Иван Московский. Том 2. Король Руси

Пролог

Пролог

1473 год, 29 января, Москва

Король Руси Иоанн II[1] стоял на службе, сохраняя максимально отрешённый вид.

Умер его отец. Третий день уже пошёл как. Вот — отпевали.

Отец для его тела, но не души. Хотя за минувшие шесть лет с момента попадания привык он к нему. Притёрся. И в немалой степени сожалел. Да проблем эта смерть принесла немало.

После отравления и сидения в холодной в 1472 году сдал Иван свет Васильевич, сдал. Но выкарабкался. Никто не верил. А он справился. Хотя, как показали последующие события, это всё не сильно помогло, так как отравление и сидение в холодной непоправимо подорвали его здоровье.

Тогда-то Ваня и поднял вопрос перед родителем. Что делать и как быть? Ведь король Неаполя и герцог Милана прислали им своих дочерей в жёны. Но Иван III хоть и был жив, но выглядел слабо. Очень слабо. Так что жених из него выходил негодный. Здоровье совсем просело после тяжёлой болезни. И что дальше? Просто следовать изначальному плану? Оказалось, что нет. Отец предложил Ване выход из решения. Парня провозглашали королём-соправителем, дабы обвенчать с Элеонорой Арагонской — старшей из невест, ибо брать её в жёны мог только король Руси, согласно договорённости. А если всё обойдётся, и отец сможет оправиться от последствий болезни, то можно будет ещё какую невесту присмотреть. Катерина же Сфорца по малолетству могла и подождать нового наследника или подмены — в случае гибели Элеоноры, присев на скамейку запасных.

На том и порешили.

Короновали нашего Ваню под тронным именем Иоанн II. А потом без излишней раскачки и обвенчали с Элеонорой Арагонской в Зимний мясоед[2]. И то и другое проделал лично латинский патриарх Константинополя, бывший по совместительству папским легатом, возглавлявшим это большое посольство из Италии.

И всё бы ничего, но немного окрепший Иван III, известный уже также как король Руси Иоанн I, умудрился простыть во время гулянок. От чего и умер. Не сразу. Но ослабший организм уже не сумел справиться с новым вызовом.

Так наш герой и стал новым королём Руси Иоанном II. Не соправителем, а полноправным. Но это стало только началом проблем…

— Да ты вообще… — пробубнил с неприязнью Михаил Борисович Тверской, прибывший на свадьбу своего кузена ещё в декабре 1472 года, да так и оставшись на похороны и поминки дяди.

— Что я вообще? — поинтересовался Иоанн, подавшись вперёд.

— Женился на этой поганой папистке… — твёрдо глядя осоловелыми от алкоголя глазами, произнёс кузен. — Позорище то какое!.. Стыд!..

— Ты говори, да не заговаривайся!

— А то что? Убьёшь меня, как своего дядю? Зарежешь прилюдно, снова пуская родную кровь?

Иван промолчал, мрачно уставившись на двоюродного брата. Между тем тот продолжал.

— Ну а что ещё ожидать от того, кто продал свою душу дьяволу?

— Что ты несёшь? — с раздражением процедил Иоанн.

— Так это все говорят. Не только я. Али не слыхал?

— О чём не слыхал?

— О том, что ты поддался дьявольскому соблазну латинскому. О! Вижу — удивлён. Как же так? Всё знаешь, а это прозевал. Или твои бесята не доносят тебе то, что не считают нужным?

— Какие бесята? Что ты буровишь? О чём мне должны были донести? — продолжал раздражаться наш герой.

— Ну как? Вместо праотеческой шапки принял какой-то мерзкий богопротивный венец клыкастый. Словно не венец вовсе, а скелет какой…

Иван поджал губы…

Папа Римский вместе с письмом, подтверждающим права Ивана III Васильевича на титул короля Руси, прислал и корону западноевропейского образца, типичную для тех лет. Набор золотых пластин, соединённых между собой на втулке-гвоздике в обруч. Но закреплены жёстко, чтобы не болтаться. Верхняя часть этих в целом прямоугольных пластин выполнялась либо в форме крестов, либо зубцов, как в текущем варианте. Оттого корону и назвали клыкастой — эти зубцы выглядели слишком остро.

В принципе такой тип монарших венцов недалеко ушёл от старинной византийской моды, в которой практиковались просто прямоугольные пластины, украшенные эмалью и инкрустацией камнями драгоценными. И по сути, являлся их эволюционным развитием. В отличие от шапки Мономаха[3]. Да, окончательный свой облик она приняла при Василии III, когда её отремонтировали. Но Ивану хватило одного взгляда, чтобы узнать её и до «реставрации». Слишком уж они были похожи. Так вот. Эта «праотеческая шапка» досталась Ивану Калите в подарок от хана Узбека в благодарность за верность. И представляла собой типичный степной головной убор. Но это полбеды. Хан Узбек, видимо, обладал специфическим чувством юмора, поэтому подарил верному вассалу, что предал родного брата ради своего степного властелина, женский головной убор. ЖЕНСКИЙ! И это отчётливо прослеживалось даже в «реконструированной» шапке Мономаха, не говоря уже об оригинале…

— Всё? — холодно спросил Иван у кузена.

— Как всё? Нет! Поганую папистку взял в жёны? Взял. Да по дьявольскому латинскому обряду. Соблазном дьявольским прельстился? Прельстился. И надел на себя зубастый венец проклятый. Да и папистов привечаешь вместо родственной крови. Вот что говорят все вокруг. А потом добавляют, что ты продал душу свою!

— И многие так говорят?

— Да хватает.

— А может быть это ты сидишь да выдумываешь⁈ — прорычал Иоанн.

— Нет! — поднялся и громко произнёс Великий князь Рязанский Василий Иванович. — Всё верно он говорит. По всему выходит, что душу ты заложил, не устояв перед дьявольским искушением. Баба-то твоя, видать, какой приворот сделала. Вот рассудок и померк.

— Верно! — Начали вторить ему и кое-кто из бояр московской службы, что прибыли на свадьбу, а попавшие на поминки. И литовские бояре. Ведь времена феодальные, и война войной, а отношения отношениями. Вот они на свадьбу и явились. Не все, но кое-кто заехал.

— Истину тебе говорю, — продолжил Василий Иванович. — Одумайся! И вели погнать со двора эту дрянь, — произнёс он, указав на Элеонору Арагонскую, что сидела по правую руку от Иоанна. — Прогони её! Прогони этих папистов проклятых! Покайся перед Патриархом за свои злодеяния! И прими руку Зои Палеолог!

— Что ты себе позволяешь⁈ — взревел Иоанн, терпение которого было не безгранично.

— Правду! Али она неудобна и глаза колет?

— Это не правда! Это блажь!

— Ой ли!

— Шапку праотеческую вспомнили? Мерзавцы! А чего забыли упомянуть, что хан Узбек подарил её нашему предку в насмешку? Как любимой жене. Ведь шапка — женская. А вы чего мне тут предлагаете? Принять с торжеством сей убор головной и унизиться вслед за родителями нашими, преклоняясь перед степью?

— Что ты городишь?

— А что ТЫ городишь? Я степь бил. В открытом бою. И силой оружия вырвал свободу от дани нашей земле. А ты склоняешь меня вновь признать Русь любимой женой Орды? А? Мерзавец!

— А латинянка тебе почто? — воскликнул Михаил Борисович Тверской, видя, что коллега из Рязани несколько смутился отповедью короля, терять же инициативу было опасно.

— А эта гнилая кровь тебе почто? Зачем за Палеологов мне говоришь? Они Империю свою всю по миру пустили. Хочешь, чтобы и Русь так же? Али подкупили тебя недруги?

— Совсем рассудка лишился… — покачал головой Василий Иванович, который кое-как собрался с мыслями и вновь включился в полемику.

Ещё минут пять попререкались, а потом погнал их Иоанн спать. Дескать, перепили и буровят всякое. Однако все, кого Иоанн выгнал, не стали ждать утра для более вдумчивого разбора полётов и вероятного судилища. Они взяли руки в ноги и спешно покинули Москву. Как тати. В ночи. Опасаясь, что король по утру сотворит непоправимое.

Сам Иоанн не желал принимать решения на хмельную голову. Однако, узнав утром об их бегстве, пришёл в ярость.

— Тише, тише, — обняв его и прижавшись, приговаривала Элеонора. — Тише…

— Ты хоть понимаешь, что они просили?

— Думали, что ты бузу прямо на поминках устроишь. Полезешь драться. Они тебя в этой свалке и зарежут.

— Что⁈ — вскинулся Иван.

— Поверь, я знаю, что говорю, — печально улыбнулась Элеонора. — Но надо было их сразу вязать. Или даже резать.

— Резать?

— А ты разве не понял? Ты видел, что они заодно? Вряд ли по пьяному делу можно так сойтись. Помнишь, как верные тебе люди стали окружать тебя?

— Да. Но так и не понял — зачем.

— Эти спорщики твои за оружие время от времени хватались. И смотрели на тебя очень нехорошо. Если бы верные люди не вышли вперёд, прикрывая тебя собой, то эти злодеи без всякого сомнения набросились бы и постарались убить и тебя, и меня.

— Ты сгущаешь краски.

— Я клянусь тебе.

— Тебе это могло лишь показаться.

— Можешь спросить у кого угодно, кто верен тебе. Спроси, почему они стали приближаться? Спроси, почему демонстративно положили руки свои на рукоятки мечей да сабель?

Иоанн замолчал, пытаясь восстановить в памяти детали минувшего вечера. Но получалось это очень плохо. Слишком он увлёкся алкоголем. Или нет?

— Слушай, а сколько я выпил?

— Три бокала вина.

— Три? Всего три? Ты уверена?

— Я считала, — несколько замявшись, произнесла она. — Не хотела, чтобы ты напился. Но, видно, не успела остановить.

— Видно, — кивнул Иоанн. — Весь тот вечер как в тумане.

— Ты не помнишь, что ты говорил?

— Помню. И сейчас повторил бы свои слова. Рассудка по пьяному делу я не лишаюсь. Но всё вокруг довольно скоро стало уплывать. Словно я очень сильно напился. Даже людей толком не видел. И это с трёх бокалов?

— Ты ещё слишком юн.

— А ты сколько выпила?

— Я пригубила только один бокал.

Иван внимательно посмотрел ей в глаза.

— Что?

— Признайся. Вино ведь было с каким-то зельем.

— Понятия не имею.

— Поклянись.

— Чем угодно клянусь. Понятия не имею.

— Так! — резко вскочил на ноги Иоанн. — С этим нужно разобраться…

Впрочем, отдав распоряжения слугам, он так и остался в покоях с молодой супругой. Ну как молодой… По тем временам, если бы замуж за Иоанна не вышла, считалась бы старой девой — как-никак двадцать два года. Хотя наш герой, воспитанный и выросший в реалиях XX-XXI веков, воспринимал её молодой.

— Как жаль… — тихо произнёс он, сидя на стуле и грустно смотря куда-то перед собой, в то время как Элеонора расположилась рядом и осторожно теребила локон своих волос.

— Что жаль?

— Упустил их. А ведь все эти мерзавцы были в моих руках. Совсем недолго, но были.

В дверь постучались.

— Что? Кто там? — громко спросил Иоанн.

Вошёл с несколько напряжённым лицом один из доверенных людей нашего героя.

— Повар сбежал.

— Сбежал или его убили, тишком прикопав где-то?

— Сбежал. Его видели в свите Великого князя Рязанского, когда тот ночью отъезжал.

— Значит, это он шалил… — тихо произнёс Иоанн. — Вино вчерашнее собрали? Пробу сняли?

— Сняли. Пьянит оно чрезмерно. Но не всё. Только то, что на твой стол подавали и на столы ближних твоих.

— Проклятье… — тихо прошептала Элеонора.

— Согласен, — кивнул Иоанн. — Но этого следовало ожидать. Ведь, как говорят мудрые, войны нельзя избежать, её можно лишь отсрочить — к выгоде твоего противника… — заметил наш герой и скосился на свою супругу. Очень выразительно, встретившись с ней глазами. А доверенный человек молча поклонился и вышел, прикрыв дверь.

Элеонора была женщиной среднего роста, но полной страсти и уверенности в себе, что, впрочем, не лишало её женственности. Можно даже сказать, что подчёркнутой женственности.

Лицо её было овальным со смягчённым подбородком и прямым носом. Большие миндалевидные глаза карего цвета и небольшой аккуратный рот с чувственными губами дополняли общую картину. А вьющиеся светло-каштановые волосы обрамляли образ вполне приятной наружности.

Да и фигура её была что надо. Во всяком случае, на взгляд Иоанна. Стройная «груша» с небольшой плотной грудью и широкими бёдрами. Впрочем, по этим временам Элеонору не считали такой уж сексуальной и красивой. Хорошенькой, но не больше. Очень сказывался недостаток массы. Та же Зоя Палеолог с её плотной и крепкой «рамой» в глазах современников выглядела куда как выигрышнее. Не первая красавица на селе, но что-то близкое к тому.

Кроме того, Элеонора получила прекрасное ренессансное образование при дворе своего отца. И не только в области искусств и языков, но и в иных областях. Так, например, выйдя замуж девственницей, она оказалась весьма искушённой в отношениях с мужчинами. Благо, что способы всегда можно было найти для таких опытов. В конце концов ещё первой эпидемии сифилиса[4] не произошло, и нравы в христианском мире стояли весьма и весьма свободные. До такой степени, что даже в начале XXI века, после торжества сексуальной революции, далеко не всюду удалось хотя бы достигнуть того накала сексуальных страстей. И Элеонора в свои года знала уже очень многое в этой крайне увлекательной области…

[1] Иоанн II стал «вторым» в связи с тем, что первым королём возрождённого королевства Русь был его отец, от которого он и стал вести отсчёт.

[2] Зимний мясоед наступал после большого Рождественского поста, который по старому стилю заканчивался 25 декабря.

[3] Шапку Мономаха так стали называть только при Василии III, когда была рождена легенда о том, что её дескать из Византии прислали в подарок. До того именовали просто золотой шапкой или как-то иначе, произвольным образом.

[4] Первая эпидемия сифилиса началась в 1495 году, пройдя за несколько лет от юга Италии до Москвы, передаваясь отнюдь не воздушно-капельным путём. Эта эпидемия привела к коренному слому норм обыкновенной морали и появлению общественного заказа на высокий градус нравственности.

Часть 1 Глава 1 // Обороной стальной

Часть 1 Глава 1 // Обороной стальной

Часть 1

Обороной стальной

Герой или злодей, воин или убийца, победитель или преступник — разница между ними лишь в том, какой берег реки ты называешь домом.

Джо Аберкромби, «Лучше подавать холодным»

Глава 1

1473 год, 23 марта, Краков

— Как Папа посмел признать за Иоанном право на титул⁈ Это немыслимо! Неужели он послушал этого вздорного мальчишку? — вопил Казимир IV Ягеллончик, занимавший престол королевства Польши и по совместительству Великого княжества Литовского.

— У Папы много своих законников, — осторожно произнёс кардинал. — Они изучили этот вопрос и пришли к выводу, что Казимир III из дома Пястов завладел этим титулом по праву завоевания. Но у него не было наследников.

— Ему наследовал Людовик Венгерский!

— Как король Польши, — резонно заметил кардинал. — Он сын сестры Казимира, то есть наследовал косвенно и по женской линии. Но если это наследование ещё можно обсуждать, то передачу титулов мужу дочери через брак — уже нет. У Людовика не было сыновей, а Польше требовался правитель. Именно поэтому польская аристократия пошла на сделку — даровать титул Польши тому мужу, что возьмёт в жёны дочь Людовика. Законно? Почему нет. Но польская аристократия не в праве распоряжаться титулом королевства Русь.

— Как не в праве⁈

— Потому что у королевства Русь есть своя аристократия. Не так ли? И эта аристократия в основе своей проживает в землях Великих княжеств Московского и Литовского.

— Что за вздор⁈

— Так посчитали законники, к которым обратился Папа за советом.

Казимир IV что-то прорычал, сверкнув глазами, но сдержался, чтобы не наброситься на кардинала. Минута. Вторая. Он успокоился в должной степени, чтобы вести беседу дальше.

— Почему Москва? Почему не Вильно?

— Вы спрашиваете, почему титул короля Руси законники передали Великому князю Московскому?

— Да! Этому схизматику!

— Строго говоря, Великий князь Литовский, хоть и принял католичество, но не радеет за его распространение в своих землях. Более того, он позволяет в своих землях жить и процветать язычникам.

— Мой отец завершил обращение в христианство Жемайтии! Уже полвека как!

— То на словах. На деле до нас постоянно доходят жалобы, что не просто обычные смерды, но и уважаемые шляхтичи держатся за языческие ритуалы и поклоняются идолам.

— Зато Литва держится католичества!

— Опять же на словах. На деле бо́льшая часть населения Литвы придерживается греческого обряда, выступая сторонниками схизмы. В то время как Иоанн пошёл на разрыв с Константинополем и готов всей душой принять католичество.

— Он вас обманывает!

— Может и так, — согласился кардинал. — Но законники, оценив эти два Великих княжества, не посчитали, что близость духовная одного из них делает его выше другого. Потому они судили иначе. В связи с тем, что титул короля Руси, взятый через завоевание, был утрачен при наследовании, никаких преимуществ у Ягеллонов на него нет перед Рюриковичами.

— Но и у Рюриковичей нет.

— Это их родовой титул.

— Проклятье! — снова вспылил Казимир IV.

— Святой Престол признал за вами права на титулы князя Галицкого и Волынского. Впрочем, вы вправе именоваться как пожелаете.

Казимир напрягся.

— В каком смысле?

— То, что Святой Престол признал титул короля Руси за Великим князем Московским, не значит, что он отказывает вам в нём. В конце концов вы можете с ним договориться и произвести раздел титула на Восточную Русь и Западную, как в своё время поступили наследники Империи Запада.

— Мне делить с ним то, чем я владею по праву⁈ — вспылил Казимир IV.

— Как знаете, — пожал плечами кардинал. — Вы хотели разъяснений. Я их вам дал.

— В конце концов, я честный католик и меня задевает то, что Папа предпочёл мне какого-то схизматика!

— Иоанн II считает себя христианином, стоящим вне схизмы. Оттого он взял в жёны католичку, не требуя крещения её по греческому обряду. И его митрополит Феофил подтвердил это. По принятому им уложению брак между любыми христианами, заключённый по любому христианскому обычаю, является законным.

— Но я же католик!!!

— Который не делает ничего для обращения в истинную веру Литвы.

— А он, вы думаете, обратит свою Московию в католичество?

— Наша беседа пошла по кругу. Вы сомневаетесь в праве Святого Престола даровать титулы и выступать арбитром в подобных спорах? Если нет, то я не понимаю вашего недовольства.

— Я хочу оспорить это решение!

— Оспаривайте, — пожал плечами кардинал, которого всё это начало раздражать.

У него были определенные полномочия, так как Святой Престол был настроен на максимально компромиссное решение данного вопроса. Но кардинал видел, что Казимир не желал даже пытаться идти навстречу. Он просто возмущался и шумел, заявляя, что его исконные права попраны. И вообще вёл себя так, что даже шансов договориться с ним не наблюдалось.

Вот кардинал как можно скорее и завершил беседу. Вышел из дворца. Сел в карету и с максимальной скоростью достиг подворья, в котором остановился.

Зашёл.

Устало упал на стул и откинулся на его спинку.

— Король в ярости? — тихо спросил неприметный мужчина в тёмной одежде.

— Как ты и говорил. Он просил разъяснений. Я их дал. И намекнул на возможность мирного урегулирования вопроса. Но он даже слушать не захотел. Чуть на меня не набросился.

— К Казимиру стекаются все недовольные Москвой. Слышал я, что Великие князья Тверской и Рязанский к нему примкнули. А также часть бояр, что стоят против Иоанна. Тот ведь не всех их привечает. Очень большую роль в этой партии играют бояре Шуйские.

— Кто это такие?

— Близкие родичи Рюриковичей московских. Тоже Рюриковичи, но боковая ветвь.

— И чем они Иоанну не глянулись?

— Не доверяет он им. Почему — не ведаю. Юный король вообще очень непрост.

— Наслышан я. Думаешь, будет война?

— Без всякого сомнения. Казимир не уймётся. А Иоанн не уступит. Говорят, что он в первой своей битве с пикинёрами встал с ними, дабы поддержать их твёрдость.

— Вот как? Интересно.

— С ним был его воевода, Холмский, что командовал конницей. И когда тот предложил тогда ещё наследнику отходить перед превосходящими силами, он отказался и обвинил Холмского в трусости. Спешился. И стал вместе со своими пикинёрами. А Холмский, я вам скажу, — человек такой, что в трусости его обвинить язык не повернётся.

— Юность, — пожал плечами кардинал. — Она творит и бо́льшие ошибки.

— О нет! Это была не ошибка! Холмский теперь Иоанну в рот заглядывает. Один из самых преданных его людей. Он корит себя за то, что усомнился в своём господине. А те пикинёры и аркебузиры, с которыми Иоанн встал в бою, готовы за ним идти пусть даже в саму преисподнюю, чертей бить. Рисковый шаг. Но он очень хорошо раскрывает характер Иоанна.

— Казимир теперь возьмётся за Иоанна всерьёз.

— Без всяких сомнений. Иоанн показал, что у него есть небольшая баталия швейцарцев. И иначе к нему ныне и не подойти.

— Швейцарцев?

— Ну… кого-то похожего на них. А значит, ясно, чего от него ожидать. Теперь же, после того как Святой Престол подтвердил право Великого князя Московского на престол Руси, у Казимира развязаны руки. И Польша, которую Папа таким образом уязвил, и Великое княжество Литовское сообща постараются заставить Иоанна отказаться от этого титула.

— У него есть шансы?

— У кого?

— У Иоанна.

— Я не военный, — пожал плечами мужчина в тёмной одежде.

— Ясно… — произнёс кардинал и, потянувшись, налил себе вина в бокал.

Вся эта беседа его сильно утомила.

Лично он вообще не понимал, почему Святой Престол отказал Казимиру IV в старинном титуле. Ради чего?

Да, он слышал, что Иоанн II Московский учредил компанию Персидской торговли. И продаёт в Италии её акции всем желающим. Под процент от прибылей. Но это ему казалось сущей авантюрой, если не сказать больше. Молодой и ловкий парень просто ищет денег. Не больше. Доверять ему в таком деле он бы не стал. По крайней мере, пока.

Кардинал слышал о том, что у Папы имелись какие-то интересы и ставки на Иоанна в большой борьбе с османами. И что король Неаполя очень чем-то там заинтересовался. Иначе бы он не отправил свою дочь так далеко. Но всё это никак не объясняло, почему Папа отдал титул схизматику. Хотя, конечно, справедливости ради надо сказать, что законники в целом правы.

Правы, но он сам бы рассудил иначе. Король Польши был католическим монархом, а Иоанн — нет. Так что на определенные неточности в наследовании можно и нужно было бы и закрыть глаза. Но нет. Не закрыли. И теперь получили совершенно дикую Польшу, буквально вставшую на дыбы. Пока это было не видно. Пока. Но кардинал был уверен — Казимир IV сумеет довести до всех своих подданных, что их интересами пренебрегли.

Он допил бокал вина и потянулся.

Слуга сиротливо стоял у камина. А рядом с ним — пустой таз и кувшин с горячей водой. Возраст давал о себе знать. Так что кардинал охотно позволил ему себя разуть и прогреть ножки в горячей воде. По этой мерзкой погоде подобное очень помогало.

Однако толком расслабиться не удалось. Заглянул настоятель подворья, в котором кардинал остановился.

— К вам прибыли посланцы короля.

— Так быстро? — удивился кардинал.

— Они просят вас вернутся во дворец.

— Боюсь, что я несколько занят.

— Они очень настойчивы.

— Угрожали?

— Немного.

Пожевав в раздражении губами, кардинал вынул ноги из тёплого тазика и позволил слуге их обтереть. А потом надел свежую сухую и прогретую у камина обувь. От чего ему стало очень приятно. Настолько, что он даже зажмурился от удовольствия.

Но время.

Он встал и нехотя проследовал за настоятелем. Карету уже успели заложить. И чтобы он не мерз в дороге, поставили внутрь кованый ящик на ножках — с раскалёнными углями, что достали из печи. Места он занимал изрядно, но ехать в карете с таким обогревателем было намного приятнее по такой погоде. Во всяком случае, кардинал не мог себе отказать в такой малости. В конце концов, он слишком долго жил там, где тепло и хорошо.

Добрались до дворца быстро.

Кардинал вышел из кареты. Поёжился от сырого, пронизывающего ветра. И быстро прошёл во дворец, который, впрочем, плохо отапливался. Не то чтобы король не мог себе это позволить. Просто дворец был так построен. Где-то густо, а где-то пусто. Топи не топи.

— Ваше Величество, — устало произнёс кардинал, входя в тот же самый кабинет, что он покинул совсем недавно.

Там Казимир уже был не один. С ним находились несколько советников. И лицо он имел не такое красное, а глаза не выражали бешенства.

— Прошу простить мою горячность, — нехотя произнёс король. — Вы сказали, что Святой Престол передаёт Иоанну право на титул короля Руси…

— Подтверждает его право на наследование титула, — поправил его кардинал.

— Да, конечно. Но при этом не лишает этого титула меня. Я правильно всё понял?

— В общих словах — да. Святой Престол не даровал вам этого титула, и он не считает, что вправе его лишать. Он выступил только как арбитр.

— Значит, если я силой оружия заставлю Иоанна отказаться от титула, то Святой Престол не будет против?

— Это было бы нежелательно.

— Почему же?

— Святой Престол выражает заинтересованность в вашем союзе против османов. И в том, чтобы вы сумели как-то договориться промеж себя и примириться. Понимаю, что это сложно. Но для всех добрых христиан сейчас есть только один истинный враг — османы.

— Без всякого сомнения, — кивнул Казимир с очень сложным выражением лица…

* * *

Примерно в то же самое время в городе Сирет в Великом княжестве Молдавском шла беседа, также связанная с Русью…

— Так он принял папёжную веру или нет? — с некоторым раздражением поинтересовался Стефан III[1].

— Однозначно сказать нельзя.

— Он ходит в православные храмы?

— Да.

— Ну вот и всё. И что вы тут мне голову морочите?

— Но он женился на латинянке, не перекрещивая её.

— Тем лучше, — отмахнулся Стефан. — Вам удалось обсудить с Андреем Палеологом наш с ним союз?

— Он отказался от ваших условий, сославшись на то, что вы уже женаты. Он считает, что обсуждать брак его сестры Зои с пока ещё женатым мужчиной преждевременно.

— Но он не против?

— Из разговора с ним я пришёл к выводу, что он всё ещё надеется на Московскую партию. Дескать, Иоанн Васильевич умер, но ему унаследовал молодой и деятельный сын, способный прославить дом Палеологов.

— Если поляки с литвинами его не стопчут.

— На это и расчёт.

— В каком смысле?

— Они считают, что поражение заставит его пойти на уступки. Вселенский Патриарх примет от него покаяние и признает их брак с Элеонорой незаконным, что позволит ему взять в жёны Зою.

— Или не Зою.

— Так вопрос не стоит.

— Иоанн юн. А Зое уже восемнадцать лет. Сколько будет длиться эта война? Год? Два? Три? Пять? Я наслышан о военных талантах этого северного льва[2]. И сомневаюсь, что Польше и Литве удастся быстро его победить. А Зоя всё это время будет сидеть старой девой?

— У них больше нет подходящих дев, — покачал головой священник.

— А что Патриарх?

— Он пока выжидает.

— Он не боится, что Иоанн примет латинство? А он ведь может это сделать, если он не найдёт способ с ним помириться.

— Иоанн хоть и юн да вспыльчив, но на такой шаг не пойдёт. Иначе бы уже принял папёжную веру.

— Почём знать?

— Всё, что я слышал о молодом Иоанне, говорит о том, что он очень ценит деньги. Даже поговаривают, что он в ремесле сам практикуется, что совершенно невместно для государя. Зачем он испросил титул — я не ведаю. Кроме проблем, это ему сейчас ничего не несёт. А вот невесты у него все с большим приданым в звонкой монете, которого у Зои нет. Пока нет…

— Собирают, значит… — тихо, скорее сам себе ответил Стефан и загадочно улыбнулся. Ему стала понятна партия, которую начал разыгрывать Патриарх для того, чтобы примириться с Иоанном.

Оставалось понять, что ждёт Элеонору Арагонскую и Катерину Сфорца. Ведь в задуманном раскладе они не жилицы. А раз так, то это, без всякого сомнения, резкое обострение отношений между Святым Престолом и Константинопольским патриархатом. Оно и без того далеко от благодатного, мягко говоря. А тут ещё такой шаг.

Но за кадром разговора Стефана со своим епископом оставался ещё один нюанс, который тревожил господаря Молдовы. Он прекрасно знал о том, что Вселенский Патриарх верой и правдой служит своему господину — султану. А тому совсем не интересно, чтобы торговля товарами Великого шёлкового пути шла в обход его казны. А значит, и компания Персидской торговли, что задумана и ныне развивается Иоанном, ему ни к селу ни к городу. Очевидный конфликт интересов. Причём, в сущности, непримиримый. Здесь одной взяткой в форме приданого за Зою дело не решить. Здесь нужен иной подход к делу.

В любом случае Стефан III послушал своего епископа. Подумал. И решил вести, как и прежде, свою игру. Игру, нацеленную на укрепление и развитие его державы. И в ней не предусматривалось прибытие Зои ко двору московскому и сочетание её браком с Иоанном Иоанновичем. Как и решительная победа назревающей коалиции из Польши и Великого княжества Литовского. Во всяком случае, он всё взвесил и решил рассматривать сложившуюся ситуацию как возможность. Возможность для него по расширению своих земель…

[1] Стефан III Великий — жил с 1429 по 1504 год, правил Молдавским княжеством с 1457 по 1504 год. Успешно противостоял более сильным соперникам — Османской Империи, Польше и Венгрии. За время своего правления сумел не только отстоять независимость Молдавии, но и значительно её укрепить.

[2] Здесь идёт отсылка к личному гербу Иоанна: золотой восставший лев на красном фоне — герб Ланнистеров.

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 2

Глава 2

1473 год, 11 апреля, Москва

— Что-то удалось прояснить? — устало спросил Иоанн.

— Многое. Но… многое из этого тебе не понравится, Государь, — чуть помедлив, ответил митрополит Феофил. — С чего начать?

— Начинай с плохого.

— А всё плохое.

— Почему я не удивлён? — в некотором раздражении фыркнул Иоанн. — Ладно. Тогда начнём с Казимира. Он там как? Не хворает? Чай, уже на войну собрался?

— Он не верил слухам… — осторожно произнёс Феофил. — Но слухи подтвердились, и теперь шляхта с магнатами бузят. Им всем очень не понравилось, что Папа Римский подтвердил законность претензий твоего покойного отца, да будет земля ему пухом, — перекрестился митрополит, — на титул короля Руси.

— Это предсказуемо. Что-то ещё?

— Они собираются пойти войной на тебя.

— Польша и Литва разом?

— Король и примкнувшие к нему магнаты. По слухам, шляхта этим делом очень недовольна. Но не в той мере, чтобы собирать Посполитое рушение[1] и идти карать тебя. Король хотел собирать именно его, но его отговорили.

— Вот те раз. И кто же?

— В Сейме коронном выслушали слова кардинала и нашли их разумными. Он передал им кратко доводы законников Папы. Польская шляхта вправе решать за Польшу, литовская — за Литву, а русская — за Русь. Казимира даже слушать не стали. Шляхта очень возбудилась, когда кардинал заговорил за их права, а также о том, что противное воле римских законников решение позволит в будущем ущемлять королю и польскую шляхту.

— В Литве также не услышали желание короля?

— Да, — кивнул митрополит. — Но нам от этого сильной радости нет. Да, сеймы и Польши, и Литвы отказались поднимать Посполитое рушение. Но они порешили выделить королю денег на войну, ибо урон чести не только ему, но и державе. Причём довольно крупную сумму денег. А он сам сумел заручиться поддержкой влиятельных магнатов, которые имели свои виды на твои земли, Государь. Да и свои деньги у него имеются.

— Сколько, кого, куда — пока неясно?

— Нет, — покачал головой Феофил. — Очевидно только то, что Тверь и Рязань их поддержат. И ходят слухи, что Новгород также поддержит, ежели Казимир дарует ему Магдебургское право[2].

— Новгород, значит? — нахмурился Иоанн. — Аль недовольны они тем, что их торговлишка улучшилась от расширения торга Волжского?

— Довольны, — кивнул Феофил. — Но непривычно им жить под рукой короля. К вольностям привыкшие они. Оттого и соблазняет их Казимир россказнями всякими.

— Соблазняет, значит. Хм. Ладно. Подумаю. А на что Казимир деньги спускает полученные от сеймов?

— Мне то неведомо.

— А слухи что говорят?

— Что переговоры с бандами наёмников ведёт где-то на западе.

— О! Ясно… — нахмурившись, произнёс наш герой. И задумался.

На текущий момент в его руках была небольшая, но вполне эффективная регулярная полевая армия. Полдюжины[3] лёгких полевых орудий, две сотни аркебузиров, шестнадцать сотен пикинёров и три сотни всадников.

Кроме того, он имел доступ к старым, квазирегулярным воинским контингентам — старой дружине, что досталась ему в наследство от отца в неполные три сотни всадников, ибо потрепало её в последнюю кампанию. А также ополчение с Москвы, Новгорода и прочих вотчинных земель, которое могло выставить ему несколько тысяч конницы. Неплохой такой линейной конницы в доспехах. Одна беда — совершенно неуправляемой на поле боя и не дисциплинированной, ибо по своей сути средневековой. Да, конечно, не в той дикой степени, как в той же Франции в начале Столетней войны. Но всё одно — тот ещё хаос на ножках. Причём с гонором немалым. Отец ведь пытался в последний год своей жизни их перевести на «сотенную службу» и принудить к регулярным тренировкам да дисциплине. Но не вышло. Такую поруху старины они терпеть не пожелали. И это не считая того, что подобное «наследное» войско не было в полной мере у него под рукой. Его собирать нужно. А это не просто и не быстро.

Сверх того, Иоанн мог рассчитывать на наёмников в случае чего. Как внутренних, так и иноземных. Но тут говорить о каких-то конкретных контингентах было пока сложно. Всё уходило на откуп случая.

— Ты бы ещё своих пешцев завёл себе, что ли, — наконец прервал его размышления Феофил.

— Заведу, — кивнул Иоанн несколько раздражённо. — Обязательно заведу. Вот только решу, чем их кормить, вооружать и где им жить, — и заведу. А также разберусь, где взять командиров для них.

— Но ты же уже начал набор.

— И тренировку, — кивнул Иоанн. — Но эти пять сотен — максимум, что я могу себе сейчас позволить.

— Сын мой, грядёт большая и серьёзная война. Король Польши и Великий князь Литовский при поддержке своих магнатов и Великих князей Тверского да Рязанского попытаются разгромить тебя. Ежели ты не сумеешь должно выступить, то многие земли потеряешь. А то и жизнь. Стоит ли сейчас экономить? У тебя ведь есть деньги. Вот и не жадничай. Что тебе эти пять сотен, коли придётся драться и на севере, и на юге, и на западе?

— Есть деньги, есть, — нехотя согласился явно недовольный король.

После венчания с Элеонорой Арагонской он получил очень солидное приданое — семьдесят тысяч золотых дукатов[4]. Монетой. Что в переводе на местное серебро было чуть за сорок тысяч счётных рублей. Новгородских, которые были вдвое тяжелее московских.

Сверх того, у него полностью сохранилась от отца контрибуция Новгорода в тридцать пять тысяч рублей. Да ещё десять тысяч монетой осталось от добычи, взятой в Казани. И это несмотря на то, что Иван III обильно запускал в казанские трофеи руку, финансируя военные действия.

Кроме того, у самого Иоанна стоял небольшой свечной заводик, ещё с тех пор, как наследником был и в обход казны дела делал. И не один заводик, а с десяток маленьких мастерских разного толка. Тут и производство кустарное стеариновых свечек с маргарином по методу Меж-Мурье. И выделка бумаги по Самаркандской адаптированной технологии из лыка. И производство тигельного «железа». И работа с костяным фарфором. И с зеркалами стеклянными опыты. И прочее. Но всё это делалось буквально по чуть-чуть. Горсточками да на коленке. Потому что людей обученных у Иоанна не имелось ни для работ, ни для руководства. Оттого всё и тормозилось как могло. Но даже в таком виде эти мастерскими были в глазах покойного отца золотыми, ибо только чистого дохода давали в год порядка ста тысяч рублей новгородским счётом[5].

Так что деньги у Иоанна были. И в казне, и в ежегодных доходах. Проблема была не в них…

— Сам же понимаешь, дело не в деньгах.

— В воеводах?

— И в вооружении. Доспехи чешуйчатые я ещё наловчился делать. Да и то — тысячу комплектов я за год не сделаю. Но вот с остальным — беда. Ни пищалей годных, ни клинков. Разве что пики клею в достатке. Но там дело не хитрое, ежели с умом подойти.

— Так что тебе мешает покупать оружие? — удивился Феофил.

— Время… — нехотя ответил Иоанн. И сам тоже задумался.

— На мой взгляд, сын мой, ты просто упрямишься, — назидательно произнёс митрополит.

— Может, и так, — нехотя согласился Иоанн. — В своё время один очень умный человек сказал, что если народ не хочет кормить свою армию, то скоро он окажется вынужден кормить чужую.

— Мудрые слова.

— Но и мои резоны в этом деле есть. Кроме своей армии из тысячи восьмисот пехоты и трёхсот всадников при шести орудиях, я ведь могу поднять и иных воинов. Великокняжеский полк…

— Королевский, — поправил его Феофил.

— Да, королевский полк, что достался мне от моего отца. Это конная дружина в три сотни всадников. Московский городовой полк, новгородский и прочие. Сколько их выйдет совокупно? Пять тысяч по скромному счёту.

— А ты можешь им доверять? — прищурившись, поинтересовался митрополит. — Королевскому полку, допустим, можешь. Они верны тебе, хотя и строптивы. А городовым полкам? Прошлый год показал, что Москва верна тебе. Но только Москва. Здесь много людей, которые имеют выгоды от твоих предприятий. На остальные же крупные города я не стал бы на твоём месте полагаться. Ведь Казимир не стесняется в лести и обещаниях.

— Магдебургское право?

— И его тоже он всем сулит.

— Проклятье… — процедил Иоанн, отвернувшись к окну.

Он в своё время увлекался историей и военно-исторической реконструкцией, хоть и совсем другой эпохи. И недурно был осведомлён о том, каким тяжёлым бременем на экономику страны ложились милитаристские устремления монархов Нового времени. Что Людовики там всякие во Франции выжимали своих крестьян до состояния мумии, что те же цари московские. Да и Петровские реформы на Руси выглядели категорически грубыми, надрывными.

Иоанн не хотел так поступать, ибо в голове своей всё ещё оставался не столько правителем, сколько человеком. Раз уж он вляпался в эту всю историю, то он планировал вести реформы аккуратно. С минимальной кровью и общественным сопротивлением. Да и деньги, накопленные в казне по счастливому случаю, он не спешил спускать на сиюминутные забавы. Именно поэтому он и строил большие планы, замышляя что-то вроде пятилетки с обширным инфраструктурным строительством. Вот на него он был готов эти «внезапные» деньги и спустить. А не на войну…

Всю осень он сидел, думал, планировал. Но человек предполагает, а Бог располагает. Так что со своими благими намерениями он уже умудрился оказаться в центре мощного международного конфликта военного, экономического и — хуже всего — религиозного толка.

Церковь Северо-Востока Руси оскудела личным составом. Кого-то перебили. Кто-то сбежал. В результате и без того не самая многочисленная религиозная организация оказалась категорически ослаблена. А мир не терпит вакуума.

Но что Иоанну было делать в сложившейся ситуации?

Пытаться примириться с Патриархом Константинопольским, в епархию которого Русь входила? Так ведь он верой и правдой служил султану османскому, отстаивая его интересы. Как и прочие восточные патриархи древней Пентархии. Вон он какое коленце выкинул с Киевской митрополией. Что здесь, в XV веке, что там, в XXI. Патриарх Константинополя всегда был верен только себе и своим интересам, которые тесно переплетались с его непосредственным сюзереном, то есть тем, кто крепко держал за яйца и этого иерарха, и всё руководство патриархата.

Возвращаться под руку этого деятеля — то же самое, что ставить в 30–40-е годы XX века во главе идеологического отдела компартии Советского Союза подчинённых Геббельса. Может, поначалу и не станут шалить, но волю своего начальника всё одно будут реализовывать. А ведь султану компания Персидской торговли, задуманная Иоанном, как серпом по известному месту. Она ведь подрывает экономику его Империи. В то время как для нашего героя эта компания была очень важным инструментом международной политики. Ну и источником большого бабла в перспективе.

Идти к католикам? Так там тоже не санаторий. Папа Римский был самостоятельным светским правителем, который, как и Патриарх, преследовал свои и только свои интересы. И лавировал между мощными политическими образованиями Западного мира: Францией, Священной Римской Империей, Кастилией с Арагоном и так далее. Не говоря уже про весьма крутые разборки, что кипели непосредственно в Италии не умолкая.

В какой-то мере союз с Папой выглядел интересным делом. Ведь он находился далеко, и прямого конфликта интересов, как с теми же «православными» османами, не выходило. Да и ресурсами они обладали куда как бо́льшими, из-за чего можно было получить серьёзные преференции в случае грамотно заключённого союза.

Однако Иоанн прекрасно понимал, что уже начались потрясения, в ближайшие век грозящие перерасти в мощнейшую волну религиозных войн и реформацию. Вон до рождения Мартина Лютера осталось каких-то десять лет. А гуситские войны уже успели отгреметь и перепугать всю Европу. Так что волей-неволей ему во всём этом гадюшнике придётся участвовать, ежели идти к католикам. А этого ему как-то совсем не хотелось.

Пытаться свою церковь построить, как меньше через век попытается сделать Генрих VIII? Так у него для этого тупо не имелось ресурсов.

Достаточно сказать, что к 1473 году на территории Руси не было ни одного учебного заведения от слова вообще. Сказалась политика, которую проводили православные иерархи в отношении Руси. Ни светских школ, ни семинарий для священников. Да и церкви стояли только в городах, в то время как село было всё ещё в основе своей языческим, и встретить там церковь было сложно.

Конечно, со второй половины XIII века на Северо-Востоке Руси начался «взлёт на холмы», то есть освоение земель вдали от речных террас. И этот взлёт сформировал новый тип поселения — село. Но оно поначалу не отличалось наличием церкви и просто представляло собой крупное поселение с какой-никакой, а администрацией, вокруг которого были рассыпаны крохотные деревушки в три-четыре, максимум пять дворов, из-за чего в дальнейшем именно в сёлах стали ставить церквушки. Кое-где они и в 1473 году имелись. Но скорее выборочно, чем повально. Шутка ли! Даже в XIII веке под самой Москвой всё ещё хоронили уважаемых людей по древним языческим обычаям в курганах. В XV веке ситуация с этим делом улучшилась, но не сильно.

Так что после разборок с Филиппом и его людьми ресурсов людских у местной церкви стало ещё меньше. Конечно, нет худа без добра, и вместе со старым митрополитом удалось вырезать многих его приспешников, которые в будущем легли бы в основу движения «иосифлян», то есть стяжателей, которые вовлекут Русь не только в коллапс самоизоляции, но и в течение XVI века будут буквально высасывать все соки из державы, расширяя свои земли и прочие имущественные владения. А к XVII веку превратят церковь в самого крупного, мощного и влиятельного землевладельца Руси, обогнав в этом плане даже монарха.

Опасные парни. И нерешительность Иоанна III свет Васильевича в борьбе с ними была не чем иным, как преступной халатностью. Но, к счастью, основной корпус стяжателей оказался банально и бесхитростно вырезан в 1471–1472 годах. А те, что выжили, бежали из страны.

Бонус? Бонус. Да вот беда. Оставшихся священнослужителей оказалось так мало, а их квалификация в среднем была столь незначительна, что опираться только на них, чтобы построить «своё казино с блэк-джеком и шлюхами», выглядело совершенно не реальным. Теоретически-то да, конечно, можно было. Потихоньку, полегоньку обучать священников и как-то крутиться. Но это время. Много времени. А ни католики, ни православные не будут сидеть без дела, пока какой-то там строптивый монарх станет у них кормушку отбирать. Ведь свято место пусто не бывает…

И Иоанн, вляпавшись в эту историю по неосторожности, не знал, что делать. Куда не кинь — всюду клин.

Феофил прекрасно понимал сложившуюся ситуацию. Будучи бывшим архиепископом Новгорода, он не отличался глубиной веры, компенсируя это трезвым мышлением, так что юродствовать в подобных вещах даже не пытался. Потому он и давил на Иоанна, настаивая на максимальном укреплении войска, связывая своё благополучие с его. Он ещё годом ранее понял, что его уберут с кафедры сразу же, как пошатнётся власть Иоанна. Ибо считают его человеком короля.

— Зима близко… — тихо констатировал наш герой после очередного спича своего собеседника.

— Что? — удивился митрополит.

— Зима, — повторил Иоанн. — Как образ тяжёлого испытания.

— Да-да, — охотно согласился Феофил. — Зима близко. Очень близко. И нам нужно быть готовыми к ней…

[1] Посполитое рушение — тотальная феодальная мобилизация, которая выставляет в поле все доступные ресурсы страны. Употреблялась в королевстве Польша и Великом княжестве Литовском. Несмотря на то что мобилизация эта была тотальной, на деле она не выставляла больше ¼ части, как правило, из-за чего такую мобилизацию можно было проводить два-три раза, собирая достаточно представительное войско. По феодальным меркам, разумеется.

[2] Магдебургское право — одна из наиболее известных систем городского права, сложившаяся в XIII веке. В рамках этого права город выступал как коллективный феодал, обретающий юридическую, экономическую, общественно-политическую и имущественную независимость.

[3] В конце 1472 года была проведена ревизия имевшейся дюжины лёгких пушек, и половину Иоанн признал негодной из-за микротрещин и опасности разрыва при выстреле.

[4] Один дукат весил примерно 3,5 грамма золота 980 пробы.

[5] Доходная часть бюджета всего Великого княжества Московского в 1468 году чуть превышал 200 тысяч рублей московского счёта, большей частью являясь натуральным (выплаты товарами), а не денежным. После занятия Казани и Новгорода, доход удвоился. Однако львиная доля этого дохода была всё также не монетой, а иными товарами. Поэтому в 1472 году в казну поступило всего 108 тысяч рублей московского счёта разной монетой.

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 3

Глава 3

1473 год, 2 мая, река Ока недалеко от Переяславля-Рязанского [1]

— Берёзы подмосковные шумели вдалеке, плыла-качалась лодочка по Яузе-реке… — тихо напевал себе под нос Иоанн, вглядываясь в водную гладь Оки.

— Государь, — также тихо произнёс стоящий рядом капитан, — мы ведь не на Яузе.

— Так про Оку я песен и не знаю, — мягко улыбнулся тот. — А на душе что-то радостно и светло. Гляди, как плывут, гребут, стараются, — указал он на приближающиеся корабли Рязанского княжества.

Капитан посмотрел туда, куда указывал наш герой, но радости от увиденного не испытал. И у него почему-то на душе светло не стало. Он ведь и сам был родом с Рязани, а потому в предстоящем бою ему светило сойтись с земляками…

Иоанн II не стал ждать, когда его враги соберутся и нанесут удар по его владениям. Он решил действовать на опережение, работая по принципу превентивных ударов, и как только Москва-река очистилась ото льда, так сразу и выступил в поход на Рязань без всяких промедлений.

Московский флот был слаб и мал. Василий II Тёмный, дед Иоанна, не уделял ему должного внимания. Не до того было. А отец, Иоанн Васильевич, просто не успел толком им заняться. Рязанцы же имели большие торговые интересы по Оке и средней Волге, оттого флот держали представительный. И выступая союзниками Москвы, немало ей в речных манёврах помогали. Но флот не военный, а торговый. Ибо не было как такового военного флота в те годы ни на Москве, ни на Рязани, поэтому в случае войны шла мобилизация торговых судов.

Так или иначе, но, выступая в поход, Иоанн сумел собрать всего два десятка относительно больших купеческих корабликов. Невооружённых, разумеется.

Хуже того, осмотр показал, что они настолько хлипкие, что даже лёгкие полевые орудия, что использовал наш герой в сражениях, не поставить. Один-два выстрела — и жди беды. Или кусок борта отвалится, или крепления расшатаются, и пойдут большие течи. Впрочем, даже если бы и были эти кораблики крепкими, такого количества нормальных, пусть и лёгких орудий у него попросту не имелось. И судя по тому, что половина из дюжины отлитых годов ранее «саламандр» вышли из строя из-за трещин, так быстро их не восстановишь. А даже если и наделаешь — неясно, как они себя в речном бою покажут. Ведь трещины у них пошли уже после дюжины-другой выстрелов. Так что наш герой пошёл по не совсем очевидному пути.

Мастеров-литейщиков у него пока не имелось нормальных. Те три весёлых парня, что лихо отлили «саламандры», потихоньку экспериментировали, всё давя на то, что слишком тонкие стенки. Но Иоанн-то знал, что хорошая бронза вязкая и не трескается, как яичная скорлупка, поэтому что-то не то было с пропорциями сплава или ещё с чем. Вот и заставлял их работать над собой. Расти, так сказать.

Из своих мастеров хотя бы средней руки у него имелись только кузнецы. Такие, что в каком-нибудь Нюрнберге их даже хорошими подмастерьями бы не назвали. А тут… сойдут.

Конечно, наш герой оговаривал с герцогом Милана высылку ему специалистов кузнечного дела экстра-класса. Но пока тот тянул, отправив своему несостоявшемуся зятю всего десяток подмастерьев. Причём не самых лучших, ибо его советники уверяли — для Москвы сойдут и такие. Тем более что Катерина Сфорца всё ещё даже не помолвлена. А у короля Неаполя таких специалистов не имелось. Во всяком случае, в таком количестве, чтобы поделиться.

Так вот. Взяв тот самый десяток итальянских кузнецов-подмастерьев, он посадил их лепить кованые тюфяки. Раскованные в полосы куски железа скручивались на оправке и проковывались, скрепляясь промеж себя кузнечной сваркой, а потом укреплялись обручами снаружи.

Да, архаика, хотя и вполне употребляемая в те годы. Но Иоанн не собирался использовать их по обычаям тех лет.

Прежде всего он сделал единым калибр таких тюфяков, установив его в два дюйма. Ну и прочие их размеры стандартизировал, принимая работу кузнецов по лекалам. А потом делал пробный выстрел удвоенным зарядом с последующим осмотром и простукиванием, отбирая через то более-менее приличные экземпляры. Но на этом Иоанн не останавливался, поскольку оснащал прошедшие первичный отбор тюфяки крюком у среза стола, деревянным плечевым упором и двумя ручками для переноски — этакими импровизированными «дельфинами».

Получались на выходе у него такие своеобразные затинные пищали с довольно приличным калибром и коротким стволом. Хотелось и длинный сделать, да хотелку свою пришлось обратно убирать, скручивая со всей возможной спешкой. И так брака шло много, а с длинными совсем бы ничего не вышло. Не успел бы. Просто не успел…

Чтобы упростить и ускорить перезарядку, он подготовил для них картузы из льняной ткани, в которые был сразу увязан и пороховой заряд, и приличный пыж, и картечь. А сами картузы разместил по небольшим зарядным ящикам, обитыми изнутри вощёным войлоком, защищающим эти выстрелы от влаги. По десять картузов на ящик, что позволяло его легко переносить одним человеком за верёвочные ручки. Сам же тюфяк транспортировался парой бойцов или одним при острой необходимости.

После чего Иоанн разбил всю свою пехоту на звенья, состоящие из одного аркебузира и двух пикинёров. Первый руководил заряжанием и выстрелом, а остальные помогали. И даже немного потренировал бойцов, дав каждому звену сделать по паре выстрелов, спуская на это несколько ручниц.

И таких «гаковниц» у Иоанна к началу похода оказалось шестьдесят семь штук. Хотел больше, чтобы всех своих аркебузиров задействовать. Но, увы, не получилось. Даже это количество удалось получить с огромным трудом из-за кривых рук мастеров, плохого железа и недостатка нормальных технологий.

Впрочем, никто особых надежд на эти ручницы не возлагал. Старый опыт показывал — шуму от них больше, чем дела. Так что опытные бойцы полагали, что основная часть битвы будет носить характер абордажа. А там шансы Москвы выглядели не так уж и радужно. Да, имелось много чешуйчатых доспехов ламеллярного типа. Но они давали далеко не абсолютную защиту, уступая даже клёпано-пришивной чешуе старых образцов. А бойцов у Рязани больше, так как они ещё по снегу начали вести мобилизацию да подтягивать наёмников…

— Сколько их? — спросил Иоанн, протирая глаза. — Что-то всё расплывается.

— Тьма, — констатировал капитан корабля, видимо, даже не пытаясь никого считать, потому что Рязань вышла весьма значительным числом и кораблей, и лодок. Хотя, наверное, это были всё же ушкуи, а не крупные лодки, издалека да и по сути мало отличимые.

— Откуда они вообще столько людей набрали?

— А чего бы им не набрать? — удивился капитан. — По Москве слухи ходили, что сосланные тобой на Юрьев-Камский бояре новгородские все, как один, выступили. Да и прочие рязанских поддержали.

— Прочие — это кто?

— Да татары с Хаджи-Тархана, кое-кто из бояр малых новгородских, что в вотчинах своих сидели во время твоего взятия. На Руси хватает людей, кому ты не мил. Особенно теперь, когда ты взял в жёны бабу папёжной веры и даже не перекрестил.

— И ты тем недоволен?

— А я что? Моё дело торговое, — пожал плечами капитан, который по совместительству был и владельцем этого корабля, подряженный за фиксированную ставку звонкой монетой ему или его наследникам по окончанию сделки.

— Ой ли?

— А чего мне кривляться? Коли с ними нам татар побить получится, так и что в том дурного? Вон Казань взяли и торг их себе прибрали. То и мне прибыток. Ежели и дальше, как ты сказываешь, по Волге станем двигаться, то и больше радости мне с того. Чего же горевать?

— А как же спасение души?

— Так это ты бабу папёжной веры себе взял, не крестя, да живёшь во блуде. На тебе грех, не на мне. Я-то со своей чин по чину обвенчался, с детства её зная и ведая, какой она веры.

— Не боишься мне такое говорить? — нахмурился Иоанн.

— Коль желаешь, то и помолчу, — резко как-то осел капитан и чуть побледнел даже. Он как-то привык за время похода, что Государь с ним накоротке общается и вроде как за своего признает.

— Не робей, — через силу улыбнулся Иоанн и хлопнул капитана по плечу. — Всё правильно делаешь. Коли я правды знать не будут, то как державой править? По тем сказкам, что мне бояре в уши лить станут? А ну как обманывают ради выгоды своей? Нет. Так дело делать невместно. Так и до беды недалеко. Так что не робей. Ну? Что ещё сказывают?

— Да много чего, — куда осторожнее произнёс капитан, косясь на короля.

— Ладно, клещами тащить не буду. Да и не время сейчас. Пора к бою готовиться. Все ли по местам? — уже намного громче спросил он.

И кораблик этот речной словно ожил. Все ведь прислушивались к этому разговору. И на ус мотали. Оттого и замерли, ловя буквально каждое слово.

Корабли московского флота построились широким фронтом, по старинному обычаю для абордажных схваток. Обычаю, заведённому ещё у викингов, что некогда завоевали земли по Днепру, утвердив державу свою, Русью прозванную. И надвигались корабли московские на своих супротивников. Те, впрочем, не мудрствуя лукаво поступали так же, ибо кровь от крови, семя от семени. Только выдвинули вперёд крупные суда, дабы малыми схватку поддержать. Их задумка была проста и вполне прозрачна. Сойтись лоб в лоб. Сцепиться абордажной схваткой. Да подкрепления подтягивать с подходящих сзади меньших лоханок, чтобы иметь локальное численное превосходство в нужных местах.

Иоанн же посадил на корабли не только весь свой регулярный полк, но и спешенную королевскую дружину, распределив её вместе со спешенными всадниками своими из сотен[2] по кораблям. Ведь эти ребята, упакованные в чешую, имели определенный опыт рубки, превосходя в том и пикинёров, и аркебузиров Иоанна, которые, по сути, были вчерашними крестьянами. Да, откормленными мало-мало и кое-чему обученными. Но потомственные дружинники тупо были крупнее, крепче и опытнее, отчего каждый из них в «собачьей свалке» стоил двух-трёх, а то и пятерых солдатиков.

Ну вот — полсотни метров.

С рязанских кораблей посыпался просто град стрел, вынуждая москвичей поднимать щиты и укрываться за фальшбортом. Стрелы ведь били слабо. Но их было много, оттого обстрел давил на психику неслабо. Да и в ответ мешал стрелять. Хотя, конечно, никто не пытался, ибо Государь не велел тратить стрелы попусту.

Тридцать метров.

Московские корабли всё так же тихо и безответно сближались с рязанскими, подкреплёнными многочисленными союзниками. Ни выстрела. Ни выкрика. Только скрип уключин, по которым елозили вёсла, приводимые в движение гребцами. Да перестук стрел, что продолжали бессильно биться о щиты да борта корабельные.

Двадцать метров.

Обстрел прекратился. Видно, опустели колчаны у стрелков на кораблях. Их недолго и пополнить, да только всем не до того — изготовились уже к абордажу. Вон оружие выхватили да сгрудились ближе к носовым оконечностям.

— Труби, — скомандовал Иоанн. И стоящий рядом служивый, пригнувшийся под щитом, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, дунул в рог. Протяжный громкий звук разнёсся по округе.

И расчёты ручниц бросились вперёд.

У них всё уже было готово. Картуз в ствол они уже загнали. Прибили. Шилом оный продырявили и мелкого пороха подсыпали, прикрыв отверстие затравочное крышечкой сдвижной. В руках у аркебузира был подпалённый фитиль, пропитанный селитрой, который он осторожно раздувал время от времени, не давая потухнуть. А оба пикинёра, выделенные ему вторым и третьим номером в расчёт, держали ручницу за те кованые «дельфины». Само собой, прикрывшись щитами, которые удерживали над ними их «коллеги по опасному бизнесу».

Рывок вперёд.

Бойцы с ручницами вынырнули из-под щитов и поставили их на специальную площадку, которые у каждого корабля на носу соорудили. Да не просто так, а цепляя крюком за внешнюю часть борта.

Аркебузир тут же прижался к плечевому упору, наводя своё оружие на цель. Левой рукой откинул крышку с затравочного отверстия. И отворачиваясь, чтобы сноп искр в глаза не попал, приложил туда фитиль.

Бах!

И метров с пятнадцати эта ручница выплюнула пригоршню свинцовой картечи — каждая размером с греческий горох, также называемый нутом.

Бах! Бах! Бах! Посыпались выстрелы с кораблей отовсюду.

И тут же пикинёры, не дожидаясь лишних приказов, подхватили свою ручницу да потащили обратно под защиту бойцов, прикрывающих их щитами. Уже как бы и необязательно, но вдруг начнут вновь стрелы пускать? Им требовалось отойти, прочистить ствол влажным банником (благо, что тот был коротким и особых проблем в том не случалось), потом зарядить своё оружие и приготовиться к выстрелу, заняв своё место в общей очереди.

Бах! Бах! Бах!

Вновь окутались дымами корабли Московского флота уже буквально через пять секунд после первого залпа, осыпая своих супостатов картечью совсем в упор. Те, конечно, вскинули щиты. Но картечь, отправленная «погулять» со столь небольшого расстояния, уродовала их лёгкие ручные щиты нещадно, разбивая в щепки, которые так и полетели в разные стороны после второго залпа.

Третий же залп, произошедший, когда корабли уже почти сошлись, вновь собрал обильную жатву, как и первый. А потом спешенные бойцы королевской дружины и конных сотен полезли на абордаж, используя эффект шока и полной деморализации. Благо, что сходящиеся нос в нос корабли не утыкались друг в друга форштевнями, а заходили в стык, словно зубчики каких-то гребней…

Иоанн же осторожно выглядывал из-за щита, оценивая обстановку.

Первые, самые крупные корабли супостатов удалось очистить буквально влёт, ведь сюда поставили самых крепких и хорошо снаряжённых бойцов. А их — вот те раз! — картечью посекло. И сопротивляться особенно было и некому. Так, какие-то жалкие остатки шокированных до состояния натуральной паники.

Так что, когда вторая волна вражеских кораблей, мало уступавших по размеру московским, подошла и попыталась подключиться к бою, оказалось, что им нужно штурмовать уже свои корабли. Неприятная тема.

Впрочем, и тут долгого боя не получилось.

Расчёты ручниц перезарядились и вновь начали стрелять. С куда менее удобных позиций, работая по принципу — где придётся. Но и так они собирали приличную жатву. Плюс подключились аркебузиры, открывшие огонь из своих фитильных агрегатов. Этим-то ребятам было удобно и сподручно стрелять с куда большего количества позиций. Например, они подходили под самый выступающий вверх носовой форштевень, прикрываясь им от вражеских стрелков из лука. И стреляли, пользуясь преимуществом по высоте, ведь бойцы противника оттуда были как на ладони. А потом, сразу после выстрела, отходили на перезарядку, уступая место своим коллегам. И учитывая дистанцию, точность такого огня получалась чрезвычайная, как и действенность. С тех трёх-десяти, максимум пятнадцати метров пулю аркебузы не держал ни один из употребляемых супротивником доспехов. Даже шлем, если и выдерживал попадание без полного пробоя, то вминался и травмировал череп, в том числе фатально.

Бой продлился недолго.

Новое, непривычное оружие вкупе с неожиданной тактикой сделали своё дело. Так что и пары минут не прошло, как те, кто ещё мог, обратились в бегство. А первые две линии вражеских кораблей оказались полностью очищены. Проще говоря, живых супостатов там не наблюдалось…

Пять минут, и наступила тишина.

Только редкие стоны раненых. Наших раненых, потому что, несмотря на эффективность огня, они всё одно получились. Немного, но всё же. Даже трёх убили. Одного аркебузира застрелили прямо на глазах Государя — стрела пробила ему горло, и он с перекошенным от ужаса лицом рухнул в реку.

Иоанн закрыл глаза.

Пахло пороховой гарью, парным мясом и прочими сопутствующими ароматами. Противник, молча наваливаясь на вёсла, грёб, стараясь как можно скорее разорвать дистанцию и уйти. Уключины скрипели, но их уже было почти не слышно.

На кораблях же московских и захваченных, бойцы просто сели где пришлось и переводили дух. Им не верилось, что удалось победить. Да так быстро и просто…

Пикинёры и аркебузиры верили в своего короля. Вот прямо с той битвы, когда он спешился и стал с ними против новгородской конницы. А всадники конных сотен и бойцы королевской дружины… они… Будучи представителями дружинной культуры, скорее воспринимали Иоанна как фартового вождя. Сотенные в меньшей степени, так как уже ближе были по мышлению к регулярным солдатам, хотя и не забывали, кто они и откуда, а представители королевской дружины — в полной мере. Но главное, что всё одно, несмотря на весьма позитивные оценки Иоанна перед боем, никто из них не верил в то, что получится победить так просто и быстро. И так бескровно.

И в этой тишине, которую даже немногочисленные раненые старались не сильно нарушать, все обратили внимание на то, как Иоанн встал на носу корабля, закрыл глаза, сложил ладони с зажатым в них крестом перед собой и что-то начал шептать, вроде как молясь. Да так тихо, что никто и слов разобрать не мог. Только видели ближние, что губы едва шевелятся. А рядом, на форштевне, сидел один из двух его ручных воронов и невозмутимо чистил перья. Второй же бесшумно парил в вышине над полем боя…[3]

[1] Переяславль-Рязанский был во времена Екатерина II переименован в Рязань. Именно так назывался в XV веке город, известный нам ныне как Рязань. Настоящая же Рязань погибла во время нашествия Батыя и более то место не заселялось и теперь именуется Старой Рязанью.

[2] Всадников в конные сотни регулярного полка Иоанн набирал из бедных дружинников.

[3] Эти два ворона как увязались за ним под Алексином летом 1472 года, так и прибились как-то. Совсем ручными стали. Кормились с его рук, игрались с ним, озорничали и много проводили времени с Иваном, став для него кем-то вроде любимых кошек или собак.

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 4

Глава 4

1473 год, 4 мая, Переяславль-Рязанский

Немного замешкавшись после боя и приводя войско в порядок, Иоанн сумел добраться до Переяславля-Рязанского на день позже расчётного срока. Но он не печалился. Речная битва была для него очень благостным событием, ибо, выходя в поход, он и не надеялся, что ему так повезёт, ведь у него имелось серьёзное преимущество по вооружению для такого рода замесов. И вот так, по открытой лодке жахнуть картечью из ручницы — милое дело. Всё лучше, чем выковыривать защитников из-за стен города или баррикад.

