Глава 1 Буду ждать терпеливо, покамест в начале года Ранним и ясным утром солнце взойдет спокойно. До глубины души я радостен и растроган, В светлом брожу волненье около рек глубоких. [1] 1

В первый год правления императора У-ди на закате одного из майских дней молодая девушка, выпустив стрелу из лука, убила дикую птицу в лесах Юньмэна. Охотница была одета в короткую куртку и узкую длинную, до пят, юбку, к поясу которой крепилось особое кольцо для оружия. За ее спиной висел колчан из буйволиной кожи – обликом девушка в точности походила на воина. В тени деревьев скрывалась от вечерней духоты ее спутница, поверх длинной юбки которой был надет фартук. В руках она держала добычу своей подруги.

Лук охотницы, подаренный отцом, был изготовлен знаменитым столичным мастером в строгом соответствии с древними традициями. На его создание ушло больше года. Плечи были выполнены из древесины клубничного дерева, произраставшего в округе Дунхай, срубленного в суровые зимние морозы. С приходом весны буйволиные рога, добытые накануне осенью, замачивали для последующей обработки. Летом тщательно дубили сухожилия оленя милу. С наступлением новой осени обработанные рога и сухожилия при помощи особого красного клея соединяли с древесиной, а затем обвязывали шелковой нитью и покрывали лаком. Наконец, изделие оставляли сохнуть на зиму, чтобы клей и лак затвердели.

Охотница очень дорожила этим подарком и неизменно аккуратно обращалась с ним во время тренировок, чтобы не повредить и не испачкать. Тем не менее сегодня она впервые застрелила из него живое существо. Девушке не сразу удалось пристреляться по движущейся, живой мишени, поэтому она потратила несколько стрел впустую, чем рассмешила свою подругу. Не успело эхо ее смеха смолкнуть среди деревьев, как алая кровь первой жертвы брызнула на вербейник.

Молодая охотница родилась и выросла в столице[2] . Горные леса, окружавшие город, по большей части принадлежали императорской семье. И хотя девушка училась стрельбе у бывшего генерала императорской армии, ей редко предоставлялась возможность поохотиться, поэтому сегодня сбылась ее давняя мечта – она смогла полностью посвятить себя этому промыслу.

Кроме того, в этом районе Юньмэна располагались охотничьи угодья правителя царства Чу[3] . В прежние времена с наступлением декабря приходила пора оттачивать военное искусство. Правитель царства Чу возглавлял охотничью процессию. Стоя в яшмовой колеснице с резным луком в руках, он метко стрелял в лесную дичь. В этот час стрелы сыпались градом, кровь летела во все стороны. После того как пронзенные насквозь животные падали, будучи больше не в силах подняться, их тела дробили колеса повозок и колесниц и давили тяжелой поступью пехотинцы. Одетые в прозрачные, словно утренний туман, платья из тончайшего шелка молодые девушки пускались в пляс среди кровавого месива, и края их рукавов, ниспадавших до земли, мгновенно пропитывались кровью…

И только на двадцать первый год правления Сян-вана выдающийся полководец царства Цинь[4] Бай Ци, возглавив войско, штурмом взял Ин-ду[5] , и тогда озеро Юньмэнцзэ тоже перешло в его руки. С тех пор циский ван учредил здесь южный уезд, снял запрет на охоту в горах и ввел специальную должность управляющего Юньмэном. По прошествии ста лет ровные участки Юньмэна были распаханы под сельскохозяйственные угодья. Лишь горные кручи благодаря крутым, неприступным склонам сохранили первоначальный вид и до сих пор служили местом заготовления дров и охоты местных жителей.

– Я слышала, что конфуцианцы ловят рыбу при помощи удочки и никогда не используют сеть. Они охотятся, но никогда не стреляют в птиц, которые сидят в гнездах. Если Сяокуй настолько чтит конфуцианское учение, то стоит ли ей убивать дичь подобным образом? – с упреком заметила одетая в фартук девушка, подняв с земли только что испустившую дух птицу. Она с отвращением отвела взгляд от добычи подруги, тем не менее крепко сжимая ее в руке. На самом деле, когда прибывшая из Чанъани Юйлин Куй предложила подстрелить немного дичи к столу, у не слишком дипломатичной Лушэнь потекли слюнки, и в тот момент, когда стрела пронзила плоть фазана, обагрив его перья кровью, в душе она не испытала ни малейшего сожаления.

Вероятнее всего, она сказала так только потому, что сама не умела стрелять из лука и чувствовала, что в этом плане уступает Сяокуй, с чем внутренне никак не могла примириться. Однако же серия поражений, которые ей предстояло потерпеть от Сяокуй, только началась. Вскоре она вновь почувствует себя раздавленной и униженной.

– Лушэнь, вероятно, не знает, – Куй всегда начинала разговор с этой фразы, а Лушэнь всегда демонстрировала полное невежество относительно предмета их разговора, – что тот самый учитель, который «всегда ловил рыбу удочкой и не ловил сетью; стрелял птицу летящую и не стрелял птицу сидящую», после пожара в конюшне вышел из дворца и спросил: «Пострадал ли кто-нибудь из людей?» – и не спросил о лошадях. Если Лушэнь испытывает столь сильное сострадание в отношении тех, что служат пищей людям, зачем же она пошла вместе со мной на охоту?

– Я лишь следовала приказанию отца указать тебе дорогу, но не собиралась пачкать руки кровью и помогать тебе в убийствах.

Хотя девушки познакомились только сегодня утром, они уже беседовали как старые знакомые.

– Все с точностью наоборот: стрельба из лука – это не просто искусство убийства. Как сказано в «Ли цзи»[6] : «Гуманный человек подобен лучнику. Лучник сначала выпрямляется, а потом уже пускает стрелу; выпустив и не попав в цель, он не ропщет на победившего его, а только старается отыскать причину неудачи в самом себе». Если сравнивать стрельбу из лука с боевыми искусствами, в которых соревнуешься с противником, – в стрельбе из лука в значительной степени ты соревнуешься сам с собой, преодолевая собственные несовершенства, достигаешь предела «гуманности».

– Прежде чем изрекать столь мудреные речи, Сяокуй следовало бы сначала взглянуть в глаза жестокой реальности, на эти тушки, на их глубокие раны. Неужто это и есть то, что ты называешь «гуманностью»? Если твое стремление к добродетели столь сильно, то следует упражняться в стрельбе по мишеням или участвовать в состязаниях. Стремиться убить живое существо… Чего ради? Правда заключается в том, что ты просто любишь вкус дичи, а своими казуистикой и цитированием канонов пытаешься прикрыть низменные желания. Вы в столице все такие?

– Раз уж ты сама коснулась этой темы, то ответь: как уроженка Юньмэна, ты, конечно, знаешь, почему в названии озера Юньмэнцзэ есть иероглиф «благодеяние»?[7]

– Конечно, знаю. Хотя мои знания и меркнут в сравнении с твоими, я все же тоже благородных кровей. Как я могу не знать таких элементарных вещей? – Щеки Лушэнь раздулись от гнева, однако в глубине души она не была уверена в своем ответе. – Юньмэн изобилует озерами и реками, поэтому озеро и называется «Юньмэнцзэ».

Куй не смогла удержаться и расхохоталась.

– Образованным людям сложно сдержать смех, услышав подобное объяснение, бытующее среди обывателей.

– Ну, тогда пусть эти «образованные люди» просветят меня.

– Как сказано в «Ли Цзи», – делая паузу после каждого слова, начала объяснять Куй, – «Сын Неба прежде, чем совершить жертвоприношение, должен сначала практиковаться в стрельбе из лука на болоте. Болото – это место, где избирают достойного»[8] . Иными словами, только люди, которые так же, как и я, могут попасть стрелой в дичь, являются достойными и могут быть допущены к совершению жертвоприношений. Хотя Юньмэн действительно изобилует озерами и болотами, по сей день осталось также немало невозделанных гор и лесов, в которых в изобилии водятся дикие звери и птицы, что среди прочего делает Юньмэн прекрасными охотничьими угодьями. И хотя их редко посещают с охотой, да и размах охотничьих процессий не тот, что при правителе царства Чу, однако и ландшафт, и природа столь же величественны, как прежде, и можно представить себе, как все происходило тогда. Потому совершенно естественно, что я хочу следовать обычаям древних и, подстрелив нескольких птиц, сохранить их в качестве трофеев.

– То есть это не для пропитания? – С этими словами Лушэнь взвесила связку тушек в своей руке, мысленно прикинув, сколько готовых блюд могло бы из них получиться.

– Ты говоришь так, словно никогда в жизни не ела мяса дикой птицы. – Куй вытянула из колчана на спине стрелу, недобро ухмыляясь. – Так или иначе, столь неуклюжее создание, как ты, вероятно совершенно непригодно для стрельбы из лука по движущейся мишени, не так ли?

– Я умею пользоваться самострельным луком.

Род Гуань, проживая в глуши, вдали от мира, в целях защиты от хищных зверей не пренебрегал теорией и практикой искусства сражения холодным оружием. Женщины и дети, для которых короткие мечи были неудобны в использовании, обучались стрельбе из самострелов.

– Что? Самострел? – Пренебрежение велеречивой Куй, выраженное столь кратким образом, дошло даже до не очень сообразительной Лушэнь. – Если бы все оружие делилось на оружие для благородных людей и для простолюдинов, то самострел, несомненно, был бы оружием простолюдинов. Лушэнь, ты происходишь из древнего рода, поэтому тебе не следует унижать ни себя, ни твоих предков подобными вещами.

– Что плохого в самостреле? Почему ты отвергаешь его? – возразила Лушэнь. – Я слышала, что даже выходец из знатного рода генерал Ли Гуан, командовавший войсками императора, также всегда «стрелял из тысячи самострелов». Его мастерство стрельбы вне всяких сомнений значительно превосходило твое, а он не запрещал своим солдатам пользоваться самострелами.

– Генерал Ли Гуан – один из моих кумиров. Жаль, что я родилась слишком поздно и не застала его при жизни, чтобы учиться у него. Ты говоришь правду: солдаты, вооруженные самострелами, под его руководством разгромили гуннов. Как-никак в сравнении с обычным луком самострел гораздо эффективнее в скорости стрельбы и проще в использовании, что позволяет солдатам сэкономить силы. Минимум усилий и подготовки обеспечивают максимальный результат. Более того, даже самый отважный полководец, который едва ли может натянуть лук на три даня[9] , легко натянет самострел на четыре с лишним благодаря спусковому механизму.

– Вот поэтому я и говорю…

– Вот поэтому самострел – это наиболее подходящее оружие для простолюдинов. – Куй, склонив голову набок, снова нарочито окинула Лушэнь выразительным взглядом. – И я только что обнаружила, что один из этих простолюдинов стоит прямо передо мной.

– Ты потратила столько времени, обучаясь искусству стрельбы из лука, в то время как другим достаточно только натянуть спусковой механизм самострела, и они смогут выпустить стрелу гораздо дальше и гораздо точнее, чем ты. Я правда не понимаю, на чем основано твое чувство превосходства… Держишь в руках устаревшие и изношенные вещи, а сама рассуждаешь о «знатности», «благородстве» и «учености». В конечном итоге это всего лишь форма самосожаления, не так ли?

– Верно. Наши с тобой предки благородных кровей, однако они обречены на то, чтобы потомки смеялись над ними. Я весьма старомодна и стремлюсь к идеалам мудрости и этикета древних, мне претят современные взгляды. – Словно в подтверждение ее слов, багровые облака, плывшие по горизонту, налились свинцом и повисли практически над их головами. – В самом деле, настало время таких, как ты, эта эпоха не для меня.

– Сяокуй… – Лушэнь растерялась, увидев, как ее собеседница пала духом. Хотя в глубине души она прекрасно осознавала, что является не кем иным, как «простолюдинкой», по выражению Куй, и это отнюдь не вызывало у нее радости. Но и особо сильного возмущения по этому поводу она не испытывала. Так же хорошо она понимала и то, что ее знания, ее искусство владения оружием, вне всякого сомнения, не идут ни в какое сравнение со знаниями и искусством ее предков.

Разумеется, о своих предках она знала немного.

– По правде говоря… – заговорила Куй, словно о чем-то вспомнив, и в этот момент в только что почерневших закатных облаках показались проблески заходящего солнца, которые отразились в ее глазах, – …ты родилась и выросла в этих местах, доводилось ли тебе читать «Оду о Цзы-сюе» Сыма Сянжу? В ней говорится о посланнике по имени Цзы-сюй, который отправился с визитом в царство Ци и был приглашен циским ваном сопровождать его во время охоты, а после сразу же написал оду об этом событии, происходившем в Юньмэне.

– Нет, не читала.

– В ней есть такие строки, посвященные Юньмэну… – Сяокуй начала неспешно декламировать:

«[Его] называют Юньмэн, и [это] Юньмэн таково, что площадь его девять сотен квадратных ли, а посередине него есть гора. И [на] горе [той] [Тропинки] вьются кругами и возвращаются вспять, [взбегают] по склонам, [теряются] в густых [зарослях], [Ее отроги] возвышенны и величественны, высоки и обрывисты. В беспорядке соседствуют острые скалы и расщелины, Солнце и луну [они] заслоняют то больше, то меньше, Соприкасаются и смешиваются, свиваются и путаются, Вершины вонзаются в синие тучи, [Склоны] сползают в воду, откосы обрушиваются, Ручьи стремятся вниз, [чтобы] влиться в крупные реки.А земли [там]Киноварные, сине-зеленые, охристые, меловые, Золотистые, белые, Оловянные, лазурные, золотые, серебряные, Множество цветов, ослепительный блеск, Сверкают, словно чешуя дракона.А камни [там]Красная яшма [и] мэйгуй, Драгоценная яшма, [простой] минь, куньу, Чжэньлэ [и] черный [точильный] камень, [Самоцветы] жуаньши и уфу.А к востоку от того местаБазиликовые луга, копытень, орхидеи, Ангелика, поллия, беламканда, Цюнцюн, аир, Цзянли, миу, Сахарный тростник, имбирь.А к югуРавнины и широкие болота То поднимаются, то [плавно] опускаются, Плоские низменности, обширные плато Окаймлены Великой Рекой, Ограничены [горами] Ушань.На сухих возвышенностях там растутФизалис, овес, бао, ирис, Полынь, осока, сыть. Во влажных низинах там растутПеристощетинник, тростник, Злак дунцян, болотный рис, Лотос, тыква-горлянка, Полынь, орехокрыльник. Множество разных растений, Невозможно их все описать.А к западу оттудаБурлят ключи, [раскинулись] прозрачные озера, Бурные ручьи пробивают себе дорогу, По берегам их цветут лотос и водяной орех, [Ручьи] прячутся в огромных камнях [и ласкают] белый песок.В глубине [вод] тамСвященные черепахи, водяные драконы, крокодилы, Морские и обычные черепахи.А к северу оттуда Дремучие леса с огромными деревьями, Камфорными, коричными, перечными, Магнолии, желтые груши и красные тополя, Айва, груши ли, хурма, каштан, [И все окутано] благоуханием мандаринов.На [деревьях тех] живут Обезьяны, фениксы, павлины, жар-птицы, Тэн-юань и егань.А под [деревьями] —Белые тигры, черные барсы, Ваньяни, леопарды и дикие собаки, Буйволы, слоны, дикие носороги, Цюнци, маньяни… [10]

– Мне кажется, эта ода написана на иностранном языке, который можно понять только после девяти переводов.

– В этом отрывке речь идет как раз таки об особенностях климата и природных условиях Юньмэна. Ты, похоже, и о культурных традициях родного края тоже совсем ничего не знаешь? – Сяокуй сделала шаг вперед и, стоя спиной к Лушэнь, продолжила: – Я хоть и выросла в столице, тем не менее происхожу из простых людей – мои предки не столь уважаемы, сколь твои. Действительно, поскольку они занимались торговлей, то бесчинствовали в нашем родном краю и творили произвол, до тех пор пока на второй год правления императора У-ди их состояние не достигло трех с лишним миллионов, и тогда их переселили в Маолин. В моем родном краю все вокруг знали, что мои предки были лишь слугами при втором сыне мудреца Юйлина. Он всю жизнь стремился к благочестию, отвергая помощь других людей, и в результате пропал без вести. Ходили слухи, что он умер от голода. После этого мои предки тут же воспользовались его фамилией и после переезда в столицу, начиная с моих дедушек и бабушек по отцовской линии, обманывали всех, выдавая себя за потомков среднего сына мудреца Юйлина. Однако кто бы стал верить в то, что такой благородный человек, как Юйлин, мог состоять в родстве с этими торгашами? – Сяокуй рассмеялась.

– Поэтому ты испытываешь отвращение к древним благородным родам, таким, как мой?

– Вовсе нет. Скорее в той или иной степени завидую. Было бы гораздо лучше, если бы у меня было такое же происхождение. Неважно, насколько досконально я изучила каноны, сколько часов отдала занятиям боевыми искусствами, как рьяно следовала пути добродетельного человека и подражала речам мудрецов прошлого, если мое происхождение все равно не изменить. Ведь кровь, которая течет в моих жилах, как-никак – кровь простолюдинов. Кроме того, будучи окруженной роскошью с рождения, я не смогла избежать пагубного влияния моей семьи и переняла их привычки, которые идут вразрез с учениями древних, что привело к совершению мной ряда неприглядных, бесчестных поступков. Вот почему, когда я прибыла в Юньмэн, я сразу подумала, как было бы чудесно происходить из древнего благородного рода, но увы…

– То есть мое благородное происхождение повергло тебя в уныние, не так ли?

– Да, я страшно разочарована, – без колебаний ответила Сяокуй. – Раньше я думала, что в столь порочное, гиблое время вы – древняя аристократия – последний оплот надежды. Я ошибочно полагала, что вы, как и прежде, храните традиции и устои давно уже почившего царства Чу, к которым я так стремлюсь прикоснуться в надежде хотя бы одним глазком взглянуть на них. Однако ты весьма поверхностно осведомлена не только о событиях прошлого, но и о том, что происходит в современном мире, ты почти ничего не знаешь. Ты еще более убога и неинтересна, чем мой столичный круг общения. С ними я могу хотя бы обсудить последние новости и литературные сочинения. С тобой мне просто не о чем говорить…

После этих слов Лушэнь надолго погрузилась в молчание. Она внезапно осознала, что ее главное отличие от обычной местной деревенской жительницы заключается вовсе не в том, что сама она обучена чтению и письму, а в том, что она не владеет сельскохозяйственным ремеслом. С трудом сдерживая слезы обиды и унижения, Лушэнь часто дышала, лихорадочно сжимая кулаки, и, пряча их в карманах своего наряда, пыталась успокоиться.

– Возможно, следовало позвать сестрицу Жоин сопровождать тебя. В нашем роду она самая начитанная и образованная.

– Ты имеешь в виду твою двоюродную сестру по отцу Гуань Жоин? Разве она с нами не одного возраста? Как же ей удалось стать самой образованной в клане Гуань?

– Поскольку старшим сыном в роду был не мой отец, он довольно поверхностно усвоил семейные традиции. Четыре года назад главой клана Гуань был мой дядя – Гуань Уцзю. Все ритуальные принадлежности раньше хранились у него – он руководил церемонией жертвоприношения вместе со своим старшим сыном Гуань Шанъюанем, моим двоюродным братом. Их знания были столь обширны и глубоки, что к ним за советом обращались ученые из конфуцианской академии Тайсюэ. Дядя обычно просил Шанъюаня отвечать на письма за него. Четыре года назад их обоих не стало, поэтому, боюсь, многие из традиций и ритуалов были утеряны и не дойдут до потомков. – Лушэнь нахмурилась еще сильнее и затем добавила: – Отец и старший брат сестрицы Жоин погибли в один вечер, выжила только она.

– Что произошло?

– Я до конца не знаю, – честно ответила Лушэнь, чем еще больше озадачила Сяокуй, – но в тот день погибла вся семья.

– Вся семья твоего дяди?

– Дядя, его жена, двоюродный брат Шанъюань, а также шестилетний двоюродный брат – все были найдены мертвыми в своем доме. По счастью, в то время сестрица Жоин гостила у нас и избежала злой участи. Тела обнаружила сестрица Цзии. – Сказав это, Лушэнь словно внезапно что-то осознала и добавила: – Ах да, сестрицы Цзии уже тоже нет в живых.

– Почему ты говоришь, что до конца всего не знаешь?

– Сяокуй, ну, это уже чересчур. Мало того что мы затронули такую печальную тему, так ты не только не выразила ни капли сочувствия, но и продолжаешь бесцеремонно засыпать меня вопросами. – Лушэнь не выдержала и разрыдалась. – Мы действительно не знаем, что тогда произошло. Когда сестрица Цзии обнаружила тела, было уже слишком поздно. И по сей день неизвестно, кто был убийцей и почему он совершил столь жестокое злодеяние. События того дня оставили после себя множество неразрешенных вопросов. Ты так умна, много путешествовала, имеешь богатый жизненный опыт… Кто знает, возможно, ты сумеешь разгадать эту тайну.

– Если тебя не затруднит, не могла бы ты рассказать мне все, что знаешь о случившемся?

– Хорошо, – кивнула Лушэнь, – надеюсь, я смогу продолжить рассказ. – Она утерла слезы рукавом и устремила взгляд в лесную чащу. Казалось, что там нет ни души и в то же время словно что-то скрывалось в густой тени, отбрасываемой огромными кронами деревьев. Солнце клонилось к закату. Вечерние тени, удлиняясь, постепенно подбирались к ногам Сяокуй. Лушэнь втайне надеялась, что успеет завершить свое скорбное повествование до того, как взойдет Вечерняя звезда[11] .

2

Эта пора имела отношение к ранней весне только благодаря своему названию.

Ветер завывал в горных ущельях, принося с собой холод, который пробирал до костей. Даже известная своим прилежанием в обычные дни Гуань Цзии в такую погоду безучастно сидела в комнате на циновке из камыша, упершись ногами в столик, и пыталась побороть сонливость. Поверх ее плеч была накинута теплая накидка, на коленях лежали раскрытые ноты. Далекие отголоски мелодии все еще звучали в ее голове, однако замерзшие пальцы не спешили записывать ноты.

Ее веки постепенно тяжелели, сонливость окончательно и бесповоротно овладевала ей. Поскольку девушка все еще должна была хотя бы раз отрепетировать выученную недавно песню, она не спешила вернуться в спальню, чтобы прилечь.

Стук в ворота прервал ее дремоту.

Ворота находились на расстоянии примерно тридцати шагов от жилых помещений, и, несмотря на завывания ветра, нерезкий, но частый стук был весьма хорошо различим. Поднявшись и наспех поправив одежду, Цзии устремилась во двор.

После заката землю припорошило тонким слоем свежевыпавшего снега. Горные хребты и равнины окрасились в серебристо-белый.

Внутренний двор не стал исключением. Несмотря на то что луна и звезды этой ночью были скрыты за плотными облаками, а наружу из главного дома пробивался лишь слабый свет свечей в жилых комнатах, однако снежный покров сиял искристым лунным блеском.

Возможно, услышав приближающиеся шаги, снаружи перестали стучать. Цзии, до которой донеслось громкое дыхание с той стороны, в свою очередь настороженно спросила:

– …Жоин?

– Сестрица Цзии…

Гуань Цзии поспешно подняла засов и распахнула ворота.

Жоин, которой в ту пору шел четырнадцатый год, тут же упала ей в объятия с таким видом, словно ее дух вот-вот покинет тело.

Когда Цзии, поддерживая едва живую Жоин, привела ее в главный дом, подоспели глава семейства, Гуань Уи, и единоутробная сестра Цзии, Цзянли.

Гуань Уи начал расспрашивать Жоин о том, что произошло, однако та съежилась и дрожала, спрятав лицо в ладонях Цзии, и не могла произнести ни слова. Будучи в безвыходном положении, домочадцы прибегли к помощи Цзии в качестве посредника. Та, прижавшись губами к уху Жоин, прошептала ей вопросы, и только после этого девушка слабым голосом ответила:

– Отец… избил…

Только в этот момент Цзии обратила внимание, что, несмотря на погоду, Жоин была очень легко одета, а на шелковом поясе на спине запеклись пятна крови.

Она спросила у отца дозволения для Жоин остаться на ночь и, получив его согласие, поддерживая девушку, отвела ее в свою спальню. По дороге из главного дома часть их пути пролегала по улице – Цзии только и оставалось, что сбросить свою накидку, прикрыть ей младшую двоюродную сестру и отправить Цзянли за чистой одеждой для Жоин.

В спальне она помогла Жоин раздеться и бегло осмотрела ее. Цзии увидела, что тело девушки от спины до середины бедер было покрыто синяками, ссадинами и иными следами телесных наказаний. Кожа Жоин была исполосована так, что походила на переплетение нитей небеленого шелка, накидку из которого Цзии только что накинула ей на плечи. Места, куда пришлись удары, цвели глубокими кровоподтеками, вокруг них кожа вздулась и опухла.

Дядя Гуань Уцзю действительно весьма строго обращался со своими детьми, а Жоин правда была весьма своенравным ребенком. С самого детства она вместе со старшим братом постигала искусство жертвоприношений, чтобы в будущем стать унюй[12] при дворе ханьского императора. На нее возлагали большие надежды в этом отношении.

У Цзии создалось впечатление, что Жоин уже не в первый раз подверглась подобной порке. Гнев дяди всегда был неукротим, он постоянно не только жестоко избивал Жоин, но и запирал ее в кладовой на задворках главного дома на всю ночь, и только тогда немного успокаивался. Старший брат Жоин, в которого сызмальства вколачивали дисциплину бамбуковыми палками подобным же образом, в конечном итоге вырос в трусливого, слабовольного человека, который и слова не смел сказать против отцовской воли.

В противоположность старшему брату отец Цзии, Гуань Уи, относился к своим трем дочерям гораздо теплее. Возможно, это было обусловлено тем, что Гуань Уцзю был старшим сыном и с детства вел себя, как подобает прямому наследнику рода. Именно по этой причине Гуань Уцзю крайне усердно занимался науками, не только обладал обширными знаниями традиций и нравов царства Чу, но и хорошо владел конфуцианским этикетом. В то время как Гуань Уи, терзаясь своим положением второго сына, в молодости водил легкомысленные знакомства и тратил много времени впустую.

– Жоин, ты тайком сбежала? – спросила Цзии, помогая ей омыть раны.

Едва сдерживаясь от боли, Жоин лишь едва-едва слабо кивнула в ответ. Глядя на нее, Цзии не могла сдержать слез, которые упали на раны Жоин. Та лишь слабо застонала от попавшей в них соли. Цзии не смогла различить, был это стон боли или солидарности с ее чувствами. Нет никакой возможности помочь Жоин изменить ее судьбу, остается только безучастно наблюдать за ее страданиями.

– Почему дядя так избил тебя? – почти машинально спросила Цзии.

На этот раз Жоин покачала головой из стороны в сторону. Возможно, так она хотела сказать: «Не знаю» или «Не хочу говорить» – Цзии не поняла. В конце концов Жоин разрыдалась. Цикады еще не вышли из зимней спячки, поэтому снаружи доносились лишь завывания ветра, вторившие рыданиям девушек.

– Неужели дядя опять собирался запереть тебя в кладовой?

– Заставил меня…

В это время в спальню вошла младшая сестра Цзянли, которая принесла чистую одежду для Жоин.

В тот год Цзии минуло шестнадцать, а Цзянли – четырнадцать. Поскольку Цзянли приходилась Жоин старшей двоюродной сестрой по отцу, то родители всегда заставляли ее заботиться о ней. Однако отец Жоин строго наставлял ее соблюдать иерархию взаимоотношений старших и младших членов семьи, что привело к тому, что обе девочки избрали наиболее выгодную линию поведения – каждая в своих интересах. С самого детства Цзянли на правах старшей помыкала Жоин и издевалась над ней, а Жоин отвечала ей беспощадной взаимностью. Цзянли во многом напоминала своего отца, Уи, весьма поверхностно владела искусством жертвоприношения, поэтому чувствовала свою ущербность в сравнении с Жоин. И чем сильнее было это чувство, тем сильнее она притесняла Жоин, таким образом маскируя собственную неуверенность в себе.

За три месяца до описываемых событий Цзянли подверглась насмешкам Жоин за свою позу во время проведения ритуальной церемонии и в порыве злости оклеветала ту перед дядей, за что она в тот же вечер была жестоко избита. Жоин, разумеется, знала, что Цзянли была причиной ее наказания, поэтому на протяжении трех месяцев избегала ее общества и до этого момента не сказала ей ни слова.

Когда Цзянли вошла в комнату, Жоин не подала виду, что заметила ее присутствие, только прикрыла халатом грудь, не желая, чтобы Цзянли увидела, что та все еще не выросла. Цзянли подошла к ней, крепко схватила за руки, которыми та придерживала халат, и принялась просить прощения:

– Прости, прости, прости…

Несмотря на эти слова, Жоин от страха крепко закрыла глаза. Возможно, она вспомнила, как только что во время наказания сама бесчисленное количество раз была вынуждена повторять «прости», и пришла в ужас от нахлынувших воспоминаний.

Цзии посчитала, что сейчас самый подходящий момент, чтобы положить конец распрям между сестрами. Она как раз закончила обрабатывать раны Жоин, поручила младшей сестре как следует позаботиться о девушке и сообщила им, что сама собирается уведомить дядю Уцзю о случившемся, чтобы он не волновался о пропаже дочери. Она успокоила Жоин, заверив, что попросит дядю позволить той остаться у них погостить на несколько дней.

– Не ходи…

Цзии не вняла ее словам и вышла за ворота. Цзянли, не говоря ни слова, помогла Жоин переодеться в чистую одежду. Впоследствии, когда Цзии не стало, Цзянли продолжила заботиться о Жоин.

Предупредив отца, Цзии взяла фонарь и отправилась к дяде. Повсюду остались отпечатки ног бежавшей к ним Жоин, которая была обута лишь в пару соломенных сандалий, в которых, конечно же, было и холодно, и скользко. На ногах Цзии были суконные обмотки и пара си[13] , и хотя такая обувь была довольно тяжеловесной, зато отличалась устойчивостью, сохраняла тепло и к тому же красиво смотрелась. От осознания этого Цзии прониклась еще большим сочувствием к Жоин.

– Дядя Уцзю, это я, Цзии, – выкрикнула девушка сквозь завывающий ветер, отвесив низкий поклон перед воротами, которые тут же распахнулись – то ли от порыва ветра, то ли от приветствия Цзии. Однако ни одной живой души у ворот не было.

Неужели, обнаружив пропажу Жоин, вся семья отправилась в горы на ее поиски?

Обе семьи проживали в долине, окруженной крутыми скалами, поэтому от ворот усадьбы Гуань Уцзю, независимо от того, куда лежал путь, в горы или обратно, вели только две дороги – одна непосредственно в усадьбу, вторая – в противоположном направлении.

Найти Жоин другим членам семьи было бы совсем нетрудно – требовалось лишь идти по ее следам на только что выпавшем снегу. Однако когда Цзии подходила к дому, то обнаружила возле него следы лишь одного человека – Жоин…

Сердце Цзии сжалось от дурного предчувствия, которое расползлось по всему ее телу, словно ночной туман. У девушки засосало под ложечкой. Она сделала глубокий вдох, но это не помогло – сердце забилось еще быстрее. Наконец, собравшись с духом, Цзии вошла в ворота, приготовившись лицом к лицу встретиться с надвигавшимся на нее несчастьем.

Снег во дворе был наспех расчищен лишь на ширину дорожки, ведущей к главному дому. Слабый свет из окон достигал улицы. Цзии успела разглядеть в дверном проеме лежащего ничком человека.

В этот момент она осознала, что все ее предчувствия сбылись. Девушка не знала, сможет ли выбраться отсюда живой сама, однако у нее не было выбора: ей оставалось лишь лично осмотреть место кровавой драмы, чтобы узнать, что произошло.

Гуань Цзии остановилась в нескольких шагах от замеченного ранее лежащего человека. Она не осмеливалась подойти ближе, опасаясь наступить на начавшую замерзать на холоде кровь. Осторожно ступая, стараясь не приближаться к кровавой ледяной темно-бордовой жиже, Цзии, обойдя тело, оказалась у головы. Она слегка наклонилась, придерживая фонарь на уровне коленей, и увидела, что человек не двигается и не дышит. В левой части спины зияла глубокая рана, которая уже смерзлась, поэтому кровотечение прекратилось. Цзии отступила назад, одной ногой наступив в снег, слегка согнула ноги в коленях, почти опустившись на корточки, и, еще ниже опустив фонарь, наконец разглядела лицо погибшего.

– Дядя Уцзю.

Смотреть в его мертвое лицо было страшно. Обычно строгий, с насупленными бровями… Цзии вряд ли могла представить, что его предсмертный лик будет таким беззащитным.

Вдруг она заметила цепочку следов, тянувшуюся от ступней покойного через заснеженный двор к темному участку, которого не достигали ни огонь фонаря, ни слабый свет из окон. Она двинулась по следам, обогнув главный дом с западной стороны, пока не оказалась перед старым мертвым деревом, которое целиком завладело ее вниманием.

Перерезанная веревка свисала с одной из ветвей на расстоянии семи-восьми чи[14] от земли. Под ней на корнях дерева, торчащих из земли, лицом вверх лежал еще один труп. Это был старший брат Жоин – Гуань Шанъюань, чье сильное тело застыло, окоченело и уже больше никогда не вернется к жизни. В свете фонаря Цзии смогла разглядеть на его горле рану от ножа в пять-шесть цуней[15] длиной. Алые брызги крови, хлеставшей фонтаном, окрасили когда-то белый снег в темно-розовый цвет.

Цзии повернулась, чтобы уйти, но захотела еще раз взглянуть на Гуань Шанъюаня. Они росли вместе, были друг другу как родные брат и сестра… Можно ли было подумать, что смерть так внезапно разлучит их навечно? Погрузившись в мысли, Цзии сделала неосторожный шаг и споткнулась. Девушке удалось удержаться на ногах, однако она выронила из рук фонарь.

Перед тем как огонь погас, Цзии успела увидеть, обо что споткнулась. Сначала она подумала, что это был корень дерева, однако совершенно неожиданно выяснилось, что это пустая деревянная бочка.

Девушка подняла фонарь и направилась в сторону дома. Она совершенно не хотела входить в эту створчатую дверь, поскольку ясно осознавала, что за ней ее ожидает еще большее горе. Если бы не погасший фонарь, она вернулась бы домой, сообщила о смерти дяди и старшего двоюродного брата отцу, и тогда они вместе вернулись бы и осмотрели оставшиеся тела.

Вот только она не могла добираться до дома на ощупь в полной темноте, поэтому ей пришлось сначала войти в главный дом, чтобы зажечь фонарь.

Как и предполагала девушка – в доме царил хаос. Мертвая жена дяди с многочисленными ножевыми ранами на спине обнимала шестилетнего сына, которому так же, как и Гуань Шанъюаню, перерезали горло. Их одежда почернела от крови. На полу валялся окровавленный кинжал.

Цзии узнала его. Она перевела взгляд на оружейную стойку. Ножны от кинжала были на месте. Очевидно, что убийца вытащил кинжал и с его помощью зарезал всю семью. Таким образом, убийца вряд ли был случайным грабителем, более вероятно, что это был некий гость. Только так он мог застать семью врасплох, украсть кинжал и убить их всех.

«Но…»

Цзии снова взглянула на деревянную оружейную стойку, на которой покоился меч в ножнах длиной шесть чи. Лезвие меча было изготовлено из стали, а его рукоять венчало кольцо из белого нефрита, украшенное узором в виде черных облаков. На сам эфес был нанесен узор с фениксами, а на острие ножен были выгравированы узоры из белых облаков. Этот меч дед Цзии когда-то заказал у кузнеца в самом Цзянлине. Он никогда не использовался в бою и просто хранился на оружейной стойке. Кинжал был изготовлен тогда же. Оружие было отшлифовано до предела остроты, и за ним ухаживали надлежащим образом.

Клинок, которым никогда не пользовались, наконец нашел свое применение. Цзии вздохнула про себя и зажгла фонарь от огня в очаге.

Оказавшись за воротами, она ощутила невыразимый приступ горя. До этого момента сердце девушки было сковано страхом смерти, однако, пройдя несколько шагов, она зашлась в рыданиях – слезы градом хлынули из глаз, затуманивая зрение. Свет фонаря тоже стал казаться расплывчатым. Она склонила голову, чтобы слезы стекали на снег у нее под ногами.

Только сейчас Цзии смогла, наконец, обратить внимание на некоторые детали.

«Почему так произошло?»

Ее сердце немедленно забилось с неимоверной быстротой, и страх, который она оставила по ту сторону ворот, охватил ее с новой силой.

«Возможно ли, что убийца все еще скрывается в доме?»

В этот момент она ясно осознала, что именно произошло: убийца пришел после того, как дядя заточил в кладовой жестоко избитую им Жоин, снег тогда еще не начался. Жоин, вероятно, сбежала, пока дядя и гость беседовали в главном доме, как раз когда пошел снег. Цзии сделала такое предположение потому, что кладовая, в которой была заперта Жоин, располагалась в задней части главного дома, то есть беглянке в любом случае пришлось бы пройти через двор, мимо жилых помещений. Однако когда она прибежала к ним домой, то рассказала лишь о том, что ее избил отец, не упоминая произошедшей трагедии. Это могло означать лишь одно: во время ее побега все еще были живы. После убийства преступник не сразу покинул усадьбу, а остался, возможно, в поисках наживы. Затем, услышав стук Цзии, он сразу же затаился.

«Только такое объяснение имеет смысл, в противном случае…»

Несмотря на то что с момента бегства Жоин и появления Цзии в усадьбе Гуань Уцзю снег не переставал идти, отпечатки ног все еще можно было ясно разглядеть на снегу.

Тем не менее снегопад все усиливался, поэтому, когда Цзии наконец добежала до дома, ее следы снег уже укрыл. Так же, как он, вероятно, укрыл мертвые тела дяди и двоюродного брата.

Цзии остановилась посреди снежного безмолвия, изо всех сил пытаясь привести свои мысли в порядок. Несмотря на овладевшее ею глубокое горе, больше никакого объяснения ей придумать не удалось.

«Все, должно быть, было именно так, иначе… Иначе почему на другой дорожке за воротами не было никаких следов?»

3

– …Вот такая трагедия произошла в доме моего дяди четыре года назад. – Когда Гуань Лушэнь завершила свой печальный рассказ, небо еще не полностью потемнело, но виднеющаяся сквозь облака закатная полоса слегка померкла.

– Четыре года назад? – несколько раз машинально повторила Юйлин Куй, не удержавшись от собственных воспоминаний о том времени.

Тогда ей только-только исполнилось тринадцать лет и она приступила к занятиям стрельбой из лука. Ее пальцы снова и снова покрывались мозолями, из которых сочились кровь и гной, раны заживали и открывались опять. Лицо обучавшего ее старого полководца, прошедшего сотни сражений и сумевшего уцелеть в них, было испещрено шрамами, напоминавшими многоножек. Только когда Куй наконец попала в центр мишени с расстояния восьмидесяти шагов из лука силой в двести цзиней[16] , тогда этот храбрый старый вояка впервые ей улыбнулся. Эта улыбка из-за шрамов на лице была больше похожа на звериный оскал и придала ему еще более свирепый и устрашающий вид, чем когда он бывал в гневе. Чтобы отпраздновать ее меткую стрельбу, они в тот вечер вдвоем распивали вино из половинок бутылочной тыквы, пока она не опьянела и он не отправил ее домой. С той поры стеснительная и сдержанная Куй стала в своих делах и поступках решительной и твердой.

– Что ты делала в тот час?

– В то время я уже спала, а старшие сестры не стали меня будить.

– Весьма в твоем духе, – уколола ее Куй совершенно невозмутимым тоном. Атмосфера между двумя девушками все еще была слегка натянутой. – Убийцу до сих пор не осудили?

– Да, до сих пор.

– В таком случае, возможно, я смогу помочь. Я прежде обучалась у столичных чиновников, как вести судебное дело, и помогла разрешить несколько дел при дворе. Хотя мне не доводилось участвовать непосредственно в самом расследовании, к счастью, я весьма сильна в обобщении фактов, приведении их в порядок и извлечении правды на свет. – Возможно, Куй действительно хотела помочь Лушэнь, а может, она просто не могла упустить возможность блеснуть своими талантами. – Все, что ты только что мне рассказала, ты услышала от своей старшей сестры Цзии, не так ли?

– Да, – кивнула Лушэнь. – К сожалению, Цзии уже покинула этот мир и не сможет пролить свет на детали.

– В таком случае, возможно, Жоин вспомнит, что произошло до того, как было совершено убийство.

– Возможно, однако мы избегаем напоминать ей о том ужасе, – заметила Лушэнь, а затем пояснила: – После случившегося ее душевное состояние весьма хрупкое. Бóльшую часть времени она проводит, запершись в своей комнате, и редко выходит даже во двор. Два года назад, в начале лета, когда Цзии еще была жива, она насильно вытащила Жоин на прогулку в горы собирать дикие травы. В результате, едва выйдя за ворота, не пройдя и одного ли[17] , Жоин увидела на дереве змею и упала, потеряв сознание. Сестрица Цзии попыталась привести ее в чувство, но та внезапно оттолкнула ее. Жоин выпрямилась и молча сидела с отсутствующим выражением лица, ее левая рука безостановочно сотрясалась в судорогах. Прошло очень много времени, прежде чем она с трудом смогла подняться на ноги, и Цзии под руку увела ее обратно в дом. Я не считаю, что черствые люди сильны; скорее, я думаю, что именно те, кто обладает тонкой, чувствительной натурой, являются самыми сильными, ибо им требуется гораздо больше усилий и терпения перед лицом множества страхов, чтобы просто выжить. К тому же сестрица Жоин такая усердная… – Лушэнь снова расплакалась. – Раньше она всегда была такой храброй… Когда мы с ней уходили гулять в горы, она присматривала за мной…

Куй повернулась к своей новоиспеченной подруге, размотала кожаную повязку на пальцах правой руки, подошла к Лушэнь и тыльной стороной ладони вытерла ее слезы, поскольку руки самой Лушэнь были испачканы кровью убитых птиц.

– Ваши семьи жили по соседству?

– Недалеко друг от друга, на расстоянии менее одного ли. К тому же дорога пролегала через долину, что делало путь сравнительно простым и быстрым. Крутые горные ущелья, окаймлявшие дорогу, защищали ее от внезапного нападения хищников, поэтому в тот вечер сестрица Жоин смогла добежать к нам в полной темноте.

– Понятно. После того как Гуань Цзии сообщила о случившемся, твой отец отправился в дом дяди?

– Да, и она пошла с ним.

– Все ясно. Гуань Жоин прибежала к вам, когда уже стемнело, снег прекратился, поэтому на дороге от вашего дома к дому твоего дяди сохранились ее следы. Она не упомянула об убийстве… – принялась анализировать услышанное Куй. – Таким образом, чтобы сбежать из кладовой и добежать до вашего дома, ей бы обязательно потребовалось пересечь двор, на который выходят окна главного дома?

– Да, обязательно.

– В таком случае если она не покрывает убийцу, то убийство произошло после того, как она уже сбежала из дома. Однако когда она сбежала, снег уже прекратился, и если бы преступник вошел во двор после ее побега и направился в дом твоего дяди, то на снегу должна была остаться еще одна цепочка следов, не так ли? Но когда Гуань Цзии впервые оказалась на месте происшествия, на дороге, ведущей от дома твоего дяди в сторону гор, не было никаких следов, что говорит о том… о том, что убийца идеально выгадал момент и оказался в доме Гуань Уцзю до того, как прекратился снегопад, и оставался там незамеченным до бегства Жоин. Однако где же в таком случае он прятался все это время?

– Сестрица Цзии предположила, что убийца на правах гостя все это время находился в главном доме.

– Значит, сначала он убил тех, кто находился в главном доме, то есть твою тетку и младшего двоюродного брата, затем твоего дядю и, наконец, старшего двоюродного брата.

– Поскольку орудие убийства было взято с оружейной стойки в главном доме…

– Вот этого я как раз не понимаю. – Куй покачала головой, а затем продолжила: – Когда я слушала тебя, у меня сразу же возникли сомнения насчет орудия убийства. Если не разрешить эти сомнения, то предположение твоей сестры будет лишено оснований. Я не понимаю, почему убийца не воспользовался мечом, предпочтя кинжал в качестве орудия убийства?

– Возможно, причина заключается в том, что размахивать длинным мечом в закрытом помещении не слишком удобно, а кинжал как раз подошел для его черного дела.

– В закрытом помещении, возможно, да, но твои дядя и старший двоюродный брат были убиты на улице. На данном этапе мы можем предположить три варианта развития событий. Первый. В момент убийства Гуань Уцзю и Гуань Шанъюань находились в жилых помещениях. Если так, то, выходит, они трусливо сбежали. Тогда убийце оставалось лишь схватить кинжал, расправиться с женщиной и ребенком, а затем преследовать мужчин. Когда убийца погнался бы за ними, то, логично предположить, он схватил бы меч, так что этот вариант можно исключить. Второй вариант. Во время убийства либо твой дядя, либо старший двоюродный брат находились в доме, а остальные снаружи. Данная возможность тоже представляется весьма сомнительной. Таким образом, мы подходим к третьей гипотезе. Во время убийства оба мужчины находились на улице. Твой дядя услышал испуганные крики жены и ребенка и поспешил им на помощь, встретив свою смерть на пороге дома…

– В таком случае убийце тем более следовало бы воспользоваться мечом, чтобы зарубить его, не так ли?

– Да. – Куй ненадолго замолчала – возможно, для того, чтобы помочь Лушэнь собраться с мыслями. – Выбор орудия убийства весьма нелогичен, а предположения Гуань Цзии не объясняют данный сомнительный момент, поэтому боюсь, что они не могут быть признаны состоятельными. Поэтому нам следует внимательно изучить все возможные варианты.

– Все возможные варианты? Я не понимаю…

– Предположим, что убийца был вовсе не посторонним человеком…

– Сяокуй, ты хоть понимаешь, что говоришь? – Лушэнь остолбенела, уронив на землю связку дичи, которую держала в руках. Она не могла продолжить мыслить в направлении, заданном Куй, и не хотела, чтобы та продолжала говорить. Инстинктивно Лушэнь понимала, что Куй ступает на тонкий лед, и если позволить ей и дальше разбирать это дело, то на только что наметившуюся между ними дружбу упадет мрачная тень.

– Разумеется, я отдаю себе полный отчет в том, что говорю, – продолжила Сяокуй, совершенно не обратив внимания на то, как Лушэнь задрожала с головы до ног, до крови прикусив нижнюю губу. – Если единственные следы, оставшиеся на снегу, принадлежали Гуань Жоин и она единственная из всей семьи, кто уцелел той ночью, то подобная версия не лишена оснований для обсуждения. Возможно ли, что твоя старшая двоюродная сестра Гуань Жоин и есть убийца?

Лушэнь промолчала в ответ.

– Если мы предположим, что она действительно является убийцей, то помимо вопроса о нелогичном выборе орудия убийства, который мы затронули ранее, возникает еще один вопрос, требующий внимания, а именно: каким образом Жоин смогла пронести орудие убийства в главный дом? Ее только что жестоко избили и заперли в кладовой, что сделало невозможным ее открытое появление в главном доме у всех на глазах, не так ли? Однако о том, что ее заперли, известно лишь с ее слов. Возможно, после избиения она сразу же направилась в главный дом. В таком случае у нее была возможность стащить кинжал. Теперь еще раз вернемся к причине, по которой она предпочла кинжал, а не меч. Причина может быть весьма простой: по сравнению с мечом кинжал гораздо легче спрятать. Предположим, не желая больше терпеть унижения и подвергаться избиениям, Жоин задумала истребить всю семью. Воспользовавшись моментом, когда отец и брат находились на улице, а мать и младший брат отвлеклись, она стащила кинжал с оружейной стойки и спрятала его за спиной, а затем, незаметно подкравшись к матери и младшему брату, исподтишка заколола их. После этого, спрятавшись за дверью, она нанесла удар со спины твоему дяде, но не убила его. Получив удар в спину, твой дядя смог проползти несколько чи в сторону двора, где и остался лежать. Все это время твой старший двоюродный брат находился в западной части двора у большого дерева, совершенно не подозревая о том, какая чудовищная трагедия разыгралась у него под боком. Гуань Жоин, спрятав кинжал за спиной, как ни в чем не бывало подошла к нему вплотную, а затем… Лушэнь, ты вообще меня слушаешь?

– Сяокуй, довольно. Не нужно продолжать. Я все еще хочу, чтобы мы с тобой остались друзьями.

– Эта версия вполне логична на первый взгляд, но в ней много белых пятен. Например, предназначение обрезанной веревки, свисавшей с ветвей засохшего дерева. Или же бочка, о которую споткнулась Цзии, – почему она оказалась именно там? Идеальная разгадка этого преступления должна одновременно и раскрывать причину выбора орудия убийства, и прояснять все сомнительные вышеизложенные моменты. Очевидно, что приведенные мной рассуждения для этого не годятся.

«К счастью, к счастью, Сяокуй не подозревает моих родных», – обрадовалась в душе Лушэнь, отчего каменное выражение ее лица заметно смягчилось. Однако тень сомнения, зародившаяся глубоко в ее сердце из-за слов Сяокуй, не смогла рассеяться, поскольку возможность того, что убийцей был посторонний человек, та практически полностью исключила. Таким образом, Лушэнь только и оставалось всецело положиться на мудрость Сяокуй, вооружившись которой, та сможет найти разумное объяснение сомнительным моментам: почему убийца выбрал кинжал в качестве орудия убийства, откуда взялись перерезанная веревка и бочка…

Однако Сяокуй не оправдала надежд Лушэнь. Создатель наградил ее пытливым умом словно лишь для того, чтобы она продолжала причинять Лушэнь боль.

– По моему мнению, истинный убийца – твоя старшая сестра Гуань Цзии, – медленно произнесла она самую логичную для себя самой версию, в которой была твердо убеждена.

4

– Мы предположили, что убийца действовал нелогично, когда выбрал кинжал вместо меча, основываясь только на том, что мечом удобнее убивать. Однако, если посмотреть с другой стороны, коротким кинжалом гораздо легче орудовать. Таким образом, если предположить, что первоначально убийца стащил кинжал с другой целью, то это кажется вполне разумным, – пояснила Сяокуй. – Другими словами, убийство не было первоочередной задачей, он решил убить семью твоего дяди только после того, как завершил свое главное дело, для которого понадобился кинжал.

Лушэнь не могла уследить за ходом мысли Сяокуй, но вся трепетала от ужаса.

– Итак, что же удобно делать кинжалом и в то же время неудобно делать мечом? Примеров может быть множество, однако, опираясь на улики, оставшиеся на месте преступления, можно с уверенностью предположить, что до совершения преступления убийца перерезал веревку на высохшем дереве при помощи кинжала.

– Веревку… – Несмотря на обуревавшую Лушэнь злость, вызванную обвинениями Сяокуй в адрес Цзии, она все же не удержалась и вступила в диалог.

