Глава 1

Игорь

Операция длилась шесть часов. Я сам ввязался в эту авантюру, но по огромной просьбе главного врача.

Что ж… не впервой.

Я выхожу из операционной, и первое, что чувствую — как затекли плечи и ноет поясница.

Стандартный набор. Шесть часов над столом, с микроскопом, сшивая сосуды тоньше волоса, — это вам не шутки. Хорошо, что пациент выкарабкался. Мог и не выкарабкаться, если честно, но повезло. И ему, и мне.

— Что, Игорь, массаж бы не помешал? — хлопает меня по плечу Гена, наш анестезиолог.

— Да никто в здравом уме от такой роскоши бы сейчас не отказался, — откликается Аня Розова, наша медсестра. — Поеду домой, там муж, пусть он поработает.

— Так он же у тебя не массажист, — бросает Гена.

— Он повар, поэтому два в одном, за почти двадцать лет брака чему только не научишься, — подмигивает она.

Коллеги расходятся, а я почему-то думаю про Катю, мою бывшую. До ЗАГСа мы дошли буквально перед самым разрывом, всё некогда было, да некогда… А потом поженились и через три месяца развелись.

Но вспоминаю, как ласково и бережно она массировала мои напряжённые плечи, кажется и без слов зная, что мне нужно, когда я после дежурства приходил домой.

Стягиваю перчатки, бросаю их в контейнер для отходов. Маску — туда же. Шапочку. Протираю лицо влажной салфеткой, чувствуя, как саднит кожу под глазами. В зеркало смотрю мельком — лицо серое, под глазами синева. Красавец. Надо бы выспаться нормально, взять несколько выходных подряд и тупо поспать.

Но я эту затею каждый раз откладываю.

Едва выхожу в коридор отделения, как ко мне подлетает Лена, моя правая рука на приёмах.

— Игорь Владимирович! — Лена, запыхавшаяся, с телефонной трубкой в руке. — Наконец-то! Тут из двойки звонили, то есть Воронцов звонил, три раза уже вас набирал, может, и четыре, со счёта сбилась. Короче, просил срочно связаться, как освободитесь.

Я морщусь, не скрывая чувств.

Этому-то что надо?

Воронцов требует с ним связаться…, ну ладно, просит… ага, бегу и падаю.

С Николаем Воронцовым мы вместе в ординатуре учились, теперь оба заведующие отделениями — он в двойке, я в первой городской. Конкуренты мы, у нас вся жизнь — соревнование, но вообще-то нормально общались когда-то. Последний год только редко пересекаемся.

— Позже наберу, — говорю я, направляясь к себе в кабинет.

Хочется просто сесть и пять минут не двигаться.

И чаю выпить горячего.

— Он сказал, это срочно. — Лена бежит рядом. — Сказал, дело касается вашего ребёнка.

Я останавливаюсь, ничего не понимая. Приподнимаю бровь, смотря на свою медсестру.

— Моего кого, прости?

Лена пожимает плечами, глаза у неё тоже круглые от удивления.

— Я переспросила. Воронцов прямо так и сказал: Передайте Игорю Владимировичу, что дело касается его ребёнка. Не вру я.

— Да верю я, что не врёшь. Но только нет у меня детей, Лен. По крайней мере тех, о ком я знаю…

— Бурная у вас биография, Игорь Владимирович, — пытается пошутить Лена.

— Да не говори… сам в шоке…

У меня нет детей. И не было никогда. Мы с Катей прожили почти четыре года, забеременеть она не стремилась. Два года как расстались... Она бы сказала, если бы… Она бы... сказала?

Теперь я уже ни в чём не уверен.

— Ладно, — говорю я. — Сейчас его наберу. Сам заинтригован.

Захожу в кабинет, падаю в кресло. Секунду сижу, глядя в стену. Потом набираю Воронцова.

— Николай, здравствуй. Кто там утверждает, что у меня от неё ребёнок?

— Игорь, здорово. — Голос у Воронцова напряженный, делово, но смешок в конце смазывает впечатления. — Слушай, тут такое дело. К нам поступила пациентка, Иванникова Екатерина Павловна. Двадцать семь лет. Припоминаешь такую? Я сначала не придал значения, подумал — однофамилица твоя, а потом ещё раз подумал…

— Думать вообще полезно, — чуть растерянно произношу я.

— Не ёрничай, Игорь Владимирович… Короче, подумал, а много ли я Иванниковых знаю? Короче, она, когда в сознание пришла перед операцией, попросила связаться с тобой. Сказала, что ты должен приехать и забрать девочку, пока она будет в больнице.

Я молчу. Слова не складываются в предложения.

Катя в городе?

У Кати ребёнок?

Которого я должен забрать?

— Игорь? Ты здесь?

— Катя? — мой голос хриплый, чужой. — Екатерина Иванникова, говоришь?

— Ну так… вроде ж, твою так звали, когда ты в столице был, да? Я что-то припоминаю…

— Молодец…

— Ну я не знаю ваши там обстоятельства. — Воронцов кашляет. — Короче… будешь девочку забирать?

— Девочку?

— Ребёнка. Дочку. Машу. Малышка совсем, ещё года нет. Ну, Игорь, не тупи…

— Буду…

— Чудно… Иначе я буду вынужден вызвать органы опеки, они передадут ребёнка в детский дом или центр временного пребывания, но решил, что сначала тебе позвоню, тем более, пациентка настойчиво просила. Ребёнка ей, видимо, не с кем оставить, вот и...

Я перестаю слышать. В ушах шумит.

Девочка. Ребёнок. Маша. Катя…

Катя родила? Когда? После нашего расставания? Успела сойтись с кем-то, родить? Но почему ко мне обращается? Где отец этого ребёнка? Почему она звонит мне, бывшему, с которым рассталась два года назад?

Не очень красиво, кстати.

Я ещё помню её последнее: «Больше никогда, Иванников».

— Игорь, ты когда приедешь? — Воронцов возвращает меня в реальность. — У нас тут, сам понимаешь, некогда с детьми сидеть.

— Сейчас, выезжаю. — Говорю, не думая. — К вам в двойку ехать или ребёнок в другом месте?

— У нас она в педиатрии. Меня спроси, как подъедешь, я тебя провожу.

— Понял. Мчусь.

Кладу трубку. Смотрю на свои руки. Они не дрожат. Они никогда не дрожат. Тремор для хирурга — фатальная ситуация, карьеру, считай, можно, заканчивать.

Но внутри меня всё дрожит и вибрирует, только вот внешне никак не проявляется.

Потому что я не знаю, что будет, когда я приеду.

Я ведь ничего не знаю о маленьких девочках.

А Катя? У меня будет возможность поговорить с ней или уже нет?

Она должна дать пояснения!

Глава 2

Игорь

Развелись мы некрасиво. Это я развалил семью. Почти изменил ей, но и этого «почти» оказалось достаточно, чтобы Катя ушла.

Чуть-чуть не считается, — практически пропела она и упорхнула из моей жизни.

Слушать ничего не хотела. Собрала вещи за пару дней, через месяц нас развели, и она исчезла. Я пытался звонить — сбрасывала. Приходил к ней на работу — не принимала. А потом я уехал из столицы, решив вернуться в родной город, тем более, меня звали в первую городскую заведующем отделения.

Давно звали… и я согласился.

Быстро получил назначение и приступил к обязанностям.

Уехав от ошибки, которую чуть не совершил.

И всё. Два года. Я работал и пытался забыться.

А теперь вдруг Катя оказывается здесь и говорит, что я должен присмотреть за её дочкой.

Почти год…

Одиннадцать месяцев? Если посчитать... если подумать...

Нет. Не может быть. Катя бы сказала, обязательно сказала бы, если б забеременела и родила.

Она бы не стала скрывать ребёнка.

Или стала бы?

Катя честная до мозга костей. Именно поэтому и ушла — не смогла простить ложь.

Значит, у неё довольно быстро появился другой мужчина? Кто-то, с кем она сошлась после меня почти сразу? И сейчас этот кто-то не может или не хочет забирать ребёнка. А она вспомнила бывшего мужа? Удобно… Ничего не скажешь…

Глупая и неуместная злость поднимается из глубины груди. На кого я злюсь-то? На неё? На себя? На этого неизвестного мужика, который, видимо, слился в самый ответственный момент?

Я встаю, иду переодеваться. Надо снять с себя медицинскую робу, помыться, прежде чем ехать.

Душ я принимаю за пять минут. Голову даже высушить до конца не успеваю. Смываю с себя запахи и следы операционной. Прыгаю в свою одежду, беру куртку, ключи от машины и вылетаю в коридор.

— Лена! — кричу помощнице. — Я поехал. Если что — звони. По состоянию Гришиной телеграфируй.

— Куда вы? — Она высовывается из сестринской. — У вас же ещё обход через час!

— Блин! — ругаюсь в сердцах. — Тогда вернусь. Считай, что у тебя отпросился.

— У меня? — тычем она себе указательным пальцем в грудь. — А с какого момента я вас отпустила?

— Прямо сейчас, — подмигиваю, потом складываю ладони в молящем жесте. — Лен… Леночка, ну прикрой. Форс-мажор… Я в двойку.

— А что там?

— Ты не поверишь… — тяну я, выставляя перед собой пятерню, пячусь и скрываюсь на лестнице.

Никто не поверит…

Мне же придётся вернуться с ребёнком сюда?

Или… чёрт… куда я дену годовалую девочку? Что я вообще о детях знаю?

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Я вылетаю из отделения, бегу по лестнице. Лифт мне ждать некогда.

На улице моросит мелкий дождь. Сегодня как-то сыро, серо, противно. Я завожу машину, выезжаю со стоянки и давлю на газ. Двойка на другом конце города, а уже вечер и час пик начинается — успею ли?

Успею. Должен успеть.

И вернуться должен успеть.

Начну обход позднее.

Но что делать с девочкой Машей? Девчонкам в ординаторскую отдать?

Я прямо теряюсь…

Всю дорогу думаю о Кате. О том, каким идиотом я стал себя ощущать, когда мы развелись.

Потому что, как настоящий идиот глупо, по-дурацки всё разрушил ради эфемерной первой любви потерял свою настоящую.

Алина — была моей первой любовью, школа, институт, потом мы разбежались, она уехала. А через пять лет вернулась. И я повёлся. На одну ночь, на ностальгию, на дурацкое «а помнишь?».

Не помню. Ничего не помню из того вечера, кроме чувства, что я предатель.

Катя даже не кричала, когда нас застукала. Просто посмотрела и сказала: «Я ухожу».

И ушла.

А я остался один на один с собой, с работой, которая не согревает и не обнимает вечерами, с пустой квартирой и с ощущением, что внутри вырезали огромный кусок чего-то жизненно важного.

Теперь Катя в больнице и зовёт меня.

Паркуюсь у приёмного покоя двойки. Влетаю в двери, подхожу к регистратуре.

— Мне Воронцова, срочно. Скажите, Иванников приехал.

Девушка за стойкой кивает.

— Одну минуту, — набирает Воронцова, а я отхожу в сторону и стою лицом к окну, широко расставив ноги и сложив руки за спиной.

А внутри всё снова дрожит и вибрирует.

Мне предстоит увидеть незнакомую девочку… малышку.

А что если она моя?

Вскоре появляется Воронцов. Мы с Коляном одного возраста, одной комплекции и одной квалификации. Я знаю, что он талантливый хирург, только слишком амбициозный, ещё и карьерист. Правда, дальше нашей провинции вырваться не смог. А меня точно дурачком считает, что я вернулся после успешной карьеры в столице в нашу глушь.

— Игорь, наконец, ты приехал. Пойдём.

Он делает приглашающий жест следовать за ним.

И вот мы идём по запутанным коридорам двойки до отделения педиатрии. Взрослое и детская больницы соединены между собой тонким длинным переходом на уровне третьего этажа.

— Что с ней? — спрашиваю.

— С девочкой всё хорошо. Полностью здорова.

— Я про Катю.

— С Катей?

— Аппендицит. Осложнённый, с перитонитом. Уже повезли, режут. — Он косится на меня.

— Прям режут? — переспрашиваю.

— Увы, пришлось… всё сложно там, лапароскопией не обойтись.

— Насколько сложно? — спрашиваю, напрягаясь. — Только не ври.

— Так… спокойно… настолько, что придётся задержаться у нас подольше, но всё под контролем. Иванников, отключи хирурга.

— Извини, не могу, это выше меня.

Николай хмыкает, кивая.

— Как никто понимаю. Особенно, когда дело касается близких и родных.

— С которыми два года не общался, — бормочу себе под нос, но хорошо, что Воронцов этого не слышит.

Он вообще такой всегда был: соловей… слышит только себя до сих пор, а остальных по большой надобности. Не командный он игрок. Удивительно, что амбиции всё-таки могут привести в кресло заведующего отделением даже без должных мягких навыков.

— А девочка? — Он останавливается. — Игорь, это твой ребёнок?

Я молчу. Потому что не знаю ответа.

— Она просто сказала: «Позвоните Игорю, пусть присмотрит». Словно ты отец. Так ты отец?

Отец?

Я сглатываю. Горло перехватывает.

— Воронцов, давай ты не будешь лезть не в своё дело, — отвечаю с напрягом и грубо.

На лице Николая тут же возникает недовольное выражение.

— Я к тебе, Игорь со всей душой, а ты… Вообще могу девочку и не отдавать, ты никто ей по сути.

— Но мать просила отдать мне.

— Мать не в себе, я могу сам принять решение, — он выразительно смотрит на меня. — Но препятствовать не стану, ладно. По старой дружбе, Игорь. Только по старой дружбе.

Ничего не говорю, лишь киваю.

Мы заходим в ординаторскую. Там, на диване, сидит пожилая медсестра с ребёнком на руках. Это маленькая девочка в розовом комбинезоне с ромашками, с пустышкой во рту. Она хнычет, вертит головой, явно хочет есть или спать, или просто к маме.

Медсестра поднимает глаза.

— Приехали? Забирайте, батюшка. Намаялась она с нами, мамку хочет.

Я подхожу ближе. Девочка смотрит на меня. А с моим дыханием творится что-то ненормальное. Она так похожа… на мать…

У неё глаза серые, большие, с длинными ресницами.

Катины глаза.

И нос. И подбородок.

Маленькая копия Кати.

Сердце останавливается, потом разгоняется, колотится где-то в горле.

— Машенька? — зову тихо.

Она таращится на меня секунду, потом снова начинает хныкать, отворачивается, тянет ручки к медсестре.

— Берите, берите, — та суёт мне ребёнка. — Я пойду, мне работать надо. Итак всё утро в няньках.

Я беру девочку на руки. Она лёгкая, тёплая, пахнет молоком и чем-то сладким.

— Тш-ш-ш, — говорю я. — Тише, маленькая. Всё хорошо, не плачь, я рядом.

Чуть не говорю «папа рядом», но вовремя осекаюсь.

Малышка не успокаивается. Хнычет мне прямо в ухо, дрыгает ногами, выгибается.

— Она, наверное, есть хочет, — подсказывает Воронцов. — Или мокрая, подгузник там протёк. Проверь.

Я смотрю на него беспомощно.

— Коля, я не умею. Я вообще ничего не знаю о детях.

— Значит, придётся научиться. — Он хлопает меня по плечу. — Давай, отец. Забирай документы — вот, я собрал, её страховой полис, свидетельство о рождении. В углу сумка с вещами, — машет он в том направлении рукой, — там, наверное, и подгузник, и сменную одежду найдёшь. Ну, папашка, удачи тебе! Забирай мелкую и езжай. Через пару дней можно будет навестить Екатерину, если захочешь.

Я смотрю на хнычущего ребёнка на своих руках, совершенно не зная, что с ним делать.

