Глава 1

— Я расскажу Белозерову о браслете, — сказал я.

Каша остывала. За окном кухни серело утро, набережная еще пустовала. Я крутил ложку в пальцах и думал о шкатулке.

— Правильно. Честно будет, — Сема кивнул, не отрываясь от тарелки.

Ася поставила кружку на стол.

— Подожди. Ты собираешься рассказать ему про второе дно? — нахмурилась она.

— Про все. Про браслет и про послание деда, — кивнул я.

Ася отодвинула тарелку.

— Нет.

— Нет? — вскинул я бровь.

— Нет. Петр, подумай. Браслет снимает привязку с предметов. Он узнает, заберет все, откроет тайник и все оттуда вынесет. Или брат его заберет, раз он говорил, что тот может так поступить. Ты сам слышал, как он про Алексея рассказывал.

— Это их наследство, Ася. Я просто скажу им троим вместе.

Она перехватила мой взгляд и не отвела. Локти на столе, подбородок чуть выдвинут, пальцы обхватили кружку плотнее.

— Наследство в основном отделении. А второе дно нашел ты. Дед сам сказал: решай, как поступить. И прямо добавил, что внуки не стали бы даже искать. Не рассказывай ни о чем, и если они облажаются, выкупи у них шкатулку и создай ключ сам, — сказала она.

— Ася, Белозеров оставил шкатулку мне на хранение. Он доверился. Если я утаю часть информации о его собственном наследстве…

— Он заплатил триста рублей за осмотр. Ты осмотрел, объяснил механику, предметы на месте. Работа выполнена. То, что ты нашел сверх заказа, он не оплачивал и не просил.

Сема доедал кашу, поглядывая то на меня, то на Асю, и мудро помалкивал.

— Ася, — начал я.

Голос я не повысил, наоборот, стал говорить тише.

— Неужели за все время, что мы работаем вместе, ты так и не поняла, что, поступая по совести, можно выиграть куда больше, чем кажется на первый взгляд? — напомнил я о самом главном.

Ася открыла рот. Закрыла. Посмотрела в кружку. Потом встала, забрала свою тарелку и ушла к раковине. Разговор был окончен.

Белозеров пришел через день, и не один.

Колокольчик звякнул, дверь открылась, в торговый зал вошли трое. Первым шагнул мужчина лет тридцати с небольшим, крупный и широкоплечий, коротко стриженный.

Костюм на нем сидел ладно, явно был новым и недешевым, и чувствовалось, что он привык занимать собой все пространство, которое ему давали, а иногда и то, которое не давали. Он оглядел зал, провел взглядом по полкам и прилавку и поджал губы.

За ним, чуть в стороне, шла женщина лет тридцати в темном платье с высоким воротником, с убранными в хвост волосами. Она бросила быстрый взгляд по сторонам, задержалась на картине Лизы и отвела глаза.

Последним вошел сам Игорь. Плечи у него были подняты и сведены, и по одному этому было ясно, что дорога сюда прошла не в тишине.

— Петр Алексеевич, — начал Белозеров. — Это мой брат Алексей. Сестра Наталья.

— Добрый день. Петр Воронов. Присаживайтесь, пожалуйста, — указал я.

Сема молча вынес два дополнительных стула, поставил рядом с клиентским и ушел наверх. Алексей сел первым, заняв средний стул. Наталья села справа, аккуратно расправив юбку. Игорь оказался слева и сразу чуть отодвинулся от брата.

Алексей еще раз оглядел полки.

— Мог бы найти что-нибудь получше, — сказал он, обращаясь к Белозерову.

Получше в каком смысле: лавку, специалиста, район, — я уточнять не стал.

— А тебе вообще что-нибудь нравится? — спросила Наталья, не повышая голоса.

Алексей повернулся к ней со словами:

— Помолчи.

— Молчу, молчу, — ответила Наталья и улыбнулась одними уголками губ.

— Мы здесь по делу, — сказал Игорь. Голос его был натянутым. — И Петра мне очень рекомендовали, как большого специалиста. То, что он нашел послание деда, когда никто до него не смог, уже говорит в его пользу.

— С посланием все ясно, могли бы решить все сами, — перебил Алексей. — Вместо того чтобы тащить нас через полгорода.

— Тебя никто не тащил. Ты сам согласился.

— Потому что ты час уговаривал!

— Мальчики, — вставила Наталья, — не ссорьтесь. Вы все равно оба неправы.

Оба повернулись к ней. Она пожала плечами.

Мне шестьдесят лет приходилось работать с непростыми клиентами. Но семейный скандал в торговом зале был, пожалуй, моей самой нелюбимой дисциплиной.

— Господа, прошу. Давайте к делу, — сказал я.

Тишина наступила мгновенно. Ненадолго, но этого было достаточно.

Я достал шкатулку из-под прилавка и поставил перед ними.

— Хочу кое-что добавить к тому, что вам, должно быть, уже сообщил Игорь. Я изучил ларец подробнее с момента нашей последней встречи, — сказал я. — Три предмета в нем являются защитными артефактами — это правда. Но помимо того, вместе они составляют ключ.

— Ключ от чего? — спросил Алексей.

— Этого ларец не сообщает. Ваш дед оставил артефакты, привязанные к каждому из вас. Условия вы уже слышали. Когда все три будут выполнены, предметы можно забрать окончательно, и вместе они откроют нечто, что ваш дед хранил.

— Что именно? — повторил Алексей.

— Не знаю.

Алексей откинулся на стуле и скрестил руки.

— И хочешь сказать, что это все?

Перехода на «ты» я решил не замечать.

— Да.

Наталья подалась вперед.

— А что может быть за ключом? Деньги? Документы? — поинтересовалась она.

— Дед был не бедный, — сказал Алексей.

— Дед был прижимистый, — возразил Игорь.

— Может, дом на побережье, — продолжил Алексей. — Он всегда говорил про дом на побережье.

— Он говорил, что хотел бы купить. Не что купил.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я с ним жил и был единственным, кто его навещал!

— О, началось… — протянула Наталья.

Через минуту они уже во всю делили наследство, которого не видели и которое еще предстояло заслужить. Алексей настаивал на недвижимости, Белозеров предполагал ценные бумаги, Наталья предлагала варианты, которые оба брата отвергали, не дослушав.

Лиза в раме наблюдала за происходящим, чуть наклонив голову.

Глядя на троицу, я думал о браслете в потайном отделении. Я собирался рассказать им и о том, что предметы можно достать с его помощью безо всяких испытаний. Сейчас, наблюдая за тем, как трое взрослых людей буквально делят шкуру неубитого медведя, более того, еще даже не зная, будет это медведь, волк, рысь или вообще никого, я начал понимать их деда куда лучше, чем вчера.

Задания были не прихотью. Они были нужны этим троим, возможно, больше, чем любое сокровище за любой дверью. Так что о браслете я решил промолчать.

— Так, — сказал я, когда пауза между выкриками оказалась достаточно длинной. — Условия вы знаете. Предметы забирайте, каждый свой.

Я открыл крышку.

Игорь потянулся к броши первым. Снял ее с бархата, приколол к лацкану. Наталья взяла кулон, повертела в пальцах и надела на шею, спрятав под воротник. Алексей подцепил перстень, надел на безымянный палец, поморщился и переодел на мизинец.

— Шкатулку я забираю, — сказал Алексей.

— Нет, — сказал Игорь. — Она останется здесь.

— С какой стати ей здесь оставаться?

— С такой, что здесь она на нейтральной территории. А у тебя дома окажется в твоем шкафу, и концов потом не найдешь. Тем более что предметы исчезают и возвращаются в шкатулку, если их снять.

— Ну хорошо, — голос Алексея стал громче. — А если этот лавочник решит, что шкатулка стоит больше, чем его совесть?

Под ногами едва заметно дрогнул пол.

— Шкатулка останется в лавке, — сказал я с нажимом. — Так решил Игорь, который является нашим основным заказчиком, и так будет справедливо для всех.

— Кто вас… — начал Алексей, но запнулся.

— Шкатулка останется в лавке, — повторил я тем же тоном. — Если что, вы всегда сможете вернуться сюда. Мы не собираемся сбегать и закрываться из-за вашего наследства.

Алексей посмотрел на меня. Потом на Игоря. Потом на Наталью: та разглядывала кулон и не подняла головы.

— Ладно, — сказал Алексей после паузы. — Временно.

— Временно, — согласился я.

Трое поднялись. У двери Игорь задержался.

— Мы вернемся, когда выполним условия, — сказал он.

— Когда хотя бы один из вас выполнит, приходите, чтобы я узнал и сообщил остальным, когда они придут.

Алексей уже стоял на пороге.

— Не затягивайте, — бросил он брату и сестре, и быстро вышел, не оборачиваясь.

Наталья молча кивнула мне и пошла следом. Игорь вышел последним. В торговом зале стало тихо.

Лиза в раме сделала медленный пируэт.

[Какое занятное семейство.]

— Да уж…

Белозеров пришел на следующий день, один, ближе к вечеру. Сел на стул, положил руки на колени и несколько секунд смотрел на прилавок.

— Я не смог, — сказал он.

— Что именно?

— Задание. Условие деда. Я знаю, кого мне нужно простить. И я не могу.

Я подождал. Он потер ладонью затылок и заговорил, не глядя на меня.

— Мне было четырнадцать, когда мать ушла от отца. Ушла к другому мужчине. Отец подал на развод. Потом начал пить. Через год его было не узнать.

Он помолчал.

— Когда мне исполнилось пятнадцать, дед забрал меня к себе. Алексей уже жил отдельно, Наталья к тому времени вышла замуж. А я остался с дедом. Я… я не видел ее с пятнадцати, когда был суд об опеке. Не хотел видеть. Я хотел пойти к ней вчера. Стоял на улице, где она живет, под ее окнами. И будто врос в землю. Так и не смог решиться.

Игорь поднял голову и посмотрел на меня. Глаза были красными.

— Петр Алексеевич. Я пришел просить вас пойти со мной.

Я выдержал паузу.

— К матери? — уточнил я.

— Да. Я понимаю, как это звучит. Взрослый мужчина просит незнакомого человека сходить с ним к маме. Но я правда не могу. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто не даст мне уйти.

Просьба была из тех, от которых легче отказаться, чем согласиться. Игорь был старше моего нынешнего тела на три года. Но он пришел не к возрасту, а к человеку, который один раз уже не отвернулся.

— Хорошо, — сказал я. — Когда?

— Сейчас. Если можно. Пока я не передумал.

Я вздохнул, помолчал немного, потом кивнул. И мы отправились в путь.

Кленовая улица, на которой жила мать троицы, оказалась тихой, с невысокими домами в два и три этажа, с палисадниками за чугунными оградами. Район был средний: не бедный, не богатый, тот, где живут люди, которым хватает на спокойную жизнь и не хватает на все остальное.

Белозеров остановился у подъезда четырехэтажного дома с желтой штукатуркой. Посмотрел вверх и я увидел, как он сглотнул.

— Третья квартира, — сказал он. — Второй этаж.

— Идемте.

Мы поднялись. Лестница была чистой, пахла мастикой и слегка капустой. Игорь встал перед дверью и замер. Рука была вытянута, но до звонка не дотягивалась.

— Игорь, — сказал я негромко.

Он вздрогнул и позвонил.

За дверью послышались шаги. Дверь открыла женщина чуть за пятьдесят, невысокая, полноватая, в домашнем платье и вязаной кофте. Лицо у нее было обычное, мягкое, с морщинами у глаз. Она увидела моего клиента и замерла, держась за дверную ручку.

— Игорь, — удивилась она.

Он молчал. Я видел, как у него дернулась скула.

— Добрый день, — сказал я. — Меня зовут Петр Воронов, я знакомый вашего сына. Игорь хотел вас навестить.

Женщина перевела взгляд на меня, потом снова на него.

— Проходите, — она отступила в сторону. Голос у нее дрогнул на втором слоге. — Проходите, пожалуйста.

Квартира была маленькой, но чистой. Прихожая с вешалкой, из которой виднелась кухня и дверь в комнату. На полке у входа стояла фотография в рамке: мальчик лет десяти, темноволосый, с поднятым подбородком. Игорь прошел мимо фотографии, не взглянув.

Мы сели в кухне. Мать суетилась у плиты, ставила чайник, доставала чашки. Руки у нее заметно тряслись. Игорь сидел прямой, как палка, смотрел в стол и молчал.

— Как ты? — спросила мать, поставив перед ним чашку.

— Нормально, — ответил он.

Тишина.

— Игорь, — начала она. — Я так рада, что ты…

— Не надо, — оборвал он. Голос вышел резким, он сам вздрогнул от собственного тона.

Мать села напротив и сложила руки на столе. Я сидел сбоку, у стены, и старался занимать как можно меньше пространства.

— Мне дед оставил кое-что, — сказал Игорь, глядя мимо нее. — С условием. Я должен… — он запнулся. — Мне нужно…

Фразу он не закончил. Сжал кулаки, положил их на стол и уставился на собственные костяшки.

— Игорь хочет сказать, — вмешался я, — что он приехал, потому что дед Николай считал важным, чтобы вы поговорили. И Игорь с ним согласен. Иначе его бы здесь не было.

Он коротко кивнул, не поднимая головы.

Мать посмотрела на меня, потом на сына. Подбородок у нее задрожал.

— Я знаю, что ты злишься, — сказала она тихо. — Я знаю, за что. И я не прошу, чтобы ты…

— Я не злюсь, — сказал Игорь, и было слышно, насколько он на самом деле зол. — Я просто не понимаю, как ты могла.

— Игорь…

— Отец из-за тебя спился. Из-за тебя. Из-за тебя наша семья окончательно развалилась. Он был нормальным человеком, пока ты не решила, что тебе мало.

Он говорил тихо, и от этого было хуже, чем если бы кричал.

Мать сидела и слушала. Не перебивала. Не оправдывалась. На щеках у нее были мокрые дорожки, но голову она держала прямо.

Игорь выговорился минут за пять. Замолчал. Дышал тяжело, руки на столе сжимались и разжимались. Я подождал.

— Я не буду объяснять, почему я ушла, — сказала мать. — Ты не хочешь этого слышать, и я понимаю. Но я хочу, чтобы ты знал одно: я ни одного дня не переставала жалеть о том, что случилось с отцом. И ни одного дня не переставала думать о тебе.

Белозеров поднял голову.

— Десять лет, — сказал он. — Ты могла прийти.

— Я приходила. И не раз. Николай Игнатьевич не пускал меня на порог.

Игорь моргнул. По лицу было видно, что об этом он не знал.

— Я не говорю, что прощаю, — сказал он наконец. Голос был хриплым. — Я не могу этого сказать. Но я пришел. И я больше не хочу делать вид, что тебя не существует.

Мать встала. Обошла стол и остановилась рядом с ним. Он не отодвинулся. Она обняла его. Он сначала сидел не шевелясь, потом медленно поднял руки и положил их ей на спину.

Я смотрел в окно.

На лацкане Игоря брошь в форме трости вспыхнула на секунду голубоватым светом, ярким и чистым, и погасла. Мать не заметила: она прижималась к сыну и плакала, беззвучно, только плечи вздрагивали. Игорь заметил, опустил взгляд на лацкан, потом посмотрел на меня. Я чуть кивнул.

Условие было выполнено.

Мы ушли через полчаса. Игорь сказал матери, что зайдет еще, и встал. У двери мать взяла его за руку и сжала.

— Спасибо, — сказала она, глядя на меня.

— Это его заслуга, — ответил я. — Я просто стоял рядом.

На улице Игорь остановился и потер лицо ладонями.

— Сейчас, — сказал он. — Минуту.

Я подождал. Вечер был теплый, пахло цветущими каштанами и жареной рыбой из соседнего двора. Мимо проехал извозчик, колеса простучали по мостовой.

— Спасибо, — сказал он, опуская руки.

— Я уже сказал, не за что. Вы все сделали сами.

Он криво усмехнулся, и я впервые увидел, что у него есть ямочка на левой щеке.

— Брошь светилась, — сказал он.

— Я заметил. Это значит, что ваше условие принято. Осталось двое.

Белозеров кивнул.

— Петр Алексеевич, если будет что-то известно про Алексея или Наташу, сообщите мне? Адрес я оставлю.

— Договорились, — ответил я.

Он записал адрес на клочке бумаги, протянул мне и пошел вдоль улицы, чуть сутулясь, но легче, чем час назад. Заплатка на его локте мелькнула в свете уличного фонаря и пропала за поворотом.

Наталья пришла через два дня.

Утром того дня шел мелкий дождь, и набережная блестела, как натертый паркет. Торговля шла вяло: два мелких клиента до обеда, оба ушли без покупок. Сема протирал витрины по второму заходу, Ася перебирала артефакты на нижних полках. Я занимался расшифровкой в кабинете, когда снизу звякнул колокольчик.

Наталья стояла у прилавка, держа в руках зонтик, с которого капало на пол. Темное платье было другим, попроще, но воротник по-прежнему был высоким. На шее под ним угадывался кулон.

— Добрый день, — сказала она. — Я пришла одна. Без братьев.

— Вижу. Присаживайтесь.

Она села и положила зонтик на колени. Помолчала, собираясь с мыслями. Ася вышла из-за стеллажа, окинула Наталью взглядом и без лишних слов ушла наверх.

— Мне нужна помощь, — сказала Наталья. — Свое задание я знаю. Дед говорил о нем абстрактно, но я поняла, что он имел в виду.

— Что именно? — уточнил я.

Наталья посмотрела на свои руки.

— Мне нужно уйти от мужа.

Я ждал. Она подняла правый рукав. На предплечье были два синяка, один свежий, второй желтоватый, сходящий. Опустила рукав и разгладила ткань привычным, отработанным движением.

— Он пьет, — сказала она ровно. — Почти каждый день. Когда пьет, становится злым. Когда трезвый, просит прощения. Потом пьет снова.

— Давно?

— Три года. Сначала редко. Потом чаще. Я говорила деду, просила помочь, он отвечал: «Решай сама, Наташа. Ты взрослая». А я не могла. Все время находила причину остаться: не готова, не время, некуда идти, может, изменится.

Она замолчала.

— Я хочу уйти, — сказала она. — Воспользоваться заданием деда, как поводом хотя бы для себя. Пока решимость не пропала. Но мне нужен кто-то с собой. На случай, если он полезет. Я… я его боюсь.

Я посмотрел на нее. Темное платье с высоким воротником, закрывающим шею. Привычка прятать руки. Голос ровный, потому что давно научилась скрывать истинные эмоции.

— Подождите минуту, — сказал я.

Затем поднялся по лестнице и нашел Сему на кухне.

— Надень что-нибудь приличное, — сказал я. — Пойдешь со мной. Можем встрять в небольшие неприятности.

Сема поставил кружку.

— Понял, — сказал он и пошел переодеваться.

Затем мы вышли и отправились вместе с девушкой.

Квартира Натальи находилась в доме через три квартала от нашего канала, на четвертом этаже.

Наталья поднималась по лестнице медленно, с каждой ступенькой все медленнее. На третьем этаже она остановилась и прислонилась к стене.

— Я не могу, — сказала она. — Мне плохо от одной мысли, что он там и что я собираюсь сделать.

— Может… — начал я.

— Что?

— Может, вам плохо. А может, вы через десять минут выйдете из этой квартиры свободным человеком. Оба варианта возможны. Но второй наступит только если вы поднимитесь на один этаж.

Наталья посмотрела на меня, потом на Сему. Сема стоял молча, сложив руки на груди.

— Ладно, — сказала она и пошла вверх.

Она открыла дверь. Квартира была двухкомнатной, маленькой, с низкими потолками. Пахло табаком и чем-то кислым. В углу прихожей стояли пустые бутылки, составленные в ряд.

Из комнаты раздался голос:

— Это ты? Где тебя носит?

— Это я, — ответила Наталья. Голос у нее стал другим: тоньше, тише.

Муж вышел в прихожую. Мужчина лет тридцати пяти, невысокий, но широкий, в расстегнутой рубашке, с покрасневшим лицом. Увидел меня и Сему и остановился, придерживаясь рукой за косяк.

— Это еще кто? — спросил он, и взгляд у него стал мутным от злости.

— Мои знакомые, — сказала Наталья. — Я пришла за вещами.

— За какими еще вещами? Ты никуда не пойдешь.

— Я ухожу, — сказала она, и я услышал, как ее голос дрогнул.

Муж шагнул вперед, и Наталья отступила к стене, вжавшись в обои. Привычное движение: она даже не задумалась, тело сработало само.

— Убирайтесь оба, — сказал муж мне и Семе. — Это мой дом.

— Мы подождем, пока Наталья соберет вещи, — сказал я.

— Какого…

Он двинулся ко мне. Сема сделал один шаг, перехватил его руку и развернул. Движение было быстрым и спокойным, почти будничным. Через секунду муж лежал лицом в пол, а Сема сидел у него на спине, придавив обе руки к полу. Лицо у Семы при этом было совершенно безмятежным.

Муж заорал. Скорее от злости, чем от боли. Ногами бил по полу, пытался извернуться, но под Семой, который был на голову выше и на двадцать килограммов тяжелее, это было бесполезно.

— Наталья, — сказал я. — Это, возможно, единственный момент, когда вы можете сказать ему все, что хотели.

Наталья стояла у стены, прижав ладони к груди. Смотрела на мужа, лежащего на полу, и на Сему, который держал его с такой же легкостью, с какой утром протирал витрины.

— Наталья, — повторил я мягче.

Она опустила руки. Выпрямилась. Подошла ближе на два шага, так, чтобы муж мог ее видеть.

— Я ухожу, — сказала она. — Я подам на развод. И я напишу заявление о побоях, потому что должна была сделать это три года назад.

Муж дернулся и выругался. Сема чуть усилил хватку.

— Мне плевать, что ты думаешь обо мне, — продолжила Наталья. Голос у нее окреп, как будто с каждым словом прибывало воздуху. — Мне плевать, что ты будешь говорить соседям. Мне плевать на твои извинения утром и на твои кулаки вечером. Я должна была уйти давно, и единственное, о чем я жалею, это что не ушла раньше.

Кулон на ее шее вспыхнул зеленым. Наталья вздрогнула, посмотрела вниз, потом на меня.

— Это нормально, — сказал я. — Условие выполнено.

Наталья стояла еще несколько секунд, глядя на затухающий свет кулона. Потом прошла мимо мужа в комнату. Я слышал, как она открывает шкаф, снимает вешалки, складывает вещи.

— Вы не имеете права! — орал муж с пола. — Я вызову стражу!

— Вызывайте, — сказал я. — Мы как раз объясним им про синяки на руках и шее вашей жены.

Он заткнулся.

Наталья вышла через десять минут с одной сумкой, пусть и большой. Немного вещей для целой жизни. Сема отпустил мужа, встал и отряхнул колени. Муж остался лежать, уткнувшись лбом в пол.

Мы вышли и закрыли дверь. На лестнице Наталья прислонилась к перилам и закрыла глаза.

— Я не верю, что я это сделала, — сказала она.

— Сделали, — кивнул я.

— Мне нужно написать заявление. Сегодня. Пока не передумала.

— Я провожу, — сказал я. — Сема, вернись в лавку, скажи Асе, что я задержусь.

Сема кивнул и ушел вниз по лестнице. Наталья выдохнула, подхватила сумку и пошла следом. У выхода из подъезда она обернулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Это ваша заслуга, — ответил я. — Все, что я сделал, это поднялся на четвертый этаж. Даже Сема сделал больше меня.

Мы дошли до ближайшего участка стражи за три квартала. Наталья зашла внутрь, я подождал на лавочке. Вышла она через сорок минут, с заплаканными глазами и квитанцией в руке.

— Готово, — сказала она.

— Есть где ночевать?

— Поеду к подруге. Дальше разберусь.

Она протянула мне руку. Я пожал.

— Петр Алексеевич, — сказала она. — Если увидите Игоря, передайте, что я справилась.

— Передам, — пообещал я.

Она подняла зонтик, хотя дождь давно кончился, и пошла по мокрой мостовой. Я постоял минуту, глядя ей вслед, и отправился в лавку.

Прошло еще два дня. Спокойных, рабочих. Утром Сема готовил завтрак, потом мыл зал, потом слонялся, ища дело. Ася торговала, перебирала инвентарь и делала вид, что Семы не существует. Я занимался расшифровкой и принимал клиентов. Лиза в раме танцевала свои пируэты и следила за входной дверью. Обычная жизнь.

Я успел написать Игорю короткую записку о том, что два условия из трех выполнены. Его и Натальи. Осталось условие Алексея: проявить мягкость.

На третий день, ближе к полудню, колокольчик звякнул.

Алексей Белозеров вошел в торговый зал. Но он бы не один. С ним были двое мужчин.

Оба были крупные, плечистые, одетые без претензий: темные куртки, тяжелые ботинки. Один встал у двери, второй, чуть в стороне, у витрины. Встали так, что перекрыли выход.

Алексей подошел к прилавку, за которым я стоял, подсчитывая доходы и расходы за прошлую неделю. Перстень поблескивал на его мизинце.

— Добрый день, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответил Алексей. Без улыбки, без предисловий.

— Чем могу помочь? — спросил я.

Алексей положил руки на прилавок.

— Я пробовал выполнить задание деда. Не вышло.

— Бывает. Эти вещи не всегда даются с первого раза.

— Я не закончил. Не вышло, и я подумал: а зачем? Зачем выполнять условия мертвеца, если можно решить все проще? Шкатулку можно вскрыть. Любой замок открывается, если знать, как подойти.

— Алексей, — сказал я. — Ваш брат и сестра выполнили свои условия. Осталось ваше. Я рекомендую вам попробовать еще раз.

— Я не собираюсь пробовать еще раз. Я пришел забрать шкатулку, — заявил он.

— Шкатулка остается в лавке. Мы об этом договорились.

— Договорились вы с Игорем. А Игорь, при всем уважении, не решает за всю семью.

Алексей выпрямился. Двое у двери одновременно сделали по шагу вперед.

— Ну что, — сказал Алексей. — Как решим вопрос?

Глава 2

Двое у двери стояли так, чтобы перекрывать выход. Алексей положил руки на прилавок. Лиза в раме на стене замерла, следя за происходящим.

Я внимательно посмотрел на Алексея.

— Вы понимаете, что если шкатулку просто разбить, артефакты, скорее всего, потеряют силу? — спросил я. — Арбитражные ларцы так устроены: повреждение корпуса обрывает контуры. Останется три мертвых украшения, и всё.

— Скорее всего, — повторил Алексей. — Значит, не наверняка.

— Не наверняка. Но я бы не стал рисковать тремя артефактами по триста тысяч каждый ради проверки.

Алексей чуть прищурился. Цифра его задела, я это видел по тому, как дернулись уголки рта. Девятьсот тысяч, суммарно, были деньгами даже для человека в хорошем костюме.

— Я не против вернуть шкатулку, — продолжил я. — Но она была оставлена мне на хранение вашим братом, Игорем. Если он подтвердит, что хочет ее забрать, я отдам без вопросов. Позовите его сюда, и мы решим.

— Я не собираюсь звать Игоря, — сказал Алексей. — Я пришел решить вопрос сам.

— Решить, — повторил я. — С двумя помощниками и без разговоров.

Один из мужчин у двери переступил с ноги на ногу. Второй, пониже, с мятым, тяжелым лицом, покосился на картину Лизы с нехорошим выражением.

— Да, решить, — подтвердил Алексей, и тон его мне не понравился.

Наверху скрипнула половица. Через пару секунд в лавку с улицы неторопливо вошел Сема. Он протирал окна снаружи и получил послание от Лавки, что трое вошедших мужчин пришли не чайник себе выбрать.

Прошел мимо мужчин и Алексея, не удостоив их взглядом, и встал рядом со мной перед прилавком, выпрямившись во весь рост. Руки скрещены на груди. Его макушка находилась вровень с верхней полкой.

Следом, не спеша, со второго этажа сошла Ася. Остановилась на середине лестницы. Протянула правую руку ладонью вверх. На ладони вспыхнуло синее колдовское пламя, ровное и яркое, отбросившее на стены и потолок пляшущие тени. Лицо у Аси при этом было нарочито скучающее.

Последней в движение пришла Лиза. Танцовщица в красном платье начала крутить пируэты, быстрее и ярче, чем когда-либо, рама мелко задрожала на стене, и из картины раздался тонкий женский крик, негромкий, но пронизывающий, от которого по спине бежали мурашки. Мужчина с мятым лицом отшатнулся от витрины, врезавшись плечом в дверной косяк.

Видимо, Лавка хорошо напитала Лизу энергией. Раньше она так не умела.

— Алексей, — сказал я. — Вы, конечно, можете попытаться забрать шкатулку. Но тогда мы будем вынуждены защищать свое имущество, и за последствия для вас и ваших спутников я не ручаюсь. А хуже всего то, что это почти наверняка будет расценено всего лишь самообороной.

Тишина, только пламя на ладони Аси едва потрескивало. Да эхо от женского крика звено в ушах.

Алексей стоял неподвижно. Я видел, как он считает: великан у прилавка, колдунья на лестнице, портрет, от которого один из его людей вжался в стену. Расчет был далеко не в его пользу, и Алексей, при всей своей жесткости, дураком не был.

— Проваливайте, — сказал он мужчинам, не оборачиваясь. — Попробуем решить вопрос по-другому.

Мятолицый не заставил себя просить дважды. Дверь за ним закрылась раньше, чем замолк колокольчик. Второй помедлил, посмотрел на Алексея, потом на Сему и тоже вышел.

— Разумно, — сказал я. — Сема, Ася, спасибо. Можете вернуться к делам.

Ася погасила пламя, повернулась и пошла обратно по лестнице. На середине обернулась, окинула Алексея взглядом, и в этом взгляде было ровно одна фраза: «Только попробуй еще раз».

Сема постоял еще пару секунд, после чего отошел к полкам, решив все-таки перестраховаться. Лиза в раме успокоилась, сделала медленный пируэт и замерла, чуть наклонив голову.

— Присядьте, — сказал я.

Алексей посмотрел на стул. Потом на меня. Сел всё-таки. Руки положил на колени, спина прямая, подбородок приподнят. Даже в проигрыше он держал осанку, и за это я мог его если не уважать, то хотя бы не списывать со счетов.

— Что за задание было у деда, — спросил я, — что вы предпочли ему грабеж?

Алексей молчал. Из-за стелажа раздался кашель: Сема ненавязчиво напоминал о том, что никуда не ушел.

— Мягкость, — сказал Алексей наконец. Слово прозвучало будто плевок. — Я должен проявить мягкость к тому, о ком не могу думать без злобы. Дед конкретно не сказал, к кому. Но я знаю.

— К кому? — меня интересовал именно этот вопрос, а про мягкость я и так знал.

Алексей потер переносицу. Жест был неожиданно уставшим для человека, который минуту назад был готов к драке.

— К отцу.

Я ждал.

— Отец — наследственный дворянин, точнее из разорившегося рода, если это еще кому-то интересно. Был им. Но от его знатной фамилии давно ничего не осталось, — Он замолчал, подбирая слова.

Я не торопил. За шестьдесят лет за прилавком я научился одной простой вещи: когда человек собирается рассказать о том, что его мучит, самое полезное, что можно сделать — это молчать и ждать.

— Когда мать ушла от него, отец сломался. За год из нормального человека превратился в то, что вы видите в канавах у вокзала. Пил. Потом пил больше. Потом потерял работу, потому что ни один человек не станет держать управляющего, который к полудню не может стоять. Дом продали за долги. Наследственный титул не кормит. Сейчас он откровенный бомж, по-другому не скажешь.

Алексей говорил ровно, без надрыва, перечисляя факты. Но пальцы на колене были сжаты.

— Наташа дает ему денег каждую неделю. Жалеет, хотя ей самой вряд ли хватает. Он приходит, она дает. Я знаю, потому что он приходит и ко мне, но я его всегда гоню взашей.

Алексей сжал кулак.

— Я презираю его за слабость. За то, что он сдался, — продолжал он. — У него были дети, была фамилия, было положение, и он все это выбросил, потому что жена изменила. Люди переживают и куда худшее и не превращаются в животных.

Он произнес последнее слово тихо, но с такой концентрацией отвращения, что по звуку можно было догадаться, сколько раз он повторял его про себя.

— Вы пробовали выполнить задание? — спросил я.

— Пробовал, — ответил Алексей. И по тому, как он это произнес, я понял, что продолжение будет скверным. — Нашел его в ночлежке на Портовой. Привел к себе домой. Хотел одеть, отмыть, посадить за стол, поговорить по-человечески. Ушел в другую комнату подобрать ему что-нибудь из одежды, не было меня минут пять.

Алексей замолчал. Скула у него ходила ходуном.

— За пять минут он нашел шкаф с бутылками, выломал дверцу, разбил две бутылки об пол, третьей кинул в мою собаку.

— В собаку? — вскинул я бровь.

— Да, Дужа. Ей уже девять. Ребро ей сломал. Четвертую бутылку влил в себя и полез на подоконник. Я вернулся на грохот, он уже наполовину висел на улице. Третий этаж. Я оттащил его от окна, а потом…

Он не закончил. Но было понятно.

— А потом вышвырнул, — сказал я.

— Вышвырнул, — кивнул Алексей. Ни тени раскаяния на его лице не было.

За окном по набережной проехала повозка, колеса простучали по мостовой.

— Понимаю, — сказал я. — Человек, который бьет бутылкой собаку, и у меня не вызывает нежных чувств. Но это не причина приходить ко мне с двумя головорезами.

— Я не собираюсь извиняться, — сказал Алексей.

— Я и не прошу. Я прошу подумать.

— О чем?

— А что если мягкость, о которой говорил ваш дед — это не помощь?

Он посмотрел на меня.

— Вы всю жизнь решаете проблемы силой, — продолжил я. — Когда отец вас разочаровал, вы его вышвырнули. Когда шкатулку не отдали, вы привели людей. Ваш инструмент — это кулак, голос, давление. Ваш дед это знал. И задание, которое он вам дал, как мне кажется, не в том, чтобы помочь отцу. Помочь вы могли бы ему в той же манере, просто впихнув денег, как подачку.

— Тогда в чем?

— Нужно поговорить с ним. Откровенно. Высказать все, что накопилось. Не кричать, не бить. Сесть напротив и сказать ему в лицо то, что вы носите в себе. Это и есть мягкость для человека, который привык решать все ударом.

Алексей смотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить разговором перелом.

— Поговорить, — повторил он и слегка скривился.

— Поговорить. Два условия из трех уже выполнены. Игорь простил мать, Наталья ушла от мужа. Осталось ваше. Я не обещаю, что разговор поможет. Но хуже, чем сейчас, уже не будет.

— Вы не знаете моего отца.

— Не знаю, — подтвердил я. — Но уже понял, что ваш дед не ставил невозможных условий. Он был жесткий, но справедливый. И если бы он считал вашего отца безнадежным, он не привязывал бы к нему ваше задание.

Алексей молчал. Барабанил пальцами по колену. Перстень тускло поблескивал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я попробую. Но если вы думаете, что я пойду за ним в ночлежку, то вы ошибаетесь. Я его увижу и поколочу раньше, чем он откроет рот.

— Я найду его сам, — сказал я, решив увидеть конец этой истории уже чисто из любопытства. — Приведу сюда, приведу в порядок. Вам останется только прийти и поговорить.

Алексей посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Впервые без вызова, без привычки давить. Он пытался понять, есть ли подвох, и не находил.

— Зачем вам это? — спросил он.

— Потому что шкатулка стоит у меня на полке, занимает место, вы с братьями и сестрой постоянно наведываетесь. Но лишней платы я от вас не прошу. И мне хотелось бы, чтобы все три условия были выполнены, и дело наконец закончилось.

Ответ был достаточно прагматичным, чтобы Алексей ему поверил. Люди вроде него не доверяют альтруизму, но прагматику понимают.

— Он обитает в ночлежке на Портовой, — сказал Алексей. — Бывший дом Скрябиных, теперь там богадельня. Невысокий, худой, волосы седые, борода клочками, волосы он не стрижет, но завязывает в пучок. Обычно сидит у входа и просит мелочь. Его там все знают. Иван Белозеров.

— Завтра вечером приведу его, — пообещал я. — Приходите к семи.

Алексей кивнул и встал. Постоял, будто хотел что-то добавить. Потом кивнул и вышел. Колокольчик звякнул.

[Интересно, у них в семье вообще кто-нибудь умеет нормально прощаться?]

— Похоже, что нет. И это наследственное, — ответил я.

Утром я оставил Асю за главную и пошел на Портовую, снова с Семой.

Парень шагал рядом, засунув руки в карманы. День был облачный, но теплый, пахло горячим хлебом из пекарни Матвеевых. Мы перешли через горбатый мост, свернули на набережную и двинулись к порту.

Ночлежку мы нашли без труда. Двухэтажное здание из серого камня, с облупившейся штукатуркой и выбитым окном на втором этаже, затянутым рогожей. У крыльца на перевернутом ящике сидел мужчина и грел руки о жестяную кружку, хотя утро было совсем не холодным.

Невысокий, худой, в пальто, которое давно перестало быть таковым и превратилось в набор лоскутов. Волосы были серо-белыми, местами свалявшимися в колтуны, но связанными на голове в бесформенный пучок.

Похоже, нам даже не придется внутрь заходить, что меня, признаться, радовало.

Лицо у него было землистое, впалое, с красными прожилками на носу и щеках. Когда-то, возможно, это лицо было породистым: остатки прежней стати проглядывали в линии скул и переносицы, в высоком лбе и посадке глаз.

— Иван Николаевич? — спросил я.

Мужчина поднял голову. Глаза были мутными, с желтыми белками.

— А вы кто? — хрипло спросил он.

— Петр Воронов. У меня к вам дело.

— Дело, — повторил Иван. — Ко мне. Дело?

Он усмехнулся, обнажив неровные, пожелтевшие зубы, из которых отсутствовал каждый третий. Потом посмотрел на Сему, стоявшего за моей спиной, и усмешка погасла.

— Какое дело?

— Мне нужно, чтобы вы пошли со мной. Вымоетесь, переоденетесь и поговорите с одним человеком, — обозначил я.

— С кем?

— Узнаете на месте.

Иван почесал подбородок. Ногти у него были черными, обломанными до мяса.

— А мне за это что будет?

— Бутылка водки, — сказал я наобум.

Иван встал с ящика. Кружку поставил на крыльцо, аккуратно, двумя руками.

— Идемте, — сказал он.

За бутылку водки этот человек пошел бы, видимо, куда угодно и с кем угодно, и от этой мысли мне стало нехорошо. Но вариантов не было.

Мы пошли обратно. Иван шел рядом, мелко и часто перебирая ногами, шаркая подошвами по мостовой. Пах он так, что Сема, шагавший с другой стороны, незаметно дышал через рот. Прохожие обходили нас по широкой дуге. Одна женщина прижала платок к лицу и ускорила шаг.

В лавке пахло кашей и свежим хлебом. Ася, стоявшая за прилавком, при виде Ивана подняла бровь, посмотрела на его пальто, на его лицо и открыла рот. Потом закрыла, молча и быстро ушла наверх. Лиза в раме только лишь проводила Ивана взглядом.

— Сема, — начал я. — Бери его и в ванную.

— Куда это? — забеспокоился Иван. Покрутил головой, оценивая обстановку: прилавок, полки, лестницу. — Вы вообще-то обещали водку!

— Сначала помоетесь.

— Я не собираюсь…

Сема взял Ивана за шиворот одной рукой. Иван дернулся, попытался вырваться, но с тем же успехом мог бы вырываться из тисков. Сема повел его к двери в ванную комнату, придерживая на расстоянии вытянутой руки.

Я снял пиджак, жилет, повесил на крючок у прилавка и закатал рукава. Потом пошел следом.

Ванная в лавке была небольшой, но очень качественно сделанной. Душевая кабина с высокими бортами и отличным напором была нам сейчас как нельзя кстати. Сема запихнул Ивана внутрь кабины прямо в одежде, и я открутил кран.

Вода ударила ледяной струей из лейки в моих руках. Иван взвыл, попытался выбраться, вцепившись в края ванны, но Сема держал его за плечо одной рукой.

— Холодная! — заорал Иван. — Вы с ума сошли!

Лада, видимо, решила внести свой вклад: я почувствовал, как температура воды упала еще на несколько градусов, почти достигнув нуля. Иван задохнулся и замолчал, пытаясь справиться с обледенением. По дну ванны текла серо-бурая вода.

— Стой спокойно, — сказал Сема. Иван снова попытался вылезти. Сема отвесил ему звонкую пощечину: не сильную, но точную, такую, от которой звенит в ушах и пропадает желание спорить.

Иван осел в ванне, моргая.

— Еще раз? — спросил Сема.

Иван молча замотал головой.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Иван Николаевич. Вот мыло, вот мочалка. Раздевайтесь, одежду кидайте на пол. Ее мы выбросим. Мойтесь. Три раза с мылом. Так тщательно, как сможете. Когда закончите, постучите.

Иван открыл рот, снова закрыл. Посмотрел на мыло, на мочалку, на Сему, который стоял у ванны, скрестив руки, и всем своим видом показывал, что готов выдать еще одну пощечину при первой необходимости.

— А водка? — спросил Иван жалобно.

— После, — ответил я.

Сема вышел в коридор. Я за ним. Дверь оставили приоткрытой: Сема встал рядом, подпирая стену плечом. За дверью слышался плеск воды и невнятное бормотание.

На кухне я поставил чайник и сел за стол, вытирая руки полотенцем. Рукава были мокрые до локтей.

Ася заглянула через пару минут. Посмотрела на мои мокрые рукава и на чайник.

— Он помылся? — поинтересовалась она.

— Моется, — ответил я.

— Пахнет так, что у меня уже при открывании двери в зал глаза заслезились, — сообщила Ася. — Клиентов сегодня не будет — гарантирую.

— Представь, каково Семе, — усмехнулся я.

— Сема большой. Переживет.

Она налила себе чаю и села напротив.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я.

— Нет, — отрезала она.

— Ты еще не знаешь, о чем я попрошу.

— Я примерно догадываюсь. И ответ: нет.

— Его нужно постричь.

Ася поставила кружку.

— Я колдунья. Не парикмахер. И ты это знаешь.

— Ася, — мягко продолжил я.

— Я не буду стричь… этого. Нет, и всё тут!

— Ты будешь стричь человека, которому нужна помощь. Человека, у которого трое взрослых детей и ни одного, кто готов взять ножницы. Я не прошу фигурную стрижку. Просто приведи его в божеский вид. Пятнадцать минут работы.

Ася выдержала мой взгляд секунд пять. Потом фыркнула, встала, развернулась и пошла за ножницами. Я допил чай.

Снизу донесся голос Семы. И когда Иван вышел, завернутый в полотенце, он выглядел уже не так отталкивающе. Но без одежды стало куда более очевидно его физическое состояние. Кожа осталась землистого цвета даже после того, как была смыта вся грязь, ребра проступали под тонкой кожей, остро торчали ключицы.

Сема принес свою одежду: тренировочные штаны и льняную рубашку. На Иване, который был ниже на голову и вдвое уже в плечах, штаны болтались мешком, а рубашка висела до середины бедра. Впрочем, это уже были тонкости. Подвязали веревкой на поясе, подвернули на рукавах — пойдет.

Ася вошла с ножницами, расческой и тряпкой. Расстелила тряпку на полу, поставила табурет, окинула Ивана взглядом.

— Садитесь, — сказала она тоном, который приберегала для ОБЛИКа.

Иван смирно сел. Ася начала стричь. Резала быстро, коротко, без церемоний, отбрасывая пряди на тряпку. Ножницы щелкали ровно, прядь за прядью, и под слежавшимися колтунами обнаружились вполне нормальные, хоть и седые, волосы.

Лицо у Аси было каменным. Когда Иван попытался повернуть голову, она молча вернула ее на место двумя пальцами.

Закончив, она протянула ему бритву.

— А зеркало? — попросил он.

— В ванной

Иван побрился, порезавшись несколько раз, заклеил порезы клочками бумаги и посмотрел на свое отражение. Замер. Впервые за все время я увидел на его лице что-то, кроме тупого ожидания выпивки.

Он смотрел на себя так, будто пытался вспомнить, где видел этого человека раньше. Промелькнуло и пропало, но на секунду это был кто-то другой.

Сема отвел его на кухню и поставил перед ним тарелку каши с маслом и кусок хлеба с салом. Иван ел жадно, быстро работая ложкой и подбирая крошки со стола пальцем.

Сема стоял рядом, скрестив руки, и смотрел с недобрым выражением. Я знал, о чем он думает, Сема меня вчера после ухода Алексея раз пять, наверное, успел спросить: «Нет, ну как можно, собаку⁈». Уверен, если бы Иван оказался более буйным, Сема отвесил бы ему еще несколько увесистых пощечин с максимальным удовольствием.

Наевшись, Иван откинулся на стуле и посмотрел на меня.

— Водку когда дадите? — со всей серьёзностью спросил он.

— Водки не будет, — сказал я.

Лицо Ивана изменилось. Мутные глаза сузились, рот приоткрылся.

— Вы обещали! — процедил он.

— Обещал. И соврал. Мне нужно было, чтобы вы пошли со мной, и я сказал то, что подействовало бы. Прошу прощения.

— Вы… вы… — он начинал злиться.

— Но, — продолжил я, — вы сейчас чистый, стриженый, бритый и сытый. Это больше, чем вы получили за последний месяц. И человек, с которым вам предстоит поговорить, заслуживает того, чтобы вы выглядели по-человечески.

Иван посмотрел на Сему. Видимо, прикинул свои шансы на скандал и решил, что шансов нет.

— Ладно, — сказал он. — Что это за человек?

— Скоро узнаете. Сидите здесь, ешьте, пейте чай. Никуда не уходите.

— А если уйду, то что?

— Тогда уйдете. Я вас не держу. Но тогда не будет ни еды, ни чистой одежды, ни крыши.

Иван посмотрел в окно. Потом на тарелку. Потом на чайник, из которого шел пар.

— Ладно, — повторил он.

Я вышел из кухни. В коридоре Ася ждала, привалившись к стене.

— Зачем ты все это делаешь? — спросила она негромко.

— Потому что кто-то должен.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она посмотрела на меня, покачала головой и ушла к себе. Я спустился в торговый зал, сел за прилавок и стал ждать.

К семи вечера Иван сидел на стуле в торговом зале.

Остатки опьянения вернулись после сытной еды и долгого перерыва после холодного душа: глаза были чуть мутноваты, руки подрагивали. Но в целом перед нами сидел человек. Не тень, не призрак из подворотни, а худой, бледный, коротко стриженный мужчина в чужой одежде, подвязанной веревкой, который выглядел так, будто очень долго болел.

Сема стоял у стелажей. Ася сидела за прилавком.

Колокольчик звякнул.

Алексей вошел и остановился на пороге.

Он посмотрел на отца. Иван поднял голову и увидел сына. Узнал. Не сразу: сначала по глазам пробежало что-то неуверенное, потом он сглотнул и выпрямился на стуле.

Алексей сжал челюсть. Я видел, как у него ходят желваки.

Тишина стояла такая, что я будто бы услышал, как Лиза в раме чуть шевельнула ногой.

Я поставил второй стул напротив.

— Садитесь, — сказал я Алексею.

Он сел. Медленно, не отрывая взгляда от отца.

Я отошел к прилавку.

— А теперь поговорите, — сказал я. — Как отец с сыном.

Глава 3

Они сидели друг напротив друга и молчали.

Иван смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были чистые, ногти обрезанные. Но сидел Иван с таким видом, словно на скамье подсудтмых.

Алексей же смотрел на отца. За прилавком Ася перебирала склянки, стараясь не шуметь. Сема стоял в сторонке, скрестив руки.

Молчание длилось долго. Но наконец Иван кашлянул.

— Как собака? — спросил он.

Алексей не ответил. Иван повторил, чуть громче:

— Собака. Которой я… в прошлый раз. Как она?

Сема на протяжении дня несколько раз напоминал Ивану об этой истории. Негромко, без давления, просто вставлял между делом: «Собаке ребро сломали. Не по-человечески». Иван каждый раз вздрагивал и отводил глаза. Теперь, видимо, решился спросить.

— Жить будет, — сказал Алексей.

— Я хочу извиниться. За это. Я не помню толком, что произошло, но мне рассказали, и я… мне стыдно.

Алексей кивнул. Иван опустил голову.

Снова молчание. Минута, две. Часы в моем кармане тикали ровно, и в тишине торгового зала я слышал каждый щелчок. Ася у прилавка замерла с тряпкой в руке, глядя на двоих мужчин.

— Тебе ведь было не двадцать. Сорок три, — сказал Алексей.

Иван поднял голову.

— Сорок три года. Взрослый мужик. Работа, дети, обязательства. Почему ты после ее измены превратился в… это? — скривился Алексей и провел рукой в сторону отца.

Жест вышел резким, но в нем не было былого презрения, скорее усталость.

— И не надо мне говорить про то, как ты ее любил. Я знаю, что не было там никакой особой любви. И от того только хуже, — добавил он.

Иван молчал. Я подумал, что он не ответит. Прошло десять секунд, двадцать. Иван смотрел на свои руки и шевелил пальцами, будто перебирая слова, прежде чем произнести.

— Ты прав, — сказал он наконец. Голос у него был тихий, хриплый, совсем не похожий на голос человека, который полдня назад требовал водку. — Любви особой не было. Была привычка. Дом. Порядок. Утром завтрак, вечером ужин. Я знал, что завтра будет как вчера, и послезавтра тоже, и через год, и это меня устраивало. Я не был счастлив, но я был… на месте. Понимаешь? Стоял на месте и думал, что это и есть жизнь.

Он помолчал. Потер запястье.

— А потом оказалось, что все, во что я верил, было враньем, — продолжил Иван. — Не только она врала. Я сам себе врал, что у меня все хорошо. Что мне этого достаточно. Что если я каждый день делаю одно и то же, значит, все правильно. А когда вранье рухнуло, за ним ничего не оказалось.

Иван поднял голову и посмотрел на Алексея.

— Когда я узнал, что она с другим… во мне что-то кончилось, — признался он. — Вера, наверное. Вера в то, что мои усилия чего-то стоят. В то, что если я встану утром и пойду на работу, то это нужно. Я утром просыпался и лежал, и не мог вспомнить, зачем вставать. Ноги не слушались. И руки не слушались. И голова тоже.

Иван замолчал, потер колено, посмотрел в окно. Потом продолжил:

— Первую бутылку я выпил на третий день после того, как она ушла. Сказал себе: одну, чтобы заснуть. На следующий вечер еще одну. Через неделю я пил утром, чтобы дойти до работы. Через месяц мне стало все равно, дойду или нет. Управляющий терпел два месяца, потому что знал меня пятнадцать лет, а потом перестал терпеть.

Он говорил об этом ровно, без надрыва, перечисляя факты своего падения. И от этой ровности было хуже, чем было бы от слез.

— А мы? — спросил Алексей. Голос у него чуть дрогнул, но он сразу его выровнял. — Мы не были причиной?

— Вы все были уже взрослые. Ты жил отдельно, Наташа вышла замуж, Игорь… Игорю я никогда не был нужен, если говорить откровенно. Некому было мне тогда помочь. И не к кому мне было пойти. И не осталось ни одного человека, ради которого стоило бы встать утром и побриться.

— Мы были, — сказал Алексей.

— Вы были взрослые.

— Мы были, — повторил он с нажимом.

Иван посмотрел на сына. Потом отвел глаза.

— Да, — сказал он. — Вы были. Я знаю. Теперь знаю.

Я слушал и молчал. Слова Ивана зацепили что-то внутри, что я предпочитал не трогать. После смерти Кати я тоже долго просыпался по утрам и не мог вспомнить, зачем вставать.

Спасла привычка: шестьдесят лет за верстаком приучили руки работать, даже когда голова отказывалась. Но однажды, году на втором после похорон, я сел в кресло мастерской, посмотрел на разобранный механизм и подумал: «А для кого?».

Пересилил этот вопрос я тогда только часа через три, на протяжение которых просто тупо пялился в пустоту без единого движения. Собрал. Поставил на полку. Вопрос, впрочем, никуда не делся.

Алексей долго молчал после слов отца. Лиза в раме наблюдала, чуть склонив голову. За окном темнело, и свет магического фонаря у моста стал ярче, отбрасывая на стены мягкие тени.

Потом Алексей потер лицо ладонью и заговорил, и голос у него стал другим: тише, ровнее, без обычной командной жесткости.

— Мне тридцать два, — сказал он. — Я работал с восемнадцати. Сначала трудился, чтобы быть похожим на тебя, а потом начал впахивать еще вдвое больше, чтобы не повторить твою судьбу. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не оказаться на улице с единственной мыслью о чекушке. И я добился. У меня есть дело, деньги, положение. Люди, которые работают на меня, уважают, а кто не уважает, тот боится, и меня это устраивало. Я думал, что если я достаточно сильный, меня ничто не сломает. Выстроил вокруг себя стену и решил, что за ней безопасно.

Он помолчал. Провел большим пальцем по перстню на среднем пальце, не глядя.

— Но стена работает в обе стороны. Я не пускал к себе людей, потому что боялся, что они подведут. Как подвела мать. Как подвел ты. И теперь у меня нет жены. Нет детей. Нет друзей, не деловых знакомых, а настоящих, с которыми можно сесть за стол и поговорить не о деле, а просто так. Я даже не помню, когда в последний раз искренне смеялся.

Алексей замолчал. Посмотрел на свои руки. Они были крупные, с широкими ладонями и короткими крепкими пальцами.

— У меня есть собака, — сказал он. — Ей девять лет. Она встречает меня, когда я прихожу домой, и это единственный момент за день, когда кто-то рад меня видеть. Когда она умрет, а это случится уже скоро, как бы я не пытался отодвигать эти мысли, у меня не останется ничего, кроме работы. И я тоже иногда думаю: а зачем тогда все это было.

Перстень на его мизинце вспыхнул. Короткая, яркая вспышка красноватого света, которая погасла через секунду. Алексей не заметил: он смотрел на отца. Я заметил, Ася за прилавком тоже, но оба мы промолчали.

— Расскажи мне, — сказал Алексей. — Как ты жил эти годы. Все, с самого начала.

