Восхождение Морна. Том 7 Сергей Орлов Артём Морн увидел, как архимаг Громобой за долю секунды подчинил себе целое здание — и спас полторы сотни жизней. Это было не чудо, а мастерство, до которого ещё расти и расти. Но расти придётся на ходу: за ночью взрыва в Сечи стоит «Багровый Клык» — синдикат, который торгует людьми и химерами на трёх континентах. Их перевалочная база скрыта в городе Вьюжный, набитом боевыми химерами, куда штурмом не пробиться. Единственный шанс пройти мимо охраны — запрещённый артефакт «Приручатель», который Морн вырвал у работорговцев и теперь отказывается отдавать даже под угрозой каторги. Громобой согласился: артефакт останется у Морна до конца операции. А после — молодому графу предстоит доказать, почему вещь, способная лишить воли любую химеру, должна остаться именно в его руках. ==================== Глава 1 Очень разговорчивый змей Глава 1 Очень разговорчивый змей Допрос длился около часа. Когда Громобой закончил, змей лежал на каменном полу и дышал так, будто пробежал марафон по песчаной дюне. Собственно, от песка он и пострадал. Рыжая мелкая дрянь забилась в каждую щель между чешуйками, в складки на шее, под веки, в ноздри, и сыпалась из него при каждом вздохе, как из дырявого мешка. Я бы даже посочувствовал, если бы эта тварь совсем недавно не пыталась меня убить. А ведь Громобой даже голоса не повысил. Просто положил ладонь на камень в начале допроса, а земля сделала остальное. Мелкая рыжая пыль поднялась из трещин в полу, собралась в тонкие ручейки и поползла к змею, как живая, забираясь под чешую, в каждую пору, в каждую складку. Зверолюд извивался, шипел, плевался проклятиями на языке, которого я не знал, а архимаг стоял в двух шагах и ждал. С тем же выражением лица, с каким мужики на рынке ждут, пока продавец отвесит им полкило гречки. Змей держался минут двадцать. Для существа, в которое набивается земля через каждую пору, это было очень даже неплохо. Сначала он просто молчал и сжимал челюсти. Затем начал шипеть сквозь зубы, что ничего не скажет, что мы все сдохнем, что его хозяин нас найдёт. Обычный набор, ничего интересного. А потом шипение перешло в хрип, и стало понятно, что если он не заговорит, то долго не протянет. Отдельным удовольствием было наблюдать за его мордой в тот момент, когда Громобой между делом упомянул, что при взрыве никто не погиб. Вертикальные зрачки расширились так, что стали почти круглыми, челюсть поехала вниз, и секунды три змей молча пялился на архимага с выражением такой глубокой личной обиды, какую я последний раз видел у соседского пса, когда тот обнаружил, что его обычно полная миска совершенно пустая. В его картине мира, где он лежит в песке и мучается, людям в резиденции полагалось хотя бы немножечко умереть. А тут такое разочарование. Обида, впрочем, долго не продержалась. Рыжая дрянь к тому моменту забралась уже настолько глубоко, что змею стало не до посторонних эмоций. Его скрутило, выгнуло дугой, чешуя затрещала, и он наконец выдавил сквозь зубы: — Хорошшшо… Ссспрашшшивай… Громобой кивнул и убрал ладонь с камня. Пыль осела, замерла, и в подвале наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым свистящим дыханием пленника. Но ненадолго, так как змей заговорил, и заткнуть его было уже невозможно. Про какой-то Багровый Клык, про каналы поставки, точки координации, магов из-за Урала, имена, клички, маршруты. Его несло, как прорвавшую канализацию. Он вываливал всё подряд, что знал, о чём догадывался, что слышал краем уха три года назад на каком-то складе в захолустье. Если бы Громобой спросил, что тварь ела на завтрак в прошлый вторник, уверен, она бы и это вспомнила. Вот что песок животворящий с зверолюдами делает. Надо запомнить на будущее. Из подвала мы вышли молча. Я привалился плечом к стене и вдохнул ночной воздух. Холодный, с горчинкой гари и чем-то алхимическим, от чего першило в горле. Первые секунд десять просто стоял и дышал, вытряхивая из лёгких подвальную дрянь: сырой камень, змеиный пот и привкус жжёного песка, который, казалось, осел на языке и не собирался никуда уходить. Небо над Сечью начинало сереть. Дым от развалин резиденции ещё тянулся вверх, но уже лениво, нехотя, как будто пожар выдохся и догорал скорее из упрямства, чем по необходимости. По ту сторону стены, в Нижнем городе, перекликались голоса. Взрыв, который час назад встряхнул Верхний город, разбудил даже тех, кто обычно дрыхнет до полудня. Народ не спал, переговаривался, и по обрывкам, долетавшим через стену, было понятно, что версии происходящего множатся быстрее, чем тараканы на кухне у Хромого. Пару часов. Всего пару часов прошло с начала приёма, а у меня было ощущение, что я не спал целую неделю. Себастьян, просидевший весь допрос на перевёрнутом ящике у двери, первым делом принялся брезгливо отряхивать лапы, хотя ни одна песчинка на него не попала. Сам факт присутствия в том помещении, видимо, оскорблял его на каком-то глубоком кошачьем уровне, не поддающемся рациональному объяснению. Громобой вышел следом, остановился рядом и тоже посмотрел на небо. Спокойно, задумчиво, как мужик, который вышел на крыльцо перед сменой и прикидывает, не забыл ли дома бутерброды. И вот тут меня накрыло. Не страхом, нет. Страх — это когда не знаешь, что будет. А я стоял рядом с человеком, который уже всё сделал, и пытался уложить в голове, что именно он сделал. И не мог. Во время допроса Громобой между делом обронил пару фраз о взрыве. Мимоходом, как обронил бы «передай соль». Я тогда не зацепился, голова была занята змеем и тем, что из него сыпалось. А сейчас фразы догнали меня, встали рядком, и картина собралась. Мать её. Когда рванул заряд, у архимага было меньше секунды. Я всю жизнь работал с бойцами и всю жизнь следил за тем, как люди реагируют на внезапную угрозу. Знаю эту механику до последнего нерва: мозг получает сигнал, адреналин выстреливает в кровь, мышцы начинают сокращаться, и если человек натренирован до рефлексов, он успеет сделать одно движение. Одно. Отпрыгнуть, закрыться, упасть на пол. А нетренированный не успеет и этого, просто замрёт столбом с открытым ртом и в итоге откинет копыта. А Громобой за эту грёбаную секунду подчинил себе целое здание! Не стену. Не перекрытие. А буквально всё, от фундамента до крыши, от несущих балок до последней песчинки в штукатурке. Тонны камня, и каждый кусок за долю секунды стал частью его тела. За тридцать лет и две жизни я повидал всякого. Но чтобы человек чувствовал каждый камень огромного здания так, как я чувствую собственное сердцебиение… Нет. И рядом не стояло ничего из того, что я видел раньше. А дальше он этим зданием работал. Где надо — камень прогнулся, принимая удар и гася энергию. Тот же принцип, что в боксе: не стой стеной, откатись назад, погаси инерцию. Где надо — вырос из пола щитом между людьми и ударной волной. Где надо — лёг аркой над чьей-то головой, пропуская смерть поверху. Полторы сотни человек в здании, и для каждого Громобой за долю секунды выстроил персональную защиту, подогнанную под рост, позу, расположение в комнате и угол, под которым шла ударная волна. За долю секунды. Полторы сотни индивидуальных решений. У меня на то, чтобы просто пересчитать этих людей, ушло бы больше времени, чем у него на то, чтобы спасти им жизни. Без последствий не обошлось, понятное дело. Ушибы, ссадины, кого-то приложило об стену, кого-то засыпало крошкой, пара человек оглохла на одно ухо. Мелочи, если вдуматься. Потому что трупов не было. Ни одного. После взрыва, который превратил половину каменного здания в щебень и пыль. Основной удар Громобой принял на себя. Рассказал он об этом так, между делом, будто объяснял, как починил протекающий кран. Энергию взрыва пропустил через собственное тело и переработал в топливо для щитов. Не рассеял, не погасил, а именно переработал — сожрал чужую силу и тут же выплюнул её обратно, уже в виде защиты. Чем мощнее был взрыв, тем крепче стояли щиты. Враг, по сути, оплатил собственное поражение из своего же кармана. Как это работает, я не понимал. Вообще. Не в смысле «надо подучить теорию», а в смысле — у меня в голове не было того места, куда эту информацию положить. Как глухому от рождения объяснять, что такое музыка. Можно сколько угодно рисовать ноты на бумаге, но пока не услышишь, всё это не более, чем просто закорючки. И ведь после всего этого архимаг просто сел на обломок колонны, раздобыл откуда-то кружку эля и сидел себе, попивал, пока вокруг народ кашлял, стонал и ощупывал себя, проверяя, все ли конечности на месте. Я покосился на него. Громобой стоял рядом и смотрел на предрассветное небо с таким лицом, будто вышел подышать после хорошей попойки и прикидывал, не пора ли на боковую. Любой другой на его месте сейчас лежал бы пластом, выжатый до последней капли, а этот даже дыхание не сбил. И всё-таки это было не чудо. Тренерское чутьё, которое за тридцать лет не подвело меня ни разу, говорило чётко: у того, что он сделал, есть объяснение. Запредельно далёкое от моего текущего уровня, но конкретное, как турник, до которого не допрыгнешь с земли, но который висит на вполне определённой высоте. Это было мастерство, нечеловеческое и невозможное на первый взгляд, но всё-таки мастерство, а не божий дар, упавший с неба. А раз мастерство, значит, до него можно дотянуться. Пока что турник висит высоко, но никуда не денется. Себастьян тоже заинтересовался архимагом. Перестал вылизываться, поднял голову и уставился на Громобоя снизу вверх тем самым кошачьим взглядом, от которого у большинства людей начинает чесаться затылок и возникает острое желание куда-нибудь отойти по делам. На Громобоя это не подействовало. Он посмотрел на кота, потом на меня. — А это кто? — Себастьян, — сказал я. — Фамильяр. Достался мне сегодня ночью, прямо посреди всего этого бардака. А до него у меня появился химера-голубь, так что ещё пара таких ночей, и придётся нанимать кого-нибудь на должность смотрителя зверинца. Громобой хмыкнул и опустился рядом с котом на одно колено. Мужик размером с дверной проём, а двигался так, будто всю жизнь имел дело с существами, которых легко спугнуть. Положил руку ладонью вверх на камень в полуметре от Себастьяна и замер, не пытаясь дотянуться, не навязываясь, просто обозначив своё присутствие. Себастьян выдержал паузу, которой позавидовал бы любой дипломат, потом неторопливо поднялся, подошёл, обнюхал кончики пальцев и коротко боднул ладонь лбом. Громобой почесал его за ухом, и через связь я услышал бархатный голос кота: «Приемлемо. Руки чистые, ногти подстрижены, за ухом чешет правильно. Можете оставить его в нашем окружении, господин Морн.» Я прикусил щёку, чтобы не заржать. — Хорошее животное, — сказал Громобой, выпрямляясь. — Взрослое, с характером. Такому можно и спину доверить. Себастьян вернулся ко мне и сел рядом, обернув хвост вокруг лап с видом кота, который только что провёл аудиенцию и остался удовлетворён результатом. Громобой, судя по кивку, тоже считал знакомство состоявшимся. Два существа, каждое из которых было абсолютно уверено, что это именно оно снизошло до одобрения другого. — Ну что, молодой Морн, — архимаг стряхнул с колена каменную пыль и посмотрел в сторону уцелевшего крыла резиденции. — Пойдёмте. Пока мы тут беседовали с нашим чешуйчатым другом, я попросил кое-кого собраться. Есть разговор, который не терпит отлагательств. Мы обогнули завал из битого кирпича и обломков, и через полминуты вышли к единственной части резиденции, которую взрыв почему-то обошёл стороной. Три комнаты, стёкла вылетели, штукатурка потрескалась, но стены стояли и крыша держалась, что по нынешним меркам тянуло на пятизвёздочный отель. Когда мы вошли, внутри уже ждали. Мира сидела у окна. Тёмная кожа, ремни, пряжки, плащ откинут на плечи, хвост мерно покачивается за спиной, как маятник на старых часах. Час назад она была в чёрном платье и выглядела так, что у половины зала пересохло во рту, а сейчас передо мной сидела совершенно другая женщина, боевой агент в полной полевой экипировке, собранная, готовая в любую секунду сорваться с места. Где она за этот час раздобыла снаряжение, когда переоделась и куда дела платье, в которое, к слову, было вшито серебра на годовой бюджет мелкого баронства, я даже спрашивать не стал. Есть вопросы, на которые лучше не знать ответа. Янтарные глаза с вертикальными зрачками скользнули по мне, задержались на Себастьяне, и я уловил мгновенный интерес, кошка учуяла кота, но Мира тут же отвернулась к окну, не сказав ни слова. Видимо её голова была занята другими вопросами. А вот второй человек в комнате заставил меня споткнуться на полушаге. У дальней стены, привалившись плечом к камню, стоял Кондрат Туров. Руки скрещены на груди, лицо узкое, скуластое, высушенное ветром, серые глаза зацепили нас при входе и тут же отпустили. Держался он так, будто ему здесь самое место, рядом с агентом Союза Свободных Стай и командиром Длани, в комнате, где собирались обсуждать вещи, о которых бывшим атаманам из Сечи знать не полагается. Я повернулся к Громобою. Тот, видимо, ждал этой реакции, потому что ответил раньше, чем я успел открыть рот. — Кондрат Туров работает на имперскую канцелярию уже восемь лет, молодой Морн. Я полагал, вы догадывались. А я как бы не догадывался. Вот абсолютно. Кондрат Туров, который чуть не утопил Сечь в крови во время войны с Кривым, у которого весь смысл жизни умещался в одного человека, в младшего брата Фрола, и которого я три месяца считал опасным, умным, но в конечном счёте обычным приграничным волком, живущим по собственному кодексу. И всё это время он работал на Империю… А я за три месяца знакомства даже этого не почуял, хотя обычно очень неплохо читаю людей. Как-то… обидно даже. С другой стороны, какой нормальный агент из-за раненого брата пойдёт рассылать метки смерти и похищать людей, рискуя спалить восемь лет прикрытия? Либо в имперской канцелярии очень своеобразные стандарты подготовки кадров, либо Кондрат просто Кондрат, и никакой долг перед Родиной не перевесит у него жизнь собственного брата. Туров никак не отреагировал на мой взгляд, продолжая стоять у стены с тем же каменным лицом. А вот четвёртый человек в комнате заставил меня напрячься. Жилин сидел за столом, широкий, обветренный, с короткими пальцами и сбитыми костяшками. Тот самый Жилин, которого змей в моём дворе назвал «старшим». Тот самый, чей образ мой дар выдернул из башки пленного зверолюда, с вертикальным зрачком, проступающим сквозь человеческое лицо. Купец явно нервничал, пальцы постукивали по столешнице, глаза бегали между дверью и Громобоем, и мне не нужен был дар, чтобы прочитать его состояние. Он боялся разговора, после которого может не выйти из этой комнаты. И у меня были причины думать, что этот страх обоснован. Нож лёг в ладонь сам, привычным движением, которое тело помнило лучше, чем голова. Два шага до стола, левая рука в загривок, лицом в столешницу, лезвие под челюсть, в мягкое, и всё это заняло не больше секунды, потому что в прошлой жизни я проделывал подобное на тренировках столько раз, что руки давно перестали спрашивать разрешения у мозга. Жилин не успел ни дёрнуться, ни крикнуть, только хрипло выдохнул, и в этот момент я увидел то, чего ждал: зрачки купца на долю секунды сузились в вертикальные щели, радужка подёрнулась жёлтым, а по шее под моими пальцами прошла мелкая судорога, как будто чешуя попыталась проступить сквозь кожу и тут же спряталась обратно. Всего на мгновение, не больше, а потом обычные человеческие глаза вернулись на место, только теперь выглядели очень испуганными. — Змей назвал тебя старшим, Жилин, — сказал я тихо. — И показал мне твоё лицо. С другими глазами. Комната замерла. Мира у окна развернулась всем телом, хвост хлестнул по воздуху, когти выдвинулись. Кондрат у стены чуть сместил центр тяжести, готовый двигаться. Себастьян бесшумно переместился мне за спину, и по связи пришло короткое: «Я рядом, господин Морн.» — Молодой Морн, — голос Громобоя прозвучал ровно, без нажима, но воздух вокруг него загустел, и пол под ногами чуть заметно завибрировал. — Уберите нож. Я не убрал. Смотрел Жилину в глаза, давил лезвием ровно настолько, чтобы чувствовалось, и ждал. Дар работал на полную: искренность, страх, решимость, скрытые мотивации, всё это мелькало и путалось, потому что в этой башке жили два существа одновременно, и оба сейчас были в ужасе. — Я не враг, — выдавил Жилин. — Морн, я не враг. Господин архимаг всё знает. Я посмотрел на Громобоя. Тот уверенно кивнул. — Жилин тоже работает на нас. Он уже довольно давно является двойным агентом в стане наших врагов. Я подержал нож ещё секунду, глядя в глаза купцу, и медленно отпустил. Жилин поднял голову со стола, потрогал горло и сглотнул. На шее осталась тонкая белая полоска от лезвия, которая уже наливалась розовым. — Могли бы и предупредить, пока мы сюда шли, — сказал я Громобою. — Змей ведь и вам рассказал про Жилина… — Знал, — согласился архимаг, ничуть не смутившись. — Но мне было любопытно, как вы отреагируете. К тому же, у меня к нашему купцу тоже есть вопросы, на которые змей ответить не смог. Громобой опустился на стул, который жалобно скрипнул всеми четырьмя ножками, устроился, положил руки на стол и посмотрел на Жилина так, как опытный следователь смотрит на человека, которого пока не обвиняет, но уже и не выгораживает. — Расскажите-ка мне, господин Жилин, почему ты не предупредил нас о нападении… Купец, у которого на горле ещё подсыхала полоска от моего ножа, нервно посмотрел по сторонам. — Я предупредил! Первую четвёрку, которая пришла за Мирой, я сдал заранее. Маршруты, состав, точки входа. Мира всё подтвердит! Все повернулись к гепарде. Хвост у неё уже успокоился, когти втянулись, но янтарные глаза смотрели на Жилина без тепла. — О первой четвёрке он действительно предупредил, — сказала она. — Провести их ко мне было его заданием от Клыка, что-то вроде пррроверки на верность, и нам было важно дать нападению случиться, чтобы не раскрыть Жилина как информатора. — Хвост качнулся, и по губам скользнуло что-то хищное. — А четыре недоделанных зверолюда на химеру моего рранга… мне даже когти выпускать не прришлось. — Четвёрку, — повторил Громобой. — А остальных? Тех, которые час назад разнесли резиденцию? Жилин сглотнул. Горло наверняка ещё саднило после знакомства с моим ножом, и голос у него сел, но говорил он чётко, без лишней суеты. — Я… я не знал, — быстро проговорил купец. — Неделю назад связь с куратором оборвалась. У нас был тайник за пределами Сечи, через который мы обменивались сообщениями. В условленный день он оказался пуст. Ни записки, ни метки, ничего. Так уже бывало раньше, иногда куратор пропадал на неделю, на две, работа такая, но сейчас прошёл уже месяц и тишина. Мира считает, что меня могли раскрыть. Может, так и есть. А может, они решили, что я отработанный материал, или нашли кого-то поближе к нужным людям, а меня просто отрезали от информации, чтобы не путался под ногами. Я честно не знаю. Но о нападении на резиденцию мне никто не сообщал! Я скользнул по нему даром. Искренность — восемьдесят семь. Страх — шестьдесят два. Решимость — сорок один. Боялся, но держался. И тут в голове у меня щёлкнуло. Змей. Тот самый змей, который так старательно от меня убегал, что я его почти упустил. Который потом на допросе пел соловьём и с таким удовольствием сдавал всех подряд. Который назвал Жилина старшим и показал моему дару его лицо со змеиными глазами. А что, если змея и не собирались вытаскивать? Что, если весь его побег был спектаклем, рассчитанным на то, чтобы его взяли живым? Тогда на допросе он рассказал Громобою ровно то, что в него заложили: Жилин — наш человек, Жилин знал про нападение, Жилин провёл первую четвёрку к Мире. И для архимага картина должна была сложиться сама собой: купец не двойной агент, а двойной предатель, который сливал информацию обеим сторонам, а когда запахло жареным, прикинулся невинной овечкой. Правда, в эту схему не вписывалась дюжина зверолюдов во главе с тигром, которых я встретил во дворе. Хотя… может, у тигра и его стаи было своё задание, отдельное от основного спектакля. Прикончить молодого Морна, например, который в последнее время доставляет слишком много неудобств. А заодно и Жилина подставить через змея. Два дела одним ходом: информатора убирают руками Громобоя, любопытный мальчишка с даром Оценки лежит во дворе с перегрызенным горлом, и никто даже не заподозрит, что всё это было спланировано одним человеком. — Змей на допросе назвал Жилина организатором нападения, — сказал я, глядя на Громобоя. — И мне кажется, именно для этого его и оставили в живых. Подумайте сами: все зверолюды в резиденции как бешеные кинулись на Миру, а этот единственный рванул из зала в противоположную сторону. Не нападал, не дрался, просто бежал, причём так, чтобы его заметили и догнали. А потом на допросе запел сразу и охотно, как будто только этого и ждал. Его не бросили, его подложили. Чтобы он произнёс нужное имя перед нужными ушами, и вы, — я кивнул на архимага, — сами разобрались с их проблемой. Жилин смотрел на меня, и страх в его глазах отступил, уступив место чему-то попроще. Мужик понял, что похоже его сегодня убивать не будут, и от этого ему сильно полегчало. Громобой побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то про себя, потом посмотрел на Жилина, на меня, на Миру и коротко мотнул головой. — Ладно, с этим мы разберёмся позже. Напряжение отпустило, разговор покатился дальше, и я воспользовался паузой, чтобы впервые за весь вечер по-настоящему посмотреть на Жилина с помощью новых возможностей моего дара. Это требовало больше концентрации, но и времени у меня было предостаточно. За привычным человеческим профилем купца прятался второй слой — звериный. Вертикальный зрачок, спрятанный за человеческой радужкой, как клинок в трости. Двойное ядро с тем же характерным наложением, что у зверолюдов, которых мы сегодня убивали во дворе, только у Жилина всё было иначе: чище, стабильнее, без следов насильственного сращивания, без рубцов на каналах, без той мутной каши, которая получается, когда человеческое ядро ломают об колено и впихивают туда звериный осколок. Кто бы ни проводил обращение Жилина, он знал своё дело настолько хорошо, что два ядра срослись почти идеально, как будто были частью одного целого с самого начала. Такую работу делали либо очень давно, когда тело ещё молодое и гибкое, либо мастером был кто-то запредельного уровня. Я убрал дар и выдохнул. Новые способности жрали энергию заметно быстрее прежних, и с их применением стоило быть поаккуратнее. — Хорошо, — Громобой положил ладони на стол. — Теперь к главному. Госпожа Мира, расскажите остальным то, что рассказали мне. Мира оторвалась от окна и повернулась к нам. — После событий в Рубежном я вернулась в Союз Свободных Стай с докладом, после чего Совет дал добро на ррасширенную операцию, — раскатистое «р» проскочило и тут же спряталось обратно, — и отправил меня вскрывать каналы похищения и продажи химер. Три месяца глубокого пррикрытия… Я прошла через территорию Стай на юг, потом через границу, в Дикие Земли, и там вышла на организацию, которая контролирует торговлю химерами в таких масштабах, о которых мы даже не подозревали. — Название? — спросил Кондрат. — Багрровый Клык, — сказала Мира, и на этот раз рычащее «р» было не случайностью, а тем, что прорывается, когда химера-гепард говорит о чём-то, от чего хочется вцепиться кому-нибудь в горло. — Синдикат, который рработает на трёх континентах и держит под собой людей, химер и зверолюдов в одной структуре. Среди рруководства есть зверолюды из Африки, где обращение считается почётной прракти­кой, чем-то вроде ритуала единения с прриродой. Там это не проклятие и не эксперимент, а традиция, которой несколько сотен лет, и зверолюды оттуда совсем не похожи на тех недоделанных болванок, которых сегодня бросили на рези­денцию. Это настоящие специалисты: тренеры, координаторы, поставщики технологий создания зверолюдов, которые потом расползаются по всему континенту. Чем дольше она говорила, тем чаще прорывалось рычание, и я заметил, что когти на её пальцах начали выдвигаться сами по себе, медленно, по миллиметру. Тема была для неё личной, и тот железный контроль, который Мира обычно держала не хуже любого замка, начинал давать трещину. — … допрросила одну из посредников. Химера-ящерица, рработала курьером между Клыком и заказчиками по эту сторону Урала. От неё я узнала, что основная точка, через которую синдикат взаимодействует с уральскими магами, находится не здесь, а севернее. Горрод Вьюжный, в неделе перрехода от Сечи. — Вьюжный, — Громобой чуть нахмурился. — Знаю такой. Горняцкий посёлок, разросся в город лет сорок назад. Руда, лес, ничего примечательного. — Снарружи ничего, — согласилась Мира. — А вот внутри — перревалочная база. Через Вьюжный идёт технология создания зверолюдов из-за Урала, там сидят специалисты, хрранятся алхимические компоненты, и оттуда коорди­нируются поставки живого материала. — Живого материала? — переспросил Кондрат. — Людей, — объяснила Мира. — Которых ловят, ломают и перределывают в то, что мы сегодня убивали. Повисла тишина. Себастьян, сидевший у моих ног, повёл ухом и через связь толкнул мне воспоминание: тот самый форпост за Уралом, о котором он рассказывал в белом пространстве. Люди, привязанные к столам, алхимические трубки в венах, крики за стенами. Когда-то давно он уже видел подобное… — Есть прроблема, — продолжила Мира. Я бы удивился, если бы её не было. — Вьюжный набит химерами. Не теми недоделками, которых вчерра слепили и бросили в бой, а настоящими, боевыми, с опытом и мозгами. По моим данным, в городе и вокрруг него от тридцати до пятидесяти голов, и среди них минимум пять-шесть бойцов рранга В и выше. — Серьёзно, — сказал Громобой, поскребя подбородок. — Серрьёзно, — подтвердила Мира. — Ввалиться туда силой — самоубийство, даже если собрать всех ходоков Сечи. Они знают местность, у них налажена рразведка, и при перрвых признаках угрозы снимутся и уйдут, а базу уничтожат вместе со всеми уликами. Нужен другой подход. — Какой? — спросил Громобой. — Небольшая грруппа. Кондрат как боевая поддерржка, я — рразведка и переговорры. Среди химер Вьюжного есть те, кто может перрейти на нашу сторону, если прравильно с ними поговорить. Но главная прроблема не в людях. Она помолчала. Хвост качнулся один раз, медленно. — Центрральная база под защитой. Химерры-охранники высших ррангов, чутьё, скорость, численность. Любая попытка подойти на расстояние прямой видимости закончится для нас бойней. Единственный способ пррой­ти мимо — артефакт класса «Прриручатель». Громобой задумался. Побарабанил пальцами по столу, прикидывая что-то, потом медленно кивнул. — Приручатель, — повторил он. — Редкая штука… Я могу поднять людей, проверить дальние склады, но гарантий нет, и времени это займёт немало. — Есть способ быстрее, — сказала Мира и посмотрела на меня. — Ведь так, господин Моррн? Кондрат у стены повернул голову в мою сторону. Громобой поднял бровь. Жилин, до этого тихо сидевший за столом и старавшийся лишний раз не отсвечивать, тоже уставился на меня, хотя пытался делать это незаметно. Да блин… и чего я, собственно, удивляюсь… ---------- Глава 2 Условия Морна Глава 2 Условия Морна Ну вот мы наконец и добрались до Приручателя. Я знал, что этот разговор состоится, ещё с лестницы, когда Мира дала понять, что знает о вещи, которую я утаил в Рубежном. Вопрос был не «будет или нет», а «когда именно». И видимо, ночь, в которой взорвали половину резиденции, показалась ей подходящим моментом. Что ж, всё могло быть и хуже. К примеру, она могла задать этот вопрос на самом приёме, да ещё и при всем зале. — Ну допустим… — сказал я. — Откуда ты узнала? — После боя на мельнице в Рубежном, — продолжала Мира, — было изъято всё оружие и все артефакты, которые использовала банда работорговцев. Всё, кроме одного. Артефакт класса «Приручатель» пропал с места боя. Я тогда решила, что кто-то из врагов успел уйти вместе с ней… Мира чуть повернула голову, совсем по-кошачьи, как делают, когда присматриваются к добыче с нового ракурса. — А потом до меня дошли слухи, что на арене в Сечи молодой граф Морн каким-то чудом подчинил себе боевого фамильяра высшей категории. Ментальным заклинанием, если верить официальной верррсии, — она выдержала паузу, и в тишине её раскатистое «р» прозвучало особенно отчётливо. — Я бы даже поверрила, будь это какой-нибудь молодой, неопытный фамильяр, которого можно взять нахррапом. Но Себастьян? Не думаю. Она покачала головой. — Так что я просто сложила два плюс два, Артём. Спорить было бессмысленно. Цепочку мог выстроить только тот, кто знал, что на мельнице была чёрная флейта. Мира вот знала, так как её чуть не грохнули с помощью этого артефакта. Такое как бы не забывается. А когда пропавший Приручатель не всплыл ни в отчётах, ни на чёрном рынке, зато мальчишка с небоевым даром вдруг подчинил себе боевого фамильяра, на которого ментальная магия действует как комариный укус на быка, — для Миры картина сложилась сама по себе. Громобой наблюдал за нашим разговором, чуть откинувшись на стуле, с тем ленивым любопытством, с каким кошатники наблюдают за двумя котами, которые ещё не решили — драться или разойтись. Кондрат у стены не шевельнулся, но его взгляд переместился на меня, и по одному этому движению серых глаз было понятно, что ходок уже прикидывает, чем закончится разговор и на чьей стороне ему придётся стоять. Жилин старательно изучал собственные ногти и всем видом транслировал: «Меня здесь нет, я мебель, разбирайтесь сами». — Да, у меня действительно есть Приручатель, — сказал я. — Я забрал его на мельнице, сразу после боя. Я не стал объяснять или оправдываться, потому что не видел в этом ни малейшего смысла. Когда сидишь в одной комнате с архимагом, у которого ядро размером со всё тело, и химерой, которая по силе где-то рядом с ним, врать — это примерно как прятать слона за штакетником. Всё равно найдут, если захотят. А после того, что я устроил на арене с Себастьяном, прятать было особо и нечего — спалился так спалился, чего уж теперь. Тишина наступила не сразу. Сначала мои слова как будто повисели в воздухе, дошли до каждого с небольшой задержкой, и только потом комнату накрыло. Громобой, до этого лениво покачивавший кружку в пальцах, остановил руку. Кондрат у стены ничего не сделал, ничего видимого, но что-то в нём сместилось, какая-то внутренняя пружина подобралась на пол-оборота, и этого хватило, чтобы воздух вокруг него стал чуть холоднее. Даже Жилин поднял голову и удивленно на меня уставился. Себастьян через связь толкнул задумчивое: «Господин Морн, я бы на вашем месте запомнил это выражение на лице у госпожи кошки. Оно вам ещё пригодится — как ориентир, до которого не стоит доводить.» — Сдай его, — сказала Мира. Голос ровный, почти спокойный, но тело говорило другое. Работающий фоном дар подтвердил то, что я и так видел: злость на семидесяти восьми, решимость на восьмидесяти пяти, и под ними, глубже, что-то тёмное и личное, что система определила как «отвращение». Не ко мне. К вещи, о которой мы говорили. Для любой химеры сам факт существование такого артефакта как Приручатель был больной темой. Ведь можно быть свободной, сильной, иметь ранг и имя, стоять наравне с людьми в Союзе Свободных Стай, но пока где-то на свете существует флейта, способная выключить тебя одной нотой, всё это не стоит ничего. Одна мелодия, и ты снова не человек, а послушная тварь без воли и выбора. Я бы на её месте тоже напрягся, зная о том, что не все артефакты этого класса были уничтожены. Но всё же… — Нет, — уверенно сказал я. Мира подалась вперёд. — Это запрррещённый артефакт, — прорычала. — Его хранение карается по законам Империи и по договору между Империей и Союзом Свободных Стай. Никто не должен иметь такую власть над химерами. Никто, Морн. Ни ты, ни я, ни даже Император. — Понимаю, — я кивнул. — И всё-таки нет. Секунду мы смотрели друг на друга. Зрачки у Миры сузились в щёлки, и я видел, как под кожей на шее перекатываются тонкие жгуты мышц, готовые к прыжку, которого она пока не позволяла себе сделать. — Послушай, — я выдержал её взгляд. — Я забрал Приручатель, потому что если бы оставил его на полу, через сутки он вернулся бы к тем, кто ловил и продавал химер. Это раз. А два, — я покосился на Громобоя, — не в обиду, господин архимаг, но как понимаю та сеть в Рубежном работала не один год. Химер похищали, перевозили, продавали и ни один гвардеец, ни один чиновник за всё это время ничего не заметил. Так не бывает. Кто-то наверху это прикрывал, и этот кто-то сидит достаточно высоко, чтобы дотянуться до любого имперского хранилища и сделать так, чтобы артефакт тихо исчез из описи, а в отчёте появилась строчка «при изъятии не обнаружен». Мира сощурилась. — Это не повод держать его у себя… — Вот именно, что повод! — перебил я. — Я мог сдать его по правилам. Написать рапорт, заполнить протокол, подождать, пока его отправят куда положено. И уже через неделю Приручатель лежал бы на столе у того самого человека, который оплачивал весь этот бизнес в Рубежном. Ты этого хочешь? Мира не ответила, и это было красноречивее любых слов. — Нет, — ответил я за неё. — Не хочешь. Потому что ты не хуже меня понимаешь, как устроена эта система. Так что да, он лежит у меня. И у меня он в большей безопасности, чем в любом столичном хранилище, из которого его вытащат раньше, чем высохнут чернила на акте приёмки. Дар зафиксировал сдвиг: злость просела с семидесяти восьми до шестидесяти четырёх, а на её место поднялось то, что система определила как «вынужденное признание». Мира видела логику в моих словах, и это её бесило едва ли не больше, чем сам Приручатель. Себастьян сидел у моих ног и через связь транслировал спокойное, ровное одобрение. О Приручателе он знал давно и, судя по всему, вынес свой вердикт ещё тогда, на арене, когда я использовал артефакт. Так что для Себастьяна вопрос был закрыт. Кот доверял мне, а всё остальное его не касалось. По ментальной связи пришло: «Так держать, господин Морн. Только не переборщите с доминированием, особенно в беседе с химерами, которые могут оторвать вам голову одной лапой.» «Ну я хотя бы не сажусь для этого собеседнику на голову», — мысленно хмыкнул я. Себастьян помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успел подумать, что слегка перегнул, а потом по связи прокатилось низкое ехидное мурлыканье: «А я бы на это посмотрел, господин Морн. Ох я бы на это посмотрел…» Молчание затянулось, и ровно в тот момент, когда я уже начал прикидывать, чем его разбавить, это сделал за меня Жилин. Купец, всё это время тихо сидевший за столом и потиравший горло, вдруг выпрямился, откашлялся и произнёс: — Если после задания от артефакта нужно будет избавиться, я мог бы помочь. У меня есть контакты за границей. Покупатели, которые… которые хорошо платят за такие вещи. Сумма будет внушительной. Очень. Дааа уж… Походу торговля у Жилина была в крови, а всё его атаманство — так, подростковые шалости, которые он давно перерос. Тут его судьбу ещё не до конца решили, а он уже прицеливается, как бы выгоднее толкнуть запрещённый артефакт. Нет, если мужика не накажут, надо определённо наладить с ним дела. С такими партнёрами всегда будешь в плюсе. Ровно до того момента, пока он не попытается тебя кинуть. Но Жилин этого делать не станет, особенно теперь, когда знает, с кем я сижу за одним столом. Тишина, которая наступила после этих слов, была совсем другой породы — озадаченная, из тех, что бывает, когда кто-то на поминках вдруг встаёт и начинает рассказывать анекдот, и все медленно поворачиваются к нему, пытаясь понять, действительно ли он это только что сказал вслух. Громобой повернул голову к Жилину медленно, как поворачивает башню осадная машина. Мира — ещё медленнее, и воздух между ней и купцом стал таким, что в него можно было воткнуть нож. А Себастьян, до этого занятый вылизыванием лапы, замер на полудвижении и уставился на Жилина не мигая, и через связь я почувствовал волну такого искреннего кошачьего изумления, какого не ловил с момента нашего знакомства. Жилин посмотрел на Громобоя. На Миру. На Кондрата. На кота. На меня. Улыбка медленно сползла с его лица, как масло со сковородки, и купец, похоже, наконец осознал, что походу ляпнул лишнего. — Или… или нет, — сказал он тихо. — Можно и не продавать. Я просто… предложил вариант. На всякий случай. Он опустил взгляд и уставился на собственные руки на столе, как студент, который завалил экзамен и теперь делает вид, что очень занят изучением трещины на парте. Момент с Жилиным разрядил обстановку между мной и Мирой. На секунду у нас появился общий повод для раздражения — примерно как в раздевалке после тяжёлого спарринга: тренер и боец могут ругаться сколько угодно, но стоит заглянуть постороннему с дурацким вопросом, и оба тут же объединяются в молчаливом «да идит ты нааа…». Мира фыркнула, тихо и по-кошачьи, и отвернулась к окну. Хвост ещё покачивался, но когти втянулись втянулись обратно. Громобой побарабанил пальцами по столу. Один раз. Два. Остановился, положил ладони на дерево и посмотрел на меня. — Молодой Морн, — произнёс он ровно. — Давайте-ка я объясню вам кое-что. Просто чтобы вы понимали, в какой ситуации мы все здесь находимся. За хранение артефакта класса «Приручатель» по имперскому кодексу полагается конфискация имущества и каторга от десяти до двадцати лет. Без исключений, без скидок на возраст, происхождение или обстоятельства получения. Помню, лет десять назад один барон из северных провинций сохранил у себя подобную вещь. А когда это вскрылось, он начал утверждать, что нашёл в развалинах и вообще не знал, что это такое. Так его всё равно лишили титула, земель и отправили на рудники, где он до сих пор и находится. Громобой дал мне время переварить эту информацию. — Обстоятельства, при которых вы получили артефакт, отличаются, — продолжил он. — Боевой трофей, работорговцы, защита химер — всё это я учитываю. Но закон не делает различий между тем, кто украл запрещённое оружие, и тем, кто забрал его с трупа врага. Результат один: вещь у вас, а по закону — не должна. Он посмотрел мне в глаза и именно в этот момент пол под ногами мелко завибрировал. В качестве напоминания, с кем именно я сейчас разговариваю. — Однако, — Громобой откинулся на стуле, — у нас есть задание, для которого артефакт необходим. И у меня нет ни времени, ни желания поднимать вопрос конфискации, когда через неделю группе выходить на Вьюжный. Повисла тяжелая, как чугунная сковородка, пауза. — Поэтому вот что мы сделаем. Артефакт остаётся у вас до конца операции. Вы возьмёте его с собой, используете по назначению и сделаете то, что нужно для дела. А когда вернётесь — мы сядем и поговорим. Спокойно и без спешки. И тогда вы, молодой Морн, объясните мне, почему я не должен применить к вам ту же статью, что и к тому барону. Вот теперь я его слышал по-настоящему. Не слова, они как раз были не так важны, а скорее то, что читалось между строк. По сути, Архимаг только что сказал мне три вещи одновременно. Первая: артефакт ему не нужен, иначе он забрал бы прямо сейчас, и я бы даже пикнуть не успел. Вторая: он хочет, чтобы я сам нашёл аргументы, почему Приручатель должен остаться у меня, причём такие, которые он сможет повторить наверху, если кто-нибудь спросит. И третья, самая красивая: если на Вьюжном что-то пойдёт не так и артефакт всплывёт, Громобой ни при чём. Он ведь ясно сказал — конфискация, каторга, закон одинаков для всех. Предупредил. А что мальчишка Морн не послушался и каким-то образом заполучил запрещённую игрушку — так это молодость, горячая кровь, что с него взять. Долгая служба при дворе так просто не проходит. Даже для архимага. — Договорились, — сказал я. — Но с небольшими поправками. Громобой, уже начавший подниматься со стула, остановился на полудвижении и сел обратно. Стул скрипнул, на этот раз жалобнее, чем обычно. — Поправками? — повторил он. — После того, как мы выполним задание, Приручатель остаётся у меня, — сказал я. — Насовсем. Петух за окном выбрал именно этот момент, чтобы бодро и до идиотизма жизнерадостно заорать. На секунду все уставились на окно, как будто птица ляпнула что-то лишнее. — Вы… торгуетесь? — удивлённо спросил Громобой. — Я обозначаю условия, — поправил я. — Вы просите меня взять запрещённый артефакт, за который полагается двадцать лет рудников, и пойти с ним в город, набитый боевыми химерами, каждая из которых сильнее меня раза в три. Если всё пройдёт хорошо, синдикат получает по зубам, Империя решает серьёзную проблему, все довольны. Если плохо — меня привезут в мешке, и вопрос конфискации отпадёт сам собой. Вы не рискуете ничем. Я рискую всем. — Или, — Громобой чуть наклонил голову, — вы отдаёте артефакт прямо сейчас, а я найду другого человека для этого задания. Может, не так быстро, как хотелось бы, но найду. И тогда никаких рудников, никакого риска. Просто отдайте, и разойдёмся. Сказал так сказал, с ленцой даже. Мол, вот тебе выход, отдавай артефакт и вали на все четыре стороны, никто тебя не держит. Только вот со мной такие приёмы не сработают. — Да на здоровье, человека для задания вы можете искать сколько угодно, — сказал я. — А Приручатель останется у меня. Я взял его в бою, заплатил собственной кровью, и отдавать кому бы то ни было не намерен. Ни вам, ни Империи, ни лично Его Величеству, если он вдруг спросит. Громобой откинулся на стуле и скрестил руки на груди. Молчал секунд пять, может десять — достаточно, чтобы любой нормальный семнадцатилетний начал ёрзать и сдавать позиции. Только вот я не ёрзал и просто ждал. И когда пауза дозрела до нужной точки, продолжил: — Но если вам нужен человек с артефактом и вы хотите, чтобы этим человеком был я, тогда давайте поговорим о том, что я получу взамен. Потому что моё «всё», которым я рискую, должно того стоить. Громобой чуть сощурился. — Ну допустим, — произнёс он медленно. — И чего же вы хотите взамен? Потому что на одном Приручателе вы, полагаю, не остановитесь. — Не остановлюсь, — согласился я. — Ещё мне нужна торговая лицензия имперского образца. Расширенная, с правом на караванные перевозки. И налоговые каникулы на два года для предприятий, зарегистрированных на моё имя в Сечи и окрестностях. Мира у окна развернулась. Янтарные глаза сузились, и на секунду мне показалось, что она прикидывает расстояние до моего горла. Я не обратил на это внимания и продолжил: — И ещё. Мне нужна охранная грамота от имперской канцелярии на мои торговые дела в Сечи. И рекомендательное письмо в столичную Торговую палату, чтобы когда я приду туда с лицензией, меня не мурыжили полгода в очереди между лавочниками. Думаю, для человека вашего положения это не составит большого труда. Громобой хмыкнул. — А как же патриотизм, молодой Морн? — спросил он, и по голосу было непонятно, шутит он или проверяет. — Долг перед Империей, честь мундира, и всё такое? Неужели эти слова не имеют для вас значения? — Ну почему же, ещё как имеют, — невозмутимо ответил я. — Я вот, очень уважаю патриотизм. Особенно тот, где ты делаешь всё для государства, а государство в ответ делает всё для тебя. Красивая схема. Только вот пока она работает в одну сторону. Кто раскрыл сеть работорговли химерами в Рубежном? Я. Отравительницу Стрельцову, которая убила нескольких мужей кто вычислил? Тоже я. Налоги плачу исправно, ни одного медяка мимо казны не пронёс, хотя, поверьте, возможности были и соблазн тоже. А взамен мне предлагают поехать в город, из которого можно не вернуться, за крепкое рукопожатие и тёплое «спасибо, молодой Морн, Империя вас не забудет». — Я покачал головой. — Нет. Эти сказки вы рассказывайте кому-нибудь другому. А со мной такие приёмы не сработают. Несколько секунд Громобой оценивал меня взглядом, после чего… неожиданно улыбнулся. — Ну хорошо, — произнёс он расслабленно. — Убедили. Лицензию и бумагу вы получите. Налоговые каникулы — не моя епархия, но я поговорю с нужными людьми в столице и, думаю, этот вопрос так же решаем. И вот тут Мира не выдержала. Она шагнула от окна, и хвост за её спиной хлестнул по воздуху, как плеть. — Торрговая лицензия, — произнесла она тихо, и «р» раскатилось так, что слово зазвучало как рычание. — Налоговые каникулы. Покрровительство Длани. Тебе только что предложили помочь вскрыть канал торговли живыми существами, Арртём. Живыми! Которых ловят на улицах, запирают в подвалах, привязывают к столам и накачивают такой дррянью, что через неделю они забывают собственное имя, а через месяц от человека остаётся только оболочка со звериными повадками. Я видела это, Арртём! Своими глазами видела, как они лежат в ррядок на каменном полу, и некоторрые ещё шевелят губами, пытаются позвать кого-то по имени, но вместо слов выходит только шипение, потому что связки уже перрестроились, и человеческая рречь им больше не доступна. Когти на её пальцах выдвинулись на полсантиметра, но она этого, похоже, даже не заметила. — И пока это прроисходит, ты сидишь здесь и выбиваешь себе налоговые каникулы, Моррн. Каникулы! Тебе вообще есть дело до того, что я только что ррассказала? Или ты уже прикидываешь, сколько заррработаешь на карраванах, пока где-то в подвале очерредную химеру или человека прривязывают к столу? Верхняя губа дрогнула, обнажив клык. — Мира, — я посмотрел ей в глаза. — У меня в Сечи люди. Мои люди, которые на меня работают и мне доверяют. Страховая система, которая единственная в этом городе платит семьям погибших ходоков. Лавка, которая снабжает зельями полгорода. Люди, которых я вытащил из дерьма и которые только-только начали вставать на ноги. Если я уеду хотя бы на две недели, а в Сечи останутся Кривой и Щербатый, которые давно облизываются на мои дела, — к моему возвращению от всего этого останется пепел. И моим людям придётся начинать с нуля, если вообще будет кому начинать. Так что охранная грамота от канцелярии — это не бумажка для красоты, Мира. Это единственное, что удержит этих двоих от того, чтобы сожрать всё, пока я буду разбираться с вашими проблемами. Грубовато вышло, знаю. Но если сейчас не расставить рамки, потом тебя будут посылать на каждую дырку, прикрывая это словами про долг и патриотизм. Проходили, насмотрелся. Мира стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Когти медленно втянулись, по миллиметру. Дар зафиксировал, как злость в ней просела с восьмидесяти до сорока, а на её месте поднялось что-то, что он определил как «переоценка». — Как это… по-человечески… — произнесла она тихо, моей же интонацией, и отступила обратно к окну. Несколько секунд в комнате было тихо. За окном серело, дым над развалинами резиденции нехотя тянулся вверх, подсвеченный первыми лучами рассвета. Громобой молча переводил взгляд между нами. Потом взял со стола кружку, обнаружил, что она пустая, поставил обратно и вздохнул — тяжело, с таким искренним разочарованием, будто пустая кружка расстроила его больше, чем всё, что произошло за эту ночь. — Вы в курсе, молодой Морн, — произнёс он, разглядывая пустую кружку так, будто она была виновата во всех его бедах, — что с учётом ваших… пожеланий, вы становитесь самым дорогим агентом Империи за последние лет тридцать? Я лично знал людей, которые штурмовали крепости за жалованье, вдесятеро меньшее, чем стоимость одной вашей торговой лицензии. — И поверьте, — я хмыкнул, — останавливаться на этом я не собираюсь. Громобой поднял на меня глаза. Помолчал. И задал вопрос, который, видимо, крутился у него в голове с самого начала разговора: — А вы точно Морн? Я немного подумал, после чего задумчиво произнёс: — Мой отец наверняка задаётся тем же вопросом. Кажется, мы договорились. ---------- Глава 3 Неделя до выезда Глава 3 Неделя до выезда Из резиденции я вышел, когда небо уже посерело настолько, что звёзды потухли, а первая полоска рассвета легла на крыши Верхнего города, как ожог от раскалённой кочерги. Рёбра ныли, в голове стоял ровный колокольный гул, а глаза горели так, будто кто-то высыпал в них горсть мелкого песка. Нормальное состояние для человека, который за одну ночь подрался, контузился, таскал балки, допрашивал змея и торговался с главой Длани Императора. Оставалось только добраться до своих, раздать указания и, если повезёт, упасть на что-нибудь горизонтальное хотя бы на пару часов. Но без приключений добраться до своих у меня не получилось. Точнее, получилось бы, если бы мой дар не решил, что сон — это как бы для слабаков и надо бы подкинуть мне ещё парочку сюрпризов. Он иногда выкидывал такие фокусы, когда я был вымотан до предела: работал сам по себе, цеплял ауры прохожих, как дворовый пёс, которого забыли привязать, и тащил в пасти всё подряд, не разбирая, нужно мне это или нет. И на полпути через внутренний двор этот пёс притащил кое-что, от чего мне совершенно расхотелось спать. Двое. За углом пристройки, в тени. Первый — тревога на шестидесяти, решимость на двенадцати. Обычный «постой-посмотри», которого отправили, потому что не жалко. Второй был поинтереснее. Ровный, собранный, внимание на мне сидело плотно, как приклеенное. Профессиональное любопытство, ноль агрессии и полное отсутствие суеты. Так смотрят люди, которым за это платят. Ходоки так себя не ведут. Стража тоже. Люди Громобоя знают меня в лицо и прятаться не стали бы. Значит, эти наблюдатели от кого-то ещё… Себастьян, судя по всему, засёк их ещё раньше. Через связь пришло спокойное, почти ленивое: «Не беспокойтесь, господин Морн. Я веду этих двоих с того момента, как мы вышли из резиденции. Пока они просто смотрят, но если кому-то из них придёт в голову сделать что-нибудь глупое, мне хватит одного плевка, чтобы поджарить им задницы». Какая же всё-таки хорошая штука — фамильяры. Персональная охранная система с манерами лорда и огнемётом в комплекте. Правда, от слова «задницы» в устах Себастьяна я чуть не споткнулся. «С каких это пор ты ругаешься?» «Я не ругаюсь, господин Морн. Я использую бранную лексику точечно и к месту, для усиления основного посыла. Ругаются по поводу и без только люди, которым не хватает словарного запаса. У меня, как вы уже поняли, никаких проблем с этим нет». Я усмехнулся и мысленно отдал коту должное — даже в хамстве этот зверь умудрялся звучать как профессор на кафедре. Но веселье закончилось быстро, потому что голова уже переключилась обратно на ту двоицу. «Как думаешь, это люди Кривого?» «Вполне возможно. Или Щербатого. Или кого-то, о ком мы пока даже не слышали. Но эти двое точно знают своё дело — стояли расслабленно, не ёрзали, не оглядывались, как будто всю жизнь только слежкой и занимаются». Кривой или Щербатый — первое, что пришло в голову, потому что эти двое вечно суют нос в чужие дела, и было бы странно, если бы после ночного взрыва они не выставили своих людей посмотреть, кто чем дышит. Но были и другие варианты, куда менее приятные. Громобой тоже мог приставить хвост. Это мы на словах договорились, пожали руки, обменялись любезностями — всё как у взрослых людей. Но слова при дворе стоят ровно столько, сколько весит воздух, которым их произнесли, и архимаг, протянувший тридцать лет в этом серпентарии, понимал это лучше кого бы то ни было. Так что он вполне мог послать пару тихих ребят проследить за мной, выяснить, где я храню Приручатель, а потом аккуратно забрать его в тот момент, когда я буду занят чем-нибудь другим. Ну а дальше — классика: развести руками, сделать сочувственное лицо и произнести что-нибудь вроде «ну что же вы, молодой Морн, сами не уберегли, какая досада». И формально придраться не к чему — артефакт-то запрещённый, по закону его у меня и быть не должно. А ещё был Жилин. Купец, который прямо при Громобое и Мире, с абсолютно невинным лицом предложил толкнуть Приручатель за границу. Все тогда посмотрели на него как на идиота, но я-то видел его глаза в тот момент — он считал. Прикидывал сумму, маржу, каналы, контакты. Все тогда проигнорировали это заявление, но торгаши никогда не говорят о деньгах просто так, и если Жилин прикинул, что артефакт стоит столько, сколько я думаю, то послать пару человек посмотреть, где я живу и куда хожу, для него не расход, а инвестиция. Вот не доверяю я торгашам. Никогда не доверял и вряд ли когда-нибудь начну. Что, если вдуматься, довольно иронично, учитывая что я сам буквально недавно развёл архимага Империи на торговую лицензию, налоговые каникулы и охранную грамоту в одном пакете. Ладно. Гадать можно до вечера, только вечером я буду знать ровно столько же, сколько сейчас, а времени станет меньше. Кто бы ни стоял за этими двумя, рано или поздно они себя покажут. Всегда показывают. Я убрал эту информацию на полку в голове, рядом с ноющими рёбрами и списком дел, которые за утро никуда не делись, и пошёл дальше. Сейчас важнее разобраться с делами. Серафиму и Сизого мы нашли во дворе за пристройкой. Двор выглядел почти прилично: трупы зверолюдов люди Громобоя утащили ещё до рассвета, змея увели ещё раньше, а кровь на брусчатке кто-то заботливо присыпал песком. И если не считать борозд от ледяных оков да выбоин на стене от когтей тигра, можно было решить, что ночью тут ничего не случилось. Сизый валялся на куче мешковины и храпел с таким самозабвенным присвистом, что пара голубей на крыше пристройки периодически поворачивала к нему головы с выражением глубокого недоумения. Когтистые лапы подёргивались во сне, из клюва вырывалось невнятное «бра-а-а…», и судя по саже на перьях, последние пару часов он провёл не хуже нашего, а теперь просто вырубился там, где упал. Серафима сидела в трёх шагах от него на перевёрнутой бочке. Пальцы правой руки медленно покрывались инеем, и кончики смотрели точно в направление хвостовых перьев Сизого. Иней полз по фалангам уже до вторых костяшек, и по тому, как сузились серые глаза Озёровой, терпения ей оставалось ровно на один-два присвиста. Вовремя мы пришли. Серафима подняла голову, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но для Озёровой это было всё равно что у другой девушки разрыдаться в голос. Иней на пальцах испарился разом, она вскочила с бочки, в два шага оказалась рядом и молча ткнулась лбом мне в грудь. Её руки обхватили меня и стиснули с такой силой, что рёбра возмущённо напомнили о себе, но я не подал виду. Я обнял её одной рукой и притянул ближе. Мы просто простояли так секунд пять, после чего она отстранилась, одёрнула рукав, поправила волосы одним точным движением и снова стала прежней Серафимой, ровной, собранной, с лицом, которое ничего не выдавало. Только кончики ушей слегка порозовели, что в общем-то выглядело очень симпатично. — Всё хорошо? — спросила она, и голос чуть дрогнул, хотя она очень старалась, чтобы этого не случилось. — Да, — ответил я, не собираясь грузить её сейчас подробностями. Про допрос, зверолюдов и торг с архимагом она узнает позже, а сейчас ей нужно было услышать, что со мной всё в порядке. — А вы как тут? Серафима пристально посмотрела на меня своими фиолетовыми глазами, как будто проверяла, правду я говорю или просто не хочу её тревожить. Но видимо, решила, что даже если второе, давить сейчас не время. — Тихо. Всех вытащили, серьёзных травм ни у кого. Гнедич, правда, чуть не получил сердечный приступ. Теперь сидит в уцелевшем крыле, и уже второй час убеждает всех, что нужно срочно найти архимагу подарок, чтобы тот не уехал из Сечи расстроенным. Боится, что нападение спишут на его упущение, а значит повышения и преференций ему до конца жизни не видать. И ведь в чём-то его страхи были оправданы. Сечь это такое место, где слишком много интересов пересекается в одной точке: ходоки, скупщики, Академия, ростовщики, ссыльные, каторжане, и каждая группа тянет одеяло на себя. Так что коменданту приходилось лавировать, договариваться, закрывать глаза где надо, прижимать где можно, и при этом умудряться никого не разозлить настолько, чтобы тебе воткнули перо в бок по дороге домой или прилетел файербол в хлебало из-за угла. Гнедич, надо отдать ему должное, как-то умудрялся во всём этом бардаке лавировать. Не блестяще, конечно, местами криво, иногда откровенно на тоненького, но мужик был жив и при должности, а в Сечи это уже неплохой показатель, потому что кое-кто из его предшественников не мог похвастаться даже этим. Хотя он мечтал, конечно, совсем о другом. О каком-нибудь жирном торговом городке на перекрёстке караванных путей, где через твои руки проходят такие же деньги, как в Сечи, только за эти деньги тебя никто не пытается зарезать в подворотне. Или о портовой канцелярии, где таможенные сборы текут рекой, а самое опасное существо в округе — это чайка. Или, если уж совсем размечтаться, о тёплом кабинете в столице, где про Мёртвые земли знают только из газет, а слово «ходок» означает человека, который много гуляет налево. И всё шло более-менее терпимо, пока на его голову не свалился архимаг из Длани Императора. Казалось бы, вот он, шанс, может быть единственный за всю службу в этой дыре: принять высокого гостя как полагается, показать, что здесь всё под контролем, что комендант Гнедич справляется, что город при нём не развалился и вообще, может, пора бы перевести хорошего человека куда-нибудь поближе к цивилизации, где ему не придётся каждое утро проверять, не сожрали ли кого за ночь. А вместо этого получилось покушение. Три десятка зверолюдов каким-то образом пролезли в Верхний город прямо под носом у гарнизона, который, по идее, для того и существует, чтобы такого не случалось. Половину резиденции разнесло взрывом, от которого проснулась вся Сечь, а охрана в первые минуты стояла столбом с таким растерянным видом, будто это не боевая тревога, а внеплановая проверка, к которой забыли подготовиться. И всё это произошло в ту самую ночь, когда в резиденции находился архимаг из Длани Императора, которого Гнедич так старательно принимал. Если бы я был чиновником, который писал бы отчёт об этой ночи, у меня бы рука не поднялась вставить туда хоть одно доброе слово про коменданта. Так что да, Гнедич не зря переживал о своём будущем посреди дымящихся руин. У него для этого были все основания. Сизый при звуке моего голоса дёрнулся, всхрапнул, подскочил и уставился на нас круглыми глазами, как человек, которого разбудили посреди лучшего сна в его жизни и который ещё не решил, обнять тебя или клюнуть. — Братан! — крылья растопырились, мешковина полетела в стороны. — Ты чё так долго⁈ Я тут уснул, потому что морозилка запретила мне разговаривать, петь и вообще издавать звуки, а я в тишине больше десяти минут не выдерживаю, сам знаешь! Серафима чуть шевельнула пальцами, и на кончиках блеснул свежий иней. Сизый покосился на её руку и предусмотрительно сбавил громкость. — Короче, братан, что там было-то? Куда тебя этот здоровенный архимаг утащил? На допрос? А змей чего рассказал? Я сел на камень у стены, и тело сказало «спасибо» с такой признательностью, что захотелось больше никогда не вставать. — Разговор будет длинным, — сказал я. — Садитесь. — Может, лучше дома? — Серафима окинула взглядом двор, задержалась на выбоинах от когтей тигра, на присыпанных песком пятнах на брусчатке. — Здесь не самое уютное место для долгих разговоров. — Дома будут люди, вопросы и суета, а мне сейчас нужно поговорить с ближним кругом. Тихо и без посторонних ушей. Сизый при словах «ближний круг» распрямился, расправил перья и приосанился с таким видом, будто его только что произвели в генералы. Я сделал вид, что не заметил, хотя