Глава 1

Обратный путь до машины, которую мы оставили у реки, рядом с местом убийства, показался мне бесконечным. К тому же теперь у нас на руках был избитый и частично переломанный майор Савельев. У него наверняка имелось множество травм, которые сложно опознать обычным взглядом. А докторов среди нас, как не крути, не значится.

Первую помощь оказать — это пожалуйста. Определить степень опасности какого-нибудь внутреннего кровотечения или серьезного перелома — точно вряд ли. Тем более, судя по внешнему виду майора, Воронов постарался от души. Как минимум, пара ребер у Савельева точно треснули под сапогами или кулаками этой сволочи. Да и позвоночник мог пострадать. Одно неверное движение, и мы притащим генералу Белову свежий труп. А у нас этих трупов и так — воз с маленькой тележкой.

Пришлось импровизировать.

Карась взялся за дело с энтузиазмом, хотя повозиться ему пришлось изрядно. С матом и тихой бранью он принялся срезать своей финкой крепкие прямые жерди молодого орешника. Гнул стволы к земле до хруста, ловил момент максимального напряжения волокон, а затем с натягом перепиливал их. На эти палки мы собирались присобачить плащ-палатку, которая обнаружилась тут же, в бараке. Зафиксировать ее ремнями, а на доморощенные носилки аккуратно уложить майора.

Пока Мишка пыхтел над орешником, Котов подозвал Сидорчука, и мы втроем еще раз, максимально быстро, предельно внимательно, осмотрели всю территорию лесосеки. Результаты были скудными, но красноречивыми. В дальнем углу второго барака нашли остатки нехитрой трапезы. Кусок заветренного хлеба и пустую банку из-под тушенки. Но главное ждало нас за дверью, в куче старого тряпья. Основное доказательство живучести шизика.

Сидорчук вытянул на свет грязную, рваную форму. Гимнастерка и галифе были в пятнах речного ила, местами распороты о камни или коряги. Та самая, в которой Воронов прыгал в черную пасть Гнилого колена. Тут уж вообще никаких сомнений не осталось.

Я посмотрел на Котова в ожидании какой-то реакции. Ничего не дождался.

Капитан вообще после моего уверенного заявления, что Пророк жив, вел себя, мягко говоря, настораживающе. Он как-то нехорошо замолчал. Тяжело, мрачно. В голове Андрея Петровича шли активные мыслительные процессы и есть ощущение, итог этих процессов может не сильно меня порадовать. Именно меня.

Конкретно в данное мгновение Котов просто стоял, смотрел на драное тряпье, и в его глазах читалась такая гамма эмоций, что даже Сидорчук тихонько отошел в сторону. Только с улицы доносился треск веток и матерная брань Карася, который упорно продолжал гондобить носилки.

— Андрей Петрович, — осторожно начал я, — Вы же понимаете, он не просто так это оставил…

Вообще, хотелось бы, конечно, сказать совсем другое. Например, вернуться к разговору о цифрах на столе. Капитан не дурак, он сразу понял — послание предназначалось конкретно мне. Но какого-то черта молчал. Молчал и не задавал вопросов. А должен, черт подери!

Котов резко, почти грубо осек меня, даже не повернув головы:

— Молчать, лейтенант. До машины доберемся — там и поговорим.

Я тактично заткнулся. Молчать, так молчать. Ок. Главное, чтобы возле машины Андрею Петровичу не пришло в голову разговаривать со мной в более жесткой форме. Например, выпустить парочку пуль в какую-нибудь часть моего тела. Потому как, судя по напряженному лицу и выступившим скулам, он сейчас прямо сильно на взводе.

Когда носилки были готовы, тащить Савельева вызвались Карась и Сидорчук. Учитывая состояние моего плеча, которое дергало нудной, выматывающей болью, я подобные напряги точно не потяну. В итоге все может закончиться тем, что меня положат рядышком с майором.

Котов шел впереди, прокладывал путь и ежеминутно прислушиваясь к лесу. Андрей Петрович понимал, что Пророк уже далеко, но все равно опасался засады.

Несмотря на Мишкины потуги сделать транспортировку Савельева более-менее приличной, обратный путь один черт превратился в суровое испытание. Мокрые корни цеплялись за сапоги, ноги разъезжались в липкой грязи. К тому же идти нам приходилось не по ровной местности, а через лес, густой и чертовски для подобных путешествий не приспособленный.

Где-то на середине пути офицер Генштаба вдруг пришел в себя. Вернее, не совсем так. Он впал в какое-то пограничное состояние между бредом и явью. Его голова, покрытая запекшейся коркой крови, слабо моталась на брезенте носилок, глаза открылись, но при этом в них не наблюдалось адекватного понимания ситуации. Савельев видел что-то свое, понятное только ему.

— Я не сказал… Не сказал им… Слышите?..

Карась и Сидорчук синхронно сбавили шаг, стараясь не трясти раненого.

— Ничего не сказал… Я не предатель… Товарищ генерал, я не предатель… — продолжал бредить майор, задыхаясь на каждом слове. Взгляд его стеклянных глаз, мутных от боли и шока, метался по верхушкам черных деревьев, ни на чем не фокусируясь. Он застрял где-то там, в своем персональном кошмаре.

И в общем-то, ситуация была вполне понятная. Парень так-то пережил не самые лучшие моменты. Однако меня резко царапнул один факт. Прямо даже резанул сначала по уху, а потом по сознанию.

Им? Не сказал им?

Савельев использовал множественное число. Даже в бреду, в состоянии беспамятства, он должен помнить только того, кто причинил ему боль. И это — Воронов. А тут совсем другой коленкор вырисовывается. Получается, с большой долей вероятности, всю операцию с «эмкой» и захватом офицера Генштаба реально провернул один человек. Но допрашивали майора двое! Как минимум.

Карась тяжело выдохнул.

— Лежи спокойно, — негромко, на удивление мягко и по-доброму произнес Мишка — Свои мы. СМЕРШ. Вытащили тебя. Никто не предатель, ты герой, всё нормально. Молчал как партизан, мы знаем. Лежи, сил набирайся. Терпи, братишка. Доставим тебя в Свободу, а там доктора помогут. Знаешь, какие у нас врачи⁈ Ух!

Савельев судорожно сглотнул, что-то неразборчиво булькнул горлом и снова провалился в спасительное забытье, уронив подбородок на грудь.

А меня от Мишкиных слов аж передернуло. Карась искренне верит в то, что говорит. В несгибаемую стойкость советского офицера. А я вот думаю совсем иначе.

Уверен, Савельев рассказал всё. До последней буквы и цифры. Крестовский не оставил бы его в живых и не написал бы на пыльном столе свое издевательское «ШАХ», если бы не получил нужные алгоритмы. Пророк выпотрошил его досуха, сломал психологически и физически. Понимает ли это Савельев? Скорее да, чем нет. Но признаться в том, что слил важную секретную информацию — проще сразу пустить пулю в висок. Так оно быстрее и надежнее будет.

И все-таки… Кому «им»? Неужели помощник шизика засветился на лесосеке? А то, что в штабе по-прежнему кто-то оказывает Крестовскому определенные услуги, сомневаться не приходится. Это я уже давно понимаю. Просто не могу пока уловить, откуда дует ветер. Потому как услуги очень осторожные, почти незаметные. Больше про слив определенных сведений. Но очень важных.

По факту — Карась и Котов последние сутки находились все время рядом со мной. Они точно не могли присутствовать при допросе Савельева. Сидорчук тоже вроде отпадает. Назаров, Борисов — оставались в штабе. Сука, сука, сука! Башка закипает от всего этого дерьма. Хуже нет, чем понимать, что предатель где-то рядом, стоит и дышит в спину. Работает на сраного шизика.

Туман сгустился окончательно. Мы плутали, казалось, целую вечность, пока наконец впереди не появились темные очертания оврага и «полуторка», сиротливо дожидавшаяся нашего возвращения. Бойцы комендантского взвода уже отчалили в Свободу вместе с «эмкой» и трупами. Рядом с машиной ошивался только один сержант, которому было велено следить за автомобилем, пока не появится группа Котова.

Он, судя по всему, за этот час с небольшим успел мысленно накрутить себя до состояния психоза. Все-таки место и атмосфера весьма пугающие. Особенно для молодого, зеленого бойца.

Когда мы, измазанные грязью и кровью, бесшумными тенями вывалились из тумана с носилками в руках, парень от неожиданности чуть не наложил в штаны. Он дернулся, вскинул ППШ. В лесной тишине оглушительно лязгнул затвор.

— Стой! К-кто идет⁈ — голос сержанта дал петуха.

— Свои, боец. Ствол опусти, пока беды не наделал, — резко ответил Котов. — Группа СМЕРШ. Вернулись.

Сержант судорожно выдохнул, опустил автомат, стер пот со лба.

— Товарищ капитан… Слава богу. А то тут темень хоть глаз коли, да и место такое… гиблое. Командир взвода приказал дождаться вас и передать, что машина под охраной.

— Молодец. С нами поедешь, подбросим до Свободы, — распорядился Котов, — Сидорчук, Карась — грузите майора. Соколов, помоги.

Ильич и Мишка бережно опустили носилки у борта, а затем аккуратно перенесли пребывающего в глубоком нокауте Савельева в кузов.

— Сидорчук, за руль, — скомандовал Андрей Петрович, — Боец, полезай в кузов.

Карась собирался было перепрыгнуть через борт, но Котов жестко перехватил его за рукав.

— Отставить. Соколов и Карасев Оба — за мной. Быстро.

Мы отошли метров на десять от машины, укрылись за толстым стволом дуба. Темнота здесь была такой плотной, что казалась осязаемой.

Капитан резко развернулся ко мне. Я не видел его лица, только смутный силуэт. Не видел, что он делает. Но уже в следующую секунду понял, ствол ТТ капитана смотрит ровненько в мой живот.

— А теперь слушай внимательно, лейтенант, — голос Котова был тихим, почти ласковым. И эта ласковость пугала, если честно, гораздо сильнее, чем если бы Котов начал орать,— Лимит моего доверия и терпения исчерпан. Там, в лежке диверсанта, было послание, предназначенное тебе. Любопытно, не находишь? С какого перепуга капитан Воронов, с которым вы вроде как впервые увиделись на переправе, передает личные сообщения бывшему шифровальщику. А? Или может все не так однозначно, как нам казалось? Может, ты связан с Пророком? Работаешь на него? Вся эта бомбежка у переправы и чудесное спасение лейтенанта Соколова — всего лишь часть игры?

— Товарищ капитан… — начал было Карась.

Мишка даже сделал шаг вперед, напрягся. Будто на полном серьезе собирался броситься к Андрею Петровичу и не дать тому совершить глупость. Например, продырявить мне печень или селезенку.

— Заткнись, Миша! — рявкнул Котов, не повышая голоса. — Еще одно движение в мою сторону и я выстрелю в обоих. А потом буду разбираться, кто при каких делах тут оказался, и почему ты полез заступаться. Что это за цифры, Соколов? Зачем он написал их для тебя? Почему «ШАХ»?

Я медленно, очень медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. Мозг работал на запредельных оборотах. Момент истины настал. Давно предполагал, что этот разговор с Котовым состоится. Андрей Петрович — это даже не Карасев с его чуйкой. Пожалуй, я еще долго продержался.

Расскажу правду о будущем, рискую получить пулю как сумасшедший или немецкий шпион-провокатор. Думаю, капитан даже не дослушает до конца эту занимательную историю о перемещениях во времени. Вариант чистосердечного признания отметается. Говорить ВСЕ — нельзя. А вот частично…

Например, выложить ту самую легенду, которую я уже скормил Карасю. И сделать это так, чтобы прожжённый контрразведчик в нее поверил.

— В-094312, — спокойно произнес я, глядя в лицо Котова, которое тускло белело в темноте. — Это мой цифровой криптоним. Индекс для связи по спецканалу. Знают его только три человека в Главном Управлении в Москве. И тот, кто оставил надпись на столе.

Котов не шелохнулся. Ствол пистолета по-прежнему твердо был направлен мне в живот.

— Какой еще, к дьяволу, криптоним? У обычных лейтенантов опергрупп СМЕРШа нет таких индексов. У нас псевдонимы или номера личных дел. И какое ты, Соколов, имеешь отношение к Главному Управлению?

— А я не обычный лейтенант СМЕРШа, Андрей Петрович. И вы это прекрасно поняли с первого дня…

Сделал короткий вдох, будто собираюсь с духом. Не потому, что мне страшно. Крутые спецы Четвертого отдела, коим я себя собираюсь обозначить перед Котовым, не бояться никого и ничего. А вот секретную информацию рассказать, даже своему командиру — дело серьезное.

— Я сотрудник специальной негласной группы по выявлению глубоко законспирированной агентуры противника в высших эшелонах армейского командования. Санкция на работу группы выдана на самом верху.

— Особый отдел? — недоверчиво хмыкнул Котов.

— Выше, — повторил я с нажимом. — Сеть «Пророк» — это не просто диверсанты. Это глубоко законспирированные предатели. Люди с огромными звездами на погонах, которые сливают информацию Абверу. И Воронов — один из ключевых элементов этой сети. Мы пытались вычислить его давно. Он — основной двигатель и локомотив цепочки. Почти вся работа выполняется им. Именно Воронов держит контакты и связи с высшим составом, замешанным в предательстве.

Я высказал все это залпом, но без паники. Спокойно. Опустил взгляд на оружие Котова. Черта-с-два. Ствол по-прежнему упирался мне в живот. Да… Капитан это тебе не Мишка Карась. Его громкими фразами и заявлениями вот так запросто не возьмешь.

— Допустим, — холодно отозвался Андрей Петрович. Пистолет он не опустил, но интонация неуловимо изменилась. Ушла откровенная враждебность. — Про секретные директивы и негласный статус можешь мне лекции не читать. Не первый день на службе, понимаю, как это работает. Без санкции сверху ты бы мне и слова не сказал. Вопрос в другом, лейтенант. Раз у тебя такие строгие инструкции, какого черта ты сейчас передо мной исповедуешься? Что заставило тебя вскрыться?

— То, что я проиграл этот бой, Андрей Петрович, — я не стал юлить, говорил максимально искренне. Тем более конкретно эта часть моей легенды была исключительно настоящей. Реально проиграл, — Моя оперативная комбинация стоила нам кодовых таблиц Генерального штаба.

Котов хмыкнул. В темноте блеснули его глаза.

— Вот оно что. Значит, когда ты стрелял в него у Гнилого колена… Ты ведь видел, что он ушел? Позволил ему уйти?

Это был самый опасный момент. Одно неверное слово, и капитан решит, что я играю за немцев.

— Мертвый Пророк — это финал. Оборвавшаяся цепочка, — у меня было ощущение, будто я иду по минному полю, — А я должен вскрыть всю сеть. Понять, с кем он контактирует в Свободе. Рассчитывал, что, будучи официально мертвым, сволочь расслабится и выйдет на связь с остальными членами сети. Особенно с тем, кто еще остается в Ставке. И тогда мы возьмем обоих. Недооценил. Воронов перешел в автономный режим, вычислил Савельева и нанес удар. А эти цифры на столе… Это его личный вызов. Он опознал меня. Вычислил по почерку работы. Мы из одного ведомства, Андрей Петрович, нас учили в одних стенах. И Воронов — сильный профессионал Теперь, чтобы его остановить, мне нужна ваша помощь, командир.

— Андрей Петрович, это правда, — внезапно подал голос Карасев. Он стоял чуть сбоку, напряженный как струна.

Честно говоря, лучше бы старлей конкретно сейчас ничего подобного не говорил. Котов медленно повернул голову к Мишке, посмотрел на него так, что даже в темноте я почувствовал, насколько сильно злится Андрей Петрович.

— Ты знал? — капитан, похоже, реально нас обоих пристрелит.

— Догадывался сначала, — хмуро ответил старлей. — А после того, как мы Мельникова убили, Алексей все рассказал. Командир, вы сами подумайте! Соколов же всё это время вытягивал нашу группу. Он улики видел там, где мы слепыми котятами тыкались. Экспертизы эти его, выводы… Да ни в одном институте такому не учат! Он профессионал, командир. Чистой воды профессионал. И будь лейтенант предателем, разве добились бы мы тех результатов, что у нас имеются? Вспомните. Сначала поезд спасли. Тот, что командующего фронтом. Потом генерала Казакова. Мельникова раскрыли. До Воронова добрались. Так-то, если по полочкам разложить, все это было сделано только с помощью нашего лейтенанта. Не предатель он, Андрей Петрович. Зуб даю! Слово свое! Вы же меня знаете.

Капитан молчал несколько долгих секунд. Я слышал его тяжелое дыхание. В голове Котова сейчас со скрипом проворачивались шестеренки, сопоставлялись факты. Странности моего поведения, необычные для простого шифровальщика навыки, все те удачные и неудачные эпизоды, которые у нас были. Криво, жестко, но картинка более-менее должна сложиться. Иначе мне трындец.

— Хорошо, — Котов медленно опустил пистолет, в кобуру убирать не стал. — Допустим, я поверил. Но ответь мне на один вопрос, лейтенант, или кто ты там по званию… Если Пророк жив, значит, шифры уже сейчас могут быть у немцев. А мы стоим в лесу с избитым до полусмерти майором на руках. Теперь-то что?

— Не факт, что у немцев, — возразил я. — Пророку нужно время, чтобы перейти линию фронта. Или время, чтобы передать информацию по рации.

Котов сунул пистолет в кобуру, сделал шаг ко мне, сгреб за грудки, посмотрел прямо в глаза.

— Значит так, Соколов. Здесь и сейчас ты — лейтенант моей группы. Еще раз солжешь или утаишь информацию — я тебя лично расстреляю. Без суда. Понял меня? Секретная информация для вышестоящих чинов — на здоровье. Но у нас тут посерьезнее дело. Есть выживший предатель и есть его подельник в Ставке. Вот с этим мы разберемся. А дальше…Дальше посмотрим.

— Понял, Андрей Петрович.

— Теперь слушайте оба. Официальная версия, — Котов мрачно, исподлобья глянул на меня, потом на Карася. — Мы шли по следу. Обнаружили лесосеку и Савельева. Портфель враг забрал с собой. Никаких цифр на столе. Никакого выжившего Воронова. Савельев спасен. Точка.

— Андрей Петрович, — я с трудом сдержал вздох облегчения. — Мы вряд ли долго сможем скрывать правду.

— А долго и не придется. Найти Воронова надо очень быстро. Найти и предъявить комиссии, — отрезал Котов. — Пока выиграем время. Если мы скажем, что Пророк жив, нас арестуют прямо во дворе Управления, расследованием займется тот же самый Литвин. А он уже уже доказал свою полную профнепригодность. Полковнику надо отчитаться в Москву о быстро проделанной работе. И все.

— Согласен, — кивнул Мишка, в его голосе прорезались знакомые блатные интонации. — Порвем гниду. За всё спросим.

— В машину, — скомандовал Котов. — Время поджимает.

Глава 2

В Свободу мы въехали уже ближе к полуночи. Первая точка остановки — госпиталь. Учитывая состояние офицера Генштаба, который дышал слишком громко и слишком часто, это был самый разумный шаг. Сначала надо разобраться с раненным, а потом мчать в Управление. А то, пока будем бегать по инстанциям и докладывать начальству, основательно избитый майор просто склеит ласты прямо в кузове.

— Я тут подумал, лейтенант, — тихо высказался Карась, осторожно поглядывая в сторону бойца комендантского взвода, который сидел рядом с нами, но упорно делал вид, будто не обращает внимания на разговоры старших по званию, — Савельев видел того, кто все это организовал. Однозначно запомнил приметы.

— Так… И? — я вынырнул из своих нерадостных размышлений, пытаясь понять, к чему ведет старлей.

А размышления реально были нерадостные. Чертов шизик упорно не шел из головы, что, в принципе, вполне понятно. Никак не могу уловить логику его действий. Сначала думал, главная цель — сорвать Курское наступление. Сейчас не уверен. Колокол еще этот чертов. На хрена он тут? Что задумал Крестовский на самом деле?

Еще, конечно, волновал вопрос — как долго смогу водить за нос Котова? Капитан вроде бы повелся на мою версию о спецзадании, но считать Андрея Петровича идиотом — рискованно. Если мы не разберемся с Крестовским в ближайшее время, у контрразведчика с опытом могут появиться дополнительные вопросы.

— Что «и»? — тихонько хмыкнул Карасев, — Как только заговорит, сразу опишет Воронова. Думаешь, Литвин два и два не сложит? Мы тут убились доказывать, что Пророк мертв, а он окажется живее всех живых. Вот это фокус.

— Ты вот о чем…— Я усмехнулся, покачал головой.

Естественно о подобной перспективе мне тоже думалось по дороге. Опишет. Когда придет в себя. Вот только не факт, что его тоже особо будут слушать. Так-то первым делом Савельева хорошенько самого тряхнут на предмет предательства. Ну и потом, Котов прав. До этого момента нам кровь из носу надо найти шизика. Когда гнида будет в наших руках, уже ничего не испортит триумфа.

Я хотел ответить Мишке, но в этот момент машина остановилась. Сержант комендатуры завозился, закряхтел, встал на ноги. Продолжать и дальше вести в его присутствии разговоры подобного толка, даже шепотом, — рискованно. Да и Котов уже выбрался из кабины.

— Врача ко мне! Живо! — рявкнул Андрей Петрович на весь двор.

Суета поднялась знатная. Взметались курившие на улице санитары, забегал персонал. Через пару минут на крыльцо выскочил доктор Тимошин — практически мой личный эскулап. Он замер рядом с «полуторкой», посмотрел на Савельева, многозначительно что-то промычал. Видимо, это можно расценивать как первичный осмотр. И результат совсем не утешительный.

— В операционную его, быстро! — скомандовал военврач санитарам. Затем бросил быстрый взгляд на меня. — О, лейтенант. Рад приветствовать. Поздравляю, паршиво выглядите. Так понимаю, вас сегодня можно ждать на перевязку пораньше? До утра рекомендую не затягивать. Лицо бледное как мел, испарина, плечо перекошено. Рану растревожили, так ведь? Кровит?

— Есть такое, доктор, — согласился я.

— Вот и прекрасно, — заявил Тимошин, а затем, как ни в чем не бывало, снова уставился на Савельева.

Нравится мне этот медицинский юмор. Товарища военврача веселит мое хреновое состояние. Ну или у них нарисовался очередной спор с коллегами.

— Жить будет? — хмуро спросил Котов.

— Кто? Ваш лейтенант? — искренне удивился доктор, — Конечно будет. Но не факт, что долго и не факт что в полной боевой комплектации.

— Да нет, товарищ хирург, я о майоре, — Андрей Петрович кивнул на Савельева.

— Ааааа… Вы об этом. Если внутренние органы целы — поднимем на ноги. Ребра точно сломаны, зрачки ни на что не реагируют… Гарантировать ничего не могу, товарищ капитан, но сделаю всё, что в моих силах.

Тимошин развернулся и побежал вслед за санитарами, которые потащили носилки в госпиталь.

Котов закурил, подумал несколько секунд, затем позвал Сидорчука и бойца, который прибыл с нами.

— Значит так… Оба остаетесь здесь. От раненного не отходить ни на шаг. Охранять как зеницу ока. Внутрь пускать только Тимошина. Если кто посторонний сунется, даже с генеральскими погонами или мандатами из Москвы — стрелять на поражение. Ясно? До моего личного распоряжения.

— Есть! — кивнул Ильич без лишних уточнений.

Он тут же нырнул в кабину, вытащил свою винтовку и направился ко входу в госпиталь. Молоденький сержант двинулся вслед за Сидорчуком.

— Машину оставляем здесь, — скомандовал капитан, бросив взгляд на нашу изгвазданную в грязи «полуторку». — Карасев, Соколов — за мной. До Управления минут пять-семь ходу. Бегом!

Спорить никто не стал. Мы сорвались с места и рванули прямо по темной улице.

Бежать трусцой с растревоженным плечом — то еще удовольствие. Рана отдавалась тупой, дергающей болью при каждом шаге, но я стискивал зубы и старался не отставать от Котова с Карасем. В итоге оказались мы возле Управления гораздо быстрее, чем прикидывал капитан.

Внутренний двор бывшей школы напоминал растревоженный муравейник, в который с размаху сунули палку да еще и провернули пару раз для верности. Десятки машин, снующие туда-сюда вооруженные бойцы комендантских взводов, рычание моторов, резкие команды, перекрывающие гул. В общем, рабочая обстановка. Только еще ощутимо сдобренная тревогой и ожиданием.

