Отморозок 10

Глава 1

Глава 1

Лето 1987 года выдалось в Москве жарким и пыльным. К вечеру духота немного отпускала, но асфальт все равно еще долго отдавал накопленное за день тепло. Иван вышел из метро «Октябрьская» и спустившись вниз по улице, остановился у ограды парка, машинально взглянув на часы.

Он приехал на полчаса раньше назначенного времени. Спешить было некуда. Дела Вахо на сегодня он уже закрыл. Завтра нужно будет встретиться еще с одним человеком, забрать бумаги и вечером садиться на поезд. Но сейчас, все это отступило на второй план. В голове у него с самого утра крутилась одна и та же мысль. — Нужно не просто позвонить, а все сказать лично.

По телефону такое не передают. Он достал сигареты, задумчиво покрутил пачку в пальцах, а потом убрал обратно. Курить совсем не хотелось. Точнее, хотелось, но он знал, если начнет, то будет стоять тут один, курить одну за другой, как паровоз и только еще сильнее себя накручивать.

Вика появилась почти вовремя. Светлое летнее платье по фигуре, темные волосы убраны назад, небольшая черная сумка на плече. Она увидела его сразу. Подошла. Улыбнулась.

— Здравствуйте, Иван.

— Здравствуй, Вика.

Они на мгновение замолчали. Вблизи она произвела на него такое же сильное впечатление, что и в первую встречу в Энске. Красивая, это само собой. Но дело было не только в этом. В ней чувствовался сильный внутренний стержень. Порода. Это не мягкая домашняя девочка, и не капризная светская барышня. Нет, перед ним стояла умная, образованная и очень проницательная девушка, получившая хорошее воспитание. Она из тех, кто может смотреть прямо в глаза, и говорить тоже прямо, не жеманясь и не увиливая. И именно поэтому, сейчас ему было особенно неприятно от того, с чем он к ней пришел.

— Давно ждете? — легко спросила Вика.

— Нет. Сам только подошел.

Это была неправда, но он сказал ее спокойно, без запинки. Вика скользнула по нему внимательным взглядом, будто поняла, что он врет, но не стала цепляться.

— Пойдем?

— Пойдем.

Они прошли через вход в парк и свернули на одну из боковых дорожек. Народу в парке сегодня было много. Где-то далеко играла музыка, пахло листвой, сладкой газировкой из автоматов и чем-то жареным. Мимо проходили парочки под ручку, семьи с детьми, подростки с мороженым. Жизнь вокруг шла обычная, летняя, расслабленная. От этого Ивану было только тяжелее. Какое то время они шли молча. Наконец, Вика первой нарушила тишину:

— Иван, у вас все нормально?

— В каком смысле? — удивился он.

— Вы как-то… — она чуть повела плечом, подбирая нужное слово, — напряжены.

Иван усмехнулся краем рта.

— Да. Есть немного.

— Это из-за Юры? Вы ведь из-за него захотели со мной встретиться?

Он посмотрел на нее.

— Да.

Вика ничего не сказала. Только лицо у нее стало серьезным. Она, видимо, с самого начала понимала, что речь пойдет не о пустяках. Они дошли до менее людного места. Слева за деревьями мелькнула скамейка, дальше уже виднелась ограда. Иван замедлил шаг.

— Вика… Я потому и попросил встретиться лично.

Она остановилась и посмотрела ему в лицо уже совсем внимательно.

— Что случилось?

Иван не стал тянуть.

— Я недавно разговаривал по телефону с Юрой.

У нее на лице сразу что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но он уловил.

— Где он? Что с ним?

— Он все так же далеко. Очень далеко…

— Но, у него все в порядке?

— Более или менее. Мы с ним говорили совсем не долго. Ну ты понимаешь.

Она закрыла глаза на секунду. Потом снова открыла.

— Тогда почему у вас такой вид?

Иван отвел взгляд в сторону, потом снова посмотрел на нее.

— Он просил передать тебе кое-что.

Теперь Вика уже ничего не спрашивала. Просто ждала его ответа. Только ее пальцы на ремешке сумки сжались сильнее.

— Он сказал, что возвращаться сейчас не будет. И что тебе лучше его не ждать…

Несколько секунд Вика смотрела на него так, словно не сразу поняла услышанное.

— Что? — спросила она очень тихо.

Иван повторил, уже жестче, потому, что смягчать словами было бессмысленно:

— Он не вернется. Во всяком случае, не сейчас. И просил передать, чтобы ты его не ждала.

Вика резко отвернулась. Не театрально, а просто повернула голову в сторону, как человек, которому нужно хотя бы на пару секунд спрятать лицо от чужих глаз, и сделать так, чтобы никто не увидел вырывающихся наружу эмоций.

Иван тактично молчал.

Он видел, как она пытается удержать себя в руках.

— Это все? — ровно спросила она

— Нет.

Она снова повернулась к нему.

Глаза у нее уже уже блестели. Это еще не слезы, но уже близко. И именно то, что она так старалась их не показать, ударило его сильнее.

— Он сказал, что не верит больше словам, — продолжил Иван. — Что вокруг него все слишком… непросто. И если он вернется, то, рано или поздно, подставит своих близких людей под удар.

Вика усмехнулась. Ее усмешка вышла нехорошей и злой.

— Как это благородно с его стороны.

Иван промолчал.

— То есть, он все решил сам? — спросила она.

— Он просил меня передать то, что считает правильным.

— Я не про это спросила.

Теперь в ее голосе уже была злость. Не истерика, не слезы, а именно злость, которой человек заглушает сильную боль внутри.

— Он сам решил, что для меня лучше? Сам? Даже не спросив?

Иван задумчиво потер ладонью гладко выбритый подбородок.

— Да. — коротко ответил он,

Вика кивнула, будто подтверждая что-то самой себе.

— Понятно.

Она опять отвернулась. Шагнула в сторону, к краю дорожки, где тень от деревьев ложилась гуще и встала к нему спиной. Иван остался на месте. Он видел как она достала из сумки носовой платок, быстро коснулась им уголков глаз и, скомкав, так же быстро убрала его обратно. Когда Вика повернулась, ее лицо уже было почти спокойным. Слишком спокойным.

— А сам он это сказать мне не смог? — требовательно спросила она.

— Смог бы.

— Но ведь не сказал.

— Нет.

— Почему?

Иван немного помолчал.

— Потому, что так легче все перенести.

— Кому? Ему?

— Всем.

— Только не надо мне сейчас рассказывать, как он обо мне заботится. — резко сказала Вика.

Иван покорно кивнул.

— Ладно. Не буду.

Это ее, кажется, даже чуть выбило из ритма. Она ожидала от Ивана спора, оправдания друга, и мужского упрямого — «ты не понимаешь». А он просто согласился, и насколько она могла судить, это было совсем не в его характере.

— Тогда, зачем вы это сказали? — спросила она уже тише.

— Потому, что это правда. Так, как он ее понимает.

Вика несколько секунд молчала. Потом посмотрела на него прямо.

— А вы? Вы тоже так понимаете?

Вопрос был неприятный. Но Иван не стал уходить в сторону.

— Я думаю, он так и считает. Что рядом с ним людям опасно.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Она опустила взгляд.

— Конечно. Это очень удобно. Решить за человека, что ему лучше. Уйти, а потом передать все через другого. Это, значит, тоже его забота?

Иван сжал челюсти, злясь внутри. Не на нее — на сам разговор, и на положение, в которое его поставила жизнь. Но ответил спокойно:

— Нет. Не забота.

Вика подняла глаза.

— Тогда что?

— Это честность. Удобней было соврать, или вообще не передавать ничего. Просто пропасть из вида, в надежде, что все само как-то рассосется. А это его способ защитить тех, кто ему дорог.

Она изучающе смотрела на него. Будто проверяла, говорит он чужими словами, или своими. Потом тихо спросила.

— Он правда так сказал?

— Нет. Это я уже от себя.

Вика впервые за весь разговор чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась, но как будто перестала видеть в нем только посыльного с плохой вестью. Они медленно пошли дальше по дорожке. Теперь молчание стало другим. Не неловким, а тяжелым.

Иван шел рядом, чуть сбоку, специально оставляя ей свободное пространство. Он видел, как она держится. Слишком прямо и слишком ровно. Так обычно держатся люди, у которых внутри уже все трещит, но они не хотят проявить слабость на глазах у посторонних. И ему неожиданно сильно захотелось сделать хоть что-то простое и человеческое. Взять за ее локоть. Сказать, что все образуется. Как-то утешить.

Но он ничего этого не сделал. Только тихо спросил.

— Может, присядем?

Вика кивнула. Они сели на скамейку под деревьями. Мимо, смеясь и громко разговаривая прошла компания молодых людей. Потом шум немного отдалился, и вокруг стало тише. Вика сидела прямо, безучастно глядя перед собой. Потом она заговорила ровно и без эмоций.

— Тогда, когда он позвонил в первый раз, только чтобы передать информацию деду. Он тоже сказал мне, что не вернется, и чтобы я не ждала. Я тогда подумала, что это из-за деда и его проблем… Теперь дед сказал, что все проблемы решены, а он все равно отказывается возвращаться и отказывается от меня…

Иван молчал.

— Значит, он все уже решил, — так же ровно продолжила она. — Не поговорил и не дал мне права самой выбрать.

— Он тебе это право как раз и оставил.

Она повернулась к нему.

— Каким образом?

— Он не держит тебя возле себя. Не дает обещаний. Не предлагает того, чего не может дать…

Вика посмотрела на него холодно.

— Вы его сейчас защищаете?

Иван чуть покачал головой.

— Нет. Просто объясняю, как сам понимаю.

Вика усмехнулась, но уже без злости. Скорее устало.

— Вы с ним чем-то похожи.

— Не сказал бы.

— Сказали бы. Просто не хотите.

Иван ничего не ответил.

Она посмотрела на его руки, на лицо. Потом отвела взгляд.

— У него хоть действительно все в порядке?

— Да. — ответил Иван и тут же поправился — Вроде бы да.

— Хорошо. — Кивнула Вика и тут же пристально посмотрела ему в глаза — Скажите, а зачем вы вообще согласились все это мне передать? Ведь я вижу, что вам тоже сейчас неприятно.

Вопрос застал его врасплох своей простотой. Он мог бы ответить — потому, что обещал это Юре. Потому, что так надо. Потому, что кто-то должен был. Но все это было не совсем то.

— Потому, что Юра мой друг, — просто сказал Иван. — И потому, что такие вещи надо всегда говорить в лицо.

Вика несколько секунд смотрела на него. Потом кивнула.

— Спасибо, что не по телефону.

Иван ничего не ответил. Они еще немного посидели молча. Потом Вика встала со скамейки.

— Мне пора.

Иван тоже поднялся.

— Тебя проводить?

Она сначала хотела отказаться, но посмотрела на него и вдруг сказала.

— До метро можно.

Они пошли обратно той же дорогой, уж не разговаривая. Но это молчание больше не было чужим. Между ними легло что-то тяжелое, нехорошее, но настоящее. То, чего не бывает между просто знакомыми.

У самого входа в парк Вика остановилась.

— Иван.

— Да?

— Если еще будут от него вести… позвоните, скажите сразу. Все как есть. Не увиливая и не смягчая. Вот как сегодня…

Он ответил после небольшой паузы.

— Хорошо, скажу.

Она кивнула и пошла к метро, не попрощавшись и не оглядываясь. Иван смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало. Потом отвернулся, достал сигареты и наконец закурил. Он стоял у ограды затягиваясь и не чувствуя вкуса, пока она не скрылась в подземном переходе, потом бросил окурок на асфальт, зло растер его каблуком и пошел в другую сторону.

* * *

Июнь 1988 года. Атлантическое побережье Панамы. Порт Колон (Кристобаль).

Колон встретил его сильной жарой и липкой духотой. Над причалами висел сизый дым. Где-то надсадно выл буксир. По разбитому асфальту между складами медленно ползли многотонные грузовики.

Молодой белый парень шел не спеша, с большой потертой сумкой через плечо. На нем была дешевая светлая рубаха, уже прилипшая от пота к спине, темные брюки и старые кроссовки. В кармане лежали паспорт на имя Санчо Гомеса Арриеты, чуть грубоватая морская книжка, несколько различных документов и свернутый листок с адресом конторы, который ему продали вместе с наводкой.

Контора пряталась в облезлом двухэтажном доме между пакгаузом и забегаловкой для портовой швали. На двери висела перекошенная табличка с выцветшими буквами. В небольшой приемной, крутился потолочный вентилятор, но толку от него было не больше, чем от картонного веера в бане. За стеной, на улице, время от времени кашлял бензиновый генератор. На стульях сидели трое. Один черный здоровяк в замасленной майке, с тюремной наколкой на шее. Второй — бледный, дерганый, с желтоватыми белками глаз и разбитой губой. Третий, едва слышно похрапывая, спал, откинув голову к стене, и от него несло ромом так, как-будто он пил его вместо воды

Из-за приоткрытой двери в кабинет послышался раздраженный голос.

— Следующий.

Парень окинул взглядом тех, кто уже был в помещении и поняв, что никто из них не торопится, вошел в кабинет. За столом сидел плотный мужик лет пятидесяти, в рубахе с закатанными рукавами. Лицо, обожженное солнцем, нос когда-то ломали и плохо вправили, усы седые, короткие. На столе — журнал, затетый штамп, кружка с черным кофе, пачка сигарет и стопка бумаг. На стене висел календарь с полуголой латиноамериканской певичкой, рядом маленький пластиковый Христос. Мужик мельком глянул на вошедшего, потом пригляделся уже внимательнее. Он смотрел даже не на лицо, а на осанку, руки, ноги, то, как тот остановился у стола и как держит себя в целом.

Так смотрят не на собеседника. Так смотрят на инструмент, решая — брать ли его в работу, или отложить в сторону.

— Документы, — коротко сказал он.

Парень молча достал из кармана и положил на стол паспорт и стопку остальных бумаг.

Мужик открыл паспорт, посмотрел фото, потом на парня.

— Санчо Гомес Арриета, — медленно прочитал он и поднял глаза на парня.

— Да. — кивнул тот.

— Колумбиец? — сверля глазами уточнил вербовщик.

— Да, — спокойно ответил тот, не отводя взгляда.

Усмешка у вербовщика вышла сухая.

— А по жизни ты кто?

— Моряк на биче (без рейса.)

Тот хмыкнул, перелистал морскую книжку, постучал пальцем по странице и снова поднял глаза.

— У тебя язык слишком чистый для портовой швали. И рожа явно не колумбийская.

— Отец был испанец.

— Галисиец? Баск? Или сразу архангел Гавриил?

— Галисиец, — ровно сказал парень, не обращая внимания на подначку.

Вербовщик еще раз посмотрел ему в глаза. И тут он на полсекунды задержался. Глаза парня ему не понравились сразу.

Не потому, что злые. Злых глаз он навидался в жизни с избытком. И пьяных, и голодных, и крысиных, и таких, что за доллар мать продадут. Эти были другие. Спокойные, светлые, неподвижные. Такие бывают у людей, которые не суетятся даже тогда, когда кого-то режут. В этих глазах не было ни просьбы, ни лжи, ни попытки понравиться. Только расчет и какая-то очень старая усталость. Хотя, по виду, парню никак не больше двадцати, но по глазам сразу видно, что жизнь его крепко потрепала

Вербовщик мысленно выругался. Вот такого ему сейчас как раз и не хватало на борту. Еще одного молчаливого головореза. Но людей не было.

Один палубный ушел вчера в бордель и не вернулся. Второй, утром получил удар ножом в живот у бара за рынком и его увезли в больницу. Жив ли — черт его знает, но, по любому, он потерян. Судно должно отходить максимум через сутки, капитан уже дважды присылал мальчишку с вопросом, где матросы. А взять нормальных было негде. Нормальные на такой корабль не шли.

— Где ходил? — Устало спросил он, небрежно пролистывая морскую книжку.

— Каботаж. Потом на мелких сухогрузах.

— Где именно?

— Тихоокеанское побережье. Потом Карибы.

— Название последнего судна?

— «Санта Долорес».

— Что с ним?

— Хозяин кинул экипаж с деньгами. Судно встало. Люди разошлись.

Вербовщик медленно кивнул. Может, врал. Может, нет. Неважно. Важно было другое: врал он без лишней спешки и без особого желания убедить. Такие обычно и правда где-то ходили. Или хотя бы видели палубу не только на картинках.

— Палубную работу знаешь?

— Да.

— Швартовые операции?

— Знаю.

— Вахту ночью стоял?

— Стоял.

— От качки не зеленеешь?

— Нет.

— Пьешь?

— Иногда.

— В рейсе держишься?

— Держусь.

— Ножом машешь?

Парень чуть пожал плечами.

— Только, если только очень попросят.

Вербовщик криво усмехнулся.

— Честно.

— Вы же не для церковного хора людей набираете.

Тот фыркнул и откинулся на спинку стула.

— Рубаху сними — сказал, просмотрев медицинский сертификат.

Парень секунду помолчал, потом без лишних слов расстегнул пуговицы и стянул рубаху через голову.

В тесной жаркой комнате сразу стало будто еще душнее.

Тело у него было сухое, жесткое, без жира и лишнего мяса. Не качок и не грузчик с рынка. Опасный. Жилистый, собранный, с перекатывающимися под кожей мышцами. И весь, как карта плохой жизни, был помечен шрамами.

Два розовых круглых следа от пуль на груди. Еще два — на плече. На левом боку — длинный, неровный рубец от ножа. Белесые полосы на предплечьях.

Вербовщик посмотрел на это и окончательно убедился в том, что понял еще по глазам.

Перед ним стоял не просто обычный бичара. Перед ним стоял тот, кто очень долго жил там, где убивают всерьез. Не рыночная шпана. Не портовый пьяница. Не мелкий контрабандист. Этот был опаснее. Намного. Такие либо нужны до зарезу, либо вообще не нужны рядом.

— Кто тебя так? — кивая на шрамы на груди спросил он.

— Жизнь, — посто ответил тот.

— Жизнь обычно бьет бедностью и сифилисом. А не крупным калибром.

Парень уже натянул рубаху обратно.

— Были плохие места.

— От кого бежишь, Санчо?

— От прошлого.

— Оно тебя догнало?

— Пока нет.

Вербовщик побарабанил пальцами по столу. За окном прогудел кран. В приемной послышался шум, кто-то громко сплюнул и выругался. Он снова посмотрел на кандидата.

Да, черт его дери, этот может ночью в кубрике встать тихо и распороть кому-нибудь живот от груди до паха, если так сложится. И даже не запыхается. На таком старом корыте, с таким сбродом на борту, это был лишний риск. С другой стороны — у него уже имелся моторист из Барранкильи, который год назад то ли зарезал человека, то ли просто сильно порезал. Боцман — бывший никарагуанский сержант, вечно хмурый и любящий порядок. Один из палубных таскал на теле тюремные татуировки и во сне разговаривал так, будто кого-то допрашивал. На таком фоне еще одним грешником больше, одним меньше — море не перевернется.

А вот работать этот, похоже, будет.

— Судно называется «Мар Карибе», — сказал он наконец. — Старый сухогруз под панамским флагом. До Кубы идем в балласте. В Сьенфуэгосе грузимся сахаром. Потом через океан в СССР в Одессу. Работа тяжелая. Боцман сволочь. Кормят дерьмово. Спать будешь в каюте с соседями. Если подерешься на борту без команды — ссадим в первом же порту без гроша. Если полезешь в чужие дела — тоже. Понял?

— Понял.

— Куда пойдем, понимаешь хоть примерно?

Парень посмотрел на него спокойно.

— Примерно понимаю.

— Откуда?

— На карте видал.

Вербовщик криво усмехнулся. Карты он рассматривает. Врет, мерзавец, конечно. Ему бы только игральные карты в руках держать, а не морские. Но если и врет, то не в том, что его сейчас волновало. Он продолжил.

— Аванс маленький. Основное после выхода и, если не свалишь в Гаване.

— Я и не собираюсь сходить на Кубе.

— Все так говорят.

— Я не все.

Вербовщик снова почувствовал раздражение. Из-за глаз. Из-за манеры говорить. Из-за того, что этот слишком мало суетится для человека, которому нужна работа. Слишком уверен в себе. Слишком собран. Как будто не наниматься пришел, а просто выбирает, стоит ли лезть на этот ржавый гроб.

— Ты мне не нравишься, Санчо, — сказал он прямо.

— Это не обязательно.

— Ну, тоже, верно.

Он шлепнул штампом по бумаге, черкнул в журнале фамилию и подвинул листок.

— Распишись. В четыре утра быть у третьего пирса. Не пьяный. Не под коксом. С вещами. Опоздаешь — пойдешь обратно в свою жизнь, куда бы ты там от нее ни бежал.

Парень взял ручку и расписался чужим именем. Санчо Гомес Арриета. Почерк вышел ровный, уверенный. Вербовщик сунул ему обратно документы и коротко махнул рукой на дверь.

— Следующий.

Парень убрал бумаги в сумку, кивнул и вышел в коридор. Когда за ним закрылась дверь, вербовщик несколько секунд сидел молча. Потом достал сигарету, закурил и покачал головой.

— Чтоб тебя, Санчо…

Он уже почти пожалел, что взял его. Почти. Но людей действительно не было.

* * *

Я вышел из конторы. Дело шло к вечеру, но жара все еще не спадала. Дошел до пирса и остановился. Рожа вербовщика мне тоже не понравилась, ну да выбирать особо не приходится.

«Мар Карибе» стоял у причала, тяжело осев в грязноватой воде. Невысокий, длинный, с ржавыми потеками по бортам, с выгоревшим названием на корме и стрелами над трюмами. Из трубы лениво тянулся дым. На палубе кто-то орал, ругаясь на смеси двух языков сразу. Лязгала цепь. Скрипела лебедка. Судно выглядело усталым, старым и не слишком надежным. Но настоящим, а не тем, что на красивых картинках рекламных проспектов.

Я долго смотрел на него, не двигаясь. Старый ржавый сухогруз. Грязный порт. Очередное чужое имя. И дорога домой — сначала на Кубу, потом через океан, проливы и еще полмира.

Домой, — билась внутри мысль, — На этой ржавой посудине, наконец, домой…

* * *

Комнату я снял на одну ночь в дешевой гостинице недалеко от порта. Даже не в гостинице, а в дыре с облупленными стенами, скрипящей железной кроватью, маленьким умывальником в углу и потолочным вентилятором, который гонял по кругу горячий воздух, но не спасал ни от духоты, ни от неприятных запахов свойственных подобным ночлежкам. За окном сипло орала какая-то пьяная компания. Где-то совсем рядом, через квартал или два, гудели буксиры.

Я запер дверь, для надежности подпер ее стулом, задернул штору и выложил деньги на кровать. Сто тысяч долларов. На самом деле больше, но эта разница сейчас ничего не меняла.

На грязном сером покрывале деньги сейчас выглядели не как богатство, а как проблема. Слишком большая сумма, чтобы носить ее спокойно. Слишком серьезный соблазн для любого, кто случайно увидит. Из-за таких денег не бьют по морде. Из-за таких денег тихо режут, и исчезают без следа.

Раньше заняться упаковкой у меня не возникало мыслей. Я в последний год как будто отупел, настолько мне было все пофиг. Не хочется вспоминать то, что было и прошло… Но постепенно, былая осмотрительность начинает возвращаться ко мне.

Сел на край кровати и несколько секунд просто тупо смотрел на тугие пачки долларов. Потом не спеша принялся за работу.

На столе лежали купленные днем плотные непрозрачные пакеты, маленькие ножницы и нагретый паяльник, который я приспособил вместо нормального запайщика. Работа была мелкая, муторная, но простая. Каждую пачку заворачивал в полиэтилен отдельно, тщательно выдавливал воздух, проглаживал шов паяльником, потом еще раз укреплял края. И так в три слоя. После этого откладывал готовый брусок в сторону и брал следующую пачку.

Противный запах плавящегося полиэтилена упрямо лез в нос. Оставалось надеяться, что он не выходит в коридор и сюда никто не прибежит смотреть, не начался ли пожар.

Работа успокаивала. В ней не было ни чувств, ни лишних мыслей. Только руки, деньги, полиэтилен, паяльник, паянные швы и порядок. В последнее время это вообще стало самым надежным способом не думать о лишнем: разбить большую проблему на простые составные действия и делать их одно за другим, пока все не будет закончено.

Когда последняя пачка была запаяна, я тщательно проверил каждую пальцами. Не на глаз, а именно пальцами. Малейший пузырь, складка, слабый край — и в море или просто в воде вся твоя предусмотрительность пойдет к черту. Две упаковки мне не понравились. Вскрыл их и сделал заново.

Потом взял отдельно отложенные девять стодолларовых купюр и пять двадцаток. Свернул их в тугой рулон, запаял в полиэтилен, положил в тонкий кожаный мешочек на витом шнурке, затянул его и несколько секунд подержал мешочек на ладони.

Это был уже не капитал, а воздух. На тот случай, если все остальное сорвется в пропасть. Эту тысячу я теперь буду носить на себе постоянно — днем, ночью, на палубе, во сне, в сортире, где угодно. Потерять такой резерв можно только вместе с собственной шкурой.

Я убрал мешочек в сторону и занялся остальным. Из сумки выложил вещи, которые приготовил для берега. Серую рубашку без ярлыков. Простые темные джинсы. Белье. Носки. Тонкое полотенце. Мыло в мятой бумажке. Электрический фонарь. Дешевую бритву. Маленький универсальный нож с кучей прибамбасов. Завернутые в ткань часы. Неприметную кепку. Все безликое, дешевое, такое, что не бросится в глаза ни на берегу, ни в комнате, ни в руках.

Рядом положил наручный компас. Не новый и не красивый, но крепкий. Простая вещь. Такая не подводит. он мне еще пригодится.

Небольшую непромокаемую сумку проверил отдельно. Швы, застежки, ремень. Потом сложил туда береговой комплект.

Деньги засунул в специальный нательный пояс и пока спрятал под подкладку дорожной сумки с основными вещами. Завтра перед выходом надену пояс на себя. Тайник конечно так себе, но это временно. Только до момента, пока я не освоюсь на судне и не найду место получше. В кубрике среди той публики, с которой мне предстояло жить, верить в неприкосновенность личных вещей мог только идиот.

Я застегнул сумку и сел. Мошкара вилась вокруг лампочки без абажура свисающей с потолка. Вентилятор трещал неподалеку. За стеной кто-то смеялся тем пьяным смехом, который всегда заканчивается либо дракой, либо громкой блевотиной. На тумбочке стоял стакан с теплой водой. Я взял его, отпил глоток и поморщился. На вкус просто мерзость, как и все что меня окружает.

На стуле висела рубашка. Все было собрано в путь. И я вдруг поймал себя на том, что думаю не о море, не о Панаме, не о корабле и даже не об Одессе. А просто о доме.

Не о доме в теплом смысле. Не о детстве. Не о семье. А о земле, на которую я снова ступлю ногой, если все получится. О воздухе. О родном языке вокруг. О своих. Как ни крути, здесь для меня все были чужие. Язык, люди, улицы, солнце, даже запахи. Своей здесь была только одна… Своей настолько, чтобы отдать свою жизнь за мою. И той больше нет.

А там, дома, меня ждало черт знает что. Развал, грязь, девяностые, кровь, подлость, вся та херня, которую я уже знаю наперед. Но там были свои. А своих не бросают…

Только возвращался я туда уже не как человек, а как тень. С чужим именем, с валютой на поясе, с фальшивыми бумагами и с пониманием, что другого пути у меня просто нет.

Потянулся, встал, поднял с кровати кожаный мешочек и повесил его себе на шею. Потом надел рубашку навыпуск, застегнул ее и проверил, не видно ли ничего со стороны. Нет. Так и должно быть. После этого снова подошел к двери, прислушался. Тихо.

Я погасил свет и лег на застеленную кровать не раздеваясь. Сумку задвинул под кровать так, чтобы можно было достать ее одним движением. Нож положил под подушку. И еще долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за окном гудит порт.

* * *

Июнь 1988 год. Москва.

Вечером здание уже пустело, но не до конца. По длинному коридору еще ходили люди в гражданском и в форме, хлопали двери, звонили телефоны. На нижних этажах пахло мокрыми тряпками уборщиц и дешевой полировкой, а здесь, наверху, уже иначе — хорошими импортными сигаретами, бумагой, дорогим кофе и настоящей властью.

Иван сидел в приемной молча, не листал журналы, не курил, не ерзал нетерпеливо на стуле. Просто ждал. Симпатичная секретарша несколько раз посмотрела на него с плохо скрытым любопытством, потом перестала. Такие, как он, в это здание просто так не заходили, но и случайными людьми здесь тоже не бывали.

На нем был темный костюм без лишнего лоска, светлая рубашка, без галстука. Лицо загорелое, жесткое, чуть осунувшееся. Движения спокойные, экономные. Из бывших военных. Той породы, которая и в гражданке все равно остается строевой — по посадке головы, по осанкее, по тому, как держится.

Дверь кабинета открылась. Из нее вышли двое — один в форме, другой в хорошем сером костюме. Оба прервали разговор, коротко глянули на Ивана и пошли дальше. Раздался звонок внутренней связи секретарша, подняла трубку и тут же поднялась.

— Иван Сергеевич, проходите. Вас ждут.

Иван встал и вошел.

Кабинет был большой, с темной мебелью, высоким окном и тяжелыми шторами. На стене карта Союза, портрет Горбачева без характерного пята на лысине, телефоны нескольких линий, в углу небольшой бар. На длинном массивном столе лежали папки, стояла пепельница из темного стекла, бутылка «Боржоми» и две рюмки, но налито пока не было.

Генерал Потапов сидел за столом и ничего не делал — только смотрел в какую-то бумагу. Нарочно, конечно. Не поднял голову сразу, не встал, не сделал ни одного лишнего движения. Дочитал строчку, положил лист в папку, закрыл ее и лишь после этого перевел взгляд на Ивана.

За три года он стал тяжелее. Лицо раздалось, подбородок налился, волосы поредели. Но вместе с этим в нем появилось что-то еще более неприятное — спокойствие человека, который привык, что в кабинет к нему входят уже не спорить, а согласовывать. На плечах генеральские звезды. На пальце тяжелый перстень с камнем. Голос, когда он заговорил, был ровный, негромкий.

— Присаживайся, Иван.

Иван сел.

Потапов достал сигареты, предложил пачку.

— Будешь?

— Нет.

— Правильно. Я вот все бросить собираюсь.

Он закурил и чуть усмехнулся своим словам. Усмешка была из тех, что ничего не значат.

— Ну как у вас там дела? — спросил он. — Склад на Электрозаводской закрыли нормально?

— Нормально.

— Людей хватило?

— Хватило.

— Шума не было?

— Нет.

Потапов кивнул. Перелистнул какую-то бумагу, хотя и так все знал и без бумаг.

— А с грузом из Риги что?

— Дошел.

— Потерь?

— Нет.

— Твои ребята работают аккуратно.

— Стараются.

Потапов опять кивнул, будто отметил это для себя. Потом потушил сигарету, налил себе минералки и только после этого перевел разговор к тому, ради чего, собственно, и звал.

— Времена меняются, Иван, — сказал он. — Ты это, думаю, и сам видишь.

Иван ничего не ответил. Смотрел бесстрастно, не давая прочесть свою реакцию.

— Еще два года назад все делалось через подвалы, задние комнаты ресторанов и конверты под столом. Сейчас так уже тесно. Пошли кооперативы. Пошли производства. Пошли реальные деньги. Кто это вовремя поймет — тот и останется наверху. Кто не поймет — будет и дальше возиться в своей песочнице. А то и вовсе слетит.

Иван едва заметно улыбнулся краем губ.

— Это вы к чему?

— К тому, что пора уже начинать работать шире.

Потапов взял со стола папку потоньше, раскрыл.

— У вас в Энске есть перспективная площадка. Помещения, люди, сырье, короткое плечо. Можно поставить нормальную схему работы через кооператив. Формально — снабжение и переработка. Фактически — серьезный поток. Не ларечный уровень.

Иван чуть сдвинулся на стуле, но выражение лица не изменил.

— И?

— И мне нужен человек, который на месте не будет путать свой карман с государственным делом.

— С государственным? — без усмешки уточнил Иван.

Потапов тоже не улыбнулся.

— Не цепляйся к словам. Ты понял, о чем я.

— Понял.

— Хорошо.

Потапов откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе.

— Вахо человек полезный, — произнес он почти лениво. — Умеет договариваться, умеет организовать, умеет держать город. Но у него есть одна провинциальная слабость. Он слишком давно сидит на своем месте и начал путать эту территорию со своей собственностью.

Иван помолчал секунду.

— Передать ему это дословно?

Потапов посмотрел на него внимательно. Дольше, чем требовалось.

— Передай смысл.

— Смысл я понял.

— Вот и хорошо.

За окном глухо прогудела машина. В коридоре кто-то быстро прошел, потом снова стало тихо.

Потапов налил себе еще воды, отпил, поставил стакан и продолжил уже жестче:

— Я хочу поставить в Энске свой контур. Своего директора. Свою бухгалтерию.Вахо может участвовать — помещением, людьми, местным сопровождением. Но рулить этим будет уже не он.

Иван сидел неподвижно.

— Он вряд ли обрадуется такой постановке вопроса.

— Меня его радость не интересует. Меня интересует, чтобы дело шло по моим условиям.

— Тогда вас будут интересовать последствия.

Потапов чуть склонил голову. Не угрожающе, а с интересом.

— Это ты мне сейчас последствия обещаешь?

— Нет. Я говорю, как будет. Вы и сами это понимаете.

Потапов снова закурил. Не торопясь, как человек, которого трудно выбить из равновесия.

— Ты мне нравишься тем, что не суетишься, Иван, — сказал он. — В Москве это редкость. Обычно здесь те кто приподнялся быстро начинают либо грубить сдуру, либо, наоборот, задницу лизать.

— Я предпочитаю говорить по существу.

— Верю.

Он сделал затяжку и выпустил дым в сторону.

— Вахо держит тебя близко. Почему?

— Это у него надо спрашивать.

— Я тебя спрашиваю.

Иван пожал плечом.

— Наверное, потому что я выполняю то, что обещал. Не продаюсь и не болтаю лишнего.

— И людей своих держишь.

— Держу.

— Бывшие афганцы?

— Да.

— Много?

— Хватает.

Потапов постучал сигаретой о край пепельницы.

— Боевой народ. С такими сейчас можно горы двигать. Особенно если правильно поставить задачу.

Иван промолчал.

— А тебе самому не тесно на побегушках у Вахо? — спросил Потапов как бы между прочим. — Ты человек собранный. Не глупый. С опытом. Такие рано или поздно начинают хотеть своего.

Иван снова чуть заметно усмехнулся. Одним углом рта.

— Я и так работаю на свое. Просто не в одиночку. С теми, кому доверяю.

Потапов кивнул, будто ответ его устроил, хотя по глазам было видно — нет. Просто зафиксировал.

— Ладно. Не будем ходить кругами, — сказал он. — Передай Вахо: времена меняются. Кто успеет встроиться — тот будет работать дальше. Кто начнет цепляться за старые привычки — того отодвинут. Спокойно, без истерики. Просто отодвинут.

— Передам.

— И еще.

Иван поднял глаза.

— По московским объектам порядок оставьте прежний. Сейчас на местах начинается лишняя беготня. Мне не нужен шум. Ни по складам, ни по перевозкам, ни по людям. Особенно по людям. Если кто-то из твоих решит, что теперь можно жить вольнее и просить больше, — отвечать будешь ты.

— У меня вольницы нет.

— Я заметил.

Потапов затушил сигарету и закрыл папку. Разговор для него был закончен.

Иван встал.

— Тогда я поехал.

— Поезжай.

Иван уже сделал шаг к двери, когда Потапов окликнул его:

— Иван.

Тот обернулся.

— После Афгана как? Не дергает?

Вопрос прозвучал почти по-человечески. Почти. И от этого был еще неприятнее.

Иван посмотрел на него прямо.

— Дергает тех, кто забыл.

Потапов выдержал его взгляд и медленно кивнул.

— Иди.

Иван вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

В приемной секретарша уже куда-то собиралась, кинув на него еще один заинтересованный взгляд. Он прошел мимо нее в коридор, там по ковровой дорожке к широкой лестнице и спустился вниз, предъявил на выходе подписанный пропуск, вышел на вечернюю московскую улицу и только там, закуривая, позволил себе подумать о главном.

Потапов полез в Энск всерьез. Ему уже мало было просто доли. Он захотел поставить там свое. Значит, звонить Вахо надо было уже сегодня.

* * *

После ухода Карабанова Потапов еще несколько несколько минут сидел молча. Не захотел, значит, Ваня идти под него. Жаль. Перспективный мог бы выйти человечек. Ну да ладно. Он, поднял трубку и набрал внутренний номер.

— Зайди.

Через полминуты в кабинет вошел помощник — сухой, аккуратный, в очках.

— Слушаю, Егор Владимирович.

Потапов кивнул на закрывшуюся дверь.

— Карабанов. Запомни фамилию.

— Уже есть у меня.

— Собери на него материал плотнее. Афган, связи, кто рядом с ним в Москве, кто у него в этой их кооперативной охране. Без шума.

— Понял.

Потапов встал, подошел к окну и раздвинул штору двумя пальцами. Внизу шумел вечерний город. Машины, огни, люди, весь этот огромный муравейник, где обычный советский человек растворяется бесследно становясь одним из безликой серой толпы. Нет — это точно не для него.

— И еще, — сказал он, не оборачиваясь. — Подготовьте человека по Энску, хорошего управленца. Не местного. Своего. С характером, но без жадности. Мне там нужен не хозяин, а управляющий.

— Есть на примете один, — осторожно сказал помощник.

— Подберешь — доложишь.

Он отпустил штору и вернулся к столу.

Энск давно перестал быть для него просто провинциальным городком, где он когда-то начинал карьеру молодым инициативным опером. Там вызревал хороший кусок. Производство, кооперация, наличные, связи, люди, которых можно было завязать на поток. Вахо это чувствовал тоже. Слишком хорошо чувствовал. И потому постепенно начал забывать, кому вообще обязан тем, что его до сих пор не трогали всерьез.

Потапов сел, открыл новую папку и спокойно подписал первый лист. Прошлое он давно для себя списал. Теперь его интересовало только то, что еще можно было подмять под себя.

Глава 2

Глава 2

Июнь 1988 год. Москва.

Вечер уже плавно переходил в ночь, когда Иван поднялся на третий этаж старого кирпичного дома неподалеку от метро Ленинский проспект и открыл дверь съемной квартиры своим ключом. На кухне горел свет.

Он сразу понял, что Вика уже здесь. В прихожей, на коврике у двери, стояли ее туфли, на вешалке висел легкий плащ, а из кухни тянуло свежезаваренным чаем и еще чем то вкусным и домашним.

За последние полгода эта съемная однушка перестала быть просто его временным логовом, а превратилась в нечто большее. Здесь по-прежнему все оставалось по мужски и почти казенным: стол, два стула, диван, сервант со стоящим в нем цветным телевизором «Березка — С», спортивная сумка с его вещами в углу. Но рядом с этим уже появились следы присутствия в квартире женщины.

Изящная фарфоровая чашка с тонкой ручкой на кухонном столе. Заколка, лежащая на полочке у зеркала в коридоре. Книга на подоконнике в комнате. Большое махровое розовое полотенце в ванной, там же лишняя зубная щетка в стаканчике, и другие, почти неуловимые мелочи.

Иван закрыл дверь, повернул замок и несколько секунд просто стоял молча, не проходя дальше.

— Это я, — сказал он наконец.

Из кухни сразу показалась Вика. На ней было простое домашнее платье темно-синего цвета. Густые темные волосы собраны сзади, но несколько прядей выбились и легли вдоль щек. Увидев Ивана, она улыбнулась, а потом, внимательно посмотрев на его лицо, сразу почувствовала, что он не в настроении.

— У тебя проблемы? — спросила она.

Иван немного поморщился и кивнул.

— Да.

Вика чуть посторонилась.

— Проходи на кухню. Я заварила чай. И поешь сначала.

— Спасибо, но мне не хочется. — поморщился Иван

— Захочется. — безапелляционно заявила девушка.

Он молча разулся, прошел на кухню, повесил пиджак на спинку стула и ослабил ворот рубашки. Потом подошел к окну, открыл форточку и вдохнул воздух с улицы.

Иван, внешне был спокоен и делал все размеренно, как всегда. Но Вика уже давно научилась видеть разницу между его обычной собранностью и тем состоянием, когда внутри у него сидело, что-то не дававшее покоя. Она молча поставила на стол две чашки, чайник и тарелку с картошкой жареной с мясом и луком. Дождалась пока Иван сядет за стол и села напротив.

— Значит, встреча не задалась? — Спокойно поинтересовалась она.

— Прошло хуже, чем я думал. — Кивнул Иван, неохотно принимаясь за еду.

— Потапов захотел большего?

Иван поднял глаза от тарелки. Вика смотрела на него с тем самым вниманием, которое он уже успел в ней узнать и оценить.

— Да, — сказал он. — Ему теперь недостаточно просто доли от дел Вахо.

Она кивнула.

— И он хочет влезть в Энск?

— Да.

— Решил там поставить свое предприятие?

Он невесело усмехнулся.

— Ты, как всегда, быстро считаешь.

— Для этого совсем не надо быть гением. — ответила Вика наливая чай себе и Ивану.

— Потапов уже не хочет просто получать свою долю от дел за прикрытие, — сказал Иван. — Хочет для начала поставить свое небольшое предприятие. Туда главным своего человека. Свою бухгалтерию. Все будет независимое от Вахо. Сначала, это не будет проблемой, но потом, со временем, обязательно станет.

— То есть, он хочет постепенно подмять все там под себя. —кивнула Вика.

— Именно.

— А с тобой он говорил потому, что примерял на роль своего человека в Энске

Иван поднял на нее взгляд.

— Примерял.

Вика взяла свою кружку и немного отпила из нее.

— И ты, конечно, не пошел ему навстречу.

Иван задумчиво покрутил в пальцах вилку, а потом отложил в сторону.

— Нет.

— Я так и думала.

— Почему?

— У тебя сейчас лицо именно такое.

— Какое?

Она чуть пожала плечами.

— Как у человека, который отказался от предложения и теперь просчитывает, во что ему этот отказ встанет.

Иван кивнул,

— Признаю твою правоту. Твой дед тебя не зря натаскивал.

— Это не только дед. Просто за прошедший год, ты для меня стал более предсказуемым. — улыбнулась Вика.

Он снова взял вилку и начал есть. Видно было, что голоден, просто раньше не хотел этого признавать. Несколько минут они молчали. За окном проехала машина, где-то в соседнем подъезде громко хлопнула входная дверь на мощной пружине. В на кухне было тепло, вкусно пахло, тихо тикали настенные часы. Обычный московский летний вечер. Но и Вика, и Иван уже понимали, что с этого вечера в их жизнь вошло что-то еще. То, что раньше можно было оставить снаружи, а теперь нет.

— Для Вахо это серьезно? — Спросила Вика.

— Да.

— А для тебя?

— Тоже.

— На сколько?

Иван положил вилку на стол.

— Если Потапов полезет в Энск так, как я думаю, то это уже не просто разговоры. Это будет передел. Пока тихий. Но только пока.

Вика кивнула, принимая ответ без лишних слов.

— Значит, тебе придется во всем этом учавствовать?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Ты хочешь спросить, будут ли проблемы

— Нет, — спокойно ответила Вика. — Я и так понимаю, что будут. Хочу понять, насколько близко это уже подошло к тебе.

Иван не ответил сразу.

Потом сказал:

— Пока не вплотную. Но уже близко.

Вика кивнула и улыбнулась.

— Хорошо.

— Что именно хорошего?

— То, что ты мне сейчас не соврал.

Он посмотрел ей в лицо.

— Я тебе очень редко вру.

— По-крупному — да. Редко.

Она сказала это спокойно, без укола, почти ровно. Но он понял, о чем речь. Не о Потапове и не о Вахо. И даже не о нынешнем разговоре. А о чем-то старом. О том, что так и стояло между ними не названным. Иван выдержал ее взгляд и уточнил

— Бывает, что не договариваю…

Вика смотрела, как он отодвинул пустую тарелку в сторону и взял в руки чашку с чаем.

— Иногда, — сказала она, глядя не на него, а на эту чашку, — мне кажется, что я знаю тебя дольше, чем должна.

Иван ничего не ответил.

— Не как мужчину, — добавила она. — Не как друга Юры. А как будто видела где-то раньше. При не хороших обстоятельствах…

Он поднял глаза. Вика встретила его взгляд.

— Я не спрашиваю сейчас. Не бойся.

— Я не боюсь.

— Нет? — она чуть склонила голову. — Тогда хорошо.

Пауза затянулась. Потом Иван тихо сказал:

— Когда придет время, я сам все расскажу.

Вика кивнула.

— Вот это я и хотела услышать.

Она не стала спрашивать больше. И в этом было, пожалуй, больше доверия, чем в любом признании. Иван допил чай и поставил чашку на стол.

— Ты ведь и так многое понимаешь, да?

— Да.

— И все равно здесь, со мной.

— Да.

— Почему

Вика едва заметно улыбнулась. Не не игриво, а скорее чуть устало.

— Потому, что ты не пустой, Иван. Ты большой, сильный и настоящий, а не картонный как мальчики из приличных семей вьющиеся вокруг меня. А самое главное, я вижу что ты меня любишь. По настоящему, так как каждой женщине хотелось бы, чтобы ее любили…

— Ты ведь хорошо знаешь, на кого я работаю?

— Я не маленькая девочка, Иван. Я давно понимаю, в каком времени мы живем и куда все это идет дальше.

Она чуть помолчала, потом добавила тише:

— Вопрос не в том, совершаешь ли ты не очень правильные поступки. Вопрос в том, во что ты сам из-за этого превращаешься.

Иван медленно поставил чашку на стол.

— И во что, по-твоему, я превращаюсь?

Вика посмотрела ему прямо в лицо.

— Пока — ни во что плохое. Но я не хочу однажды проснуться рядом с человеком, которому уже все равно, кого ломать и за что.

Он смотрел на нее долго, молча.

Потом встал, подошел ближе. Вика тоже поднялась.

— Только я тебя прошу, — тихо сказала она, — не оскотинивайся. Не со мной — я знаю, со мной ты не сможешь. А вообще. По отношению к другим и самому себе.

Иван положил ладони ей на плечи.

— Не буду, — так же тихо ответил он.

Она всмотрелась в его лицо, будто проверяя, нет ли здесь привычной мужской отговорки. Не нашла. Они обнялись молча, крепко, без лишних слов. Потом целовались долго с наслаждением, так, будто оба понимали, что дальше пойдет такая жизнь, где не каждый разговор удастся договорить до конца, и не каждый вечер кончится вот так.

Для Ивана на какое то время Потапов, Вахо, Энск, все будущие расклады и чужие игры действительно отступили прочь. Осталось только это маленькое съемное пространство, тихий стук часов на стене, тепло ее тела и ощущение, что он пришел туда, где его любят и ждут.

* * *

На борт «Мар Карибе» я поднялся затемно. Над портом Колон еще висела теплая, липкая от духоты ночь, но восток уже понемногу серел. У причала резко воняло соляркой. Под ногами дрожал ржавый трап, обтянутый скользкой от сырости парусиной. На корме горели два желтых фонаря. Из трубы тянулся густой, низкий дым. Судно дышало, скрипело, вздрагивало где-то внутри всем своим железным нутром, и от этого казалось не мертвым куском металла, а старым больным зверем, которого все еще заставляют работать без скидки на почтенный возраст.

У сходни стоял вахтенный матрос — черный худой парень с сонным лицом и сигаретой в зубах. Он посмотрел мою морскую книжку, сверил фамилию с какой-то замызганной бумажкой которую достал из кармана, потом ткнул пальцем в сторону надстройки.

— Кормовая. Вниз по коридору. Третья дверь налево. Боцман потом сам тебя найдет.

Я кивнул и пошел. Палуба под ботинками была неровная, с застарелыми слоями краски, ржавыми рубцами по швам и мокрым песком у комингсов трюмов. В темноте высились грузовые стрелы. Где-то впереди тяжело лязгнула цепь. Слева кто-то глухо кашлянул и смачно сплюнул за борт.

Жилой блок был в кормовой надстройке. Узкий коридор, железные двери, окрашеные стены, на которых проступала соль, и горячий спертый воздух, будто тут уже давно никто не проветривал. Моя каюта оказалась четырехместной. По сути — тот же кубрик, только на торговом корыте и без всякой романтики. Две двухъярусные койки, четыре узких шкафчика, столик под круглым иллюминатором, древний вентилятор под потолком, который только гонял по кругу запах пота, отсыревшей ткани и дешевого мыла.

Трое жильцов были на месте и не спали. Один сидел на нижней койке у входа — худой, жилистый, с острым лицом, быстрыми глазами и кривой улыбкой. На его голой груди блестела тонкая серебряная цепочка с ладанкой. Рядом с ним на столике лежали игральные карты.

Второй, большой, грузный и темный, с переломанным носом и маленькими тяжелыми глазами, полулежал на верхней койке и молча смотрел на меня сверху вниз. На его предплечье темнела татуировка Мадонны.

Третий стоял у открытого иллюминатора, курил и казался старше остальных лет на десять. Невысокий, коренастый, с обветренным лицом и большими руками старого работяги. Он только скользнул по мне безразличным взглядом и снова отвернулся к иллюминатору.

— Ну надо же, — оскалился первый. — Наконец, то еще один святой к нам спустился. Мы уж думали, что будет некомплект. Ты откуда парень?

— Из порта, — ответил я, ставя сумку на пол и осматриваясь.

Он усмехнулся.

— Острый на язык. Это хорошо. Будет не скучно. Я — Чино.

— Санчо. — Отвечаю ему в тон.

— Мне без разницы, как тебя зовут, — буркнул сверху здоровяк с татуировкой. — Если будешь сильно храпеть, сразу получишь в морду.

— Это Тигре, — охотно пояснил мне Чино. — Он всегда такой добрый. А вон тот старый — это Матео. Если не сдохнешь за первый рейс, то он, может, даже скажет тебе пару слов.

Матео даже не обернулся.

— Три, — спокойно сказал он в стекло. — И два из них будут «заткнись козел».

Чино захохотал. Тигре только насмешливо цыкнул через зубы.

Они уже оценивали меня. Это нормально. Я тоже оценивал их.

Чино — крыса, ловкие пальцы, быстрый язык, любит совать свой нос туда, куда не просят. Прикидывается своим, но это только маска. Под ней желание влезть поближе и разнюхать, есть ли чем с тебя поживиться.

Тигре — опаснее. Этот молчит не потому, что глупый, а потому, что привык сначала смотреть, а потом ломать, или отступить, если поймет, что добыча ему не по зубам.

Матео — старый моряк. Не святой, но, похоже, профессионал.

Я, узнав где свободный шкафчик, подошел к нему и стал разбирать вещи. Раскрыл сумку не широко по-домашнему, а ровно столько, чтобы не выглядеть идиотом и не светить ее содержимым. Выложил на полки полотенце, мыло, сменное белье и бритву. Все остальное оставил в сумке. Чино смотрел за моими действиями слишком внимательно. Я чувствовал это затылком.

— Ты что, сокровища в сумке носишь? — ехидно спросил он. — Открываешь так, как будто боишься, что они убегут, или что тебя обворуют.

— У парня вроде меня можно разжиться только хорошими трендюлями, если сунуть слишком глубоко нос на мою территорию, — многозначительно отвечаю, искоса глянув на него и запихиваю сумку вниз шкафчика.

— А сможешь?— сверкнул улыбкой Чино.

— Попробуешь — узнаешь.

Тигре сверху тихо усмехнулся.

— Мне это уже нравится, — процедил он. — Только смотри, братишка Санчо. На корабле люди пропадают не так заметно, как на берегу.

— Если кто-то умеет делать свою работу чисто, то без разницы где и кто пропадет… — Поднимаюсь и говорю, не глядя на него.

В каюте повисла короткая пауза.

Первым ее разорвал Матео.

— Пока не подрался и не сблевал за борт — уже хорошо, — сказал он. — Остальное увидим потом.

Он раздавил окурок в консервной банке стоявшей на столе и вышел из каюты.

Я понял, что двое оставшихся полезут в сумку при первой возможности. А возможностей у них будет предостаточно. Хорошо, что перед выходом из гостиницы, я передумал тащить деньги в сумке и сразу обмотал пояс вокруг тела. Сейчас было бы весьма неудобно под взглядами этих крыс рыться внутри и доставать пояс из сумки.

Я взял полотенце, мыло и, как будто бы по нужде, вышел в общий гальюн в конце коридора. Там было душно, тесно, и воняло так, что слезились глаза. Заперев дверь, я снял рубаху и задрал майку. Потуже подтянул пояс с деньгами. Неприятно, жарко, тянет, режет ребра, но лучше так, чем оставить его в сумке для Чино и его грязных лап.

Аварийную тысячу в кожаном мешочке я так и держал на шее.

Вернувшись в каюту, я увидел стоящего в дверях боцмана. Сразу было понятно кто тут главный по палубе. Лет под пятьдесят, смуглый, плотный, с седой щетиной, руками как сучья и выгоревшей на солнце рожей старого сержанта. Рубашка с закатанными рукавами, короткие шорты, свисток на шее и маленькие злые глаза человека, который терпеть не может лишних слов.

— Новый? — без предисловий спросил он.

— Да.

— Санчо?

— Да.

Он окинул меня взглядом с головы до ног.

— Я Рамон. Боцман. Пока ты на палубе — ты мой. Если тупой — научу. Если ленивый — выкину за борт. Понял? — Он пристально смотрит, давя взглядом

— Понял. — спокойно киваю, глаз не отвожу.

— Тогда давай и за мной.

Чино тихо присвистнул, когда я вышел. Тигре ничего не сказал, но глазами проводил.

* * *

Уже рассвело. Палуба была еще влажной от ночной сырости. Рамон привел меня к правому комингсу второго трюма. Там вдоль основания уже появился рыжий налет, шпигаты были забиты грязью, окурками, облезшей краской и какой-то дрянью, которую море, ветер и люди годами загоняли в любую щель.

Боцман бросил мне под ноги кирку, стальную щетку, скребок и банку красно-коричневого грунта.

— Прочистишь все шпигаты. Потом собьешь ржавчину здесь и здесь, — он ткнул тяжелым пальцем в верхнюю кромку комингса. — Потом щеткой очистишь до живого металла, где сможешь. Потом грунт. Мне не нужно чтобы было красиво. Делай нормально, без пропусков. Чтобы потом ржа не перла. Понял?

— Понял.

— Увижу халтуру — будешь переделывать до ночи.

Он уже хотел уйти, но остановился и посмотрел мне в лицо.

— Перчатки и гоглы (очки) сразу надень. Не фасонь, тут это никому на хер не нужно.

Это прозвучало почти как забота, хотя на деле, не хватало ему еще, чтобы новичок в первый же день содрал себе руки и начал скулить.

Я надел парусиновые перчатки, защитные очки и принялся за работу.

Работа была тупая, грязная но вполне мне по силам. Сначала скребком выковыривал из шпигатов слежавшуюся дрянь, потом киркой сбивал старую ржу, потом проходил поверх щеткой. Ржа летела в лицо, хорошо, что помогали очки. Пот стекал по спине, майка под рубахой сразу намокла от пояса и жары. Но все это было нормально. Работа, даже самая грязная никогда меня не пугала.

Через какое-то время рядом остановился Матео. Молча посмотрел, как я работаю, наклонился, подобрал с палубы другую щетку — поуже и жестче — и протянул мне.

— Этой быстрее подлезешь под кромку, — сказал он.

— Спасибо.

Он кивнул и ушел.

Почти сразу потом появился Чино. Не один, а с каким-то тощим типом в замасленной майке. Оба остановились в паре метров и стали смотреть.

— О, — сказал Чино. — Святой Санчо, оказывается, умеет в руках держать кирку.

Я продолжал работать.

— Ты откуда такой правильный, а? — Не унимался он. — Из школы монастырских девочек?

Я не ответил, продолжая заниматься делом.

— Или, может, с тюряги? — продолжал Чино. — Рожа у тебя как у парня, который не прочь стянуть то, что плохо лежит.

Я выпрямился, вытер со лба пот рукавом и посмотрел на него.

— А у тебя рожа как у типа, который любит лезть не в свои карманы. Следи лучше за зубами, чтобы их случайно сквозняком не выдуло.

Тип рядом с Чино хмыкнул. Чино тоже оскалился, но уже осторожнее.

В этот момент подошел Рамон. Он ничего не спросил, только посмотрел сначала на меня, потом на уже вычищенные шпигаты, потом на Чино.

— У тебя что своих дел нет? — требовательно спросил он у него.

— Есть, боцман.

— Тогда иди работай. Здесь тебе не цирк и глазеть не на что.

Чино сразу исчез. Вот это я отметил отдельно. Значит, слово у Рамона на палубе имеет вес.

К обеду у меня ломило плечи и кисти, но работа была сделана. Не идеально, но честно. Рамон подошел, присел на корточки, пальцем потрогал счищенную ржавую шелуху, посмотрел шпигаты, на грунт, который уже начал схватываться на жаре, и хмыкнул.

— Ну, не совсем безрукий.

— Стараюсь.

— А ты не старайся. Работай.

Он уже повернулся уходить, но потом добавил:

— После обеда пойдешь на корму. Будем готовиться к отходу. Посмотрим, как ты обращаешься с концами.

Это уже было неплохо. Значит, в первый же день он решил проверить меня не только на очистке ржавчины, но и на отшвартовке

* * *

Когда я вернулся в пустую каюту за сухой майкой, сразу увидел что в моей в сумке шарили.

Не грубо. Не так, чтобы все было вывернуто наизнанку. Но для меня этого и не требовалось. Замок был застегнут не так, как я его оставил. Полотенце сверху смято иначе. Рубашка была сложена не моей рукой.

Я сел на табуретку, и несколько секунд спокойно сидел, глядя на сумку, думая как на все это реагировать. Правильный ответ был один — никак. Прикинусь валенком, но, если поймаю с поличным — сломаю пальцы.

Теперь нужно срочно решать вопрос с поясом. На себе его таскать долго нельзя. Во-первых, жарко. Во-вторых, могут заметить. Значит, необходимо отыскать временную нору. Я прихватил из сумки многофункциональный нож с необходимыми инструментами и сунул его в карман.

* * *

После жидкого обеда состоявшего из: риса, куска жесткого жилистого мяса и черного сладкого чая — нас погнали на корму готовиться к отходу.

Там я увидел палубную команду в деле. Швартовые концы, кнехты, направляющие роульсы, крики, короткие команды. Рамон стоял так, будто все железо на корме принадлежало лично ему. Никто не спорил. Даже Тигре, который на палубе уже оказался в другой роли — не хищник из каюты, а обычный матрос, который как и все ходит под боцманом.

— Ты сюда, — ткнул мне Рамон. — На подаче. Не тупи. Конец не перехлестни. На руку не мотай. Держи дистанцию от турачки. Зажует — останешься без кисти.

— Понял.

Он посмотрел на меня еще раз, словно проверяя, действительно ли понял.

Потом началось движение. Отдали кормовые, чуть подработали машиной, лязгнул брашпиль где-то впереди, завибрировал корпус. Я подхватил швартовый конец, потом тянул тяжелый мокрый швартов, укладывал бухту, убирал шлаги с палубы, чтобы никто не сломал ногу. Все это было привычно для рук, хотя и не из этой жизни. Но боцману об этом знать не полагалось. Для него я был обычный Санчо, который чего-то там соображает, но не очень много.

Когда мы окончательно отошли от причала и порт начал медленно отходить назад, Рамон коротко сказал:

— Нормально.

Это у него, видимо, уже считалось похвалой. Потом он отправил меня с Матео на шлюпочную палубу проверить крепление тента и убрать пару старых концов, которые оставили там после возни с портовыми запасами. Вот там я и увидел возможный временный тайник.

Под правой шлюпбалкой, почти под самой переборкой надстройки, шел глухой вентиляционный короб. Когда-то он, наверное, дышал в какое-то помещение, но теперь был заглушен старой жестяной крышкой (флепом), прикрученной двумя нормальными винтами (задрайками) и одним сорванным. Флеп когда-то снимали, потом посадили как попало, и с тех пор про него забыли. Место сухое, сверху прикрыто тентом шлюпки, мимо народ ходит, но внутрь никому лезть не за чем.

Я отметил короб сразу, но виду не подал. Матео возился с концами и на меня почти не смотрел.

— Первый рейс на таком корыте? — спросил он вдруг.

— На таком — да.

— Привыкнешь.

— Ко всему привыкают.

Он хмыкнул.

— Не ко всему. К людям привыкаешь хуже всего.

— Это я и без моря знаю.

Матео коротко посмотрел на меня, потом кивнул.

— Похоже, знаешь.

Через полчаса, когда он ушел вниз за скобами для тента, я быстро достал нож и, открутил задрайки, снял с себя пояс, свернул, сунул в короб и вернул крышку на место. Не идеально. Не надолго. Но на первое время сойдет. Если кто и сунется, то не просто так, а с инструментом и по делу. Главное, что пояс ушел с тела. Значит, дышать станет легче.

* * *

Вечером в каюте было гораздо жарче, чем утром. Судно шло уже в открытой воде, корпус дрожал ровнее, по железу шел низкий машинный гул, а в иллюминаторе болталась черная вода.

Чино лежал на койке и лениво листал старый затасканный журнал с голыми девицами. Тигре сидел за столом, курил и резал ножом большое яблоко. Матео еще не вернулся.

Я зашел, снял ботинки, и забрался на койку. Чино посмотрел на меня и ухмыльнулся.

— Ну что, Санчо, боцман тебя не убил сегодня?

— Еще не успел.

— Значит, у тебя впереди целый рейс.

Тигре молчал. Потом сказал:

— Работать ты умеешь.

— Немного.

— А драться?

Я посмотрел на него.

— А тебе зачем знать?

— Просто любопытно.

— Можешь попробовать. Драться я не очень умею, зато сильно люблю…

Он улыбнулся одним углом рта.

— Посмотрим.

В этот момент в каюту вошел Рамон. Просто заглянул внутрь, будто по делу, но я сразу понял — нет, не по делу. Проверить хотел.

Окинул нас всех взглядом. Задержался на Чино.

— Новый сегодня работал как надо, — сказал он спокойно. — Значит, пока никто его не трогает. Если мне потом придется разбираться, кто беспредельничал или крысятничал в каюте, плохо будет всем. Ясно?

Чино сразу вскинулся.

— Рамон, я же…

— Ясно? — жестче повторил Рамон.

— Ясно. — развел руками Чино.

Тигре молча кивнул.

Рамон посмотрел на меня.

— Завтра чтобы в шесть у меня на палубе. Не опоздай.

— Не опоздаю.

Он ушел.

В каюте на несколько секунд стало тихо.

Потом Чино выдохнул через зубы и пробормотал:

— Ну надо же чувак. Первый день, а уже под юбкой у боцмана.

Я даже не повернул головы.

— Завидуешь?

Он оскалился, но промолчал.

Тигре медленно доел яблоко и выбросил огрызок в жестяную банку под столом.

— Рано радуешься, — сказал он.

— Я вообще пока не радуюсь.

Он кивнул так, будто именно такого ответа и ждал.

Когда свет в каюте погасили и осталась только синяя лампочка у двери, я лег на свою койку и закинул руки за голову. Первый день я пережил. Команда меня еще не приняла, но уже перестала считать пустым местом. Боцман понял, что я не трутень. Матео, похоже, тоже. Чино будет меня пробивать еще не раз, а Тигре будет смотреть на это со стороны и ждать своего момента. Ну, а мне нужно держаться начеку и не подставиться по глупости.

* * *

Разбудила меня не команда и не колокол, а изменившаяся качка. Я открыл глаза и сразу понял, что в каюте еще кто-то не спит. Чино стоял ко мне спиной, будто просто шарил в своем шкафчике, но стоял слишком близко к моей койке. Поняв, что я проснулся, он чуть повернул голову.

— А, живой, — ухмыльнувшись сказал он. — А я думал, тебя укачало, и ты уже захлебнулся в своей блевотине.

Я сел, свесив ноги, потом соскочил вниз, надев сланцы, подошел к своему шкафчику. Открыл дверцу и посмотрел на сумку.

Замок снова был застегнут не так. Чино улыбался своей мелкой крысиной улыбкой, как человек, который очень хочет, чтобы его схватили за руку, но еще больше хочет доказать, что он всегда успеет вывернуться.

Тигре лежал наверху, и как оказалось, не спал тоже. Он смотрел на меня из полумрака, спокойно и тяжело. Матео в каюте не было. Значит, уже на палубе.

— Нашел что-нибудь интересное? — как ни в чем не бывало спрашиваю у Чино.

— В твоем барахле? — он развел руками. — Ничего, кроме вонючих рубах и грязного белья. Сплошное разочарование.

— Значит, в следующий раз лезть смысла нет.

— А кто сказал, что я лез?

— Я.

Чино хотел еще что-то ответить, но сверху раздался голос Тигре:

— Успокойтесь вы оба. Утро только началось. Не хочу слушать ваш вой.

Он сказал это без злости. Как человек, которому не хочется слушать лишнюю ругань до утреннего кофе. Я ничего не добавил. Просто взял с полки мыло и полотенце и вышел умываться. Главное было не показывать, что меня это задело. На таком корыте чужие руки в твоих вещах — не событие, просто обыденность. Возмущаться бессмысленно. Надо было думать, как жить дальше.

В гальюне я быстро умылся холодной водой из ржавого крана и посмотрел на себя в мутное зеркало. Лицо осунулось, под глазами темные круги, рубаха прилипла к телу. В сумке, которая осталась в каюте ничего особо ценного не было И хорошо. Значит, даже если Чино с Тигре сейчас перевернут ее всю, им достанется только запасное мыло, рубашки, трусы да носки.

На палубу я вышел, когда небо на востоке уже посветлело. Берега почти не было видно. Только где-то далеко за кормой оставалась мутная темная полоска, больше похожая на низкое облако, чем на сушу. Порт мы оставили ночью. Лоцмана сдали у внешней бочки, потом старпом дал курс, и «Мар Карибе», тяжело вздыхая машиной, пошел на север, в Карибское море, к Кубе.

Вода стала другой. Не портовой, коричнево-масляной с плавающим всюду мусором, а темно-зеленой, с длинной утренней зыбью. Нос судна тяжело вспарывал волну, на форштевне белела пена, ветер уже нес соль, а не тухлую береговую гниль. В первый раз с момента подъема на борт я почувствовал не корабль, а именно море.

И в этот момент особенно ясно понял: назад дороги нет.

— Санчо!

Я обернулся. Рамон стоял у боцманской кладовой с кружкой черного кофе в руке и смотрел на меня как на инструмент, который нужно к чему-нибудь приспособить.

— Здесь.

Я подошел.

Сегодня он был в выцветшей на солнце когда-то синей футболке, старых шортах и тяжелых башмаках. На поясе у него висел нож в потертых ножнах, в зубах торчала не прикуренная сигарета.

— Сегодня работаем на море, не на берег, — внушительно сказал он. — Это в порту все можно бросить и потом вернуться. В море, если что-то не закрепил, то оно тебя само потом найдет и убьет. Мою мысль понял?

— Понял.

— Хорошо. Пойдешь с Матео. Обойдете палубу, проверите все, что осталось не прибрано после отхода. Шкентели, запасные концы, кандейки (бочки) с грунтом, парусину, трап. Все, что может поехать, перевернуться или сломать кому-нибудь ноги. Потом в боцманке сколаете выброски и старые стропы. Посмотрим, умеешь ли ты не только ржавчину киркой долбить.

Он сделал глоток из кружки и ткнул подбородком в сторону кормы.

— И еще. На ходу не бегают. На трапах держатся рукой. На мокром железе не геройствуют. Я не хочу в первый рейс собирать тебя с палубы по кускам.

— Ясно.

Рамон хмыкнул.

— Уже лучше. Иди.

Матео ждал меня у кормового роульса с бухтой старого линя на плече.

— Бери конец, — сказал он. — И глаза открой. На море главное не сила. Главное — не быть дураком.

Мы начали обход. Сначала прошли корму. Проверили, как скойланы (уложены) швартовы, не ползут ли витки, не осталась ли где открытая коушина, не гуляет ли палубный ящик. Потом двинулись вдоль борта. Подобрали две забытых стальных такелажных скобы, прибрали багор, перетянули брезент на запасной бухте троса, который кто-то бросил типа — «и так сойдет».

Матео почти не разговаривал, но работал быстро и правильно. Я молча делал свое, и это его, похоже, устраивало. У шлюпочной палубы он велел мне проверить крепление складного трапа и цепь страховки. Я проверил, потом сам заметил, что штырь на такелажной скобе не зашплинтован и при хорошей качке трап могло повести. Исправил.

Матео посмотрел.

— Моряк?

— Так, рядом ходил. — пожимаю плечами.

— Врешь.

— Бывает. — соглашаюсь с ним.

Он усмехнулся в усы.

— Ладно. Не мое дело.

Это уже был шаг вперед. Вчера он просто терпел мое присутствие. Сегодня уже начал разговаривать. Потом мы зашли в боцманскую кладовую. Вот там и было настоящее нутро старого корыта. Запах каната, дегтя, мокрой парусины, старой краски, машинного масла и соленого дерева. На крюках висели бухты линей и бросательных концов (выбросок), на полках лежали скобы, коуши, вертлюги, шеклы, банки с тавотом, кисти, пакля, ведра, запасные блоки. В углу — старые сизалевые концы, уже почти не годные, но еще не списанные окончательно. Над головой шел ржавый вентиляционный короб, который когда-то, видимо, работал, а теперь был заглушен мертвой жестяной крышкой.

Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.

Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.

— Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.

— Понял.

Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.

К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.

Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок — толстый перуанец с красными глазами — налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.

Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:

— Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?

— Нет. Только тебе, — ответил я и сел с краю.

Несколько человек хмыкнули.

Чино щелкнул языком.

— Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.

— А за крысятничество — им ломают руки, — сказал я, не поднимая глаз от тарелки.

Столовая на секунду затихла.

Все все поняли.

Чино понял тоже. Улыбка у него осталась, но глаза сузились.

Тигре, сидевший напротив, медленно вытер рот хлебом и сказал:

— Если обвиняешь — говори прямо.

— Я уже сказал.

— Мне?

— Кому надо — тому и сказал.

Он поднялся.

Не быстро. Не с картинной угрозой. Просто встал из-за стола и навис надо мной. Люди вокруг сразу перестали есть. Я тоже поднялся. Тигре был тяжелее меня килограммов на двадцать и шире в кости, но смотрел я на него спокойно. Не потому что хотел драки. Она то, как раз, мне без надобности. А потому, что в таких местах отвести глаза — значит потом жить хуже.

— Еще раз, — сказал он тихо. — Ты что-то потерял, Санчо?

— Нет.

— Тогда почему ты свою вонючую пасть открываешь?

— Потому, что не люблю чужие лапы в своих вещах.

Чино уже тоже встал, ухмыляясь из-за его плеча.

Вот тут и вошел Рамон.

Он вошел без шума, с кружкой кофе в руке, и сразу все понял. Даже спрашивать не стал.

Поставил кружку на стол и подошел вплотную к Тигре.

— Сядь.

Тигре не шелохнулся.

Тогда Рамон сказал уже тише:

— Я второй раз не повторяю.

Тигре сел.

Рамон перевел взгляд на Чино.

— И ты тоже.

Чино сел мгновенно.

Боцман посмотрел на меня.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал я.

Он кивнул.

— Вот и хорошо. Значит, и не случится.

Потом медленно обвел взглядом столовую.

— Слушайте внимательно. Пока новый работает у меня без халтуры — никто его не трогает. Ни в каюте, ни здесь, ни на палубе. Чужой шкафчик это вам не общий кошелек. Кто этого не понял, будет работать со мной лично. И долго.

Это было сказано спокойно. Без крика. Но все поняли.

Рамон взял кружку и ушел. Чино смотрел в тарелку. Тигре — на меня. Но уже иначе. Без дешевой бравады. Как на человека, за которого на палубе при всех только что вписался боцман.

После обеда меня одного послали в кладовую за банкой солидола и запасной марлинью для крепления брезента на шлюпочном тенте. Вот этого момента я и ждал.

Я зашел в боцманку, прикрыл дверь, быстро подвинул ногой ящик с обрезками линя, вскарабкался на стеллаж, достал нож и отвернул два живых винта на крышке вентиляционного короба. Ржавый третий уже и так держался на честном слове. Щель открылась. Внутри — сухо, темно, пыльно, пахнет железом.

Нормально. Быстро смотался к месту своего временного тайника, достал пояс с деньгами и обернул его на тело, под рубаху. Потом неспешно вернулся обратно в боцманку. Прикрыл за собой дверь и снова заблокировал ее ящиком.

Влез на стеллаж, вытащил из-под рубахи пояс, на секунду задержал его в руках, потом засунул в глубину короба и вернул крышку назад. Не идеально. Но теперь это был уже не временный схрон под шлюпбалкой, а место, куда никто случайно не сунется.

