Пришелец из будущего Автанадзе знает, как погибнут миллионы в предстоящей войне, но Сталин предпочитает верить собственным маршалам. Попытка открыть Вождю глаза оборачивается арестом: лекарь, спасавший Вождю колени, теперь враг народа. Автанадзе убивает Ежова при побеге из НКВД и гибнет в перестрелке — воскресая в древнем Храме, откуда пришёл. Теперь он решает: вернуться в своё время за знаниями и снаряжением, чтобы попробовать снова — уже подготовленным, уже беспощадным. История не прощает ошибок, но даёт второй шанс лишь тем, кто готов заплатить новую цену.
Глава 1
Однако до стрельбы и моего немедленного убийства дело все же не дошло.
Да и не могло дойти без явного зримого разрешения Вождя народов. Или даже его конкретного приказания.
Вождь-прагматик на все истошные крики про клевету особого внимания не обращает. Изучает реакцию своих ближних на правду, выдаваемую мной. Хочет проверить зримо, насколько мои слова подействуют на высшее военное командование Советского Союза. Именно в моей трактовке будущих разгромов и страшных потерь.
И видит, что его негативная оценка моих откровений совпадает с реакцией остальных героев Гражданской войны.
Только он, скорее, самого бестолкового в будущем наркома прикажет расстрелять, чем лишится меня, своего любимого и незаменимого лекаря. Боль в ревматических суставах научатся лечить только в наше время, да еще путем замены самих суставов.
Так что тут без шансов выбор Вождя в мою пользу по сравнению с товарищем Ворошиловым, наверняка, тоже хорошим стрелком.
Но проверить реакцию высшего командного состава Красной Армии на неприятную правду все-таки не отказался.
«Ну, для него пока никакая не правда, а просто мои слова, которым он верить никак не хочет и даже не может себя заставить!» — наконец понимаю я.
Я на автомате движением пальцев накинул купол вокруг себя, благо стою перед столом совсем один, пока никто не наваливается мне на плечи, заглядывая бдительно в руки.
Не держу ли я в них что-то опасное для самого товарища Сталина и всей Советской Родины?
После обыска с полным раздеванием и прочими предосторожностями, конечно, окажется немного смешно.
Что может оказаться в руках у человека, которого тщательно досматривали самого, еще всю одежду бдительно перещупали и просмотрели на свет лампы.
Как будто охрана подозревает меня в умении использовать что-то неизвестное, типа, сильно могучей магии.
Или они думают, что свою развитую внутреннюю энергетику я могу в качестве оружия применять и бить всепроникающими импульсами.
Нет, конечно, ничего такого они не думают вообще.
Только мне вообще не требуется в руках что-то держать, чтобы, например, выбросить Вождя в окно за его спиной могучим ударом маны. Вместе с рамой и всеми стеклами в ней.
Правда, за окном всего-навсего высота второго этажа, зато брусчатка под ним самая настоящая, а сила удара придаст товарищу Сталину высокую скорость полета.
Прилетит затылком на камни, да еще позвоночник тут не получится уберечь от страшного удара.
Наверняка все такие обстоятельства вместе делают выживание Вождя делом маловероятным.
Или можно просто расплющить ему голову таким же ударом об стену.
Забрать оружие у той же охраны я смогу без всяких проблем, после чего устрою азартную перестрелку со всей охраной Кремля.
Был бы хоть один Палантир при себе — никто бы меня не смог остановить даже в огромной Москве.
Если бы я решил, что так будет лучше для страны и людей, в ней живущих, я бы уже давно так поступил.
Не стал бы думать о виновности или невиновности, а просто сделал свое дело.
Все же здорово я после моря уже пролитой крови, пусть совсем нехороших людей и существ, огрубел и стал достаточно безжалостным Жнецом по сути своей, как в одном из романов называется такой персонаж.
Или частые переходы между Храмами так на мне сказываются?
Полного и точного ответа на такой вопрос у меня нет. Только мне кажется, что нормы приличия в нагибаторстве я еще не перехожу. Не убиваю невиновных, когда есть время хоть немного разобраться в том, кому что полагается по заслугам.
Но подобное деяние можно было бы совершить безболезненно для страны в двадцать четвертом или двадцать седьмом годах. Партия большевиков-победителей давно бы уже пережила невосполнимую потерю и выдвинула нового лидера из своих дружных рядов.
А вот в тридцать восьмом, всего за год до начала второй мировой, менять лошадей на перегоне точно поздно.
В принципе, сам товарищ Сталин вполне разумно ведет свою внешнюю политику, про такое мне хорошо известно.
Не страдает излишней принципиальностью и готов договариваться даже с дьяволом. Быстро раскусит ползучую английскую интригу насчет кинуть СССР под Германию, потом заключит очень внешне выгодный договор о ненападении с фашистской Германией. И довольно расчетливо подставит остальные великие европейские страны под удар немецкой машины первыми.
Правда, из всех будущих сражений Германия выйдет окрепшим победителем, станет еще сильнее, забрав себе вооруженным путем Данию, Бельгию, Голландию, Норвегию, Грецию, Сербию и большую часть Франции.
«Ну, Данию можно не считать, она пять часов воевала, потом бравые потомки викингов радостно подняли руки вверх», — напоминаю себе.
Еще и Польшу с СССР поделит по-братски.
Еще в лагерь союзников победоносного вермахта перейдут обиженные Советским Союзом Румыния и Финляндия, тоже потом отберут весь юг страны и всю Карелию у недавних обидчиков.
Отберут на какое-то время, но бедствий и страданий советским людям принесут несметное количество.
Заключит договор товарищ Сталин вместе с Молотовым всего за неделю интенсивных переговоров, кстати.
Понятно, что Гитлер не собирался его долго выполнять, только не облажайся Красная армия так в войне с финнами, вполне возможно, Великая Отечественная началась бы гораздо позже.
Или даже никогда не началась бы. Впрочем, уровень армии оказался в обоих случаях примерно одинаков, неуместная бравада про ведение войны на чужой территории быстро сменилась горечью от постоянных разгромов и поражений.
Так что во внешней политике Вождь показал себя однозначно молодцом. А вот то, что Красная армия не умеет воевать против опытного и грозного врага — все равно его вина.
Слишком увлекался количественными показателями в ущерб качеству, создавая плохо обученные дивизии и насыщая их техникой, которую придется бросать при отступлении. Потому что правильная идеология, как считают советские командиры, легко заменяет воинские умения и тренировки до седьмого пота.
Впрочем, те же обученные англичане и французы показали себя примерно так же против немцев, так что все относительно. Тоже драпали, роняя тапки и бросая десятки тысяч единиц исправной техники в лапы врага.
Зато лично сам товарищ Сталин очень даже побаивается умеющего воевать немца и пытается оттянуть начало войны как сможет. Надолго не получилось, но все или многое можно исправить, если просто поверить в мои слова.
Поэтому я несколько секунд даже раздумываю, не пора ли мне умереть от пули наркома Климента Ефремовича Ворошилова. Для чего необходимо снять свой защитный купол и начать восстанавливаться уже в Храме.
Кажется, здесь я смог сделать не так много, как рассчитывал, однако главное успел рассказать.
«Как воспользуются теперь подобным знанием Вождь со своими присными — уже их дело. Не поверят и ничего не поменяют — также придется драпать до Москвы», — говорю я себе, глядя в черный зрачок пистолета наркома.
Раздумываю старательно, однако должен себе лично признать, что еще не все из конкретно необходимого успел донести до ушей товарища Сталина.
Про те же просто обязательные рации на каждом танке и пушки калибром побольше ничего не упомянул.
Ну и про то, что пока придется только старательно обороняться, не давая окружать себя после фланговых прорывов.
Но такое знание не получится сейчас никак донести до ушей и сознания возбужденных полководцев товарища Сталина.
Впрочем, с такой организацией армии можно только относительно успешно в обороне отсидеться.
А то ведь в июле сорок первого товарищ Сталин со своими полководцами устроили встречное сражение основными корпусами гитлеровцам. Пришлось тогда, после холодного душа новых разгромов, быстро понять руководству страны — война будет долгой и страшной, не удастся ее закончить за полгода победными маршами.
Да, нарком-маршал все же не стал рисковать своей жизнью, ведь пара охранников держит под прицелом меня, а вторая пара уже именно его страхует от всяких неосторожных поступков.
Не попробует ли он, возможный изменник и предатель, направить ствол пистолета в сторону Вождя?
Однозначно будет признан таким злодеем после крайне опрометчивого поступка. Больше ничего не потребуется натасканным церберам, чтобы констатировать покушение на охраняемую персону.
Уверен, тогда никакое звание и должность, как дружеские отношения с Вождем, не спасли бы Климента от быстрых пуль умелых стрелков. Думаю, именно такие красавцы стрелять точно и метко хорошо обучены.
Впрочем, он сам такое положение хорошо понимает, заодно отлично осознавая, что применять оружие в кабинете Вождя без его личного приказа — смерти подобно.
Да еще в лекаря, который обихаживает того лично.
Так ведь слово молвить Вождь сам всего-навсего лекарю разрешил почему-то. Значит, не стоит так рисковать жизнью и пока отлично складывающейся карьерой.
Поэтому пять секунд он старательно целится в мою сторону, подальше от тела Вождя, а потом быстренько убирает свой черный ТТ в кобуру, заметив становящийся недовольным хладнокровный взгляд товарища Сталина.
— Иосиф, прошу меня простить! Однако такую клевету на нашу армию я слушать не могу! Убил бы гада! Разреши мне это сделать лично! Хотя бы во дворе его пристрелю!
Буденный, наоборот, сейчас благоразумно молчит и не размахивает стволом, он-то не несет непосредственной ответственности сейчас за все вооруженные силы Советской страны.
Которые, по моим рассказам, получат здоровенных люлей в совсем недалеком будущем.
Отвечает только за ее кавалерию и состояние лошадок, еще выездку и прочее владение лошадиной матчастью непосредственно. Данную сторону я не критикую совсем.
Красные командиры из Генштаба тоже вылезать с заявлениями не спешат, хорошо понимая, настолько такое здесь и сейчас опасно. Да еще не понимают они ничего в происходящем.
Откуда я такой всезнающий взялся на их голову? Что учу их всех, да еще таким тоном сильно убедительным.
— Могу ответить, товарищ Сталин! Поздно будет уже что-то менять, когда наступление на линию Маннергейма захлебнется. А вот подготовиться к нему как следует заранее, чтобы тяжелым калибром повыносить не такие уж могучие бетонные укрепления белофиннов вполне возможно. Только одни войска Ленинградского округа не справятся с умело воюющими финнами, необходимо сконцентрировать гораздо более серьезные силы. Само время выбрано правильно, замерзшие болота и озера помогут нашим воинам наступать везде. Все мои четыре основных рекомендации зафиксированы на бумаге, сейчас лежат среди моих вещей. Они должны дать возможность избежать больших потерь и разгромить финскую армию гораздо сильнее и быстрее. Потому что в противном случае белофинны вместе с немцами неминуемо вступят в войну с Советским Союзом, захватят всю Карелию и могут дойти даже до Свири. Необходимо разоружить финнов любой ценой до полного нейтралитета в будущей войне. Пусть даже придется дойти до Хельсинки!
Ну, слушают меня пусть с заметным недоверием, однако вполне внимательно.
Во всяком случае, именно генштабисты слушают, а вот маршалы изо всех сил показывают, что я просто клевещу на Красную армию. Нет, они мне явно не верят ни на йоту, просто не могут через себя перешагнуть.
Я могу еще много чего сказать слушателям, правда, большинство своих идей уже изложил в письменной форме.
И собираюсь такое делать до конца.
Но тут Вождь меня прерывает. Тем более охрана уже снова переместилась ко мне за спину:
— Достаточно! Мы с товарищами обсудим те сказки, что вы нам тут рассказали. Можете быть свободны, Автанадзе!
Товарищем уже не называет меня, данное изменение в общении ясно показывает, что жизнь моя вскоре станет здорово хуже.
Как у самого подлого клеветника на мудрую Советскую власть и ее доблестную, могучую, непобедимую Красную армию.
Воюющую только на чужой земле! Легко и непринужденно под мудрыми заветами товарища Сталина!
Пока охрана уже снова в режиме арестованного тащит меня из кабинета, выкручивая руки, я слышу довольные смешки от маршалов и поддерживающих их командиров из Генштаба.
Слова Вождя про сказки наглядно заставят их быстро принять определенное мнение.
Кажется, моя агитация вызвала совсем другую реакцию, чем я искренне рассчитывал!
Однако, что-то еще кричать напоследок я уже не хочу, понимаю, придется продолжать обрабатывать Вождя при сеансах лечения. Если они еще случатся в моей жизни, хотя, куда он вообще от меня денется?
Охранники, уже весьма жестко контролируя меня, дотащили до кабинета дежурного, где продержали довольно долго в одном из кресел. Кажется, пока получают инструкции, как теперь со мной поступить, пока Поскребышев исчез за дверями кабинета.
«Наверняка сейчас мне предоставят совсем другое жилье и вообще совсем другое обхождение с обслуживанием», — понимаю я.
«Да, прощай, крутая квартира с элементами роскоши! Прощайте, шикарные рестораны с отличной кухней и вкусная водочка в запотевших графинчиках! Прощай, моя нежная подруга, настоящая красотка и профессионалка по созданию хорошего настроения для опекаемого своей родной госбезопасностью поднадзорного гражданина!» — мысленно перечисляю я все то, от чего придется отказаться.
«Думаю, или в санаторий обратно переведут, откуда забрали. Или еще чего похуже».
Через полчаса оказывается, что совсем похуже. Меня выводят из Кремля через Боровицкие ворота и тут уже передают из рук в руки приехавшим молодцам в такой же форме. Приезжает уже не моя охрана, а именно такие натасканные конвойные, которые мне быстро цепляют жесткие наручники, называя их «бабочками».
Хорошо хоть руки остаются перед собой, в таком положении я смогу показать конвою много разных удивительных фокусов.
Впрочем, даже с руками сзади легко удивлю бывалых церберов своими необыкновенными возможностями.
Шустро тащат меня в машину, точно такой же черный «Паккард», и сразу же куда-то везут.
А когда я поворачиваю голову попрощаться с остающимся за спиной Кремлем и лично товарищем Сталиным, сразу же получаю довольно ощутимый подзатыльник от соседа слева, такого сурового и широкоплечего молодца со злобной рожей.
На самом деле я специально его провоцирую, правильно осознавая возможные последствия.
— Не смотреть назад! — рявкает детина. — Смотреть только перед собой! Глаза вниз!
Начинаются всякие конвойные штучки, можно возмутиться и потребовать предоставления адвоката и ордера на арест.
— Будет тебе и ордер, будет и адвокат, будет тебе и кофе! И какао с чаем! Поехали! — услышу я наверняка в ответ.
Вот подобный беспредел меня сильно начинает бесить — давать лупить себя простым мордоворотам я как-то больше в этой и других жизнях не собираюсь! Становится вполне понятно уже, как именно решил Вождь теперь устроить мою жизнь.
Ладно, в кабинете Вождя я перетерпел свое довольно сильное желание обезоружить всех, потом долго бить ногами по глупым головам, пока они не поверят в предсказанное мной будущее.
Ну или еще стукать ими же об стены кабинета! Или даже прямо о монументальный стол, чтобы правильно набрались внушаемой мудрости и внимательнейшим образом послушали достоверно все знающего человека.
«Отнять у товарища Сталина все здоровье, которое я успел в него перекачать? В конце концов, его дело слушать меня, пришельца из будущего, отлично знающего историю данного периода, а не пальцы свои больные гнуть перед моим лицом!» — уже заметно злюсь я на то, как все случилось.
— Охренел, что ли? Тварь ползучая! Ты знаешь, откуда вы меня забрали? Из приемной товарища Сталина! Я туда обратно вернусь, а ты мне задницу лично вылизывать будешь! — распинаюсь я на всю машину, готовясь перехватить инициативу в подзатыльниках. — И начальнички твои тебя еще отталкивать станут, чтобы первыми лизнуть!
Здоровенный конвойный в конкретно обидное обещание, конечно же, не верит, поэтому пытается мне еще добавить по уху.
Мол, много вас таких отсюда уехало. И где теперь они все? Все еще живые около параши отираются, а большинство уже на том свете червей кормит своими пышными телесами.
Только я принимаю решение больше совсем не стесняться, раз уж мы всего впятером катимся в машине. Перехватываю его кулак обеими ладонями, да сразу же ломаю ему руку в запястье, заглушив все звуки в салоне его диким ревом.
В это время конвойный справа наваливается на меня, пытаясь вцепиться в скованные руки, но также получает обоими кулаками с маной в лицо и вырубается на какое-то время.
В это время сотрудник спереди только успевает понять, на заднем сиденье что-то идет не так, оборачивается ко мне, пытаясь помочь товарищам. Однако получает ботинком в лицо с огромной силой, втыкается затылком в деревянно-железную торпеду и тоже оказывается в бессознательном состоянии. Судя по звуку удара, вполне может больше в себя не прийти никогда.
Ну, удар ногой и его силу из неудобного положения весьма трудно контролировать, легко палку перегнуть и нанести непоправимый ущерб здоровью начальника элитной конвойной команды.
«Да и хрен с ним, не жил нормально, так и не начнет уже!» — переживать за здоровье борзых оперативников я вообще не собираюсь.
Водитель, совсем не похожий на остальных волкодавов, разглядев начавшееся восстание на заднем сидении, резко тормозит у обочины, пытаясь одной рукой управлять машиной, а второй вытащить револьвер из кобуры. Я перехватываю его руку, спокойно дожидаюсь, когда машина, резко прянув вперед, остановится со звуком жесткого удара бампером обо что-то крепкое, и трескаю с применением маны ему по затылку.
Тоже вырубаю, теперь в салоне остается в сознании только негромко воющий сосед слева, баюкающий свою правую руку.
Пришлось немного над ним поиздеваться, вцепившись в искалеченную руку и приказав, указывая на наручники:
— Снимай!
Снимать он не хочет, а тянется, наконец, здоровой рукой к кобуре, после чего сразу теряет сознание от боли. Я ведь не стал ждать, когда он куда-то там дотянется. Ключ от обоих оков я нахожу у него в кармане гимнастерки, специально же смотрел, куда он его положит. Взявшись за него зубами, после нескольких неудачных попыток смог все же вставить его правильно в замок и, провозившись с пару минут, опять же с помощью зубов, освободить одну руку.
Дальше дело идет еще быстрее, через минуту я оказываюсь без наручников в машине, заваленной телами находящихся в беспамятстве конвоиров из НКВД. Двое из них пробуют прийти в себя, но снова оказываются отправлены полежать в беспамятстве.
И что мне теперь делать? Вот ведь как жестко выступил, не сдержался от отчаяния, а теперь в понятном затруднении оказался.
Куда мне теперь бежать, когда я стою посередине Москвы, недалеко от кремлевской стены, да еще Боровицкая башня виднеется за спиной?
Так уж вышло, что сопротивляться побоям я начал на автомате, давно мне уже не положено такому некультурному воздействию подвергаться.
И так столько времени я притворялся обычным человеком, ждал благодарного отклика за свое послушание от товарища Сталина. Ясно ведь, что пугать его и личную охрану вождя моими способностями было совсем нельзя.
Но все равно ничего особенно не дождался, а теперь мое внутреннее раздражение и понятная злость подзуживают всем непонятливым надавать как следует, чтобы опасались и уважали, а руки больше не распускали.
Этот, на переднем сиденье, бросил водителю, что едем на Лубянку.
И что из этого следует?
«Ну, зная тяжелый характер Вождя, я смею предположить, что меня посадят в камеру, как особо охраняемого гражданина, где будут все же часто водить в тюремную баню и обильно кормить, чтобы я не мытьем, так катанием набирал необходимую для лечения энергию».
Женского внимания однозначно лишат надолго. Динэру точно водить в камеру для правильной выработки внутренней энергии не станут.
Раз повел себя слишком дерзко и амбициозно, обидел уважаемых людей прямо в лицо неверием в силу Красной армии!
Чистейшей воды антисоветская агитация! И еще перед кем?
Перед самим товарищем Сталиным и прочими боевыми, самыми заслуженными в Гражданскую войну, наркомами!
Глава 2
«Так не ропщи теперь, товарищ придворный кремлевский лекарь, а стойко переноси трудности построения коммунизма в одной отдельно взятой стране. Будучи, пусть и не простым, но все же в скором времени советским заключенным!», — напоминаю я себе исторические параллели.
В отличии от меня, остальные осужденные не имеют такого непосредственного интереса от Вождя народов.
Поэтому буду я сидеть под замком: чтобы за мной оказалось гораздо проще следить, чтобы я дешевле обходился бюджету и точно никуда не делся. В камере я окажусь в гораздо большей сохранности, чем разгуливая по дорогим ресторанам с сексуальной крошкой под ручку и нарываясь на всякие неприятности.
Так должен думать Вождь народов.
И стану гораздо более послушным при этом, уже буду за великое счастье считать приглашение в Кремль, где меня хотя бы напоят хорошим крепким чаем, пока ждем приглашения в кабинет. Зримо на своем примере пойму, что человеку для счастья не так много нужно, всего-то самую такую малость.
«Чтобы не били, чтобы не мерз, и чтобы еще еда была, хоть какая-то иногда, даже гнилые картошка с капустой», — подшучиваю я сам над собой.
Ну, так мои мысли крутятся в голове, пока я сижу в машине, уткнувшейся колесом в бордюр, и время от времени отвешиваю теперь своим пленникам могучей дланью. Несколько прохожих оглядываются в момент жесткой парковки «Паккарда» на звук удара, но разглядев машину особого назначения, тут же опускают глаза и расходятся побыстрее в разные стороны.
Издалека не видно, что народ в машине в беспамятстве в основном пребывает, только место тут сильно охраняемое, долго спокойно не простоишь. Появятся правоохранители, простые милиционеры-регулировщики или бдительная охрана особо тщательно оберегаемой территории.
Уж они-то в номерах разбираются как следует, подойдут спросить обязательно, что случилось у государевых опричников. И не пора ли им уехать отсюда?
— Так, что же мне делать дальше? — говорю я.
— Уходить из этого мира, раз уж так получилось? Или все же задержаться, чтобы остаться в кремлевском кабинете почти наедине с товарищем Сталиным и конкретно ему все растолковать? — бормочу я себе под нос.
Да что-то больше не охота подобным заниматься, другие мысли у меня уже появились, как делу помочь. Раз уж под лежачий камень вода не течет, решить проблему можно несколькими способами.
И, кажется, кое-что реальное я придумал. Самому очень интересно попробовать, получится у меня или нет?
Если уж есть такие возможности под рукой, необходимо ими воспользоваться!
Тогда мне нужно обратно в Храм, чтобы вернуться в свое время.
А как туда сейчас попасть без документов, когда меня будет ожесточенно искать вся страна?
Только на поезде можно до Тбилиси доехать более-менее в каком-то комфорте, в самолет меня никто не посадит. Если не захватить его, конечно. Только люди сейчас в Стране Советов такие стойкие, не испугаются и не поддадутся ни за что.
Без проверки документов добраться однозначно никуда не получится. Значит, меня точно обнаружат и попробуют задержать.
Попробуют задержать, а я не дамся, быстро начнет расти количество трупов невинных людей на моем пути, причем все равно приближаться к нужному мне месту я точно быстрее не стану. Вообще не стану никуда приближаться, убегая и отбиваясь от погони.
Думаю, мои фотографии давно уже есть у власти, так же, как мое подробное описание внешности.
Так, у меня остаются три варианта, чтобы добраться до Храма в Грузии.
Доехать или как-то добраться до Они.
Добраться до капсулы на Вуоксе, которая сейчас вообще в другой стране находится. И добраться до нее ох как не просто.
Или просто умереть красиво и самым запоминающимся образом?
«В условиях, когда каждая собака будет меня искать по личному приказу товарища Сталина, первые два варианта едва ли возможные. Вообще получится глупая беготня без малейших шансов на успех», — такое я хорошо понимаю.
И особенно там, где я первый раз появился около городка Они, меня точно будут ждать, когда поймут, куда я так настойчиво стремлюсь. Если не смогут тормознуть раньше, а ведь они смогут.
Впрочем, поймают или попробуют сделать уже через пару часов. У меня нет никаких документов, денег, правда, осталась пара тысяч в карманах. Но я сильно сомневаюсь, что мне удастся выбраться даже из Москвы.
С другой стороны, у меня специфическая машина, наверняка особые номера на ней стоят, с которыми меня никто не будет тормозить. Остается выкинуть конвойных по пути и давать газу?
Только ведь бензин так просто наливать нигде не будут, а кушает машинка его немало.
И что дальше? Если я даже выеду из Москвы, ехать на этом чуде американского автопрома до Грузии — ну, совсем так себе идея.
Дней пять дорога займет, так что данный вариант однозначно из области научной фантастики!
Через пару часов этих ухарей хватятся вместе со мной и объявят розыск на машинку, перекроют все дороги намертво.
Звонки по телефону застигнут меня недалеко от Москвы. К тому же, какие тут дороги куда сейчас ведут — я близко не знаю, у меня даже атласа нет.
Добраться до капсулы на Вуоксе — еще вполне решаемо, если я сяду в поезд и доеду до Питера.
Там только близкую границу нужно перейти, с прорывом через нее я справлюсь. Отниму оружие и у наших пограничников, и у тех же финнов без проблем, только придется пару дней ножками топать до самой Вуоксы с погоней за спиной.
Спать на голой земле и святым духом питаться — так себе приключение.
Нет, точно не тот путь, нельзя пробиваться к Вуоксе.
Просто такие деяния не имеют особого смысла, там нет нужного временного лага. Да еще встречать меня будут на вокзале, на всех вокзалах страны.
«Впрочем, чего я туплю? Еще в пути меня пять раз проверят и личность мою установят досконально», — напоминаю себе.
Придется вырубать проверяющих, срывать стоп-кран и выпрыгивать под откос. Так меня в момент перекроют со всех сторон, уж товарищ Сталин может несколько дивизий в поиск беглеца легко организовать.
Попасть оттуда я могу или в современную сейчас Грузию, или в какой-то другой мир, к чему я точно сейчас не готов.
Мне обязательно требуются Палантиры и минимальный набор лечебных камней, та же фузея и какой-то огнестрел хотя бы.
«Да нет, явно плохая идея — много бегать и обильно потеть перед неминуемой смертью. Пока у меня есть мана, я еще что-то могу, а без нее — обычный такой мужчина средних лет просто… С повышенной физической силой…», — напоминаю я себе.
Приняв понятное решение и отвесив по башке снова очнувшемуся водителю, я выхожу из машины и отправляюсь дальше по первой попавшейся улице, оказавшейся улицей Фрунзе. Дохожу до станции метро «Арбатская». Там спускаюсь в метро и еду на «Комсомольскую» в глубоких раздумьях.
Вылезаю на вокзале, смотрю на очередь в кассы дальнего следования и, подумав, все же возвращаюсь обратно в метро.
Хватит мне уже бегать, надоело прятаться и бояться…
Находят меня в итоге только через три часа, сытого и пьяного, можно сказать, с носом по самые уши в табаке.
В том же моем теперь любимом месте, в ресторане Дома Литераторов, или как его назовет со временем один классик, Массолите.
Сижу один за столиком, потому что просто не хочу никого втягивать в свои проблемы, если начнется заварушка.
Поэтому отказал в возможности присоединиться ко мне паре шапочно знакомых поэтов и одному известному литературному критику. Ни к чему кому-то находиться рядом со мной в момент ареста, вполне возможно, придется потом соседу по столику пойти, как злонамеренному сообщнику по этапу, который оказался не в том месте не в то время.
— Не стоит. За мной скоро приедут на черной машине товарищи с голубыми ромбами в петлицах, — так негромко я сообщаю всем желающим.
И они тут же разлетаются, как мотыльки в сильный ветер, от меня максимально подальше.
Уже немного знающий меня в лицо творческий народ посматривает в мою сторону с удивлением, привыкли меня постоянно видеть с невероятной красоткой-подругой и неизменной охраной на заднем плане, как особо важную персону.
А тут сижу в одиночестве и водку в хрустальных графинчиках глушу, как не в себя.
Заказываю все, что можно, и водочки выпиваю немало, поэтому настроение у меня отличное.
Я бы даже сказал — очень боевое такое настроение. Ведь помирать обязательно скоро.
— Или грудь в крестах! Или голова в кустах!
Заранее, кстати, попросил меня посчитать официанта и выдал ему щедро денег. Вряд ли они мне теперь понадобятся.
Когда раздается грохот сапог на лестнице и через пару секунд меня окружают с десяток крайне серьезно настроенных мужчин в гимнастерках с синими околышами на петлицах, в галифе и блестящих сапогах, да еще с пистолетами в руках, я молча поднимаюсь.
Опрокидываю последнюю рюмку, кидаю оставшуюся пачку денег на заставленный блюдами и бутылками стол.
Громко говорю:
— Официант! Шампанского всем присутствующим! Желаю всем здравствовать, товарищи!
И последний раз посмотрев на столики вокруг, обстановку красивого ресторана, посетителей, с ужасом глядящих на меня, закладываю руки за спину и иду на выход. Нквдшники окружают меня, подхватывают под руки, мы все вместе спускаемся к ожидающим нас машинам.
Кто-то суется снова с наручниками, однако я откидываю его одним движением в сторону на несколько метров и заявляю:
— Так поеду! Обещаю не хулиганить! А если браслеты хотите одеть — придется меня завалить! Попробуйте!
Служивые мне, конечно, вообще не верят на слово, вешаются всей толпой на плечи и руки, выкручивая их назад.
Приходится раскидать всех вокруг. Кто-то пробует вырубить меня сзади ударом рукоятью нагана, однако просто улетает далеко под машину.
Стрелять сотрудники, похоже, никак не могут. Явно получили приказ найти и доставить живым во чтобы то ни стало беглеца, необходимого лично самому Вождю. Но вот справиться со мной на кулаках не получается у них всей толпой.
Получают по голове легкий по виду удар раскрытой ладонью и мгновенно теряют сознание, роняя оружие на асфальт.
Я уже решил было, что пристрелят меня прямо здесь за свои побои, но только держат под прицелом служивые, а на спусковой крючок не нажимают.
В итоге, когда уже весь ресторан прильнул к раскрытым окнам, разглядывая странную битву около входа в заведение, кто-то из старших сотрудников догадывается, что повязать меня не получится.
Тем более сильно бить тоже нельзя, да и не получается никак, только позор один на глазах у всей творческой общественности выходит для страшно могучих органов.
— Пусть едет так! — слышу я команду. — Без наручников!
Кто-то все же решил прекратить балаган и взять ответственность на себя.
Ну и отлично, вот первая небольшая победа. Хотя, почему первая, такая еще в машине случилась, это уже точно вторая на моем счету. Очень долго я себя держал в руках, стараясь договориться с властью полюбовно.
— Вот совсем другое дело, когда с уважением к заслуженному товарищу относятся, — одобрительно заметил я, залезая в открытую дверцу.
И вскоре небольшая кавалькада черных «Паккардов» несется в сторону наркомата внутренних дел.
Там меня сразу ведут в кабинет на допрос, на один из верхних этажей.
Следователь, молодой и ретивый нквдшник, едва дожидается, пока меня усадят на табурет. Требует мои документы и обламывается, конечно. Но старший наряда подтверждает мою личность, что я именно тот, кто нужно.
— Еще и без документов? — радуется следак. — Утяжеляете свою участь, гражданин Автанадзе!
— Вот ведь испугал ежа голой задницей! Пиши уже, штафирка несчастная! — отмахиваюсь я от него.
Будет еще человека с такими тяжелыми статьями пугать отсутствием регистрации в городе Москва!
Следователь только смотрит с недоумением на потрепанных конвойных, мол, почему подозреваемый еще не приведен в чувство полного уважения к органам. Однако ответа и каких-то действий не дожидается, конвойные отворачиваются и отмалчиваются, поэтому только сам многообещающе смотрит на меня.
Скоро, мол, выбитые зубы по карманам раскладывать начнешь, враг народа!
И как начинает сыпать разными статьями за антисоветскую деятельность, в которой меня обвиняют.
Впрочем, несмотря на еще шестерых сотрудников, плотно окруживших меня, настроение у меня хорошее.
Чувствую какое-то облегчение от кое-как выполненной задачи, пусть ничего особо у меня не получилось даже с непосредственным доступом к телу Вождя.
Выполнена — не выполнена, а я сделал все, что смог, и баста! Больше мне в данном временном поясе ловить нечего!
Уже другие интересные идеи появились, не мытьем, так катаньем я свою задачу обязательно выполню!
Хочется только одного: как следует хлопнуть дверью напоследок, чтобы товарищ Сталин и остальная братия отчетливо поняли, чем рисковали постоянно. Если бы я только решил и захотел более предметно им всем донести свои слова, именно вбить в тугодумные головы Вождя народов с его присными помощниками.
Может хоть тогда задумаются о моих идеях более детально и изучат оставшееся после меня творческое наследие.
В виде записей, оставшихся на служебной квартире.
Вскоре появляются мои старые охранники, подробно дают какие-то показания против меня. То есть просто подтверждают их, расписавшись и опознав меня, как человека без советского паспорта.
Затем привозят сильно бледную Динэру, она тоже рассказывает, как я пытался завербовать ее и переставить на антисоветский путь развития:
— Особенно по ночам, когда мы были одни в кровати, агитировал за власть буржуев и капиталистов!
— Так же на ухо в интимные моменты шептал критику советского строя и лично товарища Сталина!
И еще предлагал вместе работать на английскую разведку, вот прямо сегодня ночью, между вторым и третьим изнасилованием, как она теперь почему-то называет наши милые игрища по обоюдному согласию.
— Я докладывала каждый день начальству о таких намерениях подозреваемого письменно! — подстилает она себе соломки.
Врет, конечно, ни о чем таком мы не говорили. Впрочем, уже ее дело — как свою красивую задницу спасать и какими показаниями меня топить. Мне от них ни холодно, ни жарко.
Да, сильно меня крепят всякими серьезными статьями, тут тебе и антисоветская пропаганда, и работа на английскую разведку, и изнасилование молодой невинной девушки для полного счастья.
Действуют очень стандартно и прямолинейно, как приказано самым высоким начальством из Кремля.
— Почему это на английскую? — не стерпев явных стандартных наговоров, искренне обижаюсь я. — Я британцев вообще не очень люблю! Только на румынскую Сигуранцу и польскую Дефензиву работаю! Врет она все про меня!
И такое мое добровольное признание сразу же закрепляет следователь в протоколе.
Ну и ладно, похоже, девушке непросто будет теперь служить, вот она и старается. Впрочем, как я и думал, Динэра подтверждает свои слова подписью и тоже исчезает, даже сама вышла из кабинета, получив подписанный следаком пропуск.
Отпускают ее пока, как необходимого для следствия свидетеля и своего сотрудника.
«Черт, уже часа два это перечисление деяний и опрос свидетелей продолжаются, время к полуночи, я спать хочу после обильного ужина, а они тут все талдычат и протоколы суетливо заполняют на мою личность. Не дадут ведь поспать сегодня вообще! И завтра тоже! Следаки пару дней меняться постоянно будут!» — понимаю я.
Еще и подталкивают меня постоянно под бока, чтобы я не расслаблялся и слушал обвинения следователя со всем вниманием. Бить все же опасаются, помнят про участь предшественников и проигранную вчистую драку у ресторана.
«Вот на хрен оно мне все сдалось? Такое убогое развлечение!» — понемногу закипаю я.
Однако, мое терпеливое ожидание все же окупается сторицей, и еще оказывается не конец веселья.
Вскоре дверь в кабинет кто-то уверенно распахивает, и сюда властно входит очень маленький человек с волосами, зачесанными назад.
За ним тут же появляются двое могучих охранников.
— Встать! — командует следователь и вытягивается, поедая взглядом вошедшее начальство.
Меня тоже поднимают на ноги, а человечек подходит ко мне вплотную и таращится неподвижным взглядом в лицо.
Думает, что страшно меня пугает, такой высокий начальник.
— Так, значит, попался! — радостным голосом спрашивает он непонятно кого.
— Попался, — скромно отвечаю я, потупив взгляд на его грудь с орденом Ленина.
Кажется, появился именно тот самый нарком НКВД, которого можно с чистой совестью отправить на тот свет.
Наверняка уже из Кремля приехал с полученными инструкциями, как меня оформить правильно и что донести следователям про негласный приказ Вождя народов.
Вернейший работник товарища Сталина, за прошедшие полтора года побывал у него в кабинете двести девяносто раз, как посчитали историки.
Чаще его с Вождем встречался только нарком иностранных дел СССР товарищ Молотов.
Похоже, руководить карательной машиной и репрессиями товарищ Сталин предпочитает, управляя «Железным наркомом» с «Ежовыми рукавицами» в ручном режиме.
Ну, если я сейчас остановлю «кровавого карлика», такое деяние окажется всем на благо. К власти в НКВД придет Лаврентий Берия и начнет понемногу выпускать народ из темниц. На четыре месяца раньше все случится.
Может, еще повезет кому-то внепланово уцелеть при новом развитии событий, которые прямо сейчас запущу я своей могучей рукой.
— Признается? — спрашивает Ежов следователя.
— Никак нет! Пока зачитывается обвинение, еще собираются показания свидетелей и пособников обвиняемого! Ведет себя крайне дерзко! Отъявленный враг нашего советского строя и всего трудового народа! — четко докладывает последний.
«Так, у меня и пособники уже имеются, реально Вождь собирается мне солидный срок навесить», — улыбаюсь я со снисходительным к подобным детским шалостям видом.
По своему обычаю, статья и срок, можно еще и в лагере до полного просветления от общения с уголовниками помурыжить. Но все же явно не мой будущий путь, никуда меня Вождь от своего тела не отпустит.
Эти пособники или моя подружка, или охранники, других вроде никого не должно оказаться. Я специально ни с кем не сходился, а то, что начал здороваться с некоторыми классиками социалистического реализма, так только здороваться и начал.
Сама Динэра с ними весьма радостно щебетала, обнаружив учителей жизни из советских учебников рядом с собой.
Ну и к ней мужиков прямо, как магнитом тянуло, заметив, что я совсем не ревную и разрешаю ей общаться, с кем девушка захочет.
Жаль Динэру, хорошая девчонка, надеюсь, сможет выкрутиться из такой ситуации. Все же по официальному приказу своего начальства спала со мной и везде сопровождала, плохо еще, что много шмоток и косметики ей купил.
Впрочем, она же наверняка нужна целой и здоровой Вождю, чтобы вспомнила про меня все подробности после того, что сейчас неминуемо случится.
И где что у меня на теле есть из родинок и прочих примет для опознания тела.
— Ничего, у нас все признаются! Никуда не денется! — снова радостно говорит нарком, почти ласково глядя на меня.
— Согласен с вами полностью, товарищ нарком! Абсолютно и однозначно! — так же радостно отвечаю я, а вот ему почему-то мои слова явно не нравятся.
Знает же, собака мелкая, что нельзя меня прессовать, морить голодом и к уголовникам сажать. Нет у него таких полномочий сейчас по личному приказу Вождя.
Пялится требовательно на охрану, чтобы привели оборзевшего обвиняемого в чувство полного осознания своей вины перед всем трудовым народом Советского Союза.
А то выступает тут с таким довольным и наглым видом, что очень хочется сразу все зубы выбить мерзавцу!
Нарком — это вам не следователь, на него конвою придется реагировать. Сейчас начнется драка, потом она перерастет в избиение конвойных, следователя и самого товарища наркома с охраной.
«Все, пора закругляться со своим спектаклем, — решаю я про себя. — лучше уже момента не будет!»
Понятно, что меня теперь ждет прозябание в своеобразной шарашке, с проживанием в камере и неизменными визитами к Вождю с лечебными целями.
Нет, мне подобное совсем уже не интересно! Особенно после двух недель прямо прекрасной жизни!
Накидываю защитный купол, легко раздвинув в стороны конвоиров, протягиваю руку вперед и хватаю железного наркома за горло. Руку высоко поднимать и не пришлось особо, все-таки очень мелкий ростом хозяин «Ежовых рукавиц».
Тут же раздаются предупреждающие и недоуменные крики вокруг меня, однако я не обращаю на них никакого внимания, отрываю Ежова от пола и несу к окну с решеткой. Пытающиеся схватить мое тело сотрудники скользят руками по невидимой преграде, бьют ее рукоятками парабеллумов, но ничем не могут помочь своему наркому, плотно прижатому к куполу. Им за него самого хвататься нужно, но времени что-то понять я не даю никому.
Ежов хрипит и тоже пытается сопротивляться, выхватывает пистолет и направляет мне в грудь.
То есть пытается направить, однако второй рукой я перехватываю его кисть и легко отнимаю оружие, ломая ее.
Одной рукой держу ТТ, снимаю его с предохранителя, второй прижимаю сопротивляющееся тело железного наркома к стеклам окна, разбивая их его затылком. Следователь вскакивает без оружия, конвоиры и личная охрана наркома уже со своими стволами в руках, они видят мою явную подготовку к стрельбе и поэтому первыми начинают стрелять.
— По ногам только! — кричит старший над конвоем, доставившим меня сюда.
— По ногам, — хрипит сам нарком, хватаясь здоровой рукой за мою руку.
Но пули бьют по всему куполу, моя внешняя неуязвимость сильно пугает стрелков, они все нажимают и нажимают на спусковые крючки своих служебных ТТ и наганов.
Я тоже начинаю стрелять в ответ, восемь патронов заканчиваются быстро, все они уходят в близкие цели, но еще двое противников остаются на ногах, перезаряжаясь и продолжая поливать огнем мой купол.
«Ого, он уже на двадцать процентов просел, — вглядываюсь я в оставшуюся ману. — Так меня надолго не хватит».
Поднимаю упавшее оружие одного из сразу убитых стрелков, такой же ТТ, и последними тремя пулями добиваю оказывающих сопротивление конвоиров. Еще следователь успевает убежать из кабинета в момент перестрелки, упав на карачки и прикрываясь остальными нквдшниками.
«Сейчас поднимает все здание в ружье», — понятно мне.
Ежов, задыхаясь в моей ладони, все равно колотит меня кулачком целой руки и пинается ногами. Держать его за шею приходится сильно, чтобы не вырвался, поэтому с последними выстрелами он затихает.
Пережал я ему что-то явно, да и ладно! Умрет, не приходя в сознание, страшной смертью!
Я бросаю его на пол, как сломанную куклу, теперь занимаюсь тем, что собираю оружие и магазины для него. Поднимаю с пола и обыскиваю конвойных.
Пострелять мне придется много, пока маны хватает. Складываю все на столе, а потом занимаюсь самим наркомом.
Выбиваю стекла из рам до конца и пропихиваю его голову в решетку, держа за шею сзади. Получается все плохо, голова не лезет, поэтому я возвращаюсь и поднимаю тяжелый табурет, чтобы забить ее подальше.
Удалось загнать башку наркома на треть в ячейку решетки, когда дверь резко распахивается, а в кабинет заскакивают новые нквдшники. Заскакивают и стоят растерянно, глядя на мою кровавую деятельность у окна. Приходится бросить свое занятие, чтобы выхватить из кармана пистолет.
Тут же сразу начинает прилетать по куполу, свистят рикошетящие пули и вонзаются в стены, кабинет заполняется снова грохотом и запахом сгоревшего пороха.
Сотрудники валятся друг за другом, вскоре я опять остаюсь один. Собираю новые магазины и стволы уже с них, готовлюсь к продолжению сражения в коридорах и кабинетах. Маны осталось пятьдесят процентов, не так долго я продержусь против превосходящих сил противника.
— Ничего, тут невиновных нет, кто с оружием в руках мне встретится! Всем пора за свои преступления перед людьми ответить! — вслух решаю я и решительно выскакиваю в коридор, где сразу же начинается снова густая стрельба.
Пока я прочесываю третий этаж, отстреливая и добивая сотрудников в форме, потом поднимаюсь на четвертый, зачищая его. Там мой купол сдыхает под непрерывным огнем многочисленных противников, и я валюсь посередине коридора, получив пару десятков путь со всех сторон.
Эти стрелки явно еще не знают, что Вождь приказал меня беречь. Все знающие уже померли за время перестрелки.
Падаю уже мертвым, выронив пистолеты из рук, последняя мысль у меня в голове такая:
— А умирать в бою совсем не больно!
Глава 3
Да, в Москве я скоропостижно скончался, то есть совсем геройски умер, а в Храме пришел в себя живой и здоровый.
Были, конечно, опасения, что на таком расстоянии мою смерть Храм не сможет идентифицировать.
А, значит, тогда не распечатает меня снова, а я пропаду из мира живых навсегда.
Пришлось примириться с такой вероятностью. Впрочем, что мне еще оставалось делать?
«Не имея при себе ни одного Источника, пробиться куда-то к капсуле или Храму шансов у меня не было так и так», — правильно понимаю я.
Купол выдержал всего две или даже три сотни попаданий пистолетных и тяжелых винтовочных пуль, на большее у меня маны не хватило. Внешнюю охрану из четверых простых нквдшных красноармейцев тоже бросили воевать со мной, они успели каждый по разу-два выстрелить в мою сторону из своих винтовок. Пока я не взял их на прицел и ликвидировал первым делом.
Однако именно их пули выбили из купола заметное количество маны, даже в пылу перестрелки я такой факт успел прочувствовать.
Очень тяжело били по куполу и снижали ману на глазах.
Да, на прорыв куда-то далеко личного запаса маны у меня явно недостаточно, при первом же обнаружении количество преград и засад на моем пути начнет расти в геометрической прогрессии. И там все будут с такими же мосинками или еще чего хуже, с первыми ППД, у которых в дисковом магазине по семьдесят с лишним патронов.
И финны вооружены сейчас, наверное, такими же аналогами автоматов, как они там у них называются — «Суоми», вроде.
— Расстреляют меня однозначно, не получится никаких прорывов к капсуле. Граница с Финляндией охраняется сильнее всего, чтобы народ не разбегался от Советской власти. Меня обнаружат задолго до нее, придется со всей заставой воевать, а там и финны на место стрельбы подтянутся, со своей стороны, конечно. Нет, безнадежная затея получилась бы, реши я все-таки пуститься в бега, — делаю я вывод по результатам перестрелки в наркомате внутренних дел.
В момент гибели у меня больше не было часов на руке, их еще в Сталинири забрали. Я свои «Командирские» так и не увидел больше, а вот сейчас они снова появились.
И время показывают прежнее, кстати, все то же девятое мая. Принтер Храма снова распечатал копию, какой она сюда прилетела.
«Интересно, как он получает сигнал о том, что предыдущая копия погибла и пришла пора распечатывать новую?»
Ответа на свой вопрос у меня нет, да и бог с ним. Главное, что работает древняя механика тех самых Древних до сих пор, как часы.
Да, тут все на Столе копия. И я сам, и одежда моя, и все остальное добро, что со мной здесь появилось. Все копии, кроме моих воспоминаний, кроме прожитых тут пятидесяти дней и полученного жизненного опыта.
В основном от общения с мудрым Лаврентием, недоверчивым товарищем Сталиным и хмурыми неразговорчивыми охранниками, давшими на меня кучу показаний.
Ну, не все так уж совсем беспросветно вышло у меня с попыткой поделиться знанием будущего.
Есть что-то такое, что приятно вспомнить — частные обеды и ужины в Доме Литераторов, Динэру со смуглым гибким телом, исправно заводящую меня, как часы.
Очень она старалась, и у нее все получалось. Недостаток практического опыта компенсировала революционным энтузиазмом и доскональным выполнением приказов начальства. Каждый день три или четыре раза, с настоящим желанием, горящим в огромных карих глазах.
«Как тут устоять, когда такая девушка просто реально хочет?» — улыбаюсь я довольно своим воспоминаниям.
И неважно, чего именно хочет — получить повышение по службе или моего сильного тела. Выполнить задание на отлично или просто любит это дело. У нее явно есть талант к соблазнению мужиков, не зря я сразу же остановил свой выбор на ней после первого взгляда.
Надеюсь, она, официально приставленный ко мне сотрудник, дальше пойдет по следствию именно, как агент и свидетельница.
Или замнут товарищ Сталин с подельниками все произошедшее после разгрома наркомата внутренних дел, там минимум человек сорок оперативников и следователей с конвойными я пострелял. Да еще других высоких комиссаров госбезопасности тоже не одного, мелькали там такие во время перестрелки, выскакивали из кабинетов, личным примером и криками приободряя своих не очень боевитых сотрудников.
— Вперед! Белогвардейцы напали на верных сынов революции! Защитим Советскую власть! Ударим дружно! — это уже я сам придумал, конечно.
Не до того мне оказалось, чтобы внимательно вслушиваться в крики руководства наркомата во время постоянной стрельбы и грохота. Но что-то в именно таком направлении кричали более высокопоставленные товарищи из госбезопасности своим подчиненным.
Придумают теперь что-нибудь для советских газет про явивших свое отвратительное мурло замаскированных врагов советской власти. Которые как-то подобрались и коварно взорвали наркомат НКВД, отчего образовалось столько погибших сотрудников на своем боевом посту.
Озвучат еще обученное врагами Советской власти бандформирование, которое внезапно выскочило из-под земли и напало с пулеметами и парой орудий на народный комиссариат. И геройских следователей приплетут, которые отстреливались от превосходящих сил врагов прямо посреди Москвы до последнего патрона.
А патронов у них и так немного к оружию, сколько там есть — один, два магазина по восемь штук?
По хорошо видимой мишени в полный рост они быстро тратятся, когда кажется, что стреляешь в упор, еще чуть-чуть и враг упадет. Только он все не падает и зато быстро вставляет новые магазины в свой ТТ, выбрасывая старые себе под ноги.
Придумают даже героев, пошедших в последнюю психическую атаку с дружным пением «Интернационала» уже без боеприпасов, лишь бы задержать врагов на минуту и дать подойти нашим. Наши всегда где-то рядом, просто нужно им дать время, и они обязательно прискачут.
— Нам бы ночь простоять, да день продержаться! — как сейчас помню.
Присвоят им высокие звания посмертно, назовут улицы в честь погибших героев, но вскоре их незаметно переименуют в честь кого-то другого. Когда всплывут многочисленные преступления, совершенные во время ежовщины.
Советская власть любит такие выдумки, все в свою пользу обращает, чтобы ни случилось.
Ни за что не признается, что страшную бойню с перестрелкой устроил всего один человек, лично своими руками убивший геройского наркома.
Разгромил я, конечно, сильно беспощадно гнездо беззакония и фабрикации расстрельных дел на честных руководителей и просто трудящихся. Надеюсь, мне данное деяние тоже где-то на скрижалях истории зачтется.
Какие-нибудь преференции после смерти вылезут, хотя бы арфу в раю новую выдадут.
Хотя нет, и один гражданский там тоже погиб, сам оказался то ли свидетель, то ли допрашиваемый, как-то с криком про верность товарищу Сталину и делу Ленина попал мне под пулю.
А, может, и не мне вовсе, кто его там разберет теперь, палили все вокруг.
Как в нормальном салуне на Диком Западе. Ну, как их в вестернах показывают, конечно, так-то там такого с этими пастухами сроду не случалось.
Уже получил мужик свинцовый незачет за правильный прогиб по итогу. Жизнь свою спасал от следователей свирепых, да не повезло ему, кинулся на меня и оказался всем телом на линии огня.
Некогда было особо разбираться, когда дружные залпы противников сбивали мне последние проценты маны с защитного купола.
Впрочем, служивым людям наркома Ежова и так недолго осталось гулять по свету, вкусно есть и пить, сладко спать без угрызений совести.
Скоро они, как лишние свидетели явных злоупотреблений и бесчинств, начнут исчезать в расстрельных помещениях и захораниваться в общих могилах на Донском кладбище.
Куда только что сами отводили несчастных из темницы.
Так что я просто ускорил процесс круговорота говна в природе, отправил его самых ярких представителей на переделку и фатальную зачистку. А кто из совсем невинных людей просто случайно попал под пули — тому не повезло.
Все вокруг моего тела на Столе — попавшее в это время вместе со мной, только само оно изменилось вокруг меня, уже не первая декада мая, а конец июня на дворе. Если я двадцать девятого погиб, значит, сейчас тридцатое июня или первое число июля.
В этот раз я со Стола два дня не вставал, все спал и спал, никуда не спеша и вообще стараясь на нем побольше провести времени. Чтобы хоть немного более качественно прийти в себя, на какие-то проценты или их доли.
Спешить мне теперь точно некуда. Делать тоже вообще нечего, так что придется поскучать довольно сильно еще какое-то продолжительное время. Лучше, конечно, месяца четыре, однако я столько дней точно не смогу просидеть в Храме в одиночку. Придется плюнуть на возможные последствия, что огрубею я как-то душевно и стану еще негативнее относиться к противникам.
Теперь буду вдумчиво и не спеша анализировать, вспоминать и прикидывать, как все могло получиться. И почему не получилось у меня.
Не получилось — нужно ответственно признать.
У всех остальных попаданцев в СССР легко получилось с Вождем найти общий язык, а вот у меня нет.
У всех — у остальных попаданцев в гости к товарищам Сталину и Берии, про которых я успел прочитать.
И ведь еще не раз почитаю про промежуточный патрон, командирскую башенку и прочую мудрость других, более умных и начитанных везунчиков.
Не стал он внимательно прислушиваться к моим предсказаниям, одну только ману хотел тянуть из меня на свое лечение. Подлечил я ему ступни и колени уже серьезно, теперь постоянная боль не будет так сильно досаждать Вождю в работе и жизни какое-то время точно.
Ну, тогда может остальным советским людям жить окажется полегче, когда хозяин всей страны чувствует себя явно лучше.
Лаврентий Берия раньше займет высокий пост руководителя НКВД, быстрее начнет процесс борьбы с перегибами и злоупотреблениями, выпустит многих несчастных, кого еще можно, из изоляторов и лагерей.
Имеет на такое дело заслуженный лимит доверия от самого Вождя.
Наверное, так все и будет, только теперь не очень важно получается.
Если мои задумки на будущее получатся, конечно.
На Столе меня уже ждет, аккуратно сдвинутое в сторону от центра, небольшое послание от Братьев, а вот камни для веса все попадали вниз. Я его аккуратно вскрываю с заметным нетерпением, чтобы узнать, куда их теперь судьба занесла.
«Ну, все, как и ожидал, более романтичный Брат утащил с собой близнеца в свой третий по списку мир», — понимаю я сразу.
Они вместе отправляются на два года назад в его прежнюю жизнь, где будут спасать Гертруду с сыном и все такое прочее. Как собирались поступить раньше.
Второму Брату в принципе все равно, куда отправляться в хорошей и теплой компании.
«Полной мелочевкой по жизни они, конечно, занимаются», — говорю себе я.
Однако пусть хоть так попробуют себя в новой жизни, пройдут первые испытания, убьют первых врагов и реально почувствуют, каково оно — выжить первый раз в настоящем бою.
«Что же, уже их личное дело: исправить настоящее и прошлое одной женщины с ребенком, чтобы совесть не мучила больше по ночам моего Брата. Думаю, точно не надорвутся в процессе с таким скромным делом». — улыбаюсь я строкам письма.
Я сам им написал ответ и с тем же грузом камней отправил по хорошо знакомому адресу. Получат рано или поздно, никуда не денутся. Когда узнают про мои изменившиеся планы — просто охренеют очень сильно.
А, что делать, мне возвращаться в свое время пока не получается, оттуда не шагнуть куда требуется без промежуточной станции с передышкой в несколько месяцев. А время на передышку мне терять очень не хочется сейчас, пока кровь горит в венах от осознания итогового поражения в тридцать восьмом году.
«Или все же не совсем поражения?» — задумываюсь я.
Есть большой шанс, что после моего очень громкого закрытия окна возможностей обратит товарищ Сталин особо пристальное внимание на мои бумаги и внесет кое-какие изменения в свою военную политику.
И победоносным в прошлом маршалам набьет своей рукой по глуповатым головам. А лучше просто отправит на хутор бабочек ловить, хотя бы сразу того же Тимошенко выдвинет вперед. Он все-таки с финнами довольно быстро справился.
Ничего. У меня тут целых три Палантира при себе, сила невиданная для любых времен, еще камни лечебные — так неужели же я не смогу повернуть историю по-своему?
Ведь знание у меня тоже есть реальное. Не так здорово я окажусь подготовлен, как к приходу в мир тридцатых годов, однако собираюсь пойти с чем помню о совсем других временах.