— Поехали, Маша, — говорю я, наконец, потому что просто не знаю, что ещё ей сказать.

Глава 3

Игорь

Я выхожу из «двойки» с ребёнком на руках и чувствую себя человеком, которого только что выбросили из самолёта без парашюта. Маша больше не хнычет — она заливается плачем: открыто, громко, на всю парковку.

Прохожие оборачиваются, кто-то смотрит с недовольством, кто-то качает головой, что я тут со своим ребёнком нарушаю общественное спокойствие.

Женщины улыбаются, будто ждут, пройду я этот тест или нет, смогу ли успокоить дочь.

Мужчины сочувственно кивают, особенно те, кто уже проходил через родительство.

А я стою посреди этого хаоса и не понимаю, что делать.

— Тише, маленькая, — бормочу я, перехватывая её поудобнее. — Сейчас поедем домой. То есть… не совсем домой. На работу ещё заскочить надо, а потом домой.

Она не слушает. Вернее, не слышит. Она напугана. Я для неё чужой дядька, который вытащил её из рук медсестры. Где мама? Где запах мамы и звук родного голоса? Всё это исчезло, и вот её куда-то уносит незнакомый мужчина с колючей щетиной на щеках и подбородке и тёмными кругами под глазами.

Я открываю заднюю дверь машины, достаю сумку с вещами, которую собрал Воронцов. Кладу её на сиденье, потом аккуратно усаживаю Машу в автокресло, его мне тоже дали сердобольные работники из «двойки», но с возвратом.

Надо будет купить своё.

Я застёгиваю ремни, проверяю, не давит ли. Маша орёт, выгибается, но я справляюсь. Руки не дрожат. Хирургическая привычка — делать, что должно делаться, несмотря ни на что.

Завожу машину и выезжаю с парковки. Позади — «двойка», где сейчас оперируют Катю. Я запрещаю себе думать об этом. Не сейчас. Будь моя воля, я бы остался под дверьми и ждал… Но я такой роскоши позволить себе не могу.

Сначала надо увезти ребёнка в спокойное место, а там — будь что будет.

Дорога до первой городской занимает двадцать минут. Маша постепенно затихает — то ли укачало, то ли сил плакать больше нет. Я то и дело поглядываю в зеркало заднего вида. Она спит, свесив головку набок, пустышка болтается на ленточке. Такая маленькая, беззащитная. Моя… или не моя? Вопрос сверлит затылок, но я отгоняю его.

Схожие черты потом буду искать.

Ну и анализ на отцовство тоже позже.

Въезжаю на стоянку у своей больницы, паркуюсь на служебном месте. Беру сумку, автокресло с Машей и иду к входу. Стеклянные двери разъезжаются, и я сразу попадаю в зону внимания всего вестибюля.

— Ой, Игорь Владимирович! — регистратор Лена подскакивает со стула. — А это что за чудо?

— Это не чудо, это ребёнок, — отвечаю я, не сбавляя шага. — Вы мне лучше скажите, кто из наших сегодня на месте? Мне нужны няньки. Желательно с опытом материнства.

— Аня Розова в ординаторской, — говорит Лена, округлив глаза. — И Галина Сергеевна на обходе, но скоро вернётся.

— Спасибо.

Иду в ординаторскую. Дверь открываю плечом, потому что руки заняты. Внутри — гул голосов, запах кофе, белые халаты. Аня Розова пьёт чай, Гена анестезиолог листает журнал, ещё пара медсестёр обсуждают что-то у окна.

Все разом замолкают, когда я вхожу.

— Это что, — Гена поднимает бровь, — ты детей уже воровать начал?

— Не остри, — устало возражаю я. — Не до шуток мне. Ситуация невесёлая, если так-то…

Аня Розова встаёт, подходит ближе, заглядывает в автокресло.

— Девочка какая хорошенькая. Сколько ей?

— Одиннадцать месяцев, — отвечаю я, чувствуя себя полным идиотом.

Впервые в жизни закрадывается мысль: что подумают коллеги?

Не скажу, что у меня безупречная репутация, но мне бы не хотелось, чтобы Машу обсуждали по углам, не за себя волнуюсь, а за девочку… дочь?

— Где вещи? Смесь? Подгузники?

— В сумке, — киваю я на пакет. — Там всё есть. Я ничего не трогал.

Аня вздыхает, вынимает Машу из кресла. Девочка просыпается, хмурится, но не плачет. Смотрит на Аню настороженно, потом снова закрывает глаза. Бедный ребёнок явно вымотался.

— Игорь Владимирович, — Аня оборачивается ко мне, — вы хоть знаете, как за ней ухаживать?

— Нет, — признаюсь честно. — Я же хирург, а не педиатр. Да и опыт нулевой, понятия не имею, сколько раз в день нужно кормить одиннадцатимесячного ребёнка и как отличить голодный плач от плача, когда зубки болят или животик. Тут расписываюсь в своей некомпетанции.

В ординаторской повисает пауза, а потом все начинают говорить одновременно.

— Смесь разводится строго по инструкции, — Галина Сергеевна, старшая медсестра, уже вернулась с обхода и входит в роль. — Кипячёная вода, температура тридцать семь градусов, проверяете на запястье, как наведёте. Капельку вот сюда, и да, остывшей кормить не стоит. Лучше новую наведите.

— Подгузники меняете каждые три часа или чаще, если наполнились, — вставляет одна из медсестёр, она сама молодая мама, у неё, насколько знаю, двое детишек. — И после каждого кормления надо держать столбиком, чтобы срыгнула. Это очень важно.

— Спать укладывать на бочок или спинку, без подушки, — добавляет Аня. — И никаких одеял, только лёгкая пелёнка или небольшой плед, если холодно дома.

— Температура в комнате не выше двадцати двух градусов, — продолжает Галина Сергеевна. — Влажность воздуха — пятьдесят-шестьдесят процентов. Если сухо, дорогой мой, купите увлажнитель.

— Зубы? — спрашиваю я, уже сдаваясь под натиском информации. — Как успокоить?

— Прорезыватель в холодильник, гель для дёсен, детский нурофен от температуры, — чеканит Аня. — И к врачу, если поднимется выше тридцати восьми.

— Купать каждый день, но с шампунем раз в неделю, — добавляет вторая медсестра. — Вода тридцать семь градусов, проверять локтем. После купания — крем под подгузник и присыпка.

— Гулять, — Гена вдруг подаёт голос из угла. — С детьми надо гулять. На свежем воздухе они лучше спят. Я своего мелкого так укачивал — минут двадцать и готово. В коляске спал за милую душу.

— Ты чего влез? — фыркает Аня. — У тебя дети уже взрослые.

— Но я помню, — пожимает плечами Гена. — Игорь, слушай, главное — не паникуй. Дети живучие. Не убьёшь ты её ненароком и не поломаешь, если будешь головой думать.

Я смотрю на Машу, которая дремлет на руках у Ани, и чувствую, как внутри меня поднимается что-то огромное, тёплое, очень похожее на отчаяние, смешанное с нежностью.

— Ладно, — говорю я. — Я сейчас обход сделаю, быстренько, и поеду. А вы пока… присмотрите?

— Конечно, Игорь Владимирович, — кивает Аня. — Идите работайте. Мы тут разберёмся с этой сладкой конфеткой, — она воркует с Машей и та ей, о чудо, даже немного улыбается.

Глава 4

Игорь

Я ухожу в отделение. Обход проходит как в тумане. Я механически проверяю истории болезней, слушаю жалобы, назначаю анализы. Мысли где-то далеко — в ординаторской, где орудует с ребёнком моя медсестра.

И в «двойке», где на операционном столе лежит Катя…

Пациенты что-то спрашивают, я отвечаю, но каждые десять минут поглядываю на часы.

Через два часа я заканчиваю. Возвращаюсь в ординаторскую.

Маша уже не спит. Она сидит на коленях у Ани, держит в руках не пойми откуда взявшуюся погремушку и трясёт её с серьёзным видом. Щёки розовые, глаза ясные, на личике спокойствие и удовлетворённость. Она… улыбается? Нет, скорее изучает всё вокруг.

— Всё хорошо, — отчитывается Аня. — Смесь съела, подгузник чистый, спала час. Погремушку и вот, кашку растворимую, мне из дома сын принес, у меня внуку уже не нужно. Вам бы ещё такого детского питания купить и пюре в баночках. Понять бы, как её прикармливали, может, она с тарелки взрослого есть привыкла.

— Спасибо, — говорю я. — Вы меня спасли. Но вот это про еду, звучит, как абракадабра…

— Не вас я спасала, а ребёнка, — поправляет Аня со смешком. — Игорь Владимирович, вы сейчас поедете домой?

— Да.

— Тогда по дороге заезжайте в детский магазин. Того, что в сумке, хватит на пару суток максимум. Купите: смесь той же марки, подгузники, эм… размер там какой… сейчас гляну… ага, четвёртый. Ещё бы горшок не помешал, может, она уже с ним знакома, а может пока и нет, ладно, успеется.

Я открываю заметки в телефоне и записываю. Список получается длинный.

— Ань, ты не хочешь ко мне няней пойти? Платить буду щедро…

— Игорь Владимирович, когда? Я под завязку, миленький. Но про няню здравая мысль, вам же на работу ходить.

— Может, у тебя на примере, кто есть?

— Поспрашиваю.

— Ладно, а одежда? — спрашиваю я.

— В сумке пара комплектов. На первое время хватит. А там увидите, — Аня переводит взгляд на Машу. — Бедная кроха. Маму, наверное, очень ждёт.

Я не говорю, что её маму я тоже жду, потому что вопросов море…

Забираю Машу, укладываю в автокресло, прощаюсь с коллегами и выхожу с отделения.

Детский магазин нахожу по навигации. Это огромный гипермаркет, где продаётся всё — от сосок до колясок. Я паркуюсь, беру Машу на руки и захожу внутрь.

Маша не хочет спокойно сидеть, она вертится, громкими вскриками выражает своё недовольство. Может, ей жарко, может, неудобно на моих руках.

А ещё я понимаю, что совершил ошибку.

Магазин огромный, полки до потолка, глаза разбегаются. Я стою посреди отдела с игрушками и не знаю, куда идти.

Маша начинает вертеться ещё активнее, в магазине шумно, это её и пугает, и отвлекает.

— Тише, маленькая, — уговариваю я.

Она не слушается. Начинает хныкать.

Ко мне подходит консультант — девушка лет двадцати пяти, с бейджем «Елена».

— Добрый вечер, вам помочь?

— Да, мне нужно… эм, — говорю я, оглядываясь. — Мне нужно всё! Всё для ребёнка одиннадцати месяцев. И желательно побыстрее, а то она… ну, сами видите.

Продавец улыбается профессиональной улыбкой человека, который привык сталкиваться с растерянными отцами.

— Пройдёмте.

Мы идём по рядам. Я одной рукой держу Машу, другой — корзину. Елена бросает туда товары, названия которых, я даже не пытаюсь запомнить. Просто киваю, мол, и это давайте.

— Слюнявчики штук пять. Игрушка на кроватку, хорошо отвлекает. И вот это советую взять: ночник-проектор. Очень помогает детям засыпать, знаете ли, детки залипают на звёздочки на потолке и спокойно отдыхают.

— Не знаю, но кладите.

Я даже ума не приложу, как сегодня в одиночку буду укладывать ребёнка.

Корзина наполняется. Я чувствую, как она тяжелеет в руках, но продавца не останавливаю. Деньги — не проблема. Проблема в том, что я ни черта не знаю о детях.

Расплачиваюсь, понимая, что сумма выходит приличная, но мне бы быстрее отсюда уйти. Маша уже плачет в голос, и я чувствую на себе сочувствующие взгляды других покупателей.

— Спасибо, — бросаю на прощание и почти бегу к выходу.

Гружу пакеты в багажник, а Машу обратно в автокресло. Она уже заходится в крике, опять красная и несчастная. Я сажусь за руль, выдыхаю и еду домой.

— Ты почти всё провалил, Иванников, — смахиваю пот со лба и мчу до квартиры.

В моей квартире две комнаты, кухня и широкий холл. Она даже большая для одного. Я вношу пакеты из магазина и автокресло с Машей.

Ловлю себя на ощущении, что будто бы какую-то мини-жизнь за последние сутки прожил.

Вынимаю девочку из кресла — она снова рыдает. Взахлёб, с икотой, с выкриками:

— Ма-ма! Ма-ма!

У меня сердце разрывается. Я сажусь на диван, кладу её себе на колени, пытаюсь укачать. Она выгибается, отталкивает меня ручонками. Ей не нужен я. Ей нужна Катя.

— Маленькая моя, — шепчу я. — Мама скоро вернётся. Скоро, обещаю.

Она не понимает. Или понимает, но не верит.

Я чувствую себя абсолютно беспомощным. Хирург, который держал в руках сотни жизней, не может справиться с одним маленьким плачущим существом.

В голове проносятся советы коллег. Голод? Зубы? Подгузник?

Маша плачет. Я тоже готов заплакать, честное слово.

Эти мысли вызывают у меня иррациональную улыбку.

— Ладно, — говорю я себе. — Спокойно. Я взрослый мужчина. Я справлюсь.

Прорезыватель Маша отшвыривает.

Пробую укачивать — не помогает.

Пробую петь — у меня нет слуха, и это только раздражает.

Включаю ночник-проектор, который посоветовала консультант. На потолке появляются звёзды и облака. Маша на секунду затихает, смотрит вверх, потом снова начинает плакать.

— Что же мне с тобой делать? — спрашиваю я вслух.

И вдруг понимаю, что ей не нужны игрушки, музыка, звёзды. Ей нужен спокойный взрослый рядом, раз уж мамы рядом нет.

Я сажусь на пол, прижимаю её к груди и перестаю суетиться. Просто сижу, обняв, и медленно дышу. Не укачиваю, не пою, не сую погремушки.

Через минуту она начинает затихать. Всхлипывает, дёргается, но уже не кричит. Ещё через минуту её ручонка хватает меня за ворот рубашки крепко-прикрепко.

— Всё хорошо, — говорю я тихо. — Ты не одна. Я здесь. И мама скоро вернётся.

Надеюсь, что скоро.

Да, Катя… подкинула ты мне сюрприз.

«Сюрприз», наконец-то, закрывает глаза.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, и держу на руках спящую девочку. За окном уже темно и в комнате тихо. Всё, что я слышу: наше дыхание. Моё размеренное и чуть более быстрое у ребёнка.

Впервые за долгое время я совсем не думаю о работе.

Я думаю о Кате, о том, почему она скрыла от меня Машу. О том, как сильно она, наверное, не желала меня видеть и как сильно сейчас нуждается в помощи.

— Ты моя? — спрашиваю тихо.

И в голове появляется ответ.

«Твоя».

И я чувствую, что это правда.

Маша моя дочь.

Так что сегодня я просто отец, который впервые в жизни держит на руках свою дочь.

И я не отпущу её. Никогда не отпущу.

А Кате придётся заговорить, как только она сможет это сделать.

Внутри образовывается холодок, когда я думаю, почему Воронцов не звонит или не пишет. Как прошла операция? Что с Катей?

Глава 5

Игорь

Маша засыпает у меня на руках, и я боюсь пошевелиться. Каждое движение может разбудить её, а будить это маленькое, измученное незнакомой обстановкой существо я не хочу.

Так и сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, пока не затекают плечи, а потом и ноги. Но я терплю. Это единственное, что я могу сделать для неё сейчас — просто быть рядом, тёплым и неподвижным взрослым, которому она может доверять.

Телефон вибрирует в кармане, и я осторожно высвобождаю руку, чтобы достать его.

