которые они развивали с младенчества по детство в ответ на отношения – общение с навязчивой матерью, эмоционально отсутствующей матерью или даже недоброжелательной матерью, – будут перенесены на их взрослое поведение и отношения, включая материнские, если только они не смогут адаптироваться к новой модели взаимоотношений. Интервью с определением типа привязанности взрослого дает возможности для анализа статуса привязанности взрослого, рассматривая не только историю о ребенке, но, что более важно, и то, как эта история рассказывается и понимается. Надежно привязанные взрослые рассказывают связные истории о детстве, они способны помещать события в значимый контекст и размышлять об этих переживаниях, даже если некоторые из них были негативными. Важна связность и плотность повествования, а также то, как конкретные события помещаются в значимый контекст и функционируют как история о самом себе. Отношения рассматриваются как нечто ценное. Напротив, повествование взрослого, испытывающего избегающую привязанность, будет «диссонирующим» по своей природе. Многие из этих взрослых настаивают на том, что не помнят никаких конкретных детских переживаний, сообщают мало деталей и не имеют представления о том, как прошлое повлияло на настоящее. В этих повествованиях «я» часто рассматривается как находящееся вне отношений. Рассказы амбивалентно привязанных взрослых, как правило, «озадачивающие» или «запутанные». Эти рассказы показывают, что проблемы детства остаются в значительной степени нерешенными и затрагивают эмоциональное настоящее. Наконец рассказы дезорганизованных привязанных взрослых – тех, у кого были пугающие или враждебные отношения с родителями, – показывают, что травма или ужас детства остаются неразрешенными и демонстрируют глубокое чувство разобщенности. Что действительно удивительно в результатах этого исследования, так это то, что оно позволяет с высокой степенью предсказуемости (с точностью до 85 %) определить, каким родителем будет человек, независимо от возраста ребенка опрошенного родителя; фактически интервью остается прогностическим, даже если родитель был опрошен во время беременности, до рождения ребенка. Как отмечает доктор Сигел, это означает, что «рассказы родителей – это не просто какая-то реакция на темпераментные особенности младенца или функция отношений между родителями и детьми». Психология отношений, которая утверждает, что девочки и женщины полагаются на отношения и взаимосвязь для определения себя, дает несколько иной взгляд на влияние матери на свою дочь. Рассматривая как развитие мозга, так и теорию взаимоотношений, мы понимаем яснее, почему отсутствие материнской настроенности может нанести дочери сокрушительный удар, который отразится не только на ее жизни в отношениях в целом, но и повлияет на ее способность быть матерью. Если мать – это первое зеркало, в котором девочка мельком видит себя, то рана, нанесенная матерью, которая не была правильно настроена в младенчестве и детстве, а позже в ее жизни стала эмоционально замкнутой или даже враждебной, будет глубокой. Лидия, которой сейчас сорок шесть, вспоминает свое детство как «ошеломляющее». Ее мать – дочь женщины, которая поочередно могла быть и отстраненной, и непостоянной, – была, по ее словам, «очень авторитарной, очень взбалмошной и непредсказуемой. Это было похоже на “делай, как я говорю, а не так, как я делаю”. Так что иногда она была очень веселой, а иногда тираном. Это было похоже на жизнь в зоне боевых действий; я постоянно ходила по краю обрыва, ожидая, что скоро упадет ботинок». Энн Рофи, пишущая о своей матери, передает как отчаянную необходимость, которую испытывает дочь, когда мать не любит или не может любить, так и суть того, что она извлекает из этого опыта: «Я писала это много раз. Кажется, я не могу остановиться. Снова и снова возвращаюсь к этому в романах, в рассказах, в статьях. Я начала писать свой первый роман с изображения ребенка, ожидающего за закрытой дверью. Этим ребенком была я – лежала на ковре перед ее комнатой, прижавшись лицом к щели под дверью, через которую я могла видеть, как поднимаются и опускаются одеяла на кровати. Я не играла. Я не шевелилась. Только ждала, прижавшись спиной к стене, чтобы ничто не могло меня схватить. Она была там, но я не могла дотянуться до нее в темном коридоре. Так ребенок узнавал, что не вся любовь вознаграждается, по крайней мере не в равных количествах». Вероятно, нет более болезненного урока. Снизошедшая благодать: приобретенная надежная привязанность Хотя «заезженный», как назвала его Сельма Фрайберг, сценарий семейных отношений, может, и надежный, но, к счастью, он не единственный. Существует еще один тип надежной привязанности, называемый «приобретенным», который объясняет, как дочери плохих матерей могут становиться любящими матерями, круша «традиции» предыдущих поколений. Вопреки тому, что когда-то говорила о развитии мозга наука, недавно было выдвинуто предположение, что знания, складывающиеся в мозге в критические периоды развития (от младенчества до двух лет), на самом деле могут быть и развиты; мозг гораздо более пластичен, чем мы раньше думали, и есть доказательства того, что люди могут буквально «изменять свое сознание». Что именно значит приобретенная надежная привязанность? Обдумывая детские переживания и осознавая, как именно эти переживания повлияли на нее в дальнейшем, женщина действительно может перейти от «небезопасного» функционирования разума к «безопасному». Как это работает? Крепкие близкие отношения, не важно – терапевтические или личные, ответственны за приобретенную надежную привязанность. Личностный рост, который последует за этими отношениями, может как «залечить старые раны, так и взрастить оборону от будущих близких отношений». Даже несмотря на то что рассказы людей с приобретенной надежной привязанностью могут описывать случаи, которые были явно негативными (и являлись результатом, мягко говоря, «неоптимального» воспитания) и, таким образом, обычно ассоциироваться с ненадежными привязанностями, сами их рассказы логичны и идентичны в понимании прошлого с рассказами людей с врожденной надежной привязанностью. Что очень важно, дочь с приобретенной надежной привязанностью может стать таким же родителем, каким и дочь с врожденной надежной привязанностью. И помимо того, что взрослые с приобретенной надежной привязанностью подвергаются большему риску развития депрессии, чем их сверстники, у которых надежная привязанность с младенчества, между ними существует несколько и других значимых отличий. За несколькими исключениями, ни одна из матерей, описываемых в этой книге, хоть они и сами были дочерями отрешенных матерей, никогда не проходили терапию, и, по-видимому, не имели таких отношений, которые могли бы им помочь приобрести новые способы взаимодействия. Многие из их дочерей также описывали их как неспособных к рефлексии, но ясно, что социальное табу, связанное с амбивалентностью или негативными чувствами матери к своему ребенку, также препятствовало бы самоанализу. В конце концов, вы не можете рассуждать о том, чего не можете понять. А вот все опрошенные дочери в какой-то момент своей жизни проходили терапию. И хотя в следующей главе подробно обсуждается, как дочерям злых матерей удалось прервать эту цепочку, способность к саморефлексии здесь очень важна. Лия рассказала в электронном письме, как она смогла не только стать отличным от ее гиперкритичных мамы и бабушки родителем, но и приобрести надежную привязанность, обратив внимание на свои детские переживания: «В какой-то момент терапия помогла мне начать путь сепарации. Я в свои двадцать-тридцать с лишним лет думала, что независима от матери, чтобы потом понять, что очень зависима от ее мнения, как и в детстве. Терапия помогла мне осознать, что ее поведение – ее ответственность, это, в свою очередь помогло мне не принимать ее действия близко к сердцу. Инструментами, благодаря которым я в корне поменяла свое отношение к этому, были осознанность и принятие: осознание ситуации такой, какая она есть, и принятие того, кто она есть. Теперь я повторяю себе раз за разом, что то, что говорит мама – ее опыт, не мой». Здесь мы разобрали, как можно разорвать цепочку между поколениями. Остальная часть этой главы посвящена тому, как эта цепочка вообще зарождается. За рамками мифов о матерях: настоящие женщины Из историй, рассказанных дочерями о своих матерях, становится ясно, насколько по-настоящему личной является каждая история, независимо от распространенности и общности темы. Ни одна из них не повторяется. Слово «личный» кажется здесь неуместным, но именно оно отражает всю суть. Вопреки тому, что утверждают наши социальные мифы, каждая мать реагирует на свою дочь не абстрактно, не как идеализированный образ матери, а как исключительная личность со своей собственной историей, опытом и эмоциями. А для дочери поведение матери становится личным в другом смысле, ведь оно в немалой степени формирует ее как человека. Очень важно: истории, которые дочери рассказывают о своих матерях – независимо от того, любили они их или нет, – это всегда истории о себе. А дочери осознанных матерей сообщают о воспоминаниях о детстве, которые сильно отличаются по своему характеру от тех, что рассказывают дочери матерей обратного типа. Если мы закроем глаза на социальные мифы и послушаем истории дочерей, чьи матери были чувствующими их, то поймем, что «чувствовать» здесь означает не материнское совершенство или самопожертвование, и это не обязательно означает мать, чье внимание сосредоточено исключительно на своей дочери. Мэри Эллен была единственной дочерью в семье из четверых детей; у нее было два старших брата – с разницей в возрасте четыре и два года – и младший брат, родившийся через четыре года после нее. Она рассказывает мне несколько историй, и первая – это одно из самых ранних ее воспоминаний о матери: «Мне было, кажется, около пяти лет, была поздняя ночь, я не могла уснуть. Мама принесла мне в постель крекеры с желейной начинкой, и я была в восторге, но в то же время и удивлена. Обычно у нее не было времени на индивидуально направленное внимание, ведь у нее еще три ребенка, и я подумала, что это было очень мило с ее стороны. Годы спустя я спросила ее, что было причиной этого действия, и она сказала, что, как она думала, возможно, я была голодна или нуждалась в поддержке, если еще не спала, хотя и было уже поздно. Второе воспоминание связано с моим девятым днем рождения, в толпе родственников, которые пришли не из-за моего праздника, а чтобы поглазеть на наш новый дом. Я немного тревожилась в этой толкучке, но поймала ее взгляд с другого конца комнаты. Она подмигнула мне и улыбнулась. И опять же, речь тут идет именно об особом отношении». Представьте на секундочку, насколько иная реакция на эти две ситуации могла быть у менее чувствующей матери, которая обнаружила бы, что один из ее четверых детей все еще не спит после долгого дня, когда она уже уложила младшего ребенка и двух других сыновей спать и могла наконец-то побыть наедине с собой. Или с какой легкостью можно было бы в статусе полноправной хозяйки, окруженной гостями в вылизанном до блеска доме, не обращать внимания на маленькую девочку, выглядящую в толпе такой потерянной. Размышление о возможных исходах – раздраженная сердитая мать, кричащая на неспящую девочку, или мать, игнорирующая звуки из спальни дочери, или любой другой подобный итог и приводят нас к пониманию того, что подразумевается здесь под словом «чувствовать». Блестящий портрет материнства, нарисованный в наших сердцах и головах социумом пастельными оттенками Ренуара или изображенные с изысканной нежностью картины матери и дитя, отражает то, что многие женщины периодически испытывают. Но не всегда. На книжной полке в моей спальне стоит снимок, сделанный более двадцати одного года назад, с моей на тот момент пятилетней дочерью на руках: мы смотрим друг на друга с обожанием, она улыбается моему счастливому лицу. Но и она в свои нынешние двадцать один, и я в свои шестьдесят сказали бы вам, что, несмотря на крепчайшую любовь, которую мы испытываем друг к другу, эта фотография не рассказывает полной нашей истории, для ее рассказа потребовался бы целый альбом. Фотографии, где мы и обнимаемся, и смотрим девчачьи фильмы, и ходим по магазинам, и кричим друг на друга. Фотография, где она бунтует, кипя молодой кровью и крича: «Мне плевать!»; фотография, где я отчаянно люблю ее, пока она своим поведением сводит меня с ума. Фотография, где она чувствует, что мои достижения – тень огромного небоскреба, падающая на нее. Но ведь мое главное достижение – то, насколько она сама потрясающий и уникальный человек со всеми своими сильными сторонами. Что делает отношения матери и дочери такими сложными, но такими важными, так это присутствие в них разных целей, и неизбежные столкновения требуют уравновешенности искусного акробата. Даже мать, которая смогла научиться чувствовать новорожденную дочь, позже должна беречь этот навык и для карапуза, стремящегося исследовать мир, и для ребенка, который будет бунтовать и действовать по-своему. Удержание же баланса матери и дочери в подростковом возрасте, включающее в себя противоречия, позволяющие ребенку начать прокладывать свой собственный путь, при этом пытаясь не потерять связь друг с другом, требует совершенно иного набора навыков. Позже чувствующая мать должна поддерживать отношения со своей теперь уже взрослой дочерью, позволяя ей отдалиться, физически и морально, чтобы делать свой собственный выбор и совершать свои собственные ошибки. Иногда это будет означать, что дочь может забыть все уроки матери, отойти от плана, который мама представляла в своей голове: и насчет жизни, и насчет карьеры, насчет вообще всего. Потому что у дочери своя собственная акробатическая задача. Даже в отношениях между матерью и дочерью, в основе которых лежит забота, сочетание контролирующей манеры матери и ее неспособности почувствовать свою дочь может вызвать у дочери ощущение, что она не та дочь, которая была в ожиданиях матери, или что мать на самом деле ее не понимает. Джейн сорок один год, она архитектор и мать четырехлетней дочери и семилетнего сына. Ее удочерили по сути новорожденной, у нее есть брат, который родился у ее родителей через четыре года после того, как ее удочерили. Она выросла в маленьком городке на Среднем Западе в традиционной семье, с матерью, которая была домохозяйкой, и отцом, который работал архитектором. «Оба моих родителя были любящими и по-настоящему вовлеченными людьми, – рассказывает мне Джейн, – но они были и остаются очень озабоченными “идеальной картинкой” – для них крайне важно хорошо выглядеть в глазах других. Моя мать прекрасно заботилась обо мне, когда я была малышкой, она была любящей, но я помню, что она так же была и очень властной. Я помню, как мне приходилось спать днем, хоть я и не хотела, и как меня заставляли носить одежду, которая, по ее мнению, сделала бы меня “ребенком, одетым в школе лучше всех”. Но по итогу я была белой вороной среди детей в простецких рубашках и джинсах, над которой посмеивались». Забота матери о Джейн в подростковом возрасте лишь усилилась: «Она пыталась контролировать каждую деталь моей внешности – гардероб, стрижку, даже то, как выглядела моя спальня. У меня не было уверенности в себе, и мне не хватало чувства собственного достоинства. Даже на первую работу она устроила меня без моего ведома. Нет, работа была прекрасной, но хотелось бы быть вовлеченной в этот процесс». Отношения между ними становились все более напряженными по мере того, как Джейн начала делать свой собственный выбор, который отличался по своему характеру от выбора, который бы сделала мать. «Я поступила в аспирантуру на Восточном побережье, вместо того чтобы выбрать ту карьеру, которую она для меня хотела, – например, юрисконсульта или стоматолога. В конце концов, думаю, она предпочла бы, чтобы я вышла замуж за архитектора, а не стала бы им сама. Моя мать назвала день моей помолвки “худшим днем в ее жизни” только потому, что мужчина, с которым была помолвка, а потом и свадьба, не совсем соответствовал ее идеалам. Думаю, что ее идеалом было бы иметь дочь, работающую неполный рабочий день, которая бы любила ходить по магазинам, пользовалась косметикой, красила ногти, а ее муж был бы главным кормильцем, спортсменом и членом загородного клуба». Джейн разговаривает со своей матерью раз в неделю и навещает так часто, как может. Она ценит тот факт, что мать хорошо относится к своим внукам и поддерживает их, но так же она говорит: «Она все еще не понимает и не уважает меня, не уважает кто я, не уважает мой выбор. Она продолжает критиковать меня. Когда я работала полный рабочий день, она критиковала меня за это; теперь, когда я сократила рабочее время, чтобы проводить больше времени со своими детьми, то снова получила неодобрение. Независимость, мое образование и успех, а также воспитание собственных детей позволили решить проблемы с самооценкой и самоощущением. Но иногда меня все еще расстраивает, когда я слышу о чувствах моей матери от нее или от брата. О том, что она все еще не понимает меня и не ценит такой, какая я есть». Потребность быть замеченной матерью, быть оцененной по достоинству и принятой такой, какая ты есть – ниточка, проходящая почти через каждую историю, рассказанную дочерью о матери, вне зависимости от наличия или отсутствия любви. В своей книге «Измененная любовь» [18] Терри Аптер предположила, что обороты отношений матери и дочери в подростковом и юношеском возрасте – в период их жизни, когда обстановка накаляется до предела, – скорее связаны с необходимостью индивидуализации. Она пишет: «Дочери часто воздействуют на своих матерей с целью добиться зарождающегося взрослого “я”. Каждый день нужно напоминать, что привычные способы воспитания уже не работают. И хоть мамы пытались понять эти попытки, но все равно продолжали гнуть линию “ты должна быть такой; делать, думать, чувствовать именно так, и не иначе”. На данном этапе это борьба самоопределения и самооправдания». И даже если эти споры враждебны и эмоциональны, конечная их цель не отдаление друг от друга, а принятие подростка таким, какой он есть – и, конечно, любовь. Незнание дочери собственной матерью может заставить дочь чувствовать себя не на своем месте. Когда в отношениях нет взаимности, это неглубокие отношения, когда «нет взаимного желания понять друг друга, почувствовать, что вы понимаете и познаёте друг друга, видите и замечаете друг друга», как выразилась Джанет Суррей. Кэтрин, которой сейчас пятьдесят семь, была самой старшей из четырех дочерей. Она родилась, когда маме был двадцать один год, а когда родилась младшая, маме не было еще и двадцати пяти. Кэтрин рассказывает: «Мама была не в том эмоциональном состоянии, чтобы заботиться обо всех нас, поэтому я стала ее помощницей. Больше всего на свете я хотела угодить ей, поэтому стала “идеальным” ребенком, что помогало мне защититься от ее гнева. Я хорошо училась, помогала по дому, заботилась о сестрах. Но у меня не было чувства собственного достоинства. Мама говорила, что я умная, талантливая и хорошая лишь потому, что я ей помогала и не доставляла проблем. Эти слова никак во мне не отзывались. И из-за этого я жила в постоянном страхе, что люди могут узнать, что я не та, кем кажусь». Пропасть в отношениях возникает, когда отсутствует «взаимность… когда голос матери или голос дочери заглушается». Как пишет Луис Козолино, доктор философии, «постоянная тема, витающая в кабинетах психотерапевтов при работе со взрослыми клиентами – родители, не интересующиеся тем, кем были их дети, но указывавшие, кем они должны быть». Козолино объясняет, что происходит, когда ребенок начинает играть роль, созданную для родителей, но самого себя не познает: «истинное я», которое открыто и искренно, так и остается неразвитым. Динамика отношений матери и дочери может варьироваться в течение жизни обеих, но не теряет своей сложности, даже если эти отношения кажутся близкими и теплыми. В своем исследовании о дочерях среднего возраста и стареющих матерях под названием «Смешанные эмоции, прочные узы» [19] Карен Л. Фингерман отмечает, что даже в хороших отношениях между матерями и дочерями существует врожденная, в какой-то степени неизбежная напряженность. Стоит отметить, что здесь выборка диад «мать – взрослая дочь», составленная Фингерман, определялась специфическими характеристиками отношений, которые большинство из нас сочли бы близкими: они жили недалеко друг от друга и часто контактировали, около 90 % из них сообщили по крайней мере об одном еженедельном телефонном звонке и по крайней мере об одной встрече раз в две недели. Матери видели в отношениях меньшую напряженность, чем дочери, но больше всего Фингерман была удивлена тому, что все отношения равно характеризовались как крайне положительно, так и крайне отрицательно. В целом это неудивительно, что матери и дочери не только по-разному воспринимали конфликты, но и не сходились во мнениях по поводу подросткового возраста и юности дочери, а также возраста после двадцати пяти лет – самых сложных для их взаимоотношений периодах. Даже те женщины, которые были очень близки, не смогли избежать ссор, хотя конфликты в ранние периоды не предвещали конфликтов в более поздних, что, как заметила Фингерман, противоречит культурному убеждению о формировании ранними взаимоотношениями – поздних. Даже само чувство любви в отношениях матери и дочери со временем меняется. Фингерман предлагает несколько объяснений тому, что бесконфликтное начало не равно отсутствию конфликтов в дальнейшем. Во-первых, она предполагает, что близкие отношения между матерью и дочерью, которые не развиваются ни в детстве, ни в подростковом возрасте, могут стать проблематичными, когда дочь начинает проявлять индивидуальность во взрослой жизни и делать по-своему. Также возможно, что те, кто «сталкивается с конфликтами раньше, могут выработать способы урегулирования своих разногласий, и в дальнейшем их отношения будут относительно безоблачными». В конце концов она признает, что эти результаты могут иметь и совершенно иное последствие, например искажение воспоминаний: «Матери и дочери, которые испытали много трудностей, пока дочери росли, могут считать более поздние годы лучшими, в то время как матери и дочери, которые считают их общее настоящее напряженным, могут с нежностью вспоминать прошлое». Пишущая как дочь, а не как мать троих сыновей, Эдриенн Рич попыталась установить суть этого, написав: «Вероятно, в человеческой природе нет ничего ярче, чем тот сгусток энергии между двумя биологически похожими телами, одно из которых пребывало в состоянии амниотического блаженства внутри другого, а другое приложило усилия, чтобы родить первое. И в этом заключается самая глубокая взаимность и самая болезненная отчужденность данных отношений». Последующие истории – это истории не о «глубокой взаимности», а скорее о «болезненной отчужденности». Они здесь для того, чтобы мы могли лучше понять, почему некоторые матери просто не способны дать своим дочерям любовь и чувствовать их так, как они в этом нуждаются. * * * Все мы мечтаем о наших детях еще задолго до того, как они у нас появятся, начиная с детства и в течение всей взрослой жизни. Мечтать о себе как о родителях и части семьи, отличной от той, в которой сами выросли – это составляющая процесса развития. Мы мечтаем как о самом ребенке – о его внешности и характере, о том, что он любит и нет, о возможностях его будущего, о том, какие у нас с ним будут отношения. Для дочери с надежной привязанностью мечта будет включать в себя ту почву близости и взаимности, на которой она сама выросла. Мать Лесли умерла, когда ей было пятнадцать, даже сейчас, примерно сорок лет спустя, она помнит о своей матери как о ком-то, кто всегда был рядом – о чувстве комфорта, любви и радости в контексте ранних воспоминаний. Эти воспоминания являются неотъемлемой частью воспитания ее дочери Лили, которой сейчас шестнадцать: «Одно из моих самых ранних воспоминаний, может быть самое раннее – это пикник на скалах в Центральном парке Нью-Йорка с мамой, когда мне было около трех. Другое воспоминание – о том, как мы обедаем с ней в кафе Зоопарка за столиками на улице. Вокруг нас в горшках росли анютины глазки, должно быть, была весна. И в обоих воспоминаниях я была очень счастлива, и оба связаны с моей мамой, едой и Центральным парком. И, возможно, для вас это не так значительно, но для меня они – лучший образец материнства. И когда родилась Лили, мне жутко хотелось сводить ее и в Зоопарк, и на пикник на скалы, как это было в моем детстве. И эти воспоминания остаются самыми счастливыми детскими воспоминаниями. Даже просто говоря об этом, я чувствую радость». Для дочери с избегающим типом привязанности без приобретенной надежной привязанности, которая улучшила бы ее навык общения с уже ее ребенком, реальность может сильно разниться с ожиданиями. Когда эта дочь сама станет матерью, то ожидания о себе как о родителе и ее поведение будут определяться той моделью привязанности, которая у нее есть. Для всех нас – и для женщин, и для мужчин – эти мечты и ожидания вырисовываются более четко в тот момент, когда мы узнаем о беременности. Даже до того, как мы по-настоящему это почувствуем, мы все равно продолжаем совершенствовать себя вплоть до рождения малыша, когда наконец встречаемся со своим долгожданным ребенком. Если в семье есть другие дети, родительские фантазии распространятся и на отношения между братьями и сестрами. То, как женщина переживает беременность, тоже повлияет на отношение матери к ребенку, которого она вынашивает, и в некоторых случаях это отразится на ее чувствах уже после рождения. Спокойная и относительно безоблачная беременность может с самого начала заставить мать почувствовать, что ее ребенок – настоящий источник радости, в то время как трудная беременность, роды или младенчество могут привести к обратному результату. Стивен Банк и Майкл Кан отмечают: «Когда малышу вешают ярлыки “доставляющий неприятности” или “утомляющий”, это, скорее всего, лишь реакция женщины на собственные изменения из-за беременности. Неосознанные обиды и неудовлетворение по поводу беременности также являются элементами этого критического периода, в течение которого может быть навязана идентичность ребенка». Хоть мы и хотим думать, что родителям все равно на гендер, есть куча доказательств того, что это не так. Опрос Гэллапа «Предположим, у вас может быть только один ребенок. Кого бы вы хотели – мальчика или девочку?» показал, что опрос шестидесятилетней давности и опрос 2007 года показали примерно одинаковые результаты. 35 % ответили, что для них пол ребенка не важен, 37 % хотели бы мальчика, а 28 % – девочек. И это несмотря на огромные общественные изменения, произошедшие в Америке за последние годы. Следует отметить, что никогда не было перевеса в пользу девочки; более того, за два года – 1947 и 2000 – предпочтение ребенка мужского пола было на 15 % больше, чем женского. Такие результаты можно объяснить тем, что именно мужчины отдают предпочтение детям мужского пола (основанным на предполагаемой более тесной связи между мужчинами и мальчиками, носящими одну фамилию, и предположении, что мальчиков легче растить и дешевле одевать, чем девочек), в то время как женщины начиная с 1941 года не отдавали соответствующего сильного предпочтения девочкам. Ни одна женщина не становится матерью в социальном вакууме, каждое поколение подходит к решению этой задачи с набором постулатов, как общественных, так и личных, о гендере. Это тоже по-разному влияет на то, как она будет воспитывать дочь или сына. Гендерные стереотипы могут изменить то, какой матерью станет женщина для девочки или мальчика, и это может быть как сильно заметно, так и не очень. Например, исследователи отметили, что, хотя матери, по-видимому, демонстрируют примерно одинаковые выражения лица и дочерям, и сыновьям в первые шесть месяцев жизни, тем не менее существуют незначительные различия. Матери, как правило, более точно подстраиваются под эмоции на лицах своих сыновей и чаще улыбаются им по мере их взросления, а дочерям того же возраста, в свою очередь, они уменьшают как соответствие выражению лица, так и количество улыбок. Так же матери обычно более несдержанны со своими дочерями. Некоторые исследователи предположили, что, поскольку младенцы мужского пола, как правило, менее управляемы и более экспрессивны, чем женского, взаимодействие матери с сыном может быть в большей степени направлено на сдерживание реакций сына. С другой стороны, общаясь с дочерями, матери выражают свои чувства более открыто, тем самым подвергая девочек большему разнообразию эмоциональных проявлений, чем их сверстников-мальчиков. В целом матери, как правило, по-разному взаимодействуют с мальчиками и девочками. Одной из возможных причин являются гендерные стереотипы: женщины по-разному относятся к своим дочерям из-за предположений о женской природе. Эта закономерность становится еще более очевидной после младенческого возраста, когда исследования показывают, что родители больше говорят с девочками об эмоциях и, рассказывая девочке сказки, с большей вероятностью поощряют ее сопереживание. Аналогичным образом, матери детей чуть младше трех лет «больше говорили со своими дочерями, чем с сыновьями, о грусти и ее причинах» и, напротив, «с сыновьями дольше говорили о гневе и более терпимо относились к проявлениям этой эмоции мальчиками». Женщина проживает материнство, которое сформировано ее опытом как дочери и как женщины, и ее чувства, как положительные, так и отрицательные, могут развиваться, если ее первым ребенком будет дочь. С конца 1970-х годов феминистские исследования были сосредоточены на том, как материнство формируется под влиянием личного опыта. Например, было высказано предположение, что для некоторых женщин рождение дочери будет сопряжено с проекцией, которая, с точки зрения ребенка, может быть навязчивой и заставлять ее чувствовать себя так, как будто ее мать не знает и не замечает ее. Рождение сына не вызывает эту проблему, потому что, как отметили Луиза Эйхенбаум и Сьюзи Орбах, «мать может воспринимать своего сына как кого-то другого, непохожего, гендерные различия обеспечивают четкую границу между ними». А с дочерью, у которой та же физиология, что и у матери, этой границы нет. Эйхенбаум и Орбах предполагают, что на протяжении «большинства этапов жизни своей дочери мать наблюдает за ней и постоянно получает напоминания о ее собственном девичестве, собственных детских желаниях, а также об ограничениях, с которыми она сама сталкивалась. Образы ее детства проникают во взаимодействие между ней и дочерью». В аналогичном ключе Джейн Флакс, феминистка и психотерапевт, предположила, что, поскольку матери «больше отождествляют себя со своими детьми-девочками», то «роль матери, вероятно, будет стимулировать больше внутренних конфликтов». Флакс также пишет, что некоторые женщины решили стать матерями, чтобы «вновь ощутить детство», когда их дочери подрастут, и говорит, что иногда отношения между матерью и дочерью будут включать в себя путаницу, кто сейчас занимает роль матери, а кто – роль дочки. Конфликты, которые ощущает мать, могут быть из-за того, что она сама женщина, что, в свою очередь, создает еще больший внутренний конфликт. Она одновременно хочет и не хочет, чтобы дочь была похожей на нее. Флакс утверждает, что из-за этих внутренних несостыковок матери трудно быть настолько эмоционально доступной для своей маленькой дочери, насколько последней это необходимо. Тридцатичетырехлетняя Лилиан была старшей из троих детей, на два с половиной года старше своего брата и на три с половиной года старше сестры. Вот как она вспоминает свое раннее детство в аграрной части Юга: «Первые пять или шесть лет моей жизни мы были очень бедны. Моя мать была домохозяйкой, а отец часто сидел без работы. Мама, будучи, по сути, любящей, казалась несчастной и нуждающейся в поддержке, когда я была маленькой, и я стала скорее помощницей матери, чем ребенком, за которым она ухаживала. К тому времени, когда мне исполнилось пять, я научилась готовить, стирать и убирать. Мне понравилось одобрение, которое я получала от обоих своих родителей за то, что так хорошо работала. Они уделяли больше внимания моему брату и сестре. Позже, когда папа стал зарабатывать и мы переехали, жизнь стала проще и мама смогла давать им больше, потому что ее жизнь была более стабильной. Но когда я был подростком, она казалась занятой и подавленной». Несмотря на то что дети в семье были с небольшой разницей в возрасте, Лилиан, как старшая, воспринимала семью иначе, чем ее братья и сестры. Сегодня, несмотря на то что мать старается относиться к ней с любовью, она, кажется, никогда не чувствовала ее – так же как и когда Лилиан была ребенком: «Когда я была маленькой, моя мать казалась обеспокоенной, иногда чрезмерно обеспокоенной мной. Она не хотела, чтобы я совершала ее ошибки. В результате я не в состоянии по-настоящему поговорить с ней о жизни. Сейчас могу сказать, что наши отношения изменились, и они лучше, чем когда-либо. Но, похоже, я никогда не сближусь с ней полностью. Теперь акцент сместился с ее неодобрения моего сожительства с мужчинами на ее недовольство тем, что у меня вообще нет мужчин. Мой “долг” – выйти замуж и завести семью в ближайшем будущем, это имеет первостепенное значение, а других целей будто бы и нет. Похоже, она не понимает моего желания пожить для себя, прежде чем вступать в брак или рожать детей». Конфликт между жизнью, которую прожила мать, и той, которую ее дочь представляет для себя, все еще существует. Ведь сейчас Лилиан тридцать четыре, и в этом возрасте у ее матери было трое детей, старшему было семь, и она была замужем уже как десять лет. Для некоторых женщин рождение дочери запустит те механизмы, которые бы не запустились при рождении сына. Гвен – чья мать всегда называла ее более официально Гвендолин – ландшафтный дизайнер шестидесяти трех лет из Калифорнии, мать дочери, с которой у них очень близкие отношения. Она рисует картину пустого брака и матери, у которой «вероятно, вообще не должно было быть дочери». Ее мать вышла замуж поздно, после невероятно долгих одиннадцатилетних отношений. Ее целью было выйти замуж за самого красивого в городе мужчину, завести мальчика, девочку, чтобы был дом – полная чаша. И так и вышло. Но их отношениям недоставало привязанности и баланса. Она – общительная женщина с сильным характером, которая любила внимание, посвящала себя волонтерской работе, бриджу и садоводству, а он – тихий и замкнутый мужчина, работающий и довольный лишь тем, что мог спокойно дремать и читать по четыре газеты в выходные. Гвен росла, понимая, что ее родители не были счастливы. «В нашем доме не было ни любви, ни тактильного контакта, только напряжение», – вспоминает она. Брат старше Гвен всего на два года. И уже в раннем возрасте Гвен начала понимать, что отношение ее матери к брату было другим. «Я была хорошенькой маленькой девочкой, и, хотя я не помню, чтобы меня когда-нибудь обнимали, но помню, как мама возилась с моими длинными вьющимися волосами, следила за тем, чтобы мои белые туфли всегда были до блеска начищены. Мое самое раннее воспоминание о маме, это когда мне было около трех лет, она нанесла лак на мои ботинки, используя аппликатор и флакончик, который всегда доставался из коробки с рисунком медсестры. Мама в тот момент гордилась мной, как чем-то, что она создала, отражением самой себя. Потом, когда мои волосы потемнели, а зубы стали шаткими, она забеспокоилась, стала склонна к манипуляциям и контролю. Со временем я опять похорошела, и моя мать, которая никогда не была красавицей, стала завидовать тому вниманию, которое я получала. Она подробно обкатывала то, что у меня не получалось – у меня была дислексия, хотя тогда это еще не было диагностировано, – у меня были проблемы с чтением и математикой, до того момента, пока я не поступила в колледж. Когда я выросла в человека, способного за себя перед ней постоять, она не могла сделать ничего, кроме как сказать мне, что я ни на что не годная. Она никогда по-настоящему не разговаривала со мной, не интересовалась моей работой». А вот старший брат Гвен не мог пойти наперекор матери. Он делал все, о чем она просила, и всегда обращался к ней за советом. Гвен говорит с насмешкой, когда рассказывает, что ее брат на самом деле стал бухгалтером, потому что их мать думала, что это стабильная профессия и он будет зарабатывать много денег. Пока ее мать не проявляла никакого интереса ни к ее работе, ни к ее жизни, и только критиковала ее, она наслаждалась каждой деталью успеха своего сына. Гвен на мгновение замолкает, а затем продолжает: «Когда матери было девяносто девять и она жила в доме престарелых, я пришла навестить ее, и она познакомила меня с другой старушкой, маленькой и сухонькой, она была очень милой, и моя мама сказала: “Это моя дочь Гвендолин, и ее волосы всегда выглядят ужасно”. Бедная женщина просто не знала что сказать. Маме всегда нравилось быть на троне. Только вот она могла быть такой с моим братом, но не со мной. В целом она не была ужасным человеком, у нее определенно был дар смешить людей. Она обожала свою собственную мать и была близка со всеми своими сестрами. Но она никогда не могла спросить меня о том, чего я достигла в своей жизни; она просто никогда не задумывалась об этом, хотя и спрашивала о моей дочери, потому что любила». Я поражена тем, насколько тонко Гвен понимает свою мать, несмотря на то что боль от пережитого все еще звучит в ее голосе дрожью. Затем она рассказала мне еще кое-что: «Ближе к концу своей жизни мать однажды повернулась ко мне и сказала, что любит меня, как раз когда я выходила из ее комнаты. Я была ошеломлена – моя мама никогда не обнимала меня и никогда по-настоящему не говорила мне таких вещей. Я повернулась и, не задумываясь и не сдерживая себя, спросила: “Прости, что?” Она посмотрела на меня и ответила: “Твой брат считает, что я должна это сказать”». Все в семье Наши социальные мифы о семье, как правило, подчеркивают связь и сходство, а не различия, что может подтвердить любой, когда-либо навещавший новоиспеченную мать в больнице или дома. Мы наклоняемся над кроваткой, чтобы определить не то, чем новорожденный уникален или непохож на других, а то, что в нем знакомо: «У нее твои глаза, – говорит один посетитель, улыбаясь матери, – и твой нос», – обращаясь к отцу. Подобно мифу о безусловной любви, наши мифы о семье говорят о нашей человеческой потребности в связи и чувстве принадлежности. Мы обращаемся к наследственности, чтобы объяснить сходство между нами и нашими детьми, а позже – и между братьями и сестрами. Но на самом деле наследственность также ответственна за то, как наши дети отличаются друг от друга. И действительно, большинство братьев и сестер имеют больше отличий друг от друга с генетической точки зрения, чем сходства. Все дети наследуют половину своего генетического состава от матери и половину от отца, и получается, что в среднем у братьев и сестер есть только половина чего-то от каждого из своих родителей. Рассматриваемые через призму семейных отношений различия между братьями и сестрами могут стать настолько явными, что растущие в одной семье могут даже не иметь одинакового опыта жизни в ней. Это звучит нелогично – ну как это? У них одни и те же родители, они живут в одном доме, едят одну и ту же еду, у них общие семейные дела, возможно, они даже школы посещают одни и те же. Но тем не менее их опыт отличается. Почему? Первая причина – разное отношение родителей к своим детям. Даже если оно кажется похожим, воспринимается оно по-разному, проходя через индивидуальности и темперамент отдельного ребенка. Самое главное, несмотря на строгие социальные табу на родительский фаворитизм и дифференцированное обращение, а также социальное правило, говорящее о том, что родители любят своих детей одинаково, это все равно не так. В своей книге «Разные жизни: почему братья и сестры так отличаются» [20] Джуди Данн и Роберт Пломин приводят два отдельных исследования, одно из которых было проведено в Колорадо, а другое в Кембридже, в Англии, показавшие поразительно похожие результаты. Только треть американских матерей сообщили об «одинаковой силе и степени привязанности» к обоим своим детям, и только одна треть английских матерей сказали, что они уделяли одинаковое внимание обоим. Это, конечно, оставляет две трети матерей, любящих своих детей в разной степени (около 52 % матерей сообщили, что были более привязаны к своим младшим детям, а 13 % ответили, что к старшим). Еще одно открытие Данн и Пломин одновременно удивило и озарило их. Учитывая, что матери сообщали о различиях между своими детьми, авторы ожидали, что матери будут относиться к одному и тому же ребенку по-разному на каждом этапе его взросления. Но вместо этого они обнаружили, что мать, которая была особенно нежна и внимательна к своему двенадцатимесячному ребенку, не была особенно такой же к этому ребенку год или два спустя, но она будет ласкова к следующему ребенку, когда тому будет двенадцать месяцев. Признавая, что стадия взросления оказывает сильное влияние на поведение матери, Данн и Пломин затем смогли посмотреть на то, что происходило со старшими детьми, когда они наблюдали за реакцией своей матери на младшего, и это привело их к новому видению семейных отношений и к другому ответу на вопрос о том, почему братья и сестры такие разные. Подметив, что все дети внимательно следят за реакцией своей матери на других детей в семье, Данн и Пломин утверждали, что «наблюдение за отличающимся отношением может быть более важным, чем такой же опыт прямого взаимодействия с родителями». Другими словами: «Очевидная привязанность вашей матери к вашему брату или сестре может перевесить любое количество привязанности, которое вы получаете на самом деле». Те дети, которые видели дифференцированное обращение, были менее уверены в себе и имели более низкую самооценку. Что это значит для историй, которые рассказывают дочери? А вот что: речь может идти не просто о том, как именно их матери относились к ним, а о том, что относились к ним именно иначе, чем к их братьям и сестрам. Кроме того, хотя нам нравится думать о семьях – особенно о сплоченных семьях – как о стабильных и неизменных, на самом деле каждая семья со временем меняется. Если бы мы рассматривали семью, словно исследуя руины древнего полуразрушенного города, то копая глубже и глубже, погружаясь год за годом в историю, мы бы увидели, что первенец, возможно, вырос в более сложной финансовой обстановке, с еще неопытной молодой матерью, но у первенца было преимущество в еще теплых отношениях между самими родителями. Копаем еще глубже, примерно пять лет спустя. Родилась младшая сестра, которая выросла в теперь уже более экономически благополучной семье с матерью, более уверенной в своих родительских способностях, но в семье, в которой уже возникли шероховатости в браке ее родителей. Копаем еще глубже, последний раз. Рождение сына примерно через семь лет после первенца. Теперь семья живет в большом пригородном доме, но через год или два после рождения сына мать вернулась на работу после десятилетнего сидения дома, стала охладевать к мужу. Излишне говорить, что способы, которыми эти братья и сестры переживают то, что, по крайней мере внешне, является «все той же стабильной семьей», будут сильно отличаться друг от друга. Кроме того, на жизненный опыт любого человека также будут влиять большие различия в возрасте с братьями и сестрами и сопутствующие события, такие как болезнь, смерть или развод. Лизе