Хотя нужно откровенно признать, что я совсем не готов к такому подвигу, обидно будет, если и там все пшиком в воздух ограничится. Как здесь пока получилось.
И ведь так вышло, хотя я в теории был хорошо подготовлен к тридцать восьмому году, однако теперь только на то надеюсь, что не пропадут мои слова и записи всуе. Когда несколько десятков нквдшников не могли просто застрелить меня, а я сам перестрелял те же несколько десятков во время бойни в наркомате.
Точно обратит Вождь внимание на такое невероятное чудо, ведь не может ни обратить.
Впрочем, теперь все такое не так важно. Узнать о том, как подействовали на Сталина мои слова и записи я смогу только в том случае, если попаду в мир интернета. То есть в свое настоящее.
Ответа мне Братья не прислали, наверно, далеко уже ушли от Храма в новую жизнь, спасаю Гертруду.
В том мире Брат отлично ориентируется. Учитывая, что они окажутся там за год с лишним до момента, как случилась трагедия, вполне возможно, смогут ее хорошо поправить. Язык он знает и второго Брата быстро научит.
Здесь у меня вяленое мясо и крупа остались в двойном количестве, так что с едой полный порядок. Еще много сушеной кураги с изюмом, по небольшому мешку всяких орехов с перцем и солью, даже бутылка оливкового масла имеется.
Есть несколько затрепанных книжек с фэнтези, где-то в одном антикафе Батуми я библиотеку на русском нашел и предусмотрительно забрал с собой.
Однако, пока сходил размялся, выкапывая Палантиры, потом прогулялся далеко вниз, где нарубил себе побольше дров. Рядом с Храмом оставлять места вырубки мне никак нельзя. Спустился вниз на третий день, теперь гуляю все в тех же подготовленных калошах с плоской подошвой. На уже полностью высохшей земле отпечатков совсем не остается, однако лучше мне не расслабляться.
Лучше не сбрасывать со счетов мысль о том, что Вождь может прислать сюда армию с нквдшниками во главе и перевернуть тут каждый камень в округе. Как я не уверял его, что мой переход — путь в один конец, товарищ Сталин может мне не поверить. И попробовать найти место, где моя нога впервые ступила в этом времени на поверхность земли.
Один раз он мне уже не поверил, поэтому с него станется повторить тоже самое.
Правда, мое бренное тело, пробитое пулями, осталось у него в руках, так что сомнений в моей смерти у Вождя народов не должно возникнуть никаких.
Учитывая, что место, где меня подобрал тот молодой, но сильно подозрительный шофер, наверняка уже хорошо известно властям, поиски могут вестись здесь только в сторону гор. Раз меня в округе никто из жителей не видел, а ведь сейчас тут народу много живет, незаметно никак между городками не проберешься. Это вам не двадцатые годы следующего столетия, когда народ из горной глуши разъедется по большим городам.
Ладно, у меня при себе есть бинокль, прибор ночного видения на литиевых элементах, карабин и пистолет.
Отбиться я отобьюсь, однако к Храму мне нельзя никого привести и даже никакого намека про такое место нельзя никому выдать. Сейчас возможность перекопать горы даже вручную у Вождя народов имеется серьезная.
Впрочем, я все равно собираюсь спуститься вниз за фруктами и овощами, витамины мне тоже необходимы. Фрукты растут здесь свободно в садах, а вот овощей придется немного украсть с тех полянок в горах, где они засажены. Наверняка подобное выращивание делается скрытно, чтобы не платить за все посадки высокие налоги, за каждую козу и фруктовое дерево, как положено в Советском Союзе.
Хотя именно в Грузии крестьяне, возможно, живут гораздо более вольготно по сравнению со своими русскими собратьями из Нечерноземья.
Поэтому я пару раз прогулялся за яблоками, грушами и прочими сливами вниз к селам, окружающим соседний городок.
Подхожу к ним вечером и потом в ночи, пользуясь технологическим преимуществом ночного зрения, умеренно обираю фруктовые деревья. Если рядом есть собаки, тогда просто сразу ухожу, садов и так хватает. И пару небольших посадок в лесу раскопал, выкопал себе молодой картошки и свеклы, но весьма умеренно, чтобы не обижать хозяев слишком сильно.
Жизнь идет понемногу, я так прожил две недели, гуляя по ночам, когда во время очередной вылазки заметил светящийся в приборе силуэт местного мужика. Наверняка, он еще с ружьем вместе охраняет в соседних кустах рядом с полянкой свой нелегальный надел.
Ничего странного в этом нет, ведь я выкопал с четверть небольшой грядки — такое мое деяние возбудило хозяина настолько, что он решил устроить засаду на грабителя. Кажется, он даже расслышал мои неосторожные шаги, вон как замер на месте, неподвижно прислушиваясь к ночному ветерку. Впрочем, он наверняка рассчитывает, что какой-то беглый от советской власти зэк такое непотребство вытворяет, вряд ли про местных жителей подумает.
Поэтому, кроме исполненной мести может еще награду от государства получить в итоге, когда поймает и сдаст властям беглеца или его тело.
Пришлось снять обувь и тихонько уйти, правильно понимая, теперь слухи о подкопах коварных воров к свекле и картошке пойдут гулять по округе и, возможно, дойдут до ушей местных органов.
Поэтому я перестал хулиганить и зажил совсем незаметной жизнью пещерного отшельника, поедая свои и украденные продукты.
То есть Храмового отшельника.
Все мои следы уничтожил, как смог, засыпал подходы к Храму перцем и принялся ждать каких-нибудь поисковиков.
Постоянно прокачиваю себя на Столе и трачу ману, нагревая камни. Но явно понимаю, что мне не один месяц придется подобным делом заниматься, прежде чем я перейду на седьмую ступень по магии.
Да нет в таком усилении особой нужды пока. Я в прошлое Черноземья больше ходить не собираюсь, чтобы с Великими Магами там силами мериться. Хочу попасть там только в будущее, однако Храм тут мне не помощник. Придется реально такой срок где-то прожить, еще хочется время потратить с большой пользой для моей родной страны.
Теперь занимаюсь всеми делами только в Храме, иногда поглядывая в полной темноте вниз с прибором ночного видения. Приспускаю Дверь на десять сантиметров, когда совсем темнеет, и разглядываю окрестности перед собой. Камешки все из проема Двери аккуратно убрал, теперь она опускается почти бесшумно.
Делать-то особо мне нечего, пока я выдерживаю как можно больший промежуток между воскрешением на Столе и переходом в новый мир. Мог бы сам ждать поисковую партию подальше от Храма, однако, слишком рискованно и еще нужно постоянно прибор ночного видения использовать. Только литиевые батарейки для него быстро садятся, а они мне дальше будут здорово нужны. Поэтому я их сильно берегу, больше не гуляю по горам.
Хорошо, что на Столе меня сразу затягивает в сон, каким бы выспавшимся я не казался, поэтому время очень быстро идет между перекусами и снами.
Прошло еще две недели ничегонеделания, когда, не дождавшись гостей и совсем затосковав, я собрался уходить.
Долгие и тщательные раздумья, анализ имеющихся знаний и возможностей все же определенно подсказали мне, что гораздо надежнее для планируемых будущих перемен в истории России мне будет сначала вернуться в свое время в то же Батуми.
Прожить там с полгода, собрать всю необходимую информацию, приготовить побольше денег из прошлого времени и состряпать хоть какие-то документы на первые дни.
Это здесь я не стал с документами заморачиваться, сразу нацелившись с ходу попасть к Лаврентию и через него к товарищу Сталину. Думал, что паспорт из будущего быстро решит все мои проблемы. Так оно и оказалось в итоге.
Там придется похитрее себя вести, нормально обжиться в том времени, уже не выступать, как пришелец из будущего, значит, местные документы мне тоже необходимы.
Сейчас я реально не готов к подвигам в прошлом. Вон даже тому же товарищу Сталину мне требовалось только рассказать будущее, а решения пусть Вождь принимает сам. И такой вариант не прошел от слова совсем из-за особенностей поведенческих стереотипов самого Джугашвили.
А сейчас мне требуется изменить будущее всей огромной страны, повернуть ее в совсем другую сторону развития.
Информации мне необходимо гораздо больше: собрать множество имен и фамилий людей, с которыми придется или сотрудничать, или попрощаться насовсем. Да, миндальничать там не получится, необходима полная беспощадность и железная воля.
В конце концов, мне требуется попасть в Черноземье еще лет через пять, не раньше, на этом мои обозримые планы про будущее совсем заканчиваются. Пока прошел только год после моего ухода оттуда.
Я собирался сначала при товарище Сталине провести года три-четыре в качестве доверенного советника, насладиться плодами совместных побед и поражений, но все подобное почему-то не сложилось. Я старался, как мог, однако обстоятельства оказались сильнее меня.
Я все же не настолько интриган, чтобы понимать с одного взгляда мысли и поведение других людей при власти.
«Простой слесарь, в конце концов. Что вы от меня хотите?» — развожу руками.
Нет, сейчас, конечно, уже очень непростой. Но все равно не такой специалист в манипулировании и интригах, сильно попроще буду от необходимого уровня хотя бы того же Лаврентия Берии.
Теперь мне придется провести столько же времени в другом историческом периоде, что меня совсем не пугает.
Поэтому я собираю все необходимые вещи с собой, раскладываю их в капсуле и забираюсь в нее сам.
Набираю давно обдуманную комбинацию, распихиваю барахло вокруг себя и закрываю глаза.
Глава 4 * * *
В разгромленный наркомат Вождь хотел ранним утром сам приехать, решив на месте лично ознакомиться с произошедшим.
Известие о смерти Лекаря, которого он приказал задержать, навешать на него статей и сроков для большей сговорчивости, как-то очень сильно расстроило Вождя.
«Кто же мне колени долечит?» — грустит неподдельно Вождь.
Такой звонок из наркомата верному Поскребышеву просто ударил по голове Вождя наотмашь, выбив все остальные важные мысли о судьбах огромной страны. Заставил переживать и ругать подчиненных балбесов.
— Нельзя никому доверить простого дела! Сказано же было — забрать и посадить в камеру до дальнейших распоряжений! Что за идиоты окружают меня всегда! — негодует товарищ Сталин.
Вот известие о смерти послушного наркома «Ежовые рукавицы» его совсем не расстроило почему-то.
Наверно, потому что тот уже предварительно списан в расход, как официальный зачинщик репрессий.
Но, подумав и успокоившись, Вождь решил все же дождаться будущего наркома. Нет смысла пороть горячку и появляться перед своим народом слишком взволнованным такими известиями.
Что случилось, то уже случилось, и исправить теперь ничего нельзя.
Узнав о странной смерти Лекаря, Вождь, на самом деле, здорово расстроился. Ведь он серьезно собрался уже в следующие недели полностью забыть о постоянных ревматических симптомах в ногах. Лекарь своим лечением смог снять самые сильные боли, однако суставы все равно ноют время от времени, реагируя даже на изменение московской погоды.
— Эх, еще бы несколько сеансов… — тоскливо вслух задумывается товарищ Сталин.
Вождь очень хотел избавиться от болезненных ощущений именно в ближайшее время, теперь почему-то чувствует себя жестоко обманутым. Ведь нужный человек не мог никуда деться от его твердой воли, а теперь лежит на полу в наркомате, пробитый десятком пуль навылет.
Как ответственно лично доложил Поскребышеву выживший заместитель «железного наркома».
Он сразу же отправил еще в час ночи Поскребышева звонить в Тбилиси Лаврентию, чтобы тот летел первым самолетом в столицу. Это шутка юмора такая вышла, понятно, что лететь будущему наркому придется сразу же, как только он поймет, по чьему поручению ему звонят…
Ну, как лететь сразу же, сначала нужно организовать самолет и летчиков, чтобы приехать на аэродром к уже прогретым двигателям воздушного судна и не ждать ни секунды своего драгоценного времени.
Черт, летать Лаврентий искренне боится, однако охота пуще неволи, деваться сейчас некуда.
Отдав необходимые распоряжения по уже другому телефону, Берия сел на кровать и призадумался:
«Судя по голосу Поскребышева, дело срочное и никаких отлагательств не терпит. Ежов убит, а убийцу привел в Кремль я сам лично! Такое невозможно объяснить Вождю! Но, судя по голосу доверенного секретаря, Коба не гневается именно на меня, Вождя злит только то, что его приказ оставить Автанадзе в живых не выполнен!» — понимает чуткое сознание Лаврентия.
«Кому-то за такое придется здорово ответить! Своей жизнью и судьбами родных!» — отчетливо ясно Лаврентию.
Впрочем, Коба уже и так давно предупредил Берию, именно ему скоро придется расчищать авгиевы конюшни репрессий и зачищать команду Ежова полностью. Маленький человек сделал свое дело, теперь на него можно свалить все грехи с явными перегибами на местах. Сложившемуся обществу номенклатурщиков и партократов будет представлен официальный виновник произошедшего. А уж что они сами решат про себя — совсем не важно, главное, чтобы продолжали дальше бояться.
«Они сейчас все боятся до поросячьего визга», — товарищ Берия в подобном абсолютно уверен.
Хорошо, что он спит последнее время один, супруге, дорогой Нино, надоело постоянно просыпаться от ночных звонков телефона, поэтому она отселила мужа на другой конец дома, подальше от комнат детей и своей спальни.
Впрочем, Лаврентий тогда правильно подстраховался, не сам попросил Кобу встретиться с интересным человеком, а просто рассказал о таком ясновидце по телефону. Еще подробно прочитал Вождю данные паспорта из восемьдесят второго года, заинтересовал его конкретно этим документом.
И получил наказ прилететь в столицу, захватив с собой этого «Человека из будущего», которого они вместе считали агентом, засланным английской или немецкой разведками.
Странный, конечно, агент получился с такими-то привлекающими недоверчивое внимание документами, но никакого другого, еще более правдоподобного объяснения представить себе не вышло, как Лаврентий не старался…
Коба прошелся по кабинету вдоль длинного стола, подумав еще раз, что правильно решил дождаться Лаврентия из Тбилиси, чтобы сразу поручить ему надзор над наркоматом и вместе разобраться со случившимся терактом.
— Лаврентий умный человек и предан мне. Мы понимаем друг друга с полуслова, с ним приятно работать. Не приходится втолковывать свои приказания, как тому же уже покойнику Ежову. А НКВД оставлять без присмотра даже на один день нельзя, пусть сразу же берет его под свой контроль.
— Тем более какие-то совсем странные и непонятные вещи рассказывает выживший заместитель Ежова. Что Автанадзе никак не могли убить, пули от него постоянно отскакивали, а сам он стрелял и убивал всех, кто ему попадался на пути.
Еще справедливо подозревая, что боящиеся его гнева и быстрых жестоких решений выжившие комиссары госбезопасности всех рангов будут врать до самого конца, спасая свои подпаленные шкуры.
И поэтому сейчас несут непонятную ересь про какое-то чудо, не зная, как еще оправдать свою преступную халатность…
— Нет ли в подобном вранье какой-то ловушки или заговора, чтобы вытащить его из Кремля в более незащищенное место? — и такие мысли не дают возможности очень уж спешить.
Поэтому около наркомата сначала заранее появились молодцы из личной охраны Вождя, заняли все ключевые позиции в зданиях и на этажах. Еще согнали всех выживших сотрудников в актовый зал и под страхом смерти запретили выходить даже в туалет, взяв под суровую охрану молчаливых сотрудников.
Из здания выгнали всю остальную обслугу, кроме заместителя «железного наркома» и десятка непосредственных свидетелей-участников произошедшей бойни.
Сначала появились две машины из аэропорта, привезшие Берию со своими людьми, потом приехал сам Вождь, проехав во внутренний двор для полной безопасности при выходе из машины.
Всех оставшихся в здании жестко обыскала охрана Вождя, разоружила и собрала все еще валяющееся на полу оружие на двух верхних этажах.
Вождь успел переговорить с Лаврентием и теперь вместе со свитой медленно поднимается на третий этаж, там ему показывают комнату, где шел допрос гражданина Автанадзе, как называют погибшего лекаря.
В коридоре на полу отмечены мелом места, где лежали тела погибших сотрудников и еще густо выделены на стенах отлетевшие туда пули. Кровь уже замыли, но запах ее еще стоит густым ароматом, поэтому Вождь приказывает открыть окна.
— Паркет придется менять полностью на этаже, — уже по хозяйски замечает Берия, внимательно пересчитывая контуры тел.
В самом кабинете подобные линии из мела густо переплетаются, вызывая у Вождя удивление.
— Так ведь двенадцать человек здесь погибло, товарищ Сталин, валялись друг на друге, — докладывает заместитель. — И еще товарищ нарком на решетке окна висел. Преступник успел ему голову забить в решетку табуретом и сломать череп.
И он показывает обведенный контур на стене с цифрой «один» на нем.
Вождь долго смотрит на окно и следы крови под ним, невольно воочию представляя страшную смерть своего ставленника. Лаврентий тоже подходит поближе, пытаясь понять, что все значит.
— Вот здесь он сидел, товарищ Сталин, — докладывает уже все же выживший свидетель начала перестрелки, тот самый следователь. — На этом табурете в окружении шестерых наших сотрудников. Вел себя дерзко, смеялся и отпускал критические замечания в мою сторону.
— Кровь на табурете — из головы товарища наркома, — добавляет он, указывая на пятна на поверхности табурета, заметив интерес Вождя.
— То есть не молчал подавленно и не боялся? — деловито интересуется Берия. — Почему сотрудники его не привели в чувство?
— Никак нет, не боялся. Почему не привели, не могу знать, товарищ нарком! — рапортует следователь. — Только могу предположить. Я сам узнал недавно, во время задержания подозреваемого Автанадзе случилась драка.
— Вот как? И что же там случилось? — интересуется уже Вождь.
— Задерживали подозреваемого в ресторане Дома Литераторов на улице имени товарища Воровского. Он спокойно покинул помещение ресторана, спустился к машинам, но наручники надевать отказался. Сотрудники НКВД пытались его заставить подчиниться, однако, по рассказам одного из участников задержания, Автанадзе побил их всех.
— Как всех побил? А сколько же их там было?
— Не могу точно знать, товарищ Сталин! Ко мне его привели шестеро сотрудников, вид у них всех был побитый, если можно так охарактеризовать, — решает следователь рассказать все, что знает, под неподвижным и давящим взглядом Вождя.
— Какой-такой ресторан Дома Литераторов? — вдруг спрашивает зловещим голосом Вождь у следователя и заместителя наркома. — Его же забрали конвойные из Кремля и повезли в наркомат? По моему личному приказу. Как он попал в ресторан? И где оказались те конвойные?
От такого тона кровь стынет в жилах у простого следователя, заместителя наркома и даже самого товарища Берии.
Хотя он тут явно ни при чём, однозначно не имеет никакого отношения к поразительным делам, которые творились в Москве без него самого.
Охрана Вождя тут же приняла стойку охотников, готовых хватать и волочь всех, на кого тот укажет.
— Разрешите доложить, товарищ Сталин! — взял на себя смелость ответить заместитель Ежова с трясущимися от ужаса ногами и губами.
Сталин недовольно посмотрел на такого слишком впечатлительного замнаркома, и вздохнул про себя. С другой стороны, подобное поведение взрослого мужика и внушаемый ему страх немного веселят Вождя.
— Подозреваемый Автанадзе избил сотрудников конвойной службы до потери сознания, одному сломал руку и покинул автомобиль в неизвестном направлении.
Выпалив полученную самим заместителем недавно информацию, он опустил голову, подтверждая свою непосредственную вину в случившемся. Как последний оставшийся в живых заместитель наркома и самый старший во всем комиссариате теперь.
Пока товарищ Берия не приступил к своим обязанностям.
— Где это случилось?
— Около Боровицкой башни Кремля, товарищ Сталин! В половине километра от нее!
— И, что дальше? Куда он направился? — помолчав, спрашивает Вождь со своим теперь явно слышимым акцентом.
— Сначала его опознали задним числом на Ленинградском вокзале, однако, оттуда он никуда не уехал. Спустился обратно в метро и исчез на два часа. Пока его не обнаружили в одном из мест, где он обычно бывал. Подозреваемый хорошо понимал, что бежать ему некуда от ареста, поэтому провел данное время за обильно накрытым столом. Выпил больше половины литра водки и заказал разных дорогих блюд на сто пятьдесят рублей.
— Да он у нас гусар! — усмехается Вождь, кивая Лаврентию Берии. — И, что случилось дальше, во время допроса?
— На такой вопрос может более полно ответить следователь, товарищ Сталин! Я не присутствовал во время допроса.
Приходит черед отвечать следователю, теперь он выдвигается немного вперед, оттесняя заместителя наркома, вытирающего пот со лба вытащенным из кармана платком.
— Потом, почти в двенадцать часов ночи в кабинет зашел товарищ нарком с двумя сотрудниками личной охраны и подошел вплотную к допрашиваемому, — продолжает тот доклад.
— Спросил, признается ли Автанадзе в совершении того, что ему инкриминируют. Я ответил, что еще идет сбор показаний свидетелей, поэтому обвинение подозреваемому не предъявлялось. Потом Автанадзе протянул руку и как-то очень сильно схватил за горло товарища наркома. Так схватил, что смог его поднять на полметра на вытянутой руке, товарищ Сталин! Схватил, поднес и ударил головой об окно! Все сотрудники: и конвойные, и личная охрана наркома, пытались помешать подозреваемому, однако никто не мог даже дотронуться до него. Какая-то невидимая преграда не давала это сделать, товарищ Сталин!
— Что за ерунду ты несешь, следователь? Будь мужчиной и скажи правду! — брезгливо спрашивает Вождь.
— Никак нет, товарищ Сталин! Лично тому свидетель! Правда, я выжил только один в этом кабинете. Товарищ нарком геройски погиб на своем посту, как все остальные свидетели произошедшего. Но остальные сотрудники тоже отчетливо видели, что какая-то защита не давала им попасть в подозреваемого, пули рикошетили в стены, потолок и пол. Не от его тела прямо, а на каком-то расстоянии от него. Все коридоры и кабинеты в подобных рикошетах, товарищ Сталин! В одного подозреваемого стреляли одновременно десяток сотрудников, и никто не мог попасть, а он убивал всех по очереди, никуда даже не убегая.
Ошарашенный Лаврентий смотрит на Сталина, а тот, держа в руке трубку, задумчиво разглядывает выжившего свидетеля.
Глава 5
Очнулся на теплом Столе и снова долго прихожу в себя. Настолько, насколько смог пролежать. Пытаюсь перестраховаться хоть немного от последствий частых переходов.
Хотя, тут я только время появления меняю, место пробуждения остается тем же самым.
— Наверное, в чем-то проще или лучше даже с такими частыми перелетами?
Все же я в последний раз пробыл в прошлом всего-навсего меньше двух месяцев, погиб там еще геройской смертью и после воскрешения всего один месяц вытерпел кое-как в полном одиночестве в Храме. Вытерпел на всякий случай, чтобы не скакать каждую неделю туда-обратно, как конкретно предупреждают в записях магов Севера.
Чем месяц отличается от недели по своему воздействию — конечно, я не знаю. Однако приходится все равно рисковать, не сидеть же мне в Храме еще три месяца, я так с ума сойду окончательно.
— Обязательный риск присутствует постоянно, когда скачешь между мирами и временами, — подобное необходимо четко понимать. — Совсем бесплатно ничего не будет.
Пора уже солнечную батарею с мощным накопителем сюда приволочь, чтобы гаджеты заряжать и жить в свое удовольствие. Придется только ее куда-то выносить на улицу и там прятать. Горы кругом, укромных мест множество, так что вполне реальная идея, чтобы жить с большим комфортом.
«Но постоянно опускать Дверь и оставлять следы — вообще-то совсем ни к чему», — напоминаю я себе.
Впрочем, лучше всего лестницу метров на десять раздвижную сюда притаранить как-то, чтобы добраться до верхнего окна-отверстия. Здесь до него всего метров восемь по высоте, так что задача решаемая вполне.
Там можно будет батарею раскинуть на постоянную зарядку, не рискуя опускать Дверь несколько раз в день. Да и вообще хорошо бы осмотреться оттуда по сторонам, насколько хорошо видно и как замаскировано само вентиляционное отверстие.
Заглушку можно еще слепить и поставить, чтобы поменьше тепло из Храма зимой уходило. Придется правда подобным делом озаботиться в будущем, есть же дорогие профессиональные лестницы, которые очень мало весят.
Придется купить лестницу, солнечную батарею с парой хороших литиевых аккумуляторов и пару длинных кабелей.
Теперь уже здесь, в современной Грузии, пробуду побольше по времени, полгода минимум.
«Ну, само время пребывания мне еще придется считать и высчитывать, чтобы попасть в правильное для меня время появления в других исторических реалиях», — напоминаю я себе.
Впрочем, не самая главная сейчас проблема для меня.
То-то в Храме прохладно, если не сказать, что холодно. Воздух морозный сверху задувает, а Стол даже с обогревом маленького убежища не справляется. Ну, маленькое оно по сравнению с другими Храмами, а так-то здоровая берлога. Можно с полтора десятка народа здесь разместить вплотную для ночлега вокруг Стола и под ним самим.
Ладно, хоть я одет тепло, как раз под такие условия, уже ведь опытный путешественник между мирами.
Если я ушел тогда из Батуми в конце ноября и отсутствовал месяца два с половиной, значит, сейчас где-то двадцатые числа февраля. Да, самая такая зима, горы завалены снегом, а меня ждут незабываемые приключения примерно на высоте в две с лишним тысячи метров.
Фузею Братья должны были с собой забрать, мне она пока никак не требуется. Вторая здесь должна появиться только в конце июля двадцатого года, когда мы ее прикопали в тайнике.
Через пять месяцев, в общем, буду об этом помнить и проверю потом.
Скоро уже шесть лет стукнет, как я постоянно мотаюсь между мирами, мне самому под сорок четыре полных года скоро наберется. Уже не так я молод, как в самом начале пути, однако лечебные камни здорово поправили мне здоровье, больше тридцати лет никто не дает пока. Сам себя на двадцать с небольшим чувствую, когда ничего не беспокоит по здоровью еще.
Вот и проверю свою высокую выносливость сейчас во время спуска на лыжах по глубокому снегу. Захватил с собой один Палантир, камни для лечения и поисковый артефакт тоже на всякий случай. Лыжи с палками спустил вниз, даже лопату прихватил, чтобы надежно засыпать свои выделяющиеся на снегу следы.
Случится снегопад в ближайшие дни или не случится — переживать за остающиеся следы не хочется.
А так лыжная колея пойдет именно от места спуска из Храма, еще я там здорово внизу натоптал за все время, так что каждому будет понятно, что спустился я где-то здесь рядом.
Однозначно, никто в здравом уме и рассудке бродить по горам сейчас не станет, тут горнолыжного курорта поблизости нет с подготовленными тропами для прогулок. Но я могу встретить кого-то внизу, кто может очень сильно удивиться такому интересному лыжнику.
«Спалить место Храма нельзя категорически, поэтому придется поработать руками», — говорю я себе.
Пришлось еще обратить внимание после спуска на тот факт, что я потревожил и смахнул снег из выемок на стене под Храмом. Когда ставил там свои дорогущие ботинки и цеплялся руками в перчатках. Поэтому пришлось насыпать снежка заново, закидывая его с помощью лопаты до самого края спуска.
Зато теперь снежный покров на стене и под ней выглядит нетронутым, как положено девственной местности.
В рюкзаке у меня только обычная зимняя одежда, на себе горнолыжный костюм, который уже пора постирать. Придется в Храм еще раскладной тазик притащить, чтобы имелся для такого случая, в грязной одежде тоже не дело гулять, привлекая нежелательное внимание.
Благо, теплая вода там имеется. Ну, со временем на Столе хорошо нагревается.
Снег довольно пушистый, еще не слежавшийся сверху, снегопад недавно прошел. Приходится спускаться по колено в нем, осторожно нащупывая дорогу и постоянно закидывая за собой следы. Вот так прохожу пять метров и размахиваю лопатой, засыпая свой оставленный путь.
Неясный след прошедшего человека или животного остается, но совсем явно в глаза не бросается.
Двигаюсь очень медленно, поэтому, отойдя от Храма на пару километров, я бросаю возиться с маскировкой, прячу лопату в снегу под приметным деревом и еду вниз с нормальной скоростью. Если так копошиться, тогда ночевать придется в морозном лесу, пусть даже в мягком сугробе.
«Совсем не то занятие, чего хочется человеку моего уровня, возвращающегося к современной цивилизации», — приходится признать.
За пару часов я добрался до знакомой площадки, там еще пару километров по лесу до накатанной дороги, уже по ней я довольно быстро заскользил на лыжах, время от времени пытаясь поймать сеть.
Смартфон зарядил от заранее приготовленного литиевого бустера, за три месяца ожидания он потерял только двадцать процентов заряда и таким образом снял с меня проблему вызова такси в горы.
Когда смартфон поймал сеть, кто-то из таксистов Амбролаури заинтересовался выгодным заказом и пообещал приехать за мной примерно через час.
Его я дожидаюсь уже в Они на центральной площади в единственном здесь кафе. Хорошо, что такое есть и оно еще работает в этом уже поселке городского типа. Или даже селе, если судить по численности оставшегося здесь населения.
— Эх, хорошо все-таки иметь мобильную связь, еще когда местных денег много на кармане, когда имеются легальные документы со всеми штампами, — подумал я, когда в кафе заехали полицейские. — Так путешествовать по мирам можно.
Они внимательно посмотрели на меня, однако ничего спрашивать не стали.
Лыжи я спрятал в первом из брошенных двухэтажных домов на окраине городка, там же переоделся в нормальную одежду. Поэтому теперь прикидываюсь обычным праздным путешественником с рюкзаком за спиной, заехавшим полюбоваться на третью по размеру синагогу в Грузии.
К лыжнику-энтузиасту вопросов явно больше возникнет, чем к рядовому руссо туристо. Тем более, наворачивая харчо с менгрельским хачапури и запивая все местным пивом, выгляжу совсем туристом, никуда не спешащим и всем изначально довольным.
А там и машина приезжает за мной, такой праворульный полноприводный минивэн, самое то для передвижения по дороге в заснеженных горах.
За два часа уже по темноте я добираюсь до Кутаиси, где ночую и моюсь в отеле около вокзала. Утром посещаю парикмахерскую, привожу в порядок прическу и снова нанимаю такси до Батуми. Там заселяюсь в тот же номер в центре, в котором жил когда-то, снова начал жить-поживать, готовясь к новой экспедиции.
В общем, занимаюсь тем же делом, что и до этого, читаю в сети историю давно минувших дней и тщательно конспектирую ее. Еще вкусно живу, греюсь на зимнем солнышке, завожу себе сразу же новую подругу из русских экспатов, заодно ищу нужные мне вещи в интернете.
Больше всех обрадовался моему возвращению тот самый хозяин медицинского центра, который Давид. Едва увидел меня в ресторане, как сразу же отозвал из-за общего стола в сторонку.
— Брат. Как я рад тебя видеть! Что у тебя с энергией для лечения? Есть куча народа, то есть все те, кто побывал у тебя раньше, хотят продолжить встречи. За любые деньги!
Я делаю вид, что прислушиваюсь к своему состоянию и отвечаю, что зимой с энергией дело обстоит так себе:
— Двух клиентов в неделю не потяну, дай бог одного.
— Ничего! Это тоже золотое дно. Можешь не переживать, цена только выросла за то время, пока ты отсутствовал
Ну, с ценой все понятно, никто от лишних годов жизни или здоровья не откажется. Даже если совсем денег нет — найдешь для такого дела.
Что уже говорить про весьма обеспеченный народ?
Начинаю снова лечить, все так же нахожусь в маске, один раз в неделю. Иногда, если случай сильно критичный, тогда сразу беру больного для излечения до безопасного для жизни состояния.
Полностью никого не вылечиваю, также по одному-два процента маны трачу, не больше.
Понимаю хорошо, могут и тут получиться какие-то проблемы, только нужно же смысл у жизни иметь хоть какой-то. Если приятеля не расколют как-то совсем жестко или очень профессионально за мной не проследят, можно годами таким бизнесом заниматься. Только я годами тут жить все же не собираюсь, поэтому слишком не переживаю за тайну бизнеса.
И еще, очень важно для меня. Работа в сети с изучением истории прошлого, где я отметился, убедительно показала мне, что мой визит в тридцать восьмой год прошел не совсем зря. То есть уже совсем не зря.
Войну с финнами начали в январе сорокового, на пару месяцев позже, и сразу же гораздо большими силами.
Красная армия, постояв пару недель перед линией Маннергейма, прорвала ее и пошла дальше. Однако не все мои идеи сработали полностью, тотальное избиение двух дивизий в Карелии так же неизбежно случилось, да и Петсамо обратно зачем-то отдали финнам по итогам мирного договора.
Однако война сложилась быстрее и гораздо удачнее, Красная армия зарекомендовала себя не совсем мальчиками для битья. Не очень круто, конечно, но и без такого позора война закончилась, даже потери оказались примерно одинаковы для обеих сторон. Что для наступающей армии вполне неплохой результат.
И с финнов получили побольше территориями, главное, того же оружия забрали много.
Поэтому Гитлер перенес начало войны с Советским Союзом на июль месяц, но там все пошло почти по тому же сценарию. Уверовавшие раньше времени в свою непобедимость и грозную силу маршалы так же бездарно командовали войсками, влезали в окружения и отступали почти до Москвы.
Мои идеи, если и помогли Вождю и стране, то только с финской войной. Так ведь подробные описания будущего я оставил только для такого периода. С остальными источниками у меня не получилось так вдумчиво поработать, мне их никто не выдал после изъятия. А уходить пришлось довольно внезапно и окончательно.
Ну, буду теперь знать, воздействовать на историю Советского Союза у меня получилось, пусть немного, зато для меня хорошо заметно. И вроде в моем лично будущем перемены в прошлом особо не сказались, я сам ничего такого не заметил. Живу в Батуми так же, как прежде, все знакомые на месте нашлись. Именно то, что советских солдат и офицеров в Зимнюю войну погибло на сорок тысяч меньше — на всем остальном вокруг меня никак заметно не отразилось.
Денег мне братишка на карту еще закинул, причем сразу целых два миллиона. Похоже, все-таки продал он в Питере какую-то безделушку из дорогого барахла. Вместе с Братом рискнули, замутили какой-то движ, теперь у нас имеется куча наличных.
Ну, он еще где-то налик оставил, как в письме написал, поэтому я камень для поиска с собой прихватил.
Могу, конечно, вообще не работать, только тогда жизнь совсем пресная получается. Только ешь и пей сладко, спи с девками, всякими разными и всегда красивыми, поддерживай форму в зале.
А где тут какая-то опасность или интрига? Я уже совсем без адреналина тоже не могу существовать, тянет тогда подраться хоть с кем-то.
С моей стороны так поступать совсем не красиво, как избиение маленького ребенка получается для меня, каким бы здоровенным мужиком противник не оказался. Или даже много мужиков.
Потом собираюсь через месяц, уже в начале апреля доезжаю на поезде до Тбилиси, оттуда маршруткой в город на границе и там уже по прежнему маршруту еду в Питер.
После двух суток в поезде, в одиночном купе, зато с новыми фэнтези-книгами под рукой, с радостью оказываюсь в родном городе.
Ключи от обеих квартир у меня есть, документы тоже имеются, так что я спокойно обыскиваю сначала одну и нахожу в ней же сразу же хорошо спрятанный тайник камнем поиска. А в нем уже восемь миллионов рублей крупными купюрами лежит, меня дожидается.
— Ну, вот! И какой смысл теперь крутиться с лечением, если уже деньги девать некуда? — приходится мне признать.
Даже расстроился немного. Похоже, Братья без меня какую-то цацку пристроили. Про проблемы ничего не писали. Значит, не Бурнашу продали, а честному коллекционеру без проблем. И деньги наличкой получили, не стали больше заниматься недвижкой, просто оставили мне их потратить.
Впрочем, у меня прекрасная квартира уже есть, куплена без всякого риска за родительские биткоины, больше недвижимости мне не требуется точно.
Ну и ладно, пусть история нашей жизни пишется в данное время с новой строки, сейчас только апрель двадцатого года.
«Тогда мне вообще не стоит рисковать еще какими-то делами, — думаю я. — Ладно, я отобьюсь, а Братьев ждать потом будут».
Не стал время тянуть и набрал знакомый номер, после чего довольно быстро уговорил старую знакомую женщину на встречу.
Искать ее еще на сайте, время тратить! Когда хорошо знаешь человека, а особенно женщину, нетрудно сразу взять такой тон, будто мы давно знакомы. Тем более, когда разбираешься в ее любимых темах и всем таком прочем.
В первый раз после работы Ольги снова кофе попили, а на второй день я уже пригласил ее в новую трешку с видом опять же на купола Лавры.
Ну, кто же откажет такому интересному человеку, уверенному в себе мужчине? Посмотреть, где и как он живет? Самое такое занятие для женщины, чтобы удовлетворить свое любопытство. Вот и Ольга не отказала. А я ведь по ней соскучился, хорошо такое понял, когда снова увидел ее глаза с поволокой.
Так и стали встречаться, только помня прошлый опыт, я все же дочку на постоянное проживание в квартиру не пустил, как подруга мне не намекает на подобное толстое обстоятельство.
— Ничего, будем меньше надоедать друг другу, если ты пару-тройку ночей будешь вместе с ребенком проводить у себя дома! — так ей и сказал.
— В Таиланд с собой возьмем, а вот жить вместе — уволь, милая. Пусть при дедушке с бабушкой поживет пока.
В общем, в новой такой жизни, начисто нами переписанной истории, нет уже никаких проблем ни с наркодилерами, ни с бывшими братками, ни тем более с всесильными спецслужбами. Правда, еще время такое полностью не прошло.
Как будто взял ластик в руку и безжалостно стер на белом листе бумаги какие-то наброски карандашом.
Голова даже кружится от подобного всемогущества. Решать возникшие проблемы в будущем через коррекцию прошлого.
Однако теперь немного беспокоит такой вопрос — нас тут уже трое таких Братьев, а по документам есть всего один. Легко пользоваться настоящим паспортом и двумя загранпаспортами, когда я здесь и сейчас в единственном экземпляре остался. Только что делать, когда все Братья одновременно вернутся из путешествий по мирам и другим временам?
Впрочем, все не трудно себе представить, есть у нас для нормальной жизни все возможности.
Особенно, если использовать время от времени переход через осетинскую границу.
Один из нас живет в Питере по официальному паспорту, второй в той же Грузии по загранпаспорту — тут более-менее нормально. Третий тоже может по второму заграннику где-то жить, в той же Сербии или Герцоговине. Можно вообще по всему миру покататься, не только Грузией он заканчивается.
Тем более денег у нас теперь вагон и маленькая тележка с прицепом. А они все подобные проблемы решают на корню. Да еще со связью теперь все просто.
Только светиться нельзя перед госструктурами в России, а в другие страны вместе приехать компанией тоже не получится. Пусть загранпаспорта разные по номерам, выданы они все-таки на одни и те же имена и фамилии, вполне возможно проблемы получить в таком случае.
Ничего, зато в другие миры можно и втроем отправиться вместе. Будем просто тройняшками, как в «Ералаше».
Да не проблема, на самом деле, ведь кто-то из нас обязательно где-то в других мирах или прошлом пропадать станет, оставив свои документы в Храме. На общее пользование.
Ладно, у меня впереди планируемое исчезновение на несколько лет, возможно. С лишними деньгами мне Ольга поможет немного разобраться, уже жалуется все на тот же вариатор того же Кашкая.
Знакомая тема, зато я знаю, как быстро ее решу.
— Начал дергаться по утрам, когда мороз! Сейчас пока не барахлит.
— Так, милая, его прогревать нужно минут десять, гоняя в разных режимах.
У нее, конечно, никогда нет лишнего времени и терпения на такое дело, сразу же стартует на работу.
В будущем уже можно и в Черноземье будет заглянуть на какое-то время, навестить друзей и приятелей, подруг и детей.
Раз уж в своем мире и времени с детьми не срастается, пока я не вышел с государством на контакт или не вернул свою жизнь полностью.
Правда, тогда уже без своих родных и земной истории окажутся оба моих Брата, совсем в этом не виноватые, так что тоже не вариант. Ведь не они, а именно я предпринял определенные шаги в восемьдесят втором году, нашел родителей и все получилось так, как получилось, значит, мне заваренную кашу и расхлебывать полной ложкой.
Понятно, тогда один Брат наверняка бы не выжил в Храме, если бы я его там не встретил. У него с собой вообще ничего из нужных для выживания вещей не оказалось, кроме портмоне с ключами от машины.
Без перцового баллончика, ножа и тех же грибов в корзине точно бы ноги протянул прежде, чем добрался до стоянки Охотников.
Умер бы один, тогда и второго тоже не было бы.
Жрать-то там вокруг Храма совсем нечего, зато его самого там быстро съели бы без соли и перца. Вот ослабел бы за пару дней, куда уж там с Кортом справиться без сюрприза, даже тот же решивший все в итоге дротик не вырезать и не заточить как следует голыми руками.
Правда, Храм бы его снова оживил, так что тут разные варианты имеются.
В чем-то такая мысль зацепила меня, заставила что-то прикидывать и высчитывать, потом как-то ночью меня озарило.
Я осторожно отодвигаюсь от сладко сопящей Ольги и иду на кухню, где прокручиваю пришедшую в голову идею и так, и так, разглядывая Лавру в свете яркой луны.
Мне ведь, чтобы попасть туда, куда я собираюсь, обязательно нужен аэродром подскока.
То есть такое место между датой моего будущего появления в прошлом и сегодняшними днями, где я смогу спокойно подождать три-четыре месяца акклиматизации или даже больше, чтобы двигаться дальше.
«Ну, так нужно поступать, чтобы не рисковать потерей самого себя. Да еще по времени без одной остановки мне никак до нужных годов не дотянуться», — понимаю я.
И пока другого исторического периода, кроме того же восемьдесят второго года, я для себя не представляю. Из-за ограничения на перемещение в прошлое более, чем на восемьдесят с половиной фактических лет, мне все равно придется где-то по пути делать одну остановку, а документы для относительно нормальной жизни у меня имеются только для Советского Союза после июля восемьдесят второго года.
Тот самый паспорт на имя Автанадзе Виктора Степановича.
Один теперь остался навечно храниться где-то в канцелярии товарища Сталина, а второй снова оказался со мной на Столе после возвращения в Храм.
Можно, конечно, найти опытных людей в Батуми или уже в Питере, подправить восемьдесят второй год на восьмидесятый незаметно. Чтобы уже не быть так привязанным к дате выдачи документа.
В любом случае, если я не стану заморачиваться регистрацией брака с гражданкой Автанадзе Мананой Давидовной, этот паспорт окажется настоящий, только не совсем легальный. Ведь официально выдаваться в горном городке он тогда не будет.
А я заморачиваться подобной суетой больше точно не собираюсь, проживу четыре-шесть месяцев и так нормально в большой Советской стране. Но тогда многое в будущем поменяется у меня с Братьями.
Так, значит, мой предшественник появится в Они семнадцатого мая, насколько я помню, и спалится около стенда с газетами из-за своего неопрятного вида.
А ведь пошел бы спокойно в парикмахерскую и постригся там, уже потом выйдя на яркую под светом солнца площадь — и не случилось такого волнительного путешествия на милицейском бобике в Кутаиси.
Впрочем, даже такое суровое правонарушение с захватом заложников и табельного оружия никак в итоге не сказалось на моей жизни в СССР.
Хотя, кстати, чего это я так уверен в подобном? Может вполне оказаться, что все-таки сказалось, искать меня могли не только из-за лечебных способностей, но и из-за заведенного дела с милицией Ткибули.
Когда пострадавшим ппсникам показали мою фотографию из паспортного стола или ГАИ, понятно, они сразу меня опознали, как того самого убийцу из Армении. Который их самих захватил в заложники беспощадно.
Значит, я могу самому себе помочь заранее, чтобы не выбрал теперь, как мне уже хорошо понятно, то ошибочное решение насчет изменения на девятнадцать единиц времени в капсуле.
Чтобы я попал не в СССР, а вернулся в восемнадцатый год, только случится такое событие на два месяца раньше того момента, когда сам попал в капсулу-ловушку на Вуоксе. И тогда я столкнусь со своим двойником, тем же Братом, в реальной жизни, значит, ему нужно вернуться…
Нет, что-то голова кругом идет от всех этих мыслей.
Мой предшественник в том восемьдесят втором году — это я сейчас, уже в две тысячи двадцатом.
Я могу предупредить его через почту между Храмами. Тогда он или не появится в СССР, или проживет там оставшееся время рядом со мной, или уйдет в восемнадцатый год, где будет еще два месяца ждать исчезновения в капсуле своего двойника. В двадцатый год, в свое настоящее время идти ему нет смысла, паспорт уже заблокирован после его исчезновения.
— Тьфу ты! Так у него и так нет пока никакой истории в это время, пока я сам еще раз не поменял прошлое в восемьдесят втором году! — напоминаю я себе.
Черт, сложно то все как получается, как бы мне не запутаться окончательно! Башка уже не соображает во всех подобных хитросплетениях.
Ладно, придется добраться до капсулы здесь, или до Храма в Грузии до мая двадцатого, чтобы отправить письмо в Черноземье Брату, который собирается вернуться в свое время, а попадет в СССР.
С такой мыслью я успокоился и пошел досыпать рядом с теплой Олей.
Глава 6 * * *
Товарищ Сталин через неделю после случившегося в наркомате внутренних дел принимает нового наркома, давно уже подготовленного им самим Лаврентия Берию, в своем кабинете.
Встречает около двери, видно по его, не часто такому радостному лицу, как доволен Вождь тем, что наконец-то свой проверенный человек занял важнейшую должность в его личной вертикали власти.
Лаврентия, понимающего с одного взгляда-намека настроение товарища Сталина, точно не придется вести постоянно в ручном режиме, тратить на такое неблагодарное дело свое лишнее время. Которого и так всегда не хватает для важнейших государственных дел.
Даже любимый фильм про Чапаева посмотреть в сорок шестой раз совсем некогда.
— Ну, что, как на новом месте? Устроился? Наметил, кого на ликвидацию?
— Хорошо все, товарищ Сталин, только работы очень много. Сутками не сплю. Список у меня с собой, — и Берия оставляет пару листов бумаги на столе перед Вождем.
Неотложное дело идет первым, все остальное потом.
Тот внимательно просматривает его и ставит свои отметки напротив фамилий, кого совсем на минус умножить, кого пока оставить работать. В ручном режиме контролирует работу органов, как обычно, давно так уже привык.
Негромко совещается с новым наркомом про тех, кого может узнать по фамилиям и расспрашивает про остальных, кого не знает.
Берия отвечает на вопросы подробно и обстоятельно, вызывая у Вождя заметное облегчение.
— Насколько с понимающим человеком проще работать. Ежов меня просто бесил последнее время, — жалуется он Берии.
Лаврентий понимающе кивает, что хорошо понимает своего хозяина.
— Что же произошло с Лекарем? — вспоминает Вождь через какое-то время. — Разобрался окончательно?
— Коба, много чего необъяснимого на самом деле получается. Кажется, я все-таки серьезно ошибся. Он на самом деле оттуда, — и Лаврентий показывает куда-то вверх и замирает на пару минут.
Специально вину на себя берет, не хочет напоминать Вождю, что сам только привел Лекаря, а решение по нему Вождь принял самостоятельно. Принял и ошибся, как уже хорошо понятно.
Но, кто тут хочет товарищу Сталину настроение испортить своими словами и легкими намеками?
Только не Лаврентий Берия!
— Докладывай тогда, почему так думаешь! — топорщит недовольно усы Вождь.
— Про его способность к лечению ты и сам знаешь. Он знал и мог предсказать много разных событий. Что-то мы смогли проверить, что-то поймем со временем. Но именно то, как он перебил сорок два вооруженных сотрудника НКВД и ранил еще шестерых — за пределами человеческих возможностей. Никак иначе объяснить его неуязвимость у меня не выходит.
— Совсем никак, что ли? — Сталин явно недоволен словами своего лучшего помощника.
Понимает тоже правильно, признание таких способностей за Автанадзе ведет к признанию ошибочности его решения.
— Совсем никак, товарищ Сталин, — отвечает Лаврентий и замолкает.
— Ладно, выкладывай, что накопал, — Вождь снова произносит слова с заметным акцентом.
— Слушаюсь. Он смог разделаться с конвойными в машине, что на самом деле, не говорит ни о чем особенном. Хотя он уже был в наручниках, а они все крепкие натасканные парни при оружии. Ладно, потом он ушел от них, через примерно десять минут один из конвойных позвонил в дежурную наркомата и объявил, что Автанадзе смог сбежать. Правда, даже оружие с бесчувственных тел он забирать не стал. За такое время он не мог никуда далеко уйти. Была сразу же объявлена тревога по всему городу, его описание внешности отправили на все вокзалы и автостанции. Было задержано около шести сотен внешне похожих мужчин такого же возраста до выяснения во всем городе. Пока печатали нужное количество фотографий и развозили их по городу. Но он пропал и нигде не светился, пока его бывшая подруга, которая наш приставленный к Автанадзе сотрудник, не подсказала, где он может быть. Группа задержания срочно поехала туда и точно нашли его, сидит в ресторане, ест и пьет за троих.
— И что там случилось?
— Да непонятно опять получается. Сначала не сопротивлялся, заказал всем посетителям шампанского и кинул на стол пачку в две тысячи рублей. Но наручники он не дался одеть, сотрудники НКВД попытались его заломать, однако у них не получилось. Стрелять ведь нельзя, они все проинструктированы под роспись, а справиться вручную не вышло. Он им как-то очень быстро легкие удары просто ладонью раздавал, но здоровых мужиков на раз уносило с ног. Бились с ним, пока старший группы не разрешил Автанадзе ехать без наручников.
— Так, значит, старший и виноват в том, что случилось в наркомате? — выносит свое мнение Вождь.
— Виноват, только с него не спросить теперь. Он был в кабинете вместе с Автанадзе и погиб в перестрелке. Впрочем, в машине после посещения Кремля Автанадзе ехал в наручниках и все равно смог уйти от конвоя. Просто вырубил всех, нашел ключи и открыл браслеты. А потом уже около ресторана не дался. Похоже, они все-таки мешали ему, поэтому он устроил драку, чтобы остаться без таких украшений на руках, — размышляет нарком вслух.
— Так, дальше что? — торопит его Вождь.
— Допрос длился около двух часов, дали показания его охранники из наших сотрудников, его приставленная подруга тоже из наших людей, когда в кабинет пришел Ежов с парой своих мордоворотов. Он немного поговорил с Автанадзе, потом тот схватил его за горло и поднял на полметра от пола на вытянутой руке.
— Для такого сила требуется необыкновенная, чтобы на вытянутой руке человека поднять за шею, — задумчиво замечает товарищ Сталин.
— В том-то и дело, Коба, он не только Ежова поднял, но еще поднес к окну, где затылком бывшего наркома выбил стекло. Помочь Ежову никто не смог, следователь говорит, сотрудники не могли дотронуться до Автанадзе, как будто какая-то невидимая преграда им мешала. Ежов потянулся за своим пистолетом, Автанадзе, не опуская наркома на пол, отнял у него ТТ, снял с предохранителя и приготовился стрелять в конвой. Сотрудники, похоже, запаниковали, поэтому открыли первыми огонь по ногам Автанадзе, но видя, что пули его там не берут, в ходе перестрелки стреляли уже куда попало.
— Значит, все-таки не выполнили приказ? Что Автанадзе нельзя наносить никакого серьезного вреда, — прищурил глаза Вождь.
— Не выполнили, Коба. Только в живых все равно никого не осталось, Автанадзе убил их всех. Все погибли на боевом посту! — виновато, как будто это его личная недоработка, пожимает плечами Берия. — Выжил только следователь, нам еще повезло, что он изрядно струсил и удрал из кабинета. Зато хорошо, хоть он может рассказать, как все случилось. Он выскочил из кабинета и побежал собирать сотрудников, чтобы справиться с Автанадзе. Но, когда первые четверо, кого он нашел, забежали в комнату с оружием, снова началась стрельба, а потом оттуда выскочил твой Лекарь. Живой и здоровый.
— Со следователем нужно поработать. То, что он выжил — правильно, а вот то, что струсил — никуда не годится! — сердится Вождь.
— Поработаю, товарищ Сталин! — склоняет голову нарком, не собираясь спорить с хозяином.
— А что он устроил с Ежовым? Почему повесил его тело на решетке?
— Не повесил, товарищ Сталин. Забил табуретом голову того плотно в решетку и сломал ему череп в нескольких местах. Поэтому нарком остался висеть уже мертвым.
— И что это значит?
— Не установлено, почему именно Автанадзе так поступил. Из личных мотивов или мстил за что-то. Однако следователь утверждает, что Автанадзе сразу узнал наркома. Заскочившие во второй группе сотрудники стрелять начали не сразу, секунд через пять. Потом Лекарь прошел по всему третьему этажу из конца в конец и перестрелял всех сотрудников в форме, это еще двенадцать человек. Пули так же не брали его, поэтому он поднялся на четвертый этаж и продолжил стрелять там. Выжившие на четвертом рассказывают, что он время от времени переставал стрелять, меняя в это время магазины в пистолете. Красноармейцы из охраны забежали на четвертый этаж и открыли огонь по Автанадзе из своих винтовок, он их перестрелял потом первыми. Пошел было во вторую часть этажа, но вдруг пули сотрудников стали его пробивать, он получил около пятнадцати попаданий и сразу же упал.
— Что за идиоты! Могли же навалиться на него толпой, просто держать за руки и ноги? Отобрать оружие в конце концов! Я же ясно приказал, его оставить живым! — гневается хозяин страны.
— Коба, так ведь никто не знал об этом! А те, кто знали, уже были мертвы. Как тут удержишься, когда в тебя стреляют? Понять их можно, они просто увидели в комиссариате бандита с оружием, который первым начал стрелять.
— Почему же его никто не мог пробить? Сколько по нему выпустили пуль? Посчитали?
— Да, посчитали, около пятидесяти в кабинете, потом восемьдесят на третьем этаже и сорок пять на четвертом. Это пистолетные пули, еще из винтовок шесть раз успели выстрелить те бойцы, кто охранял комиссариат внизу. Всего сто восемьдесят раз, из них пятнадцать уже пробили его защиту.
Сталин долго молчит, потом раскуривает трубку и затягивается душистым табаком.
— Твое мнение?
— Похоже, он решил не бегать и прятаться, а просто громко умереть. У него получилось, — откровенно говорит Берия.
Еще он хочет намекнуть, что Вождь, получается, здорово рисковал, когда всего с двумя или четырьмя охранниками встречался с Автанадзе наедине.
Но мудро молчит, понимая, что Сталин сейчас сам об этом думает.
— Зачем он тогда пришел? — недовольно спрашивает Иосиф Виссарионович.
— Трудно сказать. Если его послали к нам его начальники из будущего, он должен был терпеть все, что с ним происходило. Но он почему-то не стал. Наверное, нервный срыв из-за того, что случилось в тот день, — тихо отвечает Берия, внимательно глядя на лицо Вождя.
Про себя он уже хорошо понимает, товарищ Сталин свалял конкретного дурака, когда запустил процесс приведения такого незаурядного человека с фантастическими способностями к полной покорности.
Только говорить о своих мыслях все равно не станет ни за какие коврижки.
Лаврентий Берия, кто угодно, но только не дурак правду озвучивать в такой момент. И особенно такому слушателю.
И Лекаря потерял незаменимого, и про будущее теперь есть только пять исписанных печатным почерком листов.
Они как раз касаются времени до июня сорок первого года.
Остальные почти сорок пять штук так же остались белыми листами бумаги, увидеть написанное на них не помогают никакие опыты в лабораториях. Ни химические реактивы, ни другие способы пока не дают никаких результатов.
Глава 7
— Ты где пропадал? — недовольно спросила проснувшаяся Оля и тут же уснула, повернувшись на другой бок и стащив одеяло на свою сторону.
— На кухне сидел, не спалось что-то от радости жизни, — хотел ласково ответить я, но уже опоздал.
Есть у нее такая счастливая способность засыпать мгновенно, вроде и разговаривает, а через пару секунд уже посапывает. Прямо завидую ей, сам так не умею. Вот много чего могу, а именно так — нет.