Потом я взял солидол, марлинь, спрыгнул вниз и вышел так спокойно, будто просто копался в хламе по приказу боцмана.

Во второй половине дня судно окончательно взяло свой морской ритм. Берег исчез совсем. Кругом была только тяжелая зеленая вода, белые гребни и выгоревшее небо. Старпом провел нас вдоль палубы, проверяя крепление грузовых стрел и тентов на люках. Рамон гонял людей без лишних слов. Я таскал с Матео банку с густой смазкой и проходил талрепы, скобы и резьбы, которые на соленом ветру быстро брало рыжим налетом.

Под вечер Матео дал мне мятную конфету.

— За работу, — сказал он.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто не будь идиотом дальше.

— Постараюсь.

Он покосился на меня и хмыкнул.

— Не «постараюсь». Делай.

Для Матео это уже была почти дружба.

В каюту я вернулся затемно. Чино лежал на койке и делал вид, что читает. Тигре сидел у иллюминатора. Матео еще где-то ходил по судну.

Когда я вошел, Чино поднял глаза.

— Ну что, Санчо. Теперь ты у нас любимчик боцмана?

Я снял ботинки и сел на койку.

— Нет. Просто я работаю.

— Все работают.

— Ты — нет.

Он дернулся, но промолчал.

Тигре, не оборачиваясь, сказал:

— Сегодня ты правильно стоял в столовой.

— А вчера?

— Вчера я тебя не знал.

— А сегодня?

Он наконец повернулся.

— Сегодня тоже не знаю. Но мне уже стало интересно.

— Это должно меня порадовать?

— А мне на это насрать.

— Учту.

Он кивнул, будто на этом разговор был окончен.

Ночью я лежал на койке и слушал, как судно идет через темную воду. За переборкой гудела машина, в иллюминатор изредка плескало фосфорной пеной, где-то на палубе стукнул незакрепленный крюк, и почти сразу чья-то тяжелая ругань оборвала этот звук — значит, Рамон еще не спал.

Второй день я тоже пережил. Чино понял, что в открытую со мной играть не стоит. Тигре перестал считать меня пустым местом. Матео начал разговаривать. Боцман ясно дал понять всей палубе, что, пока я работаю под ним, меня лучше не трогать. А деньги лежали уже не в сумке и не на теле, а в железной мертвой кишке старого вентиляционного короба, где их не должны были найти ни по глупости, ни по случайности.

Судно шло к Кубе. А я впервые за долгое время почувствовал, что не просто двигаюсь в пространстве, а что возвращаюсь домой.

Глава 3

Глава 3

Вечер в ресторане уже почти выдохся. Основной зал шумел где-то далеко, за несколькими дверьми, приглушенно, будто это происходило в другом здании, а не на первом этаже. В кабинете Вахтанга Отаевича было тихо. На длинном столе под зеленоватым абажуром стояла бутылка «Боржоми», большое блюдо с виноградом, персиками и крупными грушами, пепельница из темного стекла и раскрытая папка с какими-то бумагами. Сам Вахо, развалившись в мягком кресле, сидел во главе стола и лениво чистил маленьким ножичком персик, аккуратно снимая мохнатую кожицу длинной спиралью.

В дверь коротко постучали.

— Заходи, Саша, — не поднимая головы, сказал он. — Чего ты мне там воздух портишь под дверью.

Фрол вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился у стола.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, если ты пришел не с плохими новостями. — Вахо, наконец, поднял глаза на вошедшего. — Садись. Минералки будешь? Или, чего покрепче?

— Нет, спасибо. Я ненадолго.

— Ну, раз не надолго, значит, точно не просто так пришел, — вздохнул Вахо и кивнул на стул сбоку. — Рассказывай.

Фрол сел не сразу. Несколько секунд постоял, будто еще раз прокручивая разговор у себя в голове, потом все же опустился на стул.

— Есть одна вещь по Ивану. Думаю, вам лучше знать ее сейчас.

Вахо перестал чистить персик. Не насторожился открыто, но взгляд у него сразу собрался.

— А что с Ваней?

— Ничего плохого. Но есть непонятные для меня вещи. Ваня — мой старый боевой товарищ, и моя кандидатура, я отвечаю за него…

— Ну так не крути хвостом, Саша. Не девка на выданье. Говори прямо.

Фрол кивнул.

— Наш человек, который живет рядом с матерью Юры Костылева, несколько раз видел Ивана у ее дома. И он не мимо проходил. Подъезжал, заносил продукты, сидел у нее по часу, иногда больше. Делал это тихо. Без шофера, без ребят, сам.

Вахо молча посмотрел на него, потом положил ножичек рядом с тарелкой.

— И давно?

— Уже какое-то время. Я не говорил, сначала хотел сам понять в чем дело.

— Хм.

Вахо откинулся на спинку кресла, потер большим пальцем нижнюю губу и задумчиво уставился в стол.

— Интересно, — наконец сказал он. — Наш Ваня, выходит, не только Москвой дышит.

— Именно.

— А просто так он бы чужой матери сумки таскать не стал, — медленно произнес Вахо. — Не из той он породы. Жалостливости в нем ровно столько, сколько надо. Не больше.

Фрол промолчал. Вахо кинул взгляд на бутылку, налил себе минералки, сделал глоток и поставил стакан обратно.

— И это мне сейчас совсем не нравится, — сказал он уже жестче. — На Ване сейчас слишком много висит. Москва через него идет. Охрана на нем. Половина моих тамошних дел идет через него и его парней. И связь с Потаповым тоже сейчас на нем держится.

Он прищурился и зло усмехнулся.

— А Потапов, между прочим, в последнее время что-то быстро звездой себя почувствовал. Раньше понимал, где его доля, а где чужая земля. А сейчас уже начал многое себе позволять. Разговаривает так, будто это он мне в Энске воздух дает, а не я ему жить спокойно позволяю, и от своих щедрот отстегиваю долю немалую.

Фрол едва заметно кивнул.

— Я потому и пришел. Сейчас вокруг Ивана сюрпризы совсем ни к чему.

— Хорошо, — тихо сказал Вахо. — Дальше.

Фрол положил мощные ладони на стол.

— Это еще не все. Я сначала сам не придал этому нужного значения. А потом, когда всплыл Юра и его мать, один старый хвост встал на место.

— Какой еще хвост?

— Три с половиной года назад. После той истории на даче, где легли Земеля и его люди, перед тем как прийти к нам, Ваня искал одного молодого парня.

Вахо посмотрел на него уже внимательнее.

— Так.

— Искал в Москве. В районе Новогиреево. По его словам — парень работал дворником на Сталеваров. Я это тогда запомнил потому, что сам не понимал, зачем Ване понадобился какой-то дворник.

— Он тебе так и сказал?

— Не все сказал. В общих чертах обрисовал, что случилось там на даче. О парне том странном упомянул, которого хотел найти… Искал он дворника в районе Новогиреево. Мне тогда это особо не интересно было… Другие важные дела были.

Вахо чуть склонил голову набок.

— А сейчас ты полез проверять?

— Полез. Уже потом, когда узнал, что Иван заглядывал к матери Костылева. Проверил несколько ЖЭКов в тех краях, там подняли бумаги. На Сталеваров действительно числился дворник — Юрий Костылев.

В кабинете повисла тишина.

Вахо не шевелился несколько секунд. Потом очень медленно взял кусочек персика, но есть не стал, а просто покрутил его на вилочке.

— То есть, — спокойно сказал он, — ты сейчас мне говоришь, что тот самый парень с дачи, который положил троих на даче и Юра Костылев — один человек?

— Возможно.

— Насколько возможно?

— Настолько, насколько можно быть уверенным без прямого признания Ивана. — Фрол выдержал его взгляд. — Слишком много совпадений. Район. Улица. Работа. Возраст. То, как Ваня потом искал парня. И то, что он приходил к его матери…

Вахо отложил вилку.

— Продолжай.

— После того вашего разговора с Юрой в кабинете, Ваня сам подошел ко мне и спросил, кто такой этот парень. Не по вашему делу спросил, а именно так, будто его самого это крепко задело. Тогда я решил, что он просто заинтересовался. Теперь понимаю — он тогда узнал его, или подумал, что узнал.

Вахо медленно кивнул, а потом вдруг коротко усмехнулся себе под нос.

— Вот даже как.

Фрол ничего не сказал.

Вахо встал, подошел к окну, оттянул край шторы и посмотрел в темноту двора. За стеклом желтели фонари, у черного входа стояла чья-то машина, ветер раскачивал ветви деревьев.

— А ведь именно Ваня тогда сидел за стеной со стволом на страховке, — сказал он, не оборачиваясь.

Фрол приподнял глаза.

— Да.

— И Юра сидел у меня в кабинете. Передо мной. — Вахо отпустил штору. — Если бы они вдвоем хотели сделать что-то плохое, момент был почти идеальный. Один передо мной. Второй за стеной со стволом. Лучше случая не придумать.

Он обернулся.

— Но они ничего не сделали.

— Да.

— Значит, если между ними и есть связь, то она не против меня.

Фрол чуть помедлил.

— Скорее всего.

— Скорее всего, — передразнил его Вахо без злости. — Ты сегодня скупой на слова, Саша.

— Потому что здесь лучше недосказать, чем добавить враньем.

— Это верно.

Вахо вернулся к столу, сел и какое-то время молчал. Потом посмотрел на Фрола уже без насмешки.

— Что ты сам думаешь?

Фрол пожал плечами.

— Думаю, между ними старый долг, или старая тайна. Что-то очень личное. Такое, о чем Ваня не захотел говорить ни мне, ни вам. И не потому, что крыса. Если бы он решил играть против нас, мы бы это уже почувствовали. Но и просто так, он это держать не стал бы. Значит, там что-то серьезное.

— Да, — тихо сказал Вахо. — Ваня не крыса. Я бы уже понял, будь это иначе…

Он снова взял ножичек и стал чистить уже грушу, так, будто мысли у него шли отдельно, а руки работали сами.

— Знаешь, что мне в этом всем не нравится? — сказал он. — Не то, что Ваня как-то с этим Юрой связан. Это как раз бывает. Жизнь длинная, узлы и пересечения в ней могут случиться всякие. Мне не нравится, что рядом со мной есть история, в которую меня пока не пригласили. А я не люблю, когда у меня под боком есть темный угол, в котором непонятно, что творится.

Фрол ничего не ответил.

— Но и лезть в этот угол с фонарем сейчас глупо, — продолжил Вахо. — На Ване сейчас слишком много держится. Если его дернуть в лоб, он закроется. А мне этого не надо. Особенно сейчас, когда Потапов и так начал уже берега путать. В Москве мне нужен не дерганый Ваня, а спокойный и надежный Ваня. С ясной головой.

— Я тоже так думаю.

— Что по самому Костылеву?

— После нашей попытки узнать о нем в части, где он служил, закрутились очень неприятные колесики. Мой человек тогда еле ушел. Мы тогда с вами решили, что он попал в зону интересов либо КГБ, либо военной разведки. Вы распорядились, чтобы я оставил попытки разузнать о нем в лоб, но за его домом приглядывал и держал руку на пульсе.

— Ну и как, ты держал? — Остро посмотрел на Фрола Вахо.

— Немного подзабыл за остальными, более важными делами, — покаялся Фрол. — Но, когда всплыло знакомство Вани и Юры, снова пробил информацию.

— Юра, по идее, должен был уже вернуться из армии. Я тоже за делами о нем совсем позабыл. — Задумчиво сказал Вахо, а потом оживился — Кстати, если ты помнишь, у меня его деньги на хранении. Большие деньги — тридцать тысяч рублей, которые я по его просьбе, перевел в доллары. Получилось чуть меньше десяти тысяч. И что интересно, Юра тогда был прав. Пошел разгон инфляции. И доллар уже неплохо вырос в цене и еще будет расти. Все, как он и сказал пару лет. Вот только откуда он это знал?

— Не представляю — пожал плечами Фрол.

— Ладно, это потом… Так, что там с самим Юрой? Он уже вернулся из армии?

— Нет. По моим сведениям, он пропал без вести в Афганистане при выполнении какой-то секретной операции.

— Вот как значит — погрустнел Вахо. — Жаль. Интересный был парень… Думаешь погиб?

— Может да, а может и нет. — развел руками Фрол — Там всякое могло случиться. Но то, что там торчат уши военной разведки — это точно.

— Так. Мать Костылева не трогать, — сразу сказал Вахо. — Там не копать. Только осторожно смотреть со стороны.

— Понял.

— За Ваней постоянный хвост, когда он находится здесь в городе. И нужно его послушать. Осторожно. Если сам что-то скажет — хорошо. Нет — не давить.

— Сделаю.

— Если Юра все же снова всплывет — сразу сообщи мне. Это важно, не откладывай. Сразу же.

— Да.

Вахо прищурился.

— И еще… Потапова держи отдельно в уме. Если он решит лезть глубже, чем ему позволено, я хочу знать об этом заранее. Этот московский орел что-то слишком рано начал расправлять крылья.

— Я понял.

— Нет, Саша, ты не все понял, — мягко сказал Вахо. — Тут ведь узел закручивается очень неприятный. Потапов, Ваня, И Костылев…

Фрол коротко кивнул.

— Ваня, он наш и не предаст. Просто нужно понять, что у него с этим Костылевым.

— Да, нужно понять, — согласился Вахо. — Москва — место грязное. Там все линии рано или поздно пересекаются.

Он отрезал кусочек груши, наконец отправил его в рот и, пожевывая, задумчиво посмотрел на Фрола.

— А Юра этот… — сказал Вахо после паузы. — Он и тогда, до армии, был не простой пацан. Я это еще когда увидел его бой у Абрамыча, нутром почуял. Но, если честно, недооценил. Думал — редкий по молодости звереныш, с характером, и с головой, но все-таки пацан. А он, похоже, уже тогда был гораздо глубже.

Фрол молча ждал.

— Теперь, в свете того, что ты мне рассказал, — продолжил Вахо, — многое начинает неприятно стыковаться. Не складываться до конца, а именно стыковаться. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Если это действительно он троих на даче положил, значит, и тогда он был опаснее, чем казался. Не только кулаки. Не только гонор. Холодная голова и специальные умения тоже были. А это уже совсем другой разговор.

Вахо покрутил в пальцах ножичек, потом отложил его.

— Тогда становится понятно, что и Нукзара он, теоретически, мог убрать. И с Виктором мог разобраться, при всей несопоставимости их подготовки. И цех мой спалить, тоже мог, если считал, что бьет по мне. Не говорю, что так и было. Но раньше мне это казалось сильной натяжкой, а теперь уже нет.

Фрол чуть наклонил голову.

— Мотив у него тогда мог быть только один — Марина.

— Вот именно, — кивнул Вахо. — Если он думал, что это я ее убрал, тогда все сходится. Для влюбленного пацана — более чем. Такие в этом возрасте за бабу и не на такое идут.

Он пожевал губами и посмотрел в стол.

— Но тут есть одна вещь, которая мне не дает эту картину принять целиком.

— Какая?

— Он меня не добил. — Спокойно сказал Вахо. — Если допустить, что это он бил по мне через Виктора, через цех, через все остальное — у него ведь потом был шанс и на меня выйти. Хотя бы попробовать. Но он этого не сделал, а просто ушел в Москву.

Фрол не перебивал.

— И это не потому, что испугался… Значит, либо это вообще не он, либо в какой-то момент он понял, что бьет не в того, — тихо продолжил Вахо. — А если понял, значит, где-то по дороге вышел на Потапова, потому он за ним в Москву и пошел.

— Это уже похоже на рабочую версию, — осторожно заметил Фрол.

— Да, похоже, — согласился Вахо. — Но Потапова он тоже не тронул. Почему? Не нашел, не успел, или оставил на потом?

Он усмехнулся одними губами.

— И знаешь, что мне особенно не нравится в этом раскладе? Что теперь у нас в одной связке начали всплывать Юра, Ваня и Потапов. А это уже не красивая история про старый долг. Это уже узел.

Фрол коротко кивнул.

— Согласен.

— Поэтому, повторяю, пока никого не трогаем, — твердо сказал Вахо. — Ни Ваню, ни мать Костылева, ни самого Потапова по этой линии. Только смотрим. Слушаем. И ждем, когда история сама даст нам какую-то зацепку.

— Понял, Вахтанг Отаевич.

— Вот и хорошо.

* * *

В Сьенфуэгос мы вошли под утро. Лоцман поднялся на борт уже на рейде. Худой кубинец в белой рубашке с закатанными рукавами, в выцветшей фуражке. Он коротко переговорил с мостиком, потом «Мар Карибе» медленно потащили к причалу, где уже ждали портовые буксиры.

Порт встретил нас не музыкой и пальмами, а пылью, железом и сахаром. Не сладким сахаром из детства, а промышленным — сырым, теплым, чуть прелым, с тяжелой липкой пылью, которая лезет в ноздри, прилипает к шее, к ресницам, к мокрым от пота рукам и смешивается с угольной копотью, соляркой и вонючей стоячей водой у стенки причала. На терминале грохотало железо, над причалом тянулась закрытая галерея транспортера, а над нашими раскрытыми люками уже висели толстые погрузочные рукава.

С самого утра началась работа. Сначала экипаж готовил трюмы под груз. Сняли брезенты, проверили люковые закрытия, осмотрели комингсы, прогнали всех, кто лез под ноги, потом спустились вниз. В трюмах стояла сладкая духота. Там пришлось таскать бумагу, расстилать ее, подметать, подчищать, убирать все, что могло потом попасть в груз или испортить его. Иначе, груз могли забраковать в месте прибытия. Старпом носился злой, как пес и орал на всех не переставая. Рамон, в отличии от него, ругался коротко и точно, не тратя силы на длинные речи. Матео, как всегда, почти не говорил, только показывал глазами, за что хвататься и куда не соваться.

Когда пошла сама погрузка, сверху в трюм через рукав повалил сахар — не мешками, а насыпью. Сначала редкой струей, потом плотнее. Бело-желтая масса сыпалась вниз, глухо шуршала, ложилась конусом и сразу поднимала в воздух такую сладкую пыль, что во рту становилось вязко и сладко. Кубинские докеры и мы активно работали лопатами и длинными скребками, разгоняя сахар, чтобы он ложился ровнее. Пот катился по спине ручьями. У всех ребят рубахи к обеду стали жесткими — сахарная пыль въедалась в ткань, смешивалась с потом и солью и превращала одежду в стоящую колом корку.

Чино быстро начал ныть, что от этой дряни в горле скребет. Рамон послал его коротко и без фантазии. Тигре молчал и работал без лишних слов и движений. Я тоже молчал. Сахар был не самым тяжелым грузом из того, что мне приходилось таскать в обеих жизнях, но в такой жаре и пыли он тоже брал свое. Скоро казалось, что вся кожа липкая, даже там, где до нее руками не дотрагивался.

Погрузка шла весь день с небольшими перерывами. Пока один трюм добивали и ровняли, в другом уже гнали новый поток. Под ногами все время хрустело сладкой пылью. Железо было горячим, воздух густым. Над терминалом висел гул, как над огромным пчелиным ульем.

К вечеру меня уже шатало не от усталости даже, а от жары, пыли и постоянного напряжения в руках. Но работа была сделана. Когда люки закрыли, а палубу начали поливать водой, смывая сахарную белизну в шпигаты, Рамон прошел вдоль борта, посмотрел, как люди отмывают железо, и коротко кивнул сам себе. Потом подошел ко мне.

— Ну что, не развалился, Санчо?

— Да вроде нет. — Пожимаю плечами.

Он хмыкнул и полез в карман шорт. Достал сложенные купюры, отсчитал две бумажки и сунул мне.

— Аванс. Двести. Не пропей все сразу, cabrón.

Я взял деньги, посмотрел. Две сотки. Чистые, почти новые.

— Спасибо.

— Не мне, — сказал Рамон. — Себе. Честно заработал.

Потом ткнул пальцем в сторону сходни, где уже шла вниз часть команды.

— До полуночи назад. Кто опоздает — будет спать на причале, если повезет. Кто влезет в драку с портовой полицией — полетит домой за свой счет быстрее, чем протрезвеет. Кто притащит на борт девку — я сам тому яйца отрежу. Все понял?

— Понял.

— Ну тогда иди. И смотри за этими идиотами.

Он не уточнил, кого имеет в виду. Но и так было ясно. На берег со мной сошли Чино, Тигре, Матео и еще двое из машинной команды. Город от порта начинался почти сразу, но портовая полоса тянулась еще долго: склады, рельсы, выцветшие заборы, ржавые цистерны, грузовики, солдаты в оливковой форме, люди с пропусками на веревочках. Уже дальше улицы стали чище. Низкие дома, облупленные фасады, редкие машины, тяжелый южный вечер. В воздухе пахло морем, кухней, бензином и ромом.

* * *

Бар, куда нас потащил Чино, был не открыткой для туристов, а обычной портовой дырой с громкой музыкой, желтым светом и липким полом. Над стойкой висел Фидель в рамке, чуть ниже — календарь с полуголой мулаткой, уже пожелтевший по краям. За стойкой работал черный кубинец в белой майке, наливал ром из толстых бутылок и даже не пытался изображать радость от такого количества гостей.

Люди там были как на подбор: моряки, докеры, какие-то местные пройдохи, несколько женщин, слишком ярко одетых для простой вечерней прогулки. Это еще не девочки из девяностых, которых потом по всему острову будет предостаточно. Те будут очень яркими шумными и томными. Эти пока еще работали тише. Садились рядом, смеялись чуть громче, чем нужно, просили сигарету, смотрели, у кого часы получше, у кого кроссовки поновее, у кого в кармане может шуршать валюта. Им нужны были не чувства, а Marlboro, доллары, мыло, духи, джинсы — все что угодно, что пахнет заграницей.

Чино почти сразу подцепил себе одну — тонкую, в красном платье, с быстрой улыбкой и цепкими глазами. Еще одна присела к машинному мексиканцу на колени. Тигре пил ром и сначала никого не трогал, потом тоже начал о чем-то переговариваться с темноволосой местной мулаткой, не красивой, но гибкой, с откровенным взглядом. Матео взял пиво и сел с краю, как старый человек, который уже все это видел много раз и ничего нового для себя уже не ждет.

Я сидел вместе с ними, но почти не пил, больше подносил стакан к губам для вида, чтобы не выделяться. Тут ведь как, не пьешь со всеми: значит — либо больной, либо стучишь… К женщинам я не лез. Не хотелось. Совсем.

Не потому даже, что устал. Просто все это было мимо. Слишком много за плечами, слишком много внутри, чтобы покупать себе вечернее тепло у девушки, для которой это просто работа и шанс выцыганить у тебя что-нибудь яркое и редкое, чего здесь на острове не достать.

Музыка гремела так, что сначала было трудно что-то расслышать. Потом уши привыкли и сквозь этот общий гул я вдруг уловил за соседним столом русскую речь. Я даже не сразу поверил своим ушам.

За столом у стены сидели четверо. Двое в гражданке, двое в тельняшках под расстегнутыми рубахами. Загорелые, крепкие, явно с советского судна. Перед ними стояли бутылка рома, тарелки с чем-то жареным и наполненные стаканы. Один говорил быстро, с характерным одесским говором, другой отвечал лениво, протяжно, с тем самым русским матерком, который здесь, в кубинской духоте, резанул мне уши чуть ли не сильнее музыки.

Я замер. Русская речь. Не по радио. Не во сне. Не у меня в голове а живая, настоящая. Я слушал и почти физически чувствовал, как внутри что-то тянется к этим парням, как голодный к запаху хлеба. Они говорили о какой-то ерунде — про строгого стармеха, про смену, про то, как в Гаване одному не дали сойти в город, потому что тот при выгрузке спер банку краски. Потом кто-то вспомнил Одессу, потом заговорили про сигареты, про курс, про то, что в Черном море осенью опять будет мерзкая качка. Ничего важного. Но я слушал это как лучшую в моей жизни музыку.

— Что, Санчо, влюбился? — захихикала рядом девка Чино, заметив, как я смотрю на соседний столик.

— В язык, очень красивый — отвечаю ей, а сам продолжаю слушать.

Она не поняла, но улыбнулась так, будто поняла все.

Я отвернулся, сделал глоток и снова стал слушать. Один из советских моряков засмеялся, бросил:

— Да иди ты нахер, Колька, я тебе серьезно говорю…

И мне, от одного этого родного «иди ты нахер», стало так хорошо, что я чуть не прослезился.

Чино, к тому времени, уже был заметно пьянее, чем стоило бы. Еще не в хлам, но уже так, когда крыса начинает считать себя волком. Он шептался со своей кубинкой, пил, косился по сторонам. Потом заметил соседний столик. Что именно его зацепило — русский язык, чужая уверенность, или просто нужда на ком-то показать зубы — я не понял. Но понял другое: сейчас полезет.

Сначала он просто громко заржал в сторону советских. Потом отпустил какую-то реплику по-испански про «blancos de mierda» (белое дерьмо), надеясь, что те не поймут. Те, конечно, слов не поняли, но тон уловили сразу. Один из русских повернулся, посмотрел тяжелым взглядом и сказал что-то своему. Второй поднялся.

Чино тоже вскочил.

— Сиди, — тихо сказал я ему.

Он даже не посмотрел.

Тигре уже тоже поднялся. Не потому, что хотел успокоить приятеля. Просто увидел движение и автоматически встал. Машинный мексиканец подался вслед. Кубинки сразу ушли в сторону, как кошки перед дракой котов. Бармен потянулся под стойку — то ли за палкой, то ли просто на всякий случай.

Советские моряки тоже все поднялись. Один был широкоплечий, лет тридцати пяти, с короткой шеей и руками грузчика. Другой — худее, но жилистый, с тем взглядом, который у людей появляется после нескольких лет проведенных в море и пары нормальных драк на берегу. Двое остальных тоже были готовы к схватке.

Чино шагнул к ним первым и что-то рявкнул. В ответ тот, широкий, сказал по-русски:

— Да иди на хер отсюда, обезьяна…

Тот, конечно, не понял слов, но понял интонацию. И этого было достаточно.

У Чино в руке уже блеснул нож. Почти сразу свой нож вытащил и один из наших машинных. У Тигре ножа в руке пока не было, но по лицу было видно: сейчас достанет.

И вот тут я понял: если они сейчас сцепятся, то здесь будет резня.

Не киношная красивая драка, а настоящая резня с ножами, в тесном баре, среди столов, стекла и пьяных тел. Тут уже никого будет не разнять. По любому случится «мясо», потом будет портовая полиция, наручники, допросы, суд или как минимум сход с судна в ближайшем порту. А мне этого совсем не нужно. Да и не такой я гад, чтобы смотреть, как какие-то пьяненькие латинские крысы режут моих соотечественников.

Чино рванул было вперед. Я встал и без всяких предупреждений ударил его. Кулаком. Коротко. Снизу в челюсть.

Он даже не понял, откуда прилетело. Только ноги поехали, глаза на миг стали пустыми, и он рухнул боком на стол, сбив бутылку и чей-то стакан. Все это заняло меньше секунды.

А дальше я уже шагнул между противоборствующими сторонами.

— Назад! — рявкнул я по-испански, не оборачиваясь к своим. — Все назад, быстро!

Тигре оскалился:

— Ты что творишь, cabrón⁈

— Я сказал назад! — Надавил на него взглядом.

Видимо, удар по Чино всех слишком ошеломил. Даже советские на секунду зависли. Я стоял лицом к ним, чуть боком к своим, руки пустые, но готовые. Один из русских моряков прищурился.

— Ты свой, что ли? — спросил он вдруг по-русски, с интересом всматриваясь в меня.

Я не ответил. Только сказал своим тихо, но жестко, не отрывая глаз от них:

— Если кто-то сейчас дернется с ножом — здесь начнется месиво. Тогда нам всем крышка будет.

Тигре за спиной тяжело дышал, но не двигался. Машинный матерился. Чино на полу уже начал шевелиться и хватать ртом воздух.

Русский, широкий, еще секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и сказал своему:

— Ладно. Пошли, пацаны Эти обезьяны и сами друг друга сожрут.

Он убрал руку от бутылки, которую, видимо, уже собирался использовать как оружие, и первым двинулся к двери. Остальные трое пошли за ним. Проходя мимо, тот, что спросил «свой, что ли?», еще раз быстро глянул на меня. Но ничего не сказал.

Я дождался, пока они выйдут, потом резко повернулся к своим.

— Все. Уходим.

— Ты охуел, мудила? — злобно прошипел Тигре, стравливая накопившийся внутри пар на меня.

— Потом. — устало машу ему рукой

Бармен уже что-то кричал. С улицы доносился свисток. Или мне показалось, или кто-то действительно уже звал полицию. Разбираться времени не было.

Я подхватил полусогнутого Чино за шиворот, поставил на ноги и толкнул к выходу.

— Бегом.

Мы вывалились из бара всей кучей, пересекли улицу, свернули между низкими домами, потом еще раз, потом еще. Бежали недолго, но быстро. Пока музыка не осталась за спиной, пока не стих общий шум, пока не стало слышно только наше дыхание и тяжелый прибой где-то в темноте.

Остановились в пустом переулке у стены, залитой слабым желтым светом.

Чино прислонился к штукатурке и потрогал челюсть.

— Сука… — наконец выдохнул он. — Ты меня ударил.

— Да.

— Вместо того чтобы помочь.

— Да.

— Почему?

Тигре смотрел уже без злости, но очень тяжело. Машинный тоже ждал. От этих взглядов становилось неуютно.

Я вытер пот со лба и сказал ровно:

— Потому, что вы, дебилы, уже почти закопали себя сами.

Чино хотел огрызнуться, но я не дал.

— Слушайте сюда. Еще секунда — и там были бы трупы. У вас ножи. У тех руки не пустые. Бар набит людьми. Портовая полиция пришла бы раньше, чем ты бы второй раз махнул своей железкой. И что дальше? Кубинская тюрьма? Сход с судна? Конец рейса? Без гроша? Все из-за того, что тебе захотелось погавкать на чужих?

Чино молчал, морщась и трогая щеку.

Я перевел взгляд на Тигре.

— Ты ведь сам видел. Еще шаг — и все. Дальше уже никто бы не остановился.

Тигре сплюнул в сторону. Подумал. Потом нехотя кивнул.

— Были бы трупы.

— Были бы, — сказал я. — И хорошо, если не наши тоже.

Машинный выдохнул и потер лицо ладонью.

— Нас бы точно ссадили.

— Или посадили, — добавил я.

Чино опустил глаза. Потом буркнул:

— Ладно. Может быть.

— Не может быть, а так и было бы, — отрезал я. — Еще раз такая херня — разбирайтесь без меня. Но тогда и последствия сами жрите ложками.

Повисла пауза. Потом Тигре посмотрел на меня чуть иначе, чем раньше.

— Ты правильно сделал, — признал он наконец. — Даже, если и ударил не того.

— Я ударил как раз того, — ответил я.

Чино хотел опять что-то сказать, но передумал.

Потом машинный коротко хохотнул.

— Зато запомним, что Санчо мирит людей кулаком.

— Да пошел ты, — устало сказал я.

Это уже разрядило напряжение носившееся в воздухе.

Постояли еще минуту. Потом Тигре кивнул в сторону порта.

— Идем. Пока Рамон сам не вышел нас искать.

Обратно шли уже молча. Где-то играла музыка. Где-то смеялись женщины. За спиной оставался бар, где я впервые за очень долгое время услышал живую русскую речь — и чуть не ввязался в ножевую драку.

У проходной порта Чино, наконец, сказал, не глядя на меня:

— За этот удар я тебе потом верну.

— Попробуй, — ответил я.

Он ухмыльнулся криво, осторожно потрогал челюсть и больше ничего не сказал.

А Тигре, уже почти у трапа, бросил вполголоса:

— Сегодня ты нас вытащил, Санчо.

* * *

К проходной порта мы подошли уже без разговоров. Ночной Сьенфуэгос выглядел мягче, чем днем, но ничуть не добрее. Та же влага в воздухе, тот же сладковатый сахарный и цитрусовый дух, только теперь к нему примешивались запахи нагретого за день бетона, мазута и пригоревшего мяса из какой-то ночной забегаловки за углом. У будки проходной горела голая лампа висящая в патроне, под ней сидел сонный кубинский солдат в расстегнутом кителе и лениво проверял пропуска.

Чино шел, держась чуть в стороне от меня. Он, время от времени, трогал распухшую щеку кончиками пальцев и кривился, но молчал. Тигре шагал рядом, тяжелый, спокойный, как человек, который уже все обдумал и сделал выводы. Машинный сзади тихо насвистывал что-то себе под нос — от нервов или просто потому, что опасность уже осталась позади.

Когда поднялись по трапу, на палубе нас уже ждали.

Рамон стоял у кормовой надстройки, опершись плечом о переборку. В зубах сигарета, на груди — расстегнутая выцветшая рубаха, ноги в резиновых шлепанцах. Вид у него был совсем не сонный, а такой, будто он уже знает, что его люди во что то влипли.

Рядом с ним на тумбе стояла кружка с его обычным кофе. В свете палубной лампы Рамон казался еще суше и жестче, чем днем.

Он дождался, пока мы подойдем, и только тогда оттолкнулся от переборки.

— Все целые? — спросил он.

Никто не ответил сразу.

Рамон посмотрел на Чино. Потом на его челюсть. Потом перевел взгляд на меня.

— Кто?

— Я, — просто отвечаю ему.

Чино зло дернул щекой, но промолчал.

Рамон хмыкнул.

— Хоть за дело?

— Да.

— Хорошо.

Он сделал паузу, потом посмотрел уже на всех.

— А теперь кто-нибудь из вас, клоунов, объяснит мне, почему вы вернулись с такими перекошенными рожами?

Машинный первым не выдержал:

— Да там в баре…

— Я не тебя спросил, — грубо оборвал его Рамон и ткнул пальцем в Тигре. — Ты. Говори.

Тигре пожал плечами.

— Чино полез на русских моряков. Те встали. Мы тоже. Уже ножи в ход почти пошли. Тут вмешался Санчо, вырубил Чино, влез между, и мы ушли.

Рамон несколько секунд молча смотрел на него.

Потом очень медленно повернул голову к Чино.

— Ты козел полез на русских с ножом…

Чино переступил с ноги на ногу.

— Не то, чтобы полез… так, только хотел пугнуть немного и все…

— С ножом? — повторил Рамон.

— Ну…

— Значит, с ножом.

Он даже не повысил голоса. Но от этого стало только хуже.

— Ты, что все мозги пропил или хоть немного осталось? — спросил он тихо.

Чино молчал.

Рамон шагнул к нему вплотную, так, что тот невольно отступил на полшага.

— Ты где, по-твоему, находишься? На карнавале? В борделе? В кино? Это порт, идиот. Кубинский порт. Там за такую драку вас бы не просто в участок забрали. Вас бы сначала как следует отрихтовали, потом капитану сдали, а капитан бы в первом же нормальном, не социалистическом порту списал бы на хер, без выплаты содержания. И был бы прав.

Он ткнул пальцем Чино в грудь.

— А ты, между прочим, на палубе мне еще нужен. Хоть как дерьмо в сапоге, но нужен.

Чино опустил глаза.

— Понял, боцман.

— Нет. Пока не понял. По глазам вижу, что нет. Учти, не дай бог повториться, что то подобное, я из тебя сам сначала дурь выбью, а потом выкину в первом же порту.

Рамон отвернулся от него и посмотрел на меня.

— А ты?

— Что я?

— Почему влез?

— Потому что еще секунда — и там были бы трупы.

Рамон молчал.

— У Чино нож, — продолжил я. — У машинного нож. У тех за столом бутылки, стулья и руки не пустые. Бар забит людьми. Кто-то уже звал полицию. Если бы сцепились, нас бы там и повязали, тех кто в живых остался бы.

Тигре, соглашаясь, кивнул.

— Так и было.

Рамон бросил на него короткий взгляд, потом снова на меня.

— Значит, ты сначала вырубил своего, а потом уже начал думать о корабле?

— Наоборот. Сначала подумал о корабле. Потом вырубил своего.

Угол рта у Рамона чуть дернулся. То ли усмешка, то ли что-то вроде.

— Хорошо сказано, — буркнул он. — Ладно. Все вниз. Идите спать. Завтра в шесть чтобы все были на палубе. У кого от рома будут ватные ноги — сам лично скормлю акулам.

Все уже начали расходиться, когда он вдруг окликнул:

— Санчо.

Я остановился.

— Ты останься.

Остальные ушли в надстройку. Последним скрылся Тигре, задержав на мне взгляд на секунду дольше обычного. Не тяжелый уже, а другой. Задумчивый. Когда шаги стихли, Рамон закурил новую сигарету и кивнул мне на тумбу у переборки.

— Садись.

Я сел.

Ночь вокруг была вязкая, теплая. У причала шумело не сильно: где-то глухо лязгнул металл, плеснула вода о борт, далеко гавкнула собака. Рамон постоял молча, затягиваясь.

— Русских слышал? — спросил он вдруг.

Я поднял на него глаза.

— Слышал.

— Поэтому полез?

— Не только поэтому.

Он кивнул, будто ответ его устроил.

— Я их тоже всегда слушаю, — сказал он после паузы. — Когда попадаются. Их сразу слышно. Даже когда говорят тихо. Как будто кирпичи друг об друга трутся.

Я усмехнулся.

— Похоже.

— Ты не тот, за кого себя выдаешь, Санчо, — сказал Рамон без нажима, просто как констатацию. факта — Но пока ты работаешь, мне плевать, откуда ты и от кого бежишь. Я не люблю только две вещи: ленивых и дураков. Сегодня ты, по крайней мере, не был ни тем, ни другим.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не похвала. Это отсрочка.

Он бросил окурок за борт, посмотрел, как красная точка исчезла в черноте, и добавил:

— Тигре теперь будет смотреть на тебя иначе. Чино тоже. Один зауважал. Второй затаил злобу. С первым это полезно. Со вторым — неприятно, но привычно. Не расслабляйся.

— Не собираюсь.

— Вот и хорошо. Иди спать.

Я уже встал, когда он сказал в спину:

— И еще, Санчо.

Я обернулся.

— В следующий раз, если придется бить своего, бей так же. Но только чтобы потом он мог встать и выйти на работу. Лишний бездельник на борту нам не нужен.

— Учту.

Он коротко кивнул.

В каюте было душно, темно и тесно. Синяя лампочка у двери бросала на стены мертвый свет. Матео уже лежал на своей койке и, кажется, не спал. Тигре сидел у иллюминатора в майке, курил и смотрел в черную воду. Чино лежал лицом к стенке, но тоже не спал — это было понятно по его дыханию.

Я разулся, сел на свою койку. Никто ничего не сказал. Потом Тигре затушил сигарету, не оборачиваясь, и произнес:

— Ты был прав.

Я промолчал.

— Там точно были бы трупы, — добавил он.

— Да.

Он кивнул.

— Ладно.

Для него это уже было много.

Через пару секунд с койки у стены послышался голос Чино. Глухой, но уже без прежней злобы.

— За этот удар я тебе все равно когда-нибудь верну.

— Верни, — спокойно ответил я. — Только сначала проспись.

Тишина повисла ненадолго. Потом Матео вдруг хмыкнул в темноте.

— Неплохой был вечер, — сказал он. — Один идиот получил по морде. Второй не дал всем сесть в тюрьму. Бармен, наверное, тоже доволен, что вы к чертям собачьим не разнесли ему бар.

Даже Тигре усмехнулся. Чино засопел и не ответил. Я лег на койку, закинул руки за голову и стал слушать, как за переборкой работает двигатель. Вот и еще один день закончился. Теперь на борту ко мне не просто присматривались. Меня начали учитывать. Это было хорошо. И это было опасно. Потому, что как только тебя начинают учитывать, ты перестаешь быть пустым местом — и сразу становишься частью чужой игры. А я пока все еще надеялся пройти здесь по касательной, не цепляясь ни с кем. У меня ведь своя цель, а все остальное так, сопутствующие обстоятельства.

Глава 4

Глава 4

К Вахо Иван приехал уже затемно. Не в ресторан, не в кабинет над залом и не в загородный дом, где хозяин иногда принимал нужных людей, а в ту самую сауну «для своих», куда посторонние не попадали никогда. Снаружи — высокий кирпичный забор, глухие ворота, двор с двумя машинами и будкой охраны. Внутри — теплый полумрак, дорогая плитка, дерево, ковры, тихая музыка из глубины. Запах можжевельника, хороших сигарет и жаренного на углях мяса.

Ивана встретил у входа один из охранников, молча кивнул и провел через длинный коридор к комнате отдыха. Дверь была приоткрыта. Изнутри падал мягкий желтый свет.

Вахо сидел за низким широким столом у стены. Не в халате, как после парилки, а в светлой рубахе навыпуск и темных мягких штанах. На ногах — кожаные шлепанцы. Возраст и жирок давно сделали его грузным, шея раздалась, подбородок оплыл, пальцы стали толще, но в нем все равно угадывался бывший борец и не только по поломанным на ковре ушам.

На столе стояли чайник, минералка, блюдо с зеленью, нарезанное мясо, овечий сыр, лаваш и тарелка с помидорами. Вахо ел неторопливо, не жадно, как человек, давно привыкший к хорошей еде и потому не нуждавшийся в том, чтобы на нее набрасываться.

Увидев Ивана, он откинулся на спинку дивана и чуть прищурился.

— Заходи, Ваня. Что в дверях застыл? Не на ковер же тебя вызывают.

Иван шагнул в комнату.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, — усмехнулся Вахо. — Садись. Ешь. Получи удовольствие. А то только приехал, а морда уже кислая, как у бухгалтера перед ревизией.

Иван сел напротив.

— Я не с дороги. Я из Москвы уже с утра, успел отдохнуть.

— Тем более поешь, — махнул рукой Вахо. — Если молодой здоровый мужик целый день делами занимался и к вечеру не проголодался, то или врет, или уже умер.

Иван отломил кусок лаваша, взял немного сыра, но есть не спешил.

Вахо это заметил и усмехнулся уже без тепла.

— Значит, разговор будет по делу. Ладно. Говори.

Иван коротко кивнул.

— Потапов обозначился жестче, чем раньше.

Вахо не перебил. Только взял стакан с минералкой и сделал маленький глоток.

— Насколько жестче?

— Теперь уже не намеками. Он прямо дал понять, что хочет поставить в Энске свое независимое предприятие. Своего директора. Своего бухгалтера. Ему не нужны местные и там будут только его люди. Он хочет, чтобы под его нужды отдали швейку.

Вахо слушал, опустив глаза в тарелку с зеленью. Потом взял веточку кинзы, помял ее в пальцах и только после этого поднял взгляд.

— Там когда-то был мой цех, который я отдал, чтобы спасти его голову от комиссии из Москвы. На этом деле он, считай поднялся и укатил на повышение в Москву. А теперь еще большего захотел, значит. — процедил Вахо.

Он посидел, немного подумал, а потом поинтересовался.

— А говорил как?

— Говорил спокойно. Но как человек, который внутри себя решение уже принял.

— Хм.

Вахо пожевал кинзу, не чувствуя вкуса.

— Дальше.

— Он отдельно дал понять, что Энск не должен считать себя отдельным царством. Сказал, что Вахо слишком давно сидит на месте и начал путать территорию с собственностью.

На этот раз Вахо даже не усмехнулся. Только тяжелыми пальцами постучал по столу.

— Красиво завернул.

— Да.

— И тебя он в эту схему тоже примерял?

Иван немного помолчал.

— Да.

— Как именно?

— Спросил, не тесно ли мне. Не хочу ли большего. Не надоело ли работать на чужое.

— Сладкое что-то обещал?

— Нет. Пока только оценивал. Проверял, насколько я сам понимаю расклад.

Вахо чуть качнул головой, словно это и ожидал услышать.

— Хитрый, зараза. Это как на ковре, сначала руку берут мягко, — негромко сказал он. — Проверяют, дашь ли захват. Потом начинают тянуть. Если подался — уже идут корпусом. Это он и делает.

Иван промолчал.

Вахо ткнул в него вилкой.

— А ты что ему дал?

— Ничего.

— Совсем?

— Дал понять, что услышал. И что без вас такой разговор дальше идти не может.

— Хорошо, — сказал Вахо, и это прозвучало просто, без похвалы, но весомо.

Он взял ломтик мяса, поднес ко рту, потом опять положил обратно.

— Знаешь, Ваня, — сказал он после паузы, — я в молодости на ковре много всяких противников встречал. Сильных, наглых, терпеливых, дурных, трусливых. Самые неприятные совсем не те, кто ломятся сразу вперед. Те понятны и предсказуемы. Самые неприятные, это те, которые сначала улыбаются, дают тебе удобно встать, взять захват и начать атаку, а потом, когда ты уже почувствуешь себя на коне, ловко вывернуться и контратаковать. И ты, уже считая себя победителем, сам не понимаешь, как оказываешься спиной на ковре.

— Потапов такой? — спросил Иван.

— Потапов бывший опер с земли, очень опытный и изворотливый. Мы с ним с давних пор работаем. Во многом благодаря мне, он ушел наверх и приобрел аппаратный вес. Заматерел и набрался наглости. — ответил Вахо. — Эти кабинетные суки, с опытом оперской деятельности, хорошо знают, где у тебя бумаги не в порядке, где можно надавить, используя санэпидемстанцию, торговую инспекцию или БХСС. Тут уже совсем другой вид борьбы. Гораздо грязнее и неприятней

Он потянулся к сигаретам, прикурил, выпустил дым в сторону и добавил:

— Потапов не стал таким вдруг, это в нем всегда сидело… Просто раньше он больше знал свои берега.

Иван отложил лаваш.

— Сейчас не знает?

— Сейчас у него воздух другой, — сказал Вахо. — Сидит в большом кабинете в Москве, у него появились новые возможности и кажется человеку, что если он пересел ближе к центру принятия решений, то уже и сам стал больше. А он не больше стал. Он просто сел выше. Это разные вещи.

Иван смотрел на него молча. Вахо заметил это и хмыкнул.

— Ты не думай, он меня не задел своими амбициями. Тут дело в другом. Я просто очень не люблю, когда человек забывает, где заканчивается его аппетит и начинается моя земля.

— Что будете делать? — спросил Иван.

— Пока — ничего, — сказал Вахо сразу. — Рвать с ним сейчас нельзя. И прогибаться под него тоже. Пусть еще чуть-чуть покажет себя. Пусть сам поверит, что уже держит меня за горло. Такие, когда начинают звездить, очень много лишнего наружу выносят.

Он ткнул пальцем в стол.

— И не нужно выглядеть умнее, чем надо. Это важно. Слишком умных люди вроде Потапова совсем не любят. Им надо, чтобы человек был крепкий, полезный, но как будто чуть проще, чем есть на самом деле.

— Я понял.

— Ты, Ваня, умеешь себя правильно держать, — сказал Вахо. — Потому я тебя и держу близко. Ты не дергаешься. Не суетишься. Не бежишь вперед паровоза. Уголовная шелупонь так не умеет.

Он произнес это спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало настоящее презрение.

— Один сегодня клянется держать все в тайне, а завтра нажрется и язык распустит. Другой за бабу продастся. Третий ножом машет красиво не пойми зачем, а потом вытаскивай его с кичи. С такими только шуму много, а толку чуть. А у меня город. Цеха. Люди. Мне тут не вольница нужна. Мне нужны те, кто умеет молчать, ждать и делать. Такие, как ты и Саша.

Иван выдержал его взгляд.

— Потому вы и держите нас рядом, а не блатных.

— Конечно, — усмехнулся Вахо. — Блатные хороши, когда надо легенду поддержать, про общак не забыть и чтобы братва старой масти не вякала лишнего. Но строить с ними большое дело? Нет. Они живут вчерашним днем. Для них власть — это грязь. А я, может, в отличие от старых романтиков, понял простую вещь: кто не умеет использовать власть, того она сама использует во все щели.

Он сказал это уже без улыбки.

Иван знал, что Вахо говорит это не для красного словца. Это и было его главной силой. Он сумел выстроить в Энске не просто криминальную кормушку, а целую систему, где владелец подпольного цеха, кооператор, мент, снабженец, директор базы и нужный человек в исполкоме, могли работать не любя друг друга, не уважая, но в одном в одной связке, пока Вахо держал нити управления в своих руках. И это же было его слабым местом. Слишком многие, узнай они всю глубину этих связей, с удовольствием воткнули бы ему нож в спину и не только из зависти.

Вахо будто прочитал его мысль.

— Старые воры, — сказал он, вертя между пальцами сигарету, — до сих пор думают, что власть — это чума, и если до нее дотронуться, сам сгниешь. Пусть думают. Пока они на нарах сидят, да свои блатные песни поют, я целый город держу. Но и цена у этого своя — не малая. Потому ошибаться я не хочу. За ошибку можно ой как больно ответить…

Он затушил сигарету.

— А теперь скажи мне честно, Ваня, тебе самому от его слов где-то внутри приятно не стало?

Иван не изменился в лице.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Не захотелось своего куска побольше?

— Свой кусок берут тогда, когда сами решают, а не когда тебя в чужую схему сватают.

Вахо несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.

— Хорошо ответил.

Иван пожал плечом.

— Как есть.

— Вот за это я тебя и люблю, — сказал Вахо. — Ты не святой, но и не мелкая сявка, которая забыв все, разинув пасть, кинется на кусок побольше. А святые мне и не нужны. От них толку ноль. Мне нужны люди, которые не боятся грязи, но сами в ней мордой не лежат.

Он откинулся назад и неожиданно спросил:

— Москва голову не кружит?

— Нет.

— А если закружит?

— Значит, вы это увидите раньше меня.

Вахо рассмеялся негромко, но искренне.

— Это правда.

Он налил себе еще минералки, отпил и уже другим тоном сказал:

— Ладно. Значит, так. С Потаповым будь аккуратным. Ты с ним разговариваешь, слушаешь, не споришь, но и не обещаешь лишнего. Пусть думает, что постепенно тебя уговаривает. Пусть сам дальше выставляется. Когда человек начинает верить, что уже почти выиграл схватку, он или ногу поставит плохо, или шею открывает.

— Понял.

— И смотри еще что. Он будет еще тебя фаловать. Если решит, что может оторвать тебя от меня, точно попробует. Не деньгами — так перспективой. Не перспективой — так важностью. Такие любят гладить человека по самолюбию.

— Я не поведусь.

— Я знаю, — сказал Вахо. — Но знать мало. Нужно еще и помнить об этом каждый раз, когда он будет тебе улыбаться.

Иван молча кивнул.

Повисла короткая пауза. Вахо взял грушу, надрезал ее маленьким ножом, но есть не стал. Посмотрел на ломтики, потом вдруг спросил:

— А ты сам как это все чувствуешь?

— Что именно?

— К чему все идет?

Иван чуть подумал.

— Это пока не удар, больше похоже на заход на удушение, неторопливое, медленное. Как удав. Окружить, обволочь и стиснуть, понемногу выжимая воздух…

Вахо улыбнулся одними глазами.

— Вот. Это уже похоже на настоящее понимание.

Он наконец взял кусочек груши, пожевал и добавил:

— Значит, делаем так. Ты так же будешь держать московское направление. Не дергаешься. Саше говоришь все, что считаешь нужным по этой линии.

— Понял.

— И еще, Ваня…

Иван поднял глаза.

— В схватке с таким противником нельзя самому раньше времени начинать злиться. Злой человек на ковре тяжелее дышит и хуже думает. А Потапов как раз этого и ждет. Что мы или испугаемся, или обидимся. Не надо ни того, ни другого. Пусть пока чувствует себя самым умным.

— Хорошо.

Вахо отложил нож и, чуть подавшись вперед, посмотрел на него уже почти по-домашнему, но глаза при этом остались холодные и внимательные.

— Ты мне нужен, Ваня. Не как мальчик на побегушках. И не как человек с крепкими кулаками. Таких-то, если сильно захотеть, найти можно. Ты мне нужен потому, что у тебя есть голова на плечах, ты умеешь держать удар и не болтаешь лишнего. Не испорть это в себе.

— Не испорчу.

— Вот и хорошо.

Он махнул рукой на стол.

— Теперь ешь. А то поговорили так, будто завтра война.

Иван все-таки взял кусок мяса.

Вахо наблюдал за ним уже вроде бы расслабленно, но Иван чувствовал, что разговор еще не закончен. Вахо не просто принял доклад. Он еще раз примерил его к месту, на котором держал. Проверил, не стал ли он уже слишком самостоятельным, не качнулся лив другую сторону. И, похоже, пока остался доволен.

— Завтра с утра, — сказал Вахо, вставая, — позвони Саше. Встретьтесь пообщайтесь на эту тему. Чтобы он тоже понимал, как глубоко полез этот московский орел. И пусть пока никого не дергает. Суета здесь только навредит.

— Сделаю.

Иван тоже поднялся.

— Ладно, — сказал Вахо. — Иди. И передай своим вести себя потише, особенно в Москве. Там сейчас каждый второй уже думает, что кооперация — это свобода. А это не свобода. Это новый базар. И кто на нем первый зазевался, того сразу обчистят.

— Передам.

Он шагнул к двери, но Вахо окликнул его:

— Ваня.

Иван обернулся.

— Да?

Вахо секунду помолчал, будто выбирая, говорить или нет. Потом сказал просто:

— Я не люблю, когда мои люди молчат о важном. Но еще больше не люблю, когда мне врут. Ты сегодня не врал. Это хорошо.

Иван выдержал его взгляд.

— Я понял.

— Вот и иди.

* * *

На даче стояла тишина, если не считать щебета птиц в саду. Из дома пахло лекарствами, крепким чаем и топившимся недавно камином. Вика поднялась на веранду и, не дожидаясь, пока ей откроют, вошла сама. Она здесь бывала столько раз, что церемониться не считала нужным.

— Деда! — крикнула она уже из прихожей. — Если ты опять притворяешься немощным старцем, я тебя сегодня разоблачу окончательно.

Из глубины дома донесся неторопливый голос:

— Уже… боюсь.

Она улыбнулась. Голос после удара у него так и остался чуть тяжелее прежнего, слова выходили не так легко, как раньше, но в самой интонации силы было по-прежнему больше, чем у многих здоровых.

Вика сняла туфли, привычно сунула ноги в «свои тапочки», которые держали на даче специально для нее, и вошла в большую комнату.

Виктор Петрович сидел у окна в глубоком кресле, укрытый пледом до колен. Рядом на низком столике стояла чашка с давно остывшим чаем, и тут же лежали очки и раскрытая книга. Лицо похудело после болезни, правая щека немного осунулась, но глаза были все те же — живые и внимательные.

Увидев внучку, он чуть приподнял бровь.

— Ну вот. Приехала… наконец. Я уж думал, ты меня решила навещать только… по большим праздникам.

— Не начинай, — сказала Вика, подошла, наклонилась и осторожно поцеловала его в висок. — Я и так знаю, что я бессовестная.

— Это хорошо, — буркнул дед. — Когда человек хотя бы знает, что он бессовестный, с ним легче.

— А где бабушка? — Поинтересовалась Вика, переводя тему разговора — Неужели, она в кои-то веки, решила оставить тебя одного и выбраться с дачи?

— Пришлось, — развел руками дед. — Нужно кое-что оформить по документам, так что она сегодня с утра уехала на пару дней в город. Хорошо, что соседу по даче как раз нужно было в Москву, так что, он ее и отвез прямо к дому.

— Значит, ты тут остался один на хозяйстве?

— Ну, да, теперь я тут за главного. — кивнул дед.

Вика села напротив, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на деда. Он тоже молчал, разглядывая ее лицо.

— Что? — наконец спросила она.

— Ничего. Смотрю. У тебя лицо… не то.

— Это комплимент или диагноз?

— Пока не решил.

Она усмехнулась.

— У тебя сегодня речь лучше.

— У меня… все лучше. Кроме характера. Он, по-моему, стал еще хуже. Твоя бабушка мне каждый день об этом говорит.

— Не ври. Характер у тебя всегда был мерзкий.

— А у тебя? — с усмешкой спросил он.

— У меня прекрасный.

— Вот именно это… меня и тревожит.

Несколько секунд оба молчали. Потом дед медленно потянулся к чашке, но Вика опередила его, сама налила свежего чая из стоявшего на столике термоса и протянула.

— Держи.

— Спасибо, — сказал он и, взяв чашку, добавил: — Когда ты вот так за мной ухаживаешь, я начинаю подозревать, что тебе что-то нужно.

— Деда, мне от тебя всегда что-то нужно.

— Это я уже понял… лет двадцать назад.

Она не улыбнулась. И он это заметил сразу.

Поставил чашку обратно.

— Ну? — спросил он уже внимательнее. — Выкладывай. Что случилось?

Вика отвела глаза к окну, потом снова посмотрела на него.

— Я хочу поговорить с тобой об Иване.

Дед не ответил сразу. Только едва заметно сдвинул брови, как человек, который услышал ровно то, чего ожидал, но все равно не рад.

— Конечно, — сказал он наконец. — Рано или поздно до этого должно было дойти.

— Не надо вот этого тона.

— Какого?

— Как будто ты заранее знаешь, что я скажу, и уже со мной не согласен.

Он чуть пожал плечом.

— Я не знаю, что ты скажешь. Я знаю только, о ком пойдет речь. Этого уже достаточно, чтобы… насторожиться.

Вика медленно выдохнула.

— Ты навел о нем справки.

— Да.

— И, конечно, тебе не понравилось.

— Не все.

— Он воевал в Афганистане. — Вика подалась вперед. — Это тебя не смущает. Он сидел по ложному обвинению. Это, я думаю, тебя тоже не особенно смущает. Тебя смущает его работа.

Дед поднял на нее взгляд.

— Да.

— Потому что для тебя любой, кто занимается коммерцией, а не служит Родине, уже автоматически плохой человек?

— Нет, — сказал он спокойно. — Потому, что я слишком хорошо знаю, то, что ты сейчас мягко назвала коммерцией, не всегда таковой является.

Она закусила губу, но промолчала.

Виктор Петрович продолжил медленно, подбирая слова:

— Слушай меня внимательно, Вика. Меня не пугает, что твой Иван… сильный человек. Меня не пугает, что он умеет за себя постоять. И не пугает, что ему в жизни уже ломали хребет. Он снова встал и пошел вперед. Таких я как раз понимаю лучше других. Меня настораживает нечто иное… Что он крутится в не до конца понятных мне мутных схемах. Я понимаю, что у нас сейчас другое время, что многое разрешили… Но есть определенные вопросики к его роду занятий и кругам, в которых он обретается.

— Да какие там мутные схемы? — возразила Вика. — Он просто работает.

— На кого?

— На себя. На своих. На людей, которым доверяет.

— Среди его круга знакомств есть очень неприятные люди, — тихо напомнил дед.

— Сейчас такое время, — ответила она почти сразу, слишком быстро. — Ты сам это лучше меня знаешь. Все меняется. Все трещит. Те, кто хочет жить честно и прямо, очень часто оказываются либо внизу, либо в дураках. А такие, как Иван, хотя бы умеют держать удар и отвечать за тех, кто рядом.

Дед слушал, не перебивая. Потом спросил:

— Ты сейчас защищаешь его передо мной, или убеждаешь сама себя?

Вика зло сверкнула глазами.

— И то и другое.

Он кивнул.

— Это уже ближе к правде.

Она встала, прошлась до окна и обратно.

— Ты его не знаешь.

— А ты? — спросил дед. — Ты хорошо его знаешь?

Вика остановилась.

— Достаточно.

— А я думаю, нет… пока нет.

— Деда, — сказала она уже тише, но жестче, — я уже не маленькая девочка. Мне не нужен гладкий и красивый мальчик из хорошей семьи, который будет красиво говорить о принципах, а потом его слова окажутся ни к чему ни обязывающей болтовней, когда станет трудно. Мне нужен мужчина. Настоящий. Такой, который будет рядом и на которого можно опереться. С кем рядом будет хорошо и надежно. Сейчас время идет именно к этому. И именно такие, как Иван, в нем надежны.

Старик долго смотрел на нее снизу вверх. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Надежным был Юра, — сказал он.

Она замерла. Будто получила внезапный удар.

— Не надо, — сказала она.

— Почему?

— Потому, что это нечестно с твоей стороны.

— Чем?

Вика повернулась к нему. В глазах уже стояла злость — не истерическая, а старая, накопленная.

— Потому, что это ты его засунул туда, откуда он не может вернуться. Потому, что Юра отказался от меня, от нормальной жизни, от дома, от своей страны. Из-за каких-то своих непонятных опасений, которые он даже объяснить мне толком не захотел. И ты сейчас ставишь мне это в пример?

Дед помолчал. На секунду прикрыл глаза, будто пережидая не ее слова, а боль в голове. Потом открыл снова.

— Нет, — сказал он тихо. — Я не ставлю тебе это в пример. Я просто говорю, что ты не права.

— В чем именно?

— В том, что называешь это отказом.

Она горько усмехнулась.

— А как это еще назвать?

— Защитой, — ответил он.

Вика не выдержала и шагнула к нему ближе.

— Защитой? Не спрашивая меня? Не оставляя мне выбора? Не объясняя ничего? Это тоже, по-твоему, защита?

— Да, — сказал дед.

Она смотрела на него несколько секунд в полном молчании.

— Тогда это очень удобная мужская защита, — сказала она наконец. — Сделать больно, оттолкнуть и назвать это заботой.

Виктор Петрович не отвел глаз.

— Возможно. Но от этого она не перестает быть защитой.

— Он мог хотя бы попробовать мне объяснить.

— Не мог.

— Почему? — почти выкрикнула она.

Дед ответил не сразу. Потом сказал очень спокойно:

— Потому что знает, что есть то, чего не объяснишь и не расскажешь. А если даже попытаешься, то просто втянешь человека, которому доверился в большие неприятности… А он этого не хотел.

— Ты сейчас говоришь точно так же, как Иван.

— Вот видишь, если два настолько разных человека говорят одно и то же, то к этому стоит прислушаться. — усмехнулся дед.

Вика отвернулась. Подошла к окну и обхватила себя руками. В комнате стало совсем тихо.

— Он мог хотя бы… — начала она и замолчала.

— Что?

— Хотя бы не решать за меня.

— Мог, — согласился дед. — И в этом я тебя понимаю. Но ты сейчас говоришь как женщина, которой больно. А он тогда действовал как мужчина, который увидел опасность и решил резать по живому.

Она обернулась резко.

— А Иван, значит, не режет?

На этот раз пауза вышла длиннее.

— Пока нет, — сказал дед.

— Вот именно.

— Пока, Вика.

Она медленно вернулась и снова села, но уже не так свободно, как вначале. Села прямо, сжав ладони на колене.

— Ты не одобряешь его.

— Нет.

— Совсем?

— Как человека — пока не знаю. Как твой выбор — не одобряю.

— Почему?

— Потому, что мир, в котором он сейчас живет, имеет дурное свойство затягивать даже сильных.

— А Юрин мир, значит, был лучше? — резко спросила она.

Дед усмехнулся уголком рта.

— Нет. Просто он был… другой. Юра и сейчас для меня загадка. Но в нем с самого начала чувствовался правильный стержень. Парень, который смог сделать очень многое и просто растворился, не требуя ничего, кроме возможности быть самим собой…

— Красиво сказал.

— Я старый, мне можно.

Вика впервые за разговор слабо улыбнулась, но сразу погасла снова.

— Ты думаешь, я не понимаю, кто такой Иван? — спросила она тихо. — Думаешь, я не вижу, что вокруг него не простые люди? Я вижу. Я просто… — она запнулась, — я вижу и другое. Он не пустой. Не слабый. У него есть честь, и он не врет в главном. Рядом с ним иногда бывает непросто, зато я чувствую себя желанной и любимой…

Дед долго смотрел на нее.

— Это уже серьезный разговор, — сказал он наконец.

— А ты думал, я играю?

— Нет. Я как раз вижу, что не играешь.

Он осторожно переставил чашку на столик и чуть подался вперед.

— Хорошо. Тогда слушай меня так же серьезно. Я не благословляю эти отношения. Но и запрещать тебе ничего не стану. Поздно. Да и бесполезно.

— Спасибо и на этом.

— Не ерничай.

— Стараюсь.

— Плохо стараешься.

Она опустила глаза. Дед продолжил:

— Я против не потому, что он «плохой». А потому, что такие люди редко принадлежат только себе. У них всегда за спиной чужие дела, чужие долги, чужая кровь, чужие обязательства. И те, кто рядом с ним, тоже могут оказаться втянутыми во все это.

Вика молчала.

— И все-таки, — сказал дед после паузы, — если уж ты решила идти в эту сторону, то лучше мне увидеть его самому.

Она подняла голову.

— Что?

— Привези его сюда.

— Ты хочешь с ним поговорить?

— Да.

— Как генерал?

— Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.

Вика смотрела на него недоверчиво.

— И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?

— Смотря как он будет держаться, — сухо сказал дед.

Она не выдержала и тихо рассмеялась.

— Бедный Иван.

— Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.

Вика покачала головой.

— Ты невозможный человек.

— Это точь в точь слова твоей бабушки.

Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.

— Ты правда хочешь его увидеть?

— Да.

— Хорошо. Я попробую.

Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:

— И еще, Вика.

— Что?

— Не путай опору с заменой.

Она нахмурилась.

— Это ты о чем?

— О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.

Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.

— Я не хватаюсь, — сказала она.

— Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал — не путай.

Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:

— Хорошо. Не перепутаю.

И он понял, что на сегодня сказал достаточно.

* * *

После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.

Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.

Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео — немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо — потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.

В тот вечер у меня была ночная вахта на палубе. После ужина Рамон послал нас с Тигре проверить крепление брезента в носовой части и еще раз пройти по лебедкам — после дневной качки что-то начало подстукивать на правом борту. Работа не сложная. Тянул влажный ветер. Небо было чистое, звезды висели густо, почти по-тропически ярко, и от этого море казалось еще темнее.

Мы молча закончили с брезентом. Потом Тигре присел на кнехт, достал пачку вытащил сигатету и закурил, кивнув мне:

— Сядь.

Я сел рядом, но чуть в стороне. Он затянулся, и протянул мне пачку. Я отказался, покачав гловой. Несколько секунд мы просто молчали, глядя, как в темноте у форштевня расходится фосфорный след.

— Ты тогда в баре все правильно сделал, — сказал он наконец, не глядя на меня.

— Ты уже это говорил.

— Еще раз говорю.

— Ладно.

Он хмыкнул.

— Не любишь, когда тебя хвалят?

— Не люблю, когда к похвале что-то привязано.

Тигре повернул ко мне голову. В темноте его лицо выглядело жестче, чем днем: скулы, тяжелый рот, узкие глаза.

— Умный?

— Моментами.

Он снова затянулся.

— Поэтому и говорю с тобой, а не с Чино и не с теми двумя идиотами из машинного.

Я ничего не ответил. Ветер шел справа, тянул сигаретный дым мне в лицо. С кормы доносился равномерный железный гул — машина работала ровно, уверенно. Вахта на мостике жила своей отдельной жизнью. До нас никому не было дела.

— Есть одна непыльная работка в Одессе, — ровно сказал Тигре.

Вот оно. Я ждал чего-то подобного еще с той ночи на Кубе. Слишком уж быстро у него изменился взгляд. Просто на уважение не похоже. Такие без расчета не откровенничают

— Какая? — спросил я, прекрасно зная, что никакой «работки» выполнять не буду.

— Спокойная. И хорошо оплачивается.

— Это не ответ.

— Это начало.

Он выбросил окурок за борт. Красная точка мелькнула, и исчезла в черной воде.

— Ты парень спокойный, — продолжил он. — Не пьешь как свинья. Рот держишь закрытым. Не трус. И думаешь раньше, чем машешь руками. Таких на судах мало.

— И?

— И мне нужен именно такой.

Я чуть усмехнулся.

— Ты меня сейчас нанимаешь, или сватаешь?

Он не улыбнулся.

— Не шути. Я серьезно.

— Я тоже.

Тигре немного помолчал. Потом сказал пониженным голосом:

— На борту есть товар. Не корабельный. Не для команды. Нужно, чтобы в Одессе его вынесли через контроль и передали человеку на берегу.

— Контрабанда?

— Да.

— Что за товар?

Он посмотрел прямо.

— Белый.

Я молчал.

— Порошок, — добавил он уже без обиняков. — Хороший. Чистый. Немного. Для такого объема тебе и в штаны прятать не придется.

Я не шевельнулся.

— Две тысячи долларов, — сказал Тигре. — Твои. Сразу после передачи.

Неплохо. Для его мира это огромные деньги. Для парня на палубе старого сухогруза — вообще кусок другой жизни. За такие деньги многие здесь и мать бы продали, не то, что пару пакетов с порошком отнести на берег.

Тигре внимательно следил за моим лицом. Ждал. Видимо, привык к тому, что люди сначала пугаются, потом прикидывают, а потом торгуются. Я спросил.

— Почему я?

Он будто ждал этого вопроса.

— Потому что ты не крыса, как Чино. Потому, что не болтун. Потому, что не похож на конченного наркомана или портовую мразь. Потому, что умеешь держать себя в руках. И потому, что я после Кубы понял: если дело начнет пахнуть кровью, ты сначала подумаешь, а не начнешь сразу резать воздух.

— Красиво раскладываешь.

— Как есть.

— А сам чего не несешь?

— Потому, что рожей не вышел, — сухо сказал он. — И потому что иногда лучше, когда товар идет не через того, кто его везет, а через другого, от кого никто не ждет.

Логика в этом была. Не без дыр, но была. Значит, схема уже отработанная, контакт в Одессе есть, канал существует давно. И меня в него сейчас пытаются воткнуть как новую, чистую прокладку. Я посмотрел в черную воду за бортом.

— Нет, — отвечаю качая головой.

Он не понял сразу.

— Что?

— Нет. Я в этом не участвую.

Тигре прищурился.

— Ты, кажется, не расслышал сумму.

— Расслышал.

— Две тысячи.

— Хоть пять.

Он помолчал. По лицу было видно: сначала решил, что я ломаюсь.

— Боишься? — спросил он.

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

Я повернул к нему голову.

— Я с наркотой не работаю.

Он смотрел на меня секунды три. Потом коротко хмыкнул.

— Принципы?

— Да.

— На этом корыте?

— Везде.

Тигре скривил рот, как будто попробовал что-то горькое.

— Ты странный, Санчо.

— Ты не первый, кто мне это говорит.

— Две тысячи — большие деньги.

— Для кого как.

— Для тебя тоже.

— Может быть.

Он начал раздражаться. Не бурно, а глубоко, как человек, который редко слышит отказ в таком деле и теперь не понимает, что это: гордость, страх или просто дурь.

— Слушай, — сказал он уже жестче. — Если ты переживаешь, то это не дети в подворотне нюхать будут. У них на это бабла не хватит. Это для богатеньких и испорченных. Тебе надо будет только донести и отдать. Все.

— Тем более нет.

— Почему?

— Потому что мне плевать, кому оно пойдет. Сам товар — дерьмо. И я в этом дерьме участвовать не буду.

Тигре какое-то время молчал. Волна мягко ударила в борт, судно чуть качнуло. Где-то на корме лязгнуло железо.

— Ты сейчас, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — сказал он тихо.

— Нет. Я как раз очень хорошо это помню.

— И все равно отказываешь?

— Да.

Он усмехнулся. Но без веселья.

— Знаешь, за что я тебя после бара зауважал? Даже не за то, что ты все там остановил, а за то, что не дрогнул когда на тебя надавили. А теперь думаю, может, ты просто дурак.

— Может быть.

— Или играешь в чистенького, а на самом клейма поставить негде.

— Я не чистенький. Просто не работаю с наркотой.

Он покачал головой. Потом достал новую сигарету, закурил, сделал две быстрые затяжки и сказал уже почти спокойно.

— Хорошо. Нет — значит нет. Насильно мил не будешь.

Это прозвучало слишком легко. Значит, настоящая часть разговора только начиналась.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Но теперь слушай внимательно. То, что я тебе сказал, не должно уйти дальше этого железа.

Он постучал костяшкой пальца по кнехту.

— Ни Рамону. Ни Матео. Ни Чино. Вообще никому. Если этот разговор хоть где-то всплывет, я первым делом подумаю на тебя. И тогда уже без обид.

Я смотрел на него молча.

— Без обид, понял? — жестче повторил он.

— Понял.

— Слово?

— Я не стучу. Но и второй раз с таким предложением ко мне не подходи.

Он чуть сузил глаза.

— Это уже похоже на совет.

— Это похоже на границу.

Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Потом Тигре затянулся, встал и стряхнул пепел за борт.

— Ладно, Санчо. Будем считать, что разговора не было.

— Хорошо.

— Очень надеюсь, что ты умеешь забывать.

— Умею.

— Посмотрим.

Он пошел первым, не оглядываясь. Я поднялся следом. Мы вместе дошли до носовой лебедки, еще раз проверили крепление, потом разошлись: он вниз, в надстройку, я дальше по палубе, завершать обход.

Но разговор не закончился. Он просто на время был отложен. Я шел вдоль борта, машинально проверяя глазом талрепы, крепление, воду в шпигатах, а сам уже понимал простую вещь: Тигре только что не «проявил доверие». Он только что положил мне в карман тяжелый камень. Теперь я знал лишнее. А люди вроде него не любят, когда лишнее знание остается лежать в чужой голове без пользы.