сейчас шестьдесят, она младшая из трех дочерей, ее сестры были на девять и одиннадцать лет старше ее. Ее матери было тридцать шесть, когда Лиза родилась, и она рассказывает: «К тому времени, когда я появилась на свет, моя мать перестала заниматься воспитанием детей. Она гораздо больше общалась с двумя моими старшими сестрами – руководила отрядом скаутов и тому подобное, – и хотя она, по сути, не проявляла любви ни к кому из нас, я не помню, чтобы она когда-нибудь по-настоящему заботилась обо мне. К тому времени, когда мне исполнилось четыре, я уже понимала, что моя мать была отстраненной. Я ходила в детский сад, где учительницей была моя тетя, которую я обожала. Она была на восемнадцать лет моложе моей матери, очаровательная и невероятно любящая. После дневного сна я притворялась спящей, чтобы пойти к ней, а не к себе домой». «Даже в очень юном возрасте, – говорит Лиза, – я знала, что моя мать не хотела иметь со мной ничего общего. Она отправила меня в детский сад совсем маленькой, хотя в то время большинство детей оставались дома, – а в шесть или семь лет отправила в лагерь, где вместо обычных двух недель я провела все лето. Она хотела, чтобы я была подальше от нее, и я тоже пыталась быть настолько далеко, насколько могла». Старшая сестра Лизы стала своего рода матерью для нее, еще когда Лиза была совсем крохой. «Я знаю, что она чувствовала ответственность за то, чтобы оградить меня от нашей матери», – говорит она. Личные ссоры ее сестры с матерью сделали ее союзницей и защитницей младшей сестры, но ее присутствие не могло до конца заполнить пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия чувств и внимания со стороны матери. Гнев и отчаяние Лизы только росли по мере приближения к подростковому возрасту: «Я действительно чувствовала себя одиноко в этом мире. Поскольку у матери был мой отец, а у сестер были их мужья, я чувствовала, что единственное, чего мне действительно хотелось, так это быть для кого-то важным человеком, самым важным в мире. Часть меня все еще хочет этого. Я была очень подавлена, но не хотела, да и не могла поговорить об этом со своей матерью. Она отрицала эмоции и темы чувств; ей самой никогда ничего не объясняли, и отмахивались от нее. Моя семья никогда не разговаривала, никогда не обсуждала это. Я жутко злилась на свою мать. И не скрывала этого». В конце концов в десятом классе этот кризис завершился для Лизы нервным срывом. Это было событие, изменившее ее жизнь: «Тогда я покинула детство и, в буквальном смысле, семью. Реакция моей матери на то, что произошло, была абсолютно ожидаема: она продолжала трепетать: “Что я сделала не так? Чем я это заслужила?” Пока меня отправляли к психотерапевту, а мои родители посещали консультанта, на самом деле ничего не менялось, за исключением того, что, возможно, они стали переживать насчет того, как теперь со мной общаться. Моя мать никогда ни при каких обстоятельствах не говорила об этом с моей старшей сестрой, хотя она была глубоко потрясена. После того как я поступила в колледж, я была довольно далека эмоционально от своих родителей. Когда я приехала домой из колледжа на каникулы, то осталась у своей сестры, а не в доме родителей, и они даже никогда не спрашивали о моем выборе и не говорили об этом». Окончив медицинскую школу, Лиза уехала из Калифорнии в Вермонт, где вышла замуж и родила двух дочерей. Она рассказала еще одну историю, которая вызвала у меня бурную реакцию: «Поскольку мои сестры были намного старше, то я предпочитаю говорить, что у них были другие родители, хотя, казалось бы, мы из одной семьи. На самом деле, это правда. Кто я в этой семье, раскрывает следующая история. После смерти моего отца я говорила по телефону со своей матерью, которая сказала мне, что, поскольку “девочки” – две мои сестры – вернулись в наш родной город, она организовала установку надгробия. Она, казалось, не замечала и не признавала, что во мне тоже течет кровь этой семьи, что и я была такой же, как они, ее дочерью». Каждая история, которую рассказывает женщина, является личной в глубочайшем смысле, возможно, потому, что, как пишут Джуди Данн и Роберт Пломин, «восприятие событий через призму детства… наверное, лучше для их развития, чем то, как события развивались на самом деле». Эти разнящиеся представления об обстановке как внутри семьи, так и за ее пределами, важным образом формируют личность, поведение и взаимоотношения, а также являются еще одной причиной кардинальных различий между братьями и сестрами, выросшими в одних и тех же семьях. Это может объяснить, почему мемуары, написанные одним членом семьи, могут рьяно оспариваться другим. Этот момент подчеркивается жгучими мемуарами Сюзанны Зонненберг о своей матери «Ее последняя смерть» [21] , в которых она дает псевдонимы всем членам семьи, кроме отца и самой себя, чтобы подчеркнуть, что ее мемуары – это только ее мемуары. По словам Зонненберг, «Дафну» можно считать лауреатом премии «Самая непригодная и ужасная мать». Она патологическая лгунья, манипулятор, воровка, выскочка и, возможно, сексуальная хищница, что уж говорить о беспорядочных половых связях, пристрастии к наркотикам и полной аморальности ее поведения. Книга начинается в тот момент, когда Зонненберг должна выбрать, подойти ли к постели своей матери, которая, очевидно, при смерти. Этот момент угрожает тому, что Зонненберг называет и так «сложно дающимся» перемирием между ней и ее младшей сестрой «Пенелопой» по поводу их матери: «Мы не хотим ссориться, поэтому мы не говорим про нее». Однако, как признается в начале книги автор, фундаментом этого перемирия залито нечто гораздо большее: «Она не видит того, что вижу я. Я не могу вложить ей в голову свою историю. Потому что моя сестра, проведя те же годы в тех же стенах, прожила их по-другому». И, как ни странно, это совершенно не ново. Свет мой зеркальце, скажи… мне всю правду о Белоснежке Выросшие на диснеевских мультфильмах, большинство из нас слышат фразу «Свет мой зеркальце, скажи, кто на свете всех милее?..», – и первый образ, который всплывает в голове, – это образ злой мачехи с ее совершенно белым лицом, алыми губами из анимационного фильма – побочного продукта Диснея «Белоснежка». Но, как и другие народные сказки, собранные братьями Гримм, их первоисточник – самая первая версия истории, опубликованная в 1812 году, – повествовала не о злой мачехе, а о взаимоотношениях «мать – дочь», ведь именно родная мать Белоснежки была ее завистливой антагонисткой. В оригинальной версии прекрасная королева, которая уколола палец во время шитья и пожелала ребенка «белого как снег, алого как кровь, с черными как уголь волосами», рожает Белоснежку. Это собственная мать Белоснежки, которая, одержимая собственной красотой, проверяет свое волшебное зеркало, когда Белоснежке семь лет, а услышав, что ее дочь, а не она всех милее на свете, изо всех сил старается, чтобы ее убили на протяжении всей сказки, пока в конце добро не победит зло. Около 1819 года братья Гримм отправили в коллекцию очередных табу психологическую истину, отраженную в оригинальной народной сказке – о потенциальном соперничестве между матерью и дочерью, или материнской зависти, – заставив «настоящую» мать умереть после родов, а на ее место поставив злую мачеху. Почти триста лет спустя тема материнской зависти остается замалчиваемой, но это не значит, что ее не существует. В 2007 году журналистка Шарлотта Филлипс, работавшая в лондонской «Таймс», затронула эту тему в статье под названием «Когда зеленоглазый монстр становится мамой». Филлипс начинает с показательного анекдота: в неосторожный момент, за чашкой кофе с друзьями, она признается: «Я бы предпочла глотнуть яда, если бы моя старшая дочь преуспела в своем давнем стремлении написать бестселлер». Реакция других женщин была молниеносной: «Коллективный вздох этих матерей был достаточно сильным, чтобы осушить стакан моего капучино». Упс. Но более интересными, чем сама статья, были отклики на нее женщин со всего мира, около тридцати из них были размещены на веб-сайте газеты, и почти каждый был благодарностью за освещение этой темы. Многие из этих женщин писали не только о ревности или зависти со стороны матерей, но и о том, как принижение их матерями того, кем являлись их дочери – их достижений, индивидуальности или внешности – сосуществовало с их желанием материнского одобрения. Одна женщина написала: «Я выросла с безумно завистливой матерью, которая упивалась моими неудачами, некоторые из них были подстроены ею же. Она украла из моего гардероба одежду, которая подчеркивала мои достоинства, и унижала меня при людях, но я все еще хотела понравиться ей». Еще один комментарий: «У меня был такой же опыт с завистливой матерью. Ребенком я чувствовала мамину неприязнь, поэтому очень старалась заслужить ее одобрение. Когда я получала хорошие оценки и стипендию, она ненавидела меня все больше и больше. Я истолковала это как то, что все еще недостаточно хороша, и этот круг продолжался и продолжался, и лишь несколько лет назад я поняла, что матери должны гордиться своими детьми, независимо от их достижений, и какие бы чувства моя мама ни испытывала ко мне, это не моя вина. К сожалению, я все еще жажду ее одобрения и очень завидую хорошим отношениям других девушек с их мамами». Писательница-феминистка Филлис Чеслер, пишущая о своей собственной матери, предполагает, что завистливая мать унижает свою дочь, чтобы спасти саму себя от унижения: «Когда-то, давным-давно, я, возможно, и была маленькой маминой принцессой, которую она одевала, чьи волосы заплетала в косу, – но потом она отдалилась от меня, а я – от нее, и мы продолжали увеличивать это расстояние. И что бы я ни делала, пытаясь завоевать мамину любовь или одобрение, этого никогда не было достаточно, потому что все, чего она хотела, – это чтобы я была под ее тенью. Она любила меня, но вот таким примитивным образом. И такую любовь я не выдержала». Чеслер рассказывает, что ее мать просто хотела, чтобы она была больше похожа на нее – делала тот же выбор, что и она. Ее мать была женщиной, которая всегда ставила на первое место свою семью, а не себя. То, что Чеслер интуитивно понимает, психологи подтверждают, объясняя, как зависть и ревность отражают собственное «я», но не объект зависти. Как объясняют Питер Саловей и Александр Ротман, ревность и зависть носят сугубо личный характер. (Да, снова это слово). Они пишут: «Мы не завидуем случайным качествам. Мы также не всегда ревнуем, когда наши возлюбленные флиртуют со случайными людьми. Скорее всего, зависть и ревность будут ощущаться там, где мы особенно чувствуем свое самоопределение, которые ранят и без того больные места. Точно так же мы, скорее всего, будем испытывать ревность, когда отношениям угрожает не просто кто-то, а тот, перед кем мы чувствуем себя неполноценными в “какой-то области, которая особенно чувствительна для нас”. Эти области являются центральными для самооценки и самоопределения». В семье моей матери этими областями были физическая красота и материальные ценности. Портрет моей матери, написанный, когда ей было семнадцать, висел над буфетом в квартире моих бабушки и дедушки в Амстердаме на самом видном месте над обеденным столом. Я всегда думала, что художник, должно быть, был более чем немного влюблен в нее, потому что черты ее лица смягчены, а манера поведения идеализирована. На портрете она – сама нежность и свет. Я помню, как сидела за столом со своей бабушкой, когда мне было лет шесть или около того, и в какой-то момент вдруг подняла глаза на портрет и сказала: «Мама была такой красивой». Моя бабушка, не сказав ни слова, вышла из-за стола и ушла. Я осталась на месте, гадая, что же такого сделала. Прошло, как мне показалось, немало времени, прежде чем бабушка вернулась с коробкой фотографий, которые выложила на стол. Там были фотографии самой бабушки, которых я никогда раньше не видела, – отдельные студийные портреты, сделанные в период ее молодости. На взгляд моего ребенка, эти изображения не имели никакого сходства с той грузной женщиной пятидесяти лет, которая сидела рядом со мной, с уложенными седыми волосами, жестким корсетом, делавшим ее стройнее, и выражением постоянного недовольства на лице. Даже украшения, которые она носила днем и ночью, – жемчуга, в которых она спала, чтобы сохранить их блеск, множество золотых браслетов, которые она никогда не снимала, бриллианты, сверкавшие на ее пальцах, – совсем не смягчали ее. Нет, эта молодая женщина с длинными волнистыми волосами, собранными в пучок на голове, в длинном платье с матросским воротничком, с красивой улыбкой и милыми ямочками на щеках, должно быть, кто-то другой, но не моя бабушка. «Видишь? – сказала она с торжествующим видом. – Я была гораздо красивее, чем когда-либо была твоя мать. Это причина, почему твой дедушка женился на мне – я была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел». Возможно, самым необычным в соперничестве между моей мамой и ее матерью было то, как оно выражалось – это было замысловатое па-де-де, которым они занимались всякий раз, когда были вместе на людях, – и в то же время это отрицалось. Самое удивительное, что ни одна из них так и не признала эти экзерсисы. Каждая из них была скована мифами, которые крепко держат женщин: о безусловной материнской любви и долге дочери. Тем не менее их соперничество было доминирующим чувством в их взаимоотношениях, и они сражались, как гладиаторы: каждая искала ахиллесову пяту другой, чтобы побольнее в нее ударить. Здесь слово «соперничество» означает «права на один и тот же поток», и в их случае историческим потоком были любовь и внимание моего деда. Их танец имел выверенные движения, его темы очень достоверны. Каждая завидовала другой и в большом, и в малом, и к тому времени, когда я была ребенком, они танцевали уже так долго, что даже мелочь – красивая новая шаль, принадлежащая одной, или какая-нибудь другая безделушка, принадлежащая другой, не имеющая особого значения, – могла заново потянуть их в пляс. Полагаю, было неизбежно, что моя мать будет видеть меня так же, как ее мать видела ее: как потенциальную соперницу за внимание и любовь, в которых она нуждалась не только от своего отца, от моего отца, но и от всех остальных, кто пришел в наш маленький мир. Что произошло после смерти моего отца, когда мне было пятнадцать, а она была сорокалетней вдовой с дочерью-подростком и шестилетним сыном на руках, имело всю неизбежность греческой трагедии. Когда несколько лет спустя она начала отношения, ее сердце было устремлено к более гламурной и финансово благополучной жизни, чем та, что была с моим покойным отцом, и она сделала ставку на свою красоту и обаяние, чтобы добиться такой жизни. Она отвергла мужчин постарше, которые, возможно, были бы готовы мгновенно обзавестись семьей, и обратила свое внимание на тех, кто помоложе, еще одиноких или только-только переживших развод, стараясь не замечать, что в элегантных двухместных спортивных машинах, на которых такие мужчины ездили, не было места для стареющей красавицы, и уж тем более – для ее двоих детей. Она стала старше, я тоже, и прошло совсем немного времени, прежде чем ее потенциальные ухажеры начали флиртовать со мной, когда я вернулась домой из колледжа. И в конце концов моя тогдашняя свежая красота стала упреком, а ее жестокость приобрела другой, еще более печальный аспект. Распутье, на котором оказались мы с моей матерью, когда она вступила в средний возраст, а я в юную женственность, только усилило стереотипы, которые и так уже долгое время были частью наших отношений. Когда мы рассматриваем, чем нелюбящие матери отличаются от своих любящих «коллег», важно помнить, что даже любящие матери могут испытывать чувство зависти или соперничества на определенных этапах жизни. В своем исследовании о том, как вступление ребенка в подростковый возраст может спровоцировать родительский кризис среднего возраста, Лоуренс Стейнберг отмечает, что в то время как большинство матерей радуются женственному расцвету своих дочерей и их достижениям, есть другие, для которых расцвет дочерей поселяет в них чувство неудовлетворенности, упущенных возможностей и старения. Поскольку мифы о матерях скрывают ядро психологической правды, когда-то содержавшееся в оригинальной версии «Белоснежки», то даже любящим матерям становится труднее противостоять своим чувствам, признавать их и управлять ими в эти переломные моменты жизни. Две половинки: хорошее сочетание Пока мать, безусловно, контролирует отношения со своей дочерью в младенчестве и детстве, дочь тем не менее все равно активный участник, потому что ее врожденный темперамент будет влиять на взаимоотношения и формировать позитивную или негативную связь между ней и матерью. Психологи Стелла Чесс и Александр Томас назвали взаимосвязь между родительскими ожиданиями и имеющейся личностью ребенка «идеальной посадкой». Проще говоря, нервной матери будет легче общаться с послушным, малостановящимся в позу ребенком, а не с суетливым, который будет подкидывать дрова в и без того вспыльчивый характер, и наоборот. Чем теснее отношения матери и ребенка, тем легче выполнять материнскую работу. Это, конечно, не оправдывает отсутствия у матери эмпатии к своей дочери, но объясняет еще одну сторону описываемой здесь вещи. Дженнифер сейчас пятьдесят, она мать четверых детей, трое из которых девочки (им двадцать шесть, двадцать три и семнадцать лет), и все они разные. Ее объяснение того, как «идеальная посадка» повлияла на выполнение материнского долга перед каждой из дочерей, проливает свет на другой аспект диады «мать – дочь» в любых отношениях, как тесных, так и нет. Ее первая дочь, Сара, от природы не подходила Дженнифер по характеру: «Сара была своенравным и целеустремленным ребенком, которому нелегко было уступать. С первого дня она была одним из тех людей, чья чаша терпения уж слишком мала. Когда она была голодна, кормить ее нужно было здесь и сейчас, без промедления, иначе были эмоциональные вопли. С другой стороны, у меня сильная воля, но я довольно отстранена от драматизма, поэтому я не поддавалась ее истерикам. Мы полярные противоположности – она живет, окруженная своими эмоциями, ей трудно не поддаться им, в то время как я живу по разуму, анализируя и лишь потом действуя, и мне трудно эмоционировать. В результате долгой работы получился хороший баланс: я уважала ее натуру, уважая при этом свою собственную, и упорно старалась помочь ей прийти к золотой середине». С самого начала ее вторая дочь, Лиззи, была тем, кого Дженнифер называет «идеальной парой»: «Мы всегда были на одной волне. Она отстраняется лишь иногда, когда ей хочется больше пространства, и я это понимаю. Лиззи воплощала материнскую самозаботу. Она обладала интуицией, умением сопереживать, была эмоционально восприимчива, невероятно гибка умом. Ей было трудно учиться, но это никогда не было проблемой». Ее младшая дочь Эбби, по сути, подходила ей, но она часто бунтовала против родителей: «Я была рада, что именно я ее мама, потому что другая мать, возможно, не смогла бы справиться с ее характером, и это могло бы ее сломать. Она была такой волевой, и нужен ей был сильный, любящий человек. Кто-то, кто не боялся бы ее огня. Она унаследовала это от меня. Она всегда боролась за что-то, будто насмерть, и без той силы духа, которая была у меня, она, возможно, победила бы. Ведь все, что ей действительно было нужно, – это ощущение преимущества над оппонентом». В своей замечательной книге «Нейробиология психотерапии» [22] Луис Козолино, доктор философии, пишет: «Мозг будет настроен на изменения в условиях безопасности, позитивного окружения, общей открытости и обучаемости». Эти условия, которые, как мы помним, называются «надежная привязанность» и «со-настройка», позволяют родителям, с одной стороны, привыкнуть к своим детям, а с другой – помогать им открыть «их внутренние миры». Козолино отмечает, что большинство психологических расстройств взрослых коренятся либо в том, что у них есть родители, чье представление о ребенке не соответствует реальному ребенку, либо в несовместимости темпераментов и личностей родителей и детей. Некоторые, хотя и не все истории о нелюбящих матерях действительно являются рассказами о недостаточной со-настройке. * * * И хотя именно мама обладает необычайной способностью формировать мировоззрение дочери и ее самоощущение, она – не единственная. В мире дочери есть еще одна фигура: муж ее матери. То есть ее отец.

Глава третья Отчий дом: Герои и Сообщники Прежде чем родится ребенок, между женщиной и мужчиной будут отношения. Это может быть случайная связь или полноценный брак либо же взаимоотношения, которым посвящена данная глава. Любой ребенок появляется в уже существующих отношениях родителей, а присутствие ребенка изменит эти отношения в той же степени, в какой взаимоотношения между родителями, а также их история и их личности сформируют самого ребенка. Детство наших родителей, их отношения друг с другом в прошлом являются лишь мифами и семейными преданиями, в которые верится только благодаря альбомным фотографиям и историям, рассказанным нам. Когда ты ребенок, ты не можешь представить мир без себя, не можешь представить, что родители не были твоими родителями. Но воздействие ребенка на родительскую пару и воздействие пары на ребенка – всегда реверсивный процесс, хоть он и не является сознательным. Пока культура мифологизирует акт «создания семьи» как то, что может укрепить связь между ее участниками, это предположение далеко от всеобщей истины. С идеей о том, что ребенок всегда отражает любовь и обязательства между супругами, а значит, точно является источником обоюдного удовлетворения и наслаждения, резко контрастируют исследования, подтверждающие, что «наличие детей и качество брака являются обратнозависимыми». Исследования также показывают, что на качество брака и вероятность развода влияет пол ребенка; так, например, для пар с одним ребенком – дочерью, вероятность развестись вырастает на 9 %. В семьях с двумя детьми закономерность та же: наибольшему риску подвергаются семьи с двумя дочерями, наименьшему – с двумя сыновьями. Как и остальные культурные мифы, мифы о семье по-разному влияют на поведение взрослых и формируют его в любой конкретной семье. И пока одни из мифов прочно закреплены, передаваясь из поколения в поколение, другие эволюционируют и со временем меняются. К примеру, многие из взрослых дочерей, опрошенных для этой книги, были рождены в 1940-х, 1950-х и 1960-х годах, до того, как произошел «сдвиг», иногда называемый «культурой разводов». Несмотря на то что некоторые из опрошенных были сами в разводе, а у некоторых были разведены родители, большинство родителей опрошенных все еще были женаты (рост количества разводов семей с детьми начался в конце 1960-х годов, а достиг своего пика в 1980-х, с тех пор оставаясь относительно стабильным. Утверждается, что возросшая общественная терпимость к разводам привела, с одной стороны, к новому взгляду на важность традиционной обязанности родителей по обеспечению стабильной семейной обстановки для детей, а с другой – на права каждого родителя искать личное счастье и удовлетворение). Возможно, еще более важно, что матери опрошенных дочерей, родившихся в период 1940–1960-х, а также в начале 1970-х годов, вряд ли стали бы матерями, имея осознанное понимание, подходит ли им материнство, или имея активную позицию выбора, ведь согласно тем нормам общества замужние женщины были обязаны родить детей, если только у них не было физических противопоказаний к этому (помню, как мои родители с чувством жалости и мрачным тоном обсуждали редкую бездетную пару, которую они знали, и, конечно, не они одни). Успешность подобных социальных норм в течение этих десятилетий подчеркивается тем, что бездетность по своей воле была на историческом минимуме в течение всего столетия и не возрастала до начала – середины 1970-х годов. Кроме того, культурное давление, обязывающее иметь более одного ребенка, было тоже эффективным, ведь наличие лишь одного ребенка означало физические отклонения или то, что женщина не полностью отдает себя материнству. Возможно, культурное давление усложнило жизнь тем женщинам, которые стали матерями по уже заезженному сценарию дочерей нелюбящих или отстраненных матерей: функционирование так, как «положено», увеличивающее бремя мифов о материнстве. Сопоставьте это с не менее закоренелым культурным постулатом о том, что ответственность за физическое и психологическое благосостояние своего потомства лежит на матерях (не меньший эксперт, чем Бруно Беттельхейм, присваивал аутизм эмоциональной отстраненности матери!), и вы получите понимание того, с каким уровнем отрицания пришлось справляться новоиспеченной матери, если она чувствовала слабую связь с дочерью, переживала активный ее разрыв или не чувствовала эту связь вовсе. Более двадцати пяти лет назад, когда мне было чуть больше, чем за тридцать, помню, как разговаривала с матерью одной из давних моих подруг детства – выпускницы одного из самых престижных колледжей Америки, которая была домохозяйкой и матерю с конца 1940-х по начало 1970-х годов. Когда она родила двоих детей, она начала работать в сфере некоммерческих организаций, и это оказалось весьма приятным карьерным путем. Она повернулась ко мне и сказала, что нам с ее дочерью повезло, что у нас было так много выбора и возможностей. Затем, немного задумчиво, она добавила то, что меня шокировало: «Я не думаю, что у меня были бы дети, если бы я родилась в то же время, что и вы, девочки. Я была бы счастливее работая». Я всегда считала ее превосходной матерью – когда я была ребенком, мне гораздо больше нравилось быть в ее доме, чем в своем собственном, и, откровенно говоря, я завидовала их с дочерью отношениям. После того как шок наконец прошел, ее слова возымели потрясающий резонанс. Потому что в тот период своей жизни я решила не заводить детей. Ее слова и тогда, и сейчас, помогают мне осознать, как все меняет наличие активного выбора. Моя дочь родилась у меня почти после двух десятилетий моей взрослой жизни, когда я задумалась о своем выборе. Отцы необходимы или (всего лишь) важны? На первый взгляд это выглядит как шуточный вопрос – ведь мы бы никогда не спросили подобное о матерях, – но на самом деле он был предметом жарких споров с середины 1990-х годов (сам вопрос является цитатой из информационного бюллетеня, опубликованного престижным Центром изучения детей Нью-Йоркского университета). Эта глава называется «Отчий дом», потому что буквально для большинства из дочерей это был дом отца: старания отца как кормильца оплачивали содержание дома. Но также справедливо спросить, существует ли и существовал ли когда-либо вообще отчий дом, ведь родительское пространство, которое тогда занимал отец (да и во многих семьях занимает сейчас) для дочери, больше походило на грязную комнату или подъезд. И тем не менее есть еще одна истина, в которой дом не принадлежит отцу и никогда не принадлежал. Складываясь один с другим, мифы о матери бросают тень и на отца, на его роль в жизни дочери, что создает еще один набор социальных предубеждений, присущих только отцу. Доктор Линда Нельсен исследовала отношения «отец – дочь» в течение двух десятилетий и начала свою книгу «Обнять отца: как построить с отцом отношения, которых вы всегда хотели» [23] со списка распространенных представлений об отцах, который дочери (и почти все остальные представители нашей культуры) считают за истину. К ним относятся: • недостаток «родительского инстинкта» у отцов, который якобы есть у всех матерей; • получение такого же (или большего) уровня удовлетворения от работы, как и от своих детей; • оказание меньшего, чем матери, влияния на становление своих дочерей; • меньшее, чем материнское, жертвование ради своих детей; • большая критичность и склонность к суждению, чем у матерей. Естественно, все эти предположения – обратное отражение мифов о матери. Данные культурные тропы, усиленные гендерными стереотипами вроде тех, что заставляют нас думать, будто «мужчины с Марса, а женщины с Венеры» – неотъемлемая часть современной картины мира, распространяемые СМИ, но они не новы. С самого начала психологии гендерные различия, а не сходства, занимали центральное место, хоть и существует крайне мало научных доказательств в их пользу. Неожиданно для всех нас, предполагающих, что психологические различия между женщинами и мужчинами колоссальны, научные свидетельства показывают, что женщины и мужчины скорее психологически похожи, чем нет. Более того, несмотря на наши культурные предубеждения, существует мало научных доказательств того, что родительские качества связаны с полом или что по природе женщины и мужчины по-разному воспитывают детей, а это очень важно. Тем не менее данные идеи активно формируют не только отношение общества к женщинам и мужчинам, но и видение женщин и мужчин себя в роли матерей и отцов, жен и мужей. Эти предположения, распространенные и навязанные социальными конструкциями, влияют как на поведение взрослых, так и на ожидания по поводу семейных отношений. На ожидания детей также влияют общественные убеждения о роли, которую «должен» играть отец (или мать); дети будут формироваться идеями, изложенными в книгах, журналах, фильмах и телевизионных передачах, а также беседами с соратниками и другими взрослыми. К примеру, долгоиграющие телевизионные шоу 1950-х и 1960-х годов – «Приключения Оззи и Харриет» (1952–1966), «Отцу виднее» (1955–1963) и «Предоставьте это Биверу» (1957–1963) повлияли на восприятие дочерей, которым сейчас за сорок, пятьдесят, шестьдесят. Но, как подмечает историк Стивен Минц, эти шоу, целью которых было «показать американским детям, какими должны быть семьи среднего класса», на самом деле были «частью совместных усилий по борьбе с углубляющимся отстранением отцов от семейной жизни» и не были «точным портретом послевоенного отцовства». Минц называет «Предоставьте это Биверу» «фантазией о заботливом отце в современной семье». Хотелось бы, чтобы кто-то сказал мне об этом во время просмотра. И, да, я сравнивала семью Кливеров со своей. Разнообразие культурных установок также формирует семейную динамику как таковую. Например, возьмем шестидесятилетнего Джима, врача из Сан-Диего и отца двадцатилетнего Джоша и двадцатишестилетней Дженнифер. Он и его жена Линда играли традиционные роли, пока их дети не вошли в подростковый период: Линда была дома с детьми, пока Джим работал пять дней в неделю. Но с момента, когда Дженнифер была маленькой, у Джима с ней были особые, близкие отношения; она хотела, чтобы именно папа по утрам укладывал ей волосы, либо зачесывая их прямо заколкой за правое ухо, либо заплетая в косички. На большинстве семейных фотографий Джим запечатлен либо с Дженнифер на коленях, либо рядом с ней, а Джош рядом с матерью Линдой. Эти дети были очень разными: хоть и оба были умными, Джош, как правило, плохо учился, работал по минимуму, в то время как Дженнифер была более серьезной и прилежной. Даже когда дети подросли, каждый оставался ближе к родителю противоположного пола: мама заботилась о Джоше и не чаяла в нем души, а Джим в это время стал для Дженнифер тем родителем, которому она может довериться. Споры родителей из-за Джоша, который был неуправляемым и в школе, и вне ее, стали учащаться. Линда пресекала усилия Джоша установить границы для их сына и отказалась накладывать штрафы за поведение Джоша: по мнению Линды, Джим посягал на ее материнскую территорию, и она не считалась с его взглядами на тему того, что нужно сделать с их сыном. К моменту, когда Джошу исполнилось около шестнадцати, он начал следовать примеру матери и открыто принижать отца. По мере того как Дженнифер приближалась к подростковому возрасту, недовольство Линды близкими отношениями мужа и дочери росло вместе с разногласиями насчет поведения Джоша. Здесь Линда тоже остро чувствовала, что Джим вторгается в то, что должно быть ее территорией, этим лишая ее особой, доверительной связи, которая должна быть между матерью и дочерью. Напряженность в браке усугублялась ревностью Линды к взаимоотношениям отца и дочери, и она стала больше на них давить. Пара развелась, когда Джош учился в колледже, а Дженнифер была в выпускном классе старшей школы. Культурные убеждения о роли отцов и матерей как оттесняли усилия Джима, так и подпитывали семейную динамику, что, как утверждают доктор Линда Нельсен и другие исследователи, далеко не редкость. У этого даже есть свое название: «Мама-привратник». «Мама-привратник» – это женщина, которая держит традиционно женские прерогативы – управление домом и воспитание детей – как свои собственные, активно подрывая старания мужа и отца на этом поприще. Считается, что от 20 до 25 % матерей придерживаются «привратнического» поведения, хотя, возможно, их число и выше. Материнское привратничество, которое тесно связано с материнскими мифами в нашей культуре, частично объясняет, почему обязанности женщин по ведению домашнего хозяйства и уходу за детьми были в основном неизменны в течение последних девяноста лет, несмотря на все существенные изменения, что произошли в 1960-х и 1970-х годах, включая изменения в политических правах женщин, экономических привилегиях и моделях работы. Эксперты отмечают, что многие женщины часто противоречиво относятся к разделению бытовой сферы с мужьями – места, всегда принадлежавшего только женщинам: «некоторые женщины одновременно ценят и возмущены тем, что они основные опекуны, и чувствуют и облегчение, и вытеснение из-за отцовского участия». Согласно исследованиям, гендерные представления о мужчинах и воспитании детей могут привести к тому, что жена «обесценит» способность своего мужа быть родителем и этим отбивает у отца желание играть более активную роль, часто критикуя то, как он взаимодействует с детьми или выполняет те или иные задачи. В некоторых семьях «мамы-привратники» могут препятствовать выстраиванию отцами отношений со своими детьми. Из-за влияния мифов о материнстве некоторые женщины будут привратниками, ведь они рассматривают участие отца как угрозу своей материнской самоидентификации и как подтверждение собственной неспособности быть матерью по стандартам общества. Помимо этого, с мужской точки зрения, общественное убеждение в том, что он не так заботлив, как его жена, может ему помешать даже попытаться воспитывать своих детей. Каковы бы ни были причины, как показано в журнале New York Times 2008 года, женщины делают в два раза больше по дому, чем мужчины, даже если оба партнера работают. Жены почти в пять раз больше заботятся о детях, чем мужья, независимо от того, работают они полный рабочий день или нет. Исследования показывают, что есть факторы, достаточно хорошо прогнозирующие, насколько отец будет вовлечен в жизнь своей дочери (нужно отметить, что в целом отцы гораздо больше общаются с сыновьями, чем с дочерями). Один из важных факторов – характер и качество супружеских отношений, ведь, как обнаружила исследователь Мэри Ф. Луччи, именно матери являются «влияющими агентами» в отношениях отцов и детей. И положительные супружеские отношения, и поддержка жены будут надежными показателями вовлеченного отцовства. Что интересно, отношение женщины к своему отцу тоже в значительной степени показывает, насколько будет вовлечен ее муж в воспитание детей: чем хуже были ее отношения с отцом, тем больше вероятность, что ее муж будет вовлечен в воспитание детей. Как предположил исследователь, возможно, эти женщины более высоко ценили отцовское участие своих мужей, потому что их отношения с собственными отцами были скорее негативными, чем позитивными. Аналогичным образом, женщины, которые описывали свои отношения с отцами как «отвергающие», были более довольны, чем другие женщины, тем, как их мужья воспитывают детей. Из историй многих дочерей становится понятно, что отношения между их родителями – не важно, здоровые или нет – оказывают такое же влияние, как и их индивидуальные особенности или модель поведения. Супружеские отношения в любой семье становятся образцом того, как дети этой семьи – и дочери, и сыновья – будут вести себя во взаимоотношениях с ровесниками и своими романтическими партнерами, либо становясь участником (принимая чью-либо сторону), либо просто наблюдая. Таким образом, без терапии модель взаимоотношений так и остается «в семье» и проблемные отношения повторяются «из поколения в поколение». То, как родители решают свои споры, какую тактику используют, тоже в значительной степени связано с тем, как дети будут справляться с собственными конфликтами со сверстниками, с близкими людьми, внутри семьи и за ее пределами. Иногда сам брак становится героем сценария семьи. В ситуации Сьюзен брак ее родителей, ранимость матери, сформировали сюжет о ее позднем детстве, отрочестве и ранней взрослой жизни. Сьюзен вспоминает свое раннее детство как безмятежное, с любящей и заботливой мамой, которая готовила, пекла и расчесывала волосы Сьюзен. До сих пор у нее есть альбом, который тогда сделала для нее мама, и сейчас одним из самых счастливых моментов для нее является просмотр написанных в нем мамой слов и картинок, что она наклеила на его страницы. Теперь, в возрасте шестидесяти восьми лет, будучи матерью двух дочерей и бабушкой четверых внуков, Сьюзен прекрасно понимает, как ее мама и папа, их брак, изначально сформировали ее самоощущение. Детство матери Сьюзен было тяжелым – в семье был алкоголизм, а юность была крайне травмирующей. В восемнадцать лет она обнаружила бездыханное тело своего любимого брата, совершившего самоубийство. Семья была опустошена как его смертью, так и потерей семейного бизнеса в том же году, во время Великой депрессии. Не в силах с этим справиться, мать Сьюзен бросила колледж. Но брак с отцом Сьюзен, по крайней мере поначалу, обеспечил ей безопасность и признание, в которых она так нуждалась; он был выдающимся бизнесменом и профессором, и их будущее выглядело светлым. У них было три дочери, из которых Сьюзен была старшей. Но годы шли, отец Сьюзен все больше и больше времени проводил на работе, начал отдаляться от своей жены, которая перестала быть для него приоритетом. Со временем мать Сьюзен начала ощущать то же опустошение, что ощущала, когда умер ее любимый брат. Осознание того, что у ее мужа был роман на стороне, стало для нее решающим ударом, и она начала пить. Так что, как только Сьюзен приблизилась к подростковому возрасту, она лишилась не только защиты, что давала ей мать, но и детства. «В тот момент я была вынуждена взять на себя роль своей матери, – рассказывает Сьюзен, – заботиться о своих младших сестрах, готовить еду. Не зная, в каком состоянии будет моя мать, я не могла никого позвать домой из школы, а мой отец все больше и больше задерживался на работе. Я стала выдающейся студенткой, используя свои умственные способности как попытку стабилизировать то, что стало хаотичным миром. Моя мать стала проблемой. Она стала кем-то, о ком я должна была заботиться, наверстывать упущенное, кого должна была защищать. Конечно, тогда я не понимала, почему она пьет, и злилась на то, какая она слабая. Тогда я не осознавала, как она всего боялась и в какой депрессии находилась». Отец Сьюзен был перфекционистом, и, несмотря на то что он был отстраненным и равнодушным, он являлся примером того, как протоптать свой путь в жизни. Он многого требовал от Сьюзен: «Когда я получала пятерку, он только спрашивал: “Почему не пять с плюсом?” И он правда дал мне понять, что я могу все. Несмотря на то, что я не была “папиной дочкой”, он все равно был важной фигурой в моей жизни. Но модель их брака была деструктивной, и, будучи подростком, я решила, что лучше уж быть любовницей, чем женой. Мне казалось, что если я выйду замуж, то стану своей матерью. Мне потребовались годы, чтобы понять, почему я выбрала интрижки – я выбирала обратное от того, что выбрала моя мать». Но Сьюзен еще не нашла свой собственный путь, и то, что было дальше, показало закоренелость семейной модели взаимоотношений: «Мой брак был воссозданием моей семьи – блестящей, требовательной, строгой и холодной» – и спустя двенадцать лет и огромное количество консультаций, Сьюзен осознала, что обязана вытащить себя и своих дочерей отсюда. «Я была первым человеком из тех, кого знала, который развелся», – говорит она. И это решение, вместе с поддержкой прекрасного терапевта, позволило ей переосмыслить отношение к себе и другим. «Я знала, что, осознав свое бессознательное поведение, смогу стать такой, какой хотела видеть свою мать – любящей, но в то же время светской и успешной». И именно такой она является сейчас. * * * Для дочери отстраненной матери традиционное разделение труда, постулат о материнской компетентности и материнское опекунство часто имеют очень специфические последствия в том, как ее отец помогает или препятствует ее росту или вообще в более широком смысле участвует в ее воспитании. Роль, которую отец играет в семье, может сильно различаться. В одних семьях само присутствие отца может быть буфером в конфликтах матери и дочери, а в других отец может активно поддерживать свою дочь в спорах с матерью. Также дочь может воспринимать отца как сообщника матери, что лишь усилит ощущение изолированности и отсутствия любви. В некоторых семьях отец действительно может быть началом напряженных отношений между матерью и дочерью, так как каждая из них борется за его любовь, внимание и одобрение. Семья, в которой выросла Элла (ей только что исполнилось пятьдесят пять), была, как она говорит, довольно типичной семьей 1950-х годов. По крайней мере, с виду. Ее мать сидела дома до того момента, пока трое детей не достигли подросткового возраста; отец зарабатывал деньги и распоряжался ими, планировал отпуск и выплачивал матери Эллы содержание. «Когда я была ребенком, – говорит Элла, – я прекрасно осознавала, что мама прислуживает отцу. Она почти не говорила, и мне казалось, что все делалось так, как хочет он. Он был общительным, душой компании, а ей почти нечего было сказать, потому что он доминировал во всех разговорах. Но они были командой. И, взрослея, я смогла увидеть, как сильно они любили и поддерживали друг друга. Их отношения улучшились, когда мама стала более независимой – пошла на работу, взяла финансовую часть на себя, а дети “вылетели из гнезда”». Отношения Эллы с обоими родителями не могли быть другими. Она чувствовала себя нелюбимой, лишенной заботы своей крайне придирчивой матери, которая была занята двумя другими, более нуждающимися в заботе детьми. Но отец Эллы, на которого она была похожа и внешне, явно обожал ее. И Элла была уверена, что она – его любимый ребенок. В отличие от своих брата и сестры она разделяла с отцом его любовь к спорту, и они часто вместе смотрели футбольные матчи и гольф. Элла была ребенком, которого отец брал с собой, когда ходил по делам, и она помнит, как в продуктовом магазине он брал ее за руку и, насвистывая, вальсировал с ней между проходами. Как Элла признается, это было одновременно глупо и в то же время невероятно мило. Его влияние на нее отражало как его сильные, так и слабые стороны: «Мой отец был справедливым человеком, он хорошо относился к людям. Что мне в нем не нравилось, так это вечная жажда контроля. Только так и не иначе. Он не стал бы обсуждать, он бы осуждал. Отец делил жизнь на черное и белое, и пока все шло по его сценарию, он был счастлив. Я научилась ценить навык слушать, потому что он не слушал, и я очень рано поняла, что перемены – единственная константа в жизни, потому что он перемены ненавидел». Но пока любовь отца к Элле поддерживала ее, она так же чувствовала себя очень обиженной и брошенной, потому что отец не защищал ее от шквала маминой критики. «Мой отец знал, как она относилась ко мне, – говорит Элла, – потому что она критиковала и его. Он просто принимал ее такой, какая она есть, и ожидал, что и я приму это, потому что она была моей матерью и заслуживала уважения. Он говорил, что мне нужно просто игнорировать ее поведение, но никогда не давал понять, что проблема в ней, а не во мне. Вместо этого он говорил, что мама каждый день начинает с чистого листа, и именно так он объяснял то, что она никогда не помнила ужасных вещей, которые говорила мне. На самом деле всякий раз, когда я ей противодействовала, она заявляла, будто я выдумываю. Помню, даже когда я была маленькой, я думала: “Он что, спятил? Неужели он не видит, что она делает?”