Радость от жизни зато присутствует налицо: лежу в кровати с сильно нравящейся женщиной, в красивой и уютной квартире тепло, за окном — мороз нешуточный и вид из окон потрясающий. На работу утром вставать не требуется, да всего-то делов у меня: сварить подруге кофе с утра, намазать бутеры, потом сходить в фитнес и еще мечами помахать с народом.
И, конечно, постоянная работа в сети, чтение статей о прошлом и выписывание всех необходимых сведений о роли каждой заметной личности в истории России.
Братья оставили мне на выбор один из своих паспортов. Однако, чтобы поменять начинающий грозить серьезными проблемами Кашкай на новенькую Мазду, пришлось забирать Ольгу с ее работы перед обедом.
Не стоит светить чужие документы, когда их хозяин уехал из страны вполне официально. Сейчас я его заменяю, но они могут тоже внезапно вернуться. Так что официально я не выступаю больше нигде, сама Ольга скачет около новой машины в полном восторге и совсем от переполняющего ее восторга расслабилась.
А коварные менеджеры из салона так и норовят всучить поплывшей от восторга клиентке ненужное за дорого. Какую-нибудь бестолковую сигналку, которая ни от чего не защищает и будет только постоянно глючить в самое нужное время или еще явно лишнюю защиту раздатки из алюминия за безумные деньги.
Их можно понять, с впаренного доверчивым клиентам добра в салоне у них премия растет хорошо. Однако я из принципа стою на охране и обороне доверившейся мне подруги.
Денег то совсем не жалко, только и лошариком выглядеть, пусть даже только в собственных глазах, очень не хочется.
Хорошо помню, как сдал ниссанчика в трейд-ин с помощью большой удачи осенью, поэтому нет смысла затягивать с подобным вопросом даже весной, за несколько месяцев до того уже стертого из истории случая.
Права у меня тоже есть, так получилось, что на двоих Братьев теперь есть два действующих паспорта, двое прав и четыре заграника.
И все они легальные до последней буквы, подходят мне идеально, даже фотография точно моя на них всех.
Прихватил из хранилища в Храме с собой на всякий случай по комплекту каждого документа.
Со всех сторон я прикрыт полностью. Тем более проверку на отпечатки пальцев тоже не завалю при случае.
Не знаю, что Братья рассказали родителям, почему они не смогут выходить на связь продолжительное время, поэтому сам не звоню им. Думаю, ушли они не очень надолго, однако уже примерно пять месяцев их нет.
Как-то они слишком трудно решают проблемы Брата в третьем мире. Чего там уж такого сложного — найти эту Гертруду, поменять принесенные драгоценности на местные тугрики, потом переехать с подругой и сыном в новое место жительства. Заодно обеспечив ее жильем в большом городе, таким же бизнесом в виде аптеки и еще, конечно, некоторыми деньгами на будущее.
Ерунда, по большому счету, а не серьезные дела, в отличие от меня.
Все комплекты наших документов мы оставляем в Храме, в углу под магическими скрытом и замком, так что, если кто туда и заберется случайно, самые важные вещи точно не найдет. Даже если спать на них самих станет.
Целый день до вечера занимаюсь обменом и оформлением машины, по-прежнему отбиваясь от всяких допов, которые любят навязывать дилеры. Все время в голове слушаю сигнал, что меня пытаются обмануть, поэтому отключаю его совсем.
И защищая от них свою подругу, которая, как человек из такого же офиса — верит безоговорочно таким же разводягам в наглаженных костюмах.
Зато я, как бывший рабочий человек из автосервиса — конкретно вижу их насквозь и на просвет каждого.
Они наблюдают здорово разомлевшую Ольгу, как покупательницу через трейд-ин новой машины, понимают отлично, какая она реальная жертва для них, но тут появляюсь я и каждый раз жестоко обламываю менеджеров.
Тем более вариатор на ниссанчике еще только в самом начале пути в небытие, так что хрен так просто выявишь его серьезные болячки. Впрочем, в сервисе дилера их и тогда не определили, они не сразу начинают вылезать, только после тридцати минут движения в плотных городских пробках.
Пока я живу в Питере почти целый месяц, наладив личную жизнь, посещая качалку и тот кружок кендо, куда ходил Брат. Есть все же большая разница в работе деревянным мечом и классическим. Железным так, конечно, не помашешь.
Не помашешь, если нет такой силы в руках, как у меня, а вот с деревянным можно немного улучшить скорость и потренировать хорошо развитое чувство дистанции.
Разучиваю кое-что из нового и остаюсь всем доволен. Особо со своими умениями не высовываюсь и тренера не поражаю в самое сердце тем, что могу показать. Живу спокойно, а пару недоразумений на улице из-за красивой женщины рядом не стал решать кардинально, одного перекачанного крепыша и двоих джигитов оставил в живых, даже бить не стал.
Просто откинул в сторону подальше маной нарывающихся на звездюли товарищей, приведя их в глубокое замешательство.
Провожу неполный месяц в северной столице и возвращаюсь в Батуми, оставив Ольгу жить в своей квартире. Говорю ей, что уезжаю в командировку по работе в далекие дали, но через месяц вернусь.
— Буду звонить оттуда почти каждый день!
Жизнь у меня и в Батуми налажена отлично, да еще солнца явно больше за окном, это тебе не дождливый июль в северной столице.
В этот раз квартиру не снимаю, живу все в той же комнате в центре, подруга попалась менее амбициозная, ее и так все устраивает. Прежнюю свою блондинку тоже встречаю иногда, у нее уже третий спонсор слушает рассказы про все никак не начинающий нормально работать бизнес. Про третьего мне тот же Давид рассказал, он сам вторым спонсором тоже побыл немного, не удержался все-таки, чтобы ее попробовать в интересном смысле.
В конце апреля добираюсь еще раз до Они, далековато все-таки находится Храм от цивилизации, только на такси приходится два часа ехать от Батуми и потом еще два с пересадкой от Кутаиси.
«Ну, зато Древние правильно выбрали совсем безлюдное место, чтобы построить здесь Храм. Тем более понятно, что дикие горы на солидной высоте — самое защищенное место от случайных любознательных прохожих», — признаю я.
И от ведения здесь какого-то хозяйства, если только полезные ископаемые какие-то найдут. Хотя, как сюда технику затащить — даже не знаю.
Решил все-таки не рисковать и не выходить на связь с Братом в Черноземье в последний момент, заранее потратить пару дней на поездку и подъем в Храм, чтобы отправить ему письмо с предупреждением.
Лыжи в заброшке все-таки уже нашли и сперли, как я и опасался, но предчувствуя такой исход, у меня в большом пакете запасены широкие профессиональные снегоступы из крепкого профилированного авиационного алюминия. И сами легкие, и вес держат солидный. И еще тот же горнолыжный костюм с собой имеется, чтобы передвигаться нормально и выглядеть таким настоящим любителем прогулок по горам.
Даже тазик раздвижной везу с собой, пусть не очень большой, но громоздкую одежду по частям постирать получится. Из оставшихся серьезных неудобств для жизни при Храме — приходится ходить только на горшок, с установкой унитаза в Храме заморачиваться лень. Да еще невозможно по сути, бачок наполнять несложно, а вот спускать воду совсем некуда. Не сверлить же скалу на десяток метров для такого удобства к ее подножию.
Ничего, такси меня все еще ждет, пока я зашел на минуту в заброшку проверить оставленное добро. Меня довозят до места, где мне уже пора выходить. Подозрительно, конечно, когда русскоязычный турист вылезает на заросшей кустарником дороге и куда-то тут собирается идти. Если на обозримом расстоянии ничего из жилья не видно.
Тем более всего в десятке километров отсюда находится непризнанная Южная Осетия с ее достаточно прозрачной границей. И тут как раз такое место, где нужно поворачивать в ее сторону.
Судя по взгляду молодого таксиста, именно про такое обстоятельство он и подумал. Пришлось его попросить провести меня еще на пару километров дальше вверх до остатков какой-то деревушки.
Там в паре домов теплится какая-то жизнь, тускло горит свет в окнах, стоит пара старых лохматок, поэтому я вылез на дороге и делаю вид, что иду к местным жителям. А когда получивший хорошие чаевые таксист быстренько убрался из видимости, повернулся и зашагал обратно.
Лишние пару километров прогулки мне не помешали найти оставленный знак на дороге, где заходить в лес. Потом я зашагал в горы. Думал вызвать этого же парня на завтра, но решил не рисковать, не понравился мне его взгляд.
Хорошо, что я такие вещи определенно чувствую на своей шкуре.
Ничего, зато торопиться никуда не придется, сделаю свои дела, переночую, а завтра с новыми силами начну спускаться вниз с раннего утра. Вызову на худой конец того же таксиста из Амбролаури.
Карабкался до быстро наступившей в горах темноты, лопату так и не нашел, то ли кто-то нашел и унес, то ли место спутал.
— Наверное, ее совсем снегом снесло! — махнул я на нее рукой, включая налобный фонарь.
И если молодой таксист, верный сын своей современной грузинской истории о захватчиках из имперской России и тоталитарного Советского Союза. Который явно не любит русских, судя по его неприязненному поведению, все же стукнет местной полиции, они отправятся меня искать к границе, а в горы точно не полезут.
Однако, если все же перехватят около гор или встретят на обратном пути — неминуемо поинтересуются, что я здесь вообще делаю.
— Скажу, что люблю по горам гулять. Только, где же я тогда ночевал? — вот на такой вопрос ответить будет непросто любопытным полицейским.
Это минимум палатка нужна с пенкой и спальником, еще какой-нибудь источник тепла необходим. Хотя бы нагревательные элементы, которые можно подсунуть в ноги и положить на грудь, чтобы так выспаться в прохладном горном лесу.
«Однако у меня ничего такого нет, а нужно бы иметь», — задумался я, подходя уже к Храму.
«Впрочем, могу рассказать, что все такое добро у меня спрятано в тайнике в горах, вряд ли кто начнет требовать отвести именно на место ночлега. И я сам не поведу никуда, подобное в мои обязанности туриста не входит. Или просто не найду. Около гор гулять не запрещено никому, вот если бы я около границы пасся, тогда мог бы нарваться на серьезные проблемы какие-то», — размышляю я на ходу, потому что делать больше вообще нечего.
Да, приставать с такими требованиями не станут, но про меня не забудут, а в следующий раз могут попробовать проследить. Только в горах выслеживать кого-то замучаешься, если ты сам не прошел серьезное обучение в Гильдии.
А с моим умением определять чужое внимание вообще — совсем безнадежное дело.
Поэтому спокойно забираюсь наверх, открываю Дверь и переваливаюсь в Храм. Все, на сегодня хлопоты закончены, поэтому пора отдохнуть на теплом Столе усталому к вечеру путнику.
Есть только одно дельце еще для меня.
'Дорогой Брат. Пишу тебе письмо из августа две тысячи двадцатого года из Храма в Грузии. Я такой же, как ты, в прошлом слесарь автосервиса, то есть твой полный близнец-клон. Знаю, что ты собираешься прийти обратно в свою жизнь в июль две тысячи восемнадцатого года после двух лет или двадцати месяцев, проведенных в Черноземье. Только ты ведь не нашел в Башнях Магов никаких упоминаний про то, сколько означает один поворот значка времени в капсуле. Поэтому решишь, что примерно месяц черноземельский в тридцать два дня и довольно сильно ошибешься в итоге.
Один поворот — два земных года, шесть дней и еще два-три часа получается. Почему так сделано — вопрос к тем, кто строил Храмы.
Поэтому тебя, то есть одну из моих предыдущих копий, закинет в 1982 год, в тот самый Советский Союз. Я там уже побывал, отлично пожил и даже паспорт через фиктивный брак с помощью местной мафии оформил.
Но мне теперь как раз необходимо снова попасть в этот год, чтобы двинуться дальше в прошлое и поменять его. Потом как-нибудь тебе все расскажу, сейчас уже не буду тратить бумагу на то, что тебя пока не касается. Я к такому переходу уже три месяца готовлюсь в Батуми и буду еще три-четыре готовиться.
Поэтому тебе туда, в 1982-й, идти не стоит. Можешь или перевести значок на одно деление назад, или вообще его не трогать. Попадешь или в май восемнадцатого, или в май двадцатого года. В капсулу на Вуоксе тебе даже технически не получится вернуться, она на прием не работает, только в Храм в Грузии можно перейти.
С твоими умениями и новой силой совсем не трудно подобное сделать.
Тем более в углу Храма под магическим скрытом тебя будет ждать именно твой загранпаспорт в подписанном мной конверте с нормальными штампами о въезде в страну. Можешь выехать официально в Россию. Он находится под магическим скрытом и замком, что для тебя не будет проблемой. Бери только его, остальные документы не трогай. Там еще местные деньги есть, которые лари, несколько тысяч, и двадцать тысяч евро. Бери сколько тебе нужно, с таким делом у нас больше проблем нет.
Сам подумай, чего ты хочешь и напиши мне ответ, я приеду сюда в Храм через месяц примерно в конце мая, могу встретить тебя в 2020 году или убедиться, что ты вернулся в 2018 год.
Если уйдешь в свое время, сильно не увлекайся лечением народа, подобное дело неизбежно привлечет к тебе пристальное внимание власти, такое я уже хорошо испытал на своей шкуре. Придется бегать и убегать, поэтому заниматься лечением можно, только если очень осторожно такое делать.
Так как я на твоем месте уже был раньше и поменял жизнь родителей в том же 1982 году, теперь, оказавшись там, делать ничего не стану. А ты туда не придешь и таким образом много поменяешь в том будущем, которое сейчас. Наши родители останутся нашими родителями, а то вышло так, что мои действия в прошлом сделали их хорошо готовыми к новой жизни в капиталистической России. Ну, еще гораздо обеспеченнее в будущей жизни. Но сейчас они ничего про нас с тобой не знают, зато прекрасно живут и спокойно спят. Ведь мы с тобой в новой жизни не остались слесарями, а превратились в юристов по недвижимости. Впрочем, наши родители с сестрой тоже довольно сильно поменяли жизнь в лучшую сторону.
Теперь наши Братья — уже не мы с тобой, пусть мы отличаемся только немного внешним видом, разной степенью ухоженности, прическами и по-разному накачанными мышцами. Они-то из тренажерного зала не вылезают последнее время, я тоже там часто бываю, а вот ты вернешься из Черноземья поджарым и тощим мужиком, еще сильно загоревшим. Как я в свое время.
Машинку для стрижки волос, зеркало, расческу и ножницы для стрижки ногтей я тебе оставил в Храме, можешь привести себя в порядок.
Теперь у тебя тоже есть два Брата-юриста, они пока ушли в один из миров, тот, который за номером три в таблице, чтобы порешать там возникшую из-за одного из них ранее проблему.
В Храме в Грузии тебя будет ждать много еды, карта местности с указанием расположения Храма и осетинской границы. Еще указание, к кому можно обратиться в Квайсе, ближайшем осетинском поселении, чтобы спокойно добраться до Владикавказа. Еще тут есть много остального добра для жизни, мы уже всего натаскали с Братьями в Храм.
Если ты захочешь перейти в 2018 год, что я тебе не советую, честно говоря. Там загранпаспорт работать уже не будет, только российский от наших Братьев для Осетии можно использовать.
В общем, теперь ты знаешь все, что тебе необходимо, поэтому через капсулу в Храме Черноземья можешь мне тоже отправить ответ, пока будешь готовиться к переходу. Бумагу и карандаши с ручками я тебе прислал.
Выставь в капсуле четвертую планету, это наша Земля, Храм в Грузии найдешь на схеме материков, время оставь настоящее и отправляй вместе с грузом камней килограммов на шестьдесят. Впрочем, все они окажутся на Столе вместе с этим письмом, так что не ошибешься с весом.
Я его получу, когда вернусь сюда через три-четыре недели и буду точно знать, куда ты собираешься пойти.
С братским приветом и успехов по жизни! Она теперь у нас очень необыкновенная!
Когда встретимся, будет много, о чем поговорить. Твой Брат'.
Приготовил капсулу и отправил послание с остальным добром и грузом в Храм Черноземья в настоящее время.
Представляю свое же лицо, когда Брат вернется в Храм после прощания с Раксом и гильдейцем.
Когда на Столе увидит груду обычных камней и плотный конверт из бумаги. Впрочем, там еще пенал с тетрадкой и ручками найдется.
Когда узнает, что в этом мире он не один и у него уже есть еще трое Братьев.
Которые активно бродят по мирам и вмешиваются в прошлое.
Впрочем, вполне возможно, что именно я являюсь им сейчас, кто его знает, каким путем он пойдет.
Да, думаю, он все-таки махнет или в восемнадцатый год, или дождется меня здесь. Тем более еды и всего прочего для нормальной жизни тут много накоплено. Есть даже небольшая библиотека, кропотливо собранная мной.
Последствия моих поступков в прошлом становятся все обильнее и разнообразнее, поэтому предугадать многие события уже не так легко, как раньше. Вот и Брата может не оказаться в Черноземье, и я его поэтому не встречу здесь.
После этого, мирно проспав на Столе всю ночь, утром снова загружаю вернувшуюся на место капсулу камнями и очередным письмом для Братьев. В нем сообщаю всякие подробности и заранее извиняюсь, что пока лишу их родителей, тех самых, которых они знают.
А оставлю им только наших, с которыми они еще не очень знакомы.
Впрочем, я уже осторожно закидывал такую удочку с вопросами к Братьям. Они ответили, что я имею право поступить так, как мне кажется необходимым, сами они у меня все равно в неоплатном долгу.
— Если бы ты не пришел тогда в Храм, я бы точно погиб, так что делай, как знаешь. А с родителями мы и так сможем общаться, они-то остаются такими же сами по себе, только жизнь у них разная получилась, — предлагает мне один из Братьев.
— Честно говоря, из-за моего вмешательства жизнь у них совсем разная. Да, они теперь совсем не похожие люди. Чего сравнивать удачливую хозяйку преуспевающего агентства недвижимости с простой воспитательницей, которая всю жизнь провела среди детей? — возражаю я. — И ни хрена не заработала на пенсию!
— Ну, знаешь! Тебе-то легко говорить, а нас наша новая мама очень даже дрючила за учебу и наказывала. Когда твоя не обращала на это никакого внимания, как ты сам рассказывал, — спорит Брат со мной. — Мы тебе даже завидуем сейчас по такому поводу.
— Так и вы по итогу не железки в сервисе крутили всю жизнь за небольшой прайс и в армии не служили! А нормально и без проблем выучились, стали хорошими спецами в мире недвижимости! Учеба вам в прок пошла!
— Ладно, делай как знаешь. Нас теперь двое, мы сможем без особых проблем пережить твое вмешательство в прошлое еще раз, — отвечает мне прошедший уже много чего со мной Брат.
Очень довольный сейчас тем крутым обстоятельством, что возвращается исправлять прошлое уже не один.
А с таким же надежным и магически подкованным Братом, которого ему предстоит еще многому научить.
Я им сильно завидую, честно говоря, все-таки вдвоем гораздо веселее и проще путешествовать по мирам.
Глава 8
Весь следующий день провожу в Храме, ожидая получить ответ или из Черноземья, или от Братьев.
Однако ничего не дожидаюсь, к своему большому сожалению, оно и понятно.
«Брат с командой Охотников и гвардейцев только пришел на Север, только что захватил Башню Кремера», — насколько я помню.
Теперь ему пришлось признаться в том, что он настоящий Маг, настаивая на том, что будет сам воевать на стороне горожан.
И что к магам Севера он никакого отношения не имеет, даже не видел никого из них за всю свою жизнь. Да еще магом стал случайно совсем. И в совсем другом месте.
Хорошо знакомое уже с такими моими способностями начальство гвардейцев сделало вид, что вообще впервые о таком слышит.
Охотники немного напряглись, однако поняв, что на меня никто не нападает, ни я сам в драку не лезу, решили следовать в русле официальной политики, которую определяет именно командование Гвардии.
Братья, похоже, совсем в Храм не возвращались, наверняка перевозят подругу-аптекаршу куда подальше, а там до ближайшего крупного города с месяц пути на лошади или своими ногами. Нужно ее еще уговорить на переезд, продать недвижимость, от возможного нападения разбойников отбиться и украшения очень дорогие как-то пристроить без особых проблем.
«А с такими дорогими безделушками без осложнений по жизни не обойдешься. Мы вон уже в наше время и то нарвались на проходимца конкретного. А уж в глухом средневековье всем объяснять замучаешься — откуда у тебя такое богатство, если нет титула и солидного отряда воинов за спиной», — усмехаюсь я.
Объяснения никому и не нужны, но силу могучую и умения необыкновенные придется применять так, чтобы никаких свидетелей таких необъяснимых чудес в живых не осталось. И саму подругу кровавыми сценами лишнего не пугать, что еще гораздо сложнее.
В общем, в Храм часто не набегаешься, теперь только когда решат совсем вернуться, тогда там появятся.
Так что на следующее утро восход встречает меня уже около остатков дома Зураба, я даже машу им рукой, ведь скоро собираюсь вернуться в то время, когда он еще стоит целым. Спускаюсь с мощным фонариком на шапке, освещая себе уже хорошо знакомую дорогу в горах.
Специально выхожу пораньше, чтобы исчезнуть из бывшего города побыстрее, вызвать знакомого таксиста и встретиться с ним около синагоги, не заходя в центр поселения.
Если вчерашний водитель поделился своими сомнениями с полицией, мне лучше с ними не встречаться пока. Прокатиться до той едва живой деревни, около которой меня высадили тогда, полиция вполне сможет, а там быстро узнает, что никакой русский тут ни к кому не приезжал.
Значит, просто коварно обманул таксиста?
Решат, что я ушел в Южную Осетию и начнется кипеж, мне совсем не нужный.
Поэтому я лучше проеду через населенный пункт без лишних встреч. И задумаюсь, как дальше сюда ездить, чтобы пробираться к Храму как можно более незаметно.
Так оно и получается: забирает таксист меня около синагоги, где я уже много раз сфотался на ее монументальном фоне и восходящем светиле.
В Кутаиси снова нанимаю такси после сытного обеда, говорю, чтобы водитель вез потише мое тело, и через два с половиной часа сна на заднем откидывающемся сидении оказываюсь в Батуми.
Живу там неделю и уезжаю в майский Питер к Ольге, как какой-то двоеженец по жизни.
Впрочем, местная подруга, узнав, что я снова пропаду на месяц с лишним, хранить мне верность официально отказалась, так что в Питер я приезжаю официальным холостяком.
Похоже, получила интересное предложение от какого-то спонсора со стороны. Интересно, тоже из экспатов или местный джигит на нее обратил пристальное внимание?
Живу месяц с Ольгой мирно и счастливо, потом возвращаюсь, из Тбилиси сразу же отправляюсь в Кутаиси на поезде. Беру там машину напрокат, внедорожник с высоким клиренсом, уже сам добираюсь до Они, проезжаю его и, спрятав машину в кустах, отправляюсь в горы, которые стоят почти без снега.
Купил заранее топор и ножовку, поэтому спиливаю несколько деревьев, чтобы загнать машину на старую дорогу к дому Зураба. Сначала раздвигаю кусты, закрепляю их веревками, чтобы не мешали проехать, и потом закрываю ими проход. Даже с высоким клиренсом и полным приводом заехать удалось с трудом, слишком уже все заросло здесь.
Но если Брат прилетит, так будет гораздо проще с ним уехать отсюда, чтобы нас и наше сходство ни одна собака не рассмотрела на улице. Да еще такая парковка постоянно будет нам требоваться, чтобы оставить машину на пару дней, пока поднимаемся в Храм по своим делам. С дороги ничего не разглядеть, даже если пешком мимо гулять.
Только если нас станут серьезно искать, тогда могут найти, но же опять ничего страшного нам или мне предъявить не выйдет.
Гулять по горам около Кавказского хребта — никакое не преступление, чтобы там себе не нафантазировала местная полиция.
Однако, вот попадаться ей вдвоем с Братом, да еще с одним нормальным паспортом на двоих и внешне на одно лицо — совсем ни к чему. Да еще с полностью совпадающими отпечатками пальцев, как будет установлено при дальнейшей проверке.
Поэтому полицию слишком любопытную придется гасить беспощадно. Не до смерти, конечно, но документы в руки не выдавать ни за какие коврижки.
И тогда уже убегать в Осетию без права официального возвращения. Да, вообще лишние хлопоты, для нас вполне возможные, однако потом свободно уже не покатаешься туда-сюда.
Все будет очень неудобно и проблемно.
Когда я поднимаюсь в Храм, чувствую определенное разочарование, на Столе не видно никакого письма и камней тоже.
«Черт, я все же на ответ рассчитывал!» — признаюсь я себе.
А потом хлопаю себя по голове:
— Вот же я остолоп! В май восемьдесят второго он попал с лагом на сто семнадцать дней, из-за этих эти шести дней и трех часов за каждый значок измененного времени. Примерно четыре месяца получается в итоге. А в двадцатый год он попадет в тот же месяц, в конец июля! Я просто перепутал восемьдесят второй год с две тысячи двадцатым! Ну я и дятел все же! Просто лишний раз приперся в горы!
Ладно, значит, Братья мне еще не ответили. Впрочем, они и без моих подсказок разберутся, что им делать.
А Настоящий Брат из Черноземья появится в Храме не раньше конца июля месяца.
Поэтому я сразу же быстро возвращаюсь к машине, Палантир мне заряжать не требуется, есть в нем еще шестьдесят процентов маны.
Зато еще раздвижную лестницу в Храме оставил, не став подниматься по ней до отверстия наверху. Уже в другое время попробую проделать такое путешествие, когда солнечную батарею с длинным кабелем принесу сюда. Сейчас у меня еще есть возможность засветло добраться до машины и в первых сумерках проехать через Они.
Так и поступаю: на следующий день сдаю машину в прокатную контору и снова на такси возвращаюсь в Батуми. Подруга моя бывшая как раз поругалась со спонсором, поэтому сразу же подсаживается ко мне за столик в кафе как ни в чем не бывало.
Предлагает и дальше жить вместе, обещает всякого, говорит, что скучала и вообще…
«Ну и хорошо, она себя честной женщиной показала, ничто не мешает мне опять с ней зажить», — сразу решаю я.
Снова пошла спокойная жизнь, теперь я рассчитываю появиться в Храме в конце июля. Надеюсь встретиться с Братом, однако не могу сказать точно, появится он или нет в моей жизни.
Нахожу через того же Давида нужных людей с особым умением по документам, через них еще более умелых, и отдаю им советский паспорт исправить дату выдачи с восемьдесят второго года на восемьдесят первый.
Цифру с двойки на единичку переправить нетрудно в дате выдачи и в штампе о браке. Это не с месяцем выдачи документа возиться, который пишется прописью. Штамп о разводе в паспорт я не успел получить, а само свидетельство о нем где-то давно посеял, когда ушел из того времени.
Ну, мне оно и не требуется вообще-то очень сильно, побуду официально женатым человеком в Советском Союзе какое-то время.
Гораздо труднее оказалось бы объяснить смысл такого заказа тем специалистам, к которым мне пришлось выехать в Тбилиси, но, понятное дело, никто меня не стал спрашивать — зачем мне вообще подобное изменение в советском паспорте понадобилось. Сделал заказ и платишь — твое дело, вообще никаких вопросов не возникает.
«Ну, я сам не хочу светиться в Батуми с советским паспортом, на котором изображен тоже я собственной персоной и почему-то совсем не постаревший за эти почти сорок прошедших лет. Городок все-таки не очень большой, по одной фотографии меня смогут опознать на улице», — вот почему я добрался до Тбилиси.
Есть с такой подделкой в СССР определенный риск, конечно, если в том году не выдавались такие серии советских паспортов. Уж рядовые ППСники о подобном нюансе точно в курсе. Однако на такой риск придется пойти. Узнать что-то в интернете про то, когда и как выдавалась данная серия паспортов в той же Советской Грузии — у меня не получилось.
Поэтому прихожу к умельцам по рекомендации в маске, кепке и темных очках. Благо, на улице свирепствует стопроцентно смертельная зараза — коронавирус имени ВОЗ и лично Билли Гейтса.
Настоящие профи делают мне всю работу с паспортом за полчаса и всего пятьдесят долларов.
— Э, дарагой! За что тут деньги брать? Это же даже не подделка документа! Просто какая-то бумажка в книжке! — так довольно весело объясняет мне дешевый ценник немолодой мастер в часовой мастерской, где все и произошло. — Вон Гоги такие документы подделывал еще сорок лет тому назад, он прямо распереживался, когда увидел паспорт с серпом и молотом. Говорит, вообще не думал, что еще когда-то придется таким делом заниматься.
И мне показывают на пожилого грузина, который приветливо машет мне рукой. Ну, и я ему тоже машу, спрятав лицо от камер за маской.
Бергамо уже почти все вымерло, как я слышу каждый день в Евроновостях, наблюдая с немалым интересом, как продажные массовые СМИ умело раскручивают тотальный поток лжи и провокаций на чужих смертях.
Мне главное иметь документ для простой проверки на улице, в этот раз я попаду в советское время постриженный и побритый, благоухающий одеколоном «Шипр» и еще в подходящих шмотках. Даже официально женатый на местной гражданке из соседнего городка.
Еще покупаю советских рублей, но не очень много таких бумажек мне попадается в продаже здесь и в Питере.
Ничего, я знаю место, где ими можно спокойно разжиться, как той же неприметной машиной на какое-то время.
Без машины под задницей окажется все не так просто и быстро, чтобы добраться до нужного мне Кутаиси.
Зато в тот временной пояс, куда я собираюсь попасть в итоге, бумажных денег нахожу в сети много и все их скупаю.
Огромные такие по размеру ассигнации — купюры ценности немалой для тех времен.
Еще обзавожусь в свою личную собственность по знакомству небольшим джипиком, хорошо лифтованным, чтобы он мог подальше в лес забраться.
Готовлюсь к новому путешествию постоянно: делаю записи, собираю необходимую одежду и документы, продолжаю лечить народ в медицинском центре.
Давид тоже просто счастлив, ему с клиентов здорово перепадает, поэтому он крепко держит рот на замке.
Правда, первые проблемы уже нарисовались на горизонте в конце июня:
— Приезжали ко мне двое серьезных мужчин. Кого-то из их родственников я брал лечиться. Требуют познакомить с тобой, правда, не угрожают, а просят пока. Номер машины я срисовал, узнал через знакомых, из местной госбезопастности один из них.
«Черт, придется пока завязать с лечением, — отчетливо понимаю я. — Ведь Давид мне не врет».
Эти могут и Давида расколоть, и меня выследить, поэтому я предупреждаю его, что бизнес с лечением пока заканчивается.
— Давай на полгода завяжем с этим делом. Так или тебя прижмут, или на меня выйдут. У меня здесь прав никаких нет, чтобы со спецслужбой цепляться, — говорю я.
Ну, Давид и не спорит с моими словами.
— Ты, кстати, понял, от кого из клиентов они пришли? — строго спрашиваю я компаньона.
— Догадываюсь, но точно не скажу. Олег, у меня есть трое клиентов, которым просто необходимо помочь! — начинает меня упрашивать Давид.
— Хорошо. Только встречаемся у них дома, в клинику я пока не хожу, — ставлю я условие.
Нельзя совсем отказать своему сообщнику, пусть знает, что в каком-то совсем необходимом случае помощь я окажу и ему заработать дам. А то у него не останется никакого интереса прикрывать меня перед наездами влиятельного человека из грузинской спецслужбы. Тот явно захочет сам меня использовать, Давиду ничего точно не перепадет.
Так он будет знать, что я помогу ему заработать, поэтому какое-то время будет со мной честен.
Интересно, какое только?
В принципе, я уже готов уходить, знания записаны, одежда и кое-какие документы имеются. Однако мне, чем позже уходить, тем лучше. Если учитывать тот временной лаг в четыре месяца, на который сдвинется время моего появления в восемьдесят втором году.
Я еще съездил в конце июля в Храм уже на своей машине, но опять там никого не застал и писем не нашел.
Ни Брата из Черноземья, ни Братьев с Третьей планеты.
«Что-то они там совсем увлеклись спасением Гертруды?» — не понимаю я.
«А, может, еще много, чем другим занялись, раз не могут добежать до Храма и ответить на мое письмо».
Оставляю там солнечную батарею, литиевый аккумулятор-бустер большой емкости кладу под Стол.
К нему подключаю смартфон с новой симкой, пишу еще одну инструкцию для Брата, если он все-таки появится здесь. Куда мне звонить и что делать, пока он меня ждет в Храме.
Спустившись вниз, я решаю найти нормальное место для парковки джипика, если я уйду надолго.
Можно было бы его оставить на городской, то есть уже сельской парковке в Они, если с кем-то в местной гостинице договориться.
Но там добираться до захода в лес километров пять, а машина будет бросаться в глаза. Нам же нужно, чтобы ее никто не видел и иногда катался на ней, чтобы она сама не превратилась в недвижимость. Чтобы можно было дойти до нее после спуска из Храма, никого особо не встречая по пути.
— Придется рискнуть немного и договориться заранее, — понимаю я и направляюсь в следующее поселение по проселочной дороге, где когда-то уже вылезал из такси.
Нахожу там одного из хозяев и договариваюсь с ним, что он будет держать машину на заднем дворе, чтобы она в глаза никому не бросалась, и иногда выезжать на ней до Они.
Естественно, пожилой мужик, сильно заросший небритым лицом, не очень хочет связываться со странным русским.
Но оглашенная сумма за месяц аренды небольшого куска его заднего двора и совсем несложных хлопот с машиной в сотню вечнозеленых заставила его глаза загореться энтузиазмом.
Мы ударили по рукам, я оставил ему одну зеленую бумажку за месяц вперед, после чего получил ключ от замка на заднем дворе.
— Приезжай и ставь, когда нужно, брат! — услышал я от довольного сделкой хозяина. — Меня Зураб зовут!
«Еще один Зураб на моем пути, — подумал я. — Не придется ли и ему потом доставить определенные неудобства?»
Местный техпаспорт я ему оставлять не буду, в Храме своих новых хозяев полежит-подождет. Да местному мужику он вообще не требуется, не страдает здешняя полиция обязательной проверкой документов у своих земляков.
После этого я возвращаюсь в Батуми, прокатившись вдоль побережья и переночевав в одном из курортных поселков, чтобы иметь представление о такой дороге тоже.
Все у меня готово к переходу, местную подругу ни о чем предупреждать не стану, просто оплачу ей жилье еще на три месяца. Она все-таки близко с Давидом знакома, может с досады проболтаться невзначай о моих намерениях.
Ольга в Питере пока живет в моей квартире, ну и пусть живет с дочерью, вообще не проблема. Звоню ей, даю номера телефонов родителей хозяина квартиры и говорю, что может оставаться там, сколько захочет.
Пока я сам не появлюсь, типа уезжаю в далекую командировку очень надолго.
— Только коммуналку местную оплачивай, свою квартиру можешь пока сдать! — говорю ей напоследок.
Когда Братья вернутся — пусть сами с ней решают, я их предупрежу о таких жильцах, оставлю письмо в Храме.
Как раз к середине августа представитель спецслужбы Давида все-таки жестко продавливает каким-то образом, как я понимаю по его словам, и немного потерянному виду.
Когда он мне предлагает посетить одну клиентку у нее на дому:
— Есть хорошая бабушка, ей срочно помощь требуется!
Я теперь каждый раз спрашиваю у него, уверен ли он в клиентах, но до этого момента вранья в его словах ни разу не чувствовал. А тут сразу понимаю, что ждет меня там подстава, попробуют прихватить именно на оказании незаконных услуг.
Все спецслужбы работают одинаково, сначала ищут, что можно предъявить, затем пугают нарушением и уже потом нормально выкатывают свои требования. Или ненормально, тут уж как получится.
— Сегодня обязательно нужно. Случай критический, — очень настаивает Давид.
Только мне есть, что ему ответить:
— Силы вообще нет. Ни граммулечки. Минимум три дня ждать нужно, чтобы впустую не работать.
Тут ведь такое дело — нет силы, нет смысла кого-то лечить. А сколько ее у меня на самом деле — никто не знает, кроме меня. Похоже, Давиду уже наплевать на результат лечения, на него жестко наезжают, поэтому он пробует меня уговорить именно на сегодня.
Ага, осталось восемь часов до назначенного времени, я, конечно, успею собраться и уехать, даже доберусь до Храма, однако так уж сильно спешить не хочу. Да еще в розыск меня и мою машину по доверенности могут быстро объявить, поэтому хладнокровно настаиваю на трех днях отсрочки.
После долгого нытья и стонов бывший партнер срочно уходит перезвонить. И я ведь даже знаю, кому именно.
Все понятно, придется ждать в полной готовности к внезапному появлению уверенных в себе и своих правах мужчин.
Вырубать их и плотно вязать к тяжелым предметам мебели. Потом ломать ключ в замке комнаты и уезжать быстро-быстро, пока подруга проводит время в кафе на набережной, где у нее своя веселая тусовка.
Именно в том случае, если спецы окажутся очень нетерпеливыми и припрутся уже сегодня именно ко мне домой. Или вырубать уже в машине, куда меня точно потом посадят.
Однако, когда возвращается после переговоров Давид, я понимаю, что операция пока откладывается.
— Хорошо, договорился на встречу у них дома через два дня! — радостно сообщает он мне и даже не врет.
Ну и отлично, исчезновение пройдет спокойно и без особых проблем. Тем более я собираюсь покинуть гостеприимный Батуми на несколько лет. Там уже буду думать дальше, когда соберусь вернуться.
Братья мои и так нелегально добрались до Храма из Южной Осетии, поэтому так же спокойно уйдут туда.
Один вопрос остается только с Братом из Черноземья, однако он должен был уже давно появиться здесь.
Вполне возможно, что я с ним не встречусь никогда, что его нет сейчас вообще в природе, кто его знает, как работают разные реальности Храма?
На следующий день после разговора с Давидом я уже собираюсь полностью и готов уезжать.
Подруга пришла поздно вечером, то есть я сам забрал ее из компании в дорогом кабаке, щедро заказав еще пару бутылок очень дорогого вина на всех. Вот она и накидалась как следует, теперь проспит до обеда — такое мне хорошо известно.
Оставил ей немного денег и записку, что отъеду по своим делам до завтрашнего утра. Я так иногда уезжаю, ведь ничего не рассказываю ей о своих делах.
Пусть будет спокойна, а когда встретит Давида, чтобы не жаловалась сразу же на судьбу-злодейку и внезапно исчезающих мужиков-подлецов. Которые доверчивую красивую женщину без копейки лари бросили на произвол судьбы.
Он меня и так начнет искать вечером, чтобы обговорить работу на завтрашний день, еще раз убедиться в том, что я собираюсь точно прийти, куда необходимо его вымогателю.
Ну, к вечеру уже ни меня, ни моих следов нигде не останется, даже на дорожных камерах. Тем более машина на меня официально не оформлена, договорился с прежним хозяином ее так оставить, поэтому не особо опасаюсь, что мой путь в Они как-то отследят. Никто про нее в городе еще не знает, кроме хозяина.
Основные вещи еще вчера все вынес в машину, стоящую на платной парковке, поэтому последний раз полюбовался крепко спящей красивой женщиной на широкой кровати, уютной комнатой, и вышел в четыре утра в подъезд.
Попрощался с данной жизнью и приготовился морально к уже следующей по списку.
Старый смартфон со своей симкой оставил здесь, спрятал подальше, выключив звук и вибрацию, пусть думают, что я в Батуми нахожусь в своей комнате.
Уверен, пока меня не поставили на контроль по сим-карте и вообще никак не занялись официально. Мое умение позволит особо шустрому контрразведчику и так солидно стричь купоны.
Поэтому, наверное, официально давать ход делу он вообще не собирается.
«Ну, посмотрим, что тут случится через один день, может я даже когда-нибудь узнаю», — улыбаюсь я, заводя машину.
А пока аккуратно качусь по неплохим дорогам, стараясь не нарушать правила движения и не попадать на камеры дополнительно. Еду снова немного окружным путем через побережье, чтобы вкусно позавтракать как следует, в одном из береговых ресторанчиков.
Потом проезжаю Кутаиси, добираюсь до Они, проезжаю его до нужного мне места. Где достаю вещи из машины и прячу их в стороне от дороги. И мне лень нести довольно нелегкий груз лишние пару километров, еще не хочу светить его перед хозяином дома.
Отдаю ему машину, рассказываю, кто ее может забрать, и выдаю снова сотню долларов местными деньгами, как он попросил. Обменников в Они давно уже нет.
Ухожу в другую сторону от осетинской границы, однако чувствую, хозяин стоянки внимательно наблюдает за мной. Понятно, отойдя на пятьсот метров и пропав за кустами, я могу спокойно обойти деревню и снова направиться к границе.
Возможно, он так и думает, только поделать с его мыслями я ничего не могу, поэтому оставляю все, как оно есть.
Подхватываю свой багаж и карабкаюсь в горы до обеда, когда оказываюсь в Храме. По дороге внимательно прислушиваюсь к пространству вокруг себя и даже в небо транслирую свое умение. Меня могут отследить, в принципе, с профессионального квадрокоптера.
Только какой из них сможет вести наблюдение за мной три часа, пока я шагаю по камням в лесу? И еще час карабкаюсь уже по лысой каменной поверхности перед Храмом.
С собой у меня есть маскировочная накидка для гор, как раз озаботился ей вчера, когда продумывал этапы бегства.
Впрочем, придется приходить и уходить в Храм и из него уже в полной темноте со временем.
Если с коптера с ночным зрением меня еще можно выследить, то понять, куда я пропал с экрана, когда окажусь уже в самом Храме — очень непросто для наблюдающих.
«Ладно, все мысли про далекое будущее, в прошлом меня такие проблемы с коптерами явно не ожидают», — говорю я себе.
Отдохнув пару часов на Столе, я раскладываю лестницу, привязываю ее низ к ножке Стола для устойчивости и лезу наверх. Оказавшись под куполом, рассматриваю, как тут что устроено, а устроено оказалось все разумно, основные световые окна расположены по пути следования солнца. До окошек и немноговыше их уровня все завалено камнями. Руку в них просунуть можно, однако рассмотреть снаружи что-то в Храме не получится. Если не опускать сюда камеру с фонариком на гибком проводе.
Пристраиваю солнечную батарею на уступе напротив световых окошек, скорее, узких бойниц по форме, привязываю ее ко всем возможным неровностям и самим окошкам.
Потом фиксирую в нужном положении и спускаю вниз длинный кабель, который втыкаю в бустер.
«Теперь посмотрю, сколько заряда прибавляется в аккумуляторе за один солнечный световой день. Благо, цифровое табло батареи показывает до доли процента сам заряд и даже его интенсивность», — с удовлетворением рассматриваю свою работу.
Теперь всегда есть возможность зарядить смартфон или даже ноут, который у меня сейчас с собой. Таскать его только по мирам не выйдет, к моему большому сожалению. Зато можно что-то почитать из сохраненного или хотя бы в игрушку погонять пару часов, если нужно скрасить долгое ожидание.
Сейчас лето уже за середину августа перевалило. Значит, в восемьдесят второй год я попаду снова в мае, почти в те же самые дни, что в самый первый раз.
Снова отправляю по письму Братьям и Брату, раз ответов никаких нет, и оставляю описание, как получить машину в соседней деревне по предъявлению техпаспорта. Ну, еще сотню зеленых за каждый месяц хранения придется выдать, если братья вернутся не прямо сейчас. Им машина вообще пока не требуется.
Впрочем, если начнутся проблемы на осетинской границе, тогда они могут сесть на нее и выехать на турецкую границу. Или даже армянскую. Оставляю им в тайнике все документы и солидную пачку заработанных денег в лари и прочей валюте, снова накладываю скрыт и магический замок.
Провожу остаток дня в Храме, прикидывая, о чем еще предупредить Братьев, пишу им немало текста, описывая свою ситуацию. К ночи собираюсь полностью, складываю заряженные Палантиры в рюкзак, снова похожий на обычный вещевой мешок. Переодеваюсь в подходящую одежду, складываю снегоступы, даже лопату на всякий случай беру с собой.
«Вроде обо всем позаботился», — напоминаю себе, пока лежу несколько минут на Столе, снова все проверяя в голове.
И залезаю в капсулу, где раскладываю аккуратно вокруг себя барахло, набираю комбинацию значков, закрываю глаза.
Пока жду начала перемещения, снова успеваю пожалеть, что Храм не дает возможности переместиться за один перелет больше, чем на свои сорок единиц по времени, на восемьдесят лет и восемь месяцев с небольшим.
Глава 9
Очнувшись на Столе, смотрю на часы и снова откидываюсь, чтобы сразу уснуть.
Делаю такое уже автоматически, на самом деле знание того, сколько сейчас покажут мои «Командирские», мне не так уж необходимо.
Но правильная работа сознания, ясно показывающая, что оно уже функционирует, как-то здорово успокаивает меня.
Ведь я не превратился в овоща, чего невольно опасаюсь каждый раз.
В голове всплывает давно уже нарисованная сознанием картина, как я становлюсь таким конкретным дебилом и поэтому умираю в Храме, слопав всю еду, еще загадив весь пол и свои штаны, но так и не найдя выхода наружу.
Как именно работает техника Древних — не знаю, в принципе, совсем ничего про ее принцип действия.
Поэтому имеются такие мысли в голове постоянно, не получается их прогнать окончательно раз и навсегда.
Однако в этот раз все точно прошло хорошо с перелетом, чувствую себя нормально, нигде не болит, и даже не тошнит совсем. Специально поголодал денек перед отправлением, поэтому сейчас на редкость хорошо себя ощущаю.
Прихожу в себя и отсыпаюсь еще два дня, заряжаю Палантиры именно так, как мне сейчас нужно — до шестидесяти процентов. Торопиться особенно некуда, никто меня здесь не ждет, и я еще сам никуда не спешу.
Припасенные для дальнейшего пути вещи оставляю в Храме, сам беру с собой один Палантир, лечебные артефакты, даже камень поиска захватываю на всякий такой случай.
Единственное развлечение, бреюсь тщательно почти теплой водой с помощью безопасного «Жиллета», чтобы выглядеть посвежее и не привлекать внимание местных органов. Хотел оставить фирменную бритву в Храме ради маскировки, однако все-таки плюнул на нее, очень уж я режу лицо обычной советской безопасной бритвой даже с лезвиями «Спутник».
Одного нового лезвия мне хватит на пару месяцев, еще полный комплект из восьми штук дождется меня в Храме.
«Как еще пойдет мое пребывание в Советском Союзе со старыми знаниями и уже хорошо знакомыми мне здесь людьми? Которым все так же очень интересна моя сила и все, что она несет измученными болезнями людям?» — заранее улыбаюсь я встрече с хорошими приятелями.
Которые пока о моем существовании даже не подозревают.
Впрочем, теперь у меня есть паспорт серпасто-молоткастый при себе. Да еще знаю я здесь все теперь из нужного: куда идти, с кем говорить и как себя вести.
«Подделали даты в паспорте хорошо, ни под лупой, ни на просвет не видно никаких исправлений. Надеюсь, мне такого документа вполне хватит для нескольких месяцев жизни здесь», — успокаиваю я себя.
Выхожу после обеда с обычным зелено-бурым стандартным советским рюкзаком за плечами, в простых таких джинсах, похожих на обычную «Тверь». Обычная рубашка в клеточку с широким воротником, ремень из кожзама на поясе, кеды а-ля СССР на ногах. В рюкзаке сверху лежит простой пиджак коричневого цвета, зато хорошо приталенный.
Совсем недавно все парни и мужики в Советском Союзе расхаживали в клешах и с длинными патлами на манер каких-нибудь Лед Зеппелин или Дип Перпл, обязательно закрывающих уши.
Сейчас такая мода прошла или осталась в совсем далеких от цивилизации деревнях.
Теперь фирменные джинсы и еще такие же кроссовки составляют предел мечтаний всей молодежи и даже солидных мужчин. Да всех женщин тоже в стране победившего социализма.
Мог бы совсем крутые штаны, типа Левиса, Вранглера или самой крутой сейчас «Монтаны» взять с собой, однако решил все же не привлекать лишнего внимание и обойтись самыми простыми джинсами.
Через три часа активного спуска я оказываюсь на том самом косогоре, где провожу еще пять минут, разглядывая парники и дом Зураба. Только сейчас подхожу сюда специально к вечеру, когда хозяин должен оказаться дома вместе со своей машиной.
Потому что ждать его не хочу долго, а так-то он мне здорово нужен для начала плодотворного общения.
Так и есть, в лучах заходящего солнца та же бежевая копейка с помятым бампером ждет меня за забором, значит, хозяин уже дома. Он недавно подкормил урожай в парниках и теперь готовится к ночлегу. Могучий пес ходит по кругу, что-то пытаясь вынюхать.
Вон, еще слабый свет знакомой керосиновой лампы виднеется через здорово грязное окно.
Чертов алабай все так же чует мое приближение заранее и громким лаем обращает внимание хозяина на мою скромную персону.
Поэтому я жду за воротами, когда откроется дверь в доме и хозяин выйдет снова с ружьем проверить, кого там нелегкая в ночи принесла.
Конечно, обнаружив только одинокого путника, а не бригаду оперов и милиционеров, все тот же Зураб, еще официально мне не представленный, сразу же веселеет и под легким доминированием говорит мне заходить во двор.
Опять меня густо окружает запах духовитых растений в теплицах, знакомой такой непростой травы.
Или чем она там считается в растениеводстве? Может какой-то многолетний кустарник?
— Я профессор Звягинцев, отстал от экспедиции, потерялся в горах, — начинаю я уже знакомую тему. — Не пустите ли переночевать усталого и голодного путника в свой дом?
Алабай меня опять чуть не прихватывает зубами с радостным восторгом, однако Зураб его крепко удерживает. Удерживает и отправляет в загородку, приказав мне посетить туалет на ночь.
«Ну, все прямо так же, как в тот раз, идет», — улыбаюсь я в ночи, однако теперь схожесть с прошлым моим визитом пора уже окончательно отменить.
Начать новую историю нашей встречи уже без такого заметного доминирования хозяина надо мной, чтобы не терять время, не знакомиться с человеческой подлостью и его друзьями-подельниками.
Да и вообще не разводить лишнюю суету перед сильно второстепенными персонажами моей здешней истории.
Особенно, когда алабай заперт в своей загородке, а мне сейчас и потом тоже не придется бить или калечить ни в чем не повинную собаку.
Поэтому я после туалета не мою руки под рукомойником, а аккуратно ставлю лампу на траву под ноги хозяина. Потом прихватываю его за вторую руку с ружьем и слегка ударяю по затылку ладонью. На первое мое движение Зураб успевает среагировать и даже отдергивает ружье в сторону, но больше ничего не может сделать.
Не успевший представиться мне крепкий мужчина падает носом в траву, ружье остается у меня в руке, только верная собака истошно завывает за оградой и начинает бросаться на калитку.
Сначала я достаю загодя приготовленную синтетическую бечевку и ловко скручиваю теперь уже моему пленнику руки. Потом подхожу к калитке и обматываю закрывашку, чтобы она не выскочила от ударов, трясущих ее могучими лапами алабая. Собакен тут же пытается просунуть свою широченную морду в узкую щель, чтобы добраться до моей руки.
Однако только получает в ответ пальцем по огромному носу и, взвизгнув, бросается на брюхо, чтобы переждать болезненные ощущения, закрыв гигантскими лапами свой пострадавший орган.
В этот момент уже и хозяин пса приходит в себя, теперь ругается за такое подлое нападение. Еще дергается изо всех сил, пытаясь порвать веревку и подняться на ноги. Приходится его пинком столкнуть с колен снова на землю плашмя, потом усесться на него и обмотать второй веревкой уже ноги.
— Хватит уже провоцировать смелую собаку своей невнятной руганью и активным сопротивлением! — предупреждаю его я.
После чего подхватываю его под мышкой одной рукой и волоку по земле в дом.
Достаю из кармана пиджака налобный фонарик, открываю дверь и осматриваюсь пока на первом этаже.
Здесь все осталось точно так же, как и тогда, насколько я помню.
Потом надеваю нитяные перчатки, возвращаюсь за ружьем, заодно проверяя собаку, которая снова внезапно бросается на ограду, сотрясая калитку.
— Ах ты, какой песик коварный! Ну, полай-полай, все равно никто не услышит! Места тут совсем дикие! А кто услышит из местных, проверять не пойдет! И так все подозревают, что ничем хорошим подобное любопытство не закончится.
Выламываю двухметровую жердь из забора, такую с торчащими сучками, и возвращаюсь обратно в дом.
Хозяин пытается отползти в сторону, чтобы добраться до стола с ножом и вилками.
«Да, я хорошо помню, Зураб до самого конца тогда не сдавался, все ругался, сквернословил и пинался, как мог», — вспоминаю я былое.
Поэтому будет зафиксирован серьезно и без шуток, придется его снова в беспамятство отправить.
Что я и делаю новым ударом по затылку, быстро разрезаю веревку пополам, прикручиваю одну руку к жерди, ее саму просовываю за железной печкой. Подтягиваю тело поближе к самой печке и прихватываю вторую руку к другому концу крепкой деревяшки. Теперь несколько рядов бечевки держат руки на виду, только нужно еще ноги зафиксировать, что бы Зураб не смог сломать жердь, упершись в печку коленами.
— Все, зафиксирован, теперь не денется никуда мой бывший хозяин жизни и смерти. Но экзамен на человечность и прочие достоинства он уже не сдал однозначно, поэтому я тоже лишней заботой о нем страдать не стану, — негромко говорю себе.
Фиксирую ноги длинной веревкой на растяжку, чтобы у Зураба уже не было никаких шансов освободиться.
«Ну, у настоящего гильдейского специалиста и так никто никогда не выскользнет из пут, если он подобным делом всерьез займется», — напоминаю себе.
Я, конечно, совсем не такой уж специалист высочайшего уровня, как те же Крос с Драгером, приятели мои когда-то в одной из прежних жизней. Но и меня кое-чему полезному основательно научили парни.
Поэтому никуда хозяин дома, крутой собаки и плантации с дурман-травой не денется. А так бы всю ночь по полу елозил, пытаясь выбраться из пут и на меня напасть, если оставить его валяться связанным без должной фиксации. Еще спать обязательно будет мешать своей руганью, придется кляп в рот забить попозже.
Да, я собираюсь тут всю ночь провести, хотя мог бы сразу махнуть отсюда в Они.
Но кататься по ночам в СССР — весьма опасное занятие для меня, да еще на чужой машине без доверенности и документов на нее. Права местные у меня есть, однако я их даже не стал подделывать, поэтому на них можно будет ездить только с августа месяца.
Легко можно нарваться на милицейский патруль или просто заблудиться на незнакомой дороге в полной темноте южной ночи.
Выхожу на улицу под аккомпанемент собачьего рычания, все еще в перчатках проверяю ключ в зажигании копейки. Все на месте, что вполне очевидно, ведь за сохранность машины Зураб не опасается ни капли. Когда такой лохматый бдительный сторож по участку скачет, да еще сам хозяин с охотничьим ружьем тут же рядом находится.
Вытаскиваю канистру с бензином из багажника, заливаю ее полностью в бак, потом бросаю валяться в сторону. Километров на двести-двести пятьдесят мне хватит, а больше и ни к чему.
Все делаю в перчатках, сажусь за руль, завожу машину и разворачиваю ее мордой к воротам, чтобы выехать сразу. Мало ли какие гости нарисуются с самого раннего утра, какой именно сегодня день — мне неизвестно пока.
Может завтра Зураб сдает часть выращенного урожая оптовикам или кому-то из своей мафии.
Листаю при свете фонаря атлас, нахожу в нем ту дорожку, которая из Ткибули ведет не в сторону Кутаиси через пост ГАИ, а спускается вниз по проселочной дороге до самого Зестафони.
Где я оставлю машину и дальше начну путешествовать пешком, как обычный советский человек.
После всех таких подготовительных хлопот я возвращаюсь в дом, слушаю кряхтение Зураба, сочувствую ему немного и говорю, что в туалет его выводить не стану, пусть прямо в брюки ходит добрый молодец.
Специально его подначиваю, чтобы решить последнюю оставшуюся проблему с невероятно тяжелым по характеру мужчиной.
Он опять начинает грязно ругаться, я выжидаю момент и ловко засовываю ему в рот край грязного кухонного полотенца. Потом зажимаю нос и через некоторое время запихиваю все остальное уже концом столового ножа.