У трапа на полуюте мелькнула тень. Чино. Он стоял внизу, в проеме двери, будто просто вышел поссать или подышать. Но слишком уж внимательно посмотрел в мою сторону. Даже в полумраке было видно его тонкое, крысиное лицо.

Значит, не только мы с Тигре бодрствуем этой ночью. Чино еще раз кинул взгляд, сплюнул за борт и скрылся внутри. Я закончил обход, расписался в журнале у вахтенного и только потом спустился в каюту.

Там было душно. Иллюминатор приоткрыт на палец, но толку от этого почти никакого. Матео уже спал, тихо посвистывая носом. Чино лежал на спине и, кажется, тоже спал. Только Тигре сидел на нижней койке у стола, без майки, в одних шортах, и точил нож маленьким камнем.

Он не поднял головы, когда я вошел. Я разделся, лег и закинул руки под голову. Камень тихо шуршал о сталь. Шурх. Шурх. Шурх.

Потом Тигре наконец сказал в темноту.

— Бывает так, Санчо, что человек делает глупость не потому, что плохой. А потому, что сует нос не туда куда нужно.

— Бывает, — ответил я.

— Главное — вовремя понять.

— Главное — не перепутать глупость с принципом.

Камень остановился. Тишина стала гуще. Потом Тигре снова начал точить нож.

— Спи, — сказал он после паузы. — Завтра будет много работы.

Я молча закрыл глаза, но сон не шел.

За переборкой гудела машина. Судно ровно, шло через черную воду. Где-то над нами на палубе стукнула плохо закрепленная железка. От сахара, впитавшегося в одежду и матрасы еще на Кубе, в каюте все еще стоял сладковатый сухой дух.

Я лежал и думал о двух вещах сразу. О том, что до дома оставалось уже не так много. И о том, что сегодня ночью я, возможно, получил себе на голову еще одну проблему. Отказ от легких денег такие, как Тигре, прощают редко. А отказ от наркотического груза — еще реже. Потому, что тут дело уже не в деньгах. Тут дело в лишнем свидетеле.

Я открыл глаза и посмотрел в темноту. Чино, кажется, еще не спал. Это было слышно по дыханию. Тигре тоже. Очень может быть, что с этой ночи на корабле началась настоящая охота. И снова встает вопрос. Ударить превентивно самому, чтобы не дать ударить другим, или спокойно ждать, пока они начнут первыми.

Вечная проблема соразмерного ответа. Ударь я тогда в поместье у дона Альберто первым, оставь за собой только трупы, и мне не пришлось бы возвращаться туда второй раз. Но, кем бы я тогда стал? Чем лучше чем они? А сейчас я лучше? Наверное. Именно потому, что задаю себе такие вопросы, а не спешу решить проблему доступным мне радикальным способом.

Глава 5

Глава 5

До Одессы и пункта выгрузки, оставалось уже совсем немного. Это чувствовалось даже не по приборам и не по расчетам в штурманской, а по самим людям. На всем судне появился тот особый настрой, который всегда бывает в конце рейса. Вроде все работают, ходят на вахты, драят, крутят, таскают, чинят, но мыслями люди уже совсем не здесь. Один думает о женщинах на берегу, другой о кабаке где можно как следует нарезаться, третий о том, как не попасться на таможне с лишним барахлом, четвертый кому и что должен отдать на берегу.

Я это чувствовал тоже. Только, в отличии от остальных, там впереди, за серым горизонтом, действительно был мой дом. Дом, где меня не было уже больше двух лет. Что еще меня ждет на той стороне? Сердце радовалось и замирало в ожидании.

И чем ближе мы подходили к Одессе, тем яснее я понимал — с корабля надо уходить сразу и тихо. Идти обычным путем через досмотровых нельзя. Риск слишком велик. В случае провала все, что я так долго тащил через Панаму, Кубу и Атлантику, может накрыться медным тазом уже у самой цели. А меня, как контрабандиста ждет тюрьма…

После того разговора с Тигре, я стал еще осторожнее. Он внешне никак не изменился. Работал, как и раньше, молчал, иногда коротко бросал пару слов, но я уже видел, внутри у него бегают какие то свои неприятные для меня мыслишки. И Чино, сучонок, тоже стал крутиться рядом слишком уж часто. Он не лез ко мне в открытую, не подкусывал, как раньше, но иногда я ловил на себе его быстрый крысиный взгляд. Такой бывает у мелких тварей, когда они уже что-то знают, или что-то задумали.

На третий день после нашего разговора атмосфера на борту начала ощутимо меняться в худшую сторону. Сначала я почувствовал это на камбузе за завтраком. Обычно Тигре ел быстро и молча, не разглядывая никого, будто вокруг вообще пусто. А тут сидел с чашкой черного, как мазут, кофе, почти не ел и смотрел не в тарелку, а куда-то мимо людей. Чино напротив, был слишком оживлен. Что-то шепнул одному из машинных, потом другому, потом, заметив мой взгляд, сразу уткнулся в свою тарелку и сделал вид, что все, как всегда.

Потом Тигре дважды уходил вниз в трюмную часть, хотя ему там в это время делать было нечего. А ближе к вечеру, я увидел, как он возвращается от носовой части с выражением, как у пса, который не нашел свою любимую сахарную косточку.

На палубе в тот день работали все. После Босфора, судно шло уже северней. Воздух стал не таким знойным и липким, как в Атлантике и Средиземном море, и от этого дышалось легче. Мы подтягивали кое-где крепления, перепроверяли укрытия, драили, смывали старую грязь и сахарную пыль, которая, казалось, уже навсегда въелась в щели и металл. Рамон был в обычном своем состоянии — сухой, злой, собранный. Но даже он заметил, что на судне что-то не так.

Чино! — злобно рявкнул он с полуюта. — Ты чего сегодня крутишься по палубе, как таракан на камбузе?

Чино тут же изобразил оскорбленную невинность, буркнул что-то вроде «sí, boatswain» и принялся остервенело драить кнехт.

Вечером я стоял у борта, когда из тени надстройки вышел Матео. Он остановился рядом, неторопливо достал из кармана сигареты и зажигалку. Закурил, с удовольствием сделав несколько неторопливых затяжек. Постоял немного смотря на воду, а потом негромко сказал.

— Сегодня на борту дурной день.

— Почему? — интересуюсь у него.

Он пожал плечами.

— Чую. Что-то носится в воздухе, не очень хорошее.

— Из-за чего?

— Если бы знал, сказал бы иначе, — ответил он. — А так только чую. Когда люди начинают прятать глаза и лишний раз ни с кем не шутят, значит где-то уже завелась беда.

После этого он ушел, а через пару минут появился Тигре. Не подошел ко мне, не заговорил, просто встал у другого борта и долго смотрел на носовую часть. Потом медленно перевел взгляд на меня. Ничего не сказал и ушел вниз. Вот тогда я понял точно что-то точно случилось.

Утром все стало яснее. На судне не орали, не бегали, не устраивали обысков, но скрытое напряжение уже чувствовалось кожей. Чино ходил с лицом человека, который знает чужую тайну и ждет, когда она рванет. Один из матросов из машинной команды дважды поднимался на палубу без дела и слишком уж внимательно оглядывал носовые ящики. Тигре со мной почти не разговаривал.

Рамон тоже это заметил. После обеда он поймал Тигре на проходе и коротко спросил

— У тебя что, яйца перекрутило? Второй день рожа как после похорон.

— Все нормально, — неохотно ответил тот.

— Не ври мне, — спокойно сказал Рамон. — Когда у человека все нормально, он не смотрит на людей так, будто мысленно уже выбирает, кого первым резать.

Тигре промолчал. Рамон постоял, подождал секунду и ушел. Не потому, что поверил. А потому, что понял: если захочет — скажет сам, а если не скажет, значит пока лезть не время.

Ближе к вечеру меня отправили на нос — проверить крепление пары бочек и пройтись по мелочи вдоль лееров. Работа минут на двадцать. Когда я закончил и уже возвращался, увидел внизу, у одного из служебных закутков, Тигре и Чино.

Они меня не видели. Чино говорил быстро, вполголоса, своим шипящим голоском. Из обрывков я услышал только.

— … после того разговора…

— … кто еще мог…

— … он тихий, но я же видел…

Тигре слушал, не перебивая. Потом коротко бросил.

— Закрой пасть

И Чино сразу замолчал. Но не потому, что испугался. Скорее потому, что уже сказал главное Я пошел дальше так, будто ничего не заметил. Теперь картина складывалась. Что-то пропало. Не общее, не корабельное. Их. Личное. И меня уже начали примерять к этой пропаже.

Логика у Тигре была простая и оттого очень опасная. Я знаю про его товар. Я отказался. Я не пью и не болтаю. И главное — я на корабле новый. У меня нет своей команды. Меня удобно обвинить. А если потом утопить — еще удобнее. Кроме Рамона за меня никто не вступится. Но если все сделать тихо, то и боцман не защитит.

Вечером, когда уже смеркалось, я в очередной раз убедился, что дело серьезное. Тигре сам полез в носовую часть и минут десять ковырялся там один. Вернулся с таким лицом, что у меня уже не осталось сомнений. Пропажа не выдуманная. Он реально не нашел то, что должно было лежать на месте. За ужином он почти ничего не ел.

Чино сидел рядом, осторожно жрал и молчал, как крыса, которая знает, где лежит вкусный сыр, но пока делает вид, что это ей не нужно и она вообще не голодна. Один раз он все же посмотрел на меня — быстро, исподлобья, и тут же отвел глаза. Вот это и было самое говорящее.

Крыса внутри уже радовалась. После ужина, я нарочно не ушел сразу. Посидел, выпил воды, дал всем возможность разойтись. Не хотелось самому делать лишних движений в тот момент, когда вокруг тебя уже, возможно, начинают стягивать сети.

Но долго тянуть не пришлось. Когда я вышел в коридор, Тигре уже ждал. Стоял у переборки, руки в карманах шорт, лицо каменное.

— Пойдем, — сказал он.

Не спросил. Не предложил. Просто сказал. Я пожал плечами.

— Пойдем.

Мы поднялись на палубу. Вечер был тихий. Море катило длинную темно-синюю волну, воздух пах железом и солью. Где-то в стороне надсадно работала лебедка, кто-то ругнулся снизу, потом опять стало тихо.

Тигре остановился у носовой надстройки, там, где нас не было видно с мостика. Посмотрел на меня в упор.

— У меня пропал товар, Санчо.

Вот и все. Без прелюдий.

Я кивнул.

— Сочувствую.

— Не умничай.

— Я и не умничаю. Действительно сочувствую.

Он шагнул ближе.

— После того, что я тебе рассказал, пропал один пакет. Из хорошего места. Туда никто случайно не залезет.

— Значит, кто-то не случайно залез.

— Неслучайно — Кивнув согласился Тигре и уперся в меня взглядом — И я думаю, что это ты.

Я выдержал его взгляд.

— Нет.

— Не слишком ли быстро отвечаешь? — усмехнулся Тигре

— Потому, что ответ простой и не требует раздумий. — твердо говорю в ответ.

Тигре скривил рот.

— Ты знал, что на борту есть белый товар. Ты отказался. Потом, видно, решил подумать лучше. Или решил, что сам с ним что-то сделаешь в Одессе.

— Нет.

— Я тебе не верю.

— Это твое право. — пожимаю плечами.

Он замолчал. Потом сказал уже тише:

— Верни пакет. И все закончится.

Вот здесь уже было интересно. Значит, он еще не до конца решил, что меня надо резать. Пока еще оставлял щель: отдай — и, может быть, останешься жив. Только проблема в том, что я не брал и отдавать мне было нечего.

— Мне нечего возвращать, — так и сказал я.

Он смотрел долго.

— Я тебе в последний раз говорю по-хорошему.

— И я тебе в последний раз говорю спокойно — я ничего не брал.

— Ты не понимаешь, Санчо, — тихо сказал Тигре. — Это не просто деньги. Это чужие деньги, очень серьезных людей. Там люди с той стороны ждут свое. И если товар не найдется, кто-то должен будет заплатить. А я очень не люблю платить за чужую жадность.

— Тогда ищи там, где жадность действительно есть.

Он сразу понял намек.

— На Чино думаешь?

— Я ничего не думаю вслух, — ответил ему. — В отличие от некоторых…

Лицо у него чуть дернулось. Значит, мысль такая у него в голове мелькала. Но пока не укладывалась. Чино был свой. Крыса, но своя. А я чужой. Чужого обвинять всегда легче.

— Ты опасно играешь, — сказал Тигре.

— Я просто не даю тебе вешать на меня чужое дерьмо.

Он подошел еще ближе. Я даже почувствовал резкий запах его пота.

— Слушай меня внимательно, Санчо. До Одессы осталось немного. Если к тому моменту пакет не найдется, я разберусь с тобой. Без свидетелей. Без шума. И никто на этом корыте не удивится, если ты ночью поскользнешься и уйдешь с разбитой головой за борт. Понял?

— Понял.

— Хорошо понял?

— Очень хорошо.

— Тогда думай и решай быстрее.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я остался стоять у переборки и смотреть в темнеющее море. Вот теперь все стало окончательно просто. Мне не нужно было больше гадать, как они ко мне относятся. Не нужно было строить иллюзий. Не нужно было ждать, пока ситуация сама как-то рассосется. Ничего не рассосется. Нужно уйти с этого корыта раньше, чем Тигре решит, что время разговоров кончилось.

* * *

К утру следующего дня воздух изменился. Это сложно объяснить человеку, который никогда не подходил к родному берегу после долгого пути. Сначала ничего особенного вроде не происходит. То же самое море, та же качка, тот же гул машины, и та же палуба под ногами. Но потом, в воздухе внезапно появляется что-то свое. Даже не запах, а лишь намек на запах. Неясный, слабый, но хорошо узнаваемый. Будто издалека до тебя дотягивается чужая еще пока земля, на которую ты скоро ступишь ногами.

Я это почувствовал еще до рассвета. Вышел на палубу пораньше, будто просто подышать, а сам долго стоял у борта и смотрел вперед, в серую, едва просветлевшую мглу. Волна здесь уже была другая. Ветер тоже изменился.

Почти пришли. К завтраку это знали уже все. На судне всегда чувствуется, когда земля близко. Даже если никто ничего не говорит. Начинают чаще вылезать на палубу, без дела смотреть вперед, лишний раз поправлять одежду, нервно хохмить. Машинные — и те высовывались наверх чаще обычного.

Чино сегодня вообще крутился как заводная юла. Мельтешил то тут, то там, подходил к людям, шептался, кидал взгляды. Тигре, наоборот, стал еще тише и суше. После вчерашнего разговора он на меня почти не смотрел, но я прекрасно понимал, что это хуже открытой вражды. Когда такие, как он, перестают сверлить тебя глазами, значит решение у них внутри уже созрело.

Ближе к полудню на горизонте появилась береговая полоса. Сначала просто далекая темная черта на горизонте. Потом над ней начали проступать какие-то пятна, башни кранов, тонкие мачты, неясная городская дымка. А еще позже стали различимы суда. Много. Танкер, несколько сухогрузов, что-то пассажирское, пара мелких судов. Все это стояло на серой воде вразброс, но при этом было ясно: мы подходим к большому порту.

К Одессе. Меня от одного этого слова изнутри аж дернуло. Одесса. Родная земля. Свой язык. Свои люди, вывески, очереди, визгливые тетки на рынке, бабки торгующие стаканчиками семечек, пьяненькие мужики с бутылками портвешка, шумные грузчики, пивные с местным колоритом. Все свое, такое родное, почти уже забытое, но все же сидящее глубоко в памяти.

На мостик поднялся капитан. Потом пришел старпом. Началась обычная предпортовая суета. Сигналы, переговоры, беготня, подкрашенная внешней деловитостью. Но довольно быстро стало понятно — сразу к причалу нас не поведут. Очередь. Оформление бумаг. Вечно занятый диспетчер. Порт забит, все как везде. Мне это только на руку.

К вечеру мы встали на внешний рейд. Я ждал этого, и все равно смотрел на берег жадно, как мальчишка на сладости на витрине магазина. Вокруг тянулись огни. Берег был уже не полосой, а длинной цепью желтоватых точек, редкими яркими пятнами, красными огнями на кранах. Над водой стоял глухой портовый гул, доносившийся даже сюда: низкие гудки, лязг, редкий металлический звон, будто где-то за черной водой работал огромный, не до конца видимый механизм.

Судно тяжело легло на якорь. Сначала короткая команда с мостика, потом вибрация по корпусу, потом глухое железное дрожание цепи, от которого вся носовая часть будто бы на секунду напряглась. Я стоял у рейлинга и смотрел вперед, пока «Мар Карибе», наконец не замерла, чуть подаваясь на волне и разворачиваясь носом к ветру и течению.

Берег теперь был виден очень хорошо. Не рукой подать, конечно. Несколько километров. Четыре, может пять. Я остался на палубе дольше, чем надо. Делал вид, что смотрю на огни, а сам оценивал все по-настоящему. Где берег ниже. Где больше темных пятен без застройки. Как идет ветер. Как ложится волна. Где стоят другие суда. Нет ли рядом катеров. Где можно будет уйти с курса фонарей, если на борту после моего исчезновения начнется шум. Я запоминал, укладывая схему у себя в голове. Предстоял самый сложный — финальный этап возвращения, и здесь нельзя было ошибиться.

Изначальным моим планом было уйти с корабля тихо и именно морем с дальнего рейда. Официальный выход через таможню мне заказан по определению. У меня с собой больше ста тысяч долларов. Риск, что поймают почти стопроцентный. Таможня в Союзе работает как нужно и надеяться на авось глупо. Если бы не это, то можно было бы просто выйти как все в увольнение и тихо раствориться на одесских улочках.

Пять километров до берега ночью, в теплой июльской воде, я проплыву. Это не Миссисипи в декабре. Да, будет не просто. Ну, а когда мне в этой жизни что-то давалось просто? Все приходится буквально выгрызать у судьбы зубами. И возвращение домой здесь не исключение. Не триумфальное с цветами, фанфарами и красной ковровой дорожкой, а тихое, незаметное. Войти и затаиться. Обжиться, подумать и только потом действовать дальше…

У меня уже собран береговой комплект. Непромокаемая сумка, куда я сложил специально купленные вещи, чтобы не выделяться на берегу среди обычных советских граждан. Сумку с вещами я уже незаметно вынес в «боцманку» и спрятал в хламе. Деньги из тайника заберу в самый последний момент. Они у меня упакованы хорошо, и должны без проблем перенести ночной пятикилометровый заплыв.

Уходить нужно обязательно уже этой ночью. Завтра нас могут поставить под разгрузку и время будет упущено. Да и, судя по обстановке в коллективе, это будет лучшим решением.

Что над моей головой сгущаются тучи, я понял окончательно, когда за ужином Чино слишком уж быстро замолчал при моем появлении, а Тигре даже не поднял головы, только спросил у кого-то из своих:

— Ночью кто на палубе?

Спокойно спросил, как между делом. Но я услышал. И он услышал, что я услышал. Ни один из нас на другого не посмотрел. Время разговоров закончилось.

После ужина Рамон дал обычные распоряжения: не жрать ром как свиньи, не шататься где не надо, утром быть живыми и на ногах. Завтра ожидается тяжелый день. Потом будет время расслабиться. А пока, не дай бог, если кто-то позволит себе лишнего… Говорил он как всегда, но я уже видел — и он тоже чувствует что-то неладное. Просто пока не понимает, что именно. Или делает вид, что не понимает. На таких судах, лишнее знание иногда опаснее незнания.

* * *

Я спустился в каюту, лег на койку и минут десять просто слушал корабль, выгоняя все лишние мысли и настраиваясь на предстоящее. На рейде судно живет иначе. Машина уже не тянет судно вперед, только вспомогательные механизмы работают ровно и глухо. Волна подхватывает корпус мягче. Скрип другой. Паузы между звуками длиннее. В такой тишине каждый шаг в коридоре слышится более отчетливо.

Потом я задремал и проснулся как от толчка — без пятнадцати минут два. Глянул на часы. Не вставая, помассировал лицо, руки, ноги, потом несколько раз до отказа напряг все мышцы, приводя тело в тонус. Сел на своей койке. Потянулся и неторопливо обул кроссовки. Я вел себя максимально обыденно. Если кто в каюте не спит, пусть думают, что мне приспичило в гальюн.

Встаю и немного шаркая ногами, как со сна бреду к двери. Не смотрю на соседей по каюте. Нужно быть максимально расслабленным, чтобы ни у кого не возбудить подозрений. Выхожу в коридор и на самом деле первым делом иду в гальюн. Там быстро плескаю водой на лицо, смывая остатки сна и еще раз, быстро разминаю все тело, готовясь к действию. Чувствую как кровь быстрей пошла по телу. Адреналин от задуманного уже пьянит мозг чувством опасности. Хочется сделать все быстрее и пройти этот этап. Сознательно сосредотачиваюсь на дыхании и замедляю себя. Спешка сейчас вообще не нужна.

Выхожу из гальюна. Осматриваюсь. Вроде все чисто. Вместо каюты иду на палубу. Ну типа захотелось мне посмотреть на звезды.

Снаружи, некоторое время просто стою, прислушиваясь. Если не считать звуки работающего порта, и мерный плеск волн о борт — все тихо. Неторопливо иду в «боцманку», и, загодя подобранной железкой, вскрываю простенький замок.

Включаю припасенный маленький электрический фонарик. Шарю им в темноте. Вот оно! Подпираю дверь тяжелым ящиком. Вытаскиваю из хлама заранее положенную туда непромокаемую сумку с вещами. И кладу ее прямо на ящик. Потом, вытащив из ящика отвертку и зажав ее в зубах, карабкаюсь по стеллажу. Быстро откручиваю винты крышки закрывающей вентиляционное отверстие. Пояс с деньгами на месте. Ставлю крышку обратно, прихватив парой винтов.

Спускаюсь вниз. Поднимаю майку, зажимаю ее зубами и тщательно обматываю пояс вокруг тела, застегивая на специально пришитые пуговки, чтобы не слетел в воде. Заправляю майку в шорты, чтобы скрыть пояс. Подхватываю сумку с вещами и, перекинув ее через тело наискосок, максимально затягиваю ремень крепления, чтобы она плотно сидела на теле и не болталась. Несколько раз подпрыгиваю и двигаю руками. Вроде все держится, двигаться не мешает и ничего не гремит. Теперь осталось выйти на палубу и незаметно спрыгнуть в море.

Отодвигаю ящик от двери и открываю ее выходя на палубу. И сразу же вижу четыре тени, полукольцом обступившие выход. Подловили суки! Угадываю по габаритам Тигре и Чино. Двое других кажется из машинных. У Чино и у одного из машинных в руках большие ножи. Делаю шаг назад.

— Так-так, — насмешливо цедит Тигре — кажется у нас тут завелась помойная крыса, что шарит по чужим нычкам.

Понимаю, что не стоит, но все же даю им шанс.

— Дайте дорогу — тихо, но с явной угрозой, говорю ему.

Периферийным зрением отслеживаю движения всей четверки. Самые опасные здесь Чино и машинный с ножами. У других они тоже могут быть, но пока не вижу.

— Покажи, что в сумке — требует Тигре и протягивает руку. — Давай ее сюда.

Тигре стоит спокойно, он уверен в себе. Конечно же, их четверо, и у них, по крайней мере, двое с ножами. А я один и без оружия.

— Ладно.

Делаю вид, что подчиняюсь, и собираюсь снять с тела сумку, но, внезапно, хватаю Тигре за протянутую за сумкой руку и, сделав резкий рывок на себя, подсекаю ногой, швыряя его на машинного. Тигре в полете своей массивной тушей сшибает подельника с ножом и они оба летят на палубу.

— Получи, козел! — шипит Чино и делает быстрый взмах ножом в мою сторону.

Отбить не успеваю, только рву тело назад. Лезвие все равно краешком цепляет левое плечо, обжигая резкой болью. Второй машинный сразу же пытается ударить меня кулаком. Ныряю под бьющую руку и сделав зацеп ногой, толкаю его на Чино. Машинный летит на палубу.

Чино ловко отскакивает назад, пропуская падающее тело мимо и снова пытается атаковать ножом. Он уже не размахивает им из стороны в сторону, а бьет на поражение, тычком в живот. Слышу шум сзади и понимаю, что там Тигре и еще один. Они, скорее всего, уже оправились от падения, и сейчас атакуют.

Быстро иду вперед, прямо на удар Чино, сбивая его руку с ножом в сторону. Сразу прихватываю ее своей левой и с ходу врезаюсь правым локтем ему в лицо. Делаю скрутку корпусом и Чино, роняя нож, летит вниз.

Пока вожусь с ним, получаю мощный удар ногой по спине сзади. Меня сильно бросает вперед. Чуть не падая, делаю по инерции пару шагов, и выстреливаю пяткой правой ноги назад. Попадаю по кому-то, отшвыривая его от себя.

Нет времени смотреть кто там. Просто рвусь к борту и прыгаю, пытаясь перелететь через поручни. Кто-то хватает за сумку на спине. Нога скользит по палубе, и я не перелетаю чисто, а воткнувшись, в поручни неуклюже переваливаюсь через них. Сильно бьюсь боком о холодный метал. Мгновения беспорядочного полета и вхожу в воду. Не чисто. От удара о поручни, меня развернуло в воздухе.

* * *

Удар о поверхность вышиб из меня воздух, как хороший мидл-кик по печени. В нос и рот полезла соленая горечь морской воды. На секунду я вообще не понял, где верх, где низ, только темная тяжесть воды навалилась со всех сторон. Бок, которым я саданулся о поручни, вспыхнул тупой горячей болью. Левое плечо, полоснутое ножом Чино, омытое соленой водой резануло так, будто кто-то прошелся по ране наждаком.

Определился с направлением. Иду вверх. Наконец, я вынырнул на поверхность жадно, с хрипом, хватая воздух широко разявленным ртом.

Позади, над темной громадой судна, уже метались крики. Кто-то орал по-испански. Кто-то матюгнулся. Сверху мелькнул узкий луч фонаря, и круг света пробежал по черной воде и ушел в сторону. Я сразу нырнул снова, не глубоко, а ровно настолько, чтобы меня нельзя было увидеть сверху, потом вынырнул уже дальше и, отплевываясь, начал работать руками и ногами.

Не быстро. Главное сейчас не рвать темп и не спешить. Не ломиться как испуганная волками скотина с пастбища. Не дать сердцу уйти в молотилово, а дыханию сбиться. Паника убивает в воде не хуже ножа.

Раз. Два. Выдох в воду. Вдох короткий, через рот. Раз. Два. Выдох.

Я заставил себя смотреть не назад на корабль с мечущимися по палубе людьми, а вперед. Там, далеко, виднелась только цепочка огней и густая черная масса между ними. Свой берег. Родной. Но если начать думать о нем слишком настойчиво, можно сорваться в дурной, жадный темп, и тогда мышцы забьются раньше времени. А у меня еще рана и сильный ушиб ребер. О этом тоже не стоит сейчас думать. Все это потом на берегу…

Сумка сильно мешала. Я это понял почти сразу. Она держалась как надо, но все равно, тормозила меня, тянула плечо и ломала ритм. Хотелось одной рукой поправить ее, перевесить, поддернуть выше, но я не стал. Любое лишнее движение сейчас было в минус. Пусть сидит как сидит. Лишь бы не ушла.

Я перевернулся на спину, дал себе несколько секунд отдыха. Черное небо над головой. Мигающие звезды. Далекий желтый пояс берега. Корабль с которого я ушел уже просто темная горбатая туша с несколькими огнями. Криков почти не слышно. Хорошо. Значит, или не видят меня, или уже поняли, что с борта сейчас ничего не сделать.

Я снова перевернулся на грудь и пошел ровным, длинным кролем. Бок ныл с каждым движением. Не острой болью. Тупой, мерзкой, глубокой. С такой болью тело не кричит, а все время тихо шепчет — остановись, передохни, не надо так спешить. Я отключил эту мысль, как выключают надоевшее радио. Просто отодвинул в сторону.

Плечо жгло сильнее. Там было проще — порез не глубокий, кровь уже смыло, а соль только немного кусалась в ране. Это терпимо. Дышать. Считать. Не думать о расстоянии, не думать о береге и о том, что будет дальше. Плыть, считая гребки. Это просто работа.

Я уже не раз проходил через такое. Не точь в точь, но подобное. Когда кусок слишком большой, его нельзя глотать целиком. Надо резать на маленькие кусочки. Не «доплыть до берега», а «держать темп до следующего вдоха». Не «еще пять километров», а «еще сто гребков». Потом еще сто. Потом еще… Маленькие цели всегда проще и понятней чем большие. Выполнил маленькую цель, получил удовольствие и пошел к следующей. Так мозг не ломается, а получает удовольствие от достигнутого результата.

Я считал гребки. После первой сотни — дыхание устоялось, мышцы разогрелись и руки пошли ровнее. После второй — согрелось все тело, и вода уже не казалась чужой. После третьей — я начал чувствовать волну. Она шла не в лоб, а чуть сбоку, с длинным мягким подъемом. Это было хорошо. Не шторм. Не прибой, который бьет как кувалда. С такой волной можно жить.

Иногда я, отдыхая, снова переворачивался на спину, неспешно работал ногами и тупо смотрел на звездное небо. Потом, снова ложился на грудь и плыл, считая гребки.

Берег приближался очень медленно. Почти издевательски медленно. Но все же он приближался. Огни уже начали дробиться и разбиваться на группы. Где-то правее лежала более яркая полоса порта. Туда мне не надо. Там свет, люди, патрули, бетон, причалы. Мне нужен был глухой кусок. Темный. Пустой. Такой, где можно выползти как морская тварь, а не как человек.

Слева, дальше от основного света, берег выглядел более располагающе к моим целям. Темные пятна, провалы, редкие огоньки наверху. Похоже на обрывистую полосу. Хорошо. Туда и держим путь.

Я работал руками и ногами уже почти машинально. В какой-то момент вдруг ясно понял, что устал по-настоящему. Не просто «тяжело плыть», а именно смертельно устал. Все же за последний год я прилично подсдал. Плечи налились свинцом. Бедра начали тупо гореть. Сумка резала ремнем ключицу. В голове на секунду мелькнула очень дурная мысль — лечь на спину и просто полежать на воде подольше.

Я тут же ее задавил. Полежать можно будет, уже на берегу. Не сейчас. Снова выдох. Вдох. Раз. Два. Раз. Два. Потом берег стал уже не абстрактной черной линией, а реальностью. Он разросся и навис. Я увидел его отчетливо. Темный склон. Где-то наверху редкие огни. Внизу — рваная, почти черная полоса. И камни. Большие, лежащие на кромке, куда набегала волна. Не пляж в обычном курортном смысле. Не песчаная полоса. А дикий кусок берега, на который днем, может, и вылезают купальщики, но ночью там делать нечего никому.

Отлично. Я замедлился и начал думать. Тут уже нужны не сила и выносливость. Тут уже нужен точный расчет. Волны шли сериями. Длинный подъем, потом сброс, потом еще один. Между камнями белела пена. Если полезть дуриком, можно приложиться башкой о скалу и на этом все закончится. Значит, не лезем. Ждем, пока волна сама вынесет.

Я завис чуть дальше прибоя, ловя ритм. Одна волна — мимо. Вторая — тоже. Третья пришла шире и больше. Вот она. Я подался вместе с ней к линии прибоя. Волна мягко подхватила, подняла, понесла. Я увидел прямо перед собой мокрый темный камень, блестящий как мокрая спина тюленя. Выставил руки, подтянул корпус и в последний момент почти упал на камень грудью.

Меня шмякнуло о скалу жестко, но терпимо. Отчаянно цепляюсь за скользкий камень сдирая ногти. Следующая волна тут же ударила сзади, вбила меня выше, снимая кожу с ладоней и коленей, но зато помогла. Я снова вцепился в камень как краб и пару секунд просто лежал на нем, тяжело дыша, пока вода с шумом не схлынула обратно. Все. Я был на берегу.

Встал не сразу. Это было бы глупо. Сначала пополз, перевалился выше, за гребень, в темную щель между валунами, куда уже не доставала прямая волна. Там сел на корточки, прислонившись спиной к холодному камню, и несколько секунд просто дышал.

Воздух здесь был другим. Береговым. Сырым. С резким привкусом водорослей, мокрого известняка и чего-то городского, едва уловимого даже здесь. Родина пахла не духами. Родина пахла обычной нормальной жизнью.

Я заставил себя не расслабляться. Перебрался подальше от линии прибоя. Сначала — осмотр. Левое плечо. Порез есть, но кровь уже не идет. Края раны разошлись слабо, значит, ничего страшного. Бок — хуже. Я задрал мокрую майку и, даже в темноте, рукой понял: там здоровенная наливающаяся шишка, ссадина и, скорее всего, завтра будет фиолетовый блин на полкорпуса. Но ребра, кажется, целы. Дышать больно, но не режет. Жить можно.

Снял сумку, проверил застежки. Все на месте. Потом быстро разделся, стараясь не дрожать от ветра и адреналинового отходняка. Мокрые шорты, майка, все это тут же потянуло холодом. Снял пояс с деньгами.

Из сумки достал вещи: полотенце, простые темные джинсы, рубашку, носки, кроссовки. Первым делом как следует обтерся полотенцем. Потом оделся быстро, без суеты. Натянул джинсы, надел рубашку потом носки и кроссовки. В сухой одежде сразу чувствуешь себя человеком, а не выброшенной на камни морской тварью.

Мокрое шмотье я запихнул в сумку. Потом просушу. Пояс с деньгами пока туда же. Потом осторожно выглянул из-за камня. Пляж — если это вообще можно назвать пляжем, был совершенно пустым. Темнота, валуны, узкая черная полоса воды, шорох прибоя. Теперь, мне нужно дождаться покуда не начнет рассветать и сделать еще пару важных дел.

Глава 6

Глава 6

Чино лежал на койке одетым и, время от времени, трогал языком шатающийся зуб. Во рту у него до сих пор стоял мерзкий вкус крови. Верхняя губа сильно распухла, левая щека налилась так, что глаз открывался не до конца. Санчо врезал ему этой ночью локтем так, будто не бил человека, а выбивал клин из доски. Сукин сын! Чтоб он сдох, падла.

Судно уже становилось под разгрузку. Снаружи, временами глухо лязгало железо, кричали на палубе, скрипели лебедки. Иногда сверху доносились резкие голоса. Один раз Чино ясно услышал голос Рамона. Второй — Тигре. Говорили быстро, зло. Потом кто-то с размаху хлопнул дверью.

Чино осторожно усмехнулся и тут же поморщился от боли. Тигре сейчас бесился. И было из-за чего. Новенький ушел. Причем ушел у него из рук, да еще и красиво хлопнув дверью напоследок. Теперь, можно было сколько угодно рассказывать, что Санчо, мол, вор, крыса и вообще чужой. Но факт оставался фактом: Тигре упустил крысу. Не удержал у себя под носом, на своем же борту. Для таких, как он, это хуже, чем просто пропажа пакета с товаром.

Чино снова осторожно потрогал языком зуб и сплюнул в тряпку. Санчо он ненавидел уже спокойно. Без прежней горячки. Он ненавидел его даже не за тот удар в баре. И не за сегодняшнюю ночную драку. А за то, как тот появился на корабле весь такой, собранный, уверенный, в себе. Не лебезил, не просил, не пил с ними на равных. Он будто смотрел на них сверху вниз, даже не стараясь этого особо скрывать.

Теперь не будет смотреть. Он осторожно повернул голову к переборке у своей койки. Снаружи ничего не было видно, но Чино и так знал, что за ней. В пустоте, между листами железа и обшивкой, лежит пакет. Небольшой. Плотно замотанный. Там, где его никто не найдет без точного знания. Не в старом тайнике, который уже все равно спалился, а в его собственном, тихом месте, куда он однажды сунулся от скуки, а потом приберег на будущее.

Вот и пригодилось. Он не собирался сбывать товар сразу. Он не дурак. Сначала нужно было переждать. Пусть Тигре побегает. Пусть побесится. Пусть попривыкнет к мысли, что Санчо ушел в море не с пустыми руками, а с его товаром. Когда все чуть осядет, можно будет уже тихо подумать, как аккуратно скинуть пакет уже на другом берегу и кому. Не самому, конечно. Только дураки так делают. Но нужные люди найдутся. На хороший кокаин в порту всегда найдутся желающие.

Главное, что все сложилось почти как надо. Санчо ушел. Тигре выставился перед всеми дураком. А пакет остался не в воде, а там, где ему и место. Чино снова усмехнулся одними разбитыми губами.

Если бы не этот удар, вообще было бы красиво. Вышел бы новенький из боцманки, Тигре с ребятами бы его прижали, пошарили по шмоткам, что-нибудь обязательно нашли бы. Ведь не зря он ночью полез в боцманку и вышел оттуда с сумкой. Значит, у него там точно было что-то очень важное. Забрали бы сумку, нож под ребро, и за борт. Даже пискнуть бы не успел.

Но и так вышло неплохо. Санчо или доплыл до берега, или сдох где-нибудь между рейдом и берегом, что скорее всего. В любом случае, обратно он уже не вернется.

Искать и заявлять о пропаже человека местным властям никто не станет. Себе дороже выйдет. Все как всегда скроют. Был человек и нету. Мало ли, может волной смыло, а можеть, сам головой тронулся и за борт спрыгнул…

В коридоре раздались чьи-то шаги. Чино сразу закрыл глаза и сделал вид что ему очень плохо. Он тут прохлаждается во время разгрузки не просто так, а потому что встать не может. Дверь приоткрылась. Кто-то заглянул. Не Тигре. Один из машинных.

— Спишь? — шепотом спросил тот.

Чино чуть приподнял веки.

— А что мне, плясать? — слабым голосом сказал он — Голова просто раскалывается.

Машинный криво усмехнулся.

— Тигре там наверху злой как собака.

— Ну и хрен с ним.

— Он думает, Санчо товар с собой утащил.

Чино равнодушно пожал плечами.

— Может, утащил. А скорее всего, он на дне уже лежит и рыб этим товаром кормит.

Машинный помолчал, потом сказал:

— Ладно, пойду я а то там Рамон зверствует, как с цепи сорвался. Тебя последними словами ругает, грозит оштрафовать

— Ага, иди — согласился Чино и добавил. — Пусть штрафует, сука…

Машинный хмыкнул и закрыл дверь. Чино остался один. Он долго смотрел в потолок. Все произошло правильно. Так, как и должно было случиться. На судне не любят чужих. Особенно таких чужих, которые слишком быстро начинают держаться как свои.

Он осторожно сунул руку под тонкий матрас, нащупал нож и успокоился. Потом убрал руку обратно. За переборкой снова закричали. Слов было не разобрать. Чино закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Пусть орет. Пусть Тигре ищет свою крысу в море.

Настоящая крыса лежала здесь. С разбитой мордой, шатающимся зубом и пакетом хорошего белого товара за тонкой железной стенкой у самой головы.

* * *

Незаметно начало рассветать. Сначала, просто ушла ночная чернота. Потом море стало не плещущей темной пустотой, а живой зеленоватой массой, тяжело ворочающейся у берега. Камни вокруг тоже начали проступать один за другим — мокрые, со скользкими зелеными потеками водорослей на боках. Слева по берегу, тускло желтели ночные огни. Воздух стал как-будто плотнее. Теперь в нем ясно чувствовались мокрый известняк, морская тина, и соль.

Я сидел на сумке за валуном, привалившись плечом к холодному камню, и ждал, пока совсем рассветет. Спешить было некуда, но и засиживаться тоже нельзя. Чем выше поднимется солнце, тем больше шансов, что сюда приползет какой-нибудь ранний купальщик, рыбак, бродячая собака, которая начнет меня облаивать, или просто придет шальной пацан с соседней дачи. Ночью это место казалось диким и пустым. Днем, оно уже могло стать совсем другим.

Я еще раз ощупал бок. Еще больно, но терпимо. Шишка налилась приличная. На плече порез тоже чувствуется, но кровь уже не идет. Ночью я не меньше двух часов потратил на внутреннюю работу. Прогнал большой небесный цикл, собрал горячий шар в дань-тяне, вымыл красноту и заглушил боль в плече и боку. К утру стало заметно легче. Теперь чувствовал себя гораздо лучше. Жить можно.

Главное, больше не подставляться. До города рукой подать, а у меня сейчас на теле в поясе столько денег, что за такую сумму могут не только чужака прирезать, но и родного отца продать.

Именно поэтому, первым делом мне нужен временный тайник. Я расстегнул рубашку, ремень на джинсах, потом пуговички на поясе и начал его разматывать. Пояс сидел плотно, только местами натер кожу. Пачки внутри были тугие, гладкие. Сам пояс еще чуть влажный, но это не критично. Упаковал я деньги хорошо. Пару тройку дней в земле, или в щели скалы, они точно переживут.

Я привел одежду в порядок и взяв сумку с вещами и деньгами пошел вдоль берега по камням, внимательно осматривая склон. На уровне прибоя прятать бесполезно и тупо. Нужно было место повыше, в складке скалы, куда надо специально пробираться, так чтобы туда без нужды никто не полез. А даже если захочет, то чтобы добраться было туда очень трудно ине всякому по силам.

Минут через десять нашел то, что искал. Чуть в стороне от места моего ночного выхода, метрах в трех с половиной над пляжем, скала давала косую трещину. Снизу ее почти не видно. Просто темный шов между камнями. Но если забраться справа по выступам, туда можно было дотянуться рукой. Внутри щель уходила глубже, чем казалось снаружи. Не пещера, конечно. Просто природный карман. Но для тайника — в самый раз.

Я оставил сумку внизу и поднялся по почти вертикальной стене осторожно, без суеты. Камень был сырой, местами скользкий, и один неверный шаг мог закончиться очень по-идиотски — сломанной ногой прямо у самого старта новой жизни. Добравшись до нужного места, я сперва сунул руку в щель почти по локоть. Сухо. Хорошо. Песка, мусора, следов воды нет. Еще лучше.

Снова спустился к сумке. Взял пояс плотно свернул и засунул в пакет, туда же — документы на Санчо Гомеса. Хорошенько замотал. Потом взял пакет в зубы и снова осторожно забрался к щели в скале. Протолкнул пакет в глубину кармана и сверху прикрыл плоским обломком камня, который лежал рядом на выступе. Не чтобы прямо намертво запечатать — так только лишние следы оставишь. А просто, чтобы случайный взгляд не увидел пакет, если кому-то придет в голову зачем-то сюда сунуться.

Потом спустился вниз и отошел на несколько метров. Критически осмотрел результат своих манипуляций. Ничего не заметно. Отлично. Значит, с этим решено.

Это временный тайник, так, чтобы перебиться, на несколько дней. Я хорошо это понимал. Ходить сюда часто нельзя. Прятать основной капитал в скале у моря дольше, чем нужно, — дурость. Но сейчас другого варианта не было. Тащить все с собой в город еще глупее. Там меня могли щупануть в транспорте, обчистить в толпе, а если совсем не повезет — принять милиционеры. Если при мне обнаружат такие деньги, тогда все. Считай приехали. В это время — это либо огромный срок, либо даже вышка.

Я вернулся за валун, где лежала сумка, и достал с шеи кожаный мешочек. Развязал шнурок. Вытащил запаянную в полиэтилен трубочку и разорвал ее зубами. Доллары внутри были в порядке. Ночной заплыв не повредил упаковку. Я выбрал две двадцатки, сложил вчетверо и убрал в отдельный внутренний карман сумки. Остальное вернул обратно в мешочек и снова повесил на шею, спрятав под рубашку.

Этого на первый заход хватит. Мне срочно нужны советские деньги. У меня ведь ни копья нет, ни поесть, ни на автобусе проехать, разве что только «зайцем», с угрозой быть пойманным бдительным контролером, ни снять комнату. Сорок долларов — сумма относительно небольшая, но для проверки людей и обстановки самое то. Если и кинут, то для меня это не смертельно. Если обменяют нормально — уже появится воздух и нужная связь. А дальше — видно будет.

Я еще раз посмотрел на море. Оно уже не казалось союзником. Ночью оно меня прикрыло и вынесло. Сейчас стало просто морем. Холодным, равнодушным и пустым. Судна на рейде с этого места видно не было, только где-то далеко торчали над линией воды неясные мачты и серые пятна корпусов.

Хватит прохлаждаться. Пора выдвигаться в город. Я закинул сумку на плечо, огляделся и начал искать выход наверх. Тропа нашлась не сразу. Не настоящая тропа, конечно, а просто место, где люди время от времени лазили с берега к обрыву и обратно. Земля была осыпавшаяся, с мелким каменным крошевом, сухой травой и кустами, цеплявшими за рукава. Поднявшись выше, я оглянулся.

Внизу лежал тот самый дикий кусок берега, куда меня ночью выкинуло море. Камни, пена, темная вода, все уже не страшное, а почти обычное. Если не знать, что здесь несколько часов назад вылез из моря человек с ножевым порезом, сотней тысяч долларов и колумбийскими документами на имя Санчо Гомеса — теми самыми, что Габриэль сделал мне больше года назад. Вспомнив о Габриэле, мысли автоматически перескочили на Паулину, и по сердцу снова резануло жесткой болью. Усилием воли я выгнал лишнее из головы и размеренно пошел вверх по тропинке.

Наверху оказалось проще. Низкий заборчик из скрученной на ржавых трубах проволоки, за ним чей то огородик с картошкой и помидорами. Узкая тропинка вьющаяся между кустами, потом грунтовка. За ней уже начиналась частная застройка. Заборы, из потемневших от временем досок, за ними покосившиеся домишки. За забором гавкнула собака. Послышался глухой звон ведра. Потом женский голос что-то сказал кому-то из дома. Слова я не разобрал, но даже не сами слова, а интонация ударила внутрь сильнее, чем море ночью.

Своя речь. Своя земля. Только расслабляться рано. Я сейчас здесь пока еще не свой, а чужой. Нужно время чтобы стать своим, раствориться и вжиться в эту жизнь заново.

Я одернул рубашку, поправил сумку на плече, проверил, как сидят джинсы и не слишком ли бросаются в глаза импортные кроссовки. Вроде нормально. Похож на курортника решившего побродить по незнакомому берегу. Таких летом в Одессе полно.

Я выбрал направление, где, по ощущениям, должна была быть дорога к городу, и пошел вперед. Без спешки. Как человек у которого все хорошо, и которому есть куда идти.

* * *

Тропинка быстро вывела меня к дороге, вдоль которой уже шла обычная утренняя жизнь. Впереди чадил черным дымом старенький зилок. Потом меня обогнал на велосипеде тощий старик в выцветшей майке, с тарахтящим на кочках бидоном, привязанным к багажнику. Навстречу прошли две женщины с сумками, о чем-то негромко разговаривая. Одна скользнула по мне равнодушным взглядом и тут же потеряла интерес. Это было хорошо. Чем меньше на тебе задерживаются чужие глаза, тем правильнее ты выглядишь. Я шел неспеша в прогулочном темпе. Спешащего человека легче выделить и запомнить. Медлительного тоже. А обычный, должен растворяться среди людей, как серый камень в пыли, среди десятков точно таких же камней.

Дорога постепенно вывела меня к более оживленному месту. Я вышел к пыльной трамвайной остановке. Рядом стоял голубой киоск «Союзпечати», еще закрытый по причине раннего времени. На самой остановке стояла пара мужиков в ожидании автобуса. Они курили и о чем то негромко разговаривали не обратив на меня ни малейшего внимания. Я встал рядом делая вид, что смотрю в сторону и незаметно прислушиваясь к их разговору. Ничего особенного. Они говорили о заводе и каком-то Петровиче, который требует гнать план и грозится лишить их премии. Обычные работяги спешащие не опоздать на первую смену.

Минут через пять подошел трамвай. Старый, дребезжащий, выкрашенный пополам желтым сверху и красным с низу, с грязными стеклами и сонной на вид вагоновожатой. Я дождался, пока первыми войдут мужики, и поднялся следом. Вагон был полупустым. Половина восьмого утра. В это время приличные люди в Одессе еще только просыпаются.

Я встал у окна и стал смотреть наружу. Трамвай шел в сторону Куликова поля. Я естественно не помнил трамвайные маршруты Одессы, но тут большого ума не требовалось. Знаменитый одесский Привоз — это именно то, что мне сейчас нужно.

Пока вагон гремел по рельсам, я заново вспоминал этот город. Одесса конца восьмидесятых была еще советской до мозга костей, но уже кое где, по сплошному монолиту социализма, разбегались трещины мелкой коммерции. На стенах висели еще выгоревшие лозунги. В на крышах зданий какие-то призывы жить лучше, провести в жизнь решения какого-то там съезда КПСС и смотреть в светлое завтра с оптимизмом. А рядом с этим шла совсем другая, настоящая жизнь: грузный кавказец неспешно выгружал из фургона ящики с фруктами и носил их в открытую дверь небольшого овощного магазина, босой пацан тащил здоровенный арбуз в авоське, мужики у пивной стояли с самого утра так, будто на работу им вообще было не надо.

Чем ближе к центру, тем больше становилось отдыхающих. Их можно было выделить сразу. По одежде, по походке, по общей расслабленности. Свои здесь двигались целенаправленно, зная куда им нужно. Своим нужно на работу или на учебу. Приезжие — наоборот, не торопятся, у них сначала завтрак, а потом на море на целый день. Для меня это было удобно. За местного я никак не сойду — фасон у меня не тот, а вот за отдыхающего вполне. Летом в таком городе потеряться в людском мессиве проще простого.

Я сошел у Куликова поля. Там уже все дышало по-настоящему большим городом. Простор площади, трамваи, люди, железнодорожный вокзал поблизости, и за всем этим — ощущение огромного транспортного узла, через который каждый день проходит черт знает сколько народу. Я постоял пару секунд, разглядывая набирающий силу поток, потом взял направление к вокзалу и двинулся дальше — на Привоз.

Мне было лучше идти пешком. Хотелось не просто попасть на рынок, а войти в него ногами, постепенно, чтобы еще на подступах прочувствовать обстановку. Город в таких местах всегда заранее подсказывает, куда ты идешь. И Одесса подсказала.

В сторону рынка поток был плотнее, люди шли с пустыми руками, и двигались бодро чтобы успеть купить нужное пораньше, пока не навалится летняя жара. Те кто шел обратно, двигались уже неспеша, нагруженные тяжелыми сумками. Время от времени, они ставили сумки на асфальт, чтобы немного передохнуть, а потом, снова подхватывали свой груз и медленно брели на остановку. Вскоре я почуял запах жаренных пирожков и услышал пока еще сдержанный, но нараставший по мере приближения к рынку людской гомон. Крики, торг, смешки, ругань, отрывистые вопросы, чье-то истеричное — «Мущщчина, вы куда без очереди лезете?». Почти театральный одесский выговор. Как же я всего этого давно уже не слышал.

Привоз. Его официальное название никогда и ни для кого не имело значения. Для людей он всегда был и оставался Привозом, и точка. Это одно из тех мест, где людское всегда стоит выше государственного и идеологического.

Я не спешил попасть внутрь рынка. Мне некуда торопиться. Для начала встал в сторонке, чтобы никому не мешать и стал присматриваться к окружающей обстановке.

У входа на рынок уже крутились мутные типы, которые ничего не продавали и не покупали. Это можно было понять немного присмотревшись к ним. Они слонялись, засунув руки в карманы, туда сюда, поглядывая на прохожих. Время от времени, эти парни пересекались, бросали друг другу пару коротких слов, и вновь погружались в толпу, разрезая ее как барракуда разрезает стадо сельди. Карманники, скупщики, фарца, мелкая приблатненная шваль — все тут было. Это не выпирало наружу слишком явно. Но человек, который никуда не спешит, имеет глаза и использует их по назначению, все может увидеть.

Я сразу решил для начала просто прогуляться по рынку и посмотреть и послушать. Никаких серьезных разговоров, никаких обменов. Только наблюдение и разведка. Несмотря на раннее утро, рынок уже работал вовсю.

В одном ряду старичок в очках и кепке тыкал скрюченным пальцем в спелые помидоры и спрашивал

— Ваши помидоры, таки уже хорошие, или потом дешевле будут?

В другом спорили о рыбе. И торговка с красным лицом доказывала покупательнице.

— Да що вы жалуетесь мне за эту рибу, мадам? Ну да, она живая, но не плавает. Почему? Да спит риба. Просто спит!

Дальше баба с прыщем на носу взвешивала толстой тетке синеватую курицу, а та ее едко спрашивала

— Так ви мне скажите, чем ви кормите своих курей? Я тоже хочу так похудеть.

Неподалеку небольшая компания мужиков, щелкая семечки и сплевывая шелуху прямо на асфальт, громко обсуждала начавшуюся в стране антиалкогольную компанию. Вот мимо прошмыгнул парнишка с хитрой мордой, он тащил в руках две банки с рыбными консервами и, как на мой взгляд, он их только что где-то спер. Стоявший неподалеку мент, проводил его ленивым взглядом и даже не чухнулся.

Это было хорошим знаком. Не потому, что мент плохой. А потому, что это место живет по своим правилам, и если ты не выделяешься и ведешь себя соответственно ты становишься здесь как бы своим.

Я медленно шел вдоль ряда, останавливался у прилавков, делал вид, что рассматриваю фрукты и ягоды, спрашивал цену и даже пробовал, а потом отходил. Если бы я даже захотел что-то купить, советских денег-то у меня не было. И этот вопрос нужно было решать побыстрее, а то в животе уже бушует целая буря, требуя закинуть туда что-нибудь питательное.

Меня интересовали люди. Не все, а определенный сорт. Мне нужны менялы и фарца. Одесса — это портовый город. Здесь полно иностранцев у которых есть валюта и импортный шмот. И здесь всегда можно найти людей, готовых поменять тебе отечественные деньги на импортные доллары, марки и фунты по вполне приличному, а не государственному курсу. Тут самое главное, не нарваться дуриком на жулика, или ментовскую подсадку. Но, на то у меня глаза чтобы смотреть, и голова чтобы думать.

Нужного мне типа я вычислил часа через полтора. Он стоял у края мясного ряда, и вроде бы просто курил и щурился на солнце. Невысокий, лысоватый, в светлой рубашке с коротким рукавом. Лицо обычное. Даже слишком обычное. Такие живут долго именно потому, что не запоминаются. Но его глаза работали. Не шарили, а именно работали. Он не продавал товар, зато успевал посмотреть на руки, обувь, часы, сумку, походку проходящих мимо людей. И при этом, он совсем не выглядел заинтересованным.

Я прошел мимо него один раз. Потом второй. На третий он уже понял, что я его срисовал и явно в нем заинтересован. Посмотрел на меня без вызова, но внимательно. Хорошо. Значит, не дурак. Я прошел мимо. Пока еще рано. Нужно еще немного понаблюдать со стороны.

Лысоватый не бегал за клиентами и не хватал их за руки. Это жирный плюс. Нужные люди его знали сами. Вот, к нему подошел высокий тип в импортных шмотках. Короткий разговор и они разошлись в разные стороны. Лысоватый появился на своем месте только через пятнадцать минут. Явно, сначала договорились, а потом у них была сделка в укромном месте. Потом какая-то тетка что-то тихо его спросила, но он только мотнул головой и отправил ее дальше. Один раз рядом мелькнул милицейский сержант, лысоватый даже головы не повернул. Либо привык, либо хорошо прикрыт. В обоих случаях — это показатель.

К моменту когда я решил, что узнал достаточно, солнце уже припекало всерьез. Рубашка прилипла к спине. Бок ныл, но терпимо. Плечо тоже немного напоминало о себе. Пора было переходить от наблюдения к первому контакту.

Слишком долгая осторожность тоже бросается в глаза. Человек, который ничего не делает, но слишком внимательно смотрит, рано или поздно, сам становится заметным. Я двинулся к лысоватому. Тот курил и ждал. Не меня, конечно. Возможность.

Останавливаюсь рядом, не смотря на него прямо, будто просто рассматриваю прилавок.

— Дядя, — говорю негромко, — А где здесь можно нормальных денег достать, если человек не хочет, чтобы его держали за идиота?

Он даже не шевельнулся сначала. Только выпустил дым через нос.

— Сильно умный?

— Ровно настолько, чтобы никому не рассказывать об этом.

Теперь он посмотрел на меня с большим интересом. На рубашку, на джинсы, на кроссовки, на лицо. Особенно на лицо. Задержался на глазах и сразу стал осторожнее.

— А сколько денег этому человеку надо? — спросил он уже другим тоном.

— Для начала немного.

— Это не разговор.

— А я пока и не разговариваю. Я только присматриваюсь.

Уголок его рта дрогнул.

— Ну, и к чему присмотрелся?

— Вижу, что ты человек серьезный.

— А если ты ошибся?

— Тогда я пойду дышать свежим воздухом дальше.

— Где ты нашел на привозе свежий воздух? Умник…

Он помолчал пару секунд. Потом отбросил окурок, растер его подошвой и сказал:

— Пройдись до арбузов. Там, у дальнего ряда, просто постой. Если не передумаешь тогда и поговорим.

Я молча кивнул и пошел, не оглядываясь.

* * *

У рядов с арбузами я встал так, чтобы видеть и проход между рядами, и мясной ряд сбоку. Прислонился плечом к столбу навеса, сумку не снимал. Со стороны выгляжу как обычный приезжий, которому жарко и скучно. Зато внутри у меня сжатая пружина. В случае проблем с ментами, у меня с собой валюта и никаких документов. Попасться будет полным провалом.

Ждать пришлось минут десять. За это время я просмотрел несколько забавных рыночных сценок. Сначала мимо меня какой то тощий загорелый пацан прокатил в тележке своего сверстника, который, увидев мой заинтересованный взгляд, тут же показал язык едва не достав до веснушчатого носа. После я слушал как усатый мужик в мятом костюме, спорил с теткой насчет цены на треснувший арбуз. Потом уставшая и злая мамаша протащила мимо меня истошно орущего карапуза лет трех на вид.

Наконец, рядом оказался тот самый лысоватый. Просто возник сбоку, будто шел мимо и остановился прикурить. В руках у него уже была другая сигарета.

— Ну? — не глядя на меня, спросил он. — Чего тебе надо, умник?

— Для начала — поменять немного.

— Немного — это сколько?

— Сорок.

Он едва заметно дернул щекой.

— Мелочь.

— Мне хватит.

Он чуть повернул голову, посмотрел на меня краем глаза.

— Ты откуда такой взялся?

— Из тех же ворот, что и весь народ.

— Смешно. А если серьезно?

— А тебе не все равно дядя? Я же к тебе не в родственники набиваюсь и на постой не прошусь.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

Мы сначала прошли мимо рядов с фруктами, потом свернули в боковой проход, где уже не было такого плотного людского месива и сильно пахло квашенной капустой. Еще один поворот — и мы оказались у глухой стены с облупленной известкой, где стояли пустые овощные лотки и валялись сломанные ящики.

У стены уже курил молодой, конопатый парень лет двадцати, в полосатой рубашке навыпуск. Не уголовная рожа, а так — мелкий подручный. Но глаза настороженные. На меня он глянул быстро и профессионально. Потом отвел взгляд.

Значит, этот на подхвате. То ли чтобы предупредить, то ли чтобы, если что, поднять шум.

Лысоватый встал напротив.

— Показывай.

— Сначала курс.

— Четыре.

Я даже не улыбнулся.

— Нет дядя, ищи другого дурака.

Он пожал плечами.

— Ищу. Но пока здесь стоишь только ты.

— Значит, пойду погуляю еще.

Сказал и уже чуть двинулся вбок, будто собираюсь уходить. Не демонстративно. Просто констатирую, что разговор не состоялся.

Он остановил:

— Не суетись. Давай за четыре с полтиной.

— Пять.

— А губа не треснет?

— Нет. У меня станок для закатки губ хороший.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я приблизительно понимал ход его мыслей. Перед ним молодой парень, по виду не лох и битый жизнью. Не жмется, не вертится, не торгуется. Просто обозначил цифру и уперся.

— С каких это пор ты здесь курс назначаешь? — спросил он.

— С тех пор, как ты хочешь заработать на мне слишком много.

Конопатый тихо хмыкнул, будто кашлянул. Лысоватый не обернулся на него. Только еще раз посмотрел мне в глаза. Дольше, чем раньше. Вот тут и произошел перелом.

Он понял, что я не сдам назад, а упускать клиента не хотелось.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пять.

— По рукам.

— Не радуйся, — Ворчливо буркнул он. — Просто я сегодня добрый.

— Значит, мне повезло.

— Может, и так.

Я не стал тянуть. Достал из внутреннего кармана сумки две скрученные в трубочку двадцатки. Не сразу сунул ему в руку. Сначала сам развернул, показал и только потом передал.

Он взял купюры аккуратно. Не суетясь. Разровнял. Посмотрел одну на свет, потом так же вторую. Потер большим пальцем край, будто проверяя бумагу на ощупь. Потом передал конопатому.

Тот тоже глянул, быстро, но со знанием дела.

— Нормальные, — сказал вполголоса.

— Вижу, что нормальные, — отрезал лысоватый.

Он полез под рубашку, достал тонкий поясной кошель, расстегнул. Деньги у него были разложены по-деловому по номиналу так, чтобы быстро отсчитать и быстро спрятать. Выдернул пачку трешек, пятерок, десяток. Помедлил. Я специально молчал. Пусть сам считает.

Он отсчитал двести рублей. Положил на старый деревянный ящик между нами.

— Считай.

Я взял, пересчитал не торопясь. Деньги были затертые, разномастные, но нормальные. Мне и не нужен был банковский вид. Мне нужна была покупательная способность.

— Нормально, — говорю ему.

— А ты думал, я тебя на рвань разведу?

— Думал, попробуешь. — смотрю в глаза и ухмыляюсь.

Он усмехнулся уже открыто.

— А ты, значит, не дал бы?

— Не дал бы. — со значением подтверждаю, и спокойно смотрю в глаза.

Повисла короткая пауза.

Важный момент. Вот здесь и решается, разойдетесь вы навсегда, или останется возможность подойти еще раз.

Он сам ее оставил.

— Если еще понадобится, — сказал он, убирая доллары, — по рынку не бегай и язык не распускай. Придешь к точке после обеда. Если меня не будет подожди. Если долго нет… ну значит, не судьба.

— Понял.

— И с чужими не пробуй. Тут не все такие терпеливые.

— Верю.

Он посмотрел на сумку у меня на плече.

— Курортник, значит?

— Почти.

— Вид у тебя не курортный и рожа слишком наглая.

— Значит, плохо отдыхаю.

Конопатый опять хмыкнул, уже не скрываясь.

Лысоватый на этот раз обернулся на него.

— А ты чего веселый, Леня? Тебе кто-то анекдот рассказал?

Тот сразу сделал серьезное лицо.

— Да нет, Семеныч.

Ага. Значит, Семеныч. Буду знать. Я сунул основную часть денег во внутренний карман сумки. Застегнул молнию. Оставил только пятьдесят рублей разными купюрами, положив деньги в карман рубашки.

Семеныч это заметил и одобрил молча. Только коротко кивнул, как человек, который увидел грамотное движение.

— Залетный фраер, — сказал он ухмыляясь.

— На время.

— А на время — это до чего?

— Пока не надоест.

— Или пока не прижмут?

Я посмотрел на него спокойно.

— А за что прижимать простого курортника?

Он выдержал мой взгляд и опять стал осторожнее. Не потому что испугался. Почуял, что перед ним не обычная шпана и не турист, а кто-то посерьезней.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Только не мельтеши тут долго. Здесь крутится полно ментовских.

— Не люблю. — кривлюсь, входя в роль.

Пусть думает, что просчитал меня правильно.

— Понимаю. — Семеныч разводит руками.

Я развернулся и ушел не прощаясь и не оглядываясь. В таких делах лишняя вежливость только мешает.

Сто пятьдесят рублей лежали в сумке, еще полтинник в кармане рубашки. Не так много, но и в то же время, очень даже немало. На первое время хватит с головой. Поесть. Спокойно проехать на транспорте не боясь конролера. Снять комнату. Прикупить нужную мелочь. Осмотреться внимательно еще раз, уже без удавки на шее. Главное — теперь у меня появились не просто советские деньги. У меня появилась первая рабочая связь в этом городе. Семеныч — это не просто про валюту… Рабочая связь — часто важнее денег.

* * *

С Привоза я уходил уже не пустым. С удовольствием перекусил в местной забегаловке, поев борща и макароны с котлетой, шлифанув это сверху компотом из сухофруктов. Давно забытый вкус. Кое чего прикупил по необходимости. Советских денег у меня было не так много, но после утренней пустоты они уже ощущались почти как броня. Не настоящая, конечно. Так, тонкая жестянка против кухонного ножа. Но все же это лучше, чем ничего. Теперь можно было не метаться по городу на голодный желудок и не думать каждую минуту, как купить стакан чая с булочкой.

Оставалось решить следующий вопрос — где залечь хотя бы на время. На вокзал и в гостиницу мне путь был заказан сразу. Там документы, учет, лишние глаза, дежурные администраторши с натасканным нюхом и милиция поблизости. Соваться туда — все равно что самому за шиворот привести себя в отделение и вежливо попросить: «Товарищи, проверьте меня как следует — я тут одно сплошное нарушение».

Нет. Мне нужен тихий частный угол. Где не потребуют документов и не зададут лишних вопросов. Я пошел не в сторону центра, а туда, где от Привоза начинались более старые, перемешанные кварталы. Это не самый парадный город, зато живой. Деревянные заборы, одноэтажные домишки, хлипкие пристройки, белье развешанное на веревках, кошки на заборах, копающиеся в пыли куры. В таких местах летом всегда кто-то что-то сдает. Особенно в Одессе. Особенно, если человеку нужен не комфорт, а просто место, где можно с минимальным комфортом провести несколько ночей.

Искать пришлось не очень долго. На одной из улиц, за дощатым забором с облупившейся голубой краской, на калитке висела картонка, прибитая двумя ржавыми гвоздями: СДАЕТСЯ КОМНАТА. Просто и по делу. Я постоял секунду, оглядел улицу и нажал на калитку.

Во дворе было тесно, но чисто. Узкая дорожка из битого кирпича, кусты, две веревки с бельем, старая железная бочка под дождевую воду. Под навесом стоял деревянный стол со старой клеенкой. На крыльце летней кухни сидела женщина лет шестидесяти с лишним в темном халате и чистила лежавшую перед ней горкой картошку в пожелтевший от времени и ржавой воды эмалированный таз.

Увидев меня, она подняла глаза и быстро, очень по-женски, оценила как одет и как держусь.

— Вам кого? — вежливо спросила она.

— Комнату не вы сдаете?

Она встала с табурета, вытерла мокрые ладони о фартук.

— Сдаю. А вам надолго?

— Дня на два-три. Может, чуть больше. Если в цене сойдемся.

— Один будете жить?

— Один.

— Жена, дети, собака, гармошка — ничего такого не ожидается?

— Нет, — улыбаюсь. — Только я, в единственном числе.

Она усмехнулась в ответ, но глаза остались внимательными.

— Откуда приехали?

— Из Николаева, — говорю первое, что пришло в голову. Не слишком далеко и не слишком близко. — По делам тут. Заодно пару дней хочу осмотреться.

— Осматриваются у нас обычно на пляже, — заметила она. — А вы, по виду, не на пляжный отдых приехали.

— Я и не говорил, что на отдых.

Она опять посмотрела на сумку. Потом на лицо. Потом спросила уже без улыбки:

— Паспорт есть?

Вот и дошли до главного. Я пожал плечами

— Есть. Только сейчас не при себе.

Она сразу насторожилась.

— Это как это?

— Основные вещи и документы у знакомого. Я думал сегодня забрать, а он уехал до завтра. Мне бы угол до завтра, просто, чтобы не на улице ночевать. А так, как он вернется, сразу заберу вещи и покажу паспорт.

Она молчала. Плохой момент. Здесь нельзя было ни давить, ни суетиться. Женщины такого типа многое повидали, и чужую ложь чуют очень неплохо. Надо было дать ей не объяснение, а удобный для нее вариант.

Я полез в карман рубашки, достал деньги, не как основной аргумент, а как вещь второстепенную.

— Я без шума, без пьянок, без гостей. Днем меня почти не будет. Нужен только угол, вода умыться и чтобы никто не лез с разговорами. За день вперед заплачу сразу.

Она посмотрела сначала на деньги, потом мне в глаза. Ей не нравилось отсутствие паспорта. Но ей нравилось все остальное: молодой, один, без семьи, не шумный, с деньгами, и, главное, по виду не алкаш и не шпана.

— Пятнадцать рублей в сутки, — сказала она.

Я чуть не хмыкнул. Зарядила с запасом. Я без проблем могу заплатить, но нельзя показывать, что для меня деньги не имеют значения. Это всегда подозрительно, тем более в подобных местах. Денежные люди в таких халупах комнаты не снимают.

— За что столько?

— За то, что без паспорта и без лишних вопросов, — спокойно ответила хозяйка. — Не нравится — идите дальше. Комнат у нас в городе много.

Вот теперь это был честный разговор.

— Двенадцать, — сказал я. — И я не доставляю вам вообще никаких хлопот.

Она поджала губы.

— Хлопоты от вас уже начались. Стоите тут без документов и морочите мне голову.

— Морочил бы голову, если бы торговался за рубль. А я вам сразу говорю по-человечески.

Она еще подумала. Потом встала.

— Ладно. Двенадцать. Но за два дня вперед.

— Идет.

Я протянул ей две десятки, трешку и рубль. Хозяйка взяла, пересчитала неторопливо, потом кивнула в глубину двора.

— Пойдемте. Покажу ваш дворец.

Комната оказалась в пристройке, не в основном доме. Маленькая, прохладная после улицы, с одним окном во двор, узкой кроватью с провисшей панцирной сеткой, столом, стулом и старым светло коричневым шифоньером с перекошенной дверцей. На стене висел выцветший коврик с оленями. Под потолком лампочка в белом плафоне. Пол деревянный, крашеный, с потертыми дорожками у двери и кровати.

— Умывальник во дворе, — сказала хозяйка. — Туалет там, за сараем. Если кипяток нужен — скажете. Постель чистая. Одеяло в шкафу. Только в обуви на кровати не валяться.

— Не буду.

— Как хоть звать-то тебя?

— Юра — говорю свое настоящее имя из этой реальности.

— А я — Татьяна Владимировна.

— Очень приятно, Татьяна Владимировна — улыбаюсь женщине.

— И мне, надеюсь, будет…

Она еще раз окинула меня внимательным взглядом, будто до конца не решила, правильно ли сделала, что пустила такого молодого охламона без документов, потом вышла и притворила дверь.

Я остался один. Несколько секунд просто стоял и слушал тишину. Не настоящую, конечно. С улицы доносился дальний гул города. Во дворе звякнуло ведро. Хозяйка что-то буркнула себе под нос. Где-то в соседнем дворе заорал ребенок. Но это уже была правильная тишина. Не корабельная, не портовая, не та, в которой тебя могут в любую секунду прирезать за пакет с кокаином или деньги. А нормальная такая, советская, дворовая, человеческая.

Я поставил сумку на стул и первым делом проверил окно. Открывается. Во двор. Не улица — это хорошо. Но и уходить через него будет неудобно — это плохо. Потом осмотрел дверь. Щеколда простенькая, но есть. Уже плюс. Потом сел на край кровати и выдохнул.

Все. На сегодня я больше не в море, не на рейде. У меня есть четыре стены и кровать. Первым делом нужно как следует выспаться, а уже потом, думать о том, что делать дальше.

Глава 7

Глава 7

К Потапову Игнатова пригласили уже под вечер, когда основная суета по управлению начала сходить на нет. Длинный коридор ведущий к генеральскому кабинету, уже был почти пуст. Где-то сзади, в дальнем конце хлопнула дверь, потом прошли две женщины с папками, негромко переговариваясь о чем-то служебном, и снова стало тихо. Только из-за закрытых дверей едва доносились обрывки голосов, звонки телефонных аппаратов, да стук пишущей машинки.

Майор Владимир Михайлович Игнатов, среднего роста, широкий в плечах и массивный, с умными серыми глазами и тяжелым, как будто вырубленным из камня лицом, прошел в приемную. Несмотря на кажущуюся громоздкость, двигался он мягко и легко. В нем и сейчас чувствовался человек, который много лет работал телом не хуже, чем головой. Занятия боевым самбо Игнатов возобновил после Афгана, а война только добавила ему опыта и внутренней собранности.

— Егор Владимирович у себя? — спросил он у секретарши, печатавшей что-то на машинке.

— Да, — мило улыбнулась та подняв голову. — Он уже справлялся о вас. Сказал, чтобы вы сразу проходили к нему.

Игнатов кивнул и через тамбур вошел в кабинет, плотно прикрывая за собой дверь.

Новый кабинет у Потапова был столичный, с размахом. Широкий письменный стол, длинный стол для совещаний у окна, полированный шкаф под папки и книги, тяжелые портьеры, карта Союза на стене, рядом — несколько схем, прикрытых листами кальки. На подоконнике стояли два горшка с цветами. В воздухе держался легкий запах хороших сигарет, бумаги и дорогого импортного одеколона.

