Обменный фонд Сергей Линник Осуждённый вор Леонид Демичев получает странное предложение: свобода в обмен на одну работу. Его вытаскивают из колонии, готовят под чужой облик и отправляют не просто в другой город — а в прошлое, в предвоенный СССР. Задача: выкрасть картины из музеев, которые вскоре сгорят в войне. Напарник — бывший военный Михаил, который воров не терпит и тайн не раскрывает. Леонид осваивает старые машины, довоенные деньги и законы, но чем ближе перенос, тем больше понимает: заказчики знают о нём то, чего не знает он сам. И обратный билет в их планы входит не для всех. ==================== Глава 1 Глава 1 «Кормушка» глухо лязгнула, открываясь, и из коридора помещения камерного типа — ПКТ, в камеру заглянул прапор Французов. Что ему хоть надо? В это время мало что происходит, до отбоя далеко, а ужин прошел. Но мне тут отчет никто не дает, а контролеры — и подавно. Особенно такое мурло. Несмотря на звучную фамилию, рожа у мента вполне отечественная — нос картошкой, поросячьи глазёнки в кучу, и уши-локаторы. — Демичев, на выход! — рявкнул он, поглазев по углам. Что он там высматривает хоть? В ПКТ зэк всегда на виду, круглые сутки под камерами. Но раз по инструкции положено, пусть бдит. Я встал, подошел к открывшейся двери, и остановился за шаг до неё. — Осужденный Демичев, пятый отряд. — Вышел, лицом к стене, — буркнул прапор. — В медчасть пойдёшь. Странное дело, водили уже, недели три назад, взяли анализ крови, и ваткой во рту поелозили. ДНК брали, не иначе. Не в первый раз. Интересно, что им от меня надо? Неужели нашли болячку какую, и лечить собрались? Ага, самому смешно, чтобы зэка просто так лечить начали. Таких случаев история сидельцев за последние лет сто не помнит. На улице довольно свежо — мелкий дождик моросит, ветер ободряющий в лицо. После спертого воздуха камеры любая прогулка за счастье, даже по такой гаденькой погоде. Но странное дело — когда я уже было начал поворачивать к медчасти, Французов буркнул мне в спину: — Прямо, осужденный! За медчастью у нас администрация. Кто там в такое время может сидеть? дежурный помощник начальника колонии разве что. Ну и кум иной раз задерживается по своим ментовским делам. Ни к одному, ни к другому у меня дел нет. А вот у них ко мне — очень даже, как выясняется. В кабинете у ДПНК свет не горит, значит, на второй этаж. И что куму надо? Вроде давно уже с ним разрулили всё: я сижу, он меня не трогает. Стукачей и так достаточно, а подпортить мне авторитет вряд ли получится. И хоть зона у нас «красная», но на арестантов администрация не давит. Почти. Режима хватает с избытком. — Стоять, лицом к стене, — скомандовал прапор. Осторожно, как это делают все жополизы, Французов поскребся в дверь, а когда изнутри донесся голос кума, предлагающий войти, контролер аккуратно потянул ручку на себя и доложился: — Тащ майор, осужденный Демичев доставлен! — Заводи, — велел кум. Я стянул кепку, шагнул вправо, чтобы оказаться в дверном проеме, и начал излагать половинчатое титулование: — Осужденный Демичев, пятый отряд, статья сто пятьдесят во… — Хватит, — устало отмахнулся кум. — Постой пока. Ого, да тут у нас прямо партсобрание. Хозяин кабинета, сидящий рядом с каким-то хреном в гражданке, а перед ними папка с мои делом. У стеночки с видом бедного родственника торчит заведующий медпунктом капитан Васильев, судя по выражению лица, страдающий жестоким похмельем. — Спасибо, товарищи, за помощь, я бы хотел пообщаться с Леонидом Петровичем наедине, — тихо, но весьма отчетливо заявил гражданский, все присутствующие дружно поднялись, и, как мне показалось, с облегчением покинули кумовской кабинет. Всё страньше и страньше. Что это за шишка такая в наши края заехала? Явно не уфсиновский чинуша, тем простые зэки до балды. Что ж за контора заинтересовалась особо опасным рецидивистом Демичевым? А чего думать? Сейчас сам этот крендель и расскажет. — Присаживайтесь, Леонид Петрович, — кивнул на стул большой начальник. — Зовут меня Андрей Дмитриевич. Сколько у вас срока осталось? — Девять лет и десять месяцев, гражданин начальник, — сообщил я. — По этому приговору, — вдруг уточнил гражданский. — А есть сведения, что собираются по новым эпизодам еще производство открыть. — Ну, добавят, значит, судьба такая, — ответил я с максимально возможным равнодушием. Пугать зэка новыми сроками — так себе страшилка. Ну, и опять же — не верь, не бойся… — Но есть возможность выйти на волю, — прекратил валять ваньку гражданский. — Сегодня же. С погашением судимости. — Сладко поешь, начальник. На такой развод первоходок ловить будешь. Позовите конвой, пусть меня в камеру отведут. — Взамен вам не придется делать ничего, что не положено ворам, — спокойно, как по писаному шпарил гражданский. — И даже более — надо будет потрудиться… в пределах вашей квалификации. Согласны? — Погоди, начальник. Ты мне расскажи, на что подписать меня хочешь. А то пока никакой конкретики. Гражданский чуть удивленно повел бровью от умного слова, но потом совершенно спокойно сказал: — Ваня Максимов просил привет передать. Он за вас хлопотал. * * * А вот это прозвучало неожиданно. Менты про Ваньку точно ничего знать не могли. Хотя бы потому, что их не интересовали люди, с которыми я учился с первого по третий класс. От них свидетельских показаний по делу хрен дождешься. Да и некогда следакам, как в кино, беседы водить. Дел у них много, а потому всё просто: вот они вещдоки, вот показания, протокол подписал, и в камеру. — Так каков ваш ответ? — нарушил тишину Андрей Дмитриевич. — От меня что требуется? — Зайти, забрать, и уйти. Куда и что — вам покажут. Насчет входа и выхода — ваша забота. Ничего сложного. Никаких навороченных сигнализаций, камер и прочего. Выполните свою часть работы — и свободны. Во всех смыслах. Документы, деньги. Жильем обеспечим. Долг ваш по алиментам выплатим. — Слишком всё у вас гладко выходит, начальник. — Сложности кое-какие предвидятся, но не критические. Так что скажете? Я посмотрел на этого Андрея Дмитриевича, которого почему-то про себя начал называть Сахаровым, перевел взгляд на стеллаж с какими-то папками в кумовском кабинете, на дело своё, так и оставшееся лежать на столе, и ответил: — Да. Возможно, в будущем я сильно пожалею об этом, но пусть будет так. Здоровья тут придется много оставить, если сидеть до упора. А тут — на волю. Если верить Сахарову. Хотя с какой радости верить этому хрену? У него свои задачи, и вряд ли среди них на первом месте помощь зэку Демичеву. * * * На предложение забрать вещи я ответил отказом. Из зоны ничего не берут с собой. Зато какой-то прапор принес со склада мои шмотки, в которых я приехал по этапу. И хоть от зэковской робы по качеству это барахло мало чем отличалось, но у этих тряпок имелось одно несомненное преимущество: они вольные. Переодевался я тут же, под взглядом прапора. Сахаров вышел, наверное, какие-то вопросы порешать. Или моя тощая задница у него интереса не вызвала. Мент молчал, а мне с ним беседы разговаривать западло. Так что я оделся в мятые шмотки, и спросил: — Расписываться где? Я уже наработал себе суток на пятнадцать штрафного изолятора: не встал, когда мент принес одежду, да и сейчас обращение не тянуло на вежливое, но прапор не обратил на это внимания, махнул рукой небрежно, и ответил: — Да сами как-нибудь. Видать, его тоже огорошила такая процедура, когда отсюда забирают человека просто так, по желанию приехавшего. Какой, интересно, чин у этого Сахарова, что он смог это провернуть? Понятное дело, в наше время есть бумаги покруче тех, что в книжке про мушкетеров, но где я, а где державные интересы? Одевшись, я без разрешения сел на тот же стул, и начал ждать, что будет дальше. Пока всё походило на странный сон, но я решил не просыпаться и досмотреть его до конца. Сахаров вернулся минут через пять. Он даже заходить не стал, спросил с порога: — Готовы? За мной следуйте. И я пошел. Ботинки слегка жали. Ссохлись, наверное. И в мыслях, что стоит расстегнуть молнии, чтобы хоть немного удобнее стало, я не заметил, как мы оказались перед выходом из зоны. Возле бестолковой железной двери, похожей своей неуклюжестью на детский рисунок, стояли кум с ДПНК Карповым, и нервно курили. Ничего, будет что рассказать на очередной пьянке, если вас подписками не обложили. Кум бросил окурок и нажал на кнопку звонка. Замок щелкнул, и дверь чуть приоткрылась. Безопасник шагнул вперед, за ним вошел Сахаров, потом я, а ДПНК замкнул шествие, будто боялся, что я сейчас ломанусь назад. Контролера, наверное, предупредили, потому что как только Карпов закрыл за собой дверь, он открыл турникет, а следом и замок — последнюю преграду перед волей. Я вышел на улицу. Всё здесь такое же, как и внутри, никакого воздуха свободы. Подумал, что сейчас меня можно брать под белы руки и паять трояк за побег, ведь никаких документов об освобождении нет. Но ничего такого не произошло. Сахаров повернул голову — немного, только чтобы увидеть кума, и буркнул совершенно неискренне: — Спасибо за содействие, товарищи. И всё — зона его уже не интересовала никак. Он сделал пару шагов вперед, я еще успел подумать, куда это он направился, и вдруг из-за угла выехал лендровер, черный как смола, и остановился так, что начальнику оказалось достаточно протянуть руку и открыть переднюю дверку. Но перед этим сзади вывалился явный охранник — с квадратной челюстью, бычьей шеей и кулаками размером чуть меньше моей головы. Они переглянулись с Сахаровым, качок подошел ко мне, мягко схватил за локоть и подтолкнул к машине. — Давай, располагайся. Надеюсь, дурковать не собираешься? Водила снял ногу с тормоза и мы покатили — прочь от исправительно-трудовой колонии. * * * Хорошая машина — лендровер. Я и сам такую хотел взять, только не пижонского черного цвета, а спокойного, кофе с молоком. Мне выделяться не надо, удобство важнее. А в этой, что начальников возит, и шоферюга нужен такой, который выглядит как родной брат сидящего возле меня охранника. Сахаров не говорил ничего. Может, спал. Мне его не видно почти. Мы так и ехали молча, даже радио не бубнило. Я позыркал немного по полутемному салону, и прикрыл глаза. А что, сидеть удобно, не шконка в камере. Можно и подремать. Проснулся я, когда охранник толкнул меня в плечо. — Подъем. В туалет и перекусить. Потянул ручку на себя, и дверца мягко распахнулась. Даже непривычно без швейцара: я последние три с половиной года сам ни одну дверь не открывал. О предпочтениях никто спрашивать не собирался. Мне взяли стаканчик растворимого кофе и три разогретых в микроволновке пирожка с капустой. И интересоваться, хватило ли, тоже не стали. Сахаров отошел в сторону и с кем-то тихо разговаривал по телефону. Я останавливаться не стал, а сразу пошел к машине, открыл дверцу, наслаждаясь процессом проявления своей воли, пусть и урезанной пока, и уселся в мягкое кожаное кресло. Да и в такой одёжке долго торчать на улице… Конец октября в этих местах — уже совсем не курорт. В машине я сразу унюхал усилившийся запах освежителя. Наверняка водила пшикнул от всей души, надеясь перебить тюремный дух. А мне по барабану, я к вам не просился. Так что терпите. Я сейчас еще и тесноватые ботинки сниму. И снова потянулась дорога, которую я почти и не замечал. Сидельца скукой не испугать, я давно научился просто ждать, а не изнывать от вынужденного безделья. Так что большей частью я подремывал, открывая глаза на безымянных заправках, чтобы повторить привычный ритуал похода в сортир и и прихлебывание стаканчика с растворимым кофе, одинаково дрянным везде. На четвертой по счету остановке меня за каким-то лядом понесло мимо туалета. Даже сам немного удивился, когда ноги потащили дальше с той же скоростью, и я повернул за угол. А там уже стоял водила, который совершенно безо всякой злобы ткнул меня кулаком в живот, а потом, прихватив за локоть, слегка подтолкнул в сторону машины. Сопротивляться я не стал. Побег на рывок может и увенчаться успехом, а только потом куда деваться? У меня ни денег, ни документов, а изображать из себя путешественника Конюхова и питаться подножным кормом здоровья не хватит. До утра гарантированно замерзну. Так что на этот раз кофе я не дождался. Вместо еды минут через пять после того, как мы отчалили, охранник достал из кармана наручники и ловко сковал мне щиколотки. Чтобы не дурковал. Я даже ботинки снять не успел. * * * Водила с качком поменялись местами под Казанью, перед съездом на новую трассу М-12. Никто мне не говорил, я указатель увидел. Останавливались мы еще дважды, и ноги мне расковали. Значит, предупреждение такое, не наказание. Я всё понял, и больше мимо двери не промахивался. В какой-то момент Сахаров включил музыку. Но не радио, а с телефона. Что-то ужасно бесячее, вроде финского рэпа. Может, специально такую гадость запустил, чтобы водителю спать не хотелось. Я к безголосым чухонским воплям быстро привык, и дремать мне эта лабуда не мешала ни грамма. Проснулся я уже в Московской области. Как раз проехали поворот на Электросталь. Значит, почти на месте. Но в столицу я не попал. Не достоин еще, наверное. Хотя что я там забыл? Вряд ли мне там кто рад будет. Конечной остановкой оказались Люберцы. Машина покружила по улицам, и припарковалась во дворе безликой многоэтажки, близнецов которой рядом с ней натыкали в землю обильно. Охранник, тот, что поначалу отыгрывал водилу, скомандовал: — На выход. Я вылез наружу, и двинулся в фарватере качка номер два. Остальные провожать не стали. Охранник открыл дверь подъезда и сразу пошел к лифтам, не дожидаясь меня. Хороший подъезд, чистый. Запах… да никакой, обычный. С легкой примесью псины, так, на грани. Но следов кошачьего сортира и тухлятины неизвестного происхождения не унюхивается. И приехавший лифт даже не изрисован. И рекламой не заклеен по самое никуда. Мы поднялись на семнадцатый этаж — я зачем-то заметил это, прошли по длинному коридору мимо четырех одинаковых дверей без номеров квартир, и остановились перед пятой. Два замка, дерьмо от застройщика. Такое смогу вскрыть за пару минут булавкой с закрытыми глазами. Обычно их меняют сразу, но здесь не тот случай. Качок номер два открыл дверь, и показал на прихожую, освещенную только светом из коридора: — Сюда тебе. Разберешься, не маленький. Завтра утром заедем. И ушел. Даже дверь запирать не стал. То есть теоретически я мог бы спокойно уйти. Хотя вон в углу под потолком камера торчит. И возле лифта тоже имеется. И в других местах. Наверняка, и в квартире есть. Рупь за сто даю, кто-то сейчас смотрит на мониторчики, а рядом с ним сидит еще парень, способный догнать и вернуть бегунка на место. Оно мне надо? Я захлопнул дверь и включил свет — сначала в прихожей, а потом в ванной и комнате. Обычная студия-маломерка, из мебели стол с двумя стульями, диван, холодильник, да кухонный уголок с электрической плитой о двух блинах, микроволновкой, и шкафом с посудой. И никаких телевизоров. Захочешь зрелищ — можно в окно пялиться. В холодильнике нашлась целая пицца в коробке и бутылка кефира. Не разгонишься, но и с голоду не помрешь. Я сунул в микроволновку сразу четыре куска пиццы, и пошел в ванную, чтобы начать набирать воду. За этот подгон я многое прощу Сахарову. Знал, гад, чем меня купить. После зоновской душевой, да такое счастье… Нашел целых два полотенца. Как в лучших домах. Еще пену бы, для полного расслабления, но это уже блажь. Никогда подобной фигней не страдал. С разогревом я чуток переборщил с непривычки, и пиццу достал такой горячей, что в руки не возьмешь. Пришлось терпеть, пока хоть немного остынет. Но всё равно обжёг язык. А потом полез в воду. Вот ради чего стоит жить! Казалось, зоновская шелуха слезает с кожи, растворяются последние нитки, связывающие меня с неволей. Вылезать не хотелось, и я так долго откисал, что чуть не уснул. Вывалился наружу совсем расслабленный, и пошел раскладывать диван. Ошибка, конечно, заранее стоило подумать об этом. Постельное белье лежало в запаянном пакете, как в поезде. Я кое-как разбросал его по дивану, упал, и уснул почти сразу. ---------- Глава 2 Глава 2 Ночью я проснулся, и поначалу очень удивился, почему в камере выключили свет. И лишь спустя несколько секунд до меня дошло, что теперь освещение я могу врубать по своему желанию. А мне хотелось лежать в темноте. Как человеку. Надолго это? Не знаю. Но пока есть — хорошо. Качок номер два явился с утра почти неожиданно. Шаги в коридоре я услышал, потому что в квартире шумел только холодильник. Тем более, что охранник не особо таился, и я слегка напрягся в ожидании. Вот он сунул ключ в замок, дернул — и ничего, открыто там. Наверное, удивился. Потом повернул дверную ручку, и явился на пороге. — Готов? Пойдем, — сказал он, и пошел к лифту. Я кобениться не стал, и двинулся следом. И даже запер квартиру оставленным в замке ключом, и прихватил с собой. Отдал уже в лифте. Охранник сунул его в карман, даже не глянув. Прогибает, гад, смотрит, не взбрыкну ли. Потому что по понятиям мне запирать замок не следовало. Но мы не в тюрьме, а на воле. Во вчерашнем лендровере больше никто не ехал, и я сел на заднее сиденье. Сначала хотел слева, за водителем: мне так привычнее, да и наблюдать за мной оттуда неудобно. Про камеры, впрочем, забывать не стоило. Но охранник, увидев, куда я направился, только молча ткнул пальцем на правую сторону. Опасается, что я ему на шею удавку накину по дороге? Так мне мокруха не по масти. Но пусть боится. Привез меня качок номер два на какую-то дачу, но не старую, слепленную из дерьма и палок, а современную, двухэтажную, с хозпостройками, в которой можно жить круглый год. И рядом по улице стояли похожие, побольше и поменьше, но все — новоделы. Сахаров сидел в большой комнате на первом этаже, за круглым столом, делал вид, что работает с бумагами. На самом деле он пил чай. И ел блинчики. С творогом вроде. — Присаживайтесь, Леонид Петрович. Если хотите — возьмите чашку в шкафу, угощайтесь. — Благодарю, — ответил я, но только сел на стул напротив Сахарова, опустив руки на колени. — Какое у вас образование? — поинтересовался он, допив одним глотком чай, и отставив чашку в сторону. — У вас же дело моё, там написано, — ответил я, глядя, как он вытирает руки льняной салфеткой. — Неполное среднее. Школу не закончил. — И что, потом — ничего? Говорят, многие во время отсидки даже в институтах учатся. Говорят… Вот уж чему не верю, что ты про меня не попытался всё узнать заранее. — Так, всякое… по верхам. Никакого системного образования не получал. — Интересы какие-то есть? Кроме скобяного промысла? Тут вы профессионал, спору нет. Ишь как завернул, по-старинному. Смутить хотел? Или так, повыпендриваться? — Нет особых интересов. Читать люблю, всякое. Что под руку попадется. — Иностранные языки? — Нет. Нужды в них не имел. — Ладно, будем считать вступительную часть законченной, — сказал Сахаров и пододвинул к себе папку. — Перед тем как продолжим, Андрей Дмитриевич, — влез я в его подготовленную речь, — велите своим, пусть мне одежду выдадут. Трусы, носки, обувь. У меня сменки нет. Мыльно-рыльные, опять же — ни побриться, ни зубы почистить. Не знаю, где вы меня держать собираетесь, но там, где я ночевал, холодильник пустой. Пиццу я утром доел. — Хорошо, — без паузы, ответил начальник. И сказал это, козёл такой, будто от мухи отмахнулся. — Всё сделают. Обеспечим необходимым. А сейчас прошу за мной. * * * Отвел меня Сахаров в небольшой флигелек во дворе. Или это гостевой домик? Хрен его знает, как это у них по-богатому называется. Короче, примерно шесть на восемь, с двумя отдельными комнатами. Там сидел старичок-боровичок — такой, будто из детского фильма давних времен: с седой профессорской бородкой, лохматыми бровями и пушком вокруг громадной, почти во всю голову, лысины. И одет соответствующе — в старомодный двубортный синий костюм в мелкую полоску с потертостями на больших лацканах и воротнике, и накрахмаленную рубаху с широким черным галстуком. — Вот, Федор Матвеевич, ученик ваш. Вручаю, — с совершенно неожиданным почтением сказал Сахаров, постоял несколько секунд, и ушел. — Ну-с, проходите, — чуть недовольным голосом, никак не вязавшимся с умильной внешностью, произнес старик. — Работа нам предстоит большая, времени на политесы нет совершенно. Комната, конечно, обставлена недавно — вон, царапина на полу довольно свежая, не затертая. Значит, книжный шкаф этот древний притащили на днях. Возможно, и всё остальное тоже. Старались создать стиль годов тридцатых. Этажерка в углу… я такую в детстве последний раз видел. — Начнем с главного, Леонид, — заговорил старичок. — А именно: с денег. Интересное вступление. Значит, кроме этого еще что-то будет? Федор Матвеевич совершенно неинтеллигентно пододвинул ногой старый кожаный портфель, поставил его себе на колени, порылся внутри, и достал кляссер для монет. Небольшой, в таких обычно держат обменный фонд, ходовое барахло всякое. — Монеты, — сказал он, открывая обложку и вытряхивая содержимое из ячеек, не переживая, что на предметах могут появиться царапины. Не нумизмат, короче. Монетки оказались отечественными, старыми и потертыми. Такие в карманах таскали, и долго. Медь — копейка, две, три, пятачок, и серебро — гривенник, пятнашка, и двадцать. Мелкие похожи на те, что ходили и в конце советской власти, а на белых цифры угловатые и в рамочке. Год чеканки — сороковой, а гривенник — сорок первого года. — Изучить, запомнить. В том числе и на ощупь. Чтобы не глядя мог из кармана тридцать семь копеек достать. Поначалу задание показалось пустяковым. Но быстро выяснилось, что только казалось. Гривенник и двушка путались в пальцах, а три копейки я раз за разом вытаскивал вместо двадцати, и даже рамка вокруг цифр не спасала. Я нагрузил карман мелочью и по команде старого кренделя пытался собрать нужные суммы. Провал, и следом еще. Федор Матвеевич морщился каждый раз, будто у него ныл зуб. Минут через пятнадцать он сказал, глядя куда-то в сторону: — Ну если с этим так, то дальше вообще говорить не о чем. И у меня сразу получилось, будто я ждал этого раздраженного шипения. А потом снова провал. И удача. — Ладно, давайте дальше. Тренироваться надо, чтобы монетки эти кончики пальцев узнавали с первого касания. Теперь купюры. Рубль, три и пять. Шахтер, красноармейцы и лётчик. Размеры разные, обратите внимание… Часа через три, когда мы закончили с деньгами и документами предвоенного СССР, у меня голова пухла от облигаций займа третьей пятилетки, профсоюзных билетов и значков «Ворошиловский стрелок». Дед ушел, что-то недовольно ворча под нос, а я с ненавистью смотрел на горстку мелочи, оставшейся на столе. На кой мне все эти знания, я не спрашивал. Заказчику виднее. А моё дело маленькое. Ради свободы я готов и не такое запомнить. * * * Обедом покормили на месте. Вернее, в соседней комнате, поменьше размерами, похожей на жилую. По крайней мере мебель там стояла вполне современная: стол и два стула, платяной шкаф да диван. С виду всё дешевое и простое. Из «Икеи», скорее всего. В углу дверь такая же убогая, в санузел, наверное. Я бы в такой квартире работать не стал: с порога видно, что брать здесь нечего. А ворошить банки с крупами на кухне и грязное белье в ванной ради грошовой заначки — себя не уважать. Среди терпил ходят легенды, что кому-то случайно залезшие к беднякам воры денег на еду оставили, но я таких робингудов в жизни не встречал. И сам бы вряд ли на это сподобился. Если у вора какие-то чувства к обворованным остаются, значит, ошибся он с выбором. В учителя надо было идти. Еда оказалась под стать мебели — ерунда из фастфуда в пенопластовых судочках и одноразовом стаканчике. Но после зоновской жрачки носом крутить нечего, ешь, что дают. Я съел всё. И даже чай из пакетика допил, бросив в него все три кусочка сахара, чтобы добро не пропадало. На прием пищи мне отпустили целый час. Я пересел на диван и просто расслабился: после деда не хотелось ничего, лишь бы отстали. Отвыкли мозги от таких нагрузок. — Чего разлегся? Ждать себя заставляешь! На пороге комнаты стоял прежде не виденный парень. Судя по взгляду и выражению лица — из охраны. На большее у него способностей не хватит. Так и будет всю жизнь турникетом командовать. Я вставать не спешил. Даже позу не поменял, так и продолжал смотреть на него. — Ждут тебя уже, — не так уверенно повторил он. — Иду, — кивнул я. В соседней комнате сидела дамочка лет сорока с копейками. Такая, из породы молодящихся. Им всё кажется, что если на рожу побольше штукатурки намазать, то и возраст будет начинаться не с четверки, а то и пятерки, а с троечки, или даже с двоечки. Но шея и руки соврать не дают почти никогда. — Здравствуйте, — встала она с того трона, с которого совсем недавно меня гнобил Федор Матвеевич. — Леонид, да? Меня зовут Вероника Григорьевна. Голос мягкий, чуть не убаюкивающий. Три слова послушаешь, и кажется, что и его обладательница такая же — добрая и заботливая. Как правило, наоборот. Хотя мне-то что? Сейчас научит еще чему-нибудь, да и пойдет по своим делам. — Рад знакомству, — ответил я. Неуклюже получилось, у меня даже язык с непривычки запнулся от таких слов. Светские беседы — совсем не моё. На этом приятности в общении и закончились. Вероника эта вручила мне тетрадку, ручку, и заставила записывать всякое. Опять про СССР перед войной. Вожди, их имена с фамилиями, какие посты они занимают, и чем раньше рулили. Фильмы, песни — это она с примерами фигачила, на ноутбуке показывала. Потом газеты, журналы. И тоже — что в них пишут, да кто. Я честно корябал ручкой, заполняя страницу за страницей, и даже не надеясь запомнить всю эту лабуду. Потом придется перечитывать и заучивать, ведь дамочка, как и дед, сегодня рассказали, а завтра спросят. И доложат Сахарову, или кому еще. Поэтому я не волынил, честно старался запомнить. Ведь зачем-то этих людей нашли, пригласили, чтобы они сделали из меня специалиста по предвоенному Союзу. Сказали бы, для чего это надо, учиться получилось бы проще. А так, с бухты-барахты, без смысла, заниматься всем этим не очень интересно. В конце Вероника провела опрос, как она сказала, «чтобы выяснить усвоение материала». Из вождей я уверенно запомнил только Сталина с Берией, да Кагановича назвал, хоть и спутал его поначалу, как оказалось, с Молотовым. А остальные все — на одно лицо. А запоминать физиономии — не моя сильная сторона. Про что в газетах писали, кое-как рассказал. Да и то, дамочка картинно вздохнула, и выдала, чуть не слово в слово воспроизведя наказ Федора Матвеевича: — Надо всё повторять, Леонид. Вы уж постарайтесь. Я вам оставляю ноутбук — умеете ведь пользоваться, да? До завтра еще несколько раз посмотрите хронику, отрывки из фильмов, песни послушайте. До той степени, когда нынешние из головы уйдут, а останется одна «Рио-Рита». Понимаете? Времени мало, я и так вам по верхам даю. Вот, на рабочем столе папочка, видите? — она снова повернула ноут ко мне. — Ладно, до завтра. * * * Я глянул на ходики, висевшие на стене. Половина четвертого, а я как тряпка выжатая. Закончилось уже на сегодня? Или еще какие мучения ожидают? Встал и вышел в соседнюю комнату. Там точно оставалась бутылка минералки. Вот чего мне сейчас не хватает. Конечно, чай или кофе лучше пошли бы, но там даже воду вскипятить не в чем. Ага, вот она, не делась никуда. Без газа, хорошо. Свинтил крышку и присосался к горлышку. — Вот, вещи привезли, — раздался голос с порога. Ага, этот хлопчик тут уже отметился. Я продолжил пить, махнув ему рукой, мол, заноси. Пакетов оказалось неожиданно много. Охранник сгрузил их возле дивана, потом вышел и принес еще. — Холодильник поставят сегодня, — объявил он. — Так я здесь остаюсь? — Сказали разместить в этой комнате. Наверное, после армейки попал в сторожа, до сих пор как на плацу отвечает. Мне, в принципе, не важно. Покатушки с качком номер два — не самая крупная радость в моей жизни. В пакетах нашлось всё, что я просил, и даже больше. Джинсы неведомого производителя, треники, две футболки, пара рубах, три смены белья, кроссовки, оказавшиеся чуть великоватыми, но зато нигде не жмут. Зубная щетка, упаковка одноразовых бритв, ну и всякое для чистки зубов и скобления щетины. А вот и чайник электрический. Хороший, пластмассой изнутри не воняет. Чай в пакетиках, кофе растворимый, сахар, бомж-пакеты, нарезка всякая. Не до жиру, но хоть что-то. По крайней мере оденусь нормально, и вечером поужинать найдется чем. Долго отдыхать мне не дали. Только я натянул обновы, сбросив постылую одежку в пакет, и ровно в четыре тот же охранник выдернул в соседнюю комнату. А там уже ждал болезненного вида крендель лет пятидесяти, с желтовато-серым лицом туберкулезника. Вот такой оттенок кожа приобретает, когда в тюрьме годика два отсидишь, и прогулки получасовые не каждый день. Но костюмчик у него дорогой, не то что у деда, не москвошвей. Гарантию даю, шит на заказ, и обошелся тысячи в полторы долларов. И рубашечка с галстуком не бедняцкие. — Леонид Петрович? — новый преподаватель зад приподнял, руку протянул. — Я — Вениамин Израилевич, будем знакомы. Интонации прямо привычные. Уж не адвоката ли ко мне прислали? Да не шаромыжника из госконторы, который часы по назначению за счастье считает, этот, небось, только за вхождение в дело сотку берет, если не больше. Я бы такого точно не потянул. Да даже если и по карману, этого брать не стал бы. — Поговорим мы о вещах, вам знакомым. А именно — об уголовном кодексе. Правда, не современном, а редакции одна тысяча девятьсот двадцать шестого года. И не Российской Федерации, а РСФСР. Вам, Леонид Петрович, какая статья в последний раз инкриминировалась? Ого, как интересно чешет. И про срок знает. Ну точно, адвокат. — Сто пятьдесят восемь, части три и четыре. — Весьма познавательный случай, — встрепенулся жучила. — И что же в приговоре? — Двенадцать с половиной, — буркнул я. Обсуждать это мне не очень хотелось. — А в сороковом году по статье сто шестьдесят два, пункт «в», что соответствует третьей части, вы бы получили от трех месяцев до пятерки, представляете? — тут он сделал паузу, наверняка хотел произвести впечатление. — Но вот четвертая часть, с особо крупным размером, если бы там была не личная собственность, а социалистическая, это уже не сто шестьдесят вторая. Это квалифицировалось бы по указу от седьмого августа тридцать второго года, знаменитого «семь восьмых», или «три колоска»… Читали Солженицына? — вдруг спросил он. — И не пытался. Вы ведь законы тоже не по сериалам про адвокатов учили, да? — не выдержал я. — Так вот, минимальная санкция — десятка. Это при смягчающих обстоятельствах. А прочим — вплоть до расстрела с конфискацией. Но это всё лирика, дорогой Леонид Петрович. Тетрадочка есть у вас? Вот и хорошо. Записывайте… * * * После адвоката меня оставили в покое. Я взял со стола ноутбук Вероники, и пошел в ту комнату, которую посчитал своей. Разложил вещи в шкафу, даже погладил утюгом, найденным там же. Бросил пакетик с чаем в чашку и оставил завариваться. Впрочем, адвокат всё по делу говорил. Ну и тема близкая. Для общего развития покатит. Но почему они все так ведут к одному и тому же времени? Вот и Вениамин Израилевич этот, прямо сказал про сороковой год. Ага, на машине времени, как в книге Уэллса, отправят обнести чью-то хату. Надо искать более простые и подходящие поводы. Но ничего пока в голову не приходит. Ну сочту за блажь заказчика. Может, решили мне таким образом мозги прополоскать. И добились своего. Как я на дело без инструмента пойду? А мой набор, который несколько лет собирался, считай, пропал. Наверняка какой-нибудь хитрован прикарманил после того как дело закрыли. Не будут же они выполнять приговор суда в той части, где об уничтожении орудия преступления говорится. Пойду-ка я, гляну, что за санузел здесь. Может, удастся в ванне расслабиться, как вчера? Открыл дверь, и не смог удержаться от разочарованного вздоха. Только душевая кабинка, умывальник и унитаз. А жаль. * * * Утром меня не трогали, дали спокойно проснуться и позавтракать. Я еще и отрывки из документальной хроники посмотрел на ноутбуке. Какие-то люди там… не так ходят даже, как сейчас. Скажу об этом Веронике. В девять утра пришел охранник, но не вчерашний, другой. Этот постучался, культурный. — Прошу пройти со мной, — вполне вежливо пригласил он. Я и пошел. Как и думал — в большой дом. Сахаров сидел на том же месте, только без чая. А рядом с ним еще один примостился. Лет сорока наверное, плечистый, но не накачанный. Просто крепкий. Что-то они рассматривали в папке, но как я вошел, закрыли. — Доброе утро, Леонид Петрович, — произнес Сахаров. — Познакомьтесь, это Михаил Николаевич. Можно сказать, ваш напарник. ---------- Глава 3 Глава 3 Похоже, напарничек предстоящей совместной работе не очень рад. Скривился, будто в супе дохлую мышь обнаружил, да не просто так, а пожевать успел. Ничего не сказал, по крайней мере громко. Пробормотал что-то под нос, и всё. Мне такое испортить настроение не может. Работа — не гулянка. И я лучше возьму с собой не самого приятного хорошего спеца, чем рубаху-парня, у которого руки из задницы растут. Каков этот Михаил, и в каком деле он профессионал, ещё не знаю. А потому и расстраиваться пока не из-за чего. — Всё у вас? Пойду я тогда, — встал из-за стола напарник. Вояка, сто пудов. Спина ровная, голова под фуражку приспособлена — вон, подбородок чуток задран вверх. И во взгляде что-то такое… командное. — Даже не пообщаетесь для знакомства? — Осталась в жизни одна мечта — с ворьём лясы точить, — будто сплюнул Михаил, и вышел, обходя меня по широкой дуге. Потом когда-нибудь повздыхаю из-за этого, а пока нет. — У меня и сегодня занятия предусмотрены? — спросил я Сахарова. — И завтра, и еще недели две, наверное, — обрадовал Андрей Дмитриевич. — Тогда вот что. У меня инструментов нет. Мой набор изъяли при аресте. И понадобится не ширпотреб из магазина. Хотя что-то и оттуда взять можно. Пусть ваш человек подойдет, я скажу, что и где найти. — Своевременное замечание, — кивнул Сахаров. — Занимайтесь пока, решим вопрос. * * * С утра первой меня мучила Вероника. Я ей и сказал о своём наблюдении, про походку. — Здесь еще многое связано с воспроизведением пленки. Получается чуть быстрее, чем в жизни. Но вы правы, Леонид: время всегда накладывает отпечаток на людей. Вы бы удивились медленному темпу их существования. Всё неспешно. Они письма ждали неделями, представляете? Впрочем, это вам окажется понятно довольно скоро. И опять эта оговорка, будто я стану свидетелем того времени. И не спросишь ведь! Что-то они знают такое, чего я не должен. Ничего, я терпеть тоже умею. Как и те, кто ответа на письмо ждал неизвестно сколько. Зато следующее занятие порадовало. Меня посадили в старенький «хюндай соляру» и вывезли на какой-то полигон. Ехали недолго, по проселкам, а водитель вовсе не походил на культуриста. Обычный парень, легко представить, как он после работы бомбит на этой «соляре». Сидел и перемалывал во рту по тысячному разу жевательную резинку. Думаю, случись чего, он достанет пистолет и хлопнет меня, не прекращая двигать челюстью. По виду место, куда мы приехали, походило на заброшенный автодром — кое-где на битом асфальте сохранилась разметка, да и эстакаду, на которой тренируются останавливаться и трогаться под горку, не убрали. В дальнем углу одиноко торчал здоровенный гараж на несколько боксов. Водила подвез меня к крайнему, и коротко буркнул: — Сюда. Я вошел в калитку — и чуть не присвистнул. Старые машины. Эмка, ЗИС-101, даже роллс-ройс фантом. И под стенкой рядом с фордом-А какое-то малолитражное недоразумение, предок горбатого «запора». Я подошел к «фантому». Красавец. Умели делать когда-то на века! — Нравится? — услышал я вопрос сзади. — Ага, — кивнул я. — Все модели на ходу. Жаль, с оригинальными запчастями не очень, приходится заменять аналогами, — рядом со мной появился типичный «дядя Вася», который в гараже проводит больше времени, чем дома, пытаясь поддерживать жизнь в своем рассыпающемся ведре с болтами. — Здравствуйте, я Леонид. — Владимир Андреевич, — представился хозяин гаража, не вынимая рук из карманов. — Ты как, на механике ездишь? — Есть опыт. Правда, за рулем три с лишним года не был. — Ничего, вспомнишь. Давай, садись, прокатимся, — кивнул он на «эмку». Начнем с простого. Я влез в салон. Куда я попал? Колени упираются в панель, лобовое стекло как амбразура, руль не регулируется. Еще и спинка кресла под прямым углом. На таком чуде покатаешься день, потом не выпрямишься. — Смотри, рулевое у нее тяжелое и задумчивое. Парковаться — руки оторвешь. Сначала начинаешь крутить, а потом это чудо будет поворачивать. Но не сразу. Ну и тормоза барабанные, до дисковых им далеко. Сцепление держи, потому что чуть дашь слабину — и моментально заглохнешь. Поехали, разберешься. Не то чтобы мне понравилось, но да, часа через три я уже и глох не каждый раз, и двойное выжимание сцепления освоил, и в повороты попадал. — Ну что, не безнадежен, — выдал приговор Владимир Андреевич. — Привыкнешь. Ты на «фантом» не заглядывайся, — заметил он направление моего взгляда. — Их перед войной пять штук на весь Союз ездило. Прокатиться дам, но потом, когда остальное освоишь. * * * На обратном пути так и не представившийся мне водила маршрут изменил, мы выехали на «большую дорогу» и он остановился у маленького павильона, стоящего возле заправки. — Сейчас перекусим. Шавуху будешь? Здесь таджики делают, вкусно и недорого. Я кивнул, словно он мог увидеть, и вылез из машины. Магазинчик оказался чистым, на дешевых пластиковых столах даже довольно свежие клеенки постелены, и салфетки в стаканчиках. На вертикальном вертеле за прилавком крутились заметно урезанные с краев пласты мяса. — Садись, я сейчас закажу, — сказал водила. — Тебе большую? Я маленькой не наедаюсь просто, а эта в самый раз. Я кивнул, соглашаясь. Он заказал и сел рядом со мной. — Минут через пятнадцать приготовят. Пить будешь что? Газировку? Или пиво? — Воду без газа, если есть, — ответил я. — Ноль пять. — Ага, и себе возьму. От колы толку никакого, не напиваешься. Я сидел и ел горячую шаурму. Правда, вкусная. Соус тек, капая на подстеленную салфетку, а я просто наслаждался моментом. Если закрыть глаза, можно представить, что ты никому не нужен. Доешь, встанешь, и пойдешь по своим делам. Вот только дела у меня — сплошь чужие. Надеюсь, что пока. * * * На следующий день мы опять столкнулись с Михаилом. Я не стремился, это начальство так устроило. Решили потренировать меня в стрельбе. Без предупреждений посадили в машину, на привычное место сзади и справа, и повезли. Как оказалось — в тир. А там уже сидит, чаи гоняет, Михаил Николаевич, дорогой мой спутник. — Короче, Лёня, ты должен усвоить: мне ты не нравишься, но работать всё равно будем. — За твою симпатию не переживай. Мне твоё отношение безразлично. Грубовато, конечно, на обострение иду, но лучше сразу определиться. Он может считать себя начальником сколько угодно, от этого ничего не изменится. — Ладно. Сюда иди. Смотри. Видел когда-нибудь? — и он положил на стол наган. Разряженный. — Ага, в кино. Мне оружие не по масти. — Что ж, такой авторитетный вор, а простой вещи постичь не смог? Он что, сериалов пересмотрел? Поначалу умнее выглядел. — Во-первых, не авторитетный. Просто вор. Это разные вещи. Во-вторых… ну приведу понятный для военного пример. Вот есть в армии всякие трубопроводные войска, строители, да? — и Михаил вдруг кивнул. — Вот домушники — они как эти ваши трубопроводчики. Им стрелять не положено. Другим заняты. — Но ты же мужчина! Неужели не хочется в руках подержать, прицелиться? — Нет. — Всё равно придется нам занятие провести. Чтобы хоть знал, с какого конца хвататься при случае. — Проведём. Но ты учти: попадем в перестрелку, толку от меня мало. Считай, ничего. Это я к тому, что вроде у нас совместное дело намечается. И каждый должен знать, на что другой способен. И сдается мне, что просто не получится. Замолчал. Знает, гад, куда пойдем и зачем. Но не говорит. Ничего, время идёт. И хотят заказчики или нет, а подробностями делиться придется. Михаил зарядил наган — все семь патронов, и повернул его боком ко мне. — Самое главное — не направлять на людей, если стрелять не собираешься. Хватай крепко. На спусковой крючок, вот сюда, палец без нужды не совать. Держать при стрельбе вот так, — он развернулся и показал ту самую стойку, которую я только в кино видел. — Понятно? — Ладно, давай. Чтобы уж не возвращаться к этому. Я взял наган в правую руку, потом схватил обеими, как это только что делал Михаил. — Поднимай стволом кверху, опускай теперь медленно. Не… ладно. Стоп! Давай еще раз! — Слушай, просто покажи куда стрелять. — По мишени, она одна перед тобой. — Хорошо. Скажешь, когда можно. — Огонь! Нажал — бахнуло, барабан прокрутился. Все семь патронов я отстрелял быстро. Что сказать? Громко и запах отвратительный. Михаил нажал на кнопку, и мишень подъехала к нам. — Молоко. Два раза рядом. Почти, — не скрывая презрения, огласил результат Михаил. — С самого начала сказал: не моё, — ответил я, пододвигая наган к напарничку. * * * Не то чтобы мы с Михаилом нашли взаимопонимание. Скорее, он просто принял мою позицию. Надеюсь, отношение к работе у него схоже с моим. Меня больше беспокоят условия заказа, которые мне не то чтобы не обозначили, а даже и намека пока нет. Федор Матвеевич, старый хрыч в потертом пиджаке, сегодня удовлетворенно хмыкнул, когда я безошибочно оттарабанил ему особенности документов в СССР и трижды точно вытащил из кармана мелочь в нужном объеме. Наверное, дед чувствовал себя великим дрессировщиком, который всё-таки отрепетировал сложный трюк с туповатой животиной. И снова бубнил ту же фигню о постоянных тренировках и доведении до автоматизма. А ближе к ночи ко мне пришел сам Сахаров. Естественно, не стучался, вломился, не обозначая присутствие. — Вечер добрый, Леонид Петрович, — сказал он, всем видом показывая, что в пожелании этом ни единого правдивого звука нет. — И вам тоже, — ответил я. И специально не встал. Даже фильм «Одесса», который смотрел по заданию Вероники, на паузу не поставил. — Вот, принес вам инструменты, — Сахаров положил на стол небольшой сверток, завернутый в обычный пакет, который в магазинах на кассе дают. Тут я и пробел на ноутбуке догадался нажать, чтобы фильм на паузу поставить, и даже невольно подался вперед, к пакету этому. — Смотрите, подойдёт такое? — Сахаров сел на второй стул, пододвинув его к столу. Я развернул пакет, достал оттуда холщовый мешочек, из него — чехол. Что тут внутри? Инструментов не густо, но надо посмотреть, что именно есть, и какого качества. Через пару минут я отодвинул чехол от себя, даже заворачивать не стал. — С этим работать не буду. Как таким замки вскрывать? Вот, смотрите, — я вытащил то, что неизвестный пользователь считал одной из отмычек, — металл никакой, уже скол есть. Одноразовая хрень. Просил ведь, пусть подойдут, скажу, что надо. Даже эскизно изображу с техническими требованиями. Вы же хотите, чтобы заказ выполнили? — Всё, понял, Леонид Петрович, — Сахаров как-то странновато улыбнулся. — Есть еще вариант. Кирилл! — сказал он чуть громче. — Давай второй пакет! Ага, качка номер один зовут Кирилл. Еще одно ненужное знание. Он положил на стол такой же пакет, как и первый. А Сахаров пододвинул его ко мне. Вернее, толкнул слегка. И снова улыбнулся так же гадко. Я вытащил сверток. Уже без мешочка, просто чехол. В отличие от первого, дерматинового, этот сделали из кожи. И попользовались довольно обильно, потертости соврать не дадут. У меня такой же… Да чтоб тебя, скотину такую… Неужели нельзя сразу?.. Можно было. Только не хотели. Я провел пальцами по инструментам, привычно ощущая такие знакомые контуры. — Вижу, узнали, Леонид Петрович, — холодно сказал Сахаров. — Мы свои обещания выполняем. Того же и от вас ждем. Я хотел спросить об условиях заказа, а потом подумал — и не стал. Не скажет ведь. Только когда сам решит, что пора, ни секундой раньше. * * * Первый звоночек, что перемены близко, прозвучал от Вероники Григорьевны. Как только я пришел к ней на урок, она показала на два довольно объемных баула: — Вот, Леонид, надо всё примерить. Начинайте с синего. Я поднял сумку, оказавшуюся совсем не тяжелой, поставил перед собой, и расстегнул застежку на двух больших пуговицах. Изнутри тут же зашелестело освобождающимся полиэтиленом. — Доставайте, — велела Вероника. В пакетах оказалась одежда. Не новая, ношеная, но вполне пристойная. Только слегка старорежимная. Федор Матвеевич по сравнению с этим выглядел бы настоящим модником. Точно! В такой, или похожей, одежде, расхаживали персонажи фильмов о довоенном Советском Союзе. У меня по-прежнему не появилось ни одной догадки, на кой ляд всё это затеяли: деньги, документы, фильмы, одежда, и автомобили. Мне даже казалось, что попади я туда каким-то чудом, то кое-как прижился бы, и спокойно жарил бы яичницу на спиртовке или керосинке, почитывая в «Красном спорте» о финале Кубка СССР и шансах московского «Спартака» завоевать третий титул в сезоне сорокового года. Звонил бы из телефонов-автоматов за гривенник и чистил вот эти самые хромовые сапоги на улице. Только слишком уж много людей старались, чтобы я там просто жарил яичницу. Между прочим, обувь в бауле оказалась мне как раз по ноге — и сапоги, и туфли, и ботинки. Тоже всё ношеное, кстати. Они и бельём озаботились, и я стал обладателем нескольких пар синих сатиновых семейников, зимних и летних подштанников, а также пронзительно-голубых маек. Кепка-восьмиклинка, фетровая шляпа, ушанка — всё по голове. Всем озаботилась Вероника — и летними вещами, и зимними. Судя по ее рассказам, в СССР с таким богатством я бы считался завидным женихом. Половина мужиков донашивала годами военную форму, и чуть не все поголовно ставили заплаты на одежду и обувь как само собой разумеющееся. Я примерил всё это — одну вещь за другой, и дамочка временами даже в ладоши хлопала, так ей это всё нравилось. — И не подумайте, Леонид, что вещи не новые, — вдруг сказала она. — Их специально обработали, чтобы не вызывать вопросов. Вот уж о чем не беспокоился. Но всё равно я был благодарен Веронике за это замечание. Хоть кто-то переживает здесь о моём мнении. * * * А вот на следующее утро мне даже толком позавтракать не дали. В комнату вломился тот самый Кирилл, качок номер раз, и довольно грубо сообщил: — Пять минут тебе, выезжаем. Вещи возьми, которые вчера принесли. И не то чтобы я так сильно переживал о чае из пакетика, не велика потеря, но как-то досадно стало, что эти вот так меня дёргают. Ведь понятно, что ни хрена выдающегося не случится, если выедем через пятнадцать или двадцать минут. Просто Сахаров вот так решил. Интересно, а какая у него настоящая фамилия? Не важно, погоняло уже есть, хоть и знаю о нём только я. Я на всякий случай бросил в баулы пакетик с мыльно рыльными — мало ли куда понесёт, а не пригодится, так выложить назад не трудно. Пяти минут не прошло, а я уже подошел к крыльцу большого дома. Кирилл стоял возле заведенного лендровера, того самого, черного. — Брось в багажник, — кивнул он. Новый уровень доверия? В нутро машины разрешил полезть, да без конвоя? Это во мне нервы говорят. Чуют, скоро что-то случится. Кстати, Сахаров с нами не поехал. Но попутчик всё же появился. Михаил примчался на синем «Туареге», заглушил двигатель, вытащил из багажника здоровенный старорежимный чемодан, перехваченный ремнями, и поставил его в лендровер, рядом с моими баулами. А потом сел к нам, на переднее сиденье. Здороваться его, наверное, не научили. Кирилл, ни слова не говоря, тут же тронулся. Ездили мы по каким-то проселкам, почти час. Остановились перед воротами, лет сто назад окрашенными серебрянкой. А поверху висела облупившаяся пятиконечная звезда, верный признак, что здесь когда-то квартировали армейцы. И сейчас кто-то живёт — открылись ворота бодренько, без скрипа. И будка с охранником за ними имелась, вполне современная. Мы подъехали к двухэтажному кирпичному зданию. Что здесь было? Казарма? Кто его знает, я в армии не служил, первый срок вместо этого мотал. Кирилл вылез из машины, мы с Михаилом следом. Вещи из багажника не доставали. Не знаю, бывал ли напарничек здесь раньше, но головой по сторонам он не крутил. Хотя ему зачем? Армия как зона — кто видел один военный городок или ИТК, тот видел и остальные. На первом этаже по длинному коридору с обеих сторон я увидел ряды дверей со снятыми табличками. Значит, ошибся, штабные тут обитали. Кирилл провел нас в один из кабинетов. Хозяина на месте не обнаружилось, только стоящая на столе чашка с горячим чаем говорила, что он недавно вышел. Михаил сел, не дожидаясь приглашения, и я сделал то же самое. Охранник ушел, а мы остались молчать и смотреть на кружку. Через минуту объявился и хозяин. Андрей Дмитриевич собственной персоной. — Доброе утро, товарищи, — сказал он, и я увидел, как Михаил чуть заметно поморщился. — Ваши документы, — он положил на стол два бумажных пакета, один больше, другой наоборот, — потом посмотрите. А сейчас я хотел бы познакомить вас с деталями вашего задания. ---------- Глава 4 Глава 4 Я вроде бы должен испытать облегчение какое-то, но нет. Сейчас самое безрадостное может и начаться. Кто знает, вдруг Михаил будет мочить за моей спиной нежеланных свидетелей? А потом и меня заодно. Какой-то поэт написал, что ворюга ему милее кровопийцы. Не оправдываю себя, грехов хватает, но жизни никого не лишал. Да и бедными тех, кого обносил, не назвать. Разве что по молодости брал всё без разбору. Перед последним сроком я уже сам не искал, мне предлагали. Сахаров посмотрел на меня, будто пытался угадать мою реакцию, и продолжил: — Вам предстоит осуществить несколько краж предметов живописи из музеев. В основном Минска и Киева. Я ждал подробностей. Так-то музеи в мои интересы до этого не входили. Там всё немного по-другому. И охрана, и сигнализация. Попробовать можно, особенно с учетом червонца, который я смогу провести не в зоне, а на воле. Да и на покой потом уйти, георгины выращивать и попивать чаек, сидя в шезлонге. — Есть только один нюанс, — сказал Сахаров как припечатал. — Музеи находятся в прошлом. Он ждал, что я сейчас упаду в обморок? Все вело к этому, только я отвергал такой вариант как крайне невероятный. Но именно он оказался самым логичным. Нет других объяснений Фёдору Матвеевичу с мелочью в кармане, Веронике с костюмами, и Владимиру Андреевичу со старыми машинами. Для иных задач езда на «эмке» не понадобится. — Конкретные цели? — спросил Михаил. — Всё в пакете документов. Первые пять музеев обозначены, список объектов прилагается. Планы зданий также там. Но лучше всё уточнять на месте. Вы должны знать: все эти картины пропадут во время войны. Миссия, так сказать, в спасении пропавшего. — И сколько всего нам предстоит? — попытался уточнить я, потому что почувствовал, что пора. — Десять. Ну ясно — по одному музею за год отсидки. Не скажу, что справедливо, но я уже подписался на дело, не спрашивая об условиях, это раз. И говорить о справедливости вообще смысла нет, это два. Я кивнул, мол, вопросов нет. Хотя вот эта агитация за всё хорошее немного взбесила. Не люблю оправданий поступков. — Переход осуществим сегодня через… — Сахаров посмотрел на часы, кстати «Патек Филипп», почти униформа для чинуш, — сорок пять минут. Вас проведут. Пока ознакомьтесь с документами. Начальник встал и пошел к выходу. Михаил взял со стола один из пакетов, вытащил из него советский паспорт, открыл его, сунул назад, и подвинул конверт мне. Промахнулся, значит. Паспорт в серой тканевой обложке оказался на моё же имя, мудрить не стали. Родился в девяносто шестом, в Варшаве. Паспорт, кстати, не новый, образца сорокового года, а старый, тридцать второго. Выдан в тридцать шестом, сроком на пять лет, Владимирским отделом милиции. Рабочий, невоеннообязанный, прописка в Москве, Хлебный переулок, 17Б. Документик качественный — в меру потертый, страницы слегка потрепанные, фотография отсутствует — не предусмотрена ещё. Вот выдали бы в тридцать седьмом, тогда с изображением, а пока так. Место рождения козырное — поди, проверь, особенно с учетом революции, войн, и самодеятельности польских властей. А сейчас и нет её, Польши той, в Варшаве немцы сидят. Социальное положение — вообще замечательное. Потому что это, как гласит официальная политика — самый что ни есть гегемон. Поэтому первую проверку документы выдержат, да и вторую — тоже. Несколько смущает прописка, это же самый центр Москвы, там проверить её наличие — раз плюнуть. Считаю, об этом стоит думать Михаилу. В комнату