– Я полагаю, ты и сама догадалась о предназначении этой веревки. Твой дядя, будучи человеком безжалостным и жестоким, не собирался прощать Гуань Жоин. Когда он обнаружил, что она сбежала, то решил ужесточить наказание. По моему мнению, в тот день события развивались следующим образом. Когда Гуань Цзии прибыла в дом твоего дяди, то все было в полном порядке. Твой дядя как раз привязывал веревку к высохшему дереву во дворе, а старший двоюродный брат принес туда полную бочку воды. Твоя тетя и малыш в это время грелись дома у очага. Поприветствовав Гуань Цзии, домочадцы тут же отвели ее в главный дом погреться и обсушиться, она пошла с ними и в это время услышала беседу отца и сына. Побег Жоин уже был раскрыт. Твой дядя решил дождаться ее возвращения, подвесить на дереве с помощью веревки и хорошенько избить еще раз в качестве наказания за побег. Бочка нужна была лишь для того, чтобы всякий раз, когда Жоин теряет сознание от побоев, приводить ее в чувства, окатив ледяной водой. Услышав подобное, Гуань Цзии наверняка была потрясена, поскольку хрупкое телосложение Жоин вряд ли позволило бы ей пережить такое жестокое наказание. Цзии решила во что бы то ни стало остановить Гуань Уцзю, поэтому стащила кинжал с оружейной стойки и помчалась к дереву, чтобы срезать будущее орудие пыток, после чего вступила в спор с дядей. Переговоры зашли в тупик, поскольку тот твердо стоял на своем, желая, чтобы Жоин получила заслуженное, по его мнению, наказание, и вот тогда…

Лушэнь уже была готова согласиться с версией Сяокуй, как вдруг почувствовала, что земля уходит из-под ног, а лесная чаща воспарила и вращается вокруг нее с бешеной скоростью. Девушка с силой сжала колени и наклонилась вперед, упершись обеими руками в бедра, чтобы не позволить себе упасть.

– …И вот тогда Гуань Цзии убила всю семью твоего дяди тем самым кинжалом, чтобы защитить Жоин. Кроме того, судя по твоему рассказу, в тот вечер Гуань Цзии побывала в доме твоего дяди не впервые, а это значит, что она легко могла подделать все улики в усадьбе.

В то время Лушэнь еще не знала, что у чистосердечия и эрудиции Сяокуй есть жестокая обратная сторона, которая проявлялась только наедине со служанкой Сяосюй. И решение пришло ей в голову столь быстро лишь потому, что она сама часто прибегала к помощи кнута. Сяосюй – это имя Юйлин Куй выбрала по цитате из песни «Народ страждет» из цикла «Великие оды» «Ши цзина»[18] . Получив это имя, девушка возрастом на год младше Сяокуй начала жизнь, полную непрестанного труда. Когда Сяокуй отправилась из столицы в царство Чу, Сяосюй последовала за ней, взяв на себя все заботы и хлопоты о повседневных нуждах своей хозяйки. Из чего следует скрытый мотив, стоявший за выбором имени для Сяосюй[19] .

Когда Сяокуй и Лушэнь покидали охотничьи угодья, Сяосюй как раз прибиралась в покоях своей хозяйки, отведенных ей семьей Гуань.

Будучи выходцем из знатного сословия, Сяокуй была крайне разборчива в отношении условий проживания и питания, поэтому Сяосюй прислуживала ей весьма осмотрительно. Иногда Сяокуй наказывала свою служанку, но весьма несерьезно, никогда не доводя ее до слез. Разумеется, большую часть времени Сяосюй трудилась безупречно, поэтому обычно она оказывалась козлом отпущения для вымещения гнева своей хозяйки по тому или иному поводу, не более.

– Но, Сяокуй, если смотреть с этой точки зрения, то…

– Лушэнь, что ты имешь в виду?

Внезапно поднявшийся в чаще леса ветер взвил пыль и пронесся по цветам и листьям, взметнув подолы одежды девушек.

Сяокуй сделала шаг вперед, чтобы лучше расслышать Лушэнь, однако та с отвращением отвернулась и со слезами на глазах созерцала окружающий пейзаж в надвигающихся сумерках.

Сначала края облаков окрасились в характерный для вечернего неба пурпурный цвет, который постепенно разливался, пока весь небосклон не заполонило одно ярко-красное облако, слившееся воедино с горными вершинами. К этому моменту солнце полностью скрылось. Луч света, пробившийся из-за горного хребта, придал облакам тусклое золотое сияние, однако спустя мгновение и этот скудный блеск тоже померк. Облака, сгустившиеся на западе, превратились в черный обглоданный скелет, на котором не было видно ни куска гнилой бордовой плоти. Затем и они растворились во тьме ночного неба, оставаясь невидимыми до восхода убывающей луны.

– Сяокуй, к большому сожалению, твоя версия лишена всякого смысла и не имеет под собой никаких оснований, – холодно заметила Гуань Лушэнь. – Если бы сестрица Цзии действительно была убийцей, то она ни в коем случае не стала бы сообщать нам об обстоятельствах преступления и обнаруженных ею уликах, поскольку есть только один человек, побывавший на месте преступления сразу после случившегося, – сама Цзии. Когда она вернулась домой и рассказала отцу о случившемся, вновь начался сильный снегопад, поэтому любые оставшиеся улики были заметены. Чтобы всех обмануть, сестрице Цзии достаточно было лишь держать рот на замке и не упоминать, что она вообще видела чьи-либо следы ранее на дороге. Любой человек мог бы предположить, что до начала снегопада на дороге остались следы неизвестного постороннего убийцы, которые впоследствии были заметены снегом. Если бы она действительно была убийцей, то подобный рассказ, несомненно, выставил бы ее в весьма невыгодном свете, но Цзии рассказала об увиденных отпечатках ног на снегу, поэтому она не может быть убийцей.

Дослушав до конца, Сяокуй кивнула.

– Возможно, ты права. Я не знакома с твой сестрой, поэтому не брала в расчет ее характер. Она была осторожным, осмотрительным человеком? Возможно ли, что она проболталась о следах по неосторожности…

– Сяокуй, какой ты представляешь Цзии?

– Я практически ничего не знаю о ней кроме того, что она хорошо заботилась о Жоин, у нее кроткая душа и год назад ее не стало.

– Совершенно очевидно, что ты ничего о ней не знашь, однако только что обвинила ее в таких ужасных вещах. Это отвратительно.

Сяокуй выслушала упреки Лушэнь, склонив голову.

– Цзии всю жизнь прожила в Юньмэне, никогда не выезжая за его пределы. Не знаю уж, к счастью или к сожалению. Я только знаю, что она всем сердцем стремилась посмотреть мир за пределами родного края. Моя тетка по отцу вышла замуж за чиновника Музыкальной палаты и уехала жить в столицу, однако каждый год весной навещала Юньмэн для участия в ритуале жертвоприношения. Цзии слышала от нее очень многое о жизни в столице и всякий раз испытывала неподдельную зависть. Говорят, что она втайне просила тетю помочь подыскать ей там мужа. Однако у нашего отца были другие планы в отношении ее будущего. Состояние Гуань Уцзю должно было перейти по наследству от отца к старшему сыну, а младшего сына, своего племянника, он хотел усыновить. Именно по этой причине за четыре года до случившегося отец был вынужден основательно переосмыслить проблему наследования семьи Гуань, заботы о решении которой ложились на плечи старшей дочери, то есть Гуань Цзии. Иными словами, наш отец надеялся, что она сможет…

– …Сможет привлечь зятя в семью?

– Да. Естественно, это стало жестоким ударом для Цзии, планировавшей покинуть родной дом. Она долгое время грезила тем, чтобы выйти замуж за кого-то не из Юньмэна и заодно забрать с собой Жоин. С ее точки зрения, только так она могла защитить двоюродную сестру и положить конец непрекращающимся издевательствам и притеснениям со стороны дяди. Поскольку четыре года назад дядя умер, говорить так, может быть, не слишком хорошо, однако стремление Цзии навеки оградить от него Жоин осуществилось. Возможно, именно в то время сестрица Цзии осознала свои истинные желания: покинуть Юньмэн и клан Гуань, поселиться в уединенном месте где-нибудь в захолустье и вести уединенный образ жизни. Будучи натурой чувствительной и трепетной, Цзии, конечно, в душе сильно мучилась угрызениями совести и убедила себя, что это не более чем проявление ее эгоизма. Вероятно, именно по этой причине, снедаемая чувством вины, Цзии в конце концов подчинилась воле отца и согласилась на то, чтобы он самостоятельно выбрал ей достойного мужа, введя его в семью Гуань. Однако в душе Цзии не могла смириться с таким положением вещей…

– Это в самом деле очень печально, – горестно вздохнула Сяокуй, выслушав историю Лушэнь о Гуань Цзии.

Как-никак на девушек из знатных семей одна лишь мысль о том, чтобы прожить всю жизнь с мужем, принятым в их семью, наводила ужас. В глазах их современников между зятем, принятым в семью жены, и рабом не было практически никакой разницы – он служил лишь инструментом зачатия наследника, к которому должно было перейти по наследству состояние клана. Если требовалось продолжить род, в котором были только наследники женского пола, то без пришлого зятя было не обойтись. В обычаях жителей княжества Хуайнань присутствовала торговля детьми, которых называли «чжуйцзы»[20] – производное от «чжуй»[21] и родственное «чжуйсюй»[22] , что может объяснить происхождение понятия «зять, принятый в дом жены» и его скромный статус человека, происходящего из семьи бедняков.

Гуань Цзии согласилась на это во многом потому, что этот человек стал бы не более чем слугой и заботой ее отца после заключения брака. У семьи Гуань не было рабов-мужчин, поэтому требовалось купить чжуйцзы, который стал бы впоследствиичжуйсюй для Гуань Цзии.

Оставалось только, чтобы Гуань Цзии родила от этого «наемника» мальчика, и тогда после совершния особого обряда род Гуань бы продолжился.

Однако для самой Гуань Цзии это означало на всю жизнь связать себя с человеком, чей статус будет не выше, чем у слуги, быть опозоренной интимной связью с таким человеком, а также передать часть его крови и плоти будущему наследнику рода Гуань. Очевидно, что это уничтожило бы мечты о столице, которые девушка лелеяла десять с лишним лет.

Будущее, лежавшее перед Гуань Цзии, было лишено всякой надежды.

– И вскоре сестрица Цзии скончалась от болезни. Боюсь, что именно описанное мной ускорило ее уход. Когда ей стало совсем плохо и она поняла, что больше не поднимется с постели, то принялась повторять нам, своим сестрам: «Простите меня, боюсь, что я умираю и моя несчастная судьба достанется одной из вас». В действительности сестрица Цзянли всю жизнь усердно занималась музыкой, чтобы уехать из дома и стать придворным музыкантом или преподавателем музыки, как муж тети по отцу. Сестрица Жоин прилагала все усилия, чтобы исполнить последнюю волю убитого отца и стать унюй. Таким образом, боюсь, что для жребия, уготованного Гуань Цзии, остаюсь только я…

Услышав это, Юйлин Куй нахмурилась и надолго погрузилась в молчание.

– Лежа на смертном одре, Гуань Цзии процитировала отрывок из «Девяти элегий». Сяокуй, наверное, без труда угадает, какой именно… Впрочем, забудь, не гадай, так или иначе правильным ответом должен служить печальный отрывок. И если ты назовешь не тот, мне придется слушать лишние грустные строфы. Итак, на краю могилы сестрица Цзии сказала…

– …«Жаль, что мне жизнь отныне радости не приносит, что я живу одиноко, скрываясь в горах и скалах»[23] . – На сей раз Юйлин Куй тоже заплакала, проливая слезы о судьбе девушки, которую никогда раньше не встречала. – Но… но, Лушэнь, знаешь… – продолжила Сяокуй, глотая слезы, – участь провести всю жизнь с зятем, приведенным в дом жены, еще не самая трагическая. Я тоже старшая дочь, и я тоже стою лицом к лицу со своим будущим. Нет, не совсем так. Можно сказать, мое будущее было предопределено давным-давно. Возможно, ты не знаешь, но в период Чуньцю[24] во главе государства Ци стоял невежественный правитель, который издал указ, согласно которому старшая дочь лишается возможности выйти замуж. Ей вменяется встать во главе семейного обряда жертвоприношения, и с этих пор она именуетсяуэр[25] . Впоследствии люди царства Ци уверовали, что если уэр свяжет себя узами брака, то на ее род падут несчастья и сама она будет проклята до конца дней. Эти верования сохраняются в царстве Ци до сих пор. Несмотря на то что я выросла в ханьской столице, мой род происходит из царства Ци, поэтому тоже следует этим нелепым традициям. И лишь потому, что некий невежественный государь древности издал тот самый указ, моя судьба навеки предопределена. Да, я старшая дочь, и родители еще в раннем детстве звали меняуэр … – При этих словах на устах Юйлин Куй появилась горестная улыбка. – Понимаешь, Лушэнь, какая ирония судьбы! Я до конца своих дней не смогу выйти замуж.

Глава 2 Тебя родные с честью встретят, Обильный приготовят пир. [26] 1

Вечером Куй переоделась в цюйцзюй[27] из тончайшего шелка и вместе с Лушэнь проследовала в главный зал. Сяосюй же тем временем помогала готовить кушанья на восточной кухне слугам семьи Гуань.

Крыша главного зала покоилась на длинных деревянных жердях, которые, сойдясь в четырех точках, образовывали купол, напоминавший шапку воина, украшенную перьями горного фазана. Внутренний зал наполовину скрывали четырехстворчатые ширмы, в нем же самом был раскинут багряно-красный полог, снизу доверху расшитый золотыми фениксами, украшенный связками монет и кистями. Внутри зала по обеим сторонам были установлены две лампы, рассчитанные на семь фонарей каждая, но висело на них по одному фонарю. Между ними стояла бронзовая жаровня в форме боба. И лампы, и жаровня были покрыты позолотой и по своей форме и исполнению соответствовали эпохе Шести царств[28] . В те дни клан Гуань ведал государственными жертвоприношениями в Чу, их наделы были плодородны, а дары правителя щедры и драгоценны. Однако вследствие войн и разрушений царство Чу пало, а слава и богатство обернулись запустением, и даже эти позолоченные предметы уже утратили прежний блеск.

Тончайший дым не толще шелковой нити окутывал туманом горящие фонари.

Во время проживания в столице Куй нравилось коллекционировать различные ароматы благовоний из Западного края[29] . Жемчужиной ее коллекции был «аромат воскрешения», завезенный купцами в столицу из Юэчжи. Согласно легендам, ингредиенты для создания этого аромата добывались на морском острове, добыча их была весьма трудной, а запах – весьма специфическим, однако другого такого не существовало во всем мире. После того как палочка догорала, аромат сохранялся на протяжении нескольких дней. И несмотря на то что по цене эти благовония не уступали белому нефриту, Куй частенько отправляла Сяосюй за ними на посольскую улицу Гаоцзе.

В сравнении с этим семья Гуань использовала для благовоний заурядные цветы орхидеи, однако в них были добавлены альпиния галанга и цветы магнолии, которые, будучи соединены вместе, давали гармоничный аромат, который Куй не доводилось слышать прежде.

Хозяин, Гуань Уи, уже был в зале и пригласил Куй занять место, обращенное лицом к столице. Перед креслом стоял лакированный стол, ножки которого были отделаны позолоченной бронзой.

В повседневной жизни во время трапезы Куй не сидела за подобным столом, а ела со столика без ножек, на котором были должным образом расставлены обеденные приборы, посуда и чарки, доверху наполненные вином. Сяосюй следовало на протяжении всего приема пищи сидеть напротив своей хозяйки, почтительно склонив голову, и обеими руками подносить ей столик таким образом, чтобы он все время находился на уровне бровей служанки. По окончании трапезы Куй полоскала рот вином. Если во время приема пищи она была в хорошем расположении духа либо была довольна вкусом, то приказывала Сяосюй поднять голову и при помощи палочек собственоручно кормила ее. Несмотря на то что это добавляло Сяосюй сложности в поддержании баланса, она все равно испытывала радость, поскольку подобный жест со стороны хозяйки можно было расценивать как награду за ее работу. Однако когда Куй бывала не в духе или еда казалась ей невкусной, Сяосюй встречала жестокий прием с ее стороны: последовательно, одно за другим, она выливала на голову служанке остатки кушаний, заставляя ту по-прежнему подносить столик, до тех пор пока гнев девушки не стихал.

На лакированном столе стоял бронзовый соусник, который использовался при подаче мяса. Соусник состоял из двух частей: нижней, представлявшей собой небольшое подобие жаровни, и верхней, на которой располагалось нечто вроде котелка. Требовалось сперва налить соус в котелок, затем разжечь огонь в жаровне, а после поместить в котелок с соусом предварительно отваренное мясо. Такой способ приготовления позволял сохранять тепло, а мясу – обильнее напитаться соусом. Разумеется, в зале было только три таких соусника: один – на столе Куй, другой – на столе опаздывавшего гостя и третий – на столе хозяина дома.

Слева от соусника стояла пустая плоская чаша для вина, рядом с которой лежал лакированный черпачок.

Куй обратила внимание на бронзовый сосуд в виде жертвенного быка, который стоял на полу возле ее стола. Крышка располагалась у быка на спине. Еще в возрасте семи-восьми лет она читала в «Ши цзине» о подобных сосудах, которые издавали мелодичный звук, подобный звону яшмовых подвесок. Однако в Чанъани такие сосуды для вина уже давно вышли из моды, поэтому Куй никогда не видела их своими глазами. Тот сосуд, на который она смотрела сейчас, вероятно, передавался в семье Гуань из поколения в поколение. Девушка не удержалась от мысли, что этот бык с отверстием в спине, казавшийся миролюбивым и покорным, словно он смирился со своей судьбой, чем-то напоминает ей Сяосюй.

Члены клана Гуань, включая супругу главы клана, Гуань Даоши, и дочерей, заняли свои места. Вместе с ними и Юйлинь Куй. Рядом с Лушэнь сидела ее старшая двоюродная сестра Гуань Жоин. Также за столом присутствовала младшая сестра хозяина дома, Гуань Куа, которая прибыла из столицы нескольким днями раньше, чем Куй. Ее сопровождали сын и дочь, которые сидели по обе стороны от матери. Их звали Чжаньши и Хуэйу. Гуань Куа была младше Гуань Уи на пять лет. У нее и ее супруга Чжун Сюаньгуна был еще один сын, пока еще слишком маленький для таких дальних поездок. Чжун Сюаньгун был занят по службе, поэтому тоже не смог приехать. В этом году ввиду плохого самочувствия Гуань Уи не собирался возглавлять церемонию жертвоприношения, поэтому препоручил заботы по ее организации Гуань Куа. За церемониальные танцы ответственной была назначена Цзянли.

Пока гости не собрались в полном составе, хозяева и приглашенные праздно сидели друг напротив друга, занимая себя непринужденной светской беседой. Поскольку Куй прибыла только сегодня и после полудня сразу же отправилась на охоту, то многие увидели ее сейчас впервые, поэтому все обменивались с ней приветствиями.

Весьма кстати покончившая с хлопотами на кухне, Сяосюй вошла в зал и опустилась на колени позади своей хозяйки, чуть наискосок, готовая прислуживать ей за столом. Воспользовавшись стечением обстоятельств, Куй представила свою служанку сидевшим напротив нее гостям и поведала историю ее имени. Все, кто читал «Ши цзин», сочли подобное имянаречение весьма изящным. После этого хозяин представил Куй всех своих родственников.

– Гостя, который опаздывает, зовут Бай Чжишуй. Он уроженец Юньмэна, ему уже исполнилось сорок лет. В молодости он учился в Чанъани, изучал «Ши цзин» под наставничеством Сяхоу Шичана и довольно хорошо усвоил его учение, но так и не смог получить ни должности, ни какого-либо звания.

В то время учение о «Ши цзине» раскололось на четыре направления, из которых официально были признаны только циское, луское и ханьское. Во времена учебы Бай Чжишуя наиболее влиятельным каноноведом считался Хань Ин. В начале правления нынешнего императора учителю Сяхоу Шичана, Юань Гушэну, исполнилось почти девяносто лет, он был уже не в силах добиться признания своего учения, а поколение Сяхоу Шичана было еще молодо и также не пользовалось доверием императора. В результате направление Ци, представленное учителями Бай Чжишуя, постепенно пришло в упадок.

Несколько лет спустя Бай Чжишуй вернулся на родину и начал преподавать классические тексты у себя дома, но так и не добился успеха. В своей научной деятельности он не довольствовался традиционными учениями и постоянно стремился выдвинуть новые идеи. Поскольку он родом из Чу, он неизбежно ссылался на множество мифов и суеверий в своих толкованиях «Ши цзина». В результате его взгляды были восприняты единомышленниками как еретические и его влияние не вышло за пределы Юньмэна.

В последние годы благодаря усилиям Сяхоу Шичана направление Ци вновь стало процветать, но Бай Чжишуй, который подвергался гонениям со стороны каноноведов, все еще не мог извлечь из этого никаких преимуществ.

Когда Куй находилась в Чанъани, она уже слышала о учении Бай Чжишуя. Будучи уэр, она быстро заинтересовалась его идеями. Самой известной работой Бай Чжишуя было его толкование песни «Южные горы возвысились» из раздела «Песни царства Ци». Он считал, что эта песня описывает судьбу старшей дочери и унюй из Ци, которая не может выйти замуж. Хотя Куй не соглашалась с его толкованием, она все же чувствовала, что он понимает ее печаль.

Лошадиное ржание положило конец повествованию Гуань Уи, и в следующее мгновение Бай Чжишуй собственной персоной появился в зале. Он был восьми чи ростом, одет в красно-фиолетовый яньфу[30] , волосы собраны в пучок при помощи повязки – от всего его облика веяло величием. Несмотря на то что на лице мужчины играла широкая улыбка, глубокая складка между бровей, казалось, свидетельствовала о том, что его обычная жизнь полна забот и гнетущих дум, вплоть до того, что печаль и озабоченность грозили навеки расползтись от бровей по всему лбу.

С прибытием Бай Чжишуя был дан официальный старт праздничной трапезе.

Гуань Уи отдал приказ слугам наполнить чаши до краев, затем подал первую чашу Бай Чжишую. После этого Гуань Уи приказал наполнить их снова и подал следующую чашу Куй. После того как оба гостя выпили приветственные чаши, Сяосюй также разлила вино по двум чашам, чтобы оба гостя выпили ответную чарку за хозяина дома. После этого почетные гости вместе выпили по чаше вина в честь друг друга, затем к ним присоединились все присутствующие – каждый выпил по чаше вина. После этого Гуань Куа приказала слугам дома Гуань принести цинь[31] , Куй, в свою очередь, отдала приказ Сяосюй подготовить сэ[32] . Когда инструменты были готовы, Хуэйу исполнила «Цинъян»[33] , а Чжаньши аккомпанировал ей на цине.

Восходит весеннее солнце, Пробуждает деревья и травы, Даруя свою благодать. Медленно просыпаясь, тянутся к солнцу побеги. Раскаты могучие грома Вновь пробуждают к жизни Все, что увяло, иссохло, Все, что замерзло, уснуло, Являя свою добродетель. Люди в гуляньях веселых. Все, что едва народилось, сразу приходит в движенье, Сущее все под солнцем множится и расцветает. Славься, весна, ты священна.

Куй знала, что в этом краю данная песня исполняется во время ритуала жертвоприношения, поэтому простым людям не дозволяется исполнять ее во время застолий. Однако она привыкла к подобным нарушениям в своем доме, поэтому нисколько не придала этому значения.

Когда Чжун Хуэйу окончила свою песню, Куй, аккомпанируя себе на сэ, исполнила «Пир у старшего в роде», в котором были такие строки:

Люди, что в кожаных шапках теперь у тебя, Верно, с покрытой главою пришли они в дом? Вкусное ныне ты им приготовил вино, Яства обильны и высятся целым холмом. Что же за люди пришли из чужой стороны?Братья пришли и сестер твоих старших сыны! Это подобно тому – если сыплется снег, Прежде сгустится вода и смерзается льдом. Смерть и погибель не знают особого дня — Нам уж недолго сбираться для встречи в твой дом! Будем же в нынешний вечер мы радостно пить, Доблести муж, мы пируем – так чары нальем! [34]

Это были строфы из самой любимой песни Куй, которые непременно исполнялись на пирах. В особенности строки «Смерть и погибель не знают особого дня – нам уж недолго сбираться для встречи в твой дом!». Всякий раз, когда она исполняла их, вызывали в ней сильный внутренний отклик. В конечном счете жизнь человека весьма коротка, «люди умирают с незапамятных времен», так или иначе, встречи, пиры и музыка – все имеет свой конец. Сегодняшнее торжество, впрочем, явно нельзя было поставить в один ряд с образом, созданным в песне. Люди, написавшие ее, где они теперь? С тех пор сколько людей пели эту песню, сколько поют ее ныне и сколько споют после?

Как только музыка прекратилась, а вино было выпито, хозяйские слуги внесли в зал дымящийся круглый медный котел без ножек и начали подавать мясо гостям. Сяосюй зажгла огонь в соуснике и принялась макать в него мясо. Язык Куй воспалился от чересчур горячей пищи, но она продолжала есть, не дожидаясь, пока мясо остынет. Судя по вкусу, это была свинина, и, похоже, самая сочная ее часть – с лопатки. Куй про себя поблагодарила хозяина за подобную щедрость, хотя такие простые угощения давно уже не удовлетворяли ее вкусу.

По прошествии времени слуги унесли котел и внесли другой, с ножками, в котором было мясо дичи, которую Куй подстрелила сегодня на охоте. Слуга семьи Гуань нарезал грудку на тончайшие нити и подал почетной гостье, параллельно наполнив для нее уксусницу. Дичь в уксусе пришлась девушке по вкусу. Затем в зал внесли котел с вареным рисом и несколько бочонков с различными соленьями и маринадами. На этот раз Лушэнь сама выложила угощение на лакированное блюдо и подала его Куй, заговорив прежде, чем та успела ее поблагодарить:

– Угощайся, прошу. Это квашеный подсолнечник, каждый сентябрь мы срезаем стебель за стеблем, а затем выдерживаем его в маринаде. Слой воды на поверхности кувшина с маринадом лишает подсолнечник притока воздуха, таким образом, он постепенно доходит и на будущий год сквашивается, становясь хрустящим и освежающим. Мне он больше всего по вкусу именно в таком виде. Не желает ли Сяокуй тоже отведать это лакомство?

В то время квашеный подсолнечник присутствовал практически на каждом застолье, и богатом, и бедном. Постоянно становившаяся предметом подобного рода скучных шуток[35] скучных людей, Юйлин Куй уже давно привыкла к ним и перестала принимать их близко к сердцу.

– Я считаю, – со вздохом ответила Куй, – и ты, и я – мы обе растения[36] , так что не стоит нам шутить друг на другом.

Лушэнь ее шутка казалась довольно остроумной, но теперь она почувствовала себя неловко, не стала продолжать и собиралась вернуться на свое место, но в это мгновение Куй схватила ее за рукав.

– Останься. Я с детства не ем себе подобных, и уж если ты сама подняла эту тему с подсолнечником, то будь добра – съешь его, и мы в расчете.

– Себе подобных? – воспользовавшись приглашением, Лушэнь уселась рядом с гостьей и спросила: – А эту Сяокуй можно съесть?

– Эту – нельзя. Неужели ты так меня ненавидишь, что готова разорвать на части собственными зубами? – Хотя Куй заговорила о ненависти, ее глаза лучились улыбкой.

– Можно ли любить человека столь сильно, чтобы желать поглотить его? – парировала Лушэнь. – Есть ли иной способ сделать это, кроме как съесть его?

– Любить человека столь сильно, чтобы желать сделать его своей частью? Интересы Лушэнь весьма любопытны.

– Ну-у… сделать себя частью этого человека – так тоже подойдет.

– А ведь сделать это весьма просто, – усмехнулась немного захмелевшая Куй. – Нужно лишь одолеть своего противника, только и всего. Я имею в виду не физические раны, а раны душевные. Сделать что-то абсолютно неприемлемое, сказать что-то абсолютно невыносимое, и тогда ты оставишь рану на всю его оставшуюся жизнь, таким образом став частью него. – Лушэнь молча выслушала абсурдные рассуждения Куй. – Вот только этого недостаточно. В конечном итоге тот, кто нанес раны, останется самим собой, не став частью другого. Чтобы пойти до конца, нужно самому исчезнуть, и вот тогда оба станут частью друг друга.

– Через собственную смерть стать частью другого? – скривилась Лушэнь. – Неужели существуют люди, которые выражают свою любовь подобным образом? В таком случае в результате такая любовь ничем не отличается от ненависти.

– Ты заблуждаешься, Лушэнь. Это и есть наивысшее проявление любви. В древности мудрые сановники, советники, которые должны были указывать правителю на его недостатки, жертвовали собой, придерживаясь следующей логики – оставить след в сердце правителя собственной смертью, таким образом они достигали цели – указать правителю на его ошибки. Таким был некогда известный военачальник царства Чу У Цзысюй, таким был всем сердцем желавший процветания царства Чу Цюй Юань. Оба покончили с собой, проявив лояльность к правителю и любовь к родине, тем самым сделав свои политические взгляды частью своих правителей.

– Цюй Юань был не совсем таким, как ты утверждаешь…

– В самом деле? – вздохнула Куй. – Ты говоришь так лишь потому, что ничего не понимаешь. Тогда позволь я расскажу тебе, каким человеком был Цюй Юань и какую жизнь он прожил!

2

С самого начала пиршества Бай Чжишуй беседовал с Гуань Уи, вспоминая былые дни. Куй не могла разобрать ни слова из того, о чем они говорили. Однако как только она достаточно громко произнесла последнюю фразу, то тут же привлекла внимание Бай Чжишуя. Более того, беспорядочная застольная беседа стихла – настолько всех гостей привлекли слова Куй.

– Впервые я прочла «Лисао»[37] , когда мне было десять лет, и впечатление мое было столь сильным, что я вновь и вновь перечитывала его до тех пор, пока не выучила наизусть. Однако в то время мне ничего не было известно об обстоятельствах жизни Цюй Юаня. Пару лет спустя в столицу приехала чуская унюй и остановилась в нашем доме. От нее я узнала очень многое о жизни поэта, и тогда я поняла, что то, что с самого начала показалось мне понятным, возможно, было истолковано мной неверно. Прошла еще пара лет, тогда я, наконец, ознакомилась с полным собранием сочинений Цюй Юаня и почувствовала, что, возможно, мое первое впечатление, составленное о нем, было самым верным, поскольку при первоначальном прочтении я еще не была знакома со всеми слухами и легендами, ходившими вокруг его судьбы и биографии, и воссоздала образ автора, его жизненный путь и переживания, основываясь исключительно на фактах, изложенных в «Лисао», поэтому мое восприятие имело немало различий с общепринятым представлением о Цюй Юане. Самое большое противоречие, изложенное в биографии Цюй Юаня, – это вопрос его половой принадлежности. По моему мнению, Цюй Юань была не только ученой, но вместе с тем и унюй, участвовавшей в обряде жертвоприношения в царстве Чу.

– Унюй?

В зале раздались удивленные возгласы, а также возгласы возмущения и негодования, вновь стало очень шумно. Куй тем не менее совершенно спокойно кивнула.

– Прежде всего, позвольте мне проанализировать автопортрет Цюй Юаня, составленный на основе его произведений. В «Лисао» автор в большей части пишет о себе как о женщине. Например: «А меня обвиняют в распутстве толпы женщин, полных зависти к верности и красоте моей»[38] . При детальном анализе текста можно обнаружить, что Цюй Юань фактически называет себя унюй. Она пишет: «Мой бесстрашный пример – Пэн Сянь – всегда предо мной»[39] и «Как Пэн Сянь, и я в быстрине речной утону»[40] . Если сопоставить Пэн Сяня, который упоминается в тексте, а также «Сянь, колдун, говорят, ввечеру сюда приходит»[41] , то можно предположить, что автор отсылает нас к У Пэну и У Сяню, которые упоминаются в «Ши Бэнь». Оба являются легендарными колдунами: один из них изобрел искусство врачевания, а другой – различные способы ворожбы и гаданий. Все вышесказанное – первое свидетельство того, что Цюй Юань считала себя унюй.

В «Лисао» и других произведениях Цюй Юань часто изображала себя собирающей ароматные травы. В действительности это занятие – удел унюй. Например, «Магнолию срывал я на рассвете, сбирал у вод по вечерам суман»[42] и «Сплетеньем кореньев упавший я плющ подвяжу, деревьям коричным стан выпрямляю в лесу, в пучках ароматных я травы в обитель несу»[43] . Сун Юй в «Девяти рассуждениях» посвятил Цюй Юань такие строки: «А ведь это для Вас, государь, орхидея цвела»[44] . Хотя в «Лисао» есть строки: «Вновь на платье себе я сшиваю листья непорочных кувшинок и лотосов и цветы»[45] и «Мне шпажник цветущий, унизанный крупной росой, плащом стал блистающим, а из цветов орхидей сплел пояс чудесный для талии тонкой своей»[46] , – которые означают, что главный герой украшал себя цветами и травами. Однако я всегда полагала, что она собирала так много трав вовсе не для этих целей. В «Ли цзи» есть специальный раздел, посвященный институтам древности, в котором упоминается, что одной из обязанностей унюй было «омовение и натирание благовониями», таким образом, ароматные травы предназначались именно для ритуала омовения. Я полагаю, это и есть истинная причина, по которой главный герой «Лисао» собирает ароматные травы. Это второе свидетельство в пользу того, что Цюй Юань описывала себя как унюй.

Кроме того, в «Лисао» есть следующая строка, в которой главный герой горюет о том, что его любовь принесет ему и его возлюбленной лишь несчастье и беды: «Быть сватом моим я выпи тогда повелел, но выпь мне сказала: „Твое сватовство не к добру“»[47] . Что же означает в данном контексте «не к добру»? Почему сватовство не предвещает ничего хорошего? Причина очень проста – женитьба для главного героя, точнее для главной героини, является табу. Она несет на своих плечах бремя этого запрета, поэтому ее любовь обязательно обернется трагедией. И это третье свидетельство в пользу того, что Цюй Юань описывала себя как унюй.

Традиционным литературным приемом для изображения верного, преданного сановника служит метафорический образ красивой женщины, однако я не считаю, что здесь дело в метафоре, поскольку в этом случае Цюй Юань должен был последовательно изображать себя несчастной красавицей во всех своих произведениях. Но в «Лисао» есть и такие строки: «Высокая шапка главу увенчает мою. Свой пояс нарядный огнем орхидей удлиню»[48] . Здесь он описывает свой наряд как традиционный наряд служилого сословия, сановников и ученых, то есть мужчин. Мы также можем обратиться к стихотворению «Переправляясь через реку» из цикла «Девять элегий».

В молодости любил я пышные одеянья, Старость пришла – и эта любовь моя не ослабла: К поясу постоянно привешен меч драгоценный, На голове ношу я высокую свою шапку. [49]

Цюй Юань признается в любви к «пышным одеяньям», но я не нахожу в этом описании ничего необычного. Она описывает типичный наряд, который был широко распространен среди чиновников царства Чу той эпохи. Однако если представить, что девушка одета подобным образом, то в таком случае для нее это одеяние и в самом деле «пышное»? Иными словами, основным действующим лицом произведений Цюй Юань является не просто унюй, а ко всему прочему унюй, вынужденная с малых лет и до самой старости обряжаться в мужское платье. Если идти по пути традиционной литературной метафоры, то все это лишено всякого смысла. Я не знаю, кто смог бы разгадать все эти метафоры с использованием мужского костюма и узреть в них истинную суть. И раз уж посредством метафоры мы не можем прийти к сколько-нибудь разумным выводам, то в таком случае давайте посмотрим на эти литературные строфы с другой стороны, и тогда боюсь, что все приведенные мной доводы верны. Цюй Юань действительно является унюй, всю жизнь выдававшей себя за мужчину и поднявшейся на самый верх по чиновничьей лестнице!

После того как Куй закончила излагать свою теорию, только Бай Чжишуй заметил, что ее доводы не лишены смысла, Лушэнь же, напротив, выпалила, что с ними трудно согласиться. Услышав это, Куй продолжила:

– Достопочтенные гости не в состоянии согласиться с подобной версией, поскольку ими руководят общеприяныте взгляды на то, что девочка никогда не сможет стать чиновником. Тем не менее Цюй Юань начала свою карьеру в качестве советника трех усадеб, затем была назначена послом в царстве Ци, а кроме всего прочего, принимала участие в составлении законов царства Чу – все это явно не то, чем положено заниматься унюй. Но я прочла «Цзо чжуань», комментарии к краткой хронике о событиях периода Весен и Осеней, и генеалогические записи правителя царства Чу, после чего пришла к выводу, что подобный прецедент мог иметь место в те времена в царстве Чу.

– Сяокуй хочет просветить нас, поданных царства Чу, относительно нашей культуры и обычаев? – не скрывая раздражения, поинтересовалась Лушэнь.

– Разумеется, я не настолько самоуверенна, однако «Цзо чжуань» хранится в секретном архиве, доступ к которому простому человеку получить достаточно сложно. Говорят, что Цзя И был знатоком этой книги, однако я не слышала ни об одном человеке, кому он передал бы свои знания и экземпляр, поэтому я подкупила летописца, потратив весьма немалые деньги, и получила его копию. Несмотря на то что в этой копии были разрозненные цитаты из «Чуньцю»[50] , большую часть книги составляли различные сказания и предания. Поскольку по многим из них сохранились достоверные исторические источники, о которых можно навести справки, я одно за другим детально лично проверила все, что было изложено в «Цзо чжуань», и пришла к выводу, что всему написанному в данной книге относительно создания царства Чу можно верить.

Итак, там написано следующее: «В стародавние времена мой предшественник, Сюн И[51] , прежний государь, проложил свой путь на гору Цзиншань на телеге с лозняком и в рваной одежде. Останавливался на ночлег в травяной хижине, смиренно переносил тяготы пути, прокладывая путь через леса и горны хребты, исполняя волю Неба, и лишь персиковый лук и терновые стрелы помогали ему в государственных делах». Первая часть описывает трудности основания царства, что легко понять, тогда как слова «лишь персиковый лук и терновые стрелы помогали ему в государственных делах» понять несколько сложнее. На самом деле, в другой части «Цзо чжуань» также упоминается это оружие: «Персиковый лук и терновые стрелы искоренят бедствия». Это означает, что в начале зарождения царства Чу Сюн И не имел никакой другой силы или власти, единственными его помощниками были «персиковый лук[52] и терновые стрелы»[53] для отвращения бедствий, а таже молитвы. Иными словами, царство Чу было основано не на военном могуществе, а на магичском.

Из этого следует, что в то время чуский ван был как светским правителем, так и самым почитаемым шаманом. С момента начала правления Сюн И до начала правления У-вана[54] прошло пятнадцать столетий. В государственном устройстве произошли изменения – за это время в Чу светская политика и религия стали постепенно отделяться друг от друга и статус шаманов заметно понизился, поэтому четвертому по счету правителю династии Чжоу Чжао-вану пришлось провести религиозные реформы, идейным вдохновителем которых был ваш, милостивые господа, предок – Гуань Шэфу, которым я искренне восхищаюсь. Его идеи зафиксированы в «Чуньцю». Я думаю, милостивые господа, вы, разумеется, гораздо лучше меня знакомы с его концепцией «нерушимой связи между землей и небом». Лушэнь, ты знаешь точное значение этого выражения? – Гуань Лушэнь не могла ответить, поэтому Куй продолжила. – «Нерушимая связь земли и неба» фактически означает установление государственной религии. Понятие «порядок, установленный свыше» встречается в «И цзине»[55] , и далее я буду использовать это понятие для удобства объяснения. За ним стоит идея разделения жертвоприношений Небу и земле между двумя шаманами, которые подчиняются правителю, и только он может их контролировать. Вот что он сказал: «Чжуан-сюй приказал учредить должность наньчжэна, чтобы наблюдать за небесными светилами и богами. Он приказал учредить должность хочжэна, чтобы наблюдать за явлениями земными и подданными. Восстановил старый порядок и запретил богохульство». Смысл заключается в том, что жертвоприношения небу и земле находятся в ведении двух жрецов, которые одновременно несут ответственность перед правителем, и только правитель может управлять ими. «Небо» и «земля» соответствуют «божествам» и «народу», и право жертвоприношения им сосредоточено в руках правителя. Гуань Шэфу, вероятно, выдвинул эту идею на основании тех обстоятельств, которые существовали в Чу в то время, – полагаю, что многие высокопоставленные сановники держали шаманов дома в качестве личных слуг для совершения жертвоприношений Небу и земле. Подобные частные жертвоприношения можно назвать «неустановленными жертвами». Если ситуация продолжила бы развиваться подобным образом, то государственный ритуал жертвоприношений пришел бы в упадок, что привело бы к ослаблению власти вана, поэтому Гуань Шэфу считал необходимым установить нерушимую связь земли и неба, чтобы вновь взять под государственный контроль ритуалы жертвоприношений и тем самым восстановить единство власти и религии.

– Однако какое отношение все это имеет к ранее сказанному тобой о Цюй Юане? – спросила Лушэнь.

– Не спеши, скоро мы перейдем к этому вопросу, – ответила Куй. – Гуань Шэфу дал подробное объяснение понятию «колдовство». Вот что он говорил: «Если дух народа един, а также исполнен достоинства и честен, то его разум сопоставим с добродетелью, его мудрость простирается повсюду, его будущее ясно, его ум способен проникнуть в суть вещей, и тогда божества могут сходить на мужчин, которые зовутся „си“, и женщин, которые зовутся „у“». Гуань Шэфу утверждает, что у женщин также есть способность общаться с божествами, что является основой его теории. Можно с уверенностью сказать, что, хотя Гуань Шэфу и не объясняет это явно, в его системе государственной религии не может быть лишь двух шаманов, отвечающих за жертвоприношения Небу и земле. Чтобы правитель мог управлять всеми светскими и религиозными делами, необходимо учредить систему управления для всех шаманов страны, определить для них иерархию и распределить между ними обязанности. В то время как унюй, так и нань-у[56] были включены в государственную религиозную систему управления, которая с самого начала развивалась параллельно светской бюрократии. Однако в дальнейшем обе эти системы так тесно переплелись между собой, что в конце концов стали одним целым. Это позволило представителям светской власти занимать религиозные должности, и наоборот. Следовательно, будучи унюй, Цюй Юань вполне могла занимать должности подобные министру и сановнику трех усадеб.

Когда Куй закончила свою речь и обвела взглядом зал, она заметила, что присутствующие опустили головы и пьют вино, не придавая значения ее словам. В этот момент она поняла, что у клана Гуань не только один из предков в прошлом предлагал Чжао-вану идею нерушимого единства неба и земли, но и были предки, которые служили вместе с Цюй Юань. И хотя это уже были дела давно минувших дней и многое позабылось, некоторые семейные истории, не известные посторонним, по-прежнему передавались из поколения в поколение, поэтому рассуждать подобным образом в присутствии членов этого клана было несколько самонадеянно.

Стоило Куй только подумать об этом, как молчавшая все это время Гуань Жоин решила изложить свой взгляд на данный вопрос.

– Точка зрения госпожи Юйлин, вне всякого сомнения, весьма интересна и для человека с моим скромным кругозором действительно очень убедительна. Возможно, вы тоже мечтаете прожить такую жизнь, как Цюй Юань. Тем не менее один из трех аргументов, которые вы привели в пользу того, что Цюй Юань был несостоятелен как унюй, неубедителен.

Когда Жоин говорила, то на ее лице полностью отсутствовала мимика, а тон голоса не выражал никаких эмоций. Ее темп речи был настолько медленным, что собеседнику невольно хотелось поторопить ее, – все это резко контрастировало с веселой и жизнерадостной манерой Лушэнь.

– Вы сказали, что для главной героини «Лисао» любовь и брак являются табу, поэтому ее любовь непременно должна окончиться трагедией. Однако в Чу такого запрета для унюй никогда не существовало. Более того, его не только не было, но и… Впрочем, некоторые темы слишком деликатны для обсуждения в присутствии такого большого собрания, поэтому, если сочтете это удобным, то подойдите ко мне, и я расскажу вам лично.

– Мне обязательно подходить самой? – Куй лениво повернулась к Сяосюй и шепнула ей: – Это довольно хлопотно, поэтому сделаем так: подойди к госпоже Жоин от моего имени и выслушай все, что она хотела мне сказать, затем передай мне.

Сяосюй, не вставая с колен, добралась до места, где сидела Жоин. Со своего места Куй видела, что та прошептала что-то служанке на ухо. Похоже, это была всего лишь одна фраза, но когда Сяосюй ее услышала, то издала тонкий возглас и по инерции зажала рот обеими ладонями.

Когда Сяосюй вернулась на свое место позади Куй, то вид у нее был очень напуганный.

– И все же, все же… все же вам лучше самой поговорить с госпожой Жоин, она сказала такую вещь, которую я не вполне поняла… – робко призналась Сяосюй, невинное дитя, которое ничего не умело скрывать. Поэтому Куй с ее острым умом мгновенно обо всем догадалась.

– Иными словами, чуские унюй весьма распущены?

– Да.

Услышав разговор Куй и Жоин, гости пришли в замешательство. Лушэнь, сидевшая рядом с Куй, тоже почувствовала, как все взгляды сосредоточены на них. Она закрыла лицо и тихо пробормотала:

– Наверное, мне стоит вернуться на свое место…

Сяосюй же взглянула на Лушэнь с горькой улыбкой, в ее глазах читалось: «Простите, моя госпожа всегда такая, прошу, не обращайте внимания».

– В самом деле? Я всегда думала, что в Чу тоже существовали подобные запреты, – заметила Куй. – В «Чуньцю» приводятся слова дочери чуского вана, Цзими, которая сказала: «и потому женам следует держать себя как можно дальше от мужей своих», – я полагала, что подобного рода ограничения для простых женщин для унюй должны были быть еще строже…

– В действительности та самая Цзими, на которую вы ссылаетесь, позже вышла замуж за Чжун Цзяня – предка мужа моей тетушки, поэтому все обстоит не так, как представлялось госпоже Юйлин. В то время Ин была уже захвачена войсками царства У. Тогда Цзими сказала Чжао-вану: «Поскольку я женщина, а мой супруг далеко, Чжун Цзянь возьмет на себя заботу обо мне». На первый взгляд, может показаться: она сказала так потому, что если тот возьмет на себя заботу о ней, то она непременно выйдет за него замуж, чтобы обезопасить свою честь. Однако это был всего лишь предлог – после этого они вместе бежали из захваченной столицы до самого Юньмэна, и все, что они пережили по дороге, далеко не ограничивалось простой заботой… Остальное оставлю вашему воображению…

Когда Жоин закончила говорить, брат и сестра Чжун захихикали, за что тут же получили неодобрительный взгляд своей матери.

«Она настоящая бунтарка, неудивительно, что отец так ее порол», – невольно подумала про себя Куй.

– Похоже, я недооценила древних…

– На самом деле Юньмэн – это не просто охотничьи угодья, как многие считают, у него есть и другие предназначения. Госпожа Юйлин, если вы читали оды Сун Юя – «Горы высокие Тан», «Святая фея», – то должны знать, что в оде «Горы высокие Тан» Сун Юй описал свое путешествие по Юньмэну с чуским Сян-ваном следующим образом: «Однажды наш покойный князь прогуливался здесь, в Высоких Танах. Он утомился, днем уснул. Во сне увидел какую-то женщину. „Я, – говорила она, – служанка величества вашего, князь; я – дева Ушаньской горы и здесь, в Гао Тане, гощу. Я слышала, что государь изволит здесь гулять в Высоких Танах, и я желала бы для него здесь быть подушкой и постелью“»[57] . В оде «Святая фея» есть такие строки: «В ту же ночь он лег спать и во сне имел встречу с той девой святой»[58] . Но о чем же на самом деле писал поэт?

– В самом деле, о чем? – спросила Куй, с любопытством подавшись вперед.

– Со времен Сян-вана до наших дней не прошло и двух столетий, поэтому на этот счет существует много домыслов. В тексте говорится о том, что Сян-вану встретилась фея, но на самом деле это была унюй. Сун Юй пишет: «В ту же ночь он лег спать и во сне имел встречу с той девой святой», – а на самом деле он и унюй… – Темп речи Жоин и ее дыхание немного участились.

«Если эта тема так ее взволновала, – подумала про себя Куй, – если это действительно так, то она полностью соответствует описанию чуской унюй».

– Поэтому, как вы уже поняли, госпожа Юйлин, ваши представления о чуских унюй весьма неточны. У них не просто нет запрета на отношения между мужчиной и женщиной, они гораздо более распутны, чем обычные женщины. – Голос Жоин задрожал, она была на грани обморока. После смерти Гуань Цзии ей не с кем было поговорить, поэтому она уже давно не говорила так много, как сегодня, и никто из присутствовавших на приеме не останавливал ее.

– Тем не менее ваши рассуждения исключают лишь один мой довод. Как я только что сказала, тогда, после прочтения «Лисао», у меня сложилось впечатление, что главная героиня, унюй, была влюблена в чуского вана. Сейчас эти предположения тем более не кажутся мне ошибочными, и я полагаю, что есть много косвенных подтверждений в пользу этой трактовки.

– Порой, чтобы воплотить в жизнь идеал сильного и процветающего государства, унюй, заботящиеся о благе и процветании своей страны, вынуждены идти на жертвы… Я тоже это понимаю! – Во время их беседы Жоин держала в левой руке чашу для вина, которая сначала была наполнена до краев. Когда Жоин говорила, вино от колебаний ее руки разлеталось во все стороны, отчего ее рукав был уже насквозь мокрым, а чаша почти опустела. Однако Куй не обратила на это внимания, иначе она бы уже сменила тему разговора.

– Я восхищена вашими взглядами, сестрица Жоин. Я полагаю, подобная точка зрения была сформирована вами не на ходу, а в результате многолетних размышлений. Обычным людям, вероятно, трудно принять такие взгляды. Не знаю, делилились ли вы с кем-нибудь еще своими мыслями…

– Да, – перебила ее Жоин. – С моим отцом… С моим покойным отцом.

– Он смог вас понять?

– Возможно, он был просто не в состоянии понять, – ответила Жоин. При этих словах выражение ее лица нисколько не изменилось, но слезы градом хлынули из ее глаз, орошая подол ее одежды.

В этот момент сидевшая рядом с ней Цзянли помогла ей подняться на ноги.

– Жоин слегка захмелела, я отведу ее домой, – невозмутимо сказала Цзянли, которая, вероятно, давно привыкла к частым сменам настроения Жоин. Пожалуй, можно было утверждать, что вся семья давно привыкла к ее болезненному состоянию, а Жоин давно привыкла к тому, что ее родные с пониманием относятся к ней.

– Госпожа Юйлин, я все поняла, – сказала Жоин, стоя спиной к Юйлин Куй, поскольку Цзянли уже вела ее в сторону выхода. – Неужели это табу наложено на вас, циских унюй?

Юйлин Куй не ответила. Жоин не стала спрашивать еще раз. Оттолкнув Цзянли, она шагнула за порог и скрылась из виду во тьме ночи. Цзянли, совершенно не обеспокенная таким развитием событий, последовала за ней.