. Но отец любил мою мать достаточно сильно, чтобы принять ее такой, какая она есть. Конечно, он был взрослым, а я была ребенком, и я чувствовала, что отец должен был сказать мне в какой-то момент, что ее поведение касалось не меня, а ее самой. Без этой поддержки мне потребовалось очень много времени, чтобы понять это». В некоторых семьях преданность отца матери может затруднить приход дочери к целостности, однако в других голос отца может быть важной альтернативой. В семье Джейн оба родителя, казалось, были довольны своим браком. И хотя ее отец-архитектор был единственным в семье кормильцем, Джейн воспринимала его как заботливого родителя: в то время как мать Джейн была сверхкритичной, контролирующей и ей было трудно угодить, ее отец казался более безопасным убежищем. «У меня всегда были хорошие отношения с отцом, – говорит она. – Он заботился обо мне, любил нас с братом. Обычно он оставлял вопросы дисциплины и быта на матери, но тоже был в это вовлечен, пока мы росли. Отец водил нас с братом в парки, занимался с нами спортом, а также помогал мне с домашним заданием. У него не было сестер, и, казалось, он не понимал моих довольно классических подростковых проблем – например, почему я так расстраивалась из-за того, что у меня не было парня для школьных танцев, но я никогда не воспринимала это как отсутствие заботы с его стороны. Он поощрял меня в изучении вариантов карьерного роста и не придерживался ожиданий моей матери в отношении меня. Но в каком-то смысле он все еще был старомоден и консервативен». Самое главное, что в браке отец Джейн мог свободно выражать свое собственное мнение, даже если оно отличалось от мнения ее матери: «Я чувствую, что отец положительно повлиял на мою самооценку в детстве, подростковом и в зрелом возрасте, потому что безусловно гордился моими достижениями. Он был хорошим образцом для подражания в плане карьеры, поддержки семьи, а также проведения времени со своей семьей». И пока мать Джейн говорила, что день ее помолвки «худший день» в ее жизни, реакция отца Джейн, который, хоть и критиковал ее выбор, была иной. «Он не одобрял это, потому что у Стивена, моего жениха, не было работы, когда мы обручились, и, как будто, у него не было никаких серьезных карьерных амбиций. Но мой отец не был язвительным, и он не говорил тех обидных вещей, которые говорила моя мать. Он сказал моей матери отказаться от организации свадьбы, что, по ее мнению, было делом матери и дочери, но что я хотела сделать со Стивом по-своему». И хотя оба родителя были достаточно консервативными, чтобы верить, что муж должен быть главным кормильцем в семье, именно отец Джейн был тем, кто побудил ее принять самостоятельное решение. И, вероятно, это не совпадение, что Джейн – архитектор, как и ее отец. Распределение сил в браке, культурные представления о роли отцов в семье и способ социализации мальчиков в американском обществе – все это влияет на то, как ведут себя отцы, когда отношения между матерью и дочерью шатки, повреждены или эмоционально отсутствуют, как рассказывает доктор Линда Нельсен в интервью. В целом отцовские реакции на семейные дисфункции, включая супружеские, остаются относительно последовательными. Отцы, как правило, уходят из семьи как в прямом, так и в переносном смысле: к примеру, начинают проводить больше времени на работе – из-за стресса. Так совпало, что матери принимают во всем этом более активное участие. Отцы склонны отстраняться, что отчасти является последствием более широкого культурного сценария, который говорит мужчинам, что женщины больше знают о детях и об их воспитании. Более того, то, что Уильям Поллак, автор книги «Настоящие мальчики» [24] , назвал «кодекс мальчика», является мифами, влияющими на воспитание мужчин в нашем обществе. Причем эти мифы оказывают воздействие не только на самовосприятие мужчин, но и на их взаимодействие со своими семьями. Поллак выделяет четыре основных культурных принципа: первый – представление о мужчинах как о «стойких, стабильных и независимых», что требует от них скрывать свою слабость. Второе – представление о том, что мужчины «биологически запрограммированы» быть агрессивными и даже жестокими; это кредо «мальчики будут мальчиками», которое и отличает их от женщин. В-третьих, мужчины должны стремиться к достижению «статуса, доминирования и власти». И последнее, но, наверное, самое важное, это «запрет мальчикам выражать чувства или побуждения, которые (неверно) считаются “девчачьими” – зависимость, теплоту, эмпатию». Все эти социальные конструкты, относящиеся к мужественности и маскулинности, влияют на то, как ведет себя любой отдельный мужчина как в семье, так и за ее пределами. В совокупности они могут останавливать отца от участия в жизни дочери, мешать заступаться за нее или раскрываться перед ней. В результате некоторые дочери могут воспринимать отцов как присутствующую в доме тень, просто гостя того, что, по сути, является территорией их матерей. Отец Гвен, по ее словам, едва ли присутствовал в семье, в которой она выросла, где доминировала ее гулящая мать, которая презирала как своего мужа, так и свою дочь: «Моя мать часто говорила мне, каким тупым и “необразованным” был мой отец. Я всегда думала, что он не окончил среднюю школу, но когда я рылась в старом сейфе после смерти обоих моих родителей, я нашла его дипломы о высшем образовании. Я очень, очень разозлилась. Но мой отец никогда не рассказывал о своей юности, так что я этого не знала». Собственно, Гвен не помнит, чтобы у нее вообще был настоящий разговор с отцом, и она не помнит, чтобы ее родители разговаривали друг с другом искренно: «Я никогда не думала, что мои родители были вообще счастливы. Мама часто его унижала. Он не реагировал, но много дремал». Разделение труда в домашнем хозяйстве было традиционным – ее отец управлял семейным бизнесом, в то время как мать сидела дома, ухаживала за садом, играла в бридж и занималась волонтерской работой, – но, кроме того, ее отец отсутствовал в семье в более глубоком, эмоциональном смысле: «Он просто не принимал участия ни в каких родительских обязанностях. Моя мать была настолько сильной личностью, что он просто позволял ей поступать по-своему и не вмешивался. Я знаю, что мои родители поженились после одиннадцати лет отношений, моей матери было сорок два, когда она родила меня, что по тем временам очень поздно. Отец был очень симпатичным, спокойным человеком. Теперь, став взрослой, я понимаю, что в каком-то смысле ему никогда не нравились женщины, и я думаю, что моя мать просто со временем надавила на него, чтобы он женился на ней. Она дала ему хороший дом, двоих детей и все, что соответствовало красивой картинке из “Оззи и Харриет”, только сценарий был другой». Дважды вышедшая замуж Гвен рассказывает о том, как повлияли на нее отношения с отцом: «Я никогда не чувствовала себя комфортно с мужчинами. Мне нравилось внимание, которое они мне уделяли, но думаю, что на самом деле я использовала их и никогда по-настоящему не была в них заинтересована. Я просто чувствовала себя польщенной тем, что я им нравлюсь, что они ценят меня, и, наверное, я желала этих чувств. Просто у меня никогда не было прочного фундамента для настоящих отношений». В конце концов именно смесь того, чего Гвен не получила ни от матери, ни от отца, сформировало ее, а также ее способность выстраивать длительные отношения с мужчинами: «Честно говоря, не думаю, что я когда-либо училась любви у своих родителей. Я научилась лишь выживать и быть счастливой сама по себе и не рассчитывать на кого-либо. Недавно я разговаривала с подругой, с которой мы знакомы с детства, и она сказала, что, когда я была моложе, она не могла обняться со мной, потому что я ей не позволяла. И только после того как у меня родилась дочь, я научилась обниматься». Чему дочери учатся у своих отцов? Исторически сложилось так, что в американской культуре отец рассматривался в основном в роли кормильца – преуспевающего либо терпящего неудачу в обеспечении экономической стабильности, в которой нуждается его дочь, – хотя в разные периоды вплоть до настоящего времени он также ассоциировался и с другими ролями: «моральный надзиратель», «сексуальная ролевая модель» и «воспитатель». Однако различные психологи выделяют разные аспекты того, как отец формирует самоощущение дочери. И наука о мозге, и теория привязанности говорят о том, что отец представляет собой еще одну потенциальную модель доверия и отзывчивости, в дополнение к той, которую представляет мать. Надежно привязанный мужчина, который становится надежно привязанным родителем – даже с избегающей привязанности женой – может предложить альтернативный эмоциональный шаблон своей дочери. С другой стороны, небезопасно привязанный отец может негативно усиливать модель, представленную небезопасно привязанной матерью. Юнгианский психолог Линда Шиерз Леонард, доктор философии, автор книги «Раненая женщина: исцеление отношений отца и дочери» [25] , пишет, что «при взрослении дочери ее эмоциональный и духовный рост глубоко зависят от отношений с отцом. Он – первая мужская фигура в ее жизни, с его помощью формируется отношение девушки к мужской стороне себя и, в конечном счете, к мужчинам». Более конкретно, поскольку отец также является «другим» – отличным как от матери, так и от самой дочери, – «он также формирует ее непохожесть, ее уникальность и индивидуальность. То, как он относится к ее женственности, повлияет на ее понимание того, что значит быть женщиной». В более традиционных семьях, где отец является кормильцем, а мать отвечает за домашнее хозяйство, отец, по утверждению доктора Леонард, выступает в качестве проводника дочери во внешний мир и в значительной степени отвечает за передачу отношения к работе и успеху. Уверенный в себе отец своим примером придаст дочери чувство уверенности, в то время как нерешительный или даже боязливый отец будет пытаться привить ей это отношение постоянно и с давлением. Совокупность исследований, по сути, подтверждают, что «отцы могут играть особую роль посредников между семьей и внешним миром». Доктор Линда Нельсен говорит мне в интервью, что для младших дочерей с работающими матерями этот аспект отцовского моделирования может быть не так важен, как когда-то, но тем не менее отец учит особым и важным навыкам. «Отцы помогают дочерям развить уверенность в себе больше, чем это делают матери. Из-за того как мужчины социализированы, они, как правило, не зависят от эмоциональной поддержки друзей, как это делают женщины, но разрабатывают различные способы решения проблем, которые основаны больше на уверенности в себе, чем на чем-либо другом. Хотя дочери часто жалуются на то, что, когда они обращаются к своим отцам за утешением, то вместо этого получают совет, верно и то, что, давая советы, отцы учат своих дочерей полагаться на себя и вселяют уверенность в том, что они имеют право быть самими собой, даже если они не сразу получают одобрение». Эта отцовская роль часто является сильной темой в рассказах дочерей, у которых были нелюбящие матери или же чрезвычайно сложные отношения со своими матерями. Многие девушки так или иначе последовали примеру своих отцов, а в некоторых случаях и превзошли их, осуществив нереализованные отцовские мечты. Впрочем, в некоторых семьях нежелание дочери следовать примеру своего отца может стать еще одним источником напряженности. Пятидесятилетняя Элизабет была старшей из троих детей. В детстве ее отец был успешным бизнесменом, управлявшим небольшой компанией, а мать работала волонтером в их церкви и школах для их детей. Оба родителя были очень властными, и к тому времени, когда Элизабет стала подростком, напряженность в их браке стала очевидной. Мать все больше и больше обижалась на своего мужа, который, казалось, не уважал ее усилий и отказывал в одобрении, в котором она так отчаянно нуждалась: «У моей матери было идеализированное представление о семье, и она отчаянно нуждалась в привязанности и одобрении. Она казалась искренне счастливой и принимающей свою традиционную роль матери, но она определенно была менее счастлива быть женой руководителя, поскольку, похоже, не обладала высокой самооценкой». Хотя Элизабет вспоминает, что ее мать была любящей в детстве: «Она серьезно относилась к своей работе матерью: была внимательна к занятиям своих детей, школам и благополучию, но за годы она стала непредсказуемой и капризной. Мать начала давать что-либо только на определенных условиях, и я помню, несколько раз она так злилась, что буквально тащила меня по коридору за волосы. Теперь очевидно, что мама была в тяжелой депрессии». Ее родители дважды расставались, когда Элизабет училась в средней школе, и пережили чрезвычайно тяжелый развод, когда она училась в колледже. Отец не был особо вовлечен в повседневное воспитание детей, но тем не менее оказал значительное влияние на Элизабет: «Он был “тренером”, которому я могла довериться, если хотела, чтобы он сказал мне, как что-то исправить. Он обучал меня и другим навыкам – деловым навыкам, тому, как успешно общаться, как работать в этом мире. Из троих его детей я была единственной, на кого он возлагал большие надежды – возможно потому, что я была самой старшей или самой преуспевающей в учебе. Ни моя сестра, ни мой брат не были так любознательны в учебе, как я. Отец никогда не слушал мою сестру – казалось, он не уважал ее так, как уважал меня. На самом деле оба моих родителя никогда не ожидали многого ни от моей сестры, ни от моего брата». Но это уважение, по словам Элизабет, было поверхностным и не очень существенным: «Отец часто ставил меня в неловкое положение этими чрезмерными проявлениями привязанности, например обнимал меня или щипал за ягодицу. Все, что я чувствовала: он говорил мне этим, что он главный, что он был больше, чем я, и что может делать все, что пожелает. Он явно хотел, чтобы я пошла по его стопам и занималась бизнесом так же, как он; я работала на него летом в колледже, и это заставляло его гордиться. Отец помог мне получить мою первую работу после колледжа в финансовой индустрии. Я сразу поняла, что это не мое, и он был ужасно разочарован. Я думаю, что мое решение быть домохозяйкой и растить своих детей разочаровывает его до сих пор. Все еще приходится бороться со своими отношениями с ним, потому что он на самом деле не знает меня и никогда не знал. Однако стоит сказать, что навыки, которым отец меня научил – как общаться, действовать во внешнем мире – помогли мне во многих отношениях, включая сбор средств, которым я занималась для некоммерческих организаций». Будучи первым взрослым мужчиной, которого узнаёт дочь, отец также является образцом «мужественности» и ее первым руководством по тому, как мужчина общается с женщинами, как любит и относится к ним. Рассматриваемые строго с точки зрения Фрейда, дочери отходят от первичной привязанности к своим матерям на «доэдиповой» и «эдиповой» стадиях, чтобы установить собственную гетеросексуальную идентичность, установив связь со своими отцами. В своей влиятельной книге «Воспроизводство материнства» [26] психоаналитик Нэнси Чодороу утверждала, что дочери не отворачиваются от своих матерей и не «отказываются от внутренних отношений», которые у них есть со своими матерями, а вместо этого колеблются между привязанностью к матери и отцу. Исследования также подтверждают, что отцы играют важную роль в оказании помощи девочкам во взаимодействиях с мальчиками в подростковом возрасте. Вопреки распространенному мнению, согласно которому матери оказывают первостепенное влияние на эмоциональное развитие детей, недавние исследования показывают, что отцы действительно помогают социализировать эмоции ребенка. Исследования показывают, что мужчины играют со своими детьми иначе, чем женщины, и было высказано предположение, что у отца более буйный, физический стиль игры – в отличие от матери. Более модулированная игра матери может быть важна для обучения ребенка проявлениям эмоций и саморегуляции. Кроме того, было высказано предположение, что как управление отца своими эмоциями, так и его реакции на эмоциональные проявления своего ребенка могут оказывать значительное влияние на социальные отношения детей со сверстниками и друзьями. Независимо от того, что предполагают мифы о матери, роль отца в жизни дочери важна: как его присутствие, так и отсутствие. Супружеские узы: Родительская диада Несмотря на то что культурные мифы широко распространены, баланс сил в каждой семье остается индивидуальным. Когда родительская диада чрезвычайно близка, отец может быть даже более доволен тем, что играет второстепенную роль в жизни своей дочери. Как его любовь к супруге и преданность ей, так и его представление о том, что домашняя сфера принадлежит только матери, могут в совокупности привести к еще большей изоляции дочери. Оба родителя Лизы были детьми Великой депрессии, и беспокойство отца в ее детстве о деньгах было постоянным: «Мой отец был кормильцем, а мать контролировала его. Она говорила ему, что есть, что надеть, куда пойти. Но он обожал свою жену и преклонялся перед ней и не видел в таком контроле ничего плохого. Есть одна семейная история, в которой однажды мой отец встал на мою защиту, когда моя мать кричала на меня, но если это действительно случилось, то случилось только один раз». Отсутствие участия отца в ее жизни затрудняло Элизабет формирование подлинного самоощущения, потому что то, что ее «знает» отец, могло компенсировать то, что ее «не знает» мать: «Моя мать раздражалась, когда отец проявлял свои эмоции. В течение детства я помню лишь то, каким он был отстраненным. Он никогда по-настоящему не спрашивал о моей жизни в каком-либо смысле – ни о чувствах, ни об интересах. Он никогда не знал и не помнил, кто были мои друзья, и мы никогда по-настоящему ничего не делали вместе. Не было никаких общих развлечений – ни хобби, ни фильмов, ни игр. Мы вместе навещали родственников, и я посещала с ним религиозные службы, но все это было больше связано с тем, чтобы ходить вместе, а не быть вместе. Я помню, как росла, чувствуя себя пятым колесом – мои мать и отец были друг у друга, у моих сестер были свои мужья, а я тащилась за ними, будто лишняя. В конце своей жизни отец попытался написать что-то вроде мемуаров, и они все были о моей маме. Трем дочерям – то есть двум моим старшим сестрам и мне – была посвящена буквально пара предложений. Дословно он написал: “У нас была Патриция и Джейн. Потом у нас родилась Лиза”, – и это было пределом того, что он упомянул о нас». То, что так и осталось недосказанным в их семье, повлияло на Лизу даже больше, чем те редкие слова, которыми они обменивались каждый вечер за обеденным столом. Отсутствие у нее связи со своей эмоционально недоступной и часто контролирующей матерью, которой было просто невозможно угодить, усугублялось абсолютной преданностью ее отца матери и его собственной эмоциональной недоступностью: «Поскольку я отдалилась от своей семьи в таком раннем возрасте и чувствовала себя обособленной от своих родителей, для меня все это было больше похоже на рассказы, чем на личный опыт. Мать упрекала отца за то, что он был слишком эмоционален. Он эмигрировал из Венгрии, когда был совсем маленьким, а его мать всю свою жизнь страдала депрессией, так по-настоящему и не привыкнув к жизни в Америке. Отец впервые покинул дом только в тридцать три года, когда он женился на моей матери. Его семья была эмоциональной и увлеченной политикой. Я думаю, что отсутствие откровенности действительно повлияло на меня, потому что я испытываю трудности, когда пытаюсь разобраться в своих чувствах или выражать свои эмоции по-взрослому». Но самое большое влияние отца Лиза замечает в трудностях в отношениях с мужчинами: «Не имея вовлеченного отца, который в некотором смысле застрял в старом строе, в семье, где доминировали женщины, думаю, я по-настоящему так и не научилась относиться к мужчинам. Я никогда не чувствовала поддержки или любви со стороны своего отца. На последнем курсе колледжа я посещала психиатра, чтобы разобраться в своих чувствах после того, как закончились мои первые серьезные романтические отношения. Я вернулась домой с весенних каникул, и единственным комментарием моего отца был вопрос, как долго еще будут продолжаться эти дополнительные траты – занятия с психиатром». Отец, который принимает традиционную роль главы патриархальной семьи и сочетает ее с активной критикой своей дочери, может влиять на нее по-разному. Несмотря на то что Дженнифер выросла в 1970–1980-х годах, ее семья была больше похожа на то, что происходило в 50-е: «Отец был богом нашего дома. Если папа хотел спать, нам всем нужно было непременно ходить на цыпочках. Если папа хотел посмотреть телевизор, то нам всем нужно было выйти на улицу. Если папа хотел пообедать в 4 часа дня, значит это было нашим новым обеденным временем. Атмосфера в моем доме была переменчивой. Когда отец оставался дома, все было организованно и напряженно. У него должен был быть четкий распорядок дня, и нам тоже следовало его придерживаться». По мере того как Дженнифер становилась старше, отец становился все более отстраненным: «Он все время работал, а когда приходил домой, то был уставшим. Когда он все-таки разговаривал со мной, то почти всегда был настроен критически. Отсутствие одобрения от отца заставило меня искать одобрения в другом месте. С одной стороны, это побудило меня заняться собственной карьерой и независимой жизнью, а с другой стороны, сделало нуждающейся в эмоциональной связи с мужчинами, но осторожной в том, чтобы не спешить бросаться в обязательства перед ними». Но самое главное, ее мать и отец были неразлучной парой. Дженнифер рассказывает мне: «Когда я стала взрослой, у меня сложились интеллектуальные отношения с моей матерью; у нас схожие интересы к природе и искусству, и она очень начитанна. Мой отец был и остается недоступным как физически, так и эмоционально. Временами моя мама может быть очень любящей. Но если я прихожу к ней разочарованной или с чем-то, что пошло не так в моей жизни, я не могу доверить ей свои проблемы, потому что она все рассказывает моему отцу. Она просто не может сохранить это в тайне». Когда диада «мать – отец» чрезвычайно близка, дочь (или сын) может чувствовать себя отрезанной(ым) или отстраненной(ым) от обоих родителей, как будто нет никого эмоционального пространства для роста или образования связи. Мать и отец Джорджии оба пришли к воспитанию детей с эмоциональным багажом из своего детства. Выросшая с «потерянной» матерью – той, которая, потеряв собственную мать в младенчестве, была воспитана жестокой и нелюбящей мачехой и слабым отцом, который никогда не пытался защитить свою дочь от гнева своей новой жены, – Джорджия имела сильную, часто противоречивую связь со своим отцом, который мог быть поочередно любящим и непостоянным. У ее матери и отца было то, что она называла «глубокой и неразрывной связью»: «Они много занимались любовью, и все делали вместе. И все же всем заправлял папа. Он был не очень общительным человеком, поэтому у них не было друзей, да и не так много членов семьи, которые бы приходили в гости». Ее отец уважал свою жену и восхищался ею за ее врожденные материнские качества. Джорджия говорит: «Он не замечал общей динамики, и он всегда следил за тем, чтобы мы относились к маме с максимальным уважением». Младшая из трех дочерей – ее сестры на пять и два года старше ее – Джорджия была «малышкой» в семье. Ее мать оставалась с ней дома, пока ей не исполнилось одиннадцать, заполняя свой рабочий день уборкой, шитьем и приготовлением пищи. «Мой папа приходил домой вечером уставший и не хотел, чтобы его беспокоили. Все вращалось вокруг его потребности в отдыхе и спокойствии дома. Мы все боялись его и его вспыльчивости». Однако в то же время ее отец принимал активное участие как в быту, так и в жизни своих дочерей: «Он мастерил нам кукольные кроватки и брал нас на рыбалку. Папа был настоящим семейным человеком и помогал маме во всем, всегда был очень вовлечен в ее проекты, будь то укладка плитки, шитье занавесок или что-то еще в церкви». Несмотря на порой вспыльчивый характер ее отца – и страх Джорджии перед его гневом, – она обожала его, а он обожал ее. «Да, он был пугающим, но я так сильно прониклась тем, кем он был на самом деле. Поэтому я научилась терпеть его вспышки ярости и щадить себя. Он мог быть строгим и деспотичным, но мне нравились его истории независимо от того, были ли они о сельской местности или о чем-то другом. Мой отец привил мне любовь к природе и садоводству и наделил меня чувством духовности, смирения и великодушия». Отец помог уравновесить удушающий способ общения ее матери: «В детстве я чувствовала себя изолированной и чрезмерно защищенной. У меня было не так много друзей, и я казалась застенчивой, не слишком общительной. Потребность матери в том, чтобы я обращала на нее внимание, чтобы она занимала центральное место в моей жизни, заставила меня не ставить на первое место себя. У меня выработался созависимый стиль взаимоотношений с другими людьми». Отец Джорджии умер, когда ей было девятнадцать, но последние два года его жизни сблизили их. Ее мать не вышла замуж во второй раз. Даже несмотря на то что Джорджия признает дары, которые дал ей отец, эти отношения, со всеми их взлетами и падениями, привели ее в замешательство своими противоречиями, а также привили ей в подростковом и раннем взрослом возрасте страх перед мужчинами. «Я боялась, – говорит она, – их насильственного потенциала». Ее мать словесно поддерживала то, чему отец научил своим примером: «Мать с самого детства твердила, что мужчины хотят только секса. Она беспокоилась о том, что меня изнасилуют, и предполагала, что все мужчины будут приставать ко мне. Она всегда считала мужчин “охотниками”, а женщин – их молчаливой “добычей”. Она хотела контролировать мои прогулки, и по мере того как мать становилась все более обеспокоенной, она становилась и все более властной. И я верила ей, и чувствовала себя скованной. Она не учила меня, что я должна быть твердой в своих границах, что мое тело принадлежит мне, что я способна сказать “нет”». Борьба за короля замка: ослабшие связи В некоторых семьях, где супружеские отношения слабы или ухудшаются, а отец активно пренебрегает своей супругой или отвергает ее, даже, по сути, любящая мать может начать соперничать со своей дочерью. Эмили, которой сейчас сорок, разведенная мать девятилетней дочери и шестилетнего сына, рассказывает, как ее близость к отцу вызвала у матери чувство соперничества и отчужденности от дочери: «В довольно юном возрасте, возможно в четыре или пять лет, я начала чувствовать обиду со стороны матери. Моя кажущаяся независимость задела ее чувства и разозлила ее. Однажды она сказала, что я едва ли нуждалась в матери, даже когда была младенцем. Как такое вообще могло случиться? Думаю, что дело было в ее собственной эмоциональной нестабильности, которую я почувствовала в очень юном возрасте. Примерно в то время, когда я начала ходить в школу, я почувствовала, что мать ревнует ко мне или обижается из-за моих отношений с отцом. От этого было очень некомфортно». Неудивительно, что чувство соперничества у матери Эмили вызывала только ее дочь, а не младший сын: «Это всегда ощущалось как гендерный фактор – еще одна женщина в доме. В семье моей матери было три сестры, и между ними определенно существовала конкуренция и ревность. Я думаю, что чувство соперничества или ревности мамы по отношению ко мне было пережитком того, что у нее были сестры и что иногда она смотрела на меня как на сестру, а не как на дочь». Ухудшающийся брак родителей Эмили был важной причиной того, как ее мать относилась к ней: «Ее глубоко возмущали мои отношения с отцом. Он уважал меня, даже когда я была маленьким ребенком, так, как никогда не уважал мою мать. Он невероятно оскорблял ее (и нас, детей, тоже), в нем не было ни грамма уважения или почитания к ней как к матери или просто личности. В моей семье эмоции или эмоциональная чувствительность считались слабостью. Мама была эмоционально хрупкой, и он словесно высмеивал эту уязвимость, что ужасно подрывало ее самоощущение. С другой стороны, он относился ко мне с большим уважением. Я была быстра, умна и сделана из эмоциональной “стали” – не исключительно хорошая черта, но важный навык выживания в моей семье, – так что это повышало мой статус в семье. Я была независимой и не особенно сентиментальной или эмоционально нуждающейся – и этим заслужила уважение моего отца. Я помню, как моя мать время от времени говорила: “Ну, твой отец слушает тебя больше, чем меня!” И, понятно, вся эта ситуация заставляла меня чувствовать себя очень неуютно, и это было совсем не то, чего я хотела от своих родителей. Я не хотела внимания от отца, я хотела, чтобы мать стояла на своем и давала отпор, и точно не хотела, чтобы она чувствовала себя плохо». Ревность ее матери к ней подпитывала не столь сдержанную критику, а затем распространилась и на другие сферы жизни, в которых Эмили преуспевала, а мать чувствовала себя неуверенно: «Ее беспокоило, что мне было легко учиться в школе; меня любили, и я чувствовала себя комфортно в обществе. Она постоянно пыталась обесценить эти качества, говоря, что из-за того, что учеба была легкой, мне не приходилось достаточно усердно работать и я была ленива. Или что из-за того, что у меня было так много друзей, я предавала семью. Когда я стала старше, она завидовала моим отношениям с ее родителями, с моими собственными бабушкой и дедушкой. Она постоянно отпускала замечания, типа: “Вы, должно быть, ладите с моей матерью, потому что вы так с ней похожи”, – в то время это не был комплимент, потому что они долго не общались, и вообще моя бабушка была осуждающей матерью». Эмили – прекрасная девушка, и, когда ей исполнилось двенадцать, ее привлекательная внешность стала еще одной областью, где мать почувствовала угрозу: «Я случайно услышала, как другая мама сказала моей: “О, Эмили такая красивая”. И вот, стоя в ванной, я спросила ее: “Это правда, что мама Джеки считает меня хорошенькой?” Когда мама сказала “да”, я была шокирована. А потом она неохотно добавила: “Многие люди говорят мне это постоянно”. Я не могла в это поверить. Она увидела, насколько я была ошеломлена, и сказала: “Ну, я не хочу, чтобы ты об этом думала. Это не важно”. Я не думаю, что до этого момента она осознавала, что могла бы сказать мне пару приятных слов – и ей было немного не по себе из-за этого. В конце концов, если твоя мать не считает тебя красивой, кто будет так считать? Можете не беспокоиться, я говорю своим детям, что они прекрасны как внутри, так и снаружи». Родители Эмили развелись, когда ей было тринадцать, а ее матери – тридцать девять. Размышляя об этих отношениях сейчас, с точки зрения взрослого человека, Эмили говорит: «Я полагаю, что ее ревность, когда я была ребенком, была связана как с ее детством – у нее были сложные отношения с очень суровыми родителями – так и с ее изнурительным браком. Поскольку она была глубоко несчастна, мой юношеский оптимизм, радость и, возможно, все те возможности, которые у меня были впереди, просто беспокоили ее. Мама теперь совсем другой человек, как и я. Поскольку она потратила десятилетия на восстановление своей самооценки, ходила на терапию и сейчас состоит в хорошем браке – ее втором браке, – у нас теперь здоровые и замечательные отношения. Моя мама считает меня своим источником радости, и я чувствую, что она очень поддерживает меня во всем, насколько это возможно. Она все еще очень эмоционально хрупка, я не ожидаю многого от нее, но в целом большую часть времени она может вести себя как здоровый взрослый человек». Эмили настрадалась во многих смыслах, но смогла извлечь положительные моменты из своего опыта отношений с матерью: «Теперь как мать я остро осознаю ответственность за заботу о себе, чтобы я была способна хорошо воспитывать своих детей благодаря силе и любви к себе, и ответственность в том, чтобы позволить моим детям светиться от счастья. Другими словами, дело совсем не во мне! Испытав на себе как ревность моей матери, так и чувство соперничества, я прекрасно осознаю, что пытаюсь наслаждаться юной красотой людей, наставлять молодых женщин и ценить чужой успех. Я не испытываю ревности, но действительно сравниваю себя с другими, и тогда мой пронзительный внутренний критик часто проявляется, чтобы поупрекать себя, но этот внутренний голос появляется реже и становится немного мягче». Размышляя о том, как родители и их брак сформировали ее отношение к мужчинам, Эмили рассказывает: «Поскольку отец был грубым в своих словах, я думала, что это нормально – бояться находиться в собственной семье. Я предпочитала отношения с мужчинами, которые имели в себе очень темные стороны – измученные души и мужчины, над которыми нависали темные тучи. Мой десятилетний брак был разновидностью “хождения на цыпочках”, очень похожим на эпизоды из детства. Поскольку мой отец был донжуаном, я очень тщательно выбирала мужчину, который был бы верен мне – и он действительно был таким. И так я просто забыла обо всех остальных важных аспектах, например о том, что мне должен нравиться человек, за которого я вышла замуж. Я думала, что смогла ясно взглянуть на свою мать и сосредоточиться на том, как “не стать похожей на нее”. У меня была бы карьера, и я была бы финансово независимой; я была бы эмоционально сильной и стабильной; я бы получала общественную поддержку. Что ж, все это у меня получилось довольно хорошо, но я совсем забыла о партнерстве и стала совершенно независимой». Образцы для подражания и «герои» Отцы могут также показывать дочерям альтернативные взгляды как в области достижений, так и в области эмоционального развития, отличные по своему характеру от тех взглядов, которые демонстрируют их матери. В некоторых семьях потребность дочери создать свою собственную идентичность, отличную от идентичности матери, может поставить ее отца в роль главного образца для подражания. Это может произойти даже в семьях, где мать, по сути, любит свою дочь и заботится о ней. Лара, которой сейчас сорок семь, выросла в Северной Калифорнии и была старшей из трех дочерей. Ее отец был наследником богатой семьи, который вырос в особняке, окруженном воротами и шикарными садами, и всегда наслаждался привилегированной жизнью со всеми вытекающими последствиями. Хотя его нельзя было назвать красивым мужчиной, он был обаятельным, вдумчивым и читающим человеком. Ее мать, напротив, выросла в бедности и была дочерью холодной, замкнутой матери, но была потрясающе красивой девушкой, а также милой и щедрой. Эти двое влюбились друг в друга, когда им довелось работать в одной компании, он был одним из партнеров, а она – секретаршей. Их история – и все истории, которые мать Лары рассказывала ей о своей жизни, когда она была ребенком, – была больше похожа на сказку с моралью о том, что красота (и доброта) всегда побеждают. Но в то время как отец Лары обожал ее мать за ее красоту – и за то, как он чувствовал себя, имея такую красивую жену, – он пренебрежительно относился к ее разуму. «Теперь я понимаю, – говорит Лара, – что красота моей матери стала для нее способом завоевать хоть какой-то статус в мире отца – противовесом тому факту, что она не родилась богатой, не ходила в частные школы или колледж, не читала “правильную” литературу или не общалась с “правильными” людьми – и заявить о себе как о полноправном жителе этого мира. В детстве я любила ее истории, потому что она всегда в них была принцессой, которую спасали и которой восхищались. Даже баночки с секретными зельями на ее туалетном столике и множество платьев и туфель в шкафу – все то, от чего зависела ее красота и восхищение, которое она вызывала, – было для нее своего рода тайной». Но эти истории – и их уроки – приобрели другой окрас, когда Лара приблизилась к подростковому возрасту. Тогда она поняла, что, в отличие от своей матери, она не была красавицей, и что сюжетные линии жизни ее матери – восхищенные поклонники, драматическое спасение, почести и внимание, уделяемое ей, – вряд ли передадутся и дочери. «Я поняла, что ты должна сама решить стать кем-либо, чтобы проложить свой путь в этом мире. В школе казалось, что можно быть либо красивой, либо спортивной, либо умной. И поскольку я не была ни одним из первых двух вариантов, я сосредоточилась на том, чтобы быть умной. Мой отец всегда выделял интеллект – он восхищался умными людьми и смотрел свысока на тех, кто таковым не был, – и я беспокоилась о том, чтобы произвести на него впечатление». Правда заключалась в том, что Лара, выросшая в викторианском особняке в районе Пасифик-Хайтс в Сан-Франциско, принадлежала к миру своего отца так, как не могла принадлежать ее мать. И поскольку у нее не было доступа к миру своей матери – «Красота придает тебе своего рода природную аристократичность», – отмечает Лара. Она приблизилась к своему отцу. Застольные беседы превратились в разговоры отца и дочери, что фактически отгораживало ее мать: они велись на итальянском языке, которым ее мать не владела, на темы, о которых она ничего не знала, или о книгах, которые она не читала. «Я знаю, это было жестоко – так отделять мою мать, – говорит Лара, – но я должна была как-то выкроить место для себя. Я бы хотела сделать это другим путем, не вытесняя мою мать. Она никогда не просила быть красивой точно так же, как я никогда не просила такой не быть. Хотя мой отец не был настоящим рыцарем в сияющих доспехах, он тем не менее помог мне во многих важных смыслах. В отличие от матери он был светским человеком, хорошо образованным и начитанным, обладал острым умом. В отсутствие наследника мужского пола (мой брат родился, когда мне исполнилось девять) мой отец поступал со мной так, как мог бы поступить с сыном, если бы он у него был. Он научил меня кататься на велосипеде, пинать футбольный мяч, размахивать битой и водил меня на бейсбольные матчи, автомобильные гонки и беговые дорожки – ничто из этого мою мать даже отдаленно не интересовало. Каждый год мы ходили на автошоу в старый Колизей на Манхэттене только вдвоем, потому что мама совершенно не интересовалась автомобилями. Я научилась читать в возрасте трех лет, сидя у него на коленях, пока он читал The Wall Street Journal. И поскольку моя мама не водила машину, по субботам мы с папой отправлялись за продуктами, вместе ели хот-доги в гастрономе и заходили в местный магазин канцелярских товаров, где он каждую неделю покупал мне по книге. Наряду с куклами, моей самой большой гордостью были экземпляры книг в обложках из моих любимых серий – “Близнецы Бобби”, “Нэнси Дрю”, “Черри Эймс” и “Харди Бойз”, которые стояли на книжной полке в моей комнате. По воскресеньям папа отвозил меня в церковную школу и забирал после. Вдали от бдительного взора моей от природы худой матери (она всегда держала нас обоих на диете), мы тайком отправлялись в пекарню, чтобы побаловать себя запретным лакомством. Мы оба были настоящими читателями и собеседниками, и, хотя моя внешность и интеллект разжигали худшие чувства в маме, отец, несомненно, гордился и тем, и другим. Он был требовательным болельщиком: “Делай все, что в твоих силах,” – было его мантрой. Я так и делала. Самое главное, что в детстве я знала, что он любит меня. Даже рождение моего брата, которого он назвал в свою честь, не вытеснило меня с моего особого места в мире моего отца. Младенец или карапуз – даже очаровательный мальчик с большими голубыми глазами, в котором я души не чаяла, как в собственной живой кукле, – не мог конкурировать с компанией и беседой, которые десяти- или одиннадцатилетняя дочь могла предоставить сорокапятилетнему отцу. Он помог мне во многих смыслах, хотя и не во всех, поскольку дал возможность верить, по крайней мере время от времени, что моя мать, возможно, ошибается, что я могу быть привлекательной, в конце концов. Но – а в истории о нелюбящей матери почти всегда есть “но” – нашим отношениям был предел. Отец обожал мою красивую и стройную мать; она была противоядием от его собственной неуверенности. Мужчина с избыточным весом и лысиной, в очках с толстыми стеклами и косоглазием, который родился богатым, но сам так и не добился успеха в бизнесе, тем не менее держал под руку королеву красоты, и это заставляло его гордиться собой. Улыбки и поцелуя с ее стороны было достаточно, чтобы он не обращал внимания на ее вспыльчивость и недостатки, и хотя большую часть времени она старательно скрывала свое отношение ко мне – в конце концов, он каждый день был в своем офисе, – бывали моменты, когда она этого не делала, и он ни разу не защитил меня. Примерно за три года до его смерти – когда я вступила в подростковый возраст и активно боролась с насмешками и жестокостью со стороны матери – он часто вставал на ее сторону. Я полагаю, это могло быть связано с тем, что дом и дети считались ее владением, но я подозреваю, что на самом деле все было гораздо проще: она была для него важнее, чем я, и его любовь к ней и нужда в ней перевешивали все остальные факторы. Его смерть, когда мне было пятнадцать, предотвратила то, что, как я теперь вижу, должно было стать частью нашего будущего: неизбежный конфликт между нами и столкновение привязанностей по мере того, как вражда между моей матерью и мной становились все более ожесточенной. Тем не менее отец все равно спас меня. Он посеял во мне семя, которое со временем выросло в достаточно сильное чувство собственного достоинства и уверенности в себе. Его уважение к моему интеллекту позволило мне относиться к нему как к преимуществу, которое во многом стало основой моей самооценки. И любовь папы ко мне, каковы бы ни были ее ограничения, и, в свою очередь, моя любовь к нему оставили меня открытой – несмотря на весь вред, причиненный матерью, – для возможности отношений в моей жизни. Однако научиться устанавливать взаимоотношения, в конце концов, оказалось сложнее, чем я думала. Вряд ли это случайность, что я была замужем три раза». В прекрасно написанных и изданных мемуарах Мэри Карр «Клуб лжецов. Только обман поможет понять правду» [27] ее отец, несмотря на его пьянство и тягу к ярости, является «инь» по отношению к всегда изменчивому, иногда психотичному «ян» ее матери: «С матерью я всегда чувствовала себя на грани чего-то нового, чего никогда прежде не видела или не читала, чего-то, что изменило бы нас. Когда ты садился с ней в машину, то никогда не знал, где окажешься в итоге. С папой и его друзьями я всегда знала, чего ожидать, и это давало мне ощущение какой-то призрачной безопасности». Она делится своим детством, но не эпизодами из детства со своей сестрой, которая всего на два года старше. Карр неоднократно напоминает своим читателям, что мемуары ее сестры были бы совсем другой книгой. Братья и сестры в каком-то смысле попутчики, но часто они по-разному воспринимают это путешествие. Как нелюбящая мать может повлиять на химию отношений между братьями и сестрами – тем самым воспитывая братьев и сестер и формируя их связи друг с другом – вот, о чем нам стоит задуматься дальше.