Иван посмотрел на сына. Потом на свои руки. Потом снова на сына, и в его глазах на секунду мелькнуло выражение, которое я видел на лице матери Игоря, когда тот позвонил в дверь: невозможность поверить, что это происходит.

— С самого начала? — переспросил он.

— Да, с самого начала.

Иван кивнул, помолчал еще секунду, собираясь, и начал говорить. Тихо, медленно, подбирая слова, иногда запинаясь, иногда замолкая и начиная заново.

Я посмотрел на Асю. Она стояла у прилавка, прижав ладонь к губам. Я кивнул ей в сторону лестницы. Она поняла. Сема тоже поймал мой взгляд и бесшумно отошел от стеллажа.

Мы поднялись на второй этаж втроем, стараясь не скрипеть ступеньками. Внизу голос Ивана продолжал негромко звучать в тишине торгового зала, и Алексей слушал.

На кухне я сел за стол. Ася поставила чайник. Сема прислонился к дверному косяку.

— Перстень вспыхнул, — сказала Ася.

— Я видел.

— Значит, все три условия выполнены?

— Да, — кивнул я.

Мы сидели на кухне и пили чай, и снизу, из торгового зала, поднимался тихий, неразборчивый гул двух голосов, отца и сына, которые впервые за десять лет разговаривали. Иногда голоса стихали, и тогда было слышно только тиканье часов. Потом один из голосов возобновлялся, и второй отвечал.

Мы просидели так около часа, в полной тишине. Ася дважды доливала чайник. Сема ушел к себе и вернулся с книгой, которую Ася когда-то ему подсунула, и читал, шевеля губами. Я сидел и думал о деде Белозеровых, который выстроил ловушку, из которой можно было выбраться только став лучше.

Ближе к десяти внизу хлопнула дверь. Колокольчик звякнул. Я подождал минуту и спустился. Торговый зал был пуст. На столе стояли две пустые чашки: Иван, видимо, нашел чайник. Стулья стояли рядом, развернутые друг к другу.

На следующий день, ближе к полудню, в лавку пришли трое.

Первым вошел Игорь. За ним Наталья. Последним, придержав дверь для сестры, Алексей. Колокольчик звякнул один раз: Алексей закрыл дверь плавно, без хлопка.

Никто не спорил. Никто не комментировал обстановку, не отпускал шпилек и не повышал голоса. Наталья кивнула мне, Игорь поздоровался за руку, Алексей молча сел и положил руки на колени.

Наталья, проходя мимо Алексея, коснулась его плеча, и он не отстранился. Игорь, садясь, посмотрел на брата и чуть кивнул, и Алексей кивнул в ответ. От первого визита, когда троица не могла перестать ссориться даже ради общей цели, осталось только внешнее сходство.

Я поставил шкатулку на прилавок.

— Все три условия выполнены, — сказал я. — Защита с предметов должна быть снята. Положите артефакты обратно в шкатулку, и мы проверим.

Игорь отстегнул брошь с лацкана и положил на бархат. Наталья сняла кулон с шеи и опустила рядом. Алексей стянул перстень с пальца и положил третьим.

Секунду ничего не происходило. Потом шкатулка вспыхнула: теплый золотистый свет поднялся от бархата и окутал все три предмета. Свет держался три или четыре секунды, потом медленно угас. Я надел монокль и закрыл свободный глаз.

В линзе картина изменилась полностью. Экранирующая сеть, которая раньше оплетала шкатулку снаружи и изнутри, исчезла. Контуры привязки, тянувшиеся от каждого предмета к стенкам ларца, растворились. Предметы лежали на бархате свободно, и впервые я видел их такими, какие они были на самом деле.

Брошь в форме трости излучала ровное, плотное голубое свечение, многослойное и тонко сплетенное, с переливами, которые я видел только у очень дорогой работы. Кулон в форме сердца горел зеленым, насыщенным и глубоким. Перстень с темным камнем пульсировал красным, мерным и тяжелым.

Каждый из этих артефактов был серьезной, штучной вещью, сделанной мастером, который знал свое дело до последней нити маны. Мощнее них была, пожалуй, только Лиза.

Я снял монокль.

— Защита снята, — сказал я. — Предметы свободны. Можете забрать их как есть: каждый является мощным защитным артефактом.

Троица переглянулась.

— Или, — продолжил я, — можете сложить ключ. Но предупрежу: процесс необратим. Три артефакта сольются в один предмет, и защитные свойства пропадут.

— То есть мы теряем девятьсот тысяч, — сказал Алексей.

— Минимум, — кивнул я.

— Ради неизвестно чего за неизвестно какой дверью.

— Именно так.

Алексей посмотрел на Игоря. Потом на Наталью. Я ожидал спора, торга, хотя бы минутного колебания. Но Игорь просто кивнул. Наталья кивнула. Алексей выдохнул, посмотрел на шкатулку и тоже кивнул.

— Складывайте, — сказал он.

Игорь взял брошь. Наталья подняла кулон. Алексей достал перстень. Они посмотрели друг на друга и одновременно поднесли предметы друг к другу над шкатулкой, которую я по-прежнему держал в руках.

Когда три артефакта оказались на расстоянии ладони друг от друга, воздух изменился. Теплый, медный привкус маны стал резче, и покалывание на коже усилилось. Лиза в раме подалась вперед, с любопытством глядя на происходящее.

Три предмета дрогнули в руках Белозеровых и плавно потянулись друг к другу. Игорь разжал пальцы. Наталья выпустила кулон. Алексей отпустил перстень, и три предмета сошлись в воздухе, зависнув в пустоте.

В линзе три свечения, голубое, зеленое и красное, сплелись в единый поток. Формы предметов начали меняться. Брошь вытянулась, утончилась и превратилась в длинный прямой штырь с тонкой насечкой по всей длине. Кулон сплющился и изогнулся, образовав замысловатую бороздку, идущую вдоль штыря. Перстень расплавился, обтек верхний конец и застыл кольцом с плоской перемычкой.

Три предмета стали одним. Ключ опустился на бархат шкатулки.

Он был длиной сантиметров десять, тяжелый на вид, из металла, который нельзя было назвать ни золотом, ни серебром, ни бронзой, а чем-то совсем иным, теплым и живым на ощупь.

В монокле ключ пылал. Мана, которую излучали три отдельных предмета, сложилась и усилилась многократно. Свечение было ярким, белым, ровным, и мне пришлось на секунду прищуриться.

[Защитные свойства пропали полностью. Но мана никуда не делась, она перестроилась. Этот ключ мощнее, чем все три артефакта вместе взятые.]

Я снял монокль.

— Готово, — сказал я. — Ключ собран. Как видите.

Троица смотрела на предмет в шкатулке. Игорь протянул руку и взял ключ. Повертел в пальцах, провел большим пальцем по бороздке.

— Теплый, — сказал он.

Наталья протянула руку, Игорь передал ей. Она подержала ключ на ладони, провела пальцем по кольцу и отдала Алексею. Тот взвесил в руке, повертел, вернул Игорю. Ни один из них не сказал ни слова, но по лицам я видел одно и то же выражение: понимание, что обратной дороги нет и что дед получил, что хотел.

— Теперь нужен замок, — сказал я. — Замок под этот ключ и дверь, в которую его врежут. Дверь может быть любой, насколько я понимаю.

— Вы можете сделать такой замок? — спросил Игорь.

Я помолчал. Лада отозвалась мгновенно, объяснив тонкости., но я выдержал паузу, чтобы это выглядело как раздумье, а не как разговор с невидимым собеседником.

— Могу, — сказал я. — Но есть ограничение. Дверь будет располагаться в моей лавке, на втором этаже.

— В вашей лавке, — повторил Алексей.

— Да. Это единственное, что я могу предложить прямо сейчас. Если вас не устраивает, вы можете найти мастера-артефактора на стороне, который сделает замок и врежет его в дверь где угодно. И, на самом деле, я рекомендую вам сделать именно так. Мне было бы неудобно таким образом, фактически, присваивать себе тайник вашего деда.

Троица переглянулась. Игорь смотрел на ключ. Наталья смотрела на Алексея. Алексей смотрел на меня.

— Нас интересует содержимое, — сказал Игорь. — Не сам тайник. Тайник на троих все равно не поделить.

— Согласна, — сказала Наталья.

Алексей помолчал.

— Делайте, — наконец кивнул он.

— Мне нужно несколько часов, — сказал я. — Приходите к семи, к закрытию.

Игорь положил ключ в шкатулку. Троица встала. На пороге Игорь обернулся.

— Петр Алексеевич, — сказал он. — Спасибо. За все. За мать, за Наташу, за Алексея. Если бы не вы, мы бы так и не выполнили ни одного условия.

— Условия вы выполнили сами, — ответил я.

Игорь усмехнулся и вышел. Наталья за ним. Алексей задержался, посмотрел на меня, коротко кивнул и тоже вышел, на этот раз тихо придержав дверь.

Когда она закрылась, я достал ключ из шкатулки и поднялся на второй этаж.

Коридор был тихим. Пять дверей и одна, шестая, закрытая, пока что.

План Лавки был прост. Использовать энергию ключа, чтобы открыть еще одну комнату, но не полноценную, а комнату-заглушку. За дверью ничего не будет, только пространство для самой двери и ее ручки. Сам тайник откроется в иное пространство, так что ему не нужно было дополнительное место.

Я остановился перед закрытой дверью.

— Лада. Сколько тебе нужно?

[Три часа, может чуть меньше. Все-таки это не полноценная комната.]

— Действуй.

[Положи ключ у двери.]

Я положил ключ на пол у порога закрытой двери. Через секунду он тускло засветился, и по коридору прошла теплая волна: Лавка начала работать.

Спустился вниз. Ася и Сема были уже в зале.

— Второй этаж закрыт на три часа, — сказал я. — Лавка делает новую дверь.

Ася кивнула. Сема тоже. Вопросов ни у кого не было.

Три часа прошли в обычной работе. Пришли два клиента: один купил латунный компас за четыреста рублей, второй долго разглядывал механическую птицу на верхней полке, потрогал перья, поцокал языком и ушел, ничего не купив.

Я сидел за прилавком и занимался расшифровкой записной книжки Виктора. Работа продвигалась медленно: предлоги и служебные слова я уже вычислил, но имена собственные и числа оставались загадкой.

Наверху, за закрытой дверью, что-то едва слышно гудело. Лавка работала. Стены чуть подрагивали, и если положить ладонь на прилавок, можно было почувствовать мягкую вибрацию. Ася время от времени поглядывала на потолок. Сема, протирая стекло, замер на секунду, прислушался и продолжил.

К пяти часам гудение стало тише. К половине шестого прекратилось совсем.

Ближе к шести наверху что-то мягко щелкнуло. Я поднял голову.

[Готово. Можешь подниматься.]

Я поднялся по винтовой лестнице. Коридор второго этажа удлиннился, в нем появилась новая дверь, а та, что была раньше закрыта, изменилась: в ней теперь виднелась замочная скважина. Небольшая, аккуратная, с формой, которую я узнал бы без монокля: она была сделана точно под бороздку ключа Белозеровых.

Ключ лежал на полу у порога, погасший и холодный.

Я поднял его. Металл был тяжелым и гладким.

— Все в порядке? — спросил я.

[В полном. Энергии ключа хватило с избытком.]

Я спустился вниз, положил ключ обратно в шкатулку и стал ждать.

Без пяти семь колокольчик звякнул.

Я запер входную дверь за троицей, перевернул табличку на «Закрыто» и взял шкатулку с прилавка.

— Пойдемте, — сказал я.

Мы поднялись по винтовой лестнице вшестером: я впереди, за мной Игорь, Наталья, Алексей, следом Ася и Сема. Ступеньки кованой лестницы тихо звенели под ногами.

Коридор второго этажа. Пять дверей в комнаты, подсобку и кухню, шестая запертая и седьмая, та, что была нам нужна. Свет из окна в конце коридора падал на дверь, высвечивая скважину: аккуратный, точный вырез в темном дереве. Я остановился перед ней и достал ключ из шкатулки. Металл лежал на ладони, теперь уже тяжелый и теплый.

Повернулся к Белозеровым.

— Право открыть принадлежит вам, — сказал я.

Протянул ключ Игорю. Тот посмотрел на брата, на сестру. Алексей чуть кивнул. Наталья тоже.

Игорь взял ключ. Подошел к двери. Вставил ключ в скважину: бороздка вошла точно, с мягким щелчком. Игорь повернул ключ. Механизм провернулся легко и беззвучно. Замок открылся.

Игорь потянул дверь на себя.

Глава 4

Дверь открылась, и в коридор хлынул свет. Теплый, рассеянный, похожий на свет пасмурного летнего дня, когда облака тонкие и солнце за ними угадывается, но не видно. Игорь стоял на пороге, держа дверь, и не двигался.

Я заглянул через его плечо. Интересно же.

За дверью была трава. Зеленая, густая, уходящая вдаль метров на пятьдесят. Слева и справа поле ограничивалось живой изгородью высотой в три метра, плотной и ровно подстриженной. Она же замыкала поле с дальней стороны. Над полем было небо, бледно-голубое, без единого облака и без солнца: свет шел отовсюду и ниоткуда.

Игорь шагнул через порог, я — следом. Трава под ногами была мягкой и прохладной. Воздух пах свежескошенной зеленью и чем-то цветочным, нежным, чего я не мог опознать. Было тепло, градусов двадцать пять, ни ветра, ни влажности.

Остальные вошли следом. Наталья тихо охнула. Алексей остановился, оглядывая поле. Сема сразу присел и потрогал траву ладонью. Ася стояла рядом со мной и молчала.

Я обернулся. В изгороди позади нас стояла дверь в деревянном косяке: та самая, через которую мы вошли. По ту сторону виднелся коридор второго этажа, тусклый и узкий по сравнению с этим полем.

Поле при этом было пустым. Ни строений, ни предметов, ни ящиков, ни указателей. Трава, изгородь, небо. Я прошел вдоль одной стороны изгороди, дотронулся до листьев: плотные, с мелкими шипами.

Попробовал раздвинуть ветви. Не поддались. Нажал сильнее. Изгородь была твердой, как стена. За ней, в просветах между листьями, виднелось то же небо, бледное и ровное.

Примерно двадцать на пятьдесят метров. Десять соток зеленой травы, огороженных непроходимой изгородью, под небом без солнца. Тайник деда Белозерова.

Я вернулся к группе. Все стояли посреди поля и смотрели по сторонам.

— Пусто, — сказал Игорь.

— Пусто, — подтвердил я.

— Это и есть тайник? — спросила Наталья.

— Похоже на то.

Тишина. Алексей наклонился, сорвал травинку и растер между пальцами. Понюхал. Пожал плечами.

— Дед, — сказал он, — был чудак.

Я чувствовал себя очень неловко. Трое людей отказались от девятисот тысяч рублей в артефактах, прошли через семейные драмы, которые откладывали годами, и получили в итоге пустое поле.

— Мне жаль, — сказал я. — Я, как и вы, ожидал другого. Если хотите, заберите ключ и найдите другого мастера, который сделает новую дверь в другом месте.

Игорь покачал головой.

— Нет.

— Игорь… — я попытался настоять. Так убедительнее.

— Петр Алексеевич. Вы помогли мне помириться с матерью. Помогли Наташе уйти от мужа. Помогли Алексею поговорить с отцом. Вы приложили к открытию этой шкатулки больше усилий, чем мы все. Оставьте все как есть.

Наталья кивнула.

— Мы договорились: тайник достается вам. Что в нем будет пусто, мы не обговаривали. — Она чуть улыбнулась.

Я посмотрел на Алексея. Тот оглядел поле, потом меня.

— При одном условии, — сказал он.

— Каком?

— Что вы не станете выставлять нам счет за все остальное. И позволите иногда приходить сюда просто полежать на травке.

Он посмотрел себе под ноги, потом лег, где стоял. Прямо в костюме, на зеленую траву, раскинув руки. Посмотрел в небо без солнца и закрыл глаза.

— Нормально, — сказал он.

Наталья фыркнула, потом аккуратно села на траву и через секунду тоже легла, подложив руку под голову. Игорь посмотрел на меня, пожал плечами и опустился рядом с сестрой.

Сема уже сидел на корточках в дальнем углу, ковыряя землю под травой пальцем, и бормотал что-то про почву.

Я посмотрел на Асю. Она стояла, скрестив руки, и наблюдала за происходящим с выражением человека, решающего, стоит ли терять достоинство.

— Не робей, — сказал я и тоже лег на траву.

Трава была мягкой, чуть прохладной и, что я заметил не сразу, почти не приминалась под весом. Я лежал на ней, и стебли под спиной пружинили ровно, не сгибаясь. Странное ощущение: тело утопало в зелени, но трава оставалась почти вертикальной.

Ася постояла еще секунд десять, потом вздохнула и села рядом.

Небо надо мной было бледно-голубым и пустым. Ни облаков, ни птиц, ни солнца. Свет шел равномерно со всех сторон, мягкий и теплый, и лежать в нем было так хорошо, что я на минуту забыл, где нахожусь.

— А вот здесь, — раздался голос Семы из дальнего угла, — можно огородик разбить. Метра два на три хватит для начала.

Наталья засмеялась. Игорь тоже. Алексей, не открывая глаз, сказал:

— Мне огурцов посадите.

Сема кивнул, потом, помолчав, ушел в лавку. Вернулся через пять минут с чайником, шестью чашками и мешочком сладостей, которые держал про запас на кухне.

Разлил чай, раздал. Мы пили, сидя и полулежа на траве, в поле без солнца, за дверью, которую открыл ключ из трех артефактов.

Наталья пила чай мелкими глотками, глядя в небо. Игорь сидел, скрестив ноги, и вертел в руках пустую чашку. Алексей лежал с закрытыми глазами и, кажется, задремал. На его лице было выражение полного умиротворения.

— Травка и правда хорошая, — сказала Наталья.

Я допил чай. Лавка молчала, но я чувствовал ее присутствие, мягкое и удивленное: она, похоже, осознавала сад внутри себя и явно наслаждалась ощущением.

Мы проводили троицу через час.

На пороге лавки Игорь пожал мне руку. Наталья кивнула и улыбнулась. Алексей помедлил, посмотрел на Сему, потом на меня, и протянул руку. Я пожал. Рукопожатие было крепким.

— Спасибо, — сказал он. Слово далось ему с заметным усилием, но он его произнес, и этого было достаточно.

Они ушли по набережной втроем. Я смотрел, как они дошли до горбатого моста, как Игорь что-то сказал и Наталья засмеялась, как Алексей, не оборачиваясь, поднял руку и махнул. Потом они скрылись за поворотом.

Колокольчик звякнул. Я запер дверь.

— Ну, — сказала Ася, — по крайней мере, мы с этим покончили.

— У них все будет хорошо, — сказал я.

— Ты так уверен?

— Конечно, — улыбнулся я.

— Оптимист, — констатировала Ася.

Она уже не назвала меня странным. Прогресс.

— Согласен с Петром, — сказал Сема из-за прилавка.

Ася фыркнула, но спорить не стала.

[Милый.]

— Да?

[Я просто в восторге! Сад. Он внутри меня. Я ощущаю каждую травинку, каждый лист на изгороди. Это… это совсем другое. Не стены и не полы. Живое. Теплое. Растет.]

Голос Лады звучал удивленно, почти по-детски.

[За изгородью просто продолжение неба, ни границы, ни стены, ничего. Но внутри, на поле, я вижу все. Каждый стебель. Каждый корешок. Раньше во мне была оранжерея, но даже это не то. Это совершенно невероятно!]

— Я рад, что тебе нравится.

[Не передать как! Но я должна сказать. Ключ оказался гораздо мощнее, чем я ожидала. Комната-заглушка забрала минимум энергии, основная часть осталась. Мне хватит еще на одну комнату.]

Я посмотрел на потолок, потом на Асю, потом снова на потолок.

— Библиотеку, — сказал я.

[Библиотеку. Хорошо. Но это будет серьезная работа, милый. Мне придется заснуть примерно на сорок часов. Библиотека большая, нужно вернуть книги и полки, воссоздать мебель, к тому же придется перестроить сам этаж. И он будет закрыт все это время.]

— Сорок часов, — повторил я. — Почти двое суток.

[Да. Я предупреждаю заранее, чтобы вы подготовились.]

— Тогда готовимся.

Следующий час мы потратили на обустройство. Сема перетащил с кухни запас продуктов в торговый зал: крупу, масло, хлеб, остатки мяса. Притащил плитку из подсобки и поставил у стены.

Ася спустила подушки, одеяла и разложила два спальника на полу за прилавком. Раскладушку поставили между стеллажом и витриной.

Я собрал с верхнего этажа то, что могло понадобиться: бритву, смену одежды, тетрадь с расшифровкой, пару книг, которые начал читать. Лиза наблюдала за суетой из рамы с любопытством.

— Мы готовы, — сообщил я.

[Начинаю. Спокойной ночи, милый.]

— Спокойной ночи, Лад.

Я почувствовал знакомый мягкий щелчок внутри, будто кто-то осторожно закрыл дверь. Лавка уснула. Теплое гудение стен стихло, и лавка стала просто зданием: деревянным, крепким, но молчаливым.

Вечер. Магические фонари за окном разгорались один за другим вдоль набережной. Сема приготовил ужин на плитке. Мы ели, сидя на спальниках и раскладушке, и лавка вокруг нас была тихой, без привычного живого присутствия.

Ася сидела, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Сема лежал на спальнике, закинув руки за голову. Я привалился спиной к прилавку и допивал чай.

— Семья Белозеровых, — сказал Сема, глядя в потолок. — Отец пьет. Мать изменила. Дети не разговаривают друг с другом. Дед пытается все починить с того света. Странная семья.

— Ну по сравнению с твоей — конечно, — усмехнулась Ася.

Сема повернул голову. Помолчал. Потом ответил:

— У меня правда обычная семья. Отец, мать, трактир. Отец молчаливый, работает с пяти утра до десяти вечера, за стойкой и на кухне. Мать ведет зал и бухгалтерию. Ругаются раз в месяц, мирятся в тот же день. По воскресеньям отец варит щи, мать садится читать, и до вечера в трактире тихо.

Он задумался и снова продолжил:

— Они хотели, чтобы я продолжил их дело. Когда я уехал за Асей, отец ничего не сказал, но мать плакала. После этих троих я даже не знаю…

Ася отвернулась к окну.

— А у вас, Петр Алексеевич? — спросил Сема, глядя на меня.

Я подумал. Правду, настоящую правду, я рассказать не мог. Но никто не говорил, что я не могу не договорить часть правды.

— Мои родители умерли, — сказал я. — Отец работал руками, мать вела домашнее хозяйство. Хорошие люди, оба. Я рано начал жить один и не так часто навещал, как стоило бы, о чем жалею. Но в целом мы были дружны.

Больше я не добавил. Сема кивнул, не расспрашивая.

— Ася? — спросил он.

— Что Ася?

— Расскажи.

Она молчала. Я видел, как ее пальцы сжали ткань на коленях.

— Я сирота, — сказала она. — Родителей не знаю. Не знаю даже, живы ли. Меня растил ковен, колдовской.

Она замолчала. Потом продолжила, быстрее и сбивчивее:

— Ковен был… нехороший. Не злой, не черный, просто жёсткий. А когда мне исполнилось шестнадцать, я ушла. Ночью, через окно, с одной сумкой и тридцатью рублями, в поисках Лавки.

Она замолчала. Я чувствовал, что за этими словами стояло намного больше, но граница была обозначена, и я не собирался ее пересекать.

— Понятно, — сказал я.

Ася посмотрела на меня. Быстро, проверяя, не будет ли вопросов. Вопросов не было.

— Ладно, — сказала она и легла, натянув одеяло до подбородка. — Спокойной ночи.

— Спокойной, — сказал Сема.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Фонари за окном мерцали. Лавка молчала, и в этой тишине, без привычного теплого гудения, было непривычно пусто.

Лавка проснулась через день около полудня.

Я сидел за прилавком, разбирая записную книжку Виктора, когда знакомое ощущение вернулось: мягкое прикосновение к затылку, теплое и ровное. Стены загудели, едва слышно.

[Доброе утро, милый.]

— Добрый день, — поправил я, улыбнувшись. — Как ты?

[Хорошо. Поднимайтесь. Хочу скорее вам все показать.]

Мы поднялись втроем. Коридор второго этажа изменился: теперь он загибался, образуя букву Г. Короткая часть начиналась от лестницы: справа подсобка, слева кухня, дальше поворот направо. Длинная часть уходила вглубь: три двери спален, новая запертая дверь, дверь сада, а в самом конце коридора стояла двустворчатая дверь темного дерева с бронзовыми ручками.

Я дошел до нее и открыл.

Библиотека была немного меньше торгового зала, что по сравнению с кухней и спальнями было очень внушительно. Стеллажи шли вдоль трех стен от пола до потолка, плюс несколько шкафов стояло посреди комнаты.

Книги заполняли полки примерно на две трети: кожаные переплеты, корешки с золотыми буквами, стопки потоньше и потолще. Пахло бумагой, кожей и чем-то сухим, древесным. В углу стоял небольшой столик с двумя креслами, обитыми темной тканью. На столике лампа, уже горящая.

Я подошел к ближайшей полке и провел пальцем по корешкам. «Основы маны: теория потоков», «Практическая артефакторика, том второй», «Структурный анализ защитных контуров», «Каталог стандартных заклятий Третьей гильдии», «Травник Полевого», «Минералогия маны».

Дальше шли тома потоньше, без названий на корешках, видимо, рукописные.

— Лада, — сказал я. — Спасибо тебе.

[Моя библиотека на самом деле куда больше, но этот размер пока максимум. По мере роста я смогу вернуть остальное.]

— На первое время этого более чем достаточно.

Ася уже стояла у противоположной стены и водила пальцем по полке, читая названия. Сема заглянул, кивнул и ушел обратно на кухню: книги были не по его части.

Я сел в кресло и снял с полки первый том, до которого смог дотянуться: «Теория преобразования маны: от потока к форме». Открыл, пролистал. Текст был плотным, с формулами и диаграммами, написанный мелким аккуратным почерком, который я не узнал. Первая страница: «Апостофин С. М., лекции, прочитанные в Имперской Академии, 1312–1315 гг.».

— Лада.

[Да?]

— Здесь лекции Апостофина.

[Конечно. Это же его библиотека. Он собирал ее всю жизнь. Я не могу точно контролировать, какие книги попадут в библиотеку, но я постаралась, чтобы как можно больше из них относились к интересующей тебя теме.]

Я закрыл книгу, положил на стол и посмотрел на полки. Около шестисот томов… Немалая часть из них, вероятно, принадлежала человеку, который создал эту лавку и дал ей жизнь. Рукописные лекции, учебники, справочники, рабочие заметки. Целая жизнь, спрессованная в бумагу и кожу.

Следующие два месяца моей жизни будут расписаны. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал такое нетерпение перед стопкой книг. В прошлой жизни техническая литература была частью работы: справочники по механизмам, каталоги деталей, инструкции.

Здесь было другое. Здесь была целая наука, выстроенная людьми, которые умели делать невозможное, и я только начинал понимать, насколько она глубока.

Дни потекли.

Утром Сема готовил завтрак, потом мыл зал и уходил в сад. Огород в дальнем углу, начавшийся с двух грядок, через неделю превратился в полноценный участок: огурцы, помидоры, кабачки, лук, морковь. Сад делал с растениями что-то невероятное: первые ростки показались на второй день, а к концу первой недели помидоры уже наливались красным. Сема ходил с выражением удальца, который нашел золотую жилу, а главное — ему наконец-то было чем заняться.

Ася, увидев скорость роста овощей, задумалась. Для колдовства ей нужны были травы, которые в городе стоили дорого, а росли медленно. На третий день после открытия библиотеки она пришла ко мне с листком бумаги и списком из двенадцати названий.

— Семена колдовских трав, — сказала она. — Цветущий аконит, лунный шалфей, серебряная полынь. Если сад ускоряет рост, через пару недель у меня будет запас, на который обычно уходит полгода.

— Сколько стоят семена? — уточнил я.

— Четыреста рублей за набор. Я понимаю, что дорого…

— Покупай, — просто ответил я.

Сема по асиной просьбе посадил травы в другом углу сада, подальше от огорода. К концу второй недели Ася уже срезала первые пучки серебряной полыни и раскладывала их сушиться на подоконнике библиотеки.

Лавка работала штатно, и полки закономерно пустели. Два аукциона дали нам примерно триста наименований, из которых больше половины уже продались. Оставшиеся артефакты стояли на полках с заметными промежутками. Я начал покупать новые артефакты осторожнее, откладывая деньги на следующий крупный закуп, и все чаще думал о том, что нужен постоянный поставщик, а не разовые аукционы.

Вечерами и в перерывах между клиентами я сидел в библиотеке.

Записная книжка Виктора поддавалась медленно. Первую половину я расшифровал за десять дней: это были деловые записи, сделки, имена, суммы. Компромат на мелких чиновников и купцов, ничего такого, что могло бы серьезно пошатнуть позиции Виктора, но полезное для понимания его сети.

Вторая половина была зашифрована сложнее: другой ключ, другая система. Видимо, более серьезные записи Виктор прятал тщательнее.

Книги Апостофина я читал при любой удобной возможности. Лекции по теории маны были плотными, сложными и написанными для людей, которые знали основы на уровне, до которого мне было далеко. Но рядом на полке стояли базовые учебники, и я начал с них, выстраивая фундамент: что такое поток маны, как он структурируется, чем отличается колдовство от магии на уровне механики.

Понимание приходило медленно, но приходило. Шестьдесят лет работы с часовыми механизмами научили меня, что любая сложная система состоит из простых элементов, и если разбирать ее аккуратно, шестеренка за шестеренкой, рано или поздно станет ясно, как все устроено.

Магия не была исключением: за красивыми формулами и терминами скрывалась логика, строгая и последовательная, и мой старый мозг часовщика находил в ней больше знакомого, чем чужого.

В один из вечеров, к концу второй недели, я сидел в библиотеке с книгой по структурному анализу защитных контуров. За окном темнело. Было тихо: Ася ушла к себе, Сема, судя по звукам, что-то мыл на кухне.

Тут вода выключилась и в сторону библиотеки затопали тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Сема. Лицо раскрасневшееся, руки в земле до локтей, рубашка мокрая. В руках он нес небольшой деревянный сундучок, потемневший от влаги и грязи, с которого капала вода на пол.

Сема поставил сундучок на столик передо мной.

— Я копал землю в саду под новые грядки, — сказал он, переводя дыхание. — И вот что нашел. Посмотрите!

Глава 5

Сундучок оказался без замка. Простая латунная защёлка, позеленевшая от влаги, поддалась с третьей попытки.

На бархатной подложке, выцветшей до грязно-лилового, лежал мотылёк.

Механический. Размером с мою ладонь. Четыре прозрачных крыла с тонкими металлическими рёбрами жёсткости, расходившимися веером от основания к краям. Тельце, вытянутое и гранёное, было собрано из десятков крохотных пластин, пригнанных друг к другу так плотно, что швы едва угадывались. В брюшке, утопленная в гнездо из серебряной оплётки, сидела крупная жемчужина с матовым розоватым отливом. Накопитель маны.

Мотылька я взял осторожно, двумя пальцами, и поднёс к лампе.

Долгие годы я работал с часовыми механизмами, где точность измерялась сотыми долями миллиметра, а пружины бывали тоньше человеческого волоса. Отличать хорошую работу от мастерства за это время научился безошибочно.

Мотылёк был именно мастерством. Крылья крепились на микроскопических шарнирах, каждый из которых был меньше булавочной головки. Пластины тельца прилегали с зазором в десятую долю миллиметра, не больше: свет лампы едва проходил сквозь стыки. Даже в нерабочем состоянии конструкция выглядела завершённой, без лишних деталей и без компромиссных решений. Создатель этого мотылька заслуживал поклона. Мысленного, но искреннего.

На брюшке при ближайшем рассмотрении обнаружилась надпись и я в который раз поблагодарил молодое тело за то, что мне перестали быть нужны очки.

«Прохоров и партнеры».

Сема стоял рядом, вытирая руки о штаны. Земля из сада застряла у него под ногтями и в складках кожи на запястьях.

— Красивый, — сказал он.

— Очень, — согласился я. — Где именно нашёл?

— В дальнем углу, у самой изгороди. Лопата стукнула обо что-то. Думал, камень.

[Какая тонкая работа с маной. Контуры вплетены прямо в конструкцию, в рёбра крыльев и каркас тельца. Я давно не видела такого уровня. Но энергетическая структура сломана. Накопитель цел, жемчужина в порядке, однако внутренние маналинии нарушены серьёзно.]

Монокль лёг уже привычно, прижатый к глазнице.

Мотылёк на ладони преобразился. Сквозь металл и стекло крыльев проступила сеть маны: тонкие нити, переплетённые в сложный узор. Вернее, они должны были быть узором.

Вместо этого перед глазами был хаос. Контуры, которые по логике складывались в единую систему, шли вразнобой. Два были оборваны, и концы висели в пустоте, как перерезанные нити. Ещё несколько спутались и замкнулись друг на друга, образовав бесполезные петли. Жемчужина едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Профессионально обидное зрелище: тонкая работа, разрушенная изнутри.

Монокль вернулся в нагрудный карман.

Первым вопросом, пришедшим в голову, было: «Откуда мотылёк в саду?» Потом: «был ли он связан с дедом Белозёровых?».

Подумав, я решил, что вряд ли. Старик готовил наследство тщательно: арбитражный ларец, условия для каждого внука, ключ из трёх артефактов. Всё было выстроено с расчётом и педантичностью.

Зарывать сундучок со сломанным мотыльком в саду-тайнике, который и так открыли бы с минимальной вероятностью, было бы нелепо даже для человека с причудами. Скорее всего мотылёк лежал в этой земле задолго до того, как Белозёров-старший вообще узнал об этом месте.

Плюс эта подпись. В том, что мотылек не принадлежал Белозерову, у меня не было никаких сомнений. А раз это было так, то я мог со спокойной совестью использовать его как учебную тренировочную модель.

Сложная поломка, тонкая конструкция, необходимость работать одновременно с механикой и маной. За последние две недели я прочитал достаточно, чтобы начать понимать теорию, и теперь появился шанс перейти к практике.

Оставалась одна проблема. Книги были, знания накапливались, но для настоящего ремонта нужны были инструменты. Лавка многое умела делать через меня, плюс я за уже почти три месяца владения лавкой успел купить несколько инструментов вроде пинцета или отверток, однако этого было мало.

Артефакторика требовала ручной работы: точечной и аккуратной, с правильными материалами. К тому же я хотел научиться сам, а не оставаться навсегда проводником чужих умений. Руки помнили шестьдесят лет тонкой механики, пальцы просили привычного дела, и работать чужой волей, когда можно освоить собственную, было бы глупо.

В еще не открытой мастерской Лавки, по ее словам, стояло стационарное оборудование: насытитель маны для проверки накопителей, левитасфера для сборки тонких механизмов в невесомости и так далее. Но до мастерской было еще далеко, и ручного инструмента там не предполагалось.

До сих пор покупку набора таких инструментов я откладывал. Хороший комплект стоил серьёзных денег, а я копил на пополнение полок, которые пустели с каждой неделей. Но мотылёк на ладони с его потухшей жемчужиной и спутанными контурами менял расстановку. Похоже, судьба решила, что ждать хватит.

Мотылёк лёг обратно в сундучок. Крышка закрылась.

— Сема, спасибо. Отнеси его в кабинет, пожалуйста.

— Понял, — он забрал сундучок. На пороге обернулся: — Ценная вещь?

— Пока не знаю. Но очень любопытная.

Он кивнул и ушёл.

Внизу, в торговом зале, Ася сидела за прилавком с тетрадью. Лиза в раме наблюдала за пустым залом с задумчивым видом.

— Мне нужно в город, — сказал я. — Скоро вернусь.

— Куда? — спросила Ася, не отрываясь от записей.

— В магазин инструментов. Хочу посмотреть наборы для артефакторики.

На улице было тепло. Каштаны вдоль набережной зацвели, и белые свечи соцветий покачивались на ветру. Пахло зеленью и нагретым камнем. Воздух стоял густой и тёплый по-летнему, и вода в канале поблёскивала на солнце. Хороший день, чтобы потратить деньги.

Правда, пока что я ничего с собой не взял. Любой набор, какой бы я ни присмотрел, будет стоить очень немало, и я собирался просто прицениться, а потом уже вернуться с нужной суммой на конкретный комплект инструментов.

Через мост, на Ткацкую, дальше к центру. Торговцы расставляли лотки, кто-то тащил корзину с рыбой, двое мальчишек гнали обруч по мостовой. Из переулка выехала магическая повозка, негромко гудя и покачиваясь на брусчатке. Город жил обычной жизнью, и мне в ней было хорошо.

Вольский упоминал магазин Пироговых во время нашей последней встречи, когда речь зашла о профессиональном оборудовании. «Если понадобятся инструменты, лучше Пироговых в Грозове нет. Дорого, но качество стоит каждого рубля». Магазин располагался где-то в центре, за Парадной. Нашёл я его минут за двадцать, свернув в тихий переулок между двумя жилыми домами.

Фасад «Мастерской братьев Пироговых» не бросался в глаза. Тёмное дерево, матовое стекло. Латунная вывеска с негромкой гравировкой.

Внутри было тихо и даже уютно. Низкие потолки, тёплый свет. Деревянные витрины тянулись вдоль стен, и только двое покупателей у дальней полки негромко переговаривались.

Ближайшая витрина встретила набором гравировальных резцов в бархатном ложементе. Шесть штук: от широкого до игольчатого, каждый с кварцевой вставкой в рукоятке. Сталь отливала холодным голубоватым блеском, который бывает только у хирургических сплавов. Ценник: тридцать четыре тысячи. За шесть резцов.

Ко мне тут же подошёл консультант: молодой человек в чистой рубашке, с вежливой улыбкой и цепким взглядом.

— Добрый день. Могу помочь с выбором? — спросил он.

— Спасибо, пока осматриваюсь.

— Конечно. Если возникнут вопросы, я рядом.

Он отступил ровно на два шага. Достаточно далеко, чтобы не нависать, и достаточно близко, чтобы я чувствовал его присутствие. Золотая середина навязчивости.

[Резцы хорошие, но тебе они сейчас ни к чему. Ищи универсальный набор.]

Я двинулся вдоль витрин.

Пироговы торговали всем, что могло понадобиться практикующему мастеру артефактов. От латунных пинцетов за три сотни до стационарных анализаторов размером с письменный стол, ценники на которые я разглядывал с уважительной дистанции.

Некоторые даже единичные инструменты стоили по нескольку десятков тысяч. Наборы занимали отдельный ряд: деревянные ящики с откидными крышками, в которых инструменты лежали по пронумерованным гнёздам. Были и стеллажные комплекты, целые шкафы на несколько сотен наименований, похожие на арсеналы небольшого института.

Выглядело это внушительно, но я знал, чего хочу. Мастерской у меня не было, работать предстояло в кабинете на втором этаже, а значит, нужен был набор универсальных инструментов максимального качества. Соберу компактный ящик с тем, что действительно пригодится.

Другое дело, что ходить по магазину и разглядывать было приятно само по себе. Я знал, что хороший инструмент нужно взять в руку, чтобы понять, твой он или нет. Пироговы позволяли трогать, и я брал с полки, проверял вес и баланс, оценивал шлифовку. Клал обратно. Переходил дальше.

Не торопился, и торопиться не хотел. Катя говорила, что меня можно потерять в любой мастерской или лавке с инструментами на полдня, и была права.

Среди привычных приборов попадались вещи, которые я знал только по книгам. Манощупы занимали отдельную секцию: тонкие стержни длиной в палец, каждый с кварцевым наконечником, сужавшимся к точке тоньше швейной иглы. Прибор для точечного прощупывания потоков маны внутри артефакта без разборки корпуса.

Один из них я взял, повертел в руках. Кварц был отшлифован до безупречной гладкости, рукоятка ложилась в пальцы так, будто я держал её не впервые. Для мотылька с его спутанными контурами манощуп был бы первым инструментом, с которого стоило начать, если бы у меня не было Лавки и монокля.

— Прекрасный выбор, — сразу возник рядом консультант. — Манощупы серии «Полярная». Кварц бразильский, ручная шлифовка, сертификат подлинности…

— Спасибо, я знаю, что это.

— Разумеется. Если что-то понадобится…

— Позову, конечно.

Он отступил. Ненадолго, я был уверен.

В следующей витрине лежали десятки тонких игл с круглыми набалдашниками, чтобы было удобно держать в руке, от крошечных до похожих на спицы для вязания, разложенные на чёрном бархате. На каждой при свете лампы просматривалась гравировка, мелкая, почти невидимая глазу.

[Расшивочные иглы. Гравировка на них не для красоты: это микроконтур, который при контакте с маной аккуратно разъединяет спаянные маналинии.]

Кивнул, не отвечая вслух. В магазине было несколько человек, и разговаривать с карманными часами при посторонних было бы чудачеством, которого я предпочитал избегать.

Дальше шли стабилизирующие зажимы: парные, внешне похожие на хирургические. При разборке или пайке артефакта они фиксировали манапоток, не давая ему рассеяться. «Практическая артефакторика» Апостофина посвятила зажимам отдельную главу, и в теории я представлял, как они работают, но держал в руках впервые. Вес оказался больше, чем ожидал, а кварц на свету отливала бледно-голубым.

— Отличная линейка, — консультант снова оказался рядом. У него определённо было чутьё на клиентов, задерживавшихся у витрины дольше десяти секунд. — Зажимы «Корона», ручная сборка, калиброванное натяжение нити…

— Позову, — повторил я.

Он кивнул, ничуть не обидевшись, и отошёл. Профессионал: чувствовал границу, но не мог не подойти. Мне это даже нравилось в своём роде. Хороший продавец и раздражает, и вызывает уважение одновременно.

Снова витрина с тем, чего я не понимал. Стержни с медным жалом, по форме напоминавшие миниатюрные паяльники. Три калибра жал лежали рядом: от тонкого, с иголку, до широкого.

— Что это? — прошептал я.

[Это отжигатели. Они запаивают утечки в маналиниях. Кстати, у мотылька минимум две утечки, но скорее всего куда больше.]

Дальше окончательно началась территория, в которой мои две недели чтения помогали мало. Диагностическое оборудование, расходные материалы и приборы, назначение которых оставалось мне совершенно неясным. Лавка комментировала коротко, голосом эксперта, который ведёт ученика по выставке.

У одной из витрин я задержался, разглядывая массивный прибор на медной подставке с системой подвижных кварцевых линз.

[Лефтоскоп. Определяет остаточный магический след на предмете. Пока не он нам нужен.]

Двинулся дальше. Прибор в стеклянном колпаке, весь из тонких медных трубок и шестерёнок, похожий на механический цветок. При ближайшем рассмотрении стало видно, что лепестки трубок чуть подрагивают, хотя к прибору никто не прикасался.

[Калибратор потоков. Для настройки стационарного оборудования. У меня в мастерской есть свой, когда до неё дойдёт дело.]

Рядом, в отдельном застеклённом шкафу, стоял набор из двенадцати флаконов с жидкостями разных оттенков, от бледно-жёлтого до густо-синего. Ценник: 52 000. Под каждым флаконом была латунная табличка с названием, которое мне ничего не говорило.

[Эталонные растворы маны. Для калибровки чувствительности приборов. Тебе это ещё долго не понадобится.]

Было в этом что-то утешительное. Магия, при всей своей непостижимости, выстраивалась в систему. Были эталоны, калибровки, стандарты качества. Как в часовом деле, только вместо анкерных спусков и балансовых колёс здесь были потоки маны и кварцевые контуры. Другой язык, но та же логика.

Закончив свою мини-экскурсию, я, наконец, перешел к части магазина, где выставлялись наборы инструментов, и еще минут через пятнадцать нашел, что искал.

Набор из сорока восьми предметов лежал в плоском деревянном ящике с двумя откидными ярусами. Отвертки со сменными битами, пасатижи, молоточки, лезвия, пинцеты, расширители, монокуляры с разным увеличением в отдельным коробочках, штангенциркуль с поправкой на ману… это не считая специфичных для работы конкретно с артефактами штук. Хирургическая сталь и кварц по всей линейке.

[Кварц для короткой манапроводимости подходит лучше всего. Набор хороший. Бери.]

Ценник, однако, кусался. Семьдесят девять тысяч.

Сумма серьёзная. Но дешёвый инструмент обходится дороже хорошего, потому что портит работу, которую потом приходится переделывать. Этому правилу я следовал всю жизнь и менять привычку не собирался.

Оба яруса я осмотрел внимательно. Проверил каждое гнездо, подержал в руках пару манощупов. Баланс был точен, рукоятки удобны. Сталь не бликовала: матовое покрытие, антибликовое, для тонкой работы это было важно.

— Замечательный выбор! — консультант появился в третий раз. — Хирургическая сталь шведской ковки, кварц…

— Я знаю, — сказал я. — Вернусь позже.

Лёгкая тень пробежала по его лицу, но улыбка удержалась.

— Конечно. Мы работаем до семи.

Ящик я аккуратно закрыл и направился к выходу.

Но дойти до двери не успел.

Из подсобки за прилавком раздался грохот, потом звук опрокинутого стула. Дверь распахнулась, и в торговый зал ввалился человек.

Среднего роста, русоволосый, в расстёгнутой рубашке навыпуск. Лицо багровое, глаза плывут, ноги заплетаются. Пока он перелезал через прилавок, задев локтем стойку с расходниками, стало ясно, что это не вчерашний хмель, а сегодняшний, активно продолжающийся.

Консультант у стены замер. Чуть отступил к двери, руки сложил за спиной. Мужчина перевалился через прилавок, выпрямился, покачнувшись, и двинулся ко мне.

— Ты, — сказал он, ткнув пальцем. — Час уже ходишь. Трогаешь, разглядываешь. Достали вы ходить и ничего не покупать! Что это, по-вашему, музей⁈

Перегар от него шёл тяжёлый. Глаза мутные, налитые, но злости в них было меньше, чем обиды. Он не лез в драку. Жаловался. На клиентов, на жизнь в целом.

Чувствовал я себя скорее неловко, чем напугано. Пьяный человек с претензиями к миру не был для меня новостью.

— Понимаю, — сказал я ровно. — Я собирался купить набор. Вернусь с деньгами сегодня.

— Все так говорят! — он взмахнул рукой и покачнулся. — «Вернусь!» А потом не возвращаются. А я сижу и делаю… делаю… для кого⁈

Голос у него сорвался на последнем слове, и на секунду за пьяным раздражением проступило что-то больное.

Из подсобки выбежал второй мужчина. Похожий на первого: те же черты, тот же разворот плеч, но постарше, повыше и трезвый.

— Олег! — он откинул часть прилавка, чтобы пройти, подскочил, схватил брата за плечо. — Хватит.

— Да отпусти ты, Ром! — попытался отмахнуться первый.

— Пошли. Не здесь.

Олег дёрнулся, но брат держал крепко. Перехватил второй рукой за пояс, развернул и повёл к подсобке. Олег упирался, но без убеждённости, и через минуту дверь за ними закрылась. Щёлкнул замок. Из-за двери донеслось приглушённое бормотание, потом стихло.

Роман вернулся в зал. Одёрнул рубашку. Выпрямился.

— Прошу прощения, — сказал он. Голос был ровный, но он заметно нервничал и это было видно. — У брата сейчас… творческий кризис. Вы не должны были этого видеть, мне жаль.

— Ничего страшного, — ответил я.

— Олег создаёт все приборы, которые вы видите в магазине. Он мастер. Но в последнее время… — Роман замолчал, подбирая формулировку. — Не знаю, что с ним происходит.

Ему было важно, чтобы я понял: магазин не притон, а брат не дебошир. Мне объяснять не требовалось. У меня тоже была лавка.

— Меня зовут Пётр Воронов, — сказал я. — У меня лавка артефактов на Тихом канале. Я прекрасно понимаю, как бесят клиенты, которые час разглядывают товар и уходят без покупки.

— Вы тоже торгуете? — Роман чуть поднял брови.

— Тоже. Так что по существу ваш брат прав, хоть и выбрал способ донести мысль, который не каждому понравится.

Плечи его чуть опустились.

— Что вы присмотрели?

— Набор «Мастер», сорок восемь предметов. Кварц и хирургическая сталь. Пришёл без денег, хотел выбрать. Я правда вернусь сегодня. Придержите?

— Конечно, — сказал Роман. — И я сделаю скидку. После того, что произошло.

— Не стоит.

— Стоит, — сказал он, и по тону было понятно, что спорить бессмысленно. — Пожалуйста.

Спорить я не стал. Пожал ему руку и вышел.

На улице было тепло. Пахло каштанами и нагретым камнем. Я сделал десяток шагов от входа, завернул в тихий проулок между домами, где не было прохожих.

— Лада, — сказал я. — Ты заметила?

[Да, в его дыхании. Отчётливые следы грязной маны.]

— Я тоже заметил.

Пока Олег стоял передо мной, размахивал руками и жаловался на мир, за перегаром я чувствовал ещё кое-что. Не сразу разобрал, приглушённое, на самой границе восприятия, перебитое запахом спиртного и пота. Мана.

Только не нейтрально-человеческая и не рабочая, какая бывает рядом с артефактами или инструментами. Другая. Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного, от чего хотелось поморщиться. Ощущение было неприятным, вязким, и я запомнил его точно.

— Грязная, злая, — задумчиво протянул я. — Такой я ещё не видел.

Часы молчали секунду. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, без обычной деловитости:

[Его с большой вероятностью прокляли. Но это не моя сфера знаний, к сожалению.]

— Значит идем к Асе.

Глава 6

Обратно я шёл быстрым шагом. Набор инструментов, ради которого выходил из дома, отодвинулся на второй план: в голове стоял привкус тёмной маны и серьёзный голос Лавки.

Ася подняла голову от тетради, когда я вошёл. Посмотрела на моё лицо. Отложила карандаш.

— Что-то случилось? — сразу поняла она.

Рассказал коротко о том, где был и что видел.

Ася слушала, не перебивая.

— Опиши ману, — попросила она после рассказа.

— Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного. Злая как будто.

— В дыхании?

— Отчётливее всего в дыхании. Но перегар был сильный, за ним трудно было разобрать тонкости.

Она встала, прошлась вдоль прилавка. Я видел, как работает её голова: глаза чуть сузились, пальцы постукивали по краю прилавка, губы шевелились беззвучно. Потом остановилась.

— На ум приходит три варианта, — начала она. — Первый: насланное проклятие. Колдун наложил на него проклятие беспробудного пьянства. Но работа так себе.

— Почему? — уточнил я.

— Потому что если бы это делала я, он бы не встал с кровати, не дошёл до торгового зала и не устроил скандал покупателю. Он бы лежал и пил. Точка.

Утешительная мысль.

— Второй?

— Проклятый предмет, — продолжила Ася. — Олег мог контактировать с чем-то проклятым, и его зацепило. Проблема в том, что проклятые предметы обычно не отпускают людей живыми. Значит, либо его зацепило по касательной, либо у него врождённый иммунитет к проклятиям. Редкость, но бывает.

— А третий?

— Остаточный эффект. Не сам предмет, а след от него. Олег побывал рядом с чем-то, на чём осталось проклятие, и надышался. — Ася поджала губы. — В любом случае надо проверять на месте. Разговорами тут не разберёшься.

Качество инструментов, которые я видел в магазине было безупречным. Репутацию Пироговы строили двадцать лет. У Романа пальцы сжимались от стыда за брата. И Олег, мастер, который сидит в подсобке и пьёт. Всё это не складывалось в картину обычного алкоголизма.

— Идём, — сказал я.

Ася уже шла к лестнице.

— Саквояж беру, — бросила она через плечо. — Подожди две минуты.

Сему я нашёл в саду. Он копал грядку, возможно, ту самую, где утром нашёл сундучок с мотыльком.

— Сема, бросай лопату. Идёшь с нами.

Он воткнул лопату в землю.

— Куда? — поинтересовался он.

— К одному мастеру в центре. Объясню по дороге.

— Понял.

Лопата встала у стены, Сема пошёл мыть руки. На вопрос «куда» ему хватало пары слов ответа, и это было ценнее, чем казалось.

[А меня?]

— Закрываем на день, Лад. Если кто-то придёт незваным, ты на месте, Лиза тоже. Если что-то серьёзное, свяжешься через часы.

[Хорошо. Будьте осторожны.]

Ася спустилась с саквояжем через минуту. Саквояж был тяжёлым: Ася несла его обеими руками, и содержимое тихо позвякивало при каждом шаге. Сема потянулся забрать, Ася мотнула головой. Он не стал настаивать.

Лиза проводила нас взглядом из рамы. Я закрыл дверь на ключ, и мы пошли к Пироговым.

Консультант узнал меня с порога.

— Добрый день! Вернулись за набором? — дежурно улыбнулся он.

— Не сегодня. Можете позвать Романа?

Улыбка на его лице чуть дрогнула, но он кивнул и ушёл. Через минуту вышел Роман. Одёрнул рубашку, провёл рукой по волосам. Посмотрел на меня, потом на Асю, потом на Сему, занявшего собой половину прохода.

— Пётр Воронов, верно? — спросил он.

— Верно. Роман, это Ася, специалист по проклятиям. Семён, мой помощник.

Роман чуть сощурился на слове «проклятия».

— Я заметил в дыхании вашего брата кое-что, что мне не понравилось, — сказал я. — Ася по описанию предположила, что это может быть серьёзнее, чем просто выпивка.

— Серьёзнее? — насторожился Роман.

— Магическая природа, — коротко ответила Ася. — Мне нужно осмотреть вашего брата.

Роман помолчал. Пальцы правой руки сжались, разжались.

— Я давно подозревал, что с Олегом что-то не так, — сказал он наконец. — Не просто пьянство. Он никогда так не пил. Двадцать лет работы, ни одного пропущенного дня, а тут…

Он не договорил. Кивнул.

— Идёмте, — позвал он.

Роман повёл нас через подсобку и короткий коридор во внутренние помещения. Квартира братьев располагалась за магазином: несколько комнат, кухня, общая гостиная. Посуда в раковине, пиджак на спинке стула, газета на столе. Обжитое пространство двух мужчин, живущих вместе и не особо заботящихся о порядке в быту.