– Итак, госпожа Юйлин – циская унюй, – вздохнул Бай Чжишуй. Несмотря на то что он слышал ее имя от посланника семьи Гуань, сейчас он впервые узнал о ее жизненных обстоятельствах и сразу понял, какую судьбу они предполагают. – Даже если так, вы все еще можете надеяться на счастье. Согласно моим исследованиям, в «Ши цзине» также есть упоминания о браках унюй. В разделе «Малые оды» есть ода «Радость новобрачного». Согласно моему анализу, унюй, о которой говорится в тексте, тоже была связана запретом выходить замуж…[59]

– Я сейчас очень счастлива, – перебила Куй собеседника со своей вечной улыбкой, полной одиночества. – Хотя я и завидую чуским унюй, я не собираюсь предавать свой род. Возможно, когда-нибудь я встречу человека, который заставит меня позабыть об обязанностях унюй, возможно, ради этого человека я пойду на клятвопреступление, на меня падет проклятие предков, из-за этого человека моя душа сгорит дотла и станет черной. Но я еще не встретила его и, пожалуй, никогда не встречу, поэтому мне все равно, что говорится в «Ши цзине» и есть ли у меня надежда на счастье, я только хочу… только хочу… – Сяосюй вовремя наполнила кубок хозяйки вином, и та осушила его до дна одним глотком, а затем погрузилась в молчание. Бай Чжишуй тоже молчал, опустив голову, он разглядывал узор на лакированном подносе.

3

– Я хотел бы задать уважаемым ученым гостям несколько вопросов о божествах. Хотя мне известно, что конфуцианцы не признают сверхъестественные силы, духов и призраков и все разговоры о них сейчас сводятся к цитированию конфуцианских канонов, в противном случае говорящих могут посчитать еретиками, – заговорил Гуань Уи с Бай Чжишуем, уводя разговор в сторону предстоящей церемонии жертвоприношения, чтобы разрядить обстановку. – Клан Гуань некогда ведал государственными жертвоприношениями главным чуским божествам в царстве Чу. Верховным из них был Верховный Владыка Дунхуан Тайи, затем – бог солнца Дунцзюнь, покровитель царского дворца, ведающий жизнями Сымин, божество облаков Юньчжун, бог реки Сян Сянцзюнь, жена бога реки Сян Сянфужэнь, бог гор Шаньгуй и горные духи, а также души людей, павших за родину. Поэма Цюй Юаня «Девять напевов» была написана на основе чуского пантеона. Изначально я полагал, что Дунхуан Тайи является уникальным божеством Чу, однако я слышал, что сейчас при дворе ханьского вана верховным божеством, которому приносят жертвы, также является Тайи. В Чанъани церемонию жертвоприношения Дунцзюню и Юньчжуну проводят не чуские жрецы, а жрецы из царства Цзинь. Меня это крайне удивило, поэтому я хотел спросить вас…

– Когда я учился в Чанъани, я изучал некоторые вещи, связанные с жертвоприношениями, но моя основная специализация – это «Ши цзин». Ритуалы я изучал весьма поверхностно, так что боюсь, что не смогу ответить на ваши вопросы. Однако похоже, что госпожа Юйлин хорошо разбирается в канонах и ритуале и, вероятно, имеет свое мнение по этому поводу? – элегантно передал Бай Чжишуй слово сидевшей рядом Куй по вопросу, в котором не разбирался.

– Возможно, я выпила лишнего, поэтому не знаю, как сходу ответить на этот вопрос, – ответила Куй, – а потому прошу о снисхождении и вашем великодушии, для того чтобы потратить немного вашего времени и разобраться с пантеоном ныне правящей династии, а также ритуалом государственных жертвоприношений, и, таким образом, вопрос о Тайи решится сам собой. Что касается цзиньских жрецов, проводящих церемонии жертвоприношений Дунцзюню и Юньчжуну… Весьма сожалею, но мне самой не очень понятно, почему так происходит. Такой порядок установил Гао-цзу[60] . Возможно, это отголоски наследия эпохи Цинь. Одно можно утверждать с уверенностью – Тайи, Дунцзюнь и Юньчжун не являются уникальными чускими божествами, а представляют собой божеств, которые были повсеместно распространены в период Чжаньго.

Слова Юйлин Куй словно умаляли уникальность верований царства Чу, что несколько огорчило Гуань Уи, но он внутренне «оправдал» свою гостью, будучи человеком воспитанным. В конце концов, она еще всего лишь юная девушка, ровесница его младшей дочери. Однако следующие слова Куй доказали, что Гуань Уи недооценил свою гостью.

– Тайи, известный также как Даи, иногда для краткости именуется Тай. Жертвоприношение ему, как верховному божеству, началось с ныне правящего двора. До этого наивысшими божествами ханьского императорского дома были пять легендарных императоров: Бай-ди, Цин-ди, Хуан-ди, Чи-ди, Хэй-ди. До пятого года правления императора У-ди под девизом Юаньшоу в уезде Бао провинции Шаньян жил даос по имени Мюцзи, который предложил нынешнему императору провести жертвоприношение Тайи и предложил методы проведения церемонии. Он сказал: «Небесный бог, величайший из всех, – это Тайи, Тайи помогает пяти императорам», – что означало, что он считал Тайи высшим божеством, правящим легендарными императорами. Правитель принял его предложение и в юго-восточной части Чанъани установил алтарь для жертвоприношения Тайи. Это было первое жертвоприношение Тайи, проведенное на государственном уровне.

Второе жертвоприношение состоялось в качестве дополнения к первому. Кто-то из советников сказал, что в древности Сын Неба приносил жертвы «триаде», то есть Небу, Земле и Тайи. Тогда нынешний правитель приказал верхновному жрецу провести такую церемонию жертвоприношения на ранее установленном алтаре.

После этого кто-то снова предложил новый метод жертвоприношения, который был принят императором, и жертвоприношение было совершенно рядом с ранее установленным алтарем. Этот метод предполагал жертвоприношение не только Тайи, но и одновременно с ним Желтому императору Хуан-ди, Минъяну, Масину, владыке гор Гаошаньцзюню, Уицзюню, Инь и Ян, а также другим духам. Это было уже третье жертвоприношение Тайи.

На пятом году Юаньшоу, когда император только выздоровел после тяжелой болезни, он основал храм бога долголетия и принес жертвы божествам. Среди божеств наивысший статус имел Тайи, за ним – Тайцзинь, Сымин и другие боги. Это было четвертое жертвоприношение Тайи.

На пятом году императора У-ди под девизом Юаньдин император приказал верховному жрецу установить алтарь Тайи во дворце Ганьцюань, согласно заветам Мюцзи. Алтарь состоял из трех уровней, а алтари, посвященные пяти императорам, располагались вокруг алтаря Тайи. В тот год, на зимнее солнцестояние, император лично совершил жертвоприношение Тайи. Говорят, что той ночью светило яркое сияние и желтый свет поднимался к небесам. Это было пятое жертвоприношение Тайи.

После наступления осени император готовился к походу против государства Наньюэ, и для этого снова молился Тайи. На этот раз он также приказал создать «победоносное знамя», на котором изобразил Тайи и три главных созвездия. Знамя нарекли «духовным знаменем». Во время церемонии жертвоприношения главный летописец держал его обращенным в сторону врага. Это было шестое жертвоприношение Тайи.

Наконец, на пятом году правления императора У-ди под девизом Юаньфэн император приказал построить храм предков на юго-западе уезда Гао в соответствии с чертежами, созданными Гунъюем. Я не стану утомлять вас описанием самого храма, но о божествах, которым приносят в нем жертвы, пожалуй, стоит сказать. Главным божеством является первый император династии Хань, Гао-цзу, наряду с ним – Тайи, пять легендарных императоров и божество земли Хоу-ту. И это было седьмое жертвоприношение Тайи.

Слушая Юйлин Куй, гости переглядывались в полном недоумении.

– Все эти жертвоприношения можно разделить на три категории, – продолжила Куй. – Во-первых, третье и четвертое жертвоприношения. В них крайне сложно отследить, какое положение занимает Тайи, а методу жертвоприношения, похоже, не достает основательности. Я подозреваю, что все эти методы – это результат хаотичного смешения даоских верований, народных верований, поэтому мне крайне сложно сделать какие-либо определенные выводы.

Оставшиеся пять жертвоприношений можно разделить на две категории. В первой Тайи обладает статусом наивысшего божества. Таковы, в частности, первое, пятое и седьмое жертвоприношения. Во время третьей церемонии наряду с Тайи жертвы были принесены также пяти легендарным императорам, а он рассматривался как их верховный владыка. Поскольку каждый из пяти легендарных императоров сам по себе является божеством, то в данном случае статус Тайи можно рассматривать, согласно выражению Мюцзи, как «Высшего небесного божества». Во второй категории, а именно во второй и шестой церемониях, Тайи является частью «триады», и вот на это нам следует обратить внимание. Так как в шестой церемонии фигурируют и созвездия, можно предположить, что Тайи – название звезды. И в сочетании со второй церемонией жертвоприношения все это в сумме дает нам Тяньи, Дии и Тайи.

Сяокуй пригубила вино и продолжила:

– Обратимся к астрономии. Я полагаю, что оба этих «Тайи» имеют непосредственное отношение к звездам над нашими головами. В первоначальном представлении Небом управляли Солнце и Луна, а статус звезд был почти что равен статусу Луны и Солнца.

Позднее была сформирована система гадания Тяньгуань, в соответствии с которой небо разделено на пять частей: центр, восток, юг, запад и север, которые, в свою очередь, соответствуют различным явлениям в мире. Например, центр символизирует дворец императора. Согласно представлениям астрологов, Полярная звезда на самом деле находится не в центре небосвода, а немного севернее, поэтому ее еще называют Северной звездой. Конфуций сказал: «Кто управляет при помощи добродетели, того можно уподобить Северной Полярной звезде, которая пребывает на своем месте, а остальные звезды с почтением окружают ее». Из-за ее особого статуса ее еще иногда называют «императорской звездой». Таким образом, можно предположить, что эта звезда и есть Тайи…

– Но, – перебила ее Лушэнь, – разве ты не сказала перед этим, что Тайи – это одна из трех звезд?

– Действительно, ты весьма сообразительна. Три звезды в данном случае – это Тяньи, Дии и Тайи.

– Но ты только что говорила о Полярной звезде…

– Это тоже Тайи.

– Как может быть два Тайи? – спросила Лушэнь и, обмакнув палец в вино, нарисовала на столе одну большую и три маленьких звезды, а всего – четыре.

Юйлин Куй взяла ее руку и обвела квадратом три маленькие звездочки.

– Три маленьких звезды вместе представляют собой то, на что раскололась Тайи, хотя говорить так не совсем верно. Как бы это выразить…

– Похоже, в твоих рассуждениях дальше мы не продвинемся ни на шаг. Связь между Тайи и тремя звездами не до конца ясна тебе самой.

– Хорошо. Позволь мне продолжить и подкрепить мои рассуждения фактами. В «Ли цзи» написано: «Потому-то ритуал должен исходить из великого единого, которое, делясь, образует небо и землю; в своем круговращении являет светлое и темное; изменяясь, дает четыре времени года; расщепляясь, создает души и духов; ниспосланное им именуют дарованием; управляется же оно небом». «Великое единое» в данном контексте и есть Тайи, который, похоже, является не просто небесным божеством. Упоминание его должности на небесах подразумевает, что он управляет небом, следовательно, он должен быть на уровне выше небес. Согласно Лаоцзы, «Небо следует Дао» – возможно ли, что под Дао он подразумевает Тайи? Я думаю, это можно понять и так. Согласно Конфуцию, «Небо и Земля разделены». Можно предположить, что именно Тайи разделяет их, поэтому Тайи – это своего рода хаос, существующий между Небом и землей. Этот полный первозданного хаоса Тайи распался, породив Небо и землю, но одна его часть осталась существовать в виде божества.

Таким образом, первоначальному Тайи соответствует Полярная звезда, а Небо, земля и духи соответствуют Трем звездам, включая Небо, землю и самого Тайи.

Сидевший рядом с Куй Бай Чжишуй разразился овациями, Лушэнь посмотрела на Куй взглядом, полным восхищения.

– Но, госпожа Юйлин, все приведенные вами доводы не имеют никакого отношения к моему вопросу. – Гуань Уи, как представитель старшего поколения, не преминул подчеркнуть этот момент.

– Мы непременно дойдем до него, – с характерной интонацией произнесла Куй. – Но, откровенно говоря, мне немного стыдно, ведь я запамятовала, в чем заключался ваш вопрос…

«На самом деле, я тоже не помню…» – Несмотря на то, что Гуань Уи размышлял над тем, чтобы ответить подобным образом, так как этот ответ соответствовал действительности, как глава клана, он не мог позволить себе произнести такие слова. Лушэнь тоже не могла вспомнить, о чем ее отец спрашивал Куй. Сяосюй тоже ощущала всю неловкость положения, но ее статус не позволял ей вмешаться. И несмотря на это, Сяосюй все же задала вопрос. Иногда, даже зная, что это вызовет неудовольствие хозяйки, она предпринимала те или иные действия, чтобы отвлечь ее внимание.

– Барышня, я не совсем поняла… – Сяосюй робко потянула Куй за одежду и продолжила: – Тайи, о котором вы только что говорили, – это Полярная звезда, однако Тайи, о котором говорил господин, – Верховный Владыка Востока. Один – на севере, другой – на востоке, разве они одинаковы?

– Вот ведь болтунья! – Куй повернулась и ущипнула Сяосюй за щеку. – Однако любопытством ты вся в свою госпожу. Значит, я не зря выбрала тебе имя из песни «Ши цзина».

– Я полагаю, болтовней она тоже пошла в госпожу, – засмеялась сидевшая рядом Лушэнь.

– Барышня говорила не так много, как я, – попыталась опровергнуть слова Лушэнь Сяосюй, чем вызвала смех всех присутствующих в зале. Девушка покраснела и смущенно опустила голову.

– Что ж, в таком случае я окажу своей служанке особую услугу. Во всей Поднебесной, наверное, не сыщется такой понимающий хозяин, как я.

В душе Куй была довольна действиями Сяосюй, ведь ей удалось разрядить напряженную атмосферу, однако она не могла этого показать и должна была четко обозначить границу между хозяином и слугой, поэтому она наклонилась к Сяосюй и прошептала: «После того как вернемся домой, я как следует проучу тебя».

Сяосюй молча кивнула, однако она совсем не боялась. Ее робость объяснялась тем, что она стеснялась говорить перед таким большим собранием. Она понимала, что Куй время от времени бывает свирепа лишь для того, чтобы обозначить свое положение хозяйки.

– Все сказанное далее – это исключительно лишь мои предположения, которые, боюсь, я не смогу подкрепить никакими доказательствами. Однако на основании почерпнутых мной знаний из литературы и обычаев можно сделать определенные выводы. Я считаю, что с течением времени взгляды людей на иерархию божеств в разных областях изменились, и поэтому статус Тайи также должен был измениться. Причины этого я уже назвала…

– В самом деле? – Лушэнь по-прежнему не могла ничего понять, глаза Сяосюй тоже светились от любопытства.

– Я разве не говорила об этом ранее? Изначально, в представлениях наших предков, небесными владыками были Солнце и Луна, а звезды считались чуть ниже по статусу. Однако после формирования системы Тяньгуань это представление изменилось и Полярная звезда стала владыкой небес. На самом деле, речь идет о двух моделях верований: первая может быть названа «культом Солнца», а вторая – более знакомым нам «культом звездного неба». В «И чжуане»[61] сказано: «Император восходит из Чжэнь», а также: «Чжэнь – это восток». Иными словами, император восходит с востока. Этот «император», думается, символизирует Солнце. Таким образом, для поклоняющихся Солнцу чусцев Тайи является верховным божеством, Владыкой Востока. В то время как в «культе звездного неба» верховным божеством является «императорская» Полярная звезда.

– Но, госпожа Юйлин, – Гуань Куа, которая должна была руководить церемонией жертоприношения, не удержалась и вмешалась в разговор, – чусцы поклоняются Дунцзюню, а не Дунхуану. Похоже, в ваших рассуждениях есть противоречие…

– Изначально чусцы поклонялись Дунцзюню, но затем статус Дунцзюня постепенно померк и его сменил Тайи, которого также называли Дунхуан. Я всегда считала, что Дунцзюнь первоначально был Дунхуаном. Когда я прочитала «Девять напевов», то сразу не поняла, почему сначала поется напев Дунхуану и только потом Дунцзюню. Если задуматься, то, возможно, это тоже неплохое объяснение.

– Возможно, вы правы. На самом деле долгое время Дунцзюню поклонялись как второстепенному по отношению к Тайи богу, но после внимательного прочтения «Девяти напевов» я тоже думаю, что его статус должен быть особенным, – с этими словами Гуань Куа продекламировала «Дунцзюнь» полностью:

[Жрец:] Благое сиянье занимается в восточной стороне, Озарила мой палисад Солнечная Шелковица. Взнуздав своего коня, неторопливо еду, Ночь светлеет и светлеет, сменяясь днем.[Дунцзюнь:] Правлю упряжными драконами, восседаю на громе, Вздымаются облачные знамена, змеями извивающиеся. Неумно и тяжело вздыхая, взмываю вверх — На сердце тревожно-беспокойно, погружен в переживания.[Жрец:] Так в голоса и красоту чаровниц-исполнительниц Погрузись, наслаждаясь ими, и забудь о возвращении!Напевы струн сливаются со звуками барабанов, Свирели и колокола украшены драгоценным нефритом.Поют бамбуковые флейты, заливаются губные органчики, Думай о мудрости и прелестях охранителей божественного:Легко двигаются-порхают стайкой зимородков, Стихи нараспев произносят в такт танцу. Идеальна музыка, гармоничны действа, Божественное да прибудет, заслоняя солнце.[Дунцзюнь:] Одеяние из темных облаков, из белой радуги плахта, Воздев длинную стрелу, стреляю в Небесного волка. Крепко сжав свой лук, спускаюсь вниз, Беру Северный ковш, наполненный коричным напитком. Натянув поводья, ввысь стремительно взмываю, В кромешном мраке-темени следую на восток [62] .

– Удивительно, что в соответствии с «Девятью напевами» во время церемонии жертвоприношения владыке Дунхуану используют барабан, юй[63] , сэ. Для церемонии жертвоприношения владыке Дунцзюню используют сэ, барабан, колокол, чи[64] , юй – пять музыкальных инструментов. Я не знаю, что это может означать, но возможно, что в более ранние времена Дунцзюнь все же был главным божеством.

– Но, тетушка, – спросила Лушэнь, – насколько можно доверять «Девяти напевам»?

– Я не знаю, но более надежного источника просто не существует, – ответила Гуань Куа. – Записи о жертвоприношениях в Чу утеряны, и иных свидетельств не осталось.

– Я считаю, что «Девять напевов» – надежный источник, – заметила Юйлин Куй. – Цюй Юань написала их после изгнания, когда жила между реками Юань и Сян. Местные жители верили в духов и любили жертвоприношения, которые обязательно сопровождались песнями и танцами. Цюй Юань собрала эти примитивные тексты и на их основе написала «Девять напевов». Конфуцианцы говорят: «Когда ритуал утерян, то его следует искать в народе». Возможно, что жертвоприношения, которые уже утеряны в столице, сохранились в удаленных районах, поэтому я считаю, что «Девяти напевам» можно доверять, и, по крайней мере, при исследовании традиционных ритуалов Чу нельзя игнорировать этот текст.

– Мудрецы древности едва ли сравнятся с госпожой Юйлин, – восхищенно заметила Гуань Куа. – Я изучала каноны и ритуалы достаточно глубоко, но по сравнению с вами я чувствую себя весьма некомпетентной. Если бы только было возможно, я бы хотела, чтобы Лушэнь следовала за вами всюду, впитывая вашу мудрость.

– Тетушка, ну что вы такое говорите… – начала было Лушэнь, но тут же прикусила язык, поскольку в действительности она хотела уехать вместе с Куй из Юньмэна.

– Я тоже хочу быть вместе с Лушэнь, – честно ответила Куй. – По правде говоря, я хочу забрать ее с собой в столицу.

– Сяокуй… – Подобный ответ превосходил все самые смелые мечты Лушэнь. Однако ее отец выступил против. Лушэнь отвела от него взгляд.

– Уже поздно, и праздник вот-вот закончится, на сегодня все. Если вы продолжите, боюсь, это испортит общее впечатление. – Гуань Уи поднялся с выражением неудовольствия на лице. – Я отведу гоподина Бая в его покои, вы можете последовать нашему примеру.

Бай Чжишуй тактично встал из-за стола, и мужчины покинули зал.

Глядя в спину отца, Лушэнь, захлебываясь рыданиями, повалилась на Сяосюй, спиной к Куй. Вероятно, она не хотела, чтобы надменная Куй видела ее лицо в таком состоянии.

– Будет чудесно, если сестрица Лушэнь сможет сопровождать барышню, – увещевала ее Сяосюй, а ее слезы капали на волосы Лушэнь. – В конце концов, я всего лишь служанка, мой удел – подметать да стелить постель. Если мне придется служить еще одной хозяйке, то для меня не имеет значения, как это будет тяжело, лишь бы барышня была счастлива. Несмотря на то что мы недолго знакомы, я вижу, что барышня счастлива в вашем присутствии, даже я сама…

– Посмотрим. Перестаньте плакать вы обе. Если я не ошибаюсь, то сегодня Лушэнь уже плакала на охоте, хотя в слезах нет ничего дурного. Иногда они являются преведвестником чего-то хорошего. Как сказано в «И цзине»: «сначала плачь, потом смейся», – вздохнула Куй. – Не знаю, легла ли уже спать Жоин, но она вела странные речи, и я хотела бы принести ей свои извинения. Лушэнь, проводи меня.

Поддерживаемая Сяосюй, Лушэнь поднялась на ноги. Ее лицо и одежда были мокры от слез.

– Куда ты так торопишься, Куй? Не могла подождать, пока я закончу плакать?

– Идем, Сяосюй, – приказала Куй, проигнорировав возмущение Лушэнь. – Очень жаль, но мы вынуждены откланяться.

– Ступайте и передайте от меня привет Жоин. Бедное дитя, – вздохнула Гуань Куа. – Она ведь тоже не может покинуть Юньмэнцзе. Лушэнь, Чанъань – прекрасный город, когда я переехала туда, то была очень счастлива. Несмотря на то что Юньмэн всегда остается в моем сердце, я не хотела бы состариться и умереть здесь. Я найду способ уговорить твоего отца. Хотя он немного упрям, он разумный человек и не станет противиться счастью собственной дочери.

– Спасибо, тетушка, но в этом нет необходимости. Я собираюсь подчиниться его воле. У меня как у личности нет ни сильных сторон, ни реальных предпочтений, мне не в чем проявить себя. Сестрица Цзянли в совершенстве владеет игрой на музыкальных инструментах, сестрица Жоин в совершенстве постигла ритуал жертвоприношения. Все, что я могу сделать, – это проявить сыновнюю почтительность![65] Это единственная ценность, которую я собой представляю в этом мире!

Услышав это, Куй отвесила Лушэнь пощечину и, ни слова не говоря, выволокла ее за руку из зала.

– Простите, моя хозяйка всегда такая и, вероятно, уже не изменится, – до некоторой степени с гордостью за Куй обратилась Сяосюй к Гуань Куа и быстро покинула зал.

Гуань Куа лишь улыбнулась и покачала головой, поскольку знала, что ей не постичь мысли нынешнего молодого поколения.

4

Три молодых девушки неспешно прогуливались по росе в сиянии лунного света. В сравнении с летним и зимним небом звезды весной выглядели далекими и безмолвными. Бормотание и жужжание насекомых неотрывно сопровождало девичьи шаги, но мелодию было не разобрать. После резни, случившейся четыремя годами ранее, Гуань Уи перевез свою семью глубже в долину. Члены семьи проживали вместе. Зимой они собирались в главном дворе, жгли костры и тренировались в стрельбе из самострела, чтобы всегда быть готовыми противостоять угрозе внезапного нападения горных хищников, которые время от времени спускались в долину, чтобы поохотиться. С тех пор из долины во внешний мир вела только одна дорога, которая, впрочем, тоже время от времени исчезала под воздействием больших снегов или сильных дождей.

Куй недоумевала, как при таких условиях семья Гуань способна поддерживать свое существование и зарабатывать на жизнь, поэтому днем она задала этот вопрос Лушэнь. Та тоже была не в курсе.

Куй предположила, что предки семьи Гуань оставили им в наследство некое доходное дело за пределами долины. Для него семья наняла управляющего, который большую часть дохода высылал им в эту горную местность.

Что касается причины, по которой клан Гуань вел отшельнический образ жизни, Лушэнь пояснила, что ее род следует идеалу древних предков «удалиться от мира и жить в глуши», которые не пожелали гнаться за чинами на государственной службе при дворе Цинь, предпочтя уединенную жизнь в горной местности. У последующих поколений уже не было причин жить вдали от мирской суеты, однако отпрыскам древнего рода царства Чу было негде осесть в эпоху династии Хань. В результате на протяжении последних более чем сотни лет старший сын этой ветви рода Гуань постоянно менял место жительства, постепенно все дальше удаляясь от светской суеты, и боковая ветвь продолжала удаляться от Юньмэна.

– Я слышала, что твой отец в молодости был довольно легкомысленным человеком. Уверена, ему доводилось бывать во многих богатых и красивых городах, – заметила Куй, – в противоположность своей дочери, которая к семнадцати годам еще ни разу не была в Цзянлине. Это уж, пожалуй, слишком. Хоть я и чту конфуцианские каноны, но совершенно не желаю смотреть на то, как ты жертвуешь собственным счастьем и будущим ради такого абстрактного понятия, как «сыновняя почтительность».

– И поэтому ты решила добить меня?

– Именно. Сейчас, пока старших нет рядом, я могу позволить себе говорить все, что вздумается. Лушэнь, будучи старшей дочерью семьи Юйлин, я в изобилии имею столько всего, что простому человеку даже и представить себе сложно, о чем он может только мечтать, поэтому я не особо сожалею о том, что мне недоступны какие-то радости простых людей. Все эти предметы роскоши, атрибуты статуса, о которых они так мечтают, для меня – атрибуты повседневной жизни. Учиться у известных представителей конфуцианства, брать уроки музыки у чиновников Музыкальной палаты, путешествовать с тороговыми караванами семьи Юйлин – все это часть моего привелигированного положения. Если я решу нарушить запрет и последовать за простым человеческим счастьем, доступным простолюдинам, это будет означать, что я лишусь всех благ в одночасье. Поэтому, тщательно все взвесив и обдумав, я выбрала свой нынешний образ жизни. Но скажу тебе по секрету: если бы в один прекрасный день мне все это наскучило, то, возможно, я предала бы свою семью, нарушив родовые заповеди.

– Барышня, вы это серьезно? – вмешалась шедшая позади них Сяосюй.

– Какая разница, серьезно я или нет? Это вообще не твоего ума дело. Как бы я ни поступила, какой бы путь ни избрала в будущем, пусть даже нарушила родовые заповеди и стала непочтительной дочерью, твой удел в любом случае – прислуживать мне. Таков твой долг служанки.

– Но ведь барышня не отречется от своего долга унюй?

– Ты давно не получала пощечин? – поинтересовалась Сяокуй, потирая ладони. В душе она знала, что служанка задает подобные вопросы только из-за беспокойства о собствнной участи, ведь она тоже была родом из царства Ци и, похоже, верила в то, что нарушившая запрет унюй навлечет на всех несчастье.

– Барышня, я не понимаю, – честно призналась Сяосюй. – Ваши братья то и дело говорят о «почтительных сынах древности», ваша младшая сестра считает себя образцом «добродетельной госпожи древности», а сами вы только что сравнили себя с «добродетельной унюй древности». Иными словами, у каждого в семье есть некий идеал и пример для подражания. Что до меня, то я в самом деле не знаю, как должно поступать. Под вашим руководством я прочла лишь «Канон сыновней почтительности» и «Лунь Юй»[66] , но в них нет упоминаний о людях моего положения и статуса, и я не знаю, есть ли книги, в которых бы они были. И поэтому, поэтому…

– Поэтому что?

– И поэтому скажите, как должно поступить. Если вы пойдете против всех, нарушите волю своей родни, то что должна буду сделать я? Безоговорочно поддержать вас, выступив на вашей стороне, или же попробовать усовестить вас, не боясь при этом, что меня за это отстегают плетью?

– А это уж тебе решать.

– На самом деле я тоже не понимаю, – вмешалась Лушэнь, – каким человеком следует стать мне…

– Такого рода вопросы каждый решает сам.

– Сяокуй, чего ты ждешь от самой себя?

– Я не могу подобрать слов, чтобы ответить на этот вопрос, – строго ответила Юйлин Куй. – Могу только показать тебе. Продолжай наблюдать за мной, и ты увидишь. На самом деле с первого мгновения нашей первой встречи ты уже наблюдаешь мои поступки, которые отвечают на твой вопрос. Лушэнь, ты понимаешь, о чем я? Во многих случаях действия гораздо красноречивее пустой болтовни.

– Но…

– Если хочешь, мы можем уехать отсюда прямо сейчас. Никто и никогда не смел приказывать мне, только я отдаю приказы другим. Но сегодня, в исключительном порядке, я позволю тебе отдать мне приказ. Эта возможность дается тебе только один раз и только для того, чтобы приказать мне: «Пожалуйста, немедленно забери меня из Юньмэнцзе!» Иных приказов я не приму. Если ты боишься бежать ночью, тогда дождемся утра, хорошо. Итак, если ты отдашь мне такой приказ, я беспрекословно тебе подчинюсь, – решительно заявила Юйлин Куй.

– Позвольте и мне приложить все мои ничтожные силы, – почтительно добавила Сяосюй.

– Прости, мне нужно время подумать.

– Время – непозволительная роскошь. Прошу, ответь сейчас же. Только так я пойму твои истинные намерения.

– В таком случае я вынуждена отказаться, – вздохнула Лушэнь. – Хотя я, в самом деле, искренне хочу посмотреть мир за пределами Юньмэнцзе, здесь есть достаточное количество вещей, которые я не могу бросить, поэтому я все же останусь здесь. К тому же если мы действительно сбежим, репутация Сяокуй будет навсегда погублена. Так что, возможно, твое столь горячее желание нельзя осуществить прямо сейчас, поэтому невозможно будет ответить твоим решительным поступком на вопрос, который я только что задала. И потому того, что есть сейчас, вполне достаточно. Как только сестры Цзянли и Жоин покинут отчий дом, я останусь, чтобы продолжить род Гуань.

– Возможно, это правильный выбор, который, по крайней мере, не таит в себе никакого риска. Временами мне кажется, что жить в реальном мире очень сложно: если в молодости совершить что-то непоправимое, то потом будешь жалеть об этом. Однако если ничего не делать, то все равно будешь сожалеть, поэтому какой бы выбор ты ни сделал, ты в равной степени что-то приобретешь, но и что-то потеряешь.

– Прости, я откажу тебе.

– Я пошутила, – рассмеялась Куй. – Я не буду столь безжалостна, чтобы дать тебе только один шанс. До церемонии жертвоприношения я так или иначе буду в Юньмэнцзе, и если ты изменишь свое решение, то я по-прежнему буду готова принять твое согласие. Но все же постарайся решить как можно быстрее, чтобы мы с Сяосюй успели заранее все подготовить.

– Если я попрошу тебя забрать меня отсюда, то тебе это тоже не принесет никакой пользы. Такие никчемные люди, как я, способны только доставлять хлопоты.

– Позволь мне открыть тебе одну тайну, – сказала Сяокуй, повернувшись так, что луна освещала ее лицо лишь наполовину. – На самом деле история семьи Юйлин началась с торговли людьми. И по сей день потомки рода несут на своих плечах обязанность по соблазнению невежественных молодых девиц, вынужденные ежегодно выполнять установленную норму. Я слышала, что раньше в царстве Чу было принято считать началом года апрель. Так вот в семье Юйлин тоже подводят итоги прошедшего года в апреле. Откровенно говоря, в этом году моя норма все еще не выполнена, мне нужно обманом заманить такую же наивную, почти до глупости, юную девицу, как Лушэнь, в столицу, чтобы продать ее там, поэтому очень тебя прошу поехать со мной в Чанъань.

– Сяосюй, ты оказалась в семье Юйлин таким же образом? – намеренно проигнорировав Куй, обратилась Лушэнь к служанке.

– Барышня, должно быть, шутит. С тех пор как я себя помню, я всегда принадлежала семейству Юйлин. Мне очень повезло оказаться в услужении у барышни, хоть она и весьма строга ко мне. Она обучила меня такому, что простой человек не узнает и за всю свою жизнь, значительно расширив мой кругозор. Быть с ней, даже если каждый день наполнен страхом, – нет участи счастливей, – заметила Сяосюй с серьезным выражением лица. – Поэтому я думаю, что быть проданной барышней, возможно, не так уж и плохо. Госпожа Лушэнь, прошу, не отвергайте добрых помыслов барышни.

– Ну, раз уж ты, Сяосюй, так говоришь, то я, пожалуй, спокойна. Ведь ты искреннее, неиспорченное дитя, не то что некоторые…

Когда Лушэнь произнесла последнюю фразу, троица как раз достила места назначения.

Жоин и Цзянли проживали в одном и том же дворике, снаружи западной стены которого располагался колодец. Когда они переехали, этот двор был специально построен для Жоин. По внешнему периметру двора находились покои, которые служили местом проживания двух сестер. Пройдя через покои, можно было попасть в маленький сад размером около трех чи, в котором росли травы, характерные для Чу. Узкая каменная дорожка пересекала сад и вела к спальне, расположенной в самой глубине двора. Когда они переехали сюда, Гуань Цзии уже была больна. Чтобы заботиться о своей любимой сестре, Жоин попросила разрешения поселить Цзии здесь, а сама с Цзянли по очереди дежурила у ее постели день и ночь. После смерти Цзии Жоин неимоверно страдала и сама сильно заболела. С тех пор Цзянли переселилась в этот маленький двор. Каждый день они сидели друг напротив друга в покоях: Жоин читала, а Цзянли играла на цитре – и, хотя они были изолированы от остального мира, совсем не чувствовали одиночества.

Свет из резных окошек пробивался наружу, и на земле вычерчивались травяные узоры.

Сяосюй от имени своей госпожи постучала в дверь, которую открыла сама Цзянли. Жоин в комнате не было. Свет не проникал вглубь двора, где располагалась спальня, из чего Лушэнь заключила, что Жоин уже спит. В это время Куй объяснила Цзянли цель их визита.

– Очень жаль, но после вина Жоин уже легла спать, – с этими словами Цзянли пригласила гостей внутрь. В комнате была расстелена безыскусная циновка, на которой расположились Куй и Лушэнь. Сяосюй заняла место на голом полу за спиной своей хозяйки. В центре комнаты стояли два изящных столика с закругленными концами, на которых помещались кисти, каменные тушечницы и бамбуковые дощечки. У восточной и западной стен друг напротив друга стояли напольные вешалки, на которые двоюродные сестры вешали одежду и иные предметы гардероба. Под вешалкой у западной стены бок о бок лежали цитра и сэ.

– Что за дивный аромат? Я никогда прежде не слышала его.

– Госпожа Юйлин изволит смеяться? Я никогда не воскуряла здесь благовония, это всего лишь аромат цветов и трав, который доносится из сада, – улыбнулась Цзянли.

– Зовите меня просто Куй. Позвольте спросить, что это за травы? Хотя я и известный поклонник «Чуских строф», почти ничего не ведаю о растениях здешних мест. Многие из них я знаю только по названию, и если положить их передо мной, то опознать их я вряд ли смогу.

– По правде сказать, гирчовник не являтся чем-то уникальным для данной местности. Когда наступает время цветения, он издает приятный запах, поэтому он упомянут среди трав и цветов в «Чуских строфах», кроме этого в нем нет ничего особенного. В конце лета на нем распускаются мелкие белые цветочки. Весьма заурядные, ничем не привлекательные растения; зачастую они опадают еще до того, как вы успеете обратить на них внимание. Однако такое неинтересное растение очень нравится Жоин, поэтому мы вместе с ней посадили несколько кустиков в саду.

– Кстати о Жоин. Возможно, для нее гирчовник имеет какое-то особое значение?

– Если непременно нужно ответить, то, возможно, его название действительно имеет, – рассмеялась девушка, – его второе название – цзянли.

– Ваши отношения вызывают восхищение, если бы только у нас с Лушэнь могли установиться такие после нескольких дней нашего знакомства.

– Сяокуй опять мелет вздор, – не удержавшись, наконец вмешалась в разговор Лушэнь, перебив Куй.

– Я лишь хочу сказать, что в будущем тоже высажу в саду коричное и перечное деревья, и каждый раз, вспоминая о тебе, буду выходить и обрывать с них цветы.

– Довольно. Мы с тобой познакомились только сегодня, Цзянли и Жоин с пеленок вместе, между всем этим нет ничего общего.

– Лушэнь, тише, ты же не хочешь разбудить Жоин. – Цзянли приняла серьезный вид. – На самом деле наши отношения с Жоин были весьма напряженными. Почти каждый день мы ссорились и подставляли друг друга, и лишь с течением времени после множества испытаний они стали такими, как сегодня. Двум девушкам-ровесницам сложно избежать соперничества, взаимной ненависти и зависти, в любой ситуации ни одна из сторон не готова идти на компромисс. Раньше я про себя много раз проклинала Жоин, желала ей зла. Однако когда случилась резня, я ощутила лишь ужас, и вследствие этого ужаса я поняла, что все те злые чувства, хоть и были настоящими, совершенно ничтожны. И когда Жоин потеряла все, я захотела отдать ей все, что есть у меня. Иногда я думаю, что если бы мы с Жоин не росли вместе с самого детства, а встретились тогда уже более интеллектуально зрелыми, то, возможно, ладили бы еще лучше. В конечном счете несколько лет тому назад я поступила очень жестоко в отношении Жоин, и этот поступок будет преследовать меня всю жизнь, причиняя боль, являясь в воспоминаниях.

– Но можно ли с уверенностью утверждать, что Лушэнь интеллектуально созрела? – спросила Куй, толкнув Лушэнь локтем под ребра.

– Вытворяя такое, Сяокуй воображает себя более взрослой, чем малое дитя? – Лушэнь попыталась нанести ответный тычок Сяокуй, однако потеряла равновесие и ударилась о ручку столика. К счастью, тушечница не опрокинулась, только одна из бамбуковых дощечек и кисть из заячьей шерсти скатились на пол.

Сяосюй тут же помогла Лушэнь подняться, а затем подобрала кисть и бамбуковую дощечку, по привычке передавая своей хозяйке, которая в свою очередь отдала все Цзянли. Три гостьи успели заметить начертанные на бамбуковой дощечке ряды иероглифов:

«Одежда на вас зеленого цвета, Вы желтый мой шелк для подкладки избрали»[67] – первый ряд.

«Печаль моего одинокого сердца – О, где же конец постоянной печали?»[68] – второй ряд.

«Ворот одежды блестит бирюзовый на нем. Сердце скорбит бесконечно о милом моем»[69] – третий ряд.

«Хоть никогда не хожу я его повидать – Сам почему не зайдет он проведать наш дом?»[70] – четвертый ряд.

Первые два ряда были выполнены одинаковым почерком, а последние два, кажется, были написаны двумя разными людьми. Между иероглифами «я» и «сердце» в третьем ряду были видны следы стирания: вероятно, кто-то ошибся при написании одного из иероглифов и потом, заметив ошибку, исправил ее. Лушэнь и Сяосюй не читали «Ши цзин» и «Шу цзин»[71] , поэтому не знали, откуда эти строки. Куй, поняв, что эта переписка не предзначена для посторонних глаз, тактично промолчала. Цзянли приняла бамбуковую дощечку и кисть, положила их обратно на стол и тихо отругала Лушэнь. И хотя девушка понимала, что виновата, она все равно чувствовала себя обиженной и раздумывала над тем, как бы отомстить Куй.

– Время позднее, нам пора откланяться. Я хотела принести извинения сестрице Жоин, но теперь еще больше хочу принести извинения и сестрице Цзянли.

– Госпожа Юйлин… госпожа Куй, вы не сделали ничего плохого. Это все Лушэнь – насмешила вас, и только. У меня есть предложение – не знаю, согласитесь вы или нет: я бы хотела завтра, если погода будет располагать, пригласить вас и Жоин вчетвером омыть волосы в горном ручье. Не знаю, будет ли интересно подобное госпоже Куй?

Приглашение Цзянли, естественно, не распространялось на Сяосюй, которая занимала более низкое положение.

– Я слышала, что девушки царства Чу очень любят омывать волосы на рассвете, и, похоже, эти слухи правдивы. Мне это крайне инетересно, и я очень прошу вас позволить мне присоединиться.

– Раз уж сестрица Цзянли так настаивает, то я тоже не могу ей отказать, – согласилась Лушэнь.

– Однако Жоин любит по утрам поваляться в постели, и даже я едва ли смогу ее добудиться, поэтому Лушэнь может сперва привести госпожу Куй к ручью, а мы с Жоин присоединимся чуть позже.

– Я знаю.

Договорившись таким образом, трое направились к выходу, а Цзянли пошла их провожать.

– Прошу вас сохранить втайне увиденное на дощечках, – попросила их на прощание девушка.

Куй и Лушэнь, естественно, дали согласие.

Однако по дороге домой они тут же забыли о данном обещании.

– Сяокуй, Сяокуй, откуда были те слова, написанные на дощечках?

– На этот вопрос легко ответить, но перед этим позволь мне кое о чем тебя спросить, – загадочно сказала Куй. – Ты знаешь, кому принадлежит почерк первых двух рядов? Кто написал первые два ряда, а кто – вторые?

– Поскольку с детства и по сию пору я общалась с немногими людьми, то оба почерка мне знакомы. Первые два ряда принадлежат моему двоюродному брату по отцовской линии, Чжаньши, следующие два ряда, должно быть, принадлежат самой Цзянли.

– Все именно так. Мне все ясно, – улыбнулась Сяокуй и замолчала.

– Теперь твоя очередь отвечать на мои вопросы. Что было написано сверху? Какие глубокие древние мысли? Вряд ли это поэзия их собственного сочинения…

– Воистину ты живешь в сытости и праздности, полностью игнорируя духовную пищу.

– В противном случае как бы я смогла обрести столь мудрого учителя в таком друге, как ты?

– Что же мне с тобой делать, – покачала головой Куй. – Это цитаты из «Ши цзина». Первые две – из «Одежды зеленого цвета», следующие две – из «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем».

– Что это значит? Зачем братец Чжаньши и сестрица Цзянли записали строфы этих песен?

– Откуда мне знать, что между ними произошло, – с раздражением ответила Куй. – Должно быть, это переписка. Первые две строфы предназначались Цзянли, вторые две строфы – ее ответ. Когда мы отвечаем на письма других людей, то иногда пишем ответ на обратной стороне полученного письма и отсылаем его обратно. Я полагаю, что с только что увиденными нами дощечками дела обстоят похожим образом. Что касается смысла, то, хотя я могу процитировать весь «Ши цзин» целиком прямо сейчас, современные литературные школы расходятся в толкованиях. Я тоже считаю, что древнюю поэзию нельзя толковать однозначно, поэтому мне сложно объяснить тебе, что же означают обе эти цитаты. Впрочем, что касается «Одежды зеленого цвета», то это связано с Сяосюй.

– Каким образом?

– Конфуцианцы считают желтый цвет совершенным, зеленый же считается нечистым цветом, поэтому одежда зеленого цвета не предназначена для уважаемых людей, а подходит людям положения и статуса Сяосюй.

– Барышня снова смеется надо мной, – горестно вздохнула Сяосюй.

– Однако это стихотворение вовсе не о служанке, потому что в нем говорится: «Одежда на вас зеленого цвета, вы желтый мой шелк для подкладки избрали», – а желтый цвет – это цвет благородства, который не носят слуги. Есть одно толкование: благородный цвет снизу и низкий сверху указывают на то, что наложница имеет более высокий статус, чем законная жена. Я считаю, что это толкование тоже слегка однобоко. Мы слишком далеки от времени поэта, так что, боюсь, многим толкованиям нельзя в полной мере доверять.

– О чем же эта песня, по твоему мнению?

– В литературоведении есть понятие «начальная метафора», которое означает, что разговор начинается с, казалось бы, не относящегося к делу предмета, чтобы затем можно было плавно перейти к сути. Я думаю, есть смысл в том, чтобы эти строки из стихотворения интерпретировать так же. Я предполагаю, что на самом деле Чжун Чжаньши хотел сказать лишь одно: «У меня печаль на сердце, как же мне от нее избавиться?» или «Мне очень грустно, я не знаю, как перестать чувствовать эту грусть».

– Ну а «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем»?

– Тебя не так уж интересует этот вопрос, верно? Принимая в расчет твои умственные способности, даже если я сейчас объясню, завтра ты все равно забудешь об этом, не так ли? Если ты действительно хочешь понять смысл «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», то спроси завтра господина Бай Чжишуя. Но бьюсь об заклад, что завтра ты точно не вспомнишь эту строку и даже не подойдешь к нему с вопросом.

Уязвленная Лушэнь замолчала. Она действительно не могла гарантировать, что завтра вспомнит, о чем нужно спросить Бай Чжишуя. В конце концов, у нее был легкий нрав и девичья память.

– Барышня, мы пришли. – Сяосюй заговорила как раз вовремя, погасив в зародыше готовую разразиться ссору.

Семья Гуань подготовила по небольшому дворику для Юйлин Куй и Бай Чжишуя, форма которых была схожа с тем, в котором жили Цзянли и Жоин, только колодец был расположен между покоями и спальней, отчего пользоваться им было гораздо удобнее. Другие дворы семьи Гуань были устроены аналогичным образом. Багаж Куй был сложен на западной половине покоев, а восточная половина оставлена для повседневных занятий. Сяосюй спала в покоях, Лушэнь должна была провести эту ночь в спальне Куй. Можно было представить, что девушки не закончат беседовать до поздней ночи, и, вероятно, в ходе беседы Лушэнь будет снова и снова подвергаться насмешкам со стороны Куй, не имея при этом возможности ответить ей.

– Сяосюй, сегодня спи вместе с нами во внутренних покоях, – предложила Лушэнь. – Мне будет не по себе, если я останусь наедине с твоей хозяйкой.

– Отклоняется, – отрезала Куй, не дожидаясь, пока Сяосюй начнет рассыпаться в вежливых благодарностях и отказах. – Как бы громко Лушэнь сегодня ночью ни взывала о помощи, Сяосюй, не вздумай входить. Это приказ!

– Слушаюсь. – Несмотря на шуточный обмен репликами между двумя девушками, Сяосюй сохраняла серьезное выражение лица.

Глава 3 В бескрайних небесах, где звезды горят, Скорблю о трудах, что жизнь мне велит. Прошлое ускользает, как тень в ночи, Будущее молчит, тайны храня. [72] 1

В конце весны, на пороге лета, когда желтые птички сидели на верхушках деревьев, не переставая щебетать, Лушэнь, держа Куй за правую руку, вела ее к горной реке. В другой руке она несла изящный ушат, в котором лежали деревянные расческа, гребень и ткань, чтобы вытирать волосы. Они отправились не топиться, уподобившись Цюй Юаню, и не собирать тутовые листья[73] , а омывать волосы.

В «Лисао» есть следующая строка: «В Вейпани умыться к восходу она поспешит»[74] , – и, хотя эти слова описывают жизнь богини Фуфэй, из них все же можно почерпнуть кое-что о чуских обычаях.

Две девушки двигались на запад между скалистыми стенами ущелья, по обеим сторонам которого были крутые обрывы. Ущелье иногда извивалось, но в целом шло в западном направлении и оканчивалось горным водоемом с хрустальной водой. Этот участок реки был отделен от верхнего и нижнего течения водопадами, поэтому невозможно было добраться до внешнего мира вплавь. Таким образом, можно было не беспокоиться о встрече с посторонними на пути или во время омовения волос.

– Ничего, что ты не взяла с собой Сяосюй? Ты знаешь, как мыть голову? – спросила Лушэнь, когда обе девушки вышли за ворота. Служанка осталась в комнате.

– Ты можешь научить меня.

– Еще не хватало тебя учить, я тебе не прислуга.

– В таком случае покорнейше прошу вас помочь мне омыть волосы.

– Сяокуй знакомо понятие «унижение»?

– Конечно, знакомо. «Ритуал – то, что позволяет правителю не унижать простых людей и не приближаться к людям недостойным». Я полагаю, что ты не являешься недостойным человеком, поэтому ты должна чувстовать гордость от того, что я так распоряжаюсь тобой.

Куй, как всегда, процитировала каноны, поэтому Лушэнь не знала, как ей ответить, надулась и замолчала, но не выпустила ее руку.

По дороге они прошли мимо глинобитной постройки, перед которой росли сорняки. Куй поинтересовалась у Лушэнь назначением этого здания, однако та, все еще сердитая, не пожелала отвечать. Куй тут же принялась снова и снова повторять свой вопрос, и Лушэнь, чтобы отделаться от нее, наконец ответила:

– Здесь хранятся оружие и музыкальные инструменты.

Куй внимательно осмотрела постройку, которая походила на расселину в неприступном утесе: тяжелые створки были плотно сомкнуты, по виду можно было предположить, что внутри хранятся очень ценные и громадные инструменты. С восточной стороны хранилища, между стеной и скалой, был выкопан колодец, над ним установлен ворот, с которого свисала веревка, а рядом стояло деревянное ведро.

Девушки прошли еще около трехсот шагов, и перед ними открылся живописный пейзаж. Меж двух отвесных скал протекала река шириной около десяти чи. На мелководье лежала мелкая гладкая галька, по склонам росли дудник даурский, туласи, базилик, китайский копытень, артраксон, яблони, тростник, полынь и другие ароматные травы. В воде густо росли камыш и осока. На противоположном берегу склоны были покрыты вьюном. Зеленые птицы порхали между склонами.

Лушэнь поставила на берег ушат, сняла и положила в него нефритовые шпильки. Куй тоже распустила волосы, закрыв ими свое лицо, и подошла к Лушэнь. Та сначала удивилась, а затем поняла, что теперь Куй в уязвимом положении, и это подходящий момент для неожиданной атаки. Она прикинула расстояние и сильно стукнула Куй кулаком по лбу.

– Ты что как маленькая?

– Сама ты как маленькая, – возразила Лушэнь. – Балуешься и пугаешь людей…

– Я вовсе не собиралась тебя пугать. – Куй поправила длинные волосы. – Я просто подумала: «Как неизбежно дни сменяют ночи, ход времени ничем не удержать…»[75] Иногда мы можем помечтать о том, что прекрасная лунная ночь продлится вечно и рассвет никогда больше не наступит, а ночи, проведенные с любимым человеком, особенно коротки. Как говорится в «Ши цзине»: «Жена сказала: „Петух пропел“»[76] . С моей точки зрения, ради того, чтобы скрыть факт наступления утра, можно убить этого самого петуха и таким образом позволить ночи длиться вечно…

– Какое отношение это имеет к тому, что ты только что сделала?

– Самое прямое. Я только что размышляла о том, существует ли способ, кроме предложенного мной ранее, продлить ночь навечно. И тогда я поняла, что, если распустить волосы и перекинуть их на лицо, ночь тоже будет длиться вечно.

– Я отказываюсь понимать твои действия…

– А ты попробуй и сразу поймешь, – с этими словами Куй схватила волосы Лушэнь и накинула ей на лоб. – Ну вот, теперь мы навеки вместе! – И она толкнула Лушэнь в воду.

Та поднялась на ноги, приложив немало усилий, разразившись такими словами, которые юной девушке не пристало даже знать. Куй заранее отошла подальше, притворившись, что не слышит Лушэнь и занимается своими волосами.

Лушэнь понимала, что ей не справиться с Куй, однако, не пожелав примириться с ситуацией, решила сначала высушить промокшую одежду, а затем обдумать, что делать дальше.

Поблизости росла магнолия, ветка которой располагалась на весьма удачной высоте для того, чтобы удобно развесить на ней одежду. Лушэнь подошла к ней, волоча по земле полы тяжелой от воды накидки. Цветы уже опали, и дерево было сплошь покрыто густой зеленой листвой. Лушэнь отжала накидку и развесила на ветке.