«Не хватало еще, чтобы он меня за пальцы укусил, есть у него такая надежда внутри», — как мне хорошо видно.
Тайник нашего известного биолога и любителя всяких запрещенных растений я проверяю камнем поиска, быстро убеждаюсь, что он остался на том же месте. В ночи я его трогать не стану, чтобы лишнего не возбуждать хозяина, который немного затих со временем.
Нахожу свечу и зажигаю ее, устанавливаю над телом уже моего пленника, чтобы в ночной темноте можно было разглядеть неуступчивого грузина.
Перекусываю своим мясом, запиваю водой из чайника и заваливаюсь спать.
Время уже к девяти вечера, на дворе непроницаемая темнота, пес перестал подвывать, переживая за своего непутевого хозяина, только натужное кряхтение Зураба иногда будит меня.
Просыпаюсь рано утром, еще сумерки, даже солнце не показалось из-за горизонта. Выставляю свои часы по часам Зураба, которые остались лежать на столе, умываюсь опять водой из чайника и смачиваю рот.
Потом посещаю туалет за домом, заставив алабая опять волноваться и прыгать на ограду.
Все, пора в путь, мне здесь делать больше совсем нечего, но тут уже взмолился хозяин:
— Развяжи! Рук не чую!
Да, дело у него совсем печальное оказывается, слишком он сильно дергался и вырывался, затянул веревки, кисти рук красные и распухшие.
Пора срочно мужика развязывать, пока дело до отмирания и ампутации не дошло.
— Ну, придется еще тебе пострадать, — говорю я, когда разрезаю веревку на одной руке и сразу же на второй.
Зураб катается от боли по полу, растирая запястья и рыча сквозь зубы на всю окрестность. Алабай опять возбуждается и глухо лает, чувствуя в голосе хозяина сильное страдание.
— А не хрен было так рваться! Из моих веревок еще никто самостоятельно не выпутывался, — назидательно говорю я мужику, затягиваю путы на его ногах, чтобы возился подольше.
Они и так затянуты на максимум, но лишняя проверка не помешает.
Пока у Зураба отойдут руки, пока он отвяжет ноги и доберется до телефона или людей — пройдет не меньше часа.
Но, не сильно больше, если будет бегом бежать. А так его еще и подвезет кто-то из попутчиков. За такое время я только до Амбролаури доберусь, а там еще полтора часа по горной дороге до Ткибули спускаться.
И примерно два часа до Зестафони.
«Не вариант его на свободе оставлять, получается. Мне еще часа три необходимо, чтобы никто не свистел мне вслед и не обращал внимания на угнанную машину», — прикидываю я.
Понятно, что официальный хозяин такой вот плантации не должен где-то к властям обращаться, совсем для него не по понятиям выходит. Только уже в Они он станет просто потерпевшим гражданином, у которого угнали автомобиль, пусть даже с какими-то проблемами с законом в прошлом. Кто его знает, что там выйдет по итогу, поэтому я рисковать не стану.
«В прошлый раз уже насобирал проблем целую кучу и чуть не утонул в итоге под их тяжестью», — вспоминаю захват милицейского патруля.
Подтаскиваю за шиворот мужика к печке, пока у него руки не работают, и он не может сопротивляться активно. Не придется его еще раз по многострадальной головушке бить, если успею заново зафиксировать. Прижимаю головой к ее основанию и обхватываю веревкой за шею, обкручиваю еще пару раз и обматываю дальше вокруг неподвижного основания.
Теперь только если сам специально задушится от злости, но быстро не выберется.
Как его привязать здесь с гарантированной задержкой на несколько часов — да кто его знает!
Поэтому пусть сидит так.
Может потом все же веревку перегрызет или кто-то здесь покажется из сообщников. Раз собака в своем закутке закрыта, зайдут в дом без проблем.
Руки у него свободны, ноги зафиксированы, но дотянуться до них он тоже не может.
Я быстренько обыскиваю карманы у Зураба, вытаскиваю несколько купюр, еще ключи от дома со спичками, которые ему совсем сейчас не нужны по моему разумению, вдруг начнет веревку жечь или мять.
Потом у него же на глазах очищаю тайник, где лежат в красивом лопатнике те же примерно две с лишним тысячи рублей.
Как Зураб начинает рваться и ругаться, я прямо жалею, что не обеспечил ему нирвану на несколько минут перед изъятием ценностей. Чисто из гуманитарных отношений, чтобы человек так сильно не мучился от картины моего грабежа, наверняка, украденного и по-тихому проданного им товара.
«Хотя, может просто общаковые деньги за товар? Нет, не похоже. Очень уж хозяин переживает за них. Ладно, мне ведь все равно, чьи они по факту», — говорю я себе.
Теперь уже не слушаю ругань и страшные угрозы, прихватываю свой рюкзак, выхожу из дома и открываю первым делом ворота. Завожу машину прогреться, возвращаюсь еще раз в дом проверить, не оставил ли я где своих отпечатков пальцев.
Да вроде нет, все вечером и с утра делал в перчатках. А вот же, воду же из чайника с утра пил, поэтому протер закопченную ручку и хотел было поставить чайник рядом с арестованным, но сразу понял, что Зураб этой самой ручкой быстро протрет веревку на шее.
— Прощай, добрый товарищ Зураб, — говорю с мужиком, по-прежнему сыплющим страшные угрозы.
Запрыгиваю в копейку и, мощно газанув сизым выхлопом, еду с косогора вниз.
Дорога такая же, корни деревьев под колеса лезут, ружье оставляю висеть там же, снова протерев его от своих пальчиков. Через двадцать минут выбираюсь на укатанную проселочную дорогу, центр Они объезжаю по окраине, вырываюсь потом на асфальт и оперативный простор. Здесь его машину много народа признает, поэтому лучше не задерживаться и исчезнуть самым ранним утром с концами.
«Ну, на настоящей свободе я окажусь, когда доберусь до Зестафони и оставлю там машину, тогда у меня все будет в полном порядке. А сейчас пока я определенно рискую нежелательными встречами с представителями закона и советской власти», — напоминаю себе.
Через час пути проезжаю Амбролаури, катаюсь по нему немного и выскакиваю на дорогу в Ткибули. Вроде и расстояния небольшие, а по серпантину приходится кружить постоянно, поэтому скорость не больше тридцати-сорока километров в час в среднем выходит.
В Ткибули миную знакомую площадь, даже милицейский бобик смог увидеть издалека, нахожу нужный поворот и сворачиваю на совсем проселочную дорогу в объезд поста ГАИ. По ней качусь целых два часа, опасаясь каждую минуту, что внезапно закончится бензин, постоянно подпрыгивая на кочках, но добираюсь все-таки до того проезда под железной дорогой.
— Фу, наконец-то! — вытираю пот со лба, замучился уже крутить баранку без гидрача.
Проезжаю еще немного, паркую машину около того магазинчика «КООП», снимаю перчатки и, бросив ключ под сидение, забираю атлас и выхожу из машины. Жрать уже очень хочется с такого серьезного заезда на пять часов и переживаний, а там колбаса настоящая, только дорогая очень для советских людей.
«Ничего, брат Зураб позаботился обо мне, насобирал денег хорошо для передачи, ценную траву наверняка налево отпуская без очереди», — усмехаюсь я своему послезнанию.
Магазинчик только открылся. Я покупаю несколько палок колбасы, хлеба и лимонада для себя, перекусываю одной палкой полукопченой колбасы сразу около машины, напиваюсь «Буратино» в машине и задумываюсь о будущем.
— Что же мне дальше делать?
Бросать машину где-то подальше или ехать в Кутаиси на ней?
«Не, ехать вообще ни к чему, пусть не так велик шанс, что меня попробуют тормознуть, но он все равно есть».
Но и здесь ее оставлять не за чем, когда ее обнаружат, продавщица сможет меня описать достоверно. Нужно копейку оставить в таком месте, где меня никто не запомнит. На какой-то глухой улочке или таком же переулке.
Подъеду подальше к вокзалу, там машину брошу и на электричке уеду в родной уже Кутаиси.
Завожусь и трогаюсь, проезжаю между частными домами, а только сворачиваю на соседнюю улицу, как тут же на местных гайцев нарываюсь. Стоят в ее конце, мне полосатой палкой машут, приказывая остановиться.
— Черт возьми! Вот ведь нарвался!
Останавливаться нельзя, поэтому я притормаживаю, как бы внешне делая вид, что соглашаюсь на разговор с гайцами.
А когда один милиционер расслабленной походкой направляется к водительской двери, даю газу и успеваю умчаться метров на двести, когда замечаю двинувшуюся за мной следом машину с уже включенными проблесковыми маячками. Замечаю и сворачиваю на другую улицу, уже оказавшись не на виду у догоняющих.
Ну, с разгоном на копейке жигулей дело обстоит так себе, откровенно говоря. Поэтому я далеко не еду, решив сразу воспользоваться отрывом. Даже не глушу машину, просто торможу и выпрыгиваю в пассажирскую дверь, прихватив с собой рюкзак.
Пришлось схватить в охапку только что купленную колбасу, а что еще делать? Не оставлять же ее, когда за мной гонятся. Она сразу приведет гайцев в тот же «Кооператор», продавщица опишет меня, и я снова попаду в розыск.
Особенно, когда неизбежно всплывет, что копейка уже находится в угоне.
Останавливаюсь я потому, что замечаю большой сад за невысоким забором. Перепрыгиваю через него и отбегаю внутрь, потом присаживаюсь за каким-то кустом около задней стенки дровяного сарая и накидываю на себя невидимость. Дальше виден еще чей-то участок, и там есть люди, не хочу привлекать их внимания.
Колбасу запихиваю в рюкзак, чтобы она своим запахом не выдавала мое местоположение.
Такая ароматная зараза! Забираюсь немного поглубже в кусты, чтобы на меня никто не наткнулся случайно.
Так и сижу минут двадцать, пока милиция в лице двоих гаишников обыскивает участок и опрашивает свидетелей. Несколько раз заглядывают с разных сторон за мой куст, но я хорошо вижу направление поисков и каждый раз успеваю перекинуть невидимость с новой стороны. Так как ищут меня всего двое тех же гаишников, они быстро плюют на такое дело, потом все оставшееся время составляют протокол на брошенную машину.
«Да уж, расслабляться нельзя. Едва не огреб серьезных проблем, хорошо, что никто из гаишников меня не рассмотрел», — констатирую я.
Я успел отвернуть лицо и нацепить темные очки с кепкой, пока подъезжал к месту гаишной засады еще метров сто.
Когда менты уезжают, естественно забрав с собой мою, на какое-то небольшое время копейку, я подхожу к забору, ловко перескакиваю через него, после чего захожу в какой-то переулок и выхожу на соседнюю улицу. Впереди видны уже многоквартирные дома, я покидаю частный сектор, однако мне требуется автостанция или вокзал.
Вскоре я заскакиваю в первый попавшийся автобус на остановке, он привозит меня как раз к вокзалу, где через десять минут я оказываюсь в электричке, удачно так сразу идущей в Кутаиси. Билет я успеваю купить, так что теперь совсем ничего не нарушаю.
Обычный законопослушный гражданин.
Сегодня двадцатое мая, как я смог посмотреть на купленной в ларьке газете.
«Значит, я прибыл в Кутаиси немного позже, чем в тот раз», — понятно мне.
Всего-то на пару дней попозже, тогда я появился в городе восемнадцатого мая уже к восьми вечера и хорошо, что смог найти работающую парикмахерскую.
Теперь я чисто выбрит и пострижен, скромно и прилично одет, у меня есть паспорт и знание здешней жизни.
По приезде в Кутаиси я решаю пойти по-старому, хорошо мне известному пути, беру таксиста на вокзале и прошу отвести меня на тот склон, где квартировал первые дни в городе в тот раз.
Там я уверенно захожу в дом, где меня встречает знакомая пожилая женщина с грустным взглядом.
— Вы же Софико? — спрашиваю я у нее.
— Да. Что вы хотите?
— Мне сказали по знакомству, что у вас можно пожить какое-то время. Я не буду ходить на работу каждый день, готов платить пять рублей в день за завтрак с ночлегом.
Я уже знаю, что мне не откажут, и еще хочу помочь женщине с внуками своими деньгами. Только нужно такое делать очень осторожно, Софико женщина невероятно гордая, подачек не примет.
— Почему вы хотите остановиться здесь? И кто вам рассказал про мой дом? — все же любопытствует она.
— Таксист, который привез. Я у него спросил, где можно остановиться на пару дней, он порекомендовал вас. Давайте я зайду, а вы покажете мне комнату. Потом мы вместе выпьем чаю с хорошей колбасой, у меня ее много сегодня.
Мне показывают ту же комнату, что и раньше, я сразу же выдаю хозяйке сорок рублей на неделю вперед и таким образом добиваюсь ее окончательного решения в мою пользу.
Тем более раньше ей приходилось делиться деньгами с таксистами и принимать всяких разных, не всегда приличных людей, а тут один постоянный клиент и надолго. Сорок рублей — большие деньги для ее семьи.
В общем, у меня все нормально получается в этот раз. Меня не ищет милиция, хотя один раз я прошел на тоненького, поленившись добраться до вокзала своими ножками.
Есть подходящая одежда, солидные деньги на первое время, теперь еще появилась крыша над головой.
Еще у меня есть паспорт гражданина Советского Союза, вполне подходящий для спокойной жизни.
Мне требуется прожить в СССР еще не меньше четырех месяцев, а лучше даже побольше, где-нибудь до конца октября или середины ноября. Чтобы с получающимся при переносе временным лагом не оказаться в засыпанных снегом горах, из них будет не так просто выбраться в такое время.
Глава 10
На следующий же день я отправляюсь в хорошо знакомую баню, даже пешком туда гуляю.
Благо, она находится совсем недалеко, а я больше не опасаюсь гулять по теплому южному городу. Начинаю в нее ходить каждый день, проводя там по три часа, ведь больше мне делать нечего. Так же активно парюсь и потом позволяю себе пару бутылочек местного свежего «Жигулевского», которые покупаю с двадцатью копейками сверху от цены у кассира.
Очень оно такое натуральное, здорово заходит после сильной потери жидкости в организме. Тем более алкоголя всего по три с небольшим процента, пьется прямо, как самый настоящий лимонад.
Поэтому бывает так, что и по три бутылки выпиваю и еще парочкой угощаю новых знакомых. Веду себя, как человек с деньгами, пусть меня никто здесь не знает.
Банк криминальных накоплений Зураба и своих полторы тысячи приобретенных через интернет рублей позволяют мне гусарить без особых проблем.
Маленький Ипполитик все так же с радостью покупает мне газеты и журналы, получая полтинник, а то и рубль на мороженое. Прессу я читаю с утра, когда он прибегает от газетного киоска.
С Сашей я уже познакомился, но пока не спешу удивлять его своими лечебными способностями.
Тем более больше вообще начинать лечение в бане на глазах у всех зрителей я не собираюсь.
Кто его знает, не оттуда ли пошли слухи про меня, которые закончились появлением бригады очень серьезно настроенных бандитов? Даже с настоящим стволом при себе, что говорит о многом в те еще скромные на вооруженное насилие времена. Бандитов, готовых любым путем добиться своего.
Кутаиси — как раз такое самое место грузинской мафии, аутентичных местных донов Карлеоне и клана Сопрано.
Просто радуюсь жизни, гуляя по майскому городу, купил себе на рынке особо модные здесь джинсы «Монтана» с кучей молний, хорошие солнцезащитные очки и крутую кепку со значком Кока-колы. Рюкзак с Палантиром и деньгами оставляю дома под магическим замком и скрытом под кроватью, с собой ношу только лечебный камень на всякий случай.
Так себя увереннее чувствую, нежели, когда оставляю в шкафчике, который можно любым пальцем открыть.
С другой стороны, шкафчик я тоже закрываю на магический замок, чтобы не переживать за артефакт больше, чем мне такое необходимо.
Сейчас мне особо не о чем просить Сашу, документы для жизни у меня есть, прописан я в городке в тридцати километрах от Кутаиси, поэтому проблем с регистрацией и нахождением по месту жительства у меня тоже нет никаких.
Но это для милиции нет, а вот самому Саше и его родственникам показывать паспорт категорически нельзя. Они быстро пробьют его по номеру и с огромным удивлением узнают, что документ с такими номерами еще даже нигде не выдавался.
Во всем необъятном Советском Союзе!
Что довольно странно для местных. Значит, ко мне возникнут большие вопросы.
Пока я просто решаю неделю отдохнуть душей и телом, покупаю себе снова сандалии для жаркого климата.
Еще фирменные кроссовки приобретаю, неизвестной фирмы, правда, но это ладно. Времена сейчас такие, что любые не советские кроссы — за счастье, если это не местный самопал, конечно. Ходить в них по улице только жарко пока.
Однако, пора начинать решать кое-какие вопросы, и я, улучив момент, когда весельчак Саша остался один в парилке, подсаживаюсь к нему поближе. Мы с ним уже несколько раз вместе парились, парень он очень жизнерадостный и разговорчивый.
— Старина, хочу телевизор купить знакомой. Самый большой цветной, какой в магазинах бывает. Говорят, ты можешь помочь с таким делом?
— Могу, — помолчав, важно отвечает мой будущий приятель. — А кто тебе сказал?
Ага, проверяет меня, не начну ли я петь соловьем о своих источниках.
— Услышал краем уха, — на самом деле слышал такое, мол, местный завсегдатай Саша может любой товар из торговли достать.
И еще знаю доподлинно, что для него такое не составит никакого труда.
— Ну, можно лучший телевизор устроить. Семьдесят пять сверху.
Ага, стандартные десять процентов, как за все дефицитные вещи, которые покупаешь со стороны в Грузии.
— Отлично. Я бы еще сразу заказал доставку на адрес, антенну к телику и установку. Хватит на все сотни?
— Хорошо, я спрошу знакомого, он скажет, сколько за все выйдет, — снова лениво отвечает Саша.
Ну, для него точно не проблема, когда его родной дядя руководит твердой рукой Отделом Рабочего Снабжения большого промышленного города в самой живописной и богатой республике СССР.
Пришло время закинуть основной крючок:
— Я заплачу сколько нужно, это не проблема. Да, еще хотел сказать, между нами только. Есть у меня особый талант и особая сила в руках, могу лечить любые тяжелые заболевания. Если тебе кому нужно помочь, я к твоим услугам, — доверительно говорю я Саше.
— Как ты это делаешь? — недоверчиво спрашивает Саша.
— Выглядит так, как будто глажу больное место рукой и передаю свою энергию. Получается, легкий массаж делаю. Но не очень долго, моя энергия быстро тратится на лечение и уходит в тело больного. Минут десять всего, зато всем становится лучше сразу. Прямо вот на месте в результате лечения можно убедиться, так что у меня все без обмана.
Саша смотрит на меня с удивлением и сильно недоверчиво. Есть у него такой человек на примете, которому очень нужно помочь.
Помочь и вернуть доверие к себе и своим словам.
Тогда я заинтересовал его тем, что мне позарез требовались хоть какие-то документы, и я, значит, находился в бегах, то есть в сильно стесненных обстоятельствах по жизни. Теперь такого криминального флера погони надо мной не висит, поэтому я зашел через покупку телевизора для Софико.
— В общем, если нужно кого подлечить — я готов. Лечу с полной гарантией, стоит это дорого, — я выхожу из парилки и сажусь в предбаннике.
Дешевить мне нет никакого смысла. Моя работа и исцеление стоят очень дорого, поэтому я сразу поднимаю планку повыше.
— Сколько стоит вылечить спину у сильно больного мужчины в годах? — слышу я закономерный вопрос вслед и возвращаюсь на время в парилку.
— Если полностью и болезнь сильно запущена — тогда пять сеансов и две тысячи рублей, — солидно отвечаю, называя огромную сумму.
— То есть по четыреста за сеанс? — быстро понимает Саша.
— Если больной сразу же результат почувствует. Деньги потом можно отдать. Я за результат лечения не переживаю. Будет с гарантией все.
Да, когда лечишь авансом — смысла сомневаться в твоих словах особого нет, такое обстоятельство всем хорошо понятно.
Саша подходит ко мне после бани и спрашивает, буду ли я завтра здесь.
— Да, завтра с двух часов дня до ужина сможешь найти меня в бане, — успокаиваю его я. — Слушай, у тебя есть в хорошем ресторане прикормленное место?
Сам-то точно знаю, пусть не именно у Саши, а у дяди Тенгиза, но такое место есть.
И сейчас дяде Тенгизу точно не до ресторанов и всякого гостеприимства, а Саша у него пока в черном списке находится.
— Ну, можешь на меня сослаться в… — и Саша называет тот самый дорогой и элитный ресторан в центре города. — Только со входом сам разбирайся. Если бы со мной пришел — тогда другое дело, а так придется самому договориться на входе.
Понимаю, что сегодня он слетает шмелем к дяде и завтра пригласит меня к нему же, скорее всего, именно на ту шикарную дачу.
Или куда-то в профсоюзный профилакторий, чтобы не приближать так сразу к себе совсем постороннего человека.
Ничего, в этот раз мне можно побольше денег заработать на первых больных — именно на еврейской мафии из Они. Сорок тысяч наликом в рублях мне больше не требуется, да и тогда слишком большая сумма набралась, только переживать за нее лишнего приходилось. Вполне десятки хватит кучеряво пожить в позднем СССР.
И к родителям я больше не заеду с визитом, если только издалека на них посмотрю. Попробую вернуть свою жизнь себе полностью!
Пью пиво, сидя на лавочке перед баней, потом отдаю пустые бутылки и киваю на прощание уже хорошо знакомому кассиру. Потом все же решаю вечером в ресторан местный прогуляться, в тот самый, в котором тогда сидел с Сашей и его компанией.
Как-то засиделся я дома с Софико и ее внуками, смотря телевизор по вечерам, пора развлечься немного по-взрослому.
Да и проголодался я заметно, посмотрим, как кормят в этом заведении без Саши.
Приходится тому же очень дюжему швейцару-вышибале пятерочку заслать на привычную фразу про «Свободных мест нет»!
И обязательно сослаться на того самого Сашу, чей столик всегда забронирован в углу, такие два действия вместе открывают мне путь в ресторан.
Одет я вполне презентабельно, видно, что не голь перекатная желает в ресторан пройти.
— Смотри, барогозить будешь — сразу вылетишь и больше не войдешь, — такое предупреждение оглашается мне после того, как купюра исчезает в широченной ладони швейцара.
Не, барогозить я явно не собираюсь, близкое и особенно углубленное знакомство с органами правопорядка мне здорово противопоказано.
Ресторан все такой же кучерявый, свободных столов нет совсем, зато за Сашиным никого вообще не видно.
Я непринужденно присаживаюсь за него и чувствую, как остальные клиенты и обслуга меня изучают взглядами, не слишком ли я обознался.
— Этот стол забронирован, — слышу я от первого подошедшего официанта.
— Ничего, Саша попросил его здесь дождаться, — успокаиваю я официанта и делаю солидный заказ на вино и еду.
Сижу в ресторане часа два, с интересом рассматривая довольную жизнью и преуспевающую публику из самой обеспеченной республики Советского Союза. Мужчины в хороших костюмах, жены в смешных уборах, симпатичные дети и много пожилых родителей с ними.
Ну, еще ужинаю отлично, пару бутылок легкого белого вина выпиваю за вкусной едой.
Оставляю на чай к счету на пятнадцать рублей еще пятерку, чтобы начать зарабатывать репутацию щедрого клиента.
Дядя Тенгиз, наверное, очень сильно бы удивился такой новости, что кто-то ему совсем неизвестный ужинает за его личным столом без разрешения.
Но только сейчас удивился бы, а вот скоро не станет, впереди у него гораздо больше поводов для удивления найдется.
Доезжаю до своей комнаты на такси и быстро усыпаю, вспомнив, правда, как в саду хозяйки я еще в тот раз закопал несколько украшений и золотых монет. Закопал под кустом через три дня после того, как здесь начал жить. Теперь уже данный день прошел в новом времени, завтра возьму камень поиска и проверю именно знакомый куст.
Утром так и поступаю, только оказываюсь очень сильно удивлен. Ведь был уверен, что нужный день в мае восемьдесят второго уже прошел дня три назад, когда я закопал добро.
Но, ни камень ничего не показал, ни даже попытка раскопать найденной в сарае лопатой землю под кустом ни к чему не привела. Куст я примерно помню, вот только в земле ничего нет.
Проверяю все вокруг тоже, но и там ничего артефакт не обнаруживает.
«Странно все-таки, — задумываюсь я. — Получается, не каждый раз та реальность, где я что-то спрятал, совпадает с теперешней? Или все же дело обстоит не так?»
Ломать голову я особо не хочу, отношу лопату обратно и ямку притаптываю ногой, но теперь думаю, если что-то и остается из спрятанного, то только около самих Храмов.
Поэтому, наверно, и Брат из Черноземья не существует в моем времени, раз он ничего не ответил, хотя точно должен был появиться.
Наверняка бы очень порадовался моему письму и точной инструкции, как попасть в свое время.
«Ладно, буду понимать, что ничего не понимаю в работе Храмов особо, вот и все дела», — говорю я себе.
Саша, как я понял, не смог убедить своего дядю бросить все дела и встретиться с непонятным человеком, поэтому он просит меня сначала продемонстрировать что-то из моего умения на ком-то менее значимом.
Да, еще примерно четыре дня до того приступа, который скрутит одного из хозяев большого города дядю Тенгиза в очень послушного пациента. Я же в тот раз больше недели прожил в доме Софико, прежде чем встретился с ним в бане.
— Показать на ком-то? — я задумываюсь, однако быстро принимаю решение. — А ты ведь знаешь заместителя директора литопонного завода по хозяйственной части?
— Владлена Викторовича? Знаю. А ты его откуда знаешь? — удивляется Саша.
— Мне ворона на хвосте принесла весть, что ему моя помощь необходима. Его скоро на операцию по удалению грыж кладут. Вот его я могу подлечить за один раз и вылечить полностью раза за четыре, — уверенно вещаю я Саше.
— Не знаю даже. Как я ему предложу приехать сюда? — сомневается будущий приятель. — В районную баню?
— Все равно спину требуется обязательно прогреть в парилке, так лечение идет еще лучше. Поэтому именно в баню его и зови. Скажи, лечение денег стоит, но если он не почувствует никакого облегчения — тогда может ничего не отдавать, — говорю я.
Саша прыгает на свою шестерку и куда-то улетает, я остаюсь в бане париться и занимаюсь таким приятным делом еще пару часов, когда возвращается мой приятель.
— Приедет через час. Ему и правда операцию тяжелую назначили, он еще очень удивился, откуда я все знаю. Ну, брат, не подведи, ты не знаешь, какой это нужный человек!
Я все знаю, мне все-таки Владлен Викторович не особо нужный, однако для демонстрации чудес и поднятия моей лечебной репутации очень не помешает.
Я движением руки издалека закрываю распахнутую дверь предбанника, заставив Сашу растеряно моргать глазами.
«Пора бы и моему новому приятелю показать что-то из моих фокусов», — решаю я.
Дверь была распахнута на нашу сторону, поэтому хорошо видно, что ее никто не закрывал. Пришлось применить ману для притягивания предметов, как одно из умений, которые мне когда-то показал Фатих.
Редко я его применяю, да практически никогда в общем-то.
Саша подскакивает и бежит смотреть, есть ли кто-то около двери и нет ли каких нитей, за которые я дернул ее.
Ничего, конечно, не нашел и с озадаченным видом уселся рядом.
— А можешь еще раз что-то такое показать? А то это, возможно, просто сквозняк, — тут же спрашивает он.
— Могу еще раз. Смотри на окно, — и я показываю на распахнутое окно в раздевалке.
— И что? — не понимает Саша.
— Внимательно смотри, — улыбаюсь я и толчком маны захлопываю его.
Саша снова бежит к окну, чтобы убедиться, что и там все без обмана.
— А что еще можешь? — жадно, как ребенок, спрашивает он в ожидании нового чуда.
— Больше не нужно, лучше силу поберечь, — весомо отвечаю ему я.
— Ты лучше организуй нам отдельную комнату, где я приму клиента после разогрева, и чтобы минут десять нам никто не мешал. Тебе-то навстречу тут все пойдут, как я понял, — отправляю я его заниматься организацией лечебного процесса.
Есть у Саши конкретный интерес мое умение проверить, чтобы снова оказаться у всемогущего дяди в любимчиках.
Через полчаса появляется и сам Владлен Викторович, импозантный мужчина в фирменном костюме и с заметно брезгливым взглядом на заурядную районную баню. Знает, наверное, что тут такой приблатненный народ собирается. Приехал на служебной «Волге» белого цвета с водителем.
Однако ходит он сам крабиком, видно определенно, активно двигаться ему больно и вообще — жизнь уже не мила.
Все, как в тот раз, кстати.
— Добрый день. Сильно вас скрутило. Ничего, сейчас отпустит хорошо. Идите греться в парилку, минут на десять, не меньше, — так я встречаю первого теперь клиента.
Не стану особо уговаривать, все по-деловому разговариваю, как сильно нужный всем товарищ.
Саша нашел нам отдельное помещение, уже организовал перенос в него стола, на который можно положить заместителя директора Кутаисского литопонного завода по хозяйственной части.
Через десять минут заместитель директора в простыне на плечах выходит из парилки и с трудом взгромождается на, к счастью, совсем невысокий стол. Саша ему помогает лечь и сетует, что нормального массажного стола во всей бане нет.
Видно, что Владлену Викторовичу очень неловко сейчас и мужчина убежал бы отсюда поскорее, однако болезнь уже прижала его так, что он готов хвататься за любые предложения.
Саша остается и негромко переговаривается с пациентом, я приступаю к лечению, вожу по пояснице рукой с камнем, теперь все процедуры проходят быстро. Зрителей вокруг нет, я больше не хочу показывать крайнюю усталость во время излечения.
Один-два раза так показать не проблема, а постоянно — надоедает. Да еще я не полностью теперь лечу, тем более, а только частично.
Сливаю два процента маны только на поясницу, говорю полежать с полчаса, пока сам выхожу на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. В самой бане тоже становится днем жарковато, конец весны в этом году выдался очень знойный.
Полчаса Владлен не выдерживает, выходит на улицу уже через десять минут и направляется сначала к машине, потом возвращается ко мне.
— Вы знаете, стало сильно легче, слез без боли с ложа и так же смог одеться, — теперь мужчина говорит со мной сильно уважительно. — Давно уже у меня так не получалось, даже раздеться Саша помог, а теперь я все сам сделал.
— Как обещал, — коротко отвечаю я.
— Когда к вам можно будет снова попасть? И примите от меня сувенир — отличный коньяк из Армении, для тех, кто в этом понимает, — протягивает мне подарочный набор.
— Благодарю за подарок. Возьмите бутылочку пива, здесь оно просто отличное, — протягиваю я ему «Жигулевское», забирая коробку с коньяком. — Гораздо лучше бельгийского баночного!
Не удержался я от того, чтобы не подколоть заместителя директора по хозяйственной части насчет пива.
— А встретиться можно уже завтра, в это же время, — подумав, отвечаю я. — По деньгам будет четыре сеанса по четыреста рублей. У вас только грыжи сильно критичны, остальное почти в нормальном состоянии.
Прямо, как настоящий доктор с рентгеновскими снимками, провозглашаю диагноз. Впрочем, я его помню до сих пор.
Владлен Викторович тут же выдает мне четыре сотни, хотя я сразу предложил перенести выплату на завтра, когда он полностью убедится в улучшении своего самочувствия.
— Нет-нет! Я уже чувствую себя гораздо лучше, — торопится он заинтересовать меня, и я его понимаю.
Радость здорового тела не спутаешь ни с чем другим, когда можно без проблем одеться, встать с того же неудобного стола, присесть рядом со мной на скамеечку и радоваться жизни.
Когда он уезжает, Сашу я нахожу в бане, он договорился все оставить на завтра в комнатенке, как сейчас есть.
— Правильно сделал, нормальное место для такой простой бани. Держи свою долю, — и я выдаю приятелю сотню.
Пусть порадуется тому, что помог нужному человеку, и еще заработает нормально, две трети своей месячной официальной зарплаты. Сколько Саша еще делает неофициально — думаю, очень немало со своей энергией и обаянием.
— Телевизор могут завтра привезти, говори адрес, — вспоминает Саша.
Черт, точный адрес я и позабыл за прошедшее время, поэтому предлагаю подвезти меня до дома Софико на его модной шестерке.
Саша, конечно, соглашается, ему мое место жительства также знать теперь необходимо. Особенно после произошедшего у него на глазах чуда исцеления и всех остальных фокусов, которые я ему показал.
Вскоре я оказываюсь в доме Софико, Саша уезжает на своей шестерке сразу же, как только запоминает номер дома.
Наверняка, понесся к дяде Тенгизу рассказывать про то, как прошло лечение Владлена Викторовича.
И что я, похоже, могу очень много такого, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Результатом продуктивного вечера оказывается то обстоятельство, что уже с самого утра Саша появляется под окнами и просит меня срочно поехать с ним.
«Понятно, у дяди Тенгиза началось осложнение», — киваю я головой в знак согласия куда-то там поехать.
Глава 11
В этот раз меня везут не в баню и не куда-то на работу.
Похоже, у дяди серьезное обострение, он взял больничный и отсиживается дома, вызывает массажистов и прочих кудесников. Теперь пришла моя очередь спасать важного человека после очень фантастического рассказа сильно непутевого племянника.
Поэтому вскоре я оказываюсь на его даче в горах, провожу время в шикарной бане вместе с Сашей, а потом уже туда родственники под руки приводят самого дядю.
Ну, я больше никого лечить за один раз не стану, слишком вызывающе выглядит такое умение, как я сам теперь хорошо понимаю. Вот пять-шесть, а лучше — десять сеансов моего массажа, после каждого из которых становится немного лучше пациенту — уже что-то понятное и такое вполне объяснимое наукой дело.
Натуральное чудо, в которое всем хочется верить, и не такое ошеломляюще мгновенное.
Поэтому снова два потраченных процента маны снимают воспаление и позволяют дяде Тенгизу почувствовать себя очень счастливым человеком. С большой надеждой на завтра и послезавтра.
Мы с Сашей остаемся радоваться жизни на даче, жаря шашлыки и наслаждаясь всем, что нашлось на кухне и в погребах. А нашлось там почти все, что поставляется в Советский Союз из-за границы, даже иранская черная икра в баночках с персидской вязью, чему я серьезно удивлен.
Дядя сам срочно уматывает на работу, а меня приглашает погостить у него. Не хочет отпускать такого Лекаря, пока сам не подлечится на всю катушку.
«Ну, это ему еще раза четыре придется прилечь на массажный финский стол, чтобы на много лет избавиться от проблем с позвоночником», — прикидываю я.
Да, десяток процентов маны серьезно ему помогут именно с поясницей, но на все остальные органы нужно еще не меньше двадцати, чтобы жить долго и счастливо.
Только с его лишним весом — так надолго не получится, честное слово.
Это нужно килограммов шестьдесят скинуть, еще всю оставшуюся жизнь провести на жесткой диете. Вряд ли он согласится на такую безрадостную жизнь, когда вокруг столько соблазнов.
Да и ладно, это не мои проблемы, даже говорить ему ничего не буду об этом.
Катаемся с Сашей по всей округе, изучаем все самые красивые виды и всех знакомых, что-то решающих в Кутаиси, навещаем. Ибо прожил я четыре дня на даче в сплошном винно-шашлычном угаре, а знакомых уже девчонок привезли к одному из Сашиных приятелей. Ту самую Марину с подругой, чья незаурядная внешность и обаяние очень радуют мужской взгляд.
Потом происходит повторение той самой знаменитой встречи с Заместителем и Банщиком, подлечиваю колени одного за пару дней, а второго отправляю сразу договариваться с сердечным отделением в Центральной больнице Кутаиси.
— За сердце без врачебного присмотра даже не возьмусь, — так озвучиваю свое условие.
К тому времени мы с Сашей уже поселились в том же самом домике с шикарной баней на берегу Риони. Ко мне понемногу направляют всех близко знакомых друзей и родственников торговой мафии. Процессы излечения идут медленнее, пусть и занимают меньше времени. Поэтому посторонних людей не оказывается в списке, разглашение врачебной тайны не грозит в скором времени ни мне, ни моей крыше.
Побывала у меня та же самая красотка Марина несколько раз с ночевкой по моей просьбе.
На всякий случай трачу ману после каждого визита на свой детородный орган, хотя в прошлый раз, вроде, не было никаких проблем с этим делом.
Впрочем, тогда я сам себя даже лечить не умел артефактами. Пока жесткое нападение незамеченного мной Корта в лесу перед Храмом не поставило меня на грань реального выживания.
А вот теперь уже умею и трачу ману без проблем, все равно набираю гораздо больше в бане, чем расходую на каждый сеанс излечения.
Потом навещаю в отделении для сердечников Банщика, сначала снимаю у него острые симптомы недостаточности.
Приходится раза три к нему приехать, но его сердце начинает нормально работать, как заверяет меня не понимающий происходящего тот же самый врач. Теперь он должен рассказать про увиденное лично чудо чудное очень красивой матери своего маленького пациента, и она появится внезапно рядом с нашей базой.
В принципе, я совсем не против такой невоздержанности на язык доктора, зная ее последствия.
Потом, когда вскоре появляется Тамара из Тбилиси на черной «Волге», я только улыбаюсь своему знанию. Все происходит точно так же, как в прошлый раз, с криками, слезами, мольбами и шантажом.
И ее разоблачением про то, откуда она узнала про нас и как нашла дом.
Вот ей, единственной такой женщине, я лечу сына за одно посещение, всего за одно-единственное.
Как будто у него оказалась совсем небольшая проблема для моей силы. Потом уже от нее подруга приезжает с дочкой, а я внезапно осознаю, что уже месяца полтора занимаюсь постоянно лечением — а это не очень хорошо, раз молва о таком целителе начала расходиться по всей Грузии.
Что пора бы мне уже и честь знать, хотя бы на какое-то время исчезнуть с местного горизонта.
В этот раз уже сам уезжаю потихоньку, умудрившись не показать никому свой паспорт. Наверняка Саше было приказано своими старшими товарищами найти у меня хоть какие-то документы. Только, как он может это сделать, если мешок с моим добром находится постоянно под магическим скрытом?
Да, с послезнанием будущего сейчас, а для меня уже прошлого — легко и просто жить на белом свете.
Пусть я вылечил раз в пять меньше пациентов, беру пока только людей, близких к торговой еврейской мафии из Они. Зато теперь процент семьдесят на тридцать в мою пользу установлен после переговоров с главными людьми этой самой мафии.
И Саше побольше перепадает от меня, в два раза больше, но все равно у меня под пятнадцать тысяч рублей уже накопилось в рюкзаке.
В общем, оставляю я Саше и его дяде записку, что уеду на время, пусть меня не ищут, я сам появлюсь через два-три месяца.
И просто ухожу на вокзал со своим барахлом, потому что такое лечение само по себе никогда не остановится. Всегда необходимо кому-то помочь вот прямо позарез.
А я хочу вернуться сюда так, чтобы еще никто меня не разыскивал: ни бандиты, ни мафия, ни милиция, ни Комитет Глубокого Бурения.
Вернуться и спокойно приготовиться к переходу в прошлое.
Доезжаю на первом попавшемся поезде до Сухуми, оттуда перебираюсь уже в Гагры и там провожу две недельки, наслаждаясь теплым морем, вкусным мясом и симпатичными знакомыми женского пола.
Да, никуда не тороплюсь, ибо спешить некуда, а нужно просто прожить свое время в новом временном периоде.
И желательно спокойно добраться до Храма без погони за спиной и без всяких вертолетов над головой, как в тот раз.
После переезжаю в Пицунду уже на неделю, потому что пляжный отдых здорово поднадоел, дальше перебираюсь в Сочи. Оттуда покупаю билет в Москву уже в аэропорту за четвертной сверху, сразу засунутый в обложку паспорта, и оказываюсь в столице нашей Родины в тот же день.
Когда нет билетов для всех — такой отзывчивый сервис очень радует.
Гуляю по столице три дня, посещаю впечатляющую ВДНХ и отправляюсь в родной Питер, где задерживаюсь уже гораздо дольше. Паспорт у меня в аэропорту проверяют и еще в Москве два раза, но ничего подозрительного, кроме моей странной фамилии, не обнаруживают. Приходится еще родной милиции билет два раза показывать, по которому прилетел, доказывая, что я никак не нарушаю регистрационный режим. И денег им поэтому не выдам нисколько, как бы они не надеялись на небольшой подгон.
Вообще видно, что столичная милиция здорово присела на левые доходы от своей служебной деятельности.
Наличными, а других средств для расчета больше никаких и нет, у меня еще двенадцать тысяч осталось. Я сильно деньгами не раскидывался на побережье Кавказа, а то и так обязательно приходилось почти каждый вечер из-за своих симпатичных подруг кого-то осторожно воспитывать. Бить никого не бью, просто перехватываю протянутую ко мне руку и заставляю смельчака медленно опуститься на колени.
Ну, потом еще прощения просить искренне и с чувством в голосе.
Еще пару раз в местных поездах приставали каталы, пытаясь завлечь в азартные игры очень фирменно одетого мужика всего-то ставкой на один рублик для разогрева. Но я всегда отказываюсь наотрез, даже одного настойчивого жулика слегонца ударил головой о столик, особо неприятного по повадкам и за языком своим поганым не следящего.
Начал всякие гадости говорить мне про очкуна и маменькиного сынка, пытаясь толкнуть меня своей ногой в остроносой черной туфле.
— Я не буду играть, — всего-то и сказал в ответ.
— Хоть задницу себе разорви, — добавил уже потом. — На британский флаг!
Тут уже пошли выражения про смертельное оскорбление и про то, что придется ответить сурово и по понятиям уважаемым здесь людям.
Ну, я был в веселом настроении, поэтому не сдержался от такого урока. Потом пинками заставил забрать потерявшего сознание напарника и выставил их обоих в тамбур.
За ними следом, такими невинно пострадавшими, на следующей станции нарисовалась весьма заинтересованная милиция. Только я предусмотрительно отошел в соседний вагон и, пока меня настойчиво искали в своем вагоне и еще вагоне-ресторане, угощал четырех веселых девчонок хорошим вином в купе. Так и проехал пару остановок, пока поиски хулигана, обижающего уважаемых правоохранительными органами людей, не закончились совсем.
Да уж, спайка воров, катал и милиции на своей личной территории Грузинской ССР очень отлаженная, ничего не скажешь. Куда уж тут неведомый никому коммунизм строить, когда здесь процветает самый настоящий тройбализм.
В Питере сразу же наведываюсь в тот туристический магазин на Думской, уговариваю и зову на свидание сероглазую скромную девушку. Начинаем встречаться и вскоре оказываемся очень близкими людьми. Помогаю ей с оформлением больничного, мы уезжаем на две недели в Прибалтику, посещаем все столицы и объезжаем все побережье.
Как родители у меня когда-то.
«Ну, что сказать — было круто»! И душевно с такой хорошей девушкой'.
Хотя везде вылезали проблемы с размещением, зато с питанием все оказалось отлично. И с проходами в разные веселые места. Правда, местные мужики не раз пытались мне доказать, что русским тут вообще не слишком рады.
Естественно, такое дело ни у кого не получилось, однако настроение подобное отношение изрядно портило.
Однако постепенно мне стало надоедать даже веселое времяпрепровождение, даже с влюбленной в меня девушкой уже не хочется кататься по приятным городкам на побережье. Хочется настоящего дела с трудностями и превознемоганиями, как воистину крутому попаданцу.
Да, вот такая довольно интересная жизнь подошла к концу, я вернулся в Ленинград вместе с ней на ночном поезде из Вильнюса.
Вручаю своей подруге половину оставшихся денег, чтобы она смогла купить комнату или даже квартиру, если у нее получится провернуть подобное дело через брак. Девушка с серыми глазами все понимает, но не обижается, а только жалеет, что веселое время так быстро закончилось.
— Не переживай! Возможно, мы еще встретимся в этой жизни, — утешаю я ее. — Когда окажусь в Ленинграде, обязательно наберу тебя.
Но две тысячи рублей все же оставляю при себе, чтобы немного помочь уже своей семье. Пока она тоже моя и может ей остаться.
Доезжаю до родителей, смотрю, как они гуляют вместе со мной маленьким в Покровском сквере на площади Тургенева. Гуляют они долго, я столько же времени посматриваю в их сторону, делая вид, что читаю газету.
Потом откладываю полторы тысячи рублей в пакет и догоняю к тому времени оставшуюся одну с коляской мать.
— Девушка. Вы тут что-то обронили, — и кладу в коляску пакет.
А когда она начинает спорить, что это не ее вещь, просто внезапно для самого себя решаюсь на дальнейшее общение. Ведь она так и не потратит чужие деньги, как настоящий советский человек. Станет дожидаться хозяина огромной суммы всю свою жизнь. Никуда мне от плотного общения с снова моими родителями не деться. Поэтому приближаюсь к ней и негромко говорю:
— Вы же супруга Виктора Протасова? Я ваш родственник из Вологодской области. Сын дяди по… — и я называю снова одного из двоюродных братьев отца, которого он давно уже не видел.
— Я специально приехал встретиться с вами в Ленинград. Давайте зайдем к вам домой и попьем чаю, — и я показываю купленный загодя большой шоколадный торт «Прага» из «Севера». — А то он уже скоро совсем растает.
Мать, еще совсем молодая девчонка, заметно смущается от моего внимания и не понимает, как себя вести с внезапно появившимся родственником. Таким в себе уверенным мужчиной, еще как-то ее узнавшим на улице.
Мы доходим до подъезда, я помогаю поднять коляску на второй этаж, не понимая, куда взял да исчез отец. Однако вскоре он появляется, видно по нему, что пробежался в неблизкий магазин за продуктами, чтобы оказаться там именно после обеда, и задержался в сразу образовавшейся очереди.
Похоже, получил сигнал через знакомых, что там что-то выбросят из редкого и дефицитного товара. Обычная история для развитого социализма, в этот раз таким товаром оказывается баночка красной икры.
Увидев меня, он сразу настораживается, но мать рассказывает о том, кто я такой, поэтому батя морщит лоб, вспоминая своего никогда не виданного дядю и меня, получается, своего троюродно-четырехюродного брата.
Мы заходим в комнату, я плотно прикрываю дверь и по-хозяйски опускаю занавеску.
Потом поворачиваюсь к родителям: отцу, внимательно разглядывающему меня, и матери, осторожно перекладывающей моего спящего предшественника в кроватку за шкафом.
— Вот, хорошо, что мы все вместе собрались, разговор у нас будет серьезный.
В этот раз я сразу говорю, что могу им помочь финансово, так как являюсь известным в своем отдаленном районе вологодской области народным целителем.
— Ко мне люди из самой Москвы по знакомству толпами едут. Здесь полторы тысячи рублей. Деньги заработаны мной честно. И я вам все такое скоро докажу своим умением.
Родители, конечно, не верят мне, только я тоже не решаюсь долго рассусоливать, а сразу же лечу колено отца, здорово мешающее ему жить и работать.
— Теперь ты мне веришь? — спрашиваю я, когда он приседает несколько раз, проверяя колено.
— А как ты смог узнать, что оно у меня болит? — недоверчиво спрашивает он, признав, что постоянная боль исчезла.
— Я вижу все болезни. Дар у меня такой есть. Вот у вас — частые головные боли, — я протягиваю руку к голове матери. — Посидите спокойно пять минут, пока я вылечу их навсегда.
После сеанса с матерью я конкретно так намекаю, как отцу решить проблему с устройством в жигулевский автосервис путем правильной взятки.
И советую вложить оставшиеся деньги в покупку кооперативной квартиры:
— Скоро вам подвернется данная возможность. Когда Виктор постарается, чтобы его взяли на денежную работу, деньги в семье приличные появятся, оставшаяся тысяча станет хорошим подспорьем для первого взноса.
— Мы не сможем вам отдать настолько большую сумму, — мать все же настаивает на том, что она не может взять пакет.
— Кто говорит о возврате? Это мой подарок вам, именно, как своим близким родственникам. Сама небольшая сумма и здоровье, которое я вернул в вашу жизнь — такой мой подарок ко дню рождения вашего сына.
Мы распиваем в этот раз не бутылку грузинского коньяка, который у меня уже давно закончился, а прибалтийской старки с отцом, после чего я решительно прощаюсь и выхожу во двор. Даже мать наворачивает пару рюмок, наверное, чтобы проверить, будет ли болеть голова, как у нее обычно происходит.
Не стал ничего рассказывать про трудное будущее, про скорый распад Советского Союза и приход эры беспощадного капитализма.
Просто вылечил родителей от имеющихся сейчас болячек и оставил немного денег молодой семье, чтобы им стало полегче начинать жизнь. Искренне надеюсь, что подобное легкое вмешательство в семейную историю не сильно изменит ее, а я останусь тем же самым сыном своих родителей. Просто пойду по стопам отца, немудрено работая руками без особых амбиций.
«Оставляю родителей теперь снова своими!» — улыбаюсь я, шагая по Садовой.
Если моим Братьям будет сильно не хватать родителей, они могут сами прогуляться в Советский Союз и снова изменить их жизнь. Только что-то они давно уже должны были вернуться, да пропали с концами. Ладно, рано или поздно выйдут на связь, оставят наконец-то письмо в Храме для меня.
А мне пора уже возвращаться в Грузию, за всеми моими гулянками и путешествиями прошло уже три месяца, еще пару недель или месяц жизни в Кутаиси, и я с чистой совестью могу отправляться дальше в прошлое, куда я приготовился попасть.
Хотя лучше все-таки прожить в здешнем времени еще два-три месяца, чтобы не бродить по сугробам в горах ранней весной.
Подхожу к тбилисскому поезду, опять договариваюсь на одно место в СВ и снова за пятьдесят рублей.
Все, как в прошлый мой визит сюда, только после посещения бани на Дягтярной за мной трупов или сильно пострадавших не осталось ни одного. Не успели местные жулики на меня нацелиться и решить пощупать за вымя.
Двое суток в поезде тянутся долго и скучно, я уже вволю нагулялся, пока хочу снова встретиться с Сашей, начать лечить народ и готовиться к возвращению в Храм.
В Кутаиси я сразу беру такси и еду в знакомую баню, чтобы помыться после дороги и, возможно, встретить там Сашу.
Его в бане не оказывается, однако, похоже, о моем возможном появлении все сотрудники предупреждены. Не проходит и пары часов, как приятель залетает в предбанник и сердечно обнимает меня.
— Мы все ждали тебя, как ты написал в записке. Ты где остановился?
— Да нигде, как там наш домик, свободен? На него рассчитываю, — искренне отвечаю я.
— На сегодня занят, приехали нужные люди. Но дядя ждет тебя в своем доме, собирайся.
Так что к вечеру я оказываюсь в доме дяди Тенгиза.
— Отлично, что ты вернулся! Меня уже твои клиенты одолели, всем что-то нужно, так что работы для тебя много, — радуется сам дядя.
— Это хорошо, подлечу всех, кого нужно. Пришлось уехать по личным делам, — так я коротко объясняю свое исчезновение.
Дядя Тенгиз не говорит мне ни слова упрека, просто просит проверить его спину.
Первые две недели я живу в его доме. Заметно хорошо, боятся меня пока отпускать, пока самых важных клиентов я не вылечил по кругу. Потом мы все же возвращаемся в привычный дом на берегу Риони, где я начинаю принимать присылаемых людей уже два раза в день — утром и вечером, а в обед вволю париться для поддержания сил.
Так проходит сентябрь и середина октября, когда я задумываюсь, в какой момент мне лучше уходить. Денег снова накопилось около тридцати тысяч, так что мне приходится поломать голову, что с ними делать.
Ну, оставлю я пару тысяч себе, мало ли, если еще придется сюда вернуться когда-то. Или Братьям отдам, если они все же решатся вернуть своих родителей когда-то.
Можно было бы родителям их отвезти, не такое сложное дело, только опасаюсь я их жизнь кардинально менять.
«С другой стороны, если они полностью рассчитаются за ту же кооперативную квартиру, они ничем особенно не изменят свою жизнь. Мать так же будет работать в детском саду, отец в сервисе, без знания будущего их жизнь так уж кардинально не поменяется. Тем более оставлять многие тысячи рублей я все равно не собираюсь», — рассуждаю я.
И еще я почувствовал вдруг изменившееся отношение со стороны дяди Тенгиза в одну из теперь нечастых встреч на его даче. Он почему-то испытывает по отношению ко мне чувство опасения и тревоги.
«Еще не очень сильно, — но я хорошо понимаю, — теперь моя личность, проблемная связь для него».
Объяснение тут может быть только одно — кто-то из других влиятельных людей узнал, что он обладает возможностью устраивать чудесное и научно необъяснимое излечение любых недугов. Наверное, вышел уже на него самого, теперь моя деятельность может принести серьезные проблемы хозяину советской торговли города Кутаиси, если он меня не сдаст.
Понятно, не какой-то рядовой следователь из ОБЭП, а совсем другой уровень.
Мне много раз повторять предупреждение уже не нужно, я данный момент сразу понял и на следующий день так же технично исчез из Кутаиси. Доезжаю на поезде до Адлера, там снова покупаю билет в аэропорту и через четыре часа оказываюсь в Ленинграде.
Пробую сразу же купить обратный билет, но Ленинград — это вам не Адлер, никто не берется мне помочь даже за сто рублей в самом аэропорту. Ну, или я просто нужных людей не знаю.
Поэтому я снова посещаю родителей, оставляю им на будущую квартиру еще восемь тысяч рублей.
Как они не отмахиваются, просто оставляю и все. Думаю еще перевести двадцать тысяч на детские дома в сберкассе. Однако подобное оказывается не так просто, поэтому я не берусь заниматься переводом такой суммы.
Тем более там необходимо оказалось паспорт предъявлять, а со своими исправлениями в нем я боюсь что-то подобное в банке показывать.
В той же сберкассе его проверят профессионально, вполне возможно, смогут найти исправления.
Все же покупаю билет в агентстве «Аэрофлота» на рейс на завтра в Адлер, подарив набор хороших шоколадных конфет женщине-кассиру. Здорово надоело мне на поездах по нашей очень большой стране кататься.
Ночую за трешку сверху в скромной «Киевской» гостинице на Лиговке и утром улетаю в Сочи.
Там добираюсь до Кутаиси на ночном поезде, сразу же беру такси около вокзала. Сначала заезжаю в Софико, заставляю ее взять у меня десять тысяч рублей на своих внуков. Потом добираюсь до Они, договариваюсь с хозяином «Жигулей» на поездку за восемьдесят рублей.
По дороге заезжаем в еще один кооперативный магазин, я закупаюсь копченой колбасой, чаем, хлебом и вареньем на пару сотен рублей. Вес получается солидный, чтобы в горы все тащить, но ничего, своя ноша вообще не тянет.
Добавляю в Они десятку водителю, он довозит меня по буеракам до нужного мне поворота к дому Зураба, где я его и отпускаю.
Оставшиеся восемь тысяч рублей оставлю в Храме, мало ли еще раз занесет меня судьба в СССР. Или моих Братьев.
С новым, только что выпущенным рюкзаком «Ермак» и с большой сумкой, полной еды, обхожу дом Зураба и чуткого алабая по большому кругу. Еще беру его ружье с дерева с собой на всякий случай, пусть в нем есть всего два патрона. Мало ли кого пугнуть придется здесь в горах.
К вечеру добираюсь до Храма, перекидываю вещи внутрь и немного стою в проеме Двери, прощаясь с горами, со своими знакомыми, с социалистической Грузией и всем Советским Союзом.
Хотя новое свидание с СССР меня, возможно, еще ждет впереди.
Или уже не ждет, теперь все снова от меня зависит.
Никаких посланий на Столе не видно, что-то я уже серьезно начинаю переживать за своих Братьев. Поэтому пишу им еще по одному письму, отправляю в Черноземье и на Третью планету.
Как бы мне не пришлось идти за ними следом, чтобы найти в том мире. Найти и спасти.
Неплохо пожил здесь, помог многим людям, особенно своим родителям, и оставил добрую память о себе у всех своих пациентов.
Особенно у Тамары и ее подруги из Тбилиси, да еще у всей торговой мафии, особенно у моего приятеля Саши.
«Эх, в такие времена собираюсь переместиться, что местные плохо асфальтированные дороги мне раем покажутся», — горестно вздыхаю я.
Потом закрываю Дверь, еще день провожу в Храме, заряжая Палантиры и морально готовясь к переходу.