На стене в коридоре висела фотография: двое молодых мужчин, один чуть выше другого, оба в рабочих фартуках, стоят за верстаком. Оба улыбаются. Фотографии было лет пять или шесть. Роман прошёл мимо, не глядя.

— Сюда, — Роман остановился у закрытой двери. — Он спит.

Комната была небольшой. Кровать у стены, рядом стол со стулом. Шкаф у двери, платяной, с приоткрытой створкой. На полу у кровати три пустые бутылки.

Олег лежал на спине, одетый, с закрытыми глазами. Храпел негромко, с присвистом. Воздух в комнате стоял тяжёлый и кислый.

Роман стоял в дверях.

— Я пытался запретить ему пить, — сказал он тихо. — Прятал бутылки. Но он начинал буянить, кричать, бить кулаками по стенам. Когда я запер его и не давал пить два дня, он начал биться головой об пол. — Роман провёл рукой по лицу. — Я испугался за него. Решил, что пока безопаснее не отбирать.

— Вы правильно сделали, — сказал я. — Роман, нам нужно его осмотреть. Для этого лучше, если в комнате будет тихо и спокойно. Подождите нас снаружи, хорошо?

Он кивнул и закрыл дверь за собой. Сема встал у окна, скрестив руки на груди. Ася поставила саквояж на стол, расстегнула и раскрыла. Запрошенные тишина и спокойствие ей не были особо нужны, но посторонних в комнате лучше было избегать, так как Ася колдовала без лицензии.

Первый ритуал.

Из саквояжа появилось медное блюдце с зеленоватой патиной по краям. Ася достала щепотку сушёной травы из холщового мешочка, положила на блюдце, подожгла. Я узнал запах: полынь. Трава сгорела быстро, за несколько секунд, оставив горстку серого пепла. Ася собрала его щепотью и склонилась над Олегом.

Дунула.

Пепел рассеялся в воздухе и осел на лицо спящего. Но не равномерно. Стоя рядом, я видел ясно: пепел собрался тёмными пятнами вокруг рта и носа, повторяя контур дыхания. На лбу и щеках его почти не было, будто кожа там была чистой. Вокруг губ и ноздрей он лёг плотной серой коркой, отчётливо обозначив границу.

— Пепельная проба, — сказала Ася. Голос её стал жёстче. — На чистом человеке пепел ложится ровно. Это действительно проклятье.

Она аккуратно смахнула пепел с лица Олега. Тот не проснулся, даже не дрогнул. Для человека, который час назад вываливался из подсобки и орал на покупателей, сон его был подозрительно глубок.

Второй ритуал.

Из саквояжа появился моток тонкой серебристой нити. Материал выглядел непривычно: не шёлк, не металл, а что-то среднее, мерцавшее на свету, тускло, едва заметно.

Ася отрезала кусок длиной в локоть, подошла к кровати и аккуратно положила нить на грудь спящего Олега, ровно по центру. Произнесла несколько слов, тихо, одними губами. Отступила на шаг.

Нить лежала неподвижно. Ася наклонилась, наблюдая. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. Нить не шевельнулась, даже от дыхания Олега, поднимавшего грудную клетку, она оставалась на месте, прямая и неподвижная.

— Нить отклика, — сказала Ася, снимая нить с его груди и убирая обратно. — Если на человеке активное колдовское проклятие, наложенное колдуном, нить начинает двигаться. Тянется к источнику. Чем ближе колдун, тем сильнее. Здесь ничего. Не колдун.

Объясняла она не для Семы, а для меня. Сема в колдовстве не понимал и не претендовал. Мне же знание могло пригодиться: если учусь артефакторике, рано или поздно столкнусь с чужой магией.

Третий ритуал был самый длительный. Ася достала из саквояжа белый мелок и несколько пучков сушёных трав. Опустилась на колени и начала чертить на полу вокруг кровати символы.

Каждый знак она вела уверенным движением. Мне это напоминало работу гравёра: рука знает рисунок наизусть, и карандаш идёт по линиям, заученным до автоматизма. Расположила травы по углам комнаты, зажгла три свечи и расставила треугольником вокруг кровати.

Потом выпрямилась, подошла к кровати и приложила ладонь к виску Олега. Закрыла глаза.

Минута. Две. Сема стоял у окна и не двигался. Свечи горели ровно, без мерцания. Травы в углах пахли горько, с острым полынным оттенком.

Три минуты. Четыре. Я чувствовал движение маны, внутри нарисованных контуров и между расставленными свечами и пучками трав, но понять, что именно Ася делает, хотя бы примерно, не представлялось возможным.

Лицо её было сосредоточенным, и я впервые видел на нём выражение полной отрешённости: ни раздражения, ни нетерпения, только работа. Колдовство на её руках выглядело не мистикой, а ремеслом: точным, спокойным, выученным.

Ася убрала руку. Открыла глаза. Качнула головой.

— Иммунитета нет, — сделала вывод она.

Задула свечи, собрала травы и затёрла символы на полу. Работала быстро, и через минут пять комната выглядела так, будто ничего не происходило. Только слабый запах полыни ещё стоял в воздухе.

— Итог, — сказала она, закрывая саквояж. — Не колдун. Иммунитета нет. Значит, прямой контакт с проклятым предметом исключён: без иммунитета он бы уже скопытился. Вывод: Олег где-то побывал рядом с чем-то, на чём остался след проклятого предмета. Остаточный эффект.

Она говорила спокойно, по-деловому, и это спокойствие внушало доверие. Колдовство или нет, а профессионал есть профессионал.

— Снять можно? — спросил я.

— Можно. Но лучше будет разобраться напрямую с источником. Если снять проклятие, не убрав то, что его порождает, оно может срикошетить. Вернуться с новой силой или другим эффектом.

— Хорошо. Пойдем расспросим Романа, — кивнул я.

Брат Олега стоял в коридоре, привалившись плечом к стене. Выпрямился, когда мы вышли.

— Ну? — сразу спросил он.

— Его не проклинал колдун, — сказала Ася. — Но он побывал где-то, где на него подействовал остаточный эффект проклятого предмета. Не смертельно, но и не безобидно. Скажите, Олег в последнее время не бывал в необычных местах? Не контактировал с чем-то странным?

Роман нахмурился. Посмотрел в пол. Потом медленно поднял голову.

— Три недели назад, — сказал он. — Олег ездил в загородное поместье графа Вяземского.

— Зачем? — продолжила Ася.

— Младший сын графа, ему сейчас должно быть… двенадцать, кажется? У мальчика дар и он с десяти очень увлекается артефакторикой. Граф организовал ему мастерскую, всё оборудование закупал у нас. Олег каждые полгода ездил проверять и настраивать. Это обычная рабочая поездка, он ездил туда уже третий год, всегда возвращался довольный. Мальчик толковый, Олегу нравилось с ним работать.

— А в этот раз?

— В этот раз вернулся другим, — Роман сцепил пальцы. — Раздражённым. Злым. На вопросы не отвечал, закрылся в мастерской, проработал до ночи. Потом ушёл к себе и не выходил два дня. А через пару дней впервые за несколько лет приложился к бутылке. С тех пор не останавливается. Я спрашивал, что случилось у Вяземских. Олег сказал, что ничего.

Ася посмотрела на меня. Я кивнул.

— Роман, — сказал я. — Спасибо. Не пытайтесь лечить брата сами. Просто поддерживайте его в стабильном состоянии. Мы попробуем разобраться.

— Вы поедете к Вяземским?

— Поедем, — подтвердил я.

Он помолчал. Потом протянул руку.

— Спасибо, — сказал он. — И за то, что не отмахнулись.

Я пожал его руку.

— Мы вернёмся, — сказал я. — Или пришлём весточку. В любом случае Олега не оставим.

Роман кивнул.

В лавку мы заглянули всего на пять минут. Ася проверила свой саквояж, Сема переобулся в сапоги, загородная дорога заслуживала чего-нибудь прочнее городских туфель.

[Проклятые предметы непредсказуемы. Пётр, я серьёзно.]

— Я тоже серьёзно, Лада. Мы будем осторожны.

[Возвращайтесь до темноты.]

На набережной Сема поймал извозчика: крытая повозка на четырёх колёсах, бородатый возница в картузе. Назвал деревню Вяземских, возница кивнул, назвал цену. Сели, тронулись.

Повозка покачивалась на брусчатке. Город за окном медленно менялся: каменные дома уступали место деревянным, улицы становились шире, народу убывало.

По дороге я коротко пересказал Семе историю с Олегом Пироговым: магазин инструментов, пьяный мастер посреди рабочего дня, тёмная мана в дыхании.

— Поедем в поместье, — закончил я. — Посмотрим, что там.

— Понял, — сказал Сема. Помолчал. — А если предмет всё ещё там?

— Если ещё там, будем разбираться на месте. Будем слушаться Асю, она в этом спец.

— Понял, — повторил Сема.

Ася, сидевшая напротив, посмотрела на меня.

— Ты не против, что мы так сорвались? — спросил я.

— Ты за кого меня принимаешь? Проклятый предмет не должен творить гадости, пока мы сидим и раздумываем. К тому же это куда интереснее, чем стоять за прилавком, — ухмыльнулась она. Ей это приключение явно нравилось.

Сема чуть усмехнулся, но промолчал.

— Ну и репутация, о которой ты так печешься, — добавила Ася, чуть тише. — Помощь Пироговым и Вяземским не повредит.

Она была права. Но дело было не только в репутации. Проклятый предмет находится в поместье, где живут люди, где мальчик каждый день ходит в мастерскую.

Если эффект так подействовал на взрослого Олега за один визит, что может случиться с подростком, который находится рядом с источником постоянно? Мне не нужна была репутация, чтобы понять: с этим нельзя медлить.

Сема, судя по его лицу, думал примерно то же самое, но сформулировал проще. Проблема есть, значит, надо ехать.

Ася расстегнула саквояж, порылась внутри и достала два небольших предмета на тонких цепочках. Ловцы снов, я видел такие в прошлой жизни: плетёные колечки размером с медную монету, невероятно тонкой работы.

— Обереги от проклятий, — сказала она, протягивая один мне, второй Семе. — Не самые мощные. Продержатся несколько часов, но за это время мы либо разберёмся, либо уедем.

— Сама делала? — спросил Сема, разглядывая колечко на ладони.

— Нет, купила на рынке, — фыркнула Ася. — Конечно, сама!

— Красивая работа, — сказал Сема.

Ася не ответила, но щёки у неё чуть порозовели.

Ловец лёг мне на ладонь. От него шло лёгкое тепло, и я ощутил ману: знакомую, характерную. Ману Аси. Она явно подготовила обереги заранее, предполагая, что рано или поздно мы можем столкнуться с чем-то подобным. Предусмотрительность, которую я не мог не оценить.

Надел цепочку на шею, убрал ловец под рубашку. Сема сделал то же самое.

Город кончился. За окном потянулись поля и перелески, просёлочная дорога с колеями. Летнее солнце стояло высоко, тени от деревьев ложились поперёк дороги короткими чёрными полосами.

Повозку покачивало на ухабах, и если бы не повод, по которому мы ехали, поездка была бы даже приятной. Загородная дорога летом, открытые окна, запах полей.

Сема дремал, привалившись к стенке повозки. Ася сидела с закрытым саквояжем на коленях и смотрела в окно. Я достал часы, раскрыл крышку. Настолько вдалеке от Лавки связь слабела, так что она предпочитала молчать, но я чувствовал, что она наблюдает за всем через мои глаза.

Деревня Вяземских показалась где-то спустя минут сорок после того, как мы выехали из Грозова.

Небольшая, в несколько десятков домов. Заборы ровные, палисадники ухоженные. Крыши перекрыты недавно, свежая черепица блестела на солнце. Яблони за изгородями стояли подстриженные, дорожки посыпаны гравием. Всё говорило о хозяине, который следил за порядком и имел для этого средства. Вот только видимый быт деревни резко контрастировал с ее образом.

Первого пьяного мы увидели у околицы. Мужчина лежал в траве у обочины, руки раскинуты, лицо к небу. Рот открыт, рядом пустая бутылка. Повозка проехала мимо, и он даже не повернул головы.

Второй сидел у забора, привалившись спиной к столбу. Голова набок, глаза закрыты, руки безвольно лежали на коленях.

Женщина на лавке у колодца. Не сидела, а сползла, полулёжа, свесив руку до земли. Платье мятое, волосы распущены. Рядом стоял ребёнок лет пяти и тянул её за рукав. Она не шевелилась.

Сема подался к окну.

Повозка катилась дальше. Забор одного из домов был поломан, судя по всему, топором, причем явно недавно: свежая белая древесина светилась на изломе. Столб перекосился, и половина забора легла внутрь двора, прямо на грядки.

Крыша колодца через два двора сорвана и лежала на земле, покосившись. Из третьего двора доносились крики, глухие удары и звон стекла. Пьяная драка среди белого дня, не думавшая скрываться.

Мимо повозки, шатаясь, прошёл мужчина в рабочей одежде, с бутылкой в руке. Посмотрел на нас мутными глазами и пошёл дальше, не сказав ни слова.

Разруха выглядела свежей, наложенной поверх порядка, и от контраста было тревожнее, чем от самого хаоса. Ухоженный дом с выбитым окном напрягает больше, чем давно запущенная развалина.

— Если один человек привёз остаточный эффект и так спился за три недели, — сказал я, — а источник здесь, в поместье, рядом с деревней, то на тех, кто живёт здесь постоянно, он мог подействовать куда сильнее.

— Может быть, — сказала Ася. — А может быть, тут просто пили всегда, и мы нагнетаем.

Но голос у неё был таким, что она сама в это не верила. Сема молча покачал головой. Ребёнок у колодца остался за поворотом, и я поймал себя на том, что не хочу оборачиваться.

Повозка остановилась у ворот поместья. Я расплатился. Возница посмотрел на деревню, на мужчину у обочины. Потом на нас.

— Вас подождать? — спросил он.

— Нет. Возвращайтесь в город. И лучше побыстрее, — ответил я.

Он не стал спрашивать почему. Хлестнул лошадь. Повозка развернулась и укатила, трясясь. Стук копыт и скрип колёс затихли за поворотом, и мы остались одни.

Поместье Вяземских стояло за невысокой каменной оградой, скорее декоративной, по плечо взрослому человеку. Двухэтажный дом с мезонином, белёная штукатурка под зелёной крышей. Двор с круговым подъездом. Конюшня и каретный сарай у дальней стены. За домом угадывался парк с липовой аллеей, дальше, видимо, фруктовый сад. Чуть в стороне от дома, правее, стоял одноэтажный флигель с собственным крыльцом.

Всё было очень ухоженным. Подстриженные кусты, выметенная дорожка, начищенные фонари у входа. И от этой ухоженности рядом с пьяной деревней за спиной становилось совсем уж не по себе.

Ворота были не заперты. Одна створка приоткрыта. Тишина внутри стояла полная. При том, что усадьба с прислугой и конюшней не может быть такой тихой посреди дня. Только ветер чуть шевелил листья лип в аллее, и это единственное движение делало неподвижность всего остального ещё заметнее.

Сема встал впереди, закрывая Асю.

Я толкнул воротину. Та открылась с длинным, тягучим скрипом, который в этой тишине прозвучал оглушительно громко.

— Это, конечно, не привидения, — сказала Ася шепотом. — Но всё равно немного жутковато.

Я кивнул.

— Пойдём.

Глава 7

Ступеньки крыльца были каменные, чистые. Но у самой двери, привалившись к перилам, спал мужчина в ливрее. Рот приоткрыт, грудь залита вином. Мы переступили через его ноги.

Дверь была не заперта. Сема взялся за ручку и толкнул. Створка поддалась, но на полпути уткнулась во что-то. Сема толкнул чуть сильнее. С той стороны что-то зашаталось, раздался глухой удар, и следом грохот.

Мы замерли. Тишина вернулась.

Сема протиснулся в щель первым, я за ним, Ася последней.

За дверью на полу лежали осколки большой вазы, расписной, сине-белой, явно дорогой. Рядом валялся маленький стульчик, на котором ваза, очевидно, стояла.

Стульчик был придвинут к двери вплотную, с расчётом, чтобы ваза неизбежно упала, стоило кому-то войти. Кто-то подстроил это нарочно, и, судя по аккуратности расстановки, потратил на подготовку больше времени, чем следовало бы.

Парадный зал открылся за короткой прихожей, и первые несколько секунд я просто стоял, осматриваясь и поражаясь контрасту.

Зал был хорош. Это я отметил сразу, прежде чем увидел всё остальное. Высокие потолки с лепниной, правильные пропорции. Светлый камень стен, наборный паркет с геометрическим рисунком.

Мебель была подобрана со вкусом: ничего показного, ничего лишнего. Резной буфет у стены, кресла с тканевой обивкой, камин с мраморной полкой. Кто-то обустраивал этот зал не ради впечатления на гостей, а для себя, и делал это с пониманием.

И на фоне всего этого последствия пьянки, скорее всего не одной, выделялись еще отчетливее. Осколки стекла на полу, несколько кучек в разных концах зала. Дыры в стенах, две по левую сторону, одна по правую, пробиты чем-то тяжёлым, кочергой или каминными щипцами. Кочерга, кстати, нашлась тут же, на полу, погнутая буквой «Г».

Посреди зала стоял медный таз с жидкостью неопределённого цвета, заглядывать в которую я не стал. На люстре, массивной, хрустальной, висели шуба и двое мужских штанов. С одного рожка свешивалась женская туфля. Каким образом всё это оказалось на люстре, находившейся в четырёх метрах от пола, оставалось загадкой, которую я не был уверен, что хочу разгадывать.

Пол, когда-то натёртый до блеска, покрывали грязные следы во всех направлениях. В одном месте кто-то, судя по характерным разводам, разлил целую бутылку вина и размазал ногами. В углу, у самого камина, лежала аккуратная куча лошадиного навоза, будто кто-то принёс его сюда специально и выложил с заботой.

Ася остановилась в дверях.

— Это… — начала она и замолчала.

— Впечатляет, — согласился я.

Сема молча посмотрел на навоз, потом на люстру, потом снова на навоз. Ничего не сказал.

Из бокового коридора послышались шаги. Быстрые, шаркающие. В зал выбежал мужчина лет пятидесяти. В коротких подштанниках до колен и чёрном фраке на голое тело. Фрак был расстёгнут и сидел криво: правый рукав закатан до локтя, левый волочился по полу. В правой руке бутылка, левая пустая. Волосы всклокочены, пот на лбу, босые ноги шлёпали по грязному паркету.

Фрак выдавал в нем либо хозяина дома, либо слишком осмелевшего слугу, но, хотя по мужчине и было отчетливо видно, что он долго и беспробудно бухал, также была заметна дворянская порода. С учетом возраста это почти наверняка был граф Вяземский, но я пока что не стал делать поспешных выводов.

— О! — воскликнул он, увидев нас. Глаза загорелись, лицо расплылось в широкой, мутной улыбке. — Гости! Гости пришли! Наконец-то! — Он сделал несколько шагов к нам, покачнувшись, и обвёл зал бутылкой, выплеснув немного. — Пора веселиться, да? Пора?

Ася отступила на полшага. Сема не шевельнулся.

— Тут есть всё, что нужно! Всё! — мужчина ткнул бутылкой в сторону буфета, где на полке стояли ещё несколько бутылок. — Присоединяйтесь! Я угощаю!

Мы молчали. Мужчина замер, покачиваясь. Посмотрел на нас, по очереди: на Сему, на меня, на Асю. Глаза его потеряли фокус.

Веселье в его глазах мигнуло и погасло. Лицо стало рассеянным, потерянным, словно он забыл, зачем выбежал.

— Ну ладно, — сказал он тихо. — Ладно.

Развернулся и пошёл обратно, в боковой коридор, шлёпая босыми ногами. На пороге споткнулся, выругался негромко и скрылся за поворотом.

Ася повернулась ко мне. Лицо серьёзное, без следа прежнего любопытства.

— Он ходит, — сказала она. — Он стоит на ногах. Пётр, при такой мощности проклятья здесь все должны быть мертвецки пьяны. И это в лучшем, самом оптимистичном случае. А на самом деле за три недели в эпицентре люди уже должны были быть…

Она не договорила.

— Мертвы совсем, — закончил я.

— Да. Остаточный эффект свалил Олега Пирогова за один визит, и он до сих пор не может встать. Здесь, в источнике, где концентрация в десятки раз выше, за три недели у людей не должно было остаться шансов. Но этот мужчина ходит, разговаривает, приглашает гостей, и соображает даже что-то.

— Иммунитет?

— Возможно, — Ася нахмурилась. — Надо проверить.

Кроме мужчины во фраке, в зале не было ни одного живого человека. Тишина стояла полная. Но в любом случае, начинать нужно было с него.

— Надо его догнать, — сказал я.

Мы пошли в тот же коридор. Стены были увешаны картинами в золочёных рамах, ковровая дорожка на полу, потёртая и грязная. На одной из картин кто-то углём пририсовал усы и бороду портрету дамы в белом платье. На другой просто нарисовал кривое солнце с лучами. Под третьей картиной на полу валялись два яблочных огрызка и пустая бутылка.

Из комнаты в конце коридора раздался грохот. Мы ускорили шаг.

Этот же мужчина лежал на спине на полу перед рабочим столом. Стол был массивный, дубовый, заваленный бумагами. Часть бумаг рассыпалась по полу. Рядом валялся перевёрнутый стул, видимо использованный как ступенька. Мужчина стонал от боли и одновременно смеялся, глупо, тонко, прижимая руку к затылку. Похоже, он забрался на стол и свалился. Зачем забирался, знал только он.

Кабинет был обжитым. Здесь кто-то работал каждый день, и работал серьёзно. Ещё одно доказательство: недавно этот дом и эта деревня были нормальным, функционирующим хозяйством.

— Сема, — сказал я. — Держи его.

Сема подошёл, наклонился, скрутил ему руки, прижал к животу, сам сел ему на ноги. Тот дёрнулся, попытался вывернуться, но в таком состоянии сил у него было ненамного больше, чем у котёнка, пойманного за шкирку.

— Пустите! Это мое! — он забрыкался, попытался вывернуться. Сема перехватил его крепче, но без грубости. — Я буду… буду… жаловаться… — голос слабел с каждым словом. — В управу… к губерна…

Глаза закрылись. Голова откинулась набок. Раздался храп.

Переход от буйства к глубокому сну занял секунд пять. Не больше. Сема аккуратно отпустил его, потом поднялся. Немного подумав, взял с диванчика небольшую подушку и подложил ему под голову. Выпрямился, отряхнул руки.

Ася уже расстёгивала саквояж. Я закрыл дверь кабинета, чтобы никто не помешал, хотя мешать было некому: кроме нас и мужчины на полу, на первом этаже не было ни души.

Ритуалы она провела в том же порядке, что и у Олега, чтобы убедиться. Пепельная проба, потом нить отклика. Результаты были теми же.

Третий ритуал, проба на иммунитет, занял столько же времени. Ася работала молча и сосредоточенно, и мы с Семой стояли в сторонке, не мешая. Минута. Две. Три. Четыре.

Ася убрала руку от виска мужчины, открыла глаза и посмотрела на собственную ладонь. Потом на меня.

— Иммунитет есть, — сказала она.

Но, как оказалось, на этом еще ничего не закончилось.

Четвёртый ритуал был новым.

Ася достала из саквояжа холщовый мешочек с крупной серой солью. Опустилась на колени и начала высыпать тонкую дорожку вокруг лежащего мужчины, замкнутым кругом. Рука двигалась ровно, без рывков, и линия получилась аккуратной.

После чего Ася подожгла соль своим синим пламенем, та ярко вспыхнула, но потухла без какого-либо заметного эффекта уже через пару секунд. Но судя по лицу Аси, так и должно было быть.

Прошла минута. Соль начала менять цвет. Не вся сразу: зерно за зерном, медленно. Белая полоса на паркете темнела, становилась грязно-бурой. По внутренней стороне дорожки соль потемнела до почти чёрного.

Ася повернулась к нам.

— Этот человек является главной целью проклятого предмета, — сказала она. Голос вернулся к прежнему, рабочему тону. — Но у него врождённый иммунитет. Он не умирает, но перетягивает на себя основную часть эффекта. Проклятие расходится от него во все стороны уже ослабленным. Поэтому деревня пьёт, но не вымирает. За три недели в эпицентре никто не погиб только благодаря ему.

Мужчина на полу храпел. Босые ноги торчали из-под полы фрака, лицо было спокойным, почти безмятежным. Человек, который, сам того не зная, спасал от смерти целую деревню.

— Предмет? — спросил я.

— Не при нём. Нужно искать, — ответила колдунья.

— Можешь выследить?

Ася посмотрела на меня с лёгким раздражением.

— Я не собака, — сказала она.

— Ася.

— Да, могу. Но нужен постоянный контакт с объектом проклятия. С ним, — она кивнула на спящего мужчину. — Проклятый предмет тянет к нему ману, и если я подключусь к этому потоку, смогу определить направление.

— Сема, — сказал я. — Забирай его и пошли искать.

Сема кивнул. Подошёл к мужчине, легко поднял и закинул на правое плечо. Мужчина свесился головой назад, фрак задрался, босые ноги качнулись в воздухе. Храп не прервался ни на секунду. Сема поправил хватку и выпрямился. На его лице не было ни усмешки, ни недовольства, наоборот, виднелось максимальное сосредоточение. Он явно относился к происходящему очень серьезно и ответственно.

Ася положила левую руку на макушку мужчины. Правую подняла, раскрыла ладонь.

На ладони вспыхнуло синее пламя. Оно немного покачалось, потом вытянулось, сузилось в тонкую полосу и наклонилось вбок, чуть вверх. Указывало на стену. Вернее, на то, что было за ней и выше: второй этаж.

— Туда, — указала Ася.

Процессия получилась необычная. Сема шёл первым, с мужчиной во фраке на плече. Ася за ним, левая рука на макушке мужчины, правая с синим пламенем вытянута перед собой. Я замыкал. Если бы кто-то увидел нас со стороны, зрелище вызвало бы вопросы, на которые я вряд ли смог бы ответить без долгих объяснений.

Лестница на второй этаж была широкой, с резными перилами из тёмного дуба. На площадке между этажами сидел ещё один слуга, привалившись к стене, с пустой бутылкой в обнимку. Мы обошли его.

Сема двигался осторожно, стараясь не задеть спящего. Ася шла следом, не отнимая левой руки от макушки мужчины, и синее пламя на её правой ладони освещало лестничный пролёт холодным мерцающим светом.

На втором этаже стало яснее, почему в доме было так тихо: все были здесь.

Горничная лежала на ковре в коридоре, лицом вниз, в фартуке и чепце. Рядом ведро с, судя по цвету, вином на донышке, и тряпка. Дальше, у окна, сидел мужчина в ливрее, привалившись к подоконнику. За следующей дверью, в маленькой комнате, на полу спали двое: женщина в кухонном переднике и мужчина в рабочей одежде, свернувшиеся в углу. Бутылки стояли рядком у стены, пять штук, все пустые.

Ещё одна дверь была распахнута. Спальня, просторная. На незастеленной кровати лежал молодой человек лет тридцати. Темноволосый, с чертами, похожими на нашего мужчину во фраке. Старший сын, вероятно, так что теория о том, что Сема тащил графа, подтверждалась.

Лицо у молодого человека было бледным, глаза закрыты, но дышал он ровно. На тумбочке стояла початая бутылка и стакан. В отличие от остальных, он был в постели, а не на полу. То ли повезло оказаться рядом, то ли хватило сил дойти. Может быть иммунитет частично передался по наследству? Не знаю.

Все лежали вповалку, среди пустых бутылок, в случайных позах, в которых их застал сон. Коридор пропитался кислым запахом перегара и немытых тел. Тяжёлое зрелище.

Однако мальчика я не нашёл. Ни в коридоре, ни в комнатах, мимо которых мы проходили. Младший сын, тот самый, с даром мага, отсутствовал. Разбираться было не время, но забывать не следовало.

Пламя на ладони Аси вело уверенно: вдоль коридора, мимо закрытых дверей, к дальней комнате справа. Дверь была приоткрыта. Ася толкнула её ногой.

И перед нами предстала курительная комната с баром.

Стены обшиты тёмным деревом. Кожаные кресла, низкий столик с пепельницей, полки с бутылками, большей частью пустыми. Тяжёлые шторы на окне были задёрнуты наполовину, и в полумраке комнаты пахло табаком и спиртным. Ловец снов на моей груди, ощутимо нагревавшийся с самого второго этажа, теперь буквально жёг.

Посреди комнаты на подставке-колонне из тёмного дерева стояло серебряное ведро для шампанского. В ведре, на бархатной подушке тёмно-красного цвета, лежал позолоченный штопор. Подставка стояла на самом видном месте, в центре комнаты, как музейный экспонат.

Пламя на руке Аси вытянулось к штопору, натянулось и погасло. Ася убрала руку с макушки мужчины и опустила правую ладонь.

— Здесь, — сказала она тихо.

Сема осторожно опустил мужчину на широкий кожаный диван у стены. Тот всхрапнул, перевернулся на бок и затих. Фрак скомкался под ним, босые ноги свесились с края.

Мы подошли к подставке. Сема остановился в шаге, Ася подошла ближе.

Штопор выглядел красиво: позолота, гранёная рукоять, витая спираль. На бархатной подушке он смотрелся нарочито торжественно. Кто-то выставил его сюда с заботой, на почётное место. Плюс серебряное ведро, начищенное до блеска, подушка без единой складки.

И от него буквально несло. Мана била плотной, густой волной. Тёмная, тяжёлая, та самая, что я чувствовал от Олега Пирогова, от мужчины во фраке, от всего дома. Только здесь, рядом с источником, она была уже даже не в десятки, а в сотни раз сильнее.

Я отступил на полшага, прежде чем заставил себя остановиться. Две недели обучения чувствительности к мане имели свои недостатки: я ощущал то, что предпочёл бы не чувствовать.

Ася протянула руки к штопору, не касаясь. Провела несколько медленных пассов на расстоянии ладони от предмета. Потом тихо присвистнула.

— Если бы не иммунитет этого человека, — она кивнула на диван, — не только поместье, но и вся деревня давно бы вымерли.

— Настолько мощный? — спросил я.

— Один раз в жизни я видела подобное, — Ася опустила руки. Голос стал тише. — Мне было тринадцать, вроде. Для подавления такого предмета понадобились три колдуньи шестого ранга.

Она замолчала, и по тому, как она это сказала, стало ясно, что воспоминание было не из тех, к которым возвращаются по своей воле.

Сема стоял у двери, руки опущены вдоль тела.

— Может, тогда стоит вернуться в город? — спросил он. — Привезти кого-нибудь.

Ася помолчала.

— Ситуация уникальная, — сказала она. — Иммунитет этого человека оттягивает основные силы предмета. Штопор сейчас работает не в полную мощность, потому что значительная часть его энергии уходит на борьбу с тем, кого он не может сломить. Это окно. У меня есть шанс справиться самой.

Она замолчала. Посмотрела на штопор, потом на свои руки.

— Ты уверена? — спросил я.

— Нет, — сказала Ася. — Не уверена. Но если не попробую сейчас, другого такого момента может не быть. Черт его знает, что он успеет натворить, пока нас не будет. Вряд ли все те люди пролежали вповалку несколько недель, а значит эффект проклятья на них усиливается. К тому же… я хочу это сделать. Это невероятный шанс — поработать с таким могущественным проклятым предметом. Но если я не справлюсь…

Она не договорила. Но не удивительно, что она нервничала. Исход мог оказаться плачевным.

Но, с другой стороны, я прекрасно понимал ее желание справиться самостоятельно. И очень это в ней ценил.

— Я в тебя верю, — сказал я просто. — Ты справишься. Что тебе нужно?

Ася молчала. Губы сжаты, глаза на штопоре. Потом выдохнула, коротко, через нос, разжала пальцы на ремне и кивнула.

— Хорошо. Давайте сделаем это.

Глава 8

Ася осмотрела курительную, саквояж и нас.

— Мне нужно больше материалов, — сказала она. — Того, что в саквояже, не хватит. Нужна кухонная соль, крупная. Чёрный перец, мука, уксус, длинная бечёвка. Серебряные ножи, четыре штуки. Четыре куска бронзы. Подойдут светильники из коридора, вроде бы они из бронзы. И восемь деревянных палок, максимально одинаковых, так что просто ветки не подойдут. Можно отломать ножки от стульев или вроде того.

— Ножки, — повторил Сема.

— Ага, ножки, — подтвердила Ася. — Отломать или топором отрубить, но тогда аккуратно.

Пётр и Сема — теперь ассистенты колдуньи. Моя карьера развивалась в неожиданном направлении.

Мы с Семой разделились. Кухню я нашёл на первом этаже, за столовой.

Соль стояла на полке в большой жестяной банке, крупная, как и просила Ася. Перец в керамическом горшке, уксус в бутылке с пробкой, бечёвка нашлась в ящике с кухонной утварью.

Серебряные ножи обнаружились в буфете столовой: целый набор на двенадцать персон, в футляре, выстланном бархатом. Ножи были хорошие, тяжёлые, с вензелями на рукоятках.

Сема ушёл во двор и вернулся через двадцать минут с топором. А еще минут через десять у Аси уже были и светильники, с которых она сняла плафоны, и ножки стульев. Из-за того, что у найденных в гостинной стульев передние и задние ножки были разной формы, а Ася просила одинаковые деревяшки, Сема сломал не два стула, а четыре.

Спорить я не стал. Списать поломку на пьяных не составило бы труда: в этом доме любая порча мебели выглядела естественно. К тому же это все было ради спасения этих людей, так что не думаю, что они были бы против.

Курительную мы расчистили: кресла и диван сдвинули к стенам, низкий столик вынесли в коридор. Мужчину во фраке, соответственно, переложили туда же. Он по-прежнему спал. Посередине осталась подставка-колонна с ведром и штопором. Тёмная мана продолжала давить со всех сторон.

Вокруг подставки Ася начала выстраивать три концентрических круга.

Работала она сорок минут. Мы с Семой стояли у стены, наблюдая, и не мешали. Ася двигалась уверенно, и каждый предмет ложился на место с первого раза. Она не сверялась с записями, не считала шаги: всё было в голове, заучено, отработано. При том, что в чем-то она явно импровизировала.

Внешний круг, самый широкий, шёл в полутора метрах от штопора. Ася высыпала на пол дорожку кухонной соли, смешанной с чёрным перцем, замкнутым кольцом. На равном расстоянии друг от друга поставила четыре бронзовых светильника. Между светильниками протянула дорожки муки. Между каждой парой светильников поставила по две ножки от стульев и соединила их бечёвкой, предварительно вымоченной в уксусе.

Средний круг, в полуметре от штопора, целиком состоял из содержимого саквояжа. Двенадцать свечей из чёрного воска, расставленных по кругу. Между каждой парой свечей щепотка сушёных трав: Ася раскладывала их, даже не заглядывая внутрь, доставая на ощупь или по запаху. Поверх трав легли тонкие полоски берёсты с символами, нацарапанными ей с помощью иглы, которой она предварительно уколола себя в палец.

Три мешочка с порошками, красным, серым и белым, она рассыпала тонкими линиями, соединив свечи в замкнутую фигуру. Между свечами на пол легли серебряные ножи, лезвиями к штопору.

Внутренний круг, последний, примыкал к самому ведру. Ася опустилась на колени и начала чертить мелом замкнутый символ вокруг подставки. В четырёх точках символа поставила по маленькому стеклянному флакону с тёмной жидкостью из саквояжа. Рядом с каждым флаконом положила по гладкому чёрному камню, овальному, размером с голубиное яйцо. На край ведра повесила еще один ловец снов.

Выпрямилась. Осмотрела конструкцию. Поправила один камень. Поправила свечу. Кивнула.

— Не входите в круги, — сказала она. — Что бы ни происходило.

Ася начала с внешнего круга.

Пошла вдоль соляной дорожки медленным шагом, шепча слова, которых я не мог разобрать. Губы двигались быстро, и выходило почти беззвучно. Соль с перцем начала тлеть: тонкие струйки едкого дыма поднимались от дорожки, и запах забил ноздри, горький, щиплющий глаза. Мука между светильниками потемнела, из белой стала серой, потом бурой. Бечёвка на ножках натянулась и задрожала.

Она перешла к среднему кругу.

Щёлкнула пальцами. Первая чёрная свеча вспыхнула. Щелчок. Вторая. Третья. Одна за другой, по кругу, двенадцать свечей зажглись, и пламя на каждой было не жёлтым, а сизым, тусклым, почти холодным.

Полоски бересты между свечами занялись следом: вспыхнули разом, и на мгновение я увидел символы, нацарапанные на бересте, зависшие в воздухе тёмными буквами. Через секунду они исчезли.

Травы между свечами почернели и рассыпались. Линии из порошков засветились: красная, серая и белая полосы на полу мерцали ровным холодным светом. Серебряные ножи мелко задрожали, и дрожь от них пошла по половицам.

Ася перешла к внутреннему кругу. Встала рядом с ведром. Подняла руки. Начала водить ими в воздухе, медленно, плавно, и я почувствовал, как энергия в комнате сдвинулась.

Тёмная, тяжёлая мана, пропитавшая стены, пол, мебель, воздух, потянулась к штопору. Стягивалась отовсюду, со всех сторон, словно Ася собирала её невидимыми руками и вталкивала обратно в источник.

Жидкость во флаконах закипела. Тёмная, густая, она забурлила в стеклянных стенках, выпуская струйки пара. Один флакон опустел первым, за ним второй. Камни рядом с ними потрескались: сначала по одному, тонкими линиями, потом раскололись, и осколки рассыпались по мелу. Третий и четвёртый флаконы выкипели следом, и их камни тоже треснули с тихим сухим звуком.

Ася покрылась потом. Лоб блестел, волосы прилипли к вискам. Руки двигались медленнее, и я заметил, что её пальцы дрожат.

Вместе с тем я заметил и другое.

Тёмная мана стягивалась к штопору. Основная часть уходила в него, втягивалась внутрь, исчезала за позолоченной поверхностью. Но около пятой части потока шла мимо штопора. Она втягивалась в Асю.

— Лад, — прошептал я, стараясь сохранить спокойный голос. — Часть маны уходит в неё. Это нормально?

Лавка ответила не сразу, всё-таки здесь связь плохо работала.

[Нормально. Колдуны способны поглощать ману из проклятых предметов. Это древняя способность. Ася знает, что делает.]

Ася стояла в центре кругов, руки подняты, пот на лице, тёмная мана вливалась в неё и в штопор одновременно. Мне было не по себе, но я слушал.

[Колдовство старше магии. Намного старше. До того как маги научились использовать ману напрямую, через формулы и приборы, колдуны уже работали с ней веками. Только их метод другой: через природные феномены. Травы, камни, пламя, соль, металлы. Всё, что ты видишь в этих кругах, является проводниками и усилителями. Магии достаточно самой маны, артефакты вспомогательны. Колдовству нужна материальная основа. Когда-то колдовство значительно превосходило магию в мощности. Потом маги научились стандартизировать свои методы, углубили теорию, создали институты и школы. Колдовство же осталось ремеслом одиночек, передаваемым от учителя к ученику.]

— А проклятия?

[Проклятия — это, если упрощать, злоба природы. Магам они недоступны: магическая мана чиста и нейтральна, она не может стать проклятием. Только колдуны могут насылать проклятия, снимать их, создавать проклятые предметы и запечатывать чужие. Проклятые предметы иногда возникают сами, но это большая редкость, ещё реже, чем спонтанные артефакты. И самосозданные проклятые предметы всегда природные объекты: камни, ветви, кости. Штопор, золочёный, рукотворный, это чья-то осознанная работа. Кто-то вложил в него силу намеренно.]

Лада недолго помолчала. Затем продолжила.

[При этом для создания проклятого предмета колдун жертвует частью своей энергии навсегда. Это не делается ради шутки или эксперимента. Но также, как один колдун вкладывает свою ману в артефакт, другой может ее забрать. Ася это и делает: забирает часть энергии штопора и преобразует в собственную силу. Это быстрый способ стать сильнее. Рискованный, но быстрый.]

— Что если ее остановить? Ритуал, как я понимаю, и так рискованный.

[Нет. Прерывание ритуала на этом этапе опаснее, чем его продолжение. Ася сама решила поглотить ману. Дай ей закончить.]

Я стоял у стены рядом с Семой. Парень молчал, руки скрещены на груди, глаза на Асе. Лицо серьёзное, неподвижное. Ему было не легче, чем мне, но он не задавал вопросов, которые не помогли бы делу.

[Кстати, интересный факт, о котором почти никто не знает. Колдуны также способны создавать благословлённые предметы, противоположность проклятых. Милость природы, а не злоба. Ловцы снов, которые Ася вам дала, являются слабым примером. Мощный благословлённый предмет — это огромная редкость. За всю свою жизнь я видела три или четыре. Это тебе так, для общего развития.]

Минуты шли. Ритуал длился уже больше часа. Чёрные свечи оплыли на треть, и сизое пламя на них стало совсем низким. Дым от соли с перцем рассеялся, но запах остался: горький, въевшийся в стены. Мука на полу стала чёрной. Бечёвка на ножках обуглилась, но держалась. Серебряные ножи перестали дрожать и лежали неподвижно.

Мана уходила. Я чувствовал это: тяжесть, пропитавшая комнату и весь дом, медленно отступала. Воздух становился легче.

Наконец, Ася опустила руки. На секунду замерла, собираясь. Потом наклонилась и положила обе ладони на ведро, с двух сторон от штопора. Пальцы легли на край, побелели от нажима.

Последние остатки тёмной маны потянулись к ведру. Мана шла со всех сторон, стягиваясь к рукам Аси, и через неё уходила в штопор.

Ловец снов на краю ведра задрожал. Серебристая нить потемнела, бусина помутнела. С тихим хрустом колечко рассыпалось в мелкую серую пыль. Свечи погасли. Одна за другой, по кругу, сизое пламя мигнуло и исчезло. Последняя свечка погасла с тихим шипением.

Тишина.

Штопор лежал на подушке. Позолота, гранёная рукоятка, витая спираль. На вид ничего не изменилось. Но мана, давившая на грудь и жёгшая кожу через ловец снов, исчезла. Воздух в комнате был чистым, лёгким. Так ощущается дом после грозы: всё то же самое, но легче дышится.

На полу вокруг штопора осталась картина ритуала. Почерневшая мука, обугленная бечёвка, оплавленные свечи. Серая пыль от ловца снов на бархатной подушке. Треснувшие камни, пустые флаконы. Следы мела и порошков. Серебряные ножи лежали неподвижно, но вензеля на рукоятках потемнели.

Ася выпрямилась. Покачнулась. Сема метнулся к ней, подхватил за локоть. Ася упёрлась ему в плечо, постояла секунду.

— Как ты? — спросил Сема.

Ася подняла голову. Лицо мокрое от пота, волосы растрёпаны, круги под глазами. И улыбка. Усталая, но широкая и настоящая.

— Четвёртый ранг, — сказала она. — Я достигла четвертого ранга…

Она оттолкнулась от плеча Семы и встала прямо. Ноги чуть подрагивали, но держалась.

— Поздравляю, — сказал я. И добавил: — И больше так не делай.

— Что? — не поняла она.

— Поглощать тёмную ману посреди ритуала, который и без того мог пойти не так.

Ася посмотрела на меня. Подбородок подняла чуть вверх.

— Ты ведь сам сказал, что веришь в меня.

Я усмехнулся. Тут мне крыть было нечем.

— Ты уничтожила проклятье? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Ася. — Только запечатала. Проклятие осталось внутри. Но ему понадобится несколько лет, прежде чем оно накопит достаточно энергии для повторного пробуждения. Времени более чем достаточно, чтобы решить, что делать дальше.

— Отлично. Тогда надо прибраться, чтобы вопросов было поменьше, и останется только дождаться, пока местные проснутся. Штопор запечатан, проклятие остановлено, но нам нужно понять, откуда он и кто его подарил.

— Я голодная, — сказала Ася.

Возражений не было. Полтора часа ритуала без еды, после утренних ритуалов над Олегом, после поездки за город.

И я уже знал, где кухня. Мы добрались туда, переступая через тела в коридоре второго этажа. Ни один из них не пошевелился. Проклятие было снято, но спиртное в крови осталось: люди придут в себя по мере того, как протрезвеют. Через несколько часов, самое позднее к утру.

Плита была остывшей, но в шкафу нашёлся хлеб, не первой свежести, но и не заплесневелый. В кладовой обнаружились масло, сыр, копчёная грудинка, банка солёных огурцов. Чайник стоял на плите, вода была в бочке у стены.

Я разжёг конфорку, поставил чайник и начал резать хлеб.

— Ты что, хозяйничаешь на чужой кухне, в чужом доме? — спросила Ася, опустившись на стул у маленького столика в углу, за которым, судя по протёртым подлокотникам и крошкам на столешнице, обедала прислуга.

Спросила не с претензией, а скорее с гордостью за меня, обычно максимально правильного.

— Во-первых, я тут уже пошарился, пока искал тебе соль и муку. Так что поздно о таком думать. А во-вторых, за такую помощь бутерброды с чаем, это минимум, что мы заслужили. В особенности ты, — ответил я.

Ася, разумеется, не стала спорить.

Сема сел рядом с ней. Бутерброды я нарезал толстые: хлеб, масло, грудинка, сыр. Чай заварил покрепче, с тремя ложками сахара на кружку. Ася съела два бутерброда молча, с закрытыми глазами, и было видно, что каждый кусок возвращает ей часть сил. Сема съел три. Я ограничился тоже двумя и чаем.

Через полчаса, когда бутерброды закончились и мы пили второй чайник с печеньем, найденным в жестяной коробке на верхней полке, на кухню вошёл мужчина.

Тот самый, во фраке. Стоял в проходе, босой, держась обеими руками за голову. Лицо серое, глаза красные, мутные. Похмелье было жестоким.

— Глаш, сделай мне чего-нибудь… — сказал он хрипло. Потом увидел нас. Моргнул. Сфокусировался. — Вы… не Глаша.

— Не Глаша, — согласился я.

— А кто?

— Меня зовут Пётр Воронов. Скажите, вы граф Вяземский?

Мужчина посмотрел на меня. Потом на Асю. Потом на Сему, занимавшего полкухни.

— Граф Евгений Павлович Вяземский, — сказал он. — А вы что делаете на моей кухне?

— Мы прибыли вам помочь, — сказал я. — Это Ася, специалист по проклятиям. Семён, мой помощник. Садитесь, пожалуйста. Сейчас Сема сделает вам бутерброд с крепким сладким чаем. Вам станет легче, и мы поговорим.

Граф постоял секунду, потом подошёл к столику для прислуги и сел. Подтянул стул привычным движением и положил локти на столешницу. Сема молча поставил перед ним кружку и тарелку с бутербродом. Граф взял кружку обеими руками, сделал глоток, зажмурился.

— Господи, — сказал он. — Как хорошо.

Он ел медленно, маленькими кусками, и было видно, что каждый глоток чая причиняет ему одновременно страдание и облегчение. Через десять минут тарелка опустела, и глаза его стали осмысленнее.

— Слушаю вас, — сказал он.

Я рассказал почти все. Коротко, по существу. Мастерская Пироговых, Олег, тёмная мана в дыхании, Асина диагностика. Дорога к поместью, пьяная деревня, разгромленный зал, поиск по дому. Штопор в курительной. Запечатывание.

Граф слушал молча. Лицо менялось: от непонимания к недоверию, от недоверия к ужасу. Когда я дошёл до описания зала с навозом у камина, он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Когда закончил, он уже сидел неподвижно, с пустой кружкой в руках.

— Штопор, — сказал он наконец. Голос был хриплым. — Штопор…

— Я так понимаю, вы знаете, что это и откуда, — констатировал я.

Граф потёр лоб обеими руками.

— О, да, понимаю. — Он замолчал. — Подарок. Мне подарили его на пятидесятилетие. Месяц назад.

Сема, стоявший у плиты с полотенцем на плече, негромко хмыкнул.

— Кто же такие подарки дарит, — сказал он.

Граф повернулся к нему с болезненным недоумением.

— Она была высокая, — сказал он, не уловив иронии из-за туго ворочающихся мыслей. — Женщина. Незнакомая. В чёрном. Платье до пола, чёрное, закрытое. И совершенно седая, притом что лет ей было от силы тридцать пять. Молодое лицо и абсолютно белые волосы. Я запомнил, потому что это было… необычно. Пришла на праздник, я думал, кто-то из приглашённых привёл. Красивая. Вручила коробку, поздравила и ушла. Я решил, что просто щедрая гостья.

Ася, сидевшая рядом со мной, вздрогнула. Движение было коротким: плечи дёрнулись, пальцы сжались вокруг кружки. Через секунду она уже контролировала себя, но я заметил.

— У неё была родинка? — спросила Ася. Голос ровный, но тише обычного. — Над левой бровью?

Граф моргнул.

— Да. Была. Тёмная, заметная. Вы знакомы?

— Угадала, — сказала Ася. — По описанию.

Граф кивнул, приняв объяснение. В его состоянии удивляться чему-либо было выше сил.

Я посмотрел на Асю. Она не посмотрела на меня. Встала из-за стола. Подошла к окну, повернувшись к нам спиной. Плечи напряжены, руки сцеплены перед собой.

Я подошёл к ней.

— Ася.

Она повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах я увидел то, чего за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

Страх.

— Я знаю, кто эта женщина, — прошептала она.

Глава 9

Мы стояли у окна кухни, спинами к графу. Сема остался за столиком, между нами и Евгением Павловичем, и негромко расспрашивал его о самочувствии. Голос Семы создавал достаточно шума, чтобы наш разговор не было слышно.

— Это Аглая, — сказала Ася. Голос её был спокойным, и именно эта ровность настораживала. — Лидер моего ковена. Колдунья седьмого ранга. Это она подарила штопор.

— Твой ковен? — вскинул я бровь.

Раньше Ася старательно избегала этой темы.

— Мой бывший ковен. Тот, из которого я сбежала.

— Ты уверена?

— Высокая, в чёрном, совершенно седая. Молодое лицо. Родинка над левой бровью. — Ася посмотрела на меня. — Я видела это лицо почти каждый день с восьми до шестнадцати лет. Уверена на все сто процентов.

За спиной Сема спрашивал графа, давно ли он ел что-то. Граф честно пытался вспомнить и не мог.

— Они меня найдут, — сказала Ася дрожащими губами. — Аглая была здесь. Она в Грозове или рядом. Если ковен здесь, они рано или поздно выйдут на меня.

— Она была тут месяц назад, — напомнил я. — С тех пор Аглая на тебя не вышла. За месяц, будь она рядом и зная, где ты, уже пришла бы. Раз не пришла, значит, не знает.

Ася замолчала. Обдумала. Кивнула, будто бы успокоившись, но тут же задрожала снова:

— Она узнает. Проклятие снято, штопор запечатан. Аглая, я уверена, она быстро узнает, что её работа больше не действует. Она придёт разбираться, и когда выяснит, что кто-то запечатал штопор, начнёт искать. Других колдуний в Грозове, способных справиться с такой мощностью, нет. А я только что перешла на четвёртый ранг, забрав часть энергии её штопора. Она вычислит меня!

Аргумент был серьёзным. Придумать что-то против было сложно.

— Допустим, — сказал я, помолчав. — но сделанного не воротишь. Штопор запечатан, людей спасли, и я ни за что не скажу, что это было ошибкой. Но скажи мне: что будет, если ковен тебя найдёт?

— Заберут обратно.

Коротко. Без подробностей. Но по тому, как она это произнесла, подробности были не нужны. «Обратно» означало не семейное воссоединение.

— Ася, — сказал я. — Ты хочешь бежать?

Она подняла на меня взгляд.

— В смысле?

— Если ты считаешь, что оставаться в Грозове опасно, я попрошу Лавку разорвать клятву. Ты будешь свободна. Уедешь, куда хочешь, начнёшь заново. Без обязательств и без долгов.

— Ты… — она запнулась. — Ты готов меня отпустить?

— Да. Я заставил тебя поклясться работать в лавке. Это было необходимо тогда, но я не хотел тебе зла. И не хочу сейчас. Если, оставшись, ты рискуешь оказаться там, откуда сбежала, то клятва не стоит того. Ни для тебя, ни для меня.

Ася молчала. Смотрела на меня. На губах застыло слово, которое не могло определиться, быть ему или нет. Потом опустила глаза.

— У тебя есть время подумать, — сказал я. — Пока не вернёмся в лавку. Не торопись.

Она кивнула.

Мы вернулись к столику. Граф сидел, кажется, уже с третьей кружкой чая в руках, и лицо его уже было осмысленнее, хотя серый цвет кожи и мешки под глазами никуда не делись.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Расскажите подробнее про женщину и штопор.

— Праздник был большой, — граф потёр висок. — Пятьдесят лет, юбилей. Это событие. Отмечали всей деревней: столы на улице, музыка, угощения. Людей было много, часть незнакомых, друзья друзей. Я не проверял приглашения, праздник открытый, заходи кто хочешь. Она появилась ближе к концу. Подошла, поздравила, вручила коробку. Сказала: «Любая бутылка, вскрытая этим штопором, станет незабываемой». Я принял подарок, поблагодарил. Открыл бутылку вина, которое стояло на столе, обычное столовое, и вино стало… другим. Вкуснее, ярче, будто крестьянское превратилось в лучший урожай из графских погребов. Гости были в восторге, я тоже.

— А женщина? — продолжал я.

— Исчезла. В какой-то момент я обернулся, а её уже не было. Решил, что ушла. На празднике было за сто человек, легко затеряться.

Ася сидела неподвижно, глядя в кружку. Я продолжил:

— Что было потом?

Граф помолчал. Лицо его стало тяжёлым. Руки, обхватившие кружку, побелели в суставах.

— Через два дня после праздника я захотел выпить. Не просто «а может, по бокалу», а по-настоящему, до дрожи в руках. Жар в горле, сухость, мысли только об одном. Никогда раньше такого не было. Я не трезвенник, но и не любитель. Держался три дня. На четвёртый сдался. Открыл бутылку тем самым штопором, выпил, и стало легче. Но на следующий день захотелось снова, сильнее. Ещё через день я пил уже прямо с утра. Потом заметил, что пьют слуги: Глаша на кухне, Кирилл в конюшне. Потом деревенские. Поначалу выглядело терпимо: ну выпил человек лишнего, с кем не бывает. Но с каждым днём усугублялось. Люди переставали работать, ссорились, дрались. Последнюю неделю помню обрывками. Вспышки: зал, бутылки, кто-то кричит…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Они ещё дрожали.