удержаться от усмешки стоило определённых усилий. «Себастьян, те двое ещё здесь?» «На месте, господин Морн. Держатся на почтительном расстоянии, и я их прекрасно вижу. Местность вокруг двора открытая, так что если они захотят подобраться ближе, им придётся пересечь добрых тридцать шагов голого пространства, а на это они вряд ли решатся. Можете говорить спокойно». Серафима опустилась обратно на свою бочку, сложила руки на коленях и посмотрела на меня тем самым взглядом, который означал, что она готова слушать. Сизый плюхнулся на мешковину, подобрал под себя когтистые лапы, и по его горящим глазам было видно, что вопросы, которые я только что загнал ему обратно в клюв, никуда не делись и стоят в очереди, дожидаясь своего часа. Себастьян устроился у моих ног, обернув хвост вокруг лап, и через связь толкнул спокойное: «Я буду следить за периметром, пока вы говорите». Рассказал я, разумеется, далеко не всё. Задание было секретным, а Громобой не из тех людей, чьими секретами стоит разбрасываться, даже перед самыми близкими. Но суть я выложил как есть. — Те зверолюды, которых мы убивали ночью, оказались не случайной бандой. За ними стоит серьёзная организация, которая работает на трёх континентах и у которой хватает и денег, и людей. Их перевалочная база находится в городе Вьюжном, это неделя пути на север от Сечи, и Громобой хочет, чтобы я поехал туда и помог эту базу вскрыть. Сизый открыл клюв, но я поднял руку, и он, к моему удивлению, послушался. — Дослушай. Группа будет небольшая: я, Себастьян и ещё человек от Громобоя. Мира тоже идёт. Операция займёт от двух до трёх недель, может больше, как пойдёт. Подробностей дать пока не могу, и дело тут не в доверии, а в том, что так надо. Но главное вот что: мне нужно уехать, а значит, всё, что мы строили в Сечи последние четыре месяца, нужно кому-то оставить на хозяйстве. Тишина после этих слов продержалась ровно полторы секунды, что для Сизого было примерно как для нормального человека промолчать полчаса. — Стоп, стоп, стоп! Братан, ты чего⁈ Какие-то левые люди Громобоя⁈ Мира⁈ А я⁈ Ты чего, без меня собрался⁈ Да я тебе там нужнее, чем все эти кондратовы и миры вместе взятые! Кто тебе спину прикроет⁈ Кто разведку с воздуха сделает⁈ Кто в случае чего отвлечёт на себя, пока ты уходишь⁈ Себастьян, сидевший у моих ног, закатил глаза с таким видом, что будь он человеком, к этому бы ещё прилагался тяжёлый вздох и пальцы на переносице. — Сизый. — Что⁈ — Ты едешь со мной. Химера осёкся на полувздохе и уставился на меня, как мужик, который пришёл в бухгалтерию ругаться из-за штрафа, а ему взяли и вручили премию. — Серьёзно? — спросил он, и в его голосе впервые за утро не было ни крика, ни бравады, только чистое, незамутнённое удивление. — Серьёзно. — Я ЕЕЕДУ! — перья встали дыбом, крылья расправились так широко, что задели и бочку Серафимы, и стену за спиной, и мешковина разлетелась в стороны. — Братан! Ну наконец-то! Настоящее дело! Реальная боевая операция! Когда выходим⁈ — Через неделю. Но, Сизый, у меня одно условие, и оно не обсуждается. Он осёкся, почуяв по моему тону, что сейчас будет что-то, что ему не очень понравится. — Ты слушаешься. Беспрекословно, без самодеятельности, без «братан, я тут подумал» и без «а давай я быстренько сгоняю и посмотрю». Если я говорю «сиди», ты сидишь. Если говорю «молчи», ты молчишь. Если говорю «беги», ты разворачиваешься и бежишь, не оборачиваясь и не спрашивая «почему». Там, куда мы едем, от одного твоего неосторожного «курлыка» может зависеть, вернёмся мы обратно или нет, и я хочу, чтобы ты это понимал. Сизый притих. Сначала он обиделся, потому что никому не нравится, когда с тобой разговаривают как с малолеткой, который без присмотра не может дойти до сортира. Но обида продержалась секунды две, не больше, потому что Сизый, при всей своей громкости, дураком никогда не был и прекрасно понимал, что я говорю это не для того, чтобы его унизить, а для того, чтобы мы оба вернулись живыми. И когда это до него дошло, морда у него стала такой, какую я видел нечасто: серьёзной, тяжёлой, без тени обычной клоунады. Этот голубь-переросток умел держать слово, когда ему объясняли, зачем это нужно. — Замётано, братан, — уверенно произнёс он. — Если надо молчать — буду молчать. Серьёзно. Без шуток. Я посмотрел на него и скользнул даром. Искренность — восемьдесят четыре. Для Сизого это было близко к максимуму, потому что оставшиеся шестнадцать процентов занимала его врождённая неспособность держать клюв закрытым дольше трёх минут. С этим можно работать. А вот Серафима меня слегка напрягала. За всё время, пока я говорил, она не задала ни единого вопроса, не перебила и даже ничего не уточнила. Просто сидела и спокойно слушала, с лицом, которое ничего не выдавало. Кто её не знает, решил бы, что ей всё равно. Но я-то знал, что когда Озёрова настолько спокойна снаружи, внутри у неё обычно идёт такая работа, что лучше не мешать и ждать, пока она сама скажет то, что надумала. И она сказала. Подождала, пока Сизый отгорланит своё, пока отгремят все «братаны» и «когда выходим», и только когда в разговоре повисла пауза, спросила негромко: — А я? — Ты остаёшься. Марека в Сечи нет, а значит, ты сейчас единственный человек, которому я могу доверить всё, что мы здесь построили. Лавку, страховку, людей. Игнат гений с цифрами, но переговоры и силовые вопросы это не его. Надежда справляется с лавкой, но Кривого она не потянет. Данила растёт, но ещё зелёный. Поэтому мне нужен кто-то, кто может и дела вести, и по столу кулаком ударить, если потребуется, и при этом не наломать дров. И этот кто-то — ты. Серафима помолчала, переваривая услышанное. — Хорошо, — сказала она. — Допустим. Но тогда объясни мне другое. У тебя здесь дело, которое ты строил четыре месяца. Люди, которые от тебя зависят. Зачем тебе вообще соглашаться на это задание? Что такого Громобой мог тебе предложить, чтобы ты бросил всё и уехал на три недели в какой-то Вьюжный? Правильный вопрос. И именно его я ждал. — Он мне не просто предложил, Серафима. Он заплатил. — Я достал из-за пазухи сложенный лист с имперской печатью и положил на камень между нами. — Охранная грамота от имперской канцелярии на все мои торговые дела в Сечи и окрестностях. Лавка, страховка, каждый человек, который на нас работает, всё это с сегодняшнего дня находится под защитой Империи. Любой, кто сунется, наезжает уже не на меня и не на род Морнов, а на имперскую канцелярию. Сизый, который, казалось бы, уже отгремел свою порцию эмоций на ближайший час, не удержался и присвистнул. Но Озёрову это, похоже, не особо впечатлило. — Если всё под защитой Империи, — сказала она, — то зачем тебе я? Зачем оставлять меня сторожить то, что и так защищено? — Потому что грамота защищает от умных. От тех, кто прочитает, подумает и решит, что связываться с имперской канцелярией себе дороже. Кривой такой, Щербатый тоже. Но под каждым из них ходят люди, которым грамоту не покажешь, потому что они придут ночью, с чёрного хода, и вместо того чтобы наезжать на лавку в открытую, подожгут склад с зельями или подкараулят Игната в переулке, или начнут давить на ходоков, которые вписались в страховку. Вот для таких нужен аргумент, который будет работать без бумаги. Серафима мрачно кивнула. Она понимала, о чём я говорю, ей это не нравилось, но спорить было не с чем. Сизый, который всё это время сидел непривычно тихо и, кажется, даже слушал, встрепенулся: — Стой, стой, стой. Братан. Ты хочешь сказать, что вот это, — он ткнул когтистым пальцем в грамоту, — ты выбил у архимага? У здоровенного мужика, который одним щелчком может полгорода в щебень превратить? — У него. Плюс торговая лицензия имперского образца и налоговые каникулы на два года. — Бра-а-атан… — Сизый покачал головой медленно, с таким выражением на морде, с каким смотрят на человека, провернувшего что-то настолько наглое, что хочется только восхищаться. — Ты конкретно его развёл? Серьёзно? Архимага из Длани Императора? На бабки, лицензию и каникулы? Братан, тебя в Сечи надо ставить памятник! При жизни! — Я договорился об условиях, на которых возьмусь за работу. Есть такое слово, Сизый, «переговоры». Можешь запомнить, пригодится в жизни. — Ну, когтями и криком тоже многое решается, — возразил он, почесав затылок, — но ладно, твоя правда. Хотя лично я бы ещё и дом в Верхнем городе попросил. С камином, видом на стену и отдельным подоконником для уважаемых химер. Серафима тем временем взяла грамоту, развернула и пробежала глазами по тексту, строчку за строчкой, не торопясь, как человек, который привык читать документы и знает, что дьявол всегда сидит в мелком шрифте. Задержалась на печати, потрогала её кончиком пальца, и я заметил, как этот палец чуть побледнел от магии, которую Озёрова пустила машинально, проверяя подлинность. — Серьёзная бумага, — сказала она, и по тому, как она это произнесла, было понятно, что грамота произвела впечатление. Аккуратно сложила документ и отдала обратно. — С этим к нам вряд ли полезут. Серафима помолчала, потом кивнула. — Хорошо. Я остаюсь. Себастьян через связь мурлыкнул: «Она за вас переживает, господин Морн. Трогательно. Хоть и излишне, учитывая, что я буду рядом, а значит вам ничего не угрожает». Я мысленно показал коту, куда он может засунуть своё «трогательно», и повернулся к следующему вопросу. — И последнее. Завтра Степан пройдётся по кабакам Нижнего города и ненавязчиво доведёт до нужных ушей, что у молодого Морна теперь имперская грамота. Степан умеет подавать такие вещи так, что к вечеру об этом будет знать каждый второй ходок, а к утру и каждый первый. А ты, — я посмотрел на Серафиму, — просто будь на виду. Ходи по рынку, заглядывай в лавку, появляйся на площадке. Пугать никого специально не надо, хватит того, что тебя будут видеть. — Я и так почти каждый день хожу по городу, — заметила Серафима с едва уловимой ноткой иронии. — Вот и отлично. Продолжай в том же духе, только теперь это называется «оперативное присутствие». Она приподняла бровь, и это было единственное, что позволила себе в качестве реакции на то, что её ежедневные прогулки только что получили статус боевого задания. Я поднялся с камня, и рёбра тут же напомнили, что никуда не делись и отозвались глухой, тягучей болью, от которой потемнело в глазах и пришлось на секунду замереть, пережидая волну. — Значит так. Сейчас оба идёте спать, и это приказ. Сизый, по дороге загляни к Степану и передай: пусть к вечеру будет в лавке, к нему есть серьёзный разговор. Серафима, если увидишь Данилу, скажи, что я жду его на площадке после обеда. А к вечеру собираемся у Надежды все вместе, полным составом. У нас неделя до отъезда, и за эту неделю надо передать дела так, чтобы ничего не развалилось, пока меня нет. Работы будет много, так что отдыхайте, пока можете. Сизый вскочил, встряхнулся так, что с него посыпались серые перья и мелкая сажа, и умчался через двор, на ходу бормоча что-то про боевые операции и архимагов. Серафима поднялась, одёрнула рукав и посмотрела на меня. — А ты? Пойдёшь со мной? Я мотнул головой. — Не сейчас. Иди… а мне сперва нужно кое с чем разобраться. Серафима секунду смотрела на меня, потом кивнула и пошла к выходу из двора. Когда её шаги стихли за углом, я остался один. Ну, почти один, если не считать кота, который сидел у моих ног и через связь транслировал вежливое любопытство. Я посмотрел на свою правую ладонь, где бледно-золотистый узор Оценки едва заметно мерцал в утреннем свете. После сегодняшней ночи, после боя, после связи с Себастьяном, мой дар изменился, и я до сих пор толком не понимал, как именно и насколько. Самое время было это выяснить. — Ну что, Себастьян, — сказал я вслух. — Давай разберёмся, что я теперь умею. ---------- Глава 4 Второе сердце Глава 4 Второе сердце Когда берёшь нового бойца на обучение, первое занятие всегда одинаковое: ставишь его перед собой, смотришь, как он дышит, как стоит, как держит руки, и прикидываешь, сколько месяцев уйдёт на то, чтобы из этого куска сырого мяса вылепить что-то, способное устоять на ногах дольше тридцати секунд. Ты ещё ничего не делаешь, а просто запоминаешь, как он двигается и где у него начинает сыпаться техника, потому что если пропустить эту часть и сразу погнать программу, через полгода обнаружишь, что ты полгода натаскивал парня на скорость, а ему с его данными надо было с первого дня ставить силовую базу. Полгода в мусорку, парень демотивирован, тренер выглядит как идиот, и все вокруг очень несчастливы. Забавно, что за свою жизнь я поставил технику сотням бойцов, а сейчас сижу на холодном камне и понятия не имею, что творится в моём собственном ядре. Магия — это тебе не кривой хук и не заваленное плечо, тут на глаз ничего не прощупаешь. Особенно когда единственный инструмент диагностики, мой собственный дар, на владельца работать отказывается. Прям как врач, который принципиально не хочет лечить родственников. Паскуда такая… Я поёрзал на камне, с которого только что ушла Серафима. Задница уже минут пять пыталась донести до мозга, что булыжник холодный, штаны тонкие, а нормальные люди в такую рань лежат в кровати и видят третий сон. Мозг принял информацию к сведению, но решил её проигнорировать. Рёбра, впрочем, были менее терпеливы и ныли с упорством кредитора, которому уже третий месяц не возвращают долг. Я посмотрел на правую ладонь. Печать Оценки мерцала в утреннем свете, бледно-золотистая и еле заметная. Тот же глаз с расходящимися лучами, тот же тусклый узор, от которого любой боевой маг отвернулся бы с вежливой гримасой. А потом я посмотрел внимательнее. Ветви. Те самые тонкие линии, которые вчера заканчивались у основания пальцев, теперь тянулись дальше, огибая запястье и уходя на пару сантиметров вниз по предплечью. На ярком свету их можно было принять за старые царапины или следы от верёвки, но я-то знал, что вчера их там точно не было. Я помнил свою печать посантиметрово, как тренер помнит замеры подопечного — до миллиметра, до чёрточки. И то, что сейчас красовалось на моей коже, вчера утром там и близко не виднелось. Выходит, что за одну ночь печать подросла на столько, на сколько у нормального мага растёт за пару месяцев. Я повернул руку, рассматривая новые линии. Узор стал плотнее, чётче, и в утреннем свете золотистые нити казались прорисованными тонкой кисточкой по коже, будто кто-то ночью, пока я был занят всякой ерундой вроде допросов и торгов с архимагами, аккуратно сел рядом и дорисовал. От узора шло слабое тепло, которого раньше точно не было. Я прижал пальцы левой руки к ветвям на запястье и почувствовал ровную мелкую пульсацию, как будто под кожей запустился маленький мотор, который раньше еле крутился на холостых, а теперь набрал первые обороты. Ничего сверхъестественного, если вдуматься. Бой во дворе, привязка Себастьяна, десяток зверолюдов, дар на пределе всю ночь — ядро получило такую нагрузку, какую обычный маг набирает за полгода, и сделало единственное, что умеет — подросло. Как мышца после убойной тренировки: порвалась, восстановилась и стала чуть толще. Логика простая, и ничего мистического тут нет, одна физиология. Магическая, конечно, но всё же физиология. Ладно, хватит любоваться картинками. Пора немного поработать. Хотя «пора поработать» — это было, мягко говоря, самонадеянно для мужика, который сутки провёл на ногах, схлопотал контузию и чьё ядро после ночных фокусов работало как движок после зимы: заводится, но с третьей попытки и с каким-то подозрительным стуком. Голова гудела, за правым глазом засела тупая тяжесть, которая пульсировала в такт сердцу, а пальцы мелко подрагивали — то ли от недосыпа, то ли от того, что ядро за ночь выжали досуха и оно только-только начало заполняться обратно. Бррр… ладно, тело подождёт. Оно у меня терпеливое, не зря же я его нагружаю по полной практически каждый день. Вопрос был в том, с чего начинать. После ночи мой дар изменился, и я это чувствовал — как чувствуешь новую обувь, которая вроде бы твой размер, но сидит по-другому и жмёт в непривычных местах. Старые считывания, проценты и строчки — с ними я худо-бедно разобрался за последние месяцы. Но к старому добавилось новое: образы, которые дар вытянул из головы змея на допросе. Чужие воспоминания, считанные напрямую через визуальный контакт. Это было что-то совсем другое, и я понятия не имел, как оно работает, сколько жрёт энергии и смогу ли вообще повторить этот фокус осознанно, а не на адреналине посреди боя. Так что мне нужно было всё проверить: и старое, чтобы понять, как изменился расход после ночного скачка, и новое, чтобы хотя бы нащупать границы. А для этого нужен был материал. Живые люди с магическими ядрами, на которых можно спокойно прогнать дар и замерить, сколько из меня вытечет за каждую попытку. Тут же, на этом дворе, такого материала не водилось. Двор был пуст, если не считать Себастьяна, но сканировать фамильяра без его согласия я бы рискнул только в том случае, если бы заранее написал завещание и попрощался с родными. А с его согласия… ну, попробуйте попросить кота добровольно залезть в ванну. Вот примерно такие у меня были шансы. Я поднялся с камня, дождался, пока ушибленные рёбра перестанут возмущаться, и побрёл к воротам. Идти было шагов сорок, и за это время Сечь за стеной успела подкинуть звуковое сопровождение: грохнуло ведро, кто-то обложил кого-то трёхэтажным, петух заорал с таким энтузиазмом, будто лично ему поручили разбудить весь Нижний город. После ночного взрыва Гнедич наверняка удвоил посты на каждом углу, а значит, у ворот должен был торчать караул. Стражники, конечно, люди подневольные и на роль подопытных кроликов вряд ли подписывались, но в том-то и прелесть моего дара, что подопытный кролик даже не узнает, что его только что разложили на запчасти и собрали обратно. Так что совесть моя была чиста. Ну, почти чиста. Процентов на восемьдесят. У ворот, ведущих к тому, что осталось от резиденции, торчали двое, и вид у обоих был такой, будто они уже пару часов ведут мысленный спор с начальством, которое поставило их сюда на ночь и благополучно про них забыло. Помятые кольчуги, красные глаза, и на лицах у обоих читалось одно и то же выражение: «нас поставили сюда вечером, уже светает, и если смена не придёт в ближайшие полчаса, мы ляжем прямо тут и пусть комендант сам караулит свои руины». Один привалился к косяку и, кажется, научился дремать с открытыми глазами, что, если вдуматься, было даже по-своему впечатляющим навыком. Второй честно пытался бодрствовать, но получалось у него примерно так же убедительно, как у кота, который сидит перед аквариумом и делает вид, что рыбки его совершенно не интересуют. Я остановился в десятке шагов, прислонился спиной к стене, будто решил передохнуть, и сосредоточился на первом. Дар включился мягко, как размятая мышца, и перед глазами сразу поплыли привычные строчки: ранг D, потенциал С. Две ошибки в тренировочном цикле, обе типичные для гарнизонных вояк: перекос на силовую прокачку в ущерб всему остальному и кривое дыхание при формировании заклинаний. Эмоции: усталость на шестидесяти восьми, раздражение на двадцати четырёх, всё остальное — тоскливое желание оказаться где-нибудь в горизонтальном положении. Впрочем, последнее я бы определил и без дара, по одним только мешкам у мужика под глазами, в которых можно было картошку носить. Всё это было знакомо, привычно, и работало ровно так же, как и месяц назад. Но я пришёл сюда проверить совсем другое, так что на стандартных строчках останавливаться смысла не было. Я задержал дыхание, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся глубже, туда, куда раньше дар просто отказывался лезть, упираясь во что-то плотное и глухое, будто тыкаешь пальцем в стену и палец дальше не идёт. А сейчас стенка подалась. Мягко, неожиданно, как размокшая глина под нажимом, и за ней открылся ещё один слой, которого ещё вчера для меня просто не существовало. Это было ядро стражника. Я видел его целиком, будто кто-то вскрыл мужику грудную клетку и подсветил его изнутри: мутноватый тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, от которого к конечностям расходились настолько затёртые магические каналы, словно они были половицами в казарме, по которым двадцать лет топали сапогами в одну и ту же сторону. Основной канал, тот, по которому мужик гонял свою стихию, выглядел прилично. А вот рядом с ним шёл второй, тоненький, похожий на ручеёк, который когда-то тёк, а потом его засыпало песком, и все забыли, что он вообще существовал. Зачаток второго дара, о котором сам стражник наверняка понятия не имел и которым за все эти годы службы никто ни разу не удосужился заняться. В этот момент у меня пересохло во рту, и пришлось сглотнуть пару раз, прежде чем я смог думать дальше. Потому что то, что сейчас разворачивалось перед глазами, было похоже на подарок, который ты точно не заслужил, но который кто-то всё равно положил тебе под дверь. Раньше дар показывал мне людей как строчки в таблице. Ранг, потенциал, ошибки, проценты эмоций. Полезно, спору нет, но плоско, как рентгеновский снимок, который покажет тебе, что кость сломана, а вот почему она сломалась именно в этом месте и как срастётся, если поставить её под другим углом, уже не расскажет. А сейчас я смотрел на полноценную трёхмерную модель, в которой каждый канал, каждый изгиб энергетической структуры был виден так отчётливо, что я мог ткнуть пальцем и сказать: вот тут у тебя проблема, вот тут ты теряешь пятнадцать процентов впустую, а вот этот ручеёк мог бы давать тебе вторую стихию, если бы кто-нибудь за десять лет додумался расчистить ему русло и показать, как правильно развивать этот канал. Для тренера, который тридцать лет ставил диагнозы на ощупь, это было примерно как механику, который всю жизнь чинил моторы на слух, вдруг выдали полный набор инструментов и диагностический стенд в придачу. Руки те же, опыт тот же, но возможности уже совершенно другие. Расход, правда, был совсем другого порядка. Если обычное считывание отнимало пару глотков из стакана, то на глубокое сканирование ядро плескало разом половину: энергия утекала так быстро и жадно, что я буквально чувствовал, как ядро пустеет с каждой секундой. Я отпустил дар и выдохнул. Пальцы мелко дрожали, а за правым глазом снова запульсировала та тупая, тягучая тяжесть, которая уже стала привычной спутницей сегодняшнего утра. На периферии зрения мелькнули тёмные мушки, и пришлось прикрыть веки на пару секунд, пережидая, пока мир перестанет мягко покачиваться. Ну что, Артёмка, выдохнул? Выдохнул. Отдохнул? Ни капли. Ну и ладно, глубокое сканирование пока отложим, а вот на обычном ещё покатаемся. Второй стражник получил стандартную проверку, просто чтобы сравнить расход на знакомой работе. Ушло заметно меньше, дар пошёл экономнее, разогрелся, как мышца после первого подхода. Зафиксировал разницу в голове и отложил на потом, когда будут силы всё это спокойно разложить по полочкам. Я уже собирался остановиться и дать ядру передышку, когда из уцелевшего крыла резиденции выбрался один из комендантских слуг. Немолодой, сутулый мужик с тачкой, гружёной битым кирпичом, и по тому, как он упирался ногами в брусчатку и тянул шею вперёд, было понятно, что таскать строительный мусор он начал ещё затемно и уже на тот момент был не в восторге, а с тех пор его настроение успело просесть ещё ниже. Он шёл мимо, глядя себе под ноги и бормоча что-то под нос, и я решил не упускать возможность прогнать дар ещё разок, тем более что на обычное считывание сил пока хватало. Спящее ядро, обычный человек без магии и без дара. Я уже отводил внимание, когда на краю считывания мелькнуло что-то, заставившее меня присмотреться ещё раз. На спящем ядре лежал след. Тонкий, едва различимый отпечаток чужой магии, похожий на полосу, которую оставляет палец на запотевшем стекле. Я присмотрелся внимательнее, вложив в дар ещё каплю энергии, пытаясь разобрать, что именно вижу, но след был слишком слабым, а мой опыт работы с глубоким сканированием измерялся пока минутами, а не годами. Единственное, что я мог сказать точно: кто-то поработал с этим мужиком, причём достаточно тонко и аккуратно, чтобы тот даже ничего не почувствовал. Тащил себе тачку с кирпичами, бормотал под нос и думал, судя по выражению лица, исключительно о несправедливости бытия и о том, что за разбор чужих завалов ему точно не доплатят. Я запомнил его физиономию, худую, с обвисшими щеками и кустистыми бровями, и отпустил дар. Разбираться с этим сейчас было бы глупо, сил на глубокое сканирование уже не хватало, да и привлекать к себе внимание посреди двора тоже не хотелось. Но и забывать такие вещи я привычки не имел, так что мужик с ведром отправился в мысленную папку «проверить при первой возможности», рядом с парой десятков других вопросов, до которых руки пока не дотянулись. Где-то за стеной, в Нижнем городе, бабахнула дверь, и мужской голос проорал что-то трёхэтажное, после чего женский голос ответил ему четырёхэтажным, и по тому, как быстро первый голос заткнулся, стало понятно, кто в том доме принимает стратегические решения. Обычное утро в Сечи. Мне бы их проблемы. Мужик с тачкой скрылся за углом, а на смену ему потянулись другие: из уцелевшего крыла вышла пара слуг с носилками, на которых громоздились обломки мебели, следом появился молодой стражник с перевязанной рукой и кислой мордой. Видимо, ночное ранение оказалось недостаточно серьёзным, чтобы освободить от караула. Я прогнал дар по каждому из них, уже на автомате, привычными короткими считываниями, просто чтобы набрать статистику по расходу. Ничего примечательного: у слуг спящие ядра, у стражника ранг Е с типичным набором ошибок и раздражением на таких цифрах, что мужика явно стоило отправить домой, пока он кого-нибудь не покусал. После пятого считывания я остановился и прислушался к тому, что происходило внутри. Ядро ощутимо просело, как мышца после долгой тренировки, когда ещё можешь поднять руку, но уже понимаешь, что следующий подход будет последним. Раньше на этой отметке я был бы выжат до донышка, с тёмными пятнами перед глазами и ватой в голове. А сейчас энергии оставалось ещё на пару попыток. Неплохо так. Получается, резерв подрос примерно в полтора раза. Для нормального мага, который ворочает стихиями и швыряется файерболами, это прибавка в три копейки к годовой зарплате. А для меня это была разница между «три считывания и лежи отдыхай» и «можно полноценно работать полдня, если думать головой, а не палить резерв почём зря». Ладно, с расходом более-менее разобрались. Теперь перейдём ко второму вопросу… На допросе змея дар вместо привычных цифр и строчек вдруг выдал мутную картинку. Лицо Жилина со змеиными глазами, вытянутое напрямую из башки пленника. Чужое воспоминание, считанное без всяких процентов и таблиц. Просто образ из чужой головы, переданный мне так, будто я сам это видел. И мне очень хотелось понять, был ли это разовый фокус на адреналине, или я действительно научился вытаскивать из людей воспоминания и могу повторить это осознанно, в спокойной обстановке, без ночного хаоса и горящей резиденции за спиной. Я снова сосредоточился на первом стражнике, том, который дремал у косяка. Потянулся глубже, мимо привычных процентов и строчек, туда, где на допросе змея всплыла та самая картинка. Искал образ, воспоминание, хоть что-нибудь визуальное, привязанное к раздражению, которое мой дар показывал на двадцати четырёх процентах. Но ничего нового не увидел. Я надавил сильнее, вложив в попытку энергию, которую разумнее было бы приберечь, и ядро тут же отозвалось глухой пульсацией в солнечном сплетении, виски стиснуло, как обручем, а по позвоночнику прокатилась волна неприятного жара. Результат тот же: цифры, строчки и пустота. Знакомая история… У меня когда-то был боец, Лёха Сафонов, который в первом своём бою на чистом адреналине провёл такой апперкот, что противник улетел через канаты и приземлился в третьем ряду, прямо на колени какому-то важному дядьке в дорогом костюме. Красивый удар, идеальный по траектории и таймингу, из тех, что потом показывают на обучающих видео с подписью «вот так надо». После того боя Лёха почти пол года пытался повторить этот удар на тренировках и ни разу не смог. Тело помнило движение, руки знали путь, а мышцы отказывались работать с той же скоростью, потому что адреналин давал ту последнюю десятину процента, которую на холодную воспроизвести просто невозможно. Ушёл год ежедневной работы, прежде чем он научился выдавать этот апперкот осознанно, по команде из головы, безо всякого адреналина. Года в запасе у меня не было, но принцип был тот же, и знаком он мне был до мозга костей: навык уже сидел где-то внутри, а вот контроль над ним придётся нарабатывать временем и повторениями, точно так же, как Лёха нарабатывал свой апперкот. Ну что ж, зафиксировал и оставил до лучших времён, когда в ядре будет побольше энергии, а в голове поменьше гула. Которого, к слову, с каждой минутой становилось всё больше: глаза щипало, веки наливались тяжестью, и организм, до сих пор терпеливо помалкивавший, начал настойчиво намекать, что сутки без сна для семнадцатилетнего тела, может, и допустимая нагрузка, а вот для пятидесятичетырёхлетнего сознания, которое этим телом рулит, это уже на грани клинического идиотизма. И если хозяин в ближайший час не уляжется горизонтально, организм примет решение за него и просто выключит свет без предупреждения. Себастьян, судя по всему, пришёл к тем же выводам даже раньше меня. Кот перестал вылизывать лапу, смерил меня с головы до ног и всем своим видом сообщил, что если я сейчас грохнусь в обморок посреди двора, он сделает вид, что мы незнакомы. «Разочарованы, господин Морн?» «Скорее отрезвлён. Теперь знаю, что реально работает, а что мне привиделось на адреналине.» «Разумный подход. Хотя, если позволите наблюдение со стороны: я через связь довольно отчётливо ощущаю, когда вы активируете дар и куда именно его направляете. Обычное считывание, то, которым вы прошлись по стражникам, для меня ощущается как лёгкое и почти незаметное натяжение в груди. Но в какой-то момент вы попытались сделать что-то другое, что-то более глубокое, и ваше ядро дёрнулось так резко, что мне показалось, будто кто-то рванул за верёвку, привязанную к моей грудной клетке. Вы пытались продавить дар в область, в которую он пока идти отказывается, я правильно понимаю?» Я уставился на кота. Он не просто почувствовал рывок. Он различил тип воздействия, отличил обычное считывание от попытки вытянуть образ, и сделал это через канал связи, даже не видя, что именно я делаю с даром. Просто по ощущениям, как кузнец по звону определяет, где в клинке пошла трещина. «Ты чувствуешь всё, что я делаю с ядром?» «Разумеется. Мы связаны общим магическим каналом, господин Морн. Ваше ядро для меня как соседняя комната за стеной. Я слышу, когда там двигают мебель, и по звуку могу довольно точно определить, что именно двигают и в каком направлении. А то, что вы устроили минуту назад, больше напоминало попытку протащить рояль с третьего этажа на первый.» Он говорил дальше, что-то про неприятные ощущения и про то, что хорошо бы в следующий раз предупреждать, но я уже слушал вполуха, потому что в голове начала складываться одна очень простая и очень интересная мысль. Тренерская часть мозга, та самая, которая всю жизнь смотрела на чужие тела, оценивала и искала способы сделать их лучше, вдруг подбросила идею настолько очевидную, что я чуть было не прошёл мимо, как проходишь мимо ключей, которые лежат на виду посреди стола, а ты полчаса ищешь их по карманам. Мой дар не работает на владельца. Это ограничение, и обойти его в лоб я не мог. Но дар прекрасно работает на любую входящую информацию, откуда бы она ни пришла. А Себастьян только что сам сказал, что чувствует моё ядро через канал связи, причём чувствует детально, вплоть до типа воздействия. Значит, он может передать мне это ощущение обратно, а я пропущу его через дар и увижу собственное ядро. Чужими глазами, через кривое кошачье зеркало, мутно и с искажениями, но всё-таки увижу! — Себастьян, — сказал я вслух. — Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что странное. Кот поднял голову. Золотые глаза сощурились с тем выражением вежливого предвкушения, которое у людей обычно означает «я заранее уверен, что мне это не понравится, но готов выслушать». — Сосредоточься на моём ядре. На том ощущении, которое ты получаешь через связь. И просто передай мне его обратно по каналу. Как есть, ничего не меняя. Себастьян замолчал. Не потому что не понял, кот вообще соображал быстрее большинства людей, которых я знал. Скорее он просто задумался над тем, как правильнее подойти к поставленной задаче. «То есть… вы хотите использовать меня как зеркало, господин Морн?» «Именно.» «Любопытно. За мою жизнь ни один из хозяев не додумался до подобного. Хотя, справедливости ради, ни у одного из них и не было дара, способного переварить то, что я передам. Так что дело, вероятно, не в их глупости, а в вашей удачливости.» Пауза. Кончик хвоста качнулся из стороны в сторону. «Что ж, попробуем. Но имейте в виду: я всё-таки боевой фамильяр, а не ваше персональное диагностическое оборудование. И если подобные процедуры войдут в привычку, я буду настаивать на компенсации.» «Какой?» «Двойная порция горячего молока. С мёдом и сливочным маслом.» «А масло-то зачем?» «Превосходно смягчает горло после огненных заклинаний, господин Морн. Вы удивитесь, но поддерживать в рабочем состоянии глотку, через которую проходит бешеный поток пламени, не так просто, как кажется со стороны.» Я хмыкнул, и рёбра тут же напомнили, что им как бы не до шуток. Пришлось прикрыть глаза и пару секунд просто дышать, пережидая, пока боль прокатится от правого бока до позвоночника и уляжется обратно. — Ну хорошо, договорились. Начинай. Себастьян прикрыл глаза, и через пару секунд по каналу связи потянулось что-то тёплое, текучее, совершенно непохожее на всё, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Это был не образ и даже не звук. Скорее давление, мягкое, но настойчивое, как если бы кто-то приложил тёплую ладонь к грудной клетке изнутри. От ладони расходились волны, и в них угадывалось что-то живое, пульсирующее в собственном ритме, похожее на второе сердцебиение, наложенное поверх моего. Я подстроился под этот ритм, выровнял дыхание и включил дар. Сначала не было никакой реакции. Темнота и тишина, как будто уткнулся лбом в стену. Секунда, две, три, и я уже решил, что идея оказалась красивой, когда в глубине темноты проступило пятно. Тусклое, как огонёк за матовым стеклом. Оно подрагивало и плыло, и мне пришлось напрячь какую-то внутреннюю мышцу, у которой, вероятно, даже названия нет, чтобы удержать его в фокусе. Я удержал. И пятно начало проясняться. Это было моё ядро. Золотисто-тёплый сгусток в районе солнечного сплетения, пульсирующий в такт сердцебиению, размером с куриное яйцо, может чуть крупнее. Оно мягко мерцало, в собственном ритме, похожем на подрагивание пламени свечи в закрытой комнате, где нет сквозняка, а пламя всё равно танцует, потому что это его природа. От ядра расходились тонкие и бледные каналы, как старая паутина в углу заброшенного дома. Один, к правой руке, к печати Оценки, заметно толще и ярче остальных. Как натоптанная тропа, которой прежний я регулярно пользовался. Остальные, к ногам, к левой руке, к голове, выглядели как заброшенные просёлочные дороги, по которым давно никто не ходил и которые начали зарастать. Я уже начал прикидывать, как буду разрабатывать эти дохлые каналы, когда моё внимание зацепилось за что-то на самой границе видимости, там, где мутное зеркало совсем теряло резкость. Ещё один канал, уходящий вглубь, за ядро, в темноту. От одного взгляда на него у меня пересохло во рту, потому что он отличался от остальных так, как магистральная труба отличается от садового шланга. Широкий, с мощными стенками, с таким потенциалом пропускной способности, что остальные каналы рядом с ним выглядели как ручейки рядом с рекой. Только по нему ничего не текло… Что-то забило его наглухо, и за этой преградой, далеко, на самом краю восприятия, я чувствовал жар. Слабый, далёкий, еле уловимый, как если бы за заваленной дверью тлели угли костра, который развели давным-давно и забыли потушить. Это был спящий родовой дар дома Морнов. Я всегда знал, что он где-то внутри, чувствовал отголоски его тепла, когда лепил свои скромные огненные заклинания, и был уверен, что эти жалкие искорки, просачивающиеся сквозь щели, это и есть весь мой потолок. А за преградой было кое-что ещё. И когда я потянулся туда кончиками дара, пытаясь разглядеть, что именно, что-то по ту сторону потянулось навстречу. На долю секунды преграда дрогнула, по каналу прокатилась волна густого жара, и этот жар ударил мне в голову так, будто я сунул лицо в открытую печь. Виски взорвались болью, зеркало лопнуло и меня вышвырнуло из считывания так резко, что ноги подкосились и пришлось схватиться за стену, чтобы не рухнуть на брусчатку. Перед глазами плыли чёрные пятна, пальцы тряслись, а в центре груди, там, где только что мерцало ядро, разливалось незнакомое густое тепло. Такого я раньше не чувствовал… Себастьян стоял передо мной, шерсть на загривке дыбом, золотые глаза широко раскрыты, и через связь било таким потоком тревоги, что у меня зазвенело в ушах. «Господин Морн,» — голос кота звучал так, как я ещё ни разу от него не слышал: ни ехидства, ни иронии, только чистая, голая тревога. — «Что вы только что сделали?» Я открыл рот, чтобы ответить, и тут печать на правой ладони вспыхнула. Золотистые линии налились таким ярким светом, что на секунду стало больно смотреть, а от привычного узора Оценки потянулась в сторону тонкая новая ветка. И эта ветка была алого цвета… ---------- Глава 5 Алая нить Глава 5 Алая нить Изнутри шёл жар. Обжигающая волна поднялась от ладони к запястью, прокатилась вверх по предплечью, и золотистые линии Оценки на коже налились таким ярким алым светом, что я на секунду подумал, что всё это мне мерещится от усталости. Конечно, мать его, мерещится! Сейчас проморгаюсь, тряхну головой, и окажется, что это просто блик на мокрой коже, или отсвет рассвета на золотистых линиях печати, или ещё какая-нибудь чепуха, у которой есть нормальное объяснение. Но нет, на кончиках пальцев по-прежнему подрагивали язычки пламени, похожие на огонёк паршивой зажигалки, которую трясут над мокрой сигаретой. Жалкие, еле живые, они мерцали и вели себя так, будто понятия не имели, что тут делают и кто их вообще позвал. Я, к слову, тоже понятия не имел, что вообще происходит. Зато прекрасно понимал другое: огонь усиливался. Язычки пламени, секунду назад еле заметные, загустели, потяжелели, и от пальцев потянуло таким жаром, что кожу на тыльной стороне ладони стянуло, как от ожога. Это уже был не огонёк зажигалки… это было пламя, которого у оценщика ранга Е просто физически быть не могло, и которое горело в пятидесяти шагах от двоих стражников, каждый из которых мог в любую секунду повернуть голову и увидеть то, чему объяснения у меня пока не было. «Себастьян.» Кот мягко шагнул вперёд и сел в трёх шагах от меня, мордой к воротам. Так что если кто-то из стражников сейчас глянет в нашу сторону, первое, что он увидит — знакомого всей Сечи фамильяра, который сидит и вылизывает лапу с видом существа, которому принадлежит весь этот двор и все, кто в нём находится. А уже потом, может быть, заметит его хозяина с полыхающей рукой. «Вижу. Стойте на месте и даже думать забудьте гасить это усилием воли, вы только хуже сделаете…» Легко ему говорить. Пламя на пальцах уже перестало притворяться огоньком зажигалки и полыхало в полную силу, обволакивая ладонь целиком. С кончиков пальцев срывались мелкие сгустки, которые падали на брусчатку и гасли с тихим шипением, оставляя после себя тёмные оплавленные пятна. Один угодил в деревянную бочку у стены, и по сухим доскам тут же побежала тонкая рыжая полоса, с весёлым потрескиванием, как будто дерево давно скучало по хорошему огню. И вот что было по-настоящему странно: я ничего не чувствовал. Рука полыхала, огонь плясал на коже, пламя облизывало пальцы от костяшек до запястья, бочка у стены уже горела в полный рост, а кожа под огнём оставалась прохладной, как будто всё это происходило с кем-то другим, а я просто стоял рядом и смотрел. Камень стены за спиной шипел и потрескивал от жара, воздух вокруг руки дрожал и плыл, но мне хоть бы что. Огонь жёг всё, до чего дотягивался, кроме меня самого, будто считал хозяина своим и причинять ему вред ему было просто незачем. Мне бы радоваться, что хотя бы кожа цела, но радоваться мешало то, что бочка у стены полыхала уже вовсю и от неё тянуло дымом на весь двор. Стражник у ворот, тот самый, который за последний час освоил искусство дремать с открытыми глазами, учуял запах горелого дерева раньше, чем увидел огонь. Повернул голову, принюхался, и на сонной физиономии медленно проступило выражение человека, который понимает, что его спокойная смена только что закончилась. Времени оставалось ровно столько, сколько мужику понадобится, чтобы встать и дойти до нас через двор. То есть секунд тридцать, а то и меньше. Я попробовал пережать канал. Просто сжать изнутри и задавить поток, как пережимаешь шланг. Грубо, всей хваткой, лишь бы только заткнуть. Но ядро отозвалось тупой болью в солнечном сплетении, пальцы дёрнулись, и пламя, вместо того чтобы послушаться, взбесилось окончательно. Столб огня вырос до локтя, алые нити поползли по предплечью, добрались до закатанного рукава, и ткань вспыхнула моментально, будто была пропитана маслом. Рукав сгорел за пару секунд, осыпался серыми хлопьями на брусчатку, а кожа под ним осталась такой же прохладной, как и до всего этого безобразия. Интересно, а как вообще огневики решают вопрос с одеждой? Закладывают отдельную статью расходов? Или у них есть специальные портные, которые шьют из какой-нибудь негорючей дряни и берут за это столько, что проще ходить голым? Потому что если каждое применение магии будет сжирать по рубашке, то никаких денег на гардероб не хватит. Даже моих. Очередной сгусток сорвался с ладони и шлёпнулся на брусчатку, расплескавшись огненной кляксой, от которой по щелям между камнями побежали тонкие ручейки пламени. Ладно, вопросы моды пока отложим в сторону. Для начала хорошо бы дожить до момента, когда они станут актуальны. «Господин Морн, вы пережимаете всё ядро целиком. Оценку вместе с огнём. Это как если бы вы наступили на все шланги разом и удивлялись, почему вода хлещет из того единственного, который вы не придавили.» «И что с этим делать⁈» «Тоньше работайте! Я чувствую, откуда идёт поток. Он бьёт из канала слева от основного, буквально в пальце от него. А вы сейчас пережимаете всё разом, и Оценку, и огонь, и всё остальное, что там у вас есть. Поэтому и не работает. Вам нужен один конкретный участок, источник утечки, только он, всё остальное отпустите.» Юморист, блин… Говорит «тоньше», когда у меня рука горит до локтя, рукав догорает, а через двор к нам шагает стражник, которому через тридцать шагов предстоит увидеть то, о чём он к обеду расскажет всем сослуживцам. Те расскажут знакомым из Нижнего города, те передадут в Верхний, и к вечеру каждый второй в Сечи будет чесать затылок и задаваться вопросом, откуда у молодого Морна с его жалким даром Оценки вдруг взялась такая огненная мощь. Ведь одно дело мелкие сгустки пламени, которые я и раньше мог точечно швырнуть. Их любой маг с минимальным резервом способен слепить на коленке. И совсем другое — когда из руки рекой льётся настоящий адский огонь. Такое народ запоминает. А кто-нибудь посообразительнее вспомнит, что Морны — старый огненный род, сложит два и два, и мой главный козырь, о котором пока не знает ни одна живая душа, перестанет быть козырем ещё до того, как я научусь им пользоваться. Я всё это прекрасно понимал. Как и то, что Себастьян прав и пережимать нужно тоньше. Проблема была в том, что тоньше я не умел. Всё, на что меня хватало — это давить на канал целиком, со всей дури, как рукой зажимаешь кровоточащую рану, когда под рукой нет бинта. А кот требовал работать пинцетом, причём таким, которого я в руках никогда не держал, и работать им предстояло в темноте, на ощупь, с горящей до локтя конечностью и стражником в двадцати шагах за спиной. «Левее. Ещё левее. Да-да, вот здесь!» И я нащупал. Помогло какое-то новое ощущение на стыке Оценки и кошачьего восприятия, которому, вероятно, даже названия пока не придумали. Через него я почувствовал тонкий горячий ручеёк, бьющий из щели в стенке канала, похожий на струю пара из трещины в трубе. Я мысленными сжал его пальцами и стиснул, как смог. Боль ударила изнутри наружу, будто раскалённую спицу протянули от ядра до кончиков пальцев. Следом по позвоночнику прокатилась волна такого густого жара, что перед глазами поплыли чёрные пятна, и пришлось вцепиться в стену свободной рукой, чтобы не сложиться на брусчатку на глазах у стражника, который был уже шагах в пятнадцати и заметно прибавлял шаг. Зато пламя на руке дрогнуло, мигнуло пару раз, как лампа перед тем как перегореть, и медленно погасло. Я стоял, привалившись к стене обеими руками, и дышал через стиснутые зубы, пережидая, пока мир вокруг перестанет мягко покачиваться. В солнечном сплетении пульсировала глухая тягучая боль, похожая на ту, что бывает после хорошего удара под дых, когда вроде бы всё на месте, а вдохнуть полной грудью получается только через раз. Правая рука выглядела, мягко говоря, интересно: рукав сгорел до плеча, на коже ни ожога, ни покраснения, зато алая ветка рядом с бледно-золотистым узором Оценки стала заметнее и чётче, будто кто-то обвёл её свежей краской. Бочка у стены догорала сама по себе, тихо и деловито потрескивая, и от неё тянулся такой густой дымок, что не заметить его мог только слепой. Стражник слепым не был. Он остановился в пяти шагах, окинул взглядом бочку, дымок, меня с голой рукой и обгоревшим рукавом, кота, который сидел с невозмутимой мордой посреди всего этого безобразия, и спросил с усталым раздражением человека, которому до конца смены оставалось совсем чуть-чуть и которому очень не хотелось заполнять никаких рапортов: — Ну и откуда пожар? Дар сработал на автомате, привычно считав мужика за долю секунды: подозрительность на четырнадцати, усталость на семидесяти одном. Ему было настолько плевать на всё, что не являлось его кроватью, что я мог бы стоять перед ним целиком охваченный пламенем, и он бы, наверное, просто попросил отойти от деревянных построек. — Это мой фамильяр чихнул, — невозмутимо сказал я. Себастьян медленно повернул голову, посмотрел на меня, а через связь полыхнуло таким возмущением, что я на секунду напрягся, не загорится ли у меня и вторая рука тоже. Но кот был профессионалом. Так что спустя несколько мгновений справедливого негодования, золотые глаза прищурились, а по связи пришло короткое: «Ну лаааадно, господин Морн… но это в первый и последний раз». А дальше Себастьян повернулся к стражнику, сморщил нос, потряс головой и чихнул. По-настоящему, с огоньком, выпустив из пасти аккуратный клубок пламени, который разлетелся весёлыми искрами по брусчатке. А потом повернулся к стражнику и выдал такое виноватое жалобное «мяу», настолько нелепое для боевого фамильяра высшей категории, что мне пришлось прикусить язык, чтобы не заржать. Стражник отшатнулся от искр, потом перевёл взгляд с кота на догорающую бочку, обратно на кота, и на его лице медленно проступило облегчение человека, который получил объяснение. Пускай дурацкое, зато понятное, и, самое главное, ни к чему не обязывающее. — А… Ну… — он почесал затылок. — Вы бы это… затушили, что ли. И кота своего попоите водой, может. А то тут и так после ночи одни головешки. Больше вопросов у него не нашлось, поэтому он развернулся и потопал обратно к воротам с таким видом, будто уже жалел, что ушёл со своего места. Я смотрел ему в спину и готов был поспорить на что угодно, что к тому моменту, как стражник доковыляет до своего поста, весь этот эпизод с чихающим котом и горящей бочкой сотрётся из его памяти. Когда он отошёл достаточно далеко, я позволил себе выдохнуть. Себастьян сидел рядом и невозмутимо вылизывал лапу, всем своим видом демонстрируя, что ничего особенного не произошло и вообще он тут просто мимо проходил. Но молчание продержалось секунд десять, после чего в голове раздался голос фамильяра: «Господин Морн. Должен признать, что ваша способность придумывать легенды на ходу впечатляет. Почти так же сильно, как и ваша способность ставить окружающих в идиотское положение. Я только что чихнул огнём и мяукнул на публике, господин Морн. Мяукнул! Как какой-нибудь дворовый котёнок, который наелся перцу и не знает, что с этим делать. А я ведь уже взрослый кот, трижды отмеченный Империей за боевые заслуги, которые этот стражник не способен даже вообразить!» «Себастьян, благодаря тебе мой секрет остался секретом. И я это ценю.» «Это ровным счётом ничего не меняет. Тройная порция молока, господин Морн. С мёдом, со сливочным маслом, и с моими глубочайшими соболезнованиями вашему чувству такта, которое, судя по всему, скончалось при рождении и с тех пор ни разу не подавало признаков жизни.» Я сполз по стене и сел на землю, потому что ноги решили, что на сегодня с них хватит, и спорить с ними не было ни сил, ни аргументов. Ядро в солнечном сплетении ныло, как перетянутая мышца после дурной тренировки, когда знаешь, что сам виноват, и от этого только обиднее. Потому что я и правда сам виноват. На сто процентов, без вариантов. Тренер, который тридцать лет вдалбливал ученикам «не лезь на максимум без разминки», взял и полез на максимум без разминки. Потянулся к огненному каналу на пустом ядре, после бессонной ночи, на голом любопытстве — и получил ровно то, что заслужил. Если бы кто-то из моих подопечных выкинул такое, я бы его так нахлобучил, что парень неделю ходил бы красный до ушей. А вот сам… Ладно. Умная мысль номер один: не трогать огненный канал, пока ядро не восстановится хотя бы наполовину. Умная мысль номер два: научиться пережимать утечку быстрее и чище, потому что в следующий раз стражник может оказаться потрезвее и полюбопытнее. Умная мысль номер три… Где-то за стеной загрохотало ведро, и вслед ему полетел такой сочный мужской рёв, что даже петух, оравший с рассвета, притих и, видимо, решил не соревноваться с настоящим профессионалом. Да уж… пожалуй, умная мысль номер три подождёт. Все умные мысли подождут. Сейчас мне нужно было убедиться, что утечка плотно заткнулась, а не просто притихла, дожидаясь момента, когда я расслаблюсь и отпущу хватку. Я прижал пальцы левой руки к запястью правой, туда, где алая нить вилась рядом с золотистым узором, и прислушался. Чувствовалась тонкая пульсация, похожая на сердцебиение. Только чужое, незнакомое, с другим ритмом. Жар за пережатым каналом никуда не делся, он просто отступил, притих и затаился за стенкой, которая ещё час назад была цельной, а теперь больше напоминала глинобитную стену с трещиной, кое-как заткнутой тряпкой. Ладно, пока вроде держит… Неплохо, для начала. Себастьян уселся рядом, подобрав лапы и обернув хвост вокруг передних. «Господин Морн, когда ваш огненный канал дёрнулся, меня обдало таким жаром, что на секунду я решил, будто рядом активировал ядро архимаг. А ведь я за свою жизнь стоял рядом с четырьмя огневиками ранга В и выше. И ни один из них в момент пробуждения не давал такого чистого жара. А у вас, напомню, ядро размером с куриное яйцо…» «Так что я в очередной раз убеждаюсь в том, что наши с вами пути пересеклись не просто так.» «Это ты про судьбу, Себастьян?» «Это я про то, что у вас в груди спит что-то, с чем я ни разу не сталкивался. Ни у одного хозяина, ни у одного огневика, которых я видел в деле. И мне бы очень хотелось, чтобы оно в следующий раз проснулось по вашей команде, а не само по себе. Потому что если это повторится в неподходящий момент, одним чихом мы уже не отделаемся.» Я хмыкнул, и ядро тут же отозвалось нытьём, будто ему и мои смешки были не по вкусу. Минуту я просто сидел и дышал. Где-то далеко, в Нижнем городе, забрякал знакомый колокольчик. Старик Фомич, разносчик горячих пирогов, каждое утро выкатывал свою тележку на мостовую ровно в одно и то же время, и по дребезжащему звуку кривого колёсика, подпрыгивающего на стыках камней, можно было представить, как тележка вихляет из стороны в сторону, а Фомич ругается себе под нос и прикидывает, чей прилавок он зацепит первым. Нормальная жизнь. Мне бы их заботы. Когда дыхание выровнялось и чёрные пятна перед глазами окончательно рассосались, я посмотрел на свою правую руку. Рукав сгорел до плеча, кожа чистая, ни единого ожога, а рядом с бледно-золотистым узором Оценки на ладони тянулась тонкая алая нить, которой ещё вчера не существовало. Огонь Морнов проснулся. Тот самый родовой дар, отсутствие которого на церемонии Пробуждения стало приговором, из-за которого отец вычеркнул меня из наследников и сослал на край Империи. Тот самый огонь, ради которого великие дома столетиями подбирают браки, выращивают родословные и который от меня не ждал уже никто. А он взял и проснулся, сволочь капризная. В ссылке, в полуразрушенном дворе на границе с Мёртвыми землями, без ритуалов, без наставников и без отцовского благословения. Я устало ухмыльнулся… Даже представить себе не могу, какое лицо будет у Родиона Морна, когда он об этом узнает. ---------- Глава 6 Запечатанное пламя Глава 6 Запечатанное пламя Со двора я вышел, намотав обгоревший обрывок рукава на правую ладонь так, чтобы алая нить рядом с узором Оценки никому не бросалась в глаза. Вышло криво и неаккуратно, будто я только что подрался с какой-нибудь кошачьей компанией в подворотне и наскоро перевязал руку. Но в целом сойдёт. Для утренней Сечи, в которой половина встречных выглядит хуже, чем я, — такие детали гардероба не являлись чем-то необычным. Ощущения в солнечном сплетении были откровенно странными. Ядро было на месте, и с ним было всё в порядке. Я это чувствовал. Но за ним, там, куда я утром полез и откуда с трудом вышел, теперь что-то неприятно шевелилось. Ровно так, размеренно, как тлеющий уголь под слоем пепла, который вроде бы потушен, но стоит дунуть — и снова разгорится. Себастьян трусил у левой ноги и молчал. Через связь от него шло ровное сосредоточенное внимание, практически без комментариев. Кот явно чувствовал, что хозяин не совсем в порядке, и от этого его, кажется, самого слегка потряхивало. «Себастьян, ты там живой?» «Живой, господин Морн. И внимательно слежу за вашим каналом. Он у вас сейчас как старая бочка, перетянутая свежим обручем. Обруч хороший, а доски внизу подгнившие. Если вас не затруднит, постарайтесь на ближайшие пару часов обойтись без сильных эмоций и физических нагрузок.» «Постараюсь.» Кот чуть сбавил шаг, поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх долгим, внимательным взглядом — так смотрит жена на мужика, который в третий раз за месяц клянётся, что завтра с утра точно бросит пить, и при этом одной рукой уже тянется к рюмке. После чего фамильяр отвернулся и пошёл дальше, всем своим видом давая понять, что слова мои он услышал, принял к сведению и уже прикидывает, как помягче эти слова прокомментировать, чтобы не обидеть своего хозяина. «И почему мне в это… так слабо верится, господин Морн.» Ворота в Нижний город я прошёл без приключений. Двое стражников на посту посмотрели на меня мельком, зацепились взглядом за сгоревший рукав, потом за размотанную ладонь. Старший из них, сутулый дядька с обвисшими щеками и красными глазами, пришедшими от двенадцатичасовой смены и плохого вина, махнул рукой и отвернулся. Вся его жизнь сейчас сводилась к ожиданию, когда его наконец отпустят домой, и до меня ему было ровно столько же дела, сколько до мухи, пролетевшей мимо. А вот второй, молодой, с едва пробившимися усами и настороженным взглядом, явно был в карауле недавно и на всё смотрел с таким пристальным вниманием, будто ему лично поручили ловить шпионов. Дар сам собой скользнул по обоим. На молодом задержался чуть дольше, считывая готовность доложить о странном ученике Академии с обожжённой рукой кому угодно, кто первым спросит. Пропускная способность, ранги, ошибки в тренировках — всё это выскочило передо мной строчками, и я только поморщился, потому что прекрасно знал, что за бесплатной информацией сейчас прилетит счёт. «Господин Морн, при всём моём к вам уважении, я искренне не понимаю, каким образом вы умудряетесь держать в голове одновременно и расчёты Игната, и тренировочные программы на каждого из ваших подопечных, и с десяток подобных вещей, но при этом простое и недвусмысленное пожелание воздержаться от расхода ядра пролетает мимо ваших ушей быстрее, чем я успеваю его озвучить. Вы сейчас просканировали двух случайных мужиков, которые вам и задаром не сдались, а мне теперь переживать, хватит ли у вас ресурса дойти до лавки или вы будете любезно отключаться по дороге, изящно подставляя физиономию под городскую брусчатку.» «Прости, Себастьян… я на автомате.» «На чём, простите?» «На автомате. Это… ну, когда тело само делает что-то без участия головы. Привычка, рефлекс, называй как хочешь.» «Любопытное слово. Запомню. Так вот, господин Морн, именно это меня в вас и беспокоит, знаете ли. Ваш, как вы изволили выразиться, автомат работает исправно, а вот голова, которая должна бы его иногда притормаживать, судя по всему, выходит на прогулку отдельно. Постарайтесь их в ближайшее время познакомить друг с другом, если вас не затруднит.» Я покосился на кота. Откуда он вообще знает, что у меня в голове? Он что, мысли читать научился? Фамильяр приостановился, тяжело вздохнул, как вздыхают люди, которым в сотый раз приходится объяснять очевидные вещи, и покачал головой. «Нет, господин Морн, я не умею читать ваши мысли. Просто про все ваши, с позволения сказать, подвиги знает уже вся Сечь. Это, увы, давно не секрет.» Точно читает, засранец усатый. Я ещё раз покосился на него с подозрением. Себастьян поднял на меня золотые глаза, покосился в ответ, и какое-то время мы шли молча, поглядывая друг на друга с видом двух шулеров, каждый из которых только что заметил у соседа в рукаве лишний туз. Ладно, я действительно накосячил. Если хозяин через пять минут после лекции об аккуратном обращении с собственным ядром начинает это ядро напрягать по полной программе, хозяину не грех и получить по шее. Пусть даже словесно. Чтобы не зацикливаться на неприятной теме, я заставил голову переключиться на что-нибудь полезное, благо недоделанных дел у меня накопилось столько, что их хватило бы на три жизни. Голова послушно перебрала несколько вариантов и остановилась на Академии, куда, вообще-то, надо бы заглянуть. Не сегодня, разумеется. Но вообще надо. Я ведь там, вообще-то, числюсь, и даже немного учусь. Студент первого курса, благородный Артём Морн, сосланный в Серые Холмы за то, что не получил серьёзного родового Дара. Студент, правда, из меня получился специфический. По-крайней мере, в общаге я не ночевал уже, дай бог памяти, недели три. Сначала жил в комнате над лавкой Надежды, потом перебрался в выкупленное здание напротив, где тренировал Данилу и остальных ребят, которые показались мне перспективными. И если на первых порах меня это хоть немного тревожило (вдруг хватятся, вдруг староста начнёт возбухать, вдруг преподаватели будут возмущаться), то сейчас