Всех, разумеется, он не перебил. Это и понятно. Но победа в Рязанской кампании после такого воинского успеха уже была у него в кармане, ведь приснопамятный Василий Иванович Великий князь Рязанский, оказался среди погибших, как и довольно приличное количество уважаемых аристократов из самой Рязани и её союзников.

Понятное дело, что город вряд ли просто так уступит. Но защитников, особенно принципиальных и хорошо вооружённых, у него серьёзно поубавилось, как и боевого духа. Он мог даже поспорить, что город колеблется между долгом Великокняжеской присяге и чувством опасности, которую без всякого сомнения излучало приближающееся московское войско.

Подошёл, значит, Иоанн к городу. Но в порт не пошёл. Высадился чуть далее. И только начал обустраиваться…

— Татары! — крикнул один из постовых.

И всё завертелось.

Иоанн прибыл к стенам города без повозок обозных, поэтому стягивать в пусть даже и импровизированный вагенбург было нечего, так что ему пришлось оперировать пехотой, прижимаясь к реке, и готовиться отстреливаться с помощью аркебуз, лёгких орудий и ручниц.

В Переяславле-Рязанском тоже подход татар заметили.

— Слава тебе, Господи, — широко перекрестилась Великая княгиня Анна Васильевна, вдова покойного Василия Ивановича Рязанского и тётка нашего Иоанна. Племянничек, конечно, никакого уважения у неё не вызывал. Она считала его бешеной собакой, ежели не хуже, поэтому обрадовалась подходу татар как никогда. Обычно ведь что? От этих степных жителей одна беда да разорение. Чего же тут радоваться? А теперь? Вон войско в поле стоит одно против другого. И все враги. Коли поубивают друг друга, так и хорошо. Чего их жалеть? — Даст то Бог, теперь устоим, — добавила она уже с улыбкой.

Но что-то пошло не так…

От татар выехала группа из примерно десятка всадников и направилась к боевым порядкам московской пехоты. Весьма и весьма напряжённым. Да и сам Иоанн был им под стать. И причин для того было много.

На дворе шёл 1473 год от Рождества Христова, и поместной реформы Иван III свет Васильевич провести не успел в этой реальности. Даже не начинал. Благо, что сначала сын его отговорил, указав на всю пагубность подобных шагов, а потом он умер, чуть-чуть не дожив до тридцати трёх лет, из-за чего войско на Руси было таким же, как и сто лет назад, в плане организации и комплектации. Иначе говоря, состояло из множества некрупных конных дружин, причём не абы каких, а на конях линейной породы да в добрых доспехах. Даже новик и тот имел как минимум кольчугу. А весьма недурная в плане защитных характеристик клёпано-пришивная чешуя была надета у многих. Ну и, как следствие, тактика боя сводилась к копейной сшибке с последующей рубкой на мечах.

А как же лук?

Тут всё было непросто.

В своё время Святослав Игоревич начал сажать дружину свою на лошадей, а Владимир Святой закончил, ориентируясь на хазар, отчего конный дружинник на Руси в XI веке представлял собой что-то очень близкое к своему хазарскому коллеге, только побогаче, так как материальная база Руси была пожирнее, чем вечно голодная степь. Вот он и лук имел, и кольчугу, и лёгкое копьё, и прочее. Но дальше эволюция конного войска на Руси пошла так, как и должно для всей остальной Европы, — в сторону специализации в конницу, ориентированную на полный контакт[1], из-за чего доспех русского дружинника стал утяжеляться и развиваться. Сначала, кроме базовой кольчуги, употреблялся ламеллярный доспех византийского или степного типа. А потом и появилась эндемическая для региона клёпано-пришивная чешуя, сопоставимая по своим защитным свойствам с синхронной бригантиной[2] из мелких пластин. В арсенал же вошёл таранный удар копьём[3], в принципе не доступный для степной конницы из-за особенностей седла[4].

Именно такое конное войско в хороших чешуйчатых и добрых ламеллярных доспехах и смяло на поле Куликовом Мамая решительным ударом. И Степь ничего с этим поделать не могла.

Лук же в ходе данной эволюции постепенно выходил из практики употребления конного войска и к середине XV века имел там весьма ограниченное применение, перейдя в основном на службу вспомогательных пеших контингентов, таких как охрана какого-нибудь купца или ещё чего-то в том же духе. Конечно, совсем лук из конных дружин на Руси так и не ушёл, но употреблялся мало, редко и ситуативно. На рубеже XV-XVI веков, правда, ситуация поменялась коренным образом, но это уже другая история.

Так вот. Проживая там, в XX-XXI веках, наш Иван неоднократно слышал много всяких мифов о том, что каждый кочевник вооружён луком, тащит по два больших колчана стрел, попадает белке в глаз с полукилометра и вообще — настолько лютый зверь, что Леголас нервно курит в сторонке, причём свои собственные портянки.

Это всё звучало бредово изначально. Уже тогда. Даже несмотря на то, что он этим вопросом не интересовался даже. Так, краем уха слышал от «знатоков». Попав же сюда, он с удивлением обнаружил, что степной дружинник — он-то, конечно, воин-универсал. И у него есть лук. Но основным его оружием является копьё, пусть и без практики таранного удара. И лук если и применяется, то весьма ограниченно по целому ряду причин. Среди основных упоминалась низкая эффективность обстрела из-за быстрой потери убойности с ростом дистанции, а также острый дефицит стрел в степи. Ведь стрела — низкотехнологичное ремесленное изделие, требующее дефицитного для степи сырья — маховых перьев крупных птиц. Тех же гусей. И если в колчане у типичного степного дружинника имелся десяток стрел, то это уже круто. И пускать их просто так он уж точно не будет, стараясь бить накоротке и наверняка.

Иван это прекрасно осознавал. Но всё равно — переживал.

Под Алексином успел убедиться. А всё одно — те чёртовы стереотипы, что ему вбили в голову в XX-XXI веке, теперь откровенно мешали жить. Отчего молодой король и дёргался. Отчего и опасался, что, столкнувшись со степным войском в его среде обитания, будет буквально растерзан этими шервудскими кентаврами… этими непарнокопытными Леголасами…

Но всё получилось совсем иначе.

Наш герой даже сразу не сообразил, что делать, когда увидел переговорщиков, что выдвинулись от степного войска. Несколько секунд колебания — и он также вышел вперёд, прихватив с собой самых опытных и прекрасно снаряжённых дружинников. Да не из сотен, а из королевской дружины. Их опыт и уровень оснащения всё же был повыше.

— Рад тебя видеть, — вполне благожелательно произнёс хан Ахмат. И, дабы не унижать своего визави, спустился с коня на землю. А следом так поступили и его воины сопровождения.

— Взаимно, — осторожно произнёс Иоанн, с некоторым подозрением глядя на хана.

— Я слышал, что ты Рязань воевать идёшь.

— Она первая в моём списке. Мне много кого придётся воевать в этом и, вероятно, следующем году.

— Так, может, это сделаем сообща? Я тебе помогу, а ты мне.

— Может, и так, — кивнул Иоанн. — Отчего же нам не помочь друг другу? На кого ты войной собирался идти?

— Слышал я, что Ибак-хан[5] хочет себе земли мои взять, что на восточных пределах.

— Ибак-хан? Поговаривают, что он Вятку мою вынудил ему присягнуть…

Так осторожно и беседовали. Ахмат обозначал свой круг интересов, а Иоанн свой.

Понятное дело, что главу Большой Орды очень тянуло отхватить себе старые земли булгар. Тем более что Юрьев-Камский пока ещё был маленьким форпостом, и бо́льшая часть владений Казанского ханства лежала бесхозно. Вот он Ибак-хана и приплёл. Хотя тот, конечно, действительно шалил и со своей стороны пытался отжать земли и племена, что временно оказались без крепкой руки.

Иоанна же интересовал, кроме взятия Переяславля-Рязанского, покой на южных рубежах. И чтобы никаких набегов на его земли не совершалось. Даже самых малых. К Литве ходи, к Польше ходи, куда угодно ходи, а к нему не ходи. И в целом хан Ахмат был с такой постановкой вопроса согласен.

Репутация у Иоанна в степи была исключительная. Степь всегда уважала силу. А он её под Алексином ТАК продемонстрировал, что супротивники едва ноги унесли. Так что и Ахмату было незазорно с ним дружбу дружить. Тем более что в Степи всё ещё помнили о том, что Русь — это провинция Золотой Орды. Полноценная. А её хозяин держал даже золотой ярлык, наравне с главой Белой и Синей Орд, то есть, в общем-то, свои люди. Пусть и с натяжкой…

Наконец их беседа закончилась. Обговорив резоны обоих сторон, они договорились о содействии, и Ахмат повёл свою степную конницу закрывать все подходы к Переяславлю-Рязанскому.

— Это что это? — удивлённо хлопая глазами, произнесла Анна Васильевна, указывая на рукопожатие хана и короля. — Это как понимать?

— Может, нам тоже выйти и поговорить? — осторожно спросил престарелый боярин.

— И что он нам предложит? — скривилась Великая княгиня.

— Вот и узнаем.

— Что узнаем? Он мужа моего убил и многих уважаемых людей рязанских извёл! Что он нам предложит может⁈ Убийца!

— Ваш супруг войско собирал, мысля летом этим Москву воевать идти, — вкрадчиво заметил второй боярин.

— И что?

— Война — опасное дело. Там, бывает, умирают. Ваш супруг рискнул и погиб. А мог бы и Иоанна побить.

— В плен бы взял!

— От случайной стрелы никто не застрахован. Да и в пылу боя всякое может случиться.

— Всякое, — закивали остальные бояре, что стояли вокруг Великой княгини…

Иоанн тем временем думал, что делать с городом, весьма недурно укреплённым по тем годам. Конечно, каменных стен не было. Но у него под них и ломовой артиллерии не имелось. А вот с остальным всё было в порядке.

Кремль был окружён довольно мощной древесно-земляной стеной, усиленной с южного склона дополнительным валом, на котором она стояла. Но это только кремль. А ведь был ещё и посад, который также окружали древесно-земляные стены, только пожиже. Из-за чего получалось, что город окружён кое-где двумя контурами стен. При этом их с запада его обмывала река Трубеж, с севера и востока — Лыбедь. Вот по Трубежу Иоанн и прошёл, поднявшись чуть выше по реке, потому что форсировать пусть и мелкую, но водную преграду для натиска на стены он не имел ни малейшего желания…

Итальянские гости, что выступили в поход с Иоанном, откровенно скучали. Речная битва их немало впечатлила и стала поводом для оживлённых дискуссий, идущих до сих пор. Сейчас же ничего интересного, по их мнению, быть не могло, потому что штурм как способ ведения боевых действий в Европе применялся очень мало в эти годы. Да и на Руси, в общем-то, люди больше уповали на осады. Штурмовать-то штурмовали, изредка, но это те ещё риски. Да и какой штурм в условиях Иоанна? Ведь не было с ним ни бомбард, ни требушетов, ни инженеров для подведения мин[6]. Однако они ошибались.

Поняв, что татары заинтересованы в союзе, он начал действовать.

Выкатил свои шесть «саламандр» к воротам на южной стороне посадской стены и без всякого промедления начал стрелять, но не картечью, а ядрами. Заряды были не очень мощные из опасений за крепость стволов, а снаряды не отличались особым весом. Однако стреляли они по деревянным створкам, и от тех только щепки летели. Да, ворота были окованы и довольно крепки, однако ядра пробивали дыры в деревянном поле воротин. Не каждый раз пробивали, правда. Иной раз били в усиленную оковкой часть, сильно проминая её. Но всё одно — с каждым таким попаданием прочность ворот уменьшалась.

Ахмат отдал необходимые распоряжения, но остался при короле. Ему было интересно посмотреть и на артиллерию, и на то, что случится потом. Конница же татарская рассыпалась по округе и перекрыла все пути отхода из города, завершая блокаду.

— Нравится? — спросил Иоанн, кивнул на пушки.

— Добрая вещь. Были бы у меня такие… — начал он было говорить, да осёкся.

— Русь была бы твоей?

— И это тоже.

— Если наш союз будет добрым и крепким, я продам тебе несколько таких орудий, обучу твоих людей ими пользоваться да стану продавать припасы для огненного боя.

— А не боишься, что если не я, то мой сын их против тебя повернёт?

— Ха. Волков бояться — в степь не ходить, — усмехнулся Иоанн, намекая на традиционную для степи символику. А потом, после небольшой паузы, продолжил. — Ты ведь знаешь, что против меня большие силы собирают.

— Конечно, — кивнул Ахмат. — И меня приглашали.

— Почему же отказался?

— Алексин.

— Неужели испугался?

— Обижаешь, — фыркнул хан. — Нет. Бог тебе благоволит в войне. Это и дурной увидит. В Алексине ты так меня побил. Потом, как ситуация поменялась, под Москвой — литвинов иначе. И всюду выбираешь тот способ, чтобы победить. Вот я, подумав, и не стал заключать союза с теми, кто без всякого сомнения проиграет.

— Это лестно слышать, — кивнул вполне серьёзно Иван и, заметив где-то сбоку быстрое движение чёрных перьев, подставил руку под лапы ворона. Птице надоело смотреть издалека, и она решила приблизиться к Иоанну и тому, с кем он беседовал. — Сейчас в меня мало кто верит.

— Слышал я про воронов твоих. Но не верил, — покачал головой Ахмат, рассматривая любопытную мордашку изрядно отъевшегося и довольного жизнью ворона. — Что же до «не верят»… Вспомни, что Филипп думал, отправляя тебя в новгородские земли. Что, сильно верил в твои успехи? Не обращай внимания. Бог явно на твоей стороне… И на моей, коли союза с тобой держаться стану…

Тем временем шесть лёгких орудий совершенно разнесли в клочья деревянные ворота и даже повредили домик, что за ними стоял. За столь небольшой период времени никто бы не успел подготовиться и соорудить подковообразную баррикаду за башней. Однако Иван не стал рисковать и отправил к воротам наряд с малой миной — небольшая тележка-двуколка со скромного размера окованным бочонком. Вот его-то и тащили бойцы, прикрываясь щитами.

Рывок. И они подошли к воротам.

Поджог короткого фитиля. Толчок тележки несильный.

И бойцы забегают за угол башни.

Ба-бах!

А дружинники уже рвутся на приступ. Бегут. Причём в этот раз впереди сотенные, выхватившие свои кончары. Считай, длинные гранёные штыки с удобной ручкой.

Ворота. Прорыв вперёд. Занятие плацдарма по ту сторону ворот.

Два десятка дружинников рвутся в надвратную башню, заботливо принимая контуженого. Тот открыл дверь из башни наружу и пытается понять, что происходит. Но поздно. Кончар пробил его пузо, и тело, отброшенное ногой дружинника, стало сползать по стене… Минуты не прошло с момента вторжения дружинников в надвратную башню, как бойцы, изготовившиеся поливать кипятком сверху московские войска, были полностью перебиты.

Защитники Переяславля-Рязанского попытались контратаковать, но слишком медленно они собирались с силами. Уже подтянулись пикинёры и аркебузиры, из-за чего защитники с ходу натолкнулись на прочную «скорлупу» из дружинников в первых рядах, пикинёров за ними и аркебузиров, что старались постреливать из-за этого заслона, опираясь на всякого рода бочки и прочие оперативные возвышения.

Прошло едва четверть часа с момента первого выстрела «саламандры», как защитники города отступили в кремль, бросив защищённый посад на произвол захватчиков.

— О-ля-ля! — только и воскликнул неаполитанский офицер, наблюдавший этот прорыв. Ему не составило труда спроецировать эти действия на Италию. Он даже догадался, зачем Иоанн бочку в воротах взорвал, прекрасно представляя действия близкого порохового взрыва на людей. Видел как-то разрыв бомбарды и её последствия.

— Это что, — заметил Иоанн. — Сейчас тру-ля-ля будет. Впереди кремль с перепуганными людьми.

— Так же будете брать?

— Если я правильно всё рассчитал, то всё пройдёт намного интереснее…

Так оно и получилось.

Когда бойцы московского войска появились у первых же ворот рязанского кремля, то с королём резко возжелали пообщаться бояре. Так что получаса не прошло, как они выдали связанную Великую княгиню Анну Васильевну и детей её.

Схема, предложенная нашим героем, была точно такой же, что и в Новгороде. Имущество противников Москвы идёт в руки сторонников. Противники же выезжают на поселение в Юрьев-Камский. Ну и в качестве вишенки на торте — город присягает королю, входя в его вотчину. И платит виру. Крупную виру в добрые тридцать тысяч рублей новгородским счётом. Тётка же с детьми отправляется в почётный плен московский.

— Это и было ваше тру-ля-ля? — спросил неаполитанский офицер, когда всё закончилось. Ему были такие вещи особенно интересны, так как он выполнял функции наблюдателя при короле Руси.

— Именно.

— Почему же вы решили, что они сдадутся?

— Москву с Рязанью связывают сильные коммерческие интересы. И партия сторонников моих тут была сильна. Да, покойному Великому князю удалось на время смутить моих союзников. Потом, как я подошёл, они испугались пойти мне навстречу, опасаясь кары с моей стороны. Вполне справедливо, кстати. Когда же стало понятно, что стены их не защитят, то…

— Ясно, — улыбнулся офицер.

— Война — это не только оружие, но и слово. Да и вообще, как говорит нам Святое Писание, в начале было слово. А потом уже, когда Бога не поняли, он отправил своих ангелов с дубинками.

— Ха! Я не слышал ещё такую трактовку, — расплылся в саркастической улыбке офицер…

[1] При этом важно понимать, что конницы, специализирующейся на таранном копейном ударе, на Руси никогда не было.

[2] Бригантина — вид доспеха, который создаётся из монтажа множества пластин с перехлёстом на крепкой тканевой или кожаной основе с помощью заклёпок. Монтируются они изнутри.

[3] Самый ранний тип таранного удара, когда копье просто зажималось под мышкой. Ни крюков, ни упоров, характерных для полноценного таранного удара (с более полной передачей массы разогнавшейся лошади на острие копья), не практиковалось. Седло также так и не стало полноценным ясельным с его глубокой посадкой. Оно стало давать среднюю посадку — компромиссное решение между устойчивостью в седле при копейном ударе и подвижностью в «собачьей свалке».

[4] Степное седло с его высокой посадкой (короткие стремена и слабо развитые луки (или вообще без них)) давало очень большую подвижность всаднику. Например, только с таким седлом можно делать джигитовку. Платой за это была низкая устойчивость всадника — его легко можно было выбить из седла сильным копейным ударом. Да и он сам не мог нанести аналогичного удара.

[5] Ибак-хан правил в эти годы Сибирским ханством.

[6] Мины в данном случае не обязательно пороховые. Первоначально они были просто подкопами, нужными, чтобы обвалить участок стен.

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 5

Глава 5

1473 год, 28 мая, Тверская дорога

Понимая, что засиживаться в Переяславле-Рязанском не стоит, Иоанн решил всё провернуть максимально быстро. Всё-таки Великий князь Тверской ждать не станет. Что и подтвердилось из опросов рязанских бояр, которые считали, будто он должен был выйти сразу, как земля просохнет от весенней слякоти. Во всяком случае, имелись именно такие договорённости.

Наш герой из-за этой детали немало переживал. Он о том догадывался и раньше, из-за чего и оставил на Москве городовой полк. От греха подальше. Вдруг не успеет? Но особой надежды, конечно, на полк тот не было.

Понятно, что кремль он удержит. У Михаила Борисовича Тверского ни бомбард, ни требушетов не будет, наверное. Если Казимир не расстарается, что вряд ли. У того, по слухам, их тоже не имелось. Отчего за белокаменный кремль Иоанн не переживал. Штурмом его так просто не взять. Во всяком случае, оставшиеся на Москве воеводы были недурно проинструктированы. И в том же кремле уже стояли гружёные возы для быстрого формирования подковообразных баррикад, чтобы блокировать взломанные ворота или обрушенные стены.

Но то кремль. А посады?

Богатые и весьма обширные посады, в которых проживала основная масса городского населения. И там же располагалось практически всё московское ремесленное производство. Очень ценное и важное, пусть и далеко не такое масштабное, каковое хотелось бы. Включая выделку ламеллярной чешуи, стеариновых свечей и прочего. Вот всё это Иоанну терять совершенно не хотелось. А городовой полк, без всякого сомнения, войско Твери, подкреплённое, по слухам, союзниками, не разобьёт. И даже не отгонит. Так что у Михаила Борисовича были все шансы посад пограбить, сжечь и люд с него увести к себе на поселение, оставив Иоанна у разбитого корыта. Вот наш герой и ёрзал, стараясь побыстрее отправиться обратно — в Москву.

Но человек предполагает, а бог располагает. Так что делёж имущества затягивался, и конца края ему не было видно. В Рязани, в отличие от Новгорода, оказалось очень сложно отделить зёрна от плевел, ведь многие союзники Москвы оказались замараны в измене и теперь пытались друг друга очернить с целью поживы.

Понимая, что так можно и месяц сидеть, и два, Иоанн пошёл на радикальный шаг. И 7 мая 1473 года от Рождества Христова издал указ, который объял три вещи. Во-первых, провозглашал Великое княжество Рязанское, отошедшее в его королевский домен, королевской провинцией. Во-вторых, переименовывал Переяславль-Рязанский в простую Рязань[1] и ставил её столицей Рязанской провинции. Ну и, в-третьих, назначал губернатора — государева человека, что станет этой провинцией управлять от лица самого Иоанна. Им стал боярин Ильин[2], с которым наш герой уже был знаком и мало-мало представлял, как тот ведёт дела.

Вот на этого бедолагу вешались задачи по разделу имущества, выселению виновных и взысканию виры. Ну и, само собой, по восстановлению обороны города. Так как союз с татарами — это хорошо, но мало ли. И было бы недурно быть готовым к этому «мало ли».

Понятно, что этот губернатор натворит дел, «потеряв берега» из-за головокружительного взлёта карьеры. Но с ним можно будет и позже разобраться. А сейчас требовалось хоть как-то заткнуть эту дыру и бежать «тушить пожар» дальше…

Когда отец нашего Ивана умер, тот сильно призадумался относительно будущего Великого княжества Московского. Ведь именно оно в связи наследованием титула стало королевством. Эта земля была обширна и совершенно не организована. Какие-то зачатки административного аппарата, конечно, имелись. Но такие, что просто слёзы, да и те без всякого порядка и устроения.

Наш герой попытался с ходу провести реформу, но тут же отступился от задумки, ибо выяснилось, что катастрофически не хватало людей, способных хотя бы читать-писать-считать. Про более высокий и широкий уровень грамотности, образованности и кругозора даже и речи не шло. Единицы… просто единицы… которых по пальцам можно пересчитать. И взять иных пока было неоткуда, потому что даже не все священники могли похвастаться передовым навыком чтения.

Да, можно и нужно было заниматься этим вопросом. Но на носу была большая и очень серьёзная война, поэтому Иоанн не стал даже дёргаться, оставив всё как есть в своей державе. Во всяком случае, пока.

А что же Рязань? Так это по случаю вышло. Тем более что для подобного дела не требовалось выделять скудные административные ресурсы Москвы. У них и у самих кое-чего имелось. Вот и махнул рукой, действуя «на отвяжись», пытаясь вырваться из затягивающего его болота как можно скорее…

Так что отписал Иоанн указ. Зачитали его перед людом рязанским. Снял копию, вручив её губернатору, чтобы у него хранилась. И отбыл в темпе в Москву, дабы ему там тверская рать не поломала «всё, что нажито непосильным трудом».

Разве что хану Ахмату оставил союзный гарнизон в три конные сотни под командованием Холмского. Само собой, выдав ребятам коней из рязанских конюшен. Не пешком же им по степи бегать, прикидываясь всадниками. Благо, что в Рязани после тяжёлого речного поражения свободных коней ратных хватало. И они, что приятно, числились теперь в королевской собственности.

Планируя эту операцию, Иоанн, конечно, собирался прихватить своих лошадей. Мало ли. Но не смог найти подходящего количества транспортного средства. Так что просто взял оружие конное, сёдла особой выделки и прочее снаряжение конных сотен с собой в надежде уже на месте раздобыть каких-нибудь коней. А если нет, то и нет. Благо, что сильно много места всё это барахло не занимало.

Жаль только — обозных телег не взял. Но да и ладно. Холмский, который возглавил союзный контингент при хане Ахмате, как-нибудь и без него обойдётся. Благо, что уже водил и не раз конные отряды, опираясь на подножный корм, грабежи и вьючных кобылок…

Москва Иоанна встретила настоящим ликованием. Здесь уже знали о том, что тверская рать выступила войной. Оттого и переживали.

— Государь, — подбежал излишне нервный служивый едва сутки спустя по прибытию.

— Что случилось?

— Тверчан видели. В дне пути…

Иоанн те слова хорошо запомнил. И теперь, глядя на раскоряченных у переправы супротивников, улыбался.

Не решились они лезть на Москву, узнав, что король вернулся. Да как вернулся! С известиями о том, что Рязань побил и взял приступом. Следовательно, нету у них более союзника на юге. Понятное дело, что не знали они о том, какие потери в войске Московском. Но всё одно — не решились. Михаил Борисович решил отойти и подождать Казимира, что должен был позже подойти на соединение. Когда — неясно. Со сроками никто толком ничего сказать не мог, поэтому отойти к Твери и переждать бурю выглядело в сложившейся обстановке довольно разумным решением.

Но отойти он не успел.

Заметив противника, пикинёры с аркебузирами развернулись в боевой порядок и начали сближение. Да и артиллеристы, оперируя шестью малыми орудиями, тоже не подкачали. Сняли их с передков. Зарядили картечью. Да покатили, тягая за лямки, дабы за пехотой успевать.

А королевская дружина, сидя на конях, оставалась в тылу. Иоанн ждал. Вот поначалу оживился и обрадовался, а спустя уже несколько минут напрягся и помрачнел.

— Где остальные? — спросил сам себя наш Иван.

— Что? — удивился командир королевской дружины Иван Васильевич Стрига, князь Оболенский.

— Труби остановку, — нахмурившись произнёс он. — Труби, я говорю!

И верховой сигнальщик выполнил приказ.

Секунда. Другая. И пехота московская остановилась.

— Передай, — произнёс он вестовому, — пусть с орудий по переправе постреляют. Ядрами. Но не шибко. Так, для острастки. И остальным передай — быть готовыми к отражению внезапной атаки конницы с фланга.

— Слушаюсь, — кивнул он и, повторив приказ, отправился галопом к пехоте.

— Подозреваешь что? — хмуро спросил князь Оболенский.

— Неправильно всё как-то. Те, кто на ту сторону перебрались, они где? Ты их видишь? Если перебрались, то почто убежали? Им ведь тут, на переправе, нужно держать оборону. Чтобы нас сдерживать. А они куда делись?

— Да, может, струсили… — пожал плечами Оболенский.

— А ещё что думаешь? — холодно поинтересовался Иван, явно недовольный ответом своего командира конницы.

— Вон тот перелесок мне не нравится.

— И мне тоже. Понял, что они удумали?

— А если нет? Упустим же.

— Да и Бог с ними. Дальше Твери всё равно не убегут. А там уж мы их прижмём.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — покивал князь Оболенский.

Лёгкие орудия выстрелили картечью, которая, разумеется, никуда не долетела. А потом дали залп ядрами. И на переправе поднялись столбы воды. Что резко оживило там обстановку. Вон как все задёргались, зашевелились.

Второй залп.

Третий.

И тут из-за перелеска появилась конница. Та, что стояла в засаде. Видимо, не выдержали и бросились в атаку, спровоцированные обстрелом их соратников.

— Пошли, — кивнул Иоанн князю Оболенскому и пнул своего коня пятками, направляя вперёд. А вместе с тем поднимая щит с крепления на луке седла на руку и перехватывая пику для удара, но пока ещё удерживая её вертикально, дабы не утомлять правую руку излишне.

И Оболенский со всей королевской дружиной, бывшей всего год назад Великокняжеским полком, последовали за нашим героем. Так же перехватывая щиты и пики.

Иван III не сумел перевести даже свою дружину на сотенную структуру и принудить к дисциплине. Не успел. Да и сыну его было не до того. Оттого надежды на эволюции в поле и грамотные перестроения на неё он не возлагал. Как и в целом ожидания по какой-либо внятной управляемости. Но кое-какие новинки сотенной службы ребята всё-таки переняли.

Сначала, ещё при живом Иване III, в этой дружине приняли на вооружение длинные клеёные пики с упором. Этот широкий и прочный кожаный ремень имел на дальнем конце карман, куда задний торец пики и устанавливался. А ближним концом ремень крепился к седлу. На переходе пика удерживалась вертикально, перенося весь вес на этот ремень. И сверху лишь придерживалась за плечевую петлю, освобождая правую руку для иных действий. При атаке же, когда пики опускали, зажимая под мышкой, этот ремень становился упором при ударе, через что на острие пики передавалась масса всей разогнавшейся лошади. Этакий аналог рыцарского крюка на кирасе, но с тем преимуществом, что не требовал ясельного седла. Значит, можно было сохранить относительно высокую посадку, позволяющую хорошо вертеться для рубки в свалке, и получить возможность нанесения мощного таранного удара копьём.

Подобные упоры применялись в XVII веке крылатыми гусарами. Но недолго, потому как этот вид конной атаки уже сходил на нет. И возрождённые в XVIII уланы уже ограничивались просто зажатыми под мышкой пиками. Может, не вспомнили, а может, уже было и не нужно.

Так вот, королевская дружина приняла эти пики и упоры для них, ещё когда была великокняжеской. А после похода на Рязань позаимствовала у сотенной службы ещё и кончары. Очень уж продуктивно ими работали ребята.

И вот теперь, сближаясь с супостатом, вся дружина развернулась широким фронтом, покачивая длинными клеёными пиками с маленькими красными флажками у наконечника. Пикинёры тем временем перестраивались. Они своевременно получили приказ. И только заметив противника, стремительно начали формировать каре, ощетиниваясь во все стороны «иголками» пик. А аркебузиры встали в центре, откуда, впрочем, они всё ещё могли вести огонь, протискиваясь между пикинёрами. Артиллеристы, кстати, также туда попрятались, ибо явно не успевали перезарядить орудия.

Тверская конница не сразу, но заметила, что на неё несётся противник. Однако, будучи образчиком средневекового войска, была совершенно неуправляема. Если бы это была атака рыцарской конницы какого-нибудь Тевтонского ордена, то, возможно, им и удалось бы отвернуть от пик пехоты, выходя на лобовое столкновение с королевской дружиной… может быть… Здесь же и сейчас получалось лишь некоторое замедление и снижение темпа.

Отдельные всадники сумели нормально сообразить и вывернули навстречу Иоанну. Другие продолжили атаковать пикинёров. Третьи, струхнув, дали деру к переправе.

Секунд пятнадцать прошло.

Двадцать.

Тридцать.

И первые пики с треском начали разлетаться о супостатов, что атаковали не слитной массой, а рассеянным строем. Сильно рассеянным. А будучи длиннее обычного кавалерийского копья, что употреблялось на Руси в те годы, эти кавалерийские пики не оставляли противникам королевской дружины особых надежд.

Удар. Удар. Удар.

И практически каждый в цель, ибо верная рука опытных дружинников надёжно направляла пики. А потом началась свалка. Чтобы отличать чужих от своих, вся королевская рать носила гербовые накидки, как и пехота. Красные. С восставшим золотым львом. Так что проблем в маркировке «свой — чужой» не было. И обломав пики, дружинники схватились за кончары, начиная колоть, не сильно отвлекаясь на разного рода домыслы. Без накидки? Значит, чужой.

Бей! Бей! Бей!

Кончар работал очень продуктивно. Кольчуга его не держала вовсе. А чешуя… ну так. Во всяком случае, его выпады иной раз и в грудь пробивали клёпано-пришивную чешую. Не всегда и не все. Но всё же…

Но хорошее начало не значит хороший конец.

Неуправляемая королевская дружина быстро рассеялась после атаки, растворившись в противнике, значительно превосходящем её числом. Что не замедлило сказаться. Да, урона было нанесено много. Но… то один королевский дружинник полетел на землю, то второй, то третий. Слишком уж много неприятеля.

Так что, поняв гибельность обстановки, Иоанн начал прорываться к пикинёрам. Он поспешил с атакой. Нужно было выждать. Нужно было коннице тверской удариться о пики пехотные и покрутиться под огнём аркебузиров. Расстроиться. Потерять мораль и боевой дух. И только тогда ему нужно было бы атаковать. А он полез вперёд. Герой хренов.

Этот рывок Иоанна заметили и иные, что стало началом бегства. Секунд десять — и все бойцы в гербовых накидках бросились врассыпную. Те, что поумнее, — к пикинёрам. Остальные — кто куда.

Тверская конница за ними. Но, приблизившись к пикинёрам, она попала под весьма болезненный обстрел аркебузиров, который её и отпугнул, позволяя отступавшим всадникам накапливаться там, за спинами пехоты.

Минута.

Вторая.

Подвисшее в воздухе шаткое равновесие.

Тверские кое-как собрались в кучу и мялись. Лезть на пики им не хотелось. Они уже поняли, ЧТО это за напасть. Даже приближаться к пехоте они не желали, так как оттуда очень больно постреливали. Но и уходить вот так не было резона, не добив московскую конницу, что выглядела лакомой добычей.

Тем временем Оболенский, что также вырвался из «собачьей свалки» целым, начал собирать разбежавшихся всадников на опушке леса. Того самого, откуда и вышло в своё время Московское войско. Принимать с обоза новые пики и готовиться к новому бою.

Пики, которые ОЧЕНЬ не понравились тверским, выбив у них с одного налёта свыше трёхсот всадников. Да и вообще, атакованные столь незначительным войском, они потеряли чрезвычайно много бойцов — совокупно до половины от изначальных полутора тысяч. И теперь эта зубастая конница вновь собиралась с силами. Да, их было уже не четыре сотни, а едва полторы. Но и они нервировали…

— Развернуться широким ордером, — скомандовал Иоанн пехоте. — Наступаем!

Зазвучали отрывистые команды. И пикинёры с аркебузирами быстро-быстро перестроились. После чего зазвучали волынки, ударили барабаны, и вся эта гребёнка пик и аркебуз двинулась в сторону тверской конницы. А король, окружённый полусотней прорвавшейся к нему всадников, последовал сзади, готовясь в любой момент контратаковать.

Дистанция — шестьдесят шагов.

Последний удар барабана. Тишина. Всего несколько секунд. И вышедшие вперёд аркебузиры дали общий слитный залп во все четыре сотни стволов. От чего тверская конница, всё ещё мявшаяся в нерешительности, дрогнула, поскакав к переправе со всей возможной скоростью.

Иоанн отправился её преследовать. Да и Оболенский от опушки, всё поняв, не стал медлить. Однако особой жатвы собрать не удалось.

На ту сторону Иоанн лезть не стал, опасаясь плена. Ведь там собралась вторая половина Тверского войска. А потому он сильно не наглел. Оболенский же попросту не успел.

А потом со стороны Тверского войска подтянулись немногочисленные конные ратники с луками, которыми они могли немало бед наделать при форсировании водной преграды. И пришлось подкатывать артиллерию, дабы их шугануть.

— Доложить о потерях, — отдал распоряжение король, поняв, что бой закончился.

Оболенский было вскинулся, не привыкший к такого рода командам. Но подчинился. И отправился выяснить, сколько в королевской дружине живых да целых осталось. Благо, что рассеявшиеся и разбежавшиеся потихоньку подтягивались обратно.

Иоанн же злился. На себя. Он видел — на месте сшибки лежало до полусотни его всадников. Много. Слишком много. Непозволительно много. Если бы он не поспешил. Если бы подумал, прежде чем скакать в лихую атаку, такого бы не было…

[1] В оригинальной истории Переяславль-Рязанский был переименован в Рязань указом Екатерины II от 1778 года. Старая же Рязань была разрушена монголами в XIII веке и с тех пор не восстанавливалась.

[2] Рязанские бояре Ильины происходили от Дмитрия Ивановича князя Галицкого, которого в XIV веке согнал с его княжения Дмитрий Донской, то есть были пусть и исхудалыми, да Рюриковичами.

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 6

Глава 6

1473 год, 3 июня, Тверь

Тверь встретила короля Руси мрачно и безрадостно. Тут шло всё к одному. И мерзкий дождь, зарядивший накануне. И закрытые ворота с хмурыми лицами защитников. И покинутый посад, в котором нечего было грабить. Даже частично разобранный, но толком не успели. Спешили, видно. Хорошо хоть не сожгли.

— Как же это всё не вовремя… — раздражённо бурчал Иоанн, вышагивая под навесом. — Из-за этого треклятого дождя не постреляешь.

— Может быть, соорудить навес над орудиями? — поинтересовался командир артиллерии Пётр. Старший сын плотника, прибившийся к войску из-за способностей к учёбе, в особенности к математике.

— Влажность воздуха очень высока. Это ведь не ливень идёт. Видишь, какая водяная взвесь всюду. Словно и не дождь, а какая-то мерзкая пыль, которая просто висит в воздухе. Порох отсыревать станет прямо сразу. Вон одежда вся насквозь даже под навесом.

— Ну… — попытался было сказать что-то Пётр, но не стал, так как никаких мыслей в голову ему не пришло. Он хотел предложить жаровни под тем навесом поставить, но передумал, поняв опасность открытого огня рядом с порохом.

— Конница по такой мерзкой погоде тоже воевать не станет, — заметил Оболенский. — Ни наша, ни ихняя. Лошади ноги переломать могут. Кому такое нужно?

— Надо было лагерь нормальный ставить, — продолжал бурчать Иоанн. — Ох беда… из-за этой сырости у нас немало бойцов простудится.

— А чем тебе посад не нравится?

— Обороняться в случае чего как? Порядок поддерживать как? Чистоту? Нет, занимать посад нельзя. Разве что временно. Нужно лагерь ставить нормальный, чтобы всё на виду, общественный туалет, плац и прочее. Иначе не только простудами обзаведёмся, но и животом маяться начнём. Вот вам крест — не минет сия участь войско наше.

— По былому году как-то обошлось же.

— Так то только через чистоту и порядок, что я в войске чинил. Болезнь живота — она ведь грязь любит, немытые руки, воду некипячёную и прочее всё то, что я требую, а вам не нравится. Я же сказывал уже — такие боли бывают от попадания мельчайших тварюшек внутрь. Их жизнь в животе нашем боль и страдания нам и приносит.

— Чудно ты говоришь… — покачал головой Оболенский. — Сложно в такое поверить. Как по мне, так лучше добре помолиться перед приёмом пищи и надеяться на то, что с божьей помощью обойдётся.

— Когда делали так, как я велел, болели?

— Нет. Но…

— Что «но»? Ежели кресалом бить о кремень — сыплются искры. Молись, не молись — сами они не появятся, ежели дело не делать. Причём делать правильно. Так и тут. Ежели чистоту не блюсти, а воду не кипятить — не избежать нам всем боевого поноса.

Иоанн хотел развернуть мысль во всю ширь и, пользуясь моментом, прочистить мозги Оболенскому, но развить тему не удалось. Подошёл промокший вестовой.

— Государь, там от Твери к тебе пожаловали.

— Для переговоров?

— Не, — покачал головой вестовой. — Божится, что свой. Говорит, пришёл слова важные передать. Слово и дело государево!

— Ясно, — кивнул недовольно Иоанн и, поёжившись от сырости, приблизился к жаровне. — Ведите его.

Минут через пять этот кадр подошёл. Не самая бедная одежда, но и не богатая. Слегка испачкана, но по такой погоде неудивительно. Продрог. Иоанн, хмыкнув, кивнул ему на жаровню: дескать, подходи. И тот не стал ломаться — сразу подскочил и с удовольствием простёр руки над горячими углями.

— Что тебя привело ко мне? — поинтересовался наш герой.

— Новость тебе принёс. Сбежал Михаил Борисович из города. Казну свою прихватил, дружину ближнюю и бежал, тебя не дожидаясь.

— Куда?

— В Литву побежал, к Казимиру.

— Так чего бояре не выходят и со мной торг не ведут? Али надеются, что я постою и уйду? Дождь не может идти вечно.

— То верно, — кивнул собеседник. — Но князь нас стращал, говорил, будто бы ты желаешь Тверь вырезать всю да разобрать по брёвнышку.

— Ну и зачем мне это?

— Почто нам знать? Мало ли чем обидели тебя.

— Я ныне Русь воедино пытаюсь собрать. Чтобы единая была, как некогда при Владимире Святом. И Тверь — один из важных городов Руси. Так отчего мне его своими руками изводить? Глупо же.

— Глупо, — кивнул переговорщик… или перебежчик, тут сразу и не разобрать. — Но всё одно боязно. Да и словам Михаила Борисовича многие верят. И про тебя, король, и про Казимира, который обещал помощь.

— Заграница нам поможет, — саркастично произнёс Иоанн. — Запад с нами!

— Что? — не поняли присутствующие.

— Я шучу, — улыбнувшись, произнёс король. — Страсть Твери к союзу с Казимиром не может не вызывать смеха.

— Отчего же? — нахмурился тверчанин.

— Друг мой. Речь не идёт о независимости Твери. Тверь потеряла свой шанс стать центром кристаллизации Руси. Могла. Без всяких споров и разговоров. Но лет сто назад. Теперь же речь идёт только о том, к какой державе Тверь присоединится. К Руси или к Польше, ибо Литва ныне под пятой Польши. И если я заинтересован в сохранении Твери как крупного города, то Польша может им пожертвовать, поняв, что не в состоянии захватить.

— А в чём твой интерес? — не унимался этот гость тверской. — В городе много твоих противников. Поступить так же, как с Новгородом, не выйдет. Ежели имущество противников передать сторонникам, а самих противников выселить в Юрьев-Камский, то туда отправится едва ли не вся Тверь.

— У меня не так много людей, в отличие от Казимира. Так что даже своих врагов я стараюсь не убивать, а применять там, где мы сможем оказаться друзьями.

— Если у тебя мало людей, то зачем Твери идти на твою сторону. Ты ведь проиграешь в этой войне.

— Я разгромил Рязань.

— Похвально. Но Тверь не Рязань. Мы слышали, что ты сумел в битве на реке, применив хитрость и дьявольское оружие, побить их защитников. В Твери же сейчас сидит бо́льшая часть городового полка. Да и кое-кто из союзников. Так просто наш город тебе не взять. Кроме того, за каждыми из ворот уже сооружены завалы, отчего внезапного натиска не выйдет.

— Вы считаете, что способны дождаться Казимира?

— Мы просто хотим разойтись миром.

— Не я первым повёл свои войска на войну. Не ваш ли князь оскорблял меня и мою супругу на поминках моего отца? Не ваш ли князь задумал разорить посад московский, пожечь его и увести богатый полон из моих людей?

— Но у него не получилось.

— Если ты пытался убить и не справился, это не оправдание. Ты хотел. Ты пытался. Как не оправдывает это и вас, ибо весь городовой полк вышел с ним.

— Мы просто хотим разойтись миром, — настойчиво произнёс визави Иоанна.

— Я готов дать вам мир. Но только если вы присягнёте мне на верность, признаете своим князем и выплатите виру.

— Государь, я не в праве давать тебе ответы на такие вопросы.

— Так возвращайся в город и передай мои слова. Пусть подумают над ними. Потому что, когда дождь закончится и всё немного подсохнет, мои войска начнут действовать. И после первых выстрелов переговоры окажутся затруднительны.

— Я понял тебя, — произнёс этот переговорщик неофициальный и откланялся.

Иоанн же вернулся к делам насущным. Он был уверен, что Тверь не примет его предложение. Но сделать его он считал своим долгом. Другой вопрос, что только сейчас он осознал, насколько неудачна его позиция.

Армия его была изнурена рывком сначала к Рязани, а потом к Твери. Где-то на лодках, на которых бойцы гребли. Где-то своим ходом. И теперь уставшее войско оказалось в неблагоприятных климатических условиях. Причём войско ослабленное. Да, королевская дружина в целом выжила, хоть и сдулась с без малого четырёхсот до трёхсот всадников. Однако куда более организованная и управляемая конница сотенной службы ушла с Ахматом. А потери, понесённые во время речного боя, штурма Рязани, боя на переправе и маршевого перехода, всё одно имелись, хоть и были малыми. Впрочем, затянувшийся дождь мог легко их увеличить. Про порох же он старался не думать. Просто не думать. Да, всячески оберегал его от сырости, но мысли о его состоянии гнал прочь.

С порохом вообще были проблемы.

Понятное дело, что он употреблялся на Руси уже доброе столетие. Но весьма и весьма ограниченно. Из-за чего запасы «огненного зелья» у него имелись скромные.

Шесть лёгких полевых орудий, четыре сотни аркебуз и шестьдесят семь ручниц-картечниц — приличный арсенал для местных реалий. И пожирали эти стволы отцовские запасы только в путь. Сколько он так на них протянет? Бог весть. Можно посчитать, но расход пороха шёл достаточно непредсказуемый. Время от времени выяснялось, что бочонки с ним испорчены.

Сколько ему требовалось? Ну на «выпуклый глаз».

Полевое орудие за выстрел «кушало» около фунта пороха, что картечью, что ядром. Это при расчёте ста выстрелов на ствол требовало запасов в шестьсот фунтов.

Ручница-картечница — порядка четверти фунта за выстрел. При запасе в полсотни выстрелов это требовало порядка восьмисот пятидесяти фунтов. Это было полезное, но специфическое оружие. Оттого и не особо ходовое, поэтому Иоанн вёл расчёт оперативных запасов из оценки всего полусотни выстрелов.

Аркебузы были самыми экономными и потребляли что-то порядка фунта пороха на две сотни выстрелов. Отчего четыре сотни таких «карамультуков» при расчёте ста выстрелов на ствол требовали восемьсот фунтов «огненного зелья».

Совокупно, по прикидкам Иоанна, требовалось что-то порядка двух тысяч четырёхсот — двух тысяч пятисот фунтов пороха. Иными словами, чуть за тонну. Много. Очень много. В начале же этой войны ревизия показала едва за полторы тысячи фунтов. И где брать порох ещё, Иоанн понятия не имел.

Он уже успел ознакомиться с местными способами производства «огненного зелья» и толком так и не понял, как у них вообще что-то получалось. Не говоря уже о том, что селитряницы работали медленно, имели крайне низкий КПД и чрезвычайно большой цикл. Года два, иной раз три. И было их мало. Так что все поступления от внутренней выделки пороховой не превышали, как правило, и двухсот фунтов в год. Причём порох этот был весьма паршивый и очень гигроскопичный[1], ибо делали его не на калийной селитре или хотя бы натриевой, а на весьма поганых нитратах[2]. Все полноту ситуации усугубляла ещё и сера, которая была строго привозной…

Дефицитность пороха заставляла Иоанна стараться по возможности уменьшать объём боевых действий, сведя к минимуму расход «огненного зелья» и опасаясь, что в самый ответственный момент может наступить катастрофа. В его голове всё было настолько мрачно, что он даже подумывал о том, чтобы сжечь Тверь к чертям собачьим. Благо, что город был деревянный. И ежели по ночи начать обстреливать его из луков стрелами с подпалённой паклей, то всё получится. Не хотелось бы, конечно. Очень не хотелось бы терять такой полезный и крупный город, но эта мысль время от времени стучалась в голове. Особенно после того, как малый боярин тверской сам её озвучил, пусть и в искажённой форме…

Строго говоря, Иоанн вообще не хотел этой войны. Ему бы пять-десять лет мира, чтобы хоть какой-то порядок навести в державе. Чтобы войска по уму натренировать и вооружить. Чтобы обозное хозяйство грамотное сделать. Да и банально пороха накопить, без которого любая большая война выглядела сущей авантюрой. Не говоря уже о том, что мир — это возможность торговли, прежде всего международной, без которой он не видел своего будущего. Понятно, что мастеров добрых ему никто не повезёт. Да и с прочими поставками будут проблемы. Но это всё равно будет хоть что-то…

Впрочем, ситуация была такой, какой была. Иоанн хмурился, но, сцепив зубы, думал над выходом из сложившейся ситуации. И грелся у жаровни, стараясь не простыть. Потому что при таком накале страстей это ему было надо в последнюю очередь…

[1] Селитра, получаемая в селитряных кучах, составляет в основе своей смесь из аммиачной и кальциевой, отличаясь очень низкими качествами. Именно такую селитру использовали для изготовления пороха в XIII-XVI веках, отличающегося низкой мощностью и чрезвычайной гигроскопичностью. Позже её стали улучшать с помощью поташа (получали из золы), каковым называли в те годы не карбонат калия, а смесь карбоната калия и натрия, которые долго не умели разделять. Из-за чего порох Нового времени был не калийный, а калий-натриевый. Хороший калиевый порох стал появляться только в XVIII веке из-за поставок индийской селитры, а потом в XIX веке, когда научились разделять зольный поташ на карбонат натрия и карбонат калия.

[2] Чистую аммиачную селитру научились выделять только в XIX веке, как и делать ВВ (в том числе малодымный порох) на её основе. Но в смесях она применялась с самой зари огнестрельного оружия.

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 7

Глава 7

1473 год, 16 июня, Рим

Фердинанд I Неаполитанский из славного дома Трастамара, что правил в эти дни и в Неаполе, и на Сицилии, и в Арагоне, и в Кастилии, и в Наварре[1], улыбнулся, входя в кабинет Папы Сикста IV. Тот охотно принял короля в приватной обстановке. Без лишних ушей и глаз. В то время официально Фердинанд был в Риме с совсем другой целью, заехав туда на богомолье. Иными словами, собирался обсудить с Сикстом дела, не привлекая к этому лишнего внимания.

Слащавый юноша соскользнул с коленок Папы и, излишне страстно поцеловав тому руку, буквально растворился[2]. От чего улыбка короля стала ещё шире. У всех есть слабости. И ему было отрадно видеть, что самый влиятельный человек Италии не идеален… и к нему тоже можно найти подходы. В том числе и довольно специфические.

— Рад вас видеть в своей скромной обители, — поприветствовал гостя Сикст.

И следующие минут пять они обменивались ничего не значащими комплиментами. На деле их отношения были ровными. У Папы были сложные отношения с севером Италии, из-за чего ему была нужна крепкая поддержка со стороны юга. Но не так, чтобы целоваться в десны. Просто союз, практичный и взаимно выгодный. Ведь, кроме интересов в Италии, Святой Престол и Неаполь связывал французский вопрос. Франция с 1382 года пыталась провести на престол Неаполя своих Валуа, из-за чего вот уже добрый век тлел этот застарелый конфликт, время от времени вспыхивая с новой силой.

И у Святого Престола тоже было что сказать французам нехорошего. Всё шло одно к одному. Сначала Авиньонское пленение Пап, вынуждавшее тех жить на территории Франции и обслуживать её интересы. Потом Великий западный раскол, продлившийся без малого полвека. И наконец, Прагматическая санкция 1438 года, которая прямо ограничила власть Папы на французское духовенство. Проще говоря, фактически устанавливала автокефалию Французской католической церкви. И это не считая того, какие убытки понёс Святой Престол со времён Филиппа IV из-за борьбы французских королей с уходом церковной десятины из Франции. Да и вообще… уходом столь значительных прибылей в церковь. Отчего в серии войн, известных позже как Столетняя война, Святой Престол был более склонен поддерживать англичан, чем французов.

Хуже того — короли Франции боролись не только за подчинение местных священников своей власти, но и за влияние на Папу. Что, кстати, и спровоцировало среди прочего Великий западный раскол. И, как считал Сикст, на этом дело не закончится, поэтому и опасался воцарения Валуа в Неаполе.

— Вы слышали, как страдает наш милый друг в Бургундии? — осторожно перешёл Сикст к делу, заходя, впрочем, издалека.

— Бедняга, — согласился Фердинанд. — Даже не понимаю, как этого мерзкого клопа терпят его же вассалы. Давно бы уже сбросили, да и выбрали новым королём хотя бы Карла[3].

— Клятва, друг мой, клятва.

— Но ведь Людовик сам их нарушает[4].

— И что? Никто не хочет уподобляться ему, — пожал плечами Сикст.

— Боюсь, что если всё так пойдёт, то Карл будет раздавлен. Людовик ведь уже нашёл способ устранить двух его союзников. Причём оба умерли при весьма странных обстоятельствах. Жана де Арманьяка он вероломно убил, пообещав почётную капитуляцию и мир. А его собственный брат, Карл Гиенский пал, хм… излишне увлёкшись женским теплом, да так, что не заметил яд в бокале. Хотя говорят, что там была чахотка. Но лично я в это не верю.

— Теперь ты понимаешь, почему я сторонюсь женского тепла? — лукаво подмигнул ему Папа.

— Понимаю, — кивнул король, ничуть не смущаясь. — Но я, пожалуй, останусь верен женским прелестям. Я не в том возрасте, чтобы менять свои привычки.

— О, что ты! — воскликнул Папа. — Я ничего не предлагаю. Но вдруг в твоей душе возникнет дьявольская жажда осуждения. Поверь — я просто осторожен. И просто не доверяю женщинам. Кто знает, что у них в голове?

— А кто им доверяет? — тяжело вздохнул Фердинанд, впрочем, немало лукавя. Своей покойной супруге Изабелле Тарентской он доверял чуть более чем полностью. Особенно после того, как именно она в 1460 году спасла и его, и всё королевство от завоевания Валуа. Жаль, что его любимая преставилась в 1465 году. Очень жаль. Он немало по ней печалился и переживал, даже держа вполне искренний траур, подозревая происки врагов и отравление.

Обсуждение ситуации вокруг Бургундии затянулось на добрые полчаса и проходило во вполне ожидаемом ключе. Карл Смелый представлялся настоящим рыцарем и эталоном благородства. Дескать, лучший из лучших. И ему противопоставлялся Людовик XI Французский, который был его полной противоположностью. Ни разу ни воин, скрытный, нелюдимый, коварный, трусливый и так далее, и тому подобное. Однако же очень опасный, потому что, хоть сердце его и было чёрство, но интриган он был бесподобный. Да и психолог тонкий, прекрасно понимающий других людей.

— Вы же понимаете, мой друг, к чему я клоню? — наконец поинтересовался Сикст.

— К чему?

— К тому, что ваш зять, Иоанн, очень, мне кажется, похож на Карла. Поговаривают, будто бы он, дабы поддержать боевой дух своей пехоты, даже слез коня и стал с ними в строй. И это перед самой атакой конницы! Поступок, вполне достойный Карла Смелого.

— Поговаривают, что Иоанн не так безрассуден. Это был единственный бой, который он возглавил лично. В остальном он опирался на своих командиров.

— Он ещё слишком юн для конных сшибок. Вот увидите — пройдёт немало времени, и вы услышите о том, что он лично водит в атаку конницу. Кроме того, как и Карл, он уделяет очень много внимания этой новомодной артиллерии. Иногда мне даже кажется, что там, на востоке, живёт второй Карл, только моложе. А то и более яростный. Ведь наш Карл впервые проявил себя на поле боя в девятнадцать лет, а Иоанн — в тринадцать.

— Раньше, — поправил его король Неаполя.

— Что?

— Карл в девятнадцать лет был командиром, но не командовал всем войском. Иоанн же в тринадцать уже возглавлял войско и нанёс противникам своего отца несколько чувствительных поражений. А также взял крупный город, который ранее никто вот уже несколько столетий взять не мог. Приступом. Но проявил себя Иоанн раньше. В десятилетнем возрасте он оказался в безнадёжной осаде в удалённой крепости. И уже тогда смог своими советами организовать правильно оборону и с толком применить артиллерию. Из-за чего отец ему и поручил создавать первую ордонансовую роту[5] по своему разумению. Поразил его сынок. Причём орудия заряжал сам в том бою. В десять лет! Уму не постижимо!

— Вот о чём я и говорю. Война — их стихия. И я бы ничуть не удивился, если бы Иоанн был сыном Карла, хоть это и совершенно невероятно. Они одного поля ягоды. Но Казимир совсем другой человек. Он по духу своему ближе к Людовику. Хоть и не настолько нелюдим.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я опасаюсь, что твой зять не устоит в войне с Казимиром. Да, поначалу, я почти уверен — он будет одерживать победы. Поговаривают, что он пошёл дальше Карла и пытается сочетать в своём войске артиллерию, доморощенных швейцарцев и ордонансовые роты. Это выглядит довольно угрожающе. Но у него мало ресурсов. Великое княжество Московское бедно как людьми, так и деньгами.

— Деньги мы ему передали, — заметил Фердинанд. — Я только семьдесят тысяч флоринов с дочерью послал.

— А долю в Персидской компании? Все сборы пока остаются здесь, в Италии, в руках Джана Батисты делла Вольпе, что не знает, как ему пробраться в Москву. Ведь Польша и Литва полностью блокируют туда дорогу из-за войны.

— Может быть, прекратить этот фарс? — нахмурившись, спросил король Неаполя. — Насколько я знаю, Святой Престол вложил пятьдесят тысяч флоринов в Персидскую торговлю. Это большие деньги. И я уверен, вы не хотите их потерять.

— И Святой Престол вложит ещё столько же, когда эта торговля начнётся. Ибо ударить по казне султана и к вящей выгоде христианства — богоугодное дело!

— Разумеется, — кивнул Фердинанд. — Я тоже вложусь, когда торг пойдёт. Я ведь уже не раз жаловался на то, какие слухи до меня доходят. Будто Мехмед вообразил себя наследником Римской Империи и жаждет не только взять под свою руку её восточные пределы, но и занять Италию. Как несложно догадаться, своё вторжение он начнёт с моих земель. Как ты понимаешь, слышать такое — мало радости.

— Понимаю, — без тени лукавства согласился с ним Папа, опасавшийся османского вторжения ничуть ни меньше Фердинанда. И даже пытавшийся организовать как-то крестовый поход против них. Впрочем, безуспешно.

— Вот я и предлагаю — давай всё это прекратим. В твоих силах заставить Казимира отступиться. Пригрози ему интердиктом.

— А деньги? — удивился Сикст. — Прямо ссориться с Казимиром — значит идти против Польши и Чехии. А это приличная сумма, с которой, кстати, мой предшественник тебя и поддержал против Валуа в момент отчаяния. Литва, конечно, ничего мне не приносит. Но вот Польша, в которой сидит сам Казимир, и Чехия, где укрепился его сын, — серьёзное подспорье. Я не могу так явно выступать против них. А ты — можешь. Я же закрою на это глаза…

— Ты предлагаешь мне собрать войско и отправиться на помощь зятю? — переспросил ошарашенный Фердинанд.

— Боже упаси! Ни в коем случае!

— Тогда что?

— Чем слаб Иоанн в этой войне?

— Ресурсами и людьми, — чуть подумав, произнёс король Неаполя. — Люди Казимира уже рыщут по Италии в поисках наёмных отрядов. Поговаривают, что и в землях конфедерации их видели, и Бог знает где ещё. Эта война вряд ли закончится быстро. Скорее всего, Иоанн отобьётся поначалу. Но потом его всё одно сомнут, разгромив более многочисленным войском.

— Вот! Я тоже так думаю. Но в твоих… и наших силах помочь ему, не вступая в открытый конфликт с Казимиром. Главное — примирить их и позволить Иоанну заняться Персией. Она нам сейчас важнее.

— Тогда зачем ты подтвердил его право наследования королевского титула?

— Я не думал, что всё так далеко зайдёт. Ожидал, что Казимир станет просто оспаривать моё решение. Но он решил поступить иначе. Тем более что Иоанн был прав, и Ягеллоны действительно не имеют никаких прав на корону Руси.

— Хорошо. И как мы ему поможем?

— Отправь к зятю посольство. И передай с ним военных припасов для войны да наёмников. У него ведь нет доступа к хорошим наёмным отрядам. Он же воюет с Казимиром, который блокирует ему путь в Европу.

— И как же я тогда ему отправлю посольство, если Казимир дорогу блокирует? Чай, он не блаженный и просто не пропустит моих людей.

— Казимир блокирует сухопутный путь. Но что мешает тебе нанять карраки и отправить их морем? Иоанн в своём письме, что передал мне лично делла Вольпе, предлагал очень интересное решение. Он писал, что если собирать отряд из пяти-десяти крупных кораблей да отправлять их единым караваном в Финский залив к Неве, то они смогут туда беспрепятственно добраться. Даже несмотря на растущее пиратство в Северном и Балтийских морях. Да и возле Гибралтара такому отряду будет спокойно.

— Может быть. Но пять-десять больших кораблей — это большие деньги. А отправляемые так далеко, да ещё с военными припасами и наёмниками — это огромные деньги.

— И немалая выгода.

— В чём же она?

— В землях Ивана можно раздобыть фарфор, персидский[6] и обычный воск, мёд, меха и прочее. Я уверен, что даже если просто отправить туда торговую экспедицию в пять крупных каррак, то она окупится сторицей. Ежели даже просто мех купить там без наценок ганзейских и иных.

— Мех, говоришь? — задумчиво переспросил Фердинанд.

Несмотря на жаркий климат, мех в бассейне Средиземного моря был товаром статусным. А потому весьма и весьма дорогим. Свечи так и вообще являлись товаром стратегическим и крайне выгодным. Ведь в Европе лесов осталось уже очень мало, из-за чего бортничество почти угасло. В XV веке делались первые попытки одомашнивания пчёл, но всё пока шло ни шатко ни валко, из-за чего воск был очень важным импортным товаром. Особенно в южных землях Европы, таких как Испания и Италия. Да и мёд немало ценился. Так что в целом эта торговая экспедиция в глазах Фердинанда стала выглядеть довольно интересной, если не сказать больше. И зятю помощь, и ему монетка… много монеток…

Чуть подумав, он пришёл к выводу, что если прихватить с собой делла Вольпе с его сборами денежными в пользу Персидской компании, то всю эту сумму можно будет и отбить, тупо продавая Иоанну военные припасы и перепродавая наёмников. А там уже тысяч сто флоринов набежало. Плюс наверняка что-то у него осталось от приданого. Так что, даже если и с мехом, и с воском и мёдом будет облом, он всё одно сумеет выручить с этого похода кругленькую сумму. Ну и прикинуть выгодность предприятия для повторных походов…

Оставалось где-то найти корабли, своих-то в Неаполитанском королевстве толком и не было. И определиться с их размерами. Ведь карраки в те годы строили очень разные. Типичные были в триста-пятьсот тонн водоизмещения. Но имелись и крупные, которые также при определенном везении можно было нанять — до тысячи и даже тысячи двухсот тонн. А знаменитая английская каррака Grace Dieu, построенная в 1418 году, достигала колоссальных двух тысяч семьсот пятидесяти тонн. Впрочем, это парусное чудовище так и не смогло самостоятельно плавать из-за недостаточной прочности конструкции. Но такие монстры явно были малопригодны для такой экспедиции. По здравому рассуждению, их размер должен быть достаточен для того, чтобы выдержать столь дальний переход, с одной стороны, а с другой — не быть слишком монументальным для входа в Неву, дабы торг держать. А там, как следовало из письма Иоанна, имелись пороги.

Обратиться за помощью в таком щекотливом вопросе Фердинанд мог только к двум доступным ему игрокам региона — Генуе или Венеции. Причём первая была под рукой герцогства Милан, из-за чего находилась в сложных отношениях с Папой. Но единокровная сестра нынешнего герцога сидела в Москве в ожидании жениха. Так что даже Сикст склонялся к тому, чтобы обратиться за помощью к генуэзцам.

Конечно, ещё был мощный конгломерат из Кастилии и Арагона с их весьма впечатляющими флотами. Но там не договоришься. Во всяком случае, ни Фердинанд, ни Сикст не посчитали нужным связываться с этими ребятами. По крайне мере — пока. Тем более что у Святого Престола с Арагоном и Кастилией были очень натянутые отношения после того, как в 1469 году состоялась свадьба Фредерико Арагонского и Изабеллы Кастильской. Они были троюродными братом и сестрой, из-за чего для их союза требовалось особое разрешение Папы. Но вместо того чтобы испросить его, занеся по обычаю денег, эти местные дельцы попросту подделали буллу. Так что Сикст IV был противником попыток воспользоваться кораблями испанских держав, закономерно опасаясь проблем из-за непогашенного конфликта. Тем более что натяжек в отношениях между Римом и Испанией хватало и без этого…

[1] В этих землях правили разные ветви дома Трастамара, хоть и близкородственные. В Неаполе — правил бастард бывшего короля Арагона (Альфонсо V Великодушного). В Арагоне и Наварре — дядя короля Неаполя (брат отца) Хуан II. В Кастилии же правила троюродная сестра короля Неаполя Элеонора, союз которой с сыном Хуана II грозил объединением всей Испании под рукой одного монарха.

[2] Папа Сикст IV был действительно славен своим пристрастием к мужчинам. Более того, он благоволил к своим любовникам, всячески содействуя их делам, продвигая по церковной службе (как минимум шестерых любовников он сделал кардиналами) или пытаясь пристроить в тёплое место иначе.

[3] Карл Смелый, герцог Бургундии также представлял дом Валуа, как и король Франции Людовик XI. Хотя они разошлись более столетия назад, когда Иоанн II Добрый (второй король Франции из династии Валуа) передал герцогство своему сыну Филиппу II Смелому.