Там сообщение от Воронцова:

«Катя твоя стабильна. Операция прошла успешно. Она в реанимации под наблюдением. Завтра можно навестить, если переведём в обычную палату. Спи, папашка».

Папашка… в этом весь Воронцов. Никогда не упустит возможности уколоть. И шутки у него не всегда весёлые, язвительные, по большей части.

Но я выдыхаю с облегчением. Первая радостная новость, Катя стабильна.

Уж мне ли не знать, что жизнь такая странная непредсказуемая штука: обычная болячка может привести к летальному исходу. А сложная форма болезни может чудесным образом исцелиться.

Или что-то новенькое вылезет посреди рутинной операции. Например, тромб оторвётся или… ай, даже думать не хочу.

Смотрю на Машу. Она спит, приоткрыв рот, пухлые губы сложились бантиком. Ресницы длинные, как у Кати. И эта родинка над бровью — совсем крошечная, но я её разглядел. У Кати такая же, только с другой стороны. Маленькая копия.

Да, Катина копия.

А моя?

Что насчёт меня?

Вопрос остаётся открытым, но в груди уже поселилась уверенность: да, моя. Иначе зачем бы Катя звала именно меня?

Я кое-как поднимаюсь, перекладываю Машу на диван, обложив подушками, чтобы не скатилась. Иду в холл, где бросил пакеты, и приношу чистое одеяло — то, что купил сегодня: мягкое, с зайчиками. Укрываю её.

А после стою и смотрю на спящую девочку.

Потом иду на кухню, чтобы налить себе чая. Сон приходить не хочет, я на адреналине каком-то.

Но оно и понятно.

И так непривычно, что в этом доме есть кто-то ещё, кроме меня.

Маленький, живой, ранимый, беспомощный, зависимый от меня человечек, год жизни которого я, считай, пропустил.

Я допиваю чай, проверяю, как спит Маша — всё так же мирно. Выключаю везде свет, оставляю только ночник-проектор. Звёзды и облака плывут по потолку. Я разбираю кресло и устраиваюсь в нём рядом с диваном. В спальню уходить не хочу, оставляя девочку в незнакомой обстановке одну.

Спать по-прежнему не хочется, но усталость берёт своё, и через какое-то время я проваливаюсь в сон, даже не заметив как.

А утро начинается с крика.

Я подскакиваю, не понимая, что происходит, но воспоминания о событиях дня накануне быстро приводят в чувства.

Маша сидит на диване, растрёпанная, красная, и орёт так, будто её бросили одну в тёмном лесу на съедение волкам.

— Тихо-тихо, маленькая, — бормочу я, беря её на руки. — Сейчас, сейчас, всё сделаем. Доброе утро, Маруська.

Я меняю ей надувшийся от следов жизнедеятельности за ночь подгузник. Она дрыгает ногами и продолжает недовольно плакать.

— Молодец, — говорю я, но не ей, а себе, прошедшему боевое крещение.

Первый раз всё-таки менял!

Дальше квест продолжается.

Смесь, кипячёная вода, температура на запястье, как мои коллеги учили. Маша успокаивается, только когда бутылочка оказывается у рта. Сосёт жадно, даже забавно причмокивая. Я сижу рядом, держу бутылку и смотрю на неё. Она иногда отвлекается, ответно смотрит на меня, только настороженно, потом снова тянется к еде.

— Я не страшный, — говорю я ей. — Я папа. Ну, может быть, папа. Скоро узнаем точно, короче.

Она не отвечает, но плакать перестаёт.

Покормив, я вспоминаю про поносить «столбиком». Поднимаю её вертикально, прижимаю к плечу. Маша икает, потом срыгивает мне на футболку. Я смотрю на мокрое пятно и почему-то смеюсь.

Вообще я не из брезгливых, если что.

Дальше идёт попытка умывания, которую Маша не оценивает.

Потом переодевание, продавец вчера пару свежих комплектов одежды подкинула.

К восьми утра я уже чувствую себя выжатым, как лимон.

Зато Маша сыта, суха и даже бодра.

Сидит на ковре в гостиной и вертит в руках игрушки.

Хорошо, что пока не пытается ползти или встать, чтобы пойти исследовать комнату.

Хотя, кого я обманываю, это всё впереди.

Я успеваю сварить себе кофе и позвонить Ане.

— Слушаю, Игорь Владимирович, — бодро отзывается она.

— Аня, ты вчера говорили про няню. Подумала, кого можно привлечь?

— Есть одна женщина, пенсионерка, бывшая медсестра. Наталья Петровна. Опытная, с детьми сидела много раз. Хотите, дам номер?

— Давай. И ещё… можешь сейчас заехать ко мне на пару часов? Мне надо в «двойку» к матери ребёнка заехать, а тащить Машу с собой или оставлять одну… ну, сама понимаешь.

— Понимаю. Приеду. Через часик буду.

— Спасибо, Аня. Ты — золото.

Быстрее, чем ожидалось, уже через сорок минут Аня стоит в моей прихожей, оглядывая квартиру с видом ревизора.

— Так, — выносит вердикт. — Она уже ходит, наверное. Так что розетки заклеить надо, острые углы смягчить накладками и блокираторы на мебель, иначе все ящики выпотрошит.

— Боже… во что я вписался?

— Все мы рано или поздно в это вписываемся, — философски замечает Аня с широкой ухмылочкой.

Маша встречает Аню прямым взглядом. Помнит, не испугалась.

Аня берёт девочку на руки, покачивает.

— Иди уже, Игорь Владимирович. Разберитесь там с мамой. А мы пока подружимся. Да, Маруська?

— Спасибо, — говорю я уже в который раз и выскакиваю за дверь.

Ещё не подозревая, что к Кате прорываться мне придётся с боем и какой сюрприз будет меня ожидать в «двойке».

Глава 6

Игорь

Дорога до Второй городской занимает полчаса. Я гоню, но в пределах разумного. Сердце колотится где-то в горле. Что я скажу Кате? Как посмотрю в глаза? Что если начну злиться? Требовать объяснений? Или, может, она ждёт, что я снова стану просить прощения? Я не знаю. В голове полный хаос.

Да и мы давно не виделись, меня потряхивает, честно говоря.

Я так её любил…

А потом почти предал…

Почти…

Но этого оказалось достаточно.

Влетаю в приёмный покой и сразу иду к дежурной медсестре.

— Мне нужен Воронцов. Я Иванников.

— Он на обходе, — отвечает молоденькая девушка. — Подождите, пожалуйста.

Я ждать не могу.

Разворачиваюсь и иду по коридору, заглядывая в каждую дверь. Нахожу его на третьем этаже, в ординаторской реанимации. Воронцов сидит за столом, заполняет какие-то бумаги.

— Николай, как прекрасно, что у тебя здесь проходной двор, — я вхожу без стука. — Мне нужно к Кате.

Он поднимает голову, морщится.

— Игорь, ты чего? Сюда нельзя без разрешения. Реанимация, режим. Да и вообще, кто тебя на отделение пустил?

— Сам себя пустил… Ну а реанимация… Я знаю. Но мне надо. Ты же понимаешь, что это Катя и мне надо её увидеть.

— Понимаю, — он откидывается на спинку стула. — Но не могу. Пациентка после полостной операции, состояние тяжёлое, но стабильное. Ей нужен покой. А ты… ты принесёшь ей только стресс.

— Почему ты решил, что я принесу стресс? — я стараюсь говорить спокойно, но голос дрожит от раздражения. — Она сама меня позвала, ребёнка вручила, наверняка, захочет узнать, как там Маша. Значит, не будет против меня увидеть.

— Она была в предоперационном бреду, возможно, не соображала, что говорит. Кхм… и творит. Да и не факт, что уже очнулась. Спит ещё, наверняка.

— Да ладно? — я повышаю голос. — Она доверила мне ребёнка. Не соседке, не случайной няне, а мне. Бывшему мужу, с которым два года не общалась. Это о чём-то говорит?

Воронцов молчит, сверлит меня взглядом.

— Коля, — я сажусь напротив, кладу руки на стол. — Я не требую, я прошу. Пять минут. Я только посмотрю на неё и уйду. Если она скажет, чтобы я ушёл — уйду. Если не захочет разговаривать — не буду. Но я должен убедиться, что она жива. Что с ней всё в порядке. Пожалуйста.

Он вздыхает, трёт лицо ладонями.

— Господи, да она жива, ты, что сомневаешься?

— Нет, но мне надо!

— Надо ему! — ворчит недовольно, но в этом весь Воронцов. Он по жизни ворчит. — Ты меня в сложное положение ставишь, Игорь. Тут до фига желающих на моё место, только и ждут, на чём бы подловить и как грамотно настучать. Ещё и комиссия эта московская приехала. Ходит, вынюхивает…

— Я понимаю всё, но и ты меня пойми. У меня на руках ребёнок, мать этого ребёнка лежит у тебя в реанимации. Дай мне пять минут. Я не подведу.

Воронцов долго смотрит на меня, потом машет рукой.

— Ладно. Иди. Но если начнёшь скандалить — выведу лично. И больше не пущу.

— Спасибо, Коля. И я не скандалист.

— Я б так не сказал…

Он провожает меня до палаты реанимации, где Катя лежит с закрытыми глазами: бледная и худая.

Да, не такой образ Кати был у меня в голове.

У меня перехватывает дыхание.

— Пять минут, — напоминает Воронцов и отходит.

Я двигаюсь осторожно, стараясь не шуметь. Катя не шевелится, только грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Пока шли сюда, Николай сказал, что была угроза сепсиса, настолько серьёзный был перитонит.

Как же ты с этим затянула, милая, неужели не поняла, что надо быстрее ехать и сдаваться в больницу? Или из-за ребёнка на себя забила? Одна вертелась, как могла?

Вот тут я начинаю чувствовать свою вину…

— Кать, — зову я шёпотом. — Это я, Игорь. Я здесь. Я забрал Машу. Она у меня, всё хорошо, не волнуйся.

Она не открывает глаза. Может, спит, может, под лекарствами, а, может, не хочет сейчас со мной говорить. Хотя нет… спит… глубоким медикаментозным сном.

Я беру её руку — прохладную, тонкую, с катетером в вене на тыльной стороне ладони, и держу в своей.

— Ты только поправляйся, — говорю я. — А потом мы поговорим. Обо всём поговорим, о нас и о Маше. Ты знай, что я не злюсь. Я просто хочу понять, как так вышло.... И помочь, если позволишь. Я тебя не брошу.

Рука Кати чуть вздрагивает. Или показалось?

Я стою ещё минуту, глядя на её лицо. Потом аккуратно кладу руку на кровать, разворачиваюсь и выхожу.

И замираю.

Натыкаясь на человека, которого меньше всего ожидал здесь увидеть.

В ушах так шумит, что, кажется, секунда и из них пар повалит!

Во рту образуется горечь.

А ещё хочется встать у дверей реанимации и сказать: нет, не пущу!

Почему никто не доложил мне, что она здесь?

Почему?

— Алина? — произношу холодно.

Она так же удивлена, как и я. Не меньше…

— Иванников?

Её лицо вытягивается, превращаясь в маску.

А потом Алина произносит довольно громко и недовольно.

— Что посторонний делает в реанимации, а? Этот Воронцов совсем берега потерял. Давно надо донести куда надо, что он тут творит, — её глаза сужаются, становясь похожими на лисьи глазки. — И на тебя, Иванников, тоже управу найдём, да, милый? За всё хорошее, как говорится…

Глава 7

Игорь

Алина стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой. Как будто ждала моего выхода, как будто знала, что я здесь появлюсь.

А может, реально знала?

Окидываю её быстрым взглядом.

И понимаю, что она изменилась. Она всегда была соблазнительной и дерзкой, это когда-то ещё в студенческие времена меня в ней и привлекло.

Но сейчас Алина выглядит более сдержанно.

Волосы теперь у неё не распущенные, как часто бывало раньше, а убраны в строгий пучок. Костюм темно-синий и дорогой. Золотая брошь на пиджаке, золотые серьги в ушах, браслет и цепочка и на ней вообще масса золотых украшений, словно она хочет подчеркнуть свой статус. Взгляд у Алины уверенный, спокойный, не насмешливый, как раньше, а язвительный, как и слова.

— Иванников, — произносит она, чуть наклонив голову. — Вот уж кого не ожидала здесь встретить. Ты же теперь в Первой городской заведуешь? Что ж ты к Воронцову в гости пожаловал?

— Алина, кого это ты там прижучивать собралась? Меня с Воронцовым? А как же студенческое братство? — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних эмоций, ещё и добавляю капельку ностальгии, но на Алину это уже, кажется, не так сильно действует. Тогда меняю тактику. — Тоже рад тебя видеть, кстати. Ты здесь по работе?

— Я с ревизией.

— Ревизор, значит.

— Угу.

— С каких пор?

— С недавних, — она поправляет воротник пиджака. — Министерство прислало по ваши души. Проверяем вторую городскую. Воронцов, знаешь ли, не в фаворе у начальства, так что я здесь по делу. Потом и до тебя дойдём.

— А что, и на меня наряд прислали?

— Нет, но я сама инициативу проявлю.

— Инициатива наказуема.

— Не в моём случае, — улыбается хищно, — начальство меня любит и по головке погладит за проявленную активность.

— Ух ты комсомолка, пионерка

— А ты всё такой же разгильдяй двоечник?

— Ну я вообще-то был лучшим на курсе, если ты забыла.

— Почему же забыла? Помню А какими судьбами в реанимации у Воронцова?

— Делимся опытом.

— Ах делитесь опытом? — Она поднимает бровь, и в её глазах мелькает любопытство. — Слушай, я ж всё равно выясню, что там такое может, сам расскажешь?

— Зачем? Не буду обламывать тебе удовольствие.

— Фи, Игорь Обижаешь. Мы же старые друзья, — она улыбается той самой улыбкой, которую я помню со студенчества. — Мог бы и сам всё рассказать.

— Алина, — говорю я устал, потому что реально устал, и мысли мои сейчас далеко отсюда. В квартире с маленькой девочкой, которая ждёт меня. — Давай без этого. Что ты здесь делаешь на самом деле?

Она пожимает плечами, отклеивается от стены, подходит ближе. От неё пахнет дорогими духами: резкими и навязчиво сладкими, как она сама.

— Я же сказала: министерская проверка. Хожу, смотрю, выявляю нарушения. У Воронцова их полно, между нами. Но я не злая, — она заглядывает мне в лицо. — Могу закрыть глаза на многое. Если попросить, как следует.

Я молча смотрю на неё, а внутри поднимается глухое раздражение.

— Ты чего хочешь, Алина?

— Хочу предложить тебе сделку. — Она говорит это спокойно, будто речь идёт о погоде. — Я лояльно проверю двойку. Воронцов останется на своём месте. Потом приду с проверкой в твою Первую городскую. И тоже буду лояльна, если если мы поладим.

— В каком смысле — поладим?

— В прямом, Игорь. — Она усмехается. — Ты мне всегда нравился. Даже после того, как ты меня выставил. Я думала, мы могли бы попробовать снова. Ты же теперь свободный мужчина. А я, сама видишь, не промах. У меня положение, связи. Могу помочь тебе с карьерой.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри закипает злость.

— Алина, ты предлагаешь мне переспать с тобой в обмен на хорошие результаты проверки, что ли?

— Я предлагаю тебе подружиться поближе, раз уж раньше не вышло. У меня пунктик, знаешь ли, остался, — она поправляет меня, не меняя выражения лица. — А уж во что это всё перерастёт — посмотрим. Мы же не чужие люди, Игорь. У нас была любовь. Настоящая. Ты не забыл? Мы же с тобой в институте зажигали знатно.

— Забыл, — отрезаю я. — Давно забыл.