выяснилось, что хватиться меня в Академии некому. И, если честно, невелика беда. Всё, чему там учат на первом курсе, я мог бы пересказать за один вечер, и ещё осталось бы время поспать. Если бы кто попросил, я бы и пересказал — благо список короткий. Общие знания по миру. География. История, причём такая, в которой сплошные победы и ни одного поражения, как будто Империя за триста лет ни разу не получала по шее. Математика на уровне «посчитай, сколько горбуш в пяти мешках, если в одном семь». А вот с чем дело тут обстоит действительно неплохо, так это с боевыми искусствами и владением оружием. Студентов гоняют серьёзно: меч, копьё, короткий клинок, лук, даже арбалет. Из преподавателей сплошь бывшие ходоки да гвардейцы, программа выстроена толково, и к концу первого курса любой, кто не прогуливает и работает головой, уверенно держит клинок и в учебном спарринге способен дать сдачи. Одна беда — физической подготовкой с ними никто всерьёз не занимается. Утренняя зарядка, пробежка пару раз в неделю, и на этом все успокаиваются, считая задачу закрытой. В результате получается специфический боец: техничный, с поставленными руками и чистыми движениями, только вот дыхалки у него хватает ровно на пару минут, пока противник не возьмётся за него всерьёз. Техника техникой, а в реальной драке от такого бойца толку как от фарфорового сервиза в кабацкой потасовке: смотреть приятно, а в деле развалится раньше, чем дойдёт до замаха. Ну и магия, куда же без неё. С ней, впрочем, отдельная история. Первокурсников гоняют по базе на том уровне, на котором у них физически не хватает ядра. Вот тебе формула, вот тебе поза, вот тебе концентрация — давай, создавай искру. Ребёнок со спящим почти ядром мучается час, выжимает из себя каплю, гаснет, получает от преподавателя насмешливое «слабо, следующий», идёт в угол и садится ждать, пока остальные помучаются. А потом все вместе идут в столовую есть перловку. И каждый раз, когда я про это думаю, мне вспоминается один мой старый знакомый. Звали его Палыч, и в прошлой жизни он был моим старшим наставником, одним из тех, кого встречаешь в зале и надолго запоминаешь. Так вот Палыч терпеть не мог, когда в зал приводили ребёнка и с порога пихали ему в руки боксёрские перчатки. «Прежде чем бить,» — говорил Палыч, — «научи его стоять. Прежде чем стоять — научи падать так, чтобы не сломал себе шею. Прежде чем падать — дай ему нормально подышать, а то у него диафрагма как у новорождённого котёнка, три раза ударишь и забирайте покойничка.» Мы тогда первое время смеялись над этими словами. Да и сам Палыч к тому располагал: сухой, злой, похожий на старого цепного пса, который давно забыл, зачем его привязали, но лаять по привычке всё равно продолжает. А потом выяснилось, что из его группы за десять лет никто не получил серьёзной травмы, и смеяться над ним мы как-то резко перестали. Так вот, к чему я это. Академия в Серых Холмах — это зал, куда приводят ребёнка со слабым ядром и с порога пихают ему в руки условный «файербол», который он физически не может удержать. И ребёнок, ожидаемо, этот файербол роняет себе под ноги, обжигается, идёт в угол и всю жизнь думает, что он бракованный. А он не бракованный. Он просто не готов. Ему сначала надо… — Морн… Шёпот. Тихий, почти на грани слуха, но пришёл он откуда-то со стороны, в обход обычной мешанины уличных звуков, будто кто-то наклонился к самому уху и выдохнул моё имя в висок. Я замер посреди улицы и медленно повернул голову на звук. Сбоку, в глубине какого-то двора, горело красное пятно открытого огня. Тут же потянуло запахом железа, раскалённого угля и прогоревшей окалины, от которого в носу сразу защипало и захотелось отвернуться. Я не отвернулся. Ноги сами сделали пару шагов в ту сторону, потом ещё пару, и только когда я оказался почти в воротах двора и в лицо мне ударила плотная, жирная волна жара, я понял, что смотрю в горн. Кузница была низкая, приземистая, с закопчённым потолком, на балках которого висели заготовки — подковы, петли, какие-то скобы, звякавшие друг о друга от каждого движения воздуха. Горн стоял у дальней стены, вытянутый, с широким раструбом, и угли в нём дышали медленно, будто спали. Воздух над горном плыл, как плывёт вода у самого берега в жаркий день, и в этом плывущем воздухе, прямо посреди багрового жара, я увидел лицо. Это была девушка… С огненными узорами по щеке и шее, идущими вверх от подбородка к виску. Узоры горели тем же тёплым оранжевым светом, что и угли вокруг них, и только это делало их заметными — они росли из огня, были частью огня, и всё же складывались в рисунок, слишком точный для случайного мерцания. Глаза у девушки были тёмные и очень спокойные. Она смотрела на меня в упор и, кажется, знала, кто я такой, куда я иду и что у меня сейчас происходит внутри. Твою ж мать. — Вам чего, господин? Голос был прокуренный, уставший, и шёл откуда-то из глубины кузницы, из-за горна, где в полумраке что-то пересыпалось и шуршало. Я с усилием оторвался от пламени, будто выдёргивал взгляд из вязкой глины, и увидел самого кузнеца. Широкий, в кожаном фартуке, с ведром в руке, с разводами сажи на скулах и с той спокойной усталостью в лице, которая бывает у людей, работающих у огня всю жизнь. Он смотрел на меня без особого интереса и просто ждал ответа. — Нет, — сказал я. — Ничего. Показалось. Он пожал плечами и снова отвернулся к своему ведру. А я перевёл взгляд обратно в горн. Только вот лица там уже не было. Сейчас это был просто огонь. Багровые угли, раскалённая добела железяка сверху, жар, который бил в лицо ровной волной, и тонкая струйка голубоватого дыма, уходящая вверх, к закопчённому потолку. И я, как дурак, стоял в воротах чужого двора, дышу чужим дымом и смотрел на чужой горн. «Господин Морн?» «Всё нормально.» «При всём уважении, господин Морн, ничего нормального в том, что произошло, я не вижу. У вас сейчас по каналу прошла волна, которая лично мне отозвалась ощущением, будто меня со всей дури пнули под рёбра. Такое, знаете ли, не случается с людьми, у которых „всё нормально“. Что вы видели?» «Ничего, Себастьян. Просто показалось.» «Не юлите со мной, прошу вас. Я достаточно давно живу на свете, чтобы отличать „показалось“ от „увидел что-то и сделал вид, будто не увидел“. Так что вы видели?» Я почувствовал, как кот, шагавший у ноги, поднял на меня морду и не сводит взгляда. По связи шло такое настойчивое требование ответа, что проще было бы соврать на допросе у Громобоя, чем сейчас отвертеться от этого золотоглазого следователя. «Потом, Себастьян. Дай дойти до лавки, и уже там я расскажу всё по порядку, честное слово.» Кот промолчал. Но молчание его было не примирительным и не согласным — оно было того особого сорта, который у людей бывает, когда они говорят «ладно» с таким выражением лица, что сразу понимаешь: никакого «ладно» не будет, и через час к этому разговору мы вернёмся с той же точки, на которой только что расстались. «Хорошо, господин Морн. Как скажете.» После кузницы я принципиально не смотрел ни на какие открытые огни. Отводил взгляд от витрин с жаровнями, от дверей кабаков, где на кухне что-то жарилось, от мальчишки-факельщика, бредущего домой с потушенным факелом в руке. Обычно я таких не замечаю, а сейчас цеплялся взглядом за каждый источник тепла, будто кто-то во мне без моего спроса проверял, не выглядывает ли оттуда знакомая девушка с узорами на лице. Чтобы отвлечься, я заставил мыслям вернуться туда, где им было спокойнее всего, — к Академии и к тому, чему там учат. Мысль пошла охотно, будто только и ждала, что её позовут обратно. И первый же вопрос, который сам собой встал, был простой: что, собственно, этим ребятам могло бы помочь? Вот реально помочь, а не так, как сейчас, когда их пять лет мучают теорией, а потом выпускают в Сечь с напутствием «ну, там уже как-нибудь справишься». Первое и главное — тело. Магу со слабым ядром без нормальной физической подготовки вообще ничего не светило. Вся его магия сводилась к крохам, и если за этими крохами не стояла рука, умеющая держать меч, и ноги, умеющие унести его от того, с кем эти крохи не сработали, маг получался одноразовый. Сжигал он свою каплю, и на этом сказочка заканчивалась. Стой, жди, пока тебя прирежут. Я бы сделал по-другому. Полностью отстранил бы первокурсников от магических практик на весь первый год и загрузил их совсем другим. Бег. Общая физическая подготовка. Работа с оружием. Борьба, может быть, плавание. Разбор анатомии тварей из Мёртвых земель, чтобы человек знал, куда бить спиногрызу, где слабые места у костолома и почему от стеклянной сколопендры лучше просто убегать и не геройствовать. И отдельным большим блоком — как драться против магов разных стихий. Как уходить от огненных атак, причём так, чтобы тебе не поджарили задницу. Как встречать ледяные заклинания и не превратиться в красивую сосульку во весь рост. Как не задохнуться, когда воздушник пытается выкачать из тебя воздух. Ну и дальше по списку… Год получится тоскливый, согласен. Никакой тебе магии, никакой искры силой воли, никаких «я юный маг, смотрите, как я могу». Зато к концу этого года у пацана есть тело, голова и внятное понимание, с чем он будет жить дальше. А не пепел под ногами и мысль, что он бракованный. Второе — правильное использование собственного ядра. Вот тут уже начиналась магия, только не та, которую им преподавали. Не «зажги свечу силой воли», а «как из одной капли энергии выжать результат», и вот это «как» держалось на трёх вещах: на экономии, на точности и на своевременности. Маленькая искра, брошенная в нужный момент в нужное место, часто делала больше, чем десяток заклинаний, выпущенных размашисто и наугад. Этому в Академии не учили, потому что учить было попросту некому. Преподы там сами были магами средней руки, ядра у них в десять раз больше, чем у их подопечных, и они могли позволить себе жечь энергию мешками. То, что подходило им, они автоматически предлагали и своим ученикам, даже не задумываясь, что ученикам-то оно не подходит совершенно. Ученикам надо было учиться выжимать максимум из минимума, ровно так же, как мои пацаны в прошлой жизни учились выжимать максимум из узких плеч и коротких рук. И третье… Третьего я додумать не успел. В правой ладони снова остро дёрнуло, как будто под повязкой кто-то ткнул иглой, и следом за уколом под кожей заходил чужой пульс, не совпадающий ни с сердцем, ни с дыханием. Я остановился и привалился плечом к стене какой-то лавки. Ладонь свободной руки сама легла на грудь, выше ядра, будто рука пыталась придержать то, что внутри. Пахло утренней Сечью. Холодный воздух, гарь от чьего-то очага, сладковатая дрянь от аптечной лавки через дорогу, и под всем этим — тяжёлая душная вонь из навозного переулка, от которой в горле сразу становилось кисло. Всё знакомое, всё на своём месте, и каждый оттенок запаха был мне прекрасно знаком. А потом сквозь этот привычный букет пробился ещё один запах. Это был запах остывшего костра. Чистый, древесный, без примесей, такой, каким пахнет кострище на следующее утро, когда угли уже остыли. У этого запаха не было источника. Ни одна лавка вокруг его издавать не могла, ни один очаг в округе — тоже, а навозный переулок пах вообще принципиально по-другому. Запах просто висел в воздухе, ровный, плотный, без единого движения, будто где-то рядом горел невидимый костёр, и дым от него доходил до меня ровно в той концентрации, в какой хотел быть замеченным. Я медленно поднял голову и напротив, у лотка с сушёной рыбой, стояла она. Та же девушка, что и в горне. С огненными узорами по щеке и шее, только сейчас узоры не горели, а тускло светились, будто угли под тонким слоем пепла. На ней была мантия с высоким воротом. Тёмные глаза смотрели на меня через узкую улицу спокойно и без всякого удивления, будто эта встреча была у нас назначена давно и она просто пришла вовремя. Её губы медленно шевельнулись, произнося одно короткое: «Морн». Мимо прошёл водовоз с бочкой. Скрипнуло колесо, плеснула вода, тень от бочки на мгновение пересекла лоток, и когда тень ушла, на том месте, где только что стояла она, осталась обычная толстая баба в платке, лениво перекладывающая рыбу на лотке. Никакого костра она не жгла. Костров вокруг вообще не было. А её лоток пах исключительно рыбой, и ничем больше. «Себастьян.» «Да, господин Морн.» «Здесь почему-то сильно пахнет гарью… Ты тоже это чувствуешь?» Кот остановился и несколько секунд стоял совершенно неподвижно, только уши у него шевелились, поворачиваясь то вперёд, то в сторону. Потом он поднял морду, повёл носом сначала влево, потом вправо, вверх, снова вправо, и короткими, резкими движениями обследовал воздух вокруг себя. Шерсть на его загривке приподнялась. «Нет, господин Морн. Ничем подобным здесь не пахнет.» Он в один прыжок вскочил на деревянный ящик у стены лавки, сел там так, чтобы его морда оказалась почти на уровне моего лица, и пристально на меня уставился. «Подойдите ко мне ближе, пожалуйста. Я хочу кое-что проверить.» Я шагнул к ящику. Себастьян вытянул шею, мягко ткнулся лбом мне в щёку и несколько секунд просидел так, не убирая морды, словно прислушивался не ушами, а чем-то иным. Когда он отстранился, золотые глаза сощурились. «Господин Морн, у вас сильный жар. Вы горите, и горите серьёзно. Я не знаю, чуете ли вы сами что-нибудь ещё, кроме этой вашей гари, но лоб у вас такой, что на нём можно лепёшки печь. Сколько до лавки?» «Минут десять.» «Значит, семь, если поднажмёте. И очень вас прошу, господин Морн, поторопитесь. С вами что-то происходит и мне это совершенно не нравится.» Я оттолкнулся от стены и пошёл. Третью мысль про Академию я додумал уже на автомате, не отдавая себе отчёта, как именно её додумываю. А мыслью этой была идея ещё с первого курса обучать ребят работать в связках. То есть делать ставку не на личную силу одного мага, как это делалось всегда и везде, а обучение двоих или троих работать вместе, как единый организм, с заранее распределёнными ролями. Один встречает удар и держит оборону, второй в это время готовит ответ, третий, если он есть, прикрывает фланг или отводит внимание противника на себя. Каждый из них по отдельности слабее врага. А вместе — сильнее, потому что-то, что не успевает один, делает за него другой, а то, на что у одного не хватает ядра, двое разом тянут с двух сторон. Двое слабых магов, отрабатывавших связку хотя бы полгода, уверенно справились бы с одним магом средней руки. Я это точно знал, потому что тот же самый принцип работал в моей прошлой жизни на любой площадке, где людей учили драться. Один крепкий одиночка против двоих, которые знали друг друга и умели работать в паре, проигрывал почти всегда. Не потому, что был хуже как боец, а потому, что пока он встречал удар одного, второй уже был у него за спиной. Этому в Академии не учили и, насколько я понимал, учить не собирались. Программа была выстроена под личный рост. Личный ранг, личная техника, личный результат на экзамене. Учились там и аристократы, и дети купцов, и ссыльные, и бастарды из обедневших родов — но на всех работал один и тот же подход: каждый сам по себе и каждый за себя. Командной работе местные ребята начинали обучаться уже после Академии, когда выпускник, нацепив новенький значок мага, приходил в ватагу, и опытные ходоки принимались учить его настоящему делу. Учили на ходу, в Мёртвых землях, под крики старшего и под вой тварей. Кто быстро схватывал, тот через пару вылазок начинал приносить пользу. Кто не схватывал или не успевал схватить, тот навсегда оставался в Мёртвых землях. И вся эта система казалась мне настолько дикой, что я даже не сразу находил слова, чтобы её описать. Империя тратила годы и деньги на то, чтобы вырастить мага, выдать ему значок и отправить в ватагу, где его с высокой вероятностью прикончат в первые несколько сезонов. При том что стоило бы всего лишь обучить его работать в паре ещё в стенах Академии, и выживаемость выросла бы в разы. А вместо этого в каждую ватагу брали по одному молодому магу, который в лучшем случае успевал ударить раз, прежде чем его… Мысль оборвалась сама собой, потому что шаги резко потяжелели, плечи налились так, будто к каждому привязали по ведру с водой, и додумывать что бы то ни было про Академию стало вдруг совершенно невозможно. Последнее, что я отчётливо помнил, был поворот с главной улицы в переулок, где стояла лавка Надежды. Поворот я узнал по вывеске с жестяным жабником, которую сам же и купил месяц назад у какого-то пьяного жестянщика за четыре серебряных. Жабник на вывеске ухмылялся мне, как ухмылялся и всегда, только сейчас в его жестяной роже мне почему-то почудилось что-то понимающее, будто он уже знал, чем всё закончится, и молча ждал, когда я до этого конца доберусь. Дальше было несколько шагов, которых я так и не вспомнил потом, как ни пытался. Я просто знал, что они были, потому что между поворотом и дверью лавки какое-то расстояние мне всё-таки пришлось пройти. Но в памяти этот отрезок остался белым пятном, и единственное, что я вынес из него, было ощущение, что улица подо мной слегка проседает при каждом шаге. Потом была дверь. Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня. Лицо её менялось медленно, и я успел поймать все стадии этого изменения. Сначала оно было деловое, рабочее, с готовым «а, Артём, проходи», застывшим в уголках глаз. Потом внимание в нём сменилось на собранное, настороженное, будто она только-только поняла, что со мной что-то не так. И только потом, на третьем шаге, на её лице появился настоящий испуг. Нож в её руках беззвучно опустился на прилавок, корешок откатился куда-то в сторону, и Надежда двинулась ко мне быстрее, чем я успел прикинуть, дотяну ли я вообще до ближайшего стула. Не дотянул. Ноги подогнулись где-то в трёх шагах от прилавка, пол медленно пошёл мне навстречу, и последнее, что я подумал, глядя на чистые половицы, надраенные с какой-то фанатичной белизной, было простое и глубоко бытовое: жалко, Надя так старательно их отмывала, а сейчас я приложусь к ним всей тушей. А потом сознание резко погасло… * * * Очнулся я ночью и почему-то в другом месте. Сначала до меня дошло, что я вишу в воздухе. Висел я высоко, почти под высоким потолком, с тонкой лепниной по углам в виде каких-то растительных завитушек. Потолка этого я в жизни не видел, и одновременно откуда-то его знал, как знают во сне вещи, для которых нет объяснения. Знание пришло ко мне не из моей памяти, а словно из памяти другого человека, который смотрел на этот потолок тысячу раз. Потом я посмотрел вниз. Комната была детская, это было видно по мелочам. Деревянная лошадка в углу с облезшим лаком. Стопка книг на низком столике у стены, корешки выцветшие, сложены неаккуратно, будто их то и дело перечитывали и возвращали как попало. Над кроватью — полочка с какой-то мелочью: резные фигурки, камушки, птичье перо в стеклянной баночке. В углу комнаты курилась жаровня с каким-то очистительным сбором. Запах трав, сладковатый и можжевеловый, смешивался с запахом больного пота и ещё с одним запахом, который я не сразу узнал. Чистым, древесным, как от остывшего кострища, в котором угли ещё помнят, что были огнём. А посреди всего этого, на широкой кровати с тёмной резной спинкой, лежал мальчик. На вид ему было лет двенадцать. Худой, с тонкими запястьями и с ключицами, выпиравшими из-под влажного ворота рубахи. Грудная клетка ходила часто-часто и мелко, как у птицы, которую зажали в кулаке. Лицо блестело от пота, волосы слиплись на лбу, и кожа была того особенного нехорошего красного оттенка, который бывает у людей, горящих в жару уже не первые сутки. Простыни под ним сбились, а одеяло свалилось на пол. И вот что было странно: тела у меня здесь не было. Я это понимал совершенно отчётливо: ни рук, ни ног, ни груди, ни сердца, которое могло бы стучать. Просто призрак, висящий под потолком и ничего более. Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет. Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое. Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей — всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде. Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. — Мам… — прошептал он сухим, ломающимся шёпотом. — Мама… Никто не пришёл. Мальчик закрыл глаза, а в следующее мгновение по его щеке медленно сползла слеза. Было видно, что это не из жалости к себе, а просто тело сдалось и перестало сдерживаться. У него не осталось сил даже на то, чтобы не плакать. И пока эта слеза ползла от уголка глаза к виску, у меня наверху свело горло так, будто это я сам не мог её удерживать. А потом стена напротив кровати начала меняться. Сначала я даже не понял, что именно вижу. Обычные голубые обои в мелкий рубчик на мгновение потеряли резкость, как будто кто-то провёл мокрой ладонью по акварельному рисунку. Потом голубое потекло, смешалось, и на его месте проступила тёмная, густая рябь, фиолетовая по краям и совершенно чёрная в центре. Рябь загустела, уплотнилась и замерла, превратившись в провал, который висел на месте стены так же спокойно и уверенно, как будто имел на это полное право. Из него не тянуло ни теплом, ни холодом. Он вообще ничем не пах. Он просто был. И из этого провала вышла фигура. Тёмная бесформенная мантия до пола, скрывающая и плечи, и руки, и всё, что могло бы подсказать, кто перед тобой. Капюшон надвинут так низко, что вместо лица была только чернота. Движение ровное, размеренное, без единой лишней секунды, как у того, кто точно знает, куда идёт и зачем. На груди, под тканью мантии, угадывался плоский предмет на перевязи. Руки в перчатках. Я сразу его узнал. Тот самый силуэт, та самая мантия, та самая манера двигаться, будто весь мир вокруг существует только с разрешения этого человека. Мы уже виделись. Мы уже разговаривали. Но вот чего я точно не ожидал, так это увидеть его здесь, в детской комнате юного Артема. И я понятия не имел, кто именно прячется под капюшоном мантии. Мальчик внизу, судя по всему, был уже в бреду, потому что на появление гостя из стены он отреагировал не криком и не попыткой отползти, а тем, что его измученное тело вдруг чуть расслабилось. Через нашу связь прокатилась тёплая, густая волна, похожая на облегчение. То ли мальчик в бреду принял фигуру за кого-то своего, то ли действительно знал, кто пришёл. Понять это сверху я не мог. Фигура беззвучно подошла к кровати и осторожно села на край, стараясь не качнуть матрас. Рука в перчатке легла мальчику на лоб, и по его телу прошла волна расслабления: плечи, которые, казалось, давно забыли, что можно не сжиматься, наконец опустились. У меня наверху от этого прикосновения тоже прокатилось тихое, успокаивающее эхо, будто кто-то и мне положил ладонь на лоб. — Ещё слишком рано… — произнесла фигура искажённым голосом. — Тебе пока нельзя его пробуждать. Ты не готов. Мальчик попытался что-то ответить, но не смог и вместо этого издал жалкий сухой хрип. — Молчи, — произнёс незваный гость. После чего его рука ушла со лба, скользнула под мантию и вытащила оттуда то, что я зацепил взглядом при её появлении — плоский предмет, висевший на перевязи. Это был амулет. Тёмный металл, не серебро и не сталь, а что-то глубже, с матовой поверхностью, как у старого свинца, только тяжелее на вид. Форма — неправильная капля, как будто расплавленный металл вытянули за вершину и дали застыть. В центре — камень. Тусклый, бурый, без блеска, похожий на ссохшуюся кровь. Тень держал этот амулет за короткую рукоять, обшитую потёртой чёрной кожей. Рукоять была длиной в половину детской ладони. — Прости, — произнёс голос из-под капюшона. — Будет очень больно… Рука в перчатке медленно приложила амулет к груди мальчика, точно над солнечным сплетением, и в первое мгновение ничего не произошло. Тусклый бурый камень в центре капли просто лежал на влажной ткани рубахи. А потом камень ожил. Сначала он налился багровым светом, будто в самом его центре кто-то развёл маленький костёр, и от этого свечения по телу мальчика прокатилась волна жара, такого густого и плотного, что мальчика выгнуло на кровати всего разом, от пяток до макушки. Меня наверху обожгло вместе с ним. Тела у меня не было, а всё равно обожгло, и ощущение оказалось таким настоящим, что на секунду я чуть не зарычал от боли. Следом за жаром пришёл холод. Такой же плотный, только в обратную сторону: от груди мальчика к пальцам рук, к ступням, к кончикам ушей, вымораживающий всё на своём пути, словно кто-то запустил в горячее тело ледяную реку и она понеслась по венам, выжигая за собой тепло. А потом началась пульсация. Быстрая, частая, бьющая в собственном ритме, который не совпадал ни с сердцем мальчика, ни с моим. Ритм был древний и тяжёлый, и шёл он откуда-то из самой глубины магических каналов. Оттуда, где, судя по тому, что я успел увидеть утром через Себастьяна, у меня самого спал родовой огонь. И тут мальчик закричал. По-настоящему, в полный голос, выгнулся дугой и запрокинул голову. Крик ударил в меня снизу через нашу связь, и я закричал вместе с ним. Беззвучно. Потому что кричать мне было нечем, а остановиться я уже не мог. Затем я увидел его огонь. Увидел не глазами, а тем внутренним зрением, которым я утром смотрел через Себастьяна на собственное ядро. У мальчика ядро было в том же месте, что и у меня, и канал от ядра шёл в ту же сторону — широкий, мощный, с такими стенками, что сразу становилось понятно: это древняя магистраль, пробитая поколениями, и пламя Морнов шло по ней сколько стоит род. Из этой магистрали сейчас рвалось пламя. Не сочилось, как у меня сегодня утром, а именно рвалось. Амулет на груди давил. Пламя упиралось в амулет, пыталось его оттолкнуть, обойти, смести и… не могло. Амулет был сильнее. Я увидел, как из камня в центре пошла тонкая сеть линий, и эта сеть начала оплетать пламя, сжимать его, прижимать ко дну канала. Пламя билось, изгибалось дугой в разные стороны, и с каждой секундой становилось меньше. Оно постепенно сжималось до размера кулака. Потом до размера куриного яйца. Потом до яркой точки где-то на самом дне канала, у самого ядра. И вокруг этой точки камень амулета выдавил тонкий золотистый контур — круг, с внутренней стороны покрытый мелкими знаками, которые я не успел рассмотреть. Мальчик перестал кричать. Он уже и не дышал почти. Выгнутая спина медленно опустилась на простыни, голова запрокинулась и глаза закатились. Я сверху видел, как жар отступает от его лица — не сразу, слоями, от щёк к вискам, от висков к шее. Через несколько секунд кожа стала просто горячей. Ещё через несколько — просто тёплой. Артём затих. Глаза закатились, голова откинулась на подушку, и дыхание выровнялось, став тихим и ровным, как у человека, который наконец-то провалился в глубокий сон. Тело перестало гореть. Тень убрал амулет одним коротким, привычным движением, спрятал его обратно под мантию и на несколько секунд замер над мальчиком, положив ладонь ему на щеку. Потом наклонился к лицу мальчика, осторожно поправил ему мокрую прядь на лбу и тихо произнёс одно единственное слово: — Прости… Затем он выпрямился, повернулся к стене и поднял руку. Стена пошла тёмно-фиолетовой рябью и там начал открываться портал. И в этот момент в коридоре загрохотали шаги. Тяжёлые, быстрые, с лязгом металла о камень, и дверь в комнату влетела внутрь с такой силой, что ударилась о стену и отскочила обратно. На пороге стоял Родион. Волосы растрёпаны, торчат клоками, парадный боевой доспех застёгнут поверх ночной рубашки, левая застёжка на нагруднике болтается незакрытой. Глаза широко раскрытые, светлые, и в них не было привычного холодного расчёта. В них была ярость. Родион увидел Тень, увидел провал в стене и вскинул руку, из которой в следующее мгновение ударило ослепительно белое пламя. Но Тени там уже не было. Фигура скользнула в провал за долю секунды до того, как пламя достигло стены, и портал схлопнулся за ней, проглотив остатки фиолетовой ряби. Огонь врезался в голые голубые обои, прожёг их насквозь и ушёл в кирпичную кладку, оставив на стене чёрное оплавленное пятно размером с человеческий рост. В комнате пахло горелой штукатуркой и палёной бумагой. Родион стоял посреди комнаты с вытянутой рукой, на пальцах которой ещё догорали остатки белого пламени, и дышал тяжело, с хрипом, как человек, который только что пробежал через весь дом и на бегу швырнул заклинание, на которое в нормальной обстановке потратил бы втрое больше времени. Потом пламя на пальцах погасло, и отец посмотрел на стену с оплавленным пятном, на кровать, на мальчика, и ярость на его лице сменилась чем-то совсем другим, мягким и беззащитным, чего я у Родиона Морна раньше не видел ни разу. Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени прямо на ковёр, и протянул руки к лицу мальчика. — Артём, — сказал он. — Сынок… Голос у него был хриплый и чужой, совсем непохожий на тот ровный, холодный, выверенный тон, которым отец разговаривал со мной на церемонии Пробуждения и при отправке в Серые Холмы. Сейчас этот голос звучал совершенно иначе. Он положил мальчику ладонь на лоб и замер. — Живой, — прошептал он. — Господи, живой. И по его лицу медленно поползла слеза, одна, от уголка глаза к виску. Родион её не заметил, потому что смотрел на сына и больше в эту секунду для него ничего не существовало. Я смотрел на него сверху и не узнавал этого человека, ведь он не имел ничего общего с тем хладнокровным ублюдком, который заказал убийство собственного сына. Что же с тобой произошло, Родион Морн… ---------- Глава 7 Слишком живой… Глава 7 Слишком живой… Первое, что я услышал после пробуждения, было «братан». Второе — тоже «братан», но громче, с напором и какой-то совершенно не уместной в моём состоянии радостью. — Морозилка! — орал кто-то над ухом. — Морозилка, он моргнул! Я те говорю, точно моргнул! — Тише ты, — сказал другой голос. — У меня от твоих воплей голова раскалывается. — Да ладно тебе, Морозилка, он же очнулся, зуб даю! Надь, Надь, иди сюда, он глаза открыл! Ну вот же, братан, зенки распахнул, я ж не сочиняю! — Я не отходила, Сизый. И действительно, перестань кричать… Третий голос был тёплым, с южной напевностью, и в нём тряслась такая густая тревога, что мне даже без дара было понятно, что Надежда очень сильно волнуется. А раз она волнуется, то я, видимо, выглядел настолько паршиво, что она успела меня мысленно похоронить и, возможно, даже посчитать бюджет на поминки. Я открыл глаза и увидел потолок. Что логично, учитывая тот факт, что я очнулся в кровати. Но всё же немного достало уже приходить в себя и утыкаться взглядом в одну и ту же серую доску. Надо, пожалуй, у себя в комнате потолок раскрасить. Нарисовать там что-нибудь жизнеутверждающее: очнулся ты после тяжёлого боя, открываешь глаза, а сверху на тебя смотрят две сексуальные близняшки, у каждой по большому бокалу пива, а между ними — тарелка с сушёной рыбкой. Хмм… и чего это мне так рыбы захотелось? Я тихо вздохнул и вернулся к реальности. Потолок был ниже, чем у меня в комнате, а простые дощатые балки темнели по центру от копоти лампы. На одной висел пучок сушёной мяты, с другой свисала связка корешков, от которых по комнате плыл такой травяной дух, что сразу тянуло думать о лекарствах. Подо мной было что-то мягкое, поверх — тонкое одеяло по грудь, а на лбу приятной прохладой давило мокрое полотенце. Хммм… и этот потолок мне был точно не знаком. Я пару секунд соображал, где нахожусь, разглядывая балки и прикидывая по запаху, что за травы сушатся над головой. Тёмное дерево с косыми прожилками я узнал сразу, такое же шло в моей комнате. Значит, я всё-таки дошёл. Только вот комната была явно не моя. Потолок у меня повыше и без копоти, и трав над кроватью я сроду не развешивал, потому что спать в «аптеке» никогда не любил. Получалось, что лежу я у Надежды. Оставался только один вопрос: почему у неё, а не у меня. Ответ догнал меня через пару секунд. Ключ от моей комнаты лежал где-то в кармане штанов, а лезть туда к бесчувственному мне никто, видимо, не решился. Оно и понятно. Мужик, который падает в лавке мордой в пол, имеет право на некоторую неприкосновенность своих портков. Ну да ладно. Тут даже приятнее как-то. Уютнее. — Артём, — сказала Надежда. Её лицо появилось слева, чуть сверху. — Артём, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Посмотри вот сюда, следи за пальцем. Я посмотрел. Палец у неё был измазан в какой-то зелёной травяной кашице, и пахла эта кашица так густо и лекарственно, что с одного вдоха становилось понятно — тот, кто её толок, очень старался сделать её полезной и в пылу работы слегка переусердствовал. Вот только за пальцем я следить даже не пытался, потому что взгляд, скотина такая, упорно сваливался сильно ниже указанной траектории. На Надежде сидела марековская рубашка, а Марек, как и полагается мужику его габаритов, в плечах был вдвое шире хозяйки. Так что ткань висела на ней мешком, и стоило хозяйке наклониться надо мной, как ворот лениво отвалился вперёд и явил пациенту такой вид, что пациент немедленно забыл, кто он, где он и как его зовут. Две тяжёлые, загорелые до тёплой бронзы груди качнулись над моим лицом так близко, что я успел разглядеть и редкую россыпь родинок на коже, и крошечную капельку пота под ключицей, и ложбинку между ними, в которую немедленно захотелось уткнуться лицом. А где-то в солнечном сплетении, на дне того самого канала, в котором сидел едва усмирённый огонь, в этот момент что-то ощутимо дёрнулось. Будто внутри сжалась горячая пружина, которой до смерти хотелось распрямиться, и которой было совершенно плевать, на чём именно она это сделает. Тело семнадцатилетнего аристократа откликнулось на происходящее с таким энтузиазмом, что я на секунду оторопел. А потом трезвая тренерская часть мозга подсказала очевидное. Это не я тут внезапно превратился в озабоченного подростка. Это родовой огонь, только что проснувшийся после пятилетнего принудительного сна, дорвался до праздника и теперь отмечал его всеми доступными способами. И, судя по всему, отмечать собирался долго. Если уж начистоту, оно было готово подзадержаться здесь ещё минут десять, а в идеале до вечера, а в самом-самом идеале — остаться лежать и на следующее утро, чтобы досмотреть, чем закончится этот натюрморт при дневном свете. Стояло оно при этом на своём твёрдо, причём именно «стояло», что при тонком одеяле было уже не столько метафорой, сколько весьма красноречивым фактом. И самое обидное, что мозг пятидесятичетырёхлетнего тренера, вопреки всем возможным ожиданиям, вставать на его пути не спешил. Возраст возрастом, а тяга к эстетической красоте у мужика не стареет. — Надь, — прохрипел я, не отрывая взгляда от выреза. — Скажи честно, это входит в программу лечения или ты так мстишь за то, что я Марека в баронство спровадил? Потому что если второе, то метод, конечно, подлый, но эффективный. Мне и так сегодня хреново, а с такой панорамой я обратно в отключку уйду в самое ближайшее время. И заметь, в этот раз уже совершенно добровольно. И с самой счастливой улыбкой на лице. Сбоку потянуло холодом, и в следующее мгновение кулак Серафимы впечатался мне в плечо. Рёбра немедленно отозвались такой знакомой волной, что я протяжно застонал и прикрыл глаза. Метко бьёт, зараза такая… — Серафима! — ахнула Надежда, отшатнувшись от кровати и торопливо запахнув ворот обеими руками. — Ты чего творишь⁈ Он же только очнулся! — Вот именно, — ровно сказала Озёрова. — Пять минут назад умирал у тебя на руках, белый как простыня. А теперь, ты глянь на него, уже успел и разрез твой прощупать взглядом до самого пупка, и шутку сочинить, и на продолжение напроситься. У помирающих, Надь, глаза так не горят. И язык так не подвешен. Притворщик хренов. — Да я ж не глазею, — обиженно подал я с подушки. — Я всего лишь добросовестно слежу за пальцем, как меня и попросили. Это палец сам так двигается, я тут ни при чём. — Ага, — ровно сказала Серафима. — Знаю я, за чем именно ты там следишь. — Симушка, — примирительно вступила Надежда. — Ты погоди кулаками-то махать. Раз у мужика после такого жара глаза туда смотрят, куда они по природе смотреть должны, значит, организм работает правильно. А значит, что наш Артём идет на поправку. Тут радоваться надо, а не ревновать. — Угу, — сухо сказала Серафима. — Я прям счастлива. — Да ты пойми, они же все такие. Все без исключения. Мой покойный свёкор, упокой его душу, и тот на смертном одре ещё умудрился служанке комплимент отвесить. Так что смотреть-то пусть смотрят, не убудет. Главное, чтоб руки при себе держали. А руки, — она покосилась на меня и чуть прищурилась, — руки у него пока вон, одна перевязанная, вторая под одеялом. Так что и ревновать нечего. — Спасибо, Надь, — сказал я в потолок. — Утешила. — А ты помолчи пока, — посоветовала она. — Лежи и наблюдай за пальцем. Раз так хорошо получается. — Бра-а-атан!!! — с другой стороны внезапно возник Сизый и ткнулся клювом мне куда-то в район шеи. — Ну ты это, ты… я же уже попрощаться успел! Сижу над тобой, а ты белый лежишь, не дышишь почти, и я такой — всё, братан, отходит! А внутри прям… ну, короче, щемит, понял? Щемит, и всё тут! Я ж мужик вообще, я не плачу никогда, а тут прям это самое, слеза сама пошла! — Сизый, — страдальчески сказала Надежда. — Чё? — А ты не слишком драматизируешь, милый? — Я ж радуюсь! — он снова сунулся ко мне носом и чуть не запрыгал на месте. — Братан, ты скажи — жрать хочешь? Я принесу. Тебе чего? Мяса? Бульона? У Парфёныча утром барана зарезали, я мигом сгоняю! А если нет, то, слушай, ты не помирай пока, а? Я три раза попрощаться успел, а это знаешь как выматывает? Один раз вслух попрощался, два раза мысленно, я уже Мареку речь сочинил, трогательную такую, со слезой, сам чуть не заплакал, когда репетировал, и тут ты глаза открываешь… — Сизый, — вздохнула Серафима. — Чё? — Замолчи, пожалуйста… В голосе Озёровой прорезалась та самая нотка, от которой Сизый обычно начинал искать, куда бы спрятаться. Прятаться в этот раз было некуда, так что он просто захлопнул клюв, прижал перья и сел на табурет с видом глубоко оскорблённой птицы. Табурет под ним жалобно охнул, вошёл в положение и решил пока не разваливаться. Секунд пять в комнате стояла тишина. Потом Сизый не выдержал и пробормотал себе под клюв: — У меня, между прочим, тоже нервы… На это уже никто не ответил. Серафима подошла с другой стороны, обошла кровать и остановилась у изголовья. Камзол на ней был застёгнут, как всегда, под самое горло, волосы распущены по плечам, и пара прядей спереди привычно прикрывала уши. А вот выражение лица у Озёровой былое такое, будто вообще ничего страшного не произошло. Я отлично знал её эту манеру: чем паршивее было у Серафимы внутри, тем холоднее она держалась снаружи. Она постояла секунду, глядя на меня сверху вниз, после чего положила прохладную ладонь мне на лоб. И вот тут я едва не застонал от облегчения. Ладонь у Серафимы была не просто холодной. Она была той самой температуры, которую криомант выдаёт осознанно, когда ему надо не морозить, а лечить. Ровный, приятный холод, который тут же прошёл сквозь кожу, спустился в виски и выжал оттуда ту тупую тяжёлую боль, что сидела у меня за правым глазом. За пару секунд мир слегка перестал плыть, в голове чуть прояснилось, и даже жар где-то в солнечном сплетении, казалось, немного притих. Я медленно выдохнул сквозь зубы. — Сим, — хрипло сказал я. — А может, ты разденешься и ляжешь рядом? Мне сейчас под боком большая льдышка очень бы не помешала. — Да молчи уже… идиот. Сказано было холодно, в её фирменной манере. Только слово «идиот» у неё прозвучало так, как у других девушек звучит «родной». Я ухмыльнулся про себя и решил пока попридержать язык. По крайней мере, до следующего удачного момента. — Надь, — пробормотал я, не открывая глаз. — Если меня ещё когда-нибудь таким жаром накроет, ты сразу Серафиму зови. Ну её, всю твою алхимию. — Бессовестный, — сказала Надежда без особой укоризны. — Я тут, между прочим, с утра над тобой травы мешаю. — И я тебе за это очень благодарен. Как и за небольшое представление… Кулак Симы во второй раз за утро впечатался мне в плечо, аккурат в то же место, что и в первый. — Серафима! — ахнула Надежда. — Ну хватит уже его бить! Он и так еле живой лежит! — Еле живой, а всё равно пялится! — невозмутимо сказала Сима. — Ну пялится, так и что с того? Все мужики пялятся, это ж их природа. Что теперь, каждого в плечо бить? — Моего буду. — Да ты ж его так совсем в лежачего загонишь! — Не загоню. Он крепкий. Краем уха я ещё слышал, как Надежда пытается что-то ответить на «моего», и как Сима её коротко осаживает, но, если честно, мне эта перепалка стала неинтересна где-то на второй реплике. Шутки шутками, а надо было возвращаться в строй. Дел на сегодня было много, а день уже перевалил за середину. — Так, девушки, — сказал я. — Хватит. Давайте вы поругаетесь потом и без меня. Я приподнялся на локтях. Надежда тут же охнула и метнулась ко мне, чтобы уложить обратно, но я мягко отстранил её и сел на кровати. — Артём, — угрожающе начала Надежда. — Ты куда собрался? Ляг обратно, тебе лежать надо. — Надь, — сказал я. — Вот не поверишь, но чувствую я себя просто великолепно. — Артём! — Честно, Надь. Жар есть, не спорю, и тело ноет так, будто по мне всю ночь ходили табуном. Но вот состояние… Я не договорил, прикрыл глаза и прислушался к себе. «Себастьян. Давай попробуем проверить мои каналы. Как утром…» «Снова? Господин Морн, вы же обещали не трогать огненный канал до восстановления.» «Да не собираюсь я с ним ничего делать. Мне надо понять, в каком я состоянии, но сам себя я прочитать не могу — ты знаешь.» «Знаю…» — вздохнул кот. По связи потянулось знакомое тёплое давление, похожее на мягкую ладонь, приложенную к грудной клетке изнутри. В этот раз Себастьян передавал ощущение сразу, без всяких предисловий, и я поймал себя на мысли, что мой фамильяр схватывает на лету. Я подстроился под его ритм, выровнял дыхание и включил дар. Сначала была привычная темнота, в которой я на пару секунд завис, ничего толком не различая, а потом в глубине проступило знакомое золотисто-тёплое пятно моего ядра. Оно подрагивало в своём ритме и мерцало, как свеча в закрытой комнате, только свеча эта была заметно тусклее, чем утром. Размером с то же куриное яйцо, никуда не делось, а вот свет из него шёл слабее, будто кто-то прикрутил фитиль наполовину. Резерв на глаз тянул процентов на сорок, может чуть больше. Не пусто, но и до полного далековато. Дальше я повёл дар по знакомому маршруту. Основной канал к печати Оценки работал ровно и чисто, как и утром. А вот дальше, за ним, открывалось такое, от чего у меня на секунду перехватило дыхание. Каналов было много. Очень много. Утром, через кошачье зеркало, я разглядел только основные дороги да пару заросших просёлков, и решил тогда, что этим моё хозяйство и ограничивается. Но сейчас, похоже, вместе с родовой магией подтянулся и сам дар, и «зрение» улучшилось. А вместе с ним стало видно то, чего утром я попросту не заметил. От солнечного сплетения во все стороны расходилась целая россыпь тонких каналов. Десятки ниточек, если не больше. Одни уводили к рукам, другие к ногам, третьи поднимались вверх, к голове, четвёртые уходили куда-то в стороны. Большинство из этих ниточек были настолько тонкими и заросшими, что с трудом угадывались на фоне темноты. Тренерская часть мозга моментально начала прикидывать план работ. Каждая такая ниточка представляла собой потенциальный канал под какую-нибудь стихию, специализацию или ещё бог знает что, о чём я пока даже не догадывался. Разработать их все заняло бы годы целенаправленной работы, но и открывшееся пространство для прокачки было таким, что у любого мастера из Академии от одного только взгляда на него заслезились бы глаза. У обычного мага таких каналов от силы два или три, а у меня в груди лежала целая сетка, которую кто-то когда-то заботливо проложил, а потом по каким-то своим причинам бросил на полпути. И списать всё это только на чужеродную душу попаданца у меня уже точно не получалось. Причина тут явно крылась глубже, в самом теле Артёма Морна, в его родовой крови, в том, что Морны на протяжении столетий оставались одним из старейших огненных родов Империи. А может, дело было и в том странном ритуале, отголоски которого я видел сквозь бред, и с этим мне ещё предстояло обстоятельно разобраться. Ладно, с родовой кровью и ритуалами буду ковыряться позже, а сейчас надо было работать с тем, что лежало передо мной. Так что я отложил всю эту россыпь ниточек в ту же мысленную папку, куда в последнее время складывал решительно всё подряд, и перевёл внимание на главное. А главное обнаружилось слева от канала Оценки, и выглядело оно довольно любопытно. Основной канал огненной стихии сидел на своём месте. Широкий, с крепкими стенками, сейчас тёмный и спокойный, потому что будить его я пока не собирался. А к нему сбоку, плотно прижавшись вдоль всей длины, шёл ещё один канал, толстый, как водосточная труба, которую зачем-то прикрутили к боку обычной. Причём шёл он не просто параллельно, а буквально врастал в основной, соединялся с ним в нескольких местах короткими перемычками и работал с ним в неразрывной паре. Родовой канал Морнов. Тот самый, по которому когда-то должна была течь настоящая огненная мощь рода и который, если верить моим сегодняшним видениям, какая-то Тень в капюшоне запечатала пять лет назад. Предположение, конечно, зыбкое, и проверить его пока было нечем, но другого объяснения тому, что я сейчас видел перед собой, у меня попросту не нашлось. Я повёл по этому каналу дар осторожно, так тренер обходит по кругу травмированную ногу подопечного, прежде чем вообще решиться к ней притронуться. За преградой, как и утром, ровно дышал глубокий плотный жар. Только теперь в стенке канала красовалась новая отметина, та самая щель, из которой днём хлестало пламя. Сейчас она была плотно, хоть и криво, заткнута. Вроде бы держится. На соплях, конечно, но держится. На этом с магической частью я пока закончил и переключился на то, что всё это время параллельно докладывало само тело. А доклад этот, надо сказать, шёл подробный и разнообразный. Рёбра ныли знакомой волной, которую я за последние месяцы успел полюбить как старого родственника, правая ладонь под повязкой горела ровным тёплом, словно под кожей у меня лежала нагретая на солнце монета, а вот с головой творилось что-то по-настоящему любопытное. Гул прошёл. За правым глазом больше никто не ковырял раскалённой спицей, мысли выстраивались в ряд легко, будто я только что встал после хорошего сна. И при этом во всём теле стояла какая-то дурацкая, совершенно необычная лёгкость, словно я не в лавке после обморока валялся, а только что пробежал десять километров по морозу и был готов пробежать ещё двадцать. Очень странное ощущение. Тело докладывало, что меня добротно отколошматили, и каждая мышца по отдельности подробно уточняла, где именно и как сильно. А я стоял в середине этого доклада с тупой довольной ухмылкой и чувствовал, что весь этот мордобой пошёл мне исключительно на пользу. Я открыл глаза. Надежда сидела надо мной всё с тем же испуганным выражением, Серафима смотрела куда-то в сторону, а Сизый на своём табурете всё ещё изображал глубоко оскорблённую птицу, хотя по прищуру глаз было видно, что обида уже прошла, и он просто ждёт, когда на него снова обратят внимание. И если все трое они ждали от меня, что я сейчас послушно закрою глаза и провалюсь обратно в подушку до утра, то я их, к сожалению, собирался разочаровать. — Короче, Надь, ты только не начинай, пожалуйста. Я понимаю, что выгляжу, мягко говоря, не как огурец с грядки, и звучу, наверное, тоже не лучше. Но чувствую я себя при этом прекрасно, честное слово. Так что лежать и ждать у меня не получится, извини. — Артём, у тебя сильный жар. Ты меня слышишь вообще? — Слышу, Надь. Прекрасно слышу. И… точно знаю, что жар у меня не от болезни… — А от чего? Я на мгновение задумался, стоит ли им говорить о произошедшем. С другой стороны, в этой комнате были люди, которым я полностью и безоговорочно доверяю. Так что, наверное, стоит. — Жар у меня от того, что сегодня на рассвете у меня пробудился родовой дар Морнов… В комнате стало очень тихо. Надежда медленно опустила руку, Серафима посмотрела ошалевшим взглядом, а Сизый замер с приоткрытым клювом и круглыми жёлтыми глазами. А потом не выдержал. — БРАТААААААН!!! — Сизый, тише. — Братан, ты… — Тише, я сказал. — Я обвёл их взглядом. — Подробности потом, когда все соберутся. Надь, забери, пожалуйста, Сизого, поставьте чайник, посидите внизу. Мне надо поговорить с Серафимой. Надежда было дёрнулась что-то возразить, но, поймав мой взгляд, поджала губы и коротко кивнула. Затем молча подхватила Сизого под крыло и повела его к двери. Та мягко прикрылась за ними, шаги на лестнице стихли, и мы с Серафимой остались в комнате одни. Озёрова, к её чести, держала себя в руках и набрасываться на меня с лишними вопросами не стала. — Что-то случилось? А я смотрел на неё и думал, что если хочу разобраться, что означали мои сегодняшние видения, то мне нужно во что бы то ни стало найти информацию о той самой девушке с огненными узорами на лице. Вопрос был только в том, как именно её искать. План в голове уже складывался, но без поддержки самого близкого мне в этом городе человека он работать не будет. — Сим, — сказал я. — У меня для тебя будет серьёзное задание… …………….. Друзья, сегодня текст попёр так, что остановить это безобразие уже было невозможно. В результате завтра на вас свалятся целых две жирные главы:) ---------- Глава 8 Когда придется выбрать — 1 Глава 8 Когда придется выбрать — 1 Поместье Морнов. Родион Морн. За несколько минут до пробуждения родового дара у Артёма… Донесение третий час лежало на столе, а Родион всё не мог решить, что с ним делать. Магический светильник над столом горел на трети от полной яркости — Родион давно привык работать в полумраке, когда свет падает только на бумагу, а остальной кабинет остаётся в мягкой серой дымке. Под потолком, в углах, где раньше, в дедовские времена, вешали подсвечники, теперь тускло тлели руны нагрева, поддерживая в комнате ровное тепло, которое не зависело ни от времени года, ни от того, как часто хозяин кабинета поднимается с места. Бумага была помята по краям. Верхняя строчка пошла волнами и расплылась в серую кляксу, похожую на след от пальца, который кто-то наспех вытер о край листа. Судя по всему, курьер попал под ливень на последнем перегоне, Воронов не стал сушить донесение перед тем, как нести, и оно легло на стол в том виде, в котором приехало — с размокшим верхом, с потемневшей полосой по сгибу и где сумка прижалась к бумаге дольше положенного. Вообще для подобной переписки обычно использовали магически укреплённый лист — пара недорогих рун по кромке, и бумага переживала что угодно. Дождь, падение в грязь, случайный разряд огневика рядом. Только вот руны оставляли след. Слабый, истончающийся за час, почти неразличимый на ощупь, но для умелого человека этого хватало, чтобы по одному отпечатку магии снять с листа содержание. Даже если сам лист после прочтения сожгли, а пепел растёрли в ладонях и развеяли. Так что переписку, касавшуюся сына, Родион вёл на обыкновенной бумаге. Пусть рвётся, пусть приходит в виде серых клякс и неразборчивых строк — зато после того, как донесение отправится в огонь, от него не останется ничего, что можно было бы собрать обратно. Правда, одно дело обыкновенная бумага, и совсем другое вот это… Родион посмотрел на размокший верхний край, и в груди поднялась тугая сухая злость. Курьер попал под дождь, с кем не бывает. Только в столичной курьерской службе на такой случай полагался плащ с капюшоном, который выдавался каждому при поступлении под запись в журнале. А доставлять графу Морну донесение в виде, будто его вытащили из лужи, это уже не дождь. Это халатность, за которую в доме Морнов следовало отвечать так, чтобы следующий курьер на этом месте подумал дважды, прежде чем беречь под ливнем собственное тело, а не служебную сумку. Воронов получит распоряжение сегодня вечером. Десять плетей на конюшне для наглядности остальным, вычет стоимости перегона из жалованья, полгода коротких маршрутов в пределах столицы. Если и после этого бумага ляжет на стол в таком виде, пусть Воронов ищет ему замену. Где-то во дворе ветер гонял по плитам сухую щепку. Она коротко постукивала о стену под окном, замолкала на пару секунд, и принималась за своё снова, с таким упрямством, будто у неё была собственная работа, которую кто-то без конца мешал ей выполнить. Родион поймал себя на том, что считает удары вместе с ней, негромко и без смысла, как считают шаги до двери, если нечем занять голову. Счёт дошёл до сорока двух, после чего глава рода сбился и начал считать заново. Четвёртое донесение за два месяца лежало перед ним на столе, и четвёртый раз всё написанное складывалось в одну и ту же картину. Артём медленно и неумолимо подминал Сечь под себя. А если кто-то скажет обратное, то он просто дурак, который не видит общей картины и не умеет смотреть на несколько шагов вперёд. «Страховки» Артёма работали уже третий месяц, и саму идею Родион оценил ещё по первому донесению. Такого в Империи действительно нигде не было. А его сын в свои семнадцать, без связей, денег и репутации, собрал с нуля то, до чего в столичных канцеляриях так и не додумались. Причём мало было придумать, мозговитых голов в Империи хватало. Важно было всё правильно рассчитать и грамотно организовать. И Артём с этой задачей явно справлялся. Но в этом донесении Воронов писал о другом. По всему выходило, что ходоки начали массово признавать Артёма, причём не поодиночке и не по двое, а разом, целыми ватагами. Что для Сечи было неслыханно. По своей природе ходоки были одиночками, каждый со своим норовом, с единственным мнением, которое он считал верным, и с глубоким презрением к любому, кто это мнение не разделял. За сотни лет существования города никто из них так и не научился ходить ни за комендантом, ни за Академией, которая стояла у них над головами с самого основания Сечи. А вот за Артёмом пошли. И это значило больше, чем обе территории, которые мальчик взял в дуэлях. Две территории — просто земля, а землю в Империи переписывают туда-сюда каждое поколение. А вот ходоки — это уже люди. И люди в Сечи шли только за тем, кого признали сами. Родион поймал себя на том, что читает медленнее, чем следовало. Задерживается на цифрах оборота лавки, возвращается к строчке про Академию и перечитывает её ещё раз, будто надеется найти в ровных буквах Воронова какую-нибудь новую интонацию. Которой там не было и быть не могло. Он отложил лист. На уровне Великих Домов всё это было детскими играми. Две территории на юге Империи никакого масштаба собой не представляли, тридцать три тысячи годового дохода были приличными деньгами, но не властью, а складчина, лавка и личная команда Артёма складывались в аккуратную маленькую ферму, которую мальчик отстраивал на краю света, вдали от настоящих игроков. В целом, это была хорошая школа жизни. Суровая, настоящая и… совершенно бесполезная на уровне столичных интриг. Тут водились такие акулы, рядом с которыми сечевские ходоки со всеми своими ватагами и вековой славой самых опасных людей Империи смотрелись бы деревенскими задирами, не знающими, с какой стороны надо держать нож. Родион повторил это ещё раз, спокойно и без внутреннего нажима, как повторяют что-то совершенно очевидное. На уровне Великих Домов происходящее в Сечи было детскими играми, не стоящими серьёзного внимания, и вопрос на этом следовало считать закрытым. Но вопрос, сволочь такая, закрываться отказывался. Потому что в Артёме Родион упорно узнавал самого себя. Только молодого и ещё не битого жизнью. А ведь когда-то он сам получил в наследство вполне крепкий и богатый дом. С хорошей казной, с послушной гвардией, со всем, что полагалось главе Великого Рода. Только вот на столичной сцене с Морнами особо не считались. Триста лет их звали, когда надо было кого-нибудь хорошенько поджарить, и вежливо забывали, когда садились решать серьёзные вопросы. Морны умели воевать, а вот говорить и договариваться у них получалось из рук вон плохо. И Родион эту роль всю свою жизнь потихоньку ломал. Отказывался от простых путей, выбирал длинные, и за несколько десятков лет вывел Морнов туда, где с ними наконец-то начали считаться всерьёз. Казалось бы, задача сделана, можно выдохнуть и начать потихоньку готовить преемника, на роль которого Родион окончательно определил Феликса. Но нет. Где-то в Сечи сейчас сидел его старший сын, которого Родион четыре месяца назад вычеркнул из этих планов собственной рукой, и за ровными строчками воронцовского доклада читался тот же самый почерк. Та же манера переть напролом туда, где его никто не ждал. То же упрямое желание браться за сложное вместо простого. Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась. Какой был бы наследник… Мысль появилась сама, без спроса, и уходить не собиралась. В роду Морнов такое вообще случалось редко. Ни отцу, ни деду подобного делать не приходилось — им всё доставалось готовым, по наследству. Родион был единственным за последние три поколения, кто вытягивал род в другую лигу. И вот теперь этот же самый путь повторял его старший сын. В семнадцать лет, без родового дара, без денег и без единой руки помощи со стороны рода. Только за счёт подвижного ума и несгибаемого характера. И этого самого мальчишку Родион полгода назад готов был прикончить собственными руками, лишь бы не запятнать свой род позором… А что, если ОНА ошиблась? Родион закрыл глаза и медленно откинулся на спинку кресла, позволяя памяти утянуть себя на почти тридцать лет назад. * * * Разговор, определивший всю его дальнейшую жизнь, состоялся незадолго до смерти деда. Старик лежал на третьем этаже родового поместья, обложенный подушками, и говорил медленно, подолгу собираясь перед каждой новой мыслью, словно фразы давались ему с трудом и требовали отдельной передышки. Родион сидел у изголовья кровати, смотрел на сухую жилистую руку деда, неподвижно лежавшую поверх одеяла, и ловил каждое слово, понимая без всяких подсказок, что второго такого разговора у них уже не будет. Было ему тогда двадцать лет, и этот возраст казался самому Родиону тем самым порогом, на котором взрослому мужчине наконец начинают говорить вещи, до того считавшиеся преждевременными. — К ней ходят раз в жизни, Родион, — сказал дед, отдышавшись. — После того, как огонь в тебе проснулся, но до того, как ты принял дом на себя. Ни раньше, ни позже. — А кто к ней ездит, дед? — Только Морны. И то не каждый. В моё время ездил отец, упокой его пламя, потом я сам, потом твой отец. А теперь вот твоя очередь подошла. И на этом, считай, весь список закроется до следующего поколения. Больше в Империи об этой башне никто не знает. И слава огненному богу, что не знает… Дед перевёл дух, глядя куда-то в угол комнаты, где в полумраке слабо поблёскивал корешок одной из старых родовых книг. Потом заговорил негромко, почти задумчиво, словно рассказывал Родиону сказку, которую и сам не до конца понимал. — Она наша, Родион. По крови наша. Мне она мать родная, а тебе, получается, прабабка. Давным-давно носила фамилию Морн и была единственной наследницей рода в своём поколении. И все, кто её тогда знал, в один голос твердили одно и то же: из этой девочки выйдет самый редкий огневик за всю историю нашей семьи. Родовой огонь у неё был, как у всех Морнов. Но был и второй дар, сверх того. Такой, какого у Морнов ни у кого раньше не было. — О чём ты, дедушка? — Огонь говорил с ней, Родион. Показывал будущее прямо в пламени. Дед помолчал, давая внуку уложить услышанное в голове. — Пламя в очаге, пламя свечи, пламя собственного заклинания — неважно. Каждый раз, когда рядом с ней горел огонь, она могла увидеть в нём то, чего ещё не случилось. Иногда чужую судьбу на годы вперёд, иногда завтрашний день, иногда просто ответ на какой-нибудь трудный вопрос. И ни разу, слышишь меня, ни разу за всю её жизнь огонь её не обманул. Родион молча слушал. — Такой дар, внучек, рождается хорошо если раз в тысячу лет, а то и ещё реже. И удержать его в тайне у нашей семьи не получилось, как мы ни старались. — Император обо всём узнал? — Само собой, — невесело усмехнулся старик. — Император узнал о её пробудившемся даре в тот же месяц, и уже на следующий день за ней приехали люди из дворца. Я, признаться, тот день помню очень смутно, совсем мальчишкой тогда был. В памяти осталось только то, как она плакала и как её уводили силой, а мы всем родом стояли и ничего не могли с этим поделать. Отец попробовал было заикнуться про отсрочку, так ему прямо с порога сказали: если сейчас будете упираться, весь ваш род Империя изведёт под корень. На этом разговор и закончился. Старик покачал головой. — Оно и понятно. Хорошего огневика, даже самого сильного, Империя роду оставит. Потому что боевых магов у неё и своих хватает, да и Морны каждое поколение новых дают. А провидицу, которой пламя будущее показывает, ни за что не отдаст. Такой дар на всю Империю один, и принадлежать он может только Императору. Забрали её в Длань, внучек, и на этом разговор с нашим родом у них закончился раз и навсегда. Тут хоть на колени падай, хоть всем родом войну объявляй, ничего уже не изменишь. Родион сидел, не шелохнувшись. О Длани Императора он, разумеется, знал всё, что положено было знать сыну главы Великого Рода. Семеро архимагов, самая страшная сила в Империи, та самая, которую нельзя ни купить за деньги, ни сломать угрозами, ни обойти хитростью, ни уговорить посулами. Но о том, что одной из этих семерых когда-то была настоящая Морн, родная прабабка самого Родиона, он не слышал никогда и ни от кого. Ни от наставников, ни из родовых хроник, ни от собственного отца. — Дед, — осторожно спросил он, — а почему про это нигде не написано? Я же родовой архив перебирал от корки до корки, и ни слова про неё не нашёл. — А нигде ты про неё и не прочитаешь, внучек. Ни у нас в родовых книгах, ни в дворцовых летописях, ни в одной казённой бумаге по всей Империи. Такого человека для истории, считай, никогда и не существовало. — Как же так? — А вот так. Когда мага забирают в Длань, он полностью отрекается от своего рода. Окончательно, без возврата. Как будто его никогда и не было ни в одной семье Империи. Дед помедлил, постукивая высохшим пальцем по краю одеяла, и заговорил дальше. — Род немедленно вычёркивает такого мага из своих летописей. Империя убирает его из всех реестров и податных списков. Дворцовая канцелярия меняет ему имя на новое. И с этой минуты человек исчезает для всех, кто знал его раньше. Не существует больше ни дочери такого-то, ни сына такого-то. Есть только Длань и в ней её очередной маг, живущий до конца своих дней с одной-единственной целью. — Какой? — Служить лично Императору. До самой смерти, до последнего вздоха, не отвлекаясь больше ни на что. Ни на прежний род, ни на старую кровь, ни на обещания, которые этот маг когда-то давал близким. Всё это забывается, как дурной сон. Остаётся только Император и служба. Таков порядок Длани уже триста с лишним лет, внучек, и за эти триста лет его ещё никто никогда не нарушил. Даже помыслить о нарушении никто не смел. Родион медленно кивнул, уже начиная понимать, что за человек его ждёт в горной башне. — И она тоже отреклась? — И она отреклась, — спокойно подтвердил старик. — Как и все остальные до неё, и как все остальные после. По всем имперским документам она стала совершенно другим человеком, с новым именем и новой судьбой. — И как же её зовут теперь? — В Длани её называли Искрой. Ты это имя запомни хорошенько, потому что другого у неё теперь нет. Остальные маги Длани так и обращались к ней между собой все эти годы её службы. И сам Император тоже. Старое имя Алисии Морн никто при ней больше не произносил — ни вслух, ни шёпотом, ни даже в её отсутствие. Просто Искра, и всё. Дед помолчал, отдыхая. Потом сухо покачал головой, как будто сам с собой не соглашался. — Правда, и Искрой её уже лет двадцать никто официально не зовёт. Потому что Искра, внучек, по всем имперским бумагам уже давно мертва. Родион вскинул голову. — Как мертва? — А вот так. Было какое-то мутное дело лет двадцать назад, о никто толком ничего не знает. По всем признакам чуть ли не измена самого Императора. Знаю только одно: после этого дела Искру из Длани тихо отпустили на покой, что за всю историю Длани случалось едва ли не впервые. А чтобы другим магам не завидно было и чтобы в Империи лишних разговоров не ходило, её одновременно похоронили на бумаге. С тех пор для всей Империи она прочно и бесповоротно мертва, и никто этих бумаг перепроверять не собирается. А сама Искра всё эти двадцать лет тихо сидит в своей башне у подножия горы и ждёт, когда к ней приедет очередной Морн. Родион хотел было спросить ещё что-то, но старик поднял иссохшую руку и жестом остановил его. — Подожди, внучек. Вот сейчас будет самое важное из всего, что я тебе сегодня расскажу, так что слушай меня очень внимательно. Он помедлил, собираясь с силами, и заговорил медленнее обычного, отделяя каждое слово. — Даже с нами, Морнами, даже со своей собственной родной кровью, Искра никогда не ведёт себя как родня. Ни бабушкой себя не называет, ни прабабкой, ни сестрой, ни тёткой. Ни когда к ней приезжал я, ни когда до меня приезжал мой отец — она ни разу ни одного из нас роднёй не признала. Принимает в башне как чужих гостей, говорит как с чужими людьми и провожает так же, как проводила бы любого случайного путника, который забрёл бы к ней по ошибке. Старик сжал тонкие губы и посмотрел Родиону прямо в глаза. — Правило Длани, внучек, крепче всякой крови на свете. Крепче отцовской, крепче материнской, крепче всех клятв, которые мы в наших родах даём друг другу на огне и на железе. Запомни это раз и навсегда. И когда приедешь к ней, никогда даже не пытайся искать в ней родню. Не найдёшь, а её только оскорбишь. Будешь говорить с ней так, как говорил бы с любым чужим архимагом. Уважительно. Родион медленно кивнул, уже понимая, что этот разговор — тот самый, к которому ему ещё не раз придётся возвращаться в памяти, разбирая его потом по словечку, по интонации, по каждой мелочи. — А теперь о самой поездке, — продолжал дед, немного успокоившись и заговорив уже обычным своим деловым голосом. — Поедешь к ней совершенно один. Без слуг, без охраны и без провожатых. Оденешься попроще, так, чтобы в дороге не бросаться людям в глаза и ни у кого не вызывать лишних вопросов. Подарок ты ей выберешь сам, на своё усмотрение, но запомни главное правило — никакого золота ей не вези. Золото она терпеть не может и в руки даже не возьмёт. Я в своё время возил ей отцовский кинжал, а что возил твой отец, он мне так и не рассказал. Главное, чтобы вещь была наша, семейная, с долгой историей за плечами. Именно такие подарки она принимает и складывает куда-то в своей башне. — А что она мне скажет, дед? — Что скажет, то и скажет, — тихо усмехнулся старик. — Спорить с ней даже не вздумай. Переспрашивать тоже не пробуй, второй раз она одно и то же не повторяет, так уж у неё заведено. Запомнишь всё, что услышишь, до последнего слова, сядешь на коня и поедешь обратно. Но к ней ты, Родион, с бухты-барахты не срывайся. Огонь у тебя, я вижу, уже проснулся, так что по правилу ехать тебе пора. Только сначала подготовишься как следует. С отцом поговоришь, у него отпросишься, все текущие дела закроешь. Потому что Искра не терпит, когда к ней являются неготовыми. Приехать к ней ты должен твёрдым наследником Великого Рода, а не мальчишкой, который ещё вчера впервые пробудил родовое пламя. Понял меня, внучек? — Понял, дед. — Вот и славно. А теперь иди, устал я что-то. Посплю… Родион тихо вышел из спальни и прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. В коридоре он задержался на мгновение, прислушиваясь, как старик за дверью тяжело повернулся на подушках и что-то пробормотал себе под нос, уже засыпая. Только потом Родион медленно пошёл к себе, и всю дорогу до своей комнаты в голове у него снова и снова прокручивался разговор с дедом — каждое слово, каждая пауза, каждая интонация, которую старик вкладывал в свои наставления. И получилось так, что этот разговор оказался их последним. Через три дня деда не стало. Ушёл он тихо, во сне, так, как сам всегда и хотел уйти, — без мучений, без долгой агонии, без последних слов, над которыми потом вся семья годами ломала бы головы. Просто закрыл глаза вечером, а наутро его уже не разбудили. После похорон жизнь Родиона понеслась таким бешеным ходом, что о поездке к Искре он если и вспоминал, то мельком, между всеми остальными заботами. На молодого наследника Великого Рода в двадцать лет обязанностей и так было навалено по самое горло, а после смерти деда отец и вовсе стал посылать его по родовым делам едва ли не каждую неделю. То объехать дальние земли и проверить арендаторов, то представлять Морнов на приёмах в соседних Домах, то провести смотр гвардии, то разобрать очередной спор между управляющими. Каждое такое дело требовало его личного присутствия и съедало по неделе, а то и по две. И так оно всё и тянулось месяц за месяцем, без остановок и без передышек, пока в один из вечеров Родион, возвращаясь из очередной дальней поездки, не поймал себя на том, что с того самого разговора в дедовой спальне прошёл уже почти целый год, а он за всё это время даже не притронулся к сборам в дорогу. В тот же вечер Родион поднялся в отцовский кабинет, попросил благословения на поездку и объявил управляющему, что уезжает на неопределённый срок. Следующий месяц ушёл на сборы. Родион передал все текущие дела родовой канцелярии, собрал снаряжение для долгой зимней дороги, а в качестве подарка для Искры выбрал старый неказистый перстень деда. Перстень этот в деньгах стоил совсем немного и на свету почти не блестел, зато в нём была вся история рода Морнов. Сам дед носил его в походах, прадед — в долгих переговорах с соседними Домами, а прапрадед, по семейному преданию, расплавил на нём самую первую каплю родового огня. Родион ещё раз повертел перстень в пальцах, убрал его в потайной карман седельной сумки и на следующее утро тронулся в путь. Выехал из поместья один, как и велел дед в том последнем разговоре, никого с собой не взяв, даже личного слуги, которого отец в последний момент всё-таки предложил отправить с ним за компанию. Стояло самое начало зимы, Родиону только-только исполнился двадцать один год, и до горной башни по бумажным расчётам дворцовых картографов было девять долгих дней пути верхом. Но чем дальше Родион забирался в горы, тем глубже лежал на перевалах снег, тем незаметнее становилась заметённая сугробами тропа, и последний день он ехал едва ли не вслепую, больше доверяя чутью коня, чем собственным слезящимся от ветра глазам. Башня открылась за поворотом внезапно, когда Родион уже потерял всякую надежду её найти. Серый обветренный камень, три невысоких этажа, узкие окна-бойницы, квадратное основание, поставленное прямо на скальную породу без всякого фундамента. Вокруг не было ни двора, ни сарая, ни малейших признаков того, что в этом забытом богами месте вообще могут жить люди. Только одна утоптанная тропинка, уходившая от двери башни вниз по склону и терявшаяся там, среди сугробов и серых камней. Привязать коня было, по совести говоря, совершенно некуда, и Родиону пришлось довольствоваться покосившейся коновязью, наспех вбитой кем-то в каменистый грунт ещё неизвестно когда. Он накинул поводья на жердь, потрепал жеребца по взмокшей холке и, прежде чем идти к двери, наклонился к животному поближе. Под тяжёлым зимним плащом у Родиона скользнули по коже привычные знаки родового огня, и он негромко, почти шёпотом, пропел короткое заклинание внутреннего тепла, какому его ещё в детстве научил старый наставник по боевой магии. Ладонь его мягко легла жеребцу на грудь, и от ладони по всему телу коня медленно растеклась волна живого, ровного тепла — не жжёного, не пламенного, а такого, каким греет кровь в здоровом сердце. Жеребец благодарно фыркнул, переступил с ноги на ногу и заметно успокоился, перестав дрожать от холода. Только после этого Родион поправил застывшими пальцами ремни седельной сумки, глубоко вдохнул морозный горный воздух и, поднявшись по трём стёршимся от времени ступеням, постучал в тяжёлую дубовую дверь. Дверь открыла старуха. Маленькая, сухая, с глубокими складками у рта и в уголках глаз, в простой тёмной одежде без единого украшения, Искра стояла на пороге и не спешила ни посторониться, ни заговорить первой. Седые волосы её были коротко, почти по-мужски, обрезаны и зачёсаны за уши, открывая худое костистое лицо, и это лицо ровным счётом ничего не выражало. Она неторопливо смерила Родиона равнодушным взглядом с ног до головы, будто сверяла увиденное с каким-то известным только ей описанием, и лишь потом негромко проговорила: — Заходи, Морн. Холодно на улице. И посторонилась, пропуская его в башню. Родион вошёл, поднялся по узкой каменной лестнице на второй этаж и оказался в круглой комнате с камином и двумя креслами. На низком столе между креслами стояла простая свеча в медной подставке. Родион достал из-за пазухи перстень и положил его на стол. Старуха неторопливо подошла, посмотрела на перстень заметно дольше, чем на самого гостя, и только потом негромко спросила: — Деда твоего? — Деда. — Хороший был огонь у него. Не самый сильный в вашем роду, но чистый. Такой редко встречается. Родион уловил это «в вашем роду» сразу, с первого же слова, и еле заметно сжал губы. Не «в нашем». Даже не «в роду Морнов», что в устах любого стороннего архимага прозвучало бы естественно и уважительно. Именно «в вашем» — коротко, сухо, без малейшей примеси той родственной теплоты, которую Родион, если уж говорить совсем честно, в глубине души всё-таки надеялся здесь услышать. Дед ведь предупреждал его про это прямым текстом, ещё до отъезда. Но одно дело слышать об этом лёжа у изголовья умирающего, совсем другое — столкнуться с этим вживую, в её башне, из её собственных губ, на первой же минуте разговора. Искра опустилась в кресло напротив, и жестом указала Родиону присесть. Огонь в камине трещал ровно, без капризных выстрелов искр, как трещит костёр у хорошего охотника, который знает, какие поленья класть и в каком порядке. В комнате пахло только огнём и чуть-чуть — старой кожей переплётов от книжного шкафа у дальней стены. Ни трав, ни сырости, ни благовоний, ни прочей ерунды, которой Родион невольно ждал от жилища отшельницы. Родион рассматривал её в упор, как привык рассматривать всех своих собеседников. На правой щеке Искры, от подбородка к виску, тянулась тонкая сеть узоров, пепельно-серых, почти неотличимых от кожи, если бы не закатное солнце в окне, которое на секунду выделило их косым светом. И вот эти-то узоры сразу приковали всё внимание Родиона, потому что были они по своей основе морновскими. Тот же самый родовой почерк, который он с раннего детства знал на отцовских руках и на груди у деда, тот же узнаваемый огненный рисунок, который и у него самого уже третий год расползался от запястья к локтю. Только у Искры этот рисунок дотягивался до самого лица — как и положено архимагу, в котором огонь прошёл весь путь от ладони до виска без единой остановки. Но чуть присмотревшись, Родион понял, что узоры эти всё-таки не совсем морновские. Что-то в них было другое. Отдельные линии уходили не туда, куда привык ожидать глаз, ветвились иначе, замыкались в непривычных точках, которых у Морнов никогда не было и быть не могло. Словно кто-то взял родовой огненный почерк, перебрал его по буквам и расставил их в собственном порядке, понятном только ему одному. И ко всему этому узоры у Искры были совершенно потухшие. Как будто угли, которые догорели лет пятьдесят назад и с тех пор лежат себе тонкой серой дорожкой, помня, что когда-то были настоящим огнём. — Зачем приехал, Морн? Родион собрался с мыслями и ответил коротко, так, как ещё задолго до этой поездки решил для себя: — Спросить, как привести род Морнов в число первых домов Империи. Тех, что сидят по правую руку от Императора и к чьему слову он прислушивается прежде всего. Искра молча смотрела на него. И за эти несколько секунд Родион, привыкший выдерживать тяжёлые взгляды и дома, и при дворе, впервые в жизни почувствовал, что его сейчас пристально изучают. — Это не твой вопрос, Морн, — холодно проговорила она, не сводя с него взгляда. — Этот ты сейчас проговорил языком, а в груди у тебя сидит совсем другой. Настоящий. Вот его и задавай, раз уж приехал. А о положении вашего рода при Императоре в своё время уже спрашивал твой отец. И сделал это настолько бездарно, что мне до сих пор зубы сводит от раздражения. Родион снова открыл было рот, чтобы возразить, и тут же себя одёрнул. Дед ведь предупреждал, что с этой женщиной лучше не спорить. Он помолчал, собираясь с мыслями. А ведь старуха права… настоящий вопрос сидел в нём с самых похорон деда, но произнести его вслух оказалось тяжелее, чем он думал. — Смогу ли я при своей жизни пробудить у Морнов Истинный огонь. Я знаю, что кровь у нас подходящая. Знаю, что сил совладать с ним у меня хватит. И поэтому хочу услышать только одно — мне ли это достанется, или кому-то другому после меня. Искра чуть склонила голову набок, будто что-то про себя решая, и в потухших серых узорах у неё на щеке на короткое мгновение проступил живой оранжевый свет, тут же снова скрывшийся под золой. Затем она кивнула, неторопливо поднялась из кресла и так же неторопливо подошла к камину, остановившись к нему почти вплотную — настолько близко, что полы её длинного тёмного платья едва не касались раскалённых углей. Потом наклонилась над пламенем, вытянула над огнём обе сухие тёмные руки ладонями вниз и замерла. Огонь в камине отозвался почти сразу. Ровное ленивое пламя, только что трещавшее как в любом обычном домашнем очаге, вдруг вытянулось вверх высокими тонкими лентами, перестало колыхаться на сквозняке и медленно, слой за слоем, налилось тяжёлым багровым цветом, какого Родион не видел ни в одном огне за все свои двадцать с небольшим лет жизни. Воздух в комнате у него за спиной сгустился, потяжелел, и у Родиона заметно заломило в груди. Его собственный огонь узнал чужую работу и глухо дрогнул изнутри, как дрожит тихая вода в глубоком каменном колодце, когда высоко над землёй проходит далёкий грозовой раскат. Искра долго стояла над пламенем, вытянув руки ладонями вниз, и взгляд её был прикован к одной точке где-то в самой глубине огня. Родион за это время успел медленно сосчитать про себя до десяти, потом ещё раз, и ещё, стараясь вести себя как можно тише, — сдерживая дыхание, замерев в кресле, отсчитывая удары собственного сердца, которые сейчас казались ему непозволительно громкими. А потом Искра наконец шевельнулась. Шевельнулись её тонкие сухие губы, и с них слетело несколько коротких слов на каком-то древнем, незнакомом Родиону языке. Слова эти были тихими, почти беззвучными, но огонь в камине немедленно вздрогнул и потянулся к ней, как тянется к хозяину домашнее животное. Искра опустила правую руку ниже, прямо в самое пламя, и медленно сжала ладонь в кулак. А когда она разжала пальцы, на её сухой тёмной ладони лежал живой сгусток огня, плотный и густой, как кусок раскалённого металла, только без жара. Искра поднесла этот сгусток к губам и, запрокинув голову, проглотила его, как глотают ложку горячего супа. По её тощему горлу вниз прокатилась отчётливая волна света, от подбородка до самой груди, и потухшие серые узоры у неё на щеке наконец ожили по-настоящему. В глазах у Искры тоже заплескалось пламя. Живое и густое, горящее в её зрачках собственным огнём, который не имел к камину ни малейшего отношения. — Не твоей рукой Истинный огонь вернётся в род Морнов. Дело тут не в силе и не в воле, этого у тебя хватает с избытком. Огонь такой силы приходит в Морна один раз и приходит рано, пока тот ещё мальчишка и пока родовое пламя в нём только-только поднимается. У тебя этот срок уже прошёл. А у одного из сыновей, которых тебе ещё предстоит зачать и вырастить, этот срок настанет. Родион сидел молча, стараясь не упустить ни единого её слова. Искра надолго замолчала, и в тишине было слышно, как трещат угли в камине. — Родится у тебя сын. Вижу мальчика… Огонь в нём поднимется рано. Рано для ребёнка, рано для тела, рано для всего, что в Морнах происходит по нашему давнему порядку. Огонь в камине дрогнул. — И запрут его. Не дадут гореть. Закроют так плотно, что ни один огневик рядом ничего не почует. И сам он, когда вырастет, тоже не будет знать, что в нём это спит. На слове «запрут» горящие узоры у неё на щеке коротко толкнулись изнутри. Оранжевый свет налился глубже, плотнее, будто под линиями раздули скрытый поддув, и на долю мгновения в комнате стало ощутимо светлее. Родион моргнул, и всё стало по-прежнему. Узоры горели ровно и спокойно, как горели до этого, а закатное солнце на щеке лежало таким же косым пятном, будто ничего и не было. — Кто запрёт и зачем — огонь мне не показывает. Дым идёт. Руки вижу, лица нет. Искра нахмурилась, будто вглядывалась в нечто, что ускользало. Потом подняла голову и посмотрела на Родиона прямо. — С этого дня у твоего рода останется два пути, Морн. Третьего огонь мне не показал. Если запертый огонь в мальчике пробьётся наружу к положенному ему часу — Морны встанут выше всех Великих Домов Империи. Твой род станет первым по силе и по имени, и об этом будут помнить ещё тысячу лет после тебя. Она сделала короткую паузу, и за эту паузу Родион успел отчётливо услышать, как в груди у него тяжело, глухо толкнулся собственный родовой огонь, будто услышал про себя и подался навстречу. — А если час пройдёт, а огонь в нём так и не очнётся — тот же мальчик вас и сожжёт. До последнего камня в родовом поместье, до последней строчки в родовых книгах. И имени вашего в Империи больше никто не вспомнит. Родион слушал и чувствовал, как слова её оседают в нём тяжёлым свинцом. Он не задал ни одного вопроса, и не из почтения, почтение не сдерживает молодого самоуверенного огневика. Просто каждый возможный вопрос рассыпался у него в голове, не успев оформиться во что-то членораздельное. Искра договорила, и в комнате сразу стало тише. Пламя в камине, всё это время горевшее высоко и ровно, медленно осело вниз и потянулось к хозяйке башни последним густым багровым языком. Он поднялся от углей, вытянулся вверх и беззвучно вошёл ей в приоткрытые губы. По горлу, от подбородка к груди, прокатилась обратная волна света, уходящая в тело. Узоры на щеке начали гаснуть одновременно с ней. Оранжевый свет в них осел, подёрнулся пеплом и затих, вернув линиям прежний тусклый вид. Лицо Искры обмякло, плечи опустились, и вся она разом сделалась меньше, будто огонь, возвращаясь в камин, забрал с собой половину её роста. Только теперь Родион понял, что всё это время сидел, не шевелясь, и что у него мелко подрагивают пальцы на подлокотнике кресла. Пришлось сжать их в кулак и медленно выдохнуть через нос, чтобы хозяйка башни не заметила его слабости. Искра налила себе чего-то тёмного в глиняный кубок из такого же тёмного кувшина. — Тяжелее всего будет не это, — сказала она, глядя в кубок, и голос её теперь звучал устало, как у простой старухи, засидевшейся у камина. — Тяжелее всего будет то, что ты не узнаешь, который путь. Узнаешь только тогда, когда менять уже будет поздно. Так что готовься жить в неизвестности долгие годы. Готовься ошибаться и не знать об этом, пока не станет слишком поздно. Она поднесла кубок к губам, отпила и долго смотрела в темноту жидкости. — И горький путь у мальчика будет, Родион. Горче, чем ты себе представляешь. Своя кровь прольёт его кровь, и своя же кровь его кровью и окупится. Тёплая рука обернётся холодной. Холодная — тёплой. Отдадут его туда, откуда не возвращаются, и оттуда он вернётся целым, когда возвращаться будет некому. Дом оставят одному, а войдёт в него другой. И войдёт не хозяином, а последним, кто успеет закрыть за собой дверь. У Родиона внутри что-то сорвалось с резьбы, и он впервые за весь разговор открыл рот без разрешения. — Я… ничего не понял, — сказал он, и сам услышал, как предательски прыгает собственный голос на втором слове. Искра поднесла кубок к губам, сделала маленький глоток и поставила его обратно на стол, не глядя на гостя. Ответила спокойно, почти буднично, будто Родион спросил её, который сейчас час: — Поймёшь, Морн. В своё время поймёшь. Всё поймёшь до последнего слова, как я тебе его сегодня сказала. Только за это понимание рассчитываться будешь всем, что у тебя есть. И ещё останешься должен. Она подняла голову и посмотрела на него. — А теперь иди. Коня накормить ничем не могу, сена у меня нет. Не обессудь. Родион молча поднялся из кресла. Поклонился в пояс, как учил отец. Затем повернулся к двери и пошёл к выходу. Он уже стоял на пороге, когда она заговорила снова, ему в спину. Голоса не повысила, но Родион услышал каждое её слово так отчётливо, словно она стояла в двух шагах и говорила ему прямо в ухо. — И последнее, Морн. Запомни хорошо, а лучше впечатай в себя так глубоко, чтобы через двадцать лет помнилось так же ясно, как сейчас. Когда придёт срок, ты сам всё поймёшь. Поймёшь, что по-другому нельзя. Что ставки слишком высоки, что выхода не осталось, и что твоя рука — единственная, которая ещё может всё исправить. В этот час не жалей его, Морн. Не дрогни, не отступись, не оглянись. Подними руку один раз, один раз опусти, и покончи с этим. Потому что если ты в этот час дрогнешь, если пожалеешь собственную кровь и оставишь его жить — будет такое, по сравнению с чем и гибель рода покажется тебе лёгкой долей. Запомни это, Родион. Крепко запомни. Родион стоял в дверях, не оборачиваясь, а внутри у него всё медленно затвердевало холодное, брезгливое отторжение. Поднять однажды руку на собственного, ещё не рождённого сына, на свою же кровь, которой он в глаза не видел и о которой до этого часа даже не думал. Он попробовал примерить это к себе, как примеряют задуманный удар перед боем, и не сумел. Где-то внутри у него глухо стояло простое и твёрдое «нет», которое с места было не сдвинуть. И тогда всё остальное, сказанное Искрой в этой комнате, село у него в голове под совсем другим углом. Если вся её страшная сила, все её тёмные пророчества про великие пути и гибнущие рода в итоге сводились к одному, к уговариванию будущего отца однажды зарезать собственного сына, то и вся цена этим пророчествам была ничтожной. Родион никогда не верил в предсказания. Человек сам лепит себе жизнь своими руками, своей головой и своим упрямством, и всё, что в этой жизни с ним случается, случается по его же вине или по его же заслуге. А слушать, как тёмная старуха расписывает его будущее на полвека вперёд и под конец указывает, когда и кого из собственной крови в этом будущем прикончить, было делом для слабых. А он, Родион Морн, слабым никогда не был. Родион мягко усмехнулся про себя и, не оборачиваясь, тихо прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. Спустился по трём ступеням, отвязал коня и провёл ладонью по его тёплой шее. Жеребец потянулся к нему мордой, фыркнул в плечо, и от этого простого, живого движения в груди у Родиона стало легче, будто ветер с перевала наконец-то вымел из головы последние клочья того сгущённого воздуха, который висел в комнате Искры во время пророчества. Он поднялся в седло, тронул поводья и не спеша поехал вниз по заснеженной тропе. Морозный воздух обжигал щёки, снег под копытами коня поскрипывал, а где-то впереди, за сугробами и серыми камнями, лежала вся его дальнейшая жизнь. Долгая, просчитанная наперёд, выстроенная по тому плану, который Родион сам себе построил ещё до поездки в эту забытую богами башню. Жена, сыновья, род и восхождение Морнов. И всё это он сделает сам, своими руками, своей головой и своей волей, без оглядки на дряхлую провидицу, которой уже двадцать лет как нечем себя занять, кроме как пугать гостей. Родион ещё раз мягко усмехнулся собственным мыслям, и в этот раз усмешка у него получилась твёрже и увереннее. Потому что судьба человека, как он давно и крепко усвоил для себя, лежит в одних-единственных руках на всём белом свете. В его собственных. И никакие огненные провидицы, никакие древние пророчества, никакие тёмные голоса из глубины камина ни разу в жизни и ни на один шаг его с этого пути не собьют. Ни сегодня, ни через двадцать лет, ни через сто. А будущее своего ещё не рождённого сына Родион Морн выстроит сам. Так же, как всё остальное, что когда-либо имело для него значение в этом мире… ……………. Дорогие читатели, две главы незаметно переросли в три, поэтому спешно работаю над материалом. Или к 12, или уже утром выпущу еще главу. А затем еще две. Материала теперь будет очень много:) ---------- Глава 9 Когда придется выбирать — 2 Глава 9 Когда придется выбирать — 2 Родион открыл глаза. Кабинет был тот же самый — светильник на трети яркости, руны нагрева в углах, донесение на столе под правым локтем. Щепка во дворе продолжала стучать, и ухо уже привыкло к её ритму настолько, что перестало отсчитывать удары. Свеча на подставке опустилась ниже, чем была, когда он закрывал глаза, но ненамного — на четверть пальца, может, чуть больше. Родион медленно сжал и разжал правый кулак. Ладонь отозвалась глухо и знакомо. По предплечью, от запястья к локтю, прошло тупое давление в том самом канале, которым Родион тридцать с лишним лет гонял родовой огонь. Боль это или просто привычное давление, он давно перестал различать. Просто канал помнил каждый год работы и при случае об этом напоминал. Эту цену платили все немолодые огневики его уровня, включая его собственного отца. В последние годы тот перед сном втирал в руку травяное масло и подолгу сидел у камина, потирая ладонь о ладонь, как греются у остывающей печи старики. Тогда Родион не понимал, что с ним. Теперь не только понимал, но и сам по вечерам доставал из ящика стола такой же пузырёк и растирал предплечье тем же самым неторопливым движением, которым это делал отец. Тридцать лет назад, когда он спускался с перевала от башни Искры, ничего этого в нём не было. Тело у молодого Родиона было другим. Лёгкое, горячее, с только что вставшим родовым огнём, который гудел в груди как молодой котёл под хорошей тягой. Оно ещё не знало ни усталости, ни цены, которую предстояло за эту тягу платить. И этот двадцатиоднолетний щенок сидел сейчас в голове у Родиона и смотрел оттуда на своего постаревшего двойника — с тем особенным самоуверенным выражением, с каким только молодые умеют смотреть на старших. Без уважения к возрасту, без скидки на прожитые годы, без готовности принять чужой опыт на веру. Молодые всегда уверены, что они правы. Молодые всегда знают, как надо. И если вдруг что-то в жизни старшего сложилось не так, как молодые себе представляют, — значит, старший где-то свернул не туда, а уж они сами, когда доживут до его лет, таких ошибок уж точно не повторят. И сейчас этот самоуверенный щенок требовал у Родиона отчёта. За все прожитые годы, за каждую ошибку, за каждый ложный поворот, за всё, что старший успел наворотить с того самого спуска с перевала и до этого кабинета. Тогда, спускаясь с горной тропы, молодой Родион совершенно об этом не думал. Он ехал вниз и твёрдо знал, что прав. Что судьба лежит в его собственных руках. И что провидица с потухшими узорами на щеке — просто старая женщина, которой нечем занять долгие горные зимы, кроме как пугать гостей. И молодой Родион усмехнулся. Твёрдо и уверенно, как усмехается любой щенок в свои юные годы, когда весь мир ещё не успел объяснить ему, что он по этому поводу думает. Родион попробовал повторить эту усмешку сейчас, из тёплого кабинета, одними уголками губ, но… не получилось. Губы сложились не туда, не под тем углом, и вместо прежней твёрдой усмешки вышла вымученная гримаса, которую Родион поспешил убрать с лица, пока она не застыла. — Каким же ты был дураком, — прошептал Родион. — Молодым, наивным, самоуверенным дураком… Причём не от недостатка ума, его как раз было в избытке. А дураком он был от той особой юношеской уверенности, которая поднимается в крови вместе с первым настоящим огнём и убеждает мужчину в молодых годах, что он уже всё на свете знает, и в любом вопросе разбирается лучше любого старика, который пытается ему что-то сказать. Через пять лет за такую уверенность уже становится неловко. А через двадцать её вспоминают так, как вспоминают первую любовь — без гордости и сожаления, с коротким горьким смешком по тому влюбленному идиоту, которого давно уже нет. Родион медленно потёр переносицу. Разговор в башне он за прошедшие годы переворошил до последней запятой, и за все эти годы так и не нашёл в нём ничего лишнего. Да и неоткуда было этому лишнему взяться. Искра отдавала ровно столько, сколько отдавал ей огонь. А огонь, как Родион понял намного позже, показывал ей ровно столько, сколько считал нужным показать, и ни словом больше. Это он сообразил уже годам к сорока, когда собрал об Искре достаточно, чтобы понимать насколько могущественной была эта женщина. А собирал он её, если честно, не специально. Оно всё само подворачивалось под руку, одно за другим, будто кто-то заботливо подкладывал ему в папку очередную бумажку с пометкой «почитай на досуге, Морн, тебе пригодится». Сначала была строчка в дворцовой летописи столетней давности, на которую Родион наткнулся в библиотеке, сидя совсем за другим делом. Имя Искры там упоминалось вскользь, в списке Длани того времени. А ниже по странице, буквально абзацем позже, шло описание Южной кампании, в которой имперская армия за одну зиму взяла три крепости, о которых никто не думал, что их вообще можно взять. И в описании этом мельком, между прочих деталей, упоминалось, что планы кампании строились вокруг каких-то сведений, которые Длань получила заранее. Сведений, без которых, если верить летописцу, всё пошло бы совсем иначе. Родион тогда пожал плечами, закрыл летопись и пошёл дальше по своим делам, потому что мало ли какие красивые слова пишут придворные летописцы, когда хотят приукрасить победу. Потом был разговор с дядей, младшим братом отца, которого Родион застал буквально за полгода до его смерти. Старик к тому времени уже здорово плыл умом, путал имена собственных сыновей, забывал дни, в которые эти сыновья у него родились, а по вечерам вполне серьёзно беседовал с покойной женой, и жена ему, судя по всему, охотно отвечала. Но про Искру он помнил до странности хорошо, и не из родовых преданий, а из собственной молодости. В те годы, когда дядя служил в столичной гвардии, во дворец однажды попытались пробраться убийцы. Подготовленные, с планом императорских покоев и с расписанием смены караулов. А вот про то, что случилось с ними внутри, дядя помнил до последней мелочи. Потому что стоял той ночью в карауле и видел всё своими глазами. «Искра предупредила их за день, мальчик мой. Они там все знали. Знали, где стоять, знали, кого пропускать, знали, кого валить на месте. И к утру от этих ребят ничего не осталось.» Потом была война с восточными княжествами, о которой старики рассказывали за столом, как о самой странной войне за последние сотни лет. Потому что выигрывать её Империя начала ещё до того, как та по-настоящему началась. Войска вставали там, где противник собирался ударить, не за неделю, а за месяц. Обозы приходили в те города, на которые потом действительно выходили княжеские полки. Командиры знали, по какому лесу пойдёт вражеский отряд, и ждали его там, где тот никак не должен был появиться. Родион в детстве считал это военным гением тогдашних полководцев, а годам к тридцати, сопоставив даты и имена, понял, что гениальность тут была довольно своеобразная. Все эти ловушки и опережающие манёвры приходились ровно на те годы, когда при Императоре ещё служила Искра. Потом было ещё. И ещё. Одно за другим, по крохам, год за годом. Каждый отдельный случай Родион при желании мог списать на совпадение, на чужую хорошую разведку или на позднейшее приукрашивание. Все вместе списать уже не получалось. А к пятидесяти годам пытаться перестал. Усмешка с его лица сошла окончательно. Он сидел в кресле, слушал стук щепки во дворе, и вспоминал тот вечер, когда после очередной находки в чужом архиве он закрыл книгу и долго сидел перед камином, глядя в огонь. В тот вечер Родион впервые за много лет почувствовал что-то похожее на страх. И страх этот был не за себя, а за весь род, который он последние десятилетия поднимал своими руками. Страх был тяжёлый и неприятный, с холодными пальцами где-то под ключицами. Родион выдержал его минут десять, потом встал и пошёл работать с ним так, как привык работать с любым другим тяжёлым делом. Как с задачей. Потому что если пророчество правда сбывается, значит, у него есть условия, при которых оно сбывается. А если у пророчества есть условия, значит, одно из этих условий можно выдернуть. Выдернешь условие, и пророчество рассыплется само собой. Вот тебе и третий путь, которого Искра в своём огне не разглядела. Не разглядела, потому что огонь показывал ей только то, что сбудется, а то, что можно было не допустить, для него просто не существовало. Условие у пророчества было одно, и сформулировано оно было совершенно ясно. «В ком огонь погасят чужой рукой.» Значит, если до мальчика чужая рука не дотянется, огонь в нём никто и не погасит. А если огонь никто не погасит, то запертым он тоже не будет, и рваться ему потом наружу будет неоткуда. А раз рваться неоткуда, то и выбора между двумя путями, который Искра увидела в своём огне, попросту не возникнет. Род пойдёт своим обычным ходом, каким шёл все последние триста лет, без великих восхождений и без великих крушений. И Родион был на это согласен. Поэтому в ту же ночь он поднялся из кресла и начал готовиться. За следующие месяцы он проверил каждого слугу, к которому мальчик хоть раз подходил ближе, чем на три шага. Переписал составы охраны. Сократил до минимума круг людей, которых вообще пускали в покои старшего сына. Приставил к мальчику двоих людей, которым доверял лично, и устроил всё так, чтобы Артём всё время был у них на виду. Дальше были годы. Долгие годы, в которые Родион раз за разом прикрывал все возможные подходы к сыну, какие только мог себе представить глава Великого Рода, готовый на любые расходы и на любые неудобства ради одной-единственной задачи. И каждый раз, закрыв очередную брешь, он позволял себе короткий вдох облегчения, потому что до мальчика со стороны добраться становилось чуть труднее, чем вчера. Но пророчество всё равно нашло свой путь… * * * За пять лет до текущих событий… Разбудил Родиона короткий сухой треск, с которым костяной снаряд пробивает кольчугу. Звук такой, что раз услышишь и больше ни с чем не перепутаешь. Родион рывком сел на кровати. В спальне было темно, и только узкое окно в сторону двора отливало густым красным светом, по которому Родион, ещё толком не проснувшись, уже понял, что горит западная казарма. Мария спала тихо, как спала последние три месяца, с амулетом сна под подушкой. Родион тряхнул её за плечо, потом сильнее, и жена наконец открыла глаза. Мария резко поднялась, одеяло с неё сползло, но она даже не думала прикрываться, как не прикрывалась перед ним все годы брака. Волосы спутаны, а грудь после двоих детей держалась так, будто этих детей и не было вовсе. В красном свете из окна её тело смотрелось так, что Родион на секунду забыл, зачем её будил. Но в этом состоянии он был всего мгновение, после чего сразу же собрался. — Нападение, Мария. Я вниз. Ты одевайся, собирай прислугу и держи двор на себе, чтобы люди не метались в панике. — Но мальчики… — Под надёжной защитой. Мои лучшие люди там, и к ним ни одна тварь не подберётся. Мне нужна твоя холодная голова, слышишь? Мария молча кивнула и спрыгнула с кровати — без той секундной заминки, с какой женщины поднимаются ночью. Сдёрнула халат со спинки стула, накинула на ходу, затянула пояс в одно движение и вышла из спальни раньше, чем Родион успел сделать шаг к подставке у окна. И вот эта её собранность удивила его больше, чем треск костяного снаряда минуту назад. Но разбираться с этим времени не было — Родион уже шагнул к подставке, где его ждал парадный доспех. Тот самый, который Родион днём надевал на приём германского посла, а вечером, едва добравшись до спальни, содрал с себя и бросил там до утра, решив, что слуги разберут его потом. Боевой лежал в другой комнате, и бежать надевать его было уже некогда. Родион сдёрнул нагрудник парадного с крючка, швырнул его через голову и бросился к дверям, как был — в ночной рубашке, босиком по холодному полу, на бегу затягивая ремни. Правый застегнулся сразу. Левый упорно выскальзывал из пальцев, но дожидаться, пока он туда нормально сядет, он уже не стал. На лестнице навстречу Родиону вылетел десятник ночной смены. Лицо у него было залито чужой кровью. — Прибалты, ваше сиятельство. Человек тридцать, трое магов. Двое сильные, один — старший, ранга А. Перелезли через западную стену и открыли изнутри главные ворота. Гвардия стоит, но долго не продержится. — Потери? — Четверо. — Воронов где? — У ворот. Раненый. — Понятно. За мной. Двор ревел. Западная казарма стояла столбом огня до самого неба, и в этом рыжем свете всё было видно как на ладони. Гвардейцы держали полукруг у крыльца — человек двенадцать, плотно, плечом к плечу, — а на них волнами накатывали прибалты. Звенела сталь, выли костяные клинки, кто-то орал так, как орут с распоротым животом, и этот крик никак не мог закончиться. У самой казармы трещало дерево, лопались балки, огонь гудел ровным рёвом, и поверх всего этого по двору перекатывался тяжёлый сухой звон, с которым кость рубит железо. У конюшни работал костяной маг. Высокий, с клинком из правой руки и россыпью шипов на левом плече. В ногах у него валялись двое своих, которых он положил походя, чтобы не мешались, и сейчас он заходил в спину Воронову, дерущемуся сразу с тремя противниками. Родион прыгнул прямо с крыльца. Внизу, на нижних ступенях, прибалт с двуручником уже заносил клинок над раненым гвардейцем, привалившимся к перилам. Поднять меч выше головы он успел, а повернуть голову на тень, упавшую сверху, — нет. Родион обрушился на него всем весом, ударил сверху вниз, и клинок вошёл прибалту в плечо, вышел в паху и развалил его надвое. И в этот же миг родовой огонь поднялся в ядре и хлынул в меч. Вспышка от клинка ударила так, что пожар казармы рядом с ней превратился в тусклый фон. На двор опустилась короткая глухая тишина, будто белый огонь на мече вобрал в себя не только свет, но и весь шум боя. Родион выпрямился, перехватил меч поудобнее и шагнул вперёд. Ближайший прибалт, стоявший в пяти шагах с поднятым костяным клинком, увидел, что держит в руке граф Морн, и попятился. Следом попятились и двое других, заходивших на Родиона с флангов. Белого пламени на мече никто из них до этой ночи не видел ни разу. Ждать, пока прибалты придут в себя, Родион не стал и пошёл на костяного мага, зашедшего в спину Воронову. Первым на пути встал здоровый прибалт с двуручным костяным топором, но Родион не сбавил шага. Белый клинок вошёл ему под рёбра снизу вверх и вышел под ключицей, и от этого хода прибалт развалился по косой линии, как распиленное полено. Две половины упали по разные стороны от Родиона, и он уже шагал дальше, когда они только начинали оседать на брусчатку. Справа метнулись сразу двое. Родион не стал разворачиваться. Свободной рукой швырнул через плечо короткий сгусток пламени — тот ушёл по дуге и лёг переднему точно в лицо. Прибалт захрипел, вцепился в то, что секунду назад было его лицом, и рухнул на колени. Второй перескочил через падающего товарища, выкинул вперёд руку с костяным шипом, но шип до Родиона не дошёл. Граф срубил его на лету горящим клинком вместе с кистью и на обратном ходу вскрыл прибалту живот от бедра до бедра. Внутренности вывалились ему на сапоги, и прибалт с удивлённым лицом сел прямо на них. С левого фланга на Родиона пошёл костяной маг поменьше — с двумя клинками из рук и в кольчуге из наложенных друг на друга костяных чешуек. Родион полоснул его крест-накрест, не останавливаясь. Чешуя в месте удара оплавилась и потекла, как свечной воск, и прибалт успел увидеть, как его собственная броня стекает ему на живот горящими каплями, прежде чем осесть вперёд лицом в эти капли. До конюшни оставалось шагов десять, когда маг почувствовал спиной, что за ним идут, и оторвался от Воронова одним слитным, страшным движением. Левая ладонь прибалта выбросила длинный костяной бич ещё до того, как сам он успел развернуться, и бич хлестнул Воронова поперёк груди с такой силой, что того снесло с ног и швырнуло спиной прямо в бревенчатую стену конюшни. Стена принимать Воронова не собиралась, но и выбора ей не оставили: бревно лопнуло, доски разошлись, и Воронов исчез в чёрном проломе раньше, чем Родион успел услышать, куда он там упал внутри. И в ту же секунду, не давая Родиону ни мига на то, чтобы проводить своего человека взглядом, маг уже шёл на него. Правая ладонь выбрасывала в Родиона пригоршню длинных шипов, левая на ходу отращивала из локтя новый клинок взамен ушедшего в стену бича, и всё это прибалт делал одним движением, без единой лишней доли секунды, на той скорости, на которой сам Морн последний раз работал лет десять назад. Родион впервые за эту ночь остановился, поднял свободную ладонь, и перед ним выросла короткая плотная стена белого огня, в которую шипы вошли и из которой уже не вышли — те, что потолще, обуглились на лету, те, что потоньше, растаяли без следа. И когда огненная стена рассеялась, Родион наконец разглядел противника как следует. Костяных наростов снаружи у мага не было. Ни шипов, ни пластин, ни клинков из предплечий — только длинный чёрный плащ, капюшон, надвинутый низко, и под ним, если присмотреться, тонкая сеть пепельных узоров по скулам. Тех самых, по которым опытный воин отличал старшего костяного мага от всех прочих. У старших кость шла не снаружи, а внутри: вдоль позвоночника, по рёбрам, вокруг горла, защищая жизненно важное бронёй, которую с кожи не сбить никаким огнём. Прибалт выбросил правую руку вперёд, ладонью вниз, и двор между ними вдруг ожил. Из щелей в брусчатке, одна за другой, полезли костяные иглы. Не единой волной, а по очереди, в шахматном порядке, с тем интервалом, что не давал перескочить ряд одним прыжком. Первая выросла в двух шагах от Родиона, вторая на шаг ближе и левее, третья правее и ещё ближе, и каждая следующая отсекала ему новый путь отхода. Родион не отходил. Он ударил белым огнём с ладони, длинным узким жгутом, целясь старшему в горло. Жгут прошёл половину двора и впился в пустоту: прибалт качнулся в бок на ширину плеча, не сходя с места, и ответил встречным ударом — из-под его плаща вырвалась вертикальная костяная волна и пошла на Родиона по земле, как идёт вода по жёлобу. Родион перепрыгнул волну, на лету рассёк её горящим клинком, и кость лопнула под лезвием, осыпавшись на брусчатку трескучими осколками. Приземление Родион использовал как замах: следующий жгут сорвался у него с ладони ещё до того, как сапоги встали на камень. Старший ждал и этого. Перед ним поднялась плотная серая плоскость, собранная разом из воздуха и брусчатки, и белый огонь Родиона ушёл в неё, словно в каменную стену, не оставив на серой поверхности ни трещины. Бой Родиона со старшим тянулся уже минуту, и ни один из них пока не продавил другого даже на полшага. Каждый удар Родиона разбивался о костяные щиты прибалта, каждая волна старшего гасла под белым пламенем графа, и казалось, они могли бы так стоять друг напротив друга до самого рассвета, если бы в какой-то момент у Родиона под рёбрами слева не полыхнуло так, что он едва не пропустил встречный шип в плечо. Полыхнуло там, где с рождения лежала родовая метка Морнов. Чужим огнём. Тем самым огнём, который граф знал в этом доме только как свой собственный, и теперь вдруг встретил вторым, отдельным, идущим из другого человека в другой комнате дома. Родовой канал у кого-то из семьи открывался прямо сейчас. И открывался он впервые. Артём… Сомневаться не приходилось. Огненным даром в этом доме владел один Родион. Десятилетнему Феликсу до пробуждения оставалось ещё лет семь. Мария была водницей, к огню отношения не имела. Значит — Артём. И значит, прямо сейчас, в детской восточного крыла, у старшего сына впервые просыпался родовой дар Морнов. Рядом в такую минуту должен был находиться свой. Взрослый огневик из того же рода, а лекари и охрана тут помочь бессильны. Только кровный родственник способен своим присутствием удержать дар под контролем, пока ребёнок привыкает к новой силе внутри. И во всём поместье таким родственником был один человек — сам Родион. Тот самый Родион, что в эту минуту стоял посреди двора против старшего прибалтийского мага, равного ему по силе. Бросить такого противника у себя за спиной и уйти к сыну означало обречь всех, кто ещё держал двор. Старшему хватило бы двадцати минут, чтобы пройти по брусчатке, как коса по траве, и к рассвету от людей Морнов остался бы один пепел. А значит, прежде чем подняться к Артёму, графу предстояло уничтожить вражеского мага. И уничтожить быстро. Решение Родион принял именно за этот десяток секунд, и сводилось оно к одному: пойти на риск. Если бы граф дрался как полагается, огневик против костяного мага, бой затянулся бы минут на пятнадцать. Столько времени у Артёма не было. А значит, оставалось одно — применить приём, от которого в нормальном бою любой огневик держится подальше. Родион знал такую связку. В юности его от неё отговаривали и дед, и старый наставник. Суть была в том, что левая рука мага одновременно ставила перед собой щит и выдавала через этот же щит встречный удар — то есть огненный канал работал в обе стороны разом, и на приём, и на выброс. Канал на такое попросту не рассчитан. У девяти огневиков из десяти он в этот момент рвался изнутри, и маг превращался в обугленный контур на камне прямо там, где стоял. Десятому везло больше: он выживал, но внутри у него оставалось то, что до конца жизни уже не заживало. Но сейчас Родиону было плевать на любые риски. Он сбросил правой рукой короткий обманный жгут низом, на уровне колена, и старший, как и рассчитывал граф, перекрыл его коротким наклонным щитом слева от себя. Ровно на этот наклон левой руки старшего Родион и рассчитывал. И в ту же секунду Родион сделал левой ладонью две вещи разом. Во-первых, поставил перед собой плотный огненный щит, принявший встречный залп шипов от старшего. Во-вторых, сквозь этот же щит, наружу, выпустил узкий белый луч. Луч прошёл через огненную стену, пересёк двор и ударил в щит прибалта под тем самым углом, под которым старший его только что наклонил. Серая плоскость продержалась долю секунды и лопнула. Луч вошёл старшему в висок и вышел с противоположной стороны. Прибалт упал на брусчатку раньше, чем понял, что с ним случилось, и чёрный плащ накрыл его сверху глухой кучей. А с Родионом случилось то, на что он и рассчитывал. Канал в левой руке графа не выдержал двойной работы. От ладони до ключицы по нему прошла горячая чёрная волна, что-то лопнуло внутри грудной клетки слева, и Родион согнулся вдвое. Из носа у него хлынула кровь, из левого уха тоже. Левая рука обвисла вдоль тела мёртвым грузом, пальцев на ней он уже не чувствовал. Под рубашкой слева, там, где кольчуга прилегала к рёбрам, расплывалось горячее пятно. Родион стоял на одном колене, упираясь правой рукой в брусчатку. Левая висела вдоль тела мёртвым грузом, и подниматься с ней в помощь он не мог. Граф сплюнул на камень под собой густой чёрный сгусток крови и набрал воздуха в то, что ещё оставалось от левого лёгкого. Рядом подлетел молодой гвардеец, один из тех, что минуту назад держали полукруг у крыльца. Парень подхватил графа под локоть и попытался подставить плечо. — Ваше сиятельство, давайте я… Родион медленно отвёл его руку. Без злости, но так, что гвардеец сделал шаг назад и больше не стал лезть со своей помощью. Граф поднялся сам. Правой рукой оттолкнулся от колена, упёрся в собственное бедро, потом медленно выпрямился в поясе. Левая так и висела вдоль тела. В ушах гудело, двор плыл, но Родион уже стоял на ногах и, главное, стоял прочно. — Добейте остальных, — прохрипел он гвардейцу. — И найдите Воронова. Он должен быть там, в конюшне. Если жив — вытащите. Парень ударил кулаком в грудь и бросился выполнять приказ, а Родион, не глядя уже ни на двор, ни на горящую казарму, развернулся и побежал к восточному крылу. Родион бежал по коридору тяжело, заваливаясь на правую сторону. Левая рука висела мёртвым грузом, и каждый шаг отдавался в груди горячим толчком. Метка под ключицей жгла по-другому, чем минуту назад, и граф на бегу понял почему: огонь Артёма перестал подниматься. Его начали гасить. Работали с сыном уверенно и грамотно. Огонь Морнов, только-только впервые поднявшийся в мальчишке, оседал сейчас обратно к ядру под чужой рукой, и рука эта знала, что делает. Родион совершенно не понимал, что происходит. У двери детской он сам, собственноручно, поставил двоих своих лучших бойцов, мимо которых в этот дом не прошла бы даже крыса. Однако кто-то всё-таки прошёл, да ещё и работал сейчас с родовым каналом Артёма так, будто изучал устройство огня Морнов всю свою жизнь. Подбежав к повороту, Родион увидел сразу обоих своих гвардейцев. Живые, на ногах, при оружии. Полотно за их спинами было цело, и даже замок не нёс на себе ни единой царапины. А внутри в эту самую секунду у Артёма гасили огонь. Один из бойцов шагнул графу навстречу. — Ваше сиятельство, всё спокойно, никто сюда не прох… Договорить он не успел, так как Родион отодвинул его плечом, коротко замахнулся и с разбегу ударил ногой в дверь. Дверь влетела внутрь, и Родион с порога увидел всё, что творилось в комнате. Сын на кровати, выгнутый дугой. Чужак в тёмной мантии с капюшоном сидел к нему спиной, склонившись над мальчиком. А на дальней стене, за изголовьем кровати, уже открывался фиолетовый провал портала. Родион вскинул правую руку и ударил. Белое пламя сорвалось с ладони графа со всей той яростью, которая копилась в нём с начала этой ночи, и понеслось через комнату к ссутуленной спине чужака. Но чужак оказался быстрее. За долю секунды до удара он скользнул в провал, и портал схлопнулся у него за спиной, будто его и не было. Огонь Родиона прошёл сквозь пустое место, где секунду назад сидел человек, ударил в стену за кроватью и прожёг её насквозь, до самой кладки. В комнате стало тихо. Родион стоял посреди детской с вытянутой рукой, на пальцах которой ещё догорали последние белые искры, и дышал тяжело, с хрипом. Под левой лопаткой у него что-то мокрое расползалось по рубахе под доспехом, но сейчас это было совершенно не важно. Сейчас его волновало только здоровье его сына. Он пересёк комнату в три шага, рухнул на колени на ковёр и протянул руки к лицу Артёма. Мальчик дышал. Тяжело, сипло, но всё же дышал. Родион опустился на колени у кровати и положил ладонь сыну на лоб. Под пальцами у графа был раскалённый кипяток, и этот кипяток прямо на его глазах начал остывать — сначала на лбу, потом на щеках, потом на висках и шее. — Живой, — прошептал он. — Господи, живой. По щеке у графа, от уголка глаза к виску, медленно скатилась слеза. Он её не заметил, так как смотрел на сына и больше ничего вокруг сейчас не видел. Правую ладонь Родион положил сыну на грудь, поверх тонкой рубашки. Под ладонью было пусто. Родовой канал Морнов, минуту назад горевший в Артёме так ярко, что отзывался у графа за стенами, сейчас молчал. В этом канале что-то лежало — плотное, чужое, ровное, и оно придавливало огонь мальчика к самому ядру с такой силой, что собственным даром Родион до этого огня больше не доставал. Так он и просидел у кровати сына до рассвета. Прибалтов этой ночью Родион победил, а вот пророчеству, кажется, проиграл… Когда-то старуха в горной башне предсказала графу всё, что случилось сегодня в детской. Долгие годы Родион этого ждал, готовился, обкладывал сына охраной и проверенными людьми. А когда час пришёл — ни охрана, ни проверенные люди уберечь Артёма так и не смогли. Родион поднял голову и посмотрел в окно, в серое предрассветное небо над дымящимся двором. И на одно короткое мгновение увидел в стекле сухое старушечье лицо Искры, ухмыляющейся ему в ответ. …………………. Друзья, следующая глава выйдет вечером. Часов в 21–22. ---------- Глава 10 Когда придется выбирать — 3 Глава 10 Когда придется выбирать — 3 Родион снова оказался в своём кабинете. Взгляд сам скользнул по столу вниз и остановился на правой руке, лежавшей на подлокотнике. Рука выглядела как всегда. Жилистая, с набухшими венами по тыльной стороне, с заметным утолщением у среднего сустава — старая мозоль от меча, которая за тридцать лет не ушла. Обычная рука графа, перешагнувшего сорокалетний рубеж. И только сам Родион знал, что рука эта давно уже не та. Канал в левой руке разошёлся в ту ночь и с тех пор не зажил. Ему ещё повезло. Канал не лопнул, как лопается у девяти из десяти. Только разошёлся и потом не сросся обратно. Первый год Родион ещё надеялся, что всё обойдётся. Растирал предплечье маслом, звал в поместье всех лекарей, о ком слышал хоть одно доброе слово, по утрам гонял через левую короткие выбросы, чтобы огонь помаленьку возвращался в привычное русло. Но не помогло… Левая работала теперь только вполсилы, и если Родион пробовал через неё пустить больше огня, плечо начинало ломить так, что сводило зубы. Так что на второй год Родион смирился и начал думать, как прятать слабость от людей вокруг. Он медленно сжал и разжал левую ладонь, проверяя руку так, как проверял её каждое утро последние пять лет. Рука отозвалась знакомой тяжестью от запястья к плечу. Та же тяга, тот же предел, то же напоминание о цене, которую он заплатил в ту ночь. И, глядя сейчас на собственные пальцы, Родион знал про себя ещё одну вещь. Если бы ту ночь пришлось прожить заново, он сделал бы всё точно так же. А потом, уже почти с мёртвой левой, всё равно поднялся бы по лестнице, выбил бы плечом дверь в детскую и отправил бы правой всё, что успел бы собрать, в угол, где в фиолетовый провал уходила тёмная фигура в капюшоне. Потому что на кровати лежал его сын. В груди слева шевельнулось что-то тёплое и давно забытое, от чего ладонь на подлокотнике сжалась сама собой, а дыхание на короткий миг сбилось с привычного ритма. Родион сразу понял, что именно в нём сейчас толкнулось. Он и сам полгода назад запрятал это поглубже, и с тех пор старался туда не заглядывать. А тот вечер, когда было принято решение, граф помнил до последней мелочи… * * * В тот вечер тренировался с наставником во дворе. Через закрытую дверь кабинета было слышно, как трещат учебные мечи и как старый Данилыч покрикивает на мальчика за опоздания с