заглянул качок номер один. Не знаю уж, чего хотел, не то за нами присмотреть, не то Сахарова искал. Но я решил его появление использовать на полную катушку. — Кирилл, если не трудно, сообрази чайку, — улыбнувшись собственной наглости, сказал я. — Во рту что-то пересохло. Зеленый, без сахара. И охранник вдруг кивнул. И даже решил расширить заказ: — Михаил Николаевич? — Да? — оторвался мой напарник от изучения бумаг. — А, чай? Да, принеси. Чёрный. И через несколько минут я продолжил листать свои документы с чашкой чая. И ничего, что пакетик. Главное, что охранника прогнул. Мелочь, а приятно. * * * Музеи все расположены на западе СССР — Минск, Киев, Одесса, Харьков. И хорошо, что нет ничего в Москве и Питере. Мне такая слава не нужна. Но на список этот я только глянул, и тут же отложил. Это не срочно. Потом, когда обоснуемся на месте, настанет время изучать объекты, определять очередность, и думать, как с добычей уходить. А сейчас главное — знать, кто я, откуда, и зачем. Потому что спалиться на первом же ментовском патруле из-за незнания своего дня рождения будет глупо и бессмысленно. Да и зоны в предвоенном Союзе по удобствам еще хуже тех, где мне пришлось отдыхать. Это если в шпионы не запишут. Адвокатская морда Вениамин Израилевич меня просветил о суровых реалиях местного уголовного права. Если за личное можно отделаться ерундовым сроком, а то и вовсе какими-нибудь исправительными работами, то ссориться с державой — это такой изощренный вариант самоубийства. И кроме знаменитой пятьдесят восьмой статьи есть еще куча не таких известных, но с единственным исходом в виде расстрела. И плевать, что конфискация имущества не везде предусмотрена. Уж это меня меньше всего волновать будет. Я листал документики, не пропуская ни единой страницы, и расшифровывая все непонятные штампы и корявые чернильные записи, местами выцветшие до бледного воспоминания. До уровня разведчика-нелегала, которому, как случайно признался Фёдор Матвеевич, легенду готовят от рождения и в мельчайших подробностях, очень далеко, но мне и такого хватит. Сзади щелкнул язычок замка, и я подумал, что наступило время двигаться дальше. Но нет, судя по электронным часам на стене, еще двадцать минут. Сахаров? Или Кирилл? Но этот кто-то обошел меня и взгромоздился на тот самый стул, где сидел начальник. Лет сорока пяти, даже, пожалуй, ближе к пятидесяти. Полноватый, с крупными залысинами. Стрижен коротко, на висках заметная седина. Под глазами большие мешки. Нос с горбинкой, чуть кривоват. Может, в молодости боксом занимался. Или подрался неудачно. Брови лохматые, с рыжиной, над правой неровный шрам. — Не узнал? — улыбнулся мне незнакомец. — Ну да, годов-то прошло… Страшно и считать. Ладно, позвольте представиться: Максимов Иван Гаврилович, руководитель лаборатории хроно… впрочем, неважно. И тут я сразу вспомнил — и шрам, который Ванька получил, когда полетел с велика, и нос, сломанный тогда же. Волос в то время у него росло побольше, брюхо — поменьше, а мешков под глазами и вовсе не водилось. Но радоваться не спешил. Да, пару раз меня подмывало узнать у Сахарова, где же есть Ваня, который передавал привет и просил за меня, но порывы я сдерживал. И не только потому, что предвидел ответ в духе «Когда надо будет, встретитесь». Но еще и по той причине, что люди с годами сильно меняются. И довольно часто — весьма непредвиденно. Я кивнул, без улыбки, и просто сказал: — Привет. То есть вроде и признал старого кореша, и показал, что поддерживаю его обращение по-простому, но сам лезть не собираюсь. А Михаил, тот вообще, только кивнул. — Проведу инструктаж. Потом, на месте, повторим. Процесс переноса крайне прост для участника. Если не вдаваться в сложности теории и технического воплощения, — улыбнулся он. — Но вас это волновать не должно. Выглядит процедура так: вы находитесь на платформе, оператор включает механизм, пара секунд темноты — и вы на месте. Обратный перенос требует довольно большого расхода энергии, но практически идентичен. Разве что включать придется самостоятельно. Я покосился на Михаила. Похоже, лекция в основном для меня, он как-то не особо вслушивается. — То есть мы не первые? — уточнил я. — Если процесс отработан. — Вообще — во втором десятке. А в это время — первым как раз Михаил Николаевич проходил. И всю подготовительную работу на той стороне проделал. Напарничек вообще никак на это не реагировал. Крут, ничего не скажешь — в прошлое полез, где никто до него не бывал, там не только выжил, но и стационарный портал оборудовал. В связи с этим у меня вопрос: почему мы вдвоем? Да послать туда пару десятков специалистов, они не одну Янтарную комнату быстренько вывезут, но и таких дел натворят, что простой домушник и представить не сможет. Но вопрос остался в моей голове, потому что дверь снова открылась, и голос Кирилла произнёс: — Время. * * * — Встретимся на старте, — попрощался Иван, встал из-за стола, и пошел к двери. — Переодевайтесь и выходите, — сказал охранник. — Там сегодня плюс два, мелкий дождь. Ваша форма, Михаил Николаевич, — и протянул чехол для одежды. Михаил расстегнул молнию и я увидел военную форму: двубортную шинель с красными петлицами, а под ней темно-синие галифе и зеленую гимнастерку. И фуражка с синим околышем. Почему я не удивлен? Самая удобная маскировка. Кто остановит энкавэдэшника? Никто. Какое там звание? Две шпалы — старший лейтенант. Хватит за глаза. С такой формой и удостоверением можно пол-Москвы на уши поставить. Я достал свою одежду. Так, сапоги, брюки, рубаха. Плаща мне не сделали, надену вот это пальто. И кепку на голову. Не замерзну в плюс два? Кто на плаце по три часа зимой стоял, тот задубнуть не может. Хотя вот этот свитер лучше поддеть, не помешает. И тащить меньше. Эх, узнать бы, как далеко добираться придется, да кто же ответит. Ишь, губы как надул, важности набирается, застегивая портупею. — В чем приехал, здесь оставь, — сказал Михаил. Вот что форма с людьми делает, даже не совсем настоящая! Только что вроде почти нормально разговаривал, а тут — слова отрывисто произносит, как приказы раздает. Ничего, переживем. — Глянь, у меня всё в порядке? — спросил я. Не к кому мне больше обращаться, фальшивый товарищ старший лейтенант госбезопасности. — Да вроде, — буркнул он, быстро взглянув на меня. — А у тебя вот третья пуговица на шинели расстегнута. Ничего не сказал, привел форму в порядок, схватил свой чемодан, и скомандовал: — За мной. * * * Баулы хоть и не тяжелые, но неудобные, и пока мы шли, они всё норовили запутаться у меня в ногах. Не подумал, как их потом тащить буду. При таких сборах в спешке… Сказали бы хоть накануне — упаковал бы по-человечески. Придётся корячиться уже на месте. Но сначала надо туда попасть. Потому что веры рассказу про два десятка космонавтов, или как они тут называются, у меня нет. Вот одного вижу, а остальные — только сотрясение воздуха. Но подгоняет мысль о десяти делах от заказчика. Ради этого можно и в сказки про космонавтов поверить. Охранник привел нас в какой-то бывший зал для совещаний. Или тут солдатам кино показывали? При желании сюда, наверное, сотни полторы военных загнать можно. Но никакого намека на прошлые дела здесь не осталось. Возле стены два канцелярских стола, за которыми четыре молодых гаврика старательно изображали научную деятельность. И несколько стульев в стороне. Заняты только два, на них сидели Сахаров с Ванькой, и что-то обсуждали. Больше оглядываться не стал, а пошел за Михаилом, который легко вскочил на помост и замер почти посередине. А потом и вовсе сел на свой чемодан. Я тоже влез следом — высота чуть больше обычной ступеньки, ерунда, но остановился на краю. — Давай поближе к центру, — негромко произнес Михаил. — И лучше сядь, завалишься. Я выбрал черный баул в качестве сидушки, он полнее. Напарник глянул, что-то хотел сказать, но махнул рукой. — Готовы? — спросил Иван. — Минута до запуска. Специально для Леонида: перенос может сопровождаться головной болью, кратковременной потерей сознания и дезориентацией. Эти явления довольно быстро проходят, но рекомендуется минут пятнадцать ничего не предпринимать, а посидеть с опущенной головой. Двадцать секунд, обратный отсчет. Наверное, кто-то включил специальную байду, и механический голос начал считать: — Девятнадцать, восемнадцать… Поначалу я подумал, что ребята выделываются, изображая космическую хронику, но на счете «девять» мне вдруг стало страшно. Захотелось вскочить и бежать отсюда, от этой шайтан-машины. А если я для переноса не подхожу? Что тогда? Останусь здесь? Или на конечной точке окажется что-нибудь такое, от чего уже не убежишь… Потом мелькнуло совсем глупое: а если обратно уже не получится? И тут сначала что-то вспыхнуло перед зажмуренными глазами, а потом меня просто вырубило. * * * Очнулся я от запаха нашатыря, ужасно едкого, даже дыхание перехватило. Попробовал отвернуться, но что-то держало мою голову. — Очухался? — послышался откуда-то издалека смутно знакомый голос. — Давай, на бок ляг, а то сейчас стошнит, чтобы не захлебнулся. Повернули голову безо всяких нежностей, я даже приложился о пол щекой. Что за мужик меня ворочает? И где я? Контролеры лупили? Лежу на твердом. В штрафной изолятор сунули? Или в камеру? И вдруг я вспомнил: Сахаров, Ванька, заброс в прошлое. Значит, ворочает меня напарник мой. Долетели? Голова болела, как и предупреждали. И кружилась, так что глаза я сразу закрыл, даже не пытаясь рассмотреть окрестности. Холодно, есть такое. Ага, точно, качок номер один говорил, что плюс два и дождь. Но здесь вроде сухо. — Ты как там? — спросил Михаил. — Голова кружится, но меньше. Могу попробовать встать, — ответил я, не открывая глаз. — Лежи. Помню, первый раз почти час провалялся, пока подняться смог. Пить не надо. — А где мы? — В Москве, где же еще? Минут через десять я смог сесть и попить воды из фляги. И только после этого начал осматриваться вокруг. Освещение здесь, конечно… одна тусклая лампочка. Но видно — что-то техническое. Вон, справа от нас какая-то фигня тихо гудит, проводов куча. — Смотри, Лёня, — сказал Михаил, заметив, что я ожил. — Ты теперь должен знать, что и как. Мы с тобой сейчас на точке переноса. На левой от нас стене, в углу, есть кнопка. Красная. Чтобы её увидеть, надо вытащить кирпичи. Нажал, кирпичи на место, вернулся назад. Через две минуты перенос. Понял? — Да. В углу слева. — Вставай уже, иди, смотри. Всё оказалось как в инструкции. Я возвратил кладку в прежнее состояние и повернулся к Михаилу. — А кто же всё это строил? — Трансформаторную будку? А кто ж их знает. Я только документы потом оформил, да сам полсотни кирпичей уложил, чтобы замаскировать. И будка ничья теперь. Всё думают, что другой организации. А ты наверное думал, я строителей тут и похоронил? Признайся, была мысль? — хохотнул Михаил. Я промолчал. Уел меня вояка, так мне и казалось. И почему-то стало легче, что ошибался. — Короче, сейчас выйдем наружу. Я впереди, ты за мной. Барахло каждый тащит сам. Будут обращаться, молчи. Сам отвечу. Пока понаблюдай. Здесь люди даже разговаривают по-другому, не так, как у нас. Ляпнешь что-то, не подумав, вызовешь подозрения. — Далёко идти? — Метров четыреста. Считай, рядом. Я встал и попытался поднять оба баула, чтобы отнести их к выходу. Не очень-то получилось, и голова закружилась, и слабость навалилась. — Посиди ещё, торопыга, — буркнул напарник. — Конфету съешь. — Нет у меня ничего сладкого. Дёрнули, не предупреждая, и погнали. — На, возьми, — он вытащил из кармана шинели карамельку. — Слушай, а почему так получилось, что послали сюда нас вдвоём? — спросил я, разворачивая фантик. — В чём твои способности, не знаю. А ведь специалистов моего профиля достаточно, а меня зачем-то из колонии, с Урала сюда притащили. И для такого, что нам объявили, побольше народу надо. — А тебе не сказали? Кроме нас никто не сможет. Тебя, считай, чудом обнаружили. Что-то там на уровне ДНК. — А остальные? Михаил поморщился. — Остальные назад не возвращаются. Эта попытка встать оказалась удачнее. По крайней мере, я уверенно подтащил к выходу оба баула. Михаил открыл замок и распахнул дверь. — Ну что, шагай, специалист. ---------- Глава 5 Глава 5 На улице меня чуть ослепило после полутемного нутра трансформаторной будки. Я проморгался и посмотрел по сторонам. Москва, старые дома. Такого добра в центре много. — Где это мы? — поинтересовался я. — Борисоглебский переулок, — буркнул Михаил. — Нам в Хлебный. Сейчас направо, до Поварской, пройдем по Малому Ржевскому, и, считай, на месте. Опять он начал разговаривать, будто на плацу стоит. Минуту назад вполне спокойно себя вёл. Нервничает, как и я, только скрывает это чуть лучше? Прохожих на улице почти и не видно. Погода, конечно, к прогулкам не очень располагает. Но люди всё же ходили — вон, в подворотню дворник зашел, пацан мелкий побежал куда-то, впереди два явных алкаша копейки пересчитывают, на опохмел собирают, не иначе. — Здесь тоже тридцать первое октября? — спросил я. — Да. Четверг. Всё, шагом марш, нечего торчать, внимание привлекать, — скомандовал напарник, подхватил свой чемодан, и пошел вперед. Я не большой спец по историческим зданиям. В местах этих бывал, и не раз, но запоминать, что и где находилось — увольте. Совершенно ненужные знания. Помню, какие-то посольства здесь в обилии, но это всё. Так что шли мы мимо домов в два и три этажа постройки прошлого для этих времен, девятнадцатого века. Баулы мои удобнее не стали, и очень скоро я на окружающее пространство внимание обращать перестал, стараясь не отставать от Михаила. Первым настоящим доказательством прошлого оказалась развешенная через Поварскую кумачовая растяжка с надписью «23 года Октября — 23 года побед социализма!», да портрет Сталина в полстены на перекрестке. Вождь мудро взирал куда-то вдаль, а под ним, наверное, его высказывание: «Наша задача — строить социализм, а не болтать!». Еще в Малом Ржевском тротуара по левой стороне не было — его съел забор какой-то большой стройки. Что тут затеяли, и знать не хочу. Сейчас намного важнее размокшая глина, в которую я влез. Тоже мне, столица. Работягу с лопатой прислать не могут. Возле дома 17Б по Хлебному переулку первым мы встретили дворника. Адвокат Вениамин пару раз настойчиво напоминал, что почти все они стучат ментам. Традиция у них такая. Еще со старых времён. Я отвернулся, чтобы лицо лишний раз не светить, а Михаил — наоборот, позвал его. — День добрый, Михаил Николаевич, — угодливо зачастил тот, даже поклонился слегка. — Приехали, значит. Позвольте, вещички до квартиры поднесу. — Я сам, не надо, — откровенно по-барски ответил напарник. — Это помощник мой, Леонид Петрович. Надеюсь, при нужде не откажешь. — Как можно, Михаил Николаевич? Со всем тщанием. Лучше бы он мне предложил дотащить баулы. Но что положено старшему лейтенанту НКВД, то его помощнику не предлагают. * * * Квартира оказалась хорошая: две комнаты, большая прихожая, да и на кухне места не экономили. — Ванная прямо, туалет левее, — сообщил Михаил, как только я закрыл входную дверь. — Моя комната справа. Без нужды не лезть. — Жду того же, — ответил я, и начал стаскивать сапоги. Полы паркетные, чищены мастикой. Недавно, кстати, пылью покрыться не успели. Здоровенных войлочных тапочек — четыре пары. — Здесь живет кто-то? — спросил я. — Нет, — ответил напарник. — С чего ты взял? — Убирались недавно. Полы мастикой натирали. — Это Равиль раз в две недели приводит уборщицу. Всё равно пусто, ничего не узнают. А в чистое жильё приходить приятнее. — Пора прекращать это. Здесь скоро появится то, чего ни дворнику, ни уборщице видеть не стоит. Ага, военный, получил! Задумался. А надо было сообразить раньше, не чесал бы сейчас затылок. — Галоши купить еще. Если куда идти, сверху обуви носят, чтобы на месте снять. — Согласен, я даже видел на улице. Но для начала я бы поел чего-нибудь. Михаил кивнул. — Можем в ресторане пообедать. Продукты потом купим. Ну вот, не успели и часа в прошлом пробыть, а уже барахлом обрастаем — еда, галоши. Что ещё появится через пару дней? Местная жена с выводком детишек? — Погоди с рестораном. Скажи мне вот что: сколько нам времени отпустили на первую цель? — Конкретных сроков не ставили. Сказали, мол, надеются, что за пару недель справимся. Слушай, давай отдохнем сегодня? А завтра с утра всем займемся. Устал. Вот вылезет из него человек, а потом он его опять прячет. Все устали. * * * Еще три часа карамелька из трансформаторной будки оставалась моей единственной едой в этом времени. Потому что вместо ресторана мой напарник решил поспать. Или это случайно с ним произошло? Иначе зачем бы он не перелёг на кровать из кресла, да еще и остался при этом в левом сапоге? Но договор есть, и я в его комнату входить не стал. Потому что нет никакой нужды туда лезть. Живой, сопит, пускай себе отдыхает. Вот даже дверь аккуратно прикрою. Я же достал из конверта стопку бумаг с музеями. Не работал я по ним никогда. Будь моя задача обеспечить доступ, и думать бы не стал. А тут — экспонаты, фонды, запасники. Что, если нужный нам объект не в основной экспозиции? Где его искать? География простая: один музей в Белоруссии, два — в Киеве, и еще по одному — Харьков и Одесса. Почему не было занятий со знатоком этого дела? Упущение от Сахарова. Мне срочно надо найти какой-нибудь учебник, хоть примерно понимать организацию хранения. Лучше бы живого специалиста, чтобы объяснил всё на пальцах, и только то, что надо. Но такие на улице не стоят. Ладно, запишу — учебник. Придется или в книжном магазине, или в библиотеке искать. Озадачу напарника, он тут много чего знает. География — совсем беда. Зачем нам предлагают сначала брать киевский музей, после него — минский, потом снова ехать в столицу Украины? Глупо же! Пока менты все силы бросят на расследование кражи из одного, возьмем сразу второй — и ходу. Кататься напрасно не хочется. И тут галочку поставил — обсудить. В каждом деле у нас самое большое — десять экспонатов. Ни за что не поверю, будто остальное спасли. Или что мы возьмем наиболее ценное. Явно прослеживается конкретный заказ. Вот Левитан — раз, два… пять штук! Репин — три. Айвазовский — аж шесть. Это явно кому-то в коллекцию. Иностранцев мало, в основном художники отечественные. Я про этих Коровиных с Поленовыми немного знаю, отрабатывали парочку собраний. Так что политинформацию, Сахаров, кому другому почитаешь, расскажешь про спасение искусства из лап фашистской сволочи. Но делиться этими соображениями не буду пока. А то ведь запросто может оказаться, что не знал этого аж один человек — Лёня Демичев. * * * В ресторан мы всё-таки сходили. И не абы куда, а в «Националь». Бывать здесь приходилось, челюсть отвешивать до колен я не стал. Да, дорого-богато, и что с того? Иной раз в придорожной забегаловке замечательно накормят. Возможно, получше здешних блюд с многоэтажными названиями. А то закажешь какое-нибудь седло африканской косули в соусе из полутора десятков составных частей, официант пока до конца расскажет, что там к чему, все уже и начало забыли. А на поверку окажется не очень хорошая говядина на красивом блюде. Швейцар в ресторане — как на заказ, в мундире с золотым шитьем, капитанской фуражке с непомерно высоким околышем, усы, наверное, перед работой по три часа в нужный вид приводит. И на лбу надпись пылающей краской: «Позолоти ручку!». Михаил прошел мимо него как ледокол — мундир вычищен и отглажен, сапоги блестят. Я тоже не подкачал, хоть и костюмчик у меня самый обычный, разве что по фигуре подогнан. Но смотреть на шныря как на блоху можно и в совершеннейшем рванье. А они такое сразу чувствуют, кто право имеет. И не надо ни деньгами сорить, и не выпендриваться — отнесутся со всем уважением. Заказал я еду простую, которую каким-нибудь мятным соусом не испортить: котлеты по-киевски с картошечкой, да суп-солянку, предварительно уточнив, хороша ли. От спиртного поначалу решил отказаться, но потом велел принести бокал белого сухого. Ну тут официанта понесло, я уже и не рад был, что спросил. — Позвольте порекомендовать наше фирменное белое сухое — «Цинандали» из Грузии. Вино очень гармоничное: вкус легкий, освежающий. Прекрасно подойдёт к солянке и котлетам. Если желаете что‑то более минеральное, имеется «Рислинг Абрау» — крымское. Тоже сухое, очень изящное. Десерт заказывать желаете? Сегодня особенно удалась яблочная шарлотка с мороженым. И кофе, да? — Цинандали. И давай десерт, с кофе. Михаил решил довериться халдею, взял осетрину с грибами и министерский шницель, оказавшийся огромной куриной котлетой. И бокал «Хванчкары», наверное, чтобы уж точно не такое как у меня. Народ вокруг веселился изо всех сил. Дамы в вечерних платьях, красные командиры с генеральскими звездами в петлицах, парочка хлыщей во фраках. Ну и остального добра попроще — без счету. Они произносили громкие тосты, еще громче разговаривали между собой после них, танцевали. И очень много курили. Вроде здесь и кубатура такая, что на всё хватит, но табачного дыма в воздухе было слегка больше, чем хотелось бы. — Да уж, пораньше стоило приходить, громковато, — заметил Михаил, терзая министерский шницель. Ого, расту, уже и застольной беседы удостоился. — Надеюсь, уйдем, пока они все здесь не перепились. — Тишину любишь, да, Лёня? — усмехнулся он. — И покой. Который только снится. — Ага. Покой в нашем деле исключительно на кладбище. * * * Утром завтракали почти тем же. Я официанту сказал, и нам вынесли в судках и котлеты, и шницель, и картошку. И даже хлеб. Накрыты они, правда, простой оберточной бумагой, но это как раз не страшно. Говорил же, что они очень тонко чувствуют, кто право имеет, а кого намахать не грех. Ну и Михаил с администратором переговорил. Оставили мы за посуду какой-то смешной залог. Михаил сказал, что дворник потом назад отнесет. Вот как раз это меня волнует мало. После завтрака я изложил свои соображения о маршруте. Самое странное, что напарник спорить не стал. Принял как должное. Ладно, притремся. Дружба его мне не нужна, а нормально работать, без закидонов, намного важнее. — Мне в библиотеку надо. Посмотреть кое-что. Наверное, надолго. Сказали, в Ленинку запишут с московской пропиской. — Ого, не ожидал, — слегка удивился Михаил. — Что искать будешь? — Я же по музеям не работал, — объяснил я. — Мне надо хотя бы поверхностно знать, что там и как организовано. Что будем делать, если заказ не в основной экспозиции? У сторожа спросим? Или директору музея позвоним? — Я думал, всё проще устроено. — Нет. Если сравнивать привычными для тебя понятиями, то это как если офицера-летчика пошлют командовать артиллерией. Солдат он построит, насчет питания разберется, это везде одинаково. А из пушек стрелять не сможет. Вот и я сейчас такой летун. Замки открою, собрать помогу. А остальное — извините. И Сахаров нужного преподавателя не дал. — Какой Сахаров? — Андрей Дмитриевич, начальник. Его зовут как академика. Михаил долго смеялся, хлопая ладонями о колени и вытирая слезы. — Не, как верно подметил, а? Емельянов его фамилия. Но я теперь только… ахахаха… — он махнул рукой. — Ладно, иди уже в свою библиотеку, учёный. Потом расскажешь, чему тебя там научили. * * * До Ленинской библиотеки, даже если сильно прогулочным шагом — минут пятнадцать. Я прошел по Хлебному, повернул на Мерзляковский, и вышел на Воздвиженку, которая сейчас носила гордое название Коминтерна. Еще вчера я заметил, а сегодня только убедился — очень мало машин. Чтобы в Москве, в центре, да такое… Ну разве если дорогу перекроют. А здесь эту улицу можно в любом месте перейти, не особо задерживаясь, чтобы пропустить кого-то. Вход, конечно, давит роскошью. Вот эти колонны, лестница широченная. Сразу чувствуешь себя букашкой. Да я до этого никогда в библиотеки и не ходил, если не брать во внимание те, что в следственном изоляторе и на зоне. Нужды не было. Читать люблю, как и многие сидельцы. А чем еще заниматься, если не хочешь, чтобы в голове всё высохло? На входе здесь тоже швейцар. Рангом пониже, не «Националь». Мундирчик простенький, фуражка старенькая, усы щеткой. — Вы куда, товарищ? — весьма сурово спросил он. — В библиотеку, товарищ, — ответил я. — Не подскажете, где тут и что? А то я раньше здесь не бывал. — Доку́мент для начала покажите. Без него пускать не велено. Я достал паспорт и протянул его деду. Тот особо вникать не стал — пролистал для виду и вернул документ. — Вон там, справа, гардероб. Сдадите пальто и шляпу. Рядом кибинет записи и приёма граждан. От туда и пойдёшь, дорогой товарищ. Читательский билет мне выписали быстро. Книжечка в серой коленкоровой обложке с переписанными из паспорта данными открывала мне доступ в читальный зал. Пришлось еще заполнить анкету и заплатить членский взнос три рубля. Корябая бланк дешевенькой перьевой ручкой, я с благодарностью вспомнил Фёдора Матвеевича и его, казалось, бессмысленные издевательства. Читальный зал на втором этаже. Я поднялся по широченной мраморной лестнице и прошёл еще один кордон, где меня записали в журнал. И я попал в руки библиотекарши — полноватой дамы лет сорока с перманентной завивкой. — Что вас интересует, товарищ Демичев? — тихо спросила она, положив перед собой мой читательский билет. — Привлекло музейное дело. Хочу знать, как там у них всё устроено. — А вы кем работаете? — удивилась она. Ну да, возраст у меня сильно не студенческий. — Слесарем. Но хочу узнать про музеи. Если советский человек желает получить новые знания, это приветствуется. Об этом не уставала повторять Вероника. Если только дело не касается государственных секретов, дополнял Вениамин Израилевич. Так что библиотечная дамочка чуток подумала, и выдала: — Рекомендую начать с журнала «Советский музей». Для новичка подойдет. Там много статей по музееведению. — Хорошо. Сколько там журналов? — Издаётся с тридцать первого года, в основном сдвоенные номера… — Давайте все, — не стал я ждать, когда она подсчитает. И так понятно, что с полсотни. — Я запишу на вас все номера, но выдавать будут годовыми комплектами, товарищ Демичев. * * * По большому счету сведений мне надо не так чтобы много, в основном как быстро найти нужное в запасниках. Но искать это добро в журнале пришлось долго. Карандаши и большой блокнот, купленные по дороге, очень пригодились. Еще бы распорки для глаз, потому что бесконечные поминания вождей и их влияния на культурное строительство в свете решений чего-то там партийного сильно утомляли. Раза три я вставал из-за стола, чтобы размяться, и ходил по проходу. Библиотечные смотрели на меня немного осуждающе, но молчали: я же тишину, к которой призывали многочисленные плакатики на стенах, не нарушал. Мало ли, может, я так запоминаю мудрые слова товарища Котляра о травматизме при работе в краеведческом музее? Или думаю, как лучше проводить научно-исследовательскую работу в области животноводства? Вот такого добра в «Советском музее» без меры. Тяжелое чтение. Я уже склонялся к мысли, что стоит завязать на сегодня, пока еще в состоянии понимать, о чем пишут. Вернусь завтра, осилю остаток. Не выгорит с журналом, попрошу библиотекарш, пусть ищут еще литературу. Тут представитель рабочего класса жаждет овладеть знаниями, предоставляйте. Не получится здесь, можно поискать в букинистических лавках. Наверняка там такие книги есть. Вот Михаила подрядить надо, пусть займется. А то объявил, гад, что у него сегодня день отдыха, будто вчера не сдавал экзамен на пожарника. Спать он, кажется, готов в любое время. Пусть поработает ногами. — Извините, товарищ, это вы интересуетесь музейным делом? — тихо, почти шепотом, произнес женский голос слева от меня. ---------- Глава 6 Глава 6 Я повернулся к говорящей. Лет тридцати пяти, или около этого. Худощавая, брюнетка, волосы собраны в пучок, платье закрытое, тёмно-коричневое, строгое, без украшений. Я с местными красавицами пока тесно пообщаться не успел, и какой минус к возрасту обычно дает здешняя косметика, не знаю. Но эта симпатичная, губы в куриную гузку не сжимает, и взгляд добрый, не пытается сразу начать подсчитывать, в какой ресторан ты ее можешь повести поужинать, исходя из прикида. — Было дело, — кивнул я. — А вы здесь работаете, помочь хотите? — Давайте выйдем, чтобы не мешать читателям, — так же тихо ответила дамочка. Я и сам собирался заканчивать, поэтому встал, блокнот с записями пихнул в карман пиджака, и посмотрел на стопку журналов на столе. — Пусть лежат, их никто не тронет, — сказала незнакомка, и пошла к выходу, не оглядываясь. Может, и библиотекарша: видно же, привыкла тихо говорить, и не плутает, идёт уверенно. Я поспешил следом, а то сейчас она свернет в какой-нибудь коридор и потеряется. Но далеко идти не пришлось. Она зашла в какой-то кабинет, перед этим, наконец, оглянувшись. И даже рукой махнула, чтобы не ошибся. Здесь тоже стояли столы, как и в читальном зале, но было их всего три. И стойка библиотекаря имелась. За ней заседала совсем уж древняя бабуля, лет семидесяти с лишком, в очках с толстенными стеклами. Голова у нее мелко тряслась, как это бывает у стариков. — Здравствуйте, Клавдия Григорьевна, — поприветствовала ее моя спутница. — Ой, Лидия Васильевна, дорогая, каким ветром вас занесло? Я уже и не помню, когда вы в последний раз были здесь. — Работы много, времени нет совершенно. Зашла сегодня, у меня библиотечный день, посмотреть материал для занятий. А наши девушки говорят, мол, пришел мужчина, в возрасте, хочет узнать о музейном деле. Представляете? Не могла пройти мимо. Мы тут у вас побеседуем, можно? — И не спрашивайте, Лидочка. Разговаривайте, сколько надо. А я как раз схожу, чайку выпью. — Извините, я не представилась, — повернулась ко мне провожатая. — Лидия Васильевна Комарова. Преподаватель высших музейных курсов. Сами понимаете, почему вы меня заинтересовали. * * * Мне хотелось вскочить и издать победный вопль, попутно расцеловав эту женщину! Я думал, как найти какого-нибудь захудалого сотрудника музея, чтобы хоть немного понимал в этой кухне, а тут сама предложила услуги! Точно знаю, что никто не в курсе, зачем я пришел в библиотеку, иначе сразу заподозрил бы подставу. Такого везения в жизни не случается, только в кино. — Ну а я — Леонид. Петрович, — потупив взгляд, ответил я. — Можно просто по имени, не привык я по отчеству. По скобяному промыслу работаю, — добавил я, почему-то вспомнив слова Сахарова. Осторожно надо отыграть такого простачка-слесаря. Я, конечно, не кидала и не дамолюб, те кого хочешь изобразят, но вот работягу показать могу. И разговор о железках поддержу запросто, на любом уровне. — А как так появился интерес к музеям? — спросила моя спасительница. — Да вот, знаете, побывал в Третьяковской галерее. Очень понравилось. И стало мне, значит, интересно: а как там всё устроено? Хозяйство же огромное! И картин много, наверняка не только в залах висят. — Да, это называется запасники. В каждом музее есть отдел, где хранятся экспонаты, не выставленные в экспозиции. — Сложно там разбираться? Наверное, в этой галерее в запасниках заблудиться можно? — Лучше не вспоминайте, Леонид Петрович! — улыбнулась Лидия. — По правилам надо, чтобы об экспонате имелась запись в картотеке, и она соответствовала тому, что есть в инвентарной книге. А бывает, что на карточке одно, а в книге другое, потому что прошла инвентаризация, и номера поменяли, но не везде. И начинаешь искать номер, а там вместо вазы, допустим, шкатулка. Вроде и должен хранитель хозяйство в порядке держать, но всё бывает. И начинается сущий кошмар! — Правда? Я думал, только у нас кладовщик может напутать, а оно и в музее… — Да, Леонид Петрович, если в центре еще порядок стараются поддерживать, то на периферии… Сотрудников не хватает… Но если вам нужны подробности, то лучше изучить инструкции Наркомпроса, в них всё есть. Если не испугаетесь, конечно, там так скучно изложено, прямо как в учебнике математики, — снова улыбнулась она. Хочешь кому понравиться — говори о нём, любимом, и его работе. Сами всё выложат, только нужные вопросы иногда задавай. Надо запомнить, да побыстрее записать в блокнот себе. За двадцать минут эта Лидия Васильевна рассказала мне куда больше, чем я рассчитывал узнать: и где хранится картотека и инвентарные книги, и где искать старые, если номера перепутаны, да в чем отличие провинциальных запасников от столичных. Не могу сказать, что сходу теперь найду нужное, но зато известно, где и как искать. — Спасибо за рассказ, Лидия Васильевна! Так интересно всё! Это столько же вы на меня времени потратили? Если вы не против… я бы с удовольствием пригласил вас на чай с пирожными. В благодарность. Вы мне сегодня очень помогли. * * * Почему я её позвал? Да захотелось, и всё тут. Я же еще не пень трухлявый, желания, как у любого нормального мужчины. А у меня женщины не было три с лишним года. Нет, не дымится в штанах, но хочется обычно пообщаться. А тут вроде как за консультацию расплачиваюсь, но не деньгами, а вниманием. Да и Лидия эта на меня смотрела… Замужние так не наблюдают за собеседником. У них обычно в глазах что-то сытое, будто они всем остальным бабам показывают, мол, мужик имеется. И это не из головы у них идет, а откуда-то из нутра. Ну вот как на холоде кожа мурашками покрывается. — Я бы с удовольствием, Леонид Петрович, но мне надо по работе кое-что… Согласна уже, тут даже моего понимания хватает, но не может вот так сразу. — Да ничего страшного. Сколько вам понадобится? Час? Ну вот, я ей уже и время даю, но не бесконечное. — Попробую справиться. Но вам же… — она смотрела на меня, почти винясь, что придется задержаться. — Я подожду. Пока журналы сдам, может, посмотрю эти самые инструкции. Хотя вы мне сколько рассказали, и так увлекательно, что читать их не хочется. Спокойно заканчивайте свои дела. Отвык я от часов. До отсидки не носил, а в зоне запрещено. Сюда надевать не стал — сейчас это вещь статусная, не каждый может себе позволить. Так что за временем следил, поглядывая на настенные часы. Не бездельничал, записывал. Сорок пять минут понадобилось Лидии Васильевне, чтобы закончить со своими делами. Она подошла к моему столу в читальном зале, и тихо сообщила: — Я освободилась. Вы готовы? Да я как юный пионер — всегда. * * * — Вы извините, Лидия Васильевна, но я тут… не очень хорошо представляю, куда пойти можно. Библиотеку вот постовой показал, а где чай пьют — не спросил. — Даже не знаю… Предлагаю пойти в столовую в ГУМе. Здесь недалеко, по Моховой, через Манежную площадь перейдём, и на месте. Там очень хорошие пирожные продают, и недорого совсем. Вот уж за что не переживаю. Утром мне Михаил на карманные расходы выдал рублей двести, наверное, я и не считал. Но показывать свою состоятельность, конечно, не стоит. Я ведь простой работяга, надевший лучший костюм для похода в библиотеку. Поэтому и на ценники смотреть буду, и копейки сдачи пересчитывать. — Доверюсь вашему мнению. Какое-то время мы шли молча. Я уже вдоволь поспрашивал, так что отдам инициативу собеседнице. Наверное, она долго не могла решиться, и заговорила уже когда мы миновали Манеж, и Лидия не стала поворачивать на Манежную улицу, а пошла прямо. Причину я понял только спустя пару секунд, увидев хвост очереди в Мавзолей. — А вы где работаете, Леонид? — Извините, не могу сказать. Слесарем в одном месте, — я махнул рукой вправо, и тут же уточнил: — Не в Кремле, нет. Но распространяться всё равно нельзя. Ссылаться на секретность нормально. Очень удобно, по крайней мере для обывателей. После такого дальнейшие расспросы можно трактовать как попытку шпионажа. А загреметь по пятьдесят восьмой статье на червонец и более в эти времена вполне реально. Так что население сразу любопытствовать прекращает. — Вы же не здесь родились? — спросила Лидия. — Под Оренбургом. Что, разговариваю чудно́? — Да, — кивнула она. — Иногда заметно. — Да поздно уже переучиваться. Мне москвичи со своим «ша» вместо «че» где надо и где не надо, тоже иной раз странными кажутся. Никогда бы не додумался сказать «коришневый». — Это бывает, — засмеялась Лидия. — Ну вот и пришли. Давайте сюда, с Двадцать пятого Октября зайдем. Нам на третью линию. * * * ГУМ, конечно, сейчас сильно победнее выглядит. Я в него не очень часто захаживал, не по мне там торговля, но тут и не надо быть большим знатоком: лавки намного проще, как и покупатели. Попадаются, конечно, настоящие барыни, за которыми, натурально, покупки прислуга таскает, но такого шику, как в моё время, и близко нет. Столовая на третьем этаже только называлась так, у неё какой-то номер имелся, но внутри и сладостей много, и чай не в стаканах подают. А кроме этого, и обычная еда — первое, второе, и компот. Пахнет съедобно, и на вид ничего так. — Может, поедим? — спросил я. — Не знаю как вы, а я проголодался порядком. Лидия засомневалась. Не знаю, что там у нее в голове крутилось: либо боялась, что я чавкать начну, либо просто думала, стоит ли на еду соглашаться. Одно дело — съесть пироженку, а другое — полноценно отобедать. Совсем не тот коленкор, как кто-то говорил. — А давайте, — вдруг решилась она. — Возьму борщ и куриную котлету с картофельным пюре. И салат капустный. — И я то же самое возьму, чтоб никому не обидно. Вы присаживайтесь, а я закажу. — Подождите, я сейчас… — и она выудила из ридикюля кошелёчек. — Обидеть хотите? — спросил я. — Уж всяко не обеднею. Кто приглашал, тот и платит. Считайте, что у нас свидание. Последнее я произнес, улыбаясь как можно шире. Чтобы в любой момент за шутку принять. Или нет. — Ну если так… Ладно, согласна, — поддержала игру Лидия. Я принес заказ довольно скоро. Всё готово, ждать не надо. Порции, кстати, очень солидные. В борщ повариха жахнула по здоровенной ложке сметаны, котлета с мою ладонь величиной. Красота, а не обед. Разве что подсолить пришлось самую малость, но это так, ерунда. — На свидании, особенно на первом, люди рассказывают о себе. Знакомятся получше, — сказала Лидия, размешивая сметану в борще. — Так как вы меня позвали, то вам и начинать. — Я запомню ваши слова о первом свидании. Буду надеяться на второе. Биография у меня простая. Родился, рос. Отец в японскую погиб, под Мукденом. Старший брат в шестнадцатом, под Луцком. Мать и сестры от испанки, в восемнадцатом. Учиться не мог, куда там, выжить бы. Начал слесарить, вот по сей день и занимаюсь этим. Не женат, как-то не вышло. Читать люблю. Не курю, выпиваю редко. Собственно, это моя биография и есть, разве что с поправкой на время: отца я никогда не видел, брательник в Чечне пропал, а матушка загнулась от пьянки. Тоже смертельная болезнь, от которой нет лекарства. Ничего выдающегося — сейчас у половины, наверное, что-то похожее. Первая мировая, она пока империалистическая, потом гражданская, эпидемия гриппа, тиф и прочие радости — погибло очень много народу, этим никого не удивишь. И относятся местные к жизни и смерти, если верить Веронике, гораздо проще. — Ну, а вы? Потомственный музейный работник? — полюбопытствовал я, пока не пошли ненужные вопросы о воинской службе и обстоятельствах переезда из оренбургских степей в столицу. — Да какое там, — совсем по-простому взмахнула рукой Лидия. — У меня родители обычные люди, мама — швея, папа — чертёжник. А в музей, получается, случайно попала. Школу заканчивала, и влюбилась. А он оказался реставратором. Устроил на работу в Исторический музей, мы как раз мимо него проходили. Потом я курсы закончила, и меня пригласили преподавать. Вот такая история. — А как же реставратор? Вы с ним остались? — Гриша умер три года назад от воспаления легких, — спокойно сказала Лидия. — Но не будем о грустном. Вы говорили, любите читать. А какие именно книги? — Да всё, что под руку попадется. Наверное, хочу добрать, чего в детстве не получил. От Джека Лондона до Валентина Катаева. * * * После обеда я вызвался проводить новую знакомую до дома. Надо закрепить такую полезную связь. Мало ли, может, и пригодится. Нет, так и не страшно. Мы как нормальные москвичи прокатились на метро. Сейчас в нём десятка два станций, но Лидия живёт в Сокольниках, и ей до дома идти всего ничего, минут двадцать. Согласен, это намного удобнее троллейбуса, который ещё и ждать придется. Довёл до самого подъезда, и по дороге выяснил, что у моей спасительницы комната в коммуналке, кроме неё пять жильцов, но все они люди тихие и никто друг другу не мешает. А еще у них есть телефон, и Лидию позовут, если надо. Такой жирный намёк на продолжение отношений я пропустить не мог. Конечно же, и номер телефона записал, и адресочек. Назад тоже поехал на метро. Можно и на такси, но где же его найти? У дороги не стоят, как вызвать по телефону, не знаю. Поэтому вернулся к станции «Сокольники» и снова полез под землю. Садиться не хотелось, после библиотеки надо ноги размять. Я стал в уголочке, чтобы меня поменьше дергали, и начал наблюдать за пассажирами. Народ как народ — один дремлет, другой читает, кто-то просто в окно смотрит. Хотя что там можно увидеть, кроме мелькающих кабелей и труб? И я тоже не знаю. А вот карманник влез на Комсомольской. Я бы сказал — ученик, наверное. Опыта маловато, если я заметил, и даже не раз. Он до Лубянки, которая сейчас Дзержинская, успел порыться в дамской сумочке и вытащить что-то из кармана зазевавшегося мужичка. Напарник его, которому воришка сбрасывал добычу, как раз на Дзержинской и вышел, а этот поехал дальше. Может, ему куда еще надо, не знаю. И вдруг смотрю, хлопчик ко мне лезет, бочком, бочком, чтобы тихо, значит. Конечно, пальто у меня богатое, из-под него костюмчик выглядывает. Короче, годный клиент. Но до чего же топорно работает! Прислонился, будто народу куча, хотя рядом никто и не стоял. Удивляюсь, как его не поймали, когда он в сумочке кошелёк искал. Руку мне в карман сунул будто в свой, грубо и нескладно. И я, конечно, его за клешню прихватил. — Сынок, ты на кого лапу поднял? — прошептал я ему, чтобы другие пассажиры не услышали. — Пшёл вон, пока я добрый. Побледнел, губа затряслась. Может, заплачет ещё на всякий случай? Я чуток сжал ему пальцы, чтобы побольнее, а потом отпустил. Как по заказу, именно в этот момент открылись двери на Охотном ряду, и недокарманник продемонстрировал чудеса скорости исчезновения. В принципе, у меня в наружных карманах пусто. Документы я спрятал подальше, но будь это настоящий вор, ничего бы не спасло. Вытащил бы всё. Даже из кармашка в белье, на булавке. * * * Михаил пребывал в состоянии раздумий о чём-то большом и важном. Ни хрена не делал, короче. Да и чем ему заниматься? Радио разве что слушать. Кстати приёмник у него — произведение искусства. Корпус вроде как из полированного ореха, обводы плавные, любо-дорого глянуть. Индикатор зеленым горит, из динамика тихо музычка льётся. Как ни странно, классика. Тут я не специалист вовсе, Моцарта от Чайковского отличить не смогу. Не моё. Но я думал, что и напарник больше любит песняк типа батяня-комбат. Ну вот как у зэков, особенно не очень грамотных, в чести всякая лабуда про голуби летят над нашей зоной, у вояк вот эти полумарши. А тут — скрипочки чего-то высокодуховное выводят, мужик поёт так жалостливо, будто ему велят смеяться, когда совсем неохота, а Михаил, прикрыв глаза, слушает, и от удовольствия даже пальцами по подлокотнику темп выбивает. Услышав, как я остановился, он, не открывая глаз, спросил: — Выходил чего полезного? — Думаю, да. По крайней мере, теперь знаю больше, чем утром. — Вот и хорошо. Собираем вещи, какие надо, и выезжаем. Как у вас говорят — раньше сядешь… — … дольше сидеть будешь, — закончил я. — Через час буду готов. — Не гони коней, Лёня. Ближайший поезд до Минска только в десять вечера. Билеты по брони нам в спальный вагон гарантированы. Так что потихонечку. Я вошёл в свою комнату, посмотрел на открытый баул, и произнёс протяжную ноту «ля». Не знаю, какой октавы. Я по жизни почти не матерюсь — зона отучила. Когда за небрежное слово могут и на перо посадить, начинаешь избавляться от опасного мусора в речи. Но тут случай очень серьезный. — Что стряслось? — заглянул Михаил. — Полиэтиленовые пакеты, — показал я на баулы. — Вероника привезла в них одежду, а я только сейчас понял, что их здесь не может быть. — Ничего страшного пока не случилось. Давай, вытряхивай всё, бросим в ведро, в ванной сожжем. ---------- Глава 7 Глава 7 В ванной, перед тем как начать жечь пакеты, Михаил вдруг хмыкнул: — Вот люди, и правда, правая рука не знает, что делает левая. Зубную пасту они тебе сделали как настоящую, а тряпки в упаковочную бумагу завернуть не догадались. — Я думал, купили в «Магните» самую дешевую. Здесь разве не порошком зубы чистят? — В основном — да. Но паста есть. В Москве купить можно, точно такую, — он кивнул на тюбик с надписью «Санит», — за трояк. Дорого для рабочего класса, но имеется. «Хлородент» ещё продают, за ту же цену. Из-за этого и опасные бритвы в ходу. Стоит она тот же трояк, заточка — полтинник. А упаковка «Жиллет» — рубля два. Станок для них — пятерку. Вот поэтому все и рассказывают, что зубная паста советская чуть не при Брежневе появилась, а безопасных бритв не видел никто. Ладно, готов? Поджигай. Пакеты, завернутые в бумагу, сгорели довольно быстро, оставив после себя лишь пепел и специфическую вонь. — Выветрится, — махнул рукой Михаил. — Вентиляция здесь хорошая, через час и следа не останется. Слушай, сходи к Равилю, скажи, пусть нам на девять вечера такси вызовет. Пешкодралом до Белорусского вокзала по такой погоде неохота идти. Я пошел искать дворника. И нет, прогибом это не считаю. Пора отвыкать от зоновских реалий. Не из-за чего тут в позу становиться. Кстати, надо узнать, как такси вызывать. Вот этот момент Вероника не учла. * * * За нами приехала «эмка». Точно на такой же я отрывал руки и гробил спину. Привезла она нас на вокзал за сорок минут до отправления поезда. Неслыханная беспечность для большинства населения. Но Михаил как бы меньшинство. Касса брони для военных, энкавэдэшников и всяких партийных работников радовала отсутствием очереди и наличием свободных мест. Что он там им показывал, не знаю, главное, мы совершенно спокойно прошли на перрон и сели в готовящийся к отправке поезд. В спальный вагон. Вот и хорошо: никто мешать не будет. И вообще, более удобного средства передвижения сейчас нет. Самолеты — это совсем не для пассажиров. Да и мало их. А тут — сел вечером, к полудню на месте. Тринадцать с половиной часов, судя по расписанию. Вагон-ресторан к нашим услугам, проводник готов помочь круглосуточно. А близость к паровозу гарантирует, что гарью и дымом мы дышать не будем. К тому же в начале ноября никто окна открывать не собирается. Постель в купе уже подготовили. Раздевайся и ложись. Мало того, проводник и чай предложил, не дожидаясь отправления. Значит, сильно заранее к рейсу готовиться начал, титан протопил. Не знаю как Михаил, а я с удовольствием выпил горяченького. А потом влез под одеяло и спокойно уснул. Сон смотрел железнодорожный. Будто еду я по этапу, из Владимира в Оренбург. В купе набили народу столько, что очередь поспать шесть смен. Конвой подлючий, выводят дважды в сутки. И вдруг меня дергают из клетки, и переводят в пустое купе. Хотя один попутчик там есть. Он поворачивается ко мне, и я узнаю Михаила. Хочу подколоть его, спросить, как же он, вора Лёню за человека не считал, а теперь сам чалится, но, как это случается во сне, не могу сказать ни слова. И вдруг напарничек открывает решетку и говорит: «Пора выходить». Снов таких бестолковых я даже не припомню. Вот что никогда не снилось, так это этап. Короче, поменьше чай хлестать вечером надо, и просыпаться не придётся среди ночи. Я обулся и вышел из купе. За окнами черно, ни единого огонька. Будто в пустыне едем. Тьма египетская, точно. Рассказ такой читал. * * * В Минске я до этого не бывал. Так что сравнить с виденным не могу. Вокзал большой, недавно достраивался или ремонтировался: кладка на втором этаже свежая. Где жить, мы ещё в Москве обговорили. Надо снимать квартиру, потому как в гостинице мы под приглядом чуть не круглые сутки. Мало того что коридорная пасёт, когда и кто пришёл, так еще и горничная совершенно не стесняясь может вещи обшарить. Стоянка такси здесь удобно расположена, рядом с выходом из вокзала. Это нам носильщик показал, которому мы наш багаж ещё в вагоне отдали. И очереди из желающих почти не наблюдалось. Дорого на такси кататься, трамвай хоть и не такой удобный, но дешевле в разы. — Куда поедем? — спросил таксёр, когда чемоданы оказались в багажнике, а мы — на заднем сиденье. — А ты скажи, — вступил я в переговоры. — Нам бы жильё снять, недельки на полторы-две. Чтобы в центре, желательно со всеми удобствами. Цена значения не имеет. Но и наглеть не надо. Ну и тебе за хлопоты тоже перепадет. — Задачу понял, — кивнул водила. — Постараемся побыстрее сделать. — Нам бы получше, — добавил Михаил. — Скорость тоже не важна. — Само собой. Мы заехали в одно место, где таксист бегал узнавать что-то, потом второе, а за ним и третье. Там к нам присоединился пожилой мужик, который говорил на дикой смеси польского и русского. Главное мы поняли — сейчас он нам покажет квартиры для съёма. Вот и хорошо. Первый вариант мы отмели. Наверняка маклер всем эти развалины показывает — вдруг получится. Сырость, по углам плесень, штукатурка местами вывалилась, полы скрипят. И краны не меняли с момента постройки дома. А произошло это очень давно. А вот второй вариант понравился. Хороший четырехэтажный дом в центре, на улице Свердлова. Нам предложили две комнаты на третьем этаже. Есть черный ход, и он, как ни странно, не забит и не завален мусором, там даже свет можно включить. И горячая вода имеется. Мы расплатились за две недели с поляком, дали десятку таксисту. Тот, улыбаясь нежданному легкому приработку, собрался уходить, но его остановил Михаил: — Карту города привезешь? — Пять минут, всё будет готово. * * * Судя по глобусу, мы остановились почти рядом с музеем. Пара кварталов — и мы на месте. Поэтому и пошли туда почти сразу. А как же, хотя бы снаружи осмотреть, если закрыто. Проходные дворы рядом, места, откуда можно вести наблюдение, фонари, интенсивность движения — эти, а ещё куча других мелочей, могут сильно помешать, если не учитывать их. Лучше всего идти по Свердлова, потом через Кирова на Комсомольскую. Но я всё равно пройду и по Маркса, и по Володарского. Может, это на карте маршрут неудобный, а в жизни — наоборот. Точно так же я не собирался доверять планам здания, которые нам предоставил Сахаров. Потому что во время войны дом разрушили, и что там на самом деле, можно увидеть только на месте. Окна, двери, кровля — всё важно, ничего упускать нельзя. — И сколько это займёт? — спросил Михаил, когда я изложил ему краткую программу действий. — Наружный осмотр — пару дней, если без сюрпризов. Ещё день на экскурсию. И сторож — как минимум три ночи. Больше — лучше. Мы даже не знаем, сколько там смен. — Короче, закладываем неделю. — Да. Ты мне понадобишься только для наблюдения за сторожами. В остальном от тебя толку, увы, мало. Но когда будет готов план, пройдемся по всем пунктам вместе. Судя по взгляду, Михаил надеялся, что мы как в кино — забежим, украдём, и спокойно уйдём в закат. Если бы жизнь хоть иногда совпадала с кино… * * * Художественный музей в Минске — ни разу не Третьяковка и не Эрмитаж. Трёхэтажное здание бывшей женской гимназии, шестнадцать окон на этаж по фасаду, одна стена с торца глухая. По три балкона на втором и третьем этажах. Но я их даже теоретически не рассматривал — выходят на улицу, неплохо освещенную в ночное время. И крыша здания пошла в несбыточные варианты — рядом нет ничего, откуда можно перейти на неё. А лезть по пожарной лестнице, ровеснице гимназии, незаметно получится только при глухом стороже, который к тому же очень крепко спит. Единственное, что с ней сделали после открытия музея год с лишним назад — покрасили суриком, чтобы ржавчину прикрыть, но и только. Остаются окна и двери. Электроснабжение здания — на смех курам. Одна единственная нитка от городской сети. Если проще — два провода от столба. Выключить крайне просто, даже без навыка. Та же петрушка и с телефоном. Он есть, но устранить эту проблему сможет любой пацан. Единственный сторож заступает на смену после закрытия музея в семь вечера. Меняет своего дневного коллегу. И тот, которого я увидел в первый день наблюдения, опасений не вызывал. Обычный дядька, можно даже сказать, пожилой, прихрамывает. Заперся и дул чай. Раз в час делал обход. По крайней мере, до десяти вечера такой порядок. А потом мне стало холодно, и я ушел. Да и не собирался я торчать здесь до утра. Мне отдохнуть надо, чтобы обследовать окрестности