Стоило нам остановиться напротив входа, в нашу сторону тут же двинулись двое.

Впереди вышагивал Белов. Лицо Никиты Львовича было землистого цвета, с глубокими тенями под глазами. Генерал по-моему готовился похоронить свою последнюю нервную клетку.

А вот семенящий рядом с ним полковник Литвин, напротив, выглядел подозрительно спокойным. Желтушный всеми силами изображал на лице скорбь и праведный гнев, но в его взгляде, который он упорно пытался спрятать, я заметил торжество. Думаю, Литвин по нашим не самым счастливым лицам и отсутствию Савельева сообразил, что все пошло куда-то не туда. Возможно даже подумал — Савельев мертв.

— Докладывайте, Котов! — с ходу начал Белов, не дожидаясь, пока мы выстроимся по уставу. — Где майор? Где диверсант? И самое главное — где документы⁈

Андрей Петрович вытянулся по стойке смирно, приложил руку к козырьку.

— Товарищ генерал-майор, доклад по результатам поисковых мероприятий. Группа вышла на лежку противника в районе заброшенной лесосеки. Майор Савельев обнаружен живым, но со следами жестоких побоев. Находится в бессознательном состоянии. По пути следования нами было принято решение экстренно доставить его в госпиталь. Майор передан медицинской службе, выставлен вооруженный пост из двух человек.

— Да к черту майора! — вмешался Литвин, хотя это было вопиющим нарушением субординации. Похоже, фанатичное желание повесить всех собак на нас и заодно спасти свою шкуру, напрочь отбили у него остатки уставного такта, — Портфель где, капитан⁈ Коды где?

Белов недовольно поморщился из-за столь откровенной наглости полковника, но промолчал. От ответа Котова зависело слишком многое. Если не все. Поэтому Никита Львович предпочел проигнорировать хамство ниже стоящего по званию. Но при этом быстрый взгляд в сторону Желтушного я, например, все же заметил и оценил. Думаю, когда комиссия вернется в Москву, Литвину придется многое объяснить. И объяснения эти будет слушать далеко не Белов.

А вообще, за минувшие несколько дней я пришел к выводу, что товарищ отца Соколова — вполне нормальный мужик. Возможно, это его и погубит. Хороший человек не всегда хороший командир, а хороший командир — как правило редко бывает хорошим человеком.

— Диверсант успел скрыться до нашего прибытия, — Котов даже глазом не моргнул. Он продолжал смотреть исключительно на Белова,— Портфель с шифрами и кодовыми таблицами противник забрал с собой. Осмотр места происшествия результатов не дал. Никаких следов, указывающих на направление отхода, в связи с погодными условиями и темным временем суток, обнаружить не удалось.

Повисла тишина. Белов сделал шаг назад, тяжело оперся рукой о дерево, стоявшее рядом. Я бы сказал, что в этот момент у него почва ушла из-под ног, но тут не до литературных оборотов. На самом деле думаю, у Никиты Львовича реально прихватило сердце. Он как-то тревожно потянулся к воротнику кителя, несколько раз хапнул ртом воздух.

— Товарищ генерал-майор, — Андрей Петрович с тревогой посмотрел на Белова, — Воды, может?

Никита Львович отрицательно качнул головой. Мол, какая, к чертовой матери, вода. Яду дайте.

— Упустили… — с налетом театральной патетики протянул Литвин И тут же сорвался на крик: — Вы понимаете, что наделали⁈ Это трибунал! Это расстрел! Товарищ генерал-майор! — он обернулся к Белову. — Требую немедленного ареста всей группы! Я еще днем говорил, дело здесь нечисто. Уверен, они специально тянули время в лесу, чтобы дать убийце уйти! Это саботаж!

— Уймитесь, Литвин, — поморщился Белов, одной рукой расстегивая верхнюю пуговицу. — Какой саботаж? Савельева живым вытащили…

И тут в моей голове щелкнуло. Я вдруг понял, как можно даже эту поганую ситуацию использовать сейчас во благо себе. Во благо нашей группы, чтобы хоть какое-то время нас никто не дергал и мы спокойно разобрались с шизиком.

Вышел из-за спины Андрея Петровича, шагнул к Белову.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал-майор! — говорил спокойно, как человек, уверенный в своей правоте.

Никита Львович нахмурился. В его взгляде отчетливо мелькнуло волнение. Он словно молча советовал мне не лезть на рожон. Нет уж. Такую возможность я не собираюсь упускать. Истеричный Литвин сам дал ее в руки. У меня, кстати, к Желтушному тоже имеются вопросики. Слишком уж он настойчиво тычет пальцем в нашу строну. Прямо подозрительно.

— Никакого саботажа со стороны группы не было, товарищ генерал-майор. Была четкая, отлаженная работа по следам, которые диверсант оставил, — я смотрел прямо на Белова,— Позвольте обратить ваше внимание на один важный факт. Операция по захвату Савельева планировалась не в полях, где работает наша группа. Она планировалась в кабинетах.

Стоило мне произнести последнюю фразу, Карась стоявший рядом, тихо, но очень выразительно хмыкнул. Это был «хмык» полнейшей поддержки.

— Что ты несешь, лейтенант⁈ — взвился Желтушный,— Какие кабинеты⁈

— Не знаю, товарищ полковник, — Я повернулся к Литвину, — Московские, наверное. Диверсант, который брал Савельева, действовал максимально точно. Он знал время прибытия. Напомню, что эта информация, как и статус офицера Генштаба, здесь, в Ставке, была известна только если командующему фронтом. Кроме того, диверсант знал, что именно везет майор Савельев. Такое невозможно высмотреть в бинокль из кустов. Утечка произошла до того, как секретоноситель покинул Москву. И произошла она в Москве. Странная закономерность. Как только к нам в Ставку начали ездить комиссии, предатели повалили со всех щелей. Сначала майор Мельников. Он же ваш коллега. Верно? Потом вылез Воронов. Следом приезжаете вы и что мы получаем? Очередную диверсию.

Это, конечно, был очень рисковый шаг с моей стороны. По сути я открытым текстом обвинил полковника в причастности к работе диверсантов. Но…Чуйка, а я ей привык доверять, настойчиво шептала, что заткнуть Желтушного можно только так. Страхом. Чтобы он начал заморачиваться не попытками загасить группу Котова, а искренним желанием отмазать свою задницу.

— Ты… — У Литвина так смешно вытянулось лицо, что я еле-еле сдержал ухмылку, — Ты, лейтенант, смеешь обвинять комиссию…

— Никак нет, товарищ полковник, — Я с искренним выражением дебиловатой глупости уставился на Литвина, — Исключительно констатирую факты. Давайте вспомним хронологию. Приезжает первая московская комиссия. И вместе с ней в штабе фронта появляется майор Мельников. Который оказывается предателем и агентом Абвера. Мы его ликвидируем. Приезжает вторая московская комиссия… И у нас прямо из-под носа уводят секретные коды Генерального штаба. Удивительное совпадение, не находите? Может, хватит искать виноватых среди тех, кто по уши в грязи ползает под пулями, и пора проверить тех, кто громче всех кричит о трибуналах, имея при этом доступ к секретной документации?

Тут даже Котов прихренел. А уж он от меня чего только не видел.

— Соколов…— начал было Андрей Петрович, однако, закончить ему не дали.

— А лейтенант-то дело говорит. Поспорить сложно.

Голос раздался прямо за нашими спинами. Негромкий. Но я его, к примеру, сразу узнал. Встречаться мне с этим человеком приходилось лишь единожды, как только попал в Управление, однако характерные басовитые нотки запомнились очень хорошо.

Все присутствующие резко обернулись и вытянулись в струнку. Даже Белов.

Рядом с нашей дружной компанией стоял Александр Иванович Вадис. Начальник Управления СМЕРШ Центрального фронта. Хозяин этой территории. Жесткий и крутой мужик, который, по слухам, любых московских проверяющих терпеть не может. Считает бездарями, не желающими воевать. Думаю, именно по этой причине с первого дня появления комиссии Вадис старался с ними не пересекаться без необходимости. Чтобы к черту не послать.

Литвин мгновенно сдулся, словно лопнувший воздушный шарик.

— Товарищ генерал-майор… — начал было он.

— Вы, полковник, — Вадис небрежно ткнул пальцем в сторону остолбеневшего Литвина, — Рот бы свой прикрыли. Еще один вопль про трибунал, и я вас самого в подвал отправлю. За истерику и паникерство. У нас тут не Большой театр, чтобы сцены разыгрывать. В последние сутки только вас и слышно на все Управление. То в одном углу орете, то в другом. Нет сил больше делать вид, будто я этого не слышу.

Желтушный судорожно сглотнул, лицо его приобрело землистый оттенок. Спорить с Вадисом на его территории было сродни самоубийству.

Московская комиссия — это, конечно, грозно. У них мандаты, полномочия и связи. Но вся их власть — бумажная, кабинетная. А Вадис здесь — царь, бог и воинский начальник в одном лице. За его спиной реальная сила. Тысячи вооруженных оперов, заградотряды, комендантские взводы и следственные изоляторы. Он подчиняется напрямую только двум людям — Абакумову в Москве и командующему фронтом Рокоссовскому здесь. Захочет Александр Иванович прямо сейчас шлепнуть на зарвавшегося полковника клеймо паникера, саботажника или пособника диверсантов — кинет в подвал, и ни одна собака пикнуть не посмеет. До столицы с ее покровителями далеко, а расстрельная стенка — вот она, в тридцати метрах за углом.

Вадис перевел тяжелый взгляд на Белова. Тон его чуть изменился, перестал быть откровенно грозным, но раздражение в голосе никуда не делось…

— Никита, мы с тобой не первый год знакомы, — негромко произнес начальник фронтового СМЕРШа. — Я в работу твоей комиссии принципиально не лезу. Знаю, что ты человек ответственный, с головой на плечах. Думал, сами тут разберетесь тихо-мирно. А что по итогу вижу? Твои столичные полковники мне боевых оперативников с ходу в предатели записывают?

Белов тяжело вздохнул, отвел взгляд. Ему явно было стыдно за поведение подчиненного, но и возразить он не мог. Сказано все по делу.

— И кого записывают? — Вадис повысил голос, кивнул на нашу троицу. — Группу, которая спасла самого Рокоссовского от подрыва в поезде? Которая генерала Казакова из-под носа у диверсантов живым вытащила? У тебя, Никита, подчиненные совсем соображать перестали? А может, товарищу полковнику, — Александр Иванович перевел тяжелый, немигающий взгляд на Литвина, — Может, ему пора сменить погоны и место службы? Переведем в пехоту, в окопы, под пули. Глядишь, там быстро научат, как к фронтовикам нужно относиться.

Желтушный втянул голову в плечи так, что, казалось, она сейчас буквально всосется в остальное тело.

Вадис тем временем переключился на Котова.

— Группе объявляю благодарность за спасение офицера связи. Привезли живого — это хорошо. Врага упустили — плохо. Но лейтенант абсолютно прав, диверсант шел по наводке. С этим мы будем разбираться отдельно. Очень тщательно разбираться. С каждым, кто имел хотя бы отдаленное отношение к ситуации.

Начальник фронтового СМЕРШа многозначительно посмотрел на потеющего Литвина. У полковника не просто перекосило лицо от этого взгляда. Он готов был провалиться сквозь землю, лишь бы оказаться подальше от Вадиса и от Ставки.

— Александр Иванович, — подал голос Белов, — Но шифры… Они попадут к немцам…

— Уже попали, Никита Львович. Если этот ваш неуловимый диверсант не идиот, они уже у немцев, — Вадис достал из кармана галифе папиросу, чиркнул спичкой. — Только толку от них фашистам теперь — как от козла молока.

Мы с Котовым переглянулись. Александр Иванович затянулся, выпустил струю дыма в ночное небо.

— Как только поступил сигнал о пропаже машины Савельева, я лично доложил командующему фронтом Константину Константиновичу Рокоссовскому. Решение принято мгновенно. Фронт переведен на резервные таблицы связи. Старые частоты и шифры аннулированы почти два часа назад. Приказы дублируются проводной связью и конными вестовыми. На всех дорогах выставлены заградотряды НКГБ. Режим полной изоляции. Так что эти украденные коды теперь — просто набор бесполезных цифр.

Вадис еще продолжал говорить, а у меня внутри что-то екнуло. Он ведь прав! На кой черт шизику коды? Крестовский изначально понимал, все руководство Ставки в критической ситуации будет действовать соответственно инструкции. Не мог не понимать. Он знал, что все шифры обнуляться. А значит — что? Нас снова пытаются водить за нос? Меня пытаются водить за нос. Опять дымовая завеса, за которой шизик планирует что-то гораздо более важное?

— Группе отдыхать. Котов, жду вас у себя через час с подробным письменным рапортом, — скомандовал Вадис. — Никита Львович, пойдемте к связистам. Надо проконтролировать процесс перехода. А вы, товарищ Литвин, посидите пока в своем кабинете. Подумайте над словами лейтенанта. Охрана! Проводите полковника.

Это был даже не щелчок по носу. Это был полный, стопроцентный нокаут. Двое автоматчиков комендантского взвода тут же пристроились по бокам от Желтушного, и тот, опустив плечи, побрел в сторону здания.

Глава 3

У нас был ровно час, чтобы отчитаться о случившемся и подать рапорты Вадису. Поэтому, не тратя время зря, мы дружно рванули в оперативную комнату и с ходу взялись за писанину. Скрипеть перьями приходилось очень бодро. Генерал обозначил время, к которому должны явиться к нему в кабинет. Тут — как хочешь, но успевай.

Света единственной тусклой лампочки едва хватало, чтобы разобрать строчки на серой, рыхлой бумаге.

Котов, как всегда, глухо матерился сквозь зубы. Его ненависть к канцелярской работе перекрывала сейчас всю ситуацию в целом. Он то и дело макал перо в чернильницу, с таким остервенением, будто пытался проткнуть дно стеклянного пузырька. Вымарывал целые абзацы и начинал заново.

— … в квадрате заброшенной лесосеки… Тьфу, пропади ты пропадом! — бубнил командир, яростно царапая бумагу. — … обнаружен в бессознательном состоянии со следами множественных физических воздействий… Да кто эти формуляры придумывает? Вредители штабные. Надо писать прямо, конкретно — морду в кровавое месиво человеку превратили.

Андрей Петрович раздраженно зачеркнул написанное. Макнул перо, посадил на край бланка жирную кляксу, выматерился.

— … ввиду сложных погодных условий и темного времени суток преследование противника не увенчалось… Не увенчалось! Хрен нам на нос и на воротник. Не увенчалось… Ушел гнида с портфелем, пока мы грязь месили!

Карасев расположился напротив. Старлей высунул кончик языка от усердия и старательно выводил каллиграфические буквы. В отличие от Котова, Мишка трудился над отчетом молча.

Я тоже писал рапорт. Старался, чтобы строчки выходили ровные, но они предательски ползли вниз. Плечо дергало тупой, пульсирующей болью, отдающей в ключицу при каждом движении кисти. На лбу выступила холодная испарина.

Мозг, вопреки физической измотанности, продолжал активно перерабатывать информацию. События последних суток крутились в голове бесконечной каруселью, но отдельные элементы этой картины никак не желали вставать на свои места. Зачем Шизику нерабочие коды? Вопрос на миллион.

Внезапно дверь распахнулась, без стука. В кабинет стремительным шагом вошел майор Назаров.

Котов мгновенно бросил ручку, отодвинул стул, начал подниматься. Мы с Карасевым последовали его примеру.

— Сидеть, — отрывисто скомандовал Сергей Ильич, падая на свободный табурет. Выудил из кармана папиросы, закурил. — Ну что, орлы. Александр Иванович осадил столичных гостей. Аж на душе хорошо стало…

Назаров с наслаждением выпустил густую струю дыма в потолок.

— Товарищ майор, — Котов с усмешкой посмотрел на начальника отдела, — Разрешите спросить. Это вы наше руководство подключили?

Сергей Ильич еще несколько раз затянулся, хитро глянул на капитана.

— А ты как думаешь, Андрей Петрович?

— Думаю, так и есть.

— Верно! — майор стукнул кулаком по столу, — У нас тут война, враг со всех щелей лезет, а какой-то московский хлыщ, который фрицев и в бинокль не видал, будет моих оперативников под трибунал пихать. К стенке-то всех поставить можно. Дело недолгое. А фашистов кто будет бить? Пушкин?

Майор резко замолчал и посмотрел на стену комнаты. Там, будто по заказу, висели портреты литературных классиков. В том числе — упомянутый Александр Сергеевич. Похоже, раньше в оперативной комнате был кабинет русского языка.

Несколько секунд мы дружно пялились на светило русской поэзии. Затем снова повернулись к Назарову.

— Литвина отправляют в Москву, — сообщил он настолько довольным голосом, что это даже было как-то неприлично. — Вадис принял окончательное решение. Наш горластый полковник завтра утром отбывает прямиком в столицу. С почетным эскортом и вооруженным конвоем. Повезет промежуточный отчет о работе комиссии.

— Выперли-таки? — Карась не удержался от мстительной усмешки.

— Доверили важное поручение, Миша, — поправил его Назаров. — Причем обставили все так грамотно, что тот даже пикнуть не посмел. Поедет в столицу с уже имеющимися данными по расследованию. Доставит предварительный отчет руководству ГУКР. Подальше от передовой, поближе к начальственным кабинетам. Вадис решил разом убить двух зайцев: и от паникера избавиться, и высокому руководству кость бросить.

Котов нахмурился, отодвинул исписанный лист.

— Кость? О чем вы, Сергей Ильич? С какими данными он поедет? У нас из результативной работы только показания свидетелей да несколько фактов, подтверждающих предательство Мельникова.

— Не прибедняйся, Андрей Петрович, — Назаров перевел взгляд на массивный железный сейф. — У нас есть кое-что посерьезнее. Те самые бумаги. Чертежи и схемы, которые вы изъяли в Воронеже.

У меня внутри все резко сжалось до маленького ледяного комочка. Твою мать! Уже? Думал, как минимум есть несколько дней, чтобы решить вопрос с Колоколом.

— Я отчитался Александру Ивановичу о найденных схемах. Он приказал передать весь пакет документов генералу Белову прямо сегодня ночью, включая чертежи, — продолжал майор. — Никита Львович их изучит, опечатает в спецхран и передаст Литвину. Завтра утром эта макулатура уедет на Лубянку. Там, в закрытых НИИ при наркомате, сидят умники. Вот пусть академики и разбираются, что за вундерваффе немцы собирались строить. Для Белова это шикарный трофей. Найдены секретные технические разработки противника. И волки сыты, и овцы целы.

— Толково, — кивнул Котов, соглашаясь с логикой начальства. — Значит, снимаем с себя ответственность за эти ребусы. Пусть голова болит у столичных инженеров.

— Именно, — Назаров поднялся, стряхнул пепел мимо пепельницы. — Заканчивай с писаниной, Андрей. Бери черновики рапортов, доставай все документы из сейфа и дуй ко мне. Белов скоро подойдет. Сдадим бумаги по описи, оформим акт передачи, и пусть Литвин катится с ними хоть к дьяволу в пекло.

— Понял, Сергей Ильич. Пять минут, — Котов вытащил из-под гимнастерки шнурок с ключом.

— Жду, — майор развернулся и вышел в коридор, оставив нас переваривать услышанное.

Капитан торопливо пробежал глазами свой рапорт, поставил размашистую подпись. Подошел к железному ящику. Два оборота ключа — тяжелая дверца со скрипом отворилась. Котов извлек схемы Колокола, сунул их под мышку, захватил со стола листы.

— Дописывайте, — бросил он нам с Карасем. — Я к Назарову. Сдам эти бумаги и вернусь. Без меня никуда не расходиться.

Дверь за Котовым закрылась.

Я откинулся на спинку стула. Замер, таращась на сейф.

Перьевая ручка Карасева монотонно скребла по листу. Мишка снова приступил к отчету. Но этот неприятный звук ушел куда-то на задний план. Стал фоном. В моей голове запустилась обратная перемотка событий. Детали, казавшиеся разрозненными, начали цепляться друг за друга зубьями невидимого механизма.

Зачем Крестовскому воровать шифры?

Любой желторотый курсант знает алгоритм действий при компрометации связи. Протоколы меняются немедленно. Фронт переходит на резервные частоты. Пророк, обладая знаниями из двадцать первого века, изучил архивы вдоль и поперек. Уж он-то советские военные инструкции понимает превосходно.

Следовательно, кража кодов — фальшивка. Громкий хлопок, который заставил охрану моргнуть и отвернуться.

Что произошло сразу после исчезновения Савельева? Вадис резво взялся спасать координацию войск. Возникла суматоха. На фоне хаоса комиссия из Центра оказалась в крайне унизительном положении. Они приехали выявлять врагов, но прозевали вражеского агента у себя под носом. По факту — допустили утечку стратегической информации.

За подобный провал по головке не гладят. Возвращаться на Лубянку с пустыми руками — равносильно самоубийству.

Требовалось оправдание. Трофей, способный перевесить потерю шифров. Грандиозный успех, который можно кинуть на стол начальству, выторговав себе прощение.

Чертежи! Вот он, тот самый аргумент.

Белов, спасая репутацию своего ведомства, ухватится за документы мертвой хваткой. Опечатанная папка станет для московской комиссии спасательным кругом. Литвин лично повезет технологии будущего в столицу, обнимая портфель обеими руками.

Я не удержался и тихонько хохотнул вслух. Не потому что сама ситуация веселая. Думаю, это нервное.

Чертов шизик решил использовать комиссию как доставщика пиццы. Очень опасной пиццы. Он заставил систему работать на себя. Что может быть надежнее в качестве «голубиной почты», чем полковник ГУКР? Литвин доставит схему Колокола в Москву быстро и супернадежно. Более того, чтобы отвлечь внимание о провала в работе комиссии, максимально поднимет шум вокруг добытых чертежей. Соответственно, маховик закрутится моментально.

Черт… Если схемы уедут из Свободы, думаю, работу с Колоколом начнут прям в тот же день, как только они попадут в Москву. Вот тебе и ответ. На хрен шизику не нужны эти коды. Ему была нужна сама ситуация, чтобы заставить руководство СМЕРШ действовать определенным образом.

— Миша, — я посмотрел на Карасева, который заканчивал очередной абзац своего отчета, — Пойдем-ка на улицу, перекурим.

Карась оторвался от рапорта. Посмотрел на мое бледное лицо, на свежую испарину. Чуйка старлея сработала мгновенно. Он понял, дело не в перекуре. Так-то ничто не мешает нам дымить прямо в комнате. Случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Идем, — коротко кивнул Карасев.

Мы вышли во внутренний двор Управления. Я промаршировал до самого дальнего угла, под крону старой липы.

Карасев достал мятую пачку «Беломора», выудил две папиросы. Протянул одну мне, чиркнул спичкой, пряча пламя в ладонях.

— Вываливай, лейтенант. У тебя рожа такая, будто ты самого Гитлера увидел. Что стряслось?

Я глубоко затянулся, тут же закашлялся. Едкий дым обжег легкие, помогая сосредоточиться.

— Нам нужно выкрасть чертежи, Миша. Эти бумаги не должны уехать завтра в Москву с Литвиным.

Карась замер. Папироса застыла в миллиметре от его губ. Он смотрел на меня так, словно я сообщил ему, что земля плоская и стоит на трех слонах.

— Ты совсем рехнулся? — спокойно поинтересовался старлей, хотя, судя по выражению Мишкиного лица, ему было очень неспокойно, — Уничтожить схемы, найденные у врага⁈ За это к стенке поставят без разговоров! Трибунал, Соколов! Расстрел!

— Поставят, согласился я, — Если поймают. Но выбора нет.

— Да пошел ты! — Мишка зло сплюнул под ноги. — Я на этот блудняк не подпишусь. Ты свою игру ведешь. У тебя за спиной Судоплатов и Абакумов. А мне жить охота. Да и крысятничать тоже не буду. Котов за меня поручился, из дерьма вытащил. А ты предлагаешь его под монастырь подвести? Ищи другого дурака.

Карась резко развернулся, намереваясь уйти обратно в здание.

Я шагнул наискосок, перегораживая ему дорогу.

— Да погоди ты. Голову включи, оперативник. Никто Андрея Петровича подставлять не собирается. Раскинь мозгами. Котов сейчас у Назарова. Сдает чертежи вместе с прошлыми отчетами по всей форме. Опись, подписи, передача с рук на руки.