— Люди в доме повалились и заснули, скорее всего, день или два назад, — задумчиво проговорила Ася. — Если бы мы приехали на пару дней позже, первые смерти от обезвоживания были бы неизбежны.

— А ваш младший сын? — спросил я. — У вас есть идеи, где он может быть?

Граф побледнел.

— Миша! — Он вскочил и тут же схватился за голову, скривившись от боли.

Сема придержал его за плечо.

— Кажется… — граф говорил быстро, через боль. — Кажется на детей эта дрянь не действовала. По крайней мере в деревне я помню, что видел пару малышей, которые вели себя вполне нормально.

— Проклятье вполне может не действовать на тех, кто ни разу не пробовал спиртного, — кивнула Ася. — Проклятие привязано к алкоголю. Тот, кто ни разу не пил, не является его мишенью.

— Я помню… — проговорил граф. — Миша. Он пытался привести меня в чувство, — он побелел ещё сильнее. — Несколько дней назад. Тряс за плечо, что-то кричал. А я… — он сглотнул. — Я его оттолкнул. Сильно. С тех пор не видел его.

— Где он может быть? Он мог сбежать из поместья?

— Нет, вряд ли. Скорее всего он в мастерской. Флигель во дворе. Дверь прочная, решётки на окнах, от воров ставили, чтобы дорогостоящие приборы не поперли. И Миша любит это место больше всего на свете.

Узнав новую информацию, вчетвером мы вышли во двор. Солнце стояло ниже, чем когда мы приехали: прошло несколько часов, и тени лип удлинились, протянувшись через весь двор. Воздух стал прохладнее. Запах лип смешивался с запахом навоза из конюшни и пыли из сарая.

Флигель стоял справа от главного дома, одноэтажный, кирпичный, с крепкой деревянной дверью и зарешёченными окнами. Небольшое крыльцо в две ступеньки, над дверью фонарь. Постройка была явно новой, сложенной специально для мастерской, и стояла в стороне от хозяйственных зданий.

— Я мимо ходил, — сказал Сема. — Когда топор искал в сарае. Внутри ничего не слышал.

Мы подошли, граф резко дернул. Дверь была заперта. Пару секунд было тихо. Потом, из-за двери послышалось шебуршание. Осторожные шаги.

Тишина. Мальчик слушал и решал, открывать или нет.

Граф подошёл вплотную к двери.

— Миша! — позвал он. Голос его дрогнул. — Сынок, это я! Мне жаль. Я пришёл в себя. Это было… проклятие. Злое колдовство! Но теперь все в порядке, честное слово! Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом, за дверью, шаги, ближе. В маленьком окошке рядом с дверью появилось лицо: мальчик двенадцати лет, темноволосый, с грязными разводами на щеках.

— Папа? — голос тонкий, осторожный. — С тобой правда всё в порядке?

— Правда, — сказал граф. — Всё в порядке. Открой.

Щёлкнул засов. Дверь открылась, скрипнув на петлях. Миша выскочил, бросился отцу на шею, повис, и граф обхватил его обеими руками, прижал к себе и стоял так, зажмурившись, а мальчик плакал, вцепившись в его фрак.

Мы стояли в трёх шагах. Ася отвернулась. Сема смотрел в сторону.

Через минуту граф разжал руки, опустился на колени, поставил сына на землю и взял за плечи.

— Миша, ты в порядке? — спросил он.

Мальчик кивнул. Вытер нос рукавом.

— Я испугался. Все стали пить, и слуги, и Коля, и ты, и я не мог ничего сделать. Тряс их, кричал, никто не слышал. Потом стало страшно, потому что они начали буянить. Я набрал еды и заперся в мастерской. Три дня назад.

— Три дня, — повторил граф.

— Я думал, вы все умрёте, — мальчик шмыгнул носом. — А выйти боялся.

Граф прижал его к себе снова. Ничего не сказал.

Я заглянул в мастерскую. Просторная, хорошо освещённая комната с верстаком у окна и несколькими полками, заставленными приборами. Работу Пироговых я узнал сразу: те же формы, та же сталь, тот же характерный голубоватый блеск хирургических сплавов. На стене висела схема какого-то механизма, нарисованная карандашом на большом листе бумаги, аккуратно и подробно.

На столе и под столом стояли коробки с едой: хлеб, сухари, яблоки, банка варенья, две бутылки воды. Рядом одеяло, скомканное, и подушка. Мальчик подготовился и рассчитал запасы. Двенадцать лет, один в запертом флигеле, пока взрослые вокруг сходят с ума от проклятия. Мне хотелось сказать ему, что он молодец, но при отце не стоило.

Граф выпрямился, придерживая Мишу за плечо.

— Чем я могу вас отблагодарить? — спросил он. — Вы спасли мой дом, мою деревню, моего сына.

Я повернулся к Асе. Она стояла чуть позади и едва заметно покачала головой. Потом шагнула ближе и зашептала на ухо:

— Не надо. Не хочу никак связывать его с собой. Даже через вознаграждение. Чем меньше следов, тем лучше. К тому же я свою награду уже получила. Четвертый ранг, помнишь?

Я кивнул. Ася была права: любая связь с графом могла стать ниточкой для Аглаи.

Тогда, что, мне просить? Я огляделся, снова увидел через дверь мастерской стенд с инструментами. Решение пришло быстро.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Если позволите, один из наборов инструментов для артефакторики.

— Из мастерской? — граф посмотрел на сына. — Я-то не против. Но хозяин мастерской у нас Миша. Сынок, этот человек спас нас. Он хочет набор инструментов. Ты ведь не против?

Миша посмотрел на меня. Глаза, минуту назад красные от слёз, загорелись.

— Пойдёмте! — он схватил меня за рукав и потянул к двери флигеля. — У меня есть много чего! Калибратор! И левитасфера, только маленькая, учебная! А вы тоже артефактор? Вам нужен анализатор? У меня есть анализатор, не самый новый, но рабочий, Олег Дмитриевич говорил, что для учёбы хватит…

Мальчик тащил меня по мастерской, показывая один прибор за другим, и восторг в его голосе был настолько искренним, что я невольно улыбнулся. Минуту назад плакал, вцепившись в отца. Сейчас рассказывал про калибратор потоков с горящими глазами.

— Мне нужен только набор базовых ручных инструментов, — сказал я.

Миша остановился на полуслове, задумался на секунду.

— Тогда вот! — он подбежал к шкафу у дальней стены и с усилием вытащил тяжёлый деревянный ящик с тремя откидными ярусами. Поднять его он не смог, просто выволок на центр комнаты. — Сто двадцать предметов!

Три яруса, каждый с пронумерованными гнёздами. Почти такой же набор я видел у Пироговых. По памяти, стоил он около двухсот тысяч.

Отказываться было бы и глупо, и невежливо. Мальчик отдавал от чистого сердца, а отец стоял рядом и кивал.

— Спасибо, Миша, — сказал я. — Очень щедро с твоей стороны.

— Ничего! — мальчик сиял. — У меня ещё два набора! И всё равно я больше с приборами работаю!

Вышел с ящиком. Тяжёлый, килограммов пятнадцать, но приятно тяжёлый. Сема забрал его у меня молча и взял под мышку, будто ящик весил не больше буханки хлеба.

Граф стоял у двери флигеля, обняв сына за плечи.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Представлюсь еще раз. Меня зовут Пётр Воронов. У меня лавка артефактов на Тихом канале, дом семь. Если понадобится помощь — заходите.

— Зайду, — сказал граф. — Обязательно зайду. Но, надеюсь, не по поводу помощи. Лучше будет, если я приду просто в гости. Вы ведь не будете против?

— По этому поводу… — я понизил голос. — Наш визит сюда должен остаться тайной. Штопор нужно передать в ОБЛИК, это их юрисдикция. И когда они начнут спрашивать, кто снял проклятие, скажите: пришёл старик, не назвался, сделал дело и ушёл. Подробностей не знаете. Внешность не запомнили.

— Почему?

— Женщина, которая подарила штопор, явно опасна. Она создала этот штопор намеренно, и цель была конкретной: вы. Вряд ли она знала, что у вас был иммунитет к проклятью, так что ее цель скорее всего была максимально недоброй. Если она узнает, кто именно запечатал её работу, будут проблемы. Для нас, да и для вас тоже. Чем меньше она знает, тем безопаснее. Образ неизвестного мастера-колдуна станет для нас всех своеобразным оберегом. И по этой же причине нам лучше сократить до минимума встречи, особенно в лавке. Если захотите встретиться просто так — лучше пошлите записку с местом, я приду. И я, если что, поступлю также.

Граф нахмурился. Посмотрел на Асю, стоявшую поодаль. Потом на Мишу. Потом на меня.

— Логично. Хорошо: старик, не назвался, ушёл. Понял. Не волнуйтесь, я умею отвечать на вопросы так, чтобы ответ ничего не значил, — ответил он.

Я хмыкнул.

Мы впятером прошлись до ворот, однако, когда уже собрались прощаться, всплыла проблема. Все в деревне ещё спали, а кто не спал, был в стельку пьян. Извозчика было не найти.

Но граф решил её просто:

— Берите одну из моих бричек. В конюшне лошадь, бричка в каретном сарае. Оставите в городской конюшне, я заберу, когда приеду.

Сема оставил ящик, ушёл в конюшню и вскоре вернулся с лошадью. Гнедая кобыла, немного запущенная: грива спутана, копыта давно не чищены, бока запылённые.

Но, к счастью, голодающей она не выглядела. Видимо, из конюшни для лошадей был свободный выход на пастбище. Лошадь не зависела от людей так же сильно, как люди зависели от алкоголя в последние недели, и это её спасло.

Сема осмотрел её, похлопал по шее, выругался себе под нос. Привязал к ограде, потом сходил за бричкой, которую притащил, тагая за оглобли и начал запрягать. Движения были уверенными, привычными: упряжь ложилась на место точно, ремни затягивались ровно, хомут сел с первого раза. В трактире родителей он явно не только готовил.

Ящик с инструментами лёг на пол брички. Ася села внутрь, откинулась на спинку и закрыла глаза. Лицо было серым от усталости. После прогулки ей снова поплохело. Сема на козлы. Я сел рядом с Асей.

Попрощались с графом и Мишей. Мальчик помахал рукой, потом спохватился и крикнул вслед:

— Приезжайте ещё!

Граф стоял рядом, придерживая сына за плечо, и на его сером от похмелья лице было выражение человека, который только начинает понимать, из чего его вытащили. Он тоже поднял руку.

Ворота усадьбы остались позади, граф начал их закрывать, и тот же скрип створок, оглушительный при входе, на выезде показался почти уютным.

Деревня проплыла за окном: те же ухоженные дома, те же крашеные заборы. Пьяных на обочинах стало меньше, некоторые уже сидели, а не лежали. Один мужчина, держась за забор, пытался встать. Женщина у колодца подняла голову, когда бричка проехала мимо. Ребёнка, которого я видел утром, рядом с ней не было. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке.

Проклятие было снято, и люди медленно приходили в себя. К завтрашнему утру, может быть, деревня начнёт приходить в себя, а через неделю починят забор, вернут на место крышу колодца, заменят выбитые окна. Кто-то решит, что всё это было затянувшимся запоем. Кто-то задумается. Граф им расскажет, или не расскажет, это уже его дело.

Город после загородного поместья с его пьяной деревней, разгромленным залом и проклятым штопором выглядел нормальным до неправдоподобия. Люди шли по улицам, торговцы сворачивали лотки, мальчишки бежали куда-то с мячом. Обычный вечер. По Грозову мы доехали до Тихого канала за полчаса.

Лавка встретила тишиной и знакомым запахом дерева, пыли и лёгкой маны. Лиза в раме подняла глаза, когда мы вошли, и по её лицу прошло что-то, похожее на облегчение.

Ящик Сема поставил в прихожей, а потом сел обратно в бричку и поехал на городскую конюшню, пообещав вернуться через час. Ася поднялась наверх, молча, не оборачиваясь. На лестнице остановилась. Повернулась.

— Спасибо, — сказала она. Тихо, почти шёпотом. Не за что-то конкретное, а вообще.

— Подумай, — ответил я.

Мелькнула мысль сходить к Пироговым, рассказать Роману, что проклятие снято и Олег скоро придёт в себя. Новость была хорошей, и Роман заслужил услышать её как можно скорее.

Но Олег, по всей вероятности, ещё спал, и от моего визита Роману стало бы разве что тревожнее: а вдруг не проснется? Что тогда? Лучше завтра с утра. А сегодня меня ждало еще одно дело.

Ящик из прихожей я перетащил в кабинет на втором этаже. Поставил на пол у стола, раскрыл крышку. Шестьдесят лет я открывал ящики с инструментами, и каждый раз это ощущение было одинаковым: предвкушение работы, азарт, который не стареет.

Из сундучка, стоявшего на краю стола, я достал мотылька. Положил на стол перед собой. Надел монокль.

— Ну-с, приступим!

Глава 10

Ящик занял половину стола. Три яруса, сто двадцать предметов. Разложил инструменты вокруг мотылька в том порядке, который казался правильным: слева обычные, справа специализированные.

Отвёртки, пинцеты, плоскогубцы, зажимы, пассатижи. Манощупы шести калибров, расшивочные иглы, стабилизирующие зажимы, отжигатели с пятью жалами. Ещё два инструмента, которых не было в наборе из сорока восьми предметов, что я хотел купить: контурный щуп с раздвоённым кварцевым наконечником для одновременной работы с двумя маналиниями и тонкий серебряный стилус для нанесения временных меток на контуры.

Лампу подвинул ближе. Надел монокль.

Сеть маны проступила сквозь крылья мотылька: знакомая картина, которую я видел утром. Спутанные контуры, оборванные нити, замкнувшиеся петли. Жемчужина в серебряной оплётке едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Повреждений было больше, чем казалось при первом осмотре: минимум пять обрывов, три замыкания и несколько участков, где контуры истончились почти до невидимости.

Взял манощуп одного из тончайших калибров. Кварцевый наконечник коснулся первого контура, ближайшего к жемчужине.

Мана отозвалась, едва ощутимо. Поток шёл от жемчужины по контуру, упирался в обрыв и рассеивался. Манощуп зафиксировал точку обрыва: я ощутил её кончиками пальцев, лёгкое сопротивление, потом пустота.

Ощущение было знакомым, хотя я держал манощуп впервые: за шестьдесят лет работы с часовыми механизмами пальцы научились чувствовать места, где что-то идёт не так, задолго до того, как глаза это видят.

Поставил стилусом временную метку на обрыве. Серебряная точка засветилась бледно-голубым, отмечая место. Перешёл ко второму контуру. Третьему. Четвёртому. Манощупом прошёл каждый, от начала до конца, фиксируя повреждения.

Работа была кропотливой: контуров в мотыльке при тщательном рассмотрении оказалось восемнадцать, и каждый нужно было прощупать по всей длине. На некоторых участках они шли так близко друг к другу, что манощуп ловил отклик сразу от двух, и приходилось переключаться на более тонкий калибр, чтобы разделить сигнал.

На пятом контуре обнаружил замыкание: два канала спаялись, образовав петлю, в которой мана крутилась бессмысленно. Отложил манощуп, взял расшивочную иглу. Тонкую, третьего калибра. Подвёл к месту спайки, коснулся.

Микроконтур на игле, тот самый, о котором говорила Лавка в магазине Пироговых, при контакте с маной аккуратно разъединил каналы. Спайка разошлась. Два контура легли параллельно, и мана в петле замерла, потеряв направление. Игла сработала чисто, без повреждения соседних каналов.

Теперь нужно было зафиксировать оба контура. Стабилизирующий зажим лёг поперёк каналов, кварцевая нить натянулась и засветилась бледно-голубым. Мана в контурах замерла.

[Хорошо. Ты правильно выбрал калибр иглы. Более толстая повредила бы соседний контур.]

Кивнул, не отвечая вслух. Перешёл к следующему замыканию. Это оказалось сложнее: три канала сошлись в одной точке, и расшивать нужно было последовательно, сначала отделяя крайний от среднего, затем средний от внутреннего.

Два зажима, две иглы, десять минут сосредоточенной работы. Когда закончил, пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от напряжения, как бывает после особо тонкой операции. В прежней жизни так бывало после замены балансовой пружины, самой тонкой детали в часовом механизме.

Третье замыкание расшил за пять минут. Руки запомнили движение, и второй раз получилось увереннее.

Время исчезло. Лампа горела, мотылёк лежал на бархате, инструменты один за другим ложились в руку и возвращались в гнёзда. Мне очень не хватало этого.

Не конкретно мотылька или маны, а самого процесса: сидеть за столом, держать инструмент, чувствовать материал пальцами и знать, что каждое движение приближает к результату.

Обрывы требовали другого подхода. Оборванный контур нужно было спаять, и для этого существовал отжигатель: медное жало при активации запечатывало утечки, соединяя разорванные концы точечным импульсом маны. Теория была понятна из учебников Апостофина. Практика оказалась сложнее.

Первый обрыв я спаял с третьей попытки. Жало должно было коснуться обоих концов с минимальным промежутком по времени, а зазор между ними довольно большим — около миллиметра. Первые два раза жало ложилось чуть криво, и импульс уходил в стенку канала, не соединяя концов.

На третий раз руки нашли правильный угол, жало легло точно, и контур замкнулся. Мана потекла, ровно и без потерь. Ощущение было сродни тому, как в часах впервые тикает механизм после сборки: негромкий, правильный звук, означающий, что всё встало на место.

Второй обрыв спаял со второй попытки. Третий с первой. Четвёртый со второй. Пятый с первой. Пальцы слушались точнее с каждым следующим контуром, и не только пальцы: мана шла куда нужно без усилия, без того натужного сосредоточения, которое я помнил по тренировкам последних недель.

Между третьим и четвёртым обрывом я взял пинцет, чтобы поправить смещённую пластину на крыле, и заметил, что пинцет в руке ощущается иначе: мана к мотыльку, и я чувствовал каждую деталь, каждый шарнир, каждый зазор, почти не глядя. Работа руками делала то, чего не могли сделать часы медитации с закрытыми глазами: тело учило разум обращаться с маной, а не наоборот.

[Шестой обрыв уже сложнее. Контур проходит внутри каркаса тельца.]

Посмотрел. Контур уходил вглубь, под пластины тельца. Добраться отжигателем можно было только снизу, через щель между пластинами. Щель была шириной в десятую долю миллиметра, а разрыв и того меньше.

Поменял жало на самое тонкое, игольчатое. Отложил монокль, который не мог здесь показать нужно приближение, достал из коробочки монокуляр с шестикратным увеличением и тем же базовым функционалом, что у монокля — возможностью видеть потоки маны. Картинка смазалась и стала менее точной, ведь Лавка больше не могла показать мне то, что видела сама. Но лучше было видеть разрыв размыто, чем не видеть его вовсе, просто понимая, что он где-то там.

Взял пинцет, раздвинул пластины. Ввёл жало в щель. Рука двигалась медленно, контролируя каждый микрон. На кончике жала, через монокуляр, я видел оборванный контур: два конца, разошедшиеся на долю миллиметра.

Коснулся практически на ощупь, интуитивно выбрав угол и направление. Импульс. Контур сомкнулся.

Убрал жало, отпустил пинцет. Пластины встали на место. Разжал бровь, позволив монокуляру выпасть на ладонь. Мана текла от жемчужины по каналам, и впервые за всё время осмотра сеть выглядела не хаосом, а системой.

Оставались истончённые участки. Здесь отжигатель не помогал: контуры были целы, но ослаблены, и мана проходила по ним с потерями. Контурный щуп с раздвоённым наконечником оказался создан для этого: я зажал истончённый участок между двумя кварцевыми остриями и пропустил ману.

Контур уплотнился, стал ярче. Процесс был деликатным: слишком много маны, и контур мог перенасытиться и лопнуть, слишком мало, и уплотнение не держалось. Нужно было нащупать баланс, и нащупывал я его снова не головой, а пальцами, по вибрации щупа, по едва уловимому сопротивлению кварца.

Первый участок уплотнил с четвёртой попытки. Второй со второй. Третий с первой. К четвёртому пальцы знали дозировку настолько точно, что я мог бы работать с закрытыми глазами. На пятом и шестом участках так и сделал: закрыл глаза и позволил рукам вести. Мана пошла. Контуры уплотнились. Открыл глаза, проверил через монокль: всё чисто.

После контуров оставалась механическая часть. Два шарнира на левом переднем крыле были расшатаны: крыло сидело свободнее, чем нужно, и при полёте давало бы неровный взмах. Отложил магические инструменты, взял обычные: часовую отвёртку и плоскогубцы. Подтянул шарниры, проверил люфт. Ноль.

Потом осмотрел все оставшиеся крепления, пружинки, оси. Нашёл ещё одну ослабленную ось на правом заднем крыле, подтянул. Серебряная оплётка жемчужины слегка разошлась с одной стороны: поправил пинцетом, прижал. Осмотрел каждую пластину тельца. Зазоры в норме, деформаций нет.

Снял все стабилизирующие зажимы. Убрал временные метки. Осмотрел через монокль в последний раз.

Восемнадцать контуров. Все целы, все проводят ману. Жемчужина мерцала ровно, отдавая энергию в сеть, которая наконец-то могла её принять. Механика в порядке: шарниры затянуты, оси на месте, пластины пригнаны. Система работала.

Монокль вернулся в нагрудный карман. Я откинулся на спинку стула и понял, что у меня болит спина. Я сидел, не разгибаясь, несколько часов.

За окном была ночь. Глубокая, тёмная, городская тишина с редкими звуками. На столе вокруг мотылька лежали инструменты, разложенные в беспорядке, который выглядел хаосом, но был логичен: каждый предмет там, куда я его положил, и я мог бы взять нужный обратно с закрытыми глазами.

Ужин я пропустил, очевдино. Кажется, кто-то заглядывал, Ася или Сема, но я не помню, ответил ли. Когда работа забирает целиком, остальной мир отходит не на второй план, а на десятый, и возвращается только тогда, когда разгибаешь спину и чувствуешь, как ноют затёкшие мышцы.

Контроль маны после нескольких часов работы вырос больше, чем за полторы недели тренировок. Работа руками была моим настоящим языком. Шестьдесят лет пальцы учились чувствовать металл, зазоры, натяжение пружин, биение шестерёнок.

Мана просто оказалась ещё одним материалом, и пальцы приняли её без сопротивления. Где раньше приходилось сосредотачиваться, задерживать дыхание, мысленно направлять поток, теперь мана шла сама, туда, куда вели руки. Лавка, помогавшая советами в начале, к середине работы замолчала. Не потому, что устала, а потому, что помогать стало не с чем.

Оставалось проверить.

Спустился в торговый зал. На полке среди товаров нашёл небольшой мана-накопитель: стеклянную сферу размером с грецкий орех. Товар не из дорогих и не из емких, но для подзарядки мотылька хватит.

Вернулся в кабинет. Поднёс сферу к жемчужине в брюшке мотылька. Мана перетекла из сферы в жемчужину: несколько минут и жемчужина засветилась ровным розоватым светом. Накопитель был заряжен.

Положил мотылька на ладонь. Коснулся жемчужины маной, коротким, точным импульсом.

Крылья дрогнули. Шарниры щёлкнули, едва слышно. Четыре прозрачных крыла развернулись, поднялись, опустились. Ещё раз. Ещё. Мотылёк затрепетал, оттолкнулся от ладони и взлетел.

Порхал по комнате, хлопая крылышками. Почти бесшумно: только лёгкое шуршание шарниров при каждом взмахе. Свет от жемчужины мерцал в такт крыльям, и по стенам кабинета побежали тёплые розовые блики.

Мотылёк сделал круг вокруг лампы, пролетел над столом. Крылья ловили свет, и металлические рёбра жёсткости отбрасывали тонкие тени на потолок. Траектория была не случайной: мотылёк облетал препятствия, менял высоту, закладывал плавные повороты. Конструктор заложил в него не просто способность летать, а способность ориентироваться в пространстве, и это работало.

Я сидел и смотрел, широко улыбаясь. И от того, что удалось, и от того, как он летал: лёгкий, точный, красивый. Кто-то создал его с любовью и мастерством, и то, что мне удалось вернуть ему полёт, было наградой, которую ни один набор инструментов не мог заменить.

Через три минуты заряд кончился. Мотылёк замедлился, снизился, опустился на край стола и сложил крылышки. Жемчужина погасла. Он сидел неподвижно, и в этом было что-то трогательное: минуту назад летал, теперь замер, сложив крылья, дожидаясь следующей порции маны.

[Это настоящая красота.]

— Да, — сказал я тихо. — Это она.

Молчание. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, задумчивым:

[Если хочешь, я могу запечатать в нём частичку своего сознания.]

Я поднял взгляд от мотылька.

— Это тебе не навредит? Как это будет работать?

[Мне понадобится несколько часов сна. Не закрытие комнат, просто сон. Заберёт часть накопленной энергии, но без последствий. Мотылёк не станет второй мной. Я не смогу его контролировать напрямую. Но он получит подобие примитивного сознания. Например, его можно будет научить садиться на накопитель для подзарядки. К тому же, так как он «отпочкуется» от меня, тебя он начнет автоматически считать хозяином.]

Мне нравилась идея. Очень. Но ответ должен был быть не моим.

— Лада, решай сама. Это твоя энергия и твоя частичка. Если хочешь, я буду рад. Если нет, я пойму.

Пауза. Потом:

[Сделаю. Оставь его на столе рядом с накопителем. Утром увидишь.]

Мотылёк остался на столе, крылья сложены. Сфера-накопитель рядом. Я задул лампу.

— Спокойной ночи, Лада.

[Спокойной ночи.]

Утром я первым делом пошёл в кабинет. Торопился, хотя старался этого не показывать.

Мотылёк, дожидаясь меня, уже летал. Порхал по комнате, от стеллажа к окну и обратно, мерцая жемчужиной. Утренний свет из окна ложился на прозрачные крылья, и рёбра жёсткости поблёскивали бронзой и серебром.

При моём появлении мотылёк изменил направление, развернулся и полетел ко мне. Сел на правое плечо. Слышалось шуршание шарниров, лёгкое, почти щекотное. Крылья сложились, жемчужина тихо светилась у самого уха.

Частичка сознания Лавки работала. Мотылёк узнал меня, прилетел, сел. И мне это нравилось явно больше, чем следовало бы. Я стоял неподвижно, и мне не хотелось шевелиться, чтобы его не спугнуть.

Взял накопитель со стола, спустился в торговый зал. Поставил сферу на верх стеллажа, у самой стены, где её не сдвинут и не уронят.

— Лада, научишь его садиться сюда для подзарядки?

[Уже учу. К вечеру освоит.]

Лиза в раме проснулась и смотрела на мотылька на моём плече.

— Лиза, это наш новый жилец. Не трогай его, пожалуйста, — предупредил я.

Лиза кивнула. Портрет, наблюдающий из рамы, где по залу летает механический мотылёк. Нормальный рабочий день.

После завтрака, на котором Сема молча посмотрел на мотылька, принял его существование и вернулся к каше, я вышел из лавки. Мотылёк остался в торговом зале, кружа под потолком.

«Мастерская братьев Пироговых» была открыта.

— Роман Дмитриевич! — Консультант узнал меня с порога, и на этот раз улыбка была не профессиональной, а искренней.

Роман вышел из подсобки. Увидел меня, и лицо его изменилось. Губы расплылись в улыбке, глаза покраснели, и он моргнул, быстро, справляясь.

— Пётр, — он протянул руку. — Я не знаю, как вас благодарить. Олег проспал вчера весь день, проснулся утром около семи. Сел на кровати, посмотрел по сторонам, и первое, что спросил: «Почему так воняет?»

Я хмыкнул. Он хмыкнул в ответ.

— Я ему рассказал. Он встал, выбросил все бутылки. Все до единой, включая дорогущий подарочный коньяк от клиента, которого он хранил два года и которым хвастался каждому посетителю. Собрал стекло, вымыл пол, принял ванну и ушёл в мастерскую. С тех пор не выходил.

Роман замолчал. Потёр глаза.

— Давайте позову его. Пусть сам поблагодарит, — предложил он.

— Не стоит, — сказал я. — Я сам ремесленник. И лучше многих понимаю, как ему сейчас не терпится работать. Потом познакомимся. Когда вы в гости зайдете.

Роман кивнул.

— Тогда хотя бы набор. Тот, который вы присмотрели, «Мастер», сорок восемь предметов. Забирайте его так.

— Спасибо, Роман. Не нужно. Я уже получил новый набор.

— Откуда?

— От другого клиента. Ваш же. Сто двадцать предметов.

Роман поднял брови. Потом нахмурился. Потом лицо его стало растерянным: человек, который хотел отблагодарить и не находил способа.

— Подождите, — сказал он. — Подождите здесь.

Ушёл в подсобку. Вернулся через минуту с коробкой в руках, явно очень тяжелой. Поставил на прилавок.

— Откройте, — сказал он.

И я открыл. Внутри, на войлочной подложке, лежал цилиндр из тёмного металла. Длиной в полметра, сантиметров десять в диаметре. Тяжёлый: килограммов двадцать пять, не меньше. Я тут же узнал этот зеленоватый отлив.

Ориалх.

По сути это была насыщенная маной бронза, но в отличие от большинства других материалов, после такого насыщения ее свойства полностью менялись. Она становилась прочнее и легче обычной, с высочайшей проводимостью маны.

Из такого же материала была сделана голова кота, которую я нашёл в лавке в свой первый день. Ориалх был большой ценностью. Конечно, он не стоил столько, сколько стоило золото, но все-таки.

— Клиент подарил два года назад, — сказал Роман. — Мастер из Южных рудников, мы ему делали набор на заказ. Но мы не используем ориалх. Наши инструменты не должны реагировать на ману: это сталь и кварц. Так что мы хранили в подсобке, не знали, что с ним делать. Возьмите. Вам он пригодится больше.

[Слиток такого размера стоит не меньше семидесяти тысяч. Бери, не раздумывай. И поблагодари как следует.]

— Спасибо, Роман, — сказал я. — Это очень щедро с вашей стороны. Когда Олег закончит с работой, приходите оба в лавку. Тихий канал, дом семь. Чай за мой счёт.

Роман улыбнулся.

— Придём.

Коробка легла мне в руки, действительно тяжелая. Я взвалил ее на плечо. Хороший день.

В который раз я подумал, что мне очень нравится эта новая жизнь.

Лавка встретила тишиной. Мотылёк кружил под потолком торгового зала: освоился, привык. При моём появлении спикировал вниз и сел на моё плечо.

Коробку с ориалхом я отнёс в кабинет. Поставил в угол, рядом с ящиком инструментов. Мастерская пока не открыта, но, как показал прошлый вечер, даже для довольно сложных задач мне она была не нужна. А до того, что без мастерской не сделать, мы еще доберемся.

Я вышел из кабинета. Ася стояла в коридоре.

Выглядела она плохо. Круги под глазами темнее, чем вчера, бледная, волосы собраны кое-как. С утра она не выходила из комнаты. Мы с Семой не трогали. Мотылёк на моём плече шевельнул крыльями.

— Нам нужно поговорить, — сказала Ася.

— Хорошо.

Прошли на кухню. Сели за стол, друг напротив друга. Чайник стоял на плите, но ни один из нас не встал его поставить. Мотылёк слетел с плеча, покружил над столом и сел на подоконник.

Молчание. Ася смотрела в стол. Пальцы сцеплены, губы сжаты. Слово не шло. За окном кухни был слышен плеск воды в Тихом канале и голоса прохожих.

Я ждал, пока мне не надоело.

— Так что ты решила? Уходишь? — прямо спросил я.

Глава 11

Ася так и не ответила, и молчание тянулось долго, секунд тридцать, если не больше.

После прямого вопроса я уже не торопил: если даже теперь она не могла сразу решиться, значит оставалось только дождаться, когда это случится.

Наконец, Ася разжала пальцы, снова сцепила их, посмотрела в окно, потом на стол, потом на меня.

— Мне некуда идти, — прямо сказала она.

Голос был тихий и ровный, слишком спокойный для человека, который не спал всю ночь.

— Я не хочу возвращаться в ковен. И не хочу снова бежать. Бегать я уже пробовала. Семь лет назад, потом ещё раз, и ещё. Каждый раз новый город, комната, подработка, а потом я собирала вещи, потому что мне будто жгло пятки.

Она замолчала, и я ждал, не торопя и не переспрашивая.

— Здесь я хотя бы перестала оглядываться, — она опустила взгляд к столу.

Не «я хочу остаться», не «мне здесь хорошо». Три фразы через отрицание: некуда идти, не хочу возвращаться, не хочу бежать. И одна, последняя, которая выдала всё. Мне не нужно было слышать это вслух, чтобы понять: здесь, в этих стенах, рядом с нами, она впервые за семь лет перестала бояться.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда ты остаёшься.

Ася кивнула одним резким движением, сжала губы и выдохнула через нос.

— Но у меня есть просьба, — она посмотрела мне в глаза.

— Слушаю.

— Если Аглая всё-таки придёт… — она запнулась. Подбородок дрогнул, и она тут же его подобрала. — Не пытайся её остановить. Она седьмого ранга, Пётр. Ты не представляешь, что это значит. Любое сопротивление закончится плохо для всех.

Я молча посмотрел на свои руки, молодые, без артрита, без шрамов, потом на Асю.

— Обещать такое не стану, — сказал я.

— Пётр…

— Не стану. Я не привык отдавать своих людей без боя. Но постараюсь сделать так, чтобы до этого не дошло.

Ася посмотрела на меня, и в глазах были одновременно злость, страх и признательность. Потом она отвернулась к окну.

— Ты упрямый, — сказала она.

— Знаю.

Мотылёк шевельнул крыльями, качнулся на тонких лапках.

Ася встала и подошла к плите. Руки двигались привычно, точно: открыть кран, наполнить чайник, поставить на огонь. Спина прямая, плечи расправлены, решение принято, и теперь она переключалась в рабочий режим. В этом она была молодцом, ничего не скажешь.

Через пять минут на столе стояли две кружки. Сема появился в дверях, оценил обстановку одним взглядом и молча сел на своё место, а ещё через несколько минут перед каждым из нас стояла тарелка каши с маслом.

Завтракали мы молча, и обычное утро с обычной кашей было именно тем, что Асе сейчас было нужно.

Конверт появился на следующее утро.

Сема нашёл его на пороге, когда выходил на рынок: плотная бумага, без обратного адреса и без марки. Кто-то принёс и положил у двери, не постучав и не позвонив. Бумага была дорогая, с тиснением; моё имя выведено каллиграфическим почерком, чернилами с зеленоватым отливом.

Внутри лежало приглашение на аукцион и тонкая брошюра каталога. Оформление было безупречным: гравированный шрифт, плотные страницы, подробные описания каждого лота с номерами и стартовыми ценами. Но ни печати аукционного дома, ни подписи отправителя я не обнаружил.

[Кто-то хочет, чтобы ты там побывал.]

— Вижу, — ответил я, перелистывая каталог. — Вопрос, кто и зачем.

[Пойдешь?]

— Как будто было бы невежливо отказываться от приглашения, тем более что нам и правда пора пополнять полки.

Ася спустилась на звук разговора, и я показал ей конверт. Она повертела его в руках, понюхала бумагу (колдовская привычка, о которой я давно перестал спрашивать) и пожала плечами.

— Чисто. Ни следа маны, ни меток, ни зачарований. Обычная бумага, только очень хорошая, — озвучила она свои выводы.

Мы расположились за прилавком и принялись изучать каталог. Лавка читала через часы, комментируя позиции.

[Лот третий, зеркало в бронзовой раме. Стартовая цена две тысячи. Если рама не перелита, реальная цена около восьми. Лот седьмой, набор аптекарских весов. Стартовая пятьсот. Бери, не раздумывай: весы с балансировкой маны, их перестали делать лет сорок назад.]

Я делал пометки карандашом на полях. Ася листала приложение с расширенными описаниями и время от времени хмурилась, возвращаясь к одной и той же странице.

— Лот двадцать второй, — сказала она наконец. — Набор курительных трубок из морёного дуба. Стартовая четыреста. Для магов бесполезный хлам, оценщики даже не пометили как магический предмет.

— Но?

— Но дуб морёный не в воде, а в настое лунного шалфея. Я чувствую это по описанию древесины: «с сероватым оттенком и лёгким блеском». Такие трубки использовались колдуньями для дымовых ритуалов. Для мага это просто набор трубок. Для колдуньи четвёртого ранга и выше это инструмент, за который в ковене отдали бы очень большие деньги.

Я поставил жирную галочку напротив двадцать второго лота. Ася, поймав мой взгляд, чуть приподняла бровь.

— Я не для себя говорю, — быстро сказала она.

— А я ничего не говорил, — пожал я плечами.

— Но подумал!

— Если бы ты знала, что я думаю, ты бы не стала уточнять.

Ася фыркнула, но уголок рта дрогнул. Для сегодняшнего утра этого было вполне достаточно.

К полудню список приоритетов был готов: четырнадцать позиций, выделенных красным, ещё десятков пять, помеченных зелёным, на случай, если бюджет позволит. Мелочь в каталоге не отмечалась, но её я тоже покупать собирался, поскольку полки не должны были стоять пустыми. К сожалению, двести с лишним тысяч в кассе давали пространство для манёвра, но не для роскоши.

Оставался вопрос, кто прислал это приглашение и зачем.

Ольгу Старостину я нашёл дома, хотя было уже далеко за полдень. Дверь она открыла быстро, и первое, что я отметил, было то, насколько сильно она изменилась с нашей последней встречи.

Скулы больше не выделялись, цвет лица стал нормальным, глаза были живые и внимательные. Платье сидело по фигуре, волосы уложены аккуратно. Ну и в целом она похудела довольно заметно. Не до желанных пятидесяти пяти, но сбросила точно килограммов пять-шесть, что, с учетом ее щадящей диеты было хорошим результатом.

Человек, которого я видел полумёртвым от Пера Доказательства, стоял передо мной здоровым и бодрым. Это было радостно.

— Пётр! — она улыбнулась и посторонилась. — Заходите. Чай?

— Если нетрудно, — вернул я улыбку.

Квартира не изменилась: те же три объединённых помещения, тот же разнобой мебели. Но теперь здесь было чисто, проветрено, и на подоконнике стояли горшки с живыми цветами.

Ольга принесла чай, крепкий, в двух стаканах с подстаканниками, и тарелку печенья для меня, после чего села напротив.

— Вы по делу, — констатировала она.

— По делу. — Я достал конверт и положил на стол. — Мне пришло анонимное приглашение на аукцион. Без обратного адреса, без печати, без какой-либо подписи. Бумага дорогая. Хотел спросить, знакомо ли вам что-то подобное.

Ольга взяла конверт и осмотрела его с большой внимательностью. Перевернула, провела пальцем по тиснению.

— Бумага от Аркадьевской мануфактуры, — сказала она. — Её используют три или четыре аукционных дома в городе. Но приглашения такого рода рассылает сам дом, только постоянным клиентам или по чьей-то рекомендации. Вы были на аукционах дважды, Пётр, насколько мне известно. Этого мало для автоматического списка рассылки.

— Значит, кто-то порекомендовал.

— Или кто-то целенаправленно хотел, чтобы вы там оказались. — Ольга положила конверт на стол.

— Я тоже так подумал.

— Да. После истории со Штиглиц о вас говорили, и не только в антикварных кругах. Я слышала этот рассказ от трёх разных людей, и каждый пересказывал с подробностями, которых в оригинале наверняка не было. Вы за один день стали заметной фигурой. Правда, это было довольно локально и быстро сошло на нет, а на новых аукционах вы не появлялись. Так что, если бы я не заинтересовалась своим спасителем, то никогда бы и не узнала о том, что произошло.

Я поморщился.

— Можете узнать, кто прислал? — спросил я.

Ольга задумалась, постукивая пальцами по краю стакана.

— Попробую. У меня есть нужные знакомые, а аукционные дома обязаны регистрировать свои рассылки. Правда, «обязаны» и «регистрируют» в нашей бюрократии не всегда одно и то же, но я попробую.

— Спасибо, Ольга Викторовна.

— Не за что. — Она помолчала. — Пётр, будьте осторожны. Анонимные приглашения, по моему опыту, бывают двух видов: либо кто-то хочет вам помочь, либо кто-то хочет за вами понаблюдать, причем далеко не с лучшими намерениями. И второе случается чаще.

Я кивнул, допил чай и откланялся. Ольга, много лет проработавшая в Палате Учета и Регистрации Артефактов, наверняка знала, о чем говорила.

На аукцион я взял с собой Сему.

Ася осталась в лавке: кто-то должен был торговать, и спорить с этой логикой она не стала. Впрочем, перед уходом она вручила мне листок с пометками к каталогу, исписанный мелким, плотным почерком, и тихо сказала:

— Лот двадцать второй. Не забудь.

— Не забуду, — пообещал я, снова улыбнувшись.

Аукцион проходил на Большой Гильдейской, в здании, которого я раньше не видел: двухэтажный дом с тяжёлым каменным фасадом и двумя колоннами у входа. Внутри всё было обустроено добротно, с расчётом на людей, привыкших тратить деньги: паркет, лепнина на потолке, ряды стульев с мягкой обивкой.

Зал был заполнен наполовину, и я заметил несколько знакомых лиц. Толстый антиквар с лорнетом сидел в четвёртом ряду, перекладывая каталог с колена на колено. Женщина в шляпе, та самая, что перебила меня на подсвечнике у Штиглиц, устроилась слева, ближе к проходу; она заметила меня и коротко кивнула, я кивнул в ответ.

Мы с Семой сели с краю, ближе к выходу, по привычке: видеть зал, не привлекая внимания. Сема оглядывался с тихим любопытством; он на аукционе был впервые.

— Пётр Алексеевич, — шепнул он, наклонившись, — а зачем тому мужчине очки без дужек?

— Это пенсне. Ему, может быть, так удобнее.

Сема кивнул и замолчал, хотя по лицу было видно, что вопросов у него накопилось ещё с десяток.

К нам подошёл распорядитель, невысокий мужчина во фраке, с папкой в руках, наклонился и негромко произнёс:

— Господин Воронов? Вам просили передать.

Он протянул мне сложенный вдвое листок. Почерк был незнакомый, крупный. Всего несколько слов: «Лот 14. Не пропустите. Будете должны». На мой вопрос, кто именно просил, распорядитель виновато развёл руками: записку оставили заранее, при регистрации, а имя отправителя ему неизвестно.

Я перечитал записку и убрал во внутренний карман, потом пробежался глазами по каталогу, но четырнадцатый лот в нем даже не указывался, а значит был оценен очень низко.

[Организаторы аукционов могут не до конца понимать специфику каких-то вещей или ошибаться в ценности, но я сильно сомневаюсь, что они могли бы проворонить что-то настолько важное, что тебе об этом аж записку прислали.]

— Просто запомним, — ответил я беззвучно.

Торги начались ровно в полдень. Распорядитель поднялся за кафедру, оглядел зал и постучал молоточком. Первые три лота ушли быстро, и я следил за залом, привыкая к ритму, лицам, манере торгов. Публика была серьёзнее, чем на аукционе Дивалина: меньше перекупщиков, больше коллекционеров и лавочников.

На четвёртом лоте я поднял руку. Набор аптекарских весов, стартовая пятьсот, конкуренции почти не было, и я забрал их за семьсот пятьдесят.

Именно тогда я его заметил.

Мужчина сидел в третьем ряду, чуть правее центра. Лет под сорок, может чуть старше: возраст, когда самонадеянность молодости давно сменилась расчётом, но усталости ещё нет.

Высокий, сухощавый, с узким лицом и аккуратно подстриженной бородкой, которая добавляла его чертам резкости. Костюм тёмно-серый, дорогой, сшитый по мерке, с безупречными лацканами.

На запястье поблёскивала цепочка от часов, на мизинце — перстень с гранатом в тонкой оправе. Каталог лежал у него на колене закрытым: кажется, он знал содержание наизусть.

Он поднял руку на пятом лоте, и я обратил внимание также на то, как он это сделал: спокойно, двумя пальцами, едва заметным жестом. Так поднимают руку люди, которые бывают на аукционах каждую неделю.

— Тысяча двести, — объявил распорядитель.

Я поднял, он ответил, без раздумий, без колебаний, и на двух тысячах я отступил. Лот не стоил больше полутора, и тратить бюджет на принцип в первые же минуты было глупостью.

На девятом он забрал зеркало в бронзовой раме, которое Лавка оценила в восемь тысяч: я дошёл до семи, он ответил семью с половиной и не дрогнул. На одиннадцатом перехватил набор измерительных призм, за которые я готов был биться серьёзно, но его потолок оказался выше моего.

Я понял, с кем имею дело. Это был не «котелок»: котелок с аукциона Штиглиц перебивал всё подряд, по инструкции, не разбираясь в предметах и не задумываясь о цене.

Этот человек действовал иначе: прицельно, выборочно, забирая только самые ценные позиции. Он знал, за что стоит платить, и платил ровно столько, сколько нужно для победы. Трюк с провокацией на переплату здесь не сработал бы: этот человек не вёлся на ажиотаж и не перебивал ставки из азарта. К тому же бюджет у него был значительно больше моего, и он умел им распоряжаться.

Когда распорядитель объявил лот четырнадцатый, помощник поставил на демонстрационный столик чернильницу. Небольшая, размером с ладонь, из потемневшего металла; серебро (или что-то, выглядевшее как серебро) местами позеленело от времени, крышка была украшена тонким орнаментом, стёртым почти до неузнаваемости. В комплекте к ней шло изящное стеклянное перо, правда, с отломленным хвостиком.

Я прислушался к часам, и Лавка ответила почти сразу.

[Ничего, милый. Мана не фонит, контуров не вижу, структура пустая. Если там и есть что-то, оно замаскировано так, что вне моих стен мне не пробиться.]

Никто в зале не поднял руку. Секунд через десять распорядитель уже готовился перейти к следующему лоту.

— Пятьсот, — сказал я.

— Пятьсот рублей, раз. Два. Продано.

Чернильница досталась мне без борьбы. За пятьсот рублей я купил предмет, в котором ни я, ни Лавка не видели ровным счётом ничего, исключительно на доверии к анонимной записке.

Разумным это назвать было сложно, но интуиция подсказывала, что записку писал человек, знавший больше моего и имевший причины оставаться неизвестным. К тому же пятьсот рублей все-таки не были какой-то заоблачной суммой.

В перерыве, когда участники разошлись размять ноги, я остался на месте. Мужчина тоже не встал, просто откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Потом повернул голову и посмотрел на меня.

— Воронов, — сказал он. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой. — «Лавка Чудес», набережная Тихого канала.

— Мы знакомы? — спросил я.

— Заочно. — Он чуть наклонил голову. — Дмитрий Савельев. «Артефактория», Садовая, двадцать три.

Ещё одна лавка артефактов, а значит, конкурент.

— Слышал о вас, — сказал я, хотя не слышал.

— А я о вас. В последнее время вашу лавку упоминают довольно часто. Быстро растёте, Воронов. Людям нравится. — Он улыбнулся. Улыбка была вежливой и совершенно холодной. — Мне всегда приятно, когда в нашем ремесле появляются новые лица. Освежает рынок.

Фраза звучала комплиментом, но тон говорил другое. Савельев не радовался новому лицу на рынке, он оценивал, насколько это лицо для него опасно, и заранее обозначал дистанцию, а также то, кто тут главный.

— Благодарю, — ответил я.

Он кивнул, отвернулся и снова сложил руки на груди. Разговор был окончен: короткий, информативный, без лишнего слова. Визитная карточка, предъявленная в две фразы.

Сема, сидевший рядом, наклонился ко мне.

— Пётр Алексеевич, а этот, с бородкой, он нехороший? — просто спросил он.

— С чего ты взял?

— Глаза. Он улыбался, а глаза нет.

Наблюдательность у Семы иногда была поразительной.

— Запомни его, — сказал я.

— Запомнил.

Торги возобновились и Савельев продолжил забирать лучшие лоты с прежней холодной методичностью. Я лавировал: отступал там, где его бюджет делал борьбу бессмысленной, и бил точечно по позициям, которые он пропускал.

Набор колдовских трубок из морёного дуба его не заинтересовал, и я забрал их за шестьсот рублей. Три амулета из сорок девятого лота ему тоже оказались не нужны, я взял их за полторы тысячи, хотя на деле они стоили где-то раз в десять больше.

К тому же мелочи, расходники, предметы без очевидной ценности для крупного игрока, всё, что ускользало от его точного экспертного взгляда, доставалось мне.

Торги продолжались ещё около часа. Савельев забрал ещё четыре крупных лота плюс около двух десятков средних, каждый раз перебивая меня спокойно и точно. К концу аукциона я потратил чуть больше ста сорока тысяч и приобрёл сто пятьдесят три наименования.

Результат был достойным, хотя далёким от блистательного разгрома у Штиглиц: здесь я не доминировал, как с котелком. Но у меня и не было такой цели. Савельев мог сколько угодно пытаться мериться со мной, но, пока это не входило в мои планы, и пока он не переходил черту, я не собирался утруждать себя.

Когда распорядитель объявил об окончании, Савельев встал первым, одёрнул пиджак и застегнул верхнюю пуговицу. Проходя мимо нашего ряда, он замедлил шаг и, не поворачивая головы, произнёс негромко:

— Удачной торговли, Воронов.

В голосе было ровно столько вежливости, чтобы фразу нельзя было назвать издёвкой, и ровно столько превосходства, чтобы я эту издевку почувствовал.

Я проводил его взглядом: спина прямая, шаг уверенный, осанка человека, привыкшего контролировать любое пространство, в котором находится. Дмитрий Савельев, «Артефактория», Садовая, двадцать три. Я его запомнил.

Разгрузка заняла остаток дня: Сема таскал коробки из повозки, Ася принимала и сортировала, я проверял каждый предмет по списку, сверяя с пометками в каталоге. Трубки из морёного дуба Ася осмотрела первыми: взяла одну, повертела, провела пальцем по мундштуку и коротко кивнула.

— Лунный шалфей. Я была права, — улыбнулась она.

— Цену назовёшь?

— Когда разберусь подробнее. Но за шестьсот ты их практически украл.

Чернильницу я отнёс в кабинет отдельно и поставил на стол, потом сел и долго смотрел на неё, повертел в руках. Потемневший металл со стёртым орнаментом, мёртвая тяжесть старого серебра, и ни тепла, ни вибрации, ни малейшего признака магической природы. Лавка подтвердила: по-прежнему ничего не видит, даже когда чернильница оказалась у нее внутри.

Я убрал чернильницу в ящик стола, решив вернуться к ней позже, когда появится время для обстоятельного изучения.

Остальные покупки заняли полки торгового зала, и полки были теперь набиты плотно, без зазоров.

[Милый, энергии от новых предметов хватит на расширение торгового зала. Пожалуй, настало время. Но мне придётся уснуть на двое суток, и на это время лавку нужно будет закрыть полностью.]

Я посмотрел на Асю, потом на Сему, и Ася пожала плечами.

— Я слышала. Двое суток без крыши, переживём.

— Гостиница, — сказал я. — Найдём что-нибудь приличное, переждём. Заодно отдохнём, все мы заслужили.

Сема, ставивший последнюю коробку на место, обернулся.

— Пётр Алексеевич, а с Хозяюшкой всё будет в порядке, пока она спит? Ей ничего не нужно? — забеспокоился он.

— Только тишина и время. Мы не можем ускорить процесс, можем только не мешать.

Гостиницу нашли неожиданно далеко от лавки. Ася предложила: она проходила мимо во время вечерней прогулки и там ей очень понравилось. Я не стал спорить: заплатить извозчику семьдесят рублей вместо сорока — не велика беда.

Местечко и правда было очень уютное: чистое, непритязательное, но с немного восточным колоритом. Не удивительно, что Асю привлекло.

Мы сняли три номера, я заплатил за трое суток вперёд и раздал Асе и Семе по две тысячи карманных.

— Два дня вы свободны, — сказал я. — Делайте что хотите. Вечером послезавтра собираемся в моём номере. Поужинаем вместе, переночуем и отправимся обратно в лавку. Возражения?

Возражений не было. Ася убрала деньги и ушла, не сказав куда. Сема аккуратно сложил купюры в нагрудный карман, поблагодарил и тоже исчез.

Два дня в Грозове без работы оказались непривычной роскошью.

В первый день я просто гулял, без цели или маршрута. Часы были при мне, но Лавка спала, и они молчали. Непривычная тишина в кармане, к которой я всё-таки привык только к вечеру. Прошёлся по набережной Тихого канала до Медного моста, свернул в Заречье, оттуда вышел на Садовую.

Постоял у дома двадцать три: аккуратная вывеска с золотыми буквами, «Артефактория», широкие витрины, за которыми виднелись полки с товаром. Витрины были оформлены со вкусом, каждый предмет на отдельной подставке, подсветка магическими огнями, ценники каллиграфическим почерком. Я постоял, посмотрел, запомнил и пошёл дальше.

Пообедал в незнакомом кафе, заказал щи и пирог с мясом, съел не торопясь, читая газету. В «Вестнике Грозова» писали о ремонте мостов, о новых правилах для извозчиков и о благотворительном вечере.

После обеда зашёл в галантерейную лавку и купил себе три новых тонких сорочки из хорошего полотна, два летних легких костюма без жилеток, один приятного бежевого оттенка, второй светло-синий, и пару светло-коричневых туфель, тоже более подходящих для наступающего сезона.

Теперь мне до самой зимы можно было особо не беспокоиться об обновках. После трех месяцев в одних и тех же костюмах, доставшихся от прежнего Воронова, хотя костюмы и были чудо как хороши, обновки ощущались заслуженным удовольствием.

Второй день я провёл в номере. Читал, дремал, пил чай, который приносил гостиничный мальчик. За окном накрапывал дождь, и мне было хорошо. Иногда даже человеку, окружённому людьми, которых он ценит, нужен день, когда рядом никого нет, а за весь день не слышно ничего, кроме дождя за стеклом и шелеста страниц.

Вечером я сидел в кресле у окна и ждал.