Она моргает, не ожидая такой резкости.

— А прошлый раз я напоминала и тебе, кажется, понравилось.

— Кажется

— Ну ты так не горячись. Подумай. У тебя есть время, пока я здесь. Я не тороплю.

— Слушай, давай честно, я что так похож на жигало? — говорю я со смешком.

— Нет, Игорь, но я должна была попробовать, у меня, прости, пунктик на тебя.

— Твой пунктик очень попахивает шантажом. Думаешь, я не понимаю? — Я делаю шаг к ней, и она не отступает, но я и не нападаю, просто говорю прямо в лицо. — Ты мне неприятна, Алина. Слышишь? Неприятна. Была неприятна тогда, два года назад, и сейчас — тем более. Я не хочу с тобой никаких отношений. Ни дружеских, ни деловых, ни тем более — интимных. Оставь нас с Катей в покое.

Она бледнеет. Не сильно, но я вижу — задела.

— Вас с Катей? А что ещё есть вы с Катей?

— Представь себе Есть!

— Ты пожалеешь, Иванников, — тихо говорит она. — Я тебя предупреждаю.

— Не пожалею, — отвечаю я. — А угрозы оставь при себе. Не в том положении, чтобы мне угрожать. Не у тебя одной связи в министерствах, Алина.

Глава 8

Игорь

Пока иду до парковки, мысли утекают на два с половиной года назад в Москву.

Я тогда работал в частной клинике, считался одним из лучших хирургов. С Катей мы жили хорошо, строили планы на будущее, много чего планировали. И я был по-настоящему счастлив и доволен тем, как всё складывается.

А потом в отделение пришла Алина.

Я увидел её фамилию в списке соискателей и не поверил. Однофамилица, подумал, но когда она вошла в кабинет, узнал сразу.

— Игорь? — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от прежней Алины — той, с которой я гулял по ночному городу несколько лет назад. — Ты здесь работаешь?

Она была в шоке или изображала шок, как мне сейчас кажется.

— Я заведующий отделением, — ответил я. — Алина, ты на должность хирурга к нам?

— Да. Ординатуру закончила, практику в областной прошла. Решила, что пора в столицу.

Я взял её на работу. Она была хорошим специалистом, это правда. Делала сложные операции. Но сейчас я понимаю, что лучше бы мне тогда ей было отказать.

Мог бы сказать, что мест нет, что коллектив устоявшийся. Не сказал.

И пожалел.

Сначала всё было нормально. Мы работали, пересекались на операциях, на планерках. Алина быстро влилась в коллектив, пациенты её хвалили.

Но потом начались разговоры.

— А помнишь, Игорь, как мы в институте? — говорила она в ординаторской, когда оставались вдвоём. — Ты мне стихи читал. Ужасные, между прочим.

— Молодой был, как умел сочинял, идиот.

— А сейчас ты умный и всё такой же красивый, — она смотрела на меня с теплотой, почти с нежностью. — Катя твоя счастливица. Повезло ей.

А я отшучивался. Говорил, что всё это было давно и уже неважно.

Но она не отставала. Напоминала о наших свиданиях, о том, как я провожал её до общежития, о том, как мы сидели на крыше и смотрели на звёзды. Говорила, что мы могли бы быть отличной парой, если бы не разбежались.

— Жизнь — странная штука, — сказала она однажды. — Иногда она даёт нам второй шанс. Не надо упускать его, Игорь.

Я не отвечал. Уходил от ответа. Думал, что она просто флиртует, что это пройдёт.

Не прошло.

А потом у меня случилась очень сложная операция.

Двенадцать часов за столом, микрохирургия, предельная концентрация с моей стороны. Я вымотался так, что ноги к концу уже не держали. Алина ассистировала, она была единственной, кто мог работать в таком темпе.

Позже мы оказались одни в ординаторской.

— Ты гениально справился, — услышал я её голос.

— Мы справились, — поправил я.

— Нет, ты. — Она положила руку мне на плечо. — Ты всегда был лучшим, Игорь. Я знала это ещё в институте.

Я не отстранился. Сил не было.

— Ты заслуживаешь большего, — сказала она. — Ты заслуживаешь счастья. Настоящего счастья. Не того, что у тебя сейчас.

— У меня всё хорошо, — ответил я, но голос прозвучал неуверенно.

— Ты просто себя в этом убедил. Хорошо тебе было, когда мы были вместе, а сейчас так пародия на настоящие отношения. Ты же помнишь, как мы горели?

Я помнил

Она наклонилась и поцеловала меня.

И я не оттолкнул.

Одну секунду — может, две — я забыл, кто я, где я, что у меня есть Катя, которая ждёт меня дома. Мои руки легли Алине на талию.

А потом потом дверь в ординаторскую открылась.

Катя стояла на пороге. С тортиком для моих коллег и цветами. С огромным букетом хризантем, она вообще часто покупала цветы сама просто так. Приехала навестить меня после операции, потому что помнила, как я говорил, что у меня будет серьёзный долгий день, да и вообще хотела сделать сюрприз.

А по итогу сюрприз ей сделал я.

Вот такой неприятный.

— Катя

Она посмотрела на нас. Сначала на меня, потом на Алину. Потом на мои руки, которые только что лежали на чужой талии.

Она не закричала, не начала скандалить, не отходила меня букетом, не залепила тортом в лицо.

Хотя лучше б это сделала

Она просто разжала пальцы, и цветы упали на пол.

— Игорь, я вижу, что не вовремя.

Катя ушла, а я кинулся за ней, но она села в такси и уехала.

Когда звонил, сбрасывала.

Когда приехал домой, дверь не открыла.

Но я так тарабанил в неё, что ей пришлось сдаться и отпереть замок.

Встретила она меня абсолютно разбитой и заплаканной.

Я попытался обнять, всё объяснить.

Но для Кати существовало, всегда существовало: чёрное и белое.

Две крайности и никаких полутонов.

На следующий день она сказала мне:

— Я знаю, кто она. Твоя бывшая, которую ты сам привёл в клинику. Ты говорил, что у между вами больше ничего нет, а я верила, как дурочка.

— Катя, это ничего не значит. Я устал, она меня поцеловала, я не сразу понял, что происходит.

— Всё ты понял.

— Кать, ну серьёзно.

— А я серьёзна, разве нет? — Она усмехнулась. — Если бы я не вошла, ты бы продолжил? Через минуту, чем бы вы занимались? Сомневаюсь, что только поцелуями? А может, вы уже этим занимались?

— Нет.

— Я видела твоё лицо. Ты не собирался её отталкивать.

— Я люблю тебя, Катя. Мне Алина не нужна.

— Если любишь, зачем держишь рядом женщину, которая хочет разрушить нашу семью? Вы так вспоминали прошлое, что «завспоминались» и зашли за грань? Зачем ты вообще её взял на работу, Игорь?

— Она хороший специалист.

— Точно А ты меня с ней знакомил, — продолжала Катя. — Говорил, что это твоя старая подруга. Я не ревновала. Думала, что ты взрослый человек, что у вас просто общее прошлое. А вышло, что вы оба за моей спиной шуры-муры крутили.

— Ничего не было.

— Было, Игорь. Если не сегодня, то завтра. Сегодня поцелуй, завтра больше. — Она встала, взяла сумку. — Я уезжаю к маме. Не просто так, а навсегда.

— Катя, пожалуйста

— Знаешь, что самое страшное? — Она посмотрела на меня в дверях. — Ты себе врёшь, и сам это знаешь. Ты предал моё доверие, Игорь. А без доверия нет семьи.

Она ушла, я пытался её вернуть, разговаривать с ней, звонил, приезжал, но Катя будто глухую стену выстроила, а потом на развод подала. Я не хотел разволиться, но нас всё равно развели.

Оснований сохранять брак не было.

Нет, они были, как сейчас выясняется, но тогда как будто бы и нет.

Вскоре я уволился из клиники, уехал из Москвы. Алина, осталась. Заняла моё место. А мне было всё равно.

Два года я жил с ощущением, что я всё разрушил сам.

По глупости, по слабости, по идиотской ностальгии. Она тоже имела место быть.

Я завожу машину и выезжаю с парковки. Мне надо домой, к Маше.

А ещё надо позвонить Воронцову и попросить держать Алину подальше от реанимации

А когда Катя придёт в себя, забрать её домой и как можно быстрее.

Я бы и сейчас её к себе перевёз в Первую городскую. Да кто ж позволит?

Хотя можно попробовать.

Глава 9

Катя

Сознание возвращается медленно, будто я всплываю со дна глубокого омута, откуда меня вытягивает голос Игоря.

Но откуда тут взяться голосу Игоря?

Я снова проваливаюсь в омут и снова выныриваю из него. На короткое время слышу шорохи, шумы, писк аппаратуры, приглушённые голоса, отдалённые шаги.

Боли я почти не чувствую, лишь ощущение, что мне хочется пошевелиться, а не получается.

В какой-то момент я открываю глаза. Потолок белый, лампы дневного света слишком яркие.

Удаётся повернуть голову, рассмотреть капельницу, провода, монитор.

Кажется, я в реанимации.

Закрыв глаза, я выдыхаю

И вспоминаю операцию, на которую я еле успела, потому что реально затянула и могла попрощаться с жизнью.

Пока меня оформляли, я попросила позвонить Игорю, чтобы он забрал Машу. Мне сложно представить шок Иванникова ой, он меня проклял, наверное.

Как там моя Машенька?

То есть наша

— Очнулась? — раздаётся над головой.

Голос знакомый. Но не тот, который я хочу услышать.

Я открываю глаза и поворачиваю голову в другую сторону. Думая, что мне послышалось, но нет

Действительно она Алина.

Что ж где Игорь, там и Алина. Закономерно

Она сидит на стуле у моей койки, скрестив руки на груди. На ней дорогой костюм, золотые кольца-серьги в ушах, идеальна как всегда.

Смотрит на меня сверху вниз, и в глазах мерцает холодное, торжествующее любопытство.

Что она здесь делает?

— Ты как, Екатерина? — спрашивает Алина, и голос у неё сладкий, даже приторный, показушный, словом. — Очухалась? А мы уж думали, ты надолго тут застряла.

Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только сип.

— Не напрягайся, — она машет рукой. — Тебе ещё рано разговаривать. Ты лучше слушай.

Она подаётся вперёд, опирается локтями на край койки. Я чувствую тяжёлый запах её духов, что-то с восточными нотками.

— Знаешь, Катя, я всегда считала, что ты не пара Игорю. Ты и сама это понимаешь, наверное. Он — хирург, талантливый, из хорошей семьи. А ты кто ты?

Она усмехается.

— Но это ладно. Главное, что он сделал правильный выбор. Тогда, два года назад, — она указывает на себя.

У меня от аромата её духов начинает кружиться голова, такие сладкие, что хочется тошнить.

Внезапный укол боли в животе отдаёт острой иглой в спину, и я вздрагиваю.

— Он выбрал меня, — продолжает Алина, и в её голосе появляются ледяные презрительные нотки. — И всегда будет выбирать меня. Понимаешь? Что бы ты ни придумала, как бы ни крутилась, чьего бы ребёнка ему не подсовывала — он мой.

Она про Машу?

— Ты думала, родишь — и он к тебе вернётся? — Алина качает головой, будто жалеет меня. — Глупая ты наивная, Кать. Игорь, конечно, у нас человек долга. Он взял твою девчонку, потому что ты попросила, потому что он ответственный, но это ничего не значит.

Я закрываю глаза. Слова Алины эхом отдаются в ушах, но я не могу ответить. А так хочется закричать и прогнать её, но я такая беспомощная, что в горле начинает булькать, когда я хочу издать хоть какой-то звук и крикнуть ей: вон!

— Ты Игорю не нужна, — говорит Алина, и в её голосе уже открытое торжество. — Ты же знаешь, какие врачи? То с одной, то с другой, всех медсестёр на отделении перещупают, особенно такие видные, как Игорь. Ни одна ему не откажет. Думаешь, я первая и единственная у него была? Просто настоящая женщина научиться закрывать глаза на маленькие слабости, но ты ж у нас принципиальная! И временная и до настоящей женщины тебе далеко. Так, проходной вариант. А я его первая любовь. Такие, как я, не забываются. Таких, как я, не бросают.

Она встаёт, поправляет пиджак.

— Выздоравливай, Екатерина. Забирай свою дочь и уезжай подальше отсюда. Чтобы я тебя больше не видела. И рядом с Игорем не крутись, он тебя давно забыл. Теперь я его главная женщина.

Она разворачивается и уходит, а я слышу, как каблуки цокают по плитке.

Походка у Алины резкая и уверенная. Такие, как она не шаркают устало, такие как она идут по трупам к своей цели, по головам

А я лежу и смотрю в потолок.

Внутри пустота.

И боль.

И обида, которую не высказать.

Значит лгал Иванников?

Когда умолял его выслушать, когда говорил, что между ними ничего не было? Выходит, эти почти два года он был с ней?

Мне надо забрать дочь! — пронзает голову мысль. — Иначе эта полоумная ревнивица что-то ей сделает!

Как жаль, что у меня не было времени встретиться с Игорем до операции, как я планрировала.

Всё пошло наперекосяк

Мне надо забрать Машу! Срочно!

Я делаю рывок и каким-то нечеловеческим усилием сажусь на кровати. Аппараты начинают бешено пищать.

Живот простреливает острой болью. Я охаю, двигаюсь и вскрикиваю, прикладываю ладонь к животу и аккуратно спускаю ногу с кровати.

Дойти позвать на помощь вернуть Машу мне, наверное, нужна полиция?

Внезапно дверь палаты открывается, влетает медсестра.

— Совсем с ума сошла, а ну живо обратно ложись.

— Мне надо — сиплю я.

— Лежать тебе надо! Силы восстанавливать. Ну вот, — цокает языком недовольно укладывая меня обратно в кровать, а я хнычу и сопротивляюсь, но слабо Если б у меня были силы, ничего бы у медсестры не вышло.

— Позовите главврача.

— Вот ещё, буду я Воронцова беспокоить. А ну ложись вон капельницу дёрнула совсем дурная.

— Мне надо к дочери. Маша она

— Ложись, я сказала.

Медсестра что-то вкалывает в раствор, и я чувствую слабость. Мгновенную.

И закрываю глаза, чтобы в очередной раз провалиться в темноту. Но перед этим успеваю подумать — о том, как всё это началось.

Глава 10

Катя

Я сидела на кухне и кормила Машу овощным пюре.

Прикорм мы начали рано, но Маша у меня малоежка, так что каждый приём пищи у нас, это танцы с бубнами.

Вот и в тот день она капризничала, выплёвывала пюре, мазала им себя и меня. Я улыбалась, хотя уже несколько часов ныло под рёбрами справа — сначала терпимо ныло, потом всё сильнее.

Я подумала, что отравилась или просто устала. Из-за усталости, как я поняла после родов, может заболеть всё, что угодно.

Попросит помощи не у кого, потому что у меня никого нет.

Ни мамы — она давно в другом городе, у неё новая семья, ей не до меня. Ни подруг — после развода я отгородилась ото всех, не хотела жалости и лишних вопросов, и почему-то было стыдно, что семейная жизнь моя не удалась.

Мне ведь многие завидовали, ещё бы вышла замуж за красивого хирурга, успешного врача, Игорь многим нравился. А развод это полностью разбитый образ моей идеальной картинки, которую я иногда транслировала в соцсетях.

И хоть инициатором расставания была я сама, всё равно мне было нестерпимо стыдно, что я не смогла, не справилась, не удержала, не была настолько привлекательна и хороша, как жена, что муж посмотрел и пошёл налево.