Потом сортирую свои вещи, что-то оставляю здесь: все советские деньги и то же ружье.
Забираюсь в капсулу, проверяю свои вещи, выставляю значок времени на тридцать пять значений назад и, хорошо помолясь, уже привычно закрываю глаза.
Глава 12
В этот раз я просыпаюсь через сутки с небольшим, как сразу же могу заметить на своих часах.
Вот только что было двадцать пятое октября и восемь вечера, а вот уже двадцать шестое и почти двенадцать часов, то есть, настоящая полночь.
Сутки и четыре часа плюс еще какое-то время на восстановление самих часов.
Ну, механизм совсем бездушный, так что с ним проблем не имеется, если уж Палантиры принтер Храма распечатывает с нуля. Но, как вот при этом завод часов сохраняется — для меня самый удивительный вопрос.
Не так данное время и его знание для меня важно, как-то, что с потолка Храма через самое верхнее окошко задувают снежинки и сильные порывы ветра.
Так просто их не разглядеть в темноте, а на лицо они не успевают опуститься, чтобы смочить пересохшие губы. Тепло от Стола и поднимающийся нагретый воздух раздвигает их к стенам, по которым они и скатываются вниз.
Но почему-то на полу капелек воды в Храме нет совсем, она куда-то незаметно самоликвидируется в процессе. Наверное, стены ее всасывают, не удивлюсь таким продвинутым технологиям Древних.
Тут, похоже, все работает на разложении водорода, если представлять по нашим земным понятиям.
Снежинки я могу рассмотреть, когда включаю мощный фонарик, нащупав его в кармане рюкзака.
За дверью настоящая зима, как и должно быть на такой высоте.
А подобное обстоятельство определенно значит — я попал туда, где должен оказаться по моим примерным прикидкам.
Примерно на семьдесят лет и семь с небольшим месяцев назад в прошлое.
Из конца октября девятьсот восемьдесят второго года в март двенадцатого.
Только не две тысячи двенадцатого, а именно в тысячу девятьсот двенадцатый год, в еще относительно спокойное время царствования Императора Всероссийского Николая Второго (Романова), царя Польского и Великого Князя Финляндского.
И прочая, прочая, прочая…
Сейчас на улице или середина месяца марта, или его конец. В любом случае, горы Кавказского хребта завалены снегом по максимуму. Спуститься вниз будет сильно непросто, пусть у меня есть профессиональные снегоступы, еще в наличии имеются палки специальные для ходьбы именно по таким сугробам, крепкие и дающие хороший упор для тела и рук.
Еще имеется складная легкая саперная лопатка, чтобы все такое дело зарыть, когда я доберусь до первой подходящей дороги.
Только там меня теперь встретят не асфальт на дорогах и не относительно быстрые хотя бы полуторки из времен товарища Сталина. В лучшем случае какая-нибудь бричка или тарантас украсят мой путь, а еще может случиться так, что большую часть дороги я пройду пешком на своих двоих.
Сначала мне требуется добраться из предгорий до того же самого Кутаиси снова.
По пути меня ждет транспорт на конной тяге, потом уже давно открытая железнодорожная линия от Тифлиса до Поти. Зато я смогу добраться от Кутаиси до Тифлиса на настоящем поезде. Потом по Военно-Грузинской дороге поездка во Владикавказ, а там уже сплошной путь железной дорогой открыт до Москвы и Санкт-Петербурга.
Мне требуется попасть обязательно в Санкт-Петербург, именно там сейчас творятся судьбы Империи и ее история.
Нужно только помнить, что дорога эта, которая Военно-грузинская, частенько перекрывается на недели зимой и ранней весной из-за плохой погоды. Чтобы не сидеть где-нибудь в горной деревеньке неделями, помирая с тоски и всяких местных вшей. Правда, я сам собираюсь там оказаться где-то в мае месяце, не раньше.
Других вариантов помимо поезда нет совсем, кроме конной тяги и мучительно медленного перемещения по разбитым дорогам. С отбитой задницей и порванным от скуки ртом, так что только поезд самый правильный выбор в моем случае.
Наверное, из того же Поти можно на корабле доплыть до Новороссийска или Севастополя, с подобной возможностью буду на месте определяться. Тоже хороший вариант, однако шторма в марте–апреле на Черном море никто не отменял.
Еще необходимо научиться разговаривать на соответствующем времени русском языке, потом еще и писать на нем же. Я, конечно, изучал вопрос дополнительно, мне не так сложно будет на нем начать общаться, как весьма продвинутому магу.
Все же смысл слов мне понятен сразу. Только поначалу придется дня три отмалчиваться и пока в разговоры особо не вступать.
Еще нужно забрать все добро с собой сразу, потому что таскаться из Петербурга сюда в Храм на перекладных — никакого терпения не хватит. И даже моего ангельского.
Я снова засыпаю, накрывшись легким синтетическим, но очень теплым одеялом, чтобы не обращать внимания на опускающийся вниз холодный воздух. И сплю с перерывами на то, чтобы напиться вволю и доесть всю припасенную колбасу с хлебом еще два дня. Дела впереди меня ждут большие, но именно сейчас торопиться не стоит.
Потом умываюсь у родничка, вытираю лицо полотенцем и кладу его сушиться на Стол, который работает, как инфракрасная батарея.
Все, что мне нужно в будущей жизни, я собрал в одном рюкзаке-мешке, внешне вполне подходящем для местной жизни по виду, он лежит пока в большом «Ермаке». Еще кожаная сумка-портфель сильно потрепанного вида висит у меня через плечо, с ними я начинаю спуск вниз.
Снега вокруг много, но под действием местного теплого ветра под названием фен он уже весь подтаявший и рыхлый. Ручьи воды стекают вниз по каменистым осыпям, не впитываясь уже в перенасыщенную водой почву.
— Как бы тут под лавину не попасть, — тревожно размышляю я, глядя на покрытые снегом горы выше меня.
— От нее не убежишь и защититься тоже нечем. Впрочем, мой купол поможет мне выдержать первый удар, а вот как выкапываться из-под тонн снега — я не знаю.
Да сам купол вместе со всей силой Палантиров может не выдержать столкновения с огромными массами тяжелого снега.
То есть точно не выдержит, поэтому я сразу же надеваю снегоступы, закидываю рюкзак кило на тридцать на спину и перебираю ногами, ничуть не опасаясь за остающиеся следы в снегу.
Дураков тут бродить, рискуя попасть под лавину, точно не найдется ни одного.
Вышел я с самого утра, поэтому спешу вниз отдохнувшим, более-менее современный рюкзак помогает держать на плечах серьезный груз относительно хорошо распределенным. К нему сбоку приторочено одеяло, под которым я спал, такое похожее на мешковину по своему виду.
Долго я его искал в интернете, как те самые бечевки, тоже старинного вида, которыми я буду вязать рюкзак. В нем еще лежит тот самый мешок простого вида, с которым я недавно отправился на встречу с хозяином полуторки.
В нем Палантиры — все три, все лечебные камни и тот же камень поиска. Еще солидная пачка царских денег в бумаге, есть немного меди и серебра. Купюры многие еще двенадцатого года выпуска, поэтому использовать их пока нельзя.
Набрал именно потому, что очень дешево продавались в интернете, почти по своему номиналу.
Пятерки и десятки по сто рублей покупал, сотни и пять сотен рублей по тысяче с небольшим. Пять сотен царских рубликов — местная неплохая зарплата за полтора года для простого трудящегося.
— Ох, и погуляю я здесь по-царски! Или даже иногда по-императорски! — обещаю себе.
Горнолыжный костюм и перчатки с шапкой остались в Храме, на себе из современного — только отличные непромокаемые высокие ботинки для гор. Если в приготовленных сапогах сейчас начать спускаться — просто ноги до коленок намочишь, а так пока все сухо и в ботинках, и в штанах.
И еще несколько больших упаковок антибиотика в рюкзаке. Возможно, придется кому-то жизнь таким способом спасать. Всякие пилюли уже присутствуют в местной жизни, без обертки точно особых подозрений не вызовут. Современная зубная щетка и пара тюбиков зубной пасты для особо торжественных случаев, дорогая туалетная вода для шармана всякого. Жиллет с блоком лезвий со скользящей головкой тоже отправляется со мной туда, где его никак не может быть. Бриться частенько холодной водой придется, так что я не смог себе отказать в самой такой малости для жизни.
Почти все у меня в рюкзаке оказалось или магического предназначения, совсем непонятного для посторонних взглядов, или из моей современности, что тоже показывать нельзя никому.
Кое-что можно представить заграничными вещицами, ту же зубную щетку, но даже такого лучше избегать.
Пока спускаюсь по уже заканчивающимся сугробам, где-то наверху так бумкает, что ноги сами меня несут вперед.
Картина неумолимо догоняющей лавины в уже чахлом горном лесу так меня подстегивает, что я прохожу границу между снегом и его отсутствием на повышенной скорости и принимаюсь карабкаться на какой-то высокий каменный холм.
Приходится бросить и снегоступы, и палки, не до них сейчас, когда жизнь висит на волоске. Или на нитке.
Взлетаю на самый верх пятнадцатиметрового холма с тридцатикилограммовым рюкзаком за спиной, как летящий камень, выпущенный из пращи.
И замираю, слушая вокруг себя, не трещат ли сминаемые массами снега деревья за моей спиной.
Нет, ничего на меня неотвратимо не надвигается, где-то слева раздается непонятный шум и качаются макушки деревьев. Значит, лавина оказалась совсем не большой, только солнце все сильнее пригревает, вскоре может огромная сойти. Которая за косогор может перевалить и засыпать то место, где когда-то будет стоять хорошо знакомый мне дом, где я постоянно забираю деньги, нажитые совсем преступным путем.
Хотя, раз его там разместили, значит туда лавины не доходят никогда.
Я дышу, даю плечам хорошо отдохнуть и потом спускаюсь вниз, где подбираю брошенные вещи.
Через еще два часа оказываюсь уже на косогоре над тем местом, где когда-то будет стоять дом с парниками. Пока здесь все наглухо заросло, людей нигде поблизости нет, и я спешу дальше. Уже серьезно теплеет внизу, я снимаю пальто, пиджак, остаюсь в одной рубашке, чтобы проветриться от выступившего пота.
Через пару километров по сильно заросшему лесу я подхожу к знакомой проселочной дороге. Она находится на том же месте, что и раньше, только гораздо менее наезженная, чем в восьмидесятые годы. Вся состоит из сплошных буераков и колдобин, покрытых весенней грязью, зато по ней часто ездит гужевой транспорт.
— Так, пора найти место для моего «Ермака», положить в него технологичные ботинки и надеть, наконец, соответствующие здешнему времени сапоги, — говорю я себе.
Ополаскиваю в луже на дороге ботинки, светило на этой высоте пригревает уже прилично, температура градусов двадцать, не меньше.
— Эх, благодатная земля, — вздыхаю я. — Чтобы в конце марта так солнце жарило — это же праздник какой-то!
Даю обуви просохнуть под лучами двадцать минут и сам прихожу в себя после долгого передвижения с грузом за плечами по сильно пересеченной местности. Убираю ботинки в рюкзак, на него одеваю два пакета серо-черного цвета и прячу его на одном из заросших деревьев, просто с трудом запихнув за ветки около ствола. В нем же остаются снегоходы, лопатка, а палки-помогалки я втыкаю в соседние кусты.
Не знаю, понадобится ли мне со временем все подобное добро, но если я все же явлюсь сюда зимой, тогда пусть лучше дождутся меня. Да и не зимой тоже заберу обязательно в Храм.
Вскоре я уже спешу по дорожке вниз, придерживая за спиной не такой удобный рюкзак, точь-в-точь, как обычный солдатский сидор тех времен и еще, пусть здорово потрепанную, но из тисненой красивой кожи сумку-портфель.
Она очень похожа на такое старорежимное изделие, поэтому я взял ее с собой в путешествие.
В ней у меня ничего особого не лежит, немного хлеба и последняя копченая колбаса, еще в руке есть длинная палка, как трость. Ей я меряю шаги в такт и собираюсь, если что, отбиваться от деревенских собак.
Вид у меня такого не самого бедного мастерового парня, еще блестящие на солнце сапоги, плисовые брюки, прежний пиджак коричневого цвета и картуз на голове. Пальто сложено аккуратно и висит сбоку мешка.
Однако по имеющемуся у меня документу я не мастеровой или какой-то мещанин, а самый что ни на есть разночинец.
Ибо только им, купцам, дворянам, офицерам, почетным гражданам и прочим чиновникам выдают паспортные книжки бессрочные. А всем остальным мещанам — ремесленникам и крестьянам, то есть людям податных сословий, они выдаются на определенный срок.
И еще царская полиция относится к образованному народу, знающему законы, гораздо более уважительно.
Правда, с девятьсот шестого года, вроде, всем стали такие бессрочные документы выдавать, информация от разных источников в интернете у меня заметно отличается.
Поэтому я искал именно паспортную книжку в сети, чтобы переделать ее в документ для разночинца, а мои приметы и общественное положение в нее искусно вписали и состарили, чтобы они не отличались от остальных записей, которые остались прежними.
Ну, то есть всю книжку обработали так, что страницы теперь выглядят одинаково.
Так что я теперь Жмурин Сергей Афанасьевич, восемьсот восемьдесят второго года рождения, родом из Тверской губернии. Диплома о каком-то образовании у меня при себе нет, зато я знаю про Тверское реальное училище и пару курсов университета, на которые могу сослаться, только настоящих документов у меня на них не имеется.
Впрочем, уже такие вещи, которые легко проверить, поэтому ни работать по специальности, ни называть какие-то учебные заведения я не собираюсь. Буду просто талантливым самоучкой, этаким будущим Ломоносовым!
Возраст за сто с лишним лет виден отчетливо на самой паспортной книжке, надеюсь, тут можно сослаться на тяжелые условия хранения. И на то, что в грязь уронил, или промочил, или еще залил щами на обеденном столе.
Рост — два аршина девять вершков, что довольно много для этого времени. А для моего уже не так много, хотя и немало, конечно, метр восемьдесят два сантиметра. С начала двадцатого века приметы стали убирать из паспортных книжек из-за их бесполезности, но у меня они еще есть, ведь я паспортную книжку по легенде получил в восемнадцать лет.
В тысяча девятисотом году, как тут правильно написано.
Выписываться с места проживания мне не нужно, а вот по новому месту необходимо регистрироваться, за подобным делом сурово присматривают домовладельцы и хозяева гостиниц. Им грозят большие штрафы за отсутствие регистрации у постояльцев, сразу до пятидесяти рублей.
А самому нарушителю пятнадцать копеек, вроде, всего. Полиция сведения никуда не передает, а просто оставляет у себя. Да и как их куда-то отправлять при современном развитии технологий.
Не было бы у меня такого документа при себе, пришлось бы в дороге нервничать, готовиться сурово отбиваться или селиться в самых трущобах городских.
А так надеюсь проверку легко пройти, если без криминалистической лаборатории. Поэтому паспортную книжку мне придется поменять первым делом для сохранения полной конспирации.
Дохожу я все-таки до Они, прохожу мимо синагоги и начинаю присматриваться, кого бы на поездку до Кутаиси арендовать.
Но, что-то никого не высматриваю, чтобы типа настоящего извозчика на лошади, просто любуюсь дореволюционным городком во всей его крайней весенней неухоженности, потом шагаю дальше по дороге. Много еврейского населения гуляет около синагоги, правда, они от местных внешним видом не так сильно отличаются. Не так ортодоксально выглядят.
Подводы и телеги, груженные и пустые, довольно часто катаются вверх и вниз, вот и я вскоре закидываю мешок на попутный транспорт, еду задом на слежавшемся сене, свесив здорово натруженные ноги.
Возчик, мужик-грузин, куда-то спешит здорово, только он по-русски говорит едва-едва, я же делаю вид, что сам иностранец. Хорошо, что быстро катимся вниз, километров пять-шесть в час лошадка выдает.
Черт, пора к верстам и другим измерениям длины и веса привыкать.
Выступаю пока так, типа иностранец, немец-перец-колбаса. Чтобы говорить тоже непонятно и с акцентом, много не понимать и на вопросы не отвечать. Возчик, понятное дело, меня бы и так не понял, тут русское население в больших количествах начнет появляться только после войны или перед ней, когда начнутся стройки социализма и массовая индустриализация.
Ну, если бы я жил в социалистической России где-нибудь в Нечерноземье, тогда тоже сюда бы перебрался, к горным красотам, чистому воздуху и хорошему климату. По возможности, конечно, перебрался.
Хотя в начале века в Кутаиси учился в гимназии сам Маяковский, как я читал, потому что у него отец служил неподалеку лесничим.
В Тифлисе, понятно, русских или тех же украинцев побольше, будет, с кем пообщаться и послушать местный говор. Но мне туда еще рано соваться в своем нынешнем состоянии.
Добираемся за два часа дороги примерно до половины всего пути до первого города Амбролаури, я выдаю вознице в подарок двугривенный, чем здорово радую его. Сам он торопливо сворачивает в свою деревню, а я снова шагаю по нагретой дороге.
Вскоре веселого иностранца подхватывает вторая бричка, тут уже просят полтинник за красиво проехаться до нужного мне города. Вот так, постоянно пересаживаясь, я и добираюсь до Ткибули, где меня уже застает вечер.
Доел по дороге колбасу и хлеб, теперь здорово жрать на свежем воздухе хочется.
На бричке меня сразу подвозят к гостинице, где номер с неплохим ужином обходится мне в три рубля. Дороговато, конечно, за такой сервис, да еще цена задрана при виде меня, похоже.
Номер называется нумером, с ерь на конце, ужин просто ужин. Все так на двоечку по современным понятиям. Моюсь в тазике и заваливаюсь спать на кровати. Лучше в будущем что-то поприличнее из проживания найти для первых дней в Кутаиси, а пока и так сойдет.
Очень не хватает в утомительной дороге возможности залипнуть в интернете, поэтому купил в Амбролаури какую-то книжку с прозой в лавчонке за сорок пять копеек. Теперь старательно осваиваю старорежимное правописание по пути.
Мне положено оказаться сильно грамотным и очень образованным через месяц-два, если по моим замыслам.
До окраины Кутаиси я добираюсь после обеда, сразу пересаживаюсь на местного извозчика и за пятнадцать копеек одной серебряной монеткой приезжаю в центр города.
Где занимаю хороший номер в приличной гостинице на Вознесенской улице, обошедшийся мне в целых пять рублей.
Видно, что дядька на рецепции некоторое время раздумывал, не объявить ли мне, что номеров нет. Он так же произнес слово как «Нумерь» для моего слуха. Похоже, из-за этой моей явно неподходящей одежды для дорогого места.
Селюсь на два дня пока, не особо радуясь высокой перине, в шкафу под скрытом и замком оставляю свой мешок с двумя Палантирами. Еще один кое-как запихиваю в раздувшийся при этом портфель, туда же уходят камни.
Свой документ и деньги ношу при себе постоянно, благо, внутренние карманы пиджака застегиваются на пуговку.
Первым делом обедаю в хорошем ресторане, заказываю мясо — каре ягненка, много запеченной картошки, запиваю красным вином и отправляюсь дальше по лавкам с одеждой. Я хорошо вижу, что моя одежда, собранная с мира по нитке, здесь не дотягивает до приличного образа состоятельного господина.
И с речью у меня явные проблемы, остается только под немца косить. Или голландца, если что-то на немецком спросят.
Нахожу центральную улицу с дорогими лавками и весь остаток светлого дня трачу на переодевание. Останавливаюсь в итоге в дорогом магазине, который уже лавкой не назвать, обслуживает меня сам хозяин, почтенный такой еврей.
Вместо сапог покупаю лакированные ботинки, неплохой костюм из английской, типа, шерсти, жилет к нему, пару сорочек и солидный чемодан. Да, такой солидный, что самому мне его уже носить неприлично, только обслуга и возчик должны его таскать. Трачусь, в общем, довольно хорошо, приходится выложить купюру десятого года в сто рублей и добавить к ней еще сотню одиннадцатого.
Ну, покупаю не самое все дорогое, среднее по ценнику, и еще прошу скидку, чтобы совсем не выглядеть франтом, не ценящим деньги.
— Могу отдать вам подходящую вашему положению вот эту английскую трость за полцены, — ловко уходит от скидки хозяин, отбрив мои надежды.
Судя по всему, из-за моего отличающегося произношения меня принимают за странного иностранца, пришедшего в одежде мастерового почему-то.
«Ну, кто хорошо покупает и сразу платит казначейскими билетами — к тому вопросов оказаться не должно никаких», — понимаю я.
Я взвешиваю трость, солидную лакированную деревяху, и отдаю за нее еще десять рублей.
Теперь я денди, могут прикопаться ко мне уголовники, тогда имею право применить такое тяжелое оружие по их головам.
Еще револьвер купить будет интересно, хотя громкая самозащита и последующие за подобным происшествием проверки мне явно противопоказаны.
Возвращаюсь в номер с купленной азбукой и начинаю ее изучать при свете электрической лампы. Дело идет быстро, за час я разбираюсь с «Ятями», «И десятеричным», «Фитой» и уже почти не применяемой «Ижицей».
Паспортную книжку на регистрацию у меня забирают вечером, поэтому я немного переживаю, как она пройдет через полицию, но уже к десяти горничная приносит мне ее обратно.
Похоже, вопросов не возникло никаких, иначе меня бы вызвали в участок.
Здесь, на окраине Империи, к казенным надобностям относятся явно полегче, чем в той же столице.
Грязная и потертая — да и бог с ней!
Чтобы господин полицейский начальник дополнительную проверку проводил и свое личное время тратил.
Вообще, когда я заявился в новой одежде, отношение ко мне в гостинице здорово улучшилось. Наверное, до этого момента раздумывали, не зря ли меня пустили в приличную гостиницу в самом центре города.
Понятно, что здесь и сейчас принимают по одежке, основное такое главное правило.
Так я начал свою жизнь в городе Кутаиси, решив определенно, что рано мне еще двигать в столичный Тифлис. Рано из-за произношения, незнания правильной речи, непонимания местной жизни и еще многих таких причин.
Здесь все же проще будет сделать документы, чтобы исчез хозяин выгоревших бумаг на имя разночинца Жмурина и появился уже под другим именем и фамилией новый человек.
Который уже будет правильно разговаривать, грамотно писать и не привлекать к себе лишнего внимания.
Непросто добиться такой грамотности, на самом деле, но время у меня есть, желание тоже, да и денег достаточно.
Просто живу в хорошем отеле, питаюсь в приличных местах, прикупил себе еще шляпу по местной, вроде как парижской, моде. В каждом месте прислушиваюсь к словам обслуги, соседей по столикам в заведении, и через три дня уже могу правильно что-то заказать или попросить. Написать записку или даже письмо небольшое.
Под образованного человека данного времени еще не сойду, словарный запас маловат, поэтому пока больше молчу и слушаю.
Побывав в самых приличных местах, я понемногу начинаю посещать уже не столь приличные, всякие кабаре-варьете с девками, как холостой мужчина. Здесь такое в порядке вещей, публичные дома тоже имеются, а разные мадамы постоянно взгляды заинтересованные из-за столиков кидают.
Чем заведение дороже, тем мадамы лучше одеты и сами посимпатичнее выглядят.
Много чего заказываю, даю хорошие чаевые и, конечно, терпеливо дожидаюсь встречи в темном месте с крепкими бандитами.
Поэтому я начинаю посещать сомнительные места ниже среднего уровня и возвращаюсь в свой отель темными переулками, сильно настороже и сжимая в руке механический фонарик. Готовлюсь поразить местный криминал таким техническим превосходством, хотя вообще фонарики уже изобретены и присутствуют даже в местных лавках. Такие здоровенные цилиндры, слабо светящие и быстро разряжающиеся, поэтому я на них не соблазняюсь.
У меня с собой имеется пара механических фонарей со светодиодами и есть обычные налобные с запасом литиевых батареек, такие могут работать годами. Все подобное добро остро необходимо здесь и сейчас, чтобы не зависеть от свечей, когда придется быстро действовать.
Прибор ночного видения, самый дорогой и миниатюрный, я тоже притащил, нужно же полностью использовать преимущества развитой цивилизации.
На второй день моего шляния по разным кафе-шантанам с потрепанными певичками я чувствую на своей натуре интересующий меня жесткий взгляд. Краем зрения осматриваю сторону, откуда идет поток напряженного сознания, и обнаруживаю интересующего меня человека.
— Ага, вон тот мужичок в темной блузе с крысиной рожей внимательно рассматривает загулявшего немчика.
В солидном портмоне у меня красиво и хорошо заметно выложены крупные купюры. Еще в прошлый раз я ими посветил перед местными девками, вот теперь по мою душу пришли загонщики, получившие от тех же девок сигнал.
Вскоре, расплачиваясь за ужин и вино, я обнаруживаю мордочку похожего на хорька субъекта почти в моем бумажнике.
Впрочем, шнырю хватает одного взгляда на наличность, он сразу же исчезает после ознакомления, а я понимаю, что встречать меня будут уже сегодня.
Прохожусь по немного освещенной улице, вскоре чувствую, как меня взяли под плотное наблюдение трое крепких, как-то здорово незаметных мужчин. Если бы не мое умение — ни в жизнь бы их не вычислил.
Вот один, хорошо одетый, мило воркует со смазливой цветочницей и заставляет ее смеяться, изредка бросая в мою сторону внимательные взгляды.
Второй, здоровенный детина в темном костюме, рассматривает витрину в булочной и, кажется, раздумывает, какую булку ситного себе тут купить на завтрак.
Третий медленно бредет за мной следом, как только я останавливаюсь перед большой витриной дорогой лавки, тут же заскакивает в такую же лавку по пути.
Кажется, народ довольно хорошо одет, выглядит вполне прилично по здешним временам. Значит, глушить и грабить меня собрались серьезные рыбы из преступности местной. Сотка рублей в портмоне прикрывает пачку уже разменянных пятерок и десяток вперемешку с простыми бумажными рублями для солидности.
То есть там у меня собрана обычная кукла для заманухи, именно так я собираюсь быстро познакомиться с серьезными людьми Кутаиси.
Они мне реально требуются, с их наработанными выходами на местную полицию.
Глава 13
Поэтому я старательно делаю вид, что не понял ничего про слежку, весело мотаю головой и иду на следующую улицу.
Прохожу по ней, она все-таки слишком светлая от пары имеющихся здесь тусклых фонарей и освещенных окон лавок и едален. Да праздного народа еще слишком много ходит.
«Самое время прилично поужинать, а я вот уже накидался, немчура немытая!» — только так могу сказать про себя.
Ну, мне по делу нужно здорово пьяным выглядеть, ведь следят за мной и меру выпитого постоянно пристально оценивают.
Потом я высматриваю темный провал между домами и почти на ходу начинаю расстегивать брючный ремень, устремляясь туда. Тут открытый проход во внутренний двор одного из двухэтажных домов в центре.
Делаю вид, что решил отлить, где попало, так мне внезапно приспичило облегчить переполненный мочевой пузырь.
'Ну, я же вдрызг пьяный, так все и должно выглядеть для моих преследователей. Они где-то рядом, идут следом за мной, крадутся вдоль улицы с краев, не появляясь на свету.
Только я тоже не оборачиваюсь и не пытаюсь что-то рассмотреть пристально.
«Пьяному море по колено — как говорится. И еще спугнуть охотников не хочу», — все так и выглядит поэтому.
На самом деле, я приметил криминальный шалманчик еще вчера, так же там напился и ушел, сильно пошатываясь.
Не соблазнился на местных потрепанных девок, да сегодня тоже не обратил на них никакого внимания, смотрел дурацкое представление на крохотной сцене и выпивал с виду неумеренно.
На самом деле, половину заказанного алкоголя осторожно в тарелку с мясным пирогом слил.
Девки все время мне выпивать мешают, подлезают, чтобы познакомиться, все они славянки, откуда их тут столько уже набралось?
Наверное, специально везут из России или Малороссии сюда, откуда-нибудь из Нечерноземья набирают сироток за сытной жизнью и хорошим климатом.
Они здесь не ахти выглядят, даже в полумраке не кажутся мне достойными внимания, да просто будут мешать во время моей подготовки к стычке. Ни в номер соседней гостинки, на подобное дело плотно рассчитанной, подниматься не стану, ни к себе вести не собираюсь в любом случае.
Просто по пьяни шатаюсь везде, где попало, такой непуганый еще глуповатый иностранец…
После вчерашнего вечера сегодня днем обошел соседние улицы, приметил подходящее место и еще пару следующих, где вход во внутренний двор дает много места для разборок в темноте ночи.
Поэтому, заскочив в проход, я на пару секунд мигаю неярким фонариком, определяясь с диспозицией, и встаю на заранее присмотренное место. От окон домов меня прикрывают густые кусты и солидные деревья. Еще вытаскиваю из-за камня солидный, приготовленный заранее, дрын в метр длиной, готовлюсь встречать непрошенных гостей.
Если они сюда не заскочат, почуяв неладное или просто замешкавшись, дальше по пути к гостинице есть коротенький, но очень темный вечером переулок. Я могу не входить в него, рискуя здоровьем в темноте, но он немного срезает путь к моей гостинице, а местные бандиты должны про него тоже знать. Если я в него зайду, обязательно следом кинутся.
— Или здесь, или там, — прикидываю я, когда слышу шаги первого мужика, резко забегающего во двор.
Ясно, решили не оттягивать процесс потрошение жирного кабанчика рисковые джентльмены удачи города Кутаиси.
Однако мне нужно, чтобы они собрались все вместе. Поэтому я жду, пока первый бандит поймет, что меня нигде не видно и, самое главное, даже не слышно звука могучей струи. Тогда он подаст знак остальным, уже они все вместе попробуют найти меня.
Бандит немного подается к выходу и коротко свистит два раза.
Обозначает, что требуется подкрепление.
Подкрепление из троих по очереди забежавших умельцев прибывает на место, в полной темноте происходит короткое совещание.
Только падающий из подворотни слабый свет едва освещает контуры их лиц, повернутые в разные стороны.
— Он в «Центральной» живет, тут ему не хрен делать! — шипит один из бандитов. — Он в квартиру не прошел, где-то здесь прячется.
Второй отвечает ему на грузинском, третий поправляет его тоже на нем же, тогда двое из них зажигают спички, освещая большей частью себя и немного пространства рядом. Я стою метрах в пяти от них, разглядеть меня они никак не могут. Поэтому немного начинают расходиться и снова чиркают спичками.
Один идет в мою сторону, второй дальше во двор, третий уже от меня, четвертый остается на месте и бдительно караулит проход.
Теперь я делаю рывок, ближний мужик, тот самый, который здоровяк в темном костюме, видит мою тень и шипит что-то своим условленным знаком.
Однако я уже рядом, легко сношу его не очень сильным, но объемным ударом дрына по голове.
Мужик валится на землю, спичка вываливается от разжавшихся пальцев и гаснет, остальные несутся ко мне, погасив горящие спички.
Я в темноте отпрыгиваю на несколько шагов назад, под глухую стену без окон, преследователи слышат мои шаги и бегут дальше. Я уже хорошо освоился в темноте двора, бандиты наверняка тоже, поэтому пришло время воспользоваться технологическим преимуществом из будущего.
У второго молодца в руке сверкает нож, когда я несколько раз качаю рычаг заскрипевшего и раскручивающего механизм фонарика.
Пусть и неяркий, но вполне достаточный для того, чтобы немного ослепить, свет фонарика попадает ему на лицо. Следует второй удар, он тоже валится на землю с притаившимися здесь камнями на мощеном дворе, с размаха влетая в нее прямо лицом.
Третий молодец появляется в луче света тоже внезапно, бросается из темноты ко мне. Но, на его большое счастье у него в руках не видно ничего такого опасного, поэтому он просто получает затрещину голой рукой с фонариком и улетает куда-то к своим ко мне за спину.
Четвертый запаздывает немного вмешаться в схватку, просто тощий парнишка по виду, поэтому я прихватываю его за рукав и закидываю в глубь двора.
— Стой, пока цел! Кто тут у вас старший? С кем говорить? — прижимаю я его к большому дереву.
Парень, конечно, так сразу не сдается, пытается пронырнуть у меня под рукой и тоже отправляется на землю.
Хорошо лежат, прямо рядом друг с другом, и уже приходят в себя.
Я накидываю на всякий случай купол, мало ли у кого пушка найдется или кто-то сзади внезапно подскочит.
И обращаюсь к поднимающимся с земли бандитам:
— Лады. Я без обид. С вашим старшими перетереть нужно.
Сам в это время накачиваю кистью фонарик и подсвечиваю всех незадачливых грабителей.
— Дело есть серьезное. И разговор денежный с интересом.
Один из бандитов как-то ругается на меня по-грузински, их тут двое местных, здоровяк и молодой парень из славян.
— Ладно. Завтра встречаемся там же в шесть вечера, — и я киваю головой в сторону кафе-шантана.
Тот же бандит опять ругается на местном, но я не цепляюсь к его словам, главное я им передал. И еще авторитетно себя поставил, заманил в ловушку и навалял легко, совсем не напрягаясь.
Ухожу из двора, но остаюсь наблюдать за темным углом, следом за мной через несколько минут появляются бедолаги, придерживая получивших по голове товарищей.
А что, если надумал кидаться с ножом — так не обижайся, первого-то здоровяка я умеренно приложил, а вот ты пару недель с тяжелым сотрясением поваляешься.
«Ладно, стрелку бандитам назначил, посмотрим, кто завтра там нарисуется», — отчитываюсь я перед самим собой по сделанному.
И возвращаюсь в нумеръ, чтобы завалится сладко спать.
На следующее утро гуляю по городу, наблюдения за мной никакого не видно. Раз уж я закосил под такого блатноватого мужчину, теперь для начала только разговоры серьезные ожидаются.
Как бы полиции прикормленной не стукнули, чтобы те с пристрастием меня и документ мой проверили. Явно я из образа разночинца-интеллигента и немецкого профессора-выпивохи вышел, показал большие клыки матерого бандита.
Все такое еще вполне возможно, если я с бандитами как-то не договорюсь полюбовно.
Хотя бы для начала.
Тогда, как не печально признавать, придется мне уходить в подполье и уже сидя на какой-то хазе-малине новый документ выправлять. Гораздо сложнее такое дело организовать будет, так что лучше мне сразу договориться.
Однако встреча происходит. Как только я заявляюсь в кафе-шантан, так сразу тот же мужичок с мордой хорька зовет меня в отдельный кабинет. Или кабинетъ, как тут подобное помещение называется.
Ну, мне много говорить не стоит, сразу мой не иностранный, но и совсем не местный говор срисуют опытные господа шаромыжники. Поэтому я подсаживаюсь к столу с пожилым грузином с акцентом, спросившим меня, что мне надобно.
— Тугамент требуется. На меня похожего и разночинца по званию.
— Дорого будет. Тут только через фараонов путь пойдет. А ты сам кто будешь, мил человек?
— Человек божий, обшит кожей! — отвечаю я с уже похожим произношением.
Но пожилого грузина не проведешь:
— Похоже, ты к нам из столиц заехал? Больно гладко говоришь! — делает он вывод.
— Да какая разница, откуда я взялся, если деньги плачу. Берешься паспортную книжку подогнать?
— Подумать нужно. Сам понимаешь, такой случай не каждый день случается, — отвечает грузин, немного подумав и разглядывая меня.
— Это нам понятно. Желательно бы без родни всякой в городе, чтобы мимо морга прошел покойник, — замечаю я.
— А, совсем чистую историю ищешь? — усмехается старший бандитов.
— Как есть чистую, другая мне без надобности.
— Тогда дорого будет, — замечает он.
— Готов ждать и платить, — отвечаю я.
— Ладно, тут дельце еще одно осталось. Наш один вчера пострадал. Плохо ему, — напоминают мне.
— Сам понимаешь, с ножом прыгал, вот я руку и не сдержал. Но я с полным пониманием, готов внести на лечение вашему человеку. Например, пятьдесят рублей, — и я выкладываю пять червонцев на грязноватый стол.
— Пойдет, — смахивает их рукой пожилой грузин. — Говори, что тебе точно нужно?
Вроде не врет и согласен заняться довольно не хлопотным делом. Полиция прикормленная у них есть, а случаями смерти жителей занимаются именно квартальные надзиратели, которые хорошо знают, что и как на вверенном им участке обстоит. Кто при смерти, а кто просто пьяница беспросветный.
Ну, я ему диктую примерные требования, однако потом еще раз переговариваю их, уменьшив желаемое.
«Главное, чтобы был от двадцати годов до сорока примерно и разночинец, желательно без родных здесь. Но это не обязательно», — высказываю я свои пожелания.
Сидеть лишнее время в Кутаиси я не хочу, мне бы поскорее поехать дальше.
— Цена будет около трех-четырех сотен, — прикидывает грузин, и мы с ним прощаемся.
Значит, точно не меньше четырехсот и еще больше скорее.
— Пришлю мальчишку к тебе в гостинку, — говорит он напоследок.
Знают хорошо уже, где я проживаю и не скрывают этого.
После данного события и моего денежного пожертвования мир с криминалом немного восстановлен, я спокойно проживаю в Кутаиси еще недельку, не рискуя переезжать в другую гостиницу, чтобы еще раз не отдавать паспортную книжку на проверку.
Через шесть дней ко мне присылают мальчишку, который сообщает, что меня через час ждут в том же кафе.
— Ну, посмотрим, нормально сработают жулики или попробуют кинуть, — задумываюсь я и иду на встречу.
Ждет меня тот же самый грузин, он сразу выдвигает условие:
— Стоить будет все дело, как ты хочешь, четыре сотни. Это только фараонам. Нам за помощь сотня.
Понятно, так примерно и ожидал по цене, но сейчас сразу же раздался сигнал в голове, что мне врут. Мой зуммер ясно дал мне подобное почувствовать, но дело реально хлопотное и щекотливое, тут без посредника в лице местного криминала приезжему человеку никак не обойтись.
— Хорошо. Кто покойник? — интересуюсь я.
— Да какой-то переселенец из России. Не местный он. Туберкулез у него, совсем плох. День-два и понесут вперед ногами, — сейчас мне не врут, как я чувствую.
— Сколько ему лет?
— Четыре десятка вроде, как ты просил. С тебя две сотни пока, чтобы человек твоим делом занялся плотно.
Я выдаю двести рублей и пока заставляю себя верить словам бандита. Есть какая-то ложь в них, но явно несильно критичная для меня. Хотя более внимательно посмотрю при следующей встрече, она случится обязательно, ведь три обещанные сотни точно заставят бандитов встретиться со мной.
«Так бы кинули с этими двумя и исчезли с концами, ищи их тут потом», — хорошо понятно мне.
Если и правда умирает переселенец, да еще без родных и близких здесь, его по идее могут тайно захоронить без указания места на кладбище, так что никто его не вспомнит со временем. Если его документ перейдет ко мне за мзду, тогда официально никто не умрет, а я поеду себе дальше.
Вопрос только в том, чтобы паспортная книжка не была просто поддельной — вот что для меня основное.
Впрочем, проверить такое я могу легко и не напрягаясь.
Зовут меня уже на следующий день и показывают паспортную книжку сорокаоднолетнего разночинца родом из Тамбовской губернии. Многовато мне тут лет получается, книжка выдана в девятьсот восьмом году, то есть не так давно.
Выдана не по месту рождения, что хорошо, совсем в другом месте, в Харьковской области.
Зато уже без внешних примет и совсем новая на вид. Не выгляжу я на сорок лет — ничего страшного, больше доверия к словам взрослого человека будет, да еще вести себя можно более солидно теперь.
— Настоящая? Не подделка? — первый вопрос.
— Обижаешь. Самая настоящая, — ухмыляется авторитетный грузин.
— Хозяин точно помер? Или просто украли? — продолжаю я.
Это тот самый вариант, который, скорее всего, и реализован сейчас.
Мы сидим вдвоем в кабинете, есть еще кто-то за спиной из помощников у мужика, которого я даже не знаю, как зовут.
Кто-то подошел к двери после начала нашего разговора и теперь ждет сигнала.
— Сам видел. Давно уже остыл, — отмахивается собеседник.
Тут врет, и я даже знаю почему. Так гораздо проще заработать денег с меня, украсть или просто купить такую книжку у хозяина, чем ждать покойника с определенным набором качеств.
Хозяин пойдет в полицию и скажет, что потерял или украли документ. Ему выдадут новую, а если меня захотят когда-нибудь проверить, тогда я сразу спалюсь. Ведь книжка объявлена недействительной, а хозяин у нее совсем другой человек.
Мне такой вариант не подходит совсем, меня точно попробуют проверить. Мне нужно, чтобы хозяин книжки просто исчез, уехал, например, и его больше никто никогда здесь не видел.
Если захотят сравнить описание хозяина со мной, то такое вообще не так просто, кто там в полиции помнит, как он выглядел.
Нужно соседей опрашивать, проводить работу и делать все такое никому не интересное дело.
Если, конечно, сюда приедет человек, заинтересованный установить истину, да еще готовый платить за такое знание, тогда меня вычислят. Если мы с покойником, который еще пока живой, не похожи хотя бы в общих чертах.
Деньги я уже отдал, еще триста рублей добавил. Но меня хотят конкретно обмануть, а я подобного спускать не собираюсь.
Мужик, очень уверенный в себе, встает и снисходительно протягивает мне руку на прощание.
Типа, будут еще деньги — заходите. Примем, обогреем и оберем еще раз.
— Не торопись. Вопросы еще остались, — предупреждаю я его.
Я перехватываю руку за запястье и молча кладу на стол, собираясь показать свое явное превосходство в физической силе и характере.
Авторитетный товарищ, очень атлетического вида и тоже характерный, несмотря на свой возраст, криво усмехается, понимая, что я прямо кидаю ему такой вызов, поэтому пытается вырвать руку. Он уже понял, что я чем-то недоволен в нашей сделке, но ему глубоко наплевать на данное обстоятельство.
Он на своей территории, вокруг его люди. Еще он очень сильный физически мужик, меня точно не боится, пусть я уже даже навалял его шестеркам в подворотне.
Ничего, пока он пытается одним движением вырвать кисть из захвата — без толку только напрягается.
Потом упирается рукой в стол и снова дергает, но только кривится от боли, когда я немного сжимаю его запястье.
Тут до него все-таки доходит, что на его большую силу нашлась еще большая, тогда он резко, одним движением, из-за спины выхватывает нож с лезвием на десяток сантиметров. Без замаха пытается вонзить мне в руку, однако я легко на опережении перехватываю кулак с ножом пальцами сверху и снова нажимаю на него.
Похоже, немного перестарался, мужик вскрикивает от сильной боли, пока я трясу его кулак и командую:
— Бросай! Кости переломаю!
Нож он выпускает из ладони, тот стукается о пол, тут же в дверях появляется один из тех самых налетчиков. Наверное, страхует своего старшего, или кто он там еще для него. Он кидается ко мне, широко размахиваясь кулаком, так широко выполняя удар, что можно было бы зевнуть за такое время.
Еще и шипит угрожающе на меня:
— Гела! Убью!
«Вот как главного здесь зовут, — понимаю я. — Второе слово уже мне предназначено, конечно!»
Я отпускаю вторую руку местного предводителя, ладонью на рывке встречаю его помощника ударом по лбу, глаза у того закатываются, и он заваливается мне под ноги. С немалым таким грохотом от роняемых табуретов, но никто не прибегает смотреть, что тут у нас творится. Все из прислуги хорошо знают — свидетели происходящего точно не требуются местным бандитам ни в коем разе. Сами разберутся и все порешают без лишних помощников.
За это время старший приходит в себя, резко присаживается, оставив одну руку на столе в моем капкане, подхватывает упавший нож и из-под стола пробует снова ударить меня в руку.
Видно, какой-то совсем глупый попался мне авторитет Гела, не понял еще, что я превосхожу его и в скорости, и в силе очень значительно. Я прихватываю пальцами его ладонь с ножом, веду дальше и втыкаю острие прямо в его кисть, пробив ее насквозь.
Надоело мне с ними возиться, придется реально калечить и ломать, чтобы твердо настоять на своей точке зрения.
Но все же лучше для меня будет вопрос сейчас решить как-то, чем потом удирать из города и снова начинать такие же телодвижения в новом месте. Там ведь все просто пойдет по второму кругу с попыткой снова меня кинуть.
Поэтому только пробиваю руку и выслушиваю сдавленный стон из-под стола.
— Вылазь! Поговорим, как мужчины! — забывая говорить на местном диалекте, командую я.
Гела выбирается из-под стола, теперь злобно и затравленно смотрит на меня и на свою пораненную ладонь.
— Короче, понял я, обман эта книжка. Давай решать по-другому, — я выдергиваю нож из ладони и, протерев кровь о скатерть, прячу себе в карман.
Мужик пока упорно молчит. Впрочем, я и не жду быстрого, да еще откровенного разговора по душам.
Тут очухивается телохранитель и заполошно на подгибающихся ногах пытается подняться, понимая, что его главный все еще испытывает серьезные проблемы. Я снова хлопаю его ладонью по лбу и отправляю обратно на пол.
— Со всеми твоими так будет. Так что скажи им не лезть, — командую ему я и кидаю салфетку. — Перевяжи ладонь. Пойдешь со мной и все покажешь.
— Куда пойдем? — не понимает он, но скоро обматывает рану тканью.
— К покойнику, — отвечаю я ему, подхватываю за локоть и подталкиваю вперед к двери.
Однако, вспомнив кое-что, быстро произвожу обыск карманов и пояса задержанного главаря. Три мои сотни и полторы уже его возвращаются ко мне в карманы. А попытавшийся было дернуться Гела тонко стонет, почувствовав свою явную беспомощность сейчас и свои нежные кости в неумолимо сжимающемся стальном капкане моих пальцев.
— Зови извозчика! — я провожу его по залу заведения, бдительно присматривая за вожаком бандитов и его сторонниками, однако больше никого не вижу, даже этот с крысиной мордой куда-то исчез.
Наверное, за подмогой побежал.
Стоянка местного такси прямо рядом с кафе-шантаном, поэтому идти никуда далеко не требуется. Гела как-то слишком громко называет адрес, куда ехать, усатому грузину, похоже, чтобы слышали остальные извозчики.
— Перебью всех твоих сначала, а потом тебе голову назад поверну против часовой стрелки, — усмехнувшись на такой незамысловатый маневр, доверительно сообщаю я главарю.
Вскоре мы катимся куда-то по старому городу дальше, но едем недолго, десять минут и все, вылезаем около длинного белого барака на окраине. Гела пока сидит рядом со мной, руку я его отпустил, однако деться ему пока некуда, я в любом случае успею его схватить.
Он уже понял, что я прямо какой-то Терминатор, пусть он такого понятия еще не знает, но скорость моих ударов и безошибочных перехватов его руки произвели на него большое впечатление. А еще больше — та неумолимая стальная сила, которая его, очень крепкого мужика, заставляет чувствовать себя совсем беспомощным младенцем.
Мы выпрыгиваем из кибитки, я прихватываю снова за локоть бандита и киваю головой извозчику:
— Подожди здесь!
Гела толкает дверь во второе по счету помещение, оказывающееся одной комнатой, где на проваленной кровати лежит страшно худой, весь мокрый мужчина уже непонятного возраста. Перед ним на полу стоит грязное ведро, в нем плавают кровавые ошметки. Мужчина поднимает голову, но ничего не говорит, сил у него на какие-то разговоры и сопротивление точно не осталось.
— Он хозяин книжки! Умирает от туберкулеза! — указывает на него Гела, прикрывая рот рукой. — Правду тебе сказал!
Понятно, боится заразиться сам, наверное, не ходил сюда вообще. Его бандиты просто забрали документ у подходящего по всем нужным мне параметрам умирающего мужика.
Мне становится все понятно, умирающий просто откидывается на спину и неподвижно смотрит на нас.
Потом такое движение не проходит для него напрасно, он содрогается всем телом и долго выплевывает в ведро и мимо его остатки своих легких.
Так, у меня теперь есть кое-какой выбор — выступить в роли убийцы умирающего человека или стать для него настоящим Спасителем…
Глава 14
Так, носитель моей паспортной книжки конкретно умирает у меня на глазах, что вполне нормально для моего будущего.
Если откинуть всякую жалость, человечность, и просто хладнокровно дождаться его смерти.
Остается тогда только лично позаботиться о нем, не доверяя местным бандитам, чтобы отвезли его в самом простом гробу на кладбище и там захоронили без всяких табличек.
«Это все, что я могу для тебя сделать, дорогой мой теперь полный тезка», — можно и так сказать.
Дело не такое сложное, всего-то похлопотать денек.
Только моральная проблема имеется — очень я некрасиво выгляжу в своих собственных глазах. Если бы он уже умер и лежал тут холодный — тогда не оказалось бы никаких проблем для меня с моралью и совестью.
А так есть варианты, не нравится мне именно такой выход из положения для нас обоих.
Гораздо сложнее другого добиться — чтобы квартальный сведения о его смерти не подал, чем может легко дезавуировать мою купленную паспортную книжку. Его внимание к умирающему мужчине уже привлечено, теперь он так просто про него не забудет.
То есть я-то с ней могу долго кататься без проблем, но, если останусь на одном месте и привлеку к себе пристальное внимание за дела свои, многим очень мешающие, тогда меня по записям в ней легко смогут проверить и вычислить — что я не тот, кем должен быть.
Да, с такими записями о регистрации в разных местах появляется реальная проблема для меня.
Так, а что я могу сделать, чтобы не оставлять следа за собой?
Здесь про меня и мое новое имя будут знать бандиты и тот же квартальный. Он-то за деньги все забудет, а вот получившие хорошую трепку и весомый удар по самолюбию бандиты, наверняка, не захотят так оставить обиду и пойдут дальше мимо того же квартального к его начальству. Да просто ему самому скажут дать ход делу о смерти и все.
С квартальным бандиты договорятся, стребовав с меня кучу денег за ущерб и полученный урон своему авторитету.
И ведь тогда все равно нет никакой гарантии, что не обманут или еще какую заподлянку не устроят.
«Да точно устроят, вон как враждебно авторитетный мужчина Гела взглядом зыркает, сто процентов устроят. Не простит он понесенных побоев, раненой руки и унижения, я такое хорошо чувствую по его отношению», — понятно мне.
Однозначно с ними нет смысла иметь какое-то дело дальше и о чем-то договариваться сейчас, абсолютно точно.
Поэтому я решаюсь на определенные действия в отношении умирающего и того же Гелы.
— Заплатили тебе хоть за документ? Хоть какую-то деньгу? — спрашиваю я больного.
Отвечать он не в силах и только кивает головой, измученно закрывая глаза.
— Сколько? Десять рублей? Двадцать? Тридцать? — медленно продолжаю я.
На двадцати-тридцати рублях мужик кивает головой, значит, где-то в этом пределе.
«Ну, хоть не просто так отняли и то ладно. Ему жить максимум два дня осталось, не больше», — доходит до меня.
На хрен ему тогда документы? На том свете без них обходятся.
А на эти деньги наступающую смерть себе как-то облегчит и похороны хоть какие-то сможет устроить. Чтобы не в яму грязную кинули в мешке, а отпели в церкви, записали в книгу и в гроб положили, как положено.
Чтобы остался хоть какой-то след от него на земле, даже кто-то из родных смог его найти потом, хотя бы ту же могилу отыскать.
Гела пробует еще раз вырваться из захвата, но в этот раз я его сам отпускаю и еще подталкиваю, мол, давай проваливай.
— Не до тебя сейчас совсем.
Теперь он мне не нужен, но однозначно провинился передо мной, поэтому я не отдаю ему его же сто пятьдесят рублей, а просто выпроваживаю за порог.
— В расчете! Обмануть хотели — поэтому твои деньги забираю! Будете здесь еще мелькать, ноги-руки переломаю. Я такое могу, сам видел, — продолжаю говорить с местным акцентом.
Он что-то шипит на прощание и уходит, пытаясь заскочить на бричку, но я его тут же догоняю и останавливаю, направляя в другую сторону:
— Ножками своими топай! За поездку сам рассчитаюсь. Она мне еще нужна, — подталкиваю его мимо извозчика.
Можно потом и так извозчика найти, но, чего лишнее время тратить, когда он здесь уже стоит и ждет плату.
Бандит уходит, постоянно оборачиваясь и делая злобную морду, но активно жить мне больше не мешает. Понял, что на гораздо более матерого хищника нарвался, ведь можно совсем довыступаться в довольно безлюдном месте, поэтому только раненую ладонь все пытается плотнее забинтовать салфеткой.
Ладно, он скоро доберется до своих, тогда может попробовать организовать нападение на меня десятка, а то и двух своих башибузуков, если ему дать на подобное время, поэтому в течение часа нужно отсюда однозначно убраться.
А лучше дело не затягивать и исчезнуть еще быстрее в совсем неизвестном направлении.
Глянув на притихшего умирающего, как со свистом вздымается его грудь, я принял решение, но первым делом вернулся к извозчику:
— Не вздумай уехать. Нанимаю тебя на весь день, заплачу хорошо. Еще и сверху выдам денег.
Дожидаюсь кивка извозчика и осматриваю все вокруг дома. Ничего особенного нет, заросли травы и несколько фруктовых деревьев за изгородью, никаких больше лишних свидетелей в округе не имеется.
Потом возвращаюсь в комнату, беру единственный тут табурет и подсаживаюсь к Ивану Романовичу Будову, как написано в паспортной книжке.
— Иван Романович! Ты жить хочешь? Вопрос тебе задан серьезный, безо всяких шуток, поэтому с ответом не спеши!
Исстрадавшееся, но достаточно умное лицо взрослого человека недоверчиво смотрит на меня. Кажется, приступ на время прошел, поэтому он может немного говорить.
— У меня там половина легких плавает, — он кивает на ведро. — Это уже не первое ведро.
Голос совсем слабый, но говорит грамотно, одежда более-менее приличная у него. Ну, именно та, что одета сейчас — просто была приличной когда-то. Не падшая личность, вполне нормальный мужчина, которого здесь настигла неизлечимая болезнь. Или ее очень быстрое развитие.
— Зачем в Кутаиси приехал? Из-за здоровья?
— Да, работу на электростанции предложили, однако еще в пути стало плохо. Нашел комнату, а на работу так и не явился, уже и не появлюсь, — рассказывает он единственному внимательному слушателю перед неминуемой смертью свою историю жизни.
Страшно ведь очень умирать в чужом месте никому не интересным чужаком, хочется хоть с кем-то поговорить, может еще письмо родным передать. Когда не сразу умираешь, а в течение нескольких дней из себя легкие выплевываешь по кускам — такое становится особенно понятно.
Поэтому он даже рад слушателю, который зачем-то купил его паспортную книжку, только ему уже на подобное знание все равно.
— Думал, еще пару лет протяну в хорошем климате, — обреченно шепчет умирающий.
Понятно, вполне приличный и технически образованный мужчина этот Иван Романович, раз при электричестве делами занимается.
«Такого обязательно стоит спасти и вернуть к жизни!» — вот, что я сейчас думаю.
«Ладно, беру его с собой! Попробую решить данный вопрос вот так!» — решаю я.
— Смотри, Иван Романович. Я сейчас тебя вылечу совсем, станешь, как новенький пятиалтынный. Есть у меня в руках такая сила, бог мне очень много чего дал. Потом ты поможешь мне, немного вместе поживем, неделю или месяц, как получится. И дальше ты свободен и даже с деньгами хорошими будешь.
Мужчина приподнимается на подушке на локте и потрясенно смотрит на меня. Ведь говорю я совсем невозможные вещи уверенным и спокойным тоном, как само собой разумеющееся.
— Кровью договор подписывать не нужно, я к нечистой силе отношения не имею никакого. Согласия я твоего не спрашиваю, дело мое к тебе совсем небольшое, тут никто не откажется никогда помочь. Поможешь документ мне получить в полиции, будешь свободный и здоровый, да еще с деньгами солидными. Вот и все, что от тебя мне требуется.
Спорить он, конечно, не стал, просто согласно кивнул головой.
— Давай, откидывайся на подушку!
И такое выполняет беспрекословно, замирает, недоверчиво косясь на меня сквозь веки.
Я достаю камень из внутреннего кармана и начинаю лечение с его груди, где у него легкие расположены. Может есть у него много других, уже пораженных органов, но сначала легкие приведу в порядок, остальное потом уже.
Через десять минут, потратив девять процентов маны, я командую Ивану вставать:
— Здоров уже, как бык!