[4] Людовик XI отличался болезненным властолюбием, скрытностью, чёрствостью, но прослыл тонким психологом, предпочитая действовать не силой, а хитростью, лестью, ложью, чёрном пиаром, подкупом и обманом. А поговаривают, что и заказными убийствами не брезговал. Считается создателем абсолютной монархии во Франции.

[5] В русском языке популярен термин «ордонансовая рота». На самом деле не рота, а компания. В XV веке германское слово «рота» ещё не употреблялась в этом смысле (войдя в оборот заметно позже). А ордонансовые роты именовались — compagnies d’ordonnance. Но для большей привычности буду дальше употреблять термин «рота».

[6] Персидским воском Иоанн называл стеарин.

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 8

Глава 8

1473 год, 17 июня, Тверь

Как Иоанн и говорил — дождь не смог идти вечно. Банально кончилась вода в тучах.

Однако это не спровоцировало нашего героя на немедленное нападение. Он стоял уже слишком долго под Тверью и в какой-то мере опасался подхода сил противника. Мало ли кто куда убежал и кого предупредил. Да и в самом городе имелись определенные силы. Так что король Руси занимался организацией и укреплением своего лагеря.

К 17 июня был вырыт небольшой вал вокруг строго разбитой площадки, на которой будто бы по линейке расположились сначала палатки, а потом и полуземлянки, сооружённые за счёт стройматериалов посада. Организованы туалеты, склады, посты и прочее.

А потом он и за боевые позиции принялся, для чего метрах в ста перед избранными для атаки воротами соорудил небольшой редут высотой по грудь солдатам. Аркебузиры могли спокойно с его кромки стрелять, а пикинёры через него «тыкать». А вот перескочить это препятствие с одного наскока не представлялось возможным для большинства местных воинов. Не та общая физическая подготовка. Разве что всадники имели определенные шансы, но и то — без особой надежды на успех. Конкур[1] в эти годы не входил в подготовку конницы.

И вот, когда всё уже было практически готово, а Иоанн думал, чем бы ещё занять своих бойцов, дабы не штурмовать город, появилась новость от разъездов. Дескать, заметили, что с севера приближается какой-то отряд.

Наш герой почему-то не хотел брать приступом Тверь, и всё тут. Словно предчувствие его давило какое-то. Будто бы начнёт он это дело, и неприятель подойдёт. Вот и занимался чем угодно, кроме штурма. Хотя, вероятно, давно бы сумел и ворота выбить, и город взять. А тут наконец, спустя столько дней, его предчувствие оправдалось.

— Ты не серчай на меня, Государь, — хмуро ответил князь Оболенский. — Но ежели ты тут бы ещё месяц простоял, то точно кто-то пришёл бы. Не волки, так медведи. Не олени, так кабаны. Хотя бы потому, что мимо путь их проходил.

— Не лежит у меня душа к натиску, — нехотя ответил король. — Сам не знаю почему. Умом вижу, что могу взять. И без потерь великих. И быстро. А всё одно — не лежит.

— Ну, может быть, оно и к лучшему, — также подумав, ответил Иван Васильевич. — Может, Господь оберегает через тебя и нас от чего дурного.

— Или наоборот… подталкивает к какому-то ужасу, что станет нашим испытанием, — возразил ему наш герой, который в немалой степени утомился от этого затянувшегося похода. И больше думал о своей беременной супруге и московских делах, чем о том, с кем и когда схлестнуться.

Не желая оказаться в неудобном положении, Иоанн продолжал оставаться в лагере — какая-никакая, а защита. Да и удобная позиция в оборонительном бою. Разве что отправил малые конные разъезды, для которых, впрочем, королевская дружина мало подходила, что наводило на мысль о необходимости держать при войске не только ударную конницу, но и что-то лёгкое. Возможно, даже отряд татар завести, раздобыв им лошадок получше. Просто для того, чтобы ощупывать ими всё вокруг…

Лишь ближе к вечеру до него доковылял отряд условного противника.

Конница имела небесно-голубые накидки с чёрным восставшим медведем на груди. Как Иоанн потом узнал, после его визита новгородцы решили, что они ничуть не хуже москвичей. Вот и утвердили такую накидку для своих войск. Очень уж им понравились золотые львы, что красовались на бойцах наследника Великого князя в прошлом году.

— А это ещё кто? — удивился Иоанн.

— Так вестимо, — неохотно заметил Оболенский, — наёмники из земель цесарских. Вон те всадники и пешцы, что в жёлтых накидках с двумя красными полосами, это из родовых владений короля Дании. Он ведь не датчанин сам. А те самострельщики[2] с красным львом на бело-голубых полосах — из какой-то далёкой западной земли. Запамятовал я, да и к чему это мне было помнить. Княжество какое-то. А вот тот всадник, видно, их командир.

— А те с белым крестом на красном фоне? Уж не швейцарцы?

— Кто?

— Ну известные наёмники с Альпийских гор.

— Не слышал о таких, — покачал головой Оболенский. — Нет. То, скорее всего, датчане. Только отчего-то их мало. Считай, один всадник со слугами. Хотя слуг многовато. И даже хоругвь несёт. Не каждый может её поднимать. Раз может, значит, благородный.

— Баннер.

— Что? — переспросил Оболенский.

— Так они хоругвь малую называют. Ту, что рыцарь может поднимать, ежели в праве. Но тут сам чёрт ногу сломит. И да. Слушай, а откуда ты их гербы знаешь? У нас же о них почти ничего не ведают.

Оболенский замялся.

Иоанн напрягся.

— Беседовал с вашими гостями из Италии, — после долгой паузы вымученно произнёс князь.

— Но они из Италии, а не из Нижней Германии. Вряд в своих байках они поведали тебе о цветах весьма далёких от них земель.

— Я… был любопытен…

— Хорошо быть любопытным, — заметил Иоанн, закрывая тему, а для себя отмечая, что нужно получше приглядеться к этому Ивану Васильевичу. Уж больно он мутным чем-то заниматься стал. Нет, конечно, сведения полезные. Но он ведь не знал про швейцарцев, а эти весёлые ребята в Италии были уже на слуху. По словам Элеоноры, их даже Папа стал потихоньку на службу себе брать. А тут — без разумения. Как так-то? Зато о том, кто и как там рядится в Нижней Германии, знает. Ой как дурно это пахнет… ой как дурно…

Отряд же гостей, впрочем, как шёл себе походкой колонной, так и шёл. Без всякого опасения по отношению к городу. И прямиком к лагерю московскому.

Когда же осталось всего ничего, вперёд выехали несколько человек. Тот всадник в хорошем готическом доспехе, что ехал возле баннера, и ещё один от «медвежат» в клёпано-пришивной чешуе и украшенном шлеме. А также с десяток всадников сопровождения. Иоанн же нехотя взгромоздился на своего коня и в сопровождении десятка своей королевской дружины двинулся им навстречу.

— Государь, — с ходу поклонился тот, кто был в чешуе. Иоанн напряг мозг и с трудом вспомнил — новгородский это боярин. Тот, что помогал ему во время дележа имущества после захвата города. Рассказывал многое о том, чем город живёт.

— Рад тебя видеть, Никифор, — пусть и с паузой, но ответил наш герой. — Здоров ли? Как супружница твоя?

— Всё хорошо, Государь, — довольный узнаванием, кивнул этот боярин. — Узнали мы, что Михаил Тверской да Василий Рязанский войну затеяли против тебя и Казимира на помощь зовут. Вот и пошли на помощь. Чай, под рукой твоей ходим и негоже по домам отсиживаться… — начал заливать Никифор.

Однако после некоторых расспросов выяснилось, что новгородцы собрались и стали прикидывать свои резоны: вступать ли в войну эту и если да, то на чьей стороне.

Казимир предлагал им Магдебургское право, то есть полное самоуправление в составе его державы. Выгодно и интересно. И опять же с Ганзой можно было бы иначе говорить.

Иоанн же не предлагал ничего. Он просто год назад очень отчётливо дал понять, что он может дать. Много всего дать. Догнать и ещё раз дать. И так, пока не надоест. А ещё показал им, что человек он здравый и не сильно жестокий. Мог бы и резню устроить, и виру безмерную заломить, и ещё чего удумать. Но нет. Виновных просто отправил на переселение, причём в место торговое. А имущество их оставил иным горожанам, дабы город не разорять. И виру разумную взял. И даже прожектом интересным прельстил, сулящим многое. И показал о том, что, опираясь на него, город может совсем иначе беседовать с Ганзой. Да не только из-за предложенного проекта Персидской торговли, но и из-за крепких кулаков.

Так что сидели, думали и надумали. Выставили в поход четыре конные сотни городового полка. Больше пока не смогли. Строго говоря, имелись и ещё бойцы. Но и в городе нужно было кого-то и оставить. Хотя бы сотню. Тяжела война была минувшим годом. Больно укусил их золотой лев. Очень больно. Оттого и ум был ясен, а иллюзии и глупые надежды в них не задерживались.

А тут ещё от короля Дании корабли пришли с поддержкой — союзным контингентом. Строго говоря, между Кристианом I, что правил Данией с 1448 года, и Москвой не было никаких договоров. Однако этот Ольденбург углядел в делах Иоанна свою большую выгоду.

Торговля с Персией — это да, это хорошо и интересно. И ему, без всякого сомнения, хотелось, чтобы эта торговля, о которой в Европе уже говорили многие, пошла через Данию, а не Ганзу. Но куда больше его интересовала не торговля и дальние стратегические перспективы, а тактические выгоды.

Мятежная Швеция, что в 1471 году вновь отбилась от попыток Дании восстановить свой контроль над ней, находилась в союзе с Ганзой, которая, в свою очередь, на протяжении всего периода своего существования бодалась с Данией. Одним из эпизодов этого противостояния стала, кстати, знаменитая битва при Визбю на Готланде в конце XIV века. Тогда датчане знатно навешали своим противникам, перебив кучу народа и вывезя из того ганзейского города целое состояние.

Какая связь между шведами, Ганзой и Москвой? Так всё просто. Добрая половина Ганзы в его восточной части находились в самой тесной дружбе с Польшей и Литвой, обслуживая их торговые интересы, то есть, грубо говоря, против Дании выступал естественный союз из Швеции и Ганзы, за спиной которых стоял конгломерат из Польши с Литвой. Так себе расклад. Понятное дело, что союз этот был чрезвычайно рыхлый и ненадёжный. Более того — толком не организован. Однако он был. И появление на этой арене ещё одного игрока — Руси, выступившей в роли естественного союзника Дании, не могло не обрадовать короля Кристиана. Со шведами, допустим, Иоанн в его понимании драться не стал бы. Ну да и ладно. Если сумеет выступить в должной степени угрожающе для Казимира — уже неплохо. Именно поэтому Кристиан и послал ему отряд спешно нанятых в Нижней Германии наёмников. Ну и своего представителя для переговоров. Неофициальных. Ведь одно дело — отправлять обычное посольство и пустые слова говорить, и совсем другое дело — вот такой поступок совершать, перед началом взаимовыгодных консультаций.

А в случае провала всегда можно было сказать, что «я не я и лошадь не моя». Ведь, собственно, от Дании там был только один рыцарь со слугами в качестве наблюдателей короля. Всё-таки Иоанн был интересным персонажем, и очень Кристиану хотелось посмотреть, как он воюет. И в том не было ничего предрассудительного. Отряд же… Просто так получилось, что эти наёмники пришли вместе с датскими наблюдателями. Совпадение. Случайность. Тем более что «оплачивать банкет» надлежало самому Иоанну за свой счёт, ибо Кристиан с ними просто договорился, а датские корабли их не более чем подвезли до места возможного найма.

Наёмников возглавлял Богуслав — бастард какого-то аристократа из Священной Римской Империи, давно промышлявший наймом. Он особенно не светил своего папашу, опасаясь проблем. И уже много лет был просто капитаном наёмников. Вот он-то и набрал в Ольденбургском герцогстве ядро своего отряда из четырёх с гаком сотен пехотинцев. Ничего особенного — бригантина, шапель[3] и хорошие такие «дрын-петровичи» у каждого в виде различного древкового оружия вроде алебард или глеф, а кое-где и альшписов — этаких гранёных штыков на древке.

А его старый друг и соратник, обедневший рыцарь Рихард, предводительствовал сотней арбалетчиков, набранных в герцогстве Люксембург. Кстати, тоже в бригантинах и шапелях.

Получался такой крепкий такой наёмный отряд, который можно было без всяких обиняков ставить на защиту города средней руки. И численно годится, и по схеме вооружения. Хотя для полевого сражения он был и без особой надобности. Во всяком случае, на взгляд Иоанна.

Так и болтали, проясняя ситуацию. Особенно Богуслав, которого интересовал главный вопрос — берут его с ребятами на службу или нет. А пока болтали — от города прибежали переговорщики.

— Что вы хотите? — устало спросил Иоанн.

— Государь, ты предлагал нам возможность сдаться…

— Так когда это было? Сколько времени с тех пор утекло?

— Мы надумали, Государь. Мы согласны.

— И что заставило вас передумать?

— Михаил Борисович говорил, что Новгород уже согласился на предложение Казимира. Что Новгород принял от него Магдебургское право. И что он его союзник… Но выходит, что Михаил Борисович…

— Вас обманул?

— Да… так выходит…

— А значит, и в остальном ему веры нет?

— Значит, что нет…

Переговоры более не затягивались.

Понятное дело, что жители Твери были напуганы и пошли на подобные условия не от искреннего расположения. Но Иоанн не ломался и попытался схватить свою удачу за хвост. А что это, если не слепая удача — возможность занять такой город без единого выстрела? Понятно, что, если подойдёт тот же Михаил Борисович с сильным войском, эти «крепыши духа» легко перейдут на его сторону. Но тот ещё должен подойти. Да и такой расклад в сложившейся ситуации намного лучше сражения.

Так что король Руси вошёл со своим войском в ворота города. И направился к кремлю, где на площади у Спасо-Преображенского собора собрался принимать присягу у жителей.

Вира, правда, при этом выросла с тридцати тысяч рублей новгородским счётом до сорока пяти. За несговорчивость. Что, впрочем, не сильно смутило бояр. Ибо выглядело вполне разумно и платить они её собирались за счёт Великокняжеского имущества. Ведь так как противников из города в этот раз не выселяли, а что-то делить обязательно требовалось, то пришлось отдавать жителям Твери имущество их собственного уже бывшего князя.

Всё прошло как по маслу.

Почти.

Если бы не один инцидент. Когда Иоанн вошёл на площадь у Спасо-Преображенского собора, с его деревянной колокольни внезапно по нему открыли обстрел из арбалетов. Словно группа стрелков ждала в засаде.

Вот он едет весь из себя красивый. И раз…

Первый болт ударил нашего героя в шлем, оставив на нём небольшую вмятину. Всё-таки цельный кусок кованой стали не так просто пробить. Если это, конечно, не обстрел жестяной поделки в ролике на YouTube.

Второй болт ударил в чешую. Но из-за того, что первая подача прилетела чуть раньше и начала разворачивать тело, болт рикошетировал и даже особо не ударил, просто скользнув по груди.

Третий болт попал в шею коня, на котором ехал Иоанн.

Четвёртый пробил правую руку ехавшего рядом с королём Руси князя Оболенского. Тот заметил стрельбу и попытался отдавать приказы, вот и махнул неосторожно рукой, попав под обстрел.

Пятый же болт просто пролетел мимо.

На этом первый залп закончился. А второй дать не удалось, потому что люксембургские арбалетчики и московские аркебузиры уже окружили эту колокольню, готовясь к перестрелке. Вот засевшие там стрелки и не высовывались. А ольденбургская наёмная пехота с феноменальной скоростью выбила двери колокольни, двинувшись на приступ. Да так ловко и сноровисто, что было понятно без всяких пояснений — это ей не впервой.

Снова потасовка.

Экспресс-допрос пленных.

Их казнь через повешение прямо на колокольне.

И быстрая зачистка города от немногочисленных сторонников епископа. Причём участвовали в этом не только люди Иоанна, но и городовой полк самой Твери. Этот кадр не смог склонить общее собрание бояр к обороне и верности Михаилу Борисовичу. Вот и решил не мытьём, так катаньем не дать город Москве. Ведь гибель или даже тяжёлое ранение короля могло привести к чудовищной резне. Как говорится, поступил по схеме «Так не доставайся же ты никому!».

Но обошлось.

Хотя могло произойти непоправимое. Впрочем, у Иоанна голова от того первого, смачно ударившего его по шлему болта ещё долго гудела. И в целом было очень не по себе. В шаге ведь от смерти прошёл. В самом маленьком шаге. Ибо выживание при таком залпе со столь небольшой дистанции было маловероятным делом. Тупо повезло.

А вот епископу — нет. Потому что его и всех его людей да сторонников тупо вырезали, имущество же отдали горожанам. Включая церкви. Пускай сами ищут для них священников…

[1] Конкур — соревнования по преодолению всадником препятствий в определенном порядке, сложности и высоты, проходящие на конкурном поле.

[2] Самострельшик — это арбалетчик.

[3] Шапель — вполне типичный германский средневековый шлем, представляющий неглубокую каску с широкими полями.

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 9

Глава 9

1473 год, 25 июня, среднее течение Камы

Даниил Холмский смотрел на приближающиеся войска Ибак-хана со смешанными чувствами. Он со своими тремя сотнями был главной ударной силой хана Ахмата. Его козырь, который он пока держал в рукаве… Однако никогда в своей прежней жизни Даниил не мог бы даже и подумать, что станет вот так командовать союзным контингентом в разборках между татарами.

И очень он был этим недоволен.

Но что поделать? Остроту момента там под Переяславлем-Рязанским осознал он не хуже своего короля. Если бы тот заартачился, то хан Ахмат не стал бы дружбу дружить и не позволил бы взять город приступом. Другой вопрос, что оплатой этой дружбы был он… не навсегда, разумеется, а на кампанию. Что раздражало его и нервировало. Ему совсем не хотелось сражаться с татарами за татар ради татарских интересов. Но он, стиснув зубы, держался, сосредоточившись на своём отряде. В конце концов лошади были чужие и нуждались в определенном обучении. Чем его люди и занимались, стараясь восстановить свои навыки строевого конного боя…

Битва завертелась как-то стихийно.

Сначала относительно небольшой отряд Ибак-хана обозначил атаку: выпустил несколько десятков стрел и отвернул от отряда хана Ахмата. Тот проследовал за ним до основных сил Сибирского ханства и, в свою очередь, повторил этот манёвр.

Нехитрое выманивание.

Каждая из сторон рассчитывала на слабые нервы противника. Дескать, психанут, увлекутся. Тут-то их и примут. Не все ведь в атаку побегут…

Ещё немного покрутились.

Обозначили ложное отступление всеми силами.

Имитировали дважды общую атаку.

Но воз оставался там же, где и был к началу столкновения. За исключением трёх десятков убитых и раненых. Совокупно. С обеих сторон. Хотя поучаствовать в этом цирке успели уже, наверное, все воины хана Ахмата, за исключением его небольшой личной гвардии и отряда Холмского.

— Что думаешь? — спросил хан Даниила, видя его недовольное лицо.

— Ибак растянул своё войско, — после некоторой паузы ответил Даниил. — Вон, видишь, какие крылья вывел. Всё норовит удачным броском отряд охватить.

— Так, — чинно кивнул Ахмат.

— Предлагаю основными силами ударить в центр. А я со своими ребятами обрушусь на их правый фланг. Они ведь развернутся, норовя сдавить с боков вас. А то и начнут движение. Потому не смогут должного сопротивления оказать. Там их сколько? Сотен семь, не больше?

— Опрокинешь их? — недоверчиво спросил Ахмат.

— Опрокину.

— А что делать с левым флангом?

— Ты можешь со своей гвардией обозначить на него атаку. Так, чтобы тебя заметили и развернулись. Отвлечь их. Чтобы во фланг основному войску не ударили.

Ахмат прищурился, рассматривая Даниила. Но промолчал. Он думал. И офицеры, что возле него стояли, тоже все слышали и думали.

Решительная лобовая атака выглядело довольно рискованным занятием. Тем более что татарская конница не была способна наносить таранный копейный удар. А это значит, что пробить и опрокинуть противника они не смогут. Во всяком случае, сразу. Завяжется «собачья свалка» с непредсказуемым исходом. У Ибака по центру было войск если и меньше, чем Ахмат мог выставить в эту решительную атаку, то не сильно. Совокупно же он превосходил числом. Но всё одно осторожничал. В любом случае выходило, что исход боя решит отряд Холмского. И от того, справится он или нет, зависело всё.

Риск. Огромный риск.

Сделав этот шаг, можно было проиграть и с позором бежать в свои родные степи, отдав Сибирскому хану не только бо́льшую часть земли бывшего Казанского ханства, но и Синюю Орду. А вот победа… это было очень интересно…

Так что, подумав, хан решился.

И началось…

Практически всё войско Ахмата пришло в движение и бесформенной конной толпой — лавой! — ринулось вперёд, медленно набирая темп. Даниил со своими людьми устремился за ними, стараясь не отсвечивать. Как и сам хан, что повёл лично свою гвардию.

Войско Ибак-хана отреагировало ожидаемо и естественно. Он выдвинул дальше крылья и развернул их для удара во фланг неприятелю.

Глупая, на их взгляд, атака. Если это атака, а не очередная имитация. Настолько глупая, что Ибак-хан даже заулыбался, довольно оглаживая свою бороду. После такой славной победы можно будет подумать о многом. И о занятии земель разгромленного Казанского ханства, и о подчинении Синей Орды. А там и Белую под себя подмять можно да провозгласить себя новым ханом возрождённой Золотой Орды. Крым, правда, остаётся в стороне. Но что он сможет противопоставить ТАКОЙ силе? Да и Русь. Этот лакомый кусочек вновь станет выплачивать налоги Золотой Орде, подчинившись. Или, в крайнем случае, не налоги, а дань. Что тоже неплохо.

Ожидание грядущего величия так вскружило ему голову, что он не сразу услышал возгласы ближних нукеров. А когда услышал и взглянул туда, куда они указывали, удивлённо выгнул бровь, не понимая происходящего.

Даниил Холмский, следуя за основной массой татарской конницы, отвернул от неё. Построился к атаке. И пошёл в неё. Под звуки рожка.

Все три сотни развернулись в две линии, разделённые в глубину метров на пятьдесят, и, придерживая равнение, двинулись вперёд.

Равнение, конечно, получилось очень приблизительное, из-за чего конный строй пошёл волнами. Но линии всё равно удерживались.

Да, это были не кирасиры Фридриха Великого, идущие в атаку стремя в стремя, готовые смять и раздавить своих противников массой своих лошадей и монолитностью удара. Но всё равно на фоне татар, которые оперировали лишь лавами и бесформенными разреженными группами, выглядело впечатляюще. Особенно в связи с тем, что каждый всадник был упакован в стандартный доспех — ламеллярную чешую[1] и лёгкий шлем с козырьком, наносником, наушами и трёхчастным сегментным назатыльником. Плюс красная гербовая накидка на тело с золотым львом, восставшим на дыбы.

Плюс пики.

Не копья, а именно кавалерийские пики. Лёгкие, трубчатые, клеёные и весьма длинные, которые были у каждого всадника. Времена лёгких, коротких кавалерийских пик ещё не пришли. Так что эти ребята имели «дрыны» что надо. Не рыцарский лэнс, конечно. Но очень и очень впечатляющий причиндал с небольшим красным флажком у наконечника.

Ну и щиты.

Большие каплевидные щиты, воскрешённые Иоанном прямиком из тех времён, когда Владимир Святой только завершал начатую Святославом реформу по пересаживанию дружины на коней. Их в отечественной историографии частенько называют русскими. Но на самом деле их впервые начали употреблять в Византии, откуда они очень быстро расползлись по всей Европе, став одним из самых эталонных образцов рыцарского вооружения XI-XII веков. Ну и не только рыцарского. Во всяком случае, при завоевании Англии Гийомом Нормандским все континентальные всадники уже имели эти «капли».

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — гудел рожок, надрываясь. А его звук, перекрывая остальной шум, летел над полем боя, привлекая внимая окружающих. — Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

И многие даже прекратили рубку, отвлекаясь на эти звуки.

Атакуемое крыло Ибак-хана довольно легко развернулось, встречая опасность лицом, и даже пришпорило коней, направляя свою достаточно разреженную лаву всадников навстречу неприятелю, который уступал им по численности более чем вдвое.

Сотня метров.

Первая линия Даниила опустила пики, зажав их под мышками и натянув кожаные ремни упоров, чтобы передать на острие всю массу лошади при ударе.

Полсотни метров.

Холмский вёл уже свою линию галопом, стараясь, впрочем, придерживать равнение. Насколько это вообще было возможно.

Он, как и прочие всадники, подтянул щит повыше, прикрывая его кромкой лицо и шею — самые уязвимые части тела при их нынешнем защитном снаряжении.

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — прозвучал последний раз рожок. И противники сошлись в ударе.

Встречная скорость превысила семьдесят километров в час. И вот на этой скорости наконечники длинных пик ударили в свои цели, передавая на них всю массу лошади.

Раздался жутковатый треск.

И Ибак-хан, как и многие иные, разразился удивлёнными возгласами. Ведь пика просто вышвыривала из седла татарских всадников. Высокая посадка не оставляла им никаких шансов. И большинство из них были при этом пробиты пиками насквозь, что торчали своими наконечниками у них из спины, выступая на добрый метр или даже больше. Причём хватало и таких, кто пытался прикрываться лёгким щитом, совершенно не державшим такой удар.

Рассеянная конная лава позволила всадникам Холмского легко избежать столкновения коней с последующей давкой и, выхватив кончары, продолжить бой. Длинный гранёный штык, каковым, по сути, и был кончар, не встречал заметного сопротивления ни у лёгких щитов, ни у кольчуг, ни у стёганых халатов. Так что можно было просто колоть по силуэту, не сильно целясь или примеряясь.

А сзади чуть погодя с неменьшим эффектом в лаву татар врубилась вторая линия конницы. И вновь полетели красиво выбитые из седла противники.

Десяти секунд не прошло, как от крыла татар, ещё совсем недавно превосходящего более чем вдвое отряд Холмского, осталось едва половина. И эта половина стремительно уменьшалась.

Ламеллярная чешуя, в которой были все всадники Даниила, надёжно держала саблю и неакцентированные удары лёгким копьём. Да и «собачьей свалки» не получилось. Конница Холмского продолжала ломиться вперёд сквозь разреженную лаву татар и колоть их на проходе кончарами, куда более прочными, чем пики и, учитывая не столь мощные удары, легко извлекаемыми. Тела противников сами разворачивались вслед за двигающимся ратником и соскальзывали с клинков. Высокая посадка делала татар очень неустойчивыми в седле.

Сорок секунд. И Холмский провёл обе свои линии конницы сквозь татарскую лаву, остатки которой в ужасе разбегались кто куда. Просто прыснули в разные стороны и, пришпорив коней, уходили, потому что от семи с гаком сотен их осталось едва за две. Потеря более чем половины личного состава выглядела кошмарно и чудовищно давила на мораль. Причём не только этого фланга, но и остальных наблюдателей.

Ахмат тем временем, обозначая атаку на другой фланг противника, отвернул. Увлекая за собой неприятеля. А Холмский, не останавливаясь, провёл своих всадников на ставку Ибак-хана.

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — вновь затрубил рожок, обозначая новую атаку.

Только в этот раз всадники Даниила держали в руках не длинные пики, а кончары, которые вполне можно было применить и во время сшибки.

У Ибак-хана тоже, как и у Ахмата, имелась своя гвардия. И она стояла при нём, выступая телохранителями. И она была такой же немногочисленной — бойцов сто, не больше. Так что она охотно последовала за своим правителем, что предался безудержному бегству. Не вообще с поля боя, а в сторону от надвигающихся красных всадников. Очень уж они его испугали.

И так уж получилось, что маршрут его пролегал вдоль тылов центра собственного войска, которое, увидев разгром фланга, пустилось в бегство. Отчего Ибак-хан с ходу влетел в эту мешанину из отступающих всадников и резко замедлился. А потом уже было поздно. Сзади налетели ратники Холмского со своими кончарами. Да и татары хана Ахмата активно подключились к избиванию бегущего противника…

* * *

В то же самое время в Трире происходил довольно интересный эпизод…

Великий князь Запада, как его называли сторонники, сидел за столом и второй раз перечитывал письмо Понтифика. Оно было странным. И Карл Смелый, герцог Бургундии и прочее, прочее, прочее недоумевал от написанных там вещей.

— И зачем всё это? — наконец, не выдержав, спросил у кардинала, что привёз послание и явно был облечён властью для компетентных комментариев.

— В Риме обеспокоены успехами Луи, — уклончиво ответил кардинал.

— Не понимаю вас.

— Вы заключили мир с Луи, но он лишь на бумаге.

— Полагаю, вы думаете, будто я этого не понимаю?

— Что вы слышали о Персидской компании?

— Меня она мало интересует.

— Ваша светлость, не делайте таких опрометчивых выводов.

— Вы хотите, чтобы я дал денег на эту… хм… задумку Святого Престола? Как по мне, так она не лучше крестового похода, который захлебнулся, так и не начавшись. Вы не хуже меня понимаете, что в наши дни добрым воинам и в Европе есть чем заняться.

— Всё так, — кивнул кардинал. — Им есть чем заняться. Но это никак не отрицает усиление осман, которые ныне думают о захвате королевств Неаполь и Венгрия. От ваших владений это безмерно далеко, но… речь не о том.

— А о чём?

— Графство Артуа и Фландрия. Это ведь ваши земли, приносящие вам львиную долю доходов. Не так ли?

— К чему вы клоните?

— К тому, что эти земли могут приносить вам ещё больше денег. Ведь от восточных берегов Балтийского моря кто-то должен персидские товары доставлять в Европу. Почему не ваши корабли? Или вы хотите, чтобы на столь богоугодном деле наживались эти торгаши из Ганзы?

— Вот вы о чём… — покачал головой Карл. — Об этом стоит поговорить только тогда, когда этот ваш юный король сумеет удержать натиск Польши и Литвы. В чём я сомневаюсь. Мне рассказывали о тех землях…

— В возрасте тринадцати лет Иоанн встал со своими пикинёрами в строй, чтобы поддержать их боевой дух при отражении натиска конницы. И победил. Он выиграл блистательно кампании прошлого и позапрошлого годов.

— Похвально, — произнёс Карл уже с меньшей язвительностью и раздражением. Герцог ценил личное мужество и вообще всячески поддерживал проявления рыцарской доблести. Понятно, что пикинёр был очень далёк от рыцаря, но этот поступок монарха вызвал у него чрезвычайное одобрение. Особенно учитывая возраст парня.

— За кампании минувших двух лет Иоанн сумел разгромить и подчинить своей власти ключевой торговый город Руси — Новгород. Причём Новгород поддерживал Казимир, выслав ему союзный контингент. Именно через этот город он планирует вывозить персидские товары. Потом он последовательно разбил большое степное войско и войско Казимира, которое тот послал к Москве. Чуть ранее его отец сумел разгромить степное княжество и занять среднее течение Волги. Таким образом Иоанн ныне удерживает в своих руках практически весь маршрут от устья Волги до устья Невы, необходимый для начала Персидской торговли.

— И что вы от меня хотите?

— Чтобы ваши подданные установили торговые отношения с Новгородом.

— Это ведь война с Ганзой!

— Король Неаполя уже отправил к нему шесть каррак с товарами, наняв их в Генуе. А его дочь, Элеонора, вышла за Иоанна замуж.

— Я не могу неволить своих купцов.

— Вы же не хотите, чтобы Луи, что без всякого сомнения узнает о сложившейся диспозиции, опередил вас?

— От кого же он узнает?

— О компании Персидской торговли много кто знает. Как и о посольстве Фердинанда. Вряд ли Паук упустит свою выгоду в этом деле. Вы же не хотите этого, не так ли?

— Что мешает Императору посоветовать купцам Ганзы наладить торговые отношения с Иоанном?

— Король Польши и Великий князь Литвы — Казимир. Ганза с ним очень дружна и не станет идти против своего благодетеля.

— Даже если выгода так велика, как написано в этом письме? — кивнул Карл на свиток, валявшийся на столе.

— Сложно говорить о выгоде, когда войска могут войти в город и всё отнять. Кроме того, Иоанн действительно хороший полководец. И в случае взаимовыгодного союза, как всё утрясётся, сможет высылать вам свои войска. Он ведь, как и вы, увлечён артиллерией и ордонансовыми ротами.

Герцог встал.

Медленно прошёлся по комнате, обойдя стоящего кардинала по кругу. И остановившись за его спиной, спросил:

— А что хочет Святой Престол?

— Пущего блага для всех христиан.

— Вы не поняли меня. Что Святой Престол хочет для себя? Зачем ему моё усиление?

— Святой Престол очень недоволен Прагматической санкцией, что действует во Франции вот уже полвека. И надеется на вашу поддержку в нашем стремлении её отменить. Вы добрый христианин и человек слова, в отличие от Луи. С вами можно договариваться. И мы хотим договориться. Кроме того, вам не нужно будет воевать с Ганзой.

— Вот как? Это ещё почему? В герцогстве Брабант их сила велика, и города могут выставить большое войско.

— А во Фландрии — нет. И в Артуа — нет. Да и в Брабанте их позиции не так сильны, как вам кажется.

— А мне кажется, что вы хотите ввергнуть мои северные владения в бунт. И отвлечь меня от дела всей моей жизни.

— Если у вас с Иоанном всё получится, то Папа обещает вам корону Бургундии. Иоанну он уже подтвердил право наследования.

— Я подумаю над вашими словами, — тихо произнёс Карл, поигрывая желваками, что выдавало в нём высочайшее напряжение и даже в какой-то мере раздражение. — А теперь вы можете быть свободны…

[1] Выступая в поход на Рязань, Иоанн не стал брать зерцала для своих всадников сотенной службы, так как в Новгородском походе они зарекомендовали себя неудобными, плохо фиксирующимися на скользкой ламеллярной чешуе. А каких-то значимых конных сшибок не намечалось.

Часть 1 Глава 10

Часть 1 Глава 10

Глава 10

1473 год, 6 июля, где-то под Ржевском

Занимаясь наведением порядка в Твери, Иоанн узнал, что к нему идёт войско Казимира. Как? То не секрет.

Войско короля Польши и Великого князя Литовского, направляясь на восток, могло пройти лишь через два города — Полоцк и Смоленск. Но Полоцк — это северо-восточное направление. А Смоленск — то, что нужно. И так уж сложилось, что в этом городе ещё со времён деда Иоанна — Василия Тёмного — имелись свои люди. Строго говоря, целая партия, причём немаленькая. Недостаточная для того, чтобы город просто перешёл на сторону Москвы, но достаточная, дабы держать Москву в курсе всех происходящих событий. Поначалу-то за счёт гонцов, а пять лет назад, с подачи нашего героя, их продублировали голубиной почтой. От греха подальше. Ведь голубя перехватить намного сложнее.

Так что Казимир только в Смоленск вошёл, а в Москве о том уже знали. Как и о том, когда и куда он вышел. Более полных сведений с голубем не передашь из-за особенностей писчих принадлежностей в те годы. Но и этих сведений было достаточно, чтобы Андрей Васильевич Молодой, оставшийся присматривать за Москвой в отсутствие племянника, отправил к тому гонцов, предупреждая об опасности.

Иоанн, узнав новость, колебался весь вечер. Однако, проспавшись, решился. Сколько войск было у Казимира, он не знал. Но его армия была «заточена» под полевые битвы. И использовать её иначе не выглядело рационально. От великой нужды — да, можно, но лучше всего она раскроется именно в поле.

Можно, конечно, и подождать Казимира да встретить его за крепкими стенами. Но Иоанн не видел в том особого смысла. Тем более что маршевая подвижность была на его стороне, и при необходимости он мог всегда удрать.

Обоз германцев и новгородцев он оставлял в Твери, как плохо организованный. Перекладывая возросшую нагрузку на свой, ординарный. Благо, что поход, скорее всего, предстоял недалёкий. А у него там и мало-мальски стандартные повозки, и полевые кухни, и централизованное горячее питание, из-за чего бойцы на привалах лучше отдыхали и хорошо питались, что позволяло не только выдавать больший темп передвижения, но и тупо идти дольше.

Войско же Казимира, конечно, какой-то обоз с собой тащило. Но кормилось за счёт принимающей стороны, из-за чего двигалось очень медленно, тратя время на грабежи окрестного населения.

Так или иначе, но Иоанн выступил. И 6 июля встретил войско Казимира возле Ржевска.

— Быстро, — отметил с явно недовольным лицом Иоанн, поскольку король Польши вёл своё войско с заметным опережением ожидаемого графика. Конечно, не настолько быстро, чтобы при случае догнать Московскую армию, но он продвигался в намного большем темпе, чем наш герой предполагал…

Тем временем в лагере короля Казимира был обед. Простым бойцам подавали что бог послал, то есть что они сами в окрестных землях награбили. А вот руководству армии приходилось давиться жареными молодыми кабанчиками, добытыми им егерями специально с охоты, и прочими мерзостями вроде красной икры солёной и сухого итальянского вина.

— Господа, что это за звуки? — вдруг произнёс Жан де Сегюр, командир наёмной итальянской компании[1] кондотьеров.

Все прислушались.

— И действительно, — согласился король, встав из-за стола. — Музыка какая-то…

С этими словами он вышел из палатки и с помощью слуг взобрался на коня, дабы выехать к краю лагеря и получше рассмотреть источник шума. Остальные руководители армии спешно последовали за своим предводителем.

И очень вовремя.

Потому что, когда они приблизились к краю лагеря и смогли обозреть довольно обширное поле, из-за перелеска появились первые бойцы нашего героя. Под звуки волынки[2] и барабанный бой, которые играли своего рода кавер на знаменитую Scotland the Brave. Её несколько лет назад «сочинили» нанятые Иоанном скоморохи под его чутким руководством. В музыке он ничего не понимал, но промычать мотивчик и корректировать их потуги вполне мог.

— О-ля-ля! — воскликнул Жан де Сегюр, глядя на то, как ровно и аккуратно идут пикинёры с аркебузирами, что выступили вслед за конницей. Прямо ногу в ногу хорошо организованной колонной. Никакой свалки и толпы. — Кьес а вени?[3]

— Руа де Рюси[4], — усмехнувшись, заметил командир швейцарцев, на что Казимир чуть было не зарычал. Французского он не знал, но догадался о смысле сказанного. Впрочем, не стал вступать в перепалку и унижаться…

Войска Иоанна спокойно и чинно втягивались на поле.

А вот в лагере Казимира началась настоящая паника. Более-менее организованно выступили только швейцарцы, которые очень адекватно отреагировали на появление противника. И если бы не их выдержка, то всё могло бы получиться не так благостно.

Но вот — выстроились.

Наш герой даже немного промедлил, давая Казимиру навести порядок и выстроить своих людей. Ведь московская армия умудрилась построиться очень быстро. Возня была только с союзниками, да и то не великая.

Почему он не напал первым?

Так не выгодно ему это было. Даже «на выпуклый взгляд» противника перед ним стояло намного больше.

Что у Иоанна было по пехоте?

Две тысячи пикинёров. Две сотни рондашёров — мечников с круглыми линзовидными щитами — рондашами. Четыре сотни аркебузиров. Сотня арбалетчиков. И четыре сотни наёмной германской пехоты, которая королю совсем никуда не подходила, так как не вписывалась в его стратегию. Совокупно чуть за три тысячи бойцов. А против них выступала швейцарская баталия тысяч в восемь лиц.

Перевес? Перевес. Причём очень серьёзный.

А что по коннице? Три сотни королевской дружины, четыре сотни новгородского городового полка и две сотни тверского. Совокупно девять сотен всадников причём не сотенной службы, а вполне себе средневековых. Разве что королевская дружина была вооружена нормальными пиками с кожаными ремнями-упорами, что выгодно выделяло её на фоне остальных. Им противостояли пятьсот всадников королевского полка Польши, семь сотен, выставленные союзными магнатами, три сотни от Михаила Борисовича и ещё столько же итальянских кондотьеров, что прибыли из той жаркой страны с наёмной компанией.

Опять перевес. Вдвое. Причём три сотни итальянцев были одеты в латы, как и добрая половина королевской дружины.

Только с артиллерией Казимир напортачил и не притащил на поле боя ни одного орудия. Так что Иоанн со своими шестью лёгкими «громыхалками» имел полное и подавляющее преимущество.

Плюс, если смотреть в суть вопроса, то у нашего героя было ещё и преимущество по стрелкам. Арбалетчиков, конечно, у швейцарцев имелось побольше. Но вот с аркебузирами — беда. Их считай, что и не было. Да и в целом преимущество по количеству стрелков держал Иоанн. Кроме того, они были более толково организованы.

Если же смотреть на ситуацию в сухом остатке, то у Казимира были все шансы не просто победить, а разнести Иоанна в пух и прах. Так что наш герой и не спешил с атакой, стремясь реализовать то единственное преимущество, что у него имелось… а его можно было применить только в обороне.

Вышли, значит. Построились.

Но начинать бой просто так было как-то неуместно. У Иоанна за спиной стояла целая куча иностранных наблюдателей. Да и у Казимира не меньше. Хуже того, сюда даже приплёлся тот самый кардинал, что был послан Папой для переговоров к королю Польши. Вот вся эта пышная компания и выехала перед войсками на поговорить.

— Брат мой, — обратился Иоанн к Казимиру на латыни, которой уже в изрядной степени овладел. Как-никак основной язык международного общения и науки не только тех лет, но и ближайших веков. — Почто ты вторгся в мои владения? Мы разве ведём войну?

— Это мои земли! — воскликнул Великий князь Тверской Михаил Борисович.

— Жители Твери единогласно присягнули на верность мне. И низложили тебя, объявив обманщиком. Почто ты их втягивал в войну? Почто голову дурил?

— Они не могли этого сделать!

— Уважаемые господа, представляющие короля Неаполя, герцога Милана и короля Дании, а также эти шевалье из Ольденбурга и Люксембурга могут засвидетельствовать мои слова. Горожане принесли мне присягу на площади перед Спасо-Преображенским собором. А всё имущество, что некогда принадлежало твоей семье и епископу, было разделено между его жителями.

— Это так, — торжественно произнесли по очереди все посланники со стороны Иоанна.

— Получается, что меня ты тоже обманул? — недовольно поморщившись, заметил Казимир, обращаясь к Михаилу Борисовичу. — Не ты ли мне говорил, что жители Твери скорее умрут, чем присягнут Иоанну?

— Он взял их силой! И заставил!

— Они сами открыли ворота, — возразил наш герой, и иностранные наблюдатели это подтвердили кивками.

— Но этого не может быть! — в ужасе воскликнул Михаил Борисович.

— И всё же это факт. А факт — самая упрямая вещь в мире. Итак, брат мой, — вновь обратился Иоанн к Казимиру, — почто ты вторгся в мои владения? Мы разве воюем?

— Между нами есть неразрешённое дело, — нехотя произнёс король Польши. — Ты, брат мой, претендуешь на титул короля Руси.

— Я не претендую на него, — покачал головой Иоанн. — Я являюсь его законным наследником. И законники Святого Престола это твёрдо установили. Законники же королевства Польского попросту бездельники и не блюдут со всем радением правильность твоего титула, допустив постыдную ошибку.

— Этот титул мой!

— По какому праву? Ты завоевал Русь? Ты имеешь отношение к дому Пястов или Рюриковичей?

— Я наследовал Пястов!

— Не ты, а твой отец. И унаследовал он не всё величие Пястов, а только корону Польши и Литвы, что закреплено решениями сеймов сих держав. Разве было собрание уважаемых людей Руси, что провозгласили тебя истинным наследником Казимира Пяста?

— Но этот титул принадлежит мне! — воскликнул раздосадованный король Польши.

— Сожалею, — мягко улыбнувшись, ответил Иоанн. — Ничем не могу помочь.

— Может быть, ты возьмёшь отступные? — поинтересовался кардинал, занявший неловкую паузу.

— Отступные за что?

— Сто тысяч флоринов[5], — спешно произнёс.

— Сто тысяч флоринов за что и от кого?

— Я готов заплатить тебе сто тысяч флоринов, — тихо и неохотно произнёс Казимир, — если ты откажешься от своих претензий на титул король Руси. В мою пользу.

— Интересное предложение, — лукаво прищурившись, произнёс Иоанн. — Но сто тысяч флоринов — мало. Увеличь сумму до пятисот тысяч[6] и добавь к ним Смоленск с Полоцком. И я подумаю над твоим предложением.

— Щенок! — не выдержал Казимир. — Чего ты хочешь добиться⁈

— Я хочу своего, старик, — ровно и спокойно ответил Иоанн.

— Своего он хочет! Сто тысяч флоринов — это огромные деньги!

— Огромные, — кивнул Иоанн. — Но они ничто по сравнению с праотеческим титулом, который ты хочешь присвоить.

— Ты разве не видишь, сколько войск я привёл? Они сметут тебя! Раздавят как букашку! Я только из уважения к Святому Престолу делаю тебе столь щедрое предложение. А ты чего творишь? Ты ещё ничего не смыслишь в этом мире! В том, как в нём всё устроено! По каким правилам он живёт!

— Ты так думаешь? — смешливо переспросил Иоанн.

— Да! — продолжал распаляться Казимир, лицо которого раскраснелось от раздражения. Он как-то не привык, чтобы с ним так разговаривали. Иоанн же сохранял спокойствие и даже какую-то толику показного веселья. Впрочем, оно никого не вводило в заблуждение из-за глаз. Ибо глаза короля Руси смотрели на своего противника как на жертву. С таким видом мясник изучает корову или волк — ягнёнка.

— В этом мире, — внезапно для всех прорычал Иоанн, посуровев лицом, — есть только одно правило. Если лев голоден — он ест.

После чего наш герой развернул своего коня и спокойно поехал к своим войскам. И его люди тут же последовали за ним, оставив Казимира, задыхаться от злобы. Иоанн лишь бросил через плечо прощальное:

— Старый воришка, — на русском языке, отчего король Польши аж захрипел, заходясь в раздражении. Да так, что свита даже подумала, будто его хватит удар.

Простая провокация.

Но Иоанн добился своего. И Казимир принял решение атаковать, двинув вперёд свою пехоту — швейцарскую баталию.

Наш герой поставил все свои шесть орудий перед пехотным строем, а разрывах между ними аркебузиров. Караколем. Иными словами, так, чтобы первый ряд стрелял и отходил назад на перезарядку. А второй продвигался вперёд и тоже стрелял. После чего опять отходил назад на перезарядку.

Аркебузиры его этому приёму были обучены, в отличие от арбалетчиков. Но тех было немного, поэтому их Иоанн отвёл на фланги, где во время переговоров уже успели поставить обозные повозки, что позволило обеспечить определенное полевое укрепление за счёт импровизированного вагенбурга. Это в какой-то мере компенсировало преимущество Казимира в коннице.

Да, всадники неприятеля могли обойти короля Руси с тыла. Но там нестроевые спешно ставили сборные рогатки, известные позже как испанские козлы. Ничего хитрого. Грубо говоря, бревно, к которому крест-накрест крепились короткие, но крепкие копья, затрудняющие конный натиск. Собирались-разбирались очень быстро. Перевозили компактными связками в фургонах. На самом же поле секции этих заграждений переносила пара бойцов.

Так или иначе, но арбалетчики были выведены в тыл для прикрытия флангов и рогаток. Куда им в помощь поставили ещё и ольденбургских головорезов, которые со своими глефами да альшписами прекрасно подходили для тёплого приёма всяких мутных личностей, лезущих через заграждение.

Конница, кстати, также вся укрылась внутри импровизированного укрепления. Спешившись, чтобы не представлять из себя слишком хорошую мишень для стрелков. А то вдруг швейцарские арбалетчики станут бить не по пехоте, а по ним? Да и вообще — от греха подальше. Тем более что вскочить в седло и выступить было делом нескольких секунд.

Дистанция — семьсот шагов.

Примерно.

Бах! Бах! Бах!

Ударили орудия, отправляя в своих противников чугунные ядра, кустарное литье которых Иоанн только-только освоил.

Ударив в землю перед швейцарцами, пара из них зарылась в грунт, оставив после себя только дымящуюся воронку, а остальные четыре штуки рикошетировали и угодили прямо в баталию.

Бах! Бах! Бах!

Вновь ударили орудия, быстро перезарядившись. Удалось уложиться в тридцать секунд благодаря картузам с готовыми пороховыми зарядами. Швейцарцы шли довольно быстро и решительно, поэтому с тех же позиций и того же возвышения стволов ядра угодили в самую гущу строя.

Бах! Бах! Бах!

Вновь полетели ядра. В этот раз одно не уложилось по горизонту рассеивания и прошло мимо баталии. Остальные же вновь собрали обильную жатву.

Швейцарцы, раздражённые столь бессовестным расстрелом, ускорились. Но это было плохой идеей. Потому что с дистанции в семьдесят метров орудия жахнули по ним уже картечью. Совершенно незнакомым им видом снаряда, который вошёл в военную практику лишь в XVI веке. Тут же Иоанн его стал употреблять раньше.

И одновременно с этим начали стрелять аркебузиры.

— Па[7]! — рявкнул сотенный командир, и первая линия стрелков окуталась дымами. А после, не мешкая, стала отходить назад, давая место стрелкам второй линии.

— Па! — вновь рявкнул сотенный. И вновь аркебузиры дали залп, который, как и первый, собрал обильный кровавый урожай среди первых линий швейцарцев. Тех самых, что были лучше всего вооружены и снаряжены.

А тем временем артиллеристы лихорадочно пытались перезарядить орудия. Что им и удалось, когда до неприятеля оставалось шагов двадцать. Очень уж замедлилась баталия от такого сурового обстрела. Сложно было перебираться через трупы своих собратьев.

Бах! Бах! Бах!

Загрохотали стволы, выплёвывая картечь в лица швейцарцам. И артиллеристы вместе с аркебузирами, только что давшими последний залп, ринулись сквозь позиции пикинёров и рондашёров. Благо, что три линии аркебузиров уже прошли в тыл, и особой давки не возникло. А ряды построения сомкнулись сразу за прошедшими.

Швейцарцы взревели и ринулись вперёд. Но стоящие перед московской пехотой орудия с кучей сопутствующего барахла, смешали строй атакующим, из-за чего они не смогли ударить слитной массой. Образовались бреши в едином фронте швейцарцев, и московские рондашёры устремились туда, обнажив свои клинки.

Для Иоанна эти ребята были плодом осмысления битвы при Алексине. В оригинальной же истории подобных бойцов применяли испанцы в своих терциях, что позволяло им довольно уверенно бить швейцарцев. Даже отбросив в сторону огонь из стрелкового оружия — в обычной контактной сшибке.

Вот и тут получилось всё так же, как у испанцев XVI века. Причём ситуация усугублялась ещё тем, что московские пикинёры, по аналогии с сарисофорами Александра Македонского, несли средних размеров щиты на плечевом подвесе, что давало им довольно серьёзную защиту лица и шеи — самых уязвимых зон у пикинёра. Ведь в натиске никто амплитудных ударов пиками не проводил. Просто давили или коротко тыкали.

А рондашёры тем временем отчаянно резали супостатов в ближнем бою. Благо, что им было чем. Иоанн вооружил их укороченными версиями кончаров — считай, рапирой. Ребята тупо тыкали гранёным штыком длиной полметра в супостатов, работая с ними накоротке.

Тем временем конница Казимира пыталась обойти фланги пехотного построения Иоанна и ударить ему в тыл. Но без всякого результата. Заметив арбалетчиков, а потом и аркебузиров на вагенбурге, ни польско-литовская, ни итальянская конница к ним не приближались. И рогатки штурмовать не пытались.

Спешиться и идти приступом на вагенбург и рогатки тоже ни одна горячая голова не предложила. Совсем недавно отгремели гуситские войны, и многие были в курсе того, чем грозит такой волюнтаризм.

Но вот наконец измученные швейцарцы дрогнули и стали пятиться.

Рондашёры тут же по сигналу рожка отошли, разрывая дистанцию. Это в свалке под прикрытием пикинёров они хороши. А оставаясь один на один с противником — не очень.

Аркебузиры спешно просочились вперёд и дали залп. Следом вперёд вылез ещё ряд аркебузиров. И тоже дал залп. И ещё. И ещё. Но четвёртый уже пришёлся в спины бегущих противников. Именно бегущих в полном беспорядке.

— Недурно, — потрясённо произнёс наблюдатель Неаполя, и с ним согласились остальные. Потому что перед московской пехотой получился натуральный завал из тел. А швейцарцы отходили, потеряв едва ли не треть личного состава.

Но оборона — это оборона. Ей войну не выиграть.

Иоанн скомандовал выступление и повёл свои войска вперёд. Но не все. Конницу он так и оставил в импровизированном лагере, выйдя в поле лишь пехотой. Причём не всей, а только московской. Артиллерия, наёмная германская пехота и вся конница оставались на месте. Причём конница всё так же спешенная.

Но вышел он не развёрнутым строем, а в каре. И так и пошёл вперёд, выходя из зоны поражения собственной артиллерии. И едва он удалился на восемьсот метров, как Казимир не выдержал и повёл своих людей в атаку. Конницу. Они с пехотным каре опять-таки ещё не были знакомы. Тем более таким, когда под прикрытием пик работало много аркебузиров.

Покрутились всадники вокруг каре. Покрутились. Рассеиваясь и теряя управление да неся потери от обстрела. А потом, когда окончательно превратились в неуправляемую конную толпу, Иоанн велел трубить атаку.

Оставшаяся в лагере конница знала, что делать. И ждала. Наш герой несколько был не уверен только в тверских всадниках городового полка. Но они не подвели. Все вышли. И все общей лавой пошли в атаку, имея на острие королевскую дружину.

Впрочем, сшибки не произошло.

Казимир со своей конницей бросился наутёк. Испугался.

Но это сшибки не произошло, а рубка в преследовании вполне получилась. Как и вообще общее преследование разбитой армии до границ Великого княжества Литовского. Весьма и весьма поганое, надо сказать. Потому что эту границу перешла едва ли четверть швейцарской баталии, вступившей в земли Иоанна. Да и конницу немало потрепало…

[1] Компания от фр. compagnie — название роты. Впрочем, рота в XV веке не вполне соответствует её современному пониманию. Она была ближе к современному понятию «компания», то есть это некая организация для ведения коммерческой деятельности — военного ремесла с целью обогащения. На практике такая «рота» могла состоять и из сотни человек, и из тысячи, и даже более того, из-за чего статус капитана такой роты был довольно высок. В современном понимании рота утвердилась только в середине XVII века (1631 г.) в Швеции при Густаве Адольфе.

[2] Волынка — традиционный музыкальный инструмент не только в Шотландии, но и на Руси, активно бытовавший до XIX века.

[3] Кьес а вени? — Qui est-ce à venir? — Кто это идёт? (фр.) Автор специально употребил французский, а не старофранцузский.

[4] Руа де Рюси — Roi de Russie. — Король Руси. (фр.)

[5] 100 тысяч флоринов (по 3,53 грамма золота каждый) равны примерно 47,5 тысячам серебряных рублей (по 80 грамм серебра каждый) новгородским счётом.

[6] 500 тысяч флоринов равны примерно 238 тысячам серебряных рублей новгородским счётом.

[7] Иоанн ввёл упрощённые команды для боевой обстановки, представляющие усечённые формы слов. Выбирались они так, чтобы произноситься громко, быстро и контрастно.

Часть 2 Глава 1 // Нерушимой стеной

Часть 2 Глава 1 // Нерушимой стеной

Часть 2

Нерушимой стеной

Люди чаще отдают предпочтение вождю, который выглядит великим, нежели тому, кто таковым является.

Джо Аберкромби, «Лучше подавать холодным»

Глава 1

1474 год, 2 февраля, Москва

— Друг мой, проходи, садись, — произнёс Иоанн, приветствуя главу миланской делегации. — Как твои дела? Всё ли хорошо?

— Отлично, Ваше Величество!

— В самом деле? А мне тут злые языки говорят, что тебе голову нужно отрубить.

Антонио резко так напрягся да побледнел, но устоял на месте. И было с чего так рефлексировать. Впрочем, Иоанн сам виноват. Миланская партия при московском дворе находилась в подвешенном положении, из-за чего интриговала нещадно и зарывалась в своём стремлении подвинуть Элеонору Неаполитанскую от Иоанна. Причём в самых разных форматах, включая отравление и иные формы убийства. А потом заменить на свою Катерину Сфорца. Формально-то девчонка эта должна была ждать, пока ещё не рождённый сын Иоанна войдёт в возраст. Только она к тому времени уже станет совершенно старой девой по местным меркам. И это вообще ни разу не устраивало ни её саму, ни Милан.

Ситуация…

Иоанн, обдумывая её, уже не раз приходил к выводу, что многие средневековые герцогини и королевы отходили в лучший мир до срока. Очень многие. Слишком уж эта генитальная история была важна для политики и экономики.

Элеонора представляла неаполитанский дом Трастамара. Там правил её папа — Фердинанд, который был бастардом бывшего короля Арагона — Альфонсо V Великодушного. Теперь же в Арагоне правил дядя Фердинанда — Хуан II. Тоже Трастамара. А его сын, бывший двоюродным братом короля Неаполя, женился на своей троюродной сестре — Изабелле, королеве Кастильской, также происходящей из дома Трастамара.

Таким образом получалось, что дом Трастамара в 1474 году контролировал юг Италии, Сицилию и практически всю Испанию, исключая Португалию и Гранаду. Понятно, что у Фердинанда Неаполитанского были определенные сложности в общении с родственниками из-за своего происхождения. Как-никак бастард. Но это меняло не так уж и много в большой политике.

Для Иоанна дом Трастамара был огромным окном возможностей по сбыту как своих собственных товаров, так и реализации плодов Персидской торговли. Плюс флот. А он у короля Арагона и королевы Кастилии в эти годы был очень сильный. Даже Венеция не смогла бы конкурировать с их объединённым кулаком корабликов. В общем, сплошная выгода, отсутствие каких-либо конфликтов интересов и всё такое.

Но и с домом Сфорца Иоанн связывал большие надежды. Отец Катерины контролировал самый экономически развитый регион Италии — Ломбардию — с её банкирами, доспехами и артиллерией. Великое герцогство Миланское к 1474 году было своего рода пупом Европы, в котором сходились очень многие передовые решения и перспективные ходы, из-за чего в Милане можно было и денег занять, если что. Причём много. И доспехи сделать хорошие. И артиллеристами разжиться, которые были в те годы у них без всяких оговорок лучшими в мире. Более того — они активно продавали свои услуги, выступая наёмниками.

Интересный регион. Совсем другого формата. Но интересный. Особенно в связи с тем, что Генуя была в эти годы вассальным владением герцогства. Со всеми, как говорится, водоплавающими последствиями…

В общем, проблема. Нужно было срочно куда-то пристраивать Катерину Сфорца. Идеально-то, конечно, взять её в жёны второй супругой. Но по христианским обычаям этого не получится сделать. Да и дамы явно не уживутся, так как обе с характером и те ещё собственницы.

— И что же мне с тобой делать? — тяжело вздохнув, спросил Иоанн, когда зажал Антонио словами и вынудил повиниться.

— Понять и простить, Ваше Величество, — на голубом глазу выпалил он с интонацией Галустяна. — Я ведь не для себя стараюсь. О державе вашей пекусь. Но мой сюзерен поставил строгие условия — до замужества его дочери ни о каких мастерах миланской школы даже и говорить не стоит.

— Понимаю, — печально кивнул Иоанн. — Это ведь я Катерину должен был в жёны брать. А Элеонору — отец. Но ты и сам видишь, как сложилось. Чёртов Казимир!

— Вижу. И всё понимаю, — произнёс Антонио, но в глазах у него не было ни малейшего сочувствия.

— На самом деле нет никакой проблемы в том, чтобы исполнить договорённость между моим отцом и герцогом Милана. Я могу выдать Катерину Сфорца за наследника престола королевства Русь.

— Но ведь ваша супруга родила дочь.

— Это верно. Так что до тех пор, пока она не родит сына, наследником считается мой дядя — Андрей Васильевич Молодой. Он последний из братьев отца, что пережил события минувших лет.

— Это интересно, — подался вперёд Антонио.

— Очень интересно, потому что мне нужен союз и с Трастамара, и со Сфорца. Я не хочу выбирать. Другой вопрос, что это будет очень опрометчивый шаг с моей стороны. Ведь при заключении такого союза мой дядя, который и так невольно привлекает заговорщиков, станет моей головной болью. А вы, мой друг, станете пытаться отравить не мою Элеонору, а меня. Что, как вы понимаете, мне совсем не по душе.

— Я могу поклясться!

— Это пустое, — отмахнулся Иоанн. — Не стоит давать невыполнимых клят.

— Тогда что? Всё остаётся как есть? Или вы отсылаете нас обратно в герцогство?

— Повторюсь — мне важен и нужен союз с Миланом. И если бы законы христианства позволяли, то я бы взял Катерину второй женой. Но — увы. Я могу вам предложить следующее. У покойного Великого князя Рязанского есть сын. Он так же, как и я, из дома Рюриковичей и мой кузен, ибо рождён сестрой моего отца. Ныне, как я присоединил Рязань к своему домену, упразднив титул, он оказался без кола и двора и живёт при мне. Но это неправильно. Его дядя Юрий Васильевич преставился, и мои земли в среднем течении Волги, завоёванные отцом, остались без присмотра. Они довольно далеко находятся от меня, и полагаю, что было бы разумно там поставить вассальное княжество или, если пожелаете, герцогство. Оно там уже было. Но после смерти дяди я унаследовал его титул и упразднил. Я не прошу немедленного ответа. Я предлагаю вам проконсультироваться с вашим герцогом. И если он согласен, то я всё устрою, и Катерина станет герцогиней.

— А приданое?

— Половина обозначенного приданого пойдёт её мужу. А на половину я выпишу вашему герцогу акций Персидской компании. Или, если он пожелает, верну их. Кроме того, я не отказываюсь от предложения сочетать браком наших с Галеаццо детей.

— Я понял, Ваше Величество, — произнёс Антоний. — И вы правы. Я должен обсудить этот вопрос с моим господином…

Антонио ушёл, а Иоанн открыл тетрадь и сделал там запись, фиксируя дату этого разговора, характер предложения и реакцию собеседника. А также свои резоны.

После победы над Казимиром он оказался вынужден заниматься очень непростыми делами. Например, рисовать политические карты Европы. Не только по территории и владениям, но и с выгодами и прочими нюансами. Кто с кем и против кого дружит. У кого какие резоны и интересы. Ну и так далее. И начал заводить даже картотеку по странам, подумывая о помощниках в столь важном деле. А то и о создании отдельной службы.

Казимир бежал в спешке, стремясь избежать пленения, поэтому его обоз оказался взят московским войском, включая казну, в которой, кроме предложенных им ста тысяч флоринов, находилось ещё столько же. Примерно. Вероятно, он собирался торговаться и был готов немного уступить в цене. Но не так дико, как хватил Иоанн. Да и наёмникам нужно исправно платить.

Захват казны выводил Казимира из игры как минимум на год.

А значит, что? Правильно. Передышка. В год, а может быть, и больше. И Иоанн планировал ей воспользоваться в полной мере. В том числе для того, чтобы укрепить своё международное положение. И надежду на это принесли вошедшие по осени в Неву корабли Неаполитанского королевства.

Фердинанд на все деньги, что были выручены от продажи акций Персидской торговли в Италии, закупил военных припасов. Одного только пороха тонн десять вышло, что не могло не радовать Иоанна. Да, самоуправство, но тесть ведь не знал, как всё у зятя сложится, и поступал вполне разумно. Кроме того, он привёз с собой четыре сотни генуэзских арбалетчиков и две сотни валлийских лучников. Наёмные банды, разумеется. Что также было более чем здраво. Он ведь думал, что Казимир Иоанна дожимает, и тому приходится отбиваться с опорой на крепости.

Помимо этого, люди короля Неаполя привезли много всякого военного имущества на продажу уже на иные средства. И продали. А потом закупились товарами московскими. По ценам существенно ниже закупочных, характерных для Средиземноморья. Но и они в любом случае превышали ставки генуэзских купцов в два-три и более раз.

Тем более что закупать было чего. За минувшие два года товаров накопилось изрядно и у Иоанна, и у прочих купцов, ориентированных на международную торговлю. Военные конфликты смешались с настоятельной просьбой Казимира к ганзейским купцам не ходить в Новгород.

Сначала Иоанн, пользуясь своим положением, реализовал свои товары, которые состояли из трёх основных номенклатур: стеарин, костяной фарфор и небольшие стеклянные зеркала с серебряным отражающим слоем. Это были товары его мастерских.

Он ими смог «оплатить» сначала все предложенные ему военные припасы и компенсировал контракты на наёмников. Потом «выбрал» двести пятьдесят тысяч флоринов наличкой, что у купцов имелись. А потом ещё выдал им вдвое к тому на реализацию.

Новгородские купцы, так как подключились только после Иоанна, могли сдавать генуэзцам товары только на реализацию. Но, оценив свои выгоды, сделали это без всяких переживаний с оглядкой на государя. Так что их мех, мёд да воск также пошли на корабли. Что позволило в какие-то шесть каррак набить добра более чем на полтора миллиона флоринов. И это по закупочной цене, существенно заниженной для Средиземного моря.