защитой. В какой-то момент Родион поднялся из-за стола и подошёл к окну. Артём стоял посреди двора в мокрой от пота рубахе и тяжело дышал, привалившись плечом к деревянному столбу навеса. Старый Данилыч замучил его вконец, и мальчик по своему обыкновению мечтал только об одном — чтобы сегодняшняя тренировка наконец закончилась. С магией у него откровенно не ладилось, и наставник давно уже перевёл ученика на обычный меч. Но и с деревянным тренировочным клинком в руках Артёму приходилось нелегко, и было видно, как тяжело даётся ему каждый новый заход на Данилыча. Однако мальчик упорно возвращался в стойку снова и снова, и именно это заставило Родиона задержать взгляд у окна дольше, чем он собирался. Родион отошёл от окна и сел обратно за стол. А потом потянулся к бумаге и написал короткое письмо своему человеку, который умел находить нужных людей, не задавая лишних вопросов. В письме он просил прислать троих людей, практикующих запретную магию. Тех, что умеют смотреть ядро глубже, чем полагается по закону Империи, и которые за серьёзные деньги готовы молчать о том, что увидели. Ему нужно было проверить, способен ли огонь Морнов пробиться сквозь ту глухую защиту, за которой он уже пять лет прятался в Артёме. А если огонь так и не найдётся, и мальчику суждено в итоге стать тем, кто сожжёт род Морнов дотла, тогда… Родион коротко мотнул головой, отгоняя ненужные мысли. После чего запечатал конверт родовой печатью и убрал в ящик стола, чтобы передать письмо с утренним курьером. Нужных людей верный человек графа искал долго. И следующие полгода Родион жил так, будто ничего не случилось. Принимал послов, разбирал жалобы арендаторов, сидел за общим столом с Марией и сыновьями и слушал, как Феликс рассказывает что-то про занятия с наставником. Только по вечерам, оставшись в кабинете один, он долго сидел, не зажигая свечи, и смотрел в тёмное окно. Маги приехали ближе к концу шестого месяца, глухой безлунной ночью, в неприметной дорожной повозке без гербов. Их было трое. Воронов провёл их через задний двор и боковую лестницу, мимо постов ночной стражи. Вошли они молча, один за другим, и в комнате сразу стало тише. Так тихо, что Родион услышал, как потрескивают дрова в камине за его спиной, хотя до этой минуты их треска не замечал. Все трое были закутаны в тёмные дорожные плащи, и низко надвинутые капюшоны скрывали лица гостей почти до подбородка. Они одновременно сбросили плащи на спинку свободного кресла, и только тогда Родион смог разглядеть тех, кого разыскивал целых полгода. Впрочем, рассматривать их было не особо приятно, так как красавцами их точно не назовёшь. Лица у всех немолодые, в нехорошей бледной желтизне. Глаза выцветшие, без живого блеска. А на длинных пальцах с потемневшими ногтями кожа выглядела откровенно болезненной. Главный из этой троицы медленно, без единого лишнего движения, опустился в кресло, где обычно сидел Воронов. Двое других остались стоять у двери неподвижно, словно кто-то приказал им замереть, и они просто ждали, когда прикажут двигаться снова. Они не смотрели ни на Родиона, ни на своего старшего, и глаза их были направлены в одну точку где-то перед собой. От присутствия этой троицы в собственном кабинете у Родиона всё внутри сжималось от омерзения. Как будто кто-то принёс в чистую комнату ведро чего-то гнилого и поставил прямо на только очищенный ковёр. — Ну, и кого смотрим? — лениво протянул старший из кресла. Говорил он глухо, небрежно, без всякой почтительности в голосе. Так в грязных кабаках на окраинах говорят с нерадивым трактирщиком, который долго не несёт заказ. — Моего старшего сына, — спокойно ответил Родион. — Ему уже семнадцать, и через несколько месяцев у него состоится церемония Пробуждения. И мне нужно знать заранее, что покажет Камень Истины. Старший медленно растянул тонкие губы в усмешке. — А если дар окажется слабеньким — прикончите сыночка? Пальцы Родиона сжались в кулаки под столом. Старший не заметил его движения, поэтому продолжил неспешным тоном: — Если что, мы ведь и в этом деле можем подсобить, ваше… сиятельство. Сделаем всё тихонько, во сне, без крика и шума. Наутро пошлёте за лекарем, поплачете по-настоящему, и никто ничего не заподозрит. Многие так делают. Дело обычное… Родион медленно поднял на него взгляд, и в этом взгляде не осталось ничего, кроме холода. — Ещё раз откроешь пасть по этому поводу — я выжгу тебе язык. Понял меня? Маг на секунду замолчал. Усмешка с лица сходить не торопилась, но мутные глаза стали внимательными. — Понял, ваше сиятельство, — негромко сказал он. — Погорячился старик. Больше не повторится. Родион выдержал короткую паузу, чтобы успокоиться, после чего выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшой окованный железом сундучок. Затем поставил его на край столешницы, ближе к старшему, и откинул крышку. Внутри плотно, в несколько слоёв, лежало золото. Тысяч десять, судя по виду. — Работа у вас простая. Посмотреть мальчика и сказать мне правду. А своё мнение о моих дальнейших действиях можете оставить при себе. Ещё раз услышу что-нибудь подобное, и вы отсюда не выйдете. Старший поднялся из кресла, подошёл к столу и склонился над сундучком. Зачерпнул пальцами с потемневшими ногтями пригоршню монет, подержал их в ладони, взвешивая, и ссыпал обратно. Потом поднял взгляд на Родиона, и в уголках губ снова мелькнула усмешка, в которой показались редкие тёмные зубы. — Что ж. За такие деньги сделаем всё, что прикажете. — Он выпрямился. — Так что именно ищем в мальчике? — Родовой огонь, — сказал Родион. — У меня есть подозрение, что в мальчике он есть, но заперт. Старший замер на полудвижении и быстро переглянулся со своими. Двое у двери тоже впервые за вечер ожили — один чуть повернул голову к старшему, другой едва заметно нахмурился. — Запертый родовой огонь, — медленно повторил старший, будто пробуя слова на вкус. — Эммм… это древняя и очень сложная магия. Так, как раньше запирали, сейчас уже мало кто умеет. И если блок на мальчике и правда стоит, то вскрыть его мы не возьмёмся. Не по нашим силам подобное. — Этого от вас и не требуется, — ровно ответил Родион. — Вскрывать ничего не надо. Мне нужно только знать, есть там огонь или нет. Старший медленно кивнул. — Хорошо… тогда, пожалуй, приступим. Марию граф заранее отправил погостить к её родне на три дня и велел взять с собой Феликса. На вопрос жены о причинах такой спешки Родион отговорился делами, и Мария настаивать не стала. Артёма же Родион вечером пригласил к себе в кабинет, налил ему вина и обронил в бокал незаметное зёрнышко сонного зелья. Через час мальчик уже спал у себя в комнате, и до утра его разбудить было невозможно. В пустующее крыло, где спал старший сын, Родион провёл магов сам, по боковой лестнице. У двери в комнату мальчика троица остановилась. Старший коротко глянул на графа, дождался кивка и первым переступил порог. Двое других беззвучно вошли следом, и Родион вошёл за ними последним, плотно закрыв за собой дверь. Оставлять этих троих одних у постели спящего сына он не собирался. Поэтому весь следующий час с лишним Родион простоял у стены напротив кровати, держа всех троих в поле зрения и следя за каждым их движением. Двигались маги согласованно и молча. Старший встал у изголовья, положил ладони в воздух над лбом Артёма и замер. Двое других разошлись по сторонам кровати и вытянули руки над телом мальчика. Ладони их в нескольких местах начинали тлеть то красным, то серым светом, и этот свет время от времени менял оттенок, уходил под кожу спящего и снова возвращался. Артём ни разу не шевельнулся, дыхание его оставалось ровным и глубоким. Между собой маги не разговаривали, только изредка обменивались короткими взглядами. В какой-то момент старший едва заметно качнул головой, и двое других молча поменялись сторонами кровати. После чего они снова замерли над телом мальчика, и по их ладоням снова потёк странный меняющийся свет. Наконец старший повернулся к Родиону, и на лице у него впервые за вечер проступило какое-то живое выражение. И это выражение графу совершенно не понравилось, так как из него буквально сочилось злорадство. — У меня для вас плохие новости, граф. У мальчика раскроется дар Оценщика. Ранг Е. В комнате стало очень тихо. Родион стоял неподвижно и смотрел на старика, и на секунду ему показалось, что пол под ногами слегка качнулся. Оценка, ранг Е — для наследника одного из Великих Домов хуже приговора быть не могло. Такого в роду Морнов не случалось ни разу за все его существования. И в этот момент в голове у Родиона отчётливо прозвучали слова старухи из горной башни, которые он услышал от неё двадцать лет назад. Что если огонь в мальчике не пробьётся, то он уничтожит род Морнов. Он не пробился… так что пророчество шло своей дорогой, и шло в ту самую худшую сторону. — А что с родовым огнём? — хрипло спросил Родион. — Огня в мальчике нет. Совсем. Родион долго молчал, глядя старику в глаза. Потом так же хрипло спросил: — Вы уверены? — Мы искали везде, куда дотягиваются наши способности. Если он и есть, то заперт намного глубже, чем мы можем достать. — Значит, он там есть. Старший не ответил. Просто коротко кивнул своим и первым двинулся к выходу из детской. — Подождите у лестницы, — бросил Родион в спины магам, вышел следом и прикрыл за собой дверь в комнату сына. Воронов уже стоял в коридоре в двух шагах, ждал распоряжений. — Проводишь наших гостей до дальнего выезда из города, — негромко сказал Родион, так, чтобы троица у лестницы его не слышала. — Дождёшься, пока они окажутся как можно дальше, после чего прикончишь всех троих. Тихо и без следов. Повозку и всё, что в ней найдёте, тоже уничтожить. — Сделаю, ваше сиятельство, — так же негромко ответил Воронов и двинулся к ожидавшей у лестницы троице. Старший на его появление не оглянулся. Молча развернулся и первым пошёл вниз. Двое других бесшумно тронулись следом, и шаги их, вопреки природе живых людей, не прозвучали ни на одной ступеньке. Когда шаги троицы окончательно стихли, Родион открыл дверь в комнату сына и вошёл обратно. Артём лежал ровно в той же позе, в какой его оставили маги. Одеяло сбилось к ногам, рука покоилась поверх покрывала ладонью вверх, на лбу проступила лёгкая испарина от сонного артефакта, и тёмная чёлка прилипла к коже. Родион подошёл к кровати и опустился в стоявшее рядом старое кресло. Дом к этому времени успел замереть окончательно. Где-то под крышей слабо посвистывал ветер, в дальнем крыле еле слышно скрипнула половица под шагами кого-то из прислуги, и на этом весь мир за пределами комнаты для Родиона закончился. Он долго сидел неподвижно, глядя в лицо спящего сына, и шаг за шагом укладывал у себя в голове всё то, что услышал от тёмного мага. Огня в мальчике нет… а значит, пророчество шло по второму варианту. И впервые за тридцать лет Родион вспомнил последние слова старухи. Те самые, которые она произнесла ему в спину на пороге башни, и которые Родион тогда отверг с таким юношеским отвращением, что сам же загнал их глубоко в память и больше не трогал. «Когда придёт срок, ты сам всё поймёшь. Не дрогни, не отступись, не оглянись. Подними руку один раз, один раз опусти, и покончи с этим.» Тёмные маги сказали, что огня в мальчике нет. Старуха сказала не дрогнуть, когда придёт час. И он, кажется, наконец пришёл. Родион сидел у кровати сына всю ночь. Не двигался, не пил, не поправлял одеяло, которое Артём один раз откинул, разметавшись во сне. Сначала поднялась тупая, тяжёлая боль где-то за грудиной, такая, какая случается у человека, которому только что сообщили о смерти близкого, и он ещё не успел этому поверить. Родион попробовал её задавить старым отученным приёмом ментальной магии, но он не сработал. Боль ни капли не уменьшилась. Следом поднялась злость. Глухая, чёрная, без конкретного адресата. На старуху из башни, которая тридцать лет назад произнесла это идиотское пророчество. На тёмных магов, которые пришли, посмотрели и ушли, и не оставили после себя ни надежды, ни хотя бы долгого сомнения. На себя, дурака, который тридцать лет прожил с этим пророчеством в голове и ни на один шаг не приблизился к пониманию, как его обойти. На мальчика, который лежал перед ним на кровати и ни в чём не был виноват. Злость продержалась недолго. Выгорела и осела где-то на дне груди серой золой. А когда не осталось ни боли, ни злости, поднялось самое тяжёлое. То, что Родион не позволял себе очень давно. Простая отцовская любовь. Он смотрел в лицо спящему сыну и впервые за всю взрослую жизнь прямо, без оговорок, признавал, что любит мальчика. Не как наследника, не как будущего продолжателя рода, не как вложение, которое должно однажды оправдаться. Просто любит. За вихрастую чёлку, прилипшую ко лбу. За приоткрытые во сне губы. За эту детскую позу, в которой мальчик лежал на спине с повёрнутой наружу ладонью, как будто даже во сне протягивал отцу руку. Родион осторожно взял сына за тёплое запястье. Артём не шевельнулся. Так Родион и просидел у кровати долго, держа его за руку, а потом внутри у него снова очнулся глава рода, и начался расчёт. Сколько осталось до церемонии. Кого можно нанять для такой работы. Сколько придётся заплатить, чтобы дело не всплыло ни в этом году, ни в следующем, ни когда-либо потом. Как он будет жить с Марией после этой ночи. И самое главное — как он будет жить сам с собой. За всю свою жизнь Родион пережил немало тяжёлых ночей. Похороны деда, похороны отца, зима, когда умерла их с Марией дочь. Но эта ночь была хуже всех. Потому что раньше Родион только терял не по своей воле, а теперь… теперь собирался убить. Сам… Собственного сына… И Родион уже тогда знал, что никогда не простит себя за это решение. Что сколько бы он ни прожил дальше, сколько бы добра ни сделал для рода, для Марии, для Феликса, для кого угодно, — оно останется с ним до конца. К рассвету в голове у него сложилось решение. Холодное, точное и окончательное. Такое, от которого взрослый мужчина должен был бы поседеть за одну ночь. Но Родион не поседел. И даже зеркало в спальне, куда он мельком глянул, когда наконец ушёл от сына к себе, показало ему ровно то же лицо, что и вчера. Только человек за этим лицом был уже другим… * * * Щепка во дворе ударилась о раму окна с особенно громким звуком, и Родион вздрогнул, выныривая из воспоминаний. Свеча на столе догорела до середины. Донесение лежало на том же месте, только под правым углом скопилась капля воска, прилетевшая за те минуты, что граф сидел с закрытыми глазами. Родион потянулся убрать лист в папку, и пальцы его замерли на полпути. Сечь тоже не торопилась делать то, для чего Родион её выбрал. Четвёртое донесение за два месяца, и в каждом из них мальчик становился сильнее, а не слабее. Дуэль, земли, вассалы, теперь складчина. Город, который должен был сожрать изгнанника с потрохами за первые же недели, вместо этого молча ложился у его ног. Пророчество гнуло свою линию, а значит рано или поздно ему придётся закончить то, что когда-то не получилось у Лиги Теней, будь они прокляты. И в эту самую секунду родовая метка у него на правой ладони загорелась. Метка полыхнула жаром изнутри, от чего-то, что толкнулось в глубине и разошлось под кожу. Родион замер и медленно поднёс ладонь к глазам. Метка под его взглядом шла пульсацией в своём собственном древнем ритме, который он в последний раз ощущал на себе слишком давно. А родовая метка Морнов отзывалась таким ритмом только на одно. На пробуждение огня у ближайшей крови. Родион уже чувствовал это однажды — пять лет и один месяц назад, когда огонь просыпался в Артёме в первый раз. Тогда ладонь так же полыхнула жаром и так же пошла чужой пульсацией, и он бежал через весь дом в детскую в доспехе поверх ночной рубашки. Родион перевернул ладонь, сжал её в кулак и прижал к столешнице. Кулак продолжал пульсировать тем же чужим ритмом, который он чувствовал пять лет назад. У каждого огневика Морнов огонь лежал в ядре чуть по-своему, как почерк, и Родион за сорок с лишним лет научился различать своих по этому внутреннему почерку так же ясно, как различал их голоса у себя за обеденным столом. Огонь, шедший сейчас с востока, он знал до последней линии. Это был Артём… Родион не мог поверить в происходящее. Нет, сам огонь он чувствовал ясно, до последней капли. А вот поверить тому, кому этот огонь принадлежит, не мог. Позднее пробуждение считалось настолько редким явлением, что за все века существования Империи таких случаев набралось бы в лучшем случае два или три. Родион за всю жизнь ни разу не рассматривал эту возможность всерьёз, и начинать рассматривать её сейчас было уже поздно. Дар разгорался в ладони слишком плотно, чтобы в нём можно было ошибиться. Маги или солгали, или ошиблись. Огонь в мальчике был всё это время — просто лежал глубже, чем дотягивались их способности, и ждал своего часа. А час этот настал только сейчас. Родион сидел неподвижно, сжав ладонь в кулак, и вдруг почувствовал, как у него сами собой дрогнули уголки рта. Изнутри поднялся короткий сухой смешок и вырвался наружу раньше, чем граф успел его удержать. А следом за ним — ещё один. И ещё. Родион смеялся один в кабинете, прижав ладонь к груди, в которой шла пульсация родового огня его старшего сына. Смеялся не натужно, не истерично, а так, как смеётся человек, которому после долгой болезни вдруг сказали, что дело не в болезни, а в неверном диагнозе. И болезни никогда не было, и умирать не придётся, и можно дальше жить. Он не мог остановиться. Тридцать лет пророчества, которого он так боялся, сейчас рассыпались у него на глазах. Сын был жив. Огонь в нём пробился сам. И убивать никого не придётся. Родион смеялся, и по щекам у него текли слёзы, которых он не замечал. А потом свеча на столе неожиданно мигнула от сквозняка, и граф поднял голову. В углу кабинета, между книжным шкафом и окном, там, куда свеча не доставала и тень лежала плотно, стояла молодая женщина. Лет двадцати пяти, может младше. Короткие тёмные волосы, простой серый плащ до пола. А на правой щеке, от подбородка к виску, тянулась сеть густых оранжевых узоров. Эти узоры Родион знал, хотя видел их всего раз в жизни. И смех в нём оборвался сам собой. А вот женщина улыбалась. Спокойно и почти мягко, как улыбаются своему давнему знакомому, которого искренне рад увидеть. — Мой срок прошёл, Морн, — негромко сказала она. — А у силы огня появился новый наследник. Так что радуйся, граф. И горюй. Этот огонь в своё время поднимет твой род выше всех Великих Домов Империи. Или сожжёт его до последнего камня. А какой из двух путей выберет новый наследник, не ведомо даже ему самому… ---------- Глава 11 Ход за мной Глава 11 Ход за мной Дверь за Надеждой и Сизым закрылась, колокольчик под притолокой коротко звякнул, и Серафима бросилась ко мне. Она оказалась на мне раньше, чем я успел что-то сообразить. Оседлала, прижалась бёдрами, вдавила меня в подушку ладонями на плечах, и я сквозь зубы втянул воздух, потому что рёбра тут же отозвались такой волной, что перед глазами на секунду потемнело. — Сим, — выдохнул я. — Потише, мать твою… Но она не услышала. Или услышала, но ей было плевать. Её ладони уже легли мне на щёки, и привычный криомантский холод лёг на мои раскалённые от жара скулы так, что я едва не застонал от облегчения. Только ладони у неё при этом мелко подрагивали, и вот это было уже совсем не похоже на Серафиму. А потом она впилась в меня жарким поцелуем. — Я не могла больше, — выдохнула она мне в губы между короткими, рваными вдохами. — Артём, я не могла больше ждать… Я поймал её за затылок, вплёл пальцы в волосы и притянул к себе. Она тихо застонала мне в губы, подалась ближе, прижалась к моей груди всем телом, и я почувствовал, как у неё под камзолом часто, рывками, колотится сердце. — Я думала, ты не выкарабкаешься… — шептала она мне в губы. — Артём, я думала… — Ну выкарабкался же, чего волноваться? — Мне сказали, что ты прямо на пороге упал. Что весь белый был, что… Она говорила это мне в губы, и я чувствовал, как у неё дрожат руки на моих щеках. А потом поцеловала снова, и поцелуй этот был уже совсем другим. Страх из него ушёл, и на его место встало то, что женщина делает с мужиком, когда убедилась, что он живой и никуда от неё больше не денется. Её пальцы прошлись мне по груди, а потом она отстранилась и взялась за пуговицы собственного камзола. Одна… вторая… третья… Камзол распахнулся, и под ним ничего не оказалось. Я медленно провёл ладонью от ключиц вниз и почувствовал, как под моей рукой её грудь тяжелеет и наливается, а сама Серафима коротко выдыхает мне куда-то в висок. И тут краем глаза посмотрел на свою правую руку. От неё шёл пар, повязка под рукавом жгла сквозь ткань, а над самой ладонью, прямо над узором Оценки, плясали мелкие рыжие всполохи — совсем короткие, но шустрые и деловитые, как искры от сырого полена в печи. — Сим, стой… Она замерла. — Что? Я молча поднял правую руку, чтобы она сама увидела. Серафима перевела взгляд с меня на мою ладонь, на которой всполохи в этот момент как раз устроили особо оживлённый хоровод, и обратно на меня. В её глазах всё сложилось без слов — соображала Озёрова быстро, особенно в таких делах, где надо переключаться с одной задачи на другую. — Родовая магия? — Нет, блин, преждевременное пламяиспускание. Серафима шлёпнула меня ладонью по плечу. — Артёёём, ну я же серьёзно. — И я серьёзно, Сим. Если коротко — сильные эмоции мне сейчас, похоже, категорически противопоказаны. Огонь на любой скачок отзывается, а удерживать его я пока совершенно не умею. — Так я же рядом. Остужу как-нибудь… — Остудишь, — согласился я. — Только себя. — А тебя, значит, нет? — А меня, Сим, под твоими руками такие эмоции накрывают, что ни один криомант не справится. И потом, ты же сама понимаешь, — я кивнул в сторону двери, — если я сейчас полыхну, наша лавка сгорит синим пламенем. И как мне потом Наде в глаза смотреть? Серафима посмотрела на меня ещё секунду, после чего неспешно, без всякой обиды застегнула одну пуговицу камзола. Вторую оставила открытой — явно специально, чтобы я имел возможность оценить масштаб упущенной выгоды. Затем уперлась на локоть рядом со мной и улыбнулась уголком рта. — Жаль, Морн. Очень жаль. — Сим… — Да поняла я, поняла, не ворчи. С этими словами её ладонь легла мне на правое запястье, и по повязке тут же прошла волна прохлады — такая ровная и точная, что пар осел за пару секунд, а жар под тканью отступил туда, откуда пришёл. — Что ж делать, если мне попался такой ответственный носитель огненного дара, — добавила Серафима с лёгкой улыбкой. Я коротко хмыкнул, и какое-то время мы просто лежали молча, пока её прохлада неспешно гасила то, что её же тепло минуту назад подняло. — Так о чём ты хотел со мной поговорить? Ответить сразу не получилось. Холод от её ладони успел дойти у меня по руке до локтя, потом до плеча, и только где-то на уровне ключицы остановился. Наконец я выдохнул. — Слушай. Когда я был в отключке, со мной кое-что произошло. Точнее, — я чуть помедлил, подбирая правильные слова, — я кое-что увидел. И хотел бы с тобой этим поделиться. Серафима приподняла голову с моего плеча и посмотрела на меня снизу вверх внимательным, собранным взглядом. — Интересно. И что же ты там такое увидел? — Не поверишь, но… себя, только двенадцатилетнего. Как лежал в кровати с сильным жаром, а тут рядом возник человек в чёрной мантии. Зашёл через какое-то подобие портала, достал из-под мантии амулет, приложил мне к груди и… похоже, запечатал мой родовой огонь. Серафима долго молчала. Потом осторожно произнесла: — Артём. А ты уверен, что это не жар? Людям в горячке иногда такое видится, что они сами потом в шоке. Я ждал этого вопроса, так как сам изначально об этом и подумал. — Да я и сам сначала так подумал, Сим. И про комнату, и про человека в капюшоне, и про отца с белым пламенем — всё это могло оказаться полным бредом. Но там была одна штука, которую на жар уже не спишешь. Я чувствовал всё это не глазами, а как бы изнутри. Понимаешь? Как огонь у меня в груди сжимается под этим амулетом, как его зажимают в кольцо, как вокруг канала затягивается печать. И ощущение от этой печати у меня до сих пор осталось — вот прямо здесь, под рёбрами. То же самое, что я сегодня утром нащупал, когда Себастьян помог мне заглянуть внутрь себя. Один в один… Серафима молчала. — Получается, что мой родовой дар уже просыпался когда-то в детстве. А потом кто-то взял и запечатал его. А сейчас то ли связь с Себастьяном её расшатала, то ли просто всё сразу сошлось — возраст, фамильяр, бой со зверолюдами. В общем, эта самая печать трещит по швам, из-за чего огонь лезет наружу. И я его пока не контролирую… Серафима медленно села, обхватила колени руками и шёпотом произнесла: — Артём… Ты хоть понимаешь, какого уровня такая магия? — Ну… наверное, высокого. — Высокого, — повторила она, покачав головой. — Артём, такой магии в Империи лет сто уже не видели. Запечатать чужой дар, да ещё с отложенным взломом через годы — это ювелирная работа. На такое сегодня способны единицы. Возможно, кто-то из Великих Домов — у них хранятся родовые техники, которых больше нигде нет. Или кто-то из Длани Императора, но способности этих семерых вообще мало что известно. Она чуть приподняла руку с одеяла, сделала в воздухе какой-то мелкий неопределённый жест, будто слово ей в последний момент не подобралось, и опустила ладонь обратно. «Ну да, не видели», — подумал я про себя. — «И Приручатели тоже считаются уничтоженными, так что мы это уже проходили». — Сим, а ведь это ещё не всё. Я этого типа в мантии уже встречал. Её плечи ощутимо напряглись. — Когда? — После боя на арене. Помнишь, когда мы с ребятами победу отмечали в таверне? Я тогда ненадолго вышел, и тут он нарисовался. Разговор тогда вышел коротким, но очень содержательным. — И ты мне не сказал. — Сим, я тогда и сам не понял, с кем говорил. Решил, что это просто очень сильный маг, которому я почему-то интересен, и отложил этот вопрос в дальний ящик. А теперь, похоже, этот ящик придётся доставать обратно, потому что складывается там совсем уж неприятная картинка. Серафима медленно выдохнула и посмотрела на меня выжидающе. — И что он тебе тогда сказал? — Сказал он мне, Сим, ровно одну фразу, которую я с тех пор и прокручиваю в голове. За дверью в этот момент Сизый принялся громко объяснять Надежде, что сало — это не просто сало, а стратегический запас, которым уважающие себя мужики не разбрасываются, на что Надежда не менее громко сообщила, что сала у неё на полке не лежит уже вторую неделю, и если он так переживает за стратегические запасы, пусть идёт к мяснику и пополняет сам. Я покосился на пол и поморщился. Серафима терпеливо дождалась, пока спор внизу утихнет, и снова повернулась ко мне. — Ну? — Сам разговор, если честно, не так важен. А вот последняя его фраза меня зацепила. Я помолчал, давая этой фразе отстояться у неё в голове. — С тех пор, Сим, я постоянно прокручиваю её в голове. Смысл там был простой: этот тип сделал всё, чтобы я оказался именно здесь, в Сечи. А теперь давай подумаем вместе. После церемонии у отца вариантов было штук десять, и Сечь — далеко не самый очевидный. Можно было отправить меня в глухое родовое поместье под присмотр старой родни и забыть на много лет. Можно было организовать мне тихий монашеский постриг в каком-нибудь отдалённом ордене — в Империи таких десятки, и ни один сосланный оттуда ещё не вернулся. Можно было купить мне офицерский патент в обычной армии и сунуть в захолустный гарнизон на границе с дикими племенами. Можно было, в конце концов, организовать «несчастный случай на охоте» и закрыть вопрос окончательно. А Сечь — это хлопотно и репутационно небезопасно. Серафима молчала и внимательно слушала. — Так вот вопрос, Сим. Как этот человек в мантии мог заранее знать, что отец из всех этих вариантов выберет именно ссылку? Слишком уж много «если» для того, кто якобы всё просчитал наперёд. Серафима молча обдумывала мои слова, а у меня тем временем в голове складывалась собственная картина, которой я вслух делиться с ней пока был не готов. На самом деле «если» у нашего гостя в мантии было куда больше, потому что вариант с «несчастным случаем» отец попробовал ещё до церемонии — в ту самую ночь, когда наше поместье атаковали наёмники. И если бы я тогда не отбился, никакой Сечи, никакого разговора с типом в капюшоне и никакого пробуждающегося сейчас огня в природе бы просто не существовало. Выходит, нашему гостю ещё тогда, за много лет вперёд, надо было знать, что в будущем семнадцатилетний мальчишка отобьётся от мастеров Гильдии Теней. А это, вообще-то, уже не предвидение, а что-то на грани ритуальной магии высшего уровня. Я вернулся к разговору. — Смотри, Сим. Получается три варианта, и все три мне не нравятся. Либо он заранее знал, что со мной до этого момента ничего не случится, — я не спрашиваю откуда, просто допустим, что знал. Либо был уверен, что я справлюсь с любыми проблемами. Либо есть что-то третье, о чём я пока не знаю, но что гарантировало ему мою выживаемость. И в любом из этих трёх вариантов, Сим, у меня для себя плохие новости. Потому что тогда я для него не самостоятельная единица. Я для него просто фигура, которую он двигает по доске, чтобы она оказалась в нужное время в нужной клетке. Серафима тихо ойкнула. — И… и что ты будешь со всем этим делать? Я поднял глаза к потолку. На одной из балок висел пучок мяты, и с него медленно свешивался какой-то сушёный листок, с каждым движением сквозняка грозясь отвалиться и приземлиться мне прямо на лоб. Я мысленно пожелал листку удачи и вернулся к разговору. — Ну… в его игры я, если что, играть не собираюсь. Раз он положил столько сил, чтобы я оказался именно здесь, — значит, рассчитывал меня каким-то образом использовать. А использовать себя я не дам никому, Сим. Ни ему, ни кому бы то ни было ещё. — И какой у нас план? — План простой, Сим. Мне нужны деньги, влияние, сила и люди — причём именно в такой связке, потому что по отдельности ни один из этих пунктов в серьёзной игре не сработает. И вот что забавно: вся эта связка в Сечи собирается в разы быстрее, чем в столице, как бы парадоксально это ни звучало. В столице смотрят, чей ты сын, из какого рода, какая у тебя печать и сколько поколений предков за тобой стоит. А в Сечи на всё это смотреть некому и некогда — здесь смотрят только на то, что ты можешь сделать своими руками и своей головой. И пока я собираю эту свою связку, я заодно готовлюсь к моменту, когда наш гость в капюшоне объявится снова. А он объявится, Сим, в этом можешь даже не сомневаться. Серафима снова задумалась. В лавке внизу тем временем закончилось неловкое затишье и Сизый с Надеждой снова о чём-то сцепились. — Надь! Надь! — грохотало из-за пола. — А я знаю, кто сало спёр! Это Себастьян, зуб даю! — Сизый, не начинай. — А чё сразу не начинай-то⁈ Я ж своими глазами видел, Надь! Он там у полки тёрся, морду такую корчил, будто он сало в глаза не видал сроду, а сам жуёт чего-то! Ну чисто жулик! Эй, Себастьян, слышь меня? Это ж твои проделки, да? Колись давай, боевой фамильяр, мать твою! В ответ снизу донеслось выдержанное молчание. А потом — короткий и очень деловой хлопок огня, за которым последовал отчаянный птичий вопль, перешедший в скороговорку. — Понял, понял, понял! Извини, обознался! Обознался я, Себастьян, с кем не бывает! Ты это… огонёк-то притуши, а? Договорились⁈ Надь, это точно не он! Это, наверное, крысы! Точно крысы! Надежда внизу хохотала в голос. А с улицы тем временем доносилось размеренное постукивание молотка — у соседа-сапожника рабочий день был в самом разгаре, и его молоток, похоже, тоже решил поучаствовать в нашем разговоре на правах третьего лица. Потом Серафима медленно и осторожно заговорила. — Артём, а раз у тебя пробудился родовой огонь… — она замялась. — Морны ведь теперь, наверное, захотят вернуть тебя обратно. Я повернул голову и посмотрел на неё. Прядь у виска она так и не поправила, камзол всё ещё был застёгнут на одну пуговицу из трёх, и край ткани у неё на ключице слегка подрагивал в такт дыханию. У умной женщины гордость устроена просто: она не спросит «а как же я», она спросит про род, про Морнов, про политику. А про себя промолчит и будет ждать, что ты, может быть, всё поймёшь сам. И я понял. — Сим. — Что… — буркнула девушка. — С родом я разорвал окончательно и возвращаться не собираюсь. И мне без разницы, что там у меня пробудилось: хоть родовой огонь, хоть имперское пламя, хоть целый вселенский танцующий фейерверк прямо на лбу. Серафима молчала, глядя куда-то в сторону моего плеча, и я продолжил. — Против них я тоже не пойду. Морны — моя кровь, и этого уже не изменить. Но и возвращаться в столицу я точно не планирую, какое бы у них там совещание по поводу вдруг объявившегося огненного наследника ни намечалось. Пусть они все решения теперь принимают без меня. Пусть послов снаряжают, пусть голову ломают, что со мной делать. Я уже давно дома, Сим, и этот дом теперь называется Сечью. Серафима медленно перевела взгляд на меня. Уголок рта у неё дрогнул, будто она хотела улыбнуться и в последнюю секунду передумала. — Понятно. Серафима ещё секунду смотрела на меня, потом легла рядом, устроилась у меня на плече и положила руку мне на грудь. А сушёный листок с балки именно в этот момент всё-таки отвалился, пролетел по плавной дуге метра полтора и мягко приземлился у меня на самом кончике носа. — Сим. — М? — Сними, пожалуйста. А то мне шевелиться сейчас как-то совсем лениво, а у тебя руки ближе. Её рука неспешно потянулась к моему лицу, сняла листок двумя пальцами, и Серафима, не глядя, щелчком отправила его куда-то в сторону печки с такой точностью, с какой боевые маги попадают с двадцати шагов в движущуюся цель. — Так лучше? — Так лучше, спасибо. Какое-то время мы просто лежали. За стеной сапожник размеренно стучал молотком, где-то на крыше переругивались две наглые голубки, не поделившие между собой участок подоконника, а сквозь маленькое окно под самым потолком на одеяло у нас в ногах падала узкая полоса пыльного солнечного света, в которой лениво плавали какие-то мелкие пылинки, никуда не торопящиеся и, судя по всему, считающие весь этот мир исключительно своей собственностью. Надо было пользоваться моментом. — Сим… — М? — Я тут ещё кое о чём решил тебе сказать. Серафима чуть приподняла голову. — Последние несколько месяцев я пытался лавировать в этом городе. Договаривался с Кривым, вёл дела с мадам Розой, сторонился Щербатого. Теперь вот и с Гнедичем пришлось торговаться, хотя он в моей схеме совершенно бесполезен. Но что поделаешь, такова игра. В которой, впрочем, я вполне успешно крутился. Я медленно перевёл взгляд на потолок. — Вот только крутиться я уже устал. Раз у этого урода в мантии хватило наглости годами лепить из меня то, что ему нужно, то пришло время показать ему, что материал в его руках оказался с характером. А значит, пора преподнести ему парочку очень неприятных сюрпризов. — И с чего ты собираешься начать? Я тяжело вздохнул и перевёл взгляд с потолка на неё. — А всё очень просто, Сим. Для начала, я заберу этот город. ---------- Глава 12 Своя Система Глава 12 Своя Система Мы с Серафимой спустились по скрипучей лестнице, и первым, кого я увидел в зале лавки, был Степан. Он сидел на табурете у стены, поставив на колени старую кожаную папку, и одет был так, что я в первую секунду чуть не присвистнул. Тёмный пиджак явно не по размеру — в плечах тянул, в поясе болтался. Под ним свежая белая рубаха с каким-то нелепым кружевом у горла, которое ему, по-моему, впарила за три копейки тётка на рынке. Волосы зачёсаны назад и щедро приглажены чем-то жирным, отчего у висков они блестели, как начищенные сапоги. На груди — медная булавка с зелёным стёклышком, которое изо всех сил пыталось изображать изумруд. Короче, мужик собрался как мог. И вложил в эти сборы всё, что у него было. И даже чуть больше. За последние несколько месяцев я успел хорошенько узнать Степана. В Сечи его знал каждый второй, а с каждым третьим он когда-то либо пил, либо ходил в Мёртвые земли, либо хоронил общего знакомого. Такой человек в любом городе на вес золота: через него можно завести чуть ли не половину нужных знакомств. А если и не познакомит — мало ли какие у них отношения, — то хотя бы подскажет, что за рыба тот или иной ходок, и с чем его едят. И я очень вовремя на него наткнулся. Когда мы только начинали раскручивать тему со страховками, почти сразу же упёрлись в одну очевидную проблему. Сам я контактировать с каждым ходоком не мог — у меня на это просто не хватало времени. А Игната, молодого пацана-тихоню из Академии, ходоки всерьёз не воспринимали. Роза, само собой, тут же предложила своего человека. Он тоже из ходоков и всегда специализировался на решении разных мутных вопросов. Я само собой отказался, так как человек Розы в первую очередь будет слушаться именно её приказов, а не моих. А меня это не устраивало. Вот тут Степан и пригодился. Мужик, которого знал весь город и который, в свою очередь, знал про каждого ходока в городе. Атаман пришёл с претензией — Степан с ним поговорит. Ватага хочет пересчитать взносы — Степан съездит и разберётся. Плачущая вдова стоит у нашей лавки — Степан выйдет, выслушает и всё обязательно уладит. После последнего выхода в Мёртвые земли Степан за стены города больше не выбирался. Не по возрасту и способностям, что поделать. А вот новая работа ему определённо нравилась. Надежда за прилавком расставляла по полке какие-то банки, Сизый устроился на полу у окна и с интересом разглядывал что-то у себя под крылом, а Себастьян лежал на подоконнике с прикрытыми глазами. По ходу, утомили мы фамильяра. Степан при виде меня приподнялся с табурета, но я махнул ему ладонью и сам дошёл до стола у окна. Тело после долгого жара было немного не в форме: ноги слушались с ленцой, плечи тянуло вниз, а каждый шаг отдавался в висках тупой волной. Но в целом, чувствовал я себя на удивление отлично. — Здорово, Степан. Давно сидишь? — С утра, Артём Родионович. Мне Надежда Петровна чайку налила, так что я не скучаю. — Два раза уже налила, — буркнула Надежда от прилавка. — И пряники поставила. — И они были очень вкусными. Серафима бесшумно прошла к печке, взяла с лавки чайник и пристроилась у окна с другой стороны стола. Села, положила ногу на ногу и обхватила кружку ладонями. Я подтянул к себе табурет. — Ну и с чем пришёл? Степан положил папку на стол, расстегнул, достал три листа и разложил их передо мной в ряд. Почерк у него был аккуратный, буква к букве, с завитушками в конце каждой строчки. Всегда меня удивляло, как у мужика, который половину жизни провёл по уши в болотной дряни Мёртвых земель, выходит такой каллиграфический почерк. — У меня тут три вопроса, Артём Родионович. И к каждому, чтоб мне провалиться, хрен знает с какого конца подступиться. Я и так крутил, и эдак, — ни хрена не выходит. Голова уже дымится, а придумать ничего не могу. — Ну давай с самого простого. — Тогда с Жмура и начнём, — он постучал пальцем по верхнему листу. — Ватага у него свежая, я там ещё половины в лицо не знаю — собрал он её месяца полтора назад, не больше. Ну и на прошлой неделе записались к нам двое — Семёнов и Кузин, оба вроде как жмуровские. Пришли, вписались, взнос отстегнули, руку мне пожали — всё чин чинарём, красота. А вчера Хрусталёв-младший притащился и выдаёт: слышь, Степан, а нет у Жмура никакого Семёнова и никакого Кузина. А есть Серёга-Копыто и Митяй-Нытик, которых городская стража уже месяц ищет за поножовщину в кабаке. Они, красавцы, под чужими именами к нам и записались, чтоб по бумагам нигде не светиться. А Жмур в курсе, само собой. Молчит, своих прикрывает. — И в чём беда? — А беда вот в чём, Артём Родионович. Если один из этих двоих в Мёртвых землях останется, у нас по книгам выплата пойдёт семье Семёнова или Кузина. А семей таких по нашим бумагам не существует, сам понимаешь. Кто именно должен деньги получить, мы не знаем. Просто фамилия и всё. При этом Семёновых и Кузиных в Сечи — пол-города, у каждого третьего в родне такой найдётся. И рано или поздно какая-нибудь баба услышит краем уха, что вот, мол, страховая выплачивала за Семёнова. А у неё как раз муж-Семёнов в Мёртвых землях сгинул совсем недавно. И она припрётся к нам за деньгами. А мы ей — извини, не твой Семёнов. Она — как не мой, вот же в книге записано! И пойдёт разговор, что Морны деньги зажали, сироту обделили. После такого нас полгода вся Сечь полоскать будет, в жизни потом не отмоемся. Степан откинулся на стуле и посмотрел на меня терпеливо, как смотрят на доктора, от которого ждут диагноза. — И вот я эту задачку, Артём Родионович, кручу уже второй день. Так верчу, эдак верчу, ночью просыпаюсь — опять она у меня перед глазами стоит. И ни с какой стороны не подступишься, хоть тресни. Он поёрзал на стуле. — Выпихнуть этих двоих из списков — вариант никакой. Жмур-то сам по себе ватажник так себе, звёзд с неба не хватает. Только вот он при Кривым ходит, и если мы сейчас Жмура щёлкнем по носу — это всё равно что Кривому в морду плюнуть. А Кривой нам этого не простит, повод у него найдётся законный. Скажет: вот, мол, Морны со своими страховщиками начали честных ходоков гонять. И весь третий порог начнет от нас шарахаться, потому что за Кривым там половина мелких атаманов сидит. Степан постучал пальцем по листу. — Оставить всё как есть — тоже нельзя. Это ж бочка со взрывным зельем у нас под задом, сидим на ней и ждём, когда рванёт. А рванёт обязательно, вопрос только когда. — Подожди, Степан. А с какого перепугу стража вообще в наши бумаги полезет? Мы ж им не подотчётны. — Стража-то нет, Артём Родионович. А вот городская казна — да. Мы ж с каждого взноса в казну отчисляем, как положено, по закону. И раз в квартал казначейские крысы к нам приходят и книги проверяют: сколько взносов, с кого, сколько выплат. Всё чин чинарём, за этим следят. А дальше всё просто: зарплата у писаря казённая, невеликая, а семью кормить надо. И тут к нему стражник на чарку подсаживается: слышь, говорит, дружок, по нашим данным Серёга-Копыто где-то в жмуровской ватаге прячется под чужой фамилией. Полистай, мол, бумаги, нет ли там кого новенького из жмуровских. И монету ему на стол. Писарь полистает, а там — на тебе! — Семёнов значится, свеженький, как раз из ватаги Жмура, записался недавно. Стражнику больше и не надо: Копыто они в лицо знают, а ватага та самая, и записался недавно — вот и вся разгадка. Пошли брать. — Погоди, Степан. А как эти двое вообще по Сечи передвигаются, если их стража уже месяц ищет? На улицу же нос не высунуть. — А они по Сечи и не ходят, Артём Родионович. Дома отсиживаются, а как ватага на выход собирается — выбираются окольными путями, задворками. До ворот добираются так, чтоб ни одному патрулю на глаза не попасться. А уж на самих-то воротах их никто не проверяет. Там на выходе в Мёртвые земли стражники все прикормленные, ватаги им сколько себя помню отстёгивают, а они в дела ходоков носа не суют. Выходишь — иди с богом, возвращаешься — с тебя долю с добычи, и гуляй на все четыре стороны. Списки они не ведут, лиц не запоминают, а если и запоминают — молчат. Так что пока Копыто с Нытиком в Мёртвых землях трутся да по домам сидят — они чистые. Вот если начнут по городу шляться, да в кабаках бухать, так да — поймают. Он потёр ладонью лоб. — Вот потому переписать в книгах настоящие имена — вариант никакой. Жмур на стенку полезет, и будет по-своему прав: он своих под чужими именами схоронил как раз для того, чтоб такие вот щели прикрыть. А если стража до жмуровских людей через наши бумаги всё-таки доберётся — Кривой самого Жмура первым и сожрёт. За то, что подставился. Он развёл руками. — И я, Артём Родионович, совершенно не понимаю как эту проблему решить. Я пробежал глазами по листу ещё раз. На самом деле думать тут было нечего. — Да всё просто, Степан. Ты эти имена из книги убери, и дело с концом. — Как это убери? Нельзя же так, Артём Родионович. Казённые крысы пронюхают, и нам потом не отмыться. У них на такие штуки чуйка как у голодной собаки на кость: чуть что не по форме, сразу в задницу вцепятся, не отдерёшь. — Да ты не горячись. Убирать из общей книги никого не будем. Просто введём отдельный учёт, для особых ватаг. Кто хочет, тот в него и вписывается, по желанию. — Это как? — А так. Для обычных ватаг всё остаётся по-прежнему, поимённо. А для тех, у кого есть причины не светить своих людей в бумагах, заводим немного другой способ работы. Страховка у них назначается не на человека, а на атамана. Жмур перед выходом нам подтверждает: веду столько-то людей, вот столько взносов с меня, вот такая сумма. А кто именно у него в ватаге идёт под этими взносами, его забота, не наша. Если кто не вернулся, Жмур лично приходит и говорит: такой-то не пришёл, семья там-то, платим туда-то. Соврал атаман, значит, отвечает своей репутацией, и дальше мы с ним не работаем. Не соврал, так и отлично, все довольны. — А казна? — А казне мы в отчёт подадим общую сумму по ватаге. Всё же по закону поступает, ни копейки мимо. Просто за этот особый порядок Жмур нам сверху ещё платит, за приватность. Скажем, десятую часть от взноса сверху. И таких, как он, в Сечи думаю ещё пару десятков наберётся. Степан молча переваривал услышанное. — Хм. А ведь Жмур после этого первый за нас глотку рвать будет. У него в ватаге таких… — он чуть замялся, подбирая слово поаккуратнее, — с разногласиями с законом человека четыре. А может и все шесть, если покопаться. — Вот и отлично. Жмур получает спокойствие за своих, а мы получаем с него доплату и самого Жмура в должниках. Плюс атаманы из помехи становятся нашими людьми: они и раньше все страховые случаи подтверждали, а теперь это закреплено напрямую. И ходоки такой порядок сразу одобрят, у них слово атамана и так дороже любой бумаги с печатью. Надежда у прилавка тихо фыркнула и покачала головой. — Красииииво, — протянул Сизый с пола и восхищённо щёлкнул клювом. — Ладно, Степан, что там дальше? Степан придвинул второй лист и потёр подбородок, разглядывая его так, будто за эти два дня успел выучить наизусть. — Второй вопрос у меня такой. По городу слушок пошёл, Артём Родионович. Не самый приятный. — Ну-ка, что за слушок? — Складчина наша, говорят, ловушка. Мол, Морны по миру всякого насмотрелись, хитростей полный мешок, а теперь приехали в Сечь и решили здешних ходоков за жабры взять. Мол, Артём с отца денег запросил, получил отказ, и вот теперь своим умом крутится. Соберёт, значит, с ходоков полную казну взносами, а потом в один прекрасный день соберёт сундуки и фьють — в столицу, к папе под крылышко. А ходокам за все труды останется только кукиш с маслом нюхать. Слушок пока не громкий, шепотком разговаривают, оглядываясь. Но прилипчивый, зараза. Митяй говорит, в «Хромом» уже пару раз за вечер такие разговоры слышал, и мужики кивают, вроде верят. — Имена кто пускает знаешь? — Думаю, Щербатый с Кривым воду мутят. Или кто-то из их шестёрок по указке, лично-то они руки марать не будут. Им это сейчас выгоднее всех остальных. Ходок, который в складчину вписался, к ним за займом на лекаря уже не побежит, не нужен он ему стал. А на этих займах у них, сами знаете, полгорода на крючке сидит. Плюс, кстати, и скупка их тоже потихоньку просаживается: ходоки массово в нашу лавку сдавать идут, у нас же цены помягче. С двух концов им прилетает, вот и огрызаются как могут. Прямо-то они теперь не сунутся, кишка тонка после всех ваших дел. Но втихую гадить будут, это уж как ни крути. Не для того они свой куш в Сечи десять лет по крохам собирали, чтоб из-за какого-то мальца его… Степан осёкся на полуслове. До него дошло, что именно он только что сказал и кому. Лицо у него разом осунулось, он выпрямился на стуле и посмотрел на меня совершенно другим взглядом. — Артём Родионович, вы простите, я не то… я не имел в виду, что вы… это я их так, с их колокольни, значит, передавал, как они сами говорят… Я отмахнулся. — Да брось, Степан. Всё понятно. Степан выдохнул и чуть обмяк на стуле. Всё, что он только что рассказал, было ожидаемо. Скупщики и ростовщики в Сечи жили за счёт того, что держали ходока в постоянной финансовой петле: взнос за выход, долг за снарягу, кредит на лечение, заём на похороны. Так что любой инструмент, который хоть ненадолго вытаскивал ходока из этой петли, был для них врагом номер один. А я им сейчас подрывал сразу оба бизнеса — и скупки, и займы. — Так. А где конкретно распускают слухи? — Если по-честному, то основных мест четыре. «У Хромого» — это само собой, вечерами, под пиво. У «Парной» с утра, когда мужики из бани выползают размякшие и языкастые. А на базаре — у мясных рядов и у скупок, где ходоки днём добычу сдают. Вот там слухи и крутятся сильнее всего. — А из наших там кто-то постоянно трётся? Чтобы послушал, о чём народ шепчется. — В «Хромом» наши каждый вечер сидят, человека по три-четыре. У «Парной» с утра бывает Хрусталёв-младший, у него там кума-банщица, ему и так всё рассказывают. А на базаре Кузьмич днями толчётся, у него там и родня полрынка, и делишки свои. — Ясно, Степан. Достаточно. Я отодвинул лист в сторону и пару секунд просто смотрел в окно, прокручивая услышанное в голове. Первый порыв у любого нормального человека в такой ситуации понятный. Бежать по тем же четырём точкам, покупать всем пиво и убеждать, что Морны никуда не собираются, что Морны теперь в Сечи на веки вечные, а кто говорит обратное, тот сам дурак и ничерта не понимает. Придётся бегать, доказывать и при необходимости даже прослезиться. В общем, позориться на весь город со всей мыслимой самоотдачей. И вот именно этого делать было категорически нельзя. Подобные слухи всегда держатся на одном — на страхе. На простом человеческом страхе, что ты отдал свои кровные чужому дяде, а чужой дядя вот-вот соберёт манатки и свалит в закат. И перебить этот страх словами у меня не получится, хоть каждому ходоку по пять раз в ухо прокричи, что Морны останутся в Сечи навсегда. Не поверят. А вот показать им что-то такое, что можно потрогать своими руками — совсем другое дело. Что-то большое и основательное, такое, что с Сечью срастётся и с места уже не сдвинется. И тут у меня в голове всплыла одна давняя задумка, до которой у меня никак не доходили руки. И сейчас её реализация очень бы помогла общему делу. Я ведь всё это время думал о ходоках каким-то на редкость зауженным взглядом. Складчина, взносы, выплаты по смерти, выплаты по увечью, работа с атаманами. Всё это правильно, всё это нужно, и всё это я продолжу делать дальше. Но ходоков в Сечи от силы тысячи две, и это ещё в самый разгар сезона, когда сюда набегают все кому не лень. А сам город, если прикинуть на глаз, тянет в тёплое время тысяч на пятнадцать-двадцать, не более. Выходит, ходоки — это меньше одной восьмой части населения. А остальные тогда кто? Семьи самих же ходоков, их жёны и дети. Добытчики со своими семьями, которых ничуть не меньше. Ремесленники и их подмастерья, торговцы с приказчиками, грузчики, возчики, прачки, трактирщики, банщики, прислуга богатых домов, стража, каторжане, студенты Академии, чиновники канцелярии. Тысячи и тысячи людей, которых моя складчина не касается вообще никак. Но которые точно так же травятся водой, болеют, рожают, режутся топорами, обмораживаются по зиме и помирают от любой пустяковой болезни. Потому что лечить их в Сечи попросту некому. Пара нормальных лекарей на весь город, к которым очередь на две недели вперёд. Несколько знахарок с сушёными жабами и заговорами на воду. Ну и алхимики вроде Нади — только лечиться у алхимика обычному жителю Сечи не по карману, туда идут уже когда совсем край и деваться некуда. Вот и вся местная медицина. Остальные пятнадцать тысяч выкручиваются как умеют: кому бабка травяной отвар сварила, кому сосед посоветовал прикладывать подорожник к ране, кому сердобольная тётка-соседка зуб ниткой к двери привязала и хлопнула посильнее. Это не город, а медицинская пустыня какая-то, в которой я сижу уже третий месяц и почему-то занимаюсь исключительно ходоками. А если подойти к делу с головой, то медицина в Сечи — это и не благотворительность никакая, и не барская прихоть от скуки. Это устойчивый, долгий, жирный бизнес на город в пятнадцать тысяч человек, которому деваться со своими болячками решительно некуда. — Степан, — сказал я, — оставь-ка на минуту историю со слухом. У меня к тебе другой разговор по этому же поводу. Степан удивлённо приподнял брови, но молча кивнул и отодвинул свои листы в сторону. — Я открываю в Сечи лечебницу. Степан моргнул. — Это в каком смысле лечебницу, Артём Родионович? — В самом прямом. Нормальное здание, нормальные лекари, нормальный приём. Чтобы баба с захворавшим мальцом не ждала две недели приёма у единственного городского лекаря, а попала на осмотр в тот же день и за разумные деньги. Чтобы кузнец, обжёгший руку у горна, не ковылял через пол-Сечи в поисках, кто его посмотрит, а сразу направился к нам. Чтобы жена добытчика могла нормально родить, а не помирать вместе с ребёнком на руках у перепуганной свекрови. Для ходоков у нас уже есть складчина, их беду мы закрываем. А вся остальная Сечь как жила без нормальной медицины, так и живёт. Степан откинулся на стуле и какое-то время молча переваривал услышанное. — Погодите, Артём Родионович. А это-то тут при чём? Мы же про слух говорили. — Это при том, Степан, что лучшего ответа на этот слух я придумать не могу. Ходок ходит по городу и видит вывеску «Лечебница Морна». Заходит ещё через неделю — вывеска на месте, внутри лекари работают. Заходит через месяц — та же вывеска, только ещё пристройку возводят. И ходок сам себе говорит: а хрен ли Морны куда-то собираются, если они тут настоящую стройку затеяли? До Степана начало доходить. Он кивнул медленно, пару раз, будто мысль укладывалась по полочкам. — А деньги-то откуда на стройку брать? Из складчины? — Ни в коем случае, Степан. Из складчины нельзя брать ни единой копейки. Это ты себе сразу заруби на носу. Казна складчины неприкосновенна, она существует только для выплат и ни для чего больше. Если ходоки хоть краем уха услышат, что мы их взносами лечебницу строят, нас уже никакой слух не спасёт, нас живьём съедят. На лечебницу у меня пойдут свои деньги, те, что с баронств поступают. Причём постепенно, не единой кучей. А ещё я собираюсь поговорить с мадам Розой про долевое участие. Думаю, ей такое предложение должно прийтись по вкусу. Степан уважительно присвистнул. — Мадам Роза женщина серьёзная. И деньги свои считать умеет. — Вот и отлично, что умеет. Значит, точно согласится, потому что дело прибыльное. Так, поехали дальше. Мне нужны лекари. И пока ты не побежал их зазывать, сразу поясняю. Те двое, что сейчас в Сечи работают, мне ни к чему. Лекари они так себе, честно говоря, да и прикормлены со всех сторон. Так что нет, мне нужна новая кровь. Подбери пару толковых людей из наших, которые съездят по соседним городам и поищут подходящие варианты. В первую очередь туда, где поспокойнее и конкуренция среди лекарей повыше. — А кого искать-то? Простых лекарей, без дара? — Можно и простых. Главное, чтобы были грамотные, с опытом и нормальной практикой, а не какие-нибудь забулдыги, которые двух слов связать не могут, а уже руки к больному тянут. Условия им предлагаем достойные: хорошее жалованье, переезд на наш счёт, жильё в Сечи ну и ещё что-нибудь — тут лучше с Игнатом поговори, что наши финансы потянут. Но кроме обычных лекарей, Степан, пусть твои ребята присматриваются ещё и к слабым целителям. Степан нахмурился. — Слабых? Так слабого целителя в приличное место и не возьмут. Кому он там нужен со своим даром на полмедяка? — Вот именно. Поэтому они мне и нужны в первую очередь. Надежда у прилавка перестала возиться с банками и повернулась к нам, вытирая руки о фартук. — А ведь Артём-то дело говорит, Степан. Я сама такого знаю, Лёвушку Перышкина. Ему лет тридцать, дар ранга Е, сидит в Кучеровке третий год, кошек лечит да старухам спины мажет. А парень-то толковый, руки золотые, только никому не нужен. В гильдию его не взяли, в приличный дом лекарем тоже. — Вот-вот, Надь. И таких по всей Империи хватает, куда ни плюнь. Представь себе такого целителя. Родился он, допустим, в семье купца или ремесленника. Для родни радость, пусть и слабо, но одарённый. Только радость быстро кончается. В гильдию Целителей не берут, у них там свои стандарты, ниже определённого ранга они человека в упор не видят. К серьёзному мастеру учеником тоже не пристроить — у мастеров очередь из кандидатов посильнее. В богатый дом домашним лекарем не нанимают, там хотят ранг хотя бы C. А работать обычным лекарем магам гордость не позволяет. — Это да, — кивнула Надежда. — Одарённые с простыми лекарями на одну лавку не сядут. У них там свои понятия. Думают, раз дар есть, то они выше обычного образованного человека на три головы. — Вот и получается, — продолжил я, — болтается такой целитель где-нибудь в провинции на частной практике. Сегодня у купеческой жены мигрень снял, серебряную монету получил, а завтра неделю клиентов ждёт и щи жидкие хлебает. Заработок нестабильный, будущего никакого, семью толком не прокормить. Серафима, всё это время молча крутившая кружку в ладонях, подняла на меня ровный холодный взгляд. — Артём, а ты вообще уверен, чтоб подобные экземпляры хоть на что-то способны? Если человек три года сидит в какой-то там Кучеровке и лечит кошек, у него уже рука подзабыла, что такое нормальная работа. И характер испорчен. Он обижен на весь мир, и в первую очередь — на целителей поудачливее. А тут пусть и за хорошую зарплату, но придётся лечить обычных женщин и городских ремесленников. Не думаешь, что это может кончиться каким-нибудь срывом? — Хороший вопрос, Сим. И именно поэтому я лично поговорю с каждым из отобранных кандидатов. Дар Оценки покажет мне всё: и реальный уровень навыков, и озлобленность, и склонность к предательству. Если в человеке есть гниль, я это увижу до того, как мы подпишем с ними соглашение. А если не гниль, а просто опустил руки от безнадёги, — это совсем другой разговор. Надежда снова вмешалась: — Я тебе, Артём, ещё вот что скажу. У таких целителей есть потолок роста, и очень приличный. Дар-то у них пробуждён, ядро работает. Просто никто с ними в жизни этим не занимался, они сами на себе крест поставили после первого отказа. А если с ними нормально поработать, с ранга Е можно спокойно до D довести, а иногда и до C. Только этим надо заниматься серьёзно, не на отвяжись. — Вот именно, Надь. Этим мы и будем заниматься. Я с каждым из них отдельно сяду, посмотрю дар, найду слабые места в развитии и подскажу, как расти дальше. Степан молча слушал нас троих, потом хмыкнул в бороду и покачал головой. — А ведь вы, Артём Родионович, под себя целую систему подгоняете. И бойцов из ребят в Академии растите, и собственное целительское направление теперь открываете. — Что-то типа того… — протянул я. На мгновение все задумались, после чего Степан снова встрепенулся: — А где строить-то будем? — Рядом с лавкой Надежды. Желательно вплотную или через дом. Мне нужно, чтобы весь этот квартал постепенно становился нашим. Лавка, тренировочная площадка, лечебница, со временем ещё что-нибудь прибавится. Ищи подходящее здание, хоть выкуп, хоть аренду с правом выкупа. Не торопись, но и не тяни. Степан поскрёб затылок, хотел что-то сказать, потом хмыкнул и спросил другое. — Артём Родионович, а руководить-то всем этим хозяйством кто будет? Я посмотрел на