Мужчина и правда легко поднимается, чуть не запнувшись за ведро у грязной кровати, и останавливается, не зная, что сейчас делать.
— Так, ты собирай вещи. Все, сюда уже не вернемся. Эту одежду снимай, мокрая она вся и пахнет, одень что-то посвежее. Сейчас поедем в баню, чтобы ты помылся, потом уедем из города совсем, — командую я ему.
Поезд в Тифлис ходит не каждый день еще, всего два раза в неделю, поэтому нам нужно прожить где-то до завтра с этого момента. Расписание я уже хорошо изучил, по ранней весне пассажирские корабли еще в Крым не ходят, море слишком волнуется сейчас.
Спасенный не понимает, что с ним произошло, однако не споря, нервно собирается и тут же переодевается.
Я, чтобы его не смущать, подхватываю ведро и выливаю за домом содержимое в кусты. Ни к чему оставлять в комнате свидетельства того, что Иван Романович был уже при смерти тому же квартальному и хозяину комнаты.
Через пять минут мы садимся в транспорт. Вещей у спасенного — чемодан побольше и чемодан поменьше, такие простые, но вместительные. Я закидываю их в багажное отделение, возчик крепит, вскоре только пыль из-под копыт лошади и колес брички остается за нашей спиной.
Иван напряженно смотрит по сторонам, время от времени щупает грудь и пытается глубоко дышать, чтобы проверить себя на кашель. Только теперь приходит в себя после внезапного спасения и вопросительно смотрит на меня.
Однако я киваю на возницу и показываю ему, чтобы пока молчал. Тому совсем ни к чему знать о наших планах, первым делом его бандиты Гелы возьмут в оборот по возвращению обратно к месту стоянки.
В бане я даю Ивану всего с полчаса времени быстро помыться, за это время сам доезжаю до гостиницы и забираю свои вещи с помощью прислуги и возницы. Уже солидный чемодан с барахлом имеется у меня и еще один красивый кожаный саквояж, старую свою одежду Ивану отдам, ему как раз по росту будет.
Да, вот так я сразу переиграл складывающуюся для меня неудачно ситуацию. Пусть даже у меня остались в Кутаиси враги, вскоре можно будет про них забыть и просто наплевать на данное обстоятельство.
— Запрыгивай, — командую я спасенному мужчине, который ждет нас около бани, греясь на солнышке, вскоре мы едем в направлении выезда из города.
Вознице я даю пару рублей авансом, чтобы он не переживал за целый рабочий день сейчас.
Однако от него пора бы избавиться, поэтому я около какого-то мелкого овощного рынка со стоянкой наемного транспорта отпускаю его и выгружаюсь. Дожидаюсь, пока он найдет какого-то клиента в центр и уедет, потом нанимаю следующего извозчика.
На нем мы катимся до самого вечера уже в сторону Варцихе, по дороге я нахожу апартаменты со сдачей номеров.
Время уже к вечеру, у Ивана сил точно нет никаких из-за ослабленного болезнью организма, поэтому я выгружаюсь здесь, отпускаю извозчика, мы идем в соседнюю харчевню, где здорово объедаемся.
Погони за мной все-таки никакой не оказывается, потеряли наши следы люди Гелы однозначно.
Впрочем, уже рано утром мы находим очередного извозчика и трогаемся дальше.
Иван вчера не смог меня как следует расспросить о чуде, случившемся с ним, пробует такое сделать сейчас, однако я пока сам его расспрашиваю о прошлой жизни.
— Да что там рассказать? Все как у всех — родился, не женился, учился в технической школе. После этого много лет работал в Смоленске, потом начались проблемы с легкими из-за трудной жизни в юности, переехал в Харьков. Там уже почти совсем собрался начать семейную жизнь, как болезнь внезапно обострилась. Чтобы не портить жизнь своей избраннице — решил уехать подальше, чтобы не у нее на глазах все такое случилось. Так оказался в Кутаиси, здесь все пошло очень быстро, сегодня я уже должен был умереть. Но появился ты и спас меня, вот и вся моя история, — негромко рассказывает спасенный.
Разговор идет на станции в городке, где мы ждем поезд до Тифлиса. Наши вещи уже сложены на тележку носильщика, отдельной кассы здесь нет, поэтому билеты придется покупать в самом поезде.
Я коротко объясняю новому, можно сказать, подельнику, что от него требуется в будущем:
— Зарегистрироваться в Тифлисе в полиции. Потом через неделю подать заявление об утрате паспортной книжки. Поспособствовать ее быстрейшему получению. Потом отдать ее мне, а самому возвращаться в Харьков полностью здоровым и с нормальными деньгами. Кстати, сколько ты получал на работе в Харькове? Уже был завидным женихом?
— Да, вполне себе уже был. Сто двадцать рублей в месяц, вполне хватало на хорошую жизнь. Технические работники с опытом везде требуются, — с заметной гордостью говорит Иван Романович.
— Вот и отлично. К тебе после нашего дела одна просьба, ничего про свое чудесное выздоровление не рассказывать. Если как-то тебя найдут и начнут про меня расспрашивать, нужно сказать, что ты ничего не знаешь. В Харькове снова подашь заявление на потерю старого документа, после того как устроишься и пройдешь регистрацию в полиции. Старую книжку не сдавай, потом отдашь мне, когда я тебя навещу. Будем поддерживать связь постоянно, — инструктируя сейчас собеседника, я допускаю, что он вполне себе не выдержит соблазна и выдаст интересантам многое из того, что они захотят узнать.
Однако к тому времени, как мной должны всерьез заинтересоваться, я надеюсь попасть под царское личное покровительство, поменять документы и изъять из того же отделения полиции всякие упоминания обо мне.
Хотя, возможно, придется еще раз перекупить чужие бумаги, используя примерно такой же способ, с которым у меня не сложилось в Кутаиси.
Жить по документам нигде не зарегистрированного и пропавшего покойника, которого так и не похоронили официально — гораздо спокойнее.
После долгого ожидания под весенним солнцем рядом со счастливым от созерцания самого этого светила человеком подходит окутанный черным дымом паровоз, за ним идут вагоны синего цвета, дальше желтого и зеленого, так различают вагоны разного класса.
— Поедем вторым классом, — командую я грузчику, он тянет наши чемоданы дальше к подходящему вагону.
— Не проще ли третьим ехать? — удивляется Иван.
— Нет, не будем так уж экономить, да еще с нашим солидным багажом не пролезть в вагон.
Я понимаю простого техника, билеты в первый и второй классы поезда довольно дороги, но и третий совсем не бесплатный, всего-то в два с небольшим раза дешевле, чем первый класс.
Мы сначала сдаем багаж, потом расплачиваемся и находим свободные места без проблем.
Первый раз поеду на дореволюционном поезде, ведь в тридцать восьмом году на железной дороге прокатиться мне не удалось. Только на полуторке проехался, потом на «Паккардах» всяких и еще хорошо полетать получилось.
Видно, что вагоны для благородной публики хорошо отделаны, сидения обтянуты приличной серой тканью. Хорошо, теперь поезда ходят побыстрее, скорость поднялась с начальных сорока километров в час до шестидесяти, технический прогресс здесь имеется налицо.
Туалеты уже есть, вагон-ресторан тоже имеется, у меня с собой только саквояж, так что я сразу же увлекаю Ивана в вагон-ресторан на обед.
Там мы занимаем отдельный столик и радуемся жизни, глядя на мелькающие мимо красоты горной местности.
Ну, он-то вообще всему радуется, вчера только лежал при смерти, а сегодня красиво катится навстречу новой жизни. Вчера жаловался на общую слабость и сильную головную боль к вечеру, так я ему все подлечил за пять минут в номере.
Понятное дело — организм изношен и сильно подорван смертельной болезнью, когда адреналин от внезапного и чудесного спасения закончился, так из моего спутника как воздух разом выпустили.
Я сразу сказал, что ничего про себя и свои способности рассказывать не стану, сам только его расспрашиваю про то, что мне непонятно. Думаю, примет он меня за иностранца, который слишком правильно говорит на русском.
То есть совсем даже неправильно вел разговор еще недавно, а сейчас уже более-менее попадаю в привычные ему слова.
Доезжаем мы до Тифлиса, там я смотрю расписание поезда до Баку и задумываюсь, не махнуть ли нам туда.
Но отказываюсь от этой идеи сразу. Устали уже катиться, тем более все равно нужно в Тифлисе ночевать, а завтра уже здесь регистрацию пройдем. После недавней регистрации в Кутаиси с тамошней отметкой в книжке, думаю и надеюсь, здесь проблем не будет. В Баку цивилизации поменьше все же, полицейские и здесь имеются, которые выдадут документ. Единственное, из Баку можно сразу на поезд сесть и отправиться в Россию.
Ничего, уже почти середина апреля, пробудем тут еще пару недель, там май начнется, никаких завалов с перекрытиями на Военно-Грузинской дороге тогда не ожидается. Прокачусь на дилижансе по горной дороге, полюбуюсь красивыми видами, пусть на подобный путь уйдет целый день, а то и два.
Так что мы со всем багажом отправляемся в хорошую гостиницу в центре, где останавливаемся в двух номерах.
На следующее утро нас регистрируют через явку паспорта в полицию, мы получаем в свои книжки по печати полицейского участка с подписью.
«Ну, слава богу, до моей сильно потрепанной книжки не докопались», — выдыхаю я радостно, а то сижу в ожидании появления городового около окна.
Больше особо рассказать о проживании в Тифлисе нечего, ходим каждый божий день в Серные бани, Иван радуется подаренной мною жизни и не пытается ни о чем меня расспрашивать. Я с ним, как с грамотным человеком, часто веду разговоры про современную ему жизнь, понемногу разбираюсь во всяких мелочах, которые должен знать образованный современник.
Через неделю он подает жалобу об украденном на улице чемодане, в котором лежали документы, и добивается выдачи новой паспортной книжки, а не просто справки для возвращения к постоянному месту жительства.
С ним пошли я и хозяин гостиницы, свидетели, которые еще раз подтвердили его личность. Хозяину была предварительно вручена кое-какая благодарность за посредничество и для передачи принимающему решение чину полиции.
Вот так у меня появляется совершенно новая паспортная книжка, где я становлюсь взрослым, можно сказать, уже здорово пожилым человеком по современным понятиям. Гуляем мы с Иваном очень здорово по этому поводу, но ни в какие приключения не влипаем больше.
Он тут же отбивает телеграмму на место прежней работы, давая понять, что готов вернуться. И женщине своей тоже пишет, что внезапно выздоровел и через неделю будет у нее. Денег бумажных, которые можно показать легально, с подходящей датой выпуска, у меня осталось не так много. Тем более нужно еще оставить на будущую жизнь в дорогой столице и Ивану выдать напоследок рублей двести хотя бы.
Поэтому я прогуливаюсь в один из ювелирных магазинов, про хозяина которого узнал у местных жуликов. Хозяин этот принимает золото без пробы и камни тоже может взять.
Солидный вид и мои легальные документы производят на жуликоватого хозяина подходящее впечатление. Я разбираю одно украшение и продаю ему его в таком виде после долгого торга за девятьсот рублей, наверное, раза в четыре дешевле настоящей стоимости, но больше денег покупатель не дает.
Меня и такая сумма устраивает, в том же Санкт-Петербурге мне лучше пока с камнями вообще не светиться. Хотя по дороге к столице можно посетить и Киев, и Харьков. Там тоже что-то продать из украшений без особого такого риска.
После чего мы отправляемся на каком-то многоместном тарантасе во Владикавказ, где через день пути и еще одну ночь в гостинице оказываемся в вагоне уже первого класса, идущем в Ростов.
Ивана я решаю проводить до его старого места жительства. Может его женщина уже и не ждет, в любом случае он все равно собирается вернуться на прежнее место работы, где ему все нравится.
Доезжаем до Ростова-на-Дону, там пересаживаемся на поезд до Киева и через сутки оказываемся в старинном городе.
Тут я уже отпускаю Ивана в Харьков, очень уж он хочет побыстрее узнать, что его ждет в городе Харькове с личной жизнью.
Договариваемся, что он будет встречать меня на вокзале через два дня, выдаю ему пока двести рублей и остаюсь гулять по майскому городу.
Через два дня Иван меня встречает, как и положено. Сам сияет, как тульский пряник, все у него, похоже, хорошо в жизни.
— Да, все случилось, как никогда лучше. Письмо мое успело прийти так удачно, что и на работе мне место оставили, но это не главное! Главное, моя Матрена меня дождалась, а то к ней уже свататься сосед собирался. А тут мое письмо пришло, и я сам через неделю живой и здоровый появился. Да еще деньги с собой привез на первое время, — в голосе моего теперь полного тезки звучит неприкрытое торжество.
— Поздравляю тебя, Иван Романович. Видишь, как все отлично сложилось, — говорю я.
— Спасибо тебе до конца моей жизни, Сергей. Спас ты меня, — и Иван тащит меня знакомиться со своей суженной, но тут я вынужден его огорчить.
Ни к чему вообще, чтобы его женщина могла меня узнать, когда ей, возможно, покажут фотографию или внешне опишут. Чтобы не смогли понять, что я и Иван — полные тезки, и живу я сейчас по его документам.
Или буду жить. Так-то, может еще останусь в Столице тем самым Жмуриным Сергеем.
Куплю себе какую-нибудь недвижимость в городе или окрестностях, чтобы с весомым основанием получить новую паспортную книжку после потери старой. Тот путь с регистрациями, по которому прошел ее прежний хозяин, ни к чему оставлять в архиве полицейского околотка.
В Киеве я успел продать еще одно небольшое украшение заинтересовавшемуся ювелиру под видом того, что хочу оценить его. Украшение похоже на то, которое я сторговал в Тифлисе, однако здесь мне предложили тысячу сто рублей, которые я поднял до тысячи двести.
Вот, так что с деньгами у меня все нормально теперь, через три месяца можно еще полторы тысячи пятисотками в дело пустить. Одно только «но» в них есть, слишком они потрепанные и выцветшие для купюр, только выпущенных в оборот, подобное нужно признать. Лучше в уполномоченном банке поменять заранее.
Провожу еще день в Харькове, разбираюсь, где теперь в пригороде будет жить спасенный, в обычном доме с вдовой местного торговца. Недалеко построили электростанцию новую, вот он на ней работает опять.
Продаю еще одно украшение, снова под видом оценки, уже за тысячу рублей, теперь у меня последнее осталось из тех, что я с собой принес в этот мир.
«Ну и хорошо, потом доберусь до Москвы и от него там избавлюсь», — решаю я.
А пока я сажусь в поезд, чтобы через ночь вылезти в Белокаменной.
Там также посещаю два магазина с драгоценностями и становлюсь богаче на еще одну тысячу «деревянных».
И нет при себе больше никаких украшений даже без пробы на золоте, нигде я официально не записан как человек, сдавший дорогую вещь. Понятно, ожидаемая прибыль, раза в три превышающая покупку, заставляет всех ювелиров прикрыть глаз на не совсем законное дельце.
На следующее утро я уже вылезаю с багажом на еще Николаевском вокзале столицы и велю извозчику везти меня в хороший отель.
Пришло время заняться тем самым делом, ради которого я сюда явился.
Отсюда начнется зримое изменение истории Российской Империи и судеб всех ее населяющих людей.
Глава 15
Разместившись в номере на Садовой улице, я всерьез задумываюсь о своих дальнейших шагах.
Теперь я оказался в столице Российской Империи, нужно провести определенную работу, у меня есть еще целых два года и два месяца до начала Первой Мировой.
И с другой стороны, всего два года, а договор с Антантой уже заключен пять лет назад, немцы про него абсолютно полностью в курсе, хорошо знают, что там именно написано.
Кузен Вилли очень расстроен тем, что его любимый кузен Никки выбрал сторону его противников, поэтому готовится всерьез воевать с Россией.
Политика Германии после осторожного Бисмарка явно уходит в откровенный авантюризм и неистовое желание всех взять и сразу победить, причем при весьма ограниченном ресурсе.
И Францию, ей особо ни в чем не уступающую, и Россию, явно превосходящую в человеческом ресурсе, и хитроумную Великобританию.
Которая делает изо всех сил такой вид, что не полезет воевать за Францию и остальные небольшие европейские страны.
Явная все откровенная авантюра, но кайзер и его Генеральный штаб почему-то уверены в неизбежной победе!
Придется немцам пройти через две самые кровопролитные войны в истории человечества за тридцать лет, потерять пару десятков миллионов своего населения, пережить жестокий Версальский мир и его тяжкие последствия, очень много и долго голодать.
Еще насмерть драться между собой четыре с лишним года выжившим счастливчикам за жирные окурки из урн победителей — англичан, американцев, и даже тех самых ничтожных французов, которых они разгромили за какой-то месяц — чтобы добыть из них остатки табака, отсортировать его и продать потом на стихийных рынках таким же бедолагам.
Которым тоже очень повезло пережить последнюю войну.
Пока не начнет неторопливо воплощаться план Маршалла в жизнь.
После влажной мечты о мировой гегемонии — самая та прививка от милитаризма, благодаря которой теперь Германия стала более-менее мирной.
Ну, потребуется еще примерно от шестисот тысяч до миллиона мирных жителей, погибших во время бомбардировок союзной авиацией жилых кварталов, чтобы немцы зарубили себе на носу раз и навсегда — самые главные пираты и абсолютно беспощадные разбойники в нашем мире — именно англосаксы.
А не потомки Шиллера и Гете, оказавшиеся по итогу заведомыми слабаками и неудачниками.
После работы с сотнями статей и воспоминаний очевидцев событий у меня сложилось вполне аргументированное мнение — современники царя не видели никаких гарантированных возможностей остановить революцию и сползание в гражданскую войну.
Конечно, при условии вступления России в войну на стороне Антанты, о чем говорят заключенные и пролонгированные договоры с англо-французским блоком.
И заключенные еще ранее, но неподтвержденные далее законодательно договоры с Германией.
Государя убедили его советники, что с французами и англичанами перспектив гораздо больше.
Они и денег могут дать в долг очень много, в отличии от той же Германии, и вся основная знать ориентируется именно на них, то есть на французского, английского и американского послов.
Немцы тоже имеют кое-какое влияние и возможности, однако несравненно меньше, чем их противники, которые безудержно грабят весь мир в то самое время.
То есть я хочу попробовать удержать Россию от вступления в Первую Мировую войну, а если такое невероятное дело у меня не получится — тогда хоть от самых значительных провалов в истории страны.
Будет тогда или все же не случится Октябрьский переворот, как десять лет называли Великую Октябрьскую социалистическую революцию сами большевики?
Да кто его знает! Тут даже про Февральский бунт ничего загадать не получится!
Я не хочу для себя спорить насчет распространенного в прениях мнения: насколько социалистическая идея прогрессивнее и гуманнее самодержавия.
Однозначно, самодержавие — уже реальный пережиток к тому времени. Все прогрессивные люди презирают и плюются в его сторону, даже если они совсем не социалисты или эсеры.
«Все хотят иметь, как минимум, какую-то конституционную монархию, ну, кроме „Союза русского народа“, „Союза Михаила Архангела“, „Русской монархической партии“ и прочих оголтелых черносотенцев», — напоминаю я себе.
Однако, самодержавие сейчас есть, еще оно единственная реальная сила, от которой очень зависит, на чьей стороне будет воевать Российская империя и будет ли воевать вообще.
Единственная реальная сила, на которую я сам могу хоть как-то реально воздействовать!
Потому что вся остальная знать конкретно за войну с Германией, как все очень многочисленные агенты иностранного влияния.
«Если говорить современным языком, придется привнести такой термин в здешнее время тоже. Ибо ничем их работа не отличается от моих современных иноагентов».
Те же заводчики и фабриканты оружия тоже очень хотят войны, а именно они дают деньги лидерам политических партий, оплачивают многочисленные газеты и продажных щелкоперов-журналистов.
Сами, как слепые, толкают свою страну в руки большевиков, требуя войну до победного конца.
Против многочисленной знати и фабрикантов с купленной на корню прессой я ничего не могу сделать, в подобном я уверен. Ни сагитировать их, ни убедить в своем знании будущего, да еще нет у них одной такой главной головы, с которой я могу непосредственно общаться, в отличии от той же царской семьи.
Только с опорой на какую-то реальную власть у меня что-то может получиться здесь и сейчас.
Поэтому собираюсь попробовать, хотя бы попробовать, воздействовать именно на царскую семью, как реальный объект моего приложения сил. Для чего у меня есть серьезный козырь в моих умениях, еще я примерно понимаю, как до них добраться, в бесконечно закрытый от меня мир императорской семьи.
Что я хорошо осознаю, так именно то, убедить царя в своем послезнании — одно дело.
А вот добиться того, чтобы он под влиянием своих родственников и советчиков не свернул обратно в колею, ведущую прямо к войне — уже совсем другое, гораздо более трудное, почти невозможное дело.
Если еще его супруга поверит в мои слова, то, наверняка, поможет мне переставить телегу истории на другие пути.
Однако я хорошо знаю, в государственные дела Император Александру Федоровну особо не допускает.
Вот из разгоревшейся войны вывернуть уже не получится точно, особенно если честный и слишком простоватый царь полезет сам командовать войсками. Тогда все будущие предопределенные неудачи лягут на его и так очень слабую репутацию. Оставив жену-немку и Распутина при ней объектом сплетен и ненависти всей России.
Да, вот так быстро положение в стране и отношение к Самодержцу радикально изменится.
То, что в пятнадцатом году казалось еще немыслимым, в шестнадцатом уже обретет свои конкретные очертания. Только попытка договориться за спиной союзников с кузеном Вилли о сепаратном мире в том же шестнадцатом приведет царя со всей своей крепкой и большой семьей рано или поздно в подвал Ипатьевского дома.
А Россию, огромнейшую державу, в неконтролируемое саморазрушение и кровопролитнейшую гражданскую войну.
Вот именно такого развития событий я и хочу избежать по мере своих скромных сил.
Не такие они, конечно, скромные, особенно с умениями и Палантирами, с еще великолепным послезнанием будущего.
У меня одного здесь может получиться изменить историю радикально!
Что там будет дальше с самодержавием и не нападет ли усилившаяся Германия со своими союзниками через пять или десять лет на оставшуюся без союзников Россию — никому неведомо еще.
Возьмут ли власть большевики со временем все равно — тоже пока одна из версий грядущего?
В принципе, каждый год без войны, если его удастся выцарапать у неумолимой истории — огромнейший плюс для России, которая по планам должна стать сильнейшей в военном плане державой на континенте в девятьсот шестнадцатом году.
Ну, конечно, по обычным и почти невыполнимым планам даже для идеально настроенной страны, которой Империя никак не является. Только каждый месяц и тем более год без войны все же продвигают страну вперед в своем развитии.
Если я смогу изменить историю сейчас в ближайшие два с небольшим года — тогда все может пойти по совсем другому пути, даже в учебниках истории дети будут изучать другой мир.
Вполне возможно, более справедливый именно для России.
Да еще Германии одержать полную победу тоже вряд ли получится над странами Антанты даже вместе с Австро-Венгрией и Болгарией с Турцией.
Тем более на Турции и Болгарии вполне можно будет потренировать российскую армию. Только не сейчас, а уже когда все ведущие страны Оси и Антанты серьезно завязнут в сражениях на территории Франции и на тех же Балканах.
Чтобы не полезли вступаться за союзников. Когда англичане со своими союзниками получат свое в Дарданеллах.
Когда ускоренно прибудут на западный фронт американские дивизии, совсем не умеющие воевать, но отлично снабженные всем необходимым для ведения наступательной войны.
«Ладно, пока все размышления о неясном будущем, а мне нужно заниматься имеющимся настоящим», — напоминаю я себе.
Для регистрации в гостинице я отдаю свою паспортную книжку, потрепанную и с подделанными местами, поэтому жду утром снова в полной боевой готовности у окна, выходящего на улицу. Заказываю себе извозчика на ожидание и готов прорваться силой через вполне могущего явиться за мной полицейского.
Потому что отвечать на вопросы о себе самом и о том пути, который я прошел после получения той же книжки по своей легенде, точно не желаю. Не справлюсь даже с первичным опросом полицейского чиновника, вызову подозрения и окажусь под арестом, потому что все равно не знаю местной жизни, как мне положено.
Лучше оглушу городового и уеду в другое место, так как новый документ у меня теперь имеется, выданный на фамилию Будов. Но его я хочу сохранить пока полностью новым, с недавней отметкой о выдаче в Тифлисе и еще регистрацией в Киеве.
Такая уже полностью законная паспортная книжка на всякий случай. На сорок один год я, конечно, сейчас не выгляжу, однако иметь очень моложавую внешность — все же никакое не преступление.
Если что-то пойдет не так, мне понадобится исчезнуть и появиться снова уже новым человеком где-то в другом районе империи.
Принесенную же книжку на имя Жмурина регистрируют сейчас в околотке. Хочу потом потерять ее и получить совсем новую.
Ну, еще к тому времени, возможно, захочу купить какую-то недвижку или устроиться на приличную работу. Чтобы иметь законное основание для регистрации в столице Империи.
Денег у меня есть около четырех тысяч и еще полторы тысячи рублей в крупных купюрах имеется, которые тоже можно пустить в дело немного попозже.
Впрочем, мне обзаводиться жильем нет особого смысла, проблемы с регистрацией и документами можно решить гораздо дешевле. Вообще я скоро собираюсь перейти на проживание за счет императорской казны за свои мудрые советы и знание будущего.
И явно стоящие любых денег необыкновенные способности Великого Мага, не имеющего даже близко никого рядом по своим возможностям.
Тут дворник возвращается с явки в полицию с нашими документами, хорошо, что один идет по Садовой. Поэтому я спускаюсь вниз, где собираюсь сразу же забрать свою паспортную книжку, но замираю пока за углом, оставаясь стоять на лестнице.
— Как все прошло, Осип? — спрашивает его передо мной на рецепции солидный господин.
Похоже, сам хозяин отеля встал поработать на место портье, швейцар тут тоже есть отдельный для подобного дела.
Без швейцара сейчас никак, кто-то должен открывать двери и принимать багаж приезжающих господ.
— К постояльцу из двадцать второго нумера вопросы имелись! — кряхтя, отвечает бородатый дядька в синем переднике.
«Черт, это же он про меня говорит! Как знал!» — сразу напрягаюсь я.
— А что такое? — интересуется спрашивающий.
— Больно уж у него пачпорт неказистый, — отвечает дворник, отдает пачку документов и уходит на улицы шоркать метлой.
Я вижу с лестницы, как хозяин собирается заглянуть в мой паспорт, для чего перебирает всю пачку документов с вложенными в них бумажками с номерами комнат.
Ну, подобное совсем мне ни к чему, такое пристальное внимание к моему довольно левому документу!
В отличии от чинов ленивой полиции, которой хватает свежих штампов из Грузии и Украины для успокоения совести.
Чтобы не лезть дальше и не разбираться со мной, мол, почему у тебя такой плохенький и потемневший паспорт, только хозяин свежим взглядом может тоже что-то заподозрить.
Значит, давать рассмотреть пристально мой документ ему совсем ни к чему!
Поэтому я выскакиваю из-за лестницы и сразу обозначаю себя:
— Принесли паспортные книжки? Отлично, попрошу свою! А то я очень тороплюсь, меня уже ждут на собеседование, — от торопливости я запускаю слово из будущего.
— Куда вас ждут, уважаемый? — не понимает хозяин отеля.
— На собеседование о предоставлении работы. Слово иностранное такое есть, — я выхватываю свою еще нераскрытую книжку из пальцев владельца, прячу в карман, потом быстро с деловым и страшно занятым видом выбегаю на улицу.
«Черт, надоело уже очковать с таким документом! Каждый раз с моими переживаниями явка в полицию проходит!», — ругаюсь я про себя.
Рано или, скорее, поздно, но кто-то из полицейских чиновников обязательно решит — необходимо как следует меня проверить, поэтому не поленится заполнить для подобного дела пару бумаг.
— Поэтому сегодня был последний раз, когда я свою потрепанную книжку представляю для явки в полицию! — говорю я себе на ходу.
Теперь пора устраиваться на работу, и я даже знаю, куда именно устраиваться.
Именно в одну из партий, входящих в Государственную Думу. Пока на время, чтобы немного разобраться в обстановке и присмотреться к людям.
Поэтому я иду в штаб-квартиру «октябристов» и спрашиваю там насчет работы в партии.
— Пока нет. А что ты умеешь? — спрашивает один из вызванных для решения вопроса сотрудников партии.
— Охранять умею. Могу всех побить и скрутить, — немного неуклюже объясняю я.
Однако получаю четкий ответ, что в таких охранниках партия не нуждается, нет никакого спроса на предлагаемые услуги.
Именно «октябристы» перехватили пальму первенства по численности депутатов в Третьей Думе у кадетов, которые замарались «выборгским воззванием» и не смогли участвовать в выборах Третьей Думы большинством своих раскрученных кандидатов.
Следствие неистребимого желания пробиться к настоящей власти до такого настоящего антиправительственного мятежа довело.
На канале Грибоедова я немного толкаюсь около редакции одной из газет «октябристов», смотрю на кипящую работу и оттуда перемещаюсь на извозчике к зданию, где проходят заседания Государственной Думы в Таврическом дворце.
Прогуливаюсь мимо, смотрю на дежурящих здесь же городовых в белой форме и жду немного времени, разглядывая расходящихся на обед депутатов.
Скоро уже, в начале июня, прекратит работу Третья Государственная Дума, потом до осени Таврический дворец будет пустовать.
Тут мелькнуло в толпе знакомое мне по фотографиям лицо, я узнаю в торопящемся и подпрыгивающем птичьей походкой депутате того самого, нужного мне гражданина Гучкова. Он с двумя коллегами по партии, они запрыгивают, он с трудом залезает, на извозчике едут куда-то по своим делам или просто обедать.
На охранников мужчины с ним рядом не похожи, явно его братья по депутатскому корпусу.
Тут у меня мелькает какая-то интересная мысль, я даже присаживаюсь невдалеке, чтобы ее обдумать.
Это же бывший председатель Третьей Государственной Думы в течение пары лет, с перерывом на отбытие четырехмесячного ареста в тюрьме за дуэль с депутатом той же Думы графом Уваровым и неопасное ранение последнего.
Правда, добрый наш государь заменил такой хороший срок на всего-то двухнедельный арест дома.
Граф в разговоре со Столыпиным посмел назвать Гучкова политиканом, за что получил оскорбительное письмо с вызовом на дуэль.
Да, оказывается в начале двадцатого века в России еще из пистолетов самым серьезным образом стреляются всерьез за оскорбление.
Эх, знал бы тогда Император, кто поставит себе целью всей жизни отречение от престола именно его, Николая Второго, влупил бы лет пятнадцать каторги такому неугомонному деятелю. Но доброта и незлобивость вместе с явно определенной порядочностью однозначно погубят Императора Всероссийского и всю его большую семью.
Если я его не спасу со всей Империей, по отдельности устроить такой фокус точно не получится никак.
«Так-так-так, тут есть, о чем подумать попаданцу из будущего», — запрыгиваю я в коляску следующего извозчика и говорю ему ехать следом за моими товарищами вон в том экипаже.
Посмотрю, где будет обедать или в какой дом заедет сей неугомонный и славный своими делами товарищ.
Знаю я про него очень много и признаю, именно Гучков — ярчайший деятель данной эпохи, самый незаурядный человек во всей России.
Который, однако, всю свою фантастически мощную энергию после девятьсот двенадцатого года приложил к делу свержения с трона именно Николая Второго.
Чтобы привести к власти Кирилла Александровича в качестве регента над сыном Николая Второго.
Так он сам немного наивно рассчитывал, только когда уже второй по счету Романов отказался от трона, защищать монархию перед рабочими и солдатскими депутатами больше почему-то никак не вышло.
И номинальная власть над страной на какое-то время перешла в руки Временного правительства во главе с болтуном и неисправимым позером Керенским.
Составил лично заговор с генералами в девятьсот шестнадцатом году, дело тогда не вышло, но по его же мотивам все получилось уже в марте девятьсот семнадцатого года.
Правда, внезапное народное восстание на две недели раньше запланированной им даты повергло его самого в шок, но воспользоваться ситуацией и добиться отречения от императора он все же смог.
«Один из самых интересных и удивительных людей этой эпохи, на самом деле, без всяких шуток», — признаю я.
Гучков происходит из богатейшего рода бывших московских староверов, из клана Гучковых-Боткиных-Третьяковых, еще композитор Рахманинов — его двоюродный брат.
Из гимназии хотел убежать на русско-турецкую войну, в восемьсот девяносто пятом году путешествовал по населенным армянами турецким землям и описывал творящееся там насилие, потом уехал в Тибет к далай-ламе и остался жив, причем даже в православной вере сохранился.
Тех путешественников, кто отказывался принять веру самого далай-ламы, раньше беспощадно убивали, а вот храбреца Гучкова уже нет.
В восемьсот девяносто восьмом году зачем-то уехал служить офицером охраны на строительство КВЖД, но долго там не задержался, да еще побил инженера после отказа от вызова на дуэль.
Зато обратно вернулся в европейскую Россию на лошадях вместе с братом через населенные воинственными кочевниками Китай, Монголию и Среднюю Азию, очень незаурядный такой поступок.
В восемьсот девяносто девятом году отправился снова с братом Федором в Трансвааль на англо-бурскую войну, где сражался добровольцем на стороне буров. Храбро воевал, но был тяжело ранен в бедро и попал в немецкий госпиталь. Когда город взяли англичане, был интернирован и умирал от раны. Братья через своих знакомых спасли его, Гучков был вылечен в английском госпитале, после чего дал честное слово больше не воевать с англичанами, потом сразу же оказался на свободе.
Несмотря на инвалидность, участвовал в девятисотом году в пекинском походе генерала Линевича, когда столица Китая была взята с ходу небольшим отрядом русских войск при минимальных потерях.
В девятьсот третьем году оказался в Македонии, где присоединился к восставшим против Османской империи.
Во время русско-японской войны работал вместе с женой в Мукдене в Красном кресте и остался с ранеными, когда в город вошли японские войска. За свою храбрость и за то, что лечил раненых японцев наравне с русскими, был освобожден и с почестями вернулся в Россию.
Потом посещал Китай во время чумы, Османскую империю и Португалию, много рисковал, подвергался опасностям и с честью из них вышел.
Четыре раза дрался на дуэлях, чем заслужил репутацию неисправимого бретера.
Еще в девятьсот восьмом году выступил с резкой критикой деятельности в армии представителей Дома Романовых, призывая их уйти в отставку. Такое обстоятельство ухудшило отношения Гучкова со двором.
Какое-то время неугомонный и деятельный инвалид находился в отличных отношениях с монархом, как-то они даже побеседовали несколько часов наедине. Царь сначала очень положительно относился к Гучкову, ценя его ум и способности.
Однако, когда тот рассказал своей фракции в Думе о словах государя и различных отзывах о других деятелях Думы, стал относиться явно враждебно.
Однако Гучков не склонил голову перед царем, все сильнее втягиваясь во вражду со всем его двором.
В девятьсот двенадцатом году выступил с резкими нападками на Распутина и стал вдобавок личным врагом Императрицы.
Кажется, даже лично распространял компрометирующие письма Императрицы и Великих княжон к Старцу или их высококачественные подделки, по легенде украденные у Распутина приближенным к тому иеромонахом Илиодором.
Большинство исследователей признали данные письма фальшивками, однако вреда монаршему дому они нанесли непоправимо много, еще опустили репутацию самого Николая Второго ниже плинтуса.
После чего неугомонный Гучков еще успел поучаствовать в Первой Балканской войне в рядах сербской и болгарской армий.
Уже после революции в эмиграции заказал убийство известного большевистского деятеля Воровского в Швейцарии в девятьсот двадцать третьем году и оплатил защиту стрелявшего в суде. Убийца был оправдан, а я сам потом частенько в тридцать восьмом году обедал и ужинал в ресторане Дома Литераторов на улице имени того самого убитого Воровского.
Самая большая ткацкая фабрика в Москве и весь огромный торговый дом клана Гучковых были проданы еще в конце девятнадцатого века, а огромное состояние размещено за границей в финансовых инструментах.
Уже не знаю, предчувствовал ли Александр Иванович неумолимо надвигающуюся на Россию революцию или просто решил зарабатывать на финансовых услугах, но такой правильный выбор для инвестирования ему помог без особых потерь пережить все случившееся дальше.
То есть — сейчас именно он тот самый злой гений дома Романовых! Один из них и самый известный при том!
Он все же добился того, о чем мечтал и приложил столько сил, а вся гигантская страна под названием Россия тронулась в долгий и страшно кровавый путь превращения в коммунистический Советский Союз.
«Так, значит, кое-что я могу сделать самостоятельно, не прибегая к поддержке Императора Всероссийского!» — решаю я.
Глава 16
Вот так мои мысли вместо того, чтобы думать о том, как поскорее добраться до того же Распутина и через него проскользнуть к царской семье, устремились в полет совсем в другую сторону.
Как решить вопрос с одним фантастически смелым и крайне настойчивым, а еще здорово убедительным человеком?
Который очень уверенно стоит на пути у моей идеи. Еще он просто неприлично богат, поэтому очень влиятелен среди купцов и промышленников.
Да просто лидер общественного мнения на самом деле, даже целым председателем Государственной Думы два года пробыл!
Кем нужно быть или обладать настолько невероятным авторитетом, чтобы при тотальной нелюбви номинального хозяина страны, самого Императора Всероссийского и всей его семьи — оказаться избранным председателем Центрального военно-промышленного комитета, организации российских предпринимателей для мобилизации промышленности в девятьсот пятнадцатом-девятьсот семнадцатом годах.
В том же девятьсот двенадцатом году Гучков был награжден орденом Св. Станислава первой степени!
Да как такое вообще может быть? Недосмотрел царь, что ли? А его приближенные куда смотрят?
В девятьсот шестнадцатом году получает орден Св. Владимира третьей степени с мечами! Прямо назло Императору!
Похоже, в моей теперь России уже слишком много народа, в том числе и высшие чиновники, просто кладут на мнение и прочие хотелки или нехотелки своего государя.
Ибо очень уж много раз лично сам господин Гучков растоптал своими речами остатки царского авторитета.
Почему Гучков встал во фронду к государю?
И при этом довольно подло, но весьма целеустремленно ошельмовал всю его семью!
Наверно, будучи сам очень умным и неординарным человеком, довольно быстро разглядел общую заурядность своего государя во время близких бесед с ним. Разглядел и серьезно так пригорюнился, а тут еще эта история со Старцем Григорием, вызывающая понятное негодование у каждого настоящего патриота России!
Гучков — самый настоящий патриот России, но сейчас играет на стороне ее врагов однозначно!
По ошибке или из-за разочарования в самом Императоре всероссийском — мне такое просто неважно, он слишком уперто стоит на моем пути.
А ведь именно Распутин с девятьсот пятого года до самой смерти в конце девятьсот шестнадцатого отравлял, губил и сейчас губит репутацию императрицы и, конечно, самого императора.
Как сказал впоследствии личный лекарь царской семьи — если бы Распутина не было, его бы обязательно придумали.
Придумали, конечно, идейные шататели Российской Империи, спонсируемые, например, английским государством.
А тут и придумывать ничего не нужно, все налицо, с каждым днем и месяцем только ужаснее становится.
Не будучи идейным противником самодержавия, именно Николая Романова сам Александр Иванович Гучков загоняет уверенно и властно к обязательному отречению.
Только его расчеты и все наивные надежды разлетятся всего за половину одного дня, пока они вместе с Родзянко вернулись с актом отречения из Пскова в бушующий Петроград.
Оказалось, никакой монархии в стране, конституционной или любой другой, уже почти никто не хочет.
Такое положение ему лично и очень быстро объяснили встречавшие его с Родзянко революционные рабочие на Варшавском вокзале. Как раз, когда он им предложил порадоваться за нового государя Михаила Александровича, чуть не убили до смерти на месте обоих парламентеров сразу и вместе.
И поделать с таким наотрез не желающим никакого самодержавия народом, вооруженными рабочими и солдатами с матросами, сил в самом Петрограде не имеется ни у кого.
Тем более у Временного правительства, в котором только один-единственный Гучков не оказался членом французской масонской ложи. То есть не оказался официальным прислужником других стран.
Он сам еще немного потрепыхался насчет монархии и сдался на волю масс, уже понимая, наверняка, какую невероятную дурость только что спорол.
Но, как очень энергичный человек начал неутомимую борьбу уже с тем строем, который сам фактически привел к власти.
Не имеется сил в Петрограде, не считая шестимиллионной армии на всех многочисленных фронтах, конечно, но про нее никто почему-то не вспомнил в тот самый напряженный исторический момент.
К ним-то агитаторы за новую жизнь и «долой войну!» не так часто и регулярно заезжали, в отличии от запасных батальонов в Петрограде, которые оказались распропагандированы полностью.
У самых несогласных идти на фронт запасных батальонов и рабочих Петрограда на руках оказалось много оружия, так ведь еще имеется в подобных запасных полках в Петрограде около ста семидесяти тысяч человек.
Огромная масса разъяренных людей с оружием, понявших уже, что сил у царского правительства нет почти никаких.
Со стороны же царской власти нашлось всего двенадцать сотен верных казаков и два батальона жандармерии, вот и все, что смогла собрать власть к четырнадцатому февраля, когда ожидались максимальные протесты на заводах и улицах.
Ну, они быстро и закончились, такие верные люди, в настолько тотальном меньшинстве свои головы класть за бессильную власть тоже не захотели.
Зато народные выступления начались внезапно через две недели, когда снова стало не хватать дешевого хлеба рабочим.
Дорогих белых булок и ароматной сдобы оказалось достаточно в булошных и пекарнях, а вот дешевого хлеба в Петрограде уже не имелось.
Так что я, хорошо зная будущую историю, теперь еду следом за господином Гудковым с товарищами.
Однако проезжаем мы от Таврического дворца совсем немного, поворачиваем на Фурштатскую улицу, где он неуклюже вылезает из коляски, а товарищи по партии уезжают дальше.
Вылезает и заходит, сильно прихрамывая, в парадную с левой стороны здания.
«Наверно, приехал домой на обед, — решаю я. — Сегодня обедает в кругу семьи, а не с товарищами по партии».
Фурштатская, дом тридцать шесть — значит, здесь проживает гражданин Гучков, трехэтажный дом, еще по тем временам, такого охряного цвета.
Вход, конечно, с Фурштадской улицы, рядом с дверью есть небольшой дворик, где можно дождаться гражданина, усердно мешающего царскую власть с дерьмом.
Такое я все успеваю рассмотреть, пока мы проезжаем мимо, потом перед Литейным проспектом останавливаю извозчика, кидаю ему мелочь и спокойным шагом возвращаюсь обратно.
В моем времени здесь будет стоять уже пятиэтажный дом, занятый знаменитым на весь Питер роддомом номер два. Дочка у меня здесь родилась, так что я подобное место в городе хорошо знаю.
В следующей жизни должна родиться, если я ничего не путаю и не пропадаю постепенно все глубже в параллельных реальностях. Жизнь свою я, вроде, вернул, однако точно об этом узнаю, когда вернусь хотя бы в две тысячи восемнадцатый год.
Пока я гуляю вокруг самого дома, сразу за Гучковым в подъезд ломиться не стал, чтобы узнать, где именно он квартирует или вся данная недвижимость принадлежит ему.
Свою личность светить больше не хочу, раз уж задумал такое криминальное дело.
Главное пока — место жительства Александра Ивановича Гучкова, я сразу же узнал, поэтому с остальными проблемами так спешить не стану.
«Кровавое и преступное по закону», — однако я знаю определенно — руки мне вообще придется замарать по самые плечи в крови.
Пришло уже спокойное понимание, лучше умрут десятки или сотни людей по моему выбору, чем погибнут миллионы россиян на совсем не нужной России войне, а потом очередные миллионы на уже братоубийственной гражданской.
И вся страна окажется разрушена на многие годы, отброшена в своем развитии на десятилетия назад.
Поэтому я возвращаюсь в гостиницу, разваливаюсь на кровати и задумываюсь, как мне провернуть подобное опасное дело и стоит ли им вообще заниматься.
«Нет, все-таки чувствую, явно стоит, именно сейчас удачный момент. Ну, или немного попозже, когда Третьей Думе выйдет срок. В Четвертую Думу Гучков уже не попадет, проиграет на выборах, как следовало ожидать», — размышляю я.
Какие-то приказы царя еще исполняются исправно. Да еще про историю с письмами императрицы к Распутину я пока не в курсе, когда она точно случилась. Не изучал данный вопрос прежде так досконально.
Но еще тогда я принял решение, что письма тот самый предел, после которого не ответить нельзя.
Выбор у меня есть, но он очень небольшой — совсем ликвидировать Гучкова или оставить в живых, пусть даже в коме.
Гучков — непримиримый, убежденный враг именно императорской семьи, поэтому как-то убедить его полюбить того же Николая Второго — безнадежное дело.
Или хотя бы не трогать императора совсем.
«Нет, не такой он мужчина, не согласится ни за что! Если он себе что-то вбил в голову, выковырять оттуда подобную идею можно только вместе с последним дыханием умирающего», — признаю я.
Так же, как не выйдет его испугать, что вообще невозможно, зная впечатляющий послужной список.
Не могу же я ему полностью открыться, рассказать про свою миссию из будущего и потом все время зависеть от его мнения и от того, что ему придет в голову. А туда может много чего прийти интересного.
Еще я понимаю, покушение придется продумать как следует. Александр Иванович много где воевал и, наверно, всегда готов к внезапному нападению. Наверняка, и пистолет у него при себе постоянно имеется, раз уж он такой бретер.
Да еще стреляет он очень хорошо, не промахнется в меня ни за что, рука не дрогнет в ответственный момент.
«Нападать лучше около дома и совсем внезапно, в других общественных местах все гораздо сложнее провернуть, тем более если около Таврического дворца затеять такую канитель. Всегда очень много народу гуляет по Шпалерной. Да еще не бывает он там один никогда, не стоит и рассчитывать на такую удачу», — рассуждаю я.
И ведь во времени я весьма ограничен, не могу вести наблюдение целыми месяцами, готовясь к смертельному удару.
По ресторанам выслеживать — только светить зря своим лицом.
«Нет, однозначно только около его дома и лучше вечером, в наступающей темноте».
«Только какая сейчас темнота, белые ночи начнутся официально через пару недель?»
Но уже и так светло на улице, внезапно из подворотни не выскочишь.
Можно, конечно, просто со спины напасть или подождать за углом в той же парадной, только в самом доме пусть еще нет никаких камер, но домовая прислуга свое дело знает хорошо.
Любой незнакомец во дворе или в подъезде долго незамеченным точно не останется, так что пока только наблюдение из какого-нибудь дома напротив. Что тоже не совсем просто, у каждого дома и подъезда при царском режиме есть свой дворник, а он за порядком постоянно, значит, чтобы чужие лишнего зря не шастали, присматривает бдительно.
«Есть у меня определенное преимущество перед остальными людьми в умении маскировки, вполне могу им здесь воспользоваться. Мне всего-то требуется определить, когда господин Гучков возвращается из Думы?»
Правда, такое время сильно неопределенное каждый раз…
Может задержаться в Думе на заседании или поехать с партийцами ужинать в ресторан. Да много чего может сделать, он же еще семейными капиталами управляет и в правлении немецкого банка числится вроде, так что трудный вариант его выследить. Лучше тогда на само утро рассчитывать, там он всегда примерно в одно и тоже время собирается на работу.
Да еще район тут очень богатый, городовые часто проходят мимо, тут если нашуметь — никуда уже не денешься. Минимум пролетку необходимо иметь, да и то шанс не стопроцентный.
«А, если пролетку заказывать — значит, светить свое благородное лицо, ведь ее точно потом найдут», — понимаю я.
Получается, шуметь совсем мне не стоит, я тогда и не буду, могу себе позволить и такой выход из сложившегося положения. Придется Гучкова убрать тихо и незаметно, как положено настоящему профессиональному киллеру.
А кто его тогда нанял? Такого умелого душегуба?
Врагов у крайне заносчивого и себялюбивого человека очень много, всех просто не перечислишь. В газетах страшный ор начнется по поводу убийства, такое преступление в самом центре столицы случится ужасное, что убивают лучших людей страны.
«А, что такого творится, с охраной нужно ходить, жить и спать, если так на императора бочку катишь», — усмехаюсь я пока.
Только характера для подобных решительных поступков и нужной спецслужбы у государя российского явно не хватает.
Думаю, могут сразу на невинного царя крамолу газеты погнать, а могут и промолчать.
Если хоть немного поймут мой толстый намек, что время искреннего бесстрашного веселья над весьма безобидным глуповатым Николашкой закончилось.
Раз уж таких настоящих тяжеловесов политики убирают, простого журналиста смахнут с доски, вообще не задумываясь.
«Ох, — уверен я, — не поймут сразу ничего, просто не захотят понять, очень они тут, эти самые журналисты, у кровавого режима разбаловались».
Про конфликт мятежного Гучкова и самого царя все отлично знают, смотрят сначала с недоверием, как бывший председатель Государственной думы и в ус не дует из-за такой серьезнейшей проблемы. Потом уже сами посмеиваться над незадачливым царем-простаком начинают, ежедневно видя, что совсем ничего с бросившим откровенный вызов Императору бузотером не случается.
Поэтому скоро и погонят ссаными тряпками царя все в прошлом верные генералы и полководцы, потому что фактически уже ни в грош его не ставят.
А ведь должны бояться простого неудовольствия своего государя! Больше всего на свете бояться!
Так что мой первый серьезный шаг очень даже сработает в пользу царской семьи.
А то ведь в конце шестнадцатого года, когда уже Распутина толпой убивали, все участники заговора были уверены, что никого серьезно не накажут. Понятное дело, совсем уж такой символ разрушения царской власти был ликвидирован, что дальше и некуда.
«Поэтому Старца Григория тоже придется убрать. Тем более я его около цесаревича на раз заменю», — напоминаю себе.
«Пока в ссылку отправим, а там посмотрим еще. Может тоже придется хладнокровно в жертву принести народному гневу и житейской справедливости, если не поймет и брыкаться начнет».
Следующие пару дней я готовлюсь к операции, покупаю себе пару длинных плащей, пару шляп и одну бороду, прямо, как настоящую, лохматую и кудлатую.
А то с медицинской маской, как во времена свирепого корова-вируса, в здешние безмятежные времена не походишь.
В такой легкой маскировке, пока без бороды, конечно, я захожу в богатую парадную свободно днем, убеждаюсь, что швейцар-дворник дежурит тут непостоянно. Часть времени проводит на уборке прилегающей территории, часть — в своей кондейке под лестницей чаи гоняет с маковыми баранками.
К квартирам все-таки подниматься не решаюсь, не нужно мне здесь лишнего светиться и с кем-то встречаться нос к носу из жильцов или прислуги на лестницах или площадках.
Это очень хорошо, что господин Гучков такой простой в привычках человек, даже не отгораживается от народа слугами и охраной.
Сам по себе ничего не боится, хотя с покалеченной ногой физически никак не сможет противостоять жесткому нападению.
Так что я осматриваю место будущего преступления и выбираю следующее утро для акции, как любят называть такие вещи современные эсеры.
В конце концов, я ведь могу даже не попасть на прием к царю, тогда хоть одного из его врагов успокою.
Вряд ли подобное деяние серьезно поможет самодержавию, но хуже точно не станет.
Глава 17
В общем, все у меня хорошо продумано и готово, даже орудие убийства я сам выбрал специально немного таким ритуальным для подобного кровавого дела.
Чтобы полученный буст от кровавого события не пропал и обратился в определенную, нужную мне и самому самодержавию, той же императорской семье, сторону.
Пусть оно само про такое тайное дело с душегубством даже не подозревает по своей простоте душевной.
Сделал выбор оружия внезапно для себя самого, чисто по случайности, когда подвернулся удачный момент.
Ухожу от дома Гучкова вечером после наблюдения за его возвращением из Таврического и добираюсь уже до Фонтанки, продолжая присматривать пути для спокойного отхода с места проведения акции.
И как раз из одного кабака на набережной вываливается пара военных морячков в черной форме, молодые и пьяные мичмана.
Один отправляется блевать к реке, в привычную водную атмосферу, второй, оказав первую помощь, сразу же возвращается в шумное заведение.
— Рановато как-то набрался служивый, — усмехаюсь я. — Еще только семь вечера.
Я же как раз прохожу по набережной в плаще и своей глубоко надвинутой шляпе. Как-то сразу замечаю на боку морячка, с немалой опасностью для жизни нагнувшегося далеко за ограждение, болтающийся на двух поводках кортик.
Морячку явно ни до чего вокруг, он извергается в реку с характерными звуками и стонами, кортик в ножнах болтается никому не нужный и совсем забытый.
Вот поэтому я беру, и резко на скорости нагибаюсь к нему, придерживаю одной рукой ножны, второй незаметно для напившегося бедолаги выдергиваю сверкнувшее сталью лезвие.
Выдергиваю, тут же прячу под плащ и отхожу, думаю, разглядеть в наступивших сумерках меня некому, как и то, что я сейчас сделал. Уже потом отхожу подальше, оборачиваюсь к реке и рассматриваю доставшийся мне подарок.
Стандартный военно-морской кортик, края довольно тупые, острие тоже недостаточно наточено, чтобы пробить тело жертвы, да еще и штатный номер есть.
Придется над ним поработать точильным камнем, как следует, чтобы получилось его обезличить и заострить.
«А вообще — идея очень хорошая, оставить кортик в мертвом теле Гучкова, как такой определенный намек на толстое обстоятельство. Оружие казенное, такое только военные моряки носят, хотя вполне может оказаться в любых руках», — понимаю я.
Так, чтобы убийство само по себе выглядело похоже именно на заказ от государства. Чтобы определенный такой кровавый намек ясно был виден.
Но только похоже на… Ни капли доказательств больше…
Я провел вчера вечером какое-то время в полном уединении на набережной, обрабатывая кортик точильным бруском, зачищая номер оружия, чтобы по нему нельзя было определить, откуда именно он в истории взялся.
Еще наточил острие, как нужно, чтобы не заставлять лишнего мучиться довольно смелого и заслуженного человека, чью жизнь я первой собираюсь положить на весы истории для укрепления престола и личной власти Императора.
И, чтобы вся огромная страна не скатилась туда, где она оказалась по итогу.
Разведав обстановку, к полдевятого утра я свободно захожу во двор дома, уже через черный ход попадаю на парадную красивую лестницу. Обувь на ногах у меня с мягкой подошвой, никаких слышимых человеческим ухом звуков я не произвожу, кортик держу в рукаве.
Дожидаюсь сначала на скамеечке, совсем в стороне от дома, когда дворник выйдет из подъезда, сметая в совок грязь с парадных ступеней, и отправиться дальше мести тротуар перед входом.
Обычно на работу депутат Гучков отправляется к половине десятого, пешком не идет из-за своей сильной хромоты, все на экипаже выезжает.
Еще его часто подхватывает кто-то из товарищей по партии на извозчике, из трех моих утренних наблюдений один раз он забрался на ожидающую его пролетку и радостно обнялся с кем-то.
Два раза один поехал в Государственную Думу на извозчике, хотя странно довольно не иметь своего личного экипажа настолько богатому человеку.
«Ну, да это его личное дело! Мне же проще!» — напряженно улыбаюсь я.
Морально готовлюсь просто ударить и ни о чем не сожалеть потом.
Оказавшись на первом этаже, я сразу же забиваюсь в нишу около окна, выходящего во внутренний двор, готовлюсь накинуть на себя невидимость со стороны лестницы.
Почти не шевелясь, жду появления будущей жертвы.
Два раза сверху спускаются приличные господа, спешащие на частную службу или в казенное присутствие, вообще не смотрящие особо по сторонам. Приходится использовать свое умение оба раза, но Гучкова среди них нет.
На самом деле я определенно думаю — он проживает на бельэтаже, как раз над торговыми помещениями в доме.
С такой сильно покалеченной ногой прыгать по лестницам лишнего точно не захочешь, подобное обстоятельство мне понятно хорошо.
И точно, примерно через час довольно томительно ожидания, наконец, дверь в трех метрах от меня распахивается.
Из нее стремительно выскакивает торопящийся Александр Иванович, в одной руке держащий кожаный солидный портфель, а вторую на ходу просовывая в рукав пиджака.
— Нет, обедать не буду! — кричит он кому-то в квартире.