— И что? — огрызнулся старлей.

— А то. Генерал Белов эти документы изучит, упакует и сургучной печатью шлепнет. После чего передаст папку Литвину, который распишется в получении. Все. С этого момента бумаги официально находятся у московского проверяющего. Андрей Петрович к ним больше не имеет отношения. За сохранность груза отвечает лично полковник Литвин. Если немецкие схемы бесследно исчезнут, вопросы будут только к Литвину.

Мишка шумно выдохнул. Его физиономия выглядела уже не столько категорично. Но при этом, старлей пока не понимал, на кой черт мне дались бумаги, найденные в Воронеже.

— Миша, вспомни свою прошлую жизнь, — начал я с другой стороны.

— Ну ты даешь, лейтенант, — Карась покачал головой и усмехнулся, — Вспомни… Наоборот, стараюсь про нее забыть.

— Нет, погоди. Дослушай. Представь картину. Идет фраер по рынку. Из заднего кармана брюк торчит жирный, набитый купюрами лопатник. Прямо напоказ выпирает. Ты полезешь за этим кошельком?

Карась нахмурился.

— Только полный кретин полезет. Это подстава. Ловля на живца. Легавые так работают. Или чужие щипачи поляну чистят. Кошелек специально светит, чтобы дурака на горячем взять.

— Вот именно!— я подался вперед. — Воронов подкинул нам ключ от тайника. Оставил лопатник торчать из кармана! Он хотел, чтобы мы нашли эти чертежи. И Котов клюнул. Андрей Петрович нашел вещдок — спрятал в сейф. Зарегистрировал. Сейчас он передаст их Назарову, а тот — Белову.

Старлей напрягся. Он слушал внимательно, ловил каждое слово.

— А теперь подумай, что будет дальше, — я продолжил давить фактами, выстраивал для Карася понятную схему. — Бумаги приедут в Москву. Литвин сдаст их в закрытый НИИ. Начнется работа. И тут возникает вопрос. Зачем фрицам руками Воронова передавать схемы какой-то приблуды? А что, если это опасная для Союза вещь? Что, если это какая-то особая бомба замедленного действия. Сам знаешь, как быстро все делается в кабинетах, если надо показать результат. Месяц-два и проект вполне может заработать. А потом, к примеру, эта хреновина взорвется и разнесет половину Москвы на запчасти. Вместе с руководством партии.

— Твою мать… — произнес Мишка вслух, в его взгляде появилось сомнение. — Есть, лейтенант, в твоих словах толк…

— Нам надо выкрасть чертежи и уничтожить их, — категорично заявил я, — Ну или, как минимум, спрятать. Показать тому, кто разбирается, а потом думать, что с этим делать. В идеале — передать моему руководству. Уж они-то точно выяснят, что к чему. Но сделать это официально, как понимаешь, не могу.

Конечно, насчет «показать» я знатно привирал. Как и насчет руководства. Чего там показывать? И так знаю, что за приблуда изображена на схемах. Однако для Карасева мои доводы должны звучать логично.

Старлей молчал несколько минут, оценивая предложенную авантюру. Воровской ум прикидывал все риски. Я терпеливо ждал. От решения Карася слишком многое зависит. Давить нельзя.

— Где комиссию на постой определили? Знаешь? — спросил, наконец, Мишка.

— В гостевом флигеле. Второй этаж.

— Гиблое дело, — Карась поморщился. — У двери часовой торчит. Плюс по коридору пара бойцов из комендантского взвода топчется. Полезем через окно — двор просматривается. Одно неверное движение, и всадят пулю прямо в задницу. А потом еще объяснять придется, какого черта мы там забыли. Нет, не катит. Да и вообще…Если документы пропадут в Свободе… Вадис весь штаб перевернет. Нужно сделать так, чтобы Литвин только в Москве хватился.

— Значит, изымать будем в пути, — категорично заявил я. — В поезде.

Старлей прищурился, оценивая перспективу.

— В вагоне суеты меньше, зато контроль жестче, — Мишка потер небритый подбородок. — Отдельное купе в литерном составе. Охрана под дверью. Просто так не зайдешь.

— Справишься?

— Обижаешь, — Карась усмехнулся, однако тут же помрачнел. — Другая проблема вырисовывается — командир. Куда мы на полдня исчезнем?

— Посмотри на меня, — я развел руки в стороны.

Карасев окинул взглядом мою фигуру: бледное лицо, испарина на лбу.

— Краше в гроб кладут, — сделал он вполне ожидаемый вывод.

— Вот именно. Скажу, что утром отправлюсь на перевязку. Оттуда мы с тобой, с разрешения Котова, которое предварительно получим, двинем обратно на лесосеку. Надо при свете дня все осмотреть. Не мог Воронов совсем без следов уйти. Заодно прошерстим близлежащие деревни и хутора. Вот тебе, считай, весь день и ушел. Но из этого дня пару часов потратим на благое дело. Сделаем крюк через Золотухино. А к Тимошину заскочу прямо ночью.

Мишка щелкнул пальцами.

— Отлично, лейтенант. Говорю же, ушлый ты гражданин.

— Знаешь, что думаю… Главная задача — подменить чертежи. Изымать папку целиком нельзя. Литвин должен привезти в Москву сургучную печать Белова в сохранности.

— Лишняя суета, — отмахнулся Мишка, — Не надо подменять. Вытащим да и весе. С сургучом я разберусь. Внешне все будет выглядеть идеально. До столицы полковник в портфель не полезет, а когда спохватится… — Старлей усмехнулся, — Когда спохватится, будет уже поздно. И главное — хрен кто поймет, в какой момент документы исчезли. Конечно, Литвину за это грозит трибунал.

Карась посмотрел на меня с сомнением. Видимо, совесть, которая у него все же имеется, робко подала голос, намекая, что мы одним поступком испортим жизнь человеку.

— Миша, — ответил я на молчаливый вопрос Карася, — А по-другому никак не получится. Да, полковнику голову открутят. Но…с другой стороны, а если бы это не мы затеяли? Если бы реально враг хотел увести важные документы? Получится у нас — значит хрен на постном масле Литвин, а не полковник контрразведки. И нечего ему делать на этой должности. Расстрела, уверен, он избежит. Такие как Литвин живучие. Он бы нас, кстати, не пожалел. Сам знаешь. Вон как старался обвинить в предательстве. Как говорили древние римляне — кесарю кесарево.

Сговорившись, мы с Карасем быстро вернулись в оперативную комнату. Занялись снова писаниной. О предстоящем мероприятии вслух больше не говорили. Минут через двадцать в комнате появился Котов.

Капитан выглядел уставшим, однако во взгляде читалось облегчение. Он стянул фуражку, утер мокрый лоб.

— Всё. Сдал бумаги с рук на руки, — Андрей Петрович опустился на стул. — Белов лично каждую страницу просмотрел, сургучом пакет залил и печать тиснул.

— Во сколько товарищ Литвин отбывает? — небрежно поинтересовался Мишка, будто ради интереса.

— Рано. В шесть тридцать утра от Золотухино уходит состав на Москву. К нему цепляют спецвагон. Там столичный гость и поедет. А мы сможем выдохнуть.

Я отложил в сторону рапорт, демонстративно сморщился и тихо застонал.

Капитан нахмурился, разглядывая мою несчастную физиономию. Конкретно в данном случае симуляция физического истощения не требовала вообще актерских усилий. Боль реально накатывала волнами.

— Соколов, на тебе лица нет. Кровишь опять?

— Дергает, товарищ капитан, — выдавил сквозь зубы, поморщившись. — Наверное, снова рану растревожил.

Котов выругался вполголоса, поднялся со стула.

— Так, Карасев. Бери лейтенанта под белые ручки и дуйте отдыхать. Живо. Утром сразу в госпиталь. Пусть Тимошин посмотрит, перебинтует нормально.

— Есть дуть отдыхать, — козырнул Мишка, — Товарищ капитан, тут еще вот какое дело. Мы с Соколовым покумекали, пока вас не было. Надо на лесосеку вернуться. Воронов должен был наследить. Мы уже в темноте место изучали. Днем-то оно поудобнее будет. Что скажете?

— Что скажу… — Котов задумчиво почесал бровь. — Скажу, что молодцы. Идея годная. Эту гниду надо брать по горячим следам. Он, конечно, профессионал, но и мы не лаптем щи хлебаем. Я бы сам с вами рванул, да не выйдет. Вадис на восемь утра назначил экстренное совещание. Собирает всё руководство отделов и командиров опергрупп. Будет разбор полетов.

— Да мы и сами управимся, Андрей Петрович, — отозвался старлей, искренне глядя капитану в глаза. — Не сомневайтесь.

— Сомнений нет, что управитесь, — Котов усмехнулся, — Главное, чтобы не перестарались, как у вас обычно бывает.

Мы с Карасевым тактично промолчали в ответ.

Глава 4

Готовиться к поездке в Золотухино начали сразу, как только вышли из Управления. Мишка рванул к нашему блиндажу, чтобы быстро сварганить поздний ужин и собрать необходимое, а я отправился в госпиталь. Раненое плечо может подвести в самый неподходящий момент, значит нужно все обработать, перебинтоваться и, если повезет, выцыганить у Тимошина укол обезбола. По блату, так сказать. В конце концов, он на моем состоянии разжился как минимум папиросами и бутылкой коньяка.

Тимошин оказался на месте. Стоило мне войти в госпиталь, он тут же нарисовался в коридоре, будто поджидал за углом. К счастью, уже без группы заинтересованных товарищей. То ли спор на жизнь и здоровье лейтенанта Соколова утратил актуальность в силу живучести объекта спора, то ли остальные доктора были заняты.

Военврач размотал бинты, удивленно хмыкнул. Вопреки опасениям, все оказалось не так уж плохо. Молодой организм брал свое, рана один черт затягивалась и даже начала заживать.

— Знаешь, Соколов, — Высказался хирург, когда перевязка была закончена, — Не будь я коммунистом и медиком, сказал бы — чудо какое-то. Идешь на поправку вопреки всем законам логики, физики и анатомии.

Я воздержался от комментариев. Рано радоваться, пусть сначала окончательно все наладится.

А вот кое-что другое спросил. О состоянии Савельева. Мне упорно не давал покоя тот факт, что майор в своем бредовом состоянии упоминал не одного человека, а несколько. Раз уж я в госпитале, чем черт не шутит, вдруг удастся задать пару вопросов.

Тимошин тяжело вздохнул, вытер руки жестким полотенцем.

— Плох твой офицер Генштаба. Прооперировали сразу. Знатно его, конечно, отметелили. Разрыв селезенки, ребра сломаны. С почками тоже беда. Жить будет, если инфекция не добьет и сердце выдержит.

— Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас.

Хирург бросил полотенце в специальный таз и с абсолютно серьезным выражением лица заявил:

— А мне нужно, чтобы у Гитлера случился инфаркт. Прямо сейчас. Как думаешь, возможно?

— Не смешно, товарищ военврач.

— Правда? — Тимошин небрежно дернул плечом, — А я как раз думал, вместе посмеемся. Какое поговорить? С ума сошел? Он под морфием! В полубреду. Ничего внятного не скажет.

Я поднялся с табурета, подошел к хирургу.

— Пять минут, доктор. Это очень важно.

Он несколько секунд задумчиво пялился в одну точку, думал. Затем хмыкнул, посмотрел на меня.

— Вот чем вы мне, контрразведчики, нравитесь, так это упрямством. Правда, в основном этим же и бесите. Ты не отстанешь, да, Соколов?

— Не отстану, — совершенно честно ответил я, — Если вы мне сейчас не поможете, выйду на улицу и найду способ проникнуть внутрь через окно. А это снова напряжение, растревоженная рана, кровотечение. Вы, как доктор, не можете допустить такого.

— Вот чертяка…— тихо хохотнул Тимоши. — Ладно, идем. Только учти, если майор тебе и ответит, то его слова надо делить на двое. Состояние такое. Может путать явь с бредом.

Мы вышли в коридор. Нужная одиночная палата находилась в самом конце. Стоило нам приблизиться, дорогу перегородил тот самый сержант, который сторожил «полуторку» в лесу. Видимо, их с Сидорчуком еще не сменили. Правда, Ильича нигде не было видно. Может на перекур вышел.

— Стой! Не положено, — хмуро заявил боец.

— Так это посторонним не положено. А я был в группе, которая привезла раненного офицера. Забыл?

— Не положено, — упрямо повторил сержант, — Приказ капитана Котова: никого не пускать. Вход разрешен только товарищу военврачу Тимошину.

Я оглянулся на доктора. Тот стоял за моей спиной и с интересом наблюдал за происходящим. Мне кажется, его сложившаяся ситуация изрядно веселила.

— Отличная память, боец. — Я кивнул сержанту, а потом ткнул пальцем в хирурга, — Это кто?

Бедолага растерянно посмотрел на доктора, перевел взгляд на меня и слегка растерянно ответил:

— Товарищ военврач Тимошин.

— Ну? А в чем тогда проблема? — в моем голосе появилось раздражение. Мол, чего ты мне мозги компостируешь, сопляк? — Товарищ военврач идет проверить больного. Я в сопровождении. Если ты не пустишь нас, то нарушишь приказ капитана Котова, который велел Тимошина пускать. Когда больному станет хуже, непременно данный факт сообщу капитану.

Часовой нахмурился. В его голове с натужным скрипом начали проворачиваться шестеренки. Он понимал, я его вроде как пытаюсь обвести вокруг пальца, но с другой стороны — реально, вот же Тимошин. Стоит и смотрит с ожиданием.

Ситуацию окончательно разрешил появившийся из соседней комнаты Сидорчук. Старший сержант держал в руке металлическую кружку, от которой вверх тонкой струйкой поднимался пар.

— О, лейтенант, а ты чего тут? — Удивился Ильич.

— Да на перевязке был. Заодно Котов велел проверить майора. Там, в Управлении, такая задница сейчас…— Я многозначительно посмотрел на Сидорчука, намекая на комиссию и разбор полётов, — А наш доблестный боец не хочет пропускать.

Не то, чтобы я соврал. Просто слегка исказил правду. К тому же, ничего страшного не произойдет, если даже Ильич скажет Андрею Петровичу про мою самодеятельность. Я и сам могу сказать. Завтра.

— Оставить, Гуляев, — скомандовал Ильич караульному. — Это лейтенант Соколов. Ты его уже видел. В лесу. Если говорит, что Котов послал, значит так и есть.

Наличие доктора, уверенность Сидорчука и некоторая неопытность самого сержанта сделали свое дело. Боец отступил в сторону. Мы с Тимошиным просочились в комнату. Хирург замер возле двери, кивнул в сторону кровати, на которой лежал прооперированный майор.

— Думаю, мне лучше не слышать, что ты будешь спрашивать, лейтенант. И что он тебе будет отвечать. Не готов хранить секреты контрразведки. Имей в виду, максимум пять минут.

Я молча прошел вперед, к койке. Выглядел Савельев, конечно, хреново. Бледный как полотно, дышит тяжело, со свистом. Опустился над офицером, осторожно тронул его за плечо.

— Товарищ майор. Очнитесь.

Веки Савельева дрогнули, открылись. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на моем лице.

Учитывая всю ситуацию в целом я решил обойтись без долгих вступлений и прелюдий.

— Их было двое? Кто второй?

Потрескавшиеся губы Савельева шевельнулись. Он что-то явно пытался сказать. Пришлось наклониться еще ниже, чтобы разобрать хриплый шепот.

— Двое… Один бил… Второй… в тени… смотрел…

— Лицо видели?

— Нет… Всегда в тени… Молчал…

Майор закатил глаза и снова приготовился отключиться. Э, нет, дружок. Так не пойдет.

Быстро оглянулся на Тимошина. Доктор как раз увлеченно разглядывал выключатель на стене, честно отрабатывая в качестве мебели обещанные пять минут.

Я наклонился совсем близко, мягко положил руку на шею Савельева. Постарался своим же телом прикрыть это движение. Если Тимошин увидит мои манипуляции, сто процентов настучит по башке. Мой большой палец нащупал нужную впадину за углом нижней челюсти, прямо под мочкой уха. С силой вдавился в мягкую ткань.

Прости, майор, но та информация, которой ты владеешь, слишком важна сейчас. Тут уж не до гуманизма.

Этому жесткому фокусу меня научил тренер по боевому самбо. Именно там, под челюстью, проходит чувствительная ветвь тройничного нерва. Давление на этот узел вызывает пронзительную, бьющую током боль, которая гарантированно пробивает даже самую густую наркотическую пелену. Резкий выброс адреналина создает короткий шоковый коридор — буквально секунд на пятнадцать мозг выныривает из эфирного тумана, чтобы отреагировать на угрозу.

Прием сработал безотказно. Веки Савельева дрогнули и широко распахнулись. Он судорожно втянул воздух. Мутный взгляд вырвался из небытия.

— Вспоминайте, — тихо приказал я, — Любая деталь. Обувь, голос, манера говорить. Как он двигался?

Савельев судорожно сглотнул. На лбу выступила испарина. Память отчаянно цеплялась за обрывки болезненных воспоминаний.

— Трофейная зажигалка… — майор глухо закашлялся, на губах запузырилась розовая пена. — Откидная крышка… Звонкий металлический щелчок… Постоянно открывал и закрывал… Клац-клац… Нервничал…

— Еще что-то?

— Видел руку. Запястье перетянуто широким ремнем. Из темной кожи. Не от часов… Просто браслет…

Савельев застонал, глаза закатились. Он окончательно погрузился в забытье.

Ну что ж…И на том спасибо. Привычка щелкать зажигалкой и кожаный ремешок на руке. Приметы, конечно, так себе. На двоечку.

— Эй, лейтенант…— настойчиво позвал меня Тимошин.

— Да, да…Идем.

Я выпрямился, направился к выходу из палаты. Если бы не присутствие врача, можно было бы попытаться использовать еще парочку фокусов. Но… Если бы да кабы — гадание на кофейной гуще. По факту ничего не изменится.

После госпиталя я сразу отправился в наш блиндаж. Карась уже сообразил скромный ужин — тушенку с перловкой, и теперь занимался более важными делами. Сосредоточенно складывал необходимый инструмент в вещмешок.

На самое дно, бережно обернутый в промасленную тряпицу, отправился знакомый матерчатый сверток. Там лежали тонкие стальные стержни — самодельные отмычки разного калибра, которые Мишка с маниакальным усердием выпиливал надфилем перед поездкой в Воронеж. Кто бы мог подумать, что они нам снова пригодятся.

Далее — Мишка прихватил с собой специфический инструмент для работы с сургучом.

Старлей аккуратно упаковал «мойку» — обломок опасной бритвы. Невероятно тонкая сталь поможет ему подрезать печать генерала Белова. Далее — в мешок отправился огарок стеариновой свечи. Мишкин расчет был точен и предельно понятен. Именно такая свеча даст ровное пламя и освободит руки, достаточно закрепить ее каплей воска на столе. Ну и еще один немаловажный момент — стеариновая свеча не оставляет запаха, не коптит, не плавится, как обычная парафиновая или восковая.

Последней в отдельный кармашек скользнула завернутая в бумажку толстая игла, чтобы ювелирно вытянуть шпагат из размягченной массы, не повредив сам оттиск.

Следом за инструментом Карась, к моему удивлению, закинул в мешок две банки тушенки из неприкосновенного запаса.

— Миша, мы на дело идем или нам кроме как в Золотухино пожрать негде? — с усмешкой поинтересовался я.

Карась коротко глянул в мою сторону, затянул горловину вещмешка и туманно бросил:

— Не зуди, лейтенант. Пригодится.

Спорить я не стал. Из нас двоих вор — Карась. Если он считает, что тушенка будет в предстоящем деле полезной, пусть хоть ящик берет. Лишь бы все получилось.

Мы перекусили, завалились на топчаны и пару часов даже успели поспать. Ровно в пять часов вскочили на ноги.

Поймать попутку в прифронтовой полосе перед рассветом — задача нетривиальная. Однако красные корочки контрразведки решают и не такие проблемы. На выезде из Свободы нам с Карасем удалось тормознуть «полуторку» интендантов, идущую прямо на железнодорожный узел.

Сорок минут тряски по разбитой грунтовке пошли мне на пользу. Даже удивительно, как быстро человек привыкает к бытовым неурядицам. Фронтовые дороги больше не казались мне чем-то бесячим. Даже наоборот. Голова от периодического клацанья зубами очень быстро проветрилась и посвежела. Мозг реально начал работать лучше.

Учитывая, какую аферу мы с Мишкой затеяли, это хорошо. Любое неверное движение или ошибка могут привести к плачевным последствиям. За кражу документов у полковника ГУКР нас вряд ли похвалят. Это сто процентов будет трибунал со всеми вытекающими последствиями. Так что светлая голова — самое оно.

К станции Золотухино подъехали в густых утренних сумерках. Крупный транспортный узел жил своей, напряженной, жизнью. Тяжело дышали паром маневровые локомотивы, с грохотом сцеплялись вагоны, переругивались диспетчеры. Вдоль перронов тянулись вереницы платформ с накрытой брезентом техникой и теплушки с личным составом.

Карасев уверенно лавировал в толпе военных и железнодорожников, высматривая нужный эшелон. Сборный состав на Москву стоял на третьем пути. Литерный вагон прицепили ближе к хвосту состава, перед почтовым. Свежая зеленая краска и плотно задернутые шторки на окнах выдавали его с головой. Возле подножки, переминаясь с ноги на ногу, бдительно топтался сержант комендатуры. Охранял покой Желтушного, который, так понимаю, уже обустроился внутри.

Мы с Красем спрятались за штабель ящиков, стоявших неподалеку. Несколько минут наблюдали за поездом. До отправления оставалось совсем немного. Техническую часть операции обсудили от и до, однако имелась одна существенная прореха, которую пока не понятно было, как решить.

— Миша, есть сомнение, — я кивнул в сторону вагона, — В твоем профессионализме уверен. Но как провернем саму подмену? Москвич сто процентов с портфелем не расстается. Чтобы достать бумаги, полковника нужно физически выманить в коридор. Причем так, чтобы он на какое-то время забыл про свой драгоценный груз.

Карасев снисходительно хмыкнул. Достал папиросу, прикуривать не стал, просто зажал гильзу в зубах. Погонял ее туда-сюда.

— Не ссы, лейтенант. Я же тебе сразу сказал, разберемся. Оглядись.

Старлей повел головой, намекая на снующих вдоль поездов людей.

— Золотухино — огромная станция. Эшелоны, беженцы, интенданты с барахлом. А где крутится народ, там обязательно кормится наша братия. Щипачи, майданщики, беспризорники. Времена такие нынче, кому-то война только на руку. Нам нужен " инструмент" и мы его найдем.

Старлей прищурился. Он высматривал что-то, понятное только ему.

— Вон, смотри, — сказал Карась, — Нужный человечек нарисовался.

У касс, где командировочные с руганью и скандалами компостировали проездные, крутился щуплый подросток лет тринадцати. Чумазый, с хитрым взглядом, в безразмерной кепке и рваном, не по росту большом ватнике. Он виртуозно вытанцовывал возле упитанного интенданта. Малец изображал суету, сталкивался с прохожими, а сам тем временем аккуратно пристраивал два пальца к оттопыренному карману чужого галифе.

Мишка быстро перекинул вещмешок мне в руки и сорвался с места. Двигался старлей стремительно, будто щука, которая в мутной воде заметила глупого карася. Обогнул тележку носильщика, проскочил спешащего связиста и оказался за спиной малолетнего воришки ровно в тот момент, когда пальцы босяка потянули пухлый бумажник.

Мне не оставалось ничего кроме, как рвануть вслед за Мишкой.

Карасев перехватил запястье подростка коротким, выверенным движением, одновременно оттеснил его плечом от жертвы. Самое смешное, интендант вообще ничего не заметил. Спокойно пошел дальше по перрону.

Беспризорник дернулся, оскалился волчонком, а потом натурально попытался укусить Карася за руку. Старлей сильнее крутанул худую кисть. Парнишка зашипел от боли. Мишка моментально перехватил его за шиворот и оттащил в сторону, за те самые ящики, где только что прятались мы сами.

— Тихо, шкет, — цыкнул Карась на парня, для острастки тряхнул его пару раз, — Дернешься — переломаю грабли. Чтобы чужое не повадно было брать.

Малолетний жулик затравленно зыркнул по сторонам. Естественно, звать на помощь он не мог, потому как его только что поймали с поличным. Уж глупостью воришка точно не отличался. Он понял, что вырваться силой не выйдет, и мгновенно сменил тактику. Лицо исказилось неподдельным отчаянием, на глазах появились самые настоящие слезы.