Потапов сидел за столом в белой рубашке с коротким рукавом и без кителя. Он был в очках для чтения и внимательно просматривал какие-то бумаги. При появлении Игнатова он не сразу поднял голову, словно хотел дочитать до конца, и только потом отложил листы в сторону.

— Проходи, Володя, садись, — сказал он радушно, снимая очки. — Разговор к тебе есть.

Игнатов сел напротив, привычно сохраняя спокойное выражение лица. Он уже давно знал Потапова и хорошо понимал: когда генерал говорит «разговор к тебе есть», это никогда не означает просто обмен мнениями. Либо будет очередная проверка, либо новая задача, либо и то и другое вместе.

Потапов достал из ящика стола сигареты Мальборо, вытянул одну, потом, подумав, подвинул пачку к Игнатову.

— Будешь?

— Нет, товарищ генерал.

— Ну, как знаешь.

Потапов прикурил, выпустил дым в сторону и посмотрел не на собеседника, а в окно, за которым уже начинал сгущаться летний московский вечер.

— Мы с тобой, Володя, живем в интересное время, — сказал он негромко. — Очень интересное. Еще три года назад многое казалось незыблемым. Должность, служба, порядок вещей. А теперь все вокруг зашевелилось. Кооперация, хозяйственная самостоятельность, новые деньги, новые люди, новые аппетиты. Кто-то в это время начинает дергаться, суетиться и мельтешить. А кто-то понимает, что перед ним открываются совсем другие перспективы.

Игнатов молчал. Потапов любил такие заходы издали. Это не было обычным словоблудием от нечего делать. Просто генерал зачастую не начинал важный деловой разговор сразу. Сначала закидывал удочки, наблюдая за реакцией собеседника на свои слова, и только потом, убедившись, что собеседник его правильно понимает, постепенно переходил к сути дела.

— У государства, — продолжил Потапов, — по-прежнему много возможностей. Намного больше, чем у любого из этих теневых деятелей, что сейчас полезли наверх. За нами бумаги, контроль, проверки, кадры. Мы можем очень многое. Но есть один нюанс. Любое государство, особенно большое, двигается очень тяжело и неповоротливо. У него длинные руки, но не всегда быстрые пальцы и часто возможности ускользают сквозь них. Пока решение сформируется, пока согласуется, пока спустится вниз — жизнь уже успевает сделать два шага в сторону и все меняется.

Он повернулся к Игнатову.

— А жизнь сейчас, Володя, будет делать не два шага. Она просто побежит. И те, кто не успеет встроиться в это движение, потом будет смотреть как другие едут мимо на шикарных автомобилях, сидя на разбитой обочине и жалея об упущенных возможностях.

Игнатов выдержал пытливый взгляд начальника.

— Время меняется, — сказал он спокойно. — Это видно.

— Видно, — кивнул Потапов. — Но не все умеют из этого делать выводы. Большинство продолжает жить так, будто достаточно просто исправно носить погоны, выполнять приказы и ждать, когда система сама оценит твою верность. Система, конечно, может оценить. Может даже погладить по голове. Только к тому времени рядом уже вырастут люди, которые без всяких погон будут владеть предприятиями, недвижимостью, землей и прочими активами, а люди в погонах будут обслуживать их интересы.

Игнатов не ответил. Потапов затушил сигарету, сразу не прикуривая новую.

— Скажи мне честно, Володя, — произнес он уже более прямо. — Тебя устраивает просто хорошая служба? Честно тянуть лямку, сделать карьеру, получить очередную звезду на погоны, кабинет побольше, машину с водителем? Этого тебе хватит?

Игнатов чуть подумал. Вопрос был поставлен так, что отвечать нужно было очень аккуратно. Слишком скромный ответ — будешь выглядишь серой служакой. Слишком откровенный — сам себя выдаешь с головой.

— Этого мало любому нормальному человеку, — ответил он наконец. — Просто не все готовы себе в этом признаться.

Потапов едва заметно усмехнулся.

— Вот. Уже ближе. А если я скажу тебе, что именно сейчас открываются пути, по которым, можно подняться гораздо выше чем по обычной служебной лестнице? Не по уставу выше. По сути и по реальному весу. Что ты на это скажешь?

Игнатов помолчал секунду.

— Скажу, что такие пути не открываются для всех подряд.

— Верно, — кивнул Потапов. — Они открываются для тех, кто умеет не только подчиняться, но и проявляет инициативу. Для тех, кто умеет работать шире обычной инструкции. Для тех, кому можно доверить задачу за пределами протокола — и не бояться потом, что человек побежит делиться впечатлениями с коллегами, друзьями, или женой.

Игнатов чуть наклонил голову.

— Согласен. Вы меня для этого и позвали?

— В том числе, — сказал Потапов. — Ты уже не раз доказывал, что умеешь решать вопросы без лишнего шума. Там, где другому понадобился бы отдел, бумага и неделя согласований, ты укладывался в один разговор и один вечер. Это дорогого стоит. Сейчас очень в цене люди, которые умеют решать вопросы нестандартно. Ты понимаешь, о чем я?

Игнатов кивнул, ничего не сказав. Он иногда выполнял деликатные задания начальника. И до сих пор справлялся со всеми поручениями, среди которых были и такие, о которых не принято распространяться.

— Сейчас или уже никогда, Володя, — продолжил Потапов тише. — Именно сейчас можно очень сильно изменить свою судьбу. Не отдать будущее тем, кто наглее, быстрее и беспринципней, а занять в этом будущем свое, значимое, место. Не просто служить системе, а пользоваться ее возможностями. Умно. Осторожно. С выгодой для себя.

Игнатов молча смотрел на начальника. И этого Потапову оказалось достаточно. Он увидел главное: внутреннего отказа нет. Как и нравственного ступора. Есть осторожность, расчет и готовность слушать дальше.

Только после этого Потапов потянул к себе тонкую серую папку, лежавшую на столе, и постучал по ней пальцами.

— Вот теперь можно и к предмету разговора перейти, — сказал он. — Знакомая тебе личность. Карабанов Иван Семенович.

Игнатов не потянулся к папке. Только скользнул по ней взглядом.

— Помню, — ответил он. — Тот самый, на которого мы недавно собирали материал.

— Тот самый, — кивнул Потапов. — Двадцать девять лет. Воспитанник детдома. Спортсмен — самбист, мастер спорта. Потом армия. Афганистан. Потом сверхсрочная. Прапорщик. Склад ГСМ под Ташкентом. Потом срок за хищение. Три года отсидел от звонка до звонка. После освобождения всплыл в Энске, был подобран Фроловым, бывшим сослуживцем по Афганистану. Теперь он заместитель Фролова и один из тех, кто ведет московские дела небезызвестного тебе гражданина Каладзе Вахтанга Отаевича, в некоторых кругах известного под кличкой Вахо.

Потапов открыл папку, будто сам для себя еще раз сверяясь с уже известной картиной.

— Интересный парень. Перспективный. Я пытался поговорить с ним аккуратно, — продолжил он. — Без нажима, без лишних обещаний, просто обозначил возможность совместной работы. Он не пошел на контакт. Даже слушать толком не стал.

Игнатов слегка качнул головой.

— И не должен был.

Потапов прищурился.

— Почему?

— Я работал по этому парню и хорошо представляю его психологический портрет. У него уже есть свое место, — ровно ответил Игнатов. — И не просто место, а своя отстроенная вертикаль. Есть Фролов. Есть люди, с которыми он работает и которым доверяет. Есть понятный хозяин, от которого он кормится и под которым имеет вес. Такие не прыгают наугад. И не меняют сторону.

Потапов задумчиво кивнул, принимая логику подчиненного.

— Верно. А главное — он не дурак. Это я тоже вижу.

— Не дурак, — подтвердил Игнатов.

Потапов закрыл папку и положил на нее ладонь.

— Вот в этом и вся проблема, — сказал он. — Тот же Каладзе оказался умнее многих. Он раньше других понял, что одного криминала мало. Полез в производство, в цеха, в торговлю, в логистику. А когда понял, что и этого мало, стал обрастать людьми с военным опытом. Не блатной шелупонью, а дисциплинированным силовым контуром. Фролов, Карабанов, бывшие афганцы. Охрана, сопровождение, силовое давление, если нужно. Все уже собрано. Все уже работает.

Игнатов чуть подался вперед.

— Да, — сказал он. — У него уже есть костяк.

— Именно, — резко кивнул Потапов. — А у нас пока только административный вес и возможности официального мира. Это много. Но против человека, у которого уже есть деньги, производство и своя силовая рука, этого уже совсем скоро станет недостаточно. Такие, как Каладзе, пока еще делают вид, что сотрудничают. А завтра они начнут брать за глотку уже само государство. И нас вместе с ним.

В голосе Потапова впервые проскользнул холод.

— Я тебе скажу прямо, Володя, — произнес он уже без дальних заходов. — Нам нужен свой силовой блок. Не хуже, чем у Каладзе. А со временем — лучше. Нужны надежные люди, которые умеют держать язык за зубами, сопровождать грузы, охранять объекты, разговаривать жестко, когда нужно, и не распускаться после этого по кабакам. Люди, на которых можно будет опереться неофициально, оставаясь при этом в рамках официального мира.

Это «неофициально» прозвучало особенно четко. Потапов не сказал ничего прямо запрещенного. Но если бы в кабинете сидел идиот, даже ему было бы понятно, о чем идет речь.

Игнатов чуть помедлил, потом спросил:

— На своей базе?

— На своей, — подтвердил Потапов. — Но не под моим именем. И не под твоим. Светиться нам с тобой в этом не нужно. У нас другая функция — организационная и управленческая.

Игнатов слушал молча. Потапов видел — его слова упали на благодатную почву. Человек не сомневается в самом принципе, а просчитывает конструкцию и свое место в ней.

— Ты человек военный, — продолжил Потапов. — С боевым опытом. Ты понимаешь, что крепкий костяк это основа любой организации. Просто толпу быков можно набрать быстро. Но толпа разбежится при первом серьезном нажиме, либо начнет жрать сама себя. Мне нужна не толпа. Мне нужны люди, с опытом и с дисциплиной. Не обязательно герои. Но адекватные. Чтобы понимали, когда говорить, а когда молчать. Когда надавить, а когда не лезть на рожон. Чтобы потом не оказалось, что мы вырастили себе не инструмент, а детский кружок художественной самодеятельности с финками в карманах.

Игнатов чуть усмехнулся.

— Есть такие, — сказал он.

Потапов поднял на него глаза.

— Вот это уже интересно. И кто?

— Не здесь и не сейчас пофамильно, — спокойно ответил Игнатов. — Но несколько человек на примете есть. Двое — афганцы. Один — из разведроты, второй — с инженерного обеспечения, но с головой и без трепа. Еще трое спортсменов. Борцы и один боксер. Молодые, злые, без уголовного хвоста. Им пока не хватает только правильной сборки и мотивации.

Потапов слушал очень внимательно.

— Как у них с дисциплиной?

Игнатов подумал.

— Если с самого начала организовать все правильно, то и потом все будет четко. Но нужен кто-то сверху. Человек, которого они будут бояться и уважать. И нужен понятный интерес. На голом энтузиазме такие вещи не держатся.

Потапов кивнул.

— Интерес будет. С этим я решу.

Игнатов чуть подался вперед.

— Тогда нужно делать четкую структуру. С официальным прикрытием, с субординацией. Оформить можно через кооператив, через охрану грузов, через сопровождение. Чтобы часть работы выглядела полностью законной. И чтобы в случае шума можно было развести концы.

Потапов медленно улыбнулся.

— Потому я с тобой и говорю, Володя. Ты мыслишь грамотно, выстраивая в голове нужную последовательность, работая не кулаками, а головой. Это правильно.

Игнатов выдержал паузу.

— Но есть один момент, товарищ генерал.

— Говори.

— Такая группа, если получится, станет силой не только для нас, но и сама по себе. Люди, которые однажды почувствуют вкус к большим деньгам и безнаказанности, потом начинают путать, где приказ, а где их личная охота.

Потапов посмотрел на него долгим взглядом.

— Я знаю, — сказал он спокойно. — Поэтому и нужен человек, который будет держать их в руках. Не на словах, не бумажкой, а авторитетом и разумной системой поощрений. Я на эту роль вижу тебя.

Игнатов не шевельнулся. Но внутри отметил: вот и прозвучало главное. Потапов не просто просил услугу. Он предлагал подъем. Опасный, двусмысленный, с запахом крови и очень большими перспективами.

— Почему я? — спросил он.

— Потому что ты уже доказал, что умеешь решать вопросы шире инструкции, — ответил Потапов. — И потому, что тебе не надо объяснять разницу между шумным героизмом и реальным результатом. К тому же ты знаешь и военных, и спортивных. Для тебя это естественная среда. Для кабинетного человека — нет.

Игнатов чуть наклонил голову.

— А если не получится?

— Получится, — отрезал Потапов. — Вопрос только в сроках и в том, насколько качественно будет сделано начало. Мне не нужен быстрый результат. Мне нужна рабочая структура. Сначала обкатаем на небольших делах. Есть те, кто нуждается в подобных неофициальных услугах. Охрана, грузы, точечное давление. Потом, когда люди притрутся и поймут, что к чему, можно будет смотреть и шире. Я хочу вернуться в Энск и потеснить там Каладзе. Сначала официально, но если понадобится — то и не очень.

Последнее прозвучало почти буднично. Но именно оно в разговоре и было главным.

Игнатов это понял сразу.

— То есть вы хотите подготовить удар заранее, — сказал он.

— Я хочу, чтобы к нужному моменту у нас в руках уже был свой рабочий инструмент, — поправил Потапов. — Я не хочу обращаться к чужим и отдавать безопасность кому-то на откуп.

Игнатов помолчал. Потом спросил:

— Финансирование?

— Полностью на мне, — ответил Потапов. — Люди, помещение, оформление прикрытия, транспорт — что нужно, то и будет. Но с умом. Без лишнего размаха. Я не люблю, когда раньше времени начинают выглядеть богаче, чем являются на самом деле.

— Понимаю.

— И еще, Володя, — Потапов наклонился вперед и слегка понизил голос. — Мне не нужна вольница и самодеятельность. Ни на одном этапе. Никаких лишних дел, никаких тупых подвигов, никаких показательных мордобоев ради мужской гордости. Каждый шаг — только с расчетом и по делу. В создаваемой нами структуре дисциплина должна быть на первом месте.

Игнатов кивнул.

— Ясно.

— И последнее. — Потапов постучал пальцем по папке с досье Карабанова. — Этого человека не трогать. Пока. Он чужой, но он полезен хотя бы как образец. Я хочу понимать, как устроен силовой контур Каладзе. Карабанов — одна из его опор. Не переманили — значит, будем строить свою модель. Но строить ее надо не хуже.

Игнатов позволил себе короткую усмешку.

— Не хуже не выйдет, — сказал он. — Выйдет только или слабее, или лучше.

Потапов посмотрел на него и впервые за разговор улыбнулся по-настоящему.

— Вот за это я тебя и ценю, Володя. За стратегическое мышление.

Он встал из-за стола, подошел к окну, постоял секунду, глядя на темнеющий двор под окнами министерского корпуса, и, не оборачиваясь, сказал:

— Действуй. Осторожно. Людей смотри и отбирай сам. Сначала поговори. Присмотрись. Кто тебе не понравится — сразу в сторону. Мне нужны не самые сильные, а самые надежные. А сила к надежности уже сама прилипнет.

Игнатов поднялся.

— Понял, товарищ генерал.

— И еще, — сказал Потапов, все так же стоя у окна. — Эта работа не для протокола. Значит, и разговоров о ней нет. Даже между нами их должно быть ровно столько, сколько необходимо.

— Само собой.

— Вот и хорошо.

Игнатов молча кивнул, развернулся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он услышал за спиной:

— Володя.

Он обернулся.

Потапов по-прежнему стоял у окна, но теперь смотрел уже не во двор, а прямо на него.

— Времена меняются. Те, кто поймут это раньше других, будут не просто служить системе. Они будут пользоваться ей. Это большая разница.

Игнатов выдержал его взгляд.

— Я понял.

Он вышел в приемную, тихо прикрыл за собой дверь и, даже не взглянув на улыбнувшуюся ему секретаршу, пошел на выход, не сбавляя шага. Лицо у него было спокойное. Только в серых глазах появился новый, жесткий блеск.

Внизу уже зажгли вечерний свет. По коридору, через открытое настежь окно, тянуло легким сквознячком. Где-то в конце этажа дежурный сержант что-то записывал в журнал. Две машинистки курили на лестнице, негромко обсуждая покупки. Обычная служебная жизнь большого ведомства.

Но Игнатов уже думал не о ней. В голове быстро, почти по-боевому, раскладывались люди. Их адреса, старые связи, чьи-то долги, чьи-то амбиции, чья-то ненависть к блатным, у кого треснула жизнь после Афгана, кто злой, кто голодный, кто умеет молчать.

Потапов сейчас делал большую ставку. Очень большую. И Игнатов хорошо понимал — если собрать группу правильно, она пригодится не только генералу. Именно эта мысль мелькнула у него самой первой, когда он вышел из здания в теплый московский вечер. И он не стал ее от себя отгонять.

* * *

Утро во дворе у Татьяны Владимировны всегда начиналось со звуков. Сначала глухо стукнула крышка ведра. Потом за стенкой кто-то закашлялся так, будто спал всю ночь в цементе. Следом скрипнула калитка, зашуршали чьи-то тапки по двору, и уже потом, как завершающий аккорд, хозяйка громко, с досадой в голосе, сказала кому-то через забор.

— Софа, да я вас умоляю, ну не вешайте вы снова свои простыни на мою сторону. У меня и так тут уже курорт, а не двор.

Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. В комнате было уже светло, но еще не жарко. После корабля, после сырой ночи на берегу, эта тесная пристройка вдруг начала ощущаться почти роскошью. Четыре стены. Кровать. Щеколда. Умывальник во дворе. И главное — предсказуемость. Здесь меня хотя бы не ждали с ножом за дверью.

Я сел на кровати, осторожно потянул бок. Гематома еще ныла, но уже не так, как в первый день. Плечо тоже тянуло меньше. За два дня я отоспался, отъелся, привел в порядок голову и тело, понемногу включился в городской ритм. Купил на толкучке еще одну рубашку, дешевую легкую ветровку, кепку, спортивную сумку попроще. Постригся. В зеркале парикмахерской на меня уже смотрел не человек, которого ночью выбросило на камни, а вполне обычный молодой отдыхающий или приезжий по делам — из тех, что летом шляются по Одессе десятками тысяч. Именно это мне и было нужно.

Во дворе Татьяна Владимировна уже хозяйничала под навесом у питавшейся от газового баллона плиты.

— Доброе утро Татьяна Владимировна! — Вежливо здороваюсь и иду умываться.

— Доброе — буркнула она, продолжая заниматься своим делом.

Через минуту, будто между прочим, спросила:

— Юра, вы сегодня завтракать у меня будете или опять где-то по людям?

— Где-то по людям, — ответил я, подставляя сложенные лодочкой ладони под уличный рукомойник и с удовольствием плеская водой в лицо. — Не хочу вас объедать.

— Ой, напугали, — фыркнула она. — Объесть меня тут еще никто не смог. Но смотрите сами. Только если опять к вечеру заявитесь голодным, я вам борща не обещаю.

— Приму за угрозу, — усмехнулся я.

Она хмыкнула, но уже без настороженности первого дня. За два прошедших дня я не напился, не привел девку, денег не клянчил, ночью не шлялся туда-сюда. Для таких женщин этого было достаточно, чтобы перевести квартиранта из опасной категории в терпимую. Про паспорт она больше не говорила, а я сам, естественно, не напоминал.

На улице уже прилично припекало. Я шел к остановке неторопливо, с той самой правильной походкой, когда человек ни от кого не бежит, никуда не опаздывает и вообще давно здесь свой. У продуктового магазина уже тянулась очередь, значит что-то выбросили на прилавок. У пивной точки двое мужиков в мятых футболках, шортах и шлепанцах спорили, кто кого угробит быстрее — перестройка торговлю или торговля перестройку. На остановке массивная тетка в летнем платье с двумя загорелыми мальчишками, одетыми в одни трусики, безуспешно пыталась удержать на месте надувной круг, авоську с персиками и собственное раздражение. Рядом мальчишка в коротких шортах, с ластами и маской под мышкой, ковырял носком пыль и на полном серьезе рассказывал другому, что в этом году на Ланжероне воды уже не как раньше, но зато она прямо теплее молока.

К остановке подошел старый, дребезжащий трамвай. К середине дня его салон был забит битком. Я втиснулся внутрь вместе со всеми кто находился на остановке. В салоне пахло разогретым пластиком, потом, и очень сильно женскими духами. Двери с трудом закрылись и трамвай тронулся с места. На поворотах вагон подвывал, люди плавно качались, единой плотной массой, чей то острый локоть сильно давил мне в бок.

Так я доехал до Куликова поля, вышел и дальше уже пошел пешком. Хотелось снова зайти в Привоз ногами и подышать по пути свежим воздухом после потной тесноты трамвая.

На этот раз я не кружил по рынку долго. Уже знал, куда иду и кого ищу. Семеныч нашелся там же, у мясного ряда, только теперь он стоял не один, а рядом с каким-то усатым типом в дешевой спортивной куртке надетой поверх рубахи, несмотря на жару. Увидев меня, Семеныч не дернулся, но взгляд у него изменился. Узнал.

Я не подошел сразу. Сначала купил у бабки стакан теплого кваса, выпил, немного постоял у прилавка, будто что-то выбираю, и только потом неторопливо подошел. Семеныч скользнул по мне взглядом.

— А, — сказал он, не здороваясь. — Курортник с характером. Не свалил еще из города?

— И не собираюсь — с улыбкой отвечаю ему. — Большой город пока держит.

— Смотри, чтобы этот город тебя за бейцы не взял, — с усмешкой буркнул он. — Чего тебе надо?

— Для начала — еще нормальных денег.

Он коротко кивнул, как человек, у которого пазл сошелся — раз вернулся, значит первая сделка прошла правильно.

— Сколько на этот раз?

— На триста.

Теперь уже он посмотрел на меня внимательнее. Не удивленно, а с внутренним пересчетом. Сорок долларов — это один разговор. Триста — уже другой.

— Неплохо ты здесь отдыхаешь, — заметил он.

— У каждого свои привычки.

— Угу.

Он не стал торговаться на людях. Только качнул головой в сторону:

— Идем.

На этот раз свернули не в том же месте, а чуть дальше, за рыбными рядами, где между старыми сараями и кирпичной кладкой был узкий проход, пахнущий кошачьей мочой. Там снова уже маячил знакомый конопатый Леня. Увидев меня, он хмыкнул, будто старого знакомого встретил, но ничего не сказал.

Семеныч встал напротив.

— Показывай.

— Сначала курс.

Он даже глазом не моргнул.

— Пять, как в прошлый раз.

Я кивнул.

— Сегодня уже лучше. — не удерживаюсь от комментария.

— Не наглей, — сказал Семеныч. — Просто день хороший.

Достаю из внутреннего кармана ветровки три свернутые стодолларовые бумажки. Он взял их аккуратно, развернул, посмотрел, передал Лене. Тот глянул на свет, потер бумагу пальцем, кивнул.

Семеныч полез под рубашку, достал свой поясной кошель. На этот раз считал быстрее. Деньги у него были уже разложены так, что видно: человек привык работать с крупными суммами.

Он отсчитал полторы тысячи, красными десятками, фиолетовыми двадцатьпятками и зелеными полтиниками. Положил деньги на перевернутый ящик.

— Считай.

Я пересчитал. Купюры были немного затертые, как раз то, что надо. Мне нужна не красота, а ликвидность.

— Нормально, — говорю ему.

— Ну а ты как хотел? — хмыкнул Семеныч. — Чтобы я тебя по второму кругу воспитывал?

— Меня пионерская организация уже воспитала. Так что — добавки не требуется. — качаю головой.

— А в комсомол что, не взяли? — подначивает меня Семеныч

— Нет — пожимаю плечами — Сказали, что для комсомола я рожей не вышел.

Леня снова хмыкнул себе в кулак, пряча улыбку. Семеныч покосился на него, но промолчал.

Я убрал деньги. Большую часть спрятал в сумку. Немного десяток во внутренний карман ветровки. Семеныч заметил и это. Отмечал он вообще все.

Когда с обменом было закончено, я как бы между делом сказал.

— Есть еще один вопрос. Уже не по деньгам.

И вот тут Семеныч впервые за весь разговор реально напрягся. Не лицом — лицом он как раз остался прежним. Но глаза стали холоднее.

— Какие у тебя еще вопросы, курортник? Бабами не барыжу.

— Не нужно баб. Вопрос в другом. Если человеку нужна нормальная бумага?

Леня перестал кашлять. Семеныч не ответил сразу. Достал сигарету, повертел в пальцах, прикурил. Выпустил дым мне не в лицо, а чуть в сторону. Время тянул. Думал, как со мной дальше разговаривать и разговаривать ли вообще.

— Ты это сейчас про что? — спросил он наконец.

— Про то, что ты понял.

— А если я понял не так?

— Тогда я извинюсь и уйду.

Он еще секунду смотрел мне в глаза, потом буркнул:

— Уйти — это ты хорошо придумал. Только не все от после таких разговоров уходят легко.

— Я тоже это понимаю, — сказал я спокойно. — Потому и не спрашиваю где попало.

Семеныч медленно затянулся. Леня стоял чуть в стороне и уже не делал вид, что ему скучно.

— Бумага, — повторил Семеныч. — Это уже другие деньги и другие люди. За бумагу, если хочешь знать, проблем может быть больше чем за доллары.

— Верю.

— И что тебе за бумага нужна? Паспорт? Военник? Командировка? Пропуск в райком?

— Паспорт.

Теперь он уже не делал вид, что не понял.

— Паспорт — это не семечки, — сказал Семеныч. — Это, во-первых, надо найти подходящий. Не бабский, не стариковский, не засвеченный. Во-вторых, туда надо правильно посадить твою морду, а это тоже не бритвой подрезать. Там печать. Там руки правильные нужны. Не мои, кстати.

— Я и не думал, что твои.

Ему это понравилось. Он не любил, когда занижали ценность того, что заказывали.

— Триста, — наконец сказал он.

Сказал сразу, без захода. Значит, цифра была первая, пробная, с запасом.

Я даже не качнул головой.

— Двести.

Семеныч усмехнулся.

— А ты, я смотрю, вообще любишь круглые числа.

— Я люблю реальные.

— Это реальная цена.

— Нет, — качаю головой. — Это цена за то, что ты решил, будто я мечусь в панике и мне деваться некуда.

Он выпустил дым через нос.

— А разве не так?

— Не так. Бумага мне нужна не к вечеру и не к поезду. И не вчера. Значит, гнать коней и нервничать мне незачем. Документ будет краденый, не новый, без золотой рамки. Работу делать будешь не ты, а другие люди. Свой процент ты в цене уже заложил и потом еще добавил. Двести — это честно.

Леня перевел взгляд с него на меня и обратно. Ему явно нравился сам процесс торговли.

Семеныч помолчал. Потом спросил:

— А если я скажу: иди ищи тех кто честнее?

— Пойду искать.

— И найдешь?

— Может и нет. Но триста все равно не дам.

Вот тут он, кажется, и решил. Не потому, что я его прижал. Просто понял, что дальше бодаться невыгодно. Перед ним не испуганный лох, не мусорской провокатор и не мальчик. Перед ним человек, который знает, за что платит и за что нет. И самое главное — у человека есть деньги.

— Ладно, — согласился Семеныч. — Пусть будет двести.

— Это уже разговор.

— Не радуйся. Радоваться будешь, когда бумагу в руки возьмешь.

— Справедливо.

— Сто сразу. Сто при получении. Фотографии принесешь сам. Несколько штук. Подходящий возраст найдут. Переклейку сделают. Но если начнешь потом крутить мордой и задавать лишние вопросы — сделки не будет и сотку не верну. Понял?

— Понял.

— И еще, — добавил он. — Паспорт — не костюм. Мерить не дадут. Что будет — то будет. Если совсем уж не идиоты попадутся, по возрасту и морде подберут близко. Но художников из Эрмитажа я тебе не обещаю.

— Мне рабочий нужен, а не выставочный.

Семеныч кивнул. Эта реплика тоже зашла ему правильно.

Я достал из внутреннего кармана сумки сотенную бумажку. Он взял ее так же спокойно, как и раньше. Проверил. Убрал отдельно. Хмыкнул.

— Ты их как-будто печатаешь…

— Фото принесу сегодня после обеда — говорю, делая вид, что не замечаю подначки. — Когда бумага будет готова?

— Приноси фотки. Я передам. Дальше как пойдет. Через два-три дня подойдешь сюда же. Если будет готово — заберешь. Если нет — значит, ждешь. Но не мельтеши. Я этого не люблю.

— Я тоже.

— И еще. Ты мне — никто. Я тебе — тоже. Пока все идет нормально, мы друг друга понимаем. Если не нормально — не знаем вовсе.

— Само собой.

Семеныч бросил окурок под ногу, растер подошвой и посмотрел на меня почти с интересом.

— Слушай, курортник, а ты сам-то кто такой?

— Временно отдыхающий.

— Не похож.

— Ты уже говорил.

— И сейчас скажу. Денег у тебя больше, чем у многих. На разговор ты стоишь ровно. Не дергаешься. Говоришь и бумагу просишь не как идиот. И глаза у тебя не как у отдыхающего.

— Глаза что, тоже поменять можно?

Леня тихо фыркнул. Семеныч на этот раз даже не одернул его.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Неси фотки. И смотри, чтоб без глупостей.

— Я не по этой части.

— Все по началу так говорят.

— А ты всем веришь?

— Нет, — сказал он. — Но иногда угадываю.

Я кивнул и пошел, не оглядываясь. В таких разговорах прощание только портит вкус.

Солнце уже жарило сверху жестко, по-южному. Люди толкались, орали, торговались, смеялись, ругались, катили тележки, несли сумки, спорили почему помидоры уже не те, а раки стали мелкие. Толпа снова приняла меня обратно. Я шел сквозь нее и думал о том, что покупаю себе не просто паспорт, а возможность жить в своей стране и это стоит своих денег.

* * *

Семеныч проводил залетного задумчивым взглядом. Когда тот скрылся из виду, сплюнул в сторону и повернулся к Лене.

— Видал?

— Ага, — кивнул тот. — По виду не фраер.

— Точно не фраер, — хмыкнул Семеныч. — И не от ментов. Те так себя не держат.

— А кто тогда?

— А я знаю? — Семеныч пожал плечами. — Но деньги у него есть. И совсем не мелочь. По разговору он, вроде с понятиями. Не борзеет, но и не тушуется. Бумагу просит серьезную.

Леня посмотрел на него внимательнее.

— Думаешь, нужно сказать.

Семеныч посмотрел на него как на идиота.

— А ты сам как думаешь? Валюта это одно. А когда залетный штымп при валюте еще и паспорт левый просит, тут лучше сообщить. А то потом крайним кто, думаешь, будет? Пушкин?

Леня промолчал, прекрасно понимая, что не Пушкин.

— Давай, прямо сейчас сходи к Аркаше. Скажи есть залетный с валютой, по виду и по разговору не лох. Просит сделать ему бумагу. Появится снова после обеда уже с фотками. Просто пусть знают. А дальше уже их дело.

— Понял.

Леня кивнул и ушел.

Семеныч остался один. Закурил сигарету и какое то время напряженно думал.

— Что же ты за птица такая, курортник? — Тихо пробормотал он себе под нос.

Потом кинул окурок под ноги. Затоптал ногой. В конце концов — это не его дело. Главное, он сообщил кому надо, а там, пускай уже у старших голова болит об этом.

* * *

Я снова пришел на рынок после обеда. Фотографии лежали во внутреннем кармане ветровки в плотном конверте. Сделал я их в обычной фотомастерской, приплатив сверху за срочность. На фотках вышел чуть серьезнее, чем хотелось бы, но для паспорта самое то.

Семеныч был на месте. Увидев меня, он даже не подал вида. Я подошел.

— Принес, — говорю негромко.

Он протянул руку, не глядя. Я вложил в нее конверт. Семеныч даже не стал вскрывать его при мне. Просто спрятал в карман.

— Через три дня, — сказал он. — Не раньше.

— Понял.

На этом разговор закончился. Коротко, без лишнего базара. Я развернулся и пошел через рынок к выходу.

Первого наблюдателя я заметил почти сразу. Худой, длиннорукий, в линялой синей футболке и серых брюках. Он шел не за мной впритык, а как бы по своим делам, но слишком уж одинаково со мной менял направление. У рыбного ряда был слева, у лотка с семечками оказался уже сзади, потом мелькнул в отражении витрины киоска. Это быстро перестало казаться случайностью.

Второй проявился через несколько минут. Этот был помоложе, в дешевой кепке, надвинутой на самый лоб. Он шел за мной еще хуже первого. Когда я притормозил у прилавка с персиками, он тоже чуть сбавил ход, а потом слишком старательно сделал вид, что его страшно заинтересовали помидоры.

Ну вот и все. Точно хвост. Не профессиональный, конечно. Это так, местная пацанва на побегушках. Таких посылают помотреть: куда пошел, где живет, с кем сел, с кем выпил, не вывел ли к кому интересному. Я не стал дергаться. Сначала надо было убедиться до конца.

Прошел мимо пивной точки, свернул в проход к бакалее, остановился у прилавка с консервами, будто выбираю. Первый ушел дальше, но не слишком. Второй завис в стороне, старательно ковыряя ногтем этикетку на бутылке лимонада на прилавке. Потом я резко двинулся обратно, как человек, который вдруг вспомнил, что забыл что-то купить. Первый успел развернуться не сразу. Второй и вовсе замешкался, пропуская меня слишком нервно.

Да, точно за мной. Я шел дальше уже с полной ясностью в голове. Местные решили посмотреть, что за птица такая крутится на их земле. И это было вполне естественно. Семеныч, сука, не мог не сообщить наверх. Хотя, чего я его так строго. По своему он правильно сделал, и будь на его месте я то тоже сообщил бы, что появился молодой тип с валютой. Не лох, не пьянь, просит серьезную бумагу, ведет разговор как взрослый. Такое без внимания не оставляют.

Ладно. Значит, игра пошла чуть серьезней. Я вышел с Привоза, не меняя темпа, пересек улицу, прошел мимо остановки, где люди уже толпились в тени столба, и сел не в первый трамвай, а в тот, что шел в другую сторону, будто перепутал маршрут или передумал. Вскочил быстро и неожиданно для пацанов. Те тоже дернулись. Первый вскочил на подножку в последний момент. Второй не успел и остался на улице, зло мотнув головой. Уже неплохо. Минус один.

В вагоне я встал так, чтобы видеть отражение в стекле. Парень стоял сзади, держался за поручень и делал вид, что смотрит в пол. Получалось у него не очень. Слишком напряженные плечи, слишком собранная рожа. Пацан не гулял — работал. Но работал недавно и поэтому плохо.

На следующей остановке я вышел. Он тоже. Дальше было уже просто. Прошел полквартала вниз по улице, потом быстро свернул в проходной двор, миновал арку, где на веревках сушились чьи-то пододеяльники, вышел на параллельную улицу. Купил у бабки стакан семечек, постоял у автомата с газировкой, потом внезапно вернулся назад через вторую арку, пересек двор с детской песочницей и старым «Москвичом» без колес стоящим на кирпичах и вышел совсем в другой переулок.

Пацан потерялся на втором развороте. Я это понял по тишине за спиной. Исчезло то едва уловимое чувство чужих глаз между лопаток, которое опытный человек улавливает быстрее, чем успевает себе объяснить что это.

На всякий случай я еще минут пятнадцать погулял кругами, дважды сменил направление, посидел на лавке в скверике, будто просто отдыхаю, потом снова пересел на трамвай и только после этого пошел в сторону дома Татьяны Владимировны. Уже по дороге спокойно собрал всю картину.

Первое: хвост точно не милицейский. Это рыночные пацаны, на побегушках у местных блатных.

Второе: повод понятен. Семеныч… сдал наверх нового клиента. И тут его нельзя даже винить. На его месте любой бы так сделал.

Третье: значит, я уже у них на заметке. Пока не как добыча. И не как свой. Как неизвестная величина. И это, пожалуй, было даже неплохо.

Плохо было бы, если бы меня решили брать сразу. Или если бы никто не заметил вовсе. Тогда это значило бы, что здесь либо бардак, либо кто-то играет глубже. А так все по-честному: чужой вошел на территорию, местных это заинтересовало.

Я шел по вечерней улице, мимо пыльных акаций, мимо киоска с газировкой, мимо женщин на лавочке у подъезда, и думал о том, что в следующий раз бегать от них не стану. Незачем.

Если местные захотят посмотреть на меня ближе — пусть смотрят. Только уже лицо в лицо. Мне конфронтация с ними не нужна. Совсем. Я пришел сюда не воевать с одесской братвой за рынок, не ломать чужие делянки и не качать права. Мне нужно врастать в жизнь, а не пускать вокруг себя круги по воде.

Значит, надо будет расставить точки над и спокойно. Понять, кто здесь главный по этому куску. Дать понять, что я не от ментов, и не залетный дурак. Что на их хлеб претензий не имею. И что договориться со мной проще, чем создавать себе лишнюю мороку.

Такие вещи лучше решать на словах, пока есть такая возможность. Ну а если словами не выйдет — тогда уже будем смотреть по обстановке.

У калитки Татьяны Владимировны я задержался на секунду, машинально оглядел улицу. Чисто. Это хорошо.

Я толкнул калитку и вошел во двор, где хозяйка как раз снимала с веревки подсохшее белье.

— Что это вы, Юра, сегодня такой серьезный? — спросила она, не оборачиваясь. — На Привозе уже и улыбаться разучились?

— На Привозе, Татьяна Владимировна, если часто улыбаться, можно остаться без зубов, — ответил я.

Она фыркнула.

— Это да. Это вы верно заметили.

Я прошел к себе в комнату, запер дверь на щеколду и сел на кровать. Мир стал чуть теснее и снова начал понемногу давить на меня. Ничего. Справлюсь.

Глава 8

Глава 8

Два дня после истории со слежкой я на Привоз больше не совался. И не потому, что чего-то испугался. Просто после любой серьезной встряски надо уметь замирать и слушать. Если вокруг тебя начинаются непонятные движения, лучший способ не нарваться — не мельтешить, а притихнуть и присмотреться к обстановке. Поэтому я жил тихо, по курортному. Пляж, город, газеты, телевизор у Татьяны Владимировны, столовые, трамваи, дворы, очереди, разговоры. И параллельно, как губка, впитывал в себя информацию об окружающем мире.

За два с лишним года, что меня здесь не было, страна изменилась очень сильно. Она уже не была прежней, хотя внешне все еще старательно делала вид, что в ней все по-старому. Вроде бы те же самые лозунги на зданиях, те же портреты на досках, те же газетные шапки, где все правильно, идейно и от имени народа. Но за этим уже чувствовалось что-то совсем другое. Будто в старом крепком доме, по стенам начали понемногу ползти трещины. Это еще не обвал, не катастрофа, но если знаешь, как это выглядит, то уже не ошибешься.

Тем интересней было замечать произошедшие изменения, потому что я точно знал, к чему все это приведет в итоге. Многое, конечно, уже забылось по прошествии времени, но общий вектор на развал страны, не забудешь никак. Было очень интересно отмечать, как обычные люди воспринимают идущие в стране перемены. Поэтому я везде смотрел во все глаза и слушал в оба уха, делая для себя некоторые далеко идущие выводы и вспоминая себя прошлого в это же время.

Утром я обычно выходил из дома пораньше. Татьяна Владимировна уже хозяйничала во дворе, ставила кастрюлю на плитку под навесом, перекидывалась через забор колкостями с соседкой Софой, а я шел к морю или просто бродил по району, присматриваясь к уличным сценкам.

Одесса летом жила шумно, открыто, с ленцой и одновременной деловитостью южного города, который и отдыхает, и зарабатывает на отдыхающих сразу. На лавках у дворов уже с утра сидели бабы в халатах, обсуждали кого-то из родственников, цены на рынке, дефицит, кто и что «достал», где выбросили колбасу, а где «опять ничего нет».

У пивных точек мужики толклись еще задолго до обеда, хотя антиалкогольная кампания уже шла полным ходом. Кстати, как показатель произошедших перемен, было повсеместное исчезновение громоздких, но солидных пивных кружек, из которых раньше пили пиво во всех пивнушках страны. Теперь их заменяли обычные поллитровые, или литровые банки. Пивные кружки исчезли как по мановению волшебной палочки — раз и нет.

Вот это, пожалуй, лезло в глаза особенно. Горбачевская борьба за трезвость вроде бы шла полным ходом, а по факту жизнь вокруг стала еще кривее. Нормально выпить людям стало труднее, зато самогон гнали едва ли не в каждом дворе, одеколон и прочую гадость жрали уже совсем отчаявшиеся, а разговоров о том, где «достать выпить по-человечески», стало в разы больше.

На пляже мужики в тени навеса говорили о том, что виноградники по стране вырубили как дураки, а толку — ноль. Вместо качественного продукта пошел сплошной «шмурдяк». Один, с белыми от соли плечами, зло говорил, что раньше, мол, человек после работы мог свободно взять бутылку нормального вина и, никому не мешая, культурно отдохнуть в хорошей компании, а теперь, приходится искать какую-то бормотуху и от всех прятаться словно ты украл, а не купил. Ему охотно поддакивали. Причем, делали это не шепотом, как раньше, а уже почти в полный голос.

Вот это тоже было новым. Люди стали говорить свободнее. Злее. Уверенней. Словно почувствовали, что прежняя грань дозволенного куда-то отъехала, и пока никто не знает, где теперь новая. Раньше в публичном месте так легко не обсуждали решения сверху, как выходку какого-нибудь соседа-идиота. А теперь — пожалуйста. Не все, конечно. Многие по старой памяти еще оглядывались. Но сама интонация изменилась. Страна начала уже разговаривать по-другому.

И к власти люди начали относиться иначе. Ругали ее и раньше, но в основном на кухнях, вполголоса, боязливо оглядываясь на стены. Теперь о ней все чаще говорили открыто — не только о местной, но и о центральной.

Первый день я почти целиком просидел у Татьяны Владимировны дома. С утра припекло так, что даже до моря тащиться не хотелось. Хозяйка включила телевизор, который стоял во дворе и делала закатки на зиму в летней кухне. Я, делая вид, что просто валяюсь на гамаке в тени деревьев, внимательно слушал все подряд: новости, какие-то интервью, разговоры про ускорение, хозрасчет, кооперацию, обновление, новые подходы.

Слова были еще советские, правильные, но за ними уже чувствовалась растерянность. Будто наверху сами не до конца понимали, во что влезли, и теперь пытались словами удержать то, что уже начинало расползаться по швам.

Вечером Татьяна Владимировна прямо во дворе чистила баклажаны в большой эмалированный таз и краем уха слушала программу «Время».

— Опять языками мелют, — недовольно буркнула она мне, когда я подошел и сел на стул стоящий рядом. — Все у них то ускорение, то перестройка, то новое мышление. А нормальной колбасы как не было в магазинах, так и нет.

— Может, потом будет, — сказал я нейтрально, точно зная, что колбаса то, как раз появится. Правда многим, ее не на что будет купить.

— Ой, молодой человек, — фыркнула она. — Вы мне это «потом» не продавайте. Я в этой стране столько этих «потом» видела, что на три жизни хватит. Сейчас одно вижу: люди стали нервные, наглые и жадные. Это мне больше всего не нравится.

Она сказала это без политики, без умных слов, но очень точно. Именно так все и ощущалось. Нервные, наглые и жадные. У кого-то появлялись деньги, у кого-то только разговоры о деньгах, а у большинства — только ощущение, что вокруг кто-то уже начал жить иначе, быстрее и богаче.

Это особенно хорошо ощущалось в городе. Кооперативы лезли в глаза как тараканы из щелей. На вывесках, в объявлениях, в разговорах людей. Где-то открыли кооперативное кафе, где цены такие, что обычному советскому человеку проще в обморок упасть, чем поужинать. Где-то начали шить «настоящую фирму». Где-то кто-то уже «крутился» при рынке, при овощебазе, при гаражах, на шабашках, в частном извозе. И рядом с этими поднявшимися кооператорскими делягами уже начали появляться другие фигуры — крепкие коротко стриженные ребята, чаще из спортсменов или из тех, кто недавно вернулся из армии, особенно из Афгана.

Они пока еще не стали хозяевами улицы, как это случится в будущем, но уже весьма заметны. Крутятся возле кооперативных точек, стоят возле рынков, где-то что-то решают, кого-то сопровождают, у кого-то «охраняют порядок». Зная будущее, я хорошо понимал, куда это приведет. Старые блатные еще держали землю, но новая силовая порода, не связанная условностями блатной этики, желающая взять все под себя здесь и сейчас, уже проклевывалась. И уже скоро эти две силы схлестнутся между собой за контроль над ресурсами и территорией. И блатным придется сильно потеснится.

На пляже изменения тоже были видны. Под навесами лежали семьи с детьми, тетки натирали друг друга кремом, мужики играли в карты, кто-то тащил арбуз, кто-то копченую рыбу, кто-то вяло флиртовал с девушками. И среди этого курортного многообразия уже мелькали совсем другие типажи. Молодые крепкие парни с слишком уверенной походкой, дорогими по местным меркам часами, новыми очками, спортивными сумками, хорошими кроссовками. Еще не полноценные новые хозяева жизни, до тех было еще далеко. Но первые ростки скорых перемен. Те, кто почувствовал — время старых правил и идеологических догм уже заканчивается, и если успеть первым, то можно сесть на денежный поток.

Я лежал на горячем песке, смотрел в голубое небо и думал о том, что страна очень быстро катится к пропасти. Пока это можно не замечать, если закрывать на все глаза и жить одним днем. Но если у тебя за спиной есть опыт уже прожитой жизни, то приметы надвигающегося хаоса нельзя пропустить мимо.

Инфляция еще не рвет все в клочья, как это будет позже, но деньги уже начали терять свою ценность. Формально рубль еще остается рублем. Купюры те же. Цифры вроде понятные. А внутреннее чувство стоимости уже поплыло. На рынке цены живут своей жизнью. В кооперативных магазинах и кафе вообще своей. Люди все чаще говорили, что «на эти деньги уже ничего не купишь». Это был очень дурной симптом. Сам по себе рубль еще не умер, но уважение к нему уже начинало шататься.

На второй день я купил несколько газет и просидел с ними чуть ли не полдня в скверике, то перелистывая страницы, то просто слушая разговоры вокруг. Печатали теперь заметно больше такого, о чем раньше писали осторожно, или не писали вовсе. Обсуждали перегибы на местах, недостатки, какие-то новые инициативы, неэффективность, борьбу с привилегиями, кооперацию, хозрасчет. Даже язык газет стал каким-то нервным. Не свободным до конца, нет. Но уже с зазорами. Уже с попыткой сказать чуть больше, чем можно было еще вчера.

К вечеру второго дня у меня в голове сложился довольно ясный вывод. Страна еще жива, еще держится на старом железном каркасе, но внутри этот каркас уже скрипит. Позднебрежневский застой сменился не оздоровлением, как многие надеялись, а какой-то опасной раскачкой. Вверх полезли люди с деньгами, инициативные кооператоры, демагоги разных мастей использующие вновь обретенную свободу излагать свои мысли. А вниз, под все это, уже начинала просачиваться будущая грязь — первые крыши, первые рэкетирские группировки, первые быстрые люди, которые поняли, что можно жить не по закону и даже не по понятиям, а по своей личной выгоде.

Я сидел вечером у моря, смотрел, как солнце садится в розово-грязноватую дымку над водой, и с грустью думал о том, что вернулся не в Союз своего ухода, а в уже начавший мутировать больной организм. Он и в восемьдесят пятом был явно нездоров, но вместо лечения, шарлатаны, пришедшие к власти, начали дикий эксперимент с большой страной. И чем дальше, тем быстрее будут происходить негативные изменения.

Это нужно было просто принять. Без ностальгического нытья о якобы уходящих хороших временах. Без иллюзий, что я смогу развернуть такую махину в одиночку. Сознание огромных масс уже сдвинулось. Даже убери сейчас Горбачева — назад это уже не откатишь без большой крови, и еще не факт, что даже большая кровь что-то исправила бы.

Просчитать последствия реального вмешательства в историю невозможно. Ни мне, ни целому институту умников. Любое серьезное изменение сразу начнет ломать ту версию будущего, которую я еще помню. А значит, нечего мечтать о несбыточном. Нужно заниматься насущными делами и постепенно врастать в новую жизнь.

* * *

Через два дня, после того как отнес фото, я снова пришел на Привоз. Не с самого утра, а ближе к полудню, когда рынок уже успевает войти в свой рабочий ритм, но еще не захлебывается в послеобеденной жаре и усталости. Я специально выбрал именно это время. Утренний рынок слишком бодрый и глазастый, там все еще только заводятся, и замечают лишнее лучше. А под вечер у людей уже другие головы — кто устал, кто выпил, кто торопится закрыть день. Полдень же хорош тем, что в этой большой толпе ты легче растворяешься и становишься одним из многих.

Одет я был просто и соответственно погоде. Светлая рубашка с коротким рукавом, уже чуть выгоревшая кепка, большие солнцезащитные очки, серые брюки, кроссовки, легкая спортивная сумка на плече. Не шик, не нищета, не курортный дурачок и не местный щеголь, а обычный, ничем непримечательный молодой парень. Именно то, что нужно — человек, на котором глаз не задерживается дольше пары секунд.

Я шел к рынку спокойно, без суеты. Посматривал на товар, но проходил мимо не прицениваясь. Теперь рынок уже не ощущался для меня чужим. Он еще не стал своим — до этого было еще далеко. Но я уже понимал его ритм, его дыхание, его опасные и полезные места. Одесса вообще быстро учит, если смотреть внимательно и мотать важное на ус. Она сразу чувствует, кто перед ней — дурак, жулик, работяга, хищник или просто человек, которому очень нужно не утонуть. А я тонуть не собирался.

На подступах к Привозу было как всегда густо. Народ выходил навстречу плотным человеческим потоком. В руках авоськи, сумки, ящики, какие-то банки, цветы, рыба в бумаге, арбузы под мышкой. Воздух был густой и плотный, как хороший бульон. Над всем этим висел неразборчивый, липкий рыночный гул — крики, смех, торг, ругань, непередаваемый одесский колорит, когда человек может тебя и послать, и обласкать одной и той же фразой, в зависимости от вкладываемой в слова интонации.

Я не пошел к Семенычу напрямик. Сделал небольшой круг по рынку. Прошел вдоль рыбного ряда, задержался у фруктов, будто присматриваюсь к винограду, потом уже свернул к мясным павильонам. Поступил так не потому, что чего-то опасался. Просто привычка. В таких местах нельзя идти к нужному человеку прямо, как лошадь к водопою. Надо сначала посмотреть и, что называется понюхать, не изменилось ли что вокруг.

Изменилось. Семеныч был на месте. Только стоял уже не там, где в прошлый раз, а чуть в стороне, ближе к проходу между мясом и бакалеей. И главное — один он не был. Метрах в трех от него, вроде бы ничем не связанный с ним, торчал плечистый парень лет под тридцать, в темной рубашке навыпуск и с лицом, которое я бы назвал скучным, если бы не глаза. Такие глаза бывают у людей, привыкших не смотреть прямо, но видеть все. Еще один сидел на перевернутом ящике у стены и ковырял спичкой зубы, делая вид, что ему вообще весь мир до лампочки. Но сидел он слишком удобно для бездельника — так, чтобы видеть и Семеныча, и подход к нему, и выход из прохода.

Я отметил обоих и пошел дальше, будто вообще никого не знаю. Купил у знакомой бабки стакан теплого кваса, выпил медленно. Потом постоял у лотка с персиками, где две тетки с остервенением спорили, кто кому подсунул мятую гниль, и кто кого будет учить, как торговать. Потом сделал еще один круг и, наконец, пошел к цели.

Семеныч увидел меня издалека. Не вздрогнул, не подал вида, только коротко повел глазами. Узнал несмотря на очки. И еще я заметил, как тот, со скучным лицом, тоже на меня мельком глянул. Без интереса, но с фиксацией. Сдается мне, что разговор будет не только с Семенычем. Я подошел.

— Здорово, — говорю негромко.

Семеныч не ответил сразу. Сплюнул в сторону, посмотрел на меня снизу вверх и только потом бросил:

— И тебе не хворать.

— Бумагу забрать пришел, — говорю буднично, как о сама собой разумеющимся.

Семеныч чуть качнул головой.

— Не здесь.

Я ничего не переспросил. Только стоял и ждал. Он это заметил и, кажется, отметил про себя как плюс.

— Пойдешь сейчас туда, — сказал он после паузы, не глядя на меня, а будто бы разглядывая проход мимо. — Где в прошлый раз считались. Только не торопясь. Сделай кружок.

— Понял.

Он говорил лениво, почти сквозь зубы, но за этим ленивым тоном слишком отчетливо чувствовалась новая интонация. Не его личная. Чужая. Точнее, надстроенная над ним. Будто он сейчас передает уже принятое где-то выше решение.

— Тебя там будут ждать, — добавил Семеныч

Вот теперь уже все стало окончательно ясно.

— Кто? — тихо интересуюсь у него.

Семеныч впервые прямо посмотрел мне в глаза и усмехнулся одним уголком рта.

— Увидишь. Там все пучком. Не дергайся только раньше времени. А то Привоз этого не любит.

— Я тоже не люблю непоняток.

— Ну вот и договорились. — «не заметил» последней фразы Семеныч

Он чуть повел подбородком, будто отмахиваясь от меня как от мухи. Разговор был закончен.

Я не пошел сразу. Еще секунду постоял, как человек, который просто уточнил что-то по делу и теперь решает, покупать ли ему предложенное, или идти дальше. Потом развернулся и двинулся в сторону рыбного прохода.

Внутри уже все собралось и встало на место. Значит, местные решили не просто посмотреть издали, а лично понюхать, что я за зверь. Логично. Парень с валютой, с характером, не суетится, не болтает, бумагу просит серьезную. Раз хотят поговорить — уже хорошо. Это значит, что списывать меня в мелкую шпану пока не стали.

Я шел к месту встречи не торопясь. Сначала прошелся немного по рядам, а потом свернул в нужный проход между рядами. Тот, чем дальше, становился более узким и вонючим. Запах рыбы здесь смешивался с кошачьей мочой и старым деревом. Под ногами густо валялась шелуха от семечек. Где-то рядом толкались двое грузчиков, ругаясь из-за ящиков с помидорами. Из глубины прохода тянуло холодком от каменных стен, хотя сверху все равно придавливало жарой.

Тот закуток, где мы в прошлый раз считались, был уже занят. Возле стены стоял тот самый широкоплечий скучающий парень, которого я видел рядом с Семенычем издали, а у входа, чуть в тени, торчал еще один — низкий, жилистый, с перебитым носом и тяжелой нижней челюстью. Он меня не остановил, только смерил взглядом с головы до ног и чуть отодвинулся, давая пройти. Так уступают не из вежливости, а по команде.

Я сделал шаг внутрь.

В закутке было немного прохладнее, чем снаружи. Узкое пространство, кирпичная стена с облупленной известкой, ящики, старый стол. И там, опершись плечом о стену, стоял человек, которого я до этого не видел, но сразу понял, кто он.

Невысокий, плотный, лет под сорок пять или чуть больше. Светлая рубашка с коротким рукавом, темные брюки, ремень хороший, часы неброские, но недешевые. Лицо спокойное, умное. Глаза тяжелые и цепкие. Не суетливые глаза торгаша и не пустые глаза торпеды, которая ждет команды. Глаза человека, который привык отдавать распоряжения и решать вопросы

Рядом с ним стоял еще один из его людей, молодой, крепкий, с короткой стрижкой и тем самым нагловатым напряжением в плечах, которое бывает у тех, кто еще не научился быть опасным молча и поэтому всегда немного играет в силу, чтобы окружающие это почувствовали и зауважали.

Человек у стены посмотрел на меня так, будто сравнивал вживую с тем словесным портретом, который ему уже успели нарисовать. Я остановился в двух шагах, не ближе и не дальше, поставил сумку к ноге и спокойно выдержал его взгляд.

Он чуть заметно кивнул сам себе.

— Ну, здравствуй, курортник, — сказал он негромко.

По тому, как это было сказано, я сразу понял: вот и пришло время разговаривать по-настоящему. Голос у него был спокойный. Такой, каким люди обычно говорят, когда давно привыкли, что их слушают без лишних повторов.

Киваю ему.

— И вам наше здрасте.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, не торопясь начинать. Не выдерживал взглядом, не ломал, а именно примерял к тому, что уже успел услышать. Сравнивал живого человека с чужими словами. Я это знал хорошо. Сам когда-то так же смотрел на людей, которых мне сначала описывали, а потом подводили вживую.

— Звать меня Аркадий, — сказал он наконец. — Я здесь за порядком присматриваю. Чтобы люди торговали, покупали, не терялись, не резались и не путали свое с чужим.

— Понимаю, — сказал я и тоже представился — Меня Юра зовут.

— Это хорошо, что понимаешь. — чуть повел он бровью. — Значит, разговор у нас пойдет проще.

Он отлепился от стены, подошел к старому столу, оперся ладонью о доску и снова посмотрел на меня.

— Ты вот что мне скажи, Юра… Или как тебя там на самом деле… Кто ты такой и с какой целью здесь оказался?

Вопрос был задан вроде бы спокойно, но с нажимом. Не как любопытство. Как первая проверка: начну юлить, хамить, строить тайну или отвечу по-взрослому.

— Здесь я по своим делам, — отвечаю так же спокойно. — Ни в чей огород не лезу, ни у кого хлеб не отнимаю. Нахожусь на отдыхе и занимаюсь личными делами.

Один из молодых, тот самый, с короткой стрижкой и натянутыми плечами, чуть скривил рот. Видимо, такой ответ ему уже показался лишне смелым. Аркадий это заметил, но никак не отреагировал.

— Личные дела, — повторил он. — Красиво звучит. Только у нас, понимаешь, какие вещи… На рынке, особенно на таком, как этот, личные дела быстро перестают быть совсем уж личными. Потому, что, если человек появляется с валютой, не выглядит фраером, просит сделать серьезную бумагу и ведет разговор так, будто давно знает цену словам, — он автоматически становится интересен, и не только мне.

Пожимаю плечами.

— Понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаешь. — Он слегка качнул головой. — Тогда пойдем дальше. С кем работаешь?

— Сейчас — ни с кем.

— А раньше?

— Людей знал и знаю разных.

— Каких именно?

— Разных, — повторил я. — Но знакомствами не торгую и громкими именами не прикрываюсь. Предпочитаю отвечать лично за себя.

У коротко стриженного дернулась щека. Второй, тот, что со скучным лицом, стоял молча, как тень. Семеныч который подошел вслед за мной вообще держался в стороне. Видно было, что эта часть разговора уже не его уровень. Его дело — только свести. Дальше решают старшие.

Аркадий выслушал меня без раздражения. Даже будто с легким интересом.

— То есть ты, получается, сам по себе?

— Получается так.

— В таком возрасте? — спросил он. — Те кто сам по себе, обычно или дураки, или очень серьезные люди. Ты, вроде, на дурака не похож.

— Это приятно слышать.

Он усмехнулся.

— Ты не торопись радоваться. Я пока только вслух рассуждаю.

Он достал сигареты, вытянул одну, но прикуривать не стал. Поиграл ей в пальцах.

— Ладно. Другой вопрос. Валюта у тебя откуда?

— Оттуда — неопределенно киваю в сторону.

— Это как? — он чуть наклонил голову.

— Так, что это мое личное дело, — спокойно отвечаю ему. — Я ведь не спрашиваю, как устроены ваши дела на Привозе, и что лично вы с этого имеете.

Вот здесь один из его молодых не выдержал. Не тот скучный, а второй, с короткой стрижкой.

— Ты, пацан, язык-то придержи, — процедил он. — Тебя люди по-хорошему спрашивают, а ты кобенишся.

Я даже не повернул к нему голову. Продолжал смотреть на Аркадия.

— Я и отвечаю по-хорошему.

— Да ты охренел, что ли? — уже громче сказал молодой и шагнул ко мне.

Аркадий бросил на него короткий взгляд.

— Сядь на место, Витя.

Но Витя уже завелся. Молодой, горячий, ему казалось, что он сейчас одним нажимом покажет залетному фраеру, его место. Он подошел почти вплотную.

— Ты что, не понял, куда попал, деревня? — сказал он. — Тут не твоя Жмеринка. Тут тебе, если надо, быстро объяснят, как с людьми нужно разговаривать.

— Витя, — уже жестче сказал Аркадий.

Но было поздно. Тот, не слушая, протянул руку и схватил меня за руку чуть ниже плеча — не очень сильно, скорее для демонстрации. Мол, вот сейчас я тебя прижму, и ты сразу заговоришь иначе. Ошибка.

Я не помешал ему это сделать, чтобы зафиксировать, что все начала противная сторона. Просто сразу сбил его захват левой рукой вниз и в сторону, быстро шагнул правой ногой ближе, развернулся, прихватил правой рукой за пояс, подбил тазом вверх и бросил его через бедро на грязную землю.

Бросок вышел чистым, как на демонстрации. Не эффектно, не красиво, чистенько — так, что из Витька сразу выбило весь воздух и понт. Он грохнулся боком и спиной о доски и ящики, что-то глухо звякнуло. Витя захрипел, пытаясь вдохнуть. Я даже не стал на него смотреть. Только сразу шагнул назад, освобождая пространство разводя руки в стороны и показывая всем сразу: продолжать я не рвусь.

В закутке на секунду стало очень тихо. Семеныч замер, не меняя позы, но глаза у него чуть расширились. Скучный с виду парень у стены мгновенно подобрался и сжал кулаки, но пока не двигался — ждал, что скажет Аркадий. Тот тоже не дернулся. Только перевел взгляд с Вити на меня и медленно убрал сигарету обратно в пачку.

— Я же сказал — сядь, — произнес он спокойно, глядя не на меня, а на валяющегося на досках пристяжного.

Тот, все еще задыхаясь от злости и удара, попытался вскочить.

— Аркадий Саныч, да я сейчас…

— Стоять, — сказал Аркадий уже так, что спорить с ним было нельзя.

И Витя застыл. Не потому, что успокоился. Просто понял: еще полшага — и сам окажется неправ. Аркадий снова посмотрел на меня.

— А ты, значит, не только языком работаешь…

— Предпочитаю, чтобы меня руками не трогали без необходимости, — говорю снимая очки и смотря на оппонента.

— Это я уже понял.

Он кивнул одному из своих.

— Подними этого красавца.

Скучный парень молча подошел, помог Вите сесть на ящик. Тот дышал уже ровнее, но лицо у него было темное, униженное. На меня он смотрел с ненавистью, но с места больше не рвался. Аркадий чуть выдвинулся вперед.

— Ну что ж, слушай сюда внимательно, Юра, — сказал он. — Мне неважно, откуда у тебя валюта и через кого ты сюда зашел. По крайней мере пока неважно. Мне важно другое. Это наша территория. Здесь все давно поделено, понято и обговорено. Если человек приезжает тихо пожить, подышать морем, решить свои дела и никому не мешает — это один разговор. Если человек собирается здесь крутиться, зарабатывать, искать людей, пускать корни, делать свои ходы — это уже другой разговор. И без взноса в общак, без понимания с местными и без разговора со мной тут человеку тогда делать нечего. Понял?

— Понял, — сказал я. — Но я не собираюсь работать у вас на рынке и не собираюсь влезать на чужие делянки. Мне нужно порешать свои маленькие вопросы и дальше жить так, чтобы никому не мешать.

— Никому не мешать, — повторил он задумчиво. — Это ты правильно говоришь. Только жизнь, знаешь ли, такая штука, что люди иногда начинают мешать уже одним своим непонятным присутствием.

— Тогда надо сначала понять, что за человек перед тобой, а уже потом делать выводы, — отвечаю ему.

— Вот я и пытаюсь понять.

Он сказал это уже почти без нажима. Скорее как констатацию. Потом покосился на Семеныча.

— Ну что, бумага готова?

Семеныч мгновенно ожил, будто его снова включили в его привычную роль.

— Да. Все как договорено.

— Тогда заканчивайте дело.

Аркадий отошел чуть в сторону, давая понять, что главную часть разговора он уже завершил. Но не ушел. Остался рядом, наблюдая. Семеныч полез под рубашку, достал плоский пакет, завернутый в газету, и протянул мне.

— Смотри.

Я взял сверток, развернул аккуратно. Внутри лежал паспорт. Нормальный советский паспорт, не новый, но и не убитый в тряпку. Я открыл его.

Мое фото сидело как надо. Печать была сведена очень прилично. Не ювелирка, если знать, куда смотреть, но для обычной проверки — вполне рабочий документ. Я быстро пробежал глазами фамилию, имя, год рождения, место выдачи. Возраст подходящий. Листаю дальше. Прописка днепропетровская. Пойдет.

— Нормально, — говорю Степанычу.

— А ты чего ждал? — бурчит тот в ответ. — Художников из Эрмитажа я тебе не обещал, но люди правильные работали, не дебилы.

Я достал деньги. Последнюю сотню положил на стол, между нами. Семеныч тут же накрыл ее ладонью, убрал без суеты.

— Вот и хорошо, — сказал он.

Аркадий в этот момент снова вмешался.

— И еще раз, чтобы потом не было недопонимания. Бумагу ты получил. Это твое дело. Но если вдруг у тебя в голове родится мысль, что здесь можно начать играть по-крупному и без разговора, — не надо. Это плохо кончается.

— Я вас услышал, — говорю ему. — Повторю еще раз, я здесь просто на отдыхе и никуда не лезу.

Он смотрел на меня еще секунду, потом кивнул.

— Пока поверю.

Я закрыл паспорт, положил в карман рубашки, поднял сумку.

— Тогда я пойду.

— Иди, — кивнул Аркадий. — Только поаккуратнее ходи. Город у нас красивый, но иногда может и укусить.

— Заметил уже.

Витя, сидя на ящике, злобно таращился на меня, но молчал. Скучный парень стоял, рядом с Аркадием, не проявляя никаких эмоций. Семеныч будто уже был не здесь. Он все сделал правильно. Доложил кому нужно, передал паспорт, получил свои деньги, а дальше его уже ничего не колышет.

Я развернулся и неторопливо пошел к выходу. Спиной чувствовал все взгляды сразу, но шаг не менял. Уходить в таких случаях нужно с достоинством.

Когда вышел обратно в жаркий рыночный проход, воздух после тесного закутка показался почти свежим. Снаружи снова был Привоз — шумящий многоголосьем, наглый, живой. Люди торговались, спорили, ругались, смеялись, тащили свои сумки и ящики, и никому из них не было до меня никакого дела.

Я влился в толпу и пошел на выход с рынка. Внутри я хорошо понимал, что разговор на этом не закончился. Паспорт я получил. Это было хорошо. Но местные теперь поняли главное — я не фраер, не пустой понт и не легкая добыча. А значит, с этого момента смотреть на меня будут уже внимательнее. По-хорошему, нужно закруглять свое пребывание в этом городе. Если я привлек к себе внимание, то ничем хорошим это не кончится.

* * *

Паспорт приятной тяжестью оттягивал карман рубашки. Бумага вполне рабочая. Деньги при мне. Вроде бы все, за чем приходил, получил. Но внутри уже сидело очень ясное чувство: на этом ничего не закончилось.

Аркадий не был похож на человека, который отпускает непонятного залетного только потому, что тот красиво поговорил и один раз уронил его горячего пристяжного. Наоборот. После такого обычно начинают смотреть внимательнее. Не из злобы даже, а по необходимости. Если в твоем куске города всплыл незнакомый тип с валютой, с крепкими нервами и без понятной привязки — ты или берешь его на заметку, или очень скоро пожалеешь, что не взял.

Я шел через рынок спокойно, но уже вычислял обстановку вокруг. Где кто зависает. Кто смотрит. Кто совпадает по направлению. Кто исчезает и снова всплывает не там, где должен.

Первого я заметил уже на выходе с ряда, где торговали всякой мелочью. Не сразу понял, что он по мою душу. Слишком уж неприметный. Лет тридцать, рост средний, лицо такое, что через минуту не вспомнишь. Светлая рубашка, темные брюки, сандалии, в руках газета. Идет вроде бы не за мной, а как человек, у которого свои дела. Но скорость держит мою. Когда я чуть притормозил у лотка с зеленью, он тоже неуловимо сбросил шаг, будто пропуская какую-то бабу с корзиной. Потом снова оказался там, где и должен был оказаться, если бы держал меня на краю зрения.

Второй обозначился минут через пять, уже на выходе с рынка. Этот был чуть старше, тяжелее в кости, с редкими волосами и усталым лицом конторского служащего. На такого глаз вообще не цепляется. Но он слишком уж грамотно появился впереди, когда я решил сменить направление и пойти не к трамваю, а в сторону вокзальных улиц. Шел, будто просто от магазина к магазину. Остановился у газетного киоска, подождал, пока я сокращу дистанцию, и пошел дальше. Оба работают очень чисто. Намного чище, чем те мальчишки в прошлый раз.

Я не стал делать резких движений. Резкое движение — лучший способ подтвердить чужую догадку. Вместо этого перешел улицу, пропустил трамвай, постоял у витрины кооперативного ларька, где за стеклом лежали какие-то импортные жвачки, сигареты и блестящая дрянь для тех, у кого водятся деньги. Первый прошел мимо, даже не повернув головы. Второй остался через дорогу, у автомата с газировкой, и пил воду так обстоятельно, будто у него в мире вообще других забот нет.

Да, работают. Я сел в трамвай. Не потому, что на нем нужно было ехать. Просто проверить. Первый вошел в заднюю дверь. Второй, выполнив быстрый рывок залез в переднюю. Значит, умеют делиться. Хорошо. На следующей остановке я вышел. И не удивился, когда первый вышел тоже, только не сразу за мной, а через пару секунд, пропустив перед собой двух женщин с сумками.

Я прошел квартал, свернул направо, потом налево, потом снова вышел на улицу пошире. Ничего. Не скидываются. Я для виду купил у бабки стакан семечек, постоял в скверике, бросая шелуху под ноги голубям. Первый сел на дальнюю скамейку с газетой. Второй объявился через улицу. Уже не скрывались слишком, но и не наглели. Просто держали.

Значит, Аркадий все-таки решил пробить залетного до конца. Правильно. На его месте я бы, пожалуй, сделал то же самое. Только для меня это меняло все. Пока за тобой смотрят такие, как эти двое, спокойно жить в городе уже нельзя. Сегодня они узнают, где ты ночуешь. Завтра — кто с тобой общается. Послезавтра кому-нибудь придет в голову посмотреть комнату, пока тебя нет. Нет, мне такой хоккей не нужен.

Нужно было уходить. И быстро. Но сначала — скинуть хвост. Обычным кружением по улицам этих двоих не возьмешь. Одессу они знают гораздо лучше меня. Дворы, арки, проходы, тупики, дворовые собаки, где закрыта калитка, где открыт проход, где можно срезать через черный ход — все это у них в крови. Я мог так кружить хоть до ночи, и не сбросить их. Значит, придется грубить. Мне не оставили выбора.

Выбрал улицу поуже и пошел в сторону старых дворов, где дома тесно жались друг к другу. Здесь уже гораздо меньше людей и больше мест, где можно исчезнуть на секунду и появиться не там, где тебя ждут. Прошел мимо двора с облупленной аркой, мимо мастерской по ремонту обуви, мимо закрытого ларька с выцветшей вывеской «Овощи», потом резко свернул в узкий проулок между двумя глухими стенами.

Проулок был хорош. Не совсем тупик, но длинный, слепой на входе и с поворотом в конце к двору, закрытому покосившейся калиткой. Стены высокие, солнце туда почти не добивало, пахло сыростью и мочой. Если вести человека сюда, он на секунду теряет обзор. А секунды мне хватит.

Прохожу почти до конца, потом будто передумал идти дальше и шагнул в темную выемку слева, где когда-то была дверца в подвал, а теперь осталась только ниша и тень. Вжался в стену, замер, выровнял дыхание и стал слушать.

Снаружи сначала было пусто. Потом быстрые, но старающиеся быть тихими шаги. Первый шел уверенно, без суеты. Не бежал. Значит, рассчитывал, что просто удержит контакт и не потеряет меня в проходе. Ошибка. Он увидел, что добыча нырнула в узкое место, и решил, что сейчас спокойно пройдет следом и снимет направление дальше.

Когда он появился в проулке, я увидел его почти в упор. Тот самый, с газетой. Газеты уже не было. Лицо собранное, взгляд вперед. Он прошел еще два шага и только тогда понял, что впереди меня нет.

Поздно. Я вышел из ниши ему в правый фланг, левой ладонью сразу снизу прихлопнул рот и подбородок, чтобы он не успел ни крикнуть, ни вдохнуть как следует, а правой коротко, без замаха, вбил ему кулак под ухо и в основание челюсти. Он дернулся, закатил глаза и начал заваливаться, но я не дал ему упасть шумно — прихватил за ворот, всадил для надежности апперкот в солнышко и мягко, насколько можно, посадил вниз. Этот все. Потух.