музея от и до. Лучше знать все подворотни и дыры в заборах, чем уткнуться в тупик и ждать, когда за тобой придут менты. А если проходов нет, то их надо сделать, где это возможно. Но не сейчас, а непосредственно перед операцией. А то вот так оторвёшь доску с ограды, или сетку порежешь, понадеешься, а окажется, что её бдительные граждане заделали. Дома меня ждал сюрприз. Как ни странно, приятный. Запах жареной картошки я почувствовал еще на лестнице. А уж в квартире он стоял такой, что слюни у меня с трудом во рту умещаться начали. — Вовремя ты, как под окнами ждал, — сказал Михаил. — Я тут в кулинарии котлеты купил, по три штуки на каждого. И картошки нажарил целую сковородку. Захотелось что-то. Не на сале, на постном масле, но вроде ничего, съедобная. Давай, мой руки и садись есть. * * * Народу в этот музей ходит не очень много. Может, это связано с наступающей через несколько дней годовщиной Октября? Или белорусские рабочие с крестьянами ещё не готовы к восприятию прекрасного? Скорее всего, им просто некогда. Мы пошли смотреть на объект изнутри в десять утра, чтобы не оказаться самыми первыми. Но кроме нас, на картины и предметы быта всяких богачей ходили полюбоваться только школьники в пионерских галстуках, десятка полтора, которым не давала разбегаться приставленная учительница. Она, кстати, на живопись и прикладное искусство и вовсе не смотрела, её интересовали только гимназёры. Очень хороший момент мы неожиданно подгадали, потому что молодые люди отвлекли на себя всё внимание. И мы спокойно ходили по залам, отмечая, где и что висит. А я, прикинувшись заблудившимся туристом, тыкался то в одну дверь с табличкой «Служебный вход», то в другую. Но искать картины — это задача Михаила. Я за этим только вскользь смотрел, краем глаза. Меня же больше интересовали замки. Навесные, врезные, накладные. И уже через полчаса, обходив все места, откуда меня не прогнали, выяснил, что совершенно спокойно перед операцией могу напиться вдрабадан. Лишь бы руки немного шевелились. Да даже одна левая, этого хватит. Не смешно. Такое впечатление, что запоры здесь закупили в ближайшей скобяной лавке по принципу «дайте подешевле и попроще». А ведь в это время уже выпускают весьма хорошие замочки, с которыми, если такие встретятся, придется повозиться. Но не в Государственной картинной галерее БССР. Я ожидал увидеть хотя бы что-нибудь импортное — Корбина, старый Сарджент, на худой конец, английский Чабб или французский Фише. Не нашёл тут таких. — Что у тебя? — тихо, как в библиотеке, спросил я Михаила через час. Он явно уже освободился и смотрел на картину «Охота на львов», возможным автором которой считался Рубенс. — Все объекты в основной экспозиции, — прошептал он. — Отмечу потом, в каких залах. — Об этой даже не думай, — кивнул я на возможного Рубенса. — Унести не получится. — Да не, я так, полюбоваться, — вдруг смутился Михаил. * * * На ступеньках я остановился и посмотрел на небо. Солнечно сегодня, и почти тепло, градусов восемь. Но ночью и морозец небольшой возможен. — Пойдём-ка по магазинам. Нам бы тулуп и валенки. И по писчебумажной части тоже. — Про одежду понятно, а остальное? — Нужны тубусы для чертежей. В идеале по одному на картину. — Так вот почему ты сказал, что Рубенса не унести. — Да. Перевозка таких картин осуществляется в специальных ящиках, желательно, чтобы не нарушалась температура и влажность. Даже тубусы — это, считай, варварство. А сложить полотно пополам, как клеёнку… Верная смерть. Краска и лак облупятся, потребуется длительная реставрация. — Да ты, Лёня, за два дня профессионалом стал, — хохотнул Михаил. — Ладно, давай сначала пообедаем. Где ты, говоришь, за сторожем лучше смотреть? — Вопрос с подначкой? Я ничего об этом не говорил. Место сам выберешь. — Не со зла, Лёня, без обид. Вон та подворотня освещена? — кивнул он. — Нет, тень от дома падает. Вчера там стоял. — Да уж, повесить бы здесь камер штук пять, да микрофонов натыкать… — мечтательно произнёс напарник. — Да только потом придется всё равно их сторожить, чтобы не наткнулся никто. Пойдём-ка в магазин. — Знаешь, где? — удивился я. — Мы же мимо проезжали, — объяснил Михаил. — Считай, за углом, универмаг. Угол Советской и Комсомольской. И действительно, пять минут ходьбы — и мы на месте. Хороший магазин, люблю такие. Во-первых, есть удобные лавочки для тех, кто устал от процесса траты денег. Во-вторых, деньги здесь особо и не потратить, и посещение универмага проходит в предельно короткие сроки. Ассортимент откровенно никакой. Правда, удивляет это, наверное, только меня. Люди ходят, что-то покупают, радуются жизни. Но валенки мы приобрели. С этим проблем никаких, предлагали даже щегольского белого цвета. Имелся и женский вариант с вышивкой. Но мы предпочитаем незаметность. Обошлись неприметными серыми. И галоши к ним впридачу. А вот с тулупами незадача. Вообще не было. Никакого цвета. Зато продавались куртки стёганые, в просторечии зовущиеся ватниками. И очень теплые шапки из меха кролика. Но привередливый Михаил купил вязаную, сказав, что в кролике у него голова сильно потеет. * * * Сторожей оказалось три смены. Подхрамывающий мужик, усач, и очкарик. Можно бы и остроумнее назвать их, но я смысла не вижу. Действовали они примерно одинаково: поначалу делали обходы всех залов раз в час. Об этом говорил свет фонаря, которым они подсвечивали себе дорогу. Два раза примерно в полночь приезжала милицейская машина, останавливалась у входа в музей, а потом уезжала. Со сторожами менты не контактировали. А после этого терпения охраны хватало на один или два обхода, после чего они забивали на работу и нагло дрыхли за народные деньги. Просыпались ближе к шести — Михаил предположил, что у них есть будильник. И еще раз для порядку бродили по музею. Оставалось два вопроса без ответов: вооружена ли охрана и звонят ли они куда-то с докладами. Мы пришли к выводу, что оба пункта не очень значительны. Если они спят, то доклад либо до этого, либо с утра. Оружие у них — максимум наган. Михаил сказал, что эта пукалка, даже если из нее попасть, телогрейку вряд ли пробьет. — Та же хрень, что и «макар», — с презрением сказал он. — Чтобы застрелиться было из чего при случае. Да и какие из них вояки? Даже если и есть у них этот наган, когда из него последний раз стреляли? Я нашёл четыре возможных отхода по дороге. Проверил дыры в заборах и узенькие тропки между сараев. Уж лучше вся эта работа напрасной окажется. Хорошо, конечно, если за углом стоит машина, на которой можно рвануть со всей дури куда подальше, если что пойдёт не так. Но чего нет, того нет. В последний день мы снова пошли в музей. Проверили картины — все на месте. Я опять прикинулся заблудившимся туристом и попытался открыть дверь чёрного входа. Без затруднений. Вот и хорошо. Хоть с этой стороны ничего не должно мешать. На всякий случай у меня есть запасной вариант, с плохо закреплённой решёткой первого этажа, но тогда шума больше. Да и стар я уже по окнам лазить. Кстати, седьмого ноября музей не работает. Может, все сотрудники дружно пойдут на демонстрацию, а потом соберутся и жахнут по соточке за двадцать третью годовщину? Даже знать не хочу. Но есть призрачный шанс, что пропажу обнаружат только сутки спустя. Михаил ушёл на пост в подворотне в одиннадцать вечера. Мне так рано выходить нет смысла. Глупо, конечно, использовать силовую поддержку в качестве пацана на шухере, но что сделаешь? Работаем, чем можем. В час ночи я подошёл к музею. Напарник тихо покашлял, подзывая меня. — Сегодня очкарик, как и должно быть, — сказал он. — Совсем разленился, даже в двенадцать обход не делал. Уже спит. — Ну что же, выждем для верности ещё час, и вперёд. ---------- Глава 8 Глава 8 Первым делом я сбегал к черному ходу и щедро залил в замочную скважину машинного масла. Еще днём я обратил внимание на скрип, издаваемый запором при открывании. Руки бы местному завхозу пообрывать. Чем он вообще тут занимается? Ну, а так как этот бездельник, или кто там имел возможность отпереть эту дверь, мог заметить следы смазки, то и смазал я именно сейчас. Пока мы соберемся сюда прийти, хоть что-нибудь, да улучшится. Оставалось лишь ждать. Это только кажется, что в ожидании действия можно известись от нетерпения. Нормально всё идёт. Ждём и наблюдаем. Сейчас важны все события в округе. В том числе и залаявшая рядом собака, и полуночный пьяный хор где-то вдали. Ничего пропускать нельзя. И тут на Карла Маркса зашумел мотор машины, приближающейся слева. Вроде, легковая. Транспорта здесь и днём не очень обильно, хотя здесь практически центр, вон, Советская улица совсем рядом. Мы как-то сразу насторожились. Оказалось — запоздалая милицейская «эмка». — Странно, — прошептал Михаил. — Обычно они поближе к музею останавливаются. И не выходит никто… А сейчас мы наблюдали как правая передняя дверь открылась и оттуда выбрался мент. Расстегивая на ходу шинель, он побежал в подворотню на другой стороне улицы, и через несколько секунд мы услышали, как он шумно орошает стену, охая от удовольствия. Вскоре он вернулся, сел в «эмку», и они уехали. — Хорошо, к нам не пошёл, — прокомментировал это Михаил. — Согласен. Туда просто ближе. Наконец мы решили, что пора. Нечего больше время тянуть. Сторож должен видеть седьмой сон, менты вернутся вряд ли. В течение буквально пары минут Михаил лишил музей и электричества, и телефонной связи. Мастер, добавить нечего. Я бы дольше провозился. Наступила и моя очередь. Перед чёрным ходом натянул хирургические перчатки, но не резиновые, а которые нельзя порезать. Они тоже рвутся, но не так часто. Остались три пары в моём наборе, никто не позарился. Теперь отмычка. Смазка на замок всё же подействовала. Не до конца, но звук уже не напоминал открывание древнего подземелья из фильма ужасов. Я осторожно приоткрыл дверь и замер. Вроде ничего нового не слышно. Только вода в батареях булькает. * * * Я прошёл внутрь, по привычке под стеночкой, стараясь не наступать на середину прохода. Древние половицы не любят небрежного обращения, особенно когда на них давят всей подошвой. Михаил скользнул следом и аккуратно прикрыл дверь. Замок я не стал запирать. Вероятность, что кто-то придёт за нами и начнёт ломиться с черного хода, крайне мала. А тратить время на повторное открывание… Кто знает, может, его и не будет. Внутри темно, но из окон второго этажа падал мутный уличный свет, и его хватало, чтобы не идти на ощупь. Я тронул Михаила за плечо и показал на дверь, ведущую в коридор, откуда мы легко попадём в зал основной экспозиции. Он молча кивнул. Замок сдался сразу. Ну вот, сейчас мы войдём туда, где находиться не должны. Всегда волновался именно в этот момент. Что там может случиться? Да что угодно. В моей практике бывало разное, от неучтенной сигнализации до мирно спящей старушки, о которой никто не предупреждал. Один раз встретились с бультерьером. Успели расстаться без травм и повреждений. Жизнь, она такая, непредсказуемая. Ей тоже иногда хочется с нами поиграть. В первом зале брать ничего не надо, здесь хранится конфискат из польских замков — всякие пояса, оружие, портреты надменных панов работы художников местного значения. Нам на второй этаж, где самая вкуснота. А пока мы даже фонарь не включали, хватало естественного освещения. Хорошая лестница, каменная. Такая скрипеть начнет только когда рушиться соберется. А постелившим ковровую дорожку отдельное спасибо. Тут хоть пляски устраивай в сапогах с подковами, никто не услышит. Наверху Михаил фонарик включил. Теперь нам предстоит более тонкая работа: картины надо снять, вытащить из рам, аккуратно убрать подрамники, свернуть на вал, и спрятать. Сделать всё надо бережно, но быстро. А подготовка у нас только теоретическая. Первым номером шёл Айвазовский. Чего-то там в Чёрном море. Не специалист я по морским пейзажам. Картину эту и днём не очень тщательно рассматривал, а сейчас, при свете фонарика, что я там увижу? На задней стенке какие-то номера разной краской, что-то было написано на приклеенной бумажке, но сейчас чернила почти не читаются. Из багета картину мы вытащили легко. А холст к подрамнику кто-то, может, и сам художник, прибил медными гвоздями с широкой шляпкой, сейчас сильно позеленевшими. Вот здесь и начались проблемы. Окислившийся металл прочно прикипел к дереву, а силу прикладывать никак нельзя. Повредишь — и всё, заказчик вряд ли будет доволен. А вырезать, как это иногда в кино показывают, только дебилы косорукие могут. Лучше уж помучиться лишних пять минут. Айвазовский перекочевал в тубус примерно через полчаса. — Надеюсь, остальные пойдут проще, — прошипел Михаил, утирая пот со лба. А ты думал, воровской хлеб лёгкий? Ешь, мне не жалко. * * * Оставшиеся четыре объекта трудностей не доставили. Только этюд Репина к «Запорожцам» еле уместился в футляр, пришлось даже в паре мест подогнуть холст, который в развёрнутом состоянии стал очень уж большим. Но там и грунтовки не было, почти не страшно. За всё время под окнами проехали три машины, не останавливаясь. Но каждый раз, услышав звук мотора, Михаил гасил фонарь, и мы замирали. Наконец, всё собрали. Сиротливо выглядящие багеты лежали неаккуратной кучей в стороне. Я запихал последний тубус в мешок — обычный, из-под сахара, и приподнял его. Не очень и тяжела наша добыча, килограмм пять-шесть. Осмотрелся по сторонам. Вроде ничего не забыл. Ага, вот еще мелочь какая. Я наклонился и собрал гвозди, которые выглядели постарее. Лидия говорила, оригинальное крепление добавляет ценности, это значит, что с момента создания ничего с картиной не делали. Пусть будет сюрприз. Не понадобится, так выбросят. А уж определить, какой гвоздь откуда, и вовсе просто. — На выход, — сказал я Михаилу. — Пора. — Ага, — кивнул он, и пошел первым. Перед «Охотой на львов» он остановился, покачал головой, вздохнул, и пошагал дальше, подсвечивая дорогу фонариком. Вот чудак, ну на кой ляд тебе этот Рубенс, даже если он настоящий, а не «вероятно»? Вот свернули бы мы его и потащили как ковёр. Ладно, вынесли бы. А дальше? Повесил бы у себя в спальне и любовался по ночам, заперев дверь и задёрнув шторы? Такие вещи привлекают очень много внимания. Продать невозможно, владеть хлопотно. Никакой радости. Выход с места операции всегда чуть беспокойнее входа. Обидно, если прихватят с добычей. Но в этот раз прошло спокойно. Я аккуратно закрыл замки. К чему оставлять беспорядок? И так у людей хлопот куча впереди, и все не очень приятные, зачем к этому добавлять еще и распахнутые настежь двери? * * * И до дома на Свердлова мы дошли быстро и без приключений. А под конец маршрута и вовсе стало хорошо: пошел мелкий дождь со снегом. Не очень сильный, но грех жаловаться. Даже если представить, что менты сразу притащат на место преступления ищейку, и она не очумеет от рассыпанного мной нюхательного табака, то под дождём собачка на след встанет вряд ли. Стоило нам закрыть за собой дверь, и Михаил тут же развил бурную деятельность. — Давай, собирайся, быстрее! — Ты что? Сейчас вокзалы перекроют, шмонать всех начнут! — Не успеют. Московский поезд в шесть тридцать. Даже если сторож сразу обнаружит, найдёт откуда звонить, пока милиция приедет, мы уже далеко будем. — Всё равно заметят, мешок приметный, — я совсем невежливо толкнул ногой стоявшее у двери национальное достояние. — Кто-нибудь скажет, в поезде перехватят. — Примерил уже, в чемодан тубусы влезут. Я тоже планировать учился, — хохотнул Михаил. — Вещи, что не уместятся, тебе переложим. Собирайся, Лёня, времени немного, ещё до вокзала топать. Через десять минут мы уже вышли на улицу, бросив ключ от квартиры в почтовый ящик. И даже если поляк что-то заподозрит, когда найдёт ватник и валенки, то будет молчать. Нас-то найдут вряд ли, а он хлебнёт горя сполна — следаки его с радостью запишут в соучастники, чтобы хоть чем-то оправдаться. До вокзала с квартиры на Свердлова даже ползком не больше пяти минут. И дождь не помешал ни грамма. Я с радостью ощущал каждую новую каплю, падающую за воротник. Отличная погода, самое оно для воров. Но каков напарничек, а? Ведь ни разу не вякнул, не торопил. Терпел до конца, даже на улице не подгонял. И выждал до последнего мгновения. Смог бы я так же? Не знаю, психовать бы начал, наверное. Бронь и тут сработала без осечки, и мы практически запрыгнули в отходящий поезд. Минут десять до отправления оставалось. Третье купе спального вагона, я знаю, ты нас ждало. * * * Проводник предложил чаю, но я отказался следом за Михаилом. Не хочется пока. Наверное, гонка последнего часа всё же дала о себе знать. Да, решение самое лучшее. Уйти, пока не начали искать. А я дальше «зашёл и унёс» не планировал ничего. Даже не думал. Готовился, что придётся сидеть в Минске, пока горячка первых дней поиска не схлынет. Или выбираться на машине, допустим. Короче, расписание поездов не изучал. С другой стороны, не нервничал и не думал, успеем ли. Во всём надо искать хорошее. Даже в собственной недальновидности. Михаил молча лёг на свою полку, но вскоре снова сел. — Что, мандраж колотит? — А ты как думал? Я такой хренью никогда не занимался. — Значит, можно вести отсчёт с этого дня. Хвалиться тут нечем, но иной раз люди и похуже вещи делают, при этом никакой выгоды даже не ищут. — Ну, а ты? Как у тебя было? — Никак. Дурак был малолетний, магазин продуктовый подломили с дружбаном. Разве что не расписались «Здесь накосячили Лёня и Коля». Нас и приняли в тот же день. А у меня уже приводы в детскую комнату, да и следаку, видать, палки для отчёта не хватало. Сразу на малолетку и сплавили. Одлян. Весёлое место. Помню, даже книжку про эту зону написал один. — А потом? — Суп с котом. Не будем об этом. Я же тебя не спрашиваю, с какого перепугу ты в эту петлю голову засунул? — Давай водки выпьем, а? Сейчас снаряжу проводника, пусть сгоняет в вагон-ресторан. — Ну посылай гонца, раз такое желание. Сам я бухать не люблю. Плыву быстро с непривычки. Самое большое — бокал сухого, и хватит. Но раз напарнику захотелось, одного не брошу. Мне с ним еще на девять дел сходить придётся. Проводник вернулся быстро. Принёс бутылку светло-зелёного стекла с простой этикеткой и тарелку с бутербродами. Насчёт выпивки не знаю, а хлеб и колбасу оценил. Вроде свежие продукты, а то как-то отравиться не очень хочется. Михаил сдернул пробку, разлил по принесенным стаканам водку. Запашок резковатый, но у нас тут не пьянка, а лечебная процедура. — Ну что, за расстрельную статью, — поднял я стакан. — В смысле? — удивился напарник. — В прямом. Хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. Но мы ведь попадаться не собираемся? — Ну тебя в болото, — сказал вдруг побледневший Михаил. — Умеешь ты поднять настроение. Но да, попадаться нам незачем. Хоть так, хоть иначе, жизни не будет никакой. * * * Похоже, напарник до самой Москвы не спал. Пару раз я просыпался, видел, что он лежит с открытыми глазами. Конечно, мы с ним это дело слишком по-разному ощущаем. Что для меня обычная работа, ему — чуть ли не крах мироустройства. Наверное, он до самого конца не воспринимал наше дело как кражу. А сейчас подумал, что из-за нас пострадают совершенно непричастные люди: директор музея, которого в лучшем случае уволят, сторож и завхоз, которые реальные сроки получат с гарантией, ещё кого-то приплетут. Всё зависит от того, сколько голов хватит начальству, чтобы успокоиться. Но я не психолог и не поп. Мне волнения Михаила как-то как-то побоку. Взрослый дядька, переживёт. Лишь бы бухать не начал. Пьяницы — они ненадёжные. Я с ними дела старался не иметь. Так что если напарник с катушек слетит, придётся задействовать местные кадры. А это долго и с неизвестным финалом. Здешние воры получше меня знают, куда лезть можно, а куда не стоит. Понадобилась целая война, чтобы начали сколачиваться банды из вояк, которым расстрельные статьи пофиг. А вечером мы прибыли в Москву. Никто нас не встречал, и мы спокойно вынесли свои вещи, вручили их носильщику, сели в такси, которое довезло нас до дома в Хлебном переулке. Осталось только отправиться назад и отдать заказ Сахарову. Но мне что-то стало не до того. Какая-то слабость напала и делать ничего не хотелось. Даже поесть желания не возникло. Поставил на керосинку чайник вскипятить. Вон, печенья пачка лежит, хватит нам двоим. Утром думать начнём. Сейчас мозги напрягать совсем неохота. — Чай? Хорошо, — зашёл на кухню Михаил. — И я буду. Ты знаешь, я вот что подумал: нас же никто не гонит? Предлагаю отдохнуть пару дней. Просто отлежаться. А то, как вспомню, что опять по голове жахнет в этом портале, тошно становится. — Я только «за». И рожи эти видеть не хочется. Подашь заварку? За тобой в шкафчике. * * * Утром я сходил в магазин и купил косточку с мясом, картошку, вермишель и лук. Сварю супчик. Повар из меня тот ещё, но уж простые вещи почему бы и не сделать? Ума много не надо — сначала кипяти косточку медленно, потом бросай туда картошку, а за ней вермишели горсть. Посолить, есть горячим. Вот этим я и занимался до полудня. Поели, снова полежал. Лениво полистал книгу «Безобразная герцогиня», которую так хвалила Вероника. А тут увидел в книжном магазине, и купил. Ещё до Минска, после библиотеки и Лидии. Руки дошли только сейчас. Мне книга откровенно не нравилась. Сочувствия эта Маргарита не вызывала ровным счётом никакого. Мысли вернулись к Лидии. Может, позвонить? Наверное, она должна уже домой прийти. Договориться, встретиться, пообщаться просто. Блин, да я с нормальными людьми сто лет не разговаривал. Даже если у меня с ней не выгорит ничего, так хоть живого человека услышать. Ну и симпатичную женщину заодно. Я отбросил романчик автора с трудночитаемой фамилией, оделся, и пошёл на улицу. Телефон-автомат есть возле нашего дома, на углу. Послушал — гудит. Бросил в прорезь гривенник и набрал номер. Взял трубку какой-то мужик, который на просьбу позвать к телефону Лидию Васильевну что-то прохрипел, но связь не прервал. Спустя минуту она ответила: — Комарова, слушаю вас. — Здравствуйте, я Леонид. Помните, в библиотеке? — Как же хорошо, что вы мне позвонили! Только сегодня вспоминала о вас. Слушайте, вы завтра свободны? Приглашаю вас вечером в Большой театр! На работе предлагали билеты, будут давать «Кавказского пленника» Асафьева. Балет. Вы согласны? — Большой театр? — удивился я. — Никогда не ходил туда. Но с вами, Лидия, готов даже на балет. — Вот и хорошо! Я сейчас позвоню и скажу, что забираю билеты! Встречаемся завтра… давайте в половине шестого, в скверике. — Хорошо, Лидия, завтра в половине шестого, скверик у театра, — повторил я. Вот те на. Поход в театр — это круче ресторана? А если в Большой? Никогда даже не собирался туда. Балет к тому же… Там куда ни плюнь, одни меньшинства. Но ладно, я же на них смотреть буду, не обниматься. Костюм у меня есть. Рубашки тоже имеются. Ботинки хорошие, хоть и без галош. Но это я куплю. Вот галстука нет. — Слушай, у тебя есть галстук? — спросил я Михаила. — Есть, — удивлённым голосом ответил он. — Тебе зачем? — Завтра в Большой театр пригласили. На балет «Кавказский пленник». Композитора не помню. — Да какой нахрен композитор, Лёня? Кто позвал хоть? Ты здесь без году неделя всего! — Музейщица из библиотеки, я же говорил. — И ты ей позвонил? — Да, а что такого? — Лёня, ты сам подумай! Вот ты с ней в театр сходишь, а потом вы решите попрактиковаться в других танцах. Ты штаны снимешь, а там иконостас тюремный! Это же палево! — Миша, извини, но тебе надо поменьше смотреть сериалы на НТВ. Честно, они сильно искажают действительность. Давай забьёмся на щелбан, что у меня нет татуировок. Ни одной. Согласен? — Что, правда? — Щелбан, Миша. Или тебе так хочется меня без штанов увидеть? — Да ну тебя! Нет, я всё понимаю, живые люди. Но с бабой этой лучше только про погоду и театр. Про музеи — не надо. Мол, удовлетворил любопытство, больше не интересно. — Галстук дашь? ---------- Глава 9 Глава 9 Встретились мы… да обычно. Я сразу заметил музейщицу. Она пришла раньше и стояла чуть в стороне от основной толпы театралов. Я пробрался сквозь толчею ожидавших своих спутников и жаждущих лишнего билетика, и поприветствовал её: — Добрый вечер, Лидия Васильевна. И вручил букет белых хризантем. Не бог весть что, но лучше цветочный магазин у метро «Арбатская» предложить не мог. Очень я предусмотрительно не понадеялся купить цветы у театра. Вроде бы и должны продавать — если не даме вручить, то хотя бы артистам подарить, но не заметил я ни одного продавца по дороге. — Здравствуйте, Леонид. Спасибо за цветы, — улыбнулась она и с явным удовольствием прижала букет к груди. — Но мы же договаривались без отчеств. Когда я слышу это «Лидия Васильевна», то мне кажется, что я в одну минуту постарела лет на тридцать. — Каюсь, больше не буду, — кивнул я. — У нас еще много времени? Когда начало спектакля? — Примерно час. Но мы можем сдать пальто в гардероб, взять там напрокат бинокли, и сходить в буфет. — Согласен. Особенно насчет буфета. Что сказать о театре? Дорого-богато, это не отнять. Сразу видно, имперское заведение. Местами позолоты как у цыганского барона в доме, но всё равно красиво. Буфет, кстати, так себе. Во-первых, очередь. Вся эта публика в костюмах и вечерних платьях как с голодного края вырвалась — лимонад и бутерброды сметали влёт. Пришлось постоять среди ценителей балета, которые натощак никак не собирались наслаждаться прекрасным. Причем почти все они делали вид, что не голодны, а так, зашли случайно. Но еду поглощали при этом довольно-таки жадно. Показушники, одно слово. Угостил Лидию тем же лимонадом, как по мне, слишком сладким, и заварными пирожными. Бутерброды решил не брать — доверия все эти морепродукты не вызывают у меня никакого, не однажды нарывался на катастрофу после этого добра. Так что ешьте свою икру и красную рыбу сами. Захочется, и так куплю, не размышляя, мыл ли руки тот кошевар, что резал порцайки. — Ведите на наши места, — сказал я Лидии, когда сидеть дальше в буфете смысла не осталось. — Потому что таким, как я, здесь заблудиться легко. — Всё просто, — ответила она. — Указателей много, если что, служители подскажут. Нам на левую сторону. По дороге купили программку, чтобы понять, о чём танцевать будут, а потом поднялись по лестнице на третий этаж, который здесь почему-то называют ярусом. — Теперь в пятую ложу, — еще раз глянув в билеты, сказала Лидия. — Места четыре и шесть. — А рядом почему не дали? — возмутился я. — Это как раз рядом. В ложах нечетные места в первом ряду. — Всё не так, как у людей, — вздохнул я. Не скажу, что всю жизнь стремился к знаниям и пытался познать прекрасное. Лентяй я. Читал много, но то разве учеба? Искусство танца прошло мимо меня. Сам не плясал, и смотреть не любил. Если бы не Лидия, то сбежал бы ещё после пролога. Но присутствие рядом весьма симпатичной женщины мирило меня и с довольно скучной музыкой, и танцами на сцене, совершенно мне не понравившимися, и даже с надутым индюком на втором месте, который то и дело вздыхал и переговаривался со своей женой, сидевшей перед ним. Судя по явно тесноватому платью, она к голодающим не относилась никак. Да и я, поняв, что творящееся на сцене привлекает не очень сильно, больше рассматривал зал. Ну и симпатичный профиль рядом. Несколько раз ловил взгляды моей спутницы. Думаю, что жизнь с реставратором мёдом намазана не была. Детей нет, смерть три года назад озвучила, как диктор новости по радио. Обычно так спокойно говорят, когда плакать уже не о чем. Я спрашивать не собираюсь. Но интерес у неё ко мне есть — это я не выдумал. * * * Всё в жизни кончается, даже балет «Кавказский пленник». После театра мы гуляли. — Так не хочется домой, — заявила Лидия. — Давайте пройдемся. — Ведите. Мы пошли по Петровке до Столешникова и повернули в него. — Что же вы молчите, Леонид? Как вам первый в вашей жизни балет? — Наверное, до такого не дорос еще, — честно ответил я. — Надо постараться, поработать над собой, может лет через пятьдесят или чуть больше до меня дойдёт. — Я тоже не в восторге, — засмеялась Лидия. — Может, другие спектакли понравились бы больше. «Лебединое озеро», или «Жизель». Я улыбнулся. Вспомнил, когда у нас по телеку «Озеро» крутили по всем каналам одновременно. — Как-нибудь можно и попробовать. Или пойти в обычный театр. — Я узнаю, когда будут интересные спектакли, возьму билеты. — Кстати, а сколько я вам за сегодняшние должен? Давайте отдам. Не обижайтесь. Мне просто неловко, что за меня дама платит. — Ничего. Это от профкома, бесплатно. Наверное, всё же обиделась. Потому что до самой Большой Дмитровки мы шли молча. Я было направился прямо, но Лидия меня остановила: — Нет, давайте повернем. Какой-то ветер здесь дует неприятный. Ну да, пальтишко у тебя легенькое, в таком задубеть — раз плюнуть. — А вы знаете, в Минске обокрали художественный музей, — сообщила Лидия с видом заговорщицы. — Только это секрет. — В газетах не писали, точно, — ответил я. — Что же вынесли? Золото и драгоценные камни? — Картины. Представляете, Репин, Левитан, Айвазовский! — Извините, а зачем? — изобразил я недоумение. — За границу не увезти, у нас продать вряд ли получится. Милиция наверняка знает всех коллекционеров. А это ведь еще и очень дорого. У нас же просто негде тратить крупные суммы. — Да, помните, как Корейко в «Золотом теленке». Не знал, куда деть миллион. — Ага, а потом ни с того ни с сего отдал их мелкому прохиндею. — Почему вы так решили? — Вспомните все проделки этого Бендера. Изобразили его, конечно, очень смешно. Но что он делает? Брачная афера с вдовой, подлог документов, небольшие взятки, кражи совсем мелочные. Его мечта о белых штанах — верх желаний. Он, как и Корейко, не знал, куда девать деньги. — Удивительный вы человек. Я о таком даже не думала. А я только о таком. Зэки, когда читают про преступников, сразу начинают оценивать, бывает это, или автор пургу гонит. Мое мнение — Бендер этот в авторитеты никогда бы не пролез. Тырил бы позолоченные ситечки, да мотал мелкие сроки на общем режиме. Потом мы поехали на метро до «Сокольников». Когда вышли из-под земли, я сразу увидел стоянку такси. Штуки три выстроились рядком, и водилы грелись в одной машине. А я в прошлый раз думал, откуда их вызывать. Буду идти назад, возьму. Имеет право человек после балета с комфортом покататься? У подъезда Лидия вздохнула каким-то своим печалям, зачем-то переложила букет из одной руки в другую, потом встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. — Вы надолго не пропадайте, Леонид. Я бы хотела еще раз с вами встретиться. * * * Что больше всего бесит в этом времени — отсутствие продуктов. В магазинах пусто. Или очередь. Торгсины закрыли, коммерческих ещё нет — вот и вся победа над дефицитом. Да, можно поесть в столовой или ресторане. Для нас это не проблема, потому что денег без счета. А меня бесит. Вот захотелось с утра сосисок. Как проснулся, сразу непреодолимое желание возникло. Бывает же такое? Ни с того, ни с сего. И я сразу пошёл в гастроном, даже не брился, только зубы почистил. Центр столицы нашей социалистической родины, а в продаже — ни хрена. Нет сосисок. И спрашивать незачем, ответ не знает никто. Вернулся домой, злой и голодный. Нет, зашел, конечно, в кулинарию, купил там котлет. Очень даже неплохих, поджарил на постном масле — и ешь на здоровье. Но ведь не сосиски же. Вот такая фигня. Не в котлетах дело, конечно. А в том, что повезло — у них в воскресенье не выходной. — Ты чего громыхаешь? — спросил Михаил, заходя на кухню. — Да вот, котлеты жарить собрался. А пошел за сосисками. — Бывает. Слушай, я вот спросить хотел. Заранее прошу прощения, что затрону личные переживания. Тут я насторожился. Что за вопрос, если напарничек даже извиняется. За ним такого не водится. Холостяк, наверное, не приучен извиняться по поводу и без. — Ну, спрашивай. Может, и отвечу. — Я о сроке твоём несусветном, когда ты за кражу получил больше, чем за убийство. Ты же вроде и осторожный, и просто так пенсионерские квартиры вряд ли потрошил. Вот мне и интересно, что же ты такого украл, аж на двенадцать с половиной лет. — Знаешь, пожалуй, я тебе отвечу, — сказал я, подумав немного. — Но не бесплатно. Ты мне останешься должен ответ на любой мой вопрос. Сразу предупреждаю: государственные тайны и секретики твоей половой жизни затрагивать не собираюсь. — А если обману? Пообещаю и не отвечу? — Миша, ты же принципиальный. Себя уважать перестанешь, если сейчас дашь честное слово, а потом напаришь. Он даже лоб немного наморщил от тяжких дум. Видимо, решился, и сказал: — Дам слово. — Тогда слушай. Дело не в том, что украли, а у кого. Я, можно сказать, пал жертвой конкурентной борьбы. Стал пешкой, которую сдают просто так. Поступил заказ на объект. Вынести просили не всё, а конкретные вещи. Вот как мы из музея. Я заметил, что это сравнение Мише не по душе, но меня его страдания волнуют мало. И просто продолжил: — Такое случается, подозрений не вызвало. Проверили — зарегистрирована квартира на какого-то там менеджера. Мелкая сошка, вице-президент, что ли. Заказ взяли. — Лей масло, дымит уже сковородка, — кивнул Михаил. — Ага, никак не привыкну к этим керосинкам. Так вот, сделать всё предстояло за неделю, пока этот хрен со своей семьёй куда-то там на конференцию, совмещенную с отдыхом, полетит. Тоже не редкость. Люди надеются на замки, охрану и сигнализацию. Так, котлеточки, пошли на сковородку, родные… Ты яичницу какую любишь: глазунью или болтушку? — Не пересоленная чтобы, и нормально прожаренная. — Ладно, так и сделаю. Короче, взяли мы всё, вынесли что просили. И даже без всяких проблем. Рутинный заказ, как я думал. Напрасно, как выяснилось. Потому что жена этого кренделя, на которую даже мясорубка у них на кухне оформлена не была, оказалась племянницей очень большого человека. Его фамилия очень близка к государственной тайне. Пожалуй, можно и перевернуть уже, вроде прожарились с этой стороны, да? — Горячее сырым не бывает, — буркнул Михаил, тоже следящий за состоянием будущего завтрака. — Короче, заказчику нужна была одна только вещица, семейное что-то, очень важное и дорогое для владельца. Хотел с её помощью получить еще больше денег или власти, не знаю. Вот его фамилию я не выяснил, через посредника всё шло. Пострадавший сильно осерчал, и потребовал голову негодяя, который посмел поднять руку и так далее. Мою, короче. Заодно и прижали заказчика. Тот понял, что проиграл, и сдал с потрохами посредника, а тот, когда его поставили на четыре кости — исполнителей. Вот и получил я по полной. Предыдущая судимость не погашена, а тут кража, крупные размеры, группа лиц, предварительный сговор, с применением технических средств и желание начальства. Что-то там складывали, суммировали, вот и насчитали. Даже без фантазии. Подашь тарелку? * * * Завтрак как завтрак, особенно после поллитровой кружки чая. Меня даже разморило немного. — Ты так и не сказал, как вчера в театр сходил? Результативно? — словно между прочим спросил Михаил. — Смотря что считать результатом. Балет не понравился, точно не моё. С музейщицей погуляли, домой проводил, просила не исчезать. Кстати, слушок о Минске в их среде уже пошёл. Но нет даже версий, зачем вынесли Левитана с Айвазовским. — Культурно отдохнул, короче. — Можно сказать и так. Когда назад планируешь? — Вечером. Всё равно идти придется, почему бы не сегодня? — Я схожу, прогуляюсь. — Охота тебе? По такой погоде? — По любой хорошо. Воля-то у меня только здесь, там никуда не пускают. Может, перекушу где по дороге. Ходил я по принципу «куда ноги несут». Достопримечательности мне не интересны, никогда не придавал значения, кто жил вот в этом самом доме, да что делал. Тех людей уже нет, а жизнь у человека всегда складывается из разных мелочей, о которых лучше не говорить. Потому как любой деятель с мемориальной доски дома ел, спал, и сидел в сортире. Временами пил водку и ругался с домашними. Мало чем гордиться можно. Интересны мне только расстояния, все эти кренделя по местности, которые я выписываю по городу. Когда-то прочитал, что в Лондоне один фраерок на велосипеде проехал по всем улицам города, не пропустил ни одной. Уважаю. Вот я бы, появись такая возможность, пешком обошёл. Лет за пятьдесят с Москвой справиться можно, наверное. И не бросил бы, я упорный. Но вечно что-то мешает — то посадят, то некогда. Сегодня ноги понесли меня на Арбат. Пройдусь по Староконюшенному, через Сивцев Вражек выйду на бульвары, там и поем где-нибудь. А потом назад вернусь. Вот ведь люди! Что ж вам всё другим настроение испортить хочется? Рядом Арбат, по которому вроде как Сталин частенько на дачу ездит, а тут шпана малолетняя пытается у меня последнее отобрать. Не совсем мелочь, лет по шестнадцать, наверное. Трое перегородили дорогу в проходном дворе, четвёртый сзади шаркает, вроде как не дает сбежать. — Слышь, дядя, отстегни трояк, — начал самый наглый. Во все времена есть такие хлопчики, которые сильно хотят стать блатными. Наслушаются сказок, и вперед — кепочка, походка, руки в карманы. Эх, детвора бестолковая, нет там никакой романтики, только узнаете вы об этом, когда поезд уйдет. — Ты кто? — лениво спросил я и сунул руку в карман. — Обзовись. Чей будешь? Вот еще упущение — Вероника слишком мало давала уголовного жаргона. Думаю, он сильно отличается от привычного мне. Так что лучше выезжать на гоноре. Вот и сейчас — пареньку надо представиться, старшего своего назвать. Молчит. Замялся, переглянулся с товарищами. Понятно: никакого «старшего» у них нет. Просто шпана, решившая испытать удачу. Один из троицы, самый щуплый, вдруг шагнул назад и пробормотал: — Слышь, братан, извини… Мы не знали, что ты… Грамотный, который сзади в засаде таился, судя по звукам, решил скрыться. Кто ж его знает, за чем я в карман полез? Обошлось. Но я вот такие встречи не люблю. Эти деятели слишком часто считают себя бессмертными. Сами в блудняк лезут и других за собой тянут. И гулять расхотелось из-за них. Я вышел в Большой Афанасьевский, да и зашагал назад. Возле дома я увидел дворника. Он возился у второго подъезда. Вот кто обеспечит нас обедом! — Равиль! Ходь сюда, чё скажу! — позвал я его. — Здравствуйте, Леонид Петрович. Отчество он у меня сам спросил, так что никаких Леонидов. Скоро и чемоданы таскать начнет, никуда не денется. — Михаил Николаевич вызывал сегодня? — Нет пока, — чуть испуганно ответил он. — Надо зайти? — На вот тебе, — я достал из кармана деньги, — двадцать рублей. Сбегай в «Националь», возьми там две порции солянки, два шницеля с гарниром, любым, и шесть, нет, восемь пирожков из слоеного теста с мясом. Запомнил? — Да, Леонид Петрович, сейчас всё сделаю. — Давай, не задерживайся. Вот и стукачок при деле. Зато пообедаем на славу. * * * Сборы много времени не заняли. Михаил надел свою форму, которая точно послужит пропуском куда угодно, тубусы запихали в мешок. Принесенное останется здесь, потому что тащить назад барахло бессмысленно. Пойдем почти налегке. Свой набор инструментов я спрятал в вентиляционном отверстии на кухне. Так себе тайник, но хоть такой. Это на случай, если вдруг Равиль страх потеряет и полезет в наше отсутствие пошарить в вещах. Событие маловероятное, он Михаила боится до дрожи, но лучше поберечься. Как стемнело, так и пошли. Напарник впереди, я на полшага сзади. Освещение на улицах никакое — лампы в фонарях здесь маломощные, одна видимость блестит на мокром асфальте. Борисоглебский переулок в это время обезлюдел. Да и зачем здесь ходить в воскресенье вечером? Магазинов нет, театров с ресторанами тоже. А жители по домам уже сидят, готовятся к новым трудовым свершениям прямо завтра с утра. — Открывай, — кивнул Михаил на замок, висящий на двери трансформаторной будки. — Держи, — подал я ему мешок и достал ключ. Висячий замок — фикция, для отвода глаз. Настоящий-то поискать надо, если не знаешь, где он. Вот его я и открыл. Внутри ожидаемо сухо и прохладно. Я вытащил кирпичи и запустил портал. Трансформатор сразу загудел громче. Наверняка в окрестных домах сейчас мигают лампочки. Ничего, потерпят. Ну вот, я вернул стене прежний вид, и встал рядом с Михаилом. Потом, вспомнив последствия переноса, сел. Сколько секунд еще? ---------- Глава 10 Глава 10 На этот раз свет перед глазами выключился на довольно короткое время. Я услышал, как кто-то громко топает по полу, а потом резко включился свет. В голове шумело как после удара телефонным справочником. Есть такое развлечение у органов дознания. Конечно же, прибежавшие сразу бросились к Михаилу, но он их сразу послал. На меня, пытавшегося справиться с головокружением, никто даже не глянул. Так мне показалось. Утверждать не стану, мне тогда не до того было. Вскоре нас бережно отвели в какую-то комнату и усадили в кресла. В настоящие, мягкие и удобные. Самое странное, что мешок с тубусами у меня из рук никто не пытался взять, так я и остался с ним. — Ты как? — спросил Михаил. — Терпимо. Даже не тошнит почти. Слышь, дружок, принеси-ка нам чаю, — обратился я к неизвестному охраннику, или кем тут этот шнырёк работает. Мозг у фраерка явно заскрипел: смотрел он на меня как на внезапно заговорившего кота. — Чаю, две кружки. Горячего. Мне зелёного, без сахара, Михаилу Николаевичу чёрного. Быстро. Что непонятно? — повторил я. Тут он встрепенулся, выглянул из кабинета и повторил мою настоятельную просьбу кому-то. Наверное, не охранник. Да мне всё равно, хоть директор. Меня вот больше волнует сухость во рту и какой-то странный запах. — Здесь картины? — вдруг спросил неохранник и протянул руку к мешку. — Руки убрал! — гаркнул я на него. — Ты кто такой? Я тебя не знаю. При передаче должен присутствовать либо кто заказ передал, либо его представитель, которого тот сам назвал. Давай, зови Андрея Дмитриевича, Ивана Максимова. А сам пока сходи, за чайком проследи. Незнакомец изобразил строчку из песни «то краснею, то бледнею» и вышел, довольно-таки резко хлопнув дверью. — Хорошо ты его, — хохотнул Михаил. — Насколько я знаю, он тут один из самых главных. — Он не представился. Но я бы всё равно не отдал заказ. Это не оговаривалось. Так что им придётся поискать нужных людей. Сами виноваты, не обсудили передачу. За косяк с музейной темой подготовки они мне ещё будут должны. И немало. Чай принесли минут через пять. С печеньем и баранками. Старались. * * * Нас оставили в покое. Наверное, вызванивали тех, кто присутствовал при нашем отправлении в прошлое. Я не радовался. Это так, притирка. Они меня, я их. Где-нибудь посередине остановимся. Всё равно, когда это кончится, дружбы с ними я водить не собираюсь. Как и они со мной. В основном мы молчали. Михаил нашёл пульт от телевизора и листал каналы, не останавливаясь нигде. Я тоже посматривал на экран, ничего даже не пытаясь запомнить. Мне эти шоу никакой радости не доставляют. Фигня, короче, вот как раз для убийства времени. Дверь открылась и вошёл Сахаров. И часа не прошло, примчался. А за ним — тот самый хрен, которого я не подпустил к мешку. Вторая серия начинается. — Добрый вечер, поздравляю с успешным прибытием, — произнёс он совсем равнодушно. — Добрый, — сказал Михаил. А за ним и я угукнул. — Давайте сразу, чтобы в будущем не возникало недоразумений, — продолжил Сахаров. — Станислав Игоревич обладает теми же полномочиями, что и я. Это наше упущение, надо было довести до вас весь состав лиц, имеющих необходимые права. Теперь давайте посмотрим, что же вы… доставили. Я отдал мешок Михаилу. Пусть демонстрирует. Кстати, это вовсе не значит, что он главный. Немного наоборот, но я об этом никому не скажу. Напарник достал первый тубус и аккуратно вскрыл его. — Левитан, — сказал он, глянув на свёрнутую на вал картину. — Подождите! — вдруг крикнул Стасик. — Надо же запечатлеть! — и он вытащил из кармана телефон. Я встал и отошёл подальше от стола. Планов сниматься в таком кино у меня не было. Детский сад, конечно. Если тут по углам парочку камер поставили, в чём я почти не сомневаюсь, то кино уже сняли. Да и когда это отсутствие улик мешало посадить нужного человека на любой срок? Просто не захотел участвовать в этой части их шоу. * * * Когда Стасик натешился всеми приобретениями и скрылся за дверью, прихватив заодно и тот самый мешок, мы остались втроём с Сахаровым. Охранник под дверью не в счёт. Я вернулся и сел в кресло. Очень уж оно удобным мне кажется. — Как всё прошло? — спросил начальник у Михаила. — Практически без помех, — ответил мой напарник. — А вот с подготовкой Леонида проблемы. — Не понял, — удивился Сахаров. — Все инструкторы доложили, что материал усвоен. — Музейное дело, — влез я. — Никто не подумал о системе хранения и быстрого поиска экспонатов, хранящихся в запасниках. С Минском нам, считайте, повезло. Всё в основной экспозиции. К счастью, я нашёл специалиста на месте. Но мне… вернее, нам, нужны дополнительные сведения. Желательно, чтобы коротко и понятно. С упором на конец тридцатых — начало сороковых, конечно. Станислав Игоревич, дорогой, что же ты так быстро убежал? Я бы не отказался получить видео рожи Сахарова с выражением «как же нам удалось так жидко обосраться?». Впрочем, он быстро вернул челюсть на место и снова начал выглядеть как начальник, который всё предвидел до того, как это стало известно остальным. — Думаю, Леонид Петрович, к утру вы получите необходимые материалы. Учитывая скорость предыдущих занятий, суток для усвоения материала должно хватить. Сейчас вас отвезут на прежнее место пребывания. Ну, и Михаил Николаевич с вами тоже доедет до места, к своей машине. Он встал, давая знать, что разговор закончен. А я выдержал секунд десять и поднялся с такого удобного кресла последним. Куда спешить? За убогой комнатушкой во флигеле я ещё не успел соскучиться. * * * Первым делом мы пошли переодеваться. Почему до этого мы торчали в спецодежде для походов в сороковые? Так распорядиться некому было, наверное. Стасик такими мелочами вряд ли занимается, а простым охранникам не по чину думать. Прибыли ведь мы внезапно, можно сказать, никто особо и не ждал. Вещи мои кто-то постирал, погладил и, аккуратно развесив на плечики, поместил в чехол. Будто не джинсы и футболка со свитером, а дорогой костюм. Оделся без особой радости. Да, не тюремная роба, но разница не очень большая. Всё равно сейчас отвезут на дачу, где даже передвигаться по территории без сопровождения вряд ли получится. Не пробовал, но уверенность в этом у меня есть. Как только Михаил открыл дверь в коридор, откуда-то вынырнул Кирилл и молча пошёл впереди, как бы показывая дорогу на улицу. Снаружи оказалось более-менее тепло, градусов десять, и сухо. Лендровер стоял почти у самого входа. Впрочем, других машин рядом не наблюдалось, так что парковаться можно, как вздумается, хоть по диагонали. Да уж, ничего не меняется. Я занял привычное место сзади. Михаил сначала, вроде, пошёл вперёд, потом передумал и, обойдя машину, сел рядом со мной. Кирилл прогревать двигатель не стал, сел, завёл, и сразу поехал. — Слушай, не помнишь, кто написал стихи со словами «Помрёшь, опять начнёшь сначала»? — спросил я напарника. — Как заело, в голове крутится. — Это Блок, — вдруг заговорил Кирилл. — Александр. Ночь, улица, фонарь, аптека. Только там не «помрёшь», а «умрёшь». — Благодарю, — ответил я. — И, если уж у нас началась такая беседа на литературные темы, может, завезёшь меня в «Макдоналдс» по дороге? Куплю какой-нибудь гадости на ужин. Правда, денег у меня нет. — Я дам, — сказал Михаил. — Заедь, Кирилл. Зайдём, заплачу за него. — Во-первых, «Макдоналдсов» нет с двадцать второго года, — сказал охранник. — Теперь «Вкусно и точка». Хотя разницы никакой. — Не знал, находился в отъезде. Но хоть туда, всё равно. — А во-вторых, — продолжил водила, — не получится. У меня инструкция — доставить на место без дополнительных остановок. Приедем, закажешь доставку, я помогу. Настроение, и без этого не очень-то хорошее, упало ниже плинтуса. * * * Конечно, голодовку устраивать из-за такой мелочи я не стал. От такого финта хуже стало бы только мне. Заказал побольше, чтобы и на утро осталось. Фигня, конечно, но вдруг захотелось. Поел, включил на ноутбуке, который так и остался в моей комнате, фильм «Хирургия». Не знаю о чём, просто он в папке «Комедии» лежал. Там орут, нелепо суетятся, кому-то больно, а всем смешно. Но так и не досмотрел, хотя он совсем короткий, тридцать восемь минут. Наверное, до меня слишком поздно дошло, что я перенёсся из прошлого в настоящее. Колотило меня знатно. Когда в сороковом году в будке валялся, так стрёмно себя не чувствовал. Может, не хотел перед Михаилом показывать слабость. Но сейчас, не знаю с какой попытки схватив бутылку с водой, долго не мог даже глоток сделать. Или это не страх, а что-то другое? Кто знает, чем там по мозгам даёт в этой темноте? Но потом успокоился, помылся, и уснул. Может, что и снилось, не помню. Утром проснулся сам, никто не дёргал меня. Посмотрел на экран ноутбука, где на экране крутилась заставка с часами. Семь пятнадцать. Зачем вставал? Ладно, Сахаров обещал прислать материалы по музеям, надо подготовиться: умыться, позавтракать, а там можно и продолжить бездельничать. Примерно в восемь утра вежливый охранник, единственный, который стучался перед тем как зайти, принёс флешку. Отдал молча и собрался уходить. — Слышь, дружище, — окликнул я его. — У меня тут в холодильнике две бутылки воды и воздух Подмосковья. На обед ничего нет. Передай, чтобы сообразили чего. Лады? Кивнул и скрылся. Ладно, посмотрим, что мне Сахаров прислал. Кто-то хорошо поработал: папки по разделам, в которых надёрганные из разных источников сведения. На первый взгляд посерьёзнее журнала «Советский музей». Я засел за изучение: положил рядом с собой тетрадку, пару ручек, и начал внимательно читать. Сведения временами повторяются, но так больше вероятность, что не забудется. Мне экзаменов по музееведению, как называется эта наука, сдавать не надо. Для себя учу. Пару раз устраивал себе перерывы и выходил на улицу подышать свежим воздухом. Вроде, рядом и нет никого, но камеры понатыканы щедро. Ничего, скорее всего, завтра я буду там, где нет ни одной. * * * В очередной перерыв я подумал: не поджимай Сахарова нехватка времени, он бы наверняка притащил очередного Фёдора Матвеевича и тот выел бы мне мозг чайной ложкой. Вероятно, во время учёбы можно узнать много лишнего. Но вот неизвестный собиратель этих отрывков сделал это быстро, к тому же всё по делу. Молодец. Вот так и надо, а не мелочь по карманам гонять. Да и таинственность эта их ни к чему хорошему не привела. Ладно, незачем жалеть о случившемся. Толку с этого мало. Голова уже соображает плохо, надо прекращать всю эту фигню. Жаль, что нельзя с собой взять ноутбук. Наверное, в каких-нибудь фантастических книгах так делают, а потом завоёвывают мир с его помощью. Надо спросить у Михаила, наверняка он пробовал таскать на ту сторону электронику. Фильмы смотреть вечером, когда совсем тоскливо, очень пригодилось бы. Кстати, о кино. Пора прекращать насиловать себя. В голову уже ничего не лезет. Я вернулся в комнату, включил чайник и снова поставил вчерашнее кино, про хирургию. Вернул только на начало, потому что ничего не помнил из того, что вчера перед глазами мелькало. А ведь смешно. И артисты хорошие. Почему я поначалу думал, что дурь какая-то? Просто вчера мне было не до смеха. Всего-то надо смотреть нормально, а не как Миша телевизор, лишь бы шумело что-то. Фильм заканчивался, пошли последние кадры, на которых лечебница превращалась в картинку, на её фоне начало проявляться слово «Конец». Я протянул руку к чайнику, чтобы снова вскипятить воду. Надо ещё чаю заварить, чтобы мозги прочистить. И тут дверь в комнату открылась. * * * Вот кого не ждал, так это Сахарова. Что он здесь забыл? Его обычно безупречный вид был слегка нарушен. Во-первых, он одет в спортивный костюм. Во-вторых, волосы чуток растрёпаны. Для него это выглядело почти как неопрятность. И выражение лица расстроенное. — Добрый вечер, — проговорил он обычным своим слегка презрительным тоном. — Я присяду? Ответа он ждать не стал, пододвинул второй стул и уселся. — Чай будете? — спросил я, лишь бы не молчать. — У меня только зелёный, в пакетиках. Как раз пить собирался. — Нет, не надо, — отмахнулся Сахаров. — Скажите, Леонид Петрович, как вы оцениваете перспективу выполнения вашего задания? — Никак. Я его только начал выполнять. По самому первому объекту трудно судить. В отличие от других, этот музей только открылся, его размеры не очень большие, значит, и экспозиция скромная. Что-то там говорили о четырёх сотнях экспонатов, но большей частью это мусор. А остальные я не видел даже. По планам судить трудно. Мы