Куй понитересовалась, не требуется ли ей помощь, но Лушэнь не удостоила ее ответом.

Наконец Лушэнь осталась в одном нижнем платье.

«Раз уж так получилось, то можно было не ограничиваться мытьем волос», – с этими мыслями Лушэнь подошла к воде, скинула нижнее платье и разложила его на большом валуне, затем скинула деревянные сандалии и потихоньку вошла в горный поток. Куй, заметив это, медленно подкралась к валуну, обойдя его сбоку, любуясь телом Лушэнь и прикидывая, как бы незаметно стащить ее одежду.

Как раз в этот момент в ущелье раздалось эхо голосов и веселого смеха: Гуань Цзянли и Чжун Хуэйу показались в ущелье.

Лушэнь, которой вода в этот момент едва доходила до колен, обнаруженная, сгорающая от стыда, немедленно прыгнула в воду, погрузившись в нее полностью, так что только макушка осталась торчать над поверхностью.

– Что это она? – участливо спросила Цзянли у Куй.

– Дело обстоит следующим образом. По приходе сюда на Лушэнь нахлынули воспоминания обо всех постыдных поступках, которые она успела совершить за свою короткую жизнь. Не находя себе места от стыда, она замыслила покончить с собой и предложила мне двойное самоубийство. Я еще так молода, у меня большие планы на жизнь, поэтому я отвергла ее предложение. Тогда Лушэнь решила: «Как же можно своим телом чисто-чистым принять всю грязную грязь вещей?»[77] – и, «зная, что смерти не избежать, хочу не цепляться за жизнь»[78] , разделась донага и прыгнула в поток, собираясь утопиться…

– Лушэнь, это правда? – спросила Цзянли.

Она еще не окончила говорить, когда Куй двумя руками схватила нижнее платье Лушэнь и сделала вид, будто собирается разорвать его, потянув с обоих концов в разные стороны. При помощи подобного шантажа она пыталась заставить Лушэнь признаться, что та действительно прыгнула в воду с целью утопиться.

– Конечно, нет. Это все Куй, она…

Раздался треск лопающейся в руках Юйлин Куй ткани.

– Юй… лин… Куй. – Терпению Лушэнь наконец настал конец. Она двинулась в сторону берега, преодолевая сопротивление воды, широко расставляя ноги. Отбросив стыд, не обращая вимания на весеннюю прохладу, она прицелилась своим слабым кулачком в изящный нос Куй, однако Цзянли встала между ними.

– Лушэнь, веди себя прилично! – Старшая сестра шлепнула младшую по лбу.

Эта сцена весьма напугала Чжун Хуэйу, которая все это время находилась позади Куй. Она отступила на несколько шагов назад, приговаривая про себя: «Неужели я увидела что-то, что не предназначалось для моих глаз?»

– И ты против меня, Цзянли! – закричала Лушэнь со слезами на глазах. Ее лицо было весьма свирепым, а отпечаток ладони на лбу горел красным и начал опухать. – Раз так, раз так… то мне не остается ничего другого, кроме как умереть на ваших глазах!

С этими словами она схватила подходящий по размеру камень и стремительно бросилась к воде, на этот раз полностью погрузившись под воду. Однако троица, оставшаяся на берегу, не собиралась идти ей на выручку. Несколько мгновений спустя на водную поверхность со дна поднялись пузырьки воздуха. Заметив это, Куй сбросила одежду и осталась стоять на берегу, держа ее в руках.

На самом деле после погружения Лушэнь по неосторожности выронила из рук камень, который уже упал на дно, поэтому, будучи не в состоянии долго созерцать подводный мир, она вынырнула на поверхность.

Тогда Куй оделась, подошла к Цзянли и склонила голову в легком поклоне.

– Сетрица Цзянли, я, похоже, и в самом деле зашла слишком далеко. Я уже обдумала свой поступок, поэтому прошу наказать меня так же, как и Лушэнь…

– Сяокуй, стоит вам только открыть рот, как с вами тут же случаются неприятности, – говоря это, Цзянли двумя пальцами ущипнула ее за щеку. – Куй, против своего обыкновения, повиновалась подобному унижению.

– Лушэнь, я уже наказала Сяокуй, так что тебе тоже стоит успокоиться и поскорее выйти из воды!

– Но моя одежда…

От мысли, что Сяокуй разорвала ее нижнее платье, ярость с новой силой вспыхнула в Лушэнь.

– Одежда Лушэнь еще не высохла, пусть она еще немного понежится в пене потока. Я пойду проверю ее одежду. – Куй направилась к дереву магнолии.

– Сяокуй, ты собираешься разорвать остатки моей одежды?

– Похоже, нужно еще подождать, – заметила Куй, пощупав платье. – Кстати, а почему сестрица Жоин не пришла?

– Утром я насилу добудилась ее, и она согласилась пойти со мной к реке на омовение волос, однако, еще не достигнув входа в ущелье, мы встретили Чжаньши и Хуэйу. И тут Жоин внезапно вспомнила, что у нее есть какое-то дело к братцу Чжаньши, поэтому мне только и оставалось, что прийти сюда вместе с Хуэйу. Жоин сказала, что дождется моего возвращения. Должно быть, они сейчас все еще болтают у входа в ущелье.

– Хотя я слегка расстроена, что не смогла встретиться с сестрицей Жоин, знакомство с девушкой из клана Чжун – приятная неожиданность. – Куй подошла к Чжун Хуэйу и воодушевленно крепко схватила ту за руки, полностью игнорируя чувства своей визави. – Мне так понравилась ваша песня. Несмотря на юный возраст, вы смогли исполнить «Цинъян», такую сложную мелодию, – это вызывает неподдельное восхищение.

– Что вы… У меня очень заурядные способности… Мне не сравниться со старшим братом… Сестрица Цзянли тоже прекрасно исполняет эту песню… – Чжун Хуэйу была весьма стеснительной, особенно при незнакомых людях, и только во время игры на музыкальных инструментах становилась по-настоящему уверенной в себе, полностью преображаясь. – Откуда же госпоже Юйлин известно название этой песни?

– Действительно, откуда? – Уловив смущение своей собеседницы, Куй выпустила ее руки. – Мне посчастливилось услышать ее в столице. К тому же слова «Цинъян» весьма распространены среди чанъаньцев, ведь это последнее предсмертное сочинение Сыма Сянжу. Я сама являюсь поклонницей поэзии Сыма Сянжу и собрала обширную коллекцию большей части его произведений. Едва услышав первые строчки, я сразу определила, что это и есть «Цинъян».

– Есть что-то, чего вы не знаете? – вздохнула Цзянли. – Создается впечатление, что само существование людей, подобных вам, – это злобная насмешка над такими заурядными людьми, как мы.

– Есть кое-что, в чем я не преуспела, – печально вздохнула Куй. – Признаваться в этом немного стыдно, возможно, я даже рискую потерять лицо, но, пожалуй, моя самая слабая сторона – это «человеческие чувства».

– «Я слышал, что благородные мужи Срединных царств сведущи в исполнении ритуала и долга, но невежественны в познании человеческого сердца». Похоже, такой человек Сяокуй, – процитировала Цзянли Чжуан-цзы, задев девушку за больное. – Тем не менее на свете есть много людей, которые плохо разбираются в этикете, а также в чувствах и мыслях других людей, поэтому вам не стоит сильно об этом переживать. Подождите еще немного, и когда повзрослеете, то многое откроется вам само собой.

– Надеюсь, что так и будет. Каждый день я живу как будто во сне. Возможно, это связано с тем, что мне не нужно заботиться о средствах к существованию. Я не придаю особого значения повседневным вещам, зато постоянно думаю о том, как установить духовную связь с предками.

– У современных людей есть свои достоинства, которых недоставало древним. Вам следует помнить об этом, – назидательно произнесла Цзянли. – Хотя мы с Жоин довольно долгое время не могли наладить отношения, все это время мы обе были твердо убеждены в одном: мы живем в эпоху, которая одновременно и вдохновляет, и приводит в отчаяние. За последние пятьдесят лет мир изменился намного сильнее, чем за предыдущие несколько столетий. Мы, и к счастью, и к сожалению, живем в эту эпоху. Совершенно недопустимо просто сидеть сложа руки и позволить себе бесславно исчезнуть.

– Сейчас даже мужчины не всегда могут добиться серьезных успехов, что уж говорить о нас, женщинах. Хотя я и прочитала много классических текстов и знакома с учениями многих философов, это всего лишь развлечение для меня. Я действительно никогда не задумывалась о том, чтобы применить свои знания для чего-то серьезного.

– Всегда есть способ. После того как сестрица Цзии покинула этот мир, мы с Жоин постоянно думали лишь об одном – как избежать посредственной, заурядной жизни.

– И вы преуспели? – удрученно спросила Куй, поскольку в глубине души уже знала ответ.

– Увы. Лучше уж смерть, – улыбнулась Цзянли, однако тон ее голоса вовсе не был веселым.

– Прошу, не прекращайте пытаться. Тогда, даже если у меня самой не получится дойти в своих измышлениях до конца, мне не хватит смелости, одно лишь знание о том, что где-то такие же девушки, как я, мои ровесницы, пытаются постичь такие великие и глубокие истины, позволит мне смириться со своим заурядным существованием и продолжить жить дальше.

– Вы вовсе не заурядный человек, просто пока еще не нашли свой путь.

Лушэнь, слушавшая их диалог, по-прежнему пребывая в воде, становилась все более мрачной.

Она вспомнила слова, которые Сяокуй сказала ей прошлой ночью: «Луше действия, чем слова». Вероятно, Куй предъявляла слишком высокие требования к самой себе, просто пока она не смогла найти свое призвание. Такой одаренный и умный человек, как она, способен на многое. В отличие от Лушэнь, лишенной всяческих достоинств, которая каждый раз, вступая в диалог с Куй, только и могла, что чувствовать себя униженной и испытывать к самой себе глубокое отвращение.

– Пора возвращаться. – Лушэнь поднялась из воды, прикрывая грудь руками. Она вышла на берег, надела сандалии, вытерлась оставленной в деревянном ушате тканью, затем положила в него разорванное нижнее платье, аккуратно накрыла мокрой тканью сверху, подошла к дереву магнолии, и, оттолкнув Куй, надела еще не высохшую одежду. Затем вернулась к воде и, подхватив ушат, направилась к выходу из ущелья.

Цзянли не стала ее останавливать, однако бросила выразительный взгляд на Куй, которая, едва заметно кивнув, последовала вслед за Лушэнь.

– Хуэйу, давай омоем волосы. – Цзянли потянула к воде девушку, которая наблюдала за двумя удаляющимися силуэтами.

В это время пребывавшая в дурном расположении духа Лушэнь заметила следовавшую за ней Куй и ускорила шаг, однако Куй, будучи в отличной физической форме, весьма быстро нагнала ее.

– Не ходи за мной! – Лушэнь несколько раз повторила эту фразу, однако Куй не обратила на это никакого внимания.

Раздражение Лушэнь росло, и она, подняв полы одежды, перешла на бег. Легко одетая Куй, которая к тому же ничего не несла в руках, без усилий догнала ее. Две девушки в полном молчании бежали с запада на восток навстречу восходящему солнцу.

Когда они подбежали к хранилищу музыкальных инструментов, Лушэнь уже выбилась из сил и замедлила шаг, тяжело дыша. Кроме того, ей приходилось бороться с чувством стыда и неловкости от осознания, что кто-то может заметить отсутствие на ней нижнего платья, а также следить, чтобы расческа и гребень не выпали из ушата. Поэтому она не заметила, как Куй обогнала ее.

«Раз уж на то пошло…»

Лушэнь остановилась.

«Раз уж на то пошло, то пусть бежит себе. Хочу быть как можно дальше от этой подлой девицы», – на этой мысли Лушэнь увидела, что Куй тоже остановилась, а затем до нее донесся ее крик:

– Лушэнь!.. Лушэнь!..

Куй без остановки продолжала звать свою подругу, которая впервые видела ее такой взволнованной.

– Там… там… – Куй указывала наконец подошедшей к ней Лушэнь на траву перед собой, где скрывался источник ее страха.

Лушэнь увидела следы крови.

Трава перед дверью хранилища была вся в крови. Молодые, едва пробившиеся из-под земли побеги были покрыты багряно-красными брызгами.

Девушки взглянули на створки дверей выходившего фасадом на юг хранилища. Те были плотно закрыты. Куй, осторожно обойдя пятна крови, задержав дыхание, толкнула двери, которые с колебанием распахнулись в темноту. Солнечный свет, проникнув внутрь, сперва вычертил тень Куй на полу, а затем осветил мертвое тело. Куй ясно разглядела во тьме лицо покойника – это была еще вчера смеявшаяся и болтавшая, сидя на циновке на банкете, Гуань Куа.

2

При свете, проникшем в хранилище, Куй осмотрела тело Гуань Куа.

Та лежала на спине. Половина лица была скрыта в тени хранилища. Расстояние между ее ногами и дверью составляло не более двух чи. Глубокая рана на шее, должно быть, стала причиной ее смерти. Алая кровь окрасила белые одежды. На земле было совсем немного крови. Похоже, что несчастная была убита снаружи.

Стоявшая позади Куй Лушэнь закричала от ужаса и отступила на несколько шагов назад.

– Беги за своим отцом.

– Но он вчера говорил, что сегодня собирался уйти с господином Баем в горы…

– Если сможешь найти его – зови скорее сюда. Или позови своего двоюродного старшего брата, если он все еще у входа в ущелье. Нужно, чтобы твой отец как можно скорее узнал о случившемся.

Лушэнь согласилась и, развернувшись, помчалась в сторону ущелья.

Куй вышла на улицу. Она не хотела оставаться один на один с трупом. В это время со стороны горного ручья разадились шаги Гуань Цзянли и Чжун Хуэйу, подоспевших на крики Лушэнь. Как только они достигли хранилища, Куй сказала:

– Сестрица Цзянли, прошу, пройдемте со мной внутрь. Сестрица Хуэйу, оставайтесь снаружи.

– Да что случилось? – спросила Хуэйу.

– С вашей матушкой случилось несчастье, – как можно более спокойным тоном ответила Куй.

– Как…

– Ладно. Войдите обе.

Цзянли и Хуэйу вошли в хранилище, следуя за Куй.

– Мама… почему…

Чжун Хуэйу упала на колени, разразившись рыданиями.

В это время раздался звук новых шагов. Куй выглянула за дверь: это были Чжун Чжаньши и Гуань Жоин, прибежавшие со стороны ущелья. Чжаньши ворвался внутрь и схватил в объятия убитую горем сестру, бросив взгляд на покойную. Жоин же, осознавая, что не выдержит подобной сцены, осталась стоять вдалеке, на расстоянии трех-четырех чжанов, ближе к горному массиву, не в силах даже пересечь окровавленную траву.

– Почему вы позволили Хуэйу войти? – с укором обратился Чжаньши к Цзянли и Куй.

– Это моя вина, простите меня, я растерялась… – Куй добровольно взяла вину на себя.

– Она же еще ребенок! – Чжаньши не стал продолжать, потому что понимал, что и сам вот-вот разрыдается, однако сейчас он не мог себе этого позволить.

– Значит, Лушэнь сама отправилась в горы на поиски отца? – обеспокоенно спросила Куй, волнуясь о безопасности.

– Она лишь успела сказать, что матушка попала в беду, велела мне немедленно идти к хранилищу и сразу же убежала.

«Действительно, решение Лушэнь было более подходящим, в то время как я совершенно не учла чувств Чжун Чжаньши». – Куй испытала приступ вины.

Пока они разговаривали, солнце слегка передвинулось с востока на запад. И свет, и тени в хранилище также сдвинулись. В этот момент на свету блеснул окровавленный нож для каллиграфии. В те времена, если человек ошибался при написании иероглифа на бамбуковой дощечке, он использовал длинное лезвие, чтобы стереть ошибку и переписать текст, поэтому нож для каллиграфии был обыденным предметом для любого образованного человека.

Увидев орудие преступления, Куй сразу поняла, что это будет сложное дело. Когда власти искали преступника, они всегда начинали с орудия преступления. Если орудие преступления оставалось на месте, это часто быстро приводило к поимке настоящего убийцы. В конце концов, даже в период расцвета династии Хань металлические изделия, кроме сельскохозяйственных орудий, все еще были редкостью среди населения.

Но нож для каллиграфии…

«Даже когда я путешествую, у меня в багаже всегда есть несколько таких ножей, не говоря уже о тех, кто занимается чтением стихов и изучением ритуала, как члены семьи Гуань».

Рядом с ножом лежал фонарь, который, должно быть, принесла Гуань Куа.

Фонарь и набор колоколов – эти древние ритуальные предметы сохранились со времени Чжаньго. Их когда-то подарил предкам семьи Гуань правитель Чу. Две линии колоколов висели на деревянной стойке, по двенадцать сверху и снизу, всего двадцать четыре. Верхняя линия состояла из меньших колокольчиков без узора. Нижняя линия – из больших и длинных позолоченных колоколов, украшенных узорами в виде фениксов. Стойка была покрыта лаком и расписана цветными узорами, установлена между двумя медными опорами. Опоры также были позолочены и украшены узором и покоились на бронзовых основаниях, на которых были вырезаны извивающийся дракон и лепестки цветов, названия которых никто не знал.

За стойкой с колоколами лежали другие предметы – несколько самострелов и стрелы, но укрыться было негде.

В это время из-за двери донесся голос Жоин:

– …госпожа Юйлин внутри.

Куй вышла за дверь, увидела Сяосюй, стоявшую рядом с Жоин, и направилась к ним.

– Тетя, она… – обратилась Жоин к подошедшей Куй. Та лишь печально покачала головой.

– Барышня, примите мои соболезнования.

– Эти слова лучше адресовать Жоин. – Куй помолчала и продолжила: – Но почему ты здесь, Сяосюй?

– Вас долго не было, и я забеспокоилась, вдруг у вас появились какие-то поручения…

– Когда ты шла сюда, тебе никто не попался навстречу?

– Навстречу?

– С запада на восток, иными словами – кто-то, кто шел отсюда в ту сторону, откуда шла ты?

– Нет, я никого не видела.

– А вы, сестрица Жоин, все это время были с Чжаньши у входа в ущелье?

– Да, после того как мы с Цзянли разделились, все время мы были там.

– За все это время мимо вас никто не проходил?

– Нет. После того как Лушэнь прибежала и сообщила о том, что с тетушкой случилось несчастье, мы с Чжаньши тут же помчались сюда, не встретив никого по дороге.

«Все это крайне странно», – подумала про себя Куй, не находя объяснения.

– А пока вы стояли здесь? – Куй указала на нынешнее местоположение Жоин.

– Нет, никого, – ответила Жоин. – Пришла только Сяосюй, но никто не уходил отсюда. Едва я услышала звук шагов за спиной, я тут же обернулась и увидела Сяосюй. Она спросила меня, где госпожа Юйлин, я ответила, и госпожа Юйлин тут же вышла к нам.

«Однако все это очень странно. Когда убийца успел скрыться?» – размышления Куй зашли в тупик.

«Неужели убийца все еще здесь?» С этими мыслями Куй обошла хранилище с западной стороны, тем самым обнаружив, что оно настолько плотно прилегает к горе, что ни один человек не смог бы протиснуться и спрятаться в этом проеме. К тому же с западной стороны не было ни одного подходящего укрытия: ни деревьев, ни кустов, ни валунов. Не теряя времени, она направилась к восточной стороне хранилища, где располагался колодец. За срубом как раз мог бы легко спрятаться один человек, однако сейчас там никого не оказалось.

Никого не обнаружив, девушка вернулась к Жоин и Сяосюй, как раз когда Лушэнь и Гуань Уи стремительно бежали к ним с востока. Гуань Уи обогнул следы крови, вошел в хранилище и приказал Цзянли и Чжун Хуэйу покинуть помещение. Затем распорядился, чтобы Чжун Чжаньши помог ему перенести тело Гуань Куа в главный дом.

– Госпожа Юйлин, Лушэнь рассказала мне, что все это время вы были вместе с ней, поэтому вы вне подозрений. Прошу прощения за то, что вам пришлось стать свидетелем подобных событий. Откровенно говоря, в молодости я собственноручно убил нескольких человек, таким образом совершив акт возмездия за моего друга. Если мы сообщим об убийстве Гуань Куа властям, боюсь, они поднимут старое дело, поэтому я надеюсь, что мы сможем самостоятельно найти убийцу, не привлекая власти, а также я смогу отомстить за моего племянника так, как посчитаю нужным. Вчера вечером я имел случай убедиться в вашей начитанности, образованности, а также широком кругозоре и красноречии, поэтому я уповаю на вас и покорнейше прошу расследовать это дело. Лушэнь, ты, должно быть, не сможешь заниматься погребальным обрядом, поэтому прошу тебя остаться здесь и помочь госпоже Юйлин. – Гуань Уи говорил решительно.

Куй выразила согласие.

После этого Гуань Уи с Чжун Чжаньши осторожно вынесли тело Гуань Куа из хранилища. Цзянли последовала за ними, поддерживая Чжун Хуэйу. Жоин, держась на некотором расстоянии, ушла следом за семьей Гуань. Куй осталась стоять на том же месте, на котором только что стояла Жоин, вместе с Лушэнь и Сяосюй.

– Лушэнь, ты отлично справилась.

– Тетушка сделала для меня столько хорошего, а я только лишь смогла сделать для нее такую малую вещь.

– Ты сделала достаточно, – заметила Куй. – И, как мне кажется, очень быстро.

– Потому что отец и господин Бай уже вернулись с горной прогулки.

– Чем в это время были заняты остальные? Твоя мать? Слуги?

– Все они были в доме. Пока занимался рассвет, никто не выходил из дома. Как-никак по утрам всегда полно мелких дел по дому, которые нужно успеть сделать.

– Я поняла. Следующим шагом мы вместе найдем убийцу, чтобы душа госпожи Чжун смогла упокоиться с миром, – твердо сказала Куй. – Я уверена, что это убийство. Госпожа Чжун не могла покончить с собой. Если бы она перерезала себе горло в зарослях травы, то она не смогла бы дойти до хранилища и войти внутрь. Как правило, при подобных тяжелых ранах люди способны еще какое-то время ползти, но в таком случае на траве остался бы кровавый след, а труп лежал бы лицом вниз. Однако госпожа Чжун лежала на спине. Это говорит о том, что преступник перетащил ее в хранилище.

– С этим я согласна, – сказала Лушэнь. – Но почему орудие убийства осталось в хранилище? Если убийца собирался переместить тело, то он, скорее всего, оставил бы орудие убийства там, где убил ее.

– Помимо этого есть другой вопрос: зачем убийце потребовалось перетаскивать труп госпожи Чжун в хранилище?

– Возможно, чтобы ее не сразу нашли…

– В таком случае, – перебила ее Куй и продолжила размышлять, – если убийца хотел отсрочить время обнаружения тела, то почему не потрудился убрать кровавые следы перед дверью? Смотри, рядом с хранилищем есть колодец, и если бы убийца собирался смыть кровь, то ему просто потребовалось бы зачерпнуть ведро воды и вылить его на траву, однако он этого не сделал. Почему?

– Возможно, ему не хватило времени. Вероятно, услышав движение и шум, убийца понял, что приближаются люди. Он боялся быть обнаруженным.

– Следующий вопрос. Во сколько убийца и госпожа Чжун пришли сюда?

– Должно быть, после того, как мы прошли здесь первый раз.

– Я тоже так думаю, и, вероятно, это случилось до того, как здесь прошли Цзянли и остальные. Поскольку, если бы это случилось после, стоявшие у входа в ущелье Жоин и Чжун Чжаньши обязательно бы кого-нибудь заметили. Я спросила Жоин, она сказала, что никого не видела.

– Однако в таком случае почему сестрица Цзянли и остальные не заметили тетушку, когда проходили мимо? – неудоменно спросила Лушэнь.

– В хранилище нет фонарей, думаю, этот госпожа Чжун принесла с собой. Возможно, у нее также был с собой кремень. Когда сестрица Цзянли с девушками проходили мимо, госпожа Чжун, вероятно, что-то искала в хранилище или наблюдала за чем-то.

– Выходит, она была вместе с убийцей?

– Не знаю. Убийца в это время мог прятаться за колодезным срубом. Оба варианта возможны, – заметила Куй, однако ее лицо тут же вновь приняло озадаченное выражение. – Остался последний вопрос, который я никак не могу разрешить. Когда убийца успел скрыться?

– Постой-постой, Сяокуй. Не тараторь. Ты перескочила сразу через множество шагов. Я не успеваю за ходом твоих мыслей. Почему именно этот вопрос сбивает тебя с толку?

– Тебе не кажется это странным, Лушэнь? – нахмурилась Куй. – Исходя из той информации, которой мы обладаем, у убийцы вообще не было возможности уйти незамеченным. Так, ладно, начнем разбирать произошедшее сегодя утром с самого начала… Итак, сначала мы с тобой вдвоем прошли здесь первыми. В то время перед дверью еще не было следов крови. После нас сюда пришли госпожа Чжун и убийца. Госпожа Чжун вошла в хранилище, убийца проник внутрь вместе с ней либо спрятался позади колодца. Через некоторое время Цзянли и Чжун Хуэйу прошли мимо, и, раз они как ни в чем не бывало оказались на берегу ручья, можно предположить, что они тоже не видели следов крови. После этого мы с тобой, возвращаясь назад, увидели кровь. Из этого можно сделать вывод, что убийство произошло в период времени, когда Цзянли и Хуэйу уже прошли здесь, а мы еще не вернулись. Этого отрезка времени было вполне достаточно. Однако если оглядеться вокруг, то мы увидим, что это горное ущелье довольно обрывистое, крутое и лишено растительности. Обычному человеку сложно его преодолеть. Другими словами, если убийца хотел покинуть место преступления, то у него было только два возможных пути к отступлению. Первый – повернуть на запад и направиться к горному потоку. Но если бы убийца выбрал его, то непременно наткнулся бы на нас. Второй – повернуть на восток и направиться в сторону жилища семейства Гуань, но в таком случае сестрица Жоин и Чжун Чжаньши, болтавшие у входа в ущелье, а потом прибежавшие оттуда, тоже непременно наткнулись бы на убийцу. Итак, никто из нас не столкнулся с убийцей. Этот момент и ставит меня в тупик: когда именно убийца смог покинуть место преступления?

– Что, если убийца все еще скрывается неподалеку?

– Это невозможно. Внутри спрятаться негде, снаружи есть только одно место, где можно укрыться, – за колодцем. Однако перед тем как вы с отцом пришли, я уже все осмотрела – там никого не было.

– А в колодце?

– В… колодце?

– Совершив убийство, преступник понял, что ему не скрыться, и тогда он прыгнул в колодец и покончил с собой.

– Такой пассивный способ мышления вполне в твоем духе, Лушэнь, – вздохнула Куй. – Тогда я спрошу тебя о следующем: насколько постороннему человеку тяжело добраться сюда?

– Довольно сложно. Поскольку матушка и слуги находились в доме, проникнуть сюда, не встревожив их, было бы довольно сложно.

– Тогда позволь спросить, не пропадал ли кто-то из вашего окружения?

– Я не понимаю, о чем ты…

– Поскольку постороннему человеку проникнуть сюда сложно, то можно с уверенностью утверждать, что убийца – знакомый нам человек, тот, кто был здесь вчера вечером. Согласно твоей гипотезе о том, что после убийства преступник решил покончить с собой, бросившись в колодец, это должен быть кто-то из наших знакомых, кто пропал, не так ли? Однако, как ты сама только что сказала, твоя мать, слуги и господин Бай – все находятся в доме семьи Гуань, никто из них не пропал. Из оставшихся знакомых нам людей все были здесь – на месте преступления. И если никто не пропал, то можно сделать вывод, что убийца не бросился в колодец, а значит, твоя гипотеза безосновательна, – невозмутимо отвергла Куй предположение Лушэнь.

– Действительно, ты рассуждаешь логично, – согласилась Лушэнь, и выражение ее лица стало еще более мрачным, ведь теперь речь почти наверняка шла об убийстве одним членом ее семьи другого. Взор девушки блуждал по хранилищу и прилегающей территории и, наконец, остановился на колодце.

– Скажи, ты осмотрела колодец после того, как брат Чжаньши и Жоин появились здесь?

– Да.

– Тогда возможно ли, что… убийца скрывался за колодцем? Когда Чжаньши вошел в хранилище, убийца вышел из укрытия и обратился в бегство на восток, успев сбежать до того, как мы с отцом успели достичь входа в долину.

– Постой. Ты упускаешь из виду один важный момент, – беспощадно остановила ее Куй. – Никто из людей за пределами ущелья не имел возможности действовать в одиночку: твоя мать была со слугами. Если только они не сговорились заранее, то они не могли убить госпожу Чжун. Твой отец и господин Бай ушли в горы, и, когда ты вернулась, они только что вошли в главный дом, не заходя в ущелье. Другими словами, даже если твоя гипотеза не лишена оснований, будет трудно найти подозреваемых.

– Подозреваемым есть что сказать? – При этих словах Лушэнь обе девушки молча взглянули на Сяосюй.

– Что?! Барышня, сестрица Лушэнь, почему вы обе на меня так смотрите? Неужто вы сомневаетесь во мне? – в недоумении испуганно пролепетала служанка.

– Если говорить о подозреваемых, действительно, остаешься только ты, Сяосюй, – заметила Лушэнь. – Предположим, что ты пряталась за колодцем, и после того, как Жоин и остальные вошли в хранилище, ты вышла из своего укрытия и беззастенчиво появилась перед всеми. Да, только Сяосюй могла это сделать. Тем не менее у тебя совершенно нет причин убивать тетушку.

– Лушэнь, ты кое-что неправильно поняла, поскольку тебя здесь не было, поэтому ты не знаешь об одном обстоятельстве. Я в самом деле забыла сказать тебе, что сестрица Жоин не входила в хранилище, а все это время стояла вот здесь, на этом самом месте. – Куй указала себе под ноги.

До Лушэнь тут же дошло, что имеет в виду Куй. С того места, где стояла Жоин, было прекрасно видно колодец, поэтому убийца не смог бы выйти из своего укрытия незамеченным.

– Сестрица Жоин сказала, что сначала услышала звук шагов, а затем обернулась и увидела Сяосюй, из чего следует, что Сяосюй никак не могла прятаться за колодцем. Таким образом, Сяосюй полностью очищена от подозрений. И таким образом, вопрос о том, когда убийца успел покинуть место преступления, стал еще более щекотливым. Более того, он отходит на задний план, все наши рассуждения зашли в тупик, поскольку… – Куй снова вздохнула и продолжила: – Убийца исчез на глазах у всех. Кроме того, все подозреваемые в момент преступления были с другими людьми и не имели возможности действовать в одиночку.

– Таким образом, нам надо начать рассматривать возможность того, что двое вступили в сговор?

– Сейчас нам не стоит продолжать множить гипотезы, – оборвала Лушэнь Куй, не желая, однако, сдаваться, – поскольку как только мы начнем рассматривать возможность сговора, то столкнемся с множеством возможных комбинаций, которые не получится исчерпать в одночасье. Сейчас лучше дождаться появления новых улик. В целях экономии времени, чтобы правда как можно быстрее вышла наружу, нам следует разделиться. Пока у меня не было возможности тщательно осмотреть хранилище изнутри, возможно, я что-то упустила из виду, поэтому я собираюсь остаться здесь и заново все осмотреть. Сяосюй останется со мной и поможет.

– Барышня больше не сомневается во мне?

– Если только ты не вступила в сговор с Жоин. В противном случае нет никакой вероятности, что ты – убийца. Однако мне крайне сложно представить, чтобы у тебя было что-то общее с Жоин, а также не могу придумать ни одной причины, по которой ты могла бы убить госпожу Чжун, поэтому я не сомневаюсь в тебе.

– Правда? – Сяосюй была крайне разочарована. Оказалось, что хозяйка исключила ее из числа подозреваемых вовсе не потому, что доверяет ей, а на основании трезвых рассуждений и холодного расчета, и только. Лушэнь ощутила прилив сочувствия к Сяосюй, совершенно упуская из виду тот факт, что первой начала сомневаться в бедной служанке.

– Лушэнь, я прошу тебя вернуться в главный дом и расспросить всех членов семьи о случившемся с госпожой Чжун, в том числе о том, видел ли кто-то ее сегодня утром, известно ли, зачем она отправилась в хранилище, что обнаружили на теле. Будет более уместно, если подобные вопросы задашь ты, поэтому я рассчитываю на твою помощь.

– Я постараюсь.

– После того как закончишь всех опрашивать, встретимся здесь. Сожалею, что заставляю тебя преодолеть столь неблизкий путь, – заметила Куй. Впрочем, она сразу же добавила то, чего не следовало говорить: – Конечно, перед тем как вернуться сюда, не забудь надеть какое-нибудь нижнее платье.

3

– Сяосюй, прошу тебя честно ответить мне: что я такого сказала? – спросила Куй, держась за правую щеку, по которой только что нанесла удар Лушэнь.

– Поскольку я не знаю, что произошло между вами и сестрицей Лушэнь, я затрудняюсь ответить на ваш вопрос. Однако тетушка Лушэнь только что почила, а вы перевели разговор в весьма странное, вернее сказать, неподобающее русло, – ответила Сяосюй, добросовестно следуя приказу Куй.

– Ну и ладно. Нас ждет важное расследование, – с этими словами Куй направилась в хранилище. Сяосюй последовала за ней.

В это время солнце уже светило достаточно ярко, проникнув во все углы, что позволило Куй тут же начать осмотр. Сначала она вновь осмотрела набор колоколов: они сами и стойка были покрыты толстым слоем пыли. «Похоже, с тех пор как семья Гуань Уи переехала сюда четыре года назад, этот набор колоколов больше не использовался, что неудивительно, ведь в наше время музыкальные инструменты, такие как колокола, безвозвратно утратили свою привлекательность и редко кто использует их в музыке и танцах».

Куй обошла вокруг стойки и направилась к тем самострелам и стрелам, которые ранее она не смогла рассмотреть вблизи. Хотя они, возможно, не имели отношения к убийству, девушка по-прежнему считала их частью места преступления и не собиралась их игнорировать.

На оружейной стойке было семь самострелов. Куй подняла один из них и внимательно его осмотрела. «Все самострелы изготовлены в медном каркасе. В верхней части находится элемент, который используется для прицеливания. По обе стороны от него располагается пара зубьев, а ниже – спусковой механизм, который соединен с зубьями с помощью крюка, который скрыт внутри медного каркаса и не виден снаружи. На всех четырех элементах есть отверстия, в которые вставляются ключи, чтобы объединить их в одно целое. При использовании сначала нужно прижать зубья к тетиве, затем положить стрелу на плечо самострела и нажать на спусковой механизм. Выставленные наружу зубья втянутся обратно в медный каркас, натянутая тетива вернется в исходное положение, и стрела будет мгновенно выпущена».

На взгляд Куй, весь этот процесс не имел никакой технической сложности. Для людей с недостаточной физической силой стрелять из самострела было незатруднительно, гораздо сложнее был процесс натяжения струны и прижатия ее к зубьям, поскольку тетива самострела натягивалась туже, чем в луке. Однако при проектировании самострела эту проблему учли – во время натяжения тетивы достаточно было упереть самострел в землю, наступить на выпадавшие крылья плеча самострела и, держась за задний конец, задействовать вес собственного тела для натяжения тетивы.

Хотя Куй понимала принцип работы самострела, она никогда не стреляла из него из-за своего предубеждения. Она приказала Сяосюй поднять стрелу, сама же, воспользовавшись ранее упомянутым методом, руками и ногами натянула тетиву и прижала ее к зубьям самострела, затем выхватила стрелу из рук Сяосюй, установила ее на плечо самострела и, прицелившись в точку на стене, дернула спусковой механизм. Стрела вонзилась в стену.

– С такой мощью вполне возможно убить противника с расстояния ста шагов, – пробормотала Куй себе под нос.

– Барышня, позвольте спросить: то, что вы только что сделали, имеет какое-то отношение к расследованию? – невовремя встряла Сяосюй.

– Когда это ты научилась потешаться над своей госпожой? – поинтересовалась Куй, нацелив самострел на служанку, впрочем, оставив спусковой механизм не взведенным. – Если будешь так много болтать, смотри, как бы я тебя не пристрелила.

– Барышня не станет творить такой произвол. Сейчас ей бы лучше заняться расследованием, в противном случае она вскоре снова получит от Лушэнь.

– Ладно, знаю я. Но посмотри сама, здесь больше нечего исследовать, – заметила Куй. – Перед твоим приходом я уже была здесь и тщательно осмотрела все, на что следовало обратить внимание. Сейчас мне нужно лишь привести свои мысли в порядок, поэтому не смей отвлекать меня своей болтовней.

Сяосюй беспомощно сильно тряхнула головой в знак повиновения.

Куй снова начала возиться со спусковым механизмом.

Время близилось к полудню. Лушэнь вернулась к хранилищу и позвала Куй на обед. Куй, не уделявшая особого внимания расследованию, после того как закончила возиться со спусковым механизмом самострела, вновь вернулась к стойке с колоколами, потратив на ее изучение немало времени. Сяосюй знала, что ее занятия не имеют ничего общего с расследованием, однако по причине ранее отданного ей приказа не говорила ни слова.

– Как продвигается расследование, Лушэнь?

– Как продвигается расследование, Сяокуй? – ответила вопросом на вопрос Лушэнь. Едва войдя внутрь, она тут же увидела, что девушка возится с колоколами, затем увидела торчащую из стены стрелу и ощутила приступ недовольства, поэтому вопрос Куй вызвал в ней крайнее возмущение.

– Я бы хотела кое-что уточнить. Сколько самострелов здесь хранилось изначально? – намеренно сменила Куй тему разговора.

– Семь. Помимо них есть еще самострелы, которые хранятся в кладовой в задней части главного дома.

– Оказывается, здесь есть еще одно хранилище. После обеда я отправлюсь его осмотреть. И разумеется, обязательно следует заглянуть в комнату госпожи Чжун, в которой она жила эти несколько дней.

– Мне нужно переговорить об этом с отцом.

Лушэнь внезапно осенило.

– Итак, Сяокуй собирается ответить на мой вопрос? Как продвигается расследование?

– Есть одна находка.

Лушэнь недоверчио взглянула на нее.

– Я слушаю.

– Госпожа Чжун не прикасалась к стрелам и самострелам, но на стойке с колоколами остались ее отпечатки.

– И это все, что ты обнаружила? – Лушэнь не скрывала своего пренебрежения. – Я говорила с отцом. Вчера вечером тетушка спрашивала его о колоколах. Она хотела знать, куда их поместили после переезда. Отец сказал ей правду. Исходя из этого, можно заключить, что сегодня утром она отправилась в хранилище, чтобы взглянуть на них. Когда она ушла, старший двоюродный брат и младшая двоюродная сестра еще оставались в покоях. Позже они вместе направились на прогулку к ущелью, где и встретили Цзянли и Жоин.

– Что еще тебе удалось узнать?

– Вот еще что. На теле тетушки обнаружили кремень, которым пользовались для высечения огня – на нем остались свежие следы. Я также спросила братца Чжаньши, откуда взялся фонарь. Он сказал, что на стойке с фонарями в комнате матери действительно не хватает одного фонаря, и тот, который был найден рядом с ее телом, соответствует тем шести, которые остались в комнате.

– Это все?

– Это все.

– Этого уже достаточно, – заметила Куй. – После обеда я осмотрю другое хранилище и комнату госпожи Чжун. Не знаю, удастся ли мне обнаружить новые зацепки. До сих пор у нас нет и намека на личность убийцы, его мотивы, способ убийства. Нам не за что ухватиться, и ни одна версия не выдерживает никакой критики. Как бы то ни было, все это выглядит слишком странно.

– Неужели и это убийство останется нераскрытым, как та резня в доме дяди четыре года назад…

– Надеюсь, что нет.

После обеда две девушки направились в кладовую в задней части главного дома.

Поскольку Куй опасалась, что ей вновь будут «препятствовать болтовней», она велела Сяосюй остаться и помочь семье Гуань подготовить похороны.

В отличие от хранилища, в котором они побывали утром, потолок этой кладовой был значительно выше. На северной стене у самого потолка располагалось маленькое слуховое окно. В этой кладовой в основном хранились ритуальные сосуды и ювелирные изделия, которые могут понадобиться для жертвоприношений и повседневной жизни, а также музыкальные инструменты, несколько ножей в ножнах, семь арбалетов и стрелы.

Дин[79] , янь[80] , дуй[81] , фу[82] , гуй[83] , цзунь[84] , ху[85] , хэ[86] , пань[87] , и[88] – вся хранившаяся здесь ритуальная утварь и посуда относились к периоду Сражающихся царств. Некоторые из предметов Куй видела вчера на приеме, но большинство она увидела впервые. Были здесь и предметы из яшмы и нефрита: гуй[89] , би[90] , чжан[91] , цун[92] , ху[93] , хуан[94] . Одних только гуй насчитывалось не менее десяти разных видов, отличающихся формой, размером и цветом. Названия некоторых предметов были неизвстны даже образованной и эрудированной Юйлин Куй, досконально изучившей каноны, этикет и ритуал.

– Ты знаешь названия и предназначение всех этих предметов?

– Откуда мне знать! – беспечно ответила Лушэнь. – Даже мой отец не овладел этим знанием в совершенстве. Если у тебя есть вопросы по этой части, то лучше обратиться к сестрице Жоин. Все эти предметы изначально хранились в ее семье, она, должно быть, с самого детства не расставалась с ними. К тому же дядя обладал немалыми познаниями. Если бы не душевное состояние Жоин, то в этом году она должна была возглавлять церемонию жертвоприношения.

– Подготовка к церемонии принесения жертв уже прекратилась?

– Да, после всего случившегося. В год убийства дядиной семьи церемонию тоже не проводили.

– Тот барабан используют при проведении каждой церемонии? – Куй указала в угол хранилища, в котором стоял большой барабан на ножке. – В «Ли цзи» было написано следующее: «У династии Ся барабан стоит на одной ноге, у династии Шан барабан стоит на нескольких ногах, у династии Чжоу барабан на подставке». Это означало, что во времена Ся церемониальный барабан плашмя устанавливали на стойку. Во времена династии Шан церемониальный барабан нанизывали на специальную деревянную раму, предварительно проделав в нем отверстия с двух сторон, а во времена династии Чжоу его подвешивали над предназначенной для этого подставкой. Большой церемониальный барабан на ножке, стоявший перед Куй, напоминал барабан времен династии Шан. Он был нанизан на большой деревянный столб. Прежде она уже видела такие барабаны, но у них было только по две мембраны, у этого же имелось восемь ударных поверхностей. Казалось невероятным, что верхняя и нижняя плоскости барабана были выполнены в форме правильных восьмиугольников, а восемь обращенных к исполнителю мембран представляли собой правильные квадраты. Через верхнюю и нижнюю плоскости проходила деревянная рама, поэтому в них не били при игре на барабане. А вот квадратные восемь барабанов по внешнему диаметру были обтянуты воловьей кожей. Куй знала, что это «громовой барабан», который использовался во время церемонии жертвоприношения небесным божествам, однако она лишь слышала об их форме и сейчас впервые увидела такой собственными глазами.

– Да, всегда, – ответила Лушэнь.

Куй также обратила внимание на несколько старинных струнных инструментов, висевших на стенах по обе стороны

– Все эти музыкальные инструменты перешли к вам от предков?

– Да, верно. Несколько инструментов тетушка увезла с собой в столицу.

– Ты умеешь на них играть?

– Я умею играть только на струнных инструментах. По неведомой причине все духовые инструменты, на которых я пыталась играть, не издавали ни звука, когда я в них дула. Сестрица Цзянли, пожалуй, умеет играть на большинстве этих инструментов. В последние несколько лет во время церемонии жертвоприношения она всегда отвечает за танцы и музыку и всякий раз весьма хорошо справляется со своими обязанностями. Сяокуй, ты заметила, да? Я обуза для своей семьи. Если бы только умерла не тетя, а я…

– Сейчас не время для подобных речей. Какой бы никчемной, бесполезной, негодной ты себя ни чувствовала, какой бы никудышной ни была твоя жизнь, в данный момент у меня нет никакого интереса выслушивать твои жалобы, – сурово ответила Куй. – Твое нытье подождет до момента, когда данное убийство будет раскрыто. После я опровергну каждое твое слово, а затем залеплю тебе такую же пощечину, которую ты отвесила мне сегодня днем. Однако сейчас необходимо полностью сосредоточиться на расследовании. В конце концов, неупокоенный дух госпожи Чжун, возможно, все еще блуждает сейчас в горах Юньмэна и, возможно, видит и слышит нас.

– Прости, Сяокуй, я возьму себя в руки. Кто знает, возможно, когда наше расследование подойдет к концу, я смогу раскрыть в себе способности к расследованию преступлений и тогда не буду чувствовать себя такой никчемной.

– Несмотря на то что я сильно сомневаюсь в наличии у тебя выдающихся талантов в данной области, такая уверенность – это хорошо. Не испробовав себя во всех возможных занятиях на свете, невозможно сказать, к чему есть талант, а к чему – нет. Низкая самооценка – это обратная сторона мании величия, поскольку, когда ты заявляешь о том, что ты никчемный человек, скрытый смысл твоих слов такой: «Я перепробовала все на свете, и если уж я не преуспела, то у вас тем более не получится».

– Ты умеешь подбодрить.

– У тебя есть еще одно несоменное достоинство, которое ты сама пока не осознаешь, – продолжила подтрунивать над Лушэнь Сяокуй. – В гневе ты совершенно очаровательна, поэтому я не могу удержаться от того, чтобы не издеваться над тобой и не злить тебя.

– Если тебе так нравится, то на здоровье. На самом деле я не принимаю это близко к сердцу. Поскольку у Цзянли и Жоин такие близкие отношения, я чувствую с их стороны некоторое отчуждение, словно мы и не сестры вовсе. Ты же наоборот ведешь себя так, будто мы родные друг другу. Если бы это действительно было так, если бы мы были сестрами, то твое поведение не было бы чрезмерным, а поступки были бы вполне даже уместны. Я надеюсь, что эти отношения сохранятся, несмотря на то что временами я не очень довольна твоим поведением, а иногда мне и вовсе хочется задать тебе трепку, однако так гораздо лучше, чем раньше, когда я была совсем одна.

– Ты в самом деле милое дитя, – заметила Куй. – Однако нам пора заканчивать с расследованием, мы слишком увлеклись болтовней и совершенно забыли о нашей изначальной цели. Прошу, отведи меня в покои, в которых вчера вечером остановилась госпожа Чжун.

– Идем.

Так обе молодых девушки оказались в покоях, временно отведенных для госпожи Чжун и ее детей.

Чжун Хуэйу уже успела по просьбе Лушэнь разложить каждую вещь из багажа своей матери на циновке из ситника в центре комнаты, а сама почтительно стояла рядом. Куй внимательно осмотрела акуратно разложенные предметы, принадлежавшие покойной: шесть свертков с верхним платьем, два свертка с нижним платьем, люй[95] , цзи[96] , си – по одной паре. Один туалетный ларец. Гребень, расческа, бронзовое зеркало – всего по одному. Также на циновке стояла лаковая шкатулка, внутри которой лежали разнообразные лекарственные средства. Помимо всего этого на циновке также были расположены несколько музыкальных инструментов. Шэн[97] , юй, сэ, по форме и виду идентичные тем, что Куй с Лушэнь только что видели в хранилище. Похоже, это были фамильные ценности семьи Гуань.

Чи привлекла особое внимание Юйлин Куй. Подобный инструмент был нередким в ту эпоху. Поскольу количество отверстий не было регламентировано, овладеть искусством игры на чи было весьма трудно. В окружении Куй не было никого, кто умел бы играть на чи. Однако было совершенно неудивительно, что среди вещей покойной жены служащего Музыкальной палаты обнаружился данный музыкальный инструмент.

– Сестрица Хуэйу, примите мои соболезнования.

– Учтивые речи ни к чему, прошу, сестрица Юйлин, найдите убийцу! – Голос Чжун Хуэйу по-прежнему звучал слабо, не громче комариного писка, однако в нем больше не было слышно прежней нерешительности. Глубокое страдание и огромное горе в одночасье закалили ее.

– В таком случае я хочу кое о чем спросить. Вы умеете играть на этом? – спросила Куй, указывая на чи, принадлежавшую покойной Гуань Куа.

– Я еще не в совершенстве оваладела игрой на чи, но простые мелодии сыграть смогу.

– Вас обучила ваша матушка?

– Да. Эту чи матушка привезла с собой, когда переехала в столицу.

«В таком случае, вероятно, она привезла ее сюда, чтобы вернуть законному владельцу», – подумала Куй, однако вслух эту мысль не озвучила.

– Понятно. Кстати, не доставала ли госпожа Чжун одну или несколько вещей из своего багажа вчера вечером?

– Вчера вечером? Гребни и туалетные принадлежности были извлечены сразу по приезде, футляры с инструментами так и не были открыты, одежда… – Хуэйу на мгновение задумалась, затем продолжила: – Остается только одна вещь. – С этими словами она указала на свиток с длинным платьем, верхняя часть которого была синей, а нижняя – белой. Было похоже, что это платье только что пошито.

– Это новое платье? Она еще ни разу не надевала его?

– Его сшили перед самым нашим отъездом из Чанъани, я еще ни разу не видела матушку в нем.

Куй подумала, что, возможно, это праздничное одеяние было сшито специально для церемонии жертвоприношения.

– К слову, все ли приготовления завершены для завтрашней церемонии одевания покойной?

– Этим занимается мой старший брат, а сестрица Цзянли помогает ему. Брат, похоже, очень беспокоится обо мне, поэтому не позволяет мне участвовать. Однако от этого я чувствую себя виноватой. Если вы уже закончили, то я немедленно все соберу и пойду в главный дом, чтобы помочь подготовить траурную церемонию.

– Да, я все осмотрела. Если у Лушэнь нет возражений, то мы, пожалуй, пойдем.

– Какие у меня могут быть возражения?

– В таком случае прошу – подождите минуту, я все соберу. – Хуэйу принялась складывать вещи матери, Лушэнь стала ей помогать. Куй стояла в стороне, поскольку не знала, уместно ли будет предложить свою помощь.

Как только вещи были сложены, три девушки направились в главный дом.

Молодые девушки были заняты приготовлениями похорон до глубокой ночи. Всезнающая и всеведущая Куй, хорошо изучившая ритуал и этикет, в этот раз не проронила ни слова, поскольку знала, что обычаи и ритуалы царства Чу отличаются от ханьских и ей не следует навязывать собственные знания и опыт семье Гуань.

Тем вечером Куй и Лушэнь установили и зажгли во дворе перед главным домом факелы, головни которых были обмотаны хлопковой тканью, густо пропитанной животным жиром, отчего весь двор тут же наводнился запахом горелого сала. По этому поводу Куй на ум пришла песня из «Ши цзина», в которой речь также шла о дворе, освещенном светом факелов:

«Кончается ль ночь?» – вопрошает нас царь. – И полночи нет, и во тьме небосклон, Сиянием факелов двор озарен; Мужи благородства спешат ко двору, И слышен вдали колокольчиков звон. «Кончается ль ночь?» – вопрошает нас царь. – Нет, ночи еще не кончается круг, Бледнеет сияние факелов вдруг; Мужи благородства спешат ко двору, И слышен вблизи колокольчиков звук. «Кончается ль ночь?» – вопрошает нас царь. – Сменяет заря предрассветную тьму, И факелы меркнут и гаснут в дыму; Мужи благородства спешат во дворец, Драконы знамен мне видны самому [98] .