Я уже начал отпускать его и разворачиваться к выходу, когда услышал сзади быстрый бег. Второй не стал ждать на улице. То ли понял по времени, то ли был ближе, чем я рассчитывал. Влетел в проулок уже на взводе. И этот оказался не таким спокойным, как первый. Увидев товарища на земле, он не стал разбираться и лезть с вопросами. Сразу пошел в атаку.

Нож он выдернул на ходу. Небольшой, рабочий, не финка, а что-то складное, уже раскрытое. Бил не киношно, не широко, а коротким быстрым тычком снизу в живот. Нормально бил. С пониманием.

Я ушел корпусом влево, сбивая его вооруженную руку предплечьем наружу. Лезвие прошло совсем близко, почти мазнув по рубашке. Почти одновременно с отводом руки с ножом, я мазнул кулаком другой руки ему по челюсти. Парень немного замедлился, но все равно, снова с ударом пошел вперед, метя мне в живот. Ухожу в сторону. Он мажет, попадая в стену. Металл звякнул о камень. Хороший момент. Я вошел ближе, прихватил обеими руками его руку в районе кисти и закручивая, выворачивая его локоть к верху потянул вперед. Он поддался, а я перенес локоть левой руки и навалился на его вытянутую руку всем своим весом ломая локтевой сустав. Хрустнуло сухо и мерзко.

Он даже не сразу закричал. Сначала просто захлебнулся воздухом, будто не поверил. Потом уже рванулся всем телом и завыл, заваливаясь на бок и прижимая к себе сломанную руку.

Я на него больше не смотрел. Нож ногой пнул в сторону, чтобы не схватил с асфальта, и сразу двинулся к выходу из проулка. Не бегом. Бегущий человек всегда привлекает внимание. Быстрым, уверенным шагом, повернул за угол, пересек дорогу, дальше вниз по улице и снова в ближайший проулок. Повторив несколько раз этот маневр, проверился. Чисто.

Сердце билось сильно, но ровно. Внутри не было ни страха, ни удовольствия. Только ясность. Все. С Одессой пора кончать. Аркадий, может, не хотел ничего плохого и хотел пока только посмотреть, кто я такой. Но теперь, когда я оставил одного из его людей в отключке, а второго со сломанной рукой, наши взаимоотношения зашли в тупик. Дальше эскалация пойдет только вверх. А мне не нужен здесь ни лишний шум, ни личная война с местной братвой, ни попытки объяснять, что я вообще-то не хотел ничего плохого. Когда начинается такая каша, прав тот, кто уходит раньше, чем его начинают искать уже всерьез.

Я прошел еще два квартала, сел в случайный трамвай, проехал пару остановок, вышел, пересел на другой, потом пешком через дворы и тихие улицы двинулся в сторону дома Татьяны Владимировны.

По дороге уже складывал план. Все что мне было нужно на точке входа в страну я уже получил. У меня теперь есть паспорт. Есть рубли. Есть валюта. Этого достаточно, чтобы двигаться дальше и не торчать в городе, где я начал привлекать слишком много внимания. Сегодня же ночью навестить свой тайник в скале. Забрать пояс. Снова надеть деньги на себя. Завтра с утра искать частника на Николаев. С вокзалом и аэропортом здесь связываться нельзя. Меня там уже могут ждать. А вот в Николаеве можно уже будет сесть на поезд и двинуться дальше в точку назначения.

У калитки я на секунду остановился и посмотрел по сторонам. Никого. Но это уже ничего не значило. Я толкнул ее и вошел во двор с очень простым пониманием: эта ночь в Одессе должна стать для меня последней.

Глава 9

Глава 9

О проблеме с вагоном Вахо узнал ближе к полудню. День был жаркий, понастоящему летний. Воздух над городом стоял почти неподвижно. Редкие прохожие жались в тень и лениво обмахивались газетами или самодельными веерами. В кабинете над рестораном во всю работал кондиционер, но даже он не мог до конца выгнать из помещения июльскую духоту.

Вахо сидел за письменным столом в светлой льняной рубахе с коротким рукавом, внимательно просматривал бумаги по своим точкам, и время от времени, делал на полях короткие пометки твердым карандашом. Настроение у него с самого утра было скверное. В последние месяцы все вокруг стало происходить слишком быстро.

Менялись старые правила, кооперативы лезли из-под земли как грибы после дождя, а вместе с ними наружу полезли и новые люди. Не привычные блатные и цеховики, с которыми еще можно было решать вопросы по понятиям, а молодые, резвые, жадные до жизни. Эти спешили, хотели разбогатеть быстро и подвинуть старую гвардию, выгрызая для себя местечко потеплее. Пока Вахо еще удерживал в городе равновесие, но первые неприятные ростки новой жизни уже лезли наружу и здесь.

Когда в дверь тихо постучали и вошел один из его людей, Вахо, ушедший в раздумья, даже головы сразу не поднял. Наконец, он увидел гостя

— Что?

— Звонили с Лихой, — ту же сказал тот. — Наш вагон с сырьем, которое мы очень ждем, отцепили от состава и загнали в тупик.

Вот тут Вахо отложил карандаш.

— Почему?

— Говорят, формирование состава задерживается. Какие-то маневровые проблемы. Начальник станции темнит и ничего толком сказать не может.

Вахо несколько секунд смотрел на вошедшего, уже понимая, что дело не в маневровых проблемах. За последние годы он слишком хорошо научился отличать реальную производственную накладку от злонамеренного саботажа.

— Кто сейчас сидит в Лихой? — требовательно спросил он.

— По словам наших, там местный кадр поднялся — зовут Роман. Молодой, нет еще и тридцати. Дерзкий, пробивной. Спортсмены при нем. У него хорошие связи на станции и с местной транспортной милицией.

— А-а… — тихо протянул Вахо и чуть кивнул сам себе. — Значит, решили пощупать.

Он поднялся из-за стола, неторопливо подошел к окну и некоторое время молча смотрел вниз, на залитую солнцем улицу. Там все было как обычно: машины, пыль, редкие прохожие, валяющиеся в тени собаки. Но Вахо уже думал не об улице, а о другом. Если сейчас вагон завис не по случайности, а потому, что какой-то молодой шакал решил положить лапу на проходящий груз, то вопрос стоял даже не о сегодняшнем сырье, которое очень необходимо. Вопрос стоял о маршруте поставок вообще. Заплатишь чтобы протолкнуть вагон один раз, и тебе сядут на шею. Потом будут держать за горло, и требовать платить за каждый следующий вагон, каждую поставку, каждый состав.

Он обернулся.

— Фрола ко мне.

Через несколько минут Фрол уже вошел в кабинет. Как всегда, спокойный, мощный, коротко стриженный, с внимательным лицом человека, который привык слушать не слова, а то, что за ними стоит.

Вахо не стал тянуть.

— В Лихой задержали наш вагон. Тянут с отправкой, несут разную пургу. Думаю, все это не случайно. Возможно один местный — молодой да ранний парнишка, который держит станцию решил, что может брать с нас плату за проход.

Фрол чуть качнул головой.

— Сильно молодой? — переспросил он.

— Вот сам и узнай насколько он молод. — Раздраженно ответил Вахо. — Пробей на него всю информацию. Кто он, чем занимается, с кем работает. Связи. Друзей. Семью. Все!

— Понял, Вахтанг Отаевич. Будем решать вопрос. — кивнул Фрол

— Пока пробиваешь, пошли туда Ивана с парой ребят разобраться с начальником станции и, если нужно, навестить этого Романа.

Фрол кивнул. Он и сам понимал: такие вопросы уже не для рядовых исполнителей. Тут нужен был не просто крепкий кулак, а человек, который умеет сначала оценить, потом надавить, а если надо — очень быстро и правильно сломать.

— Я ему скажу, — ответил Фрол.

— И скажи, чтобы не просто забрал вагон, — весомо добавил Вахо. — А решил все так, чтобы ни у кого на этом узле, больше не возникало желания трогать наши грузы.

Фрол кивнул еще раз.

— Понял.

Вахо помолчал, потом взял телефон.

— И еще одно. Я прямо сейчас переговорю с Потаповым, чтобы он через свои каналы поставил на место начальника местной транспортной, чтобы тот не лез в это дело. Пусть отрабатывает свою долю.

Когда Фрол вышел, Вахо уже снова сел за стол. Разговор с Потаповым был короткий и деловой. Без лишних слов. Без воспоминаний о старых услугах. Только суть.

— Егор Владимирович, здравствуй дорогой. У меня на железнодорожном узле возникла проблема. Один вагон с сырьем тормознули. Там местная транспортная милиция помогает не тем людям. Нужно, чтобы у них резко пропало желание мешать отправке. И не только в этом конкретном случае, а вообще. Сам знаешь, что у нас по бумагам все нормально, и это чисто местный произвол.

Потапов на том конце помолчал секунду, потом спокойно спросил:

— Узел какой?

— Лихая.

— Понял, — сказал Потапов. — Дай час и я организую нужный звонок.

— Хорошо Егор Владимирович. — усмехнулся Вахо — Сделай милость. А я пока туда Ивана пошлю, пусть посмотрит, кто там такой борзый нашелся.

— Сделаю — сухо ответил Потапов.

— Вот за это и ценю тебя Егор. — сказал Вахо — Что не забываешь о старике и не отмахиваешься от моих просьб.

— У меня к тебе тоже дело будет — послышалось с той стороны. — Но о нем позже. При удобном случае.

— Конечно, дорогой. Не сомневайся, порешаем твои дела.

— Ну вот и хорошо. — голос Потапова потеплел. — Тогда, до встречи.

— До встречи.

Вахо положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Потом усмехнулся. Пока связка с Потаповым еще работала. Но уже появились явные признаки надлома.

* * *

Иван выехал сразу, как только получил задачу от Фрола. С ним поехали двое. Первый — Серега Лютый, сухой, жилистый бывший офицер «афганец» лет тридцати пяти, с выгоревшими глазами и манерой молчать до тех пор, пока это возможно. Второй — Мишка Кравцов, помоложе, мастер спорта по самбо, спокойный, с тяжелыми кулаками и редкой для его возраста полезной привычкой не суетиться.

Выехали на черной «Волге» с особыми номерами. Машина шла по раскаленному шоссе тяжело и ровно. Пыль за окнами дрожала от жары. На обочинах маячили бензоколонки, редкие деревья, сараи, товарные базы и вся та летняя провинциальная реальность, которая вблизи всегда кажется грязнее, чем из кабинета.

Иван сидел спереди, смотрел в лобовое стекло и мысленно прикидывал задачу. Фрол кратко ввел его в курс дела, сказав перезвонить уже из Лихой, чтобы получить дополнительную информацию.

Пока известно, что в задержанном на станции вагоне находятся рулоны джинсовой ткани для пошивочных цехов Вахо. Груз нужный, время поджимает. Роман Рылеев — местный недавно поднявшийся спортсмен с неплохими организаторскими способностями. За короткое время подмял под себя городок и сумел завязаться с местной властью и милицией. Значит, будет борзый. Такие еще не умеют играть в долгую, и потому, зачастую, с самого начала перегибают палку. Но опасность от таких не меньше, а иногда и больше. Старые и опытные понимают цену возможным последствиям своих действий и не форсируют силовые варианты. Молодые пока нет, так что, с большой вероятностью, будет эксцесс.

— Как думаешь, — спросил сзади Мишка, — там одним разговором кончится или нет?

— Зависит от того, насколько он умный, — ответил Иван.

— А если дурак?

— Тогда все решим быстро.

Серега за рулем хмыкнул.

— Молодые сейчас часто путают наглость с реальной силой, — сказал он негромко.

— Вот и посмотрим, — ответил Иван.

Больше они почти не разговаривали. К узловой станции подъехали ближе к вечеру. Место было большое, шумное, с несколькими ветками путей, тупиками, формирующимися составами, маневровыми тепловозами, запахом мазута, горячего железа и старых деревянных шпал. Станция жила своей вечной железнодорожной жизнью: лязгали сцепки, кричали составители, надсадно тянул тепловоз, протаскивая группу вагонов через стрелку.

* * *

Иван не пошел сразу в контору. Он вышел из машины, огляделся, постоял пару минут, будто просто оценивая местность. Потом из телефона автомата вызвонил нужного человека. Прикормленный станционный служащий, который и сообщил о проблеме, быстро показал, где именно стоит их вагон. Тот и на самом деле одиноко торчал в стороне от основных путей, в тупиковой ветке.

Иван, со своими людьми, подошел к вагону, внимательно осмотрел не нарушенные пломбы, кивнул и только тогда двинулся к станции. Поднявшись на второй этаж административного здания, Иван, не обращая внимания на возмущенный писк секретарши, сразу направился в кабинет начальника. Своим он только коротко кивнул, чтобы ждали в приемной.

Начальник станции сидел в душном кабинете с облезлым шкафом, картой путевого хозяйства на стене и вечным запахом пота, бумаги и крепкого чая. На вид ему было лет около пятидесяти, у него были усталые глаза и лысеющий череп. Как только Иван вошел, тот сразу понял, что разговор будет неприятный.

— Добрый вечер, — вежливо сказал Иван, плотно закрывая за собой дверь.

— Добрый… — осторожно ответил начальник с опаской рассматривая широкоплечего незнакомца который вошел без разрешения и вел себя очень уверенно.

Иван не сел.

— Почему наш вагон с сырьем стоит в тупике? — не откладывая в долгий ящик задал он вопрос.

Начальник станции развел руками.

— Идет формирование составов. Маневровые окна забиты, путевая загруженность сейчас повышена. Лето. Не только у вас задерживается груз, молодой человек.

— Я вижу, — сказал Иван. — И все-таки хочу понять, почему именно мой вагон оказался в стороне.

— Я же вам объясняю… — начал было начальник.

— Нет, — перебил его Иван спокойно. — Мне не нужны объяснения и причины. Мне нужно, чтобы вагон ушел со станции в самое короткое время.

Начальник станции заметно напрягся.

— А вы, простите, кто такой вообще?

— Тот, кому нужен этот вагон в составе на Энск сегодня. Если ты хочешь продолжать здесь работать, а не отдохнуть пару недель в больнице, то это так и будет.

Начальник станции затравленно замолчал. Взгляд у него непроизвольно метнулся к телефону.

Иван это заметил.

— Хочешь позвонить? Звони. Разрешаю, — сказал он. — Только сразу тому, кто тебя попросил наш вагон в тупик отогнать. Зови его сюда. Так быстрее будет.

Начальник станции уже окончательно понял, что добром это не кончится. Он поднял телефонную трубку и начал нервно накручивать на диске номер. Рука у него была влажная от пота.

— Роман? Тут к тебе приехали… Хотят поговорить по вагону который поставили в тупик… Да. По тому самому вагону. Да. Понял.

Он положил трубку и, не глядя на Ивана, тихо сказал:

— Сейчас ребята подъедут. Разберемся с вашим вагоном.

— Это правильно, — кивнул Иван.

Он все-таки сел на стул, закинул ногу на ногу и стал ждать. Начальник сделал вид, что работает с документами. Но на самом деле он не мог ни о чем думать, кроме как о предстоящем разговоре. Роман, конечно, парень крутой, и умеет уговаривать, но уж слишком его пугает сегодняшний гость.

* * *

Местные приехали минут через пятнадцать. Сначала в приемной послышались препирающиеся громкие голоса, а потом, дверь резко открылась и в кабинете появился Роман. Вошел не один, а с тремя своими парнями. Сам — высокий, плотный, в фирменных джинсовой рубашке и джинсах, с золотой цепочкой на могучей шее. У Романа было лицо которое обычно бывает у людей, поверивших в собственную неуязвимость. Его люди были примерно той же породы — крепкие, коротко стриженные, с наглыми мордами и слишком размашистыми движениями. Миша и Сергей вошли следом и молча остановились у двери, закрывая выход.

Роман вошел в кабинет как хозяин.

— Ну? — спросил, переводя взгляд с начальника станции на Ивана. — Кто тут у нас торопится?

Иван даже не встал.

— Я тороплюсь, — сказал он. — Потому, что мой вагон должен уйти в Энск. Сегодня.

Роман криво усмехнулся.

— Твой?

— Мой.

— А здесь, братуха, свои порядки. Через узел просто так ничего не ходит. Это теперь моя тема, и я на ней сижу.

— Я заметил, — сказал Иван. — Поэтому и пришел спросить, с каких пор какой-то местный хрен решает, какой вагон куда пойдет, а какой останется.

У одного из людей Романа сразу дернулась голова. Сам Роман улыбаться перестал.

— Ты слова-то выбирай, братуха, — сказал он уже жестче, угрюмо сверля глазами Ивана. — А то так без и зубов можешь остаться.

— А ты чего, стоматолог? — ухмыльнулся Иван, и легко поднялся со стула.

Начальник станции сидел за своим столом, весь потный от страха, и уже жалел обо всем на свете. Особенно о том, что когда-то решил быть умным и полезным сразу всем.

Роман подошел ближе и уперся глазами в глаза Ивана.

— Я не стоматолог, а скорее травматолог. В смысле, травмы причиняю особо нетерпеливым и борзым, — сказал он. — Давай объясню тебе по-простому. Твой вагон уйдет. Никто его не забирает. Но проход через мой узел стоит денег. Не нравится — можете ждать. Неделю. Две. Пока подходящий состав в сторону Энска не появится.

— Твой узел? — переспросил Иван. — Это как?

— А так, — сказал Роман и положил свою широкую ладонь на стол начальника станции. — Люди здесь работают со мной. Все нормально идет. Без беспредела. Вы платите — ваши вагоны идут без задержек и все довольны. Не платите — будут неделями стоять и ждать подходящего состава.

— Меня не устраивает такой расклад, — сказал Иван качая головой.

— Ну, значит, научишься ждать. — с ухмылкой развел руками Роман — Долго ждать…

— Не научусь.

Роман наклонился к нему.

— Это ты сейчас зря.

— Может быть, — пожал плечом Иван. — Но платить тебе я не буду. И еще. С этого момента забудь дорогу к нашим грузам.

Один из людей Романа шагнул вперед.

— Слышь ты…

На этом разговор кончился.

Иван ударил снизу, без замаха. Его левый кулак вздернул челюсть Романа аперкотом вверх, а правый — сразу догнал боковым.

Дальше все пошло очень быстро.

Роман, очумело мотнул головой, и теряя равновесие, шагнул вперед, пытаясь схватиться руками за обидчика. Иван отшагнул в сторону, прихватил его за локоть и шею и выкручивая руку вогнал сильно лицом в край стола. Начальник станции с воплем подскочил с места и отшатнулся к окну.

Иван кинул быстрый взгляд назад. Один из людей Романа уже валялся в отключке. Второй попытался встретить кулаком Мишку, который только что, с одного удара снес его приятеля. Миша качнул маятник и на возврате пробил короткую жесткую серию, вырубив и второго. Третий отшатнулся к стене и полез в карман — то ли за ножом, то ли за кастетом, но Серега не дал ему такой возможности. Прихватив руку полезшую в карман, он начал с остервенением бить кулаком в лицо противнику, превращая его в кровавое месиво.

Все кончилось секунд за двадцать. Роман стоял, согнувшись, держась за разбитое лицо и тяжело дыша. Осколки его собственных зубов пробили ему губу и кровь заливала рубашку. Один его человек сидел на полу, очумело мотая головой. Второй просто лежал не двигаясь. Третий, с разбитым в хлам лицом, тупо таращился не понимая где находится.

Иван вытер тыльной стороной ладони чужую кровь с лица и сказал спокойно:

— А теперь, пошли отсюда на хер!

— Ты… — прохрипел Роман.

— На хер, я сказал! — Повысил голос Иван. — Пока я не решил, что вы мало получили.

Он сказал это так, что Роман понял: действительно мало не покажется. И еще понял, что перед ним не обычные комерсы и не случайные быки. Перед ним люди, которые к такому разговору были готовы больше, чем он.

Стыд от побоев и ярость еще дергали его изнутри, но инстинкт уже подсказывал: сейчас не тот момент, когда можно ерепениться. Мишка и Сергей пинками буквально вытолкали их из кабинета.

Когда дверь за вышедшими закрылась, в помещении остались только Иван и начальник станции. Повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием запуганного до жути начальника.

— Теперь еще раз. Медленно. Что тебе мешает поставить вагон в состав? — Угрожающе навис над ним Иван.

Начальник станции сглотнул.

— Ничего, — сказал он хрипло.

— Вот и мне кажется, что ничего.

— Сейчас сделаю.

— Не сейчас, — поправил Иван. — А уже.

И начальник сделал.

* * *

Следующие полтора часа прошли в нервной суете, но уже без сопротивления. Станционные службы вдруг резко вспомнили, что маневровые возможности есть, формирование состава можно ускорить, а вопросы по вагону были, в общем-то, надуманными. Где-то параллельно пришел звонок, после которого начальник транспортной милиции, до этого надувавший щеки, тоже резко потерял интерес к проверкам и задержкам. Потапов свою часть работы сделал.

Иван не торопился. Он лично дождался, пока вагон переставят, пока нужный состав соберут, пока локомотив дернет и потянет сцепку в сторону Энска.

Только когда состав реально ушел со станции, он сел обратно в «Волгу».

Мишка, вытирая разбитые костяшки на правой руке платком, спросил:

— Все?

— Нет, — сказал Иван. — Пока только половина.

Серега посмотрел на него.

— Адрес куда ехать уже есть?

— Сначала поедем на переговорный пункт. Позвоним Фролу, он уже должен был все выяснить, — ответил Иван.

И действительно, через пятнадцать минут он уже коротко говорил с Фролом.

— Есть? — спросил Иван.

— Есть, — ответил Фрол. — И дом, и квартира его матери, и где сам зависает чаще всего. Тебе какой?

— Давай все что есть.

Фрол продиктовал адреса.

— Иван, — сказал он напоследок. — Только не переборщи с воспитанием.

— Не переборщу.

— Уверен?

— Да.

Фрол помолчал.

— Ладно. Тогда работай.

* * *

К вечеру Роман был у себя дома. Не один, конечно. С ним торчали двое своих, таких же злых и униженных, как и он сам. Третий, со сломанным носом, после посещения травмпункта, умелся домой. На столе стояла начатая бутылка водки, миска со льдом и полотенце, уже пропитанное кровью. Роман был мрачен. Пережитое унижение, будило в его голове самые дикие планы мести

— Сука… — тихо сказал он в очередной раз. — Сука…

Один из его людей молчал. Второй осторожно трогал языком шатающийся зуб и поглядывал на Романа, ожидая, куда тот повернет дальше.

А Роман уже распалял себя, пестуя свою злобу. В голове у него скакали обрывки мыслей. В следующий раз, собрать побольше людей, поставить другой вагон в тупик, не лезть в кабинет, а гостей встретить на подходе, прямо около вагона. Сделать засаду, чужими руками и поломать их прямо там. Уязвленная гордость не давала ему смириться с тем, что его так быстро и грязно опрокинули на глазах у его людей.

В дверь позвонили. Один из людей Романа подошел и не посмотрев в глазок открыл замок, но не успел ничего толком понять, как дверь распахнулась от мощного удара, опрокинув его на пол. В прихожую вошел Иван. Не один. С Серегой.

Все произошло так быстро, что на осознание произошедшего у хозяев просто не осталось времени. Серега сразу пнул пытавшегося подняться парня ногой в лицо, снова опрокидывая его на пол. Второй успел только приподняться со стула, когда Серега пнул его ногой в грудь опрокидывая вместе со стулом. Иван уже был рядом с Романом.

Пистолет Макарова ткнулся тому в лоб так буднично, будто это был не ствол, а палец.

— Сиди, — сказал спокойно Иван.

И Роман сел. Не потому, что захотел. Просто ноги подкосились. Тело само поняло угрозу раньше головы.

В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как в кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Иван смотрел на Романа спокойно. Не зло. Не возбужденно. Именно это и было страшнее всего.

— Послушай теперь меня внимательно, Рома. — тихо сказал он. — Адрес твой я знаю. Людей твоих знаю. Где мать живет, тоже знаю. Кто с тобой на станции был — и про них все знаю.

Роман пытался выглядеть невозмутимо. Но его глаза затравленно метались. Он уже понял, что эти приезжие, выяснившие за полдня о нем буквально все, ему не по зубам.

— Ты сегодня сделал одну большую ошибку, — продолжил Иван. — Полез не в тот вагон. И не к тем людям… Вторую делать не надо.

— Ты семью не трогай… — выдавил из себя Роман.

— Так не подставляй ее, — спокойно ответил Иван. — Еще раз кто-то из ваших полезет к нашему грузу — искать мы будем не вагон и не начальника станции. Искать будем сразу тебя. И найдем быстро. Понял?

Ствол пистолета чуть сильней вдавился в кожу.

Роман молча кивнул.

— Отчетливо и вслух, — потребовал Иван.

— Понял, — хрипло выдавил из себя Роман.

— Вот и хорошо.

Иван убрал пистолет не сразу. Еще секунду смотрел ему в глаза, будто проверяя, дошло ли. Потом выпрямился.

— Живи тихо, Рома. Это для здоровья полезно. Не то сквозняк в голове может сам собой образоваться…

Он развернулся и пошел к двери. Серега окинул картину взглядом и двинулся следом. Все произошло так быстро, что хозяева квартиры еще не успели до конца поверить, что это уже было и уже кончилось. Дверь закрылась.

Роман сидел, не двигаясь, и только тупо смотрел в пустоту перед собой. В нем еще кипела бешеная злоба. Но теперь в эту злобу впервые вплелось что-то новое, гораздо более неприятное. Понимание.

Он нарвался не на обычных быков. С такими, он еще мог бы попробовать пободаться на равных. Он нарвался на превосходящую его возможности систему, которая как каток, не церемонясь, может его раздавить и покатится дальше по своим делам…

* * *

В Витязево я приехал уже не беглецом, а человеком, который наконец сумел выскользнуть из чужих лап и на время стать просто одним из многих. После США, Мексики, сухогруза, это ощущалось почти физически. Даже Одесса не стала для меня спасением. Чужой город, чужие глаза, Привоз, паспорт, щупальца одесской братвы, вечное внутреннее ожидание, что вот сейчас кто-то снова вцепится в плечо. Там я тоже должен был выживать, постоянно находясь в состоянии нервного напряжения и готовности действовать.

Здесь же все было иначе. Те же юг, пыль, жара, те же крикливые базарные голоса в стороне, те же шумные отдыхающие… Но все это без того нервного возбуждения, которое не отпускало меня в Одессе ни на минуту.

Анапа и Витязево жили по-своему. Это не большой портовый город, который крутится на деньгах, воровстве, грузах и бесконечном человеческом месиве. Анапа — это южное место на отшибе. Всесоюзный детский курорт, где лето растекается по улицам медленно и лениво. Белая пыль на дорогах. Выжженная палящим солнцем трава. Песчаные дюны, Небольшие южные домишки за деревянными заборами. Виноград, плетями тянущийся по дворам. Тяжелый, густой воздух, пахнущий морем, солью, степью и нагретой известкой. По вечерам стрекочут громкие цикады, зудят комары с лимана, лай собак и глухой плеск где-то вдали. После одесского напряжения, все это действовало на меня почти как лекарство.

Теперь, по купленным у Семеныча на Привозе документам, я Станислав Семенович Полуботко. Двадцатитрехлетний уроженец города Днепропетровска, прописанный там же. На первое время вполне нормально. Потом нужно будет озаботится более чистыми бумагами. Думаю, что в это время с моими деньгами — это не станет проблемой.

Комнату я снял в частном доме у одинокой сухой женщины с лицом старой учительницы. Дом стоял чуть в стороне от основных курортных улиц. Небольшой двор, навес из винограда, летняя кухня, колодец, скрипучая калитка. Комната была простая: железная кровать, тумбочка, старый шкаф, выцветший половик на полу, окно во двор. Но мне и не нужно было ничего другого. Главное — свой отдельный угол, вода умыться, крыша над головой и отсутствие лишнего интереса к моей персоне. Пожилые хозяйки на юге вообще понимают больше, чем показывают, но, если платишь вовремя и не лезешь в чужую жизнь, умеют делать вид, что ничего лишнего не замечают.

В первую ночь я долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в темный потолок и только теперь, впервые за последние дни, позволил себе прокрутить весь путь сюда от самого начала, не рывками, а целиком.

Из Одессы я ушел вовремя. Еще день-два, и местные обязательно вычислили бы меня. После разговора с Аркадием, это было еще не война, но уже и не нейтралитет. А после того, как я уложил двоих его людей в проулке, оставаться в городе стало просто дуростью. Такие вещи там не забываются и не рассасываются сами собой. Их либо гасят сразу, либо потом получают уже по взрослому.

Я выбрал уйти раньше чем за мной придут. Не потому, что боялся войны. Я за себя всегда отвечу. Но мне просто это не нужно. Не нужно никому ничего доказывать и объяснять. Я сказал, мне не поверили, или слишком заинтересовались. Ну и хрен с ними. Я просто ушел, чтобы не продолжать бессмысленный для себя процесс.

Той ночью я ушел из дома со всеми вещами и снова вернулся к своему тайнику в скале на берегу. Темнота уже была не такой плотной, как в первый раз, когда я только вылез из моря, но берег все равно казался чужим и опасным. Поднимался я медленно, присвечивая себе маленьким фонариком, чтобы не оступиться.

Пояс в тайнике был на месте. Когда я снова обмотал его вокруг живота и спрятал под одеждой, ко мне сразу вернулось знакомое чувство опасности. Пока деньги лежали в тайнике, они были отдельно от меня. А когда они оказались на поясе, то снова стали тяжелым грузом.

Этим же утром я уехал из Одессы на частнике. Нашел мужика на старенькой зеленой «волге» который за пятьдесят рублей согласился довезти меня до Николаева.

Выехали рано, пока воздух еще не раскалился, а трасса не забилась машинами. По дороге водила пытался завести разговор, выспрашивая откуда я и зачем мне нужно в Николаев, но я отвечал односложно и всем своим видом давал понять, что совсем не расположен к задушевным беседам, и вскоре он отстал.

Так даже лучше. Я сидел рядом смотрел на дрожащую в мареве ленту асфальта впереди, на поля и посадки вдоль дороги и с с облегчением чувствовал что Одесса осталась позади. Конечно, меня до конца не отпустило. Я посматривал, не тащится ли сзади какая нибудь настойчивая тачка. И с опаской посматривал на редкие посты дпс. Но все, слава богу, обошлось.

В самом Николаеве было уже легче. Там я двигался уже спокойней, хотя привычка проверяться никуда не делась. На вокзале я особенно не светился. Отстояв небольшую очередь купил билет и свалил на площадь, сев на скамеечке под раскидистым деревом. Вел себя так, как ведут себя обычные пассажиры ожидании поезда. Приехал, купил билет, мороженное, сел на скамейку и сижу никого не трогая.

Потом был поезд. Битком забитый вагон. Нижнее боковое место, на котором я больше сидел чем лежал. Проводница принесла чай в стакане с ажурным металлическим подстаканником. Я пил чай, слушал чужие разговоры, об обычной жизни и вживался в эту новую для меня действительность. На остановках выходил размять ноги на перрон. Ни с кем не знакомился и не заговаривал. Чем более я незаметен, тем лучше.

В Днепропетровске сделал пересадку на поезд до Анапы. И вновь боковое нижнее место, на этот раз около туалета. Духота, храп соседей и постоянная очередь в туалет. Эти неудобства меня ничуть не смущали. По любому, плохо ехать, лучше чем хорошо идти.

Все это время, я почти не спал и был в постоянном напряжении, ожидая подвоха. Только когда в окне замелькали южные пейзажи, я почувствовал что наконец вышел из опасного коридора.

Почему именно Анапа, я, если честно, и сам поначалу объяснял себе не до конца. Разумом — да, все было понятно. Курортный юг. Летом людей полно. Раствориться проще. Место знакомое. Не слишком близко к дому, и не слишком далеко — восемь часов на поезде, или пять на машине. Есть море. Есть где жить тихо. Но это была только верхняя, рациональная часть. На самом деле, то что тянуло меня сюда, было гораздо глубже.

Именно здесь, в Анапе, я однажды уже собирал себя заново. Тогда, после удара фомкой по голове от Тимы, после той проклятой черепно-мозговой, я был совсем другим. Не таким уставшим, не таким битым жизнью, не с таким количеством крови на руках и за спиной, как сейчас.

Но разваливался я тогда тоже по-настоящему. И именно здесь, у этого моря, в этой сухой южной тишине, меня когда-то вытянули назад. Здесь я встретил Сергея. Здесь впервые понял, что тело можно не только качать и ломать, но и слушать. Что сознание — не просто поток мыслей, а еще и сила, которая может собрать тебя из осколков, если знать, как к ней подступиться.

Пожалуй, тело вспомнило это место раньше головы. Разум еще пытался строить версии, объяснять, почему именно Анапа, почему Витязево, почему не домой к матери, почему не к Ивану, не к Вике, а внутри уже все было решено. Я шел сюда как зверь идет в старое логово зализывать раны. Не потому, что там красиво. Не потому, что там лучше. А потому, что, однажды, именно там получилось отлежаться и прийти в себя.

А домой я пока не хотел. Таким, как сейчас, — не хотел. Выжженным, злым, внутренне пустым. И к Ивану не хотел. И к Вике — тем более. Слишком много всего стояло между мной теперешним и теми людьми, к которым когда-то можно было просто прийти. Чтобы войти в чужую жизнь, особенно в жизнь близких, надо самому хоть как-то стоять на ногах. А я пока стоял только внешне — телом. Внутри у меня еще слишком многое не улеглось. Слишком много было пустоты после Паулины, слишком много грязи после Мексики, слишком много усталости после всей этой длинной, кровавой дороги обратно. Идти в таком состоянии к Ивану — значило тащить к нему не себя, а собственный хаос. Идти к Вике — еще хуже. Для нее я сейчас был бы не человеком, который вернулся, а черной дырой, в которую опять может провалиться все вокруг.

Нет. Сначала мне нужна была точка опоры. Не внешняя. Внутренняя. А ее пока не было. На третий день после приезда я занялся деньгами. Держать основной запас при себе было глупо. Я уже один раз обжегся на этой постоянной необходимости носить на теле слишком много. Это не только опасность, но и постоянное внутреннее напряжение. А мне сейчас нужно было не таскать на себе весь капитал, а впервые за долгое время дать голове хоть немного покоя.

Место под новый тайник я знал заранее. Гористая местность около поселка Сукко подходила моим целям лучше всего. Поехал туда с рюкзаком и лопаткой под видом праздношатающегося по горам туриста. Обошел несколько участков, присматривался, сравнивал. Там все еще было не курортное, а дикое. Сухие камни, козьи тропы, колючий кустарник, запах разогретой хвои и можжевельника, цикады, море где-то далеко внизу. Земля там складчатая, изломанная, с такими местами, куда случайный человек не полезет просто потому, что ему не зачем. Именно это мне и было нужно.

Я приехал туда на частнике рано утром, еще до наступления настоящей жары. Взял с собой только необходимое. Долго присматривался, несколько раз возвращался, проверял с разных сторон, насколько место видно снизу, сверху, с тропы, нет ли чужих следов, не слишком ли оно приметно.

В конце концов нашел подходящую каменную складку под нависающим уступом, куда без нужды никто бы не полез. Там и устроил схрон. Я закопал в двух точках, метрах в пятидесяти друг от друга, заранее приготовленные банки из-под краски. Внутри — запаянные в пакеты пачки долларов. Не идеально, конечно, не на годы, но на ближайшие несколько месяцев вполне нормально.

При себе оставил только рубли, которые наменял еще в Одессе и четыреста шестьдесят долларов в мешочке на шее. Этого мне должно хватить надолго, а там, видно будет. В Москве у меня еще оставался схрон с деньгами и золотыми десятками. Еще часть денег лежала у Вахо. Но о них лучше было забыть. Тогда это уже было ловушкой. Сейчас — тем более.

Когда закончил и отошел на несколько метров, проверяя, не бросается ли тайник в глаза, вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто впервые за долгое время сделал не шаг к бегству, а шаг к устройству мирной жизни. Мелочь, если смотреть со стороны — просто спрятал деньги. Но по сути это было другое. Пока у человека есть тайник, запас, база, у него уже есть маленький кусок собственного мира закрытый от посторонних. А значит, не все еще утеряно.

Дальше я вошел в режим. Он сложился сам собой, почти без усилия. Утром обязательно море. Рано, пока пляжи еще пустые, или почти пустые, пока на песке только несколько стариков, пара заспанных курортников и редкие местные, привыкшие вставать с солнцем. Я уходил подальше от основной массы, в такие места, где людей меньше, и долго плавал. Не для удовольствия, хотя удовольствие тоже было, а чтобы снова собрать дыхание, вернуть телу ритм, вымыть из мышц и головы остатки того нервного яда, который накопился за последние месяцы. Вода в море здесь была другой. Не такой как в Америке. Менее соленой. Спокойнее. Мягче. Роднее. Она не давила, а как будто принимала.

Потом обязательная тренировка. Не на публику. Где-нибудь в стороне, в песчаных дюнах. Растяжка. Статика. Работа с дыханием. Удары в воздух. Медленные связки. Возвращение телу послушания и плотности. После длинной, затянувшейся на годы дороги к дому мышцы быстро оживали. Тело вообще, если его не жалеть и не насиловать глупостью, помнит многое. Уже через несколько дней я чувствовал, как оно снова становится моим. Не просто живым куском мяса, который надо кормить и носить, а послушным инструментом с которым можно работать.

Потом медитация. Тут уже было сложнее. Тело подчинить легче, чем голову. Сядешь, выровняешь дыхание, соберешь внимание, прогоняешь небесный цикл, вычищаешь муть, а внутри все равно вылезает прошлое. То Мексика. То Паулина. То поместье дона Альберто. То огни Одессы с рейда. То Марина…

Вот Марина почему-то стала возвращаться чаще, чем раньше. Может, после Паулины во мне что-то сдвинулось. А может, потому, что в прошлый раз я уехал отсюда искать именно ее. Не нашел. Уехал — и потерял навсегда. Потом искал, мстил не тем, ошибался. И только позже узнал, кто был настоящим виновником.

Раньше месть Потапову за Марину казалась чем-то почти обязательным и само собой разумеющимся. Не потому, что я жил одной этой мыслью, нет. Но этот долг сидел внутри, как заноза, которую не вытащили до конца. Потапов убил ее. Случайно, не случайно — уже не важно. Убил. Потом замел следы. Потом пошел вверх, опираясь на Вахо, на грязь, на кровь, на чужие судьбы. И во мне долго жило очень простое понимание: однажды этот долг надо будет закрыть.

Но после дона Альберто все стало не так просто. Я ведь сделал то, что должен был сделать. Догнал. Убил. Отомстил за Паулину. Все честно, если мерить теми понятиями, по которым жил всю жизнь. Только вот покоя это мне не принесло. Ни облегчения. Ни чистоты. Ни даже удовлетворения, на которое я где-то в глубине, может, и надеялся. Было только короткое, сухое понимание. Да, сделано. Да, надо было. Да, иначе я бы не смог. А дальше — пустота.

И вот теперь, сидя вечерами в Витязево и слушая как стрекочут цикады, я все чаще ловил себя на мысли: а если и с Потаповым будет то же самое? Если добраться до него, подловить, закрыть старый долг за Марину — и получить в итоге то же самое? Еще один мертвец в длинной цепочке. Еще один закрытый счет. И снова никакого покоя.

Может быть, дело в том, что я просто устал. Может быть, во мне не стало меньше злости, но стало меньше веры в то, что прошлое можно по-настоящему добить ножом или пулей. А может быть, я просто впервые за долгое время начал думать не только о том, кого еще нужно догнать, а о том, что будет, если однажды перестать жить только долгами.

Эта мысль не была для меня удобной. Скорее наоборот. Почти неприятной. Потому, что она лишала простоты. Пока у тебя впереди есть враг, жизнь хоть как-то понятна: идти, искать, достать, закрыть счет. А если отпустить? Если не тащить все старое дальше, как мешок с камнями? Если не жить вечно в режиме «кому я еще должен за кровь»? Тогда что?

Ответа у меня пока не было. И, наверное, именно поэтому я и оказался здесь. Не у Ивана. Не у Вики. Не дома. А тут, у моря, в этой сухой южной тишине, среди пыли, цикад, виноградной тени и белых дорог. Потому, что здесь можно было хотя бы не врать себе. Не делать вид, что уже все понял. Не строить из себя человека, который знает, куда ему дальше. Не знает. Пока не знает…

Несколько раз я ловил себя на том, что думаю о Сергее. Не вспоминаю даже, а именно думаю — как о человеке, который где-то есть. Не как о старом знакомом, а как о точке, к которой меня внутренне опять начинает тянуть. Но за этой мыслью я пока не гнался. Не время. Если она настоящая — сама дойдет до нужного момента.

Так и жил эти дни. Утро обязательная пробежка к морю, заплыв, тренировка медитация. Днем отдых, тишина и короткие вылазки в Анапу. Вечер снова тренировка и медитация — закатное солнце над водой и полное безмыслие внутри.

Постепенно сон стал глубже. Плечи отпустило. Исчезла привычка просыпаться от каждого шороха. Тело перестало жить в постоянной готовности рвануть, ударить, нырнуть, уйти. Но вместе с этим пришло и другое понимание: покой — это еще не ответ. Это только пространство, в котором ответ может однажды родиться.

Я сидел вечером на пустом краю пляжа, смотрел, как солнце медленно садится в мутноватую южную дымку над морем, и думал, что впервые за долгое время оказался в месте, где не надо немедленно что-то решать. Не надо бежать. Не надо убивать. Не надо играть роль. Можно просто молчать и слушать, что поднимается глубоко изнутри, когда вокруг становится достаточно тихо. Куда идти дальше, я пока не знал. Но если где и можно было услышать этот ответ, то, похоже, именно здесь.

Глава 10

Глава 10

Ночь вытянула из песка все тепло накопленное за вчерашний день. Море передо мной лежало ровное и спокойное. Редкие волны лениво накатывали на берег и тут же отступали обратно, оставляя на мокром песке белую пену и тонкие полоски зеленых водорослей.

Я сидел на циновке между дюнами, лицом к воде. Все внимание сосредоточил на дыхании — это сейчас самое важное. Длинный и медленный вдох, после — такой же длинный выдох. Постепенно фоновый шум, заполняющий сознание, стал растворяться, оставляя только это утро, легкий теплый ветерок ласкающий кожу и тихий плеск волн.

Я уже несколько дней пытался очистить мысли. Ни о чем не думать. Не вспоминать прошлое, не прокручивать в голове яркие моменты, не планировать новую жизнь и не искать ответы на вопросы. Просто сидеть на песке, дышать и смотреть на величественное и спокойное море, пытаясь стать таким же безмятежным и невозмутимым.

В какой-то момент, я почувствовал легкое давление сбоку. Как-будто, что-то упругое и легкое касалось меня на самой грани восприятия. Потом ощущение упругого давления стало более отчетливым и появилось четкое ощущение чужого присутствия. Я не стал открывать глаза. Только чуть сместил чувственное восприятие в сторону, туда, где это ощущение возникло.

Мне показалось, как будто рядом со мной возникло что-то плотное и в тоже время прохладное. От этого чего-то, веяло безмятежным спокойствием. Таким, какого мне никогда не удавалось достичь, как я ни старался. Я попытался потянуться внутренним ощущением и достичь того, что возникло со мной рядом. Так же, как это делал в последние четыре года внутри себя, направляя потоки «ци» по меридианам.

Получилось. Это ощущалось как большой шар. Плотный, гладкий, безупречный. Внутренним взором он мне увиделся голубого холодного цвета, хотя не знаю, возможно ли к тому, что я «видел», вообще применить такую характеристику как «цвет». Я осторожно попробовал проникнуть ощущением внутрь, чтобы понять, что там.

Не получилось. Мое восприятие скользило по поверхности этого шара, как ладонь по прохладному гладкому камню. Никаких трещин, отверстий или слабых мест. Просто ровная и гладкая поверхность. Но при этом, я почему-то отчетливо ощущал, что этот шар живой. В нем не было ни опасности, ни агрессии. Наоборот. Только безмятежное всеобъемлющее спокойствие. И… странное, ощущение — как-будто тебя не оценивают и не проверяют, а просто находятся рядом — с тихим, дружественным интересом.

Я еще какое-то время сидел с закрытыми глазами, просто мысленно наблюдая за шаром и пытаясь ощутить исходящие из него эмоции. Так и есть — чувствую отчетливый дружеский интерес. Потом открыл глаза и слегка повернул голову.

Слева от меня, на циновке, сидел Сергей. Сухой, загорелый, в выгоревших поношенных синих шортах и такой же выгоревшей на солнце синей мятой футболке. Он сидел в позе полного лотоса, спина прямая, руки лежат на коленях ладонями вверх. Глаза полуприкрыты. Дыхание едва заметно. Как будто не прошло целых четыре года с момента нашей последней встречи.

Я, в изумлении, довернул голову и молча смотрел на него. Он не двигался. Прошло, может, секунд десять. Может, больше. Потом он медленно открыл глаза, как будто просто вернулся из какого-то своего внутреннего состояния, и едва заметно улыбнулся.

— Рад тебя видеть, — сказал он приветливо. После короткой паузы добавил: — И рад, что ты не бросил работу над собой.

Я чуть усмехнулся. Изумление никуда не делось. Просто отошло на второй план.

— Я тоже рад встрече… — отвечаю ему. — Только не понял, откуда ты здесь взялся?

— Это неважно, — так же спокойно сказал он. — Ты же не об этом хотел спросить.

Я помолчал. Да, не об этом. А о чем? О чем, черт возьми, я хотел его спросить, сотни раз представляя себе эту встречу?

— Не об этом, — Эхом своим мыслям соглашаюсь с ним. И, сделав короткий вдох, говорю прямо — Я потерял себя.

— В пути? — уточнил Сергей.

— В пути, — киваю в ответ. — И не только.

Я посмотрел на море, вспоминая свой путь после нашего расставания.

— Я шел в одну сторону… потом в другую… потом просто шел, потому что уже не мог остановиться. Все, к чему я приходил — рассыпалось. Все, за что держался — либо уходило, либо… — я запнулся, — либо умирало.

Тишина. Я сжал пальцы на коленях.

— Те, кого я любил, — мертвы. И я не уверен, что я здесь вообще при чем… или наоборот — что это не я их туда привел.

Сергей посмотрел на меня. Спокойно. Без осуждения и какой либо оценки.

— Не взваливай на себя больше, чем тебе принадлежит, — тихо сказал он. — Не тащи чужой груз.

Я усмехнулся.

— Удобная позиция.

— Нет, — покачал он головой. — Тяжелая.

Я молчал.

— Прежде всего уясни — каждый человек отвечает за свой выбор сам, — продолжил он. — Те, кто был рядом с тобой, делали свой выбор сами. Ты мог тому быть причиной. Мог быть толчком. Но выбор — был именно их. Здесь и сейчас, каждый выбирает сам, и не важно, что его к этому привело.

Он немного повернул голову в сторону моря.

— Уважай этот выбор. Даже если он тебе не нравится.

Я опустил взгляд в песок.

— Значит, в жизни каждый сам за себя?

— И да, и нет, — спокойно ответил Сергей. — Мы рождаемся и умираем сами — это только наше, но мы не живем в одиночку. Наши пути постоянно пересекаются и вновь расходятся с путями других людей. Но по своему пути, каждый из нас идет самостоятельно.

Он помолчал и добавил:

— Ты ведь грустишь не о том, что люди ушли. Ты грустишь о том, что не можешь продолжить быть с ними. Это грусть не по ушедшим, а осознание навсегда утраченных возможностей вашего взаимодействия.

Я прикусил губу. Попал. Немного помолчал, потом поднял взгляд.

— А месть? — спрашиваю его. Жестче, чем хотел. — Месть тем, кто способствовал тому, что близких мне людей больше нет?

Сергей не сразу ответил. Он взял пригоршню песка, дал ему просыпаться сквозь пальцы.

— Месть — это тоже связь с другими людьми, — ответил он. — Она часто даже крепче, чем дружба или любовь.

Я усмехнулся.

— Красиво.

— Ничего красивого здесь нет, — он покачал головой. — Такая связь не приносит радости. Она как тяжелый груз на твоих ногах.

Я тупо смотрел на него.

— Я отомстил, — наконец говорю ему. — Вернулся назад. Убил. И знаешь что?

Он молчал невозмутимо, глядя мне прямо в глаза.

— Ничего, — сказал я. — Не стало ни легче, ни спокойнее. Просто… минус один человек. Минус одна связь, как ты говоришь… Минус один груз… А взамен только пустота…

Я провел рукой по лицу.

— У меня есть еще один долг. Старый. И я теперь уже не понимаю — это на самом деле долг… или, просто привычка жить этим долгом.

Сергей посмотрел на меня внимательнее.

— А если ты его закроешь, тогда, что у тебя останется?

Я не ответил сразу.

— Не знаю, — ответил, наконец.

— Тогда, может, дело не в долге? — Спокойно спросил он.

Я нахмурился.

— А в чем?

— В том, что ты пока не знаешь, чем жить без этого долга. И зачем тебе вообще нужна жизнь.

Я задумчиво смотрел на море.

— Если не это… тогда что? — спрашиваю, уже предполагая ответ.

Сергей чуть улыбнулся.

— А зачем тебе сразу «что»?

Я посмотрел на него. Не угадал.

— В смысле?

— Ты все время ищешь какие то цели, — сказал он. — Причины. Объяснения. Как будто жизнь обязана тебе их дать.

Он слегка пожал плечами.

— А если — это просто дар?

Я нахмурился.

— Дар?

— Тебе дали жизнь, возможность дышать, чувствовать, что-то менять, ошибаться и исправлять ошибки.

Он пристально посмотрел прямо на меня.

— Просто дали и все…

Я потрясенно молчал.

— Ты можешь отказаться, — спокойно добавил он. — Прямо сейчас. Никто тебя здесь не держит и не заставляет.

Я медленно выдохнул сквозь зубы.

— Не хочу, — тихо говорю после паузы. — Не хочу отказываться.

— Тогда живи, — кивнул Сергей.

Тишина.

Я сидел, глядя на море. Внутри не появилось ответа. Не стало легче. Но что-то… сдвинулось. Неуловимо, на какую-то ничтожную малость. Но в то же время ощутимо. Как будто, я перестал смотреть только в одну точку и увидел еще что-то вокруг.

— Ты не можешь изменить то, что уже произошло, — тихо сказал Сергей. — И не всегда сможешь изменить то, что будет.

Он чуть наклонил голову.

— Но ты можешь менять самого себя. И то, как ты идешь по жизни дальше.

Я усмехнулся.

— Звучит просто.

— Попробуй, — спокойно ответил он. — Поймешь, насколько это сложно.

Мы еще какое-то время сидели молча.

Потом он поднялся. Без резких движений.

— Ты остаешься? — совершенно буднично спросил он

Я не сразу ответил. Посмотрел на море. На дюны. На пустой утренний пляж. И вдруг ощутил как же все вокруг красиво. Мир вокруг просто есть, и ему не нужно от меня никаких объяснений, оправданий или обоснований. Он принимает меня таким, как есть, а я все время пытаюсь подогнать его под свои представления. А если и мне его принять таким, как он есть? Может, тогда все будет по другому?

— Да, остаюсь, — наконец, говорю ему.

Сергей не сказал больше ни слова, просто улыбнулся, подмигнул и, развернувшись, пошел прочь. Я смотрел ему вслед и у меня не было никакого желания его окликнуть. Почему-то, именно такая концовка разговора мне, в этот момент, показалась самой правильной. Когда он скрылся за дюнами, я уже не мог сказать был ли Сергей и наш с ним разговор на самом деле, или — мне это все только привиделось.

* * *

Дорога к даче заняла почти час с лишним. Огромная Москва осталась позади, потом пошли дачные поселки, редкие автобусные остановки, какие-то строительные базы, длинные глухие заборы, снова лес. Машину вел Иван. Старенькая, но ухоженная черная «Волга», которую ему выделили по московским делам Вахо, шла ровно, мягко, чуть покачиваясь на ямах.

Вика сидела рядом, повернувшись к окну. Она выглядела совершенно спокойной, но Иван слишком хорошо уже научился ее понимать, чтобы не заметить, что она волнуется. Ей явно было не все равно, как именно сегодня пройдет этот разговор.

Они долго ехали молча. Потом Вика первой нарушила тишину.

— Вань, ты только не делай такое лицо, будто едешь на заклание, — сказала она, не поворачиваясь.

Иван коротко усмехнулся.

— А у меня разве такое лицо?

— Именно такое. Сосредоточенное и мрачное. Еще немного — и я начну чувствовать себя жрицей древнего и мрачного культа, решившей принести тебя в жертву.

— Это только от большого уважения к мероприятию, — улыбнувшись ответил Иван, представив себе Вику в роли жрицы с обсидиановым кинжалом в одной руке и большой каменной чашей для сбора крови в другой.

Теперь Вика повернулась к нему и тоже чуть улыбнулась.

— Что тебя так развеселило в моих словах?

— Ничего особенного, просто представил тебя в роли жрицы. — сказал Иван, плотоядно облизываясь.

Вика секунду смотрела на него, потом тихо фыркнула.

— Я тебе о серьезном, а ты со своими шуточками. Да, я волнуюсь. Но не потому, что дед тебя съест. Он, конечно, человек непростой, но уж точно не людоед.

— Генерал все-таки, — сказал Иван. — Величина.

— Бывший генерал, — поправила Вика. — И прежде всего — он нормальный мужик. Очень умный, упрямый, въедливый. Но нормальный. С ним можно найти общий язык

Она чуть помолчала и добавила мягче:

— Он людей понимает. Особенно мужчин. Тем более тех, кто воевал.

Иван не ответил сразу. Смотрел на серую ленту асфальта пролегшую между высоких сосен.

— Не переживай, я понимаю, в какую семью еду, — сказал он наконец уже серьезно.

— Это хорошо, — кивнула Вика. — Только не надо себе придумывать ничего особенного. Дед он вообще у меня деревенский и хоть и поднялся высоко. Он свое детство еще не забыл.

— А как надо?

— Спокойно, — пожала плечами она. — Как ты умеешь. Без вранья, без игры в простака, без попытки понравиться. Он фальшь не любит сильнее, чем наглость.

— То есть, просто быть собой?

— Для начала этого хватит.

Она снова отвернулась к окну, потом вдруг добавила уже тише:

— И еще, Иван… ты не думай, что я тебя туда везу на смотрины. Мне очень важно, чтобы он тебя увидел таким, какой ты есть.

Иван чуть крепче сжал руль.

— А если не понравлюсь?

Вика повернула к нему лицо и посмотрела прямо, без улыбки.

— Тогда это будет уже его проблема.

Иван на это ничего не сказал. Только сжал губы. После этого они ехали молча почти до самого поворота на дачный поселок.

* * *

Дача находилась в глубине поселка, среди высоких вековых сосен. Деревянный двухэтажный дом — не новый, но вполне добротный. У деревянного забора, выкрашенного зеленой краской, росла густая сирень. Иван поставил машину около ворот прижав ее к забору, чтобы не мешать проезду. Вика уже выпорхнула из машины и нажимала кнопку звонка у калитки.

Им открыла бабушка Вики — Елена Сергеевна. Высокая, совершенно седая женщина, с прямой спиной и спокойным лицом человека, который за долгую жизнь успел увидеть многое и теперь мало чему удивляется. На ней было простое темное платье и синяя кофта.

— Здравствуйте! Приехали наконец, — сказала она, сначала обняв внучку, а потом переводя взгляд на Ивана. — Значит, это и есть Иван?

— Да, бабушка, — кивнула Вика. — Это он.

Елена Сергеевна протянула Ивану руку.

— Очень приятно. Елена Сергеевна.

— Иван, — ответил он, осторожно пожимая ее сухую, крепкую ладонь. — Мне тоже очень приятно.

Она благосклонно кивнула в ответ.

— Ну что же, проходите. Дед вас уже ждет, хотя, конечно, вида не показывает.

Вика закатила глаза.

— Бабушка…

— А что бабушка? — спокойно отозвалась та. — Если уж человек с утра три раза спрашивал, который час, значит, ждет. Просто не сознается. Конспиратор.

Иван, услышав оценку мужа из уст женщины, невольно усмехнулся. Это слегка разрядило напряжение.

Они вместе прошли по узкой бетонной дорожке, и поднялись по скрипящим ступенькам крыльца. Дверь в дом по случаю теплой погоды была открыта только прозрачная тюлевая занавеска служила препятствие для летающих насекомых. Бабушка Вики придержала занавеску давая гостям пройти.

Внутри дома пахло деревом, чаем и чем-то печеным. На стене в гостиной висели многочисленные семейные фотографии, стоял большой книжный шкаф, комод и диван. Ничего вычурного и лишнего. В таком доме не демонстрируют достаток. В таком доме просто живут.

Пока Вика с бабушкой возились на кухне, Иван стоял в большой гостиной у окна и смотрел на ухоженный двор. Потом услышал за спиной шаги.

— Ну здравствуй, молодой человек.

Иван обернулся.

В дверях стоял Виктор Петрович.

Он был заметно старше того человека, с которым Юра встретился на этой даче несколько лет назад. Инсульт не прошел для него бесследно. Лицо чуть подсохло и осунулось, правая щека едва заметно провисала, а правая рука двигалась немного скованнее левой. Но главное осталось при нем. Взгляд. Внимательный, чуть прищуренный, очень живой. Взгляд человека, который даже после удара не привык отдавать пространство без борьбы.

Одет он был просто: светлые брюки, рубашку с коротким рукавом, мягкие домашние туфли. Но держался прямо.

Иван шагнул навстречу.

— Здравствуйте.

— Виктор Петрович, — представился дед и протянул руку.

Иван пожал ее спокойно и крепко, не пережимая, но и не изображая вялое пожатие.

— Иван Карабанов.

Виктор Петрович чуть дольше, чем было нужно для обычного знакомства, удержал рукопожатие и посмотрел ему в глаза.

— Что же, добро пожаловать, Иван. Раз уж добрался до нас стариков, значит будем знакомиться поближе.

Сказано это было без нажима, но Иван сразу понял: первая оценка уже пошла.

* * *

За большим столом в зале сидели недолго. Пили чай с бабушкиным пирогом с яблоками, пробовали маленькими ложечками свежесваренное ягодное варенье из малины с крыжовником, стоявшее рядом с каждым в маленьких блюдечках. Вели разговоры о дороге, о погоде, о том, что в этом году лето жаркое и лес сильно высох. Потом говорили о работе Вики в журнале «Огонек», куда она устроилась после окончания института. Вика старалась направлять беседу в нужное русло, а бабушка ей активно помогала.

Иван видел, что Виктор Петрович, почти не принимает участие в беседе, а рассматривает и оценивает его. Смотрит, как он держит чашку. Как отвечает. Как обращается к Вике. Как сидит. Как ест. И даже — как молчит.

Иван вел себя просто. Не старался понравиться. Не говорил лишнего. Не играл роль «простого рубахи парня». На вопросы Елены Сергеевны отвечал коротко и вежливо. Помог ей переставить тяжелый чайник и принести из кухни блюдо с пирогом. Сам вперед со своими темами не лез, но и от разговора не уклонялся.

В какой-то момент Виктор Петрович отставил свою чашку в сторону и сказал:

— Иван, составишь компанию старику на веранде? Здесь чего-то немного шумновато стало, а я в последнее время от громких голосов быстро устаю.

— Да, конечно, — согласился Иван.

Вика на мгновение подняла глаза на него и Иван, едва заметно, кивнул.

* * *

Веранда выходила в сад. Там стояли два кресла, небольшой столик, графин с водой и пустая пепельница, хотя сам Виктор Петрович, по виду, давно уже не курил.

Сели друг напротив друга. Некоторое время молчали. Но это было не неловкое молчание, а скорей — расстановка фигур перед партией. Первым заговорил Виктор Петрович.

— Ты, я так понимаю, человек не из простых, Иван.

Сказано это было спокойно, почти буднично.

— Смотря с какой стороны к этому подойти. — осторожно ответил тот.

— Это верно, — кивнул Виктор Петрович. — С одной стороны, все мы простые. А если копнуть поглубже, то начинаются сложности.

Он взял стакан, сделал маленький глоток воды.

— Я привык понимать, кто входит в мой дом. Особенно, если речь идет о людях, которые появляются рядом с моими близкими.

Иван спокойно выдержал его взгляд.

— Это правильно.

— Вот и я так думаю, — сказал дед. — Поэтому и хочу тебя послушать. Не как, скажем, судья, а как старый человек, который повидал на своем веку всякое, и давно научился не торопиться с выводами.

Иван чуть кивнул.

— Спрашивайте.

— Начнем с простого, — сказал Виктор Петрович. — Кто ты такой, Иван Карабанов? Не по паспорту. По сути.

Иван не отвел глаз. После такого вопроса юлить было глупо.

— Детдомовец, — ответил он. — Служил. Воевал. Потом снова служил. Потом сел. Потом вышел. Сейчас работаю.

— Коротко и емко, — крякнул дед потирая пальцами подбородок. — Чем сейчас занимаешься?

— Охрана. Сопровождение. Решение вопросов, там где нужен порядок и крепкие руки.

Виктор Петрович слушал не перебивая.

— Под «решением вопросов» сейчас понимают очень разные вещи, — осторожно заметил он.

— Понимают по-разному, — согласился Иван. — Поясню без подробностей. Я не бандит, а тот кто не дает бандитам отнимать заработанное у тех, кто умеет зарабатывать.

— Ну так это работа милиции.

— И моя тоже.

— Работаешь на кого-то?

— Да.

— И тебя это не смущает?

— Нет, — спокойно ответил Иван. — Пока правила работы понятны.

— А если станут непонятны?

— Тогда перестану работать.

Виктор Петрович чуть заметно усмехнулся.

— Хороший ответ. Только жизнь обычно сложнее.

— Я знаю.

Дед помолчал, потом посмотрел куда-то мимо Ивана, в сад.

— Вика говорила, что ты прошел Афганистан.

— Прошел.

— Где?

Иван назвал. Коротко, без деталей.

Виктор Петрович чуть кивнул.

— И после этого тебя уже трудно чем-то удивить?

— Удивить можно всегда, — покачал головой Иван и добавил — как в хорошем, так и в плохом смысле. Просто, после Афгана, стало меньше вещей способных меня испугать.

Виктор Петрович медленно перевел взгляд обратно на него.

— А тюрьма?

Иван ответил не сразу. Он немного помолчал собираясь с мыслями.

— В тюрьме гораздо хуже, чем на войне, — сказал он наконец. — На войне хотя бы понятно, где свой, где чужой. А там все гнилее, хотя, по своему, тоже справедливо…

— За что сел?

— За чужое, — спокойно сказал Иван. — Но срок отсидел свой.

— Озлобился?

— Было дело.

— А сейчас?

Иван слегка пожал плечами.

— Сейчас просто помню о том, что было и больше туда не хочу.

Тишина. Виктор Петрович долго смотрел на него, потом кивнул сам себе.

— Вот это уже больше похоже на правду, — сказал он.

Иван промолчал.

— Скажи мне, Иван, — продолжил дед, — ты сам понимаешь, в какой дом сегодня зашел?

— Понимаю, — ответил тот.

— И что именно понимаешь?

— Что здесь не любят пустых людей. И фальшь тоже не любят.

На этот раз Виктор Петрович улыбнулся уже отчетливее.

— Вика права. Ты действительно не дурак.

— Надеюсь. Это помогает в жизни.

— Не всегда, — возразил дед. — Иногда наоборот мешает. Дуракам часто проще живется…

Он чуть откинулся на спинку кресла. Было заметно, что разговор ему дается не просто.

— У вас с Викой очень разные биографии, — сказал он. — Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И тебя это не смущает?

— Смущает, — честно сказал Иван. — Но не настолько, чтобы оказаться от Вики и врать себе.

Виктор Петрович прищурился.

— А ей ты врать не собираешься?

— Нет.

— Даже, если правда будет неприятной?

— Часто, лучше неприятная правда, чем удобная ложь. — ответил Иван. — Но если правду сказать нельзя, а лгать не хочется. Лучше промолчать.

Дед немного помолчал.

— Хорошо сказано. Только люди редко живут так правильно.

— Я тоже не всегда жил правильно.

— А сейчас живешь?

Иван впервые за весь разговор чуть усмехнулся.

— Стараюсь не жить подло.

Эта фраза Виктору Петровичу явно понравилась больше многих предыдущих.

— Подло, — повторил он. — Хорошее слово. Старое.

Он чуть подвинул к себе стакан, но не взял.

— Что ты можешь дать моей внучке? — спросил он уже напрямую — И я не имею в виду материальное.

Иван не ждал этого вопроса именно в такой форме, но внутренне был к нему готов.

— Легкой жизни, наверное, нет, — сказал он спокойно. — Сказки тоже не будет. Но я ее искренне люблю и буду делать все, чтобы Вике было рядом со мной по-настоящему спокойно и надежно.

Дед смотрел на него очень внимательно.

— А если однажды поймешь, что рядом с тобой ей как раз и становится страшно?

Иван ответил сразу:

— Значит, уйду сам.

На веранде повисла тишина. Из сада донесся смех Вики. Виктор Петрович опустил взгляд на свои руки. Правая рука все еще слушалась чуть хуже, и он время от времени как будто непроизвольно разминал пальцы левой. Потом снова поднял глаза.

— Ты опасный человек, Иван, — сказал он спокойно. — Это видно сразу.

Иван не дернулся.

— Возможно.

— Не возможно, а точно, — поправил дед. — Я сейчас говорю не о том, что ты плохой. Просто, по моему мнению, ты из тех, кто притягивает к себе неприятности. Ты умеешь их решать, но не все неприятности можно разрешить

Иван несколько секунд молчал.

— Может быть, — сказал он наконец. — Только это не то, чем я хвастаюсь.

— И правильно, — кивнул Виктор Петрович. — Этим вообще хвастаются только дураки.

Он чуть подался вперед.

— А теперь ответь мне еще на один вопрос. Самый важный. Ты по какой правде живешь, Иван? По хозяйской? По выгоде? По данному слову? По своим людям? По себе?

Это был тот самый вопрос, ради которого, видимо, и затевался весь разговор.

Иван чуть опустил голову, как будто разглядывая окрашенный деревянный пол веранды. Потом сказал:

— Хозяева, или начальство бывают разные. Сегодня один, завтра другой. Выгода — тоже штука скользкая. А вот если кого признал своим, сдавать нельзя. И если слово дал — тоже нужно держать. Иначе, сам себя потом уважать не будешь.

Виктор Петрович слушал очень внимательно.

— То есть, живешь по слову?

Иван покачал головой.

— Нет. По одному слову далеко не уедешь. По слову и по памяти. Кто ты, откуда, кому что должен по-человечески. Наверное, так.

Дед кивнул. Медленно, вдумчиво. Как человек, который услышал именно то, что ему было нужно.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Теперь я хотя бы понимаю, с кем имею дело.

Он осторожно поднялся. Видно было, что после инсульта он старается не делать резких движений. Иван тоже встал.

— И что вы поняли? — спросил он без вызова.

Виктор Петрович посмотрел ему прямо в глаза.

— Что ты тяжелый человек, Иван Карабанов. Очень непростой. С таким не всякий справится. Но ты не пустой. И не мелкий. А это в наше время уже немало.

Иван молча принял эти слова.

— Большего я пока и не прошу, — ответил он.

Дед чуть усмехнулся.

— И это тоже правильный ответ.

Он сделал шаг к двери, потом остановился.

— Только имей в виду. Если ты однажды решишь играть с моей внучкой и причинишь ей боль, я тебя, может, уже и не догоню сам. Но люди, которым я когда-то делал добро, в этом мире еще остались.

Иван ответил совершенно спокойно:

— Я понял.

— Вот и хорошо.

На этом разговор и закончился.

* * *

Когда Иван вышел во двор, солнце уже стало клониться за сосны. Вика сидела на скамейке под яблоней и, увидев его, сразу поднялась. По лицу было видно ждала и волновалась. Она подошла к Ивану почти вплотную.

— Ну? — нетерпеливо спросила она.

Иван посмотрел ей в глаза.

— Поговорили.

— И?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Твой дед — серьезный человек.

— Это я и без тебя знаю, — нахмурилась девушка. — Как все прошло?

Иван секунду помолчал.

— Нормально прошло. По-мужски.

Она всматривалась в его лицо еще несколько секунд, потом, видимо, поняла, что большего сейчас не добьется, и только тихо выдохнула.

— Ладно. Значит, и это пережили.

Иван смотрел на нее и вдруг поймал себя на простой мысли, что эта высокая стройная девушка, стала для него самым главным в его жизни. И, что он готов на все, чтобы только она была рядом с ним.

* * *

В кабинет к Потапову Игнатов вошел уже под конец рабочего дня. Этот день в управлении выдался длинным, душным, и даже здесь, в просторном генеральском кабинете, кондиционер не до конца мог справиться со стоявшей на улице жарой. За окном медленно сгущался московский вечер, темнели силуэты высоких пирамидальных тополей, а внизу, во дворе министерского корпуса, редкие машины одна за другой выезжали за ворота.

Потапов сидел за своим столом без кителя, в светлой рубашке с расстегнутым воротом, и просматривал листы, лежащие перед ним в аккуратной стопке. Услышав, как открылась дверь, он не поднял головы сразу, а сначала дочитал абзац до конца, отложил прочитанный лист в сторону и только тогда посмотрел на вошедшего.

— А, Володя. — сказал он ровно и предложил. — Проходи. Садись.

Игнатов подошел и сел напротив. Как и всегда, степенно без суеты. Потапов несколько секунд просто смотрел на него, как будто в очередной раз прикидывая у себя в уме уже принятое решение.

— Ну? — спросил он наконец. — Что у нас по людям?

Игнатов ответил без долгих предисловий:

— Как я вам уже и докладывал, костяк будущей силовой группы собран.

— Надеюсь, все вменяемые и управляемые?

Игнатов чуть пожал плечами

— Пока да. Они еще не почувствовали вкус больших денег и не решили, что сами все знают лучше остальных. Сейчас это просто материал. Неплохой. Но этот материал нужно обжечь. На словах они все правильные. А как будет на деле, надо смотреть.

Потапов откинулся на спинку кресла.

— Вот именно. Смотреть. Мне обычный кружок по интересам не нужен. Нужна управляемая рабочая структура.

Игнатов кивнул. Потапов помолчал, потом взял со стола карандаш и несколько раз легко постучал им по краю папки.

— Ты сам как считаешь? — спросил он. — Где их лучше первый раз пустить в работу?

Игнатов ответил не сразу.

— Нужна точка с деньгами. Такая, чтобы местную шваль было не жалко напрячь. Но не такая, где на нас сразу полезет половина Москвы. Мы пока еще не готовы к таким действиям.

— Мысли есть?

— Есть несколько, — сказал Игнатов. — Но все как-то мелковато. Обкатывать на такой мелочи можно, но это ничего не даст. Не тот масштаб. Нужен кусок пожирнее. Чтобы и риск был, и польза на будущее.

Потапов на это чуть усмехнулся.

— Вот за это я тебя и держу рядом, Володя. Ты мыслишь правильно. Не мелкими делишками, лишь бы хоть что-то урвать, а системно, на вырост.

Он встал из-за стола и подошел к окну. Некоторое время молча смотрел вниз, на спешащих по домам сотрудников, потом, не оборачиваясь, сказал:

— А неплохо было бы навести порядок на Рижском рынке.

Игнатов даже не сразу ответил. Просто поднял на него взгляд.

— На Рижском? — переспросил он.

— Да, — спокойно сказал Потапов. — Слишком уж там последнее время распоясалась всякая мелкая гопота. Грузчики, прицепившиеся к ним бывшие спортсмены, полублатные торгаши, фарцовочная шушера, валютчики. В итоге на рынке бардак, вечная грязь и большие деньги проходят мимо нужных рук. А такой хороший кусок должен работать в правильную сторону.

Игнатов чуть подался вперед.

— Место хорошее, — сказал он. — Но и шумное. Там просто так не зайдешь.

— А кто сказал, что должно быть просто? — Потапов наконец повернулся к нему. — Наоборот. Там как раз и можно проверить твою группу как следует.

Игнатов подумал.

— Можно завести туда одного кооператора, — наконец сказал он. — Под ним зайти на точку, посмотреть, кто проявится, как давят, через кого. Но там почти наверняка есть прикрытие сверху, от официальной власти.

Потапов вернулся к столу и сел.

— Разумеется, есть, — сказал он. — Иначе там бы уже давно сожрали друг друга. Такие места без крыши сверху не живут. Кто-то из местных ментов кормится, может, кто-то из райисполкома что-то имеет, может, еще кто повыше. Но это даже хорошо.

— Чем?

— Тем, что если ты начнешь давить рыночных, — спокойно объяснил Потапов, — они рано или поздно начнут звать старших. А мне как раз и нужно, чтобы эти старшие проявились. Самим их искать — долго и муторно. А тут они вылезут на свет по необходимости. И вот тогда уже я посмотрю, кто именно там привык считать рынок своим.

Игнатов смотрел внимательно.