Ася пришла первой, ровно в семь, как договаривались. Выглядела отдохнувшей: щёки чуть порозовели, волосы были вымыты, аккуратно собраны и, кажется, пострижены. На ней было новое платье, выгодно подчеркивающее ее фигуру, она тоже решила озаботиться летними обновками, в руках она несла бумажный свёрток.

— Прекрасно выглядишь, — поприветствовал ее я. — Зря каждый день так не ходишь.

— В штанах проще бегать, — буркнула она, явно смутившись от комплимента. — Я привыкла.

— Что в свертке?

— Травы. Нашла лавку с колдовскими расходниками на Пряничной улице. Нормальные цены, приличный выбор есть.

— Хороший отдых, — заметил я.

— Я отдыхала. Просто совместила.

— Я так и сказал.

Мы сели за стол, Ася заказала чай у мальчика, и стали ждать Сему. В половине восьмого его не было, в восемь тоже. Я подошёл к его номеру и постучал; дверь была заперта, на стук никто не ответил.

— Может, гуляет, — сказала Ася, когда я вернулся. — Потерял счёт времени. Он же первый раз был предоставлен сам себе в большом городе, при этом с такими деньгами.

— Может быть, — согласился я.

В девять вечера Семы по-прежнему не было. Я спустился к портье и спросил, не видел ли он молодого человека, высокого, широкоплечего, в простой дорожной одежде.

— Ключ от номера сдал утром, ушёл. Больше не возвращался, — ответил он мне.

Я поднялся обратно в номер. Ася сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на улицу; когда я вошёл, обернулась.

— Ну? — с нетерпением спросила она.

— Ушёл утром. С тех пор не появлялся.

Ася отвела взгляд к окну, потом обратно ко мне, и произнесла негромко:

— Подождём и мы до утра.

Мы ждали. Ася ушла к себе около одиннадцати, а я не ложился до часа ночи, сидел у окна и слушал, не хлопнет ли входная дверь гостиницы внизу, но так и не услышал.

Утром Семы так и не было.

Глава 12

Мы собрали вещи Сёмы из номера: дорожная сумка, запасная рубашка, нож в кожаных ножнах, мешочек с мелочью. Всё было аккуратно сложено, кровать застелена. Сема всегда убирал за собой, и не было похоже, что выходил из номера он в каком-то необычном настроении.

До улицы, где наняли извозчика, мы шли молча. Ася несла свой свёрток с травами. Я — семину сумку и свой пакет с обновками. Дождь кончился, кажется, часов в пять утра, мостовая блестела, и магические фонари на набережной ещё не погасли, хотя небо уже посветлело.

Потом Лавка встретила нас закрытой дверью. Минимальная надежда на то, что Сема вернулся сюда, развеялась. Я достал ключ, вставил в замок, повернул.

Торговый зал стал вдвое больше.

Стены раздвинулись, потолок поднялся, и там, где раньше заканчивался зал и начиналась глухая стена, теперь уходило в глубину новое пространство: ещё один ряд полок, ещё одно окно, выходившее на набережную. Пол, паркет с привычным рисунком ёлочкой, продолжался без шва, без малейшего следа перестройки.

Я вошёл и сделал несколько шагов вглубь. Пустые полки ждали товара, новое окно пропускало утренний свет, прилавок остался на прежнем месте, но пространство вокруг него стало свободнее. Лиза на стене повернула голову и смотрела на нас, улыбаясь.

[Доброе утро, милый! Доброе утро, Ася! Ну как вам? Нравится? На сдачу я еще и ванную расширила, теперь у нас будет отдельный туалет для клиентов!]

Голос Лавки звучал радостно и бодро, с гордостью мастера, показывающего готовую работу. Я почувствовал, как пол и стены потеплели: Лавка обнимала нас, приветствуя после разлуки.

— Замечательно, Лад, — сказал я. — Ты превзошла себя.

[Правда? Спасибо! Я старалась!]

Ася поставила сумку Семы у входной двери, молча, аккуратно, рядом с порогом, и Лавка это заметила.

[А где Сема?]

Ася посмотрела на меня, а Лиза на стене перестала улыбаться, замерла и следила за нами настороженно.

[Милый? Где Сема?]

Я поставил свой пакет на прилавок и обвёл взглядом новый, просторный, красивый торговый зал, который при других обстоятельствах вызвал бы только радость.

— Сема пропал, Лад. Мы не знаем, где он.

В торговом зале настала гнетущая тишина.

[Где он может быть?]

— Мы не знаем. Сейчас оставим вещи и пойдем искать.

[Пока распаковываетесь, положи часы на подзарядку, чтобы я тоже могла наблюдать. Может, смогу чем помочь. Ох, надеюсь, с ним ничего не случилось…]

Я сделал, как она просила. После первого раза мы нашли куда более энергоемкий накопитель, так что теперь зарядка на максимум — а это около семи часов общения, шла всего около получаса.

Мы с Асей поднялись на второй этаж. Тут ничего не поменялось. Я оставил вещи, спустился, Ася ушла к себе, видимо, переодеваться в более привычный и практичный брючный костюм.

Мотылёк сидел на прилавке, сложив крылья. Жемчужина в брюшке мерцала ровным розовым светом, и блики от неё подрагивали на полированном дереве нового, просторного торгового зала.

— Лад, — сказал я, глядя на починенного «питомца». — Ты говорила, что он — вроде собаки. А можно ли научить его выслеживать конкретную ману? Не просто чувствовать источники поблизости, а находить след определённого человека и идти по нему.

Лавка ответила не сразу, и тишина длилась секунд пять.

[Можно. У него есть моя частичка, а значит, есть и базовое восприятие маны. Научить различать конкретный след, это вопрос настройки. Но это будет не быстрый процесс. Мне понадобится в лучшем случае полдня, а скорее сутки или больше.]

— Сделай, пожалуйста. Если Сему быстро не найдем, используем мотылька, а если найдем, то пускай останется на будущее.

[Хорошо, милый. Я прямо сейчас займусь, только пересади его на накопитель.]

Я протянул к мотыльку руку, он вспорхнул с прилавка и приземлился мне на ладонь. Я аккуратно поставил его рядом с часами. К сожалению, поиск Семы откладывать было нельзя, и дожидаться, пока мотылёк научится чему-то новому, я не собирался: пока будем искать обычными методами.

Ася спустилась через минут пять, мы подождали, пока зарядятся часы, после чего вышли из лавки. Начали с отделений городской стражи.

Грозов делился на участки, и в каждом было своё отделение, подчинявшееся городскому управлению порядка. Логика подсказывала, что Сему, если его повязали, увели в ближайшее к месту происшествия, но мы не знали, где именно произошло это происшествие, а потому пошли по порядку, начиная с ближайшего к гостинице.

Первое отделение располагалось в казённом здании с облезлой вывеской и запахом сургуча из приоткрытого окна. Дежурный, усатый мужчина в расстёгнутом мундире, выслушал описание (молодой, высокий, широкоплечий, простая одежда, говорит с деревенским выговором) и покачал головой: не поступал.

Во втором отделении, на Каменной, ответили то же, причём дежурный даже не стал смотреть в журнал. В третьем, у Заречного моста, дежурный хотя бы провёл пальцем по записям, но результат был тот же: за последние трое суток задержанных по такому описанию не было.

К четвёртому отделению я уже понимал, что мы ищем вслепую. Отделений в Грозове было несколько десятков, обходить их все подряд заняло бы весь день, и каждый безрезультатный визит отнимал по полчаса: дорога, ожидание, объяснения, отказ.

Тревога, которую я держал под контролем с утра, начала перерастать в глухое раздражение, вызванное беспокойством: на себя, за то что отпустил Сему одного, на Сему, за то что пропал, на весь этот город с его разбросанными по кварталам участками.

— Мы делаем это неправильно, — сказала Ася, когда мы вышли из четвёртого отделения на улицу.

— Согласен. Давай вернёмся в гостиницу и попробуем выяснить, куда он вообще собирался идти.

Обратно мы доехали снова на извозчике.

Портье, худой мужчина с залысинами и аккуратными усиками, встретил нас без особого энтузиазма: постояльцы, которые задают вопросы, это всегда сложнее постояльцев, которые молча платят и уходят.

— Высокий молодой человек? — переспросил он, подумав. — Да, припоминаю. В первый день, когда вы заселились. Он подходил к моему сменщику позавчера вечером, расспрашивал что-то.

— О чём именно? — спросил я.

— Я стоял в стороне, но слышал обрывки. Спрашивал адрес какого-то трактира. Какого именно, к сожалению, не запомнил, мой сменщик сегодня выходной. Но, кажется, он говорил что-то про человека, которого ему нужно найти. Большего не знаю, извините.

Трактир. Это было куда более размыто, чем даже «дежурная часть».

— А вы могли бы дать адрес вашего сменщика? Нам нужно узнать адрес, этот молодой человек — наш друг и он пропал.

— Да, без проблем.

На этот раз, благо, нам повезло. Мало того, что нужный адрес оказался буквально за углом, так еще и искомый портье оказался дома, и даже вспомнил название трактира, куда отправил Сему: «Заводь». Располагался он в районе портового Заречья.

Заречье встретило нас запахом рыбы, дёгтя и речной воды. Улицы здесь были мощены крупным булыжником, кое-где выбитым, и по обочинам стояли лужи от утреннего дождя. Дома были двухэтажные, приземистые, с маленькими окнами и тяжёлыми дверями. Район жил своей жизнью: мимо прошла телега с бочками, двое грузчиков тащили мешки к причалу, женщина в платке развешивала бельё на верёвке между столбами.

Поспрашивав местных, мы после где-то получаса блужданий, вышли на грязное заведение у самой воды, с вывеской, на которой едва читалось название, и запахом прогорклого масла из кухни, разящего на весь зал. Хозяин, грузный мужчина с красным лицом и сальным фартуком, стоял за стойкой и протирал стаканы.

— Молодой человек, высокий, широкоплечий? — он посмотрел на меня, потом на Асю, потом снова на меня. — Нет. Не было.

Он врал, и я видел это по глазам: взгляд на долю секунды ушёл влево и вернулся. Но доказывать ложь незнакомому трактирщику было занятием бессмысленным. Я оглядел зал и заметил в дальнем углу парня. Направился прямо к нему.

— Дам сто рублей, если скажешь правду, — произнес я тихо, так, чтобы трактирщик не услышал.

Молодой официант, худой, с впалыми щеками и в застиранном переднике, стоял, прижавшись к стене, с подносом в руке. Трактирщик бросил на него быстрый злой взгляд, но официант его проигнорировал с безразличием человека, которому терять нечего.

— Вы ищете того громадного парня? Который подрался тут позавчера?

— Подрался? — переспросил я.

— Ну да. Пришёл днём, сел в углу, кажется, ждал кого-то. Сидел тихо, заказал квас, никого не трогал. А потом Грынь с дружками налакались и начали цеплять Катьку, ну, нашу девчонку, что на кухне помогает. Она подносы выносила, а они её за руку хватать, за юбку, ну, вы понимаете. Ваш парень встал и сказал им прекратить. Вежливо, между прочим, по-человечески попросил.

— И?

— Грынь на него полез, а парень его уложил с одного удара. Потом второй кинулся, того тоже, прямо через стол. Третий схватил табуретку, но у парня реакция такая, что он табуретку перехватил и швырнул через зал. Я таких драк не видел, честно. Только Грынь, он с Почтовой, его дядька при канцелярии служит, ну и вызвали стражу. Парня забрали, хотя он ничего такого не начинал, а Грынь потом ещё кричал, что голову ему оторвёт и всё такое. Катька плакала, говорила стражникам, что парень её защитил, но кто ж её слушал.

— В какое отделение увели?

— Пятое, на Складской улице. Стражник оттуда был, я его знаю, часто к нам ходит.

Пятое отделение, отлично.

— Спасибо, — сказал я и отдал ему сотенную бумажку. Официант кивнул и убрал в карман фартука, а трактирщик за стойкой промолчал, не поднимая глаз.

Пятое отделение стражи на Складской улице оказалось приземистым кирпичным зданием с решётками на окнах и часовым у входа. Внутри пахло сыростью, чернилами и несвежей едой. Дежурный, молодой офицер с усталым лицом, выслушал меня и полез в журнал.

— Семён? Фамилия?

— Первухин.

Вдобавок я описал его ещё раз, подробнее.

— А, этот, — дежурный нашёл запись и провёл по ней пальцем. — Задержан вчера за причинение телесных повреждений. Потерпевший подал заявление. Штраф семь тысяч рублей, либо содержание под стражей до рассмотрения дела мировым судьёй.

— Семь тысяч за драку в трактире? — вскинул я бровь.

— Потерпевший является родственником чиновника канцелярии. Сумма установлена с учётом этого обстоятельства.

Бюрократический язык для простого факта: приятель городского начальника, наценка за статус, и спорить было бесполезно.

— Я оплачу за него, — сказал я.

Дежурный выписал квитанцию, я отсчитал семь тысяч, забрав их из внутреннего кармана, куда, понимая, что ситуация может повернуться по всякому, положил десятку на непредвиденные расходы перед выходом из лавки. Дежурный пересчитал, расписался в квитанции и кивнул конвойному.

Через десять минут из коридора вывели Сему.

Выглядел он паршиво. Рубашка была порвана на плече, на скуле расплывался жёлто-лиловый синяк, нижняя губа распухла и потрескалась. Волосы слиплись, под глазами залегли тёмные тени. Ночь в камере вряд ли могла его так измотать, а, судя по рассказу паренька-официанта, с обидчиками девушки он разобрался без особого труда.

Похоже, приятель городского начальника подсуетился, чтобы в отделении Семе оказали «теплый прием». Увидев меня, он остановился, и лицо его на мгновение дёрнулось, но он тут же его выровнял.

— Пётр Алексеевич…

— Потом, — сказал я. — Пойдём.

Мы пошли. И Сема семенил чуть позади, опустив голову. Ася молча шла с другой стороны. Мы прошли два квартала в полной тишине, мимо складов, мимо причала, мимо мужика, чинившего лодку, прежде чем я заговорил.

— Рассказывай.

Сема потёр ладонью затылок, поморщился и начал излагать, глядя себе под ноги.

— Когда я пришёл в Грозов искать Асю, я не знал города совсем. Первую ночь ночевал на улице, у складов. Утром меня подобрала стража.

— И? — кивнул я.

— Подошёл человек. Сказал стражникам, что знает меня, что я его работник, только приехал из деревни. Они отпустили. Он отвёл меня в сторону, дал поесть, показал, где можно переночевать. Сказал, что я буду ему должен, но пока ничего не надо, и что он меня найдёт сам, когда понадобится.

Мы шли, и я слушал, не перебивая, а Ася тоже молчала.

— Когда мы заселились в гостиницу, — продолжал Сема, — я на второй день вышел и встретил его. Прямо на соседней улице. Он обрадовался, хлопнул по плечу, сказал, что рад видеть. И попросил об услуге.

— Какой?

— Отнести посылку в трактир на набережной и дождаться человека, который за ней придёт, потом прийти к нему и отчитаться о доставке. Сказал, что это займёт час, не больше. Я спросил, что в посылке. Он ответил, что лучше не знать. — Сема помолчал. — Я понимал, что это не просто так. Понимал. Но заставил себя не думать.

— И ты согласился.

Сема посмотрел на меня, и глаза его были красные, усталые, и в них стоял стыд, от которого он не мог спрятаться ни за молчанием, ни за отведённым взглядом.

— Я был ему должен, Пётр Алексеевич. Если бы не он, меня забрали бы в участок в первый же день, и, кто знает, возможно, я бы не нашёл Асю, и не нашёл бы вас, и ничего бы не было. Всей этой жизни не было бы, — голос его дрогнул, и он замолчал, стиснув челюсти.

— Скажу сразу, это очень кривая логика, Сем, — поправил его я. — Если бы да кабы, знаешь… откуда ты знаешь, что, попав в камеру в тот день, не узнал бы про Асю на месяц раньше? Но это ладно, не к тому. Ты пришёл в трактир. Что дальше?

— Пришёл, сел, стал ждать. Получатель не появлялся. А потом эти трое начали приставать к девчонке, и я… не смог пройти мимо. Не умею я мимо проходить, Пётр Алексеевич. Не получается.

— Драку я тебе не ставлю в вину, — сказал я. — Дело не в драке.

Сема посмотрел на меня настороженно, словно чувствуя, что сейчас будет хуже.

— Ты скрыл долг, — продолжил я, и голос мой стал жёстче, чем я хотел, но останавливать себя я не стал. — Ты знал, что некий незнакомец в любой момент может потребовать от тебя непонятно что, и молчал. Не сказал ни мне, ни Асе. Влез в мутную историю с посылкой, что в которой «лучше не знать» что, вместо того чтобы прийти и попросить помощи. Ты живёшь в моём доме, работаешь в моей лавке, ешь с моего стола, и я ни разу не дал тебе повода думать, что я откажу, если ты попросишь. Так почему ты не попросил?

Сема долго молчал, и губы его были сжаты, а скулы напряжены. Потом он ответил тихо, почти шёпотом:

— Потому что это было моё дело. Мой долг. Я не хотел перекладывать это на вас.

Я открыл рот, чтобы ответить, но Ася меня опередила.

— Он прав, — сказала она.

Я повернулся к ней: Ася шла, глядя прямо перед собой, руки в карманах, подбородок вздёрнут.

— Прав в чём? — поинтересовался я.

— В том, что не попросил. Я бы поступила точно так же. Когда человек должен, это его ответственность, не чужая. Просить кого-то разобраться с твоим долгом, это всё равно что признать, что ты не справляешься сам. Сема не мог этого сделать, не такой он человек.

— Он и не справился.

— Потому что ему не повезло. Не потому что был неправ.

Я посмотрел на неё, потом на Сему, потом снова на дорогу впереди.

Злость никуда не ушла, но я услышал то, что она сказала, и понял, что за её словами стоял собственный опыт: семь лет бегства, когда она ни у кого не просила помощи, потому что не могла позволить себе быть обязанной. Она понимала Сему не абстрактно, а изнутри, и спорить с этим пониманием было бесполезно, потому что оно было честным.

— Хорошо, — сказал я после паузы. — Разберёмся. Посылка, где она?

— Осталась в трактире, — ответил Сема. — Когда началась драка, я оставил её под столом. Потом стража, камера. Забрать, понятно, не мог.

— Идём.

Трактирщик встретил нас с выражением человека, которому очень хотелось бы оказаться в другом месте. Глаза метнулись к Семе, стоявшему рядом со мной, к его разбитой скуле и порванной рубашке, задержались на мне и вернулись обратно к стаканам, которые он протирал.

— Чем могу помочь? — спросил он, хотя прекрасно знал, зачем мы пришли.

— Вчера мой работник оставил здесь посылку, — сказал я. — Свёрток, небольшой, он стоял вон за тем столом в углу. Я пришёл забрать.

— Не знаю ни про какую посылку.

— Знаете. И вы, и я, и официант, который нам о ней расскажет, если вы предпочтёте молчать. Не усложняйте. Или мы позовем стражу, они обыщут трактир, найдут посылку. И ее содержимое повесят на вас.

Трактирщик перестал протирать стакан и посмотрел на меня в упор. В глазах мелькнул расчёт. Он взвешивал, что для него опаснее: отдать или не отдать.

— Послушайте, — он понизил голос. — Я не знаю, что там, и знать не хочу. Но я знаю того человека, который пришел вчера вскоре после того, как вашего парня увели, и спрашивал про него. И это очень опасные люди. Я не на шутку пересрал, откровенно говоря, и уже тогда пожалел, что тот сверток подсек. Признаться тому, что забрал его посылку, не решился, естественно. Но если я отдам, а они потом узнают, придут и спросят, куда делась их вещь…

— Они придут ко мне, не к вам. Посылка.

Трактирщик колебался ещё секунд десять, переводя взгляд с меня на Сему и обратно. Потом ушёл за стойку, нагнулся, долго возился внизу и наконец достал из-под прилавка свёрток, завёрнутый в грубую ткань и перевязанный бечёвкой. Положил на стойку, отодвинулся и убрал руки.

— Я ничего не видел, — сказал он. — Вас здесь не было.

— Договорились, — ответил я.

На улице, отойдя на полквартала от трактира, я остановился, развязал бечёвку и развернул ткань. Внутри лежал холщовый мешок, а в мешке пять небольших пучков сушёных трав, перетянутых нитками.

Запах был горький, с кислой ноткой, резкий и неприятный. Я повернулся к Асе, и она взяла один пучок, поднесла к лицу, понюхала. Потом растёрла листок между пальцами, посмотрела на зеленоватый след на коже и стряхнула крошки.

— Белая полынь, корень аконита, чёрный мох, — перечислила она ровным голосом. — Колдовские ингредиенты для проклятий. Связка на порчу здоровья, классический рецепт. Запрещены к обороту в Грозове и во всей Империи.

— Стоимость?

— Вся связка, если продать нужному человеку, тысяч двадцать пять, может тридцать. Достать сложно, за хранение и продажу полагается тюремный срок.

Я посмотрел на пучки, на мешок, на реку, блестевшую в двадцати шагах от нас.

— Сема, — сказал я. — В воду эту дрянь.

Сема взял мешок без единого слова, пошёл к набережной и наклонился через каменный парапет. Пучки полетели в воду один за другим, разошлись по течению, намокли и начали тонуть. Мешок, бечёвка и тряпка отправились следом. Через минуту на поверхности реки не осталось ничего.

Сема вернулся и встал рядом, вытирая руки о штаны.

— А теперь, — сказал я, — веди меня к тому человеку.

Складской переулок, третий двор от угла, вход через арку. По совпадению всего в двух кварталах от гостиницы, где мы остановились.

Мы шли втроём, и Ася шла рядом со мной, молча, с тем выражением лица, которое я научился распознавать: спокойная снаружи, собранная внутри. Руки она держала в карманах, но я знал, что из этого же кармана в любой момент может выстрелить синий колдовской огонь.

Сема шёл впереди, показывая дорогу. Плечи расправлены, голова поднята: стыд никуда не делся, но сейчас он уступил место решимости.

Часы в моём кармане молчали: Лавка была занята мотыльком и через часы только слушала, не комментируя.

Арка вела в тесный двор, заставленный бочками и ящиками. В глубине двора была дверь, обитая жестью, с засаленной ручкой. Сема постучал три раза, коротко.

Открыл не тот, кого я ожидал: молодой парень, лет двадцати, с плоским лицом и настороженными глазами. Увидел Сему, узнал, перевёл взгляд на меня и Асю. Крикнул внутрь, что Сема пришел не один.

— Пусть войдут, — донеслось изнутри.

Помещение было невелико: склад, переделанный в подобие конторы. Два стола, несколько стульев, полки с ящиками вдоль стен, запах табака и сырого дерева. Окно одно, маленькое, под потолком, затянутое мутной плёнкой, через которую едва проходил свет.

За дальним столом сидел человек. Лет тридцати пяти, среднего роста, с короткой стрижкой и чисто выбритым лицом. Черты были правильные, невыразительные, из тех, что не запоминаются с первого раза: такого человека можно было бы пропустить на улице, не заметив.

Одежда неброская, но добротная: тёмная куртка, чистая рубашка, хорошие сапоги. Руки лежали на столе спокойно, ладонями вниз. Ни перстней, ни часов, ни единого лишнего предмета. Глаза серые, внимательные, и в них не было ни суеты, ни показной жёсткости, только привычка оценивать.

Рядом с ним встали двое: молодой парень, открывший нам дверь, и мужчина постарше, коренастый, с перебитым носом и руками, сложенными на груди. Оба смотрели на нас и молчали, ожидая знака от хозяина.

— Семён, — сказал человек за столом. Голос был негромкий, ровный, без лишней интонации. — Я ждал тебя вчера. А долго ждать я не люблю.

— Меня задержала стража, — ответил Сема.

— Знаю. Тот парень, Грынь нашумел на весь квартал. Дурак и пьяница, но дядька у него при канцелярии, а это кое-что значит. — Человек перевёл взгляд на меня. — А вы, полагаю, хозяин нашего Семы? Воронов, «Лавка Чудес»?

— Верно, — сказал я.

— Семён о вас рассказывал. Говорил, хороший человек, честный. — Короткая пауза. — Я рад, что Семёну нашлось хорошее место. Искренне. Но у нас с ним дело, и я хотел бы его закрыть. Посылка доставлена?

— Посылка уничтожена, — обозначил я.

В помещении стало тихо. Парень переступил с ноги на ногу, коренастый с перебитым носом чуть подался вперёд.

— Уничтожена, — повторил человек за столом. Ни удивления, ни злости в голосе не было. — Вы вскрыли посылку.

— Вскрыл. Внутри были контрабандные колдовские травы для проклятий. Я выбросил их в реку, — не стал скрывать я.

Человек откинулся на спинке стула и сложил руки на груди. Смотрел на меня, не мигая, и в его взгляде я прочитал не ярость (ярость была бы проще), а холодный, деловой расчёт: сколько стоил утраченный товар, кто будет платить и как с этого можно извлечь максимум.

— Это были не ваши травы, Воронов, — сказал он. — И не Семины. Это был мой товар. Заказчик ждёт, деньги уплачены, и теперь мне нужно объяснять людям, почему товар не доставлен. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Но, во-первых, держать в руках улику, за которую полагается тюремный срок, я не собирался, а во-вторых, я в принципе против того, чтобы подобные товары доходили до заказчиков.

Сема шагнул вперёд, и я почувствовал, как напряглись его плечи.

— Это мои проблемы, — сказал он. — Я был должен, я не справился. Скажите, сколько, я отработаю. Сам. Это не касается Петра Алексеевича.

Я положил руку ему на плечо.

— Сема, помолчи.

— Но, Пётр Алексеевич… — начал он, но я настоял.

— Помолчи. — Я посмотрел на человека за столом. — Сема работает у меня. Его дела — это мои дела. Если есть претензии, они ко мне.

Человек за столом смотрел на меня долго, и в тишине было слышно, как за стеной скрипнула половица и где-то далеко, на набережной, крикнула чайка.

— Что ж, Воронов, — сказал он наконец. — Раз вы берёте его долг на себя, тогда и отрабатывать будете вы.

Глава 13

— Давайте зеркало. — Контрабандист щёлкнул пальцами, и коренастый с перебитым носом ушёл за перегородку.

Послышался скрип, стук колёсиков по каменному полу, и через несколько секунд он выкатил из-за перегородки зеркало.

Ростовое, на тяжёлой деревянной подставке с четырьмя колёсиками, целиком укрытое плотной серой тканью. Высотой мне по плечо, широкое, массивное. Даже в закрытом виде от него исходило ощущение чего-то неправильного, а также отчетливый след маны.

Контрабандист кивнул на зеркало и заговорил тем же ровным, деловым тоном:

— Зеркало Памяти. Запрещённый артефакт. За хранение полагается каторга, так что вы понимаете, насколько серьёзно я рискую, просто показывая его. Любой, кто посмотрит в это зеркало, теряет память о последних нескольких днях. Грубая очистка, без выбора. Дыра в памяти очевидна, но восстановить стёртое невозможно.

Описывал он только товар, и в его голосе не было ни хвастовства, ни драматизма.

Часы вздрогнули, Лавка хотела что-то сказать, но я усилием воли подавил ее сообщение. Сейчас мне было не до того.

— И вы хотите, чтобы я его купил? — спросил я.

— Да. В уплату стоимости трав, а также в качестве компенсацию морального ущерба.

— Ясно. Что вы хотите за него? — спросил я.

— Семьдесят тысяч. Справедливая цена за артефакт такой мощности и такого уровня запрета.

— Семьдесят тысяч за предмет, хранение которого наказывается каторгой? Вы предлагаете мне купить себе проблему, а не товар.

— Я предлагаю вам закрыть долг вашего работника и получить артефакт.

— Артефакт, который я не могу ни продать, ни показать, ни использовать без риска каторги. Его рыночная цена равна нулю, потому что рынка для него нет.

Реальная ценность этой вещи для покупателя определяется только одним: сколько покупатель готов заплатить, чтобы от неё избавиться. Пятьдесят тысяч.

— Шестьдесят.

— Пятьдесят. У меня нет шестидесяти, и я не стану занимать.

Контрабандист посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл глаза на Сему, стоявшего рядом с каменным лицом, и обратно.

— Пётр Алексеевич, — негромко сказал Сема, — может, не надо?

— Сема, — ответил я, не отводя взгляда от контрабандиста, — стой и молчи.

Контрабандист чуть приподнял брови, помолчал и кивнул.

— Пятьдесят. И долг будет закрыт, — выдал он.

— Деньги не при мне, я такие суммы в кармане не ношу, — сказал я. — Нужно сходить в лавку.

Контрабандист откинулся на стуле и сцепил пальцы.

— Разумеется. Но кто-то останется здесь.

— Я останусь, — сразу сказал Сема.

Контрабандист посмотрел на Асю и произнёс:

— И девушка.

— Нет. Девушка идёт со мной, — обозначил я.

— Воронов, мне нужна гарантия, что вы вернётесь.

— Мой работник, ради которого я пришел к вам и ради которого покупаю запрещенный артефакт, остаётся у вас в качестве гарантии. Этого достаточно. Уверен, вы это понимаете. Девушка идёт со мной.

Контрабандист смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.

— Через час жду вас с деньгами.

Мы вышли через арку, пересекли двор и свернули на улицу. Когда мы отошли на два квартала и я убедился, что за нами никто не идёт, я достал часы и открыл крышку.

[Он забыл упомянуть, что Зеркало стирает память только в одном случае: если человек смотрит своему отражению в глаза. Именно себе в глаза, милый. Если смотреть на своё отражение, но ниже лица, на грудь, на руки, на что угодно кроме глаз, ничего не происходит. И я почти уверена, что он этого не знает, потому что такие тонкости в целом известны очень немногим.]

Я закрыл крышку и посмотрел на Асю, которая шла рядом. Пересказал ей слова Лавки.

— Мы ведь как-то это используем? — с нажимом и надеждой спросила она. — Мы ведь не отдадим им деньги просто так?

— Ни в коем случае, — покачал я головой. — План будет такой…

Контрабандист ждал в том же положении: за столом, руки сложены, выражение лица спокойное. Сема стоял у стены, целый и невредимый; увидев нас, он чуть расслабил плечи.

— Деньги, — потребовал контрабандист.

Я достал пачку купюр и положил на стол.

— Пересчитайте, — сказал я.

Контрабандист пересчитал, не торопясь, купюра за купюрой, кивнул и убрал деньги в ящик стола.

— Зеркало ваше, Воронов. Долг Семёна закрыт, — обозначил он.

Я подошёл к зеркалу, стоявшему в углу, и откатил его на колёсиках ближе к двери, подальше от контрабандиста и его людей, не снимая ткани. По пути я остановился рядом с Семой, хлопнул его по плечу и, поправляя ему ворот рубашки, вложил ему в нагрудный карман часы. Жест занял секунду, и контрабандист, занятый пересчётом, его не заметил.

Я отошёл к зеркалу и повернулся к контрабандисту.

— Долг закрыт, — повторил я, словно проговаривая для себя. — Пятьдесят тысяч за зеркало, которое нельзя продать. Плюс семь тысяч штрафа за Сему. Итого пятьдесят семь тысяч за два дня. Неплохой убыток.

Контрабандист смотрел на меня, ожидая продолжения. Я вздохнул, качая головой, и заговорил, делая вид, что думаю вслух и не вполне контролирую, что говорю. При этом я подошел к Зеркалу, слегка приподнял ткань, посмотрел на его заднюю сторону.

— Я слышал, что Имперская Палата выплачивает вознаграждение за сдачу запрещённых артефактов. Если принести зеркало к ним, можно компенсировать хотя бы часть. Правда, это означает объяснять, откуда оно у меня, а объяснения такого рода обычно заканчиваются долгими и неприятными разговорами. Или если Зеркало у меня найдут в лавке. Выкидывать тоже не хочется. Артефакты такого уровня обычно не теряют своих свойств полностью, даже если их разломать, да и ломаются они с трудом. Если от осколков зеркала люди начнут терять память, начнется расследование. Может быть, в реку его выкинуть? А если это кто-то заметит? Могут начать задавать вопросы, и опять же я окажусь в допросной…

Я украткой глянул на контрабандиста. Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло напряжение.

— Я слышал от знающих людей, — продолжил я тем же задумчивым тоном, — что при серьёзных допросах в правительственных структурах применяет артефакт, под действием которого невозможно лгать. Если когда-нибудь меня допросят всерьёз, промолчать не получится при всём желании. Я не хочу проблем ни для себя, ни для Семы, ни для кого-либо ещё… хм…

Я снова приподнял ткань, на этот раз с лицевой стороны, зная от лавки, что это будет безопасно, словно прикидывая, стоит ли оно хлопот. Контрабандист переглянулся с коренастым, потом с парнем у двери, быстро и почти незаметно, но я это заметил краем глаза.

— Воронов, — сказал контрабандист после паузы. — У меня есть предложение.

— Слушаю.

— Зеркало у вас. Вы знаете, что оно делает. Если вы все трое посмотрите в него, вы потеряете память о последних днях. Не будете помнить ни меня, ни Семёнов долг, ни посылку, ни эту комнату. Я оставлю рядом записку с описанием: что это за предмет и что с ним делать. Вы прочитаете записку, отнесёте зеркало в Палату, получите вознаграждение. Но про нас ничего не расскажете. Все довольны, все в безопасности.

Я делал вид, что обдумываю, хотя всё было решено в тот момент, когда Лавка сообщила мне про ограничение зеркала.

Посмотрел на Асю: она стояла с нахмуренным лицом, играя сомнение безупречно. Посмотрел на Сему: он смотрел в пол, но карман, в котором лежали часы, едва заметно оттопыривался, и я знал, что Лавка уже передала ему инструкции.

— Это значит, что я потеряю несколько дней жизни, — сказал я.

— Небольшая цена за чистую совесть и спокойное продолжение этой самой жизни, — ответил контрабандист.

Я «подумал» ещё, потом нехотя кивнул.

— Хорошо. Но только при условии, что записка будет.

— Будет. Слово даю, — пообещал он.

— Ася?

Она вздохнула и провела рукой по лбу.

— Если другого выхода нет… — согласилась она.

— Сема?

Сема поднял голову, посмотрел на меня, потом на контрабандиста и кивнул молча.

Контрабандист встал из-за стола и подошёл к зеркалу. Его люди расступились, освобождая пространство. Зеркало стояло лицевой стороной к двери; мы расположились перед ним: я по центру, Ася слева, Сема справа. Контрабандист и двое сообщников встали позади зеркала.

— Когда я сниму ткань, — сказал контрабандист, — посмотрите в зеркало. Не закрывайте глаза, не отворачивайтесь, я замечу. Через несколько секунд я накину ткань обратно. Потом вы некоторое время будете дезориентированы. Это нормально.

— Понятно, — сказал я.

Контрабандист взялся за край ткани и сдёрнул ее одним быстрым движением.

Зеркало было старым, с потемневшей амальгамой и тяжёлой резной рамой. Поверхность слегка волнилась, и отражения в нём были чуть размытыми. Я увидел себя, Асю, Сему, полутёмное помещение за нашими спинами.

Я смотрел в зеркало, на свою грудь в отражении, на пуговицы пиджака, на карман, на что угодно, кроме собственных глаз. Периферийным зрением я видел, что Ася делает то же самое: взгляд направлен вниз, на своё отражение, но не на лицо.

Три секунды, четыре, и контрабандист накинул ткань обратно.

Я покачнулся, шагнул назад. Медленно моргнул, открыл рот, закрыл, повернул голову медленно, словно не понимая, где нахожусь.

— Что… — сказал я. — Где я?

Сейчас я выглядел растерянным, испуганным и потерянным, потому что именно это контрабандист хотел видеть.

Ася рядом со мной схватилась за голову обеими руками, глаза широко открыты, дыхание сбилось, голос дрожит.

— Что происходит? Пётр, что происходит? Я ничего не помню… — забормотала она.

Ася играла убедительно, и контрабандист, наблюдавший из-за зеркала, удовлетворённо кивнул.

Сема стоял справа от меня с каменным, неподвижным лицом. Он повернул голову, посмотрел на контрабандиста и произнёс:

— Я ничего не помню.

Произнёс ровно, плоско, без единой эмоции. Не человек, потерявший память, а человек, произносящий заученную фразу. Парень помоложе, скосил на Сему подозрительный взгляд, и я почувствовал, как внутри всё напряглось. Но контрабандист, похоже, был слишком доволен собственной идеей, чтобы замечать детали.

— Всё в порядке, — сказал он мягко. — Вы немного дезориентированы, это пройдёт. У вас небольшой провал в памяти, ничего страшного. Вот ваши вещи.

Он кивнул сообщникам и двинулся к выходу. Коренастый и парень пошли следом. Записку, разумеется, никто оставлять не собирался.

При этом они явно торопились: шаг быстрый, плечи напряжены. Они явно не хотели, чтобы мы запоминали их по второму кругу.

Они были уже у двери, когда я посмотрел на Асю, она посмотрела на меня, и мы синхронно шагнули в стороны от зеркала: Ася влево, я вправо. Сема, стоявший третьим, отступил назад.

Я сдёрнул ткань.

— Нет! — крикнул Сема.

Все трое обернулись на крик. Рефлекс: голос за спиной, резкий, громкий, и ты оборачиваешься раньше, чем успеваешь подумать. Они увидели зеркало, открытое, блестящее мутной амальгамой, и увидели свои отражения.

Контрабандист и коренастый смотрели прямо себе в глаза.

Контрабандист остановился на полушаге, лицо его на мгновение застыло, потом расслабилось и обмякло. Глаза стали пустыми, и он качнулся, опёрся о стену и сполз по ней на пол. Коренастый рядом с ним схватился за дверной косяк, затряс головой и начал озираться с тем же выражением, которое минуту назад изображал я, но раза в три более глубоким.

Парень стоял сбоку, у самого края дверного проёма. Поэтому зеркало он увидел под углом, и его отражение, похоже, не попало в нужный ракурс. Он понял, что произошло, и успел развернуться к двери, прежде чем Сема его достал.

Сема двигался быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека его размеров: два шага, рука на плечо, рывок назад, подсечка. Парень упал, и Сема прижал его коленом к спине, заломив руку. Парень дёрнулся, и Сема надавил чуть сильнее; дёргаться тот перестал.

Ася без лишних слов нашла на полках мотки бечёвки, и мы связали всех троих: контрабандиста и коренастого, сидевших на полу с пустыми глазами и не сопротивлявшихся, и парня, который дёргался, но перестал, когда Сема надавил чуть сильнее.

Парня я подвёл к зеркалу и поставил перед ним, придержав за плечи.

— Посмотри себе в глаза, — сказал я.

— Нет. Не буду.

— Посмотри. Или я отведу тебя к стражникам, и ты расскажешь им всё: про контрабандные травы, про зеркало, про посылки, про всю вашу операцию. Выбор за тобой.

Парень посмотрел, и тело его обмякло, голова качнулась, и он осел на пол рядом с остальными.

Я накинул ткань на зеркало, забрал из ящика стола свои пятьдесят тысяч, пересчитал и убрал в карман.

В ближайшее отделение стражи мы зашли втроём. Дорога заняла около четверти часа, с учетом того, что мы забрали зеркало с собой. Сема шёл впереди, толкая зеркало по брусчатке.

В отделении я описал ситуацию и со слов Семы стражники записали слегка подкорректированную историю.

Сема сказал, что контрабандист познакомился с ним в том трактире, где Сему повязали, и, угрожая тем, что подкинет запрещенку, приказал явиться к ним на базу. После того, как мы Сему освободили, он рассказал обо всем и мы пошли вместе, и контрабандист сразу предложил мне купить Зеркало, при этом явно рассчитывая тут же стереть нам воспоминания, однако я смог его переиграть благодаря знаниям артефактов.

По сути все было правдой, мы просто умолчали о контрабандных травах. И после того, как отправленные на адрес базы патрульные вернулись с тремя связанными и уже более-менее пришедшими в себя контрабандистами, нас без особых проблем отпустили, просто записав адрес лавки на всякий случай.

За передачу Зеркала официальным инстанциям вроде как полагалось вознаграждение, но про это я не особо думал. Главное было, что все закончилось хорошо: хорошие ребята сохранили деньги и здоровье и не оказались замешаны в нелегальщине, а плохие получили по заслугам и теперь отправятся за решетку.

В лавке, когда мы вернулись уже после всех дел в седьмом часу вечера, я сел за прилавок и посмотрел на Сему. Он стоял перед прилавком, руки вдоль тела, плечи опущены, взгляд в пол.

— Сема. Посмотри на меня, — попросил я.

Он поднял голову, и я заговорил.

— Инцидент исчерпан. Долг закрыт. Контрабандисты обезврежены. Но я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь, и запомнил крепко. Ты живёшь здесь, работаешь здесь, ты часть этого дома. И если у тебя возникает проблема, любая, от долга незнакомцу до порванной рубашки, ты приходишь и говоришь. Не мне одному, можешь Асе, можешь Лавке. Но говоришь, а не молчишь и не пытаешься разобраться в одиночку. Мы не чужие люди, Сема. Я понимаю твое желание справиться со своими проблемами самостоятельно, и это похвально. Но, рассказав о ситуации и спросив совета, ты не решишь проблему. Ты все еще сможешь заняться этим без помощи, сам, но уже, во-первых, с пониманием того, как это лучше сделать, и надо ли делать вообще, а во-вторых, мы будем знать, где ты, и это убережет всех от дополнительных незапланированных проблем. Понятно?

— Понятно, Пётр Алексеевич. Больше не повторится.

— Верю. Иди умойся, поешь и ложись спать.

Сема кивнул и ушёл наверх. Шаги его на лестнице были тяжёлыми и медленными: усталость догнала его, как только напряжение отпустило.

Я повернулся к Асе, стоявшей у полок с новым товаром.

— Тебя тоже касается. Поняла меня? — прищурившись, спросил я.

Ася посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и кивнула.

— Да, понятно.

Ася ушла на кухню. Я осмотрел торговый зал, ставший больше и от того казавшийся еще более пустым с половиной не заполненных полок. Мотылёк сидел на накопителе, также как я оставил его уходя. Сейчас он не пригодился, но я не жалел, что задал Лавке такое задание.

До закрытия оставалось около получаса. Как будто бы уже не было никакого смысла торговать. Я встал и пошел закрывать дверь, которую, входя после Семы и Аси, не запер.

Однако, когда я уже протянул руку к ручке, дверь внезапно распахнулась.

Пожилой мужчина. Невысокий, полный, в поношенном, но аккуратном пальто и шляпе. Лицо круглое, добродушное, с сеткой морщин вокруг глаз. Он слегка вздрогнул, увидев меня в метре от себя, но быстро спохватился.

— Добрый вечер. Вы Воронов? Мне порекомендовал вас один знакомый, который работает на Григория Ивановича Котова.

— Добрый вечер, — кивнул я. — Чем могу помочь?

Мужчина помялся, повертел шляпу в руках, потом вздохнул и заговорил.

— Видите ли, у меня племянник. Хороший мальчик, тихий, послушный, всегда был как шёлковый. Но в последнее время с ним стало происходить что-то странное. Дерзит, не слушается, запирается у себя в комнате, ночами не спит. И с каждым месяцем все хуже. Я грешил на возраст, знаете, такой период бывает. Но позавчера я услышал грохот из его комнаты и, заглянув, увидел, как он парит в воздухе над кроватью. И я… я, признаться, не знаю, что и думать.

Глава 14

— Парит? — переспросил я, не совсем понимая при чем тут артефакты.

— Парит, — повторил старик. Он зашёл в лавку и уже стоял у прилавка. — В воздухе над кроватью. На полметра где-то. Лежал с закрытыми глазами, руки вдоль тела, и висел. Я стоял в дверях, не знал, что делать. Потом он открыл глаза, увидел меня и упал. На кровать, слава богу, не на пол. Закричал, чтобы я выходил. Я с перепугу сбежал к себе. Налил валерианки, не помню, сколько, и, видимо, заснул.

Я посмотрел на Асю, вышедшую со второго этажа, вероятно, на звук колокольчика над дверью, и стоявшую на площадке лестницы, и она чуть кивнула: слышала.

— Расскажите подробнее, — попросил я. — Как зовут, сколько лет, давно ли живет с вами.

Леонид Сергеевич Федотов, как он представился, оказался дядей мальчика Ильи по отцовской линии. Родители Ильи погибли несколько лет назад, и Леонид Сергеевич остался единственным родственником. Парню пятнадцать, через четыре месяца шестнадцать. Учился дома, под присмотром дяди: тихий, послушный, сообразительный. И тут ТАКОЕ.

После ночной левитации Леонид Сергеевич пытался с Ильей поговорить, выспросить, но мальчик откровенно посылал его, отказался от еды, не захотел выходить. Леонид Сергеевич был перепуган, но при свете дня взглянул на ситуацию более рационально и решил не паниковать и не сообщать пока ни в какие службы, боясь, что парня заберут.

От знакомого, работающего на Котова, он слышал, что есть такой Петр Воронов, что помогает в необычных случаях, не задавая лишних вопросов. Вот Леонид Сергеевич и пришел за помощью.

Описание, надо сказать, было далеко не самым точным, и выставляло меня в каком-то странном свете. Но, с другой стороны, хотя я и не собирался из хозяина волшебной лавки переквалифицироваться в «решалу», подобные инциденты было как минимум невероятно интересно наблюдать. Так что выставлять Леонида Сергеевича за дверь сразу мне не хотелось.

— По вашему описанию я полагаю, что Илья в целом здоров и в порядке? — уточнил я.

— Да, — кивнул мужчина. — Перед тем, как идти к вам, я его проверил. Все также отказывается от еды и не выходит из комнаты, но голос нормальный.

— Хорошо. Вы можете открыть дверь Ильи снаружи?

— Да, ключ есть. Но у нас договоренность, что это только на критические ситуации, а так, если он заперся — то заперся.

— Думаю, сложно быстро придумать более критическую ситуацию, — вздохнул я. — В общем контролируйте его состояние. И если станет вдруг плохо, наплюйте на меня и бегите за лекарем. Жизнь мальчика важнее желания решить все тихо.

— Да, хорошо, я понимаю.

— Тогда мы придем завтра утром, если вы не против. — сказал я. — Посмотрим его. Адрес?

Леонид Сергеевич продиктовал адрес, поблагодарил и ушел, сутулясь и прижимая шляпу к груди.

— Левитация, — сказала Ася, подходя к прилавку. — Это показатель пробуждающегося таланта очень высокого уровня. Вот только такой талант обычно проявляется лет в семь-восемь, максимум в десять, но никак не в пятнадцать. Но в любом случае на какое-то колдовство или проклятье не похоже. Сюда можно максимум раздражительность и агрессию отнести, но, по описанию этого Федотова, парня сложно назвать буйным. В общем, не очень понятно.

[Согласна. С мальчиком происходит что-то очень странное.]

— Тем больше причин сходить и проверить.

Квартира Федотовых располагалась на первом этаже доходного дома на Каменной улице: две комнаты, кухня, чисто, бедно и аккуратно. Леонид Сергеевич провел нас по узкому коридору до закрытой двери.

— Илья, к тебе пришли, — сказал он, постучав. — Это Петр Алексеевич Воронов, специалист по магическим вещам.

Из-за двери донесся голос, молодой и хрипловатый:

— Мне не нужен специалист. Уходите!

— Илья, пожалуйста…

— Дядя Леня. Просто уходите.

Леонид Сергеевич беспомощно посмотрел на меня, и я кивнул ему и подошел к двери.

— Илья, меня зовут Петр. Я не врач и ничего тебе запрещать не собираюсь. Я мастер, работаю с артефактами, и мне рассказали, что с тобой происходит что-то необычное. Хочу помочь разобраться.

— Мне не нужна помощь.

— Левитация во сне не бывает без причины. Ты это знаешь лучше меня. Я просто хочу понять, что происходит. Мне нужно всего пять минут.

— Нет!

Я попробовал иначе: сказал, что работаю с магическими предметами каждый день и видел вещи, которые большинство людей считает невозможными. Что не буду ничего трогать, ничего отбирать, только поговорить. Что у меня есть опыт, который может пригодиться. Ответом было все то же «нет».

Попробовал зайти с другой стороны: спросил, не хочет ли он сам рассказать, что произошло, но и это не помогло. Предложил просто открыть дверь и дать мне посмотреть через порог, одна минута, без контакта, и снова получил отказ.

И каждый раз голос за дверью становился жестче, злее и, как мне казалось, испуганнее.

Под конец, уже с откровенным посылом: «уйдите все!» — прозвучало:

— Я все контролирую. Все под контролем. Мне ничего не нужно! Ни от вас, ни от дяди Лени!

На этом моменте я понял, что давить бесполезно. Парень не просто отказывался: он боялся, что у него отберут то, чего он добился, и каждый взрослый перед этой дверью был для него угрозой.

— Леонид Сергеевич, — сказал я на кухне, — пока мы не можем ничего сделать. Илья должен согласиться сам, а он не согласится, пока не почувствует, что ему плохо по-настоящему. Ситуация непростая, он полностью закрылся и явно не примет ни врачей, ни настоящих специалистов. Но пока что в вашем праве принять решение о вызове таких служб вне зависимости от его воли. Пока что я могу предложить только одно. Следите за ним, проверяйте каждый час. Будет посылать вас — хорошо. Замолчит — значит открывайте дверь без раздумий. Если что-то изменится, и вы все еще не захотите обращаться в больницу или в официальные инстанции, приходите ко мне немедленно. Днем или ночью.

Мужчина кивнул и мы ушли.

Ждать пришлось недолго. Через вечер Леонид Сергеевич прибежал в лавку с белым лицом и трясущимися руками.

— Сбежал. Я постучался — тишина. Я подождал полчаса, потом открыл дверь, а он… окно открыто, комната пустая. На столе записка: «Не ищите меня, я в порядке».

— Идемте, — сказал я, накидывая пиджак.

И мы быстро добрались до нужной квартиры.

Комната Ильи была небольшой: кровать, стол, шкаф, окно во двор. Окно действительно было открыто, Леонид Сергеевич оставил все как есть, занавеска трепалась на вечернем ветру. На столе лежала записка, написанная торопливым, но аккуратным почерком.

После более тщательного осмотра в шкафу, за стопкой одежды, нашлось фальшивое фанерное дно, которое поддалось при нажатии, и за ним открылся тайник. Раньше это, судя по всему был подвал, но владельцы доходного дома заделали его и все проходы между помещениями, а Илья, видимо, разрыл или расковырял тонкую перегородку между своей комнатой и одним из помещений.

В нем он организовал мастерскую.

Грубый верстак из необструганных досок, сколоченный на гвоздях, самодельный подвес для лампы из проволоки. Но на верстаке стояли приборы, которые не имели отношения к детским поделкам.

Манощуп серии «Полярная» с треснувшим кварцевым наконечником (я узнал его сразу: точно такой же лежал в моем наборе), стабилизирующий зажим, потускневший, но рабочий, и монокуляр с маналинзой в потертом кожаном чехле.

Приборы, стоившие по несколько тысяч каждый, пусть и с некоторыми деффектами в каждом, лежали на самодельном верстаке пятнадцатилетнего подростка, и вопрос «откуда» был очевиден, а ответ неприятен.

Вокруг верстака, на полу и на полках из кирпичей, лежали, судя по всему, неудачные прототипы. Первый был оплавлен: медная пластина размером с ладонь, покоробившаяся от перегрева, с обугленными краями. Второй треснул пополам, и трещина прошла точно через центральный контур. У третьего было вырвано крепление, и остатки проволочного каркаса торчали из корпуса.

Жесткий, дорогой и опасный метод проб и ошибок, единственный, когда нет учителя. Я смотрел на эти обломки и понимал, что каждый из них был для Ильи не просто неудачей, а уроком: оплавленный прототип научил его контролировать температуру, треснувший показал, где нельзя размещать центральный контур, вырванное крепление заставило изменить конструкцию каркаса.

Я разложил на верстаке стопку бумаг. Тетрадь, исписанная мелким почерком, оказалась дневником экспериментов: записи велись аккуратно, с датами и номерами опытов, Илья документировал каждый шаг: параметры, результаты, ошибки, выводы. Цель была одна: усилить свой магический потенциал, который он сам определял как «почти нулевой, на уровне статистической погрешности».

Я читал, и Лавка читала через мои глаза, и мы оба молчали, потому что уровень того, что делал этот мальчик, не требовал комментариев. Ход мысли был нестандартным, местами блестящим, местами буквально феноменальным.

Там, где профессиональный мастер пошел бы проторенной дорогой, Илья находил обходные пути, иногда нелепые, иногда гениальные. Формулы были записаны без единой ошибки в обозначениях, чертежи прототипов выполнены чисто, с размерами и допусками, и выглядели так, словно их рисовал инженер с десятилетним стажем, а не подросток.

Отдельный лист содержал чертеж финального артефакта: пластина, тонкая, гибкая, размером примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, с десятками контуров на поверхности.

В паре дополнительных листков я нашел описание метода резонансного погружения. Настройка артефакта на частоту маны тела позволяла очень медленно, в течение нескольких часов, вдавить предмет в мягкие ткани, а если потратить на процесс где-то сутки, то можно было «сплавить» металл с костями, при этом, если использовать в качестве материала ориалх, можно не беспокоиться об отторжении.

Я перечитал дважды, потом посмотрел на Асю.

— Он вживил себе артефакт. Пластину на всю середину грудной клетки, изнутри.

Ася тихо охнула.

[Часть оборудования Илья явно украл. Денег на приборы такого уровня у подростка быть не может. Более того, некоторые приборы и записи, включая метод резонансного погружения, имеют военное происхождение. Где пятнадцатилетний мальчик достал военные технологии, не представляю.]

Я развернул лист миллиметровки с формулой расчета энергоемкости и графиком мощности. Формула выглядела безупречно, каждый элемент на месте, каждое обозначение корректно. Я проверил ее дважды, и только на третий раз, когда Лавка указала, нашел ошибку: один знак в экспоненте, плюс вместо минуса, мелочь, которую легко пропустить, но которая меняла результат вдвое.