— Пустите, дяденьки! — заныл он срывающимся голосом. — Обознались вы! Тятьку в толпе потерял, ей-богу!

— Заткни фонтан, — Карась еще раз встряхнул пацана так, что безразмерная кепка слетела на землю. — Тятьку он потерял. Угол ты резал, майданщик недоделанный. Значит так. Варианта два. Либо прямо сейчас сдаю тебя патрулю, и едешь к легавым. А дальше — сам знаешь. Детский дом, побудки под гимн Советского Союза, конец вольной жизни. Либо помогаешь контрразведке, получаешь благодарность и идешь на все четыре стороны. Если сделаешь все красиво, потом банку тушенки подкину. Усек?

Оборванец моментально перестал скулить. Скупые слезы резко высохли, взгляд сделался цепким, по-взрослому оценивающим. Говорю же, пацан точно не дурак. За одну секунду все взвесил, прикинул и пришел к выводу, что конкретно сейчас лучше подчиниться обстоятельствам. К тому же банка тушенки на дороге не валяется.

— Чего исполнить надо, командир? — шмыгнув носом, деловито осведомился он.

— Видишь зеленый вагон? Он предпоследний, — Мишка развернул пацана за плечи, указывая направление. — Как паровоз гудок даст, быстро ныряешь под буфера прямо перед ним. Запрыгиваешь на межвагонную сцепку. Поедешь зайцем, между зеленым и идущей впереди теплушкой. Минут через пять переберешься на переходную площадку. Ждешь еще пять минут, потом бьешь стекло в тамбурной двери. С грохотом.

Глаза подростка округлились.

— Ты спятил, дядя? Там же охрана с винтарями! Шлепнут на месте!

— Не шлепнут, — заявил Карась уверенно, — Сначала побегут проверять, что случилось. Твоя задача — рухнуть на пол и орать дурниной. Плачь, сопли пускай. Кричи, что просто отбился от состава с беженцами, едешь к мамке в Орел. Главное — подними такой хай, чтобы из купе выскочил самый важный начальник. Сразу его узнаешь. Полковничьи погоны, рожа желтым отливает. Неприятный тип. Тебе надо будет задержать его минут на пять, может чуть больше. Выклянчишь прощение, получишь подзатыльник, а на первом же замедлении хода спрыгнешь в траву. Понял?

Малец потер запястье, на котором остались следы Мишкиных пальцев. Перспектива оказаться в детском доме пугала его больше, чем вероятность получить тумаков от военных.

— Жратву вперед давай, — буркнул ушлый босяк, протягивая руку.

Карась усмехнулся. Достал из вещмешка банку тушенки, помахал ею воздухе, а потом сунул в зазор между ящиками.

— Вот она. Будет лежать тут, дожидаться тебя, — заявил старлей, — Голову включи, как ты с этой банкой по вагону скакать собираешься? Сделаешь дело, вернешься и заберешь. Усек?

— Ну смотри, дядя…— пацан смешно нахмурился и погрозил грязным пальцем Карасю, — Обманешь, век тебе удачи не видать.

Мелкий бес подхватил кепку и мгновенно растворился под стоящими рядом с нами вагонами.

— Порядок, лейтенант, — Мишка поправил фуражку. — Вот и тушеночка пригодилась. А ты все спрашивал — зачем да почему? Москвич не упустит шанса показать свою власть над пойманным оборванцем. Выскочит в коридор как миленький. Вот тогда-то я и сработаю папку. Вскрывать придется прямо в купе. За пять минут успею. Теперь пошли занимать места согласно купленным билетам. Нас уже заждались.

Глава 5

Наш вагон был следующим после литерного. В самом хвосте. Обшарпанный почтово-багажный, с широкими сдвижными дверями. Дело оставалось за малым — попасть внутрь так, чтобы двух левых офицеров не заметил боец, который стоит в охранении.

Сложностей на данном этапе не возникло. Дождались, когда сержант отвернется, отвлеченный суетой на перроне, и шустро проскочили к вагону. Карасев ухватился за поручни, подтянулся, легко запрыгнул в приоткрытую дверь. Я проскользнул следом.

Внутри было сумрачно и пыльно. Сквозь щели в рассохшейся обшивке пробивались тонкие лучи утреннего света.

Все пространство оказалось забито под завязку. Вдоль глухих деревянных стен тянулись металлические стеллажи, плотно заставленные пухлыми брезентовыми мешками с массивными свинцовыми пломбами. На полу громоздились штабеля фанерных ящиков, украшенных трафаретными номерами полевых почт и штампами интендантских складов.

У дальней стены располагалось рабочее место сопровождающего груз экспедитора. Настоящая баррикада из крупногабаритных ящиков отгораживала небольшое пространство. Там, под забранной в металлическую сетку тусклой лампочкой, ютился прикрученный к переборке откидной столик. На затертой столешнице возвышались стопки накладных, поблескивала чернильница-непроливайка и торчал железный штырь для чеков. Сам пожилой работник почты, одетый в засаленную тужурку, как раз пересчитывал квитанции.

Услышав стук сапог по доскам, он поднял голову. Нахмурился, набрал в грудь воздуха для возмущенного окрика. Карасев оказался быстрее.

Мишка в два шага преодолел расстояние, достал из кармана красное удостоверение СМЕРШ, раскрыл перед носом почтовика буквально на секунду и тут же захлопнул.

По факту экспедитор успел рассмотреть только цвет обложки да грозную аббревиатуру. Фамилию не прочел бы при всем желании.

Грамотный ход. Когда в Москве хватятся пропавших документов и поднимут бучу, следователи неизбежно доберутся до этого вагона. Начнут трясти сопровождающего. Тот толком ничего объяснить не сможет. Были двое из СМЕРШа, а кто именно — черт их знает. Контрразведка большая, поди разыщи. К тому же особых примет у нас с Карасем не имеется. Мы с ним оба… как бы это сказать… среднестатистические.

— Опергруппа фронтового управления, — заявил старлей суровым тоном, убирая документ обратно в карман. — Выдели угол, отец. Нам ненадолго. Сойдем быстро.

Почтовик загрустил, сглотнул заготовленные ругательства, указал рукой в сторону дальнего закутка, заставленного тюками с корреспонденцией.

— Вот там располагайтесь.

Естественно, экспедитору даже в голову не пришло задавать уточняющие вопросы.

— Мы люди тихие, — добавил Мишка. — А ты, батя, делами своими занимайся. И в нашу сторону не смотри. Усек? Будто нет никого в вагоне.

— Так точно, товарищ командир, — поспешно закивал почтовик, пятясь к своему столу. — Мне-то что… У меня накладные проверки требуют, не до вас.

Буквально пара секунд — и он скрылся за баррикадой из посылочных ящиков. Скрипнул табурет, громко зашелестели бумажки. Мужик активно демонстрировал абсолютную отстраненность от происходящего.

Мы прошли в указанный угол, обогнув высокий штабель перевязанных бечевкой пачек со свежей фронтовой прессой. Место оказалось удачным — глубокая ниша между стеллажами надежно скрывала нас от случайных взглядов, но позволяла держать под контролем весь проход вплоть до задней торцевой двери. Той самой, за которой начиналась сцепка и переход в спецвагон Литвина.

Карась скинул на пол вещмешок, привалился спиной к дощатой переборке.

— Удобно устроились, — негромко произнес старлей, вытягивая ноги.

— Почтовик в вагоне останется, — вполголоса заметил я, кивнув в сторону затихшего экспедитора. — Лицо материально ответственное. Багаж не бросит при всем желании. Не станет проблемой?

— Этот-то? — Мишка пренебрежительно скривил губы. — Забудь. Он теперь слепым и глухим прикинется. Человек системы, отлично понимает: раз особисты залезли в вагон, лучше сделать вид, что тебя здесь нет. Будет сидеть тихо и накладные свои мусолить до самой Москвы. К тому же, как от станции тронемся, паровоз наберет ход. Грохот колес и лязг буферов надежно заглушат любую возню. До торцевой двери доберемся без проблем. Теперь главное, чтобы шкет не подвел. Если он раньше времени стекло грохнет или москвич не купится, весь план насмарку.

— Купится, — ответил я уверенно, — Такие, как Литвин, не упускают случая самоутвердиться за счет слабых. Это для них физиологическая потребность.

Я собрался было устроиться рядом с Карасем, но со стороны открытой двери потянуло утренней сыростью и сквозняком. Обернулся, посмотрел на отодвинутую створку.

— Пойду закрою, — сказал Мишке, — Чтобы не заглянул случаем кто-нибудь особо любопытный. Заодно проверю, не срисовал ли нас сержант при посадке.

— Добро, — согласился старлей, — Думаю, вряд ли нам стоит ждать попутчиков. А лишние глаза и правда ни к чему.

Я подошел к проему, взялся за край тяжелой сдвижной двери. Осторожно выглянул, чтобы оценить ситуацию на перроне. Внезапно что-то привлекло мое внимание. Пожалуй, даже не могу объяснить, что именно. Просто внутри появилось какое-то странное ощущение — смесь тревоги и возбуждения. Будто вот-вот полечу вниз с высокой горки.

Чувство было слишком неожиданное и внезапное. Я замер, уставившись на перрон. Пытался понять, что со мной происходит. А потом… сквозь клубы пара от маневрового локомотива и людскую суету увидел знакомый силуэт.

Это была Скворцова.

Она стояла на соседнем пути, где как раз шла погрузка санитарной летучки.

Возле выкрашенных грязно-зеленой краской вагонов с блеклыми красными крестами на боках кипела тяжелая работа. Усталые санитары хмуро таскали носилки с перебинтованными бойцами, грузили людей в вагоны. Некоторые из ходячих раненых курили прямо рядом с составом. Кто-то стоял сам, кто-то опирался на костыли или плечо товарища.

Судя по всему, Скворцова руководила процессом, контролировала эвакуацию раненных, которым требуется больше, чем может дать полевой госпиталь.

Строгая офицерская гимнастерка по фигуре, туго перетянутая портупеей, темная юбка, кирзовые сапоги. Я вдруг подумал, как же чертовски ей идет форма. Обычно мы пересекались в больничке и там Скворцова почти всегда была в белом халате.

Елена Сергеевна быстро сверяла списки в командирском планшете, раздавая короткие указания снующим фельдшерам.

Внезапно она осеклась. Замерла. Словно почувствовала, что я смотрю на нее. Обернулась, безошибочно вычислив направление чужого взгляда сквозь всю эту вокзальную толчею.

Наши глаза встретились. Десятки метров, толпа, лязг металла — всё это на секунду перестало существовать. Скворцова смотрела прямо на меня, а я — на нее. Сцена как в фильмах. Отвечаю. Замедленный кадр, в котором двое находятся так близко, но в то же время неимоверно далеко.

Скворцова медленно подняла руку, машинально поправила выбившуюся из-под берета русую прядь. Она не сделала ни шагу к моему почтовому вагону. По взгляду Синеглазки я не мог понять, нужны ли ей вообще эти шаги. После поцелуя в ординаторской мы впервые увидели друг друга.

Я тоже не делал резких движений. Просто стоял и пялился как дурак на женщину, которая, несмотря на все, что происходило между нами, несмотря на обстоятельства, стала мне дорога. Фиксировал в памяти упрямую складку между бровей, синие глаза, особенное выражение лица. Будто это вообще реально забыть.

— Так и будешь в гляделки играть? — раздался за спиной тихий голос Карасева. Старлей, не дождавшись моего возвращения, решил проверить, что же настолько привлекло внимание напарника. — Тебя даже сопливый пацан срисует за минуту. Маячишь на самом виду.

Я молча двинул створку, закрыл ее. Затем, не говоря ни слова, вернулся в угол, который нам отвел почтовик. Сел на пол. Через пару секунд рядом пристроился Карасев.

— Красивая женщина, — выдал он после короткой паузы, — И смотрит на тебя правильно. Собираешься с этим что-то делать?

— Война закончится — тогда и поглядим, — ответил я ровным голосом.

Мишка понимающе хмыкнул.

Перейти со Скворцовой на более близкие отношения… Хотел бы я этого? Ясное дело — да! Но ей со мной связываться сейчас точно нежелательно. Контрразведка, тайные игры, охота за диверсантами, Крестовский, который ошивается где-то рядом — в любой момент это все может обернуться реальными проблемами. Лучшее, что я сейчас могу сделать для Елены Сергеевны — держаться подальше от нее.

Паровоз издал протяжный, хриплый гудок. Вагоны вздрогнули, натянулись стальные сцепки. Пол под ногами мелко завибрировал. Поезд тяжело тронулся с места, постепенно набирая ход. Мерный перестук колес слился в сплошной, оглушающий грохот.

Мы с Карасевым выждали несколько минут. Мишка сверился с часами, поднялся на ноги, закинул вещмешок на плечо. Коротко кивнул на торцевую дверь вагона. Пора.

Прошли мимо стеллажей бесшумно. Почтовик-экспедитор, который обещал ничего не видеть и не слышать, даже ухом не повел. Он реально превратился в глухую декорацию. Полностью погрузился в изучение бумаг.

Старлей отодвинул тяжелый железный засов, распахнул торцевую дверь. В лицо ударил плотный поток ветра вперемешку с угольной крошкой. Мишка достал отмычки, вручил мне вещмешок, перебрался по лязгающим железным плитам к соседнему вагону.

Замок в торцевой оказался стандартным, железнодорожным. Я не успел сосчитать до десяти, а Карась уже справился с задачей. Пара секунд — и мы перебрались в задний тамбур спецвагона.

Здесь даже воздух был другим. Вместо едкой гари и мазута — тонкий аромат табака, мастики и едва уловимый дух хорошего одеколона. Мишка осторожно приоткрыл внутреннюю дверь в коридор, замер. Щель была узкой, но я прекрасно видел из-за плеча старлея всю диспозицию.

Вагон типа СВ, переделанный под генеральский. Вместо привычных восьми купе — только пять и маленький «зал» для совещаний, прямо рядом нерабочим тамбуром, где спрятались мы.

Вдоль всего прохода — ковровая дорожка. Отлично. Она будет гасить звук шагов. На окнах — плотные синие шторы, перехваченные витыми шнурами с кистями. На стенах между окнами — зеркала в латунных оправах и фотографии с видами Крыма, оставшиеся еще с мирных времен.

Схема расположения пассажиров была ясна без лишних слов. Первое купе со стороны противоположного, рабочего тамбура скорее всего занимает проводник. Второе или третье — сопровождающий полковника, личная охрана. Четвертое открыто, оно пустое. Пятое, судя по наглухо закрытой двери, оккупировал Литвин. Литерный вагон, да еще генеральский, — это прежде всего приватность и дистанция.

Единственный часовой из комендантской роты маячил в самом конце коридора, у титана с горячей водой. Он стоял к нам спиной. Лениво пялился в окно передней тамбурной двери, подпирая плечом стену. Автомат небрежно висел на груди. Боец явно расслабился. В таком составе врагов ждать неоткуда. Кроме того, ему прекрасно известно, что нерабочий тамбур, где притаились мы с Карасем, закрыт на замок по инструкции.

— Вторая дверь от нас, по нумерации пятое, — едва слышно выдохнул Карась, не отрывая взгляда от коридора. — Литвин там. Как только заваруха начнется, охрана побежит вперед. Москвич — за ними. У нас будет секунд тридцать, чтобы попасть в купе.

Я молча кивнул.

Мы с Мишкой изначально договорились идти вдвоем. Естественно, он мог бы сделать все и один. Но тут вот какое дело. Увлеченный работой Карась может упустить момент, когда Литвин решит вернуться или охрана окажется возле купе. И тогда старлей попадет прямо в руки полковнику. Поэтому моя роль была предельно простой — прикрывать тыл, следить за тем, что происходит в тамбуре, где пацан устроит спектакль, и, если возникнет такая необходимость, сделать все, чтобы Карась ушел с бумагами. Даже если меня зажопят.

Рискованно, конечно. Но справедливо. Идея выкрасть чертежи — моя. Значит мне и подставлять шею, если что-то пойдет не так.

Мы замерли в ожидании нужного момента. Минуты тянулись мучительно долго.

И вот, наконец, началось.

Со стороны тамбура, расположенного в противоположном конце, донесся резкий звон бьющегося стекла.

Часовой дернулся, вскинул автомат, рванул вперед. Как только он выскочил в тамбур, раздался громкий визг. Причем, судя по тому, что удавалось рассмотреть через стекло тамбурной двери, боец даже не успел толком понять, какого черта происходит. Он только схватил мальца за шиворот и втянул внутрь, с площадки, а шкет уже принялся орать как резанный.

— Ой, что делается! Ой, помогите, люди добрые! А-а-а-а-а-а! Убивают!

Я не видел лица сержанта, но по-моему, он знатно прибалдел с происходящего. Во-первых, никаких детей на площадке спецвагона быть не должно. Во-вторых, бедолага по сути помог мальчишке, а тот устроил форменную истерику и категорично не хотел затыкаться.

В ту же секунду распахнулась дверь первого служебного купе — в проход выскочил перепуганный проводник. Следом из четвертого вывалился здоровенный лейтенант. Личный сопровождающий москвича. Он вытащил пистолет и рванул к тамбуру. Проводник бросился следом.

Пацан за дверью верещал дурниной. Причитал о потерянной мамке и молил не убивать.

Мы с Карасем буквально перестали дышать. Наступил момент истины. Либо у нас все получится, либо придется срочно импровизировать. Все зависело от реакции Литвина. От того, как он себя поведет.

Секунда, две… Дверь нужного нас купе с грохотом отлетела в сторону. В коридор выскочил Желтушный. В расстегнутом кителе, с помятым, заспанным лицом.

— Какого черта⁈ — рявкнул он в сторону тамбура.

Естественно, никто ему не ответил, потому как сержант, лейтенант и проводник были заняты тем, что пытались угомонить орущего пацана.

— Черт знает что! — выругался Литвин и двинулся к остальным.

— Пора! — коротко велел Карась.

Мы вынырнули из-за двери. Ковер идеально скрывал звуки наших шагов. Три прыжка — и Мишка первым скользнул в купе. Я — следом. Замер возле двери, прикрыв ее ровно настолько, чтобы видеть и коридор и тамбур, в котором разворачивалось представление достойное «Оскара».

Литвин резко дернул на себя створку, замер на пороге. Тамбур был забит под завязку. Сержант, проводник, лейтенант и орущий малец.

— Это что еще за недоразумение⁈ — рявкнул полковник, — Какого черта в вагоне посторонний⁈

Пацан резко заткнулся, посмотрел на Литвина. Прикидывал, тот ли это полковник, про которого ему говорили. А потом резко кинулся к Желтушному, ухитрившись проскользнуть мимо трех взрослых мужиков, которые бестолково топтались на месте, совершенно не понимая, что делать с подростком.

Шкет рухнул на колени, прямо на грязный железный пол тамбура, и мертвой хваткой вцепился обеими руками в начищенный хромовый сапог Литвина. При этом он тянул ногу полковника к себе, вынуждая Желтушного податься вперед.

— Дяденька! Благодетель! Не вели казнить! — заголосил пацан с надрывом, зарываясь чумазым носом в отглаженное полковничье галифе. — Потерялся я! От мамки отстал, поезд ушел! Жрать охота, помираю!

Желтушный брезгливо дернул ногой, пытаясь стряхнуть оборванца, но малец висел на сапоге, словно клещ.

— Отцепись, паршивец! Сержант, оторви его от меня! — приказал Литвин бойцу.

Куда там. Стоило кому-то из взрослых протянуть к парнишке руку, он резко оборачивался и с таким остервенением клацал зубами, что сразу становилось понятно — укусит. Да еще как укусит.

— Товарищ генерал! Товарищ самый главный командир! — малец обхватил голенище сапога обеими руками, — Век за тебя Бога молить буду! Не сдавай в милицию! Я же свой, я мамку ищу! Смилуйся, благодетель!

Литвин стоял ко мне спиной, но я видел как расправились его плечи. Только что пацан с ходу возвел Желтушного сразу в генеральское звание. Ерунда, казалось бы, но психология людей, подобных Литвину такова, что даже подобная глупость действует на них как сметана на кота.

Сержант снова попытался оттащить пацана за шиворот, но тот ловко вывернулся, оставив в руках бойца только старый ватник, и снова бросился в ноги москвичу, цепляясь уже за вторую ногу.

— Погоди, — властно бросил Литвин охраннику, поправляя китель. — Значит, к мамке едешь, говоришь? А стекло казенное зачем бил? Вредительством занимаешься? И как от мамки отбился?

— Поезд перепутал товарищ генерал, — запричитал шкет, — С голодухи совсем не соображаю. В глазах темнеет. Того и гляди помру.

— Нет, помирать тут не надо, — реально напрягся Литвин. — Еды тебе дадим. Вот только находиться…

Пока полковник читал нотации в переднем тамбуре, за моей спиной шла ювелирная работа. Оглянулся на мгновение, чтобы оценить, как скоро мы сможем уйти из купе.

На столике, прямо возле окна, лежал пухлый портфель. Карась уже вытащил оттуда плотный бумажный пакет, перевязанный суровым шпагатом с массивной сургучной печатью генерала Белова.

Старлей действовал четко, быстро, выверенно. Достал огарок стеариновой свечи, капнул воском на металлическую крышку казенной пепельницы, намертво зафиксировал. Чиркнул спичкой. Пламя занялось ровно, без малейшего намека на копоть и запах.

Следом в ход пошла «мойка». Мишка нагрел обломок опасной бритвы над огнем. Горячая, острая сталь аккуратно скользнула под сургучную бляху. Нижний слой размягчился, печать отделилась от бумаги целиком, словно крупная монета. Толстой иглой Карасев быстро вытянул нити шпагата из остатков размягченной массы. Развязал.

Пакет вскрыт.

Я снова посмотрел в коридор. Шкет не сдавал позиций. Теперь он натурально целовал край кителя полковника, причитая о голодном детстве. Литвин слушал, брезгливо морщился, и при этом сам не понимал, насколько втянулся в игру.

Роль благодетеля, да еще в присутствии трех зрителей, тешила раздутое эго Желтушного. Особенно после того, как ему дали пинка под зад и выкинули из Ставки. Да, официально все выглядело прилично. Типа, отправили с промежуточным отчетом. Но Литвин не дурак. Он прекрасно понял, это был именно пинок под зад.

Еще мгновение и чертежи перекочевали из конверта Мишке за пазуху. Шпагат был завязан обратно. Карась снова нагрел бритву, приложил к нижней части снятой печати, подплавил сургуч и плотно прижал оттиск к узлу. Застыло намертво. Не найти ни единого следа взлома.

Секунда — Мишка потушил свечу, запер портфель. Инструмент исчез в вещмешке. На всю операцию ушло меньше четырех минут.

— Готово, валим, — шепнул Карасев, хлопнув меня по плечу.

В этот момент Литвин, вдоволь насладившись ролью вершителя судеб, решил переходит к финальной части.

— Ладно. Сдашь его коменданту на первой же крупной станции. Пусть в детприемник оформляют, — скомандовал полковник сержанту.

Все. Еще пара минут и Желтушный развернется, чтобы идти обратно в купе. Надо ускоряться.

Мы с Карасем оставили дверь открытой ровно настолько, как было до нашего появления, и скользнули обратно в нерабочий тамбур. Площадка, сцепка, лязг буферов, почтовый вагон.

Мишка привалился спиной к дощатой переборке, выдохнул, широко усмехнулся. Документы были у нас. Теперь оставалось самое простое — сойти незамеченными.

Глава 6

Мы с Карасем благополучно вернулись в свой почтово-багажный вагон. Старлей сразу передал чертежи мне.

— Держи, лейтенант. Работа сделана, остальное — твоя забота. Давай, не подведи, постарайся, чтобы эти бумаги попали начальству. Пусть они разберутся. Ты прав, не просто так Воронов нам ключик подбросил. Затеял что-то, гнида, со своими немецкими хозяевами.

— Конечно, все сделаю, — с невозмутимым лицом ответил я.

Хотя сам уже прикидывал, как поступить дальше со схемами. Оптимальный вариант — сжечь. И это было бы логично. Но… Есть ощущение, чертежи «Колокола» для шизика важны. Не думаю, что он их рисовал по памяти, да еще гелевой ручкой. Скорее всего, притащил из будущего, как и другие предметы.