Общалась я только с Ленкой, студенческой подругой, но она уехала в Питер полгода назад, и мы теперь время от времени переписывались, медленно отдаляясь друг от друга.

Дружить на расстоянии так же сложно, как и любить.

Ну а с Игорем мы не виделись уже почти два года.

Я сама завершила этот брак ещё и скрыла от него беременность. Сначала пылала праведным гневом, потом, когда остыла, поняла, что не могу видеть Иванникова, это слишком больно. Но каждый раз смотря на дочь, всё равно видела его.

А теперь вот справа внизу живота болело так, что я порой разогнуться не могла.

Прожив с врачом какое-то время, я понимала, что терпеть нельзя, надо обратиться к медикам, потому что болело всё сильнее.

И я, взяв Машу с собой, потопала на приём в поликлинику.

— Ну у вас по всей видимости аппендицит. Вызову вам скорую, надо в больницу, там или подтвердят, или опровергнут диагноз, — сказала участковая врач.

— Так это не точно?

— Ну точно скажут только там.

— Понятно.

— Что вам понятно? Ехать надо, кстати... С кем ребёнок останется? — спросила врач, кивая на Машу, стоящую у кушетки и топающую пухлыми ножками. — С ребёнком, как понимаете, госпитализироваться не получится.

Я замерла.

С кем? Да не с кем мне её оставить!

— У меня нет никого здесь

— Вообще никого? А подруги?.. Есть вариант определить её в интернат на время, — осторожно предложила врач, видя, что я зависла от её вопроса.

Отдать Машу в детский дом? На время, пока мне будут проводить операцию?

Да ни в жизни!

У меня похолодело внутри.

А получили я её потом обратно?

А кто будет за ней там следить так, как надо?

А сколько времени я буду в больнице?

Мы не расставались с Машей ни на минуту, а теперь мне предлагают отдать её в серое казённое учреждение?

— Нет, я сама доеду до больницы Ребёнка я найду с кем оставить. Мне нужно позвонить, — сказала я. — Нужно чуть-чуть времени.

— Времени у вас мало. Ехать надо быстро.

— Я быстро, — сказала я и встала, чтобы уйти.

А в голове был полнейший винегрет.

В тот вечер я впервые набрала Игоря. Впервые за долгое время

Трубку он не взял.

Чуть позже набрала ещё раз — снова не взял.

А потом через десятые руки я узнала, что он перевёлся в Нижний Новгород, поближе к корням, так сказать.

На сайте первой городской больницы его фотография висела в разделе хирургии. Заведующий отделением...

Не знаю, о чём я думала, но собрала лёгкую дорожную сумку себе и Маше и поехала в Нижний Новгород, я намеревалась прямиком с вокзала отправиться в больницу к Иванникову и объяснить всё на месте.

Это же его дочь. Мне тогда казалось, он не откажет.

Да оставить ребёнка с отцом, который ничего не знал о дочке казалось мне в тот момент лучшим решением, чем сдавать ребёнка в интернат даже на время.

Дорога до Нижнего Новгорода заняла у меня чуть больше пяти часов, только с поезда я уехала не в Первую городскую, а во Вторую, потому что по пути мне стало плохо и на вокзале в Нижнем меня уже ждала скорая.

А скорая — это не такси. Везут туда, куда диспетчер направили, а не пассажир сказал.

Так я оказалась в «двойке»:

— Свяжитесь с Первой городской больницей, с заведующим отделением Иванниковым. Передайте, что его бывшая жена Екатерина просит приехать и забрать ребёнка, только опеке не отдавайте, — умоляла я персонал.

Медсестры переглянулись удивлённо, но сказали, что передадут, и кто-то там выше из начальства ему позвонит.

Я знала, что Игорь приедет. Знала, что не бросит ребёнка, даже если не уверен, что он его. Он ответственный — это правда.

А ещё я думала, что это повод. Повод наконец сказать ему правду о Маше. О том, почему я скрыла беременность. О том, что я, может быть, была неправа, когда ушла, не оглядываясь.

Я принципиальная, да.

По жизни такая!

Я всегда режу правду матку в глаза, не умею прощать, не умею делать вид, что ничего не случилось. Тогда, два года назад, я не могла остаться с человеком, который позволил себе поцелуи и чуть больше с другой. Думаю, они бы оказались в койке, если б я не вошла так вовремя.

Так что отсутствие измены — это тоже измена при некоторых условиях.

Минута слабости это была, как он говорил, или что-то там другое, мне было плевать. Он целовал другую, трогал её за грудь и задирал юбку.

Это ж было?

Или мне привиделось?

Сейчас я уже ни в чём не уверена.

Но даже если это был просто поцелуй. Даже если ничего больше не было

А он клялся, что ничего не было, и, кажется не врал, я всё-таки видела его глаза.

Даже если

Так много их

В общем, я не смогла забыть и простить не смогла.

И я ушла.

А когда узнала, что беременна, решила, что справлюсь сама. Не нужен мне муж, который в трудную минуту смотрит на других женщин. Не нужен моему ребёнку отец, который не знает, чего хочет.

Я справлялась.

Одиннадцать месяцев справлялась!

Бессонные ночи, колики, зубы, подгузники, лактостазы, срыгивания, беготня по врачам...

Я работала на фрилансе, когда Маша спала.

А сама я, порой, не спала сутками. Уже не могла Это такое состояние полной измотанности, когда лежишь с закрытыми глазами, хочешь спать, но заснуть не можешь.

Я худела, бледнела, дрожала, но держалась.

Но этот грёбанный возможный аппендицит спутал мне все карты.

А потом оказалось, что он не возможный, а реальный, и не просто в перитонит перерос, а в гораздо худшее состояние, требующее оперативного глубокого вмешательства.

Кроме Иванникова, вариантов не было.

И потом я устала. Устала быть сильной, да и доказывать, что справлюсь сама, тоже устала.

Глава 11

Игорь

Маша сидит на ковре в гостиной и с серьёзным видом трясёт погремушкой. Потом с не менее серьёзным видом пытается засунуть погремушку в рот вместе с рукой.

А я пристраиваюсь рядом, подперев голову кулаком, и смотрю на неё.

Как же она похожа на Катю и на меня

Чем больше смотрю, тем больше общих черт в нас замечаю.

Аня уже ушла, но я созвонился с няней, которую она мне рекомендовала. Женщина готова выйти завтра же и далее по надобности.

Одну проблему решили.

Осталось всего нечего: целый ворох других.

И внутри у меня сердце царапает тревога. Она, будто заноза или иголка репейника, которую не вытащить.

Это всё из-за Алины.

Женщины, которая уже однажды подпортила мне жизнь.

Хотя нет, я сам себе её подпортил своей слабостью на которой она сыграла. И так удачно.

Тут да винить могу я лишь себя.

Но сейчас Алина представляет угрозу, которую надо убрать.

А как?

Это вопрос.

Но соломки-то я могу себе подстелить?

Я достаю телефон, листаю контакты.

Воронцов отвечает после второго гудка.

— Игорь, слушай, я сейчас занят

— Коля, мне нужно перевести Катю к себе. В Первую городскую, я имею в виду, а не домой.

— Что? — Он замолкает на секунду. — Ты с ума сошёл? Её нельзя перевозить. У неё послеоперационный период, швы, риски. Да и зачем?

— Затем, что у тебя там Алина рыщет. Я не хочу проблем. Мы столкнулись с ней возле реанимации, я вот боюсь, как бы она к Кате не заглянула, когда узнает, что она там лежит. А она узнает! У неё зуб и на меня, и на мою бывшую жену.

— Игорь, я не пускаю посторонних в реанимацию, даже ревизоров из министерства. Если она зашла туда — это нарушение. У нас кругом камеры, всё фиксируется. Я разберусь.

— Разберись, Коля, а то Алина первая с тобой разберётся. Она может найти повод и прикопаться к чему угодно. Например, что вы пластик неправильно утилизируете или чего похуже, лекарства налево продаёте или что у тебя персонал в душе для пациентов моется, а такое бывает ты ж и сам знаешь. И я реально хочу забрать Катю. Она моя бывшая жена, мать моего ребёнка — я запинаюсь, — и этим мне тоже надо заняться. Я же имею право позаботиться о ней.

— Право? — Воронцов вздыхает. — Ну Игорь, во-первых, вы в разводе и юридически ты ей уже никто, поэтому о каких правах речь? Ну а во-вторых, ты врач, сам понимаешь: транспортировка сразу после полостной операции — это риск. У неё температура, анализы нестабильные. Не надо её трогать. У меня здесь хорошая реанимация, я сам за ней слежу. Алину я не пущу, даю слово.

Я молчу. Он прав, конечно, чёрт возьми, он прав.

— Ладно, — говорю я. — Но, если что, я приеду.

— Приезжай. Но не сейчас, дай ей оклематься. И ты там с ребёнком как ты?

— Нормально. Да вот думаю, надо бы ДНК тест делать. Срочно.

— Да, это ты правильно. Оформишь всё по закону — и никто не придерётся.

Я вздыхаю, в этом весь Воронцов, всё у него по закону и быстро должно быть сделано.

Мы прощаемся. Я кладу трубку, смотрю на Машу. Она уже уронила погремушку и теперь пытается дотянуться до другой.

— Ты моя, Маруська, — говорю я ей. — Я это и чувствую, и вижу. Но дурацкие бумажки надо бы оформить.

Она не отвечает, смотрит на меня и улыбается. И внутри разливается тепло от её детской нежной улыбки.

— Ма-ма — говорит она, а потом куксится.

Резко так, словно готовится заплакать, но я беру её на руки, подкидываю. Она смеётся — звонко, заливисто. Как же легко переключить детское внимание. В этом возрасте психика очень подвижная, а память короткая.

Но, конечно, она скучает по матери, хотя ко мне, незнакомому дядьке, вроде бы, уже привыкла.

День тянется медленно. Я кормлю Машу, меняю подгузник, укладываю спать. Параллельно звоню знакомому в лабораторию, договариваюсь о тесте ДНК. Завтра приедут, возьмут материал у меня и у Маши. Через двое суток будет результат. Это самое быстрое, что мне обещают. Можно, конечно, в своей лаборатории сделать, в родной, но я не хочу лишних пересудов, чтобы трогали Катю и Машу. Одно дело, когда обо мне языками чешут направо и налево, а другое — о моих близких.

Так что сдам в другой лаборатории.

И всё будет официально, и тогда никто не скажет, что я ей посторонний.

В районе четырёх часов дня телефон вибрирует. Номер незнакомый, но я отвечаю — привычка такая. Мало ли кто звонит: пациенты или их родственники.

— Игорь Владимирович, добрый день? Это Сергей Михайлович, из органов опеки. Вы меня оперировали два года назад, помните?

— Помню, конечно. Здравствуйте. Чем обязан?

Сергей Михайлович, как настоящий чиновник, не мнётся, а сразу переходит к делу.

— У меня к вам деликатный разговор. Увидел ваше имя в обращении и сразу решил набрать. Поступило анонимное сообщение, что у вас находится ребёнок — девочка около года, — а вы не являетесь её отцом по документам. Мать в тяжёлом состоянии в больнице. Заявление просят проверить из Москвы с пометкой срочно. Это вообще что-то странное

У меня холодеет внутри.

— Сергей Михайлович, это ребёнок моей бывшей жены, — решаю быть с ним честным, понимая, что он звонит мне помочь, а не навредить. — Там сложно всё, но я предполагаю, что это моя дочь. Завтра сдаём ДНК-тест. Бывшая жена сейчас после операции в реанимации «двойки» лежит, а я за ребёнком присматриваю по её просьбе.

— Понимаю. Но просьба — это не официальный документ. Так что формально вы тоже поймите, я обязан реагировать. И даже если вы сдаёте ДНК-тест, не то что до оглашения результатов, до изменения вашего статуса и внесения изменений в свидетельство о рождении, ребёнок подлежит изъятию. Если мать не может заботиться, а отцовство не установлено, ребёнка могут изъять на время разбирательств и поместить во временный приют или интернат. Как вариант, предложите матери оформить доверенность на вас, тогда хотя бы всё будет в рамках закона, — советует он.

— Сколько времени есть? Катя ещё не отошла от наркоза, — говорю я быстро.

— Ну дня два я могу дать, включить бюрократическую волокиту.

— Сергей Михайлович, я вас очень прошу. Дайте мне эти два дня. Два дня — и у меня будут документы. Я докажу, что это мой ребёнок. А мать придёт в себя и оформит доверенность, а я нотариуса в палату доставлю. Её только вот прооперировали, она в реанимации, но всё будет хорошо, конечно.

— Конечно, — он вздыхает. — Игорь Владимирович, я вам доверяю как врачу и ответственному члену гражданского общества, — не без пафоса добавляет он. — Но если кто-то сверху надавит Сами понимаете Я приторможу процесс, но не могу гарантировать, что не пришлют проверку. Вам бы самому понять, откуда ветер дует.

— А я понял уже. Спасибо вам огромное. Я в долгу не останусь.

— Не надо долгов. Просто разберитесь и будьте осторожны — кто-то явно хочет вам навредить. Анонимка грамотно составлена, с указанием всех статей. Писал не идиот.

Я благодарю, кладу трубку. Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

Алина писала Кто ж ещё?

Только она

И она точно не идиотка.

Она не просто угрозами сыпала, она начала действовать.

Причём с места в карьер бросилась.

Быстренько решила натравить опеку, чтобы отобрать Машу.

По больному решила ударить

Ну ничего, у всех есть болевые точки, и у Алины тоже.

Потом, что она так на меня взъелась?

Неужели только из-за личной неудачи и самолюбия?

Глава 12

Игорь

В этот же день поздно вечером снова звонит Воронцов. Голос у него уставший и напряжённый.

— Игорь, сожалею, но ты нужен здесь.

— Что случилось?

— Катя твоя пыталась уйти из реанимации.

— Что?! — шокировано переспрашиваю. — Уйти? Она очнулась, значит? Почему мне сразу не сообщили?

— Так вот звоню и сообщаю. И да, пришла в себя, и да, она перепугалась не пойми чего. В общем у неё разошёлся шов. Кровотечение остановили, но ей нельзя двигаться. Я не знаю, что на неё нашло. Она кричала, что должна забрать дочь, что здесь опасно, перепугала мне медсестёр всех! Пришлось вколоть успокоительное.

Я закрываю глаза. Катя пыталась сбежать?

Из-за Алины?

Вероятно, эта стерва уже заглянула и в реанимационный блок, не смотря на заверения Воронцова, что у него там всё чисто и министерские проверки туда не попадут.

— Я приеду, мне надо с ней поговорить. Иначе она не успокоится, просто поверь мне.

— Ладно, приезжай, коллега.

— Я с ребёнком буду. Не с кем пока оставить, няня только завтра выйдет.

— Давай. Я предупрежу пост. Только осторожно, Иванников. Хуже там не сделай своим появлением. Ну и, если она будет буянить, сам понимаешь, приглашу психиатра для консультации. Регламент такой.

— Иди ты со своим регламентом, коллега!

Какой же Воронцов педант и правильный до зубного скрежета!

Но на него можно положиться.

Я даю отбой, собираю Машу, которая хнычет недовольно, потому что уже настроилась на ночной сон.

— Прости, малышка, так надо.

Я её одеваю, баюкаю на руках, сажаю в свежекупленное автокресло. Еду в «двойку» и довольно быстро, ибо уже почти ночь и улицы пустые.

В голове моей мысли скачут, как игривые блохи.

Что же так Катю перепугало, что она пыталась уйти?

Ещё и шов разошёлся Либо она резко двигалась, либо у Воронцова руки кривые.

Хотя чего это я Коля, конечно, может быть высокомерным мудаком, но врач он отличный.