Глава четвертая Сестры и другие соперницы Родственники В раннем детстве мир семьи – это все, что мы знаем. Дочери жестоких матерей, будучи единственным ребенком, часто мечтают иметь брата или сестру, которые смогли бы разделить с ними опыт, защитить их от приносящего боль поведения матери, составить им компанию и, самое главное, предоставить еще один источник любви. Одна дочь вспоминает, как ее собственная фантазия о брате и сестре помогала ей справляться в очень тяжелом детстве с нелюбящей и часто жестокой матерью и эмоционально отсутствующим отцом: «У меня в голове все это работало замечательно – у меня был бы старший брат, который бы меня защищал (он был на два года старше), кто-нибудь из его друзей становился моим парнем, когда я вырастала до подростка, а еще младшая сестра (на год младше) была бы моей подругой. У меня всегда был этот план в голове, и я много об этом думала… Думала, что это сделало бы мою жизнь намного лучше. Это была мощная фантазия: вот если бы у меня была та жизнь, то у меня не было бы этой жизни. Я фантазировала о многих вещах, когда была ребенком – отличный механизм выживания, и брат тоже был симпатичным – я не знаю, почему это было важно – просто для того, чтобы придать ему больше статуса, я думаю. И сестра тоже красивая. Мы бы веселились всячески наряжаясь, делая прически и тому подобное… И у нас был бы один размер одежды, когда мы учились в старшей школе, и мы могли бы обмениваться вещами. Думаю, это такая заурядная фантазия, но в то время это было очень важно для меня». Я тоже мечтала о сестре, но старшей, которая общалась бы со мной, играла в куклы, убегала из дома, если нужно, и уверяла бы меня, что в том, что случилось с матерью, нет моей вины. Но это мечты нелюбимой дочери, которая единственный ребенок в семье. В семьях с братьями и сестрами – в целом, но особенно если мать не любящая, – все намного сложнее. Если и существует единственная метафора, описывающая возможный диапазон родственных отношений, то, возможно, лучшей из них может быть детская игра с палочками – та, в которой вы держите связку разноцветных палочек в руке над плоской поверхностью и отпускаете ее, наблюдая, как палочки упадут, а затем пытаетесь поднять каждую из них по одной, не задевая в это время остальные. Некоторые из них окажутся разбросанными далеко друг от друга – по крайней мере в игре, в лучшем из всех миров, хотя это и не обязательно касается только лишь братьев и сестер. Другие палочки могут упасть, образовав скопления, которые имеют одну или две точки пересечения, так выглядит большинство отношений между братьями и сестрами. Остальные оказываются близко друг к другу, но все же отличаются по цвету. И лишь несколько упадут так, что их невозможно будет спокойно отделить. Когда мать не любящая или пренебрежительная из-за того, что она в депрессии (или страдает каким-то другим поддающимся диагностике заболеванием), и к детям отношение соответствующее, связь между братьями и сестрами может на самом деле укрепиться. Эта братско-сестринская связь, которую иногда называют парой «Гензель и Гретель» в честь сказки братьев Гримм о брате и сестре, которые становятся опекунами друг для друга в свете материнской (и отцовской) жестокости или отвержения, отражает только один из многих возможных сценариев отношений между братьями и сестрами. В то время как близость между братьями и сестрами может быть следствием чувства глубокой связи с родителями, Стивен Банк и Майкл Кан отмечают, что «одни из самых сильных связей между братьями и сестрами образуются из-за отсутствия родительской заботы». Причем это особенно заметно, когда умирает один из родителей и кто-то из братьев и сестер становится родителем для другого, – это также может происходить в семьях, где родители эмоционально закрыты или даже жестоки к своим детям. Я сделала акцент на слове «может», потому что, как отметили исследователи Стивен Банк и Майкл Кан в своей новаторской книге «Связь между братьями и сестрами» [28] , хоть и близость между братьями и сестрами часто абсолютно противоположна прочным семейным связям, так бывает не всегда. Братья и сестры с эмоционально отрешенными родителями или родителем могут вообще не сблизиться с детства. Например, Элизабет, которой сейчас пятьдесят, рассказывает мне о своих взаимоотношениях с сестрой, которая моложе ее на двадцать месяцев: «Наша мать относилась к нам по-другому: она была эмоционально нестабильной, ревнивой, критиковала нас, но мы никогда это не обсуждали ни в детстве, ни даже в подростковом возрасте. Это нас не сблизило, мы просто приняли это как есть. В то же время, думаю, мы обе воспринимали нашу с сестрой связь как привязанность друг к другу – ни больше ни меньше». Девочек объединяла лишь общая комната: «Мы с сестрой одинаково одевались для особых случаев – это заметно на фотографиях, но мы были такие разные, что не было ни общих точек соприкосновения, ни, раз уж на то пошло, какого-то сестринского соперничества. Мы посещали одну и ту же школу, но были из разных социальных групп, и обе были популярны в своих кругах. Моя сестра была довольна своей семейной ролью – более взбалмошного ребенка, не прилежного, шального, в то время как я очень неохотно вписывалась в свою роль “хорошей” девочки, ответственной отличницы». В отличие от других сестринских пар эти две женщины сумели найти общий язык во взрослом возрасте. Модели родственных связей могут быть настолько запутанными и закостенелыми, что даже такое совместное горе, как смерть родителя, в корне меняющее жизнь, не всегда может сплотить братьев и сестер сразу же, особенно в детском и подростковом возрасте. На самом деле совместный опыт может парадоксально усилить существующую динамику взаимоотношений между братьями и сестрами. В своей книге «Дочери без матерей» [29] Хоуп Эдельман рассказывает, как они с сестрой «росли на одной почве соперничества и озлобленности, борясь за внимание нашего брата и лимитированное время родителей». Эдельман повествует, что, когда умерла их мать, они с сестрой находили «мало поддержки друг в друге. Вместо этого “распил” всего, который и до этого был нам присущ, усилился. Сестринские отношения – мираж безопасности, когда в доме все меняется, а конкуренция – устоявшаяся модель поведения». В другой семье потеря матери тоже усилила соперничество между двумя сестрами, с разницей в возрасте в пять лет. Отчасти потому, что огонь этого соперничества раздувал оставшийся родитель – очень сложный, критичный и достаточно жестокий отец. Что тогда, что сейчас, у каждой девочки была своя роль в семье. Одна сестра, Ева – профессиональная писательница, другая, Люси – профессиональный музыкант. «Я была самой умной и эрудированной, а после смерти матери, самым “трудным” ребенком. Сестра была музыкантом, – говорит Ева. – На самом деле, не могу сказать, что эти роли были случайными. Я действительно хорошо училась, а Люси с ранних лет тянулась к музыке, но по большей части роли распределились из-за отца уже после смерти нашей матери. Он интересовался нами только как “продолжением себя”». И сестринская борьба никогда не ослабевала, лишь немного сбавила обороты несколько лет назад, когда Люси удивила сестру, написав роман, таким образом, посягнув на то, что всегда было «собственностью» Евы. Но, размышляя о том, что значит быть сестрой, Ева говорит: «Какое бы соперничество ни было во взрослой жизни, оно сосуществует с настоящими чувствами любви и дружбы. Думаю, то, что я старшая, подарило мне ощущения зрелости и авторитета. Во многом Люси – моя лучшая подруга, я всегда с нетерпением жду встречи с ней. У нас легкие разговоры, которых не бывает с другими людьми. Но она также может действовать мне на нервы – гораздо сильнее, чем тот, кто не является моей сестрой». Когда я спросила у Евы, считает ли она, что была бы другим человеком, не имея братьев и сестер она однозначно отвечает: «Абсолютно. Хотя, если честно, не могу сказать в каком смысле. Просто знаю, что эти отношения оказали большое влияние на то, кто я сейчас. Без них я была бы кем-то другим, в чем-то была бы слабее, в чем-то, возможно, сильнее». Затем она добавляет: «Наличие в семье еще одного ребенка дало мне чувство принадлежности. В конце концов, кто бы еще мог так хорошо понять, через что я прошла, когда росла в этой семье?» Общее основание в виде родителя или родителей – надсмотрщиков с завышенными требованиями, или конкуренция в большой семье за ограниченное количество родительской любви и заботы, могут дать абсолютно разным по характеру, интересам или возрасту братьям и сестрам ощущение сплоченности. Ту связь, которой, в ином случае у них могло бы и не быть, особенно если они разделяют взгляды своих родителей или родителя. Однако это ощущение единства не является универсальным для всех. В своей книге «Сестринский узел» Терри Аптер предполагает, что, когда у сестер разные взгляды на свое детство, родителей и свой опыт в семье, это благоприятная почва для сестринских конфликтов. Почему? Потому что, как отмечает Аптер, «братья и сестры могут не просто оспаривать наши воспоминания как неправильные, но и отрицать их. Они могут осуждать истории, которые мы рассказываем. Они, как и все, четкие приверженцы интерпретаций, создающихся своими воспоминаниями о людях, событиях, которые их сформировали». Когда возникают разногласия по поводу того, какими были мать и отец – любящими или нет? Давящими или защищающими? Строгими или злопамятными? Аптер считает, что такие разные истории могут «грозить дереализацией». По ее словам, «сестры редко остаются при своем в таких вопросах». Союз или отождествление сестры с кем-либо из родителей, во время спокойной жизни или же во время семейного кризиса или развода, может сделать невозможным согласовать свое видение ситуации о семье между двумя сестрами, не важно, насколько они близки по возрасту. Также это может повлиять на роли сестер внутри семьи – каких они придерживаются и в каких видят себя сами. История пятидесятидвухлетней Элейн и ее сестры Карен, сорока девяти лет, которым было по одиннадцать и восемь, когда их родители развелись, является одним из таких примеров. Элейн была ближе всего к своему отцу, но на самом деле выдохнула, когда он съехал. Элейн говорит: «Мой отец был злым и критичным, и я бы сказала, что их брак был просто неудачным». Однако ее сестра была травмирована разводом и встала на сторону матери, которая считала себя жертвой. В отличие от Элейн Карен ненавидела своего отца долгие годы. Элейн была «папиной дочкой», а Карен – «маминой», это было уже устоявшейся формой в семье, но после развода приобрело особую значимость. Хоть Элейн отмечает, что отец их старался любить одинаково, даже сейчас они с сестрой видят одни и те же обстоятельства по-разному и по-разному реагируют на них. И «союзы» в семье, один – с отцом, другой – с матерью, лишь укрепили эти различия. Элейн была охарактеризована умной и компетентной, традиционно «мужскими» характеристиками, в то время как ее сестра считалась более женственной, красивой и кокетливой, что неудивительно. Элейн говорит, что это на нее сильно повлияло: «Моя сестра больше, чем кто-либо другой, сформировала мое представление о себе как о женщине. И проигрыш ей в женственности был одной из самых сильных потерь в жизни, а соперничество в этой области продолжается до сих пор. И в течение почти сорока лет эта модель поведения отражалась в моих дружеских и партнерских отношениях с женщинами». Связь между сестрами одновременно тесна и сложна и до сих пор остается достаточно напряженной. Иногда момент рождения одной из дочерей может отделить ее от семейной истории, которую до этого пережили ее братья и сестры, особенно если событие значимое – изменение экономического статуса, болезнь, смерть, развод, – которое создало «до и после» в истории и в поведении ее матери. В своей книге «Ревность» [30] Нэнси Фрайдей пишет, что она избегала столкновения с ролью, которая досталась ее сестре по жизни. Жизни, которую она всегда считала сформированной ее отношениями с матерью и отсутствием отца. Но сама тема книги – ревность – неизбежно, хоть и этого не хочется, заставляет ее взглянуть на отношения, и вот что она говорит: «С самого начала это был треугольник. Мать и две дочери. Я всегда знала, что между мамой и сестрой было что-то особенное. Раньше мне думалось, что дальше очевидного дело не шло – критика, истерика, сильный эмоциональный обмен. Теперь я знаю, что “что-то особенное”, что было у матери и сестры – это мой отец. Время, когда мать была счастливой женщиной, у которой был муж, а у сестры был отец. Я никогда не знала этого времени. Никогда не знала». Чувство отчужденности от семейной истории может еще больше изолировать нелюбимую дочь от ее сестер или братьев. Знание семейной истории может стать серьезной темой для нелюбимых дочерей, которые выделяются среди своих братьев и сестер, будучи единственной в различии интерпретации своей семьи. Они в итоге чувствуют себя оторванными от своих братьев и сестер как в детстве, так и во взрослой жизни. И мирное разрешение этой ситуации навсегда остается недосягаемым. Отделенная одиннадцатью и девятью годами от двух своих сестер, Джоди была «малышкой» в семье, но эта роль не принесла с собой стереотипного портрета избалованного и неугомонного ребенка. Наоборот, ее мать не хотела с ней иметь ничего общего, «малышкой» она была для своих старших сестер, которые казались ей очень милыми и такими взрослыми. Она чувствовала связь с обеими, но особенно со старшей сестрой, которая старалась быть для нее матерью. В то же время она знала, что сестры иногда воспринимали ее как обузу и поддразнивали: «Они говорили что-то вроде “Джоди, почему бы тебе не поиграть на дороге?” или называли меня “Тенью”, как в стихотворении Роберта Льюиса Стивенсона “Моя тень”». Это, по признанию Джоди, оказало сильное негативное воздействие на нее, лишь усугубив низкую, после понимания отвержения своей матерью, самооценку. Даже сейчас, в возрасте шестидесяти лет, Джоди все еще чувствует неуверенность в собственных способностях, что, по ее словам, «точно связано с моей матерью, а также с некоторыми последствиями от сестер». Сейчас, когда все три женщины выросли, разные взгляды сестер на мать снова отдалили Джоди от них: «Средняя сестра всегда была апологетом и защитницей нашей матери. С ней у нас созависимые отношения, и каждый раз, когда мы со старшей сестрой жаловались на мать, средняя злилась. Совсем недавно эти разногласия привели к расколу в семье, который до сих пор не прошел, и моя средняя сестра взяла на себя роль “защиты” нашей матери. Старшая не считает нашу мать любящей, но в то же время, она слишком “в себе”, чтобы быть чувствительной к ситуации между мной и мамой. Отчасти это связано с ее собственным психологическим представлением о том, как устроена семья: она уверена, что наш отец завидовал вниманию, которое уделяла ей мать». Стоит вспомнить мудрую мысль Терри Аптер о том, что каждый из нас «страстный приверженец» своей собственной версии истории семьи. Судя по всему, отношения нелюбимой дочери со своими сестрами больше всего страдают, когда мать относится к ним по-разному или выделяет любимчиков. Конечно, эта тенденция не ограничивается дочерями со злыми гиперкритичными матерями: в опросе, который Франсин Клагсбрун провела для своей книги «Смешанные чувства» [31] , она с удивлением обнаружила, что 84 % опрошенных сообщили о фаворитизме со стороны одного из родителей или обоих. Табуирование этой темы, особенно фаворитизма матери, уменьшает общее признание различий. То, как это может повлиять на дочь – и сложно, и просто одновременно. В своем исследовании сестер в среднем детстве психологи Бренда Брайант и Сьюзен Крокенберг обнаружили, что отношение ребенка к своей сестре связано с тем, как с ними по отдельности обращалась мать. Стоит отметить, что при возникновении несоответствия, ребенок будет более негативно настроен к своей сестре, даже если его потребности полностью удовлетворялись. Любые отношения между братьями и сестрами являются не двухсторонними, а трехсторонними – когда мать или отец являются третьей точкой в треугольнике. Важно не только то, что психолог и психиатр Фриц Бур и его коллеги назвали «абсолютными уровнями родительского поведения», но и «неравенство в обращении». Дифференцированное родительское обращение создает отдельную реальность; восприятие неравенства или несправедливости перевешивает фактическое обращение к ребенку. Дочери нелюбящих матерей иногда могут найти союзника, и источником утешения будет являться брат или сестра, но также сознание дочерью того, что ее мать способна любить другого из своих детей так, как она не любит, может только усилить ее чувство изоляции, отторжения от семьи. Присутствие брата или сестры, которых, по мнению дочери, мать очень любит или к которым относится лучше, может усилить ее чувства боли и потери. Я, конечно, испытывала это в юности, когда видела, что моя мать может быть щедрой и отдавать себя моему брату так, как она не делала этого со мной. Вместо того чтобы испытывать ревность к своему младшему брату, я просто почувствовала, что моя боль от отдаления матери усилилась. Мать не обязательно должна проявлять больше любви или заботы по отношению к брату или сестре, а просто может быть менее негативна и критична к ним, ее отличающееся поведение все равно может восприниматься как пощечина. Мать Лиэнн всегда хотела быть в центре внимания, и, по общему мнению, была женщиной, которая – как и ее мать до нее – больше заботилась о внешности, чем о внутреннем мире. Лиэнн, которой сейчас чуть больше семидесяти лет, вспоминает, что в детстве ее мать была отстраненной и эмоционально холодной; Лиэнн обычно оставляли под ответственность кого-то другого, и все, что ее мать делала для нее – водила на уроки игры на фортепиано и тому подобное, – казалось поверхностным. В подростковом возрасте мать стала крайне критически относиться как к внешности Лиэнн, так и к ее друзьям. Отношение матери ко второй дочери, на шесть лет младше, было иным, отчасти потому, что эта дочь гораздо более успешна, чем Лиэнн, которая избегала «жизнь загородного клуба» своей матери, ее игр в бридж и обедов с ее друзьями, соответствовала представлениям матери о том, что делает дочь «успешной». Дочь, которая испытывает на себе основной поток постоянной и иногда жестокой критики своей нелюбящей матери, может чувствовать себя эмоционально подавленной, когда та же самая мать расточает похвалу и внимание другому ребенку в семье. Она может снова обнаружить, что ее самоощущение ограниченно, как это произошло с Луизой. Будучи средним ребенком – с сестрой на два года старше и братом на четыре года младше – Луиза чувствовала себя невидимкой для своей матери, с одной стороны, а с другой – видела критику от ее лица: «Я чувствовала себя посторонней, одинокой и загруженной, как будто я не существовала или не принадлежала к этой семье. Мне казалось, что мои потребности не имеют значения». Ее мать приберегла свою критику для Луизы, среднего ребенка, и Луиза по-прежнему остро понимала, что о ее брате и сестре заботились совершенно по-другому. Ее чувство отчужденности только усиливалось из-за того, как ее брат и сестра были связаны друг с другом и с матерью: «Я была одинока и стала еще более одинокой из-за того, что моя старшая сестра была предана моему брату, как и мать. Он был любимцем мамы, и я помню все то особое внимание, которое она ему уделяла». Луиза помнит, как ее постоянно сравнивали с ее братом и сестрой, оставляя у нее ощущение, что если определенный талант или область деятельности принадлежат ее сестре или брату, ей не нужно даже пытаться, если она не сможет быть «идеальной». Размышляя об этом, Луиза говорит: «Думаю, мать принижала меня, чтобы моя сестра могла чувствовать себя лучше. Она понимала, что мои брат и сестра нуждаются в ней так, как не нуждалась я, и она переоценивала их и недооценивала меня». Эти переживания оставили в ней неизгладимый след как с отрицательными, так и с положительными последствиями: «Какая-то часть меня все еще задается вопросом, действительно ли я заслуживаю того, что у меня есть. Иногда я не чувствую связи с людьми, мне редко приходит в голову обратиться к кому-то за помощью. Что хорошо, я способна позаботиться о себе, и мой детский опыт научил меня защищать слабых, исправлять ошибки, быть сильной и готовой бороться с несправедливостью (или даже кажущейся несправедливостью), причиняемой людям. Я определенно смогу наладить жизнь семьи и всего мира, если выпадет шанс! Но я часто чувствую себя более ответственной, чем способна, и, хотя знаю, что могу, мне все еще трудно осознавать этот факт. Я годы боролась с чувством вины – “Должна ли?”, как я его называю, например “Должна ли я быть этим?” или “Должна ли я быть тем?”» Когда я спрашиваю ее, мечтала ли она когда-нибудь быть единственным ребенком в семье, Луиза не раздумывая отвечает: «Да! Моя жизнь была бы намного проще, будь я единственным ребенком в семье. У меня до сих пор сжимается желудок, когда я думаю о своих брате и сестре. Они – не источник комфорта, а груз». Она также говорит мне, что любой контакт с ее братом и сестрой всегда инициируется ею: «Если я позвоню им, то мы общаемся, – говорит она, но затем добавляет без капли злости или обиды: – Честно говоря, я бы не переживала, если бы не разговаривала со своими братом и сестрой. Мне нравится время от времени разговаривать со своим братом, но он очень самоуверен и у него огромное чувство собственной важности, которое меня принижает. После долгих лет молчанки сестра вернулась в мою жизнь. Мы общаемся больше чем когда-либо, и, хотя она любит делиться со мной своими мыслями, я все еще чувствую, что наши отношения в основном односторонние. У нее есть несколько хороших мыслей, которые она может предложить мне в качестве совета, но просто я принимаю это без особой радости, потому что она остается нарциссичной, и это истощает меня. Она понятия не имеет о том, как ее поведение повлияло на других членов семьи». Общеизвестно, что ни в одной семье двое детей не воспринимают эту семью и отношения в ней абсолютно одинаково, несмотря на все наши любимые мифы о близости и взаимности семейных уз. Причины и простые и сложные одновременно, и даже несмотря на то, что эта истина кажется сразу и революционной, и противоречащей здравому смыслу, это константа. Но также верно и то, что несмотря на их разные опыт и точки зрения, братья и сестры влияют друг на друга как через свою схожесть друг с другом, так и через свое отличие. Кроме того, то, чем они похожи и чем отличаются друг от друга, определяет то, как они находят себя и свое место в семье, а также то, как другие, включая их родителей, воспринимают их. И хотя большинство исследований были сосредоточены на диаде «мать – ребенок» и, во вторую очередь, на диаде «отец – ребенок» как на основных столпах, влияющих на развитие личности, все равно понятно, что отношения между братьями и сестрами – как при их наличии, так и при их отсутствии – могут формировать личность и служить основой для отношений вне семьи. Отношения между братьями и сестрами, конечно, формируются не в вакууме; они существуют в более широком контексте других семейных отношений, а потом и под влиянием отношений со сверстниками. Эти связи формируются тем, что эксперты называют «переменными звездами» – это порядок рождения братьев и сестер, с разницей в возрасте между ними и, что немаловажно, полом. Неудивительно, что отношения между сестрой и братом различны по своей природе и играют разные роли в формировании личности дочери. Наши семьи – наши матери, отцы, наши братья и сестры, если они есть, – преподают нам наши первые уроки, близкие и личные, о чем-то очень личном. То, что именно мы извлекаем из них, будет передаваться не только от семьи к семье, но и внутри семьи, от сестры к сестре. Наши общественные представления о семье подчеркивают именно родство и взаимосвязь, но если бы мы рассматривали отношения между братьями и сестрами абсолютно непредвзято, возможно, было бы полезно прислушаться к словам журналистки Сьюзан Скарф Меррелл, которая объяснила, почему она дала своей книге об отношениях между братьями и сестрами название «Случайная связь» [32] : «Знак признания того, что феномен случайности, который заставляет двух совершенно разных детей взаимодействовать друг с другом и оказывает удивительное, долговременное влияние на их жизни. Мы живем в мире с потрясающей случайностью, бок о бок с теми, кто как-то похоже выглядит/говорит/думает, с нашими сестрами». Однако не каждая сестра по достоинству оценит то, что Меррелл называет «потрясающей случайностью». То, как брат формирует самоощущение сестры, сильно отличается от того, как это же делает сестра, так как брат – независимо от конкуренции – по определению скорее «другой», чем похожий, он отличается по своей природе. Возможно, неизбежно, что на отношения братьев и сестер также влияют представления их матери (и их отца, если уж на то пошло) о гендере. Как я уже упоминала ранее, мать может больше уделять внимание сыну, потому что она чувствует, что его достижения, по сути, более ценны и важны, чем достижения дочери; она также может рассматривать достижения сына как менее угрожающие ее собственным достижениям, в отличие от успехов дочери. «Моя мать считала моего брата своим главным успехом, – говорит Хелен. – Что бы я ни делала, это всегда сравнивалось с тем, что до этого делал мой брат. Казалось, я вообще не к месту, и это ужасно огорчало, заставляло меня чувствовать себя одновременно нелюбимой и приниженной, и в своего рода самореализующимся пророчестве я начала меньше добиваться успеха. Я и так чувствовала, что моя мать не любит меня, но наличие брата ухудшало это ощущение и делало его яснее». Самоидентификация дочери может быть определена, в отличие от самоидентификации брата, как в ущерб ей самой, так и в ущерб отношениям между ними, как показано в трогательных и правдивых мемуарах журналистки Мари Бреннер о ее противоречивых отношениях с братом. И хотя ее ситуация была уникальной, это тем не менее отражает то, что может происходить и часто происходит между братом и сестрой: «Исследование, посвященное братьям и сестрам, показывает процентные соотношения: 52 % всех братьев и сестер состоят в близких отношениях, 12 % не имеют никаких отношений, а 21 % – это то, что называется “пограничные отношения”. Я нахожусь на границе, выстроенной моим братом, и в то же время это играет против него, меня впутали в какую-то древнюю и непримиримую вражду. Между нами пропасть. Почему? Почему мы провели годы в борьбе друг с другом?» Позже в своей книге она рассказывает, что у них с братом разница всего три года. «Мы двигались по неизведанной местности, будто выросли в разных племенах. На самом деле так и было. Внутри семьи было два клуба: “отец – сын” и “дочь – мать”. Мы с Карлом никогда не могли понять, почему». Каждый играет отведенную ему в семье роль – он «главный старший брат», а она – «взбалмошная и непослушная младшая сестра» – и каждый под началом своего родителя. Исследования показывают, что однополые дети больше общаются, более близки и привязаны, чем разнополые. Но критерий женственности побуждает другое сравнение, из-за чего конкуренция между однополыми детьми, особенно если у них разница в возрасте менее четырех лет, может приобретать иной окрас, вплоть до превращения в антагонизм. Тем не менее с возрастом отношения теряют напряженность, совместное времяпрепровождение сокращается, потому что они начинают общаться со сверстниками и внешним миром в целом. Важно, что отношения детей могут со временем меняться. Если матери и отцы, словно Прометеи, связаны по рукам и ногам мифами, что определяют их роли, то детям приходится бороться с собственными проблемами, наиболее значимые из которых можно подытожить пословицей «Своя рубаха ближе к телу». Она, как писала Мелани Маутнер, подобно и другим мифам о семье и отношениях, может быть как благословением, так и проклятьем, способное оказать давление на разобщенных братьев и сестер в одной семье, а в другой, где преданность братьев и сестер далека от нарисованного идеала, стать причиной горького разочарования и ощущения предательства. И несмотря на то что мы воплощаем идею «братской» близости на снимках в альбомах, где с виду счастливые дети обнимают друг друга под песню «Мы семья», лишь около половины всех сестер (а братьев и того меньше) говорят о своих отношениях как о «близких» даже в, казалось бы, сплоченных семьях. Исследователями отмечается, что в нашей культуре можно выделить несколько обоснованных обобщений о диапазонах отношений детей между собой. Но что точно есть, это то, что динамика всех отношений между детьми включает в себя потребность как установить связь, так и быть отделенным от этого. Динамика может быть и противоречивой, противопоставляя необходимость в чувстве принадлежности к семье, основанной на сходстве, так и в необходимости сепарации, основанной на различии. Среди детей одной семьи динамика может колебаться из стороны в сторону – от дифференциации до желания связи, или же, у братьев или сестер, находящихся в близких отношениях, может оставаться посередине. Мать, которая любит одного ребенка больше другого, может полностью поменять отношения между братьями и сестрами. Динамика очень противоречива, когда в одном углу ринга потребность в чувстве принадлежности к семье, чувстве, основанном на сходстве, а в другом – потребность в установлении четкого и независимого самоощущения, которое основано на различиях. Среди детей одной семьи точная природа динамики может варьироваться из стороны в сторону – в подавляющем большинстве случаев в сторону связи или дифференциации, или как у детей, которые находятся в близких отношениях, оставаться сбалансированными где-то посередине. Мать, которая не любит одного ребенка, но любит другого, полностью изменит отношения между детьми. Идеализации родственных связей – между братьями, сестрами и смешанными гендерами – способствуют литературные примеры и сказки – вспомните «Маленьких женщин» Луизы Олкотт или «Маленький домик в больших лесах» Лоры Уайлдер, – а также культурные нормы, рассказывающие о семейной сплоченности. Эти нормы ориентированы только на детей и в значительной степени указывают на идеальную семью, в которую входят два ребенка или более; в результате, например, около 80 % из вас, читателей, будут приходиться сестрой или братом по крайней мере одному человеку, а вероятнее всего – двум. Для некоторых нелюбимых детей эти мифы вносят серьезный вклад в представление об отношениях между братьями и сестрами, напоминая о еще одной сфере жизни, наполненной разочарованием, где их потребности быть частью семьи и чувствовать себя любимыми, подорванные отношениями с матерью, не находят должного отклика. Мифы: еще раз с чувством Было высказано предположение, что культурные мифы и предрассудки о братьях и сестрах – о самих узах, важности порядка рождения, повсеместном соперничестве между братьями и сестрами и тому подобном, – а также о том, как развивается дочь, когда является единственным ребенком в семье, могут оказывать такое же сильное влияние на самоощущение девочки, как и реальный сестринский опыт. Как отмечает психолог и исследователь Тони Фалько, быть единственным ребенком в семье все еще «ненормально» в нашей культуре, большинство единственных детей рассматривают взросление без братьев и сестер как некий психологический недостаток, хотя на данный момент нет никаких подтвержденных доказательств тому, что единственные дети находятся в неблагоприятном положении. Она заметила, что дети, которые чувствуют себя подобным образом, скорее всего, объясняют любые проблемы, с которыми они сталкиваются, своим статусом «единственного». Психолог и психоаналитик Фриц Бур также пишет, что, несмотря на то, что существует «очень мало эмпирических свидетельств сильного влияния порядка рождения на личность взрослого человека, популярная вера в его значимость жива как никогда». Далее он иронично комментирует: «На самом деле порядок рождения может стать серьезным конкурентом гороскопам». Женщины и мужчины, которые рассказывают истории своей жизни в рамках порядка рождения – например, приписывая свою идентичность тому, что они «самые молодые» или «самые старшие», – могут не осознавать, что то, что они рассказывают, это вовсе не история о порядке рождения, а индивидуальный путь, которому «приписывается значение порядка рождения». Мифы о семье, братьях и сестрах влияют не только на развитие личности в детстве и ее становление; они также влияют на то, как родители, которые сами когда-то были детьми, понимают и своих собственных детей. Единственный ребенок в роли матери привнесет в семью свои личные и культурные предрассудки, точно так же как матери, имеющие братьев и сестер (и отцы, если уж на то пошло), привнесут свои. Отсутствие тщательного изучения взаимоотношений братьев и сестер, а также понимания индивидом этих взаимоотношений, может оказывать значительное влияние на поведение матери. Как отмечает Сьюзан Скарф Меррелл в своей книге «Случайная связь», у каждого из нас есть «убеждения» о том, что означает «положение» в семье, основанные «на его собственном уникальном и специфическом раннем опыте», так что «мать, которая является старшей из двух дочерей, может испытывать мало симпатии к стремлению ее младшей дочери следовать за своей старшей сестрой. Сама того не осознавая, она более чутко реагирует на потребности своего ребенка, который находится в том же положении, что и ее брат или сестра-близнец. Особое сопереживание этой матери, оставшееся от ее личного опыта общения с братом или сестрой, но теперь ставшее фактором удачи и случайности для ее двоих детей, несомненно, наложит свой отпечаток на то, как каждая из этих двух молодых женщин воспринимает мир». Но благодаря сознательности и осведомленности – тем важным компонентам, которых часто не хватает в историях злых матерей и их дочерей, – негативный опыт братьев и сестер может стать позитивным образцом для следующего поколения. Луиза упорно трудилась над тем, чтобы у ее дочерей была тесная связь друг с другом, демонстрируя на примере то, как с помощью изучения и осознания старые модели могут быть переписаны для нового поколения. Вот, что она рассказывает: «Поскольку мои отношения с братьями и сестрами были такими сложными, приоритетной задачей стало вырастить двух моих дочерей в крепких отношениях. Сейчас им двадцать и двадцать три, и они – лучшие друзья. Они делятся своей работой и одеждой, а также являются главными болельщицами друг друга. У меня есть потрясающая фотография моей тогдашней трехлетней дочери Эми, держащей на руках свою младшую сестру, которой всего два дня от роду – она попросила подержать малыша, как только мы вернулись из больницы, и была шокирована, когда я сказала “Да”! Они немного ссорились в детстве – когда младшая стала достаточно взрослой, чтобы самоутвердиться, а старшая все еще хотела быть главной, – и они всегда соперничали. Но Эми была лучшей старшей сестрой и научила Джилл всем “правилам”, проводила время, играя и читая ей, так что их связь оставалась крепкой. Джилл была немного более свободолюбива, поэтому она усвоила правила, обладала сильным чувством собственного достоинства, взяла то, чему научилась, и вырвалась на свободу, соревнуясь со своей старшей сестрой во всех областях, которые ее интересовали. Мои девочки, казалось, никогда не боялись что-либо пробовать, даже если у них не обязательно все получалось, отчасти потому что мы учили их, что неудача – это просто еще одна возможность научиться новому. Каждая из них очень радовалась за другую, когда у них все было хорошо». Другие дочери, у которых также были слабые или несуществующие связи со своими сестрами, говорили, что усердная работа над тем, чтобы их детей любили одинаково сильно, чтобы отношения между братьями и сестрами могли процветать, была для них главным приоритетом. Таким же образом старые семейные традиции могут быть видоизменены для благополучия будущих поколений. Вариации на тему братьев и сестер Хотя только дети могут мечтать о сестре или брате, которые помогли бы им справиться с нелюбящей матерью, лишь некоторые дочери – даже те, у кого есть близкие по возрасту братья, – сообщают, что испытывают активную поддержку или помощь. Иногда, однако, простое присутствие брата или сестры, с которыми обращаются таким же образом, может помочь дочери лучше ориентироваться в эмоциональном поле материнских отношений, даже если отношения между братьями и сестрами сами по себе не обеспечивают должной эмоциональной поддержки. В своей книге «Измененная любовь» [33] Терри Аптер пишет о своем опыте младшей сестры, которая проходит путь от обожания старшей сестрой до того, что к ней относятся как к помехе и объекту смущения, когда они поступают в школу. Но наблюдение за битвами ее сестры с матерью в подростковом возрасте дало ей преимущество и стратегию, а также наделило ее чувством превосходства: «Я делала заметки, извлекала уроки и держалась подальше от своей матери в определенные моменты, узнала о том, как сохранить все в тайне – особенно сексуальные и любовные чувства, которые моя мать так умело подавляла». Сестры в конечном счете находят общий язык в своих уникальных битвах с матерью: «Ссоры, которые у каждой из нас были с нашей матерью, приобрели меньший масштаб, когда мы делились своими переживаниями о ней. Гнев нашей матери, который обрушивался на дом, подобно клубу тумана, тоже был слабее, и в нас было больше силы, потому что мы могли обращаться друг к другу с нашими общими жалобами». Аптер – исследователь и психолог – признает, что ее презумпция «полезности родного брата» была настолько сильной, что она была уверена в том, что жалобы, которые она слышала от девочек-подростков на своих братьев и сестер, окажутся поверхностными. К ее удивлению, это было не так. Для одной пары сестры и брата общий опыт, безусловно, был плюсом. Брат Джейн был на четыре года моложе ее, и их мать имела такой же контроль над своим сыном, как и над дочерью. Джейн рассказывает мне, что отношение ее матери к Бобу помогло прояснить, что происходящее в доме касалось не ее, а потребности ее матери контролировать и распоряжаться: «Несмотря на то что мы с братом были очень разными, было полезно иметь рядом кого-то, кто действительно понимал, что я собираюсь делать, потому что он имел такой же опыт». То, что она была сестрой, особенно старшей, в своей конкретной семье, оказало сильное влияние: «Это интересно, потому что большинство моих друзей, когда я росла, были младшими братьями и сестрами – один из них вообще был самым младшим из пяти. Я помню, как один из моих друзей сказал мне, что я вела себя точно как старшая сестра по отношению к своему брату – я не помню случая, но, должно быть, я вела себя властно или что-то в этом роде. Но то, что я была старшей, означало, что я была первой, кто “вломился” к своим родителям с проверкой границ, комендантским часом, проблемами с деньгами и тому подобным, и я взяла на себя руководящую и обучающую роль по отношению к брату, особенно в общении с нашей матерью и аналогичными проблемами, которые возникали у нас обоих. Я думаю, что также подавала ему пример, получая хорошие оценки и всегда говоря ему о важности усердной работы в школе». Сегодня Джейн и ее брат хорошо ладят, но она также понимает, что их в основном связывает семейная история, а не узы дружбы. «Мы очень разные во многих отношениях, – говорит она, – с разным отношением почти ко всему, включая политику. Но он эмоциональный и заботливый человек и очень хорошо относится к двум моим детям». Брат с сестрой пошли совершенно разными путями: Джейн была успешным архитектором и уехала из родного города, в котором выросла, в то время как ее брат, которому сейчас тридцать семь, страдал от проблем со здоровьем и оставался зависимым от своих родителей как в финансовом, так и в эмоциональном плане. Он продолжает бороться с их матерью в той степени, в какой этого уже не делает Джейн. Различие между родственными отношениями и дружбой подчеркивают и другие женщины. Будучи дочерями эмоционально ненадежной матери, Элизабет и ее сестра мало общались в детстве, но постепенно сблизились после колледжа и, что особенно важно, когда каждой из них было за тридцать, у них родились мальчики с разницей в три недели. Переехав на Восточное побережье из Калифорнии, Элизабет была физически разлучена со своей сестрой более двадцати лет, и примерно столько же времени ни сестры, ни их брат почти не общались со своей матерью: «Мы звонили ей, а она сердилась и вешала трубку. Мы как бы “отодвинули” ее в сторону – и чувствовали, что должны были это сделать». В последнее время, когда их мать уже постарела, дети тем не менее сплотились, чтобы помочь ей. Несмотря на то что они не были близки в детстве, во взрослой жизни – поскольку обе сестры сами стали матерями – их отношения углубились благодаря взаимному счастью, не стирая никаких различий между ними: «Мы с сестрой все еще такие же разные, какими были тогда. Она любит презентацию и то, как все выглядит, в отличие от меня, и она все еще может привести меня в бешенство, когда впадает в один из своих критических периодов. Но в то же время мы многое вложили в нашу общность – в то, что нас объединяет, например семья и дети, то, что мы женщины, и даже в наш опыт взросления. Моя сестра – выдающийся родитель, она замужем за мужчиной, который является таким же сознательным и преданным отцом, и я вижу ее душу и красоту. Сейчас мы по-настоящему любим друг друга, хотя я бы не выбрала ее в подруги. Мы заботимся друг о друге даже в мелочах, поскольку наша мать всегда была недоступна, – выступая в роли рупоров друг для друга и предлагая друг другу советы». Их отношения с братом, который на пять лет моложе Элизабет, остаются отдаленными. Постоянная тема в некоторых женских историях – особенно сестринских – отражена в том, как слова Элизабет об их близости теперь соотносятся с ее замечанием о том, что она бы «не выбрала ее в подруги». Важность дружбы в жизни женщины хорошо задокументирована, и вполне возможно, что чувствительность к различию между этими двумя узами – одной «случайной» и другой выбранной – остается важной, даже когда отношения между сестрами фундаментально близки. Я все так же задаюсь вопросом, не дает ли миф о братской сплоченности – о кровных узах, которые «крепче воды», – многим братьям и сестрам недостижимо высокий уровень понимания и близости. Не случайно язык, который и женщины (и мужчины) используют для описания самых близких отношений, основан на идеализированной родственной связи, независимо от того, есть ли у говорящего братья и сестры или нет: «Она мне как сестра» или «Он мне как брат». В другой семье старшая из трех дочерей сформировала жизненный опыт таким образом, который отделил ее от братьев и сестер. Сьюзен и две ее сестры – одна на два года, а другая на шесть лет младше – выросли с одними и теми же родителями, но не делятся ни своим детским опытом, ни воспоминаниями о матери. Даже сегодня эти три сестры, которым сейчас за шестьдесят, в конце концов хихикают, когда говорят о «своих» матери и отце, поправляя друг друга и спрашивая: «Мы говорим об одном и том же человеке?» Как у старшей, опыт Сьюзен заметно отличался от опыта двух ее братьев и сестер. «Наша мама любила младенцев, – рассказывает мне Сьюзен, – и она прекрасно ладила с маленькими детьми. Но она была слишком погружена в себя и хрупка, чтобы справиться с каким-либо конфликтом, и для нее материнство становилось трудным, когда мы начинали говорить “нет” или ссориться. Она не видела себя ролевой моделью или тренером и на самом деле не могла справиться ни с чем, кроме простых задач по уходу за детьми раннего возраста». Сьюзен было четыре года, когда ее мать необъяснимо – по крайней мере, в глазах ребенка – эмоционально отдалилась от дочери, поскольку та становилась все более несчастной в своей жизни и браке. Хотя Сьюзен осознала это гораздо позже в своей жизни, ее бабушка – мать ее отца – единственное, что помогло ее матери не бросить ее. Она жила по соседству с семьей, и ее дом, по словам Сьюзен, был для нее безопасной зоной. «В детстве я чувствовала, что живу в огороженном месте, но тьма не настигала меня до тех пор, пока я не перешла в младшие классы средней школы, когда умерла моя бабушка и моя мать в каком-то смысле распалась». Сьюзен заняла место, оставленное ее матерью, и стала такой, какой она остается и по сей день – матерью для своих младших братьев и сестер. Она готовила, убирала, ходила по магазинам для семьи, и она говорит: «Я защищала своих сестер, и поскольку у них была я, они не были так зависимы от моей матери, как я. У них была я, но вот у меня никого не было. Мы с сестрами были единым целым, но, с моей точки зрения, это было основано не на эмоциональной близости, а на узах ответственности – моей ответственности перед ними, ведь именно я о них заботилась». В детстве Сьюзен чувствовала себя изолированной в той степени, в которой не чувствовали ее сестры: «Чтение и письмо были моими помощниками, а мой дневник стал лучшим другом», – рассказывает она. Переживания ее сестер также отличались, потому что их мать обрела некоторую стабильность по мере того, как они становились старше. У ее младшей сестры, в частности, сохранились теплые воспоминания об их матери, так как она была единственным ребенком, оставшимся в ее доме, в то время как ее средняя сестра, окруженная заботой их матери, всегда хорошо обращалась с младенцами, своими собственными детьми. В отличие от своих сестер, – но во многом как и другие дочери матерей, не желающих или неспособных отдавать себя, – Сьюзен продолжала бороться с потребностью во внимании и любви матери, пока не стала взрослой – ей было чуть за тридцать. Семейные сценарии и роли В своем исследовании семей, проведенном в 1950-х годах, Джеймс Боссард и Элеонора Белл отметили, что в то время как в маленькой семье «роли», которые дети играют в семье, обычно «распределяются» родителями, в больших семьях сами братья и сестры могут распределять роли между собой, основываясь на различиях между ними. Среди восьми повторяющихся ролей, которые обнаружили Боссард и Белл, были: • ответственная (обычно старшая, которая присматривает за младшими братьями и сестрами); • популярная, которую любят другие; • общительная, но не слишком активная; • прилежная; • изолированная, которая