пока не знаем ни системы охраны, ни особенностей подхода. Но пока — и очень осторожно, можно говорить, что выполнить задание удастся в относительно короткое время. Хотя я не знаю, что там во второй половине вашего списка. Вдруг вы начнёте фантазировать и Янтарную комнату туда впишете. — А что, сможете? — спросил Сахаров, и в вопросе этом не слышалось ни малейшей капли шутки. — Вдвоём — нет. Её ведь даже не готовили к эвакуации, насколько я помню. То есть надо демонтировать всё за довольно короткое время. Или ждать, когда это сделают немцы. Но никто не знает, когда именно они вывезли её. Мой вам совет, если это хоть что-то значит: не думайте о таких крупных объектах. Нужно ведь не только украсть, но и вывезти. Это не тубус для чертежей, а грузовик. Не знаю, что я ожидал увидеть в его взгляде, но разочарования там не наблюдалось. Или это он меня пробивает, не собираюсь ли обещать, что сделаю всё запрошенное? Не на того напал, я не работяга, который повышенные соцобязательства берёт. Если сомневаюсь — так и говорю. Кому надо, это знают и ценят. * * * Одно стало ясно: Сахаров — не верх. Вчерашний Стасик — первый звоночек. Такие в серьёзных организациях не работают. Ничего не знал, при первом же сбое начал звонить тем, кто решить может. Вот он — возможный представитель заказчика. Второе — сейчас. Встревожен чем-то Андрей Дмитриевич, к гадалке ходить не надо. И в ближайшее время пересмотренные решения доведут до исполнителей. Скорее всего, завтра. Но не сегодня. Вот когда скажут, тогда и наступит время думать. А сейчас я собирался чай пить. Утром меня разбудили в шесть. Зачем хоть в такую рань? Или начальнику под хвостом наскипидарили так, что и спать не может? — Когда выезжаем? — спросил я у хмурого охранника. — К семи быть готовым. — Понял, — ответил я и пошёл в санузел. А что мне с ним лясы точить? Тоже воспитывался в краях, где здороваться не учили. Вот как лупить в дверь, чтобы и мёртвый проснулся, это у них всегда пожалуйста, а чтобы сказать «Доброе утро», так паралич языка мгновенный. Одежду я надел вчерашнюю. Какой смысл фантазировать? У меня и выбирать особо не из чего, да и испачкаться не успела. И позавтракал спокойно — сделал себе бутерброды с ветчиной, кофе растворимый навёл. Кум королю, сват министру. И без пяти семь подошёл к крыльцу без провожатого. Миша уже приехал. Сегодня тоже налегке: в руке совершенно несерьёзного вида чемоданчик, в который вряд ли что-то крупнее свёртка с бутербродами и пары книг влезет. В старых фильмах в похожих работяги еду с собой носили. Вёз нас охранник Сахарова номер два, безымянный. Включил какое-то радио и по дороге мы развлекались, слушая бестолковые песни, отличавшиеся только мужским и женским голосами исполнителей. Не удивлюсь, если выяснится, что их делают на компьютере специальной программой. Уж лучше бы в тишине ехали. Сегодня обошлось без напутственных слов. Провели в комнату, где вчера оставили одежду, и мы снова напялили наряды жителей Советского Союза. Прошли на пункт запуска, или как он зовётся, и без напоминаний влезли на платформу. Надо было бумажку взять, под седалище подложить, чтобы не испачкалось. Поздно сообразил. Михаил хитрый, сел на свой чемоданчик. Ну вот, проиграл я спор с собой. Ценные указания не поступили. Начался обратный отсчёт. ---------- Глава 11 Глава 11 Останься я стоять, то не упал бы. Так, в голове зашумело слегка, и быстро прошло. — Ты как? — спросил Михаил. — Готов идти? — Ага. Кстати, должок возвращаю, — и я подал ему сосательную карамельку, «Взлётную». Даже не думал, что их до сих пор выпускают. — Спасибо, пригодится. Открывай, нечего здесь сидеть. Кстати, к тебе Сахаров приходил? — Был. Вёл странный базар, а не слабо ли мне взять Янтарную комнату. Сразу скажу — я за такое браться не буду. Даже прикидывать. Это не сделать. — А у меня спрашивал, как ты проявил себя и прочее. Ответил, что претензий нет, профессионал. — На добром слове спасибо. Делиться соображениями, что Сахарова подгоняют, не стал. Нет у меня такого доверия к напарнику. Кто знает, может, они там все друг за друга. Так что подержу мысли при себе. Целее буду. Я приоткрыл дверь, потом распахнул пошире. — Никого. Пойдём. Хотя, конечно, надо было либо очень рано утром, в сумерках, либо вечером, а не как сейчас. Да, «никого» — это я про совсем уж близкие окрестности. А так, метрах в пятидесяти, население наблюдалось. Все они куда-то шли и по сторонам особо не оглядывались, но всё же мы сейчас здорово подставлялись, выходя из вроде как запертой трансформаторной будки. — Ещё было кое-что, — добавил Михаил, когда мы уже пошли к Хлебному переулку. — Сахаров предъявлял претензии, что долго возимся. Вот вам, пожалуйста, подтверждение моих догадок. — Значит, надо ещё дольше делать, — не задумываясь, ответил я. — Стоит один раз поддаться на такое, условия сразу станут более жёсткими. — Согласен. И хотят, чтобы мы их предупреждали о переходе примерно за сутки. Дабы в будущем избежать ситуаций, подобной той, что возникла со Станиславом Игоревичем. Последнее предложение Михаил произнёс голосом Сахарова. Вернее, с его интонациями. Впрочем, и так понятно, откуда ветер дует. — Контроля хотят больше. Пока ты им мог принести только свежий номер «Правды», никого не волновал момент переноса. Сейчас не так. И дело даже не в стоимости картин, в таком проекте пара миллионов баксов большой роли не играет. Чего-то они недоговаривают. — Дело не в миллионах, а в уникальности, — вдруг сказал Михаил. — Ни у кого не получится купить именно этого Айвазовского. Картина погибла. — Может, и так. Но что тогда с возрастом? Эксперт сразу определит, что картина сильно моложе. В Киев когда поедем? — Завтра, пожалуй. * * * Центральный вокзал украинской столицы в общих чертах чем-то схож с современным зданием. По крайней мере, купол посередине присутствует. Но я больше никаких деталей и не припомню. Если честно, не обращал внимания. Зато привокзальная площадь намного больше, это точно. Автобусная остановка скромно прислонилась в стороне, автомобильной стоянки нет за ненадобностью. Основная часть пассажиров дружно потянулась на трамвайную остановку, кто-то взял извозчика, а мы нескромно пошли к такси. А что, очереди почти нет, доставят быстрее. Знать бы ещё, куда. В ожидании пассажиров водители курили, собравшись в кружок. Несмотря на холодрыгу, все, как один в кожаных фуражках с кокардой. Красавцы. Сегодня переговорщиком выступил Михаил. Он подошёл к курильщикам, и втиснулся в кружок. — Мужчины, — начал он. — Думаю, только вы можете помочь мне и моему товарищу, — он мотнул подбородком, и парочка голов повернулась в мою сторону. — Мы тут приехали в командировку и нуждаемся в отдыхе. Сами понимаете, в гостинице толком не получится. А нам вдали от жён хочется… как следует. — Ну, даже не знаю, — почесал один из таксистов затылок. — Так-то если оформлять… — Бумаги не нужны, — остановил его Михаил. — Правда, ребята, надо помочь! В долгу не останемся! — Не, это не к нам, — выдал ответ от всей компании худой и усатый водила. — Вон, возле трамвайной остановки попробуй. Там собираются. Когда уже отошли, я сказал: — Напрасно к толпе обратился. Они же там все поголовно стучат друг на друга. И на пассажиров тоже. Если кто и хотел хапнуть куш, промолчал. — Ошибся, признаю. — Ладно, пойдём, посмотрим, что скажут за углом. А там с предложениями оказалось как-то не густо. Койки в частном секторе для самых непритязательных. О квартирах в центре никто и не слышал даже, что их сдают. В нас не заподозрили переодетых ментов только по той причине, что и эти бабули, наверное, тоже тесно сотрудничают с ними. Двинулись к извозчикам. Их осталась парочка, и они, казалось, пассажиров не ждали. Сидели на своих повозках, уткнув носы в воротники. Я решил не гадать, а подошёл к ближнему. — Слышь, дядя, жильё найти не поможешь? — Нашёлся племянник, — проворчал извозчик, глянув на меня. — Где, на сколько? — Центр, недели на две. Если задержимся, доплатим. Хорошо бы со всеми удобствами и отдельный ход. — Это тебе в горсовет с такими запросами. Там в очередь запишут. Но могу показать кое-что. Садись, чего встал? Он поправил шапку, сдвинув её на затылок, и я увидел, что фраерок совсем не старый, лет сорок, не больше. Мы сели на заднее сиденье, над которым даже имелся небольшой навес. Хотя сегодня он без надобности: лёгкий морозец есть, но ветра почти нет и небо ясное. Чемоданы поставили в ногах. Извозчик дёрнул поводья, лениво прикрикнув на лошадь. Та сразу отомстила, шумно выпустив газы, и неспешно пошла вперёд. * * * Вёз нас мужик по каким-то древним улочкам. Дома большей частью старые, этажа три-четыре, ничем не запоминающиеся. А потом вдруг выехал на большую и широкую. Экскурсия в программу не входила, а потому все молчали. Минут через двадцать мы оказались на совсем уж запущенной улице. Довольно крутой и извилистый спуск с обеих сторон был застроен знавшими лучшие времена двухэтажными зданиями с облупленными фасадами и балконами с ржавыми перилами. — Что-то на центр не очень похоже, — пробормотал я. — Вон, на Нижней станции на фуникулёр сядешь, через пять минут на Владимирской горке, — махнул извозчик кнутовищем куда-то вправо. — Самый что ни есть центр, с гарантией. Метров через пятьдесят он остановил лошадь, спрыгнул на землю, и закричал: — Манечка! Вскоре из двора вышла блондинка лет пятидесяти, в домашних тапках и накинутом на плечи ватнике. — Чого крычиш, Вовчик? — спросила она, прищурив глаза. — Вот, жильцов тебе привёз, у флигель. — Тю, чорт! Чого крычиш на всю вулицю? Ну, ппишлы, покажу. Мы уже слезли с повозки, а потому не отстали от довольно проворной дамы, которая почти побежала во двор. — Тут постийте, я за ключами пиду. Да уж, не хоромы. Возле входа по стене трещина, и не свежая, окна старые, поеденные жучком, черепица на крыше щербатая. Стёкла местами надколотые или собраны из половинок. — Пробачайте, трохы не прыбрано, — хозяйка успела переобуться и, отперев замок, любезно распахнула дверь. — Цэ я быстро зроблю. От вам тры комнаты, правда, дальня запэрта, там вещи всяки, но остальни дви в вашому роспоряжении. Вода е, отопление пичное. Дров хватэ, не замэрзнэтэ, покажу де брать. А от и ватерклозет, — она с гордостью показала на дверь. — Тут Гробинський жыв, коммерсант, обустроив всэ як надо. Мы подумали и согласились. Если вдруг получится найти получше, переедем. Тем более, что Манечка сама вызвалась носить нам свежее молоко и творог. Уже и по рукам ударили, и заплатили вперёд за две недели, как Михаил, что-то вспомнив, вышел из двора на улицу. Вернулся он быстро. — Послушайте, Мария… — он замялся, потому что отчества та не сказала. — Та просто называйтэ, я не прывыкша, — махнула та рукой. — Вы же здесь давно живёте? — Та скикы помню сэбэ. Андреевский спуск, тринадцать, з рождения мий адрес. — Это же здесь Булгаков жил? — Венеролог? Миша? Да, — ответила она, отжимая тряпку. * * * Музеев в Киеве много. Каких угодно. А вот художественных три штуки. Самый главный — Киевский государственный музей украинского искусства на улице Кирова. Местная Третьяковка. Здоровенное здание с портиком, колоннами и прочими причиндалами. Естественно, мы туда сходили. Для общего развития. Богатейшая коллекция, спору нет. Даже если отбросить творения местных художников, в остатке огромное количество бесценных экспонатов. Да там одно собрание икон любого клюквенника до пяти инфарктов сразу доведёт. Но соваться сюда вдвоём нет никакого смысла. Здесь явно не сонный сторож, а несколько охранников. Шанс есть исключительно с поддержкой изнутри. Даже искать не буду. Оно мне надо? В нашем списке этот объект отсутствует, и слава богу. Два оставшихся — Киевский музей русского искусства и Музей Ханенко находятся на одной улице! Кем был Чудновский, не знаю, но она его имени. С точки зрения проникновения и ухода на первый взгляд — кошмар. На все остальные — тоже. Русское искусство ещё и обнесено по периметру решётчатой оградой, довольно высокой, что значит дополнительное время на её преодоление. Только и счастья, что парк через дорогу, из которого можно вести наблюдение. Летом, когда зелени много, это устроить легче, но посмотрим, что тут с освещением. — Ну, что скажешь? — спросил Михаил, когда мы прошлись по этой самой улице Чудновского. — Глаза боятся, руки делают, — попытался пошутить я. — Вижу помехи — забор, движение по улице. Но спешить некуда. Надо заходить и всё осматривать. * * * Три дня я бродил мимо музеев, кружа вокруг них по улицам и пытаясь понять, как туда лучше зайти, а потом выйти. Второе, естественно, важнее. В отличие от Минска, здесь всё ещё витал дух богатства, жившего на этих улицах. Строили на совесть. Никаких сарайчиков и заборов, держащихся на соплях. И не только с фасада. Во дворах даже будки дворников поражали основательностью стен. Много времени я посвятил парку, который отделял от дороги почти двухметровый крутой склон. Почему-то мне казалось это важным, я наносил на карту города чёрточки, обозначавшие ступеньки, и считал лавочки. С утра до вечера здесь гуляли десятки студентов, так что примелькаться я не боялся. Кроме того, аллейка вдоль улицы освещалась крайне плохо, почти никак. Три фонаря на квартал не в счёт. Плюсик для Михаила, который придёт сюда поздно вечером. Нормальный путь отхода я видел только один — мимо главного корпуса университета. Если пройти через парк на Владимирскую, то упираешься в красный фасад, справа и слева от которого есть ворота. Держат их закрытыми, но перед походом, на всякий случай, я их открою, и тогда можно пробраться к ещё одному парку. Убегать дворами на Пушкинскую? Самый очевидный вариант, я видел пару мест, где получится пройти, но в случае чего пойдут нас искать именно там. Наконец, я собрался с духом и пошёл внутрь. Сначала в музей русского искусства — просто он ближе, если идти от Верхней станции фуникулёра. Жил промышленник Терещенко, в чьём доме организовали музей, ни в чём себе не отказывая. Огромный особняк в центре города, в нём прислуги, наверное, десятка три держали. Нет ни сантиметра поверхности, о котором можно сказать «а вот здесь сэкономить пытались». Хорошую жизнь прожил, ничего не скажешь. Первый этаж — как обычно, мечи, сабли, горшки, пояса и кресла. Ну и гобеленов до кучи. Я прошёлся по залам, больше высматривая дверь служебного хода. Не на что мне тут глазеть. Возможностей для входа пока две. И со двора к ним в темноте просто подойти, там довольно глухие закутки. Освещены, но недостаточно. Пока буду держать их в уме. Второй этаж — сплошь картины. Старые, новые, на любой вкус. Разбиты по залам, типа здесь Западная Европа, а там — Россия, девятнадцатый век. Пусть Михаил ходит и высматривает, что где висит. Мне голову только этим осталось забивать. На третий этаж, к запасникам, пройти с наскоку не удалось. Стоило мне направиться к лестнице, кто-то прокряхтел у меня за спиной: «Товарищ, туда нельзя! Это служебная лестница!». Только что ведь не было никого! Прошаркала мимо меня старушка-смотрительница, села на стул, достала из узелка вязание — и всё. Засела надолго. И что её сюда понесло? Сидят они не в каждом зале, одна бабуля на два, а то и три помещения. Я даже подумал, что если бы нам сделали заказ на одну картину, совершенно спокойно можно провернуть это и днём. Навык освобождения от рамы и подрамника у нас имеется, уложились бы в пять минут. Только вот у нас не одно полотно, а штук шесть в планах, и никто не даст нам это сделать. * * * С Мишей мы почти не виделись. Его время ночь, моё — день. Уж не знаю, о чём думала Манечка, глядя на наш посменный отдых, но молчала, ничего не спрашивала. Наверное, давно усвоила, что лишнее любопытство до добра не приведёт. И в вещах не рылась — все незаметные меточки, которые я оставлял, когда мы уходили вдвоем, никто не трогал. А если приплюсовать свежее молоко и творог к завтраку, то она у нас вообще — золото, а не хозяйка. Результаты ночных дежурств Михаила радовали, но не сильно. В русском искусстве два сторожа, обходы каждые полчаса, если один и спит, то второй в это время бдит. Кто знает, может, им после Минска хвоста накрутили, но теперь так. В музее Ханенко охранник один, но он тоже не прекращает бдеть среди ночи. И самое обидное — милицейский наряд, приезжающий как по часам — вскоре после полуночи и примерно в четыре утра. — Дело — дрянь, — выдал я заключение. — Понятно, что единственное разумное окно у нас с часу до трёх. А я хочу взять оба музея за раз. — Да ты что? Очумел? Как ты себе это представляешь? — Шутка, — улыбнулся я. — Мало того, что такое не для нас двоих, так еще и совершенно ненужный риск. Возьмем один музей, потом, когда всё успокоится, вернёмся. Куча запасных вариантов — Харьков, Одесса. И вторая половина списка. Даже если весной приедем, успеется. — Я уже думал, у тебя с головой не всё в порядке, — облегченно вздохнул Михаил. — Но какой музей тогда? — Брось монетку. Оба хуже. — Как скажешь, — не стал спорить Михаил и достал пятак. — Орёл — русское искусство, решка — Ханенко. Честно говоря, даже не смотрел. Ничего судьбоносного, просто выбор. Выпал орёл. — Тоже вариант. Потому что если бы взяли Ханенко, весной в этом уже три сторожа и милиция с собакой сидеть будут. — Почему не сказал? — Так я тебе и за Ханенко десяток причин придумаю. Давай завтра еще раз сходим днём, посмотрим, прикинем на местности. А потом будем решать, когда пойдём. * * * На втором этаже нас ждал неприятный сюрприз. Репин, который висел у входа в зал, исчез. Вместо него повесили Николая Ге, художника, наверное, просто замечательного, но в нашем списке отсутствующего. Мне портрет мальчика понравился, лицо такое живое, рубаха тщательно выписана. Но нам нужен Репин. — Унесли. Реставрация, выставка, плановый осмотр, что угодно может быть. Решили экспозицию обновить, в конце концов, — объяснил я, как большой знаток музейного дела. — Что за осмотр? — вцепился в термин Михаил. — Оценить состояние холста, краски, лака. Протереть специальным составом. — Блин, вот засада. — Ничего страшного, в инвентарной книге всё записано. Найдём. Давай-ка на первый этаж, я двери посмотрю, а ты комнату сторожей. Сегодня ночью нам это пригодится. Мы решили, что надо как следует отдохнуть перед походом. Нового ничего не увидим, а за Репина переживать незачем — заглянуть в запасники всё равно придётся, потому что нужный нам Айвазовский в экспозиции отсутствовал изначально. Из музея до дома на Андреевском спуске совсем недалеко. Неспешным шагом с полчаса. По Владимирской мимо Софийского собора до Андреевской церкви — и вниз по брусчатке. По дороге зашли в пирожковую и съели по три пирожка с капустой. И еще с собой взяли. Вечером можно с чаем. А если положить на горячую плиту, то совсем хорошо. Дома я растопил остывшую печку. За всё заплатили, так что нечего на топливе экономить. Не знаю, как тут коммерсант Гробинский с семьей жил, может, у него из окон не так дуло, а у нас стоит пару-тройку часов пропустить, и во флигеле довольно свежо становится. И это еще плюсовая температура на улице. А зимой? Проснулся я уже в темноте. Подумал, стоит ли вставать. Через несколько секунд Михаил перестал сопеть и совершенно не сонным голосом сказал: — Пора собираться, наверное. ---------- Глава 12 Глава 12 У меня каждый раз как первый. Нет никакой привычки. Уверенность с годами появилась: я хорошо знаю, на что способен. А азарт не пропал. Просто каждый раз опыт приходится прикладывать к чему-то новому. Освещение уличное в Киеве, даже в центре — прямо на радость всяким деятелям, не желающим палиться. Слабенькие лампочки на столбах выдирали из темноты совсем уж куцые клочки. Обойти их, чтобы никто не видел — дело пустяковое. А улица Чудновского — и вовсе гимн экономии электроэнергии. В парковой аллейке три фонаря на квартал, да во дворах одинокие лампочки местами. Красота, да и только. Электричество в музей русского искусства идёт с разных сторон, я так и не разобрался в хитросплетении проводов. Дёрнешь сейчас один, а окажется, что не всё обесточил, а проложен кабель от соседнего здания. Полной надежды на успех этой затеи нет. Но мы попробуем. Кстати, телефонные провода собраны в кучу и точно спрятаны под землю до самого музея,, выходят на поверхность в хорошем месте, так что перерезать их — совсем ерунда. На место мы прибыли вскоре после полуночи и на углу Чудновского и бульвара Шевченко разделились: Михаил отправился на лавочку напротив фасада, следить за обходами и визитом милицейского патруля, а я пошёл сначала к университету, на Владимирскую, где аккуратненько отпер и одни ворота, и другие. Пусть будет, есть не просит. Когда путь к главному входу в университет оказался свободен, я пошёл по бульвару назад. Здесь, если свернуть во дворы, имеется скромная калиточка, наверняка предназначавшаяся для прислуги. Сейчас она почти не используется, просто стоит закрытая на замок. Как и ворота неподалёку, но они нам не нужны. Визит на грузовике сегодня не планируется. Что радует — калитка находится у глухой стены, ни одна душа не сможет случайно увидеть, как в темноте некто возится с замком, а потом уходит. Вернёмся мы сюда скоро, как только доблестная советская милиция скроется за поворотом. * * * Михаил сидел на лавке в аллейке. Если бы не мешок с тубусами, его можно было бы принять за загулявшего мечтателя. Или просто уставшего пьяницу, который набирается сил перед финальным рывком к дому. Кстати, настоящие гуляки прошли по бульвару Шевченко от университета, когда я возвращался от калитки, и мне пришлось ждать, пока они, громко смеясь над каким-то анекдотом, повернут на Пушкинскую. — У меня готово, — сообщил я, приземляясь рядом с напарником. — Только что закончили обход второго этажа, — сказал Михаил. — Вдвоём ходили, судя по фонарям. Не сачкуют. — Ага, мы с Тамарой ходим парой, санитары мы с Тамарой, — вспомнил я детский стишок. — Ждём ментов и начинаем. Зябковато тут сидеть. — Согласен. Интересный факт: только что Михаил следом за мной начал называть милицию ментами. До этого, вроде, произносил исключительно полный вариант. Да, капля камень точит. Это он начинает привыкать к роли музейного вора? Или просто так произносить короче? И мы посидели, молча рассматривая тёмный фасад бывшего особняка Терещенко. Я, например, пытался угадать, куда выходили окна спальни фабриканта — во двор или на улицу? О чём размышлял Михаил — не знаю, он тоже делал это молча. Патруль приехал к музею без четверти час. Мы посмотрели, как один из ментов вылез из машины и подошёл к входной двери. Там его уже ждал охранник с фонарём. Открывать не стал, немое свидание через стекло прекратилось спустя пару секунд. Если бы не сегодняшняя наша вылазка, смотришь, спустя месяц-другой, бдительность притупилась бы. Но нет, постараемся не загубить столь ценную инициативу. Народное добро надо охранять как следует. Машина тронулась с места, доехала до бульвара, повернула налево, а потом ещё раз туда же на Владимирской. Сделав таким образом круг вокруг парка, они скрылись в ночи. Через минуту даже шум мотора стал не слышен. * * * Встали мы одновременно, не глядя друг на друга. Пора. Михаил быстро пошёл по аллейке к ближайшему спуску. Вот мешок мог бы и с собой прихватить. Я ещё инструменты тащу. И правда, холодно. Вроде сидели недолго, а ноги как деревянные. Ничего, сейчас должны в тепло попасть. Такое впечатление, что электрические провода, которые порвал напарник, питают что-то другое. По крайней мере дежурное освещение в музее даже не мигнуло. Ничего, это не повод для расстройства. Телефонные провода Михаил разрезал походя, почти не останавливаясь. Позёр. Я бы точно посмотрел, всё ли получилось как надо. Ладно, моё дело — дверь. Подозреваю, что со времён, когда здесь проживал господин Терещенко, никто замки не менял. Другой бы спорил, я не буду. Если мне облегчают работу, против выступать как-то глупо. Немного времени, чтобы зацепить штифты — и готово. Мне даже показалось, что совать внутрь самоимпрессию, отмычку для сувальдных замков, — слишком большой комплимент для этой поделки. Наверное, любая болванка для ключа справилась бы запросто. — Поехали, — сказал я, отступая назад и пропуская Михаила. Сейчас, наверное, самый стрёмный момент. Мы не знаем, где сейчас находятся сторожа, и вместе ли они. А ну как мы выскочим, а один из них решил сходить в туалет и пропустит всё шоу? Я пропустил Михаила вперёд и прикрыл дверь. Только после этого включил фонарик на самую маленькую мощность. Напарник осторожно прошёл по коридору, остановился перед следующей дверью и прислушался. — Точно вдвоём сидят, — прошептал он. — Анекдоты травят. Давай, пока они ржут и ничего не слышат. Но вскрывать замок не пришлось — его просто не закрыли. Вот тебе и повышенные меры безопасности. — Готов? — спросил я, дождался кивка, и резко открыл дверь. — Пошёл! Михаил промчался мимо меня, чуть зацепив плечом. Сейчас уже таиться смысла не было — до поста сторожей тут десять шагов, обычных. Семь метров. И секунды не пройдёт. — Быстро встали! Руки за голову! — крикнул напарник. * * * Когда я подошёл, Михаил уже скомандовал: — На колени! Ну⁈ Оба сторожа опустились на колени. Один, что помоложе, быстро, второй, совсем старик, кряхтя, уцепился за край стола, и тяжело рухнул на пол, глухо стукнув коленями. Ну вот и хорошо. Я до последнего момента опасался, что дело дойдёт до стрельбы. Не знаю, насколько далеко готов зайти Михаил. Судя по тому как он себя ведёт, особенно сейчас — краёв он не видит. Напарник связал охранников очень быстро. Когда он закончил, стало понятно — без посторонней помощи им не освободиться. Даже пошевелиться — и то будет трудно. Побежали на второй этаж. Надо действовать очень быстро. Мы не знаем, вдруг в схеме охраны присутствует звонок раз в час, мол, всё в порядке, граница на замке, враг не пройдёт. Сторожей спрашивать смысла нет — соврать им проще всего, ведь проверить их слова невозможно. Четыре объекта в двух залах. Работали мы вместе, не отвлекаясь ни на что. Я дёргал крепёжные гвоздики из подрамников, Михаил освобождал картины от рам и сматывал на вал. Немного притормозили только раз, когда хост крепился деревянными колышками. Они, собаки, сильно рассохлись, и пришлось тупо выковыривать их. Но за двадцать минут справились. Наступила очередь запасников. Вот здесь я впервые столкнулся с относительно неплохим замком. Вроде и обычный сувальдный, но пластины никак не хотели становиться на место. Провозился с ним непростительно долго, хотя Михаил молча стоял рядом и под руку не говорил ничего. Кто знает, может, надо было разделиться? Но мы договорились делать всё в таком порядке, метаться поздно. Порядок в запасниках поддерживался — никакой пыли и ящиков под ногами. Инвентарная книга на месте, картотека тоже. Карандаши заточенные в стаканчике на столе. Хранитель даже обернул обложку папиросной бумагой, и сделал это явно недавно: страницы, особенно в начале, уже со слегка истрёпанными краями, а обложка белоснежная. Репин нашёлся сразу, в последних записях, а вот какого-то Маковского пришлось искать в картотеке. В спешке мы вытащили не ту картину, но догадались сначала сверить номер. Так я и не узнал, что мы чуть не ухватили по ошибке. Может, какого-нибудь Ван-Гога. Да и пофиг, кто бы там ни был, запросили Маковского, принесём именно его. * * * Когда мы уже выходили, я заглянул к охранникам. Молодой лежал спокойно, только сопел обиженно, а вот дед мне не понравился: бледный, с каким-то синюшным румянцем, дышит тяжко. Не успел я даже ничего подумать, как Михаил отодвинул меня в сторону, подошёл к лежащему старику и разрезал верёвки, стягивающие его руки. А потом кивнул на дверь. Я подхватил мешок и взвалил его на плечо. Осталось самое трудное — уйти. Приоткрыв ту дверь, через которую мы зашли, я прислушался. Вроде тихо, но не нравится мне что-то. Вот по бульвару проехала какая-то машина, и… не знаю, кажется мне, или я действительно услышал невнятное бормотание. Может, ветер шумит. Вроде и затихло, так и оставшись намёком, но я повернулся к Михаилу и мотнул головой. Пойдём по запасному варианту. Самый наглый ход иногда оказывается самым правильным. Потому что никто не ждёт его, отметают как слишком очевидный. Если на улице засада, то они наверняка перекрыли все служебные выходы — такие незаметные и будто зовущие злодея: давай, дружок, сюда. И, если на бульваре Шевченко или на Пушкинской засада, то у главного входа в музей — вряд ли. Это не американское кино, где к месту ограбления съезжается вся полиция страны и перекрывают все дороги в пять рядов. Если допустить, что из музея не поступил доклад, какие действия ментов? Пошлют наряд разобраться. Те и попрутся проверять округу. Поэтому я просто взял висящий на гвоздике под надписью «Гл. вход» ключ и пошёл к двери. Ну, здесь точно, враг бесшумно не пройдёт. Поперёк входа заложен здоровенный брус. Так что только с выносом двери, не иначе. Через минуту я аккуратно приоткрыл дверь и прислушался. Ничего. — А теперь — ходу, Миша, — прошептал я и побежал через дорогу. * * * Никаких криков «Стоять!!!» сзади и топота сапог. Только наши торопливые шаги по едва освещённым дорожкам. Вот по бульвару Шевченко проехала машина со стороны университета, но не затормозила, покатила в ночь по своим делам. Идти до Владимирской по парку метров триста, особенно если срезать углы по жухлой траве газонов, как это делали мы. Остановились только на самой кромке, когда между нами и тёмной громадой здания главного корпуса осталась одна брусчатка. Самый короткий путь — повернуть направо и идти до Андреевской церкви, а потом вниз. Конечно, и ещё при этом повесить на грудь табличку «Это я обнёс музей». Нет никакой гарантии, что не встретится патруль, или бдительные граждане не стукнут куда надо о подозрительных личностях с мешком, шастающим среди ночи. Так что мы пересекли Владимирскую, прошли в открытые ворота, и через несколько минут уже шагали по другому парку. А из него по окольным улочкам — на Смирнова, который киевляне упорно продолжают именовать Вознесенским спуском. Ну и ночная прогулка по Подолу. Весело, конечно, и познавательно. Зато гораздо безопаснее, и это перекрывает все неудобства. Ночной жизни в городе почти нет. Большей частью население в койках, смотрит сны, и путешествие наше прошло практически в одиночестве. — Ты извини, но деда я освободил, чтобы он там на полу не кончился, — сказал Михаил, когда мы уже шли по тёмным переулкам Подола. — Да ты мог спокойно всех развязать, ничего бы это не изменило, — ответил я. — Руки-ноги у них затекли, пока они там валялись, броситься на нас не вышло бы. Телефон не работает, тревожной кнопки нет. А старика сейчас посадят, и помрёт он в тюрьме или на этапе. Напарник только тяжело вздохнул. — На-ка, вот, мешок лучше понеси. Мне уже всю спину отбило этими тубусами, — добавил я. * * * Во двор я зашёл первым и случившееся наблюдал не с самого начала. Михаил сзади вдруг странно ухнул, а потом я услышал, как что-то большое упало на землю, а вслед за этим так знакомо затарахтели тубусы в мешке. Напарник мой лежал лицом вверх и его неслабо колотил припадок. Добра этого я насмотрелся достаточно. Поэтому сразу опустился на колени и схватил голову, чтобы он не разбил её, когда очередная судорога приподнимет, а потом бросит вниз. Закончилось всё довольно быстро, но в себя он не пришёл, просто задышал ровно, и глаза под закрытыми веками забегали как во сне. Всю эту красоту я наблюдал в боковом освещении от упавшего фонарика, которым Миша подсвечивал себе дорогу. Блин, вот только этого мне и не хватало. Кто там вспоминал стишки про санитарку Тому? Получай, что просил. Я взял напарника подмышки и потащил к флигелю, благо, до него оставалось совсем немного, шагов пять. Уже открыв дверь, я посмотрел на Манины окна. Темно, не светится. Вот и хорошо. Меньше знаешь — крепче спишь. Вроде и нет в падучей ничего преступного, но время нашего появления, плюс непонятный груз… Мало ли что баба сболтнёт, даже без всякой задней мысли. Втащил Михаила внутрь, и вернулся за мешком и фонариком. С напарником хуже не будет, а следы скрыть лучше побыстрее. В комнате я раздел Мишу и уложил на кровать. Беглый осмотр привёл к обнадёживающим результатам: голову не разбил, язык не прокусил, штаны сухие. Сейчас он должен поспать, а потом проснуться и удивиться. Про припадок болезные не помнят никогда. Самое стрёмное, конечно, когда припадки идут один за другим. Но я гнал от себя эту мысль, чтобы не приманить лихо. Вместо лечебного сна Миша вдруг резко сел на кровати, а потом и встал на ноги. — Ого, быстро ты, — заметил я. — Как здоровье? Голова не болит? Но напарник ничего не ответил, а вдруг ринулся к двери. — Давай, болт, не сиди, скорее тащи пулемёт! Не видишь? Что ж ты разлёгся? Ага, Болт — это его корефан, а не железка. И у нас тут вторая серия дивного кино под названием «Сумерки». И это не хрень про вампирцев, а когда клиент после припадка начинает метаться и ничего не понимает. Тут в наших условиях выход один, как в камере — свалить и привязать к кровати. А потом остаётся ждать, когда пройдёт. Уложил я Мишу не сразу, пришлось немного помучиться. В ход пришлось пустить даже подштанники, рубахи и простыню. Страшнее второго припадка ему сейчас уже всё равно ничего не светит. А вот нам — ещё как. * * * Очухался Михаил часа через три. Что он там гнал — неважно, помнить не будет. А вот когда затих и уснул, я успокоился. Но развязывать не стал, на всякий случай. Потом знатно протопил печку, так, что жарко стало, и меня тоже сморило. После такой весёлой ночки, в первую очередь, хочется поспать. Поэтому пробуждение напарника пропустил. — Эй! Что за хрень? — разбудил меня голос Михаила. — Кто привязал? Ты, Лёня? — Сейчас развяжу, — проворчал я. — Что случилось хоть? — продолжал доставать Миша, пока я его освобождал от пут. — Я так понимаю, раньше припадков у тебя не было? — Что ты городишь? Какие, нафиг, припадки? — Эпилепсия, болезнь такая есть. Слышал? — У меня? Да ты… — и он вдруг замолчал. Дошло. — Первый раз? — Я же служил. Не было. Иначе меня бы из армии попёрли в три секунды. — Думаю, тебе стоит там, у нас, показаться в больничке. Узнать, откуда ветер дует. — Да понятно… Но как? — схватился за голову Михаил. — Не знаю. Ясен перец, никому не скажу. Дело это только твоё. — Который час? — Восьмой. Утра, конечно. — Слушай, соберёшь барахло наше? Что-то у меня слабость… Полежать бы. Извини. Просто поезд в два часа, нам бы на него, чтобы побыстрее… — Отдыхай, сделаю. * * * На вокзале милиции нагнали — будто ждали поезд если не с вождём, то с Кагановичем точно. И шмонали всё, что больше дамской сумочки. Из-за этого движение застопорилось, на досмотре встали очереди, но вместо возмущённых воплей народ только тихо гудел. Разве что мелкие детишки плакали кое-где. Михаил ехал в гражданке, форму надевать не стал. Хотя она и лежала в чемодане — сам видел, когда собирал вещи. Под кителем и шинелью притаились рядком тубусы. Впрочем, нет, сапоги. Их он обул. Но сейчас полстраны так ходит. В очередь напарник влезать не стал. Он двинулся, раздвигая толпу, и никто даже не попытался его остановить. — Вы куда, гражданин? — кинулся наперерез ему молоденький мент. — В кассу брони, — махнул перед его глазами ксивой напарник. — Этот товарищ со мной. ---------- Глава 13 Глава 13 Билеты по брони мы получили, хотя кассирша бегала что-то уточнять. Михаил ждал спокойно, и я рядом с ним тоже переживать не стал. Ментовские кордоны мы прошли без задержек. Теперь уже беспокоиться не о чём. Вряд ли у кого хватит фантазии рыться в чемодане кренделя, который в такой кассе билеты берёт. В купе напарник грузно опустился на диванчик, даже не расстегнув пуговиц на пальто. — Тяжко мне. Башка трещит. Лягу, наверное. Я потянулся к дверце, чтобы закрыть купе, как вдруг в коридорчике остановился лобастый дядька с налысо бритой головой и недовольно проворчал: — Мирошник, ну что вы там копаетесь? — Сейчас всё будет готово, тащ генерал! — послышалось со стороны дальних купе. Ага, и правда, аж пять звезд в петлицах. Шинелька явно по фигуре шилась. Генерал через пару секунд исчез из виду. — Жуков, — тихо сказал Михаил. — Да? И ладно. Ложись. Чай будешь? Я рядом со знаменитостями ездить не люблю. Вечно то туалет забьют, то нажрутся выше крыши и спать мешают. Обычные пассажиры тоже хороши, но на певунов и чинов с большими звёздами управу найти труднее. А я покой люблю. Напарник от чая отказался, а я стаканчик выпил. Люблю вот так сидеть: колёса ритмично постукивают, в окне мелькает пейзаж, а ты отхлёбываешь кипяточек и ни о чём не думаешь, будто во всём мире один. Меня уже тоже в сон начало клонить, но я встал, отнёс стакан и попросил проводника разбудить нас к ужину. Ничего, что сию секунду аппетита нет, не дело весь день, а потом и ночь голодными сидеть. * * * Генеральское присутствие внесло помехи в путешествие только на Киевском вокзале: нас попросили подождать, пока вся свита не выгрузится на перрон. Хотя это заняло совсем немного времени. Когда мы с Михаилом неспешно вышли, военных и след простыл. Наверное, дружно погрузились во встречающие их машины и поехали куда им надо. Или автомобиль один, а остальных — в автобус? Врать не буду, не видел. А мы скромно пошли в метро. Две станции — и на месте. От «Арбатской» до дома в Хлебном всего ничего. Подышим свежим воздухом, после поезда полезно. Во дворе проход к подъезду перекрыла карета скорой — кошмарный уродец на базе грузовика «ГАЗ». Не знаю, как они больных на таком ужасе возят. Наверное, на подводе и то удобнее. Постояли, подождали, пока погрузят носилки с пожилой дамой. Михаил только отворачивался, и что-то тихо пробормотал себе под нос, скрипнув зубами, когда дорогу освободили. А меня эти доктора с носилками навели на мысль, что лекарств у нас в квартире наверняка нет. Может, бинты где лежат, и в тайном ящике спрятаны несуществующие здесь антибиотики. И алка-зельтцер от похмелья. Короче, от припадков Миша точно сюда лекарство не таскал. А если хрень повторится? Сегодня, завтра? Я — ни разу не врач. Могу сделать укол, наверное. Сколько видел, ничего сложного. Но что колоть — не подозреваю. Равиля на это дело я подряжать не буду, ему можно доверить только еду из ресторана таскать, и то с осторожностью. Спрашивать у Миши, знает ли он тут толковых докторов, которые не сдадут ментам через три секунды? Я свои проблемы сам решаю. — Когда назад пойдём? — спросил я, как только мы оказались в квартире. — Думаю, отдохнём сначала пару-тройку дней. Сам говорил, что спешить выполнять заказы нельзя. Перетопчутся. — А если повторится? Кто поможет? — Не знаю! — крикнул Михаил. — Не думал о таком никогда! Я здоров как бык всю жизнь! В госпитале по ранению лежал, и у стоматолога два раза пломбу ставил! — Так, стоп, — постарался я его успокоить. — Не надо привлекать внимание соседей. Давай попробуем разобраться. — Нет у меня здесь таких контактов, понимаешь, — устало сказал Миша, плюхаясь в кресло. — Не планировал болеть. — Найдём. Давай я для начала зашлю дворника за обедом нормальным и позвоню музейщице. Не может такого быть, чтобы не знала никого. — Добро, — кивнул Михаил. — Извини, что вопил тут как баба. Нашло что-то. * * * Лидия нашлась. Да и куда бы она делась? Не с первого звонка, со второго. И обрадовалась моему появлению вполне искренне. Льстит, конечно, что довольно молодая и миловидная женщина испытывает ко мне явную симпатию. Но по нынешним меркам она старовата, вдова, да и работа не предполагает множества свободных мужчин рядом. Наверное, поэтому простой слесарь сильно за сорок для неё выглядит подходящим кандидатом. Я наплёл про срочную командировку, попросил прощения, что исчез без предупреждения. Короче, использовал свой довольно куцый навык охмурения. А ей, похоже, главное, чтобы говорили, неважно, что. Встречу она назначила у Киевского вокзала. Вроде там недорогой и хороший ресторан, меня приглашают. Надеюсь, предложение делать не собирается. Михаилу я сказал, что ухожу по делам. Он целый день как побитый. Короче, случилось крушение надежд. Бывает. Мне когда первый приговор огласили, дня три чуть не плакал, думал, жизнь кончилась. Пройдёт. Я даже не знаю, существуют ли ещё привокзальные рестораны в моём времени. Ни разу не приходилось бывать. Когда-то давно видел, а потом просто перестал обращать внимание. Не нужны. Но коль скоро Лидия приглашает, значит, место вполне пристойное. Не думаю, что после Большого театра она меня потащит в захудалую столовку. Приехал я чуть раньше назначенного времени. На улицу решил не выходить и остался ждать даму в вестибюле метро. Холодновато там, снаружи, и хризантемы могут пострадать. Да, купил в том же цветочном, что и в прошлый раз. Продавщица уверяла: простоят чуть не до Нового года, если воду менять. Лидия чуть задержалась. Минут на пять, может. Я даже переживать не начал. Но она сразу принялась оправдываться: — Здравствуйте, Леонид! Извините, опоздала. Представляете, уже выходила, и тут пуговица… — Добрый вечер, Лидия, — перебил я её. — Даже не знаю, какую страшную кару придумать для вас. Не хочу ничего слышать о пуговице! Срочно ведите меня, куда собирались! Она улыбнулась. Тут я догадался вручить букет, и мы пошли ужинать. Нормальный ресторан, кстати. Кормят неплохо, аккордеонист с пианистом развлекали публику как могли. Главное, не очень громко. Люди танцевали, но я воздержался. За всю жизнь я не усвоил ни одного танца. Поэтому совершенно не возражал, когда мою спутницу пригласил на вальс какой-то рыжий военинженер второго ранга. Конопатый, да ещё и в очках с треснувшим стеклом. Можно не бояться, что уведёт девушку из-под носа. Застольная болтовня шла ни о чём. Мы потихоньку пили Кокур — официант смог убедить меня, что лучше этого массандровского вина у них не найдёшь. Лидия сокрушалась, что я пропал надолго. За это время мы упустили возможность сходить в Малый театр и во МХАТ. — Жаль, конечно, но работа такая у меня, — вздохнул я. — Сказали: надо ехать, собрался — и в путь. Надеюсь, когда-нибудь совпадут моя возможность и ваше желание. — Послушайте, хватит уже выкать, Леонид, — вдруг произнесла Лидия, сделав маленький глоток из бокала. — Как вы смотрите на то, чтобы перейти на «ты»? — Положительно смотрю. Мы знакомы уже достаточно долго, пора упростить общение. Улыбку я сдержать не смог, и Лидия тоже засмеялась. — Как же хорошо, что ты появился. На работе все мрачные, будто на похороны каждый день приходят. — Что-то случилось? Начальство поменялось? — Нет, — ответила Лидия и продолжила совсем тихо: — Представляешь, в Киеве обокрали ещё один музей! — Стой, ты же рассказывала, что в Минске… — Да! А теперь в Киеве! Говорят, будто налётчики ворвались среди ночи с оружием, связали сторожей! Как в кино! Ужас! — И что украли? — Не то шесть, не то семь полотен. Есть мнение, что это одна шайка. Во-первых, они берут исключительно русскую живопись. В запасниках осталась карточка картины, которую они взяли, а стоявшую рядом вытащили, скорее всего, по ошибке, и оставили. Какой же кошмар там творится! — И что, не нашли никого? — Нет! — А я думал, у музейщиков работа скучная. А тут вон оно что… Слушай, тебе не кажется, что наш десерт где-то потеряли? Мороженое наверняка растаяло за это время. К важным вопросам я перешёл уже на улице. Чем меньше свидетелей, тем лучше. — Тут такое дело щепетильное, — привлёк я внимание Лидии. — У тебя врачи знакомые есть? Желательно хорошие. — А что случилось? Ты заболел? — Не я. Мой товарищ. Там такое дело… Не может он обратиться официально… Нет, это не то, о чём ты думаешь, — засмеялся я. — Из другой области. — Знакомые есть. Я могу попросить, они посмотрят на дому, назначат лечение. Но какой именно специалист? — У товарища был припадок. Ну, как при эпилепсии. А он служит. Узнают — уволят. Вот он и просит выяснить, что можно принимать, если… Понимаешь? * * * Михаил, похоже, не вставал. Еда так и осталась не тронутой. Свет не включал. — Подъём, Миша. Если жалеть себя будешь, ничего не изменится. — Неохота. — Знаешь, анекдот такой есть. Зять пытается наладить отношения с тёщей, спрашивает, чего бы ей хотелось. Та: хочу быть похороненной в Кремлёвской стене. На следующий день зять приходит и говорит: не знаю, какие у вас планы, но похороны послезавтра. — Очень смешно. Не рассказывай, Лёня, анекдоты, не твоё. Ты это к чему? — К тому, что найдут врача, который тебя здесь осмотрит. Я договорился. — И на кой ляд он мне сдался? Говорил же, у себя покажусь. — Мы говорили об этом. И на будущее. Врач, он как огнетушитель — вроде висит, место занимает. Но все молятся, чтобы не пригодился. — Слушай, ты после этой музейщицы какой-то странный. Употребляли там что-то? — Ещё смешнее. Не пытайся шутить, Миша, не твоё это. — Ладно, пусть приходит. И правда, вдруг пригодится. Утром я позвонил Лидии на работу. Она сама предложила — чтобы время не терять. И трубку взяла, будто ждала звонка. — Записывай номер, Леонид. Это один из лучших специалистов не только в Москве. Телефонируйте сейчас, он до двенадцати на работе. — Должен, расплачусь, — сказал я и повесил трубку. Новый гривенник упал в монетоприёмник. — Клиника нервных болезней, — ответили на том конце провода. — Здравствуйте. Мне нужен Евгений Владимирович Шмидт. — Он всем нужен, — недовольно прокряхтел кто-то. — Сейчас позову, подождите. Несмотря на свою популярность, доктор согласился приехать довольно быстро — всего через три часа. Ну вот, всё организовал. Посмотрим, что из этого выйдет. * * * Доктор оказался довольно молодым человеком — лет тридцать пять, наверное. Но выглядел крайне солидно. И не потому, что на лбу написано «немец», а что-то такое у него было в выражении лица. Или во взгляде. Короче, мне стало понятно, почему о нём сказали «всем нужен». На такого посмотришь — и в момент выздороветь захочешь. Едва переступив порог, сразу потребовал показать ванную, помыл руки, и только после этого пошёл к Михаилу. — Здравствуйте. Рассказывайте, что случилось. При этом он не доставал из своего саквояжа ни молоток, с которым ходят нервные врачи, ни прибор для измерения давления. Сел и приготовился слушать. — Знаете, наверное, лучше я расскажу. Михаил Николаевич не всё хорошо помнит. День назад у него случился припадок. Перед этим он как-то охнул сдавленно, упал навзничь. Его сначала выгнуло, он застыл, я схватил голову, чтобы не разбил. Вовремя, потому что его потом начало дёргать — руки, ноги, голова. Около минуты длилось. В себя он не пришёл, и почти сразу… ну, не в себе был. Куда-то бежать хотел, говорил непонятное. Меня не слушал. Я его привязал к кровати, часа через два заснул он. После ничего не помнил. Вот и всё, вроде. — Хм, очень грамотно вы всё описали, спасибо, — сказал доктор и повернулся к Михаилу. — Рот откройте, пожалуйста. Потом появились и приборы, и молоток. Мучил напарника доктор Шмидт довольно долго. Не пропустил ничего. Ну и расспрашивал тоже — покруче любого следака. И уже после всего он снова помыл руки, и сел напротив напарника. — По одному случаю трудно поставить диагноз. Судорожный припадок мог быть следствием давней травмы, переутомления, вяло протекающей инфекции. Причин, не связанных с эпилепсией, немало. Жаль, конечно, что нельзя обследовать в условиях стационара. Многое уходит в разряд домыслов. М-да… Но в любом случае я вам сейчас выпишу рецепт, на всякий пожарный. Люминал некоторые используют как снотворное, но в невропатологии он известен как противосудорожное средство. Если… неприятность повторится, можно принимать для профилактики. Понимаете? — Это таблетки? — поинтересовался я. — Да. — Уколы есть? Если что, я смогу поставить. — Паральдегид. Можно вводить в мышцу, но на практике чаще дают внутрь. Вкус жгучий, но лучше запить его, чем переживать крайне болезненные ощущения при уколе. — Спасибо, доктор, — Михаил вытащил из кармана штук шесть зеленоватых купюр по пять червонцев и, не считая, протянул их Шмидту. — Это много, — Евгений Владимирович отделил две банкноты, остальное положил на стол. — Вот так достаточно. — Берите всё, — напарник ткнул деньги в карман пиджака врача. — Во-первых, за секретность. Лучше будет, если о вашем визите никто не узнает. Во-вторых, за возможность обратиться повторно. — Ну если так… остаётся пожелать, чтобы моя помощь вам не понадобилась. * * * Михаил после доктора сидел долго, потом вздохнул. — Складно, конечно, и верить хочется, что это так, недоразумение. Но уверенность появится только после обследования. Не, но какой, блин, специалист, а? Таких больше не делают. Кремастерный, туда его, рефлекс! Никогда в жизни у меня не проверяли! Ладно, прикрыли лавочку. Лёня, попрошу тебя: сходи вечером, отправь этим оглоедам сигнал, что мы завтра будем. Просто… мне надо точно знать. Или ладно, сам схожу, не барин. — А вот скажи мне, ты же поначалу наверняка всякие эксперименты ставил? Ну там таракана в коробочке с собой протащить, мышей белых, а потом смотреть, как они едят и размножаются. Было же? — Не, такой фигнёй без меня страдали. Я пришёл, когда стадия собачек и фруктовых мушек закончилась. — А электронику? Ну, признайся, забытый в кармане телефон, читалку, ноутбук? — Это твой вопрос, который я должен остался? — Ладно, считаем отдачей. Договор. — Таскал. Работает всё. Телефон здесь, понятное дело, проверить не получилось, но при обратном путешествии ничего с ним не произошло. Будто в кармане дома носил. И чтобы у тебя не появилось новых вопросов, то отвечу сразу: здесь не оставил. Слишком палевно, как у вас говорят. — Понимаю. — Ага. Осторожность — твоё второе имя. Пакеты помню. Слушай, жрать хочется — сил нет терпеть. Не осталось чего? — Картошка есть. Ты чисти пока, я в магазин схожу, яиц куплю, колбасы какой. Нажарим целую сковородку, как тогда, в Минске. — Давай, только не задерживайся. Свои слова о сосисках беру назад. Наверное, в прошлый раз это была диверсия. Сегодня и яйца, и сосиски, и докторская колбаса, очень вкусная, кстати — всё в наличии. По дороге позвонил Лидии на работу, чтобы поблагодарить за такого ценного врача, но случился облом — она ведёт занятия, попробуйте позже. Вечером домой позвоню. Надо уже ей что-то посерьёзнее букета подарить. Пальто бы девке новое, но это она точно воспримет как сватовство. Вечером мы пошли к будке вдвоём. После заката, когда улицы пустеют. Михаил бросил на место переноса вырванный из тетради листик в клеточку, на котором написал «Завтра в это время». — Включай, — сказал он. И снова трансформатор загудел громче. Пожалуй, это единственный внешний признак работы портала. Никаких спецэффектов, свечения или дымки. Просто записка исчезла. Вот только что лежала, и нет её. ---------- Глава 14 Глава 14 Обратное путешествие, случившееся на следующий день, практически ничем не отличалось от предыдущего. Разве что головокружение и тошнота беспокоили немного. Не то чтобы совсем уж незаметно, но так, на грани. Будто накануне перебрал слегка. Комитет по встрече возглавлял Сахаров. На приветствия начальник поскупился, пожелал доброго вечера и забрал мешок с тубусами. После этого оставил нас на попечение сопровождающих его лиц. Я ждал, что Михаил скажет ему о необходимости исчезнуть на пару дней, но этого не случилось. Короче, через каких-то сорок минут мы уже двинулись прочь от фальшивой воинской части. На том же лендровере и с тем же водителем — знатоком русской поэзии Кириллом. Сегодня я стихов не вспоминал и в исчезнувшие с карты родины забегаловки не стремился. Короче, молчали. И только перед самым расставанием Михаил вдруг произнес любимую населением ноту «ля». — Вот скотина, — добавил он. — Пломба выпала. И кусок зуба за ней. Планы на завтра меняются. Кирилл, будь добр, передай там, что я пока со стоматологами дела не решу, с места не сдвинусь. Пара дней — минимум. Позвоню потом. Ладно, всем пока. Актерская игра не самого высокого уровня, конечно. Но задумка неплохая — будто случилось всё внезапно, потому и Сахарову ничего не сказал. А потом телефон отключит — и ищи его. Продукты мне заказывать не пришлось: какая-то добрая душа набила холодильник полуфабрикатами. Осталось только разогреть и съесть. Или подождать сколько-то минут до готовности. Никаких деликатесов, но я не в претензии. Икру любого цвета и краба могу купить в сороковом году в магазине рядом с домом. И рыбу тоже. Потерплю несколько дней бомж-пакеты, не умру. Включил ноутбук с целью выбрать фильм для просмотра и заметил справа внизу новый значок. Раньше там кружок торчал, который сигналил об отсутствии интернета, а сейчас красовался веер. Кто-то подключил вай-фай. Далек от