Что ей сказала Алина? Что она наговорила? Напомнила про прошлое? Намекнула про настоящее?

Паркуюсь, беру Машу на руки, иду в приёмный покой. Воронцов сам встречает меня в коридоре.

— Ты чего ещё на работе коллега?

— Работа — мой дом родной, Игорь. Впрочем, как и твой. Катя в палате, недавно проснулась. Я впущу тебя на десять минут, не больше. Только поговорить и дочку ей показать, чтоб она знала, что с ребёнком всё в порядке. Даже хорошо, что ты кроху захватил.

Коля подмигивает сонной Маше, чья голова покоится на моём плече. Она причмокивает губами и рассеянно смотрит на незнакомого дядю.

— Спасибо, Николай, — благодарю искренне.

Вскоре я захожу в палату и смотрю на Катю, которая лежит с закрытыми глазами. Лицо у неё бледное, под глазами залегла синева. Через тонкое одеяло видно повязку на животе. А так всё, как всегда: капельница, провода, тихо пикает монитор.

Маша на руках вертится, смотрит по сторонам, потом видит Катю и бормочет:

— Мама мама ма-а-ма-а — последний раз так протяжно и плаксиво.

Я сажусь на стул у кровати, пристраиваю Машу себе на колени, а она тянет ручки к Кате и «мамкает».

— Мама приболела, Маруся. Не надо её тревожить, — я смотрю на бывшую и тихо зову: — Катя? Это я. Игорь. Я привёз Машу. Она здесь, со мной и у нас всё хорошо, мы вот даже подружились.

Она не открывает глаза, но я вижу, что её веки чуть дрожат.

— Кать, — повторяю. — Ты слышишь меня? Я не знаю, что тебе наговорила Алина, но всё это неправда. Между нами ничего нет и не было. С того дня, как ты ушла, я ни разу с ней не контактировал близко, только по работе коротко общались, пока не уволился я вообще не хочу её видеть. Она для меня никто. А вот ты, Кать и дочка наша. Я даже не сержусь уже, что ты от меня её скрывала. Ты только в себя приходи, поскорее, милая.

Веки Кати трепещут сильнее, и она открывает глаза. Взгляд у неё плавающий, мутный и весь больной.

— Игорь? — шепчет.

— Я здесь. И Маша со мной.

Она переводит взгляд на дочь, и в её глазах мгновенно скапливаются слёзы.

— Моя малышка.

— Наша малышка, — поправляю я. — Никто вас у меня не отнимет. Я не отдам. Слышишь? Я сделаю тест на отцовство, докажу, что Маша моя. И она будет со мной на официальных правах. Это не для того, чтобы тебе насолить или потому, что я сомневаюсь. Я уже не сомневаюсь а поскольку тут проблемы подкатили тихо дело не удалось провернуть, тебе надо будет составить доверенность, что на время твоей госпитализации за ребёнком присматриваю я. С утра этим вопросом и займёмся.

— Алина была тут Она сказала вы вместе ты выбрал её — бормочет она, будто меня не слышит, и пытается поднять руку, чтобы дотянуться до Маши.

Я помогаю ей, двигаюсь ближе и вкладываю маленькую ручку дочери в хрупкую ладонь бывшей жены.

— Врёт она, Катя. Всё врёт, — успокаиваю её, потому что ей сейчас это надо. — Алина тут в качестве проверяющей из министерства. Строит из себя не пойми кого. Опеку уже пытается натравить на нас. Тебе одно говорит, на деле другое. Не верь ей, мне верь, хоть это и сложно для тебя, наверное.

Катя смотрит на меня, и в её глазах мерцают боль, недоверие и надежда. Такое ощущение, что она сама много чего передумала за прошедшее время.

— Правда?

— Правда. Клянусь тебе. Миллионный раз могу повторить, что я дурак, что совершил ошибку, что до сих пор люблю тебя.

Она закрывает глаза и вздыхает.

— Я не знаю я не знаю, кому верить

— Поверь мне, Катя. Пожалуйста. Ради Маши. Ради нас. Я не брошу вас. Никогда.

Маша на моих руках тянется к матери, но я удерживаю её. Катя не в том состоянии, чтобы держать ребёнка на руках.

Она смотрит на дочь, протягивает руку, гладит мягкие волосики и улыбается.

— Ма-ма, — лепечет Маша.

Катя всхлипывает.

— Доченька моя

Я смотрю на своих девочек и чувствую, как внутри что-то сжимается, и дышать становится всё сложнее.

Я не имею права их потерять второй раз, и подвести тоже не имею права.

— Я переведу тебя к себе в больницу, — говорю я. — Как только можно будет. А пока — буду приезжать каждый день. И буду держать Алину подальше от тебя и Маруси, обещаю.

Катя молчит, смотрит на меня долгим взглядом.

— Ты, вроде, и не изменился, Игорь, и изменился в то же время, — говорит наконец.

— Я всё тот же.

Она закрывает глаза, дышит тяжело, но ровно.

— Не уходи, — шепчет. — Побудь со мной.

— Я здесь, — отвечаю. — Я никуда не уйду.

Маша засыпает у меня на руках. Я сижу в палате, смотрю на Катю, на дочь, и на меня впервые за два года нисходит спокойствие.

Глава 13

Игорь

Утро начинается не с кофе, а с того, что Маша вдруг решает, что спать больше не надо ни ей, ни мне. Она вообще ранняя пташка, как я понял за прошедшие дни.

И вот она сидит на моей груди и хлопает ладошкой по моему лицу, пытаясь, видимо, привести меня в чувство.

— Ма-ма! — радостно сообщает она.

— Мамы пока нет, Маруська, — хриплю я, не открывая глаз. — Мама в больнице.

Мы всё-таки решили не трогать Катю и никуда не перевозить, тем более, когда она успокоилась, дело пошло на поправку гораздо быстрее. И вот уже четыре дня прошло, ещё два-три и Воронцов позволит мне, да-да, любезно позволит выписать её домой.

А сам он пообещал охрану выставить возле реанимации, а потом и на отделении, куда Катю перевели. Я видел пост, там реально сидел молодой человек с тяжёлым взглядом и контролировал ситуацию.

Маша замирает на секунду, осмысливает мои слова про маму, потом снова начинает шлёпать меня маленькими ладошками:

— Ма-ма!

— Скоро, скоро мама вернётся.

Каждый день выматывает меня. Я не знаю, почему так устаю, но вчера я пришёл после суток и отпустил няню, которая, слава богу, Машу уже уложила.

И вот ночи мне не хватило, чтобы восстановиться. Обычно после суток я сплю очень долго, но кто ж мне теперь даст поспать?

Глаза слипаются, но дочь неумолима.

— Па-па! — выдает она вдруг.

Я открываю глаза. Смотрю на неё.

— Ты что сказала?

— Па-па! — повторяет она и улыбается беззубым ртом.

У меня внутри всё переворачивается. Она сказала «папа». Я, конечно, показывал на себя и говорил, что я папа, но даже не ожидал, что Маша так быстро это подхватит.

— Маруська — Я сажусь, прижимаю её к себе. — Ты моё счастье. Знаешь это?

Она не знает, но понимает и просто радуется, что меня разбудила.

Но я запомню этот момент навсегда.

А ещё тест ДНК был готов вчера, и, конечно, там было указано, что она моя.

Никому не отдам. Ни её, ни Катю.

Главное, чтоб Катя согласилась принять меня обратно.

И с Алиной надо разобраться раз и навсегда, чтобы больше к нам не лезла!

К десяти утра я уже полностью на ногах. Наша няня, Наталья Петровна, приходит ровно в назначенное время. Ей чуть за шестьдесят, она бывшая медсестра, женщина с добрыми глазами и уверенными движениями.

— Ты моя, бусинка, — воркует она с Машей, а потом улыбается мне. — Оставляйте, Игорь Владимирович, не волнуйтесь. Справимся мы без вас.

— Там всё в сумке есть: смесь, подгузники, запасная одежда. Она сейчас завтракала, так что к обеду покормите. Если что, звоните.

— Разберёмся, да, бусинка? — улыбается она, беря Машу на руки.

Маруська смотрит на неё, слушает внимательно и не плачет. Уже как-то сразу подружились. И Маша будто понимает, что это няня, а я — семья, и поэтому её надо слушаться, а из меня можно верёвки вить и поднимать ни свет, ни заря.

Я выхожу из дома и первым делом еду в «двойку». Мне нужно поговорить с Воронцовым. Он обещал найти выходы на людей в Москве, которые нароют компромата на Алину.

Но я сомневаюсь, что у Алины в биографии есть что-то грандиозное, впрочем посмотрим.

Николай в своём кабинете, пьёт кофе и смотрит в монитор, на краю стола кипа карт. Вид у него помятый, он, видимо, опять в больнице ночевал.

Воронцов, как и я — несемейный, поэтому часто отпускает своих сотрудников к семьям и берёт оборону на себя.

— Коля, ну что там? Есть прогресс?

— Есть, — кивает он на стул. — Садись. Ты как?

Я сажусь, тру лицо ладонями.

— Вживаюсь в роль папаши.

Воронцов присвистывает.

— Ну на это может вся жизнь уйти. Я, кстати, готов.

— Вот и прекрасно. Рад за тебя.

— Да вопросы решу, тогда порадуешься, пока рано. Ну что там с Алиной?

Воронцов прежде чем ответить, делает глоток кофе из кружки и поигрывает многозначительно бровями.

— У Алины твоей есть любовник. Не один, кстати — с каким-то весельем добавляет. — Вообще, конечно, любвеобильная она особа Кхм В общем, это Владимир Сергеевич, замминистра. Он её и пристроил на эту должность. Она с ним уже года три, если не больше. Он женат, дети взрослые, но на стороне любит погулять.

— Откуда информация?

— Москва — большая деревня, Игорь. У меня там свои люди. И этот Владимир Сергеевич у него есть слабое место. Хотя у всех нас есть слабые места. В общем у него сын от первого брака, который как-то неудачно попал в неприятную историю. ДТП со смертельным исходом. Дело замяли, но человек, который его вёл, живёт в нашем городе. Ушёл на пенсию, живёт тихо. Если надо — он может рассказать много интересного.

— Ты предлагаешь шантажировать замминистра? — неуверенно посмеиваюсь. — Лихо

— Я предлагаю намекнуть, что информация может стать достоянием общественности, если Алина не перестанет заниматься самодеятельностью, — поправляет Воронцов. — Тонкая грань, Игорь. Но если она продолжит строить козни против вас и превышать должностные полномочия в моей больнице выбора не будет.

Я думаю.

— Сделай. Только аккуратно.

— Аккуратно — это мой профиль, — усмехается он. — Я позвоню своему человеку. К вечеру вопрос решим.

— Спасибо, Коля.

Вылетев из кабинета Воронцова я иду к Кате. Киваю охране на этаже, захожу внутрь.

Катя выглядит лучше, чем вчера, а вчера она выглядела лучше, чем позавчера. В общем, кризис миновал. Она бледная, конечно, но взгляд ясный. Увидев меня, она не отворачивается, что уже, я считаю, прогресс.

— Привет, — говорю, садясь на стул.

— Привет. Маша где?

— С няней оставил. Я говорил, она бывшая медсестра и хорошая женщина, она ладят. Она Машу бусинкой называет.

Катя слабо улыбается, кивает, для неё сейчас важнее всего спокойствие.

— Доверенность я в опеку передал, если что. От нас отстанут. Здесь тоже не переживай.

— Я ведь к тебе ехала, Игорь.

— Я понимаю, жаль, что не доехала.

Она усмехается, потом смотрит на меня долгим взглядом.

— Я доехала, только не самым приятным образом.

— Главное, что сейчас всё хорошо, и ты идёшь на поправку. Я не хочу тебя терять, когда уже дважды это чуть не произошло.

Катя молчит. Но я вижу, что мои слова находят отклик в её душе.

О любви она не говорит, но я чувствую, что между нами всё ещё есть любовь. Мне просто надо помочь ей вспомнить, что такое доверие и что такое настоящие чувства, без оглядки на прошлое, без сомнений и без колебаний.

Глава 14

Игорь

— Вопрос решён, — сообщает мне Воронцов позже. — Владимиру Сергеевичу позвонили. Дали понять, что Алина перешла границы. Он обещал её отозвать.

— Прямо так и обещал? — усмехаюсь я.

— Сначала ругался. Сказал, что мы ему угрожаем. Ему напомнили про сына. Он сразу сдулся, — сухо перечисляет факты довольный Николай.

— И что теперь?

— Алину отзывают в Москву завтра. Формально — для доклада, проверка закончена раньше времени, за экономию бюджетных средств даже премию выпишут. Неформально — чтобы не мешала. Видишь, как у нас дела делаются?

— Да знаю когда уволить хотят, увольняюсь и якобы с почётом на пенсию провожают. Может, Алину тоже можно куда-то проводить. Чтоб не мешалась? А то наш дорогой Владимир Сергеевич не вечер. Он уйдёт, она останется.

— Без покровителей в таких местах не задерживаются, — пытается успокоить Коля.

— Ты недооцениваешь Алину, она ещё несколько резервных тузов в рукаве держит.

Алина вообще лёгкая на контакты. Если ей что-то надо, знает, кому можно себя предложить, но только тому, кто точно поможет. Услуга за услугу

И со мной тоже самое провернуть пыталась.

А теперь хочет возмездия, раз не удалось.

Но всё же я выдыхаю, впервые за последние дни чувствуя хоть какое-то подобие облегчения.

— Спасибо, Коля. Ты не представляешь, как я тебе благодарен.

— Представляю. — Он довольно усмехается. — Ну а Катю, думаю, если всё отлично будет, завтра могу отпустить.

— Я б сегодня забрал.

— Нет, Иванников, ты давай не наглей. Завтра с утра ближе к обеду её и заберёшь, а я пока выписку подготовлю.

На следующее утро, вопреки внушениям коллеги, я приезжаю в «двойку» рано. Машу снова оставляю с Натальей Петровной. Катю уже подготовили к перевозке — лежит на каталке, укрытая одеялом, с капельницей.

— Ну ты ранняя пташка! — ругается Воронцов. — Я же сказал: после полудня, а у нас ещё завтрак не переварился, а ты тут как тут. Я только обход начинаю.

— Коль, ну ты ворчи, а? Не в службу, а в дружбу.

— Я тебе тут только в дружбу всё и делаю. Ладно, Иванников, — хлопает меня по плечи. — Понимаю. Сейчас займусь твоей Екатериной.

Вскоре всё готово. Катю сажают на каталку, чтобы вывести с отделения. Она ходит, но сейчас какая-то слабость накатила или это волнение, что я забираю её домой, а там кроме Маши, которая ждёт её, ещё и неизвестность в плане наших отношений.

Хотя мне то уже всё известно!

Я всё решил.

А она?

Убеждать придётся.

— Ну что? Готова? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она, — но очень хочется увидеть дочь.

— Уже скоро.

Мы выезжаем из отделения, движемся по коридору к выходу. Впереди идёт медсестра, несёт вещи, да и ей предстоит забрать кресло-каталку, когда я перемещу Катю в машину, я везу Катю, Воронцов замыкает, провожая нас.

В холле больницы даже в такой ранний час людно. Пациенты, их посетители, медицинский персонал: всё как всегда, снуют туда-сюда, ждут, привозят, забирают, передают. Суета... Я уже вижу выход на улицу, машину я оставил рядом.

И тут я замечаю Алину.

Она выскакивает перед нами, как чёрт из табакерки.

Перегораживает выход.

Стоит у центрального входа, скрестив руки на груди, как демон-возмездия.

Только вот сейчас на её лице не высокомерная улыбка, а настоящая, ничем не прикрытая ярость.