Засиживаться генуэзцы не стали. И свалили к себе домой в темпе ещё до ледостава. Да и лишний раз нервировать ганзейских купцов им не хотелось. А то вдруг ещё решатся на какой-нибудь отчаянный шаг, когда узнают, что к чему…

Решительная победа над Казимиром в генеральном сражении и столь массированный выход на рынок Западной Европы — это была заявка. Большая такая заявка на Большую политическую игру. Впрочем, Иоанн был уверен, что король Польши просто так не отступит. И с Ганзой ему придётся как-то объясняться. Да и не столько с ней. Было бы не дурно бодаться с ними не один на один, а в коалиции с заинтересованными людьми, желательно большой коалиции…

— Если лев голоден — он ест, — тихо произнёс Иоанн, отложив свою тетрадь с записями и усмехнулся.

А где-то далеко Жан де Сегюр, докладывая Карлу Смелому свои наблюдения и впечатления от битвы под Ржевом, именно в этот момент сказал точно такие же слова. После чего приступил к описанию диспозиции и самого хода битвы…

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 2

Глава 2

1474 год, 2 июня, Москва

Иоанн II свет Иоаннович сидел за столом и читал очередную бумажку, а его супруга Элеонора полулёжа занимала диван поблизости. Но так, чтобы они могли были видеть друг друга. И наблюдала за ним. Молча. Из-под полуприкрытых глаз, просто получая удовольствие от нахождения с ним рядом…

Диван был для местной публики новинкой, как и кресла.

Дело в том, что в XV веке их не было ещё даже в Османской Империи или у арабов. Там ведь как получилось? Слово «дивана» — это «записать», «вести записи» по-арабски. И изначально это слово, появившееся в начале XVI века, употребляли только так. Потом им стали называть реестр документов и помещения, где их составляют. А там, чтобы лучше работалось писцам, на лавки укладывали подушки. И потихоньку это название перекочевало на эти самые лавки с подушками. В современном же варианте этот вид мебели явил себя свету не раньше XVII века. В общем, было ещё очень далеко до естественного изобретения не только изделия, но и даже слова. Иоанн не стал ждать столько времени и в частном порядке обставлял свои покои нужной ему мебелью. Благо, что ничего сложного в ней не было, и плотники легко справлялись с заказами. Элеонора ничуть не возражала против этой инициативы супруга. Ей подобная мебель очень даже пришлась по душе.

И не только ей.

Увидев и опробовав у короля новый вид мебели, аристократы зашевелились и стали повторять. Всё лучше, чем на жёсткой лавке сидеть…

Иоанн с Элеонорой теперь часто проводили время вместе. Поначалу-то он воспринимал её довольно холодно и ограничивался лишь супружеским долгом. А вот с конца лета 1473 года всё изменилось. Иоанну требовались знания супруги по политической обстановке в Европе. И он с ней стал часто беседовать. Тем более что тот невероятный ворох феодальных титулов и отношений, который хранился у неё в голове, быстро не освоить. Кто кому кем приходится. Кто с кем дружит. Кто с кем враждует. Кто у кого любовник или любовница. И так далее.

Больше всего она, конечно, могла рассказать про Италию с Испанией. Но и про прочие земли ей было известно очень немало. Следствием того, что они больше времени проводили вместе, оказалась её новая беременность. Первого ребёнка по обычаям того времени она сама вскармливать не стала, отдав кормилице, поэтому довольно быстро пришла в себя и вновь понесла. И вот теперь возлегала недалеко от супруга, красуясь округлившимся животиком.

Именно благодаря её подсказкам Иоанн по весне не только главу миланской делегации с сопровождающими спровадил за консультациями к сюзерену, но и ещё несколько «оперативных групп» отправил в Европу. У каждой своя задача. Прежде всего обсуждение торговых дел. Ну и мастеров вербовать по возможности. Хотя и без особого рвения. Не эта задача стояла сейчас в приоритете. Иоанн старался максимально заинтересовать Западную Европу торговлей со своей державой.

Кроме того, требовалось действовать на опережение в делах пропаганды. Казимир ведь без всякого сомнения станет рассказывать байки и всячески очернять Иоанна, а вместе с тем и его Русь. Если уже не стал. Но пока — устно. И в узких кругах. Так что с этими опергруппами в Европу поехало несколько сотен рукописных брошюр под названием Russia vel Hispaniam orientale[1]. На латыни, разумеется. Но в формате едва ли не лубка. Иными словами, очень кратко и доступно.

Маленькая такая брошюрка. Всего в две дюжины страниц небольшого формата, в которых описывалось, где находится держава, откуда пошла и чем живёт, и выставлялась она главным щитом христианского мира от безграничной Дикой Степи. Кроме того, Иоанн в этой брошюре особо подчёркивал, что во время вторжения монголов два века назад именно Русь стала грудью на защиту христианского мира, из-за чего, так же как и в своё время Испания, оказалась почти полностью завоёвана, но, если бы не она, то… Ну и пара слов там проскакивала про «продажных литовцев-язычников, что в тяжёлую годину…». Поляков же он вполне целенаправленно не трогал, стараясь внести раздор в их лагерь.

Этим шагом наш герой старался первым набросить на вентилятор с лопаты, потому что прекрасно понимал: тот, кто оправдывается, всегда находится в слабой, уязвимой позиции. А значит, нужно наступать. И вот такие брошюры без всякого сомнения будут довольно популярны хотя бы потому, что рассказывают о чём-то неведомом, далёком и незнакомом.

Ведь борьба между восточной точкой кристаллизации Руси и западной перешла в новую стадию. И теперь, пользуясь передышкой, король старался как можно лучше подготовиться к предстоящей кампании. А в то, что Казимир отступит, Иоанн не верил. И был убеждён — следующий заход у него будет намного серьёзнее. А значит, что? Правильно. Он постарался в темпе проводить давно назревшие реформы, чтобы не остаться без тылов во время войны. Возможно, что и затяжной. Ведь дипломатия дипломатией, а кушать всем всё одно хочется, какими бы замечательными ни были успехи в международных отношениях.

Образованных людей, умеющих хотя бы читать-писать-считать, у нашего героя было категорически мало, поэтому замахиваться реформами сразу на всю свою державу он не мог и помыслить. Так что ещё по осени завершил писать указы, благодаря которым сформировал десять провинций[2]. Включив в них, разумеется, только земли королевского домена, не трогая частные владения аристократов. Те же вотчины боярские и прочее. Это было сделано для того, чтобы не плодить их недовольство. А вся реформа проходила как можно более гладко.

Кроме того, всех этих аристократов он решил «причесать», то есть разложить на своего рода средневековую табель о рангах по титулам и гербам в лучших традициях западноевропейской геральдики и ранжира. Может это было и неправильно, но порядок среди всех этих деятелей требовалось навести. Да заодно перетрясти их. Им ведь нужно было в течение пяти лет подтвердить своё состояние посредством грамоты какой. А были они не у всех. Значит, через «неофициальное» и «задним числом» оформление их положения можно было недурно состричь с них ресурсов, ослабляя.

Но мы отвлеклись. Учредил наш герой провинции, а потом назначил в них губернаторов, чтобы управляли ими от имени короля. Но власть теперь имели они не полную, как поначалу замыслил Иоанн, а только гражданскую, полицейскую да фискальную. В поддержку им выделял он воеводу из числа опытных дружинников, что должен был управлять вооружёнными силами провинций и ведать всеми военными делами, а также судью.

Написал указы, значится, Иоанн. Выбрал эти многострадальные троицы. И отправил их подальше, то есть к местам отбывания службы. И так было всюду, кроме Московской провинции, за которую взялся самолично.

Для начала он собрал самых уважаемых жителей Москвы и предложил им выбрать приматора — градоначальника главного города провинции. Потом аналогично поступил с малыми городами провинции, обозвав тех выборных лиц просто головами. И завершил это процедуру утверждением в сёлах старост.

С последними оказалось всё посложнее.

На Руси к тому времени уже утвердилась система из сёл с окружающими их маленькими деревнями буквально в три-четыре, максимум пять дворов. Почти что хуторов. Вот староста и ставился не только над самим селом, но и над этими деревушками и прочими мелкими поселениями, что находились в округе. И эта получившаяся территория называлась уездом. Волостью же, как и прежде, именовалась округа городская, состоящая в том числе и из уездов.

Бумажной и административной волокиты изрядно. Но Иоанн не замахивался на вот такое структурирование сразу всей державы. А только брался за Московскую провинцию, что по размерам выходила даже меньше, чем Московская область XXI века.

Так или иначе, но он сумел кое-как разобраться с этой вознёй к началу 1474 года. Утвердил выборных людей в должностях. И даже провёл с ними несколько встреч, ознакомив с должностными инструкциями да разъяснив их самым подробным образом. Причём со старостами сельскими общался в присутствии городских голов и приматора, дабы те ясно понимали права и обязанности села.

Ключевой ролью всех этих выборных персонажей стал учёт населения, обратная связь, ну и налоги. Куда уж без них? А они были к этому времени чрезвычайно запутаны и непрозрачны. Отчего собираемость их страдала, как и благополучие простых граждан, ибо система позволяла изрядно злодействовать с злоупотреблениями.

По монгольскому обычаю налоги на Руси с крестьян взымали с пашни. Преимущественно. Иоанн же посчитал, что это очень плохо, так как не мотивирует людей распахивать и обрабатывать больше земли. «С дыма» вводить налоги он не стал, хотя такой подход ограниченно практиковался ещё со времён взыскания дани. Причина проста — слишком легко уходить от налогов. В 1473 году крестьяне на Руси жили преимущественно в землянках или полуземлянках семьями в полтора поколения, то есть родители и их малолетние дети. Если же ввести налоги «с дыма», то люди начнут скучиваться в большие семьи и ставить большие дома. В какой-то мере это и неплохо. Но учитывать такие дворы будет в целом бессмысленно из-за категорической «пляски» численного состава. Там вот двор, где живёт вдова с двумя малолетними внуками, а вот там двор, где только взрослого населения было более десятка «лиц». И как их ставить вровень? Как облагать налогом? Для них тот налог будет непосильным бременем, а для других — пушинкой. А ведь на бумаге всё гладко станет получатся…

Вот Иоанн и обязал старост, городских глав и градоначальника в том числе и население вверенных им поселений контролировать. И ежегодно отчёт держать. Во всяком случае, постоянно. А налоги взыскивать пусть и небольшие, но подушно. Без оглядки на пол, начиная с пятнадцати и заканчивая пятью десятками годков. Продукцией ли, монетой ли, барщиной ли — не важно. Да с круговой порукой такого платежа. Если кто уклонялся, недоимок за него вносила община сельская или иная. А уж как они там промеж себя разбирались — их дело.

Подушная подать платилась из расчёта стоимости одного рабочего дня в две недели. Получается, крестьянин за пятьдесят две недели года должен был отработать на государя двадцать шесть дней. Или оплатить свой труд ему монетой али произведённой продукцией. И тот же староста должен был следить за этим особенно. Аналогично обстояло дело в городах.

Понятное дело, что внедрить эту систему разом во всей провинции не получалось. И не получилось бы. Так что наш герой начал со столицы и ближайших к ней волостей да уездов. Просто потому, чтобы можно было их проще контролировать и отлаживать всё в ручном режиме.

Следующим шагом он начал формировать в волостных центрах своеобразные МТС[3]. Но тракторов у него не имелось, как и машин. Он распорядился ставить там конюшни да формировать парк фургонов и сельскохозяйственного инвентаря. За государев счёт, разумеется.

И опять-таки, не всюду, а только в тех уездах, где уже была введена новая система налогообложения. А крестьяне, что привлекались к барщине, трудились в том числе посредством координации этими организациями. Собственно, часть селян и так там работала на постоянной основе. Остальные же отрабатывали барщину, выполняя дорожные работы, ремонт мостов и прочий тяжёлый, но неквалифицированный труд.

На эти станции Иоанн закупал в вассальном Касимовском ханстве мелких, но совершенно неприхотливых степных животинок. И плуги кузнецы делали, с боронами и прочим. И телеги для того, чтобы продовольствие да лес возить. И волокуши. И иное.

Важнейшей функцией этих станций стало оказание услуг крестьянам уезда в распашке земли, её обработки и транспорте. Кроме того, через эти станции шли помочи во время посевной и жатвы, что позволяло производить концентрацию рабочих. Ну и дорожные работы, куда уж без них. Иоанн возлагал очень большие надежды на то, что отработка подушной подати хотя бы частью населения позволит привести в порядок дорожную сеть, а кое-где и фактически создать её чуть ли не с нуля.

Первый блин вышел, конечно, комом. Но с горем пополам в семи уездах по весне 1474 года работа таких станций пошла. Ещё в двух десятках планировалось её запустить к осени — под жатву. А в общем и целом развернуть их во всей провинции лишь к 1476 году.

Иоанн мало что смыслил в сельском хозяйстве, поэтому не спешил совать свой нос в этот вопрос. Однако, имея технический склад ума, не думал, что некая механизация и централизация сельскохозяйственного труда помешает. Так-то он, конечно, уже завёл несколько опытных станций ещё в 1472 году и посадил людей заниматься селекцией и ставить эксперименты по севообороту. Какой-то «звон» о таких вещах он слышал. Однако без проверки не спешил рисковать.

Другой архиважной реформой короля Руси стали общественные уборные. Выглядит смешно. Но нашему герою было совсем не до смеха. Угроза остаться без пороха вынудила Иоанна очень серьёзно и вдумчиво подойти к этому вопросу, поэтому в Москве и всех городах провинции были поставлены бесплатные общественные уборные со строгим запретом справлять свою нужду где попало в черте города. Кроме того, были введены должности службы с содержанием за счёт города, на которые возлагались функции чистить эти сортиры, собирать органический мусор с улиц, а также помои и вывозить всё это «добро» к селитряницам.

Для обслуживания селитряниц также была создана специальная государева служба. Небольшая. Плюс по всем городам и сёлам вводился сбор древесной золы из печей, которую должно было промывать для получения поташа[4]. Ибо слишком уж поганая была селитра с тех куч перегнойных. В XV веке, правда, о том, как улучшать аммиачную и кальциевую селитру до натриевой и калиевой, не знали. Но Иоанн знал. Слышал. И опыты всё подтвердили.

Более того, стремясь зайти дальше, он даже одну пороховую мельницу на Яузе начал строить. Водяную. Хотя королю больше импонировали ветряные мельницы на Воробьёвых горах у Москвы, так как они могли работать круглый год. Но пока мастеров по ним не было. А как поставить водяную мельницу мало-мальски разбирающиеся специалисты имелись. Пока так…

За всё сразу Иоанн не хватался. Понимал — ресурсов у него имелось очень мало. И прежде всего людских ресурсов, в которых он был крайне ограничен. Для начала сфокусировался на трёх наиболее приоритетных для него направлениях в своих реформах, два из которых были взаимно переплетены[5]. И потихоньку «пилил» четвёртое в факультативном порядке…[6]

А где-то там, уже у Перекопа, хан Ахмат вёл свои войска по помощь Крымскому хану Менгли I Гераю.

В оригинальной истории Мехмед II Фатих султан Османский отправил свои войска в Крым только в 1475 году. Но тут ситуация несколько ускорилась, поэтому его люди высадились в Кафе годом ранее. А вот Менгли Герай поступил много умнее, чем в оригинальной истории. Он обратился за помощью к хану Ахмату, благодарю которому и пробился к власти.

И тот не только отозвался, но и подтянул с собой союзный контингент Москвы под командованием Андрея Васильевича Молодого. Всё-таки попадание Крыма в вассальную зависимость от Константинополя не устраивало нашего героя совершенно. Хотя и не являлось приоритетной целью, поэтому основное войско он не выдвигал. А вот мало-мальски причёсанную и тверскую да рязанскую дружины, вооружённые по уму, он отправил в поход. Ну и в нагрузку к ним выдал пятьсот генуэзских арбалетчиков, две сотни валлийских лучников и отряд ольденбургской пехоты. Само собой, не жалея денег и честно выплачивая им и жалование, и кормовые.

Да, наёмники — полезные ребята. Но Иоанну прямо сейчас они были не нужны. И потерять их было в целом не жалко. Потому как принять к себе на регулярную службу и вписать в формат своей армии он вряд ли бы их смог. Не потому, что не хотел. Нет. Потому что характер этих персонажей не очень уживался с тем порядком и дисциплиной, которую король наводил в своей армии. И проиграть важную битву из-за того, что наёмники бросили всё и побежали грабить обоз, он совсем не желал. А так, почему бы и не применить?

[1]Russiavel Hispaniam orientale (лат.) — Россия или восточная Испания.

[2] Уже утверждённые Рязанская и Тверская провинция были также переработаны в рамках этой реформы.

[3] МТС в данном случае — это машинно-тракторные станции.

[4] Поташом долгое время называли не карбонат калия, а смесь карбоната калия и карбоната натрия. Так как после промывки из древесной золы получалась их смесь, а разделять её ещё научились только в XIX веке.

[5] Речь идёт об административной реформе в провинции, реформе конно-упряжных станций и сортирной реформе. Первые две были взаимно связаны.

[6] Речь идёт о титулярно-геральдической реформе.

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 3

Глава 3

1474 год, 9 июня, Салачик [1]

И пока в Москве и её окрестностях шла пертурбация административно-хозяйственного плана, в Крыму лихо закручивалась драма, за которой пристально наблюдали всё вокруг. Причём не только ближние соседи, но и очень дальние. Как-никак молодая Османская Империя уже успела стать немалым пугалом для Европы, поэтому на собравшиеся у Перекопа войска союзников многие смотрели со снисходительной улыбкой. Дескать, пошумят, да и разойдутся. А те, не обращая на это никакого внимания, разделились на два корпуса и пошли дальше.

Хан Ахмат повёл своих людей сразу на Кафу[2], где располагалась штаб-квартира османских войск и базировался флот, привлечённый к их переброске. К нему присоединился и Менгли Герай со своими сторонниками, каковых, впрочем, было немного.

Андрей Васильевич же повёл за собой второй корпус, который направлялся к Салачику — столице ханства. Там должен был находиться гарнизон, который ему и предстояло разбить. Небольшой, по словам Менгли Герая. После чего Андрей планировал соединяться с войсками Мангупского княжества и выдвигаться к Кафе, где не факт, что быстро и просто удастся всё закончить. К этой армии присоединился и отряд, выставленный Стефаном свет Богдановичем, господарем Молдавского княжества. Всего сотня тяжеловооружённой линейной конницы восточного типа и четыре сотни лёгкой.

Формально-то Стефан поддерживал родственников жены в Мангупе. Но это только формально, потому что на деле он хотел лишь одного — не дать поставить Крымское ханство под руку султана. Ибо в этом случае он окажется практически в окружении. А значит, и без того сложная борьба с османами могла превратиться в катастрофу. Так что он выставил в этот поход всё, что мог, чтобы не так сильно оголять своё княжество, над которым постоянно нависал Дамоклов меч венгерского, османского и польско-литовского вторжения.

Поход от Перекопа прошёл относительно спокойно. Благо, что обозное хозяйство, каковым племянник снабдил дядю, радикально облегчало марши. И это в целом средневековое войско двигалось без особых проблем.

Однако недалеко от Салачика их ждал сюрприз…

— И что делать будем? — напряжённо спросил Холмский.

— Драться, — тихо, но уверенно ответил Андрей Васильевич.

— Да как же драться-то? Их вона сколько! — удивился Даниил. — И это не татары. Это османы. А слухи про них ходят — жуть какие.

— Про швисов[3] тоже слухи ходят. Однако наш государь их разбил да погнал в хвост и гриву со своей землицы.

Узнав о подходе противника, османы выступили вперёд. Ибо были уверены в себе. Да и Крымский хан прекрасно знал, что у Салачика стоит довольно крепкое войско, поэтому и подбил Ахмата на «героический» поход к Кафе, дабы зайти с тыла к неприятелю. Там ведь, по его расчётам, неприятеля почти что и не должно было быть. Так. Мелочи. Какие-то отряды прикрытия. А московское войско? Его ему было не жалко. Даже если и погибнет — всё одно потреплет османов, которых потом можно будет и добить. Вон сколько Ахмат конницы привёл.

Хорошо, что Андрей Васильевич твёрдо усвоил пусть небольшую, но науку племянника, поэтому имел и передовые дозоры, выдвинутые вперёд достаточно далеко, и боковые заставы. Благо, что лёгкая конница, которую прислал Стефан, прекрасно для этого подходила. Это и позволило ему загодя узнать о приближении неприятеля.

Сколько и чего — неясно, поэтому он на всякий случай развернулся в глухой оборонительный боевой ордер.

Спереди он поставил рогатки — те самые испанские ко́злы, что удалось быстро собрать и выставить довольно широким фронтом. По бокам расположил обозные повозки. Со спины также прикрылся рогатками.

В результате получился довольно большой квадрат, в котором вольготно себя чувствовали и всадники, и пехота, и обозные лошади. И даже сортиры спешно стали организовывать.

Пятьсот генуэзских арбалетчиков разместились за своими павизами в десяти шагах от передовых рогаток внутри периметра. Валлийские лучники заняли позиции на обозных повозках с целью прикрытия флангов. А ольденбургская пехота встала за спиной арбалетчиков, обеспечивая издалека видимость плотного строя. Конница же вся укрылась в тылу, чтобы при случае можно было выйти «со двора» через заднюю линию рогаток.

Османы, заприметив противника, также поставили полевое укрепление из повозок — вагенбург. А как завершили — выдвинули вперёд конницу и попытались выманить неприятеля на контратаку.

Но не удалось.

Арбалетчики и лучники немного постреляли. Подбили с десяток османов, после чего те отступили.

Потом ещё раз повторили приём. И опять — без толку. Андрей Васильевич не спешил подставляться. Он прекрасно был знаком с обычным для тюрков приёмом выманивания. И сохранял хладнокровие. Да и генуэзские арбалетчики, как и валлийские лучники, не сильно рвались преследовать конницу пешком по степи. Благоразумия им вполне хватало.

Наконец, поняв, что христианское войско не собирается атаковать, и определившись с его численностью, османы перешли в наступление. Ведь там только янычар было полторы тысячи. А ещё порядка пяти тысяч азапов, то есть крестьянского ополчения. Конница же была представлена восемью сотнями тимариотов и тысячей беслов[4], что решительно превосходило силы Андрея Васильевича. У того имелось порядка тысячи ста пехотинцев, шести сотен линейной и пяти сотен лёгкой конницы. Перевес по силам со стороны османов был радикальный.

Но бежать было уже поздно.

Даже конница, скорее всего, не вырвется. Про пехоту можно было даже и не думать. Андрей Васильевич начал призывать всех держаться, объявив этот бой чуть ли не крестовым походом. Впрочем, слушали его все вполуха, стараясь не принимать слова слишком уж близко к сердцу.

Беслы вырвались вперёд и закружились вокруг московского вагенбурга, как индейцы Дикого Запада. С дикими криками. Ведя беспорядочный обстрел неприятеля.

— Давай, — кивнул Андрей Васильевич Холмскому.

И тот, вскочив на коня, повёл линейную конницу в атаку. Все шестьсот всадников.

Защитники быстро растащили рогатки, и Холмский, пришпорив коня, рванул вперёд. Прямо в эту кашу из мельтешащего неприятеля.

Рывок.

И сразу заварилась «собачья свалка», в которой хорошо экипированные всадники тяжеловооружённой конницы получили радикальное преимущество, из-за чего беслы прыснули в разные стороны и попытались отступить.

Их решили прикрыть тимариоты.

Но Даниил Холмский повёл своих людей в контратаку. Лоб в лоб. Ведь Иоанн свет Иоаннович не отправлял эти дружины на юг просто так. Он им всем выдал нормальное снаряжение. Кому-то поверх кольчуг нацепил зерцальные доспехи, негодные в сочетании с чешуёй. Кому-то просто выдал новую ламеллярную чешую. И пики новые дал. И сёдла с кожаным ремнём-упором. Что совокупно обеспечило серьёзное преимущество этой его конницы над её оппонентами из Степи и с Востока. Особенно по вооружению. Ведь длинная пика с упором — это сила! Да, по уму построиться этим ратникам не удалось после «собачьей свалки». Но последовать за своим командиром они смогли. Как и пики скинуть с плечевой петли, на которой они болтались, перехватить должным образом и зажать под мышкой.

Сшибка вышла на загляденье. Тимариоты почти все из седла повылетали. А те, что остались, просто рванули кто куда, оказавшись полностью деморализованы.

Холмский же, увлёкшись атакой, повёл её дальше, преследуя отступающих всадников беслов. А те без всякого стеснения ринулись под защиту пехоты. Крепкой такой колонны, которую просто так и не пробить. Да ещё и открывшей стрельбу из лука[5], отчего Даниил оказался вынужден отвернуть и вернуться в лагерь, но теперь уже имея на плечах всадников беслов, которые, впрочем, не приближались, будучи готовыми в любой момент дать деру.

Командир османов остановил продвижение своей пехоты. И задумался.

Да, попавшие под обстрел всадники неверных понесли потери. Не очень большие, но понесли. Однако их натиск на тимариотов был феноменальный. Раз — и всё, тех больше нет. Да и беслы после рубки у вагенбурга и перестрелки со стрелками христиан потеряли с треть. Оттого стали очень неустойчивы.

А ведь вон всадникам неверных в вагенбурге опять выдают те страшные пики. Что будет, если они вновь выйдут в атаку? Не убегут ли беслы? Не оставят ли его пехоту без прикрытия? А если оставят, то не дрогнет ли она? Вон азапы уже волнуются.

Взвесив все за и против, командир османов скомандовал отступление. В конце концов, время работает ему на пользу. Запасы продовольствия у него имелись. А подкрепление от Кафы могло решить вопрос самым радикальным образом. Прежде всего за счёт тюфяков, которыми он мог бы разворотить вагенбург неприятеля. А значит, что? Правильно. Он просто пошлёт в Кафу гонцов, а сам заблокирует этих неверных тут…

Андрей Васильевич не знал планов своего оппонента, но подобный сценарий он с племянником разбирал, поэтому провёл беседу со своими людьми и начал готовиться к решающей фазе боя…

И вот, как стемнело — а ночи на юге тёмные, — князь повёл своих людей в атаку. Тихо и осторожно. Стараясь не спугнуть жертву.

Обозники остались в лагере создавать видимость присутствия войска и мельтешить перед кострами. Как и раненые, каковых имелось более сотни. А остальные выступили через задние рогатки.

Лёгкая молдавская конница сразу осторожным шагом двинулась, обходя неприятеля по большой дуге слева. Да так, чтобы их силуэты не просматривались на фоне ночного неба, из-за чего им пришлось идти пешком, ведя своих лошадей под уздцы. А чтобы хоть как-то ориентироваться в этой мгле, они поглядывали на османский лагерь, который ярко светился от костров.

Остальные же, включая спешившуюся линейную конницу рязанцев, тверчан и молдаван, выдвинулись пешком. Тоже по приличной дуге, но обходя неприятеля уже справа. Андрей Васильевич был уверен, что османы поставили многих наблюдателей вглядываться в тьму со стороны, обращённой к его лагерю. Вот и обходил их стороной, чтобы не спугнуть.

Манёвр удалось реализовать только из-за того, что князь отправил бо́льшую часть своих воинов спать сразу, как понял: продолжения битвы не будет. Во всяком случае, сегодня. Так что его ребята были относительно отдохнувшие. И за пару часов они относительно тихо сумели обойти лагерь противника, приблизившись к нему с противоположной стороны.

— То, что нужно, — довольно улыбнувшись, произнёс Андрей Владимирович, увидев, что пара повозок не была скреплена с тыльной стороны. Это образовывало своего рода ворота вагенбурга, через которые нестроевые таскали воду и вообще шныряли с определенной регулярностью. Причём не только пешком, но и с мулами на поводу или лошадьми.

— Пошли, — довольно громко прошипел Холмский и полез вперёд. Ему надоело ждать. Тревожно это. Андрей Васильевич при этом ничуть не возражал против того, что Даниил полезет вперёд. И ничего ему на это не сказал. Просто молча последовал за ним. Как и остальные бойцы.

Особенно радовалась ольденбургская пехота, предвкушающая грабежи столь сочного и вкусного лагеря османов. И генуэзские арбалетчики да валлийские лучники, которые были также тут. Больше всего же нервничали всадники, каковым крайне неловко и непривычно казалось сражаться в пешем порядке. Даже несмотря на хорошие доспехи.

Сначала это войско двинулось шагом, чтобы шума не производить. Потом же, когда до вагенбурга уже осталось с полсотни шагов, ребята рванули вперёд бегом, не выдержав и заорав многоголосицей. А дальше была резня…

Хорошие доспехи и доброе оружие ольденбургской пехоты вкупе со спешенными всадниками сделали своё дело. Азапы почти сразу бросились врассыпную, стараясь как можно скорее покинуть лагерь. Их боевой дух упал ещё днём, да так и не поднялся. А янычары оказались не готовы к тому характеру боя.

Ведь, несмотря на индивидуальную выучку, им не давали строевую подготовку, из-за чего они не могли организовать никакой устойчивой формации. Да и доспехи их были довольно скромны и в лучшем случае ограничивались кольчугой. Они ведь являлись по своей сути лёгкой стрелковой пехотой и были не готовы вот так вот — лоб в лоб — сталкиваться с тяжёлой европейской пехотой…

А лёгкая молдавская конница, что караулила всё это время неподалёку, сразу с началом атаки забралась в сёдла и отправилась рубить беглецов…

Через час битва закончилась полным и решительным разгромом неприятеля. Сам бы Андрей Васильевич до таких вещей не догадался бы. Он так не привык воевать. А вот племяшка его, уделив дяде целую неделю для импровизированных командно-штабных игр, сумел всё продумать. И это сражение, что произошло недалеко от Салачика, было одной из его наработок, которую дядя реализовал практически без внесения поправок…

[1] Салачик был первой столицей Крымского ханства до 1532 года.

[2] Кафа (ныне Феодосия) практически всё Средневековье и фактически Новое время была самым значимым городом Крыма. Именно там находился самый большой рынок рабов в регионе. В него стекались рабы со всей Восточной Европы, Кавказа и даже частью из-за Урала.

[3] Швисы — имеется в виду швейцарцы.

[4] Беслы были лёгкой конницей, отряды которой формировались с целью совершения набегов на территорию противника. Являлись частью войска сераткулы, то есть провинциальных, территориальных отрядов.

[5] Янычары поначалу были вооружены луками в качестве стрелкового оружия. Им же были вооружены многие азапы. Так что плотность лучного обстрела была весьма на уровне. Переход к ручному огнестрельному оружию сначала у янычар, а потом и у азапов произошёл только в начале XVI века.

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 4

Глава 4

1474 год, 10 июня, Милан

Галеаццо Мария Сфорца находил в раздражённо-взвинченном состоянии. Новость о том, что королевство Русь не может выполнить брачные обязательства, вызвало в нём негодование, близкое к ярости.

— Брат, — произнёс Людовико, — Иоанн ведь не по своей вине был вынужден отказаться от брака с твоей дочерью.

— И что⁈

— Его отца сгубил король Польши. И именно его отец должен был взять в жёны эту девицу Трастамара. А он — твою дочь. Но условия брачного контракта таковы, что…

— Меня это не волнует! Он нанёс мне оскорбление!

— Он нанёс поражение швейцарцам, — с едва заметной улыбкой произнёс Людовико.

— Какое это имеет значение⁈ — продолжал рычать Галеаццо.

— Превосходящим силам швейцарцев. В открытом пехотном бою.

— И?

— Это значит, что у него всё получится с его Персидской торговлей. И тебе, брат мой, выгодно с ним дружить. Тем более что он уже сейчас интересен как торговый партнёр. Кроме того, он не отказывается от династического союза с нашим домом. Он просто хочет его скорректировать. И даже предложил для твоей внебрачной дочери сделать отдельное герцогство. В качестве компенсации за причинённые неудобства.

— Не понимаю, что ты его так защищаешь?

— Я? — наигранно удивился Людовико. — Я его не защищаю. Я защищаю твои интересы брат. Ты знаешь, что генуэзские карраки недавно вернулись с товаром?

— Разумеется.

— Знаешь, сколько его там было?

— Товара? Да сколько его влезет-то на шесть каррак?

— По закупочным ценам один миллион шестьсот сорок тысяч флоринов.

— СКОЛЬКО⁈

— Один миллион шестьсот сорок тысяч флоринов. По самым скромным подсчётам, это посольство принесёт до двухсот тысяч флоринов чистого дохода. И это только тебе, братец. Основная же часть доходов уйдёт в Неаполь. Так что я предлагаю организовать следующее посольство уже самостоятельно.

— Ты думаешь, что Ганза нам не станет мешать?

— Мы отправим десяток каррак, наняв на них арбалетчиков в должном количестве. Вряд ли Ганза решится на них напасть. Может быть, даже пару галер сопровождения пустим. Но тут лучше со сведущими людьми посоветоваться. Всё-таки им далеко идти.

— Если в Любеке узнают, СКОЛЬКО денег прошло мимо них, они предпримут любые меры противодействия.

— И что ты предлагаешь? Отказаться от этой курицы, что несёт золотые яички? Если мы сумеем провести корабли к Новгороду и обратно, то призом для нас может стать миллион флоринов или даже больше. Войны начинали ради меньшего.

— Ты же понимаешь, что это не может длиться вечно? Ну раз мы сплаваем. Ну два. И что дальше? Или товар там закончится, или покупатели здесь.

— Свечи будут нужны всегда, — пожав плечами, возразил Людовико по прозвищу Моро[1]. Это прозвище дал ему отец, отмечая рассудительный характер. — Зеркала — да, дорогой товар. Но его всё одно станут покупать. Как и фарфор, мёд и меха.

— Ты меня не слышишь?

— Даже если сможем туда сходить всего один раз — это будет уже очень выгодно. Намного выгоднее, чем старинная торговля с Левантом, которой промышляет Венеция.

— Допустим. И что ты предлагаешь?

— Фердинанд в этом году не сможет отправить нового посольства к Иоанну. Тут и противление Ганзы, которая болезненно станет реагировать на флаги Неаполя. К тому же его увлекут дела, связанные с реализацией товара. Это не всё так быстро и просто. Понятное дело, что Святой Престол купит свечи или воск в любом количестве. Но вот с остальным товаром придётся повозиться. Так что посольство можем отправить мы. И памятуя о том, на какую сумму Иоанн может нам предложить товара, заранее к этому подготовимся. Чтобы сразу завести ему всё потребное.

— А что ему потребно?

— Селитра и сера прежде всего, — осторожно произнёс Антонио, бывший глава посольства Милана в Москве, который также присутствовал на этом совете. — Можно сразу порохом, но лучше по отдельности. Кроме того, медь, олово и свинец. Купоросное масло…

— И ты думаешь, что сможешь найти эти товаров на полтора-два миллиона флоринов? — перебил его герцог.

— Никак нет, ваша светлость, — поклонился Антонио. — Но эти товары Иоанну очень нужны. И их поставка немало поднимет его расположение.

— Что ещё?

— Ещё его интересуют книги и люди.

— Люди? Он всё также просит отправить к нему мастеров-кузнецов?

— Да, но теперь не только и не столько их, — произнёс Антонио и заглянул в листок, что принёс с собой. — Он хочет нанять некоего Леонардо, сына Петра из Винчи, славного как художник. Аристотеля Фьораванти, известного как архитектор. И прочее, прочее, прочее. Ему нужны специалисты самого разного профиля. Особенно он просил подыскать ему мастеров для книгопечатания.

— Это уже куда как интереснее, — заметил Галеаццо, известный во всей Италии энтузиаст и сторонник развития книгопечатания. — А какие книги его интересуют?

— В основном труда Римской эпохи. Но он упоминал и работы Данте, и иных. Не духовного, но художественного или практического содержания. Кстати, среди прочего, он просил подыскать ему нескольких толковых человек, чтобы изучить старые летописи и составить из них свод, написав историю Руси от самого сотворения. Этих летописей он собрал очень много. Я сам их видел. И хранит их аккуратно.

— Иоанн любит музыку?

— А кто её не любит? — улыбнулся Антонио Галеаццо, который обладал страстью к музыке и песням, из-за чего при его дворе были очень обильно представлены деятели этих профессий. И чувствовали они себя там весьма вольготно. — За Иоанном даже водится сочинительство. Поговаривают, что музыку для похода своих воинов и наступления на поле боя придумал он сам. У него ведь не просто в барабаны бьют, идя вперёд. Отнюдь. Да и сигналы звуковые он же выдумывает.

Людовико благодарно кивнул Антонио, так, чтобы брат не видел. Тот очень своевременно включился и сумел сказать нужные слова, благодаря которым Галеаццо почувствовал определенное родство с Иоанном. Сам Моро поначалу промахнулся. Совсем упустил из виду тот факт, что брат его ни войной, ни экономикой не увлекается и достижения на этом поприще герцогу не кажутся впечатляющими. Особенно его раздражает война. Ведь совсем недалеко находился Карл Смелый, Бургундский, которого Галеаццо совершенно не переваривал, считая неотёсанным болваном…

* * *

Тем временем до Карла Смелого добралась опергруппа Иоанна, идущая в сопровождении представителей Неаполитанского двора. Те вполне охотно согласились их сопроводить и попытаться представить Великому князю Запада.

— Вы участвовали в кампаниях Иоанна? — спросил Карл на латыни предводителя этой опергруппы.

— Да, ваша светлость. Я сопровождал моего короля со времён Муромского сиденья, когда он руководил отражением нападения татар. Лично помогал ему орудия заряжать.

— И прошлым годом были с ним при Ржеве?

— Да, ваша светлость. И по прошлому году при Ржеве, и при Рязани, и на Оке, и во время битвы на переправе. А по позапрошлому году при Алексине и под Москвой. Два же года назад на Шелони и под Новгородом.

— Отменно, — кивнул Карл, впечатлённый тем, сколько король Руси лично проводит сражений. — Расскажи, как он побил швисов?

— Швисов-то? То дело нехитрое. Сначала из орудий по ним пострелял. Ядрами для затравки, у них ведь вон какая большая толпа идёт. Не промахнёшься. А потом, как подошли близко, картечью ударил. Ну и аркебузирами своими добре пострелял. Так что, когда швисы сошлись с нашими пикинёрами, у них первые ряды все полегли. И пик совсем не было. Только алебарды да глефы и прочее. А ими супротив пик сложно. Тем более что государь мой в первый ряд поставил рондашёров — воинов с рапирой и круглым щитом. Они под прикрытием пик ринулись вперёд — колоть супостатов. Доспехов-то там дальше особо и не было добрых. Только в первых рядах, а те, как я уже сказывал, напрочь выкосило.

— Ясно, — кивнул Карл задумчиво. — И что, добрые у твоего государя артиллеристы?

— Добрые. Но мало их. Оттого на всё войско всего шесть орудий.

— Как же он тогда сумел и ядрами, и картечью стрелять? Они же долго перезаряжаются.

— Ваша светлость, — встрял в разговор представитель Неаполитанского двора, — у короля Руси особые оружия. Они могут делать выстрел каждые пятнадцать-двадцать ударов сердца. При этом перегреваются. Но перед этим раз пять-семь успевают выстрелить. Так что в битве при Ржеве они отправили в швисов по четыре ядра, а потом ещё два раз угостили картечью.

— Ого! — присвистнул Карл. — Это невероятно! Как такое может быть?

— Я клянусь своей честью! — приложив кулак к сердцу, произнёс офицер Неаполитанского королевства. — У Иоанна и аркебузиры часто стреляют. Да и пикинёры необычные.

— И чем же?

— Щиты у них есть. Как он сам сказывает — по подобию пикинёров Александра Македонского. У каждого есть круглый щит с плечевым ремнём. Он подвешивается так, что в стойке даёт прикрытие нижней части лица и шеи — самых уязвимых мест пикинёров. Доспех же на них — чешуя, по скифскому образцу.

— Римскому, — поправил его руководитель опергруппы. — Мой король снаряжает своих воинов доспехами, в которых чешуйки скреплены кольчужными кольцами по образцу Римской Империи. Получаются они гибкими и вполне с достойной защитой. Намного лучше держат удар, нежели кольчуга.

— Это всё не так важно, — отмахнулся Карл. — Расскажите мне, как Иоанн сумел добиться такой частой стрельбы?

— Он применяет готовые заряды, — пожав плечами, произнёс представитель Неаполя.

— Вздор! — воскликнул артиллерийский офицер, что также присутствовал при этой беседе. — Если применять готовые заряды, то невозможно регулировать дистанцию выстрела.

— Вы уверены, мэтр? — нахмурившись, спросил Карл.

— Абсолютно.

— Ваша светлость, — осторожно произнёс представитель Неаполитанского королевства, — я не сведущ в артиллерии. Но я говорю то, что видел. Возможно, я что-то упустил или недопонял. Ежели вам нужно во всех деталях это понять, то можно отправить к Иоанну своего человека, сведущего в делах артиллерии.

— Я сам решу, кого и куда отправлять, — насупился Карл.

— Без всякого сомнения, — учтиво поклонился неаполитанец.

— Жан, — обратился герцог к шевалье де Сегюру. — Ты подтверждаешь, что люди Иоанна стреляли из своих орудий очень часто?

— Без всяких сомнений это так, — кивнул этот гасконец, некогда командовавший собранной в Италии компанией кондотьеров, а теперь состоящий на бургундской службе. — И аркебузиры его отличились. Но я больше внимания обратил на его конницу, с которой мне довелось столкнуться.

— А что с ней не так?

— Пики, ваша светлость. У них очень длинные пики, которыми они могут очень далеко достать. Я попытался их атаковать и положил в сшибке треть своей компании. У меня были, конечно, не жандармы, но опытные латники в добрых доспехах и на хороших конях. И то — пики были у едва ли трети всадников Руси. Остальные по какой-то причине их не имели. Но мне хватило даже этих. И если бы у всей конницы короля были пики, а их кони были получше, как и доспехи, то мою компанию разбили бы в пух и прах.

— Что не так с их доспехами и конями? — спросил он у представителя Неаполя.

— В нашем понимании хороших боевых коней на Руси нет, — развёл тот руками. — Да и доспехи довольно необычные. Напоминают вывернутую наизнанку бригантину или уже упомянутую выше чешую.

— А кирасы? А белый доспех[2]?

— Увы.

— Мой государь, — подал голос руководитель опергруппы, — пытался договориться с герцогом Милана, чтобы тот прислал ему хотя бы одного мастера доспешного дела. Дабы хотя бы ему самому изготовить добрый латный доспех. Но увы. По неведомой нам причине герцог Милана отказывает. Коней же хороших на Руси отродясь не было. Рядом степь. Там много лошадок всяких. Но они мелкие и слабые. На них не то что воевать, но и даже просто верхом ездить дурно получается. Зато они неприхотливы и живут словно собаки-дворняжки без всякого ухода.

— Чудеса… — тихо покачал головой Карл.

— А какова цель вашего визита? — спросил Антуан, единокровный брат Карла, известный также как Великий бастард Бургундии.

— Наш государь просил разрешения нанять во Фландрии мастеров, способных поставить ветряные мельницы. И иных, ежели на то будет воля вашей светлости. Ещё он просил обговорить возможные торговые интересы.

— Торговля, опять торговля, — нахмурился Карл. — Мне кажется, что этот король Руси совсем на ней помешался. Вот скажи мне, зачем она ему?

— Мой король, — осторожно произнёс глава опергруппы, — как-то произнёс, что для войны нужно три вещи. Во-первых, деньги. Во-вторых, деньги. Ну и, в-третьих, деньги. Ибо деньги — кровь войны. Без них победу не принесёт даже беспримерный героизм, мужество и отвага. Ибо без денег не будет ни людей, ни оружия, ни фуража с продовольствием.

— В этом есть определенная логика, — оживился Антуан.

— Есть, — мрачно кивнул Карл.

— Позволь я отправлюсь в гости к нашему другу? Признаться, я им заинтригован. Посмотрю на его артиллеристов, аркебузиров и всадников.

— И что ты ему повезёшь?

— Как что? Добрых коней. И кое-каких мастеров.

— Каких ещё мастеров ему надобно? — поинтересовался герцог, обращаясь к руководителю опергруппы. — Кроме тех, что мельницы ветряные ставят.

— Оружейных дел всяких. Литейщиков бронзовых. Чеканщиков. Мастеров по мелкому дел. Часовщиков и ювелиров. Специалистов по чеканке монеты. Ткацких дел мастеров и суконных…

— Ткацких и суконных? — подавшись вперёд, перебил русича Антуан.

— Да. У моего государя установился мир со Степью. А там много пасётся овец. И он сговорился с ханом Ахматом о том, что тот станет ему шерсть поставлять. Столько, сколько сможет. Всю. Вот и хочет её в дело пускать. На Руси тканей мало. Так что выгодная та задумка…

— Езжай туда, — обратился герцог к Антуану, взмахом руки прекратив изрядно утомившую его беседу хозяйственного толка. — И всё разузнай. Мне твёрдо нужно знать — как бить швисов. Ты понял?

— Да, мой господин, — с почтением произнёс Антуан.

— И его возьми с собой, — кивнул он на шевалье де Сегюра. — Пускай разберётся с этими всадниками. Было бы недурно завести себе таких же. Особенно ежели для них не нужны боевые кони. Сильно ведь бьют их пики?

— Как рыцарский лэнс, ваша светлость, — кивнул де Сегюр.

— А что там Казимир? — сменил тему Карл, удовлетворившись ответом де Сегюра. — Успокоился или вновь войска собирает?

— Он потерял свою казну в битве при Ржеве, — развёл руками Антуан. — Так говорят. А ещё говорят, что он задолжал швисам и теперь ищет деньги.

— Мы слышали, что Казимир ведёт переговоры с Луи, — заметил один из ближайших сановников герцога. — Он просит руки его дочери Анны для своего наследника Польского и Литовского престолов. Ну и денег для борьбы с Иоанном. Но это просто слухи, причём неподтверждённые.

— И он договорится с Луи?

— Луи может заинтересоваться таким союзом. Ведь Иоанн вступил в союз с королём Неаполя — противником Франции. Явной угрозы для Луи нет, но деньги, которые станет поступать в казну Фердинанда, вряд ли его обрадуют. Ибо станут укреплять престол Трастамара, а не Валуа.

— Проклятье… — прорычал Карл, после чего в спешке завершил переговоры. А сам остался в помещении в одиночестве, чтобы подумать. Ему не очень хотелось идти на союз с этим Иоанном. Но по всему выходило, что тот получался природным противником Франции. Что, впрочем, не мешало Карлу трезво оценивать помощь, которую Иоанн мог ему оказать в его борьбе. Точнее, никакой помощи, ибо находился король Руси далеко и сам был в войнах как нищий в блохах. Хотя, конечно, к удивлению Карла, этот юноша их выигрывал. Одну за другой. Что немало его вдохновляло…

[1] Моро от лат. morus — «шелковица, или тутовое дерево», которое считалось символом благоразумия и добродетели.

[2] Белый доспех — общее название латных доспехов всех типов.

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 5

Глава 5

1474 год, 18 июня, Москва

Король Руси медленно ехал на своём коне, посматривая по сторонам. Все дни, что он не находился в дальних разъездах с разного рода инспекциями, он совершал выезды по ближней округе. Смотрел, что делается, держа людей в тонусе одним фактом своего присутствия.

— Куда сегодня? — поинтересовался митрополит.

— Пока не решил.

— Отчего-то мнится мне, что просто не желаешь говорить.

— И у стен есть уши. А то, что знают двое, знает и свинья. Сам знаешь, какая поганая натура Казимир. Если он прознает о моих путях следования, то разве устоит перед соблазном покушения?

— Казимир тебе враг, но…

— Али забыл, что случилось с отцом моим?

— Разве в том Казимир виноват?

— Не без его участия эта каша заварилась.

— Не без его участия, — согласился Феофил. — Но происки-то были не короля Польского. Сам же учинялся дознание…

Иоанн ничего не ответил. Митрополит был прав. Но оттого ему стало ещё более мерзко. Иметь во врагах Казимира было намного проще и понятнее, чем конфликтовать с Патриархом Константинополя, который строго следовал в кильватере политики османского султана, верным слугой которого и был.

Чтобы не думать о мрачных перспективах, Иоанн сосредоточился на выезде, который проходил как обычно. Он ехал. Смотрел по сторонам, торгуя лицом. Иногда встревал и давал указания или делал замечания, который секретарь тщательно заносил в журнал — большую тетрадь. А потом, перед отъездом государя, выписывал их и передавал листок с ними тому, кому надлежало выполнять монаршую волю.

Журнал вёлся не просто так. Для Иоанна он стал важным инструментом административного учёта. Поручения и распоряжения он ведь давал не только «в полях» всяким людям, но и, например, при советах. А каждый месяц секретарь формировал отчёт выполненных и просроченных поручений. Потом также делался квартальный, полугодовой и годовой. Так что ничего на самотёк не пускалось. Государь предпочитал контролировать ситуацию настолько, насколько это вообще можно было в текущей обстановке.

Кроме того, секретарь в отчёт по поручениям должен был вписывать сведения по движению средств. Иными словами, сколько откуда и чего в казну поступило, сколько ушло и сколько осталось. Не вообще по всему домену, а только в государевой казне.

Понятное дело, что один человек с такой большой работой справиться не мог, поэтому Иоанн разрешил секретарю подобрать себе с десяток в должной степени въедливых молодцов. Причём от секретаря требовалось не только этих удальцов использовать в работе как подмастерьев, но и обучать чтению, письму, счёту и прочим премудростям. Ведь работа носила периодический характер, и в ней были «окна».

И не просто так обучать, а как надо. Благо, что десятичную систему с современными арабскими цифрами Иоанн в секретаря уже вбил. Лично. Как и членораздельную форму письма без рюшек, с пробелами, заглавными буквами где надо и знаками препинания. Очень уж не нравилось государю глаза ломать свои, продираясь сквозь совершенную невнятную, но красивую вязь тех лет. Кстати, приход-уход секретарь тоже оформлял вполне корректно, использую классическую двойную запись…[1]

Так вот. Ехал, значит, король Руси Иоанн II свет Иоаннович. С эскортом. Со знаменем. И с неизменным секретарём при нём. Да смотрел по сторонам.

В этот день он специально выбрал маршрут так, чтобы понаблюдать за тренировкой личного состава. На плацу, где упражнялись не только ветераны, но и многочисленные новобранцы-пехотинцы, набранные по осени минувшего года.

После Ржевской битвы он уступил непрерывным увещеваниям митрополита Феофила, к которому присоединились и другие его сподвижники. И начал увеличивать численность своего регулярного войска, благо, что финансы это позволяли сделать. Слишком уж рисковая битва вышла. По самой грани прошёл Иоанн, по мнению окружающих.

А ну как в следующий раз Казимир приведёт не одну, а две банды швейцарцев? Ведь и для этой едва-едва хватило сил. Вон орудия перегрелись, а аркебузиры не сумели создать нужной плотности обстрела для того, чтобы остановить неприятеля.

Сам король Руси не желал слишком быстро расширять регулярную армию, считая, что его экономика ещё не готова к такому. Но выбора, судя по всему, не было. Ведь Казимир мог действительно так поступить. И тогда это грозило настоящей катастрофой.

Подумав, он решил не выделять отдельно рондашёров. Просто назначил выборные команды среди пикинёров, которые бы при случае кидали свои пики, выхватывали клинки и шли вперёд. Его пехота состояла теперь только из пикинёров да аркебузиров. Соответственно, по три тысячи и тех и других.

Свою пехоту он разбил на шесть полков по тысяче человек, впихнув в каждый полк поровну пикинёров и аркебузиров, организуя их по обычаю тех лет в роты по двести пятьдесят человек. А те дробил уже на пять взводов с полусотней бойцов.

Всего получалось шесть тысяч пехоты. На первый взгляд очень немного. Особенно для людей современных, для которых армии и в пятьдесят тысяч могут показаться крошечными. Но у Иоанна и с этим войском возникли очень серьёзные проблемы, так как не хватало ни офицеров, ни оружия, ни доспехов, ни прочего снаряжения. Имелся только плац, жалование и прокорм. Ну и желание как можно скорее всю эту армию привести в удобоваримый вид.

Так что ребята тренировались. Многие ветераны, прошедшие две кампании, получили повышение. И теперь спешно осваивались в новых офицерских или унтер-офицерских ролях. А бойцы упражнялись, погружаясь в строевую подготовку, что перемежалась общей физической и весьма нехитрой боевой. Пикинёры учились правильно использовать пики, а аркебузиры осваивали ружейные приёмы. Плюс каждый третий день марш-бросок, а каждый седьмой, воскресенье сиречь, — отдых, сопряжённый с банно-прачечными процедурами, бритьём волос[2] и посещением церкви.

Параллельно с пехотой шло развёртывание и кавалерии. Именно кавалерии, а не конницы. Королевскую дружину Иоанн упразднил, переведя бойцов на сотенную службу. Перемешал с бойцами первых годов и сформировал две ордонансовые[3] роты улан по триста всадников. В каждой по три эскадрона, состоящих из десятка «копий» по десятку всадников.

Почему уланы? А почему нет? На татарском языке это слово[4] означало юношу, что недурно пересекалось с славянской концепцией: «добрый молодец» или «соколик» — и не вызывало отторжения у бывших дружинников. Да и тюркское происхождение слова никого не смущало, ибо на Руси тех лет Степь и ассоциировалась как раз с конницей и тюрками.

Дополнительно к уланам была развёрнута ещё одна ордонансовая конная рота. В этот раз гусарская. В неё зачислялись перешедшие на королевскую службу татары из союзного Касимовского ханства. Их пересадили со степных лошадок на хороших линейных коней. Ну и в целом приодели, богато «упаковав» по меркам Степи. Но пик не давали, да и строем воевать не учили. Ведь, в отличие от улан, их задачей была разведка, рекогносцировка и охранение при войске. Плюс преследование отступающего противника.

Название в данном случае полностью подражало уже существующей в Венгрии лёгкой конницы, которая неплохо себя показала в войнах с османами. Гусары и гусары. Слово, уже овеянное славой.

Так что по сравнению с летом 1473 года регулярное войско королевства Русь увеличилось к 1474 году более чем вдвое. И его требовалось срочно приводить в порядок, обучать, вооружать и снаряжать. Причём желательно вчера. Плюс склады заполнять на случай аварийного развёртывания новых рот и полков. А то мало ли. Приведёт Казимир тысяч двадцать швейцарцев, и что с ними делать?

Так что с конца лета 1473 года вокруг Москвы начался разворачиваться материально-технический аврал. Техногенный бум своего рода, в который Иоанн только за неполный год вложил больше двухсот тысяч флоринов. Привлекая всех, кого только можно. Даже членов посольства и пленников. Главное, чтобы хоть что-то соображали в нужных делах.

И сейчас, после осмотра тренировок на плаце, он направлялся к Яузе. К реке, которую он планировал перегородить каскадом небольших плотин для привода верхнебойных водяных колёс. Пусть она и не была мощной рекой, но вполне подходила для хозяйственных нужд. Да и водяные колёса всё лучше, чем их отсутствие…

— Ну как у тебя тут дела? — спросил король, подъехав к руководителю строительства первого гидроузла на Яузе.

— Доброго дня, мой король, — поприветствовал Иоанна итальянец, сняв головной убор. — Всё идёт, как и должно. Завершаем облицовку платины снаружи, — произнёс он, а потом махнул в сторону вращающего колеса и добавил: — Вот, проверяем. Всё работает исправно.

— А чего лопасти простые? Я же говорил вам делать как?

— Не можем пока, Государь.

— Что не можем? Лопасти ставить, отклоняя их в сторону набегающего потока воды, так сложно?

— Мы… Я… это опытное колесо, — наконец нашёлся миланец.

— Сколько тебе и твоим людям понадобится времени, чтобы сделать так, как я приказал? — нахмурился Иоанн.

— Неделя, Государь.

— Хорошо, через неделю проверю.

После чего не прощаясь поехал дальше. А секретарь, чуть задержавшись, вручил итальянцу небольшой листок с предписанием и сроками выполнения. Чтобы не забыл.

Миланец недовольно глянул на секретаря, поджал губы, но бумажку взял и даже поблагодарил. Как-то он не привык к тому, чтобы правитель государства уделял так много внимания хозяйственным заботам. Тем более таким мелочным, как ему казалось. Ну не хотелось ему делать колесо с ковшеобразными лопастями. Он считал, что это блажь и глупость, ведь в Ломбардии так не поступали, а уж там, в его разумении, находилось сосредоточение всего самого прогрессивного. Посему он считал, что ковшеобразные лопасти только снизят эффективность верхнебойного водяного колеса. Но, видимо, уклониться от выполнения предписания короля не удастся.

— Самодур… — тихо шепнул себе под нос миланец, тяжело вздохнул и пошёл отдавать распоряжения о закрытии задвижки и демонтаже водяного колеса. Будь оно трижды неладно.

Иоанн же тем временем двигался дальше. Туда, где был развернут временно один из важнейших узлов его металлургической промышленности. Туда, где под навесами располагалось двадцать персидских тигельных печей[5], наддув которых воздухом осуществлялся от четырёх нижнебойных водяных колёс, поставленных просто в поток реки. Временно. Пока не заработает нижний гидроузел, и всё это хозяйство не переместится туда.

В этих тигельных печах шла очистка крицы от шлака. Измельчённую крицу смешивали с известью и мелким речным песком, после чего помещали в высокий тигель из белой глины и плавили. Из-за этого сталь и шлак расслаивались, занимая место сверху и снизу этого глиняного стакана. Так что отделить хорошую сталь от отходов можно было довольно легко, просто отхватив зубилом жопку со шлаком.

Каждая такая печь позволяла получать в сутки порядка тридцати килограмм стали разного качества. Очень разного, потому что крицу Иоанн скупал по всей округе, как и древесный уголь. Её везли по Москва-реке, куда струги забирались из Оки, Волги и других рек[6]. Болотной, луговой и речной руды хватало на земле королевства. А она была не только очень бедной, но и нестабильного качества. Так что Иоанну приходилось принимать её наобум, а потом тестировать полученный продукт с жёсткой отбраковкой.

Однако с учётом сезона открытой воды и производительности печей он планировал получить порядка тридцати пяти — сорока тонн хорошей стали, отправив в отвал до шестидесяти тонн. Не в отходы, а в отвал. Потому что он имел на этот брак определенные виды.

С одной стороны, он думал о чугунном литьё. Но сам в нём ничего не смыслил, а специалистов под рукой не имелось. С другой стороны, он уже экспериментировал с пудлинговой печью, устройство которой представлял себе лишь теоретически. А она, как ему казалось, могла помочь. Ведь пудлингование позволяло выжигать не только весь углерод, но и иные примеси, включая вредные.

Так или иначе, но тридцать пять тонн доброй стали в год — это круто! Это намного больше, чем ещё пять лет назад делала вся Северо-Восточная Русь кричного железа кузнечным переделом. И это не говоря о качестве, которое у получаемой продукции было просто несопоставимо выше обычного кузнечного «рафинада». Так что персидские печи позволяли покрывать все текущие потребности короля в металле для производства доспехов, оружия и прочего. Ещё и оставалось на продажу до трети.

Но металл — это просто сырьё.

Понаблюдав за делами этого временного цеха, Иоанн поехал дальше. Миновал второй гидроузел, в котором итальянец не капризничал и сделал колесо как следует. И направился в целый городок из разного рода сарайчиков да навесов. Причём не абы как расположившихся, а под охраной. Вон целая полусотня конная постоянно была на чеку и бдела, патрулируя окрестности. Ну и загородка — плетень по периметру, чтобы издалека не глазели.

В первых трёх сарайчиках стояли горны и примитивные рычажные прессы, благодаря которым бригады по три «бойца» перерабатывали продукцию тигельной плавки в прутки нужного сечения. По оправкам — простым подкладным брусочкам.

Быстро, просто, продуктивно. Пока первый пруток обжимаешь — остальные греются. Обжал. Пихнул обратно в горн. Достал следующий. И так далее. Да, с перерывами на дух перевести и пообедать. Но нон-стоп весь день.

А рядом из этих прутков посредством такого же пресса давили чешуйки для доспехов. Разогрели заготовку. Сунули под пресс. Обжали по форме, заодно и отсекли от заготовки. Снова подсунули. Снова обжали. И так пять-шесть раз, пока пруток не остынет. Потом его снова в горн и берут оттуда следующий.

Но если поначалу Иоанн старался обжимать чешуйку, сразу прорубая отверстие, то теперь так не поступал, чтобы пресс-формы были попроще. Теперь рядом с этими лихими ребятами стояли ещё ухари и с помощью более компактных и слабых ручных рычажных прессов прорубали отверстия в остывших заготовках. На холодную. А потом передавали дальше — в соседние цеха, где шла механическая обработка этих поделок — в бочке с песком их катали. Вот бочку на ось насадили, ось водрузили на упоры, а потом вращали ножным приводом, как примитивный токарный станок. Сначала в бочке с песком покрупнее, потом там, где помельче, и далее тёрли совсем мелким песком. Отчего получались чешуйки чистые, гладкие и без заусенцев.

Потом их перетаскивали под навес к сортировщикам. Там их проверяли по лекалам и отбраковывали негодные. А затем передавали под навесы ближе к реке, где размещались ребята по термообработке.

Сначала чешуйки помещали в железные ящики с углём и грели пару часов. Потом нанизывали на проволоку, прогревали в печи да закаливали. И переносили в следующую печь, где отпускали, чтобы снизить ломкость. Таким образом чешуя выходила годная, крепкая, закалённая.

Но на этом обработка не заканчивалась — под следующем навесом их вновь полировали в бочке с мелким песком, чтобы снять нагар, обезжиривали и помещали в слабый раствор азотной кислоты для травления, чтобы не ржавели как можно дольше.

Таким образом, исключая первичную поковку прутков, над массовым производством чешуек трудилось всего без малого четыре десятка человек. Массовым по меркам XV века, разумеется.

Кольца кольчужные для сборки ламеллярной чешуи делали попроще. Просто брали прутки-заготовки и проковывали их на механическом молоте по оправкам в несколько подходов. Проще говоря, волочили её кузнечным способом. Но не вручную, а с помощью кое-какой механизации. Молот ведь «шевелила» лошадь.

В итоге получалась проволока квадратного сечения. Её навивали и далее проводили обработку, как и положено для кольчужных колец. Благо, что они были крупными, крепкими и достаточно массивными, а требовалось же их мало. Считай, по числу чешуек. Закалять их тоже не требовалось, потому на этом направлении трудилась всего лишь дюжина работников.

Третье направление занималось сборкой доспеха.

Оно находилось под навесами, чтобы было больше света, и делилось на несколько эволюций. Сначала совсем молодые подмастерья формировали малые сегменты из четырёх чешуек и кольца. Потом те, кто поопытнее, собирали секции крупнее. Потом ещё. И ещё. И наконец, самые опытные работники при поддержке личного подмастерья-ученика, собирали на деревянном раздвижном манекене ламеллярную чешую.

Такой подход позволял работнику за световой день, включая перекуры и ковыряния в носу, собирать по два-три доспеха. С учётом выходных по воскресеньям, болезней и прочих неприятностей Иоанн ожидал, что каждый сборщик сможет собрать за год не меньше шестисот доспехов. А таких у него было аж пять человек. Король надеялся до весны будущего года одеть всю свою армию в ламеллярную чешую. Ну… почти всю.

Да, это был не самый хороший доспех. Лучше кольчуги, но даже не бригантина по защитным свойствам. Однако ничего интереснее в сжатые сроки Иоанн родить не мог. Для него эта чешуя была в сложившейся ситуации эталоном правила 20/80[7].

Этот технологический процесс удалось отладить только весной, ибо Иоанну резко потребовалось много доспехов. Что-то подобное он сделал и для шлемов.

От попыток штамповки полусферической тульи Иоанн отказался. Слишком уж большой был брак. Как ни крути — металл был слишком грязный. На горячую их тянуть не получалось. А на холодную — рвались. Да, не за один подход. Да, с отпуском между этапами. Но всё равно — рвались. Причём преимущественно на финальных стадиях, из-за чего общая стоимость готового шлема в человеко-часах и угле категорически возрастала.

Поразмыслив, Иоанн пошёл на определенное усложнение конструкции, дающее заметное упрощение в технологии. Это ведь только в теории красиво звучит, что чем меньше деталей, тем проще изготавливать. На деле десять простых деталей иной раз сделать проще, быстрее и легче, чем одну сложную.

Так что люди Иоанна стали теперь на холодную обжимать не целиком полусферическую тулью, а её половинку. Да по чуть-чуть. Для чего поставили навес с десятью рычажными прессами, на которых располагалась своя оснастка. И печи для отжига.

А потом эти самые половинки соединяли кузнечной сваркой. В результате получалась полусферическая тулья с выступающим вверх ребром жёсткости. Примерно как у мориона, только не такая высокая. Да, такой шлем был слабее цельнотянутого. Но и дешевле в человеко-часах да угле раз в пятнадцать. А главное, это технологическое решение позволило поднять выпуск шлемов до нужного объёма.