Считается, что в данной песне описано прибытие чжухоу[99] на аудиенцию к тогдашнему Сыну Неба, Чжоу Сюань-вану. Однако нынешняя сцена с факелами имела совершенно другую окраску. Свет этих факелов уже не мог осветить вновь прибывших, он мог лишь указать Гуань Куа ее последний путь. «Сейчас Гуань Куа отправляется в свое последнее путешествие, и если она оглянется, чтобы взглянуть на мир людей, то первым увидит этот залитый светом двор», – благодаря этим мыслям Куй чувствовала, что ее с Лушэнь труды вовсе не напрасны. Хотя в конце концов все старания оказались тщетны.

Во дворе появился Бай Чжишуй.

– Господин, вы еще не спите? – Куй не знала, что следует сказать, поэтому ей только и оставалось, что прибегнуть к обмену любезностями.

– Я слышал, что госпожа Юйлин проводит расследование. Если потребуется какая-либо помощь, прошу, скажите мне. Я много лет был знаком с госпожой Чжун, и мне сложно смириться с несчастьем, случившимся с ней.

– Мы с Лушэнь приложим все силы, чтобы доискаться правды, будьте покойны, господин.

– Что ж, это хорошо. Я собираюсь пойти к себе – люди в моем возрасте быстро устают. Госпоже Юйлин тоже следует лечь пораньше.

Бай Чжишуй и Юйлин Куй проживали в противоположных направлениях. Попрощавшись, девушки двинулись в обратный путь. Однако, едва ли пройдя десяток с небольшим шагов, Куй ощутила сильнейший приступ тревоги. Это не было похоже на предчувствие, но ее настроение резко испортилось.

Она повернулась, глядя на удаляющийся силуэт Бай Чжишуя, пока он окончательно не растворился в ночной мгле.

Этой ночью Лушэнь по-прежнему осталась ночевать в покоях Куй, поскольку обе девушки настолько устали, что мгновенно погрузились в сон, не в силах обменяться и парой слов. Лушэнь приснилась трагическая сцена убийства, поэтому во сне она крепко обняла Куй.

На следующее утро семья Гуань должна была собраться в главном доме для церемонии одевания покойника, поэтому Куй велела Сяосюй разбудить ее и Лушэнь пораньше, чтобы не опоздать на церемонию. За долгие годы службы Сяосюй уже выработала в себе привычку вставать до рассвета, поэтому ей не составляло труда будить свою госпожу. Стороннему наблюдателю ее судьба, возможно, могла бы показаться трагической, однако сама она не хотела ложиться спать, более того, любила эти часы вынужденного бодрствования.

На рассвете грозовые облака постепенно заполнили весь небосвод.

4

Церемонию одевания покойника, или малых похорон, проводили в главном доме.

Ткани, предназначенные для обертывания покойной, разложили в восточной комнате. Во внутреннем дворе были выставлены сушеное мясо и соус, а также сладкое вино, тщательно накрытые траурным полотнищем. Траурная одежда, в которую родственники должны были переодеться по окончании церемонии, была разложена восточнее ступеней главной лестницы. Снаружи, у дверей внутренних покоев, был установлен треножник, в котором варилась свинина. Во внутренних покоях Цзянли и Жоин расстелили две циновки поверх друг друга: снизу – из камыша, сверху – из бамбука. На них в установленном порядке разложили одеяния и саван. Гуань Уи и Чжун Чжаньши уложили тело покойной поверх одеяний, а затем слой за слоем обернули покойную Гуань Куа в ткани. Последним шел саван черного цвета. Гуань Уи снял головной убор и вместе со всеми перенес тело в зал, где оно было опущено в гроб и накрыто еще одним покрывалом. В заключение вся семья переоделась в траурные одежды.

После начала церемонии Куй покинула зал, не принимая участия в церемонии, проходившей во внутренних покоях. Сяосюй и слуги семьи Гуань ожидали снаружи. Казалось странным, что состоявший в многолетней, глубокой дружбе с умершей Бай Чжишуй не пришел на церемонию. До ее начала и после ее окончания Гуань Уи отправлял слугу за ним, однако того оба раза не оказалось в комнате.

Позже кто-то из слуг вспомнил, что видел, как ранним утром, перед рассветом, господин Бай Чжишуй направился на юг. Из долины, в которой проживала семья Гуань, одна дорога, по которой можно было добраться до города, вела на север. По дороге, ведущей на юг, можно было лишь углубиться еще дальше в горы.

– Господин Бай, должно быть, отправился собрать тысячелистник, – пояснил Гуань Уи, одетый в траурное платье. – Вчера вечером я попросил его об одолжении сделать предсказания для детей Куа и определить дату похорон.

«Тысячелистник – распространенный инструмент гадания. Для одного предсказания требуется не менее пятидесяти растений, поэтому Бай Чжишуй ушел в горы, чтобы собрать их. Однако чтобы собрать пятьдесят растений столь свободно растущей и простой в заготовке травы, не требуется так много времени. Возможно ли, что с господином Баем тоже случилось несчастье?» – Вчерашняя внезапная тревога, охватившая Куй при прощании с Бай Чжишуем, вновь овладела ее сердцем.

– Желание господина Бая подняться в горы до рассвета свидетельствует о его планах принять участие в церемонии. Я весьма обеспокоена, не могло ли с ним случиться нечто непредвиденное, – озвучила Куй свои мысли хозяину дома.

– Лушэнь, проводи госпожу Юйлин к южной дороге, – велел Гуань Уи. Лушэнь повиновалась.

– Я тоже пойду, – предложил Чжун Чжаньши. – Если в самом деле что-то случилось, боюсь, двум девочкам не справиться.

– Так будет лучше. Я тоже думаю, что, если мы пойдем вдвоем с Лушэнь, это отвлечет нас от дела. Мне действительно очень жаль, ведь вы только что пережили такую утрату…

– Когда-то господин Бай научил меня относиться к своему учителю как к родному отцу, поэтому в подобной ситуации я не могу оставаться в стороне. Однако я плохо ориентируюсь в данной местности, поэтому прошу, Лушэнь, веди.

Таким образом, Куй, наказав Сяосюй помочь слугам дома Гуань убрать все после ритуала, отправилась на поиски Бай Чжишуя вместе с Лушэнь и Чжун Чжаньши.

Май – опасное время года в горах: всюду ядовитые насекомые и хищные звери. К счастью, в такую неблагоприятную погоду, когда грозовые тучи полностью заслонили солнце, птицы и звери чувствовали скорое приближение ливня, поэтому были заняты поисками надежного укрытия. Куй слышала, что в южных горах ирбисы, если ливень длится более семи дней, могут не спускаться с гор в поисках пищи, по этой причине она всегда полагала, что гулять в горах в дождливую погоду сравнительно безопасно. Однако Лушэнь вовсе так не считала, поскольку знала, что длительные ливни в горной местности могут превратиться в смертоносный паводок.

– Оказывается, господин Бай не только занимается изучением «Ши цзина», но и имеет знания в области гаданий, – сказала Лушэнь. – Я всегда думала, что только те, кто изучает «И цзин», разбираются в гаданиях.

– Пять канонов изначально связаны между собой, и любой, кто хочет изучать какой-либо из них, должен сначала ознакомиться с остальными классическими текстами. Почивший мастер Хань Ин, занимавшийся изучением «И цзина», оставил после себя труд «Комментарии к „И цзину“». Однако он был представителем ханьского направления, в то время как господин Бай Чжишуй является представителем циской школы каноноведения. К слову, в ней тоже есть весьма любопытный способ гадания, который можно описать как «Пять пересечений и шесть чувств».

Как только речь зашла о канонических текстах, Куй тут же воспрянула духом.

– Госпожа Юйлин, оказывается, весьма сведуща в данных вопросах, – удивленно заметил Чжаньши. – Я слышал, как господин Бай рассказывал, что этот способ гадания не слишком широко распространен в их школе, поэтому он сам не очень ориентируется в его основных принципах.

– На самом деле, есть одна вещь, которую я все это время скрывала от господина Бая. Я также изучала «Ши цзин» у господина Сяхоу, хотя еще не закончила обучение…

– Что такое «Пять пересечений и шесть чувств»?

Лушэнь не знала, кто такой господин Сяхоу, о котором говорит Куй, а также не знала методы, которым он обучал, поэтому, пользуясь случаем, вернула нить разговора к способу гадания, который ей был сравнительно интересен.

– Это довольно сложно объяснить. «Пять пересечений» относятся к пяти из двенадцати земных ветвей. Если встречается год с этими пятью ветвями, он называется «годом встречи Инь и Ян», и в это время могут произойти крупные политические перевороты. Кроме того, пересечение Мао и Ю указывает на смену власти, а пересечение У и Хай – на революцию. Если встречается год с ветвями У и Хай, нужно быть особенно осторожным, так как в это время может произойти смена правления.

– А шесть чувств?

– Пять пересечений связаны с годами, в то время как шесть чувств имеют более прямое отношение к конкретным датам. Шесть чувств относятся к эмоциям, соответствующим шести направлениям: север, восток, юг, запад, верх и низ. Эти шесть направлений также соотносятся с двенадцатью тональностями…

– Ладно, Сяокуй, можешь не продолжать. Это учение слишком сложное, недоступное моему пониманию.

– Этот метод гадания требует слишком высоких навыков от предсказателя. Только опытные ученые могут его освоить. Кроме того, он затрагивает важные государственные дела, и чем меньше людей это умеют, тем лучше. К тому же если простолюдин или женщина предскажет, когда произойдут крупные политические изменения, кто станет их слушать? Поэтому этот метод гадания изначально предназначен только для тех, кто облечен властью, и не имеет практической ценности для нас. Если Лушэнь захочет погадать, ей лучше пойти на рынок и найти там какого-нибудь астролога.

«Сяокуй, вот уж действительно, где в этой глухомани я найду тебе астролога?» – недовольно проворчала про себя Лушэнь, не осмелившись, однако, возмутиться вслух.

– Но я считаю, что гадать не стоит, если можно обойтись без этого. «Гадание для решения сомнений» означает, что человеку не хватает решительности. Хотя я немного знакома с методами гадания пяти элементов, геомантии, выбора дат, астрологии, я очень редко прибегаю к ним, потому что, однажды приняв решение, я уже не отступлюсь от него, независимо от того, удачное оно или нет. Потому все эти методы гадания для меня лишены всякой ценности.

– Тогда почему ты все еще изучаешь их?

– Чтобы помогать тем, кто находится на распутье. Я не могу заставить людей поступать так, как я считаю нужным, однако с помощью гадания могу убедить их.

– На самом деле ты во все это не веришь?

– Нет ничего более заслуживающего доверия, чем собственное суждение. Мне лишь нужен способ заставить других поверить мне. Всевозможные способы гаданий и предсказаний в данном случае подходят как нельзя лучше.

– Не знала, что твоя уверенность в себе простирается до таких пределов. Надеюсь, ты как можно раньше осознаешь собственную ничтожность. Хотя по сравнению с тобой я и вовсе не стою упоминания, уже предвижу, что однажды наступит день, когда ты оступишься, и падение твое будет весьма болезненным…

– Кстати о «болезненных падениях». Я только что заметила, что, хотя твоя семья проживает в долине, а мы отошли не так уж далеко, отсюда уже видно бездонный горный поток. Как такое возможно?

– С холмами и долинами всегда так.

– Смотри, там зáросли тысячелистника, господину Баю хватило бы его для гадания. Вряд ли он стал бы углубляться дальше в горы, поэтому я задумалась, не мог ли он упасть в горный поток.

– Лушэнь, есть ли еще дорога, которая ведет вниз к потоку? – спросил Чжун Чжаньши, пока Куй созерцала поток с высоты, подойдя к самому краю ущелья.

– Есть-то она есть, но она займет много времени.

– Скорее сюда! – закричала Куй, указывая на землю на краю обрыва. – Это…

Лушэнь и Чжун Чжаньши тут же подошли к ней и увидели глубокие следы на земле цвета охры, как будто кто-то постоянно тер подошвой по поверхности.

– Кстати, у господина Бая действительно есть такая привычка: когда он говорит с кем-то, то постоянно невольно шаркает ногой, – заметил Чжун Чжаньши. – Но в таком месте он вряд ли мог встретить собеседника, верно?

– Вряд ли сегодня утром кто-либо мог пойти следом за ним, – заметила Куй с тревогой в голосе. – Водный туман от потока весьма густой, закрывает обзор. На всякий случай нам все же следует спуститься вниз и осмотреться. Лушэнь, прошу, покажи дорогу.

– Ты в самом деле хочешь пойти? – с этими словами Лушэнь пустилась в путь, Куй и Чжун Чжаньши последовали за ней. По дороге, ведущей к горному ручью, двигаться можно было только цепочкой: шаг вправо – утес, влево – ревущая бездна горного потока. Трое, ухватившись за ползучие растения, спускавшиеся с горных вершин, осторожно продвигались вперед.

Куй то и дело поднимала голову, любуясь, как отвесная скала разрезает небо пополам. Если бы в этот момент сверху соскользнул валун, то, будучи в середине цепочки, между двумя своими спутниками, она не смогла бы увернуться.

«Если господин Бай действительно сорвался с утеса, то каким образом мы донесем его обратно в дом Гуань?» – подумав об этом, Куй ощутила еще более сильный приступ тревоги, отчего едва не поскользнулась. Она бы предпочла вернуться из этого «похода» с пустыми руками, предпочла бы, чтобы господин Бай заблудился где-нибудь в горах, сбившись с пути. Однако дурные предчувствия подобно грозовым тучам, окутавшим небо, заполнили ее сердце.

В это время Лушэнь страстно молилась про себя, чтобы не пошел дождь. Она знала, что он будет означать для них сейчас: порода под ногами станет скользкой, затормозить станет сложно, а ползучие растения, за которые они сейчас держатся, намокнут, и их невозможно будет удержать в руках.

На полпути возглавлявшей троицу Лушэнь потребовалась передышка. Ее спутники поддержали ее. В действительности, это была не столько физическая усталость, сколько туго натянутые нервы. Три человека стояли, прислонившись спиной к скале и повернувшись лицом к потоку, в полном молчании. Дыхание Лушэнь стало частым и тяжелым. Она не заходила так далеко в горы с тех пор, как умерла Гуань Цзии. Девушка прикидывала маршрут про себя. С вершины горы до ручья и обратно было около восьми ли. Если они пойдут еще медленнее, то вряд ли вернутся к обеду.

Посмотрев, как ворон кружит в ущелье, они продолжили путь. Темп существенно замедлился, тропа тоже стала гораздо опаснее. К моменту, когда они достигли берега ручья, Лушэнь так устала, что повисла на Куй, которая, однако, спихнула свою «ношу» Чжаньши, а сама устремилась к предполагаемому месту падения Бай Чжишуя, где и увидела его уже начавшее коченеть тело. Услышав ее крик, Лушэнь и Чжаньши, бросившись к ней, тоже увидели лежащего ничком Бай Чжишуя и небольшое количество крови вокруг его головы. Хотя ее было немного, внутренние органы, вероятно, были расплющены. Куй пощупала пульс. Его не было, и девушка отрицательно покачала головой, глядя на Лушэнь и Чжаньши. Чжун Чжаньши молча повалился на тело Бай Чжишуя, не издав ни звука, не пролив ни единой слезы. Через некоторое время он попытался его поднять.

В этот момент все трое увидели иероглифы, начертанные кровью, которые были скрыты под правой рукой мужчины. Должно быть, это было его последнее послание живым.

«Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», – прочла Куй.

Лушэнь вспомнила, что вечером уже видела эти иероглифы в комнате Цзянли, которые, по всей вероятности, были ее ответом Чжаньши. Однако из-за обещания, данного Цзянли, Лушэнь не посмела ни о чем его спрашивать. Она интутивно понимала, что эти два события никак не связаны между собой.

«Но что, если связаны?» – Снедаемая сомнениями Лушэнь взволнованно взглянула на Куй. Та уловила ее мысли и подошла к ней.

– Ты тоже обратила внимание на бамбуковую дощечку вчера? – прошептала Куй на ухо Лушэнь. – Нам лучше дождаться подходящего момента и по возвращении спросить обо всем Цзянли.

Лушэнь согласно кивнула.

– Я искренне сожалею, но ты единственный из нас, кто способен перенести тело господина Бая в дом Гуань, – обратилась Куй к Чжаньши. Она наклонилась, чтобы помочь ему поднять труп. Лушэнь тоже подошла к ним, и с помощью двух девушек Чжаньши взвалил покойного Бай Чжишуя себе на спину.

Как раз в это время начался дождь.

«Сможем ли мы вернуться?» – эта мысль не покидала Лушэнь, пока она двигалась вперед. Глядя наверх, она видела только отвесную скалу. Возможно, это самая опасная дорога, по которой ей доведется пройти за всю ее жизнь. Чжун Чжаньши также не был уверен в своих физических силах и в том, сможет ли он донести тело покойного до конца пути. Куй все еще размышляла над значением иероглифов «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем». Она опасалась, что Бай Чжишуй был не последней жертвой, и убийства продолжатся.

5

Когда они наконец вернулись домой, они не то что пропустили обед, у них не было сил есть. Когда Чжаньши передал тело Бай Чжишуя Гуань Уи, силы окончательно покинули его, и он рухнул на землю. Супруга Гуань Уи, Даоши, велела Куй и Лушэнь вернуться к себе, сменить промокшую насквозь одежду и хорошенько отдохнуть, пообещав, что сама позаботится о потерявшем сознание Чжаньши.

К тому времени Жоин уже увела Чжун Хуэйу из главного дома, а затем вернулась к себе. Цзянли не стала возвращаться вместе с ними, желая дождаться возвращения ушедших на поиски господина Бая молодых людей.

Увидев их, она сперва расплакалась от радости, а затем горько разрыдалась, узнав о смерти Бай Чжишуя.

Сяосюй оставалась на кухне, сидя у входа во двор, вглядываясь вдаль и ожидая возвращения своей хозяйки. Увидев троих людей, она выбежала на улицу под дождь, не смея, однако, приблизиться к Куй, не говоря ни слова. Услышав знакомые шаги, Куй повернула голову в ее сторону, окинула ее холодным взглядом и вошла в главный дом. Сяосюй знала, что хозяйка затем обязательно проследует в свои покои, чтобы переодеться, поэтому терпеливо ждала ее у выхода.

Прислушавшись к уговорам Даоши, Лушэнь и Куй вернулись к себе. Сяосюй молча последовала за ними. Цзянли осталась в главном доме, чтобы вместе с хозяйкой позаботиться о Чжаньши.

– Вернулись живыми – и ладно, – тяжело вздохнула Лушэнь, шагая под дождем.

– Твоя правда, – ответила Куй, бросив рассерженный взгляд на Сяосюй. – Ты, наверное, очень надеялась, что я погибла?

– Как…

– Хозяйка высоко в горах, мокнет под проливным дождем, находясь на волосок от смерти, а ты с комфортом сидишь под крышей и пялишься по сторонам.

– Простите, простите…

Изможденная Сяокуй собрала последние остатки сил и, замахнувшись на служанку, наотмашь ударила ее по лицу, сбив с ног. Скромное платье Сяосюй тут же насквозь пропиталось грязью, камни прорвали ткань, впившись в ее тело. Она не сразу встала на ноги, а лежала на земле абсолютно неподвижно, словно ожидая разрешения хозяйки встать.

– Встань! – Как только Куй отдала приказ, девушка тут же поднялась.

На этот раз Куй схватила ее за волосы, оттаскала и отшвырнула не менее чем на два чи. Сяосюй с размаха упала на землю, покорно, молча ожидая следующего приказа. Однако Куй больше ничего не сказала. Медленно она подошла к лежавшей на земле Сяосюй.

Как раз когда та повернула голову, чтобы взглянуть на хозяйку, Куй подняла ногу в сандалии, полной грязи, и поставила ее на голову Сяосюй. Сперва она надавила носком на висок, а затем полностью опустила стопу, плотно закрыв ушную раковину служанки. Лушэнь схватила Куй и попыталась оттащить ее, однако ей не хватило сил. Попытавшись пару раз, она отпустила Куй, встала с ней лицом к лицу и из последних сил нанесла ей удар кулаком в скулу. Куй попятилась на несколько шагов назад, с гневом глядя на Лушэнь.

– Юйлин Куй, я и подумать не могла, что ты настолько жестокий человек!

Куй не вняла голосу рассудка, а, наоборот, отвернувшись, начала на чем свет стоит поносить Сяосюй.

– Гляди, Сяосюй, «сестрица Лушэнь» так беспокоится о тебе, что ж… прекрасно! Я дарю тебя ей! Теперь нас не связывают отношения хозяина и слуги, постарайся же хорошо служить твоей «сестрице Лушэнь». Либо, если ты чувствуешь, что и этого недостаточно, можешь воспользоваться предоставленной возможностью и убить меня. Уже двое погибли, если я умру, все посчитают меня всего лишь третьей жертвой и не станут подозревать тебя. Раньше я была очень жестока по отношению к тебе, нет, я до сих пор очень плохо обращаюсь с тобой, и ты, разумеется, давно копила в себе недовольство и злобу, следует воспользоваться этой возможностью и свести со мной счеты. Нужно только убить меня, и тогда ты свободна навсегда – удобно, не правда ли?

– Чем я заслужила такую ненависть? – выкрикнула Сяосюй сквозь рыдания. – Я всю свою жизнь посвятила вам. Желать вам вреда – все равно что желать вреда себе самой. Если бы не встреча с вами, то моя жизнь была бы похожа на бесконечную, длинную ночь: каждый день в одном и том же месте, каждый день одни и те же дела – и так до самой смерти, без перемен. Это не жизнь, а существование, как у посуды или инструментов. После встречи с вами, сопровождая вас во всех ваших поездках, обучаясь у вас, слушая ваши рассказы обо всем, что вы видели и слышали, – только так я стала человеком, пусть и несчастным, подневольным, но выше, чем посуда, чем инструменты, которыми я была до этого! Разве Небо милосердно к людям? Каждый год оно посылает им бедствия и несчастья, и, однако, люди продолжают почитать его, не прекращая приносить ему жертвы. Почему? Потому что Небо сотворило их, а творец вправе распоряжаться и обращаться со своими творениями по своему усмотрению. Я стала человеком только после того, как повстречала вас, поэтому барышня и есть мой творец, нет, для меня вы – божество. Поэтому, какова бы ни была ваша воля, я повинуюсь ей. Если нужно, чтобы я умерла, то я немедленно умру на ваших глазах. Если вы хотите избить меня, то я подам вам кнут. Потому что я ваше творение…

– Довольно.

Куй оттолкнула Лушэнь, налетела на Сяосюй, повернула лицом к себе и принялась наносить ей пощечину за пощечиной. Служанка же стояла, не шевелясь, глядя на нее безжизненным взглядом.

– Кто вбил тебе в голову всю эту чушь? Неужто родителям, растящим детей, тоже дозволено по собственному усмотрению распоряжаться их счастьем, вплоть до того чтобы бить их и даже убивать? Неужто если правитель жесток и кровожаден, то министрам следует дочиста намыть шеи и ждать смерти? Почему ты, осознавая свою полную правоту, принимаешь всю несправделивость, мое дурное отношение, почему не жалуешься, не ропщешь?

– Если барышня хочет, чтобы я сказала, что все это несправедливо, выходит за рамки разумного, я сделаю так, как вы велите, если вам так угодно.

– Ты так и не смогла стать человеком! – Куй вцепилась в ее покрытую грязью одежду, обрушившись на нее с гневными обвинениями. – Я очень сожалею, что так и не смогла наставить тебя на истинный путь, не смогла научить, что значит быть человеком. Между тобой и посудой сейчас нет никакой разницы, вероятно, ты во веки веков не сможешь стать человеком…

В это мгновение Лушэнь ясно поняла, что все насмешки и оскорбления Куй в ее адрес были вовсе не проявлениями дружеского расположения, а природной жестокостью и бесчеловечностью. «Оказалось, что все это было просто моей ошибкой – ошибочным суждением, основанным на безграничной доброте, которой я наделяла других. Это было одностороннее восприятие. Я так и не смогла установить настоящую дружбу с кем-либо, так было в прошлом, и, боюсь, так будет в будущем».

При этих мыслях в глубине ее душе вспыхнула ненависть в отношении Куй: не потому что Куй предала ожидания Лушэнь, а потому что реальность не совпала с ее ожиданиями. После стольких дней в одиночестве ожидания девушки в отношении Куй разрослись до бесконечности, а сейчас они разбились вдребезги, превратившись в неприязнь. Из близких дружеских отношений, тесной связи в мгновение ока превратились в ненависть. Лушэнь постепенно начала осознавать, что теряет контроль.

– Юйлин Куй, – холодно бросила она ей в спину, – на мой взгляд, тот, кто до скончания веков никогда не сможет стать человеком, – это ты. Ты – не более чем животное, обученное читать и писать. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что чувствуют люди, ты не способна понять их страдания. Для тебя «боль» – это всего лишь иероглиф, который ты можешь прочесть и написать, ведь тебе известны разные способы начертания этого иероглифа, его использование в древних текстах, однако ты до скончания времен не сможешь понять его смысл, как и смысл всех других иероглифов, связанных с человеческими чувствами. Все, что ты можешь, – это проводить первоклассный лексический анализ, приводить цитаты из различных канонов, чтобы объяснить их значение, однако в самой тебе нет ничего из этих чувств. Если спросить тебя, что значит «чувство сострадания», ты станешь рассказывать три дня и три ночи, однако это будут не твои собственные переживания, потому что у тебя нет сердца. Ты без разбора ссылаешься на древние тексты, повторяешь чужие слова, ты живешь в убогом и мрачном умозрительном мире, ничем не отличаясь от попугая или обезьяны. У тебя в голове целый запас различных учений, доктрин, философских концепций, однако они никак на тебя не повлияли, не способствовали твоему развитию. И это нормально, потому что все они предназначены для людей, а ты с самого начала была лишена каких-либо компетенций, чтобы практиковать и применять их! Мое первое впечатление о тебе было ошибочным, теперь я ясно вижу…

Не дожидаясь, пока Лушэнь договорит, Куй отпустила служанку и направилась в сторону своих покоев.

– Сяосюй, на самом деле, я искала повод, чтобы заставить тебя уйти от меня. Я обнаружила, что стала слишком сильно зависеть от тебя, а ты – слишком сильно зависишь от меня. Такое положение вещей весьма скверно. Я должна вести одинокую жизнь, но я надеюсь, что ты сможешь стать обычным человеком, поэтому сегодня, возможно, лучший день для этого – наш контракт расторгнут, ты больше мне не слуга. Ты можешь сама выбирать свою судьбу, однако отныне ты лишена возможности следовать за Юйлин Куй. Этой альтернативы больше нет. Я могу дать тебе кое-что из ценностей, одежды, то, что тебе причитается. Все эти годы ты служила мне верой и правдой, я действительно переборщила. Я надеюсь, что больше не встречусь с тобой и ты будешь жить счастливо там, где я не смогу тебе приказывать. Лушэнь – хороший человек, и в будущем ты сможешь обращаться к ней за советом, она не причинит тебе вреда. Но в конечном счете она – идиотка, и ее советы едва ли пойдут кому-то на пользу.

Все это Куй выдала, стоя спиной к ним.

– Я собираюсь как можно скорее покинуть это место. Я умею ездить верхом, а также умею управляться с двуколкой. Даже если я собьюсь с пути и сделаю несколько лишних кругов, то все равно смогу найти верное направление, поэтому не стоит обо мне беспокоиться. Прощай, Лушэнь.

На этой ноте силуэт Куй исчез из поля зрения двух девушек.

Лушэнь помогла Сяосюй подняться, утешая ее как могла. Сяосюй горько усмехнулась и покачала головой.

– Что мне делать, сестрица Лушэнь? Похоже, мой хозяин бросил меня.

– Такое уже бывало раньше?

– Побои случались довольно часто, однако барышня впервые отказалась от меня. Я не знаю, сможет ли она простить меня…

– Сяосюй, ты не сделала ничего плохого, не нужно искать «прощения» у такого человека!

– Сестрица Лушэнь, конечно, не понимает, – заметила Сяосюй. – Простите, что из-за меня ваша дружба с барышней разрушена.

– Мы изначально не должны были становиться друзьями. Идем в мои покои, переоденем тебя в чистую одежду, хотя не знаю, подойдет ли она тебе по размеру.

– Не стоит. Есть место, где я должна быть, и есть обязанности, которые я должна исполнять. До свидания, сестрица Лушэнь.

Попрощавшись, Сяосюй побежала в сторону покоев Куй.

– Сяосюй… – Лушэнь несколько раз окликнула ее, но та даже не обернулась. К этому времени силы совсем покинули Лушэнь, она не стала гнаться за девушкой. В безысходности она направилась в свои покои.

Когда она проходила мимо основного дома, Даоши окликнула ее и спросила, почему она вернулась, вся покрытая грязью. Лушэнь, чьи чувства были глубоко задеты, разрыдалась на груди у матери. Успокоившись, она ощутила страх, испугавшись, что отец увидит ее в таком виде, и поинтресовалась его местонахождением.

– Твой отец приводит в порядок вещи господина Бая. Он сказал, что, возможно, ему удастся найти какую-нибудь зацепку.

Лушэнь спросила о состоянии Чжаньши.

– Чжаньши уже очнулся. Он растянул мышцы на левой ноге, поэтому сейчас передвигается с трудом. Цзянли упомянула, что вчера вечером Хуэйу сказала ей, что госпожа Чжун привезла с собой лекарства из столицы в лаковой шкатулке. Она только что ушла за ними и должна скоро вернуться.

– Тетя и господин Бай Чжишуй погибли не своей смертью. Цзянли должна понимать, что ходить в одиночку очень рискованно. Я пойду, встречу ее.

– Но таким образом ты тоже подвергнешь себя риску.

– Не волнуйтесь, со мной ничего не случится. – Лушэнь направилась к двери.

«Такой я человек, если я умру, то это не будет иметь значения», – в этот момент голова Лушэнь была полна мрачных мыслей. Она взглянула на дождь во дворе, вспомнила, как вчера они с Куй устанавливали факелы, и непроизвольно почувствовала досаду. Однако следующие события прервали этот поток мыслей и погрузили ее в еще более глубокое отчаяние.

Вдалеке Лушэнь увидела Цзянли, идущую ей навстречу с лаковой шкатулкой в руках. Их разделяло около ста шагов.

В следующий миг Цзянли упала на землю.

Позади нее на расстоянии пятидесяти шагов была роща, в которой не было видно никого: ни силуэтов, ни теней.

Поскольку расстояние было достаточно велико, Лушэнь не видела, что произошло. Она бросилась к Цзянли, однако услышала, как та закричала: «Не подходи!»

Поколебавшись мгновение, Лушэнь все же устремилась по вязкой грязи к перепуганной сестре.

Когда между ними оставалось не более тридцати шагов, Лушэнь услышала очередной крик ужаса Цзянли, а затем та замолчала, лежа на земле без движения.

Капли дождя падали на ее тело и на землю.

На этот раз Лушэнь четко разглядела две стрелы, вонзившиеся в тело Цзянли. Одна попала ей в спину, другая – в ногу. После того как она упала, еще три стрелы прилетели в землю, не поразив цель.

Лушэнь упала около сестры на колени, схватила за руки и неистово, словно раненый зверь, прокричала ее имя.

Семья Гуань использовала для охоты стрелы, на наконечниках которых имелись четыре зазубрины. Попав в цель, стрелы не полностью входили в рану, чтобы кровь продолжала вытекать по зазубринам. Таким образом, даже если стрелу вытащить, она все равно успевала причинить смертельные раны. Цзянли, понимая, что ей не выжить, слегка вздохнула и сильно сжала руки Лушэнь.

– Как и ожидалось, я все равно не смогла избежать этого… Когда тетушка умерла, я задумалась, не наступит ли мой черед… Лушэнь, пожалуйста, помоги мне защитить Чжаньши и Хуэйу… Возможно, их тоже…

– Прошу, не говори так, мы спасем тебя, – без всякой уверенности сказала Лушэнь.

– Нет… Меня уже не спасти… Послушай меня внимательно: в этом году церемония жертвоприношения должна была быть не такой, как прежде… Поэтому тетушку убили… поэтому я обещала ей… поэтому… – Цзянли закашлялась кровью, которая фонтаном вырвалась у нее изо рта, и больше она не сказала ни слова, ее дыхание оборвалось.

Сбежавшиеся на крики Лушэнь Даоши, Чжаньши и слуги перенесли тело Цзянли в главный дом. Лушэнь, не обращая внимания на запреты матери, направилась в рощу, где все еще мог скрываться убийца.

Обычно мало кто входил в нее. Корни деревьев переплелись, обнажив верхний слой почвы, поэтому выследить убийцу по следам не представлялось возможным, но Лушэнь удалось обнаружить орудие убийства. Самострел валялся на земле, а рядом с ним были разбросаны шесть или семь стрел. Она узнала его: это был один из четырнадцати самострелов из коллекции семьи Гуань. Девушка подняла его и принесла в главный дом.

Когда она вернулась, то обнаружила, что Даоши уже отправила слуг за Гуань Уи, Юйлин Куй, Гуань Жоин и Чжун Хуэйу. Тогда Лушэнь с оставшимися слугами направились осмотреть хранилище и обнаружили, что семь самострелов по-прежнему были на месте, из чего можно было сделать вывод, что этот самострел был украден из хранилища, в котором нашли убитой Гуань Куа.

«Зачем нужно было убивать Цзянли? Что значили ее предсмертные слова? Почему она решила, что следующими будут Чжаньши и Хуэйу? И кто же все-таки убийца?» – Лушэнь вышла из хранилища и снова отправилась на место, где была убита Цзянли. Она стояла под дождем и долго-долго вглядывалась в чащу леса. Дождь уже успел смыть кровь с земли, глинистая почва сохранила только следы от стрел, не попавших в цель.

Гуань Уи, Юйлин Куй, Гуань Жоин и Чжун Хуэйу вернулись в главный дом. Увидев тело Цзянли, Жоин потеряла сознание. Чжун Хуэйу села на пол, положив ее голову себе на колени. Юйлин Куй тоже сидела на полу с мрачным выражением лица, глядя на покойную. Гуань Уи спросил Лушэнь о том, что случилось. Она открыто, без утайки рассказала все как было, включая предсмертные слова Цзянли. В завершение своего рассказа девушка повернулась к Куй и спросила:

– Почему Сяосюй не пришла?

– Она не возвращалась, и я не знаю, куда она направилась. Она одна в незакомой местности, и если случайно столкнется с убийцей…

– Возможно, она могла столкнуться с ним по дороге в твои покои.

– Лушэнь, на что ты намекаешь?

– Юйлин Сяокуй, я спрашиваю тебя: это ты убила Цзянли?

– Почему ты обвиняешь меня?

– Где ты была во время убийства? – холодно чеканила Лушэнь вопрос за вопросом.

– В своей комнате.

– С кем?

– Одна. Я была одна.

– Кто может подтвердить, что ты говоришь правду?

– Никто. Но я говорю правду.

– Довольно. Эта роща ведет к твоим покоям. После убийства ты могла спокойно вернуться в свою комнату и притвориться, что ты все время была там.

– Разве другие не могли сделать то же самое? А где они были во время убийства?

– Матушка и Чжаньши все это время были в главном доме. Отец – в покоях господина Бая, а Жоин и Хуэйу – в покоях Жоин.

– И что, из этой рощи нельзя попасть в комнату господина Бая или в покои Жоин?

– Можно, но…

– В таком случае почему ты обвиняешь только меня? – ответила Куй ударом на удар, затем повернулась к Хуэйу: – Сестрица Хуэйу, что вы делали во время убийства?

– Я устала и отдыхала в спальне.

– А что делала сестрица Жоин во время убийства?

– Она оставалась в среднем зале, сказала, что хочет посмотреть книги, посвященные траурным церемониям.

– В таком случае нет никого, кто может подтвердить, что Жоин говорит правду.

– Не смей нападать на нее.

– В то же время нет никого, кто мог бы подтвердить, что твой отец говорит правду.

– Юйлин Куй!

– Говоря по существу, у меня с семьей Гуань нет никаких счетов. Какой смысл мне убивать твою семью?

В этот момент, когда ссора между девушками достигла своего пика, из-за двери послышался голос Сяосюй:

– Барышня говорит правду.

Вслед за этим она появилась в дверях. На ней по-прежнему была грязная одежда, щеки были красными и опухшими, а в волосах виднелись следы грязи и глины.

– Сяосюй, где ты была? – спросила Лушэнь все еще жестким тоном.

– Я стояла за дверью покоев барышни, но не решалась постучать, а просто стояла там и ждала, поэтому я могу доказать, что барышня не выходила из своей комнаты. Затем я увидела, как кто-то приблизился. Я испугалась, что меня увидят в таком виде, поэтому спряталась, но не могла успокоиться, потому что боялась, что вы станете обвинять барышню, поэтому я прокралась сюда. Это правда, я не лгу… Сестрица Лушэнь, прошу рассудите трезво, барышня никогда бы не смогла совершить нечто подобное.

– Пусть все увидят, что она с тобой сделала! – сказала Лушэнь, указывая на Сяосюй. – Если человек может так жестоко избить свою служанку, то что еще он может сотворить? Я сперва тоже поддалась на льстивое красноречие Юйлин Куй и была сбита с толку, даже не думала о том, чтобы подозревать ее. Однако сейчас я…

– Барышня говорит правду, я могу выступить в качестве свидетеля.

– Сяосюй, прости, но я не верю ни единому твоему слову. Юйлин Куй достаточно было лишь приказать тебе, и ты бы тут же повиновалась. Поэтому, если бы она приказала тебе лжесвидетельствовать в ее пользу, ты бы, конечно, так и поступила.

В этот момент Юйлин Куй поднялась на ноги и дважды хлопнула в ладоши.

– Довольно. Лушэнь, ты все еще не поняла? – вздохнула она. – Вспомни, что сказала тебе Цзянли пред смертью: «Когда тетушка умерла, я задумалась, не наступит ли мой черед…» О чем говорит эта фраза? Не нужно так на меня смотреть, твои подозрения на мой счет абсолютно беспочвенны. Предсмертные слова Цзянли означают, что это была цепочка убийств: все трое погибших были убиты согласно расчету одним и тем же человеком. Когда были убиты госпожа Чжун и господин Бай, я все время была с тобой. Именно поэтому ты, больше всех желающая видеть во мне убийцу, как никто лучше доказываешь мою невиновность.

– Не нужно заговаривать нам зубы, ты просто пытаешься выиграть время. Поскольку расследование убийства тетушки зашло в тупик, ты смогла придумать лишь такое жалкое оправдание как «цепочка убийств».

– Ты в самом деле так считаешь? Что ж, тогда я прямо сейчас назову тебе имя убийцы! А в придачу раскрою его мотив!

Вызов читателю

Когда я писал этот роман, то сомневался: оставлять ли в нем «Вызов читателю»?

Я постоянно беспокоился, что ответы окажутся недостаточно впечатляющими, и боялся, что не смогу обеспечить «информационную справедливость», не предоставив читателю все возможные подсказки для самостоятельных выводов. К счастью, в детективных романах надежность ответов всегда относительна. С точки зрения внутреннего мира романа часто детектив обличает убийцу в своей речи, а его помощник слушает его аргументы, и если помощник убежден, то, значит, детектив выполнил свою миссию.

Точно так же автор романа приводит аргументы лишь для того, чтобы убедить читателя. Что касается того, является ли процесс анализа безупречным и достаточно ли было оставлено подсказок, – наоборот, не так уж важно.

Руководствуясь этой логикой, я считаю, что «Вызов читателю» – это не объявление о беспроигрышной викторине, а всего лишь закладка. С помощью этой закладки я сообщаю читателям: «На текущем этапе вы уже можете предложить разгадку, которая покажется вам убедительной, попробуйте!»

На самом деле у меня есть только один вопрос к читателям: кто является истинным убийцей? Кто убил Гуань Куа, Бай Чжишуя и Гуань Цзянли?

Хочу особо отметить, что я не использовал нарративные уловки в романе. Кроме того, чтобы дать ответ, не требуется каких-либо специальных знаний. И что важно, убийца всех троих – это один и тот же человек.

Глава 4 Я знаю, что умру, но перед смертью Не отступлю назад, себя жалея. Пусть мудрецы из глубины столетий Мне образцом величественным служат. [100] 1

– За прошедшие два дня были убиты три человека: госпожа Чжун, господин Бай и Гуань Цзянли. Согласно предсмертным словам Цзянли, в настоящий момент брат и сестра Чжун тоже находятся в опасности. Необходимо как можно быстрее остановить череду убийств. Самым большим препятствием на пути расследования является убийство госпожи Чжун, поскольку убийца испарился средь бела дня на глазах у всех свидетелей.

Примерное время убийства госпожи Чжун можно установить по пятнам крови на траве перед дверью хранилища. Когда мы с Лушэнь направлялись на берег горной реки, крови на траве еще не было. Когда Цзянли и Хуэйу шли в том же направлении, то тоже не заметили на траве ничего странного. Когда они проходили мимо хранилища, единственный путь, по которому убийца мог покинуть место преступления, хорошо просматривался с места, где находились Жоин и Чжаньши. Иными словами, начиная с этого момента у убийцы не было возможности сбежать незамеченным. Теперь давайте взглянем на эту ситуацию под другим углом. Возможно ли, что убийца покинул ущелье до того, как Цзянли и Хуэйу прошли мимо хранилища? Иными словами, убийство произошло раньше? Изначально я полагала, что это невозможно. Однако, услышав от Лушэнь предсмертные слова Цзянли, я поняла, что произошло на самом деле. Прежде чем разрешить эту загадку, я хочу кое-что уточнить у Хуэйу.

– Что вам угодно знать, госпожа Юйлин?

– Хуэйу, вопрос, который я собираюсь задать, я задаю не из злого умысла, поэтому надеюсь на ваш честный ответ. По правде говоря, я только в конце расследования смутно почувствовала что-то неладное. Хуэйу, ответьте, пожалуйста, честно: вы не можете различать красный и зеленый цвета?

– Я…

– Я догадалась об этом вчера, увидев вашу реакцию. После того как мы с Лушэнь обнаружили тело госпожи Чжун, вы с Цзянли тоже подбежали к двери. Однако вы, стоя у кромки покрытой кровью травы, спросили меня: «Что случилось?» Сейчас я понимаю, что это был странный вопрос. Если бы вы увидели кровь, то неужели стали бы спрашивать подобные вещи? К тому же, зная ваш характер, при виде крови вы бы наверняка испугались. И потому, услышав от вас подобный вопрос, мне оставалось предположить только одно: вы не различаете зеленый и красный цвета, а потому не увидели кровь.

– Все верно, я не различаю два этих цвета.

– Поэтому если бы на траве уже была кровь, когда вы с Цзянли первый раз проходили мимо хранилища, то вы бы ее не увидели, верно?

– Но сестрица Цзянли же…

– Погоди-ка, Куй, – не выдержала Лушэнь, – Цзянли бы заметила следы крови. Я прожила вместе с ней много лет и никогда не замечала, чтобы ее восприятие цветов имело какие-то особенности, поэтому твое предположение лишено оснований.

– Если тщательно скрывать нарушения в восприятии цветов, то даже родные и близкие, бок о бок проживающие с таким человеком, вряд ли о чем-то догадаются, – пояснила Куй. – Позже я докажу вам, что покойная Цзянли тоже не различала эти цвета, и объясню, по какой причине.

– Что за вздор! Это просто абсурд, доведенный до крайности! Куй, ты серьезно больна, очень жаль, что ты не встречалась с такими медицинскими светилами, как Бянь Цюэ.

– Лушэнь, прошу, наберись терпения и дай мне договорить. Все это я делаю для того, чтобы прервать череду убийств. Если тебе нечего сказать по существу, то держи рот закрытым, пожалуйста, – парировала Куй. – С этого момента я буду вынуждена прояснить некоторые моменты, которые, на первый взгляд, не имеют никакого отношения к расследованию, в противном случае такие невежественные люди, как Гуань Лушэнь, ничего не смогут понять. На следующий вопрос я надеюсь получить ответ от Чжун Чжаньши. Перед смертью Цзянли сказала: «В этом году церемония жертвоприношения должна была быть не такой, как прежде», – поэтому я хочу спросить вас: чем должна была отличаться церемония этого года?

– Не понимаю, о чем вы, – ушел от ответа Чжаньши.

– Почему же не понимаете? – продолжила допрос Куй. – Обычно жертвы приносили Дунхуану, однако в этот раз объектом жертвоприношения, по-видимому, должен был стать кто-то другой? Поэтому позвольте спросить: госпожа Чжун планировала вознести жертвы не Дунхуану, а Дунцзюню?

– И что с того? – ответил вопросом на вопрос Чжаньши, фактически тем самым дав ответ на вопрос Куй.

– Так я и думала.

– Это правда? – спросил Гуань Уи, глядя на Чжаньши. – Почему я не знал об этом? Куа, Куа, почему она решила так поступить?

– Матушка верила, что Дунхуан – иноземное божество, в то время как Дунцзюнь – исконное божество царства Чу, которого истинно должны почитать его жители. Поэтому она считала необходимым восстановить ритуал жертвоприношения Дунцзюню.

– Вздор! Неудивительно, что на нас обрушились такие несчастья! – Гуань Уи пришел в ярость. Он повернулся к Куй и спросил: – Госпожа Юйлин, как вы узнали об этом?

– Вы в самом деле не поняли? – спросила Куй. – Мне казалось, что все признаки того, что в этот раз объектом поклонения станет Дунцзюнь, лежали на поверхности. Позавчера вечером во время приема госпожа Чжун ясно высказала свою точку зрения, однако никто не обратил на это внимания. Она сказала: «На самом деле, долгое время Дунцзюню поклонялись как второстепенному богу по отношению к Тайи, но после внимательного прочтения „Девяти напевов“ я тоже думаю, что его статус должен быть более особенным». Все действия госпожи Чжун перед смертью имеют разумное объяснение – на самом деле она готовилась к церемонии жертвоприношения Дунцзюню.

Во-первых, музыкальные инструменты. Госпожа Чжун отметила, что в соответствии с «Девятью напевами» во время церемонии жертвоприношения Дунхуану используют барабан, юй, сэ. Для церемонии жертвоприношения Дунцзюню используют сэ, барабан, колокол, чи, юй – пять музыкальных инструментов. Это объясняет две вещи: первое – почему госпожа Чжун отправилась за колоколами в заброшенное, не использовавшеся хранилище. Второе – почему она привезла с собой чи. Оба этих инструмента ранее не использовались во время церемонии жертвоприношения, однако она намеревалась использовать их согласно «Девяти напевам» для церемонии жертвоприношения Дунцзюню, поэтому специально заранее приготовила их.

Кроме того, в ее вещах было платье с верхней частью синего цвета и нижней частью белого цвета. Согласно свидетельству Хуэйу, эта одежда была сшита перед самым отправлением из Чанъани, и госпожа Чжун никогда ее не надевала.

Однако за день до убийства она специально достала ее из багажа. Согласно моим выводам, эта церемониальная одежда должна была быть на ней в день церемонии в точности по «Девяти напевам»: «Одеяние из темных облаков, из белой радуги плахта». Посредством этой одежды божество снисходит на унюй во время церемонии, я думаю, что унюй в этом году должна была стать Цзянли. В тот вечер, когда госпожа Чжун достала церемониальное платье из своего багажа, мы с Лушэнь видели переписку между Цзянли и Чжаньши в комнате сестрицы Цзянли…

– Прошу вас не касаться этой темы, – взмолился побледневший Чжаньши.

– Чтобы убийства прекратились, я вынуждена продолжать. Они обменялись посланиями на бамбуковой дощечке.

Чжаньши:

«Одежда на вас зеленого цвета, Вы желтый мой шелк для подкладки избрали, Печаль моего одинокого сердца — О, где же конец постоянной печали?»

Цзянли:

«Ворот одежды блестит бирюзовый на нем. Сердце скорбит бесконечно о милом моем. Хоть никогда не хожу я его повидать — Сам почему не зайдет он проведать наш дом?»

– Прошу, не продолжайте…

– «Одежда на вас зеленого цвета, вы желтый мой шелк для подкладки избрали…» – этой строфой Чжаньши на самом деле спрашивал у Гуань Цзянли согласия надеть данную церемониальную одежду на ритуал жертвоприношения. Цзянли, начертав ответные строфы, выразила в них согласие и сообщила противоположной стороне, что поддерживает их убеждения относительно Дунцзюня, поэтому согласна надеть то новое церемониальное платье и принести жертвы.

После этих слов Куй свирепо взглянула на Чжаньши и спросила:

– Я все правильно говорю?

– Да.

– Юйлин Куй, какое отношение все это имеет к восприятияю цвета Цзянли? – резко спросила Лушэнь.

– Только что я сделала один вывод, не так ли? Гуань Цзянли поклонялась Дунцзюню. Прошу запомнить этот вывод. Чуть позже я докажу, что ее восприятие цвета было нарушено, и тогда прибегну к этому выводу в качестве доказательства. – Куй продолжила: – Наряду с этим мне также известен следующий факт: Цзянли и Чжун Хуйэу обе знакомы с учением о пяти элементах.

– Разумеется… – недоуменно подтвердила Чжун Хуэйу.

– Согласно преданиям, учение о пяти элементах было даровано Небесным Императором. Содержание этого учения позже было собрано и записано в «Бэнь шу», на основе которой позднее философы эпохи Чуньцю и Чжаньго, а также ученые нашего времени внесли свои дополнения в него, что постепенно привело к формированию сложной и обширной системы. В настоящее время взаимосвязи между водой, огнем, деревом, металлом и землей стали общепринятыми знаниями, а соответствующие им направления сторон света, времена года, цвета, музыкальные ноты, вкусы, внутренние органы, добродетели, климатические явления и катастрофы постепенно превращаются в общедоступные. В связи с рассматриваемым событием особое внимание стоит уделить части, относящейся к элементу дерево. Дерево соответствует восточному направлению, весеннему сезону и зеленому цвету. Иероглиф青 – «цин» – иногда обозначает синий цвет, иногда зеленый, а иногда даже черный. Я считаю, что в данном контексте его следует интерпретировать как зеленый. Поскольку черному цвету соответствует элемент воды, то 青 здесь определенно не может означать черный. И поскольку 青 является цветом, соответствующим элементу дерева, деревья практически никогда не бывают синими. Поэтому наиболее подходящей интерпретацией 青 в этом случае является зеленый цвет.

– Но, госпожа Юйлин, я ничего не знаю об этом учении, – перебила ее Хуэйу.

– Нет, знаешь, просто сама не осознаешь этого.

– Юйлин Куй, на чем основано твое утверждение? – спросила Лушэнь.

– Все очень просто. «Цинъян», или «Приветствие солнцу», – одна из девятнадцати песен, описывающая весенний сезон, поэтому ее последняя строка звучит так: «Только весна благословенна». Есть еще три песни, соответствующие трем другим сезонам. Лету соответствует «Чжумин», а зиме – «Сюаньмин». В учении о пяти элементах огню соответствует лето и красный цвет, а воде – зима и черный цвет. Теперь ты, должно быть, уже поняла, что эти песни были созданы на основе учения о пяти элементах, поэтому, когда ты исполняла «Цинъян», ты, сама того не сознавая, уже ознакомилась с этой системой. Вчера утром у ручья ты сказала мне: «Цзянли тоже умеет исполнять эту песню», – из чего следует, что Цзянли также знакома с учением о пяти элементах.