[Артефакт рассчитан на вдвое меньшую нагрузку, чем получает от живого тела. С момента вживления он работает в режиме постоянной перегрузки. Более того, если я все правильно понимаю, график мощности после пересчета в какой-то момент перескочит критический рубеж и устремится вверх с постоянным ускорением. Чем дольше этот артефакт будет оставаться в его теле, тем выше шанс потери контроля. И стресс процесс только ускорит.]

Я свернул бумаги и убрал в карман. Пятнадцатилетний мальчик, работая в одиночку, из украденных материалов, без учителя и без теоретической базы, создал артефакт, который профессиональная мастерская разрабатывала бы годы, вживил его себе в грудь, но допустил одну ошибку в одном знаке, и эта ошибка его убивала.

— Его нужно найти, — сказал я. — Немедленно. Лад, ты закончила тренировку мотылька?

[Не до конца, но, думаю, с таким свежим следом его хватит.]

— Хорошо. Ася. Бежим.

Вернувшись в квартиру Федотовых вместе с Семой после того, как мы забрали мотылька из лавки, я протянул к сидящему на моем плече полупрозрачному механическому насекомому оставленный Ильей инструмент, который он должен был постоянно использовать при работе, и скомандовал:

— Ищи!

Мотылек расправил крылья, оторвался от плеча и завис в воздухе. Повернулся, качнулся, сделал круг, потом рванул в окно. Мы выскочили на улицу, едва не потеряв его из виду, и побежали следом.

Мотылек летел быстро, розовый огонек мелькал впереди, то поднимаясь, то опускаясь. Через два квартала он резко свернул влево, в переулок, пролетел его, повернул направо, потом снова налево и остановился у дверей лавки с магическими принадлежностями, витрины которой светились изнутри голубоватым светом. Это был ложный след: мотылек нашел мощный источник маны, не связанный с Ильей.

Я протянул руку, и мотылек сел на ладонь. Крылья дрожали, жемчужина мерцала неровно: он потратил много энергии. Я снова поднес инструмент и повторил:

— Ищи.

Мотылек взлетел снова, на этот раз медленнее, покружил на месте и полетел в другую сторону, к реке. Летел ниже, почти касаясь крыльями мостовой, и я понял, что теперь он идет по следу, оставленному на земле, а не по фону маны в воздухе.

Мы шли за ним десять минут. Мотылек вел уверенно, не метался. Свернул на боковую улицу, потом в проулок между домами. Впереди был тупик: глухая стена, мусорные ящики, запах сырости.

Мотылек опустился на карниз и сложил крылья; жемчужина погасла, заряд кончился на самой последней секунде, словно мотылек выложился целиком, чтобы довести нас до цели.

В тупике, на земле, прислонившись спиной к стене, сидел Илья.

Парню было плохо, и это было видно с первого взгляда. Лицо бледное, с нездоровым желтым оттенком, волосы слиплись от пота, глаза мутные. Рубашка была расстегнута, и на груди, под кожей, я увидел тусклый зеленоватый свет.

Его трясло мелкой частой дрожью, от которой стучали зубы. Лето, вечер теплый, и хорошо, что теплый, потому что в таком состоянии зимой он замерз бы быстро.

— Илья, ты как? — я присел перед ним.

— Простите, — сказал он, видимо, узнав по голосу. Голос был слабый, сиплый. — Простите. Вы приходили. Я вас прогнал. Простите.

Он тихо заплакал, слезы текли по щекам. Он не вытирал их, потому что не было сил поднять руку. Подбородок дрожал, и весь он, еще вчера стоявший за запертой дверью, гордый, злой и уверенный, что все контролирует, теперь сидел на грязном асфальте в тупике переулка и плакал, и ничего, кроме правды, в нем не осталось.

— Мне нужна помощь. Пожалуйста, — пробормотал он.

Я снял пиджак и накрыл его.

— Сема, бери его. В лавку, срочно. Никакие врачи с этим не справятся.

Мы донесли его и уложили Илью прямо на пол в торговом зале: других подходящих поверхностей просто не было. Сема принес подушку, подложил Илье под голову, потом отошел к стене и встал там, готовый помочь в любую секунду, но не мешая.

Илья лежал на спине, дыша часто и неглубоко. Свет под кожей на груди начал пульсировать, и зеленоватое мерцание было теперь отчетливо видно без всякого монокля.

— Я хотел усилить свой потенциал, — говорил он дрожащим голосом, уже не совсем понятно, к кому обращаясь. — Он почти нулевой, понимаете? Я все чувствую, все понимаю, но ничего не могу сделать. Это настоящая пытка — видеть и не иметь возможности коснуться! Я сделал артефакт, он должен был усилить поток, довести хотя бы до второго ранга. Первые дни все работало. Я не знаю, почему все пошло не так.

— Знаю, — сказал я. — Я видел твои записи. Ошибка в формуле. Артефакт перегружен.

Илья закрыл глаза, ничего не сказал. По щеке скатилась еще одна слеза. Сейчас, должно быть, ему было дико страшно.

Ася притащила из угла анатомическую линзу — артефакт, позволяющий видеть сквозь кожу и ткани, представляющий из себя большое, размером с тарелку, стекло, на нескольких штифтах, соединенных шарнирами. Я купил его еще на аукционе Дивалина, и его с тех пор никто так и не приобрел, что оказалось очень кстати.

Я установил линзу между собой и грудью Ильи, после чего активировал монокль и, с усилением Лавки, картина открылась целиком. Я видел все: пластину в грудной клетке, двадцать на пятнадцать сантиметров, тонкую, гибкую, расположенную вертикально, будто слегка прилипшую к внешней стороне ребер. Все кровеносные сосуды, мышцы и связки поразительным образом остались нетронутыми, и либо огибали пластину, либо цеплялись прямо к ней там, где должны были цепляться за ребра.

Также я видел десятки контуров на поверхности пластины, и большинство из них шли вразнобой, перегруженные, раскаленные, хаотично перебрасывающие ману из канала в канал. Артефакт раскручивался, набирая мощность, и с каждым циклом нестабильность росла.

[Ему осталось несколько часов, может меньше. Раскрутка ускоряется.]

— Ася, ты можешь замедлить раскрутку?

Ася подошла, положила обе ладони Илье на грудь и закрыла глаза. Я увидел через монокль, как от ее рук потянулись темные, плотные нити колдовской энергии, обвивая контуры артефакта, замедляя вращение маны.

— Могу, — кивнула она, проведя тест. — Но не бесконечно: час или полтора вам выиграю.

То есть у меня есть всего часа три-четыре, и за это время нужно сделать невозможное.

Извлечь пластину через резонанс, также, как Илья ее вживлял, было нельзя: при нестабильном артефакте попытка настроить частоту на ткани тела могла вызвать выброс маны внутри грудной клетки. Единственный путь, который оставался, был работать прямо внутри, не вынимая артефакт, стабилизируя контуры один за другим.

Я сбегал наверх, в кабинет, за набором Миши Вяземского, разложил инструменты. Руки не дрожали: пальцы помнили ремонт мотылька, помнили шестьдесят лет работы часовщиком. Но мотылек и часы были лишь металлом и кварцем, а здесь между инструментом и артефактом была живая ткань, и цена ошибки измерялась не сломанным шарниром, а жизнью.

Манощуп коснулся кожи, и мана отозвалась: горячая, дерганая, совершенно не похожая на спокойный ток в механическом мотыльке. Я почувствовал пластину на глубине нескольких сантиметров: металл, контуры, перегрузка. Манощуп стал проводником, связав мои пальцы с артефактом сквозь живую ткань.

[Первый контур слева, самый нестабильный. Начинай с него.]

Стабилизирующий зажим, поставленный через кожу, зафиксировал поток. Отжигатель: кварцевое жало проникло к месту утечки, импульс, контур запечатан.

Затем формула: вот она, ошибка, плюс вместо минуса. Перенастроить канал на правильную нагрузку. Контурный щуп, раздвоенный наконечник, кварцевые острия сжимают контур, мана перетекает, нагрузка падает.

Один контур из десятков, и я перешел ко второму, к третьему, к четвертому. Пот тек по лбу, и я не мог его вытереть, потому что обе руки были заняты инструментами. Ася держала замедление, и по ее лицу было видно, что ей тяжело: губы сжаты, на висках капли пота, пальцы на груди Ильи побелели от напряжения.

Пятый, шестой, седьмой, восьмой… мир сузился до кварцевого наконечника на глубине нескольких сантиметров и горячего, дерганого тока маны, который нужно было укротить.

Последний контур, самый глубокий и самый нестабильный. Зажим, отжигатель, касание, и на мгновение мана рванулась, и мне показалось, что артефакт сейчас выстрелит, но зажим удержал, и я запечатал утечку одним точным импульсом.

Контуры стабилизировались.

Мана выровнялась, пульсация замедлилась и перешла в ровный, спокойный ток. Я отложил инструменты, и пальцы дрожали, и спина горела, и во рту было сухо. Я не знал, который час, но был уверен, что я простоял на коленях, согнувшись в три погибели, не меньше полутора часов.

[Стабилен. Контуры выровнены, перегрузка снята. Артефакт работает на минимуме. Если оставить как есть, магия будет угасать и через несколько дней исчезнет полностью. Тогда его можно будет безопасно изъять.]

Она была права. Но, пока я работал, закрывая все утечки, и всем своим разумом находился внутри этой пластины, я заметил кое-что еще.

— Я вижу, как можно исправить формулу, — проговорил я сипло. — Если перенастроить все каналы на правильную нагрузку и заново сбалансировать энергоемкость, артефакт можно довести до рабочего состояния. Не отключить, а починить.

[Нет. Слишком рискованно. Шанс минимален, и если что-то пойдет не так, артефакт выстрелит внутри тела. Милый, я настоятельно рекомендую отключить.]

Я не спорил, просто рассуждал вслух.

— Контуры лежат правильно, структура не повреждена, ошибка только в расчете нагрузки. Если пересчитать и перенастроить, пластина будет работать так, как задумывалось.

[Шанс есть, но он мал. Слишком мал для того, чтобы ставить на кон жизнь мальчика.]

— Не отключайте, — сказал Илья.

Он все это время лежал с закрытыми глазами и без движения, так что я подумал, что он отключился, и не было времени проверять, но, оказывается, он все это время находился в сознании и слышал мою половину разговора с Лавкой.

Голос был слабый, в глазах стояли слезы.

— Пожалуйста, не отключайте. Вживление получилось с первой попытки, но потом я понял, что это была невероятная удача. Повторить будет уже невозможно. Если вы отключите и вытащите его, я навсегда останусь лишь с возможностью видеть это чудо, не имея шанса его коснуться. Навсегда. Пожалуйста… Это мой единственный шанс…

Произнеся это, он, похоже, потратил последние силы, и на этот раз точно вырубился.

Я смотрел на него: пятнадцать лет, почти шестнадцать. Гений, который в одиночку создал то, что не смогли бы создать многие профессионалы, и допустил всего одну ошибку, которая стоила ему почти всего.

Инструменты лежали на столе рядом с его телом. Мана в пластине текла ровно, стабильно, ожидая решения. Лавка молчала, и молчание ее было красноречивее любых слов: она была против, и теперь выбор был за мной.

Жизнь мальчика зависела от моего решения и моих рук.

Глава 15

Я смотрел на Илью и вспоминал.

Мне было шестнадцать. Я заканчивал школу и остро встал вопрос, куда идти учиться.

Отец спал и видел, что я продолжу его дело, стану инженером тяжелой промышленности, после института пойду работать к нему на завод. С того самого дня, как я пошел в пятый класс, мне год от года все чаще и все увереннее говорили: «будущий инженер!», «наследник!», «новый Бардин!».

Я соглашался довольно долго, лет до четырнадцати сам был уверен, что, действительно, мое будущее уже определено. И, на самом деле, не испытывал по этому поводу никакого отторжения.

К тому, чтобы стать часовщиком, меня, как бы это ни было иронично, сподвиг тоже отец. В какой-то момент его старые наручные часы сломались и он, не желая тратить деньги на ремонт, решил предложить их починку мне: «Посмотри, Петя, если хочешь. Починишь — хорошо, а нет — так нет, все равно уже старье». Эту фразу я помнил до сих пор, хотя прошло уже почти шестьдесят пять лет.

Поначалу я отнесся скептически. Но друг не так давно подарил мне на день рождения небольшой наборчик с отвертками, пинцетами, лезвиями и прочим. Ему привез отец из ГДР, а он таким совершенно не интересовался и, чтобы не пропадать добру, решил передарить. Так что я подумал, что можно хотя бы попробовать.

И, стоило мне раскрутить четыре фиксирующих винтика на задней крышке и увидеть этот восхитительный в своей сложности, изящности, тонкости и точности механизм, как я просто пропал. Отец «разбудил» меня от работы только во втором часу ночи, выйдя на кухню из спальни и заглянув меня проверить. В тот момент я как раз заканчивал устанавливать обратно последние детали.

Он хотел на меня наругаться за то, что я засиделся настолько до поздна, но, увидев, что я занимался починкой его часов, и в итоге сделал это, наоборот, поразился и поблагодарил. Он еще не знал в ту ночь, что собственными руками только что уничтожил будущее своего сына, как инженера тяжелой промышленности Кузнецкого металлургического комбината.

Боже, сколько мы спорили той весной… сколько всякого я выслушал о работе, которая стала моим призванием на следующие шестьдесят лет… отец, прошедший почти всю Великую Отечественную, младший сержант, артиллерист, военный человек, — он не допускал даже мысли о том, что подчиненный (я, стало быть), может не подчиниться приказу.

В конце концов я, устав спорить, с благословения матери просто сбежал. Кое-как добрался до Питера, чтобы поступить в ПТУ при заводе «Ракета», но опоздал с подачей документов. Без студенческого статуса мне пришлось бы вернуться в Новокузнецк. И тогда отец уже наверняка продавил бы свою позицию.

Однако по счастливой случайности мне удалось стать подмастерьем в «Горремчасе» на Невском, и кое-как дотянуть до следующего года, где, с рекомендацией мастера, меня приняли в «Ракету», закрыв глаза на пропущенный год.

А через несколько дней после того как я прошел последнее собеседование и мои документы официально приняли, стоя за прилавком «Горремчаса», где продолжал работать следующие двадцать лет, я услышал звон колокольчика и, повернув голову к двери, увидел самую красивую девушку в своей жизни. Через год мы с Катей поженились и прожили вместе долгих пятьдесят пять лет.

Вся моя история началась с того, что я, будучи подростком и найдя то, без чего не представлял свою жизнь, сразился с миром взрослых, не желавших признавать эту мечту. Я лучше многих знал, каково это, когда другие решают за тебя, что для тебя будет лучше.

[Милый, я прошу тебя подумать еще раз. Риск слишком велик.]

— Я подумал, Лад.

Было ли это рискованно? Определенно. Был ли мой выбор продиктован собственными воспоминаниями и словами парня, а не здравым смыслом? Возможно, от части. Был ли я уверен в том, что справлюсь? Да.

Потому что должен был справиться. Потому что этому пареньку нужен был кто-то, кто помог бы ему также, как когда-то давным-давно, старший мастер Евгений Леонидович помог парню, зашедшему в его мастерскую ранним утром после ночных скитаний по Питеру, разбитому, отчаявшемуся, не понимающему, что делать дальше.

Потому что мечты должны были сбываться.

Финальный этап требовал другого подхода: стабилизировать контуры значило остановить разрушение, починить значило перестроить систему заново, внутри живого тела, не вынимая артефакт.

Каждый контур нужно было не просто запечатать, а пересчитать: изменить нагрузку с ошибочной на правильную, перенаправить потоки маны так, чтобы они распределялись равномерно, и заново сбалансировать энергоемкость пластины. Десять каналов, десять перенастроек, и каждая на живом человеке, внутри грудной клетки, сквозь мягкие ткани, без права на ошибку.

Я взял контурный щуп с раздвоенным наконечником и подвел к первому каналу. Кварцевые острия сжали контур через кожу, и я почувствовал ток маны: ровный после стабилизации, но работающий на минимуме, на грани угасания.

Нужно было поднять нагрузку до расчетной, при этом не превысив порог, за которым начиналась перегрузка. Зазор между «достаточно» и «слишком много» был узким, и определить его можно было только на ощупь.

Мана пошла, я почувствовал, как контур уплотняется, наполняясь энергией. Щуп вибрировал в пальцах, и вибрация была мерой: слабая означала «мало», сильная «много», а между ними был промежуток в доли секунды, когда нужно было остановиться. Я остановился, зажим зафиксировал, и первый контур заработал на правильной нагрузке.

[Хорошо. Второй канал, правее, смещен на два миллиметра вглубь.]

Второй оказался сложнее: он шел глубже, и манощуп доставал до него на пределе длины. Я подвел отжигатель с самым тонким жалом, игольчатым, и начал перенаправлять поток. На мгновение мне показалось, что я не дотянусь. Но я не убрал руку, и через секунду мана успокоилась.

— Ася, как ты? — спросил я, не отрывая взгляда от монокля.

— Держу, — ответила она сквозь зубы. — Давай быстрее.

Третий канал, четвертый, пятый, и каждый требовал полной перенастройки: пересчет нагрузки, перенаправление, фиксация. Пот уже не просто катился по лбу, он лился с меня рекой. Пальцы дрожали от напряжения, но дрожь нужно было контролировать, потому что каждое движение измерялось долями миллиметра.

На шестом канале произошел второй критический момент: при перенаправлении потока два соседних контура замкнулись, и мана рванулась в петлю. Расшивочная игла, третий калибр, вошла между ними; я разъединил замыкание за три секунды, и эти три секунды стоили мне года жизни. Ася побледнела, пальцы на груди Ильи дрогнули, но замедление удержалось.

Седьмой, восьмой, девятый, и Лавка, видя, что я уже не справляюсь с расчетами, полностью переключившись на сам процесс, направляла каждый: подсказывала глубину, угол, момент фиксации. На девятом канале случился третий критический момент: отжигатель соскользнул на полмиллиметра, и кварцевое жало коснулось стенки канала, которую трогать было нельзя.

Мана вспыхнула, контур начал раскаляться, и я почувствовал, как Илья дернулся. Расшивочная игла вошла в зазор, зафиксировала, стабилизирующий зажим лег сверху, и через пять секунд, показавшихся минутой, контур успокоился. Пальцы дрожали сильнее, и я заставил себя остановиться на три вдоха, прежде чем продолжить.

Последний канал, десятый, центральный, самый важный: от него зависела балансировка всей системы. Я поставил контурный щуп, подвел отжигатель и начал перенаправлять поток медленно, по капле, по доле, по миллиметру.

Мана шла, контур наполнялся, и я чувствовал пальцами, как система выравнивается, как все десять каналов, перенастроенных один за другим, начинают работать вместе. Вибрация щупа постепенно затихает, мана ложится ровно и артефакт переходит в рабочий режим.

Когда все закончилось, я разжал бровь, выпуская монокль и отложил инструменты; позволил рукам дрожать, потому что больше не нужно было их контролировать. Ася убрала ладони с груди Ильи и откинулась назад, закрыв глаза; лицо ее было серым от усталости. Сема стоял у стены и молчал.

Илья лежал на полу, и дыхание его было глубоким, спокойным. Зеленоватый свет под кожей на груди больше не пульсировал: он светился ровно, мягко, и через монокль я увидел бы сеть каналов, работающих в штатном режиме, без перегрузок и утечек. Постепенно дрожь его тела окончательно улеглась, и через несколько минут он уже явно спал, провалившись в глубокий, исцеляющий сон от полного истощения.

Прошло чуть больше двух часов, но по ощущениям я постарел лет на десять. Сема подошел, аккуратно поднял Илью и отнес наверх, в свою комнату. Когда он вернулся, я попросил:

— Сем, сходи за Леонидом Сергеевичем. Скажи, что Илья у нас, что все хорошо.

Сема кивнул и ушел. Вернулись они через минут сорок. Леонид Сергеевич вбежал в лавку, запыхавшийся и бледный. Я, более-менее пришедший в себя, встретил его в торговом зале.

— Мальчик жив, спит наверху, — сказал я сразу, потому что именно это он хотел услышать. — И с ним теперь все будет хорошо.

Мужчина закрыл глаза и простоял так несколько секунд, прижав ладонь к груди, потом открыл и кивнул. Я отвел его наверх, в комнату, где лежал Илья. Леонид Сергеевич стоял у кровати и смотрел на спящего племянника, и выражение его лица было таким, что я отвернулся и вышел в коридор, давая ему побыть одному.

Через несколько минут он вышел, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Спасибо. Петр Алексеевич, я не знаю, как…

— Это успеется. Пойдемте, нам нужно поговорить.

На кухне я налил ему чаю, дал время успокоиться и начал.

— Леонид Сергеевич, среди вещей Ильи мы обнаружили приборы и записи. Часть из них — это профессиональное оборудование, хотя и поврежденное, стоящее серьезных денег, а часть и вовсе имеет военное происхождение. Метод, который Илья использовал для вживления себе артефакта, разработан Имперским Военным Ведомством. Где пятнадцатилетний мальчик мог это достать?

Леонид Сергеевич побледнел, и чашка в его руке дрогнула; он поставил ее на стол.

— Я… я знаю, где он это все достал. Позволите, я расскажу с начала?

— Конечно.

— Я работаю на военном предприятии с восемнадцати лет, — сказал он тихо. — Больше тридцати лет стажа. Кладовщик на складе списанного оборудования. Когда мой младший брат, отец Ильи, закончил обучение, я привел его на предприятие, и он стал инженером-технологом. Толковый был, умный, весь в науку.

Он замолчал, и я ждал, не торопя.

— Три года назад на предприятии произошел инцидент. Неисправный артефакт на производственной линии. Он не взорвался, не сломался, просто работал неправильно: излучал что-то. Сначала заболел мой брат, он работал ближе всех к линии. Потом его жена: она навещала его на работе, приносила обеды, плюс дома, видимо, как-то тоже заражалась, ну или как это там работает. Когда он уже слег, она сидела каждый день в лазарете рядом с ним часами. Оба умерли в течение полугода, один за другим. Илья тоже эту дрянь подхватил, но так как его не пускали к родителям, и с отцом он виделся реже, он выкарабкался после нескольких месяцев в койке. Но к тому моменту у него остался только я. С тех пор он живет со мной. Сейчас я вспоминаю, что через какое-то врем после выздоровления он начал говорить, что тоже хочет этим заниматься. Но я тогда так на него накричал, что он больше не поднимал этот вопрос. Я желал ему добра, поймите, не хотел повторения того, что произошло с Борей и Женей.

— Запрет привел к тайным экспериментам, — сказал я. — И кражам. Как вообще он мог таскать что-то с военного объекта?

Леонид Сергеевич сгорбился, и голос его стал глухим:

— Я не знал. Клянусь, не знал. Про кражи тоже. Понимаете, Боря брал его с собой на предприятие с семи или восьми лет. Женя работала на ткацком заводе и не могла отвлекаться от работы, чтобы смотреть за сыном, а Боря просто давал ему бумагу с карандашами и сажал в угол, и Илья смирно сидел и рисовал, пока папа работал. Понятно, что военный объект, но он не был исследователем или каким-то разработчиком, не имел доступа к особо секретной информации. К тому же Илюха был таким прелестным пацаном, что на это закрывали глаза. Охрана привыкла: «сын инженера Федотова». И когда Илья подрос, его просто начали пропускать через КПП даже когда он приходил один после учебы. После смерти Бори привычка перешла на «племянник кладовщика Федотова». Тем более что я работаю на складе списанного, дисциплина ниже, чем на производстве. Илья иногда помогал мне подсобно, носил ящики, подметал. Я считал, что это полезно: мальчик при деле, под присмотром. А он, выходит, таскал…

— Леонид Сергеевич, мальчик жив. Артефакт работает. О кражах никто, кроме нас, не узнает. Но это не должно повторяться. Приходите завтра к десяти, когда он проснется, поговорим втроем.

— Хорошо.

К девяти утра Илья проснулся.

Я зашел проверить его рано, около семи, и он еще спал. К восьми начал ворочаться, а к девяти открыл глаза и сел на кровати, осторожно, держась за изголовье. Лицо было бледным, но глаза ясные, и первое, что он сказал, было:

— Я чувствую ману. Впервые, по-настоящему. Раньше было как сквозь стену, глухо, а сейчас… — он поднял руку и посмотрел на собственные пальцы, словно видел что-то, невидимое остальным. — Сейчас чисто. Ясно.

— Артефакт работает в штатном режиме, без перегрузки, — обозначил я.

Сема принес тарелку каши, хлеб и кружку горячего чая. Илья ел жадно, обеими руками, а Сема стоял рядом, готовый принести еще.

К десяти пришел Леонид Сергеевич, и мы сели втроем на кухне: я за столом, Илья напротив, закутанный в одеяло, дядя рядом с ним.

— Илья, — начал я. — Приборы и записи в твоем тайнике. Часть ты взял со склада дяди, это я понимаю. Но кое-что явно не оттуда. Ты где-то еще воровал?

Илья посмотрел на дядю, потом на меня и сглотнул.

— У отца был друг. Ты его знаешь, дядь, Олег, рыжий такой, — Леонид Сергеевич кивнул мне, мол: «Да, есть такой». — После смерти родителей он навещал меня. Иногда приносил вещи: сломанное, списанное, ненужное. Ничего опасного, просто утиль, который в его части шел на выброс. Я рассказал ему, что мне интересна артефакторика и он начал носить. Наверное, поддержать хотел. И так как дядя был против моих увлечений, Олег всегда приходил днем, когда дядя был на работе. Про мои опыты он не знал! — Илья вдруг спохватился, поняв, что такое описание этого Олега выглядит для него не слишком лестно. — Он правда хороший. Единственный, кто меня поддерживал.

Леонид Сергеевич вздрогнул. В целом же о друге семьи он слушал с каменным лицом. Об этом он, очевидно, слышал впервые, и, думаю, Олегу при следующей встрече с Леонидом грозит очень серьезный разговор.

— А сложное? — спросил я. — Записи по резонансному погружению, это не утиль и не сломанный прибор. Это закрытая военная документация.

Илья опустил глаза и заговорил тихо:

— Это я крал сам. С предприятия дяди Лени. На складе списанного есть архив. Вернее, он не на самом складе, но в архив только снаружи сложно попасть, а со склада ведут две двери и там замки просто смешные… — он осекся. — В общем, в том архиве помимо прочего есть секция с документами: старые протоколы, технические описания, отчеты об испытаниях. Часть давно рассекречена, но никто не потрудился вынести из секции. Я заходил, когда дядя Леня отвлекался, брал, переписывал, иногда клал обратно. Иногда уносил.

Леонид Сергеевич сжал кулаки, но промолчал: я вел разговор, и он это понимал.

— Больше никаких краж, — сказал я спокойно, без крика и без нажима. — Никогда. Ни с предприятия, ни откуда-либо еще. Хочешь заниматься артефакторикой, будешь заниматься с материалами, которые тебе дадут, а не украденными. Это условие, и оно не обсуждается.

— Понятно, — сказал Илья тихо.

— У тебя настоящий талант. Я видел твои записи, чертежи, прототипы. Но таланта без знаний недостаточно: ты допустил ошибку в одном знаке и чуть не умер. Без наставника и нормальных условий следующая ошибка будет последней.

Илья поднял глаза и посмотрел на меня, и в его взгляде была надежда, осторожная, сдержанная, готовая спрятаться при первом отказе.

— А можно мне… работать с вами? Учиться? — спросил он.

— Можно, если дядя не будет против. Будешь приходить в лавку как помощник: помогать с товарами, с моими исследованиями, учиться, пользоваться инструментами и библиотекой. Я буду присматривать.

Я посмотрел на Леонида Сергеевича.

— Запреты не помогли и не помогут, к сожалению это так. Илья поставил свою жизнь под угрозу, лишь бы следовать за мечтой. Я не могу сказать, навсегда ли это увлечение, или когда-нибудь он переключится на что-то другое. Но сейчас мы имеем то что имеем. И лучше он будет под присмотром, чем в подполье, — объяснил я.

Мужчина долго молчал, глядя на племянника, потом кивнул.

— Лучше под присмотром, — повторил он.

Илья ничего не сказал, просто опустил голову. Но я видел, что уголки его губ дрогнули в улыбке, и он сжал кружку крепче, чтобы скрыть, как сильно ему хочется улыбнуться.

Дядя посмотрел на него, и я увидел в его глазах что-то новое: не только тревогу и вину, но и робкую надежду, что, может быть, все закончится не так плохо, как он боялся.

Через два дня, когда Илья уже ушел домой (на своих ногах, с прямой спиной и плохо скрываемым нетерпением вернуться), я нашел время для чернильницы.

Принес ее из кабинета в библиотеку, поставил на стол, достал свои инструменты и надел монокль. Маскировка, которую ни я, ни Лавка с первого взгляда не могли разгадать, после почти трех часов осторожных проверок и тестов начала поддаваться.

Снятие всех слоев заняло около получаса: Лавка работала изнутри, а я — инструментами снаружи, и постепенно, слой за слоем, маскировка отступала.

[Лунное серебро… Редчайший материал. Я видела его дважды за все свое существование! Эта чернильница при активации будет постепенно накапливать внутри себя ману, при этом сжимая и сгущая ее до почти буквально жидкого состояния. И когда она достигнет достаточной плотности, этой маной можно будет писать.]

— Писать? — эта информация меня, мягко говоря, удивила.

[Именно. Используя комплектное стеклянное перо или что-то похожее, можно будет вырисовывать маноконтуры от руки, с нуля. На любой поверхности. С абсолютной свободой рисунка.]

Я сидел и осмысливал то, что услышал. За три месяца в этом мире я узнал о трех способах нанесения маноконтуров на артефакт.

Во-первых, штамповка: стальная матрица, один удар, один рисунок. Это было хорошо для массового производства, для бытовых предметов, дешево и быстро, но без гибкости.

Во-вторых, травление: нанесение защитного состава на поверхность, потом очистка от состава нужных зон, потом обработка специальным раствором, насыщенным маной. Он протравливает каналы, которые потом фиксируются в еще одном составе. Это сложнее, но узоры можно наносить более сложные, и в случае чего процесс можно было исправить, перерисовав контуры.

Наконец, в-третьих, гравировка маноплотом: фокусной точкой выжигать канавки в материале. Это максимально точный метод, который позволял ко всему прочему прокладывать каналы маны внутри материала, но он был медленнее, требовал высочайшей квалификации и навыка, громоздкого оборудования, и работал далеко не на всех материалах.

Чернильница же предлагала четвертый способ: рисовать контуры от руки, пером, жидкой маной. Ни одного ограничения матрицы, ни одного промежуточного этапа. Рука мастера, перо и мана. Полная свобода.

Но и полная ответственность, как объяснила дальше Лавка: жидкая мана впитывалась мгновенно, каждая линия будет необратима, каждая ошибка останется навсегда. Рисовать нужно сразу начисто, без черновиков и без пауз, и для этого требовались максимальная точность, контроль и полное понимание конструкции до начала работы.

[Милый, я могу накладывать тебе образ маноконструкции, как делала с поисковым кругом. Ты будешь видеть готовый чертеж прямо на артефакте и обводить его пером. Но все равно это будет очень непросто.]

Я посмотрел на чернильницу, на матовую поверхность лунного серебра, на стертый орнамент, который при снятой маскировке оказался тонкой вязью символов. Потом поднял взгляд на стены библиотеки.

Синергия, которую описывала Лавка, была уникальной: ни один другой мастер не мог бы работать так, потому что ни у одного другого не было живого здания, способного проецировать чертеж прямо на поверхность изделия. Чернильница и Лавка вместе открывали возможности, которых не существовало по отдельности.

Анонимный покровитель, приславший приглашение на аукцион и записку про лот четырнадцатый, знал, что под маскировкой скрыта Лунная Чернильница. Но знал ли он о том, что в моих руках Лунная Чернильница могла показать наибольший потенциал?

Кто это сделал и зачем, я не знал, и от незнания было неуютно: благодарность к анонимному дарителю мешалась с настороженностью, потому что в моем опыте безвозмездных подарков не существовало. За все рано или поздно приходит счет.

Чернильницу я поставил на полку в кабинете, рядом с инструментами. Постепенно буду пробовать.

Неприятности начались через три дня.

Первым пришел клиент, пожилой мужчина, купивший неделей ранее амулет от сглаза. Подошел к прилавку, положил амулет на стойку и попросил вернуть деньги.

— Что-то не так с товаром? — спросил я.

— С товаром нет. Мне знакомый сказал, что в этой лавке продают незаконные вещи. Что тут нет лицензии, нет разрешений. Не хочу неприятностей.

Я посмотрел на амулет, потом на клиента. Спорить было бессмысленно и некрасиво: человек напуган, ему сказали то, чему он поверил. Я вернул деньги, и клиент ушел, не попрощавшись. Неприятно, но я списал на случайность и не придал значения.

Но через два дня ситуация обострилась максимально. К нам пришла инспекция. Двое мужчин в форменных сюртуках, с папкой документов и выражением казенной скуки на лицах: внеплановая проверка лицензий, разрешений и реестра торговых магических предметов.

Я увидел их через окно за полминуты до того, как они вошли, и этого хватило, чтобы отправить Асю наверх, через коридор, через дверь сада, и оставить там. Магический ключ я вынул из замка комнаты-заглушки: без ключа дверь вела в пустой тупик, и за ней не было ничего, кроме стены. Странно? Да. Незаконно? Точно нет.

Инспекторы обошли торговый зал, проверили документы: мои, Семы и самой лавки, заглянули за прилавок, осмотрели подсобку. Поднялись на второй этаж, прошли по коридору, открыли двери комнат, заглянули на кухню. Дверь в заглушку открыли, увидели тупик и закрыли.

Через сорок минут инспекторы ушли, не обнаружив нарушений. То, что я большую часть дня проводил за чтением или тренировками маны, не означало, что в лавке у меня был бардак.

Мир-то, может быть, был другим, но бюрократия везде была одинаковой. Местные ее тонкости я выяснил уже через пару недель после того, как проснулся в теле Петра Воронова, и с тех пор тщательно, ответственно и без каких-либо сложностей вел отчетность, подавая ежемесячные отчеты о доходах, платя налоги и даже открыв на себя и Сему официальные счета в банке.

Один из них, тот, что постраше, задержался у двери перед уходом:

— Признаться, у вас образцово-показательное торговое предприятие. Давно я такого не видел. Просим прощения за беспокойство, но, к сожалению, правила есть правила и мы должны были откликнуться на заявление.

— Ничего, — кивнул я. — Я понимаю. Работа такая.

— Да, работа. Хорошего дня, Петр Алексеевич.

Я проводил их и, нахмурившись, пошел отпирать Асю. Было очевидно, что кто-то написал жалобу. Тут же вспомнился клиент, пожелавший вернуть деньги.

Два случая еще не были закономерностью, пока что только совпадением, но третьего раза не понадобилось. Вечером того же дня с новостями пришла Ольга Старостина.

— Петр, вы знаете, что о вашей лавке ходят слухи? — спросила она.

— Какие слухи?

— Нелицензированные предметы, незаконная деятельность, торговля запрещенными артефактами. Я слышала это от двух разных людей за последние три дня, и оба сослались на один и тот же источник.

Я нахмурился.

— Дайте угадаю. Савельев?

— Точно, — подтвердила она.

«Удачной торговли, Воронов». Он начал действовать быстрее, чем я ожидал.

Ольга ушла, и я стоял за прилавком, один в пустом торговом зале, и смотрел на полки с товаром, на Лизу на стене, которая перестала танцевать и настороженно следила за мной.

Лавка молчала, но тепло стен, обычно ровное и спокойное, сейчас ощущалось иначе: напряженно, внимательно, словно и она чувствовала, что над нами собирается что-то, к чему мы не готовы.

Хотя на самом деле не все было так плохо. Это к Виктору мы не были готовы. Дворянин, управляющий банка, теневой махинатор, охотник за древними реликвиями, шантажист, поджигатель, а судя по тем частям его записной книжки, что я успел расшифровать, еще рэкетир, вымогатель, ростовщик…

На фоне него Савельев, хотя и был почти вдвое старше Виктора, выглядел ребенком, плюющимся нам в окна.

Виктор был фигурой, заслуживающей максимально внимательного, осторожного, точечного подхода. Любая наша ошибка в противостоянии с ним могла обернуться настоящей катастрофой. Поэтому я предпочитал просто продолжать расшифровывать его записи и не лезть на рожон.

Савельев за его детские нападки заслуживал только одного. Порки. И теперь оставалось понять, как её устроить.

Глава 16

На следующее утро я открыл лавку в восемь, поставил чайник и к девяти уже знал, что день будет насыщенным.

Илья пришел ровно в девять. Постучал, хотя дверь была открыта, и вошел с видом человека, который старается не показывать, что нервничает. На нем был чистый пиджак, пуговица на воротнике застегнута, под мышкой он держал тонкую папку. Зачем именно папку, я не понял и уточнять не стал.

Я жестом указал ему на стул у прилавка.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответил он и сел, положив папку на колени.

Я налил два стакана чаю, один поставил перед ним и занялся прилавком. Папку он так и не открыл.

Первые полчаса я провел, объясняя Илье его обязанности по лавке. Торговый зал расширился, а Сема продолжал день ото дня расширять свой огородик, поэтому Асе был нужен помощник. Который способен к более тонкой и магической работе.

Затем я отвел его наверх, показал библиотеку и свой кабинет, где в углу стоял ящик с инструментами. На нем Илья, до сих пор пользовавшийся буквально тем, что мог найти, залип где-то на полчаса, любуясь всеми предметами вместе и каждым по отдельности.

Я не мешал. Сам понимал, насколько это завораживающее зрелище.

— Формат работы простой, — сказал я, когда он, наконец, наигрался. — Ты учишься в библиотеке, учишься у меня, а я учусь у тебя. Взаимный обмен.

— Вы будете учиться у меня?

В голосе не было насмешки. Просто искреннее недоумение. Я хмыкнул.

— Ты в пятнадцать лет создал артефакт, которому я не нашел аналогов ни в одном каталоге. Так что — да. У тебя за плечами практика, которой у меня нет и не было. Я, если что, начал изучение магии и артефакторики лишь пару месяцев назад. Но и у меня есть то, чего нет у тебя, иначе я бы не сумел починить твою пластину. Так что каждый несет свое, и это нормально.

Он помолчал секунду, потом сказал:

— Понял.

Потом мы обсудили тайник.

В квартире Леонида Сергеевича оставались приборы, инструменты и записи. Все это нужно было перенести в лавку.

— Сема, — сказал я, появившись в дверях кухни. — Съездите с Ильей к его дяде. Заберите то, что там оставалось.

Сема вытер руки полотенцем.

— Много? — уточнил он.

— Посмотрите по факту.

Он кивнул и бросил полотенце на крючок.

Илья, услышав из коридора, что уже выходят, быстро спустился по лестнице. На этот раз без папки.

Пока они ходили, я сел в кабинете с думами о Савельеве.

Прямого вреда пока немного, если не считать возвращенного амулета и нескольких потерянных клиентов. Но человек, который начинает методично травить конкурента с первых же дней знакомства, не остановится, пока не получит желаемого или пока что-то не заставит его остановиться.

Я мог ждать следующего хода. Мог нанять юриста и заниматься слухами официально. Мог написать жалобу в торговую палату. Но ни один из этих вариантов не казался мне ни быстрым, ни правильным.

«Артефактория» стояла на Садовой улице, в квартале от Главного рынка. Адрес я знал еще с аукциона, а витрину видел уже мельком, когда гулял по городу.

Дорогая вывеска с золотым тиснением, ухоженный фасад, окна без пыли. Витрина сообщала покупателю: здесь все серьезно, дешево не продают. По обоим пунктам она была права.

Я вошел.

Внутри было просторно и немного прохладно, похоже, работали охладители. Три длинных прилавка с застекленными витринами, полки вдоль стен, тихая музыка из артефакта в дальнем углу. Один работник у прилавка: молодой человек с аккуратно причесанными волосами, который посмотрел на меня с профессиональной приветливостью.

Я неспешно обошел зал. Смотрел на ценники, на товар, на расстановку предметов. Цены были высокими: не до абсурда, но на пятнадцать-двадцать процентов выше адекватных по каждой позиции.

Здесь стояли флаконы с базовыми реагентами в красивых деревянных ящичках. Защитные амулеты в кожаных футлярах. Кто-то платил за атмосферу, и Савельев это знал.

Второй работник появился из-за двери за прилавком через несколько минут. Закрыл ее за собой, и я успел заметить, что за ней находится еще одно помещение, не просматривавшееся из зала.

Самого Савельева я увидел еще через пару минут.

Он вышел из той же двери, остановился за прилавком и смотрел на меня. Лет сорока, высокий, хорошо сложенный, в темном костюме с бордовым галстуком.

Лицо правильное, жесткое по линии скул: такое лицо было бы привлекательным, если бы не выражение, которое на нем стояло, видимо, постоянно. Устойчивое, привычное ощущение, что всё вокруг — его пространство и что чужое присутствие в нем требует объяснений.

Он смотрел спокойно и чуть выжидательно.

— Воронов.

— Здравствуйте, — ответил я. — Дмитрий…

— Сергеевич.

Он вышел из-за прилавка и встал в двух шагах от меня, руки сложены за спиной. Ни тепла, ни открытой враждебности: ровный, холодный интерес человека, которому пришли в гости без предупреждения.

— Редкий случай, — сказал он. — Конкурент на пороге. Я вас не ждал.

— Я решил зайти лично. Нам есть о чем поговорить.

— Есть ли?

— Слухи о нелицензированных предметах. Инспекция по доносу. Несколько возвращенных товаров.

Он чуть приподнял бровь.

— Интересно, — хмыкнул он.

— Не думаю, что вас моя лавка особо интересует. Я пришел предложить следующее: вы останавливаетесь, а я не предпринимаю ответных шагов. У каждого своя работа, у каждого свои клиенты, город достаточно большой, всем места хватит.

Он молчал несколько секунд. Потом медленно повернулся, прошел к витрине и посмотрел на один из предметов за стеклом, как будто проверяя, правильно ли тот стоит.

— Вы появились совсем недавно, — сказал он, не поворачиваясь. — Небольшая лавка без репутации. Несколько удачных сделок. И вы пришли ко мне с предложением о перемирии. — Он повернулся. — Как к равному.

— Как к человеку, с которым есть разногласия.

Савельев смотрел на меня с выражением, которое в другом месте назвали бы скукой.

— Я не распускал слухов, Воронов.

— Мы оба прекрасно понимаем, что это — ложь, — прямо обозначил я.

— Докажите.

— Хорошо, — сказал я после паузы. — Я попытался поступить цивилизованно. Вы отказали. В таком случае я буду действовать иначе.

— Как вам угодно.

Он уже шел обратно за прилавок.

Я вышел на улицу и постоял минуту, щурясь от яркого дневного света. Прямой разговор результата не дал. Это было ожидаемо, но я должен был сделать это, чтобы у самого не осталось сомнений.

К тому же я сумел более внимательно изучить оппонента. Савельев был умен и осторожен: никаких прямых угроз, признаний или следов. Значит, нужно было найти то, что не видно с первого взгляда.

К тому времени, когда я вернулся, кабинет было не узнать.

Сема с Ильей съездили к Леониду Сергеевичу и привезли все, что хранилось в тайнике. Три ящика, два свертка, стопка папок с записями, набор инструментов в кожаном чехле и шесть приборов в разном состоянии.

Большинство из приборов были самодельными: аккуратно, но из подручных материалов, с заменами и переделками. Один явно барахлил, у второго не хватало части корпуса. Чего-то хотя бы казённого качества среди них не было.

Илья стоял посреди образовавшегося хаоса и смотрел на это все с видом, который я не стал комментировать.

— Это временно, — сказал я. — Другого места пока нет.

— Понимаю.

Он полез разбирать ящики.

Сема остался помочь: вытаскивал свертки, освобождал углы, ставил ящики один на другой так, чтобы не перегораживать проход. По дороге к дяде и обратно они с Ильей успели поговорить о чем-то, судя по интонациям, вполне дружелюбном, и теперь Сема держался рядом без лишних слов, просто делал то, что нужно. Это был его обычный способ строить отношения: не разговорами, а работой бок о бок.

Пока они устраивались, я успел заметить, что Илья несколько раз поглядывал на Сему, когда думал, что тот не видит. Сема был старше его всего на три года, но весил вдвое больше и двигался с той особой уверенностью, которая бывает у людей, никогда не думавших о том, удобно ли им в собственном теле.

Я же, убедившись, что у них все получается вполне успешно, пошел вниз, достал из ящика под прилавком записную книжку с адресами. Пришла пора расчехлять накопленные за всё время связи.

Григорий Павлович Нечаев появился в лавке в числе первых постоянных клиентов. Пришел на второй или третьей неделе, когда большинство в городе еще присматривались, кто такой новый хозяин на Тихом канале и стоит ли он доверия.

Тогда он принес на оценку подвеску в серебряной оправе: красивую, с историей, с хорошим прошлым. Артефакт работал, но еле-еле, контуры на излете. Назвал цену, которую хотел получить.

Я осмотрел подвеску моноклем, вернул на прилавок и сказал прямо: за такую сумму он ее не продаст, потому что опытный покупатель сразу увидит состояние контуров. Половина суммы, может быть чуть больше.

Нечаев помолчал. Потом сказал: «Спасибо за честность» и ушел с подвеской. Вернулся через неделю, продал-таки мне ту подвеску ровно за ту цену, что я назвал, и с тех пор заходил регулярно.

Несколько раз продавал через лавку свои артефакты, купил пять или шесть предметов, всегда оставался доволен оценкой. Однажды мы обсуждали механику одного интересного предмета минут сорок, не вспоминая о цене. После того разговора он здоровался, как со знакомым.

Ему около пятидесяти лет, обустроенный грозовец среднего достатка: не дворянин, но при деньгах, с собственной квартирой в приличном районе и привычкой к порядку. Одевался аккуратно, говорил без спешки, держал слово.

Я написал ему записку с просьбой заглянуть сегодня и отправил с сыном поварихи из нашего любимого кафе и тридцатью рублями.

Нечаев пришел часа через три. Ася к тому времени занималась с Ильей в торговом зале, Сема был в саду. Так как дело было рабочим и не для посторонних ушей, мы поднялись наверх, в кухню.

Я объяснил ситуацию: Савельев, слухи, инспекция, разговор, который ни к чему не привел. Объяснил, что хочу прощупать его изнутри, и так как не могу пойти сам или послать Асю или Сему, решил обратиться к Нечаеву. Спросил, готов ли он зайти туда под видом покупателя и посмотреть, какие предметы ему предложат, если попросить что-нибудь нестандартное.

— В «Артефакторию»? — переспросил он.

— Если это вас не затруднит.

Нечаев взял предложенный чай, отпил, поставил стакан.

— Я туда однажды заходил. Полгода назад, из любопытства. Дорого там всё.

— Это я знаю. Меня интересует то, что не видно с витрины.

Нечаев подумал несколько секунд, потом кивнул.

— Хорошо. Зайду вечером.

Я проводил его обратно после того, как напоил чаем с испеченным Семой пирогом. В торговом зале тем временем шла работа, и, судя по отдельным репликам, начавшим долетать до нас еще из коридора, шла она строго.

Ася стояла за прилавком и объясняла Илье расстановку товара. Голос у нее был ровным и чуть жестче обычного.

— Не плотно, — говорила она, не глядя на него. — Покупатель должен видеть каждый предмет отдельно. Если они стоят вплотную, взгляд скользит и ни за что не цепляется. Расставляй свободнее.

Илья переставил амулет чуть в сторону.

— Так? — спросил он

Ася посмотрела.

— Еще на два пальца, — велела она.

Он передвинул.

— Нормально, — сказала она. — Дальше. Дорогое ближе к уровню глаз, дешевое ниже. Клиент не смотрит вниз, если не ищет специально.

— Понял. — Он немного поправил соседний предмет, не дожидаясь, пока она скажет. — Так правильнее?

Ася посмотрела на полку и сняла предмет, который он тронул, переставив на два сантиметра ближе к краю.

— Теперь правильно.

Илья смотрел на то, что она сделала, и запоминал. Для первого дня это было правильным решением.

Я постоял у двери около минуты. Лиза на своей стене следила за обучением с видом зрительницы, которой достался хороший спектакль. Пританцовывала слегка, и ее рама чуть покачивалась.

Нечаев вернулся около семи вечера. Вид у него был задумчивый, и он, жестом спросив, может ли подняться, сразу пошел на кухню. Я закрыл за нами дверь.

— Рассказывайте, Григорий Павлович, — сказал я.

Он положил шляпу на колени, расправил поля.

— Цены высокие, это вы и без меня знали. Но, вы и сами понимаете, само по себе это не основание для каких-либо претензий: если покупатель готов платить, это его право.

— Но? — вскинул я бровь.

Нечаев немного помолчал.

— Я сослался на рекомендацию знакомого, который будто бы говорил, что у Савельева бывает товар не для витрины. Хозяин посмотрел на меня внимательно, потом позвал за прилавок.

— И?

— Там была отдельная комната. Небольшая, без окон. Три стеллажа. — Нечаев прошелся пальцами по полям шляпы. — Там артефакты совсем другого рода. Я не специалист, но кое-что узнал по виду. И, кажется, что-то там было из числа запрещенки, хотя прямо судить не возьмусь. Плюс никаких ценников и, почти уверен, никакого учета. Цены Савельев называл устно. Для того, что я узнал, суммы были где-то втрое-вчетверо выше нормальных, но он объяснял это «эксклюзивом». Мол, это не просто артефакты, это редкие образчики, коллекционные и так далее. В чем я сильно не уверен.

Незарегистрированный и потенциально незаконный товар, проданный за наличные, с ценой, объявленной на словах. Прибыль мимо любых документов. Я смотрел на Нечаева и соединял в голове то, что уже знал.

— Вы что-нибудь приобрели? — уточнил я.

— Нет. Сказал, что подумаю, и ушел.

Я кивнул. Нечаев не торопился уходить.

— Там еще была одна деталь, — добавил он. — Когда я был в магазине, к одному из работников, тому, что помоложе, зашел друг и они, пока не было клиентов, что-то обсуждали. Пока Савельев ходил за ключом от той комнаты и его не было в зале, работник позволил себе повысить тон, и я услышал, как он жаловался на то, что получает крохи, и что хотел бы уйти, да не может. Думаю, это может быть вам полезно.

— Почему не может, не слышали?

— Нет, к сожалению.

— Ну и ладно, — пожал я плечами.

— Петр Алексеевич, Если сравнивать вас с Савельевым, вы выглядите в десять раз выигрышнее, — неожиданно произнес Нечаев. — И пока что проигрываете только из-за того, что начали недавно. Уверен, если дать вам год, вы его перескочите и без всяких хитростей. Но я полностью согласен, что терпеть нападки нельзя. Я не спрашиваю, что вы собираетесь делать, но если понадоблюсь снова, только скажите. Если Савельев действительно торгует из-под полы не только «эксклюзивом», но и запретными артефактами, его надо не просто наказать, его надо закрыть. Я, честно говоря, сам бы накатал на него жалобу сразу после выхода из «Артефактории», но, раз он послал к вам инспекцию, значит у него есть связи, и он о проверке точно узнает заранее. Так что действовать надо тоньше.

Я искренне улыбнулся и протянул Нечаеву руку.

— Спасибо, Григорий Павлович. Я обязательно обращусь, если понадобится, и в любом случае сообщу, чем все закончилось.

— Да я сам узнаю, — хмыкнул он. — После нашей встречи буду следить за всеми новостями о вас и о нем. И, кстати, у вас не осталось того вкуснейшего пирога?

— Осталось. Сейчас принесу.

Когда я вышел провожать Нечаева во второй раз, в торговом зале образовалась редкая в последнее время тишина. Сарафанное радио делало свое дело и в последнюю неделю полторы в дневное время у нас в лавке всегда был хотя бы один человек, изучающий полки и подбирающий нужное.

Илья помогал Асе с инвентарной книгой: она диктовала, он записывал. В какой-то момент она взяла яблоко с блюдца у прилавка и стала его очищать.

Илья к тому моменту уже несколько минут поглядывал на портрет. В отличие от Семы, он не испугался, когда Лиза зашевелилась, но Ася остерегла его от того, чтобы беспокоить танцовщицу.

Лиза поглядывала на него в ответ с необычным для нее любопытством. Я уже видел такое ее выражение, и оно появлялось, только когда в лавку заходили дети. То ли несовершенный разум Лизы не мог понять, что это за половинчатые люди, то ли она осознавала, что такое ребенок, но они ей все равно были интересны больше взрослых.

Неожиданно одна из долек плавно поднялась с блюдца Аси и перелетела прямо к Илье. Он поймал ее рефлекторно, уставился на свою руку, потом, видимо, подсознательно поняв, откуда яблоко прилетело, поднял голову к портрету.

Лиза смотрела на него и улыбалась. Илья ошарашенно повернулся к Асе, держа дольку на вытянутой руке.

Ася убрала нож под прилавок.

— Ешь и иди заканчивать уборку инвентарь, — сказала она Илье, как будто ничего не произошло и только когда парень отвернулся, позволила себе посмотреть на меня и ухмыльнуться.

К воспитанию мальчика она, похоже, относилась очень серьезно.

Я вернулся в кабинет, сел за стол и написал коротко, без имен и без подробностей.

«У каждого человека бывают обстоятельства, при которых помощь со стороны была бы не лишней. Если это относится к Вам, я готов выслушать и, возможно, помочь. Набережная Тихого канала, дом 7. Сегодня вечером, после девяти. Если нет, выбросьте эту записку и забудьте о ней.»

Илья к тому моменту уже закончил с инвентарной книгой и протирал полки. Я подозвал его.

— Есть одно поручение. Нужно сходить в «Артефакторию» на Садовой под видом покупателя и передать одному из работников, более молодому, ему около двадцати пяти, вот это. Незаметно от начальника, — объяснил я.

— Как именно незаметно?

— Улучи момент, когда хозяина не будет рядом. Скажи, что вас послал дядя. Пока ждешь, найди момент.

Илья подумал, кивнул.

— Понял, — ответил он и взял записку.

Я добавил пару сотен рублей для правдоподобия: нужно было что-нибудь купить в лавке Савельева, чтобы присутствие выглядело естественно.

Вернулся он примерно через час, принес небольшой флакон реагента и коротко подтвердил, что все прошло удачно. Работник записку прочел и убрал в карман. Хозяина в зале в этот момент не было.