Серафиму, которая всё это время сидела за дальним концом стола с кружкой в руках и делала вид, что её происходящее никак не касается. Под моим взглядом она медленно подняла голову и прищурилась. — Серафима, — сказал я. В лавке разом стало тихо. Секунду она просто на меня смотрела, потом моргнула и переспросила: — Ч-чего ты сейчас сказал? Чёрт… Кажется, меня сейчас заморозят… ---------- Глава 13 Чисто рабочие вопросы Глава 13 Чисто рабочие вопросы — Лечебницей Морнов будешь заниматься ты, Сим. Сначала будешь приглядывать за стройкой, за поведением мастеров, соблюдением сроков и так далее. Когда начнётся работа, будешь следить уже за лекарями, за тем, чтобы они вели себя нормально, не халтурили, не пытались разводить клиентов, ну и, самое главное, не повыкалывали друг другу глаза. Серафима молча поставила кружку на стол. Под её ладонью, лежащей на столешнице, пошло негромкое потрескивание, будто по стеклу снаружи ударил первый ночной мороз, и от края ладони к середине стола медленно потянулась тонкая ледяная дорожка. — Сим, ты с магией-то поосторожнее. Надя обидится, если ей мебель начнёшь портить. Она опустила взгляд на свои пальцы, медленно подняла ладонь и убрала её на колено. — Артём, я вообще не руководитель. — Знаю. — И не начальница. — Я в курсе. — И не заведующая. — Принял к сведению. — И не распорядительница. — Сим, может, закончим общаться синонимами и скажешь нормально, в чём проблема? — Не хочу я возиться с лекарями. Надежда у прилавка тихо фыркнула и тут же уткнулась в ценник с таким сосредоточенным видом, будто там было написано что-то поинтереснее цены на сушёный корень. — А возиться придётся, Сим, потому что больше некому. Давай прикинем вместе. Надежда занята лавкой и алхимией, у неё на это времени точно не найдётся. Марек сейчас в баронстве, и когда вернётся, у него своих задач будет по горло. На Игнате общие финансы, Степан контактирует с ходоками, а Данилу я поставлю на тренировочное направление. Сизого я забираю с собой, а Маша… Я усмехнулся. — Маша это Маша. Она немного не командный игрок и такую задачу точно не потянет. Серафима промолчала. — А вот лекари, Сим, это совершенно особый народ. Маги с гонором, даром, амбициями и полной уверенностью в том, что они умнее всех остальных. Я подался чуть вперёд. — А вот с тобой, Сим, у них такой номер не пройдёт. Ты их один раз одёрнешь, они посмотрят, прикинут, с кем имеют дело, и будут работать как миленькие. Потому что тебя, Сим, разводить бесполезно, а перечить опасно. И они это поймут с первого взгляда. — Я ж им всем уже через месяц задницы переморожу. — Значит, будут работать бодрее. Холод, Сим, мобилизует. Она отвела взгляд в сторону окна и прикусила губу. Думала она, конечно, не про лекарей. С лекарями всё было заранее понятно и заранее неприятно, потому что работать с людьми Озёрова не любила и за последние несколько месяцев своего отношения к этому вопросу, насколько я мог судить, ни на грамм не поменяла. Люди её раздражали, утомляли и отнимали время, которое она предпочла бы потратить на что-нибудь поинтереснее. На тренировку, например. Или на горячие источники в заведении мадам Розы, куда и я, если честно, не отказался бы наведаться. Желательно в её компании, с бутылкой чего-нибудь покрепче и без особых планов на вечер. Так, стоп. Что-то меня не туда занесло. Как там пелось: «первым делом, первым делом захват Сееечи, ну а девушки, а девушки потом». Я мысленно одёрнул себя и вернулся к Серафиме. Сейчас Сим думала о том, что я передаю ей целое направление, которое станет очень важным для нашего общего будущего. И она наверняка понимала, что рано или поздно ей всё равно пришлось бы брать на себя ответственность. Просто этот момент настал именно сейчас. Серафима коротко выдохнула через нос, посмотрела на меня исподлобья и поджала губы. — Ладно, уговорил. Только учти, Артём, я в это дело влезаю не потому, что ты меня убедил, а потому, что больше некому, и мы оба это знаем. — Знаю, Сим. Спасибо тебе. — А вот тут бы я на твоём месте не спешила с благодарностями. Посмотрим, как ты запоёшь через месяц, когда я прибегу сюда в окровавленном халате, спрошу, где по-тихому закопать человека, и сообщу, что одного из твоих лекарей можно уже не искать. На мгновение в лавке повисла тишина, которую прервал тихий голос Сизого: — Братан, я ж говорил, что Морозилка у нас самый настоящий маньячила. Может, не надо такое важное дело доверять этой нестабильной? — Чего ты сейчас сказал, пернатый…? Серафима обернулась и посмотрела на Сизого долгим нехорошим взглядом. — Да ничего, ничего! — тут же заторопился Сизый и сделал вид, что с утра внимательно изучает доски пола под своим крылом. — Это я так, сам с собой разговариваю. Не обращай внимания! Серафима ещё пару секунд смотрела на Сизого, а потом фыркнула, забрала со стола свою кружку и пошла к печке. Чайник на плиту она поставила чуть громче, чем нужно. В меру громко, чтобы ничего не треснуло, но ровно настолько, чтобы все присутствующие поняли, что девушка явно не в восторге от всего происходящего. Себастьян на подоконнике медленно приоткрыл один глаз, посмотрел сначала на меня, потом на Серафиму, и снова прикрыл оба. «Господин Морн, пара соображений, если позволите. Пока разговор ещё свежий в памяти». «Слушаю…» «Первое. Этой молодой девушке надо дать возможность справляться самой в первые недели, даже если будут ошибки. Если вы вмешаетесь в её решения в первый же месяц, она воспримет это как недоверие и закроется. А судя по тому, что я успел о ней услышать, закрытая и раздраженная госпожа Озёрова несколько… опасна для окружающих». «Учту». «Второе. Лекарей подбирайте с расчётом на то, что госпожа Озёрова будет с ними сталкиваться ежедневно. Один скандалист среди шести магов с пробуждённым ядром превратит её кабинет в филиал Мёртвых земель быстрее, чем вы успеете вмешаться. Так что постарайтесь брать тех, что поспокойнее». «Здравая идея». «И третье. Не забудьте про бумаги, господин Морн. Госпожа Озёрова, как я понял, боевой маг, а не юрист. Так что договоры найма, распределение долей с мадам Розой, условия оплаты лекарей — всё это нужно переложить на более компетентного человека. Иначе вы через месяц обнаружите, что лечебница построена, а юридически она принадлежит… никому». «Понял, Себастьян. Спасибо.» Пока я обдумывал слова Себастьяна, Степан взял в руки третий лист. Какое-то время молча его разглядывал, потом поскрёб подбородок и тяжело вздохнул. По одному этому вздоху было видно, что последний лист он ко мне нёс совсем не так охотно, как первые два. — Степан, заканчивай вздыхать и излагай. У меня мало времени. — Рад бы, Артём Родионович. Только случай такой… мутный, что ли. И не совсем понятно, есть ли тут вообще повод разбирать. — Ну так начинай с начала, а там посмотрим. Степан кивнул, собрался с мыслями и наконец заговорил. — Вы знаете, кто такая Гюрза? — Слыхал. — Ну так вот. У Гюрзы ватага небольшая, пять душ, сама шестая. Уважаемая ватажница, если прямо говорить, несмотря на то, что баба. Ходит лет восемь, а последние годы водит команду за второй порог, иногда и глубже забирались, но нечасто. Два года назад, помню, сунулись они к дальним руинам, еле ноги тогда унесли. С тех пор так далеко уже не совались, ходили с оглядкой, и потерь у них, считай, до этой недели не было. Мужик её, Кузьма, у неё же в ватаге и ходил. Женаты были лет пять. — Ходил? — Вот именно, Артём Родионович. Ходил. Неделю назад пошли они к южной гряде, возвращаются, а Кузьмы-то с ними и нет. Гюрза рассказывает, что на болоте тварь выскочила, Кузьма в тот раз прикрывал отход, тварь его и взяла. Тело не вытащили, это понятно, как его из болота-то вытащишь. Ну и пришла она позавчера, принесла все бумаги и попросила выплату, как жена погибшего. Мы с Серафимой переглянулись. По её лицу было видно, что и она сути проблемы пока не уловила. — Ну а что не так-то? Степан ответил не сразу. — Да вот в чём дело, Артём Родионович. Если смотреть по нашим правилам складчины, то случай у Гюрзы чистенький. Взнос уплачен, ходок не вернулся, жена пришла за выплатой. Тут и обсуждать нечего, платить надо. А вот если смотреть по тому, что на самом деле вокруг этой истории творится, картинка получается совсем другая. Степан передохнул и продолжил. — У Гюрзы, Артём Родионович, уже года три мужик на стороне имеется. Лёшка-Тихий, у неё же в ватаге и ходит. И не то чтобы они особо прятались с этим делом — в Сечи вообще сложно что-то подобное утаить. С Кузьмой они последние полгода ругались так, что соседи через две стены слышали. Причём ругались серьёзно, а по-Сечински, то есть с угрозами и обещаниями друг другу всякого нехорошего. А на второй день после того, как вернулись из выхода без Кузьмы, Гюрза уже ходила с Лёшкой при всём честном народе. И даже вида не делала, что хоть немного горюет по бывшему мужу. Он посмотрел на меня. — И ещё одно, Артём Родионович. Я вчера через одного кума подкатил к двум её ходокам, которые с ней в том самом выходе были. Аккуратно так подкатил, не в лоб. Так они мне сначала в два голоса, слово в слово, пересказали версию Гюрзы, будто её перед этим вдвоём наизусть учили. А потом один из них замолчал, а второй взял свою кружку, выпил её в один глоток и тихо так, спокойно говорит: «Степан Игнатич, давай мы про этот выход больше разговаривать не будем.» И ушёл. Второй следом за ним, даже пиво не допил… Серафима поставила кружку на стол и подняла на меня взгляд. Похоже, Степан прав — ситуация действительно выглядела скверно. — А самое неприятное, — продолжил ходок, — что версия Гюрзы насчёт того, что Кузьма прикрывал отход, не очень бьётся с тем, как они обычно в выход шли. Прикрывал отход у них обычно сам Лёшка, потому что у него реакция быстрее, а Кузьма шёл в середине, он на болотах себя не очень уверенно чувствовал. Это ни для кого не тайна. Но если у Гюрзы спросить, она просто скажет, что в тот день решила попробовать поработать в другой формации. Я молча слушал и вертел в голове картинку. Формально случай у Гюрзы идеально чистый. Взнос уплачен, ходок не вернулся, прямой выгодоприобретатель у нас на пороге со всеми бумагами. По правилам, которые я сам же только что назначил, складчина платит и в чужие разборки не лезет. Только вот если мы сейчас Гюрзе выплатим, то через неделю половина Сечи будет знать, что Артём Морн своими деньгами проспонсировал мокруху. А ещё через неделю у кого-нибудь обязательно щёлкнет в голове, что схема-то, в принципе, рабочая и простая. С ближайшим родственничком будущей жертвы договорился заранее, жертву в складчину вписал, в Мёртвые земли вывел, там же оставил, деньги получил, с подельником поделился. А если подельник окажется размазнёй, так можно и не делиться вовсе, а припугнуть, чтобы молчал, или вообще прихлопнуть. И всё это будет куда дешевле любой Гильдии Теней, которая за такое заказное дело сотни золотых сдирает. А тут вся мокрая работа, считай, самими Мёртвыми землями и делается. С другой стороны, складчина у нас не для того, чтобы в сплетнях копаться. Погиб боец в мёртвых землях — родственники должны получить выплату. Без вариантов. Откажешь сегодня Гюрзе на основании бабьих разговоров, завтра откажешь какой-нибудь честной вдове, потому что и про неё соседки что-то шептали. А послезавтра у нас в системе станет на сто клиентов меньше, потому что никто уже не будет верить, что его семья выплату получит. Получается, что правильного ответа между «заплатить» и «не заплатить» просто нет. Оба варианта складчину убивают, только с разных концов. Значит, ответ должен быть третий. «Себастьян, ты этих людей знаешь лучше меня. Если я сейчас выплачу Гюрзе все положенные деньги, как ходоки это воспримут?» Кот ненадолго задумался. «По-своему, господин Морн. Решат, что Морну главное бумажки, а справедливость и человеческое отношение его совершенно не интересует. Кто-то из них после этого точно задумается, что при грамотно составленных бумажках в Сечи открылись интересные возможности.» «А если откажу?» «Тогда хуже. Откажете Гюрзе на основе каких-то там слухов, значит, и с другими этот фокус провернуть сможете. А слухи в Сечи есть про каждого, кто живёт тут дольше полугода. Так что ходок, который это поймёт, взносы вам больше носить не будет.» «Хммм… а если подвесить выплату?» «Это, господин Морн, вариант, но тоже не без минусов. Ходоки к такой паузе отнесутся спокойно, так как будут понимать зачем её взяли. Только вот причина нужна хорошая, чтобы сразу приструнить всех недовольных». Я посмотрел на Степана и коротко изложил ему то, до чего мы с Себастьяном только что дошли. Степан слушал молча. По ходу несколько раз хмыкнул, один раз покачал головой, а когда я закончил, откинулся на спинку стула и пару секунд разглядывал меня восхищённым взглядом. — А ведь чисто… И не подкопаешься никак. — В том и смысл. — И Гюрза ж ничего не сделает. Ну как она спорить будет? Скажет, что муж не сбегал? А откуда ей знать, если она сама же говорит, что он на болоте остался? Чем больше она будет настаивать, что Кузьма точно мёртв, тем страннее это будет выглядеть. — Вот именно. — Хитро, Артём Родионович. — Не хитро, Степан, а практично. Он крякнул и полез за пером. — А в книгах-то как эту задержку записать? А то казённые крысы придут, спросят. — Пишешь так. «Выплата по Кузьме, мужу Гюрзы, приостановлена до подтверждения факта гибели. Основание: тело не вынесено, имеются сведения о возможном самовольном уходе ходока за пределы Сечи.» И срок поставь недели четыре. — А людей-то на поиск реально отправлять будем, Артём Родионович? — Не будем, Степан. Через Мёртвые земли в сторону Урала решаются идти только совсем отмороженные, а наш герой в эту категорию явно не попадает. Будь он из таких, то не стал бы полгода терпеть любовника у жены под своей же крышей. Мужик с подобным характером решил бы этот вопрос радикально и гораздо раньше. А тут человек просто терпел и продолжал ходить с ними в одну ватагу. — То есть вы думаете, он всё-таки мёртв? — Думаю, что да. Но версия всё равно отличная. И выплата заморожена, и на убийство никому намекать не нужно. — А зачем тогда четыре недели? — А четыре недели нам нужны совсем для другого. За это время Лиса попробует разговорить ходоков из ватаги Гюрзы. У неё, Степан, на такие вещи совершенно отдельный талант. — Они ей тоже ничего не скажут. — Куда они денутся, — хмыкнул я. — Не стоит недооценивать нашу Лисичку. Степан подумал немного, потом кивнул сам себе, признавая аргумент. Видно было, что с Лисой он лично не работал, но про её способность разговаривать людей уже кое-что слышал. — Ладно, допустим. Но с Гюрзой-то мне что делать? Она ведь меня на следующий же день за эту задержку сожрёт. Подловит где-нибудь в переулке с ножом, и поминай как звали. — Не подловит. Ты ей прямо и скажешь, что решение принимал не ты, а я. А если ей этого мало и хочется в кого-то ножом потыкать, пусть приходит ко мне. Посмотрим, как у неё получится. Степан ещё раз посмотрел на свою папку, потом снова на меня, и вдруг хмыкнул в бороду. — Артём Родионович. Я, если можно, по ещё одному делу. — Говори. — Я дочку собираюсь в столицу отправить учиться. Плата за год такая, что у меня за все последние годы столько не набралось. И, если по-честному, на нынешней ставке я её обучение всё равно не вытяну. Он говорил ровно, без нажима, только на «по-честному» чуть запнулся. — А сколько ты у нас сейчас получаешь? — Да мы с вашим Игнатом сошлись как-то на двадцати пяти золотых. Я столько в среднем за месяц в прошлом году из Мёртвых земель выносил, вот и сейчас выходит ровно столько же. — А работы с тех пор прибавилось. — Как есть, Артём Родионович. Я посмотрел на него и какое-то время ничего не говорил. Степан за последние месяцы фактически стал моим главным человеком по делам с ходоками. Все ватаги, все атаманы, все базарные пересуды и вся тихая работа по вечерам у кабаков — всё это шло через него. Если какой-нибудь ватажник приходил к нам с претензией, Степан брал это дело на себя. Если у кого-то в ватаге кто-то не вернулся, Степан первым оказывался у семьи. Если кто-то распускал слух, Степан его первым пытался решить проблему. И при этом получал он ровно столько же, сколько выносил из Мёртвых земель, продавая корешки да растения. А Степан, надо отдать ему должное, не стал нагружать меня этими разговорами. Дал ситуации выстояться, доказал делом, что на нынешнем месте он не случайный человек, и только сейчас, когда дело припёрло, заговорил сам. Причём заговорил так, как и положено мужику, который себе цену знает и при этом в позу не становится: не упрашивал, а просто обозначил проблему и стал ждать. Я отодвинул в сторону остывшую кружку и посмотрел на Степана. — Значит так. С этого месяца ставка у тебя семьдесят золотых. И это только оклад. Степан чуть приподнял брови и осторожно положил папку на колени. — Дальше. В бумагах у нас с сегодняшнего дня ты числишься не ходоком на подработке, а начальником по делам ватаг. Звучит громоздко, знаю, но нужно, чтобы в казённых книгах твоя должность была внятно обозначена. Степан хмыкнул в бороду. — Понял, Артём Родионович. — И третье. С каждой новой ватаги, которую ты заводишь в складчину, тебе идёт процент с первого взноса. Сколько именно — это уже к Игнату, у него голова под такие расчёты заточена лучше моей. В общем, чем больше ватаг ты к нам притащишь, тем жирнее у тебя получается месяц. Работай с умом — и себя обеспечишь, и дочку, и ещё на хорошую выпивку по пятницам останется. Степан медленно выдохнул. — Спасибо, Артём Родионович. Я… — Степан, давай без этого. Ты у меня последние месяцы работал за четверть настоящей цены, так что благодарить тут, вообще-то, должен я. Считай, что мы просто закрыли старый долг, который я тебе задолжал по собственной расхлябанности. — По дочке… — он снова чуть запнулся. — По дочке можно будет часть вперёд взять? За первый взнос в Академию надо до конца осени внести, а там сумма… — Бери, — сказал я, не дожидаясь, пока он назовёт цифру. — С Игнатом сам согласуешь, он тебе это оформит как аванс в счёт будущих долей с новых ватаг. Если не хватит — добавим. Дочка у тебя одна и в Сечи ей делать определенно нечего. — Одна, — согласился Степан. — Умная, зараза. Вся в мать. Сизый на полу перестал изучать что-то у себя под крылом, поднял голову и посмотрел на Степана с неожиданной серьёзностью. — Батя, а она у тебя на кого учиться-то едет? — На лекаря, — сказал Степан. — Простого, без дара. У неё к этому с детства тяга. — О, — уважительно сказал Сизый. — Это дело. Лекаря всегда при куске хлеба будут. Особенно у нас в Сечи. — В столице, Сизый, — мягко поправила Надежда от прилавка. — Девочка в столицу едет. — А. Ну тоже нормально. В столице тоже люди, тоже болеют. — Сизый подумал секунду и добавил: — Но у нас всё равно лучше. У нас вон, братан сейчас лечебницу открывает. Пусть возвращается, место будет. Степан посмотрел на Сизого, потом на меня, и на лице у него впервые за весь разговор проступила нормальная, человеческая улыбка. — Через пять лет, Артём Родионович, я вам напомню про этот разговор. — Напомни, Степан. К тому времени мы, может, уже и в столице лечебницу откроем. Он аккуратно собрал свои листы обратно в папку, застегнул её и встал с табурета. Пиджак на нём в плечах опять натянулся так, что кружевной воротник рубахи встал дыбом, и я поймал себя на мысли, что первым делом после прибавки надо ему подсказать, где в Сечи обитают нормальные портные. А там уж пусть сам разбирается. Не маленький. В этот момент над дверью нахально звякнул колокольчик. — А вот и я, Артём Родионович. Соскучились по мне? Лиса прошла в зал, на ходу сдёргивая с головы капюшон, под которым обнаружилась знакомая рыжая копна, неаккуратно заплетённая в косу, и острая мордочка с вечно прищуренными глазами. Оглядела зал, оценила состав присутствующих, ткнула подбородком в сторону Степана. — Здорово, Игнатич. Что, нашёл дочке деньги на учёбу? Степан поперхнулся и посмотрел на неё так, будто она ему только что в кружку плюнула. — Ты, рыжая, откуда об этом знаешь? — Да брось, Игнатич. — Лиса хихикнула в ладонь и плюхнулась на свободный табурет. — Я про всех знаю, кто рядом с господином Морном крутится. Так что про дочку твою, про столицу и про то, сколько там за первый взнос просят, я уже неделю как в курсе. Степан крякнул в бороду и посмотрел на меня с видом человека, который искренне не понимает, как с этим вообще жить. — Артём Родионович, это что у нас, каждый ребёнок в Сечи теперь так людей читает? — Не каждый, Степан. Только этот. — Лисичка, — мягко сказала Надежда от прилавка. — Ну ты хоть в лавке-то попридержи язык. — Надежда Петровна, я попридерживаю. — Лиса, — сказал я. Она тут же посмотрела на меня, и всё её трепетание как рукой сняло. Осталась острая мордочка и прищуренные глаза, которые теперь смотрели прямо и очень внимательно. — Слушаю, Артём Родионович. — Есть работа. Мне нужно найти одного человека. — В городе? — Не совсем. То есть… не знаю. — Имя? — Не знаю. — Где живёт? — Не знаю. — Чем занимается? — Тоже не знаю. Лиса прищурилась и склонила голову набок. — Негусто, Артём Родионович. — Негусто, — согласился я. — Но лицо я тебе покажу. Я подтянул к себе чистый лист, взял с края стола уголёк и начал рисовать. Рисовать я в прошлой жизни умел неплохо. Не Рембрандт, конечно, но для того чтобы по портрету узнали живого человека на улице, вполне достаточно. Лицо девушки стояло у меня перед глазами так же чётко, как в ту минуту, когда оно проступило сквозь огненные всполохи в видении. Я начал с овала, потом наметил скулы, тёмные глаза, чуть приподнятые брови, тонкий нос, губы. Дошёл до подбородка, постоял, подумал, стёр линию пальцем и перерисовал мягче. Само лицо восстанавливалось по памяти кусками, я его подправлял, стирал и возвращался к нему по второму разу, добиваясь сходства. А вот узоры легли на бумагу сами, до последней завитушки, от подбородка вверх по шее и до виска, по правой стороне. Ничего подобного я в жизни раньше не встречал, и глаз зацепился за них намертво. Я развернул лист к девушке. — Ну что скажешь, Лисичка, сможешь найти информацию об этом человеке? ---------- Глава 14 Лисичка берется за дело Глава 14 Лисичка берется за дело Лиса придвинула лист к себе и наклонилась над ним так низко, что рыжая прядь выбилась из-под капюшона и свесилась прямо на рисунок. Она эту прядь заправила за ухо привычным движением, будто делала так сто раз на дню, и снова уставилась на бумагу. Молчала она долго. Секунд десять, не меньше, что для Лисы было целой вечностью. По разговорчивости она вполне могла сравниться с Сизым. — А откуда вы её вообще знаете? — спросила она наконец, не поднимая головы. Я задумался, стараясь правильно подобрать формулировку. Рассказывать Лисичке о видениях под высокой температурой не стоило, не в тех мы ещё отношениях. Да и это могло сказаться на интенсивности её поисков. Одно дело искать настоящего человека, и совсем другое гоняться за призраком, который преследует работодателя. Так что придётся подбирать более мягкие формулировки. — Да так, встречал один раз. — А она вас знает? Я подумал секунду. — Похоже на то. По-крайней мере, мою фамилию она точно знает. Лиса чуть приподняла голову, посмотрела на меня из-под чёлки и снова опустила взгляд в рисунок. По её лицу было видно, что она прекрасно слышит, сколько в моих ответах пропущено, и прекрасно понимает, что допрашивать меня об этих пропусках бесполезно. В её уличном мирке это называлось «господин не рассказал, а значит, на то есть причина». — И это всё, что есть? Вы уверены? — Точно уверен. — Угуу… Лиса подняла на меня глаза и прищурилась. Точно так же она прищуривалась, когда месяц назад я впервые поймал её за руку при попытке меня обчистить. Фирменный её прищур, за которым всегда шёл быстрый расчёт дальнейших вариантов. — Вы её в Сечи видели? Или где? Я на секунду замялся. Формально, конечно, здесь. Вот только чуйка подсказывала, что к этому городу она никакого отношения не имеет. Больно уж лицо аристократичное. Девушка с такими узорами вписывалась в Сечь примерно так же, как породистая борзая в свору дворняг. — Здесь. Но я не думаю, что она местная. — Угуууу… Она снова опустила глаза в рисунок и медленно провела пальцем по узору от подбородка к виску, не касаясь бумаги. Палец шёл ровно, как по линейке, повторяя каждый завиток. — А внешность хорошо рассмотрели? Ничего от себя не добавили? — Точно. Как видел, так и нарисовал. — А узоры на лице какого цвета? — Оранжевого. — А глаза? — Тёмные, — я задумался. — Даже почти черные. — Шрамы, серьги, кольца? Ну хоть что-нибудь, за что можно уцепиться? Я попытался вытащить из памяти лицо девушки ещё раз, во всех мелочах. Скулы, линию подбородка, тёмный взгляд в упор, узор вдоль шеи. Ни шрамов, ни родинок там точно не было. А вот на шее кое-что было. Амулет, или что-то вроде того. Я притянул к себе новый лист, взял уголёк и набросал амулет по памяти, стараясь не додумывать того, чего не видел. Перевернул лист и подвинул Лисе. — Ещё вот это. Лиса подхватила лист обеими руками. Несколько секунд смотрела молча, потом подняла на меня глаза, и впервые за весь разговор в них промелькнул живой огонёк. — А вот с этого, господин Морн, и надо было начинать. — Ты знаешь, что это за амулет? — Да понятия не имею. Но сразу видно, что вещица редкая и приметная. У меня на такие штуковины глаз намётанный ещё по прошлой… кхм… работе. Она хмыкнула, поймав мой взгляд, и продолжила как ни в чём не бывало. — Так что пока мне этот рисунок ничего не даёт, но по крайней мере понятно, откуда плясать. Лиса сложила оба листа и одним коротким движением убрала их куда-то под плащ. Куда именно, я не отследил, настолько чисто и незаметно вышло. Воришка от бога, чес слово. И не будь я так принципиален в этом вопросе, обязательно бы поучился у неё этому криминальному ремеслу. Впрочем, навыки плечи не тянут. Так что когда-нибудь, может, и возьму у неё парочку уроков. — Господин Морн, я вам честно скажу. Если бы у нас была одна тётка без побрякушек, я бы вам сразу сказала, что искать её по мордашке в городе размером с Сечь, это всё равно что по одной чешуйке рыбу в Ладоге ловить. Так что в этом случае оставалось бы только ножками шевелить, бегать по знакомым и спрашивать, не видели ли они эту женщину. Лиса махнула рукой, как бы отметая весь этот скучный сценарий. — Но! У нас есть амулет. И вот тут уже совсем другой расклад. Штуковина приметная, штуковина редкая, такие просто так на шее не болтаются. Я прошвырнусь по пришлым торговцам, у этих обычно глаз лучше всякой энциклопедии. Авось кто-нибудь да опознает. А если не опознает, хоть подскажет, в какую сторону копать. — Хорошая идея, — я кивнул. — Других не имеем, господин Морн. Но это так, лёгкая прогулка. Серьёзный расклад у нас по узорам. По ним сразу видно, что ваша знакомая не просто тётка с цацкой на шее, а маг ранга А, как минимум. И раз цвет оранжевый, значит, основной дар основан на огненной стихии. Хотя и тут есть варианты, так как я лично встречала нескольких магов, которые умели маскировать свои основные способности с помощью изменения цвета узоров. — Ну хорошо, допустим её основная стихия — это огонь. И что нам это даёт? — А то и даёт, что регистрация магов такой силы обязательна на территории всей Империи. Так что каждый, кто из себя хоть что-то представляет, рано или поздно попадает в Имперский реестр. Это такая безумно толстая и до жути скучная книженция, в которую уже не одну сотню лет поимённо вписывает всех сильных магов. И если мне не отказывает память, то общее описание внешности, а иногда и даже портреты, там тоже имеются. И если ваша огненная знакомая хоть раз перед официальной властью мелькнула, её имя там точно должно фигурировать. Я задумался. — Это всё хорошо, конечно, но попасть в имперский реестр дело не самое простое. Я как-то пытался в прошлом месяце получить разрешение, чтобы разузнать об одном человеке из столице, так мне такое количество требований выкатили, что проще было махнуть рукой на эту затею и заняться другими делами. Другое дело, что сейчас можно поговорить с комендантом и получить разрешение намного быстрее… — Да бросьте, босс! — Лиса лениво махнула рукой. — Делов-то на полчаса. Смотаюсь туда сегодня вечером и полистаю эту книженцию. Авось чего и найду. — Это каким, интересно, образом? — Да там у них Петька Жирный в ночную смену сидит. Знаете такого? — Нет. — И не надо, босс. Петька — мужик специфический. — Лиса хихикнула в ладонь. — Тридцать восемь годков ему, а с бабами не сложилось. Морда страшная, характер дурной, девки от него шарахаются. Так что если к нему явится барышня, которая сама заговорит, сама улыбнётся и сама ресничками похлопает, Петька сразу же и поплывёт. Он и про устав забудет, и про реестр, и про то, как его самого зовут. И вот мимо этого чудика я не смог пройти, когда мне было нужно? Позор тебе, Артёмка. Позорище. Тем временем Лисичка деловито продолжила: — Я, значит, заявлюсь к нему вечером, — продолжила Лиса деловито, — юбку надену покороче, вырез сделаю такой, чтобы у Петьки в голове щёлкнуло и больше не отщёлкивалось. Похлопаю ресничками вот так, — она хлопнула, для наглядности, и получилось у неё с таким нахальным размахом, что я невольно представил, как у бедного Петьки от этого хлопка валится челюсть. — Ойкну пару раз, мол, ой, дяденька, я заблудилась, ой, дяденька, у вас тут так строго, ой, дяденька, а можно водички. Петька меня внутрь и пустит, а пока он за водичкой бегает, я в этом вашем реестре всё, что надо, и посмотрю. Она развела руками с видом фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы и сам слегка удивился, насколько легко это получилось. Я молча скрипнул зубами. Лет ей было от силы семнадцать, а её план предполагал юбку покороче, вырез поглубже и одинокого мужика на ночной смене, у которого с бабами не сложилось последние тридцать восемь лет. Где-то внутри у меня поднялось совершенно неуместное, но очень знакомое чувство — то самое, с которым нормальный отец смотрит на дочь, собравшуюся на свою первую вечеринку в платье на два размера меньше и на каблуках на два размера выше, чем положено в её возрасте. Чувство было такое отчётливое, что я даже на секунду растерялся: своих-то детей у меня в этой жизни не было, и в прошлой, признаться, тоже не нажилось. Я положил уголёк, который до этого вертел в пальцах, на стол. Посмотрел на Лису. — Лиса. — А? — Даже не думай этого делать. Она моргнула. — Чего-чего? — А того! Никаких юбочек, никаких вырезов и томных вздыханий перед мужиками втрое старше. Если для того, чтобы я получил информацию, тебе надо вертеть задом перед Петькой Жирным, то мне это нахрен не нужно. Найдём другой способ. Это понятно? Лиса несколько секунд смотрела на меня молча. Потом откинулась на спинку стула, склонила голову набок и широко, по-настоящему улыбнулась. Улыбка у неё была наглая, понимающая и совершенно не девичья. — Господин Моооорн… — протянула она с такой ласковой издёвкой. — Вы сейчас смотрите на меня так, будто я ваша дочка, которая вернулась с гулянки в три ночи и от неё пахнет дешёвым вином. Она помолчала, явно наслаждаясь моментом. — Но вы не переживайте, — продолжила Лиса уже мягче, но с той же чертовщинкой в глазах. — Я девушка приличная. — Она сложила руки на коленях, как примерная гимназистка, и тут же испортила всё впечатление, лукаво прищурившись. — Я только даю на себя посмотреть. А если этот ваш Петька начнёт себе слишком много позволять… Лиса коротко шевельнула кистью, и в её ладони, словно проступив из воздуха, оказался тонкий стилет: короткое матовое лезвие, рукоять, обмотанная чёрной кожей, ни единого блика. Такую железку не заметишь, пока она тебе под рёбра не войдёт. Откуда Лиса его выдернула, я не отследил. Только что рука была пустой, и вот там уже красовалось лезвие. Сизый присвистнул с видом знатока, оценивающего чужую работу. — Ого, Лиска. Серьёзная штучка. И чё, всегда с собой таскаешь? — Всегда, мой пернатый друг. Ты же сам учил: выходить на улицу без веника — это как идти в горячие источники без алкоголя. Вроде и весело, но чего-то определенно не хватает. — Ну так-то да. — Он явно был доволен, что его жизненную мудрость зачли при свидетелях. — Только моя Ласка потяжелее будет. Сизый любовно похлопал по бите, прислонённой к ножке стула. Биту Сизый заказал у одного знакомого мастера месяц назад, и отдал за неё очень приличную сумму. А как получил её, так почти и не расставался, таская эту дуру с собой везде, где можно. Впрочем, бита и впрямь была хороша. Тяжёлая, с шипами на верхнем конце, с отполированной до блеска рукоятью. На боку красовалось выжженное корявыми буквами имя — Ласка. Каждая следующая буква уходила в дерево чуть глубже предыдущей, будто Сизый ближе к концу слова устал и начал давить на железку сильнее. — Ну да, твоя Ласка потяжелее, — согласилась Лиса с уважением. — Зато моя побыстрее. И в рукав прячется. — А на кой-мне что-то прятать? У меня репутация отбитого голубя и я стараюсь её придерживаться! — Репутация у него, — фыркнула Лиса в ладонь, но взгляд при этом был ласковый, как у младшей сестры, которая ругается на старшего брата, но на самом деле им гордится. Сизый довольно хмыкнул в ответ, и они стукнулись кулаками с таким серьёзным видом, будто только что подписали союзный договор между двумя великими державами. Лиса шевельнула кистью ещё раз, и стилет так же бесследно исчез. Куда — я снова не отследил. Она спокойно сложила руки на столе и посмотрела на меня так, будто вопрос был закрыт и можно ехать дальше. Я выдохнул. — Ну хорошо. Только будь осторожнее… — Конечно, буду. — Она склонила голову набок и добавила с самой невинной интонацией, на какую была способна: — И обещаю, что приду домой не позже полуночи. И даже трезвая… Сизый наконец не выдержал и заржал в голос. Надежда за прилавком тоже сдалась, тихо фыркнула и махнула рукой, мол, всё, я ничего не слышу, разбирайтесь сами. Я посмотрел на Лису долгим взглядом, в котором честно постарался уместить всё, что думаю о её чувстве юмора. Лиса в ответ невинно похлопала ресничками — точно так же, как собиралась хлопать перед Петькой Жирным. — Ну ладно. Что со сроками? — Думаю, за три-четыре дня справлюсь. Надо будет с торгашами поговорить насчёт амулета, и сделать это ненавязчиво. Так, чтобы они ничего не заподозрили. Так что раньше, увы, не успею. — Меня такие сроки устраивают. Лиса кивнула сама себе, упёрлась ладонями в стол и уже собралась было подниматься, как я остановил её: — Погоди. У меня к тебе будет ещё одно поручение. Лиса посмотрела на меня с прищуром. — Хотите узнать, всё ли в порядке с вашим братцем? Я моргнул и медленно перевёл на неё взгляд. — Да откуда ты… — Ой, ну тоже мне тайна. — Лиса откинулась на спинку стула и сложила руки на столе. — Во-первых, в Сечи ни для кого не секрет, что вы с младшим братом друг друга терпеть не можете. Во-вторых, ночью кто-то напал на резиденцию коменданта, и весь город с утра только об этом и говорит. Никто пока толком не знает, кто, зачем, чего хотели, но что Феликс с Алисой в это время были в резиденции, — об этом к утру знала каждая собака. Я вот когда услышала, так и подумала: господин точно поинтересуется здоровьем родственничка. И, как видите, угадало. В печке у Надежды что-то коротко стрельнуло, выкинув из дверки сноп искр. Надежда машинально оглянулась, зацепила кочергой выпавший уголёк и закатила его обратно, не прерывая своего шуршания за прилавком. Лиса проводила уголёк глазами и продолжила в той же ровной интонации, с какой только что меня раскладывала: — Что серьёзных ранений ни у кого нет, вы и без меня знаете. Но вы же понимаете, господин Морн, что раны бывают разные. Иной человек стоит на ногах и даже улыбается, а внутри у него всё отбито, и держится он на отваре да на собственной гордости. Вот вам и хочется знать, всё ли там у братца в порядке. А самому пойти и спросить — ну никак. Вы ж, аристократы, гордые все. У вас «братец, как самочувствие» поперёк горла встанет, проще удавиться. Значит, нужен кто-то, кто разузнает всё вместо вас. Я правильно поняла? Я не стал с не спорить. — Всё верно. — Ну вот и хорошо. Она кивнула самой себе и сразу подобралась, перешла из одного режима в другой одним щелчком. — Тогда, господин Морн, рассказываю, что есть. Я с утра обошла все приличные гостиницы. Везде, где такие, как ваш братец с невестой, в принципе могли бы остановиться. У Графского подворья, у Купеческой, у Сапожникова, который верхний этаж сдаёт только тем, кто платит за неделю вперёд. Так вот, их там нет. Ни под своими именами, ни под чужими, ни через посредников. Я медленно потёр пальцами шею под ухом. Шея от долгого сидения за столом успела затечь, и сейчас это особенно дало о себе знать. — То есть они уехали из города? — Не-а. — Лиса цокнула языком. — Господин архимаг с самого утра закрыл все въезды и выезды. Пока, говорит, не переловят всех, кто участвовал в нападении, из города никого не выпустят и не впустят. Без исключений. Что очень возмутило некоторых атаманов, кстати, потому что в Мёртвые земли тоже никого не отпускают. Ни туда, ни оттуда. У южных ворот, говорят, мужики уже палатки начали разбивать, потому что никто не знает, на сколько этот карантин затянется. Я мысленно покивал. Мера, в общем, грамотная. Перекрыть город сразу после нападения, прошерстить всех, кто рвётся наружу, потрясти караваны, пощупать ходоков. На этом, глядишь, и поймают пару дураков, которые не успели вовремя залечь. Только вот те, кто сегодня ночью лез в резиденцию, домой, по моим прикидкам, и не собирались. Это были смертники. А если за ними и стоит какая-то верхушка, с которой мы ночью не разделались, то она уже наверняка залегла в заранее подготовленных схронах и спокойно отсидится столько, сколько надо. Так что весь этот цирк с закрытыми воротами никакая не охота. Это спектакль для горожан. Громкий, с патрулями и заглядыванием в каждый мешок. Чтобы город увидел: всё под контролем, виновных ищут, виновных найдут, спите спокойно. И Громобой это понимал не хуже меня. Я снова потёр шею. — Хм. Ну и где они тогда? — А вот тут, господин Морн, начинается интересное. — Лиса улыбнулась уголком рта. — Ведь экипаж-то их я нашла. Она хитро прищурилась и замолчала, явно для того, чтобы я задал следующий вопрос. Я задал. — Ну? И где он? — Вы, господин Морн, не поверите. Но насколько я поняла, эти двое сейчас в гостях у мадам Розы… ---------- Глава 15 Неправильный караван Глава 15 Неправильный караван Примерно те же дни. Объединённые баронства Артёма Морна… С двух сторон тракта стеной стоял лес. Солнце уже перевалило за полдень, поэтому светило в спину, и тени от всадников ложились перед лошадиными мордами длинными тёмными полосами. По обочинам жёлтым ковром лежала прошлогодняя хвоя, и каждый раз, когда копыто задевало её, в воздух поднималась тонкая пыль, пахнущая смолой и сухой землёй. Марек неспешно двигался по тракту, не подгоняя свою кобылу. Она и сама прекрасно знала, в каком темпе любит ездить её хозяин. Стоило немного ускориться, как у Марека начинало ныть бедро, и животное неуловимо чувствовало, когда бывшему капитану становилось некомфортно. Казалось бы, можно было давно съездить к какому-нибудь именитому лекарю и залечить эту рану, но всё было не так просто. Когда-то давно, ещё до Прибалтийских войн, в Марека попала магическая костяная стрела от одного особо искусного мага. Рядом тогда не оказалось никого, кто умел бы работать с такой отравой, и пока Марека довезли до полевого госпиталя, пока нашли подходящего лекаря, время было упущено. Отрава плотно осела в одном из магических каналов и устроилась там, кажется, навсегда. Лекари потом, конечно, убрали почти все симптомы, но саму заразу из канала выгнать уже не получилось ни у кого. Так и засела она там на всю оставшуюся жизнь. Теперь при быстрой езде давала о себе знать, а на ровной и плавной как-то сразу отходила. Поначалу это напрягало, но со временем Марек научился с этим жить. Впереди в десяти шагах ехали Соловей и Игорь. Сослуживец Марека сидел в седле развалившись, будто не на лошади ехал, а отдыхал у себя дома на лавке. Поводья он держал двумя пальцами, без всякого напряжения брошенными на седло. Вторая рука у него болталась вдоль бока, и время от времени в ней оказывалась плоская кожаная фляга. Соловей делал из неё короткий глоток и убирал обратно за пазуху. Игорь ехал рядом. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок задран чуть выше, чем нужно для шага. Лошадь под ним шла ровно, но мальчишка всё равно держал поводья двумя руками. Марек смотрел на эту парочку и молчал. Соловей уже минут двадцать что-то рассказывал. Слова доносились до Марека рваными кусками — ветер тянул в сторону, и часть фразы уходила в лес. Но общий ход истории Марек узнал сразу, потому что слышал её, дай бог памяти, уже раз сорок. История была про повариху из лагеря под Митавой и про сержанта Каплунова, который у неё провёл ночь, а наутро сидит над тазиком и горько рыдает. Заходит ротный, спрашивает: что случилось, сержант? Каплунов поднимает на него мокрое лицо и говорит: товарищ ротный, я с поварихой переспал. Ротный пожимает плечами: с кем не бывает, успокойся. А Каплунов ещё сильнее заревел: товарищ ротный, вы не понимаете, я с ней не один раз переспал. Я с ней семь раз переспал! Ротный нахмурился: ну и что? А Каплунов ему: так я ж её, кажется, теперь люблю! Соловей договорил и сам же первый довольно заржал, громко, всем телом, запрокинув голову, и кобыла под ним мотнула башкой, будто из вежливости поддерживала хозяина. А Игорь слушал молча и не очень понимал, как на всё это реагировать. Где-то внутри у пацана шла непрерывная борьба между четырнадцатилетним парнишкой, которому хотелось заржать в голос, и наместником объединённых баронств, которому это было не по статусу. Тем временем Соловей отсмеялся, вытер усы тыльной стороной ладони и повернулся к мальчишке. — Игорёк, — бодро продолжил он. — Ты вот мне скажи одну вещь. Тебе сколько лет? — Четырнадцать, — буркнул парень в гриву своей лошади. — Четырнадцать! Здоровый кабан уже! А скажи-ка мне, дружище, ты с девкой-то хоть раз целовался? Игорь будто язык проглотил. Лошадь под ним прошла ещё пару шагов, а пацан всё это время сосредоточенно смотрел куда-то вперёд, между лошадиных ушей, как будто там сейчас должна была появиться карта местности с указанием безопасного маршрута. Потом он зачем-то покосился на Соловья. Потом снова уставился вперёд. Подбородок у него при этом задрался ещё на полпальца выше. — Это не имеет отношения к делу, — сказал он наконец. — К какому ещё делу, Игорёк? — К нашему. То есть… к делу господина Морна. Соловей хмыкнул, что-то сам себе под нос пробормотал и снова полез за флягой. Сделал короткий деловитый глоток, прицокнул языком, и убрал флягу обратно за пазуху. — Слушай, Игорёк, — сказал он. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, а ты её запомни на всю жизнь. Дело господина Морна — это одно. А целованная или нецелованная у тебя рожа — это совсем другое. И первое второго никак не касается, уж поверь мне. Так что отвечай на вопрос или признавайся, что не целовался. Игорь сжал поводья ещё сильнее. При этом у него так побелели, что Марек уже начал прикидывать, не слезть ли с кобылы и не отнять ли у мальчишки эти поводья, пока он ими лошадь не передавил. — Не целовался, — мрачно буркнул Игорь. — А чего так? — Соловей покосился на него с интересом. — Потому что все девчонки — дуры… Соловей чуть подобрался в седле. — Это с чего такие выводы? — С того, что у них семь пятниц на неделе, — Игорь дёрнул плечом. — Сами не знают, чего хотят. Сегодня одно, завтра другое, а ты бегай за ней, как дурак, и угадывай. Марек поймал взгляд Соловья. Тот в ответ дёрнул бровью. Оба одновременно отвернулись в стороны, потому что ржать в лицо мальцу было бы как-то совсем нехорошо. Марек кашлянул в кулак. Соловей очень внимательно изучал гриву своей лошади. — Ну, парень, — сказал наконец Соловей, и в голосе у него ещё дрожал смех, — с этим можно только смириться. И, что самое главное, научиться использовать в свою пользу. — В смысле использовать? — нахмурился Игорь. — Ну смотри. Вот, допустим, понравилась тебе девка. И ты, дурак, начинаешь к ней липнуть. Цветочки там, под окнами вздыхать, на рынке за ней таскаться, в глаза заглядывать. Как думаешь, что она про тебя думает в этот момент? Игорь пожал плечами. — Что я хороший парень? — А вот хрен тебе. Она про тебя думает: «А куда он денется». И всё, ты для неё уже не интересный. А что женщине неинтересно, того она и не хочет. Понял? Игорь молчал. — А теперь смотри, как умный мужик делает. Умный мужик к ней разок подошёл, сказал что-то хорошее, она зарделась — и всё, умный человек развернулся и пошёл по своим делам. На другой день мимо проходит и даже не смотрит. На третий день вообще с другой девкой разговаривает у соседнего лотка. И вот тут, парень, у неё в голове начинается такое, чего ты и представить не можешь, ведь она начнет постоянно о тебе думать. «А чего это он не подошёл?» «А чего это он с той дурой разговаривает?» «А может, я ему не нравлюсь?» «А может, он вообще меня забыл?» И к концу недели она сама тебя на рынке ловит и спрашивает, не зайдёшь ли вечером. — Брешешь, — недоверчиво сказал Игорь. — Капитан, скажи ему. Марек не хотелось спорить, но и поддакивать своему сослуживцу он тоже не собирался. — Складно у тебя выходит, — сказал он. — На словах. — А на деле, по-твоему, не так? — А на деле, — Марек перевёл взгляд на Игоря, — на деле, парень, бывает и так, как Соловей говорит. Только не с каждой и не всегда. Иная и вправду подумает «а куда он делся» и сама прибежит. А другая плечами пожмёт, развернётся и через неделю с соседским сыном под венец пойдёт. И будет твой Соловей у разбитого корыта стоять и к фляжке прикладываться. — Это когда такое было? — возмутился Соловей. — Было, было. Тебе напомнить про Агафью? Соловей крякнул и сделал глоток побольше прежнего. — Слушай, Игорёк, — сказал он, прокашлявшись. — В целом, капитан прав. Только ты учитывай одну деталь. Капитан у нас однолюб. Он, если хочешь знать, всю жизнь был женат на службе. Ну, в молодости полюбил один раз, по-настоящему, а потом всё, как отрезало. Меч, устав, караулы, командиры. Какие там бабы. И только сейчас, на старости лет, очухался, посмотрел вокруг и нашёл себе хорошую женщину. Четыре месяца с Надей живёт и ходит счастливый, как кот, дорвавшийся до сметаны. Потому советы у него правильные, но для взрослого мужика, который уже всё про себя понял. Тебе они лет через десять-пятнадцать будут в самый раз. А пока тебе четырнадцать и стручок у тебя в штанах живёт своей отдельной жизнью, ты, парень, гуляй. Пробуй. Смотри. Слушай, как они говорят, как смотрят, как в глаза заглядывают. Иначе ты потом до своей единственной дойдёшь и не разберёшься, кто перед тобой. Марек хмыкнул. — А ведь дело говорит, паразит, — сказал капитан. — Соловей в этом ремесле спец, тут не отнять. Если тебе пока надо просто… ну, пристроить куда-нибудь свой стручок, то лучше учителя не найдёшь. Все ходы наперёд знает. А вот когда ты встретишь что-то настоящее… когда вот тут вот ёкнет, — Марек постучал кулаком себе по груди, — тут уже советы Соловья отбрасывай в сторону и просто будь собой. Ты всё-таки на всю жизнь себя с человеком связываешь. Игорь слушал, нахмурившись, и явно пытался уложить в голове сразу два противоположных подхода. Уши у него предательски порозовели. Он опустил взгляд на гриву, и вообще всем своим видом давал понять, что разговор этот его в принципе не касается, и вообще он тут оказался случайно. Соловей это, разумеется, заметил. — Капитан, ну ты глянь на него, — сказал он. — Сидит весь красный, как будто я его уже за руку с девкой поймал. Игорёк, ты-то чего застеснялся? Мы пока просто болтаем. Я тебя ещё никуда не тащил. — Я не застеснялся, — пробурчал Игорь в гриву. — Не застеснялся. Ну хорошо. Значит, это у тебя от ветра щёки горят. Бывает. Слушай дальше. Он сделал ещё глоток из фляги, крякнул от удовольствия и продолжил. — Так вот, Игорёк. Едем мы с тобой по тракту, и до ближайшей деревни ещё часа три. А в той деревне, парень, есть трактир. В этом трактире у хозяина — две дочки. И это, я тебе скажу, не девушки, а два подарка судьбы! Соловей закатил глаза, причмокнул, и его понесло. — Старшей двадцать. Тёмная коса в руку толщиной, до самой задницы. А задница, Игорёк, это отдельная история! Идёт она с подносом между столами, а эта задница под платьем переваливается с боку на бок так, что у меня рука сама тянулась её ущипнуть. Сочная, круглая, тяжёлая. Такую отшлёпать — и помирать можно спокойно, всё в этой жизни уже сделал. Да и грудь — во! — Соловей развёл руки, потом опомнился, что лошадь без поводьев пошла не туда, и торопливо ухватился. — Ну ладно, не во. Но хорошая, парень, тяжёлая такая. Под рубашкой так и переваливается, когда она наклоняется над столом за пустой кружкой. Игорь слушал, уставившись в гриву. Уши у него горели уже не как от ветра, а как от хорошей печи. — А младшая! — Соловей прикрыл глаза и качнул головой, словно вспоминал что-то невыносимо прекрасное. — Младшей восемнадцать. Рыжая. Конопатая. Глаза зелёные, как у кошки, только наглее. Грудь — два яблочка, аккуратные, как с ярмарки. А улыбочка, Игорёк, такая улыбочка, что от неё у мужика в штанах сразу начинается отдельная личная жизнь, вне зависимости от возраста и семейного положения. Я когда её увидел, я чуть кружку мимо рта не пронёс. Соловей повернулся к Мареку. — Капитан. Подтверди, что они с меня весь вечер взгляда не сводили! Марек тяжело вздохнул. — Смотрели, — согласился он. — Во! Слыхал, Игорёк? Капитан подтвердил. — Смотрели потому, — продолжил Марек, — что ты весь вечер пытался петь. И выходило это у тебя весьма… своеобразно. — Капитан… — Что? — Ты мне сейчас всю репутацию портишь перед молодым человеком. — Я всего лишь уточнил. — Не слушай его, Игорёк. — Соловей махнул рукой и повернулся обратно. — Капитан в этих делах слепой, как крот. Они на меня смотрели не из-за песен. Они на меня смотрели потому, что я мужчина видный, интересный и при деньгах. И обе, между прочим, хотели, чтобы я остался с ними ночевать. Старшая мне вечером пиво принесла, и тут, представь, как раз об мою ногу запнулась. И так удачно запнулась, что приземлилась прямиком ко мне на колени. Сидит, охает, извиняется, а сама не торопится вставать. Ёрзает, зараза, устраивается поудобнее. И младшая не лучше. Стол она, видишь ли, рядом со мной протирала. Тряпочку взяла, склонилась — и так, будто случайно, грудью мне в плечо. Туда-сюда, туда-сюда. Тряпочка по столу ходит, грудь у меня по плечу ходит. Я уже не понимаю, она стол моет или меня соблазняет. — Ну, на коленях она у тебя оказалась только в твоём пересказе, — заметил Марек куда-то в небо. — В жизни всё было поскромнее. Но смотрели на тебя обе, тут не отнять. — Во! — Соловей просиял и повернулся к Игорю. — Слыхал, Игорёк? Просто капитан у нас такой человек, что обязательно где-нибудь подрежет, чтоб я не зазнавался. Так вот… Дочки. Старшая — тёмная. Младшая — рыжая. Тебе какие больше нравятся? — Не знаю… — через силу выдавил Игорь. — Не знаешь? Ну ладно. Значит, выберешь на месте. — Я никого не буду выбирать, — сказал он. — Не будешь, — согласился Соловей. — Я буду. Я тебе её приведу, посажу за стол, налью ей вина, а дальше уже ты как-нибудь сам. — Я не буду с ними спать… — Да не будешь, так не будешь, кто тебя в постель-то тащит? Просто выпей, пообщайся. А то всего четырнадцать лет, а ведёшь себя как семидесятилетний старик с геморроем размером в кулак. Знаю, что жизнь у тебя не сахар, но не стоит загонять себя в могилу раньше времени. Если не научишься получать удовольствие от жизни, то совсем скоро склеишься и никакая цель в виде служения господину Морну тебе не поможет. Игорь не ответил. Только повёл плечами — неуверенно, будто не до конца понимая, надо ли вообще на это реагировать. Соловей этого не заметил, или сделал вид, что не заметил, и спокойно поехал дальше: — Так вот о младшенькой… Она и в зале бегает, и на кухне крутится. Подаёт тебе кружку, а у самой руки от работы — то в тесте, то в саже от печи, то ещё в чём. И как-то так подаёт, что ты сидишь и думаешь не о пиве, а о том, какие у неё пальцы. Я капитану в первый же вечер сказал… Марек слушал болтовню Соловья вполуха и смотрел на узкую спину мальчишки впереди. Парню всего четырнадцать, а за последние пол года у него убили отца на дуэли, которой он был свидетелем. Затем сам Игорь принёс вассальную клятву человеку, убившему его отца. А теперь ещё и впахивает на полную, только лишь для того, чтобы доказать Артёму, что был достоин этой клятвы. Не жалуется, не скулит, держит эмоции в себе. Этот ребёнок слишком рано повзрослел, а Соловей, похоже, этого вообще не видел. Или не предавал этому факту значения. — … и вот, значит, заходит он в баню, — Соловей повернулся к Игорю всем корпусом, чуть не вывалившись из седла, — голый, как мать родила, а у него на плече сидит петух. Живой петух, Игорёк. Натуральный, с гребнем. И он этого петуха в баню принёс, потому что петух у него, говорит, нервный, один дома боится. А банщик ему говорит: «Слышь, сват, петуха-то хоть в предбаннике оставь». А тот ему: «Не могу, петух привык». И они там полчаса препирались, пока петух не нагадил банщику в шапку. Прямо в шапку, Игорёк! Прикинь! Игорь хрюкнул в кулак. Попытался удержать, не смог, и хрюкнул ещё раз, уже громче. Он отвернулся, будто высматривая что-то в придорожных кустах, но трясущаяся спина выдавала его с потрохами. Марек смотрел на эту трясущуюся спину и только сейчас понимал, зачем Артём отправил с ними именно Соловья. С самим Артёмом Игорь раскованно держаться не смог бы, потому что считал его своим господином. С Мареком тоже бы не вышло. Капитан трезво оценивал свои возможности и прекрасно понимал, что воспитание подростков никогда не было его сильной стороной. А вот Соловей подходил для этого дела как нельзя лучше. Вечно поддатый балагур, который умел получать удовольствие от жизни и при этом оставался преданным делу до мозга костей. Именно такой пример пацану сейчас и был нужен. — Это правда было? — выдавил Игорь, всё ещё не оборачиваясь. — А я знаю? — Соловей пожал плечами. — Мне рассказали. Я как услышал, сразу запомнил. Хорошая ж история, грех такую забывать. Кобыла мотнула головой, отгоняя слепня. Марек хлопнул её по шее, не глядя, и тронул пятками бока. Кобыла прибавила шагу. Дальше ехали молча. Соловей выдохся со своими байками и теперь дремал в седле, изредка прикладываясь к фляге. А через пару часов после полудня тракт сделал плавный поворот вокруг старого ельника, и из-за этого ельника им навстречу вышли две телеги. Следом ещё две. Караван был небольшой. Четыре массивные телеги, конная охрана по бокам, два всадника в голове. Марек оглядел его профессиональным взглядом и сразу зацепился за то, что было не так. По бокам обоза, между фургонами и охраной, шли химеры. Семь, может, восемь. Прикинуть точнее с такого расстояния было сложно. Это и было странно. Химеры обычно доводили груз только до границы и передавали его своим компаньонам с этой стороны. На имперской земле химер боялись, не любили, а в иных местах и просто гнали палкой. Поэтому компаньоны их через границу водили только при крайней нужде, и то одну-двух, не больше. А тут целая свора, открыто, прямо на тракте, посреди имперских земель. Марек придержал кобылу. Игорь, ехавший шагах в трёх впереди, тоже придержал лошадь и посмотрел через плечо. Несколько секунд он смотрел на караван молча, потом обернулся к Мареку. — Капитан. Сегодня каравана из Союза быть не должно. Ни по одному списку. — Уверен? — Да. Я ещё вечером проверял все бумаги. Соловей оказался рядом. Когда успел поравняться — Марек не заметил, но фляга внезапно исчезла, правая рука висела свободно у эфеса, а глаза стали полностью сосредоточенными. — Ну, — сказал он тихо. — Поедем поздороваемся? Они плавно двинулись в сторону каравана. Телеги были обычные. Крепкие, под тёмным холстом, с резными перекладинами на бортах. На холсте по бокам шли эмблемы Союза Свободных Стай. Круг, в круге след звериной лапы, под лапой три тонкие полосы. У каждого из четырёх торговых домов Союза рисунок был свой, и Марек, пока подъезжали, успел разглядеть, что эмблемы на трёх телегах принадлежат дому Барсовых, а на четвёртой дому Когтистых. Эмблемы были аккуратные. Свежие. Без выцветания, без потёртостей по углам, без следов дождей. Кто-то рисовал их недавно и рисовал старательно. В голове каравана ехали два человека. Один крепкий, в коричневом плаще, с короткой бородой и артефактным мечом на поясе. По всему видно, что старший. Второй ехал в плаще тёмно-зелёного сукна, с поднятым воротом, без оружия на виду. Длинные чёрные волосы у него были собраны на затылке в косу, и из этой косы на лицо падало несколько белых прядей. Узких, ровных, одинаковых. Не от седины, не от возраста. Это было что-то другое… Марек смотрел на эти пряди и не сразу сообразил, где видел такое раньше. А когда сообразил, в голове щёлкнуло. Восточные Княжества. У тамошних магов кроме обычной печати были ещё и отдельные знаки: белые пряди в волосах. Не у каждого, конечно, а у тех, кто дорос до определённого политического статуса в их иерархии. Что именно значили две пряди, Марек точно не помнил. Помнил только, что метка серьёзная и ставят её не каждому. С другого края обоза, от хвоста, выехал ещё один всадник. С лицом у него тоже было что-то не так. Что-то с глазами, но что именно — Марек на таком расстоянии не разглядел. — Соловей, — сказал Марек, не поворачивая головы. — Двое магов. — Вижу, капитан. — Игорь, держись позади и не встревай. Игорь не стал возражать и чутка придержал лошадь. Старший каравана поднял руку, придерживая своих, и сам выехал на пять шагов вперёд. Сделал он это спокойно, как делают люди, которые везут законный груз и привыкли к проверкам на трактах. Лицо у него было ровное, бородатое, с парой шрамов через левую бровь. Шрамы были старые. — Господа, — сказал он и наклонил голову. — Доброго дня. Чем обязан? — Доброго, — ответил Марек. — Дозор объединённых баронств господина Морна. Куда следуете, откуда? — Идём из Волчьих лугов, путь держим на север. Груз — пушнина и сушёные коренья. Все бумаги при мне. Он действительно тут же достал из-за пазухи свёрток, аккуратно развернул и подал. Марек принял. Печати на бумагах были настоящие — Союз Свободных Стай, дом Барсовых, торговый поверенный, подпись, дата. Дата свежая, выезд из Волчьих лугов неделю назад. Маршрут указан правильно, и тракт, по которому они шли, действительно был кратчайшим из возможных. Марек просмотрел всё это и вернул свёрток. — Поверенный кто, — спросил он. — Лука Варич, — ответил старший без паузы. Марек кивнул. — Лука Варич, — повторил он. — Хорошо. Когда я последний раз был на торговой ярмарке в Волчьих Лугах, поверенным дома Барсовых был Микула Корбут. Это было лет шесть назад, насколько помню. Его что, повысили наконец? — Есть такое, — улыбнулся старший. — Микула теперь в столице работает и занимается торговлей с Африканским континентом. — Понятно, — сказал Марек. Микулу Корбута он только что выдумал. В Волчьих Лугах Марек не был ни разу в жизни. Да поверенным дома Барсовых был и оставался уже много лет Аркадий Озёрный, дальний родственник Серафимы. Граф Морн торговал с домом Барсовых давно и плотно, и Аркадий довольно часто бывал у них в особняке. Так что Марек