Аркебузы — другой важнейший ингредиент его будущей победы — тоже изготавливали своими силами, потому что закупаться за рубежом не получалось в подходящих объёмах. А то, что приезжало, было слишком пёстрым по качеству, калибру и длине ствола.

Технология выделки его ствола была проста и доступна кузнецу даже очень средней квалификации. Пруток расковывался в полосу, которую на горячую навивали на оправку. Виток к витку. Получалась такая круто свитая «пружина». Вот её-то и посыпали бурой, а потом проковывали, опять-таки на оправке и сваривая промеж витков, что и давало ствол. Точнее, его заготовку. Дальше требовалось его слегка откалибровать плоским сверлом, просверлить затравочное отверстие да заглушить. Потом изготовить самый что ни на есть простой фитильный замок с затравочной полкой, который был прост и дёшев до предела. И поставить всё это в деревянное ложе с плечевыми ремнями и удобным прикладом. Да вот, собственно, и всё. Ну, не считая шомпола.

В день кузнец с двумя подмастерьями расковывал на механическом молоте с конной тягой до сотни брусков в полосы. Ещё одна такая бригада их навивала. Ещё две бригады проковывали. Ещё восемь работников столько стволов за день калибровали на восьми токарных станках с ножным приводом. Плюс по бригаде для сверления затравочного отверстия и заглушки казны. А перед этим — финальная приёмка. Стволы осматривали да простукивали, выискивая трещины.

Отбраковка получилась колоссальная. В среднем до трёх четвертей продукции. Однако полусотню стволов в сутки удавалось таким образом получать. Остальное отправлялось на переплавку в тиглях. А эти уходили дальше, на выделку аркебуз с единым калибром и унифицированной длинной ствола…

Понятное дело, что после завершения строительства гидроузлов на Яузе все эти цеха расползутся по ним и займутся производством более разнообразной продукции. Потом. В перспективе. Однако сейчас, несмотря на довольно прогрессивную организацию труда, грамотные технологические цепочки и правильно выбранные модели, производительности этих ребят категорически не хватало. Не вообще. Нет. А вот прямо сейчас, для удовлетворения авральных военных потребностей. Ведь враг ждать не будет.

— Государь, — поклонился приёмщик аркебуз, когда Иоанн к нему подъехал.

— Много ли брака?

— Люди спешат, — уклончиво ответил приёмщик. Хотя по лицу было видно его желание разразиться матом. Впрочем, король Руси и без него прекрасно знал, что ежедневно удаётся лишь двадцать — двадцать пять аркебуз принимать на баланс. Чтобы без дефектов. Не только в стволе, но в прочем.

Ламеллярная чешуя, шлемы, пики и аркебузы. Вот и всё, что Иоанн изготавливал самостоятельно из военного имущества, задействовав на этом производстве свыше полутора тысяч человек в непосредственной обработке и двадцать семь стругов на транспорте. И то справлялся не очень. А ведь ещё сколько-то тысяч там, по всей Руси, собирали болотную да луговую руду, выпекая из неё крицу, жгли уголь, заготавливали ясень на пики и бук на ложе…

Щиты же, сбрую конскую, одежду и прочее потребное для войны производили разного рода купцы и мастеровые по заказам государя. Не мог он охватить необъятное. Хотел. Но не мог. Итак вся эта орава в полторы тысячи мастеровых без его личного и регулярного участия не могла прожить. Очень не хватало образования, опыта и прочих специфических навыков. Это Иоанн в прошлой жизни много возился с организацией промышленного производства, а они нет, что вынуждало многим управлять в ручном режиме. Тупиковое решение. Временное. Но пока ещё вырастут администраторы. Пока получится хотя бы школу поставить, чтобы базис какой-то в потоке народу давала. А продукция нужна уже сейчас. Причём много…

[1] Систему двойной записи впервые описал Бенедетто Котрульи в своей рукописной книге «О торговле и современном купце», написанной в 1458 году.

[2] Чтобы иметь поменьше санитарных проблем, Иоанн ввёл для своей пехоты обязательное бритье головы и бороды, дозволяя носить только усы, да и те требовалось обихаживать.

[3] Хоть Иоанн и назвал роты ордонансовыми, но устройство они имели совсем иное, будучи, по сути, обычными конными дивизионами регулярной кавалерии, разбитые на три эскадрона, каждый из которых делился на пять «копий».

[4] Строго говоря, не это слово, а похожее — oγlan.

[5] Персидские тигельные печи появились в районе I века нашей эры. Представляли из себя колпак метровой высоты, в который снизу задувался воздух. В верхней части на подиуме располагался тигель. Выход продуктов горения осуществлялся снизу с противоположной стороны, из-за чего в верхней части печи легко достигалась температура плавления стали даже при наддуве от пары маленьких ручных мехов. Увеличение интенсивности дутья и размером печи позволяла довольно легко поднять ещё пару сотен градусов.

[6] Годовой расход построенных 20 персидских тигельных печей порядка 400 тонн крицы и 4 тысяч тонн древесного угля. Но работали они только в период открытой воды, так что на практике требовалось вдвое меньше. Для их доставки хватало 30−32 ходок стругов с грузоподъёмностью от 40 до 100 тонн (типичных для тех лет), то есть на практике 2−3 хода десятка стругов за период открытой воды.

[7] 20/80 — это эмпирическое правило, выведенное в середине XIX века. Оно гласило, что 20% усилий приносят 80% результата, оставшиеся 80% усилий позволяют получить недостающие 20% результата. Иными словами, энергии и усилий для того, чтобы сделать дело отлично, требуется в пять раз больше, чем просто хорошо.

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 6

Глава 6

1474 год, 21 июня, окрестности Перекопа

Андрей Васильевич вглядывался в даль до рези в глазах. И напряжённо думал о том, где же татары. Он уже подошёл к Перекопу. Выйдет дальше и вырвется из ловушки. Там, в дикой степи, его уже не получится добротно обложить. Понятно, что он пойдёт по прекрасно известным татарам трактам. Но всё одно — шансы вырваться возрастают многократно. Тем более что в случае крайней нужды он мог бы даже бросить пехоту на растерзание и вместе с конницей да казной пойти в отрыв. Всё равно ему пехоту было не жаль — наёмники иноземные…

— Боишься? — тихо шепнул Даниил Холмский, что стоял на коне подле него.

— А ты нет?

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — пожал он плечами.

— Это не наша земля… мы тут чужие…

— Государь говорил, что Рюриковичи владели этими землями. Что на восточной стороне этого полуострова в древности стояло русское княжество Тмутараканское.

— Это если и было, то очень давно.

— Всего три-четыре века назад. Едва десяток поколений минул[1]. И половцы — а татары крымские и многие татары Большой Орды, по его словам, это всё те же половцы — были князьями русскими прижаты к ногтю. И чуть ли не в вассальной зависимости от них стояли.

— И что ты этим хочешь сказать?

— Зверь ведь видит, когда ты его боишься. Я был с королём на Шелони. И я боялся. А Иоанн — нет. Он был хозяином положения, хотя супостаты ещё о том не ведали. И в Алексине, как поговаривают, всё было так же. Тебе, князь, не должно их бояться. Веди себя так же, как племянник твой. Так, словно это ты хозяин положения.

— Всё поменялось…

— Что поменялось? ЭТО — наша земля, — с нажимом произнёс Даниил.

Андрей Васильевич промолчал. Ему было сейчас не до досужих споров, больше пригодных для хмельного застолья где-нибудь в тихом, уютном месте. А не вот так — в степи, в ожидании неприятеля…

Ситуация в Крыму менялась очень быстро. Можно сказать, стремительно. К Перекопу подошли союзники с общей целью. Но пересекли его уже не столько союзники, сколько конкуренты. А дальше — больше.

Андрей Васильевич, разгромив османов под Салачиком, сам того не ведая, оказался в очень сильной позиции. Потерь-то у него было мало. Хуже того, буквально через день к нему присоединился ещё и отряд княжества Феодоро, известного также как Мангупское. И вот в таком составе он подошёл к Кафе, где творилось чёрт знает что.

Оказалось, что там стоял паша, командовавший войсками султана в Крыму. А при нём пять тысяч азапов и пятьсот янычар да десяток тюфяков. Серьёзный аргумент. Хорошо хоть флот отошёл, а то бы ещё морячки присоединились.

Татары, применив хитрость, сумели прорваться через одни ворота и завертелась потасовка… длиной дней в пять. Её итогом стало то, что хан Ахмат погиб, а его дети устроили распрю промеж себя за власть.

Паша же османский со своими воинами всё ещё удерживал за собой добрую половину города. И если бы не подход Андрея Васильевича — отбил бы его весь обратно. Ибо татары с каждым днём всё сильнее утопали в этой своей распре.

Как отбил? Не секрет. У князя имелась под рукой ольденбургская наёмная пехота, которая как нельзя лучше подходила для уличных боёв. Да и арбалетчики генуэзские тоже. Они ведь все были упакованы в бригантины и шапели, отчего стрелы азапов их мало волновали.

Спешившиеся ратники их поддержали, но это уже было не так важно. Азапы ведь, как и янычары, по своей сути относились к лёгкой пехоте. Потому доспехов и не носили в основной своей массе. А когда пусть и искусные ребята с саблями[2] и в тряпье выходят супротив бронированной пехоты с алебардами, глефами да альшписами, финал предсказуем. И числом тут мало что исправишь. Тем более что их поддерживали крепко упакованные арбалетчики и валлийские лучники, имевшие, конечно, куда более слабое защитное снаряжение. В основном стёганку и шапель. Но и это было лучше, чем у азапов да янычар.

Главную проблему представляли тюфяки. Но стреляли они редко[3] и каменной галькой в качестве картечи, поэтому ольденбургская пехота, применив крепкие павизы арбалетчиков, принимала на них залп и, роняя щиты, бежала вперёд в атаку. А дальше был фарш, просто фарш, по сравнению с которым даже битва при Висбю с её резней — детский лепет. Тела без доспехов уродовались алебардами и глефами невероятно.

Так или иначе, но подошедшее войско Андрея Васильевича осман дожало и Кафу взяло. Причём удивительно контрастно, по сравнению с татарами, взяло. У него потерь было — слёзы, а у татар — море.

Однако славная победа обернулась тем, что князь со своими людьми оказался вовлечён в эту кошмарную распрю, которая шла не только и не столько из-за власти, ведь Кафа торговала людьми уже очень давно. Почитай, с 1220-х годов. И за это время накопила огромные богатства, которые и взяли османы «на саблю».

Флот османский отошёл, как выяснилось, по простой причине — повёз рабов, взятых в Кафе, в Константинополь. А там хватало и юных девиц для утех, и крепких парней для гребных банок да рудников. В общем, хороший, ценный товар, который мог испортиться и тупо передо́хнуть в условиях возникшей неразберихи. А это деньги и немалые. Вот паша и отправил кораблики вывозить в столицу этих «говорящих животных». Сам же продолжил грабить город. Вдумчиво. Спокойно. С немалым разумением.

Андрей Васильевич, добивший пашу, получил в свои руки его казну. И татары захотели свою долю. Непомерно большую, как по мнению князя и его людей. Сами же сыновья Ахмата вообще злились, считая, что этот неверный совсем обнаглел в край. И по-хорошему он должен был отдать им всю казну, а они по доброте душевной что-то ему отсыпали бы. Может быть. Если бы он стал себя хорошо вести.

Конфликт разгорался всё сильнее.

И вот во время очередной ругани кто-то из сыновей Ахмата схватился за саблю, выхватив её из ножен. Это и спровоцировало валлийских лучников, что прикрывали Андрея Васильевича среди прочих. А эти ребята умели быстро стрелять. Да и остальные наёмники действовали решительно, ибо были уже который день на нервах. Так или иначе, но из сыновей Ахмата выжил только один — Сайид-Ахмат, остальных положили прямо на этой встрече.

А потом германцы при поддержке итальянцев, валлийцев и русских дружинников вышибли татар из города. Благо, что на узких улочках у тех не было никаких шансов.

Дело резко и сильно запахло керосином.

Андрей Васильевич опасался возвращения османского флота. Причём опасался он не столько штурма, сколько осады и блокады. Степняки и высадившиеся османские подкрепления закрыли бы его с суши, а флот — с моря. Взвесив все за и против, он принял решение прорываться назад, к Перекопу. Тем самым путём, которым он и шёл сюда.

Татары не мешали продвижению.

Пару раз, конечно, попытались наскочить. Но генуэзские арбалетчики и валлийские лучники доходчиво донесли до них ошибочность их желаний. Заодно и сотни три всадников положили.

Отряд княжества Феодоро отделился от Андрея Васильевича ночью, чтобы татары не видели. И сразу ушёл в горы, прихватив свою долю в добыче. Очень небольшую. Практически символическую. Но для них и это было много, ибо, по сути, они представляли собой балласт.

И вот теперь, достигнув Перекопа, Андрей Васильевич и боялся, и жаждал боя, потому что после Перекопа от него отделится отряд молдавского князя, уходя на запад со своей долей добычи. Столь важной для Стефана в его сложной и тяжёлой борьбе с османами[4]. А он станет ещё слабее… ещё уязвимей.

— Может, встанем тут лагерем и спровоцируем их на нападение? — поинтересовался Холмский после долгого молчания.

— Как ты их спровоцируешь? — повёл бровью князь.

— Видишь, — указал Даниил на небольшой отряд всадников вдали, — они следят за нами. Если разбить лагерь, а вечером, ближе к закату, выйти с отрядом дружинников на север, то…

— Они могут обойти лагерь, вон там, за озером, — махнул рукой Андрей Васильевич.

— Ты же сам говоришь — они не решатся оставлять пехоту в тылу.

Князь внимательно посмотрел на Холмского, пожевал губы и произнёс:

— Или решатся? Чёрт их разберёт. Им ведь казна нужна наша. Мы ведь не только в Салачике завладели казной хана Крымского и того османского отряда, но и в Кафе недурно барахлишка взяли. Вон целый обоз за собой тянем. И выйдя конным отрядом, мы его с собой не прихватим. Только золото если взять — да в бега. Но и то — тяжело будет. Много вьючных лошадей придётся использовать, а с ними быстро пойти не получится. Ты думаешь, они это не поймут?

— Давай попробуем. Чем чёрт ни шутит? У страха глаза велики, да и жадность разум застит иной раз так, что и совсем с ума пялишь.

Андрей Васильевич немного помедлил. И согласился с Холмским. Поход им предстоял большой и долгий, поэтому после перехода по Крымской степи было бы разумно передохнуть хотя бы денёк. А то и два. Благо, что пока ни с водой, ни с фуражом, ни с продовольствием проблем у него не имелось.

Однако, как только лагерь поставили, от татар гости заявились.

— Эй! — заорали всадники издалека. — Не стреляй!

— Что надо⁈ — донеслось из-за вагенбурга.

— Поговорить надо!

— Ну так говори!

— Не мне! Уважаемые люди хотят поговорить.

— Пущай приезжают! Не тронем! — крикнул Холмский и, подмигнув князю, добавил шёпотом: — мы не тронем. Но наши верные валлийцы всегда при нас.

Этот отряд татар скрылся. А через полчаса появился другой. Крупнее. И более пафосный. Это прибыл Тимур — бекляри-бек[5] покойного хана Ахмата — и два ногайских мурзы — Муса и Ямгучи[6]. Проще говоря, самые влиятельные лица в татарской армии. Кроме, конечно, Сайид-Ахмата, что претендовал на положение хана Большой Орды и Менгли Герая, желавшего вернуть свой статус Крымского хана.

Подъехали переговорщики.

Спустились с коней вместе со своей свитой. И вошли в пределы вагенбурга, где Андрей Васильевич, Даниил Холмский и молдавский командир, предводительствующий союзным отрядом, сели пообщаться с гостями. Но не наедине. А в окружении до зубов вооружённых сторонников, как и тогда — в Кафе. Из опасения попыток реванша.

— Что вы хотите? — наконец спросил Даниил после долгих расшаркиваний и приветствий.

— Мы пришли сюда как союзники и друзья. И, видит Аллах, не желали вражды. Но происки Иблиса…

— Не мы её начали.

— И мы уже раскаиваемся в содеянном, — осторожно произнёс Тимур. — Люди Мехмеда Фатиха в этот раз были разбиты. Но если мы рассоримся, то в следующий раз они сумеют добиться успеха.

— И что вы хотите? — вновь спросил Даниил, явно выводя собеседников на переговоры о деньгах.

— Вчера умер Сайид-Ахмат, — с укоризной глянув на Холмского, ответил Тимур.

— Умер? Но как?

— Не важно. Он мёртв. Менгли Герай сбежал. Степь ждёт великая смута. И в это непростое время мы очень не хотели бы расходиться врагами. Твой король, — произнёс Тимур, обращаясь к Андрею Васильевичу, — ведь не хочет, чтобы из степи постоянно приходили набеги.

— Ты угрожаешь ему войной?

— Я был при Алексине, — усмехнулся Тимур. — И помню его слова о том, что Орда не город, а потому крепкие стены не окружают кочевья. Последнее, что я хочу, это войну с твоим королём.

— Ты хочешь долю в добыче? — ещё прямее спросил Холмский.

— Мы хотим справедливости, — ответил за него Муса. — Наши воины проливали кровь в общем деле.

— К тому же вы на нашей земле, — заметил Ямгучи.

— Некогда эта земля принадлежала князьям Руси, — возразил Даниил. — Там, у Керчи, была их столица. И только вторжение Чингисхана отдало эти земли в руки Степи. Это не только ваша, но и наша земля. Наши праотцы проливали здесь кровь, сражаясь с врагами ещё в те времена, когда ваши предки даже за Уральский камень не перешли.

— Это земля наша по праву! — вскинулся Ямгучи.

— Погоди, — прервал его Тимур. — Что ты этим хочешь сказать?

— Что эта не твоя или моя земля, а то, что она наша, — вместо Холмского ответил Андрей Васильевич, грозно сверкнул очами на своего воеводу. Чтобы тот «фильтровал базар».

— Кроме того, — после небольшой паузы всё же продолжил Даниил, — наш король, Иоанн, происходит из рода, что управлял Русью в составе Золотой Орды. Именно его предок поддержал законного хана в распре Мамая.

— Дерзкие слова, — дёрнул подбородком Тимур.

— Правда всегда колючая, — пожал плечами Холмский. — Но ведь ты никого не предавал, потому и нет тебе нужды печалиться о тех днях далёких. Ведь так?

— Ты слишком много говоришь для воеводы, — осторожно ответил Тимур, глядя напряжённо на Даниила. — Он князь, а не ты.

— Он дядя моего короля. Но я тоже родич своего короля. Тоже князь. И тоже из дома Рюриковичей. И любимый командир конницы Иоанна. И именно я разбил Ибак-хана решительным натиском всего трёх сотен всадников.

— И что ты предлагаешь, командир конницы? — с лёгкой усмешкой спросил Тимур.

— Чтобы избежать смуты, вам нужен новый хан.

— Это очевидно. Но все дети Ахмата погибли. А иные родственники мало силы имеют. Нет никого, кто смог бы привлечь на свою сторону всю Степь. Или хотя бы её часть, дабы силой подчинить остальных.

— Вот пусть Андрей Васильевич и станет вашим ханом! — воскликнул Холмский. — А ты при нём, как был, так и останешься бекляри-беком. И новый хан справедливо наградит своих воинов, что сражались вместе с ним при Кафе.

— Он не Чингизид, — резонно заметил Муса.

— Он Рюрикович. А этот род намного древнее. Кроме того, он происходит от одного древнего Бога.

— Нет Бога, кроме Аллаха! — раздражённо воскликнули эти троя.

— В былые времена, как говорил мой король, бывали, — невозмутимо заметил Даниил. — Вот от одного из тех древних и пошёл род Рюриковичей. И ему нет переводу уже более тысячи лет. Чингисхан велик. Но его потомки измельчали. Сами видите — более Всевышний не на их стороне. Сначала Казань, потом Алексин и вот теперь Кафа. Аллах отвернулся от них.

— Дом Чингисхана большой.

— Дом Рюриковичей тоже. И ему более тысячи лет. А сколько дому Чингиза? Триста? Четыреста? И он уже рассыпался. А дом Рюриковичей, несмотря на все невзгоды, выстоял. И вновь крепнет, набираясь силой. Кто из вас ныне рискнёт пойти в большой набег на моего короля? Кто из вас не опасается того, что он в гневе спустится по Волге и разорит Сарай?

— Но дядя твоего короля не твой король, — заметил Муса.

— Мой король уже направлял меня со своими всадниками помогать хану Ахмату бить Ибак-хана. Неужели вы думаете, что, если его дяде будет угрожать опасность, он не придёт ему на помощь? Ты да и вы все видели, чего стоят войска моего короля.

Даниил Холмский распалялся и продолжал ещё что-то вещать. Он слишком долго находился возле Иоанна как в жизни, так и в походах. И много с ним беседовал. А потому транслировал сейчас не свои слова, а его. Слишком уж наш герой накачал своего офицера правильной идеологической «начинкой». Да и ручные вороны короля стали уже притчей во языцех, порождая пересуды самого разного характера у всех окружающих…

— Ты возьмёшь в жёны мою дочь Нур-Султан[7]? — наконец спросил Тимур у Андрея Васильевича.

— Возьму. Если она примет православие.

— Ты поддержишь моих племянников, — кивнул он на Мусу и Ямгучи, — как Сибирского и Ногайского ханов?

— Если они примут православие.

— Но нас не примут правоверные! — воскликнул Ямгучи.

— Мы с вами верим в одного единого Бога, — тихо заметил Даниил. — По-разному, но что это меняет? Ведь Бог един?

— Един! — хором произнесли эти трое…

[1] Тмутараканское княжество было основано или в 965, или в 988 году. Последний известный князь правил там до 1115 года, однако как княжество оно фигурирует до 1169 года. Отток же русского населения произошёл после битвы на Калке в 1224 году.

[2] Ятаган стал использоваться в Османской Империи только с середины XVI века.

[3] Готовые заряды, увязанные в картуз, в те годы применял только Иоанн, поэтому даже малые орудия стреляли очень редко.

[4] Стефан III Великий на протяжении всех лет своего правления испытывал нешуточные проблемы, связанные с нехваткой воинов и особенно денег.

[5] Бекляри-бек или беклярбек — управляющий государственной администрацией в Золотой Орде, начиная с Мамая, обычно из не-Чингизидов из племени мангутов. Одна из двух главных административных должностей улуса, схожая с функциями современного премьер-министра.

[6] Тимур — внук Едигея, остальные двое приходятся ему племянниками.

[7] Нур-Султан была 1451 года рождения. В 1466 году в возрасте 15 лет была выдана замуж за казанского хана Халиля. После смерти Халиля в 1467 году стала третьей женой брата Халиля — хана Ибрагима. В 1469 году родила ему сына Мухаммед-Амина, который погиб (в этой реальности) вместе с мужем в 1469 году при взятии Юрием Васильевичем Казани. Сама Нур-Султан попала в плен и до 1472 года находилась «в гостях» у Великого князя Московского Ивана III, после чего была в 1473 году выкуплена Тимуром и с тех пор находилась при нём.

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 7

Глава 7

1475 год, 12 февраля, Москва

Даниил Холмский с лёгким трепетом шёл на приём к своему королю. И ему было без всяких шуток боязно за ту кашу, что он заварил в Крыму. Он даже и предположить не мог, как именно отреагирует Государь на его выходку — чистой воды импровизацию.

Да, он знал, что никакой особенной паранойи за юным Иоанном не водилось. И он был весьма гибок политически. Но фраза о том, что «когда лев голоден, он ест», стала уже притчей во языцех и широко гуляла по народу. Очень уж звучной она оказалась, особенно в контексте ситуации. Так что сложиться приём мог по-разному. От высочайшего благоволения и больших наград до лютой казни. Впрочем, тот факт, что по приезду в Москву никто не стал брать его под стражу, обнадёживал.

Андрей Васильевич остался в Крыму со своими войсками, выделив лишь сотню дружинников на сопровождение Холмского. Степь была беспокойна. Да, в разгул не пошла, но всё одно бурлила. Во всяком случае, варилась в собственном соку и никуда не лезла. Пока.

Султан, кстати, получив «по шарам» в Кафе, притих и пока не предпринимал никаких новых попыток. То ли силы готовил, то ли разведкой занимался, то ли обдумывал план. А может быть, он опасался новой неудачи, что грозила ему серьёзными репутационными потерями. Ведь одно дело проиграть превосходящим силам после двух тяжёлых сражений. И другое дело — получить люлей от небольшого отряда неприятеля. А он, без всяких сомнений, знал, и кто разбил его войско при Салачике, и кто на самом деле взял Кафу…

Даниил остановился на несколько секунд, чтобы перевести дух. Глянул на невозмутимых стражников у дверей. Перевёл взгляд на слугу, что молчаливо, лишь одними глазами спрашивал о готовности. И кивнул.

Дверь открылась. И проскочивший внутрь слуга представил вошедшего. За ним, правда, двигались его послужильцы и послы от татарских союзников. Но они были с ним, поэтому отдельно никто их не называл. Просто добавили к представлению Даниила краткую приставку «со други своя».

Итак — гридница.

Даниил вошёл. Степенно приблизился к королю и поклонился, выдавив из себя со всем почтением:

— Государь мой.

После чего исподволь начал изучать Иоанна, что смотрелся довольно эффектно и непривычно для Холмского. Во всяком случае, когда тот уезжал, король одевался иначе, даже для приёмов. Так-то ему реакцию нужно было отслеживать в затянувшейся паузе, но он всё равно больше на одежду смотрел. Эпоха, знаете ли, была такой, что встречали по одёжке. Да и провожали, в общем-то, тоже. Ибо внешний вид был твоим удостоверением личности для всех окружающих. Не только одежда, конечно, но без неё никуда. Юродствовать на публике в рванине, особенно грязной, ни одному аристократу даже в голову прийти не могло в те годы.

Король красовался в кафтане, пошитом по новой моде, то есть в укороченном до середины бедра[1] приталенном варианте со стоячим воротником, прорезными карманами на подоле под большими декоративными клапанами да с обшлагами на рукавах. Притом пошитом из шёлкового бархата насыщенного бордового цвета да расшитом золотой вышивкой. Ну и с пуговицами чеканными, опять-таки из золота. Всем своим видом этот «государев кафтан» напоминал что-то среднее между традиционным русским полукафтаном XVII века и европейским жюстокором той же эпохи. Разве что вместо жабо наблюдался шейный платок белого цвета, что проступал спереди в разрезе стоячего воротника.

Перехватывался этот кафтан шёлковым кушаком золотого цвета, поверх которого располагался классический воинский пояс с чеканными золотыми накладками, поддержанный по новой моде Y-образной кожаной портупеей, ведь на него вешалось клинковое оружие. Понятно, что в былые времена обходились и без неё, да и в Европе рыцарский пояс как-то справлялся со своими задачами. Но Иоанн упорно её насаждал. Ему не нравилось, когда пояс провисал от клинка.

Вместо чулок, обычных для жюстокора или сшивных шоссов, ходивших в это время на Западе Европы, Иоанн носил галифе со слабо выраженными «ушами». Пошитые из всё того же шёлкового бархата насыщенного бордового цвета. Впрочем, в отличие от кафтана, этот элемент гардероба не имел никакой вышивки вовсе.

На ногах короля красовались сапоги, доходившие ему почти до колен. Но не простые, а обтянутые тем же бархатом с обильным золотым шитьём. Ходить в таких можно было только в помещении. Но больше и не требовалось для костюма, сшитого специально для приёмов.

Но на этом образ не завершался, потому что на плечах короля покоился плащ с прорезными рукавами. Длиной до колен и довольно массивный. Да и вообще, всем своим видом больше напоминавший не плащ, а распашной кафтан без рукавов. Его, как и весь остальной костюм, пошили из шёлкового бархата, расшили золотом и оторочили мехом горностая как по основной кромке, так и по прорезям рукавов.

Плащ прикрывал эспаду испанской работы с дагой, что висели у Иоанна на поясе. Не прятал, но только прикрывал, частично, отчего король выглядел не просто как богатый купец или священник в миру, а настоящий аристократ[2], пусть и в домашней обстановке.

На его шее покоилась цепь с чеканными золотыми пластинами. А на голове уютно располагалась корона — та самая, что подарил Папа вместе с документами, подтверждающими права отца Иоанна наследовать титул короля Руси.

Корона была довольно лаконична и экономна, что ли. Ничего хитрого и сложного она собой не представляла. Простой золотой обруч, от которого вверх отходила дюжина зубцов. Каждый заканчивался фестоном в виде четырёхлистного клевера, имевшего на листиках по маленькому самоцвету. Более зубцы никак не украшались. Сам же обруч имел по верхнему и нижнему краю парные дорожки из витых косиц, заполненные мелкими самоцветами. В основном же поле, что шло между этих полос, располагалось по более-менее крупному самоцвету в «корзинке», оформленной под листья. По одному на каждый пролёт между зубцов.

Иоанн, когда первый раз осматривал эту корону, немало покривился. Да, сделали добротно, и откровенного брака он не заметил. Но было видно — грубая работа, на скорую руку. Да и камни весьма посредственные, тусклые, а местами и мутные. Корону явно лепили наспех из того, что имелось под рукой.

В общем, у короля получился вид как вид. Ничего особенно необычного. Не только на взгляд Иоанна, но и даже для Даниила наш герой не сильно выбивался из образа местных аристократов. В должной степени «бохато», но достаточно строго. Во всяком случае, было хорошо заметно, что в этом виде король вполне в состоянии воспользоваться висящей у него на поясе эспадой. В отличие от отдельных личностей, которые так себя упаковывали в меха да шелка, что теряли всякий человеческий облик.

Особенно Даниилу понравилось золотое шитье из восставших львов и травяного орнамента. Но оно не шло сплошным полем и не мельчило. Нет. Вышивка хорошо смотрелась на ткани насыщенного бордового цвета. И не смазывалась в единое крошево идя такими крупными контрастными мазками.

— Ну, Данила, чем порадуешь? — усмехнувшись спросил Иоанн. — Слышал я, что пошалил ты маленько.

— Да, Государь, пошалил, — понурив голову, произнёс Холмский. И увидев вопросительно выгнутые брови короля, продолжил: — Дядя твой, Андрей Васильевич, остался в Крыму. Оберегает его от османского вторжения. Заодно и порядок наводит.

— И как поживает его супруга?

— Надежда Тимуровна[3]? Так ладно всё. Очень умная и покладистая женщина, — произнёс Даниил, а потом рухнул на колени и воскликнул: — Ты уж прости меня, Государь, что подбил его на дела великие без совета с тобой! Но время утекало. Степь могла вскипеть смутой. А Крым упал бы османами в руки как перезрелый плод.

— Это посланцы Тимура и племянников его? — кивнул Иоанн на богато одетых татар за спиной Холмского после небольшой паузы.

— Истинно так, — согласился Даниил.

— Встань и представь их.

Следующие полчаса шла свистопляска красивых, но пустых слов. Из которых Иоанн вынес, что к его двору прислали своих послов ханы Белой, Сибирской и Синей, сиречь Ногайской, Орды. А правили в них Тимур да его племянники — Муса и Ямгучи, каковые и стали упомянутыми ханами. Сами они прибыть не смогли — слишком неспокойно было в степи. Они боялись оставить ситуацию, потому что тот же Менгли Герай хоть и бежал из Крыма, но не успокоился. Да и вообще в степи хватало противников союза ордынцев с Москвой. Причём не просто союза, а признания короля Руси своим сюзереном, по образцу Касимовского ханства. Понятное дело, что православия они не приняли. Но Даниил был убеждён — всё это впереди. Тем более что по слухам в степи хватало воинов, готовых принять Христа за добрую воинскую сбрую да хорошего коня. А там, глядишь, и ханы смогут сменить веру, не опасаясь бунта своих подданных.

Андрей Васильевич сумел договориться с этими тремя деятелями о том, что в случае острой нужды Иоанн поддержит их войсками и деньгами. Вот посланники этих ребят и прибыли ко двору Иоанна, чтобы обстряпать все дела и заключить союзные договоры, а заодно и вассалитет оформить. По доверенности.

Тот ещё геморрой на голову Иоанна.

Ему бы больше понравилось, чтобы хан Ахмат или кто-то вместо него сам как-то разбирался со своими степняками. Но Ахмат умер. Достойных наследников не осталось. Как и выбора для короля. Да, ему отчаянно не хотелось лезть в это болото, но и оставлять всё на самотёк в тех краях было нельзя. Просто потому, что свято место пусто не бывает. Не он туда влезет, так тот же султан. А оно ему надо, иметь под боком такой нарыв? Тем более что степняки могут повадиться ходить в набеги, как и было в оригинальной истории. И чтобы их угомонить, нужно будет проводить полноценные военные операции, отвлекая на них большие ресурсы. А значит, и оказаться в ситуации войны на два фронта — между Степью и Польшей.

— А что мой дядя намерен делать? — спросил король, когда основные вопросы с татарами обговорили и пришли к взаимному удовлетворению. — Не собрался ли домой?

— Никак не можно, государь. Он опасается нового вторжения султана. Вошёл в союз с князьями Мангупским и Молдавским. И сторожит земли те от вторжения. Помощи просит у тебя, ссылаясь на невеликие силы, что стоят у него под рукой.

— А что, князь Мангупский и князь Молдавский не прислали ко мне свои посольства?

— Прислали. Но не посольства, а посланников, чтобы обговорить возможность всё обстряпать чин по чину. Очень они нуждаются в твоей помощи супротив османов и боятся опростоволоситься. Слишком великое притеснение те творят. Особенно тяжело Стефану, князю Молдавскому, ибо ему не только от османов отбиваться приходится, но и от христиан, жаждущих его земли себе подчинить.

— Ясно… — кивнул Иоанн и задумался.

Дядя, очевидно, загулял и увлёкся. Войско, что при нём стояло, было не вполне верным Иоанну, ибо частью было наёмным, частью — из городовых полков Рязани да Твери, что недавно боем брались. И это выглядело опасно. Не прямо вот сейчас. Нет. А в перспективе. Ведь дяде просто так не прикажешь вернуться. Никто вокруг не поймёт. А ежели вступать во вражду с ним и давить, то он в самый неподходящий момент может вернуться в Москву и захватить престол. Например, если его, Иоанна, разобьёт Казимир в битве, оставив без войска. Могло такое произойти? Могло. Особенно в связи с тем, что с ханом Белой Орды он теперь в кровном союзе.

Король принял, на его взгляд, единственное верное решение. Он решил даровать дяде титул герцога Боспорского в честь старинной державы, что в тех краях когда-то существовала. Ну и милостью своей посадить править на этом полуострове как вассала своего. Иными словами, фактически узаконить сложившееся положение дел. А заодно занял его делом с перспективой привязать экономически к себе. Чтобы не дёргался.

А что же до татар, то выхода не оставалось. Нужно было дружить с этой троицей. И платить им за союз. Просто потому, что они сами не удержатся у власти без такой вот подпитки ресурсами. Ведь султан, без всякого сомнения, станет поддерживать их противников. Где-то словами, а где-то и звонкой монетой.

— Большая игра за Степь началась… — тихо констатировал Иоанн, когда все посланцы вышли.

— Сложная она будет, — заметил митрополит Феофил.

— Степь — это естественное место обитания льва, — усмехнувшись, констатировал король.

[1] Кафтан на Руси известен с XV века, пришёл туда с монголами из Средней Азии. Простой кафтан был длиной до щиколоток, а полукафтан — до колен. По новой моде они делались до середины бедра.

[2] В европейской традиции Средних веков аристократ, без всяких сомнений, прежде всего воин. Этой традиции придерживались и на Руси.

[3] Надежда Тимуровна — так Даниил назвал Нур-Султан, которая в православии получила имя Надежда.

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 8

Глава 8

1475 год, 5 мая, Сарай

Медленно из тумана выступал совершенно восточный глинобитный городок, что раскинулся на левом берегу Волги. Иоанн поёжился. На дворе хоть и май, но по утрам всё ещё было прохладно. Король подышал на слегка озябшие пальцы и начал отдавать команды, готовя речной флот к бою.

Менгли Герай не опустил руки после бегства из Крыма. Вместе со своими родичами он прибыл на поклон к османскому султану Мехмеду II Фатиху. Принёс ему клятву верности, признав себя его верным вассалом. После чего, получив от него десять миллионов акче[1] монетой и войско, отправился через дружественные племена Кавказа к Хаджи-Тархану.

Войско было небольшое. Всего тысяча янычар, десяток тюфяков и пять сотен тимариотов. Но его вполне хватило, чтобы быстро решить вопрос с властью в устье Волги. Ещё зимой в самом начале 1475 года. А потом Менгли Герай начал «атаковать» своих неприятелей монетой, то есть скупать благосклонность сторонников. Так что к началу апреля 1475 года он уже занял Сарай и выгнал Тимур-хана, продолжая и дальше укреплять своё положение. В конце апреля вся Степь замерла в ожидании шага Москвы. Занятие Сарая и Хаджи-Тархана было открытым вызовом Иоанну, который он никак не мог проигнорировать.

И он не проигнорировал.

Как только просохла земля, король Руси отправил на помощь своему дяде один полк пехоты, роту улан и батарею из двух полевых пушек. С желанием в дальнейшем проводить ротацию каждый год, дабы отрабатывать столь продолжительные марши.

По меркам тех лет сам по себе этот полк, будучи регулярным и хорошо муштрованным, представлял серьёзную силу. И регулярная линейная конница копейного боя была достойным усилением. Но главное — это орудия, с которыми король более-менее сумел решить проблему.

Опыты с литьём бронзы, которые производили бывшие колокольных дел мастера, наконец начали приносить своих плоды. В итоге удалось возобновить отливку лёгких полевых орудий — коротких 3-фунтовок[2] с длиной ствола всего 18 калибров. При этом ствол был калиброван плоским сверлом, имел вингард, «дельфины» и цапфы.

Вот эти пушки и водрузили на весьма приличные лафеты в духе XVIII века, которые были, как и стволы, предельно утилитарные и без всяких украшений. Колёса туда поставили большого диаметра, поместив их на кованую ось с бронзовыми втулками в ступицах. В общем, красота, которая на марше заводилась на передок-двуколку с небольшим запасом выстрелов, упакованных по картузам, и тянулась парой лошадок, обычных убогих степных лошадок. Ещё одна копытная бедолага транспортировала зарядный фургон с запасом выстрелов для орудия.

Для 1475 года просто космос! Не в плане технологий, нет. Всё это доступно почти всем более-менее развитым державам уже сейчас. Другой вопрос — философия. О том, какое место на поле боя занимает артиллерия и зачем, мало кто толком задумывался. А Иоанну это и не требовалось. Он и так всё прекрасно знал…

Иоанн вздохнул и невольно перекрестился.

Менгли Герай и его воины уже ждали на берегу подход московского войска. Янычары укрылись за большими плетёными щитами[3] и готовились к перестрелке. В просветах располагались тюфяки. А чуть поодаль — конница: как тимариоты султана, так и собранные бывшим Крымским ханом союзники из числа степных дружинников.

— Начать обстрел, — коротко буркнул король, явно недовольный самим фактом своего похода. Он ведь отвлекал его от дел. А посылать вместо себя было некого. Дядя застрял в Крыму, а Даниилу Холмскому он пока не в полной вере доверял. Слишком уж прытким стал.

Приказал. И спустя несколько секунд ухнула первая пушка. То самое лёгкое полевое орудие, которое размещалось на палубе довольно крепкого и большого струга. Прямо на полевом лафете, потому что других у него пока не было.

Бах! И оно откатилось назад по специальному задранному щиту. Упёршись в канаты, которыми эта пушка была привязана к борту. А где-то там, у неприятеля, чугунное ядро ударило во влажный грунт у берега и застряло там, обдав янычар сырой землёй.

Бах! Ударила ещё одна пушка. И ядро, без всякого сопротивления пробив плетёный щит, разворотило какую-то глинобитную постройку за ним.

Бах! Снова ударила пушка. И так — постреливая — королевские струги пошли на сближение, держась линейного построения. Так, чтобы иметь возможность бить всем бортом по неприятелю — пушками, а потом и аркебузами.

Весьма неплохо слаженным залпом ударили османские тюфяки. Но их каменные ядра полетели «в ту степь» и только подняли небольшие столпы воды. Не более. А перезарядить быстро они не могли. Пока там совочком отмеришь порох, пока в ствол засыплешь и утрамбуешь — пройдёт немало времени.

Но вот дистанция уменьшилась до критических ста шагов.

Артиллеристы уже зарядили картечь. Кованую, железную, крупную, упакованную в жестяные банки. И ждали. Как и аркебузиры, уже взявшие наизготовку свои «игрушки»…

Пауза.

И тишина, только лёгкий плеск воды да скрип уключин.

— Пали! — крикнул Иоанн, заметив, что янычары и сами изготовились пускать стрелы. А их там под тысячу было за этими щитами. И такой рой пернатых гостинцев был бы крайне нежелателен.

— Па! Па! — понеслось по кораблям, потонув в грохоте пушек и треске аркебуз. И янычары, словно бы также повинуясь этой команде, стали пускать стрелы. Одну за другой. Целых две штуки. Больше просто не успели до слитного залпа московского войска.

А он дел наделал.

Что пуля аркебуз, что картечина словно не замечали плетёные щиты с такой дистанции. Пробивали насквозь и поражали цели за ними. Причём не так чтобы навылет. А просто поражали, застревая в телах. Оттого добрая сотня янычар с одного залпа либо пала, либо вышла из строя, получив ранения. Что немало ударило по морали остальных.

Иоанн нахмурился, глядя на летящие в его сторону стрелы. Но не шелохнулся. Как стоял горделиво на корме своего струга, так и остался стоять. Даже когда из его людей вскинул щит, поймав несколько стрел, угрожающих государю. Ему было страшно. Но ещё страшнее было показать свой страх. И разрушить легенду, что Иоанн столь тщательно взращивал.

Стрелы накрыли струги и кого-то сумели поразить. Но массовое использование доспехов в немалой степени помогло и защитило. Да и на корабле в целом не так легко поразить цель. Так что размен прошёл совсем не в пользу янычар.

Тем временем все на кораблях перезаряжались. А король про себя считал, сколько им потребуется времени, воспринимая всё это словно некую тренировку.

Фоном же летели стрелы. Густо летели.

— Двадцать пять, — тихо произнёс наш герой, когда услышал новый выстрел пушки. А чуть погодя за ней последовали и остальные. Артиллеристы были ещё необстрелянные и работать, находясь под стрелами янычар, им было сложно… нервозно…

От этих ударов османские стрелки вновь замялись.

А на сороковой секунде корабли окутал дым от огня аркебузиров, которые опять нанесли не только фактический урон янычарам, но и шоковый.

На пятидесятой секунде вновь начали стрелять пушки, осыпая плетёные щиты крупной железной кованой картечью. Двадцать секунд передышки — и снова начали пальбу аркебузиры. Что и стало финальной точкой этой фазы боя — янычары дрогнули и начали отступать.

Шутка ли! Прошло едва полторы минуты, а у них более четверти оказалось повыбито. Они ведь хоть и стояли широким фронтом, но достаточно кучно, из-за чего попасть в кого-то из них было несложно. Да и картечь трудилась более чем продуктивно.

Жахнул тюфяк.

Один.

Он, видимо, не сумел выстрелить в том залпе по какой-то причине. Его каменное ядро пробило борт королевского струга и развалилось. Человек пять ранило, одного убило. Но и всё. Это оказалось лебединой песней первой линии защитников, из-за чего пушки уже отправляли свой новый картечный залп в спины бегущих.

— Доложить о потерях, — скомандовал Иоанн и откинул ногой стрелу, отскочившую от чьего-то доспеха прямо его на сапог.

— Доложить о потерях! Доложить о потерях! — начали расходиться вдоль строя стругов крики. И чуть погодя такими же криками в рупор передавались ответы.

— Струг девятый! Три — двенадцать!

— Струг восьмой! Пять — девять!

— Струг седьмой! Восемь — двадцать один!

— Вот уроды… — тихо пробурчал король, когда его адъютант подвёл итог этого опроса и донёс его до Иоанна. Несмотря на доспехи его армии, янычары оказались слишком продуктивны в обстреле. И, как позже выяснилось, отступили не только и не столько из-за падения морали, сколько из-за того, что в их колчанах закончились стрелы. Они их успели выпустить по надвигающимся кораблям.

Итог перестрелки — сорок один убит и сто двенадцать ранено. Ранения были преимущественно лёгкие — в руки-ноги. Смертельные попадания — в лицо или шею. Для тысячи лучников — скромный результат. Хотя, конечно, это и не валлийские стрелки с их варбоу весьма внушительной силы натяжения. От них потери наверняка бы выглядели более впечатляющими.

Первыми на берег сошли пикинёры и быстро добили раненых под прикрытием аркебузиров и артиллеристов. Тупо перекололи пиками даже тех, кто пытался саблей отмахиваться. После чего начали спускать и остальные.

Предстоял бой за город… глинобитный город.

Такое себе удовольствие. Плоские крыши представляли слишком удобную стрелковую площадку, откуда можно совершать вылазки и бить из лука накоротке, то есть прицельно и весьма продуктивно…

Полчаса.

Тишина.

Бойцы выгрузились и спустили полевые пушки. Неприятель отошёл за стены и носа оттуда не показывал. Даже конница куда-то отступила.

Немного помедлив, король приказал выкатить шагов на сто четыре 3-фунтовые пушки и открыть огонь по воротам. Коваными ядрами.

Нестроевых же отправил собирать трофеи и собственные картечины да ядра. А там хватало картечин, застрявших в глинобитных стенах ближайших к берегу построек, в телах и просто валявшихся на земле. Да и с ядрами та же петрушка была. Тем более что, в отличие от картечин, следы от их попадания были намного лучше видны…

Пушки стреляли. Каменная кладка, сложенная без связующего её раствора, довольно быстро расшатывалась и осыпалась. А Иоанн думал, пытаясь принять наиболее оптимальное решение в сложившейся ситуации…

Начав в 1473 году проект по увеличению численности регулярной армии, Иоанн был вынужден в 1474 году произвести ещё наборы. А потом и в 1475-м. И неизвестно, что там его ожидало в будущем, 1476 году. Ведь ему требовалось иметь не только хорошую полевую армию, но дельные гарнизоны. Держать в них дружинную конницу оказалось опасно в силу их низкой надёжности и общей бесполезности. Конница — это слишком дорогое и бессмысленное удовольствие на крепостных стенах или в уличных боях.

А кого вместо них? Выбор получался невелик. Тем более что выпуск аркебуз потихоньку улучшался из-за сокращения брака.

Раздувание армии влекло за собой не только организационные проблемы, связанные с нехваткой офицеров, но и усугубляло и без того нешуточные трудности с воинским снаряжением.

Отказываться от доспехов король не решился. Даже только для стрелков. Слишком много в регионе было лучников. Слишком большую роль играл ближний бой.

А вот на оптимизацию ламеллярной чешуи духа хватило.

Она теперь была длиной до середины бедра и с короткими рукавами — до локтя. Более того, собиралась распашной и нашивалась на стёганый полукафтан, в сборе с которым именовалась колетом. Её достоинством было то, что где-то на четверть уменьшился вес, ну и надевать-снимать чешую стало просто и быстро даже в одиночку. Но всё это меркло перед тем, что на треть упало время её изготовления. И стоимость.

Именно в такие колеты были облачены пикинёры и аркебузиры Иоанна в битве при Сарае. Именно в такие колеты переделывались уже готовые длинные чешуйчатые доспехи, имевшиеся в пехоте, чтобы облегчить их и высвободить лишний материал для сборки дополнительных комплектов.

С производством старого шлема тоже пока пришлось распрощаться. Что в цельнотянутой, что в сварной версии. К осени 1474 года Иоанн, реорганизовав шлемное производство, запустил выпуск шапелей упрощённой конструкции. Они теперь представляли широкополый шлем в виде невысокого конуса, названных королём каппой. Этакий вариант японских топпай-гаса.

Кузнец для них нужен был только в самом начале, чтобы на механическом молоте с конским приводом выковать небольшой блин переменной толщины по оправке. А дальше начиналась рутина, пригодная для подмастерьев самой начальной квалификации.

Блин отправлялся в печь, где отжигался, дабы снять напряжение. Потом укладывался на оправку прогретый — прямо из печи, и по нему ударял молот, вбивавший его методом дифовки в оправку. Механический молот, который перед этим взводился рычагом, поднимаясь. Потом заготовка осматривалась на предмет трещин и вновь отправлялась в горн — разогреваться. А потом снова на оправку, только уже соседнего механизма, где её должно было расплющить посильнее. И так тридцать раз. По чуть-чуть.

Простота конструкции, малая подача расковки, применение молота, а не пресса сделали своё дело. Брака шло мало. Очень мало. На десяток хорошо если одна заготовка трескалась или ещё как-то повреждалась на этой стадии. Это позволило Иоанну наладить по-настоящему массовый выпуск подобных шлемов.

Развёрнутая им линия ежедневно перерабатывала порядка ста заготовок — кусков тигельной стали в геометрически завершённые изделия.

Потом их правили на каменном круге, убирая всякого рода заусенцы. Пробивали технологические отверстия по шаблону с помощью небольшого ручного рычажного пресса. Дальше их ждал ящик с углём, где их два часа томили, насыщая поверхность углеродом. Следом закаляли. Отпускали. И подвергали травлению в слабом растворе азотной кислоты.

Дальше шла финальная сборка. Точнее покраска чёрным лаком с двух сторон и установка подвески типа «парашют» на шести заклёпках и Y-образного подбородочного ремня.

Плохо или хорошо, а порядка восьмидесяти пяти — девяноста шлемов каждый день теперь поступало. Да, далеко не самых лучших. Но вполне удовлетворительных. Особенно если сравнивать их с ситуацией, когда у пехоты вообще нет никакой должной защиты головы.

Для пикинёров такого рода шлем подходил не очень из-за слишком сильно открытого лица и шеи, поэтому для них Иоанн начал производить хамбо — японскую же разновидность личины в стиле ару-бо.

По сути, это была небольшая пластина металла, выгнутая таким образом, чтобы прикрывать щёки с подбородком и обрамлять рот. Снизу к ней на ламеллярной шнуровке были приделаны ещё четыре чуть изогнутые пластины, прикрывавших горло. Крепилась личина к лицу бойца интересным образом и совершенно независимо от основного шлема. На темечко воина надевалась небольшая тканевая шапка — вроде традиционного европейского чепчика — каля. Только завязывался он завязками не на подбородке, а привязывался к проушинам личины.

Эти хамбо изготавливал один кузнец умеренной квалификации с парой подмастерьев, ибо дело это оказалось простое и довольно быстрое. Эта троица ежедневно спокойно делала с десяток таких личин-полумасок. И в целом Иоанну такого производства хватало, так как пикинёров он, в отличие от аркебузиров, не сильно-то и плодил…

Король Руси посмотрел на своих пехотинцев и расплылся в улыбке. Ему импонировал их облик, имевший немалые переклички с асигару. Не хватало рядом только самураев в их вычурных доспехах и флажков за спиной, для обозначения подразделения.

— М-да…

— Что ты говоришь, Государь? — сразу оживился один из офицеров поблизости.

— Я говорю, вели пикинёрам взять бердыши.

— А! Это завсегда, конечно. Ой! Так точно, Государь! Пикинёрам взять бердыши! — отчеканил спохватившийся командир, всё ещё никак не способный привыкнуть к субординации. И куда-то ускакал.

Кроме реформы доспехов, наведения порядка с обувью[4], портупеей, патронташем[5] и прочим снаряжением[6], король не забыл и о бердышах.

Да, Иоанн был наслышан там, в XXI веке, о весьма сомнительных боевых качествах этого оружия. Но, взвесив все за и против, он решил проверить его в деле, для чего и изготовил партию.

Бердыш не был чем-то уникальным для Европы. Его ранние варианты встречались уже в XIII веке[7]. Вполне себе ходовой вариант европейского древкового оружия в общем ряду с алебардами, глефами, протазанами и прочим «зверинцем», где можно выделять с пару десятков разновидностей или даже больше. Иоанн ориентировался на более поздний, русский вариант бердыша[8], возникший во времена Алексея Михайловича[9]. Лезвие этой секиры имело слабо выраженную луновидность при длине порядка семидесяти сантиметров. И лезвие было не только большим, но и адаптированным в том числе и для укола — выступающее острие находилось в одной плоскости с осью полутораметрового древка. Полноту картины завершал заострённый подток и ремённая лямка для переноски за спиной.

В общем, внушительные дуры.

И именно они покоились у всех пикинёров этого полка за спиной в качестве вспомогательного оружия. По задумке Иоанна эти ребята при необходимости могли бросить пику, снять бердыш и, закинув щит за спину, пойти вперёд — в рукопашную. В случае потери бердыша или при другой необходимости щит перехватывался обратно в руку, а из ножен извлекался клинок.

Аркебузирам Иоанн пока бердыши не выдал. Непонятна была польза от них. Да и немного их ещё изготовили. Так что только пикинёры двух полков, прибывших с королём, ими могли похвастаться.

Вот они-то и перехватили их в руки, бросив свои пики на землю, а щиты закинув за спину. И по команде пошли вперёд. В атаку. На штурм Сарая. Аркебузиры следом. Готовые в любой момент поддержать огнём своих коллег по опасному бизнесу. Потому стволы они имели заряженные, полки прикрытые, а фитили раздутые. Секунды две-три — и готовы стрелять. И больно стрелять…

Но боя не получилось.

Менгли Герай, оценив обстановку, скомандовал отходить.

У него оставалось порядка шестисот янычар с опустевшими колчанами, просевшей моралью и саблями на боку. Причём без доспехов, ибо янычары их практически не носили. Пять сотен тимариотов, которые не желали сражаться в пешем порядке. И до двух тысяч степных дружинников, которые от вида солдат в красных гербовых накидках с восставшими золотыми львами слегка робели. Мягко говоря, слегка. После страшного разгрома под Алексином отношение в Степи к войскам Иоанна было более чем уважительное. В принципе — нормально. Численное преимущество формально было всё ещё на стороне Менгли Герая. Однако ввязываться в городской бой с двумя тысячами пехоты в доспехах бывший хан Крыма не решился. Он прекрасно знал, чем эта затея закончилась в Кафе и для османских войск, и для наследников хана Ахмата. Тем более что половина неприятеля несла в руках аркебузы, что без проблем пробивали любые доспехи в его войске. А другая половина поигрывала огромными двуручными топорами, от вида которых ему самому становилось не по себе.

Он просто вышел через другие ворота со всей возможной спешкой и постарался как можно скорее достигнуть Хаджи-Тархана. Где и укрепился. Во всяком случае звонкие османские акче у него ещё имелись, и он мог подтянуть новых союзников. А в самом Сарае он бросил все свои трофеи, взятые с разорённого города, рассчитывая за счёт алчности Иоанна выиграть для себя время…

[1] Акче — мелкая серебряная монета XIV-XIX веков в Османской Империи и у соседей. Вес в 1475 году держался в районе 1,15 грамм серебра достаточно высокой пробы. Десять миллионов акче было равно примерно 143,75 тысячи новгородских счётных рублей.

[2] Иоанн ввёл у себя в армии артиллерийскую шкалу в 1474 году для измерения калибра орудий. В оригинальной истории её в 1540 году ввёл нюрнбергский механик Гартман, который воспользовался формулою Тарталья. В качестве фунта он употребил меру веса, равную двум новгородским гривнам, — 408 грамм, откалибровав его до 400 грамм (метрическую систему-то он в голове всё одно держал).

[3] Такие щиты вполне надёжно защищали от обстрела из луков и были простыми, дешёвыми и лёгкими.

[4] Вся пехота была обута в низкие крепкие кожаные ботинки с каблуком и жёсткой подошвой, подбитой гвоздями. Их носили с обмотками и портянками. Ботинки делались под фиксированные размеры колодки и сразу парные, а не универсальные (под разноску), как было по обычаям тех лет.

[5] Иоанн заменил аркебузирам берендейку поясным патронташем с газырями.

[6] Среди прочего снаряжения пехоты король ввёл небольшой ранец (в духе немецкого времён ПМВ) для личных вещей и просторный плащ с капюшоном из шерсти, который увязывался скаткой вокруг ранца.

[7] Одно из самых ранних изображений бердыша — Псалтырь с часословом Гийю де Буалё середины XIII века.

[8] На Русь бердыши появились не раньше 1590-х годов.

[9] Бердыши типа III по диссертации Олега Двуреченского.

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 9

Глава 9

1475 год, 18 мая, Хаджи-Тархан

Прошло чуть больше двух недель с момента битвы при Сарае, как Иоанн вновь увидел с борта своего корабля неприятеля, окопавшегося у глинобитного города. В этот раз им оказался Хаджи-Тархан.

Невысокая каменная стена окружала этот город со стороны степи, сложенная, как и в Сарае, просто так, то есть навалом. Со стороны реки же его формально не прикрывало ничего, кроме специально устроенных позиций янычар. Те догадались выставить перед собой теперь не просто плетёные щиты, а различные корзины, наполненные землёй и песком, что формировало своего стенку, вполне недурно прикрывающую от пуль и картечи. Командир янычар сделал правильный вывод из сражения при Сарае и постарался избежать нового фактически расстрела своих подчинённых.

Кроме янычар, за этой импровизированной стеной располагались и другие войска. Немного местного городского ополчения и немного наёмников или союзников с северного Кавказа. Король не сильно в них разбирался, тем более что традиционных для региона форм одежды они ещё не носили, так что доверился мнению своего советника, который встречал их на торжище у старого Юрьева-Камского.

Старого, потому что после смерти Юрия Васильевича король велел делать так, как он планировал изначально, то есть ставить город в стратегически более удобном для России месте. Так что к 1475 году город опустел и был разобран на строительные материалы. А Юрьев-Камский перенесли южнее, туда, где в XXI веке находился посёлок Камское Устье. Дабы город контролировал слияние Волги с Камой, а также выступал центральным узлом для переправы в этом месте. С перспективой строительства понтонных мостов, находящихся под присмотром государевым.

Так вот, этот советник и распознал в мелькающих за корзинами с землёй людях воинов каких-то северокавказских племён. Кроме того, в многочисленных мелких деревушках и усадьбах, что окружали Хаджи-Тархан, виднелись вооружённые всадники — степные дружинники. Но не значительной массой собранные, а словно бы курсирующие там малыми группами и наблюдающие за ситуацией. Менгли Герай, видимо, опасался не только речных гостей, но и степных. Ведь поражение при Сарае в значительной степени реабилитировало положение Тимур-хана как вассала короля Руси. Степь всегда понимала только одно — силу. Кто сильнее, тот и выше стоит, поэтому она в своё время так легко и подчинилась войскам Чингисхана — в глазах простых кочевников не было никого во всей округе, кто мог бы с ними соперничать.

Сейчас же происходило что-то аналогичное. Сначала битва при Алексине, в которой Большая Орда с союзниками потеряла очень много воинов. Настолько много, что все вокруг зароптали, поговаривая с уважением и трепетом о бойцах в красных гербовых накидках с золотым восставшим львом. А теперь ещё и сражение при Сарае, в котором Иоанн легко и непринуждённо разгромил довольно крупные войска Менгли Герая, подкреплённые артиллерией и аж тысячей прославленных янычар.

А ведь была ещё и Крымская кампания прошлого года, в которой дядя Иоанна разгромил османское войско в полевом сражении, а потом занял Кафу, тупо вырезав её защитников. Османов, кстати. Да и союзников-татар, что вздумали бунтовать, без всяких проблем выбил оттуда. А ещё гуляли слухи о иных победах короля Руси. Штурмах городов и полевых битвах против воинов Новгорода, Твери, Рязани и Литвы. И даже каких-то там швейцарцах, о которых генуэзские и венецианские купцы и прочие путешественники, в то время «гулявшие» по степи, отзывались в высшей степени уважительно.

Менгли Герай боялся.

Он совсем не был уверен даже в победе против этого речного воинства, хотя полагал, что янычары в предыдущем сражении нанесли Иоанну достаточно урона, дабы ослабить его в должной степени. Вон какие тучи стрел в небе были!

Но это ладно. В этом вопросе он был просто не уверен и готов побороться. А что делать со Степью? Ведь она пойдёт только за сильным. И Иоанн таковым себя показал. А значит, на сторону Тимур-хана перейдут колеблющиеся…

Король же сидел в Сарае так долго, поджидая Тимур-хана, с которым следовала и его собственная конница. Но совсем по другой причине.

Хан Большой Орды сумел к Сараю подойти, имея под рукой всего полторы тысячи всадников. Степных дружинников. Но бедных и слабо снаряжённых, так как Орда не успела оправиться от битвы при Алексине и Крымского «замеса». Да и столкновение с войсками Менгли-Герая привело к определенным потерям. Так что лоб в лоб Тимур-хан пока ещё не мог соперничать со степным войском бывшего Крымского хана. Пока ещё. Ибо от того начался отток сторонников, именуемый в просторечье дезертирством. Для раннефеодального общества, впрочем, обычное дело.

Но ждать Иоанн не мог, хоть и понимал, что месяца два-три, и под рукой его союзника уже окажется тысячи три или даже больше всадников. Не самых надёжных и верных, однако сути это не меняло. Можно было выиграть войну простым ожиданием. Но это не поднимало его рейтинг силы, поэтому выступил он не только по реке двумя пехотными полками при поддержке артиллерии, но и отправил с Тимур-ханом свою регулярную конницу. Всю, кроме той роты улан, что «ускакала» в Крым.

А конницы у короля прибавилось. Не самой лучшей выездки и выучки, но прибавилось. К 1475 году он уже обязал Новгород вместо городового полка содержать по роте улан с гусарами и две роты аркебузиров. Рязань, Тверь и Владимир также были обязаны содержать по роте гусар и роте аркебузиров[1]. Так что с Тимур-ханом выступили две роты улан и пять рот гусар, то есть, считай, степняков, облагороженных и нормально вооружённых после поступления на королевскую службу. А это две тысячи сто вооружённых до зубов всадников под командованием Даниила Холмского на хороших конях, в ламеллярной чешуе и шлемах[2]. Да ещё с обозным хозяйством. На их фоне Тимур-хан со своими сторонниками выглядел бедным родственником как численно, так и качественно.

Шестьсот конных копейщиков и тысяча пятьсот конных лучников. И если гусары были ещё довольно слабо приведены к «регулярности», находясь пока на пути к ней, то уланы в полной мере относились к кавалерии развитого Нового времени. Они умели сражаться в конном строю, наносить таранный удар длинными пиками и в целом хорошо слушались команд, представляя собой причёсанный аналог крылатых гусар Речи Посполитой этак XVII века. Разве что без кирас и без крыльев[3], да организованные по принципам XVIII века.

Понятное дело, что за один-два и даже три года не получить нормальной кавалерии развитого Нового времени. Но, учитывая, что те же уланы комплектовались исключительно из бывших дружинников и среди них насаждалась строгая дисциплина с субординацией, то Иоанн сумел в этом вопросе продвинуться очень далеко и достигнуть результатов видных невооружённым взглядом.

Именно эта кавалерия, формально подчинённая Тимур-хану, и подошла к Сараю. Но к битве она не успела. А так бы под Сараем всё и закончилось. Иоанн предпринял новую попытку и выступил к Хаджи-Тархану. Но ему на стругах туда идти было день-два. А коннице больше, поэтому он дал возможность ей передохнуть после долгого перехода и отправил вперёд — обходить неприятеля по дуге. Так, чтобы он вновь не сбежал. И вот теперь, уверенный, что они уже обошли Хаджи-Тархан и заходят к нему со стороны Кумы, решился на атаку.

Струги короля, как и при Сарае, шли линейным строем в некотором отдалении от берега. Метрах в двухстах[4], чтобы по ним точно никто не мог попасть из обычного в этих местах оружия.

— Пали! — скомандовал Иоанн.

И заработали лёгкие полевые пушки, начавшие обстреливать укрепления янычар. Видя новую диспозицию, он не спешил сближаться на выстрел аркебузы, опасаясь ответного обстрела из луков. А вот так — ядрами — пострелять по скученному за корзинами с землёй неприятелю — самое то. Не то чтобы это приносило большой урон. Но на психику давило.

Великий же бастард Бургундский Антуан, вышедший в этот поход вместе с королём, заворожённо смотрел на это зрелище. Полевые пушки выстреливали, откатываясь по наклонным щитам, задранным сзади вверх. И скатывались назад. Расчёт тут же бросался их обслуживать. Кто-то лез с влажным банником в ствол, дабы потушить остатки картуза и слегка остудить канал ствола, а кто-то осторожно плескал на ствол снаружи для охлаждения уксуса, дававшего при испарении не самый приятный запах. Потом в ствол закидывали картуз, в котором был увязан и заряд пороха, и кованое ядро с пыжом. Это всё дело добротно прибивалось. Через запальное отверстие, сделанное в специально впрессованной медной трубке, шилом пробивался картуз. Подсыпался мелкий затравочный порох[5]. Наводились. И стреляли. А потом по новой.

Без всякой спешки канониры Иоанна выдавали по одному выстрелу каждые двадцать пять — тридцать ударов сердца. Отчего небольшое количество орудий устроило там, на позициях янычар, настоящее шоу. Ядра без всяких усилий пробивали эти корзины с землёй. И, в отличие от плетёных щитов, раскидывали их, превращая во вторичные снаряды. Каждое удачное попадание создавало целую феерию.