— То есть сначала пойдем снизу? — уточнил он.

— Именно, — кивнул Потапов. — Сначала напрягаешь местную шваль. Заставляешь их суетиться, нервничать, ошибаться. Они начинают жаловаться наверх. Потом начинает дергаться их официальная крыша, пытаясь понять в чем дело. И вот тогда уже вопросом займусь я.

Он слегка улыбнулся.

— В самый нужный момент.

Игнатов тоже чуть усмехнулся.

— Хорошая схема.

— Рабочая, — поправил Потапов. — Главное — не лезть туда сразу громко. Надо тоньше сработать. Зайти тихо. Через того же кооператора. Пусть все выглядит как обычный спор из-за торгового места. Потом от них пойдет давление. Следом наш ответ. И тогда уже станет ясно, кто там за кем стоит.

Пауза. Игнатов несколько секунд молчал, обдумывая.

— Есть один подходящий человечек, — сказал он. — Сам по себе он не боец, но с деньгами, товар есть, на рынок давно облизывается, только боится сунутся. Если его завести под нас, будет естественный повод вытащить всю эту шваль из под прилавков.

— Хорошо, — кивнул Потапов. — Заводи своего кооператора.

— Но есть нюанс, — сказал Игнатов. — Я сам собирался идти лично, посмотрю как работают мои люди. На первых этапах без этого нельзя. Надо посмотреть, кто как двигается, кто держит удар, кто теряет голову, кто ждет команды. Такое только в живом деле видно.

— Правильно, — сказал Потапов. — Светить корочкой только там не спеши. Дай ситуации развиться.

— Не буду. Пока я там никто. Просто старший от людей кооператора.

— Вот и хорошо.

Потапов взял сигареты, закурил, выпустил дым в сторону.

— И еще, Володя. Мне не нужна там бойня. Не нужно трупов, не нужно такого шума, после которого начнутся лишние вопросы сверху. Давить можно. Ломать — иногда нужно. Но с головой. Мы не шайку для разбоев с тобой собираем.

— Я понимаю.

— Тебе понимать мало, — спокойно сказал Потапов. — Это должны понимать и твои орлы.

— Поймут, — ответил Игнатов. — Кто не поймет, тот быстро из обоймы выпадет.

На этом Потапов одобрительно кивнул.

— Вот это правильно.

Он потушил сигарету и чуть подался вперед.

— Мне нужен результат в двух плоскостях сразу. Первая — проверить группу. Вторая — взять точку под контроль. Если у тебя там получится, значит, твоя команда действительно рабочая.

Игнатов слушал молча.

— А если крыша у рынка окажется сильней, чем мы думаем? — спросил он. — Не накликаем ли мы лихо?

Потапов усмехнулся одними губами.

— Для этого я и нужен. Не все вопросы решаются кулаком, и даже стволом не все, Володя. Некоторые решаются одним звонком, если знать, куда звонить и кому потом напомнить об одолжении. У меня ведь тоже есть к кому обратиться…

Он сделал небольшую паузу и добавил уже суше:

— Это моя часть работы. Твоя — довести дело до того момента, когда звонить станет необходимо.

Игнатов чуть склонил голову, принимая задачу.

— Понял.

— Сроки?

— На заход — неделя. Может, меньше. Завести кооператора, присмотреть точку, дать людям понять, что происходит. Потом начнется движение.

— Хорошо. Работай.

Игнатов уже хотел подняться, но Потапов остановил его жестом.

— И еще одно.

Игнатов остался сидеть.

— Как только почувствуешь, что с той стороны зашевелились официальные, — без самодеятельности. Не геройствуй. Не надо пытаться самому бодаться с ментами, или кем там они будут прикрываться. Сразу докладываешь. Я должен понимать, на каком уровне они полезли.

— Ясно.

— И смотри за своими людьми, — добавил Потапов. — Очень внимательно. На первом успехе многие дуреют. Им начинает казаться, что они уже хозяева жизни. А это самое опасное состояние.

Игнатов на это ответил спокойно:

— Такие долго не живут.

Потапов усмехнулся.

— Вот поэтому, я и имею дело с тобой, а не с кем-нибудь из молодых резвых идиотов.

Игнатов поднялся.

— Значит, работаем по Рижскому? — еще раз уточнил он.

— Да, — кивнул Потапов. — Пора там навести порядок.

Игнатов развернулся и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, услышал за спиной:

— Володя.

Он обернулся.

Потапов сидел за столом, сцепив пальцы.

— Делай все аккуратно, но и не миндальничай. Не те времена, чтобы миндальничать.

Игнатов выдержал его взгляд.

— Понял.

— Вот и хорошо.

Майор вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Даже не взглянув, прошел мимо хорошенькой секретарши, поднявшей заинтересованный взгляд при его появлении. Перед его глазами уже стоял рынок. Плотный людской поток. Многоголосый шум. Наличные деньги. Местные шакалы. И его люди — как сырое железо, из которого только еще только предстоит выковать острый клинок.

Рижский рынок был хорошей затеей. Там многое должно было проясниться. И про людей. И про время.

Глава 11

Глава 11

Рынок всегда открывается рано, а уже к девяти утра здесь стоит плотный, вязкий гул толпы. Торговые ряды расположены частично под навесами, другая часть стоит прямо под открытым небом. Здесь есть товар на любой вкус. Там продают картошку в мешках, рядом капуста и морковь, дальше мясной ряд, потом рыбный, еще дальше стоят кооператоры с аккуратно разложенными на столах дефицитными товарами. Тут и импортные куртки, и кроссовки, и магнитофоны-двухкассетники. Ипортный ширпотреб попадает в страну зачастую нелегально, но местные проверяющие органы закрывают на это глаза, за соответствующую мзду.

Игнатов не торопясь шел вдоль ряда. Рядом с ним семенил кооператор — суховатый мужик лет сорока, в новой импортной куртке. По нему видно, что волнуется, несмотря на мощную поддержку. Он нервно трет палцами рук и кидает настороженные взгляды по сторонам. Рядом с кооператором идут два паренька и несут складные столики и сумки с товаром — это помощники.

Сзади, на некотором расстоянии от компании, идут еще двое игнатовских. Это подстраховка на случай возникновения неприятностей.

Кооператор остановился и посмотрел на Игнатова.

— Вот здесь, — негромко сказал он, указывая на свободное место. — Мне говорили, что это место хорошее. Поток покупателей постоянный идет.

Игнатов тоже остановился и огляделся. Точка действительно была удобная: перекресток двух рядов, рядом выход к парковке, люди здесь идут хорошим потоком. Место можно сказать с хорошей перспективой.

— Хорошо, вставай здесь, — кивнул он.

Кооператор в свою очередь кивнул помощникам. Те быстро и сноровисто распаковали и собрали раскладные столики начав выкладывать на них товар — магнитофонные и видеокасеты, как новенькие в упаковке, так и уже записанные. Парни заметно нервничали, как и сам кооператор помогавший им. Руки у него чуть подрагивали, но он старался не показывать страха.

Игнатов отошел на несколько шагов в сторону. Он встал так, чтобы хорошо видеть подходы к новой точке. Ждать пришлось недолго. Минут через десять подошли двое. Оба молодые, крепкие, в хороших джинсах и шелковых рубашках. Один — плотный, с мощной борцовской шеей, второй с расхлябанной походкой, хитрым прищуром светлых глаз и кривой улыбкой.

Подошедшие сначала оценили происходящее со стороны. Потом плотный шагнул ближе к столикам с товаром.

— Ты че, новый тут? — спросил он, глядя не на кооператора, а сразу на Игнатова в котором признал старшего.

Игнатов посмотрел на него спокойно и оценивающе.

— Ну да.

— Знаешь чье это место?

— Теперь его, — указал Игнатов на кооператора.

Пауза. Плотный хмыкнул.

— А ты считаешь, что до этого оно ничье было, что ли?

— Не знаю, — спокойно ответил Игнатов. — Но теперь точно его будет.

Второй усмехнулся, и сплюнул в сторону.

— Ты, мужик, может, не в курсе, как тут все устроено?

Игнатов чуть повернул в его сторону голову.

— Пояснишь?

Второй шагнул ближе.

— Тут так. Если хочешь стоять с товаром, то договариваешься с людьми, платишь и становишься куда скажут.

Кооператор за спиной Игнатова остановил выкладку кассет. Его помощники тоже замерли с опаской поглядывая на подошедших мужиков.

Игнатов спокойно кивнул.

— А с кем нужно договариваться?

Плотный ткнул себя большим пальцем в грудь.

— С нами.

— И что взамен?

— Будете здесь стоять, — сказал второй. — Без проблем. И товар не пропадет и менты лишний раз не дернут.

Игнатов взглянул на него и спросил.

— А если не договариваться?

Плотный хищно ощерился.

— Тогда у тебя сразу начнутся проблемы, братан.

Возникла небольшая пауза. Игнатов чуть наклонил голову, как будто обдумывал предложение.

— Понятно. — сказал он

Затем Игнатов качнулся в сторону, вроде собрался уходить и первый немного расслабился, считая, что уже выиграл спор, но Игнатов на возврате с шагом пробил ему короткий апперкот в печень, заставив сложиться вдвое и упасть на грязный асфальт. Второй было кинулся на помощь напарнику, но тут же получил жесткий удар локтем в нос. От удара противно хрустнуло и на рубашку второго потоком хлынула алая кровь. Тот зажал лицо руками и стал глухо материться сквозь прижатые ладони. Игнатов не стал его добивать. Он спокойно стоял рядом и смотрел на результат своих действий

Все произошло буквально за несколько секунд. Рядом уже начали останавливаться люди. Кто-то смотрел на происходящее не отрываясь, кто-то, наоборот, делал вид что рассматривает товар на лотках рядом, но все равно, искоса посматривали на происходящее.

Игнатов стоял над местными и говорил спокойно, не повышая голос:

— Вы подошли — я вас выслушал. Это мой ответ. И вот что.

Он кивнул на кооператора.

— Теперь он здесь работает постоянно.

Плотный кое-как выпрямился, глядя на него уже иначе.

— Ты… откуда такой? — наконец выдавил он.

Игнатов чуть усмехнулся.

— А тебе какая разница?

Новая пауза. Второй сплюнул кровь.

— На этом разговор не закончится, — сказал он с глухой угрозой.

— Посмотрим, — спокойно ответил Игнатов.

Он развернулся и сделал несколько шагов в сторону, давая им возможность уйти. Они ушли. Без слов. Быстро. Кооператор выдохнул за его спиной.

— Это… нормально? — тихо спросил он. — Вот так вот…

Игнатов даже не обернулся.

— Да, все в порядке работай.

Он снова оглядел рынок. Гул голосов вернулся почти сразу. Как будто ничего и не произошло. Но продавцы, стоявшие поблизости на них уже смотрели иначе. Новички, конечно, зашли очень эффектно, но все понимали, что это еще далеко не конец противостояния, и с интересом ждали развития событий.

* * *

На следующий день кооператор с помощником встал на том же месте. Кассеты были аккуратно разложены на двух столиках. Неподалеку слонялся один из игнатовских, присматривая за подопечными и за точкой. Игнатов сказал, что одного наблюдающего будет достаточно. Задача была выманить рыночных на себя и спровоцировать их на грубость, чтобы уже потом преподать им урок по настоящему.

Рынок жил своей обычной жизнью. Соседи по ряду как-будто не замечали спорной точки. Но напряжение вокруг нее уже чувствовалось. Слишком быстро сюда пришли чужие и слишком жестко обозначились. Покупатели подходили часто и торговля кассетами шла довольно бойко. Кооператор уже начал успокаиваться. К обеду подошли. На этот раз их было не двое, а пятеро.

Те же лица и еще трое — постарше, с тяжелыми, спокойными глазами и пудовыми кулаками. Не суетливые. Эти пришли уже не «проверить», а сделать. Один даже не остановился и сразу мазнул рукой по краю стола.

Кассеты с грохотом посыпались вниз на асфальт.

— Свернулись и пошли нахер отсюда, — сказал он коротко жестко глядя на хозяина товара.

Кооператор дернулся было что-то сказать, но получил раскрытой ладонью в лицо. Не сильно, но так, чтобы стало понятно — дальше будет хуже. Помощник замер и в страхе попятился и не подумав прийти шефу на помощь.

Двое начали сгребать кассеты прямо в сумку кооператора. Игнатовский шагнул было вперед пытаясь вмешаться. На него накинулись втроем. После короткой возни сбили на землю, и несколько раз пнув ногами, оставили в покое.

— Валите отсюдова, это не ваш уровень. — Веско сказал старший и сплюнул с ним рядом, добавив. — Так своему старшему и передай. Если захочет потолковать, пусть забивает стрелку.

Все это заняло меньше минуты. Когда они ушли, точка выглядела как и должна была выглядеть после короткого налета. Разбросанные по асфальту кассеты, перевернутый стол, кровь на губе у кооператора, избитый игнатовский.

Гул рынка нахлынул почти сразу. Но теперь уже с другим оттенком. Новеньким показали кто здесь хозяин, как это и должно было случиться.

* * *

Игнатов приехал на черной «волге» через сорок минут. С ним было двое. Водитель и еще один. «Волга» притормозила неподалеку от входа на рынок. К машине сразу метнулся его человек, который сегодня присматривал за кооператором. На лице у него было несколько ссадин. Игнатов взглянул. Понял все без слов.

— Кто? — спросил он невозмутимо.

Избитый сглотнул.

— Те же… только еще с ними трое… Сказали, что предупреждали… Типа можете стрелку забивать на толковище, если хотите.

Игнатов кивнул.

— Где торгаш?

— Забрал то что осталось из товара, и я его отпустил, пока не решим вопрос. — нерешительно сказал его человек, сомневаясь правильно ли поступил отослав кооператора.

— Правильно сделал — кивнул Игнатов — Позвони ему и скажи чтобы завтра с утра выходил на тоже место. Товар который у него забрали ему вернут. Сам тоже свободен. Завтра снова будь на месте.

— Понял — кивнул его человек.

* * *

Административный ресурс и сеть информаторов всегда дают преимущество. Вечером они взяли двоих. Без шума. Первого выхватили в его же дворе, когда тот вышел покурить из подъезда.

Второго взяли тоже у подъезда, когда тот возвращался домой. Все было проделано быстро и четко. Подошли, короткий вроде безобидный разговор, а потом мужика под руки ведут на подгибающихся ногах в стоящую рядом машину. Соседи даже не поняли, что произошло. Может человеку плохо стало и его повезли в больницу.

Третьего взяли позже всех, просто выбив дверь квартиры и вытащив его из подъезда в одних трусах и тапочках. К полуночи все трое старших по рынку уже сидели в пустом цеху. Голые стены, выщербленный бетонный пол. Лампа под потолком давала тусклый свет.

Один сидел мрачно уставившись в пол и прижавшись спиной к бетонной стене. Второй сидя рядом, осторожно потирал распухшую от удара скулу. Третий — самый старший, в одних трусах и тапочках стоял рядом, облокотившись о стену.

Игнатов зашел в цех, когда все уже были на месте. Остановился напротив того, что стоял. Несколько секунд просто смотрел на крепкого, но уже с небольшим пузом мужика в трусах.

— Рынок ты держишь? — спросил он стоящего.

Старший не отводя взгляда сплюнул в сторону.

— Я.

— Плохо держишь, — спокойно сказал Игнатов.

Пауза.

— Ты кто такой вообще? — спросил старший. — Понимаешь, что за беспредел тебе перед людьми ответить придется?

Игнатов не ответил. Шагнул вперед и коротко, ударил его в живот. Не сильно. Но точно. Тот резко выдохнул, но устоял. Ответить не решился. Игнатов смотрел на него, ожидая реакции. Так не дождавшись он кивнул.

— Уже лучше,

Отошел на шаг. Оглядел остальных.

— Ваши люди сегодня к моему человеку подходили.

Игнатов сделал паузу. В ответ — угрюмое молчание. Игнатов продолжил

— Товар забрали. Нехорошо… Завтра с утра все вернете с извинениями и, как компенсацию за ущерб, заплатите пострадавшему пятьсот рублей.

Один из сидящих дернулся:

— А рожа у него не треснет?

Игнатов перевел взгляд. Его человек сделал шаг и сильно пнул сидящего носком черной туфли в солнечное сплетение. Тот упал и задушенно захрипел.

— Продолжим. — Игнатов брезгливо посмотрел на упавшего и перевел взгляд на старшего. — Я сказал завтра извинитесь, вернете товар и заплатите компенсацию.

Тишина. Майор достал из наплечной кобуры под курткой пистолет макарова и приставил старшему ко лбу. Тот сразу изменился в лице.

— Слушай внимательно, — сказал ему Игнатов тихо. — Сейчас ты жив только потому, что я так решил.

Пауза. Игнатов давит взглядом старшего, тот опускает глаза. Игнатов продолжил.

— Я не торгуюсь. Не предупреждаю дважды.

Он чуть наклонил голову.

— Ты просто не понял, на кого нарвался.

Старший попытался усмехнуться, но вышло плохо.

— И что? Что ты мне сделаешь? — Наконец выдохнул он.

— Сейчас покажу, — спокойно ответил Игнатов.

И нажал на спуск.

Выстрел ударил резко и глухо у самого уха старшего. За ним сразу второй, со стороны другого уха Обе пули прошли в считанных сантиметрах от головы и врезались в бетонную стену за спиной. Крошка полетела во все стороны. Один кусочек отлетел в лицо и рассек щеку старшего. Кровь быстро собралась на ране и закапала большими каплями на голое плечо.

В цеху на секунду стало абсолютно тихо. Оглушенный выстрелами старший даже не сразу понял, что жив. Только потом дернулся, резко вдохнул. В голове у него стоял звон. Игнатов не опускал пистолет, наведя ствол точно в лоб.

— В следующий раз, — сказал он спокойно, — Получишь пулю сразу в свою тупую баранью башку.

Пауза. Он опустил пистолет. Сделал шаг назад.

— Завтра ты приходишь к моему человеку. Сам. При всех. Принесешь его товар. Отдашь. Извинишься и отдашь компенсацию, пятьсот рублей.

Тот молчал. Кровь с разрезанной осколками каменной крошкой щеки, капала на его голое плечо и стекала вниз. Игнатов чуть прищурился.

— Или не приходишь. И ничего не отдаешь.

Он надавил тоном.

— Тогда, я приду к тебе сам.

* * *

На следующий день рынок снова жил как обычно. Люди шли потоком. Кооператор стоял на своем месте. Товар — тот же, аккуратно разложен. Рядом — один из игнатовских. Уже не суетился. Просто стоял и смотрел.

К нему подошли уже ближе к полудню. На этот раз это были не рыночные. Капитан милиции. Форменная рубашка, фуражка в руке, кобура на поясе. На вид лет тридцать пять–сорок. Лицо спокойное, уверенное. Капитан не торопился. Подошел вплотную к столу, посмотрел на кассеты, мельком бросил взгляд на крутящегося по близости игнатовского и снова перевел глаза на кооператора.

— Документы, — сказал он коротко.

Кооператор дернулся, достал паспорт, папку с бумагами и начал вытаскивать разрешения. Капитан забрал всю папку. Он листал бумаги медленно. Не читая по-настоящему. Просто создавая паузу. Потом закрыл папку.

— Ты стоять здесь не будешь, — сказал он так же спокойно.

Кооператор растерянно моргнул.

— Почему? У меня все оформлено правильно…

Капитан даже не дослушал.

— Потому, что я так сказал. Понял?

— Понял — обреченно кивнул кооператор.

Пауза. Капитан чуть повернул голову и еще раз посмотрел на игнатовского.

— Старший у тебя есть?

Тот не ответил сразу. Просто смотрел.

— Есть, — сказал наконец.

— Передай ему, — капитан чуть склонил голову, — пусть подъедет в райотдел. Спросит капитана Панкратова.

Пауза.

— И скажи, чтобы не тянул. А то будут проблемы. Большие.

Он развернулся и ушел так же спокойно, по хозяйски, не оглядываясь. Игнатовский посмотрел ему вслед. Потом на кооператора.

— Стоишь дальше и не дергаешься, — внушительно сказал он и отошел в сторону, чтобы позвонить с автомата.

Кооператор, уже не раз проклявший себя за то, что связался с «нужными людьми», только сглотнул и молча кивнул.

* * *

Райотдел находился в старом здании, с облупленной штукатуркой и тяжелой деревянной входной дверью. Внутри — казенный запах дешевых сигарет, бумаги и чего-то затхлого.

Игнатов приехал ближе к вечеру. Одет был просто: темная куртка, брюки, черные туфли. Вошел спокойно, как человек, который знает, куда идет. У дежурного спросил:

— Капитан Панкратов где сидит?

Дежурный поднял глаза, быстро оценил вошедшего и ответил без лишних вопросов:

— Второй этаж. Тридцать шестой кабинет.

Игнатов кивнул и пошел по коридору. Шаг ровный, без суеты. Поднявшись на второй этаж, он остановился перед дверью. Постучал. Не дожидаясь ответа, открыл и вошел.

В кабинете было двое. Панкратов — тот самый капитан с рынка, сидел за столом. Рядом, на стуле у стены, сидел еще один — тоже капитан. Помоложе, но с таким же уверенным выражением на лице.

Оба подняли глаза. Несколько секунд смотрели. Панкратов первым заговорил.

— Вы по какому вопросу, товарищ?

— По рыночному — кивнул Игнатов — На счет места.

В глазах капитана мелькнуло понимание

— Так это ты, значит, старший? — Спросил он уже другим тоном, откидываясь на спинку стула.

— Я.

Панкратов кивнул.

— Ну давай, присаживайся. Разговор к тебе есть.

Игнатов не сел. Остался стоять. Пауза.

— Слушаю, — сказал он спокойно.

Второй капитан усмехнулся.

— Слушает он… Ты вообще понимаешь, куда пришел?

Игнатов перевел на него взгляд. Без эмоций.

— Понимаю.

Панкратов чуть подался вперед.

— Тогда слушай внимательно. Твой кооператор на рынке стоять не будет. Там свои люди. И порядок там тоже свой.

Пауза.

— А ты со своими… инициативами чтобы оттуда убрался. Пока по-хорошему говорю. Но могу и по другому. Так, что не понравится…

Игнатов молчал. В кабинете повисла короткая тишина. Панкратов продолжил:

— Мы тут давно работаем. И всяких видели. Так что, давай без лишних движений. Свернулся — и пошел в другое место.

Игнатов сделал шаг вперед. Достал из внутреннего кармана удостоверение. Спокойно раскрыл и положил на стол перед Панкратовым.

— Смотри внимательно, — сказал он.

Панкратов посмотрел. Сначала бегло. Потом взгляд задержался. Лицо чуть изменилось. Он взял удостоверение в руки. Перелистнул. Вернул обратно медленнее, чем брал. Второй капитан привстал, пытаясь заглянуть.

— Что там? — спросил он.

Панкратов не ответил сразу.

Игнатов забрал удостоверение, убрал обратно.

— А теперь слушай ты, — сказал он спокойно.

Пауза.

— Кооператор с кассетами будет стоять. На том же месте.

Панкратов молчал.

— Твои люди к нему больше не подходят, — продолжил Игнатов. — Ни в форме, ни без.

Он чуть наклонил голову.

— И вообще, на всем рынке теперь будут другие порядки и правила. Запомни это.

Второй капитан попытался дернуться:

— Ты чего, майор, охерел? Ты думаешь ты тут самая большая шишка… И на тебя найдется управа.

— Сядь,—сказал Игнатов тихо и внушительно, даже не глядя на него.

Тот, неожиданно даже для самого себя, сел. Панкратов провел языком по пересохшим губам. Уже без прежней уверенности.

— Ты понимаешь, майор, что лезешь не туда? — сказал он, но голос стал ниже. — Я ведь далеко не старший в этой цепочке.

— Понимаю, — ответил Игнатов. — Со старшим уже все решили.

Пауза. Панкратов хотел что-то сказать, но в этот момент зазвонил телефон. Резко. Громко. Он взял трубку.

— Да.

Слушал. Лицо начало меняться уже через пару секунд.

— Да… понял… нет, я… — он запнулся. — Есть.

Пауза.

— Разберемся… Так точно.

Он положил трубку медленно. В кабинете стало тихо. Второй капитан посмотрел на него вопросительно. Панкратов не ответил. Несколько секунд смотрел в стол. Потом поднял глаза на Игнатова. Теперь уже без наезда.

— Вопрос закрыт, — сказал он сухо.

Игнатов кивнул.

— Я тоже так думаю.

Он развернулся и пошел к двери.

* * *

В кабинете еще несколько секунд никто не говорил. Второй капитан первым нарушил тишину:

— Что это было?

Панкратов медленно выдохнул.

— Это, — тихо сказал он, глядя в дверь, — значит, что звонил полковник Томаев и сказал, чтобы мы не мешали работать майору. Пауза. Он задумчиво потер лицо ладонью и добавил.

— И что этот кусок уже чужой…

* * *

Утро на рынке началось как обычно. Даже слишком обычно. Те же голоса, тот же гул, тот же поток людей. Но в воздухе висело что-то лишнее. Не напряжение даже, а ожидание. Кооператор с помощником пришел рано. Поставил столы. Разложил товар. Работал молча, аккуратно, не поднимая лишний раз головы.

Рядом стоял игнатовский. Тот же. Спокойный. Без суеты. Первые покупатели подходили осторожно. Брали кассеты, платили, уходили. Кто-то задерживался, оглядывался. Смотрели не только на товар. Ждали. Ждали и соседи кооператора.

Прошел час. Потом из глубины ряда показались трое. Шли без прежней вальяжности. Быстро, по делу. Впереди — тот самый старший. Лицо еще слабо держало недавнюю отметину — тонкая полоска на щеке, подсохшая кровь.

Остановились у точки. Несколько секунд молчали. Рядом уже начали притормаживать люди. Делали вид, что рассматривают соседний товар, но внимательно слушали. Старший первым нарушил тишину.

— Это твое, — сказал он коротко.

Кооператор не сразу понял. Потом посмотрел вниз. Один из пришедших поставил на стол сумку. Расстегнул. Внутри — кассеты. Те самые, что у него забрали пару дней назад. Старший перевел взгляд на кооператора. С усилием, но сказал:

— Погорячились.

Пауза.

— Извини.

Слово прозвучало глухо, будто чужое.

Кооператор сглотнул. Кивнул. Сказать что-то не решился.

Второй достал из кармана сложенные деньги. Положил рядом с товаром.

— Это за косяк.

Старший больше ничего не сказал. Развернулся. Он и те кто с ним ушли быстро. Без оглядки. Гул вернулся не сразу. Сначала — тишина. Потом — шорохи, движение, сдержанные разговоры. Все вокруг привычно занялись своими делами. Кооператор стоял, глядя на сумку и деньги, как будто не до конца веря, что это происходит с ним. Игнатовский подошел ближе. Оценил взглядом.

— Работай, — сказал он спокойно.

Кооператор кивнул. Руки уже не дрожали. Покупатели пошли плотнее. Уже без оглядки. А через пару рядов кто-то тихо сказал:

— Видал? Эти сами пришли…

— Видал.

— Значит, все. Другие тут теперь.

Ответа не последовало. И так все было понятно.

* * *

Я до сих пор не знаю, состоялась ли моя встреча на пляже с Сергеем на самом деле, или это только плод воображения. Когда я опомнился и попытался его догнать, Сергея уже нигде не было. Еще почти неделю я каждое утро сидел в ожидании на том же месте, так же входя в транс и надеясь на появление Учителя. Мне нужно было задать ему еще столько вопросов… Но все мои вопросы так и остались без ответа. Сергей больше не появился.

Наверное, так было нужно. Подсказка появляется тогда, когда ты готов ее понять, иначе она будет бесполезна. Значит, на данный момент, я получил все к чему готов, и пока не проработаю этот урок, нет смысла давать что-то еще. Наш разговор не стал яркой вспышкой, которая перевернула и поменяла все. Он не открыл мне великой истины и не принес очищения и облегчения.

Слова Сергея о том, что жизнь — это не испытание, и не экзамен, а дар, крепко засели у меня внутри. Значит, то произошло со мной и теми, кого я любил — это дар? А что же тогда наказание? А с другой стороны, если бы не этот дар второй жизни, я бы никогда не узнал ни Марину ни Паулину. Они, яркими и быстрыми кометами, пронеслись по моей жизни, оставив на память радость встречи, счастье узнавания и горечь потери. Каждая из этих встреч, стала самой жизнью в миниатюре: рождение-развитие-уход. Это были короткие кусочки жизни, но настолько яркие, что теперь мне кажется, что на самом деле, с каждой из этих чудесных женщин я прожил большую и длинную жизнь.

Может и правда, принять то, что мне выпало как дар получить и прочувствовать то, чего у меня не было в моей прошлой жизни Сереги Королева. Марина, Паулина…. Вика. Мне бесконечно повезло встретить этих женщин и обратить на себя их внимание. Первые две ушли навсегда… Вику я оттолкнул сам. И до сих пор считаю, что поступил правильно, прежде всего по отношению к самой Вике. Как, интересно, она пережила наше расставание и мои последние слова? Понимаю, что нанес ей удар, а с другой стороны, ну как можно было поступить иначе.

Я явно почувствовал, что уже хватит прятаться от жизни и от близких мне людей. Это не значит, что мне сразу нужно свалится им как снег на голову — «Здрастье, я приехал». Нужно появиться тенью издалека и понять, а нужен ли я им, и нужны ли они мне. После всего случившегося за последние три года, мне нужно найти новую точку опоры, вокруг которой собрать заново свою жизнь.

Сергей прав, месть не дает точку опоры, она связывает тебя с предметом мести, а потом, когда ты ее доводишь до конца, на месте этой насильно оборванной связи образуется пустота. Убив дона Альберто, я не победил картель, а только ответил ударом на удар, но от этого глобально ничего не изменилось. Тот, кто пришел на его место будет вести себя точно также, а может даже хуже. Тратить дар жизни на месть и наказание тех, кто как мне кажется, заслуживает этого наказания, правильно ли это? Может попробовать просто жить, и не тянуть в новую жизнь старые долги?

Ну убью я гниду Потапова, разве это сделает жизнь лучше и чище? Таких как он легион. Так что же, всех их тоже нужно уничтожить? А кто я такой, чтобы их судить и уничтожать? Какое у меня на это право? Не стану ли я тогда чем-то еще более худшим, чем даже они? Ведь сама жизнь решала и решает вопросы с такими людьми. Мне кажется справедливым покарать Потапова, но это лично мое понятие справедливости, а ведь он может являться чьим-то сыном, мужем, отцом и у этих людей свое понятие справедливости. Будет ли правильно считать, что моя справедливость самая истинная… вот то-то и оно.

* * *

В Энск я ехал не домой. Я заходил туда как на чужую, потенциально опасную территорию, где каждая мелочь могла привести к провалу. Поэтому и готовился соответственно. Я ведь на территории Союза нахожусь нелегально. В случае обнаружения — получу по полной, потому как потенциально буду считаться предателем Родины, проникнувшим сюда по указке своих хозяев из-за океана, чтобы сделать какую-нибудь ужасную бяку родной стране. И на месте соответствующих органов, я бы тоже считал точно так же.

Документы у меня на имя Станислава Семеновича Полуботко. Днепропетровская прописка, возраст подходящий, в общем — паспорт рабочий. Не идеальный, но для поверхностной проверки вполне годный. Внешность я тоже изменил настолько, насколько мог без гримера и профессиональной косметики и инструментов. Ничего театрального. Чуть затемнил лицо, подправил линию скул, сделал брови гуще и тяжелее, добавил возраста одеждой, очками и общей манерой держаться. Главное же было даже не в лице. Главное — пластика. Я шел, смотрел, двигался теперь не как Юрка Костылев, которого в Энске могли помнить по дворам, школе, секции и улице, а как взрослый, уставший, замкнутый человек, которому до окружающих нет никакого дела.

Именно это обычно лучше всего маскирует. Добирался я не напрямую. Сначала поездом до Ростова-на-Дону, оттуда автобусом. Чем ближе становился Энск, тем меньше мне нравилось собственное решение. Не потому, что оно было неправильным. Наоборот. Просто одно дело — понимать, что надо возвращаться. И совсем другое — снова дышать воздухом того города, где у тебя остались мать, друзья, враги, долги и память.

Я сидел у окна в полупустом автобусе и смотрел, как за стеклом тянется знакомая до боли провинциальная полоска жизни. Пыльные вдоль трассы посадки. Остановки с облезлыми бетонными навесами. Придорожные ларьки. Какие-то трактора, пылящие в полях. Женщины с авоськами. Мужики в майках-алкоголичках и трениках с вытянутыми коленками, курящие у сельмага. Все это было так знакомо, и почему-то било гораздо сильнее, чем мексиканские горы, американские шоссе или коста-риканская духота.

Там была чужая жизнь. А здесь — моя. Вернее, то, что от нее осталось. Я не строил иллюзий. Провинциальный город опасен не большим количеством спецслужб, а наоборот — своей теснотой. Здесь тебя может узнать не оперативник, а соседка, продавщица, бывший одноклассник, случайный мужик с района. Любой взгляд, задержавшийся на лице на секунду дольше, чем нужно, уже риск. Любой неверный жест, знакомая походка, привычка держать плечи, поворот головы — все это может сдать быстрее, чем плохо переклеенная фотография в паспорте.

Поэтому я еще в дороге начал гасить в себе все лишнее. Никаких эмоций на лице. Никаких лишних взглядов в окно на знакомые места. Никакой дрожи внутри. Есть задача. Есть город. Есть точка входа. Игорь Ким. Я перебрал в голове все еще раз.

К матери идти нельзя. Сейчас для меня это потенциально самое опасное место в городе. Первым делом отрабатывают родных и близких разыскиваемых. Меня здесь никто не должен ждать. Для всех я пропал в Америке год назад и с тех пор никаких сведений не должно было быть. Но на дом фигуранта розыска, обязательно должен быль поставлен сторожок. А может быть и не один. Например как в трейлерном парке под Лос-Анджелесом, где несколько разных сил сцепились в схватке каждая за свой интерес.

С Иваном тоже пока встречаться не хочу. Не потому, что не доверяю. Наоборот, ему доверяю как никому, но он, скорее всего, сам по уши в делах Вахо и его схемах, поэтому рядом с ним могут крутиться неизвестные мне силы, и мой подход будет обнаружен. Я обязательно свяжусь с Иваном, но позже, когда буду уверен, что это безопасно и для меня, и для него.

Мой друг детства Славка тоже отпадает. Мы живем в одном дворе и там, где я вырос, высок вариант спалиться. К тому же, о нашей дружбе с детства много кто знает и это опасно. Ванька Разуваев в Москве и, кроме того, он засвечен через Таню и Вику перед ГРУ.

Оставался Игорь Ким — и это самый правильный вариант. Он просто мой одноклассник и нигде никогда не светился в моих делах. Живет с родителями в частном секторе довольно далеко от моего дома. Там меня особо никто не знает. Если и видели, то не часто, и это было четыре года назад. С тех пор я сильно изменился, к тому же грим должен помочь. Ким знает что я жив, я связывался через него и с матерью и с Иваном. Думаю, что Игорь поможет с укрытием, и у него можно будет получить первый нормальный срез по городу. Узнать, что здесь вообще произошло за это время, кто жив, кто где, кто чем дышит, кто рядом с домом крутится, кто из старых лиц остался, а кто исчез.

И самое главное — я Игорю доверяю. Мы с ним вместе прошли очень многое, и он меня ни разу не подвел. Автобус крепко тряхнуло на очередной яме. Сосед у окна тихо ругнулся себе под нос. Впереди уже начали появляться окраины Энска. Над частным сектором возвышались знакомые с детства терриконники, а вдалеке виднелись пяти и девятиэтажки.

Я медленно выдохнул. Все. Приехал.

* * *

На автовокзале я не задержался ни на минуту. Подхватив свою сумку, вышел вместе со всеми из автобуса, не торопясь пересек площадь, немного постоял у газетного киоска, будто выбираю прессу в дорогу, и только после этого двинулся дальше. Никаких прямых маршрутов. Никаких такси. Никакого лишнего внимания к себе.

Энск внешне остался почти тем же. И в то же время был уже не тот. В воздухе витало нечто новое, сбившееся с прежнего запомнившегося мне уклада. Стало больше вывесок. Больше дешевого пластика и ярких самодельных объявлений. На улицах больше цепких, быстрых лиц, которые уже почуяли новые времена, но еще не доросли до полноценной хищной стаи. Люди одеты чуть иначе. Ярче, крикливей. Разговоры чуть свободнее. Взгляды чуть смелее. Старый порядок еще стоял, но уже покачивался.

Я шел без спешки, мне нужно было почувствовать этот город заново. Ощутить его энергию и вновь стать здесь своим. Таким, кинув взгляд на которого, ты не задержишь его надолго, а отведешь, чтобы увидеть нечто более интересное, чем обычный ничем не примечательный мужчина немного за тридцать. Несколько кварталов я медленно прошел пешком. Знакомые улицы. Кажется, ничего особо не изменилось, за годы моего отсутствия. Остановка. Сажусь на автобус до рынка.

Толкаюсь в забитом потными телами салоне прислушиваясь к разговорам. Все, как и везде. Мужики рядом говорят о рыбалке. Чуть дальше строгая мамаша отчитывает непоседливого вихрастого карапуза, который постоянно крутится на сиденье и не может спокойно усидеть на месте. Три девчонки лет семнадцати обсуждают какого-то Пашку, который раскачался до невозможности и теперь стал слишком много о себе воображать.

Проезжаю по знакомым с детства улицам. Вот здесь стоит ларек с мороженым, в котором мы с пацанами из класса зимой покупали ледяные брикеты и жрали их на морозе назло всем. Вот здесь поворот к парку, где я бегал по утрам. Вот по этой улице мы часто ходили с Леной из школы, когда я провожал ее домой. Вот этот дом… вот этот двор… вот эта аллея…

Я одернул себя. Не время. Город очень быстро начинает тянуть тебя назад и расслаблять, если ты позволяешь себе думать о нем как о доме. А мне пока нужно было думать о нем как о враждебной территории, где любая ошибка может привести к провалу.

Частный сектор начался почти незаметно. Асфальт стал хуже, пошли одноэтажные дома, деревянные заборы, абрикосовые деревья вдоль дороги. Зато тут меньше людей, меньше случайных взглядов, меньше лишнего движения. Я вышел на остановке из порядком опустевшего автобуса. Тот взревев движком обдал меня черными клубами выхлопа и двинулся дальше по маршруту.

До дома Игоря я не пошел напрямую. Сначала пошатался по соседним улицам. Потом прошел через заросший густым бурьяном пустырь, мимо старых сараев и огородов, вышел к нужной улице с другой стороны. Постоял рядом со старой телефонной будкой с обрезанной хулиганами трубкой, будто вспоминая адрес. Потом еще сделал круг. Ничего подозрительного. Все вокруг покрытое пылью и разморенное жарой живет своей летней провинциальной жизнью

Дом Игоря увидел издалека. Невысокий деревянный забор. Железные ворота, рядом калитка. Старое одноэтажное строение с большой застекленной деревянной верандой. Все осталось по-прежнему, только деревья в саду стали выше, от чего сам дом стал казаться меньше. Прошел мимо, не замедляя шаг. Окна. Двор. Сарай. Веревка с бельем. Следы машины у ворот. Никаких посторонних автомобилей рядом. Никаких скучающих типов на лавке. Никаких слишком внимательных соседей, торчащих у забора. Обычная жизнь.

Но именно обычная жизнь иногда и бывает самой опасной. Не задерживаясь прошел мимо и ушел в сторону пятиэтажек. В частном секторе чужака видно сразу же, а среди многоэтажной застройки легче затеряться. Зашел в большой двор, сел на скамейку под старым тополем положив сумку с вещами рядом и стал наблюдать за подростками, гоняющими мяч на спортивной площадке.

Понимаю, что оттягиваю следующий шаг. Если что пойдет не так возврата не будет, но нужно решаться. Если так и буду ходить здесь кругами то, чего доброго, какая-нибудь бдительная бабуля позвонит в милицию, приняв меня за квартирного вора, подыскивающего подходящий для кражи объект.

Я поправил солнцезащитные очки, встал со скамейки взял сумку поудобнее и кинув последний раз взгляд на играющих мальчишек, пошел к дому Игоря.

* * *

На калитке был тот же старый звонок-кнопка в жестяной коробочке, только краска облупилась еще сильнее. Я нажал один раз и убрал руку. Во дворе почти сразу послышались шаги. Спокойные. Без суеты.

Я машинально отступил на полшага так, чтобы лицо не подставлять прямо в щель. Старый рефлекс. Шаги приблизились, калитка чуть приоткрылась, и в проеме показался Игорь. Секунды две он просто смотрел на меня.

Темные внимательные глаза. Лицо уже мужское, но без грубости. Волосы коротко пострижены. На нем была выгоревшая футболка и тренировочные штаны. В руке мокрая тряпка, видимо он что-то делал по хозяйству. Взгляд сразу цепкий. Не настороженный, а собранный. Узнать он меня, конечно, не мог. Перед ним стоял незнакомый мужик лет за тридцать, в очках, с чужим лицом, чужой одеждой и чужой пластикой.

— Вам кого? — спросил он спокойно.

Голос у него тоже стал чуть ниже, суше. Но это был все тот же Игорь.

Я посмотрел ему в глаза и вдруг понял, что заранее заготовленные фразы сейчас не годятся. Слишком казенно. Слишком по чужому. Нужно было что-то короткое. Очень личное. Не театральное. Такое, после чего он или сразу поймет, или уже не поймет никогда.

— Что, не узнал меня, братишка? — тихо спрашиваю его.

Игорь не дрогнул. Только взгляд изменился. Совсем немного. Как будто внутри на мгновение что-то споткнулось. Я видел, что он не верит. Не может поверить. Смотрит на лицо, на очки, на незнакомую более плотную фигуру и не может понять кто перед ним.

Тогда я добавил еще тише:

— Ты мне когда-то обещал, сделать из моих корявых ударов технически правильные.

Пауза.

Игорь смотрел уже не мигая. Он вообще очень хорошо держал лицо. Но в глазах пошел такой быстрый, глубокий внутренний пересчет, что я понял — узнал. Не по лицу. Не по голосу. По памяти, которая нас связывает. Так узнают только своих.

— Юра?.. — почти беззвучно сказал он.

Я чуть кивнул.

Он еще секунду стоял, будто проверяя сам себя. Потом быстро оглянулся через плечо во двор, распахнул калитку шире и сказал уже совсем другим тоном — коротким, собранным:

— Заходи. Быстро.

Я вошел. Он тут же прикрыл калитку и не повел меня в дом сразу. Сначала остановился под навесом, внимательно посмотрел на улицу сквозь щель в заборе, потом перевел взгляд на меня.

Теперь, когда первый шок прошел, его уже трясло изнутри. Не снаружи — снаружи он был невозмутим. Но я слишком хорошо его знал, чтобы не увидеть этого.

— Это правда ты? — спросил он глухо.

— Я.

Он еще раз окинул меня взглядом с головы до ног.

— Твою мать… — выдохнул он. — Да как же…

И замолчал, потому что вопросов было слишком много, а времени на них, похоже, не было.

Я поставил сумку к ноге.

— Игорь, сейчас главное не палиться. Поговорим внутри. Спокойно. У тебя дома кто-нибудь есть?

Он сразу собрался. Как раньше, когда надо было не эмоции гонять, а работать.

— Понял, — коротко сказал он. — Пошли. Дома только бабуля, она старенькая почти ничего не слышит. Родители уехали к родственникам на неделю.

И только когда мы уже двинулись к веранде, он тихо, почти не веря самому себе, добавил:

— А я ведь ждал, что ты когда-нибудь появишься…

Глава 12

Глава 12

Во дворе было чисто, прибрано. Под стеной сарая аккуратно сложены дрова, у крыльца пустые ведра и лопата. Под большим сваренным из железных труб навесом, стояла белая шестерка и висела старая потрепанная боксерская груша, обмотанная скотчем. Все как четыре года назад. Жизнь здесь и сейчас шла так, как будто ничего не произошло за эти годы.

Игорь быстро огляделся и, не повышая голоса, сказал:

— Пойдем в летнюю кухню. В доме бабушка, она плохо слышит, но лучше поговорить там.

Я кивнул. Мы прошли мимо крыльца и свернули за угол, к летней кухне. Небольшое кирпичное строение с двускатной крышей, покрытой старым шифером, свежеокрашенной масляной краской самодельной дверью и маленьким окном. Игорь открыл дверь, пропуская меня вперед и зашел следом, закрывая за собой дверь.

Внутри было тесновато, но чисто. Старый резной буфет, деревянный стол, накрытый потертой клеенкой, несколько деревянных табуреток, газовая плитка на две конфорки и стоящий рядом газовый баллон, а поверх всего этого — запах сухого дерева и пыли. Игорь задернул занавеску на окне, закрывая обзор со двора, зажег свет и только после этого повернулся ко мне.

Несколько секунд просто смотрел.

— Ты… — начал он и замолчал. — После твоего звонка год назад я думал, ты уже все.

Улыбаюсь одними уголками губ.

— Я тоже.

Повисла тишина. Игорь сделал шаг ближе, будто хотел убедиться, что перед ним не призрак. Потом резко выдохнул и крепко обнял меня, приподнимая вверх.

— Здорово чертяка! Ты где все это время пропадал? Что с тобой было?

Еле вырываюсь из его объятий. А Игорь за эти годы не сдал в силе, а даже прибавил, несмотря на невнушительные внешние данные. Он килограмм на десять сейчас легче меня, а хватка у него стальная.

— Тише, тише, ты так мне ребра сломаешь, — улыбаюсь в ответ.

— Как же, тебе кабану сломаешь, — смеется Игорь — Ты сильно заматерел за время, что я тебя не видел. Что у тебя с лицом?

— Грим — просто поясняю ему — Нахожусь тут на нелегальном положении.

— Даже так — понимающе присвистнул Игорь — Расскажешь?

— Ты не обижайся, Игорь, Я тебе скажу ровно столько, сколько нужно. Без лишних деталей. И ты не будешь копать глубже. Не потому, что я тебе не доверяю. Потому, что так безопаснее. Не только для меня. Для всех.

Игорь не перебивал. Только кивнул.

— Рассказывай.

Я немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Как ты уже знаешь, я служил в Афгане. Там оказался в сильном замесе, попал в плен. Вместе с нашими парнями мы организовали восстание. Большинству наших удалось уйти, а я был тяжело ранен и снова плен. Меня вывезли в Штаты, а там я опять сбежал.

Игорь чуть напрягся, но промолчал.

— Дальше жил там нелегально. — продолжаю рассказ. — Работал, скрывался. Скитался по всей стране уходя от преследования. Ждал, пока появится возможность вернуться.

— И вот ты здесь… — медленно сказал Игорь.

— Да, и вот я здесь, — киваю. — Вернулся сам. На чужом корабле, простым матросом до Одессы, а там до берега вплавь. Никто не знает, что я здесь, кроме тебя.

Игорь провел языком по губам.

— Тебя же… — он запнулся. — Тебя же теперь…

— Могут принять за предателя или шпиона, — спокойно заканчиваю за него. — Из-за того, что знаю что-то лишнее. Или могут просто закрыть, чтобы чего не вышло, и чтобы долго не разбираться. А я не хочу никому ничего доказывать. Мне и там этого хватило по горло.

Игорь коротко кивнул. В глазах не было ни сомнения, ни удивления. Только понимание.

— У деда в войну и так было, — тихо сказал мне он. — Его в бою контузило. Попал в плен, пробыл там несколько месяцев, а потом сбежал вместе с товарищами. Вышли к своим, а там долго разбираться не стали — и сразу лагерь. Выпустили только после смерти Сталина.

— Вот, — тяжело вздыхаю. — Я про это и говорю. Поэтому я сюда и приехал тайно, чтобы встретиться с матерью, посмотреть, понять, что вообще происходит. И решить, для себя, что делать и как жить дальше.

— Тут, брат многое поменялось за последнее время. Я сам год как с армии пришел и скажу тебе, что все здесь уже по-другому. — сказал Игорь. — Но, ты прав, и тебе все равно здесь светиться нельзя. Заметут.

— Вот то-то и оно. — киваю ему — Поэтому, я в таком виде, с автобуса и сразу к тебе.

— У тебя документы есть?

— Да, есть. Другие, на чужое имя.

Игорь кивнул, не задавая лишних вопросов.

Пауза.

— Как я могу тебе помочь? — перешел Игорь уже к делу.

— Мне нужно место, где можно пожить. Без лишних глаз, и без вопросов. — говорю ему.

— Есть неплохой вариант, — не задумываясь отвечает Игорь. — Моя тетка. Живет одна в своем доме. Сдает времянку, сейчас как раз там некого нет. Она у меня нормальная. К людям не лезет. Если я скажу, то без проблем пустит пожить сколько нужно.

— Там надежно?

— Да.

— Тогда подойдет. — киваю я.

Игорь посмотрел внимательнее.

— А деньги у тебя есть?

— Есть. — усмехаюсь в ответ. — Вполне достаточно, чтобы обустроиться.

— Точно хватает? Смотри у меня много нет, но помочь могу… — Игорь вопросительно смотрит на меня.

— Спасибо, но точно не нужно. Я там заработал и привез с собой. Мне хватит.

Игорь снова кивнул. Этого ему оказалось достаточно.

— Хорошо. С жильем считай решили.

Возникла пауза.

— Мне нужно увидеть мать. — говорю ему — Я, большей частью, сюда из-за нее приехал.

— Это обязательно — кивает он — Она тогда после разговора с тобой прямо вся светилась. Ко мне еще несколько раз заходила, спрашивала, может ты еще звонил, а от тебя ничего.

— У меня проблемы там были. Серьезные. — мрачнею я — Вот только пару месяцев назад как-то разгреб и сразу сюда. Дома мне появляться нельзя. Мало ли. И подходить к маме самому опасно. Есть у меня мысль, что за ней кто-то может смотреть.

— Даже так? — недоверчиво посмотрел на меня Игорь — Не преувеличиваешь?

— Даже преуменьшаю, — абсолютно серьезно отвечаю ему.

Игорь задумался на секунду.

— Можно пригласить ее в парк, — сказал он. — Я ее встречу после работы. Предложу, просто пройтись, поговорить… про тебя.

— А это хорошая мысль — подхватываю я — Встреть ее как бы случайно. Предложи прогуляться в парке. Пройдитесь к дальнему краю к заброшенной аллее, присядьте там, где-нибудь. А я посмотрю со стороны, не будет ли кто за ней идти и, если все в порядке, сам подойду.

— А если все-таки кто-то будет за ней следить?

— Тогда я не буду подходить. Поговорите о том о сем и разойдетесь, а мы потом придумаем, что-то другое.

— Хорошо — соглашается Игорь.

Снова возникла пауза, но уже другая. Рабочая.

Игорь посмотрел на меня внимательнее.

— А ты вообще сюда надолго?

— Посмотрим. — пожимаю плечами

— Потом опять пропадешь?

Отвечаю не сразу.

— Я постараюсь — не так, как в прошлый раз. Мы с тобой все равно будем держать связь.

Игорь кивнул.

— Понял.

А потом он широко улыбнулся.

— Слушай… я очень рад, что ты вернулся. Пусть так… но это все равно здорово.

— Я тоже рад вернуться домой, братишка

Теперь уже я сам крепко обнимаю Игоря.

* * *

На ночь я остался у Кима. Бабушке он представил меня как своего старого армейского товарища, приехавшего в город в командировку. Его бабуля, подслеповато посмотрев на меня, только кивнула и узнав, что мы уже сами поужинали, пожелала обоим спокойной ночи. Несмотря на то, что я уже смыл грим чтобы лицо отдохнуло, она меня не узнала. Да и не мудрено. Раньше она меня видела всего пару раз, а сейчас, по прошествии четырех лет, да еще с плохим зрением, узнать не смогла.

Игорь притащил в свою комнату раскладушку и матрас из сарая и постелил мне рядом с диваном, на котором спит. Увидев, когда я раздевался, шрамы от пулевых и ножевых ранений на моем теле, он только ошарашенно присвистнул.

— Ну и досталось же тебе Юрка. Как ты вообще смог оттуда выбраться?

Я только развел руками. Ну а что тут скажешь? В этой реальности на мою долю выпало гораздо больше, чем в прошлой. Если моя вторая жизнь — это дар, как сказал Сергей, то тот, кто мне преподнес такой подарок, явно обладает своеобразным чувством юмора. Хотя, может дело вовсе и не в нем, а именно во мне. И это я нынешний, как магнит, притягиваю к себе неприятности…

Улегшись по своим местам, мы естественно не уснули сразу, а продолжили разговор о наших друзьях товарищах и просто знакомых, и о том, что с ними стало. Игорь, вернувшись из армии, восстановился в институте и уже перешел на третий курс. Он все так же активно тренируется сам и тренирует небольшую группу учеников в маленьком самостоятельно оборудованном зале.

Я поинтересовался, а как же дела с нашей старой группой и нашим залом, который мы арендовали и оборудовали перед моим отъездом в Москву? В мой последний приезд в отпуск перед Афганом, там заправлял Армен, ставший тренером, после того как Игоря и моих старших учеников призвали в армию.

Оказалось, что в этом зале сейчас по-прежнему идут тренировки, и главный там по-прежнему Армен. Он вообще очень сильно развернулся в городе за прошедшие годы. Ездит на новенькой вишневой «девятке», часто бывает в ресторанах и живет на широкую ногу. Сейчас, с началом кооперативного движения и снятием запрета на занятия карате, по всей стране начался просто бум на восточные единоборства.

Игорь, приподнявшись на локте рассказывает.

— Армен этой зимой смотался в Москву и закончил месячные курсы у какого-то заезжего японского сенсея, получив в итоге черный пояс второй дан. Он стал первым официально сертифицированным черным поясом у нас в городе, и открыл еще несколько залов. Отбоя от желающих заниматься у него нет, и его залы просто переполнены учениками. Сам Армен почти не тренирует, возложив эти обязанности на своих многочисленных помощников. Он сейчас занят регистрацией федерации карате, в которой он будет председателем.

— Ну, Арменка парень неплохой — улыбаюсь Игорю и, вспоминая его папашу, который содрал с меня пятьсот рублей за ранение сына в групповой драке с заводскими, добавляю. — Что же ты с ним поделаешь, если коммерция у него от папашки Васгена в крови.

Игорь продолжает рассказ.

Славка Завадский, наш с Игорем одноклассник и мой с Арменом друг детства, вернувшись из армии тоже восстановился в институте, и стал работать тренером в одном из залов Армена. Сам Игорь с ними не особо контачит. Они разошлись во мнениях на коммерциализацию тренировок. Игорь тренирует больше на энтузиазме, собирая с учеников деньги на аренду зала, плюс немного сверху. Он не забивает зал битком и у него всего семь учеников с которыми он работает лично, успевая уделить каждому время.

У Армена все по-другому. В одном зале сейчас у него на тренировках присутствует человек по сорок не меньше. При таком количестве занимающихся тренер не может нормально давать материал, и занятия часто превращаются в профанацию. Нормальный рост учеников превратился в погоню за поясами и деньгами. Чтобы получить очередной пояс, нужно заплатить за экзамен, и затвердить некий набор движений. Рост именно боевого мастерства, там дело вторичное.

По началу, Игорь пробовал сотрудничать с Арменом и Славкой, приводя своих учеников на дружеские встречи между школами. Но вскоре, после того как ученики Игоря начали рвать парней из школ Армена, которые больше разучивали ката и кихоны, чем нормально спарринговали, Армен нашел повод поругаться с Игорем, и они разошлись.

Игорь говорил об этом с горечью, видно разочарование от изменений в бывших приятелях еще сидит у него внутри. Я, по старой памяти, знаю, что этот бум на восточные единоборства продлится еще лет пять-шесть, а потом, люди, разобравшись что к чему, пойдут снова в бокс, кикбоксинг и в только зарождающиеся смешанные единоборства. У Игоря с его опытом и знаниями есть неплохой шанс хорошо подняться в этом направлении. Нужно будет только как-то осторожно зародить в нем эту мысль, и подтолкнуть в правильном направлении.

Пока я размышляю на эту тему, Игорь перескакивает на другое.

Оказывается, недавно в город приезжал наш общий друг Ваня Разуваев, который после армии так и учится в Москве. Он там встречается с москвичкой из обеспеченной семьи. Это мне Игорь говорит о Тане Березовской, которой я звонил из Сан-Франциско, чтобы она позвала Вику к себе домой, и я смог ей передать информацию для деда.

Значит, Ванька до сих пор встречается с Танюхой. Молодцы. Так глядишь и поженятся, образовав новую ячейку общества. Искренне рад за них.

Мы проговорили с Игорем до глубокой ночи, а утром, ровно в шесть, оба уже были на ногах и умывшись вышли на зарядку во двор.

Предварительно хорошо размявшись, мы сошлись в схватке по центру, и это было как бальзам на душу.

Игорь, все такой же взрывной и быстрый, с обилием высоких ударов ногами и очень хорошей техникой рук. Он по весу мне прилично уступает, но берет свое скоростью и техничностью. Игорь пришел ко мне заниматься, будучи уже классным технарем, и я только немного перенаправил вектор его тренировок, а теперь вижу результат, и он мне нравится.

Игорь, легко двигаясь на ногах, нарезает вокруг меня круги, то и дело взлетая в прыжке и нанося удары ногами по немыслимым, казалось бы, траекториям. Успеваю закрыться или уйти буквально в последний момент. И Игорь, зная мою любовь к рубке на короткой дистанции, сразу уходит назад предпочитая работать издалека. Время от времени, и я и он пропускаем удары, но они не фатальные, а скользящие. При нашей набивке, они не приносят особого вреда. Наконец, я удачно его загоняю к навесу и там, зажав к стенке сарая, обрабатываю коленями, под конец высекая вниз и обозначая добивание.

Подаю Игорю руку, помогая подняться. Он улыбается.

— Отлично поработали! Ты снова в хорошей форме.

— Ага, — с удовольствием соглашаюсь с ним.

У меня давно не было таких хороших спарринг партнеров и сейчас получаю истинное удовольствие от подобной работы. Вот чего мне так не хватало все это время как я провел свой последний бой в Лос-Анджелесе — сильного партнера, с которым нужно выложиться на полную.

* * *

Валентина Сергеевна возвращалась с работы привычным маршрутом — через тихую улочку, засаженную высокими пирамидальными тополями, направляясь дальше к своему двору. Вечер стоял теплый. Воздух был густой и мягкий, пах пылью, нагретым асфальтом и чем-то сладким от многочисленных цветов, посаженных в палисадниках у домов. Людей вокруг было немного, только играла на детской площадке шумная компания подростков и у подъездов судачили бабушки на скамейках.

Она шла не торопясь, чуть уставшая, с хозяйственной сумкой в руке. Мысли, как обычно, крутились вокруг простых вещей — что приготовить, что купить завтра на рынке. Но где-то под этим привычным слоем всегда лежало другое — тяжелое, неотступное. Она уже научилась не касаться этого лишний раз.

— Здравствуйте, Валентина Сергеевна.

Мать Юры остановилась и обернулась. К ней со стороны перекрестка шел одноклассник Юры — Игорь Ким. В легкой футболке, тренировочных штанах и легких кроссовках, загорелый, подтянутый. Подошел ближе, чуть замедлил шаг.

— Игорь… — сказала она, и ее голос чуть дрогнул. — Здравствуй. Ты как здесь оказался?

— Да я с работы возвращаюсь, решил срезать немного по этой улице, смотрю, а тут вы идете, — ответил он улыбаясь.

— Я тоже с работы иду. — сказала она, — В магазин по пути зашла, хлеба купила, а то дома не осталось.

— Понятно. — Игорь слегка улыбнулся и тут же предложил — А не хотите немного прогуляться? Я вас так давно не видел. Заодно расскажете, как у вас дела.

Повисла короткая пауза. В предложении Игоря было что-то не совсем обычное. Валентина Сергеевна это сразу почувствовала. Ведь это именно у него из дома она разговаривала с Юрой, когда он звонил год назад. Игорь тогда примчался к ней на машине и огорошил новостью о звонке сына.

— У тебя есть что-то новое от Юры? — спросила она прямо, чуть прищурившись.

Игорь не ответил сразу. Посмотрел на нее внимательно, потом отвел взгляд на дорогу.

— Если вы не торопитесь… — сказал он спокойно, — Давайте, немного пройдемся. Там и поговорим.

— Ладно… Пойдем. — Валентина Сергеевна сжала ручку сумки так, что ногти впились в ладонь.

Они пошли рядом, не спеша, в сторону парка. Шаги у нее были ровные, но в них появилась какая-то внутренняя собранность. Игорь держался чуть сбоку, уважительно, не заходя вперед.

Некоторое время шли молча.

— Он тебе больше не звонил? — Тихо спросила она вдруг, не глядя на него.

— Нет, не звонил, — ответил Игорь чистую правду, сразу поняв о ком она спросила. — Если бы позвонил, я бы вам сказал.

— Ты сам подошел и вдруг решил поговорить… — она чуть покачала головой. — Странно это, Игорь. Скажи мне правду, с Юрой ничего плохого не случилось?

Он развел руками.

— Насколько я знаю — нет.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Значит, ты все-таки что-то знаешь о нем?

Игорь ответил не сразу, а после небольшой паузы.

— Есть вещи, о которых лучше говорить не на улице. Давайте пройдем дальше, и я вам расскажу все что знаю.

Это прозвучало спокойно, без нажима и Валентина Сергеевна, выпрямив спину, кивнула.

— Хорошо, пойдем прогуляемся.

Она больше ничего не добавила, только чуть ускорила шаг. К парку они подошли молча. Солнце садилось, свет стал мягче, длинные тени ложились на дорожки. Людей было немного — кто-то сидел на скамейках, кто-то гулял, кто-то уже шел домой.

— Давай пойдем туда, — сказала она тихо, кивая в сторону дальнего края, где было меньше народу.

Игорь только удивленно кивнул. Ведь он и сам хотел предложить пройти именно туда. Они свернули с основной дорожки и пошли глубже, туда, где деревья стояли гуще и голоса гуляющих людей почти не долетали.

* * *

Я увидел мать издали и внутри сразу все защемило. Это самый родной и близкий человек для меня здесь. И как бы и что не сложилось — я для нее сын.

Наблюдаю как Игорь подошел и окликнул ее. Они немного постояли, а потом двинулись к парку. У меня все еще щемило в груди, но я уже привычно оценивал обстановку, тщательно просматривая окружающее пространство. Никого подозрительного, следующего за матерью, я не увидел. На спортплощадке крикливые подростки увлеченно гоняли мяч, а на скамейках у домов судачили бабульки. Вдалеке, на грани видимости, хромал дедуля, тяжело опираясь на палку.

Если наблюдение ведут профи, то так просто их не заметишь. Хорошо только, что услуги профессионалов очень дороги, и ни у государства, ни у частников типа Вахо, нет столько ресурсов, чтобы пускать наблюдение за матерью просто так, без повода. Моя осторожность — возможно чрезмерна. Но лучше так, чем потом кусать локти от бессилия.

Следую за матерью и Кимом на расстоянии. Они входят в парк. Людей там для буднего дня не так много, но они есть. Вижу, как мать сильно напряжена. Она идет неестественно ровно — это ее обычный признак волнения. Понимаю, что после моего звонка год назад, якобы случайный подход Игоря для нее, в любом случае, связан со мной. Но никого надежного, чтобы ее вызвать, у меня кроме него не было. Надеюсь только, что ей не станет плохо от волнения.

Вижу, как они сворачивают на боковую аллею и пройдя пару сотен метров садятся на скамеечку. Еще раз окидываю внимательным взглядом окрестности. Наблюдения я так и не обнаружил. Можно идти.

Подхожу так, чтобы мать находилась ко мне спиной и вижу глаза Игоря, уже заметившего меня. Киваю ему. Слышу, как он говорит моей матери.

— Валентина Сергеевна, вы только не волнуйтесь… Сейчас Юра подойдет сюда и сядет на скамейку.

Игорь встает и уходит, а мать резко разворачивается и видит меня в гриме. Я сажусь рядом. Мать замерла. И тогда я просто говорю.

— Здравствуй, мама.

Вижу, что она узнала меня, несмотря на прошедшие годы и грим, как ее глаза наполнились слезами. Беру ее за теплую мягкую руку обеими руками и тихо говорю

— Не плачь, мама… я уже вернулся.

Она вцепилась в мою руку так, будто боялась, что я сейчас снова исчезну. Пальцы дрожали, но хватка была сильной.

— Где ты был?.. — спросила она тихо, почти шепотом.

Я не ответил сразу. Посмотрел на нее. За эти годы она постарела. Не сильно, но заметно. Больше всего — глаза. По углам глаз веером легли новые морщинки.

— Долго объяснять, мам, — ответил я наконец. — И не все можно.

Она кивнула. Сразу. Без лишних слов. Как будто была готова к такому ответу. Несколько секунд сидели молча.

— Ты живой… — прошептала она.

Закрыла глаза на секунду и потом выдохнула.

— И слава богу.

Я чуть сжал ее руку.

— Живой.

— У тебя теперь чужое лицо.

— Это грим, мама, так нужно, — пожимаю плечами.

Пауза.

— Ты был ранен? — спросила она, внимательно всматриваясь в незнакомое лицо.

— Было дело, — отвечаю ей. — Но все прошло. Сейчас уже все нормально.

Она хотела спросить еще, я это видел. Но сдержалась.

— Тебя… не тронут? — спросила она после паузы.

— Если буду сидеть тихо и не высовываться — нет.

Она снова кивнула.

Я рассказывал коротко. Без подробностей. Плен. Побег. Долго был за границей. Вернулся. Сейчас лучше не светиться. Никто не должен знать. Она слушала, не перебивая. Только иногда сжимала мою руку сильнее.

— Домой ты не придешь? — спросила вдруг она невпопад. — Я бы тебе пирожков напекла, как ты любишь…

Я покачал головой.

— Пока нет. Нельзя. Потом — посмотрим.

Пауза.

— Я устроюсь. Найду место. Потом скажу и ты ко мне приедешь.

Она опустила глаза. Несколько секунд молчала.

— Иван. Он ко мне заходит, иногда. Ему можно сказать? — Тихо спросила она.

— Нет, — сразу ответил я. — Я сам с ним встречусь, когда будет нужно. Никому не говори обо мне.

— И Вике?..

Я посмотрел на нее.

— Ей — точно нет.

Она чуть нахмурилась.

— Почему? Она переживает. Ждет.

— Нельзя, мама. Это опасно и для нее. Чем меньше людей знает — тем лучше, — сказал я спокойно. — Для всех.

Она долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула.

— Хорошо… — сказала она тихо. — Как скажешь.

Повисла пауза.

Где-то в стороне прошли люди. Смех, шаги, потом снова тишина.

— Ты хоть кушаешь нормально? — вдруг спросила она, и в голосе снова появилась та самая привычная забота.

Я невольно усмехнулся.

— Все хорошо, мам. Не переживай…

Она покачала головой, вытирая слезы платочком.

— Как тут не переживать…

Я накрыл ее руку ладонью.

— Я теперь рядом, — сказал тихо. — Просто не всегда на виду, но рядом.

Она кивнула. Снова. И впервые за все это время чуть расслабилась.

* * *

Мы договорились увидеться завтра в это же время. Я не стал провожать ее до дома. Это было бы уже рискованно несмотря на грим. Мы разошлись у выхода из парка — спокойно, без лишних слов. Она оглянулась один раз, я кивнул ей, и этого оказалось достаточно.

Игорь, который во время нашей беседы отслеживал обстановку вокруг, пройдет за мамой до дома и посмотрит со стороны, нет ли ненужного внимания к ней в самом дворе. Я же свернул в другую сторону и пошел вдоль темнеющей аллеи, не торопясь, как обычный прохожий, возвращающийся домой после работы.

Внутри было странное ощущение. Спокойная тишина, как после выполненной важной задачи. Как будто долго сжатая внутри пружина наконец немного отпустила, но не до конца. Просто перестала давить.

Я увидел мать. Поговорил. Убедился, что у нее все в порядке. Оставил денег, хоть она отнекивалась и говорила, что не нуждается. Этого уже было достаточно, чтобы хоть немного заглушить угрызения совести.

Но вместе с этим пришло настоящее понимание, что я уже вернулся. Что нахожусь не где-то там, не в чужой стране, не в бегах по чужим городам, а здесь — в своем городе.

А значит, просто исчезнуть снова — уже не получится. И не нужно. Теперь нужно не бежать и прятаться, а аккуратно выстраивать себе новую жизнь. С нуля. Под чужим именем, с оглядкой, но — жить здесь.

Первый шаг сделан. Я невольно усмехнулся своим мыслям. Если так посмотреть, то все, что я нагородил за последние годы — побеги, перестрелки, чужие страны — в итоге привело меня сюда. В тот самый парк, на ту самую скамейку. К простой фразе: «Здравствуй, мама».

И вот с этого места все начинается заново. Мысль об Иване всплыла сама собой. Он рядом. Приходит к матери. Помогает. Значит, он в теме, хотя бы частично. С ним нужно было встретиться. Если он до сих пор работает с Вахо, значит у него должны быть некоторые возможности и выходы на нужных людей.

Мне нужны нормальные документы. Не та времянка, которую я купил в Одессе, а настоящий комплект документов. Такой, с которым можно жить годами.

Это будет стоить недешево, но с деньгами у меня проблем не было. Проблема с выходом на людей, которые могут сделать такие документы, и чтобы эти люди меня не сдали, как это произошло в Штатах. В этом свете Иван, работающий на Вахо, очень важен для меня. Да, решено. Нужно встречаться. Не напрямую. И точно не в открытую.

Я остановился на секунду, пропуская мимо пару подростков, шумно обсуждавших что-то свое, и снова пошел дальше.

Если за Иваном кто-то смотрит — а шанс на это есть — то встреча с ним автоматически становится риском. Для меня. Для него. Для всех. Значит, действовать придется аккуратно. Очень аккуратно. Я уже знал, как именно. Сегодняшняя встреча с матерью подсказала мне путь.

* * *

На следующий день ближе к вечеру мы с Игорем еще раз коротко обсудили детали. Звонить Ивану должен был именно он. Это выглядело естественно. Иван сам когда-то оставил ему телефон и просил сразу сообщить, если объявлюсь я или возникнет что-то важное. Значит, внезапный звонок от Игоря подозрений вызвать не должен.

— Что говорить? — спросил Игорь, крутя в пальцах листок с номером.

— Правду, но не всю, — ответил я. — Скажешь, что есть срочный разговор. По телефону нельзя. Нужна личная встреча. И все.

— А если начнет спрашивать?

— Скажи, при встрече.

Игорь кивнул и пошел к телефону-автомату у гастронома на углу. Я остался в стороне, у киоска с газировкой, делая вид, что читаю витрину с пустыми бутылками. Разговор занял меньше минуты. Вернувшись, Игорь коротко сказал:

— Удивился. Но согласился. Вечером в восемь, в парке у центрального входа.

— Хорошо, — кивнул я. — Дальше по плану.

* * *

Я пришел заранее. Парк в этот час жил своей обычной жизнью. По аллеям гуляли мамаши с колясками, пенсионеры играли в шахматы на любимых лавочках, молодежь тянулась к танцплощадке, где уже проверяли колонки. Пахло пылью, листвой и сладкой ватой от лотка у входа.

Я занял позицию в стороне, у старого стенда с выцветшими афишами, откуда хорошо просматривалась парковка и центральная аллея. На мне был тот же грим: чужое лицо, чуть измененная осанка, кепка, очки без диоптрий.

Через десять минут подъехала белая «шестерка». Иван вышел один. Захлопнул дверцу, осмотрелся быстрым цепким взглядом и быстрым шагом двинулся к входу. Одет просто: светлая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки. Со стороны — обычный кооператор средней руки. Но походка выдавала другое: собранность, привычку контролировать пространство.

Игорь уже ждал у ворот. Они поздоровались за руку и неторопливо пошли внутрь парка. Я пропустил их вперед и двинулся параллельно, по соседней аллее, держась на дистанции.

* * *

— Ну, рассказывай, что у тебя стряслось? — спросил Иван у Игоря.

— Да, у меня ситуация, — ответил Игорь с нужной долей неловкости. — Понимаешь, институт, тренировки, с девушкой познакомился, а денег вечно не хватает. Думаю работу найти нормальную. А где же ее найти для студента. Тем более, сам знаешь, что сейчас на предприятиях бывает зарплату месяцами не выплачивают. Ты человек устроенный, крутишься… может подскажешь чего?

Иван скептично хмыкнул.

— А я уж думал, пожар какой. Этого нельзя было по телефону сказать?

— Неудобно по телефону такие вещи как-то… — пожал плечами Игорь. — Лично хотел. Так вроде правильней.

— Хитрый ты кореец, — усмехнулся Иван. — Ладно, все это решаемо. Есть торговые точки, есть склады, есть охрана. Если голова на месте — пристроим и зарплату хорошую положим.