– Да в конце-то концов, какое все это имеет отношение к восприятияю цвета Цзянли?

– Самое прямое. Я собираюсь доказать, что всякий, кто исповедует веру в Дунцзюня, а также знает учение о пяти элементах, в конечном итоге обязательно перестает различать красный и зеленый цвета.

– Где здесь логика?! Юйлин Куй, боюсь, что ты неизлечима, тебя уже не спасти.

– Хватит. Позвольте мне договорить. Если у тебя есть гипотеза получше, то я с удовольствием ее выслушаю, однако, зная тебя, с твоим умом ты вряд ли способна на какие-либо умозаключения. Сейчас я отвечу на твой вопрос, хотя, возможно, это и не вопрос вовсе. Ты спросила меня: «Где здесь логика?» – так вот, позволь объяснить, что мой образ мыслей… – Куй поколебалась мгновение, затем продолжила: – Так, хорошо. Ответь мне сначала на один вопрос, а потом я продолжу. Я спрашиваю тебя, Лушэнь: какого цвета солнце?

– Что?

– Несмотря на то что сейчас его не видно, ты уже достаточно прожила на свете, чтобы хотя бы раз да увидеть солнце. Если ты не в состоянии ответить на такой вопрос, то, прошу, иди утопись поскорее.

– Белого! – вскричала переполненная гневом Лушэнь, затем, подумав, добавила: – Но иногда бывает и красного…

– Очень хорошо, в таком случае что за божество Дунцзюнь?

– Ты просила ответить на один вопрос, что я только что и сделала. Теперь позволь мне хранить молчание.

– Дунцзюнь – божество солнца, – ответила Куй на свой же вопрос и продолжила: – В стихотворении из «Девяти напевов», посвященном Дуцзюню, говорится, что жертвоприношение совершается в следующем наряде: «Одеяние из темных облаков, из белой радуги плахта»[101] . Поскольку солнечный свет иногда бывает таким ярким, что кажется белым, надевать белые одеяния на церемонию жертвоприношения Дунцзюню вполне логично, но почему тогда нужно также надевать одежду цвета темных облаков, то есть синего цвета? Тебе не кажется это странным, Лушэнь? Я думаю, это связано с тем, что Цюй Юань находился под влиянием учения о пяти элементах, когда писал «Девять напевов». Теперь тебе, наверное, станет понятно. Имя Дунцзюнь, то есть Владыка Востока, в соответствии с учением о пяти элементах ассоциируется у Цюй Юаня с элементом дерева, которое в свою очередь, согласно этому учению, соответствует востоку, а также связано с цветом небесной синевы, который обозначается иероглифом青, который, в свою очередь, может означать также зеленый цвет. Таким образом, Владыка Востока, будучи божеством солнца, обрел новый цвет – зеленый. Вследствие этого я сделала вывод, что всякий, кто исповедует веру в Дунцзюня, а также знает учение о пяти элементах, в конечном итоге обязательно перестает различать красный и зеленый цвета. Я предполагаю, что когда последователи Дунцзюня смотрели на солнце, то ассоциировали его со своим божеством и цветом, который ему соответствует, то есть – с зеленым цветом, поэтому и солнце в их восприятии обретало зеленый цвет, что в результате привело к тому, что все красные предметы последователи Дунцзюня стали воспринимать как зеленые. Так обстоит дело с Чжун Хуэйу, так же было и с покойной Цзянли.

– Не смей оскорблять мою сестру! – Лушэнь подскочила к Куй, схватила ее за грудки и приперла к стене. – В тот раз Цзянли остановила меня, когда я собиралась ударить тебя. Теперь ее нет, и уже никто меня не остановит. Юйлин Куй, если ты сейчас же исчезнешь с моих глаз, то я отпущу тебя. Дверь – там, можешь подождать, пока ливень закончится, а затем убирайся из Юньмэна и не смей больше никогда попадаться мне на глаза.

– Я не могу допустить, чтобы убийства продолжились.

– Тогда сейчас я убью тебя.

– Я только что доказала, что Чжун Хуэйу и Гуань Цзянли не различают красный и зеленый цвета, позволь же мне вернуться к самому началу моих рассуждений, – продолжила Куй, полностью проигнорировав слова Лушэнь и ее мертвую хватку. – Убийство произошло раньше, чем мы изначально предполагали. Госпожа Чжун была убита после того, как мы с тобой прошли мимо хранилища, и до того, как мимо него прошли Цзянли и Хуэйу. В это время у входа в долину еще никого не было, и преступник мог легко скрыться. Так кто же убил госпожу Чжун?

– Вчера ты нам уже все растолковала. Нет никого, кто мог в одиночку совершить преступление: отец был с господином Баем, матушка – дома со слугами, брат и сестра Чжун – вместе, Цзянли с Жоин – вместе, ты и я тоже были вместе… Ах да, может быть, кто-то случайно пришел и всех убил, – разразилась гомерическим хохотом Лушэнь. Она хохотала весьма долго словно умалишенная, невольно ослабив хватку и отпустив Куй.

– Конечно, вы снова подозреваете меня, – вздохнула Сяосюй.

– У тебя не было мотива, – заметила Куй, приводя одежду в порядок. – На самом деле, как только мы приступим к разбору мотива, то с легкостью сможем вычислить убийцу.

– Если убийца – не ты, то откуда тебе известен его мотив? – спросила Лушэнь, перефразировав Чжуан-цзы, впрочем, она тут же отказалась от своих слов. – Хотя я считаю, что убийца – это ты. Поэтому ты сейчас же рассажешь нам мотив убийства членов нашей семьи, и, если он будет достаточно трогательным, мы, возможно, оставим твой труп целым.

– Сейчас не время для веселья.

– А я и не шучу.

– Так или иначе, я продолжу. Лушэнь, тебе лучше быть осторожнее со словами, – с беназдежным выражением лица предостерегла Куй. – На самом деле мотив убийства – прямо перед тобой, просто ты в упор его не замечаешь. Разве последние слова Цзянли не были предельно ясны? Она сказала: «В этом году церемония жертвоприношения должна была быть не такой, как прежде». Затем она сказала: «Поэтому тетушка была убита». Иными словами, она полагала, что мотивом убийства была смена объекта жертвоприношения.

– И что?

– Иначе говоря, наш серийный убийца – фанатик, поклоняющийся Дунхуану, который не мог стерпеть того, что госпожа Чжун по собственной инициативе решила сменить объект жертвоприношения на Дунцзюня, поэтому открыл охоту. По мнению убийцы, госпожа Чжун и Гуань Цзянли исповедовали ересь, предали веру и убеждения жителей царства Чу, поэтому убийце только и оставалось, что избавиться от них. Таким образом, принимавшие участие в осуществлении этого плана брат и сестра Чжун тоже стали его целью. Таким образом, кому же мог принадлежать такой мотив?

– Кому угодно.

– Тогда я перефразирую вопрос. Господин Бай не имел никакого отношения к церемонии, и тем не менее он тоже был убит. Есть еще два иероглифа, начертанные им кровью перед смертью: «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем». Что же они означают? Почему вместо них он не написал имя убицы?

– Да кто знает!

– Лушэнь, позволь объяснить тебе. Господина Бая устранили как свидетеля. Когда была убита госпожа Чжун, он дал ложные показания, чтобы оградить того, кто впоследствии его и убил. К тому же, если бы он попытался написать его имя перед смертью, нам было бы очень сложно поверить в то, что этот человек и есть убийца. Напротив, мы бы стали считать, что господин Бай покончил с собой, чтобы свалить всю вину на этого человека. Я дошла уже досюда, а ты все еще не понимаешь? Убийца…

– Замолчи! – Лушэнь уже все поняла.

– Убийца – твой отец. Глава семьи Гуань – Гуань Уи!

От потрясения Лушэнь не могла ни возражать, ни ругаться, только уставиться на Куй, безумно вращая глазами. С самого начала она была уверена, что все ранее сделанные Куй выводы и приведенные аргументы – полная чушь, поэтому ей было все равно, что она скажет в заключение. Однако сейчас она не могла собраться с мыслями, ведь Куй обвинила в убийстве ее отца…

– Госпожа Юйлин Куй, вы серьезно? – заговорил Гуань Уи. – Вы должны знать, что клевета на хозяина дома со стороны постороннего лица строго карается.

– Я не желаю вам зла. Мой вывод основан на фактах, – спокойно ответила Куй. – Только у вас был мотив убить Бай Чжишуя, и только в том случае, если вы убийца, он не мог выдать ваше имя в своем предсмертном послании. Поэтому он начертал «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» в надежде, что мы сможем установить связь между этими словами и тем, что в этот раз жертвы планировали приносить Дунцзюню. У этого дела очень простое и очевидное решение, личность истинного убийцы предстает перед нами как на ладони.

– Это уже чересчур. – Лушэнь наконец вышла из ступора и начала давать отпор. – Все выводы и доказательства – это плод твоего воспаленного рассудка и безудержной фантазии. Могла или нет Цзянли различать красный и зеленый цвета, сейчас уже достоверно сказать невозможно. Почему господин Бай начертал именно «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», мы можем гадать до скончания времен. Как могут твои доказательства быть хоть сколько-нибудь убдительными, если все они основаны на фактах, которые подтвердить могут только покойники?

– Я с самого начала знала, что не смогу вам что-то доказать. Как я уже сказала, я озвучила свои выводы лишь потому, что желаю положить убийствам конец, поэтому даже в отсутствие каких бы то ни было улик я все равно бы все рассказала. Ведь в конечном итоге вероятность того, что Гуань Уи действительно убийца, существует. И, согласно словам покойной Цзянли, брат и сестра Чжун – следующие вероятные жертвы, поэтому я надеюсь, что, выслушав меня, они будут вести себя гораздо осторожнее в отношении возможного убийцы Гуань Уи. Моя цель состоит только в этом, не более того. Что касается оскорбления, нанесенного мной хозяину дома, то меня не очень это беспокоит. В конце концов, я собираюсь как можно скорее покинуть Юньмэн, поскольку меня здесь абсолютно ничего не держит.

«Лушэнь, как же ты не поймешь? Я осталась здесь только ради тебя. Я так к тебе привязалась, что мне только и остается, что как можно скорее покинуть это место», – горестно думала Куй, однако теперь она была лишена возможности сказать об этом девушке лично.

В этот момент Лушэнь смотрела на Юйлин Куй, и в ее взгляде не было ничего, кроме ненависти.

Вторую половину дня Куй провела так, будто это был самый обычный день: при помощи кулаков и ног задала жестокую трепку нерадивой Сяосюй, вколачивая в нее послушание, потом немного утешила ее, разрешила переодеться в чистую одежду и даже помогла отмыть всю грязь с волос. Однако Сяосюй, утратив контроль, вновь начала проповедовать «рабскую нравственность». Как следствие, Куй не смогла себя сдержать, и бедная девушка вновь была избита.

В глубине души Куй надеялась, что Сяосюй изменится, обретет собственную точку зрения и сможет противостоять своей хозяйке, поэтому она прочла ей отрывки из «Луньюй» и «Канона сыновней почтительности» о наставлениях благородному мужу в отношении его слуг.

Куй надеялась, что Сяосюй наконец осознает, что ее хозяйка чрезмерно жестока по отношению к ней, что идет вразрез с учением о морали и добродетели, поэтому она должна начать протестовать. Если Сяосюй по собственной инициативе потребует больше не обращаться с ней подобным образом, то Куй, конечно, больше не станет применять физическую силу.

К сожалению, даже для служанки Сяосюй была слишком послушной, не могла просить о пощаде, не говоря уже о том, чтобы пойти против воли своей хозяйки. Несмотря на то что Куй весьма сильно зависела от Сяосюй, тем не менее она презирала ее рабскую покорность, поэтому чем послушнее была Сяосюй, тем более жестокой становилась Куй.

Лушэнь не знала о подобной философии Куй, к тому же она бы вряд ли смогла ее понять.

– В словах госпожи Юйлин есть определенная доля истины, – медленно проговорила Жоин, открыв глаза. Ее голова покоилась на коленях Чжаньши. – Достоверно известно, что в предыдущих поколениях семьи Гуань были люди, не способные различать красный и зеленый цвета. – К слову, Хуэйу, у твоего отца, должно быть, восприятие цвета тоже отличается от восприятия обычных людей?

– А… да, конечно.

– В «Каноне Бянь Цяо о внешнем» говорится, что это нарушение связано с наследственностью, часто передаваясь от отца к дочери. Однако при этом необходимо, чтобы мать тоже имела нарушение цветовосприятия или обладала некой скрытой ци[102] , способствующей возникновению красно-зеленой слепоты. Мы еще не совсем понимаем, как действует скрытая ци, но можно с уверенностью утверждать, что женщины, обладающие ей, часто рожают детей с нарушением цветовосприятия. Таким образом, теоретически если у тебя нарушено цветовосприятие, то у тетушки оно тоже могло быть нарушено либо она обладала скрытой ци. В таком случае Цзянли действительно тоже могла не различать красный и зеленый цвета.

– Жоин, как ты можешь поддерживать слова этой девицы!

– И тем не менее в «Каноне Бянь Цяо о внешнем» подчеркивается, что если девочка не способна различать красный и зеленый цвета, то у ее отца по определению также имеется нарушение цветовосприятия. Таким образом, хотя Цзянли уже покинула этот мир, у нас по-прежнему есть возможность узнать, было ли у нее подобное нарушение. Другими словами, если у дяди нормальное восприятие цвета, значит, у Цзянли оно точно было нормальным, – невозмутимо ответила Жоин.

– Понятно. Судя по всему, я еще далек от совершенства в области умозаключений. Однако, Жоин, я полагаю, что твой дядя тоже не различает два этих цвета, поскольку после убийства кровь осталась на траве – возможно, он попросту не увидел ее.

– Неужели так и есть?

В этот момент Куй вспомнила, что, когда Гуань Уи подошел к хранилищу, он сознательно обошел место, где была кровь. Она разочарованно покачала головой, словно в знак того, что признает свое поражение.

– Похоже, госпожа Юйлин наконец-то вспомнила. Я могу ручаться, что дядя прекрасно различает оба этих цвета, а значит, Цзянли тоже их различала. Поэтому ваши выводы в конечном итоге лишены оснований. Кроме того, все ваше рассуждение построено на взаимосвязи между культом Дунцзюня и восприятием цвета, а я уже доказала при помощи «Канона Бянь Цяо о внешнем», что ваши выводы никуда не годятся, а это еще раз доказывает всю безосновательность ваших рассуждений.

– Тем не менее, за исключением кровного родства, подобное нарушение цветовосприятия может быть вызвано и другими причинами, верно? Вы смотрите на это с материальной точки зрения, а мои доказательства лежат в плоскости верований, поэтому вы не опровергли мои выводы, Жоин.

– В самом деле? Что ж, давайте отыщем человека, который исповедует культ Дунцзюня, а также практикует учение о пяти элементах, и проверим, обнаружатся ли у него симптомы, на которые вы ссылаетесь.

– И где же мы его найдем?

– Госпожа Юйлин, похоже, вы забыли, что эти люди сидят сейчас прямо перед вами. Я также исповедую культ Дунцзюня и к тому же изучаю древние обряды и ритуалы, что предполагает также практику учения о пяти элементах, поэтому, в отличие от усопших, меня можно проверить на восприятие цвета и тем самым подтвердить или опровергнуть ваши выводы.

– …выводы?

– Я различаю оба этих цвета, так что вы определенно ошиблись, – заметила Жоин. – Кроме того, госпожа Юйлин, не следовало говорить «меня здесь ничего не держит». Лушэнь все еще жива, и несмотря на то, что сейчас вы – непримиримые враги, возможно, через несколько дней вы помиритесь. Вот у меня, боюсь, больше не осталось никого в этом мире, о ком следовало бы переживать. Сестрица Цзии мертва, Цзянли погибла, а я осталась жить. Лушэнь, я правда очень завидую тебе, но ты абсолютно не умеешь дорожить тем, что у тебя есть. И это меня очень огорчает. Госпожа Юйлин, я не позволю вам уехать, пока вы с Лушэнь не помиритесь. Я слышала от Чжаньши, что тетушка хотела препоручить вам заботу о Лушэнь. Это была ее последняя воля, неужто дядя станет противиться ей?

– Сестрица Жоин, ты что, не слышала, как она только что…

– Я верю, что госпожа Юйлин искренне не желает тебе зла, поэтому не позволяй своему гневу взять над тобой верх. Сейчас я очень сожалею, что примирилась с сестрой Цзянли гораздо позже, чем следовало, тогда у нас было бы гораздо больше чудесных лет, проведенных вместе.

В тоне голоса Гуань Жоин можно было услышать, что она уже мертва внутри. Она не сможет найти в себе силы подняться с постели и умрет в юности, подобно ее старшим сестрам.

Куй охватило глубокое чувство скорби оттого, что она не в силах остановить неизбежное. Она постаралсь скрыть охватившую ее гнетущую тоску глубоким дыханием. Затем ее вновь охватило беспокойство за Лушэнь. Она боялась, что Лушэнь из-за нее станет равнодушной, подозрительной, также ее беспокоило, что та смирится и махнет рукой на свое будущее. Однако как бы то ни было, Куй в конечном счете необходимо было обдумать и собственное положение.

Сможет ли она в одиночку безопасно покинуть Юньмэнцзе? Куй взглянула на ливень за дверью, и ее вновь охватила тоска: сможет ли она без проводника преодолеть опасности, которые подстерегают ее со всех сторон в горах и пустынных равнинах, и добраться до города? Она начала сожалеть, что сегодня многократно самоуверенно заявляла, что немедленно уедет отсюда.

– Лушэнь, после моего отъезда прошу тебя позаботиться о Сяосюй, – подавленно попросила Куй. – Я препоручаю ее тебе, надеюсь, что рядом с тобой она сможет стать обычным человеком, потому что ты и сама весьма обычная – прекрасный образец для подражания для Сяосюй. Я надеюсь, что тоже смогу измениться, когда ее больше не будет рядом. Сестрица Жоин, благодарю вас за беспокойство о наших отношениях с Лушэнь, но я больше беспокоюсь о вас. Все в Юньмэнцзе для вас наполнено скорбью и печальными воспоминаними. Если вы останетесь здесь, то неизбежно с каждым днем будете все сильнеее горевать, и если так будет продолжаться и дальше, вы не выдержите. Если позволите, то я бы хотела вместе с вами вернуться в столицу. Вчера я говорила с сестрицей Цзянли: вы с ней вместе пытались выбраться из этой заурядной, посредственной жизни. Ее больше нет с нами, но самое меньшее, что я могу, – это просить вас исполнить ее последнюю волю. В столице будет гораздо больше возможностей осуществить заветную мечту, принадлежавшую вам обеим. Если вы не хотите обмануть ожидания сестрицы Цзянли, прошу, обдумайте мое предложение. Необязательно давать ответ прямо сейчас. Сегодня уже поздно, я не смогу отправиться в путь. Если вы согласитесь, то соберите вещи, и завтра утром мы покинем Юньмэн. – Это был лучший план, который смогла придумать Куй.

– Барышня, я…

– Сяосюй, я знаю, что ты хочешь сказать. Сегодня вечером ты еще будешь сопровождать меня. Начиная с завтрашнего дня нас больше не будут связывать отношения слуги и хозяина. Прошу, хорошо служи Лушэнь, я надеюсь, что ты станешь такой же, как она.

– Я подумаю над вашим предложением, госпожа Юйлин. Есть люди, способные воплотить мечты Цзянли в жизнь, но боюсь, что этот человек не я, а вы. – Жоин не стала продолжать и закрыла глаза.

– Сегодня прозвучало много обвинений и оскорбительных слов, я надеюсь, милостивые господа, что вы не держите на меня зла. Я очень опечалена смертью Цзянли. Несмотря на тот короткий промежуток времени, что я была с ней знакома, в моих глазах она стала идеалом воплощения женщины, к которому я так стремлюсь. Чжаньши, Хуэйу, прошу, позаботьтесь о себе, будьте осторожны, остерегайтесь убийцы. Это все, что я хотела вам сказать, больше я вас не побеспокою. Прощайте.

Куй развернулась и шагнула из главного зала в стену дождя. Сяосюй последовала за ней. Это была последняя ночь, которую они провели вместе как хозяин и слуга. И начало последнего акта трагедии.

2

На следующее утро Лушэнь проснулась рядом с Жоин.

Накануне вечером Лушэнь забеспокоилась, что Жоин не вынесет всех ударов судьбы, и не хотела оставлять ее среди вещей, напоминающих о покойной, поэтому пригласила ее к себе.

– Ты проснулась? Хочешь пойти проводить госпожу Юйлин? – задумчиво спросила Жоин, сидя в постели.

– Сестрица Жоин, ты не поедешь с ней? – Лушэнь испытала смешанные чувства, задав этот вопрос. В душе она знала, что Жоин не стоит оставаться здесь, с другой – она не доверяла Куй. – Юйлин Куй уже говорила со мной. Ее семья торгует людьми, поэтому каждый год она должна обманом заманивать в столицу молодых девушек. Тогда я подумала, что это просто шутка, а сейчас я думаю, что это вполне может оказаться правдой.

– Почему ты так злишься на нее?

– Потому что я увидела ее истинное лицо. В тот день, когда мы отправились в горы на поиски господина Бая, по возвращении она на моих глазах жестоко избила Сяосюй.

– Отношения между хозяевами и слугами разве не всегда такие? Возможно, у них была изначальная договоренность, ты ведь не знаешь.

– Как бы то ни было, она зашла слишком далеко.

– В самом деле? – произнесла Жоин со свойственной ей медлительностью. – «Звезды ведают ветром, звездам подвластен дождь». Симпатии людей разнообразны, нельзя судить всех по себе. Лушэнь, что, если Сяосюй как раз любит эту жестокую и садистскую часть Куй?

Лушэнь слышала и понимала каждое слово, сказанное Жоин, по отдельности, но не могла постичь другую точку зрения. Она хорошо понимала, что у нее обычный, посредственный ум, которому не достает глубины, а ее познания лишь общие, свойственные ее социальному положению. Неважно, преданность ли это до полной самоотверженности или злонамеренные убийства, она считала, что все это ее не касается и никогда с ней не случится, поэтому не стремилась что-то понять. Лушэнь, которая сильно отличалась от своих сестер, вполне подходила ее нынешняя жизнь вдали от городской суеты.

Если бы не встреча с Юйлин Куй…

– Ответ на этот вопрос весьма простой: мне не нравятся жестокость и садизм в Юйлин Куй. Вот и все. Поэтому только и остается, что прервать с ней отношения.

– «Когда дружишь с человеком или прямым, или честным, или обладающим большой проницательностью – это приносит пользу». По крайней мере, ее можно считать проницательной, а это как раз то, чего тебе недостает. Ты неохотно занимаешься и никогда не покидаешь Юньмэн, поэтому не стоит упускать такого друга.

– Почему ты только и думаешь о том, чтобы примирить нас?

– Только об этом и думаю? Я просто не хочу, чтобы ты впоследствии сожалела.

– Я не буду сожалеть, – решительно ответила Лушэнь.

– Как только ты останешься совсем одна, тогда ты начнешь сожалеть.

– Так ты хочешь уехать с ней?

– У меня нет таких намерений. Я собираюсь остаться в Юньмэне и умереть здесь. – Несмотря на подобные слова, на лице Жоин не было признаков грусти.

– В таком случае я не останусь одна, я буду заботиться о тебе и всегда буду с тобой.

При этих словах Жоин улыбнулась, однако тут же ее лицо вновь приобрело обычное безэмоциональное выражение. Лушэнь почувствовала, как дурное предчувствие зашевелилось в ее сердце, как только улыбка исчезла с лица Жоин.

– Раз ты не желаешь видеть госпожу Юйлин, я одна пойду проводить ее, а заодно приведу Сяосюй. Раз уж тебе столь претит жестокое обращение, которому она подвергалась, то прояви к ней доброту. Хотя у меня есть ощущение, что Сяосюй все равно не пожелает остаться. Госпожа Юйлин в этот раз действительно зашла слишком далеко, ведь она вынудила Сяосюй идти против собственной природы. Она поставила ее в безвыходное положение: если она покинет свою хозяйку, то проявит себе как нелояльная служанка. Если она воспротивится ее приказу и останется при ней, это тоже будет означать, что она нелояльна. Какой бы выбор ни сделала Сяосюй, она в тупике. Не знаю, как она сможет разрешить ситуацию.

– Тогда я пойду с тобой. Если Юйлин Куй пообещает, что будет впредь хорошо обращаться с Сяосюй, то я надеюсь, что их отношения хозяина и слуги смогут продолжиться, иначе это навредит им обеим.

– Ты так беспокоишься о ней? Тогда умывайся, я жду тебя, и пойдем вместе, – предложила Жоин, и Лушэнь согласилась.

Одетые в широкие накидки и шляпы из тростника девушки направились в сторону покоев Юйлин Куй.

Ливень уже поутих, однако ноги по-прежнему вязли в грязи. Небо прояснилось, и казалось, что солнце вот-вот выглянет из-за туч. Густой туман заполнил долину, застилая взор путниц.

Миновав главный дом, они двинулись дальше, и, успев пройти чуть более сотни шагов, услышали осипший от рыданий вой. Они не могли определить, кому принадлежал этот голос, однако расслышали имя Сяосюй. Еще до того, как они услышали эти стенания, Лушэнь уже предчувствовала, что впереди что-то произошло.

Она ускорила шаг, направившись в сторону, откуда доносились рыдания. Бурая грязь облепила ее подол, словно засохшая кровь. Жоин бежала вслед за ней, но, когда жестокая сцена предстала перед ее глазами, она упала на землю. Лушэнь не обратила внимания на перепуганную сестру, поскольку увидела захлебывающуюся рыданиями Куй.

Куй сидела под деревом, постепенно теряя голос от плача, на руках у нее лежала бездыханная Сяосюй, на шее которой виднелась глубокая фиолетовая борозда.

С ветки дерева свисала конопляная веревка толщиной с большой палец. Она была дважды обвита вокруг ветки, а на конце ее болталась петля. Под веревкой лежала коричневая каменная плита с четко очерчеными углами так, что ее можно было принять за кирпич.

Исходя из увиденного, Лушэнь попыталась восстановить картину случившегося до ее прихода. Похоже, что Сяосюй покончила с собой. Сначала она встала на камень, поднялась на носочки и привязала веревку к ветке дерева, потом завязала свободный конец в петлю, вставила в нее голову, оттолкнулась от камня и позволила веревке закончить ее жизнь. Когда Куй обнаружила тело, она обняла Сяосюй за талию и вытащила из петли свою мертвую служанку.

– Куй, Сяосюй, она… – растерянно начала Лушэнь. Куй не реагировала на нее, продолжая рыдать. Она окончательно сорвала голос и только глухо стенала. Жоин, съежившись за спиной Лушэнь, стояла на четвереньках, упершись в землю двумя руками, и, низко склонив голову, что-то бормотала, но Лушэнь не могла разобрать слов.

– Нужно отнести ее в дом, здесь нельзя оставаться, – сказала Лушэнь, однако не добилась никакой реакции от Куй.

– Куй! Возьми себя в руки! – Она встряхнула Юйлин Куй за плечи, тело Сяосюй тоже затряслось.

– Это все моя вина, я думала, она послушается меня на этот раз, и вот чем все кончилось.

Похоже, что Сяосюй покончила с собой из-за вчерашнего приказа Куй, которая так стремилась разорвать их отношения, что приказала той остаться в Юньмэне. Сяосюй, не желая расставаться с хозяйкой и в то же время не смея ослушаться ее приказа, в конечном итоге выбрала самоубийство, чтобы выразить свой протест.

Похоже, что Куй действительно недооценила решительность своей служанки.

– Куй, что ты несешь? Сейчас не время для этого!

– Лушэнь, могу я просить тебя об одолжении? – Куй передала ей тело Сяосюй, а сама встала и направилась к свисавшей с сука веревке.

– Что ты делаешь?

– На этот раз прощаюсь по-настоящему, – ответила Куй. Она положила камень под веревку, встала на него, взявшись за веревку обеими руками, холодно улыбнулась Лушэнь. В этот момент в ее глазах не было слез, только твердая решимость умереть.

Лушэнь знала, что она не шутит, однако у нее на руках было тело Сяосюй, поэтому она воззвала к Жоин:

– Жоин, помоги мне остановить ее!

Жоин, сидевшая на корточках, устремилась к Куй, которая, не поднимая головы, смотрела в землю, и обхватила ее ноги руками, упав перед ней на колени.

– Госпожа Юйлин, прошу, остановитесь! Уже достаточно людей погибло.

– Сяокуй, когда я спросила тебя, каким человеком ты хочешь быть, разве не ты сказала, что покажешь это не словами, а поступками? Но что ты сейчас делаешь? Или таким образом ты отвечаешь мне, что на самом деле просто хочешь быть мертвой? Ты уже меня разочаровала, так не разочаровывай меня еще больше, потому что я смотрю на тебя… потому что душа Сяосюй тоже смотрит на тебя сейчас!

– Я хочу умереть на ее глазах, неужели вы не можете помочь мне осуществить мое желание? – просипела Куй сорванным голосом. – Впервые за всю мою жизнь у меня возникло такое желание, и впервые за всю жизнь я действительно считаю, что мне лучше умереть. Я убила Сяосюй. Нет, если быть точной, я убила их всех. Лушэнь, надеюсь, ты будешь довольна. Смерть сестрицы Жоин, сестрицы Цзянли – это все из-за меня. Потому что… потому что… прошу, не нужно меня держать. Я недостойна вашей помощи.

– Это вовсе не ваша вина, госпожа Юйлин. Мне не в чем вас обвинять. Вы – единственный человек, кому я могу доверить осуществить надежды и чаяния Цзянли.

– Конечно, Жоин, ведь вы все знаете.

– Да, я все знаю, и поэтому… – с этими словами Жоин закрыла глаза, судорожно поднялась на ноги и, собрав все свои силы без остатка, свалила Куй на землю. Ее растрепанные волосы накрыли щеку Куй. Затылок и волосы самой Куй утонули в грязи. Жоин наконец открыла глаза и, протянув Куй обе руки, помогла ей подняться на ноги, а затем рукавом своего платья утерла слезы с ее лица, а затем вытерла грязь и глину с ее волос.

– Госпожа Юйлин, прошу, не разочаровывайте… – Жоин склонилась к уху Куй, из-за шума дождя Лушэнь не услышала окончание фразы, однако после этого Куй удрученно кивнула головой, словно дала согласие снова вернуться в порочный, невежественный, абсолютно безнадежный мир людей. Поддерживаемая Жоин, Куй выпрямилась и неуверенной походкой направилась к Лушэнь, которая после всего сказанного не знала, как смотреть Куй в глаза.

«Если ее признание – правда, если она действительно убила всю мою родню, возможно, мне не стоило спасать ее». – Лушэнь почувствовала в глубине души чувства сродни угрызениям совести. Конечно, она знала, что не смогла бы безучастно наблюдать за тем, как Куй пытается свести счеты с жизнью, пусть даже она действительно совершила непростительный поступок.

С трупом Сяосюй на спине Лушэнь с трудом продвигалась в сторону покоев Куй. Поскольку ей недоставало сил, ноги Сяосюй волочились по земле, оставляя след в грязи. Куй, осознавая, что ее слова повергли Лушэнь в смятение, молча медленно шла позади нее. Жоин шла рядом с Куй.

Войдя в комнату, Лушэнь опустила тело Сяосюй на пол, сбросила соломенную накидку и села рядом. Она заметила, что язык Сяосюй торчит изо рта, а моча и испражнения испачкали ее одежду. Лушэнь собиралась омыть тело служанки. Она сняла с покойной одежду и обувь, перевернула и сразу же увидела следы от кнута, которые, переплетаясь, густо покрывали всю спину девушки, ее ягодицы и бедра. Но кожа под следами ударов была не вспорота, что свидетельствовало о высоком мастерстве обращения с кнутом избивавшего ее человека. Этот шедевр принадлежал Юйлин Куй.

Лушэнь поняла, что все эти синяки и шрамы были свежими, нанесенными только вчера. В то же время от Сяосюй исходил слабый аромат лекарственных средств: по-видимому, вдоволь отхлестав несчастную, Куй нанесла лекарство на нанесенные ей же самой раны.

– Куй, ты вчера вечером снова избила Сяосюй? – в гневе спросила Лушэнь, однако Юйлин Куй не ответила. – Неужели ты довела ее до смерти? Ты, только что разыгравшая перед нами целый спектакль про убитую горем хозяйку, которая не хочет жить?

Вновь нет ответа.

– Почему ты сказала, что убила всех? Что ты, в конце концов, натворила? Зачем ты вообще приехала в Юньмэнцзе? С какой целью? Что произошло между нашими семьями, что тебе потребовалось разрушить мою жизнь… Нет, ты разрушила весь мир, в котором я живу.

Глядя на безмолвную Куй, Лушэнь больше не могла сдерживать бушевавшую в ней ярость – она схватила нож для каллиграфии, который Куй позавчера забрала с места преступления в качестве улики, поднялась и двинулась на Куй. Она вовсе не собиралась нападать на нее, а только надеялась при помощи этого «грозного» оружия заставить ту говорить. В этот момент она услышала окрик:

– Не походи!

Голос, который Лушэнь изначально приняла за голос Куй, принадлежал Жоин. Куй стояла перед ней, плотно сомкнув губы, мимика на ее лице практически отсутствовала. Лушэнь взглянула на стоявшую около Куй Жоин. Ее глаза были плотно закрыты, голова свесилась на грудь, обеими руками она держалась за голову. Этот надрывный крик принадлежал ей.

– Лушэнь, брось нож!

– Сестрица, я…

– Ты совершаешь непоправимую ошибку! – Голос Жоин был полон отчаяния. Лушэнь никогда не видела свою сестру в таком гневе, поэтому, осознавая всю серьезность ситуации, она положила нож на место и снова села.

– Когда два дня назад мы шутили и смеялись с Сяокуй, я и представить не могла, что все сложится подобным образом. Когда все успело так измениться? Впервые в жизни у меня появился настоящий друг, с которым мне было весело. Я даже позволила себе подумать, что вместе с ней я смогу сделать много того, о чем не осмелилась бы раньше и мечтать, отправиться в такие места, о которых раньше никогда не слышала. Я даже подумала, что моя жизнь изменится благодаря ей и мир, который когда-то был скрыт от меня, откроется мне. Однако сейчас все эти мысли кажутся мне не просто смешными – мне стыдно за них. Это полностью твоя вина. Твоя, и только твоя, Юйлин Куй. Как было бы чудесно, если бы я никогда не встречалась с тобой, если бы ты не приезажала в Юньмэн, если бы ты никогда не существовала на свете, если бы ты никогда не рождалась – тогда не было бы столько несчастных людей…

– Я согласна с тобой. «Не родиться б мне лучше на свет, если б ведал судьбу я такую»[103] , – рассмеялась Куй.

– «Не родиться б мне лучше на свет, если б ведал судьбу я такую», – повторила Жоин.

Лушэнь не знала, что это строфа из песни «Ши цзина», но она прочувствовала эмоции, которые та была призвана передать. Долгое время Лушэнь жила с этим ощущением в отношении собственной жизни. Всякий раз, когда отец сравнивал ее со старшими сестрами, она испытывала именно эти эмоции: «лучше бы я никогда не рождалась». Однако сейчас она поняла, что, даже испытывай она отвращение к себе, ей никогда не сравниться с Юйлин Куй, которая сейчас стояла перед ней.

Ведь все же Лушэнь только что собственными глазами видела, как Куй в самом деле искала смерти. «Что же все-таки сказала Жоин на ухо Куй?» – размышляла Лушэнь, но не решалась спросить. Еще больше ее волновали слова, ранее сказанные Куй.

– Лушэнь, сообщи дяде о том, что случилось с Сяосюй. Я надеюсь, что мы сможем предоставить госпоже Юйлин внутренний и внешний гробы. Если госпожа Юйлин не планирует увезти тело Сяосюй в столицу, то, возможно, мы сможем предать ее земле здесь, в Юньмэне.

– Возможно, так будет лучше, – вздохнула Куй и, приблизившись к телу Сяосюй, села рядом с Лушэнь. – Прости, если бы только я заметила раньше…

– Госпожа Юйлин, после смерти Сяосюй вы, должно быть, уже поняли всю правду об этом деле? – спросила Жоин.

– Да, мне все совершенно ясно.

– Я хочу побеседовать с вами о преступлении и наказании, о наших с Цзянли обещаниях, об унюй, о смерти и божествах. Если вы не возражаете, я хотела бы услышать ваши соображения. Я изначально предполагала, что первым, кто умрет, буду я, но все произошедшее превзошло все мои ожидания. Тетушка, господин Бай, Цзянли, Сяосюй должны были жить, а я, напротив, не знаю, почему до сих пор жива. Сначала я думала – для того, чтобы сестрица Цзии не горевала, затем – ради сестрицы Цзянли, в результате я впала в апатию и так и не смогла решиться. Лушэнь, возможно, что-то из сказанного мной рассердит тебя, есть кое-что, не предназначенное для твоих ушей. Я надеюсь, ты постараешься избежать этого.

– Я понимаю. – Лушэнь встала и направилась к двери, испытывая неимоверные страдания.

– Я постараюсь изложить все как можно скорее, чтобы ты как можно скорее вернулась.

– Полагаю, Лушэнь тоже следует послушать… – заметила Юйлин Куй, однако Жоин покачала головой.

– То, что ей дóлжно знать, я скажу ей лично. Боюсь, что сейчас я не выдержу такого количества слушателей, к тому же я опасаюсь, что, если Лушэнь останется, госпожа Юйлин не станет делиться собственными мыслями. Вы слишком мягкая и слишком неловкая и стремитесь никого не обидеть, однако в итоге все получается наоборот. – Жоин еще не успела договорить, а Лушэнь уже вышла за дверь в дождь. Она не поняла, что имела в виду ее старшая сестра, ведь Куй жестокая и хитрая, а вовсе не мягкая, нежная и неловкая.

«Почему весь мир на стороне Куй? Почему тетушка, сестрица Цзянли, сестрица Жоин – все доверились ей, в то время как она последний человек, которому можно доверять? Почему не мне?» – Лушэнь едва ли отошла от покоев Куй на десять шагов, как мрачные, гнетущие мысли тут же овладели ей.

Она убедила себя в том, что Куй и есть настоящий убийца, который дергает за ниточки этой кровавой трагедии, находясь в тени.

3

Как только Лушэнь сообщила отцу о смерти Сяосюй, она тут же вернулась в покои Куй. Увидев ее в дверях, Жоин пригласила Лушэнь сесть, сообщив, что секретный разговор уже окончен.

– Только что мы с госпожой Юйлин говорили об унюй. Лушэнь, ты тоже участвуешь в церемонии жертвоприношения, поэтому не мешает услышать твою точку зрния.

– Тело Сяоюсюй еще не успело остыть, и я не желаю обсуждать подобные вопросы, находясь в присутствии покойной, – резко ответила Лушэнь, нисколько не стараясь смягчить свой ответ.

– Если бы Сяосюй была жива, ей тоже было бы весьма любопытно послушать, что ее хозяйка думает об унюй, поэтому я не нахожу ничего неподобающего в том, чтобы побеседовать в присутствии покойной.

– Я тоже так считаю, – нахмурившись, присоединилась к Жоин Куй.

– Тогда позвольте мне промолчать. Я не имею никакого отношения к унюй, поэтому мне нечего сказать по этому поводу.

– Я тоже не имею к ним никакого отношения, – заметила Куй. – Меня прозвали уэр только потому, что я – старшая дочь в семье. Я с самого начала не хотела нести на себе бремя ответственности за жертвоприношения целого клана, однако, поскольку мне с рождения была уготована такая судьба, я через силу заставила себя изучать конфуцианские тексты, посвященные жертвоприношениям, и овладела несколькими ритуалами. Но все это было навязано мне старшим поколением.

– В моем случае все точно так же. Разумеется, я не была лишена права на замужество, в отличие от госпожи Юйлин… и тем не менее поскольку мы из одного социального слоя, то мы обладаем такой же властью, до которой простым людям не дотянуться, не так ли?

– О какой такой власти ты говоришь? О власти избегать работы по дому? Или о власти служить мостом между людьми и божеством?

– Мы все получили образование в области церемониала, этикета и музыки, а это тоже своего рода власть, не правда ли?

– Образование – это… власть?

– Если девочка рождается в публичном доме – ее обучают музыке и танцам; если девочка рождается в семье наставника по каноническим текстам – ее обучают ритуалу и песням из «Ши цзина». Однако полагаю, что сочетать в себе оба эти знания кроме нас, унюй, не может больше никто.

– Я слышала, что в детстве тебе, сестрица, было не очень-то весело.

– Полагаю, что у меня не было детства. Мои первые воспоминания о себе уже начинаются с изучения по нечетным дням ритуала, по четным – музыки. К тому же отец был жесток по отношению ко мне: будь то декламирование священных текстов или игра на музыкальных инструментах, стоило мне допустить малейшую ошибку, как он тут же избивал меня. Тем не менее, как я только что сказала, все это было для того, чтобы получить власть, и такова была ее цена. Вдобавок в детстве я была весьма невежественной, и если бы мне было позволено играть целыми днями напролет, то такой бы и осталась, понапрасну потратив жизнь. Иногда я тоскую по тем дням, наполненным тяжелым трудом и болью.

– Мои обстоятельства были чуть лучше. Поскольку я давно обнаружила, что моя жизнь мне не принадлежит, что бы я ни делала, я знала, что все это лишь для того, чтобы оправдать чужие ожидания. Старшая дочь, уэр, – ожидания моих родителей чуть не довели меня до смерти. Тем не менее я обнаружила способ противостоять этому, иными словами, я придумала способ «вернуть силой» себе свою жизнь.

– Что же вы сделали, госпожа Юйлин?

– Я стала делать все, что превосходит их ожидания, и эта превосходящая часть и стала моей собственной жизнью. Несмотря на то что довольно долгое время мне дозволялось заниматься весьма ограниченным количеством вещей, то, как я их делала, в какой степени, до какого предела, зависело только от меня самой, что означало практически безграничную свободу.

– Это весьма конструктивный способ, который лежит за пределами моего понимания.

– Однако впоследствии я обнаружила, что, даже поступая таким образом, все равно ощущаю пустоту, словно мне чего-то недостает, что все мои желания и стремления не исполняются. Я поняла, что эта пустота, которую я никак не могу заполнить, появилась не вследствие того, что я делаю недостаточно, а вследствие того, что пространство, в котором я существую, мне малó. Таким образом, в возрасте пятнадцати лет я поделилась со своим отцом своими желаниями…

– Отправиться путешествовать?

– Да. Сопровождать торговый караван нашей семьи.

– Вашему происхождению действительно можно позавидовать.

– Что касается просхождения, то я всем сердцем завидую сестрице Жоин. Вы происходите из благородного рода, имели возможность изучить древние тайные ритуалы царства Чу, которые недоступны другим людям. К тому же с самого детства вы имели возможность соприкасаться со многими ритуальными предметами, дошедшими до нас с эпохи Чжаньго. Я не жалею, что проделала такой путь в Юньмэн, просто чтобы увидеть эти предметы собственными глазами, в то время как вы, сестрица Жоин, с детства воспитывались в такой атмосфере.

– Однако в то же время это означает быть навсегда прикованной к этому месту, – со вздохом возразила Жоин. – В действительности я никогда не смогу покинуть Юньмэн. Мне всегда казалось, что этот род, доживший до сего дня, должен подойти к своему концу. Говоря по существу, потребуется не так много времени, чтобы ремесло унюй тоже исчезло.

– Этого не случится, поскольку изначально унюй делились на два типа. Первый тип принимал участие в церемониях жертвоприношения: собирал ароматные травы, постился, омывался, а во время церемонии совершал ритуальные танцы и песни, возносил жертвы божеству. Второй тип скитался в народе, появляясь то там, то здесь на базарах, гадал, заговаривал болезни, изгонял злых духов и тем самым зарабатывал себе на жизнь. Если унюй и исчезнут, то только первого типа. Унюй второго типа могут сами позаботиться о себе. Все, от простолюдинов до самой высокопоставленной знати, нуждаются в них, поэтому они будут существовать всегда, до тех пор, пока боги не оставят род людской.

– Раньше я думала, стану ли я унюй второго типа, поэтому изучила некоторые медицинские трактаты. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что слишком сильно переживала. Я слышала, госпожа Юйлин в совершенстве владеет гадательными техниками…

– Если наступит день, когда состояние семьи придет в упадок, то я отправлюсь на рынок промышлять ворожбой.

– Однако мы сегодня говорим о первом типе унюй, которыми, разумеется, мы сейчас и являемся. Что, по вашему мнению, обязательно должна делать унюй?

– Разумеется, «следовать воле Неба». Это ее основная обязанность. Однако перед тем как поделиться своим мнением, я бы предпочла выслушать вашу точку зрения.

– Я считаю, что ведущая роль унюй заключается не в том, чтобы служить проводником между людьми и Небом, – с серьезным видом ответила Жоин, – а в том, чтобы вершить волю богов, будучи облеченной властью, в светском мире. Многие люди, рассуждая о взаимоотношениях власти и религии, приводят в качестве аргументов взгляды моего предка Гуань Шэфу, полагая, что он собирался учредить государство на основе союза религии и власти, однако особенность заключалась бы в том, чтобы светская власть контролировала религию. Но я полагаю, что такое толкование его идей в корне неверно. Ваша трактовка, госпожа Юйлин, которую вы представили нам на приеме, тоже вряд ли соответствует изначальному замыслу Гуань Шэфу. Вы, как и другие, сослались на его самое известное высказывание: «Чжуан-сюй приказал учредить должность наньчжэна, чтобы наблюдать за небесными светилами и богами. Он приказал учредить должность хочжэна, чтобы наблюдать за явлениями земными и подданными. Восстановил старый порядок и запретил богохульство». Однако в своем толковании вы допустили одну, но очень серьезную ошибку. Государство Чу было основано не на силе, а на колдовстве. Из этого следует, что в то время царь Чу был как светским правителем, так и самым почитаемым колдуном. Я считаю, что эта точка зрения ближе к истине. Но почему вы не использовали этот подход для понимания слов Гуань Шэфу? Госпожа Юйлин, я думаю, сейчас вы понимаете, о чем я говорю. Чжуань Сюй[104] , возможно, не исполнял роль светского императора, а наоборот, он…

– Вы хотите сказать, что он также являлся верховным шаманом, не так ли?

– Верно. Я считаю, что мирская власть Чжуань-сюя на самом деле проистекала из его религиозной власти. Будучи верховным шаманом, он основал государство на основе нерушимой связи между небом и землей, поэтому он смог стать мирским правителем, овладеть властью, чтобы править народом и установить имперское правление. Все без исключения древние правители были такими вплоть до Шан-Инь[105] , в котором дела обстояли так же. Существует выражение «люди династии Инь верили в духов». Однако на самом деле оно превратно истолковано. Во времена Шан-Инь правитель по-прежнему сочетал в себе должности императора и верховного шамана. Царство Чу было основано между концом династии Шан и началом династии Чжоу[106] , поэтому древние обычаи по-прежнему сохранялись. И только в эпоху Чжоу ситуация начала меняться. Чжоу У-ван силой нанес поражение иньцам, однако они были недовольны, поэтому в начале правления династии Чжоу было много восстаний и мятежей. Тогда Чжоу У-ван наделил своих родственников земельными угодьями в прежних владениях Шан-Инь в целях осуществления надзора и контроля за иньцами. С этого момента начался новый феодальный строй, в котором власть постепенно сосредотачивалась в руках воинов. Военная аристократия содержала дома шаманов, превратив их тем самым в нечто вроде слуг или рабов. Я считаю подобный режим абсолютно неправильным. После того как столицу перенесели на восток из Хаоцзина в Лои, настали смутные времена, которые породили тиранию империи Цинь[107] . Если нужно восстановить порядок в смутные времена, то я считаю, что лучший способ заключается не в смене правящей династии или фасона и цветов одежды правящего дома, не в поддержке конфуцианцев, а в возрождении власти верховного шамана, чтобы бразды правления светской власти вновь перешли в его руки.

– Ваши амбиции – и в этой глуши…

– В начале правления династии Чжоу Чжоу-гун регламентировал ритуал и музыкальные каноны, установил новый порядок, во главе которого встала военная аристократия, уничтожил устои и традиции Шань-Инь, союз религии и светской власти. Пять веков спустя Конфуций, значительно сократив «Ши цзин» и «Шу цзин», создал «Чуньцю», нанеся тем самым непоправимый ущерб существовавшему ранее порядку при Ся[108] , Шан, Чжоу в попытке установить новый неизменный порядок навечно. Его последователи изложили все его идеи в «Самодержавии». Однако, на мой взгляд, подобного рода план по-прежнему был крайне мелок в отношении порядка, установленного Чжоу-гуном. Прошло еще пятьсот лет, и этот порядок рассыпался в прах, породив недолгое правление династии Цинь, тиранию которого на протяжении более чем ста лет продолжила проповедовать династия Хань. Так этот режим сохранился до наших дней. Нынешний правитель поднял войска против кочевников хунну, в ходе своей агрессивной политики истощив ресурсы страны до предела. Он учредил обряды благодарения Небу и земле, доверился чернокнижникам, общаясь с темными силами посредством всевозможных смехотворных обрядов в поисках бессмертия, доведя их до крайности. И, однако, он продолжает неустанно предаваться им, получая наслаждение, не осознавая собственного позора и не чувствуя ни малейшего стыда. По моему мнению, эта страна находится на краю гибели и без реформ ее не спасти. Конфуцианство серьезно относится к противопоставлению «природы»[109] и «культуры», разве не так? Я слышала, что конфуцианцы называют династию Шан-Инь династией «природы», а династию Чжоу – династией «культуры», а также считают, что «природа» и «культура» – эти оба естественных стремления любой эпохи – непрерывно сменяют друг друга. В таком случае мы можем считать, что мы доживаем последние годы «культурной» эпохи, и чтобы спасти ее от различных злоупотреблений конца времен, следует вновь учредить «природный» строй, восстановить союз светской власти и религии, передать власть в руки шаманов. Меня и Чжоу-гуна, к счастью, разделяет тысячелетие, на протяжении которого во всей Поднебесной главенствовал учрежденный им порядок, нравы и устои, но начиная с этого времени мы должны учредить тысячелетие, принадлежащее колдунам и шаманам.

– Будучи унюй, я очень надеюсь, что такой порядок будет установлен. Однако каким образом мы, унюй, можем противостоять государству? Нань-у, возможно, еще можно придумать способ проникнуть в ряды чиновников, чтобы в конце концов… – Куй не смогла выговорить «поднять войска и совершить государственный переворот», поэтому после небольшой паузы продолжила: – Согласно действующим в государстве порядкам мы, унюй, боюсь, до конца своих дней не сможем установить контроль над светской властью. Сестрица Жоин, скажите, каким образом вы в конечном итоге собираетесь воплотить все задуманное?

– Если женщина желает обрести светскую власть, пожалуй, есть только один путь. Мы с Цзянли уже некогда обсуждали этот вопрос, но не смогли придумать никакого другого способа.

– Вы имееете в виду…

– Я полагаю, будучи унюй, вы в состоянии понять, что значит служить правителю своим телом.

– Полагаю, что так, – вздохнула Куй. – Цзянли целиком и полностью посвятила себя изучению игры на музыкальных инструментах именно ради этой цели?