мысли, что в моё отсутствие тут зависал охранник и ввёл пароль, чтобы потыркаться в тырнетах, а потом забыл выйти. Не та здесь публика работает. Следом я отверг предположение, что кто-то очень добрый решил дать мне связь за красивые глаза или трудовые подвиги. Как бы не так. Всё это — еще одна попытка выяснить, что у меня в голове. Может, у меня порталом все мозги выбило, и я начну писать подельникам на воле, мол, ребята, спасайте. Или с Мишей начну обсуждать, как нам обмануть мудрое руководство. Делать вид, что подарка я не заметил, глупо. Хорошо, ребята, подыграю. Вот вам поиск на тему «Харьковский художественный музей». Кстати, это первый объект, в сороковом закрытый для публики, так что нам придётся ограничиться только наружным осмотром. Немного затруднит операцию, но не сделает ее невозможной. Есть планы здания, в том числе и довоенные. Так, тут открыть побольше видосиков, пусть крутятся. Странно, конечно, не все открываются, но не страшно. Теперь всякие википедии, новости за последние три года узнать. Пусть ребята поймут, что меня именно это интересует. Читать всё это не собираюсь, но контролеры должны видеть: я на их наживку клюнул. * * * Три дня я бездельничал: спал, читал, смотрел кино и гулял. Имею право. И его за мной признали: никто не трогал, даже рядом не проходил, будто я превратился в человека-невидимку. Один раз я обратился к охраннику, чтобы воды принесли. Сейчас бы, конечно, из промозглой подмосковной погоды конца ноября да на песочек, чтобы море теплое и мухи кусали поменьше. Но нет пока ничего такого на горизонте. В конце концов, по сравнению с ПКТ в зоне, здесь точно курорт. Сигнал поступил вечером. Сказали, что у меня пять минут на сборы. Вообще никаких проблем, только обуться надо. Михаил уже сидел на заднем сиденье, со мной поздоровался нехотя, будто через силу. Не в настроении, наверное. Ну, мне от этого ни тепло, ни холодно. У нас тут третья миссия начинается. Останется семь. И хрен с ними, возьмем и Харьков без посетителей, и Киев с усиленной охраной. Немного нервов потратим, но я своего добьюсь. Никто нас в этот раз не провожал. Пара охранников и клоуны на точке переноса, уткнувшиеся в экраны ноутбуков — вот и все зрители. И всё время до уже знакомой темноты трансформаторной будки в Борисоглебском переулке мы молчали. — Короче, обследовали меня, — каким-то глухим голосом сообщил Михаил на той стороне. — И какой результат? — Ни хрена хорошего. Есть опухоль, называется астроцитома. — Лечение есть? Лазеры, таблетки? — Предложили операцию, но я их послал. Половина случаев без лечения живет полтора года. А с лечением, когда башку облучают и травят химией остатки мозгов после операции — в два раза дольше. Только мне такая жизнь не нужна, когда я в их больнице буду загибаться и в дерьме плавать. — То есть, лечиться не будешь? — Привезут таблетки из Штатов, что-то экспериментальное, еще не продают. Короче, надежды один хрен мало. Начну загибаться — найду как выйти из положения. А теперь слушай, Лёня. Никаких разговоров о болезни. Жалеть меня не надо. Действуем дальше. По рукам? — По рукам. Твоя жизнь, я в нее не лезу. — Ну и всё. Открывай дверь, пойдем домой. * * * Харьков некоторое время числился украинской столицей. Это обстоятельство грело душу каждого жителя города еще долго, и нет-нет, да всплывало в разговорах даже в двадцать первом веке. А уж сейчас — тем более. В сороковом году былое величие закончилось совсем недавно, и даже таксист сообщил нам благую весть чуть ли не сразу, как мы сели в машину. — Квартиру нам надо, центр, со всеми удобствами, — заявил Михаил. — Вот прямо отдельную, или можно комнату? — начал выпытывать хитрый водила. — Лучше без соседей. — А вы сюда надолго? — Недели на две, по торговым делам. Михаил произнес слова о цели нашего пребывания в Харькове так, что даже умственно отсталый понял бы, что с законом мы вряд ли дружим. Таксист изобразил работу мысли, будто перебирал кучу вариантов. Цену себе набивает, не иначе. Небось, как в Минске, поедет к одному приятелю, который знает другого, а тот точно знаком с маклером. Но я не угадал. — Тогда нам на Пушкинскую! — заявил водитель. — Самуил Маркович покажет. Я чуть поморщился. Как-то у меня по жизни с некоторыми отдельными евреями хорошо не складывается. Последний случай — тот самый посредник, который собственноручно организовал мне поистине легендарный срок. Что характерно, сам он вылез из устроенного им блудняка почти невредимым и уехал в Испанию. Козёл. Михаила, похоже, национальность маклера волновала мало. Он только кивнул и уставился в окно. От Южного вокзала до Пушкинской на видавшей виды «эмке» ехать минут пятнадцать. Правда, это до начала, потом мы еще по трамвайным рельсам пару километров отмотали. Самуил Маркович больше напоминал уроженца Туркмении: смуглый почти до черноты, мордатый, жгучий брюнет, и нос совсем не иудейский. Зато к делу приступил в торгашеской манере. — Дорогие мои, на какой срок желаете остановиться? — Пока две недели, — солидно, роняя слова по одному, ответил Михаил. — А вы к нам в город по делам, или как? — Или как, но по делам. Маклер вил словесные кружева, пытаясь что-то выяснить, а Миша ничего не говорил, так, намекал, что здесь мы по своим серьезным делам, о которых посторонним лучше не знать. Наконец, Самуил Маркович что-то для себя решил. — Квартиру предоставить можем. Просто через месяц туда вселяется один очень ответственный товарищ. А сейчас она стоит… опечатанная. И после этих слов он посмотрел на Михаила. — Ах, это, — чуть разочарованно сказал напарник. — Не страшно. Квартира в старом доходном доме на Чернышевской по моим прикидкам находилась в нескольких сотнях метров от музея. Практически через дорогу. Когда мы вылезли из «эмки», я согласен был даже на полуподвал в таком великолепном месте. На третьем этаже маклер небрежно сорвал бумажку с двери и сунул ее в карман пальто. Взамен он достал связку ключей, выбрал один и отпер замок. — Милости прошу. * * * Трехкомнатная квартира радовала всем — и удобствами, среди которых выделялась ванна на литых чугунных ножках, изображающих лапы неизвестного животного, и старой, откровенно дореволюционной мебелью, крепкой и качественной. Запрошенная маклером сумма отправилась из Мишиного кармана в нужный, который ближе к телу Самуила Марковича. Взамен мы получили ключ и пожелания хорошего отдыха. — Только мне кажется, что этот дядя — мент? — спросил я, выглядывая в окно гостиной, чтобы оценить вид на улицу Чернышевскую. — Ага. Только не совсем. Думаю, он у них при хозчасти сидит. — С чего ты взял? — Частник не станет трогать опечатанную квартиру. И не будет знать, кто туда через месяц въедет. И уж точно не скажет это вслух первому встречному. — То есть… — То есть мы сейчас живём в квартире НКВД. Временно. С их разрешения. — Что сказать, ментовская крыша крепче бандитской. Поживём и под такой. В принципе, меня это обстоятельство волновало меньше всего. Вот дом восемнадцать на улице Бассейной — больше. Надо сегодня сходить, посмотреть на окрестности. Заодно и пообедать. Найду, где. Хорошо бы найти «Украинские вареники» на Сумской, но вряд ли они сейчас существуют. Смысла в очередной раз смотреть на карту не вижу. И так помню немного этот район, сейчас просто схожу, освежу воспоминания. Михаил идти со мной не захотел. Решил отдохнуть с дороги. Его право. Да и что ему там делать днём? Нас интересует поведение охраны ночью. По Чернышевской я дошел до Бассейной. Если сейчас повернуть направо, то буквально через тридцать метров я окажусь перед фасадом музея. Но спешить не буду. Похожу по окрестностям, посмотрю, что и как. Так что музей остался позади, а передо мной — Сумская. Хотя она сейчас Карла Либкнехта. Пошел к центру, мимо площади Дзержинского. Обходя группу советских граждан, столпившихся у края тротуара, услышал, как экскурсовод вещает: «Самая большая площадь Европы! Если посмотреть на здание Госпрома с высоты птичьего полета, то можно увидеть первые ноты „Интернационала“! Посмотрите на здание…». Добрел до сада Шевченко и памятника ему же. Вспомнил старую шутку — с определенного ракурса кажется, что Тарас что-то зажал в кулаке в области паха. Но останавливаться еще раз проверять не стал. Вместо сквера с зеркальной струей — участок, обнесенный забором, за которым видны какие-то склады и троллейбусы. У них здесь стоянка в центре города? Через дорогу, там, где построят оперный театр — парк. С дорожками, лавочками и газонами. Судя по табличке, сад профсоюзов. И я пошел по Совнаркомовской до Чернышевской, а по ней — до музея. Гулять по Сумской как-то расхотелось. Посмотрел на здание. Новое, четыре этажа, если не брать во внимание полуподвал. Табличка есть, но вместо часов работы написано, что экспозиция временно закрыта для посещения. А признаки жизни есть: при мне из главного входа вышла женщина лет сорока в поношенном драповом пальто, постояла, открыла дверь и крикнула внутрь: «Катерина Вацлавовна, догоняйте!». * * * Мест для наблюдения за ночной жизнью музея нашлось немало. Во-первых, это двор автодорожного института через дорогу. Надо посмотреть вечером, как он освещается. Во-вторых, подворотня дома напротив. Не знаю, что там за организация, но, судя по бардаку, охранять у них явно нечего. Значит, ночью никого нет. В-третьих, задний двор со стороны Артёма и Пушкинского въезда. Вот это, как по мне — самое надежное. Путей отхода вроде достаточно, но пока ничего не нравится. Посмотрю еще ночью, что тут и как освещено. Не вижу никаких трудностей, но сомнение изнутри грызет. Или это организм сигналит: пора что-нибудь съесть? Пошел по Чернышевской к центру, но ни одной столовой там не нашлось. Штаны пошить готовы, а накормить — нет. Не выдержал, и возле памятника Пушкину, который на площади Поэзии, свернул на Сумскую. И почти сразу наткнулся на то, что искал. В столовой желдорупра мне досталась здоровенная тарелка борща, а на второе — котлета с картошкой. Бульончик в борще пустоват, да и котлета слегка разваливалась от хлеба и воды, зато всё горячее. И хлеба в тарелке на столе — бери сколько хочешь. С голоду не умрешь. В конце концов, это не суп из рыбьих голов. Я допил компот из сушеных яблок и вышел на улицу. Свежая еда добавила бодрости духа, так что я побрел дальше, к началу Сумской. И вдруг увидел ту дамочку из музея, в драповом пальтишке. Она шла под руку со своей спутницей, наверное, той самой Катериной Вацлавовной, и что-то рассказывала, бурно жестикулируя свободной рукой и размахивая сумочкой. Представил, как замочек ридикюля открывается, и оттуда фонтаном разлетаются дамские мелочи. Помогаю их собирать, мы знакомимся, и я проникаю в музей через постель. Ну всё, как освобожусь, поеду в Голливуд, сочинять глупые сценарии к фильмам. У меня явно талант пропадает. Я так и плелся за подругами, пока они не зашли в исторический музей на площади Тевелева. Вот туда мне не надо. Тем более, что сумочка выдержала. * * * Всё-таки советская система уличного освещения меня радует. В любом городе нашей необъятной родины на лампочках экономят в первую очередь. Так вот, ночью здание, в котором расположен огромный музей, не освещается. Вообще. Ближайший фонарь метрах в семидесяти, на Артёма. И еще один на углу Дзержинского. А на Чернышевской лампочка сгорела месяц назад, но вкрутить ее некому, и теперь точно до весны. Всё это мне рассказал словоохотливый дворник. После поднесенной просто так, от широты души, чекушки, я вообще стал его лучшим другом. Не навсегда, но мне хватило. Пришлось, конечно, и про правительство послушать, и про врагов народа, окопавшихся в музее. Ну, и про жену, которая ничего не понимает, и про сапоги, давно нуждающиеся в замене. Михаил мне примерно то же самое рассказал, но известие, что лампочку менять никто не собирается, стоило повествования о старой обуви. Сторож в музее есть. Один в ночь. Обходят разные смены без графика, кто во что горазд, но самый трудолюбивый делает это раз в два часа. Милиция не приезжает, по крайней мере за пять дней наблюдения — ни разу. Не нашлось ничего хорошего с путями отхода. То есть можно рвануть на Сумскую и нырнуть в обилие больничных дворов на Данилевского. Или вовсе сбежать на Клочковскую, где при желании легко спрятать танковую дивизию. Но есть небольшая трудность: туда придется добираться, пересекая практически открытое пространство. Чувствуешь себя как на столе. Если двигаться в сторону Пушкинской, то там больше освещения, да и не лежит у меня душа прятаться там при необходимости. Хотя дальше там — Молодежный парк, кладбище, Журавлёвка с частным сектором. И опять начал грызть червячок сомнения. Как-то не так тут всё. Но что именно — никак не пойму. Не хочется мне брать этот музей. Как проводить время с нелюбимой женщиной — удовлетвориться можно, а радости никакой. Но что сделаешь — иной раз приходится наступать на горло собственной песне. Михаил больше молчал. Являлся рано утром домой и ложился спать. Ни на что не жаловался, ел всё, что у нас было. А больше и сказать нечего, потому что мы виделись не очень много. А в его комнату заходить неинтересно, и своей за глаза хватает. Поход мы наметили на первое декабря. Вечер воскресенья, выходной, на следующий день на работу и службу всем. Погода соответствующая — около ноля, сыро, и ветер северный. Насчет собак не знаю, а люди в таких условиях по своей воле никуда не ходят. Перед выходом еще раз глянули на план, я проверил инструменты, и Михаил сказал: — Чего ждать? Неприятные вещи надо делать быстро. Пойдем уже. ---------- Глава 15 Глава 15 Дверь служебного хода открылась легко, будто вела не в музей с тысячами единиц хранения, а в сарай на чьей-нибудь даче. Правда, петли смазали на совесть — ни скрипа. Самым громким звуком в округе пока была чуть звякнувшая отмычка. Да и слышал её, наверное, я один. Михаил прошёл вперёд, чуть шаркнув плечом о косяк, и остановился, пройдя всего пару шагов. Судя по плану, коридорчик должен поворачивать направо. Я прикрыл дверь и включил фонарик на минимум. Больше и не надо. Нам лишь бы видеть, куда идём. Ага, поворот указан правильно. И здесь совсем куцый проход перед второй дверью. Сейчас надо потише, чем на улице. Лучше не спешить, капну маслица, подожду. Вспомнил, как один мой учитель шутил, что самое первое упоминание нашего ремесла прозвучало в украинской народной песне «Была мэнэ маты», там есть строчка, как девушка льёт воду на дверные петли, чтобы не скрипели. Наконец, штифты встали на своё место и замок негромко щёлкнул. — Готово, — сказал я и отступил в сторону. Михаил распахнул дверь настежь плечом, когда рванул вперёд. — Руки за голову! На колени! — закричал он так же, как и в Киеве. Сторож, сидевший за столом, не вставая, рухнул на колени. — Тилькы нэ стриляйтэ, хлопци! — забормотал он. — Нэ трэба! А куда это он зырит? — Засада! — крикнул я, отскакивая назад и пытаясь прихватить напарника за рукав. Впрочем, моё движение оказалось запоздалым. Одновременно прозвучал крик: «Стоять на месте! Руки вверх!» откуда-то из того угла, где начиналась лестница на второй этаж, Михаил резко развернулся и принялся палить куда-то. Спустя доли секунды начали стрелять и в нас, и я уже ни хрена не слышал, кроме этого, казалось, нескончаемого грохота. Даже не заметил, как мы вдруг очутились у выхода, но я тут же толкнул дверь наружу. Пора проверять, как сработают разведанные мной пути отхода. * * * Куда бежать в случае катастрофы, мы, конечно же, обсуждали. А потому рванули через двор на Артёма — туда, где нет освещения. Здесь есть хороший проход по дворам, откуда можно уйти как на Пушкинскую, так и на Иванова. Нам лучше к новостройкам на улице пламенного революционера Иванова, ни одна собака нас в них не отследит. А проходик есть — через дыру в заборе. И на стройплощадке никаких прожекторов или злобных охранников. Сидит себе пенсионер в будке, спит за деньги. Но до спасительной тропинки в царстве цемента и кирпичей мы не добрались. Сначала Миша отстал, а потом захрипел сзади: — Погоди! Блин, да мы тут всего ничего, метров двести как рванули. Даже старый дед не сдохнет на такой дистанции. Я обернулся. Михаил стоял, согнувшись, и держался за правый бок. — Ты что? — подбежал я к нему. — Зацепило? — Да, — тяжело выдохнул он. — Идти сможешь? Давай, помогу. Сейчас эти гаврики следом за нами притопят. — Нет… за вооружёнными… Хотя кто знает… — Пойдём. А идти внезапно стало тяжко. Потому что напарник — ни разу не балерина, и когда он опёрся на моё плечо, мне мало не показалось. Сколько идти до нашей квартиры? Метров триста? Да такими темпами нас тут возьмут за шкирку очень скоро. Когда мы доковыляли до Иванова, я увидел наше спасение. * * * Машина такси стояла под одиноким фонарём метрах в тридцати, водила сидел внутри, запрокинув голову и опустив козырёк фуражки на нос. — Миша, постой вот тут, — прислонил я его к стене дома. — И дай мне наган. — В кармане… Я сначала сдуру полез в его левый карман, потом до меня дошло, что промахнулся, и сменил сторону. К машине пошёл неспешно, стараясь не срываться на быстрый шаг. Даже если таксёр не спит, пусть думает, что просто прохожий. Я дёрнул на себя ручку, молясь всем богам, чтобы он её не запер изнутри. — Заказ жду, через десять минут на вокзал везу, — лениво сказал водила, не меняя позы. — Вылезай быстро! — я ткнул стволом ему в нос. — Ну⁈ — Братишка, стой, не надо, — забормотал таксист. — Всё в порядке! Я… — Давай, бегом, на Пушкинскую! И не оборачивайся! Кожаная фуражка слетела на землю, и водила припустил по Иванова изо всех сил. Пусть бежит. Не знаю, где он остановится, в любом случае я успею увезти отсюда Мишу. В спешке даже на посмотрел, оставил ли таксист ключ. Вот смеху было бы, унеси он его с собой. Но нет, на месте. Так, ключ — на «включено». Выжимаю сцепление до упора. Вытягиваю ручку подсоса, как учили. Поворачиваю ключ в положение «старт»… Двигатель фыркнул, чихнул и тут же заглох. Чёрт! Убираю подсос, чуть приоткрываю газ, снова сцепление, ключ — и на этот раз мотор ожил. Сколько прошло? Минута? Две? Не важно, я уже рулю к подпирающему стену напарнику. — Давай, Миша, быстрее, полезай! Я затащил его, уложил как смог на заднее сиденье, и поехал. Не на Чернышевскую, конечно. На Сумскую. Руль — как тележное колесо, такой же тяжёлый и бестолковый. В поворотах бесит просто. Напарник постанывал сзади, но это не важно. Живой, значит. С Иванова я повернул направо. Оставил позади площадь Дзержинского и «Правду», свернул на Каразина, с неё сразу направо, проехал до Гиршмана, и выехал на Чернышевскую. Тут я выключил фары и сбросил скорость до минимума. Пару раз попал в колдобины, и нас ощутимо тряхнуло. Мише это совсем не понравилось, но кто обещал, что будет легко? Возле нашего дома я остановился у подъезда и спросил: — Сможешь дойти сам? — Не знаю… Помоги вылезти… Попробую… Я вылез из «эмки» и помог ему сесть. — Куда тебя хоть? — В бок. Ребро сломано… Мля, болит же… — Я только посмотрю, сильно ли кровит. Можно сказать, что терпимо. Крови немного, на лестнице лужу не нальёт. Не должен. Ладно, если что, подотру, когда вернусь. А с ребром он как-нибудь доползёт. — Давай, Миша, держись. Скоро буду. Так же осторожно я выехал на перекрёсток, повернул к Пушкинской. Ну, теперь можно и освещение включить, и газку поддать, выжать из этой жестянки километров пятьдесят. Снова направо, на Народное Просвещение, на Рымарскую, а оттуда — вниз, на Клочок. А вот здесь можно и закончить путешествие. Я загнал «эмку» в какой-то двор, заглушил двигатель, а потом забросил ключ куда подальше. Домой я пришёл минут через сорок. Крови на лестнице не обнаружил. И, открывая дверь, я вдруг понял, в чём моя ошибка. * * * С самого начала я знал о засаде. Мне прямо о ней говорили. Вернее, при мне. И я не обратил на это внимания. А ведь стоило прислушаться к разговору двух подружек, встреченных на Сумской, повнимательнее… Вот Катерина Вацлавовна говорит: «Ну как тебе, понравился этот, с усиками?», а собеседница, размахивая сумочкой, отвечает: «Да ну их. Скучные какие-то. И смысла никакого. С ними ведь и не пойдёшь никуда». Чужие мужики в закрытом музее, которые не могут выйти! А я, расслабленный после обеда, не обратил внимания! Ладно, это случилось, жалеть нечего. Но рассказывать об этом я не собираюсь. Выжили все? Вот и славно. Да, мой косяк, слишком я тут расслабился, уверовал, что местные ничего не секут. Вот они меня на землю-то и опустили. Учту. Михаил даже смог стянуть с себя верхнюю одежду. На обувь героизма не хватило, но я без претензий. Понятно, что тяжко. Но всё равно надо и раздеть, и рану обработать. А потом решить, что делать. — Вроде рана не глубокая, — сообщил напарник. — Если бы не ребро… Дышать тяжко, двигаться тоже. — Наверное, можно обезболить. Как зубы. — Новокаин. Есть такое. — Это я утром пойду искать. Пока придётся обойтись народным средством. Стакан водки Мишу не срубил, но уснуть помог. Во сне он замер, постанывая при малейшем движении. А я в своей комнате долго ворочался. Сейчас придётся сделать паузу. Менты сегодня удостоверились, что от засад есть толк. Сколько они будут ещё сидеть и ждать нас? Месяц? Три? Полгода? Так долго вряд ли, но всё равно. Следующий налёт опять запустит механизм, а там и война начнётся. Да, летом сорок первого появится шанс под видом эвакуации обчистить хоть Третьяковскую галерею, но эта затея слишком безумная. Тут надо чётко, до минуты, знать что и где происходило. Но стоит только представить, что будет твориться на дорогах, и в этой задачке сразу появляется слишком много неизвестных. Поэтому самое твёрдое «нет». Да я лучше… * * * С утра я потихоньку вскипятил воду в чайнике, попил чаю с бутербродами, и пошёл искать аптеку. Мишу будить не стал. Вряд ли ему понравится — ребро сломано, а сверху этой радости ещё и похмелье от выпитого ночью. Аптеки на Чернышевской возле нашего дома отсутствовали напрочь. Я пошёл по направлению от центра, будто ноги сами меня несли в сторону вчерашнего неудачного приключения. На Иванова спокойно, и в том месте, где мы так удачно сели в такси, никого. А вот на Бассейной стоит аж две ментовских машины. Не иначе, начальство припёрлось авторитетом придать расследованию толчок. Мешать людям работать не стал, повернул налево, к Пушкинской. А вот и аптека. Да только там меня ждал облом по всем направлениям. Новокаин продаётся по рецепту, шприцы и стерилизаторы — в какой-то медтехнике на Московской. Вот бинтов — пожалуйста. Узкие, широкие — какие душа пожелает. И что делать? Ладно, до Московской не очень далеко, дойду сейчас. А рецепт? Где его взять? Да вот здесь, через дорогу, на углу Пушкинской и Совнаркомовской. Радянська поліклініка №4. Я о ней, признаться, и забыл. Проходил мимо пару раз, но на том и всё. Ничем не заинтересовало здание, в своих раскладах во внимание не принимал. А вот сейчас — почему и нет? В таких местах много чего найти можно. Во дворе, как на заказ, стоял и курил мужик в грязноватом халате. Судя по виду — санитар какой-то. Вон, рядом вёдра с мусором. Я подошёл и сразу зашёл с козырей: — Заработать хочешь? — А чего надо? — вроде как с ленцой ответил мужик, затягиваясь папироской. Но глаза забегали. — Собачку полечить надо. Принесёшь новокаин, шприцы и стерилизатор, получишь… — и я показал ему червонец. — Согласен? — Я бы и рад, но трудно… Надо спрашивать людей… — Ну, не хочешь… — я развернулся. Нет желания просто время терять с этим болваном. Больниц много. — Пидожды! — сразу крикнул санитар. — Погуляй тут… та мынут пять. Я мухой. Ого, какая у человека нужда в денежных средствах! Даже вёдра оставил, не донёс до мусорки. Я отошёл чуть подальше, к выходу со двора. Ждать пришлось недолго. Мужик выскочил из двери, придерживая рукой полу халата, в которую что-то завернул. — Принёс? — Да, всё готовэ, — санитар быстро подбежал ко мне. — От, держи. Стерилизатор з шпрыцамы и голкамы. Глаза бегают, руки трясутся. Добыл с трудностями, это точно. А коробочка ещё тёплая. Скорее всего, потырил из какого-то кабинета. Я заглянул внутрь. То, что надо. Два шприца — один на десять, другой на двадцать, рядом поршни и иголки. Закрыл крышечку и спрятал в карман. — Новокаин? — Вот, шо було, — он протянул мне коробку, в которой до полного комплекта не хватало двух ампул, и вытер вспотевшую ладонь о халат. — Ладно, в расчёте, — я отдал ему червонец. — Зовут как? Вдруг собачке хуже станет? — Андрий. Горленко. Спросыш, найдуть. Добавыть бы, — заканючил он, засовывая деньги в карман брюк. — В глаз? Это запросто. Санитар молча развернулся и быстро пошёл к своим вёдрам. * * * Михаил уже не спал. Сидел, перекособочившись, на кухне, и осторожно пил чай, держа кружку левой рукой. — Ты как? Живой? Как рана? Новокаин нашёл, шприцы, бинты, все дела. Спирт вот, питьевой. — Потихоньку, в сортир сходил. — Ну, давай, рану обработаем. Промыли мы бок ночью, с помощью водки. Остальное отложили на утро, потому что толком даже забинтовать нечем было, приспособили на это разорванную рубаху, свежую, конечно, обильно смочив край остатками любимого народом напитка. Развязал узелок, осторожно размотал повязку. Сукровица щедро пропитала ткань проступив наружу коричневатыми разводами. Михаил морщился, но терпел. Когда дошли до последнего куска, который прикрывал рану, я остановился. Остатки рубахи накрепко присохли к коже, и дёргать не хотелось, чтобы не повредить поверхность раны. Не специалист я по перевязкам, боюсь хуже сделать. — Погоди, сейчас тёплой водой отмочим, — сказал я, и напарник кивнул согласно. Надо было перекиси купить, которой в больничке всё промывают, она бы сукровицу быстрее расквасила, но не додумался я до такого. Придётся обойтись тем, что есть. Кое-как оторвал, оттягивая края по миллиметру. Когда получилось, вздохнув облегчённо. А ведь это только начало. Хоть и держал Миша полотенце, один хрен на пол натекла лужица. Потом уберу. Края раны покраснели, припухли. Из середины торчали какие-то шерстинки, которые ночью я не заметил. Смотрелось это… не очень. — Надо всё это убирать побыстрее, — сказал Михаил, глянув на свой бок. — Вишь, пулей нанесло ошмётков с одежды. Теперь гнить начнёт. Ладно, хватит лирики. Давай обколем, шевелиться надо. Умеешь? — Видел. Но не делал. — Главное, не бойся. Ничего сложного. Набираешь в шприц новокаин, прокалываешь кожу и осторожно двигаешь иголку вперёд, потихонечку нажимая на поршень. Действуй, Лёня, я подскажу. Насчёт осторожно продвигать что-то вперёд, не видя, что там, опыта у меня достаточно. Я помыл руки, потом набрал новокаин в большой шприц, чуть не порезавшись при открывании ампулы. Санитар Андрий про пилочку не подумал, и пришлось просто отломить кончик. А потом долго прицеливался, чтобы не промахнуться иглой. Не думал, что это так сложно. Теперь протереть края раны чистой салфеткой, смоченной спиртом. И только после этого взял шприц. А рука дрожит, мандраж бьёт. Вдохнул поглубже и попытался успокоиться. — Я готов. — Сейчас, подожди, — Михаил осторожно поднял правую руку, снова морщась, и закинул её за голову. — Начинай. Да не так, не втыкай вертикально, держи шприц почти параллельно коже! По верхнему краю ребра. Коли! Легко сказать. Сначала я пощупал, где там тот край. Потом долго выцеливал точку, куда буду втыкать иглу. А когда сподобился сделать укол, то кожу не проколол. — Бляаааааа! — закричал Миша. — Что ж ты творишь⁈ Резче, Лёня! Давай! Со второго раза игла с каким-то противным скрипом вошла внутрь. Я остановился, вытирая рукавом свободной руки обильно выступивший на лбу пот, а потом чуток подал поршень вперёд. Получилось вроде. — Жжёт, собака, — прошипел напарник. — Быстрее! Ну⁈ Уж не знаю, кто из нас испытал большее облегчение, когда всё закончилось. Мне точно рубаху менять — вся пропиталась потом. Ни на одном своём деле я так не мандражировал. * * * Уколы помогли — Михаил вроде и задышал поровнее, и шевелился проворнее. Но это ж как заморозка у зубного — пара часов, и никакого эффекта не останется. Напарник думал о том же. Ну да, расслабляться нечего, надо наперёд думать. — Я подремаю немного, — сказал он. — Поезд вечером, в половине восьмого. Перед выездом ещё повторим. Чтобы хоть в поезд нормально сесть. А там как-нибудь сообразим. Собираться нам — всего ничего. Тубусы пустые я ночью в музее бросил. Невелика потеря. Хотя, если подумать, то не стоило этого делать. Найдут магазин, выяснят, что покупали одним махом, в будущем отслеживать начнут. А с собой барахлишка у нас — мизер. Одёжка да мыльно-рыльные прилады. Если всё в один чемодан побросать, места много останется. Такси можно взять на углу Сумской и площади Дзержинского. Даже ночью там парочка машин торчит, а уж вечером — и подавно. К повторной процедуре я подготовился получше, чем утром. Прокипятил шприцы минут сорок, заготовил широкие полосы от хозяйской льняной простыни, чтобы туго забинтовать Михаилу грудь. По его словам, так ребро меньше шевелится, и боль, соответственно, не такая сильная. На Южный вокзал такси нас привезло минут за сорок до поезда. Менты, конечно, бдили. Стояли у касс, документы проверяли, всё как положено. Кипиш большой, а толку мало. Вот возле кассы брони ни одного стража порядка не наблюдалось. И кассир Мише билетики подал вежливо, счастливого пути пожелал. Возле самого вагона напарника ощутимо качнуло, но я успел его поддержать. Проводник, наверное, подумал, что ответственный товарищ хватил лишку в заботах и волнениях, тем более, что спиртом от Михаила разило неслабо. Но для нас главное, чтобы на места провели, и до Москвы не трогали. В купе Миша, тяжко рухнув на диванчик, отдышался и начал расстёгивать пальто. Проводник заглянул и предложил чаю. — Да, два стакана, — ответил я. Открыл чемодан и проверил, как там поживает коробочка со шприцами. Ничего, жива. До Москвы новокаина должно хватить. Миша позади меня чуть слышно кашлянул, а потом вдруг сказал: — Спасибо. Вагон дёрнулся раз, второй, и перрон за окном пополз назад. ---------- Глава 16 Глава 16 Ночью Михаилу стало хуже. Я проснулся от его стона. Сел, включил свет. Напарник мой лежал бледный как мертвец, на лбу крупные капли пота. На ощупь горячий, будто печка. И при этом его знобило. А у нас из всех лекарств — только новокаин. — Сейчас схожу, у проводника спрошу, может, есть что от температуры. — Брось. Перетерплю. Тут осталось часа четыре ехать. Слушай меня, Лёня. Ты со мной на ту сторону не иди. Эти… если поймут, что лавочка прикрылась, тебя сразу кончат. Я отбрешусь. Скажу, мол, сложности, ты в Харькове остался. — А ты? Рана откуда? — Придумаю. Ограбить хотели, допустим. Не мешай, говорить тяжко. — На, попей. — Ага, как раз, — он выпил стакан воды, не обращая внимания, что она течёт по подбородку на рубаху. — В ножке… деньги… Под половицей… бланки… если что… Найдёшь… Не ходи туда… Лёня, слышишь?.. Подожди… я вернусь… Но пока не рыпайся. Дай ещё попить… Я сидел и думал. Не о деньгах и документах — если припечёт, и сам найду. А о мысли, что меня могут кончить на той стороне. Чем больше рассуждал, тем яснее — живым я им там не нужен. Ни при каком раскладе. Даже если сотню музеев обнесу. Поэтому спорить с Мишей не стану. Сидеть там безвылазно в каморке и ждать, пока напарника подлечат? Нас и тут хорошо кормят. Кто это говорил? Не помню. Достал чистое бельё и помог Михаилу переодеться. Хоть немного легче ему будет ехать остаток пути. Сходил к проводнику, сказал, чтобы тот принёс чаю в наше купе, но когда вернулся, увидел, что Миша снова отключился. Ну и ладно, я и сам выпью, посижу, подумаю. * * * На Курском вокзале я выскочил на перрон и сразу наткнулся на носильщика, который что-то обсуждал со своим товарищем на татарском. — Слышь, братишка, помоги, — похлопал я его по плечу. — Попутчик идти не может. До такси довезёшь? Здоровенный мужик молча кивнул. Плати трояк, он и до дома дотарабанит. Мы вывели Михаила наружу и усадили на тележку. Выглядел он совсем кисло. Рану я ему перевязал перед приездом, новокаин уколол. Хотя и не знаю, насколько там подействовало, потому что вокруг всё вздулось, и пахло уже нехорошо. Я старался об этом не думать. Но ехать нам минут пятнадцать, максимум. Ого, а на такси очередь стоит. Небольшая, человек семь, но ждать не хочется. Я прошёл в начало, где как раз грузилась в «эмку» семейная пара с кучей чемоданов, и обратился к толпе: — Товарищи, у меня тут друг приболел. Пропустите, пожалуйста, надо к врачу отвезти. Интеллигентного вида пассажир, который только что наблюдал за погрузкой своей поклажи в багажник, дёрнулся было уступить нам машину, но его тормознула жена: — Дима, за нами таксомотор стоит уже. Товарища туда посадят. Хитрая баба, и своего не упустила, и вроде как поучаствовала в судьбе болезного. Да пусть катится, я вместе с грузчиком Мишу уже на заднее сиденье заталкиваю. — В больницу? — спросил таксист. — Не, давай угол Большой Молчановки и Борисоглебского переулка. Там его заберут. Наверное, таксисты меньше всего удивляются странным просьбам. Нашего точно не интересовало, кто там и как будет Мишу лечить. И это несмотря на то, что у того зуб на зуб не попадал. Отвёз молча, выгрузил нас буквально в десяти метрах от трансформаторной будки, развернулся и уехал. Я дотащил напарника до двери, открыл её и буквально затянул внутрь. Потом вернулся за чемоданом. — Помоги мне сесть… там, — прохрипел Михаил. Кое-как сделал и это. — Готов? Включаю, — предупредил я напарника. Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать. Но заговорил уже в самом конце — Жди, — прохрипел Миша и исчез. * * * Я не спеша вернул всё в будке на место. Взял чемодан и выглянул из двери. Никого. Можно идти. Вчера вечером или сегодня ночью шёл дождь. С голых веток ещё срывались одинокие капли и приходилось обходить лужи. В Малом Ржевском я уже привычно перешёл дорогу и пошёл по правой стороне, чтобы не влезть в грязь возле бесконечной стройки. Во дворе дома в Хлебном переулке неожиданно пусто. Даже Равиля не видно. Хотя нет, вот он, лёгок на помине, выходит из второго подъезда. — Здравствуйте, Леонид Петрович. А вы один? Михаила Николаевича не будет? — А ты с какой целью интересуешься, а? Зачем тебе знать, где он? — Да я ничего, из вежливости… — забормотал дворник. — Больше не повторится. Наехал — и сам понял, что зря. Ходит, метлой шуршит, мелкие поручения выполняет. Ладно, дам ему потом копеечку лишнюю, чтобы не переживал. И только в квартире я расслабился: сел на табуреточку в прихожей и долго сидел, прислонившись к стенке. Лень было даже разуваться. Встал, пошёл в ванную и включил воду. Пусть набирается пока. И только после этого стащил сапоги. Разделся, все вещи побросал в корзину для грязной одежды. Потом отдам в стирку. Думал, проваляюсь в ванне долго, но минут через двадцать стало мутить от пара. Посмотреть, что мне Миша оставил? Или утром, на свежую голову? Подумал, и пошёл в его комнату. Тайники в кроватных ножках устраивают больше от своих. Любой вор это проверит, даже если более очевидные места типа морозильника, стопки белья и банок с крупами дадут улов. Денег нашлось много. Одна ножка оказалась буквально нашпигована купюрами по десять червонцев. Слишком заметные бумажки. Некоторые и в руках их не держали никогда. Даже пересчитывать не буду. Зачем мне? Я пока крупные суммы тратить не собираюсь. А вот бумажки по пять и одному червонцу — это дело. Взял по рулончику, больше доставать не стал. Остальные две ножки и проверять не хочу. А вот под половицей всё было намного интереснее. Пустые бланки паспортов, и не только советских. Это он куда собирался? Швейцария, Норвегия, Португалия, Канада, Штаты, Мексика. И не по одному. Пузырьки с чернилами, коробка с печатями. Я хмыкнул, упаковал всё назад, и спрятал обратно. В заполнении документов ничего не понимаю. Тут нужен специалист, и не простой. Прихватил у Миши том «Графа Монте-Кристо», старый, с ятями, и пошёл к себе. Надо как следует отдохнуть. Времени у меня впереди — вагон и маленькая тележка. * * * Битых два дня я просто валялся. Даже за продуктами не ходил — ел засохший хлеб, запивая чаем с конфетами. И старался не думать, что делать, если Михаил не вернётся. Кончить ведь могут не только меня. Им лишний свидетель не нужен. Остается одна надежда: напарник там им сможет голову заморочить. Что бы сделал я при такой степени свободы? Подлатался бы в больничке, и подался в бега. Это не Греция или Лондон, где достать можно кого угодно при известной доле желания. Сюда хода нет. Сколько лечат сломанные рёбра? Допустим, месяц. Значит, до Нового года сижу и не рыпаюсь. Но если всё пойдёт по плохому варианту? А вот когда приключится нужда, тогда и думать буду, искать правильных людей. Что я тут не знаю никого, ровным счётом ничего не значит. Вряд ли порядки сильно изменились. Если что — отработаю услугу. На третий день хандра отступила. Лежать было уже невыносимо. Да и сидеть в четырёх стенах надоело порядком. И я подался к телефону — звонить Лидии. Подошёл к будке, вытащил из кармана заготовленный гривенник, хотел бросить в монетоприёмник — и замер. Может, не стоит? И всё-таки опустил монетку. Снова тот же хрыч трубку схватил, который с простуженным горлом. — Алё? Когой нада? — Лидию Васильевну. — Щас, ждите. Через минуту я услышал голос музейщицы: — Слушаю вас. — Здравствуй, Лида. Леонид беспокоит. — Лёня? Ты? Конец фразы утонул в кашле. Хоть Лидия и прикрыла трубку, но я услышал. — Ты что, заболела? — Да вот… неделю уже дома сижу, на бюллетене. Порошки пью. Но мне уже легче стало! Ты надолго? Десятого числа в театре Моссовета дают «Трактирщицу», я возьму билеты. Пойдём? Наверное, Лида решила вдохнуть воздух для дальнейшего рассказа и я влез в разговор: — Тебе что-нибудь надо? Давай я привезу. Продукты, лекарства? Блин, вот такое для меня совсем не в привычку. Предложил, и сразу начал думать, правильно ли сделал. Но недолго, пока ответ не прозвучал. — Да ты что, Лёня! У меня всё есть и так! — Значит, на своё усмотрение. Скоро буду. Как же, всё есть. На зарплату преподавателя каких-то курсов не пожируешь. Так что сильно шиковать не надо, но чем-то побалую больную. За фруктами надо ехать на рынок, а уже поздно. Купил кособоких яблок, лимоны, подсохший гранат, ветчину, сыр, икры красной баночку. Подумал и взял ещё хлеб и сливочное масло. Ну, и чай. Тут он дрянной, но что есть. Винца бы бутылочку, но пока не буду. А то точно подумает, что свататься приехал. Оделся просто — никаких галстуков и пиджаков, натянул свитер поверх рубашки, и готово. Ботинки, конечно, почистил, как без этого. Ну и всё. Надел пальто, взял продукты — и в путь. Спасибо товарищу Кагановичу и родной партии за самый лучший в мире метрополитен. * * * Уже выходя из метро, подумал, что все, кого я тут близко знал, сейчас больны. Все два человека. Я сюда вживаться и не стремился, даже Лидия — совершенно случайное знакомство. А теперь, когда дорога назад почти отрезана? Жаль мне ту жизнь? Не знаю. Хотя какая ни есть, а прожита. Чего-то и жалко. Вот и здесь как-нибудь проживу. А как — потом узнаю, когда сложится. У подъезда я не сомневался, топтаться не стал. Открыл дверь и пошёл к лестнице. Простенько тут всё — стены крашены болотной зеленью, на почтовых ящиках приклеены названия газет, в основном «Известия», «Правда», простая и комсомольская, «Труд», реже — «Гудок» и «Красный спорт». Короче, почтальон тут пустой не ходит. Остановился перед дверью, нашёл среди шести звонков нужный: картоночка с фамилией «Комарова» четвёртая сверху. Нажал кнопку, прислушался. Где-то внутри зазвенело. А буквально через секунду щёлкнул замок, и дверь распахнулась. Лидия времени зря не теряла: и косметикой воспользовалась, и волосы причесала. Наверняка и платье это выбирала из своего гардероба, чтобы не слишком нарядное, но и не обноски какие-то. И я вдруг почувствовал себя чертовски важным. Да она даже покраснела слегка! Как школьница. — Вот, приехал, — сказал я, чтобы нарушить затянувшуюся паузу. — Возьмёшь сумку? Я там немного продуктов прикупил. К столу. Говорю и понимаю, что косноязычен донельзя. Нет бы улыбнуться широко, комплимент сказать, а я с этими свёртками… Так что я попытался исправиться: — Очень красивое платье. — Проходи, Лёня, — ответила Лидия. — А платье старое уже. Правда, я его сто лет не надевала. А тут посмотрела, и… Да что же мы на пороге стоим? Радушная хозяйка, ничего не скажешь! — она протянула руку за сумкой, потом отдёрнула. — Пойдём ко мне, в самом деле, стоим тут… * * * Комната у Лидии метров двадцать, не больше. Зато два окна. Шкафом выделена небольшая прихожая, чтобы любой вошедший мог видеть только заднюю стенку гардероба да шторку. — Давай сумку, раздевайся. Пальто здесь повесишь, — она показала на крючки. — Тапочки тебе. Надеюсь, не малы. Вино, кстати, на столе уже стояло. Колбаса, сыр — понемногу. Салат капустный, супница посередине стола. Свёртки из сумки я выкладывал и сразу же разворачивал. А Лидия, всего раз охнув «Зачем же столько!», метала всё по тарелкам. В итоге ужин у нас намечался очень даже неплохой. — Пойдём, покажу, где можно руки помыть, — предложила она, когда гостинцы закончились. — Секунду, возьму полотенце. Коммуналка обычная, с тазами на стенах и тусклой лампочкой. А также табличками «Не забывайте выключать свет!» у дверей в ванную и туалет. Контроль, кстати, налажен: когда мы возвращались из ванной, довольно пожилая дама в сильно потёртом махровом халате открыла дверь и молча уставилась на меня. — Добрый вечер, — вежливо сказал я. Но та, наверное, с незнакомцами не разговаривает. Придётся ждать, когда нас представят. Мы вернулись в комнату и сели за стол. — Откроешь вино? Покупала на день рождения, даже не тронули. Такие питоки собирались, — смущённо улыбнулась она. — Конечно, давай штопор. Пока я возился с пробкой, Лидия вдруг увидела гранат. — Как же я их люблю… Вот только пока почистишь… — Сейчас, секундочку, я научу тебя секретному способу. Осторожно, вполне быть может, это государственная тайна. — Как чистить гранат быстро? Я никому не расскажу! — Сначала разольём вино. Подставляй бокал. Теперь дай мне нож и тарелку. Смотри, показываю один раз. Здесь надрезаем, убираем. И по линии перегородочек ещё ножиком… Оп-ля, готово! — я отдал развалившийся на четыре части гранат. — Приятного аппетита! — Так просто? — удивилась Лидия. — А я всю жизнь страдала… Такая несправедливость! — засмеялась она, и вдруг закашлялась. — Извини. Хреновый кашель. Затяжной, надсадный. И глаза усталые. — Ничего страшного. А что на горячее, кстати? — Суп куриный. — Отлично! Давно мечтал о таком! Но сначала, наверное, стоит выпить. Скорее всего, грузинское красное полусладкое не очень подходит к куриному супу, но сказать об этом было некому, и я с удовольствием отпил из бокала. * * * Лидия выдохлась довольно скоро. Меньше часа беседы — и она уже какая-то вялая. Не то, чтобы мечтает побыстрее лечь, но видно, что силы на исходе. Наверное, пора и честь знать. Болеет человек, стоит уважить. И я внезапно вспомнил, что время позднее, и завтра на работу, а там сложный ремонт предстоит, надо со свежей головой. Лидия, скорее всего, понимала, что я вру напропалую, но ничего не сказала. Вздохнула только тяжело, и встала, чтобы проводить меня. — Выздоравливай. Я же помню: театр Моссовета, «Бакалейщица». — «Трактирщица», — улыбнулась она. — Как ты мог перепутать? — А я что сказал? Ладно, неважно, про кого спектакль, мы на него должны сходить. Всё, пойду. Буду звонить. — Спасибо, Лёня, — Лидия вдруг схватилась за воротник моего пальто и прислонилась, упёршись носом мне в шею. — Так жаль, что я… такая расклеенная сейчас. — Ничего, ещё свидимся. Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. — Теперь иди. Разочарования не было. Если честно, то мне как-то немного боязно делать ещё один шаг и переводить отношения с этой женщиной на следующий этап. Сдаётся, она не против. Но вдруг что-то пойдёт не так и всё кончится? А с другой стороны, понимаю — просто у меня давно никого не было. Чтобы вот так — ходить в гости и разговаривать, без обязательств, только потому, что человек нравится. Вечером, после того как схлынет поток возвращающихся с работы, в метро хорошо. Почти пусто. Жаль, на платформах лавочек нет, я бы просто посидел здесь. Почему-то захотелось. Подошёл поезд, и я сел в пустой вагон. Думал, так и поеду до следующей без спутников, но в последнюю секунду вошли, даже почти вбежали женщина с парнем. Наверное, мать с сыном. Дамочке лет пятьдесят, а пацану — шестнадцать, не больше. Они сели почти рядом со мной, хотя могли пройти в любое место, и продолжили какую-то давнюю ругань. Странные люди — он ей хамил, обращаясь при этом на «вы», а она его называла Муром. Я так всю дорогу думал — какое же у него полное имя? Не придумал. Не знаю таких. От «Арбатской» я шёл также неспешно. Куда спешить? Дома меня никто не ждёт, отчёта держать не надо. Можно и насладиться прогулкой, даже если погода дрянь. И я брёл, еле переставляя ноги, и останавливался пару раз. Просто вдохнуть поглубже вечерний воздух. Как же хорошо! Зато во дворе нашего дома царила какая-то нездоровая суета. Я чуть не столкнулся с работягой в грязной спецовке, который выскочил из подвала и побежал наверх. И воздух в подъезде какой-то сырой. Не успел я сообразить, что к чему, как сверху услышал голос Равиля: — Леонид Петрович! У нас тут… пришлось квартиру открывать без вас! * * * Надоела учёба? Ленишься? Избегаешь неприятностей? Это можно исправить… но не безболезненно. Программа «Преображение» уже загружена. Мой статус: студентhttps://author.today/reader/544999/5144816 ---------- Глава 17 Глава 17 Известие, что квартиру открыли без его присутствия, всегда волнует кровь хозяина. Придает бодрости, даже если до этого единственное, о чем он мечтал — лечь поспать. А уж если там внутри всякого разного интересного куча — то и вовсе приводит в очень активное состояние. — Кто? Зачем? — закричал я, перепрыгивая через две ступеньки. — Там, Леонид Петрович, на четвертом этаже, как раз над вами, батареи прорвало, заливать начало. Я и открыл, вёдра поставить, тазики. Чтобы паркет не попортить. Там в одном месте подтекло только. Но потолок мы побелим, не переживайте. — Равиль, дорогой, — я остановился в метре от дворника. — Спасибо, что побеспокоился. Держи, — я сунул ему в карман пятерку. — За хлопоты. — Благодарю, Леонид Петрович, — расплылся в улыбке Равиль. — Через недельку, как подсохнет, я посмотрю насчет побелки. — Ага, давай. Дома я оценил масштабы катастрофы. Сущая ерунда. Пятно в углу моей комнаты с полметра в диаметре. На паркет попасть не успело. Да даже если бы и попало — там такой слой мастики, что бассейн заливать можно прямо на пол. Наверняка и наверху так же — парилка на весь подъезд, а протечка мизерная. Мне вот что интересно: Лидия ничего не сказала о Харькове. Хотя, конечно, времени прошло слишком мало, да и сидит она дома на больничном, новости не доходят. Сходил в ванную, помылся и лег. Пожалуй, чай заваривать не буду, у Лидии очень сытно поел. Лучше почитаю. Граф этот, конечно, тот еще понторез. Ладно, отсидел ты на крытке четырнадцать лет по чистой подставе, мои соболезнования. Хотя чуть не в открытую прорыть туннель в другую камеру — охрана там что, совсем мух не ловила? Вышел, баблишка на халяву прихватил. В книжках такое случается. Но на кой ляд вот эта вся страшная мстя? Кое-где она уже не ответка, а натуральное западло. Бабу свою мог вернуть, но не захотел. А больше всего бесит, что граф возомнил себя рукой бога. Сам решил, кому жить, кому расплачиваться. И ведь главное — мог остановиться, но не захотел. В любой момент мог. Я захлопнул книгу. Завтра другую возьму, у Миши этого добра много, целый шкаф. * * * Утром я вышел на прогулку. Очень полезно пройтись по свежему воздуху. Это любой арестант скажет — после душной камеры даже полчаса в колодце за счастье. Побывал и у нашей будки. Не специально, так маршрут лёг: я с Большой Молчановки свернул на Малую, с нее хотел по Большому Ржевскому до Поварской пойти, но там на углу дорогу перекрыл грузовик, обходить его стало лень, и так я оказался в Борисоглебском. Михаила я не ждал, слишком мало времени прошло. Сейчас ему, наверное, интенсивно дырявят зад уколами и перевязки делают. Я даже не останавливался — глянул и пошел. В морозе за окном есть плюсы, и немалые. Все, кому хочется, получают бесплатный холодильник до весны. Этаж высокий, и висящую на веревочке еду своровать не смогут. И у меня там лежит колбаса, банка со сметаной и мои любимые сосиски. Так как мне лень, то на завтрак жарю яичницу. После еды отдохнул, включил радио в Мишиной комнате. Так, лишь бы булькало, звуки издавало. А сам сел за стол и развернул чехол с инструментами. Пересмотреть, почистить, смазать. Да и просто — в руках подержать, навык восстановить. Это как у спортсменов или музыкантов, без тренировок быстро раскисаешь. Поехали. Доставал всё по очереди: самоимпрессионные и наборные ключи, декодеры, классические отмычки: крючок, гребенка. Иногда и они в ход идут. Натяжной ключ, зонды, щупы, прочая вспомогательная мелочь. Сверла и сама микродрель. Работает, если что, аккумулятор подзарядить можно. Кстати, получается, я сюда протащил то, чего еще здесь не делают. По уму если, надо всё уничтожить, но у меня рука не поднимается. Очень уж хороший инструмент. А в этом кармашке… микрокамера с подсветкой. А я и забыл о ней. Потому что использовать не приходилось — купил, проверил, и сунул на всякий пожарный. Вот это настоящее палево. Что-то с ней надо сделать. В ванной такое не сожжешь. И тут затренькал дверной звонок. Я сразу схватил ветошь и прикрыл инструменты. Помолчал. Тишина. Да и пошли бы они все. Кто бы там ни был — подождет. Я никого не жду. Так что сначала закончу, а потом открою. Спрятал набор в сумку чуть трясущимися руками, прислушиваясь, что там снаружи. Судя по перетаптыванию и сопению, ждут. Вытирая на ходу руки той же тряпкой, пошел к двери. — Кто там? — Леонид Петрович, это Равиль. Тут из домоуправления товарищ, нам бы посмотреть, что с протечкой. Всякие безвинно севшие потом в мемуарах писали, что вот так органы заставляли их обманом открывать дверь перед арестом. Хотя тут народ так пригнули, что вряд ли кто осмелится ослушаться. Да и от судьбы не отвертишься. Если это за мной, уходить некуда. Летать я пока не научился. Под дверью стоял дворник, а рядом с ним — какая-то тщедушная женщина лет сорока в ватнике и теплом платке. Точно не менты. — Здравствуйте, проходите, смотрите, — распахнул я дверь. Равиль остался на лестнице, а товарищ из домоуправления потопала за мной, ничуть не стесняясь грязных сапог. Постояла под пятном на потолке, записала что-то в блокнотик, и ушла, ничего не сказав. Ну вот, теперь полы за ней подтирать. Кстати, надо напомнить дворнику, пусть приведет уборщицу, а то пыль уже везде лежит, скоро трава вырастет. А мне заниматься наведением чистоты не очень хочется. * * * Лидии я позвонил через день. Зачем дергать больного человека. А так, может, травку какую попила, порошками заела, смотришь, и болезнь проходить начала. Тем более, что усиленное питание я ей организовал: пусть ест икру ложками, а масло прямо на колбасу намазывает. По телефону голос музейщицы звучал вполне жизнерадостно. Значит, на поправку пошла. — Лёня, спасибо, это ты меня вылечил! — заявила она. — завтра пойду, бюллетень закрою. Ты же помнишь, мы в театр идем. — Конечно, комедия Карло Гольдони в трех действиях, в ролях Марецкая, Мордвинов, Названов и Виклан… нет, это я не выговорю никогда. — Откуда такие подробности? — На афише прочитал. — Веру Марецкую очень хвалят. — Вот пойдем и посмотрим, за дело или так. В оставшиеся до спектакля дни я успел прочитать «Анну Каренину». Какая же нудятина! Баба-дура, мужик ее вообще никакой, Вронский сам себе на уме. А Лёвин этот такой душнила, что дальше некуда. Анну не жалко ни грамма. Короче, Толстой в мои любимые писатели не попадет никогда. Строчил, наверное, так много, чтобы платили побольше. Базары эти по полторы страницы ни о чём. Про графа и то интереснее было. Мне бы бросить на половине похождения этой зажравшейся Карениной, но у меня дурная натура: как возьму книжку, должен дочитать до конца. Помню, на третьем сроке в СИЗО перед этапом взял у библиотекаря «Парижскую богоматерь». Не очень-то она мне и понравилась, но не дочитал: сдернули на этап, когда до конца четыре главы оставалось. Полгода мучился, пока на зоне вольняшка не принёс из дому этого Гюго. Мне даже мужик один предлагал рассказать, чем кончится. Подшнырить хотел, наверное, кораблик чаюхи заработать. Мне не жалко, но так, в кратком пересказе — не то. В театр я пошел