уходит из семейной жизни; • безответственная; • слабая или больная; • избалованная, которая обычно самая младшая или вторая по старшинству. Сравнения и контрасты между братьями и сестрами, особенно однополыми, неизбежны в каждой семье независимо от того, любят их одинаково или нет, и влияют как на восприятие дочерью самой себя, так и на формирование ее самосознания. Физические, темпераментные и интеллектуальные различия между сестрами также влияют на определение ролей в семье. Хотя различия в воспоминаниях братьев и сестер и их видении семьи часто связаны с тем, что мать проявляет любовь к одному ребенку, а не к другому, важно понимать, что семейная динамика редко бывает прямолинейной или идеальной, если смотреть с точки зрения любого отдельного ребенка, переживающего ее. Нелюбимой дочери важно помнить об этом, когда она смотрит на отношения между своими братьями и сестрами. Две истории из очень разных семей сестер могут быть ценными в этом отношении. Даже в семье, где есть вовлеченная, любящая и полностью поддерживающая мать – та, которая готова предоставить своим детям все возможности и стремится к тому, чтобы она относилась к ним беспристрастно, – и внимательный отец, восприятие дифференцированного обращения и, возможно, неизбежное сравнение между сестрами, находящимися на близком расстоянии друг от друга, могут формировать сестринские отношения. Линн, которой сейчас пятьдесят восемь, мать двоих детей и успешная предпринимательница, которая также входит в советы директоров многих благотворительных организаций. Она – старшая из четырех девочек, выросших в процветающем пригороде за пределами Чикаго. Ее сестра Лидия на год моложе, ей сейчас пятьдесят семь; сестре Лили пятьдесят четыре; а Кэтрин, младшей в семье, сейчас пятьдесят, она почти на девять лет моложе Линн. Все сестры очень близки со своей матерью; на самом деле, по словам Линн, каждая из них ближе к ней, чем друг к другу. «Моя мама потрясающе умеет хранить секреты, – говорит Линн. – Все, что кто-либо из нас скажет ей, никогда не будет передано никому из остальных троих. У моих родителей были высокие стандарты, – рассказывает Линн, – не только в отношении образования, но и в отношении занятий спортом и общественной деятельности. Родители, как и мы, были частью религиозной общины в нашем городе, и у нас также была группа друзей семьи, с которыми мы регулярно виделись. Это была стабильная, спокойная обстановка – в доме никогда не было криков, и у родителей были хорошие отношения. Мать принимала большинство важных решений, касающихся нас, хотя она всегда все обсуждала с нашим отцом. В детстве и юности я была ближе всего к своей сестре Лидии – у нас разница всего в один год – и мы обе были хорошими ученицами и спортсменками. У нас с ней были отдельные комнаты, хотя наши младшие сестры всегда делили одну из них. Тем не менее, когда растешь с тремя сестрами, учишься приспосабливаться; ты не можешь быть избирательной в том, что ты ешь, и осознаешь, что вокруг много других людей. У нас была общая ванная комната и только один телефон. Поскольку я самая старшая, мой отец называл меня Номер Один и Худышка Минни, потому что я была действительно худой. Я типичная “папина дочка”, обычно читала с ним The Wall Street Journal, и мы говорили о бизнесе. У меня было много друзей мужского пола как в старшей школе, так и в колледже, и я думаю, что, возможно, наличие сестер, которых я считала подругами, заставило меня почувствовать, что на самом деле мне не нужны никакие подруги. У моей сестры Лидии было прозвище “Тыква” – в те дни ей нужно было немного похудеть, а худоба была важна для моего отца, – и она была очень хорошей ученицей, серьезной, и у нее было много подруг. Я не чувствовала соперничества с Лидией или Лили, вероятно потому, что я самая старшая и всегда очень усердно работала. Если сестры и чувствовали соперничество со мной, то, конечно, не выражали этого открыто, и, честно говоря, я не уверена, что действительно поняла бы это. Я была не очень чувствительна в этом плане». Несмотря на то что все четыре сестры преуспевают и живут комфортной жизнью, отношения Линн с ними во взрослой жизни очень разные, и у каждой из них уникальная динамика; их совместное детство и преданность родителям стали факторами в некоторых из этих отношений, но не во всех. Неудивительно, что ее отношения с младшей сестрой, родившейся девять лет спустя, самые отдаленные: «Сейчас у Кэтрин трое детей, и она домохозяйка, хотя раньше была очень успешная карьера. Мы не слишком близки, хотя я не уверена, связано ли это с разницей в возрасте или с личностными проблемами. У нее очень сильная личность и иное мировоззрение, мы иногда расходимся во мнениях о том, как решать проблемы». Во взрослом возрасте Линн ближе всего к Лили, сестре на четыре года младше ее, хотя они тоже сделали разный жизненный выбор: «У Лили нет детей, и сейчас у нее любящие и стабильные отношения после двух неудачных браков, так что в этом смысле мы действительно совершенно разные. Но с ней легко ладить – она спокойна и не поднимает волн – и очень веселая, и мне нравится ее компания». Две сестры часто видятся друг с другом. Во взрослом возрасте именно с Лидией, сестрой, с которой она ближе всего по возрасту и с которой она была ближе всего в детстве и юношестве, у Линн сложились самые напряженные отношения, возможно как наследие их детства, когда девочек сравнивали друг с другом: «Лидия всегда была более одухотворенной, она была более вовлечена в религию, чем я, и обладала другим темпераментом. Я очень конкурентная, и, хотя Лидия преуспевала в бизнесе, она никогда не любила конкуренцию. Раз за разом ей предлагали высокую должность, но в конечном счете она отказывалась от нее. Я гораздо более напориста, и в результате гораздо больше привлекаю внимание общественности, чем она, – я не против выставить себя напоказ». Когда я спрашиваю ее о том, как на Лидию могли повлиять сравнения между ней и ее старшей сестрой, Линн становится задумчивой: «Вы знаете, после колледжа Лидия была единственной из нас, кто уехал далеко от дома и семьи, чтобы устроить собственную жизнь. Она пуританка и перфекционистка во многих отношениях. Со временем стала глубоко религиозна в определенном смысле, более религиозна, чем я. Я искренне восхищаюсь ролью, которую Лидия играет в избранном ею сообществе, и благодарностью, которую она проявляет, но в то же время ее образ жизни кажется мне чуждым. Ее существование намеренно упрощено, и, конечно, когда у вас есть дети, как у меня, такого рода “простота” просто недостижима. Я думаю, она стала более критичной и нетерпимой к выбору других людей, когда он не совпадает с ее собственным. Порой кажется, что она одновременно соревнуется со мной и критикует меня». Было ли это сравнение между девушками – Худышкой Минни и Тыквой, или Номером Один и, по умолчанию, неназванной Номером Два – тем, что заложило основу для их нынешних отношений? Или это было функцией их соответствующих личностей? Даже в подростковом возрасте Линн отстаивала свои потребности, поэтому она пошла в частную школу, а ее сестра – нет. Линн не знает наверняка, возможно, будучи самой старшей, она всегда была на «выигрышной» стороне в сравнении между ними. В конце концов именно Лидии пришлось выделять свое собственное пространство для сравнения. Примечательно, что их мать, которая так старалась быть беспристрастной с дочерями и к которой все ее взрослые дети испытывают любовь и восхищение, теперь иногда вслух задается вопросом, могло ли все сложиться по-другому, если бы она знала, что нужно обращать внимание на почти неизбежную динамику отношений между сестрами. В другой семье сестер – менее стабильной, чем семья Линн, – динамика отношений была совсем иной, и все же у них можно найти определенные сходства. Некоторые различия очевидны – например, в одном случае имело место насилие со стороны отца и раненая мать, а в другом – нет. Имейте также в виду, что первая история рассказана старшей из сестер, Линн, а вторая – младшей, и в них существенно отличаются точки зрения. Что касается Джорджии – младшей из трех девочек, одна из которых на пять лет, а другая на два года старше, – то ее самоощущение неразрывно связано с сестрами: «Будучи сестрой, я получила интересный опыт общения. Совместное пространство – мы всегда жили втроем в одной спальне – веселье, энергия, страдания. Это дало мне ощущение, что я не одинока, что я нахожусь с другими уникальными людьми, не похожими на меня, но близкими мне. Я могла бы быть такой же, как они, того же склада, со столь же большой эмоциональной близостью и в то же время осознавать, что я – это я, уникальное существо с разными вкусами, желаниями, индивидуальностью, настроениями, стилем. Я определенно была более откровенной, отважной и энергичной, чем моя старшая сестра Рене, и менее склонной к конфронтации, борьбе и ранениям, чем моя средняя сестра Шарлотта. Навязчивая идея матери относиться к нам одинаково хорошо сработала; между нами никогда не было никакой конкуренции, и сегодня ее нет». Их влияние на нее было всепроникающим: «Они неизменно поддерживали меня, я ощущала их постоянное присутствие, чувство принадлежности к семье, кровную связь. Связь, неподвластную словам и борьбе. Их влияние заметно в моем чувстве стиля, моем вкусе в музыке, в людях, вещах. Они помогали мне в беде. Они же причиняли мне боль и научили тому, что в отношениях бывают свои взлеты и падения, но в конечном счете мы остаемся верны друг другу, понимая, что обязательства – это не просто слово, а факт жизни, ситуация, которая существует вне наших прихотей. У меня есть две сестры, и поэтому я никогда не чувствую себя одинокой. Мне удалось найти подруг, которые ощущаются как сестры, и я узнаю в них своих сестер, когда мы видимся. По мере развития дружбы я осознаю чувство комфорта, открытости в себе, глубину близости. Это невероятно мощный ориентир для меня как для личности». Однако семья, в которой они выросли, не была такой уж милой и светлой, и их близость сосуществует с их различным семейным опытом, а также с их несхожими восприятиями и воспоминаниями о матери и отце. Их мать была нуждающейся и, как выразилась Джорджия, «эмоционально уязвленной», поскольку ее собственная мать умерла вскоре после ее рождения, и воспитанием занималась жестокая и нелюбящая мачеха. Как рассказывает Джорджия, связь их матери с каждой из дочерей отчасти была сформирована историей и опытом их индивидуальных личностей. Старшая дочь, Рене, в детстве тяжело болела и чуть не умерла; в глазах матери она всегда считалась «хрупкой», и с ней нянчились из-за беспокойства. Средняя сестра, Шарлотта, была полной противоположностью Рене: она была вспыльчивой по натуре, склонной к конфронтации и воинственности, и чувствовала, что ее не замечают из-за внимания, которым осыпали «хрупкую» Рене. Ее личность вызвала ярость их отца: он ударил ее, в то время как ее мать стояла рядом, парализованная и напуганная. По мнению Джорджии, «Шарлотту предавали со всех сторон». Джорджия, провозглашенная «ребенком» в семье, чувствовала себя подавленной нуждой своей матери, но извлекла пользу из опыта своих сестер: «Я была свободнее, чем они. Они ушли из дома раньше и действительно проложили путь к большей автономии. Я видела, что срабатывало с моими родителями, а что – нет, и научилась манипулировать ситуациями, чтобы делать то, что мне нужно. Но даже несмотря на то что роли моих сестер поначалу подходили им, позже они стали проекциями, которые держали нас заложниками провозглашенного пути». Джорджия также говорит, что понимала свои отношения с матерью путем сравнения и контрастирования: «Я видела отношения сестер к ней и определила свои в соответствии с тем, чему была свидетелем. Я могла бы воспользоваться своим радаром и прикинуть, как себя вести. Конечно, я видела ее неспособность справляться с конфликтами, а также ее способность быть игривой, и то, что она была беспомощна в роли жертвы Шарлотты. Это напугало меня и заставило понять, что она тоже не защитит меня, если когда-нибудь дойдет до драки». Сегодня эти близкие сестры часто рассказывают о семье, в которой они выросли, признавая, что у каждой из них были уникальные отношения с двумя родителями, которых они делили. Будучи первенцем, Рене была «драгоценным камнем» для них обоих. Шарлотта чувствовала себя оторванной от обоих своих родителей; она видела отца сумасшедшим, неуравновешенным и полным ярости, а мать – бессильной, трусливой и незащищенной. Она покинула дом, как только смогла, и уехала за тысячи миль отсюда. Напротив, Джорджия считала мать прилипчивой и удушающей, эмоциональной шантажисткой, которая угрожала закрыться, если Джорджия бросит ей вызов: «Она делала все, что могла, и создавала вид замечательной матери, но на самом деле была чрезвычайно эмоционально хрупкой и не могла справиться ни с каким вызовом». Для нее отец был ненадежным; по словам Джорджии: «Он мог быть замечательным и поддерживать, а затем впадать в свои приступы угнетения и насилия». Несмотря на то что сестры не сблизились из-за насилия, пережитого Шарлоттой, Джорджия сказала: «Каждая из нас была переполнена своими собственными эмоциями». Их общее прошлое по большей части является причиной их глубокой связи друг с другом: «Мои сестры видели во мне личность и по-настоящему вдохновляли меня. В некотором роде я жила благодаря тому, что они были рядом. И они все еще важны для меня. Я чувствую: то, что мы испытываем сейчас – прямое доказательство эмоциональной близости, старательно построенной из маленьких кирпичиков: совместных моментов, сложных и даже травмирующих событий, пережитых вместе, со стиснутыми зубами». * * * Мы узнаем о любви или ее отсутствии от наших первых учителей: наших матерей и отцов. Иногда, при отсутствии любви, дети одной семьи могут вступить в конфликт, ведь, как пишет Стивен Банк: «Они как млекопитающие, ищущие тепла. Дети привязываются к любому существу, которое проявляет ласку, даже если она скорее воображаемая, чем реальная, или если объект настроен враждебно либо расстраивает их». Уроки, которые нелюбимая дочь усваивает от нелюбящей, гиперкритичной или закрытой матери (или отца, или обоих), остаются внутри ее, как код программы для жестов, действий, и слов, которые содержат информацию о ее уникальном опыте и понимании как самой себя, так и близких отношений. То, что Банк пишет о братьях и сестрах в неблагополучных семьях с «отсутствием эмоциональной опеки», похоже, применимо и к одинокому ребенку; он называет эту сохраненную эмоциональную информацию «шифром, зависшим изображением или трафаретом» и отмечает, что эта информация состоит из «воспоминаний, наполненных визуальными и эмоциональными данными». Некоторые из них не могут быть даже изложены в словах, «потому что эти образы были получены до того, как дети овладели языком и структурным мышлением». Самое главное, говорит Банк, что это «застывшее изображение приходит в движение только при условиях, напоминающих нам о наших старых отношениях. Подобно большинству бессознательных процессов, эти шифры диктуют иррациональное поведение и заставляют вступать в конфликты до тех пор, пока они (шифры) не будут разгаданы». Позже мы обратимся к этим данным, которые были вырезаны нелюбящей матерью своей дочери, чтобы показать, как их можно раскопать, рассмотреть и в конечном счете выбросить, чтобы дочь могла выбрать для себя иную эмоциональную жизнь. Как заглушить внутренний материнский голос: битва за самоуважение Ее голос – первое, что слышит каждый из нас, еще находясь в ее утробе. С момента, как мы приходим в эту жизнь, этот яркий голос сообщает нам о том, кто мы такие, какая наша роль в маленьком мирке семьи, в которую мы попали. Для дочери мать – первое зеркало, в котором она мельком видит себя, и голос матери – все ее слова, жесты и действия – то, что будет определять самоощущение малышки. Ее голос может сказать нам о том, что мы сильные, способные, прекрасные и любимые и что эти взаимоотношения – безопасный уголок. Для любимой дочери познание матери – это также познание себя, приятное и спокойное. В своих мемуарах «Американское детство» [34] Энни Диллард описывает этот процесс с изящным лиризмом: «Маленький ребенок знает мать как пахнущую кожу, лучик света, голос, колеблющийся от переполненности чувств. Потом ребенок просыпается и обнаруживает свою маму, и добавляет факты к впечатлениям, а понимание – к фактам». Эти девочки набивают жизненные шишки с внутренним голосом матери – самым надежным компасом для путешествия в океане жизни. Однако для некоторых дочерей уроки, преподаваемые голосами их матерей, носят совсем другой характер. Я сообщила одной из женщин, у которых брала интервью, о том, как называется эта глава и то, что она отправила мне в ответ по электронной почте, вызывает восторг: «Я уже это сделала? Исчезнет ли она когда-нибудь по-настоящему из моей головы? Мой разум подсказывает мне, что, сосредоточив свои усилия на том, чтобы просто быть собой, я обрету уверенность в себе, которая поставит громкость голоса моей матери на минимум. Сердце подсказывает мне, что я должна простить ее, чтобы это произошло». Имейте в виду, это дочь, единственная среди своих братьев и сестер заботящаяся о престарелой матери, у которой множество проблем со здоровьем, и только она всегда, несмотря на их непростые отношения, жила поблизости. То, что она рассказывает мне, подчеркивает сложность некоторых отношений между матерью и дочерью: «Я делаю все для своей мамы – вот что описывает меня. Самое трудное – делать это, конфликтуя с той частью меня, которая является результатом ее попыток изменить меня своими грубостями и своим примером. Это борьба за возвращение себе подлинного “я”, и неудивительно, что я устала. Она постоянно грустит и тоскует, когда я только прихожу, но как только она видит меня, то оживляется в ту же минуту, и это чудесное чувство – быть настолько любимой. И все же я не могу избавиться от чувства обиды из-за того, что ее не было рядом со мной. Для мамы я всегда была невидимкой». Напротив, другая дочь, которая прожила большую часть своей взрослой жизни за тысячи или сотни миль от своей гиперкритичной матери, сумела во многих аспектах примириться с ней, когда уже сама является матерью маленьких дочери и сына: «Не столько мешает мамин голос в моей голове, – проще было бы сказать, что я его вообще не слышу, – сколько невозможность игнорировать прошлое и болезненные моменты наших отношений. Моя четырехлетняя дочь безмерно любит мою маму, и отношения между бабушкой и внучкой сильно отличаются от отношений между матерью и дочерью, какими мы с ней были. Чудесно, что ее авторитарность не мешает ее отношениям с моими детьми, ее внуками». Тем не менее она добавляет: «Интересно, было бы по-другому, если бы мы жили ближе? Моя мать все еще “не замечает” меня в каком-то буквальном смысле, и это все еще больно, но уже не так, как раньше. Я стараюсь не обращать на это внимания, потому что не думаю, что в данный момент нужно зацикливаться на этом. Отчасти это еще связано с моей личностью, я избегаю конфликтов, и я финансово и (по большей части) эмоционально независима. У меня тоже были хорошие отношения с бабушкой и дедушкой, несмотря на трудности родителей с ними, и я хочу, чтобы у моих детей тоже так было. И, несмотря на недопонимания, которые у меня были и есть с моей матерью, она (и отец) сделали для меня много других хороших вещей». Доктор Мэрилин Лига, терапевт частной практики, которую я спросила о методах, что она могла бы предложить женщине, борющейся с внутренним голосом матери, подчеркивает: «Важно помнить, как сильно тебя любил кто-то другой. Например, если у нее был любящий отец или бабушка, восприятие будет совсем иное». Размышляя о процессе осаждения материнского голоса, Джорджия упоминает как терапию, так и процесс жизненного опыта: «Потратив так много времени на внимательное прислушивание к матери внутри себя, я смогла отделиться от него, увидеть голос таким, какой он есть, понять, что это не я, а рана моей матери – ее страх, ее состояние, ее обстоятельства дали ей голос и сделали ее такой властной и удушающей по отношению ко мне. Иногда этот голос эхом отдается в моей голове странным и неожиданным образом, но он больше не активирует никаких триггеров. Я способна соотнести этот голос с исключительно ее жизнью. В конце концов, речь идет о том, чтобы увидеть маму по-настоящему, позволить ей быть в жизни, проявить сочувствие к тому, что она вынесла и через что прошла. Для меня именно с этого началось исцеление – с сострадания к ней, а затем и к себе. Но этого не произошло благодаря “преодолению” того, что я называю “эмоциональной нагрузкой”. Сначала мне пришлось побороться, разозлиться, даже потеряться». Для некоторых дочерей обретение перспективы с помощью терапии или позитивного жизненного опыта может сделать усвоенный материнский голос более продуктивным. Доктор Лига говорит мне, что этот процесс только звучит просто: «У дочери вовлеченной, но критичной матери могут возникнуть проблемы с распознаванием того, как она воспринимает этот голос. Или дочери запутавшейся и завистливой матери может быть трудно отличить этот голос от своего собственного». Истории, которые другие нелюбимые дочери рассказывают о голосах своих матерей, могут быть наполнены гневом, болью, а иногда и непониманием наряду с несомненной тоской. «Я прослеживаю свою неуверенность в себе и общую неуверенность в себе по отношению к вещам из-за матери, – говорит Жанна. – Она была эмоционально нестабильна: в один прекрасный день жутко полощет меня, а на следующий – пренебрежительно относится. Я никогда не знала, чего ожидать – она могла невыносимо присутствовать, а затем необъяснимо отсутствовать, – но когда я была молодая, то думала, что так надо. Теперь я знаю, что это не так. Но ее голос, особенно когда в жизни трудности или я чувствую себя неуверенно, все еще звучит в моей голове». Иногда, даже несмотря на то, что наши достижения противоречат оценкам наших матерей, их слова все еще могут эхом раздаваться в голове. Гвен пишет мне: «Постоянные напоминания о том, что я “ничего не смогу по-человечески” или что я “ничего не добьюсь”, были ее ежедневными мантрами, пока я не уехала из дома в колледж. Я дважды разводилась, и всегда искала кого-то, кто любил бы меня, не обращая внимания на то, что меня уже любили. Я делала неразумный выбор и все еще не могу полностью избавиться от страха успеха, потому что предсказание неудачи все еще сидит у меня в голове, даже несмотря на то, что я добилась многого, что хорошо по любым стандартам. Способна ли я заглушить внутренний голос матери? Я бы сказала – нет. Ведь я постоянно чувствую себя неуверенно и склонна прокручивать в голове события и даже достижения. Откатываюсь к ним и думаю: “Правильно ли я сделала?” и “Что подумают люди?”. Это очень раздражает, и, хотя часть меня думает, что я никогда не успокою этот голос, все равно я пытаюсь. И знаю, что уже прошла долгий путь». Когда я спрашиваю Гвен, как ее мать больше всего повлияла на нее, она отвечает просто и прямолинейно: «Я всегда чувствовала и чувствую себя совершенно одиноко. Я компенсирую это – бог свидетель, компенсирую, – но всегда думаю о том, насколько одинока». Для других дочерей внутренний материнский голос может быть источником смятения и боли, а также ужасных сомнений в себе или причиной самокритики. Голос эмоционально отсутствующей матери может передать сообщение о том, что мы не стоим того, чтобы о нас беспокоились или выслушивали, а голос сверхкритичной или злой матери может сказать, что мы ленивые, глупые или толстые и что ничто из того, что мы делаем, не является хорошим. Некоторые недостаточно любимые дочери чувствуют себя фальшивыми и беспокоятся о том, что их «раскроют» – раскроют их истинную сущность, – как это было со мной, когда была маленькой. Другие просто продолжают чувствовать себя недостойными любви, внимания, поддержки. Это наследие может помешать нелюбимой дочери найти поддержку, в которой она нуждается, в женской дружбе. В своей книге о женской дружбе «Между женщинами» Луиза Эйхенбаум и Сьюзи Орбах подчеркивают очевидный, но часто игнорируемый факт – все женские дружеские отношения уходят корнями в наше первое общение с женщиной, с мамой: «Для каждой внимательной подруги отношения “женщина – женщина” дублируют аспекты отношений “мать – дочь” и одновременно дают обещание исправить некоторые обиды и трудности, пришедшие из первоначальных отношений». Неудивительно, что некоторые дочери, у которых были нелюбящие или эмоционально ненадежные матери, испытывают трудности с формированием тесной женской дружбы или выбором здоровых поддерживающих женщин; они также могут оказывать слишком сильное давление на дружбу, чтобы ей дали то, чего не хватало в тех первых отношениях, отношениях матери и дочери. Когда я была молодой, доверять другим девушкам, а позже и женщинам было для меня почти невозможно. Скорее всего, потому что я ждала предательства, хотя быть преданной и не было для меня чем-то необычным. Модели поведения и ожидания, пришедшие из материнских отношений, могут в конечном итоге укорениться таким образом, что станет трудно это увидеть, а значит, еще труднее исправить. Иногда наследие нелюбящей матери проявляется по-другому. Сара, пятидесяти двух лет, рассказывает мне: «Я научилась ни о чем не просить свою мать, потому что она никогда ничего не делала просто так. Всегда были какие-то условия. Праздники, связанные с семьей и близостью, и даже мой собственный день рождения, всегда были и остаются для меня очень тяжелыми. Я ничего не жду хорошего от них, всегда готова разочароваться, потому что так было с мамой. Мне трудно просить о помощи людей, особенно женщин, из-за неспособности моей матери помогать просто так. Я прятала от своей матери вещи, которые были важны для меня, чтобы она не смогла их забрать, и есть часть меня, которой все еще трудно раскрыться, выставить напоказ свои чувства и потребности». Она выросла с матерью, которая поочередно то контролировала, то душила ее, и которая больше всего заставляла Сару ощущать, что ее не существует, и это мешало в молодости Саре заводить подруг. Даже сейчас ей трудно общаться с женщинами, занимающими руководящее положение или на которых нужно произвести впечатление. «У меня возникают призрачные образы моей матери, – признается она, – когда я хочу понравиться женщине. Ничто из того, что я делала, не доставляло ей удовольствия, и это заставляло меня чувствовать, что все, что я делала, было плохо». Отношения Сары с отцом были другими – он поддерживал ее художественные усилия, – и то, как она общается с мужчинами, сильно отличается от того, как она относится к женщинам: «Я ходила на занятия боевыми искусствами и была удивлена, годы спустя, когда бывший учитель – мой сэнсэй – сказал мне, что из всех женщин в классе я была самой бесстрашной. Я уверена, что это было из-за моего уровня комфорта с мужчинами». Размышляя о подругах, которых она выбирала с течением времени, одна женщина написала по электронной почте следующее: «У меня есть эти самовлюбленные друзья, которые дружат не обязательно потому, что я им нравлюсь, а потому, что им нравится то, что я могу для них сделать. С ними я всегда нахожусь в ситуации, когда меня считают недостойной или бесполезной. Я выбираю таких подруг из-за того, что я не ценю себя, и из-за моего чувства, что я всегда должна вкладываться на 100 %, чтобы получить хотя бы 2 % или, если реально повезет, 10 % отдачи». Еще одна женщина, чья мать была одновременно отстраненной и снисходительной, говорит мне, что она никогда не могла общаться со своими сверстницами, потому что у нее не было «модели женской дружбы». Когда я спрашивала о роли подруг в жизни, другая женщина написала мне по электронной почте: «Я никогда не была уверена, что действительно кому-то нравлюсь. Почему я должна кому-то нравиться? Этот тихий голосок внутри, который говорит, что я недостаточно хороша, все еще напоминает мне, что я не должна слишком много думать о себе». В своей книге «Спотыкающаяся королева бала» [35] Сьюзан Шапиро Бараш пишет, что многие дочери узнают о женской зависти, соперничестве и состязательности по образцу поведения своих матерей. Эмоционально ненадежная мать или та, которая активно злоупотребляет властью – эмоционально или физически – может повлиять на дочь в более широком смысле. Даже если последней удалось заглушить внутренний голос матери, еще долго он может отзываться после того, как она сама стала любящей и эмоционально доступной матерью. Вот что рассказывает мне Алиса: «Мои отношения с матерью повлияли на меня настолько глубоко, настолько фундаментально, что по сей день это постоянно влияет практически на все сферы моей жизни. Я никогда, никогда не чувствовала в безопасности рядом со своей матерью, и поэтому даже сейчас, спустя годы, я все еще не чувствую себя себя в безопасности. Безумное, непредсказуемое поведение моей матери лишило меня нормального чувства отрицания, которое позволяет людям жить дальше и не беспокоиться об автомобильных авариях и любых пятнышках на теле, продуктах питания и других опасностях. Я всегда начеку в самом диком смысле, будь то жизнь или смерть. И это очень утомляет». Что делает голос матери таким сильным и настолько способным изменить восприятие дочерью самой себя даже спустя долгое время после того, как она покинула дом матери и оказалась вне ее досягаемости? Некоторая сила материнского голоса берет истоки из изначальной, абсолютной и недвусмысленной потребности ребенка в матери – в ее любви, защите, заботе и одобрении, – это все является частью первого представления ребенка о жизни. При нелюбящей или злой матери эта потребность вызывает у дочери растущее чувство бессилия, поскольку ее мать злоупотребляет властью, которую имеет. Голос матери – более сильный и громкий из двух – информирует мир ребенка со всей властностью материнства и даруемой ребенку потребностью. В детстве одним из самых больших источников моего огорчения было не то, что говорила или делала моя мать; это был ее абсолютный отказ признавать какие-либо из ее слов или поступков. Мне было не больше шести или семи лет, когда я поняла, что две версии того, что происходило в доме – ее и моя – совершенно несовместимы. Она настаивала на том, что ее обращение со мной было не просто так, что я была трудной, неуправляемой и нуждалась в наказании, но я знала: что бы я ни сделала или сказала либо, наоборот, не сделала и не сказала, это никак бы не повлияло на ее действия или слова. Одна из нас не права или, может быть, даже сошла с ума? От этой мысли у меня перехватывало дыхание. Я боялась, что кто-нибудь подумает, что я сумасшедшая; кто тогда меня полюбит? В конце концов, она была мамой – разве мама может ошибаться? Значит, ошибаюсь я. Одна эта мысль может лишить «я» опоры, в которой оно нуждается. Как сказала мне Линда: «Моя душа, мои инстинкты подсказывали мне, что то, что произошло, действительно было, но, будучи маленьким ребенком, я все равно сомневалась в себе, потому что, ну… она же была моей мамой. Это было достаточно опасно, потому что она заставляла меня сомневаться в своей адекватности. Когда я становилась старше, то начинала злиться, но она либо все отрицала, либо, если я давила на нее, говорила, что я “слишком близко все воспринимаю”. Я ненавидела мать за эти слова. Разве быть чувствительной – это недостаток? Или, что еще обиднее, она говорила: “Зачем мне тебе врать?” – как будто врала я. На это я не отвечала. В конце концов я поняла, что дело было в ней, а не во мне. Иногда мне казалось, что она говорила что-то в гневе, а потом “забывала”. Как будто было слишком тяжело признаваться в подобном, поэтому она просто пропускала это. Но легче не становилось». Даже сейчас Линда признается: «Мне нужно больше терапии в этой теме, потому что она все еще болезненна. Меня огорчает и сводит с ума то, что я все еще даю ей так много власти, что она все еще способна причинить мне боль. Этот вопрос остается открытым. Я чувствую себя нелюбимой и никчемной, когда думаю о том, как она относилась ко мне, и думаю о том, что я все еще чувствую себя маленькой, когда слышу ее слова. Я всегда чувствовала, что у меня достаточно самолюбия, чтобы выжить, но, когда наступила менопауза, эти проблемы всплыли вновь, и я снова чувствую себя уязвимой». Этот паттерн – активный отказ матери подтвердить восприятие дочерью ее опыта – является, как пишет Дебора Таннен, наиболее душераздирающим и разрушительным, когда в семье есть реальное физическое и эмоциональное насилие или, как выражается Таннен, «внутренний терроризм». Но Таннен также ясно дает понять, что каждой дочери нужно, чтобы мать признала ее опыт реальным: «Каким бы ужасным ни был опыт жестокого обращения в детстве, самым разрушительным является то, что ее собственное восприятие подвергается сомнению. Даже для женщин, которые, как и я, не подвергались физическому насилию, важно желание, чтобы мать смотрела на вещи с нашей точки зрения, признавала мир, в котором мы жили, таким, каким мы его воспринимали – болезненным и реальным». Потребность в матери и наше «я» переплетены на множестве уровней. Ставшие классическими мемуары Вивиан Горник о ее отношениях с овдовевшей матерью, метко названные «Жестокие привязанности» [36] , являются, пожалуй, наиболее четким описанием того, как потребность дочери в признании матери сохраняется даже в тех отношениях, которые угрожают ментальным удушьем. Откровенный рассказ Горник передает всю силу их взаимной привязанности: «Способ моей матери “справляться” с плохими временами состоит в том, чтобы громко и публично обвинять меня в том, что я говорю правду. Всякий раз, когда она видит меня, она повторяет: “Ты меня ненавидишь, я знаю, ты меня ненавидишь”». Динамика между ними имеет ритм нервной версии игры в настольный теннис, в который играют до смерти: «Потом она поворачивается ко мне и словно умоляет: “Что я тебе сделала, что ты так меня ненавидишь?” Я никогда не отвечаю. Я знаю, что она готова взорваться, и я рада позволить ей это сделать. Почему бы и нет? Я тоже в этот момент уже на грани». С другой стороны, то, что кажется взаимной игрой «зуб за зуб» – лишь потребность Горник в признании ее своей матерью, которое становится поперек горла уже готовой к ранению матери. Это произошло в день, такой многообещающий, когда Горник, преисполненная радости, направлялась на встречу со своей матерью. Она пишет: «Я лечу. Лечу! И хочу подарить ей немного этого сияния, плещущегося во мне, передать ей мое безмерное счастье от того, что я жива. Просто потому, что она моя самая близкая подруга, и в этот момент я люблю всех, даже ее». Вместо этого происходит следующее: ее мать начинает с того, что игнорирует предложение Горник рассказать ей о том, как прошел ее день, и начинает рассуждать, достаточно ли у нее денег, чтобы заплатить за квартиру. Затем она спрашивает, заплатят ли Горник за отзыв, который она написала, а заканчивает критикой того, во что одета ее дочь. Горник совершенно обескуражена, с едкой иронией комментируя, что у ее матери есть «дар» говорить правильные вещи в нужный момент. Ее мать не слышит иронии и не осознает, как ее слова влияют на дочь. Горник продолжает: «Она не знает, что я принимаю ее беспокойство близко к сердцу, чувствую себя уничтоженной ее депрессией. Откуда она может это знать? Она даже не знает, что я тоже там. Если бы я сказала ей, что для меня равноценно смерти то, что она не понимает, что я здесь, то эта семидесятилетняя женщина посмотрела бы на меня глазами, полными отчаяния, и сердито воскликнула бы: “Это ты не понимаешь. И никогда не понимала!”» Важность ощущения матери своей дочерью начинается в младенчестве, но, как ясно показывают Дебора Таннен и другие, продолжается в течение всей ее жизни, хоть и в разных формах и в разной степени. Джудит Виорст в своей книге «Необходимые потери» [37] напоминает нам, что, когда мать тонко на тебя настроена, ее ответы говорят нам: «Ты такая, какая ты есть. Ты – это то, что ты чувствуешь», позволяя нам верить в нашу собственную реальность. Она заверяет нас в том, что безопасно раскрывать наше раннее, еще хрупкое, только начинающее взрослеть истинное «я». Чуткая мать делает это не задумываясь – реагируя в том случае, когда ее ребенок на мгновение поднимает глаза, нуждаясь в ободрении, разрешении или одобрении, когда она тянется за игрушкой или, позже, собирается ползти или сделать свой первый шаг – и этого материнского жеста чуткости будет достаточно, чтобы позволить нам довериться своему собственному желанию: «Да, я правда хочу этого. И я правда верю». Напротив, пишет Виорст, когда мать реагирует, «неправильно истолковывая наши потребности или подменяя их своими собственными, мы не можем доверять тому, что мы чувствуем или делаем. Ее отсутствие чуткости может заставить нас подумать, будто от нас отказались, что мы в опасности. И тогда мы можем защитить свое истинное “я”, сформировав ложное “я”». У некоторых нелюбимых дочерей развивается ложное «я», чтобы представить их матерям и миру в целом податливые вылизанные образы, отражающие то, чего ожидают и в чем нуждаются их матери, – в то время как другие будут продолжать бороться с отсутствием связи с женщинами, которые их родили. В любом случае, и взаимодействие с матерью, и отстранение от нее сформируют у дочери определенное самоощущение. Писательница Дани Шапиро подробно описала свои семейные отношения как в мемуарах, так и в романах, но одно из самых волнующих описаний ее дочернего «я» содержится в эссе с изящным названием «Семейная история» [38] , в котором Шапиро исследует свою связь с матерью и разность во мнениях с ней в контексте решения родить ребенка в возрасте тридцати шести лет, и в контексте опасной и редкой болезни, которой страдает ее сын и от которой он в конечном счете выздоравливает. Ее слова это специфический, но все еще знакомый аккорд: «Я всегда задавалась вопросом, действительно ли она была моей матерью – не только в том ненавистном детском фантазийном ключе, но и как реальный постоянный вопрос». Даже шрама от кесарева сечения ее матери – доказательства их связи – недостаточно, чтобы полностью убедить ее, учитывая, что Шапиро видит только различия между ними и никаких сходств. Она светловолосая и миниатюрная, в то время как ее мать высокая и темноволосая. Но что еще более важно, говорит нам Шапиро: «На уровне души казалось невозможным, что эта женщина была моей матерью. Всю свою жизнь мне было трудно смотреть ей в глаза. Ее присутствие не принесло мне никакого успокоения». Шапиро обрывает свои отношения с матерью, когда ее сын смертельно заболевает, и она понимает, что у нее есть выбор между спасением сына и себя самой, или позволением затянуть себя в болото материнских отношений. Ее ребенок спасен, и Шапиро неохотно впускает свою мать обратно в свою жизнь, только чтобы увидеть, что грандиозность и бесчувственность поведения ее матери создали модель, по которой чем больше Шапиро общалась с Дрю, тем больше ее мать «нападала». И все же, как пишет Шапиро, несмотря на все, что кажется очевидным – потребность матери доминировать, изводить свою дочь, быть в центре внимания – взгляд дочери неизбежно отличается. Шапиро противостоит своим чувствам, своей вине и тревогам с болезненной нежностью: «Пойми это: я никогда не переставала заботиться о ней. Я стесняюсь употреблять слово “любовь”, но я это чувствую. В каком-то смысле я действительно любила ее. Она была моей матерью. Она была во мне, ее постоянный голос в моей голове. Иногда я думала ее мыслями и была не в состоянии отличить их от своих собственных». Вот с какой загадкой сталкивается нелюбимая дочь. Все сводится к обманчиво простому утверждению, которое несет в себе всю тяжесть как нашей сверхчеловеческой потребности быть любимым и принятым, так и нашего социального постулата: «Она же моя мама». * * * В каждых отношениях между матерью и дочерью, независимо от любви или ее отсутствия, именно голос матери первым определяет границы, которые мы называем «я». В качестве дочерей и девочек, а позже женщин, мы находим свои собственные голоса в сравнении и контрасте с ее голосом. Этот процесс происходит как в прямом, так и символическом смысле. Я помню, как примеряла помаду и одежду моей матери, и для игры, и чтобы почувствовать себя ею. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что мне хотелось усвоить ее власть надо мной: я хотела быть такой же великой и громкой, как она, чтобы могла орать ее голосом, а не своим, и заставить ее плакать одну в своей комнате. Даже тогда я понимала, что не хочу быть как она, потому что я ею не восхищалась. Игра была совсем другой, когда моя собственная дочь притворялась Пэгги Энн – моим настоящим именем, которым меня никто не называет с тех пор, как я была маленькой. Вместе с надеванием моих украшений, макияжа, одежды и каблуков, это включало немного актерства, в котором я могла видеть себя так, как она видела меня. Ее сниженный голос становился похожим на мой, и она морщила лоб так же, как я, когда говорила. Иногда в роли Пэгги Энн, она просто была «гламурной» с блестящей помадой и тенями для глаз, моими серьгами, важно ступая в моих туфлях на высоких каблуках. Иногда она «читала» своей кукле историю, понарошку выпекала печенье или лечила воображаемую «травму», но я иногда слышала, как ее голос подражал другому тону, знакомому ей. Голос был твердым и не совсем милым, без сомнения, так она слышала меня и обращалась к своей кукле своим собственным именем, формальным именем, которое я использую только, когда раздражена: «Нет, Александра, уже хватит. Мама на телефоне. Подожди, пока я закончу». Недавно я спросила ее, слышит ли она когда-нибудь мой голос в своей голове, и немного помолчав, она сказала: «Конечно. Но не всегда». Признаюсь, что не нашла в себе смелости спросить, что же этот голос говорит. Я с горячим желанием надеюсь, что он говорит ей, что она просто великолепная молодая женщина и успокаивает, когда ей это нужно. Конечно, это не то, что мамин голос в моей голове говорит мне – ни сейчас, ни когда-либо. Этот голос сейчас звучит тише, спустя все эти годы – двадцать лет прошло с тех пор, как я слышала ее, но я бы не назвала его беззвучным. Я давно не видела сны о своей матери, но в последние недели, когда я работала над этой главой и слушала истории других женщин, неудивительно, что они вернулись. Мой сон свидетельствует о силе материнского голоса. Во сне мать и я ссоримся; я все еще маленькая, а она возвышается надо мной. Мы кричим друг на друга, но я смутно осознаю, что мы находимся в моем доме в Вермонте, а не в квартире, где я выросла в Нью-Йорке. Наши голоса становятся все громче и громче, и наконец я кричу: «Ненавижу тебя». Во сне она рыдает, и я чувствую удовлетворение, потому что наконец-то заставила ее плакать. Именно этот момент пробуждает меня в 3 часа утра, и я обнаруживаю себя в постели рядом со спящим мужем. Я сразу понимаю, почему этот сон важен, потому что на самом деле я никогда не видела, чтобы моя мать пролила хоть одну слезу из-за меня – ни разу, никогда, даже когда я исполнила свое обещание больше никогда не разговаривать с ней. И даже спустя все эти годы ее молчание причиняет мне боль сильнее, чем все, что она говорила или делала со мной. Она показывает мне, насколько я была не важна для нее. Отсутствие материнской любви оставляет пустоту, которая может быть заполнена иногда отчаянными и ошибочными попытками материнства к самому себе. В своей книге «Дочери без матерей. Как пережить утрату» [39] Хоуп Эдельман справедливо связывает опыт дочерей, потерявших своих матерей, и тех, у кого никогда не было их любви: «Эта пустота превращает девочек в эмоциональных накопителей. Привыкшие получать меньше, чем они хотят или нуждаются, они пытаются поглотить все, что только могут, как можно быстрее, как будто избыток сегодня обеспечивает запас на завтра. Последовательные отношения, попытки переедания, чрезмерные траты, алкоголизм, наркомания, кражи в магазинах, чрезмерная самореализация – все это их попытки заполнить эту пустоту, подавить чувства горя и одиночества, и получить заботу, которую они чувствуют, что потеряли или никогда не имели». В своих мемуарах «Потерянная девушка» [40] писательница Керри Коэн рассказывает, как после ухода из семьи ее отца мамина нужда всасывала воздух из жизни, не оставляя места для эмоционального дыхания для ее двух дочерей. Ее мать буквально бросила ее и ее сестру, чтобы осуществить свою мечту стать врачом, оставив их под опекой отца, человека, который сам был потерян и эмоционально отсутствовал во всех важных смыслах: «Моя потребность в чувстве любви и меньшем одиночестве привела к попыткам удовлетворить эту потребность мальчиками, мужчинами и сексом». Коэн подтверждает наблюдение Хоуп Эдельман, добавляя в список тщетных попыток заполнить внутреннее пространство, оставленное отсутствием любви, говоря, что ее история – «это история любой девочки, которая оказывается в боли, а затем принимает решение что-то с этим сделать. Некоторые девочки обращаются к анорексии, другие к алкоголю, наркотикам, селфхарму, спорту, амбициям. Я выбрала распущенность». Неудивительно, что заполнение этой пустоты таким образом приводит Коэн только к еще большей пустоте в конце. Не каждая дочь будет идти по этому пути, но некоторые будут, иногда с поведением, которое не так явно, как пьянство или распутство, но все же является попыткой справиться с болью. Одна женщина рассказывает мне, что уже в средней школе она начала искать точки давления на своем теле, нажимая так сильно, что ее ногти иногда проникали сквозь кожу. Стараясь справиться с проблемами, она стала резать себя. Женщина добавляет, что это никогда не казалось ей разрушительным; это просто помогало ей чувствовать себя менее перегруженной. Она не одна. Как пишут авторы книги «Телесные повреждения», «самоповреждение является отчаянной попыткой человека с низкими навыками справляться с собой. Действуя без понимания родительского ухода, она чувствует себя одинокой и испуганной, без надежды на то, что успокаивающее присутствие придет, чтобы «сделать все лучше». Забота о теле превратилась в его повреждение; бритва стала ранящим опекуном, холодной, но доступной заменой объятий, поцелуев или любящего прикосновения, которые она действительно желает». Вспоминая боль своего собственного детства, я понимаю, что, когда дочь не может доверять матери, которой ее поручили, порез может стать способом передать боль под контроль кого-то, кому можно доверять: себе. Отношение нелюбимой дочери к еде – воплощение заботы и, особенно, материнского внимания – также может быть сформировано ее связью с матерью. В своей революционной книге «Голодное Я» [41] , Ким Чернин утверждала, что нарушения пищевого поведения и женская идентичность, особенно в контексте отношений матери и дочери, тесно связаны. Одна дочь объяснила мне, как это работало в ее семье: «Моя мама выражала свою любовь и внимание через еду. Она всегда готовила и выпекала, навязывала еду другим членам семьи, не ела сама. Но в то же время она всегда заставляла меня не есть – мой вес всегда был проблемой для нее, – и поэтому это было необыкновенно противоречивое сообщение. Когда у меня была анорексия, я чувствовала контроль над своей жизнью. Конечно же, когда я приходила домой и снова видела мою маму, первое, что она говорила, было: “Нам придется тебя поправить”. Эта дочь уверена, что ее мать также страдала анорексией; конечно, еда и питание были мощными символическими активностями в доме, когда она выросла: “Когда я была анорексичной, думаю, моя мама замечала мое отвращение к еде, потому что другим людям ее еда нравилась”. Конечно, отказываясь от еды, дочь имела контроль над динамикой их отношений – чего у нее не было, когда она ела и за это ее критиковали. Контроль становится значимой темой, когда дочери говорят о потенциально саморазрушительном поведении, развившемся в ответ на обиды или отвержение от матери. В своей книге «Когда еда – это любовь» [42] писательница Джанин Рот – дочь физически жестокой матери и эмоционально отсутствующего отца – исследует связь между нарушениями пищевого поведения и защитой себя. Она пишет: «Как у детей, у нас нет ресурсов, нет силы принимать решения в нашей ситуации. Нам нужны наши семьи для еды, уюта и любви, иначе мы умрем. Если мы чувствуем, что боль вокруг нас слишком интенсивна и мы не можем уйти или изменить это, мы отключим ее. Мы будем переключать свою боль на что-то менее угрожающее: компульсию». Но, как объясняет Рот, эти компульсии, которые начинаются как акты самозащиты, в конечном счете мешают тому, что дочери действительно нужно. Они препятствуют самооткровению, самооценке и любви. Она говорит просто и ясно: «Невозможно быть одержимым едой или чем-либо другим и быть по-настоящему близким с собой или другим человеком; просто недостаточно места». Для некоторых дочерей это поведение будет препятствовать их собственному исцелению. В своей книге «Материнская забота о себе» [43] психотерапевт Эвелин С. Басофф описывает, как дочери с заботливыми и защищающими матерями способны «поглощать ее исцеляющий дух, чтобы он естественно стал их частью – внутренней матерью, которую мы можем впоследствии призвать, чтобы утихомирить эмоциональное страдание, которое неизбежно в жизни». В отличие от этого, нелюбимые дочери не имеют «внутренней матери», на которую можно положиться, и заменители могут стать единственным ответом, как отмечает доктор Басофф: «Для некоторых алкоголь – это средство, которое согревает, заполняет и обезболивает внутреннюю пустоту или боль – становится успокаивающей матерью… Для других еда символизирует питающую матерь. А для некоторых сексуальный партнер является компенсацией за отсутствующую успокаивающую матерь». Глубокая потребность дочери в эмоционально отсутствующей матери или даже в жестокой матери парадоксальным образом сосуществует с болью и страданием, которые эта самая мать причинила ей. Нигде этот парадокс не иллюстрируется лучше, чем в тревожных и сжато написанных мемуарах Кэтрин Харрисон «Узел матери» [44] . Мать Харрисон была всего восемнадцати лет, когда родила ее вскоре после спешно устроенного брака с отцом; через год ее мать развелась с ним, и ее отец фактически был изгнан из жизни Харрисон. Решение матери иметь ее – вместо того чтобы сделать аборт – было попыткой освободиться от своей собственной матери, ревнивой женщины, которая, по словам Харрисон, препятствовала каждой попытке ее единственной дочери стать независимой. Харрисон должна была стать «заместителем» для своей матери – «заложницей», оставленной матерью своей матери, бабушке, которая воспитывала Харрисон после шести лет. Мемуары начинаются с того, что Харрисон, уже сама являющаяся матерью троих детей, снова борется с анорексией и депрессией, годы спустя после смерти своей матери, и становится ясно, что она еще не освободилась от нее. Харрисон возвращается к терапии, и, возможно, самый выдающийся момент в мемуарах происходит, когда аналитик поднимает глаза и просто говорит: «Твоя мать была садисткой». Ужасное противоречие ситуации – то, как потребность в материнской любви находится в равновесии с болью и страданием – развивается так, что Харрисон в следующей сессии возвращается, чтобы защищать свою мать. Она оспаривает оценку своего аналитика, говоря, среди прочего: «В любом случае, не подразумевает ли садизм сознательное жестокосердие? Сознательное намерение причинить боль? Какими бы ни были ее действия, моя мать этого не делала… она не стремилась нанести мне вред. Что бы ни произошло, произошло в момент – это не было преднамеренным». Наконец Харрисон понимает, что она сделала, как она «приняла» свою мать и «переделала ее внутри себя, не позволила ей уйти». Наконец, терапевт спрашивает Харрисон, почему она не может отпустить свою мать – своего врага и противника, в конце концов. Ее ответ звучит, освещая центральный парадокс нелюбящей матери и нелюбимой дочери, и позволяет нам заглянуть сквозь опыт одной женщины и увидеть, как отсутствие материнской любви и вечное стремление к ней могут стать основой для идентичности дочери: «Кто я была бы без своей матери? Всю жизнь я понимала себя как ее ребенок, как ребенок, который стремился заставить ее полюбить меня. Без нее останется все это… эта… осталась бы эта пустота внутри». В этот момент Харрисон осознает перед собой выбор: отпустить свою мать и свое стремление к ее любви, чтобы сохранить любовь, которая уже есть в ее жизни, любовь мужа и троих детей. Пример Харрисон является крайним – как и обстоятельства ее детства и юности, но то, как потребность в матери и потеря матери или лишение ее могут стать центральной частью идентичности дочери, не является исключением. Поскольку опыт раннего и позднего детства внутренне встраивается в то, что доктор Стивен Банк назвал «секретной надписью» или «шаблоном» для отношений, отрываться от материнской линии будет непросто для многих дочерей. Но это возможно. Не всегда, конечно, и не всегда полностью – но это возможно тем не менее.