Прошло пять минут.

Укрепления янычар были всё ещё вполне приемлемы. Пушки стреляли хоть и с двухсот метров, но с неустойчивой платформы. Хватало и перелётов, и недолётов, когда во время качки ствол либо опускался слишком низко, либо задирался. Но на психику янычар и их союзников, конечно, этот обстрел давил нехило. Они за всю свою жизнь никогда не были под таким плотным артиллерийским обстрелом.

Наш герой, наблюдая за тем, как ядра ковыряют укрепления янычар, с тоской вспомнил о том, что у него так и не добрались руки до гранат. Очень бы они тут пригодились. Вон сколько ядер застревало перед позициями или за ними. Да и на моральку гранаты давят сильнее.

Но обстрел — это хорошо. Однако им победы не добиться. Вот сбегут они ещё раз, и выкуривай их из города. Так себе задача. Он отправил часть стругов с полком пехоты к берегу, чтобы они высаживались уже и давили янычар в рукопашную. А остальные же струги продолжали обстрел из пушек, поддерживая десант.

И вот, отвернув к берегу и забирая вверх по течению, часть стругов из хвоста стали сближаться с берегом, переведя пушки на левый борт, из-за чего какое-то время из них не стреляли.

Довольно шустро подвалили к берегу. Скинули трапы и стали спускаться. Сначала пикинёры, понятное дело, под прикрытием стрелков. И очень, надо сказать, это оказалось разумным решением. Потому что тимариоты, пользуясь большим количеством раскиданных вокруг города усадеб, расположились весьма недалеко от берега. И, заметив начало десантирования, устремились в атаку.

Однако шагов с пятидесяти по ним ударили аркебузиры и пушки, из-за чего те так и не сумели нормально атаковать и сбросить пикинёров в реку, пока те ещё не были должным образом построены. Очень уж больно било огнестрельное оружие. За залп слизнуло до двухсот всадников. А остальные либо замялись в давке из лошадей и человеческих тел, либо отвернули от греха подальше. Так или иначе, но пятьсот аркебуз и восемь 3-фунтовых пушек заставили их очень себя уважить. С первой подачи. Но второй не избежали — замешкавшихся в давке приласкали сначала картечью, а потом ещё и из аркебуз добавили.

Так что из пяти сотен тимариотов, начавших атаку, отошли обратно в совершенно рассеянном и деморализованном состоянии меньше двух сотен. А пикинёры продолжили высаживаться. Строиться. А потом к ним присоединились аркебузиры. Струги же отошли от берега на полсотни шагов и встали на якоря, чтобы из пушек в случае чего поддержать пехотный полк.

Минута. Вторая. Третья. Пятая.

Защитники Менгли Герая не предпринимали никаких действий по отношению к десанту. Так что после того, как пехотный полк построился, Иоанн скомандовал ему наступление. Прямо на позиции янычар, только не в лоб, а с фланга, откуда тех не прикрывала стенка из корзин с землёй.

Зазвучали барабаны и флейты[6]. И полк двинулся вперёд.

— Красиво идут, — заметил Великий бастард Антуан, прямо залюбовавшийся этим зрелищем. Пехота короля выстроилась чуть ли не по линейке и продвигалась вперёд, выдерживая чёткое равнение. В полной тишине, если не считать ритмичную музыку. Все снаряжены один к одному, опрятны и шагают в ногу. Было в этом шествии что-то завораживающее. И казалось, что это идёт не горстка пехотинцев, а нечто монолитное и чрезвычайно угрожающее.

Иоанн промолчал.

Он только что отдал приказ о прекращении обстрела позиций янычар и теперь с трепетом ждал развязки рукопашной схватки. По его оценке, там, за импровизированной земляной стеной, находилось ещё около тысячи — полутора бойцов. Так что силы в целом выглядели примерно равными. Численно.

Но как всё пойдёт?

Пикинёры слабы и уязвимы для атаки таких вот лёгких живчиков с клинковым оружием, поэтому первый ряд положил на землю пики, закинул за спину щиты и шёл вперёд, держа в руках бердыши, как король и велел. Хотя можно было бы, наверное, в этой ситуации применить связку из щитов и клинков. Всё-таки янычары прежде всего стрелки из луков, и дополнительная защита не помешает.

Двести метров до контакта.

Сто.

Пехотный полк не собирался вступать в перестрелку с янычарами, поэтому ускоренным маршем двигался вперёд, стремясь навязать им ближний бой. А те взяли… и не приняли его. Даже стрелять не стали. Просто побежали в сторону города.

Сначала, понятно, не янычары, а союзники. Видимо, огромные топоры в руках у одоспешенной пехоты вызвали у них нужный эмоциональный отклик. А потом, поддавшись стадному инстинкту, драпанули и янычары, каковых оставалось едва половина от числа тех, что пришли с Менгли Гераем в Хаджи-Тархан по зиме.

Спустя несколько минут вся стрелковая пехота неприятеля покинула свои позиции и отошла в глинобитный город. А пехотный полк короля вышел на довольно широкую полосу между их позициями и городом.

Тут-то Менгли Герай и предпринял свою новую атаку. Вся его степная конница и остатки тимариотов вывалились с двух сторон и бросились в атаку на, казалось бы, беззащитную пехоту. Ведь та была развёрнута в атакующую шеренгу глубиной всего в четыре человека. Такую можно было и простым конём легко пробить, опрокинуть. Особенно если наскакивать не со стороны пик.

Но не тут-то было.

Прозвучали короткие, но громкие команды. И пехотный полк перестроился в каре. Пикинёры во фронт. За ними их собратья с бердышами, а в глубине уже аркебузиры.

Раз — и всё.

И беззащитный лакомый кусочек превратился в колючего ежа, вокруг которого и закрутились всадники Менгли Герая, не зная, что с ним делать. Да, начали постреливать из луков. Но в этой формации все в доспехах. Плюс щиты в передней линии. Из-за чего продуктивность обстрела из луков была крайне низкая. А вот в ответ по ним били из аркебуз. Не каждая пуля попадала куда следует, но всё одно — больно получалось. Из-за чего размен — а он всё же происходил — шёл совсем не в пользу степняков.

Одновременно с этим к берегу направились и струги второго полка во главе с королём. Прямо к бывшим позициям янычар. Грозя в самое ближайшее время высадиться и показать кузькину мать коннице неприятеля. Ведь остатки укреплений прекрасно годились для размещения стрелковой пехоты по обе стороны от неё. Да и дистанция позволяла работать из аркебуз.

Покрутившись несколько минут, конница бывшего Крымского хана, отошла, оставив на земле около трёхсот всадников. И к моменту, когда Иоанн уже объединил два полка в единый кулак, в округе не было видно ни одного живого и невредимого неприятеля. Все, кто мог, отступили, скрываясь из глаз.

— Уличных боёв, судя по всему, не избежать, — заметил Великий бастард, спустившийся на землю вместе с королём.

— Терпение, мой друг, терпение.

— Ты думаешь?

— Слышишь? — произнёс Иоанн, когда ветер принёс отзвук рожка.

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — надрывался тот. — Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у.

— Что это?

— Моя конница встречает хитрого Герая с другой стороны ворот. Вступать в городской бой для него сейчас — потерять своё войско. А вместе с тем и все шансы на успех. Если же он отступит с как можно бо́льшим отрядом, то сможет угрожать мне вторжением в любой момент. Так что навязать ему бой в городе практически не реально. Он не так глуп.

— Но он мог бы победить. Ты сам говорил, что эти плоские крыши открывают для янычар большие возможности.

— Это понимаю я. Это знаешь ты. Но осознает ли это бывший хан? И главное — готовы ли янычары драться здесь до последней капли крови?

— Хм… — заметил с улыбкой Антуан, скользя взглядом по пехоте короле. Пехоте, которая бы очень пригодилась там, в Бургундии, для решения всякого рода бед его брата…

[1] К 1475 году по одной-две роты аркебузиров государевой службы Иоанн обязал содержать все более-менее крупные города, упразднив городовые полки со ссылкой на свои кампании былых годов. Чем подтолкнул бывших дружинников идти на службу в уланы и командирами в пехоту.

[2] Старые шлемы (полусферические с козырьком, наносником, наушами и составным назатыльником) он передал в кавалерию, как и длинные образцы ламеллярной чешуи, которую теперь производил только для улан. Гусары, как и пехота, получали укороченный и облегчённый вариант чешуи.

[3] Из-за отсутствия кирас Иоанн пока сохранил у улан большие каплевидные щиты, прекрасно защищающие тело при копейной атаке.

[4] Волга в этих местах шириной более километра.

[5] К 1475 году Иоанн сумел наладить не только улучшение селитры из селитряниц поташом, превращая её в смесь натриево-калиевой, а потом ещё и гранулирование получаемого из неё пороха, смачивая получаемую пороховую мякоть крепкой самогонкой и формуя. Затравочный же порох был мелкой трухой, остающейся после гранулирования (его осуществляли дроблением слипшихся плиток пороха и калибровкой через сито получаемых обломков).

[6] Иоанн заменил волынки в атакующем марше на флейты. Точнее, на их средневековую разновидность — fife. В итоге British Grenadiers song, какой подражали скоморохи при сочинительстве этой музыки, стала ещё больше похоже на оригинал. Волынки были оставлены в походном пехотном марше — кавере на Scotland the Brave.

Часть 2 Глава 10

Часть 2 Глава 10

Глава 10

1475 год, 2 декабря, Минас Итиль

Капитан роты аркебузиров, а ныне комендант крепости Минас Итиль Алексей Кулаков вскочил от криков. Он решил прикорнуть после обеда, благо, что дел никаких особых не было. Но не дали.

— Что там? — хмуро спросил он, выглянув из двери к дежурному.

— Неприятель, командир, — ответил вместо него вбежавший вестовой.

— Твою… — прорычал Алексей и спешно начал собираться.

Надел сапоги, которые полагались ему, как командиру. Накинул колет[1]. Быстро застегнулся. Накинул лямки портупеи и опоясался ремнём с прилаженной к нему испанской эспадой — офицерской привилегией. Приладил личину. Потом шлем. И вышел во двор, где всё было охвачено суетой.

— Где они? — рявкнул командир.

— Так вон, — махнул один из аркебузиров, — с заката идут.

Алексей поднялся на земляной вал и с некоторым беспокойством уставился на виднеющихся вдали людей. Довольно большая толпа…

После того как в мае 1475 года войско короля Руси разгромило Менгли Герая под Сараем и Хаджи-Тарханом, ситуация в степи стабилизировалась. Тимур-хан и его племянники укрепились в своём положении, ибо их поддерживал сам Иоанн. А тот показал, что не только силён, но и жесток в должной степени. Потому как его кавалерия, навалившись на отступающего противника за Хаджи-Тарханом, вырубила там почти всех. Разве что три сотни янычар успели сдаться в плен и уехали с королём в Москву.

Сам бывший хан Крыма сбежал с небольшим отрядом. И, по слухам, добрался до султана. Чем там всё закончилось, Алексей не знал. Но Иоанн не стал попусту рисковать. И сразу после своей победы занялся организацией обороны этого важнейшего для него форпоста.

Старый город мало для этого подходил.

Некогда богатый и величественный, он был совершенно разорён в конце XIV века самим Тамерланом, который оставил от него только дымящиеся руины. За минувшие годы он не успел восстановиться. А тут ещё Менгли Герай масла в огонь подлил со своим вторжением.

В итоге полупустой город имел жалкий вид. Низкая каменная стена со стороны степи не выглядела надёжным укрытием, как и видневшиеся за ней глинобитные домики. Так что Иоанн начал уже на следующий день после победы строить редут[2], назвав его Минас Итиль[3]. С его слов, в честь древней столицы хазар[4], с пояснением, что с одного древнего наречия это название переводится «лунная крепость или как-то так».

Представляло это укрепление обычный квадрат с длиной стены в сотню шагов и малыми бастионами[5] на углах. Такие, что туда едва одна пушка влезет. Для возведения укрепления был выбран холм недалеко от города. Вот там в темпе, буквально за три дня, основу укрепления и возвели. И ров откопали бойцы, и вал насыпали. А за следующую неделю разобрали каменную стенку Хаджи-Тархана и снесли её к редуту. После чего король отбыл, оставив гарнизон из роты аркебузиров и четырёх 3-фунтовых пушек.

Но отбыл он не так чтобы с концами, бросив своих людей на произвол судьбы. Нет. Каждый месяц приходили струги, подвозящие то лес строительный, то провиант, то огненный припас, то одежду, то ещё чего. Так что Алексей Кулаков был спокоен и занимался выполнением нарезанного ему фронта работ, завершив его к осени.

Из старой стены Хаджи-Тархана бойцы соорудили стенку, идущую по верху земляного вала. Не очень высокую, но вполне приемлемую. Да с бойницами для стрелков. Дооборудовали бастионы, укрепив их камнем. А потом поставили навесы над каменной стеной и бастионами, что позволяло и аркебузирам, и артиллеристам работать в дождь.

Кроме того, бойцы капитана Кулакова оборудовали и внутреннее пространство укрепления. В центре квадратного редута был организован плац, вокруг которого разместились домик коменданта, часовенка, две казармы, столовая, наблюдательная вышка «скелетного типа» и флагшток с развевающимся на нём золотым восставшим львом на красном флаге. Между этими постройками и валами шёл второй контур деревянных зданий — конюшня, лазарет и амбары с сараями, а также сортиры. Никакого врача в крепости не имелось, а лазарет поставили, чтобы в случае чего за ранеными было легче присматривать. А потом ещё и у речки причал поставили да баньку сладили. В общем, жизнь гарнизона мало-мальски удалось наладить.

С местными жителями тоже кое-какой контакт удалось установить. Общались. Торговали маленько. Старейшины, видя солидность крепости, даже пытались договориться об использовании её для укрытия в случае опасности. Но Алексей имел строгий приказ короля — посторонних внутрь не пускать, поэтому отправил письмо Иоанну, а старейшин кормил завтраками. Но их и это устраивало. Не послал сразу — уже хорошо. А там, глядишь, и договориться удастся…

Менгли Герай был поражён, когда увидел перед собой эту крепость. Он знал, что король оставил в Хаджи-Тархане всего роту аркебузир и уже успел обрадоваться. Ими ведь старый город не оборонишь. А значит, можно было взять его и хоть как-то реабилитироваться перед султаном. Тут же… Беда. Отчего бывший хан скосился на командира османского отряда, что стоял рядом и поёжился.

Султан когда узнал о неудаче Герая, то едва не отдал его палачу. Лишь рассказы выживших тимариотов смогли убедить Мехмеда в том, что он столкнулся с чем-то действительно очень серьёзным. Так что, поразмыслив, он отправил своего опытного и доверенного в военных делах человека, с полусотней сипахов и двумя тысячами акынджи.

Акынджи были довольно интересным родом войск. Формально — лёгкая, иррегулярная конница. Государство не выделяло им жилья, не платило содержания, не обеспечивало снаряжением и вооружением. Акынджи всё добывали сами, для чего их освободили от уплаты налогов на добычу. Из всей защиты у них имелся только лёгкий круглый щит, из оружия — лук, аркан да сабля. Они не штурмовали городов и не дрались с нормальной конницей в полях. Вся их роль сводилась только к тому, чтобы вести разведку да разорять окрестности. Тактика выжженной земли вполне охотно применялась первыми османскими правителями, особенно если эта земля не их.

Так вот, этих акынджи султан и отправил с Менгли Гераем, который в этой операции был только проводником. Их задача была проста — уничтожить Хаджи-Тархан по принципу «Так не доставайся же ты никому». Да и вообще после стольких поражений было бы недурно хоть как-то ответить. Тем более что, по слухам, в Хаджи-Тархане остался гарнизон всего из двух или трёх сотен пеших стрелков. Город был совершенно не приспособлен к боевым действиям, поэтому Мехмед посчитал, что две тысячи акынджи, привлекаемые перспективой разграбления целого города, сделают всё как надо.

— Ты не говорил, что они строят здесь крепость, — хрипло произнёс Али-бей Михалоглу.

— Я не знал.

— Ты слишком многого не знал.

Менгли Герай промолчал.

Али-бей же поехал вперёд, желая рассмотреть крепость как можно лучше. Она была небольшой. Отчего напоминала скорее не крепость, а замок. Но построена иначе.

Высокий земляной вал окружался глубоким рвом и украшался поверху каменной стеной, укрытой деревянным навесом. Башен не было. Вместо них по углам располагались выступы стены. Их назначение Али-бей не понимал, но даже пытаться штурмовать эту небольшую крепость у него не было ни малейшего желания.

Небольшая, да. Но это мало что меняло. Вокруг степь. Штурмовых лестниц взять неоткуда, поэтому воспользоваться решительным численным преимуществом он не мог. Даже несмотря на то, что внутри их, без всякого сомнения, ждала неплохая добыча. Но оно того не стоило.

Немного подумав, он отправил своих людей грабить и разорять Хаджи-Тархан. В конце концов, это приказ султана. А эта крепость? Она стояла чуть в стороне и формально к городу не относилась. И что самое приятное, было очевидно, гарнизон в ней маленький, а потому не представляет для его отряда в поле никакой опасности…

* * *

Иоанн качал на коленке дочку Софью, которая весело и заливисто смеялась. Малышка. Ей совсем немного требовалось для счастья. А рядом Элеонора возилась с младенцем — сыном Владимиром. Он лежал на спинке и пытался схватить её руку с небольшой, но яркой игрушкой. Что время от времени ему и удавалось при потворстве матери. И малыш так же, как и сестричка, начинал смеяться.

Такие не то что дни, а часы семейной идиллии у Иоанна случались редко. Дела. Много, очень много дел. И острая нехватка квалифицированных исполнителей требовала слишком часто его личного участия.

Он много работал над тем, чтобы решить эту проблему. Но люди в должной степени обученные и компетентные просто так на ровном месте не появятся. Их учить должно. И это всё не быстро и не просто. Так, ему с огромным трудом ему удалось весной 1475 года открыть в Москве первую школу, в которой обучали ровно трём вещам: чтению, письму и счёту, то есть азам арифметики. Правда, на новый лад.

Читать-то ладно, всё подряд. А писать, чтобы без завитушек лишних, с пробелами где надо, со знаками препинания, с правильной расстановкой строчных букв и так далее. Да и с арифметикой Иоанн прогибал всё под себя. Катастрофическая нехватка владеющих ей на хоть каком-то сносном уровне, открывала перед ним окно возможностей — считай, чистый лист: чему хочешь, тому и учи. Вот он и потащил в массы свои нормы записи чисел и арифметических операций, установленные для секретаря с помощниками.

Собственно, с помощью этого секретариата и удалось школу запустить. Сначала они подготовили рукописные брошюрки — этакие не то методички, не то мини-учебники. А потом сотрудники секретариата и стали преподавать чтение, счёт и письмо. Первый набор — двадцать человек, из которых пятеро были молодыми священниками…

А ведь эта связка из чтения, письма и счёта даже и не образование, в сущности. Это базис для того, чтобы с его помощью можно было его обрести. И этот-то этап для Иоанна был той ещё головной болью, про следующие и речи не шло.

Там ведь требовалось «нарисовать» хоть какой-то учебник по азам физики, математики, биологии и химии. И это минимум. Потому что по уму требовалось что-то вроде хрестоматии по естествознанию и энциклопедии. И для короля это была очень непростая задача. Да, он всеми этими предметами владел. Но знать и уметь научить, причём не на словах и пальцах, а вот так — в методическом пособии, — очень разные вещи. Тем более что он их ранее никогда не писал и попросту не знал, с чего начинать. Хуже того — даже доверить это было некому.

Но не суть.

Главное — лёд тронулся. Ну или просто затрещал.

Стук в дверь.

— Государь, там митрополит пришёл, — тихо произнёс слуга, осторожно заглянувший в комнату после одобрительного слова короля.

— Милый, — с неким раздражением и вызовом сказала Элеонора, вкладывая в это слово как минимум полчаса скандала на тему нехватки внимания.

— Пускай митрополит отдохнёт в комнате для гостей, — улыбнувшись супруге, ответил Иоанн. — У меня неотложные дела.

— Да, Государь, — кивнул слуга и вышел, осторожно прикрыв дверь. А Элеонора, после того как свидетели удалились, взяла сына на руки, подсела к королю ближе и нежно, с благодарностью поцеловала его в щёчку.

— Ты написала письмо отцу? — с улыбкой спросил король.

— Опять ты о делах? Давай потом о них поговорим. Прошу.

— Ну какие же это дела? Нам с тобой нужны портреты, а художников в моей стране пока что нет. Так что…

— А… это… да, написала, но он пока ещё не ответил.

— Ну что за напасть? Ни художники ко мне ни едут, ни мастера, ни архитекторы. Так, одна мелочь.

— Никому не хочется срываться с насиженных мест и ехать на край света. Тем более что это сопряжено с риском. Ты ведь слышал, что король Польши арестовал купцов, что шли к тебе, и мастеров, что были с ними?

— Увы… слышал…

— Недавно мне шепнули, что Ганза взяла на абордаж корабль, идущий из Фландрии к Новгороду. Опять же с мастерами.

— Вот уроды… — тихо процедил Иоанн.

Так они и проболтали до самого вечера, когда наконец детей потребовалось укладывать спать. Только тогда король смог освободиться да выйти к терпеливо поджидавшего его Феофилу.

— Какие-то неотложные дела? Я думал, что ты зайдёшь уже завтра.

— Сын мой… — осторожно произнёс митрополит. — Ко мне прибыл посланник из Константинополя, и он просит тебя принять его.

— Не хочу.

— Патриарх желает объясниться.

— Патриарх убил мою мать и моего отца. Патриарх стравил и подвёл под гибель всю мою семью. Патриарх организовывал покушения на меня. Я не желаю ничего слышать и даю этому посланнику сутки, чтобы покинуть Москву. Иначе его лишат головы.

— Государь мой, прошу, выслушай его. Это очень важно.

— Кому важно?

— Патриарх — это просто должность. И занимают её просто люди. А люди не совершенны.

— Патриарх — слуга султана. Не вижу смысла с ним мириться.

— Не всё так просто, сын мой. Прошу, выслушай посланника. Дионисий, при котором случились все эти напасти, ныне лишён сана и смиренно доживает свой век в монастыре Кушница.

Иоанн немного поиграл желваками, борясь с жаждой крови. Однако уступил словам митрополита, согласившись принять посланника, который и прибыл буквально через полчаса. Причём в монашеском одеянии как спутник митрополита, дабы его никто не узнал и не опознал.

Им оказался Мануил Христоним — великий экклезиарх и скевофилакс Константинополя. Человек, приближённый к Патриарху, но мирской и с 1462 года вроде как в опале у Мехмеда II.

— Что ты хочешь? — спросил Иоанн на латыни, ибо не владел греческим.

— Не я, но мы. И мы хотим мира, — смиренно произнёс Мануил, который также его разумел. — Ибо раскол среди православных вызывает в наших сердцах великую скорбь.

— И как ты себе это представляешь? Патриарх отзовёт Киевского митрополита? Или, может быть, вернёт мне мать с отцом?

— Мы все совершаем ошибки. Дионисий был вынужден выполнить приказ султана и назначить Киевского митрополита.

— Это очевидно, — кивнул Иоанн. — И зачем мне такой мир? Султан — мой враг. А ты его слуга. Каковым бы ни было твоё хорошее отношение ко мне, ты всё одно сделаешь то, что желает султан. Не вижу смысла прекращать нашу рознь.

— Султан не враг тебе. Он впечатлён твоими военными успехами, о которых последнее время только и разговоров в городе Константина. Он ищет мира с тобой. Ибо ему нечего делить с тобой.

Король задумался.

В принципе, ему был нужен мир.

Свою стратегическую задачу по завоеванию Волжского торгового пути Иоанн выполнил. И теперь нуждался в его освоении, а это много мирного труда. И ту массу войн, которую наш герой невольно развёл вокруг себя, требовалось прекращать.

Со Степью мало-мальски он разобрался, обескровил и поставил под формальный контроль. Так что время в десять-пятнадцать лет у него было. Наверное, было. Во всяком случае, он на это надеялся. Оставалось закрыть конфликт с султаном, который автоматически успокоит остатки недовольных в степи, и привести к миру этого козлика Казимира.

А потом со всем рвением начинать строить корабли и готовиться к затяжному военному конфликту на Балтике. Ибо прогрессирующий конфликт с Ганзой мог поставить крест на его торговом проекте. При этом, зная, как ганзейские купцы обдирали новгородских, пытаться договариваться с ними добром король не спешил. Для начала требовалось открыть дверь с ноги и приласкать их оглоблей поперёк хребта, чтобы разговор пошёл в нужном русле.

— Хорошо, — нехотя произнёс Иоанн. — Давай поговорим об этом. Что султан даст мне за мир?

— Но…

— Ты ведь понимаешь — Казимир мне не противник. А значит, очень скоро мои руки будут развязаны, а душу станут греть амбиции. Ведь в Ромейской земле, что ныне под пятой магометан, хватает богатой добычи. А предки мои, что ходили в те земли походами, указали мне путь.

— У султана много воинов.

— У султана много воинов, но нет армии. Многое ли смогли дикие кельты при Алезии? У них тоже было много воинов, но не было армии. А у Цезаря наоборот. И он разбил их, многократно превосходящих числом.

— Ты не Цезарь! — в сердцах воскликнул Мануил.

— Почём знать? Я командовал в четырнадцати сражениях[6] и выиграл их все, даже несмотря на численное превосходство противника. И полевые битвы, и штурмы городов. И первое сражение выиграл, когда мне было всего десять лет.

Мануил замолчал, переваривая эти слова. Он слышал, что правитель Москвы успешен в войне. Но не настолько же! Это был аргумент. Сильный, крепкий аргумент, который Иоанн применил не столько для устрашения султана, сколько для того, чтобы в среде вокруг Патриарха был поднят вопрос старинной Симфонии[7].

Церковь Православная, как и Степь, уважала только силу и подчинялась только силе, как ещё в римские времена повелось. У католичества эта традиция давно ослабла, заменившись иными акцентами, а вот в православии сохранилась. И Иоанн попытался сыграть от этой карты.

Да, лоб в лоб он с султаном ещё не сталкивался. Но четырнадцать побед из четырнадцати в полевых битвах и штурмах всего за семь лет, да ещё местами над численно превосходящим противником — это солидно. В то время как сам Мехмед, опираясь на опыт своих предков воевал иначе, стараясь создать на поле радикальное численное превосходство с опорой на многочисленных иррегуляров. Да, у него были янычары и артиллерия. Но основу его войска всё ещё составляли феодалы-тимариоты, мало отличимые от степных дружинников, акынджи, азапы и прочие иррегулярные массовки. Он всюду воевал от толпы. А потому бил своих врагов не умением, но числом. В отличие от Иоанна, что заставило очень крепко задуматься Мануила, вызвав оттенок улыбки на лице Феофила. Он ведь был таким же православным и держался той же Симфонии, только, в отличие от своего предшественника на посту митрополита, раньше понял, на чью сторону нужно перейти…

[1] Колет в данном случае — это стёганый полукафтан с нашитой на него ламеллярной чешуёй.

[2] Редуты известны с XVI века, поэтому в этом вопросе Иоанн оказался первооткрывателем.

[3] Минас-Итиль в переводе с синдарина — «Крепость Восходящей Луны».

[4] С VIII по X век столицей хазар был город Итиль в устье Волги.

[5] Бастионы были известны в Италии с начала XV века, хотя популярность получили лишь с середины XVI.

[6] Иоанн лично участвовал в битвах при обороне Мурома (1468.04.29), на Шелони (1471.06.28), при Новгороде (1471.07.04), штурме Новгорода (1471.07.05−06), при Москве (1471.08.21), при Алексине (1472.07.28–29), при Москве (1472.09.01), на Оке (1473.05.02), штурме Рязани (1473.05.04), на переправе тверской дороги (1473.05.28), инциденте в Твери (1473.06.17), при Ржеве (1473.07.06), при Сарае (1475.05.05), при Хаджи-Тархане (1475.05.18).

[7] Симфония — традиция в Православной Церкви тех лет, согласно которой церковное руководство поддерживала того правителя, кто был сильным. А кем он был — неважно. Завоеватель-иноверец, бутовщик-повстанец или законный наследник — ровным счётом всё равно. Главное, чтобы за ним была сила и реальная власть. Из-за этой традиции православие оказалось замешано в массе всевозможных заговоров и измен, способствуя дестабилизации политической обстановке в тех странах, где доминировало.

Часть 3 Глава 1 // Разгромим, уничтожим врага

Часть 3 Глава 1 // Разгромим, уничтожим врага

Часть 3

Разгромим, уничтожим врага

Единственный хороший способ сражаться тот, что убивает твоего врага, а тебя оставляет живым и весёлым.

Джо Аберкромби, «Лучше подавать холодным»

Глава 1

1476 год, 3 января, Москва

Иоанн вошёл в гридницу, замер на несколько секунд, обводя взглядом присутствующих, и проследовал к своему месту во главе длинного стола. Сел. С полминуты помолчал. После чего, глянув на Феофила, молвил:

— Расскажи всем, что тебе удалось узнать.

— Король Польский и Великий князь Литовский Казимир начал подготовку к войне. Наши люди при его дворе слышали, что он сумел договориться с большим наёмным войском и теперь пытается склонить магнатов идти на войну с ним.

— И это было бы полбеды, — произнёс Иоанн, когда митрополит замолчал, дав краткую выжимку. — Казимир мыслит не только идти войной на нас, но и земли наши обещает в уделы и кормления, соблазняя тем польскую и литовскую шляхту.

— Он так уверен в своих силах? — спросил Василий Фёдорович Сабуров, что руководил пехотой полевого войска короля в должности магистра пехоты, то есть был своего рода главным начальником над пешими войсками, в то время как Даниил Холмский предводительствовал над регулярной конницей, будучи магистром кавалерии. Оба при этом имели графские титулы[1].

— По слухам, он договорился со швейцарцами и ломбардцами, — тихо произнёс Феофил. — И вероятно, ещё с кем-то.

— Швейцарцев мы уже били.

— Что не отменяет главного: они представляют из себя очень серьёзную угрозу, — громко и отчётливо сказал король. — Их слава гремит по всей Европе. С кем ни столкнутся — всех громят. Мы исключение.

— К тому же, — решил дополнить Иоанна митрополит, — битва при Ржеве оказалась полна случайностей. Если бы они привели больше людей, то разбили бы нас, без всяких сомнений. Казимир, скорее всего, это учёл, как и недостатки своего прошлого воинства. Посему мы ожидаем большое войско. Много больше прежнего. Во всяком случае, в Смоленске уже начали заготавливать припасы для него. И оно будет не только с большим отрядом пехоты, но и при артиллерии, и конных латниках, каковые без всякого сомнения будут предоставлены Ломбардией в немалом числе.

— Ломбардией? Это случаем не земля герцога Миланского? — поинтересовался магистр артиллерии — граф Иван Юрьевич Патрикеев.

— Она самая, — мрачно улыбнулся Иоанн. — Галеаццо от нас отвернулся, обидевшись на то, что я предпочёл дочь короля Неаполя себе в жёны, а не его незаконнорождённую малютку. Так что, думаю, согласие ломбардских наёмников поучаствовать в кампании против меня идёт с одобрения герцога, а то и при его самом деятельном участии…

Герцог Милана Галеаццо Мария Сфорца, узнав, что Иоанн не может выполнить брачные обязательства, потребовал вернуть ему дочь с приданым. Король вернул. Но ни ответа, ни привета после этого не последовало. Иоанн же теперь понял почему. Герцог банально не простил пренебрежение дочерью. Какова была цель Галеаццо, наш герой не понимал.

Сведения о том, что Казимир воспользуется услугами Ломбардии, были лишь вершиной айсберга. Там всё было куда круче заверчено. Галеаццо не просто выставил наёмников польскому королю, но и выдал ему кредиты, в том числе с прибылей от русской торговой миссии для этого самого найма. Более того, запретил генуэзцам наниматься к кому бы то ни было для торговых походов в Русь. Даже несмотря на чрезвычайную выгодность этих предприятий. Купцы негодовали, но Галеаццо их успокаивал, дескать, «эту строптивую кобылку нужно для начала объездить».

Из-за внезапных проблем с Генуей Фердинанд Неаполитанский оказался вынужден искать других подрядчиков для найма кораблей. И невольно столкнулся с конфликтом между Венецией и своими августейшими родичами в Кастилии и Арагоне, то есть завис в подвешенном состоянии. Экспедиция готовилась большая. Среди прочего он даже собирался отправить к Иоанну даже своего сына Федерико для изучения военного дела. Кроме того, при его дворе скопилось более пятисот различных специалистов, что жаждали поискать удачи на востоке в надежде, что корабли короля отвезут их в королевство Русь, в обход ганзейских пиратов и польских застав. И Фердинанд рассчитывал получить от своего зятя очень немалые бонусы за их доставку. Как и, наверное, уже порядка тысячи старых книг, каковыми, как он знал, увлекался Иоанн. Для его личной библиотеки. Но у него не было кораблей. Венеция не отказывалась, но опасалась идти такой кавалькадой вдоль берегов Кастилии и Арагона. А эти испанские государства не спешили приходить на помощь своего неаполитанскому родичу ни в каком виде. Им было не до Москвы. Вероятные военные конфликты с Францией и магометанами сковывали их флот. А весьма неоднозначное положение Венеции в восточных делах по причинам торговым вынуждало их конфликтовать. И уступать Фердинанду ради какой-то торговой экспедиции в какую-то Русь они не спешили.

Карл Смелый также медлил с организацией торговых операций в сторону Новгорода, так как это грозило войной с Ганзой. Да, в 1441 году Бургундия уже одну торговую войну с Ганзой выиграла, добившись права Антверпену торговать с Польшей зерном по Висле. Беспошлинно. Но начинать новую Карл не спешил. Во всяком случае, не сейчас. Тем более что и Ганза не сидела сложа руки, уверяя герцога в том, что пытается договориться с королём Руси.

Конечно, Карлу очень соблазнительно было получить корону от Папы, выполнив его условия. Но благодаря титаническим усилиям окружения он на время затаился и готовился к большой войне. Так что вариант, при котором Ганза сама сможет найти общий язык с Иоанном, его более чем устраивал.

Для Ганзы, конечно, торговля с Новгородом была далеко не самым приоритетным направлением. В лучшие годы она не превышала 6–8% всего оборота, потому что мех эта торговая корпорация закупала в Швеции и Финляндии, а воск — в Пруссии. Других же товаров в те годы Новгород в основной своей массе не экспортировал. В целом это направление Ганзе не было интересно.

Но это, с одной стороны. С другой же, перспективы получить в свои руки курицу, что несёт золотые яйца, выглядели заманчиво. На своих условиях, разумеется. Иными словами, так же, как и раньше велись дела с Новгородом: с грабительскими правилами торговли. Вот и с Иоанном они хотели так же поступить, планируя прилично заработать на персидском воске, фарфоре, шёлке и прочем. Из-за чего в Москву зачастили представители Тевтонского ордена — старинного и верного союзника Ганзы.

Король Руси же эти потуги игнорировал, а все переговоры сводил к тому, что интересовало его. К Жемайтии, известной также как Самогития, — региону на северо-западе Великого княжества Литовского.

Конфликт начала XV века между орденом и союзом Польши с Литвой не позволил крестоносцам забрать себе Самогитию — естественный мостик между Ливонией и Пруссией. И самостоятельно орден этого сделать не мог. И вот тут-то и выходил на сцену Иоанн, который вместо переговоров о торговле с Ганзой, посредниками в которых выступали члены ордена, склонял эту военно-политическую организацию к совместной кампании против Литвы. Причём по весьма выгодной для ордена схеме — Русь принимает на себя основной удар войск Казимира, а крестоносцы, пользуясь этим, вторгаются в Жемайтию и отжимают её себе. И уже потом, после совместной победы, можно будет поговорить о Ганзе[2]. И так раз за разом. И так посольство за посольством, которое порой и дважды в год прибывало в Москву из Риги.

Огня в масло подливал потенциальный конфликт с султаном. Несмотря на все заверения Мануила, им с Иоанном было что делить. Но Мехмед, взвесив все доводы за и против, решил пока не спешить с эскалацией конфликта. Слишком уж лихо король разбил его людей. В этом требовалось разобраться и постараться понять — как этому вызову отвечать.

А Иоанну было пока не до южного направления, поэтому он отправил Мануила обратно в Константинополь с обнадёживающим ответом. Он готов начать переговоры о мире, но при условии, что Киевская кафедра митрополита будет упразднена, а ему доставят не менее пятисот различных книг светского содержания. Римских и византийских прежде всего. И не списков, а оригиналов.

Однако разговоры о султане вскрыли застарелую и довольно болезненную тему.

— Государь, — спросил Даниил Холмский, — а отчего ты столь осмотрителен с делами веры? Народ ропщет уже. Но ты, поди, и сам о том слышал. Пастырей духовных ныне наперечёт даже в крупных городах. Малые же многие так и вообще без них стоят, не говоря уже про сёла.

— Легко спросить, но сложно ответить, — пожал плечами Иоанн.

— А ты ответь. Может, и мы чего подскажем? Одна голова хорошо, а две лучше.

— Две — это уже мутация.

— Что? — удивился Холмский, незнакомый с этим словом.

— Неважно. Проблема проста и сложна одновременно. Что ни выбери — везде беда, причём очень серьёзная. Вот смотри. Допустим, я уступаю Папе и принимаю католичество, а вслед за мной и всё моё королевство. Что я с того получу? Священников вдоволь, книги, учёных специалистов, а также весьма широкие дипломатические да династические возможности. На самом деле это очень обольстительно. Однако есть и недостатки. Их, строго говоря, два. Прежде всего это церковная десятина, которую всем в моей державе придётся платить церкви, и её приличная доля станет уезжать в Рим. Но это полбеды. Куда хуже то, что в католичестве начался тяжёлый кризис. Смута. Полувека не прошло, как отгремели Гуситские войны.

— То дело прошедшее, — встрял Феофил.

— Не скажи. Причины, которые побудили гуситов взяться за оружие, некуда не делись. Папа ныне не патриарх и духовный пастырь Запада, а мелкий светский властитель в Италии, который за счёт католиков иных земель решает свои местные задачи. Кроме того, он слишком многого хочет, претендуя и на духовную власть, и на светскую, и на звонкую монету. Видно, возомнил себя наследником Императора Запада, из-за чего он уже в конфликте с правителями Франции, Кастилии и Арагона. Впрочем, с другими землями у него тоже всё неладно. И ситуация только ухудшается. Посмотрите на тот же Тевтонский орден, который из-за неразумной политики Святого Престола разрывают противоречия. Нет, друг мой, — покачал головой Иоанн. — Может быть, ещё лет тридцать-сорок в относительной видимости мира и пройдёт, но потом всё это выльется в новые Гуситские войны, только куда большего масштаба. Европа рванёт как бочка с порохом. И всем, как католикам, придётся в этих гнилых войнах принимать участие.

— Тогда нам только остаётся мириться с Патриархом, — тихо произнёс Иван Юрьевич Патрикеев.

— А что это нам даст? Патриарх — слуга султана и служит только ему. Оттого и станет действовать в интересах своего сюзерена. А у нас с ним война и конфликт, причём неразрешимый.

— Мануил же говорил о том, что вам нечего делить, — удивился Феофил.

— Я тоже это могу сказать. Для красного словца. На деле же нам миром там не разойтись. Сам подумай. Торговлю персидскую в обход осман пытаюсь наладить? Пытаюсь. Занял три ключевых центра работорговли в регионе?[3] Занял. А ведь Степь с подачи султана занималась массовым отловом и продажей в рабство людишек. В том числе и наших с вами. А султан, который контролировал эту торговлю живым товаром, получал с неё огромные прибыли. Как бы не бо́льшие, чем от персидской торговли. А ведь я ещё со Стефаном, князем Молдавии дружбу дружить начал. Тоже боль для султана. Куда ни сунься — всюду боль. А значит, что?

— Война неизбежна, — резюмировал Феофил.

— Это само собой. И сейчас мы можем заключить только перемирие, как бы его ни назвали. Но главное в другом. Если мы вернёмся в подчинение Патриарха, то он наводнит Русь своими людьми, и духовенство наше вновь станет не союзником нашим, а врагом. И вновь Русь станут раздирать распри, провоцируемые православными слугами султана.

— Получается, что выбора нет? — удивлённо спросил Холмский.

— Есть ещё два варианта. Но они тоже не без недостатков.

— Какие же? — оживился Феофил.

— Можно потребовать автокефалии нашей церкви. Это было бы благостно. Но султан на это не пойдёт, не желая терять такой рычаг воздействия на нас. А мы… у нас просто нет должно обученных людей, чтобы претворить её в жизнь, даже если он согласится.

— Пожалуй, — кивнул митрополит, глазки которого, впрочем, заблестели. Стать Патриархом ему очень даже захотелось. — А четвёртый вариант?

— Поднять знамёна Яна Гуса.

— ЧТО⁈ — ахнул Феофил.

— Это сразу привлечёт к нам массу его сторонников, что во многом решит проблему нехватки образованных священников. А заодно почти наверняка спровоцирует несколько волн религиозных войн. Другой вопрос — надо ли нам это? Да, мы посеем раздор что в Риме, что в Константинополе, получив духовную независимость. Но окажемся вовлечены в весьма продолжительные войны и разругаемся не только с греками, но и латинянами. Хотя… если посмотреть на ту политическую обстановку, в которую нас эти греки с латинянами поставили, я не уверен, что сейчас ситуация лучше.

В гриднице наступила тишина. Все переваривали слова Иоанна. А тот переводил взгляд с одного на другого. И отслеживал реакцию. Наконец, когда королю надоела эта игра в молчанку, он подбросил «петарду в костёр»:

— В принципе, мы ещё ислам можем принять…

— ЧТО⁈

— КАК⁈

— НЕТ!

— НЕМЫСЛИМО!

— Согласен с вами, друзья. Я так же воспринял это предложение одного имама. Ведь это нам ничего не даёт. Конфликт с султаном останется там, где и был. Только к нему добавится обострённое противостояние со всеми христианскими державами.

Феофил хмыкнул и с усмешкой спросил:

— А как же спасение души?

— Спасение души, друг мой, вряд ли зависит от того, кому верующие платят десятину. Вера — она в сердце, а не в церкви и не в кошельке. Церковь лишь поводырь, дабы заблудшие смогли найти дорогу к Богу. Не к спасению, а к Богу. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Им можно только бросить бревно, чтобы они схватились за него и выплыли. Но сделать они это смогут только сами. Или ты скажешь, что Патриарх, что предал интересы своей паствы и верной собачкой служит султану-иноверцу, поможет людям приблизиться к спасению души? Или, может быть, Папа, что погряз в стяжании светской власти и денег, лучше?

Бывший новгородский архиепископ, являвшийся в первую очередь администратором и только потом священником, улыбнулся, принимая доводы своего сюзерена. Ему, в сущности, было плевать, потому что он и сам стремился к стяжанию личной власти и богатства. Да и вокруг него были такие же люди. А те, что увлекались более духовным развитием, уходили во всякого рода пустыни и глушь, дабы заниматься чем-то в корне ему непонятным…

Это разговор получился долгий. Ведь, кроме обсуждения политической обстановки, требовалось продумать общую стратегию предстоящей войны. Что само по себе было непросто. Ибо хватало и тех в окружении Иоанна, что, испугавшись великого войска, собираемого Казимиром, предлагали играть эту партию от обороны. Но обороной войн не выигрывают.

[1] В королевстве Русь осенью 1473 года была утверждена титулярная табель о рангах, по которой всё население королевства было разбито на 15 категорий: рабы (холоп — раб, челядь — временный раб, закуп — долговой раб), свободные люди (бонд — свободный человек), дворяне (юнкер, рыцарь, баронет), бояре (барон, виконт, граф, маркиз, герцог) и августейшая фамилия (принц, наследник, король). После чего с аристократов началась процедура приведения населения к этой норме. Это был первый шаг административной реформы, начатой Иоанном.

[2] Таким образом Иоанн планировал привлечь на свою сторону в предстоящем военном конфликте ресурсы Ганзы, способной выставить довольно крупное наёмное войско для поддержки Тевтонского ордена в этой кампании.

[3] Центром работорговли региона была Кафа. Плюс Казань и Хаджи-Тархан, которые играли вспомогательное значение, выступая скорее филиалами Кафы.

Часть 3 Глава 2

Часть 3 Глава 2

Глава 2

1476 год, 27 февраля, Дижон

— Получилось! Получилось! — радостно восклицая, ворвался Великий бастард Бургундии в кабинет к своему брату Карлу Смелому.

— Что получилось? — раздражённо спросил тот, едва пять минут как уединившийся с супругой.

Герцога, конечно, это вторжение разозлило. Но он уже привык. За восемь лет совместной жизни их с супругой почти никогда не оставляли наедине. То в разъездах приходилось быть, то в делах каких-то, то вот такие вот… врываются. Из-за чего и с интимными отношениями, а как следствие, и с детьми имелись категорические трудности. Ведь дети от благих намерений не зачинаются. А Карла немало беспокоило то, что у него всего один ребёнок, да и тот — дочь.

— Швейцарцы собираются в поход! — воскликнул Антуан. — Большой толпой! И ломбардцы вместе с ними!

Карл нервно дёрнул щекой. Ему не хотелось участвовать в этой авантюре, но супруга и братец уговорили.

Маргарет Йоркская была для него, наверное, самым полезным человеком во всём его государстве. Именно на ней висели обширнейшие административные задачи и целый пласт дипломатии, как внутренней, так и внешней. Так что кому-кому, а ей Карл доверял не только как жене, но и как другу, сподвижнику и соратнику.

А единокровный брат? Он был его полной противоположностью, отчего выступал этаким гармоничным дополнением. Особенно отличаясь в своих сексуальных похождениях и прочих авантюрах. Чего он только не вытворял! Даже как-то под шумок умудрился выудить у Людовика XI двадцать тысяч золотых экю за «предательство брата», а потом вместе с Карлом посмеялся над «парижским лопухом». Дружные с детства, они не растратили доверия и в более старшем возрасте. Антуан был безоговорочно предан брату, а тот это понимал и с огромным удовольствием принимал.

Вот эти два человека и уговорили Карла после поражения в битве при Эрикуре в 1474 году пойти на одну уловку. Начать раздувать военные неудачи швейцарцев на Руси, стремясь максимально высмеять общины этой Конфедерации. Исподволь. Дескать, король Руси надсмехается над этими козопасами, которых без всяких трудностей разогнал ссаными тряпками. И параллельно работать с Казимиром, дабы тот плотнее окучивал этих ребят.

Именно Карл дал взаймы своему августейшему брату, чтобы тот рассчитался со швейцарцами. Именно он сумел договориться с финансовыми кругами Фландрии, Брабанта и Артуа о том, чтобы предоставить Казимиру крупные кредиты на войну под залог определенных концессий в Польше и Великом княжестве Литовском.

Всё это в немалой степени раззадорило швейцарцев. Ведь формально войны у них с Бургундией не было. А Карл, находясь под непрерывным убеждением Маргарет и Антуана, сидел тихо и не отсвечивал. Точнее, копил ресурсы и наводил порядок в своих ордонансовых ротах. В Конфедерации согласились на уговоры Казимира и пошли к нему на службу. Во всяком случае, на время этой кампании. Отчего выходило, что король Польши и Великий князь Литвы нанял довольно крупное войско конфедератов на деньги Бургундии. И собирался воевать им, выплачивая жалование фактически из кармана Карла Смелого.

Понятное дело, что Людовик XI пытался не допустить этого. Но жителей горной Конфедерации слишком уж задели. Деньги деньгами, но профессиональная репутация — это очень серьёзно. Кто их будет нанимать, если какие-то русы на глухой окраине Европы их так лихо бьют?

Из-за всех этих интриг Маргарет и Антуана швейцарцы не стали в 1475 году вторгаться в земли герцога Савойского — союзника Карла. Да и вообще вот уже год как увлечённо обсуждали новости о своём поражении где-то на востоке. Это ведь какой удар по репутации! Тем более что неприятеля было заметно меньше, и он их разбил в схватке пехотных баталий.

— Выглядит это всё крайне мерзко, братец, — недовольно пробурчал герцог.

— О! Не стоит волноваться. Мы оказали этим козопасам медвежью услугу.

— Я не о них пекусь.

— Лев сможет о себе позаботиться.

— Лев? Ты называешь его львом?

— Таков его герб. Золотой восставший лев на красном фоне. И поверь — это полностью отвечает его характеру. Кроме того, тебе ведь до него нет дела.

— Да, нет. Но этот поступок… он ведь бесчестный.

— Тебе нужно, чтобы швисы ушли? Ведь так? Вот и отправь их погулять. А как они уберутся куда подальше, начинай свою кампанию в Лотарингии. Без них Габсбурги не смогут тебе ничего сделать. Особенно если Иоанн этих козопасов разобьёт.

— Разобьёт? Это слишком оптимистично.

— О! Братец, ты не знаком с этим золотым львом. Он лично командовал более чем в дюжине сражений и победил. Что полевых, что штурмах. И я в парочке был с ним. Его не зря зовут львом. Он так османам наподдал — любо-дорого посмотреть. А его пехота — звери! Жёсткие, дисциплинированные звери.

— Но он мне не враг. А я, получается, натравил на него швисов.

— Не переживай. Он и так готовился к чему-то подобному. В конце концов, Иоанну остро не хватает хороших доспехов. Так что, считай, они сами к нему в гости придут.

— Ты в нём так уверен? — удивилась Маргарет.

— Так же, как и в том, что после выдачи горячих Казимиру с его швисами он отправится обстоятельно беседовать с Ганзой.

— Он не хочет с ними миром договариваться?

— Ты знаешь, на каких условиях они хотят это «мирное» решение претворять в жизнь? Это грабёж! Унижение и грабёж! Они, видимо, пока ещё не поняли, с кем связались. Хо-хо!

— Ты я смотрю, стал просто его поклонник, — раздражённо прошипел Карл.

— К тому же у него нет флота, — добавила Маргарет.

— Семь лет назад у него не было ни армии, ни денег, а его собственная жизнь висела на волоске. У него отравили мать, сгубили в тюрьме отца, стравили в усобице родичей, а владения едва не поделили соседи. И что же?

— Удача не может сопутствовать вечно, — мягко заметила герцогиня. — Она дама ветреная.

— Может, и так, — чуть подумав, кивнул Антуан. — Но в одном я уверен полностью. Иоанн не зря на своём гербе начертал девиз: «Рюриковичи всегда платят свои долги».

— Ты слишком оптимистичен.

— Предлагаю пари.

— Уволь! — вскинул руки Карл. — Ты всегда их выигрывал. Даже и начинать не хочу.

— Раз так, то помоги королю Неаполя, — сбросив с лица нарочитую дурашливость, произнёс Антуан. — Этот львёнок может стать твоим другом и союзником. Не упусти свой шанс.

— Если он узнает о том, что…

— Он знает, — перебил его Антуан.

— Что?

— Я сказал ему, что мы направим в его сторону швейцарцев.

— Но зачем⁈ — ахнула Маргарет. Карл же промолчал, лишь вопросительно подняв бровь.

— Он сам это предложил, когда мы обсуждали с ним то, какую военную помощь Русь сможет тебе оказать. Его расчёт прост. Он знает, как бить швейцарцев, и готов разбить твоих врагов. Но в ответ он хотел бы увидеть и с твоей стороны акт доброй воли.

Повисла неловкая пауза. Герцог Бургундии поиграл желваками и, отвернувшись, подошёл к окну.

— Ты уже видел эти книги? — спросила Маргарет у Антуана, махнув на столик, где лежали какие-то книги.

— Что это?

— Неделю назад попались мне в руки. Говорят, что с датским кораблём завезли во Фландрию. Это вот новая версия Russia vel Hispaniam orientale, расширенная и дополненная. Даже иллюминации[1] есть, хоть и весьма скромные. А вот это — родословец королей Руси.

— Да? Отдельно? Впрочем, я так и не удосужился её полистать ни в каком виде. К чему нам знать всё это?

— Отдельно, да, — кивнула Маргарет. — Самым интересным является то, что Карл в какой-то мере родственник Иоанна.

— В самом деле?

— Генрих I из дома Капетингов взял в жёны некую Анну, которая была дочерью Ярослава из дома Рюриковичей, прямым потомком которого Иоанн и является. Таким образом, он Карлу приходится племянником в четырнадцатом колене.

— Оу… — удивился Антуан.

— Кроме того, один из его прямых предков был женат на Гите Уэссекской, дочери Гарольда II Годвинсона — последнего короля Англии до того, как её завоевал Гийом Нормандский.

— Это ничего не значит.

— Кроме того, что появился потомок короля Этельреда[2], что некогда разгромил Великое воинство норманнов. Кстати, в его жилах течёт кровь ещё одного участника той славной войны — Рагнара Лодброка, через Ингигерду из дома Мунсё. А ещё у Иоанна в жилах плещется кровь дочерей Василевсов — ромеев Константина IX Мономаха и Алексея I Комнина. Всё проверить мне не удалось, но… кое-что подтвердилось. А это значит, что этот самый «золотой лев» из древнего датского дома Скьёльдунг получается наиболее древним и родовитым непрерывно правящим монаршим домом Европы. Во всяком случае минимум на столетие древнее Капетингов. Очень интересная книга, не так ли? Зря ты её не стал читать.

— Это вызов…

— О! Антуан… ты только это понял?

— И ты им восторгаешься… — тихо произнёс от окна Карл Смелый.

— А почему бы мне не восторгаться человеком, который станет громить твоих врагов? А, брат? И почему бы двум самым древним владетельным домам Европы не сойтись в дружбе и союзе? Или ты хочешь, чтобы с ним полез обниматься Луи? А он может. Как только узнает, что тот разгромил всю эту ораву швейцарцев и ломбардцев, так и полезет. Ведь тут и торговля, и насолить тебе. Поверь, он сумеет договориться с Габсбургами и Казимиром, чтобы те пропустили войско Иоанна сюда в случае необходимости.

— Ты угрожаешь мне?

— Полагаешь, что я дурак? Нет, конечно. Предостерегаю. За время, проведённое с Иоанном, я убедился в одном: это очень опасный человек. Холодный, расчётливый и опасный. Он не силён в интригах, как паук. Но…

— Довольно!

— Как скажешь, брат, — улыбнулся Антуан. — Как скажешь.

После чего, попятившись, подошёл к столу, взял обе книги и вышел из кабинета, направившись в зал, где постоянно толпилась внушительная группа придворных. Вошёл и с порога крикнул:

— Господа! Я предлагаю пари! Козопасы решились пойти войной на руа Руси…

— О Боже! — воскликнул Карл и в сердцах захлопнул дверь.

— Он несносен, — покачала головой Маргарет.

— Не понимаю, что он нашёл в этом Иоанне?

— Осталось всего несколько месяцев, милый. Потерпи. В конце концов, завязнув в войне на востоке, швисы окажутся слишком увлечены грабежом городов и не успеют оказать помощь твоим врагам в Лотарингии.

— Мне бы твоё терпение, — покачал головой Карл.

— Ты знаешь, что в Праге видели Джана Батисту делла Вольпе?

— Кто это?

— Венецианец на русской службе. Доверенный человек Иоанна.

— И что он там делал?

— Искал книги Яна Гуса и общался с его последователями.

— А они ещё остались?

— Их хватает. В Богемии они живут целыми общинами при потворстве знати, которая хоть и склонилась перед Папой, но… сам понимаешь…

— Что же он задумал?

— В Богемии правит сын Казимира польского. И именно через Богемию пойдут войска швейцарцев и ломбардцев. Уверена, что Джан Батиста там неспроста.

— Собирается поднять мятеж гуситов? Вздор! Их никто не поддержит.

— По слухам, он закупает книги и собирает данные о том, как гуситы сражались. Местная знать вполне ему благоволит, благо, что у него есть деньги.

— А что король?

— Вынужден закрывать глаза. Ведь, по словам Джана Батисты, он собирает материалы для хроники. Ничего предрассудительного.

— Ясно, — кивнул Карл и вновь подошёл к окну.

— Тебя это тревожит?

— Призраки гуситов? Нет.

— Иоанн?

— Что, если он победит?

— Тем лучше для тебя.

— О нём и так говорит вся Европа.

— Ты ему завидуешь милый? А мне казалось, что ты уважаешь славных воинов. Он и с пехотой становился с пикой в руке, и конницу водил в атаку. Словно бы подражая тебе. Мальчик жаждет славы. Прямо как и ты в юности…

Карл от этих слов дёрнулся, как от оплеухи, но промолчал. Маргарет меж тем продолжала.

— Поговаривают даже, что ему бы родиться твоим сыном, дабы продолжить стяжать воинскую славу Бургундского дома.

— Поговаривают?

— Кулуары полнятся разными сплетнями.

— И что мне делать?

— Позволь ему испугать Габсбургов.

— Испугать? Вот зачем Иоанн написал эту чёртову книжку? Зачем? Он ведь заявил претензии на огромные земли и по меньшей мере три короны. А также на мои земли во Фландрии и Брабанте. Зачем эта игра?

— Для Луи.

— Ты думаешь?

— Он король далёкой земли на востоке. Вряд ли он пойдёт завоёвывать Англию или Брабант. Даже если у него всё получится, разрываться на две столь удалённые державы будет непросто. А Иоанн, судя по отзывам Антуана, человек разумный. А значит, он не для тебя писал эту книгу. Он пытается смутить Луи и Габсбургов. Ведь твои попытки навредить ему очевидны для всех. Зачем герцогу Бургундии помогать Казимиру разгромить какого-то непонятного короля на востоке? Да ещё временно отказавшись от своих претензий на Лотарингию. Вот.

— Слишком запутанно.

— Я имела разговор три месяца назад в Брюгге. И меня заверили, что город всецело на твоей стороне и что никакой там древний норманн не вправе владеть Фландрией.

— А если это не уловка?

— Милый, это уловка. Поверь моей интуиции. Причём в книге Иоанн явно не заявляет свои права. Он говорит о том, что его предок правил Фризией. После же смерти его вотчину передали не законному наследнику, а непонятно кому. Это можно по-разному трактовать. В любом случае это нам… тебе на руку, потому что в Конфедерации уверены — ты обижен и потому поддерживаешь их, предоставив денег Казимиру. Мальчик всё правильно рассчитал.

— Но Антуан не называет его искусным в интригах.

— Я бы не стала доверять таким оценкам. Если он выжил в том аду, что вокруг него творился, то наверняка умён и ловок. Другой вопрос — что он хочет. Это щедрый подарок тебе. И если мальчик разобьёт конфедератов с ломбардцами, то ты окажешься ему должен. Крепко должен. Долг этот, конечно, можно и не отдавать, но… — развела она руками и мило улыбнулась.

[1] В те годы иллюминациями называли иллюстрации.

[2] Гарольд II Годвинсон происходил от Годвина, который был внуком короля Уэссекса Этельреда I, разбившего первое Великое воинство викингов.

Часть 3 Глава 3

Часть 3 Глава 3

Глава 3

1476 год, 11 мая, Смоленск

Прекрасно зная о том, что Казимир уже начал кампанию против него, а из глубин Европы медленно, но верно надвигается серьёзное войско, Иоанн решил действовать на опережение. Просто потому что не видел никакого смысла сидеть на попе ровно и ждать у моря погоды.

Сразу, как просохла земля, он выступил со своим войском к Смоленску, объявив воинский сбор ещё зимой, чтобы из Новгорода, Твери, Рязани и других городов отряды успели подойти по снегу. Да, это создавало увеличенную хозяйственную нагрузку на Москву. Но он к ней готовился уже несколько лет, заведя при своей столице «государевы склады».

В любом случае, собравшись до весенней распутицы, войска имели время попросту притереться друг к другу. А сам король, инспектируя их снаряжение, имел возможность что-то исправить или дополнить. Мало ли. Та же пехота с пришедшими в негодность ботинками далеко не уйдёт. Так что Иоанн II свет Иоаннович с самым пристальным вниманием проверял роту за ротой.

И надо сказать, что находил массу всяких косяков и промахов. Бывшие дружинники, ставшие командирами пехоты, относились к своим подчинённым — вчерашним крестьянам — попустительски. Да, предписанное делали, но соблюдая букву предписания, а не дух. За что король делал им втык. А особенно зарвавшихся даже отстранял от службы и сажал в холодную, ставя вместо них заместителей, на глазах которых бывших начальников и мордовали. Да перед строем. Да с подробным пояснением — за что и почему, дабы каждый пикинёр и аркебузир знал о том.

Инспекции касались не только снаряжения и вооружения.

Король каждый день принимал пищу из котла походной кухни той или иной роты, проверяя качество еды и заодно общаясь со служивыми. Не только пехотой, разумеется. Внимания кавалерии и артиллерии он уделял не меньше. Но там особо не шалили, особенно в артиллерии, которая была его любимым детищем.

И обозы…

О обозы! К ним у короля был особый, пристальный интерес. Он ведь крепко помнил довольно расхожую фразу Суворова о том, что интендантов нужно вешать без суда и следствия после нескольких лет службы, ибо есть за что. Так что он носом рыл и никому не доверял на слово, ибо и ему, и всей Руси предстояло большое испытание. И обгадиться в нём из-за чьей-то глупой оплошности Иоанну не хотелось.

Так или иначе, но всю распутицу войско простояло у Москвы, а как земля просохла — выступило на запад, к Смоленску, опираясь при том по ходу движения на организованные по зиме военные склады. Тащить с собой весь ворох продовольствия он не желал, поэтому, готовясь к войне, формировал запасы на приоритетных направлениях кампании. Отчего его продвижение оказалось весьма быстрым. Слишком быстрым, по мнению ратных людей Польши и Литвы, засевших в Смоленске…

— Чего-то их слишком много, — мрачно произнёс боярин Лев Борисович Глинский.

— Пешцы же, — возразил князь Иван Юрьевич Мстиславский, наместник Витебский и Минский, прибывший со своими людьми на помощь Смоленску, который, без всякого сомнения, шёл осаждать Иоанн.

— При Ржеве эти пешцы нам так наподдали, до сих пор бока болят.

— А! — махнул рукой Иван Юрьевич. — По-всякому могло сложиться. Просто не повезло.

— А вот, гляди, конница. Всадники один к одному, что те — с копьями длинными, что те — с луками. Словно братья-близнецы.

— Робеешь?

— Опасаюсь, что город мы не удержим.

— Не робей. Бог даст, отобьёмся. Вона стены какие.

— В Новгороде и Рязани тоже были стены.

— Типун тебе на язык!

— Гляди, едет кто-то… — перебил их начинающуюся перепалку кто-то из иных бояр.

Тем временем кавалькада из десятка всадников подобралась к городским воротам метров на пятьдесят. Их предводитель, что стоял рядом с знаменосцем, достал какое-то странное приспособление в виде конуса с ручкой. Приложил его ко рту и начал вещать:

— Милостью Божьей король Руси[1] и каган Великого травяного моря Иоанн свет Иоаннович[2] предлагает славным смолянам добровольно перейти под его руку. Дабы крови христианской не лить и разорения не учинять. А коли до вечера доброй волей не поклонитесь, то быть бою смертному и разгону[3] лютому по всему городу на усладу войска.

После чего десятка всадников удалилась, не дожидаясь ответов или каких-либо реакций. Титул уж больно людей смутил.

Король Руси — это и ожидаемо, и понятно, и в какой-то мере правильно. В самом Смоленске вполне понимали и принимали претензии Иоанна на этот титул. Впрочем, под его руку не спешили. Им и в составе Великого княжества Литовского было хорошо. Но вот каган Великого травяного моря… это что?

О том, что Иоанн принял вассальную зависимость от ханов Белой, Сибирской и Синей Орды не как король Руси, а как каган, никто на Западе не знал. Наш герой рассудил, что такой титул будет намного приятнее для кочевников. Великое травяное море. Звучит! А каган есть не что иное, как перекличка с древним хазарским титулом, эхо могущества и величия которого всё ещё гуляло по степи. Хан ханом, но каган, вылезший из глухой древности, оказался по душе практически всем.

Да, кочевникам не нравилось, что каган был православным, а не мусульманином. Ну так и что? Силён? Силён. А это главное. Да и ритуал их вполне устроил. Так что осенью 1475 года в Москве и собрались ханы трёх орд со своими беями и багатурами[4]. И принесли кагану клятвы и за себя, и свои роды, да не по доверенности, а уже лично.

Почему осенью 1475 года? Так после славного разгрома Менгли Герая и османов. После того как Иоанн продемонстрировал — он силён и сильнее его в Степи нет никого. А значит, что? Правильно — он и главный. Да, не Чингизид, поэтому и каган, а не каан на монгольский манер. Проще говоря, титул был применён более древний, лишённый таких родовых ограничений.

Так вот, эта история с присягой и новым титулом не предавалась особой огласке. Ну встречался Иоанн с кочевниками — своими вассалами. Ну обсуждал с ними что-то. И что?

Так что здесь, под стенами Смоленска, наш герой впервые публично применил свой новый титул, вызвав немалое замешательство и недоумение у горожан. Потому как догадаться о смысловом содержании этого титула не было проблем.

И что же получалось?