А что можно сделать с вещью, которая дорога сумасшедшему ученому? Правильно. Использовать в качестве объекта шантажа. Пока, правда, не понимаю, как именно, но, думаю, по ходу пьесы разберемся. Уничтожить бумаги всегда успею. Сейчас разумнее их спрятать. Например, положить к той ампуле из-под инсулина, которая ждет своего часа в тайнике, в водонапорной башне.

Мы, не задерживаясь, прошли через весь вагон в задний нерабочий тамбур.

Поезд, как назло, набирал ход. Мерный, ленивый перестук колес на стрелках сменился сплошным, вибрирующим гулом. Вагон раскачивало все сильнее. Прыгать на ходу при такой скорости — самоубийственная затея. Но и ждать до следующей станции — не вариант. Уедем слишком далеко, задолбаемся потом возвращаться к нужному квадрату. Потеряем драгоценное время. Нам так-то надо еще оперативно-разыскные мероприятия проводить. Котов ждет отчета.

Карасев приник ухом к холодному металлу торцевой двери, вслушиваясь в грохот состава. Глаза прикрыты, на лице — полная концентрация и дзен.

— Чего это ты со створкой обнимаешься? — спросил я Мишку.

— Погоди, сейчас… — прошептал он, не открывая глаз. — Центробежная пошла. Слышишь, как реборды скрипят? Затяжной поворот. А за ним подъем. Машинист сбрасывает пар.

Я попытался прислушаться — ни черта не понял. По мне — звуки если изменились, то не сильно. А вот чисто физические ощущения — очень даже. Вагон заметно накренился, скорость реально начала падать. Состав теперь двигался не быстрее тридцати километров в час. Может, чуть меньше.

Мишка резко откинул засов, с лязгом распахнул тяжелую торцевую дверь.

В тесный тамбур тут же ворвался оглушающий грохот колес, тугой поток сквозняка и едкая угольная крошка. Мы шагнули на открытую заднюю площадку. Дальше — только глухой обрыв и убегающие вдаль, в серый утренний туман, две блестящие нитки рельсов.

— Прыгаем по ходу движения, в сторону и под откос! — коротко проинструктировал Карась, перекрикивая завывания ветра. — Группируйся в воздухе. Перекат через здоровое плечо. Больное береги, а то рана разойдется, кровью истечешь. Придется тебя на себе тащить до самой Свободы.

Старлей высказался, повис на поручнях, развернул корпус по направлению движения. Первым делом — бросил свой вещмешок. Затем мощно оттолкнулся от нижней ступеньки, прыгнул вперед и в сторону от состава.

Приземлился он технично, с настоящим изяществом каскадера. Едва сапоги коснулись гравийной насыпи, Мишка пружинисто подогнул колени, амортизируя жесткий удар. Мгновенно ушел в низкий, смазанный перекат через плечо и, проскользив по жесткой траве откоса, мягко погасил остаточную инерцию. Буквально через пару секунд старлей уже снова стоял на ногах внизу, вне опасной зоны.

— Чертов выпендрежник, — буркнул я себе под нос.

Затем сделал глубокий вдох, покрепче перехватил холодный металл. Оттолкнулся от рифленого железа и сиганул в пустоту. В голове пульсировала только одна мысль:" Хоть бы не убиться к чертям собачим!"

Мой «полёт» был жестким и не таким красивым как у Карася. Сапоги ударились о гравийную насыпь. Ноги мгновенно подкосились. Правое плечо, левый бок, перекат. Колючая влажная трава хлестнула по лицу. Мир завертелся волчком и резко остановился.

Несколько минут я просто лежал на спине. Пытался восстановить дыхание. Потом осторожно пошевелил руками, ногами. Все цело. Раненое плечо ныло, но боль была тупой. Резких прострелов нет. Быстро сунул руку за шиворот — чертежи на месте.

— И чего ты тут разлегся? — раздался прямо надо мной насмешливый голос Карасева.

Этот терминатор советского разлива уже успел встать на ноги, подобрать вещмешок и оказаться рядом. Стоит, скалится, ни единой царапины на нем нет. Даже форма особо не испачкалась.

Я, сдерживая огромное желание показать Мишке средний палец, принял сидячее положение. Посмотрел вслед удаляющемуся поезду. Состав тяжело дышал паром, втягиваясь в поворот.

И тут, из тамбура зеленого литерного вагона, который теперь маячил метрах в ста впереди, пулей вылетела мелкая фигура в безразмерном ватнике. Шкет, не примеряясь, не задумавшись ни на секунду, сиганул прямо под откос, кубарем покатился по влажной траве, мгновенно вскочил на ноги и рванул в кусты.

Следом на открытой площадке спецвагона нарисовался сержант охраны. Он грозил кулаком в сторону зарослей и орал что-то настолько экспрессивное, что отдельные маты долетали до нас даже сквозь грохот колес.

— Ишь ты, — усмехнулся Карась, сплюнул на землю травинку, которая попала ему в рот во время приземления, — Молоток пацан. Отработал банку тушенки от и до.

— Да, если бы не он, хрен бы что получилось, — согласился я, поднимаясь на ноги.

— Так…Где мы? — Мишка поправил пилотку, покрутил головой по сторонам.

Слева темнел лес, справа виднелось поле.

Карась развязал горловину вещмешка, порылся внутри и выудил сложенную квадратом потертую карту-километровку. Расстелил ее прямо на земле. Я подошел ближе, склонился над бумагой.

— Значит так… — старлей ткнул пальцем в переплетение линий. — Вот этот изгиб «железки», который мы только что проехали. Река левее осталась. Вон тот лес — это урочище. Выходит, мы сейчас ровнехонько здесь.

Его палец переместился к конкретной точке.

Я прикинул масштаб, мысленно прокладывая маршрут от места, где находимся, до квадрата, где вчера нашли майора Савельева.

— До лесосеки километров двадцать по прямой, — мрачно констатировал я. — А по этим буеракам и дорогам выйдет все двадцать пять. Пешком струячить часов пять, не меньше. Мы столько времени позволить себе не можем.

— Полностью согласен, — кивнул Карась. Он ловко сложил карту, сунул ее обратно в вещмешок, закинул лямки на плечо. — Топаем к грунтовке. Где колея, там и люди. Найдем транспорт.

Мы двинулись через мокрое от утренней росы поле в сторону едва заметной грунтовки. Сапоги моментально стали тяжелыми из-за липкого чернозема, который комьями цеплялся к подошве.

Шли молча, экономили дыхание. Карась двигался впереди, задавая темп. Я — следом.

Минут через двадцать выбрались на разбитую грунтовую колею. Дорога уходила в сторону, плавно огибая лесополосу, и метрах в ста от нас пряталась за слепым поворотом, густо заросшим ракитником.

Огляделись. Пусто. На нашем отрезке — ни машин, ни подвод. Только где-то вдалеке, за тем самым изгибом, надрывно лаяла собака. Значит, поблизости есть жилые дома.

— Что-то не подавились в очереди на этой дороге машины, — я хмуро посмотрел на Карасева. — Будем тут куковать до второго пришествия или пойдем дальше?

— Не бубни, лейтенант, — отмахнулся Карась. Он замер прямо посреди дороги, приложив ладонь козырьком к глазам. — Карту надо было лучше смотреть. Здесь неподалеку должна быть машинно-тракторная станция. О! Слышишь?

Я прислушался. Сначала показалось, что это просто ветер шумит в кронах. Но потом уловил ритмичный, натужный скрип немазаных тележных осей и приглушенное фырканье лошади.

Из-за поворота, из-за кустов ракитника, неспешно выкатила крестьянская подвода. Запряженная в нее пегая кобыла, с понуро опущенной головой, тянула тяжелый воз, накрытый брезентом. На облучке сидел дед в старом, затертом ватнике и надвинутой на самые брови кепке. Он лениво подергивал вожжами, что-то бормоча себе под нос.

Карась шагнул на середину дороги, властно поднял руку.

— Тпру-у-у, родимая! — дед натянул вожжи. Телега остановилась, скрипнув в последний раз.

Возница смерил нас осторожным, цепким взглядом из-под козырька. Форма офицерская, портупеи, кобуры на поясе, а сами помятые, сапоги в земле. Судя по напряженному дедову лицу, он пытался понять, кто мы — честные вояки или дезертиры. А то — еще хуже. Фронт достаточно близко, можно и на диверсантов нарваться.

— До МТС далеко, отец? — Мишка подошел ближе к телеге.

— До Романовской-то? — дедок стянул кепку, почесал затылок. — Верст восемь будет. Если по прямой. Случилось чего, товарищи командиры? Машина, поди, в балке завязла? Дороги-то после дождей ни к черту…

— Завязла, отец, еще как завязла, — я приблизился с другой стороны, не давая деду лишнего времени на раздумья.

Он сам озвучил версию насчет машины, нас это более чем устраивает. Нет необходимости лишний раз трясти корочками. К тому же у гражданских отношение к СМЕРШу разное. Кто-то уважает, а кто-то тупо боится. Да и не на прогулку мы с Карасем отправились. Ищем следы опасного диверсанта. Лучше делать это по-тихому.

— Как звать-то тебя, отец? — дружеским тоном спросил Карась.

— Митричем кличут, — ответил возница, продолжая изучать то меня, то старлея внимательным взглядом.

— Подкинешь, Митрич? — снова вмешался я в разговор, — Дело государственной важности. Каждая минута на счету.

Дед снова почесал затылок, натянул кепку обратно.

— Садитесь уж, — буркнул он. — Только на мешки не давите. Зерно везу, семенное. Председатель шкуру спустит, если помну.

Мы с Карасем запрыгнули на подводу. Я устроился с краю, свесив ноги, старлей сел рядом с дедом. Кобыла фыркнула, Митрич цокнул языком, и телега, неспешно раскачиваясь на ухабах, покатила дальше.

Под монотонный скрип колес меня слегка начало размаривать. Веки сами собой закрывались. Хотелось плюнуть на все, завалиться прямо на мешки и вырубиться. Единственное — дедок упорно казался немного странным и эта странность свербила сознание где-то на периферии. Вернее не сам дед, а его поведение.

Он то и дело косился на нас с Карасем из-под козырька засаленной кепки и как-то очень выразительно дергал носом. Словно принюхивался. Пару раз пробормотал что-то неразборчивое, будто сам с собой разговаривает, а потом вдруг натянул вожжи и свернул с наезженной грунтовки на узкую, заросшую лесную просеку.

— Ты куда правишь, отец? — нахмурился Карась. — Дорога-то в стороне осталась

— Так тут срезка есть, товарищи командиры, — невозмутимо ответил Митрич, даже бровью не повел, — Мимо старой гати. Версты три сэкономим, быстрее выйдет. Лошадка-то у меня не казенная, умаялась.

Обоснование деда звучало очень правдоподобно. Просека действительно уходила в нужном направлении.

Мы с Мишкой переглянулись, но подвоха не увидели. Едем и едем. Главное — не пешком. К тому же, что сделает двум молодым парням пожилой человек?

Вдруг телега ухнула правым колесом в глубокую, заполненную водой рытвину. Кобыла дернулась, всхрапнула, но воз не поддался. Ступица плотно села в вязкую грязь.

— Ох, беда… — закряхтел дедок, сползая с облучка. — Застряли, родимые. Подсобите, сынки? Подтолкните телегу-то сзади, а я Машку за уздцы потяну. Общими усилиями, глядишь, и выберемся.

Мы с Карасем спрыгнули на землю, зашли сзади. Я уперся здоровым плечом в деревянный борт, Мишка пристроился рядом.

— Давай, батя, командуй! — крикнул старлей.

И тут вместо привычного «И-раз!» со стороны, где стоял Митрич, раздался сухой, очень характерный металлический щелчок. Лязгнул затвор.

Мы резко высунулись из-за воза. Дед замер метрах в пяти от нас. В руках у него была старая, но ухоженная кавалерийская «мосинка». Ствол смотрел прямо мне в грудь. Видимо, из нас двоих дедок самым опасным обозначил меня.

— А ну, руки вверх, фашистские наймиты! — рявкнул Митрич неожиданно зычным, твердым голосом. — Шаг в сторону — положу на месте! Я еще в Брусиловском прорыве австрияков стрелял, не промажу!

Мы с Карасем, честно говоря, слегка прибалдели от столь внезапного поворота. Вот тебе и проехались с ветерком до места назначения.

Мишка громко хмыкнул, а потом медленно, с показательной неохотой начал поднимать руки, одновременно расплываясь в своей фирменной нагловатой ухмылке.

— Ты чего, батя, белены объелся? — ласково поинтересовался старлей. — Какие наймиты? Мы командиры Красной Армии.

— Командиры! — презрительно повторил дедок и сплюнул на землю. — Ты мне зубы не заговаривай! От вас одеколонами несет, как от распутных девок! Из лесу вышли спозаранку, сапоги в земле, а воняете одеколоном! Да и словечки говорите чудные. «Государственной важности»! Енто на митинге сгодится. На первой полосе газеты «Правда». Командиры красной армии сказали бы иначе. Диверсанты вы, богадушумать. Бросай оружие на землю!

А дед-то не дурак. Вот он чего всю дорогу принюхивался. У Литвина в купе и правда стоял сильных запах одеколона. Видимо, там он в ткань наших гимнастерок и впитался. Да и фраза насчет «государственной важности» на самом деле была слегка неуместной. Слишком напыщенная для полевого офицера.

— Ну, раз диверсанты, тогда конечно… — вздохнул Карась и выразительно покосился с мою сторону.

Я Мишкин намек понял сразу. Митрич, конечно, молодец, все дела, но по дурости может реально пальнуть либо в меня, либо в старлея. Конкретно сейчас внимание доморощенного партизана было сосредоточено на моей персоне. Карась коротким взглядом дал понять, что собирается отвлечь деда, а я должен отнять винтовку.

В следующее мгновение Мишка резким движением пнул сапогом ком мокрой земли прямо Митричу в лицо.

Тот инстинктивно зажмурился, отшатнулся. Этой доли секунды мне хватило с лихвой.

Я метнулся вперед. Левая рука отбила ствол винтовки в сторону, правая с силой выкрутила оружие из рук Митрича. Подсечка — и дед уже лежит в грязи, а мое колено давит ему на грудь. Но не сильно. Чтобы не причинить реального вреда. Как ни крути, а дедок реально молодец. Заподозрил диверсантов и решил самолично их повязать.

— Твою мать, отец, — Карась забрал у меня винтовку, привычным движением передернул затвор «мосинки». Желтый патрон рыбкой выскочил из патронника и упал в мокрую траву. — Ты б хоть пуговку курка на предохранитель оттягивал, герой. Чуть не пальнул с перепугу в офицеров. Тебе рассказать, что за такое бывает? А если бы убил кого из нас? Да слезь ты с него, лейтенант. Не дай бог сломаешь. Человек-то пожилой.

Я отпустил Митрича, встал рядом. Дед закряхтел, выматерился, поднялся на ноги.

— Пожилой… Да я вас обоих…— Он зыркнул на Карася хмурым взглядом, — Ты же стервец исподтишка грязюкой кинул.

Мишка вытащил из кармана красную книжечку удостоверения, сунул ее Митричу прямо под нос.

— СМЕРШ, батя. Остынь. Контрразведка мы. За бдительность хвалю, но с винтовкой давай поаккуратнее. А то убьешь кого-нибудь своих с перепугу. Не буду спрашивать, откуда она у тебя, и забирать тоже не буду. Ты ее не от хорошей жизни с собой возишь.

Дед скосил глаза на красную корочку, тяжело вздохнул. Правда, особого испуга на его лице я не заметил. Даже наоборот. Во взгляде Митрича мелькнуло некоторое облегчение. Мол, двум оперативникам контрразведки проиграть в неравном бою не так уж и стыдно.

— Товарищи командиры… Дык я ж… — Митрич поднял с земли кепку, которая слетела в процессе нашего противостояния, — Я ж для порядку. У нас тут черт-те что творится в районе! То диверсанты, то вообще… — Он в сердцах сплюнул в сторону, — Я ж не со зла. Уж больно вы подозрительные. Видали таких…

— Подозрительные мы, потому что служба такая, — я внимательно посмотрел на Митрича. Зацепила его последняя фраза — «видали таких». Это не просто к слову пришлось, диверсанты для него — наболевшая тема. Будто лично приходилось сталкиваться. — А что тут у вас творится? С чего ты такой нервный, отец? Рассказывай.

Митрич отряхнул ватник, снова недовольно покосился на Мишку. Не мог никак простить подлого удара.

— Так позавчера ж дело было! — начал дед. — Ехал я со стороны Гнилого колена, сушняк вез. Выезжаю на развилку, гляжу — стоит на дороге начальник. Важный такой, в фуражке с синим верхом. Из ваших, значит, из госбезопасности.

— Погоди, отец, — перебил я Митрича, — А как тот начальник выглядел?

— Как…как…— Дед фыркнул, а потом резко выдал, — Как самый настоящий бандюган. Только такой, знаешь…который за человеческую жизнь ни гроша не даст. Скулы острые, взгляд…волчий. Я енти замашки точно определить могу. Сто раз на волков ходил.

Мы с Карасем переглянулись. Гнилое колено и человек по общему описанию похожий на Воронова. Вот это подарочек нам прямо в руки упал. Форма опять же. Мы в доме лесника целый склад нашли. Думаю, шизик парочку «маскарадных костюмов» для себя приберег.

— Значит, говоришь, ты выехал на развилку на телеге? — переспросил я Митрича, — И начальник тебя увидел?

Дед запнулся. Быстро глянул на меня, на Карася.

— Ну… Увидел, ага. Посмотрел так строго и отвернулся.

— Врешь, — усмехнулся я. — Если бы этот начальник тебя увидел, ты бы сейчас с нами не разговаривал. А валялся в лесу с простреленной башкой. Потому как этому начальнику, а мне кажется речь идет как раз о том, кого мы ищем, лишние глаза точно ни к чему.

Карась, моментально уловил мою мысль, ласково улыбнулся:

— Лейтенант дело говорит, батя. Рассказывай, как есть. Что ты в лесу делал? Как этого начальника увидел?

Митрич тяжело вздохнул.

— Грешен, товарищи командиры. Не на дороге я был. В кустах сидел, в густом ракитнике. Мы ж после зимы, как снег сошел, в балках много чего находим. И наших мерзлых, и немцев. Оружие брошенное. Я эту вот «мосинку» из-под снега еще в апреле вытащил, патронов чуток прикопал. Время-то голодное, думал в лесу кабанчика или косулю выследить. За это ж по законам военного времени — под трибунал. Вот и пошел свой тайник проверить. Схоронился в кустах, сижу тихо, тряпицей винтовку протираю. И тут гляжу — начальник этот на дорогу вышел.

Всё встало на свои места. Дед просто оказался не в том месте и не в то время. Хотя, в нашем случае, как раз в том. Случайный свидетель, на которого точно не рассчитывали.

— И что он? — спросил я, возвращая Митрича к главному.

— А тут мотор загудел. Машина командирская едет. Черная, «Эмка». Он ей навстречу шагнул, прямо под колеса кинулся. Машина остановилась, в ней офицер и боец с водителем сидели. И говорит он им так строго, мол, дорога впереди заминирована, диверсионная группа работает. Разворачивайтесь, говорит, я вас по резервному маршруту поведу, через реку. Сам к ним в кабину сел, и поехали они в сторону Гнилого колена. А к ночи слух по деревне прошел, что там троих убитыми нашли…Я сразу понял, что к чему. Да только кому рассказать-то?

— Троих убитыми, значит… — задумчиво протянул я. — А вот теперь, Митрич, напряги память. Это очень важно. До того, как «Эмка» показалась, этот начальник один на дороге стоял? Ни с кем не общался?

Дед пожевал губами, сдвинул кепку на затылок, вспоминая.

— Тут, товарищи командиры, такое дело, — заговорил он. — Начальник не пешком из лесу вышел. Его на телеге привез парнишка. Высадил у развилки, лошаденку развернул и обратно в чащу укатил. А минут через десять машина злосчастная и выкатила.

Мы с Карасем снова многозначительно посмотрели друг на друга.

— Парнишку, возницу, ты, поди, не знаешь? И лица не разглядел? — с досадой спросил старлей.

— Да чего ж не знаю? — искренне удивился Митрич. — Петька это. Он на смолокурном хуторе обитает, тут верстах в семи. Дурачок. У него сызмальства с головой проблемы. Так парень безобидный, простые поручения выполнять может — принеси, подай, отвези. А чуть что посерьезнее — котелок уже не варит.

— Да ладно…— протянул я, не в силах поверить столь неожиданной удаче, — И хутор нам укажешь?

— Укажу, — согласился дед, — Чего не указать? У меня там своячница живет. Телегу вытаскивайте и поедем.

Мы со старлеем, не сговариваясь, рванули обратно к борту повозки, уперлись плечами.

— Главное, чтобы дед еще какой-нибудь подарочек из-под мешков не вытащил, — хмыкнул Карась.

— Слушай, он нас на след Воронова навел, — возразил я, — Пусть теперь хоть что вытаскивает. Главное — есть реальный шанс отследить передвижения Пророка. Так что молчи и толкай, Миша.

Глава 7

Минут через двадцать езды по грунтовке Митрич снова свернул на лесную просеку. Поймал хмурый взгляд Карася, усмехнулся:

— Не боись, товарищ командир, теперича все по-честному. Нам и правда надо в ту сторону.

— Да я и не боюсь, Митрич. Просто не хотелось бы снова пожилому человеку руки заламывать. Старших надо уважать, — хмыкнул в ответ Мишка. — Как в песне, помнишь? Старикам у нас везде почет.

Дед что-то буркнул себе под нос про наглую молодежь, но очень тихо. Все-таки «молодежь» с корочкой СМЕРШа может за подобные высказывания и по голове настучать. Образно, конечно.

А вообще, пока мы ехали, Мишка озвучил мысль, которая невольно теперь крутилась в моей голове.

— Слышь, лейтенант, — тихонько шепнул он, как только вытащили телегу и снова тронулись в путь, — Похоже, мы с тобой благое дело сделали, когда бумаги эти забрали. Видал, как получилось? Едва от железной дороги отошли, с Митричем встретились. И Митрич нам наводку дал на Воронова. Понял? Будто…— Карась покосился на деда, проверяя, слышит ли тот нашу беседу. Дед пялился вперед, на дорогу и вроде бы внимания не обращал, — Будто бы нас…ну…

Мишка замялся, подбирая слова. Потом посмотрел куда-то на небо и еще тише добавил.

— Будто нас благословил кто.

Я с удивлением покосился на старлея. Слышать подобные вещи от оперативника контрразведки, партийного, бывшего вора было странно. Хотя, судя по смущенной физиономии Карася, он и сам офигевал с того, что говорит. Но потом, когда мы снова замолчали, я вдруг подумал — а что, если так оно и есть? Без всяких теологических и философских размышлений, конечно. Что, если меня в прошлое закинуло как противовес Крестовскому? Типа, появилось дерьмо, нужна и лопата, которая это дерьмо приберет.

Вот такие странные размышления крутились в голове, пока мы ехали в сторону смолокуренного хутора. Ну и еще, конечно снова пытался по полочкам разложить все факты, все сведения, все детали, которые имеются.

Митрич, окончательно убедившись, что мы не вражеские лазутчики, заметно расслабился. Принялся рассказывать нам о своем прошлом.

— Я-то сам из Ивановки, — вещал он, щурясь на солнце, которое пробивалось сквозь крону деревьев. — Ивановка — она большая, недалече от Свободы. А на хутор ентот, к свояченице, раз в месяц наведываюсь. То дегтя взять для колхоза, то проведать. Я наши леса, товарищи командиры, еще с гражданской знаю. В девятнадцатом мы тут с мамонтовцами сшиблись. Ох и горячо было! Белые тогда перли дуром, а мы в балке засядем, в ракитник, и стреляем по ним. Я при пулемете состоял, «Льюис» у меня был. Заморская штуковина, капризная, но колотила врага справно. Вот и сейчас приходится… Война, она, видно, никогда не кончается. Немчура-то, когда в сорок первом пришла, она и до этих мест добралась. Сами знаете. Тяжко было.

— И что немцы? — спросил я, поддерживая разговор.

— А что немцы? Они к хутору особо не совались, — усмехнулся Митрич. — Разве ж им охота в этакой копоти сидеть? Приехали на мотоциклетках, посмотрели, рожи свои фашистские платками позакрывали. Велели деготь гнать для ихних нужд. Раз в месяц наезжали забирать бочки, да кур стреляли. Фриц, он лесу боится. А как наши зимой поперли, эти надсмотрщики на своих тарантасах отсюда так драпали, что только пятки сверкали.