Оставалось ждать.

В четверть десятого в дверь постучали.

Я открыл. На пороге стоял молодой человек лет двадцати пяти в простом рабочем пальто с поднятым воротником. Невысокий, с узким лицом и внимательными глазами. В руке держал мою записку.

— Вы написали, — сказал он. Это был не вопрос.

— Я. Входите.

Он вошел и осмотрелся. Остановился у прилавка, не садясь.

— Зачем вам это? — спросил он напрямую. — Вы хотите нагнуть Савельева?

— Грубо говоря, да.

— Вы хотите что-нибудь узнать и использовать.

— Хочу помочь. В том числе и себе. Но это не значит, что ваша ситуация меня не касается.

Он помолчал. Потом все же сел.

Звали его Андреем. Фамилию он не назвал.

История была довольно банальной. В семнадцать он был уличен в краже: небольшая сумма, случай разовый, суд учел обстоятельства. Отсидел он только полгода, и, выйдя, твердо решил начать нормальную жизнь.

Однако, когда начал предпринимать попытки устроится на работу, без полноценно образования или специальности, да к тому же с записью о судимости, его начали отовсюду гнать. Старые дружки предлагали «подработку», но он отказался, рассчитывая все-таки найти того, кто реально возьмет его на работу.

Нашел Савельева. На свою голову.

— Я думал, он просто рискнул меня взять по доброте душевной, — сказал Андрей. — Но нет. Через год он сократил мне зарплату, потом еще раз, и еще. Когда я не выдержал и возмутился, он заявил мне прямым текстом: если попытаюсь уйти, он официально уволит меня раньше и заявит о подозрении в воровстве товара. С такой характеристикой плюс прошлое, меня никуда не возьмут, если вообще не упекут обратно.

— Это прямой шантаж, — нахмурился я.

— А то я не знаю. Но у меня нет доказательств. Ничего на бумаге.

Он сидел прямо, руки на коленях. Злился, но умел держать злость.

— Жалованье какое у вас?

— Три тысячи триста. Если бы мне не позволяла у себя жить тётка, я бы точно бомжевать начал. Но я у неё уже почти год кантуюсь, мне максимально неловко. А скоро у нее дочка замуж выходит, и вроде как жить у нее планируют, так что мне так и так валить придется. И что делать — не представляю.

Я поставил перед ним стакан чаю. Он взял, но не пил.

— Что еще вы знаете о его делах? — спросил я.

Андрей посмотрел на стакан, подумал.

— Денег у него меньше, чем выглядит. Слышал, как он говорил с кредитором. Кредиты большие, часть товара под залогом.

— Еще что-то? — уточнил я.

— Сейф в полу, — сказал он. — В дальнем углу торгового зала. Я видел однажды, случайно: Савельев его как раз закрывал, не успел до моего прихода. Что там хранится, не знаю.

Классическая схема: когда официальный бизнес идет не туда, куда хочется, перекрываешь недостачу теневой торговлей. Держится, пока не найдется нитка, за которую потянуть.

— Андрей, — сказал я. — Я намерен разобраться с Савельевым. Когда это произойдет, я готов оформить вас к себе задним числом, с записью о работе здесь. Потом вы по своим соображениям уйдете, и я дам хорошую рекомендацию. К сожалению, просто дать работу не могу, у меня полный штат. Но хотя бы так помогу с радостью.

Он смотрел на меня.

— Почему?

— Потому что людей не следует держать шантажом, а работа должна оплачиваться честно. — Это была правда. Не вся правда, но правда.

Андрей поставил чай, встал. Поднял воротник пальто.

— Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

— Конечно, — кивнул я.

Он ушел. Я запер дверь и вернулся к прилавку.

Итого: кредиты крупные, наличных мало, часть товара под залогом. Незарегистрированный склад с потенциально запрещенными артефактами (а они запрещены именно потому что наносят вред людям) служит главным источником живых денег. Сейф в полу с неизвестным содержимым. Работник, которого держат шантажом за гроши. И человек, который при всем этом считает себя достаточно сильным, чтобы открыто вести войну против соседней лавки.

Изначально я действительно хотел просто дать ему достаточно ощутимый щелчок по носу, чтобы он перестал ко мне лезть. Но после всего, что я узнал за один этот день, этого уже казалось мало.

Я не просто задам ему взбучку. Я закрою его лавку.

Глава 17

Каталог пришел в среду, с курьером из типографии. Сорок восемь страниц плотной бумаги в полосатой обложке: «Большой аукцион, приуроченный к закрытию Городского музея естествознания. Отдел артефактов».

Я лист за листом просматривал описания лотов. Большинство казенное: прогностические инструменты, компасы, несколько ранговых накопителей в хорошем состоянии. Интересно, но не то. Зевнул, переложил страницу, еще одну, еще.

На двадцать третьей странице нашел кое-что интересное.

Лот 344. Полевой усилитель первичной маны, ранний образец, рабочий. Реликвия клана Берлюко-Тарасовых, конфискованная три поколения назад по делу о магическом мошенничестве. Начальная цена — девяносто тысяч. Редчайший тип, два или три экземпляра по всей стране.

Именно то, что нужно.

Человек с хроническим дефицитом наличных, но с амбициями, увидит в этом лоте то, что должен увидеть: инвестицию, которую можно перепродать втрое дороже через нужных людей.

Я закрыл каталог и подумал о сроках.

До аукциона семнадцать дней. Срок годности подделок должен истечь через три дня после торгов: к этому моменту Савельев потратится на аукционе, клиенты начнут возвращаться с нерабочими предметами, а у него не будет денег расплачиваться. Значит, контуры нужно накладывать с запасом ровно на двадцать дней.

Я достал Лунную Чернильницу, снял крышку и начал думать, какие именно предметы Савельев купит без лишних вопросов.

Ответ был в характере его схемы: незарегистрированный товар от частных лиц, принесенный через нужных людей. Предметы редкие, дорогие и без документов. Если продавец сам из состоятельных или имеет репутацию, вопросов почти не возникает. Значит, нужны соответствующие продавцы, соответствующие предметы и соответствующие легенды.

Сам процесс создания подделки занимал несколько часов при условии, что я не торопился, но перед этим нужно было потратить часов двадцать, чтобы все спроектировать.

Впрочем, торопиться тоже было нельзя. «Густота» чернил маны, необходимая для того, чтобы без главного питающего контура, который усложнил бы проектирование на порядок или два, подделка продержалась двадцать дней, была близка к максимальной, и, не подождав достаточно между попытками, я бы только все испортил.

Лавка давала схему: тонкие светящиеся линии на поверхности заготовки, точный рисунок маноконтура, но она не могла придумывать новые контуры из головы. Сначала их надо было разработать.

А затем начиналась работа уже не для мозга, а для рук. Моей задачей была провести пером ровно по этим линиям, не раньше и не позже, не отрываясь в ключевых точках.

Жидкая мана схватывалась мгновенно и необратимо, и любое отклонение превращало артефакт в хлам еще на столе. Первые два раза я испортил заготовки именно так: дрогнула рука на переходе между двумя контурными ветвями.

На третий раз все легло правильно.

Лавка осмотрела результат и сообщила, что по внешнему фону и ощущению предмет неотличим от оригинала. Срок жизни контуров — двадцать дней, плюс-минус день в зависимости от условий хранения. После этого мана рассыплется без следа, и в руках у покупателя окажется красивая безделушка, которая ничего не делает.

Всего мне нужно было ориентировочно семь штук. Разумеется, семь разных.

Илья заглянул в кабинет около полудня третьего дня моих усилий, вскоре после завершения первой подделки, посмотрел на стол, на открытую чернильницу, на проект на бумаге в нескольких проекциях с нанесенными линиями, на стопку справочников.

— Что это? — с энтузиазмом спросил он.

Я объяснил в общих чертах, не отрываясь от чертежа. Он немного помялся в дверях, потом сказал:

— Я помню некоторые схемы военной артефакторики из архива. Я не решился их забрать с собой, но запомнил.

Я повернулся к нему.

— Ты… что сделал?

Я бы удивился меньше, если бы он сказал, что сможет по памяти перечислить все артефакты в торговом зале с тем, на каких полках они стоят и как выглядят.

Манаконтуры, разумеется, строились по определенным законам, и это облегчало процесс в какой-то степени. Но полностью зафиксировать всю структуру в памяти, с каждым изгибом, каждым узлом, каждой фокусной точкой…

— Запомнил, — на его лице в ответ на мою реакцию отпечалась гордость. Ну, собственно, имел полное право. Действительно гений. — Там есть несколько интересных конструктивных решений. Если нужно разнообразие в образцах, я мог бы показать.

— Что именно?

— Например, двухконтурный стабилизатор частот.

Двухконтурный стабилизатор. Редкий, не производившийся несколько десятилетий. Коллекционер купит такое не задумываясь, особенно если ему скажут, что это военный образец и что продается без разглашения.

— Покажи, — сказал я.

Илья засел за чистые листы и со второго раза (первый лист он испортил, просто не до конца поняв, как работают трехплоскостные проекции), начертил мне невероятно сложный, похожий по форме на череп чужого, контур. Я попросил Лавку запомнить образ, и она запомнила сразу.

В итоге три из семи подделок получили в своей основе военные схемы. Остальные четыре были стандартными, но редкими вещами, которые правдоподобно объяснялись как незарегистрированные остатки чьих-то частных коллекций.

Борис Игнатьевич пришел на четвертый день отсчета до большого аукциона. Невысокий, с аккуратными усами и видом человека, которого только что умеренно оскорбили, но он еще не решил, что с этим делать.

Он положил шляпу на прилавок.

— Воронов, ко мне давеча заходил человек из «Артефактории». Говорил, что у вас проблемы с лицензиями и что вы торгуете краденым. Предлагал переманить.

— Что именно предлагал? — поинтересовался я.

— Двадцать процентов скидку на следующую покупку. Обещал подобрать замену всему, что я беру у вас.

Я посмотрел на него. Борис Игнатьевич купил у меня три предмета за последний месяц, не считая множества расходников, каждый раз без проблем и без лишних слов.

— Вы пришли рассказать мне или попрощаться?

— Рассказать. — Он взял шляпу. — Скидка меня не интересует, а человек из «Артефактории» был груб. Ситуация понятна, я слышал кое-что и от других. Если нужна какая-нибудь помощь, скажите.

Я помолчал секунду.

— Возможно, понадобится одна небольшая услуга.

Я рассказал ему достаточно: о Савельеве, о незарегистрированном товаре, о том, что я намерен с этим разобраться. Борис Игнатьевич выслушал внимательно, не перебивал, потом поставил шляпу обратно на прилавок и сложил руки.

— Я должен что-нибудь купить там?

— Наоборот, продать. Договоритесь о встрече, скажите, что их человек вас убедил и вы, в честь смены лавки для закупок хотите продать один из предметов своей коллекции. — Я вынул первую подделку, завернутую в суконную тряпку. — Скажете, что хотите сбыть, хорошая цена, но без деклараций.

Борис Игнатьевич взял сверток, подержал в руках, убрал в карман.

— А что это вообще?

Я объяснил, какими свойствами (временно) обладает подделка.

— Он не задекларирует?

— При его долгах, скорее всего, нет, — ответил я.

— Хорошо.

Спустя пару дней Борис Игнатьевич пришел ко мне с чеком. Вряд ли Савельев заплатил ему так, скорее Борис Игнатьевич положил деньги в банк на свой счет, а ему выдал одну бумажку чека.

Вторая подделка — предложенный Ильей двухконтурный стабилизатор — ушла через клиента Вольского. Спустя день я получил подтверждение в виде пачки наличности. Савельев вторую подделку тоже выкупил без проблем.

Шум в торговом зале я услышал в пятницу вечером, когда заканчивал третью подделку.

Бросать ее на середине было нельзя. Я закончил последнюю линию, закрыл чернильницу и вышел.

В торговом зале стояли двое. Один держал Сему за воротник, не добившись никакого результата, потому что Сема стоял как столб. Второй что-то кричал Асе: что у них в руках поддельный артефакт, что они пришли получить свое и что, если не получат, пойдут в стражу.

Кричавший вдруг замолчал на полуслове, уставился в пространство перед собой остекленевшим взглядом и медленно опустился на пол, держась за уши. Явно постаралась Лиза, но на этот раз она не стала никого душить, а решила вопрос более гуманно.

Второй отпустил Сему и попятился к двери. Почти сразу же и второй пришел в себя, устремившись бежать, едва не сбив с ног напарника. Сема придержал им дверь.

Я подошел к портрету и поблагодарил.

— Спасибо за аккуратность.

Она сделала маленький реверанс и вернулась в обычную позу.

Ася стояла у прилавка, руки за спиной. Синего пламени на ладони не было: она не вмешивалась. Правильное решение при нынешних обстоятельствах.

— Что они хотели? — спросил я.

— Возврат денег за артефакт. Говорили, что купили его здесь и что он не работает. — Она помолчала. — Но такого артефакта у нас не было, и их здесь никогда не было, я бы таких запомнила.

Понятно. Савельев, не угомонившись, нашел людей, согласившихся разыграть роли.

Лавка разбудила меня в половине третьего еще спустя пару дней тихим теплом в правую руку, в которой лежали карманные часы. Что случилось, она не сказала. Так что по ее просьбе я просто встал и пошел на кухню, встав к окну.

Трое стояли на набережной. Один замахивался. Судя по всему, они кидались камнями в окна лавки уже какое-то время. И кинули еще раза три, прежде чем очередной камень, ударив в стекло, отскочил и попал кинувшему прямо в лоб.

Тот сел на мостовую. Второй бросил свой, тот ушел рикошетом в воду канала. Третий постоял, посмотрел на происходящее и, что-то сказал, и они, подняв травмированного, ушли.

Я хмыкнул. Стекла были частью Лавки. Разбить их было не проще, чем разбить гранит набережной. Я вернулся в постель, похвалил Лавку и пожелал ей еще раз спокойной ночи.

Третья подделка ушла через знакомую Котова, даму лет сорока пяти из низшего дворянства. Пятую продал лично Нечаев.

Ольга нашла шестого человека: рыбак с Купеческой набережной, никак не связанный с миром артефактов, но достаточно хитрый, чтобы понять схему с первого раза, и обязанный Ольге за какой-то старый долг, так что можно было не опасаться, что он выдаст нас Савельеву или что сбежит с полученными деньгами. Савельеву он заявил, что выловил артефакт из реки, для чего я послал Сему в приемку металлолома, чтобы он выкупил что-нибудь интересного вида.

На десятый день пришел еще один клиент.

Его звали Матвей Семенович. Сел напротив, положил руки на колени и сказал прямо:

— Петр, мне говорят, что вы торгуете подделками. Это правда или нет?

— Нет. Кто говорит? — прямо спросил я.

— Савельев. Связывался со мной дважды. Говорил о лицензиях и о сомнительном происхождении товара.

— И вы не поверили?

Матвей Семенович помолчал.

— Не поверил сразу. У меня с вашим товаром проблем не было. Но и поверить, что он лжет, без проверки я тоже не могу. Вот и пришел.

Хороший человек, методичный. Именно тот, кому начинаешь доверять потому, что он не делает выводов без оснований.

Я рассказал ему о Савельеве: без лишних деталей, только то, что относилось к делу. Про незарегистрированный склад, про способ ведения бизнеса, про то, что намерен с этим разобраться.

Он сразу сказал, что не станет помогать ни одной из сторон. Уже за это я его поблагодарил и мы мирно распрощались.

Седьмую подделку я сделал в тот же день к вечеру.

Это была лучшая из всех. За две с лишним недели рука уже была набита, появилась точность, которой не было вначале: контуры ложились без малейшего дрожания, переходы между линиями получались чистые. Лавка осмотрела готовый предмет и сообщила, что по качеству нанесения работа не отличается от хорошей гравировки маноплотом.

Тогда же я написал Вяземскому. Из-за Аглаи он старался никак со мной лично не контактировать, распространяя положительные новости обо мне аккуратно через близких друзей, которые почти каждый раз говорили, что они от Вяземского так, будто я не торговал артефактами, а по меньшей мере занимался бутлегерством, если не что похуже.

Но сейчас повод был важным. Граф ответил скоро. Написал, что будет рад помочь.

Пришел лично с утра, без лишней помпы. Уже, разумеется, далеко не в том виде, в каком я его застал в поместье: обычный дворянин среднего возраста в приличном костюме, чуть сутулый, с хорошей линией скул и достоинством в осанке, которое бывает у людей, выросших в правильных интерьерах.

— Евгений Павлович, — сказал я, — я ценю, что вы приехали лично.

— Я вам кое-чем обязан, Петр.

Я объяснил схему. Граф выслушал, взял предмет, поднял бровь.

— Тонкая работа, — оценил он.

— Не настолько, насколько выглядит.

Без монокля и особенностей лавки, обычными приборами заметить отсутствие питающего контура было едва ли возможно, и подделка и правда выглядела шедевром.

— Понимаю. — Он перевернул предмет в руках, осмотрел с обеих сторон. — Я организую, чтобы Савельев поверил в ее подлинность. Когда вы собираетесь закончить это дело?

— Аукцион через неделю. Еще через три дня подделки превратятся в тыквы.

— Тогда надеюсь услышать, как все прошло.

Он надел шляпу, поправил сюртук и вышел с таким видом, будто заходил за табаком.

Граф Вяземский уехал. Итого: семь предметов, проданных Савельеву через семь разных людей за одиннадцать дней, не считая подготовки. К началу аукциона я стану богаче на триста пятьдесят тысяч, полученных через посредников от моего дорогого конкурента.

Прибавить деньги, которые Ася с ребятами заработали за эти полмесяца — и у меня уже было около четырехсот семидесяти тысяч. Потратить на аукционе, правда, я собирался лишь около ста пятидесяти. Савельев или нет, но, чтобы объяснить взявшиеся буквально из воздуха деньги, нужно было больше, чем полмесяца.

Но мой план был не в том, чтобы просто его обокрасть. Я написал Ольге с еще одной просьбой: распространить в Палате Учета слух.

Слух был простой: Петр Воронов намерен любой ценой получить лот триста сорок четыре на предстоящем аукционе. Нужно было сказать это четырем-пяти нужным людям в нужных кругах, чтобы быть уверенным, что к концу недели слух доберется до Садовой улицы.

Ольга без вопросов согласилась, попросив просто после того, как я закончу, сообщить, в чем была суть этой аферы.

План был следующим. Савельев и так был в долгах, а после того, как я благодаря подделкам опустошил его карманы, он должен был быстро осознать, что на плотную конкуренцию за три-четыре-четыре у него денег не хватит, а утереть мне нос и купить этот лот он бы захотел обязательно.

Соответственно, он должен был начать спешно искать покупателей для своих артефактов и, я надеялся, что он продаст хотя бы парочку из моих подделок. Особенно большие ожидания у меня были от последнего творения, проданного через Вяземского.

И дальше мне останется только дождаться, когда подделки потеряют силу.

Большой зал аукционного дома на Березовой аллее был полон. Серьезная распродажа: музейные фонды, вещи с историей, документами, государственными гарантиями. Такое случается раз в несколько лет, и публика это знала.

Мы с Семой пришли за полчаса до начала. Я взял каталог, сделал пометки и прошелся по залу, не торопясь.

Савельев сидел в третьем ряду, правее прохода. В том же темном костюме с бордовым галстуком, с тем же перстенем с гранатом. Вид был сосредоточенным. Увидел меня, он кивнул холодно.

Я сел в стороне, Сема рядом.

Впрочем, я не собирался прямо-таки бороться. Тем более что лотов было заявлено столько, что с лихвой хватило бы всем. Свой лимит в сто пятьдесят тысяч к лоту номер триста сорок четыре я не исчерпал даже на треть.

Стартовая цена у него: девяносто тысяч.

Я поднял дощечку.

Девяносто пять. Сто. Сто десять. Еще двое подключились, потом выбыли. Остались двое: я и Савельев.

Двести двадцать.

Я поднял. Двести двадцать пять.

Он поднял, показал жестом рост. Двести пятьдесят.

Я сделал паузу. Именно такую, чтобы было видно: взвешиваю, не исключено, что откажусь. Потом поднял дощечку. Двести пятьдесят пять.

Пауза с его стороны оказалась короче. Двести шестьдесят.

Я опустил дощечку.

— Зачем вы уступили? — прошептал Сема.

— Я не уступил. Я поднял цену до нужной отметки и остановился.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Аукционист объявил продажу. Савельев забрал лот за вполне разумную на самом деле цену. Вот только с учетом того, что он уже накупил тысяч на сто, а лотов было больше тысячи, сегодня он должен был просесть по финансам минимум на полмиллиона. Даже если после покупки моих подделок у него остались какие-то закрома, сейчас он буквально шел ва-банк, явно рассчитывая быстро продать, как минимум три-четыре-четыре и отбиться.

Ну, что же, посмотрим, будет ли у него такой шанс. К концу торгов я, потратил около ста сорока тысяч, и сделал все, что планировал.

Три дня спустя Андрей появился у двери лавки поздним вечером. Без пальто, в рабочей куртке: пришел прямо со смены.

— Я думаю, вам стоит знать. Сегодня приходил один клиент. Долго ругался с Савельевым на повышенных тонах, я даже через дверь слышал про «фальшивку». Но ушел он в итоге спокойным, — сообщил он.

Значит, Савельев смог расплатиться с первым.

Но на следующий день пришла Ольга с широкой улыбкой на лице.

— Жалоба в Имперскую Палату. На Савельева, от кого-то из клиентов. Инспекция назначена на сегодня, на вечер, на шесть, — сказала она.

Что же, похоже, второй клиент своих денег уже не получил. Потому что после аукциона их у Савельева банально не осталось достаточно.

Вероятно, он тоже уже знал об инспекции через свои каналы. Вероятно, он уже перенес все незарегистрированное в сейф в полу. Что же. Пришла пора пойти и посмотреть лично.

Я пришел в «Артефакторию» в половине шестого.

Андрея у прилавка не было: стоял другой человек, незнакомый. Савельев тоже стоял там же, что-то записывая. Посмотрел на меня с ровным выражением, в котором не было ни удивления, ни радушия.

— Воронов.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. По случаю оказался рядом. Хотел посмотреть на новый товар, — обозначил я.

— Смотрите.

Выгнать меня он не мог без причины, а показывать лавку означало демонстрировать, что бояться нечего. Я обходил витрины неторопливо, иногда наклонялся рассмотреть ценник.

Полевой усилитель из музея стоял в витрине в центре зала. Хорошее место, хорошая подсветка, каллиграфический ценник с новой роскошной ценой в полмиллиона. Вот барыга, конечно. Ну да ладно.

Савельев держался прямо и спокойно, но через несколько минут посмотрел на часы. Потом еще раз.

— Вы ждете кого-то? — спросил я.

— Нет, — сказал он. Слишком быстро.

Я вернулся к витринам.

— А вы тут чего мнетесь? — спросил он меня еще через пять минут. — Ждете, чтобы посмотреть на инспекцию?

Я обернулся.

— А что, у вас сегодня инспекция?

Он ничего не ответил.

Дверь открылась.

Вошли двое в форменных сюртуках, с папкой документов. Не те, что приходили ко мне, разумеется, но почти точно такие же. Савельев начал говорить что-то ровным голосом про открытость и готовность к проверке.

Я надел шляпу.

— Господа, — сказал я инспекторам, — извините, что мешаю. Я здесь посторонний, заходил как покупатель. — И, уже поворачиваясь к выходу: — Кстати, вон в том дальнем углу половицы немного другого цвета. На всякий случай.

Старший инспектор посмотрел туда, куда я кивнул.

— Благодарю. Обязательно посмотрим, — ответил он.

Мы с Савельевым встретились взглядами. И в этом взгляде было достаточно. После этих моих слов он, наконец, понял, что слишком много совпало. Что за всем этим стоял кто-то конкретный. И что этот конкретный, вероятно, я.

Я посмотрел на него несколько секунд. Потом оттянул мочку левого уха, слегка, двумя пальцами, глядя ему прямо в глаза, и отпустил.

Довольный собой, я развернулся и пошел по Садовой. Больше мне в «Артефактории» было делать нечего.

Глава 18

Я стоял за прилавком, дав Асе день передышки. Да и мне самому после истории с Савельевым, закончившейся два дня назад (его лавку закрыли), нужно было переключить внимание от работы в кабинете и штудирования справочников по артефакторике.

Первым пришел мужчина с коробкой. Лет пятидесяти пяти, в поношенном, но опрятном пальто. Коробка была деревянная, небольшая, перетянута бечевкой. Он поставил ее на прилавок и сказал:

— Хочу продать. Цена — ваша.

— Что внутри? — уточнил я.

— Музыкальная шкатулка.

Я развязал бечевку и открыл коробку. Внутри лежала шкатулка из темного дерева: небольшая, с латунными петлями, без орнамента. Вещь старая, видно по потертости углов, но сделана хорошо. Я провернул ключик сбоку — механизм заиграл, приятно и немного хрипло, что-то в четыре четверти, без слов.

Достал монокль, посмотрел. Контуры были, и не простые: изначально шкатулку делали с двойным защитным слоем, и кое-что еще просматривалось в структуре. Но защитный контур был поврежден, и вся внутренняя механика выглядела так, будто ее однажды перегружали, а починить потом не удосужились.

[Милый, предмет сложный и требует более внимательного осмотра, чем дают тридцать секунд стоя у прилавка. Но поломка значительная, так что много за такое в любом случае не получить.]

Сейчас, после уже почти четырех месяцев работы, такого описания было более чем достаточно, чтобы я сумел точно оценить стоимость принесенного товара.

— Могу предложить пятьсот рублей, — сказал я. — За музыкальный механизм и корпус. Вернитесь через пару дней, если будет что-то по магической составляющей интересное — я доплачу сверх, но пока что все настолько поломано, что больше пятисот не дам.

Мужчина кивнул.

— Достаточно.

Он взял деньги, не считая, и ушел. Я поставил шкатулку на полку в торговом зале, мысленно отметив, что вечером осмотрю ее подробнее.

Второй клиент пришел примерно через час.

Молодой человек, лет двадцати пяти, нес перед собой что-то объемное, завернутое в ткань, и делал это с некоторой неловкостью, будто предмет норовил вырваться из рук.

Он развернул ткань на прилавке, и обнаружился зонт. Белый, с рюшечками по кромке, покрытый кружевным вязаньем по бокам. Кривой: одна спица была сломана, и зонт не раскладывался полностью нормально, торчал криво, с одним провисшим боком.

Я посмотрел на него, потом на клиента.

— Красивый. Только почему такой странный?

— Это свадебный зонт. Бабушкин. — Он немного помялся. — Она умерла, зонтик остался. Я хотел бы продать, но если вы не берете сломанные…

— Берем, почему нет. Расскажите, что он делал.

— Бабушка говорила: раскрывался над молодоженами в момент, когда у обоих были настоящие чувства. Это подтверждало искренность союза. А еще, по ее словам, раскрывался так красиво, что все гости плакали. Но это вряд ли, конечно.

Я взял зонт в руки. Монокль показал интересную картину: механика небольшая, но очень аккуратная. Спица сломана давно, и именно это сдвинуло контуры. Теперь контуры были разбалансированы.

— Что именно с ним не так сейчас? — спросил клиент.

— Теперь он реагирует не на взаимные чувства молодоженов, а на любую сильную положительную эмоцию человека рядом. Кто-то рядом с ним искренне рад, искренне доволен или просто вкусно покушал — зонт откроется.

— Вы хотите продать или починить? — уточнил я.

— Продать.

— Хорошо, я куплю, нет проблем. То, что он работает со сбоями, меня не пугает.

Молодой человек посмотрел на зонт с некоторым облегчением: видно, ему было неловко продавать бабушкино наследство.

— Сколько вы за него дадите?

— Тысячу двести.

Зонт я поставил в угол торгового зала, чтобы не мешал. Починить спицу было делом несложным, чего уже нельзя было сказать о разбалансированном контуре. Тем более когда речь шла об артефакте, завязанном на эмоции — это всегда была самая сложная и тонкая тема.

Примерно в половине двенадцатого Сема вышел из своего сада поработать в лавке и теперь протирал полки. Ася сидела в уголочке с книжкой.

Сема двигался методично, сверху вниз, протирал каждый предмет отдельно, аккуратно. Дошел до полки рядом с утренней шкатулкой, поднял тряпку, потянулся к краю. Я занимался заполнением книги учета.

И тут, без всякого предупреждения, Сема поворачивается к нам и:

— Я доедаю остатки пирога по ночам, когда все спят.

Он сказал это ровным голосом, потом замер. Посмотрел на тряпку в руке, на полку, на Асю у прилавка, на меня.

Ася оторвалась от книжки. Я поднял глаза от учетных записей.

— Что? — спросил я.

— Я… — Сема моргнул. — Я не знаю, зачем я это сказал.

Пауза.

Я посмотрел на шкатулку. Потом на Сему. Потом снова на шкатулку. Она была единственным новым в лавке на том стеллаже за сегодня. Потом снова перевел взгляд на Сему.

— Мы знаем, Сема, — сказал я. — Мы всегда знали.

Ася, едва сдерживая смех, подняла книжку, закрывая ей лицо.

Сема продолжил протирать полки, с видом человека, которого только что неожиданно навестил здравый смысл.

Минут через двадцать в лавку зашел мужчина. В приличном костюме, при шляпе. Зашел, огляделся, двинулся вдоль стеллажей по левому краю зала. Прошел мимо шкатулки.

— Мне сорок семь лет, — сказал он вдруг таким же ровным тоном, — и я до сих пор сплю с мягкой игрушкой.

Тишина.

Мужчина посмотрел на меня, потом на Асю, которая продолжала закрываться книжкой, но на этот раз я видел над страницами ее красный от натуги лоб, потом снова на меня. Судя по выражению лица, он понимал, что только что произошло, но категорически не мог вспомнить, зачем это произошло.

— Простите, — сказал он, помолчав. — Не знаю, что это было.

— Не беспокойтесь, — ответил я. — Это бывает. Всем иногда надо поделиться сокровенным. Сема у нас, вот, пироги по ночам доедает.

— Петр Алексеевич… — раздался протяжный стон из второго зала.

Говорить клиенту, что рядом с ним стоит сломанный артефакт правдоговорения, который случайно сработал без всяких причин, а скорее всего так и было, мне не хотелось.

Мужчина купил то, за чем пришел, и ушел с видом человека, которому нужно немного побыть одному.

Я посмотрел на шкатулку. Виновата явно была она. Так что я подошел и убрал ее на нижнюю полку прилавка.

Около половины первого Сема вернулся с кухни и принес мне и Асе чай.

Ася продолжала читать. Сема прошел, поставил чашку рядом с ее локтем, на столик, как всегда молча, и пошел обратно к полкам. Ася не подняла голову, не сказала спасибо, не посмотрела на чашку.

Зонт в углу хлопнул.

Не громко, но достаточно, чтобы все услышали. Раскрылся, как и говорил парень, криво: одна сторона нормально, другая перекошена вниз из-за сломанной спицы, рюшечки съехали набок.

Сема обернулся на звук. Посмотрел на зонт. Почесал затылок. Ася смотрела на зонт. Потом Ася посмотрела на Сему. Потом Ася посмотрела на меня с вопросительным выражением. Они еще не спустились, когда парень принес зонт, и не знали его свойства, но Ася, похоже, что-то поняла.

Я в этот момент понял, что очень внимательно изучаю запись в клиентской книге, и теперь уже сам стараюсь не начать улыбаться. Лиза в раме чуть наклонила голову набок.

Сема молча подошел, сложил зонт обратно и поставил в угол. Ася взяла чашку и стала пить. Пила ровно, не торопясь, глядя прямо перед собой.

Часам к трем пришел Илья и мы пошли обедать. За трапезой я объяснил механику зонта.

Сема жевал, но в какой-то момент прекратил и посмотрел на Асю:

— Подождите. Значит, когда я принес тебе чай и он раскрылся — это потому что тебе это понравилось?

Ася смотрела в тарелку.

— Нет, — отрезала она.

— Но ты же сама…

— Нет, — повторила Ася.

— Он раскрылся.

— Это сквозняк.

— В лавке не бывает сквозняков, — сообщил Илья, решив «помочь» девушке. Потом сообразил, что сказал. Добавил: — Вроде бы.

Сема посмотрел на меня.

— Вот что я думаю, — сказал я. После чего мне пришлось прокашляться. — Может быть, зонт просто барахлит.

Ася поставила чашку.

— Именно, — сказала она. — Барахлит!

Остаток обеда прошел довольно тихо.

После обеда мы вернулись в зал и я, признаться, напрочь забыл про шкатулку, которую спрятал под прилавок. А тут еще пришел клиент, начав распрашивать меня про накопители, и я отошел к нему в другой конец зала.

И услышал голос Ильи примерно через две минуты:

— Когда она наклоняется к нижним полкам, я забываю, что должен был сделать.

Пауза.

Потом Илья сказал, уже другим голосом, значительно тише:

— Зачем я это сказал?

— Весело у вас, — шепотом прокомментировал клиент.

Я кивнул, завершил консультацию, вернулся к прилавку. Ася стояла у противоположной стены, спиной к Илье, с очень прямой спиной, и переставляла артефакты на полке. Илья смотрел в пол с видом человека, который хотел бы немедленно оказаться в другом городе, а лучше на другой планете. Лиза в раме стояла совершенно неподвижно и улыбалась.

Я взял шкатулку, отнес в кабинет, достал монокль и осмотрел внимательно. Лавка молча следила за процессом.

Механика была интересная: оригинальная функция, судя по остаткам контуров, была допрашивающей. Шкатулка заставляла ближайшего человека говорить правду, причем не всю подряд, а только то, что тот предпочел бы скрыть.

Защитный контур изначально ограничивал действие каким-то одним человеком по выбору, но сейчас этот контур был сломан, и теперь шкатулка срабатывала на ближайшего просто так, причем в случайные моменты, не разбирая, кто есть кто.

Я нашел сломанный узел, осмотрел, отложил щуп и взял расшивочную иглу. Работа заняла около получаса: не восстановить исходный контур, это потребовало бы Лунной Чернильницы и серьезной работы, а просто отключить срабатывание полностью. Предмет без эффекта был просто хорошей музыкальной шкатулкой.

Механизм в ней, кстати, был приятный.

Еще один клиент появился около пяти.

Невысокий, энергичный, с папкой под мышкой и манерой говорить быстро, почти не давая другому вставить слово. Он пришел продать набор защитных амулетов, которые у него, по его словам, залежались.

Назвал цену. Я назвал другую, пониже. Он назвал свою снова, с добавлением похвалы в мой адрес: честный торговец, слышал хорошие отзывы, именно к вам хотел прийти.

Я назвал свою цену еще раз.

Он назвал свою, добавив к похвалам кое-что про мою репутацию и про то, что давно следил за этой лавкой и восхищается подходом. Этот пинг-понг продолжался еще минуты три, пока мне не надоело.

Красной ценой этого амулета уже при продаже было где-то пятьсот рублей. По крайней мере я бы не позволил себе поставить цену выше. Но, во-первых, мне хотелось прекратить этот цирк, а он отказывался уходить и продавать другому, а во-вторых, то количество комплиментов, что он наговорил мне и лавке, явно стоило пятидесяти рублей.

Так что я назвал пятьсот пятьдесят. Не столько, сколько он просил, но и куда выше, чем я предлагал изначально. Клиент просиял. Судя по всему, настоящей, искренней радостью: «Наконец-то продал!»

В углу хлопнул зонт.

Клиент обернулся.

— Что это? — спросил он

— Сквозняк, — сказал я.

Он посмотрел на зонт, на окна (закрытые), на меня. Потом пожал плечами, взял деньги и ушел.

Следующий клиент спросил, кто так красиво расставил товары на нижних полках.

Я не успел ответить. Ася из своего угла, видимо, зачитавшись и потеряв контроль над своим ртом, выдала, не подумав:

— Это наверняка Сема. У него всегда отличный глаз на расстановку.

Сема в дальнем конце зала поднял голову от ящика, который разбирал.

Зонт хлопнул.

Ася посмотрела на зонт. Потом осеклась. Посмотрела на Сему. Сема смотрел на зонт, потом на Асю, и на лице у него медленно расплывалось что-то, что он не особенно старался скрыть.

Зонт хлопнул еще раз, с усилием закрывшись и раскрывшись еще раз.

— Закройте кто-нибудь эту дрянь, — пробурчала Ася, утыкаясь в книгу.

Еще один клиент зашел следом, почти сразу.

Он искал конкретный накопитель определенного типа, полгода не мог найти в городе, зашел к нам случайно, и у нас он был. Лицо его, когда я поставил предмет на прилавок, стало таким, что Илья, стоявший рядом, невольно улыбнулся тоже.

Хлоп.

Клиент вздрогнул, посмотрел на зонт.

— Не обращайте внимания, — сказал я, — это сквозняк.

— Но окна закрыты, — возразил мужчина.

— Особенность помещения.

Он купил накопитель и ушел, слегка сбитый с толку, но довольный. Ася проводила его взглядом и посмотрела на зонт.

— Сколько раз он сегодня открывался? — спросила она.

— Несколько.

— Сквозняк?

— Особенность помещения. Или хочешь сказать иное?

— Сойдемся на особенностях помещения.

— Может, его привязать в открытом положении? — предложил Илья неожиданно. — Для постоянства.

Сема засмеялся. Ася фыркнула. Я улыбнулся.

Хлоп.

— Не, не надо его раскрывать, — сказал я. — Я его под потолок подвешу.

Когда Илья ушел, Ася спросила про судьбу шкатулки. Я объяснил, что это было и что отключил ее.

Ася слушала молча. Потом спросила:

— А если включить обратно?

— Зачем? — поинтересовался я.

Она немного помолчала.

— Просто интересно. В целом.

— В целом я ее убрал в кабинет. Там она и останется.

Ася кивнула. Ничего больше не сказала.

Зонт Сема по моей просьбе правда повесил под потолок торгового зала, чтобы не мешал людям ходить. Как декор он выглядел странновато, зато как индикатор настроения в зале был полезным: хлопает слишком часто, значит, что-то хорошее происходит у клиентов. Хлопает редко, значит, день вялый.

Я посмотрел на него снизу. Что же, скажем так, что кривые рюшечки придавали ему определенный характер.

Ночью я проснулся от того, что в рядом с дверью в мою спальню скреблись, а оставлял ее открытой — в лавке мне опасаться некого и нечего.

Я не стал открывать глаза, лишь чуть-чуть приподняв одно веко.

Услышал, как Ася и Сема вошли в кабинет. Просто так они бы никогда туда не зашли, а значит дело было нечисто.

Я помнил про шкатулку в кабинете. Знал, что Ася спрашивала про нее вечером. Два и два сложить было несложно, и пока они шли от кабинета к моей кровати, я уже примерно понимал, что сейчас произойдет.

И помнил, что шкатулка работает только на ближайшего. На этом можно было сыграть.

— Давай, включай, — прошептала Ася.

Лавка, похоже, была с ними заодно. Они подошли к моей кровати и Ася протянула шкатулку к моей голове, после чего резко раскрыла.

Однако за секунду до того, как зазвучала приятная мелодия в четыре четверти, я резко откатился к стене. Ася с открытой шкатулкой в руках осталась стоять на той стороне, где я только что лежал.

Теперь она была ближайшей к шкатулке.

— Он мне нравится, — сказала Ася. — Больше, чем я показываю.

Тишина.

Ася захлопнула шкатулку.

Я слышал, как она разворачивается. Шаги к двери, быстрые, без остановки. Дверь закрылась.

Сема остался стоять, глядя на меня, будто боялся обернуться ей вслед, и тупо улыбался.

— Сема, — сказал я. — Иди спать.

Сема не ответил. Стоял еще секунд пять, потом кивнул, развернулся, прошел к двери и вышел.

— Не забудь выключить шкатулку, Лад.

[Ну почему ты проснулся?]

— Хочешь сказать, что ты не поняла, что я проснулся, и не ждала какой-то моей реакции?

[Воздержусь от ответа.]

— То-то. Спокойной ночи.

Я смотрел в потолок и думал, что Ася за последние несколько месяцев сильно поменялась. Она все еще огрызалась, все еще отвергала заботу словами, все еще смотрела на Сему так, будто его появление было административной ошибкой. Но это ее признание, пусть и было выбито магией шкатулки, по сути уже было видно в ее поведении и так.

Я повернулся на бок и закрыл глаза. В коридоре было тихо.

Веселые, в общем, у нас были будни, и без всяких Савельевых и Морозовых.

Утром о ночном инциденте никто не заговорил.

Сема приготовил кашу и поставил три тарелки. Ася пришла на кухню в обычное время, взяла свою, сказала «спасибо» в пространство, сдержанно и аккуратно, и пошла вниз.

Сема проводил ее взглядом. Потом поставил четвертую тарелку для Ильи, который сегодня должен был прийти к девяти.

Я пил чай и читал газету. Разворот был про городскую застройку, совершенно неинтересный. Газета существовала как предлог не смотреть на Сему.

Мне, разумеется, было не все равно, что с ним происходит. Но почему-то я был уверен: если поймаю его внимание, он обратится за советом, а лучшее, что я мог в данной ситуации — это не давать никаких советов. Он явно двигался в правильном направлении и ему не стоило слушать вообще ничьих мнений по этому поводу.

Зонт висел под потолком торгового зала, кривой, с рюшечками, — и утром, когда Илья вошел и сказал «доброе утро», а потом зевнул, запрокинув голову, он с этим зонтом «встретился взглядами».

— Это теперь так и будет? — спросил он.

— Скорее всего, на какое-то время, — ответил я. — Пока мне не надоест.

Он подумал секунду.

— Мне нравится.

Хлоп.

Рюшечки качнулись.

— Он тебя уже знает, — заметил я.

— Это не так работает.

— Именно так и работает.

Мужчина лет сорока, незнакомый, зашел около трех дня, огляделся, нашел меня взглядом.

— Я слышал, что вы помогаете… в нестандартных ситуациях. — Он помолчал секунду, подбирая слова. — Поехали со мной. Пожалуйста.

В его голосе было столько мольбы, что у меня даже мысли не возникло отказать.

— Что у вас случилось?

Он посмотрел мне в глаза.

— Я не знаю, как это описать. Вы должны увидеть сами, — пробормотал он.

— Ну хотя бы примерно. Мне нужно понимать, кого или что взять с собой.

— Ну… если вкратце… у меня дома сидит… Кукуй.

— А это, простите, кто?

Глава 19

Мужчина не сел, хотя я предложил. Стоял напротив прилавка, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы у него подрагивали на каждом разжатии.

— Вы решите, что я сумасшедший, — осторожно начал он.

— Не решу. Присядьте всё-таки. Как вас зовут? — спросил я, решив начать с малого.

— Рябов. Степан Михайлович.

Он сел. Достал платок, промокнул лоб, хотя в торговом зале было прохладно. Костюм на нём был хороший, пошит по фигуре, но воротник рубашки скомкан, и это говорило о том, что одевался он в спешке или не спал.

— Степан Михайлович, расскажите по порядку. Во-первых, что за Кукуй?

— Это такая старая байка… или я уже не уверен, что байка… в общем мне бабушка рассказывала, когда я был маленький, что, если ты сильно нагрешил, то к тебе придет Кукуй. Весь черный, с рогами, глаза светятся. У моего, правда, не светятся. Ну вот. Придет Кукуй, увидит все твои самые сокровенные страхи и будет тебя ими мучить до скончания времен. Как-то так.

И когда вы обнаружили вашего гостя?

— У… — он тяжело вздохнул. — Утром. Я немного опаздывал на работу, поэтому сразу после того как встал оделся прямо в спальне, выскочил в гостиную… а он сидит в моём кресле. Черный весь, с рогами. В чёрном костюме. И говорит вещи, которые… которые знать не может. — Рябов сглотнул. — Я не помню, как оказался в туфлях и за дверью. Первым делом думал в стражу идти, но вдруг никакого Кукуя нет, и меня в дурку упекут? Но проверять я туда возвращаться не хочу, мне страшно…

В этом была логика. Человек, при всей нервозности, рассуждал здраво.

— Ася, — позвал я.

Она вышла из-за стеллажа, где перекладывала товар. Посмотрела на Рябова, потом на меня.

— Это клиент. Едем к нему. Скажи Семе, чтобы он заканчивал с садом и спускался, — велел я.

Ася кивнула и пошла наверх.

Рябов жил на Кленовой, в двадцати минутах извозчиком. Всю дорогу молчал, сцепив руки на коленях. Ася сидела рядом со мной, рассматривая Рябова с тем прямым, чуть бесцеремонным интересом, который за ней водился.

Дом был трёхэтажный, каменный, с тяжёлой аркой во двор. Рябов жил на втором этаже. У двери он достал ключ. Рука тряслась, ключ стукнул о замочную скважину дважды, прежде чем попал.

— Давайте я, — предложил я.

Он отдал ключ без возражений.

Квартира начиналась длинным коридором с вешалкой и зеркалом. Я вошёл первым, Ася за мной. Рябов замыкал, держась за дверной косяк и готовый в любой момент шагнуть обратно на лестницу.

В коридоре было холодно. Заметно холоднее, чем на улице, где стояло полноценное лето.

— Лад, ты чувствуешь что-нибудь?

[Слышу, милый. Мана. Что-то фонит, но природу определить не могу.]

Моя чувствительность пока что была ниже, чем у Лавки. Я, в отличие от нее, никакой особенной маны не ощущал. Значит, что-то магическое в квартире все-таки было. Мужчина не сумасшедший, и это уже неплохо.

Гостиная была направо. Я толкнул дверь.

Кресло стояло у дальней стены, большое и кожаное, продавленное посередине. В кресле действительно сидел… кто-то.

Черная кожа, будто намазанная гуталином. Два рога, загнутых назад. Чёрный костюм-тройка, застёгнутый на все пуговицы. Ноги в начищенных ботинках были вытянуты вперёд, руки сложены на животе. Голова откинута назад, глаза закрыты.

И он храпел.

Тихо, с лёгким присвистом на выдохе.

— Вот, — прошептал Рябов из-за моего плеча. — Кукуй.

— Храпящий Кукуй, — заметил я. — Впервые вижу. Впрочем, как и Кукуев в целом.

В комнате было холодно. По коже рук я чувствовал: градусов на десять ниже, чем на улице. Откуда взялся холод, я пока не понимал.

Ася обошла меня и встала сбоку, рассматривая спящего. Скрестила руки на груди.

— Фон чувствуешь? — спросил я тихо.

— Маной тянет. Тихо, не опасно, — шепотом ответила она.

Рябов переступил через порог и задел ногой стул, который скрипнул по паркету.

Кукуй перестал храпеть. Открыл глаза. Секунду смотрел в потолок, потом повернул голову и увидел нас троих. В первый момент, ещё до того, как он успел собраться, в глазах мелькнула обычная человеческая растерянность.

Потом его спина выпрямилась, подбородок поднялся, взгляд стал тяжёлым и медленным. Перестроился за полторы секунды.

— Привели друзей, — сказал он. Голос был глубокий, как будто поставленный. — Чем больше грешников, тем веселее будет.

Рябов отступил на шаг. Ася подняла бровь.

Я чувствовал, как часы в ладони слегка вибрируют.

[Мана идёт от него — это без сомнений. Но очень странная. Не могу понять, что это такое.]

Кукуй поднялся из кресла. В полный рост он оказался высоким, худощавым. Повернулся к Асе. Пауза. Фон усилился, я почувствовал это кожей: мягкое, ищущее, чуть вибрирующее.

— Ты… — Голос его стал ниже. — Ты бежишь. Всю жизнь бежишь. И боишься, что те, от кого сбежала, найдут тебя. И заберут обратно.

Ася вздрогнула. Пальцы на локтях сжались, побелев в костяшках.

Он повернулся ко мне. Пауза была длиннее. Он смотрел мне в глаза, и фон снова качнулся.

— А ты боишься забыть её лицо, — сказал он тихо. — Каждый день оно чуть бледнее. И ты знаешь, что однажды проснёшься и не сможешь его вспомнить.

Тишина.

Рябов стоял у двери, прижав ладонь к косяку. Ася смотрела на меня. Она явно увидела, что попало. Я сел в кресло напротив дьявола. Медленнее, чем нужно было.

— Допустим, ты знаешь, чего я боюсь, — сказал я. — И что дальше?

На этом моменте я услышал торопливые шаги в сторону выхода. Похоже, Рябов не выдержал идеи дискуссии с Монстром. Который сейчас склонил голову.

— А должно быть что-то дальше? Я просто показываю то, что прячут.

— Это не ответ. Зачем показываешь? — спросил я.

— Тем, что делаю, я помогаю.

Ася подалась вперёд.

— Помогаешь? — В голосе был огонь, настоящий, не колдовской. — Говоришь людям самое страшное и называешь это помощью?

— Показывать правду не есть зло, — сказал Кукуй, обращаясь к ней, но глядя на меня. — Зло, если угодно, всего лишь отсутствие света. Там, где его нет, нечего и показывать.

— Зло требует усилия, — сказал я. — Это не отсутствие чего-то. Это выбор. Конкретный выбор.

— Значит, — он чуть улыбнулся, — каждый злодей заслуживает уважения за старание.

Я усмехнулся. Фраза была красивой, ничего не скажешь.

— Раз зло требует награды, — продолжил я, — заслуживает ли оно наказания? И как можно определить цену конкретного зла? Справедливо ли карать вечностью за конечные грехи?

— Справедливость, — Кукуй сел обратно в кресло, закинув ногу на ногу, — изобретение людей. Я не наказываю. Я предоставляю место для этого.

По пути пришлось ознакомиться с этим мифом поподробнее, с помощью Аси. Кукуй собирал грешников в месте, похожем на подземелье, и там они вечность переживали свои самые сокровенные страхи.

— Место, из которого нет выхода, это и есть наказание, — продолжил философскую беседу я.

— А жизнь разве не то же самое? — задал вопрос Кукуй.

За окном по мостовой проехал экипаж. Колёса простучали по камню, и звук затих. На каминной полке стояли два фарфоровых коня, белых, повёрнутых друг к другу мордами. Левый конь был чуть запылённее правого.

— Нет, — сказал я. — В жизни есть выбор.

— Выбор. — Он произнёс это слово медленно, пробуя. — Люди бегут от одного страха к другому. Выбирают то, чего боятся меньше. Это не свобода. Это арифметика.

Я вспомнил Илью. Мальчишку, который выбрал то, чего боялся больше всего, потому что иначе не мог.

— Иногда выбирают то, чего боятся больше.

— Значит, боятся трусости ещё сильнее, — ответил Кукуй без паузы.

Формально он был прав. Но правота была именно что формальной, и я это чувствовал: где-то в конструкции была щель, до которой я пока не добрался.

— Если всё сводится к страху, — сказал я, — то что такое прощение? От чего бежит тот, кто прощает?

— От мести, — ответил он. — Прощение есть слабость. Оправдание неспособности отомстить.

— Или сила, которую называют слабостью те, кто не способен простить.

Оба замолчали. Я смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Ты сильный, — сказал Кукуй наконец. — Но сила не твоя. Ты опираешься на чужую магию, чужой дом, чужие инструменты. Без них ты просто старик.

Фон маны качнулся снова. Но на этот раз удар прошёл вскользь: да, старик, верно. Это не секрет и не открытие. Мне семьдесят восемь лет, я всегда старик, даже в чужом молодом теле.

Зато он сам упомянул магию. Вот это было ошибкой.

— Раз ты заговорил о магии, — сказал я, — расскажи, как устроена мана. Ты ведь древнее существо, столько знаешь. Откуда она берётся?

Кукуй откинулся в кресле.

— Первородная энергия. Она была до людей и останется после.

— Конкретнее. Как мана преобразуется в заклинание? Какова структура маноконтура? — спросил я.

— Мана течёт туда, куда направляет воля…

— Общие слова. Любой первокурсник скажет то же самое. Механизм. Формула.

Он поправил манжету. Глаза метнулись в сторону, на долю секунды, и вернулись обратно. Он не знал. Понятия не имел, как устроена мана, потому что никаким Кукуем не был.

— Ася, — сказал я. — Продемонстрируешь?

Ася поняла. Подняла правую ладонь. На пальцах загорелось синее пламя, ровное и холодное, залившее половину комнаты мерцающим светом.

— А это ты можешь? — спросила она.

Кукуй отшатнулся. Не отыграл испуг, не изобразил. Отшатнулся по-настоящему, ногой толкнув кресло назад, и на его лице проступил обычный человеческий страх. Затылком он врезался в спинку. Левый рог дёрнулся и отвалился. Упал на пол с глухим стуком.

— Рога падают, — сказал я. — Хватит, может быть?

Он посмотрел на синее пламя, потом на рог на полу, потом на меня. Плечи опустились.

— Я… простите пожалуйста. Я — актёр, — сказал он. Голос изменился: пропала глубина и поставленность, остался обычный мужской голос, чуть хриплый и уставший. — В местном театре. Меня зовут Аркадий.

— Дальше, — потребовал я.

— Зотов меня нанял. Кирилл Зотов, друг Степана. Дал мне вот это… — Аркадий полез в карман пиджака и достал маленький предмет на цепочке. Тусклый, невзрачный, похожий на потемневшую монету с мелкой гравировкой. — Сказал, что эта штука помогает угадывать, чего люди боятся. Нужно держать в руке и смотреть на человека.

— Угадывать, — повторил я.

— Ну… не угадывать. Видеть. Я сам не понял, как это работает. Но когда беру в руку и смотрю, то правда вижу. — Аркадий помолчал. — Я должен был напугать Степана и уйти, а потом вечером встретиться с Зотовым и вместе вернуться, чтобы показать Степану, что это был розыгрыш. Но он, стоило мне заговорить, слишком перепугался и убежал, а дверь запер.

Я подошел и взял артефакт. Он был тёплый и слегка вибрировал.

[Милый, не знаю, где он это достал, но это — артефакт Серебряного Века, вне всяких сомнений!]

Отвечать Лавке я не стал вслух, но внутренне вздрогнул. Наткнуться вот так на один из предметов из таинственной древней эпохи, которую изучал прошлый хозяин Лавки? Это было необычно.

— Зачем продолжили? — спросил я. — Могли бы просто объяснить нам все.