– Верно. Поскольку императрица Вэй и госпожа Ли снискали благосклонность благодаря умению играть на музыкальных инструментах, Цзянли полагала, что стоит попробовать этот способ. Это была наша общая мечта, к сожалению, сейчас осталась только я, и боюсь, что я не смогу воплотить ее в жизнь.

– Если вы поедете со мной в столицу, то у вас будет такая возможность.

– Уже слишком поздно. Без ее поддержки я не в состоянии ничего сделать. Я способна лишь предаваться бесплотным мечтаниям, обладая минимальной способностью к решительным действиям. Кроме того, мы родились в неудачное время. Нынешний правитель уже очень стар, наследник престола в расцвете сил. Наш план состоял в том, что одна из нас должна была попасть в императорский гарем, одна – в Восточный дворец[110] , таким образом, вероятность успешного осуществления нашего плана значительно возрастала. Несмотря на то что я также прекрасно понимаю, что вхождение в гарем с идеей изменить страну со стороны наверняка кажется весьма нелепой мыслью и переоценкой собственных сил.

– Вы откровенно поделились со мной своими идеями, а я ничего не могу для вас сделать и не могу с этим смириться.

– Если вы так же откровенно поделитесь со мной своими идеями – этого будет достаточно. В конце концов, при данных обстоятельствах я тоже ничем не могу вам помочь.

– Прошу, не будьте столь трагичны, за эти несколько дней произошло уже достаточно печальных событий. Выслушав вас и ваши идеи, я вдруг почувствовала себя весьма ограниченной, а мои мысли – недостойными ваших ушей. Тем не менее, если не здесь и не с вами, мне больше не с кем будет ими поделиться, – с этими словами Куй бросила взгляд на Лушэнь, которая сидела напротив входа, низко свесив голову, пристально глядя в пол, словно ее абсолютно не интересовала беседа двух девушек. Однако Куй знала, что весь монолог Жоин был посвящен единственной цели – чтобы Лушэнь услышала ее.

– У меня отсутствуют какие-либо притязания на светскую власть. Я всегда полагала, что если посвятить все свои силы, энергию и время погоне за властью, то в конечном итоге это будет напрасный труд. Правящий класс по сути своей не более чем пригоршня глины, поэтому я предпочитаю посмотреть со стороны на саму себя.

– Под собой вы подразумеваете?..

– Пределы собственных возможностей. То, к чему я стремлюсь, можно описать следующим образом: заполнить все пробелы между человеком и Небом, древностью и современностью, между мной и другими.

– Это сложно понять, прошу вас рассказать подробнее. Я слышала, что «утром познав истину, вечером можно умереть». Несмотря на то что утро уже прошло, я, вполне возможно, не дотяну до вечера.

– Прошу, не нужно так говорить, сестрица Жоин. Нужно жить дальше. Несмотря на то что жизнь от смерти отделяет мгновение, смерть не должна быть чем-то ужасным. Однако ваши амбиции, ваши стремления и надежды сосредоточены в мире живых, и если они погибнут вместе с вами, то уже никогда не смогут быть воплощены в жизнь. В то время как цели, которые преследую я, можно легко достичь после смерти.

– Есть ли что-то в этом мире, что легче получить после смерти?

– В этом мире – невозможно. В «Чжуан-цзы» есть притча о красавице Ли, которая была дочерью пограничного стражника во владении Ай. Когда правитель Цзинь забрал ее к себе, она рыдала так, что рукава ее платья стали мокрыми от слез. Но когда она поселилась во дворце правителя, разделила с ним ложе и вкусила дорогие яства, она пожалела о том, что плакала. Иными словами, цепляться за жизнь и бояться смерти – это своего рода предубеждение. Возможно, что смерть окажется гораздо лучше жизни, и когда придет время, мы станем жалеть о том, что так цеплялись за жизнь, как та девушка из притчи.

– Я полагала, что вы явлетесь убежденным сторонником конфуцианского учения, и не ожидала, что вы согласны с даосами.

– В «Чжоули» сказано: «Все живое неизбежно умрет и после смерти вернется в землю». Так и есть, жизненные силы живых существ – это наглядное проявление божественных сил, что объясняет принципы существования богов и демонов, а также служит теоретической основой для всевозможных установленных конфуцианцами ритуалов жертвоприношения. С позиции конфуцианцев смерть не являтся чем-то ужасным, пока потомки прилагают все усилия, сохраняя храм предков, умершие могут вкушать жертвы, которые им возносят их дети.

– Вы считаете, что смерть гораздо лучше жизни по этой причине?

– Нет, я так не считаю. Поскольку у живых людей всегда найдутся дела, которые они должны успеть сделать, пока еще живы. Например, позаботиться о только что упомянутом мной храме предков. Если при жизни человек не сможет хорошо вести дела, управляться с хозяйством, распоряжаться капиталом и имуществом, то его семья придет в упадок, и тогда его потомки не смогут сохранять храм предков и приносить жертвы, а у почивших не будет возможности наслаждаться жертвами. Однако я стремлюсь вовсе не к этому, а к тому, чтобы быть с богами.

– С богами?..

– Согласно приведенным мной ранее источникам, душа человека после смерти воспаряет, а значит, после смерти душа поднимается в Небо, таким образом, она находится вместе с богами.

– Кстати говоря, очень многие божества, которым мы возносим жертвы, при жизни были правителями, чиновниками, и только после смерти стали божествами.

– Именно. Мы живем в эпоху религиозного хаоса, где божества трех древних династий и божества современности переплетены и перемешаны, что сбивает с толку. Однако я верю, что все божества едины и после смерти души всех людей возвращаются к ним – как все ручьи в конечном итоге стекаются в море.

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

– Мое понимание несколько отличается от учений первых конфуцианцев. Я считаю, что после смерти не существует индивидуальной души. Проделав определенный путь, душа восходит на Небо и сливается в целое, состоящее из душ всех предыдущих умерших. Там стираются границы между мной и другими, между древностью и современностью. Слияние в это целое означает, что ты становишься частью всех и все становятся частью тебя.

– Вы говорите непостижимые вещи, которые мне действительно сложно представить.

– Как я только что сказала, я пытаюсь заполнить пробелы между человеком и Небом, древностью и современностью, между мной и другими. На мой взгляд, это может сделать только смерть. После смерти душа воспаряет, и различия между Небом и людьми стираются. Все души умерших сливаются в одно, что устраняет различия между древностью и современностью, между «мной» и «другими». То, к чему человек стремится в жизни, но не может достичь, на самом деле можно достичь сразу после смерти.

– Тогда зачем, по-вашему, нужна жизнь?

– Жизнь полна страданий, и каждый человек неизбежно сталкивается с ними. Поэтому я считаю, что смысл жизни заключается в этом.

– В том, чтобы страдать?

– Нет, смысл жизни заключается в том, чтобы, прилагая усилия, облегчить свои страдания и облегчить страдания других, свести к минимуму общее количество страданий, которые испытывают все.

– И как же это сделать?

– Для этого нужно, чтобы такие заботливые и добрые люди, как сестрица Жоин, приложили усилия.

– А что же тогда следует сделать Юйлин Куй?

– Найти способ, который позволит людям достигать состояния, подобного смерти, пока они еще живы, и обучить этому других. Кроме того, убеждать людей спокойно принять неизбежную смерть.

– Что вы имеете в виду под «достижением состояния смерти, будучи живым»?

– Все довольно просто. Смерть означает отделение тела от души. «Костям суждено остаться внизу», а «духу суждено подняться вверх». То есть причина, по которой человек не может освободиться при жизни и не может стереть различные границы, заключается в его собственной плоти. «Мое большое несчастье в том, что я обладаю телом» – вот о чем идет речь. Поэтому я задумалась, есть ли какой-либо способ, который позволил бы душе человека как можно сильнее отделиться от тела, пока он еще жив. Я хочу спросить, испытывала ли сестрица Жоин подобные моменты – когда она слишком увлечена в ритуалах или музыке и как будто теряет себя? Или во время медитации общается с богами и предками…

– Да, бывали такие моменты, но это были мимолетные переживания.

– Вот к чему я стремлюсь – к состоянию, которое можно охарактеризовать как «живой мертвец». Было бы чудесно, если бы можно было использовать какую-либо технику или лекарственные средства, чтобы надолго погрузиться в это состояние. Как только я найду этот способ, я обязательно расскажу о нем людям, чтобы все смогли ощутить сладость смерти.

– Вы пришли к этой «философии смерти» благодаря собственному опыту?

– Да, – кивнула Куй. – В четырнадцать лет я упала с лошади – все мои кости были переломаны. Я пробыла в забытьи два месяца, прежде чем пришла в себя. Тогда я совершенно ясно пребывала между жизнью и смертью, но не испытывала боли. В сравнении с тем мучительным состоянием, которое я почувствовала, когда наконец пришла в себя, мир, в котором я пребывала, казался настоящим раем. Мне удалось пережить в нем множество ощущений, которые невозможно описать словами, но со временем содержание сна стало постепенно смазываться, забываться. Однако когда я забывалась, будучи сосредоточенной на каком-либо занятии, это знакомое чувство возвращалось: словно я лежу на дне озера, но могу свободно дышать. Я видела, как колеблются солнечные лучи, отраженные на поверхности воды. Время от времени лепестки цветов падали на водную гладь, насыщаясь влагой, а затем медленно опускались на дно, пока не оказывались на уровне моих глаз. Мне часто слышался тихий шепот древних мудрецов, декламирующих слова из священных текстов, некоторые из которых я никогда не читала, – возможно, это были учения, которые не сохранились до наших дней. Когда я услышала выражение «утром познав истину, вечером можно умереть», я вдруг осознала, что, возможно, я уже мертва и нахожусь в загробном мире. Постепенно я почувствовала, как мое тело растворяется, превращаясь в круг света, подобный тому, который создают светлячки, и постепенно становится единым целым с озерной водой. Полагаю, это было озеро, в котором слились воедино души мудрецов древности! – Куй закрыла глаза и сделала глубокий вдох. – В конце концов я все же пришла в себя, что весьма прискорбно, но не будем об этом. В любом случае рано или поздно я вернусь туда, чтобы воссоединиться с мудрецами древности, а до того момента мне следует проповедовать свои переживания и откровения, чтобы люди перестали бояться смерти. Это и есть мое «божественное учение». Я по-своему толкую «И цзин». Возможно, мои толкования не будут восприняты другими, но я собираюсь воплотить свои идеи в жизнь.

– Хотелось бы услышать подробнее.

– Я хочу создать свою собственную школу, свои собственные учения, привлечь последователей и в конечном счете распространить свое учение по всему миру – это и называется «божественным учением»! Вот как я понимаю обязанности унюй.

– Так как же все-таки достичь цели «божественного учения»? Мне кажется, это сложнее, чем то, что планировали мы с Цзянли, ведь наш план возможно было осуществить, только обладая светской властью, а вы хотите, чтобы люди поверили в ваше учение.

– Есть только один способ – литературное творчество. Это ремесло доступно даже женщинам. Вы знакомы с историей наследования «Шу цзина»?

– Я кое-что слышала об этом. Когда император Шихуан сжигал книги, он приказал сжечь все экземпляры «Шу цзина» во всей Поднебесной. Когда династия Хань установила свое правление, ханьский Вэнь-ди направил своего советника Чао Цо к известному каноноведу эпохи Цинь Фу Шэну, чтобы восстановить «Шу цзин», который дошел до нас в известном нам сейчас виде из двадцати девяти глав.

Но я слышала от ученика господина Фу Шэна во втором поколении – покойного начальника цензората господина Ни Куаня, что на самом деле человеком, который помогал Чао Цо восстанавливать «Шу цзин» был вовсе не девяностолетний Фу Шэн, а его дочь, вклад которой в конфуцианское учение невозможно переоценить, но она все же осталась незамеченной в истории, а ее деяния остались безвестными. Это очень сильно повлияло на меня, и я осознала простую истину: если придется выбирать между ложной славой и реальными достижениями, я все же выберу последнее. Я прочитала много ритуальных книг и конфуцианских канонов, чьи авторы остались неизвестными, но эти сочинения действительно оказали незаменимое влияние на потомков. Так что, как только я напишу свое произведение и позволю ему анонимно распространиться, хотя я и не смогу добиться вечной славы, все равно этого будет достаточно для осуществления моего желания.

– Мне только что вспомнилась цитата из «И цзина». «Совершенномудрый человек мог распространить свое учение лишь при посредстве того, что наиболее чудесно в Поднебесной». Но совершенномудрый человек и унюй – это не одно и то же. Госпожа Юйлин, боюсь, то, к чему вы стремитесь, возможно, не под силу простой унюй.

– Унюй, которая участвует в церемонии жертвоприношения, танцует и играет на музыкальных инструментах, – это унюй на одно мгновение, в то время как я хочу стать вечной унюй. Конфуцианцы называют Конфуция Су-ваном, потому что он не получил статус правителя, но установил законы для будущих правителей. Я стремлюсь к тому же: даже если я не смогу больше участвовать в церемонии жертвоприношения, не смогу танцевать, состарившись, затем умру и меня позабудут, тогда, если установленный мной закон все еще будет существовать, если только желание, которое я загадаю для своих современников и всех последующих поколений, будет живо, если учение, которое я проповедую миру, не угаснет, и если мои трактаты все еще будут читать, я стану вечной унюй, танцующей перед божеством в бесконечном танце. Вот мое желание, мое стремление и, возможно, тот грех, который я совершаю. «Когда путь окончится, а поэзия исчезнет, я надеюсь, мир не исчезнет».

Услышав эти слова, Жоин вздохнула. Лушэнь тоже была потрясена, и на лбу у нее выступили капли пота от стыда. Она почувствовала, что Куй говорит искренне, но все еще не желала принять саму Куй.

– Куй, ты лицемерка, – превозмогая себя, сказала Лушэнь. – Ты говоришь, что хочешь, чтобы во всем мире стало меньше страданий, но на самом деле ты сама только и делаешь, что причиняешь боль другим. Из-за твоих слов погибла Сяосюй.

– Находясь в присутствии доказательства твоим словам, я не смею опровергать тебя, Лушэнь. Действительно, если бы не мои слова, Сяосюй была бы жива, – с этими словами Куй взглянула на тело Сяосюй, выражение ее лица было мрачным, что позволило Лушэнь подтвердить собственную гипотезу – служанка покончила с собой, потому что Куй отказалась от нее.

– Хорошо же, если ты это понимаешь. Что бы ни случилось дальше, я надеюсь, ты никода не забудешь этого ощущения.

– Как я могу забыть? Эти переживания нанесли мне рану, которая никогда не зарастет. Только так я могу чувствовать, что все эти люди не напрасно пожертвовали собой.

– О чем ты говоришь? Я не понимаю…

– Есть вещи, о которых я не хочу тебе говорить, но если ты будешь настаивать, мне придется признаться…

В этот момент Гуань Жоин, сидевшая рядом с Куй, встала.

– Лушэнь, я хочу кое-куда пойти… – позвала она. Куй поняла, что она сказала это лишь для того, чтобы прервать ее речь, поэтому не стала продолжать.

– Сетрица Жоин, я устала и не хочу никуда идти.

– Тем не менее есть что-то, что я хотела бы сказать тебе наедине, и полагаю, что только в том месте смогу все объяснить. Возможно, это мой последний каприз, надеюсь, ты поймешь.

– Сестрица, ты знаешь, что я не умею говорить «нет», однако я все же хотела бы знать, куда ты хочешь пойти.

– В старую усадьбу, ты помнишь ее? Дом, где я выросла и где погибла вся моя семья.

Этот ответ потряс Лушэнь, она не на шутку встревожилась, поскольку поняла, что, о чем бы ни шла речь, это наверняка будет нечто печальное. В последние дни она претерпела столько ударов судьбы, что ее душевные и физические силы были на пределе. Лушэнь еще не знала, о чем собирается ей поведать Жоин и что ее рассказ принесет ей нечто, совсем не похожее на горе.

В конечном итоге чистое и невинное сердце Лушэнь, прежде чем навсегда покрыться пылью, было разорвано в клочья.

4

– Сестрица Жоин, в чем все-таки дело?

Они стояли перед разрушенными воротами старого дома. Дождь прекратился, облака рассеялись, и давно не виденное ими яркое солнце уже клонилось к западным горным вершинам. Овес и весенник, росшие во дворе, тянулись к косым лучам заходящего солнца, словно желая вытянуться вровень с людьми. Зеленый мох полностью покрыл створки ворот, а на крыше, сложенной из соломы, и дверном карнизе, словно заснеженные горные вершины, распустились безымянные белые цветы. Левая створка ворот провалилась внутрь, а правая не поддавалась. Девушки против своего желания все же перешагнули лежавшую на земле створку и оказались во дворе.

Прошло два года с тех пор, как это место было заброшено. Огромное дерево во дворе было поражено молнией, его ветви и листья сгорели, остался лишь обгоревший ствол, на котором иногда отдыхали вороны. Пожар также уничтожил половину главного дома, и, вероятно, только благодаря начавшемуся дождю оставшаяся половина дома не была полностью уничтожена.

«Чем сейчас занята Куй?» – мелькнула мысль в голове Лушэнь, но она тут же от нее отмахнулась. Несмотря на то что она беспокоилась о девушке, оставшейся наедине с телом Сяосюй, что должно было быть для нее крайне болезненно, сейчас перед ней стояла Жоин в том самом месте, где была убита вся ее семья.

– Что ты думаешь о смерти отца и старших братьев, Лушэнь?

– Я не сильна в размышлении над подобными вопросами, но, когда я рассказала Куй о случившемся, она выдвинула несколько возможных версий.

– И что же она сказала?

– Не стоит обращать внимание на мнение людей, подобных Куй. Я полагаю, что, когда сестрица Жоин была заперта в кладовой, снег все еще шел и убийца уже был во дворе. После того как ты сбежала, он убил дядю, тетю, старшего и младшего двоюродных братьев, а когда появилась сестрица Цзии, он все еще находился здесь, но спрятался…

– В этом нет смысла. Почему же тогда он пощадил сестрицу Цзии? Лушэнь, ты столь добросердечна и порядочна, поэтому не видишь истинного положения вещей.

– Куй предположила, что произошла резня между членами семьи, что я считаю просто асбурдным, к тому же ее теория содержала слишком много пробелов, которые она так и не смогла аргументировать.

Сказав это, Лушэнь вдруг вспомнила: не исключено, что убийства последних дней также могут быть результатом взаимных расправ в ее семье, и впала в уныние, однако даже в этом состоянии она ни капли не усомнилась в Цзии и Жоин.

Вечерний ветерок всколыхнул весеннюю траву, а тени угасающего дня постепенно поглащали двор.

– Теперь, когда она уже проникла в суть вещей, она все еще ничего не знает. Что касается случившегося здесь, то Цзянли была в курсе, я давно все ей рассказала. Удивительно, но она восприняла все довольно спокойно. Я думала, что умру раньше нее и она расскажет тебе все после моей смерти. Тогда ты бы не стала горевать обо мне.

– Сестрица, что ты такое говоришь? Как я могу…

– Из ныне живущих только я и Юйлин Куй знаем правду, но я подумала, что ты вряд ли поверила бы ей, поэтому решила рассказать тебе все сама.

– Я не хочу слушать. Ветер очень холодный, я хочу вернуться домой.

На самом деле причиной холода, который пронизывал Лушэнь до костей, был вовсе не ветер.

– Не нужно больше никого посвящать в это, но, если Чжаньши или Хуэйу спросят тебя, им ты можешь рассказать. Лушэнь, я всегда завидовала тебе и хотела стать такой, как ты. Я так хотела быть ребенком дяди Уи, хотела сбежать из этой угнетающей семьи. Ты понимаешь, о чем я? Я не чувствовала отцовской любви, он вложил в меня только одно – «чувство долга». Чувство долга унюй, чувство долга наследницы рода Гуань и, что самое важное, чувство долга его дочери. Все эти представления слишком давили на меня, словно я одна ответственна за судьбу семьи, которая существует уже многие сотни лет, и я не могу справиться с этим бременем. Однако если бы я дала слабину, то отец стал бы подгонять меня при помощи кнута. Ты понимаешь? Чем быть породистым скануном, подвластным воле и кнуту наездника, уж лучше быть облезлой, но свободной клячей.

– Это не твои истинные чувства! Та сестрица Жоин, которую я знаю… – «Жертвенная, прилежная, самозабвенно отдающаяся обучению, стремящаяся принести мир и спокойствие везде, где появляется…» – однако эти слова Лушэнь не осмелилась произнести, будучи слишком смущенной и оттого, что предчувствие сдавило ей горло.

– Ты не знаешь моих истинных мыслей и чувств, Лушэнь. Я всегда ненавидела тебя, ненавидела твою беззаботную жизнь, ведь, по сути, ты ничего не делала, но при этом не подвергалась критике. В то время как я так усердно старалась соответствовать ожиданиям отца, но никогда не получала его одобрения. Ни разу. Если бы он хоть раз похвалил меня, возможно, я бы решила, что все прежние обиды остались позади, что я наконец оправдала его ожидания, и тогда я поставила бы перед собой новые цели. Но я никогда не получала одобрения, поэтому чувствовала, что все, что я делаю, – напрасно и неправильно. Мне казалось, что я никогда не смогу соответствовать его ожиданиям. И поэтому я…

– Сестрица, не станем ворошить прошлое, – перебила ее Лушэнь, но не смогла остановить, поскольку та произнесла:

– …и поэтому я совершила отцеубийство.

Вороны, кружившие в закатном небе, закаркали, словно в подтверждение ее слов.

В этот момент в голове Лушэнь царила пустота. Она не сомневалась в словах Жоин, скорее просто не могла их осознать.

«Сестрица Жоин… Как могла она… совершить… отцеубийство?..» – Лушэнь не могла соединить воедино свои разрозненные мысли, хотя Куй уже догадывалась о такой возможности и ранее говорила ей об этом. Несмотря на то что дурное предчувствие охватило Лушэнь с того момента, как Жоин предложила ей отправиться сюда, слова сестры оглушили ее.

Разве эта причина стоила того, чтобы пойти на такое? Лушэнь не могла понять девушку, которая стояла рядом с ней и которую она знала уже более десяти лет. Ей было страшно от того, что такое объяснение выглядело совершенно разумным, гораздо более обоснованным, чем ее предыдущие предположения. Она не могла подобрать слова, чтобы опровегнуть его, и не знала, какие вопросы задавать дальше.

– Если я убью отца, то тогда дядя Уи удочерит меня и я смогу жить той жизнью, о которой всегда мечтала, – вот в чем состояла моя цель. Я убила своих родителей и братьев по такой несущественной причине, Лушэнь. Я и не думала, что смогу поднять руку на своего шестилетнего брата. Я, которая пролила столько крови, вероятно, уже не имею права называться человеком. Лушэнь, я такая… нет, я такой монстр, что не заслуживаю, чтобы ты называла меня сестрой. Больше не называй меня так, не разговаривай со мной, игнорируй мое существование, и даже если я умру, притворись, что ничего не знала, – тебе должно хватить на это сил, правда?

– Как я могу… сделать такое! – разрыдалась Лушэнь. – Сестрица Жоин, выслушав тебя, я только еще сильнее стала сочувствовать тебе и не могу простить дядю, который загнал тебя в этот тупик, не могу простить тетю, которая не вмешалась, видя, как тебя истязают, не могу простить двоюродного брата, который был старше тебя и не встал на твою защиту…

– Но я убила младшего брата, которому было всего лишь шесть лет, и этому поступку ни ты, ни я не сможем найти оправдания. Он был абсолютно невинен, и все равно я убила его… Он был всего лишь невинным ребенком, и я даже не знаю, осознавал ли он ужас, происходящий на его глазах. Я убила его, проткнув шею острым ножом, чтобы полностью уничтожить улики, и таким образом положила конец его короткой и безрадостной жизни. Лушэнь, ты понимаешь, что я совершила множество преступлений, каждое из которых является тяжким и непростительным: отцеубийство, матереубийство, убийство брата и убийство невинного ребенка – ради собственного блага я уничтожила всех, кто был мне близок!

– Сестрица Жоин…

– Не смей называть меня «сестрица Жоин»! – в ярости вскрикнула девушка и ударила Лушэнь по лицу так, что та повалилась в траву.

– Прекрати, Лушэнь! Юйлин Куй просто избила свою служанку, и ты уже ненавидишь ее, в то время как я убила всю свою семью, и ты сочувствуешь мне?! Я не понимаю тебя: ты действительно не способна понять произошедшее или лишь увидев все мои зверства сможешь поверить в то, что случилось?

– Сестрица, о чем ты говоришь… Ты не та Жоин, которую я знаю!

– Потому что с тех пор как ты перестала меня понимать, на этом свете оставался только один человек, который мог меня понять, – это Цзянли.

– Даже не Цзии?

– Я не рассказала ей о своих преступлениях, потому что боялась, что она не выдержит. Я любила ее больше всех на свете, но именно я разрушила ее счастье. Если бы я не совершила этих ужасных деяний, ей не пришлось бы терпеть давление по поводу замужества и она бы не заболела. Я задумывалась о том, смогу ли я спасти Цзии, убив вашего отца, но это показалось мне малореалистичным планом, так как в ее состоянии Цзии вряд ли пережила бы такой удар. В конечном итоге я не смогла ничего для нее сделать, лишь наблюдать, как она угасает из-за моих преступлений и в конце концов умирает. В результате смерть Цзии стала еще одним моим грехом, и это непростительный грех – убить того, кого ты любишь больше всех на свете.

– Жоин…

– Вот что я хотела сказать тебе. Начиная с этого момента смотри на меня как на постороннего человека. Я не имею права зваться твоей сестрой, не имею права быть твоей кровной родственницей. Прощай, Лушэнь.

Жоин подошла к выходу со двора, в то время как Лушэнь поднялась на ноги. Она смотрела в спину Жоин и вспоминала о тех вопросах, которые так мучили Куй. Затем она принялась задавать их сестре:

– Сестрица, я не понимаю, как ты, избитая до полусмерти, могла столь беззастенчиво войти в главный дом и взять орудие убийства? Почему вместо меча ты предполча взять неудобный в обращении кинжал? Откуда взялись бочка и веревка у дерева? Если ты и есть убийца, то ты без труда дашь ответ на эти вопросы, верно?

– Я не хочу отвечать тебе.

– В таком случае я считаю, что ты лжешь.

– Я убила их всех – это факт. Тебе не стоит углубляться в детали, я открыла тебе часть истины, потому что хотела, чтобы ты знала, кто истинный убийца. Пожалуйста, поверь мне, я не лгу тебе. Я уверена, что ты не сможешь придумать причин, по которым я стала бы тебя обманывать. Все, хватит, я ухожу.

«Причин?

Причин! Если все совершила Цзии, разве не встанет все на свои места? После прихода Цзии сперва сидела в главном доме у огня. Услышав разговор дяди Уцзю и старшего двоюродного брата во дворе, она узнала о планах дяди связать Жоин после ее возвращения и заметила, как они специально завязали веревку на ветке. Тогда она стащила кинжал, побежала к дереву, чтобы перерезать веревку, и на выходе из главного дома начала спорить с дядей Уцзю. Именно у дверей она убила дядю, затем у дерева убила двоюродного брата, а потом вошла в главную комнату и убила тетю и младшего брата…»

Лушэнь пришлось признать, что если убийцей является Гуань Цзии, тогда все действительно становится на свои места.

А Жоин, чтобы защитить свою любимую Цзии, выдумала эту ложь.

Но почему именно в этот момент…

В следующий миг Лушэнь все поняла.

Силуэт Жоин в ее глазах безмолвно наклонился вперед, и в конце концов она повалилась в заросли.

«Снова оказавшись здесь, сестра Жоин, похоже, уже приняла решение. Она только беспокоилась, что я слишком опечалюсь из-за ее смерти, поэтому и придумала всю эту ложь».

Лушэнь бросилась к Жоин, но было слишком поздно.

В ее руках была зажата сломанная стрела, которую она вонзила себе в грудь. Начиная с раннего утра, она прятала эту сломанную стрелу у себя в одежде и, возможно, в момент, когда она увидела тело Цзянли, уже приняла решение.

Лушэнь вспомнила слова и поступки Жоин в течение дня и сокрушалась о своем запоздалом осознании – не заметила, что все ее слова были полны отсылок к смерти:

«Это может быть в последний раз, когда я проявляю своеволие, надеюсь, ты сможешь меня понять».

«Сначала это было сделано, чтобы не расстраивать Цзии, позже – ради Цзянли, в конечном итоге я не могла принять решение».

«Теперь я не смогу помочь тебе».

«Хотя сейчас уже не утро, я, возможно, не доживу до вечера».

«Когда останешься одна, ты пожалеешь об этом».

«Я останусь в Юньмэне и умру в Юньмэне».

– Сестрица Жоин, сестрица Жоин! – Несмотря на то что Лушэнь звала ее изо всех сил, Жоин молчала.

Закатные лучи упали на ее кровь, которая, как дальние горные вершины, постепенно теряла свой насыщенный цвет.

Жоин наконец отозвалась на зов Лушэнь и тихо, едва слышно произнесла свое последнее желание, обращаясь сестре:

– «Утром познав истину, вечером можно умереть». Пожалуйста, поблагодари госпожу Юйлин от меня.

Гуань Жоин ушла, глядя, как небо заволокло темными облаками.

Вызов читателю–2

Хотя к концу третьей главы все элементы, необходимые для разгадки тайны, уже предоставлены в распоряжение читателю, история продолжается. Продолжается и развитие судеб Юйлин Куй и Гуань Лушэнь. Я всегда беспокоюсь, что, сосредоточившись на расстановке подсказок, могу упустить развитие сюжета. Боюсь, что детективный роман – это не задачка с ответом, а нечто большее, призванное доставить читателям разнообразные впечатления помимо неожиданных поворотов сюжета. В четвертой главе вы также могли обнаружить некоторые подсказки, но больше всего я надеюсь, что вы обратите внимание на смерть Сяосюй и Жоин, а также на их короткую и несчастную жизнь, поэтому в отношении их смерти я не хочу бросать вам вызов. Обе они покончили с собой, в этом не может быть сомнений.

Таким образом, я продолжаю задавать читателям те же вопросы:

1. Кто является истинным убийцей? Кто убил Гуань Куа, Бай Чжишуя и Гуань Цзянли?

Кроме того, по ходу развития сюжета были даны подсказки о мотивах убийцы, поэтому я добавлю еще один вопрос:

2. Каков был мотив убийцы?

Я хочу уточнить, что причина, по которой убийца лишил жизни всех троих, является последовательной и не имеет цели уничтожить свидетелей, поэтому читатели могут смело размышлять о причине убийств. Я со своей стороны предоставил достаточное количество подсказок для этого.

Глава 5 Величественно-спокоен во Дворце долголетия, Солнцу и Луне равный лучезарностью. [111] 1

На следующий день Куй и Лушэнь стояли перед могилой Сяосюй.

Согласно обычаям того времени для захоронения необходимо было гадать на подходящий день, и порой люди могли оставаться непогребенными в течение нескольких месяцев после смерти. Однако, учитывая низкий статус Сяосюй, проведение похорон не потребовало особых церемоний: ее обернули в бесхистростную одежду, поместили в деревянный гроб и похоронили среди гор и вод Юньмэна.

Похороны закончились вечером. Лушэнь отправила обратно слуг, копавших могилу и высаживавших деревья, оставшись наедине с Куй. Дождь прекратился, и на следующий день Куй собиралась уехать. Перед этим Лушэнь очень хотела задать ей несколько вопросов. У нее возникла некая догадка относительно недавних убийств, но она не нашла никаких убедительных доказательств.

Тем не менее Куй все еще была поглощена горем. Ее душу терзали противоречивые чувства, и на устах были лишь воспоминания о днях, проведенных с Сяосюй.

– Родители Сяосюй были рабами нашей семьи. Они бежали, и Сяосюй родилась во время их побега. Ты, вероятно, можешь представить их дальнейшую судьбу, Лушэнь, не так ли? Вообще-то Сяосюй должна была считать меня дочерью своих врагов, ведь именно мои родители сделали ее сиротой, что привело к тому, что она тоже, разумется, стала рабыней в нашей семье. Предположим, что ее родители смотрят на нас с небес: что бы они сказали на то, что их дочь так решительно и бесповоротно следовала за мной, что последовала в могилу? Мне страшно представить.

Когда Сяосюй принесли к нам в дом, она все еще была младенцем. Рабыни ухаживали за ней спустя рукава, но, к счастью, она выжила – нет, пожалуй, напротив – к несчастью. Да, на удивление, она не погибла в неосознанном возрасте, и это действительно к нечастью. Честно говоря, я почти ничего не знаю о ее детстве, могу только лишь представить, какому холодному обращению она подвергалась, будучи дочерью беглых рабов. Пять лет назад ее определили ко мне в служанки, и уже тогда она была такой же послушной и покорной, какой оставалась до самой своей смерти. Как бы я ни ругала ее, как бы ни придиралась, я никогда не видела в ее глазах ни намека на неприязнь или ненависть. Если быть точной, то тогда ее взгляд был абсолютно пустым, даже, когда она смотрела мне в глаза, казалось, что она в данный момент находится где-то в далеких краях.

Тогда она мне совершенно не нравилась, она казалась мне чересчур мрачной, непохожей на других служанок, которые все время старались развлечь меня. Она никогда не заискивала передо мной, не искала моего расположения. Что бы я ни изучала, какими бы навыками ни пыталась овладеть, какие бы сочинения ни выходили из-под моей кисти – она никогда не восхваляла меня, не пела мне дифирамбы, поэтому я всегда отправляла ее делать самую грязную и тяжелую работу, вплоть до того, что намеренно подставляла ее, а затем сама же и наказывала. Однако когда мне исполнилось четырнадцать, я почувствовала к ней необъяснимую симпатию. Возможно, потому что именно тогда я впервые начала ощущать собственные боль и страдания в отношении собственной судьбы. Ты уже знаешь, что я старшая дочь в семье и какой груз несу на своих плечах, поэтому так или иначе я видела в Сяосюй собственное отражение. Жизнь дочери беглых рабов с самого начала также навсегда была лишена каких-либо возможностей и потенциала. И тогда мне в голову пришла одна бунтарская идея, которая сейчас, возможно, покажется смехотворной, однако, поскольку она уже никогда не осуществится, я полагаю, что могу ей поделиться.

Я хотела, чтобы мы с Сяосюй обе обрели свободу. Несмотря на то что наше социальное происхождение было абсолютно различным, однако мы обе с рождения были закованы в невидимые цепи. Если бы мы были вдвоем, кто знает, возможно, нам удалось бы это осуществить. Сейчас я понимаю, что была слишком наивной.

Прошел год, и я начала путешествовать с торговым караваном моей семьи. Для меня это была почти что свобода, однако Сяосюй по-прежнему была скована покорностью по отношению ко мне. На мой взгляд, ее слепая преданность стала следствием всей истории ее жизни: родители пытались бежать и в итоге трагически погибли, поэтому она заставила себя отказаться от размышлений и собственной воли, полностью став марионеткой в моих руках. Однако я не хотела, чтобы она оставалась такой, поскольку, как я уже сказала, я видела в ней свое собственное отражение. Наблюдая за тем, как она все больше и больше вязнет в этих невидимых путах, не желая освободиться, я также начинала ощущать себя угнетенной. Даже во время путешествий мне казалось, что я по-прежнему заперта в том душном доме.

Да, на самом деле я просто выдавала желаемое за действительное. Мои эгоизм и самодовольство в итоге погубили ее. В действительности я всегда однобоко толковала происходящее, предполагая, что истоки чрезмерной покорности Сяосюй лежат в ее смирении с собственной судьбой. Возможно, изначально так и было, однако впоследствии что-то в ней переменилось. Вот только я слишком поздно осознала это. Лишь после ее трагической смерти я поняла, что на самом деле она любила меня. Если бы я заметила это раньше, возможно, не обращалась бы с ней так жестоко. Но теперь уже слишком поздно. Я перед ней в неоплатном долгу, который никогда не смогу погасить, и навсегда лишена возможности ответить на ее чувства. Все, что я могу, – это продолжать жить дальше в соответствии с ее желаниями и надеждами, только лишь и всего.

Когда умерла Сяосюй, какая-то часть меня умерла вместе с ней. Я всегда думала, что «я» – это то, что формируется на основе непрерывно накапливающихся воспоминаний на протяжении всей жизни. Почти каждое воспоминание последних пяти лет моей жизни связано с Сяосюй, а я всего-то живу на свете семнадцать лет, самые первые из которых я провела в неосознанном состоянии. Если подумать, вряд ли мне удастся встретить человека, который смог бы проводить со мной каждый день на протяжении пяти лет. Почему я не ценила это? Почему, когда она была рядом, я воспринимала это как данность? Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что Сяосюй была в самом деле удивительное дитя и искренне хотела быть рядом с таким человеком, как я, несмотря ни на что… – Куй беззвучно заплакала, слезы градом катились по ее щекам.

В то же самое время Лушэнь испытывала невероятное отвращение, глядя на нее, опасаясь, как бы брызги слез Куй не попали на нее.

– Прости, но ваши взаимотношения не укладываются у меня в голове. Все, что ты только что сказала, напоминает какую-то болезнь и не вызывает во мне сочувствия, растрогать меня тебе тоже не удалось. Твоя скорбь по Сяосюй преисполнена самосожаления, это просто омерзительно. Но ты продолжай, не останавливайся, я пока не тороплюсь явить миру твою истинную сущность. Прошу, наслаждайся этой ролью убитого горем персонажа. Однако не забудь, что в конечном итоге именно ты довела ее до смерти.

– Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня, но, прошу, не смотри на жизнь Сяосюй с такой позиции. В этом мире изначально нет ничего, что можно было бы охарактеризовать как «нормальное». Я вижу либо фанатиков, насаждающих свои закоснелые мнения, либо посредственностей, плывущих по течению. Из-за смерти Сяосюй я все дальше отклоняюсь от жизненного пути, который вы зовете «нормальным». Поскольку это ее последняя воля, и я могу лишь повиноваться ей. С той минуты, как она покинула этот мир, мы поменялись ролями: я стала ее рабыней, охотно согласилась стать ее марионеткой, отдать ей контроль над собственной жизнью. Со вчерашнего дня я живу только ради нее.

– В таком случае, Куй, кто же я для тебя? Ты говорила, что хочешь увезти меня в столицу, и я полагала, что между нами может возникнуть настоящая дружба, однако я так и не уточнила, как ты на самом деле ко мне относишься: как к кукле, с которой можно играть как вздумается, или как к вечному благодарному слушателю, который не может тебя опровергнуть?

– Я хочу быть с тобой на равных, только и всего.

– Действительно, ты ищешь во мне то, чего не смогла тебе дать Сяосюй, не так ли? «Быть на равных» – как благородно звучит! Даже беспрекословное подчинение Сяосюй не могло тебя удовлетворить, поэтому ты тут же начала подыскивать себе слуг, чтобы «быть с ними на равных!» Что ж, хорошо, если мы равны, то я вполне естественно имею право отказаться от тебя. Не просто отказаться, а отплатить той же монетой – оскорблять, унижать и третировать тебя. Нет, пожалуй, во сто крат сильнее!

– Я не знаю, как развеять твое превратное представление обо мне.

– У меня не превратное представление о тебе, Куй. Неужто ты думаешь, что любой человек с рождения тут же должен понимать тебя? Что всякий должен бежать по первому твоему зову и соответствовать всем твоим требованиям? Я не то что не понимаю тебя, в моих глазах ты – чудовище. Нет, дело не только в тебе. Весь мир вокруг меня словно сошел с ума! Даже сестрица Жоин…

– Я сожалею о том, что с ней случилось.

– Перед смертью она просила передать тебе благодарность, она сказала: «Утром познав истину, вечером можно умереть».

– Она действительно так сказала?

– Перед смертью? Да, действительно. Но я не очень в это верю, думаю, она полагала, что я буду сильно горевать о ней, поэтому…

– Ты ошибаешься, Лушэнь. Если я правильно понимаю, Жоин рассказала тебе всю правду о том, что случилось четыре года назад, о своем преступлении. Она говорила и со мной, а значит, она сказала правду.

– Я с трудом могу поверить в это. Она была кроткой, как голубка – как могла она из-за такой незначительной причины истребить всю свою семью?

– «Незначительной причины»? Как ты можешь так говорить, ведь в то время она… – изумленно сказала Куй. – Она объяснила тебе свой истинный мотив?

– Она не могла оправдать ожиданий своего отца, не могла больше находиться в этой семье, хотела, чтобы мой отец удочерил ее, – таковы были ее мотивы.

Выслушав Лушэнь, Куй погрузилась в молчание.

– Оставим это. Куй, почему ты вчера сказала те слова? Почему сказала, что все люди после смерти «равны и счастливы», неужели ты хотела таким образом успокоить сестрицу Жоин перед самоубийством?

– Как можно… Я лишь откровенно поделилась своими мыслями, как она и просила. После того, что случилось с Сяосюй, я была в замешательстве, мои восприятие и понимание словно притупились, поэтому я не заметила, что она была полна подобной решимости.

– Я так не думаю. – Лушэнь гневно смотрела на Куй и сурово произнесла: – Я думаю, ты замыслила это все очень давно! Тетушка, господин Бай, Цзянли, Сяосюй, Жоин – их смерть твоих рук дело! Разве ты сама не призналась в этом вчера?

– В некотором смысле это действительно было мое признание.

– Прекрати играть в игры! Связь между тобой и их смертями – это не абстрактная, косвенная связь, а реальные причина и следствие. Ты своими собственными руками убила тетушку, господина Бая и Цзянли, а также довела Сяосюй и Жоин до самоубийства!

– Как бы я смогла осуществить такое? Когда была убита госпожа Чжун, я была вместе с тобой.

– Не заговаривай мне зубы, я уже поняла, что ты в этом дока.

– Лушэнь!

– Куй, прошлой ночью я не могла уснуть. Я была одна в спальне и перебирала в памяти обстоятельства всех убийств. Наконец я обнаружила несколько нестыковок. Среди них была одна, которая не давала мне покоя, я чувствовала, что что-то не так. И вот, когда забрезжил рассвет, находясь в полузабытьи, я поняла. Надеюсь, когда я озвучу ее, ты сможешь немедленно все объяснить, в противном случае…

– Лушэнь, прошу, успокойся, я… – Куй не успела договорить, как Лушэнь извлекла из рукава кинжал, который взяла в хранилище из главного дома. Ее современники носили подобного рода кинжалы за поясом, поэтому он назывался «поясной меч». Его также называлифудао, гдефу означало «носить с собой», что свидетельствовало об удобстве и легкости его конструкции. Лушэнь извлекла его из кожаных ножен и направила острием в лицо Куй. Крепко удерживая нож обеими руками, она нацелилась Куй между глаз и продолжила говорить:

– Отвечай, почему на месте убийства тетушки и господина Бая ты всегда оказывалась первой?

– Это просто совпадение.

– Действительно ли это простое совпадение? Вернемся к событиям того дня, когда была убита тетушка. Утром ты столкнула меня в воду, посмеялась надо мной и разорвала мое нижнее платье. Я думала, это была просто шалость, однако теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты продумала это все заранее. Твоя цель заключалась в том, чтобы разозлить меня и заставить вернуться домой, тогда у тебя был бы повод вернуться вместе со мной.

– С какой стати мне понадобилось так делать?

– Ответ очевиден: если бы на месте преступления вместе с тобой была только я, то тебе бы все легко сошло с рук…

– Сошло… с рук?

– Перестань меня перебивать, пожалуйста, – проигнорировала Лушэнь вопрос Куй и продолжила излагать свои выводы: – Когда я оттолкнула тебя, ты тут же вскочила на ноги и подбежала ко мне – в это время мы как раз проходили мимо хранилища, и что же ты сделала, когда догнала меня?

– Что же я сделала? Я просто бежала за тобой без всякой задней мысли, какая еще у меня могла быть причина?

– Была! Ты побежала ко мне и обогнала меня, чтобы провернуть задуманную тобой хитрость… в тот момент у тебя с собой был некий сосуд с кровью, который ты подготовила заранее. Затем ты притворилась, что споткнулась, и в этот момент незаметно разбрызгала кровь по траве и спрятала этот сосуд. Позже, когда мы обнаружили тело тетушки, ты, притворившсь, что ищешь притаившегося за колодцем убийцу, выкинула сосуд в колодец, успешно приведя в исполнение свой план.

– Это все твои фантазии, если хочешь заставить меня признаться – отправляйся к колодцу, доставай этот флакон, а затем возвращайся.

– Я ведь сказала «сосуд», а ты сказала «флакон»? Так мог сказать только тот, кто действительно держал его в руках, только убийца… Юйлин Куй, настоящий убийца тетушки – это ты!

– Как тебе будет угодно, только сначала убери нож, хорошо?

– Не собираюсь.

– В таком случае продолжай излагать. Позволь только спросить: с какой стати мне тратить столько энергии и сил, подвергать себя такому риску, чтобы пытаться незаметно разбрызгать кровь по траве у тебя на глазах?

– Чтобы отвести от себя подозрения. Когда ты разбрызгала кровь, то тут же сбила всех со следа, заставив неверно судить о возможном времени убийства. Если бы на траве не было крови, то, обнаружив тело, мы бы решили, что убийство произошло перед тем, как Цзянли и Жоин прошли мимо хранилища. Хотя нет, также в таком случае была бы еще вероятность, что убийство произошло до того, как мы первый раз прошли мимо. Иными словами, убийство произошло гораздо раньше, чем мы предположили. Однако брызги крови сразу же заставили нас думать, что убийство произошло после того, как мимо хранилища впервые прошли Цзянли и Жоин, и до того, как мы с тобой вернулись с реки. И все это время ты действительно была со мной. Применив такую простую хитрость, ты получила неоспоримое алиби.

– Предположим, что убийца – это я, во сколько же я убила госпожу Чжун?

– Гораздо, гораздо раньше… до того, как я проснулась, ты уже убила тетушку!

– Как же Сяосюй ничего не заметила?

– Даже если бы она что-то заметила, она была так предана тебе, что никогда не посмела бы оговорить свою госпожу. Аналогичным образом было и во время убийства Цзянли, когда тебя якобы не было на месте преступления, однако об этом известно лишь со слов Сяосюй, которая, пусть даже и не входила с тобой в сговор, но сделала бы все для того, чтобы выгородить тебя. Проведя несколько дней вместе с вами, я лично убедилась, что она была именно таким человеком, ты признаешь это?

– Действительно, при условии, что я и есть убийца, даже без моих приказов о лжесвидетельстве она бы именно так и поступила, прикрыв все мои деяния. Она действительно была именно таким человеком.

– Затем я проанализировала обстоятельства убийства господина Бая. Время убийства совпадает со временем убийства тетушки Чжун, все произошло до того, как я проснулась. Ты заманила его на край утеса, а затем столкнула в пропасть.

– Тогда в чем смысл того, что господин Бай Чжишуй перед смертью написал: «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем»? Эти слова не имеют ко мне никакого отношения.

– Куй, причина, по которой мы не можем разгадать смысл его предсмертного послания, весьма проста: оно бессмысленно, ведь его написал вовсе не он!

– Иными словами, ты полагаешь, что после того, как я убила господина Бая, я, не останавливаясь ни перед каким трудностями, в тиши ночной, на ощупь, впотьмах спустилась по абсолютно незнакомой мне горной тропе на дно ручья, чтобы подделать его предсмертное послание, а затем быстро вернулась в постель, притворившись спящей, чтобы, когда ты проснешься, как ни в чем не бывало пойти с тобой на церемонию малых похорон? Ты прекрасно знаешь эту тропу, и то спуск занял у нас полдня…

– Не строй из себя дурочку, Куй. Ты ведь уже давно поняла, что я имею в виду, не так ли?

– Да. Ты имеешь в виду, что, когда мы спустились на дно ущелья, я первая оказалась у тела господина Бая, чтобы успеть незаметно начертать его предсмертные слова, верно?

– Истинно так.

– В таком случае я нахожу довольно странным, если убийца действительно я, писать такое бессмысленное послание. Если бы я хотела выйти сухой из воды, разве не стоило бы мне написать имя человека, на которого я бы хотела свалить вину?

– В этом и заключалась твоя хитрость. В то время ты еще не располагала сведениями о том, кто и где находился перед церемонией малых похорон, иными словами, ты еще не решила, на кого сможешь свалить вину за убийство господина Бая, поэтому оставила это бессмысленное послание. Однако причина, по которой ты это сделала, заключается вовсе не в этом. На самом деле их две.

Во-первых, ранее ты увидела у Цзянли эту строку и запомнила ее. Понимая, что мы с Чжаньши сейчас подойдем, у тебя не было много времени, чтобы подробно обдумать содержание послания, которое ты собиралась написать, поэтому ты записала те слова, которые первыми пришли тебе на ум в тот момент. Во-вторых, только ты и господин Бай хорошо разбираетесь в «Ши цзине». В тот день ты сказала Чжаньши, что тоже училась у господина Сяхоу. Таким образом, после смерти господина Бая ты автоматически осталась единственным авторитетом по «Ши цзину». Как только ты нашла подходящего человека, на кого можно было бы свалить вину, ты смогла бы сфабриковать толкование «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» и переложить ответственность на него – именно это ты и сделала в прошлый понедельник после обеда. Твое толкование было абсолютно непоследовательным, но никто не смог тебе возразить.

– Никогда не слышала ничего более глупого, прошу тебя как можно скорее забыть, что ты вообще до такого додумалась.

– После того как ты оклеветала моего отца, хозяина дома, ты собираешься так легко отмахнуться, ты пытаешься юлить подобным образом? По моему мнению, ты еще более темная и невежественная, чем я предполагала, о чем свидетельствуют твои речи. Властолюбивая, наглая, ты и понятия не имеешь, что такое стыд! – с этими словами Лушэнь, вытянув левую руку, приставила острие ножа к подбородку Куй, оставив менее цуня до ее горла.

– Ты забыла, что вчера сказала тебе Жоин на прощание? Лушэнь, прошу, опусти нож, – вздохнула Куй. – Ты закончила с выводами?

– Еще нет. Когда была убита Цзянли, тебя на самом деле не было в покоях. Сяосюй только ради того, чтобы защитить тебя, сказала нам всем, что ты в ту ночь не покидала свои покои. Она видела, как ты убила Цзянли, поэтому, чтобы окончательно замести следы, ты довела ее до самоубийства.

– Это правда…

– Нет, я говорю не в переносном, а в буквальном смысле. Позавчера Сяосюй уже говорила о том, что если ты прикажешь ей, то она умрет у тебя на глазах, а если ты захочешь ее избить, то она подаст кнут, поэтому тем вечером ты сказала ей, что хочешь проверить, сказала ли она правду, и приказала принести кнут. Сяосюй, естественно, повиновалась. Это объясняет свежие следы побоев на ее теле. Отхлестав ее кнутом, ты приказала ей, несмотря на то что это был приказ, поставивший на кон ее жизнь, которому, однако, она не могла противиться, покончить с собой. После этого Сяосюй повесилась, а твои вчерашние стоны и стенания над ее телом – не более чем искусная актерская игра

«Лушэнь, как же ты до сих пор не поняла? Ведь очевидно, что убийца – это…»

– И последнее. Вина за смерть Жоин целиком и полностью лежит на тебе. Я считаю, что все, что ты ей вчера наговорила, было ради того, чтобы спровоцировать ее. Ты заметила, что после смерти Цзянли душевное состояние Жоин заметно ухудшилось, поэтому внушила ей, что смерть – это прекрасно, да еще добавила, что после смерти все души становятся единым целым. В тот момент Жоин решила, что достаточно лишь умереть, и тогда она воссоединится с Цзии и Цзянли, и поэтому… Юйлин Куй, это значит, что, как ты действительно небрежно призналась вчера утром, ты действительно убила их всех.