Она видит нас: взгляд её прыгает с меня на Катю и обратно, она будто бы никого, кроме нас, не замечает.

И тут же идёт нам навстречу, смотря прицельно и в каждом её шаге упорство и упрямство.

— Игорь! — её голос звенит на весь холл. — Стой!

Сделать бы вид, что я её не замечаю, да не вариант, она преграждает путь, встаёт перед креслом-каталкой.

— Алина, отойди, — говорю тихо, но твёрдо.

— Не отойду! — Она смотрит на Катю, потом на меня. — Нельзя так со старыми друзьями, Иванников!

Голос её звенит от возмущения, а глаза мечту молнии. Она вовсе не выглядит красивой и милой, сейчас её лицо искажено от злости и напоминает какую-то африканскую маску, которую можно увидеть в программах про путешествия.

Всё-таки, когда душа уродлива, рано или поздно это отражается и на внешности.

— Алина, пройдёмте в кабинет, — перебивает её Воронцов и пытается увести. — Не надо тут устраивать публичных сцен. Это больница, а не театр. Вы уже привлекли ненужное внимание.

— Не трогайте меня! — Она отталкивает его руку. — Я здесь представляю министерство! Я имею право находиться в любом отделении!

— Ваша командировка, насколько знаю, закончена, поэтому полномочия также прекратили своё действие, — спокойно говорит Воронцов, — так что прошу, если есть ещё вопросы, пойдёмте, я на все отвечу.

— Нет, пусть эти отвечают, — Алина кивает на меня и на Катю. — Думаешь, победили? Я вас везде достану!

В холле повисает тишина. Люди оборачиваются, смотрят на нас и на Алину, которая сыплет угрозами.

— Ты тогда на меня такие рекомендации оставил, что следом из клиники полетела и я, если бы не мои друзья мне было бы сложно устроиться куда бы то ни было.

— Не понимаю, о чём ты.

— О поддельных жалобах пациентов на меня! — выпаливает Алина.

— Я не в курсе, Алина. Я просто ушёл с должности и всё. Уехал в Нижний. Может, ты ещё кому-то дорогу перебежала, а может, жалобы были реальными.

— Не ври! — перебивает она, топая ногой. — Я отличный специалист! Всегда таким была! У меня только одни благодарности! А это всё ты сфабриковал.

— Если хочешь, — миролюбиво предлагаю, — я могу выяснить, что там происходило после моего увольнения, и откуда жалобы, но я тут не при чём Алина.

— При чём! — не успокаивается она.

Парочка людей вынимают телефоны и начинают снимать происходящее на камеру.

Этого ещё не хватало

Ни я, ни Катя, ни Воронцов определённо, не желаем стать героями местным новостей.

Катя на каталке закрывает глаза. Я вижу, как дрожат её руки и насколько происходящее ей неприятно.

— Алина, я сказал — отойди, — повторяю я, делая шаг вперёд. — Насчёт жалоб, я я выясню.

— Не смей мне приказывать! — Она повышает голос. — Ты никто, Иванников! Я тебя уничтожу! И эту больницу уничтожу, и твою больницу уничтожу, и твою твою бабу! И карьеру! Я могу ой, я могу!

Воронцов достаёт телефон, подносит к уху.

— Охрана, в холл. Немедленно.

— Не нужно охраны, — Алина усмехается. — Я ухожу сама. Но вам всем не поздоровится. Готовьтесь полететь со своих мест под свист и аплодисменты!

Она разворачивается, но Воронцов её останавливает.

— Алина Сергеевна, — голос у него спокойный, даже будничный. — Я уже написал на вас служебную записку. Пользуясь служебным положением, вы проникли в реанимацию к пациентке без сопровождения и без разрешения, пугали её, угрожали. Копия направлена в министерство и в прокуратуру. Ваша «крыша» уже в курсе. Владимир Сергеевич очень недоволен.

Алина бледнеет.

— Что? Что вы сделали Да как вы посмели!

— Посмел, — кивает Воронцов. — И рекомендую вам покинуть территорию больницы до приезда полиции.

Она смотрит на него, на меня, на Катю, потом резко разворачивается и идёт к выходу, шаг её ускоряется чуть ли не до бега, каблуки цокают по плитке, как копыта отступающей кавалерии.

Ей хочется быстрее покинуть поле боя, на котором она потерпела поражение.

Воронцов выдыхает.

— Ушла и скатертью дорога.

— Это правда, насчёт жалоб в министрество?

— Конечно, — кивает педант-Воронцов. — Во-первых, мне надо себе соломки подстелить, если Алина Сергеевна нагадить пожелает. А она дама мстительная, как посмотрю. Во-вторых, это правда. В министерстве тоже должны знать о том, что творят их сотрудники.

Воронцов ударяет ладонью о ладонь, будто грязь с рук стряхивает.

А я наклоняюсь к Кате.

— Всё кончено. Она больше не вернётся.

Катя открывает глаза. Она будто бы пыталась отгородиться от всего происходящего.

— Поехали, Иванников, я хочу видеть дочь и побыстрее прийти в себя.

— Поехали, — улыбаюсь я. — Будем тебя долечивать. А насчёт Алины не переживай, я вас защищу с Машей, и если Алина не оставит свои попытки навредить, она горько пожалеет. Прости, что моё прошлое испортило нам жизнь.

— Ты не можешь отвечать за неадекватное поведение других людей, — со вздохом говорит Катя, — а вот я из-за своей слепоты и принципиальности — она не заканчивает, но я понимаю, о чём она. — Только я всё равно полностью с тебя вину не снимаю.

— Я и не прошу, — быстро говорю я. — Я знаю, что виноват. Иногда пара неверных решений может разрушить жизнь. Но это тоже опыт без которого, конечно, можно бы было обойтись. Только сделанного не воротишь.

Катя слабо улыбается, а я толкаю каталку, и мы выходим на улицу. Я помогаю ей устроиться в машине, откидываю спинку кресла, чтобы ей было удобнее в положении полулёжа, и мы едем домой.

Не ко мне, а к нам.

К нашей дочери.

И впервые за два года я чувствую, что всё будет хорошо.

Глава 15

Катя

Машина останавливается у подъезда. Я смотрю в окно на дом Иванникова, чуть нервно сглатываю.

Только сейчас до меня доходит, что нам предстоит.

Жить вместе налаживать отношения стирать два года тишины и молчания.

А получится ли у нас склеить треснувшую чашку?

Да так чтобы она снова не развалилась?

— Приехали, — говорит Игорь, выключая двигатель. — Только не говори, что хочешь обратно в больницу, а то у тебя странное выражение лица какое-то.

Пытается он шутить, но мне не до шуток, поэтому я честно признаюсь.

— Я нервничаю, Игорь и нет, не хочу я в больницу, конечно, — отвечаю тихо.

— А чего ты хочешь, Катя?

Вопрос с подвохом, наверное, но чего я хочу, сама толком не знаю.

— Пока просто хочу быстрее поправиться.

— Быстрее не надо, надо до конца. Это я могу проконтролировать.

Он выходит, открывает дверь с моей стороны, подаёт руку. Я опираюсь на его сильную ладонь, ведь моя слабость ещё не прошла, ноги ватные и как будто не родные. Живот болит, но терпимо. Главное, что я не в реанимации и не под капельницей.

И главное, что через минуту я увижу Машу.

Иванников поднимает мою ладонь, подносит к своим губам и мягко целует пальчики.

Это первый более интимный контакт, который происходит между нами с момента нашей встречи.

И я дрожу, и волнуюсь, и чувствую мурашки, пробегающие под одеждой, и ток под кожей и да, я снова жива Рядом с Игорем я оживаю и смущаюсь собственной отзывчивости.

Конечно, за два года у меня никого не было.

А у Игоря?

Эта мысль неприятно меня колет

Но я не имею права на ревность, сама его прогнала, он строил жизнь дальше, как умел, как считал нужным.

Меня ужасает сама идея, что за два года он вообще мог снова жениться.

Но не сделал этого.

И, я надеюсь, что никого серьёзного не завёл.

Так ведь?

В противном случае, он бы не привёз нас к себе с намерением жить вместе.

Какое-то время?

Мы поднимаемся на лифте, на площадке всего четыре квартиры, Иванников ведёт меня к самой дальней двери. Открывает её, и я сразу слышу детский смех.

И сердце сжимается.

— Ой, это же мамуля с папулей! — звенит голос Натальи Петровны, няни. — Слышишь, бусинка? Давай посмотрим, кто пришёл?

Игорь ведёт меня в комнату, я с благодарностью сжимаю его ладонь.

Маша сидит на ковре, окружённая игрушками. Увидев меня, замирает на секунду, будто проверяет, не мерещится ли ей мама. А потом её лицо озаряется радостной улыбкой, и она ползёт ко мне, потом встаёт на ножки, идёт, спотыкается и снова ползёт — быстро, решительно, как маленький солдатик.

— Ма-ма! Ма-ма!

Я опускаюсь на колени, забыв про швы, про боль, про всё на свете забыв! Обнимаю её, прижимаю к себе, вдыхаю самый вкусный запах на свете. Дочка пахнет молоком и детским шампунем.

— Машенька, — шепчу я. — Родная моя девочка

Она гладит меня по лицу мокрыми ладошками, лепечет что-то на своём, а по моим щекам текут слёзы. Я даже не пытаюсь их вытирать, новые тут же набегут.

— Ну всё-всё, — Игорь садится рядом, кладёт руку мне на плечо. — Ты чего, Катюш? Всё же хорошо.

— Хорошо, — всхлипываю я. — Просто я так скучала. Мне в какой-то момент показалось, что я её уже больше не увижу.

Иванников усмехается.

— Воронцов будет разочарован твоим отсутствием веры в него, — подшучивает.

Но он, конечно, понимает, что я имею в виду, и, честно, уже успел меня отругать, что я всё так затянула. Что терпеть боль нельзя, что надо обязательно показаться врачу, когда что-то болит.

Потому что даже из-за невинной болячки можно внезапно отправиться на тот свет или словить огромные проблемы со здоровьем.

Но сейчас я счастлива.

Лялькую мою малышку, целую её сладкую макушку и блаженно, без сомнения именно так, улыбаюсь.

Наталья Петровна уходит, оставив нас втроём. Игорь забирает у меня Машу, кружит её по комнате, и она заливается смехом.

И я думаю: как же всё правильно. Все на месте. Дочь папа мама семья

— Вы подружились, — замечаю я.

— А ты сомневалась? — Он подмигивает. — Она меня «папой», кстати, уже называет. Новое слово, между прочим.

— О ну это точно любовь.

— Определённо да, и взаимная. — Он ставит Машу на пол, она тут же тянется к нему обратно. — Уу-ии, ууч-и-ки, — тянет она.

И я смеюсь.

— Ещё одно новое слово. На ручки просится. Ты её явно разбаловал.

— Ну что тут такого, что может разбаловать, — тянет довольный Иванников, подхватывая дочь и сажая на локоть. Большая широкая мужская ладонь, ладонь опытного хирурга, лежит на детской спинке, поддерживая равновесие. — Я готов её таскать на руках всю свою жизнь. И буду как положено любящему отцу.

Ей богу я снова плачу.

Не хочу, но слёзы как-то сами собой собираются в глазах, и парочка, конечно, срывается, сбегает по щеке.

И я их украдкой вытираю.

Глава 16

Катя

Первые дни я почти не встаю с дивана. Игорь устраивает меня в гостиной — так удобнее, рядом кухня и Машина игровая зона. Он приносит еду, лекарства, помогает дойти до ванной, окружает меня любовью и заботой.

Это так естественно.

И так же естественно с моей стороны всё это принимать.

— Ты изменился, — говорю я на третий день, когда он поправляет мою подушку.

— В каком смысле?

— Ты был другим. Уставший, вечно занятой, раздражённый. А сейчас...

— Ну я поработал над собой, — говорит он просто, а потом мягко хлопает меня по руке и пальцами гладит мои пальцы. — Кать, я просто многое переосмыслит. Вот стоило тебя потерять, и я понял, каким счастливым был. Меня делало усталым ровно то, что делало счастливым. Такая странная закономерность. Ты ушла, и счастье ушло. Ты вернулась, и оно тоже возвращается. Ну и Маша, конечно, добавляет радости вдвойне. Дети — это космос. Целая Вселенная! Спасибо, что родила её.

Маша, будто понимая, что разговор идёт о ней, поднимается с пола и тащит большую детскую книжку с картинками Игорю. Залезает и устраивается у него на коленях, листает книгу, тычет в картинки.

— Это лиса, а это петух, — комментирует Игорь, — это зайчик, божья коровка.

Он терпеливо перечисляет всё, на что она указывает. Но когда пытается читать, Маша перебивает, мотает головой и просто листает странички, ей сейчас не текст важен, а картинки и внимание взрослого, которому она доверяет.

А Иванников уже занял прочное место в сердце дочери.

Несколько дней я прихожу в себя и набираюсь сил, а на пятый день решаю, что могу сама приготовить ужин. Игорь на работе, Наталья Петровна отпросилась уйти чуть пораньше, и мы с Машей остались вдвоём.

Мне хочется сделать для Иванникова что-то приятное. Я знаю, что он любит мою домашнюю еду, и я ведь уже в состоянии его порадовать вкусным ужином.

Кухня у него замечательная, только ей он совсем не пользуется. Сам он это всё закупал, посуду, технику, инвентарь, или кого нанимал, или продавец в магазине сразу всё оформил, чтобы было, но я могу назвать эту кухню мечтой хозяйки.

Я достаю кастрюлю, картошку, но, когда пытаюсь её почистить, живот пронзает боль. Я охаю, хватаюсь за край стола, и в этот момент Маша, которая сидит на полу, вдруг начинает громко плакать.

— Мама! Мама!

Я не могу до неё дойти. Стою, согнувшись, чувствуя, как кружится голова.

А ровно в этот момент открывается дверь.

Слава богу, Игорь приехал раньше. Он сразу понимает, что со мной что-то не то.

— Катя? Что случилось?

Он подлетает ко мне в два шага, подхватывает, тянет к дивану, усаживает.

Потом укладывает в горизонтальное положение, отлучается в ванную, где моет руки тщательно и, вернувшись, проверяет швы.

— Я же просил: никакой самодеятельности. Лежать, отдыхать, восстанавливаться. Мы не в больнице, но это не значит, что можно всё сразу, — мягко упрекает он.

— Я хотела как лучше, — шепчу виновато.

— Лучше — это когда ты здорова. А с голоду мы не умрём, закажем доставку.

Маша уже успокоилась, встала на ножки и шагает у опоры, держась ручкой за диван, подбирается к коленям Игоря, на которые и забирается.

— Ладно, — сдаюсь я. — Ты победил. Но когда можно-то хоть что-то уже делать?

— Дай себе недельку ещё.

— Долго.

— Согласен, долго, — кивает он. — Дольше обычного. Но есть такое слово надо, Катя.

— Надо так надо, — вздыхаю я.

— Ужин я беру на себя, — подмигивает он.

— Может, доставку? — откликаюсь с дивана.

— В другой раз, сегодня я что-нибудь сам придумаю.

Он улыбается, и его энтузиазму хочется верить.

И после ужина, когда мы сидим на диване и смотрим какой-то сериал про врачей, для меня естественно пристроить ему голову на плечо.

— Тебе нормально такое смотреть? — хихикаю я, указывая на экран. — Можем переключить.

— Ну это не мой профиль, тут мелодрама и про родильное отделение вообще, а тебе нормально? — спрашивает он, приподняв бровь.

— Мне-то да Женщины любят байки про беременность и роды, это как бы нас объединяет.

Игорь внезапно гладит меня ладонью по волосам и тихо спрашивает. Глаза его мерцают от чувств и эмоций.