Я слушал откровения деда в полуха, кивал, угукал, а сам краем глаза следил за лесной чащей. Карась тоже сидел напряженный. Поглядывал то в одну сторону, то в другую. Если Воронов где-то здесь, нас могут ожидать неприятные сюрпризы. Любит шизик обставить свое присутствие особыми фокусами, чтобы эффектно было. Долбаный псих.

Вскоре аромат хвои, наполнявший лес, сменился другим запахом — тяжелым, кислым и едким. Густой дух скипидара, застарелого дыма и дегтя ударил в нос. Похоже, мы подъезжали к смолокуренному хутору. Тут уж точно не ошибешься.

Когда впереди замаячили силуэты домов, я дернул Митрича за рукав ватника.

— Слушай, отец. Про СМЕРШ — ни слова. Для всех мы — проверяющие из округа. Понял?

Дед серьезно кивнул, натягивая вожжи.

— Понял, товарищ командир. Как не понять-то. А что, сынки… — он замялся на секунду, — Тот начальник, из леса, и правда такой опасный?

Карась криво усмехнулся:

— Хуже, батя. Зверь лютый. И поймать его надо кровь из носу. Так что запоминай, если вдруг эта гнида снова здесь объявится, или слушок какой по деревням пойдет — ноги в руки и дуй в Свободу. Прямиком в Управление контрразведки. Спросишь там капитана Котова. Лично ему доложишь. Понял? Только ему и никому больше. Если капитана на месте не будет, оставь тогда весточку. Просто скажешь дежурному, мол, Митрич приезжал. Мы сразу сообразим, что к чему.

— Понял, товарищи командиры. Капитану Котову, запомнил, — твердо ответил дед.

Забавно, что он периодически называл нас сынками, но потом вспоминал, с кем говорит, и снова возводил в командиры.

Еще пару минут и перед нами появился хутор. Мы с Мишкой сразу, еще по дороге, пришли к выводу, что подбираться к домам скрытно нет смысла. Полезем через кусты — местные собаки мигом чужака почувствуют, они тут на охрану по-любому натасканы. Поднимется лай, и наш визит превратится в цирк шапито. Придется еще, чего доброго, от собак по хутору бегать.

К тому же, поселение это слишком маленькое. Народу — раз два и обчелся. Все друг друга знают в лицо. Воронов не стал бы на хуторе маячить и светить свою рожу. Слишком он для этого умен и осторожен. Если имеет контакт с дурачком Петькой, то делает это явно где-то на стороне, на старых делянках, втайне от остальных. Так что открыто приехать на подводе — самый верный способ не вызвать подозрений.

Просека вывела нас на поляну, изрытую глубокими ямами и траншеями.

Смолокуренный хутор сильно отличался от обычной деревни. Сразу было понятно, что поселение связано с производством. Повсюду высились штабеля пневого осмола — корявых, пропитанных смолой сосновых корней. Чуть дальше чернели земляные холмы — дегтекуренные печи. Над ними вился едва заметный сизый дымок.

Я ради интереса спросил Митрича, как тут вообще все работает. Мое любопытство не вызвало удивления у деда, потому что Карась тут же с усмешкой пояснил:

— Лейтенант у нас городской, столичная пташка. Он таких вещей не знает. Интеллигенция, чтоб ее. Далеко от народа.

Оказывается, технологию на хуторе использовали древнюю, столетнюю. Осмол загружали в специальные печи, засыпали землей и поджигали. Томили дерево без доступа воздуха двое-трое суток. Смола стекала по желобам в бочки, а тяжелый дым пропитывал всё вокруг. Отсюда и специфический запах.

Избы на хуторе выглядели какими-то прибитыми, что ли. Будто их сила притяжения тянет не к земле, а прямо в землю. Стены, крыши — все почернело от копоти. Домов было совсем мало. Здесь, как оказалось, жили три семьи, и все родственники свояченицы Митрича. Мужчины с утра до ночи возились у печей, женщины занимались нехитрым хозяйством.

Дед остановил кобылу возле первого же дома. Во дворе, у колодца, крутилась высокая, дородная женщина гренадерского вида. Размаху ее плеч позавидовал бы сам Поддубный. Одета она была соответствующе. Простая блуза, широкая юбка, платок повязан строго, по-бабьи — концы скрещены под подбородком и туго затянуты узлом сзади.

Женщина занималась стиркой. С остервенением шлепала белье о дно корыта, будто хотела взбить мыльную воду в пену. Брызги летели во все стороны.

Заметив наше появление, она выпрямилась, вытерла руки о передник и настороженно уставилась на нежданных гостей. Военная форма доверия ей явно не внушала.

— Здорово, Настасья Петровна! — крикнул Митрич, спрыгивая с облучка.

— И тебе не хворать, — буркнула суровая дамочка, мрачно глядя на нас с Карасем. — Какими судьбами? И кто енто с тобой?

Мы с Мишкой слезли с телеги. Оба сделали физиономии попроще. Судя по реакции местной жительницы на военную форму, ей точно нельзя знать, что явились гости из контрразведки. Есть ощущение, она нас тогда этими же мокрыми тряпками прогонит взашей.

— Добрый день, хозяюшка, — я подошел ближе. — Мы из КЭЧ округа, Квартирно-эксплуатационной части. Проверяем лесосеки и хутора на предмет пожарной безопасности. Приказ командующего фронтом.

— А-а-а, проверяющие… — Петровна заметно расслабилась.— Дык у нас всё по-старому. Следим, печи томим аккуратно. Чего тут проверять-то?

— Порядок такой, Анастасия Петровна, — вмешался Карась. Он окинул взглядом двор. — Мужчины-то где?

— На дегтярне все, — махнула рукой женщина. — Муж мой, Игнат, и зятья. Тут рядышком, шагов сто пройти. Ближе-то к жилью печи ставить не моги, не ровен час искра на крышу полетит, полыхнем все. Да и от копоти в избе иначе спасу не будет.

— Понятно, — кивнул я. — Мы к ним зайдем. А пока ответьте на пару вопросов. Это формальность для протокола. Чужие люди на хуторе в последние дни появлялись? Офицеры, солдаты отставшие, гражданские подозрительные? Нам для отчета надо зафиксировать.

Петровна задумалась, потом категорично ответила:

— Чужие? Да бог с вами. Кто ж сюда, в такую глушь, потащится? Только Митрич вот и наведывается. Да лесничий иногда. Офицеров точно не было. Солдатики мимо шли около месяца назад, покушать просили, мы дали чего было. А так — никого.

— Хорошо, отметим — посторонних лиц не зафиксировано, — кивнул я. — А скажите, Анастасия Петровна, паренек тут у вас живет, Петька кажется. Митрич говорил, простой такой, безобидный. Он с вашим мужем в дегтярной? Нам бы всех скопом опросить.

Лицо Петровны смягчилось.

— А, Петька-то… Племянник мой, сирота. Дык он дурачок божий, сызмальства с головой беда. Что с него взять? Он и сказать толком ничего не может.

— Порядок такой, хозяюшка, — строго пояснил Карась. — Всех, кто на хуторе обитает, переписать обязаны. Где он сейчас?

— Ды как обычно, на старую смолокурню убежал, — вздохнула женщина. — Яма там обвалившаяся, сарайчик старый. Он прячется, игрушки свои мастерит. Это вон туда, по тропинке через ракитник, недолго идти. Сразу увидите.

— А на телеге он у вас часто один разъезжает? — спросил я, словно между прочим уточняя деталь для протокола. — Его вроде пару раз видели на развилке. Не боитесь, что заплутает или кобылу загубит, раз с головой не дружит?

Петровна горько усмехнулась:

— Да куда он заплутает? Мы его только на ближние делянки за осмолом посылаем — пни сосновые, смолистые собирать. Путь там один, наезженный. Кобыла у нас старая, она дорогу лучше любого человека знает. Петька парень крепкий, а ума много не надо, чтоб в телеге сидеть да по сторонам глазеть. Его далече никто и не отправит.

Мы с Карасем поблагодарили Петровну и двинулись по узкой, едва заметной тропинке, уходящей в густые заросли ракитника. Митрич остался у телеги, о чем-то вполголоса беседуя со свояченицей.

Идти пришлось недолго. Мину пять-семь. Тропинка вильнула сквозь густой ракитник и вывела нас к краю неглубокого оврага, заросшего крапивой. Запах здесь, конечно, стоял такой, что при каждом вдохе першило в горле. На дне оврага виднелась обвалившаяся яма старой смолокурни. Сверху ее полностью прикрывал почерневший деревянный щит. Рядом стоял покосившийся дощатый навес.

Под навесом сидел здоровенный широкоплечий парень лет двадцати в грязной холщовой рубахе. Видимо, это и есть Петька. Он сосредоточенно наматывал на палку кусок медной проволоки. Проволока меня заинтересовала сразу же. Явно не от колхозного трактора деталь. Похоже на кусок хорошей антенны.

Карась замер, внимательно посмотрел на Петьку, который нас пока еще не замечал.

— Гляди-ка, что мотает… Будем брать?

— Погоди,— я схватил Мишку за рукав, чтобы тот не рванул вгорячах вперед, — Если накинемся на парня, он испугается и замкнется. Тут другой подход нужен. Давай сам начну, а ты тихонько в стороне постоишь.

— Опять твоя психология, — хмыкнул Карасев, — Ну ладно. Давай попробуем.

Я кивнул и двинулся вперед. Шел неторопливо, руки держал на виду, улыбался. Надо расположить Петку к себе с первых же минут. Иначе потом замучаемся на откровенность его выводить.

— Здорово, богатырь! — приветливо позвал парня, когда до навеса оставалось не больше пары метров.

Петька так увлекся своим занятием, что даже не слышал звука наших шагов.

Он вздрогнул. Палка с проволокой выпала из его рук. Парень испуганно уставился на меня исподлобья. Взгляд у здоровяка был абсолютно детский — наивный и непонимающий.

— Не бойся, Петя, — я сделал еще пару шагов, присел напротив него на корточки. — Мы свои. Нас к тебе твой друг прислал. Тот, которого ты от остальных скрываешь. Который просил ничего о вашей дружбе не рассказывать.

Конечно, это был блеф. Я, можно сказать тыкал пальцем в небо. Но тут вот какое дело. Дабы Петька реально принял меня и Карася за своих, нужно дать ему то, что нас с ним объединяет. Ставит на один уровень. Например — общая тайна про друга. Если парень мыслит как ребенок, то и ведет себя так же. Соответственно, шизик — его секретный товарищ.

Петька замер. Недоверие на его лице сменилось проблеском смутного узнавания.

— Дядя со злыми глазами? — спросил он и громко шмыгнул носом. — Глаза злые, а сам добрый. Конфеты давал.

— Точно, — моя улыбка стала по-настоящему искренней. Бинго! Попали в точку, — Велел передать тебе спасибо. Сказал, Петька — молодец. И банку тушенки велел передать. Миша, дай тушенку.

Я не оборачиваясь, протянул руку назад.

— Вот и вторая пригодилась, — буркнул старлей, — А ты спрашивал, зачем она нам.

Банка перекочевала из вещмешка Карася ко мне, а от меня к Петьке. Лицо парня совсем смягчилось. Похвала и «подкуп» сработала безотказно.

— Дядя хороший! Он мне блестяшку дал! — парень ткнул пальцем в медную проволоку. — Сначала ругался, что я в яму лазил и видел его железный ящик.

— Ящик? Что за ящик?

— Большой. Поет, — ответил Петька, — Разное поет! Дядя провод на сосну закинул, а сам крутилки на ящике вертел. А из ящика голоса. То по-нашему говорят, то по-чудному, не по-нашему. Лаются! А потом пищат. Дядя сидел, слушал и в тетрадку крючки писал.

Значит, не рация. Мощный радиоприемник. Пророк ловил чужие передачи, слушал эфир. Моя догадка насчет того, как он узнал о нападении на командующего артиллерией подтвердилась. Шизик и теперь продолжает сканировать эфир, гад

— А как он пищал, Петя? Не вспомнишь? — ласково спросил я.

Петька активно закивал, а потом вдруг начал отбивать грязными пальцами по своей коленке четкий, рваный ритм.

Тук-тук… тук… тук-тук-тук…

— Морзянка, — тихо констатировал Мишка за моей спиной. — Ну, лейтенант, это по твоей части. Ты ж у нас шифровальщик.

Твою мать. Шифровальщик, который ни черта не знает о морзянке. Максимум — сигнал SOS. Скажу, что не понимаю — спалюсь перед Карасем.

— Повтори-ка, Петя. Помедленнее, — попросил я.

Дурачок послушно начал стучать заново.

— Тут с ходу не переведешь, — с умным видом обернулся к старлею. — Зашифрованная группа цифр, а не открытый текст. Без кодовых таблиц сложно. Да и не факт, что парень запомнил все верно. Вернемся в Управление, там раскодирую. Записать бы… Миша, бумага есть?

— Откуда? — Карась похлопал себя по карманам.

— Карту давай. На обороте начеркаю, — огляделся, подобрал с земли кусок плотного угля от старого кострища. На смолокурне этого добра хватает с избытком.

Мишка пожал плечами, выудил из вещмешка потертую километровку, развернул ее обратной, пустой стороной.

— Стучи, Петя. Только медленно, — велел я парню.

Он снова забарабанил грязными пальцами по колену, еле успевал за ним ставить углем на плотной бумаге жирные черные точки и тире. Просто копировал ритм.

— Готово, — смахнул угольную пыль с рук, пока Карась аккуратно, чтобы не смазать рисунок, сворачивал карту обратно. — Петя, а где сейчас этот ящик? Дядя его забрал?

— Не-е-е, — протянул дурачок. — В яме прикопал. Вон под тем щитом. Он теперь его там оставляет.

Мы с Мишкой синхронно повернули головы в сторону обвалившейся ямы старой смолокурни, которую прикрывал массивный, почерневший от времени и копоти деревянный щит.

Старлей тут же двинулся к яме. Я — следом за ним. Петька снова занялся своим важным делом, будто в один момент забыл о нашем присутствии.

Подошли к краю. Карась внимательно осмотрел территорию поблизости — нет ли растяжки.

— Чисто, — сообщил Мишка.

Он напрягся, глухо крякнул от натуги и одним мощным движением сдвинул тяжелую деревянную створку в сторону. В нос сразу же ударил концентрированный запах дегтя и сырой, прелой земли.

На дне ямы, на куске старой грязной мешковины, лежал тот самый «железный ящик».

Я заглянул вниз и чуть не выматерился вслух. Это был не советский громоздкий аппарат, не немецкий полевой «Торн» с кучей ламп и тумблеров.

На мешковине спокойненько стоял компактный, матово-черный прямоугольник в противоударном прорезиненном корпусе. Сверху торчала короткая толстая антенна, а на лицевой панели темнел мертвый прямоугольник цифрового дисплея и россыпь аккуратных кнопок. Широкополосный портативный сканер радиочастот из двадцать первого века. Ловит всё — от коротких волн до УКВ. Радиоволны — это ведь просто физика, за восемьдесят лет их природа не изменилась.

Имея такой автономный гаджет, Пророк мог играючи слушать радиообмен всего фронта. Другой вопрос, как он заряжает батарею?

— Что за хреновина? — Карась озадаченно нахмурился, разглядывая аппарат сверху. — Приблуда какая-то чудная. Стекло черное, кнопочки… Фрицевская секретная разработка, что ли?

Старлей, недолго думая, спрыгнул в яму.

— Стой, Миша, погоди! — я запоздало дернулся вперед.

Моя чуйка буквально взвыла об опасности. Шизик ни за что не стал бы просто так оставлять ценную вещь из будущего. Не в его это правилах.

Но Карась уже протянул руки к приемнику.

— Да чего ты, лейтенант. Чисто тут. Ишь, легкая какая, — усмехнулся он и уверенным рывком поднял коробку с мешковины.

В этот момент я увидел, что скрывалось за корпусом сканера.

От задней панели гаджета тянулась тонкая, едва заметная нить. Леска. Второй ее конец уходил прямиком в земляную стенку, где торчало ребристое зеленое «яйцо». Граната Ф-1.

Мишкин рывок натянул леску, кольцо дернулось.

Раздался сухой, звонкий, как мне показалось, до одури громкий металлический щелчок.

Предохранительная скоба отскочила в сторону.

Глава 8

Звук показался мне неимоверно громким. Хотя в реальности — совсем не так. Просто сухой щелчок и все. Другой вопрос, что я его прочувствовал до печенок. У меня с гранатами какая-то особая история.

Мишка замер. Его лицо, еще мгновение назад веселое и азартное, превратилось в застывшую маску. Глаза расширились, зрачки сузились до игольных ушек. Он все понял мгновенно. Фронтовой опыт срабатывает быстрее мысли. А у Карася он точно есть. Старлею даже не надо было смотреть в ту сторону, откуда пришел звук, чтобы понять, что произошло.

— С-сука… — выдохнул он.

Времени на раздумья не оставалось. Вообще. Мы оба понимали, боек ударил по капсюлю, у нас от силы четыре секунды.

Карась отшвырнул черный приемник и буквально вылетел из ямы. Я не знаю, как он это сделал, на каком адреналине — просто рванул вверх, цепляясь пальцами за края обрыва. Мощным рывком выкинул свое тело из ямы-ловушки.

Я в этот момент тоже не стоял столбом. Мозг выдал единственно верное решение. Бежать бесполезно — осколки «эфки» разлетаются на двести метров, в спину догонят. Нужно гасить взрыв.

Бросился к тяжелому, почерневшему деревянному щиту, который только что отодвинули. При том, что эта хреновина весила килограмм сорок, не меньше, веса даже не почувствовал. Схватил, рванул на себя, а потом бросил прямо сверху на яму.

— ПАДАЙ! — заорал так, что с деревьев испуганно взметнулись птицы. Сам не знал, кому ору. Мишке, себе или чертовой деревяшке.

Щит с грохотом рухнул на яму, закрыл ее.

Мозг на адреналине работал кристально четко. В кино гранаты часто взрываются как артиллерийские снаряды, с огромными огненными шарами. В реальности Ф-1 — это толстостенная чугунная болванка, внутри которой всего 50–60 грамм тротила. Главный поражающий фактор — тяжелые осколки, которые разлетаются во все стороны на пару сотен метров, а не фугасный эффект.

Однако просто закрыть яму мало. Взрыв «эфки» подкинет щит как фанеру. Чтобы тяжелая, пропитанная смолой доска сработала как настоящая бронеплита, ее нужно прижать массой. А единственная масса, которая здесь есть, это, черт его дери, я!

В ту же секунду прыгнул прямо на деревянную крышку, плашмя. Раскорячился, придавливая ее своим телом. А потом понял, рядом кто-то есть. Это плюхнулся на щит Карась, добавив еще восемьдесят килограммов живого веса.

И вот тут из-под земли ударило.

Глухой, утробный толчок, от которого, мне кажется, содрогнулся овраг. Я почувствовал его всем телом — позвоночником, зубами, внутренностями. Из-за того, что взрыв произошел в замкнутом пространстве, он не оглушил, а скорее контузил. В ушах мгновенно появился высокий, невыносимый писк, который вытеснил все остальные звуки.

Слава богу, что деревянная хреновина полностью пропиталась смолой. Между досками не осталось ни единого зазора.

Несколько секунд мы с Карасем просто лежали, не двигались. Любой взрыв — это в первую очередь мгновенное расширение. Шестьдесят граммов твердого тротила внутри «лимонки» за тысячную долю секунды превращаются в сотни литров раскаленного, сжатого до предела газа. Этому бешеному давлению нужно было куда-то деваться.

Не сумев пробить наш тяжелый, просмоленный деревянный панцирь, взрывная волна нашла выход по краям ямы. Из-под щита с диким свистом вырвались те самые газы, выплюнув высоко в воздух грязный фонтан из глины и корней.

Теперь гравитация брала свое. Сверху, больно барабаня по нашим спинам, тяжелыми комьями сыпалась земля, падали посеченные ветки ракитника и какой-то мусор.

Через пару минут я первым рискнул поднять голову. В глазах летали темные мушки, все расплывалось.

— Миша… — попытался позвать Карася, но услышал лишь собственное невнятное мычание.

Старлей заворочался, медленно сполз со щита на землю, сел. Лицо черное от копоти, на лбу — глубокая ссадина, из которой лениво течет кровь. Он смотрел перед собой стеклянным взглядом и часто-часто моргал.

Я перевернулся на спину, ощупал себя. Руки, ноги на месте. Плечо ныло, но без резких прострелов и, что самое странное, свежей теплой крови под гимнастеркой не ощущалось. А должна бы.

Понятия не имею, как такое возможно. Рывок, с которым швырнул деревянный щит, по всем законам физиологии должен был порвать поджившие ткани и пустить кровь ручьем. Неминуемые последствия.

Хотя… Есть одно объяснение. Жесточайший спазм. От запредельного, нечеловеческого напряжения мышцы плечевого пояса просто окаменели, зажав поврежденные сосуды не хуже медицинского жгута, а тугая повязка сработала как внешний корсет, удержав ткани от разрыва. Плюс дикий выброс гормонов сузил всю периферическую кровеносную систему.

Чудес не бывает. Как только адреналин схлынет, а мышцы начнут расслабляться, я взвою от боли, и плечо придется перевязывать заново. Но прямо сейчас тело подарило мне отсрочку.

С трудом поднялся на ноги. Мир качнулся.

— Ты как? — я подошел к Карасю, тронул его за плечо.

Мишка вздрогнул, сфокусировал на мне взгляд. Несколько раз сильно тряхнул головой, будто пытался выбить воду из ушей.

— Ну ты… лейтенант… — Прохрипел Карась, голос у него отчего-то был сорван. — Ты как это успел? Как смог вообще? Я думал — всё, хана.

— Понятия не имею, — искренне ответил я

Обернулся, поискал взглядом Петьку. Дурачок забился под самый край навеса, закрыв голову руками. Он раскачивался, выл и мелко дрожал. Его не задело — взрывная волна ушла вверх и в землю.

— Петька! — позвал парня.

Парень поднял голову. Глаза полные слез, лицо перекошено от ужаса.

— Бахнуло… — всхлипнул он. — Сильно бахнуло…

— Да уж, бахнуло так бахнуло, — пробормотал Карась, — Ну, Пророк, ну сука…

В этот момент со стороны тропинки послышался топот, треск кустов, крики.

Через секунду из ракитника выскочил дед с винтовкой наперевес, а за ним — Анастасия Петровна.

Женщина выглядела не просто бледной. Ее лицо просто было абсолютно белого цвета. Гренадерша тащила ведро, из которого на ходу выплескивалась вода. Видимо, бежала тушить пожар, которого, к счастью, нет.

— Господи Иисусе! — Петровна увидела нас с Карасевым, подвывающего Петьку.

Она бросила свою ношу прямо на землю, всплеснула руками.

— Живы! Петруша! Петенька! — Настасья бросилась к племяннику, принялась его ощупывать, теребить, обнимать. Парень уткнулся ей в плечо и громко, басовито заревел.

Митрич подошел к яме, посмотрел на щит, присыпанный землей и мусором, потом на нас.

— Что это было, командиры? Рвануло так, что у меня кобыла на дыбы встала. А ей уже почти восемнадцать лет. Думал, рванет вместе с телегой в лес, убьется к чертям собачьим.

Мы с Карасем быстро переглянулись. Правду этим людям знать ни к чему. Для их же блага.

— Привет от фрицев, — я вытер лицо ладонью, размазывая сажу. — Мина это. Немецкая. Видимо, немцы тут схрон делали, да заминировали. Мы щит сдвинули — оно и сработало.

Митрич с сомнением уставился на закрытую яму. Несколько секунд молчал. Дед не дурак, тем более сам воевал. Прекрасно знает, если бы просто «сдвинули и сработало» мы с Карасем уже истекали бы кровью.

Однако задавать вопросы дед больше не стал. Говорю же, не дурак.

— Ах ты… — Митрич стянул кепку, перекрестился. — И ведь Петька там каждый день лазил! Как бог уберег?

— Вот и скажите спасибо, что мы тут оказались, — мрачно заявил Карась, сплевывая землю, которая попала ему в рот. — Анастасия Петровна, уводите парня. Ему сейчас тишина нужна и молока теплого. Мужикам своим скажите — в овраг этот пусть пока не суются. Мало ли, вдруг там еще сюрпризы лежат. Мы саперов пришлем, пусть проверят.