К ним пришёл не просто соседний правитель восточной Руси, претендующий на неё всю, а фактически наследник Золотой Орды, вступивший в права на большей части её старых владений. Ведь вон виднелись бунчуки вспомогательных отрядов и Белой, и Синей, и Сибирской Орды. И никого из татар не смутили слова под стенами сказанные.

А память о могуществе Золотой Орды была свежа и крепка. Сотни лет не прошло, как ханы шороху наводили по всей округе. И не только в восточных землях Руси, но и тут — в западных пределах, что лежали ныне под рукой литовцев.

Да и разгон в этом контексте прозвучал куда как опаснее. Ведь о жестокости монголов до сих пор страшилки рассказывали. Подчинился — миром станут говорить. А коли за оружие взялся — всех подчистую вырежут. Да, Иоанн не монгол. Но все в Смоленске были наслышаны о том, что он практически полностью вырезал бегущую армию Менгли Герая и османов под Хаджи-Тарханом. Очень немногие сумели ноги унести. Для монголов — обычная практика, но не для русских князей. Да, он не снимал с себя королевского титула, но… страшно, в общем.

— Всем уйти с этого участка стены! — грозно крикнул королевский вестовой в рупор, подойдя верхом на лошади на полсотни метров. — Государь станет намерения демонстрировать! Кто не уйдёт — пеняй на себя!

Люди служивые и зеваки всякие чуть помедлили, а потом заметив, что Иоанн подвёл сюда кулеврины свои, прыснули бегом в разные стороны. Рисковать и подставляться под артиллерийский обстрел никто не желал. Тем более вот так — по глупости.

В отличие от полевых орудий эти «игрушки» короля были куда как внушительнее. Они стреляли чугунным ядром массой двадцать русских фунтов и имели ствол в добрые тридцать калибров. Иначе говоря, относились к так называемым экстраординарным кулевринам. Да и сами весили под две тонны и передвигались большой упряжкой лошадей.

Несмотря на отношение к привычному в эти годы типу орудий, они были выполнены по уже утвердившимся на Москве передовым нормам. Никаких украшений. Вингард, «дельфины», цапфы и весьма продвинутый составной лафет. Плюс ствол, как и у лёгких полевых орудий, был калиброван плоским сверлом, чтобы убрать раковины и выровнять геометрию, а потом ещё и заполирован, чтобы можно было уменьшить зазор между стенкой канала ствола и ядром и существенно поднять энергию выстрела на том же заряде пороха.

Вот такие вот кулеврины и подвёл к крепостной стене Смоленска Иоанн. Метров на двести. И сразу четыре штуки. Казалось бы, немного. Особенно в свете того, что предстояло вести огонь по крепостной стене. Но ведь в 1476 году Смоленск ещё не щеголял могущественными кирпичными стенами по итальянской моде начала XV века. Нет. Он представлял собой классическую русскую древесно-земляную крепость. Его стена, составленная из срубов, была засыпана с наружной стороны землёй на треть, а изнутри на ту же высоту — дубовыми плашками. В остальном же… ничего угрожающего для подобного рода орудий.

Артиллеристы расставили кулеврины. Навели. Споро закинули в ствол каждой по картузу с порохом, пыжу и ядру. Прибили всё это добротно. Проткнули через затравочное отверстие картуз. Подсыпали туда мелкого пороха. И помощник каждого командира орудия, положив руку в кожаной краге поверх этой затравки, чтобы её ветром не сдуло, поднял вторую руку в знак готовности.

Когда же все зарядились, командир батареи скомандовал:

— Па!

И, открыв рот, прикрыл руками уши. А спустя каких-то пять секунд батарея кулеврин дала беглый залп по стене Смоленска.

Бабахнула. Окуталась дымами. Откатилась, гася отдачу, метра на полтора-два назад. И тут же расчёты бросились накатывать орудия обратно, готовя к новым выстрелам.

Там же, на стороне Смоленска, народ с немым молчанием наблюдал за этой демонстрацией. Одно ядро попало в земляную насыпь и, углубившись в землю, застряло там. А вот три остальные железки ударили в верхнюю часть стены, от чего обломки брёвен полетели в разные стороны. Как итог, одну секцию — тот самый сруб — разметало по окрестностям.

— Ох ты ж матерь Божья! — присев, перекрестился Лев Борисович Глинский. — Это ж как? Это ж теперь чего нам делать-то?

— Не робей, — хлопнул его по плечу Иван Юрьевич Мстиславский. — То кулеврины. Видал я такие. Они нечасто бьют.

Однако на батарее были иного мнения. И где-то через минуту дали новый залп. Благо, что раздельное картузное заряжание и умеренный вес ядра позволяли перезаряжаться довольно быстро и ловко. В этот раз один гостинец, как и в первый раз, зарылся в насыпь, второй пролетел выше, развалив какой-то домик. А два оставшихся обрушили остатки пролёта, вновь породив фонтан брызг из обломков брёвен.

На этом демонстрация и закончилась.

Да, у Иоанна теперь был порох. Да, он наловчился делать железные ядра не ковкой, а переплавкой в специальном тигле в персидской печи из отвального, плохого железа — того, что с вредными примесями. Но он не хотел уничтожать город или причинять ему какой-либо значимый ущерб. Он хотел повторить успех Ивана Грозного из оригинальной истории, который благодаря хорошей артиллерии щёлкал укрепления как орешки.

Как он задумал, так и произошло.

Жители и прежде всего боярство Смоленска признали демонстрацию впечатляющей, сменили штаны и отправились с хлебом и солью вести переговоры с Иоанном. Ну так а что? Вон всего восемь выстрелов за шестьдесят ударов сердца, а какой урон. А если эти громыхалки хотя бы полдня поработают?

Тем более на фоне очень толстого намёка с последствиями. Каган Великого травяного моря это вам не король Руси. Здесь может всё кончиться, как в той же Старой Рязани, которую вырезали подчистую.

Кое-кто из уважаемых, но не самых любимых персонажей на Руси хотел было уехать из города, поняв, что финиш. Однако гусары и татары обложили Смоленск со всех сторон и контролировали все дороги. Более того, с западного направления «внезапно» оказались несколько десятков татар со специально обученными охотничьими соколами, дабы голубиной почтой никто послание никуда на запад не отправлял…

Судьба у Смоленска в целом мало отличалась от Рязани или Новгорода. Город обкладывали вирой, он включался в королевский домен, а всех бояр, что числились среди противников Иоанна, выселяли на Юрьев-Камский и дальше по Волге. Имущество же их по уже укоренившейся традиции делили промеж сторонников. В общем, ничего необычного.

Разве что починку стены начали ещё до ночи. Да ратные люди Смоленска приводились к присяге королю. Вид ТАКОЙ армии и ТАКОЙ артиллерии вкупе с титулом сделали своё дело…

[1] Иоанн не использовал формулу «Всея Руси», ведь короли Франции или Англии так не поступают. Он не применял и привычную для северо-востока Руси формулу в духе «Государь Московский и Всея Руси». Он считал, что это лишено смысла и называл себя просто королём Руси, без различного рода частностей.

[2] В данном случае был применён сокращённый титул.

[3] Разгон — старое название грабежа и разбоя. В данном контексте означает, что город будет отдан на разграбление.

[4] Багатуром назывался сильный воин в монгольской традиции, которая пришла с ними, осев у местных тюркских народов (булгары, известные в XV веке как казанские татары, половцы или крымские татары и прочие), а также на Руси в видоизменённой форме — богатырь.

Часть 3 Глава 4

Часть 3 Глава 4

Глава 4

1476 год, 12 июня, Плесси-ле-Тур [1]

— Ваше Величество, — поклонился вошедший епископ Кракова, — господа, — кивнул он остальным присутствующим.

— Я рад видеть тебя у себя в гостях, — вполне миролюбиво произнёс Людовик XI с интересом рассматривая вошедшего к нему поляка — Яна Пжежавского. — Что привело тебя к нам?

— Беда, Ваше Величество, великая беда.

— Беда? Какая же?

— Этот варвар решил совершенно разорить Литву!

— Постойте, — остановил епископа король. — Какой варвар?

— Как какой? Этот Иоанн! Великий князь Московский!

— А разве он не король Руси? — удивился сидящий тут же кардинал.

— Нет! Как можно называть его королём Руси⁈ Этот самозванец и злодей… — сказал и осёкся. Увлёкся, слишком привык нужным образом рефлексировать при Краковском дворе. Он-то прекрасно знал, что право наследования титула Иоанну подтвердил Папа Римский. Как следствие, подобные высказывания могут закончиться очень печально для его карьеры. Ведь это прямой вызов Святому Престолу.

— Брат мой, — вкрадчиво произнёс кардинал, сделав стойку на эти слова, — уж не считаешь ли ты, что Патриарх Рима не вправе считать, какой титул законный, а какой нет?

— Я… я не это имел в виду… — растерялся епископ.

— А что ты имел в виду?

— Я… я… — замялся, потерявшись, епископ и как-то скукожился.

— Полно вам, друзья, — прервал этот разгорающийся конфликт Людовик XI. — И что, ты говоришь, затеял такого ужасного король Руси?

— Он напустил татар на Литву!

— В каком смысле напустил?

— Приказал им грабить и разорять пределы Великого княжества Литовского, угоняя людей и скот да вывозя всякое движимое имущество. А недвижимое сжигая.

— Но зачем? Я слышал, что Кафа ныне в руках Иоанна, и он не потворствует работорговле. Зачем же ему потребовались все эти люди?

— Он их угоняет в земли по реке Волге. Той, по которой он жаждет Персидскую торговлю устроить. И платит татарам по две серебряные монеты за целого и здорового пленника, пригнанного туда. Плюс отдельно за скот и имущество движимое.

— А на Волге разве нет своих жителей?

— Там татары кочуют. Но они у самой воды не селятся. Им степь нужна.

— Так есть или нет?

— Да, почитай, что и нет.

— Интересно, — кивнул Людовик, задумавшись о чём-то своём. — А что за монеты он платит?

— Вот такие, — произнёс Ян и высыпал на стол перед королём пригоршню монет из небольшого мешочка.

Иоанн, не дождавшись мастеров из Европы, сам кое-как пытался освоиться, поэтому с горем пополам наладил выпуск нескольких номиналов дензнаков на реконструированном им Монетном дворе в Москве. Пока только мелких, ходовых. Слишком уж знатный цирк творился в его государстве из различных номиналов практически со всего света. Испанские, итальянские, германские, французские, английские монеты откровенно доминировали над местными. Слишком уж большой порцией их завезли на Русь. А ведь имелись ещё османские акче и многие другие азиатские монеты. Так что откладывать валютный вопрос было попросту опасно. Бардак нарастал, грозя превратить финансовую систему королевства в хаос. Вот Иоанн в авральном порядке в 1475 году и занимался реорганизацией своего Монетного двора, что располагался в Кремле.

В пробирной избе сидело три человека, которые определяли пробу металла по принципу объём-вес. Сначала смотрели, сколько воды вытеснит металл, потом взвешивали его и считали удельную массу. Это давало, конечно, не самую высокую точность пробы, но вполне достаточную для дальнейшей работы.

Плавильная изба занималась выплавкой серебряных прутиков нужной пробы и размера, ориентируясь на замеры пробирной избы. И туда же плоды своей деятельности и сдавали для контроля качества. Дальше шла протяжная изба. Здесь на очень нехитрых станочках — малых механических молотах с ножным приводом, как у прялки, — все эти прутики серебряные расковывались в полосы нужной ширины и толщины. По оправкам, оттого довольно равномерно. Не прокат, конечно, но вполне достойно. Потом контроль качества с щелевыми лекалами и передача этих заготовок далее в рубильную избу. Там работники, сидя за примитивными рычажными прессами с ножным приводом, выбивали из полос кругляшки нужного диаметра. Дырявя полосу, словно бумагу, дыроколом.

После шёл очередной контроль качества и передача в следующую избу — банную, где заготовки немного зачищали, вращая в бочке с мелким песком, дабы заусенцы убрать. А потом обжигали в печи, снимая напряжения от механической обработки. И наконец, финальный этап в чеканной избе, где работали точно такими же примитивные рычажными прессами с ножным приводом, что и в вырубном. Только не дырявили заготовки, а обжимали в штемпелях. И новый контроль качества…

Иоанн чеканил пока только три номинала монет: векша, куна и волк.

Векша была массой 0,8 грамма и изготавливалась из серебра 250-й пробы, то есть получалась по покупательной способности в ¼ новгородской деньги тех лет[2]. Куна чеканилась вдвое большей по весу и из серебра 500-й пробы. Из-за чего при массе в 1,6 грамма совпадала по стоимости с новгородской деньгой. Но из-за более низкой пробы хуже истиралась, да и чеканка сильно лучше у неё выходила. Волк же чеканился из серебра 750-й пробы, будучи массой 5,33 грамма, что равнялось пяти новгородским деньгам. Примерно.

Под чеканку волков Иоанн выделил одну линию, на куны — три линии, а на векши — восемь. Каждая линия в среднем за световой день выдавала по тысяче монет. Не очень производительно, конечно. Но это было НАМНОГО лучше, чем при старом методе чеканки. Пятьдесят семь человек, которые трудились на Монетном дворе, начали в хорошем темпе перечеканивать всё поступающее к Иоанну серебро в новую монету.

Дизайн их был прост. Лаконичен. И отличался крупными мазками, чтобы чётче чеканка получалась.

На аверсе помещался значок — символ монеты[3], над которым полукругом шло название, а под ним — «кор. Русь». На реверсе располагался простой равносторонний крест, у которого в нижних двух четвертях располагались парные числа года. Кроме того, по самому краю с обоих сторон шёл бортик, дабы защитить монету от обрезания.

Так вот, за каждого здорового человека, пригнанного кочевниками на Волгу, Иоанн платил два волка, а за раненого или больного — один. Не очень много, но стабильно. Так что степняки и Белой, и Синей, и Сибирской Орды, выступившие в поход, старались. Когда ещё получится так подработать?

— Интересно, — произнёс Людовик XI, покрутив в руках серебряного волка. — А почему он чеканит изображение зверей?

— Я же говорю — дикарь!

— Ваше Величество, — усмехнувшись, произнёс кардинал. — Это отголоски прошлых лет. Например, куной там называли денье старого веса или аналогичный ему дирхем, потому что за них тогда покупали у охотников шкурку куницы. С векшей дело обстояло так же — это ведь белка в переводе на наш язык.

— А волк?

— Не знаю, Ваше Величество. Возможно, это дань уважения к Степи. Для кочевников волк — священное животное.

— Они его действительно признали своим каганом?

— Истинно так, — кивнул кардинал. — Иоанн контролирует практически все земли Золотой Орды. В Крыму он посадил своего дядю. На слияние Камы с Волгой и в устье Волги поставил по крепости с достаточно сильными гарнизонами. В степях от Днепра до Волги кочует Белая Орда. За Волгой — Синяя и Сибирская. Все они принесли Иоанну оммаж. Остаются какие-то земли Кавказа и за Каспием[4]. Но точно я, увы, не знаю. Степь очень изменчива, непостоянна, определить её границы сложно.

— Вот! — воскликнул епископ. — Он принял себе под власть этих дикарей и теперь натравил их на честных христиан!

— Дикарей? — улыбнулся Людовик. — А какой они веры?

— Сарацины, Ваше Величество! — уверенно произнёс Ян Пжежавский.

— Не все, — возразил кардинал. — Иоанн предложил бедным всадникам Степи, у кого нет возможности раздобыть себе доброе воинское снаряжение, принять Христа. За это он дарит им броню тельную, шлем, щит и копьё. В конях у кочевых ратников недостатка нет. Они плохие, но их хватает.

— О! — наигранно удивился Людовик. — Иоанн что, получается, занялся крещением Степи? Его можно считать Крестителем?

— Выходит так, сир, — кивнул кардинал.

— Но, сир… — возразил Ян. — Он ведь покупает веру.

— Эти степные воины принимают Христа?

— Ваше Величество, это же…

— Они принимают Христа?

— Да, сир, — понуро произнёс епископ.

— Ну вот и славно. А всё остальное не так важно. Добрый ли подарок воинский выходит?

— Для воинов Степи — очень. Чешуя московская, нашитая на стёганую одежду. Шлем — шапель с маской для лица, защищающей ещё и горло. Щит простой, круглый. Копьё тоже лёгкое, вполне обычное для Степи.

— И многих он уже обратил?

— Мне известно о трёх тысячах, но, боюсь, мои сведения не точны.

— Хорошо, — кивнул Людовик и вновь уставился на польского епископа. — Значит, ты хочешь сказать, что король Руси угоняет христианское население на восток?

— Да, сир. Угоняет. И дома старые их разоряет.

— И многих угнал?

— Мы пока не может подсчитать, сир. Дым и пожарища от самого пограничья до земель польских. Местами и в Польшу татары пробираются.

— А что ваши воины?

— Они оказались не готовы к вторжению. Сир, этот варвар напал совершенно внезапно и ведёт себя неподобающе.

— Внезапно? — неподдельно удивился Людовик. — А мне кажется, вся Европа знала о том, что твой король собирал на него великое войско. И твой король уже два года назад ходил на Иоанна войной, так и не заключив мира. В чём же внезапность?

— То война Казимира и Иоанна. Их личное дело. Почто же он на Литву напал, города её берёт да мирные поселения разоряет?

— Разве войско Казимира два года назад не разоряло земли Руси? Разве Казимир не обещал города Руси своим подданным? — с язвительным выражением поинтересовался кардинал.

— Но…

— Что?

В общем, разговора не вышло. Ян просто не был готов к тому, что руа Франции и его окружение окажутся настолько информированы относительно дел на восточных пределах Европы. А зря. Потому что Людовик давно и с большим интересом отслеживал приключения этого львёнка. Видел попытки Святого Престола организовать Персидскую торговлю с его помощью, дабы ослабить Великую Порту. А также видел, как окружение Карла Смелого пыталось им воспользоваться для решения своих задач.

Ему очень нравилось то, как закручивались дела. И если поначалу он пытался противиться плану Маргарет Йоркской и Антуана Великого бастарда, то потом стал им помогать. Не афишируя своё участие, разумеется.

Причина была проста.

Его враг — Карл Смелый — был обладателем репутации безупречного рыцаря. И эта репутация в немалой степени способствовала его популярности у подданных и союзников. И вот она — промашка. В ситуации с Иоанном ведь герцог Бургундии поступал крайне бесчестно. Тут и просьба Святого Престола, который пообещал ему королевскую корону, если он поможет наладить торговлю. И прямое обращение Иоанна, вполне дружеское. А что в ответ? Он финансирует и организует огромную армию, которая идёт на восток, чтобы уничтожить Иоанна. Мерзко? Ну… терпимо. Если бы не нюанс. Карлу ведь требовалось отправить погулять эту армию не просто так. А для того, чтобы самому завоевать Лотарингию. И Людовик прекрасно знал об его планах. Слишком всё было очевидно, да и уши… они есть даже у стен.

Строго говоря, Людовику с Иоанном делить было нечего. И как-либо вредить или помогать ему он не желал. Но вот сыграть на этом промахе Карла он собирался. И, следуя примеру Иоанна, подготавливал для этого агитационную брошюрку.

— Сир, — осторожно спросил кардинал, когда польский епископ удалился, — а может быть, пойдём дальше? Ведь Персидская торговля — выгодная вещь.

— Если будет с кем договариваться.

— Вы думаете, Иоанн проиграет?

— А ты ещё не понял, что он делает? — усмехнулся Людовик. — Он разграбляет и выжигает земли Литвы на подступах к своим владениям, чтобы они стали непроходимы для армии швейцарцев и ломбардцев[5]. Он, очевидно, опасается их. Я бы тоже опасался. И решение отменное.

— Сир, при дворе Карла считают, что Иоанн имеет все шансы на победу.

— Я не хочу с ними спорить, — пожал плечами Людовик. — Но переговоры, полагаю, возможны только после этой войны. Посмотрим, чем она закончится. И мне бы хотелось, чтобы мои люди были по обе стороны этого конфликта. Всё-таки намечается грандиозное сражение.

— Уже, сир, — улыбнувшись, произнёс кардинал. — Впрочем, многие владетельные дома Европы выставили к воюющим сторонам своих наблюдателей. Поговаривают, что даже вероятный зять Карла Смелого — Максимилиан Габсбург — отправился на восток.

— Вот даже как? Интересно. Он к Казимиру поехал?

— Разумеется. Всё-таки он Пяст по бабке.

— Что-то ещё?

— По слухам, Тевтонский орден готовится вторгнуться в Великое княжество Литовского.

— Что⁈ — удивился Людовик. — А им какое дело?

— Их интересует Самогития, которая есть мост между Пруссией и Ливонией. Она для ордена так же важна, как и Лотарингия для Карла Смелого.

— Вот оно что… интересно… Хм. А почему они уже не присоединились к Иоанну?

— Полагаю, что ждут генерального сражения. Во всяком случае, в Ганзе большое движение. Они под видом обеспечения безопасности начали нанимать массово наёмников и размещать их в своих восточных городах.

— Казимир насторожён?

— Он уверен в швейцарцах и считает, что если орден сунется, то он и его на место поставит. В ордене это прекрасно знают и в целом согласны с королём Польши. Ждут, чем закончится столкновение титанов. Если победит Иоанн, то орден, подпираемый союзниками из Ганзы, займёт Самогитию, без всяких сомнений. А может, и ещё что-то у поляков и литовцев сможет отнять.

— Османы?

— Выжидают. Все ждут генерального сражения. Крупная баталия швейцарцев, поддержанная ломбардскими артиллеристами и конными латниками, — это сила. Иоанн же выступает тёмной лошадкой. Да, он сумел очень славно себя показать. И даже мелкие отряды швейцарцев бил. Но вот так — лоб в лоб да крупными массами — он с ними ещё не встречался. Так что исхода этой встречи ждут многие.

— Казимир начал собирать ополчение?

— Посполитое рушение? Пытается. Но это не быстро. Да и Литва почти полностью выпала из этого процесса. Её ведь захлестнули татары. Дороги беспокойны. Многие шляхтичи сидят по укреплённым поселениям и носа оттуда не высовывают. Польша, впрочем, тоже не сильно рвётся в бой. О том, что Иоанн согласился продать свой титул Казимиру за пятьсот тысяч флоринов и Полоцк со Смоленском, все знают. И, видя, к чему привело его упрямство, не считают это такой уж большой ценой.

— О том, что Иоанн применит татар, ты знал?

— Догадывался. Но я, как и многие, считал, будто он их выведет на поле боя. Однако он при армии держит только несколько небольших вспомогательных отрядов. Чисто символически.

— И сколько татарских воинов сейчас резвится в Литве?

— Очень сложно сказать. От пяти до десяти тысяч. Кто-то приходит, кто-то уходит. Их количество постоянно меняется. Опять же — стычки. Но я склонен оценивать положение Литвы по негативному сценарию…

[1] Плесси-ле-Тур — королевская резиденция Людовика XI, строительство которой закончилось в 1470 году, и с тех пор он не вылезал оттуда, опасаясь за свою жизнь.

[2] Новгородская деньга чеканилась с 1420 года. Сначала она весила 0,94 грамма, потом, с середины XV века, — 0,78 грамма и так до 1534 года, когда она уменьшилась до 0,68 грамма. Оригинальная серебряная векша как денежная единица (существовала до XIII века) весила треть грамма, а тут выходит 0,2 (1/2000 русского фунта в 400 грамм).

[3] Символами были белка, куница и волк соответственно.

[4] Каспий — это греко-римское название, идущее со времён Античности.

[5] В те годы армии фуражировались и снабжались продовольствием в основном за счёт разграбления местного населения по ходу их движения, поэтому тотальное разорение территории делало её непроходимой для войск.

Часть 3 Глава 5

Часть 3 Глава 5

Глава 5

1476 год, 19 июня, Константинополь

Мехмед II Фатих задумчиво смотрел в окно и перебирал пальцами одной руки крупные чётки. Перед ним стоял его визирь и Патриарх. Стояли и молчали. Он вызвал их, чтобы обсудить вопрос с этим крайне неприятным юношей. Поражения в Крыму и на Волге оказались достаточно болезненны не столько в плане боевых потерь, сколько для репутации. Ведь под рукой Мехмеда находилось очень много христиан, намного больше, чем правоверных.

— Как там наш друг Стефан?

— Сидит смирно, о солнцеликий! — поклонившись, произнёс визирь.

— До нас доходят слухи, что он собирает армию.

— Он собирается поучаствовать в трапезе льва. И доесть то, что останется от туши этого несчастного буйвола.

— Разве он не боится гнева Казимира?

— Мои люди при дворе Стефана доносят его насмешливое отношение к королю Польши. Приговаривая, что мокрой курице даже мёртвого льва клевать не следует. Он может ожить.

— Мёртвого льва?

— Поговаривают, что Иоанн воскрес, пролежав трое суток мёртвым, — заметил Патриарх, — после чего обрёл здравомыслие мудреца и великие знания.

— Воскрес… — медленно повторил султан.

— Так ли это или нет — неизвестно. Служку, что отпевал его бренное тело, мы к себе выписали. Он на Афоне теперь монашествует. И божится, что Иоанн лежал бездыханным хладным телом. Даже окоченел. Но на третий день хрипло вздохнул и ожил.

— Это возможно? — спросил Мехмед у обоих своих слуг.

— Неисповедимы пути Всевышнего, — пожав плечами ответил Патриарх.

— Истинно так, — кивнул визирь.

— А мокрой курицей кого Стефан назвал?

— Польшу. На её гербе ведь белый орёл. Вот орла он мокрой курицей и назвал в насмешку.

— Так, погодите, — поднял руку Мехмед. — Кто с кем воюет? При чём тут Польша?

— Строго говоря, воюют Казимир Ягеллон и Иоанн Рюрикович за королевский титул Руси. Это их частная война. Но они активно используют своих подданных и все доступные им ресурсы. Польша и Литва формально не находились в войне с державой Иоанна, но с их земель на Рюриковича наезжали войска. Вот лев и вторгся в Литву, наводя в её пределах страшное опустошение. Не очень красиво. Но очень действенно.

— Не красиво?

— Это частная война, поэтому воевать должны были монархи, не разоряя земли подданных друг друга. Во всяком случае, так говорит сам Казимир.

— А он разве не разорял земли Иоанна, когда вторгся к нему? — удивился Мехмед.

— Но не так же…

— Что ему мешало поступать так же? Ах… может быть, он не уделял столько времени борьбе за влияние над Степью, сколько это сделал Иоанн? Так кто же в том виновен?

— Он разорял, но не угонял людей.

— Ну и дурак, — улыбнулся Мехмед. — Впрочем, ладно. Вильно и Москва теперь официально воюют. А причём здесь Польша? Краков разве вступил в войну?

— Сейм для сбора Посполитого рушения Польши уже идёт.

— Интересно. А литовский?

— Его сложно провести. Всюду татары. За шляхтичей им монет не платят, поэтому их они попросту режут. А селян да горожан угоняют на Волгу.

— Режут? А выкуп?

— Какой там выкуп, — махнул рукой визирь. — Поместья шляхетские они разоряют до основания. Те, что покрепче, ещё держатся. Но они, считай, в осаде — вокруг ведь отряды татар мелькают. Так что сколько ещё сумеют выстоять — неясно. Не с чего шляхте платить выкуп будет. Всех крестьян и скот у них угнали, имение разорили, в общем, по миру пустили…

— А король?

— Казимир? Он сам в долгах как в шелках. Он совокупно набрал долгов на миллион флоринов. Ему не до выкупа своей шляхты. Ему бы Иоанна остановить.

— Миллион флоринов… — присвистнул Мехмед.

— Он взял эти кредиты под залог концессий в своих землях. На эту тему уже скандал начал раздуваться. Он ведь брал заём просто под обязательства выделить определенные концессии. Без уточнений, где конкретно. А теперь, как получил деньги и договорился с наёмниками, начал подписывать указы, нарезая тем же фламандцам концессии на востоке Литвы.

— На востоке? — переспросил султан и, не выдержав, засмеялся.

— Не всё так радужно, о солнцеликий! — поклонившись, произнёс визирь. — Вокруг всего этого похода сгущаются тучи.

— Поясни.

— Папа Сикст IV в ярости от самоуправства герцогов Милана и Бургундии. Это ведь они выделили деньги Казимиру на войну с Москвой. На днях он выпустил энциклику, обращённую ко всем поместным церквям католическим с прославлением Иоанна, называя того Святителем. Указывая на то, что он начал крестить великое наследие Чингисхана.

— И как отреагировал Казимир?

— Пока неизвестно. Но вряд ли он обрадуется. Впрочем, прямого осуждения его там нет. Так что…

— Папа знает, что Иоанн начал искать общения с гуситами?

— Именно поэтому, полагаю, он и провозгласил Иоанна Святителем, — вместо визиря ответил Патриарх. — Поговаривают, что он собирается отправить в Москву большую миссию. Он знает о том, какое условие было выдвинуто тебе, о солнцеликий, для начала мирных переговоров. И в Риме сейчас активно собираются старые книги. Воспрепятствовать же проходу по своим землям официальной церковной миссии Рима никто не посмеет ни в Польше, ни в Литве.

— Значит, он испугался и начал действовать? — мрачно произнёс Мехмед. Ему сближение Москвы и Рима не нравилось совершенно. Тем более такое решительное.

— Если Иоанн ещё нанесёт поражение войску Казимиру, то…

— Я понимаю, — кивнул султан. — Может быть, нам тоже поучаствовать?

— Рано, о солнцеликий. В Крыму стоят войска дяди Иоанна. Иоанн переправляет всех наёмников из Европы, каковых ему удаётся нанять, туда. Так что там уже порядка двух тысяч крепкой германской пехоты. А ещё пехотный полк московский. Молдавия также готовится к войне и полна сил. Ну и Степь не нужно упускать из вида. Если мы сейчас ударим, то завязнем в боях. А дальше…

— Всё зависит от того, кто одержит победу… — закончил за него султан.

— Именно так, о солнцеликий, — кивнул визирь.

— И что, ничего нельзя сделать, чтобы поссорить Иоанна с Папой?

— Можно, — пожевав губами, произнёс Патриарх. — Но тебе, о солнцеликий, это не понравится.

— Говори.

— Мы должны отправить ему символы власти Константина Драгаша и провозгласить Поместным собором Константинопольской церкви наследником Ромейской державы и защитником веры православной.

Мехмед уставился на патриарха острым взглядом. А скулы у него так напряглись, что, казалось, ещё немного — и зубы затрещат. Он ведь старался провозгласить именно себя наследником Василевсов и старой Империи, обновлённой в новой вере. И очень болезненно реагировал на любое покушение на свою власть. Именно поэтому слова Мануила Христонима[1] стали для него словно удар доской по яйцам. Однако надо отдать султану должное. Он с минуту поборолся со своим гневом, а потом не то прорычал, не то прохрипел:

— Объяснись.

— Ты, о солнцеликий, разумеется, будешь гневаться на такой поступок Святой Православной церкви. Но несильно. Больше для того, чтобы иностранные шпионы видели твоё негодование. Мы же, верные слуги твои, придём в Москву и не просто восстановим своё присутствие там, но и укрепим его. Что позволит нам ослабить Иоанна, а потом и сгубить. И его, и детей его, и весь род его вытравим. Оттого земля его рассыплется и будет поглощена Степью, что пойдёт под твою руку, и прочими соседями.

Мехмед закрыл глаза и несколько раз вздохнул.

Встал.

Подошёл и, достав кинжал, приставил его к горлу Патриарха.

— Моя жизнь в твоей власти, о великий! — тихо, одними лишь губами произнёс тот. — Так было, так есть и так будет. Ибо я служу только тебе. Я сказал дерзновенные слова, но, если ты сомневаешься в моей преданности, убей меня. Ибо мне невыносимо жить, зная, что мой господин во мне сомневается.

— И всю твою семью.

— Всё в твоей власти.

— Хм… — хмыкнул Мехмед и, убрав кинжал, пихнул Патриарха, чтобы тот отшатнулся.

Но Мануил не растерялся. Он не просто отшатнулся, а ещё и нарочито упал. А потом подполз к ногам султана и поцеловал его сапоги. Тот скосился на визиря.

— Что думаешь?

— Православные могут взбунтоваться. Но они и так бунтуют регулярно. Впрочем, это может сильно рассорить Иоанна с Папой. И не только с ним, но и вообще с католиками.

— А если он откажется?

— Вряд ли этот юноша устоит перед таким соблазном. Ещё недавно он был просто Великим князем — мелким властителем. Кроме того, это позволит ему примириться с Казимиром, что спасёт его от окончательного разгрома.

— А я?

— О солнцеликий! — прошептал снизу, от его сапог, Патриарх. — Ты великий султан, власть и могущество которого затмило былую славу Василевсов. Ты выше их. Былая держава ромеев лишь пыль на твоих ногах. Видит Всевышний, ты и твои наследники продолжат приращивать державу эту великую, которая выплеснется далеко за пределы влияния Василевсов. Стоит ли тебе поклоняться их тлену, если уже сейчас ты столь силён, как никто из них?

Мехмед скосился на Мануила. Усмехнулся. После чего слегка пнул его сапогом.

— Поднимайся.

— Не смею, о солнцеликий!

— Я приказываю!

— Слушаю и повинуюсь! — с выражением произнёс Мануил и поднялся. А потом со всем возможным почтением поклонился.

— А что православные? Разве провозглашение Иоанна наследником Драгаша не спровоцирует новые бунты? Визирь считает, что нет.

— И я согласен с ним. Бунты будут. Но не более тех, что есть. Они богобоязненные люди, но бедные… Им ближе заботы о хлебе насущном, чем столь высокие вопросы. Кроме того, помимо ссоры с Папой, это провозглашение охладит отношения между Иоанном со Стефаном. Ведь господарь Молдавии также претендует на признание его наследником Драгаша.

— Хм. Но на основании чего его провозглашать Василевсом? Он ведь Рюрикович. А Зою Палеолог брать в жёны не стал.

— Его ветвь дома Рюриковичей несёт в себе кровь Константина Мономаха и Алексея Комнина. Этого достаточно. Мы можем воспользоваться его же словами о проклятье Палеологов. И «вспомнить» о старых династиях.

— И что конкретно ты предлагаешь?

Следующие пару часов они обсуждали детали, проговорив не только общую идею проекта, но и кто, где, что и как станет делать. А уже на утро султан выпустил фирман, в котором провозглашал формулу, предложенную Мануилом. Что, дескать, султан стоит выше Василевса, раз, направляемый Всевышним, смог разгромить и полностью завоевать древнюю Империю. И что он провозглашал новую Империю, посвящая её Аллаху, принимая на себя защиту веры и всех правоверных. Иными словами, смещал акцент конкуренции с уже почившей и завоёванной Византийской Империи к помирающему Халифату.

Мануил же после переговоров шёл с едва заметной улыбкой на лице. Скорее даже усмешкой. Но её мог бы разглядеть только очень внимательный человек.

— Как всё прошло? — спросил мужчина в чёрном, встав при виде входящего Патриарха.

— Как мы и планировали.

— Он согласился?

— Разумеется, — фыркнул Мануил и потёр шею, где осталась царапина от кинжала. А потом поиграл желваками и очень остро глянул на собеседника. Если султан узнает, что задумал новый Патриарх Константинополя, то за жизнь его не дадут и медного пула. И за жизнь его сподвижников. Именно поэтому он сумел подавить в себе сиюминутное желание избавиться от этого свидетеля.

Симфония… опять всё та же Симфония православия вступила в действие. Иерархи Константинопольского патриархата почувствовали ветер перемен. Дескать, скоро придётся прогибаться под другую власть, так что они начали адаптироваться, закрутив новые интриги в традиционном византийском стиле.

Кроме того, там, в Москве, на площади у Кремля произошёл инцидент, который взбудоражил и Афон, и прочих немногочисленных посвящённых. Мануил тогда, двигаясь в церковь, куда его пригласил заглянуть Феофил для приватных переговоров, увидел нищего. Грязного и косматого. На шее грубая ниточка с простым деревянным крестом, связанным из двух палочек. Одежда — рвань. Он сидел на паперти чуть в стороне от остальных побирушек и молчал.

Когда же Мануил вступил на крыльцо, он неожиданно подался вперёд, схватился за полу одежды, заглянул в глаза и воскликнул на греческом:

— И войдут люди в Город!

— Что⁈ — удивился Христоним.

— Люди в красном изгонят османов из Города![2]

После чего нищий отпустил полы одежды Мануила и отшатнулся от него, словно бы испугался. Грек задал несколько вопросов этому нищему. Но тот всем своим видом показывал, что ничего не разумеет. Сидит, глазами хлопает, и ничего больше. Что подтвердили и остальные. Митрополит Феофил помог их опросить. С их слов — это несчастный прибился к ним совсем недавно. Откуда — молчит. Но малый не злобный. И, окромя русского языка, иных не ведает.

Когда же Феофил с Мануилом вошли в церковь, то переглянулись.

— Люди в красном? — задумчиво переспросил грек.

Митрополит промолчал, сам удивлённый этими словами.

В это время за окном церкви появилась рота аркебузиров, куда-то идущая. Все, как один, одетые в красные гербовые накидки с золотым восставшим львом. От чего оба иерарха нервно перекрестились. И Мануил, и Феофил были продуктом своего времени, обладая рационально-мистическим мышлением, поэтому восприняли эти слова очень серьёзно. Тем более что никаких сомнений и разночтений в их словах не имелось.

Нищего же после того более никто не видел. Во всяком случае, Иоанн постарался, чтобы о его маленькой шутке никто не узнал.

Опасаясь заговоров, он уже пару лет как пытался развивать собственную службу безопасности. Среди прочего в рамках её развития он держал в Москве при всех крупных церквях по нищему, которые слушали что люди болтают. Разговоры ведь там разные бывают. За денежку малую и обещание хорошего устроения после нескольких лет работы все они старались. Так что, узнав от своих людей о прибытии греческого посланника, король решил его немного разыграть и нужным образом настроить. Ну и по возможности закинуть камень раздора султану в штаны.

[1] Мануил Христоним вернулся из разведывательной поездки в Москву и сменил предыдущего Патриарха, который не удержал своё место.

[2] Здесь идёт отсылка к пророчеству Косьмы Этолийского, сделанного в XVIII веке, о котором слышал Иоанн. Но оно опиралось на пророчества, сделанные ещё в начале IV веке Мефодия Потарского (умер в 311 году), о том, что Константинополь будет сначала захвачен у христиан, а потом ими возвращён. Это же пророчество было записано на гробнице императора Константина Великого (умер в 337 году). И так далее.

Часть 3 Глава 6

Часть 3 Глава 6

Глава 6

1476 год, 30 июня, Полоцк

Иоанн довольно улыбнулся и потянулся, выйдя из своего шатра.

Накануне днём его армия подошла к Полоцку и уже успела разбить лагерь, обложив город со всех сторон. По правому берегу Двины шёл всего один пехотный полк и рота гусар. По левому — все остальные силы, которые, пользуясь прекрасной погодой, сумели переправиться по броду на левый берег Полоты, завершая окружение и устанавливая полную блокаду. Причём всё произошло так быстро, легко и слаженно, что Иоанн смог даже отдохнуть с вечера, а не бегать как ошпаренный среди войск, решая различные проблемы.

К этому времени весь северо-восток Великого княжества Литовского уже подчинился ему. Вязьма, Дорогобуж, Ельня, Смоленск, Торопец, Усвят, Витебск, Стрежев и многие малые города да веси промеж них. Иными словами, армия Руси смогла уже полностью занять земли старого Смоленского, Торопецкого и Витебского княжеств. И теперь грызла Полоцкое, подойдя к его столице.

Куда дальше? Бог весть. Может, и на само Вильно идти. Хотя Иоанн не был уверен пока. Задачу минимум — отнять Смоленск — он выполнил. Задачу максимум — занять Полоцк — только предстояло решить. А на большее он и не рассчитывал. Раньше. Сейчас же, взглянув на укрепления Полоцка, даже как-то растерялся.

Собственно, весь город состоял из детинца на замковой горе и двух посадов. Большого, что стоял к югу от детинца на левом берегу Полоты. И Заполотья — ремесленной слободы на правом берегу реки.

Детинец был обнесён земляным валом с широким и глубоким рвом перед ним. Поверх шла очень невысокая каменная кладка из крупного камня, уложенного без связующего раствора, то есть навалом. Так что камень здесь выступал лишь выступающим из земли фундаментом. А стена, что стояла на этих камнях, как и много где на Руси в те годы, всё ещё была деревянной самого обычного вида и состояла из срубов, заполненных дубовыми плашками. Ну и с гурдициями поверх, как без этого. Оба посада были защищены так же, как и детинец, только стены их были без валов и рвов.

В общем, ничего особенного, по мнению Иоанна, укрепления из себя не представляли. Но в городе имелся крупный гарнизон, в который стеклись многие шляхтичи, приведя свои небольшие отряды, из-за чего волей-неволей войск в Полоцк набилось прилично. И настрой у них был довольно решительный. Во всяком случае, именно это сообщила разведка со слов своих людей в городе.

— Утро красит нежным светом стены древнего кремля, — произнёс король, довольно улыбаясь солнышку в это совершенно безоблачное утро.

Вся предыдущая кампания выглядела лёгкой прогулкой. Ведь его армия сумела без боя занять все города по Смоленскому, Витебскому и Торопецкому княжествам, да и по части Полоцкого. Где-то хватало переговоров. Где-то требовалось провести устрашение и демонстративно продырявить несколько раз стенку. Но не больше. Это был первый город, который без шуток собрался сопротивляться.

Подвести батарею 20-фунтовых кулеврин на «ломовой бой», то есть для выстрелов в упор, было невозможно, потому что у защитников Полоцка обнаружилось изрядно гаковниц и тюфяков разных. И они из них обстреляли парламентёров, которые предложили им сдаться. Обстреляли, но не стремились убить. Просто палили в белый свет, обозначая тот прискорбный факт, что огнестрельного оружия у них в достатке и они могут за себя постоять.

Так что Иоанн расположил свои осадные орудия примерно в километре, прикрыв их лёгким земляным бруствером. Со стены Полоцка постреливали, конечно, но без особого успеха. Кулеврин или серпентин в городе не было. А короткоствольной местной артиллерией вести контрбатарейную борьбу на такой дистанции было крайне затруднительно. Тупо ядра не долетали.

Исходя из таблицы стрельбы, которую люди короля благоразумно составили заранее, Иоанн знал о том, как далеко бьют его кулеврины. Да, если работать с километра, надежды на разрушение деревянной стены не имелось. Даже призрачной. Но он решил поступить иначе.

За орудиями вырыли четыре добротные такие ямы, в пояс глубиной. Над ними поставили небольшие решётки, огороженные глиняным бортиком. Вниз же ко дну ям прокопали наклонные отверстия, приладив к ним по паре ручных мехов от горнов походных кузниц. В ямы сыпали мелко порубленные брёвна и ветки, ну и дули… непрерывно дули, сменяя бойцов на этих мехах по мере их уставания. На решётках же покоились ядра. Обычные ядра, которые от жара постепенно нагревались, раскаляясь.

Тем временем готовили орудия.

Артиллеристы делали пыжи из скрученных канатов, которые перед употреблением должно было смочить в воде. И только после этого забивать в канал ствола поверх обычного пыжа. В общем, та ещё морока.

— Государь, красные они ужо, — доложился один из вестовых, подбежав к коню Иоанна, на котором тот восседал.

— Ну так и бейте, — благожелательно кивнул король.

И кулеврины ударили.

Загнали влажный пыж поверх картуза с порохом и обычного пыжа. Закатили прогретые до красного каления ядра. Накатили кулеврины обратно на их позиции. Сверились по углам возвышения с таблицами. И…

— Па! — громко заорал командир батареи да так и остался с открытым ртом и закрытыми ладонями ушами.

Бах-ба-бах!

Одновременно ударили четыре орудия, сливаясь грохотом в единый, словно бы затяжной выстрел. И тут же обслуга бросилась их готовить к новому залпу. Стволы банить с особым усердием. А потом и заряжать, благо, что за раз в каждой яме лежало по пятёрке ядер уже совершенно раскалившихся. И к ним подложили ещё одно, свежее, чтобы компенсировать отстрелянное.

Выстрелы были с приличным рассеиванием. Хоть и из кулеврины с длинным стволом, а всё-таки километр — это дистанция.

Однако в стену два горячих подарка угодили. Остальные врезались в её каменное основание без всякого вреда для укрепления. А вот те, что попали в деревянную стену, застряли там. И очень скоро от места попадания повалил дым, ибо стояла сухая солнечная погода уже не первый день.

Где-то через минуту ударили ещё залпом калёными ядрами. Потом ещё. Ещё. И ещё. Пока первоначально раскалённые ядра не были отстреляны. Что совокупно дало одиннадцать очагов возгорания. Точнее, не столько возгорания, сколько задымления. Потому что стены хоть и стояли сухими, но доступ воздуха внутрь был всё-таки ограничен. Что и останавливало огонь.

Минут через десять задымление на этом участке стены стало достаточно сильным, что вынудило личный состав и расчёты орудий отойти. Это и стало сигналом для начала атаки.

Бойцы катили перед собой большие щиты — мантелеты, собранные из толстых дубовых досок и поставленные на довольно крупные колёса, чтобы легче катить. Их было всего десяток. Но больше и не требовалось.

За ними были укрыты аркебузиры, тащившие за собой на волокушах связки фашин, то есть вязанки хвороста. Глубокий и довольно широкий ров требовалось как-то засыпать, потому что иначе к стене или воротам не пробиться.

Это задымление на стене, конечно, согнало оттуда защитников. Но нападающих всё одно встретили огнём со смежных участков. Впрочем, обстрел у них получался не сильный и крайне малопродуктивный. Тем более что кулеврины не замолчали, продолжив обстрел крепости. Только уже обычными ядрами и не атакуемого участка, а смежных. Отчего народ там немало присмирел и старался лишний раз не высовываться. Ведь кулеврины били вразнобой, и какая куда — не угадаешь.

Прошло два часа с начала атаки.

Аркебузиры с мантелетами сумели три раза сходить ко рву и практически его засыпать напротив ворот. Защитники туда дважды сбрасывали факел. Но вязанки были предварительно замочены в речке. С вечера. Так что факелы без всякого успеха просто потухли.

Очаги возгорания в крепостной стене, также стали меньше дымить. Калёные ядра остыли. Но тут подоспели новые ядра. Ещё по пять на ствол. Это позволило аркебузирам продолжить своё наступление и вновь двинуться к крепости.

Последний раз навалив фашин в ров перед воротами, они вернулись за миной. Обычной такой миной, какие применяли по научению тогда ещё сына Великого князя при взятии Казани, а потом и сам Иоанн использовал для захвата Новгорода.

Двуколка. На ней очень прочная, крепко окованная дубовая бочка из толстых досок. Внутри порох. Затравочное отверстие. Фитиль. Козырёк, защищающий фитиль от заливания. Вот и всё. Этакий внушительных размеров оболочечный фугас архаичного типа.

Эту мину подкатили к воротам под прикрытием мантелетов. Защитники Полоцка, словно догадавшись, что намечается какая-то пакость, постарались усилить обстрел. И даже уничтожили один такой передвижной щит удачным попаданием из тюфяка. Но остановить продвижение мины не смогли.

Вот мантелеты придвинулись практически к валу.

Аркебузиры взяли свои стволы на изготовку и приготовились стрелять по любому, кто высунется со стены и попытается помешать. А четвёрка удальцов подхватила двуколку с миной и поволокла её к воротам по наваленным фашинам. Тяжело и неудобно. Но что поделать. Тем более что по ним почти никто не стрелял.

Перебрались на тот берег.

Подпалили фитиль.

И толкнули мину к воротам.

А сами бегом обратно — прятаться за мантелеты, которые сразу же стали медленно отходить назад, чтобы взрывом их как можно меньше потрепало.

Сверху на мину вылили ведро воды. Потом ещё. И ещё. Но козырёк хорошо защищал короткий фитиль…

— БА-БАХ! — ухнула мина.

Ворота деревянной башни сдуло, словно их там и не было. Саму башню перекосило, убив или тяжело контузив всех внутри. Да и «комитет по встрече», что накапливался у ворот, оказался чрезвычайно озадачен этим взрывом.

— Пошли, — коротко приказал Иоанн.

И уже построившаяся атакующая колонна двинулась вперёд. Пикинёры взяли бердыши. Аркебузиры остались верны своему оружию. Но не все, часть из них «посадили» на затинные пищали, оные теперь попросту называли пищалями.

Так удачно применив «ручницы» большого калибра в речном бою, Иоанн задумался над тем, как бы их ещё можно использовать. И придумал, заодно отлив их из бронзы для пущей прочности. В итоге получились этакие ручные мортирки, хорошо известные с конца XV века по самое начало XIX-го. Бронзовый ствол калибром в один фунт и длиной в десять калибров, помещался на ложе с вполне обычным прикладом, как у аркебузы. С таким же фитильным замком. На первый взгляд всё обычно. А вот дальше начинались чудеса.

Иоанн не требовал от бойцов стрелять из этой игрушки с рук, ибо не видел в том смысла. Именно поэтому его бойцы тащили лёгкие разборные кованые треноги. Вот на них-то эти пищали и ставили перед выстрелом, что открывало удивительные возможности. Прежде всего в плане силы заряда, который был радикально усилен по сравнению с ранними, применёнными на реке версиями.

Пошедший в атаку пехотный полк тащил таких шесть штук. Плюс ящики с готовыми, расфасованными по картузам выстрелами. Картечными, разумеется, и обычными ядрами для взлома баррикад с мантелетами. С гранатами, пусть даже и примитивными, он пока ещё не разобрался. Там ведь требовалось чугунное литьё, а его у Иоанна как раз и не имелось.

Быстрый рывок вперёд.

Со стен даже пострелять толком не успели, так как всё бьющее далеко уже разрядилось, пытаясь остановить подвод мины. Но в воротах, под прикрытием мантелетов, их уже ждали защитники. Успел подтянуться второй эшелон, накопленный благоразумно чуть поодаль.

Аркебузиры вышли на дистанцию действительного огня и немедленно затеяли перестрелку, стараясь своим обстрелом подавить защитников, чтобы те даже высунуться толком не могли. Стреляли вразнобой, пятёрками, но почти постоянно, непрерывно сменяя тех, кто уже разрядил свою аркебузу.

А тем временем за их спинами ставили пищали на треноги и заряжали.

— Расступись! — проорал командир полка.

И аркебузиры прыснули в стороны от ворот.

Бум! Бум! Бум!

Почти синхронно ударили пищали, приложив небольшими фунтовыми ядрами эти мантелеты, от которых только щепки полетели в разные стороны. Аркебузиры же сразу после этого залпа сошлись обратно и продолжили поддерживать нужную плотность огня. Спустя полминуты вновь расступились. И вновь пищали пробили в шести местах мантелеты. А потом ещё раз. И ещё. На пятый же залп половина из этих заграждений завалилась, не выдержав такого насилия над собой. И вперёд пошли пикинёры с бердышами. Прямо на деморализованных защитников.

Рывок вперёд. Прыжок в пролом. И колющие удары под дых вскинувшим щит защитникам. И пошло-поехало. Большие двуручные топоры в этом замесе без строя и порядка — страшная вещь!

Пара минут, и у ворот всё закончилось. Напор из пятисот лиц в атакующей колонне сделал своё дело. Особенно после такого деморализующего обстрела. После чего бойцы, опасаясь контратаки защитников, развернули оставшиеся городские мантелеты в сторону возможной контратаки. И перенесли ближе пищали, подтянув с предполья и свои собственные большие передвижные щиты.

И очень, надо сказать, своевременно.

Поняв, что ворота взяты, защитники немного потупили, накапливаясь и организовываясь. А потом пошли в большую общую мощную контратаку. Вот тут-то их аркебузиры при поддержке пищалей и встретили. Предельно горячим приёмом.

Аркебузир перехватывал в левую руку своё оружие после выстрела и продувал полку. Правой же вытаскивал из поясного патронажа очередной пенал-газырь и, закусив зубами пробку, открывал его. Подсыпал немного пороха из газыря на затравочную полку. Закрывал её. Протряхивал его в затравочное отверстие парой несильных ударов. Сдувал излишек. С подшагом перехватывал аркебузу и просыпал основной заряд в ствол, закидывая пустой пенал в подсумок. Прибивал порох тремя ударами приклада о землю. После чего тянул за края промасленной тряпочки и извлекал её из крышки вместе со свинцовой пулей. Закидывал пулю с тряпочкой в ствол. Прибивал всё это шомполом. Кидал крышку газыря в подсумок. Перехватывал с обратным подшагом ствол. Обдувал, разжигая фитиль. Крепил его. Проверял ход. Брал аркебузу на изготовку. Отворял полку. И стрелял. После чего его ждала вся процедура заново.

На всё про всё натренированный стрелок Иоанна тратил около тридцати секунд. Что по тем меркам невероятно быстро. Обычно возились сильно больше. Минуты по полторы-две. Тем более что берендейку ещё не изобрели[1]. А Иоанн, используя её в предыдущих кампаниях, от неё отказался в пользу более компактных и удобных газырей. Ведь с ними можно было быстро восполнять расстрелянный боеприпас стрелков, просто передав из зарядной двуколки им снаряжённые пеналы. Промасленная же тряпочка не только фиксировала пулю в крышке, но и выступала изолирующей влагу прокладкой, отчего в газырях порох не отсыревал.

Аркебузно-пищальный огонь сделал своё дело. Защитники откатились от ворот в полном беспорядке. А Иоанн, не тратя времени зря, уже отправил туда второй пехотный полк, чтобы развить наступление. Всё-таки бойцы первого устали, да и потери понесли. А тут — свежие ребята.

Защитники попытались запросить переговоры. Но Иоанн их проигнорировал, продолжив вводить в город полк за полком, перемалывая стремительно тающее сопротивление. Всякое сопротивление. Какие-то очаги обороны возникали теперь только внутри усадеб детинца, но пищали легко открывали двери своими фунтовыми ядрами. А дальше… дальше всё было быстро и мрачно.

— Государь, — осторожно спросил на латыни представитель Людовика XI при его ставке. Какой-то виконт, имя коего король никак не мог запомнить. — Отчего ты не захотел говорить с их парламентёрами?

— Они стреляли в моих парламентёров.

— Но они сдаются.

— Не слышу.

— Сир, они сдаются, — вновь попытался чуть громче произнести виконт.

Иоанн обернулся к нему. Внимательно посмотрел ему в глаза и повторил:

— Не слышу. И слышать не желаю. У того, кто стреляет в парламентёров, нет чести и нет будущего.

После чего отвернулся и вновь погрузился в свои мысли.

Впрочем, ненадолго. Окружающие его аристократы попытались воззвать к его гуманизму и человеколюбию. Дескать, не по-рыцарски убивать того, кто сдаётся. Не благородно это. И вообще так только злодеи поступают.

— Людовик XI ведь так перебил всех Арманьяков, — пожав плечами, возразил Иоанн на очередной пассаж виконта.

— Сир! Сир! Это чудовищная ошибка! Вам неверно донесли! Мой руа не приказывал такого! — воскликнул виконт, раскрасневшийся лицом и нервно хватающий воздух от переполняющих его чувств. — Мой руа уже показательно покарал мерзавца, сотворившего это его именем! Сир! Я уверяю вас! Я был при Лектуре и всё видел своими глазами! Прошу, не судите однобоко! Если вас заинтересовали те события, то я могу о них много рассказать! К тому же граф де Арманьяк его сам предавал, нарушая свои клятвы!

— И его супруга, дама де Фуа? — повёл бровью Иоанн. — Говорят, ей дали зелье, чтобы вызвать выкидыш, дабы дом Арманьяков пресёкся. И бедняга не вынесла этого, умерев вслед за своим младенцем.

— Сир! Это всё мерзкие наветы врагов моего руа! — сменил цвет лица виконт теперь уже на бледный и немало выпучил глаза. — Мой руа очень набожный человек и никогда бы не решился на такое! Я клянусь своей жизнью и честью!

— Вот как? — повёл бровью король, едва сдержав усмешку. — Ну хорошо. Уговорили. Передайте в полки, чтобы прекратили бойню. Давайте поговорим с выжившими.

Штурм производился атакой сразу на детинец с западного направления вдоль Двины, поэтому оба посада не пострадали. А основная резня пришлась на детинец, известный также, как Верхний замок. Тот самый, где селилась всякая местная аристократия и наиболее богатые люди города.

Вот им-то от штурма и досталось. Ремесленная же часть Полоцка не только выжила, но и отделалась всего лишь лёгким испугом. Эти люди Иоанну были нужны, поэтому он и не стал сначала предпринимать штурм посадов. Мог бы. Но не стал, посчитав, что более рискованная стратегия в данном случае лучше. Да, у жителей Полоцка могли оказаться кулеврины, и тогда они бы поставили его наступающие войска в два огня, нехило навешивая с флангов. Да и с обычных стволов, работая с северной стены Большого посада можно было дел наделать. Но руководство обороной города посчитало иначе. Они вообще всерьёз не рассматривали эту осаду. Дескать, подойдут, постреляют и, тяжело вздохнув, отойдут. Ведь долго подводить кулеврины на ломовую дистанцию Иоанн не мог. Где-то уже недалеко находился Казимир со своим войском. И зависать под Полоцком надолго королю было не с руки. А быстро взять этот город? Да там никто о том и помыслить не мог. Слишком внушительными и удачно расположенными выглядели укрепления. Наш герой же был иного мнения…

[1] В оригинальной истории она появилась в конце XVI века в Саксонии.

Часть 3 Глава 7

Часть 3 Глава 7

Глава 7

1476 год, 5 августа, Вильно

Завершив с вопросами в Полоцком княжестве, Иоанн решился-таки отправиться в гости к Вильно — столице Великого княжества Литовского. Это было единственным логичным продолжением похода.

Он мог, конечно, и отвернуть на юг, чтобы отправиться брать города левобережья Днепра. Но зачем? Татары там и так всё разорили, что ужас. Крупных городов в тех краях не было[1], а заниматься освоением полей мелюзги король не видел смысла. Грабить особенно нечего, а после заключения мира их придётся отдать, наверное. Во всяком случае, очень высока была вероятность именно такого сценария.

А Вильно — это совсем другое дело. Даже по сравнению с весьма выдающимся по местным реалиям Полоцком.

Этот город стоял на искусственном острове в месте слияния рек Нерис и Вильня, то есть с двух сторон его омывали воды рек, а с третьей — обводнённый ров, что само по себе резко повышало его защищённость. Не всего города, конечно, а только его укреплённой части, потому что посады, раскинувшиеся за пределами этого искусственного острова, лежали беззащитными. Когда-то их прикрывали стены, но их разрушили в самом конце XIV века крестоносцы, да с тех пор и не восстанавливали.

Но вернёмся к укреплённой части.

Сердцем города был Высокий замок, что стоял на замковой горе, возвышавшейся над округой на добрую полусотню метров. Причём он был кирпичный, как, впрочем, и Нижний замок, опоясавшийся остров по периметру. Однако береговые укрепления были где-то представлены стенами и башнями, а где-то массивными кирпичными зданиями, что шли плечо к плечу, формируя своеобразную стенку.

В любом случае весь остров был защищён вполне представительно, имея двухконтурные укрепления в стиле кирпичной готики.

Да, стены по готической традиции были слишком тонкими, из-за чего на них не поставить пушек. Да и сами они долго выдержать артиллерийский обстрел не смогли бы. Но это кирпичные стены, сложенные не навалом, а на скрепляющем растворе. Что радикально повышало их стойкость и делало применение калёных ядер попросту лишённым смысла. Тем более что за ними, в самих укреплениях, деревянных построек тоже не было.

Без артиллерии, впрочем, не обошлось. Причём, в отличие от Полоцка, вполне современной. Во всяком случае, в башнях Вильно размещались кулеврины, которые легко удалось выявить.

Сразу, как войска короля вошли в посад и начали его грабить, из башен по ним открыли огонь. Не очень частый, так как жонглировали совочками, засыпая мелкую пороховую мякоть прямо в длинный ствол, чтобы потом её там прибить и утрамбовать у затравочного отверстия. Как, впрочем, и всюду по планете в это время, кроме владений Иоанна. Но всё одно — постреливали. И довольно далеко. Иной раз ядра залетали и за километр. Причём королю было совершенно очевидно, что в доме имелась и другая закуска, то есть при штурме, ежели до того дойдёт, защитники Вильно выставят и гаковницы, и аркебузы, и тюфяки, и луки с арбалетами. Причём много, ибо гарнизон там сидел хоть и пожиже, чем в Полоцке, но ещё более мотивированный.

Вильно выглядел как вызов. Серьёзный вызов.

Иоанн не собирался на полном серьёзе его брать. Во всяком случае, не с его артиллерией этим заниматься. Четыре 20-фунтовые кулеврины не лучший инструмент для вскрытия каменных коробок. Там требовались более убедительные аргументы, каковых у него пока не было. Ибо зачем? Деревянные стены и этими кулевринами можно ломать, а каменные? Ну… то, что он дошёл до Вильно, его самого немало удивило. Он ожидал, что, взяв Смоленск, немного потупит по округе, после чего произойдёт генеральное сражение. И всё разрешится. Ну и война, в общем-то, закончится.

Но Казимир медлил.

Впечатлённый тем, как легко и быстро русские войска берут его крепости, он немало рефлексировал на эту тему. Как и его командиры. И накапливал силы.

О том, какая численность войск у Иоанна, они не знали. Но представляли себе что-то заоблачное. Кто-то поговаривал про сорок, кто-то даже и про пятьдесят тысяч. Откуда столько король набрал, никто не знал, но у страха глаза велики. Так что Иоанну не оставалось ничего, кроме как спровоцировать генеральное сражение. Да, рискованно. Да, более разумно было бы просто подождать, пока у короля Польши кончатся деньги. Но нашего героя эти варианты не устраивали. Генеральное сражение было крайне важно для его репутации. Из-за чего он и подошёл к Вильно, беря город в осаду. Не отреагировать на это Казимир не мог.

Брать столицу Великого княжества Литовского король Руси, разумеется, не собирался. Это выглядело малореальной задачей. Но важен был сам факт. Ведь ещё совсем недавно Великие князья Литовские ходили «в гости» к Москве, разоряя её посады. И именно они доминировали, вынуждая Москву защищаться, ведя войну строго от обороны. Сейчас же всё переменилось. Это был очень важный и громкий политический шаг. Этакий сигнал для русской аристократии, перешедшей за XIV-XV века под руку Гедиминовичей.

Но просто подойти к стенам, потупить и уйти было нельзя. Если уж играть эту политическую партию, то играть по полной программе. Так что, явившись под Вильно 28 июля, наш герой занялся земляными работами. Сначала возведением укреплённого лагеря, огородив его невысоким земляным валом, внутри которого он поставил повозки, в качестве второго стрелкового яруса. А потом занялся организацией осадных позиций.

Славного старика Вобана ещё не родилось. Но Иоанн тогда, в той жизни, как-то имел возможность полистать обширную статью про него. И вынес основные принципы не только устройства бастионных укреплений, но и — что важно — их атаки. Так называемого постепенного наступления. Вот и занялся устройством первой параллели с позициями для своих 20-фунтовых кулеврин. Как и полагалось — примерно в километре от стен.

Дело? Дело.

Никто, правда, не понимал — какое. Но явно же Иоанн занялся подготовкой штурма. При полоцком взятии тоже никто не понимал, что король задумал, пока не стало слишком поздно. Да и при осаде Твери. Крепость, конечно, не была бастионной. Но принципы Вобана и для неё вполне годились. В общем и целом, разумеется.

— Государь, — вошёл в штабную палатку взмокший и тяжело дышащий гусар. Король хотел занять приличный домик. Но больших в предместье не было. А слишком близко к крепостным стенам соваться Иоанн не хотел, опасаясь ночных вылазок.

— Что-то важное?

— Государь, наш разъезд наткнулся на литвинов[2]. Мы атаковали их, думая, что это просто малый отряд. Они отошли. Мы двинулись за ними, преследуя. И едва ноги унесли.

— Много их там?

— Не могу сказать. Мы выскочили на несколько сотен. Ввязываться в бой не решились.

Иоанн повернулся к стоящим тут же трём ханам.

— Вы знаете, что делать?

— Да, — с многообещающей улыбкой произнесли они.

— Тогда действуйте.

Они кивнули и вышли.

Три хана — три правителя Белой, Синей и Сибирской Орды. В новой иерархии своего государства король приравнял их к герцогам, то есть поставил достаточно высоко, чтобы уважить. Не вровень с королями и тем более императорами, как было в оригинальной истории, ибо считал это абсурдом. Но достоинство герцогское им даровал, приравняв к нему статус хана. А вместе с тем наделил гербами в рамках проводимой политики унификации.

Чёрный волк на белом фоне, золотой волк на синем и белый на чёрном, соответственно. Через что Сибирскую Орду стали при его дворе именовать Чёрной[3]. Да и время от времени начали проскакивать новые названия — герцогства. Ну и совсем в кулуарах ханов именовали не иначе как «королевской стаей» или «королевскими волками».