в том же, в чем и на балет ходил. Не очень-то и густо у меня костюмов с белыми рубахами. Хотя здесь и такое за богатство идет. Шмотье поношенное тырят и при этом себя ворами считают. Бедно живут люди. Даже шишки всякие. Я бы тут точно загнулся, доведись своим ремеслом жить. Сначала крохи какие-то возьми, потом сдай, на руках пшик останется. Зато сроки мелкие, соответствуют добыче. В конце концов, большие бабки тратить здесь некуда. До Каретного Ряда, где театр, мне идти минут сорок, если сильно прогулочным шагом. Я в ту сторону гулял уже не раз, дорога знакомая. Шел и радовался: вот иду просто, не по делу, отдыхаю. И никому ничего не должен. И в этот раз Лидия ждала у входа. Лишние билетики спрашивали, но не так часто, как перед балетом. Да и народу чуть поменьше собралось. — Замерзла? — спросил я, вручая букетик. — Нет не очень. Спасибо, — ответила Лидия и вдруг чмокнула меня в щеку. — Пойдем внутрь, а то в гардероб очередь точно стоит. И правда, толпа собралась немаленькая. Обслуживали всего две древние бабули, что с них взять. Хорошо хоть, как сказала Лидия, зал совсем маленький, десять рядов, бинокль не понадобится. Да и публика попроще, видел зрителей в старых гимнастерках и простых платьях. Зато лимонад в буфете повкуснее, и заварные пирожные в самый раз. Я бы таких и с собой взял, к чаю. * * * Мне спектакль понравился. Веселый, простой. И Марецкую не зря хвалят, очень хорошая артистка. Я ее, оказывается, видел, в фильме «Член правительства», но фамилию, конечно, не запомнил. — Ты так на балете не хлопал, — заметила Лидия, когда мы вышли на улицу. — Сама же говорила — нудятина. А здесь… прямо люди живые. Понятно, что притворяются, а всё равно переживал. — Значит, будем на спектакли ходить? В Москве много театров хороших. А у нас в профкоме со всеми контакт налажен. На премьеры, конечно, билетов не достать, но на остальное — очень даже запросто. Мне раньше не с кем ходить было. На работе никого не вытащишь, все дома сидят. Да уж, вот и мне Лидия в своей жизни место нашла. Так, наверное, даже лучше — быть тем самым слесарем, с которым можно сходить в театр. Всё интереснее, чем если замуж решит за меня выйти. Мы совсем немного погуляли. Думал пригласить даму поужинать, но она не захотела вгонять меня в расходы. Так что с учетом недавно закончившейся болезни пошел провожать Лидию домой. Возле подъезда собрался уже прощаться, но не так всё просто оказалось. — Лёня, а ты замок починить можешь? — спросила Лидия. — Да. А что случилось? — У меня в комнате заедать начал. Иногда не открывается сразу. — Сейчас удобно посмотреть? Только с собой, как видишь, нет никаких инструментов. — У меня кое-что есть. Может, подойдет? Ну, пойдем. Видел я этот замок. Единственный инструмент, который для его вскрытия нужен — булавка. А при нужде и спичка сойдет. Поднялись в квартиру, попробовал — и вправду, туго идет замок. — Отвертка есть? Выкручивать надо. — Вот, подойдет? — Лидия притащила коробку со всяким барахлом. Называть это инструментами у меня бы язык не повернулся. Отвертка с кривым наконечником. Что там этот покойный реставратор ею ковырял? Хоть бы напильничком прошелся, подравнял чуток. Ладно, выкрутить пару шурупов покатит, третий сорт — не брак. Замок ожидаемо оказался замусорен до предела. Я грязь вычистил, смазал сувальды непонятным маслом, что лежало там же в коробке, пощелкал ключом. — Вроде работает. Но замок старый, пружины уже еле держатся. Может умереть в любое время. Под замену, короче. — А я даже не знаю, какой покупать… — растерянно сказала Лидия. — Вдруг негодное что-нибудь подсунут? — Давай так: я куплю и поставлю. Хочешь, завтра. У меня время будет, поищу. — Лёня, ты меня очень выручишь! А теперь чай пить, иди руки мыть. Сейчас полотенце… Почаевничали, поговорили немного. Посмотрел на будильник, который стоял на подоконнике. Ого, одиннадцатый час. Время позднее. Хозяйке на работу завтра. Я бы еще остался, но надо думать не только о себе. — Пойду, пожалуй, — встал я из-за стола. — Пора и честь знать. Лидия вдруг вдохнула глубоко, будто в воду прыгать собралась, подошла ко мне и тихо так сказала: — Может, останешься? * * * Утреннее пробуждение оказалось совсем обычным. Будто мы с Лидией уже не раз это делали вместе. Противно и громко зазвонил будильник, и я сразу открыл глаза. — Доброе утро, — сказала Лида. — Мне на работу собираться, извини, время до минуты рассчитано. Наклонилась и поцеловала меня в губы. Скорее, чмокнула, но всё же. — Доброе. Собирайся, конечно, я чай заварю. Она вдруг довольно быстро скрылась за открытой дверцей шкафа, наверное, только сейчас сообразив, что стоит совсем голая. — Пять минут, я вернусь. И побежала по своим утренним делам, на ходу застегивая халат. Собиралась она недолго. Отсутствие огромных арсеналов косметики, конечно, сильно экономит женщинам время. Попудрилась, губы накрасила — и вперед, можно обучать музейным премудростям специалистов. — Всё, я опаздываю почти, — сообщила Лидия, накинув пальто. — Вот тебе ключи запасные. Спасибо, Лёня, что… — она покраснела, махнула рукой, и выбежала, оставив дверь открытой. Я, конечно, закрылся. Сел у стола и налил еще чаю. Слабенькая заварка, вторяк натуральный. Куплю сегодня хоть грузинского, не дело это, такое употреблять. Может, стоило вчера уйти? Поплакала бы Лида, и успокоилась. Нашла бы кого другого, чтобы в театры ходить. Или нет. Через полгода тут не до того будет. Но врать себе не хочу. И остаться хотел, и… Как сказал Миша именно по этому поводу — живые люди. Не жалею. По крайней мере, пока всё честно, никаких разговоров о совместном будущем и прочей лабуды. Вот это бы сильно напрягло. А пока надо пойти и купить замок. Естественно, я уже интересовался состоянием скобяных ремесел здесь. Тьфу, проклятый Сахаров, прилипло же слово, не вытравить теперь. Есть государственная промышленность и частник, он же артельщик. То, что предлагает держава, можно использовать только как пособие на тему «никогда так не делай». Огромное количество откровенного брака и фуфлыжное железо. А вот у артельщиков попадаются вполне пристойные для простого обывателя замочки. Пошел, умылся. Зубную щетку мне тут никто не предложил, пришлось макнуть палец в зубной порошок и чистить так. Ужасная гадость, натуральный мел с запахом мяты. Когда вышел из ванной, снова столкнулся с общественным контролем в виде молчаливой старухи. Ничего не сказал, только подмигнул. Дамочка и это сочла угрозой, быстро спряталась в домик. Ну вот, сделал гадость — на душе радость. Так что собирался и запирал двери я чуть ли не насвистывая веселую песенку про свидание, минутой ранее услышанную по радио. Где здесь в Сокольниках рынок, я никогда не знал. Не очень интересовался этой частью города. Кроме парка, ничего не припомню. Но я дошел до метро и спросил у таксистов. — Да вот, иди по Стромынке прямо, не сворачивай. Как перейдешь Матросский мост, держи правее, к кладбищу. Там любой покажет. * * * Преображенский рынок — неожиданно большой. И народу тут много, несмотря на будний день. В поисках нужных магазинчиков пришлось чуток поблуждать по рядам. В первой же попавшейся на глаза лавке с замками сидел хмурый усач лет пятидесяти. Трехдневная щетина, выпирающие скулы, изжеванная погасшая папироса — будто из кино про революцию. Так и ждешь, что сейчас сплюнет и закричит хриплым голосом: «Долой самодержавие!». — Замок мне врезной, сувальдный, — огласил я желание. — Минутку. Голос у продавца оказался неожиданно высоким. Таким свергать царя не предлагают. Артельщик разложил на прилавке четыре замка. — Вот, смотри, здесь… — Помолчи пока, — оборвал я его объяснения. Продавец замолчал и попытался затянуться. Тихо чертыхнулся, когда понял, что папироса потухла, и начал прикуривать, сломав две спички, пока у него не получилось. Я попробовал первый замок и сразу отложил в сторону. Не пойдет, слишком слабые пружины. Второй показался мне получше, и я, чуть не прислонив его к уху, послушал, как двигается ригель и бородка ключа цепляет зубцы на хвостовике. Остальные даже пробовать не стал. Лучшее — враг хорошего. — Есть еще под «бабочку» замки, — предложил продавец. То бишь, на ключе две бородки. В принципе, это повышает безопасность, но нужна ли она для двери, за которой практически нечего воровать? — Нет, давай этот. Сколько с меня? — Одиннадцать рублей. Дороговато, но покупка не частая, да и работы много. Заплатил. Взамен получил завернутый в два слоя вощеной бумаги замок и четыре ключа к нему. Крепеж в качестве бонуса не предлагался. Вот и всё. Разве что картошки купить и яиц домашних десяток. А потом домой. Сегодня осталось только замок этот вечером установить. ---------- Глава 18 Глава 18 Сначала я позвонил Лиде на работу. И снова кто-то ответил, что у неё сейчас занятия с курсантами. Освободится позже. Сообщений оставлять не стал. Мало ли, как там распорядятся известием о покупке замка. Слесарь из домоуправления о таком сообщать не будет. Да и не горит. Потом сам скажу. В конце концов, домой она попадёт, сколько-то жизни в старом запоре осталось. Поехал к себе, подготовил инструменты, которые нужны. А что там брать? Отвёртку, парочку надфилей. Больше и не надо ничего. Размеры у замков практически один в один, подгонять не придётся. Подумал и сунул в сумку бритву с зубной щёткой. Места не занимают. А сейчас то, что надо было сделать с самого начала, после вскрытия Мишиных тайников. Сначала ножки кровати. Чтобы добраться до содержимого можно было бы только после очень большого усилия. То же самое с половицей. От настоящего обыска это не спасёт, а от быстрого осмотра — наверняка. После визита той грымзы в грязных сапогах доверие к Равилю, и так невеликое, упало в ноль. Не факт, конечно. Но проверять на себе желания нет. Сначала он говорит, что придёт через неделю, а на следующий день приводит эту кошёлку. Причём, в то время, когда меня обычно нет. Может, пятёрку отрабатывает. Или что-то другое. Из дома я вышел в пять вечера. А день всё убывает, почти темно на улице. Уже и фонари включили. К моменту, когда я в Сокольниках на поверхность вышел, совсем ночь наступила. Из автомата возле метро позвонил Лиде домой. Но вечный дежурный по телефону ответил, что та ещё не пришла со службы. Погулять и подождать? Да ладно, у меня ключи есть, хозяйка сама пустила, попросила замок заменить. Но заходить без неё — как-то неправильно. Начнут скандалить, ментов вызовут. Хоть документы у меня — чище не бывает, но встречаться с этими… лучше не надо. Ботинки у меня тёплые, пальто — как на заказ, хоть целый день по морозу ходи, не промёрзнет. Лида появилась только минут через сорок. Вышла, прищурилась с непривычки, попав со света в темноту, да и побрела в сторону дома. Не специалист я по выражению дамских физиономий, счастлива ли она сейчас — понять не могу. Вот подустала немного, это есть. По крайней мере, пока не зашла в темень. Меня Лидия точно не заметила, да и по сторонам не оглядывалась. И я быстрым шагом последовал за ней. — Добрый вечер, — сказал я ей в спину, когда между нами осталась пара шагов. — Тебя и не догнать. Она остановилась и повернулась ко мне. Вот теперь в ненадёжном свете уличного фонаря я увидел улыбку. И ровным счётом никакой усталости. — Лёня! Откуда ты? Ждал меня? Не замёрз? Пожалуй, можно и не отвечать. Ей довольно и того, что я пришёл. — Позвонил тебе, сказали, ещё нет. Вот и подождал немного. — Что же ты ко мне не пошёл? Я ведь ключ оставила. — Нет уж, только с тобой. Кстати, я замок купил. Поставим? * * * Пока я выкручивал шурупы, Лида затеяла приготовление ужина. Нет, перво-наперво переоделась в домашнее, спрятавшись за шкафом, а потом начала соображать, чем меня кормить. — Ну, всё, готово! — объявил я, провернув для проверки ключ. — Принимай работу, хозяйка! — Спасибо! Лидия даже не подумала проверять работу, просто подошла и посмотрела на связку ключей, висевших на одном кольце со вставленным в замок. — Смазывать иногда надо, прослужит долго. Смотри. — Сколько я тебе должна? Ты же на свои покупал? — Ничего. На дороге нашёл, — буркнул я. — Подарок. — Не ворчи, — вдруг потрепала меня по волосам Лидия. — Спасибо, что всё сделал. Давай за стол, кормить тебя буду. Что-то я расслабился совсем. Всего-то женщина ужинать позвала, а настроение вверх пошло. Не надо привыкать к хорошему. Потом жалеть не о чем будет. Сколько там до Нового года осталось? Неполных три недели? Хватит, чтобы набраться домашнего уюта? Если не выгонят. Ужинали супчиком, который Лидия соорудила буквально за полчаса. И какая разница, насколько крепок бульон и добавила ли она в него приправы? Главное, что готовила для меня. — Помнишь, я рассказывала о налётах на музеи? — спросила Лида, когда ужин закончился и она составила пустые тарелки на край стола. — Поймали злодеев? — я попытался произнести вопрос как можно равнодушнее. — Говорят, застрелили. В Харькове милиция устроила засаду, и поймала воров на горячем. Налил себе чаю, чтобы занять руки. — Прямо как в кино, — заметил я, вытирая рот носовым платком. — Но мне всё же интересно… Вернее, многие интересуются — где искать украденное? — Да найдёт милиция, — уверенно заметил я. — Если подстрелили вора, то сейчас быстро выяснят, кто он, распутают всё. Отпечатки пальцев, ещё что-то. Откуда этот слух? Сами менты распространили? Или испорченный телефон сработал, когда каждый следующий рассказчик добавляет новые подробности? Мне, в принципе, всё равно. Такие дела раскрывают только с помощью стукачей. Или случайно. А так — живи спокойно, Лёня Демичев. Мы ещё посидели, попили чаю с вишнёвым вареньем. Сладость требовала к себе уважения, потому что косточки никто не достал, и приходилось потихоньку выплёвывать изо рта сдачу и складывать на край блюдца. — Пойду, пожалуй, — сказал я, когда тянуть время уже не было смысла. — Ты не… — начала, и тут же закончила Лида, так и не найдя нужного слова. — Я бы с радостью. Мне с тобой очень хорошо, правда, — я подошёл и обнял её, впервые за сегодня. — Но ты устала, весь вечер зеваешь. Отдохни. У меня тоже дел навалом в эти дни. Давай лучше в субботу встретимся. — Если так… конечно… Вроде и хочется, и понимает, что всё сразу не схватить. Лида крепче прижалась ко мне, не поднимая голову, и продолжила: — Звони. Просто так. Хорошо? * * * Дома первым делом проверил все свои сторожки. Это раньше я только за входной дверью следил, не лазил ли кто в моё отсутствие. А теперь, после той стрёмной тётки, я подозревал всех подряд. Но сразу и успокоился — никто не зарился на содержимое квартиры. Вздохнул спокойнее и вышел во двор. Равиль, наверное, у себя в полуподвале сидит: вон, окно светится. Я спустился по лестнице и постучал. Дворник выскочил через секунду, подтягивая штаны. — Добрый вечер, Леонид Петрович? Что-то случилось? Помощь нужна? — Завтра дома буду. Приведи кого-нибудь уборку сделать, одежду грязную постирать. На, держи, — я протянул две пятёрки. — Хватит? — Конечно. Часов в десять не рано будет? — Нет. Всё, до завтра. Уборщица — маленькая, буквально полтора метра ростом, айсорка по имени Надя, напоминала ураган. Она будто раздвоилась, потому что мне казалось, что уборка ведётся во всех комнатах одновременно. А ещё эта замечательная женщина постирала всю грязную одежду и развесила её сушиться просто везде: на батареях отопления, спинках кроватей и верёвках на кухне. Не знаю, сколько ей дал Равиль, но я от себя пятёрку добавил. Потому что сам бы так ловко не управился, а если бы попытался, то убил на это весь день. На прощание она утащила мои ботинки, сказав, что муж «сделает всё как положено, очень быстро». Ну да, сейчас в Москве ремонт обуви почти полностью завоёван айсорами. Но я без претензий — делают они всё быстро и качественно. В ожидании своей обуви я вскипятил воду и сел пить чай с сушками. Прямо как натуральный буржуй, если не смотреть на развешанное фоном бельё. Помню, картина была, мордатая баба сидит у самовара и сёрбает чай из блюдца. По радио передавали спектакль для детей: читали рассказ Чехова «Каштанка». Мне зашло. Я вспомнил почему-то, как в детстве очень хотел завести собаку. Простую, дворнягу, даже не колли, как в старинном сериале. Именно колли была у одной девчонки из нашей школы. Жила она через дом от нас и каждый день вечером выгуливала эту псину. Завидовал ей лютой завистью. Кто же знал тогда, что колли воют и скулят по поводу и без, а гулять с ними надо долго и упорно, иначе эти твари дохнут как мухи. Не говоря уже о шерсти по всей квартире. Короче, никакой собаки мне завести не дали. Всё как в том анекдоте: мне, сынок, тоже хочется мороженого, но деньги есть только на водку. А потом, когда вырос, не до того стало. Может, если удастся выйти на покой, заведу себе какого-нибудь ретривера и буду прогуливаться с ним по морскому берегу, а потом сидеть в шезлонге и пить хороший чай. Мечтатель, блин. * * * Всё-таки Лидия очень чётко чувствует границу, которую не стоит пересекать, чтобы ничего не испортить. Не заговаривает о совместном будущем, не полощет мозги намёками, что неплохо бы сделать ремонт, почаще дарить подарочки, а летом вывезти её величество на море. Иногда кажется, что вперёд она заглядывать не любит. Прожила день — и хорошо. А потому мне с Лидой легко. С ней даже помолчать не напрягает. Просто чувствовать, что она рядом, пишет какие-то планы для своих курсов, штопает чулок или читает. А что самое главное — ни разу не завела разговора, что неплохо бы съехаться. Или посмотреть, как я живу. Устраивает Лиду приходящий пару раз в неделю мужчина. Всё, до чего дотянулись руки, я в её комнате починил. Продукты приношу, и не пирожные с конфетами, а настоящую еду — мясо, масло, сыр. Не объедаю. Сладости тоже случаются, они женщинам полезны, для доброты, но не каждый раз. Мысли у меня всё крутятся вокруг пальтишка, в котором она точно мёрзнет, и не помогают ни тёплые юбки, ни два свитера. Ей бы длинное, на ватине, с меховым воротником. Но я об этом даже не намекаю. Потому что тогда точно всё изменится. А оно мне надо? Я увидел всех обитателей Лидиной коммуналки. Они и вправду оказались людьми мирными и спокойными. Старая кошёлка Белла Семёновна и её муж, Борис Викторович, вечный дежурный по телефону. Кажется, ему просто нравится говорить «Алё» в трубку. Капитан-танкист Стёпа с беременной женой Верочкой, которая работает чертёжницей, а по вечерам гонит дома халтурку. Здоровенный кульман отъел от их комнаты немалый кусок, но Стёпа молчит, лишняя копейка в семейном кошельке не помешает. Правда, танкист постоянно на каких-то сборах и учениях. Трубач Алексей Гаврилович, холостяк. Отличный мужик, ни разу не слышал, как он дома репетирует на своей дудке. Работяга Матвеич, молчун, ждёт выходных, чтобы сходить в баню и выпить с корешами водки. И жена его, Люся, тоже не любительница громких звуков. Я с соседями особо не контачил. Поздороваться, сказать пару слов о погоде — и хватит. Они мне никто, не трогают — и ладно. А вот это, как в кино любят показывать, когда все вместе на кухне собираются и праздники отмечают — не моё. Да и соседи вроде тоже таким не страдают, держат нейтралитет и жить друг другу стараются не мешать. — Лёня, а ты Новый год придёшь ко мне встречать? — спросила Лида числа двадцатого или даже чуть позже. — Приглашаешь? А кто будет? — Никто, только ты и я. Не хочу больше никого звать. — Я согласен. Что бы ты хотела получить в подарок? Лида смутилась. Покраснела, глазками захлопала. — Ничего. Просто соберёмся, отметим. Холодец можно сварить. Ёлку поставим. — Ладно, продукты тогда за мной. Надо подумать, что готовить будем. По дороге домой я попытался вспомнить, а когда хоть у меня последний раз случился такой Новый год — чтобы с ёлкой и только со своими. Не смог. Может, и никогда. * * * Хотелось сделать всё самому. Да, легче пойти в любой ресторан, в тот же «Националь» или «Метрополь», заказать, а потом тридцать первого подъехать на такси и забрать готовое, но это точно будет не то. Купленный праздник, ненастоящий. И я пообещал себе, что максимум — это торт. Не знаю, как местные умудряются собрать всё для празднования Нового года. А ведь они, в отличие от меня, ещё и на работу ходят. В достатке только ёлки и игрушки. Вот этого добра навалом. Да, деревья кривоваты, а выбор стеклянных шариков и фигурок с бестолковыми прищепками для крепления на ветку не так уж велик. Зато ходить и искать не надо. Население, кстати, предпочитает заворачивать в фольгу орехи и конфеты. Два в одном, как говорится: и украшение, и лакомство. Мне удалось найти маленькую, буквально метр с хвостиком ёлочку. Может, при перевозке сломали дерево побольше и ушлые продавцы решили продать остаток. Не спрашивал, мне понравилось, и я притащил домой пахнущее Новым годом деревце, а потом приладил его в самодельную крестовину, вокруг которой Лида с помощью ваты изобразила снег. И всякие дорогие штучки типа шоколадных конфет тоже продаются, потому что не у всех есть возможность купить такое. Берут, но буквально на счёт, чтобы каждому ребёнку по одной. А вот со всякими цитрусовыми — беда. Мандарины можно найти только на рынке, в магазинах нет. Но и на базарах их сметают, будто от наличия оранжевого фрукта на столе зависит жизнь и здоровье всей семьи. Та же фигня, как ни странно, с простым зелёным горошком. А ведь хотелось нарубить оливьехи. Что за Новый год без этого блюда? Кстати, популярности у населения этот салат пока не получил. Когда мы с Лидой обсуждали меню, я даже удивился, потому что дальше холодца, тушёной картошки с мясом и винегрета дело не пошло. — А оливье? — спросил я. — Это салат столичный? Да ну его, мучиться, — отмахнулась Лида. — Майонез ещё этот… — Если дело только в нём, то не страшно. Я сделаю. Конечно, исключительно самодельный майонез. Доверия к непонятной хренотени с стеклянных баночках с закатанной крышкой, что иногда попадалась на глаза в магазинах, я не испытывал. Этой жижей только всё испортишь. Кстати, сложнее всего оказалось найти лимоны. То ли в Грузии с Абхазией в этом году неурожай случился, то ли не завезли достаточно, но не было их в продаже. Я уже почти сдался и думал, что придётся использовать уксус, но вдруг мне повезло, и за три дня до праздника я наткнулся на нужное на Преображенском рынке. Хотел было на радостях купить гуся, но потом здравый смысл победил. С теми духовками, что есть в моём распоряжении, запечь толком не выйдет, получится только перевод продукта и напрасная трата времени. Взял курицу. С ней духовка справится. Запеку на бутылке, отличный и простой рецепт, испортить можно только если очень сильно постараться. Главное — чтобы хватило времени всё это спокойно приготовить. * * * Тридцатого я остался у Лиды ночевать. А что — продукты все перетащил, с утра надо будет чуточку поколдовать, и праздничный стол готов. С вечера мы разлили по мискам и тарелкам студень. Не очень я его люблю, но спорить не стал. Соседи тоже что-то химичили на кухне, и только Стёпа с Верочкой грызлись. Оказалось, танкиста отправляют служить на Дальний Восток, как всегда внезапно и срочно. Как-то один сокамерник в СИЗО сказал, что армия от тюрьмы мало отличается, только здесь иногда знаешь, за что сидишь. Ну, ему виднее, есть с чем сравнивать. Чертёжница попеременно плакала и кричала на Стёпу: ей рожать через два месяца, тут московская жилплощадь, хоть и служебная, а в Хабаровске ничего нет, и мама не приедет помочь, потому что далеко. А я резал морковку и думал, что дура не понимает ещё, как ей повезло. Живой капитан в Хабаровске намного лучше, чем похоронка вместо мужа в московской коммуналке. Подарок Лиде я купил. Серебряное колечко с маленьким камешком. Мелочевка, конечно. Но пусть будет. Сели мы за стол в восемь вечера. А чего тянуть? Тем более, что никто полуночи и не ждёт. Нет ещё такого обычая. И вообще, этот Новый год — четвёртый в Союзе. До тридцать шестого первое января числилось простым рабочим днём, а за ёлку бдительные соседи могли и стукануть. Короче, праздник удался. Хорошо посидели, по-домашнему. Выпили по два бокала шампанского, которое сейчас считается напитком для богатых, попробовали всего наготовленного, да и пошли гулять на улицу. Там как раз установилась зимняя погода, выпал небольшой снежок. Ну и в честь праздника небо ясное: звёзды мерцают, почти полная луна светит так, что и фонари не нужны. Где-то возле метро поддатый хор вопит под гармошку «Валенки». Всё, что надо. * * * Домой я поехал после обеда. Нечего высиживать, праздник кончился. И так спали чуть не до полудня, потом лениво не то завтракали, не то обедали. Чувствую просто — устала Лида. Пусть отдохнёт. А она и не спорила. Договорились, что я позвоню, поцеловались на прощание, и я пошёл. На улице и в метро — почти пусто. Будто не днём идёшь, а поздно вечером. И в нашей квартире тишина. Никто дверь не открывал, покой не нарушал. Вот и славно. Я разделся и полез отмокать в ванну. Долго лежал, наверное, с час, пока не решил, что хватит. Уже одевался, когда услышал, как в дверном замке провернулся ключ. Раз, второй. Уверенно открывают, не таясь. Но я встречать гостей не побежал. И не потому, что пуговицы на брюках застегнуть не успел. Дверь скрипнула петлями и вошедший чуть слышно шмыгнул носом. Так часто бывает, когда с холода в тепло попадаешь. Но мне для узнавания достаточно. — Привет, Миша, — сказал я, выходя из ванной. — Ага, — кивнул он так спокойно, будто мы расстались пару часов назад. — Хорошо, что ты дома. Одевайся, мне помощь нужна. ---------- Глава 19 Глава 19 Только сейчас я заметил, что обычно спокойный, как дверь, Михаил, немножко, если выражаться словами из книжки про графа, взволнован. Я бы даже сказал — на измене. — Сейчас, минутку, обуюсь только, — я говорил как можно спокойнее, чтобы не заводить его еще больше. — Тебя вылечили? — Ага, — опять это дурацкое слово. — Снова в строю. Я завязал шнурки и потянулся за пальто. — Готов. Куда идти? — К будке, — буркнул Михаил, развернулся и вышел на лестницу. На улице он зашагал намного быстрее обычного. Мне пришлось довольно серьёзно напрячься, чтобы не отставать. Конечно же, к задушевным беседам приступать не было никакого смысла. Мне даже пришлось слегка ускориться, чтобы к двери трансформаторной будки мы подошли одновременно. Но открывать я не спешил. Ключ не только у меня есть. Опять же, напарнику это надо, не мне. Миша, наверное, такими мыслями не заморачивался, просто взял и отпер замок. И шагнул внутрь. Я за ним. — Да мы не одни, — только и смог выговорить я. Потому что с нами присутствовал ещё и Андрей Дмитриевич Емельянов, известный в узких кругах под кличкой Сахаров. Как всегда, в дорогом костюме и идеально выглаженной рубашке. Галстук, правда, чуть смят и узел в сторону смотрит. Вот только лицо… такое впечатление, что у Андрея Дмитриевича одновременно взорвались самые мелкие сосудики, и произошло это везде. Не очень аппетитное зрелище. Потому что казалось — вся кровь у него собралась в коже. У меня во рту даже собралась противная жидкая слюна с привкусом железа. Уверен, если снять с него одежду, там увидим то же самое. — Не вынес путешествия в прошлое? — спросил я очевидное. — Ага. — Миша, извини, но ты не мог бы прекратить употреблять вот это своё «ага»? — Надо с трупом что-то делать, — пробормотал напарник. — А тебе так важно, чтобы он не вернулся назад? — В смысле? — Михаил замолчал. Несколько секунд просто смотрел на Сахарова. Потом резко провёл ладонью по лицу. — Чёрт… Чёрт, да. В будущее. Конечно. Заводи перенос. * * * Я вытащил кирпичи из кладки и включил портал. Загудел трансформатор, только сейчас на точке переноса лежало тело нашего руководителя. — Расскажешь, что случилось? — Я с утра на взводе. Не знаю даже почему. Думал, завтра поеду сюда. Настроения не было, что ли. Эти, — он кивнул на Сахарова, — торопили не сильно. Тут звонят, говорят, мол, давай, срочно, бегом. Специально не торопил напарника. Надо ему издалека зайти — его дело. Итог, в принципе, известен, и я слушаю то, что произошло до того, исключительно для спокойствия Миши. — И чего им надо? — подтолкнул я рассказ. — Думаю, старшие товарищи нашего друга с утра накрутили. С Новым годом поздравили. Я когда на базу прибыл, он начал наезжать. Кричал, мол, мне пофиг, выздоровел ты или нет, от вас требуется результат, вы там сидите как на курорте. Слово за слово… Врезал ему. Так, немного совсем. Даже синяк не вскочил бы. А это чувырло… испугался, говорит: не трогай, всё скажу. Не соврал. Много я узнал. Тут гул трансформатора слегка усилился и мы опять остались вдвоём. Сахаров покинул здание. Так говорят, когда кипешить уже не перед кем. — И что же? — спросил я после слегка затянувшейся паузы. — То, что эта хрень сильно бьёт по голове, известно с самого начала. У кого инсульт, у кого слабоумие. У меня вот опухоль. Так что, Лёня, считай, тебе повезло, — кривовато улыбнулся напарник. — Ты сошёл с дистанции в самом начале, мозги выкипеть не успели. Ну, я его прихватил и за собой потащил. Он, хлюпик, почти не сопротивлялся. Если честно, то поначалу мысли… кончать его… не возникло. — А охрана? — Кирилл прибежал, когда оставалось семь секунд. Зассал, наверное. Стрелять нельзя — в шефа попадёт, а так броситься — вдруг не успеет и третьим за нами полетит. А самое странное, Лёня, я ведь помню всё до последнего движения. И не могу избавиться от мысли, что хрень эта не со мной происходит. * * * А я-то думал, что Миша — кремень, с личным кладбищем размером с футбольное поле. Ошибся, извините. Так поплыть после мокрого можно только с первого раза. Не доводилось, значит. И это не делает его лучше или хуже в моих глазах. Приму к сведению. Если он не считает, что лишить кого-то жизни так же легко, как таракана растоптать… Короче, теперь буду ложиться спать с уверенностью, что напарник во сне меня просто так подушкой не придавит. Да и зачем ему? — Пойдём, наверное, — сказал я. — Водку пить будешь? — А… Тьфу ты. Буду, конечно. — Ладно, сейчас организуем. Выходим. Странно даже, но нам по дороге никто не встретился. Ни одна живая душа. Отдыхают граждане, и правильно делают. Мы тоже сейчас этим займемся. — Давай, руки мой и садись за стол, — сказал я, едва мы вошли в квартиру и Михаил запер дверь. — Ты как к холодцу относишься? Просто больше закуски нет. Почти. — Я всё ем, — ответил напарник. — Так что давай. И никакого беспокойства в голосе, будто каких-то четверть часа назад мы не отправляли в будущее сдачу с двойного переноса. Всё-таки кремень. Это я его просто случайно застал в минуту душевной слабости. Когда Михаил вошёл на кухню, я уже накрыл на стол. Облегчённая версия новогоднего застолья. Мужской вариант, наверное, получился, потому что вместо кислой шипучки водка. — А ты времени зря не терял, — хмыкнул напарник, глядя на изобилие еды. — А говорил: один студень. Музейщица приняла тебя под своё крыло? — Давай об этом не будем. Наливай. — Принято. Ну, поехали, первая — не чокаясь. Выпили мы бутылку. Вернее, полторы. Если учитывать закуску и время, потраченное на это дело, то совсем ничего. По крайней мере, не обнимались, не дрались, и песняк не тянули. Поначалу молчали, потом разговорились. О всякой ерунде, будто мы случайно познакомились в баре на пляже во время отдыха. Да, мне хотелось спросить Мишу о тех бланках паспортов и прочих интересных бумагах из тайника, но я не стал. Чувствовал: время не наступило ещё. Надо будет — расскажет. Потому как вряд ли забыл, что сам об этом и сообщил. Спал я после этого спокойно, без сновидений. И утром встал не с головной болью и сушняком, а потому что выспался. Пошёл на кухню поставить чайник. Пока схожу по всяким обязательным утренним делам, успеет закипеть. Взял коробок со спичками, да так и остался у форточки. Очень уж любопытный разговор шёл прямо под окном. — Анна Владимировна, вы слышали? В Борисоглебском переулке будка трансформаторная взорвалась! Коробок шлёпнулся на пол, но я нагибаться не стал. — Это какая? Что возле Клавдии Ивановны дома? — Так других там нет вроде. Я сама сейчас шла по Поварской, ходила молока купить, вы представляете… Ой, что я? Так вот, там милиции наехало… Не пускают никого. Говорят, даже стёкла повылетали в нескольких домах! — Да вы что⁈ Ну и дела! Пойду, посмотрю. — Говорю же, милиция… Ну и фокус. Разозлили мы ребят на той стороне. А на этой… не всё же разнесло взрывом, там много всяких деталек, наверное, извлекут. Вот радости подвалит чекистам разбираться, какая держава в центре Москвы, да ещё и недалеко от правительственной трассы разместила непонятное оборудование, и как это удалось провернуть. Стоп! Не о том думаю. Михаил ведь не знает! Напарника я разбудил быстро. И радости это ему не доставило. — Какого хрена, Лёня? Дай поспать спокойно! Что у нас, пожар? Наводнение? — Хуже. Будку взорвали. Сон у Миши пропал сразу. — Ого. Подозревал, конечно, что они там все поголовно дебилы… Когда? — Не знаю, услышал, как соседка во дворе сообщает новости. — А ведь у меня тоже такая мысль мелькнула, знаешь, отправить им посылочку… Но это же надо взрывчатку найти, устройство соорудить… Решил, что уже сочлись. — А они, как видишь, нет. Местные рыть сейчас начнут. И я изложил свои соображения о непонятных детальках и правительственной трассе. — Всё верно, Лёня. Согласен. Уезжать надо. Да и нечего здесь больше делать. * * * Да, сидеть в Москве не стоит. Сколько времени пройдёт, пока выяснят, что к месту будущего взрыва то и дело шастали двое? А когда ментам покажут, в какую сторону постоянно уходила парочка? На какой день из-под завалов извлекут первые непонятные вещи? Думаю, у нас сутки до того момента, когда в дверь позвонят и голос Равиля с почти незаметным татарским акцентом произнесёт: «К вам тут пришли, Леонид Петрович!». — И куда нам деваться? В Люберцы? Химки? Сергиев Посад? — Надо уходить из страны, Лёня, — спокойно сказал Михаил, налил из чайника воды в стакан и выпил крупными глотками. — Конечно, я сейчас позвоню в «Аэрофлот», закажу билеты до Мальдив с пересадкой в Эмиратах. Надо только глянуть, загранпаспорт не просрочен, а то я давно не ездил на курорты. Не смешно, Миша. Куда нам деваться? В Европе война, на Дальнем Востоке японцы, через Чукотку вряд ли можно куда податься. Что осталось? Китай? Афганистан? Турция? Точняк, сейчас в Батуми рванём, а там на маршрутке до этого… блин, забыл… — Трабзон, Лёня. Ты пропустил ещё две страны, аккурат между Афганом и турками. И одна из них нам вполне подойдёт. Персия, — сказал он слишком быстро, будто боялся остановиться и передумать. — И как нам туда? Сейчас же граница на замке, пограничник Карацупа с собакой Индусом не пропустят. — Не о том думаешь. С этой стороны твой Карацупа нас за руку до границы доведёт и пожелает счастливого пути. А вот что дальше — думать надо. Но отсюда надо рвать когти. — Миша, так говорят только в плохих фильмах. Но мысль хорошая. Куда поедем? — Ростов. Хороший город. Поезд в половине одиннадцатого. * * * Собственно, сборы начались сразу. Да и что там собирать? У меня барахла на чемодан, и у Миши примерно столько же. Единственная засада — содержимое тайников. Огромная сумма живых денег и эти бланки… Если засекут — расстреляют мгновенно. — Что за… — засопел напарник, попытавшись добраться до сокровищницы. — Укрепил. Возникли подозрения, что нас обнести хотят. Пусти, сейчас открою всё. В принципе, пачки денег не такие уж и здоровенные, по карманам рассовать можно. Кстати, там ещё и валюта присутствовала — большей частью фунты стерлингов, но имелись и доллары — мелочевка, десятки и двадцатки, по крайней мере, на поверхности кучки я других не увидел. Британская валюта — и вовсе по фунту и по пятёрке. На чай горничной оставить, и то, носом крутить будет. — Не смотри так, Лёня. Пять фунтов — серьёзная сумма. Многие в неделю меньше получают и не думают, что их судьба обидела. А с полтосом баксов есть реальный шанс в полицию загреметь. Ту же сотку многие сейчас за всю жизнь только на картинке увидят. Так что нам хватит. Я взял в руки эту пятёрку. Офигеть, с обратной стороны ничего не напечатано даже! Простыня натуральная. Ладно, англичан устраивает, а мне по барабану. — Как везти будем, Миша? Полчемодана бабла плюс твои паспорта. Таскать такое стрёмно, если поймают — сразу шпионом объявят и согласия не спросят. — И золото ещё. Наверное, берёг напоследок, чтобы добить. Николаевские червонцы и английские соверены. Это добро в представлении не нуждается, держал в руках не раз и не два. Навскидку — десятков семь, не меньше. У меня даже зубы заболели. — Куда это? Мы столько мыла с собой не потащим. И каблуков не хватит. — Лёня, прекращай панику. Если ты мастер искать, то сумей и спрятать. * * * Пока я распихивал деньги по поясам брюк, а Миша вырезал серединки из хозяйственного мыла, я решил узнать о тех самых бланках. — Может, расскажешь о пустых паспортах и печатях о пересечении границ? Зачем сколько? — А не знаю, — ответил Михаил. — Они мне достались… по случаю, что ли. Потырил на старой работе. Их уничтожать должны были. Списанное барахло. Я отвечал за утилизацию. Вот и прихватил. А потом сюда притащил. Даже не думал, что пригодятся. — Надеюсь, заполнять их ты умеешь? — Обижаешь. Да я, если надо, учебный курс по документам прочитать могу. Сделаю. Для дороги точно покатит. А на месте уже можно и полный набор соорудить. — И где это место? — В Соединённых, мать их, Штатах Америки. — Что мне там делать? Богачей чистить? Я по-английски только три слова знаю, из них два матерных. — Лёня, давай серьёзно, — Миша отложил кусок мыла и нож. — У меня к тебе есть предложение. На одну работку. Тяжёлую и даже гадкую, наверное. Но по итогам ты получишь… допустим, миллион баксов. Теперешних. Хватит до конца жизни пузо в Малибу греть. Ни в чём отказывать себе не будешь. Я замер на пару секунд. Таких гонораров мне никогда не предлагали. Да что там, я даже не слышал о подобном. Это суммы из кино, где бабло чемоданами таскают. — И где ты возьмёшь лимон? Только не говори о пиратском сокровище, закопанном под дубом. — Деньги — не проблема. Ты знаешь, сколько бесхозных счетов осталось в банках после Второй мировой? Сейчас их можно опустошать совершенно спокойно, никакого риска. У меня есть доступ к ним. Я обещаю — как только мы попадём на место, аванс переведу в любой банк на твой выбор. — И где подвох? — Тебе придётся сначала похоронить меня, потом доделать работу и получить деньги. Мне жить осталось года полтора. Ну, два, если повезёт. Составим договор у адвоката. Предоставишь доказательства — получишь остаток. Отличная сделка. Платят только после того, как заказчик гарантированно не сможет передумать. — И что за работа? — На месте узнаешь, — буркнул Миша. — Ничего сверх того, что ты умеешь. Как доберёмся, расскажу. Согласен? — А что так мало, только лимон? — усмехнулся я. — Почему не десятка? — Ладно, четыре. Это крайнее предложение. Для справки — это примерно восемьдесят привычных тебе. Больше не могу. Слишком быстро согласился. Видимо, деньги для него перестали что-то значить. — Знаешь, я бы всё равно пошёл на это. Но ты сам цену назвал. * * * Для денег я взял первую попавшуюся книгу с полки. Сейчас вырежу серединку, страницы склею — и готово, набивай доверху. Да и формат подходящий — натуральный кирпич. На корешке — название не на русском. Какой-то Боргес. Не важно. Но тут Миша подал голос: — Не трожь! Любую другую, но эту не надо! — Извини, не знал, — я поставил том на место, взял ненавистную «Каренину». Тоже не тонкая, пойдёт. — Бери лучше не на русском. Поищи, — заметил напарник. — Библия есть на английском, в самый раз. Никто даже не подумает открывать. Тут Михаил вышел и я решил глянуть, что же ему так дорого. Том был перечитан не раз, это сразу чувствовалось. Загибы уголков, карандашные метки. Титульный лист отсутствовал, как и последняя страница, где печатают всякие сведения. Миша постарался — год издания исчез почти бесследно. Почти. В одном месте цифры всё же уцелели — крохотным хвостиком внизу страницы. Выпустили эту «Обрас комплетас» в восемьдесят четвёртом. Контрабанда натуральная. Я секунду посмотрел на число, потом аккуратно оторвал палевный уголок бумаги и поставил книгу на место. Пусть читает. Будет тяжело тащить поклажу, найдётся что выбросить в первую очередь. Поковырялся ещё немного, и Библия в чёрной коленкоровой обложке скрыла остаток американской валюты. До поезда оставалось долгих шесть часов и я понял, что надо доделать одну вещь. Иначе потом долго себя корить буду. — Миша, я, наверное, отлучусь часика на два. Или немного больше. — Блин, оно тебе надо, Лёня? — устало спросил напарник, сразу сообразив, куда я намылился. — Исчезни и забудь. Так всем лучше. — Поеду, — ответил я и пошёл к двери. Никуда я не звонил. Будь как будет. Если дома — попрощаюсь. Нет — записку напишу. Мне кажется, так правильнее, чем убегать. Не помню даже как добрёл до Лидиного дома. На автомате поднялся по лестнице до квартиры и отпер замок. В конце концов и ключи оставить надо. Не таскать же их через полстраны. Навстречу мне попалась Верочка, перебегавшая из комнаты в кухню. Одной рукой она придерживала уже заметный живот, во второй держала кастрюльку. — Здрасьте. А Лидки дома нет, не пришла ещё. — И тебе не хворать. Подожду в комнате. В комнате я включил свет и сразу прошёл к столу. Вот и тетрадочка есть, на подоконнике лежит. Взял карандаш, сел поудобнее и занёс руку над пустой страницей. Писать я не мастер. Говорить, и то, получается не очень, а уж на бумаге… Ладно, в начале просто: «Лида». Стоп, так не по-людски. Любимая? Нет, чересчур как-то. Будто навсегда. Допишу «Дорогая». Вроде и по-свойски, а с другой стороны — попроще. Так, теперь основная брехня: «Меня срочно отправляют в длительную командировку. На Дальний Восток. Там предстоит много работать. Когда вернусь, не знаю. Места там глухие, письма не обещаю, как получится». Вроде складно вышло. Даже самому почти поверилось. Теперь что? «Обнимаю, твой Лёня»? Тьфу, аж противно. Тут надо написать то, ради чего и ехал. «Лидочка, оставляю тебе деньги. Купи пальто, твоё совсем худое». И подпись: «Леонид». Дописать бы, чтобы в мае увольнялась и ехала на тот же восток, на сколько сил хватит, и сняла себе жильё до сорок пятого включительно. Да ведь не поверит. Выгреб из кармана бумажки по десять червонцев. Сколько там? Да какая разница, на пальто точно хватит, ещё и останется. Вот теперь надо уходить, пока меня тут хозяйка не застала. Пока всё ещё можно уйти просто так. ---------- Глава 20 Глава 20 Домой я вернулся, когда до поезда оставалось ещё часа четыре. Михаил сидел на кухне и что-то читал с карандашом в руках. Небольшая книжка, брошюрка какая-то. — Быстро ты, — удивился напарник. — Дома не было, записку оставил. — Давай тогда чай пить и поедем на вокзал. — Не рано? — Нет. Касса брони сегодня мимо. Чем меньше следов, тем лучше. Под проверку попадёт всё. И вычислить, что билеты взяли на «мёртвых душ», довольно просто. — Хорошо, пусть будет так. Да и ехать до этого Ростова не очень и долго. — Полтора дня. Чуть дольше даже. — Ну, не неделю же. Кстати, вот спросить хотел, раз время есть. — Да? — сказал Миша и отодвинул свою книжечку. — Скоро война. Что насчёт… — Написать письмо Сталину? — хмыкнул напарник. — Типа того. — Это так не работает, — Миша потянулся и сцепил руки за головой. — Любая информация требует подтверждения. И чем она важнее, тем больше нужно доказательств. Желательно из разных источников. Иначе это не разведданные, а паника. Да и не дойдёт такое письмо. Дальше канцелярии не попадёт, даже если ты его прямо в Кремль доставишь. Представляешь, сколько там писем от всяких пророков, изобретателей и прочих сумасшедших? Вот и письмо с разведданными в ту же кучу пойдёт. — И что же, сядешь на жопе ровно? Пятьдесят миллионов так и погибнет? — Почему же, сделаю. Но не сейчас. И не здесь. Я знаю, как это работает. Есть задумки. Пока надо другим заниматься. Тебе чай покрепче, как обычно? * * * Казанский вокзал мне почему-то никогда не нравился. Само здание казалось чуть бестолковым. Но нам же просто уезжать, а не красоту искать. Толпы, стремящиеся уехать хоть на чём-то в любом направлении, ещё в будущем. Возле касс очереди, но совсем куцые, человек по десять. Михаил встал в одну из них, отправив меня сторожить чемоданы. Не лишнее, кстати. Это сейчас один из самых популярных воровских промыслов — вертеть углы. Рассказывали, что орудовали такие виртуозы — любо-дорого посмотреть. Тащили мгновенно, стоило зазеваться буквально на несколько секунд. Напарник вернулся минут через сорок, не больше. — Спального не было, купил два купейных. Нижние места, цени. Так что, может, и без попутчиков обойдёмся. — Сколько до отправления? Два с лишним часа? Пойдём в ресторан, поужинаем на дорожку, — я кивнул на вывеску в конце зала. — Горячего перехватим. Посидели славно: ужин из двух блюд с десертом. Красота, да и только. Щи густые, сметаны в тарелку шлёпнули от души, как для себя. Котлеты такие, что пары хватило с головой. Третья бы точно лишней была. Салат простой, винегретик, но тоже порция пристойная. Встали из-за стола с чувством глубокого удовлетворения. И время провели с толком. За едой почти и не говорили. Кроме «Передай солонку, пожалуйста» и не сказали ничего. Миша о чём-то своём думал, а я не лез. Кто знает, что ему пришлось оставить на той стороне? Это я без роду и племени, а вдруг у него там семья, друзья, какая-нибудь фигня, дорогая сердцу, которая теперь ночью сниться будет? Но спрашивать не стану. Его жизнь, не моя. Объявили подачу поезда, и мы пошли, разобрав чемоданы. На перроне уже толпились торопыги, вечно переживающие, что уедут без них. Они, правда, больше возле плацкартных собрались. А у купейных, которых в составе оказалось аж целых две штуки, почти никто и не стоял. Так что мы показали наши билеты и пошли занимать места. В купе и правда до самого отправления других попутчиков не нарисовалось. Да и вагон полупустой. Так что мы поклажу рассовали и сели ждать, когда же вагончик тронется. — Как думаешь, когда?.. — спросил я. Свои соображения — хорошо, но и чужие иногда неплохо послушать. — Минимум — к утру. Находки, скорее всего, обнаружены. Сейчас трясут окрестности: кто что видел. Думаю, народу на это отправили достаточно. Когда наткнутся на бдительную гражданку, продолжат в указанном направлении. Первым делом опросят дворников. Но там уже ресурсов точно не хватит, чтобы частым гребнем. Реально — к вечеру завтрашнему выяснят, что мы не те, за кого себя выдавали. — И? На этом всё? — Начнут искать на вокзалах. Если бы у нас подгорало, то ехали бы мы порознь, с пересадками. Но нам это не надо. Неделя в запасе, не меньше. Пока эта бригада до конечной доедет, пока вернётся. Под опрос попадут совсем не скоро. К тому времени у чекистов уже появится не одна сотня вариантов, которые надо проверить. Успеем. — Да уж, порадуешься, что сейчас ни камер, ни билетов по паспорту. Попили чай, да и легли спать. И больше ничего не обсуждали. Незачем. А с утра нас решили развлечь. Мы только позавтракали пирожками, купленными в Москве, как почти сразу дверь купе открылась, и заглянул пассажир. Скорее всего, из соседнего купе. Одет по-домашнему: какая-то кофта простенькая, заношенная, штанцы полотняные, тапки стоптанные. Сразу видно: ездит много, опытный путешественник. Лицо простое, глубокой мысли не наблюдается, но дружелюбное. Прямо хочется улыбнуться в ответ. — Мужчины, извините, доброе утро, — чуть смущённо сказал он. — Тут у товарища день рождения. Приглашаем к себе в купе, посидеть. Вы же до Ростова, как и мы? Время скоротаем. Хорошо работает, ничего не скажешь. Глаза, правда, не соответствуют чуток. Никакой приветливости не наблюдается. Надо бы товарищу этот момент проработать. Но кто я такой, чтобы советы давать? — Зайди-ка, — сказал я. Безо всякой улыбки, но и без наезда. Пассажир сразу посерьёзнел, и шагнул в купе. — Я — Лёня Бимбер. Из Москвы. Мы с корешем в Ростов едем, по своему делу. Поищи фраеров в другом месте. Нам базар не нужен. Секунду он смотрел на меня, оценивая. Потом кивнул. — Понял. Ошибочка вышла. Фарту вам. И тихо прикрыл дверь. * * * — Это кличка твоя? — спросил Миша чуть позже, когда катала уже звал на «день рождения» какого-то лоха через пару купе от нашего. — Смешное слово. — Не моя. Я — просто Лабух. А бимбер — это ломик такой, двери отжимать. Учителя моего погоняло. — А ты музыкант, что ли? — Нет, там история запутанная. Когда по малолетке загремел, в СИЗО кто-то ради хохмы прогнал, что я — сын партийца Петра Демичева. Министра культуры, между прочим. Ну и прилипло. А играть ни на чём не умею. Миша усмехнулся — кроме нас двоих, эту шутку здесь понимать некому. Каталы, вроде, нашли лоха и начали усиленно заводить с ним дружбу. Если по классике, то скоро к ним должен прибиться третий, а «именинник» отъедет по причине пьянки. Может, и так будут катать, кто ж их знает, сколько там народу в бригаде едет. Радует одно: проводник с ними точно в доле, ему с ментами откровенничать не захочется. Хотя… все эти варианты лучше в голове не гонять, а то от дурных мыслей она болеть начнёт. Вон, про мушкетёров почитаю. Тоже, конечно, сказка, но хоть время быстрее идёт. А Михаил зарылся в свою брошюрку. Уж не знаю, что он там пытался вычитать, но изучал он её вдоль и поперёк, то и дело листал страницы вперёд и назад, что-то чёркая карандашом. И только после Миллерово согласился сыграть в шашки, которые предлагал между прочих развлечений проводник. Так и рубились с ним до конечной. В Ростов поезд прибыл уже после обеда. Вышел на перрон с облегчением. Надоела немного эта тряска. А на улице хорошо. Морозец совсем небольшой, солнышко светит, ветерок лёгкий. Самое то, чтобы прокатиться куда-нибудь на Левбердон и посидеть в тихом ресторанчике, поесть рыбки. Да там, наверное, и нет сейчас ничего. Главное — хоть ненадолго, но отпустило чувство тревоги, зудящее потихоньку всю дорогу. Я согласен с раскладом, который выдал Миша, пожалуй, даже добавил бы сроку, нам отпущенного, но это ведь мозгам не подвластно. Снять жильё помог таксист-армянин. Стоило ему услышать, что нам бы остановиться ненадолго, как он сразу заявил: — Ничего больше не говори! Сейчас в Нахичевань отвезу, дядя Сурен, будешь как в раю жить! Считай, в центре города, двадцать вторая линия! Может, слишком быстро он это сказал, на грани подозрения, но если так начинаешь думать, то очень скоро будешь бояться в сортир сходить. И я протестовать не стал. Наверное, когда Нахичевань числилась отдельным городом, это и было в её центре, а вот до Ростова… Впрочем, нам всё равно. Главное, чтобы пересидеть немного, пока не порешаем какие-то технические вопросы, как сказал Михаил. От вокзала до двадцать второй линии «эмка» тащилась минут сорок, наверное. Частный сектор, дома, в основном, прошлого века, но кирпич, не мазанки. Дядя Сурен, носатый худой армянин, не выпускающий изо рта трубку, показал нам комнату — одну, но с отдельным входом. Отопление печное, вода из колодца. Ну, после Киева нас таким не испугаешь. Главное, что из окон не дует и дверь крепкая. Никаких клопов, как отдельно заявил хозяин. Сговорились, не торгуясь, и начали обживаться. * * * Расслабиться не удалось даже в первый день. Только и успели, что помыться с дороги. Даже не в бане, а так, ополоснулись. Но комната согрелась хорошо, что настраивало на расслабленный отдых. Как оказалось, у Миши на дальнейшее имелись совсем другие планы. — Садись, — кивнул он на стол. Без обычного «давай» это прозвучало как приказ. После этого он достал из своего чемодана бланк британского паспорта, из-за размеров напоминающий сложенную вдвое поздравительную открытку. Книжица синего цвета с надписью «Бритиш паспорт» вверху, гербом и внизу ещё надпись, про унитед кингдом. Вверху и внизу прямоугольники с закруглёнными углами. — Смотри, — открыл он первый разворот. — Вот здесь будет фотография, тут приметы — рост, форма носа, цвет глаз и прочая хрень. А в этом месте, — ткнул он пальцем рядом с местом для фото, — автограф владельца. Твоя задача сейчас — запомнить имя и соорудить подпись. Чтобы даже спросонку и в дупель пьяный ты мог повторить её, не задумываясь. Это первый этап. Пощупал страницы. Плотные, в трубочку не свернёшь. — Имя мне пофиг, — сказал я. — Давай попроще, чтобы выговорить мог. Но я ведь сказал, что языка не знаю. Ни грамма. — Это у нас второй этап, — сообщил напарник. — Перейдём к нему, когда закончим первый. А имя? Будешь Леопольд Морган. Подпись примерно так должна выглядеть. Тренируйся. — Блин, как кота из мультика. — Короля Бельгии так зовут, если тебя это утешит. — Сказал