Но потом вдруг бросает внимательный взгляд в мою сторону и только тогда захлопывает дверь, скорее, тщательно закрывает ее, неуклюже шагает к лестнице.
«Опасается он все же засады в подъезде, понимает отчетливо, что есть у него враги серьезные», — мелькает у меня мысль в голове.
Сам Гучков такое свое сильно вызывающее поведение на месте императора точно не стал бы терпеть, решил бы вопрос радикально. Он такой мужчина без особо человеколюбивых принципов, как в случае заказного убийства Воровского, например.
То ли мой напряженный взгляд почувствовал сильно опытный мужчина, то ли просто стережется на всякий случай, оглядываясь по возможности за свою спину.
«Чувствует кошка, чье сало съела все-таки».
«Пора!» — понимаю я и кидаюсь за ним следом, пока он отходит на пару метров от двери в свою квартиру.
Настигаю уже на самой верхней ступеньке, причем спина Гучкова как-то заметно дергается. Все-таки услышал он мои легкие шаги, но развернуться сам уже не успел.
Я хватаю его за правое плечо, разворачиваю и рывком прижимаю локтем к стене.
Сделать такое оказывается совсем нетрудно, моя выдающаяся сила и его сильная хромота не дают Гучкову возможности как-то сопротивляться и вырваться.
Однако правая рука Гучкова тут же бросает портфель на пол чистого подъезда, как только у него получается рассмотреть мое лицо вблизи.
Портфель мягко падает на нижнюю ступеньку и замирает там.
Бороду на резинке я закидываю пока вбок от лица, чтобы она не мешала мне говорить, так что Александр Иванович видит мое сосредоточенное лицо и просто не понимает, откуда я взялся.
Когда площадка на этаже казалась абсолютно пуста пару секунд назад, он же сам ее тщательно разглядел только что.
Но успел сделать всего только пару быстрых шагов, и вот уже кто-то приблизился сзади, схватил за плечо железной рукой, развернул и прижал к стене подъезда. Теперь лицо напавшего мужчины оказалось совсем рядом с лицом Александра Ивановича.
Он его никогда не видел в своей жизни, но уже понимает, скорее всего — оно самое последнее, что он успеет рассмотреть в земном существовании.
Правую руку Гучкова я жестко прихватываю под пиджаком своей левой, не даю ему вытащить пистолет из внутреннего кармана или просунуть палец к спусковому крючку. Как Александр Иванович не старается мне сопротивляться, грохот выстрелов в подъезде совсем ни к чему теперь.
Тут же приставляю кортик к его груди, прямо напротив сердца, надавливаю посильнее, чтобы он никуда не рванулся, и негромко говорю прямо в лицо своей жертве:
— Привет из будущего. Так надо, Александр Иванович. Прощайте!
Глаза у Гучкова широко раскрываются, он пытается второй рукой перехватить свою острую смерть и заодно мою руку, но я больше не жду от него ничего.
И так лишнего времени нет! Зачем мне еще его предсмертные слова на всю жизнь запоминать? Того гляди, кто-то появится тут на лестнице, хлопнет дверь квартиры сверху или за ним следом выскочат его родные!
С большой своей силой загоняю кортик на две трети длины в грудь, Гучков негромко хрипит, выпуская воздух. Он сразу обмякает, ноги у него подкашиваются, руки разжимаются, и бывший председатель Государственной Думы сползает на пол, наверняка, уже мертвый.
Портфель остается лежать на площадке, я поднимаю тело убитого за одежду и переношу в нишу, где только что сам стоял. Складываю там его сидя, чтобы поместился полностью и пока лил кровь себе на коленки, а не на пол.
И тут же возвращаюсь к портфелю, который также кладу на спину согнувшегося мертвеца.
«Хорошо бы пульс нащупать», — мелькает мысль, однако я отгоняю ее прочь.
Гучков мертв окончательно, уж я-то за свою жизнь насмотрелся на мертвецов выше крыши и в его смерти абсолютно уверен. И то, что сознание Александра Ивановича уже покидает тело — тоже хорошо разобрал.
«Если он, конечно, не какой-нибудь рептилоид с Альфа Центавра с двумя сердцами!»
Или не такой же вампир высшего уровня. Опять же с двумя сердцами, как пишут некоторые достоверные источники.
Тогда у меня ожидаются проблемы — начнется война с рептилоидами или целым ковеном вампирским.
После чего я, стараясь вообще не шуметь, спускаюсь вниз к черному ходу, пробегаю мимо комнатки швейцара или дворника под лестницей, накидываю в двойных дверях бороду на лицо и выскальзываю во внутренний двор.
Сутулясь и пряча лицо под шляпой, поправляю еще раз бороду, надвигая ее побольше на нижнюю челюсть, спокойно выхожу на хорошо освещенную улицу, поворачиваю направо вдоль по Фурштатской.
Деревья по центру бульвара меня хорошо прикрывают от взглядов с противоположной стороны, навстречу мне идет пара хорошо одетых женщин с детьми и одна служанка с корзиной.
Район богатый, тут только господа с прислугой проживают.
Дворник еще при мне, стоящем в подъездной нише на лестничной площадке в засаде, закончил подметать тротуар перед домом и ушел к себе в кондейку, оставив около нее метлу и лопату.
Поэтому я не опасаюсь с ним столкнуться на улице и спокойно иду к ближайшему сквозному проходному двору. Уверен, вот так, в шляпе и с бородой, меня никто не сможет опознать потом, даже шагаю не как обычно, а такими медленными, зато очень широкими шагами. Специально заметно поменял свою быструю походку.
Такая фигура с бородой и странным шагом может кому-то запомниться на улице, так что лучше совсем поменять свою внешность и манеру перемещения.
Идти по Фурштатской мне не так близко, метров сто, поэтому, когда я готовлюсь повернуть во дворы, я оглядываюсь назад под прикрытием большого дерева и вижу, около парадного входа пока никакого движения нет.
Дворник не выбегает на улицу и не свистит истошно в свой свисток, давая всем ясный сигнал о том, что случилось что-то сильно противозаконное.
И пора звать полицию на место преступления.
Значит, тело купца Гучкова, Александра Ивановича, бывшего депутата и председателя Государственной думы третьего созыва, все еще не обнаружено никем.
Дворник и родные Александра Ивановича вряд ли тело найдут, им его так просто не разглядеть от двери. Для этого нужно пройти немного дальше квартиры и заглянуть налево от окна. Если только сверху кто-то из жильцов спустится, тогда сразу же увидит вылезающие ноги покойника.
Или из Думы кто-то прибежит за товарищем депутатом, почему-то прогуливающим сегодня важную сессию.
Хотя, он услышит от родни, что Александр Иванович уже давно ушел, и убежит его искать дальше.
Впрочем, если много крови на плитку парадной натечет, на ее липкий запах могут и родные заглянуть в нишу.
— Ну и отлично! Теперь я уже почти в безопасности!
Эти дворы до соседней улицы я преодолеваю за минуту, сняв плащ и шляпу с бородой в укромном закоулке, где меня никто не может разглядеть. Тут же спрятав их в мешке, далее пропихнул его в окошко заранее присмотренного подвала. Шляпу успеваю осмотреть на предмет своих оставшихся волос, чтобы не осталось там ничего лично моего приметного и компрометирующего.
Так-то у меня по подкладке шляпы заранее натыканы черные, сильно вьющиеся волосы какого-то брюнета.
У парикмахера прихватил на полу незаметно после предыдущего клиента. Если все же найдут мешок раньше, чем я его заберу, пусть тогда ищут преступных брюнетов.
Вскоре на соседнюю улицу выходит неспешно прогуливающийся молодой мужчина в костюме и кепке, помахивая тростью, как какой-то настоящий джентльмен. Двигается он по теневой стороне улицы, не привлекая никакого внимания прохожих и сам тоже никого не рассматривая.
Проходит еще двести метров и снова заходит во дворы, после чего уже оказывается на Захарьевской улице.
Я уже достаточно оторвался от возможной погони, но, если бы убитый был кем-то попроще — тогда бы вполне хватило моих предосторожностей.
Однако мне придется уходить незамеченным еще дальше и перейти Фонтанку, скрывшись на многолюдной Садовой улице.
Могучий клан Гучковых сделает все, чтобы найти убийцу своего самого знаменитого члена семьи, денег у них немерянные миллионы еще полновесных золотых рублей
Поэтому я закручиваю следы по максимуму и даже извозчика не беру, опасаясь, что их всех самым тщательным образом опросят на предмет того обстоятельства, кто стоял тут рядом с Фурштатской.
И кого из них нанимали по времени убийства.
Вскоре перехожу по мосту к Летнему саду, потом выхожу на Марсово поле, дальше спокойным шагом иду до гостиницы.
Никуда с нее не съезжаю, теперь буду ждать дневных газет с потрясающей новостью.
«И еще на днях собираюсь навестить Григория Распутина. Он принимает разный народ в своей квартире, к нему на прием довольно нетрудно попасть с улицы».
Ну, или даже завтра, когда полностью буду убежден в смерти Гучкова.
Самый первый шаг я уже сделал, теперь обратного пути нет. Даже хорошо, что все сейчас случилось, пока я не засветился около Распутина и, тем более, около царской семьи.
«Кстати, тогда так уж спешить к нему не стоит, посмотрю еще, что следствие накопает и до чего газеты додумаются?» — говорю себе.
Следующие два дня я читаю с понятным чувством сопричастности все умные мысли журналистов и самого следствия, но не завидую полиции ни капли. Теперь следователей трясут со всех сторон и требуют быстрого расследования дела во чтобы то ни стало.
Давит и царская власть, как положено, через высшее полицейское начальство. Она-то себя ни в чем виноватой не считает, знает точно, не ее рук подобное кровавое дело.
Да и вообще — совсем не такие они люди.
И разъяренные депутаты Государственной Думы каждый день по два запроса оформляют к нему же, требуя ежеминутного доклада по вновь открывшимся обстоятельствам.
И родня Гучкова сулит полиции немыслимые деньжищи за какие-то первые намеки по делу — чьих рук убийство?
Из-за самого убийства, случившегося утром, да еще прямо так вызывающе в парадной, перед началом заседания Государственной Думы, многие, конечно, осторожно намекают на царя с семьей.
Кто бы так смело мог все подобное провернуть без прикрытия сверху? Только направленный властью убийца!
Которого полиции приказано не найти в любом случае!
Сама форма убийства и оставленный в теле флотский кортик со спиленным номером, при том, что ни деньги, ни портфель, ни что-то другое, включая дорогущие часы Александра Ивановича, не пропали, явно намекают на заказное политическое убийство.
Да еще то обстоятельство, что все случилось светлым днем, не как-то из-за спины убили общественного деятеля высочайшего ранга, а в грудь вонзили с огромной силой почти ритуальный клинок.
Да, про невероятную силу убийцы газеты пишут особенно часто и сравнивают его со всевозможными силачами, чуть ли не с Поддубным лично. Власти проводят проверки, пытаясь тем самым кортиком пробить туши свиней на бойне, еще некоторые депутаты таким делом тоже балуются, чтобы лично определить силу убийцы.
Под негласным подозрением оказались все дюжие полицейские и офицеры личной охраны императора.
Понятно, следствие будет вестись очень долго, обшарят все подвалы и чердаки в округе на несколько километров. И полиция, и частные сыщики, так что за спрятанным пакетом я отправиться все-таки не рискую.
Поэтому пока жду итогов расследования и допускаю мысль, что за мной придут. Если найдут какую-то зацепку.
Глава 18
Вскоре я понимаю — поднятую своим коварным ударом суматоху мне пересидеть однозначно не получится.
Не потому, что меня неминуемо вычислят, или кто-то в подробностях описал одного подозрительного мужчину.
Который в такое время шел по Фурштатской или Захарьевской улице, удаляясь от места коварного убийства выдающегося политического деятеля Российской империи.
Просто шумиха не закончится до тех пор, пока не найдут убийцу или кого-то просто им не назначат.
Газеты ситуацию раскачивают все сильнее, видно, что иностранные посольства к этому делу подключились серьезно. Постоянно задается понятный вопрос — кому так сильно необходима смерть видного общественного деятеля?
За семьей Романовых раньше не замечалось подобных жестоких поступков, что пока оправдывает Николая Второго в глазах прогрессивной общественности.
Но в контролируемой прессе потихоньку выводится один и тот же ответ — все случившееся указывает на причастность к смерти неутомимого оппозиционера именно самого царя или даже императрицы.
Я, как человек из будущего, вижу такое наглядно. Похоже, иностранные державы и их контрразведки решили всех собак повесить на царя, раз уж такой удобный случай подвернулся. Заставляют подобные мнения постоянно высказывать всяких экспертов и иностранных журналистов, очень густо забивают словесным бредом все страницы газет.
Более-менее вменяемых мнений о том, что реальные мотивы желать смерти имелись у многих влиятельных людей Империи, раз-два и обчелся, я такое тоже хорошо замечаю.
Мне яд продажной журналистики не так на мозжечок капает, привык уже давно, да еще видно высосанное из пальца вранье наглядно. Однако народ же российский, наверняка, по простоте своей ведется на все такие красиво блестящие гроздья лжи.
Депутаты Думы отправляют все более ядреные запросы к полицейскому начальству, требуя наказания виновных и срочного розыска преступников.
Однако следствие не может пока дать никаких ясных разъяснений по поводу убийства.
Как я заходил во двор дома, так никто и не вспомнил, тогда я еще никак не выделялся из толпы прохожих.
А вот то, как я появился с бородой и странно широкими шагами зашагал прочь от подъезда — такое поведение предполагаемого убийцы уже какие-то свидетели вспомнили.
Только момент моего выхода через подворотню опять же никто не видел, заметили именно уже на самой Фурштатской улице такого странного типа. Поэтому следствие думает, что убийца вышел через парадную, хотя почему именно такую фигуру привязали к убийству — да кто его знает.
Потому что парадная ближе всего находится от места убийства, наверно?
Нужно хоть кого-то назначить подозреваемым, похоже, от полного бессилия полиции.
Просто приметный типаж, еще никто такого жильца здесь не знает — вот и все, что нужно для начала подозрений.
И, значит, тогда он может оказаться назначен первым подозреваемым.
Хотя тоже так привлекать к себе внимание — в подобном нет особого смысла для убийцы. Поэтому есть мнение, что таким образом специально отвлекали внимание остальные пособники от человека, нанесшего точный удар.
Значит, тогда получается групповое, хорошо спланированное преступление.
И взгляды зрителей опять выжидательно направляются на персону царя.
Поэтому разыскивают мужчину со странно широкой походкой, с бородой или если она недавно сбрита, еще невероятно сильного физически. И еще его подельников, которых, правда, никто вообще рядом не видел.
Один из свидетелей даже вспомнил, как мужчина в плаще и с бородой зашел в следующий проходной двор и там исчез. Да, дальше его путь уже не отслеживается никак.
Но это то, что сообщают газеты, что там на уме у следователей — мне все равно неизвестно.
Я просто вижу очень ясно, что царь и его окружение проигрывают сражение за умы населения Империи именно в печатном деле и пропаганде. У черносотенных партий тоже есть свои печатные издания, однако их мало кто читает.
Такое положение необходимо менять первым делом. Тем более вскоре Дума дорабатывает свой срок, а потом государь сможет принимать какие ему угодно законы без согласования с думскими комитетами.
Представляю еще, как широкой горстью раздают деньги родственники убитого, невероятно богатые купцы Гучковы.
Как их люди, лучшие розыскники страны, опрашивают всех жителей окрестных домов и пытаются выдавить из них хоть что-то про подозреваемого.
«Думаю, жители рассказывают им очень много интересного, привлеченные крупными ассигнациями в руках вопрошающих, только все выдумки и вранье, уводящие поиск все дальше от меня», — хорошо понятно мне.
Пропавших кортиков данного образца по списку находится несколько сотен за пару десятков лет, так что данный вопрос оставляют пока в покое.
— Ладно, ждать больше не имеет никакого смысла, — говорю я сам себе.
Можно было бы еще пару самых борзых и наглых писак-журналюг отправить к господину Гучкову для компании. Но немного подумав, я отказываюсь от подобной идеи попугать журналистов и их хозяев.
Гораздо лучше будет принять заранее более жесткий закон про оскорбление императорской семьи с последующей конфискацией печатного издания вместе со всей технической частью. Поэтому пусть изгаляются и оскорбляют.
Такой закон, наверняка, всегда имелся в законодательстве, но, глядя на подобную вакханалию вседозволенности и откровенной клеветы со стороны оголтелой прессы, я не понимаю, почему он не работает.
Просто потому, что владеют печатным бизнесом представители хозяйственной элиты страны?
Без того, чтобы не дать хорошо по рукам крупному капиталу, тоже обойтись не получится никак. Свой страдалец а-ля Ходорковский для здешнего времени крайне необходим, пусть царь сам очень побаивается трогать крупный капитал.
Только я знаю, что без посадок и каторги в приговорах дело никак не обойдется, чистенькими руками страну не спасешь. И в светлое будущее процесс не направишь.
И еще с письмами императрицы я опоздал, оказывается, чертов иеромонах уже пустил их в дело еще в конце одиннадцатого года. Так что подобное появление компромата мне уже не предупредить никак, придется бить еще жестче и сразу наповал.
Читаю постоянное передергивание данной темы в газетах. Гнусность и смакование — вот, что бросается в глаза моему ко всему привычному взгляду.
«Охренеть, как царь вообще допускает упоминание его семьи всуе в каждом бульварном листке?»
Понятно, что никто ни хрена не боится в стране, поэтому переворот так легко произойдет.
Куда Охранное отделение смотрит? Придется полностью менять правила игры в империи!
Если, конечно, я произведу нужное впечатление на Распутина и попаду к царице, а от нее к самому царю.
«Впрочем, — уверен я, — именно такое нужное впечатление точно произведу. Он сам человек с чудесами в голове, должен на мои незаурядные способности обязательно внимание обратить. Ему такие необыкновенные люди вокруг своей персоны требуются обязательно. Но, чтобы ему самому в рот смотрели постоянно и не брыкались на своего благодетеля. А относились со всем почтением и уважением к сельскому мужику, имеющему доступ к императорской семье».
Поэтому в конце недели, числа двадцать пятого мая я появляюсь около дома, в котором квартирует Григорий Распутин. Сейчас он живет у знакомых на Николаевской улице, дом семьдесят, подобные сведения я тоже запросто узнаю из газет.
Да, каждый шаг «любовника императрицы» отслеживается досконально и выкладывается охочей до горячего публике.
Вообще своего или хотя бы просто постоянного жилья у Старца нет. Семью свою, то есть любимых дочерей он еще не перевез в столицу.
Поэтому он живет то на Николаевской улице в доме семьдесят у Сазоновых в отдельной комнатке, где принимает посетителей. То на Николаевской семьдесят девять в квартире госпожи Нейман.
Все эти люди являются его искренними поклонниками, вообще таких людей в столице довольно много, оказывается.
Еще где-то часто в гостях бывает, катается всегда со своими поклонницами на наемных таксомоторах или извозчиках, один редко выходит на улицу. Часто заезжает в гости к княгине Головиной на Зимнюю канавку.
Постоянное полицейское наблюдение к Старцу уже приставлено, однако в самом подъезде я никого не вижу. Наверное, с улицы наблюдают за посетителями, поэтому я могу не опасаться немедленного попадания на карандаш к чинам полиции. С предъявлением паспортной книжки пытливому взору настоящих профессионалов.
И потом, естественно, к тем же Гучковым и остальным господам масонам, заговорщикам и проплаченным агентам иностранных держав и разведок.
Позднее доступ будет вестись через запись полиции внизу подъезда, но не сейчас, а когда уже появится постоянная квартира у Старца.
Правда, именно его убийца, князь Юсупов, пройдет через черный ход и выманит Старца на смерть, такое еще в не очень близком будущем случится должно было.
А вот теперь, наверно, уже не случится.
Живет Старец Григорий довольно открыто, поэтому на входе в квартиру меня встречает только одна женщина, почти его секретарь, та самая легендарная Акилина Никитична, занимающаяся ведением его хозяйства.
Когда я звоню в дверь, открывает ее именно она:
— По какому делу к Старцу Григорию изволите проситься? — быстрые черные глаза осматривают меня и, похоже, мой приличный вид ее успокаивает вполне.
Не юродивый и не женщина в слезах за советом по жизни тяжелой.
Сама немолодая, но глаза странные и интересные у секретарши Распутина.
— По личному, уважаемая. По личному и для сугубо секретного разговора со Старцем Григорием. Передайте, что есть у меня для господина Распутина важная информация, — солидно заявляю я.
— Как доложить? — на неподвижном лице заведующей доступом к Старцу Григорию ничего не меняется, она уже давно привыкла к разным странным гостям своего хозяина.
— Жмурин Сергей, из разночинцев.
Я хорошо знаю по источникам, что Старец тянется всей душой к высшему свету, а таких, как я, разночинцев, не очень жалует.
«Ну, совсем он году к четырнадцатому избалуется вниманием высшего света, все же тянется его душа к графам да князьям родовитым. Что совсем неудивительно для когда-то простого сибирского мужика, понимает он очень хорошо уже, что с каждым таким знакомцем или почитателем его талантов сам становится сильнее и влиятельнее», — хорошо известно мне.
Но все же не считает, что время общения с простым народом для него прошло, не только князья и императоры ему интересны. Принимает постоянно и обычных людей, благословляет и дает советы, так что такое дело богоугодное ему идет явно в зачет.
Однако тут мне придется нажать на него как следует, чтобы огорошить блаженного Григория своим знанием будущего.
Особенно тем, что его бывший приятель иеромонах Илиодор сможет убежать из страны через Финляндию всего через пару лет. Убежать и не переставая писать там всякие книги, разоблачающие Старца и императорскую семью.
«Нужно нам с Григорием такое унижение? Агентов там за ним с ледорубами отправлять постоянно? Нет, конечно!» — улыбаюсь я.
Через Финляндию, которая теперь как бы совсем отдельная страна и имперских чиновников посылает далеким лесом.
То есть въехать в нее может каждый свободно, а вот отправлять правосудие или хотя бы хватать преступников царская власть не имеет здесь права по дарованной из лучших побуждений вольности.
Хотя Распутин и так здорово на бывшего приятеля и поклонника разозлился, ответил через царя за такую подставу с письмами императрицы церковной ссылкой во Флорищеву пустынь Владимирской губернии. Из которой тот до сих пор шлет проклятия и свои многочисленные откровения жадным до скандалов газетчикам.
Ну, еще одновременно выставляет государя Николая Второго дурачком рогатым.
Вот недавно подал прошение о снятии сана и в декабре этого же года его получит от Святейшего Синода после полугода уговоров.
По всем признакам доведет одну из своих дочерей божьих, частично душевнобольную Хионию Гусеву, на которую он имеет очень большое влияние, до попытки убийства Распутина купленным за три рубля кинжалом на рынке.
И оплатит ей дорогу сам или через кого-то до Тобольской губернии, не своими же ногами она туда добралась с Дона.
Получив внезапно первый несильный и неумелый удар в живот, Распутин отбежит в сторону, потом собьет ее с ног валяющейся на земле оглоблей, насколько я помню историю.
Видно, кстати, что дурное дело заразное оказалось. Вскоре, через пять лет от того случая уже ее родная сестра, Пелагея Гусева, также нападет с ножом и ранит Патриарха Тихона на паперти храма Христа Спасителя.
Но данное нападение случится уже при революционной власти, поэтому наказана она не будет.
Так что вот тихого бегства Илиодора допустить нельзя никак, пусть даже придется чертова иеромонаха грохнуть лично мне снова. С ним-то особых проблем не возникнет, надеюсь.
«Хотя, у него как раз имелись до ссылки в Царицыне тысячные толпы горячих почитателей и даже в ссылке кто-то из них, наверняка, остался».
Правдой еще окажется и то, что он смог получить у Распутина одно из слишком откровенных писем Александры Федоровны и других княжон. Тем более случилось подобное еще в девятьсот девятом году, помешать случившемуся я уже никак не могу.
'Если, конечно, не придется мне перенестись для лучшего эффекта воздействия на империю на несколько лет назад еще раз.
Вполне возможный для меня вариант. Я не очень рассчитываю, что мои задумки получатся с первого раза, а вот уже с полученными знаниями о жизни и новыми документами вполне возможно так поступить.
Устроить себе перенос куда-нибудь в тысяча девятьсот второй год.
«Если у меня еще останется такое желание работать с Николаем Вторым и его семьей», — напоминаю я себе.
В декабре девятьсот одиннадцатого года Илиодор с Распутиным совсем рассорятся.
Вот тогда-то и появится идея у Илиодора использовать полученные письма, чтобы отомстить Распутину, который лишил его своей поддержки перед сильными мира сего и отказался выдать пять тысяч рублей на устройство типографии. И еще сослать куда подальше из Царицина умудрился через свое влияние на царицу.
Скорее всего, его близость к Старцу и последующее разочарование в нем просто правильно использовали, а он сам оказался очень честолюбивым авантюристом.
И такие бывают в религиозной сфере нередко. Свояк свояка видит издалека.
Полное сходство почерка императрицы в письме и сама скандальная личность божьего человека Старца Григория — и вот круто замешанный скандал уже готов.
Открывать глаза на своего бывшего приятеля Григорию поздно, но вот предупредить про будущее стоит.
«И еще я должен что-то продемонстрировать из божественного, чтобы заинтересовать Старца конкретно в своей личности. Ему такие знакомцы с разными способностями не помешают для усиления впечатления о самом себе, даже очень требуются, если они ему в рот смотрят, конечно», — хорошо понимаю я.
Вскоре меня проводят на кухню, где Старец пьет чай. Настроен он неласково и просто кивает мне, даже не поднимаясь на ноги:
— Чего тебе надобно, Сергей Жмурин?
Да, очень похож на свои фотографии, черен волосом и лицо такое интересное, необычное очень. Даже на меня производит серьезное впечатление своим взглядом умных глаз.
— Разговор серьезный имеется, уважаемый Григорий Ефимович. Я бы от чая тоже не отказался, особенно если с бубликами.
Распутин с удивлением смотрит на меня, отставляя блюдце:
— А дело у тебя какое ко мне?
Ну, тут я понимаю, что пора произнести мне дальше:
— Да все про приятеля вашего бывшего, иеромонаха Илиодора, в жизни Труфанова.
— Не приятель он мне! Тварь подлая! — вспыхивает тут же Распутин.
— Знаю, уважаемый Григорий Ефимович. Денег вы ему не посулили от монарших особ. Пять тысяч на типографию. Вот он сразу на сторону ваших врагов перешел, хотя и так давно собирался подобную подлость сделать. И письма выдал газетчикам.
В хмуром взгляде Старца появляется интерес:
— Откель знаешь его?
— Нет, Григорий Ефимович. Я Илиодора и не видел никогда в жизни. Однако же знаю много чего. И новости мои не очень хороши для вас и императорской семьи.
— Говори! — теперь Распутин хорошо настроен на общение.
— А позвольте мне чаю, уважаемый, да с баранками. Там и поговорим обстоятельно и со значением.
— Яков, обслужи господина разночинца! — зовет Распутин кого-то из прислуги.
Пока готовится чашка и насыпаются свежие баранки в миску передо мной, я молчу. Потом показываю взглядом на Яшку, мол, лучше бы отправить его подальше.
— Выйди. Да будь рядом, если позову, — командует ему Распутин, слуга уходит в соседнее помещение, в коридор, ведущий к двери.
— Так вот, Григорий Ефимович. Приснился мне сон вещий.
Глаза у Григория Распутина удивленно расширяются, но я пока решаюсь зайти через такую ссылку на знание будущего.
— Они мне часто снятся и всегда сбываются. Так что понимайте такое дело, как хотите. Знаю, что Труфанов подал на сложение сана и в декабре сего года покинет место ссылки в Флорищевой пустыни. Вернется к себе на родину, да с мыслями злыми.
Про покушение я пока говорить не буду ничего, тут теперь все вилами по воде становится писано, когда я так бесцеремонно в историю влезаю.
Когда я начинаю непосредственно вмешиваться в прошлое страны.
— И в четырнадцатом году убежит из России через Финляндию. После чего начнет книги писать и издавать про тебя, Григорий и всю… — тут я показываю пальцем наверх. — Семью.
— Да как ты можешь это знать? — хмурит брови Распутин. — Про подлеца этого!
— Говорю же — сны вещие у меня часто бывают. Не веришь мне? А я докажу легко. Смотри, вот пишу на бумаге, — я достаю приготовленную заранее тетрадь и карандаш.
— Значит, именно так, двадцать девятое мая — Греция и Болгария подпишут договор о военном союзе, направленный против Турции, — записываю я свои слова и отдаю Старцу.
— Наверно, у нас напишут про подобное тридцать или тридцать первого мая или первого июня. Вот тогда и ты убедишься в моих словах, Григорий Ефимович.
Старец недовольно хмурится на такое доказательство, ему не очень понятное.
— Но это еще не все. Я могу видеть вдаль гораздо дальше. В октябре Болгария, Сербия, Черногория и Греция нападут на Османскую империю.
Потом я молчу некоторое время, давая Распутину усвоить мои слова.
— Но, Григорий Ефремович, не это главное для России и императорской семьи. Знаки я вижу. И знаки эти меня пугают. Именно поэтому в Петербург приехал и к тебе пришел! Над Россией стоит сплошной дым от пожаров, гибнут люди на войне, особенно наши крестьяне. России нельзя воевать с Германией! Ни в коем разе нельзя!
Вот теперь я вижу, как недоверчивое выражение на лице Старца пропадает.
Ведь я как раз повторяю его слова в будущем, так что я точно знаю, по каким чувствительным местам бью сейчас.
Глава 19
Да, нужное мне впечатление я все-таки произвел на Старца Григория определенно.
Хотя, какой он старец? Ему всего-то сорок три года, на самом деле еще в самом соку мужик.
Наверно, ему эти богатые, чистенькие и здорово воцерквленные им самим бабы вокруг него по ночам самому снятся, в искушение праведника вводят.
Ну, если по нашим понятиям, руки он все же распускает, щупает фанаток своих серьезно, однако открыто ни с кем не живет, соблюдает диспозицию святого человека для вида.
Зато способность сплачивать вокруг себя людей у него развита отлично. Тем более он физиогномист очень хороший, сразу понимает людей и причины, ими движущие.
Однако со мной такой номер пройти не должен у Старца Григория, я лично должен выглядеть без него, как ноль без палочки. Как очень простой и бесхитростный человек, которого тоже ощутимо привлекает его аура.
Чтобы он расслабился и рекомендовал меня, кому следует.
Поэтому он с большим интересом смотрит на меня и отказывает пока в приеме какой-то знатной даме, о чем его серьезно просит та же Акилина. Заинтересовали его мои слова и предсказания, что очень хорошо.
— Занят пока! Не возьму! Пусть ждет!
И тут же обращается ко мне:
— Что ты, Сергей Жмурин, видишь про будущее царя с царицей?
«Ну, не знаю, положено ли мне такое видеть. Лучше ничего пока предсказывать конкретно не стану», — решаю я тут же.
— Вижу, что очень плохо будет, если война начнется! Судьбу царской семьи отдельно разобрать не могу, похоже, все еще не скоро случится. Хорошо могу разобрать только время, на три с небольшим месяца, вперед. Ну, вот еще чувствую, что полыхнет война на Балканах! Это вижу очень хорошо! Хотя еще четыре месяца до этого времени. Четыре или немного больше, как мне кажется. В общем, между четырьмя и пятью месяцами до самой войны.
— А как ты такое видишь? — с суеверным интересом спрашивает Распутин, удивленный моей уверенностью.
— То, что вблизи, прямо находится перед моим внутренним взглядом, могу отчетливо разобрать. То, что дальше по сроку — за этим ближним виднеется и все размытое какое-то. То, что война Россиюшке несет — видно далеко на заднем плане огромными черными тучами и стаями воронья под ними. Тучами, значит, все сгорит, вороны — значит, тела убитых везде валяться будут. Плохо видно, всматриваться нужно сильно, только после таких снов вещих голова очень болит!
— А вот то, что ты сказал мне, Жмурин Сергей, про двадцать девятое мая, как ты определяешь?
— Такое совсем близко, я могу подробно передовицу газеты рассмотреть. Болгарской или сербской, не могу сказать точно, но примерно понятно, что они празднуют заключение мира против турок между собой.
— Еще где-то через десять дней или немного больше начнется что-то очень разрушительное на Аляске. Наверно, пожар случится, или вулкан какой взорвется.
— Аляска больше не наша, пусть там с ней сами страдают, — отмахивается от моих слов Григорий.
— Впрочем, давай запиши тоже в тетрадку и эти твои слова. А что еще видишь? — Распутина реально затягивает магия моего волшебного взгляда.
— Больше ничего особенного, — делаю вид, что задумываюсь я. — А вот! В конце июля умрет японский император!
— Ну, тоже пиши, Жмурин Сергей! Посмотрим, как получатся твои видения на самом деле!
Хорошо, выдал немного информации вполне себе определенной, есть теперь, в чем меня проверить и убедиться в моем великом знании. Жаль, ничего более близкого по времени в России в эти дни не случилось, чтобы я попал в самую точку, а известие о подобном событии сразу же оказалось на страницах газет.
Или я просто не нашел в интернете.
Здорово было бы предсказать смерть Гучкова, если решил бы ее перенести вперед, такой новости Распутин серьезно бы порадовался.
«Однако, опасно такое, сразу на меня же подозрение падет».
Я не ударяюсь в религиозный мистицизм, направление, где развлекается и чувствует себя, как рыба в воде, сам Распутин, вообще не выгляжу Божьим человеком ни на один медный грош.
Правда, за прошедшее время я выучил три молитвы на церковнославянском языке, нормально читаю и уже пишу. Однако сильно верующего или какого-то особенно экзальтированного прихожанина из себя не хочу строить.
Чувствую, лезть в теологические или даже обычные современные церковные обычаи мне не стоит, экзамена я не сдам никакому настоящему профессионалу, только опозорюсь лишнего.
Просто верю, крещусь и читаю молитву — вот и весь мой багаж более-менее образованного мужчины тех лет.
Еще влезать в технические детали мне не стоит, боюсь легко ошибиться в знании техники и промышленности местных лет.
Да, в общем, много чего я не знаю и не помню, поэтому придется себя держать в руках по скользким для меня темам.
Однако пока Распутин не пытается понять по моим расспросам, что я за человек и откуда взялся в его жилище.
Ну, не его, конечно, личном жилище, однако так он называет свою скромную комнатку.
Да, живет очень скромно на самом деле, хотя мог бы давно сподвигнуть своих фанаток на то, чтобы сняли ему настоящий дворец. Или заехать на проживание к той же княгине Головиной.
Смотрит на мое лицо и не понимает меня сейчас — такое я тоже хорошо вижу.
Почему такой обычный с виду человек одарен подобными способностями. Ведь удел людей, обладающих такими знаниями — быть блаженными родом и всякими юродивыми, только они к подобному умению способны и признаны общественным мнением.
А я похож на просто хорошо одетого, благополучного мужчину довольно молодого возраста безо всякой экзальтации и особой воцерквленности. Даже ничем не воняю для правдоподобия, видно, что часто моюсь и бороду брею регулярно.
Поэтому он меня не понимает совсем и не может прочитать движущие меня силы. А такое непонимание его самого настораживает определенно и заметно мешает мне сейчас продвинуться дальше в его доверии.
Ничего, есть у меня еще, что подкинуть в топку его интереса к своему необычному посетителю.
— Кроме знания впереди, Старец Григорий, есть еще у меня сила, мне ее бог дал! Небольшая сила, но зато всегда при мне, — уверенно и убежденно поясняю я ему такой поворот сюжета. — Могу один то, что другие не могут!
— Так ты чудеса можешь творить? — совсем уже потрясенно переспрашивает Распутин.
«Эх, если бы ты только знал, какие именно могу, упал бы со стула, дружок», — думаю я про себя.
Но отчетливо понимаю, что могу ему показать только забавную мелочь, такую именно для настольного развлечения.
Типа — задуть свечу издалека! Толкнуть вешалку так, чтобы она упала. Подтянуть шляпу к себе с расстояния в метр, не больше. Дверь захлопнуть или, наоборот, открыть ее без рук.
Такие чудеса практического и маленького плана, которыми он может похвастать императрице и ее дочерям, чтобы здорово развлечь их. Ни про какое лечение и волшебную силу нельзя категорически говорить, ведь большая часть его личной власти над императрицей и тем же Николаем Вторым держится на том факте, что маленький наследник престола успокаивается у него на руках под воздействием навыков гипноза и необычайной уверенности в голосе Распутина.
Да еще лечение алтайскими травами здорово ему помогает, укрепляет стенки сосудов. Тем более сам Григорий правильно настоял на отказе от постоянного приема аспирина, разжижавшего текучую кровь наследника престола еще больше.
Умнее в данном вопросе настоящих врачей оказался на самом деле!
«Только никакого намека на конкуренцию Старец рядом не потерпит», — такое я тоже хорошо понимаю.
Так что про мои способности к излечению я смогу сказать только тогда, когда увижу императрицу и наследника вблизи себя. Увижу и сразу же покажу настоящее чудо, которое повторить никто в этом мире не сможет.
Всего пара движений моей рукой с лечебным камнем над лопнувшим сосудом или гематомой на теле наследника — и все излечено за пару минут. Эффект окажется поразительный для настрадавшихся родителей, венценосной пары настоящих и еще будущих мучеников.
Или уже не мучеников потом.
Вот тогда я и вытащу свой козырь для всей императорской семьи, только тогда смогу понемногу открыться им. Подвинуть Распутина с места главного лекаря и тогда уже начинать серьезный разговор о будущем.
А пока я показываю несколько подобных фокусов Распутину. Здорово его развлекаю, он все не верит, что я действую своей силой и без всяких хитростей, присущих клоунам и прочим цирковым кудесникам.
Показав четыре легких воздействия моей силы на всякие неодушевленные предметы, я скромно признаюсь, что сила моя пока закончилась.
— А на людей можешь влиять как-то? — вот он, такой коварный вопрос, заданный небрежным тоном Старца.
— Нет, не могу. Пробовал много раз, только ничего не получается у меня. Камешек могу столкнуть в сторону, а палец подвинуть не получается, — виновато я объясняю свои ограничения.
— Все равно сила у тебя какая интересная! Эх, показать бы ее… — Распутин не договаривает и замолкает.
Я, кажется, понимаю, что он имеет в виду, но никак своего понимания не показываю.
— Ну, если отдохну дня три хорошо, в бане попарюсь, тогда могу все повторить, — нейтральным тоном закидываю я ловушку Старцу Григорию. — Без бани плохо сила возвращается, поэтому хожу в нее через день.
— А кем ты сейчас работаешь? — теперь такой вопрос у него ко мне.
— По технической части больше. Впрочем, образование в училище получил, а сам пока на этих фокусах зарабатываю, — заметно стеснительно повествую я, намекая, что не совсем легально делаю деньги на своем умении.
Что не пошел трудиться по специальности, а как-то мухлюю и химичу, чтобы заработать побольше стандартной платы для обычного труженика.
Нужно мне конкретно показать, чтобы Старец еще более покровительственно себя в моем отношении почувствовал. Что нет у меня за спиной никакой приличной истории, а теперь понятно, как я в жизни свою силу использую.
Что можно меня просто полицией испугать легко или его покровительницами непростыми, которым каждый полицмейстер с большой готовностью услугу окажет.
В гостинице я скрашиваю досуг постояльцам, играя в карты с ними по-маленькому. Делаю еще себе определенную репутацию в небольшом мужском клубе, играя честно, однако почти безошибочно определяя, когда соперник блефует с шестерками или, когда он точно имеет хорошую карту.
Умение ощущать чужие эмоции служит мне довольно верно, да еще то, что я легко чувствую малейшую ложь и прочие понты собеседников, очень мне здорово благоволит в итоге.
Все больше в покер, игру, где нужно чувствовать настроение противников после раздачи карт, поигрываю. Еще в очко играю иногда и другие игры, где мое умение мне уже не так помогает.
Но в общем итоге я почти всегда в плюсе, то в небольшом, а иногда и в солидном прибытке оказываюсь. Не жадничаю и не пытаюсь себе все деньги забрать, иногда, даже зная про хорошую карту у одного из игроков, просто поднимаю ставку.
Ну, и проигрываю тогда заметно.
— Так что с Илиодором этим? Как ты так сильно чувствуешь, если до четырнадцатого года еще два года осталось? — наконец спрашивает про мои прежние слова Распутин.
— Судьба его с твоей сильно связана. Тащит он тебя в непотребную сторону своим даром. Развязаться тебе с ним нужно, так, чтобы совсем он не мешал тебе… — я снова поднимаю палец наверх. — Жить.
— Каким даром? — с интересом поднимает брови Григорий.
— Увлекать он может верующих людей, еще зло как добро представлять и наоборот, — уверенно отвечаю я.
В общем, говорю как раз те самые слова, которые Григорий хотел бы услышать от меня. У Илиодора способности с ним самим схожие, так же увлекать людей верующих истинно или не очень, только руки у того саном связаны.
— И что же с ним делать?
— Совсем решить. Не успокоится он все равно. Или в кандалы или совсем… — глухо и тихо говорю я Старцу.
Снова ощущаю, что идея моя Григорию очень даже нравится, даже разговаривать стал со мной ласковее.
Но потом резко меняет ко мне свое отношение, прямо так показательно меняет и замораживает разговор.
— А если я решу или что-то с ним случится, так ты сразу в полицию побежишь? — теперь ледяной взгляд Распутина морозит мне лицо.
Испытывает меня Старец Григорий, хочет еще пощупать мое нутро на излом в более экстремальных обстоятельствах.
— Клянусь. Всем святым для меня. Только возрадуюсь. Я ведь за этим и пришел к тебе. Увидел позавчера тебя здесь на выходе и почувствовал невидимую нить от него к тебе. Разрезать ее нужно, — подпускаю я немного религиозного экстремизма в голос.
На самом деле, провел три часа рядом с квартирой и успел заметить фигуру Старца, садящегося в таксомотор со своими поклонницами в два часа дня. Так что даже не вру, особенно в таком случае.
Ничего, Григорий такое отношение понимает и уважает, он все же человек определенных принципов и своих личных суеверий.
И мою слепую убежденность видит, что уверен я сильно в бедах, которые будет бывший друг присылать.
А иначе зачем бы мне все подобное ему городить. Какой у меня в таком деле интерес?
Кому вообще такое нужно — настрополять Старца на своего недруга? Чтобы еще больше его в глазах общества скомпрометировать? До уголовного преследования его довести, что ли?
Ладно, проверка меня все равно впереди ждет.
— Хочешь свои фокусы очень важным людям показать? Моим людям, они всей душой со мной и лишнего нигде не скажут, — важно спрашивает Старец. — И тебе высокие знакомства здорово помогут! Ежели проблемы какие появятся!
Нащупал Старец Григорий мое слабое место по жизни и даже обрадовался, что так дешево получит при себе интересного человека.
— Отчего же не показать? Покажу, если люди хорошие, — соглашаюсь я, чувствуя, что клюнула более-менее серьезная рыбка.
— Приходи ко мне через три дня к одиннадцати часам. Съездим в гости, — решившись, наконец, весомо говорит Распутин. — Теперь ступай!
Я киваю ему, крещусь несколько раз на висящие тут же в углу иконы и быстро выхожу из квартиры.
Как я и думал, к своим ментальным возможностям Распутин захотел добавить еще мои умения, чтобы порадовать знакомых и показать, что именно к нему всякие интересные люди с необыкновенными способностями притягиваются прямо, как настоящим магнитом.
Что есть какая-то чудесная сила в нем самом, и вокруг него.
Если я, конечно, буду вокруг на цыпочках ходить и в рот Старцу смотреть с неподдельным восторгом.
Только в таком случае выстрелит моя главная надежда, ибо его заветная тема, его личный бизнес на доверии, а я пока совсем никто в светских кругах пока еще Санкт-Петербурга.
Сбудутся или не сбудутся мои прогнозы — дело десятое. То, что я пока предсказал — Россию и его знакомых никак не касается.
Зато сам смотрю на Старца с почитанием и не прекословлю никак.
Один Гучков помчался бы участвовать в Первой балканской войне, получив такие известия. Только теперь он больше ни в чем не участвует, а тихо покоится в семейной усыпальнице рода.
Отбегался неугомонный мужчина, бывший депутат Государственной Думы и даже ее председатель…
Зато умные и проницательные люди, приятели Старца, примут у меня реальный экзамен. Если он у меня нормально пройдет, тогда уже можно и на визит в царскую семью рассчитывать.
Присмотрятся пристально — не дьявольская ли у меня сила имеется, и вынесут свое решение.
Поэтому показываю я только настоящую мелочевку, чтобы не спугнуть никого, такую ерунду, больше на детей рассчитанную.
«Ничего, я встал на правильный путь, пусть пока сильно завишу от Старца Григория, только через него попасть в Александровский дворец Царского села — проще всего. И сделать такое можно с полным доверием ко мне, как к его личному протеже», — поддерживаю себя.
Я сыграл самого себя, простого парня с необычными способностями, немного жуликоватого по жизни и на которого что-то да обязательно найдется у полиции.
Поэтому Распутин и не почувствовал во мне никакой фальши, никакого второго дна.
А он своим умением сильно гордится: умеет определять сущность собеседников за несколько фраз.
У полиции при внимательном рассмотрении моей истории и тех же документов для меня точно много каких интересных вопросов найдется.
Только ответить на них я вообще не смогу.
Не факт, что дело закончится какими-то большими проблемами для меня, только к царю и его семье легко и не напряжно попасть тогда точно не получится. Придется выходить на других людей, обретающихся около царской семьи или еще чего глупее, пробираться во дворец тайком, используя свою ограниченную невидимость.
Вечером снова играю несколько партий в карты в обеденном зале гостиницы с постояльцами и на радостях, что дела хорошо пошли, проигрываю всем понемногу. Выпиваю несколько рюмок наливки, а потом долго без сна лежу на своей кровати с высокой периной.
— Кажется, дело налаживается.
Через три дня прихожу на квартиру за полчаса до назначенного времени, изо всех сил показывая, как я рад, что такой великий человек обратил на меня внимание. Который с самим царем видится и мужицкую правду ему рассказывает.
Правда, кто-то из современников Распутина написал про его ответ на такие слова.
— Правда бывает только одна и ее никто не хочет слушать, — так он и сказал собеседнику.
— Пришел. Молодец, что понимаешь, — усмехается Старец, около которого вьется пара заслуженных поклонниц из дворянок. — Попроси на кухне чая с баранками. Скоро поедем.
Уже показывает мне свою симпатию явно, запомнил, что я тогда у него попросил. Так ведь я четко обозначил, что полностью нахожусь на его стороне и готов указать на непримиримых врагов сразу же. Так же, как самолично с ними бороться, того же Илиодора собственными руками придушить насовсем.
Пока я пью чай, появляется еще пара поклонниц, таких симпатичных молодых женщин с фанатичным блеском в глазах, явственно загорающемся при взгляде на высокую фигуру Распутина.
После чего мы собираемся на выход, кое-как Распутин с двумя поклонницами его талантов умещаются в таксомотор.
Я же с оставшейся парой еду на извозчике, по дороге все время скромно молчу, выдерживая роль простого парня, который совсем не знает, о чем разговаривать с красивыми образованными дворянками.
На их вопросы отвечаю только «да» или «нет», особым умом не выделяюсь в беседе, поэтому они щебечут между собой.
Веду себя именно так, как должен. Пока я должен казаться весьма скромным и молчаливым разночинцем.
В большой квартире княгини на Итальянской улице, где я оказываюсь по итогу, также сижу в сторонке, пока женщины воркуют с Распутиным, также тихонько напиваюсь чаю с вкуснейшими эклерами и дожидаюсь своего выхода.
— Сударыни мои, позвольте вам представить моего знакомого, Сергей его зовут. Он очень интересный человек и может удивить вас своими умениями. Сам с таким человеком впервые столкнулся! — важно представляет меня Старец Григорий.
Про умения я сам донес до Григория, как лучше обозвать мои способности необыкновенные.
Я же пока за это время сворачиваю из листа плотной бумаги прыгающую лягушку, ставлю на стол домик-мельницу из картона и колоду карт.
Заставляю пассами рук прыгать лягушку на столе, потом так же движениями рук в стороне раскручиваю лопасти у мельницы, а потом раздаю всем посетительницам по одной карте. Зрительницы в полном восторге и смотрят на мои фокусы блестящими от восхищения глазами.
Дело явно необычное намечается, несмотря на полную незначительность показываемых мной чудес.
Инструктирую собравшихся женщин и Распутина, как именно мы все можем проверить мою силу и умение чувствовать правду, потом игра начинается.
Сначала я достаю одну карту из колоды и спрашиваю у каждой играющей, больше ли у нее карта моей или нет.
— Так, а у вас как?
— У меня больше! — отвечает одна из женщин.
— Шутить изволите? Меньше у вас, — снисходительно говорю я пытающейся обмануть меня женщине.
Она кладет карту на стол, и все видят, что я снова угадал, меня награждают аплодисментами все зрители.
— А у вас больше, вы правильно сказали, — отвечаю другой.
За первый десяток раз прошелся безошибочно по его поклонницам, потом на втором десятке угадываний уже сам ошибся пару раз и сказал:
— Похоже, сила моя закончилась. Прошу простить покорно.
— Как же у вас такое получается? Так угадывать и заставлять двигаться игрушки одними движениями рук?
А Старцу Григорию суматоха в эти минуты, когда не он явный центр женского внимания, заметно не нравится.
Такое я тоже чувствую хорошо, поэтому сразу же снижаю обороты.
Вопросов много ко мне, только я скромно улыбаюсь и прошу меня простить за то, что не могу словами ничего объяснить. Да, всякими умными разговорами мне пока лучше не увлекаться, даже при таком заметном успехе.
Вот так я совмещаю настоящие маленькие чудеса с похожими на карточные фокусы приемами и занимаю данным делом зрителей и участников целый час времени.
Женщины в приближенном кружке у Старца Григория все разные, есть и молодые симпатичные. Есть и взрослые с умными глазами. Есть и пожилые, которые смотрят на всю эту суету и спокойно улыбаются.
Выделяются четверо из них, явно уверовавших в Старца Григория, как в непорочное зачатие, остальные просто ему симпатизируют и с удовольствием посещают необычный кружок.
Оставшееся время я в общих прениях и разговорах с болтовней не участвую. Приношу извинения за то, что оставлю общество. Еще спрашиваю прислугу, где она может положить меня отдохнуть, так как устал и потерял много сил на демонстрации моих умений.
Так и сплю два часа на небольшой кушетке в одной из богато обставленных комнат, пока меня не будят, когда вашего покорного слугу зовет сам Распутин.
Он с теми же фанатками собирается куда-то дальше уезжать, поэтому решает поговорить со мной отдельно:
— Молодец! Правильно себя вел. Не выступал лишнего, — хвалит он меня, зайдя в комнату, где я спал. — Так веди себя и дальше. Нос не задирай.
— Дай-ка мне свою книжку, — требовательно просит он, и я с легкой душой протягиваю ему справку из полиции о том, что мой документ потерян, пока идет проверка.
А подобная бумага удостоверяет мою личность, как разночинца из мещан Жмурина Сергея, урожденного Тамбовской губернии.
Зарегистрирован пока в двенадцатом околотке полиции на Садовой улице.
— И еще, где ты сейчас ночуешь? И вообще проживать собираешься? — интересуется явно непросто так Распутин.
— В гостинице «Корона» на Садовой, рядом с Гостиным двором, — отвечаю я. — Там пока и останусь.
— А почему не на квартире? Дорогая гостиница ведь?
— Там общество приятное. Играем много в карты и мне там пока везет, — с хитрым видом объясняю я.
Ну, главное я ему сказал, как на жизнь зарабатываю, теперь меня могут проверить на тот момент, не являюсь ли я шулером профессиональным. Придется немного проигрывать по деньгам какое-то время для правдоподобия и репутации.
Старец осматривает саму справку, хмыкает, понимающе смотрит на меня и кивает головой на прощание, сказав:
— Сам тебя найду вскоре.
Почувствовал явно, что с документами у меня не все гладко, ну и хорошо.
Я и так должен оказаться человеком, на которого он сможет воздействовать очень легко через ту же полицию, если потребуется.
«Ну, он так должен думать на самом деле. То, в чем я собираюсь признаться — подобного никто представить не может», — хорошо понимаю я.
Однако признаться только царской семье или хотя бы одной императрице.
Старая паспортная книжка находится у меня в номере под кроватью со всем остальным добром под магическим скрытом и замком. Там находится только то, что нельзя никому показывать.
Уже два чемодана плотно набиты моими купленными недавно вещами, в шкафу висит много новой одежды и стоит пять пар обуви — в общем, вещи на виду не вызовут никаких подозрений, если меня решат проверить.
Откуда у меня деньги берутся на дорогую жизнь, красивое проживание и прочее добро — вот это вопрос серьезный.
Я решил сделать себе новую паспортную книжку, пока за меня может походатайствовать уважаемый в районе хозяин гостиницы и еще пара партнеров по карточной игре, солидных местных домовладельцев.
Им я помогаю выигрывать по мелочи, и они очень хорошо ко мне относятся.
Потому что именно со старой книжкой при серьезной проверке сразу же вычислят, что там есть места с явной подделкой.
Поэтому убираю ее в скрытый от чужих взоров мешок, чтобы больше никому не показывать здесь.
Надеюсь, мою справку Старец Григорий забрал для того, чтобы поточнее проверить, кого именно он собирается представить царской семье со всеми моими фокусами.
И такое явно указывает на открывающиеся передо мной перспективы попасть в царский дворец.
Глава 20
Теперь мне нужно кое-что предпринять дополнительно. Для своего личного спокойствия.
Если усилия Распутина насчет показать мое умение в Александровском дворце дадут нужный эффект и мной заинтересуется охрана царской семьи, тогда можно ожидать еще каких-то проблем с установлением моей личности.
Могут меня еще дополнительно проверить в гостинице, раз я подал на утерю паспортной книжки именно из нее.
И я теперь получаюсь, как бы совсем человек без прошлого. Тем более обязательные фотографии на документах пока касаются только паспортов для выезда из страны. А на местных паспортных книжках даже описание внешности убрали из-за его полной неэффективности.
В моей старой оно имеется, но оно как раз поддельное место, я не собираюсь так больше подставляться.
То есть вся моя история, которая записана в ней — теперь утеряна для проверяющих полностью, они могут проверить только мои слова и последнюю запись в околотке.
Или найти того самого Сергея Жмурина прямо сейчас, что довольно сложно.
Поэтому меня могут посетить именно здесь, чтобы поговорить и официально проверить мои вещи на предмет наличия того же оружия, которое имеется много у кого в стране.
На всякий случай я забрал все магические предметы и секретные вещи из моего времени.
Как тот же самый жиллетт и зубную щетку с пастой в пластиковом тюбике, которых тут пока не производится.
Собрал в один свой саквояж и после некоторых расспросов в соседнем доме нашел сдающуюся там комнатушку под самой крышей.
— Беру ее пока про запас, регистрацию прежнюю при гостинице оставлю, — сказал я хозяйке комнатушки, когда та заикнулась про книжку и регистрацию.
После недолгого торга снял ее за пять рублей в месяц и оставил почти все свое добро там.
Комната под самой крышей, будет здорово жарко летом, поэтому почти невозможно жить, из мебели имеется только продавленная кровать и стол со стулом, для одежды вбито несколько гвоздей в стену.
Такое жилье для самого низкоквалифицированного рабочего с небольшой семьей.
Зато имеется новая крепкая дверь, поэтому я только наложил магический замок на окно изнутри и таким же замком защитил дверь.
«Привычка готовить запасные аэродромы для возможного отступления — иначе мои действия и не назовешь», — усмехаюсь я про себя.
Если начнутся проблемы, тогда, возможно, в мой нумеръ в гостинице мне окажется затруднительно попасть.
Ну, то есть пройти в него я смогу в любом случае, только придется вырубать приставленных полицейских и сильно шуметь.
Лучше такого явного насилия над должностными лицами избегать по мере возможности.
Если мне все же удастся попасть к царю через серьезно ошельмованного Распутина, моей прошлой жизнью сильно заинтересуются всякие зарубежные контрразведки. А по их наущению шум поднимут прикормленные газеты с журналами.
Так что про мою жизнь, проведенную в Петербурге, чем меньше у них получится нафантазировать — тем лучше для меня.