* * *

Они шли медленно. Разговор выглядел естественно. Именно поэтому хвост и проявился. Сначала я заметил одного. Мужчина лет сорока в сером пиджаке, слишком теплом для вечера. Держал дистанцию метров в тридцать, то задерживаясь у урн и афиш, то снова сокращая расстояние. Взгляд скользил мимо людей, но возвращался к Ивану.

Через минуту всплыл и второй. Тот шел по другой стороне аллеи с газетой в руке. Лицо неприметное, сероватое, как пыльный асфальт. И память сразу щелкнула, именно это лицо я уже видел раньше. Кофейная «двойка». Двор Марины. Тот самый водитель, колесо машины которого, пробил нанятый мной пацан.

Так, так. Значит, это люди Вахо. Я чуть замедлил шаг. Все стало ясно. К Ивану подходить нельзя. Не сейчас, и не здесь. Тут была еще одна неприятная деталь. Ваня — человек Вахо. Если за ним следят другие люди Вахо, значит, у него там не все в порядке. За Мариной ведь тоже поначалу просто следили…

* * *

Игорь скользнул взглядом по сторонам, увидел Юру вдалеке. Тот явно не собирался подходить. Игорь понял — что-то пошло не так и встречи не будет. На этот случай у них с Юрой было договорено завершать разговор и уходить самому не дожидаясь его.

— Ну что, Вань, спасибо уже за это, — сказал он чуть громче обычного. — Если реально есть место, я готов.

— Будет место, — кивнул Иван. — Завтра-послезавтра набери меня, я скажу куда подойти.

— Договорились.

Они пожали руки. Иван развернулся и пошел к выходу. Игорь двинулся в противоположную сторону, к дальней калитке.

* * *

Я увидел как Игорь и Иван попрощались. Значит Игорь все понял правильно. Я специально встал так чтобы он увидел меня и понял, что я не подойду.

Первый наружник пошел за Иваном. Второй, с газетой, не спеша повернул за Игорем. Все правильно. Один ведет объект. Второй проверяет контакты. А я лопух не подумал о подобной возможности. У нас с Игорем не было никакого плана на подобный случай. Если этот дойдет за Игорем до дома — его вскроют. Это не смертельно, но опасно. Игорь и так сейчас засветился. Не стоит светить его еще сильнее.

Меня пока не увидели. Нельзя допустить чтобы шпик дошел за Игорем к его дому.

* * *

Начало темнеть. Игорь шел спокойно, не подозревая ничего. Даже посвистывал себе под нос. Через квартал свернул в частный сектор, где улицы становились уже, а заборы выше. Наружник грамотно держался сзади, не приближаясь. Я обошел их дворами, срезал через пустырь и вышел вперед.

Место нашлось быстро — узкий проход между длинным дощатым забором и кирпичным сараем. Вечером там было пусто и темно.

Игорь прошел первым. Через несколько секунд в проход вошел хвост. Он успел сделать два шага.

Я вышел из тени сзади, левой рукой прихватил его за плечо, чтобы не дернулся, и коротко, жестко ударил основанием правой ладони в за ухо. Тело шпика сразу обмякло.

Я подхватил его, не давая грохнуться, оттащил к стене сарая и усадил так, будто человек просто перебрал и решил отдохнуть. Быстро обшарил карманы, забрал бумажник. Есть шанс, что мое нападение спишут на ограбление. Район-то рабочий, неспокойный. Бросил быстрый взгляд по сторонам и сорвался с места.

Игорь уже уходил вперед по улице, все так же ничего не замечая. Я нагнал его у поворота, поравнялся на секунду и тихо сказал, не глядя:

— Не оборачивайся. Сейчас рви. Полчаса мотай по кварталам. Домой — только проверившись.

Он едва заметно кивнул. Я свернул в темноту соседнего переулка, а Игорь, пройдя еще несколько десятков метров, вдруг сорвался с места и как ракета унесся вниз по улице, свернув в другой проулок. Если кто еще и висел у него на хвосте, шансов догнать столь быстрый объект, у него не будет. Я и сам не уверен, что догнал бы сейчас Игоря. Меня невольно затопила гордость — хорошего ученика воспитал.

Глава 13

Глава 13

На следующий день после встречи Ивана и Игоря в парке. Кабинет Вахо в ресторане «Эллада».

Просторная комната с тяжелой мебелью, дорогим ковром на полу и широкими окнами, закрытыми плотными шторами. На стене висела большая картина с горами и рекой, рядом дорогое охотничье ружье в резном футляре. В воздухе стоял слабый запах дорогих сигарет, кофе и полированного дерева.

Вахо сидел за массивным столом и неторопливо листал какие-то бумаги. На нем была светлая рубашка с расстегнутым воротом и дорогие часы на запястье. Вид у него был спокойный, почти расслабленный. Но Фрол, стоявший у двери, слишком давно знал хозяина, чтобы обманываться этим спокойствием.

— Ну? — не поднимая глаз от бумаг спросил Вахо. — Рассказывай.

Фрол шагнул ближе.

— Вчера вечером Иван приехал в парк. Один, на своей машине. Как и договаривались, мы его вели аккуратно издалека, без засветки.

Вахо перевернул страницу.

— Дальше.

— У центрального входа его ждал молодой парень — кореец. На вид немного за двадцать, или около того. Невысокий, жилистый и спортивный.

Вахо наконец поднял глаза.

— Кореец?

— Да.

— Продолжай.

— Они поздоровались, как старые знакомые и пошли внутрь парка. Ходили по дорожкам минут пять-семь, разговаривали. Держались спокойно. Нервозности не было. Потом разошлись. Иван пошел к машине на стоянке. Кореец вышел через дальнюю калитку.

Вахо отложил бумаги в сторону.

— О чем говорили?

— Неизвестно. Обстановка не позволяла подойти близко.

— Понятно. Значит, разговор не слышали, — кивнул Вахо. — Но смотрели?

— Да.

— И что увидели?

Фрол пожал плечами.

— Со стороны — обычный разговор двух знакомых. Кореец до этого никогда не был замечен рядом с Иваном. Если понадобилась личная встреча, значит, у него было что-то важное. То чего не доверишь телефону.

Вахо молча постучал пальцем по столу. Потом спросил.

— А Ване поставили прослушку на телефон и в доме?

— Нет, — покачал головой Фрол — разговора об этом не было. Да и на телефон ставить опасно. Ваня может проверить аппарат и обнаружить жучок.

Вахо посидел размышляя и кивнул.

— Да, на телефон не нужно. Просто поставьте в квартире, только так, чтобы он не нашел.

— Сделаем — кивнул Фрол. — У меня есть классный спец по замкам, бывший домушник. Он зайдет, когда Вани не будет дома и все аккуратно поставит.

— Дальше. — сделал нетерпеливый жест рукой Вахо, показывая, что ему не важны подробности.

— После того как они распрощались, один из наших пошел за корейцем. Второй, продолжил вести Ивана.

— Кто вел корейца?

— Славик.

— И?

Фрол коротко выдохнул.

— Кореец пошел в сторону частного сектора. Уже темнело. Места там глухие и неспокойные. В общем, на Славика напали сзади. Оглушили и ограбили. Взяли бумажник и часы.

В кабинете повисла тишина.

Вахо медленно откинулся на спинку кресла и уставился на Фрола.

— И сильно его избили?

— Нет. Говорит удар был один. По голове сзади. Славик очнулся минут через семь. Голова шумела, тошнило. Сейчас с ним все в порядке. На лице и теле нет ни травм ни ссадин.

— Чем его ударили? Дубинкой или камнем?

— Врач уже осмотрел Славика и говорит — нет. Похоже, били рукой, или чем-то мягким.

Вахо усмехнулся.

— Чисто сделано. Уличная шпана так не работает.

Фрол промолчал.

— Если бы это была обычная шпана, — продолжил Вахо, — его бы сначала дернули, потом обшарили, потом еще ногами добавили для настроения. А тут быстро и без шума. Кошелек с часами сняли только чтобы выглядело как обычный гоп-стоп.

Он встал и подошел к окну, чуть отодвинул штору, посмотрел вниз на двор ресторана.

— Конечно, совсем гоп-стоп исключать не стоит, но можно рассмотреть другие варианты. Например, кто-то еще вел корейца, и обнаружив слежку, профессионально снял хвост.

— Очень похоже на то, — соглашаясь кивнул Фрол.

Вахо отпустил штору.

— Что сам Славик говорит?

— Говорит, кореец шел спокойно, не проверялся, петель не делал. Потом свернул в частный сектор. Он за ним. Дальше темный проход. Удар, и все. Очнулся уже сидя у стены.

— Корейца после этого он, конечно, потерял?

— Да, — кивнул Фрол.

— А Иван?

— До дома доехал чисто. Никаких контактов у него больше не было.

Вахо вернулся за стол и сел. Налил себе воды из графина.

— Иван парень полезный. Умный. Инициативный. Но в последнее время вокруг него начинает происходить нечто странное. Его непонятные визиты к матери Отморозка. Теперь вот эта встреча с каким-то корейцем, после которой нашего человека вырубили. Это может быть случайность, а может быть и нет. И тогда все становится еще подозрительней. Если нашего человека вырубили одним ударом, это меня наводит на определенные мысли.

Он поставил стакан.

— Смотри, Саша… Иван общается с матерью Отморозка. Потом он встречается с молодым парнем корейцем возрастом примерно как у Юры. Наш человек идет за корейцем и его вырубают в проулке. Причем, вырубают его очень профессионально, имитируя ограбление. А Отморозок, если помнишь, руками работать умел очень хорошо.

— Мог, но все же насчет Юры, это больше догадки. — с сомнением ответил Фрол — Зачем ему посылать какого-то корейца, почему он сам с Ваней не встретился?

Вахо пожал плечами

— Потому, что мог подозревать слежку за Ваней. Или, он вообще такой осторожный. Это всего лишь мои предположения, что Отморозок, который, вроде бы, пропал без вести два года назад, мог появиться в городе и попытаться наладить старые связи. Кстати, твои люди еще присматривают за его квартирой?

— Да, — кивнул Фрол — За его матерью, по вашему распоряжению, никто не смотрит, но там живет по соседству человечек, который бы сообщил о появлении Юры. Но он молчит.

— Наверное, нужно усилить это направление и какое-то время посмотреть еще и за матерью — задумчиво сказал Вахо выпив воду из стакана и продолжая крутить его в своих мощных пальцах.

— У меня здесь нет столько опытных ребят, умеющих грамотно вести наблюдение — развел руками Фрол. — таких всего четверо и они сейчас в две смены смотрят за Ваней. А пустить неопытных, так они могут спалиться и все испортить.

— Мда — задумался Вахо — У тебя вчера и опытный спалился. Наверное, нужно подтянуть еще людей тебе в бригаду. Наступают серьезные времена и лишними они не будут. Хорошо, давай все внимание на Ваню, а своего человечка, который живет поблизости от матери Отморозка, предупреди, чтобы смотрел в оба, и если тот появится, сообщил немедленно.

— Сделаю, — кивнул Фрол и продолжил. — Есть еще один момент по Ивану.

— Ну?

— Девушка у него в Москве. Виктория Смирнова. Она работает в журнале «Огонек». Красивая…

— Ну и правильно делает, что встречается с девочкой — широко улыбнулся Вахо. — Дело молодое, нужное.

— Отец и дед у этой девушки — оба генералы. Дед вообще — бывший начальник 5 управления ГРУ.

Вахо перестал крутить стакан в пальцах и поставил его на стол.

— Вот как — удивленно хмыкнул он. — Высоко залетел наш сокол. Но это только ему в плюс.

— Я тоже так думаю — кивнул Фрол. — просто сообщил как информацию.

— Вот что, Саша — подытожил Вахо. — Давай так: ставишь Ване в квартиру прослушку. Продолжаешь его аккуратно вести. Предупреждаешь своего человечка, чтобы смотрел за квартирой Отморозка повнимательней. Пробей информацию насчет корейца, их у нас в городе не так много. Если хорошо поискать, я думаю и наш найдется. И да, на всякий случай, узнай, не было ли в окружении Отморозка корейцев.

* * *

Я находился во времянке у тетки Игоря и прокручивал в голове вчерашний вечер по секундам. Комнатушка была маленькая, но чистая. Узкая кровать у стены, стол под клеенкой, старый шкаф, табуретка, умывальник в углу и маленькое окно, выходившее в заросший виноградом двор. С улицы тянуло, душком с соседской кухни, где судя по запаху, жарили на завтрак картошку с луком. Где-то за забором лениво брехала собака.

Лежа поверх застеленного покрывала, закинув руки за голову, я раскладывал ситуацию как задачу. За Иваном вчера шел хвост. Причем не любительский, а вполне профессиональный. Двое, с нормальным распределением ролей. Один ведет объект, второй снимает контакты. Значит, Иван у Вахо не в полном доверии. Может давно. Может недавно. Но наблюдение за своим человеком просто так не ставят.

Это уже меняло многое. Если Иван под контролем, значит любой прямой контакт с ним это риск. Для меня и для него. В прошлый мой приезд домой меня пригласили к Вахо на встречу. Причем, люди Вахо как-то смогли узнать о моем приезде в отпуск из армии очень быстро. Значит, кто-то наблюдал за квартирой, и меня сразу спалили, когда я там появился.

Это мог сделать кто-то из соседей. Тут многого не нужно. Дать маленькому человечку небольшую денежку, чтобы он регулярно посматривал в окошко и если появится нужный человек, тут же позвонил по определенному номеру. Я знаю, что Ваня по словам матери несколько раз приходил ко мне домой с продуктами. Могли его засечь? Могли. Хотя не факт, что слежка за ним связана именно со мной. Ваня по уши в делах Вахо и там свои причины могут быть.

Хорошо, что я сам не пошел на встречу с Иваном. Хвост я бы срисовал, и в гриме меня бы никто не опознал, но все равно, лучше нам вместе с ним не появляться в любом обличье. Плохо то, что вчера засветился Игорь. При желании, его можно найти. Корейцев в городе не так много, а эта примета очень четкая.

Сбил ли я с толку тех, кто следил за Иваном тем, что забрал у шпика бумажник, в котором и денег особо то не было — всего тридцать восемь рублей, и дешевые часы «Восход»? Сомнительно. Будем считать, что они не купятся на такую уловку. Значит, этот момент их заинтересует. Почему Игорь так важен, что их человеку не дали за ним проследить?

Игорь парень надежный, но он не конспиратор. Да и не должен им быть. У него учеба, тренировки, своя жизнь. Он мне помогает из дружбы, и не должен нырять в подполье и все менять из-за меня. Значит, нужно действительно обосновать их встречу с Иваном, и тут его просьба о работе, которую он должен был высказать, как нельзя кстати. Ему действительно нужно будет позвонить Ивану и пойти устроиться куда тот предложит. Это может снять часть подозрений. Игорь придет к Вахо сам, его не нужно будет искать и тогда версия с обычным ограблением получит подтверждение.

Надо только залегендировать, откуда он может знать Ивана. Ничего более подходящего, чем то, что они познакомились на тренировках в голову не приходит. Ну, а почему нет? Оба занимаются рукопашкой. Иван боевым самбо и боксом, и Игорь машет руками и ногами и не дурак побороться. Точно. Их свел взаимный интерес. В городе полно залов, где можно пересечься. Да, именно так. Они встретились, познакомились и обменялись телефонами. В какой-то момент Игорь попросил о встрече, чтобы узнать о работе. Это вполне рабочая легенда.

Не думаю, что за Игорем пустят наружку. У Вахо, при всех его возможностях, не может быть так много шпиков чтобы ставить их за каждым пацаном. Скорее всего его пробьют и оставят в покое. Но, все равно, теперь мне с Игорем свободно встречаться нельзя. Нужно разработать способ связи и всегда проверяться перед встречей. Ладно, с этим понятно.

Единственный момент, люди Вахо могут раскопать, что Игорь мой одноклассник и мы тренировались вместе, но и это ни о чем не говорит. Город небольшой и те, кто серьезно тренируются, могут легко в нем пересечься.

Я встал с кровати и вышел во двор. Тетка Игоря — сухая, молчаливая женщина лет пятидесяти с натруженными руками — возилась у стола, перебирая собранную в огороде зелень и выкладывая ее на просушку. На меня она посмотрела спокойно, без любопытства. Идеальный тип людей. Не лезут в чужую жизнь и живут своей.

— Доброе утро, тетя Нина, — поздоровался с ней я.

Она подняла глаза и улыбнулась.

— Здравствуй Стас.

Я, заселяясь, представился ей именем из имеющихся у меня документов на Станислава Полуботко

— Игорь еще не приходил?

— Нет, не было.

— Как придет, скажите ему, пожалуйста, пусть сразу ко мне зайдет, я его жду.

Она молча кивнула. На этом разговор закончился. Я вернулся к себе во времянку. Еще один плюс в пользу тети Нины.

Через час пришел Игорь. Вошел быстро, по-хозяйски, закрыв за собой дверь и сразу посмотрел на меня.

— Ну что? Освоился?

— Да, нормально, — кивнул я поднимаясь с кровати и подходя к нему, чтобы поздороваться.

Мы обнялись и сели за стол.

— Вчера за Иваном следили люди Вахо.

Игорь нахмурился.

— Точно?

— Железно. Один после встречи сел тебе на хвост.

Он уставился на меня.

— Мне?

— Тебе. До частного сектора довел. Дальше я его снял.

Несколько секунд Игорь молчал.

— Так это ты мне вчера поэтому шепнул, чтобы я рвал оттуда?

— Да.

Он медленно выдохнул.

— Ни хрена себе… А я то думал, что за шуточки…

— Да уж какие тут шуточки.

Игорь сел на табуретку и потер лицо ладонями.

— Значит, меня срисовали?

— Пока нет. Я помешал. Но могут выйти. Ты слишком яркая примета.

— Это почему?

— Потому, что ты кореец, — спокойно сказал я. — Вас в городе не миллион.

Он криво усмехнулся.

— Спасибо, обрадовал.

— Потому и говорю: теперь никаких открытых подходов ко мне. Сюда просто так не приходи.

Игорь сразу посерьезнел.

— Что предлагаешь?

Я уже все заранее продумал.

— Тут особо ничего умного придумывать не нужно. Твой телефон на прослушку не поставят. Не тот масштаб. Поэтому, я буду звонить тебе из автомата по утрам и будем договариваться на день

— Принято. А если у меня что-то срочное возникнет? — уточнил он.

— Тогда зайди, но перед этим покружи по району и проверься. Чтобы у тебя на хвосте никто не висел. Как проверяться знаешь?

— Теоретически — улыбнулся Игорь, — видел в фильмах.

— А я это на практике прошел — улыбаюсь в ответ. — так что, потом подробно тебя проинструктирую.

Игорь поморщился.

— Шпионские игры какие-то.

— Это не игры, — спокойно говорю ему. — Это чтобы ты потом, под дулом пистолета, не объяснял незнакомым людям, кто я, откуда взялся, и что нас с тобой связывает.

Он кивнул.

— Ладно. Что еще?

— Теперь с Ваней. Что он тебе вчера сказал, когда ты его спросил на счет работы?

— Чтобы я ему позвонил через пару дней и он все устроит.

— Это хорошо — кивнул я — тебе действительно придется устроиться на работу. Если за Ваней следили, значит у него проблемы и вашу вчерашнюю встречу придется обосновать.

Тут Игорь посмотрел внимательнее.

— А как, если возникнут вопросы, мы с ним познакомились? Не через тебя же?

— Конечно не через меня, а на тренировках. Я тебе позже всю легенду накидаю.

— Нужно будет чтобы и Ваня знал эту легенду. — хмыкнул Игорь.

Я улыбнулся.

— А как же. Поэтому я теперь пойду к нему сам.

— Так за ним же следят.

— Вот потому и сам.

Он покачал головой.

— Ты вообще можешь хоть день спокойно посидеть?

— Могу, — ответил я. — Но сегодня не получится.

Повисла короткая пауза.

— Юр… — сказал он уже серьезно. — Может тебе просто залечь на дно, и жить тихо?

Я посмотрел в окно, где от легкого ветерка шевелились листья винограда.

— У меня к Ивану дело есть важное, поэтому нам по любому увидеться нужно.

Повисла пауза.

— Ладно, — сказал он наконец. — Чем я могу тебе еще помочь?

— Мне нужна машина и рукописная доверенность на нее. Можешь найти? По финансам у меня все нормально, так что заплачу сколько скажут.

Игорь задумался.

— У тетки есть машина. От бывшего мужа осталась. Правда это старенькая «копейка», но зато на нормальном ходу. Я ее, еще когда из армии пришел, хорошо подшаманил, чтобы на рыбалку на Дон ездить. — наконец сказал он.

— Отлично! Можешь с ней договориться, я ей еще деньжат подкину. — обрадовался я.

— Да я так и договорюсь — начал было отнекиваться Игорь

— Не нужно за так — обрываю его. — Я же тебе сказал, что у меня с деньгами нормально. Это и мне будет хорошо, и твоей тете капнет какая-никакая денежка.

— Хорошо, — кивнул Игорь. — я прямо сейчас и поговорю с ней.

— И еще, — добавил я — Помнишь, мы перед моим отъездом в Москву брали ствол у Тимура?

— Помню, — кивнул Игорь.

— С Тимуром все в порядке? — спрашиваю у него — Мне, при таком раскладе, нужно будет у него еще чем-то подобным прибарахлиться.

— Сделаем, — сказал Ким и глаза у него стали очень серьезными.

* * *

На следующий день я уже сидел в старенькой «копейке» тетки Игоря, подальше от ресторана Вахо, на противоположной стороне так, чтобы и вход просматривался, и машина не бросалась в глаза. Место выбрал заранее, под раскидистым тополем, между двумя тачками, стоявшими по всем признакам давненько.

На мне был грим, кепка с длинным козырьком и простая серая рубашка. Для любого взгляда со стороны обычный мужик, дрыхнущий в машине и ждущий кого-то по делам, или девушку с работы. Таких по вечерам в центре города хватает.

Сидеть пришлось долго. Сначала солнце било в лобовое стекло, потом ушло за дома. У входа в ресторан была постоянная суета. Кто-то заходил, кто-то выходил, грузчик в черной спецовке не спеша таскал ящики с продуктами. Время от времени у крыльца курили крепкие плечистые ребятишки, по виду охрана шефа. Одного я даже узнал. Именно он, по-моему, стоял у двери в кабинет Вахо, когда я приходил к нему, будучи здесь в краткосрочном отпуске, перед тем как попасть в Чирчик.

Я привык к ожиданию, а это еще и происходило в довольно комфортных условиях. Сижу себе в машине, рядом водичка, в окно задувает приятный ветерок. Это вам не сутки в засаде, на мерзлой продуваемой ледяным ветром скале в горах. Иван точно находится в городе. Он работает на Вахо и рано или поздно появится. Такие люди должны бывать у хозяина каждый божий день.

Через два с лишним часа ожидания знакомая белая «шестерка» наконец свернула с улицы и плавно встала у бордюра. Из машины вышел Иван. Я невольно задержал взгляд. За прошедшие годы он еще больше раздался в плечах. Двигался мягко уверенно, сразу видно, что занятий спортом не бросает. На нем была светлая рубашка с закатанными рукавами и темные брюки. Не пацан уже. Мужик. Человек, который хорошо знает себе цену.

Он быстро оглядел улицу, запер машину ключом пошел внутрь ресторана, кивнув курящему у входа крепкому парню в костюме.

Я внимательно осмотрел округу. Никакого наблюдения за Иваном. Да оно сейчас и не нужно. Если за Иваном присматривают люди Вахо, то им не стоит вести его к ресторану, они скорее в всего знают о вызове. Его поведут тогда, когда он выйдет. Ну что же, посмотрим как надолго его задержит Вахо у себя.

* * *

Когда Иван вошел в ресторан, в основном зале уже начинался вечерний наплыв гостей. За дальними столиками сидели солидные мужики с женами, у стойки шумела компания молодых армян, вышколенные официанты в униформе: черных рубашках и брюках, шустро сновали по залу с подносами.

Администратор, едва увидев Ивана, сразу вышел навстречу и почтительно сказал.

— Здравствуйте, Иван Сергеевич, вас уже ждут.

Иван молча кивнул и прошел через зал к дальней лестнице, ведущей наверх. Там, на втором этаже, были кабинеты, куда обычных посетителей не допускали. У двери уже стоял знакомый охранник. Увидев Ивана, он кивнул ему и постучав в дверь, доложил о госте.

— Проходи, Ваня. — послышался голос Вахо.

Хозяин кабинета сидел за длинным столом у окна. Перед ним стояла тарелка с нарезанными фрук-тами, графин с минеральной водой, пустой стакан и чашка черного кофе. Пиджак висел на спинке стула. Сам он был в светлой рубашке с расстегнутым воротом и выглядел расслабленно.

Но Иван уже знал, что даже когда Вахо выглядит расслабленным, на самом деле, он всегда собран и может тебя огорошить неожиданным вопросом или предложением. Тактика у него такая.

— Здравствуйте Вахтанг Отаевич. Звали? — Обозначился Иван, прикрыв за собой дверь и оставаясь у входа

— Иди сюда, садись, дорогой, — широко улыбнулся Вахо. — Что ты там стоишь у двери, как не родной?

Иван прошел к столу и отодвинув тяжелый стул из массива дерева сел напротив.

— Звал, конечно. Сейчас покормим тебя сначала. Ты, наверное, проголодался за день.

— С удовольствием поем, — не стал отнекиваться Иван.

Вахо нажал на кнопку вызова под столом. Через непродолжительный промежуток времени, как будто он специально ждал, когда его позовут, в кабинет вошел официант и почтительно застыл, ожидая указаний.

— Володя, организуй быстренько Ване покушать — кивнул ему Вахо.

Официант бесшумно вышел и буквально через несколько минут на столе уже стояли шашлык, салат, зелень, горячие лепешки и черный керамический чайник с зеленым чаем.

— Ешь пока. Разговор у нас потом будет. — радушно предложил Ивану Вахо

Иван спорить не стал. Взял нож вилку и с аппетитом принялся за еду. На некоторое время в кабинете воцарилось молчание. Вахо мелкими глотками пил кофе и с удовольствием радушного хозяина посматривая на насыщающегося гостя, будто разговор вообще не срочный. Потом, увидев, что Иван уже насытился и с ожиданием смотрит на него, поставил чашку и наконец перешел к делу.

— Скоро к нам сюда Потапов приедет.

Иван поднял глаза.

— Сам лично?

— Да, лично. Большим уважаемым человеком стал наш Егорка. Целый генерал с лампасами. Обжился в Москве. Завел связи и приобрел размах. — Вахо хищно усмехнулся. — Теперь хочет здесь тоже корни пустить. Ну да ты знаешь, он тебе уже предложение делал…

— Знаю, — кивнул Иван — Что именно ему нужно?

— Швейка.

Иван понял сразу. Швейная фабрика в Энске сейчас, да и всегда была местом сладким. Через нее можно было проводить хорошие объемы, пошив, большие заказы. Организовать при государственном предприятии вроде небольшой кооперативчик и гнать через него объемы, выдавая работу основных цехов за продукцию кооператива.

— Неплохая задумка.

— Да уж, Егорка далеко не дурак. Хочет оттяпать знатный кусок. И чтобы я туда не лез. — блеснул глазами Вахо, и его лицо затвердело. — Несколько лет назад у меня был на швейке подпольный цех, и я его отдал, чтобы спасти Егоркину шкуру. От сердца, можно сказать оторвал. На этом Егорка себе карьеру сделал и уехал в Москву. А теперь смотри ты, решил прибрать все к рукам.

— Да, аппетиты у него сильно выросли — Иван кивнул и осторожно спросил. — И что вы решили?

— Пока ничего. Сначала послушаю, что он скажет. Потом скажу, что сам думаю.

Он отломил кусок лепешки, макнул в соус.

— Но одно я понял уже сейчас. Если люди из Москвы полезли сюда, значит и нам пора закрепляться в Москве, уже не полагаясь на Егорку.

Вахо посмотрел на Ивана прямо.

— Я хочу тебя туда на постоянку поставить.

Иван не дернулся, но внутри напрягся.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Не ездить в Москву набегами, а жить там. Руководить. Вести дела. Открывать новые направления. Смотреть за людьми. Ты деньги считать умеешь, с людьми разговаривать умеешь, не боишься крови. Мне такие нужны.

Иван молчал. Вахо поощряюще улыбнулся.

— Что ты вдруг как девочка застеснялся? Это повышение, а не ссылка.

— Я понял. Просто немного неожиданно.

— А ты думал всю жизнь по Энску кататься? Нет, Ваня. Ты уже вырос из коротких штанишек.

Он налил себе воды.

— Подбери и купи себе хорошую трешку в кооперативе где-нибудь на западе, или юго-западе Москвы. С деньгами решим. Только не барак какой-нибудь, а нормальную квартиру с хорошим ремонтом. Чтобы можно было жить красиво. Чтобы не стыдно было молодую жену туда привести.

Иван чуть усмехнулся.

— До жены еще дожить надо.

— А чего тянуть, ты парень умный, видный, не мальчик уже. Нужно остепениться, да и о наследниках подумать, кому все потом оставишь. Есть уже кто на примете? — Подмигнул Вахо.

Вопрос прозвучал легко, почти между делом. Но Иван почувствовал, что это не праздное любопытство.

— Да, есть девушка. — кивнул он.

— У тебя с ней все серьезно?

— Да.

— Это хорошо. Мужик без настоящей женщины рядом часто начинает дурить. А с хорошей женщиной, наоборот растет и становится человеком. Она местная?

— Нет. Из Москвы.

— Даже так. — Вахо кивнул и улыбнулся. — Значит, судьба сама тебя туда тянет.

Иван не стал развивать тему.

— Посмотрим.

— Конечно посмотрим, — спокойно согласился Вахо. — Торопить не буду. Но готовься. Москва — это не Энск. Там все серьезней.

Повисла короткая пауза. Потом Вахо будто между прочим спросил:

— А здесь у тебя как с кругом общения? Кто рядом?

Иван пожал плечами.

— Да особо никого. Свои афганцы, с кем работаем. Пацаны проверенные.

— Еще?

— На тренировки в зал хожу. Там народ разный. Спортсмены, молодежь. Некоторых уже неплохо знаю.

— Каратисты небось всякие?

— И каратисты есть. И боксеры. И борцы.

Вахо усмехнулся.

— Э-эх, я и сам в молодости любил на ковер выйти, а сейчас потяжелел, обрюзг. Вот прямо тебе скажу, я по-хорошему завидую тебе Ваня.

Иван вежливо улыбнулся.

— Да вы и сами еще ого-го, Вахтанг Отаевич. Руку жмете так, что пальцы слипаются, а если приобнимете, так косточки трещат.

— Ну да, — с удовольствием кивнул Вахо — еще немного осталось силушки, но, к сожалению, уже не то…

Потом, немного помолчав, добавил

— Молодец, что продолжаешь тренироваться. Это хорошая привычка. Присмотри там среди спортсменов нормальных ребят. Сейчас время непростое, нам понадобятся еще люди. Надежные и с умом. Чтобы легкие деньги в голову не ударили…

— Присмотрюсь, Вахтанг Отаевич.

Вахо откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на Ивана.

— Ты мне нужен сильным, Ваня. Москва — это уже следующий уровень. Там уже не только кулаками решают. Там решают головой, связями, а где-то и силушкой, куда же без нее. Слабому и ум со связями не поможет. Нагнут или, что еще хуже, загнут.

— Понял.

— Ладно. Ты кушай.

Иван хмыкнул.

— Спасибо, Вахтанг Отаевич. Наелся уже, больше не лезет.

— Ну, тогда езжай отдыхай. Но в голове держи: скоро многое поменяется. И для тебя тоже.

Иван поднялся.

— Спасибо за доверие.

— Заслужил, Ваня… заслужил, — Кивнул Вахо. Потом улыбнулся. — И девушку свою московскую смотри не упусти. Если девушка хорошая, за нее крепко держаться нужно.

Иван кивнул и вышел. Когда дверь закрылась, Вахо еще несколько секунд смотрел ему вслед.

* * *

Старый «жигуль» цвета спелой вишни остановился у кирпичной пятиэтажки, стоявшей среди десятков точно таких же типовых домов. Из машины неторопливо вылез худой мужчина лет сорока пяти, в светлом пиджаке, с аккуратной бородкой клинышком и небольшим кожаным дипломатом. Внешне мужчина был похож на художника или учителя.

На самом деле звали его Боря Холст и был он домушником, завязавшим со старым ремеслом и перешедшим на службу к Фролу. Когда-то Боря действительно немного рисовал. Потом понял, что чужие квартиры открываются легче, чем двери в художественные училища.

В нужный двор он вошел спокойно, не озираясь. Остановился у клумбы, закурил, будто задумавшись, а сам в это время сканировал обстановку. Он постоял пару минут, и не заметив ничего подозрительного, бросил окурок в клумбу и размеренным шагом зашел в третий подъезд.

Боря легко и не спеша поднялся на третий этаж, ступая мягко, и почти неслышно потому, что на дело он надел свои любимые туфли на мягкой подошве. У двери нужной квартиры остановился и нажал кнопку электрического звонка. Прислушался. Тишина. Тогда он достал из кармана пиджака связку отмычек и приступил к работе.

Боря присел на корточки, вставил в замочное отверстие тонкую пластину, чуть пошевелил язычок замка, потом пустил в ход крючок. Через сорок секунд механизм тихо щелкнул.

— Халтура, а не замок. — Тихо пробормотал он себе под нос.

Вошел внутрь, аккуратно прикрыл дверь и сразу замер, прислушиваясь. Квартира была явно мужская. По-военному чистая, но без женской руки и домашнего уюта. Все на своих местах, ничего лишнего. В коридоре на вешалке легкая куртка, на тумбочке запасные ключи, в большой комнате книжный шкаф, диван, письменный стол, у шкафа старая радиола с пластинками. В спальне аккуратно застеленная большая кровать, рядом торшер, напротив типовой полированный платяной шкаф. На кухне чисто. Вымытая кружка на кухонном столе и рядом большая жестяная банка растворимого кофе.

— Порядочный живет, — тихо пробормотал Боря. — Не алкаш. Такие самые неудобные. Все замечают.

Он открыл дипломат. Внутри лежал аккуратный набор: отвертки, изолента, кусачки, три небольших коробочки с выводами проводов. Техника импортная и вполне рабочая.

Сначала он прошел в комнату. Осмотрел. Увидел большую радиолу на тумбе с виниловыми пластинками внутри. Отодвинул радиолу от стены. Аккуратно снял заднюю крышку, быстро посадил внутрь первый микрофон, и запитал его. Закрыл крышку и поставил радиолу на место. Отошел в сторону и посмотрел. Со стороны все, как и было — ничего не видно.

Потом прошел на кухню и остановился у радиоточки на стене. Старая пластмассовая коробка радио с регулятором громкости. Улыбнулся.

— Спасибо родной партии за удобства.

За пять минут встроил туда второй микрофон. Там и питание и не полезет туда никто. Без надобности

В спальне он поставил третий микрофон, встроив его в торшер у большой двуспальной кровати.

Закончив, Боря прошелся по квартире еще раз. Ничего ли не сдвинул? Не оставил ли след? Поправил занавеску на миллиметр. Вытер и вернул чашку, из которой пил воду точно на тоже место. Провел ладонью по покрывалу на кровати, стирая случайную складку.

Он работал чисто не потому, что любил аккуратность. Просто дожил до своих лет именно благодаря ей. Уже у двери на выходе из зала задержался. Взгляд упал на фотографию в рамке на полке. ВДНХ, Иван в спортивной форме, рядом какая-то высокая красивая девушка с длинными черными волосами. Счастливые, молодые.

Боря посмотрел секунду и усмехнулся.

— Живете… пока дают.

Он вышел, закрыл дверь снаружи и присев на корточки быстро закрыл отмычкой замок, чтобы все было точно так же, как и до визита.

На лестнице неспешно спустился вниз, встретил на втором этаже бабку с ведром. Посторонился, вежливо улыбнулся.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, сынок. — степенно кивнула та в ответ.

Боря снова стал худым интеллигентом с кожаным дипломатом. Он вышел из подъезда, дошел до своей машины, открыл ключом дверь, сел, положил руки на руль и посидел минуту вспоминая все ли сделал правильно. Кивнув сам себе, завел машину и уехал.

Скоро в квартиру должен был вернуться хозяин. Он ни за что не догадается, что теперь стены его квартиры имеют уши.

* * *

Минут через сорок после того, как Иван зашел в ресторан, из-за угла неторопливо подъехал темно-синий «москвич». Встал чуть дальше по улице. В машине двое и один из них тот самый бедолага, которого я рубанул в проулке. Я не переживаю что он меня узнает. Он и не видел, кто его звезданул.

Шпики не курят, почти не разговаривают, не крутят головами. Смотрят лениво, как будто им вообще все безразлично. Еще через пятнадцать минут из ресторана вышел Иван. Сел в свою машину и уехал. Я дал шпикам тронуться следом, отпустил их подальше и только потом завел двигатель. А что, лучше сяду «на хвост» не Ивану, а шпикам, что за ним следят. Так меньше вариантов запалиться. Они-то точно не ждут, что кто-то приклеится следом.

Иван сначала поехал в спортзал. Старый ДК с пристройкой. Я даже усмехнулся. Не бросил тренироваться. Это на него похоже. А нам с Игорем полезно для легенды. Иван зашел внутрь с большой спортивной сумкой.

Мы с наружкой его терпеливо ждали. Я встал за квартал, у хлебного магазина. Те двое припарковались ближе. Меня не замечали, да и не должны были.

Через полтора часа Иван вышел, с влажными после душа волосами, сел за руль и двинул дальше. Я за наружкой потянулся следом, двигаясь в прежнем порядке.

Следующая остановка — кафе «Уют». Там он пробыл минут тридцать. Видимо ужинал после тренировки.

После кафе Иван наконец поехал на Артем — в квартал, густо застроенный типовыми многоэтажками. Серые пятиэтажки из силикатного кирпича, дворы с перекошенными металлическими качелями. Сохнущее белье, висящее на натянутых между деревьями веревках. Пацаны гоняют мяч на спортплощадке, несмотря на сгущающуюся темноту. Свой маленький и уютный мир.

Иван поставил машину у одного из домов на свободное место, запер дверь и пошел к третьему подъезду.

Я проехал поставил «копейку» подальше у металлических гаражей. Так чтобы никому не мешать

Синий «москвич» наружки замер у соседнего дома. Один остался в машине, второй вышел, лениво закурил и сел на лавочку. Ну да. Дежурство началось. Минуты через две на третьем этаже загорелся свет справа. Потом в окне мелькнул мужской силуэт. Иван задернул шторы.

Отлично! Квартиру я уже знаю. Я подождал еще немного для верности, вышел из машины и неторопливо направился к крайнему подъезду, как человек, который пришел к себе домой.

В руках у меня был пакет с бутылкой минералки внутри. Для вида. Подъезд встретил запахом кошачьей мочи и жарящихся у кого-то в квартире котлет.

Поднялся на пятый этаж. Прислушался. Достал из пакета фомку в завернутую в газетку. Залез по прикрепленной к стене лестнице наверх. Замок на люке чердака оказался совсем простым. Навесной, на петлях, старый, и давно расшатанный. Такие ломаются на раз два.

Уже через пару секунд дужка замка поддалась фомке. Я, откинув люк, быстро поднялся наверх и прикрыл его за собой.

На чердаке было темно, жарко и пыльно. Под ногами хрустел мусор. Где-то захлопали крыльями голуби. Сквозь щели тянуло теплым вечерним воздухом. Я прошел к выходу на крышу, отжал крюк и выбрался наружу.

Город уже тонул в темноте. В окнах горели огни. Где-то далеко играла музыка с танцплощадки. Я быстро пересек крышу, перешагнул через вентиляционные короба и добрался до соседней секции дома. Там все было так же темный чердак и закрытый люк. Отжал фомкой люк и поднатужившись сдернул петлю вместе с замком. Спустился в подъезд и, не торопясь, дошел до третьего этажа.

Тишина. За дверью квартиры Ивана негромко работал телевизор.

Звонить я не стал. Если в квартире уже что-то поставили — кнопка может лишний раз включать внимание. Я согнул палец и тихо поскреб ногтем по двери. Звук телевизора приглушили, и я скорее почувствовал, чем услышал, как кто-то осторожно приближается к входной двери.

К глазку кто-то подошел. Я поднял голову, снял кепку и церемонно поклонился, как мушкетер из фильма перед королем или дамой

Щелкнул замок. Дверь открылась на цепочке. Иван посмотрел на меня внимательно и хмуро, явно не узнавая. Я приложил палец к губам. Потом ткнул пальцем в его дверь и пару раз коснулся уха.

Мол, здесь могут слушать. После этого одними губами сказал ему:

— Привет, Ваня. Это я. Юра.

Глаза у него изменились мгновенно. Он еще раз всмотрелся в чужое лицо, потом медленно снял цепочку и открыл дверь шире. Ничего не сказал. Только коротко кивнул.

Я показал наверх и подмигнул. Он понял сразу. Через минуту Иван уже в кроссовках и легкой куртке тихо закрывал квартиру. Мы вместе поднялись по лестнице к чердаку, не произнося ни слова. Внизу, во дворе, люди Вахо продолжали смотреть на подъезд и были уверены, что все у них под контролем.

Глава 14

Глава 14

Мы поднимались наверх быстро и без слов. Я шел впереди, Иван следовал сзади. Нужно было максимально быстро преодолеть два этажа и выбраться на чердак, чтобы не встретить никого из обитателей подъезда. В принципе, ничего страшного, но какая-нибудь особо бдительная бабуля, может спалить всю контору, подняв крик — зачем это два плечистых мордоворота шастают по чужому подъезду и лезут на крышу.

Нам повезло и мы, никого не встретив по пути, выбрались на чердак оказавшись в темном и пыльном помещении. Там я дождался пока Иван прикроет люк и выпрямится, после чего сделал шаг к нему, и мы крепко обнялись. Он хотел было что-то сказать, но я приложил палец к губам и сделал знак показывая, что нужно выбраться на крышу. Разговор на чердаке могли услышать обитатели пятого этажа, а нам это совсем не к чему.

Я открыл дверь и выбрался на крышу сев на сохранивший тепло бетон спиной к стенке. Иван тут же пристроился рядом и ткнул меня кулаком в бок.

— Здорово чертяка! Ты как тут оказался и зачем такая конспирация? —тихо спросил он.

— Привет Вань! — Против воли расплываюсь в улыбке — Извини, что так, но за тобой установлена слежка, потому я и явился к тебе таким образом.

Глаза Ивана сузились.

— Уверен?

— На сто процентов — киваю я — Игорь с тобой встречался в парке по моей просьбе, я смотрел со стороны и за тобой был хвост. Два мужика на синем москвиче. Они продолжили слежку в парке. Поэтому я и не подошел, а Игорь придумал тему с поиском работы. После того как вы с ним распрощались, один поехал за тобой, а второй увязался за Игорем, пришлось его рубануть нежданчиком, так как Игорь его не просек, и мог засветить свой дом.

— Даже так… — Иван стал серьезным — Как думаешь, кто это?

— Не думаю, а точно знаю, что это люди твоего шефа Вахо.

— Откуда знаешь?

— У меня была с ним история еще в восемьдесят четвертом, я тебе о ней не рассказывал, времени не было. Так вот, тогда он ставил за мной наружку и у меня сидел на хвосте один из тех мужиков, что следили за тобой. Я его тогда срисовал и хорошо запомнил.

— Ладно, с этим разберемся потом, — махнул рукой Иван — Лучше расскажи, как ты здесь оказался? Решил-таки вернуться?

— Решил Ваня… решил — киваю я — Я в Союзе нелегально. Нельзя мне было в официалку возвращаться. Хоть ты мне и сказал год назад, что мои дела полностью закрыты, я в это не верю. Такие дела не закрывают никогда. Сам прикинь, ты бы меня отпустил?

— Я бы да, если бы пообещал — подумав сказал Иван — а вот насчет органов, тут, конечно, вопрос. Если они знают о твоем секрете, то соблазн получить такой козырь в свои руки слишком велик.

— Так и я о том же — говорю ему — И дело тут не в том, что те люди, которые это сказали Вике — обманщики. Просто они радеют за интересы страны, как, впрочем, и америкосы, которые меня гоняли как зайца по Штатам. Интересы целой страны гораздо важней чем жизнь одного отдельно взятого паренька по имени Юра. А у меня есть свой шкурный интерес — не стать ни у кого обезьянкой на побегушках, а жить своей жизнью. Да и не верю я никому облеченному властью, Ваня. Человек у власти связан по рукам и ногам этой самой властью и его поступки предопределяются средой, в которой он живет.

— Может ты все же нагнетаешь? — с сомнением спросил Иван — Насколько я понял — дед Вики человек слова.

— Он то человек слова, но он ведь не сам по себе, а человек на службе и полагаться на его вышестоящее руководство я не стану.

— Он уже не на службе — глухо сказал Иван — Его разбил инсульт после операции в Бадабере. Он тогда еле выкарабкался и теперь окончательно на пенсии.

— Жаль — отвечаю Ивану, а потом переспрашиваю — А ты то откуда все это знаешь?

— Я встречался с ним — просто говорит Иван.

У меня внутри мелькнула нехорошая мысль о том, что Ивана вербанули в ГРУ, а я, как дурак, приперся к нему сам. Я даже немного отодвинулся от товарища и пристально посмотрел на него. Ваня смотрел на меня с какой-то затаенной печалью, природы которой я не понимал и подозрения о том, что его завербовали, стали против воли укрепляться внутри.

— Мне нужно тебе кое в чем признаться Юра — наконец говорит он, и отводит взгляд в сторону.

— И в чем же? — спрашиваю его, а сам уже продумываю, как лучше сквозануть с этой крыши.

Драться с Ваней не хочу, даже если он меня предал. Хотя почему предал? Он ведь знает меня всего ничего, и для него я просто немного шизанутый парень, возможно из какого-то там будущего.

Это я с ним провел несколько лет бок о бок. Ел из одной миски, спал под одним одеялом, работал, тренировался… воевал. Это меня он спас там, под Первомайским. А он, меня, по сути, видит в четвертый, или пятый раз в жизни. И интересы страны для него могут быть важней чем судьба какого-то Юрки. Все это быстро проносится у меня в голове, и я немного напрягаю мышцы ног, чтобы быстро стартовать, при необходимости. Но следующие слова Ивана выбивают из меня эту чушь.

— Я хотел тебе сказать, что я сейчас встречаюсь с Викой — с трудом говорит Иван.

Вот значит, как… К этому я точно не был готов. Нет, теоретически я представлял, что Вика, к этому времени, уже вполне могла с кем-то встречаться. Ведь это я сам два раза четко сказал ей, что не вернусь, и чтобы она дальше строила жизнь свою без меня. Но услышать это от Вани и узнать, что она встречается именно с ним — это резануло меня по самому сердцу. Я сам себе сто раз говорил, что с Викой у меня все закончилось потому, что не хочу тянуть ее за собой в неизвестность и делать вечной беженкой. И к тому же Паулина… Но одно дело так думать и говорить, а другое — вот так в лоб узнать.

— Я понимаю, что это может быть тебе неприятно — с трудом подбирает слова Иван — Но так вышло. Ты сказал, что у вас с ней все и ты больше не вернешься… Не хочу, чтобы это стояло между нами…

Повисает пауза. Иван сопит и трет пальцы друг о друга. У меня внутри гулкая пустота.

— Ладно Вань. Проехали — наконец выдыхаю из себя — Все правильно. Я и тогда сам понимал, и сейчас понимаю, что со мной ей нормальной жизни не будет…

Новая пауза. Сделав усилие, продолжаю

— Встречаетесь и хорошо. Я даже рад за вас…

Сказал и тут же сам понял, как это звучит. Добавляю.

— Думаю, что рад…

Иван недоверчиво смотрит на меня

— Ты и правда так думаешь?

— Я же сам оттолкнул ее, Вань. Так что, все правильно. — Внешне легко говорю я, на самом деле никакой легкости, не ощущая — Я ведь тоже не ждал ее. У меня там была девушка. Ты даже не представляешь какая… Я хотел остаться с ней. Но не сложилось…

— Почему? — тупо спросил Иван.

— Убили ее, Ваня — тяжело вздыхаю — Вот как раз, сразу после нашего с тобой разговора и убили. Прямо у меня на глазах.

— Извини, не знал — помрачнел Иван — Тяжелый у нас с тобой разговор, брат выходит. Не думал, что вот так встретимся…

— И я не думал — выдыхаю я — Жизнь, видишь какая штука, все по-своему выворачивает…

— Как бы то ни было, Юр, я по-прежнему твой друг и помогу тебе во всем в чем смогу — твердо говорит Иван и протягивает руку.

Я жму его жесткую ладонь и отвечаю.

— Я тоже твой друг Ваня, поэтому и пришел за помощью именно к тебе.

— Что нужно? Деньги? — тон Ивана сразу становится деловым. Ему легче уйти в область конкретной помощи, чем продолжать скользкую тему. — Кстати я твой тайник в Москве не трогал. Даже не подходил к нему.

— Нет. С деньгами у меня проблем нет — качаю головой и усилием воли прогоняю все лишнее, что упорно лезет в голову. — Мне в первую очередь нужны документы. Я тебе говорил, что проник в Союз нелегально. У меня нет нормальных документов. То, что есть это так — только глаза замазать и серьезной проверки не выдержит. А мне нужен надежный комплект, чтобы устроиться основательно.

— А ты не шпион, часом? — подмигивает мне Иван, сбивая минорный настрой — Прибыл из-за бугра, с целью развалить Союз.

— Был бы я шпионом, у меня бы с документами все было в порядке — в ответ, слабо улыбаюсь ему — А Союз, Вань и без меня развалят. Не долго осталось. Чуть больше трех лет…

— И ничего сделать нельзя?

— А что ты тут сделаешь? — развожу руками — Вот ты сам видишь, как все поменялось с нашего разговора и куда все идет. Предложи сам, как поменять нынешний курс.

Иван задумывается и нехотя признает.

— Нет у меня нормальных вариантов. Разве что,может рассказать Виктору Петровичу?

— Нет, Вань. Этот вариант уже давно пройден. Я не рассказал, тогда, когда он был еще на службе, потому, что понимал, куда все приведет. А теперь, когда он после инсульта на пенсии… Только старика расстраивать. — качаю головой.

— М-да — кивает Иван. — Горько понимать куда все идет и просто смотреть на это.

— Вань, я много думал на эту тему, и не просто думал, а сравнивал с тем, что делал, для того чтобы что-то изменить. Так вот поверь, как я не старался изменить ход событий, они, все равно, шли своим чередом. Вот только одно дело может быть довел до конца и немного поменял реальность.

— Какое — заинтересовался Иван.

— Талгата Нигматулина должны были убить в Вильнюсе в феврале восемьдесят пятого. Я встретил его в Ташкенте в аэропорту и повредил ему ногу, чтобы он не вылетел в Вильнюс.

Ваня помолчал какое-то время. Достал пачку сигарет из кармана рубашки. Вытащил одну, помял в пальцах и тут же сунул обратно.

— Нет Юр. Не спас ты его. Точней, тогда в восемьдесят пятом спас… Он потом в восемьдесят шестом летом в автокатастрофе погиб. Я читал некролог в газете. — с грустью сказал мне он.

Смерть Нигматулина резанула меня внутри.

— Вот видишь. — говорю Ивану. — Даже тут у меня не получилось. Но все равно, в этой реальности кое-что пошло по-другому хотябы тот же Бадабер… Основные события, идут очень похоже. Я, к сожалению, многого уже не помню. Но то, что помню — вроде совпадает.

Мы молчим. Над нами раскинулось звездное небо, которому наплевать на все наши расклады, оно ведет все только своим, ему нужным чередом.

— Так, что с документами, Вань? Сможешь помочь? — возвращаюсь к насущному.

— Думаю да, — кивает Иван. — Есть люди.

— Только Вань, ты же понимаешь, что эти люди никак не должны быть связаны с Вахо? — уточняю я — А то я в Штатах именно на этом и погорел. Меня нашли зная, что я обращусь за документами… Еле ушел.

— Тогда сложнее — задумался Иван. — Тем более, ты говоришь, что за мной следят люди Вахо. Вот только почему интересно?

— Я тебе опишу тех, кого видел и машину. Но могут быть и другие. Одной двойкой тебя вести не получится. Нужна смена. И долго тоже не смогут водить. Прикинь, за тобой одним нужно пускать на этом деле минимум четверых людей. Не думаю, что Вахо сможет себе позволить надолго. Значит, тебя начали вести относительно недавно. Подумай, что такого произошло за последнее время? Почему Вахо мог усомниться в тебе?

— Не знаю, — задумался Иван, — Я заместитель Фрола, подо мной ходят люди. Нигде вроде не прокалывался. Вахо, меня сейчас в Москву хочет от себя старшим поставить…

Иван впадает в задумчивость, а потом вскидывается.

— Постой! Может, как раз по московским делам у него и закралось сомнение. У Вахо там деловой партнер есть. Так вот, между ними в последнее время черная кошка пробежала. Этот партнер меня к себе переманивал вместе с моими людьми. Я отказался и сказал об этом Вахо.

— Это может быть причиной. — киваю я — Вахо мог, на всякий случай поставить слежку. Вдруг ты за его спиной таки столкуешься с этим типом, если он предложит побольше.

— Нет Юр. Я так не поступлю, — покачал головой Карабанов.

— Ты это знаешь, я это знаю, а Вахо — старый лис, мог и перестраховаться — говорю ему. — Я с ним сталкивался и говорил не раз, поэтому примерно понимаю, как он может мыслить.

— Кстати, эта твоя с ним история с деньгами, что ты ему оставил на хранение… Ты не хочешь с ним встретиться и их забрать? Может, он тебе и с документами поможет. — предложил Иван. — Он мужик так-то неплохой, справедливый. А то, что криминалом занимается, так ты мне сам рассказывал, что потом все это станет вполне законным и люди подобные ему станут новой элитой.

— Нет, Вань. — качаю головой. — Между нами есть одна история. Я тебе, может, потом ее расскажу. Он сам ее не до конца знает, но что-то чует, потому вокруг меня и кружит… Не хочу я к нему на поклон идти. Тут сам не заметишь, как взнуздают и оседлают. Такие люди как он, ничего просто так не делают.

— Смотри сам — отступает Иван — Я на него работаю и вроде гнили за ним не замечал.

— Дело не в гнили Ваня. Говорю же, есть у меня к нему маленький пунктик, и у него ко мне есть… Не пойду я к нему.

— А те тридцать тысяч?

— А и хрен бы на них. Это не деньги, а крючок, на который он меня поймать хотел.

— Как знаешь. Юр. — кивает Иван — с документами я прикину, как тебе помочь. Думаю, сделаю. У меня в Москве и помимо Вахо каналы образовались за это время.

— Отлично! Теперь нам с Игорем нужно решить.

— А что с Игорем?

— Слежка. Вас видели вместе. Он парень весьма приметный. Нужно выводить и его и тебя из-под удара и объяснить, зачем вы встречались, и как познакомились.

— Ах да, — Иван вдруг бьет себя ладонью по лбу. — А я-то думал, зачем Вахо меня сегодня спрашивал про мой круг знакомств в городе…

— И что ты ответил?

— Сказал, что особо ни с кем не общаюсь. В основном со своими парнями и с некоторыми ребятами в залах, где тренируюсь.

— Вот это и хорошо. — замечаю я — Подведи Игоря и скажи, что это твой знакомый по тренировкам, и он хочет получить работу. Тем более, что Игорь и тренирует и сам активно тренируется. Он отличный боец.

Иван чуть прищурился, вижу прикидывает и сомневается, тогда поясняю более развернуто.

— Понимаешь? Они ищут корейца. А ты его сам им приведешь. Это снимет подозрения и легализует вашу встречу. А мы, впоследствии, сможем через него держать связь. Потому как, прослушку у тебя дома они могут поставить и держать сколько захотят.

— Понял. — наконец кивает Иван, — Ловко ты придумал.

— Только, Вань. — прошу его — Не бери его к себе в бригаду. Не хочу, чтобы он лез во все это. Устрой на склад, или еще куда, чтобы ничего с ним нехорошего не случилось.

— Хорошо. — Сразу соглашается Иван.

— И еще. — Теперь я с трудом подбираю слова — Не говори ничего Вике обо мне. Не нужно ей знать. Пусть я для нее пропаду навсегда… Так будет лучше для всех.

Иван долго смотрит на меня, а потом молча протягивает руку, и я понимаю, что вновь обрел друга. Пусть не так как думал. Но в жизни, все происходит не так, как мы себе представляем.

— Ну что, давай резюмируем, — говорю Ивану — Первое — ты теперь знаешь, что за тобой ведется слежка. Хорошо бы тебе на досуге поразмыслить о причинах.

Иван молча кивает.

— Второе — Ты подтягиваешь Игоря и представляешь его как своего знакомого по тренировкам. Чтобы закрыть вопрос и для тебя, и для него. — продолжаю я — И третье — Мне нужен комплект документов: паспорт, свидетельство о рождении, военник и желательно права. Все нужно чистое, такое, что сможет пройти не очень серьезную проверку. По финансам я не стеснен и готов заплатить сколько нужно.

— Я наведу справки — отвечает Иван — Вахо отправляет меня в Москву на постоянку. Он хочет более основательно там закрепиться и ставит меня там главным. Там у меня есть контакты. Поговорю уже на месте.

— Хорошо, — соглашаюсь я — Тут спешка не нужна. Главное, чтобы бумаги были надежными, и чтобы не спалиться с ними перед Вахо. Не нужно, чтобы он знал о нашем знакомстве.

— Знаешь, — немного подумав тихо говорит Иван — Я тут прикинул еще кое-что. Слежка за мной могла быть еще поставлена потому, что он подозревает, что мы с тобой связаны. Я ведь несколько раз заходил к твоей маме домой, заносил деньги и продукты…

— Мд-а-а — закусываю губу — А ведь действительно. Вахо как-то узнал, что я в восемьдесят пятом приехал в отпуск, когда я ходил к нему на беседу. Тут особенно серьезного ничего не нужно организовывать. Просто дать небольшую денежку кому-то с моего двора, чтобы сообщил, когда я появлюсь. Но это не решает вопроса, как узнали то, что именно ты приходил к моей матери.

— Тот, кто сообщил о тебе, знает и меня, а значит работает непосредственно у Вахо. — предполагает Иван — Службой безопасности и всем силовым крылом у Вахо руководит мой старый боевой товарищ Саша Фролов. Думаю, наружку за мной ставил именно он, никто другой не обладает такими ресурсами.

— А как вы с ним общаетесь? — интересуюсь я

— Была у нас небольшая стычка год назад. Саше почему-то показалось, что я мечу на его место, но мы вроде тогда уладили этот вопрос — задумчиво отвечает Ваня.

Как будто что-то услышав, он встает, заглядывает в чердачное помещение, а потом аккуратно выглядывает во двор через бортик огибающий крышу. Проделав все это, Ваня снова садится рядом и тихо говорит.

— Вахо нас развел, и теперь, я больше работаю в командировках по Союзу и в Москве, а Саша всегда непосредственно с шефом.

— Опасение за свое место под солнцем, вполне может быть мотивом — говорю Ивану. — Он мог на всякий случай поискать на тебя компромат и нарыть, то, что ты приходил к моей матери.

— Я не думаю, что Саша мог так поступить. — качает головой Ваня.

— Думаешь, не думаешь, но лучше нам будет прикинуть разные варианты развития событий, в том числе и тот,что наше знакомство будет раскрыто. Поищи у себя дома жучки, только аккуратно. Знаешь, как они могут выглядеть?

— Знаю — кивнул Иван — на службе у Вахо приходилось пользоваться.

— Ну вот и посмотри тогда. А я подумаю над правдоподобной версией нашего знакомства, на всякий случай. Вахо очень умный и въедливый.

— Это точно. — хмыкнул Иван

— Связь будем держать через Игоря. — продолжаю я — Звони ему с уличных телефонов. Свою квартиру потенциально считай полностью засвеченной и с домашнего телефона никаких серьезных разговоров не веди.

— Да понял я, понял — кривится Иван.

— Тогда я пойду — говорю ему и поднимаюсь — А то вдруг тебя хватятся. Давай, предварительно договоримся встретиться через три дня. Если что срочное возникнет за это время –позвони Игорю. Если у меня какой пожар будет, я прилеплю тебе к зеркалу машины с водительской стороны жвачку. Это будет знак, чтобы ты неотложно позвонил Игорю.

— Ну ты и конспиратор — говорит Иван, и ухмыляясь смотрит на меня — Ты точно не американский шпион?

— Точно Ваня, точно — подмигиваю ему и протягиваю руку — Давай до встречи.

— Давай, — он жмет мне руку.

Я встаю и тихо пробираюсь к месту входа, а Иван возвращается в подъезд.

* * *

Я возвращаюсь тем же путем, что и пришел и, не наткнувшись ни на кого из жильцов, выхожу из крайнего подъезда. Иду по тротуару засунув руки в карманы и краем глаза вижу стоящий «москвич» наружки и одного мужика сидящего в машине. Второго нигде не видно. Может, отошел, а может просто дрыхнет на заднем сидении и мне не виден. Им тут еще целую ночь куковать, пока не появится смена.

Мужик в «москвиче» никакого внимания на меня не обращает. Ну еще бы я вышел совсем из другого подъезда, и по виду смахиваю на местного жильца.

Подхожу к «копейке» завожу двигатель, зажигаю фары и сдаю назад, чтобы не проезжать мимо наружки. Мало ли, не хочу чтобы они увидели машину.

Я проехал пару кварталов и тут на меня накатило. Вот вроде все понимаю и все правильно, а на душе все равно погано. И ведь некого обвинять кроме самого себя. И Вика не должна была ломать себе жизнь и ждать не пойми кого не пойми откуда всю оставшуюся жизнь. И с Ваней понятно. Он не отбил у меня девушку. Я сам от нее отказался.

Но как себя не убеждай в обратном, а внутри все равно плохо. Но это пройдет. Все в жизни проходит. Родина не встретила меня цветами и развернутой ковровой дорожкой. Любимая девушка не кинулась со слезами на грудь. Мне не повесят на грудь орден. Все это пустое. Я зашел сюда с черного входа, как вор, и должен теперь построить свою жизнь заново, с самого начала.

Хотя почему с нуля? Это же неправда. У меня есть мать, у меня есть друзья, которые помогут и подставят плечо. Они приняли меня такого, вот как есть и не отвернулись от меня. Значит я не один. Самое главное не принести в их жизнь тот рок, что преследует меня. Нужно постараться на этот раз действовать гораздо тоньше и незаметней.

* * *

Иван неторопливо и методично обследовал свою квартиру на предмет присутствия жучков. Он быстро нашел прослушку спрятанную в радиоточке, и в торшере, а вот последнюю третью в радиоле обнаружил только через час поисков. Он не стал ничего снимать, чтобы не выдать свое знание. Он просто сел на диван и начал думать, что теперь делать с этим, обрушившимся на него как лавина знанием.

Внезапное и очень эффектное появление Юры выбило его из колеи. Когда вся эта история начиналась там на даче Березовских, Юра показался ему непонятной загадкой. Потом, после их разговора в восемьдесят пятом, он принял то, что оказывается они были друзьями в другой жизни Юры, хотя одно это было непостижимо, но пусть. Принял Иван и судьбу страны, хоть из благополучного восемьдесят пятого, развал Союза казался невозможным. Теперь, спустя три года. Иван убедился, что многое, сказанное Юрой ему тогда, уже стало сбываться.

Они еще пока не стали настоящими друзьями. По крайней мере, Иван этого не чувствовал. Это Юра вроде знал его копию из другого мира много лет, а Иван сегодня видел Юру в четвертый раз. Этим вечером Юра внезапно появился у него перед дверью и в жизни Ивана снова все смешалось.

Между ними стояла Вика. Она ему сильно понравилась еще во время их первой встречи в кафе. Иван не хотел, отбивать девушку у Юры. Да у него бы, наверное и не получилось, если бы Юра сам от нее не отказался, и не попросил его передать это Вике. Во время второй встречи в Парке Горького, Иван видел искреннее горе Вики, но вместе с естественным чувством жалости, он понял, что у него появился шанс, завоевать эту чудесную, очень красивую и умную девушку.

Вика как наяву встала у него перед глазами. Он буквально видел, как она ему улыбается, как небрежным жестом поправляет волосы, ощущал ее дыхание у себя на щеке. Это просто какое то наваждение…

Тогда, в свой следующий приезд в Москву, он просто позвонил и предложил сходить вместе на модную выставку, подумав, что именно такое время препровождение может заинтересовать Вику. Она согласилась. Потом были еще встречи, походы в театр. Прогулки. Иван осмелился в первый раз поцеловать Вику только через несколько месяцев после того разговора в парке. Вика ответила и этот момент был, наверное, одним из самых лучших и запоминающихся в его жизни.

Теперь Иван мучительно размышлял, имел ли он вообще моральное право ухаживать за Викой, и не было ли все, что произошло потом, предательством. Хоть Юра и сказал там на крыше о том, что он не держит зла и даже рад за них, Иван почувствовал, что его слова стали для него ударом.

Иван совсем не жалел о том, что он теперь с Викой. Она стала для него просто смыслом жизни и он ничего больше так не хотел, чтобы она стала ему женой и матерью его детей. Иван думал только об одном — стал ли он для Вики тем самым человеком. И что она сделает, если узнает, что Юра жив и вернулся в Союз.

* * *

Несмотря на то, что я уснул поздно, подъем был как и обычно без пятнадцати шесть. Я наскоро умылся, прямо у себя во времянке и в одних шортах и футболке вышел в большой двор частного дома тети Игоря.

«Копейка» на которой я приехал стояла под навесом. Я не стал ее загонять этой ночью в сарай, где она до этого стояла. Нужно будет чуть позже все же убрать машину со двора, чтобы она не занимала место.

Вчерашний разговор с Иваном все не шел из головы и никакие усилия, не помогали. Мысли все равно возвращались к нему. Я знаю, потом станет легче, нужно просто не зацикливаться на этих изматывающих душу мыслях — несправедливых и злых. Это не весь я, а просто какая-то небольшая часть меня вопит там внутри во все горло, как несправедлива ко мне жизнь. Не стоит давать ей голоса, но и просто заткнуть ее, тоже не получается.

Попытки медитировать не помогли. Какая тут, к черту, медитация, если маленький злой человечек внутри меня орет и топочет ногами. Есть еще один способ его заткнуть. Ежеутренняя зарядка уже много лет для меня обязательный ритуал. Обычно, она занимает у меня час-полтора. Я начинаю постепенно готовить тело к нагрузке, не спеша разминая суставы и прогревая мышцы. Эта часть занимает не меньше получаса, и только потом я перехожу к технической части, отрабатывая связки, или выполняя сложные координационные упражнения.

Физуху в виде кача, я по утрам не делаю никогда. Не стоит грузить сердце, пусть оно еще и молодо, и это я оставляю на вторую половину дня. Но сегодня я просто не могу работать в обычном темпе. Не заходит. Все внутри кипит и требует выплеснуть злость на мир и на самого себя в движение.

Я сходу сделал сотенку отжиманий, потом тридцатку «блевунов» — выпрыгиваний вверх со спролами, дальше пятьдесят «книжек» на пресс на расстеленной прямо на земле старой дорожке, а потом, не роняя темпа, повторил все это шесть раз без пауз между подходами. Уже после третьего круга, кричащий и топающий ногами человечек в моей голове наконец заткнулся.

Поддерживать такой темп, и думать о чем-то постороннем — просто невозможно. Тебе нужно сосредоточить все внимание на дыхании и ритме из которого нельзя выйти, иначе ты просто свалишься и не сможешь продолжать дальше. А продолжать нужно, раз за разом выбивая из себя все дерьмо которое накопилось внутри.

Закончив с этим, я, тяжело дыша, сел на дорожку и стал тянуться. Разогретое взрывной разминкой тело тянулось легко, несмотря на то, что утром эта часть, обычно дается непросто и через боль. Но сегодня боль мне только во благо, чтобы с помощью нее очистить тело и разум.

Делаю наклоны взявшись обеими руками за ступни ложусь корпусом на ноги не сгибая колен. Держу. Обычно я так лежу не больше десяти секунд, потом отпускаю. Сегодня — продержался минуту, хотя в глазах уже темнело. Потом шпагаты и переход из левого через поперечный в правый и так же назад. Каждое упражнение на растяжку сегодня глубже и дольше, так чтобы слезы сами выступали на глазах и пот заливал лицо.

Махи ногами, «крокодильчики», «паучок», снова «блевуны» и «книжка». Упражнения сменяют друг друга. Тело вопит и ноет, но мне хорошо, потому, что в голове у меня сейчас блаженная пустота. Я снова силен, собран и готов действовать. Жизнь в движении — это прекрасно!

* * *

Служебная черная «волга» с московскими номерами стоит на парковке перед зданием швейной фабрики. За рулем сидит Игнатов одетый не официально, в белую рубашку синие джинсы. Рядом с майором сидит Потапов он с затаенной ностальгией смотрит на обшарпанное здание завода с огромным лозунгом «Решения XXVII съезда КПСС в жизнь!» на крыше, на ворота с проходной из которой ручейком выходят усталые женщины после смены. Игнатов молчит не мешая шефу.

— Эх, Володя. — наконец прерывает молчание Потапов — Знал бы ты, сколько интересных событий связано у меня с этим невзрачным с виду местом. Почти четыре года назад, еще будучи начальником местного БХСС, я накрыл здесь подпольный цех и лично взял директора завода.

Генерал, вспомнив подробности, улыбнулся и продолжил

— Крупное было дело, для нашего городишки. На нем, можно сказать, я и поднялся. Меня заметили на самом верху и перевели в Москву. Теперь, спустя столько времени, я наконец вернулся сюда и судьба меня вновь привела к этому заводу. Есть в этом некоторая забавная ирония. Тогда я пришел сюда с обыском, чтобы закрыть подпольный цех. Теперь я хочу открыть здесь уже свой кооператив…

— А почему именно это место? — интересуется Игнатов. — Энск ведь заштатный городишко. В той же Москве, у нас гораздо больше возможностей.

— Ты не понимаешь, Володя. — Энск, конечно, город провинциальный, но он находится на пересечении крупных авто и железных дорог. Здесь сходятся многие пути, есть прямой выход на Кавказ и Закавказье, а там я, тебе скажу, сосредоточены огромные теневые капиталы, которые с приходом новых времен, начинают выходить из тени. Именно удачное расположение и то, что я здесь практически свой, и сыграло важную роль в выборе места. Родные места всегда тянут назад. Особенно, когда ты возвращаешься не простым полковником, а генералом, и будущим хозяином этих мест.

— Я вижу у вас, Егор Владимирович, большие планы на этот город. — невозмутимо сказал Игнатов.

— Просто грандиозные, Володя. Мы здесь со временем все перевернем и подомнем под себя. Нужна мощная основа. Москва это хорошо, там совсем другие масштабы, но и конкуренция больше и грызня жестче. Здесь мы построим свой крепкий тыл. Имея его за спиной и столицу покорять будет легче. Мне, как своему, поднявшемуся в столице высоко, здесь будет проще все устроить.

— Как скажете, Егор Владимирович — флегматично пожал плечами Игнатов. — Здесь так здесь.

— Что там у нас по Рижскому рынку? — внезапно сменил тему Потапов.

— По рынку все идет по плану. Смена власти практически закончена. Местная милиция отошла в сторону. Теневики поначалу брыкались, но мы их успокоили. Одному, особо буйному пришлось присесть на пару лет. Пусть охладится в «местах не столь отдаленных». Теперь все идет через нашу структуру. Я оставил на контроле часть местных людей, но во главе поставил пару своих ребят и хорошего бухгалтера. Сборы с торговых мест исправно поступают в кассу. По деньгам выходит очень прилично, в день пару тысяч набегает. Под открывшиеся возможности я набрал еще людей: «афганцев» и спортсменов, сейчас они проходят обкатку.

— Это хорошо, Володя. Нам понадобится еще много людей. Обращай особое внимание на надежность и дисциплину. Мне не нужны тупые быки. Мне нужны нормальные и вменяемые люди, которые не запорют порученное дело. Сколько у вас сейчас машин?

— Пока три.

Потапов кивнул и немного подумав сказал.

— Нужно прикупить еще столько же и подготовить для начала человек пять для Энска, как костяк. Позже, будем набирать людей уже здесь. Тут народ покрепче москвичей будет. Шахтерский край, как никак.

— Сделаю, Егор Владимирович.

— Хорошо, Володя — довольно кивнул Потапов. — Здесь мы все посмотрели, а теперь давай-ка поедем в гости к человеку, который считает себя хозяином этого города. Это старый грузин, но зубы у него еще целые, и город он держит крепко. Нужно потихоньку начать спускать его с небес и показать, что старые времена ушли безвозвратно.

— А если местный царек не согласится с тем, что его времена ушли? — Лениво поинтересовался майор. — Может, вызвать сюда на всякий случай бригаду человек пять?

— Не нужно, Володя. Сейчас это лишнее. Мы здесь власть. — ухмыльнулся Потапов. — А по согласию… Я и не ожидаю, что он согласится сразу. Да и мы ведь его не с трона будем скидывать. Просто зайдем и поставим независимую от него точку на швейке. Постепенно укрепимся, опираясь на завод как на базу, а тогда уже и объясним ему, что к чему.