— Я ему наговорил такого… — Аркадий опустил глаза. — Он меня боялся. По-настоящему. И я продолжал, потому что… — Он замолчал. — Признаться было стыдно. Я ведь ему в лицо говорил про его страхи, про вещи, которые человек прячет ото всех. Как после этого сказать: «Извините, мне заплатили триста рублей»? А если бы он меня после этого побил?

Ася погасила пламя. В комнате потемнело.

— Я скажу Рябову, — сказал я и вышел на лестничную площадку.

Рябов стоял у стены, дышал через рот. Лицо было серым.

— Степан Михайлович. Никакого Кукуя нет. Это актёр из городского театра. Ваш друг Кирилл Зотов нанял его для розыгрыша, дал ему артефакт, который считывает страхи. Артефакт настоящий, всё остальное цирк.

Рябов смотрел на меня. Я видел, как меняется его лицо: страх уходил, и вместо него поднималась тихая, медленная ярость.

— Я его убью, — сказал Рябов.

— Зотова или актёра? — уточнил я.

— Обоих.

— Давайте начнём с того, что никого не будем убивать. У меня есть идея получше.

Мы вернулись в гостиную. Рябов увидел Аркадия без рога, виновато смотрящего в пол. Шагнул к нему. Аркадий отшатнулся, едва не опрокинув кресло. Ася встала между ними, положив ладонь Рябову на грудь.

— Сядьте, — сказала она. — Оба.

Я подождал, пока сядут, и заговорил.

— Зотов и вам обещал прийти вечером?

— Да, — сказал Рябов сквозь зубы. — Проведать, как у меня дела.

— Мы его встретим, — сказал я. — Но не так, как он ожидает.

Рябов посмотрел на меня. Ярость в глазах не ушла, но к ней добавился интерес.

— Что вы предлагаете?

— Зотов придёт и ожидает увидеть испуганного вас. Мы дадим ему Кукуя. Настоящего.

Ася посмотрела на меня, потом на Аркадия. Я видел, как у неё дёрнулся уголок губ.

Холод в квартире был объяснен артефактным кондиционером, но это натолкнуло меня на еще пару идей.

Я вернулся в лавку один, оставив Асю и Рябова с Аркадием. Мне нужны были артефакты.

Линзы-хамелеоны нашлись на второй полке: пара тонких пластинок в бархатном футляре, превращавших обычные глаза в такие, какие хотелось носителю. Голосовой резонатор висел на стойке у стены: медальон из тёмного металла, делавший голос низким, с эхом, будто говорили несколько человек одновременно.

Дымовой камень лежал в небольшой шкатулке на дальнем стеллаже: при активации маной извне испускал густой чёрный дым, стелющийся по полу. Холодильную камеру я с помощью Семы вытащил из кухни и мы отвезли ее на Кленовую, где поставили открытой в угол, чтобы она окончательно превратила летнюю жару в адский ледник. Ну, или что-то около того.

Степень моей вовлеченности в эту историю явно была несоразмерна с ее масштабом. Но, упомянув Катю, Аркадий перешел некую внутреннюю черту, и так как он был не организатором, а всего лишь исполнителем, мое праведное отмщение было просто переложено на Зотова.

На пути до квартиры Рябова я думал о том, что сама Катя бы оценила эту историю. Она любила, когда я рассказывал про нелепых клиентов, и всегда говорила, что привираю, хотя я никогда не привирал. Мне не нужно было привирать, реальность справлялась сама.

В квартире Рябова я надел Аркадию линзы и влил в них немного маны. Он моргнул, и глаза вспыхнули алым пламенем. Рябов, стоявший рядом, отступил на шаг.

— Впечатляет, — признал он.

Резонатор повесили ему на шею, под воротник. Дымовой камень я положил под кресло. Холодильную камеру открыл в углу соседней комнаты: к вечеру температура упадёт ещё на несколько градусов. Вместе с рябовским кондиционером точно будет пар изо рта.

— Свет приглушить, — сказал я. — Оставить одну свечу на каминной полке.

Я и Рябов спрятались в соседней комнате, а Ася, воспользовавшись тем, что кресла в квартире были огромными, села за него. Аркадий остался в гостиной, в полутьме. Шторы задёрнули, свет выключили.

Ждать пришлось около часа. Квартира остывала, и я уже видел собственное дыхание. Ася, сидящая на полу, засунула руки в рукава. Рябов сидел неподвижно, глядя в стену. Он больше не нервничал, он ждал.

В дверь позвонили. Рябов, разумеется, не открыл. После еще пары стуков раздались щелчки ключа в замке.

Зотов вошёл и прошёл по коридору к гостиной. Я активировал дымовой камень, линзы и резонатор одновременно. Ася приготовила пламя.

Зотов открыл дверь в гостиную.

Чёрный дым полз по полу, густой и тяжёлый, поднимаясь до колен. Из дыма с кресла поднялся Кукуй, освещенный со спины мистическим синим пламенем. Глаза полыхали.

— Ты… — сказал монстр.

Голос заполнил комнату, низкий и раскатистый, с гулким эхом.

— Ты посмел использовать мой образ. Для забавы. — Кукуй шагнул вперёд. — Я пришёл наказать тебя!

— Аркаша, ты шутишь, что ли? Какой «наказать»⁈ В себя приди! — он храбрился, но чувствовалась паника.

— Аркадий спит и ему снится самый жуткий кошмар. Это — его наказание за подобные фокусы. Но ты… ты будешь страдать куда больше! Надо только выбрать… Что выберешь? Истязания и мучения или мучения и истязания?

Стоило признать, актером Аркадий был отличным.

Зотов стоял в дверном проёме. Я видел его через щель. Пар от его дыхания плыл в полутьме.

— Я… это была шутка, — сказал Зотов спустя пару секунд тишины. Голос сел. — Я хороший человек! За одну ошибку не наказывают.

— Хороший человек, — повторил Кукуй. — А разве не ты украл у матери фамильное кольцо? И продал за сладости?

Это рассказал мне Рябов. Зотов по пьяни часто болтал, признаваясь во множестве постыдных вещей, а потом совершенно не помнил, что говорил.

— Мать до самой смерти думала, что потеряла его. Винила себя… — продолжил Аркадий.

Рука Зотова, державшаяся за косяк, побелела в костяшках.

— Это… давно, — сказал он. — Ребёнком…

— Ребёнком. А рекомендательное письмо тоже ребёнком подделал? — Кукуй сделал ещё шаг. Дым расступился. — Вся карьера построена на лжи. И ты называешь себя хорошим человеком?

Зотов опустился на колени. Медленно, будто ноги просто перестали держать. Опустил голову.

— Пожалуйста, — сказал он. — Я всё исправлю. Пощадите. Я больше никогда… пожалуйста.

Рябов вышел из соседней комнаты. Прошёл мимо стоящего на коленях Зотова, подошёл к стене и включил свет.

Дым стал рассеиваться. Аркадий снял линзы. Резонатор выключился, и тишина стала обыкновенной. В гостиной стоял мужчина в черном гриме, с наспех приделанным вторым рогом, в чуть мятом костюме, уставший и голодный.

Рябов посмотрел на Зотова сверху вниз.

— Ну что, смешно? — строго спросил он.

Зотов поднял голову. На лице промелькнуло облегчение, а потом пришла злость.

— Ты… — начал он.

— Я чуть не свихнулся, ты, придурок! — рявкнул Рябов.

Зотов поднялся с колен и отряхнул брюки. Посмотрел на Аркадия и на меня, потом на Асю, которая стояла в дверном проёме и гасила последние искры пламени на пальцах.

— Это был перебор, — сказал он наконец, до сих пор продолжая мелко дрожать.

— Это была справедливость, — ответил Рябов.

Я решил, что дискуссию о справедливости мы уже провели сегодня, и вторая была бы лишней.

— Зотов, — сказал я. — Артефакт, который вы дали актёру. Где вы его взяли?

— Купил. У торговца на улице.

— Я ни за что не поверю, что нечто подобное мог продавать простой уличный торговец.

— Я не вру! Честное слово! — по его экспрессии действительно не было похоже на обман. — Высокий. Полноватый. В длинном тёмном пальто. С тростью. Седые волосы зачёсаны назад. Нос с горбинкой. И глаза. — Зотов нахмурился. — Один чуть темнее другого.

— Откуда он взялся?

— Торговал прямо на тротуаре, из саквояжа. Сказал: «Вам пригодится, вы, кажется, любите шутки». Попросил немного. Ну, я и купил.

Аркадию, наконец, заплатили и позволили уйти. Он взял деньги, поблагодарил коротким кивком, снял второй рог, положил оба в карман и ушёл. У двери обернулся.

— Интересный был разговор, — сказал он. — Про зло, свободу и прощение. Мне было бы приятно думать, что я говорил достойно.

— Вы импровизировали?

— Наполовину. Остальное из третьего акта «Судного вечера».

— Было достойно, — сказал я.

Аркадий кивнул и ушёл. Рябов и Зотов остались разбираться. Я их оставил, это было их дело.

На обратном пути Ася шла рядом, засунув руки в карманы. По набережной гуляли люди, пахло нагретым камнем и водой из канала, липы на той стороне качались от ветра.

— Пётр, — сказала Ася. — Там, в квартире. Что он имел в виду? Про лицо.

Я знал, что она спросит.

— Ничего.

Ася посмотрела на меня сбоку.

— Врёшь.

— Возможно.

Она не стала настаивать. Мы прошли мимо фонаря, в котором мерцал магический огонёк, и свернули на набережную. Я смотрел на воду. Ася молчала.

Вечером я сидел в кабинете за расшифровкой записной книжки Виктора. Работа была монотонной. Шифр Виктора оказался многослойным, и большинство записей касалось людей, которых я не знал, и схем, которые пока не складывались в картину. Но среди них попадались имена, и каждое я проверял дважды.

И вот, наконец, на сорок третьей странице я нашёл то, что искал. Запись была короткой: имя и адрес. Но я уже знал это имя. Оно принадлежало мастеру, создавшему ящерицу, которую я пока что на всякий случай запер в подсобке. Адрес был в Грозове.

Глава 20

Дом на Ткацкой улице оказался двухэтажным, с облупившейся жёлтой штукатуркой и узким палисадником за чугунной оградой. Ограда была покрашена недавно, чёрной краской, аккуратно, но палисадник зарос: сорняки пролезли сквозь кирпичную кладку дорожки, клумба затянулась травой.

Я позвонил. Открыла женщина лет пятидесяти, в тёмном домашнем платье, с усталым лицом. Увидела незнакомого молодого человека в костюме и сразу прищурилась.

— Если вы к мужу, то его нет, — сказала она. — И не будет. Он умер.

Эм… интересное начало диалога и не самая приятная новость…

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне очень жаль, соболезную вашему горю. Меня зовут Пётр Алексеевич Воронов, я…

— Вы третий за этот месяц. — Она не дала мне договорить. — Четвёртый, если считать того, кто приходил в мае. При жизни ходили странные люди с заказами, теперь ходят странные люди за заказами. Мне нечего вам сказать.

Она начала закрывать дверь.

— Я ничего не забираю и не требую, — сказал я. — Хочу только поговорить. Пять минут. Я нашел одну из работ вашего мужа, восхитился его навыками и хотел познакомиться, только и всего.

Дверь остановилась. Женщина смотрела на меня через щель. Потом отступила.

Впустила в прихожую. Не в гостиную, даже не в кухню: всего лишь стул у вешалки и зеркало на стене. На крючке висело саше с лавандой. Сама она не села.

— Когда Андрей Карлович умер?

— Два месяца назад. — Голос у нее стал ровнее: она произносила это не в первый раз. — Просто не проснулся. Лёг вечером, утром не встал. Доктор сказал, сердце.

Ей на вид было около сорока.

— А сколько ему было?

— Сорок два.

У меня проблем с сердцем никогда не было, слава Богу. Но человек, доживший почти до восьмидесяти, по умолчанию становился как минимум любителем в вопросах кардиологии. Так что мне было известно, что, хотя в таком возрасте сердечные приступы уже далеко не невозможны, это все-таки было редкостью.

Впрочем, каких-то выводов только на этом основании делать не стоило.

— Андрей Карлович работал на дому?

— Нет. Мастерская на Столярной, шестнадцать. Я туда не ходила. — Пауза. — Не любила. Там пахло чем-то странным, и приходили люди, от которых мне было не по себе.

— Вы знаете, над чем он работал в последнее время?

— Нет. — Она мотнула головой. — Он не рассказывал. Я не спрашивала. У нас было так.

В целом я узнал все, что мог, и что меня действительно интересовало. Но уйти просто так было бы грубостью. И дело было не в формальности, а в том, что эта женщина заслуживала большего, чем быть просто справочным бюро для тех, кто ищет ее мужа.

— Каким он был человеком?

Она явно была удивлена такому вопросу.

— Нелюдимым, — произнесла она, подумав. — Постоянно занимался своими механизмами. Часто не приходил домой из мастерской ночевать, пропускал ужины, забывал про праздники и годовщины. Но… — она сделала паузу, сглотнула ком в горле. — Он… он был хорошим. Трудился ради меня и детей. У нас четверо. Старшему четырнадцать, младшей восемь. И любил меня, я знаю. И я… я его тоже…

Слезы потекли сами, неостановимым потоком. Два месяца она прожила без мужа, вынужденная тащить на себе дом, дела, хозяйство, прогонять подозрительных персонажей, связанных, вероятно, с Виктором.

Почему-то мне представлялось, что даже на похоронах она не позволила себе проронить даже одной слезы, потому что ей нужно было выглядеть сильной для детей, без предупреждения и подготовки лишившихся отца. Хотя к такому вообще вряд ли можно было быть готовым.

С учетом характера мужа и того, что у них была даже не квартира, а отдельный дом и четверо детей, я сильно сомневался, что у нее был широкий круг знакомых и друзей. В принципе хоть какой-то круг знакомых и друзей. Вероятно, все, что рвалось из нее сейчас, она все эти месяцы хотела выплеснуть, но было банально некому.

Я встал и аккуратно приобнял ее. Она почти сразу вцепилась в лацканы моего пиджака, уперлась лбом в плечо и уже откровенно зарыдала. Так мы стояли минут пять. Судя по тому, что из глубины дома никто не вышел, все дети где-то гуляли, ведь погода стояла хорошая.

Мастерская Андрея Карловича Штерна занимала первый этаж углового дома. Дверь была обита железом, вывеска отсутствовала. Я постучал.

Открыл молодой человек лет двадцати пяти, невысокий, с пятнами чернил на пальцах и фартуком, заляпанным чем-то блестящим.

— Здравствуйте. Меня зовут Петр Воронов. Я хотел встретиться с Андреем Карловичем по поводу его работы, но выяснил, что он скончался. Вы его помощник или?..

— Тимофей Карпов, — представился молодой человек. — Ученик. Мастерская осталась мне: учитель так распорядился. — Он вытер руки о фартук. — Что конкретно вам нужно?

Он впустил меня внутрь. Мастерская была небольшой, но оборудованной основательно: два верстака, шкаф с заготовками. На левом верстаке лежал наполовину разобранный амулет, на правом стояли флаконы с чем-то тёмным. Пахло маслом и канифолью. Я вдохнул глубже: запах мастерской, от которого у меня до сих пор сжимались пальцы, хотя мой верстак остался в другой жизни.

— Тимофей, я хочу задать вам один вопрос, но сразу предупрежу, что я пришел без всякого злого умысла и, наоборот, хотел бы помочь, если будет возможность. Вам знакома фамилия Морозов?

Тимофей замер. Потом поморщился и медленно кивнул.

— Еще бы. Учитель не хотел нести всю эту дрянь домой, так что рассказывал мне, — просто нахмуренное выражение сменилось выражением откровенной злобы. — Не подумайте, я не осуждаю его, наоборот, мне всегда было очень лестно, что он делился со мной такими вещами. Так что да, я знаю о том, какие дела у него были с Виктором Морозовым, и как он вытягивал из учителя одно творение за другим, шантажируя раскрытием ошибок молодости.

Я такой откровенности, признаться, не ожидал.

— Тимофей, вы, конечно, уже взрослый человек и у вас своя голова на плечах, но, я надеюсь, вы не говорите то, что сказали сейчас мне, каждому встречному?

Он печально усмехнулся.

— Не каждому встречному, конечно, но тайны из этого я не делаю. Потому что какая разница? Если бы на вашем месте оказался кто-то из людей Морозова, мне бы просто сказали заткнуться. Если бы вместо вас был какой-нибудь официальный служащий, который захотел бы использовать мои слова против Морозова официально — так я ничего официально не заявлял, и это все просто треп. Если бы вы были журналистом, уверен, любую негативную статью про Морозова завернули бы еще на моменте первой проверки. А у меня самого нет ни связей, ни ресурсов, чтобы как-то вырваться из той кабалы, что легла на мои плечи после смерти учителя. Разумеется, я не делаю для Морозова артефактов. Но просто потому что мои навыки далеки от навыков учителя и ему банально нет смысла давать мне такие задания. Но вместо этого я отдаю ему тридцать процентов выручки, потому что по документам он уже давно стал владельцем этой мастерской.

Я вздохнул. Логика была железная и очень неприятная.

— Почему не уйдете? Или у него на вас тоже что-то есть? — уточнил я.

— Нет, ничего. Нечему быть, собственно. Я тружусь в этой мастерской с шестнадцати. Но у меня нет таланта учителя, к сожалению, так что приходится компенсировать это усердием и часами работы. Не помню, когда в последний раз у меня был полноценный отпуск. У меня даже девушки нормальной никогда не было, так… — он замялся. — В общем у меня банально слишком скучная жизнь, чтобы меня было, чем шантажировать. Но я не могу просто бросить мастерскую, понимаете?

— Понимаю, — кивнул я. — Меня Морозов тоже не обошёл вниманием. У меня получилось кое-как отбиться в первом раунде, но за первым будет второй, и третий. Так что я ищу способ от него избавиться насовсем и для этого мне нужно понять, что Андрей Карлович делал в последние месяцы. Я ничего не заберу без спросу, хочу посмотреть.

Тимофей думал секунд десять, потом подошел к стоящему в углу тяжелому и очень глубокому шкафу, отодвинул от него стулья и ящики, и открыл его. Это оказалось складное рабочее место со столом и множестом ящиков разного размера.

— Учитель хранил заказы здесь. После его смерти люди Морозова приходили, все тут перерыли и унесли часть, так что тут вряд ли будет что-то прямо компрометирующее, но, если хотите, пожалуйста, можете посмотреть.

Я сел за верстак и начал перебирать. Папки с чертежами, тетради с расчётами. Почерк был мелкий и аккуратный, каждая цифра выписана так, будто от неё зависела жизнь. Мне это было знакомо.

Незаконченный артефакт лежал в деревянном футляре, обложенный войлоком. Латунный, тяжёлый, с четырьмя ручками на проводах. На боковой панели была выгравирована гербовая символика: лев и колос.

В одной из тетрадей нашлось изображение того же греба, видимо Андрей Карлович делал зарисовки. Рядом были записи о заказчике: графская семья Ростовцевых, логистическая компания, также были пометки, намекающие на то, что эта семья спонсировала Виктора.

Правда, в таком случае возникал вопрос, почему записи и артефакт не забрали люди Виктора, если Ростовцевы заказывали артефакт для него. Это надо было расследовать.

— Тимофей, вы сможете это доделать? — поинтересовался я.

Он посмотрел на чертежи и покачал головой.

— Маноконтуры четвёртого порядка. У меня нет ни оборудования, ни навыка.

— Я хочу попробовать. Позвольте забрать артефакт и наработки. Верну или доставлю заказчику.

— Забирайте. Мне он без толку.

Я сложил артефакт, футляр и тетрадь с расчётами в сумку. На пороге обернулся.

— Тимофей. Если Морозов будет давить сильнее, приходите. Набережная Тихого канала, семь.

Он кивнул. Не очень уверенно, но кивнул.

Следующие три дня ушли на подготовку.

О Ростовцевых я расспросил через знакомых. Вяземский рассказал немного: приличная семья, но в последние годы замкнулись. Первая жена графа умерла, и он довольно быстро женился на молодой. Финансы не блестящие: у графа логистическая компания с неким бароном Черновым, повозки и склады, но прибыль падает. Вяземский добавил, что когда-то графский дом принимал гостей регулярно, а последние два года ворота почти всегда закрыты.

Через Ольгу и через Нечаева я попытался узнать больше, однако Ростовцевы не давали особых поводов для разговоров. Также герб льва и колоса я нашёл в городском архиве: Ростовцевы, старая семья, графский титул с четвёртого поколения, земельные владения к западу от Грозова. Ничего подозрительного или необычного.

С одной стороны, скорее всего именно такие и стали бы спонсировать Виктора, чтобы на дивидендах подняться выше. С другой, роста и развития как-то заметно вообще не было, скорее наоборот. Что было подозрительно.

Артефакт я доделывал в кабинете с помощью всего, что у меня было в закромах. Как бы мне ни помогал опыт прошлой жизни, было очевидно, что по сравнению даже с Тимофеем мои навыки артефактора сильно уступали.

Но у меня была Лавка с ее невероятным опытом и объемом знаний; был монокль, через который она проецировала внутрь артефакта необходимые для прокладывания мана-линии; была Лунная Чернильница, позволяющая работать куда аккуратнее и тоньше, чем любым профессиональным гравером и, наконец, был Илья, который, как мы уже успели выяснить, был настоящим гением артефакторики.

К тому же записи Штерна оказались очень точными и мне не нужно было ничего выдумывать. Только понять, как запихнуть все, что он спроектировал, внутрь артефакта, ничего не замкнув в процессе.

Мне нужно было дорисовать семнадцать контуров, ни один из которых не допускал ошибки. Лавка проецировала схему из тетради Штерна, я обводил Чернильницей.

К концу первого дня руки дрожали от напряжения, и я вспомнил, как в «Горремчасе» после восьмичасовой смены пальцы отказывались сгибаться, и я разминал их, сжимая теннисный мячик, который Катя купила для этой цели.

Занимаясь в последние месяцы по большей части торговлей, я успел слегка подзабыть эти дрожь и напряжение. Надо будет найти тут что-нибудь похожее. В теннис в этом мире, конечно, никто не играл, да и в принципе вряд ли делали нечто похожее, но, может быть, для каких-нибудь игр были мячики из каучука вроде тех, что использовали для сквоша.

И мне определенно нужна была мастерская. То, что я мог справиться даже с настолько сложным артефактом, используя минимальный набор инструментов было, конечно, хорошо. Но полноценные приборы для артефакторики значительно облегчили бы часть работы, к тому же, если бы в артефакте Штерна была бы не готова еще и часть механических частей, шансов его починить не было бы никаких.

На второй день я замкнул двенадцатый контур и чуть не испортил тринадцатый: перо дрогнуло, линия поехала на десятую долю миллиметра. Лавка успела предупредить, и я остановился, выждал, перевёл дыхание. Илья смотрел на меня широкими глазами.

— Бывает, — сказал я. — Главное, вовремя остановиться.

На третий вечер «Якорь верности» был готов. Я проверил все контуры через монокль: замкнуты, симметричны, ни единого обрыва. Лавка подтвердила. Тяжёлая латунная коробка с четырьмя ручками на проводах и гербом Ростовцевых на боковой панели стояла на столе.

Поместье Ростовцевых было в том же районе, что и поместье Морозовых, хотя и заметно дальше от живописной набережной. Каменная ограда с коваными воротами, подъездная дорожка с гравием, посеревшим от времени.

Дом был большой, двухэтажный, с колоннами у входа, но краска на колоннах шелушилась, одна из ставен на втором этаже висела криво, издали было видно, что на крыше не хватало черепицы. Когда-то это было красиво. Сейчас выглядело откровенно прискорбно.

Сема шел за мной и нёс футляр с артефактом. Я позвонил.

Открыл мужчина лет тридцати, в сером костюме, с аккуратно причёсанными тёмными волосами. Глаза у него были внимательные, оценивающие: он оглядел меня, Сему и футляр за полторы секунды.

— Карпов? Вы писали? — уточнил он.

— Да.

Так как дело касалось Виктора, я решил перестраховаться и назваться учеником Штерна. Вряд ли кто-то из Ростовцевых кроме того, кто делал заказ, знал Тимофея в лицо, а меня самого они тем более знать не могли.

К тому же после того, как я разобрался в том, что это был за артефакт, мои подозрения в том, что на деле все куда сложнее, чем-то, что Ростовцевы просто спонсировали Виктора, значительно укрепились, так что я надеялся, что в случае чего мне подыграют.

А даже если нет, в худшем случае все закончится просто тем, что я отдам сторонникам Виктора заказанный ими прибор. Неприятно? Возможно.

Но глобально даже в таком случае я ничего не терял. Виктор не мог не понимать, что после нашей последней встречи я не буду просто сидеть. Я бы не удивился даже, если бы в таком случае Виктор с его характером послал мне чек за работу.

— Я Игнат Фролов, секретарь графа, — представился мужчина.

— Приятно познакомиться. Я пришел, чтобы передать графу заказ.

— Я могу принять, — улыбнулся он одними губами.

— Я хотел бы передать заказ лично Дмитрию Андреевичу, — сказал я.

— Граф занят. Я передам ему, когда он освободится.

— Лично, — повторил я спокойно.

Игнат посмотрел на меня. Лицо не изменилось, но я видел, как за его вежливостью качнулось раздражение. Кивнул и повёл нас по коридору.

Гостиная была просторной и довольно пустой, от чего некоторые… скажем так, акцентные точки, бросались в глаза только сильнее.

Над камином висела картина. Пейзаж был в целом неплохим по композиции, но даже я видел, что это была далеко не самая качественная работа. Плохо прорисованы тени, мазки разного размера, заметная диспропорция правой и левой сторон. Рама при этом была позолочённой, тяжёлой, стоившей раз в сто дороже самого полотна.

На полу лежал пушистый «персидский» ковёр, протёртый в двух местах, что было заметно, хотя протертости попытались задвинуть диваном. Мебель была хорошая, но двадцатилетней давности, а обивка кресел выцвела на солнечной стороне. Деньги когда-то были, теперь кончались, но признать это вслух в этом доме никто не мог.

Сема поставил футляр у стены и сел на стул в углу. Игнат остался стоять у двери. Я сел на диван в середине комнаты, опустив ноги в ворс ковра. Чай или хотя бы воду нам предлагать, похоже, никто не собирался.

Спустя несколько минут из боковой двери вбежал мальчик лет четырёх, босой, в рубашке навыпуск. Увидел меня, замер на секунду, потом метнулся ко мне и схватил цепочку часов.

— Хочу! — сказал он.

— Ну что ты делаешь, — сказал я, аккуратно перехватывая его за запястье, чтобы он не порвал петлю пуговицы, за которую была зацеплена цепочка. — Это чужое. Надо ведь сначала хотя бы спросить.

— Хочу! Хочу! — он начал дергать изо всех сил, почти сразу покраснев от натуги.

— Это дядино, мой хороший, — постарался убедить его я.

— ДАЙ! — заорал от в ответ, с чисто-детским мастерством манипуляции пустив в голос плаксивые нотки.

Из той же двери выбежала девушка. Перехватила мальчика поперёк туловища, подняла, отцепила его ручки от цепочки.

— Алёша, прекрати. Простите, пожалуйста, он…

Она замолчала, когда мы встретились взглядами.

Ей было лет двадцать. Тёмные волосы, убранные назад, открытый лоб. Тонкие запястья. Подняв мальчика, она повернула голову и посмотрела на меня, и у меня перехватило дыхание.

Не лицо, не глаза, не губы, не брови, не скулы… по отдельности в чертах ее внешности не было ничего знакомого. И, пожалуй, если бы мне показали ее фотографию, я бы тоже ничего не заподозрил.

Но движения: поворот головы, мимика, какие-то микровыражения — все это принадлежало другому человеку. Той, с кем я попрощался и кого уже не надеялся увидеться в этой жизни.

Совпадение, иллюзия, обман восприятия. Да. Определенно. Это не могло быть ничем другим.

Девушка смотрела на меня, и я видел, что она тоже увидела во мне что-то.

— Простите, — повторила она тихо и ушла с мальчиком на руках.

Я проводил ее взглядом. Это было так странно. Лавка как-то упоминала, что я — не первый в истории этого мира, чья душа переродилась. После таких вот встреч непроизвольно появлялись мысли, что таких вот перерожденцев куда больше, чем официально считается.

Вскоре в гостиную вошёл молодой мужчина лет двадцати пяти, высокий и широкоплечий, с короткой стрижкой. Лицо было резким, без улыбки.

— Кто вы и зачем пришли? — Без приветствия.

— Тимофей Карпов. Я принес заказ от покойного мастера Андрея Штерна. Хотел бы поговорить с Дмитрием Андреевичем.

— Я его сын. Николай. Можете сказать мне.

— Могу, но не буду. Заказ именной.

Николай нахмурился. При упоминании мастера его взгляд метнулся к Игнату у двери. Но он ничего не сказал, развернулся и вышел.

Еще через какое-то время в дверном проёме на секунду появилась молодая женщина: светлые волосы, лёгкое летнее платье. Заглянула, оценила меня и Сему одним взглядом и исчезла.

Граф вышел через минуту. Дмитрий Андреевич Ростовцев оказался мужчиной под пятьдесят, крепким, с жёстким лицом и коротко стрижеными, как и у сына, седеющими волосами. Игнат выпрямился, когда он вошел.

— Карпов? — он поднял бровь. — Вы? Вы — Тимофей Карпов?

Ох ты… похоже, меня раскрыли.

Глава 21

— Да, я, — кивнул я. — Вы сомневаетесь? Я могу показать паспорт.

Раз начал играть, стоило играть до конца.

И, неожиданно, граф, помолчав несколько секунд, отмахнулся от моего предложения.

— Нет, не надо. Просто я думал, что вы… старше. Вы написали, что принесли заказ от Штерна. Почему не он сам пришел?

Я, конечно, подозревал, что, если дело будет с двойным дном, сами Ростовцевы могут поддержать мою ложь. Но я никак не мог предположить, что подыгрывать мне будет сам граф, находясь у себя дома. Все явно было даже хуже, чем я думал.

— Андрей Карлович умер два месяца назад. Вы не знали?

Граф замер. Дёрнулась мышца у правого глаза, и на секунду я увидел человека, а не маску. Потом контроль вернулся.

— Мой заказ был бессрочным… я замотался по работе, забыл про него совсем. Как он умер?

— Сердце. Во сне.

Молчание. Игнат у двери чуть подался вперёд.

— Покажите, — сказал граф.

Я подал знак Семе. Он поставил футляр на стол, раскрыл. Граф увидел артефакт, увидел герб на панели. Посмотрел на меня.

— Все работает так, как было заказано?

— Конечно.

— Вы? — Граф оглядел меня с головы до ног. — Вы доделали работу Штерна?

— Да. И, если вы удовлетворены результатом, я бы хотел обсудить продолжение сотрудничества.

— Пройдёмте в кабинет, — сказал граф, помолчав. Повернулся к Игнату. — Ты закончил с бумагами по Паралитову?

— Нет еще, Дмитрий Андреевич.

— Так чего стоишь? Чтобы к вечеру все было у меня на столе!

— Хорошо, Дмитрий Андреевич.

Игнат кивнул и ушёл. Я заметил, как его глаза задержались на футляре.

По коридору к кабинету я снова увидел ту девушку. Она стояла у лестницы, Алёша, придерживаемый ей, сидел на ступеньке и ковырял шнурок. Девушка посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что замедлил шаг. Граф, шедший впереди, обернулся. Его взгляд переместился с меня на дочь и обратно. Челюсть сжалась чуть плотнее.

Кабинет был скромнее гостиной, но честнее. Книжные полки вдоль стен, на столе письменный прибор и графин с водой. Ковёр на полу старый, но уже без вот этой вычурности и показной дороговизны.

Сема вошёл, поставил футляр на стол, на этот раз снял полностью и поставил рядом на пол.

— Спасибо, Сем. Погуляй пока немного.

— Я тогда на улице посижу, — предупредил он.

Я кивнул, Сема вышел. Я закрыл за ним дверь.

Граф сел за стол, посмотрел на артефакт, потом на меня.

— Давайте проверим, работает ли. — Он взял одну из ручек из крепежа и протянул мне.

— Я не против, — кивнул я и добавил: — Но я скажу сразу. Вы, думаю, уже поняли, что я — не Тимофей Карпов. И, похоже, своего секретаря вы отослали не просто так. Мы можем помочь друг другу. Но если вы рассчитываете, что я соглашусь на односторонний допрос, Дмитрий Андреевич, то вы ошибаетесь.

Он замер. Слегка покраснел, видимо, борясь с желанием наорать на меня. Но потом он успокоился и все-таки кивнул, оставив ручку в руке.

Я взялся за вторую ручку и нажал кнопку на корпусе. Артефакт мягко загудел, и я почувствовал, как внутри замкнулся контур: тёплое, ровное давление прошло через ладонь. Эффект проявился мгновенно. Заведомая ложь перестала быть вариантом.

— Я знаю, что ваша семья платит Виктору Морозову, — сказал я. — И подозреваю, что не добровольно. Я прав или нет?

Граф побелел в костяшках на ручке.

— Вы правы. Откуда вам это известно?

— Записи Штерна. Он зафиксировал связь вашей семьи с Морозовым. Морозов шантажирует вас?

Молчание. Потом, медленно:

— Да.

— Чем?

Граф боролся. Артефакт не заставлял говорить, только не позволял лгать. Молчать было можно.

— Этого я не скажу. Не сейчас. — Он произнёс это с усилием, и я видел, как артефакт давит: губы сжались, на виске выступила жилка.

— Хорошо. Вы хотите от него избавиться?

— Да.

— Тогда расскажите мне хотя бы что-то. Чтобы было проще, я могу начать. Морозову нужно кое-что, принадлежащее мне, и он готов пойти очень на многое, чтобы это получить. Например, он уже сжег мою квартиру. Мне удалось установить с ним статус-кво, но, думаю, вы и сами понимаете, что это не навсегда. Поэтому я ищу способы справиться с ним и полезные контакты. С учетом того, что вы мне уже сказали, я делаю вывод, что мы могли бы помочь друг другу. Теперь ваша очередь.

Граф убрал руку с ручки, налил воды, выпил. Поставил стакан. Подумал. Потом снова взялся за ручку.

— Моя первая жена, Елена, болела. Долго. Было лечение, которое могло помочь. Дорогостоящее, рискованное. Я консультировался, перепроверял, ездил к другим докторам, — он посмотрел в стол. — У меня уже были чувства к Анне. Я не хочу сказать, что только поэтому тянул. Но я не могу сказать, что это не играло роли.

Пауза.

— Елена умерла, — продолжил граф. — Морозов как-то узнал про то, что я мог бы ее спасти, и пришел ко мне, заявив, что опубликует доказательства, обернув все так, будто я виноват в ее смерти. Возможно, уголовным преследованием это мне бы не обернулось, но моя репутация была бы разрушена.

Я молчал. Граф не раскаивался. Но под артефактом он не мог и приукрасить, выставив себя в лучшем свете. Да, тянул. Да, была другая женщина. Да, жена умерла.

— Есть второй слой, — сказал граф. — Серьёзнее. Этого я не назову, пока не буду уверен в вас. Но скажу одно: Морозов перекупил моего секретаря. Игнат передал ему документы. Я не смог помешать, потому что первый компромат уже держал меня за горло. Собственно, я даже сейчас не могу в собственном доме расслабиться, потому что этот ублюдок шпионит для Морозова и я не могу его даже уволить. Хотя бы от работы не отлынивает, но это мало помогает.

— Для чего вы заказывали артефакт?

— Для допроса Чернова. Это мой бизнес-партнёр. Мы занимаемся перевозками. Мне принадлежат конюшни и склады на главных трактах между Грозовым, Новоградом, Белоречьем и еще несколькими городами. Чернов больше управленец. Вместе со своими людьми ведёт операционную часть: нанимает людей, закупает фураж, составляет маршруты. — Граф сжал челюсть. — Но последние полтора года расходы растут, а прибыль падает. Чернов объясняет это ценами на овёс, дорожными пошлинами и прочими форс-мажорами. Я подозреваю, что он врёт. Но проверить не могу. Если буду действовать через контору, Чернов узнает, так как в управлении и бухгалтерии у него куда больше людей, чем у меня. А если попытаюсь организовать за свои деньги или знакомых, это скорее всего заметит Инат. Морозов получает процент с нашего бизнеса, так что эта сука сто процентов доложит ему о расследовании. В лучшем случае, узнав, что наши доходы падают, Морозов может просто прекратить сотрудничество, решив, что оно ему больше не выгодно, и опубликовать компромат просто как финальную точку. Но я подозреваю, что все еще хуже и Морозов мало того, что получает долю с моих доходов, так еще и крадет у меня напару с Черновым.

Я помолчал. Убрал руку с рукоятки. Обмен секретами закончился, начинались переговоры. Граф убрал тоже.

— Вам нужен человек, которого Чернов не знает, которому можно будет доверять, — сказал я. — Который поедет с караваном как обычный сопровождающий и зафиксирует реальные расходы. У меня есть такой человек.

— Кто?

— Сема. Мой помощник. Он вырос в трактире, так что сможет разобраться, сколько на самом деле тратится на овес и питание.

— Один доклад ничего не докажет, — покачал головой граф. — Чернов, если ему показать данные, которые принесет ваш парень, тем более не заверенные нотариально, ими просто подотрется.

— Нам не обязательно говорить ему, что этот доклад один-единственный, — пожал я плечами.

— Продолжайте, — даже слегка кровожадно улыбнулся граф после пары секунд недоумения.

Мы вышли из кабинета. В коридоре стояла его дочь.

— Игнат подслушивал, — сказала она тихо, глядя на отца. — Стоял за дверью. Буквально только что убежал.

Граф побледнел.

Я широким шагом заскочил обратно в кабинет, к окну. Я помнил, что окна выходили на двор и на ворота. У ворот стоял Игнат, пытаясь попасть ключами в замок.

— Сема! — крикнул я в окно. — Поймай его!

Сема сидел на лавке у клумбы. Сначала поднял глаза на меня, но быстро сориентировался по направлению моего пальца. Он увидел Игната у ворот, встал и рванулся к нему с внушающей оторопь, даже при наблюдении со второго этажа, скоростью.

И Игнат в этот момент, должно быть, ощутил себя крайне дискомфортно. Собственно, это было понятно уже по тому, как он выронил ключи присел на корточки, закрыв руками голову и вжавшись в угол между кованной решеткой ворот и каменной колонной опоры.

Сема, поняв, что сопротивления не будет, замедлился, подошел, поднял мужчину, перехватив за оба локтя, развернул и повёл к дому. Игнат упирался ногами, но это не помогало.

Семе было всего восемнадцать и мало того, что он еще мог вполне вырасти сантиметров на пять, пробив отметку в два метра, так еще и с генетикой ему явно невероятно повезло. По его рассказам, его отец тоже был за метр девяносто, мать — метр восемьдесят, один дед — больше двух, обе бабки тоже очень высокие.

При этом он каждый день с утра делал «зарядку», которую многие, и я в том числе, хотя мне тоже был не чужд ЗОЖ, сочли бы издевательством над собственным организмом. Отжимания на одной руке или на пальцах, планка по пять минут, приседы, во время которых он буквально взваливал на плечи собственную кровать… при этом он сам вообще не считал, что это что-то необычное и говорил, что по-другому ему уже не интересно.

Парнем он был молодым, организм до сих пор активно рос, дури было много и всю ту энергию, что он потреблял из порций еды, которые были вдвое, а то и втрое больше, чем наши с Асей, не считая ночных перекусов пирогами, нужно было куда-то девать — это было понятно.

Но в результате получалась настоящая живая боевая машина. При этом Сема не гнался, как бодибилдеры моего родного мира, за каким-то там рельефом. У него не было заметных кубиков пресса или пульсирующих под кожей вен, и весил он заметно за сотню.

Но это означало лишь то, что того, кто окажется его противником, будут ожидать десять дополнительных килограммов убойной массы, равномерно натянутых на мышечный каркас, способный приподнять за ось и вытолкнуть из ямы застрявшую карету, чему я лично был свидетелем во время одной из прогулок.

Возница, который даже не успел слезть с козел, тогда посмотрел на Сему такими круглыми глазами, что сложилось отчетливое ощущение, что они вот-вот выпадут из глазниц. И я его прекрасно понимал.

Он завел Игната в прихожую. Тот молчал, только тяжело дышал и смотрел в пол, слегка подрагивая. Граф стоял напротив. Между ними повисла тишина, в которой было всё: и ярость графа, и бессилие Игната, и понимание обоих, что ситуация в любой момент может перевернуться с ног на голову, раз Игнат услышал наше с графом обсуждение.

По моей команде Сема отвёл Игната в кабинет графа.

— Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Мне нужен час. Я съезжу в лавку и вернусь с тем, что нам понадобится.

Граф кивнул.

Сема остался в качестве меры устрашения, а я на извозчике, не отпуская его, смотался в лавку и вернулся обратно. С одной из полок я забрал «Эхо»: латунный цилиндр размером с чернильницу, с маленьким рычагом сбоку.

Фактически это был диктофон. При активации он фиксировал все звуки в радиусе десяти шагов и мог воспроизвести запись неограниченное число раз. Правда, только одну запись, но при этом ее длительность могла быть довольно большой, так что тут проблем не было. Голоса сохранялись без искажений, и любой маг мог подтвердить подлинность записи по маноотпечатку.

Когда я вернулся, Игнат сидел на стуле в кабинете, бледный и затихший, Сема стоял за ним, положив руку на плечо. Николай стоял у двери. Граф сидел за столом.

Я поставил «Эхо» на стол, рядом с «Якорем верности». Достал ручку из артефакта и подвинул к Игнату.

— Игнат, — сказал я. — Сейчас будет разговор, и от того, как вы себя поведёте, будет зависеть ваше будущее. На столе два артефакта. Один не позволяет лгать. Второй записывает каждое слово. Берите ручку.

Игнат посмотрел на артефакты, потом на графа. В его глазах мелькнула надежда, что граф вмешается, скажет «хватит», отпустит, побоится Виктора. Граф молчал.

— Берите, — повторил я с нажимом.

Игнат взялся за ручку. Артефакт загудел.

— Предупреждаю сразу. Если вы будете молчать, я просто выключу запись, после чего мой помощник… пообщается с вами. Плотно.

Сема, поняв мой посыл, широко улыбнулся поднявшему на него голову Игнату. Разумеется, я не собирался приказывать Семе избивать мужчину. Но он этого не знал.

Я щёлкнул рычагом на «Эхе»: цилиндр засветился тусклым жёлтым светом. Запись пошла.

— Ваше имя и должность, — сказал я.

— Игнат Алексеевич Фролов. Личный секретарь графа Дмитрия Андреевича Ростовцева. — Голос был тихим, но ровным. Угроза расправы сработала как надо.

— Вы передавали информацию о делах графа Ростовцева Виктору Петровичу Морозову?

Пауза. Игнат попытался промолчать. Костяшки на ручке побелели.

— Да, — сказал он.

— Какую информацию?

— Документы. Финансовые отчёты, переписку графа, договоры с поставщиками. Копии, которые я делал по вечерам и передавал через посыльного.

— Как долго?

— Два года.

— В обмен на что?

— Деньги. Морозов платил тысячу триста рублей в месяц. — Игнат сглотнул. — И ещё… он знал обо мне кое-что.

— Что именно?

Игнат молчал дольше. Артефакт давил, и я видел, как на его лбу выступили капли пота.

— На одном из светских приемов, сопровождая графа, я украл сережки из шкатулки с драгоценностями, а потом продал в ломбард. Морозов узнал.

Граф не шевельнулся, но я видел, как у него сжалась челюсть.

— Дальше, — сказал я. — Есть ещё что-то, о чём Морозов знает?

Игнат опустил голову.

— Да… дочка барона Ефимцева. Я… за ней подсматривал. Один из подчиненных Морозова снял меня на светописец.

Тишина. Николай у двери сделал шаг вперёд. Граф поднял руку, останавливая его.

Я щёлкнул рычагом на «Эхе». Жёлтый свет погас. Запись остановилась.

— Итак, — сказал я. — На этом цилиндре ваш голос. Шпионаж в пользу Морозова — это еще ладно. Но кража и домогательство, назовем это так, до баронской дочери — это с лихвой хватит для тюрьмы.

Игнат смотрел на цилиндр. Руки на коленях дрожали.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Ты продолжишь работать, — сказал граф. — Как обычно. Морозов не должен заподозрить, что что-то изменилось. Будешь докладывать ему то, что докладывал раньше. Ни словом, ни жестом не дашь понять, что этот человек был у меня дома и что мы о чем-то договорились. Если Морозов что-то узнает и спросит, скажешь, что я принимал ученика Штерна, который пришел сказать, что заказанный артефакт он сделать не смог.

— А если я…

— Если вы предупредите Виктора, — сказал я, — запись окажется в городской управе на следующее утро. Вы сядете, и Виктор вас не спасёт, потому что вы для него расходный материал.

Игнат молчал. Потом медленно кивнул.

— Я понял, — сказал он.

— Хорошо, — сказал граф. — Теперь иди. Я все еще жду документы по Паралитову.

Игнат встал. Постоял секунду, глядя на цилиндр на столе, потом развернулся и вышел. Шаги в коридоре были медленными и тяжёлыми.

Николай проводил его взглядом, потом посмотрел на отца. Граф покачал головой: не сейчас. Николай вышел следом.

С Вяземским я встретился на следующий день. Он был не против помочь, тем более что ему это, фактически, ничего не стоило.

Он как раз собирался отправить партию товара в Новоград: ткани, фурнитура, кое-что из скобяного. Я предложил оформить доставку через контору Ростовцева, выдав товар за свой и оформив как обычный заказ.

Разумеется, перевозку при этом я оплачивал сам, и это было не то, чтобы дешево, но тут как раз было к месту потратить деньги Савельева. Вяземский даже не спросил, зачем мне это: похоже, он уже начал привыкать, что мои просьбы всегда имеют второе дно, и его это, кажется, даже забавляло.

— Накладную выпишу на ваше имя, — сказал он. — Если кто-нибудь проверит, придраться не к чему, разве что, кроме происхождения товаров. Но так глубоко, уверен, никто копать не будет.

Контора логистической компании Ростовцева и Чернова «Перевозки Черного Льва» располагалась в двухэтажном каменном доме с вывеской, на которой были нарисованы повозка и впряженный в нее, что логично, черный лев. За стойкой сидел пожилой приказчик в жилетке, листавший толстую книгу учёта.

Я оформил заказ: доставка груза из Грозова в Новоград, стандартный маршрут, стандартный тариф. Оплатил. Приказчик записал, не поднимая глаз. Рутина.

— С грузом поедет мой человек, — сказал я. — Сопровождающий.

— Как угодно. Доплата за его питание и проживание будет высчитана по прибытии и должна будет быть оплачена на месте. Вас это устраивает?

— Вполне.

— Хорошо. Караван выходит послезавтра, в шесть утра, от северных складов.

Вечером я сидел на кухне с Семой и объяснял задачу.

— Ты едешь как сопровождающий груза. Записываешь всё: сколько лошадей в упряжке, сколько людей на маршруте, где останавливаются и на сколько, что покупают на остановках и по какой цене. Количество вёдер овса, стоимость ночлега, чаевые смотрителям. Постарайся подсчитать каждую копейку, настолько точно, насколько получится.

Сема слушал, чуть наклонив голову. Потом кивнул.

— Понял.

— Записывай в тетрадь. Каждый день, каждую остановку. Не вмешивайся, не задавай вопросов. Просто фиксируй, — объяснял я.

— А если спросят, что пишу?

— Скажи, что это не их дело.

Сема кивнул. Потом помолчал.

— Пётр Алексеевич, можно я к родителям заеду?

Я улыбнулся. Сам хотел упомянуть об этом.

— Можно, конечно. Но не задерживайся, чтобы данные еще были актуальны. Даю тебе три дня отдыха дома. И надо будет передать твоим родителям какие-нибудь гостинцы обязательно. Может быть какой-нибудь полезный артефакт?

Сема уехал на рассвете. Лавка без него стала тише. Не потому, что он шумел: Сема работал негромко, но его присутствие заполняло пространство, и без него торговый зал казался просторнее, а кухня пустее.

Ася делала вид, что ничего не изменилось. Готовила себе завтрак сама, молча. Но утренний чай, который Сема ставил ей под дверь каждое утро, никто не приносил. И в один из дней я, выйдя из комнаты раньше обычного, заметил ее, стоящую в своей комнате у приоткрытой двери и просто смотрящую на пол коридора.

Я занимался текущими делами: клиенты, торговля, расшифровка записной книжки Виктора и дневника Воронова. Илья приходил по утрам, сидел над повреждённым амулетом или необычной схемой. Согнувшись над верстаком, покусывая нижнюю губу, он работал с полной отдачей. Иногда спрашивал. Чаще разбирался сам.

На шестой день Лавка спросила:

[Милый, ты скучаешь по Семе?]

— Скучаю по его каше, — сказал я.

[Ася тоже скучает. Но ни за что не признается.]

— Я знаю.

Сема вернулся на девятый день, ближе к вечеру. Вошёл в торговый зал, чуть более загорелый, пыльный, с дорожной сумкой через плечо и большим бумажным пакетом в руке. Поставил сумку у прилавка. Лиза на стене сделала пируэт и помахала ему рукой.

— Привет, — сказал он.

Достал из сумки тетрадь в потёртой кожаной обложке, исписанную крупным неровным почерком. Положил на прилавок.

— Вот, я все записал.

— Для начала, — улыбнулся я, — рад приветствовать.

— Да, — чуть смутился он, улыбнувшись в ответ. — Здравствуйте, Петр Алексеевич.

[Привет, Семушка!]

— О! Здравствуй, Хозяюшка! Как ты тут?

[Соскучилась. А так все в порядке.]

— Я рад. В смысле, что все в порядке.

Мы сели на кухне. Ася вышла на звук голоса Семы и встала в дверном проёме, прислонившись к косяку. Сема посмотрел на неё, широко улыбнулся.

— Привет.

— Привет, — кивнула она. — Как добрался?

— В порядке. У меня для тебя подарок от мамы моей. Для вас, Петр Алексеевич, кстати, тоже.

Он достал из пакета и протянул сначала Асе, а потом мне сложенные в несколько раз платки.

Мне — густо-зеленый, небольшой и тонкий, из ситца с мелкими узорами, отдаленно напоминающими классические «огурцы», и аккуратной оборочкой по краю. Видимо, Сема рассказал, что я ношу костюмы.

Асе — ярко-красный, большой, тоже с узором, но более крупным и осмысленным: какие-то птички, веточки, листочки.

— Спасибо, очень красиво, — кивнул я, сразу же достав из нагрудного кармана свой обычный голубой платок-паше и заменив его подарочным.

Ася, немного подержав платок в руках, будто не зная, что с ним делать, наконец решилась, развернула его и накинула на плечи.

— Передай своей маме спасибо, — проговорила она спустя несколько секунд. — Очень приятная ткань.

Я слегка улыбнулся. Ася, как и я, была в курсе, что родители Семы знали, зачем он рванул в Грозов. И явно не могла не думать, что семина Мама передала ей этот платок, как «подарок невесте». Но отказаться тоже не могла.

Чтобы как-то ее спасти, я решил перевести тему.

— Расскажи, что ты выяснил.

— Да. В общем, караван собрался на северных складах, — начал Сема. — Четыре повозки. Уже на первых перекладных четырех выпрегли и до самого Новограда повозки тащили по три лошади. А на перекладных перед Новоградом обратно впрегли по четвертой.

— Дальше.

— Маршрут. Шесть полноценных остановок, не считая привалов, — и это было прямо мало. При этом я выяснил, что несколько лет назад было десять.

Сема говорил коротко, по делу. Я делал пометки на полях его тетради.

— Кормёжка лошадей. По хорошему, особенно когда лошади не стоят в стойлах, а тянут грузы, на каждую должно быть заложено хотя бы по тридцать рублей в день, а лучше по сорок. Реально овёс покупали на станциях по три с половиной за пуд, сено по рубль десять. На двенадцать лошадей выходило рублей двести пятьдесят — триста в день. По совести должно было быть, соответственно, около шестисот. Это, конечно, не такие большие деньги, но все-таки.

— Разница в два с лишним раза.

— Да. На одной станции подгадал момент и прикарманил расписку от продавца овса. — Он полез в сумку и достал мятый клочок бумаги. — Вот.

Я перелистывал тетрадь, пока Сема продолжал говорить. Каждый день, каждая остановка. Цены на всё, количество всего. Сема, как и всегда, подошел к заданию максимально ответственно и записывал с дотошностью человека, который знал цену каждого рубля.

— Общая картина?

— Они определенно занижают расходы. Не уверен, насколько точно, но в общем точно выйдет не меньше полутороной разницы. Если официально они еще и завышают траты относительно нормы, очевидно, что навариваются они очень знатно.

Я закрыл тетрадь.

— Хорошая работа, Сема, — похвалил я.

Он кивнул.

— Я еще привез пирогов маминых. Мои, конечно, тоже вкусные, но с ее не сравняться. Давайте поедим? А то я с дороги проголодался, да и надо с ними покончить, пока не испортились.

— С огромным удовольствием, — кивнул я. — Ась, поставишь чайник?

На следующее утро я поехал к графу. Тетрадь Семы лежала в сумке.

Граф принял меня в кабинете. Николай стоял у двери. Игнат был отослан. Он выложил официальные документы, предоставленные конторой, я достал тетрадь Семы.

Картина была удручающей, по-другому не назвать. Как и предположил Сема, в накладных и сводках указывались данные даже не по «нормальным» тарифам, а с очевидными завышениями. Например, на лошадиный корм вместо сорока рублей, про которые говорил Сема, отводилось по пятьдесят пять. В итоге с одного рейса выходила разница в пару десятков тысяч минимум.

— Я его просто придушу… — прорычал граф в какой-то момент. — Сколько эта сука у меня уже украла? Миллионы рублей! Возможно, десятки миллионов!

— Прекрасно понимаю ваш гнев, но все-таки это не выход. Тем более, что, даже убив Чернова, останется Виктор.

Граф тяжело вздохнул.

— Да знаю… что теперь? Действуем по вашей схеме? — спросил он.

— Конечно.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Хозяин Волшебной Лавки. Том 2