Глава пятая Зоны комфорта и уроки прошлого: возвращаясь к истокам Практически во всех сферах нашей жизни важную роль играют непроверенные «секретные надписи» нашего детства. Дочь любящей и внимательной матери будет учиться любви, доверию и надежности не в абстрактном виде: воспринимая их не как идеи, а как прожитый опыт и эмоциональные знания, выведенные из опыта. Она узнает, что повышенный голос не сигнализирует о потере любви или безопасности, например; у нее будет разумное ожидание, что ее мать будет внимательно слушать ее в большинстве случаев; она не будет бояться, когда мать оставит ее в школе или другом незнакомом месте, потому что она уже знает, что мать вернется. Она узнает важность прикосновения, физической близости и истинную радость быть понимаемой. Дочь нелюбящей матери впитывает другие уроки, и то, чему она учится вместо этого, имеет такую же прочность, как и положительные уроки. Процесс разучивания – найти путь к другому месту после того, как она покинула свою первоначальную семью и вошла в большой мир – представляет наибольшую преграду для дочери, лишенной материнской любви. Парадоксально, но стремление воссоздать эмоциональные обстоятельства нашего детства очень сильно, поэтому обычно (хотя это и кажется противоречивым) дочь, убегая от жестокости или нелюбви матери, находит аналоги ее матери в друзьях и возлюбленных. Иронично, конечно, что эти знакомые «зоны комфорта» не предлагают настоящего эмоционального утешения, но все же ощущаются «комфортно». Разные точки зрения на психологию человеческих отношений дают разные идеи о феномене зоны комфорта. То, что Фрейд назвал «компульсией повторения», Джудит Виорст объясняет более простыми словами: «Это заставляет нас снова и снова делать то, что мы делали раньше, пытаться восстановить прежнее состояние. Это заставляет нас переносить прошлое – наши древние желания, наши защитные механизмы от этих желаний – на настоящее время. Таким образом, кого мы любим и как мы любим – это воскрешения, бессознательные воскрешения раннего опыта, даже если эти воскрешения приносят нам боль». Если взглянуть сквозь призму внутренней системной семейной терапии, которая понимает личность не как единое целое, а как состоящую из множества частей, то, что я называю «зоной комфорта», существует из-за потребностей одной или нескольких частей личности. Ричард К. Шварц, доктор философии, утверждает, что, хотя мы склонны считать «себя» единым и согласованным, в каждом из нас содержится множество частей самого себя, которые могут действовать в гармонии или дисгармонии. Он пишет: «Если ребенку говорят, словесно или невербально, что он малоценен, части ребенка организуют свои убеждения вокруг этой предпосылки. Они становятся отчаянно стремящимися к искуплению в глазах человека, который передал эти сообщения. После этого эти части несут бремя никчемности, что заставляет верить, что их никто не может полюбить – убеждение, которое они сохранят независимо от того, какую обратную связь получают от других». Как объясняет доктор Шварц, это ощущается как «кража» самооценки, и ребенок, чтобы выжить, отчаянно пытается получить эту самооценку у того самого человека, который ее забрал. Иронично, человек, ответственный за «кражу», становится в итоге «избавителем». Таким образом, поиск зоны комфорта становится некоторым шаблоном в жизни взрослого человека: «Эти обремененные части оказывают мощное влияние на близкие отношения человека, так как они постоянно стремятся к искуплению – освобождению от того, что кажется настоящим проклятием. Они вернутся к человеку, который украл их самооценку в этом стремлении, или найдут кого-то, кто напоминает этого человека». Кроме того, Шварц утверждает, что другие части самого ребенка «склонны принимать качества человека, который украл его самооценку и чувство безопасности». Они становятся «внутренними критиками» или «морализаторами», принимая на себя роль первоначального внешнего авторитета. Для некоторых дочерей это может быть частью себя, которая говорит им, что они ничего не стоят или что их невозможно полюбить несмотря на все, что они достигли. Более поздние исследования о том, как ранние привязанности формируют взрослую жизнь, объясняют динамику важными способами, которые могут углубить наше понимание. Как обсуждалось в первой главе этой книги, Мэри Эйнсворт использовала «незнакомую ситуацию» для классификации привязанности детей к своим матерям или опекунам как безопасной (когда мать последовательна и гармонична), избегающей (когда мать негармонична, отвергает и часто вторгается) или тревожно-амбивалентной (когда мать непоследовательна в своей реакции и гармонии). Позднее исследование Мэри Мэйн показало, что способ привязанности ребенка сильно предсказывает, каким родителем он или она станет взрослым. Дети с безопасной привязанностью взрослыми будут воспитывать детей с безопасной привязанностью, тогда как дети с небезопасной привязанностью, будь то избегающая или тревожно-амбивалентная, без вмешательства вырастут в родителей, которые, в свою очередь, будут воспитывать детей с небезопасной привязанностью. Исследования в последние два десятилетия двадцатого века расширились, чтобы изучить, как ранние привязанности предсказывают взрослую романтическую связь и другие близкие отношения, а также другие меры психологической адаптации в жизни, такие как управление стрессом, разрешение конфликтов и тому подобное. Оказывается, что то, насколько безопасно или небезопасно мы привязаны в младенчестве и детстве, также сильно влияет на то, как мы видим себя и других. Неудивительно, эти «модели мышления» – основные представления о себе и о других, вместе с установленными ожиданиями, которые каждый из нас имеет по отношению к себе и другим, – будут пронизывать все отношения, если они останутся неисследованными или не будут заменены достигнутой безопасностью. Для некоторых нелюбимых дочерей эти ожидания поставят их на путь, который повторяет их детские переживания и, на другом уровне, подтвердит все их худшие чувства: собственной недостойности, неценности. Это не значит, что дочь обязательно предрешена повторить первые опыты; это не так. Но наука объясняет, почему для некоторых нелюбимых дочерей – меня в том числе – модель привязанности и ненасытные потребности наших ранних переживаний перетекают в наши первые попытки найти любовь и связь во взрослой жизни. Как это работает? Психологи Синди Хазан и Филипп Шейвер впервые предположили связь между ранними привязанностями в детстве и романтическими отношениями во взрослой жизни, используя три классификации, которые были взяты из работ Боулби и Эйнсворт: безопасная, избегающая и тревожно-амбивалентная. Они предположили, что опыт любви у человека с безопасной привязанностью будет характеризоваться «доверием, дружбой и положительными эмоциями». В отличие от этого они ожидали, что для взрослых с избегающей привязанностью – которые в детстве испытали отвержение, отсутствие реакции или вторжение со стороны матери – любовь будет «отмечена страхом близости и отсутствием доверия». Для взрослых, у которых ранние привязанности были тревожно-амбивалентными – в ситуации, когда ребенок никогда не знает, какая мама появится, любящая или нелюбящая – они ожидали, что опыт любви будет «поглощающей, почти болезненно волнующей борьбой за слияние с другим человеком». Они обнаружили, что «избегающие» люди «характеризуются страхом близости, эмоциональными всплесками и ревностью». В свою очередь, тревожно-амбивалентные влюбленные реагировали на своих партнеров так же, как и на своих матерей, которые иногда были рядом, а иногда – нет; неудивительно, их любовь включала «навязчивость, желание взаимности, эмоциональные всплески и падения, чрезвычайную сексуальную привлекательность и ревность». В последующих исследованиях, частично основанных на работах Хазан и Шейвера, психолог Ким Бартоломью предложила, что на самом деле существует четыре, а не три прототипа поведения взрослых в близких отношениях. Она описала «безопасных» взрослых как тех, у кого есть позитивная модель самого себя и позитивная модель других людей. Их чувство собственного достоинства внутренне, и у них гибкие механизмы, помогающие справляться с различными ситуациями, так как они комфортно общаются с другими, их отношения теплые и любящие. Дружба и романтические отношения у людей с безопасной привязанностью характеризуются «близостью, взаимным уважением и тесными связями». Бартоломью продолжила расширять категории небезопасно привязанных взрослых до трех, сделав важные различия между ними. Я нашла эти различия полезными не только для понимания того, что составляет зону комфорта каждой женщины, включая себя, но и для понимания того, почему эти модели взаимоотношений так трудно изменить и как они связаны со стратегиями борьбы со стрессом в раннем детстве. Тем не менее важно помнить, что не каждый человек будет идеально подходить под каждую категорию; на самом деле в одном исследовании, проведенном Ким Бартоломью и Леонардом Хоровицем, участники отчетливо указывали на смешение тенденций «как через время, так и внутри и между отношениями». В модели Бартоломью первая группа «небезопасно привязанных» называется «занятыми» и соответствует тревожной/амбивалентной привязанности в детстве. В то время как «занятая» дочь имеет отрицательное представление о себе, она ищет подтверждения и признания у других, так как имеет положительное представление о них. Она стремится к отношениям и дружбе, часто с интенсивностью и отчаянием, несмотря на ощущение неуверенности и неполноценности. Эти дочери остро нуждаются во внимании и требуют его – Бартоломью отмечает, что их отношения «пронизаны эмоциональными крайностями, включая гнев, страсть, ревность», и они склонны к «прилипанию» и зависимости. Неудивительно, что, так как «занятым» женщинам необходимо подтверждение, которое отношения им предоставляют, они могут вовлекаться во все новые романтические связи, часто перепрыгивая с одной на другую, и им трудно выйти из отношений несмотря на их проблематичность. Инновацией Бартоломью было рассмотрение «избегающих» индивидуумов и разделение их на две разные категории: «отрицающих» и «боящихся». Именно последнее обозначение – «боящиеся» – было новым, и Бартоломью делает различие между этими людьми, потому что, хотя они имеют отрицательную модель других, их модель себя отличается. В то время как люди с боязнью избегания на самом деле желают социального контакта и близости, у них возникает всеобщее межличностное недоверие и страх, особенно страх отвержения. Это отвергнутые дети, которые, как отмечает Бартоломью, «могут прийти к выводу, что другие не заботятся о них, они недоступны, и, возможно, это значит, что сами “боящиеся” недостойны любви». Это дочери, которые из-за отрицательного представления о себе часто выглядят неуверенными, скромными, уязвимыми и самокритичными. Они одновременно желают и боятся близости, и открыто беспокоятся о том, что никогда не найдут эмоциональную связь. В отношениях они склонны быть пассивными и крайне зависимыми, избегать конфликтов и испытывать трудности в общении. С другой стороны, «отрицающий» избегающий на первый взгляд кажется тем, кто имеет положительную модель себя вместе с отрицательным представлением о других. Бартоломью объясняет, что это также адаптивное поведение, основанное на раннем детском опыте: «Способом сохранить положительное представление о себе в условиях отвержения со стороны привязанных фигур является отдаление от них и развитие модели самого себя как полностью самодостаточной личности, невосприимчивой к отрицательным чувствам, которые могут активировать систему привязанности. Со временем стратегии, используемые для защиты от осознания потребности в привязанности, становятся настолько привычными, что функционируют автоматически и в значительной степени вне сознания». В результате эти «отрицающие» избегающие избегают близких отношений, могут утверждать настойчиво, что отношения не важны, и в качестве альтернативы сосредоточиться на других аспектах жизни, таких как работа, увлечения или достижения. Бартоломью пишет, что «отрицающий» индивид может казаться «холодным (или холодным и высокомерным в крайности), фактичным, рациональным, бесстрастным и отстраненным. Бартоломью также считает, что дружбы отрицающих индивидов обычно не основаны на близости или откровенности, а на более неличной плоскости совместных деятельностей и интересов. Романтические отношения у «отрицающих» дочерей или сыновей не слишком отличаются от их дружбы. Эти женщины и мужчины остаются вне эмоциональной связи, кажутся менее вовлеченными, чем их партнеры, и опасаются эмоциональных обменов, как положительных, так и отрицательных. Поэтому они склонны избегать конфликтов. Хотя такие люди видятся «в отношениях», даже в долгосрочных и стабильных, есть очевидные способы, которыми они отстраняются от партнера. Бартоломью отмечает, что «качество этих отношений, а не их наличие или отсутствие, является значимым». Она также указывает на то, что, хотя «отрицающие» индивиды кажутся положительно относящимися к себе, на бессознательном уровне они чувствуют себя отрицательно, и поэтому «их принятие отстраненной позиции по отношению к другим – это способ защиты хрупкого чувства себя от потенциальных обид от других». Исследования взрослых романтических отношений и их связи с ранними детскими переживаниями помогают нам понять, почему эти модели привязанности могут продолжать проявляться в жизни дочери. Иногда они относительно прозрачны, хотя порой существуют в более сложных вариациях и не всегда легкоузнаваемым образом. Научные исследования показывают, что эти способы общения могут сохраняться по многим причинам. Например, люди могут вести себя таким образом, чтобы вызвать определенные реакции у других, а затем толковать эти реакции в свою пользу, чтобы они подтверждали их собственные внутренние модели. В противном случае мы можем выбирать партнеров – бессознательно, – которые будут соответствовать как нашим внутренним моделям, так и ожиданиям относительно того, какими должны быть отношения или люди. Реальные примеры того, как зона комфорта может работать в жизни дочери, раскрывают широкий спектр возможностей. Одна дочь присылает мне электронное письмо, полное поразительной ясности с точки зрения совершившихся событий, вспоминая о своем двадцатилетнем браке, который закончился разводом: «У меня до сих пор есть проблемы с ощущением своей самостоятельности и уверенности в делах. К сожалению, я “вышла замуж” за свою мать и так никогда и не смогла почувствовать себя компетентной в глазах мужа. Я никогда не ощущала его любви – так же как не чувствовала любви от матери». Моя собственная история близких отношений включала модели, которые будут знакомы некоторым непризнанным дочерям. Я впервые влюбилась в четырнадцать лет в парня старше себя на три года. Страстные, бурные и совершенно неподходящие друг другу – мы оба были еще детьми, но ни мы, ни наши родители не понимали этого – его огромные потребности соответствовали моим собственным. Мне нужно было, чтобы он любил меня или, лучше сказать, чтобы он показал мне, что я достойна любви, и, конечно же, именно этого он не мог сделать. Он нуждался во мне для своего собственного, еще развивающегося чувства себя и мужественности, которое включало завоевания, секс и любовь, чтобы заполнить его собственную пустоту. Наши отношения, которые протянулись несколько лет и продолжали преследовать меня (и его, как оказалось) еще много лет после этого, имели все признаки двух молодых людей, отчаянно пытающихся убежать от того, чего не дали им их семьи, и надеющихся согреться в пылу любви и романтики. По правде говоря, ни один из нас не осознавал, что мы выбрали – с бессознательной, но непогрешимой точностью – того, что ни одному из нас не сможет и не захочет дать то, чего мы так отчаянно хотели. На поверхности он был красивым, смешным, умным, очаровательным; внутри он был одержимым, зацикленным на себе и неспособным видеть меня. Все эти описания, вероятно, подходили и мне. В то время как он казался спасением от моей матери, но то, как он общался со мной, повторяло все модели моего отношения к ней. И так продолжалось вплоть до поздней юности и двадцатых годов, когда я практически без проблем переходила от одних отношений к другим. Все мужчины в моей жизни отличались друг от друга, и весьма заметно – внешностью, мыслями, профессией и хобби, даже возрастом, но у них был один общий знаменатель: они заставляли меня чувствовать себя нуждающейся, нелюбимой, непонятой. Чем больше они уклонялись, тем больше я упрашивала и умоляла об их внимании, и тем несчастнее я становилась. Я отвергала мужчин, которые действительно могли предложить мне что-то другое – настоящую близость и заботу – отвергала их без раздумий, хотя, когда я так делала, обычно это было по другим причинам, таким как отсутствие амбиций или стремлений. Самым разочаровывающим было то, что, хотя я интеллектуально понимала, в каком замкнутом круге я нахожусь, эмоционально я совершенно не могла действовать иначе. Это полностью демонстрировало силу, которую моя всепоглощающая мать все еще имела надо мной, несмотря на то что в реальном мире я была самостоятельной, независимой и относительно успешной взрослой, над которой мать как будто не имела никакого контроля. В конце концов мне пришлось пережить ситуацию с мужчиной, в которой зона комфорта эмоционального пренебрежения и насилия угрожала стать настолько физически ощутимой, чтобы я поняла, что это путь, который мне нужно покинуть для спасения своей жизни как буквально, так и эмоционально. Теперь знаю, что я – не единственная дочь, которая получила этот пробуждающий звонок. Внутренняя мать: возвращение к самому себе В своей книге «Бегущая с волками. Женский архетип в мифах и сказаниях» [45] юнгианский психоаналитик Кларисса Пинкола Эстес пишет, что у всех дочерей есть внутренняя мать, «наследие» от их «фактических» матерей и других влияний. Эта внутренняя мать является аспектом их психики, «действие и реакция которых идентичны с тем, что женщина испытывала в детстве со своей собственной матерью. Более того, эта внутренняя мать формируется не только на основе опыта личной матери, но и других материнских фигур в нашей жизни, а также образов, представленных как хорошая и плохая мать в культуре во время нашего детства». Ее наблюдение подчеркивает, как культурные представления – мифы, окружающие нас, – также внутренне усваиваются и формируют то, как мы воспринимаем, мыслим об этом и в конечном итоге судим о реальных опытах с нашими собственными матерями и другими материнскими фигурами – родственниками, друзьями, учителями, терапевтами и прочими. В своем анализе возможного спектра «внутренних матерей» Пинкола Эстес быстро указывает на то, что, хотя каждый из нас наследует «внутреннюю мать», она может быть пересмотрена, укреплена и даже разрушена, если это необходимо. Анализ архетипической «внутренней матери» Пинкола Эстес добавляет еще один уровень понимания, хотя и с совершенно иной точки зрения, поскольку он связывает опыт дочери с ее фактической матерью с влиянием внутренней матери на ее психику и благополучие. Также имейте в виду, что каждая мать дочери имеет свою собственную «внутреннюю мать» в своей идентичности как дочь. Эти наблюдения могут помочь нам понять поколенческие связи и пролить свет на то, почему наши матери обращались с нами так. Первый архетип – «амбивалентная» мать, которая видит только «иную» сторону дочери и то, как она отличается от нее самой, и возможно от других людей, из-за своих собственных ожиданий. Внутренне усвоенная, эта амбивалентная мать может оставить дочь, которая «поддается слишком легко, может оказаться боязливой, чтобы занять позицию, требовать уважения, преследовать свое право делать, учиться и жить по-своему». Второй архетип – «обессиленная» мать, может быть женщиной, которая потеряла себя или является нарциссом, который «чувствует себя имеющим право самому быть ребенком». Внутренне усвоенная, «обессиленная» мать становится голосом, который не поддерживает чувство собственного достоинства или держит дочь в «изгнании». Третий архетип – то, что Пинкола Эстес называет «матерью-ребенком», или «непризнанной матерью», – который она также идентифицирует как самый «обычный вид хрупкой матери». Эта мать – та, с которой мы чаще всего сталкиваемся на страницах этой книги, хотя мы рассмотрели ее в разных, возможно более непрощающих ракурсах. Не получившая сама материнской заботы, она не способна стать тем, что Пинкола Эстес называет «сияющей» матерью, чего она и культура ожидают. У этой «матери-ребенка» нет поддержки, чтобы научиться навыкам материнства в нашей культуре, и она не может опекать или направлять своих детей; кроме того, «мать-ребенок» неосознанно мучает свое потомство различными формами разрушительного внимания и, в некоторых случаях, недостатком полезного внимания». Наконец, Пинкола Эстес обращается к дочерям, которые пережили «истинно разрушительное материнство». Касаясь тех, кто обратился к ней за советом, она говорит: «Конечно, эту мелодию нельзя стереть, но можно смягчить. Она не будет сладкой, но ее можно восстановить, сделать крепкой и правильной, прямо сейчас». То, что Пинкола Эстес предлагает, это «лекарство – получение материнства для своей молодой внутренней матери». Отношения между женщинами, пишет она, могут сделать это – «через кровные связи, через дружбы, через отношения между наставниками и учениками, аналитиком и анализируемым». С этих слов поддержки мы обратимся к историям, которые дочери рассказали мне. * * * Когда Сьюзен вышла замуж в двадцать один год, казалось, что она убежала от динамики своей собственной семьи, в которой проблемы и чувства никогда не обсуждались и не решались. Как старшая дочь, Сьюзен стала опекуном в семье, когда брак ее родителей распадался, а мать становилась все более подавленной и позднее была госпитализирована. Сьюзен осталась фактически без матери в юном возрасте, обремененная заботой о двух младших сестрах, без чьей-либо поддержки, кроме блестящего, но эмоционально отстраненного отца. Она с надеждой смотрела в будущее, брак и взрослая жизнь казались полными возможностей: «Я искала здорового супруга, а он был детским психологом, и я подумала: “Что может быть здоровее?” Я также думала, что он станет хорошим мужем и отцом. Я действительно думала, что с ним моя жизнь будет иной. Мы будем разговаривать, общаться. Он обожал меня, дарил мне подарки, и все это было очень заманчиво. Я думала, что он даст мне то, чего я больше всего хотела – все те вещи, которых мне не хватало в детстве». Спустя все эти годы Сьюзен понимает, что никто – ни муж, ни друг, ни кто-либо другой – на самом деле не может вернуть нам то, чего нам не хватало в детстве. В начале брака их обсуждения были «захватывающими» и конструктивными: они разрешали проблемы и находили общий язык. Но со временем споры становились все более яростными и разрушительными. «Тогда я не могла видеть, что выбрала человека с гневным нравом, – говорит Сьюзен. – Я была так голодна до общения, которого мне не хватало в детстве, что не заметила всю злость, смешанную с тем, что мне казалось открытостью». У Сьюзен и ее мужа родились две дочери. Со временем ее роль в браке приобрела очень знакомые черты: «Я чувствовала ту же изоляцию, что и в детстве. Я снова стала очень правильной, “хорошей девочкой”, которая заботится обо всех, но при этом чувствовала, что никто не заботится обо мне». После двенадцати лет брака – и огромного скачка веры в себя и понимания, что она заслуживает лучшего – Сьюзен покинула брак и принялась переосмысливать себя и воспитывать своих двух маленьких дочерей. В свои шестьдесят восемь лет она вспоминает о тех ранних годах, напоминая мне, что если ситуация кажется «знакомой», то, вероятно, «потому, что мы испытали ее в своей семье». Когда мы говорим о ее браке и о том, как он оказался знакомым в неожиданных формах, она удивительно ясна: «Я искала снаружи то, что мне нужно внутри. И, конечно, это неправильное место для поиска». Когда я спрашиваю ее, как она успокоила голос матери внутри себя – а в ее случае этим голосом была потребность в доступной матери, – она рассказывает мне о своем терапевте, который был любящим, подтверждающим и, самое важное, признающим ее мысли и чувства. Был прорывный момент, когда ее терапевт просто и ясно сказал, что Сьюзен была «жертвой» в детстве. Сьюзен возразила, указав на то, что ее никогда не били и не ранили, и ее терапевт мудро и ясно объяснил, что с тем видом насилия, которое она испытывала, на самом деле сложнее справиться, потому что нет синяков в качестве доказательства. Эти слова освободили Сьюзен, чтобы довериться своему собственному опыту и начать признавать свою внутреннюю сущность, которой требовалось умение быть матерью. Она говорит мне: «Я наконец научилась давать себе то, чего мне не смогла дать моя мать, то, что мне тогда было нужно. Я сочувствую и понимаю себя, когда эта часть меня кричит внутри. Я смотрю на молодую часть себя в зеркале и говорю ей то, что она всегда хотела услышать от своей матери. Я могу выразить эмоции и почувствовать поддержку, которая мне необходима». С течением времени Сьюзен заполнила эту пустоту детства, и ее мир теперь отражает эту полноту в ней. Она находится в дружеских и поддерживающих отношениях уже много лет. Дочь критичной матери, Линда уже долгое время замужем за мужчиной, который принимает ее такой, какая она есть даже несмотря на то, что у них очень разные способы общения. Джон, как она мне рассказывает, человек, который нелегко делится своими чувствами и обычно не реагирует эмоционально – это наследие его собственного трудного детства, во время которого он узнал, что молчание безопаснее, чем реакция. Иногда это бывает разочаровывающе для Линды, чье детство оставило ее нуждающейся в явной и выраженной отзывчивости, но это также дало ей свободу, которой у нее не было в детстве, чтобы быть самой собой: «Он принимает меня настоящую, и я думаю, что наши отношения могли бы быть лучше, если бы я могла перестать все время быть настороже и принять его любовь ко мне. Иногда я выползаю из кожи, чтобы получить отклик от него, и мне было трудно понять, что способ выражения любви Джона ко мне отличается от моего. Он показывает, что он меня любит не словами, а поступками, не конфликтами или требованиями, как это иногда бывает со мной». Чувствительность Линды к тому, что ее не слышат или не видят – наследие ее детства – иногда мешает ей замечать, как Джон поддерживает ее в основных вещах. Если эмоциональная сторона жизни принадлежит Линде в их браке, то Джон обеспечивает поддерживающую структуру, которая позволяет ей быть самой собой – со всей полнотой, с ее сильными и слабыми сторонами. Со временем, говорит она мне, их отношения стали партнерством во многих важных смыслах: «Мы уважаем друг друга – это что-то, чего нам недоставало в браках наших родителей, и мы смогли посмотреть на наши различия как на плюсы. У меня есть то, чего ему не хватает, и наоборот. И я учусь быть больше похожей на него – терпеливой, доброй и понимающей». Важные романтические отношения также могут быть зеркалом, в котором недостаточно заботящаяся о «внутренней дочери» женщина впервые видит себя истинно, хотя эффекты детского опыта могут все еще длиться. Джорджия, размышляя о том, как «некоторые раны действительно заживают и исчезают со временем и новыми опытами», выразила это следующим образом: «На протяжении многих лет я привлекала в свою жизнь мужчин, которые сообщали мне, что я подходила в качестве подруги, но не как человек, с кем кому-то хотелось бы создать семью или начать жизнь. Через эти отношения я продолжала посылать себе сообщение, что я действительно этого не стою. Затем я встретила мужчину, который стал моим мужем, и впервые почувствовала, что кто-то меня “чувствует” и что меня понимают. Я увидела, что наконец привлекла в свою жизнь знак, что я заслуживаю самого лучшего. Но даже в этом действительно хорошем браке я вижу, как иногда могу возвращаться к внутреннему состоянию, не осмеливаясь быть собой, снова чувствуя себя маленькой. Затем я осознанно обращаюсь к событиям и моментам из прошлого и пытаюсь по-другому проявиться, чтобы предоставить место исцеления для ребенка внутри, который больше не хочет прятаться. Теперь это зависит от меня – заметить это, предоставить себе исцеление». Ищу путь наружу: учусь быть для себя матерью Почти сорок лет назад, в двадцать один год, я оказываюсь в Нью-Йорке, поступаю в аспирантуру Колумбийского университета и лежу на диване в кабинете своего первого терапевта. Я говорю ему, что я здесь, чтобы попытаться освободиться от хватки моей матери. Поскольку я не знаю никого, у кого была бы такая мать, я также здесь, чтобы выяснить, не моя ли это вина. Я подозреваю, что, возможно, я как-то недостойна? Он – знаменитый специалист, автор нескольких популярных книг, хотя на первый взгляд выглядит дружелюбнее, чем можно было представить. Он круглый и ниже меня, с голубыми глазами, которые блестят, и он всегда носит галстук и пиджак, иногда из твида с латунными заплатками на локтях. Я ничего не знаю о нем, даже сколько ему лет, хотя знаю, что квартира, в которой мой терапевт живет, находится за дверью за его столом, и я прочитала его книгу о сновидениях и символах. Мебель крепкая, вся из темного дерева и кожи, а стены кабинета уставлены книгами, что делает его похожим на библиотеку больше, чем на что-либо другое. Это заставляет меня чувствовать себя безопаснее, чем я могла бы, даже с учетом всех коробок с салфетками на каждой поверхности в зоне моей досягаемости. Он сидит позади моей головы молча, и в начале процесса я чувствую себя странно, словно оторванной от своего тела. Мои слова, мои истории о матери срываются с губ, не вызывая никаких комментариев; только когда я молчу, слышу едва слышный скрежет пера в блокноте, который лежит у него на коленях. За моими ногами, в раме большого окна, я вижу реку Гудзон и представляю, как мои воспоминания парят, как много воздушных шаров над водой поднимаются высоко над скалами Палисадес, а затем рассеиваются над небольшими городками Нью-Джерси, которые я никогда не посещала. Это продолжается на протяжении того, что кажется неделями и неделями. Боль и гнев вытекают через мои границы в тишину, борясь за его внимание. Он говорит только тогда, когда я замолкаю, и только для того, чтобы подбодрить меня вопросом или двумя: «Это ваше самое раннее воспоминание о вашей матери?» или «Как вы себя чувствовали?» Я говорю ему, что чувствую себя одинокой – без матери, без отца, без привязки. Каждый раз, когда он называет меня по имени, я реагирую с удивлением – и потому, что он говорит так мало, и потому, что я, лежащая на диване, та, которая выпускает слова из места, в котором они так долго держались, не чувствую себя собой. Покидая его кабинет и возвращаясь в свою маленькую квартиру и настоящую жизнь, которая все еще включает мою мать, хотя я не живу с ней, я чувствую себя легче, но не лучше. Большая часть меня все еще защищается и глубоко беспокоится, что я виновата. Затем, в яркий осенний день, когда Гудзон выглядел, как расплавленное золото, он заговорил, и, к моему изумлению, его слова вырываются в воздух над моими плечами и в пустоту внутри меня: «Разве тебе никогда не приходило в голову, Пег, что твоя мать неописуемо жестока и зла – возможно, даже безумна? Подумай об этом минутку: что может сделать трех- или четырехлетний ребенок, чтобы заслужить такое обращение? Что ты говоришь или делаешь сейчас, что оправдывает ужасные вещи, которые она продолжает говорить тебе, способы, которыми она заставляет тебя чувствовать себя ужасно?» Неожиданно для себя я поднимаюсь в сидячее положение на диване, сжимаюсь в коленях, задыхаясь, слезы текут ручьем. Он бросил мне спасательный круг. И все равно, что, полная счастья от этого момента, я еще не знаю, насколько круты стены ямы и насколько тонка веревка. * * * Некоторые дочери, подобно Сьюзен, со временем научились заботиться о себе, заполнять пустоту, оставленную в них недостатком внимательной материнской любви в детстве. Другие находят способ переписать сюжеты своей жизни через терапию или близкие отношения, создавая «заслуженную» безопасность, позволяющую им двигаться вперед целыми, исцеленными больше, чем прежде. Элизабет пишет мне: «После множества видов терапий и большого количества рефлексии я осознала, что я не такая, какой считает меня моя мать. Я работала и стремилась удовлетворять свои потребности, развивать свои отношения и просить помощи, когда мне нужно. Я не ожидаю от себя совершенства». Другие начинают заботиться о себе с помощью других материнских фигур. Некоторые дочери, подобно мне, начинают истинно заботиться о себе только тогда, когда сами становятся матерями, смело пишут новый материнский сценарий для будущего и тем самым придают прошлой материнской истории совершенно новый контекст. Алиса, которая никогда не чувствовала себя безопасно в детстве, говорит мне, что, хотя «ребенок внутри» не полностью доверяет другим взрослым, этот же «ребенок» – тот, кто любит младенцев и детей и является их опекуном – становится союзником в материнстве, и она научилась использовать этого «внутреннего ребенка», чтобы помочь ей преодолеть трудности материнства. Некоторые дочери отправляются в этот путь, отрезая своих матерей от своей жизни – буквально отделяясь от физического материнского голоса, но многие этого не делают. Каждая история исцеления уникальна, хотя общие черты жизненных историй дочерей часто схожи. Что в конечном итоге означает «самозабота» или «самоматеринство»? Я спрашиваю терапевта Франсуазу Бурза, думает ли она, что мой заголовок для этой главы точен, или это на самом деле вопрос «затухания голоса матери внутри», или что-то более сложное. Ее ответ проливает свет на путешествие нелюбимой или незаботливой дочери с другой точки зрения – точки зрения терапевта: «Когда ребенок не получает любви от матери в юном возрасте, отсутствует отражение его существования. Отсутствует чувство безопасности, и есть ощущение отчуждения, связанное с жизнью. Любовь матери – это то, в чем мы нуждаемся во время голода, одиночества, физического и эмоционального кризиса. В наших генах млекопитающих присутствует стремление быть связанными и утешаемыми присутствием того, кто привел нас в этот мир. Если этого не хватает, самая трудная часть исцеления связана с ощущением своей ценности существования. Поиск любви вне себя становится бесконечным квестом, пока фокус не сместится внутрь. Несмотря на то что нам нужно получать материнскую любовь, чтобы знать, что такое любовь, у нас всех есть внутри себя возможность испытывать чувства любви и принадлежности как часть человеческого сообщества. Самое трудное для нелюбимой дочери – принять себя, почувствовать себя красивой, достойной любви и достаточной для себя. Это долгий и постепенный процесс исцеления, который медленно накапливается, чтобы сила воспроизводилась сама собой». Бурза говорит мне, что способность к «самоматеринству» возникает из связи с тем материнским голосом тем или иным образом: «Дочь должна провести время с этим голосом, научиться слушать его, искренне слышать. Она должна признать, что это вызывает в ней гнев, разочарование, даже ярость, потому что дать своим неприятным эмоциям место позволяет ей быть “в отношении” к голосу. Голос может стать надоедливым, дочь захочет оттолкнуть его и начнет восстанавливать чувство себя. Когда она достаточно долго слушает его, то начинает видеть себя в отношении к этому голосу, что вызывает раненого ребенка в ней, а также ее законные ожидания и наследство». В этой новой связи дочь уже не «идентифицируется» с материнским голосом, но отделена от него, и в терапии отношение теперь имеет три аспекта: материнский голос, дочь как ребенок и дочь как взрослая. Это отношение приводит к диалогу, в котором внутренний голос «говорит свои гадости», ребенок слушает и чувствует, а взрослая дочь защищает и заботится о ребенке. Взрослая дочь может действительно слушать голос, выделяя то, что может быть ценным – предупреждения и заботу – от того, что таковым не является, например ревность и чрезмерная опека. В процессе внутренний голос выходит, его рассматривают, препарируют и его мифическая сила растворяется. Как говорит Бурза: «Нахождение с голосом – его прослушивание – является ключом к разрешению влияния, которое он оказывает на психику дочери». Не важно, называем ли мы это «успокоением» или «примирением» с внутренним материнским голосом. Важно туда добраться. Приходя к новому осознанию: приобретенная привязанность Безусловно, опыт роли нелюбимой дочери нельзя полностью вычеркнуть или стереть из памяти, но тем не менее это же правда удивительно, что наш собственный, невероятно гибкий человеческий мозг действительно можно «перестроить» с помощью нового осознания. Достижения в области науки о мозге говорят нам, что устойчивое выражение буквально верно: мы можем изменить свое сознание. Придавая эмоциональный оттенок нашим детским переживаниям – переходя от того, что Дэниел Сигел и Мэри Хартцелл называют «бессвязным», или небезопасным, функционированием разума, к более «связному», – паттерны связей в нашем собственном мозге действительно могут быть изменены на уровне активности нейронов и синаптических связей. Старые привычки ума – это фильтры, с помощью которых мы реагируем на ситуации и эмоциональные столкновения, реагируем на эмоциональные сигналы и жесты других людей, и они в самом деле могут меняться, освобождая нас от необходимости делать выбор, отличный от того, который был оставлен нам после детства. Осмысливая свой опыт в детстве, мы можем вытащить эти «шифры» и бессознательные повторения наружу и пойти другим путем. Когда эти «шифры» остаются зарытыми, то, что Сельма Фрейберг назвала «монстрами под кроватью», сразу же вторгается и захватывает над нами власть. Большинство нелюбимых дочерей могут только догадываться о том, что думали или чувствовали их матери, подвергавшиеся внутренней цензуре в то время, когда мы родились. Но в своих хорошо написанных мемуарах «Нас трое» [46] Джулия Блэкбёрн описывает, как ее мать относилась к ней как к сестре, приятельнице и даже как к сопернице. Мы узнаём, что эти отношения берут свое начало буквально с рождения Джулии, потому что, когда Джулия собиралась сама родить ребенка, ее мать отдала ей дневник, который она вела после рождения дочери. И это безусловно нечто экстраординарное – мучительное и царапающее во всех своих деталях: «…как только моя мать посмотрела на маленькое существо, лежащее рядом с ней, что-то из ее собственного беспокойного прошлого пробудилось. Она родила не новую жизнь, она родила саму себя. Любые чувства любви и заботы были отброшены в сторону тем, что она называла волной противоречий. Ее охватило негодование по поводу требований, которые теперь к ней предъявлялись». Ее мать мечтает забрать не того ребенка домой из больницы, утопить ее в ванне, чтобы пойти на вечеринку. Она на самом деле видит в ребенке врага, ответственного за ее невозможность рисовать, и критика, который видит насквозь «ее притворство в любви». Джулия не читала дневник сразу, как только мать отдала его ей, но вот, что сказала, когда все же открыла его: «Интересно, изучила ли она содержание этого странного и печального рассказа о том, что значило для нее материнство, прежде чем отдать прочитать это мне? Думаю, нет, но, возможно… я имею в виду… ладно, надеюсь, нет, она не читала его». В следующей главе мы рассмотрим, как дочери, оставшиеся без матери, стараются сами стать матерями, которых у них не было, и с какими трудностями сталкивается каждая из них, когда солнечный свет через широко распахнутые окна детской, врывается, освещая уголки прошлого и рассеивая его призраков.