же, пофиг. — Зато подпись простая. Ещё раз показываю. Крючок, точка и дальше Мочдап. Всё. Давай. Я исписал этим проклятым Мочдапом страниц десять, не меньше. Миша, как мне казалось, находил наслаждение в слежении за тем, как я корябаю это ненавистное слово. И постоянно доставал требованием повторять. — Всё, баста, хватит, — отбросил я в сторону ручку. — Руку скорючило уже. — Ладно, прервёмся. Чай бери. Где хоть этот Сурен такое дерьмо покупает? Называть эту смесь сушёной соломы с навозом можно как угодно, но не чаем. Хорошего только, что горячее. Я взял сушку и намерился откусить от неё кусочек. — Здесь подпиши, — вдруг подсунул мне листик и карандаш Миша. — Да задрал ты уже, на, — я черкнул что-то, лишь бы этот гад отстал. — Ну вот, очень хорошо, — посмотрев на листик, сказал напарник. — Самое главное — не думай, просто пиши. * * * На следующий день ради развлечения мы поехали фотографироваться. На паспорт, конечно. И не к какому-нибудь криминальному деятелю — эти сдадут сначала своим, потом ментам. Чем меньше необычного творится, тем проще это не заметить. Так что мы спросили у дяди Сурена и пошли в местное нахичеванское заведение. Фотография занимала две небольших комнатки возле базарчика. В прихожей собирала заказы армянка лет сорока с румянцем на все щёки и губами, так щедро намазанными кармином, что только чудом краска не сыпалась с них на квитанции. — Нас с товарищем для удостоверения, сорок пять на тридцать пять, матовая бумага, без уголка, по восемь штук, — сообщил приёмщице Михаил. — Это что за документ такой? Не знаю с такими размерами, да ещё и без уголка, — басом произнесла армянка. — Вас, гражданка, это не касается, — ледяным голосом приморозил Михаил. — С мастером решайте. Я посчитаю как на паспорт. В большой комнате, отведённой под студию, как раз шло ответственное мероприятие: фотографировались с младенцем. Кроме молодых родителей, там имелись, судя по всему, ещё и папы-мамы с обеих сторон. Праздник решили отметить на широкую ногу и заказали не только общий снимок, но и с различными сочетаниями. Расстановка и придание соответствующих поз занимали немало времени, да ещё и виновник торжества не совсем понимал уникальность момента и протестовал как мог. Пришлось ждать почти час. Но мне это больше нравилось, чем изображать из себя Леопольда. С утра, кстати, я увидел список фраз, которые мне стоило запомнить и озвучивать по сигналу. С учётом невозможности получить от меня хоть намёк на нормальное произношение, Морган сразу стал жертвой контузии. Сейчас это не редкость — Британия воюет с Гитлером по-взрослому. Ну, им так кажется. Когда очередь дошла и до нас, я удивился. Судя по репликам, которые выдавал невидимый мне из коридорчика фотограф, я думал, что он тоже гордый сын армянского народа. Оказалось — нет. Вполне себе казацкая внешность с усами похлеще, чем у маршала Будённого. Михаил и фотографу сообщил наши хотелки. Мастер только вздохнул и начал налаживать технику. Фотографироваться я не люблю. И дело вовсе не в том, что я получаюсь не очень хорошо. Просто съёмка анфас и в профиль ещё в молодости как-то поумерили желание позировать. Но раз надо — потерплю. И я посидел, глядя чуть выше объектива. К счастью, про птичку никто не говорил. — Когда заказ готов будет? — спросил Михаил. — Через недельку зайдите, сделаем, — ответил фотограф. — Мы за срочность доплатим, — Миша достал из кармана и положил прямо на коробку фотоаппарата пятёрку. — Не знаю даже, заказов много… Хорошо, сделаю вне очереди. Через три дня. — Завтра зайду, — напарник положил сверху ещё пятёрку. — После обеда. Надеюсь, вы меня не разочаруете? — и посмотрел фотографу в глаза. Долго и пристально. Начни он с этого, думаю, и доплачивать бы не пришлось. * * * Миша долбил в меня треклятые английские фразы с неумолимостью бульдозера. И произносил с разными акцентами «Подпишите здесь, сэр», чтобы я любой вариант сразу понял и сомнений не показывал. — Кто знает, как иранский погранец скажет. Может, он в Англии учился и набрался настоящего произношения. Или как индийцы фигачат, что уши в трубочку сворачиваются. Твоё дело — не сомневаться. Я, конечно, рядом буду, да и паспорт глаза замылит, но не хочется, чтобы нас на старте тормознули из-за такой ерунды. Учи, Лёня, без этого никак. — Да надоело оно! Нет у меня способности к языкам! — У тебя стимул есть! — прошипел напарник. — Четыре лимона! Ты думал, за красивые глаза их получишь? Хрена с два! Каждый цент отработаешь! Кстати, насчёт способностей, — продолжил он совершенно спокойно. — Знаешь, какой европейский язык считается самым тяжёлым? — Немецкий? — ляпнул я наугад. — Фигня вообще. Венгерский. А на втором месте? — Говори уже, устроил викторину. — Русский. А ты им владеешь в совершенстве. Поймёшь и заику, и шепелявого, и картавого. Про способности — это от лени. Все могут выучить, не все хотят. — Пойдём уже за фотографиями, голова пухнет. И не вздумай меня на улице добивать этим собачьим языком! — Не видал ты ещё настоящей учёбы. Но всё впереди, — вдруг хохотнул Миша. — Найду тебе таких спецов, что пукать с техасским акцентом будешь. Вот только до места доберёмся. Фотографа позвала приёмщица. Сегодня младенцев не было, и он что-то колдовал в дальней комнате. Или спал там, не знаю. Но выскочил быстро, и конверт с фотографиями нёс чуть не на вытянутых руках. — Вот, пожалуйста, готово всё. Как заказывали, — быстро бормотал он, будто боялся, что если остановится, то произойдёт какая-то авария. — Так, фото… будем считать, в порядке. Негативчики… Не понял, — Михаил поднял взгляд от конверта. — Второй где? Ты что тут мне… — Извините, выпал, наверное. Я не специально! — мастер забежал в каморку и вернулся буквально за секунду. — Вот, пожалуйста! — и подал негатив. — Спасибо, товарищи, за своевременно выполненную работу! — совершенно серьёзным голосом сказал напарник и пошёл на выход. Дома Миша запер дверь, тщательно занавесил окно, и только после этого достал бланки. Рядом положил нож для бумаги, поставил пузырьки, штемпельную подушечку, возле неё — ещё одну. Макнул перо в чернила, попробовал на бумаге. И вдруг написал на белом прямоугольнике внизу обложки: «Mr L. Morgan» — совершенно небрежно. А потом развернул и начал заполнять поля — быстро, не останавливаясь, да так ловко, что я даже засмотрелся. Будто машина двигала пером. Закончив, он несколькими движениями выкроил фотографию, примерил её к прямоугольничку, кивнул удовлетворённо, мазнул клеем и прицепил на место. Взял печать, макнул в штемпельную подушечку, попробовал на бумаге, а после аккуратно приложил к паспорту. — Ну, мистер Морган, распишись-ка вот тут. Можешь даже с заездом на фотографию, не возбраняется. Я сел на стул, взял в руку перо. Сунул его в пузырёк, и сначала потренировался на бумажке. Раз, второй. Вроде ничего. Блин, что-то я не в себе немного. Вздохнул, потом почему-то задержал дыхание, и чёркнул в паспорте. Прощай, Лёня. Вместо точки получилась небольшая запятая, зато «Мочдап» вышло на заглядение. Разве что на конце зависла капля, но Миша её быстро убрал промокашкой. — Ничего так получилось. Как настоящий. Сейчас отметочки о пересечении границ соорудим — и можно выдвигаться в путь. ---------- Глава 21 Глава 21 Утром поехали на вокзал. Надо же глянуть, есть ли билеты. Нечего тут, в Ростове, делать. Первое, что бросилось в глаза — милицейские патрули. Штуки три нарезали круги внутри, и снаружи примерно столько же. Некоторые явно не здешние: при мне у одного мента спросили, как добраться до гостиницы «Ростов», и он ответил что-то типа «Мы тут сами не местные». А до неё от вокзала три квартала. Может, их сюда пригнали из-за приезда какого-то большого начальника. Или нет. Поезд до Баку отправлялся вечером, в десять с копейками. И билетики в дорогущий СВ — пожалуйста, товарищи, с пребольшим удовольствием, хоть двадцать штук сразу. Поели в столовой возле вокзала — вполне пристойно. Щи и котлеты с перловкой. Главное — горячее, съедобное и порции большие, а остальное не так уж и важно. А потом поехали к дяде Сурену, и я до вечера зубрил проклятую английскую белиберду. Это утром, когда мы с пустыми руками сунулись на вокзал, я чувствовал себя почти спокойно. А если тащишь с собой проклятые чемоданы, которые чем дальше мы едем, тем больше напоминают готовую взорваться бомбу — радости мало. Михаила вроде мандраж не пробирает, так ведь и я притворяюсь, что ничего страшного, по стенам не бегаю, истошным голосом «Шеф, всё пропало!» не кричу. Если что, ксива, конечно, поможет, как в Киеве, но светить её не хочется. Лучше уж так. На вокзале накупили пирожков, варёной картохи с яйцами, взяли бутылку молока, да и загрузились в спальный вагон. Поедем как короли. Ни катал, ни шлёперов, которые тырят вещи в поездах. Тут проводник бдит, лишних гоняет, чтобы по ковровой дорожке всякая шелупонь не шаркала. Перекусили чем бог послал и легли спать. Молоко, конечно, придавили сразу, до утра бы оно в тепле не дожило. Ехать тридцать два часа, считай, до послезавтрашнего утра. Учить английские фразы в поезде только сумасшедший будет, так что я спокойненько продолжил читать про мушкетёров. Думаю, до Баку мне книжки хватит, а там я её оставлю на радость кому-нибудь. Проводнику, скорее всего, который найдёт её при уборке. Ночью уже, только Тихорецкую объявили, Михаил вдруг захрипел как-то странно, будто подавился воздухом, дёрнулся раз, второй — и обмяк. Я бы, может, и не заметил, если бы спал. Включил ночник, посмотрел на напарника. Вроде нормально всё. Надо бы ему напомнить, чтобы попил тех таблеточек, а то не нравится мне это дело. Тут, в поезде — ладно, не совсем страшно. А если хрень случится с ним аккурат на иранской границе? Кто мне будет подсказывать, что им там блеять? Вот чего и бойся. Но пока судьба нас несёт, подножки не ставит. Лишь бы фарту нам хватило до упора. Просто этот переезд — последний такой беззаботный. Потому что от азербайджанской столицы нам мотать две с половиной сотни километров до Ленкорани, подозреваю, на чём-то допотопном, времен проклятого царизма. А потом… вообще неизвестность. Утром Миша ни на что не жаловался, но я заметил: и встаёт он с трудом, и как в сортир пошёл, за поручень держался, чтобы не упасть,. — Ты как себя чувствуешь? — спросил я, когда он вернулся и мы сели завтракать. — С чего такая забота? — буркнул Миша. — С того, что у тебя ночью припадок был, а сейчас ты еле ноги переставляешь. — Вот же… — Пилюли свои пей, не забывай. * * * Где-то после Дербента поезд застрял. Просто остановился в чистом поле и стоял. Кто его знает, что там случилось, но тронулись мы только через несколько часов. Я сначала решил, что опять кого-то ловят, но потом успокоился. В купе тепло, чай носят, можно полюбоваться видами Каспия из окна. На улицу я тоже выходил — ноги размять и прогуляться на свежем воздухе. Сдаётся мне, здесь похолоднее, чем в Ростове. Может, тому виной пронизывающий до костей ветер с моря, но радости мало. Когда мы приехали в Баку, до поезда на Ленкорань оставалось каких-то четыре часа. Так что мы с вокзала, считай и не уходили. Поели в ресторане шурпу и плов, а потом просто сидели в зале ожидания. Смотреть город не хотелось. Бывал я тут. А даже если бы и нет, то меня больше заботило, что там дальше случится. Потому что Михаил подробностями не делился. Буркнул, что всё устроит, на том и закончил. Очень обнадёживает. К ленкоранскому поезду, кстати, один купейный вагон всё же прицепили. Намного лучше, чем в плацкарте трястись. В попутчики нам достались какие-то местные чинуши с каменными лицами в чесучовых костюмах и ратиновых пальто. Но галстуки на резинках, что у одного, что у второго. Важные, даже здороваться не стали. Удостоили чести ехать с ними вместе. Но мне не обидно. Вот когда они разуваться начали, тут катастрофа и наступила. Сразу вспомнился «столыпин» с переполненным купе, где конвой на оправку раз в сутки выводит. Вдобавок один из этих деятелей ещё и храпел. Я даже подумал, что в плацкарте ехать было бы не так обидно. Там уже заранее настроен на немытые ноги и перегар. К счастью, в Ленкорань мы приехали вовремя, в восемь утра. Чинуш вместе с их вонючими ногами, кстати, забрали на «эмке», чуть не к вагону подогнали. А мы вместе с прочим народом двинулись на привокзальную площадь. Такси не было. На стоянке томился одинокий извозчик, к которому мы и пошли, пока не нашлось других желающих прокатиться с комфортом. Кобылка у него, конечно, для таксования старовата, будем надеяться, что не сдохнет по дороге. — Салям, уважаемый, — сказал Михаил. — До командования погранотряда. — Две рубль, — объявил явно завышенную цену мужик. — Поехали, — не стал торговаться напарник. По большому счёту, советские деньги нам девать скоро будет некуда. Что-то мне подсказывает: даже в Иране, куда мы собираемся попасть, популярность их весьма низка. Ленкорань — ни разу не город, мелкий посёлок, почти полностью застроенный одноэтажными домиками. Что-то они у себя выращивают, плодовых деревьев много, но сейчас трудно понять, каких именно — зима. До места, на небольшую площадь, на которой стояли официального вида здания, нас «домчали» минут за десять. Тут, судя по всему, в любое место за такое время можно добраться. Извозчик подвёз нас к самому крыльцу, но заходить мы не спешили. — Давай, Лёня, посиди вон там, на лавочке, — сказал Михаил. — Пойду, проверю, хорошо ли я выучил, как правильно документы составлять. — Очень смешно. С Богом, Миша. * * * На быстрое возвращение напарника я не рассчитывал. Сначала ему надо к какому-нибудь начальнику зайти, переговорить, убедить, что мы — те, за кого себя выдаём. Потом начальник позовёт другого начальника, поменьше, введёт того в курс дела, поставит задачу. И ещё чаю попить, три раза, самое малое. Я рассчитывал часа на два, или больше. В конце концов, мы тут собрались нелегально пересекать государственную границу, а не билеты на поезд покупать. Немного удивило, конечно, что я здесь сижу на площади перед штабом погранотряда, а не ныкаюсь в окрестностях вокзала или ещё в каком укромном месте, но потом я подумал, что в случае чего это помогло бы не очень сильно. Лавочка, кстати, хорошая — на солнышке. Сзади — кусты какие-то, ветер не дует, и мне сидеть почти не холодно. Да и не страшно, замёрзну — встану, разомнусь. Мысли, конечно, крутились вокруг одного: а как оно там, внутри? И хоть я и пытался отвлечься от этого, но всё равно возвращался. Картины представлялись самые разные — от уже завертевшейся пьянки до допроса с мордобоем. Чтобы уйти от дури в голове, я принялся рассматривать окрестности и придумывать, что где может происходить. В здании рядом с командованием погранотряда располагался районный комитет партии. А заодно и Ленкоранский райсовет. Вот там самая движуха и шла — люди входили, выходили, курили на крыльце, кого-то звали. Один раз подъехала чёрная «эмка», в которую загрузилась довольно объёмная дамочка с хозяйственной сумкой в руках. Наверняка и наши попутчики где-то там сидят в высоком кабинете на верхнем втором этаже и задумчиво курят «Казбек». Или даже «Герцеговину». Листают с важным видом документы. Потом им организуют обед с пятью переменами блюд и бухлом без меры. Может, даже баньку, или что тут положено, но без девок, потому что настоящий коммунист таким, конечно же, не занимается. Я так живо представил себе работу советского начальства, что чуть не пропустил, как из двери, за которой часа три назад скрылся Михаил, вышел военный. Без шинели, кстати. Недалеко, значит, собрался. И без оружия. Посмотрел он по сторонам, поправил гимнастёрку и направился прямо ко мне. Я сидел и не рыпался. Надумали бы брать, так одним младшим сержантом не обошлись. С другой стороны, могут и просто заманить. Но бежать некуда, мы не кино снимаем. Если даже на рывок пойти, так куда мне деваться? Я вдруг понял, что напрасно не справил малую нужду по приезду. Может, сейчас бы спокойнее сиделось. — Товарищ Демичев? — спросил погранец. — Товарищ Щербаков вас ожидает. Ого, Миша уже там такого авторитета достиг, что посыльным обзавёлся? Но вариант с возможной заманухой, чтобы внутри втихаря скрутить продолжал держать в моих мыслях уверенное первое место. Но я встал, подхватил оба чемодана, и пошёл следом за сержантом. Видать, всё же Мишин авторитет не так крут — помочь погранец не предложил. * * * Наверное, у военных эта проходная как-то по-особому называется. Короче, там стоял часовой. С винтовкой, как положено. Чуток расслабленно, даже к стене привалился, но оружие из рук не выпускал. Увидев нас, он только переступил с ноги на ногу. Казалось, мы его ни капли не заинтересовали — на лице, густо усеянном веснушками, точно ничего не пошевелилось. — Ты, Шахов, совсем уже расслабился, — сказал ему младший сержант. — Что надо делать, когда видишь старшего по званию? Наряд вне очереди тебе. — Есть наряд вне очереди, — ответил дежурный. И добавил, чуть помолчав: — Товарищ младший сержант. Да тут нешуточные страсти кипят. Видать, этот Шахов оказался вторым в гонке за такое высокое звание. Ну да, петлицы с одиноким треугольником у моего провожатого совсем новенькие. Впрочем, мысль эта мелькнула и пропала, потому что в следующую секунду я услышал: — Ключ от гауптвахты дай. — Часовой, товарищ младший сержант, во время несения службы не должен отвлекаться на просьбы посторонних. Тебе надо, сам и бери. Внутри всё опустилось. Значит, загребли. Лишь бы перед расстрелом не сильно мучили, а то я этого не люблю. Младший сержант обошёл стол, выдвинул ящик, порылся в коробке и вытащил оттуда ключ с биркой. — Пойдемте, товарищ, — кивнул он и двинулся дальше, не оглядываясь. Странно, но меня никто не обыскивает и даже чемоданы не отбирают. Схватив покрепче ручки, поплёлся за ним. Через переход мы попали во двор, миновали плац и остановились перед небольшим бревенчатым флигельком, буквально пять на пять. Одно окно сбоку. Провожатый отпер обыкновенный висячий замок и распахнул дверь. — Проходите, товарищ Демичев. Сейчас печку растопим, сразу согреется. Я потом ещё дров принесу. Совершенно не обращая на меня внимания, он начал возиться с буржуйкой. Я осмотрелся. В небольшой комнате уместились три кровати и стол с тремя табуретками. Возле двери в стену забиты гвозди вместо вешалки. И умывальник в углу. — Ну вот, готово, — объявил младший сержант, закрывая дверцу печки. — Подождите пять минут, чайку соображу и перекусить что-нибудь. Да вы ставьте вашу поклажу куда хотите, товарищ Демичев. Я понял, что так и стою с чемоданами в руках. Да уж, нежданчик. Похоже, арест пока откладывается. У них здесь два в одном — гауптвахта и гостиница для приезжих. — Спасибо, — кивнул я. — Перекусить — это дело. * * * Михаил пришёл минут через пятнадцать, когда я уже смолотил миску пшёнки с мясной подливой и на десерт пил чай с чёрным хлебом. А что, мне потом холодным есть? Пока напарник по тёплым кабинетам лясы точил, я на лавочке мёрз, а потом чуть кирпичей не отложил, когда думал, что нас взяли. — Смотрю, ты тут обжился уже, — сказал Миша как ни в чём не бывало и сел на табурет по другую сторону стола. — Да уж, — ответил я, прихлёбывая из кружки. — когда этот хлопчик меня на гауптвахту вёл… — Короче, — влез в моё возмущение напарник, — сегодня здесь перекантуемся, завтра с утра едем на заставу. Там всё организуют, проводника дадут. По морю, к сожалению, никак. Придётся пешочком. — Лихо ты, — хмыкнул я. — За три часа такое провернуть. — А я говорил: главное, правильно документы оформить. Остальное само сделается. Если знаешь, как работа устроена, влезть легче. — Собирался похвалить, но ты меня опередил, — буркнул я. — Радоваться будем, когда дело сделаем. Даже не зная всей кухни, я тебе сейчас придумаю кучу поганок, что могут случиться. Бери вон, кашу ешь, пока горячая. И всё. Больше в этот день ничего и не произошло. Через час примерно пришёл тот же младший сержант, забрал посуду. Потом какой-то хлопчик притащил дров, свалив их в кучу возле буржуйки. Звание его определить не удалось, одет военный был в бушлат без петлиц. Принесли керосиновую лампу, сразу провонявшую сладковатым запахом комнатёнку. После этого ещё покормили, уже вечером. И пару раз в сортир за плацем сходили. А остальное время бессовестно дрыхли и подкидывали дрова в буржуйку. Вот и все развлечения. Вечером, когда солдатики на плацу позанимались шагистикой и перестояли поверку, я напихал в печку дров, сколько уместилось. Фигня эта греется быстро, но с той же скоростью и остывает, стоит огню в ней погаснуть. Надеюсь, двух одеял хватит, не замёрзну. Не хотелось бы среди ночи вставать, чтобы топить. — Да не переживай ты, ложись, — сказал Михаил. — Я днём выспался, спать пока не буду. Утром нас разбудили ни свет ни заря. На улице даже рассветать не начало. Дверь распахнулась, кто-то ввалился внутрь, не постучав. — Кто тут на шестую заставу? — спросил неизвестный. — Через полчаса выезжаем. Как раз позавтракать успеете. * * * Завтрак оказался так себе: такой же жидкий чаёк, что и вчера, заваренный в двухвёдерной кастрюле, а сейчас просто разогретый на плите, да чёрствый чёрный хлеб — один кусок с маслом, и сколько хочешь — с солью. Но покормили, не забыли, и за то спасибо. Не с пустым брюхом до этой заставы добираться. Может, туда час ехать, а, может, и день. Особого комфорта я и не ждал, так что места в кузове полуторки не удивили. Хорошо хоть, сверху натянут брезентовый тент, это уже в плюс записать можно. Да ещё и водила оказался заботливым парнем. Глянув на наши столичные одёжки, он вздохнул и пошёл куда-то. Вернулся он через пару минут, неся в охапке два здоровенных тулупа. — Вот, держите, а то лихо будет в дороге. Тулупы, несмотря на древний вид, продолжали нещадно вонять овчиной. Зато сразу появилась уверенность, что холод мы переживём. Заворачиваться в него я не стал, пока не полезем в кузов. Здесь мне и так не очень холодно. — Давайте чемоданы, я их там закреплю, чтобы по дороге не улетели, — предложил он. — Мы сами, — буркнул Миша. — Вон, старшина идёт, сейчас поедем, — показал в сторону кухни водила. Мы полезли в кузов и пристроили свою поклажу среди ящиков и коробок. Потом накинули тулупы и сели на лавочку, прилаженную сразу за кабиной. Тоже плюс, кстати, я уже настроился сидеть на полу. Кто-то грузно взобрался на задний борт и откинул тент. В появившемся проёме я увидел усатого дядьку лет сорока в бушлате с четырьмя треугольниками в петлицах. — Готовы? Значит, поехали, — кивнул он и спрыгнул на землю. — Закрывай, Вяхирев. Подошёл водила, заглянул к нам, улыбнулся. — Если что, не обижайтесь, дорога такая. Закрылся борт, хлопнули двери в кабине — сначала правая, потом левая, завёлся двигатель, машина тронулась с места, неожиданно мягко и плавно, и мы поехали. Куда? На шестую заставу, конечно, где бы она ни была. ---------- Глава 22 Глава 22 Поездка в полуторке больше всего напоминала автозак — неудобно, ничего не видно, и непонятно, сколько осталось ехать. Разве что конвоя нет, и «стакан» не предусмотрен. Можно, конечно, пролезть между ящиков, приоткрыть тент и поглазеть на дорогу, но я и без этого знаю, что увижу — пыль и камни. Шестая застава — не самая дальняя. Так, серединка на половинку. Это нам рассказал старшина Шамхалов — тот, что подошёл в последний момент перед выездом. Не сказать, что он обрадовался неожиданному попутному грузу. Но и огорчился не очень. Мы для него вроде дополнительной тяжести. Вернее, для полуторки. По путевому листу — тридцать восемь километров от Ленкорани. По времени — часа четыре. Всё потому, что дорога — дрянь, а грузовик надо бы списать давно, да замену никто не даёт. Вот и приходится ездить на этом недоразумении. Мы не в претензии. Другого транспорта нет, а нам хоть на чём, а вперёд. На привале старшина с водилой что-то начали изучать под капотом, а мы с Михаилом отошли в сторонку, полюбоваться горными видами. — Расскажи, чисто для справки, как это удалось? — кивнул я на машину. — Дело сделано, теперь ведь можно? Сам говорил, что тут бумажка — самое главное. А ты телеграмм секретных не отправлял, и местные должны бы проверить наверху, что за хрен прибыл. — Я же сказал: надо знать, как работа устроена. Привёз я с собой конверт с печатями, на котором написано: «Начальнику Ленкоранского погранотряда лично в руки». А внутри приказ: обеспечить переход двух человек, в официальных документах не фиксировать. Такое редко делали, но кому надо, тот знает. Вот и всё. Не переживай, Лёня, нам предстоит незабываемое путешествие. — С нетерпением буду ждать, когда оно закончится. Знаешь, я чувствую себя бумажкой, которую спустили в унитаз. Лечу по канализации и не могу остановиться. Только знаю, что впереди здоровенная куча дерьма. — Так у нас вся жизнь такая. Просто иногда кажется, что можно повернуть. Уныние, Лёня — смертный грех, как учит нас церковь. — Я агностик, мне попы не указ. — Ого, какие слова в ход пошли, — усмехнулся Михаил. — Не ожидал. — Чтоб ты знал, на зоне и не такое иной раз выучишь. * * * Командовал шестой заставой младший лейтенант Боряков — не то мордвин, не то татарин. Лицом вроде русский, но говорил с мягким акцентом. К нашему появлению он отнёсся как к неприятному сюрпризу. Предупредить его не могли — рация сдохла, а чинить её никто не берётся. Замену тоже не дали, посоветовали потерпеть немного. Мне их проблемы побоку, но захотелось облегчённо вздохнуть: даже если нас разоблачат на днях, то к тому времени, когда сюда кто-нибудь приедет, о нашем существовании точно забудут. — Что же, товарищи, — Боряков аккуратно спрятал приказ из погранотряда в планшет, — пока располагайтесь в Ленинской комнате, пообедаете, а я за проводником пошлю. Громкое название Ленинской комнаты таило за собой помещение площадью метров двадцать с одиноким столом и полутора десятками табуреток. Ну, и стандартный иконостас на стене в виде святой троицы основоположников и примкнувшего к ним вождя народов, а также унылого Дзержинского и важного Берии. Чуть в сторонке висел портретик генерал-лейтенанта с таким преданным выражением лица, что становилось заранее жаль его подчинённых. Такие о потерях не думают, исключительно о рапорте наверх. Наверное, начальник всех пограничников. На столе ещё лежали подшивки «Правды» и «Красной звезды», их сопровождавший нас солдат быстро сгрузил на табурет в углу, под картой, на которой кто-то попытался изобразить участок границы заставы. Я только глянул на схему и отвернулся: где-то там и мы пойдём, но сейчас разницы нет. Мы сели и начали ждать. Обед — дело хорошее. Понятно: тут с разносолами совсем беда — едят, что придётся. Но я, к примеру, без фуагра могу выдержать довольно продолжительное время. Пятый год уже терплю, ничего, даже не чувствую себя хуже. Вот такая у меня сила воли. От остальной казармы нас отделяла тонюсенькая фанерная стеночка, за которой постоянно кто-то шоркался, так что мы, не сговариваясь, просто молчали, вытянув ноги к буржуйке. Боряков нас, кстати, держит за очень высокое начальство: перед тем как войти, потоптался у двери и осторожно постучал. Вошёл и сразу козырнул. — Товарищ… — тут он замялся, не зная, как обратиться к Михаилу, — сейчас сюда обед принесут. Потом организуем отдых. Проводника доставят… к вечеру, скорее всего. — Ты, лейтенант, выдохни пока, — устало сказал напарник. — Мы тут люди неофициальные, так что на нас сильно не оглядывайся, занимайся своими делами. За заботу — отдельная благодарность. — Разрешите идти? — спросил Боряков. — Давай, только не строевым, — буркнул Миша. — Скажи там своим, пусть чаю принесут побольше. * * * Проводник прибыл к вечеру, уже почти стемнело. Сначала в Ленинскую комнату вошёл старшина. Мы как раз встали после попытки выспаться впрок и сели пить чай. Шамхалов прокашлялся в кулак и сказал: — Приятного аппетита. Вот, знакомьтесь, Пейраз. Наш, местный, талыш, — он посторонился, и вперёд шагнул усач лет сорока, носатый, большие карие глаза чуть навыкате. Одет в ватный халат и папаху, на ногах войлочные сапоги. Чем талыши от азербайджанцев отличаются — не знаю. Как по мне, ничем. Но если им это важно, пусть будет так. — Салам алейкум, — сказал проводник. — Ваалейкум ассалам, — поздоровался Михаил. — Проходите, садитесь, угощайтесь чаем. — Пойду я, — отказался от угощения старшина. — Дальше вы сами. Пейраз сел к столу, и Михаил налил ему чай в жестяную кружку. Проводник отхлебнул, как мне показалось, для порядку, и отставил угощение в сторону. Я уже подготовился к длинной беседе, обсуждению урожая в прошлом году и видов на приплод овец осенью, но талыш удивил: — Я вас на та сторона проведу. Куда надо? — Тегеран, — спокойно, будто обсуждал покупку кебаба в закусочной, ответил Миша. — Туда не могу. Ардебиль ходим, там родня есть, по жена. Он ведёт дальше. — Ты уверен, что он сделает? И снова я удивился — вместо вскакивания и воплей с ударами кулаком в грудь Пейраз просто сказал: — Да. Обещаю. Хочешь, Коран клянусь? — Не надо, — отмахнулся Миша. — Где ты сейчас муллу найдёшь, чтобы тот подтвердил твою клятву? Сколько возьмёшь за всё? — Две тысяча рубль. За такие деньги работяга в Москве будет вкалывать целый год. А этот носатый просит их за пару ночей в горах. Но нам не жалко. — Хорошо, — медленно кивнул Михаил. — Это уже с родственником? — Да. Я с она сам говорю. — Мы согласны. Плачу сейчас половину, остальное — в Ардебиле. — Теперь иди со мной. Выходим дорога рано утро. Одежда дам, осёл дам. Готов? * * * Идти пришлось пешком. Недалеко, километров пять. Чемоданы мы перевязали верёвками и потащили на спинах. Проводник шёл впереди и подсвечивал дорогу какой-то коптилкой. Света она давала примерно ни хрена. Пару раз споткнувшись, Миша достал фонарик, включил, и отдал Пейразу. Дело сразу пошло скорее. Добрались мы до точки за час, даже запыхались не сильно. Не дошли мы метров десять до ограды, как из-под забора начала брехать мелкая шавка. Недолго, тявкнула раз пять и заткнулась. В окнах мелькнул тусклый свет керосиновой лампы, и на порог выскочила женщина. В темноте не разобрать ни возраста, ни даже фигуры. Только по голосу и понял. Пейраз что-то сказал ей, судя по всему, какие-то ценные указания раздавал. Дама скрылась в доме, а потом и мы вошли следом за проводником. — Отдыхаем сейчас немного. Рано встаём, одеваться. Твой вещи горы нельзя ходить. Собственно, на этом всё и закончилось. Хозяин показал нам на деревянные топчаны и ушёл, даже не дожидаясь, когда мы уляжемся. Я после всех приключений прошлых дней отрубился почти сразу. А ведь сегодня снова пытался выспаться впрок. Жаль, не получилось. Разбудил нас Пейраз совсем рано. На улице точно темень ещё была. Налил нам чаю, дал по лепёшке, на том и закончили. Хорошо, лаваши свежие, годится. Одежду он нам дал примерно такую же, что носил и сам: войлочные сапоги, ватные штаны, стёганый халат, папаху. Я одевался и старался не думать, кто эту шапку таскал на своей голове до меня. Сейчас не до красоты. Надеюсь, нам не придётся карабкаться на перевалы высотой три километра и лезть через снежные завалы. Как оделись, перешли к транспорту. Это я выяснил, когда мы потащили чемоданы в сараюшку во дворе. Оказалось, конюшня. Или как называется помещение, где ослов держат? Целых три штуки бессовестно дрыхли, развалившись на соломе. Впрочем, на наше появление они отреагировали, приподняв головы, но сочли наш приход не представляющим интереса. Проводник разбудил двоих лёгкими пинками, а третий встал за компанию. — Этот два берём, вещи грузим, идём. Меня слушать, с дорога не уходить. Зимой плохой путь, Пейраз приведёт как надо. Чемоданы отправились в мешки, те, в свою очередь — на осла. Что-то ещё проводник нагрузил на его напарника, и мы вышли на улицу. Не могу даже поверить, что мы вот так просто сейчас перейдём одну из самых охраняемых границ. * * * Пейраз, конечно, дело своё знал крепко. Выдвинулись мы — только-только сереть начало, а не прошли мы и полкилометра, как уже и рассвело. Уверен, никаких будильников в его доме никогда не имелось, так что, как он отличает вот эту темноту, когда пора вставать, от другой, когда можно немного полежать — не знаю. У меня таких талантов никогда не проявлялось. Я просто считал хорошими те времена, когда не надо вставать к определённому часу. Дорогой то, по чему мы шли, язык не повернулся бы назвать. Так, тропка, направление которой угадывалось только иногда. Понятно, что дружба с руководством погранцов давала свои плюсы, и те закрывали глаза на его бизнес взамен на всякого рода услуги. И вряд ли все они носили такой благородный характер, как сейчас. Думаю, талыш уже давно подмял под себя всю контрабандную торговлю, задавив конкурентов с помощью властей. Но это не моё дело. Свято место пусто не бывает — не Пейраз, так Теймураз или Махмуд сейчас бы точно так же молча шагали вперёд, тратя слова только чтобы подогнать одного из ослов. Шли мы со скоростью явно небольшой. Кто-то мог бы назвать её прогулочной. Но я до первого привала, который случился примерно к полудню, немного запарился. А ведь мы пёрли по сравнительно равнинному участку: то по берегам почти пересохших ручьёв, то просто по тропке между камней. Один раз километра два прогулялись по какой-то заброшенной дороге. Не знаю как Михаил, а я старался на горизонт не засматриваться. Потому что именно там всё больше увеличивались горы. Может, каким туристам-альпинистам, которым в радость промчаться стадом бугаёв через скалы, предстоящая нам преграда показалась бы мелким недоразумением, но не мне. Предпочитаю более равнинные места. Поэтому, кстати, Стамбул, красивейший, по мнению некоторых, город, я возненавидел люто и сразу. Просто там ровных участков суши нет. Та же фигня и с Сан-Франциско. Будет возможность, выберу для жизни что-нибудь гладкое, как стол. На привале проводник развёл небольшой костёр и вскипятил в котелке воду из ближайшего ручья. Заварил чай и выдал нам по паре лепёшек, куску не то козьего, не то овечьего сыра — просто запах был настолько мощный, что я не смог угадать автора. И на десерт мы получили вяленое мясо. Жвачка натуральная, вкуса почти никакого, один аромат. * * * До заката мы прошагали ещё километров пятнадцать. В самый раз до того места, с которого направление наблюдалось только одно: вверх. Кстати, стоило солнцу пойти вниз, стало сильно свежо, и ватные штаны начали пропускать холод. Пейраз свернул в сторону, провёл нас ещё метров двести, и мы оказались перед небольшой пещерой. Она явно использовалась, и совсем не редко — остатки костра видел даже такой могучий следопыт, как я. Не знаю, как Миша, не спрашивал, но мне хватило сегодняшнего дня, чтобы понять: горы — это совсем не для меня. Хотелось лечь, сытно поесть, потом поспать, а утром чтобы за нами приехал автобус и отвёз домой. И это, кстати, ещё всякой летающей дряни в воздухе нет — сезон неподходящий. С мухами и гнусом умереть можно намного быстрее. Наверное, совпало, но стоило мне подумать о личной непереносимости нагромождения камней, как Пейраз, до этого возившийся с осликами, выдал самую длинную на сегодня речь: — Завтра перевал. Потом дорога легче. У меня прямо душа запела. Всю жизнь мечтал по перевалам побегать. С другой стороны, выбора особого нет. Так что сейчас надо подкрепиться тем же вонючим сыром и почерствевшей за день лепёшкой, запить это дело варевом, которое здесь по недоразумению называют чаем, завернуться в бурку и попытаться поспать. Все остальные варианты голоднее, холоднее и бестолковее. * * * Утро началось с неудачи. Нет, пока мы сидели у костра и завтракали, всё шло более или менее неплохо. Сейчас не до вкусовых особенностей сыра или вяленого мяса. Главное, чтобы брюхо набить, остальное стерпится. И когда от пещеры первые пятьдесят метров прошли, ничего, как говорится, не предвещало. А потом я споткнулся, до того неудачно, что рухнул на бок и пребольно ушиб правый локоть. Так стрельнуло, что слёзы сами потекли. И вот лежу я, весь из себя несчастный, смотрю на подмёрзшую лужицу и думаю: что делать, если я руку сломал? Но тут заинтересованные лица быстренько собрали совещание из одного человека и он спросил: — Долго валяться собираешься? Нам сегодня через перевал ещё пройти надо. — А если я руку сломал? Болит, собака. — Хватит ныть. Пальцы шевелятся? Нормально. Вставай. Если перелом, палку привяжем и пойдёшь дальше. Я кое-как поднялся. Рука работает, вроде, хоть и болит. Нести мне пока ничего не надо: вон, ослы всю поклажу на себе тащат. А мы за отпечатанные в двадцать первом веке советские деньги, которые девать некуда, туристами идём. Так что я вздохнул тяжело — надо ведь, чтобы хоть кто-то пожалел, и пошёл догонять Пейраза, успевшего отойти вперёд со своими ослами. Подъём мне не понравился. Толковой тропы не было, приходилось местами совершать чудеса акробатики. Я ждал привала, чтобы достать запасную рубаху и переодеться, потому что впору было выкручивать пропотевшую одежду. Но проводник всё шёл и шёл дальше, не останавливаясь. Ослы состояли в явном сговоре с ним, и тоже отдыха не просили. Привал случился практически у самого перевала. Оставалось метров сто пути, когда Пейраз сказал: — Хорошо шли. Отдыхаем. Но сам пошёл вперёд. Наверху проводник остановился, даже присел за каким-то камнем, потом вернулся. Ничего не сказал, но костёр пошёл разводить в стороне. — Что не так на той стороне? — спросил Михаил. — Жандарм. Далеко внизу. Я их знай хорошо, скоро уходят. Блин, так мы уже, оказывается, границу перешли? Как-то незаметно это произошло. Но я был занят поисками запасной рубашки и обсуждать такое знаменательное событие не стал. Да и какая разница? Иран этот нам — что шёл, что ехал. Мы из него стартуем. Рука, вроде, целая, только по ней начал наливаться здоровенный синяк. Вот это главнее. На перевале задерживаться не стали. Ежу понятно, что стоящий на вершине человек заметен издалека. Тем более что проводник на всякий случай повёл нас очередной кривой дорожкой, и спуск занял как бы не больше времени чем подъём. Но я был рад — больше гор впереди не ожидалось, сплошная равнина до самого моря. И да, там ходят поезда и ездят машины с автобусами, с помощью которых можно сильно ускорить передвижение. Это мне Миша рассказал, у него, наверное, в школе по географии пятёрка была. На ночёвку мы встали часа за два до заката. Наверное, потому, что дальше по дороге с незаметными полуразрушенными домиками дело обстояло чуть хуже. До Ардебиля остался один дневной переход. ---------- Глава 23 Глава 23 Утром встали в сумерках. Наскоро позавтракали и собрались. Но стоило нам пройти буквально пару километров, как погода начала портиться. Откуда-то налетели тучи, которые быстренько подогнали нам радость в виде холодного дождя с мелкими добавками мокрого снега. Если искать в этом плюсы, то стоит порадоваться, что случилась поганка по эту сторону перевала. Я только представил, что карабкался бы по мокрым камням, и как-то мне сразу стало не по себе. Потому что влезть наверх и по сухому склону получилось с трудом. — Что делать будем? — спросил Михаил у проводника. — Идём, — не задумываясь, ответил он. — Такой дождь никого на дорога. Так-то он прав, спору нет. Никаких патрулей встретить не должны. Возвращаться смысла никакого, всё равно в этих развалинах толком не укрыться, намокнем. А так — хоть сколько-нибудь, а продвинемся. Единственное, что дал нам Пейраз, чтобы защититься от дождя — армейские плащ-палатки. Я такое не носил никогда, только на других видел, так что немного запутался в простой, казалось бы, одёжке. Но напарник молча пришёл на помощь, не дал опозориться перед проводником. Впрочем, тому, кажется всё равно, даже если бы мы эти накидки и вовсе надевать не стали. Противный дождь летел, конечно же, в лицо. Одежда начала намокать, что тоже радости не добавляло. До Ардебиля оставалось километров тридцать. Если идти обычным шагом по ровной местности — шесть часов. Ничего сложного. Но по каменистой равнине, без дороги, в таких условиях… Я уже и не надеялся, что сегодня дойдём до места. Мы и до этого особо не переговаривались в дороге, а сейчас и подавно. Тут бы уследить за ослиными задницами, торчащими перед носом. Не очень приятно, зато точно знаешь, что идёшь правильно. Правда, скоро ослов заменила спина напарника, который шёл вперёд, будто ничего и не случилось. Моя закалка, как оказалось, хороша там, где торчишь на месте. А ведь я считал себя неплохим пешеходом — и на прогулке всегда старался не в углу отсиживаться, а нарезал круги, и на воле выхаживал километры по улицам. Но здесь любовь к неспешным прогулкам помогала слабо. Ничего увлекательного в шлепании по холодным лужам я не находил, и всё это начинало бесить. Халат точно потяжелел килограмм на десять. К тому же где-то постоянно свербела мыслишка о патрулях. Одна надежда, что Пейраз знает, как с ними договориться, если не получится спрятаться. * * * Привал устроили часа через три, когда я уже вывесил язык на плечо и дышал не хуже загнанной лошади. Но ради меня, конечно, пораньше никто и не собирался останавливаться. Впрочем, я и не просил. Мне хотелось попасть в этот чёртов Ардебиль, под крышу, в тепло. Остановились мы в какой-то будке. Не знаю, зачем её поставили. Может, для каких-то пастухов. Или почтальонов. Толку с этого сарайчика было чуть — дыры в стенах и кровле не давали забыть о погоде ни на секунду. Может, я привык уже, но мне показалось, что в последние полчаса холодный душ на улице стал потише, временами переходя в морось. Огонь разводить не стали. Посидели, укрывшись бурками, погрызли лаваш с сыром. Что-то мне подсказывает, что я ещё долго не буду даже смотреть в сторону этого продукта. За три дня надоел хуже баланды. Выдающийся результат, нечего и говорить. Собрались и пошли. Даже ослы зашагали с явной неохотой. Да и кому понравится такое издевательство? По моим расчётам, мы с утра отмотали километров двадцать. Дождь уверенно перешёл в сырость, из который кто-то время от времени швырялся большими холодными каплями, будто мы шли под деревьями. Каких-то три часа, и мы у цели. Если ничего не случится, дополнил я собственную мысль. И тут же Пейраз, шедший впереди, замер на месте. А потом повернулся к нам. — Сейчас молчать. Я говорить. Всё в порядке, не бойся. Ага, а вот и причина беспокойства. Проводник просто знал, чего ждать, и увидел угрозу заранее. К нам подъехали какие-то оборванцы, но верхом и с древними карамультуками за спиной. Слезать на землю не стали, что, вроде как, является признаком хамства и неуважения. Но это не помешало Пейразу вежливо произнести свой «Салам алейкум», а потом продолжить на местном наречии. Один из оборванцев начал откровенно быковать, тут и переводчиком быть не обязательно. Второй отъехал на пару-тройку шагов в сторону и молчал. Наш проводник наезда не испугался, говорил спокойно и твёрдо. Типа представлялся и своих старших называл. Коняшка у молчаливого фыркнула и чуток дёрнулась, на что тот наклонился и начал что-то бормотать. Тут же Миша шагнул ко мне, совсем немного, буквально полшага, и тихо сказал: — Начнётся стрельба — сразу падай на землю. * * * Никакой пальбы, к счастью, не случилось. Наверное, крыша у Пейраза оказалась покруче, чем у самозваных сборщиков платы за проход по их земле. Они полопотали возмущенно ещё немного, и поехали дальше, получать люлей за то, что пустыми вернулись. Это я от нервов понапридумал, конечно. Нам проводник объяснять ничего не стал, типа, с самого начала сказал, всё в порядке будет. Но пошли мы вроде как чуть быстрее. Наверное, всем в тепло хотелось, вот и взяли ускорение перед финишем. Когда на горизонте показались мелкие точки, от которых вверх шёл дым, я понял — счастье близко. Наверняка это тот самый Ардебиль, к которому мы третий день пилим. Если бы не погодка, наверное, мы бы эти мазанки раньше увидели. Сто процентов, ещё примерно час тащиться до этих домов. Пейраз вывел-таки нас под конец путешествия на нормальную дорогу. Не асфальт, но хотя бы без камней под ногами. Наверное, знает, что делает, потому что даже в такой жопе мира точно есть полиция, с которой нам пока лучше не встречаться. Потому что и советский, и британский паспорт в этих краях — большая редкость. Это точно не центр персидского туризма, некоторые местные вряд ли видели за всю жизнь хоть одного европейца. Оказалось, мы просто срезали маршрут. Когда дорога повернула налево, наш отряд пошёл прямо. Наверное, где-то там среди этих домиков, которые уже настолько близко, что в некоторых из них даже окна видны, и живёт родня жены Пейраза. Может, у этого троюродного брата их забора и грузовик имеется, он нас закинет в кузов, да и отвезёт в столицу своей родины быстро и без хлопот? На худой конец я согласен и на телегу, лишь бы ноги не бить. А пока придётся тащиться за этими родственниками ослика Иа, поочерёдно хлюпая в луже и спотыкаясь о камень, внезапно выпрыгнувший из земли прямо перед ногой. Казалось, халупы на окраине Ардебиля отодвигаются от нас с помощью каких-то специальных приспособлений. Потому что Михаил давно сказал, что окна видны с двух километров, с тех пор уже и телега возле какого-то дома стала видна, а мы всё шагаем. Наконец, у неизвестного волшебника кончились силы, и мы каким-то рывком сразу приблизились к домам на окраине. Забрехали собаки, потянуло едой, вдалеке лаялись бабы. Пейраз уверенно повёл нас в какой-то узенький проход, свернул пару раз, и остановился перед воротами, ничем не отличающимися от таких же рядом. Вот тогда я и понял, что мы наконец-то пришли. * * * На стук отозвались довольно скоро. Минуты не прошло, какой-то мужик выкрикнул местное «Кого там принесло? Наши все дома». Пейраз ответил. Пароль сработал, за забором загремело, и ворота открылись. Не нараспашку, а так, только чтобы протиснуться гружёному ослику. Этот дом был куда богаче, чем у талыша по ту сторону границы. Два этажа, двор мощёный, сразу видно: не бедствует хозяин. С Пейразом они поздоровались чин по чину, с обнимашками и долгим рукопожатием обеими руками. Признали родню, короче. Хотя не похожи они, конечно, разве что глаза большие. А так, встретил нас долговязый, сутулый, с аккуратной бородой и слишком ровными бровями. И кожа светлая, чуть смуглый разве что. Одет по-домашнему, в широкие штаны и длинную плотную рубаху навыпуск. Потом и до нас очередь дошла. К нам, конечно, хозяин отнёсся спокойнее, на шею не бросался. Кивнул, произнёс обычное приветствие, выслушал стандартный ответ, а потом пригласил в дом. Ну да, гость — дело святое, даже если он враг, накормить и спать уложить всё равно надо. Сначала мы прошли по длинному тёмному коридору во внутренний дворик, а потом нас завели в довольно просторную комнату, хорошо натопленную. Вот только мебели там не было, один ковёр на полу. Пейраз, который пришёл с нами, объяснил: — Сейчас раздеваться, хамам идти. Потом еда, отдыхать. Завтра Рустам везёт Техран. Хорошо? — Да, — кивнул Михаил. — Ты сделал как договорились. Получай свои деньги, — он вытащил из внутренностей одежды бумажник и достал стопку купюр. — Здесь немного больше, за скорость. — Мотешкарам. Спасибо, — кивнул Пейраз. — приятно иметь дело с тобой. Будешь идти ещё, я поведу. — Скажи, чтобы наши вещи сюда принесли, — велел напарник. — Конечно, — ответил проводник. — Ничего не пропадёт. Мне показалось, или он чище по-русски заговорил? Раньше акцент погуще был, и предложения корявые. Хамам, конечно, скромненький. Моечная, одно слово. Две лавки и бадья с горячей водой. Плюс жидкое мыло с запахом хозяйственного. Но мне понравилось. Сразу легче стало. А как в чистое переоделся — и вовсе праздник наступил. Вещи наши уволокли стирать, а нас пригласили за стол. Просто красота у этих персов. Так накормили, что еле встал. Толком всё и не запомнил: сначала думал как примоститься, чтобы есть, сидя на ковре, а потом осоловел от изобилия. Спать нам постелили на полу — какие-то толстые матрасы, подушки здоровенные. Так бы и лежал, не вставая, пока весь этот поход не забудется. * * * К счастью, Рустам владел не только местными языками. Пару слов на русском связать у него получилось. Ну, и Пейраз помог с переводом того, что его родственник на иностранном сказать не мог. Из объяснений нового проводника удалось узнать, что нам предстоит очень насыщенное путешествие. Сначала мы на машине едем в город Пехлеви, на берегу Каспия. Причём сам факт наличия автомобиля преподносился как что-то крайне важное и редкое в этих местах. С машины пересаживаемся на корабль, который нас доставит в какой-то Бендер-Шах. Это на том же море, конечно, но чуть подальше. А уже там садимся на поезд, который доставит нас в Тегеран. И всё это за три дня. Или пять, если честно. Точных сроков новый проводник не назвал, да и понятно, что от него не всё зависит. Главное, чтобы было чем заплатить. Если у нас нет риалов, то Рустам готов пойти навстречу и поменять валюту по самому выгодному курсу. Михаил подумал и сказал, что доплата за попутный транспорт справедлива. Тем более, что советские рубли здесь вполне себе ходовые деньги. Не то, чтобы везде и с радостью, но найти менялу не так уж и трудно. Вот и замечательно, что мы не стали устраивать из них костёр или использовать не по назначению другими способами. Сколько бы там ни было припрятано в разных заначках, а запас карман не тянет. — Когда едем? — спросил напарник. — Один час, — ответил Рустам. Как потом выяснилось, это время не включало неспешный завтрак. К счастью, без овечьего сыра обошлось, что ничуть не испортило остальных блюд. После еды мы остались одни, видимо, чтобы собраться с мыслями, потому что автомобили в это время, особенно в таких местах — дело, очень похожее на лотерею. Но всё равно лучше, чем пешком. Скажи мне кто год назад, что я совершенно спокойно буду садиться в древний «форд» и надеяться проехать в нём две с половиной сотни километров, не поверил бы. Да и сию секунду, когда увидел это чудо, неведомо какими путями попавшее в такую глушь, спокойствия не наблюдалось. Машинка выглядела крайне потасканной, кузов большей частью держался на краске, на резину смотреть не рекомендовалось во избежание сердечного приступа. Но ведь ребята на этой фигне ездят! Придётся и нам поучаствовать в аттракционе. Одежду нам поменяли, но фасончик остался прежний, с трёх метров, если будем молчать, за местных сойдём. А то барахло, в котором мы сюда пришли, наверное, Пейраз домой заберёт. Сейчас отношение к самой заношенной одежде бережное, пока не распадётся на совсем уж мелкие клочки, будут латать, штопать и перелицовывать. За рулём сидел натуральный цыган — лохматый, бородатый, с улыбкой от уха до уха. Разве что золотого зуба не хватало. Если вылезет, то точно метра два ростом получится — «в форде» ему приходилось даже чуток пригибаться, чтобы видеть дорогу. Мы загрузили свои чемоданы, снова припрятав их в мешки. Так себе маскировка, конечно. Но сейчас нам постоянно приходится надеяться только на удачу: что жандармы не тормознут, документы проверять не станут, машина эта доедет, и дальше сложится как надо. А другого варианта, кроме как лечь и сложить лапки, и нет. Так что я устроился поудобнее на заднем сиденье, за водителем, наверное, в пику воспоминаниям о сахаровских телохранителях, и постарался успокоиться. * * * Пока мы ехали, я узнал несколько очень нужных вещей. Первое, и главное: Ардебиль находится не на равнине. Это место называется плоскогорье. Второе, не менее важное: разница в высоте между побережьем и тем городом, из которого мы выехали — примерно полтора километра. Третье: мне очень не нравятся люди, поющие за рулём. Сначала вроде всё шло нормально, если так можно сказать о поездке в разваливающейся тачке. Скорость километров пятьдесят, да и то не везде. Водила, которого звали редким именем Махмуд, начал сразу курить вонючие и крепкие цигарки, аж глаза заслезились и в горле запершило, но приходится терпеть. Я счёл это не такой уж большой платой за возможность доехать до места быстро, хоть и без комфорта. Тем более, что можно было опустить стекло. На одной только дверце, правда, водительской, но это точно мелочь. А вскоре выяснилось, что ехать большей частью мы будем по серпантину. Естественно, никаких отбойников, зеркал на крутых поворотах, карманов, чтобы разъехаться со встречным, сеток для улавливания падающих камней, и прочей бабьей ерунды туда не завезли. Настоящим мужикам подобные мелочи только мешают нормально ездить. Вот на серпантине Махмуд, который до этого громко рассказывал Рустаму остроумные анекдоты, постоянно собственным примером указывая, где надо смеяться, запел. Конечно же, что-то местное, тоскливое, на одной ноте, с которой он всё