отлично его помнил. Старший каравана сидел на лошади и невозмутимо ждал следующего вопроса. Марек посмотрел на химер, которые тоже выглядели слишком спокойными. Боевые химеры обычно не могли устоять на месте — они водили ушами, переступали лапами, скалили морды… а вот эти не делали ничего. Вот буквально просто стояли на месте и настороженно смотрели на Марека. — Земли, по которым вы идёте, принадлежат моему господину, — сказал Марек. — Вы подавали заявку на проход? — Подавали, как полагается, — старший вежливо склонил голову. — Но если она не дошла до владельца этих земель, то каюсь и сразу говорю, что мы готовы заплатить штраф на месте. По двойной ставке, если потребуется. Не первый раз бумаги в дороге теряются. Марек спешился и медленно пошёл вдоль каравана. Шёл спокойно, но взгляд держал на химерах. А вот те на него не смотрели, и это тоже было подозрительно. Только волк во главе каравана медленно скосил глаза, не поворачивая шеи. Марек дошёл до второй телеги и положил ладонь на тёмный холст. Он повернул голову и поймал взгляд Соловья. Тот сидел в седле в трёх шагах позади, всё с тем же спокойным заспанным лицом. Соловей встретил взгляд Марека и едва заметно опустил подбородок. Марек снова повернулся к старшему каравана. — Надо досмотреть телеги. Старший какое-то время молчал. Лошадь под ним переступила с ноги на ногу, и он рассеянно потрепал её по шее. — Господин, — сказал он наконец. — Давайте по-другому. Бумаги мы сделаем сегодня же вечером, на ближайшей заставе. Я лично прослежу, чтобы всё было сделано без запинки. И штраф господину вашему мы заплатим, как полагается, и сверху накинем за то, что задержались. А вам, капитан, будет отдельная плата. Я ведь всё прекрасно понимаю — служба у вас непростая, паёк казённый, а у каждого нормального мужика дом, хозяйство, баба, дети. Зачем нам с вами тратить время на эти бумажки, когда можно решить всё по-человечески? Гладко стелет, сволочь. — Это не обсуждается, — сказал Марек ровно. И повернулся к телеге. Левой рукой он взялся за край холста, правой пошёл к рукояти меча. Холст был тяжёлый, плотный, пропитанный чем-то против дождя, и под ладонью ощущался не как ткань, а как кожа. Маг с косой шевельнулся первым. Рука у него пошла вверх без всякой спешки, как будто всё ещё собиралась поправить выбившуюся прядь. Пальцы остались полусогнутыми, и между ними уже что-то плелось. Серо-белое, плотное, видимое в воздухе так же отчётливо, как видна зимой струя пара изо рта. Марек дёрнул холст вверх левой, правой потянул меч из ножен. Сталь успела выйти на половину. Маг с косой развёл пальцы. Воздух перед ним вздрогнул и пошёл рябью, как над раскалёнными камнями, а потом с ладоней сорвало широко, на весь тракт, плотной волной, в которой летели сверху вниз мелкие камешки и хвоя, будто шёл сильный ветер, только ветра не было. Был удар. Марека вынесло из-под фургона спиной, протащило по тракту и впечатало в борт следующей телеги. В глазах потемнело, но меч из рук он не выпустил. И тут с обочины пошли химеры. Все разом, со всех сторон, шорохом и скрежетом когтей по хвое. Двое волков с правого фланга, рысь между ними, кабан с запасными клыками с левого, две гончие сзади. Соловей соскользнул с седла раньше, чем ударная волна его достигла. Как именно, Марек не увидел. Только что Соловей зевал в седле, а в следующую секунду он уже стоял на тракте с обоими клинками наголо. Печать на его правом предплечье мерцала бледно-голубым, рваными вспышками, как лампа перед грозой. Усиление рефлексов уже работало на полную. Тем временем другой маг, что ехал в хвосте обоза, развернул лошадь и поднял ладонь для удара. Его Марек снял раньше остальных. Ещё не отдышавшись после удара о борт телеги, Марек пустил с правой ладони короткий ударный импульс. Тот самый, который выучил ещё на первый год службы и которым пользовался последние тридцать лет. Печать на предплечье вспыхнула красным, и с ладони сорвалась плотная складка воздуха. Складка прошла тракт и догнала всадника. Мага вынесло из седла, бросило спиной о землю, и он остался лежать, раскинув руки в стороны. Лошадь рванула в лес без всадника. Капитан намеренно ударил в пол силы, чтобы оставить кого-то для будущего допроса. — Соловей! — крикнул Марек. — Защищай мальчика! — Понял! Соловей рванул в сторону Игоря быстрее, чем человек способен бежать. Усиление вспыхнуло на его предплечье до самого локтя, и Соловей перестал быть человеком, а превратился в размазанный след в воздухе, мелькающим от одной точки к другой. На третьем мелькании он уже стоял над Игорем. Мальчишка лежал в шести шагах от ближайшей телеги. Лошадь под ним подкосилась от первой ударной волны, и Игоря выбросило через холку плечом в землю. Меч лежал в полушаге от его правой ладони, а с двух сторон к нему уже подбегали мужики с топорами. Здоровый матёрый бородач впереди, тощий парень молодой левее на полшага. Топор бородатого уже был на замахе. Соловей налетел на него сбоку и вместо того, чтобы отбить удар, просто поднырнул под занесённое лезвие и вогнал правый клинок ему в подмышку, в щель между нагрудником и наплечником. Топор выпал из руки раньше, чем бородатый успел понять, что уже мёртв. А спустя мгновение тяжёлая туша осела в хвою. Тощий успел затормозить и развернуть свой топор. Этого хватило ровно настолько, чтобы нырнуть и под второй взмах. Левый клинок длинно распорол ему бедро от паха до колена, тот рухнул на одно колено, и Соловей добил его коротким ударом в горло. Тем временем Марек оттолкнулся от борта и пошёл на мага с косой. Тот успел свести ладони ещё раз, и от него снова пошла ударная волна, только на этот раз в несколько раз слабее, потому что времени готовить мощную у него уже не было. Марек принял эту волну грудью на бегу, не уворачиваясь, потому что за полшага до удара успел набросить на себя укрепляющий контур. Печать на левом плече полыхнула тёмно-красным светом, волна разбилась о плотное, и капитана только качнуло и провалило на полшага. Он крякнул сквозь зубы, но двинулся дальше. Маг с косой развёл ладони шире, и между ними загустело третье плетение. Что-то тяжёлое… мощнее двух предыдущих вместе взятых. Лицо у мага побледнело и напряглось, как у человека, вкладывающего в один удар всё, что у него осталось. Ему нельзя было позволить закончить заклинание. Марек это понял за полсекунды и жахнул усиление на полную. Печать одновременно вспыхнула по обеим рукам, по груди и плечам. Кожу под одеждой обдало жаром, мышцы налились, тракт под ногами просел. Капитан оттолкнулся от земли и взлетел. Шесть метров он прошёл по воздуху одним длинным шагом, с поднятым над головой мечом. Маг с косой только успел вскинуть глаза. Меч пошёл вниз. В замах Марек вложил весь свой вес, всё магическое усиление и весь свой опыт. Лезвие вошло магу в темя, прошло сквозь голову, шею, грудину, живот и таз, рассекло между лопаток лошадиный хребет и вышло из брюха. Мага раскроило вдоль на две ровные половины, от макушки до промежности. Кобыла крикнула один раз и развалилась на тракт двумя кусками. Кровь хлынула из всего сразу. Хвоя потемнела на четыре шага вокруг, пропиталась и набухла, и красное полезло поверх медленной плотной лужей. Марек приземлился на ту же хвою с другой стороны от того, что было магом и лошадью. Печать у него по всему телу мерцала и гасла волнами от кроны к корню, по обеим рукам уходила к запястьям. Резерв спалил на три четверти за один прыжок, на второй такой не хватило бы. И тут со всех сторон на них пошли химеры. На Соловья сбоку и сверху прыгнул волк. Соловей встретил его в воздухе крестом, и волка разрезало по линии плеч. Передняя половина рухнула под сапоги, задняя ударилась в борт фургона и сползла по доскам. В обход уже шёл второй волк. На Марека через тракт нёсся кабан. Сотня килограммов мяса с клыками неслась прямо в живот. Марек снова активировал усиление и встретил кабана плечом, не отступая. Удар подбросил тушу над хвоей на ладонь и опрокинул на спину. Марек шагнул вперёд и опустил клинок ему в горло. Кабан дёрнул копытами и затих. С фланга на Марека уже шла гончая. Марек её увидел за полшага. Развернулся, поймал левой в воздухе за горло, рукой, как ловят кошку, выпрыгнувшую с подоконника, только эта весила в восемь раз больше. Усиление на левом плече вспыхнуло по всей руке от плеча до пальцев. Он сжал. Шея у гончей хрустнула в кулаке мокрым сухим звуком, и зверь обвис в его руке тряпкой. Марек разжал пальцы, и гончая упала на землю. Левая печать у него ушла сразу на половину. Поймать живую химеру голой рукой и сломать ей шею — это не короткий импульс, это длинная работа на максимуме, и она выжрала ровно столько, сколько весила гончая. Соловью в это время прилетело от рыси. Та прыгнула ему на левое плечо и успела достать клыками до мяса. — Сука! — рявкнул Соловей сквозь зубы и тут же подставил под висящую на нём тварь левый клинок снизу. Рысь насадилась рёбрами на лезвие, и пока она билась проткнутая, правый клинок вошёл ей под лопатку. Тварь обмякла на железе. Соловей стряхнул её обратным движением, и с клинка на хвою сошла длинная кровавая клякса. С обочины на Соловья вышла гончая. Высокая, в человеческий рост, с длинной мордой и прижатыми к черепу ушами. В правой лапе — короткая кривая сабля. На предплечье мерцала бледно-голубым магическая печать. Соловей увидел печать и остановился. — О-па, — сказал он. И в этот момент гончая прыгнула. Толкнулась задними лапами от хвои так, что хвоя за ней вскипела. Сабля пошла наискось сверху вниз, в правое плечо Соловья. Соловей подставил оба клинка крестом, лезвия зазвенели в один длинный визг, и гончую отбросило в сторону. Она мягко приземлилась на четыре лапы и сразу пошла снова. Эта тварь дралась как зверь и как человек одновременно. Шла на двух, рубила саблей по-фехтовальному, а в моменты, когда теряла равновесие, опускалась на четыре, бежала боком, заходила сзади и снова поднималась с клинком уже на новой дистанции. Усиление на её предплечье вспыхивало и гасло чаще, чем у Соловья. Она была быстрее. Они сошлись трижды. В первой стычке Соловей встретил левым клинком, отбив саблю в сторону. Правым ткнул в ответ, не достал. Гончая ушла под удар, опустилась на четыре, проскользнула Соловью под рукой и поднялась уже за его спиной. Второй обмен пришёл ему в спину. Он развернулся, успел подставить правый клинок, сабля скользнула по железу к гарде, и в этот момент гончая свободной лапой полоснула когтями ему по бедру. Штанина лопнула, и по бедру тут же пошла густая тёмная кровь. Соловей ухмыльнулся. — Ты гляди-ка… Зубастая тварь… Скоростью третий размен он бы уже не выиграл. Магический резерв уже догорал, а у твари усиление мерцало ровно и обильно, как у бойца, который только-только вошёл в драку. И тогда Соловей сделал то, чего делать не должен был ни один опытный фехтовальщик. Он медленно опустил правый клинок и уронил руку вдоль тела, будто получил серьезное ранение. Затем шагнул назад одной ногой, перенёс вес на левую и чуть припал на бедро, словно правая нога его уже не держала. Со стороны это выглядело так, будто у мужика отказала рука, подломилось колено, и сейчас он осядет на землю сам, без посторонней помощи. И гончая повелась. Гончая прыгнула на него всем длинным телом, занося саблю наискось в открытую шею, и в этот миг магическая татуировка Соловья вспыхнула. Усиление на левом предплечье полыхнуло до плеча и выело весь остаток ресурса. Левый клинок ушёл снизу вверх навстречу прыжку и встретил тварь под нижней челюстью. Лезвие прошло череп изнутри и вышло над макушкой. Сабля гончей всё-таки вошла Соловью в плечо на полпальца и там остановилась — у твари уже не было руки, чтобы дожать. Тяжёлая туша обвисла на клинке. Соловей стряхнул её одним рывком, и гончая упала ему под ноги мордой вниз. Сабля выпала из лапы. Соловей постоял секунду над убитой, тяжело дыша через нос. Потом поднял правый клинок, который якобы отказал, и сплюнул на землю рядом с тушей. — Жаль тебя, дурёха, — сказал он трупу. — Молодая ещё… на такой приём повелась. Соловей поднял голову. Марек уже стоял у второго фургона, опираясь рукой на борт, и тяжело дышал. У ног его лежало тело старшего каравана — связанное, без сознания, но живое. Двух последних химер не было. Видимо, ушли в лес, едва маг с косой развалился на две половины. Или Марек их добил — Соловей не видел, так как был занят гончей. Игорь медленно сел, хватаясь за плечо. Лицо бледное, на скуле ссадина, в волосах застряли иголки, но глаза живые. — Капитан… — выдохнул Игорь. Голос у мальчишки был хриплый. — Цел? — не оборачиваясь спросил Марек. — Цел… Кажется. Плечо вроде на месте. — Пошевели пальцами. Игорь пошевелил. Поморщился, но пошевелил. — Шевелятся. — Значит, цел, — сказал Марек. — Просто ушиб. День поноет, потом отпустит. Соловей? — Жив, капитан. Только потрепали. — Сильно? — Терпимо. — Соловей чуть передвинулся, прислонился к борту телеги поудобнее. — В плечо словил саблей. И по бедру эта тварь меня когтями приласкала. Но руки-ноги все на месте. Марек наконец обернулся. Взглядом прошёлся по Соловью сверху вниз, отметил тёмное расползающееся пятно на плече, разорванную штанину, кровь на сапоге. — До деревни дотерпишь? — Обижаешь, капитан. Я в Прибалтийскую всё взятие Нарвы с тяжёлым ранением провёл. А тут пара царапин. Марек хмыкнул. Тем временем Игорь смотрел на них обоих по очереди и медленно соображал, что сидит на земле живой среди трупов. — Что… что это вообще было? — спросил он наконец. — Кто это? — Контрабандисты, — коротко ответил Марек. — А остальные где? Их, вроде, больше было — Да в лес ушли, как обоих магов потеряли. — Догонять не будем? — спросил Соловей, хотя всем видом показывал, как ему этого не хочется. — Чёрт с ними, — Марек мотнул головой. — На своих мы химер всё равно не догоним. — Логично. — Соловей помолчал, поморщился, сдвигая раненое плечо, и продолжил. — Только всё равно не пойму, капитан, чего они так озверели. Ну, контрабандисты. Заплатили бы большой штраф, в худшем случае годик отсидели. Помирать-то зачем? Татуировки наши они видели, не дураки же — понимали, что скорее всего проиграют. Марек ответил не сразу. Сначала молча посмотрел на тело мага с косой, разваленное у фургона, потом перевёл взгляд на сам фургон. — Может, на внезапность понадеялись, — сказал он наконец. — А может, у них просто другого выбора не было. Сейчас и узнаем. Капитан оттолкнулся от борта и пошёл к первой телеге. Полог был стянут крестом дешёвой пеньковой верёвкой, какой стягивают мешки на рынке. Марек поддел верёвку клинком, и она лопнула с сухим щелчком. Он взялся за край полога обеими руками и рванул. Тяжёлая ткань сошла с фургона разом и упала к ногам капитана. Марек заглянул внутрь, несколько секунд просто молчал, после чего выдохнул: — Твою же мать… …….. Друзья, постараюсь успеть сегодня и вторую главу выложить, но не факт, что получится. Если что, выложу ее завтра:) ---------- Глава 16 Перед бурей Глава 16 Перед бурей Я несколько секунд смотрел на рыжую. Лиса, видя, что я не отвечаю, тоже не торопилась. Источники Розы, значит… Вот это сюрприз так сюрприз. Мне показалось, что на приёме мы с Розой друг друга поняли. Я её образумил насчёт разговора с дочерью, она вроде как согласилась, и мы разошлись. Но видимо, после взрыва на арене у Розы внутри что-то сдвинулось, и материнское чувство в ней пересилило всё, о чём мы договаривались. Ну либо она ведёт свою игру, в которую не сочла нужным посвящать. Я задумался, глядя в стол. Если разобраться, Роза мне сейчас была не особенно и нужна. Раньше — другое дело. Раньше её источники, её девочки, её знание, кто с кем спит и кто кому должен, всё это работало на меня, и за это я закрывал глаза на ту небольшую деталь, что в «прошлой жизни» Роза заработала себе смертную казнь. Сейчас у меня в активе будущие торговые разрешения с торговым домом Жилина и неозвученная вслух, но всем видимая крыша Громобоя. На этом фоне союз с Розой из актива тихо превращался в обузу. Другое дело, что разбрасываться связями я не привык. Связь, которую у тебя есть, и связь, которой у тебя нет, это две очень разные вещи, и понимаешь ты эту разницу обычно в тот момент, когда она тебе срочно нужна, а её больше нет. Так что Розу я пока списывать со счетов не собирался. Но если Роза раскроется перед Алисой, всё это перестанет иметь значение. Потому что тогда у нас обоих появится проблема, и моя часть проблемы будет выглядеть так: молодой граф Морн, по слухам, в курсе, что Роза жива. Молодой граф Морн знал и молчал. И выходит, что молодой граф Морн покрывал эту роковую женщину. Ну а так как веса в политической среде у меня пока никакого, такое обвинение могло довольно серьёзно ударить по моим будущим планам. Громобой человек адекватный, я был уверен, что он во всём разберётся. А вот можно ли то же самое сказать про Императора, я не знаю. С его-то репутацией полезного дурака на троне. Мало ли кто и что ему в уши надует. И Лиса, при всём моём к ней хорошем отношении, тоже не должна была узнать тайну Алисы и Розы. В её преданность я верил. Как и в то, что она искренне хочет вытащить себя из той жизни, в которой я её нашёл, во что-то более вменяемое. Но соблазн — такая штука, которая может сломать практически любого. Главное — предложить достаточно крупную сумму, и почти любой человек расстанется с секретом, который пообещал бережно хранить. Да, его потом будет мучить совесть. Да, позже он может не один раз раскаяться, только прошлого этим уже не вернёшь. К тому же Лисичка очень сообразительная. Она сразу поймёт, что Алиса с Розой родственники, уж больно эти двое похожи друг на друга. Дальше начнёт копать, выяснит, что Роза вообще уже двенадцать лет как мертва и похоронена. А потом сообразит, кто бы мог хорошо заплатить за такую информацию. Глава дома Волковых, к примеру. Уверен, он с лёгкостью расстанется с несколькими тысячами золотых ради точных сведений о Розе. А для беспризорницы вроде Лисички несколько тысяч — это очень и очень крупная сумма, на которую можно несколько лет припеваючи жить где-нибудь подальше от Сечи и не вспоминать ни о каком Артёме Морне. Так что нет. Отправлять её выяснять, как эта двоица оказалась в гостях у мадам Розы, было нельзя. Тем временем молчание затянулось, и Лисичка поняла его по-своему. — Господин Морн, если хотите, я могу по-быстрому прощупать почву и узнать, как ваш брат оказался в источниках. Есть у меня там одна знакомая, которая может… — Нет, — строго произнёс я, после чего чуть мягче продолжил: — У тебя есть конкретное задание. Им пока и занимайся. А с братом и с тем, что с ним происходит, я разберусь сам. Лисичка нахмурилась и быстро кивнула. — Прошу прощения, господин Морн. Я не хотела лезть в ваши семейные дела… Фух. Вот и проблема сама собой решилась. Девушка решила, что я, как аристократ до мозга костей, все семейные дела держу строго в узком кругу, куда ей пока хода нет. Вот и отлично. И проблему мою закрывает, и Лисичку заодно учит держать дистанцию. Доброе отношение добрым отношением, а субординацию никто не отменял. Я потянулся к кружке с остывшим чаем, который Надежда мне налила ещё до прихода Лисы и про который я благополучно забыл. Чай был холодный, с лёгким привкусом сушёных яблок и чего-то ягодного, кажется, малины. Я сделал глоток, посидел секунду с этим вкусом во рту и поставил кружку обратно на стол. — Так, ладно, — сказал я, возвращаясь к делу. — Давай теперь по деньгам. Сколько тебе нужно на расходы? — По деньгам? Пф-ф… да вы не парьтесь, босс, я разберусь, — отмахнулась Лиса с такой беспечной интонацией, будто я спросил её, как добраться до соседней улицы. — Лисичка, — произнёс я ровно. — Ну чего? — Как именно ты разберёшься? — Да мало ли как, — она невинно хлопнула глазками. — Навыки-то у меня есть, вы же сами в курсе. Не пропаду, ну. Чай не первый день на районе. Она задрала подбородок, и в её глазах было ровно то выражение, какое бывает у человека, который уже получил по этому поводу строгое внушение, прекрасно его помнит, но всё равно не может удержаться от того, чтобы один раз ткнуть собеседника палочкой и проверить, дёрнется он или нет. Я молча на неё уставился. Просто уставился. Тем самым взглядом, который у меня в прошлой жизни вырабатывался годами и которым я останавливал в раздевалке семнадцатилетних оболтусов на полпути к глупостям, о которых они потом всю жизнь жалели. Лиса поняла, что именно меня не устроило, выдержала ровно секунду, потом картинно вздохнула. — Ну господин Морн… ну я же пошутила, чего вы сразу-то. — Шути по другим темам. Насчёт воровства мы с тобой, по-моему, уже говорили. Снова возьмёшься за старое — вернёшься на улицу. Без вариантов. — И даже по вашему приказу нельзя? — Если по приказу или для общего дела — разрешаю. Но даже не думай сначала своровать, а потом доказывать мне, что это было для общего дела. Враньё я чувствую за километр. — Да поняла я, поняла, — она потёрла нос, помолчала секунду, явно прикидывая, не осталось ли где ещё какой-нибудь лазейки, не нашла, и вздохнула, на этот раз потише. — Ладно, если по-серьёзке, то двадцать-тридцать золотых хватит за глаза. Сторожу на лапу дать, парочке пьянчуг проставиться, ну и по мелочёвке туда-сюда. Но я с запасом считаю. Сдачу, если что, верну. Вам расписку о потраченных средствах предоставить? — Не паясничай, — строго произнес я, после чего достал из-за пазухи мешочек и кинул его через стол. Лиса поймала на лету одной рукой, и тут же, не глядя, прикинула на ладони вес. — Слышь, босс, тут вроде как больше выходит, чем мы с вами обговаривали, — она чуть подбросила мешочек на ладони и поймала обратно. — Ну если на ощупь судить, то прилично так больше. — Знаю, что больше. — И сколько вы мне насыпали? — Там семьдесят золотых. Она прищурилась, перевела взгляд с мешочка на меня и обратно с таким видом, будто я ей не золото отсыпал, а подсунул какую-то загадку, которую она не успела разгадать сходу. — А зачем мне столько-то, господин Морн? Я ж вам сказала — двадцати-тридцати за глаза хватит. Вы же не из тех, кто деньгами просто так разбрасывается, я вас уже немножко изучила. — А я и не разбрасываюсь. Считай, что там у тебя на расходы тридцать, как договаривались, и ещё сорок — это тебе аванс за работу. И запомни хорошенько, что я тебе сейчас скажу. Если раскопаешь по этой огненной девице всё, что мне нужно — кто такая, откуда, на кого работает, чего от меня хочет — получишь сверху ещё сотню. Сразу, в тот же день, как принесёшь хоть какую-то информацию. Лиса замерла на полудвижении. Мешочек на её ладони перестал шевелиться, глаза расширились, и я почти физически услышал, как у неё в голове защёлкали невидимые костяшки на невидимых счётах. — Сто золотых? За одно дело? — За одно. Но свою работу ты должна выполнить на полную. Раскопай мне всё, что только можешь. — Да я… да я её вам лично приведу, господин Морн! Можете прямо сейчас эту сотню в отдельный мешочек откладывать, я за ней через несколько дней зайду. — Так! Вот здесь притормози. — Я поднял ладонь. — Мне нужна только информация. Если узнаешь, где она находится, даже не пытайся самолично к ней подбираться. — Господин Морн, ну я ж аккуратно… — Эта женщина либо ранга А, либо вообще архимаг. И если она почует слежку, то сожжёт шпиона не задумываясь. Так что от тебя требуется только информация. Ты меня услышала? Лиса замерла. Улыбочка сползла с её лица так быстро, будто её мокрой тряпкой стёрли. — Услышала, господин Морн. Не дура. Принести информацию, к самой огненной бабе не лезть. Несколько секунд она сидела с серьёзным лицом, переваривая услышанное, потом потихоньку оттаяла, плечи у неё расправились, и она снова подбросила мешочек на ладони, поймала, и в её глазах опять мелькнуло то самое уличное выражение, по которому я заранее понял, что девчонка снова что-то задумала. — А вообще, господин Морн, мне эта работка прям вовремя привалила, — сказала она самым невинным тоном. — Я там на рынке платьишко одно приглядела — закачаешься. Коротенькое такое, лёгонькое, нагнёшься немножко за чем-нибудь, и половина попы наружу. Мужики будут в полном экстазе, и из них в таком состоянии можно верёвки вить. Вот я и подумала — а ведь для нашего общего дела это может пригодиться, как считаете? Я молча, не сводя с неё глаз, потянулся к листу, валявшемуся с того дня, когда Игнат заходил ко мне разбирать данные по закупкам. Я медленно, без спешки, скомкал его в кулаке. Лиса при этом продолжала сидеть с самым ангельским видом, какой только могла изобразить. В какой-то момент она всё-таки уловила, что атмосфера в лавке накаляется, коротко ойкнула и в один прыжок оказалась у двери. — Поняла, господин Морн, поняла! Платье — мимо! Бумажный комок свистнул в воздухе, но ударил уже в косяк — Лиса успела выскользнуть. Колокольчик над дверью отчаянно звякнул, капюшон мелькнул за окном и пропал. Я медленно выдохнул, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. — Спокойствие, Артём, — сказал я сам себе вполголоса. — Только спокойствие. Вот за что мне это наказание. Что-то не везёт мне с рыжими в этом мире. Все они какие-то слегка… пришибленные. Точнее сказать — с изюминкой. Я потянулся в кресле, и в шее у основания черепа коротко хрустнуло. Я ожидал, что неделя перед отъездом во Вьюжный будет насыщенной, но не думал, что начнётся это всё с первого же дня и в таком темпе. Что-то многовато дел приходится разбирать сразу, после пробуждения, а ведь впереди ещё разговор с Данилой, до которого надо как-то добраться. Я повёл плечами, посидел секунду с закрытыми глазами и открыл их обратно. Надежда недовольно хмыкнула. — Артём, ну зачем ты дал ей столько денег? — А что не так? — Да всё не так. Она бы и за половину работала, ты сам видел, как у неё глаза горели. А ты ей сразу такую сумму отвалил. Она же карманница, Артём. Я в Сечи почти год, а она меня в первые же месяцы дважды обворовала. Точнее, я думаю, что она… уж больно приметная у нее шевелюра. И ты думаешь, что за это время она изменилась? — Вполне может быть. Надя закатила глаза. — Артём, я таких за километр чувствую. Она с тобой, пока ты платишь и пока это выгоднее, чем шарить по карманам. А завтра кто-нибудь подойдёт, предложит рассказать о твоих планах за крупную сумму, и она согласится. Не со зла, просто ваша Лиса так устроена. Она всегда там, где выгоднее. — Так и я о том же, Надь. Она шпионка от бога. Уши, глаза, чутьё — всё на месте, причём в её возрасте. Я таких за всю жизнь видел двоих, и оба уже работали на серьёзных людей за серьёзные деньги. А эта бегает по Сечи и таскает у людей кошельки, потому что никто её ничему другому не обучил. Надя хмыкнула, но уже без прежней уверенности. — И что? — А то, что ей всего пятнадцать. Родителей нет, дома нет, за спиной никого. Что ей оставалось? Полы мыть в кабаках, где её каждый второй пьяница за задницу хватал бы, пока всё не закончилось бы совсем плохо? Или сразу к Розе, на иные работы? Вот и крутилась, как умела. И выкрутилась, между прочим. До пятнадцати дожила, голова работает. Это само по себе уже неплохо. — Жалеешь ты её… — Не жалею. Жалость в таких делах плохой советчик. Я просто понимаю, как такие получаются. Если за пятнадцать лет тебе никто доброго слова не сказал, если никто не помог, не обучил и не стал примером, то и ты будешь на всё смотреть с точки зрения выгоды. А с чего иначе-то? — А ты, значит, обучишь? Я пожал плечами. — По крайней мере, попробую. Буду относиться к ней по-человечески, хорошо платить, давать нормальную работу. И разговаривать как с человеком, а не как с подзаборной швалью. Это, кстати, Надь, тебя в первую очередь касается. Ты с ней вежлива, не спорю, но смотришь так, будто она у тебя в эту самую секунду кошелёк утягивает. Давай попробуем по-моему и посмотрим, что из этого выйдет. Надежда задумалась. — А если ничего не выйдет? — Ну не выйдет, так не выйдет, Надь. Я ж без иллюзий. У девчонки есть всё, чтобы пробиться на самый верх — чутьё, потенциал, характер. Такие кадры на дорого не валяются. И если получится направить её в нужную сторону, то в моей будущей команде появится невероятно полезный человек. Но если она всё-таки сорвётся и продаст кого-то из нас, то… это будет её выбор. И ей за этот выбор придётся отвечать. На это Надя не стала отвечать. Видно было, что не до конца согласна, но и спорить дальше не хочет. Взяла корешок, который перед этим отложила, и снова принялась его шинковать, чуть громче, чем надо. Я покосился на Сизого. Тот сидел на табурете у стены, болтая ногами, и с тем особенным выражением морды, которое у химер означала «мне здесь больше нечем заняться, и сейчас я придумаю себе занятие сам», поглядывал то на Себастьяна, дремавшего на прилавке, то на Серафиму. Серафима этого взгляда пока не замечала, но я уже знал, чем это всё в итоге закончится. Сизый достанет либо одного, либо другого, и уйдёт в итоге с поджаренной или замороженной задницей, в зависимости от того, кто из них первым потеряет терпение. — Сизый. — А? — Дуй на тренировку, там ребята уже должны собираться. И передай Даниле, чтобы меня дождался, я скоро подойду. Сизый поморщился так, будто ему предложили выпить уксуса. — Братан, ну чё я там забыл? Там же одни заморыши. Бегают, пыхтят, ни одной связки нормально сделать не могут. С кем мне там тренироваться-то? С Данилкой, что ли? Пффф… — То есть тебе там скучно? — Не то слово. — Ну хорошо… Я выдержал паузу и заговорил тем ласковым тоном, после которого с Сизым обычно случается что-то нехорошее. — Тогда если ребята для тебя слабоваты, я пойду с тобой и сегодня мы проведем мою фирменную круговую тренировку. Сперва лёгкая пробежечка, чисто разогреться, километров так десять, не больше. Потом подтягивания на перекладине, по подходам, до отказа. Потом отжимания, тоже до отказа, причём на кулаках, чтобы костяшки грубее стали. Потом пресс. Потом приседы с напарником на загривке, причём напарника я тебе сам подберу, килограммов на шестьдесят, чтоб с запасом. И всё это в три-четыре круга, пока не упадёшь. Ну а когда разминка закончится, начнем работать с оружием. Идёт? Сизый замер. Потом медленно моргнул. — Ч-чё? Он ещё несколько секунд осмысливал услышанное, после чего в одно движение оказался у двери, подхватил по дороге свою биту, прислонённую к косяку, и развернулся ко мне с таким воодушевлением на морде, какого я у него не видел со времён драки на арене. — Не, братан, ты погоди! Я как раз вспомнил, я Даниле обещал подсобить с новенькими! Там же надо им показать, как двигаться правильно, как удар держать, как падать, чтоб не убиться! И Быка давно не гонял, разжирел, поди за неделю без нормальных тренировок! Да там же работы вагон и маленькая тележка. И без меня вот вообще никак не обойтись! Всё, чё я тут с вами рассиживаюсь! Я побежааал!!! В следующее мгновение он толкнул дверь плечом и исчез за порогом. — Вот идиот, — вздохнула Серафима. «А криомантка дело говорит,» — лениво подал голос Себастьян, не отрывая морды от лап. — «Ваш голубь, господин Морн, создаёт слишком много шума. Это несколько… утомительно.» Я повернулся к Серафиме. — Сим, ты Игната с Варей звала? — Звала. И они уже приходили, пока ты был без сознания. Варя сразу к Наде на кухню ушла, помогать с чем-то. А Игнат поинтересовался твоим самочувствием, после чего сказал, что ему ещё надо по рынку пройтись и посмотреть, как сегодня цены поменялись. — Ясно. — По идее, он должен подойти с минуты на минуту. Сима ещё не успела договорить, а колокольчик над дверью уже снова звякнул, и в лавку вошёл Игнат. Следом за ним семенила Варя, и по тому, как у неё были поджаты губы, а в руках она крепко держала какой-то свёрток в холщовой тряпке, я сразу понял, что они снова о чём-то спорили. — Игнат, это разные травы. Сколько мне тебе ещё повторять? — Варя, я смотрел в обоих лотках. Один к одному, тот же лист, тот же запах, тот же цвет. Только у второго цена в три раза ниже. Объясни мне, рационально, в чём разница? — Разница в том, что у первого лист собран в полнолуние, и сушился в тени. А у второго собран как попало и сушился на солнце. Сила у них разная, понимаешь? Одна и та же мазь на хорошем листе ставит человека на ноги за два дня, а на плохом — за неделю. Если вообще сработает… — Это твои слова или Надежды Петровны? — Это слова Надежды Петровны, которую ты, между прочим, уже месяц ставишь выше любого алхимика в Сечи. А сейчас почему-то решил, что лучше неё знаешь, какой лист брать. Игнат остановился посреди лавки, потёр переносицу. — Да ничего я не решил! Я просто на цифры смотрю. И если разница в три раза, то это значит, что-либо один слишком задирает ценник, либо у второго на лотке что-то совсем другое лежит. И мне надо разобраться, прежде чем тратить чужие деньги. У меня работа такая, между прочим. — Так я тебе говорю, в чём причина, а ты меня не слушаешь! — Слушаю. — Не слушаешь! Я смотрел на эту сцену и понимал, что они оба по-своему правы. Игнат — потому что чужие деньги стоит беречь, и его привычка проверять каждую цифру — это ровно то, за что я его и нанял. А Варя… с Варей дело обстояло ещё интереснее. Девочка торчала у Нади под боком уже несколько месяцев. Сначала просто на побегушках, потом стала помогать на кухне, мыть и перебирать травы, потом ей доверили ступку, потом нож. А там и Надя втянулась — начала объяснять, почему этот лист берётся, а этот идёт в мусор, почему один корень режется поперёк, а другой наискось, какая трава с какой дружит, а какая в одной банке другую за сутки в труху превратит. Так из Вари потихоньку и лепился алхимик. Возможно, со временем даже толковый — поживём, увидим. — Игнат, — сказал я. Он повернул голову. — Я же тебе сказал, на ингредиентах не экономить. Если Надя сказала, что для зелий нужны определённые травы, ты просто выдаёшь деньги, и всё. И вообще, какого чёрта ты сам закупками занимаешься? За это же Надя отвечает. Игнат возмущённо закатил глаза. — Да потому что одно дело — выделять деньги Надежде Петровне, и совсем другое — какой-то глупышке… В этот момент Варя развернулась и от души наступила ему на ногу. — Ай! Ты чего творишь? — А ничего! Я ж глупая и сама не понимаю, чего творю! Да что ж за день сегодня такой… Я посмотрел в окно, в небо, и задумался. Может, магнитные бури? Все сегодня на взводе, начиная со зверолюдов и заканчивая маленькой, но очень дерзкой девчонкой, которая только что отдавила ногу собственному брату. Надо будет сказать Наде, чтобы придумала какое-нибудь успокоительное на травках. Лёгкое, мягкое, и чтоб с выпивкой не конфликтовало, а то ходоки у нас вечно полупьяные ходят. Глядишь, и резать друг друга перестанут. Эх… Мечты, мечты. Я моргнул, отгоняя лишние мысли, и хлопнул ладонью по столу. — Так… разошлись все! Варя, бери деньги, иди покупай, что Надя скажет. Игнат, а ты садись сюда. Чай будешь? — Не откажусь. Варя сунула в карман фартука пару монет, которые Надя ей молча протянула, ещё раз метнула в брата выразительный взгляд — мол, я с тобой ещё не закончила — и вышла на улицу. Надя так же молча поставила перед Игнатом кружку с чаем и вернулась к своим банкам. Игнат положил папку на стол, развязал завязки, выложил стопку листов и разложил их в каком-то своём порядке, понятном только ему. Провёл ладонью по верхнему листу, разгладил его, выровнял с краем стола, и только тогда поднял на меня глаза. — Ну, что у нас по делам? — спросил я. — Господин Морн, у нас тут проблема нарисовалась. — Какая? — Да я всё про склад, — сказал он. — Через три недели нам придётся либо срочно что-то решать с излишками сырья, либо отдавать их перекупщикам. Третий вариант — сокращать закупки у ходоков, но это мы с вами обсуждали, и вы сказали, что это худшее из решений. — Сказал. Потому что ходок, который принёс и получил хорошую цену один раз, несёт в следующий раз. А вот ходок, которому мы отказали, может уйти к другому скупщику, и обратно он уже может не вернуться. — Именно. Игнат пододвинул ко мне верхний лист. — Вот текущая загрузка склада. Три четверти, если грубо. Надежда Петровна перерабатывает в зелья примерно шестую часть от того, что приходит. Остальное лежит мёртвым грузом. И с этим надо что-то срочно делать, потому что часть компонентов теряет свойства уже через месяц-два. Пепельный мох держится полгода, болотник — три месяца при правильной сушке, а вот вода из глубинных источников начинает портиться через четыре недели, если её не законсервировать. А консервация — это отдельная наука, для которой нам надо подобрать хорошего специалиста. — Сколько на складе такой воды? — Двенадцать фляг. Я мысленно присвистнул. Двенадцать фляг «слёз камня» — это очень неплохой запас. — Через сколько начнёт терять свойства? — Часть из них — уже теряет. Четыре фляги из двенадцати закуплены три недели назад. Им осталось от силы дня два-три на полную силу. Потом цена на них падает в разы, а после месяца — в двадцать. На второсортную алхимию, на компоненты, на разбавление, ну и так далее. — То есть либо мы их сейчас пускаем в работу, либо выбрасываем. — Либо продаём, — сказал Игнат и тут же поморщился, как будто сам не верил в то, что только что сказал. Я нахмурился и повернулся к Наде. — Надь, а какого чёрта мы вообще до этого момента дотянули? Двенадцать фляг на складе, а зелий из них до сих пор никто не сделал. Это как так получилось? Надя на секунду оторвалась от своей работы, посмотрела на меня без обиды, но и без особого желания оправдываться. — А очень просто, Артём. Я с прошлой недели сижу на заказах — те регенераторы, что Степан в ватаги развозил, мази для ребят с тренировки, противоядия, ну и текущая мелочёвка. У меня только две руки и ни минуты свободного времени. А даже когда минута появляется, то оборудование полностью загружено работой. Да и Слезы эти… штука, конечно, редкая, но зелья из них получаются очень уж специфическими и заточенными на летний сезон. А сейчас у нас что? Верно, зима на носу. Ну так и зачем мне тратить на это время? Я вздохнул. По всему выходит, что это мой косяк. Сам говорил скупать всё, что представляет ценность, и вот тебе результат. Ну ничего, разберемся. — Ну ладно… я вечером хотел заскочить к Жилину, так что может получится продать ему эти фляги. Игнат покачал головой. — Увы, но Жилину продать не получится. — Объясни. — У Жилина в Сечи нет своих алхимиков. Ни одного. У него тут перевалочный пункт — склады, обоз, охрана, приказчики, ну и весь прочий торговый персонал. А алхимия и переработка — это всё уже у него в больших городах, ближе к столице. Это значит, что воду нашу ему придётся туда везти. А дорога до ближайшего крупного города — около недели. К тому моменту, как этот обоз доедет, наша вода для зелий первой категории уже не подойдёт. Такой прожженный купец как Жилин поймёт это в ту же секунду, как вы предложите ему эту сделку. И мы будем выглядеть как мошенники, которые пытаются всучить ему порченный товар. — Хм. Я отхлебнул чай и подумал. Игнат был прав. Везти товар в таком виде Жилину смысла не имело. Но и выбрасывать на помойку четыре фляги «слёз камня» рука у меня тоже не поднималась. — Надь, — окликнул я её. — А ты сколько сама успеешь переработать за ближайшие пару дней? Надя ещё раз шевельнула губами, дошинковала корешок до конца и отложила нож. — Если брошу всё остальное и сяду только за эту воду, и если мне Варя поможет — то всё равно не вытяну четыре фляги. Чисто по времени не успею. Две, ну две с половиной от силы. И то работать буду до ночи. — А две с половиной — это хорошо? — Это очень хорошо. На две с половиной фляги «слёз камня» я тебе охладителей замешаю столько, что мы потом всё лето на них кормиться будем. Ходоки в жару без них в Мёртвые земли и не суются — в зной тварь злее, а человек медленнее, любой без охладителя через пару часов поплывёт. Только знаешь что, Артём… хранить эту партию до лета у нас не получится. Им нужна, темнота и тишина, иначе он за месяц-другой выдохнется, и вся работа коту под хвост. — Насчёт этого не беспокойся, я что-нибудь придумаю. Так что бросай всё, бери Варю в помощь и приступай. Надя коротко кивнула. — Остальные фляги мы отнесём к Ефиму, — продолжил я, поворачиваясь к Игнату. Игнат нахмурился. — Господин Морн, при всём уважении, но Ефим за слегка просроченную воду много не даст. Купит за треть цены, может, за четверть, и ещё щёки надувать будет, какое одолжение нам делает. — А мы ему её и не будем продавать. Мы ему её отдадим почти по себестоимости. По такой цене, что он и торговаться не успеет — подавится от удивления. Игнат посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что предложил выкинуть деньги в окно. — Зачем? — Затем, Игнат, что Ефим, скотина, со мной воюет уже не первую неделю, и эта война мне порядком надоела. У меня сейчас на горизонте Жилин, Вьюжный, страховая система, Лиса, ученики. забот и так выше крыши. А тут Ефим под боком устраивает мелкие пакости и не даёт спокойно работать. Так что мы ему сейчас сделаем подарок, причём такой, что он на пару недель угомонится, а то и на месяц. И главное — у него в голове должно отложиться, что подобные подачки от меня будут случаться периодически, при условии, что он ведёт себя прилично. Глядишь, начнёт думать прежде, чем гадить. — А если он не воспримет это как одолжение? — Воспримет. Сейчас покажу как. Я отодвинул кружку и наклонился к нему. — Подаём так. Молодой граф Морн, у которого склады трещат от добычи, решил сделать жест доброй воли и уступить почтенному Ефиму партию глубинной воды по сниженной цене. Не потому, что нам надо срочно сбыть, упаси бог. А потому, что граф Морн человек разумный и понимает, что воевать со старым скупщиком — себе дороже, и обоим лучше будет, если эту войну тихо свернуть и начать работать друг с другом по-человечески. Подчеркнёшь, что это первый шаг с нашей стороны, и сделан он от чистого сердца. Что другим скупщикам мы такого не предлагаем — только Ефиму. И невзначай ввернёшь: если первый шаг будет принят правильно и Ефим тоже сделает шаг навстречу, то в следующий раз, когда у нас будет что-то поинтереснее, мы первым делом вспомним о нём. А если не примет — ну, тогда и второго шага не будет. Игнат думал секунду. Потом начал медленно кивать, и по его лицу было видно, как у него в голове потихоньку начинает складываться план действий. — То есть мы фактически платим ему за лояльность товаром, который у нас всё равно пропадёт. — Грубо говоря, да. Только Ефиму этого знать совершенно не обязательно. Для него это царский подарок от молодого Морна. — А он точно не догадается, что у воды срок выходит? — Догадается, — спокойно сказал я. — Ефим у нас жирный, а не тупой. И именно поэтому возьмёт товар с радостью. У него в Сечи свои алхимики, свои клиенты, свои каналы. Эта вода у него уйдёт в работу прямо завтра, и он на ней ещё хорошо заработает. Игнат медленно кивнул. — Понял. — Хотя знаешь… отправь лучше с этим делом Хрусталёва. Торговать он умеет, да и сам парень толковый. А ты мне понадобишься на встрече с Жилиным. — А я там зачем? — Затем, что нужен. Через два часа жду тебя обратно в лавке со всеми данными по нашему товару и по страховкам. Всё, что у тебя есть, — выкладки по складу, прогнозы, столичные цены, цифры по страховой системе, расчёты по категориям. А сейчас дуй выполнять поручение. Игнат кивнул, собрал бумаги в папку и встал. У двери обернулся. — Господин Морн. — Да? — Спасибо, что берёте с собой. — Иди работай. Он вышел. Колокольчик звякнул, и в лавке снова стало тихо. Когда дверь за Игнатом закрылась, я ещё несколько секунд сидел за столом, глядя на пустую кружку, оставленную им на краю. Чай он, разумеется, не допил, не потому что не любил, а потому что начинал и забывал, как и про многое другое, что в его голове проигрывало в неравной борьбе с цифрами. На дне кружки осталась тонкая лужица с разбухшим яблочным колечком, и это маленькое жёлтое колечко почему-то держало мой взгляд дольше, чем заслуживало. Голова гудела ровно и неприятно, как гудит колокол через четверть часа после удара, когда сам звон давно затих, а металл всё ещё помнит, что его ударили. Утренние разбирательства с собственным ядром, разговор с Лисой, перепалка Игната с Варей, проблемы со складом — всё это копилось одним толстым слоем, который требовал, чтобы я хотя бы пять минут постоял молча и ни о чём не думал. — Сим, — позвал я. Серафима подняла голову от стола, на котором перебирала какие-то склянки, помогая Наде. По её лицу я понял, что держится она только на упрямстве. — Сим, тебе нужно отдохнуть. — Я в порядке. — Это не просьба. Мне не нужно, чтобы ты из-за своей заботы грохнулась тут без сознания. Завтра ты мне понадобишься, и я хочу, чтобы ты была отдохнувшей. Так что давай без споров. Серафима постояла секунду, прикидывая, стоит ли упираться, потом молча отложила склянку, кивнула Наде и пошла к лестнице. Надо было гнать её спать ещё полчаса назад. — Надь, я на крышу. Надя буркнула что-то в ответ и полностью отключилась от происходящего, переключив всё своё внимание на травы, которые перед этим принесла Варя. В задней комнате была лестница, которая уходила наверх, к чердаку. Чердак у Нади был сухой, чистый, пах сушёными травами и старой сосной, и из него через люк можно было вылезти на крышу. Этим люком, кроме меня, пользовался разве что Сизый, и то когда ему вожжа под хвост попадала в очередной раз. Дверца поддалась со скрипом, я выбрался наружу и осторожно прикрыл люк за собой. Холод сразу ударил в лицо. На крыше воздух был совсем не такой, как в переулках Сечи, где с утра до ночи висела густая мешанина из дыма, гари и алхимической дряни. Здесь дышалось легко. У парапета я остановился и оперся на него ладонями. Старое дерево, пропитанное смолой, было ледяное и слегка влажное, и от этой холодной влаги у меня сразу заломило кости в кистях. Выдох встал передо мной плотным белым облачком, повисел секунду в воздухе и медленно поплыл в сторону. Ну вот и зима подошла. В прошлой жизни я бы сказал, что она ещё неделю-другую потопчется за углом, прежде чем по-настоящему взяться за дело. Но в Сечи время текло иначе. Здесь зима вваливалась в город сразу, без долгих прелюдий, и через несколько дней первые ходоки начинали ругаться на лёд в Мёртвых землях, а через пару недель в окнах появлялся настоящий иней. Город под крышей жил своим обычным вечерним делом. Где-то в стороне рынка кто-то длинно ругался на лошадь, которая весьма философски ржала в ответ. С другой стороны, ниже по улице, женский голос вдалбливал кому-то невидимому, что он скотина и алкаш. Над крышами тянулся дым из десятков печных труб, оседал слоем на холодном воздухе и медленно сползал по скатам в переулки. И тут меня качнуло. Колени мягко подались вниз, ладони сильнее вжались в парапет, и в голове прошла короткая горячая волна, после которой мир на мгновение поплыл влево. Я сжал зубы и подождал. Через несколько секунд отпустило. «Господин Морн, при всём уважении, вы помните, что я говорил утром насчёт нагрузок?» Я машинально оглянулся, хотя прекрасно знал, что кота рядом нет. Себастьян остался внизу, в лавке, дремать на прилавке, и до него отсюда было два этажа да ещё чердак между нами. Не думал, что связь работает на расстоянии. «Помню, Себастьян. Помню.» «И всё-таки вы стоите на крыше, на холоде, да ещё и нагрузили себя делами. И это после того, как я настоятельно рекомендовал вам постельный режим!» «Я просто вышел подышать свежим воздухом» «Дышать можно и сидя, господин Морн. На стуле. У печи.» Я хотел отшутиться, но не успел. Где-то в районе правого виска коротко кольнуло, и я машинально повернул голову. В трёх шагах от меня, у парапета, стоял человек. Тёмная мантия велика на три размера, седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с печатью серо-голубого цвета. Лицо как пергамент, который кто-то долго мял, а потом кое-как разгладил, и не сильно в этом преуспел. Глаза цепкие, ястребиные, не вяжущиеся с остальной фактурой. Бестужев. Ни шагов, ни скрипа черепицы, ни щелчка люка. Только что никого не было, а теперь у парапета стоит старик в мантии. Я медленно выдохнул, повернулся и посмотрел на него так, будто мы случайно встретились в коридоре Академии. — Это вы удачно заглянули, — улыбнулся я. — Мне как раз надо с вами поговорить. Бестужев не показал ни единой эмоции. Странный он какой-то сегодня. — Зачем? — скрипуче спросил директор. — Мне нужен академический отпуск. Примерно на месяц. Дела в баронствах накопились, надо съездить, навести порядок. — На месяц? — Плюс-минус неделя. Он ещё немного помолчал, перевёл взгляд с моего лица на крыши соседних домов, как будто решал, какая из них ему больше нравится. — Академический отпуск, — медленно произнёс он. — Параграф семнадцатый… Студент имеет право обратиться с прошением в письменной форме, прошение рассматривается в течение трёх дней, по результатам выдаётся либо разрешение, либо мотивированный отказ. Процедура, господин Морн, чисто формальная. Тем более что ваше присутствие в Академии, насколько я могу судить по отчётам кураторов, носит характер скорее формальный. — Значит, это не проблема? — Не проблема… — кивнул он. — Только вот… я прекрасно осведомлён, что ни в какие баронства вы не поедете. Я молчал и ждал. — Не спрашивайте откуда, — сказал Бестужев. — Просто знаю, что не поедете. Возможно, вы и сами ещё об этом не догадываетесь, но это уже детали. В любом случае на ближайший месяц ваша дорога лежит совсем не туда, куда вы её обозначили. Спорить смысла не было. В баронства я и правда не собирался. Где-то внизу та самая баба заорала на новой ноте: — Я тебе, скотине, последний раз говорю! Ещё раз выпьешь, домой можешь не возвращаться! Бестужев, не моргнув, повернул голову на звук, прислушался, чуть приподнял седую бровь и снова вернулся ко мне с таким видом, будто эта баба только что коротко и очень точно подытожила его собственную мысль. Я с трудом удержался от того, чтобы хмыкнуть. — Я пришёл к вам по другой причине, — сказал он. — Это по какой? — Господин Морн, я скажу вам кое-что не как директор Академии, а от себя лично. Если позволите… Я кивнул. Он сделал короткую паузу. Не для эффекта, а так, как делает паузу старый учитель, прикидывая, какими именно словами уложить мысль, чтобы её потом не пришлось переобъяснять. — Не доверяйте Громобою. Я постарался не показывать эмоций, хотя такой поворот в разговоре меня откровенно удивил. — И с чего вдруг? — спросил я. — Вы человек разумный, господин Морн. Я подумал, что разумному человеку имеет смысл сказать одну простую вещь до того, как она перестанет быть простой. И дело не в магической мощи, нет… Мощь у архимага есть по определению, иначе он не был бы архимагом, и обсуждать её — занятие, годное разве что для застольной болтовни. Дело в его истинных целях. — А с целями что не так? — Цели у Громобоя, господин Морн, имеют обыкновение проступать на поверхности уже после того, как человек, на которого они направлены, оказался встроен в его планы настолько прочно, что выйти оттуда самостоятельно он не может. Громобой умеет извлекать выгоду. Делает он это так аккуратно и так щедро, что человек принимает её с благодарностью, какое-то время живёт с ощущением, что ему повезло, а потом в какой-то нехороший день обнаруживает, что эта самая «выгода» была хорошо замаскированными кандалами. И, что самое неприятное, он внезапно понимает, что эти кандалы он надел сам, по собственному желанию. Я молчал. Бестужев смотрел на меня без напора, без угрозы и без той сухой иронии, с которой он обычно разговаривал. Сейчас в его голосе не было вообще никакой игры. Это меня и зацепило сильнее всего. Я мог бы ответить, что у меня с Громобоем всё ровно, что мы договорились по делу, что мне дали грамоты и обещали налоговые каникулы, и что в этом раскладе я свою позицию вижу неплохо. Мог бы, но не стал. Старик не выглядел человеком, которого нужно было срочно убеждать в моей собственной хитрости. Скорее, он выглядел человеком, который искренне о чём-то переживает. Поэтому я задал единственный вопрос, который имел смысл. — Откуда вы про него столько знаете? Бестужев несколько секунд смотрел на меня молча. Потом коротко повёл рукой, и за его спиной воздух пошёл белёсой рябью, из которой начал разворачиваться портал, затянутый чем-то похожим на снежную крупу. — А что странного в том, что я хорошо знаю собственного брата? Старик шагнул назад, белёсая плёнка сомкнулась за ним, и я снова остался на крыше один. ---------- Глава 17 Плохое предчувствие… Глава 17 Плохое предчувствие… Несколько секунд я тупо стоял, опираясь ладонями на парапет, и смотрел туда, где только что белёсая плёнка с лёгким шуршанием схлопнулась в никуда. На черепицу села ворона, покосилась на меня жёлтым глазом, каркнула один раз, будто подвела итог разговору, и улетела. Я медленно выпрямился и провёл ладонью по лицу. Ни дня без приключений. Ни одного, мать его, дня. Ночью еле отбился от зверолюдов, которые попёрли таким стадом, какого в Сечи не помнили уже давно. Утром пробудил родовой дар, который прошлому хозяину тела по какой-то непонятной причине запечатали в двенадцать лет. А теперь вот выясняется, что Бестужев и Громобой родные братья, и братья эти, судя по всему, друг друга не особо жалуют. И самое паршивое, что мотивации этой парочки я искренне не понимаю. Ну ладно, с Громобоем ещё как-то ясно. При его положении при дворе и близости к Императору он наверняка просто обрабатывает одного из наследников Великого Дома, чтобы в будущем использовать его, то есть меня, для каких-то своих целей. Тут картина более-менее складывается. А вот с директором уже сложнее. Тут вариантов несколько. Первый. Он просто обижен на младшего брата. Насколько я помню, при поступлении в Длань Императора человек отказывается и от рода, и от родственников. Как именно это произошло у Бестужевых, я не знаю. Может, Громобоя честно отдали, а может, он сам ушёл, никого не спросив. Тогда мотивация директора понятна: мол бросил семью, бросил род, и теперь пусть идёт на все четыре стороны. Второй. У Бестужева может быть своя игра, в которой мне отведено определённое место. И сейчас он просто бросил зерно сомнения, которое в будущем должно прорасти. И третий. Банальная зависть. Громобой фактически второй человек в Империи, один из сильнейших магов, глава Длани и, по слухам, главный советник Императора. А Бестужев… директор Академии Серых Холмов на краю государства. У старшего брата в жизни явно что-то пошло не так. Хотя выводы делать рано. Сначала надо собрать побольше информации об этой семейке. Хотя подозреваю, дело будет непростое, учитывая, кто такие Бестужевы. По крайней мере, теперь понятно, почему директора не было на вчерашнем приёме. Видимо, узнал, что младший брат в Сечи, и решил не пересекаться. Какие-то бразильские страсти, ей-богу. И кому теперь верить? Громобою? Нет. Бестужеву? Тоже нет, подозрительный он какой-то. Остается только доверять собственной чуйке и шокировать всех непредсказуемостью собственной импровизации! Я хмыкнул и облокотился на парапет обеими руками. Внизу шла обычная жизнь: тётка тащила к рынку корзину с какой-то зеленью, мужик вёл осла, который явно не одобрял маршрута и упирался всеми четырьмя копытами. Жизнь шла своим чередом, и до моих проблем ей было ровно никакого дела. Ладно, хватит рефлексировать, пора заниматься делами. План на сегодня был простой. Сначала спуститься вниз и попросить у Нади какое-нибудь зелье от головы. А то трещит, зараза, и никак не хочет успокоиться. Затем надо поговорить с Данилой и составить программу тренировок. Потом забрать Игната с его расчётами и двинуть к Жилину. И где-нибудь между всем этим надо выкроить хотя бы полчаса, сесть в тишине и спокойно раскидать, кто против кого воюет, у кого какие интересы и где во всей этой схеме оказался я. Без такой раскладки дёргаться дальше бессмысленно, только глупостей лишних наделаю. Я ещё раз глянул на крышу, где только что разговаривал с человеком, которому положено сидеть в Академии, а не таскаться через порталы по чужим домам, и полез вниз. Голова гудела, в висках тупо пульсировало, и каждая перекладина отдавалась в черепе отдельным «бумом». На середине пути до меня дотянулся запах сушёных трав и Надиного сбора, и напряжение слегка отпустило. Даже не заметил, как эти ароматы начали ассоциироваться у меня с домом. А ещё на середине пути я увидел Надю. И вид сверху открывался такой, что в висках сразу перестало пульсировать. Марекова рубашка сидела на Наде как обычно, то есть никак. Один рукав сполз с плеча, ворот разъехался, и оттуда, с моей высоты, открывалась картина настолько домашняя и одновременно настолько неприличная, что мне пришлось на пару перекладин притормозить и перевести дух. Каждый раз, когда Надя наклонялась за корешком, ткань съезжала ниже, и грудь, тяжёлая, белая, с потемневшими ободками сосков, проступавшими сквозь тонкое полотно, опасно покачивалась в такт её движениям. Сейчас Надя шинковала какой-то корешок с таким сосредоточенным видом, будто эта зараза ей лично чем-то задолжала, и поправлять рубашку явно не торопилась. Хотя тут как раз всё было понятно. Сейчас она в режиме сумасшедшего алхимика, а в этом режиме внешний мир в принципе для неё перестаёт существовать. Хоть голым перед ней пляши, не заметит, пока зелье не доделает. Она не исправимо. Голова у меня прояснилась окончательно. Вместо тупой пульсации в висках по телу разошлось совсем другое тепло, гораздо более конкретное и менее уместное, и я сделал внизу осторожный шаг, изо всех сил стараясь не выдать, что только что бесплатно посмотрел утреннее представление. Себастьян, дрыхнущий на прилавке аккуратно подобранным клубком, шевельнул одним ухом, отметив моё прибытие, и не соизволил даже открыть глаз. Я наконец сошёл с лестницы, прокашлялся и сделал максимально невинное лицо. — Надь? Никакой реакции. Корешок продолжал лишаться жизни под её ножом. — Надь. — М? — У тебя есть что-нибудь от головы? Надя наконец оторвалась от своего корешка и подняла голову. Заметила вырез, спокойно поправила рубашку на плече и вернула её на положенное место, ни капли при этом не смутившись. И вот тут я понял, что с ней что-то не так. Обычно после таких засветов Надя дико смущалась, волновалась, а пару раз даже извинялась, как будто действительно передо мной в чём-то провинилась. Но сейчас всё было иначе. Она поправила рубашку как будто на автомате, между делом, и снова ушла куда-то в свои мысли. И эти мысли были явно не о работе — слишком уж беспокойный был у неё взгляд. — Сейчас намешаю. Подожди немного… Она отложила нож, вытерла руки о фартук и пошла к своим банкам в угол. Себастьян на прилавке открыл и второй глаз, лениво проводил Надю взглядом, после чего перевёл его на меня и неожиданно подал голос по ментальной связи. «Господин Морн, не уверен, что это моё дело, но мне кажется, что с этой юной леди что-то не так…» Я посмотрел на него с подозрением и мысленно ответил. «Юной леди? Себастьян, тебе вообще сколько лет?» «Много, господин Морн. Слишком много.» После чего золотоглазый засранец прикрыл оба глаза, аккуратно подтянул хвост поближе к носу и сделал вид, что снова дрыхнет. Хотя по связи я отчётливо чувствовал, что он внимательно следит за развитием событий. — Надь, — сказал я ей в спину. — У тебя что-то случилось? Она замерла на секунду у полки с банками, но не повернулась. — Ничего не случилось. Сейчас всё будет готово. — Надь… — Сказала же, ничего. Сядь, пожалуйста, и не отвлекай. А то сейчас такого тебе намешаю, что потом хвост вырастет. — Если это поможет мне от головой боли, то я не против. Из её угла донёсся короткий смешок, который Надя сразу же придушила в себе обратно и снова надела на лицо невозмутимое выражение. Уже что-то. Она сняла с полки две банки, поставила их перед собой, открыла и принялась отмерять порошок маленькой деревянной ложечкой. Руки двигались привычно, на автомате, а вот лицо она старательно держала чуть наклонённым к столу, чтобы я со своего места ничего на нём не разобрал. Я не торопил. Сидел, смотрел, как Надя отмеряет порошок, как стряхивает лишнее обратно в банку, как пальцем сметает с края стола просыпанные крупинки. И только когда она закончила со всем этим, отложила ложку, опёрлась обеими ладонями о стол и подняла на меня глаза, я понял, что сейчас мне расскажут о причине беспокойства. — Не уезжай, Артём. Вот это было неожиданно. — Не уезжай в этот чёртов Вьюжный. Останься. Прошу тебя… — Надь, я… — Да знаю я! Знаю, что ты должен. Знаю, что у тебя дела, договорённости, и что уже взрослый парень, и что не моего это ума дело. Я всё это знаю. Она сглотнула и опустила взгляд на свои руки. — Просто у меня плохое предчувствие. — Надя замялась, явно вспомнив что-то болезненное. — Очень плохое. Я уже чувствовала что-то подобное прямо перед тем, как… от Данечки пришло его последнее письмо… Она оборвала фразу и замолчала. Подбородок у неё чуть дёрнулся, и она быстро отвела взгляд в сторону, чтобы я не успел разглядеть стекающую по щеке слезу. — Надь. Я встал с табурета, обошёл прилавок и подошёл к ней. Она не повернулась, продолжая смотреть в стол перед собой, на свои руки, на банки с порошком, на что угодно, лишь бы не на меня. И я просто положил ладонь ей на плечо. Аккуратно, без нажима, как кладут руку на плечо человеку, которому сейчас и так тяжело держаться. Надя тихо выдохнула. Плечо под моей ладонью вздрогнуло, потом ещё раз. А потом она просто шагнула ко мне и уткнулась лбом мне в ключицу. Если честно, я немного растерялся, потому что мы с Надей никогда не были, как бы это правильно сказать, физически близки. За последние четыре месяца между нами сложились спокойные, уважительные, по-настоящему дружеские и при этом сугубо рабочие отношения. Она варила зелья, я занимался закупками. Иногда мы спорили, иногда ругались по мелочам, дружно подшучивали над Сизым и вместе ужинали по вечерам. Я, конечно, замечал, что в её отношении ко мне порой проскальзывает что-то материнское, но никогда не думал, что она настолько обо мне беспокоится. Был, конечно, подобный момент перед боем на арене, но я тогда подумал, что Надя просто немного переволновалась. Я обнял её крепче и не стал ничего говорить, так как она и без моих слов прекрасно всё понимала. Понимала, что у меня своя дорога, которая рано или поздно нас всё равно разведёт. Что она останется тут, с Мареком, а я уеду в столицу, уйду на войну или вообще отправлюсь покорять мир. Видимо, такова участь всех матерей, и я не уверен, что с этим когда-нибудь можно по-настоящему смириться. Надя ещё несколько секунд постояла, прижавшись лбом к моей ключице, потом тихо выдохнула и отстранилась. Сделала маленький шаг назад, опустила голову и быстро провела тыльной стороной ладони под глазами, будто сама на себя разозлившись за эту слабость. Шмыгнула носом, поправила сползшую с плеча рубашку и наконец подняла на меня глаза. — Ладно. — Тряхнула головой и снова взялась за ложку. — Это я так, перенервничала немного. Сначала эти нелюди ночью на город нападают, теперь ещё и поездка эта твоя странная. Ума не приложу, что им там может пригодиться семнадцатилетний мальчик. — Она закинула порошок в кружку и выдохнула. — Прости, Артём. Я знаю, что ты достаточно сильный, чтобы справиться с любыми проблемами. Просто для меня это очень сложно… понимаешь? — Понимаю, — кивнул я. Закинутый в кружку порошок Надя залила кипятком из чайника, а потом сняла с полки маленький пучок сушёных листьев, перетёрла пару из них между ладонями и бросила сверху. По комнате пошёл свежий, прохладный запах, что-то среднее между мятой и хвоей. Воду в кружке повело лёгкой зеленоватой дымкой. И только тут я заметил, как у неё чуть подрагивают пальцы. Не от слабости. От того, что только что отпустило. Кот на прилавке зевнул, демонстративно показав мне розовое нёбо и весь ассортимент клыков, и отвернулся к стене с таким видом, мол, ничего я тут такого не видел и сцен этих ваших нежных не наблюдал. Смотри-ка, какая деликатная кошатина. Надя поставила кружку передо мной, потом ушла куда-то под прилавок и через секунду вернулась с маленьким коричневым бруском, завёрнутым в вощёную бумагу. Развернула, отломила от него небольшой кусочек размером с ноготь и положила на блюдце рядом с кружкой. — Сначала отвар. Залпом, не нюхай, не дегустируй и не растягивай. Потом вот это, — она подвинула блюдце ко мне, — съешь не торопясь. Это моя разработка, для восстановления перенапряжённых магических каналов. После ночного боя и пробуждения дара они наверняка дико разражены. Тебе бы, конечно, пару дней постельного режима, но ты ведь всё равно не станешь ложиться? — Не стану, — согласился я. — Вот поэтому и ешь. Я взял с блюдца кусочек, повертел его в пальцах и хмыкнул. — И часто ты этим пользуешься? — В продажу пока не выпускала, если ты об этом. Но сама периодически ем. Особенно когда варю что-нибудь сложное и выгораю, всегда такой кусочек съедаю и через полчаса прихожу в себя. Тебе сейчас тоже пойдёт, только не торопись. По чуть-чуть. Я снова хмыкнул. Утро, лавка алхимика, на прилавке дрыхнет кот, а мне подают чай с шоколадкой собственного производства. Красота! Я взял кружку, выдохнул, не принюхиваясь, опрокинул её в себя одним глотком и тут же сел на ближайший стул. Первые две секунды было просто горячо. А потом по тому же горлу, которое только что обожгло кипятком, вдруг покатилась волна холода. Сначала медленно, потом быстрее, а уже в груди эта волна растеклась вширь, как будто внутри открыли форточку и впустили свежий воздух. Прохлада поднялась в плечи, в шею, дошла до основания черепа, и тяжёлый гул, висевший у меня в голове с самого пробуждения, наконец стих. Минуту я сидел молча и просто слушал, как из меня уходит общая измотанность. Не до конца, конечно, но достаточно, чтобы снова чувствовать себя человеком, а не плохо собранной куклой, у которой отдельно болтается голова, отдельно шея, и отдельно остальные части тела. — Надь. — Что? — Ты прелесть. — Я знаю. Кружку поставь, сейчас заберу. Я поставил кружку и взялся за брусочек на блюдце. Откусил небольшой кусочек, как Надя и просила, медленно. На вкус оказалось что-то ореховое, с лёгкой горчинкой и едва уловимой сладостью. А ничего так. Даже вкусно. Первые секунды ничего не происходило. Я успел разжевать, проглотить и подумать, что эффекта, почему-то, совершенно не чувствую. И именно в эту секунду меня накрыло. По телу мягко прошла тёплая волна, начавшаяся откуда-то из живота и плавно разошедшаяся к ногам, к рукам, к кончикам пальцев. И каналы, которые ныли, как пере­тянутая верёвка, вдруг расслабились. Словно их кто-то аккуратно размял изнутри тёплой ладонью, по чуть-чуть, по чуть-чуть, пока не отпустило окончательно. В груди сделалось тихо и спокойно, дышать стало проще, и даже усталость в плечах слегка отступила. В шее коротко хрустнуло, когда я её повёл, но уже без отдачи в висок. Просто отлично… Вот теперь можно работать. Сейчас доем шоколадку, схожу к Даниле, по дороге обдумаю, что делать с Бестужевым и его братцем, потом… Над дверью звякнул колокольчик. В лавку влетел молодой парень лет шестнадцати на вид, взмыленный так, будто бежал не просто через половину Сечи, а ещё и от кого-то нехорошего по дороге отрывался. Шапка набок, прядь мокрых волос прилипла ко лбу, щёки горят, грудь ходит ходуном, и пар от него валит так, будто его с мороза кипятком окатили. Дверь за ним хлопнула чуть громче, чем положено, и парень, поняв это, машинально вздрогнул и оглянулся, как будто ждал, что ему сейчас прилетит за это подзатыльник. Я его узнал. Один из мальчишек-посыльных Розы, который постоянно приносил мне от неё записки. Он шагнул к прилавку, открыл рот, чтобы что-то сказать, но сначала покосился на Надю, потом на Себастьяна, потом снова на меня и замялся. Видно было, что мальчишку учили при посторонних рта не раскрывать. — Господин Морн, — наконец выдавил он, переминаясь с ноги на ногу. — Тут это… для вас послание есть. Только… — он снова метнул взгляд в Надину сторону. — Она своя, — сказал я спокойно. — Можешь говорить. Парень кивнул, слегка успокоившись, и быстро заговорил: — Мадам просит вас как можно скорее прибыть к ней на источники. — Зачем? Что-то случилось? Он пожал плечами, и в этом жесте было видно, что его лично в подробности не посвящали. — Да вроде нет, всё тихо. По крайней мере, я ничего такого не слышал. Но… вот. Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо листок и протянул мне. Я развернул. Почерк Розы я узнал бы из тысячи: острый, наклонный, с характерной петлёй на верхних буквах. Только сейчас этот почерк был нервнее обычного. Буквы прыгали, нажим неровный, в одном месте чернила слегка размазаны, как будто записку писали впопыхах и подсушить толком не успели. «Артём, срочно приезжай ко мне. Кажется, у твоего младшего брата начал пробуждаться дар. Он весь в огне!» Я медленно поднял глаза от записки. — Твою мать. Парень, всё это время старательно делавший вид, что разглядывает перечень товаров в нашей лавке, снова уставился на меня, ожидая дальнейших указаний. — Передай мадам, что я скоро буду. Он быстро кивнул, развернулся и в три шага был у двери. Колокольчик коротко звякнул, и парень исчез на улице, словно его тут и не было. — Артём? — Надя смотрела на меня с тем самым беспокойством, которое только-только улеглось и теперь снова поднимало голову. — Что-то случилось? Я ещё раз глянул на записку у себя в ладони, потом сложил её обратно и сунул в карман. — Да так, Надь. Но похоже, один засранец сегодня станет очень опасным засранцем… ---------- Глава 18 Резонанс Глава 18 Резонанс Я сложил записку и сунул в карман. — Ничего не поняла, — Надежда отложила нож и вытерла руки о передник. — Артём, случилось что-то серьёзное? — Надеюсь, что нет. Я снял с крючка жилет, натянул поверх рубашки и пошёл к двери. — Себастьян, за мной. Кот на прилавке медленно открыл один глаз и посмотрел на меня так, будто я плюнул ему в миску со сливками. «Господин Морн, вы вообще отдаёте себе отчёт, к кому обращаетесь? „За мной“ говорят псу на цепи, но никак не фамильяру моего уровня.» Ну началось. Я в первый раз в жизни зову с собой говорящего кота и, оказывается, делаю это неправильно. — Себастьян, я, если честно, в душе не знаю, как полагается звать фамильяров. Как-то не довелось раньше пересечься с вашим братом. Если у вас тут есть особое церемониальное обращение — обучишь по дороге. Пойдём, времени мало. «Извольте формулировать просьбу корректно, и тогда никаких проблем не будет.» Я выдохнул через нос. Договоримся, куда денемся. — У тебя есть пять секунд, после чего я уйду, а ты останешься сторожить лавку. Надя как раз собирается варить настойку на гнилостной траве, и запах от неё просто закачаешься. Кот резко распахнул оба глаза. «Это, безусловно, меняет картину… я готов!» Он быстро поднялся, потянулся всем телом так, что хвост встал торчком, и только после этого спрыгнул с прилавка. За дверью обдало холодом, и я машинально втянул голову в плечи. Сечь готовилась к зиме: подмёрзшая земля хрустела под сапогом, редкие прохожие кутались в воротники, у мужика с мешком на плече при каждом шаге плыл изо рта белый пар. По всем приметам я через минуту должен был начать греть руки дыханием и мысленно крыть себя последними словами за то, что не накинул куртку. А я вдохнул и… ничего. Холод прошёлся по плечам, как ему и полагалось, упёрся где-то на полпальца под кожей в моё родовое пламя и повернул обратно. Внутри стояло плотное ровное тепло, как от хорошо протопленной печи, у которой только что прикрыли заслонку. На жар при простуде это было непохоже — тот бьёт волнами, а тут ровно, в фоне, греет в полсилы и явно может больше, если попросить. Прикольно. У меня под кожей завёлся собственный костёр, и кто-то невидимый время от времени подкидывает в него щепки. Ещё вчера я кутался в этот же самый жилет на тренировке и грел ладони дыханием в перерывах. А сегодня шёл по улице нараспашку и думал, не расстегнуть ли ещё и ворот. Бабка с мешком поравнялась со мной, скользнула взглядом и поджала губы. — Мальчик, ты б хоть шапку-то надел. Простудишься ведь, дурья голова. И, не дожидаясь ответа, пошла дальше, бормоча что-то про нынешнюю молодёжь, которой плевать на собственное здоровье. По делу, кстати, говорила. Не про шапку, она для слабаков, а в целом по ситуации. Минус пять на улице, я в одном лёгком жилете нараспашку, и мне нормально. Вообще нормально, как будто за окном плюс двадцать и лето на подходе. По-хорошему меня сейчас должно потряхивать. Уши должны гореть, нос краснеть, пальцы ныть, всё как положено нормальному человеку, который зимой шастает по улице в одной рубахе. А меня не трясёт. Даже мурашек нету. Ощущение такое, будто внутри у меня сидит своя личная печка и тихонько себе гудит. На полшишечки работает, не в полную силу. Как будто сама соображает, что прямо сейчас жарить на максимум смысла нет никакого, и спокойненько придерживает обороты. Захочу греться сильнее, поддаст. А пока вот так, в фоне, на малом ходу, и мне уже нормально. Сечь вокруг жила своей утренней жизнью, а я топал по Мостовой в сторону источников и пытался уложить в голове одну неприятную мыслишку, которая никак меня не отпускала. А мыслишка-то в принципе была простой: с братцем-то моим, Феликсом, что-то странное приключилось. И приключилось, зараза такая, ровно сегодня. Ну ведь не бывает же таких совпадений. Я полночи рублюсь со зверолюдами в резиденции коменданта, утром пробиваю блок и пробуждаю родовой огонь, который мне в детстве запечатала какая-то таинственная мразь в плаще, — и тут же, буквально в нескольких улицах от меня, у родного брата ни с того ни с сего вспыхивает то же самое родовое пламя. Которое, по-хорошему, и пробудиться-то должно было через несколько лет, на церемонии, как у всех приличных аристократов. Хотя кого я обманываю… Ведь если верить воспоминаниям прошлого хозяина тела, у меня самого этот дар вылез в двенадцать, причём безо всяких церемоний. Так что вполне может оказаться, что ранние пробуждения это просто фамильная фишка Морнов. Ну, знаете, у одних в роду фамильное серебро, у других фамильная подагра, а у нас вот так, огонь лезет из всех щелей в самое неподходящее время. Первая версия, которая лезла в голову, была про ту самую фигуру в плаще. Раз этот неизвестный когда-то приложил руку к блокировке моего дара, то он мог и с Феликсом провернуть что-нибудь подобное. И тут меня вообще занесло. А ведь воспоминание, которое у меня тогда всплыло, начиналось с того, что двенадцатилетний Артём уже был в горячке, а значит к этому моменту его дар уже пробудился. А уже потом появился этот тип в плаще и его запечатал. Но кто вообще сказал, что не его манипуляции и привели к пробуждению фамильного дара? Кто сказал, что у меня тогда всё произошло само собой, без посторонней помощи? Никто. Я просто взял и допустил, что сначала случилось естественное пробуждение, а уже потом пришёл этот тип в плаще и запечатал родовое пламя. А ведь с тем же успехом обе части могли быть его работой: сначала разбудил, потом погасил, потом отошёл в сторонку и стал наблюдать, что из этого вырастет. И если у мужика реально такое хобби, то почему бы ему не повторить номер на Феликсе? Сначала разбудить родовое пламя, потом аккуратно его запечатать и отойти в сторонку — посмотреть, что вырастет. У всех свои увлечения. Кто-то рыбу ловит, кто-то по бабам ходит, а этому, значит, интереснее всего щёлкать фамильными дарами как выключателями. Версия мне категорически не нравилась, да и звучала бредово даже у меня в голове. Но и в утиль её отправлять было рано. «Господин Морн, не сочтите за дерзость, но я почти уверен, о чём вы сейчас думаете. И мне кажется, вы идёте не в ту сторону. Дело, скорее всего, в резонансе.» Себастьян трусил у левой ноги и поглядывал на меня снизу вверх жёлтыми своими глазищами. Видимо, всё это время шёл рядом и прикидывал ровно ту же задачку, только со своей кошачьей колокольни. «Чего, прости?» «Резонанс. Дело в нём». Я обогнул бабку с корзиной квашеной капусты и пошёл дальше. «Себастьян, при всём уважении, но причём тут вообще наука? Резонанс — это когда мост идёт вразнос под строем или стакан лопается от голоса. Какое это имеет отношение к моему братцу?» «Самое прямое. Мост, в вашей аналогии, — это спящий дар Феликса. А строй это волна, которая прошла через ваше ядро в момент пробоя печати». Я задумался. «Поясни.» «Утром, когда печать треснула, из вашего ядра выплеснулась магическая волна невероятной мощи. Уж поверьте, я её через нашу с вами связь прочувствовал в полной мере. И, подозреваю, в радиусе нескольких сотен метров ваш огонёк знатно нашалил: накопители в амулетах подсадил, у соседних алхимиков зелья в банках забродили, фонари уличные, наверное, пачкой полопались. Просто люди этого пока не заметили, потому что светало, и фонари к утру и так гасли». «А причём тут Феликс?» «А при том, что резонанс штука избирательная. Чужому человеку ваша волна как мёртвому припарка, он её даже не почувствует. А вот по родной крови она бьёт прицельно. Особенно если у этой крови собственный дар уже подползает к выходу. У Феликса, господин Морн, он скорее всего уже был на грани пробуждения. Ещё полгода, может год, и ему всё равно пришлось бы проводить церемонию пробуждения. А тут как раз вы со своей волной…» «То есть он бы и сам через год пробудился, а я ему просто помог это сделать пораньше…» «Есть такая вероятность…» Я прошёл ещё с десяток шагов и сложил у себя в голове картинку. По всему выходит, что утром я решил по-человечески разобраться с собственным даром и посмотреть, как сильно улучшился мой основной дар. Пока разбирался, случайно зацепил печать, которую мне пять лет назад подвесил какой-то неизвестный, и, сам того не желая, на разгоне эту самую печать проломил. А ровно в этот же момент где-то по своим делам шёл пятнадцатилетний пацан, у которого вот-вот должен был пробудиться собственный огонь. И на тебе, получай, дорогой братец, пинок для ускорения от старшего. Считай, что это аванс за все твои прошлые пакости и за те, которые ты ещё непременно успеешь натворить в будущем. При таком раскладе версия с фигурой в плаще тихо съехала на второй план. Не в утиль, конечно, мало ли, вдруг этот тип всё-таки как-то замешан. Но как основная она уже не тянула. Объяснение Себастьяна выходило куда проще: никаких тайных кукловодов в кустах, никаких заговоров, просто я немного перестарался, чем удружил и себе, и братцу. Бритва Оккама во всей своей красе. «И часто такое бывает?» «Раз в несколько поколений на крупный род. И это я ещё мягко формулирую, ведь должно сойтись сразу несколько условий: близкая кровь, дар на грани, волна достаточной мощности и совсем небольшой радиус. У вас всё это сошлось в одной точке, господин Морн. Поздравляю.» «Спасибо, я польщён.» Я усмехнулся и пошёл дальше. А ведь если присмотреться, то всё то, что в нормальной жизни случается раз в столетие, в последнее время стабильно валится мне на голову. И валится, я бы сказал, подозрительно часто. Дар Оценщика у представителя Великого рода? Штука, которую в Империи последний раз видели хрен знает сколько поколений назад. И достался он, разумеется, мне. Кому же ещё. Семнадцатилетний пацан ранга Е, который завалил капитана отряда Теней? Грязным приёмом, конечно, но кого вообще волнуют такие мелочи. Главное, что в графе «результат» стоит галочка, а в графе «противник» — прочерк. На такое в учебниках по истории Гильдии, наверное, специальную сноску мелким шрифтом сделают. И в этой сноске опять буду я. Получение двух баронств за один поединок со зверолюдом, которого каким-то хреном проморгали под самым носом у столицы? Опять же, я в самом центре истории. Причём по всем раскладам этот поединок я обязан был проиграть: семнадцать лет, ранг Е, против здоровенного мечника, у которого боевого опыта больше, чем у Артёма прожитых лет. Любой адекватный букмекер на меня даже ставку бы не принял, посмеялся бы и посоветовал заранее присмотреть гробовщика. А я взял и зубами эту победу выгрыз. И, насколько мне удалось понять из общедоступных источников, такое тоже случается, скажем так, не каждую неделю. Подпольная работорговля химерами с целой сетью наверху, которую я по дороге в Сечь ухитрился размотать чуть ли не в одиночку? Ну, формально не совсем в одиночку, Мира всё-таки помогала. А Феликс скорее мешал, чем приносил пользу. Но тащил всю эту историю на себе именно я. Что у нас там дальше по списку? Полноценное нападение целого отряда зверолюдов на резиденцию коменданта в самой Сечи, чего на этой земле не случалось со времён основания города? Само собой. Без моего личного присутствия такое мероприятие просто не имело права состояться. Запечатанный в детстве чужой рукой дар, который пять лет спокойно дрых, а потом внезапно проснулся и на радостях вынес пол-квартала уличных фонарей? Конечно, у меня. У кого же ещё. Я уже молчу про то, что я в принципе пришелец из другого мира, и это событие тоже, скажем так, в графике у среднестатистического человека встречается нечасто. Я глянул на фамильяра сверху вниз. «Слушай, Себастьян. Сделай мне одолжение. Подумай на досуге и прикинь, какие ещё редкие штуки в этом мире давно не случались». «Это зачем ещё?» — с подозрением посмотрел кот. «Затем, что учитывая нездоровую тенденцию, они точно произойдут со мной в самое ближайшее время. И я хочу хотя бы примерно понимать, к чему мне готовиться. Чтобы в следующий раз не подбирать челюсть с пола, а спокойно отмечать в записной книжке: понедельник — спонтанная мутация ядра, среда — резонансное пробуждение у троюродного дяди, пятница — встреча с мутировавшим драконом, который последний раз попадался на глаза четыреста лет назад. Так, ничего особенного. Обычная рабочая неделя.» «Господин Морн, я надеюсь, вы так шутите». «А я как на это надеюсь, ты бы знал…» Я ускорил шаг. Впереди над крышами поднимался Верхний город. Кузнечный ряд начинался сразу за поворотом с Мостовой, и я почуял его раньше, чем увидел. Сначала ударил жар — плотный, густой, такой, что воздух перед лицом начинал слегка дрожать, как над раскалённой сковородкой. Потом запах: горячее железо, угольная пыль, прокалённая кожа фартуков, конский пот от лошади, которую где-то рядом перековывали, и поверх всего этого — едкий смрад закалочного масла. И только потом послышался стук. Десятки молотов били вразнобой, каждый в своём ритме, и весь ряд гудел, как огромный нестройный оркестр, в котором каждый инструмент играет что-то своё, не обращая внимания на соседа. Я пошёл по середине улицы, чтобы не словить случайной искры в плечо. По обе стороны тянулись открытые ворота кузен, и в каждых полыхал свой горн, светились свои наковальни, и работали свои мужики, голые по пояс, с лоснящимися от пота плечами. На холоде от них валил пар, как от загнанных лошадей, и в этом пару они выглядели здоровенными, как медведи на ярмарке. Оценка сама по себе скользнула по ближайшему. Я даже не задумывался — просто привычка сработала, как у тренера, который заходит в чужой зал и автоматически прикидывает, что у кого с техникой. Ядро у мужика было среднее, аккуратное, рабочее. Каналы широкие, прокачанные годами у горна. Общий ранг — C, крепкий. А вот дар мужик так и не пробудил. Я скользнул дальше, на следующего. Та же картина: ранг C, чистая база, дара нет. Третий — ранг D, дара тоже нет. Четвёртый — D, и снова пусто. И тут до меня начало доходить, что кузнечный ряд — это, по сути, наглядное пособие по тому, как магия работает у нормальных людей. Потому что у нас как? У аристократа Великого Дома всё разложено по полочкам с детства. В семь лет родители смотрят в твою сторону и вздыхают, прикидывая, чем будут хвастаться перед соседями через десять лет. В десять — приставляют учителей, после чего начинается подготовка к церемонии пробуждения. Теория магии, природа стихий, история ядра, основы дыхания, основы концентрации, ещё сорок основ, без которых, говорят, никуда. И вот тут уже становилось понятно, кто и чего стоит. Феликсу вот магия, в особенности огненная, давалась невероятно легко. В одиннадцать он уже держал стихийный огонёк над ладонью, в двенадцать у него ядро вспыхнуло на полную мощность, без всяких церемоний — а это, к слову, редкость один на тысячу, — и к четырнадцати он давал прикурить ученикам на пару лет старше. Я это всё видел собственными глазами — точнее, видел Артём, прежний хозяин тела, и память у него на этот счёт была отчётливая. Каждое утро Феликс шёл на тренировку, каждый вечер сидел с книгами, всё как полагается прилежному наследнику. И всё у него получалось. Феликс был тем самым редким случаем, когда пацан и без всякого дара уже становился опасным магом. Ядро проснулось рано, огонь освоил на чистой базе, тренировался как одержимый, и к семнадцати, на которые ему ещё нужно было дорасти, он бы и без церемонии вышел крепким огневиком, с которым в чистом поле никто бы связываться не захотел. А дар так и вовсе выведет его на совершенно другой уровень. А вот прежний Артём был совсем другой породы. Ядро у него до семнадцати лет мирно посапывало в грудь, как у девяноста девяти из ста сверстников, и поэтому вся подготовка для него сводилась к одному простому смыслу: сделать так, чтобы к моменту церемонии магические каналы и были готовы принять дар максимально качественно. Потому что в этом и заключался весь фокус. Дар у человека спит с рождения. Камень его не выдаёт, не вкладывает и не выращивает — Камень просто будит то, что уже лежит внутри. И вот насколько мощно эта спящая штука развернётся в момент пробуждения, зависит ровно от двух вещей: от самого дара и от того, в каком состоянии находятся каналы и ядро, которые этот дар будут держать. У дара ведь тоже есть свои уровни. Один и тот же огонь Морнов в одном поколении может проснуться скромным C, а в другом — полыхнуть на A. И вот эта разница между C и A — она во многом определяется не самим даром, а тем, насколько хорошо подготовлен сосуд, в который этот дар вливается. Узкие каналы — дар выйдет приглушённым, чем бы он ни был. Широкие, прокачанные пятилетней подготовкой — тот же самый дар развернётся в полную силу, до своего естественного потолка. Поэтому и таскали детей с десяти лет на обучение, поэтому и заставляли их по сорок раз отрабатывать дыхательные циклы, поэтому и не давали лениться. Не ради базы. Ради того, чтобы в день церемонии ядро вспыхнуло на максимуме и дар лёг в него как влитой, не теряя ни единого процента своего потенциала. Прежний Артём этого, разумеется, не понимал. Или ему было всё равно, не знаю. Мне от него досталась только память, но никак не образ мышления. Магия ему давалась ровно настолько, насколько он сам в неё вкладывался, а вкладывался он, прямо скажем, без усердия. На теории зевал, на практике сачковал, в семнадцать всё ещё путался в простейших схемах, и учителя на него уже тихо махнули рукой. А зачем напрягаться, если впереди церемония? Все первенцы в роду Морнов на памяти последних поколений получали мощнейший дар, без единого исключения. Прадед, дед, отец, дядька по отцовской линии — все вышли из зала с рангом A или около того, и все стали серьёзными огневиками, с которыми в Империи считались. Артём был первенцем. Старшим сыном. Прямым наследником. Кровь та же, фамилия та же, церемония та же. С чего бы вдруг ему оказаться исключением. Архимагом он, к слову, и становиться не собирался. Архимаг это работа на износ, бесконечная учёба, война, политика, постоянное напряжение, и на эту дорогу шли в основном те, у кого в детстве не было ни лошадей, ни вина, ни дворовых девок. А у Артёма всё было. Поэтому ему хватило бы дара ранга B. Крепкий огневик — это уже не вершина, но и не дно: тебя автоматом ставят выше большинства, и любой, кто слабее, кланяется тебе до конца жизни. Удобная позиция для человека, который хочет жить в своё удовольствие, а не воевать. И, по семейной статистике, он эту позицию получал автоматом. Просто за счёт фамилии и крови. Так что можно было ещё пару лет покататься на лошадях, попить вина, побегать за дворовыми девками, а на церемонию явиться красивым и нагло уверенным, что Морновская кровь возьмёт своё. Не взяла. Прежний Артём готовил себе серьёзного огневика, а получил в итоге торгашеский дар ранга E, и весь расчёт на лёгкую жизнь рассыпался там же, в зале, на глазах у всего рода. К тому моменту, правда, прежнего Артёма в теле уже не было. За месяц до церемонии в этой черепушке поселился я, и на церемонию уже шёл попаданец, ничего толком не понимающий ни про род, ни про ритуал, ни про то, чего от него ждут. И теперь, задним числом, я начинал догадываться, что Е там было не только потому, что душа попаданца исказила считывание. Дело было ещё и в том, что сосуд оказался неподготовленным. Семь лет ленивый пацан не давал своим каналам развернуться, не доводил ядро до нужного состояния, и дар, который по крови Морнов должен был лечь на B или A, проснулся ровно настолько, насколько нашёл себе места. То есть на жалкие крохи. За месяц пребывания в этом мире, что я успел в этом теле побыть до церемонии, исправить что-либо было уже невозможно. Каналы за месяц не расширишь, ядро в нужное состояние за тридцать дней не приведёшь, особенно когда сам не понимаешь, что и зачем делаешь. В этом и был весь смак церемонии. Камень не раздавал подарков и не уравнивал кого бы то ни было. Камень просто будил то, что уже спало в человеке, и будил настолько мощно, насколько этот человек был готов. Подготовился хорошо — каналы широкие, ядро вызрело, дыхание поставлено — дар развернётся в полную силу, до своего естественного потолка. Подготовился плохо — выйдешь с тем, что найдёт себе места в твоей кривой системе, то есть с крохами. И поэтому учителя гоняли мальчишек по пять лет без жалости. Это была мотивация в чистом виде. Пацану с десяти лет вдалбливали простую штуку: твоё будущее — в твоих руках. Не в крови, не в фамилии, не в деньгах отца. В том, насколько ты подготовишь сосуд к тому моменту, когда в него вольётся дар. Поленишься — получишь ранг E или D, и вся твоя дальнейшая жизнь пройдёт на торговых разрешениях и при штабе. Будешь пахать — получишь ранг B или A, пойдёшь в гвардию, в орден, в дипломатический корпус, куда захочешь. И никто тебе потом не скажет, что ты «недостаточно родовитый». Камень сказал — значит, всё. Получалось что-то вроде университета. Пять лет учишься, потом распределение, и это распределение определяет твою жизнь до конца. Только в обычном университете итоговый экзамен принимают живые люди, которых можно подкупить или запугать, а Камень был штукой беспристрастной. Камню плевать, кто твой отец и сколько у твоего рода земель. Камень Истины считывает то, что есть, и выдаёт ровно тот результат, который ты заслужил. Отсюда же и легенды про захудалые ветви, в которых вдруг рождался гений. Пацан из обедневшего рода, у которого в семье последние три поколения ходили в крепких C и D, мог пять лет вкалывать как проклятый, явиться на церемонию с идеально подготовленными каналами и вытянуть себе ранг A. И всё, дальнейшая судьба этого пацана начиналась заново — его звали ко двору, в нём видели надежду угасающего рода, ему давали земли и невест. А наследник Великого Дома, лоботряс и пьяница, мог провалиться в E и до конца жизни таскать на себе позорное прозвище. Кровь играла роль, и роль немалую, но финальное слово оставалось за подготовкой. Камень Истины, при этом, был только один. Находился он в столице, в специальном зале при дворце, под надёжной охраной двух людей из Длани Императора. И аристократы со всех концов огромной страны раз в несколько месяцев тащили туда своих наследников. Кто-то ехал две недели, кто-то месяц, кто-то два. С обозом, с охраной, с поваром, с лекарем, с полным сопровождением, потому что наследник рода это не обычный пассажир. Это будущее семьи на ближайшие полвека, и рисковать им на сомнительных постоялых дворах никто в здравом уме не будет. И всё это, разумеется, стоило денег. Серьёзных. Таких, что на одну только дорогу уходило больше, чем средняя купеческая семья зарабатывала за год. Так что церемония, при всей её внешней строгости и беспристрастности, оставалась привилегией. Камень судил честно, да. Только подпускали к нему строго своих. Аристократов всех мастей, от Великих Домов до самых захудалых баронств, и вот уже на этом круг заканчивался. В редких случаях допускались дети из купеческих семей, которые вложили в имперскую казну такую сумму, что отказать им было попросту неудобно. Но это были именно исключения, по несколько человек в год, и каждый такой случай Двор обсуждал потом ещё месяца три, как дикое событие. А логика-то простая, если задуматься. Казалось бы, у Империи под рукой миллионы людей, в которых дремлют свои дары. Допусти их всех к Камню, разбуди всех, у кого есть потенциал, сформируй огромную армию боевых магов, и иди завоёвывай хоть полмира. Только вот завоёвывать особо некого. Серьёзных противников у Империи на границах нет уже лет двести. Все, кто хотел и мог, давно либо разбиты, либо встроены в систему данниками. И армия из десятков тысяч сильных магов в этой ситуации становится не оружием, а проблемой. Вот куда их потом девать? Если отправлять на войну, то сначала придётся найти врага, потом начать боевые действия, тратить уйму золота, потом разгребать последствия. А любая война это разруха, это разорённые провинции, это сожжённые поля, это толпы беженцев. Для экономики Империи такой удар не покроет никакая добыча. А если не отправлять и оставить магов сидеть по домам, выйдет ещё хуже. Сильные люди без дела начинают думать. О том, например, почему над ними сидит горстка аристократов с фамильными землями. О том, что они сами себе ничем не хуже, а дар у них не слабее. О том, что неплохо было бы немного перетряхнуть устройство Империи, поскольку нынешнее их как-то не во всём устраивает. И вот тут, словно из щелей, начинают вылезать умники с разговорами про свободу простого народа, про равные возможности, про справедливое распределение земель. А дальше всё по накатанной. Сначала разговоры, потом листовки, потом первый бунт, потом второй, потом гражданская война и оглянуться не успеешь, как эта самая Империя развалится на множество мелких государств. Вот и надо это всё Императору и Великим домам? Конечно, нет. Им нужно ровно обратное. Чтобы боевых магов было ровно столько, сколько нужно для охраны границ, подавления редких бунтов и охраны самих Великих Домов. Чтобы пробуждённых даров в стране было мало, и чтобы все эти дары были у своих, у проверенных, у тех, чьи прадеды и прапрадеды уже служили престолу. Чтобы дар был не правом, а привилегией. И чтобы простой кузнечный сын даже не думал, что у него внутри может что-то быть. А если и думал, то знал, что на церемонию его всё равно не пустят. И именно поэтому Камень в Империи был один. А у мужиков из этого ряда, разумеется, никакой церемонии не случилось. Ядро у каждого из них просыпалось по-своему: у кого-то лет в двадцать пять под нагрузкой у горна, у кого-то в тридцать в драке, у кого-то и вовсе после сорока, на каком-нибудь пожаре или похоронах близких. Был, говорят, случай, когда у одного мужика ядро вспыхнуло в сорок два, когда он детей из горящего дома вытаскивал. Но это уже из разряда баек. И главное, даже если ядро просыпалось, дар чаще всего вместе с ним не лез. Лежал себе дальше под спудом проснувшегося ядра, и человек о нём так и не узнавал. Вот и получалось то, что я видел через свою Оценку, проходя по ряду. Ядро есть, каналы рабочие, базу освоил, огонь в горне раздуваешь, металл греешь, заказы выполняешь, а дара никакого. И он уже никогда не проснётся. Потолок ясен, и потолок этот, в общем, не низкий. Мужик при деле, кормит семью, держит мастерскую, по округе пользуется уважением. Но если бы он родился в доме Морнов или Волковых, был бы сейчас огневиком ранга B, с даром какой-нибудь «огненной стрелы» и рассекал бы по столице на красивой лошади. Я хмыкнул про себя. Несправедливо, конечно. Только справедливости и в моём прошлом мире особо не наблюдалось. Один пацан рождался в семье, где у отца в подвале стоял свой тренажёрный зал, а у матери в записной книжке номера лучших тренеров города. Другой рождался в посёлке, где ближайшая секция была в сорока километрах, добраться до неё можно было только автостопом, а тренер там пил больше, чем тренировал. И оба, на бумаге, имели одинаковые шансы стать чемпионом. Только у первого эти шансы каждый день подтверждались делом. Утром тренажёрный зал, днём школа, вечером секция, на выходных сборы. А у второго эти шансы существовали ровно до того дня, пока его в восемнадцать лет не повязали менты за драку у местного клуба, где он разбил голову одному борзому алкашу. Алкаш, конечно, потом не встал, а у пацана пошло по накатанной: суд, десятка, зона. И через десять лет вернулся он уже не будущим чемпионом, а тридцатилетним сломленным мужиком с татуировками на пальцах и без зубов с правой стороны. Окружение так и работает. У одного оно толкает вверх, другого тянет вниз, а парень в обоих случаях просто живёт внутри того, что ему досталось. И если у тебя в посёлке каждый второй сосед — пьющий, и каждый третий за решёткой, и в школе тебя учат не алгебре, а тому, как не получить по голове на пути домой, никакой природный талант тебя оттуда не вытащит. Даже наоборот, талант тебе в итоге может и помешать, так как способный парень обычно ярче остальных, что может вызвать неадекватную зависть тех, кому не так повезло. Так что да. Несправедливость заложена в самой природе вещей, и обижаться на неё всё равно что обижаться на дождь за то, что ты промок до нитки. — Господин Мооорн! Позади послышался басистый голос, окликнувший меня по фамилии. Я обернулся, и брови у меня сами собой поползли вверх. Здоровенный кузнец с чёрной бородой, который только что у себя в воротах ковал что-то очень громкое, стоял посреди улицы, шагах в десяти позади меня, и опускался на одно колено. Голова опущена, ладонь правой руки прижата к груди, левая упёрта в землю. Поза была вполне конкретная — так в Империи приносили клятву верности тому, кого считали выше себя по праву и по делу. И главное, что он был не один. Из ворот соседних кузен один за другим выходили мужики, и каждый, пройдя пару шагов на середину улицы, делал то же самое. Опускался на колено и склонял голову молча, даже без обычного «здрасте». Кто в фартуке, кто в саже по локоть, а один особо торопливый умудрился выйти прямо с раскалённой заготовкой в клещах и теперь честно стоял на колене, держа эту заготовку на отлёте, чтобы случайно никого не подпалить. Шесть. Семь. Восемь человек. Над кузнечной улицей, которая ещё минуту назад грохотала, как пьяный оркестр, повисла внезапная тишина. Мы с Себастьяном обменялись удивлёнными взглядами. «Господин Морн, вы понимаете вообще, что сейчас происходит?» Ни малейшего понятия, котяра. Но кажется, что моя сегодняшняя норма странностей будет перевыполнена. ………….. Бонусная глава выйдет или в 00:15 по мск, или уже днём. Но выйдет:) ---------- Глава 19 За Дом Артема Морна! Глава 19 За Дом Артема Морна! Я выдохнул и шагнул к тому, кто выглядел тут за старшего. Здоровый дядька, бритая голова, большой рубец на затылке, борода чёрная как уголь. — Так… и как это вообще понимать? Старший склонился чуть ниже и плотнее прижал кулак к груди. Прекрасно. Сейчас, видимо, начнётся что-то торжественное, а у меня на это совершенно нет времени. — Господин Морн, дайте сказать, — пробасил кузнец. Я с тоской посмотрел в сторону Источников мадам Розы, и вздохнул. — А это не терпит? Мужики, вот серьёзно, я бы с удовольствием поговорил с вами в любое другое время, но сейчас действительно есть срочное дело. Но вместо ответа это компания только сильнее склонила головы и продолжила стоять на колене. — Ну хорошо, — я посмотрел на главного. — Говори. — Меня Корней звать. На ряду кличут Молотом. Старшим тут пятнадцатый год хожу. До меня старшим был Прохор Косолапый, я у него в подмастерьях бегал, пока он не помер. После похорон мужики выбрали меня, с тех пор и тяну эту лямку. Да чтоб тебя, походу ещё и биографию каждого из восьми сейчас слушать придётся. Ладно, Артём, терпи. Но если в ближайшую минуту мужики не перейдут к делу, придётся сворачивать это представление и сваливать отсюда. Корней тем временем замолчал и поднял на меня глаза. Светло-серые, в сетке мелких морщин, без испуга и без суеты, и от такого взгляда, я знаю по опыту, добра не жди: обычно за ним идёт либо серьёзная просьба, либо серьёзное предложение, а светской беседы за таким взглядом не бывает в принципе. — Мы тут промеж себя посудили и решили к вам, господин Морн, подойти. С разговором Ничего не понятно, но очень интересно. Сразу видно, что у мужиков что-то наболело и сейчас, скорее всего, ко мне будут с это болью обращаться. Это видно по их лицам, по тому, что они на колено встали и, чего уж говорить, по их эмоциональному состоянию, которое я просмотрел в первые секунды. Вопрос только в том, в какой блудняк они меня хотят втянуть, и смогу ли я получить с этого профит. — Так в чём дело, Корней? Молот сложил на груди здоровенные руки в шрамах от окалины, с пальцами толщиной с доброе полено, и снова на секунду замолчал, прикидывая, с какого края заходить. Видно было, что мужик не привык говорить помногу и сейчас выбирает каждое слово так же тщательно, как выбирал бы заготовку под клинок. — Господин Морн, по городу разное говорят. Особенно в последнюю неделю. Говорят, ночью к коменданту зверолюды лезли целым отрядом, и если бы не вы, лежать бы половине Верхнего города с перерезанными глотками. Что вы их там рубили вместе с архимагом, чуть ли не на равных, троих или четверых уложили лично, а одного, самого здорового, выкинули в окно с третьего этажа. Бабы у колодца уже до того договорились, что будто бы вы по двору гоняли с одним мечом и голыми руками арбалетные болты ловили. Врут или нет, не знаю. Не моё дело. Господи, а я-то думал, у мужиков правда что-то серьёзное стряслось. А они слухи пересказывают. — Корней, ну ты же сам понимаешь. Слухи на то и слухи. Зверолюды были, не спорю. Но рубили их Громобой и моя… знакомая. А я там больше под ногами путался, чем сражался. Лицо кузнеца даже не дрогнуло. — Это вы, господин Морн, по молодости скромничаете. И правильно делаете, наверное. Только мы, кузнецы, отродясь ни словам, ни слухам не верили. Всю правду о человеке говорят только его дела. — Он обернулся к остальным. — Так, мужики? — Да-а-а! — пробасили работяги хором. Я вздохнул. — Ну хорошо. Так чего вы хотите-то? — А вот чего. — Корней повёл плечом в сторону соседних ворот. — С весны Ефим Жирный совсем оборзел. Цены нам выставил свои, мол, сдаёте мне всю работу по моей цене или ищите, куда девать. Мы попробовали торговать сами. Только какие из нас торговцы, господин Морн. Один обсчитался, другому всучили дрянное серебро, третий неделю на торгу простоял и продал на копейку. Да и Кривой подсуетился, начал на ходоков давить. Берёшь, говорит, у моих скупщиков или покупай в соседних городах. А туда либо самому ехать и работу забрасывать, либо караваном отправлять — а это уже через Щербатого, что не сильно лучше. Вот и получается, куда ни ткнись, везде засада. — Знакомая история, — сказал я. — Знакомая, — согласился Корней. — Только теперь Кривой про наш ряд будто забыл. Месяц как его людей тут не видели. Щербатый поборы свернул, Ефимовы люди ходят вежливо, разговаривают тихо. Мы, господин Морн, мужики, может, и не семи пядей во лбу, но не дурные. Понимаем, отчего так стало. — Корней, я Кривого с Щербатым не ради вас прижал. — А мне лично всё равно, зачем вы это сделали. Как я уже сказал, для нас главное — дело. А мотивы человека пусть останутся при нём. Он сделал короткую паузу. И в этот момент кто-то из мужиков сзади негромко буркнул: — И ещё страховки эти ваши… Корней кивнул. — Это да. Я с моими ребятами пятнадцать лет у горна. Каждый второй с обожжёнными руками, у кого ожоги, у кого спина сорвана, у кого глаз молотом отбило. И всю жизнь так: покалечился — сам выкручивайся. А с месяц назад приходит Семён-приёмщик и говорит, можно бумагу оформить. Случилось что в кузне — и сразу выплата идёт. Говорит, графа Морна распоряжение. Я сначала не поверил. Какие выплаты, кто это вообще придумал? Оформил на свой двор, чисто попробовать. А через неделю мой подмастерье руку обварил. Подали бумагу — заплатили в тот же день и без вопросов. Тут уж весь ряд пошёл оформлять. Я кивнул, как будто всё это было в порядке вещей. Хотя сам вообще не понимал, о чём он вообще говорит. Кузнецов мы не страховали. Я страховал ходоков, потому что у них смертность как у пехоты на войне. Алхимиков, потому что у Нади в лавке через раз что-нибудь шипит, и однажды это шипящее снесёт ей пол-лица. Ну и с купцами, по-тихоньку, собирался работать. Но вот кузнецов в этом списке точно не было. Значит, Игнат со Степаном расширили схему сами и не стали об этом мне докладывать. Что, в принципе, логично. Я сам им сказал не дёргать меня по мелочам и приходить только со сложными вопросами. Так что страховка десятка кузнецов действительно была мелочью: обороты копеечные, риск смерти мизерные, выплаты тоже не частые. Так что эта парочка просто оформила людей и не стали грузить меня лишней информацией. Красавцы, что сказать. Надо будет их потом отметить. — Если работа опасная, то людей надо защищать. — Я постарался сказать это так, будто я в теме с самого начала. — По-другому никак. — По-другому, господин Морн, — он усмехнулся, — у нас всю жизнь и было. До вашего появления. Возразить было нечего. Я обвёл взглядом ряд: восемь мужиков, и у каждого наверняка заготовлена своя история про то, как с моим приездом в Сечь жить стало проще. Корней говорил за всех, а они стояли и подтверждали взглядами, кивками, сменой позы. К чему-то они меня вели, и пора было, наконец, выяснить к чему. — Ладно, мужики. Допустим, вы правы. Дальше что? Корней снова сложил руки на груди. — Дальше, господин Морн, вот что. Восемнадцать дворов у нас на ряду. В каждом дворе мастер, подмастерья, ученики, семьи. Работаем все. Кто оружие куёт, кто инструмент, кто подковы, кто доспех. А кое-кто и по тонкой работе. Вон у Ферапонта гравировка такая, что в столице его ножи с руками бы отрывали. Только не знает про него никто. Он мотнул головой в сторону одного из мужиков, маленького, жилистого, с очками на носу, единственного, кто стоял в нормальной рубахе без фартука. — Мастера, значит, есть. Умения хватает. И работать любим. — А чего нет? — Хозяина нет, господин Морн. — Корней ответил спокойно, без надрыва, как будто давно для себя этот ответ сформулировал. — И гильдии нет. Просто кузнечный ряд, восемнадцать дворов, и всё. Между собой держим уговор: расценки не сбивать, заказы у соседей не перехватывать, по мелочи помогать друг другу. Сто двадцать лет так и стоим, и до сих пор горя особо не знали. Привыкли без хозяина, чего уж там скрывать. Я слушал его и понимал, что разговор давно вышел за рамки «почёта». Это была не присяга, а скорее деловое предложение. — Корней, ну так и стойте дальше. Какой я вам хозяин? — Так в том-то и штука, господин Морн. Без хозяина нам тяжело, не спорю. Дорого выходит, неудобно, каждый сам за себя крутится. Но идти под Кривого или Щербатого — это для нас позорище, а уж под Гнедича-вора и подавно. Так что лучше тянули бы свою лямку как тянули, чем под этих ложиться. А вот про вас, господин Морн, на ряду разговор пошёл другой. Серьёзный. Корней посмотрел на меня прямо, не отводя глаз. — Раньше про Великие Дома мы между собой говорили коротко. Все одной породы. Им до простого человека дела нет, кроме как с него три шкуры содрать. Я этого мнения держался лет тридцать, и ребята мои тоже. — Он повёл подбородком в сторону своих людей. — А с осени пошёл слух, что молодой Морн вроде как не такой. И слух пошёл не от одного-двух языкастых, а отовсюду, да понемногу. Что говорите по-людски, что слово держите, Лиску-карманницу не на кол посадили, а к делу пристроили, что Кривого гнёте постепенно, не наскоком, и Кривой это понимает, оттого и грызни нет. И страховки эти ваши тут же, в один ряд, легли. Так что мы за последние месяцы, господин Морн, и насмотрелись, и наслушались. И у каждого своё понимание было, а вывод, получается, одинаковый. Я молчал. Возразить на такое было нечем, да и неправильно было бы возражать. Корней не похвалу мне пел, а раскладывал, на чём держится решение восемнадцати дворов. И, судя по тому, как он перевёл дыхание и набрал воздуха, главное он ещё не сказал. — И потому, господин Морн, пришли мы к вам с просьбой. Возьмите нас под своё крыло. Мы кузнецы, народ простой, в больших делах не сильны и хитростей не плетём. Зато умеем работать руками и умеем быть благодарными тем, кто к нам по-человечески. Если возьмёте, в долгу не останемся. Корней перевёл дыхание и продолжил уже спокойнее, по-деловому. — Оформим гильдию, как положено по имперским уложениям. Десятину с каждого двора будем отдавать вам. Крупные заказы — через ваше разрешение, чтобы на всём, что выходит из ряда, ваше «имя» стояло. И кто на нас полезет, пусть знает, что лезет на Морнов. А с нашей стороны, господин, — он сделал короткую паузу, и голос его сел ниже, — с нашей стороны я лично ручаюсь за каждого. Восемнадцать дворов, и в каждом мастера, которые своё ремесло знают. Мы не ватага, которая сегодня есть, а завтра разбежалась. Кузнечный ряд в Сечи стоит сто двадцать лет, и никуда отсюда не денется. Я выдохнул и потёр висок. Ребята всё посчитали правильно, кроме одной мелочи. — Корней. Я тебе по-честному скажу. Глава Дома Морнов не я. Глава — Родион Морн, мой отец. Я его сын, и пока он жив, имя Дома и слово Дома — это его имя и его слово, не моё. И если вы хотите получить защиту дома Морнов, то по уму говорить вам надо с ним. Корней посмотрел на меня спокойно, без удивления, как будто этот ответ он тоже предвидел и заготовил на него свой. — Без обид, господин Морн. Но нам, со всем уважением, до вашего батюшки дела нет. Мы про него и не слышали тут ничего, и в Сечь он не приезжал ни разу. А вы — приехали. И за несколько месяцев сделали в этом городе больше, чем все ваши Великие Дома за сто двадцать лет. Так что мы, господин Морн, к вам пришли. Не к Дому Морнов, не к графу Родиону, а к вам лично. К настоящему мужику и настоящему аристократу. И гильдию хотим создать именно под вашим началом. За спиной у Корнея рыжий мужик с обожжённым ухом набрал воздуха и гаркнул на весь ряд: — За Дом Артёма Морна! Ряд подхватил разом, в один голос. — За Дом Артёма Морнааааа!!! Кто-то стукнул молотом по наковальне, и удар прокатился по улице тяжёлым гулом. Корней же не оборачивался. Только медленно кивнул, словно ставя точку под всем сказанным, и снова посмотрел на меня. — А от вас, господин Морн, нам много не надо. Только дайте нам нормально выполнять свою. Большего и не попросим. Я выдохнул и посмотрел на Себастьяна. «Похоже, господин Морн, не я один в этом городе решил связать с вами жизнь. Ну а что, хорошие мужики, таких всегда к делу пристроить можно. Так что надо брать». Я глянул на Корнея, и мне стало ясно главное. Эти мужики встали на колено первый раз в жизни, и встали они не перед графом и не перед именем Дома, а перед человеком, которого сами выбрали своим лидером. Им это решение далось тяжело, и теперь они ждали, что я отвечу так согласием. Я сделал шаг вперёд. — Корней. Я принимаю вашу просьбу и отныне вы работаете со мной. Так что можете подниматься. Корней медленно выпрямился. За ним поднялись остальные семеро. — Только, Корней, — продолжил я уже тише, — обсудить всё в подробностях сегодня я не смогу. У меня прямо сейчас одно срочное дело, отложить его никак не выйдет. Так что зайди ко мне на днях, тогда уже нормально сядем и пройдёмся по каждому из пунктов. Корней коротко кивнул. — Зайду, господин Морн. Когда скажете. Я ещё раз прошёлся взглядом по людям. Восемь мужиков стояли прямо и молча, с тем выражением, какое бывает у людей, только что сделавших серьёзный выбор и понявших, что обратной дороги нет. А за ними, я знал, в воротах своих дворов стояли остальные кузнецы и их подмастерья, и внимательно нас слушали. — Тогда работайте, мужики. Всё остальное — моя забота. Корней шагнул ко мне и медленно протянул руку. Над улицей повисла тишина. Тот, что стоял с заготовкой, замер с поднятыми клещами. Рыжий с обожжённым ухом подался вперёд, словно не верил собственным глазам. Кто-то сзади тихо втянул воздух сквозь зубы. Кузнец протянул руку графу, и это ни в какие рамки не лезло. Аристократы и обычные работяги друг друга терпеть не могли, а тут было простое мужицкое уважение, как между равными. Я хмыкнул и крепко пожал протянутую ладонь. Хватка у Корнея оказалась железная, как и положено мужику, десятки лет держащему молот. Мы постояли так пару секунд. Потом Корней разжал ладонь, отступил на шаг, и в уголке его рта дрогнула короткая, едва заметная уважительная ухмылка. — До скорой встречи, господин Морн. Он коротко кивнул и пошёл к своему двору, не оборачиваясь. А через минуту уже весь Кузнечный ряд снова стучал молотами, как будто ничего и не произошло. Я двинулся дальше по улице. Источники мадам Розы стояли на самом краю Нижнего города, в том месте, где жилые кварталы постепенно растворялись в пустырях, и приличный человек уже начинал оглядываться через плечо. Здание здесь смотрелось почти неуместно: двухэтажное, каменное, с широким крыльцом и фонарями по обе стороны от двери. Розе, надо отдать должное, удалось создать на пустыре маленький островок Верхнего города, и у этого островка даже была своя дорожка из ровного камня. Привратники узнали меня ещё на подходе. Здоровые, с дубинками на поясе, оба обычно при моём появлении отпускали какую-нибудь хохму про молодого графа, который слишком зачастил в их заведение. Сегодня ни один из них не открыл рта. Один молча толкнул створку, второй так же молча кивнул. Плохой знак. Внутри меня накрыло привычной волной жара, запахом сандала, разогретой древесины и каких-то незнакомых цветов, от которых в голове сразу делалось мягко. Лампы под потолком светили слабым светом. Ковры проваливались под ногой, как тёплая перина. И на этом приличия в источниках заканчивались, так как из глубин заведения донеслись звуки, ради которых сюда вообще приходят. В дальнем зале раскатисто гоготал какой-то мужик, а его дружок басовито гэкал в ответ на его шутку. Где-то звонко шлёпнула ладонь по голому телу, и тут же в ответ зашёлся низкий женский смех — судя по интонации, шлёпок был принят благосклонно. Где-то журчала вода, где-то звенел фарфор. Какая-то ватага явно сорвала в Мёртвых землях хороший куш и сейчас этот куш с чистой совестью и в своё удовольствие тратила на выпивку и девушек с пониженной социальной ответственностью. По коридору мимо меня пронеслось чудо в полотенце, которое прикрывало примерно ничего. Розовая, хихикающая, с прилипшей ко лбу мокрой прядью. Следом гоготал и топал босой бугай размером с дверной проём, и по его роже сразу читалось, что в ближайшие минуты он намерен избавиться от этого полотенца. — Сашка! — Карина голос не повысила, но её было слышно даже сквозь общий гогот. — Ещё раз пробежишься по коридору в таком виде — завтра весь день будешь мыть полы. Хватит сверкать задом на всё заведение, веди человека в номер! Или хочешь, как в прошлый раз, когда за тебя два идиота драться начали? Девица невинно хлопнула глазками, потом будто случайно приспустила полотенце — почти до конца, оголив грудь, — и посмотрела на меня. — Ну ладно тебе, Карин, я же не хотееела. Администраторша стрельнула в неё глазами. — А ну брысь отсюда! Девица охнула, поправила полотенце и юркнула в боковую дверь. Бугай потопал за ней. Только теперь я наконец посмотрел на саму Карину. Волосы она небрежно подняла наверх и оставила пару прядей у шеи — её любимая приём, который безотказно работал на большинстве посетителей. Шёлк цвета тёмного вина обтягивал талию и открывал шею, ключицы, край плеча, а дальше всё аккуратно прятал. На коже лежала тонкая цепочка, и каплевидная подвеска тихо качалась в такт её дыханию. Я даже на секунду залип от того, какой нежный и притягательный образ она сегодня выбрала. — Господин Морн. Голос ровный, негромкий, без её обычного бархата. — Карина, что случ… Она не дала закончить, поравнялась, перехватила меня за запястье цепко и без церемоний, и ладонь у неё чуть дрожала. — Пойдёмте. Быстро. Она оглянулась на дверь в общий зал, откуда доносились голоса и смех за чаем. В другом конце прихожей лениво переговаривались двое в халатах. На нас никто не смотрел. — Почему так долго? — сказала она вполголоса, не глядя на меня. — Мадам Роза послала за вами полчаса назад. Я ей сказала, что вы скоро, но… пойдёмте, пойдёмте. — Дела… Она коротко кивнула и быстро повела меня вглубь дома, налево, по узкому коридору к двери, обитой тёмной кожей. Достала из-за пояса ключ, отперла. За дверью оказался ещё один коридор, длинный и узкий, без ламп, только свечи в нишах. Воздух здесь был другой, посуше и попрохладнее, без банных запахов. Карина шла впереди быстро, юбка шуршала, каблуки коротко стучали по половицам. — Карин, всё так плохо? Она не оглянулась. — Сами увидите. В конце коридора стояла ещё одна тяжёлая дубовая дверь. Карина остановилась перед ней, на секунду закрыла глаза и выдохнула. Потом провела пальцем сверху вниз по косяку — короткой ровной линией, как будто чертила невидимую черту. Линия вспыхнула под её пальцем тонкой бледно-голубой полосой, прошла по всему контуру двери и угасла. Только после этого Карина взялась за ручку и потянула дверь на себя. В лицо первым ударил жар. Сухой и плотный, как от печи, которую забыли подкинуть и она доедает последние угли. Низкая лампа на столе. Таз с водой, стопка мокрых тряпок. Ширма в углу. Большая кровать у стены. На кровати поверх одеяла лежал Феликс, в одной рубахе, и рубаха была мокрая насквозь от пота. Волосы прилипли ко лбу тёмными прядями. Лицо багровое, тем нехорошим цветом, какой бывает у человека при очень высокой температуре. Грудь ходила часто и неровно. Губы шевелились и что-то шептали, но я не смог разобрать что. Над кроватью, склонившись, сидела Роза. Волосы убраны кое-как, без обычной укладки. Рукав платья закатан выше локтя, в руке мокрая тряпка, которой она только что обтирала Феликсу лоб. Серебряная маска на половине лица, как всегда, а вот другая половина — без капли пудры и краски, и от этого Роза вдруг стала очень похожа на свою дочь. Роза подняла на меня глаза, ничего не сказала и коротко мотнула головой в сторону кровати: иди сюда. — Артём. Голос шёл снизу, от пола, и сел сразу, на первом слове. Я опустил взгляд. У самой кровати, поджав под себя ноги, сидела Алиса. Обеими ладонями она крепко держала руку Феликса. Светлые волосы рассыпались по плечам, на щеках мокрые дорожки, и сверху ложились новые, и она их уже не вытирала. Алиса посмотрела на меня снизу верх и убитым голосом произнесла: — Артём, он умирает… ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Восхождение Морна. Том 7 ----------