Женщина, продолжая охать и причитать, увела всхлипывающего Петьку по тропинке. Митрич постоял еще минуту, а потом тоже поспешил за ними. Видимо, понял, «проверяющим» сейчас не до разговоров.

Как только все они скрылись из виду, Карась подошел к яме, одним рывком сдвинул щит.

Там, на дне, чернела воронка. От черного матового корпуса приемника не осталось ни черта. Взрыв гранаты в замкнутом пространстве разнес его на куски. Очередная улика из будущего уничтожена. Ну и заодно, мы оставили шизика без приемника. Оба факта меня порадовали.

— Эх, жалко приблуду,— Карась сплюнул в воронку. — Очевидно же, какая-то новая разработка фрицев. Ее бы изучить, да техникам показать…На кой черт Воронов заминировал технику? Нужная штуковина. Он ею явно прослушивал эфиры.

— Воронов не собирался ничего уничтожать, — задумчиво ответил я. — Это стечение обстоятельств. Он сделал классическую ловушку натяжного действия, грамотно замаскировал ее. Перестраховался. Думаю, Пророк должен был скоро вернуться. Ему-то известно, что приемник привязан к гранате. Чтобы взять ящик, он бы сначала аккуратно просунул руку за корпус, нащупал крепление и просто отцепил леску. Или перерезал ее ножом. А уже потом спокойно и безопасно поднял приемник. Нет, Миша, ловушка рассчитана исключительно на случайных людей.

Карась помолчал, потом кивнул.

— Похоже, ты прав, лейтенант

— Аппарат для него ценный. Он не планировал его уничтожать.

Вслух я, конечно, не стал добавлять,почему именно Воронов так перестраховался.

Глава 8 (2)

Истинные мотивы шизика мне были вполне понятны. Перестраховался, да. Это — самая очевидная причина. Она на поверхности. Пророк грамотно защитил свою нычку от случайных людей. Но не это главное. Граната в яме предназначалась не только для любопытных, которые решат заглянуть внутрь, и не столько для них. На самом деле Крестовский сделал свою ловушку в первую очередь ради самого приемника. Это что-то типа зачистки.

И вот что интересно. Чертежи «Колокола» он подкинул СМЕРШу намеренно. Информацию, которая способна изменить ход войны, тоже отдает легко. Рассказывает ее своим миньонам, те, как тот же Федотов, передают сведения немцам. А вот физические вещи из двадцать первого века шизик светить категорически не хочет.

Стоит вспомнить хотя бы ампулу из-под инсулина. Крестовский ведь не просто так рискнул и отправил Мельникова в госпиталь в Золотухино. Только ради того, чтобы выкрасть из сейфа Скворцовой стекляшку, которую та забрала у медсестры Лизы после укола больной девочке. Фото брата Рыкова, опять же. Лесник показал его парню, но в руки не отдал. Скорее всего, вернул потом Пророку.

Вывод прост. Крестовский строго дозирует «заражение» прошлого. Идеи — пожалуйста. Пластик, стекло и транзисторы — в топку. Он явно не имеет желания, чтобы местные спецы ковыряли пластмассу в лабораториях, задавали лишние вопросы и ломали его игру.

Мы с Карасем осмотрели весь овраг, ни черта не нашли. Сидеть возле ямы и остатков приемника смысла больше не было. Поэтому выдвинулись обратно к хутору.

Мишка был непривычно молчаливым. Не пытался, как обычно, острить или подначивать. Он то и дело потирал ладонью лоб, размазывая копоть вперемешку с солью пота, и хмуро косился в мою сторону.

— Слышь, лейтенант, — наконец глухо выдал он, — Я ведь как пацан… Как сопляк последний на блесну повелся. Вижу — ящик, кнопочки, стекло… И всё, башка отключилась. Азарт, сука, в башку стрельнул. Если б не ты, Алексей… Нас бы сейчас по этому оврагу кусками собирали. Опытный опер, мать его… Стыдоба.

— Брось, Миша, — я постарался, чтобы голос звучал ровно, без тени превосходства. — Мы как савраски бегаем из одной точки в другую, спим урывками, в башке каша. Человеческий фактор, никуда от него не денешься. Усталость — она ведь как ржавчина: незаметно бдительность подъедает.

Карасев криво усмехнулся, пнул попавшуюся под сапог шишку.

— Фактор… Красиво ты завернул. Только на войне за такой фактор в землю ложатся навсегда. Я ведь за тебя отвечал, за салагу… А вышло, что салага меня спас.

— Значит, сочтемся, — я легонько хлопнул его по плечу.

Старлей еще раз глубоко вздохнул, но развивать эту тему дальше не стал.

Мы прямой наводкой двинули к первому дому. Гренадерша была на месте, отпаивала сидящего на крыльце Петьку теплым молоком из глиняной кружки. Дурачок шмыгал носом, истерика уже закончилась. Первый испуг прошел. Митрич курил у телеги, хмуро поглядывая в сторону Петровны.

Я подошел к крыльцу, сел на корточки, чтобы наши с Петькой глаза оказались на одном уровне. Снова нацепил маску «доброго друга». Парень, конечно, может и не семи пядей во лбу, мягко говоря, но он свидетель. Лично общался с Вороновым. Хочешь не хочешь, а опросить Петьку надо. Хотя бы, насколько получится.

Настасья Петровна мои манипуляции сразу считала. Она не гений, простая деревенская баба, но жизненного опыта — хоть отбавляй. А это иной раз полезнее, чем три института вместе взятых.

— Чего надобно, товарищ проверяющий? — моментально насторожилась женщина.

Я ее вопрос проигнорировал. Тратить время на пояснения и выяснения точно нет желания.

— Петь, а Петь, — заговорил тихо, ровно, доверительно глядя дурачку в глаза. — Твой таинственный друг…Как ты с ним познакомился? Откуда он взялся?

Парень оторвался от кружки. Несколько раз моргнул, будто пытался понять, о чем вообще идет речь

— Я пеньки собирал. В лесу, — произнес он с сомнением. Похоже, воспоминания в голове у Петьки путаются. Понадобилось время, чтобы сообразить, где впервые появился шизик

— В каком именно месте? Можешь показать?

Ответить Петька не успел. Настасья Петровна резко шагнула вперед, загораживая от меня племянника. Лицо красное, злое. Губы поджаты.

— А ну, хватит! — рявкнула она, уперев руки в крутые бока. — Не пойму, с какого это перепугу проверяющих интересует Петька? Или вы не проверяющие? Зачем к парню привязались? Убогий он. Неужто не видно?

Я встал, посмотрел на тетку. Только собрался посоветовать ей отойти в сторону, как во дворе появились трое мужиков. Первый — лет пятидесяти. Высокий, в плечах — косая сажень. Выглядит ничуть не скромнее гренадерши, такой же здоровый. Злое лицо перепачкано копотью. Так понимаю, это — Игнат, муж и глава семейства.

Следом шли еще двое, помоложе. Крепостью тела они уступали и самой Настасье, и ее супругу. Зятья.

В руках у Игната виднелся тяжелый железный лом для ворочания печей. Зятья вооружились тоже неплохо. Один сжимал топор, второй — вилы. Стоило этой троице появиться во дворе, одно из окон избы моментально распахнулось и оттуда раздался женский вой:

— Ой, люди добрые, что делается… Юродивого Петьку командиры к стенке хочут поставить!

Выли как минимум двое. Видимо, это у нас дочери подключились. До прихода мужей и отца боялись нос высунуть, а тут, почуяв, что перевес силы пошел не в нашу с Мишкой сторону, решили поучаствовать в процессе. Но самое главное, я вообще не понял, для кого это представление, и на каких «людей добрых» рассчитывали девки. На хуторе кроме их семейки, Митрича и меня со старлеем нет никого.

— Что за шум, Настасья? — Игнат вышел вперед, перехватил поудобнее лом. Зятья встали рядом.

При этом все трое хмуро разглядывали нас с Мишкой, но я не заметил особого трепета перед военной формой и офицерскими погонами.

Обстановочка, надо сказать, накалилась за секунду.

Карась посмотрел себе под ноги, покачал головой. Что-то тихо буркнул. Мне показалось — то ли «идиоты», то ли «придурки». В любом случае, ничего лестного. Мишка явно не горел желанием вытаскивать оружие, но по тому, какая во дворе дома царила атмосфера, становилось понятно, что переговоры уже зашли в тупик.

Старлей поднял голову, расправил плечи. Взгляд его стал колючим, как разбитое стекло.

— А ну, ша! — Рявкнул он, — Инструмент на землю положили. Живо.

Мужики набычились, пялились на Карася исподлобья. Выполнять его приказ они не торопились. Более того, вилы весьма конкретно развернулись в нашу сторону.

Как весьма уместно заметил один неглупый человек: добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом. Поэтому я решил не тратить времени зря. Вытащил ТТ, обошел Мишку, встал напротив Игната и его зятьёв. Ствол пока ни на кого не направлял, но держал его на виду.

— Значит так, товарищи, — заговорил спокойно, тихо, так, чтобы каждый из присутствующих слышал меня хорошо, — Дурачок ваш с диверсантами немецкими дружбу водит. Врагам народа помогает. Рации их прячет. По законам военного времени мы вас всех можем сейчас к стенке поставить. За пособничество. Особенно, если учесть, что трое взрослых мужиков от небольшого ума тычут опасными предметами в сторону офицеров. Но мы люди хорошие, к беспределу не склонные. Поэтому поступим так. Я задам Петьке несколько вопросов и все. Потом уйдем. А теперь, если у кого-то есть возражения по данному поводу, можете их озвучить.

Возражений не было. Игнат осторожно положил лом на землю. Вилы и топор отправились туда же. Девки в избе тоже заткнулись и благоразумно прикрыли окно обратно. Даже Митрич, который ошивался неподалеку, облегченно выдохнул. Он, в отличие от хозяев хутора, прекрасно понимал, чем может закончится их упрямство.

— Вот и ладненько, — я спрятал ТТ обратно в кобуру.

— Т-товарищ командир… — Игнат стянул кепку с головы и принялся мять ее в здоровенных лапищах, — Мы ж не знали… Мы ж советские люди, от зари до зари для фронта… Петька дурак, у него ума как у дитяти…

— Вот и не мешайте нам работать, — Осек его я, — Вы только парня пугаете своим необдуманным поведением. Свободны. Идите вон…не знаю…— Повернулся к Настасье Петровне, — Мужиков покормите лучше, хозяюшка. А мы пока с Петром поговорим. Митрич рядом. Он приглянет, не переживайте. Узнаем, что нам надо и уйдем.

Через пять минут во дворе остались только я, карась, дед и Петька. Семейство гренадеров с видом побитых собак удалилось в избу. Правда, я заметил, как колыхнулась шторка в одном из окон. В том самом, откуда выли девки. Подсматривают, значит.

Подошел к дурачку, снова присел перед ним на корточки. Петька выглядел испуганным и нервно косился в сторону Митрича. Деда он знает, данный факт придавал парню уверенности.

— Не бойся, богатырь, — заговорил я с ним. — Никто тебя не тронет. Так где ты дядю встретил?

— На старой вырубке… — забормотал Петька. — Где деревьев нет, одни пеньки. Я корзинку нес… А он там сидел. Увидел меня, предложил дружить. Потом стал часто приходить. И сюда пришел. Я про него никому не рассказывал. Он просил. Это важное задание. Так сказал

— На старой вырубке, значит… Далеко она?

— Далече. За болотом.

Я обернулся к Мишке, вопросительно поднял брови.

— Если за болотом, то это ровнёхонько в направлении лесосеки, где мы нашли Савельева, — Тихо сказал Карась.

Он меня понял без слов.

— А кушать ты ему носил? — поинтересовался я у Петьки. — Или, может бывал в том месте, где твой дядя ночует?

Тот замотал головой.

— Не. Он сам приходил и конфеты давал.

— Скажи, а пару дней назад ты его куда-то возил?

— Да, — кивнул Петька, — На лошадке покатал и все.

Я помолчал несколько секунд, думал. Собственно говоря, ничего нового от Петьки мы не узнали. Кроме того, что он реально подвез шизика, когда тот устроил засаду на Савельева. И что обитал Воронов после своей «смерти» на лесосеке. Но это и без того было известно.

— Скажи, других людей рядом с дядей не видел? Или, может, он говорил что-то?

Петька засопел, отрицательно качнул головой. Ему не понравилось мое предположение, что «дядя» может дружить еще с кем-то. Чистый ребенок.

— А ящик когда в яме появился? — спросил я парня.

— Дык… его раньше видел. Дядя приносил. А вчерась… или позавчерась… пришел, велел щит отодвинуть. Положил. Сказал, пусть тут спит.

Значит, приемник шизик перетащил в старую смолокурню всего пару дней назад. До этого держал его где-то в другом месте. Скорее всего, на той же лесосеке. А до своей мнимой смерти — вообще возле церкви.

Смолокурня — просто временный тайник.

Я встал на ноги, отошел в сторону. Карась понял маневр и переместился ко мне. Требовалось короткое совещание по текущей ситуации.

— Ну что… — Мишка тяжело вздохнул. — На этом фарт закончился. Получается, искать надо в квадрате между хутором и лесосекой. Есть у гниды еще одна лежка.

Я кивнул.

— Лежка есть. И он туда ушел. Но за приемником Пророк должен вернуться. Вещь для него ценная.

— Если не услышал, как растяжка бахнула, — резонно заметил Карась. — Тогда поймет, что нычка раскрыта, и носа сюда не сунет.

Я мысленно прикинул этот вариант. Шестьдесят граммов тротила. В глубокой земляной яме. Плотно накрытой тяжелым щитом и нашими телами.

— Не услышал, Миша. Звук ушел в землю. Получился глухой, утробный толчок. В лесу деревья акустику гасят отлично. Если Воронов хотя бы в паре километров отсюда, мог и не понять Думаю, придет. Не сегодня, так завтра.

Обернулись к Митричу. Дед стоял у телеги, курил махорку, хмуро поглядывая в сторону избы, куда скрылись Настасья с семейством.

Мы с Карасем, не сговариваясь, подошли к деду.

— Митрич, дело к тебе есть, — негромко начал Карась. — Сможешь на хуторе остаться? Понаблюдать за своячницей и ее семьей. Никто им зла не желает. потому и просим. Вдруг диверсант объявится.

Дедок затянулся, выпустил сизый дым.

— Останусь, чего ж. Настасье правду говорить не стану. Не бабьего ума это дело. Скажу, спину прихватило. Попрошусь переночевать по-родственному.

— Домашних предупредить надо? — прищурился Мишка. — Жена там, дети. Не подумают, что беда приключилась?

Лицо Митрича разом окаменело. Он посмотрел на старлея тяжелым взглядом.

— Нету у меня домашних, товарищ командир. Немцы всех убили. Один я.

Карась осекся. Кивнул с пониманием.

— Извини, батя.

— Бывает, — дед бросил окурок, зло растер сапогом. — Сделаю всё в лучшем виде, командиры. Не сомневайтесь.

Мы распрощались. С местными говорить больше не стали. Мутные они все-таки граждане. Советские люди. Ага. А сами готовы были нас на вилы поднять.

Миша достал карту. Рассчитал расстояние от хутора до лесосеки. Километров пять. Вроде бы немного, а квадрат получается приличный. Охренеешь по кустам лазить в поисках лежки. Но проверить лесосеку мы обязаны.

Двинули пешком. Шли быстро. Минут через двадцать оказались на месте.

Осмотрели вырубку повторно. Внимательно, шаг за шагом. Сначала бараки, потом остальную территорию. Раздвигали каждый куст, ворошили каждый подозрительный холмик. Ни черта не нашли. Воронов был максимально аккуратен. То, что при первом посещении нам на глаза попалась его старая форма — это так шизик устроил. Специально бросил ее на виду.

Единственное, что получилось отыскать на лесосеке — на высокой, бьющей прямо в небо сосне, метрах в десяти от земли, на коре белели свежие царапины. А на нижней ветке застрял крошечный обрывок черной матерчатой изоленты.

Здесь Воронов лазил наверх. Закидывал антенну. Слушал эфир.

Солнце начало клониться к закату. В лесу резко похолодало, тени удлинились.

— Пусто, лейтенант, — Карась зло сплюнул.

— Значит, надо ловить у тайника. Миша, давай так. Ты возвращайся в Свободу. Отчитывайся Котову. А я сейчас отправлюсь обратно к оврагу возле хутора. Засяду в кустах, буду ждать.

Старлей нахмурился.

— Один?

— Так ты же Котову отчет дашь и вернешься. К тому же надо расшифровать те сигналы, что нам Петька настучал. Вдруг что-то важное. В Управлении шифровальщиков и без меня полно. Отдашь спецам, они разберутся.

Карась секунду колебался, потом кивнул.

— Добро. Будь осторожен, лейтенант. Как только смогу, пулей вернусь обратно.

Карась развернулся и быстрым шагом скрылся в сгущающихся сумерках.

Я остался один. Проверил ТТ в кобуре, поправил гимнастерку и двинулся обратно к смолокуренному хутору.

Глава 9

Я добрался обратно к хутору без особых приключений. Дорогу запомнил хорошо, но немного все-таки поплутал. Двигаться по лесу совсем не то же самое, что искать нужный адрес в городе. Минут через тридцать вышел к тому самому оврагу. Замер, прислушиваясь. Тишина. Только птицы щебечут да ветки шуршат от ветра.

Митрич остался в доме Настасьи Петровны. Это хорошо. Шизик вряд ли полезет к людям, но не факт, что люди о нем ничего не знают. Имею в виду местные. Петька может и скрывал свою дружбу с Вороновым, однако, зная психа Крестовского, а я его уже неплохо знаю, не удивлюсь, если он задействовал в своих играх еще кого-нибудь.

Прошелся по оврагу, оценивая каждый куст. Надо было понять, откуда лучше наблюдать за ямой. В итоге выбрал позицию метрах в тридцати от края, под вывернутым корневищем старой ели. Отсюда хорошо просматривались лесная тропа и яма. Лег на мокрую хвою. Поерзал, устраиваясь удобнее, постарался слиться с рельефом.

Потянулось долгое, выматывающее ожидание. Ледяная сырость земли постепенно пробиралась сквозь ткань гимнастерки. Вслед за холодом пришла расплата за недавнюю прыть. Плечо снова напомнило о себе. И не только оно. Тот самый рывок, когда был вынужден в спешке хватать тяжеленный деревянный щит, чтобы накрыть яму, не прошел даром. Мышцы словно стянуло раскаленной проволокой.

Старался не сосредотачиваться на боли. Думал обо всем подряд. О шизике, о Карасеве и Котове, о возможном предателе в штабе, который до сих пор отирается рядом. Даже Скворцову вспомнил, чтобы отвлечься от собственного состояния. В итоге не заметил. как стемнело. Где-то в кронах копошилась птица, шуршал в листве мелкий зверь.

А потом звуки оборвались.

Резко. Будто невидимый рубильник опустили. Птичья суета стихла, шорохи растворились во мраке. Так бывает только в одном случае — когда на звериную тропу выходит человек.

Правая рука бесшумно скользнула к кобуре. Пальцы уверенно обхватили рукоять ТТ. Медленно, контролируя микродвижения, вытащил ствол. Палец лег на предохранитель.

Мозг лихорадочно просчитывал варианты.

Валить Крестовского сразу, наверняка? Имеется немалый риск. Во-первых, темно, хоть глаз коли. Во-вторых, шизик хитер, он просто так под пулю не подставится. Да и мертвый Пророк ответов не даст. А у меня кое-какие вопросики накопились.

Ранить? Чтобы никуда не делся, а потом выбить всю информацию. Да, так надежнее. Живой ублюдок мне сейчас нужнее. Главное, успеть сделать это до возвращения Карася. Если прикинуть время, которое прошло с момента ухода Мишки, он вот-вот может вернуться. А у нас с шизиком приватная беседа намечается. Сначала узнаю, где он успел нагадить в этом времени, а после этого грохну гада.

Секунды тикали, но к яме никто не выходил. Силуэт так и не появился на фоне деревьев. Сволочь осторожничает. Присматривается.

И вдруг из густых зарослей лещины, метрах в двадцати левее, донесся голос. Я его сразу узнал. Говорил капитан Воронов.

— Ты, что ли, майор? — прозвучало из темноты.

Вот сучоныш. Обращается именно ко мне. Майором назвал. Срисовал меня, гад. Но как? Я даже дышать старался беззвучно.

Определить точное укрытие Воронова в кромешном мраке оказалось сложно. Осторожно, стараясь не производить ни звука, поднялся с земли, одним движением переместился к ближайшему дереву, прижался спиной. Пистолет держал наготове. Слушал.

— Знал, что догадаешься, — продолжил невидимый собеседник. — Поймешь, кто такой капитан на самом деле. Сразу сообразил? Или потребовалось время? У тебя всегда была отличная хватка, Волков. Ты и в 2025 уцепился за наш след, как злобная псина. Шел по пятам. Мне предлагали, кстати, тебя убрать. Буквально. В курсе? Связи у нас имелись. А я не разрешил. Было любопытно, выйдешь ли на финишную прямую.

Мой палец плотнее лег на спусковой крючок. Целиться вслепую бессмысленно. Ночная тьма надежно прячет гниду. Кусты, деревья — все сливается в сплошную стену. Единственный плюс, шизик меня тоже не видит. Чувствует, понимает, что я здесь, но точку определить не может. Потому и разговор завел. Хочет найти ориентир по голосу.

— И чего тебе надо, придурок? — бросил я в пустоту. — Чего ты хочешь?

Говорил вполоборота, направляя звук чуть правее своего реального положения. Пусть гадает, где находится мишень.

— Историю пишут победители, Виктор Сергеевич, — философски отозвался кустарник. Шелест веток выдал перемещение физика. Сволочь тоже не стоит на месте. — Собираюсь ее переписать. Начисто. Задать правильный вектор.

Я осторожно сделал еще пару шагов в направлении, откуда говорил Воронов. Ветка неслышно скользнула по бедру. Раненое плечо дернуло болью, дыхание сбилось. Ничего. Ничего… Сейчас это мне на руку, пульсация работает лучше обезбола, прочищает мозги, обостряет все реакции.

— Заигрался ты в бога, Крестовский.

Произнес последнее слово и рыбкой нырнул в соседний куст. Очень надеюсь, что получилось сделать это беззвучно. Надо подобраться ближе. Хотя бы видеть силуэт.

— Заблуждаешься, майор. Я всего лишь исправляю чужие ошибки, — насмешливо парировал Крестовский. — Кстати, не советую стрелять.

Я замер, весь превратившись в слух. До предполагаемого укрытия Воронова оставалось метров десять.

— Думаешь, промажу?

— Думаю, сдохнешь вместе со мной, — спокойно заявил ублюдок. — «Колокол» — устройство капризное, а взрыв гранаты в ангаре окончательно сбил настройки пробоя. Нас затянуло в воронку в одной связке. На единой частоте. Квантовая запутанность, если тебе так понятнее. Ты же, вроде какое-никакое образование имеешь.

Физик замолчал. Давал время переварить информацию.

— При смерти физической оболочки сознание высвобождается, — снова заговорил он лекторским тоном. — Механизм защиты. Оно обязано вернуться к исходной точке, к родному якорю. В наш две тысячи двадцать пятый.

Шестеренки в моей голове провернулись со скрипом. Исходная точка… Якорь. Мое тело и тело шизика. Настоящие, конечно, тела. А они остались на старом складе завода «Красный Луч». Их уже похоронили. Я помню, как в момент смерти видел гибель Крестовского. Мы оба отдали концы в момент работы чертовой приблуды. Да и приблуды, скорее всего, больше нет. Думаю, в будущем ее заныкали в каком-нибудь особо засекреченном институте при Федеральной службе безопасности.

— Только возвращаться нам некуда, — сказал вслух.

— Бинго! — довольно отозвался Крестовский. Судя по шороху, он прислонился спиной к дереву. — Твое тело разорвало в клочья гранатой Ф-1. Мое нашпиговал свинцом СОБР. Якоря уничтожены. И включить «Колокол» с той стороны тоже некому, направить вектор излучения. Если капитан Воронов или лейтенант Соколов прямо сейчас получат пулю… наши сознания просто растворятся в небытии. Абсолютный ноль. Конец игры. Но прикол в том, что в момент переноса нас связало накрепко. Убьешь меня, твое сознание потянется вслед за моим. Сдохнем оба, майор.

Я скользнул к следующему дереву. Прижался, сливаясь с темнотой.