Глава шестая Крутой поворот в сторону новой вехи материнства Не каждая нелюбимая дочь в дальнейшем станет матерью. Этот выбор, конечно, сугубо личный для каждой женщины, но для дочери, у которой были плохие отношения с матерью, он может быть сформулирован иначе, чем для ее соратницы, которая была любима. Сара, которая росла единственным ребенком в семье контролирующей, душащей и нелюбящей матери, говорит, что ее решение менялось со временем: «С самого начала у меня не было интереса к материнству. В детстве я не играла в куклы, не сидела с детьми, когда стала постарше. Даже в очень юном возрасте мне было ясно, что материнство не делает мою мать счастливой, и поэтому мысль о том, чтобы самой быть чьей-то мамой, не казалась даже отдаленно хорошей. И, учитывая мое детство, я действительно знала, по крайней мере на каком-то интуитивном уровне, что мне не хватало навыков, чтобы хорошо воспитать другого человека. Я боялась причинить и получить боль. Но это была не вся история и даже не бо`льшая ее часть, в том виде, в каком я ее рассказала. Долгое время финансовое состояние, пока я жила своей свободной жизнью художника, давало мне возможность не заводить ребенка. В конце концов, как я могла родить, не имея медицинской страховки? Потом начались вопросы из разряда “А вот как бы?..” Что-то вроде: “А вот как бы я могла путешествовать, если бы у меня был ребенок?” Выбор был сложным, и я не думаю, что это сводилось к общему знаменателю или что появлялась причина, но, в конце концов, стало ясно, что чтобы быть собой, делать то, что я хочу, мне следует отказаться от мысли о детях». Тем не менее сейчас Саре пятьдесят два, и она работала с детьми других женщин, воспитывала их на протяжении всей своей трудовой деятельности. На протяжении десятилетий она преподавала, наставляла и давала советы девочкам – подросткам и молодым женщинам. Для некоторых дочерей стать матерью означает воскресить внутреннюю веру, которая может быть одновременно и по-хорошему волнующей, и треплющей нервы, потому что речь идет о вере в себя – это именно тот аспект личности, который больше всего зависит от отношений с матерью. Для некоторых такой скачок требует времени и обдумывания, уверенности, что старые раны достаточно залечены, что установлены новые модели и связи, чтобы прошлое не повторилось. Для других это размышление, за которым следует выбор, помогающий установить эмоциональную ясность. Несколько дочерей, с которыми я беседовала, прервали первую беременность даже несмотря на то, что уже были с мужчинами, которые позже все-таки станут отцами их детей; прервали из-за сомнений – не будут ли они такими же, как их матери? Некоторые в двадцать лет решили, что у них не будет детей, но затем изменили свое решение в возрасте тридцати лет, даже ближе к сорока, как это сделала я. С другой стороны, некоторые дочери всегда знали, что хотят детей; и это был вопрос времени. Для некоторых становление матерью есть не что иное, как акт самопознания. Элизабет, пятидесяти лет, сейчас мать девочки и мальчика-подростка, признается: «Я скептически относилась к “радостям материнства”. Помню, как обсуждала с мужем вопрос о том, чтобы не иметь детей, и его ответ задел меня за живое. Он сказал: “Я не могу представить, что у меня не будет детей, не могу представить мир без них”. Теперь я бы сказала, что воспитание детей было самой полезной, самой сложной и приносящей удовлетворение работой, которая у меня когда-либо была». Неудивительно, что большинство женщин упоминают поддержку мужа или партнера как нечто важное для их выбора, даже если эти отношения в конечном счете потерпели крах. Одна женщина, дочь отстраненной и критичной матери, сама мать двух дочерей, призналась: «Я активно рассматривала возможность перевязки труб, когда мне было за двадцать, но мой муж воспротивился этой идее. В то время я, вероятно, пошла бы на это. Но потом, когда мне было чуть за тридцать, я захотела детей и все же родила своего первенца несколько лет спустя. По какой-то причине материнство было для меня чем-то естественным. Я не читала книг о воспитании детей. Даже когда мои дочери были маленькими, я относилась к ним как к сформировавшимся людям. Кто-то сказал мне, что, мол, никогда не слышал, чтобы ты жаловалась на своих девочек, и я думаю, что это правда. В какой-то момент во время нашей очень продолжительной семейной консультации я поняла, что мои дети доказали мне, что я могу любить по-настоящему. Ведь в браке этого не произошло». Но она добавляет: «Определенно были – и есть – переживания, к которым я не была готова, не знала, какой дать совет, или даже то, что я делала, расстраивало или злило моих дочерей. Часто мне казалось, что я нахожусь слишком близко к ним, и границы становились размытыми – я переходила от состояния родителя к состоянию друга». Как только дочь решает завести детей, беременность может повлечь за собой еще одну конфронтацию – символическую, а иногда и буквальную – с матерью, которая у нее была. Алиса, дочь жестокой матери, которая умерла, когда ей было восемнадцать, сейчас мать трех дочерей, которым всем за двадцать. Этот момент конфронтации символичный: «Я была на пятом месяце беременности, и однажды просто взбесилась. Я была беременна ребенком, которому нужно было, чтобы я любила его, и любила правильно, и что, если я, в конце концов, была не собой, а своей матерью? Я не могла жить с мыслью об этом. Тогда я разыскала одну из моих преподавательниц в университете, женщину, которую я действительно любила, которая была уже одновременно матерью и бабушкой. Мне было двадцать два. Я рассказала ей о своих страхах и немного о детстве, а потом просто разрыдалась. Это было невероятное для меня откровение. Как бы то ни было, она просто сидела со мной в своем «Фольксвагене» и слушала, а потом сказала: “Ну, об одном точно не стоит беспокоиться: ты уже – не твоя мать”. И в моей голове перемкнуло: “Я не была своей матерью”. Она так сильно помогла мне, а потом записала на консультацию. Теперь каждую неделю я встречалась с доброй женщиной, которой было за пятьдесят, и она в основном рассказывала мне истории о том, как быть матерью иногда тяжело, иногда замечательно, и как она надеялась, что у меня будут и девочки, и мальчики. Не думаю, что много говорила тогда, я просто не могла – было слишком страшно. Но она была такой успокаивающей, и было в ней что-то такое теплое, доброе, заботливое, что очень помогло мне». Конфронтация между нелюбимой или обиженной дочерью и ее матерью – независимо от того, присутствует ли мать физически в ее жизни или нет, – может усиливаться по мере того, как дочь сама переживает материнство. Когда родился ребенок, у Алисы была еще одна вещь, которая одновременно отдалила ее от матери и соединила с ней: «С Дженни у нас была исключительная любовь. Я прижималась к ней в первые дни и месяцы ее жизни и просто была поражена тем, что можно настолько сильно кого-то любить. Я с радостью отказалась от идеи искать работу и работать, пока работа потом сама не нашла меня. И я была так преданна Дженни – до тех пор я и не подозревала, что могу быть таким преданным человеком. Я всегда была свободолюбивой, но то, что у меня был кто-то, кого я любила, изменило для меня все. Кто-то нуждался во мне гораздо больше, чем мой муж, и это была Дженни. Дочь нуждалась во мне, и мне нравилось заботиться о ней, быть нежной, веселой и заботливой. Мне нравилось, что она отвечала мне взаимностью. Это было блаженство. Я и не знала, что могу быть так счастлива. Несколько месяцев спустя я решила, что, возможно, я в чем-то ошибалась насчет своей матери: если я так сильно любила Дженни, моя мать, должно быть, тоже любила меня? В тот момент эта мысль будто ударила меня». Более двух десятилетий спустя я спросила, верит ли она, что все матери любят своих детей, и то, что она мне ответила, вызвало во мне эмоциональный взрыв: «Я верю, что дети любят своих матерей безоговорочно; они от природы запрограммированы на такую любовь. И также верю, что матери должны учиться этому у своих детей, и когда они действительно любят, этот обмен любовью великолепен. Здоровая мать запрограммирована отвечать на любовь, которую предлагает младенец, но если она сломлена, она не всегда может это делать, и тогда все идет наперекосяк. Ребенок будет продолжать безоговорочно любить свою мать, даже если она ненавидит его за причиненную боль. Это ужасно – любить и ненавидеть кого-то так сильно. Ребенок тоже имеет право на чувство ненависти, но тем не менее он любит свою мать, и потом ему будет трудно расстаться с прошлым, потому что любовь, которую мать должна была к нему испытывать, все изменила бы. Такого рода любовь настолько естественна для жизни, настолько является ее частью, что, когда она ломается, ее очень трудно починить». Каждая нелюбимая дочь по-разному переживает этот момент конфронтации. В моем случае решение завести ребенка – в возрасте тридцати восьми лет изменить курс, которому я следовала буквально всю свою взрослую жизнь, – включало в себя как символическую, так и буквальную конфронтацию. Решив родить ребенка, я таким образом решила полностью порвать со своей матерью. Возможно, это максималистично, но все же реально. Я достаточно повзрослела, чтобы наконец понять, что рождение ребенка не превратит меня в собственную мать, и почувствовать, что могу доверять себе в обещании быть любящей и внимательной сначала к младенцу, а затем и к растущему человеку. Я хотела, чтобы у моего ребенка было безопасное, любящее окружение, и думала, что вместе с ее отцом смогу это обеспечить. Но я также знала, что мне нужно доверять себе и собственным инстинктам, а это мне всегда было трудно делать из-за нападок матери. В то же время я с ясной головой понимала, что не могу довериться своей матери в том, что она не будет продолжать по привычке причинять боль – не только мне, но и моему ребенку, особенно если это девочка. Это было решение, которое сопровождалось потерей – безусловно потерей бабушки для моего ребенка, – но, несмотря на огромное давление со стороны семьи, я не отступила. Больше всего на свете я хотела начать все сначала – получить возможность исправить то, что поколение за поколением матери в моей семье делали со своими детьми. Когда слушаешь рассказы дочерей, первое, что приходит на ум – это слово «сознательность». Меня поражает, что, будучи дочерями явно несовершенных матерей, эти женщины, похоже, меньше подвержены влиянию мифов о совершенстве, которые пронизывают наше общество в целом, и больше сосредоточены на удовлетворении потребностей своих детей способами, которых не было у них самих. Это не значит, что они не признают или не сожалеют о том, что иногда совершают ошибки, порой игнорируют границы своих дочерей, пытаются «делать все» или «слишком много»; они признают. Но есть ощущение, что их собственный опыт самым полезным образом развеял и представление об идеальном материнстве, и всю эгоцентричную энергию, связанную с идеальной матерью, тонкой нитью проходящей через каждый этап ее жизни и жизни ее дочери. Возможно, они были обижены или разочарованы в детстве и прошли через процесс осмысления своего опыта и роли своих матерей и отцов, и наделили их иным, более обостренным смыслом той роли, которую будут играть в жизни своих дочерей. Работа, которую они проделали, чтобы выйти из-под влияния своих матерей, может позволить им действовать более осознанно. Возможно, признание несовершенств своих матерей дает им более реалистичное представление о своих собственных недостатках. В своей иногда злой, иногда сильной книге «Маски материнства» [47] Сьюзан Маушарт, мать троих детей, исследует и раскрывает то, как общественные давление и ожидания покрывают матерей обетом молчания. Неспособные признать трудности, двойственность и непонимание, которые могут сопровождать приход к материнству, женщины иногда вынуждены надевать то, что она называет «маской» материнства – притворяться, что все хорошо. Но правильнее будет избавиться от этого притворства. Дело не просто в том, что мы не признаем трудности материнства, что это такая же тяжелая, а иногда и скучная работа. «Возможно, больше всего на свете, – пишет она, – мы не в состоянии предвидеть глубину и широту материнства, его огромную преобразующую силу в жизни женщины». Далее она говорит: «Никто не упоминает о кризисе, связанном с вынашиванием первого ребенка, о пробуждении давно похороненных чувств к собственной матери, об ощущении растерянности и бессилия, с одной стороны, и желания прикоснуться к новым физическим и психологическим возможностям – с другой». Кажется, что дочь нелюбящей матери может иметь небольшое преимущество перед своей соратницей, которую любили, именно из-за эмоционального и психологического самоанализа, который и привел ее к решению самой стать матерью. Мелинда, которой сейчас за пятьдесят, дочь закрытой и критически настроенной матери, говорит: «Лично я всегда любила и хотела детей. С самых ранних лет знала, что мне суждено стать матерью. И я знала, что у меня все получится, потому что любила детей. О чем я не подумала, так это о том, насколько хорошей матерью я буду, когда они уже подрастут. И да, еще я хорошая мать благодаря своей маме. Я сознательно не хотела повторять ее ошибок: никогда не злоупотребляла доверием своих дочерей, никогда не читала их дневники и всегда верила им». Размышляя о своем развитии в период материнства, а также о своих сильных и слабых сторонах, Мелинда говорит: «Я более открыта с маленькими детьми; я могу уделять им все свое внимание, не думая о себе. Когда дочери подросли, безусловно, были моменты, когда мне хотелось все контролировать, потому что именно это было в приоритете в семье, в которой выросла я, но потом девочки обрели силу, и я увидела уверенность в их глазах, это опьянило меня. Я хотела такого для всех нас. Было волнующе видеть, насколько они сильны. Ведь от своей матери я такого не получила». В то же время она признает, что переосмысление себя с помощью материнства было несовершенным процессом: «Оглядываясь назад, я вижу, что перегибала палку, будучи матерью, остающейся дома. Тогда я с головой ушла в то, что у меня получалось лучше всего – организацию и объединение людей. Я выиграла награду “Волонтер года” в начальной школе и испекла целых шестьсот кексов за один год! Так что было много способов, с помощью которых я росла как личность, но мне не удалось привести все это в порядок. Я не поддерживала хороших отношений ни с собой, ни со своим мужем, а просто перешла в “режим мамы”. Лично на меня именно материнство повлияло больше, чем брак, потому что у нас было общее дело – воспитание детей, так что нам действительно некогда было замечать, что близость исчезает». Теперь, когда ее дочери вступили во взрослую жизнь и переехали из дома, у Мелинды появилась другая точка зрения и понимание того, как ей нужно вернуть себе свое «я»: «Теперь я вижу, что моей настоящей личности нужно было концентрироваться на меньшем количестве вещей. Это такое противоречие – быть болтушкой, но при этом испытывать потребность в тишине. Теперь я вижу, что мне не нужно было брать ответственность за все, и потребуется много времени, чтобы отучиться от этого, но я стала лучше благодаря этому опыту, и, как и все хорошие уроки, я не смогла бы усвоить его без практики. И теперь, когда девочки выросли, Мелинда возвращается!» Несмотря на то что Мелинда боролась со своей матерью, она сознательно решила жить рядом с ней. Я спрашивала ее, почему, зная, что, возможно, было бы проще установить физическую дистанцию между ними. Она отвечает как мать, а не как дочь: «Родители моего отца были такими замечательными бабушкой и дедушкой, что я и представить себе не могла, что лишу своих девочек этого ощущения, даже если это будет стоить мне жизни. И я знала, какой бы грубой ни была мама, отношения между бабушкой и внучками – они другие, лучше, чем у матери и дочери. Самое главное, у девочек всегда была я, чтобы защищать и поддерживать их». Размышления Мелинды о своих отношениях с матерью ощущаются с оттенком реальной потери: «Она могла бы гордиться тем, что была моей мамой. Каким подарком это было бы для меня! Нам бы было круто просто быть друзьями, и это не было бы похоже на соревнование. Мы могли бы делать больше вещей вместе и наслаждаться временем, проведенным вместе, вместо того чтобы постоянно чувствовать себя, как на тикающей бомбе. Могли бы делиться книгами, рецептами, чем-то новым, и ни одна из нас не чувствовала бы себя осужденной, раскритикованной или “неполноценной”». Наконец она упоминает то, что отражает двусторонний аспект зеркальности матери и дочери: «Я не уверена, видела ли моя мать меня такой, какая я есть. Ей было слишком трудно признать мои одаренность и таланты. И, возможно, она сама чувствовала себя слишком маленьким человеком, чтобы позволить мне быть больше, чем она. Вот и вся разница. Я ожидаю, что мои дочери будут лучше, чем я есть, и я радуюсь тому, какие они уже есть». Я также понимаю, насколько осознанным было решение стать матерью для большинства из этих женщин, особенно на фоне материнских отношений, которые в лучшем случае не давали никакой поддержки, а в худшем – были разрушительными. Отчасти это связано с поколениями, поскольку эти женщины – которым сейчас за сорок, за пятьдесят и за шестьдесят – в целом рассматривали материнство как выбор, который нужно сделать, а не как социально предписанную норму или общественный сценарий, облегчающий доступ к более надежным и простым в использовании средствам контроля рождаемости, а также к возможностям для карьеры и работы, ведь для их матерей этого точно так же не существовало. Лиза, которой сорок один год, признается: «Я действительно не могу представить, каково это было для моей матери с точки зрения культурных представлений. Она была старшей из шести детей и поэтому всегда брала на себя роль матери. Мама выросла в маленьком городке на Среднем Западе, где родители никогда не подталкивали ее к карьере. Она вышла замуж прямо из родительского дома. Неужели она действительно не видела других вариантов для себя и не понимала, что для меня были другие варианты? Не поэтому ли мама не смогла оказать мне поддержку или дать совет о самопознании – кто я такая и кем я хотела быть?» Нет никаких сомнений в том, что опыт общения многих дочерей со своими матерями, а иногда и отцами, подчеркивает элемент выбора. Их потребность в осмыслении своего опыта в сочетании с растущим в обществе принятием терапии также дало им совершенно иной взгляд на воспитание детей, чем у их матерей. Когда я спрашиваю психотерапевта Франсуазу Бурза, испытывают ли нелюбимые дочери трудности с материнством, ее ответ многое проясняет, но он не удивляет меня: «Когда нелюбимые дочери вступают на путь терапии, они на самом деле становятся очень хорошими матерями: осознанными, аккуратными, осознающими подводные камни “повторения пройденного” или чрезмерной компенсации. Они относятся к своим детям с уважением и привязанностью, которые им хотелось бы иметь, и в процессе этого фактически исцеляют и себя». Материнство может быть актом самопознания, поскольку дочь становится матерью и начинает приобретать очертания той матери, которой она сама хотела бы быть. Вот, что говорит мне Гвен в возрасте шестидесяти двух лет с планами почти на три десятилетия вперед. Ее дочери сейчас за тридцать, и она сама мать четырех девочек: «Я никогда не представляла себя матерью. Никогда не была нянькой и ничего не знала о детях. Честно говоря, в целом я была настолько несчастна, что даже не думала, что когда-нибудь выйду замуж – что-то вроде синдрома “Да кому я нужна?”. У меня было ужасное мнение о самой себе. Но когда я забеременела, то не беспокоилась о том, что буду такой, как моя мать, потому что мы были совершенно разными. Я никогда не смогла бы быть такой жестокой по отношению к ребенку, и в конце концов, я ведь двигалась в совершенно противоположном направлении. Я чувствовала себя очень уверенно и знала тогда, как знаю и сейчас, что это было лучшее, что я когда-либо делала. Моя мать подала отрицательный пример, который многому меня научил. Я знала, что мне нужно любить, показывать любовь, ободрять и физически контактировать со своим ребенком – ведь меня никогда не обнимали, не спрашивали, что я чувствую или думаю, и не давали душевных разговоров. А также знала, что всегда должна объяснять дочери причины своих решений, а не просто быть авторитарной. Я отчаянно хотела, чтобы она поняла, что в жизни есть все, и что она может делать абсолютно все, что захочет. Ей было позволено набивать шишки, терпеть неудачу в чем-то и знать, что это всего лишь мелочь, в которой она не преуспела, и что это не отражение того, кто она есть. Мое детство было совершенно другим. В глазах моей мамы я ничего не могла сделать хорошо». В отличие от опыта своей матери, Гвен говорит: «Быть матерью для моей дочери было радостью. Я обрела себя и уверенность в том, что действительно мама. Клянусь, я сделала лучший выбор, и многому научилась, будучи ее матерью, а многим вещам научила меня она. Теперь, когда она взрослая и сама стала матерью, я все так же получаю от нее любовь и поддержку. Мы чудесно ладим, и она смотрит на меня именно как на свою маму, как и должно быть. Я думаю, что она именно тот человек, которым я могла бы стать, если бы у меня не было моей матери, если бы меня любили и поощряли, мой жизненный путь был бы свободнее». Время и возраст могут дать дочери дистанцию и способность если не сопереживать своей матери, то увидеть все, что произошло, с другой точки зрения. Я спрашиваю Гвен, чего, по ее мнению, не хватало ее матери: «Всех тех замечательный вещей, которые есть у меня сейчас с моей дочерью, которые будут у девочек дочери. Честно говоря, я не думаю, что у моей матери было достаточно сил любить меня, поэтому, в конце концов, она прожила свою жизнь с тем грузом, что был у нее внутри. Я думаю, что она просто была несчастливой всю свою жизнь и проще всего было вымещать злость на мне. Будучи юной, я не могла сопротивляться, а реакцией моего отца на то, что делала мама, было молчание. В каком-то смысле я чувствовала себя так, словно меня избили, но не физически, а морально. Но я двигалась дальше. Теперь, когда думаю о матери, я не испытываю “ненависти”, мне даже жаль ее за то, что у нее не было хорошего периода жизни. На мой взгляд, она многое упустила. Но она была хорошей мамой моему брату, поэтому в конце-то концов она стала матерью – просто не мне». Гвен никогда не разрывала отношений со своей матерью; ее чувство долга было слишком сильным, и она такая вряд ли одна. За рамками мифов о совершенстве Для каждой женщины, независимо от того, была ли ее собственная мать любящей или нет, стать матерью – это кардинальная перемена. Беременность преображает нас физически и морально, а также создает отчетливое «до и после», которое действительно не похоже ни на что другое в жизни, и отражается как во внешнем, так и во внутреннем мире женщины. Вместе с рождением ребенка рождаются и новые приоритеты, меняется представление о себе, о роли, которую мы играем в жизни. Это может породить в нас столько же конфликтов, сколько и примирений, даже если мы полностью готовы любить новорожденного на наших руках. В этом смысле становление матерью – это акт самопознания для каждой женщины. В обществе не так часто освещают те потрясения, которые эти изменения могут привнести в нашу жизнь, не говоря уже о том, что происходит с нашей психикой – если только вы не решили рассматривать вечеринку по случаю скорого появления малыша как единственную форму поддержки. Независимо от того, кем были наши матери, как они любили или вели себя, каждая из нас подходит к этому моменту со своим собственным набором чувств и замешательств. Мифы о том, что материнство является «инстинктивным», затрудняют признание того беспокойства и растерянности, которые женщина может испытывать в этот переломный момент своей жизни, или того иногда глубокого чувства нереализованности, которое может принести с собой даже желанная беременность. Как говорит Бет, спустя почти семнадцать лет после рождения ее дочери, общественное представление о материнстве, обрисованное яркими красками, часто становится на пути у молодой матери: «Я думаю, со временем я стала считать себя более компетентной, надежной матерью. Поначалу эффект был прямо противоположным – когда до меня начало доходить, что этот маленький, требовательный, нуждающийся человек так зависит от меня, я запаниковала. Я чувствовала себя отвратительно и была в постоянном страхе, что могу все испортить. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что то, что я считала притворством, ну что я взрослая, компетентная и надежная, – на самом деле было скорее правдой, чем нет». Каждая из нас думает о ребенке, которого она вынашивает, представляет его. Портрет, который беременная женщина рисует своему будущему ребенку, составлен из смеси прошлого опыта и будущих ожиданий. Лесли говорила мне, что она думала, что ее дочь будет очень похожа на нее, но надеялась, что она будет храбрее. «На самом деле, еще до рождения дочери мы с мужем говорили о том, какой бы мы хотели ее видеть. Я сказала “храброй”, а Джон сказал “счастливой”. Думаю, мы больше всего хотим, чтобы наши дети были такими, какими не были мы сами, но какими хотели стать». Мэри Эллен приснился сон во время ее первой беременности, который был настолько ярким и реалистичным, что он перечеркнул любой другой сон, который она когда-либо видела. «В моем сне, несмотря на то что мы еще не знали пол ребенка, я носила на руках двухлетнюю девочку, такую улыбчивую и милую. И я чувствовала себя абсолютно счастливой. Девочка сказала с широкой улыбкой и лицом, которое потом сменилось лицом моей собственной дочери: “Я люблю тебя, мамочка. Меня зовут Кэсси”. Я не назвала свою собственную дочь Кэсси, но этот идеальный образ остался со мной – и Мэри Кейт воплотила его в жизнь – всегда оставаясь оптимисткой, доброй, милой и забавной девочкой. Я мечтала, чтобы она была независимой, потому что независимость занимает значимое место в моем списке важных человеческих качеств. Возможно, я требую слишком много, но я просто хотела, чтобы она была счастлива, и в то же время достаточно сильна, чтобы считаться со своими мыслями и прокладывать свой собственный путь в этом мире». Конечно, не каждая женщина будет так четко визуализировать свои мечты, как говорила мне Карен: «Я не слишком много мечтала, пока вынашивала дочку. Просто я была так счастлива забеременеть после стольких лет, что просто радовалась этому чуду. Я безусловно представляла себе, что она похожа на нас обоих, и в каком-то смысле так и вышло. Но она также родилась со своими личными качествами и талантами, которых нет ни у кого из нас». Что здесь удивительно, так это то, что, как показали исследования, эти представления являются частью внутреннего процесса становления матерью, перемещающего нас от нашей первоначальной роли дочери к нашей новой роли матери. Это непростой процесс, но он, подобно опыту материнства, с течением времени включает в себя и моменты тесной связи, и ситуации разлуки. Во время беременности, как отмечают Диана Даймонд и Кимберли Котов, представление женщины о себе «выстраивается вокруг ребенка», что влечет за собой «полный пересмотр отношений с родителями, а также волну размышлений и сомнений, относительно себя как матери, жены, а также анализа прошлых отношений». Это одновременно сознательный и бессознательный процесс, уходящий корнями как в прошлые отношения, особенно с матерью беременной, так и в ее «собственные развивающиеся отношения со своим ребенком». Излишне говорить, что другие внешние факторы, такие как поддержка, открытость матери, опыт беременности, а затем и сами роды, влияют на то, как меняется представление о себе, а также отражается на внешнем виде и темпераменте самого ребенка. По мере того как видоизменяется представление о себе, меняется и представление о ребенке, хотя и не совсем схожим образом. Неудивительно, что представление о ребенке начинает приобретать все более индивидуальный характер. Беременность по-настоящему начинается на четвертом месяце – когда ребенок впервые шевелится в теле матери и когда ультразвуковые снимки и другие технологии позволяют более четко представить образ ребенка. Исследования подтверждают, что между четвертым и седьмым месяцами возрастает количество фантазий о ребенке, но это прекращается на седьмом месяце. Действительно, есть свидетельства того, что фантазии на самом деле теряют свою специфичность между седьмым и девятым месяцами. Дэниел Стерн предлагает объяснение того, почему так происходит, в своей книге «Созвездие материнства» [48] . Он пишет, что матери интуитивно защищают ребенка и самих себя от потенциального несоответствия между реальным ребенком и нафантазированным. В конце концов, рождение – это место встречи ребенка у нее на руках и того, кто был у нее в голове, как написала с клинической точки зрения Рут Ф. Доктор философии Лакс подробно описал проблемы, которые могут возникнуть из-за слишком «нафантазированного» ребенка в жизни матери, когда ее «реальный» ребенок слишком отличается от того, которого она себе представляла. С рождением первого ребенка идентичность женщины коренным образом меняется наряду с тем, что доктор Стерн называет ее «фиксированным репрезентативным миром». Хотя частично этот сдвиг в идентичности связан с изменением ее статуса – чаша весов с основной, пожизненной роли дочери перевешивается на роль мамы, что также включает в себя как сознательное, так и бессознательное изменение позиции, и психологическое и эмоциональное. Одним из аспектов этого изменения, который, думаю, представляет особый интерес для дочерей нелюбящих матерей – то, что доктор Стерн считает, что вместе с этим процессом происходит и психологический процесс: «Новоиспеченная мать должна в значительной степени отказаться от тех фантазий, которые она надежно хранила у себя в голове, о перекраивании своего собственного детства с помощью новорожденного. Нет, теперь все ошибки, разочарования и упущения, имевшие место в ее молодости, навсегда остаются в прошлом. Возможно, она сможет исправить прошлое, но она сама уже никогда больше не будет девочкой». Я не думаю, что полностью понимала это, когда впервые взяла свою дочь на руки – я была слишком сосредоточена на пути, который распахнулся только что в моей жизни, – но, оглядываясь назад, понимаю: нет сомнений, что другая дорога в этот момент засыпается камнями. Это не значит, что моя прошлая история – детство, отрочество и взрослые взаимоотношения с моей матерью, что все это внезапно стерто; нет. Но рождение моей дочери позволило мне взглянуть на прошлое через новую призму, вне своего настоящего; моя история не исчезла, но надо мной у нее больше нет власти. Принятие своей истории также позволило мне сформировать свою собственную роль матери, уделяя особое внимание вещам, в которых я нуждалась, но так и не получила. Я смогла убедиться в том, что понимаю, чего хочет моя дочь. Возможно, мне было легче оставить свою историю в прошлом, поскольку в то же время я решила вычеркнуть свою мать из своей жизни. Несомненно, помогло и то, что мне оставался месяц до тридцати девяти, когда родилась Александра. Но не каждая дочь будет чувствовать себя так. Как я узнала от другой женщины, которая рассказала мне, что, хотя ее отношения с матерью никогда не «оставались в прошлом», рождение дочери изменило самоощущение, завещанное ей в детстве: «Я начала с того, что почувствовала себя настолько неадекватной, что идея завести ребенка – когда я честно думала, что ничего не смогу сделать правильно, – была такой экстремальной, такой огромной ответственностью, что я не могла пойти на это. Если я не могла позаботиться о себе, как я могла позаботиться о ребенке? Но потом я случайно забеременела, во время приема курса противозачаточных, и у меня родилась дочь. Нести ответственность – стало для меня чем-то новым, но, похоже, я хорошо справлялась с этим. С годами это чувство укреплялось, и появилось доказательство того, что я “преуспевала” как мать. Рождение дочери стало огромным пинком для самой себя». Доктор Стерн предполагает, что с появлением того, что он называет «созвездием материнства», каждая новоиспеченная мать, осознанно или неосознанно, будет проводить переоценку своей матери. Во время того что он называет «послеродовой полосой препятствий», у новоиспеченной матери появляются как новые, так и более «проработанные и понятные» взгляды на ее собственную мать. Эта переоценка включает в себя то, каким человеком она была в роли матери, жены, женщины, в роли бабушки для будущего малыша. Он акцентирует внимание, опираясь при этом на теорию привязанности, что в каждом случае важна не дословная история того, что произошло в нашем детстве; важно то, как мы сами это восприняли. И в качестве итога он пишет: «Женщина может извлечь уроки как из негативной модели (“Я никогда не буду такой матерью”), так и из позитивной, в том смысле, как предстает ее собственная мать, которая в наибольшей степени предсказывает ее будущее материнское поведение. Это не обязательно то, что осталось в прошлом, плохое или хорошее, это скорее то, что она думает именно сейчас». По его словам, «последовательность повествования одержала верх над исторической правдой, поскольку первое – более точный предсказатель». Далее он говорит: «Это открытие противоречит здравому смыслу. Однако это открывает перед женщиной возможность победить плохие воспоминания или хотя бы избежать повторения тех событий с помощью терапии и работы над собой, которую она проделала для того, чтобы понять и придать ясность своему прошлому, особенно своему опыту материнства». Другими словами, в то время как нелюбимая дочь может обнаружить, что она учится быть матерью самостоятельно, то есть без хорошего примера, который есть у любимой дочери, негативная материнская модель, понятая и проработанная, может быть столь же ценной для материнства. Это истина, которую каждая нелюбимая дочь должна вдолбить себе в голову. Элизабет, ныне мать сына и дочери-подростка, размышляет: «Моя мать так скупо отдавала себя в поступках и эмоциях. Она была замкнутым человеком, и я мало что знала о ней. Даже не знала, что делало ее счастливой или печальной – она не была прочитана мной как личность. У нас никогда не было честного разговора, и не было никакой легкости – мы никогда не смеялись вместе. В чем-то я похожа на свою мать – серьезный человек, которому трудно быть “легкой”. Быть непринужденной – такой, как многие люди, для меня тяжело. Но когда у меня появились дети, я знала, что должна быть щедрой по отношению к ним, к себе, к своему времени, своей энергии и сосредоточенности, и я действительно была щедрой. Я вкладывала всю свою энергию в то, чтобы быть рядом с ними, разговаривать с ними, слушать их». Элизабет смогла воспользоваться как негативными, так и позитивными (она рассказывала мне, что дом ее детства всегда был уютным и гостеприимным) примерами, которые оставила ее мать, и найти свой собственный путь, чтобы дать детям то, чего не смогла дать ей мать. Признание недостатков собственной матери – первый шаг на пути к тому, чтобы не обнаружить их потом у себя. Тем не менее это не так уж легко, как признается Элизабет: «Вы знаете, некоторые аспекты материнства могут быть трудными. Иногда тебе ничего не хочется. Иногда трудно заставить себя говорить честно, быть отзывчивой, но это важно, чтобы создать надежный и упорядоченный образ жизни». Она говорит, что самым большим достижением, которым она гордится как мать, является «интуитивное понимание того, что нужно каждому из моих детей – а они крайне разные люди. На каждом жизненном этапе есть свои трудности. Я помню, как сидела с ними, читала одну и ту же книгу снова и снова и думала, что очень устала. Но по мере того, как они становились старше, становилось все труднее и в других отношениях. Конечно, было проще, когда им было меньше пяти». Когда я спрашиваю Элизабет, как ее изменило материнство, она говорит, что никогда не была терпеливым человеком, но стала более спокойной и сдержанной благодаря детям. «Моя мать не отличалась терпением, но она была перфекционисткой, и я тоже была такой. Именно была, сейчас все намного проще. Потому что теперь я понимаю, что жизнь беспорядочна, и, хоть и борюсь с хаосом, я все равно принимаю его». Упоминание о перфекционизме побуждает меня спросить ее, считает ли она возможным быть «идеальной» матерью и является ли это чем-то важным для любой из нас, стоит ли хотя бы пытаться стремиться к этому. Ее ответ такой: «Только в том случае, если определение совершенства включает в себя множество несовершенств. Думаю, быть идеальной матерью – значит обладать интуицией и понимать как своих детей, так и себя». Сьюзен, мать двух дочерей, а ныне бабушка, рассказывает, что негативная модель, предложенная ее собственной матерью, на самом деле дала ей представление о материнстве, которого в ином случае у нее могло бы и не быть: «Я не просто стала смотреть на то, чего