— А ты бы хотела повторить?

— Что повторить? Роды? — усмехаюсь. — Думаю, ни одна женщина в здравом уме не захочет их повторить, это больно, знаешь ли.

— Ну я подозревал, — его рука снова ласкает мои волосы.

— Ну а еще детей — я закусываю губу. — Почему нет?

Иванников наклоняется и совершенно внезапно легко касается моих губ своими губами.

Я замираю и мы дышим так близко друг от друга

И смотрим в глаза друг другу, ища там ответы.

— В этот раз ты будешь не одна, — шепчет он. — Я буду рядом.

Наши пальцы переплетаются в крепком пожатии, через которое в меня струится его уверенность.

Глава 17

Катя

Я восстанавливаюсь медленно, но верно. Не знаю, может ли психологическое состояние на это влиять, но моё, видимо, было не очень, раз так всё затянулось.

Рутина становится привычной. Утром завтрак, потом прогулка с Машей и няней, которая нам очень помогает. Сейчас она приходит три раза в неделю и ещё Игорь попросил её готовить нам, так что пока вопрос с ужинами и обедами снят.

Иногда мы что-то делаем вместе. Я не могу стоять на ногах долго, сижу в основном. Наталья Петровна рассказывает про своих детей, про внуков, про жизнь в гарнизоне где-то под Читой, она много болтает, заполняя эфир, а я слушаю это всё, как какую-то необычную историю, как сериал.

Вскоре Игорь берёт отпуск за свой счёт. Он бы и раньше взял, на заведующему не так-то просто это сделать, тем более, такому ответственному, как он.

Мы вместе погружаемся в родительскую рутину, едем за город, отдыхаем несколько дней в отеле, потом возвращаемся и живём, как обычная семья.

Только есть река, которую нам никак не преодолеть

Я не делаю первый шаг, потому что женщины обычно его не делают. Это прерогатива мужчины, проявлять инициативу.

А Игорь, вероятно, бережёт мои чувства.

Хотя он уже мог бы их не беречь

Деликатность уже не к чему.

Да и я чувствую себя совершенно здоровой.

В какой-то момент будто перелом произошёл, и восстановление полетело вперёд семимильными шагами.

Однажды ночью я просыпаюсь от того, что Маша плачет. Встаю, иду в комнату, где стоит кроватка, сама я уснула в гостиной, но Игорь уже там. Он качает дочку на руках, напевая какую-то колыбельную, и я замираю в дверях.

— Всё хорошо, маленькая, — шепчет он. — Папа здесь. И мама здесь. Ты самая любимая, самая красивая, самая умная девочка на свете. Расти большой и здоровой.

У меня слёзы наворачиваются на глаза. Я вспоминаю, как боялась рожать одна, как плакала ночами, когда Маша подолгу не засыпала, как думала, что не справлюсь. Как злилась на него, что он предатель и больше не с нами. Потом злилась на себя за принципиальность. А сейчас он стоит здесь, и я понимаю: я бы всё отдала, чтобы этот момент длился вечно.

— Кать, ты чего не спишь? — Он замечает меня.

— Услышала плач, у меня внутренний радар на Машу, — отвечаю тихо. — Ты хороший отец, Игорь. Я не ожидала...

— Почему? — Он подходит ближе, Маша уже заснула, и теперь прижимается к его груди. — Думала, я наиграюсь и всё брошу, что ли?

— Я думала, что ты не захочешь настолько сильно принимать в этом участие. Мужчины они обычно отстранённые, что ли, от отцовства. Вот и я считала, что для тебя это будет обузой.

— Глупая, — он наклоняется и целует меня в лоб. — Маша — это лучшее, что у меня есть. Ты — тоже. Просто вы обе упрямые. А мужчины, как и женщины, разные бывают.

— Я знаю, что я упрямая, — шепчу я чуть раздражённо на саму себя. — Работаю над этим. Пытаюсь по крайней мере.

Он смеётся тихо, чтобы не разбудить дочь, и я чувствую, как его смех отдаётся теплом где-то внутри.

Иванников наклоняется, укладывая дочь в кроватку, а потом оборачивается ко мне.

Смотрит так, будто без слов хочет сказать очень много, и я знаю, что сейчас будет озвучено самое важное. И нервная дрожь предвкушения проходит по моему телу.

— Катя, — говорит он с какой-то особой нежностью. — Я хочу, чтобы вы остались. Насовсем.

Я делаю вдох и замираю не в силах ни выдохнуть, ни сказать хоть что-то.

— Не делай вид, что не слышала. Оставайся. Здесь и сейчас — это наш дом. Я хочу, чтобы мы были вместе. Я люблю тебя, Кать. Всё это время любил. Ничего не прошло. И я знаю, что виноват, и знаю, что ты ещё не простила... но дай мне шанс. Ради Маши. Ради нас дай шанс.

Я молчу. Смотрю на него, на нерадивого, как я считала, бывшего мужа, который два года назад разбил мне сердце. На которого я злилась, которого ненавидела, которого пыталась забыть, но так и не смогла.

— Я тоже была неправа, — говорю я наконец.

— Только в том, что скрыла беременность и рождение Маши, но здесь всё в порядке. Я больше не злюсь. А в остальном, права. Я должен был оттолкнуть Алину, должен был сразу поставить её на место, как только зазвенели первые звоночки. А так она разрушила наши отношения и чуть не разрушила жизни, когда появилась здесь. Я жил и даже не знал, что меня так сильно ненавидят. А теперь я буду бороться со всеми врагами разом за вас с Марусей. Вы моя семья, мои любимые девочки.

— Я знаю, что между вами ничего не было, кроме того, что я видела. И думаю, ты бы пришёл в себя и оттолкнул бы её. Я понимаю это. Просто тогда мне было так больно, что я не могла мыслить здраво. Думала, что если ты ответил на её поцелуй, то... то дальше будет больше.

— Не будет, — он берёт меня за руку. — Никогда. Я клянусь.

— Я тоже люблю тебя, Игорь, — говорю это и чувствую, как тяжесть спадает с плеч. — И хочу быть с тобой.

Он обнимает меня, и я не сопротивляюсь. Маша тихо и протяжно вздыхает в кроватке, переворачиваясь на другой бок, а Игорь шепчет, наклоняясь, пока наши лбы не соприкасаются.

— Ты слышишь, Маруська? Мама согласилась.

— Мама согласилась на всё, — прикусив губу, неуверенно добавляю я.

А Игорю второго намёка и ненужно.

Его руки властно ложатся на мою талию привычным жестом и притягивают ближе.

Бум наши тела соприкасаются, вжимаются друг в друга, а губы оказываются припечатаны друг к другу.

Языки ищут, дыхание смешивается, стоны рвутся из груди.

Так сладко дурманяще прекрасно.

Тело ноет, живот тяжелеет, и вот уже сквози дымку желания я смотрю на искажённое страстью лицо Игоря и запускаю пальцы в его волосы и тяну на себя, покрывая хаотичными поцелуями рот, скулы, подбородок.

А он утыкается носом мне в шею и лижет, и кусает, и ладони его ныряют мне под одежду.

И я дрожу и хочу большего.

И Игорь подхватывает меня на руки и уносит в спальню, чтобы дать мне это большее, чтобы снова сделать своей: снова и навсегда.

Эпилог

Игорь

Чуть больше года спустя

— Папа, лови!

Я даже не успеваю среагировать, как Маша врезается мне в ноги, обхватывает колени и заливается счастливым смехом. Запрокидывает голову и с такой любовью смотрит на меня: детской, абсолютной, непосредственной.

Что у меня в очередной раз ком в горле встаёт.

Это моя маленькая копия, продолжения меня и Кати.

В парке сегодня солнечно, по дорожкам бегают дети, старушки на лавочках обсуждают свои огороды, последние новости с первой кнопки и любимые болячки, конечно.

Как любит подкалывать Катя: твои клиенты.

Конечно, мои, все мои.

А вот двухлетняя торпеда, прыгающая у моих ног, и мечущаяся между площадкой и батутом, моя радость, гордость и немного головная боль.

Потому что я теперь постоянно за неё переживаю: как бы она что-то не повредила себе и другим.

Маша громкая, стремительная резкая, как и положено двухлетке.

Я столько всего про детей за последний год перечитал, что впору в педиатры переквалифицироваться из хирургов.

— Ты чего такая быстрая? — подхватываю её, подбрасываю вверх. — Летишь, как ракета.

— Я ракета! — визжит Маша. — Я бы-ы-ыс-тая!

Она говорит с каждым днём все больше и больше, новые слова выскакивают из неё, как горошинки из перезрелого стручка. Маруська бегает отлично, спит плохо — в общем, ребёнок, с которым ни минуты покоя. Но я бы не променял ни одной из этих бессонных ночей на почти могильное спокойствие дома, в котором жил два года.

— Игорь, дай ей передохнуть, — подходит Катя, поправляет на Маше панамку. — У неё щёки красные, как бока у помидорок, — она щекочет дочку, и та хихикает, уворачиваясь от маминых рук.

— Я помидорка! — соглашается дочь.

Мы смеёмся теперь все втроём. Семья и на одной волне разом.

Год пролетел как один день. После того, как Катя окончательно поправилась, мы решили остаться в Нижнем Новгороде.

Я перевёз их вещи, мы сделали в квартире небольшой ремонт, обустроили полноценно детскую, я вошёл во вкус и наклеил розовые обои с единорогами, прикупил кровать-карету, горы игрушек. Катя говорит, что я избалую нашу принцесску. А что тут такого? Хочу и балую. Тем более, мне это в радость, и Маруське тоже.

Она любит всё розовое, белое, блестящее и раджужное.

Алина нас больше не тревожила. Воронцов донёс информацию до министерства, её отозвали в Москву, а через пару месяцев я узнал, что она уволилась. Или её уволили.

Про ту историю с заявлениями пациентов я навёл справки. Оказалось, когда я ушёл, она осталась заведующей, но быстро показала своё истинное лицо. Пациенты жаловались на грубость, на невнимательность, на то, что она путала диагнозы. Раньше я прикрывал её, подстраховывал, брал сложные случаи на себя. Когда ушёл, её некомпетентность и несдержанность вылезла наружу.

Я не чувствую злорадства. Только облегчение, что она больше не появляется в нашей жизни.

С Катей мы снова поженились. Тихо, без свидетелей, просто пришли в ЗАГС и расписались. Кажется, это было нужно больше мне, чем ей.

В любом случае, когда мы вышли, я поцеловал Катю и сказал ей:

— Ну вот, госпожа моего сердца, теперь ты снова Иванникова.

— А я фамилию и не меняла, — подмигнула она.

А я её поцеловал, и мы пошли тихо праздновать вдвоём нашу вторую свадьбу.

В больнице у меня всё ровно, я теперь там меньше бываю, потому что тоже стал семейным.

Пусть вон холостые да молодые пашут. Проходят боевое крещение.

А так отделение работает, плановые операции проводятся, новые технологии внедряются, оборудование закупают, министерская проверка у Воронцова зря не прошла. Их модернизировали, и я для своих выцыганил тоже самое, что и Коли.

Воронцов, кстати, иногда звонит, говорит, что завидует моей размеренной жизни. А я говорю, что он сам виноват, не женился вовремя.

— Ага, иди ты, — ворчит он в трубку. — Я и брак — не смешно.

— А кто смеётся? Ты попробуй попробуй тебе понравится.

Но Воронцов отмахивается, как от чумы, и говорит, что женат на работе.

Я это тоже, будто мантру, два года повторял.

Но теперь у меня нормальная жена, человеческая самая любимая, если быть точным.

И тут, будто в ответ на мои мысли, вижу знакомую фигуру Воронцова, спешащего по делам.

— Коля? — окликаю.

Воронцов оборачивается, и на его лице расплывается улыбка.

— Иванников? Прохлаждаемся, да?

— Ну ты тоже работать не рвёшься. До меня слух дошёл, что ты увольняешься, — говорю прямо.

— А ты ещё и в сплетники подался?

— Увы и ах грешен люблю после сложной операции в ординаторской чаи погонять с персоналом. А они языками чесать горазды все последние новости расскажут, — усмехаюсь, и Коля улыбается в ответ

Воронцов кивает, поправляя галстук, как и положено педантам, вроде него.

— Да вот, решил в Москву поехать. Позвали на повышение — заведующий отделением в клинике Минздрава. Давно звали, а я всё отнекивался. А теперь думаю: почему бы и нет? Может, и до министерства дойду. К тебе потом с проверкой приеду, коллега.

Он усмехается, но я вижу в его глазах азарт.

— Мне уже бояться? — смеюсь я.

— Шучу, шучу. Ты нормальный врач, Иванников. Тебя проверять — себя не уважать. Но ты всё равно, Игорь, бойся на всякий случай.

— Не дождёшься.

Мы, посмеиваясь, пожимаем друг другу руки.

В этот момент подходит Катя.

— Здравствуйте, Николай, удачи вам! В Москве сейчас много возможностей.

— Спасибо, Екатерина, буду всеми возможностями пользоваться. — Он смотрит на нас, на Машу, которая уже переключилась на собирание мелких белых цветочков на клумбе. — Рад, что хоть у кого-то в личной жизни всё хорошо. Выглядите счастливыми.

— Так и есть, — говорю я.

Воронцов прощается, уходит быстрым шагом. Деловой, сосредоточенный, как всегда.

Коле не к кому спешить, а мне незачем.

Мои родные рядом со мной.

Мы остаёмся втроём. Катя обнимает меня, утыкается носом в плечо.

— Ну что ещё для счастья надо? — спрашиваю я.

Она молчит, потом поднимает голову, смотрит мне в глаза хитро.

— Разве что братика для Маши.

Я замираю.

— Прямо сейчас пойдём работать над вопросом?

— А зачем работать-то? — она улыбается загадочной улыбкой. — Я уже имя придумала. Ваня. Иван да Марья как тебе?

— Ваня?

— Иван Игоревич. Красиво звучит, правда? А что, мне нравится. Через девять месяцев будь готов познакомиться.

У меня отвисает челюсть. Я даже не знаю, что сказать. Удивила, так удивила. Огорошила, так огорошила.

— Ты серьёзно, Катя?

— Вполне, — кивает она, и в её глазах — лукавство. — Ну что, господин Иванников, у вас такое удивлённое лицо? С вашей-то любвеобильностью мы рискуем стать многодетной семьёй. И довольно быстро.

Она мягко целует меня в щёку и снова улыбается.

— Не помню, чтобы ты жаловалась, — говорю я, приходя в себя.

— Я и не жалуюсь, — она подмигивает. — Я хвастаюсь.

Маша подбегает с цветочками в кулаке, тычет ими мне под нос, когда я наклоняюсь.

— Папа, цветочек!

— Спасибо, дочка, — я беру её на руки, прижимаю к себе.

Мою драгоценность.

А скоро у нас и вторая появится.

Или второй.

Катя обнимает нас обоих, и мы стоим так посреди парка под солнцем, под взглядами прохожих, в нашем счастливом настоящем, которое мы проживаем так сладко и хорошо.

Даже если я забуду этот момент, то я навсегда сохраню в сердце ощущение тепла. И то, как хорошо мне было прямо здесь и сейчас.

Я смотрю на своих девочек и думаю: а ведь два года я был один. Работа, пустая квартира, чувство вины. А сейчас всё так изменилось. У меня дочь и любимая женщина снова мне доверяет. И маленький Ваня, который скоро появится.

— Поехали домой, — говорю я.

Мы идём к машине, и Катя берёт меня за руку.

Крепко, уверенно.

С доверием и любовью.

Жизнь удалась.

Нам хорошо, а будет ещё лучше.

Я это точно знаю.

Конец