– И почему же я их убила? Между нашими семьями нет никаких распрей, почему же тогда я пожертвовала служанкой, которая верой и правдой служила мне пять лет, и почему я убила твоих родственников?

– Ты ведь уже поведала о своей цели, не так ли? – холодно усмехнулась Лушэнь. – Ты приехала в Юньмэн проповедовать – распространять придуманную тобой ересь культа смерти! Вчера, когда ты повествовала о своем учении, я сначала подумала, что ты просто отвечаешь на вопрос сестрицы Жоин о том, в чем, по-твоему, заключается обязанность унюй. Но я жестоко ошиблась. На самом деле ты уже тогда вложила в голову Жоин основы выдуманного тобой учения. Вчера ты сказала, что смерть стирает различия между человеком и Небом, древностью и современностью, человеком и другими людьми, а также добавила, что веришь в то, что после смерти все равны и счастливы, – вот твое учение. Ты считаешь, что смерть лучше жизни, жизнь полна горя и страданий, а смерть сладостна. Ты также сказала, что твои намерения заключаются в том, чтобы убеждать других спокойно принять собственную смерть, смириться с ней. По-моему, я уже достаточно раскрыла твои мотивы убийства всех этих людей! Юйлин Куй, сначала я не могла понять одного: почему ты убила тетушку, господина Бая и Цзянли. И только после смерти Жоин я поняла, как связаны между собой эти четверо, по этой же причине они не связаны со всеми остальными. Все они были людьми образованными и поэтому прекрасно подходили в качестве объектов твоих проповедей!

– Почему ты так считаешь?

– Что будет, если принять твою ересь за чистую монету? Сестра Жоин – идеальный пример того, что будет, если прислушаться к твоим проповедям, она покончила с собой, руководствуясь твоими внушениями. Однако с тетушкой, господином Баем и Цзянли твоя чушь не сработала. Они не поверили тебе, не признали, что смерть лучше жизни, и, не вняв твоим проповедям, не совершили самоубийство, поэтому ты решила убить их. Ты решила, что только таким образом заставишь их поверить в твое учение, – вот твой мотив. Весь этот ужас стал следствием твоих навязчивых идей, безудержных фантазий и болезни. По такой ничтожной причине ты лишила жизни пятерых человек. Ради того, чтобы не позволить твоей ереси отравить Поднебесную, ради того, чтобы избежать новых жертв, я могу сделать только одно. Я подарю тебе то, чего ты так давно жаждешь, – смерть, о которой ты так мечтаешь.

В следующее мгновение Куй выбила нож из левой руки Лушэнь и, опрокинув ее, повалила на землю.

– Что ты творишь?

– Пусти меня, убийца!

– Все, что ты сейчас натворила, – это не следствие твоих навязчивых идей, безудержных фантазий и болезни? – тяжело вздохнула Куй. – Во-первых, ответь мне. Вчера, когда вы с Жоин пришли в старый дом, она все время была у тебя на виду?

– Нет.

– Когда она начала носить с собой сломанную стрелу?

– Возможно… возможно, ты заранее дала ее Жоин.

– Ладно… вернемся к убийству господина Бай Чжишуя. Когда мы нашли его, то прошло уже довольно много времени, он начал коченеть и кровь свернулась – откуда бы я взяла свежую кровь, чтобы написать: «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем»? Если ты сейчас скажешь, что я и в этот раз принесла с собой сосуд с кровью, то как бы свежая кровь успела так быстро высохнуть? Когда вы подошли к телу господина Бай Чжишуя, фальсификация немедленно бы бросилась вам в глаза.

– Возможно, ты заранее приготовила комок земли с этой надписью, и до того, как мы подошли к телу, ты просто выкопала нужную по размеру ямку и вложила его…

– Ты думаешь, такое возможно осуществить?

– Что в этом такого невозможного?.. – Тон Лушэнь стал неуверенным.

– И наконец, самое важное. Я не могла убить господина Бая до того, как ты проснешься, потому что ты постоянно ворочаешься во сне самым отвратительным образом. Сон рядом с тобой – одно из худших воспоминаний в моей жизни. Когда я проснулась тем утром, то обнаружила, что ты вжалась в меня, повернувшись набок. Так каким образом я могла незаметно выбраться из постели, не потревожив тебя, и пойти убивать людей?

Лушэнь вспомнила, что той ночью ей приснилась мертвая тетка, поэтому, проснувшись рано утром, она обнаружила, что крепко обнимает Куй.

«Неужели я действительно ошибочно обвинила ее во всем? Но других объяснений нет. Поэтому…»

– Лушэнь, ты все еще не поняла, что означало предсмертное послание господина Бая? В то утро слуги дома Гуань лично видели, как господин Бай отправился в горы, а во время церемонии малых похорон все, кроме него, присутствовали в главном доме. Из этого можно сделать вывод о времени, когда произошло убийство. Помимо этого, можно сделать еще один вывод – убийце абсолютно точно не хватило бы времени, чтобы спуститься на дно ущелья, а затем вернуться назад, на малые похороны, поскольку на это ушло бы полдня, поэтому «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» совершенно точно написал не убийца. И конечно, это написала не я, когда обнаружила тело. Таким образом, остается только одна возможность – это действительно написал господин Бай перед смертью. Так? До того, как он погиб, госпожа Чжун уже была убита, поэтому если предположить, что это была последовательная цепочка убийств, то что бы ты написала на месте господина Бая? Ответ очевиден – имя убийцы, поскольку если бы мы обнаружили его, то убийства тут же прекратились бы. Однако он, напротив, оставил абсолютно непонятное послание – «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем». Возможно ли, что он оставил подобное послание, поскольку сам не был уверен в том, кто убийца? Это предположение неубедительно. Во-первых, на краю утеса остались следы, начерченные обувью, а также следы, свидетельствующие о том, что ее владелец остановился, и, если верить Чжаньши, это четко свидетельствует о том, что господин Бай с кем-то беседовал. Во-вторых, если предположить, что его собеседник не был убийцей, то он не видел убийцу или не смог разглядеть его, он не стал бы вообще ничего писать, чтобы не сбивать расследование с толку. Ты еще помнишь, Лушэнь, накануне своей смерти, в тот вечер, когда мы зажигали факелы, он говорил с нами и сказал: «Если потребуется какая-либо помощь, прошу, скажите мне», – разумется, подобным образом он выразил готовность помочь расследованию, поэтому он не просто так написал «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», он знал убийцу. Таким образом, вновь возникает вопрос, почему он просто не написал его имя? Возможно, ты захочешь объяснить это тем, что господин Бай опасался, что убийца просто сотрет надпись или изменит ее, поэтому сознательно не стал писать имя. Однако это предположение тоже неубедительно, поскольку господин Бай знал, что все уже направились на церемонию малых похорон и у убийцы просто не будет времени, чтобы вернуться и стереть его послание. Так почему же он не написал имя убийцы?

– Возможно, он… – машинально сказала Лушэнь, однако не могла придумать ни одного объяснения.

– Возможно, он, хотя и знал убийцу и разговаривал с ним, просто не знал его имени. Нет, боюсь, что все обстояло гораздо хуже: он думал, что имя убийцы и есть «Цзицзинь»[112] .

– Как это возможно…

– Лушэнь, фактически на протяжении всего твоего монолога убийца был прямо перед тобой, однако ты продолжала его игнорировать. Сейчас ты уже должна была ясно понять…

Тогда Лушэнь с трудом обратила взор на кипарис прямо перед ней, точнее, на могильный холм позади него.

Там вечным сном упокоился истинный убийца.

2

Куй помогла Лушэнь подняться на ноги и вернула нож. После подобного доверительного и снисходительного жеста со стороны Куй Лушэнь стало окончательно стыдно за все, что она только что наговорила и сделала. Однако сейчас она была не в настроении извиняться. Слова Куй повергли ее в замешательство, она не могла понять, зачем Сяосюй понадобилось убивать господина Бая и ее родных.

– Лушэнь, ты еще должна помнить, что господин Бай опоздал на прием. К тому моменту я уже представилась всем гостям, заодно представив Сяосюй. Поскольку его еще не было, то, естественно, он не мог знать ее имени. Позже Сяосюй спросила меня о вазимосвязи между Тайи и Дунхуаном. Я похвалила ее любознательность и добавила: «Я не зря выбрала тебе имя из „Ши цзина“». Последнюю фразу слышал господин Бай, а ты помнишь, что «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем» – это песня из «Ши цзина», поэтому он, должно быть, ошибочно предположил, что Сяосюй зовут Цзицзинь.

– Но почему он так решил?

– Сяосюй обманула его. Перед тем как столкнуть его с утеса, она вела с ним беседу, в ходе которой обманула его, сказав, что ее зовут Цзицзинь.

– Но зачем ей это понадобилось? Из опасений, что жертва успеет написать ее имя, пока дыхание еще теплится в нем?

– Разумеется, она не могла предвидеть, что господин Бай успеет написать имя убийцы, упав с такой высоты. Причина, по которой она затеяла этот обман, на самом деле заключалась в другом: тогда она хотела узнать значение иероглифов из названия песни, нет, точнее сказать, она хотела понять всю песню целиком. Ей во что бы то ни стало хотелось понять ее смысл.

– И она хотела понять ее потому, что… ах да, я вспомнила, потому что мы видели строфу из нее на бамбуковой дощечке в покоях Цзянли!

– Именно по этой причине. Когда мы покидали покои Гуань Цзянли, то говорили об этой дощечке. Тогда я пояснила смысл песни «Одежда зеленого цвета», но не стала пояснять песню «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», сказав тебе: «Если хочешь узнать ее истинный смысл, спроси завтра господина Бая». Сяосюй запомнила это и действительно отправилась к господину Баю с вопросом.

– Я все еще не понимаю, зачем ей понадобилось…

– Только узнав значение этих песен, она могла решить, стоит ли убивать Цзянли, однако я пока приберегу рассказ о ее мотивах. Сейчас я хочу прояснить один момент, а именно почему господин Бай ошибочно решил, что ее зовут Цзицзинь. Иными словами, почему она представилась ему этим именем. Согласно моим догадкам, она солгала главным образом потому, что ей нужна была естественная причина, по которой она могла бы расспросить господина Бая о песне «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем», не вызвав у него подозрений. Он, должно быть, еще помнил те вопросы, которые она задавала мне на приеме, поэтому в его глазах, несмотря на ее низкое происхождние, она, должно быть, выглядела весьма любознательным вплоть до упрямства ребенком. Однако если бы господин Бай поинтересовался причинами ее любопытства в отношении этой песни, ей по-прежнему необходимо было бы придумать убедительное объяснение. В этом случае каким было бы самое разумное объяснение интереса, соответствующего человеку ее положения? Самым простым решением было спросить, что означает ее имя и песня, из которой я его выбрала, и тем самым, разумеется, заставить господина Бая ошибочно считать, что ее зовут Цзицзинь. Поэтому перед смертью он написал именно это имя.

– Допустим, с делом господина Бая все более или менее ясно, но сестрица Цзянли была убита из самострела. Сяосюй разбиралась в устройстве спускового механизма самострела?

– Когда мы нашли тело госпожи Чжун, я возилась с механизмом одного из самострелов в присутствии Сяосюй, а поскольку она была довольна смышленой, то, возможно, наблюдая за мной, с первого раз запомнила принцип его действия.

– Последний вопрос. Как ты объяснишь убийство тетушки? Если Сяосюй действительно убийца, то каким образом ей удалось избежать столкновения со столькими потенциальными свидетелями?

– Чтобы объяснить этот момент, нам придется потратить некоторое время и вернуться на четыре года назад к событиям кровавой резни. Тогда Жоин испытала глубокое эмоциональное потрясение, в ее душе навсегда осталась неизбывная травма, поэтому в данном случае ее нельзя считать надежным свидетелем. Оставим это, я начну с самого начала.

– Сестрица Жоин, она…

– Да, она действительно вырезала всю свою семью. Позволь спросить, почему ты выбрала кинжал, когда отправилась сегодня на встречу со мной?

– Разумеется, потому, что его довольно легко спрятать.

– В том хранилище достаточно стрел, которые ты могла взять, почему ты не выбрала их?

– Стрела слишком длинная, к ней нет ножен – как можно спрятать ее за пазухой? Даже если сломать ее пополам…

– Почему ты не договариваешь?

– …сестрица Жоин, зачем она убила себя сломанной стрелой?

– Ты тоже в конечном итоге обратила внимание на этот странный момент. Когда я услышала о ее смерти, то предположила, что она хотела умереть так же, как погибла Цзянли, ведь они были так близки. Однако позже я кое-что вспомнила. Если сложить мои воспоминания с тем, как погибла Жоин, и немного их проанализировать, то возможно прийти к некоторому выводу.

– Какие воспоминания? К какому выводу?

– На бамбуковой дощечке, которую мы видели в покоях Цзянли, сверху остались следы исправлений в третьем ряду между иероглифами «я» и «сердце». Третий ряд начинался с почерка Цзянли, я не могла понять, почему она не воспользовалась ножом для калиграфии, чтобы исправить ошибку, как поступил бы любой другой человек, и стереть неправильно написанный иероглиф? Лушэнь, ты обратила внимание? В их с Жоин комнате не было ножа для каллиграфии. Кроме того, вчера, когда ты в моей комнате внезапно схватила мой нож для каллиграфии и двинулась на меня, не слишком ли бурной показалась тебе реакция Жоин? Ты ведь тоже слышала, что она закричала: «Не подходи!»

– И что все это значит?

– Это значит, что острые предметы внушали Жоин ужас. Боюсь, что они пробуждали в ней воспоминания о кинжале, которым она вырезала всю свою семью.

Лушэнь молчала, пребывая в глубоком шоке.

– Впрочем, мотив Жоин был вовсе не тем, о котором она тебе сообщила, – быть удочеренной более доброй семьей. Во время убийства она только что едва-едва сама чудом избежала смерти и, пребывая в состоянии ужаса, убила своих родителей и братьев из инстинкта самосохранения. Давай вспомним, что ты рассказала мне об обстоятельствах той ночи. Ты говорила, что рядом с телом Гуань Шанъюаня валялась пустая бочка, а с дерева на высоте семи-восьми чи свисала обрезанная веревка. Полагаю, основываясь на этих двух деталях, можно предположить, что именно тогда произошло.

– Я помню твою гипотезу о том, что убийцей была сестрица Цзии. Тогда ты объяснила происхождение бочки и веревки тем, что дядя и старший брат должны были подвесить Жоин на веревке, чтобы потом избить, а вода из бочки была нужна для того, чтобы приводить ее в чувство всякий раз, когда она потеряет сознание от боли…

– Это предположение лишено оснований. Боюсь, я не учла, что была зима, и вода в бочке на открытом воздухе замерзла бы, не так ли? Так что эту версию можно отбросить. После смерти Сяосюй я поняла, что у бочки могло быть иное применение.

– Сяосюй… Ты хочешь сказать…

– Если объединить веревку и бочку, то самое логичное объяснение, которое приходит мне в голову, – это виселица. Боюсь, что с другой стороны отрезанного конца веревки была петля, и прежде, чем ее отрезали, голова Жоин уже находилась внутри.

– Ты хочешь сказать, что дядя… – Дурное предчувствие, поднявшееся из самой глубины души Лушэнь, вызвало у нее приступ удушья. Она знала, что все, что собирается дальше сказать Куй, она не хочет и не должна слушать. Пережив смерть Жоин, психологически она уже была готова к дальнейшим ударам судьбы, ведь речь шла о ее сестре, с которой она была рядом и днем, и ночью, хотя это, вероятно, было самое ужасное событие в истории ее семьи.

– Да, – кивнула Куй. – Боюсь, что твой дядя заставил ее повеситься на этой веревке, после того как избил ее. Я делаю такой вывод, основываясь на различных прошлых реакциях Жоин при виде веревок и похожих предметов.

– Реакциях Жоин?

– Ты в самом деле ничего не заметила. Во-первых, почему Жоин стала бояться змей? Вероятно, когда она увидела обвившегося вокруг ветки полоза, в ней отклинулись ужасные воспоминания той ночи. Во-вторых, почему, когда Гуань Цзии обняла ее, Жоин ее оттолкнула? Полагаю, потому что та обняла ее за шею. В-третьих, почему во дворе покоев Жоин не было колодца? Во дворе покоев, предоставленных мне твоей семьей, колодец есть, а в доме, где проживала Жоин, колодец располагался за пределами двора, снаружи. При таком его расположении ходить за водой весьма неудобно. Кроме того, Цзянли разбила сад и, чтобы полить растения, ей приходилось тащить ведро через весь двор, что еще более хлопотно, не правда ли? Поэтому, я думаю, должна быть причина, которая объяснила бы столь странное расположение колодца. Поскольку все колодцы в семье Гуань оснащены воротом, на котором намотана веревка, полагаю, что Жоин не могла постоянно находиться рядом с предметом, который приводил ее в такой ужас. Основываясь на этих наблюдениях, в частности на моменте, когда она оттолкнула обнявшую ее Гуань Цзии, я пришла к выводу, который только что озвучила: твой дядя когда-то заставлял ее повеситься.

– …в таком случае кто же перерезал веревку?

– Полагаю, это сделал твой двоюродный брат, Гуань Шанъюань, поскольку его тело нашли под деревом, а значит, в тот момент он находился ближе всего к Жоин.

– Но это противоречит здравому смыслу. Если Шанъюань спас ее, то почему она убила его первым? И почему дядя заставлял покончить с собой свою собственную дочь?

– На оба этих вопроса можно ответить одновременно. Твой дядя, должно быть, вовсе не собирался доводить начатое до конца, он просто хотел запугать Жоин. Разве она не упоминала об этом на приеме? Когда-то она рассказала твоему дяде о своих мечтах, но не встретила понимания, должно быть, этот разговор состоялся незадолго до случившегося. Твой дядя, услышав ее речи, в растерянности избил ее, но он понимал, что этого недостаточно для того, чтобы она отказалась от своих идеалов, поэтому он решил заставить ее испытать куда более страшный ужас той ночью… – Услышав это, Лушэнь не выдержала и отвела взгляд. – Он решил заставить ее испытать страх смерти, заставить повеситься, а затем приказать Гуань Шанъюаню перерубить веревку. Твой дядя ошибочно полагал, что после такого Жоин изменит свои взгляды и станет следовать обычаям, у нее больше не хватит смелости следовать за мечтой. Однако для Жоин это была слишком жестокая кара. Под действием инстинкта самосохранения она утратила способность трезво мыслить, поэтому первым убила твоего двоюродного брата. Можно предположить, что после того, как он перерубил веревку, он выронил кинжал из рук на землю, а сам подхватил Жоин. В панике она схватила кинжал и убила его. Твой дядя бросился в дом за мечом, прекрасно понимая, что против вооруженной кинжалом Жоин ему не выстоять, но она настигла его в дверях и заколола ударом в спину. Последними…

– Все и так ясно, Куй. Не нужно продолжать.

– В общем, Жоин сняла окровавленную одежду и сожгла ее, затем наспех обставила место происшествия и побежала к вам. Такова подлинная история кровавой резни, случившейся четыре года назад.

– Куй, я не могу понять, почему дядя решился на такой шаг, чтобы Жоин отказалась от своих стремлений?

– Лушэнь, ты действительно не понимаешь. Если бы Жоин претворила в жизнь свои идеи, то какими были бы последствия для семьи Гуань? Могу легко ответить тебе – истребление всего рода. Все эти годы семья Гуань скрывается в горах и лесах, меняя место жительства, чтобы не быть вовлеченной во всевозможные распри и борьбу за власть. Несмотря на то что власть несет с собой могущество, богатство и славу, достаточно лишь раз оступиться, и весь род будет уничтожен. Однако Жоин желала именно власти. Она родилась в такой семье – вполне естественно, что ее устремления были восприняты в штыки. Твой дядя был черствым человеком и не рассматривал своих детей как самостоятельных живых существ, он считал их собственными творениями, поэтому, когда Жоин открылась ему, он воспринял ее мысли как ересь и отступничество, решил, что все, чему он ее учил, пошло прахом, вплоть до того, что он полагал, что Жоин и вовсе не следовало появляться на свет. По правде сказать, если бы Жоин не убила их тогда, однако не отказалась от собственных устремлений и желаний, а также зная характер твоего дяди, думаю, что эта ситуация повторилась бы, но на сей раз почти наверняка никто не перерезал бы ей веревку… – Куй тяжело вздохнула, не в силах продолжать. Лушэнь вслушивалась в ее молчание, из которого она вынесла многое, о чем Куй не могла сказать вслух: о родительских ожиданиях от собственных детей, о том, вправе ли родители разрушать судьбу собственных детей, а также о собственной жизни и судьбе.

После весьма долгого молчания Лушэнь спросила:

– Какая связь между случившимся четыре года назад и смертью тетушки?

– На самом деле, я уже говорила об этом. Поскольку Жоин испытала такое тяжелое потрясение, ее зрение стало избирательным.

– Но так как Жоин мертва, мы никогда не узнаем об этом наверняка.

– Нам необязательно уточнять у нее самой. Некоторые ее высказывания все объясняют. Она так описала появление Сяосюй: «Когда я услышала шаги, я обернулась и увидела Сяосюй». Лушэнь, эта фраза не кажется тебе странной? В это время Жоин стояла лицом к хранилищу, вплотную к горному склону. Если бы она стояла лицом к хранилищу, то как она могла услышать звук шагов за спиной? Что означает, что в то время Жоин стояла на самом деле не лицом к хранилищу, а смотрела в другом направлении.

– В другом направлении?

– Если Жоин находилась на юге, кладовая на севере, вход в долину на востоке, то на запад ведет дорога к горному ручью. Поскольку Жоин изначально ни в чем не подозревала Сяосюй, поэтому ее действия не вызвали у нее вопросов. Следовательно, Сяосюй пришла с востока, иными словами, выходит, что Жоин должна была быть на западе и смотреть в сторону ручья.

– Почему же она смотрела в ту сторону, если там никого не было?

– Именно потому, что там никого и ничего не было. Вспомни, что находится к востоку от хранилища?

– К востоку… к востоку… Ты имеешь в виду колодец?

– Да. С той позиции, где стояла Жоин, она могла видеть колодец как с востока, так и с севера. Не забудь, что на колодце установлен ворот, на который намотана веревка – вещь, которую Жоин не могла видеть, поэтому она стояла, повернувшись на запад, чтобы веревка не попадала в ее поле зрения. Я думаю, что после того, как Сяосюй убила госпожу Чжун, услышав твой голос в ущелье, она укрылась за колодцем и ждала, пока все войдут в хранилище. Она надеялась скрыться, но Жоин осталась стоять снаружи. Возможно, в какой-то момент Сяосюй подумала, что не сможет выбраться, но потом заметила, что направление взгляда Жоин не меняется, она не смотрит в сторону колодца, поэтому Сяосюй пошла на риск – обошла Жоин со спины, то есть с востока, и притворилась, что пришла оттуда. Если бы это был кто-то другой, то Жоин немедленно бы что-то заподозрила, в таком случае, возможно, господин Бай и Цзянли остались бы живы…

– Да. К несчастью, никому в голову не пришло заподозрить Сяосюй, поскольку у нее, по всей видимости, действительно отсутствовал мотив убивать госпожу Чжун, поэтому вплоть до самой своей смерти Цзянли не знала, кто убийца и каковы его мотивы. Краеугольным камнем ее предсмертного послания стали слова о планируемых изменениях в ритуале жертвоприношения, однако это была ее личная точка зрения, а не то, что должно было произойти на самом деле.

Лушэнь вспомнила вчерашнюю беседу Куй и Жоин:

«Это вовсе не ваша вина, госпожа Юйлин. Мне не в чем вас обвинять. Вы – единственный человек, кому я могу доверить осуществить надежды и чаяния Цзянли».

«Конечно, Жоин, вы все знаете».

– Вчера после того, как сестрица Жоин остановила твою попытку самоубийства, она сказала: «Госпожа Юйлин, прошу, не подводите…» – но из-за шума дождя я не услышала окончания фразы. Что же она сказала тебе?

– Она сказала, что я не должна подводить Сяосюй и те злодеяния, которые она совершила ради меня.

– Ради… тебя?

– Да. Сяосюй совершила все это ради меня. Лушэнь, госпожа Чжун, господин Бай и Цзянли действительно образованные люди, но помимо этого между ними есть еще кое-что общее, хотя эти точки соприкосновния скрыты от посторонних глаз и их сложно обнаружить. Как я только что говорила, причина, по которой Сяосюй обратилась к господину Баю, заключалась в том, чтобы узнать толкование строфы из песни «Ворот одежды блестит бирюзовый на нем». И тогда она могла решить, убивать или нет Цзянли. На основании этой информации, возможно, ты сможешь догадаться, что общего было между погибшими.

– Я не понимаю.

– Сяосюй уже слышала мое объяснение смысла обмена посланиями между Чжун Чжаньши и Гуань Цзянли, однако я объяснила только первую часть, но не объяснила вторую, поэтому она не могла знать, что конкретно означал ответ Цзянли. Другими словами, она не могла определить отношение Цзянли к Чжун Чжаньши.

– Как их отношения превратили ее в убийцу? Я все равно не понимаю.

– Полагаю, Сяосюй решила, что таким образом Чжаньши признался Цзянли в любви.

– Действительно. Услышав твое объяснение строфы из песни «Одежда зеленого цвета», Сяосюй могла решить, что речь идет о любовном признании.

– Поэтому она хотела знать, согласилась ли Цзянли, то есть ответила ли она взаимностью на чувства Чжун Чжаньши.

– И что, если его любовь была взаимной, то Сяосюй обязательно нужно было убивать Цзянли?

– Да. Если Сяосюй считала, что Гуань Цзянли согласилась на ухаживания Чжун Чжаньши, она должна была убить Гуань Цзянли. Два процитированных стихотворения, как я объясняла позавчера, действительно могут выразить смысл согласия. Я думаю, господин Бай объяснил Сяосюй то же самое. Итак, после того как Сяосюй убила господина Бая, она определила Цзянли своей следующей целью.

– Я все еще не понимаю, зачем Сяосюй убила их всех…

– Всех убитых ей людей объединяет одно – табу для унюй. Я, должно быть, уже говорила тебе, что все, включая мой клан, считают, что унюй не имеет права любить и вступать в брак. По мнению других, любовь и брак запрещены для унюй. Сяосюй придерживалась такой же позиции. Исходя из этих представлений, она убила госпожу Чжун, господина Бая и Цзянли. Она считала, что госпожа Чжун и Цзянли своими действиями нарушили это табу, а господин Бай публично высказывался о том, что, по его мнению, унюй вправе нарушить данный запрет, – вот оно, то, что объединяет всех ее жертв.

– Но разве сестрица Жоин не сказала на приеме, что чуские унюй не связаны этим запретом? Сяосюй присутствовала при этих словах и должна была их понять.

– Сяосюй не задумывалась об этом, поскольку она убивала людей не потому, что они нарушили запрет, а чтобы… предостеречь меня. – Куй принялась растолковывать то, что выходило за рамки понимания Лушэнь. – На самом деле вся эта трагедия – результат обмена шутливыми репликами между тобой и мной. Во время приема ты подала мне полную тарелку квашеных ростков подсолнечника, а я попросила тебя съесть их в одиночку. Потом я завела речь о Цюй Юане. В промежутке между этими двумя событиями мы с тобой обменялись несколькими фразами. Ты еще помнишь их, Лушэнь?

«Есть ли иной способ сделать это, кроме как съесть его?»

«Любить человека столь сильно, чтобы желать сделать его своей частью? Интерсы Лушэнь весьма любопытны».

«Ну-у… Сделать себя частью этого человека – так тоже подойдет».

«Нужно лишь одолеть своего противника, только и всего. Я имею в виду не физические раны, а раны душевные. Сделать что-то абсолютно неприемлемое, сказать что-то абсолютно невыносимое, и тогда вы оставите рану душе человека на всю его оставшуюся жизнь, таким образом став частью него. – Лушэнь молча выслушала абсурдные рассуждения Куй. – Вот только этого недостаточно. В конечном итоге тот, кто нанес раны, останется самим собой, не став частью другого. Чтобы пойти до конца, нужно самому исчезнуть, и вот тогда оба станут частью друг друга».

«Через собственную смерть стать частью другого? – скривилась Лушэнь. – Неужели существуют люди, которые выражают свою любовь подобным образом? В таком случае в результате такая любовь ничем не отличается от ненависти».

«Ты заблуждаешься, Лушэнь. Это есть наивысшее проявление любви. В древности мудрые сановники, советники, которые должны были указывать монарху на его недостатки, жертвовали собой, придерживаясь следующей логики – оставить след в сердце монарха собственной смертью, таким образом они достигали цели – указать монарху на его ошибки. Таким был некогда известный военачальник царства Чу У Цзысюй, таким был всем сердцем желавший процветания царства Чу Цюй Юань. Оба покончили собой, проявив лояльность к правителю и любовь к родине, тем самым сделав свои политические взгляды частью своих правителей».

– Да, я все еще… помню.

– Мои слова, к несчастью, стали программным манифестом для Сяосюй. Сообразуясь с этой логикой, она убила троих человек и в конце концов покончила с собой. Она сделала это все лишь для того, чтобы предостречь меня от нарушения табу унюй.

– Сяосюй, такая славная, послушная девочка, почему она…

– Это моя вина. Все произошло лишь потому, что я нарушила свое слово, и вот к чему это привело и сколько людей погибло.

Лицо Куй вновь приняло то выражение, которое было на нем, когда она качала на руках тело Сяосюй, по щекам полились слезы, а голос осип. Она продолжила:

– В конце концов, ведь это я сказала ей в лицо на приеме, что «завидую чуским унюй», а затем добавила, что просто еще не встретила того, кто бы мне понравился. Тем же вечером по дороге к покоям Жоин я снова, глядя ей в глаза, сказала: «Я тоже выбрала нынешний образ жизни, хорошенько все взвесив», потом сказала: «Если однажды мне все это наскучит, то, возможно, я пойду против воли мой семьи, кто знает». Лушэнь, я уж говорила тебе, что люди царства Ци верили, что если уэр свяжет себя узами брака, то на ее род падут несчастья и сама она будет проклята до конца своих дней. Сяосюй тоже глубоко верила в это и не хотела, чтобы я обрекла всех и себя на несчастье. Если бы я только раньше обратила внимание на ее мысли, возможно, возможно… – Лушэнь бросила нож на землю и заключила Куй в объятия, утешая ее. – В ночь, когда погибла Цзянли, я подумала, что существует вероятность того, что убийцей может быть Сяосюй. Разумеется, я сама не поверила в это, но в шутку обвинила ее. Тогда она и призналась, что все эти убийства она действитльно совершила ради меня. Лушэнь, можешь ли ты представить, что я почувствовала в тот момент? Я жалела лишь о том, что на дворе ночь и я не могу немедленно отправиться к вам в дом и покончить с собой у вас на глазах в знак извинения за содеянное. Однако в конце концов я простила Сяосюй. Лушэнь, отпусти меня скорее, ты, должно быть, ненавидишь меня. Как было бы чудесно, если бы ты только что действительно завершила мою жизнь одним ударом ножа… потому что я такой человек, который, узнав, что из-за него служанка убила троих ни в чем не повинных людей, все равно без колебаний простил ее. Я велела ей забыть об этом и о том, что она убила их. Я также сказала ей, что во всем мире только я могу наказать ее, только я могу арестовать ее, судить ее преступления и вынести ей приговор. Вот почему я тогда выпорола ее. Мне никогда еще не было так тяжело, а она впервые рыдала в голос, когда я ее била. Потом я тоже разрыдалась. Я уже поняла, что она приняла решение покончить с собой, догадалась, что в конце концов она выберет именно такой способ, чтобы выразить мне свою преданность. Но я не знала, что делать мне. Я покрыла ее раны мазью и положила спать около себя, нашептывая ей снова и снова, что я ее прощаю. Она только повторяла, какое особое счастье заключается в том, что она стала моей служанкой. Я заснула с большим трудом, поскольку боялась, что когда проснусь на следующее утро, то Сяосюй уже не будет рядом. Но за мгновение до того, как забыться, я заставила себя обнять Сяосюй. Я надеялась, что так она точно не сможет покинуть меня. Но когда я проснулась, ее уже не было рядом…

Так Лушэнь простила Куй, которая горько рыдала у нее на руках.

3

На следующий день светлая заря принесла с собой ясную погоду.

Плотный покров из облаков, накрывший горную цепь и долину реки, был разорван ночью, и из-за линии горизонта хлынул поток яркого света. Облака, скопившиеся на небесах, в одно мгновение обрели прозрачность, и тот защитный цвет, что сливал их с ночным небом, почти полностью рассеялся. Вскоре тень вновь начала медленно расползаться по их краям – это поднялся выше солнечный диск, отчего оттенок зари в свою очередь сменился более темным. Небо постепенно меняло оттенки, из фиалкового став почти что лазурно-зеленым. Солнце продолжало свое восхождение и наконец прорвало гряду облаков. Воздух прогрелся, обосновавшийся в расселинах туман внезапно рассеялся. Раскаленное золото в мгновение покрыло всю землю, и в то же время ночные звезды исчезли без следа в кроваво-красном зареве.

«Просвещать» значит «даровать свет», и хотя звезды, угасшие под этим светом, вновь взойдут на небосводе, но то, что было погублено просвещением, уходит навсегда.

Молодая девушка, пробившая скорлупу под названием «Юньмэн», ошибочно полагала, что сможет тут же расправить крылья и с их помощью познать весь мир, однако она и представить не могла, что этот «мир» пусть и огромен, но еще более он жесток. В так называемом «мире» солнце всходило на востоке и заходило на западе, а с севера и юга он был окружен Великим морем, вычерпать которое не хватит целой жизни. Все это уже когда-то было описано мудрецами дрвности: «Душа! Приди, приди обратно в жилище прежнее свое. И на земле, и в небе дальнем – везде опасностей не счесть!»[113] В побеге из дома, безусловно, есть радость, но в будущем она может обернуться вздохами и сожалением.

Позвольте же мне вернуться к повествованию именно в такой момент. Красный диск солнца неумолимо приближается к темным тучам, однако я уже хорошо знаю, что между утренней зарей и грозовыми облаками нет разницы. Я поведал вам историю из другой эпохи, рассказал о горе и радости, о жизни и смерти, но в действительности в это время я впустую тратил собственную жизнь. Однако только таким образом я мог спрятаться от этого огромного, пугающего мира. Боюсь, что в момент, когда моя героиня, Гуань Лушэнь, выбралась из своей скорлупы, я заключил себя в клетке, и каждая нота песни, что я в ней пою, посвящена исключительно вам, дорогие читатели, – прошу, не затыкайте уши и не покидайте меня!

В это время Куй и Лушэнь вновь направились навестить место упокоения Сяосюй, но на сей раз они не собирались возвращаться домой. Куй вела под уздцы навьюченную кобылу и держала Лушэнь за руку, поднимаясь по горному склону, сплошь покрытому маллотусом и фирмианой. Среди свежевысаженных кипарисов отыскать могилу Сяосюй было непросто, однако Куй и Лушэнь до конца своих дней помнили эту дорогу, несмотря на то что еще не знали, что им больше никогда не представится случай снова пройти по ней. Подолы их одежды промокли от росы.

– Мы… действительно едем в Чанъань?

– Ты все еще сожалеешь, учитывая случившееся? – вопросом на вопрос ответила ее спутница, одетая в длинную меховую безрукавку. За ее спиной висел колчан со стрелами и лук.

– Как я могу сожалеть? Просто немного волнуюсь.

– Я понимаю. Покидать родные края – непростое дело. К тому же твою тетушку еще не похоронили, а для старших сестер не определили дату погребения. Покидая Юньмэн в такое время, ты, должно быть, в глубине души чувствуешь себя виноватой.

Лушэнь кивнула.

– Особенно удивительно, что отец в этот раз не стал отговаривать меня. Вчера вечером, когда я выходила из главного дома и обернулась, чтобы взглянуть на него на прощание, его выражение лица было таким же, как когда он узнал о смерти Цзянли и Жоин. В тот момент я ясно поняла, что должна остаться с ним, как и все мои предки, которые всю жизнь провели в этом опасном, сыром, навевающем скорбь месте.

– Если бы все обстояло так, он, вероятно, сказал бы нам об этом, однако я слегка удивлена. Возможно, он считал Жоин своей собственностью, поэтому до сих пор винит себя в случившемся.

Накануне вечером, когда Куй и Лушэнь прощались с Гуань Уи, он рассказал им о том, что случилось четыре года назад, поскольку все действующие лица уже почили, события тех дней стали казаться недосягаемыми. После того как скончалась Гуань Цзии, Гуань Цзянли умоляла отпустить ее с Гуань Жоин в Чанъань к их тетке, поскольку она опасалась, что, если Жоин останется в Юньмэне, где все наполнено горестными воспоминаниями, рано или поздно она последует за Цзии в могилу.

Однако Гуань Уи остался глух к просьбам своей дочери.

Поэтому на сей раз Куй выразила надежду, что их с Лушэнь решение совместно покинуть Юньмэн не встретит препятствий.

– Но я чувствую, что отец абсолютно ни в чем не виноват, – дрожащим голосом сказала Лушэнь. Она всеми силами старалась скрыть эту горестную дрожь, стараясь сохранять ровный тон голоса, однако ничто не могло укрыться от чуткого слуха Куй. – После того как Жоин получила такую сильную душевную травму, уезжать из Юньмэна в новую незнакомую обстановку, столкнуться со сложностями жизни в столице, с утра до вечера быть вместе с незнакомыми людьми стало бы для нее жестоким испытанием. Все равно что пересадить полузасохшее дерево в свежую почву – вряд ли оно тут же приживется. Она росла с деспотом, преступление, которое она совершила, было слишом тяжелым, и она так сильно пострадала, что, боюсь, спасти ее было уже невозможно.

– Пожалуй, ты права.

– Сяосюй тоже… Сяокуй, только одно я никогда не смогу тебе простить – то, как жестоко ты с ней обращалась, да еще и на протяжении целых пяти лет. Возможно, что истоки этой кровавой трагедии лежат не в нескольких невинных фразах, которыми мы обменялись на приеме, и не в том, что ты обременена запретами унюй, а в том, что ты дала Сяосюй образование. Я могу понять ее замешательство. Сначала ты хлестала ее кнутом, убеждая в том, что она никогда не смеет ослушаться тебя, ты буквально выбила это знание на ее коже. Затем ты заставляла ее декламировать каноны, в которых утверждалось, что истинная преданность заключается в том, чтобы исправлять ошибки своего хозяина. Именно это противоречие разрывало ее на части, ставило в тупик и в конце концов довело до самоубийства. Я все еще помню, как после приема она старалась выговориться тебе, рассказать о том, что ее так мучает, но ты отмахнулась от нее, приказав самой решать эту дилемму. Если бы тогда ты смогла направить ее, рассказать ей о разных точках зрения на вещи, то многие остались бы живы.

– Как у тебя все просто. – На этот раз Куй не смогла скрыть дрожь в голосе от своей несообразительной спутницы. – Когда я повстречала Сяосюй, мне было всего двенадцать лет. Разве может двенадцатилетка научить других истине? Кроме того, лишив меня самого важного права в жизни, вся семья сквозь пальцы смотрела на то, как я обращаюсь со слугами, и ни в чем меня не ограничивала. Я же, в свою очередь, тоже не получила правильного воспитания. То, что я получила от своих родителей, было лишь тюремным заключением и сопутствующей этому компенсацией.

– Я понимаю…

– Тот, кто действительно чему-то меня научил, если хорошенько подумать… – заметила Куй с грустной улыбкой и шепотом продолжила: – Возможно, только Сяосюй и научила, несмотря на крайний способ, который она для этого выбрала.

– Да уж, в сравнении с твоими методами ее способ – это в самом деле крайность.

Наконец двое путников преодолели подъем.

Они прекрасно осознавали, что в пределах нескольких шагов от них находится территория, где покойные могут быть вместе. Сяосюй покинула этот мир, оставив его позади, однако в нем еще остались люди, которые могли быть вместе с ней. В конце концов, «в со-бытии с мертвым не удается понять, что значит приход к концу для самого умершего. Действительно, смерть приоткрывается как утрата, но как та утрата, которую испытывают оставшиеся в живых. В переживании утраты не становится доступна утрата бытия, которую претерпевает умирающий. Мы не имеем в подлинном смысле слова опыта умирания других, но самое большее – всегда только сопереживаем»[114] . Более того, «никто не может снять с другого его умирание. Кто-то, наверное, способен пойти за другого на смерть. Но это всегда значит: пожертвовать собой за другого в определенном деле. А такое умирание за… не может подразумевать, что с другого тем самым хотя бы в малейшей мере снята его смерть. Смерть, насколько она есть, по существу всегда моя»[115] – каждый человек испокон веков должен сам смириться с собственной смертью.

Такова была смерть Сяосюй.

Она никогда бы не смогла защитить Юйлин Куй от неизбежности смерти, самое большее – помочь глубже осмыслить ее тайны.

Увидев кипарис, Лушэнь остановилась перед ним.

– Я думаю, мне лучше не ходить. Всю ночь я размышляла и так не смогла решить, как бы я смогла встретиться с ней лицом к лицу, поэтому прошу тебя попрощаться с ней и от моего имени.

– Хорошо. Не нужно заставлять себя, я все ей передам.

Куй прошла вперед и остановилась у могилы Сяосюй.

– Сяосюй, теперь ты стала частью меня, как и хотела. Ты во мне. Ты – моя рана, моя вина, мое раскаяние, а также невыносимое воспоминание, которое будет снова и сновать являться мне. Когда я умру, мы встретимся в теплых водах того озера. К тому времени нас ничто уже не будет разделять. Однако несмотря на это, Сяосюй, я уже больше не смогу дотронуться до тебя, не смогу насладиться пищей, которую ты приготовила, и уж тем более не смогу помочь тебе обрести свободу и счастье. Ты как отдельная личность, как Сяосюй уже не воскреснешь. Боюсь, что до конца моих дней ничто не вызовет во мне большего сожаления, чем твой уход, и ничто не сможет сравниться с чудесными днями последних пяти лет, ведь ты всегда была рядом со мной.

Хотя по сей день ты все еще здесь, рядом со мной, все еще следишь за каждым моим шагом, слушаешь то, чего я не могу сказать другим, однако такое положение вещей – это вовсе не то, на что я надеялась. Однако если таково твое желание, то я принимаю его. В конце концов, ты никогда ничего у меня не просила, никогда не рассказывала мне о своих заветных мечтах, поэтому твою последнюю волю я, конечно же, исполню – ты уже стала частью меня, мы никогда не расстанемся…

Но почему я больше не ощущаю твое присутствие?

Почему я продолжаю внушать себе, обманывать себя, убеждать себя, что твое желание исполнилось, но не чувствую той радости, как тогда, когда мы были вместе?

Почему в мыслях я снова и снова продолжаю окликать тебя по имени, иногда даже кричу, но ты никогда не отвечаешь мне? Прежняя ты никогда бы так не поступила.

В самом деле, так называемая смерть, похоже, такая и есть. Больше нет воспоминаний, нет встреч, только непроглядный мрак и ледяной ветер.

Если это действительно так, то для чего я должна продолжать жить?

Боюсь, что «сладостная смерть», в которую я когда-то верила, – с самого начала была не более чем безудержной фантазией, прискорбным и смехотворным самовнушением, с помощью которого я могла спастись бегством от тех ужасов мира, которые терзали остальных. Но отныне я встречусь с ними лицом к лицу. Неужели весь остаток жизни я буду жить в постоянном страхе смерти? Опасаясь, что все, к чему я стремлюсь, в один момент превратится в дым и прах, как и мое тело, а живущая в нем душа в тот же миг рассеется?

Боюсь, что в конце концов я окончательно расстанусь с этим миром.

Неужели ты хотела именно этого? Неужели только ради того, чтобы я наконец поняла правду, которую так ожесточенно отрицала, ты покинула меня? Или это не тот результат, к которому ты стремилась?

Скажи мне, Сяосюй…

Список использованной литературы

Цянь Сюань. Общая теория трех ритуалов. Издательство Нанкинского педагогического университета, 1996.

Линь Фуши. Жрицы эпохи Хань. Издательство «Даосян», 1999.

Тан Вэйсы. Гробница князя И. Издательство «Веньу», 2001.

Пань Фуцзюнь. Иллюстрированный справочник по растениям в «Чуских строфах». Издательство «Шанхай шудянь», 2003.

Ли Лин. Дополнительные исследования по китайским магическим искусствам. Издательство «Чжунхуа», 2006.

Чэнь Цзуньгуй. История китайской астрономии. Издательство «Шанхай жэньминь», 2006.

Ян Шуда. Исследование брачно-погребальных обычаев эпохи Хань. Издательство «Шанхай гуцзи», 2007.

Сунь Цзи. Иллюстрированный справочник по материальной культуре эпохи Хань. Издательство «Шанхай гуцзи», 2008.

Бай Чуаньцзин, Ду Чжэншэн. Мир «Ши цзина». Издательство Юго-восточного университета, 2009.

Сборник статей Института исторических и языковых исследований Академии Чжунъянь. Исторический раздел. Том по династиям Цинь и Хань. Издательство «Чжунхуа», 2009.

Послесловие

Этот роман был завершен 10 июля 2012 года. Следуя примеру древних мастеров, я составил три четверостишия. В то время я боялся, что эти скромные восемьдесят четыре иероглифа в будущем могут стать пророческими, поэтому я не осмелился писать что-то злое или нелепое. На самом деле, начиная с 2010 года, когда я начал его замышлять, я уже понимал, что его появление будет гораздо более трудным, чем у обычного романа, – здесь «появление» подразумевает как завершение написания, так и публикацию… В конечном итоге завершить такое произведение мог только я, а я человек небрежный, ленивый и вздорный.

Только один человек мог написать такой роман. На первый взгляд кажется, будто я хвастаюсь. К счастью, когда читатель увидит это утверждение, он уже прочтет предыдущие 100 000 с лишним иероглифов, и он не должен неправильно истолковать то, что я имел в виду. Я не верю, что в этом мире найдется второй такой человек с таким же складом ума, объемом знаний и дурным вкусом, как у меня, поэтому я высокомерно заявил, что в этом мире никогда не будет романа, подобного «Весеннему обряду».

Немного изучив «Ханьшу»[116] и конфуцианские каноны в свободное время, проявив небольшой интерес к западной философии, в то же время, рассматривая произведения Мицуды Нобусана и Майи Сюнсун как свод правил детективных романов, думаю, в конечном итоге решающим и разрушительным моментом, возможно, стало мое фанатичное увлечение древностью и классическими произведениями, а также увлечение культурой классической японской анимации, аниме, мангой, компьютерными играми, которые все вместе и сформировали меня как личность.

Если в этом мире еще есть такой бездельник, как я, то он (она) – мой двойник (Doppelgänger[117] ), и ему суждено стать моим другом или смертельным врагом на всю жизнь.

Именно потому, что этот роман ни с того ни с сего носит слишком личный характер, и то, что я хотел выразить, уже изложено в тексте, на самом деле, нет необходимости писать еще одно послесловие, чтобы что-то объяснять.

Я знаю, что название «Весенний обряд» вызывает большое недоумение, и его все же необходимо немного пояснить. На самом деле эти пять иероглифов названия составлены из трех иероглифов названия главы «Чуньцю» «Первый год царствования», а также трех иероглифов названия балета Стравинского «Весна священная» (Le Sacre du printemps[118] ).

Причина выбора первых трех иероглифов связана с тем, что этот роман является отправной точкой всей серии о Юйлин Куй. Эпоха правления ханьского У-ди также была временем расцвета изучения «Чуньцю». Хотя Дун Чжуншу[119] не дожил до того года, когда начинается история романа, его учение продолжает жить, и его гений по-прежнему сверкает, и моя героиня не может не стремиться к этому.

Вместе с тем время, в которое происходит действие романа, – 100 год до нашей эры – это не особо памятная дата, однако этот год имеет для меня особое значение. В тридцать второй главе «Ханьшу», посвященной Сыма[120] Цяню, написано, что «Сыма Цянь на основе „Цзо чжуань“, „Речей Царств“, собрав материалы из „Ши Бэнь“ и «„Чжаньго цэ“[121] , описал „Чухань чуньцю“[122] и продолжил свои записки вплоть до 100 г. до н. э.», что означает, что все эти события он описал в «Исторических записках». Относительно того, когда он закончил работу над ними, существует три версии. Можно обратиться к работам таких известных исследователей истории и литературы 20 века, как Ван Говэй, Чжу Дунжун или Лу Яодун и др. В предисловии к «Историческим запискам» Сыма Цянь так пишет о причине их создания: «Мой покойный батюшка говорил мне: „Через пятьсот лет после смерти Чжоу-гуна появился Кун-цзы[123] . Со дня смерти Кун-цзы тоже прошло пятьсот лет. Наступил момент, когда вновь можно просветить мир, привести в порядок «И цзин» и «Цзочжуань», продолжить «Чуньцю» и обосновать «Ши цзин», «Шу цзин», «Лицзи» и «Юэцзи»[124] .“ В этом мое желание! В этом мое желание! Посмею ли я нарушить заветы отца?» Независимо от того, являются ли «Исторические записки» продолжением «Чуньцю», я действительно хочу взять за отправную точку тот период, когда они были завершены, и написать что-то, что заставит меня почувствовать, что я не прожил жизнь напрасно.

Это и стало причиной написания «Весеннего обряда». Что касается того, почему я выбрал такое название, то помимо того, что оно соответствует сюжету романа, оно также связано со стилем музыки балета Стравинского: примитивизм и современные техники. Да, я хочу, чтобы читатели услышали призыв наших предков, хочу собрать воедино душу той древней цивилизации, которая долгое время считалась испорченной и деградировавшей. Для этого я намеренно выбрал форму детективного романа, чтобы обоснованно принести в жертву жизни девственниц, – другими словами, я пытаюсь написать о древнем восточном учении, используя современный западный литературный жанр. Простите мою неосведомленность, но скажите: кто раньше пробовал нечто подобное, кроме как в «Весеннем обряде»?

Серия о Куй не закончится на этом, но тревога по поводу слов и обещаний не позволяет мне закончить продолжение. Следующее произведение (временный заголовок – «Самец или самка вороны») расскажет о судьбах Куй и Лушэнь после их прибытия в Чанъань и будет сосредоточено вокруг важной политической фигуры конца правления ханьского У-ди – Лю Цюйцзяня и его семьи.

В то же время моя серия произведений о девушке-детективе Лу Цюча, которая носит мое имя, публикуется в журнале «Детектив». Несмотря на то что в данный момент событийный контекст все еще развивается во времена ее обучения в старшей школе, когда-нибудь сюжет обязательно догонит мою жизнь. И возможно, тогда я перескажу историю написания «Весеннего обряда» от ее имени.

В заключение прилагаю четверостишия, о которых упоминал в самом начале:

Несколько лет в вечной ночи страданий Сколько раз размышлял, повествуя о весне. Юность пробует перо – так всегда, Тем более я, такой беззаботный.Не будучи мастером слов, вызываю беду и несчастья, Уже слышу, как грусть приходит. Однако сотни тысяч изысканных фраз сплетаются, Оставляя весне свободу.В известиях с небес и земли, в смене времен Проходят тысячелетия между жизнью и смертью. Здесь, в том, что трудно выразить, Давайте подождем, пока первозданный хаос откроет нам истину.

Лу Цюча

30 июня 2015 года, мой дом, Канадзава