И так шулером назовут всяко, даже просто за то, что играл в карты на деньги когда-то.
Оставил себе лечебные артефакты и один Палантир в красном бархатном чехле на всякий случай, оставшуюся паспортную книжку и почти все деньги тоже спрятал в комнатке.
Чтобы не бегать постоянно в тайком снятую комнатку, ведь ко мне могут еще внешнее наблюдение приставить.
Не общаюсь ли я тайком с эсерами или социал-демократами? И не заносят ли ко мне бомбы в гостиницу господа-террористы?
Которые в связи с пока уменьшенным заграничным финансированием недавно так занялись экспроприациями и прочими громкими делами.
Пока их спонсоры не считают нужным раскачивать ситуацию в стране, своем официальном союзнике — до полной такой задницы. Когда невольный союзник готовится вместе с ними воевать за совсем чуждые ему, абсолютно чужие интересы, как бычок на веревочке, лишнего его баламутить не станут.
«Ну и пусть пока так думают, я не против», — коварно усмехаюсь я.
Теперь жду в гостинице появления самого Распутина или посыльного от него, с утра лениво изучаю газеты, тема со смертью Гучкова понемногу затихает.
Следствие, вроде, ничего и никого не нашло, в прессе складывается мнение, что именно ответка от государства дерзкому депутату за постоянную критику и прочие гадости прилетела.
Но, в общем и целом, дерзкие газетчики совсем не стесняются полоскать царскую семью и ее преданных палачей — церберов в своих статьях. Шлепают в печать совсем без всяких доказательств обвинения и оскорбления.
Сам я понемногу узнаю и запоминаю фамилии самых смелых щелкоперов, поражаясь по-прежнему беззубости властей. Слушаю разговоры за игровым столом, прислушиваясь к интересующим меня мнениям партнеров по игре.
В общем, мотаю информацию на ус. Люди солидные — зря языком болтать не станут, все хорошо в курсе местной жизни.
Утром пью кофий со сдобой в кафе при гостинице, в обед столуюсь в местных трактирах, вечером провожу время за партиями в карты, попивая по чуть-чуть шустовский коньяк вместе с остальными.
Хожу еще почти каждый день в бани, которые бывшие Туляковские, а теперь Ямские прозываются.
Пора бы уже себе женщину завести. Однако успокаиваю себя тем, что женщины вокруг меня мне самому не очень нравятся, да еще нет никакого смысла пока кого-то заводить серьезно.
А вот дворянки из окружения Старца очень даже в моем вкусе, есть и весьма симпатичные особы там. Поэтому я рассчитываю пока именно на тот случай, что стану нужен семье Николая Второго. Тогда спрос на меня со стороны женского населения с хорошей родословной значительно вырастет.
Побаиваюсь только серьезного допроса в полиции, кроме имен и остальных паспортных данных никаких сведений я о родителях моего официального носителя тела не знаю. И про саму Тамбовскую губернию тоже ничего рассказать не смогу.
Даже про то, живы они или уже нет, а такое незнание главных сторон реальной жизни — очень подозрительно, сразу же выдаст меня с головой.
Что я совсем не тот, за кого себя выдаю.
И вот через четыре дня меня после обеда с нарочным вызывают на квартиру к Распутину.
«Надеюсь, именно по тому вопросу, который меня интересует», — появляется у меня предчувствие удачи.
Появившись около знакомой двери, я звоню и снова оказываюсь встречен той самой Акилиной. Теперь она меня уже сразу узнает и пропускает без разговоров к Старцу.
Тот принимает какую-то даму, хорошо одетую, но не из знатного сословия, однако уже выпроваживает ее, услышав о моем появлении.
— Думайте сами, нужна вам моя помощь или нет! — слышу я его последнюю фразу.
Судя по разгневанному виду и покрасневшему лицу, фигуристая дамочка, стремительно убегающая из квартиры, получила от Старца одно из частых таких предложений порадовать его своим телом прямо сейчас.
Чтобы получить помощь в решении какого-то своего вопроса.
Для Старца Григория самое обычное дело, если судить по прочитанным мной статьям, теперь я получаю подтверждение таким разговорам лично.
Если высшая женская знать дает себя гладить и щупать почти откровенно, распаляя Божьего человека и помогая ему противостоять соблазнам, только немного им поддаваясь.
Такая у него официальная доктрина насчет постоянного женского окружения вокруг него самого. И с ними он далеко не заходит, демонстрируя верность своим принципам божьего человека, как бы успешно борется с демонами в себе.
То простолюдинкам частенько приходится служить теми самыми сосудами, куда изливается похоть Старца Распутина. Все достаточно честно, он им обещает решение проблем после доступа к телу, они идут на подобное сами без особого принуждения.
Не очень красиво с моральной точки зрения и совсем-совсем не по-божески, однако, я сам здесь совсем не за тем, чтобы как-то, хоть словом или взглядом, осуждать поведение Божьего человека.
«Сам собираюсь его коварно использовать в своих тайных целях», — улыбаюсь про себя.
Правда, для несомненного блага всей страны и огромного количества населяющих ее людей.
То есть определенно в благородных целях, без капли личной выгоды, что меня однозначно здорово оправдывает в своих собственных глазах.
Впрочем, такую фигуристую горожанку я бы и сам с большим удовольствием перевернул несколько раз. Уже как-то подпирает с таким делом, даже сам заволновался от нарисованной пылким воображением картины.
Придется сегодня все же ответить на призывные взгляды недавно заехавшей в гостиницу купчихи весьма свободных нравов и проявить определенную галантность в общении с ней.
Тем более у нас номера находятся друг напротив друга в небольшом тупиковом закоулочке.
Однако Распутин пока не везет меня в Царское село, предстоит еще одна проверка среди его поклонниц и поклонников.
Более тщательная и, надеюсь, теперь уже самая последняя.
«Впрочем, сколько он станет меня проверять, столько мне терпеть придется, куда тут деваться?» — понимаю я.
«Может еще подстроить какую-нибудь сложную ситуацию для более подробной проверки!» — догадываюсь про сегодня, видя хитро поблескивающие глаза Старца при взгляде в мою сторону.
В этот раз мы едем втроем на автомобиле куда-то на Каменноостровский проспект, где происходит очередная встреча Старца Григория с поклонницами.
Сам Старец в ярко-красной рубахе навыпуск здорово привлекает внимание пешеходов на улицах, а часть от этого довольно негативного внимания падает уже на меня. Запишут скоро мою личность в его подельники, просядет моя репутация среди передовой общественности серьезно.
В этот раз компания собирается более многолюдная и серьезно более демократичная, да еще несколько мужчин в ней имеется здесь.
Чьи-то мужья в основном, и тоже поклонники Старца.
Я веду себя так же, как в тот раз, показываю небольшие чудеса и обыгрываю всех желающих проверить мое умение угадывать правильное значение самолично розданных карт.
Предыдущие чудеса — они реальные такие фантастические. Иначе, как можно заставить прыгать бумажную лягушку, не касаясь ее рукой? Раскручивать картонные лопасти мельницы, находясь в паре метров от нее?
Но больше всего зрителям в глаза бросается именно фокус с картами. Потому что в нем может поучаствовать каждый, проверить мое умение самолично.
Кто знает что-то о шулерах высшей масти, тот может заподозрить, что раздаю карты я уже с нанесенными наколками на рубашках. Поэтому могу угадать почти наверняка, какая карта кому досталась. Как я могу запомнить значения пятнадцати выданных в беспорядке карт — такое тоже может оказаться результатом тренировки глаз, рук и мозга.
То есть такой фокус можно довольно просто объяснить, если решить, что я настоящий, высочайшего уровня шулер.
Только какого-то шулера царской семье уже никто представить не рискнет, сейчас данный вопрос как раз решается.
Вскоре я столкнулся с подобной проверкой.
Один из присутствующих мужчин, пусть довольном мягко, но решительно высказывает такую точку зрения, весьма неприятную для меня.
Старец же с интересом смотрит, как я буду выходить из неловкого положения и что отвечу наглецу.
Чувствую я, он сам попросил меня поставить в такое положение какого-то камер-юнкера. Тому прямо сразу лучше не грубить, все же не простой человек передо мной оказался.
И если я не решу сейчас неловкий вопрос каким-то приличным образом — не видать мне поездки в дворец.
Тем более Старец Григорий и сам бывает там не каждый месяц, вроде как, если верить первоисточникам.
— Ну, что же, уважаемый. Я отвечу на ваш вопрос очень даже просто. Чтобы не осталось какой-то недоговоренности. Попрошу именно вас сходить в ближайшую лавочку и купить пару колод совершенно новых карт. Именно вас, чтобы пресечь всякие толки и недвусмысленности, будто колоды опять окажутся крапленые.
Все присутствующие дамы дружно начинают шуметь и уговаривают идти за картами сомневающегося камер-юнкера, как он не отпирается…
Приходится камер-юнкеру с приятелем топать за картами, я пока беру перерыв на отдых и теперь как бы прихожу в себя в соседней комнате за кофием с эклерами.
На самом деле, если бы я знал, где будет происходить встреча, и был бы реальным шулером, я бы купил сам заранее все карты в ближайшей лавочке, пометил их рубашки и снова сдал бы обратно за полцены.
Как такое часто делали самые продуманные жулики моих времен.
Хорошо все же, что мне не приходится так упираться, чтобы доказать, что я обладаю невероятными способностями.
— Сергей, вы все полностью заслужили! — обаятельная хозяйка дома не обратила особого внимания на слова камер-юнкера и рада услужить необыкновенному человеку.
И передо мной ставится полное блюдо с пирожными для сильно обеспеченной части населения, которые мне в здешнее время очень нравятся за свой вкус и неподражаемо высокое качество ингредиентов.
В моем времени такого не попробуешь.
Через четверть часа возвращается в квартиру виновник спора с приятелем, сначала они долго и весело рассказывают Старцу и дамам, что им пришлось пережить во время поиска колод.
Ну и пусть рассказывают, мне благожелательное отношение придворного человека не помешает, когда я тактично докажу всем присутствующим, что от замены колоды мое умение никак не зависит.
И вскоре доказываю подобное очень зримо. В этот раз карты мне в руки, кроме одной, не дают, все делают сами.
И вскрывают, и раздают участникам игры-соревнования.
Однако я почти всех в одни ворота побеждаю. Приходится камер-юнкеру, этому самому Пистолькорсу, довольно быстро признать, от карт мое умение объективно не зависит.
Ну, небольшой мазок на повышение репутации самому Распутину я сделал все же. Его карту не смог угадать оба раза, как ни старался почему-то, зато всех остальных легко вывел на чистую воду.
И Старец Григорий благосклонно кивает головой, мол, видите, у меня все без обмана всегда.
Пообещал настоящее чудо, и вот оно перед вами. Пусть сначала и не поверил кое-кто, но уже признал свою ошибку.
Пистолькорс этот потом пристает ко мне с вопросами, как у меня так получается и в чем хитрость фокуса спрятана.
Приходится ответить с пониманием:
— Сам подобное объяснить не могу. Чувствую как-то и все. Сами изволили видеть, что с Григорием Ефимовичем моя сила не сработала. Не получается пробиться через его на редкость мощную ауру.
Ну, теперь даже камер-юнкер отстает от меня, видя, что я не хвастаюсь и не выступаю гоголем, а веду себя скромно и даже немного застенчиво.
— Ты как, Сергей, пуст или есть еще сила? — улучив момент, спрашивает меня сам Григорий.
— Увы, Григорий Ефимович, пустоват уже. Не совсем, однако ничего интересного не покажу сегодня.
— Ладно, езжай тогда домой. Мы в другое место поедем сейчас.
Прямо с гастролями по Петербургу катается божий Старец, не дает своим верующим заскучать без него.
Поэтому я сразу же кланяюсь и прыгаю на извозчика, порадовав его хорошим заказом.
Надеюсь, мое нежелание пререкаться и как-то себя выставлять все же приведут меня туда, куда мне требуется.
Теперь я еще живу три дня в гостинице, добавив по итогам двух вечеров игры в карты примерно пятьдесят рублей в плюс, как до меня дозванивается на рецепцию гостиницы эта самая Акилина и передает слова Старца:
— Завтра поедем в гости к очень важным людям. Прибыть нужно на квартиру к десяти утра. Одежда чистая, быть трезвым. Все игрушки для фокусов с собой захватить.
Отлично, даже если мы не поедем в Царское село, ожидается показ у каких-то их светлостей и прочих князей. Так понемногу я планомерно двигаюсь в нужном направлении, хотя мне уже немного надоело в качестве фокусника выступать перед поклонницами Старца Григория.
Однако, теперь мы с ним только вдвоем спешим на извозчике на Царскосельский вокзал, который тут недалеко, и потом в вагоне для чистой публики катимся в Царское село. Григорий опять в своей красной рубахе и блестящих сапогах производит большое впечатление на окружающих, настолько большое, что вокруг нас остается много свободного места.
В общем, я чувствую хорошо заметный негатив со всех сторон, история с письмом императрицы уже подорвала авторитет царской семьи до какого-то почти нулевого уровня.
И на меня данный негатив тоже ложится, как на спутника безбожного Старца, судя по взглядам публики.
«Это ничего, я потерплю без особых проблем», — улыбаюсь я всем недоброжелателям радостной улыбкой.
Немного мандражирую, судя по всему сегодня и состоится моя встреча с семьей императрицы.
«Думаю, фокусы свои я буду всем сразу показывать. Вряд ли станет при показе сам Николай Второй присутствовать, ничего, мне главное до его супруги достучаться», — прикидываю я.
Тут у меня много всяких козырей, главное — успеть их выложить, пока обратно за руки не потащили.
На вокзале нас уже встречает машина с императорским штандартом, Распутин сразу горделиво выпрямляется и начинает на недоброжелателей, пусть скрытых пока, с явным вызовом посматривать.
Да, даже на него подобный молчаливый негатив оказывает определенное впечатление, но близость к семье правящей династии все искупает в моральном плане.
Из простых-то сибирских мужиков да в царские фавориты попасть! Это вам не фунт изюму скушать!
«А ведь сегодня может случиться настоящее крушение роли Старца Григория при императрице и всем царском дворе, если у меня получится оказаться рядом с цесаревичем на какое-то время», — искренне надеюсь я.
Вскоре машина заезжает в раскрытые боковые ворота дворца, а нас встречает тот самый камер-юнкер, который Пистолькорс:
— Добрый день, Григорий Ефимович! И вам тоже, Сергей!
Здороваюсь в ответ и слышу, что мне придется пройти через осмотр, как первый раз попавшему во дворец и приглашенному к императорской семье в гости.
Мы заходим в помещение караула, сам камер-юнкер осматривает мои вещи в саквояже, другой офицер тщательно ощупывает меня и мою одежду, просит снять легкие ботинки для осмотра.
— Это что за камни? — показывают мне лечебные артефакты.
Я взял с собой оба: и для внутренних повреждений, и для наружных на всякий случай, Палантир оставил пока в комнате гостиницы. Его на осмотр выдавать никак нельзя без особого отношения, оставшиеся шестьдесят процентов заряда выжгут мозги любому человеку сразу. А тут пока без осмотра никак не обойдешься, что мне хорошо понятно.
— Магнитные камни. Для фокусов потребны, — отвечаю я, и камни отправляются в саквояж.
Они такие не крупные и не тяжелые, не производят впечатления в чем-то опасных вещей, поэтому не привлекают особого внимания. Да еще и магнитятся между собой немного.
После моего осмотра Распутин в сопровождении Пистолькорса уходит, а я пока остаюсь в помещении для досмотра рядом с другим камер-юнкером Высочайшего двора.
Позовут меня к царской семье или нет — пока не знаю, Старец мне ничего отдельно не пояснил.
Вообще они общаются между собой, не обращая на мое присутствие внимания, поэтому я узнаю, что цесаревич вчера сильно упал на бегу, у него серьезные проблемы с локтем и коленом. Поэтому Старцу предупредительно позвонили вчера, чтобы он помог безутешной царской семье и несчастному мальчику.
Если у него получится снять боль и дать ребенку уснуть, тогда меня звать не будут. Если же не в полной мере данное получится, тогда меня позовут с фокусами для их демонстрации перед цесаревичем, чтобы развлечь его.
Приходится мне почти два часа просидеть в караулке под присмотром, пока Распутин там единолично борется с последствиями падения цесаревича.
Как у него подобное получается — я так и не узнаю в итоге.
Но потом меня все же зовут во дворец, и в сопровождении двоих офицеров охраны я прихожу туда. Саквояж несет офицер, я просто иду перед ним за вторым камер-юнкером.
Вскоре я оказываюсь в комнате цесаревича, где он лежит в довольно большой кровати, полностью укрытый одеялом, только голова торчит из-под него. Тут же за столиком сидит с довольно усталым видом Старец Григорий и пьет какой-то ароматный чай.
Похоже, он уже выложился, снял своим гипнозом сильные болевые ощущения на какое-то время, а теперь ребенка необходимо развлечь, чтобы отвлечь от слабой, но постоянно непрекращающейся боли.
Я читал при подготовке к походу сюда, как именно сказывается гемофилия цесаревича при травмах и ушибах и, честно говоря, даже подумал, насколько проще было бы царской семье дать ему умереть, чем так мучиться постоянно.
Ну, в любом случае, милосердней — точно.
Императрица стоит около его изголовья и внимательно смотрит, как я достаю из выданного мне саквояжа свои бумажные игрушки, камни и листы бумаги. Делаю все это под пристальным надзором офицеров охраны, но не обижаюсь на оказываемое мне недоверие.
«Распутин тут бывает часто, все его знают. А я в первый раз, и роль моя еще непонятна охране дворца».
— Александра Федоровна, — обращается Старец Григорий, поднявшись с кресла и отряхнув с коленей крошки. — Вот мой знакомец Сергей, который может делать всякие чудеса своей внутренней силой. Разреши показать их наследнику?
Сложив все приготовленные игрушки на стол, я обращаюсь с глубоким поклоном и приветствием к императрице и цесаревичу, раз девочек и девушек царской семьи здесь нет. Понятное дело, любоваться на страдания любимого брата, когда никак не можешь помочь — неприятно каждой из них.
Видно, что демонстрировать мои способности я буду только императрице, цесаревичу, Распутину и двоим офицерам охраны двора. Для еще нескольких человек тут места уже не будет.
Впрочем, один из них, тот самый Пистолькорс, уже видел мои чудеса, наверняка, именно его рекомендация совместно со словами Распутина сыграла решающую роль в моем приглашении во дворец.
— Ваше Императорское Величество! Для демонстрации моих фокусов, как их называет народ, желательно бы перенести этот столик поближе к цесаревичу. Чтобы он мог все рассмотреть сам вблизи и без помех, — обращаюсь я к Александре Федоровне.
Императрица кивает, разрешая переставить стол.
Офицеры охраны ставят его около кровати, и наследник поднимается повыше, чтобы лучше видеть ожидаемое представление. При этом он опирается на руку, кривя от боли губы. Ему всего восемь лет, но к боли он уже привык за эти годы и переносит ее стоически.
— Внимание! Внимание! Чудеса начинаются! Кто не поймет — тот к фокуснику обращается! — весело говорю я к наследнику и императрице.
Вскоре сделанная из плотного, раскрашенного в зеленый цвет картона, лягушка подпрыгивает сама на полметра вверх. Ее я несколько раз переделывал, добиваясь особой прыгучести, теперь она неутомимо прыгает по столику и даже сама запрыгивает к наследнику на одеяло.
Ребенок с восторгом подхватывает ее здоровой рукой и пытается рассмотреть, как все там происходит, вместе с матерью, но, естественно, никаких веревок или нитей не находит на самой лягушке.
Императрица смотрит на меня заметно вопросительно, ей подсказывает уже знакомый камер-юнкер:
— Ваше Величество! Уже проверяли игрушку! Сам лично! Только личная сила Сергея ее приводит в действие!
Императрица недоверчиво смотрит на него и так же переводит глаза на меня, но я уже раскручиваю лопасти маленького сиреневого вертолета, своей силой поднимаю его наверх к очень высокому потолку.
Откуда он так же плавно опускается на кровать наследника, вызывая у того непроходящий восторг. О постоянной боли ребенок уже забыл, и это здорово.
После чего показываю работу мельницы. Хотел ее покрасить в красный цвет, но хорошо вспомнил — Александра Федоровна сильно не любит цвет революции. Поэтому покрасил картон в яркий желтый цвет.
Фокус с картами я показывать здесь не стану, не та обстановка, поэтому у всех на глазах сворачиваю в самолетик лист белой плотной бумаги и запускаю его через всю комнату. Один из офицеров охраны поднимает его у дальней стены и запускает мне обратно, но я потоком своей встречной силы даю ему приземлиться рядом с наследником.
В одной руке у цесаревича уже есть лягушка и вертолетик, поэтому он вытаскивает из-под одеяла вторую руку и пытается взять самолетик. Там у него мелькает раздутый локоть из рукава широкой ночной рубашки, и гримаса боли снова появляется на лице цесаревича.
Он уже забыл о своем состоянии, вытащил распухшую руку и поэтому сразу же вернулся на землю, где он все так же больной, страдающий постоянно ребенок.
«Ну, что же? Пришло время мне выйти из своего скрыта и предъявить императрице свое умение», — понимаю я.
Иначе я могу больше не попасть во дворец так легко и не приблизиться к возможному центру принятия решений во всей Империи.
— Ваше Императорское Величество, вижу с огромной болью в сердце, цесаревич болен и страдает! Могу вылечить его руку полностью всего за одну минуту! — таким предложением я много чего обрываю в прошлой жизни, потому что вступаю на еще неизведанную тропу будущего.
Глава 21
Да, моя фраза не так, чтобы сразу зашла в сознание онемевшей императрице, однако стоящий сбоку от нее камер-юнкер заметно насторожился.
Как только я отошел от оговоренного показа фокусов и предложил что-то новое и непонятное.
Что там творится на лице у Распутина — да, кто его ведает? Он у меня за спиной находится, я даже поворачиваться в его сторону не хочу.
«Привел фокусника показать в царскую семью, называется!»
А фокусник оказался очень себе на уме и уже перехватил все внимание на себя с почтенного, уважаемого тут всеми Старца.
— Ваше Императорское Величество! Я могу снять отек с руки цесаревича за одну минуту только с применением своей силы! Через специально сфокусированную для подобного лечения линзу!
Вообще шикарное предложение для измученной матери цесаревича.
Ведь уже спорить о том, есть у меня сила или только ее видимость — мне кажется, больше нет никакого смысла.
Сила однозначно есть, а вот ее пределы никому вообще неизвестны.
Потом вижу, императрица пока смотрит на меня с опаской, а Пистолькорс кладет руку на кобуру, показывая, что он за мной присматривает в реальном времени.
— Для полного излечения мне даже не придется касаться цесаревича! Совсем! Моя рука будет находиться в трех вершках от больного органа!
— Откуда вы знаете? — вдруг выдыхает императрица.
Я удивленно смотрю на нее и не сразу понимаю, о чем она спрашивает.
Потом до меня доходит смысл вопроса, и я поясняю с очень большой уверенностью в своих словах:
— Я вылечил уже не одну сотню умирающих людей! Так что с простой опухолью и болью цесаревича справлюсь легко!
Вот реально сильное заявление, как я вижу по лицам императрицы и камер-юнкера.
Сотни вылечил своей силой? Да еще умирающих?
На такое, на самом деле, не очень похоже, конечно, когда я кручу лопасти или заставляю прыгать бумажную лягушку.
А чего скромничать, я ведь не вру ни разу! И должен побыстрее создать правильное впечатление о себе, раз уж вылез с такими предложениями.
— Как все будет выглядеть? — спрашивает постоянно страдающая из-за сына и поэтому часто безутешная мать.
Для нее с мужем болезнь сына — самая главная точка боли в жизни, страдающий неизлечимой болезнью наследник…
— Очень просто. Я возьму один предмет из моего саквояжа и подержу его над локтем цесаревича немного времени. После этого опухоль с кровоподтеком пропадут, а я сильно устану, — отвечаю я императрице.
— Какой предмет вам нужен? — тут вмешивается Пистолькорс, решивший помочь императрице, видя, что она находится в растерянности.
— Один из тех камней, они являются усиливающими линзами для моей силы, — объясняю я и вижу, что императрица колеблется, как и сам камер-юнкер.
Зато цесаревич, не переживая ни секунды, тут же задирает рукав сорочки и кладет ее на одеяло, готовый к лечению.
Он хорошо расслышал мои слова, поэтому теперь искренне надеется, что дядя сделает такой же фокус с его рукой.
— Как мы можем быть уверены в том, что вреда Алексею не будет нанесено? — глухо спрашивает Александра Федоровна, пристально изучая мое лицо.
— Моим словом и делом я могу все доказать сразу же. Вы же убедились, что сила у меня имеется? Ведь все, что вы могли видеть здесь, не сможет повторить никто из сейчас живущих на свете людей. Так что я не обманываю вас, я и правда могу вылечить цесаревича. От того, что его сейчас мучает.
Однако императрица не может решиться на такое действие без мужа, и я ее хорошо понимаю.
— Если опухоль не спадет, а цесаревичу станет хуже, пусть господин камер-юнкер прострелит мне голову за дверью, — негромко говорю, глядя в глаза Пистолькорсу. — Или во дворе!
И добавляю:
— Я могу подождать с лечением, пока не приедет император. Но зачем лишнего страдать цесаревичу? Тем более лечение его Императорского Высочества — совсем не все, зачем я пришел во дворец. Мне необходимо много, о чем поговорить с вами и вашим мужем, моим Императором!
Немного особой верности престолу будет подпустить не лишним, как мне кажется.
Подобные мои слова ясно показывают, что я оказался фокусником, но проник в дворец преднамеренно и с каким-то далеко идущим планом. Однако приходится выкладывать правду-матку понемногу, чтобы объяснить свое появление здесь.
— Мама! Разреши дяде фокуснику полечить меня, — вдруг раздается слабый от волнения голос цесаревича. — Мне так надоело лежать в постели целыми неделями. И боль никогда не кончается!
— Вы обещаете чудо? — вдруг спрашивает меня камер-юнкер, видя, что мать совсем потерялась от моих слов.
— Клянусь, что уберу опухоль с локтя цесаревича.
— А с колена? — продолжает спрашивать меня он же.
— Да, и с колена тоже. На такое лечение у меня сил хватит, — уверенно отвечаю я.
— Ваше величество! Думаю, что Сергей может помочь Алексею! Я уже видел творимые им чудеса и могу ответственно заявить — так не сможет никто! Сейчас я позову дежурный взвод, он оцепит эту комнату на всякий случай! — предлагает Пистолькорс императрице.
Вот это правильно, подстраховаться никогда лишним не будет.
Второй офицер по его команде убегает поднимать охрану дворца, я пока возвращаюсь к стене комнаты и сажусь на кресло.
Вижу гневный взгляд Распутина, прожигающий дыру на моем лице, пожимаю плечами и говорю в ответ:
— Так нужно было, Григорий Ефимович! Ты уж не сердись на меня, дело у меня очень важное и всей страны касается. Поэтому мне во дворец необходимо оказалось попасть! Поэтому и пришел к тебе. А цесаревича я сейчас вылечу от ушибов, ничего у него болеть не будет!
— Здоров ты врать, Сергей Жмурин! — зло бросает мне Старец, видно хорошо, Распутину совсем не нравится, что кто-то другой теперь лечит цесаревича, подменяя его на ответственном посту.
Ну, или просто создает такую видимость.
А он сам собственноручно привел такого хитреца в дворец и представил императрице, да еще хлопотал за меня усиленно. Чувствует себя сейчас полным дураком, наверняка, Старец Григорий.
Это его личная монополия и ниша при царском дворе, а теперь он может лишиться влияния на венценосную семью.
«Не только лишиться влияния, но и в ссылку вполне возможно вскоре отправишься, Старец Григорий, — думаю я про себя. — Раскобелился ты здесь больно и лишний негатив к царю привлекаешь».
Потом мы все молчим, Пистолькорс присматривает за мной, императрица присаживается на кровать к сыну и о чем-то тихонько разговаривает с ним. Распутин время от времени очень недружелюбно смотрит в мою сторону и еще фыркает раздосадовано.
Раздается дружный грохот сапог, второй камер-юнкер возвращается с парой офицеров охраны дворца. Еще кто-то из офицеров расставляет охрану под окнами и на входе в комнату.
Потом докладывает Пистолькорсу, тот вопросительно смотрит на императрицу.
— Я останусь сидеть с сыном, когда все начнется, — похоже, она дает добро на лечение.
Ее чистое лицо неподвижно, губы плотно сжаты. Похоже, она хочет поверить мне, но сильно опасается, что ничего не получится с лечением.
Разочарование будет таким же жестоким, как последующий гнев царицы.
— Какой камень из двух? — достаточно хладнокровно спрашивает меня камер-юнкер, показывая оба артефакта в своих руках.
— Вот этот! — показываю я на нужный камень.
— А почему не этот? — тут же спрашивает он, показывая тот, который для наружных ран.
— Он для другого лечения, — отвечаю я.
— А для какого? — настаивает камер-юнкер, решивший узнать побольше про странные предметы.
— А давайте проверим на мне! — вдруг приходит мне в голову правильная идея. — Да, так будет лучше всего и гораздо нагляднее.
Я снимаю пиджак, закатываю рукав рубашки и говорю:
— Резаните меня чем-нибудь по руке. Хотя бы своей саблей. Сильно не нужно, чтобы кровь пошла и все.
Пистолькорс, не колеблясь, вытаскивает саблю из ножен и, внимательно приметившись, острой кромкой делает мне небольшой надрез ниже локтя.
Такой, сантиметров на шесть в длину, кровь начинает сразу же понемногу собираться у краев, а я в это время второй рукой принимаю поданный мне камень.
Тут уже все остальные офицеры подходят поближе, и сама императрица поднимается с кровати цесаревича, и Распутин оказывается рядом.
Вот он, самый напряженный момент, не хватает только барабанной дроби.
Однако я только прикладываю камень к ранке и тут же убираю от уже целой кожи на руке. Только несколько капель крови уже высохли на коже и висят красными каплями.
— Оп-ля! Еще один фокус для уважаемых зрителей! — громко произношу я.
— Мама, что там? — слышится голос наследника, его от меня закрывают фигуры офицеров охраны.
Однако потрясенная Александра Федоровна молчит, неверяще оглядывая мою руку, с которой я стряхиваю крошки запекшейся крови.
— Не может быть, — шепчет один из офицеров, остальные молча рассматривают раненое место.
Я возвращаю камень потрясенному камер-юнкеру.
— Теперь, надеюсь, нет больше сомнений в моей способности лечить раны и повреждения?
Сомнений больше нет, другой вопрос — откуда такая сила у обычного человека?
Горит у зрителей в глазах такой интерес точно.
Не дьявольская ли она? По сути своей?
Но слушать про нее всем сразу пока не стоит. И так придется проводить инструктаж с очевидцами произошедшего, чтобы мое такое необычное появление осталось по возможности полной тайной.
Ни к чему знать народу и газетным писакам, что теперь уже новый прохиндей лечит цесаревича, вытворяя совсем уже невозможные вещи.
Которые заметно пахнут серой и раскаленными сковородками в аду.
Если грязного мужика Распутина на посту доверенного человека императорской семьи сменит какой-то вообще непонятный колдун — никому проще от подобного знания не станет.
Поэтому лечение цесаревича я собираюсь провести только перед теми людьми, без которых сейчас не обойтись.
А такие здесь только сама императрица и камер-юнкер, даже Распутина я бы попросил выйти из комнаты Алексея.
Зная определенно, если мы с императрицей и императором договоримся, то Старца Григория придется отстранить от посещения дворца, да в самом Петербурге или той же Москве оставлять строго нежелательно.
Только ссылка обратно в родное село, где он будет сильно тосковать по своему петербургскому обществу поклонниц. Однако после всех опубликованных писем и общей негативнейшей ауры оставлять его здесь строго не рекомендуется. Пусть поклонницы к нему в село ездят, развивают экотуризм и демонстрируют петербургскую моду местному обществу.
Только, как такую ссылку сам Распутин переживет? Не развяжется ли у него лишнего язык от обиды?
Проще было бы его совсем устранить, чтобы не переживать, что он там наболтает в ссылке.
Впрочем, о подобном еще рано мне думать. Впереди непростые переговоры с Николаем Вторым и Аликс.
И с ними тоже может ничего не получиться, как не срослось с тем же товарищем Сталиным.
Хотя, они явно более убеждаемые люди, в отличии от страшно упертого Вождя народов.
Поэтому я подхожу поближе к Пистолькорсу и негромко прошу его оставить здесь только тех, кто необходим для охраны.
— Чем меньше людей будет знать досконально, что я вылечил цесаревича, тем лучше.
Задумавшись, он отходит к императрице, так же негромко переговаривает с ней и просит всех остальных покинуть комнату цесаревича. Офицеры охраны выходят, но остаются стоять снаружи около двери и окон на всякий случай.
«Распутин остается, ну и пусть сидит. Наверное, думает сейчас — не объявить ли меня приспешником сатаны, пока дело с лечением не зашло слишком далеко», — усмехаюсь я про себя.
Понимает ведь, если я наследника сейчас вылечу — обратно уже ситуацию не вернуть. Но все же не верит в чудо однозначно.
— Думаю, пора приступить к лечению, — говорит мне камер-юнкер, копаясь в моем саквояже.
Императрица снова присаживается к сыну, уже с другой стороны кровати. Пистолькорс выдает мне второй камень и кладет все же руку на кобуру, Распутин привстает с кресла и неотрывно смотрит на больной локоть ребенка.
Рука цесаревича распухла в локте и сейчас полусогнута, я несколько раз провожу над ней камнем, останавливая его именно над локтем. Уходит у меня на лечение не одна минута, а примерно две, потрачено два процента маны, но видимый результат уже налицо.
Опухоль исчезла совсем, рука полностью распрямилась, а цесаревич радостно сжимает и разжимает кулак, пробуя свою руку.
— Милый Алеша, что ты почувствовал? — мать неотрывно смотрит на произошедшее у нее на глазах чудо.
Только что локоть был раздут в толстую одутловатую колбасу, и вдруг он стал выглядеть, как локоть обычного ребенка.
— Ничего, совсем ничего, мамочка, — отвечает он счастливым голосом. — Только тепло стало.
— А с ногой? Вы можете сделать то же самое с ногой? — спрашивает меня камер-юнкер.
— Могу, — коротко отвечаю я.
Уже сам цесаревич нагибается и стаскивает излеченной рукой толстое одеяло с коленки, которая выглядит гораздо хуже локтя. Она такая с багровыми вздутиями, виднеющимися из-под тонкой кожи.
Теперь я трачу времени больше, не меньше пяти минут держу камень над ногой ребенка.
После этого устало присаживаюсь на стул рядом, а остальные зрители с восторгом глядят на полностью нормальную ногу.
«Да, это тебе не успокоить цесаревича и не усыпить его на время, тут вопрос с повреждениями решен полностью», — говорю про себя Распутину.
Камер-юнкер и императрица смотрят с благоговеньем на результат лечения, а вот Старец Григорий с понятной печалью и тревогой за будущее. Но тоже внешне изображает радость, как я отчетливо чувствую.
Привык он кататься по столице и быть особо важной персоной, теперь его легко смогу заменить я на таком важном месте.
«Ничего, поживет с женой в селе, он и там останется в авторитете большом», — усмехаюсь я, видя краем глаза его непроизвольно вытянувшееся лицо.
Пока я устало сижу на стуле, цесаревичу хотят принести одежду, чтобы он сразу отправился гулять.
«Совсем его мать с ума от радости сошла, от камер-юнкера я другого и не ожидал, на самом деле», — понимаю я.
Я же вижу произошедшее с другой стороны, мои чудеса так просто не объяснить всем другим жителям дворца.
— Ваше Императорское Высочество! Прошу прощения, однако лучше бы сегодня цесаревичу не бегать по дворцу. Нужно выдержать пару дней в постельном режиме, иначе снова может начаться воспаление. Результаты лечения необходимо закрепить отдыхом, — обращаюсь я к Александре Федоровне, и та тут же отменяет приказ доставать и нести одежду.
Да, как ни жалко мгновенно повеселевшего ребенка, для маскировки моего умения придется ему находиться в кровати какое-то время. Ну или играть только в комнате пока.
«Все, главное я сделал, обратил внимание на свои фантастические способности, вылечил цесаревича от сильных повреждений».
Теперь меня самого не отпустят из дворца, если бы я мог снимать только последствия травм — и то, навечно мог бы занять пост главного лекаря императорской семьи.
Однако я могу гораздо больше, настолько больше, что о подобном еще рано говорить.
Глава 22
После излечения какое-то время счастливые хлопоты вертятся вокруг цесаревича, на меня никто не отвлекается пока.
Я сижу в том же кресле и жду. Когда все закончится, участники события придут в себя и всерьез задумаются:
— А что же дальше? Как жить-то теперь?
Похоже, об подобном исходе подумывает больше всех именно Старец Григорий, бросая осторожные взгляды на серьезно развеселившегося цесаревича, хлопочущую около него императрицу, начавшую бегать прислугу и на вашего покорного слугу.
Еще особо приближенный ко двору камер-юнкер Пистолькорс понимает, случилось что-то здорово меняющее картину привычного мира. Обыкновенное чудо произошло у него на глазах, и такое тоже требуется осознать.
В мире, где теперь наличествуют настоящие и необъяснимые чудеса, выходящие из рук какого-то непонятного разночинца Сергея Жмурина.
Которого так никто и не подумал или просто не успел проверить, откуда он такой красивый и великолепный внезапно тут взялся. Вот так налажена служба допуска к самым охраняемым людям Империи.
Сама императрица просто счастливо хлопочет рядом с сыном, пока не обращая внимания ни на что остальное. Опухоли прошли, наследник не мучается от боли, снова превратился в счастливого ребенка, остальное вообще не так важно.
У меня даже закралось подозрение, что она так и не поняла ничего из случившегося, кроме того, что любимый сын и наследник довольно внезапно оказался полностью здоровым.
Не полностью, конечно, а только на какое-то небольшое время, очень живой и нетерпеливый ребенок довольно быстро набьет новые синяки и шишки, которые снова неизбежно обездвижат его.
Ведь редчайшая хворь с гемофилией разносится по его телу с каждым ударом сердца, победить болезнь никто не в силах. Поддерживать жизнь научатся через много лет, но у меня возможности жить рядом с цесаревичем так долго точно не будет. Как и желания тоже, впрочем, свои серьезные дела в разных мирах имеются.
Только я на самом деле весьма тщательно изучил все умственные и моральные описания портретов царя и его немецкой супруги. Давно уже понял, что люди они далеко не самые умные, зато относительно порядочные и очень приличные.
Приличные по своим меркам верховной власти, конечно.
И еще такой необходимой способности к власти у них совсем нет, поэтому они закрываются, как могут, от многочисленной родни Николая Второго, чтобы не получать постоянно лишние обиды.
Уж владетельная то родня отлично знает, что такое быть настоящим, до костей мозга прирожденным правителем.
На что венценосная пара никак не тянет, откровенно говоря.
Но, что имеем — то сейчас имеем, с таким материалом придется работать вашему покорному слуге.
Поэтому Николай Второй тащит на своих не слишком широких плечах огромную и плохо управляемую Империю. Которая все больше уходит в разнос.
Кстати, физически он довольно сильный мужчина, такое я тоже знаю.
Зато вся остальная родня просто радуется жизни без особых обязанностей и весело посмеивается над ним, «гусенком», как называла раньше его мать-Императрица.
— Сударь, не хотите ли вы отдохнуть? Или подкрепиться? — обращается ко мне через пятнадцать минут сам догадливый Пистолькорс.
Похоже, он будет моим посредником для начала общения и обживания во всем дворце.
— Да, перекусил бы с удовольствием, господин камер-юнкер, — отвечаю я и поднимаюсь на ноги. — Ваше Императорское Величество, покину вас ненадолго.
Пора оставить императрицу наедине с любимым чадом, не считая, конечно, доверенную прислугу.
«Пусть приходят в себя, усваиваю в головах мысль о том, что появился чудесный Лекарь, взялся откуда-то самым удивительным образом. Теперь услуги Старца Григория совсем не требуются никоим образом императорской семье, потому что он ничего такого даже близко не может», — размышляю я, с легким интересом разглядывая потрясенного своим низвержением с Олимпа сибирского мужика.
Взгляды, которыми он окидывает цесаревича, императрицу и меня, явно панические выходят, все правильно уже осознал прежний фаворит.
Мы уходим в местную едальню для офицерского сословия, где получаем приличное обслуживание и хорошие порции первоклассной еды.
Распутин видит, что мы уходим, и даже не дожидаясь, пока очень осторожно закроется за нами дверь, устремляется к государыне и цесаревичу.
«Оклемался, старый прохиндей», — усмехаюсь я про себя, но мое довольное выражение лица как-то довольно легко считывает этот самый Пистолькорс.
Показывает мне, что понял ход моих мыслей при взгляде на Распутина. Он его явный поклонник вместе с супругой, однако тоже не может не признать, что такие невероятные фокусы Старцу Григорию явно не по силам.
Но смотрит на меня явно предупредительно, готов защищать своего кумира, в которого очень верит его любимая жена.
«Ну, камер-юнкер совсем не прост и не зря занимает свое место при дворе. А вот с каким предложением поспешил Старец Григорий к императрице — мне самому интересно, — думаю я про себя, пока мы идем куда-то вокруг дворца и поднимаемся по высокой лестнице в пристройку около какого-то хозяйственного здания. — Должен просто порадоваться за излечение наследника и дальше никуда не лезть со своими советами».
«Привел правильного человека — спасибо ему!» — такой получается финал всей истории.
Понятное дело, без такого обязательно сопровождения одним из офицеров охраны ходить постороннему человеку по территории дворца не положено.
«Это я сейчас посторонний, вскоре все меня хорошо узнают», — довольно улыбаюсь я, пока камер-юнкер не видит моего лица, отвлекшись разговором с благообразным поваром.
— А не хлопнуть ли нам по рюмашке, Александр Эрихович? Для лучшего аппетиту, и чтобы отпраздновать излечение цесаревича! Грех за такое не выпить! — прерываю я затянувшееся молчание во время поедания грудки какой-то благородной птицы под очень вкусным соусом.
Чего не выпить холодненькой водочки и не дать идти событиям так, как они теперь прекрасно идут — вот что я доношу до него.
Да мне самому немного расслабиться не помешает. Я сделал очень много, чтобы весьма осторожно и крайне тактично показать мои способности.
Если же Александра Федоровна не оценит явленное воистину чудо — уже не мои проблемы.
Если Распутин как-то сможет заболтать императрицу и направить в сторону от меня ее мысли.
Камер-юнкер внимательно смотрит на меня, немного задумывается и кивает прислушивающемуся к нашему разговору официанту.
«Похоже, решил проверить, как употребляет беленькую такой незаурядный человек, как я», — готовлюсь я к новому экзамену.
Обладающий загадочными возможностями и зачем-то невероятным образом взбаламутивший тихую жизнь двора.
Вполне возможно, окажусь не держащим удар крепким алкоголем, меня развезет, и я по пьянке покажу свое истинное неблагородное лицо, которое пока зачем-то скрываю.
Только те пять небольших рюмок ледяной Смирновской от поставщика Двора его Императорского Величества никак меня не напоили.
— Хороша беленькая, — только и говорю я. — Но уже хватит. Впереди встреча с ее Императорским Величеством!
После обеда возвращаемся в комнату цесаревича, где Алексей очень сердечно благодарит меня и просит остаться пожить во дворце.
Распутин довольно хмуро смотрит в мою сторону, императрица, наоборот, с очень большой благодарностью.
Я все правильно понимаю, попытка Старца Григория как-то подвинуть меня с главной позиции помощника по лечению явно провалилась.
Да и как она могла вообще получиться после столь явного чудесного излечения, которое раньше занимало по две-три недели постельного образа жизни и не проходящих страданий ребенка.
— С удовольствием, Ваше Императорское Высочество! — надеюсь, я не ошибся в титулоименовании наследника престола.
После получения официального подтверждения приглашения от императрицы, я решаю сразу закрыть вопрос со своими вещами. Чтобы уже с определенным таким комфортом разместиться в каких-нибудь гостевых покоях для представителей высшей знати, посещающих дворец.
В любом случае мне пора съезжать из гостиницы, как раз завтра заканчивается оплаченное время за номер.
Купчиха из номера напротив удовлетворена несколько раз за ночь после моего визита и уже тоже съехала.
Ее грудные стоны посреди ночи переполошили немало постояльцев в соседних нумерах, да и мне послужат не очень хорошей рекламой в приличном отеле, поэтому действительно пора переехать.
Как уже сделала она сама с утра после страстной ночи.
Пора уходить в тень со своими левенькими документами и слишком удачливой игрой в карты. И так со временем газетные писаки по всему моему проживанию на Садовой как следует пройдутся, очерняя очередного приближенного к престолу жулика.
«Ничего, тут еще можно вызвать на дуэль или просто надавать по щекам борзописцам моей могучей рукой, — улыбаюсь я. — Но лучше для таких утех иметь подходящее знание, раз титула у меня пока не имеется».
Буду подобным воспитанием заниматься с особым удовлетворением, как жертва подлых клеветников. Имперские законы только нужно немного поправить про удовлетворение при оскорблении печатным образом.
Лучшего и более изолированного места для меня и невероятных моих тайн, чем царский дворец, в самом Петербурге больше не имеется.
«Не считая, конечно, Шлиссельбург или Петропавловку, но на такое размещение я сам не соглашусь!»
— Как лучше устроить ваш переезд? — обращается ко мне камер-юнкер.
— Я бы вернулся в Санкт-Петербург, собрал свой багаж и к вечеру бы приехал во дворец. Лучше приставить ко мне пару обученных сопровождающих. Для вашего и моего спокойствия.
— Можно отвезти вас и забрать вещи на машине из императорского гаража, — предлагает он.
— Ни к чему так привлекать ко мне внимание. Появление автомобиля с императорским штандартом очень возбудит недоброжелателей. Пары-тройки сопровождающих будет вполне достаточно. Я живу на Садовой, там от Царскосельского вокзала совсем недалеко.
Да, так и царедворцу спокойнее, ведь я никуда не денусь, и мне проще совсем незаметно перевезти свои вещи во дворец.
Так и поступаем: меня с парой офицеров царской охраны отвозят на машине к вокзалу, там на поезде мы оказываемся в городе, потом снова нанимаем извозчика.
За десять минут я собираю вещи в номере, лезу под кровать и достаю оттуда еще один небольшой портфель, чем изрядно удивляю одного из офицеров, нагнувшегося посмотреть, что я там ищу.
Правда, скрыт с него я снял, как только вошел в номер, поэтому ничего особо удивительного он там не увидел. Только немного пыли на моей груди от лазанья и все, зато сразу же помогли ее отряхнуть.
Вещи из потайной комнаты не стал забирать, хватит мне одного Палантира пока.
Посмотрим, как я обживусь во дворце, как пройдет встреча с глазу на глаз с императорской семьей, и до чего в итоге мы договоримся.
Пока загадывать наперед не стану ничего.
Поэтому прощаюсь с гостиницей, где прожил три неплохих недели, научился играть в современные карточные игры, набрался необходимого для подобного занятия сленга, поднял на своей удаче немного денег и освоился совсем в столичной жизни.
Лица прислуги отразили немалое удивление сопровождающим меня бравым и благородным офицерам, но заметное уважение в мою сторону они тоже заметили.
Выскочивший с вопросами хозяин был вежливо оставлен без ответов.
«Явно не арестовали, а сопровождают важного человека!» — улыбаюсь я ему самым довольным образом.
Теперь, если что, могу отправиться дальше путешествовать по России, вволю поиграть в карты и прожить такой безмятежной жизнью еще пару-тройку месяцев.
Если не придем к консенсусу с довольно упертым Николаем Вторым и его верной спутницей Аликс.
Однако долго мне ждать не приходится: только я разместился во флигеле в полном одиночестве и попрыгал на широкой кровати, как прибежал сильно взволнованный Пистолькорс и позвал меня на встречу с самим императором.
— И где я предстану перед Его Императорским Величеством?
— И перед Ее Императорским Величеством тоже, — напоминает мне камер-юнкер, показывая рукой, что нам хорошо бы ускориться. — Вас уже ожидают, господин Жмурин!
Я пока размашисто крещусь на имеющуюся в углу икону, по виду очень старинную, и выхожу из комнаты.
— Мне еще нужно научить вас, как заходить в гостиную, как приветствовать августейшую чету и как правильно кланяться, — напоминает камер-юнкер.
Поэтому еще с десяток минут меня обыскивают, правда, уже довольно поверхностно, как уже досмотренное сегодня лицо, которое больше не выходило из-под контроля офицеров охраны.
Вещи мои проверили еще на входе во дворец, сильно удивились паре слишком современных штуковин, но ничего не спросили из-за общей спешки. Палантир я показал в своих руках, попросив его не трогать без моего разрешения, но показав без чехла.
Сверкающий шар произвел определенное впечатление на охрану своим чистым светом изнутри и тут же появились вопросы к непонятному предмету.
— Явно же не бомба! Не приставайте к господину лекарю, — слышу команду от знакомого камер-юнкера.
«Хорошо, они тут еще ничего не знают про атомную бомбу, тогда бы меня так просто не впустили».
Приходится снова прятать секретные вещи под кроватью и накладывать скрыт.
В саквояже с собой у меня только пачка листов бумаги, все они под скрытом и поэтому удивляют остальных камер-юнкеров. Саквояж у меня перед посещением царской четы забирают, приходится держать саму пачку в руке.
Еще учат правильно заходить в личное присутствие самодержавных особ и так же правильно выходить от них.
Тоже необходимые вещи на самом деле, на важности ритуалов все и держится в мире коронованных личностей.
Потом приходит сигнал, что меня можно запускать, сам Пистолькорс провожает меня в Угловую гостиную, где мне сразу же бросается в глаза огромный портрет казненной на гильотине Марии Антуанетты.
Не то, чтобы я могу узнать ее по внешности, просто читал про сам портрет раньше и поэтому нахожу то странное обстоятельство, что он висит здесь, каким-то зловещим символом для всей царской семьи.
Но рассматривать портреты некогда, я слышу тихую команду сопровождающего и склоняюсь в глубоком поклоне перед сидящими за двумя столами Николаем Вторым и Александрой Федоровной. Самодержец находится за большим угловым столом, а императрица за маленьким рядом, и они оба очень благожелательно смотрят на меня.
Сам Государь очень похож на свои прижизненные фотографии, которых я насмотрелся в избытке во время подготовки к переходу. Сегодня у него очень хороший вечер, лицо улыбается, а плечи подняты.
Его Аликс просто сияет и очень приветливо кивает мне головой. Видно, что любые попытки Распутина как-то отодвинуть меня в сторону от лечения цесаревича теперь обречены на провал. Даже намеки на не совсем чистое происхождение чуда исцеления не пугают императрицу, если Старец Григорий, конечно, их делал.
Самого его нигде не видно, наверное, уехал подумать о своем пошатнувшемся будущем в Петербург.
После моего представления перед монаршей четой Николай поднимается, подходит ко мне и негромким голосом благодарит за снятие последствий болезни с цесаревича.
Понятное дело, очень важно для императора, когда единственный сын и наследник не умирает от непереносимой боли, а уже вполне себе здоров.
Только все подобное облегчение пришло к нему на какое-то время, так что проблема никак пока не решена.
— Мы с супругой поражены вашими способностями. И еще тем, как работает ваш предмет… — похоже, Император не знает, как его назвать точно.
— Лечебный артефакт, Ваше Императорское Величество! — подсказываю я.
— Да, артефакт… Откуда вы его взяли, я спрашивать не собираюсь! Для нас с Александрой Федоровной самое главное сейчас — готовы ли вы взять на себя обязанности по лечению нашего сына? — голос императора зримо дрожит.
— Ваше Императорское Величество! Я и прибыл во дворец для того, чтобы лечить вашего сына. Но не только. Нам бы спокойно поговорить сейчас, если у вас есть время для серьезного разговора.
— Какое-то время у нас имеется, — замечает царь, посмотрев на настенные часы.
Наступает тишина, я вижу приглашающий жест Николая Второго садиться за угловой стол.
Я дожидаюсь, пока он сам разместится за ним, и кладу пачку листов бумаги на поверхность стола, потом присаживаюсь.
— Что вы расскажете о вашей жизни? Откуда вы родом, кто ваши родители? Где вы учились? — вдруг спрашивает императрица.
Николай Второй выжидательно смотрит на меня, давая собраться с мыслями. Положено было бы узнать эти подробности про меня раньше, прежде, чем давать разрешение приехать во дворец. Но ходатайство Старца Григория и обещанные фокусы для больного ребенка позволили мне оказаться здесь проще и быстрее.
Но вот теперь царская семья оказалось, что даже не знает, а кем же является сам загадочный спаситель их единственного наследника.
«Так, вроде до сего момента я не собирался откровенно разговаривать с императорской семьей так сразу. Думал полечить наследника недельку-две, присмотреться к жизни вокруг царской семьи и там уже выходить на разговор», — напоминаю я себе.
А вот сейчас подумал — а есть ли мне смысл что-то врать про свое происхождение и жизненный путь?
Все подобное легко проверить, так что я только лишнего выступлю вруном зачем-то!
«Пустые все хлопоты, лучше сразу зайти с козырей!» — быстро решаюсь я.
Наверное, нет никакого смысла оттягивать откровенный разговор и мне называться тем же разночинцем Сергеем Жмуриным именно для них. Для всех остальных придется остаться именно им или просто поменять свои данные с помощью той же императорской семьи.
— Ваше Императорское Величество! Разрешите называть вас по имени и отчеству? Если только наедине? — обращаюсь я к ней.
— Позволяю! — кивает головой счастливая императрица.
— Так вот, ответить вам, Александра Федоровна, без предисловия о том, кто я такой — будет очень непросто. И совсем не так быстро.
Я гляжу на замерших венценосных слушателей и начинаю с самого важного для них сейчас.
— Я обязательно буду лечить вашего сына. И искренне надеюсь, что смогу не только купировать его травмы и синяки… Надеюсь, смогу вылечить его именно от самой болезни…
Глаза у императорской семьи широко раскрываются от нового обещанного чуда.
— Я, правда, не лечил еще никогда от гемофилии. Однако про сотни спасенных мной от смерти людей я все-таки не соврал вам.
Вижу, как самодержец с удивлением смотрит на меня, а потом поворачивает голову к жене.
Похоже, она ничего не рассказала про мои слова. Забыла или не успела на радостях — теперь неважно.
— Да, именно таким образом все и обстоит с моим лечебным умением. Сотни спасенных, раненых и умирающих. Здесь, в Российской империи, я спас только одного человека, умирающего от туберкулеза. Или чахотки.
— Так вы приехали откуда-то сюда? Из Англии, Франции или той же Финляндии, раз так хорошо говорите по-русски? А как же ваши документы на имя жителя Тамбовской губернии? — переспрашивает императрица.
— Вынужден признаться, как на духу — это не мои документы, Александра Федоровна! Я их купил, потому что совсем без документов проживать в Российской империи не рекомендуется. Своих документов у меня здесь никогда не было.
Пистолькорс снова кладет руку на кобуру, Николай Второй отодвигается от меня подальше.
— Однако документов не было совсем не потому, что я какой-то преступник. Их у меня и не могло оказаться никак.
Как бы сейчас не дали ошеломленные государи сигнал тревоги и не принялись меня бить и вязать слуги верные, как непонятно какого жулика или террориста.
Пробравшегося уже конкретным таким обманом в святая святых, в Угловую гостиную, на прием к самому государю-батюшке.
Снова небольшая пауза, потом я говорю:
— Я пришел в ваш дворец, чтобы вылечить наследника Алексея. Еще я смогу вылечить всех ваших дочерей, чтобы они не были переносчицами той самой редчайшей болезни. Чтобы они могли родить своим мужьям полноценных детей и вам здоровых внуков. Могу даже Александру Федоровну вылечить от болезни, просто так, на всякий случай.
Меня очень внимательно слушают и сигнала пока не подают. В принципе, я говорю всем очень интересные слова.
— Только ведь лечение не все, на самом деле! Главное — я пришел спасти вашу семью и всю Российскую Империю от того страшного кровавого будущего, которое ее ждет неизбежно и неотвратимо!
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Маг 11