не дала мне мать, но и спросила: “А что я сделала вместо этого?” Способность отвечать на вопросы вырвала меня из оков старых стереотипов моего детства». Сосредоточение внимания на позитивном примере, по мнению Сьюзен, очень важно и позволяет женщине отказаться от старых привычек мышления и действий. Сьюзен справедливо указывает на важность поиска положительных примеров материнства (это может быть мать подруги или бабушка) как жизненно важного примера для женщин, которые «не могут представить себе материнство каким-либо иным способом, кроме того, как к ним самим относились». Нужно загрузить положительные примеры в свой мозг, чтобы вам было на что опереться, чтобы не возвращаться к воспоминаниям. Поскольку я никогда не представляла, что сама стану матерью, то и не заставляла себя смотреть на то, что именно сделала моя мать такого неправильного. Да, у меня был список обид – больших и маленьких – и понимание того, что, по сути, моя мать меня не любила, но эта точка зрения принадлежала маленькой девочке внутри меня, все еще реагирующей на прошлое, а не женщине, находящейся на пороге материнства. Отказ от матери «навсегда», когда подтвердилась моя беременность – этап, когда впервые в жизни я предприняла решающий шаг, который полностью изменил диалог моего внутреннего «я» с ней и моим прошлым. Мне нужно было точно знать, что она дала мне, а что нет, чтобы я могла быть уверена, что прошлое не отразится на будущем, которое у меня будет с моей собственной дочерью. Девять месяцев беременности дали мне достаточно времени для размышлений. В конце концов то, что я поняла, было одновременно просто и очень таинственно. То, что она делала и чего не делала, сводилось к единственной истине: это всегда касалось ее, а не меня. Она оставалась плотно закрытой, эмоционально незатронутой опытом вынашивания и воспитания, неспособной видеть меня каким-либо реальным образом и, в равной степени, неспособной видеть себя моей матерью. Не думаю, что быть моей матерью доставляло ей настоящее удовольствие или радость, хотя, возможно, она смогла испытать и то, и другое с моим братом в той мере, в какой это было возможно. Она была довольна мной, когда я была красивой, полностью сформировавшейся маленькой девочкой со светлыми кудряшками или, потом, когда я была выдающейся студенткой, которой она могла похвастаться перед друзьями, – она была довольна, потому что я повысила ее социальный статус. В эти моменты, а они выделялись на фоне повседневного опыта нашей с ней жизни, она не видела меня как-то по-иному, чем в другие дни. Думаю, моя мать стала матерью, потому что этого от нее ожидали в обществе, и именно на уровне социальных ожиданий материнство для нее имело наибольшее значение. В конце концов опыт общения с матерью дал мне редкий, хотя и с трудом заработанный дар: глубокое понимание того, что каким бы еще там ни было чужое материнство, оно не касается меня. Было бы приуменьшением сказать, что не будь у меня такой матери, я бы ни за что не стала такой, как сейчас. Мой опыт общения с матерью дал мне достаточно надежный ориентир, твердое знание того, чего я не стала бы делать со своей дочерью, а что мне нужно сделать для нее. С того момента, как она родилась, я старалась видеть свою дочь отдельно – не как отражение или продолжение меня, моих надежд и мечтаний, а как отдельного персонажа. Если я преуспела как мать – а я искренне надеюсь, что преуспела, поскольку это самая важная роль, из тех, что я когда-либо играла, – то просто потому, что я создала своей дочери среду, в которой она могла быть самой собой. Воспитание ее было больше похоже на разведение садика, чем на что-либо другое. Опыт, мало чем отличающийся от понимания растения на всех его стадиях и выяснения того, что ему нужно для процветания и, в конечном счете, для цветения. Неудивительно, что, хотя в значительной степени мне удавалось быть матерью таким образом, все равно не все было гладко. В конце концов, как все вообще может быть гладко? Сейчас «не мешать» своему ребенку в чем-то проще, а в чем-то сложнее. Когда я писала это, то спросила свою дочь, в чем я провалилась и что бы она хотела сейчас от меня, когда ей самой уже исполнился двадцать один год. В ее ответе была вся суть: «Мне нужно, чтобы вы просто продолжали принимать меня такой, какая я есть, и поддерживали мои действия по мере того, как я раскрываюсь в своем собственном свете. Порой мне кажется, что ты ожидаешь, что я буду реагировать на ситуации так же, как и ты, и что в этом я не преуспеваю». Ее точка зрения хорошо понятна; как матери и человеку с твердым мнением, мне не всегда легко не мешать ей. Все нелюбимые дочери, с которыми я беседовала и которые решили завести детей, почувствовали себя раскрывающимися благодаря материнскому опыту и, независимо от того, продолжали ли они общаться со своими матерями или нет, они чувствовали, что им удалось не повторить прошлое. Это, конечно, не означает, что они считают себя или свое материнство «идеальными» или что у них нет никаких сожалений или сомнений по поводу того, насколько хорошо они воспитывали своих дочерей и сыновей. Одна женщина призналась, что из-за того, что ее детство было таким тяжким, она иногда беспокоится о том, что недостаточно уважала границы своих дочерей, иногда путая роль матери с ролью подруги и слишком приставая к ним. Элеонора, пятидесятилетняя дочь отрешенной и критически настроенной матери, а теперь мать сына и дочери за тридцать, говорит: «Я не знала, как быть матерью, знала только, как не стать моей матерью. Думаю, что я перестаралась и, вероятно, делала уж слишком много для своих детей. Но я действительно чувствую себя хорошей матерью, и говорю это основываясь на том, что говорят мои дети. Ирония в том, что, когда оглядываюсь назад, я чувствую, что была не самой лучшей матерью, какой могла бы быть». Но кто из нас вообще такой была? Стоит напоминать себе, что даже горячо любимая дочь с рождением ребенка проходит через процесс познавания себя матерью и переоценки своей собственной матери. В лучшем из возможных исходов эти процессы будут продолжаться по мере того, как ее ребенок или дети будут расти и взрослеть. У пятидесятивосьмилетней Кристины особенно близкие отношения со своей матерью, они общаются ежедневно. Она говорит, что ее мать всегда была ее самой большой поддержкой, и когда она приводит мне несколько примеров, я поражаюсь, что кому-то могло повести родиться у такой «болельщицы». Ее отношения с матерью и отцом были необычайно хорошими, поэтому она всегда знала, что сама хочет детей. Ее отец всегда хорошо общался со своими четырьмя дочерями, и это же качество она искала в муже. Но, по словам Кристины, ее мать была настолько хорошей советчицей, когда она росла, что в двадцать с небольшим Кристина пошла на терапию, чтобы научиться делать выбор самостоятельно. Ее собственный опыт необходимости стать более независимой личностью повлиял на то, как она воспитывает своего пятнадцатилетнего сына и четырнадцатилетнюю дочь: «Я подходила к воспитанию детей так, как человек подходит к изучению иностранного языка, и на каком-то уровне я чувствовала, что материнство – это навык, которым я должна овладеть, даже если и была уверена, что стану хорошей матерью. Я ходила на занятия, читала книги, обращалась за помощью, когда моим детям было необходимо что-то, чего я в силу незнания дать не могла. Я действительно сосредоточилась на том, чтобы позволить им быть собой – дать им возможность самим делать выбор и совершать ошибки, даже позволить бросить то, что они начали, но не хотели заканчивать. Я изо всех сил старалась позволить им быть настолько независимыми, насколько это возможно в соответствии с возрастом. Потому что сама не была такой». История Кристины подчеркивает то, что мы все и так понимаем: «любить» – не синоним «совершенства». Если бы мы могли выбраться из-под каменных завалов мифов о матерях, мы могли бы быть более снисходительными к себе и прийти к лучшему пониманию и принятию не только личностных ограничений, которые есть у каждой из нас, ограничений как женщины и матери, но и конфликтов и амбивалентности, которые могут порождать в нас различные этапы материнства. Для некоторых женщин чтение «Спокойной ночи, Луна» двухлетнему ребенку, по ощущениям, в пятидесятый раз, может ознаменовать конец материнства, в то время как для других момент истины может наступить на кухне с кричащим подростком или с двадцатичетырехлетней женщиной, которая, похоже, выбрала жизненный путь, который, по-видимому, не соответствует нашим ожиданиям. В этом нет никакого смысла. Независимо от того, когда это произойдет, каждая из нас должна быть готова признать этот момент, не чувствуя себя виноватой или нелюбящей. Проще говоря, если бы мы все могли позволить себе время от времени признавать свою сложность натуры, если бы мы рассматривали двойственность как нечто естественное и, возможно, временами неизбежное, – нам всем было бы легче быть матерями наших дочерей. Сьюзен рассказывает мне историю, которая может вызвать не только особый отклик для дочери с трудным детством, но и должна представлять ценность для каждой дочери. Эту историю она включила в свою собственную книгу «Наши дети смотрят», и она примечательна как полной честностью, так и прощением себя. Ее дочь выходит замуж, и они со Сьюзен вместе ходят по магазинам в поисках платья для матери невесты, рассматривая стеллаж за стеллажом с модной одеждой с кружевной отделкой. «Это было совсем не то, чего я хотела, – говорит Сьюзен. – Я делала то, что хотела она, и в тот момент прошлое нахлынуло на меня, и все, что я могла чувствовать и думать, это то, как сильно мне не хотелось покупать это платье. Недолго думая, я выбежала из магазина и сразу поняла, что борюсь с той своей более молодой версией – с той, у которой не было свадьбы, подобной той, что должна быть у моей дочери, с той, которая не получала той любви и внимания, что я так щедро дарила своей дочери. Мне хотелось взять себя молодую за плечи и затащить обратно в магазин. Это была та часть меня, которая не хотела давать своей дочери то, чего я не получала. Та часть меня, которая все еще чувствовала боль детства, которая выражалась самым физическим, интуитивным образом». И если в этой истории Сьюзен и есть урок, то он заключается в том, что каждый из нас должен научиться относиться к себе с сочувствием и пониманием на протяжении всей жизни. Есть стадия воспитания, когда материнская работа становится тяжелой, а это неизбежно произойдет. В своей удивительной книге «Воспитание изнутри» [49] Дэниел Сигел, доктор медицины, и Мэри Хартцелл, доктор медицинских наук, пишут: «Быть родителем – это то, что дает нам возможность заново осмыслить наш собственный ранний опыт. Наши дети – не единственные, кто выиграет от этого процесса обретения смысла; мы сами станем жить более насыщенной жизнью, потому что объединим наш прошлый опыт в единую непрерывную историю жизни». Каждая из нас – будь то любимая дочь или нет – пережила боль, пренебрежение и разочарования, которые, даже будучи наполовину забытыми или по большей части стертыми, тем не менее едва заметной линией остаются в памяти и являются частью нас самих. Иногда они уходят корнями в глубокое прошлое, но в равной степени они могут быть частью прожитого настоящего, и могут быть моменты, когда наши собственные неразрешенные чувства могут поставить под угрозу равновесие наших отношений с дочерями. С точки зрения нейробиологии, независимо от того, обращаемся ли мы к этим чувствам с точки зрения того, что Сигел и Хартцелл называют «высшим путем» – способностью к размышлению, заложенной в префронтальной коре головного мозга, – или «низшим путем» – автоматическими реакциями, заложенными в прошлом и применяемыми к текущей ситуации, – это будет иметь решающее значение. Мифы о матери отодвигают на второй план трудности, с которыми сталкивается каждая из нас, живя согласованно, сохраняя наши жизненные повествования сфокусированными и взаимосвязанными. Они подчеркивают тот простой факт, что стрессовые моменты в жизни каждой женщины – независимо от ее истории – будут разными и индивидуальными. Женщина, неуверенная в собственной значимости и нуждающаяся в том, чтобы ее дети любили ее больше всего на свете, может чувствовать себя более комфортно, когда воспитывает маленьких детей, и оказаться в затруднительном положении с детьми постарше, которые огрызаются или нуждаются в установлении границ для них. Ей может показаться болезненным или даже невозможным установить эти границы, если ценой этого будет наблюдение за тем, как дочь в гневе отдаляется, пусть даже на мгновение. Для другой женщины подростковый возраст дочери, который совпадает с ее собственным вступлением в средний возраст, может привести к кризису, пробуждающему двойственное чувство, с которым не сталкивалась ни одна другая стадия материнства. Другая мать может столкнуться с новыми вызовами, когда ее дочь или дети вырастут из возраста, если непосредственное воспитание действительно необходимо, как написала мне Элизабет, размышляя о том, что годы, когда дети были маленькими, были самым приятным временем. «В последние несколько лет стало еще тяжелее, так как дети больше не хотят по-настоящему проводить время с нами. Я нахожу, что нам приходится сталкиваться с большими трудностями, и нам нелегко признать: порой очень грустно, что это время ушло». Путь самопознания, который идет вслед за материнством, возможно, более очевиден для недостаточно любимой дочери, чем для любимой, поскольку материнство – это приобретенное поведение. Тем не менее становление матерью всегда влечет за собой реальную адаптацию и некоторую меру самопознания независимо от того, что говорят нам мифы о матерях; и понимание того, как нелюбимые дочери справляются с трудностями материнства, будет полезно любой дочери. Роль партнерства Конечно, материнство происходит не в вакууме; оно формируется нашими основными взаимоотношениями, нашим самоопределением, нашими социальными и экономическими условиями и нашими системами поддержки. Выбор, доступный женщинам с точки зрения того, как они справляются с материнством и работой, сильно изменился, и вместе с этим выбором появилось другое видение партнерских отношений между женой и мужем, между матерью и отцом. Для некоторых дочерей с неадекватной моделью материнства или вовсе его отсутствием, партнерство может играть особую роль. Элизабет говорит об этом достаточно просто: «Если пример моей матери чему-то меня и научил, так это тому, что невозможно быть хорошим родителем без партнера или поддержки. У нее не было ни того ни другого. Мой муж был тем, кем не был мой отец. В самые ранние годы он усердно трудился, воспитывая двоих маленьких детей несмотря на то, что половину времени проводил в командировках, а мы жили далеко от семьи и друзей. Он был очень надежным и последовательным в своей поддержке. Что бы я ни спросила – менял ли он подгузник или прочитал сказку, его ответом всегда было “да”. Я могла бы сказать, что он получал огромное удовольствие от общения с детьми и развития своих собственных отношений с ними. Я, конечно, была бы другой матерью без его участия». Она добавляет, что время, потраченное ее мужем, когда их дети были маленькими, принесло весьма ощутимые плоды. Джейн рассказывает: «Мой муж был рядом в то время, когда я наконец смогла освободиться от большей части власти матери надо мной. Он был неотъемлемой частью этого процесса – всегда был рядом со мной, и мне не нужно было проживать это в одиночку». Когда я спрашиваю ее, была бы она другой матерью без своего партнера, она однозначно заявляет: «Я в целом не могу представить себя матерью без него. У нас разные сильные стороны, и он помогает мне быть более разносторонней матерью, потому что его действия напоминают мне о вещах, которые обычно не входят в число моих приоритетов или которые я могу ненамеренно игнорировать, но которые нужно замечать. Лично я была больше похожа на какого-то смотрителя – убираю, выполняю домашнее задание, составляю расписание занятий, но он не позволит сойти с рук таким мелочам, как непослушание или попытки манипулировать. Моя естественная склонность – пускать все на самотек, чтобы избежать конфликта, но я знаю, что муж прав и что это важно, даже когда дети маленькие». Правильный партнер может сильно помочь женщине преодолеть наследие семьи, в которой она выросла, не только проявляя понимание, но и моделируя иное родительское поведение. Мелинда рассказывает, как муж помог научиться отказываться от контролирующего поведения, которое было частью ее воспитания: «Я знаю, что повторила бы некоторые из ошибок матери, если бы Джим не помог мне расслабиться, относиться ко всему с юмором, научиться играть с девочками. Он помог мне быть более беззаботной, без него я не была бы такой веселой матерью». Правильный партнер также может помочь дочери осознать свои сильные и слабые стороны и ослабить общественное давление на женщину, требующую быть всем и для всех. Женщины, делающие выбор, отличный от того, который делали их матери – например, работающие, а не остающиеся дома, и наоборот, – могут обратиться к партнеру за поддержкой. Клэр, дочь любящей матери, а ныне мать двух девочек-подростков, работает полный рабочий день, в то время как ее муж, музыкант, присматривает за дочерями. Вот что она говорит: «Дэвид очень поддерживает меня как мать, но иногда наши роли смешиваются, насколько это позволяют традиционные определения. Когда я чувствую себя пустым местом в семье, он заверяет меня, что я – связующее звено, что они все время говорят или спрашивают обо мне. Если то, что я хороший профессионал, является частью моего материнства – а это так и есть, – то его покладистый характер домашнего папы позволил мне быть уравновешенной и не докучающей. Иногда я поражаюсь тому, как он не справляется с такими штуками – домом, детьми, хозяйством, ведь я могла бы сделать это намного лучше. Но я понимаю, что была бы несчастлива дома и, конечно же, вымещала бы разочарование на детях. Я капризна и склонна к осуждению, а он не такой, и это гораздо лучше». Некоторые женщины могут обнаружить, что материнство расширяет их возможности неожиданным образом, что отражается и на других сферах их жизни, включая брак: «Материнство сформировало меня, придав терпения, смирения и выдержки. Это дало ощущение того, что я обладаю качествами, о существовании которых я и не подозревала: уверенностью, интуицией, способностью защищать. Это сблизило меня со всеми типами женщин, мы чувствовали себя объединенным фактом рождения детей и сталкиваясь с одними и теми же проблемами, заботами и радостями. Если бы не это, мы бы не встретились. Как и брак, материнство дало мне новое чувство женственности и грации, чувство заботы, которое могло бы распространиться не только на ребенка, но и на заботу о муже таким образом, чтобы это было в меру, не превращаясь в заботу о “еще одном ребенке”». Для других женщин объем поддержки и понимания, который партнер может предложить в деле материнства, со временем будет уменьшаться. Линда потеряла ребенка до того, как узнала, что беременна дочерью, и, хотя ее муж невероятно поддерживал ее после их общей потери, рождение дочери стало совсем другой историей: «В то время он работал в офисе, поэтому уходил утром и возвращался домой вечером, а в промежутках мне самой приходилось разбираться с этим маленьким, кричащим без остановки свертком. Он просто не понимал этого. Вот я здесь, с тем, кого хотела больше всего на свете, и теперь я была несчастна. Как это возможно? Я ни о чем особо не жалею, но я действительно грущу, что не оставила ее с ним на неделю, чтобы у него была хоть какая-то перспектива. С другой стороны, как только мы преодолели этот очень тяжелый период, он, безусловно, очень поддерживал меня и продолжает регулярно признавать, какая я замечательная мать». Однако другие женщины по-прежнему рассматривают материнство как относительно интимное занятие, особенно когда муж в значительной степени погружен в работу или когда мужья и жены расходятся во мнениях о том, как воспитывать своего ребенка. Тем не менее они тоже говорят о важности партнерских отношений. Для некоторых дочерей, таких как я, кардинальные перемены в материнстве будут настолько значительными, что изменят саму предпосылку, на которой было основано партнерство между женой и мужем. Называем ли мы это «созвездием материнства» или как-то еще, все мое представление о себе и жизни изменилось, как только родилась Александра и стала главным объектом моего внимания. Я обещала мужу, что после рождения ребенка ничего не изменится; моя феминистская сущность была непреклонна в том, что материнство не станет центральным элементом моей идентичности, как это было с бывшими подругами, которые, как мне тогда казалось, были настолько поглощены материнством, что наши отношения не столько закончились, сколько угасли, поскольку у нас оставалось все меньше и меньше общих тем. Я была абсолютно уверена, что продолжу определять себя так, как это было всегда. Просто добавила бы «мать своей дочери» пунктиком своих достижений. Конечно, ничто не могло быть дальше от истины, и если слова «изменение направления ветра» предполагают трансформацию, вызванную сменой температур, то в моем случае трансформация была скорее результатом торнадо. Теперь я понимаю, что недооценка изменений в себе, вызванных материнством, является неотъемлемой частью мифов о матери, позволяющих легко примирить, по крайней мере на бумаге, потребности свои и потребности ребенка. Ирония в том, что большая часть моей уверенности в том, что я стану матерью, в немалой степени коренилась в тех самых отношениях с моим тогдашним мужем – «заслуженной» надежной привязанности, – которые в конце концов разрушились. Возможно, в моем случае переход от роли дочери – дочери моей матери – к роли матери собственной дочери потребовал такой тщательной эмоциональной и психологической «чистки», что от того, кем я была раньше, осталось очень мало. Это не особо приятная история, но это правда. Оглядываясь назад, я понимаю, что перемены во мне были настолько огромными, сдвиг был настолько монументальным, что мои тогдашние восьмилетние отношения и брак имели мало шансов на процветание, как и некоторые из моих близких отношений с женщинами без детей. Мы расстались, когда нашей дочери было восемь. Браки, как мы уже видели, не обязательно укрепляются появлением ребенка или, если уж на то пошло, изменениями, которые сопровождают появление у женщины материнства. Рост в новом направлении – иногда дорогое удовольствие. Рябь на пруду: размышления об отношениях матери и дочери Если наши матери становятся первым зеркалом, в котором мы мельком видим самих себя, то мы тоже становимся зеркалами, в которых следующее поколение дочерей впервые видит свои собственные черты. Чему я научилась в процессе написания этой книги – читая, исследуя, слушая – так это тому, что глубину влияния матери на дочь невозможно переоценить. Мать оставляет свой отпечаток на дочери как внутри, так и снаружи – как в хорошо изученных, так и в неиспользованных областях ее мозга, в том, как она выбирает одежду или обставляет свою комнату, в том, как она общается с друзьями и незнакомцами, в ее ощущениях новых впечатлений и привычного комфорта. Это влияние ощущается очевидным или едва уловимым образом, буквальным или таинственным – или сочетанием того и другого. Наверное, даже к лучшему, что я не понимала этого так, как понимаю сейчас, когда у меня родилась дочь двадцать один год назад, потому что, честно говоря, это напугало бы меня до чертиков. Но спасибо Богу за это маленькое уточнение – хотя из-за этой истины кажется, что материнское благополучие остается безнадежно недосягаемым, я не думаю, что это так. Взглянув на эту темную сторону материнства – на матерей, которые, по крайней мере с точки зрения своих дочерей, не смогли удовлетворить многие, если не большинство, их самых важных потребностей, – можно взглянуть на материнство более сдержанно. Как культура, мы достигли определенного уровня – и я думаю это особенно верно в отношении женщин, – мы активно прониклись идеей о том, что мы должны быть всем для всех 24/7 и что все, за что мы ни беремся, мы должны уметь делать хорошо, если не блестяще. Всегда. Эта культурная позиция вбирает в себя мифы о матери, удобно позволяя нам забыть о том, что в жизни в целом просто нужно уметь делать несколько вещей, и делать их хорошо. Материнство, думаю, можно рассматривать в том же ключе. Если мы можем признать, что не можем быть идеальными матерями для наших дочерей 24/7, во всех отношениях, каждый день, тогда мы должны быть в состоянии взять на себя ответственность за то, чтобы быть лучшими матерями, какими мы можем быть большую часть времени, особенно в тех областях, которые наиболее важны для роста и благополучия наших дочерей. Извлекая уроки из историй нелюбимых дочерей, мы должны быть честны с самими собой относительно той удивительной власти, которой мать обладает над дочерью, особенно в детстве (но, возможно, не только) и убедиться, что мы всегда пользуемся ею с уважением. Если и есть что-то общее, что можно приписать нелюбящим матерям, с которыми мы познакомились на этих страницах, так это их неосведомленность, неспособность осознать влияние и важность своих слов и жестов на развитие своих дочерей, а для большинства из них – их неспособность или отказ брать на себя ответственность за свои поступки. В своей книге «Общая нить» [50] , которая одновременно является исследованием и прославлением связи матери и дочери, психолог и писательница Марта Мэннинг пишет о необходимости эмпатической связи между ними. Препятствия, которые она называет «препятствиями для сопереживания», проливают иной свет на то, почему некоторые матери не в состоянии воспитывать своих дочерей самыми важными способами. Я выбрала те, которые, по моему мнению, имеют наибольшее отношение к рассматриваемой теме, хотя она включает в себя многое. Первоначальное наблюдение носит скорее социологический, чем психологический характер: то, как женщины социализированы, чтобы отрицать негативные чувства, такие как гнев, обида или ревность, может привести к отстранению матери или уменьшению эмоций дочери. Она пишет: «Одна из величайших и наиболее распространенных эмоциональных жестокостей, которые мы можем совершить по отношению к нашим дочерям – это лишить их интуиции, научить не доверять собственной мудрости и полагаться только на взрослых». На этих страницах мы видели, как это может сработать в жизни дочери. Она также подчеркивает пренебрежение к личной жизни и неприкосновенности ребенка, игнорирование ее права быть самой собой и иметь свои собственные мысли и чувства. На самом простом уровне это может быть агрессивным действием, таким как чтение дневника дочери, как это сделала моя мать, но это также может проявляться в более важных вещах. Еще более полезным является барьер для эмпатии, который Мэннинг называет «сбоями в работе». Это связано с культурными представлениями об отношениях матери и дочери, исключающими их из правил, регулирующих все другие отношения, хотя, как замечает Мэннинг, «существенный аспект любых близких отношений включает осознание того, что “близкие отношения” не означают абсолютно совершенные, тотально щедрые или бескорыстные». Эти нарушения происходят, когда мать не в состоянии понять, что чувствует ее дочь, или, наоборот, когда то, что чувствует дочь, слишком близко матери и это пробуждает ее собственные похороненные чувства. Вариация на тему – когда мать не может заглянуть дальше себя, чтобы увидеть свою дочь цельной. Другие барьеры на пути к сопереживанию связаны с матерью: ее прошлым, ее настоящим и собственным «я». То, что Мэннинг называет «эмоциональной бедностью», связано с прошлым матери, поскольку, как она пишет, «материнство прощупывает каждый дюйм рассудка, терпения и силы, которыми обладает женщина. Женщине, которой не хватает эмоциональной устойчивости, которая мало что может дать, будет очень тяжело с детьми». Точно так же мать, слишком загруженная своими собственными проблемами, прошлыми или настоящими, вряд ли сможет поддерживать эмпатическую связь со своей дочерью, даже если любит ее. Материнская неудовлетворенность собственной жизнью, пишет Мэннинг, может иметь тот же эффект, заставляя матерей «акцентировать внимание на неудачах своих дочерей и приуменьшать их успехи». Мэннинг определяет, что у таких матерей чаще диагностируются расстройства личности; некоторые из них могут видеть в своих детях не более чем продолжение самих себя: «Иногда одна девочка является козлом отпущения, в то время как с другими детьми обращаются хорошо. И женщина, оглядываясь назад на то, что в детстве ее сделали крайней, возможно, никогда не получит удовлетворяющий ее ответ на вопрос “Почему я?”». Мэннинг выделяет другой вид нарциссического поведения, при котором мать определяет очень узкий диапазон допустимого поведения для своей дочери: «Дочь должна быть очень красивой, очень популярной и очень умной. Отклонение от этих стандартов, которые отражают достижения матери, оказывается неприемлемым». На протяжении всей книги я подчеркивала точку зрения дочери, ее потребность в том, чтобы мать «понимала» ее на всех этапах ее жизни. Ответ на потребность быть понятой требует настроенности, осознанности и, конечно, сопереживания со стороны матери. В тот же момент, когда мы переходим от роли дочери к роли матери, а затем к наблюдению за тем, как наши дочери сами становятся матерями, важно осознавать необычайную способность к сопереживанию, которое требуется от женщины. Если мы сможем выбраться из-под гнета мифов о матери, мы, возможно, сможем увидеть задачу материнства более четко и просто и сосредоточиться на том, чтобы оставаться настроенными, осознающими и, конечно, сопереживающими в меру своих способностей большую часть времени. И мы можем помочь нашим дочерям сделать то же самое. Поднимем бокалы за стойкость Взгляд на истории нелюбимых дочерей имеет еще одну полезную особенность: он позволяет нам всем признать необычайную стойкость не только человеческого духа, но и человеческого мозга, в его способности расти и расширяться, узнавать новые способы установления эмоциональных связей и понимания прошлого. В то время как никто из нас не может переписать прошлое, каждый из нас имеет возможность составить сценарий будущего наших отношений и лишить прошлое власти над нами. Мэрилин Лига, доктор философии, врач-терапевт в частной практике, говорит мне, что у нее были пациенты – и дочери, и сыновья – которые решили, когда они были детьми в возрасте восьми-девяти лет, что они будут не такими родителями, как их мамы и папы. Но, как она говорит, «это не мгновенное решение. Оно начинается с осознания существования другого пути, и, как только вы видите это, борьба становится осознанной. Оставаться при своем, невзирая на других, может быть очень тяжело». Если мы, как матери, моделируем сознание наших дочерей – убедившись в том, что и свое мы тоже создаем сами, – мы даем им инструменты для того, чтобы они могли обрести то, чего мы им дать не смогли.

За пределами мифов о материнстве

Как-то раз моя дочка возвращалась из колледжа, я тогда только заканчивала эту книгу. Она не была знакома со своей бабушкой и знала о ней только то, что рассказывала я, также она была в курсе того, что воспитание, полученное от меня, было во многом сформировано желанием делать все так, как моя мать, с точностью до наоборот. Компас, сформировавшийся еще в детстве, говорил мне бежать очень быстро и непременно в обратном направлении. Александра задает мне вопрос, кажущийся простым, если судить поверхностно: «Если бы у тебя была возможность снова поговорить со своей мамой, что бы ты ей сказала?»

Ее вопрос сводит меня с ума, особенно потому, что у меня нет готового ответа. Животрепещущий вопрос из моего детства «Почему ты меня не любишь?» когда-то был окутан и недоумением, и болью, но теперь этого нет. Теперь я знаю, что ответ на этот вопрос прост и сложен, но независимо от того, какой будет ответ, он не имеет никакого отношения ко мне, ребенку, которым я была, или женщине, которой я сейчас являюсь. Сегодня больше всего на свете кажется несправедливым то, что в лотерею жизни я выиграла именно эту мать.

Какой бы вопрос я ей ни задала, это был бы вопрос от лица женщины, которая сама является матерью уже больше двадцати лет и не считает это «бесконечным и неблагодарным трудом» даже с учетом характера моей дочери. Вопрос будет поставлен матерью, которая поняла, что, как бы я ни старалась или как сильно я ее ни любила, быть моей дочерью не всегда легко. Только потому, что быть дочерью моей матери было совершенно невозможно и мучительно большую часть времени, не дает ни моей дочери, ни мне прохода без конфликтов и трений, в тех областях жизни, где мои и ее границы сосуществуют. Наши определения ролей – моя как матери и ее как моей дочери – продолжают меняться и развиваться по мере того, как она все больше и больше приходит в свою собственную жизнь. Перед ней по-прежнему стоит задача исследовать территорию впереди – жизнь, которую она назовет своей, свою работу, свои отношения. Со временем она ответит на вопрос о том, хочет ли она сама быть матерью, и ее ответ будет формироваться так же, как ее опыт со мной, как формировался и мой.

Если бы я могла поговорить с мамой еще раз, я бы сказала: «Ты не хотела этого, но ты сделала меня сильнее и лучше, чем я могла бы стать в любых других отношениях».

Я не стану превращаться в апологета моей матери, написав эти слова. Но я и все мы – больше, чем сумма частей, которые завещали нам наши матери, любящие или нет. Процесс конфронтации – ощущения боли от того, что нас не любят или не понимают – и осознания того, как нас воспитали, предлагает нелюбимой дочери такие возможности роста, которые другой опыт мог бы и не дать. Смириться с тем, как нас растили, раз и навсегда отказавшись от материнских мифов, – важное упражнение для каждой дочери. Как написала мне одна женщина: «Совершая ошибки и извиняясь за них, я пережила несколько самых глубоких моментов в моих отношениях с детьми. Понимая, что я ношу в себе свои детские раны, я становлюсь человеком, это заставляет меня чувствовать сострадание к самой себе и в конечном итоге делает меня более человечной к другим».

К этому я могу добавить только одно:

Аминь.

Благодарности

Как ни парадоксально, если сидеть за компьютером и писать страницу за страницей, это занятие одиночное, то создание книги – это всегда совместный труд, и эта книга – не исключение. Во-первых, я хочу поблагодарить всех женщин, поделившихся своими историями, ответивших на очень личные вопросы, поддержавшие меня в глубоком и детальном изучении предмета книги. Возможность делиться личным сделала цель книги более ясной. Я не буду перечислять ваши имена, но вы сами все поймете. Отдельная благодарность мудрейшей женщине Сьюзен Форд Коллинз. Спасибо друзьям и друзьям друзей, которые помогали мне с разных уголков Америки через электронные письма. Дочери любящих мам тоже помогли тем, что разделили со мной прожитый опыт, я особенно благодарна тем, чьи истории доказали возможность сосуществования негативных и позитивных аспектов во взаимоотношениях матерей и дочек. Спасибо доктору философии Линде Нельсен, Франсуаза Бурза и доктору Мэрилин Лиге, за интервью и профессиональную экспертизу. Особая благодарность доктору Рейчел Харрис за грациозное вступление. По заключительным дополнениям все и так понятно, но книги бы не было без важнейшей работы исследователей, ученых и писателей, которые предоставили мне фундамент для дальнейшего написания этого текста. Сделать книгу лучшей, какую я только могла написать, мне очень помогла моя редактор, Мэри Эллен О’Нил. Ее ассистент Мэтт Патин всегда был на подхвате; спасибо агенту Карен Ганц Залер, доказавшему, что школа для девочек «Кантри» выпускала достойных воспитанниц, которые выросли по-настоящему в сильных женщин. Джейн Айр, старая подруга (для меня, а сама она меня знает сравнительно недавно), оказалась полна любви и поддержки, поделилась своей историей и возможностью передохнуть от городской суеты. Я ей буду за это вечно благодарна. Друзья и другие близкие люди поддерживали меня, помогали советом, это заставляло меня продолжать писать, пока я находилась в Вермонте год или два: в алфавитном порядке, большое спасибо Рите Айзенштайн, Лорен Эсканази, Лэсли Гаристо, Сьюзен Грир, Рэй Нили, Лори Штайн, моей Танте Грити ван Моппс и Барбаре ван Раатл, спасибо Жюлю и Питеру Израэл за подтверждение, что не каждое мое воспоминание избирательно. Большое спасибо моему мужу Крэйгу за то, что с пониманием относился к проживанию в окружении стопок бумаг, книг, распечатанных статей, а также в окружении призраков семейного прошлого, за то, что сидел со мной в библиотеке, помогая перетаскивать книги и копировать тексты, снова, спустя столько лет. И конечно же я передаю поцелуи своей дочери Александре Эмили Израэл за то, что дала мне возможность стать не такой мамой, как та, что вырастила меня.