Иоанн ещё когда только выдвинулся к Полоцку, отдал приказ собирать татарскую конницу, что грабила Литву, в единый кулак. Кого получится. И вот теперь, похоже, пришёл черёд воспользоваться услугами вассалов.

Сколько вёл войск Казимир, никто не знал.

По слухам, с ним шли швейцарцы, ломбардцы, фламандцы и даже часть имперской латной конницы. Не говоря уже собственном войске короля, польских рыцарях, отрядах союзных магнатов и литовской шляхте, кое-как собранной под его знамёна. В общем, очень солидно и представительно. Только в конкретных числах сколько — непонятно. Иоанн принялся готовиться к худшему и строить полевые укрепления, прекрасно представляя, откуда, скорее всего, выйдут войска противника.

Ничего особенного — простой жиденький земляной вал высотой в человеческий рост. И на нём позиции для стрелков и артиллерии. Причём шёл вал довольно широким фронтом, перегораживая торец этого поля со стороны короля. Кое-где в нём, правда, пришлось делать проходы для конницы, да и вообще контратак. Само собой, перегородив эти проходы мантелетами. Но в целом выглядел он весьма монолитно. А главное — скрывал от глаз неприятеля войско. Поди разбери, сколько его у короля.

А за валом, метрах в сорока, он собирался поставить ещё одну цепочку укреплений. Пожиже. Своего рода люнеты, то есть небольшие, незамкнутые позиции, отгороженные от фронта изломанным уголком земляного вала. Достаточно высоким, чтобы с ходу его нельзя было форсировать. Но не настолько, чтобы стрелки не могли стрелять поверх него из аркебуз.

Кроме того, в самом центре своих полевых позиций Иоанн решил разместить кулеврины, сняв их с осады. Били они далеко и достаточно часто, поэтому оказали бы неоценимую помощь при отражении натиска.

Короче говоря, Иоанну в сложившейся обстановке оставалось только одно — копать и ждать. Надеясь на то, что у страха глаза велики и что Казимир и в самом деле не ведёт на него чудовищную армию. Во всяком случае, не настолько большую, чтобы легко его опрокинуть и смять.

Но это совсем не значило, что король не готовился спешно отступать в случае чего. В том числе и наведя через Нерис понтонный мост, который можно было легко разрушить. Чтобы раз — и ты уже на другом берегу. Отходишь. А преследователи отсечены.

Конечно, если эта армия будет разбита, Иоанну придётся туго. Очень туго. Ведь он сделал ставку ва-банк, собрав в единый кулак практически всё, что у него имелось. Впрочем, в захваченных крепостях северо-востока Великого княжества Литовского у него сидели гарнизоны. Где-то по сотне-две аркебузиров, где-то больше, где-то меньше. И он мог в очень сжатые сроки собрать пару тысяч пехоты огненного боя. И этих сил в целом было вполне достаточно для обороны любого крупного города. Будь то Полоцк или Смоленск. Во всяком случае, он так предполагал.

Хотя о плохом король старался не думать.

У него в руках была регулярная пехота, кавалерия и артиллерия, по своей выучке и дисциплине вполне достойная хороших рекрутских армий Нового времени. При этом в доспехах. Не самых лучших, но доспехах. И они были у всех и каждого. А значит, что? Правильно. В столкновении с частью средневековой феодальной, частью ренессансной наёмной армиями, даже круто превосходящих русское войско численно, у него имелись заметные шансы на победу. На деле-то, конечно, любая случайность может оказаться фатальной. Но пока ему везло.

Иоанн вышел из штабной палатки и вдохнул жаркий летний воздух. Потёр лицо. Прислушался. Где-то рядом ругались на тюркском языке. Не татарском. Из-за чего он понимал через слово.

Король улыбнулся. Это были его бойцы из роты королевских мушкетёров, что спорили относительно предстоящей битвы. Один сомневался, а трое его пытались усовестить и образумить, дескать, на стороне Иоанна стоит Аллах. И это несмотря на то, что мушкетёры, сформированные из тех самых сдавшихся в плен янычар, приняли христианство. Однако вот так, в нервной обстановке, они всё одно возвращались к привычным им языковым формам.

Мушкетёрами они были не только по названию. Король особым заказом изготовил для них настоящие мушкеты. Считай, первые в мире[4]. Длинноствольные такие дуры приличного калибра. Фитильные, разумеется. А ещё он оснастил ребят кирасами, благо, что после Ржевской битвы какое-то их количество досталось Иоанну в качестве трофеев. Да не просто так, а наварив кузнечным способом на кирасы упоры для мушкетного приклада, чтобы бойцам легче переносить могучую отдачу их игрушек.

Для перемещения он выдал им коней. Для личной защиты — испанские эспады. Ну и в качестве вишенки обрядил ребят в те самые накидки, в которых разгуливали герои Дюма из советской экранизации. Только не голубые, а красные, как у гвардейцев кардинала. Но со всё тем же неизменным белым крестом с лилиями на концах. Ну и небольшим восставшим золотым львом в левой верхней четверти.

Даже шляпы Иоанн им сохранил, изготовив специально подобие тех, что носили в фильме. С перьями и пряжками. Само собой, их носили не в бою, когда надевался шлем, а в обычное время. Но всё же.

Так что наш герой смотрел на этих молодцов и каждый раз невольно пытался найти взглядом де Жюссака в исполнении Владимира Балона или ещё кого-то из с детства знакомых персонажей. Красиво вышло. И смешно. Потому что, несмотря на все усилия короля, эти королевские мушкетёры всё ещё говорили на турецком языке. Отчего у Иоанна иногда возникал когнитивный диссонанс и этакие параллели с кинофильмом «Колхоз интертейнмент». Тем самым моментом, когда цыгане, переодетые в немцев, входили в деревню…

[1] Левобережье Днепра в те годы представляло зону риска, находясь под постоянным ударом Степи, из-за чего населения там было мало, а города не отличались многолюдностью и размером.

[2] Тут нужно понимать, что литвины (как и литовцы) в данном контексте — это жители Литвы, а не национальность (которая ещё просто не сложилась). А жителями Литвы (Великого княжества Литовского) были в те годы те же самые русичи, что и к востоку от неё. Впрочем, века до XVI-XVII и тех и других знали под самоназванием «русины» (впервые зафиксировано в Правде Ярослава). Современный термин «русины» изобретён в XIX веке в Австрии для обозначения живущих на их территории потомков тех самых русин старой Руси, что некогда простиралась от Волги до Карпат.

[3] В китайской традиции со сторонами света связаны цвета. Белый — это запад, синий — это восток, чёрный — это север.

[4] Первый мушкет был изготовлен в районе 1499 года (может, чуть раньше, но не сильно). Первое их более-менее представительное употребление в битве — 1525 год — битва при Павии.

Часть 3 Глава 8

Часть 3 Глава 8

Глава 8

1476 год, 10 августа, окрестности Вильно

Гусары встретили передовой полк армии Казимира, неслабо так оторвавшийся от основных сил. Если бы Иоанн решился, то смог бы его разбить. Но он не решился, потому что не знал — где, сколько и кого. А главное: как далеко основные силы его неприятеля. Из-за чего гусары вели непрерывно рекогносцировку и патрулировали окрестности, но на рожон особенно не лезли.

Но вот наконец 6 августа 1476 года к большому полю, выбранному Иоанном для битвы у города Вильно, начали подходить основные силы Казимира. Гусары, как и прежде, мельтешили, собирая сведения. Только теперь уже намного осторожнее. А иностранные наблюдатели и представители, что находились при Иоанне, позволяли опознавать тех, кто пожаловал.

И надо сказать, этих иноземцев хватало. Разными путями к Иоанну пробралось около сорока различных делегаций, преимущественно небольших, охватывающих аудиторию от Неаполя, Кастилии и Англии и заканчивая даже каким-то уважаемым человеком из Кабарды. Ведь события в низовьях Волги не укрылись от внимания северокавказских народов.

Королю это жутко не нравилось, так как жрали они как не в себя, за его счёт и только то, что повкуснее. Да дефицитное вино пили, импортное. И выглядело это категорически накладно в военном походе. Доходило до смешного. Он сам питался скромнее своих гостей, регулярно вкушая кулеш от походных котлов. Хотя король он, а не они. Но ради престижа приходилось их содержать. Кроме того, от них иногда была польза. Вот как сейчас.

К вечеру 9 августа армия Казимира наконец смогла протиснуться по местным узким дорогам и встать общим лагерем. А на рассвете 10 августа началось сражение. Без переговоров. Без каких-либо нежностей и условностей. Во всяком случае король Польши не считал нужным в такой обстановке общаться с какой-то там букашкой.

Какими силами располагал Иоанн?

У него под рукой было восемь немного потрёпанных пехотных полков и семь отдельных рот аркебузиров. Совокупно почти девять тысяч пехоты, из которых около шести — стрелки. Сюда же можно отнести и роту королевских мушкетёров, которая квалифицировалась как драгуны, то есть ездящая пехота[1].

Из кавалерии у Иоанна было три роты улан и шесть — гусар. Уланы словно с иголочки — полным составом, а гусар эта кампания немного потрепала. Совокупно выходило где-то две с половиной тысячи всадников, из которых только девять сотен — копейного боя.

С артиллерией дела обстояли интереснее. Четыре кулеврины и две дюжины фальконетов. Иоанн с осени прошлого года перестал именовать 3-фунтовые лёгкие полевые пушки так, переименовав в фальконеты. Чтобы короче и проще говорить, он решил каждому типовому орудию давать своё название.

Для 1476 года двадцать восемь стволов не очень представительный артиллерийский парк. В те годы в связи с очень медленной перезарядкой практиковались огромные «зверинцы» всякого рода орудий. Иной раз и в сотню, и даже более стволов[2]. Но Иоанн планировал компенсировать недостаток стволов скоростью перезарядки.

У Казимира ситуация выглядела намного лучше.

Одни только швейцарцы привели огромную толпу — восемнадцать тысяч бойцов. Включая старых, закалённых ветеранов. Лишь её, по мнению многих полководцев этих лет, было достаточно, чтобы втоптать Иоанна в землю.

Их поддерживало около семи тысяч фламандцев-наёмников. Довольно крепкой пехоты, которая прославилась тем, что они первыми сумели разгромить крупный контингент рыцарской конницы. Аж в 1302 году при Куртре.

По всему выходило очень сильно и солидно. Двадцать пять тысяч пехоты! Причём не абы какой, а очень серьёзной.

С конницей у короля Польши тоже всё было хорошо.

Он нанял в Ломбардии достаточно опытную компанию в семьсот конных латников. Плюс в нагрузку к пехоте удалось подтянуть порядка четырёхсот имперских рыцарей. Ещё три сотни польских «консервов» вполне себе полноценно упакованных в хорошую такую готику[3]. Кроме того, у Казимира имелось около двух тысяч средней конницы литовской и польской обычного для Литвы и Москвы типа. Что совокупно давало без малого три с половиной тысячи конницы, из которой порядка полутора тысяч — латная. Конечно, это были не жандармы. Совсем не жандармы. Но её было много. Очень много. Непреодолимо много, ежели её встретить просто так в поле[4].

А ведь имелись ещё и артиллеристы. Много артиллеристов со своими «инструментами». Эти ухари выкатили более сотни разного рода орудий.

— Сир, — осторожно осведомился тот самый виконт из Франции, — каков ваш план? Может быть, отойдём в Полоцк? Или хотя бы за реку?

— Зачем? — наигранно удивился Иоанн.

— Сир, их очень много.

— Как завещал нам великий Гай Юлий Цезарь, бить нужно не числом, а умением. Ибо в противном случае победа ничтожна.

— Но… — попытался что-то возразить виконт, но осёкся под взглядом короля.

— Разве при Алезии у Гая[5] было больше войск, чем у Верцингеторикса?

В общем, наблюдатели без шуток нервничали. Прежде всего из-за того, что их, скорее всего, атакуют швейцарцы. А там в плен попасть не так просто. Они ведь иной раз бывают безудержны и режут всех подряд.

Иоанн же демонстрировал подчёркнутое спокойствие. Он объехал свои войска, выдвинутые к этому земляному валу, подбадривая их словами и шутками. Прежде всего шутками, чтобы люди смеялись. Шутить приходилось очень грубо и пошло, но бойцам пришлось это по душе. Ибо в этой нервической обстановке что-то иное просто никак бы на них не подействовало. А юмор прекрасно снимал напряжение.

Но вот со стороны позиций Казимира зазвучали барабаны, и вперёд пошла швейцарская пехота, построенная по кантонным обычаям в три колонны. Наёмники далеко не всегда так строились, но в данном случае им позволяла численность и обстановка, поэтому они встали в самые что ни на есть традиционные форхут, гевальтхут и наххут, то есть авангард, центр и арьергард.

Почему первыми пошли швейцарцы? Король Польши решил закончить всё быстро. Он, как и все его командиры, не сомневался, что швейцарцы легко прорвут оборону и разгромят русские войска. Да и тем хотелось получить сатисфакцию за Ржев. И они рвались вперёд, чтобы порвать своих недругов…

Когда авангард вышел на дистанцию примерно в километр, в дело вступили кулеврины. Да бодро так вступили, выдавая по выстрелу секунд в сорок пять — пятьдесят примерно. И их тяжёлых 20-фунтовые ядра летели весьма кучно. Рассеивание по фронту было вполне приемлемым для того, чтобы практически не мазать по такой массивной колонне. Недолёты рикошетировали от земли и всё одно летели в толпу. А перелёты накрывали идущую за ними колонну гевальтхута или даже наххута. Не все «подарки» летели в цель, конечно. Но очень многие. А вытворяли они там совершенно жуткие вещи. Так, удачно залетевшее ядро просто пробивало просеку в людях, проходя форхут насквозь. Только кровавые брызги в разные стороны летели.

Швейцарцы, памятуя о том, что было при Ржеве три года назад, постарались продвигаться как можно быстрее. Понятно, что бежать они не могли, да и даже толком ускориться без опасения развалить свои баталии — тоже. Но выжимая свои семьдесят шагов в минуту[6], шли вперёд, стараясь нигде не замедляться, то есть не снижать и без того невысокий темп.

Десять залпов. Пятнадцать. Двадцать. И всё.

Кулеврины оказались перегреты. Слишком часто из них стреляли — на пределе производительности. Не помогало ни употребление влажного банника, ни поливание стволов уксусом. Этим орудиям пришлось замолчать. На время. Их в темпе приводили в порядок. Остужали.

На форхут после этого беглого огня было больно смотреть. Впрочем, швейцарцы продолжали идти вперёд. Они представляли собой наёмников Средневековья, а не Нового времени по природе своей организации. Проще говоря, ремесленный цех. А цех не может выдавать брака. Так что их творческий коллектив был готов сложить свои головы на поле боя, держа в памяти то, что если они себя хорошо покажут и не «выдадут брака», то их детей также будут нанимать, платя хорошие деньги.

Чтобы как-то разнообразить обстановку, Иоанн решил выпустить на поле гусар. Вот так сидеть и ждать, когда подойдёт неприятель, для пехотинцев плохая идея — слишком нервозно. Вот и требовалось бойцов развлечь. Заодно и попытаться достигнуть ещё одной тактической задачи.

Гусары должны были выйти за мантелеты на правом фланге и спровоцировать польско-литовскую феодальную конницу к атаке. Польские рыцари стояли при своём короле, в тылу. А итальянская и имперская латная конница — на другом фланге. Иоанн знал, что и кого провоцирует.

Если же те не дёрнутся, то гусарам требовалось просто покрутиться вокруг форхута, засыпая его стрелами. Ведь гусары, то есть вчерашние татары, были не только перекрещены, но и единообразно вооружены. У каждого всадника имелся круглый линзовидный клеёный щит, сабля, лук и стандартный колчан на два десятка стрел. Без копий. Понятно, что стрел маловато. Но эпоха этого оружия стремительно уходила, а для решения вспомогательных задач одного колчана хватало.

Следом за гусарами на низком старте оказались уланы. Они встали за мантелетами и ждали только отмашки…

Как и ожидалось, эта феодальная вольница не выдержала, увидев столь соблазнительную добычу. Так что, не слушая никаких команд и приказов, они ринулись вперёд. Сначала кто-то один из них, закричав что-то бравурное, пришпорил коня и бросился в атаку. А потом и остальные, не устояв перед соблазном.

В отличие от гусар, польско-литовское конное войско, выставленное магнатами да шляхтой, имело копья и собиралось решать дело решительной сшибкой. Не таранным ударом, разумеется. Но даже и в обычном столкновении копьё имеет большое преимущество над клинковым оружием. Оно и бьёт больнее, и быстрее, и длиной превосходит. Однако, когда до гусар оставалось уже метров триста, зазвучали сигнальные горны, и вчерашние татары начали организованно отворачивать влево и вправо. Вместе с тем они выхватили луки, приготовившись стрелять.

Это конному строевому бою их не учили и к нему не готовили за ненадобностью. А вот оперировать лавами — вполне. Отвернуть, отойти, обойти и так далее. Всё это вколачивалось в них на беспощадных тренировках, из-за чего их лава на манёвре была довольно организованной, а главное — прекрасно слушалась своего командира.

И вот — разошлись гусары.

А за ними уже шли развёрнутые в боевые порядки уланы. Все три роты. Иоанн скомандовал им выходить сразу, как заметил, что польско-литовская шляхта ломанулась в атаку.

Первая московская рота улан был снаряжена лучше всего. Здесь удалось всех одеть в латные полудоспехи[7], взятые с разбитых швейцарцев под Ржевом. Ламеллярную чешую у них оставили лишь фрагментарно, прикрывая руки и продлевая короткие набедренники. Да и там эти чешуйчатые элементы были пришиты к стёганому кафтану, а не надевались отдельно. На головах у них красовались не трофейные шлемы, а свои, местные — шишаки[8]. Те самые, которые Иоанн изначально и делал для вооружения своей пехоты и конницы. Только их слегка доработали. На каждый припаивали полый медный гребень, куда крепился конский волос, ниспадающий у всадника до лопаток, отчего шлем начинал напоминать каску кирасир времён Наполеоновских войн.

Так вот, первая московская рота улан была полностью переодета в латный полудоспех. Вторая московская — частично. Первая новгородская так и вообще была упакована только в полноразмерную ламеллярную чешую. Именно поэтому право первого удара было предоставлено самой хорошо снаряжённой роте.

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — заиграл рожок. И идущие на рысях уланы перешли в галоп.

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — снова протрубил рожок. И уланы опустили свои длинные пики, которые упирались в кожаные ремни упоров.

Секунда. Другая. Третья. И удар.

Страшный удар.

Польско-литовские шляхтичи, идущие в первой волне, просто повылетали из сёдел как изломанные игрушки.

И тут же новый сигнал рожка. Теперь уже отход. И уланы, увлекаемые эти звуком, хоть и отмахивались кончаром, но спешно выходили из боя и отходили. Назад.

А им навстречу уже шла вторая рота.

Понятно, что поляки с литвинами бросились в погоню. Но на то и расчёт был.

Строй у улан второй роты был не такой плотный, из-за чего они легко разъехались с отступающими коллегами. А вот их преследователей очень знатно приласкали пиками, опять повыбив целую кучу ясновельможных.

И снова сигнал к отступлению.

И вот уже вторая рота, отходя, проскочила сквозь всадников третьей роты, идущей в атаку…

А тем временем гусары крутились вокруг польско-литовской конницы и пускали в неё стрелы. Одна за другой.

После же третьего удара «в копья» прозвучала общая атака, и отошедшие уже уланы первых двух рот, а также гусары выхватили свои клинки и пошли в рукопашную. Благо, что польско-литовской шляхты теперь, после всех художеств, оставалась едва половина, из-за чего они резко оказались в меньшинстве. Особенно в связи с тем, что уланы выхватили не сабли или мечи, а кончары — очень убедительный довод в ближнем бою. Этакий длинный гранёный штык на ручке. Против такого кольчуга вообще не спасала, а клёпано-пришивная чешуя, если и защищала, то весьма умеренно.

Как не сложно догадаться, поляки и литвины особенно драться уже не захотели в сложившейся обстановке. А потому, не дожидаясь вступления в общую «собачью свалку», развернулись и дали дёру. Всё-таки потеря половины личного состава буквально за две-три минуты кому угодно по нервам ударит. Даже без шуток храбрым шляхтичам.

Гусары с уланами попытались было их преследовать, но им наперерез двинулась латная итальянская и имперская конница. И ребятам пришлось спешно отходить. Вот прямо просто бегом.

Это, имея пики, уланы ещё могли на что-то рассчитывать в лобовом столкновении с нормальной, полноценной латной конницей. А так… на одних морально волевых… Да ещё в меньшинстве… Нет. Это всё отчётливо напоминало самоубийство. Гусар же вообще не брали в расчёт, они для латников просто мясо. Так что ходу они все и дали, погоняя лошадей и стараясь проскочить мантелеты как можно скорее. Ведь сзади в них могли влететь латники. И они бы влетели, если бы к мантелетам король не отправил роту королевских мушкетёров, которые дали отсекающий залп весьма отрезвляющего характера. Там до сотни латников опали, как озимые, от мушкетёрских ласк.

Понятно, что застучали и фальконеты с пищалями. Но на дистанцию за сотню метров они могли бить только ядрами. Что не продуктивно в отражении такой атаки. А вот мушкетёры своими «карамультуками» доставали и дальше.

Ясно дело, что если бы там ехали жандармы в максимилиановском доспехе, то такой эффективности огня они бы не добились. Но там были обычные латники в обычных доспехах, которые не отличались особой толщиной и прочностью. Аркебузы они, конечно, держали. Если не ближе двадцати, а то и тридцати шагов. А вот мушкеты, что на тех же тридцати шагах надёжно пробивали стальную пластину в четыре, а то и пять миллиметров, отличились и на ста пятидесяти. Там ведь нужно было не по одиночным всадникам лупить, а по группе. Вот и ударили. Больно и сильно. Достаточно для того, чтобы остудить наступательный порыв латников и дать гусарам с уланами нормально отойти за вал.

Тем временем швейцарцы продолжали наступать.

И по мере их приближения в дело включались сначала фальконеты, а потом и пищали, начавшие забрасывать их ядрами. Весьма неприятно так. Форхут окончательно был разбит и, рассеявшись, начал отступать. А гевальтхут подошёл на дистанцию в сто шагов в весьма и весьма потрёпанном виде. Там едва половина личного состава оставалась.

Причём подошёл он только потому, что последние сто метров никто в него не стрелял. Стволы перегрелись.

Бах-бах-ба-бабах!

Разрядились кулеврины, которые наконец-то удалось охладить, только уже не ядрами, а тяжёлой картечью, что была упакована в натуральные консервные банки. Из-за чего и летела кучно, и энергию меньше теряла в первые мгновения полёта.

Раз.

И шквалистый порыв ветра уронил практически весь фронт гевальтхута. А кое-кого задел и из второй или третьей линии.

Минута.

Новый залп из кулеврин. И в дело вступили аркебузы. Все шесть тысяч.

Видя узор боя, Иоанн сумел провести определенный манёвр и сосредоточить против атакующих колонн всю свою стрелковую мощь. На принципах караколирования, разумеется.

Первая рота, выстроившись в линию напротив гевальтхута, дала залп. И тут же отошла. Её место заняла вторая рота, которая также дала залп и спешно отошла. Потом третья. Четвёртая. И так далее. Иоанн поставил все шесть тысяч своих стрелков в могучую стрелковую колонну, прямо напротив противника. Только не плотную, а разреженную. Так, чтобы сквозь их боевые порядки можно было отходить.

Вот и выходило, что все шесть тысяч стрелков сумели по одному разу выстрелить. Причём быстро. Один за другим. С интервалом секунды в три-четыре. И если первые выстрелы шли относительно прицельно, то последующие — нет. Всё заволокло дымом. И стреляли просто — куда-то туда. Хуже того, последние ряды даже задыхались и выходили из этих клубов дыма, нервно хватая ртом воздух. Словно рыбы на берегу.

А потом туда же, в это молоко порохового дыма, ударили кулеврины картечью. Наудачу.

Когда же дым рассеялся, то стало ясно — ни форхута, ни гевальтхута больше нет. Нет, и всё. Зато перед полевыми укреплениями русских лежал целый завал из убитых и раненых.

Наххут же, арьергард то есть, развернулся и просто побежал. Без всякого порядка. Его тоже потрепало. Но не так сильно, конечно.

Иоанн в некотором раздражении потёр шею.

Ему очень не понравилось то, что наххут отошёл, да и фламандцы не поучаствовали. В обороне их бить было куда как приятно. А теперь ему придётся наступать. Что казалось ему плохой идеей.

Вон у них сколько орудий.

Просто беда.

Конечно, до них достреливали кулеврины. Но сколько нужно сделать выстрелов, чтобы их подавить? Дня три-четыре долбить без остановки? Или больше?

[1] В этом вопросе есть два подхода. Первый трактует драгун как просто ездящую на конях пехоту. Второй считает, что драгуны — это войска, обученные бою как в конном, так и в пешем строю. Во втором случае получалось, что либо эти войска были плохи и как пехота, и как кавалерия, либо относились к элите и стоили очень дорого, однако их можно было считать конницей (или кавалерией). В первом же случае это была всё же пехота, этакая «мотопехота» на конной тяге.

[2] У Карла Смелого в битве при Грансоне (1476) в оригинальной истории было около 400 орудий.

[3] В данном случае имеются в виду готические доспехи.

[4] Таким образом, баланс сил был такой. У Иоанна 9 тысяч пехоты, 2,5 тысячи кавалерии и 28 орудий. У Казимира 25 тысяч пехоты, 3,4 тысячи конницы и 112 орудий. Употребление в одном случае конницы, а в другом кавалерии — это не опечатка, ибо кавалерия — это регулярная конница.

[5] В формуле «Гай Юлий Цезарь» расклад такой. Преномер, то есть личное имя, — Гай, номен, то есть фамилия (имя рода), — Юлий, а Цезарь — это когномен, то есть устойчивое родовое прозвище (грубо говоря, вторая часть фамилии). Уровень комичности при назывании Гая Юлия Цезаря просто Цезарем примерно такой же, как если бы Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина в обиходе именовали просто Щедриным. Важно не путать с цезарем как с титулом.

[6] 70 шагов в минуту — это медленный шаг.

[7] Латный полудоспех в данном случае — это кираса с ожерельем и набедренниками. К ожерелью прикреплялись наплечники, доходившие до локтя.

[8] Шишаком Иоанн велел называть шлемы первой волны, то есть те, которые имели полусферическую тулью с козырьком, скользящим наносником (с лопатообразным расширением с одной стороны для лучшей защиты лица), нащёчниками и пластинчатым сочленённым назатыльником в форме рачьего хвоста. Этот тип шлема возник на рубеже XV-XVI веков у турок. На Руси именовался или шишак, или шапка иерихонская, или ерихонка. Начав изготавливать их на рубеже 1460−1470-х годов, Иоанн немного обогнал историю.

Часть 3 Глава 9

Часть 3 Глава 9

Глава 9

1476 год, 10 августа, окрестности Вильно

Минута уходила за минутой.

Иоанн напряжённо думал. Нужно было срочно принимать решение и действовать. Вопрос только в том, как именно действовать.

Один того факта, что наш герой смог разбить превосходящую более чем вдвое толпу швейцарцев, уже делало его неимоверно крутым. Но это не выигрывало сражения и войны. Нападать, понятное дело, снова Казимир не решится. Но и уходить не станет. А значит, воспользовавшись своим преимуществом в тяжёлой коннице, отрежет Иоанну снабжение и вынудит отходить от Вильно. Проще говоря, не только снимет осаду со столицы Великого княжества Литовского, но и приведёт к тому, что битва при Вильно будет им фактически выиграна, ведь с поля боя отступает проигравший. Это было критически важно для всего дальнейшего сценария конфликта.

Какой был расклад?

Иоанн и Казимир оспаривали титул короля Руси. Формально — это была частная война феодалов за титул без каких-либо территориальных претензий. Значит, после заключения мира наш герой должен будет вернуть Казимиру и Смоленск, и Полоцк, и прочие занятые им города. В противном случае подобная жадность нанесёт Иоанну очень серьёзный урон по репутации. А эта штука ему очень была нужна как для реализации Персидского проекта, так и для предстоящей большой войны с Ганзой, которой, судя по всему, не избежать.

Шляхта и магнаты Великого княжества Литовского в этом конфликте держались своей стороны. Да, те, к кому эта война пришла, в ней вынужденно участвовали. И левобережная Литва была вовлечена в войну с союзными татарами в полном объёме. А вот правобережная — нет. Шляхта там сбилась в отряды под командованием крупных магнатов и занималась парированием вылазок татар. До Иоанна ей дела не было от слова вообще.

Да, он занял Смоленское, Витебское, Полоцкое и Торопецкое княжества. Да, он осадил Вильно. Но он не претендовал на эти территории. Он просто искал генерального сражения, чтобы уже разрешить в бою, то есть на божьем суде, с Казимиром их противоречия.

Полякам же в этом плане было ещё больше пофиг на происходящее. Ведь Иоанн им напрямую вообще не угрожал. А личное дело короля — это личное дело короля. Да, понятно, это их король. И его чести нанесён урон этим оспариванием. Именно поэтому сеймы и Литвы, и Польши выделили ему денег. И кое-кто из магнатов и шляхты присоединился к нему в походе. Но в целом эту войну воспринимали его проблемой.

Масла в огонь подливал ещё тот факт, что Папа Римский вполне однозначно выразился по поводу того, кто является законным наследником титула. И по всему выходило, что Казимир вёл несправедливую войну. Иными словами, в целом общественное мнение было не на его стороне. И то, что он смог собрать столько сторонников в Польше и Литве, уже достижение. Особенно в свете того, что поход 1473 года полностью провалился, и его обещаниям теперь мало кто верил. Ведь у Иоанна к тому времени уже сложилась очень грозная репутация. Шутка ли! Столько сражений и все — победы. И швейцарцев бил, и янычар, и польско-литовскую конницу феодальную, и новгородский городовой полк… Так что отсутствие перспектив обретения земли на востоке накладывалось на слабость юридической позиции. Из-за чего всем вокруг было плевать на разборки Казимира и Иоанна, кроме непосредственно вовлечённых.

Да, Иоанн грабил и разорял Литву. Но эка невидаль! Предыдущие полтора-два столетия примерно тем же регулярно занимались сами литвины, но уже на востоке. Да и в частных войнах друг с другом. В том числе и угоняли с собой сельское да посадское население с земель. Это ведь ценный ресурс — рабочие руки. Ну качнулся маятник в другую сторону. Плохо, конечно, но ничего сверхъестественного не происходило. Во всяком случае, для правобережной Литвы и Польши.

Из чего следовал простой вывод.

Нужно здесь и сейчас наносить решительное поражение Казимиру и продолжать осаду Вильно, параллельно начав переговоры, чтобы эту войну уже закончить.

Можно, конечно, и продолжать. Но это пока Казимир не сумел вынудить сеймы Польши и Литвы поднимать Посполитое рушение. И вообще — пока он не имел значимой поддержки среди аристократов. Если же Иоанн пойдёт дальше, то война может вполне перерасти из частной во что-то большее. А оно Иоанну надо?

Только в Литве имелось порядка двадцати — двадцати пяти тысяч всадников для Посполитого рушения. Его частичная мобилизация уже была проведена на правобережье, и эта армия вполне успешно боролась с татарами. А значит, легко может перейти Днепр, очистить от татар левобережье и создать Иоанну непреодолимые трудности на коммуникациях. Проще говоря, вынудить покинуть Литву. А ведь ещё была и Польша, и Чехия, в которой правил сын Казимира, и Тевтонский орден, который формально был вассалом короля Польши. Понятное дело, что ордену Казимир и литовцы с поляками поперёк горла. Но он полезет только на того, кто явно проигрывает. Значит, союзный Иоанну Псков и земли Руси в районе Новгорода окажутся под ударом.

На самом деле шанс победить в такой войне у него имелся. И немаленький. Ведь у него было не феодальное ополчение и не наёмники, а служивая армия совершенно нового типа. Из-за чего он мог проводить долгую кампанию, а неприятель — нет. Балет тот ещё получится с множеством манёвров и малых сражений. Но он мог в нём победить. Другой вопрос: а оно ему надо? Что ему принесёт в политическом и материальном плане такая победа? Ведь война ради войны — глупость. А значит, нужно было нападать и стараться разбить Казимира, отбрасывая его от Вильно и вынуждая идти на переговоры.

Впрочем, был и ещё один фактор, вынуждающий к немедленным решительным действиям. Деньги. Нет, не так. БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ!

Дело в том, что Казимир набрал кредитов на один миллион флоринов под концессии. И это только во Фландрии при поддержке Карла Смелого. А ведь ещё были кредиты, взятые им в Ломбардии при посредничестве герцога Милана. Плюс деньги, выделенные сеймами. Ну и кое-какие свои ресурсы, ведь, по слухам, король Польши даже часть своих драгоценностей заложил. По самым скромным оценкам Иоанна, его противник сумел привлечь свыше двух миллионов флоринов[1] наличностью. И эти деньги были у Казимира частью в его походной казне, частью у наёмников в имуществе. Потому что возить ТАКИЕ деньги в столь беспокойное время по дорогам Польши и Литвы можно было только с армией.

Кроме наличности, в лагере Казимира было и другое ценное имущество. Доспехи, оружие, разнообразный скарб, ювелирные изделия, драгоценная посуда, ткани, меха и так далее, и тому подобное. Один только артиллерийский парк по стоимости бронзы, из которой он был отлит, стоил ого-го сколько. А ещё порох к этим орудиям и свинец, ведь часть кулеврин стреляли в это время именно свинцовыми ядрами. Ну и так далее. По всему выходило, что миллиона на четыре флоринов улова можно было рассчитывать.

Так что, с какой стороны ни смотри, а атаковать придётся. Иоанн вздохнул. Нервно дёрнул головой. И приказал своим войскам выходить да строиться.

Мантелеты отодвинули в сторону, и через проходы пошла пехота. Полк за полком. Но только полки, потому что отдельные роты аркебузиров король оставил на позициях. Они должны были прикрывать отход в случае чего.

Следом выдвинулся и сам король с ротой королевских мушкетёров и кавалерией. В той сшибке с польско-литовской конницей уланам, конечно, досталось, но не сильно. Едва тридцать человек выбило из строя, и не всех фатально. Всё-таки латы, пусть даже и в таком облегчённом формате, — великая вещь. Так что, получив из обоза новые пики, уланы снова были готовы к бою. И рвались в него, вдохновлённые своим успехом. Да и гусары, получив из обоза стрелы, также последовали за королём с немалым воодушевлением.

Битва переходила в свою следующую фазу.

На позициях Казимира заметили выступление войск Иоанна, и также всё пришло в движение.

Швейцарцы, конечно, очень сильно пали духом после фактического расстрела из пушек и аркебуз. Но теперь, увидев своих обидчиков в поле, прямо озверели и рвались с ними поквитаться. Тем более что их ещё оставалось тысяч пять. Фламандцы также чувствовали себя вполне уверенно в полевом сражении и начали спокойно выдвигаться вперёд.

Что давало Казимиру одиннадцать тысяч пехоты против шести. Вдвое перевес! Плюс латная конница вся его была собрана в кулак. А её, несмотря на удачный отсекающий залп мушкетёров и второй, брошенный вдогонку, оставалось больше тысячи.

А ведь у Казимира ещё имелось более сотни артиллерийских стволов…

Швейцарцы построились в атакующую колонну. Одну. Рядом с ними встали фламандцы, также сбившиеся в одну колонну. И пошли вперёд. Не дожидаясь того, когда русские войдут в зону действительного поражения их артиллерии. Швейцарцы стремились как можно скорее добраться до рукопашной схватки и реабилитироваться. Фламандцы же не считали нужным уступать своим конкурентам в боевом рвении.

Полки Иоанна строились довольно необычно по местным понятиям. Спереди стояли две роты аркебузиров — бок о бок. За ними пикинёры — также. В итоге получалась этакая коробочка, разделённая на четыре сегмента. И таких восемь штук, вытянувшихся широким фронтом.

Иоанн шёл за ними, окружённый мушкетёрами и уланами. За ним гусары и… артиллерия. Этого с позиций Казимира не разглядели, но Иоанн всё-таки снял с оборонительных позиций восемь фальконетов и конными упряжками потащил их на поле боя, старательно скрывая за массой гусар.

Русская пехота шла тихо. Спокойно. Размеренно. Под музыку. Барабанщики и флейтисты шли сразу за пехотой и играли caver на знаменитую композицию British Grenadiers song. Само собой, не ноту в ноту, но очень похоже. По крайней мере, в ритмике и мелодике.

Музыка была без слов. Бойцы тоже все молчали. Ибо кричать было нельзя, как и разговаривать, так как это могло помешать передаче команд.

Так и шли, методично вышагивая и держа равнение. Благо, что в таких плотных формациях его выдерживать было несложно. Максимилиан Габсбург, что стоял при Казимире наблюдателем, прямо залюбовался этим зрелищем. Ровные коробочки русских надвигались подобно римским когортам. Во всяком случае, так, как их описывали в книгах.

А над полем неслись звуки барабанов и флейт. Три разные мелодии, ибо эти инструменты задавали ритм шага пехоте всех участников конфликта. И всюду молчание…

Когда до противника осталось метров триста, армия Иоанна остановилась. И бойцы спешно поставили на треноги пищали. Зарядили их картузами, увязанными с малыми, всего лишь фунтовыми, ядрами. И выстрелили.

Перезаряжать их было удобно: ствол для этого можно было сильно задрать вверх.

Сорок секунд.

Новый залп малых фунтовых ядер улетел в сторону атакующих колонн, немало там навредив. Да, это были не полноценные орудия вроде кулеврин. И масса их снаряда не отличалась особенной разрушительностью. Но двух-трёх бойцов за одно попадание удавалось выбить. А учитывая, что это были ребята в первых рядах, упакованные в лучшие доспехи, — это дорогого стоило.

Наконец колонны швейцарцев приблизились на сто шагов, что позволило открыть огонь аркебузирам.

Залп.

И первый ряд отходит назад на перезарядку. А второй выступает вперёд.

Ещё залп.

И снова ротация.

Каждая рота была построена в пять рядов, поэтому стрельба шла достаточно ловко. По выстрелу раз в десять секунд. Перезарядка же задних рядов шла с подшагами, что позволяло им не только готовить свои аркебузы к бою, но продвигаться вперёд, освобождая место сзади для очередной разрядившейся шеренги.

Но всему приходит конец.

Когда до швейцарцев, уже опустивших пики и алебарды, осталось шагов двадцать, командиры полков отдали команды, и аркебузиры слаженно бросились назад — в тыл, укрываясь за своими пикинёрами. А те опустили пики и пошли в клинч с неприятелем.

Против колонны швейцарцев и фламандцев вышло лоб в лоб всего по два полка, то есть по тысяче пикинёров, если при полном составе. Ещё по два полка атаковали в передние углы их построения, чуть-чуть нависая над неприятелем.

Клинч такой пехоты — это ад.

Задние ряды напирают на передние. И те вынужденно пытаются продавить, смять, оттеснить неприятеля. Обычно побеждает тот, у кого глубже построение. Так что, несмотря на выучку, подходящее снаряжение и преобладание пикинёров, русские полки стали медленно отходить. Шаг за шагом. Без особых потерь. Просто из-за того, что неприятель их оттеснял. Слишком большая была у швейцарцев и фламандцев глубина строя. Слишком велико их численное превосходство.

Казимир, увидев это, расплылся в улыбке.

Но тут Иоанн вытащил козырь из рукава и отправил упряжки с фальконетами на фланги. А вместе с ними туда двинулись и аркебузиры. Да не шагом, а трусцой, под дробный звук барабана.

Тун-тун-тун-тун-тун-тун…

И топот ног.

Казимир заметил этот манёвр и отправил свою конницу в атаку.

Три сотни польских рыцарей возглавили остатки польско-литовской средней конницы в натиске на левый фланг Иоанна. Итальянские и имперские латники ринулись на правый.

Наш герой отреагировал оперативно. Он предвидел такое развитие событий, поэтому, как только началось это движение, он начал противодействие. Против латников отправилась рота королевских мушкетёров и две роты улан. А на другой фланг — рота улан и четыре — гусар.

На поле боя разворачивалась драма. Игра ва-банк становилась всё круче и опаснее. Всё или ничего. Здесь и сейчас решалась развязка всей истории.

— Па! — рявкнул командир мушкетёров своим бойцам, что лихо подскочили к орудиям, спешились и выстроились в две линии.

Мгновение. И первая шеренга мушкетёров дала слитный залп.

Жуткий. Страшный залп. Потому что свинцовые пули, выпущенные из этих агрегатов, разили далеко и сильно. Во всяком случае, на дистанции в сто метров, на которую мушкетёры подпустили конных латников, тех поражало вполне уверенно.

— Па! — снова рявкнул командир мушкетёров, и дала залп вторая шеренга, в то время как первая встала на колено, пригнувшись.

Больше двухсот мушкетных пуль секунд за пять — это не фунт изюма. Во всяком случае, лихой запал латной конницы они немало поубавили, свалив более сотни всадников. На первый взгляд, очень высокая точность. Но конница шла гурьбой, и промахнуться по такой толпе нужно было постараться.

Тут же подоспели и аркебузиры, которые зачастили со своими выстрелами, опасными на такой дистанции больше для лошадей, чем для всадников.

— Па! — ревели их командиры. — Па! Па! Па!

И весь фланг оказался совершенно окутан пороховым дымом, из которого, после того как разрядились стрелки, вылетели уланы и под звуки рожка понеслись в атаку. Первая и вторая московские роты — самые хорошо упакованные всадники.

— Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-y-y. Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-у-у, — надрывался рожок.

Двадцать метров.

Уланы опустили длинные пики, вставленные в ремни кожаных упоров. Очень длинные пики. Иоанн велел делать их пустотелыми, выклеивая из восьми струганных долей на оправке, а потом обматывая тканевой лентой на лаковой пропитке. Так что пики улан превышали длину стандартных рыцарских копий — лансов, достигая шести метров. Из-за чего у этих ребят имелся определенный шанс в предстоящей сшибке.

Кроме того, у улан было тактическое преимущество в инициативе, ведь рыцари и кондотьеры смешались и затормозили от огня аркебузиров и особенно мушкетёров. Шутка ли! Без малого двести пятьдесят мушкетов и порядка полутора тысяч аркебуз. Там такая долбёжка шла со свистом пуль, что любой бы смутился. И если мушкетные «подарки» были действительно опасны, пробивая на дистанции в сто метров миллиметр-полтора закалённой стали, то аркебузные действовали более нервически — короткие стволы давали большой разброс. Из-за чего казалось, будто бы весь воздух вокруг наполнен жужжанием пуль.

И тут стрельба прекратилась.

А на совершенно расстроенную и деморализованную латную конницу вылетели уланы, переходя в галоп. С пиками наперевес. Ни итальянцам, ни имперцам уже было не разогнаться. Просто не успеть. Да и отойти они уже не успевали…

На другом фланге ситуация разворачивалась примерно так же. Только там не было мушкетёров, поэтому аркебузиры открыли огонь не со ста метров, а с полусотни. Польских рыцарей свалило практически всех уже после пары залпов. Ведь тут тоже оперировать около полутора тысяч аркебузиров в ротных «коробках» глубиной в пять шеренг.

А дальше… доспехи средней польско-литовской конницы не были пригодны для противодействия даже аркебузной пуле. И эти «подруги» творили там чёрт-те что. Настоящий ад. Бойню. Расстрел.

Потом же, ровно так же как на другом фланге, в атаку пошли уланы. Только всего одна рота. А за ними уже гусары с клинками наизготовку. Никакой карусели не требовалось. Приказ был простой — решительный натиск и самая беспощадная рубка…

Тем временем батареи фальконетов вышли на свои позиции. Развернулись буквально в полутора сотнях метров от вражеских колонн и открыли по ним огонь. Ядрами. С такой дистанции даже 3-фунтовые орудия уверенно пробивали колонну, прорубая в ней просеку за просекой. И деморализуя её совершенно.

А потом, когда обе фланговые атаки конницы Казимира оказались отбиты, в сторону фламандцев и швейцарцев развернулись и аркебузиры. Они ринулись на сближение для открытия огня. И артиллеристы, таща свои фальконеты на плечевых лямках, последовали за ними с тем, чтобы выйти на картечную дистанцию и тоже поучаствовать.

Надо ли говорить, что и швейцарцы, и фламандцы резко сбавили натиск? Он прекратился буквально с первых ядер, что пронзили их колонны с флангов.

Кавалерия же Иоанна тем временем двигалась дальше, преследуя неприятеля. И на плечах бегущей итальянской, имперской и польско-литовской конницы ворвалась на позиции ломбардских артиллеристов. Кто-то остался их вырубать. Кто-то бросился дальше, стараясь нагнать бегущих.

— Небесный сигнал, — громко и отчётливо произнёс Иоанн. — Запускайте небесный сигнал!

— Слушаюсь! — козырнул кто-то рядом.

И вскоре с оборонительных позиций русской армии взлетела в небо ракета. Обильно дымя, разумеется. Ничего особенного. Простой примитив из примитивов в духе ракеты Конгрива небольшого калибра с шестовым стабилизатором. Её запускали строго вверх. Так что она, взлетев на высоту около восьмисот метров, взорвалась, ибо огонь дошёл до боевой части. Это сформировало высоко в небе крупное облачко белого дыма.

— Что он творит⁈ — выкрикнул Максимилиан, на скаку обращаясь к Казимиру. — Что это за штука взорвалась в небе?

— Чёрт его знает! — крикнул тот. — Нам это теперь без разницы!

Но он ошибался.

Сильно ошибался.

Едва оторвавшись от гусар, замешкавшихся в драке с вооружёнными слугами, король и его свита вылетели на поле… и замерли в нерешительности. Ибо от дальней опушки на них широкой лавой на рысях двигались тысячи две или даже больше всадников. Каких — ещё толком не разобрать, но на их белых, синих и чёрных знамёнах красовались восставшие волки.

Казимир, увидев это, нервно засмеялся. А из его глаз непроизвольно побежали слёзы. Он широко перекрестился и, подняв голову к небу, истово воскликнул:

— Господи, за что⁈

— Кто это⁈ — крикнул Никлаус фон Шарнахталь, предводитель швейцарской армии, оказавшийся в тылу из-за раны руки, полученной во время первой атаки. Оттого он и не попал во вторую мясорубку, откуда уже сложно было удрать. Он так без доспехов на торсе и восседал на коне с перевязанной рукой, покачиваясь, но всё ещё держась.

— Татары… — процедил Казимир, — татары Иоанна… его волчья стая…

— Так вот, значит, что громыхнуло, — хмыкнув, произнёс Максимилиан Габсбург, — это был им сигнал к атаке.

— Какая разница? — обречённо покачал головой Казимир.

— Действительно, никакой, — согласился Максимилиан. — К бою! Постараемся прорваться!

И все, пришпорив коней, последовали за молодым Габсбургом. Но это была в целом бесполезная забава. Татары не собирались никого выпускать из этой ловушки, поэтому довольно легко стреножили спасающихся бегством стрельбой «по колёсам», то есть по лошадям.

Никто не ушёл. По крайней мере, все, кто ринулся по старой дороге, откуда армия Казимира пришла, оказался или убит, или взят в плен. Включая короля и многих иностранных наблюдателей, что находились в его свите…

[1] Флорин — это золотая монета массой 3,53 грамма золота высокой пробы. Два миллиона флоринов это примерно миллион рублей новгородским счётом (деньга новгородская в то время — 0,8 грамма, а рубль счётный равнялся сотне таких монет). В живом весе это около 7 тонн золота. Само собой, два миллиона флоринов — это счётное значение, наличность же Казимиру выдали разными монетами, преимущественно серебром.

Часть 3 Глава 10

Часть 3 Глава 10

Глава 10

1476 год, 10 августа, окрестности Вильно

Разгром был страшный.

От швейцарской армии уцелело едва за тысячу человек, из которых половина были ранены. Всё-таки стоять под фланговым аркебузно-артиллерийским огнём удовольствия мало.

Фламандцев выжило ещё меньше. Они побежали раньше и попали под горячую руку гусар, что громили тыловые службы войска Казимира. Простых солдат там брать в плен было не с руки, поэтому, чтобы не мельтешили, их попросту рубили. В капусту. Только те фламандцы, что прижались к швейцарцам перед капитуляцией, и выжили.

Ломбардских артиллеристов гусары вырубили начисто, как и бо́льшую часть слуг и нестроевых. А вот итальянской латной коннице повезло — там с добрую сотню человек пережили битву. Тех, что уланы копьями из сёдел повыбивали, и они не смогли сразу продолжить бой. Остальным досталось по полной программе. Или пулей, или кончаром.

Имперские рыцари пережили битву числом семнадцать человек. Они, как самые «забронированные», шли в атаку первыми. Именно они и нарвались на залпы мушкетёров. Польских рыцарей выжило побольше — тридцать два. Но лучше всего в этой ситуации себя чувствовали шляхта и магнаты Польши и Литвы. Поняв, что дело пахнет керосином, они «утопили тапку в пол» и дали дёру, из-за чего смогли спастись числом более пятисот всадников. И не просто выжить, но и уйти. Эти ребята оказались единственными, кто ломанулся не по старой дороге, а в ближайший лес, стараясь оторваться от улан.

Ну вот, собственно, и всё. Огромная армия, которая насчитывала двадцать пять тысяч пехоты, три с половиной тысячи конницы, из которой половина была латной, и сто семнадцать орудий, прекратила своё существование. В течение буквально двух часов. Ну трёх часов, если учесть резню, учинённую татарами и гусарами бегущих нестроевых.

Король Казимир и вся его свита были взяты в плен.

Трофеи же, захваченные в лагере, превзошли все самые смелые ожидания короля. Там только монетой удалось взять три миллиона флоринов. Иоанн в своих расчётах забыл об имперских рыцарях, артиллеристах и кондотьерах. А они были людьми небедными, особенно кондотьеры. И эти три миллиона удалось поднять только монетой, преимущественно серебряной. А сколько там ещё иного имущества? Не счесть. Во всяком случае, пока. Но даже на выпуклый глаз общая стоимость улова уходила за пять миллионов флоринов, что создавало большие проблемы и угрозу инфляционных процессов в экономике государства[1]. И требовалось как можно сильнее ограничить попадание в оборот избыточной массы монет, не подкреплённой товарами и услугами. Именно поэтому король распорядился собирать трофеи в общую кучу, которую он станет делить между участниками сражения. По итогам. Что люди и делали. Кто-то, конечно, себе что-то зажимал и прятал. Но по мелочи и тайно. Потому что открыто прибарахляться было нельзя. Не поняли бы коллеги по опасному бизнесу. Ведь ты таким образом и их долю уменьшал.

— Ну что, братцы-кролики? — поинтересовался король у переговорщиков из Вильно, на глазах которых всё это сражение и происходило. — Что делать с вами будем?

— Ваше Величество, — осторожно произнёс один из этих уважаемых людей, — но ведь это твоя война с нашим Великим князем. Частная. Мы уважаем тебя и твоё право осадить наш город, дабы вынудить Казимира атаковать. Но теперь он в твоём плену, и город осаждать более нет никакой необходимости.

— Так и есть. Но я потратил время и деньги.

— Мы с радостью возместим тебе этот ущерб, — кивнул другой представитель. — Насколько он велик?

— Меня удовлетворит тридцать тысяч рублей серебром, новгородским счётом. И половина ваших книг, не духовного содержания. И оных книг должно быть никак не меньше сотни.

— Тридцать пять тысяч рублей, а книги — Бог с ними, — сделал встречное предложение глава делегации.

— Вам так нужны книги? — удивился Иоанн.

— Боюсь, что у нас и пятидесяти книг на весь город не наберётся, — пожал он плечами, — любых, а не только тех, что ты просишь.

— По рукам, — улыбнулся король и довольно кивнул. — Сорок тысяч[2]. И деньги вы должны доставить мне до вечера.

Переговоры эти закончились быстро. И уже через час после их завершения Иоанн начал сворачивать осадные дела, так как в его лагерь принесли выкуп. Но ещё до получения денег король пригласил в свой шатёр Казимира, чтобы пообщаться с ним по душам.

— Как твоё плечо? — поинтересовался наш герой у усталого сорокавосьмилетнего мужчины. Сейчас на него глянешь и сразу и не признаешь королём. Он дрался и был немало помят да подран при попытке вырваться. И даже ранен в плечо. Причём, если судить по ране, то по самой грани прошёл — могли и зарубить.

— Что ты хочешь?

— Нужно закончить наш спор.

— А если я откажусь?

— Я вызову тебя на божий суд и убью. В таком виде ты драться не сможешь. Ранена правая рука, а ты, насколько я знаю, правша. Сам понимаешь — шансов у тебя никаких.

— Ты же понимаешь, что это будет неблагородный поступок?

— Дядя, ты дурак? — с жалостью в глазах спросил Иоанн, а потом тяжело вздохнул.

— Молокосос! — вскинулся Казимир. — Ты понимаешь, что от тебя все отвернутся⁈

— Всё-таки ты дурак, — устало вздохнув, произнёс Иоанн. — Взгляни на своё плечо. У тебя обширная открытая рана. Не глубокая, но кожи много сошло. Выживешь ты или нет с ней — большой вопрос. Учитывая мастерство наших лекарей, я не удивлюсь, если в ближайшие пару дней у тебя начнёт сепсис, а потом и заражение крови.

— Что?

— Рана загниёт. А это смерть. Ты ведь понимаешь, что тебе там, — кивнул наш герой на плечо Казимира, — ампутировать нечего. Вот и подумай своей травмированной головой, как ты подставишь своих сыновей. Владислав сидит на птичьих правах в Праге. Ты умрёшь — его оттуда Матвей Венгерский с одного пинка выпрет. Но это ладно. Это полбеды. Главное в другом. Твоим детям придётся как-то разбираться с чудовищными долгами, что ты наделал, и моими правами на корону Руси. Я ведь не успокоюсь. Думаешь, это то наследство, какое им стоит оставлять?

Казимир промолчал.

— Я и говорю, что ты дурак. При чём тут благородный или неблагородный поступок? Ты король, а следовательно — политик. Вот и думай головой, а не жопой. Это обычный рыцарь может себе позволить романтический бред, а ты — нет. Ибо ты себе не принадлежишь. Ты суть собственность державы, к которой приставлен Всевышним командовать. Ну и глава рода, который глупыми выходками можешь извести.

— Извести? — напрягся Казимир.

— А разве нет? — повёл бровью Иоанн. — Если ты умрёшь, не разрешив наш конфликт, то оставишь своих детей с большими долгами и войной, которую они не смогут выиграть. После сегодняшней битвы все соседи вокруг будут считать Польшу с Литвой слабыми. И накинутся на них как стервятники. И Бранденбург с Померанией, и Венгрия с Чехией, и Молдавия с Тевтонским орденом. И это не считая меня. Я ведь не буду стоять в сторонке и наблюдать за этим пиршеством. Вот и подумай, как они отбиваться станут? Денег нет. А чудовищные долги в Ломбардии и Фландрии есть. В долг им никто не даст. И это будет конец. Потомков Ягайло попросту растерзают. Что для меня, как правнука Витовта[3], конечно, не очень приятно. Вы мне враги, да, но всё одно родичи, пусть и дальние.

— И что ты предлагаешь? — напрягся Казимир, сделавший стойку на «правнука Витовта». Эти слова сейчас произносить лишний раз было опасно после всего произошедшего. ОЧЕНЬ ОПАСНО. Ведь таким «тонким» намёком Иоанн фактически заявлял свои претензии на престол Литвы. Не явно, но после смерти Казимира Сейм может и учесть этот момент. Ведь дети Казимира были слабы, а Иоанн — нет.

— Мы сейчас всё решим, — с совершенно невозмутимым лицом ответил Иоанн. — После чего заключим мир и союз.

— Ты предлагаешь мне союз?

— Только потому, что, если Польшу с Литвой захлестнёт волна завоевателей, мне от этого легче не станет. Сам понимаешь — ад тут у вас начнётся такой, что мои татары, терзавшие своими набегами левобережную Литву, покажутся ангелочками. Да, я предлагаю союз. Чтобы ты, или если умрёшь, то твои дети, смогли пожить немного в мире. Будем честны, на тебя и на твоих детей мне плевать. Да, ты мне родич, но дальний и очень вредный. С такими родственниками и врагов особо не нужно. Но бардак в Польше и Литве сейчас не нужен и мне тоже.

Казимир пожевал губами, потупив взор. Потом немного пошевелил раненым плечом. Поморщился. После чего тихо прошептал:

— Хорошо, я признаю твои права на корону.

— Ты полагаешь, что в сложившихся условиях этого будет достаточно? — хохотнул король Руси.

— Ты и так меня ограбил до нитки! — взвился Казимир.

— О мой Бог! — воскликнул Иоанн. — Ты, верно, падая с коня, слишком сильно головой ушибся. Ты долги как отдавать будешь? Сколько ты набрал? Два миллиона флоринов? Больше?

— Больше, — нахмурился Казимир.

— Под концессии?

— Под них.

— Ты понимаешь, что тебе придётся отдавать долги? А учитывая, что я тебя взгрел тут, под Вильно, то к гадалке не ходи — швейцарцы и фламандцы потребуют ещё свою плату за наёмников. Взял в поход? Взял. Профунькал? Профунькал. А платить кто будет? Или ты думаешь, что швейцарцы с фламандцами тебя не смогут разбить? Это я им не по зубам. А ты — нет. Втопчут в грязь и скажут, что так и было.

— Вряд ли они меня в грязь втаптывать будут, — горько усмехнулся Казимир. — Я у них скорее окажусь в долговом рабстве.

— Вот! Тем более. Значит, так. Слушай сюда, мой дражайший родич. Я предлагаю сделать вот что. Ты садишься и прямо вот сейчас пишешь все необходимые документы, передавая в погашение своих долгов своим кредиторам концессии в землях бывших Смоленского, Витебского, Торопецкого и Полоцкого княжеств. На всё что угодно. На беспошлинную скупку зерна, мяса и всего чего угодно. На любую торговлю без сборов. На сбор налогов. И так далее. На любую деятельность, главное, чтобы эти концессии покрывали твои займы. Понимаешь?

— Предлагаешь отдать им в полное и безвозмездное владение эти земли? — повёл бровью Казимир.

— Ха! Нет. Ты в моём плену. А выкуп? Ты ведь его платить будешь? Будешь. Иначе тебя отпускать неприлично. А чем тебе его сейчас платить? У тебя есть только земля. Вот ей и заплатишь. Но на следующий день. Я объявлю тебе, что за себя и своих ближних с тебя причитается, допустим, миллион флоринов. Или во сколько ты эти земли оцениваешь? У тебя его, разумеется, нет. Вот и отдашь мне эти княжества в уплату выкупа.

— А что скажут кредиторы?

— Полагаю, что их речь будет полна мата и оскорблений. Но главное нам — это соблюсти букву закона. Обещал? Обещал. Выделил? Выделил. А то, что они не успели воспользоваться, то кто же в том виноват? Или ты хочешь к ним в долговое рабство? Нет, ну я не против. Тем более что тебя с такими долгами точно попрут с престолов. Как и твоих наследников. Магнаты первыми на дыбы встанут. Сможешь их урезонить?

— Ты придёшь со своими полками мне на выручку, если швейцарцы и фламандцы попытаются взыскать долг силой?

— Приду.

— Тогда я согласен.

— Это ещё не всё.

— Ну и жаден ты, — покачал головой Казимир, но уже спокойнее.

— Мне нужно ещё две вещи. Первое. Ты дашь мне привилегию на беспошлинный проход кораблей моих по Днепру без каких-либо ограничений. Чтобы я из Смоленска мог вести торговлю с Молдавией и ходить в Крым. И чтобы в случае чего мог быстро перебросить войско для борьбы с османами. Второе. Это орден. Я хочу, чтобы ты уступил мне его вассалитет.

— Это немыслимо! — вновь вскинулся Казимир.

— Почему?

— Мне нужен выход к морю!

— Мне тоже.

— У тебя есть Новгород!

— Ты шутишь? Ещё бы про Северную Двину вспомнил.

— Нет! Не шучу! Мне нужен орден! Не уступлю!

— Ну хорошо. Давай его делить. Ты уступишь мне вассалитет Ливонии, оставив за собой Пруссию. Заодно таким разделом мы устраним их жажду к захвату Жемайтии как моста между Пруссией и Ливонией.

Казимир промолчал.

Иоанн же, выдержав паузу, подытожил:

— Моё предложение таково. Ты признаешь моё право на корону Руси, отказываясь от неё раз и навсегда за себя и своих наследников. Ты даёшь мне привилегию беспошлинно ходить по Днепру без торговли, то есть водить корабли транзитом. Ты уступаешь мне вассалитет Ливонии. Ты отдаёшь мне земли бывших княжеств Смоленского, Витебского, Торопецкого и Полоцкого, предварительно списав туда концессии в счёт погашения своих долгов. Я же взамен заключаю с тобой мир и оборонительный военный союз, обещая защищать от кредиторов и стервятников тебя или твоих наследников в течении последующих десяти лет.

Казимир вновь промолчал.

Встал.

Прошёлся по шатру. Подошёл к выходу. Приоткрыл завесу. Посмотрел на до отвращения чистое, голубое и совершенно безоблачное небо. А потом тихонько от двери прошептал:

— Я согласен.

— Не слышу?

— Я СОГЛАСЕН! — рявкнул он излишне нервным тоном.

— Ну вот видишь, а ты боялся… — расплылся в улыбке Иоанн. После чего сразу же позвали всех необходимых для оформления документов людей и довольно быстро всё обстряпали.

На утро же, после оглашения условий мира, Иоанн устроил награждение. Он заранее, ещё год назад это продумывал и обдумывал. Генерального сражения, по его мнению, было не избежать. Вот для него он и планировал своё нововведение. Ордена. Только не по местной моде, создавая нечто вроде полноценного рыцарского ордена. Нет. Король Руси ориентировался на моду позднего Нового времени с кое-какими своими корректировками.

Иоанн утвердил ряд орденов. Два военных: Мужества и св. Георгия, и два гражданских: Почёта и св. Владимира. Для создания этих наград король взял основу из тамплиерского, лапчатого[4], мальтийского[5] и равностороннего византийского креста[6], соответственно. А чтобы дополнительно дифференцировать визуально награды, их «лапы» покрывались лаком алого, белого, синего и золотого цветов.

Каждого ордена было утверждено сразу четыре степени, отличающиеся визуально по наличию дубовых листьев, мечей и камней. Плюс медали, представляющие собой кругляшки с чеканным изображением ордена, также четырёх степеней. Носились медали, как и ордена, на шейной ленте, и только максимальной степени, чтобы не бренчать гирляндой «побрякушек».

Медали вручались за личные заслуги, ордена, то есть кресты, — за заслуги в управлении[7]. Причём и теми и другими награждали строго последовательно. Но разной была степень отличия — для малой давали крест или медаль Мужества, для выдающейся — св. Георгия. В гражданской сфере всё было точно так же.

Вот утром 11 августа 1476 года, построив всю свою армию, он и начал вызывать бойцов да награждать перед строем. Озвучивая — кого и за что. А восемь помощников с рупорами дублировали слова короля так, чтобы их услышал каждый.

Иоанн не забыл ни рядовых, ни офицеров, ни нестроевых. В основном, конечно, шло награждение крестами и медалями орденов Мужества и Почёта. Потом было роздано пять медалей св. Георгия и три св. Владимира. Два креста Мужества и один крест Почёта. Венцом же торжества стало награждение Даниила Холмского крестом ордена св. Георгия IV степени за успехи в командовании конницей. И иеромонаха Феофана, которому вручили крест св. Владимира IV степени за организацию госпитальной службы при войске. Впрочем, с последним награждением вышла определенная неловкость.

— Награждается нейромонах… — громко возвестил уставший и невыспавшийся король.

— Иеромонах, — тихо шепнул стоящий кто-то из помощников.

— Что? — непонимающе переспросил Иоанн.

— Он не нейромонах, а иеромонах, Государь.

— А… да, конечно, — кивнул наш герой, усмехнувшись. — Награждается иеромонах Феофан!

[1] Иоанн, несмотря на то что сумел много заработать на торговле через тот неаполитанский караван, старался держать денежную массу в руках и наращивать её дозированно и осторожно, чтобы не допустить сильной инфляции.

[2] 40 тысяч рублей новгородским счётом это примерно 82 тысячи флоринов. На общем фоне — мелочь, но «копейка рубль бережёт». И если можно с них содрать денег, почему бы их не содрать?

[3] Бабушкой Иоанна была Софья, единственный ребёнок Витовта. Так что он приходился Витовту правнуком по женской линии.

[4] Тамплиерский крест есть разновидность лапчатого. В данном случае имеется в виду та форма креста, которая используется в ордене Мужества РФ. В то время под лапчатым имеется в виду форма традиционного Имперского креста св. Георгия.

[5] В те годы так мальтийский крест не назывался, так как орден Иоанитов ещё не перебрался на Мальту. Так что крест скорее назывался иоанитский или родосский.

[6] На основе равностороннего византийского креста был сделан, например, тевтонский крест, послуживший основой для «железного креста».

[7] Дополнительно Иоанн задумал линейку наградного оружия.