— Но он ведь может быть против того, чтобы отдать швейку. Что тогда? Война?

— Нет, Володя никакой войны здесь не будет. Пока не будет. А может и потом не будет. Вахо не дурак. Он сильно зависит от меня по разным делам. Я ведь многого не прошу, так небольшой кусочек. Он предпочтет отдать мне малое, чем рисковать потерять нашу дружбу. Это ему станет гораздо дороже…

Игнатов молча повернул ключ и черная «Волга» медленно тронулась с места.

Глава 15

Глава 15

Дорога, то поднимаясь на холмы, то делая резкие или затяжные спуски, тянулась вдоль полей желтой пшеницы и зеленой, выше человеческого роста, кукурузы. Редкие встречные машины, проносились мимо с ветерком. Игнатов не гнал генеральскую «волгу» и ехал неспеша.

Сам Потапов с удовольствием смотрел в окно и наслаждался открывающимися видами. У себя в Москве, стиснутый со всех сторон огромными бетонными коробками зданий, он уже давно отвык от подобных бескрайних просторов и теперь, опустив стекло, наслаждаясь вдыхал знакомый с детства запах полей.

— Эх Володя — вздохнул он, взглянув на водителя — Вот она где настоящая жизнь, а не у нас в кабинетах. Мы же в этой Москве ничего подобного не видим. Сидим в душных помещениях с утра до ночи, а потом домой, переночевал и снова в чертов кабинет. А жизнь, Володя, она проходит мимо, и ее не вернешь.

Игнатов угукнул, не совсем согласный с шефом. Поля оно, конечно, хорошо, но он, как человек выросший в небольшом поселке в Сибири, больше любил тайгу и лес, чем открытые всем ветрам степные пространства. Да и жарковато здесь, как на его вкус.

— Вот наладим в этих местах все как надо — мечтательно продолжил генерал, — я себе выстрою здесь большую дачу прямо на берегу Дона. Там, куда мы с тобой едем, есть очень красивое место. Излучина реки, внизу большой песчаный пляж, а если подняться наверх, на высокий берег — открывается такой вид на протекающий Дон и окружающие поля, что от него просто дух захватывает. Вот там, чуть ниже по течению, я себе дачу и выстрою. Проведу туда хорошую дорогу, заведу моторку. Буду приезжать из Москвы, ловить рыбу, раков и просто отдыхать от столичного шума. Составишь компанию?

— С удовольствием, Егор Владимирович — кивнул Игнатов — Тогда уж и я вас в свои родные места приглашаю. Рыбалка — это хорошо, а я вас по тайге с ружьишком повожу. Там тоже места знатные и зверя полно. Впечатления останутся на всю жизнь.

— Отлично, Володя — расплылся в довольной улыбке Потапов — Охоту я тоже люблю, а в тайге никогда не бывал.

— Вот мы и исправим это дело — улыбнулся Игнатов. — Я вам такую утку в углях с таежными травами приготовлю, попробуете, и скажете, что никогда такой вкуснотищи не ели.

— От твоих слов у меня уже слюнки текут — рассмеялся Потапов — С утра ничего не ел. Зная Вахо, думаю, что нас там на месте баснями кормить не будут, а попотчуют чем-то более сытным и земным.

* * *

Когда «волга» с московскими номерами выехала на пустынный песчаный берег, там уже стояла черная «волга» Вахо. Около обложенного большими камнями костра возился высокий и плечистый Фрол. Неподалеку был разложен большой походный столик, на котором были расставлены большое блюдо с фруктами тарелка с мясной нарезкой, сыр зелень и грузинский лаваш. Там же стояли пузатая бутылка французского коньяка и бутылка «Столичной». Грузный Вахо, в черном спортивном костюме, стоял на берегу у нескольких заброшенных удочек, удилища которых покоились на специально вбитых в дно реки колышках, и смотрел на воду. Услышав звук двигателя подъехавшей машины, он обернулся и неспешно пошел в сторону приехавших.

— Егор, дорогой, здравствуй! — широко улыбнулся он вышедшему из машины Потапову — Сколько лет, сколько зим. Высоко ты поднялся, но уж позволь мне старику, на правах возраста, называть тебя просто по имени.

— Конечно по имени. Да, и какой у тебя возраст Вахо. — улыбнулся в ответ Потапов пожимая протянутую руку — Сколько лет тебя не видел, а ты ни капли не изменился. Все такой же крепкий, как столетний дуб.

— А ты поменялся, Егор — Вахо оглядел генерала, одетого тоже в спортивный костюм, который не скрывал выделяющегося пузика и раздавшихся боков. — Генеральство явно пошло тебе на пользу. Теперь сразу видно большого и солидного человека, привыкшего решать дела в высоких кабинетах.

— Смеешься? — криво усмехнулся Потапов и похлопал ладонью себя по животу — Мне бы все это убрать, да дела заботы не позволяют заняться хоть немного собой.

— Да что ты, — Вахо покачал головой — По сравнению со мной, жирным тюленем ты, смотришься стройным как тополь.

Он сделал приглашающий жест к столу.

— Чего мы здесь стоим, пойдем, поднимем за встречу по пять капель.

* * *

Пока Вахо встречал Потапова, майор Игнатов подошел к Фролову и первым протянул ему руку.

— Володя.

— Саша, — пожал его руку Фрол.

Они интересно смотрелись рядом. Высокий мощный Фролов и широкоплечий Игнатов, уступающий ему ростом, но выглядящий не менее внушительно. Лица у обоих суровые, по-настоящему мужские, без лоска и слащавости. Померявшись немного силой рукопожатия, оба почти одновременно отпустили.

— Вижу ты за речкой побывал? — полуутвердительно полувопросительно сказал Игнатов, кивая на татуировку — парашют с крыльями и надпись 56-одшбр 1983 на плече у собеседника.

— Пришлось. — просто ответил ему Фрол — капитан, первый батальон, 56-я бригада, Гардез. А ты, я вижу, тоже бывал в тех местах?

— И мне пришлось, — кивнул Игнатов — Сто семьдесят седьмой отряд СпН, пятнадцатая бригада. Гульбахор. И тоже капитан.

— Вот как — улыбнулся Фролов — Мы с тобой, значит, оба капитаны. Как в той книге — «Два капитана».

— Получается так — ответил улыбкой Игнатов — Только я теперь майор. Майор милиции правда, но майор.

— А я так капитаном и остался — развел руками Фролов.

— Не беда, не место красит человека, а человек место. — резонно заметил Игнатов.

Они смотрели друг на друга не как соперники, а как прошедшие одну и ту же суровую школу битые жизнью опытные мужики. Оба прекрасно понимали, что — то, что было, то было, а сейчас они работают на разных людей интересы которых, не всегда будут совпадать. Но это не делало их невольное уважение друг к другу меньше.

В этот момент Вахо окликнул мужчин.

— Эй парни, чего вы там встали как не родные. Давайте к столу, все вместе выпьем за встречу, и немного перекусим, чем бог послал, а потом, Саша нам шашлычок наладит.

Потапов тоже приглашающе махнул рукой, и все четверо собрались вокруг стола. Фрол ловко открыл коньяк и разлил по стопкам.

— Извините мужики, что коньячок у нас не в пузатых бокалах, как полагается и без кубинских сигар, а по-простому, по-походному — подмигнул Вахо, обведя собравшихся веселым взглядом.

— Ничего, мое и твое пузо, вместе заменят нам пузатые бокалы — засмеялся Потапов — Важно не из чего пить, а что пить и главное с кем. Так что, в этом смысле, у нас все отлично сложилось.

— Ну, тогда давайте выпьем за встречу — как хозяин застолья, Вахо поднял первый тост.

Мужчины чокнулись и выпили содержимое своих стопок. Вахо сразу же схватил с тарелки пучок зелени и зажевал. Потапов взял с тарелки кусочек буженины, положил на него сыр и откусил кусочек от получившегося бутерброда. Игнатов и Фролов закусывать не стали.

— Вот она наша молодежь — одобрительно крякнул Вахо, — После первой не закусывают. Оба крепкие, здоровые, умные. На таких и дело, и всю страну после себя оставить будет не страшно.

— Дело говоришь — кивнул Потапов — Смена нам растет достойная.

— Только мы с тобой, Егор пока на покой не собираемся. Рано нам еще на покой. — заметил Вахо

— Согласен Вахтанг, но готовить смену нужно — ответил Потапов, доедая мясо и сыр.

— Истину говоришь, товарищ генерал.

* * *

Застолье шло своим чередом. Фрол с Игнатовым вместе нанизали мясо на шампуры и разложили их на камнях над прогоревшими углями. Потапов с Вахо так и остались у стола. Время от времени, они вместе отходили к берегу посмотреть на удочки. Но там ничего не ловилось. То ли место было не рыбное, то ли рыбе не нравилась наживка, но толку от удочек не было никакого.

В процессе застолья разговоры шли обычные о житье бытье в столице и в Энске, об изменениях в стране, антиалкогольной компании, к которой оба собеседника относились резко отрицательно и еще о множестве незначительных вещей, которые только подводили к серьезной теме, ради которой была, собственно, и затеяна эта встреча.

Наконец, Потапов перешел к главному вопросу.

— А я к тебе Вахо с важным делом.

— Говори, Егор. Сам знаешь, как я к тебе отношусь. Все для тебя сделаю, что смогу — расплылся в широкой улыбке Вахо

— Да мне многого не надо, — махнул рукой Потапов. — Мне швейка нужна. Хочу там поставить кооперативчик, чтобы помочь нашей легкой промышленности и всей стране. Оденем нашу молодежь не хуже, чем на проклятом западе, а может даже и лучше.

— Хорошее место швейка. — многозначительно хмыкнул Вахо — Помнишь, когда-то, не так давно, я тебе уже отдавал там свой цех, чтобы тебе раскрытие сделать и московскую комиссию отсюда спровадить ни с чем. А уж как они на тебя тогда зубы точили.

— Ну, точили они зубы, тогда как раз на тебя — не согласился с ним Потапов — Ведь это твои люди в Москве попались с поличным на крупной партии контрафакта.

— Было дело, — согласился Вахо — Но тучи сгущались и над твоей головой. Ты ведь тогда в местной БХСС начальствовал. Если бы комиссия чего накопала…

— Полетели бы и твоя и моя головы — закончил Потапов — Так что, мы тогда с тобой были оба заинтересованы, чтобы комиссия ни с чем отсюда уехала.

— Согласен, Егор согласен. Помню я по началу комиссию возглавлял полковник Мезенцев. Уж такой был въедливый тип. Хорошо, что он удачно выпал из вагона…

— Ну, да — кивнул Потапов, прекрасно помня свою просьбу к Вахо убрать Мезенцева.

— И нового руководителя — твоего старого однокашника, тоже удачно назначили.

За это было тоже уплачено в Москву из денег Вахо.

— Что было, то уже давно прошло — оборвал воспоминания собеседника генерал. — Нам с тобой, Вахтанг, нужно не в прошлое смотреть, а жить будущим и строить новые отношения на основе сильно изменившихся реалий.

— Согласен с тобой, Егор. Согласен. — кивнул Вахо — Времена изменились все стало по-другому, но и старую дружбу не стоит забывать.

— Так мы и не забываем, — усмехнулся Потапов — видишь я, целый генерал, вхожий к самому министру, сам к тебе с уважением приехал… Лично попросить об одолжении.

— Спасибо, Егор — серьезно сказал Вахо — Ценю. Правда ценю. И то, что ты хочешь выполню. Помогу всем чем смогу и в горисполкоме, и по всем другим инстанциям…

— По всем инстанциям, я и сам решу — категорично ответил Потапов — Мне только одно от тебя нужно. Пусть все в городе знают, что это моя точка.

Потапов немного помолчал и добавил.

— Все…

— Считай, что уже все знают и никто, слышишь, никто туда и носа не сунет.

— Ну вот и договорились — улыбнулся Потапов.

— Я тебя тоже попрошу о маленьком одолжении — продолжил Вахо — я там одно помещение на Электрозаводской хочу оформить. Но разрешительные бумаги зависли у главного архитектора Первомайского района. В исполнительной комиссии райисполкома уперлись и ни в какую…

— Я посмотрю, что можно будет сделать, — кивнул Потапов — пришли ко мне Ивана с документами, а я направлю его к нужному человеку.

— Вот и отлично.

Вахо потер руки и, поднявшись со складного стула, предложил.

— А давай, Егор, мы с тобой, чтобы жирок растрясти, поднимемся на высокий берег, пока парни тут делом занимаются и посмотрим на Дон-батюшку сверху.

— Давай — легко согласился Потапов.

* * *

Двое мужчин неспешно забирались наверх по виляющей тропинке. Самая высокая точка берега поднималась метров на сто, над рекой, но идти туда было намного дальше. Когда, наконец, оба прилично запыхавшись, оказались на высоком берегу, перед ними раскинулся потрясающий вид на излучину Дона и окружающие поля. Река здесь делала плавный изгиб. Повсюду, куда доставал взгляд, виднелись обрамленные зелеными лесопосадками желтые пшеничные поля. Часть из них уже была убрана, а где-то еще тяжело колыхалось на ветру желтое море пшеницы. Вдали по дороге пылил грузовичок, а внизу по реке медленно шла длинная баржа, груженная щебнем.

Потапов, глядя сверху на всю эту красоту, даже расчувствовался, ощущая как слезы подкатывают к глазам. Это его родные места. Москва Москвой, но малая родина, все равно остается в сердце.

— Красивое место…

Услышал он голос Вахо, стоявшего немного позади.

— Да, — кивнул генерал, безмятежно наблюдая за проходящей внизу баржей.

— Надеюсь, моей девочке хорошо здесь лежать — глухо добавил Вахо.

— Что? — не понял его Потапов, оборачиваясь назад.

— Говорю, что моей девочке здесь хорошо лежать.

Вахо кивнул на небольшой черный крест, потрепанный временем и погодой, стоящий неподалеку от них. Под ним лежал большой букет свежих алых роз.

Потапова ударило понимание.

— Марина всегда любила алые розы — услышал он, как сквозь вату.

* * *

Генерал и сам не помнил, как спустился вниз. Не помнил, как они с Игнатовым собирались и как уезжали. Вся концовка застолья получилась скомканной. Вахо больше ничего там наверху не сказал. Потапов ничего не спросил. Все и так было понятно.

Внизу, за столом, они оба вели уже себя уже не так как до этого подъема. Исчезла легкость и непринужденность общения. Все было натужно и через силу.

Садясь к себе в машину, Потапов, сильно хлопнул дверью, не обращая внимание на удивлено взглянувшего на него Игнатова. Всю дорогу Потапов напряженно молчал и только когда они уехали с пляжа достаточно далеко, он злобно прошептал.

— Я уничтожу тебя, сука…

* * *

— На нем лица не было, — сказал Фрол, глядя в след уезжающей машине.

— Да, ему не понравилось напоминание о том, что произошло четыре года назад — кивнул Вахо — Но мне наплевать на то, что ему нравится или не нравится. Главное, пусть понимает, что и на генералов в высоких кабинетах тоже есть рычаги воздействия.

— Но он может попробовать ударить в ответ.

— Я его не бил, я просто показал, что могу ударить. — покачал головой Вахо — Если он не дурак, а он точно не дурак, то должен поумерить свои аппетиты насчет города, и удовольствоваться тем, что я ему дал.

* * *

Иван подъехал к овощной базе, которая была одной из точек Вахо и неофициальной резиденцией Фрола ближе к обеду. Не въезжая внутрь, он остановился около ворот. Там, переминаясь с ноги на ногу, его уже ждал Игорь, одетый в синий спортивный костюм и легкие кроссовки. Увидев машину Ивана, он сразу же оживился и подошел к водительской двери, стекло которой по случаю жары было опущено полностью.

— Привет! Я пришел к двенадцати, как и договаривались — первым протянул он руку Ивану.

— Здорово! Извини, немного задержался. Дела — поздоровался с ним Иван, не выходя из машины и сразу же кивнул на пустое сиденье рядом с собой — Давай, прыгай внутрь, поедем договариваться насчет тебя.

Игорь обошел машину спереди и открыв дверь, плюхнулся на пассажирское сиденье рядом с водителем. Шестерка Ивана тут же тронулась с места и беспрепятственно въехала внутрь базы. Его машину здесь хорошо знали и пускали в любое время суток.

Метрах в пятидесяти от ворот, в неприметной «двойке» оживилась наружка, которая сегодня с утра водила Ивана по городу. Они узнали того самого корейца, с которым Иван встречался несколько дней назад в парке и во время слежки за которым, одного из них вырубили и ограбили в темном переулке частного сектора. Этого корейца, по указанию Фрола, сейчас искали по всему городу, а он пришел к нему на базу сам. Точней его привез на базу Иван. Судя по всему, корейца теперь искать будет не нужно…

* * *

С виду, если не знать, это была обычная овощная база, на которой во всю кипела работа. К пандусу то и дело подъезжали небольшие «Зилки» и «Газоны». Крепкие грузчики в пропыленных спецовках таскали в машины мешки с картошкой, ящики с помидорами и огурцами и прочую продукцию местных полей. Все это потом развозилось по многочисленным овощным магазинам города и прилегающих рабочих поселков. По пандусу туда-сюда сновали электрокары вывозя полные поддоны из темных провалов складских ворот и завозя пустые обратно.

В офисном крыле базы, был оборудован кабинет Фрола. Его люди официально были трудоустроены на базе грузчиками или карщиками, никогда при этом не занимаясь черной работой. В большом гараже базы стояли автомобили, закрепленные за его бригадой. Базовские автослесари обслуживали эти машины в первую очередь, и содержали в идеальном порядке. Здесь же на базе, в подвальном помещении, был оборудован отличный спортивный зал, занятия в котором, были обязательны для всех людей Фрола. Это позволяло держать силовое крыло в форме и поддерживало дисциплину.

«Шестерка» Ивана подъехала к свободному месту у пандуса и остановилась рядом с новенькой «девяткой» Фрола цвета мокрый асфальт. Иван молча, мотнув головой Игорю, чтобы тот следовал за ним, вышел из машины. Он не стал запирать двери машины, а сразу уверенно пошел к металлической лесенке, по которой они и поднялись на пандус.

Карабанов прошел мимо настежь открытых ворот на склад, сквозь которые были видны сложенные на поддоны ящики и суетящиеся внутри грузчики, к металлической двери в самом конце пандуса. Оглянувшись, чтобы убедиться, что Игорь следует за ним, он вошел внутрь. Там была лестница ведущая наверх, по которой они поднялись на три пролета на второй офисный этаж находившийся поверх складских помещений. Они прошли по длинному без окон коридору, с полом устланным потертым линолеумом. Стены были окрашены снизу до половины синей масляной краской, а выше — просто побелены до самого потолка. У ничем неприметной двери Иван кивнул Игорю на ряд потертых откидных сидений у стены.

— Подожди пока здесь, а я договорюсь и позову тебя.

Игорь, не говоря ни слова, сел на указанное место и замер уйдя в себя.

Иван, стукнув костяшками пальцев в дверь, чтобы предупредить о своем приходе вошел внутрь, плотно закрыв ее собой.

Большой, около тридцати квадратных метров кабинет, был типичным для обычной советской базы. Никаких излишеств. Четыре потертых письменных стола с лежащими на них бумагами. Два шкафа забитых какими-то папками с документами и старый кожаный диван у стены, на котором развалился один из людей Фрола. Сам Фрол сидел за своим столом у окна и читал свежую газету. Увидев Ивана, он отложил прессу в сторону, легко поднялся с кресла и, широко раскинув руки, пошел на встречу гостю.

— Привет Ваня! Какими судьбами? А я думал, что ты уже в Москву укатил.

Иван понимал, что Фрол сейчас играет, так как именно он пустил за ним наружку, которую после предупреждения Юры он и сам уже засек. Да и прослушку ему в квартиру, скорее всего поставили тоже по приказанию Фрола. Поэтому, он точно знал, что Иван еще в Энске.

Это было немного обидно, ведь они с Фролом были старыми боевыми товарищами, но, с другой стороны, Фрол — начальник службы безопасности Вахо, на которого уже давно работает и сам Иван, и при возникновении сомнений, он должен был сделать, все чтобы прояснить ситуацию. А повод для сомнений у Вахо мог быть. Это не детский сад, а серьезная структура, поэтому и обижаться тут нечего.

— Привет Саша! — обнялся с приятелем Иван, и поздоровался за руку с привставшим с дивана парнем — Да, я поеду через пару тройку дней, а пока, забежал к тебе попросить на счет одного своего знакомого.

— Слушаю тебя, Ваня — Фрол сел за стол обратно и кивнул на стул рядом — Садись. Не нависай.

Иван сел на предложенное место

— Тут, собственно, и дело-то пустяковое. Мне бы одного своего знакомого парня пристроить на работу.

— А что за парень? Сколько лет? Чем занимается? Почему не берешь в свою команду? — сразу поинтересовался Фрол.

— Парню двадцать один год, учится в нашем политехе. На третий курс перешел. Я с ним познакомился в одном зале — он очень классный боец. Мы с ним в паре несколько раз стояли, так и сошлись. К себе не беру потому, что он учится, а я ведь теперь в Москву на постоянку.

— Ну понятно, — кивнул Фрол — Если учится, то ему конечно не с руки в Москву сейчас срываться. Приводи его сюда, я подумаю, куда пристроить, тем более, если он хороший боец.

— Я его уже привел, он сейчас в коридоре сидит.

Фрол задумался. А потом кивнул.

— Так давай его сейчас и посмотрим. У меня вон Серега без дела прохлаждается — он указал на парня, сидящего на диване — Пусть он постоит с твоим парнем в паре, а я посмотрю, на что тот сгодится.

* * *

Игорь еще не успел заскучать в ожидании, как дверь кабинета открылась и оттуда вышел Иван, следом за ним высокий парень лет двадцати пяти и последним здоровенный мужик с широкими плечами. Увидев поднявшегося на встречу Игоря, мужик на мгновение остановился и в его глазах что-то мелькнуло.

— Это тот парень, о котором я говорил. Зовут Игорь — сказал Иван, обращаясь к высокому мужику, а потом повернулся к Игорю. — Знакомься — это Александр Владимирович. Он согласился посмотреть, куда тебя можно пристроить.

Мужик критически рассматривал невысокого, с виду не производящего особого впечатление Игоря. Потом протянул ему руку.

— Ну будем знакомы, Игорь.

Игорь пожал мощную лапищу, ощутив, как его кисть оказалась зажата словно в тисках. Но крепкими рукопожатиями его было не смутить. Он спокойно выдержал мощное давление возможного работодателя.

— Смотри ты — удивленно хмыкнул Александр Владимирович, — А рука у него крепкая, не заныл, что больно.

— Я же тебе говорю — улыбнулся Иван — Игорь отличный боец.

— Сейчас посмотрим, какой он боец — кивнул Фрол и спросил Игоря, указывая на высокого парня — Готов постоять в паре с Сергеем? Он перворазрядник по боксу.

— Готов. — спокойно и даже буднично кивнул Игорь.

Сергей был выше, и тяжелей, руки у него длинные. Если и вправду он перворазрядник по боксу, то будет сложным противником, но ничего такого, чего нельзя было бы пройти.

Они все вместе прошли по коридору до лестницы и спустились, миновав складской этаж, в подвальное помещение, освещенное лампами дневного света. Фрол отпер стальную дверь и зажег свет внутри большого более ста квадратных метров помещения. Этот подвальный зал был оборудован гораздо лучше тех, что доводилось видеть Игорю до этого, а насмотрелся он их немало.

Помещение было разделено на две неравных половины. Меньшую часть занимала хорошо оборудованная качалка, содержавшаяся в идеальном порядке. Многочисленные разнокалиберные гантели аккуратно разложены на стойке по весу. Несколько грифов. Блины лежат на полу разобранные по весу. Скамья для жима, шведская стенка, брусья и турник. Все добротное, а если и самопальное, то сделано на высоком уровне.

Вторая большая часть помещения была бойцовским залом, с уложенным на пол борцовским ковром и висящими у дальней стены разнокалиберными грушами и мешками от малых до самых тяжелых. Толстые колонны, поддерживающие потолок, у основания обложены матами, во избежания травмирования занимающихся при столкновении. Здесь тоже все было сделано добротно и со знанием дела.

Игорь, увидев всю эту красоту даже прицокнул от удовольствия.

— Что нравится? — с интересом посмотрел на него Фрол.

— Отличный зал — с пониманием дела ответил Игорь.

— Ну, тогда давай разминайся, готовься. Постоишь пар-тройку раундов с Сергеем — кивнул хозяин зала.

* * *

Через пять минут Игорь босиком, с голым торсом, одетый только в спортивные штаны, легко прыгал на ковре, ожидая своего противника. На руках у корейца были легкие «блинчики» для работы на груше.

Фрол и Иван с интересом, каждый по-своему, оценивали этого невысокого, но жилистого и прыгучего как теннисный мячик парня. По всем раскладам, преимущество было у Сергея, вышедшего на ковер в одних шортах и боксерских перчатках. Этот тоже без лишнего веса, рельефные хорошо проработанные мышцы. Более длинные руки и ноги, преимущество в весе, навскидку не менее чем в десять килограмм, оставляли его противнику мало шансов на успех. Тем более, Сергей не новичок, а перворазрядник по боксу, что сразу было заметно по манере двигаться и держать руки.

Фрол обратился обоим парням ожидающим его команду на ковре.

— Парни у меня к вам такое задание. Устраивать здесь жесткое рубилово не нужно.

Он строго посмотрел на Сергея.

— Серега, это тебя особенно касается. Я знаю, на что ты способен, а Игорь у нас впервые. Так что, не нужно устраивать ледовое побоище. Просто, немного пощупай его, пусть покажет, что может. Правила схватки вольные. Можно использовать руки, ноги, делать броски и бороться в партере. Поэтому, еще раз предупреждаю об аккуратности. Даю вам пять минут, чтобы показать себя. Все понятно?

Оба бойца кивнули.

— Тогда, бой!

После команды оба бойца стукнулись перчатками в знак приветствия, и тут же отпрянули друг от друга. Сергей сразу пошел вперед, щупая противника левым джебом и держа правую руку заряженной на удар. Кореец, с опущенными вниз руками, легко ушел от атаки и начал движение по полукругу. Сергей преследовал его, но Игорь легко ускользал, за счет великолепно проработанных перемещений. В этом смысле, разница в весе, была ему на пользу. Более тяжелый Сергей, не мог догнать юркого противника.

Игорь постоянно двигался, ловко маневрировал между колоннами и не давал себя поймать. Пошло чуть больше минуты времени. Сергей уже начал заводиться оттого, что ему никак не удавалось попасть. Его удары стали более опасными, и он перестал себя сдерживать, как в самом начале боя.

— Ты же говорил, что он классный боец, — с недоумением шепнул Фрол стоящему рядом Ивану — Чего он, так и будет бегать по залу от Сергея все пять минут отведенного времени?

Иван, не знакомый с манерой боя Игоря, не знал, что и ответить. Ведь он сказал Фролу, что пересекался с корейцем в бойцовских залах, и, по идее, должен знать, что тот из себя представляет. Пока, несмотря на впечатляющую технику передвижений, Игорь ничего путного не показал.

— Сейчас он себя покажет. — тем не менее, шепнул он в ответ Фролу.

Тут кореец, словно услышав слова Ивана, в какой-то момент, очередной раз отступив от двоечки Сергея, не продолжил отход, а оттолкнувшись от ковра, буквально взлетел в воздух, и во вращении, нанес последовательно два быстрых удара ногами, отшвырнув от себя более массивного Сергея. Тот успел собраться и принять первый удар в корпус, но второй летящий в голову немного тряхнул его, хоть и пришелся вскользь. Приземлившись на ковер, Игорь, снова легко взлетел и нанес в прыжке еще один мощный удар ногой в живот противнику отшвыривая его еще дальше.

К чести Сергея, он принял последний удар на сдвоенную подставку руками и не понес никакого ущерба. Он тут же перешел в атаку, выкидывая быструю серию руками, и пытаясь догнать прыгучего корейца, поймав его на возврате. Игорь перекрылся подставками и снова легко ушел, закручивая противника вбок.

Теперь Сергей окончательно бросил осторожность и начал теснить Игоря более обдуманно и жестко. Он резал ему углы и загонял к колоннам, чтобы заставить корейца принять бой в размене, где он надеялся легко перебить его на руках. Сергей постоянно стрелял джебами левой и время от времени пытался достать противника длинным ударом правой. Они пару раз сошлись в обмене на средней дистанции, но Игорь не затягивал и постоянно разрывал невыгодную ему дистанцию. Несколько раз кулаки Сергея проносились в опасной близости от головы Игоря, но тот, каким-то чудом, успевал уходить, при этом, иногда умудряясь влепить внутренний лоукик по передней ноге противника.

Сергей стоически терпел жесткие пинки по левому бедру, но судя по его лицу, эти удары все же имели свою цену. И самая явная была, в том что Сергей замедлился, начав немного прихрамывать на отбитую ногу.

Это привело его в ярость и он, выбрав момент, сделал резкий рывок вдогонку за корейцем, а тот, уходя от атаки, снова взлетел в воздух, на этот раз прыгнув не на противника, а прямо на колонну и, оттолкнувшись от нее, нанес четкий удар в развороте в голову. Сергей, не ожидавший подобного трюка, буквально влетел под этот удар и, не удержавшись на ногах, оказался на ковре. Впрочем, он не был вырублен, так как успел прикрыть голову подставкой рук. Просто немного потерял равновесие от неожиданности.

— Стоп!

В зале раздался звук хлопков. Это впечатленный Фрол аплодировал Игорю

— Блин! Я такое только в кино видел. — С усмешкой глядя на очумело мотающего головой Сергея, поднявшегося с ковра, сказал он.

Посмотрев на Игоря, он показал ему большой палец и одобрительно кивнул

— Принят.

* * *

Тем же вечером Фрол вошел в кабинет Вахо, который читал толстую книгу, сидя на диване и положив ноги в мягких домашних тапочках на журнальный столик

— Добрый вечер Вахтанг Отаевич.

— Привет Саша! — Вахо поднял глаза от книги, которую читал и сдвинул очки на лоб — Вижу, что ты ко мне с новостями?

— Да, у меня есть интересная новость, — кивает Фрол — Мы нашли корейца. Точнее, его ко мне привел сам Иван. Зовут парня Игорь Ким, ему двадцать один год, он перешел на третий курс нашего политеха.

— Вот как. — задумался Вахо — А зачем Иван привел его к тебе?

— Он представил мне его как своего хорошего знакомого по тренировкам, которому нужна работа. Взять его к себе Ваня не может, так как он перебазируется в Москву, а корейцу нужно заканчивать в институт.

— Вполне логично и правдоподобно, — кивнул Вахо — И что этот кореец? Ты пообщался с ним?

— Да, поговорил и даже проверил на то, какой он спортсмен. При весе меньшем на десять килограмм, он смог хорошо постоять против Сереги — боксера. Правда, Сергей отнесся к корейцу свысока, за что и поплатился. Но в любом случае, парень действительно хорош.

— Значит, наши сомнения в Ване по поводу встречи с корейцем и нападения на нашего человека, который пошел за этим парнем беспочвенны? — спросил Вахо.

— Похоже на то — кивнул Фрол — Там, скорее всего, действительно было обычное ограбление. Район и вправду беспокойный.

— Что ты решил с корейцем?

— Взял его в охрану базы. Присмотрюсь какое-то время, а там посмотрим.

— Ладно, с этим понятно. — рассеяно кивнул Вахо и потер переносицу — У нас остался единственный непроясненный вопрос к Ване — что связывает его с Отморозком, и зачем он помогал его матери?

Вахо, опустил ноги со столика на пол, грузно встал с дивана и начал ходить по кабинету в глубоком раздумии. Фрол стоял молча и смотрел на шефа ожидая его решения. Наконец, Вахо остановился и взглянул на него.

— Так, Саша. Вот как мы с тобой поступим. Снимай с Вани наблюдение. Нам эти люди будут нужны в другом месте. И я не хочу, чтобы Ваня подумал, что мы ему не доверяем, если заметит слежку. Он в моих планах на Москву и на противостояние с Егором, теперь центральное лицо. Да, и вели снять прослушку у него из квартиры. Не нужно лезть в его личное, нехорошо это. Ваня наш человек и он давно это доказал. А по поводу его связи с Отморозком, я поговорю с ним сам. Лично.

* * *

Над моей головой широко раскинулось звездное небо. Сижу на нагретой за день крыше прислонившись к теплой бетонной стенке и смотрю на подмигивающие мне звезды, вспоминая как смотрел на небо со звездами из ямы в горах на границе Афганистана и Пакистана. Тогда Рахим не поверил в придуманную нами легенду и не переправил меня в Бадабер, оставив в качестве раба у себя в лагере. Интересно, как бы все сложилось, если бы судьба не забросила в этот лагерь Ричарда Уотсона? Смог ли я оказаться в Бадабере, а потом в Бетесде, Чикаго, Лос-Анджелесе, встретить Габриэля и Паулину, а потом всех потерять.

Есть давний спор о роли личности в истории. Кто ведет ход истории: непреодолимый рок событий, воля масс, или — яркая харизматичная личность, меняющая реальность вокруг себя? В моей судьбе встречи с некоторыми людьми имели решающее значение. Если бы я не встретил там в горах Уотсона, то события пошли бы по другой ветке. Было бы это лучше или хуже не знаю. Да и сама постановка вопроса какая-то глупая. Нет ни «лучше», ни «хуже», а просто так, или иначе. Не встреть я Уотсона, все было бы иначе, но для меня того — все было бы так как должно. Значит и сейчас все вокруг меня складывается именно так как должно.

Думаю, что моя вроде случайная встреча с Иваном на даче у Березовских, тоже на самом деле, была не случайной. Такие случайности как эта и та, что произошла со мной в горах Афганистана и задают вектор моей второй жизни. Меня ведут по ней как коня на поводу…

Слышу звук открывающейся двери с чердака на крышу. Скашиваю глаза и вижу мощную фигуру Ивана, который мягко ступая ногами, обутыми в кроссовки, подходит ко мне садится рядом и молча протягивает руку. Какое-то время мы оба молчим и только пялимся в звездное небо.

— С тебя сняли наблюдение, — я, наконец, прерываю молчание.

— Знаю, — кивает Иван — я уже два дня не вижу за собой «хвост». И у меня из квартиры пропали жучки.

— Значит, наша задумка с Игорем сработала — усмехаюсь я.

— Думаю, да.

Иван достает из кармана начатую пачку сигарет вытаскивает одну и начинает крутить ее в пальцах не прикуривая.

— Игорь молодец! Фрол остался очень впечатлен тем, как он в прыжке от стены снес его парня. Я, признаться, и сам чуть не уронил челюсть. Но мне было нельзя, я ведь по идее должен был знать возможности Игоря.

— Да, Игорь молоток — улыбаюсь и киваю — Немного позер, конечно, любит эффектные удары в прыжке. Но в его случае это оправданно. Умеет их вставить в нужный момент. Талантище!

— Ага, — соглашается Иван переходит к делу — Послушай, я тут на досуге размышлял насчет документов для тебя. Я сделаю тебе то, что ты спросишь и это будет нормального качества, но при глубокой проверке, все равно можно погореть.

— Это понятно, — киваю я — моя задача не подставляться под глубокие поверки, а жить обычной жизнью советского гражданина. Мне главное, чтобы патруль, или бдительный участковый, пробив меня по ЦАБу (Центральное адресное бюро) и милицейским сводкам не смогли определить фальшивку. Мой нынешний паспорт, купленный на рынке, мог попасть в базу как украденный, так что, он не годится для долгого использования. Он нужен так, просто глаза замазать…

— Это я как раз хорошо понимаю — соглашается Иван. — Я сейчас о другом. Где твой настоящий паспорт?

Я сначала его не понимаю, а потом до меня доходит. Вот я дурень! Ведь у меня есть самый, что ни на есть настоящий паспорт. Свой собственный. Есть и свидетельство о рождении и аттестат. Весь комплект настоящих документов. Все эти документы лежат у матери, я их никуда не сдавал. Перед уходом в армию, я, как по наитию, оставил паспорт у матери, и оформил временную справку. Свидетельства о моей гибели нет. Официально, я пропал без вести, но сведения об этом проходят под грифом секретно и хранятся, там куда обычным ментам ходу нет. Конечно, нужно будет проверить по ЦАБу и другим доступным обычным ментам каналам, что на меня есть, но с очень большой вероятностью, там все чисто, и я могу спокойно пользоваться своими документами. Главное, вести себя тихо и не обратить внимание КГБ или ГРУ у которых точно на меня много чего припасено.

— Ваня ты гений! — говорю Карабанову — Нужно будет пробить мои настоящие документы, нет ли на них чего нехорошего.

— Это я сделаю — кивает он. — Уже из Москвы. Там у меня есть выход на нужного человечка, который все тихо посмотрит.

— Отлично! — показываю ему большой палец и добавляю, протягивая конверт с фотографиями — Но еще один комплект документов, ты мне все же закажи. Так, на всякий случай.

— Хорошо. — соглашается Иван и тут же добавляет — Ну ты конспиратор…

— Побегал бы ты с мое, еще хуже был бы — ворчу я — Деньги на документы возьмешь из моего тайника в Москве, там двенадцать золотых десяток и три тысячи рублей. Еще и ствол в придачу.

— Ты запасливый как хомяк. — не удерживается от шпильки Иван. — Этого хватит с лихвой, думаю еще и останется.

— Что останется найдем куда применить, — отвечаю ему — Я еще добавлю, надо будет кооперативную квартирку в Москве прикупить…

— Мне Вахо тоже недавно предлагал купить в Москве кооперативную квартиру — усмехается Ваня. — говорил, что я буду там на постоянке, поэтому нужно свое жилье.

— Умный мужик Вахо — киваю в ответ — Он тебе дело предлагает, покупай и не раздумывай, надо будет я добавлю.

— Нет Юр, тут я сам — качает головой Иван.

— Ладно тебе Вань, какие, между нами, счеты? — Кладу руку ему на плечо — Впереди еще много интересного и эти деньги — так, мелочь, по сравнению с тем, что можно сделать…

— Я завтра с утра еду к Вахо. — меняет тему разговора Иван — Наверное, будет последний инструктаж перед Москвой.

— Кстати, там может всплыть тема о том, зачем ты приходил ко мне домой и таскал моей матери продукты. — предупреждаю его.

— Может. — вздыхает Иван. — Честно, не знаю, что и сказать.

— Правду.

— В смысле правду? — Иван удивлено поворачивает голову ко мне, и я даже в темноте вижу непонимание в его глазах.

— Скажешь правду, но с небольшими коррективами, которые изменят все. — поясняю ему я — То, что будет неправдой, никак не проверяемо, а то, что правда и так хорошо известно Вахо. Самое главное — расставить все в нужной последовательности.

— Поделишься?

— Конечно. Слушай…

Глава 16

Глава 16

Иван сидел напротив Вахо в его кабинете и слушал инструктаж. Все, что сейчас говорил ему шеф, было уже не раз проговорено и Иван сам, без труда мог повторить все почти слово в слово. Но он только кивал головой в нужных местах и демонстрировал полное внимание. Иван уже хорошо знал привычки шефа и мог поспорить, что разговор про московские дела, это просто подводка к чему-то другому.

Наконец Вахо, расхаживавший по кабинету, во время инструктажа, в то время как Иван сидел за столом, остановился пристально на него посмотрел и вдруг, внезапно сменив тему, спросил:

— Слушай, Вань. Давно хотел тебя спросить, да все как-то забывал. Что там у тебя за тема с визитами к матери Отморозка?

Вот оно! У Ивана несмотря на то, что он был готов к подобному повороту немного екнуло внутри, но он, не подав вида вопросительно поднял брови.

— Отморозка?

— Ну да, Юры Костылева. Помнишь, в восемьдесят пятом году, ты сидел в соседней комнате, когда я с ним разговаривал? — уточнил Вахо.

Он смотрел на Ивана добродушно, как добрый дядюшка, который застал малолетнего племянника за кражей конфет из буфета, но глаза были серьезными и в них не было добродушия.

— А вы об этом. — вздохнул Иван. — Там у меня одна история с ним была…

— Ну так поделись, Ваня. Не темни — Поторопил Вахо давя взглядом — Ты знаешь, я очень не люблю когда у меня за спиной что-то происходит и когда мне врут.

— Так я и не врал — Выдержал его взгляд Иван — и за спиной ничего не делал. Мои отношения с Юрой это вопрос личного долга.

— Даже так — заинтересованно спросил Вахо. — Я думаю тут ничего такого нет, что бы ты не мог поведать любопытному старику. Я страсть как люблю интересные истории.

Вахо сел напротив Ивана и поставив локти на стол сцепил перед собой кисти рук положив на них подбородок показывая всем видом, что он весь во внимании.

— Да обычная история. Нет там ничего особо интересного и большую часть из нее вы уже знаете. — Начал Иван. — Вы же знаете, что после зоны я не нашел контакта Фрола, и в ожидании ответа на письмо, поехал в Москву. Там, по рекомендации людей вышел на Земелю и какое-то время работал с ним.

— Ну эту часть твоей жизни я знаю — кивнул Вахо — Глупо, Ваня, очень глупо, с твоими мозгами и способностями, было идти работать с таким придурком как Земеля. Так облажался и полез в откровенный криминал. Списываю это только на то, что ты после зоны не отошел еще.

— Согласен, Вахтанг Отаевич. — искренне ответил Иван — Сам очень сожалею об этом эпизоде своей жизни. Но из песни слов не выкинешь…

— Ну да, понятно, — согласился Вахо — так каким боком все это к твоему знакомству с Юрой?

— Я в Москве ходил заниматься на Динамо в зал к самбистам, вы же знаете, что я постоянно поддерживаю форму.

— Вот тут я тебя хвалю — кивнул Вахо — Я бы и сам, если бы не возраст, с удовольствием на ковре повозился.

— Именно там в зале я и познакомился с Юрой.

— А он там каким боком?

— Так Юра отличный самбист, мы с ним не раз в паре стояли и просто в борьбе и по боевому самбо.

— Ну да, Отморозок — боец очень серьезный — усмехнулся Вахо, — Я видел пару его боев на тотализаторе и был очень впечатлен.

Вахо немного помолчал, уходя в свои мысли, а потом продолжил:

— Юра ведь мне не чужой, можно сказать. Он с моей любимицей Мариной какое-то время встречался. — Вахо сделал еще одну паузу — Нет ее уже… Она, когда жива была, очень просила за него… Ну да ты слышал тогда наш с ним разговор.

— Слышал, — кивнул Иван.

— Ну давай дальше. — вернулся к теме Вахо — Познакомился ты там с ним, и что, сразу задружил с пацаном?

— Да в том-то и дело что нет, он ведь младше меня намного. Так боролись, немного общались и все — ответил Иван, немного помолчал и продолжил. — В той истории, когда на даче, которую мы брали Земелю Толяна и Амбала положили — это Юра был.

— Так это Юра смог положить там всех троих? — Вахо стал серьезным. — Я эту историю давно от Фрола слышал. Теперь хочу узнать от тебя подробности. Тем более, оказывается, там мой старый знакомец орудовал. Как все было?

— Мы проникли на дачу под видом ремонтной бригады. Там хозяева в тот день отмечали день рождения дочери. Среди гостей был и Юра. Он тесно общался с ребятами из круга дочери хозяина и поэтому был приглашен.

— От ведь хват! — удивился Вахо — Я слышал, что отец той девчонки директор крупного предприятия и очень не бедный человек.

— Да, — кивнул Иван. — Мы пошли на дачу по наводке любовницы Земели Инги. План был такой. Заходим, сгоняем всех в подвал и требуем с хозяина крупную сумму в качестве выкупа. Инга говорила, что там можно и сто тысяч легко просить.

— Хороший куш! — ухмыльнулся Вахо и потребовал — Давай дальше.

— Взяли хозяина, когда он пошел открывать ворота аварийке электросетей, которую мы угнали с гаража. Земеля с Толяном и Амбалом пошли внутрь, а я снаружи остался. Проверить территорию и проконтролировать, чтобы никто лишний не зашел. Через некоторое время я услышал выстрелы и сразу метнулся в дом на помощь к своим. Там в коридоре столкнулся с Юрой. Он оказался быстрее и приставил мне ствол к голове.

— Обыграл тебя. — покачал головой Вахо

— Обыграл — развел руками Иван — Я его сразу узнал и замешкался. Он меня тоже узнал. И не стал стрелять. Отпустил, и потом не выдал.

— Так это ты его тогда в Москве искал? — уточнил Вахо.

— Его, — ответил Иван. — поблагодарить хотел. Я, о нем знал только, что он дворником работает в районе Новогиреево и больше ничего. Ну, а дальше я уехал в Энск и увидел Юру только у вас в кабинете, когда за стеной сидел. Потом я у Фрола спросил кто это.

— А чего сразу не рассказал про него? — сузил глаза Вахо.

— Так это дело только между мной и Юрой и других не касается. — твердо ответил Иван — Он тогда на даче не стал стрелять. И потом меня не сдал. Должен я ему.

— Ну так то, да. — Признал Вахо.

— Ну, а потом все просто. — продолжил Иван — Я его нашел. Поблагодарил. Он мне тогда сказал, что его в Афган отравляют, просил о матери позаботиться если что… Я уже потом узнал, что он в Афгане пропал без вести. Ну и соответственно…

— Уважаю, Ваня. Правда уважаю — сказал Вахо — Я и раньше знал, что ты человек достойный, а теперь еще больше в этом уверился.

— Да что вы Вахтанг Отаевич. — начал было Иван.

Вахо поднял руку, чтобы Иван дал ему договорить.

— Постой, Ваня. Теперь я тебе скажу. Я когда узнал, что ты к матери Отморозка ходишь, сначала плохое подумал. У меня с Юрой немного напряженка была. Я про эту напряженку потом уже догадался. Не виноват в ней ни я, ни он. Он чужое на меня вешал, за любовь за свою, за Марину. Думал, что это я ее приказал убрать. Но я в том точно не виноват. Виноват только в том, что не наказал гниду, которая это сделала и помог уйти от ответа. За то перед богом отвечу…

Вахо задумался, пригладил широкой ладонью волосы на голове, а потом продолжил:

— Понимаешь, и я не все могу. Нужен был тот человек тогда для общего дела, и я его не тронул. Случайно он Марину убил. Я тогда на свое личное наступил ради общего. А Юрка, почему не знаю, на меня все возложил. Цех мой сжег, Виктора с парнями завалил. Я тогда еще не знал, что это он. Иначе не жить бы ему. Не мог я тогда поверить, что семнадцатилетний пацан может все так ловко обстряпать. Теперь, после твоего рассказа о том, как он положил Земелю и других на даче — верю. Не точно знаю, а думаю, что он это и был. Жаль, не спросишь его уже.

Вахо развел руками, демонстрируя насколько ему жаль

Иван молча смотрел на Вахо. Юра не рассказывал ему об цехе и Викторе, и он был поражен и тем, как тот все мог провернуть, и на сколько он подошел к опасному краю. Все-таки, при всем уважении, возможности Юры и Вахо несоизмеримы.

Вахо тяжело вздохнул и продолжил.

— Ладно, все это прошлое. Отморозка, скорей всего и в живых нет. Я на него обиду не держу. Он был в своем праве и видать, что-то понял, потому что потом не стал дальше со мной выяснять. И я сделаю по-людски. Те деньги, которые он мне на хранение оставил я через тебя передам его матери.

— Вахтанг Отаевич… — начал было Иван.

— Молчи, Ваня — твердо сказал Вахо — Я так решил. Хороший был парень. Жаль так с ним вышло. Думаю, мы бы с ним нашли общий язык. Деньги его матери отдашь и точка. А гнида тот, что Марину убил — это Потапов. Но ничего. Он еще ответит. За все ответит…

* * *

После ухода Ивана Вахо еще некоторое время сидел за столом в раздумии, а потом негромко позвал

— Саша, выходи.

Из комнаты соседней с кабинетом вышел Фрол и подошел к столу с противоположной стороны, так и оставшись стоять.

Вахо уставился на него тяжелым взглядом.

— Ну, что думаешь?

— Со стороны все выглядит логично — пожал плечами Фрол. — Я лично не нашел нестыковок в рассказе Ивана.

— Слишком логично и гладко — закусил губу Вахо — Такое впечатление, что он был готов к разговору…

— Ну, это маловероятно. — покачал головой Фрол. — Для этого он должен был выявить за собой слежку и определить ее причину. При всем уважении к Ване он не стратег, хоть и соображает быстро. Он больше человек действия.

— Ну да, — усмехнулся Вахо, — иначе он бы не связался с Земелей.

Вахо расцепил руки и откинулся на спинку.

— Значит, будем считать, что Ваня сказал правду, тем более, что все это согласуется с тем, что нам известно. — сказал он — Я хочу, чтобы Ваня нацелился на Потапова. Придет время, когда нам понадобится с ним схлестнуться. Пусть Ваня знает, что это за тип.

— Да, это был хороший ход рассказать ему про Марину — кивнул Фрол.

— Я ни в чем ему не солгал — заметил Вахо.

— И это тоже вам в плюс, вы сказали правду, а Ваня после этой правды, с ним точно не столкуется.

— Жаль, что Отморозок пропал. — посетовал Вахо — Сейчас получить такой козырь против Потапова было бы весьма кстати.

— Этот парень настоящий разрушитель — Согласился Фрол. — Думаю, что в Афгане этот бриллиант должны были огранить и вам бы он точно пришелся ко двору.

— Нет, Саша — Вахо покачал головой — Отморозок ни на кого работать не будет. С этим парнем либо на равных, либо никак. Я только на одном его совете на счет валюты заработал столько, что с лихвой окупил сожженный цех. А как он отказался тогда от денег? Как будто у него их вагон и лишние тридцать тысяч — мелочь, не стоящая упоминания. Он тогда сделал это очень красиво, оставив их мне на хранение. Теперь я красиво верну их его матери. Мало ли, как в жизни может выйти… Как говориться — делай добро, и бросай его в реку.

* * *

В редакции журнала «Огонек», расположенной на улице Правды 24, уже почти никого не осталось. Рабочий день формально закончился больше часа назад, но в нескольких кабинетах еще горел свет, стучали печатные машинки и слышались приглушенные голоса. В стране сейчас происходило столько всего нового и необычного, что журналисты, особенно в крупных изданиях, работали практически без остановки. Перестройка набирала обороты, газеты и журналы начали позволять себе то, за что еще несколько лет назад можно было не только вылететь с работы, но и получить куда более серьезные неприятности.

Вика сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и быстро правила карандашом распечатанный черновой текст своей новой статьи. Рядом с на столе лежали раскрытые блокноты, несколько листов со статистикой и несколько фотографий, сделанных возле одного из московских спецраспределителей и внутри него.

Дверь кабинета приоткрылась.

— Виктория Сергеевна, к вам можно? — осторожно заглянул пожилой редактор отдела международной и общественной проблематики Семен Аркадьевич.

— Конечно, Семен Аркадьевич.

Он вошел внутрь, прикрыв дверь, и сразу заметил разложенные на столе фотографии.

На одной из них была очередь возле обычного гастронома. На другой — витрина закрытого распределителя с аккуратно выставленными банками икры, импортными коробками, финской колбасой и французским коньяком.

Редактор тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Вы, все-таки, решили дописать этот материал.

— А почему нет? — Вика подняла на него глаза. — Разве это неправда?

— Правда, — спокойно согласился редактор. — Но правда ведь бывает разная.

— Это как? — Вика недоуменно уставилась на редактора.

— Одна правда помогает стране стать лучше, а другая, начинает ее раскачивать и лить воду на мельницу ее врагов.

Вика раздраженно отложила карандаш.

— Семен Аркадьевич, но ведь именно из-за таких вещей люди сейчас и злятся. Теперь уже глаза не замазать и люди все видят. Одни должны стоять по три часа в очереди за маслом и колбасой, а другие получают все через спецраспределители и это все совсем другого качества. Почему для партийной и руководящей номенклатуры существуют отдельные магазины, отдельные санатории, отдельные больницы? Мы постоянно говорим о равенстве, о одинаковых возможностях для всех граждан нашей великой страны, а на деле, она разделена на тонкую номенклатурную прослойку и всех остальных, вынужденных доставать элементарно необходимые вещи.

— Но и вы, Виктория Сергеевна, происходите из семьи высокопоставленных военных, закончили МГИМО, куда редко попадают дети обычных советских граждан. Вы с рождения пользуетесь всеми теми благами, за которые в своей статье пытаетесь бичевать ту самую номенклатурную прослойку, к которой сами и принадлежите. — С усталой улыбкой спросил ее Семен Аркадьевич.

— Да, я происхожу из семьи военных и горжусь этим — воинственно кивнула Вика — Мой дед и отец посвятили себя службе Родине и страна высоко оценила их заслуги. Но это не отменяет равенства всех членов общества и одинакового доступа к благам. И, будет вам известно, в институт я поступила и закончила его не по протекции, а самостоятельно.

Редактор подошел к окну и некоторое время молча смотрел вниз, на вечернюю улицу.

— Полно вам, не обижайтесь на старика. Я ведь хорошо знаю ваши способности, и все это не в укор вам сказал. Вы умная девушка, Вика. Очень умная. И талантливая. Именно поэтому я вам сейчас скажу то, что не сказал бы другим.

Он обернулся.

— Не надо бежать впереди паровоза.

— То есть, нужно по прежнему молчать?

— Нет. Нужно писать и выявлять недостатки присущие, кстати, любому обществу. Но при этом, нужно понимать меру.

Он взял со стола один из листов, внимательно просмотрел содержимое и хмыкнув сказал.

— Вот это место, про закрытые магазины ЦК — уберите.

— Почему?

— Потому, что такую информацию выпускать пока еще нельзя.

— Но это правда.

— Я знаю. — кивнул Семен Аркадьевич.

Он положил лист обратно.

— Сейчас время очень странное. Многие решили, что можно говорить вообще все. Но старая система еще никуда не делась. И люди, которые сидят наверху, тоже никуда не делись. Сегодня тебе позволят выпустить эту статью, а завтра тебя же и сделают крайней. И не только тебя, а весь журнал.

Вика помолчала.

— Значит, опять писать полуправду?

— Нет. Просто немного сократить статью, и убрать отдельные пассажи. В целом — ваш материал интересный и острый, на тему дня, но местами, там уже перебор с критикой.

Редактор устало улыбнулся.

— Вы слишком молоды, чтобы понимать одну вещь. Бичуя свои, и на самом деле имеющие место недостатки, страну разрушить легко. А вот собрать обратно — почти невозможно.

— А если она уже гниет?

Вика смотрела на Семена Аркадьевича с открытым вызовом

— Тогда тем более нужно действовать аккуратно. — Семен Аркадьевич снова тяжело вздохнул — Если вы хотите вылечить, а не убить больного, его нужно лечить, а не кромсать ножом прямо по живому.

Он посмотрел на часы.

— Ладно. Поздно уже. Подумайте над тем, что я сказал. Материал хороший. Очень хороший. Но я бы сделал его чуть мягче.

Когда дверь за ним закрылась, Вика еще несколько секунд сидела неподвижно. Потом раздраженно собрала листы в серую папку и застегнула ее на тугую резинку. Потом она выключила настольную лампу, посидела еще немного в темноте, прислушиваясь к тишине. Где то в коридоре громко хлопнула дверь. Вика встала, взяла сумочку со стула, стоявшего рядом, и громко стуча каблучками туфель по паркету, вышла из кабинета.

* * *

На улице уже темнело. Москва жила своей обычной вечерней жизнью. По улице непрерывно тек поток машин. По тротуару тек другой поток — уставшие люди спешили к метро, к остановкам, домой.

Вика вышла из здания редакции и заметила знакомую «Волгу», припаркованную у тротуара. Ивана она узнала сразу. Он стоял возле машины с большим букетом темно-красных роз и курил.

Увидев ее, сразу отбросил сигарету в сторону и улыбнулся.

— Ну здравствуй.

Несмотря на усталость и раздражение, Вика невольно улыбнулась в ответ.

— Привет! Ты чего без предупреждения?

— Хотел сюрприз сделать.

Он протянул ей цветы.

— Красивые, — тихо сказала она, с удовольствием вдыхая аромат роз.

— Ты сама красивее.

— Научился комплименты говорить? — подняла глаза на Ивана Вика и лукаво улыбнулась.

— Жизнь заставляет развиваться и двигаться дальше даже такого законченного провинциала как я.

Она рассмеялась и поправила сумочку.

— Давно приехал? — Голос девушки стал мягче.

— Часа два назад. Пока до тебя добрался — чуть с ума не сошел с этими московскими пробками.

Он внимательно посмотрел ей в лицо.

— Что-то случилось?

— Да так… работа. — махнула рукой Вика. — Не обращай внимания.

— Неприятности?

— Скорей, мелкие трудности. — немного скривилась она.

— Тогда поехали ужинать. — Улыбнулся Иван — А то у тебя сейчас такой вид, будто ты кого-то придушить хочешь.

— Есть немного. — потупилась Вика

— Ну вот. Значит, тебя точно нужно накормить. Сразу подобреешь.

* * *

Из ресторана они вышли уже ближе к ночи и сели в машину. Домой совсем ехать не хотелось. Город вокруг был такой живой. Где-то играла музыка. У метро толпилась молодежь. По дорожкам, неторопливо прогуливаясь, шли люди.

Иван выехал к набережной и остановил у машину у тротуара.

— Может, прогуляемся, чтобы немного растрясти ужин? — предложил он, посмотрев на Вику

— А давай, — легко согласилась девушка.

Они медленно шли вдоль по набережной. Вика держала Ивана под руку и время от времени поглядывала на него сбоку.

— Ты изменился. — наконец сказала она.

— Стал старым? — с улыбкой спросил Иван.

— Нет. Просто стал… как-то спокойней, что ли.

Иван усмехнулся.

— Это все возраст.

— Не кокетничай — толкнула его локтем в бок Вика — Тебе еще и тридцати нет.

— Мне иногда кажется, что все пятьдесят.

Вика тихо рассмеялась. Некоторое время они шли молча. Потом Иван вдруг сказал:

— Я в Москву теперь надолго.

Она повернула голову.

— Совсем?

— Думаю да. Хочу тут закрепиться основательно. Взять кооперативную квартиру в хорошем районе. Хватит уже мотаться ту да сюда. Здесь нужно работу налаживать, есть неплохие перспективы.

— Это от Вахо? — тихо спросила Вика.

— Да, — ответил Иван. — Он ставит меня главным. Не переживай, здесь будет все чисто. Никакого криминала.

Он немного помолчал.

— Жизнь меняется. Сейчас кто в Москве плотно закрепится — тот потом вперед уйдет.

— Практично рассуждаешь. — заметила Вика.

— А я всегда практично рассуждал.

Вика посмотрела вперед на темную воду Москвы-реки.

— Иногда мне кажется, что события несутся вскачь, и я просто не успеваю свыкнуться с изменениями. — сказала она, не смотря на Ивана

— Так и есть. — кивнул он.

— А тебя это не пугает?

— Пугает. Иногда. Но жить то все равно надо.

Они снова немного помолчали. Потом Иван неожиданно остановился. Вика сразу почувствовала, как он внутренне напрягся.

— Что такое? — спросила она

Он ответил не сразу. Мялся и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Вика… я тебе одну вещь сказать должен. — Наконец решился Иван.

— Говори.

Иван несколько секунд смотрел куда-то в сторону.

— Я был тогда на даче.

Она сразу не поняла.

— Когда? На какой даче?

— Когда на вас напали три с половиной года назад.

Лицо Вики медленно изменилось.

— Что?

— Я был среди тех, кто напал на дачу… Ты просто меня не видела.

Наступила тишина. Неподалеку прошел речной трамвайчик, оттуда неслась веселая музыка. Донесся чей-то смех. Вика пораженно смотрела на Ивана так, будто впервые его увидела.

— Ты… сейчас серьезно?

— Да.

— И ты молчал все это время? — выдохнула Вика.

— Да. — обреченно сказал Иван

Она отвернулась. Несколько секунд просто стояла молча. А потом повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Почему ты мне сейчас это сказал?

Иване не отвел взгляда.

— Потому, что дальше молчать уже неправильно.

— А раньше было правильно?

— Нет. Все неправильно…

Она тяжело выдохнула.

— Господи…

Потом снова посмотрела на него.

— Ты хотел нас убить?

— Нет, конечно.

— Но пошел с людьми, которые собирались это сделать.

Иван помотал головой.

— Там тогда не должно было произойти ничего ужасного. Была наводка на эту дачу. Что там живет денежный человек. Идея была в том, чтобы он просто откупился. Никому не нужно было поднимать шум и убивать кого-то. Мы бы взяли деньги и тихо ушли. А хозяин не стал бы заявлять в милицию, чтобы его не спросили о происхождении денег….

— Это ужасно, Ваня.

— Да, — спокойно ответил Иван. — Я это понимаю и сожалею…

Вика долго молчала. Он не пытался оправдываться. Не лез с объяснениями. Просто смотрел на нее и ждал. Наконец она тихо сказала:

— Знаешь… наверное, я где-то внутри всегда чувствовала, что нас с тобой связывает что-то тяжелое и неприятное.

Иван криво усмехнулся.

— Это еще мягко сказано.

Она неожиданно шагнула ближе.

— Но сейчас, ты хотя бы сказал всю правду?

— Да — твердо ответил Иван.

— Лучше поздно, чем никогда?

— Наверное. — кивнул он. — Я обещал тебе однажды рассказать…

— Рассказал…

Вика закусила губу. Потом посмотрела ему прямо в глаза.

— Конечно все это ужасно… Я и представить себе не могла… Хотя, могла, но не так…

Иван просто молчал и смотрел на девушку. Она подбирала слова и все никак не могла подобрать. Наконец решила.

— То, что было тогда… уже прошло. И все мы тогда были другими. Ты уже вошел в мою жизнь. Я тебя знаю и люблю, даже несмотря на то, что ты мне рассказал…

Иван молча кивнул. А потом вдруг спросил:

— А если бы сейчас тебе пришлось выбирать между мной и Юрой?

Вика опешила. Она явно не ожидала такого вопроса.

— Странный вопрос.

— И все же? — настаивал Иван.

Вика задумалась. Очень надолго. Опустила взгляд на текущую внизу реку, и огни большого города отраженные в воде. Иван терпеливо ждал, изо всех сил стискивая кулаки.

— Юра… — наконец тихо сказала девушка. — Он был особенный. С ним всегда было ощущение, будто рядом человек, который знает и понимает больше остальных. Иногда это даже пугало.

Она грустно улыбнулась.

— Но он никогда не был до конца открытым. Всегда что-то недоговаривал. Что-то скрывал. Иногда мне казалось, что я вообще не понимаю, кто он на самом деле…

Она подняла глаза на Ивана.

— Он отказался от меня. Сказал, что я ему не нужна… А ты… ты проще. Надежней. С тобой понятно, что ты чувствуешь и что думаешь. Ты уже стал частью моей жизни. И я тебя люблю… несмотря ни на что…

После этих слов внутри у Ивана будто что-то сжалось. Потому, что сейчас он снова ей врал. Верней — недоговаривал. Точно так же, как когда-то Юра. Он обещал Юре не говорить. И обещал Вике не врать. Но ведь он и не врет… Просто выполняет обещание другу…

— Почему ты вообще спросил про это? — Вдруг насторожилась Вика. — У тебя что, есть новости о нем?

Иван почувствовал, как внутри все качнулось. Сказать. Не сказать. Перед глазами вдруг всплыл разговор на крыше. Юра. Его спокойный взгляд. Просьба ничего не говорить Вике. И одновременно — сама Вика, стоящая сейчас напротив. Он слишком хорошо понимал, что после правды уже ничего не останется прежним.

— Нет, — наконец сказал он. — Никаких новостей нет.

И почти сразу, словно боясь передумать, добавил:

— Выходи за меня.

Вика замерла.

— Что?

Он смотрел ей прямо в глаза.

— Я не знаю, что дальше будет со страной, с нами, вообще со всей этой жизнью. Но без тебя я уже не могу и не хочу. Я тебя очень люблю! Поэтому… выходи за меня замуж.

* * *

Старенький рейсовый «ЛАЗ», дребезжа всеми стеклами, медленно полз по объездной дороге. Из открытого окошка веяло соленым морским воздухом и прогретой солнцем степью. Здесь уже во всю чувствовалось море, хоть самого его пока еще видно не было.

Я сидел у окна, лениво наблюдая за проплывающими мимо небольшими домами, заборами и садами. Настроение у меня было странное. Впервые за очень долгое время я ни от кого не бежал. Не скрывался. Не ждал удара.

Я сейчас в своей стране, можно сказать дома, и я снова тот самый Юра Костылев, которым стал очутившись в этом мире. Иван уже пробил мои настоящие документы в ЦАБе и никаких меток или сторожков на них оказалось. А это значит, что их можно использовать. Осторожно, не попадая ни в какие истории, но можно жить, своей настоящей личностью и это здорово. Теперь случайная встреча со знакомым не грозит мне провалом. Конечно, таковых мне лучше избегать, но мало ли.

Автобус качнуло на выбоине и пожилой мужчина в светлой рубашке, сидевший рядом, оживился.

— Сейчас уже почти приехали. Вон за тем поворотом на остановке выйдем.

Я молча кивнул. Мужика звали Николай Петрович. Именно он продавал дом доставшийся ему после смерти сестры. Домом он заниматься не хотел и потому решил избавиться от участка, пока за него еще можно было что-то взять.

Автобус остановился у пыльной остановки. Мы вышли наружу. Я медленно огляделся. Поселок неподалеку от Анапы был еще совсем не тем курортным Витязево, который я помнил по своей прошлой жизни. Никаких частных гостиниц, кафешек, аквапарков и толп отдыхающих. Обычный, прокаленный солнцем, южный поселок конца восьмидесятых.

Пыльная дорога. Белые домики. Абрикосы, персики, кусты малины и смородины. Виноград плетущийся по навесам во дворах. Квохчущие куры за заборами, сосредоточенно разгребающие землю в поисках червячка или зернышка. Редкие машины и благостная тишина.

Но я слишком хорошо знаю, каким станет это место лет через пятнадцать-двадцать. Именно поэтому я сейчас здесь. Мы прошли по улице прямо, потом свернули на боковую улицу в сторону лимана и остановились у старого покосившегося деревянного забора.

— Вот. Пришли. — сказал Николай Петрович. Просунув руку сквозь деревянные планки, он откинул крючок, открыл калитку, пропуская меня вперед. Я вошел внутрь и огляделся.

Участок был большой. Соток двенадцать, не меньше, а может даже и побольше. Старый фруктовый сад давно запустили. Под большими абрикосовыми деревьями на потрескавшемся асфальте, валялись уже сгнившие абрикосы. Молодая вишневая поросль разрослась по саду как попало. Много было сухих деревьев. В высокой, выше пояса траве, задорно стрекотали кузнечики. По дорожке, усыпанной палой листвой, дружная компания муравьев тащила в муравейник большую гусеницу. У дальней стороны участка виднелся перекошенный деревянный сарай.

Сам дом выглядел откровенной развалюхой. Низкий. Саманный. Старый шифер местами просел и зиял провалами. Синяя краска на окнах облупилась. Мда — это только под снос.

Но я смотрел не на дом. Я смотрел на землю, которой здесь было вполне достаточно. На пространство. На свое будущее.

— Земля здесь хорошая. — говорил тем временем продавец. — Тут если садом заняться — все расти будет. Хоть палку в землю воткни и она прорастет. А климат какой… Триста солнечных дней в году. Море рядом. Лиман. Летом красота. Сейчас отдыхающих мало, а дальше, думаю, народ сюда потянется. Места-то хорошие.

«Не то что потянется… валом повалит» — мысленно усмехаюсь я

Через двадцать лет тут каждый клочок земли будет стоить как золото. Я медленно пошел по участку прикидывая затраты. Первым делом нужен новый забор, а не то недоразумение, что стоит сейчас. Вот здесь можно будет поставить новый дом. Нормальный кирпичный, не очень большой, метров на сто — сто двадцать. С большой верандой. Заберу сюда мать, нам двоим с головой хватит. А может для матери куплю землю и построю отдельный дом рядом, если со временем обзаведусь своей семьей…

Перед глазами встала Паулина, потом Вика. Мысленным усилием прогоняю эти видения и возвращаюсь к насущному.

Сад обязательно привести в порядок. Залить бетонные дорожки, или вообще — вымостить двор и дорожки камнем. Там, ближе к забору — сделать навес под машину и спортивную площадку тоже накрытую навесом. Свою, оборудованную как мне нужно. Турник. Брусья. Тяжелые мешки. Рядом небольшой зал — метров на сорок в китайском стиле. Для себя. Без всякого бизнеса. Просто чтобы жить и тренироваться.

Я неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за очень долгое время думаю не о войне, не о побеге и не о том, как выжить. А о доме. Обычном доме где можно просто жить. О саде. О море. О тихой жизни… Странное ощущение. Непривычное.

Перед глазами невольно всплыл недавний разговор с Иваном. Вахо, если честно, меня удивил. Не тем, что поверил в придуманную нами легенду. Там все чисто было. Самая лучшая ложь, та что скрыта в правде. А правды в нашей легенде было как бы не девяносто процентов. Вахо удивил меня тем, что передал Ване шестьдесят тысяч для моей матери. Это получилось из той тридцатки, которую я вроде как передал ему на хранение в восемьдесят пятом. Ну да, тогда он, по моей просьбе, перевел тридцатку в доллары, а теперь обратно по курсу и сумма выросла вдвое.

Отказаться от денег не получится. Это сильное палево. А я и не стал, тем более они не мне, а матери. Как раз будет на покупку земли — тысяч до пятнадцати. Если нанимать людей и часть работы сделать самому, то двадцать пять — тридцать тысяч, уйдет на строительство нового дома и приведение участка в порядок. Купить новую машину «девятку» еще минимум двадцатка. Вот шестьдесят тысяч и разбежались.

Кроме того, нужно будет купить в Москве кооперативную квартиру, где-нибудь на Западе или Юго -западе рядом с метро. Это очень перспективные места на будущее. Двушка с хорошей площадью, потянет еще тысяч на сорок. Куплю ее на новые документы, которые сделает мне Иван. Плюс ремонт и меблировка до десятки тысяч.

Нужно выстроить несколько контуров защиты. Здесь на море будет одна личность. В Москве другая. Для рискованных «разовых» операций — третья. Тут документы на Полуботко, купленные в Одессе, будут в самый раз. А еще лучше, достать парочку подобных «разовых бумаг» еще про запас.

Сейчас покупать свободно землю еще нельзя. Она передается государством в аренду под купленным домом на длительный срок. А вот через несколько лет, когда запреты снимут, и земля еще не успеет вырасти в цене, нужно будет прикупить еще большой кусок земли, прямо рядом с морем, чтобы со временем построить там гостиницу.

В общем на ближайший год-два, на все про все, мне нужно около сто двадцати тысяч на задуманное. А у меня сейчас гораздо больше. Если собрать все включая тайник с золотыми десятками в Москве, то получится около семисот тысяч рублей по современному курсу. Но я переводить деньги из долларов в рубли не стану, кроме того, что нужно будет, чтобы добить то что есть, до необходимой суммы. Сейчас и на ближайшее пять-семь лет доллары — это самое выгодное вложение от инфляции. Менять нужно будет потом, когда инфляция достигнет пика, а земля и недвижка, не успеют еще подорожать. Тогда я смогу выручить максимум и настанет время для покупки участков земли, строительства и других операций.

Кстати, деньги можно будет несколько раз обкрутить на импорте ширпотреба из-за бугра. Я прекрасно помню, как по началу, когда открыли границы, предприимчивые дельцы, делали по сто-двести процентов за одну ходку, пригоняя в Союз какие нибудь итальянские сапоги, туфли или другие шмотки. На несколько лет, пока рынок не насытится, это неплохой способ поднять на порядок мой капитал. А на эти деньги можно уже и скупать участки на побережье и строиться. Со временем это станет просто «золотым дном». Хотя, если положить руку на сердце, лично мне много и не нужно. Большие деньги, — это большие проблемы. Пусть будет просто достаточно…. с запасом.

В общем, решено. Куплю этот дом на мать, снесу его, построю новый и пропишусь официально как сын. Все будет чисто, комар носа не подточит. Сейчас электронных баз нет и пробить специально, сильно не копая, никто не сможет. Значит, надо жить тихо и не давать повода копать на счет себя.

За матерью, если ее забрать сюда сразу, может потянуться сюда след из Энска. Но, пока буду строить новый дом, а это займет год-два не меньше, я что-нибудь придумаю, чтобы ее отъезд остался незамеченным и как максимально скрыть и ее и себя от возможного интереса Вахо, или еще кого-то.

Я посмотрел на замершего в ожидании моего решения мужика и кивнул.

— Беру.

* * *

Уважаемые читатели, 10 часть цикла закончена. Если вам интересно, что будет с героями дальше — 1 глава 11 части появится уже в понедельник в 00:00. Чтобы не пропустить выход новой части, подпишитесь на автора или на цикл.