время сбивался. Впрочем, текст его тоже подводил, и некоторые места певун явно пытался сочинить, лишь бы не молчать. Наличие аж трёх слушателей, которые никуда не могли деться, вдохновляло водилу на новые песенные подвиги. Выглядело это примерно так: — Гыыыыууу… Не, не так! Гыыыуууа… Да чтоб тебя! Рустам, ты помнишь слова? Как там? — Не помню. — И хрен с ним. Будет, как я спою. Гыууууэ… Я же пристально смотрел на дорогу, временами такую узкую, что «фордик», казалось, отделяет от полёта вниз только чудо. Пару раз пришлось зажмурить глаза, когда мы разъезжались со встречными машинами, не снижая скорости. Не, горы — точно не моё. Вроде в Австралии их нет, там дороги без этих закидонов. Туда жить поеду. Самое обидное, что тревожило это только меня. Рустам вовсю дремал на переднем сиденье, а Михаил изображал из себя памятник. Даже ни разу не моргнул на очередном крутом повороте. Железный мужик. Горы и ущелья кончились как-то сразу. Вот только что ехали по склону, и вдруг оказались на ровном месте. Проехали деревушку и Махмуд решил, что пора устроить небольшой перерыв. Правда, глушить ревущий на все лады мотор не стал. Наверное, боялся, что может и не завести в следующий раз. Мы стали рядком на обочине и начали обильно орошать каменистый грунт. Уже подтягивая штаны, я оглянулся по сторонам и увидел море, сереющее совсем близко. ---------- Глава 24 Глава 24 Сам городок Пехлеви не запомнился ничем: домики за высокими заборами и небольшой заливчик, вокруг которого и собралась местная жизнь. Махмуд высадил нас недалеко от причала и потарахтел куда-то. Если кто и жалел о конце путешествия с ним, то это не я. Рядом с портом оказался и рынок. Хотя о чём я — здесь всё недалеко. Вот просто три с половиной улицы, и все собраны в кучу. Курс рубля оказался безбожно низким. И менялы, которые назывались серрафами и сидели в рядок на рынке, не сразу согласились на обмен. Вернее, сначала и вовсе отказывались иметь дело с советскими деньгами. В конце концов выдали по два риала за рубль, что, как сказал один из этих деятелей, в два раза меньше, чем полгода назад. Но нас это не тревожило. Лишь бы нашёлся корабль, который выдержит путешествие по Каспию в это время. Хотя здесь уже речь шла вовсе не о лодочках контрабандистов, на которых мы не смогли переправиться из Ленкорани. Будь у нас время, совершенно спокойно можно было бы попытаться зафрахтовать нормальное судно, для которого зимний шторм — сущая ерунда. Но поедем на том, что получится взять. Рустаму дали чёткие инструкции — нам надо уехать как можно быстрее. Торговаться — не главное. Он и пошёл, оставив нас в чайной. И пока мы там наслаждались жизнью, он нашёл капитана, который оказался достаточно смелым и жадным, чтобы прямо сегодня выйти в море. Буквально через три часа, как раз за это время он планировал согнать на борт команду и залить топливо. Рустам, кстати, нас не бросил. Ведь заказ был — доставить нас в Тегеран, а не ткнуть пальцем в направлении. Уж как он будет назад добираться — не наше дело. Небось, накупит всякого барахла, которое хорошо идёт по ту сторону северной границы, и отправится с товаром домой. Морское путешествие нам предстояло совершить на катере длиной метров двенадцать. Название, по крайней мере, для меня, осталось тайной — что-то бесконечное арабской вязью. Какая-нибудь «Морская звезда» или «Владыка Каспия». С этими корытами всегда, как у Моськи — чем меньше, тем громче название. Судя по запаху, в свободное от перевозок нелегалов время, хозяин увлекается рыбной ловлей. Хотя душок морепродуктов стоял слабый. Может, давно не промышляли, или пованивало просто так, от близости к месту обитания. Да и не очень это важно, если честно. Нам выделили какую-то кладовку, куда мы втиснули свои чемоданы, а сверху примостились сами. Рустама и вовсе запихнули в другое место. Ладно, обещают доставить за сутки. То есть, вот сейчас, в пять вечера, выходим, а завтра в это же время выгружаемся в Бендер-Шахе. Хотелось бы верить, что так и будет. Запросили за поездку тыщу местных денег, пятьсот рублей. Сущие гроши, если подумать. И за них с нами прёт три человека — капитан плюс два специалиста на все руки. И у всех на лице смесь безмерной усталости и лёгкого презрения к сухопутным обитателям. Хотя я бы не сильно гордился, что зарабатываю на жизнь походами вдоль берега. Но, раз моего мнения не спрашивают, помолчу. Отправились мы без оркестра. Зарычал мотор, придав корпусу довольно сильную дрожь, пофыркал немного, потом лёгкий толчок — и уже сматывают швартовые. Поехали. * * * Запоминать в этой поездке было нечего. Да что там выдающегося? Холодный ветер, качка, тошнота, подступающая к горлу, да отвратная кормёжка? Ни фига нового, если не считать, что вся эта хрень происходила на зимнем море. Кораблик пробирался вдоль берега. Временами на горизонте не было видно ничего кроме серой воды, но потом узкая полоска снова влезала в горизонт. Пару раз мы подходили к мелким пристаням — видать, капитан свои три часа подготовки потратил с пользой, взял попутные заказы. Ночь прошла вполне себе пристойно, я даже поспал немного. А днём мы сидели с Мишей и трындели на всякие малозначащие темы. Да, вероятность, что кто-то на борту знает русский достаточно, чтобы понять нас, мала, но всё же есть. Так что никаких тайн никто никому не сообщил. Напарник даже пытался читать ту свою книгу на испанском, но отсутствие нормального света и пляшущие мелкие буквы быстро похерили затею. — О чём читаешь? — спросил я. Больше для поддержания разговора, чем из интереса. — Да вот, об одной женщине. Её муж держал пиратскую флотилию в Китае, а овдовев, она взяла власть в свои руки. Управляла круто и беспощадно. Дело процветало и достигло таких масштабов, что император послал войска для борьбы с ней. — Чем кончилось? — Она стала командующей императорским флотом. — Ссучилась, значит. Сделала правильный выбор, — усмехнулся я. — Книга так и называется, «История бесчестья». — Я тебе таких рассказов и сам могу сколько хочешь завернуть. Не все держатся, когда прижимать начинают. — Лёня, а ты сам чем занимался… ну, пока… — Между отсидками и взломом замков? Ты не менжуйся, говори прямо. А то как восьмиклассница на первом свидании. Мастерскую держал, ремонт и вскрытие замков. То же самое, только легально и платят меньше. А ты думал, на Мальдивах зависал? Так я туда и не летал ни разу. В основном по ближнему закордонью отдыхал. Когда сел последний раз, успел бизнес на партнёра переписать. Должен держаться. Наверное. Может, Михаил и думал, что я в ответ спрошу о его жизни, но нет, не буду. Мне, конечно, интересно, что за человек, с которым мы теперь повязаны, но сейчас достаточно и того, что он делает. Не кинул, и слава богу. Дело тут взаимное — он без меня не сможет, как и я без него. Капитан, естественно, сбрехал. В этот самый Бендер-Шах мы прибыли в десять вечера. Но я понимаю — не на паровозе ехали. Море, оно такое, не спрашивает, чего хочешь. Даже если ты на каком-нибудь «Владыке Каспия» вдоль берега бултыхаешься. * * * Ночевали мы в караван-сарае. Не клоповник, но близко к тому. Здание ветхое, в щели ветер задувает, шурпу явно грели не первый раз, про плов лучше и не вспоминать. Набили брюхо горячим, запили фуфлыжным чаем, ополоснулись — и баиньки. До поезда ещё долго, аж в одиннадцать утра отправляется. Но билетики первого класса на руках, Рустам сбегал и купил. На такое денег не жалко, здесь на любого, кто выглядит чуть по-другому, смотрят косо. Номер на троих как раз, никто не мешал. Кстати, проводник наш не особо религиозный перец. За всё время, пока мы вместе, намаз не совершал ни разу. Его дело. Я бы насторожился, таскай он с собой молитвенный коврик и специальный компас со стрелкой на Мекку. С мусульманами я дела имел, претензий нет. Но вот если в камере попадается парочка фанатиков — жди проблем. Утром сходили позавтракать в чайхану, после вчерашнего ужина испытывать судьбу лишний раз не хотелось. При дневном свете я увидел, что нового здесь — только порт и вокзал, между которыми и километра нет, наверное. Остальное всё на соплях держится. Напротив порта на каком-то острове древние развалины видны. Стены кое-как стоят, ворота, вроде, есть, но выглядит всё так, будто с другой стороны мужики на подпорках держат. Вот и весь этот Бендер-Шах такой — глинобитные домики на узеньких улочках. Посмотрел — и забыл. Зато отсюда начинается целая Трансиранская железная дорога. Не хухры-мухры. Миша сказал, что в итоге затея с железкой себя не оправдала, но я и не планировал в них вкладываться. Нам бы вот двести пятьдесят кэмэ проехать до Тегерана, а после этого забыть и про местные поезда вообще, и про Бендер-Шах в частности. Не лежит у меня душа к этому месту. Как я понял, в основном здесь ездят товарняки, пассажирских поездов мало. Но я согласен и на один, больше не надо. Погрузились мы совсем без приключений. Проводник, правда, к билетам почему-то присматривался, но впустил. Что-то там он говорил Рустаму, но тот на вопрос, что там случилось, только махнул рукой. То ли и в самом деле ничего страшного, то ли слов таких просто не знал. Вагон первого класса мне понравился. Сразу видно: закупили где-то для жёсткой показухи. Может, сам шах сюда разок заходил. Или министр его. Деревянные панели, мягкие диваны, ковровые дорожки, чай. Даже жаль стало. Ехал бы до конечной, да грехи не пускают. Почему мы следуем только до Тегерана, а не весь маршрут до моря, понятно. Дело не в том, что дорога идёт немножко не в ту сторону. В конце концов, мы могли бы и на конечной найти, как добраться до нужного города. Просто поезд — такое место, с которого не всегда можно сойти. Особенно незаметно. А к иностранцам власти здесь относятся настороженно. Понятно, что если наши рожи чем-то местным чекистам не понравятся, то они могут подозрительных гавриков слегка задержать и проверить документы более тщательно. А британское посольство сразу скажет, что таких не знает. И о правах человека кричать бессмысленно, расстреляют за шпионаж, и все дела. Кстати, оказалось, если смотреть на горы из окна вагона первого класса, то они очень даже нормально выглядят. Все эти мосты над пропастью, тоннели, спирали. Летом, наверное, и вовсе красота неописуемая. При условии, что в вагоне не очень жарко, конечно же. * * * Вокзал в Тегеране симпатичный, хотя, на первый взгляд, чуть приземистый. Но сразу видно: столица, шик, блеск. Все вокруг в униформе, никаких тебе левых носильщиков. Рустам картинно взмахнул рукой: — Техран! Наверное, всю дорогу мечтал избавиться от нас и получить оплату услуг. Спору нет, довёз. Заработал. И правда, три дня вышло, не обманул. Мы пошли в уголок, подальше от посторонних глаз. Михаил дал Рустаму деньги, которые тот тут же быстренько спрятал куда-то в недра своей одежды. А потом напарник засветил бумажку в пять фунтов. — Хочешь заработать? Удивительное дело, как иной раз иностранная валюта волшебным образом действует на людей. Проводник мгновенно подобрался и спросил: — Что? — Машина до Бендер-Аббаса, — сказал Михаил. — Мы садимся и едем, ты получаешь свои файв паундз. — Да! — радостно согласился Рустам. — Идём пить чай, жди. Я скоро. Всё правильно. Пойди два иностранца искать машину для поездки через всю страну, никто не знает, чем бы это кончилось. Очень подозрительно. Миша уже говорил, что в Иране сейчас лучше всего прикидываться немцем, но язык он знает ещё хуже, чем я — английский, так что не получится. А уважение к немчуре здесь особое. Прямо лучшие друзья. В чайхане мы сидели долго, часа полтора. Манты и самсу ели, шурпу тоже попробовали. Уж точно получше того варева, которым нас хотели отравить накануне. Короче, не спешили. А что — деньги платим, не скандалим. Дорогие гости, короче. Заглядывали сюда люди самые разные. Один раз даже полицейские зашли. На нас посмотрели, может, чуть дольше, чем на остальных, но потом купили кебаб в лепёшке и тыквенных семечек, да и пошли по своим делам. Рустам появился, когда я думал, стоит ли заказывать ещё чайник чая, или пока подождать. В отличие от нас, был он запыхавшимся и даже слегка вспотевшим, несмотря на довольно прохладную погоду снаружи. Обратился он к Михаилу. А к кому же ещё, кто деньги показал, тот и главный. — Есть машина. Хороший. Едешь Бендер-Аббас сейчас. Миша отхлебнул чай и показал на лавку: — Сядь, поешь, отдохни немного. Сюда приедет? Или куда-то идти надо? Рустам сел, взял в руки пиалу. Подумал немного, наверное, слова подбирал. — Сюда нет. Ходить мало. * * * Мы забрали наши вещи и пошли за Рустамом. Я шёл и думал, что слишком гладко всё получается. Прямо чудесным образом нам помогают, хоть и не бесплатно, никто не пытается ни кинуть, ни обокрасть. Не бывает так в жизни. И чем дальше события катятся как в кино, тем больше я жду, что вот сейчас случится поганка. Может, не очень крупная, типа того памятного падения на перевале, но она просто кричит из-за угла: «Стой, Лёня, ты меня забыл!». Кстати, синяк на руке ещё не сошёл. И локоть болит. До «хорошей машины» пришлось пилить километра три, не меньше. Для меня так и осталось загадкой, почему мы не взяли извозчика. Стояли ведь на привокзальной площади. Может, Рустам просто привык на такие мелкие расстояния пешком ходить? Вот он, тот самый подарок судьбы, о котором я думал. И на этом счастье хозяин собирается ехать чуть не полторы тыщи километров? Вроде в чайхане ничего спиртного не подавали, наркоты в пищу не мешали, и минуту назад мне казалось, что мыслю я вполне здраво. Древний, как дерьмо мамонта, пикап «шевроле» совсем не радовал мой глаз. Охренеть и не встать. Какие же машины можно считать плохими? Краска облезла, бампера нет, правое переднее крыло явно не от этой тачки. На такое посмотришь, плакать хочется. А Рустам уже начал представлять нам водилу: — Яша. Я невольно улыбнулся. Очень подходящее имя. Рыжие персы мне пока не встречались, но подозреваю, что этот не единственный. На вид ему лет тридцать пять, рожа толстая, ещё и улыбается от уха до уха. — Вылькам, — сразу поздоровался он. — Ду я спик инглишь? — Ай ду, — важно кивнул Михаил. Впрочем, скоро выяснилось, что наглости у водилы больше, чем знаний. Но напарник узнал у него всё, что надо. Мы заглянули под капот, на удивительно чистый для такой колымаги двигатель, и пытались обнаружить на земле возможные масляные лужи. Яша завёл тачку, чтобы продемонстрировать её работоспособность. А потом мы отошли в сторонку, посоветоваться. — Вроде машина нормальная, говорит, доедет, — сказал Миша. — Не первый раз на дальняк гоняет. Обещал, даже если сломается, починит. А что делать? Выбор у нас не особо большой. — Ну раз так… Да и хрен с ним, поехали. Не пешком же идти. * * * Сразу выехать не получилось. Сначала отпустили Рустама, разбогатевшего на целых пять фунтов. Даже если ему и хотелось отправиться с нами до южного моря, то мы бы не согласились. Потому что в кабине пикапа трое уместятся, а четвёртому места нет — голова будет мешать водителю выжимать сцепление. Сначала Яша собрал в кучу десяток канистр. Серьёзная заявка, чтобы попытаться доехать. Хотя кто ж его знает, какой у пикапа расход бензина и есть ли вообще по дороге заправки. Если человек ездил, значит, в курсе, что делает. Ну, а потом в ход пошли бурки, вода, еда и ящик с железяками. Ладно, будет чем придавить наши чемоданы. Я сидел в сторонке на деревянном ящике и старался не смотреть на машину, чтобы не передумать. Так расстраиваться меньше буду, потому что иначе сразу начинаю представлять, как у этого музейного экспоната на ходу отваливается дверца или колесо. Миша сказал, что водила понял необходимость ехать так, чтобы поменьше встречаться с представителями власти. Наверное, он и сам их не очень-то любит. Правда, это не помешало Яше запросить тысячу риалов. Аванса. И столько же — в конце. Дорого, конечно, но местная валюта, как и советская, в других странах может вызвать интерес разве что у бонистов. Поэтому экономить смысла не вижу. Когда Яша собрал всё, что могло понадобиться в дороге, увязал веревками и накрыл брезентом, мы сели и поехали, безо всяких церемоний. Сначала на заправку, где залили бензином с неизвестным октановым числом бак доверху и все канистры. Я прислушивался к работе двигателя, скрипу тормозов, скрежету сцепления — и пока не находил ничего такого, что могло бы вызвать тревогу уже сейчас. Едем, да и всё тут. Может, страшный кузов — просто маскировка, чтобы на транспорт никто не позарился? Маршрут по Тегерану наш водила прокладывал явно не по центру. Какими-то кривыми улочками мы выехали из города и помчались по разбитой грунтовке. Ну, тут жаловаться смысла не вижу. Сами хотели, чтобы тайными партизанскими тропами. До темноты мы проехали вроде достаточно немало. Так мне показалось. Всё равно значение имеет лишь конечный пункт, я и уточнять не стал, сколько же от столицы до этого самого Кашана, на окраине которого мы остановились на ночь в какой-то забегаловке. Главное, до моря точно меньше, чем было с утра. А вот доедем ли мы туда — это уже другой вопрос. ---------- Глава 25 Глава 25 Утром, буквально через полчаса после выезда из Кашана, лопнула покрышка на переднем левом колесе. Раздался резкий хлопок, машину сразу бросило в сторону. В итоге я, сидевший у двери. довольно болезненно приложился о стекло. Вылезая из кабины, я даже немного обрадовался. Может, это и есть жертва удаче? Взяла мелкой поломкой, и успокоится? Хоть бы так и вышло. Хрен с ней, с этой резиной. Сейчас поддомкратим, помучимся с баллонным ключом, матюкаясь на всех известных языках, потому что у такого чуда автопрома обязательно найдутся прикипевшие гайки, поставим запаску, и поедем дальше. Кстати, надо сейчас поговорить с Михаилом, может, стоит подарить этому Яше новую резину? А то ведь дальше всякие чудеса типа горных перевалов. Эти сведения нам выдал водила, описывая прелести маршрута. Подозреваю, у напарника всё же не пятёрка по географии была, он, помнится, утверждал, что от Тегерана и до самого моря серьёзных препятствий не ожидается. А я поверил, понадеялся. Замена колеса потребовала совсем немного времени. Минут сорок, наверное, плюс минус. Естественно, с грязью, недовольным сопением водилы и свежим утренним ветерком. На запаске резина ожидаемо оказалась ещё более лысой, да и заплаток я насчитал штуки три. Миша, глядя на это дело, тоже решил, что на свежих покрышках ехать будет намного приятнее. Не сразу, сначала пару минут молчал, и только потом провёл переговоры с Яшей. Оказалось, что встретить магазин «Всё для ваших колёс» по дороге шансов крайне мало. Надо либо возвращаться в Тегеран, либо ехать через Исфахан или Шираз, что совсем не бьётся с идеей миновать встречи с представителями власти. В итоге водила попытался успокоить нас, махнув рукой и небрежно бросив обычное «иншалла» с таким видом, будто это значило полноценную гарантию. И правда, только и остаётся надеяться, что в очередной раз покрышка лопнет не на узком серпантине над пропастью. Я думал, что мы сразу и поедем, но Яша решил не ждать встречи с шиномонтажом, а занялся починкой пострадавшего колеса на месте. Он разбортировал покрышку, достал набор ремонтника и начал колдовать с куском наждачки, зачищая поверхность для установки заплатки. В принципе, так и надо. Заклеит, покатаемся на запаске, а там можно и обратную замену сделать. И время не потеряем, ожидая, когда тот клей схватится. Сейчас это, как и почти всё остальное, процесс неспешный. * * * На скорость передвижения приключение почти не повлияло: как ехали примерно пятьдесят в час, так и покатились дальше. Впрочем, для такой машины и грунтовки, по которой мы, в основном, и двигались, очень даже неплохо. Что радовало: Яша совсем не курил и не пытался петь. Изредка только выдавал короткие фразы на том, что сам считал английским. Миша его с первого раза понимал не всегда, иногда переспрашивал. Так что водителем уже второй день подряд я доволен. Может, в других местах народу здесь погуще живёт, но ехали мы почти по пустыне: небольшие деревушки встречались даже не каждый час. Может, они скрывались за холмами, которых по маршруту я видел достаточно, но мне казалось, что тут просто никто не хочет жить. Может, воды мало, или ещё какая фигня — не знаю. К тому же, сейчас зима, больше похожая на нашу позднюю осень, растительности немного, трудно представить, что здесь в тёплое время творится. К обеду мы обогнули по широкой дуге какой-то городок, который заметили только в виде дымков над домами. Зато потом остановились в небольшой деревушке и поели в караван-сарае. Я там увидел тушёную фасоль с мясом, и мне вдруг так её захотелось, что еле хватило сил отказаться. Блюдо явно не для путешествия в тесной кабинке пикапа. Подкрепился супчиком и пловом. Но больше всего порадовало отсутствие тряски. Не знаю, как Яша по этим дорогам рассекает день за днём, но у меня спина уже стояла колом, а позвоночник от ссыпания в штаны спасало только чудо. И сегодня желание лечь и не двигаться было гораздо сильнее, чем вчера. Особых развлечений в машине не наблюдалось. Поговорить толком не получалось из-за шума, радио отсутствовало, за окном одно и то же, будто мы по кругу катаемся. Оставалось разве что на одометр смотреть. Так я и узнал, что за день мы проехали без малого пять сотен километров. Если приборчик не врёт, в чём я совсем не уверен. С этой машиной я бы не удивился, что мы всё время ехали не в ту сторону. * * * На ночёвку мы опять встали в безымянном посёлке. Въехали мы в него уже в сумерках, так что если и захотелось бы посмотреть, то, кроме глинобитных заборов и крыш домов, ничего бы увидеть не вышло. Зато здесь нашелся караван-сарай. Значит, можно помыться, поесть и лечь спать на кровать. Хороший набор после дня тряски в пикапе. Конечно же, никакого электричества. Освещение с помощью керосиновой лампы, и скажите спасибо, что хоть такое есть. На ужин нам предложили только разогретые тушёные овощи с бараниной. И чай, конечно. Про еду запомнил одно — острая и недосоленная. Фигня, переживём. После ужина ополоснулись. Тоже услуга супер-эконом класса: чуть тёплая вода в тазике и кусок мыла, который явно специально хранили для нас лет десять. И ладно, зато почти чистый спать лёг. Когда ложился, подумал, что надо спросить Яшу, проехали ли мы половину пути, но потом не стал. Дорога от этого не сократится. Утром зато, в честь отъезда, наверное, нам пожарили здоровенную яичницу. Сковородка, в которой её подали, была шириной как колесо в нашем «шевроле». Вылез я из-за стола осоловевшим от еды, бросив в рот кусок свежей лепёшки исключительно на силе воли. Ого, это, оказывается, только мы с Мишей валялись до последнего. Яша успел накачать пробитое вчера колесо и заменить им запаску. Но мы, в конце концов, пассажиры, так что всё нормально. Выехали мы навстречу поднимающемуся из-за холмов солнцу. Красивый вид, особенно если не думать о целом дне в древней колымаге. По этому поводу я решил зевнуть. После такого мощного завтрака — самое оно. И вдруг машина въехала в очередной ухаб, моя нижняя челюсть со стуком вернулась на место, и я почувствовал, как одновременно с хрустом разваливающегося зуба прямо в мозг стрельнула боль такой силы, что в глазах потемнело. Я охнул, а потом и взвыл. Первый выстрел стал только началом, разведкой. Уже через секунду мне казалось, что челюсть мне пилят тупой болгаркой. — Ты что? — спросил Миша. — Жууб, — провыл я, стараясь не задевать языком больное место. — Развалился. Миша тут же переключился на водилу. Яша, наверное, уже понял, что случилось нечто не совсем обычное, а потому начал притормаживать. Короткие переговоры на английском, и машина снова набрала скорость. — Держись, нам километров двадцать проехать надо, — утешил меня Михаил. — Там город, найдём зубного врача. Не пассатижами же тебе помогать. В первые мгновения я бы согласился и на плоскогубцы. Но сейчас контакт с болящим нутром остатков зуба стал меньше, и я только кивнул осторожно. Полчаса можно и потерпеть. Или хотя бы попытаться. Ехали мы до этого города, как мне показалось, бесконечно долго. Потому что мои попытки не трогать место катастрофы не всегда оказывались успешными. Пикапчик меньше трястись от того, что мне срочно надо к стоматологу, не стал, и я временами испытывал очередной выстрел острой боли. Наконец, появились дома. Еще один персидский городок. Если всё здесь оставить как есть, то лет через семьдесят можно возить сюда туристов. Примерно такие же дома показывают в бесчисленных «старых городах» в любой арабской стране. Откуда-то сразу чуть тошнотворно запахло едой, перед самым капотом дорогу неспешно перешёл кот, совершенно не обращая внимания ни на что. Яша спросил у одного прохожего, потом у второго, и «шевроле» покатил по лабиринту узеньких кривых улочек. Наконец, мы остановились возле дома с вывеской, на которой под арабскими буквами был нарисован кривоватый зуб. * * * Кабинетик у местного стоматолога так себе. Древний и маленький. Сам доктор, низкорослый толстячок с остатками волос над ушами, одетый не в халат, а в чёрный костюм европейского кроя с галстуком, поднялся из-за стола, как только на пороге появился я, мычащий через открытый рот. Видать, специалист с опытом — сразу усадил меня в кресло, посветил в рот фонариком, мягко убрав мою руку, которой я пытался показать, на что в первую очередь обратить внимание. Потом он снял пиджак, повесил его на крючок у двери и показал на кресла моим спутникам. И только после этого, зараза такая, начал мыть руки, и долго вытирал их весьма несвежим полотенцем. Ну, конечно. Цену набивает, гад, не иначе. Помощника у стоматолога не имелось. Наверное, доходы не такие высокие, чтобы тратиться ещё и на второго участника. Так что обезболивающее в стеклянный шприц он набирал сам. Баян, кстати, покоцаный, старый. Потом подошёл, сунул мне в рот салфетку, чтобы слюни не текли, прицелился, и начал обкалывать десну. Как по мне, этот этап можно бы и пропустить. Главное — убрать изо рта источник бесконечной боли, от которой текут слёзы. Сделав уколы, и подышав на меня смесью мяты, табака и кофе, доктор начал говорить что-то успокаивающее, при этом тихонечко звеня инструментами, которые доставал из стерилизатора. Я чувствовал как десна немеет, потом обезболивание начало расползаться на нёбо и верхнюю губу. Наконец, он взял щипцы и встал передо мной. Левой рукой он взял мой подбородок, оттягивая его вниз, а правой сунул в рот блестящую железяку, схватил ею оставшийся кусок зуба и потянул его вниз. Раздался отвратный скрип, казалось, сейчас секунду — и всё, конец процедуры. Но что-то пошло не так, щипцы соскользнули с пенька, это вызвало у стоматолога короткий возмущённый шёпот. Сдаваться доктор не собирался, попытку повторил тут же, не откладывая. На этот раз всё пошло намного успешнее. Я сразу почувствовал, будто он выворачивает кусок челюсти, и вдруг стало легче, а рот наполнился кровью. Через пару секунд он на мгновение показал мне окровавленный трофей и бросил его в лоток. Вернее, в старую миску с щербинами на эмали. Потом уже пошло неинтересное: пополоскать рот, сунуть тампон и помочь мне прижать его, потянув подбородок вверх. Челюсть противно ныла, верхняя губа казалась вареником, но я знал, что это пройдёт. Миша расплачивался с эскулапом, а я сидел в кресле и трогал языком марлевую твердыню, сидящую на месте моего зуба. Верхняя пятёрка справа. Наверное, придётся не так широко улыбаться, как я привык до этого. Ну вот, уже и шутить начал. Значит, буду жить. * * * — Как хоть город называется? — спросил я у Миши, когда мы снова попали в безлюдные места. — Езд. Вернёшься за зубом? — Нет. Так, просто интересно стало. Я ехал и думал, хватит ли такой жертвы нашему фарту, чтобы тот успокоился. Колесо у Яши — это его удача взяла, не наша. Пожалуй, я слишком долго думаю об всякой фигне. Надо просто жить. А то с этими размышлениями голова болеть скоро начнёт. До темноты мы доехали к очередному посёлку. Не хотел даже узнавать, как он называется. Всё равно эти местные названия в голове не держатся совсем. Интересовало меня только одно: помыться и поспать. Даже есть не очень сильно хотелось. Челюсть болела, а из лунки подтекала сукровица. Тампон от зубника я выбросил ещё днём, он пропитался кровью и начал бесить. Вместо него я оторвал кусок свежего носового платка, смочил его кипятком, а потом сунул в дыру между зубами. Может, и не стоило, но очень уж мне не нравился металлический привкус крови во рту. Утром мы выехали, что называется, ни свет ни заря, перекусив наскоро лепёшкой с тушёными овощами. То, что ещё сутки назад было моим зубом, немного ныло, но ничего из лунки не текло, не пухло, только язык постоянно натыкался на щель, которой раньше не было. Потом, конечно, привыкну, но вот прямо сейчас — не могу. До обеда мы ехали как и раньше: по пустынной местности с холмами. Иногда попадались остатки заброшенных хижин да парочка сломанных телег у дороги. И только вскоре после полудня остановились поесть и набрать воды. Пришлось даже проехать через довольно крупный для этих мест город. Я запомнил его название — Сирджан. Просто в дороге задремал, показалось, ненадолго, а когда открыл глаза, то увидел, что почти сразу за ним начинались горы. * * * Я думал, мы заночуем в этом самом Сирджане, двинувшись на штурм вершин с утра, но Яша так не считал. Дождавшись, когда опустеет чайник, он встал из-за стола и сказал: — Комон! Надеяться на канистры он не стал и долил бензобак до полного. А потом прямо на улице мы подъехали к колонке, в которой надо было качать воду самостоятельно, и залили три канистры. Кто знает, зачем нам столько воды? Впрочем, тащить не на себе, пусть набирает. До первого перевала мы доехали минут через сорок. Оказался он совсем несерьёзным — к нему вела почти ровная дорога, так, пара-тройка поворотов, которые на серпантин не тянули. Движение здесь впервые после Тегерана оказалось довольно интенсивным. «Шевроле» обгонял всякие повозки и даже один раз — колонну грузовиков. И на встречке попадалось примерно то же. После начала спуска я даже вздохнул облегчённо. Не так уж и ужасно. Хорошая дорога, сухая, никакой гололедицы, солнышко светит. Если такое ждёт нас и впереди, то ничего страшного. Не сегодня, так завтра доедем до места. Спуск, кстати, оказался покороче подъёма. Но не это меня заинтересовало, а полицейский патруль внизу. Наткнулись мы на них километров через пять поездки по ровной дороге. Они выборочно проверяли транспорт и скопили у своего заслона небольшую пробку на обочине. В принципе, в этих местах проверка документов угрозой не является. Иностранцев ездит много, а уточнить наши данные в посольстве никто не сможет из-за отсутствия связи. Но мы их никак не заинтересовали. Регулировщик, который тормозил машины для проверки, вроде и начал поднимать руку, но потом вдруг передумал, махнул, мол, не задерживайтесь, и мы поехали дальше. И снова мы встали на ночёвку уже в темноте. Караван-сараи стояли прямо у дороги, почти без промежутков, штук шесть или даже больше. Просто мы заехали в третий по счету. Всё примерно то же самое, что и до этого. Только народу в харчевне побольше собралось. Среди местных я заметил и иностранцев. Рядом с нами ужинали трое немцев, о чём-то тихо переговариваясь. Сидели они развалившись, чувствовалось в их позах: хозяева жизни. А в дальнем углу торчали четверо русских. Эти почти всё время молчали, обменявшись только несколькими фразами типа «Закажи ещё чай». Причём двое откровенно гражданские — чуть сутулые, руки слабые, тяжелее ручки явно давно ничего не держали. А вот за оставшуюся парочку я бы так не сказал. У них даже осанка была примерно как у Миши. И плечи пошире, чем у тех двух хлюпиков. А мы с Михаилом и вовсе ничего не говорили. Напарник тихо сказал Яше, чтобы тот заказал всё сам, и потом не давали окружающим никакого шанса узнать, на каком языке мы общаемся между собой. * * * Утром мы встали, умылись, начали собираться. Осталось только спуститься вниз и позавтракать. Оказалось, что можно и не спешить. Пришёл Яша, явно чем-то недовольный. Что-то сказал Михаилу, при этом размахивая руками как нервный итальянец. — Перевал Танге-Заг закрыли, — сообщил напарник. — Обычно день-два такое творится. Так что пока можно загорать. Самолёты здесь не летают. Я только кивнул и опустился на лавку, которая заменяла все стулья. Ждать так ждать. Для нас пара дней ничего не решает. А кормёжка в этом караван-сарае вполне сносная. Так что надо просто доплатить за комнату и лежать. Спина хоть отдохнёт после тряски. — Завтракать пойдём? — спросил я Мишу. — Да, наверное. Не вижу повода объявлять голодовку. Похоже, напарник не очень расстроился. Даже как-то слишком спокойно отреагировал. Сидел, глядя в одну точку, и не сразу ответил, когда я к нему обратился. Зато Яша сидел за столом, подперев голову рукой, и вздыхал. Посмотрев на меня, он вдруг воскликнул: — Ту хандрыд киломитэз! — а потом что-то скоростное на фарси. — Что, нам двести километров ехать осталось? — догадался я. — И три вверх, — добавил Миша. — Пустяки. ---------- Глава 26 Глава 26 Целый день мы провели в номере. Снаружи было довольно неуютно из-за северного ветра, да и смотреть там особо не на что. Горы меня не прельщают, а кроме них и нет ничего. Миша ближе к вечеру читал свою любимую книжку, после чего принялся рассказывать о мужике, который уговаривал негров бежать из рабства, а потом продавал их повторно. С того поднял нехилое бабло, но обидел кого-то не по чину, и бизнес порушился. В конце хрен этот и вовсе слёг в больничку для бедных, где его спалили, а потом повесили. — Специально рассказываешь, с издёвочкой, — сказал я. — Типа, и я так залетел? Нет в тебе, Миша, человеколюбия. Только и пользы, что ночью не храпишь. Напарник шутку не поддержал, уронил книгу и забился в судорогах, которые странно исказили его лицо. Я только и успел вскочить и попытался удержать его голову на месте. Получалось плохо, и в итоге Миша сполз на пол, выгнулся, оскалив зубы, а потом затих. Может, оно и не так, но вроде этот припадок длился дольше того, самого первого. То-то мне показалось, что у него правый глаз чуток косить начал за обедом. Тогда я на этот знак внимания не обратил. Да и толку, даже если и приметил бы? Когда Михаил затих, я бросился к чемоданам. Волшебные таблеточки лежали отдельно, завёрнутые в бумагу. Я сам отдирал с них этикетки с названиями, чтобы не спалиться русскими буквами. Но помню хорошо: вот этот пузырёк, почти прозрачный — то, что надо. Для профилактики припадков. Напарник после случившегося вырубился, шумно сопя. Пофиг, надо приоткрыть рот и запихнуть туда таблетку, подальше. Так, а теперь чуток приподнять голову, отжать вниз челюсть, хоть немного, и влить туда воды из фляжки. В последний момент Михаил сжал зубы и вода попала куда угодно,но не в рот. Блин, залило ему ворот и грудь. Фигня, высохнет. Лишь бы не трепало больше. Как же не вовремя всё это! Я снова попытался влить ему в рот воду, чтобы таблетка не висела на языке, но опять потерпел неудачу: внутрь попало чуть больше столовой ложки, но напарник тут же надсадно закашлялся, и таблетка вылетела изо рта. И только с третьего раза получилось, тоже через кашель и лужу на полу. За моей спиной открылась дверь и в комнату внесло запах жареного мяса. Яша пришёл, не иначе. Водила сразу начал сыпать вопросами, наверное, хотел узнать, что случилось. Извини, дружище, не в этот раз. Я глянул на него и сказал одно из немногих слов на английском, значение которых я знал: — Хелп! Вдвоём мы затащили Мишу на лежанку. К сожалению, надежда, что напарник поспит и всё пройдёт, не оправдалась. У него начались сумерки. Так же, как и в Киеве тогда, Миша порывался встать и куда-то идти, при этом буровя совершенно непонятную чушь. Плавали, знаем. Способ один — привязать и ждать, что пройдёт. Может, когда таблетка рассосётся, ему легче станет? А если нет? Вдруг повторный припадок? Что мне тогда делать здесь, в жопе мира? * * * Пилюля всё же сработала, не прошло и часа, а Миша стих и уснул глубоким и спокойным сном. Я, конечно, вязки снял. Зачем человека мучить? И так ему хреново. Уснуть не получалось, я всё прислушивался, как там напарник. Время от времени проваливался в сон, но совсем ненадолго. Один раз мне показалось, что Михаил дёрнулся как-то неправильно, и я решил не рисковать. В слабом свете керосинки достал самую мощную, со слов доктора, таблетку для гашения судорог, и подошёл к болезному. — Миша, слышишь, вставай. — А? Чего надо? Лёня? Какого… — спросил он заплетающимся языком. — У тебя припадок был. Выпей-ка таблетку, чтобы не повторилось. Михаил лекарство глотнул, водой запил. И тут же засопел опять. А потом и я отрубился. Разбудил меня Яша. Он радостно закричал ещё на лестнице, забежал и начал что-то рассказывать. Не сомневаюсь, что важное, но ни хрена не понимаю. И тут я услышал как по коридору кто-то протопал, а потом сказал по-русски: — Перевал открыли. Собирайтесь. Наверное, то же самое мне пытался втолковать и наш водила, но такого я не понимаю. Вместо ненужных переговоров я схватил одежду Миши и начал натягивать на него штаны. — Ну, чего встал? Давай, хелп! — прикрикнул я на Яшу. — Раз ехать надо, поспешим! Вдвоём мы кое-как одели никак не просыпающегося Михаила. Наверное, последняя таблетка слегка лишней оказалась. Хотя хрен с ней, лучше я напарника сейчас немного потаскаю, чем буду смотреть, как он в судорогах корчится. По лестнице мы его несли как мешок с картошкой. Вернее, два — по весу в самый раз получалось. Со стороны, наверное, выглядело, будто корешок мой накануне сильно перебрал и никак не протрезвеет. Яша подогнал пикап к самому входу и мы втиснули Мишу на сиденье. Я побежал назад, за вещами. На лестнице наткнулся на землячка, из тех, что на военных похожи. Вот чувствовал я, смотрит он мне в спину. Услышал, как я с водилой лаюсь? Да и хрен с ним. Я побросал вещички в кузов, Яша полез и закрепил там всё. Больше здесь делать нечего. Пора выезжать. Вперёд и с песней. * * * Миша начал просыпаться на серпантине. Наверное, качка со стороны в сторону помогла ему прийти в себя. Сначала он пытался открыть глаза, вскидывал голову, а потом всё же очухался. Не до конца. — Ты хто? — спросил он тяжёлым пьяным голосом. — Иде я? — На серпантине ты. В машине. Утром перевал открыли, мы ждать не стали, повезли тебя так. Вчера припадок был, я тебе таблетки дал. Блин, захотелось что-нибудь разбить. Понимаю, что болезнь — штука суровая, но бесит. — Что ж меня в сон клонит? Миша потянулся за флягой, открыл её, уронив крышечку, закачавшуюся маятником на цепочке, плюхнул в пригоршню воды и намочил лицо. И ещё раз повторил, потому что первая порция в основном мимо прошла. — Легче стало? — Вроде. Ты мне спать не давай, Лёня. Как… я? Сильно? — Порядком. Потом ночью ещё раз, но я не уверен. Яша спросил что-то, Миша ответил «ол райт». Такое даже я понимаю. Успокоил водилу. Дорога вроде пошла вниз, не очень круто, но уклон чувствовался, и я подумал, что мы получим какую-то передышку. Но после поворота серпантин задрало вверх серьёзно. Вот оно, начало. Мотор «шевроле» сразу надсадно загудел, Яша, сцепив зубы, держался на третьей передаче. Оставалось только надеяться, что тяги хватит, потому как укатиться вниз на переключении скоростей не очень хотелось. А коробка там такая… На повороте, до которого мы всё же добрались из последних машинных сил, мы чуть не сбили какого-то мужика, стоявшего у самого края обрыва с верёвкой в руках. Почему-то она в глаза сразу бросилась. Яша вильнул рулём и объехал его. Будь у нас скорость не десять километров, точно не успели бы. Водила проворчал что-то, потом объяснил Михаилу. — Говорит, скорее всего, телега с лошадью вниз сорвались. Наверное, начала катиться и мужчина не удержал. До следующего поворота дорога дала нам отдохнуть. Здесь, кстати, даже карманы, чтобы можно было разъехаться, есть. Я бы, может, и не обратил внимания, но Яша в одном из них остановился и молча вылез из кабины. — Что случилось? — спросил я. — Сейчас узнаем, — ответил Михаил. Водила полез в кузов, погремел там железом, и вскоре я увидел его с цепями в руках. — Впереди, наверное, лёд начинается, вот Яша и надумал подстраховаться. — Хорошее решение, — кивнул Миша. — Пойдём на улицу, постоим. — Может, не надо? Зябко там. Так я в кабине и остался, а напарник пошёл на холод — разгонять сон. Яша гремел цепями долго, наверное, распутывал. Потом натягивал, ездил вперёд и назад, ещё возился. Уже и Миша замёрз и полез внутрь, а колёса всё никак не обувались. Я же всё время невольно смотрел в сторону обрыва. Поскорее бы это кончилось уже. Наконец, водила, облегчённо вздохнув, сел за руль и начал оттирать ветошью чёрные пятна с рук. Но так и не довёл процедуру до конца, сунул закоченевшие ладони на печку. Потом снова пытался отчистить масло с покрасневших кистей. Наконец, бросил тряпку под ноги и схватился за руль. — Комон! — вроде бы бодро сказал Яша и выжал сцепление. * * * Лёд начался два поворота спустя. Мотор уже не ревел — визжал устало, из последних сил. Вроде и подъём не такой крутой, но мы, наверное, уже забрались так высоко, что кислорода железяке не хватает. А когда пикап вильнул задницей и сдвинулся назад на несколько метров, скрежеща натянутыми цепями, я только успел подумать, что отсутствие сегодня завтрака — очень хорошее решение. Я замер, пытаясь найти воздух, чтобы вдохнуть, и Миша крепко двинул меня локтем. — Ты мне ещё плакать начни, — рявкнул он. Тут машина дёрнулась вперёд, довольно уверенно, и я начал жить дальше. Вдобавок ко всему, у нас на этом подъёме закипел радиатор. До поворота оставалось метров пятьдесят, когда из-под капота запарило. Яша вцепился в руль крепче и дотянул машину до относительно ровного места. И уже там он бросился поднимать капот. Пришлось и нам распахнуть двери. Всё равно сейчас можно только ждать. Открывать радиатор нельзя — обварит паром, поливать водой — тем более, треснет. Так мы и куковали с полчаса на холодном ветру, только потом водила двумя брезентовыми рукавицами, сложенными пополам, рискнул крутнуть крышку. И всё равно оттуда вырвалась струя пара. Не очень мощная, примерно как из чайника, но тряпки точно лишними не были. Яша начал доливать воду из канистры, а я попросил Мишу: — Узнай, сколько осталось до перевала? Сил уже нет на это смотреть. Напарник кивнул и заговорил с водилой. — Скоро, — выдал он короткую версию ответа. — Немного терпеть осталось. На следующем повороте остужались две машины. Возле одной мёрзли немцы, которых я видел в караван-сарае. А тачка-то у них намного лучше нашей выглядит. Конечно, «Хорьх» бьёт «Шевроле» с большой форой. Какой там был номер модели у армейского внедорожника? Впрочем, он тоже закипел почти одновременно с нашим. Радость от того, что мы обогнали немцев, улетучилась быстро. Очередной ледяной подъём заставил меня вцепиться в кресло под собой изо всех сил. Я держался за него так, что, наверное, пробил ногтями обшивку. Яша осторожничал, ехал на первой, хотя крутизна здесь была терпимой. Но не хватало и её. Почти. Мы чуть не остановились, я уже думал выскакивать из кабины и подталкивать «Шевроле» сзади. Последние метры пикап дёргался умирающей птицей. Но выехал. Я оглянулся и увидел перед нами спуск. Вот теперь можно и выдохнуть. * * * Увы, но путь вниз оказался как бы не хуже подъёма. Гололедица по другую сторону перевала никуда не пропала. Яша так и остался на первой передаче, и двинулся вперёд. Я снова уцепился в сиденье. Вой двигателя, и до этого оглушающий, стал намного громче. И не удивительно: три тысячи оборотов для нашего пикапа — удовольствие то ещё. В первый поворот мы вошли чуть ли не юзом. Задница у машины чуть вильнула, но удержалась. Между водительской дверцей и обрывом расстояния не осталось и сантиметра. Дышать я начал только после выезда на прямую. Яша впервые за время путешествия забормотал молитву. Значит, надо призывать всю доступную помощь. Дорога пошла такая узкая, что нам всем впору было вспоминать любых богов, какие только есть — с встречным тут не разъехаться, а назад сдавать здесь — особо извращённый способ самоубийства. Очередной спуск точно добавил мне седых волос. Просто я увидел, как Яша жмёт на тормоз, а толку с этого совсем мало. Спасли нас только цепи, не дав устроить скоростной спуск. Как по заказу, на повороте оказался небольшой закуток, и водила втиснул в него «Шевроле». Конечно, куда тут с перегретыми тормозами соваться? Сколько ещё этого ледового ада предстоит преодолеть? Если в высоту, то вроде чуток. А по дороге? Лучше не спрашивать: Яша до сих пор сидит, уцепившись руками в руль. Я приоткрыл дверцу и начал вылезать наружу. Надо облегчиться самому, пока в штаны не напрудил. Михаил тоже пристроился рядом. — По моим расчётам, ещё километров двадцать, и мы выедем со сплошной гололедицы, — сказал он. — Прямо утешил. В часах сколько получается, не прикидывал? * * * Мы поехали дальше, а у меня в голове крутились картинки одна страшнее другой: мы срываемся с обрыва, нас как кеглю сбивает летящий сзади грузовик, мы не разъезжаемся со встречной. Кстати, едущие от моря машины попадались. Такие же сумасшедшие, как и мы, вползали на лед и гремели цепями. Слава богу, расходились мы с ними без проблем, на относительно широких участках. Один раз только проехали с «Фордом» так близко, что содрали друг другу краску на бортах. А зеркал-то у нас нет, ни справа, ни слева. Только заметил. Яша снял, скорее всего, на равнине же были, я помню. Повороты сменялись, а лёд — нет. Мы ещё дважды останавливались остудить тормоза. И только там я смачивал пересохшее горло водой из фляжки. Просто на этом катке не хватало сил даже чтобы попить. Но всё кончается, в том числе и плохое. Четыре бесконечных часа занял спуск до мест, где гололедица пропала совсем, даже кусочки слипшегося снега перестали встречаться. И дорога сразу расширилась, будто наверху сжалась от мороза. Яша остановился на обочине и выскочил из кабины. Его понять можно. Я только сиденье ногтями дырявил, а он свою колымагу вёл по этой дороге. Понятно, что хочется облегчиться. Мы тоже вылезли — размять ноги, вдохнуть свежего воздуха. Яша вдруг посмотрел вверх и назад. Короче, в ту сторону, откуда мы приехали. И сразу куда-то пропала лёгкая расслабленность, которая только что так и пёрла из него. Он лихорадочно потянул вверх штаны и припустил к машине. — Комон, комон! — прикрикнул он, буквально запрыгивая в кабину. Я тоже оглянулся. Со стороны перевала на нас надвигалась тёмно-серая, почти чёрная туча. А до моря ещё хрен знает сколько ехать, его и не видно из-за облаков. И мы с Мишей тоже поспешили в кабину. Даже если сюда долетит только дождь, мало не покажется. Давай, Яша, ходу, родимый! * * * Ливень мы почти обогнали. Он зацепил нас самым краем, буквально минуту мы проехали под крупными каплями — и сразу, без перехода, оказались на сухом участке дороги. А дальше покатили как в кино. Будто мы с Мишей — туристы, и наняли местного, чтобы он нас по окрестностям повозил, красоты показал. А потом зажмурился, открыл глаза, посмотрел на приборную панель пикапа — и снова очутился здесь. Треклятые горы кончились резко, вот только что мы проехали очередной поворот вокруг скалы — и сразу оказались на побережье. Море, конечно, уже показывалось — то мелькало на поворотах, то радовало глаз подольше, но чтобы вот так — впервые. Сразу стало тепло. Прямо захотелось раздеться до рубахи, такая разница между льдом на перевале и спокойной погодой на берегу. Нет, в том месте, где мы от дождя убегали, вполне сносно было, явный плюс. Да и позже, когда Яша цепи с колёс снимал, уже ощущалось как градусов десять. Но вот так, чтобы настоящая весна — впервые. И волны, не серые, как на Каспии, а вполне нормальные, бирюзовые. Я бы искупался. Когда мы говорили о Бендер-Аббасе, я представлял себе крупный город, если не Одессу или Севастополь, то хотя бы Батум. А оказалось — тьфу, и растереть. Порт не очень большой, да вокруг него несколько посёлочков. И отсюда мы собираемся плыть на корабле через океан? Ладно, я доверюсь специалисту. Решил Михаил, что отсюда лучше двигаться дальше, значит, мы правильно приехали. * * * Больше всего радовался Яша. Как же, доехал, деньги получил. Ему, правда, ещё назад добираться, но это уже точно не наше дело. А мы выгрузились возле небольшой гостиницы, чистенькой и ухоженной. Может, для всяких купцов побогаче и капитанов. В номере даже душ имелся. Я бы предпочёл пооткисать в ванной, но такого шика здесь, наверное, нет. Ерунда, постель мягкая, на улице тепло, чайки кричат. В таких условиях можно и подождать, когда там подходящий корабль подвернётся. Но поиски транспорта — не моя забота. Мне положено сидеть в номере, выходить для приёма пищи и начинать изображать заику. А то при таком количестве населения нет никакой гарантии, что нужный человек не увидит, как я сначала бодро излагаю мысли на непонятном языке, а потом изображаю косноязычного англичайника. Обед в обычной чайхане оказался выше всяких похвал. Может, через неделю я буду нос воротить от морепродуктов, но пока всё нравится. Да, неплохо бы запить кебаб из креветок и фаршированную орехами рыбу белым винишком, но смесь апельсинового и гранатового сока вместо него пойдёт. — В Дубай не желаешь прокатиться? — Миша кивнул на море. — Здесь рядом, можно нанять катер и сплавать. Сотни две километров по прямой. — Спасибо, но нет. Даже я знаю, что там сейчас деревня. Как выяснилось, с рыбой и здесь совсем неплохо. Нужный корабль попался очень быстро, буквально на третий день на рейде остановился пароход «Плимут», который шёл из Бомбея в Ливерпуль, что ли. Главное, что на нём нашлось два места и он доставит нас в Кейптаун. Я даже расстроился немного: попробовать все рыбные блюда не получилось. На борт нас отвозила шлюпка, не очень и большая. Зато прислали её только ради нас двоих. Я подал оба чемодана, после чего влез на борт, причём помогал мне в этом специально отведённый матрос. Потом он и Мише руку подал. Мы уселись на лавку, моряки взмахнули вёслами, и мы поплыли. Оказалось, документы проверяют на борту. А я уже настроился, что это будет похоже на аэропорт из нашего времени, где пограничник в кабинке листает твой паспорт. Отправление прошло неинтересно. Сначала нам предоставили каюту, совсем малюсенькую, я там опробовал кровать и пришёл к выводу, что в жизни бывало и хуже, но не так часто. Часа через два к нам постучал стюард и попросил приготовить паспорта. Делегация собралась солидная, аж три человека. Впереди выступал чинуша с таким кислым выражением лица, будто вот прямо сегодня похоронил любимую собаку. Впрочем, британские паспорта, сначала Мишин, а потом и мой, брал с уважением. Посмотрел мельком, полистал для порядку, даже не поднимая на нас глаз. Ну, и вернул с вежливым «Плиз миста Морган». Вот и всё. И чего ради я страдал в Ростове? Шлёпнули штамп — и мы оказались уже по другую сторону границы. ---------- Эпилог Эпилог — Капитан Михельсон, расскажите об инциденте со старшим помощником. — В Кейптауне мы приняли на борт пассажиров, среди них двух британцев: Нотча и Моргана. Мистер Нотч — явно бывший военный, думаю, майор, или даже полковник. И вёл он себя сдержанно, всегда вежливый, внимательный. А мистер Морган, он… вроде как пострадал при Дюнкерке, почти не разговаривал, слова тянул как заика. Но тоже тихий, ничего такого за ним не замечали. Первого помощника нам дали в конторе по найму, взамен выбывшего по болезни Дженкинса. Он тоже зашёл на борт в Кейптауне. Мне он сразу не понравился: груб с пассажирами, работу свою делал кое-как. Если бы не необходимость, ни за что бы его не взял. — Давайте перейдём к самому инциденту. — По докладам членов экипажа всё началось с глупой шутки первого помощника. Я уже упоминал о случаях неподобающего поведения с его стороны. Он позволил себе шлёпнуть мистера Моргана по ягодице. Позже говорили, что он был пьян. Сразу после этого пассажир, мистер Морган… Как взбесился. Говорят, он накинулся на первого помощника, сбил его с ног и избивал до тех пор, пока их не растащили. И при этом всё повторял фамилию бедняги — Питерс, Питерс. — Вы разобрали инцидент? — Конечно, оформлено по всем правилам. Питерса мы высадили в ближайшем порту, у него оказались сломаны три ребра, нижняя челюсть, нос, и разрыв барабанной перепонки. Я не стал предъявлять претензий пассажиру. Они сошли на берег в Нью-Йорке. И слава богу. ---------- Nota bene Nota bene Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free. Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Обменный фонд ----------