— Значит, строишь новую установку, — крикнул снова в противоположную сторону, — Слил чертежи Котову, чтобы он передал их дальше. Хочешь чужими руками собрать «Колокол» здесь, в сорок третьем.

— Какой догадливый, — хохотнул ублюдок. — Хочу. Сначала доделаю все, что задумано, потом подключусь к процессу. Когда аппарат будет готов, открою пробой обратно. Выберу себе нового, подходящего носителя в нашем родном времени. Главное-то не это, Волков. Суть в другом. Тебе надо очень меня беречь. Как зеницу ока.

— То есть, если я сейчас пущу себе пулю в лоб, ты тоже сдохнешь?

Мой голос звучал весело, потому как я и правда едва сдерживал смех. Ситуация — дебильнее не придумаешь. Мы с Крестовским связаны на век. Хоть бы не заржать в голос.

Врет ли шизик? Вполне может быть. Он тот еще маньячелла. А все извращенцы отличаются богатой фантазией и отличной соображалкой. Особенно в вопросах, который касаются их собственной безопасности.

Крестовский сообщил мне о нашей связи, но он мог сочинить это специально. В надежде, что именно так и поступлю. Убью себя ради того, чтобы уничтожить врага. Очевидно, придурок следил за мной и моим расследованием в 2025 году, собирал информацию о майоре Волкове. Значит, понимает, на что я способен.

Может ли сказанное им быть правдой? Тоже, да. Я же не физик, ни черта в этой квантовой херне не разбираюсь.

Если бы знал наверняка, что из-за смерти Соколова Воронов тоже двинет кони, даже не сомневался бы. Но я не знаю. Вдруг Крестовский таким образом хочет убрать меня.

В любом случае, если придурок хотел напугать возможной обоюдной гибелью, он просчитался, не учел одну крохотную деталь. Моя история закончилась там, на бетонном полу старого склада. Я уже умер. Этот бонусный билет в сорок третий год нужен только для одной цели — остановить двинутого на голову ученого. Размен один к одному меня вполне устраивает.

— Не пустишь! — крикнул Воронов после непродолжительной паузы. Хотя голос его звучал уже не так уверенно. — Ты же не псих, чтобы просрать шанс на новую жизнь. И на возможность вернуться. Если мы договоримся, Волков, обещаю, с помощью «Колокола», построенного здесь, отправлю тебя обратно. Выберешь себе нового носителя. Какого захочешь. Молодого, перспективного. Или генерала МВД. Главное не мешайся под ногами. А лучше — помоги.

— Ну да…— тихо буркнул я себе под нос, — Из нас двоих псих только ты.

— А хочешь, останешься здесь,— продолжал вещать шизик откуда-то слева. — Станешь маршалом! Генеральным секретарем! Хочешь занять пост Сталина? Когда мы договоримся с немцами, это будет вполне возможно. Я на власть не претендую.

Пока ублюдок распинался, сотрясая воздух бесполезными аргументами, я начал действовать. Под прикрытием его болтовни сделал плавный шаг вперед. Перенес вес на носок, скользнул за широкий ствол дуба. Еще метр.

Раненое плечо дергало, дыхание сбивалось, но адреналин исправно глушил боль. Глаза лихорадочно сканировали темноту.

Звук шел со стороны раскидистого вяза. Квадрат… Черт, слишком большой. Вяз, кусты рядом, вон тот старый дуб тоже может быть. Прищурился, напрягся так, что в глазах заплясали маленькие светлые пятна. С трудом смог разглядеть черное нечто, расплывшееся по стволу вяза. Будто огромную блямбу прилепили. К дереву кто-то прижимался. Сто процентов. Ну вот ты и попался, шизик.

Поднял ТТ. Палец привычно потянул спусковой крючок.

Бах!

Отдача дернула кисть. Вспышка на долю секунды выхватила из ночной тьмы затаившуюся фигуру. И тут же сердце ухнуло куда-то в район желудка.

Это был не Крестовский! Это был Петька! Местный дурачок.

Как только грохнул выстрел, он взвыл и резко присел на корточки, укрывая голову руками. И в ту же секунду из кустов, расположенных рядом с вязом, прозвучал еще один выстрел.

Крестовский, сукин сын! Он засел возле дерева. Петьку по-любому видел. А Петька, судя по всему, пришел давно и видел меня. Благодаря дурачку, который наблюдал за мной со стороны, шизик понял, что есть еще посторонние. Черт! Парня то как занесло сюда?

К счастью, стрелок из шизика оказался так себе, даже не смотря на тренированное тело Воронова. Пуля ударила в дерево за моей спиной. Ну или гнида пытался меня только ранить. Возможно, напугать. Если его рассказ о связке сознаний реален, это логично. Убивать ему Соколова нельзя.

Раздумывать о квантовой механике в момент, когда рядом завывает Петька, а в соседних кустах притаился враг, глупо. Надо действовать. Для начала — убрать с линии огня гражданского. Пока мы с шизиком палим друг в друга, дурачок может оказаться жертвой наших разборок.

Рванул вперед, расстояние до вяза преодолел в три гигантских скачка. Петька по-прежнему сидел на корточках, сжавшись в комок, и закрывал голову. Парня колотила крупная дрожь.

— Дядю предупредить! Надо дядю предупредить!— непрерывно, на одной высокой ноте подвывал он, не открывая глаз. — Злые военные с пистолетами пришли. Дядю предупредить!

Судя по тому бреду, что твердил Петька, он просто решил помочь своему «другу». Скорее всего, когда все заснули, выбрался с хутора и пришел сюда, к яме. Спрятался в ожидании Воронова. А тут мы со своими беседами. Дурак дураком, а понял, что лучше сидеть тихо, не высовываться. Злые военные…Это же мы с Карасем.

Я подлетел к Петьке, сходу дернул его за рубаху вверх, вынуждая встать на ноги, и тут же со всей силы толкнул в орешник. Говорить сейчас с парнем бесполезно.

Петька с громким и очень удивленным криком кувыркнулся в темноту.

Я метнулся к вязу, спрятался за ствол. Теперь понятно, с какой стороны прячется шизик.

Неподалеку от Петькиного нового укрытия раздался треск ломаемых веток. Крестовский сообразил, что потерял позиционное преимущество. Он больше не таился. Ублюдок ломился напролом, спешно меняя укрытие. Отходил глубже в лес.

Я выскочил из-за вяза, упал на колено, вскинул пистолет. Поймал на мушку предполагаемую траекторию движения. Выжал спуск. Дважды.

ТТ рявкнул, выплевывая огонь во мрак. Звук выстрелов смешался с шелестом осыпающейся листвы там, где прошел свинец. Ни хрена. Промазал!

Рванул вслед за Крестовским. Бежал по звуку его шагов. Вернее его топота. Шизик больше не играл в профессионального шпиона. Он просто ломился вперед, старательно увеличивая между нами расстояние. Темнота скрывала беглеца, ориентироваться приходилось исключительно на треск сухостоя. Шизик уходил грамотно, петляя между стволами.

Внезапно справа донесся топот. Еще один. Мелькнула тень. Я резко остановился, развернулся, направил ТТ на пока еще невидимую угрозу.

— Свои, лейтенант! Не пали!

Из подлеска вынырнул Мишка. В руках он сжимал табельный пистолет.

— Ушел? Это он был? Он⁈ Только к хутору подъехали, услышал стрельбу. Что случилось? — оперативник в два шага очутился рядом, уставился в чащу.

— Уйдет, — процедил я сквозь зубы, стараясь выровнять дыхание. — Если сейчас будем обсуждать детали случившегося. Резво бегает для покойника.

Карась оскалился, сплюнул под ноги. Его лицо исказила гримаса ненависти.

— Живучая тварь, — Мишка кивнул на темный кусты, — Давай, я справа ты слева. Пошли! Нельзя эту мразь упустить.

Карасев сорвался с места и побежал прямо в скопление деревьев. Взял чуть правее. Я тоже рванул вперед. Хлесткие удары лещины обжигали лицо. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Каждое резкое движение отдавалось в плече огнем.

Пожалуй, никогда я не бежал с такой скоростью. Нёсся и параллельно вслушивался в звуки.

Воронов понял, что я уже не один. Перестал петлять и начал забирать влево. В мою сторону. На каком-то запредельном резерве человеческих сил я рванул вперед еще быстрее. В башке красной лампочкой пульсировала одна мысль:" Только не упустить!"

Впереди между стволами мелькнула тень.

Я еще прибавил ходу. Навигация строилась исключительно на звуках — ломающихся ветках и чавканье грязи. Приходилось полагаться на инстинкты, вбитые годами оперативной работы.

Земля внезапно ушла из-под ног. Осклизлый корень вынырнул из темноты опасной подножкой, заставил потерять равновесие. Рухнул в глубокую промоину, проехал спиной по скользкой земле. Остановился только когда меня со всей дури швырнуло на дерево, возникшее по пути моего «следования». От удара выбило воздух из легких. ТТ выскочил, отлетел куда-то в сторону.

В следующую секунду, сверху обрушилась масса килограмм в восемьдесят. Чертов шизик знал, что здесь обрыв. Он затаился и ждал, когда я полечу вниз.

Крепкие пальцы Воронова вцепились в мое горло, вжимая затылок в грязь. Колено противника жестко придавило грудную клетку, выбило из легких остатки кислорода. Попытался сбросить нападавшего здоровой рукой. Бесполезно. Тело Воронова мощнее и навыки кадрового чекиста никуда не делись. А у меня — только бывший шифровальщик Соколов, который увлекался наукой.

Сверху нависло лицо. Резкие скулы, безумный прищур светлых глаз.

Дернулся, пытаясь достать ублюдка коленом. Тщетно. Шизик лишь перенес вес, блокируя удар, наклонился к самому уху.

— Слабовато, майор, — издевательские интонации Крестовского резанули по нервам. — В двадцать пятом ты был покрепче. Местная экология не идет на пользу?

Я рванулся всем телом. Шизик навалился сильнее.

— Не дергайся, Волков. И подумай хорошо, — прошептал он. — Обещаю, если встанешь на мою сторону, мы сто процентов вернемся домой. А там — новая жизнь. Сытая и богатая. Уж я постараюсь подобрать нам соответствующих носителей. Дашь ответ через два дня. Двадцатое июня, Поныри. Разъезд двести семьдесят четыре. Там твоих новых друзей будет ждать сюрприз. А я буду ждать тебя.

Крестовский высказался, затем расчетливым движением всадил кулак прямо в мое раненное плечо.

Боль оказалась настолько сокрушительной, что перед глазами натурально вспыхнула сверхновая звезда. Сознание на секунду померкло. Хватка на горле мгновенно исчезла.

Желудок скрутило от подступившей тошноты, но спасительная, дикая злость оказалась сильнее физической слабости. Сквозь звон в ушах пробился удаляющийся хруст веток. Шизик уходил спокойно — он был уверен, что вывел меня из игры окончательно. А Карась слишком далеко, в другой стороне.

Правая рука судорожно зашарила по осклизлой земле. Грязь, листья, камни… Пальцы наткнулись на холодную, рифленую рукоять. ТТ. Мой табельный. Вернулся, родной.

Заставил непослушное тело оторваться от земли. Перед глазами все еще плавали цветные круги, левая рука плетью повисла вдоль туловища. Выпрямиться полностью не вышло — просто рухнул коленом на какой-то выступающий корень, с трудом поймал равновесие.

В двадцати метрах, на фоне просвета между деревьями, мелькнул силуэт. Крестовский даже не пригибался. Уходил уверенно, по-хозяйски.

Вскинул пистолет. Мушка гуляла ходуном. Стиснул челюсти, задерживая дыхание, попытался поймать цель. Плавный спуск. Выстрел. Еще один.

Силуэт впереди споткнулся на ровном месте. Раздался сдавленный, короткий вскрик. Тень резко мотнулась в сторону, с хрустом ломая кустарник, и… растворилась во мраке. С концами.

Попытался встать и сделать шаг следом, ноги окончательно отказали. Завалился на бок, жадно хватая ртом влажный лесной воздух.

Справа раздался тяжелый топот и отборный мат.

— Соколов! Живой⁈ — Карась вынырнул из темноты, упал рядом на колени. — Где он? Ушел⁈

У меня хватило сил только кивнуть. Плечо горело адским пламенем. В голове пульсировала одна единственная мысль. Шизик назвал время и место, где будет ждать меня с ответом и где явно случится какая-то хрень. Но главное — я его все-таки ранил. Не факт, что за эти два дня сволочь не сдохнет о кровопотери. Осталось найти место, где он будет зализывать раны.

Глава 10

Карасев осторожно помог подняться мне на ноги. Раненое плечо тут же отозвалось такой пульсирующей вспышкой, что перед глазами поплыли черные круги. Гимнастерка мгновенно намокла. Липкая влага быстро пропитывала сукно — удар шизика пустил насмарку всю ювелирную работу Тимошина. В этот раз мне повезло значительно меньше.

— Сука… Кровищи-то! — процедил Мишка.

— Достань из-за пазухи… — сквозь зубы выдавил я. — Быстрее, пока не промокло.

Карась бесцеремонно сунул руку мне за шиворот, нащупал между сукном и нательным бельем свернутые листы. Вытащил чертежи. Мятые, немного заляпанные грязью, но главное — сухие. Кровь до них добраться не успела.

— К себе убери пока.

Мишка недовольно зыркнул, однако лишних вопросов задавать не стал. Молча спрятал схемы «Колокола» под свою форму.

Затем привалил меня здоровым боком к шершавому стволу сосны. Стягивать гимнастерку через голову при таком ранении — верный способ отправить человека в глубокий обморок. Старлей это прекрасно понимал. Он быстро наклонился, вытащил из-за голенища сапога финку. Одно короткое, выверенное движение — и ткань на плече с треском разошлась в стороны.

— Старую повязку рвать не буду, — деловито оповестил Карась, выуживая из кармана галифе индивидуальный перевязочный пакет. — Мясо по живому сдеру. Сверху примотаем.

Зубами он надорвал прорезиненную оболочку ИПП, выплюнул кусок пергамента. Развернул стерильный бинт с двумя ватно-марлевыми подушечками. Сноровисто, с жесткостью полевого санитара, впечатал их прямо поверх влажных от крови бинтов. Туго, в несколько оборотов перетянул через грудь, зафиксировал конец суровой безопасной булавкой.

Только после этого отступил на шаг и мрачно уставился в лесную чащу. Подумал пару секунд, затем принялся обследовать территорию.

Мишка, конечно, с куда большим удовольствием гнал бы Воронова по лесу, но мы оба понимали — момент упущен. Метаться по кустам в темноте можно до посинения, только толку ноль. Гнида растворился в чаще. Сейчас его след возьмет разве что хорошая розыскная собака. Здесь ее нет, зато в комендатуре Свободы дежурят кинологические расчеты. Ради такого кадра, как Пророк, Котов не задумываясь поднимет по тревоге всю служебную псарню. Дело за малым — Андрею Петровичу придется для этого рассказать Назарову, что Воронов жив и что мы сутки утаивали информацию. Майор нас кончит. Как пить дать.

— Кровь, лейтенант! — крикнул Карась из кустов.

Он возился как раз в той стороне, куда убежал шизик. Водил фонариком, осматривал каждый сантиметр. Мишка присел возле лещины, потрогал сломанные ветки, посмотрел на свою ладонь.

— Ты его ранил. Ай, молодца! Хорошо зацепил, вся листва в крови. До утра дотерпеть бы. К рассвету сюда отряд комендантских прибудет. Я с собой двоих взял, но это мало. Котов обещал человек десять. Сказал, квадрат от хутора до лесосеки проверят. Не уйдет гнида далеко. Да и помощь ему потребуется. Вон, какой след оставил. Хлещет из Пророка, как из подрезанного поросенка.

Я промолчал в ответ. То, что Воронов ранен — это хорошо. Если бы тварина сдох, сразу все проблемы отпали бы. Однако боюсь, рассчитывать на такую удачу не приходится. Слишком эта сволочь живучая.

Единственное — у меня теперь есть точная дата и место следующего хода Крестовского. Двадцатое июня. Поныри. Разъезд двести семьдесят четыре. До начала официальной Курской битвы чуть больше двух недель, а у шизика свой, персональный график. Нужно выяснить, какие резервы перебрасываются через узел.

— Возвращаемся на хутор, — скомандовал Мишка.

Обратная дорога заняла минут двадцать. Во-первых, в погоне за Вороновым ни я, ни Карась особо не запоминали, куда бежим. Во-вторых, в темноте вообще хреново выстраивать маршрут. Ну и в-третьих, Мишка откровенно жалел меня, двигался неторопливо, подставлял плечо, когда моя походка становилась особенно «морской».

Чтобы я мог идти ровнее, Карась отломал крепкую ветку, финкой счистил лишние сучки, молча сунул деревяху мне в здоровую руку. Получился импровизированный костыль.

Добрались до оврага. Остановились. Я по дороге рассказал Карасю про Петьку и что парня надо найти. Однако ни возле вяза, ни на расстоянии от него, никого не было. Дурачок пропал.

— Может, вернулся домой? — высказался вслух Карась, — Он туго соображает, но не идиот же. Если страшно, должен бежать в знакомое место. Говоришь, прятался за деревом, хотел предупредить Пророка?

— Похоже на то, — кивнул я, — Думаю, когда все улеглись спать, сбежал, дошел до оврага, спрятался.

— Ты его не заметил, что ли?

— Нет. В то-то и дело. И это очень странно.

— Чудны дела твои, господи…— Карась покачал головой, — Хоть не подстрелил парня?

— Нет. Темно было, я стрелял почти вслепую.

— Ладно, идем на хутор.

Вышли к дому Настасьи Петровны. Здесь царило нездоровое оживление.

Двор тускло освещал свет, падающий из приоткрытой двери. Перед крыльцом расхаживал Сидорчук. Неподалеку переминались с ноги на ногу двое хмурых бойцов комендатуры, которых Карась прихватил с собой из Управления.

— Мы когда к хутору подъезжали, сразу пальбу услыхали. Я прямо на ходу из кузова сиганул и в чащу рванул, на подмогу. А Ильичу с комендантскими приказал тут ситуацию контролировать. Черт его знает, вдруг засада, — пояснил Мишка, хотя я, как бы, никаких вопросов не задавал.

Тут же метался Митрич. Дед был в отчаянии. Он натурально рвал на себе волосы, то и дело хватался за полы старого ватника. Заметив наше появление, бросился навстречу.

— Товарищи командиры! Ох, беда-то какая! — заговорил Митрич с ходу. — Уснул, старый дурак! Сморило меня! Не уследил за парнем! Как он из хаты выбрался, ума не приложу!

— Подвел ты нас, конечно… — покачал головой Карась, обернулся к Сидорчуку.— Товарищ старший сержант, докладывайте, как обстоят дела?

Ильич подошел к нам, окинул меня взглядом с ног до головы.

— Погано выглядите, товарищ лейтенант, — констатировал он. — А по поводу дел. Местные, — Сидорчук кивнул в сторону крыльца, где жались Настасья Петровна, Игнат и двое зятьев, — От пальбы проснулись. Мы только из машины выгрузиться успели, сразу с ними столкнулись. Граждане хотели гурьбой в овраг бежать, какого-то Петьку искать. Еле сдержал. Велел дома сидеть, чтоб под пули не лезли и под ногами не путались.

— Правильно сделали, товарищ старший сержант, — Карась в присутствии посторонних обращался к Сидорчуку строго, как положено,— Петька — это племянник. С головой у него туго.

— Сбёг, — горестно всхлипнула Настасья Петровна. Ее лицо выглядело опухшим от слёз. — Ищи его теперь по темнякам… Сгинет сирота!

— Не сгинет, — жестко оборвал причитания женщины Мишка. — Лес он лучше нашего знает. Забьется под корягу, до утра пересидит.

Я пытался слушать, о чем говорят окружающие, но в шум в башке становился все сильнее. Ватная слабость растекалась по телу. Чтобы не рухнуть прямо посреди двора, мордой в грязь, надо найти опору покрепче импровизированного костыля.

Взгляд зацепился за вкопанный у поленницы массивный дубовый чурбак. Сойдет. Докандылял до него, тяжело опустился на потемневшее от дождя дерево. Сцепил зубы, пережидая острую вспышку в ключице.

— Погодите-ка, товарищ старший лейтенант… — выдохнул, стараясь не застонать. Перевел взгляд на деда. — А скажи, Митрич, Петька на хуторе всегда жил?

Дед нахмурился, задумался. Снял кепку, смял ее в руках.

— Дык… с зимы почитай, товарищ командир. Настасья-то — свояченица моя, жены покойной сестра. У них еще брат имеется, в Курске осел. Давно они поругались, вусмерть. Не знаю из-за чего, врать не буду. Моя Любушка напрочь отказывалась брата вспоминать. Говорила, умер он для нее. Не общались вовсе. Я про Петьку потому слыхом не слыхивал прежде, даже не знал, что вообще существует. А тут, к середине февраля, появился, значит, парень на хуторе. Вроде как егойные погибли, один остался. Болезный, блаженный весь из себя.

Пока Митрич рассказывал факты о дурачке, я быстро прикидывал в голове сроки. Февраль сорок третьего. Освобождение Курска. Красная Армия с боями берет город, а больной, с отклонениями парень, отправляется сюда, на хутор. И как он, интересно, сам добрался до тетки? Вокруг — лес. Забавная история, однако.

Кивнул Митричу, тот сразу замолчал. Настороженно смотрел то на меня, то на Мишку. Дед понял, что-то во всем этом не укладывается в рамки обыденного. Прежде, видимо, не задумывался, а сейчас, наконец, сообразил, как удивительно выглядит появление Петьки.

— Настасья Петровна, — я перевел взгляд на гренадершу. Она истуканом замерла возле крыльца, пялилась куда-то себе под ноги. Явно о чем-то думала, — Созрел вопрос. Больно ваш племянник шустрый для дурака. Выбрался ночью из дома. Тихо. Прошел до оврага, где старая яма. Притаился. Да так, что ни шороха, ни звука не было. Впрочем, если учесть, что он от Курска удивительным образом по лесам и полям добрался до хутора, не заплутал… Наверное, его способность передвигаться по лесу не должна меня удивлять. Так вот… Теперь сам вопрос. А как больной человек, с отклонениями, ухитрился самостоятельно покинуть город, не сгинуть по дороге и прийти к вам?

Женщина подняла голову, посмотрела прямо мне в глаза. В ее взгляде отчетливо читался вызов. Мол, чего докопался, лейтенант?

— Дык с перепугу и не такое сделаешь, — заявила она уверенно, — Так и шел. По кустам прятался. Людей боится-то, опосля немцев.

Я внимательно наблюдал за реакциями Настасьи Петровны. Язык способен обмануть, тело — нет.

Правое плечо дернулось вверх, пальцы вцепились в ткань юбки. Мнут, перебирают. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Но при этом гренадерша упорно прячет страх за легкой агрессией. Классическая реакция загнанного в угол человека.

— Хватит, — оборвал поток ее оправданий. — Ваш племянник действует профессионально. Обошел меня так, что я даже не услышал. Кем он при фашистах служил? В управе бумажки перекладывал? Нет… Вряд ли. Слишком хитрый. Или списки комсомольцев в комендатуру таскал? Скорее — второй вариант. Из Петьки фрицы диверсанта готовили? Так? И готовили как раз перед уходом из Курска. Что может быть удобнее маски дурачка, на которого никто не обращает внимание.

Я говорил уверенно будто точно знаю правду. Бил гренадершу словами наотмашь.

Она замолчала. Веснушки на ее побледневшем лице проступили резкими точками. Петровна открыла рот для очередной порции вранья, но не успела ничего сказать.

На крыльцо выскочила одна из дочерей Настасьи. Простоволосая, босая, в одной ночной рубахе, поверх которой был накинут платок. Девица растолкала мужиков, с разбегу бросилась на колени прямо передо мной, заливаясь слезами.

— Дяденьки командиры, не губите! — заголосила она, размазывая слезы по щекам, пытаясь ухватить меня за галифе. Это было так неожиданно и так мерзко что я реально чуть не отпихнул ее ногой. Еле сдержался. — Мы не хотели! Это всё мамка с тятей! Они велели помалкивать! Петька немцам служил! Сюда явился ровнехонько, когда наши город взяли. Мы с мужем противились, прогнать ирода хотели, да тятя грозился отказаться от нас! Не виноватые мы!

— Заткнись, дура! — рявкнул Игнат и тут же рванул к дочери. Судя по ярости на его лице, мужик готов был родную кровиночку прибить прямо здесь, на глазах у всех.

— А ну стоять! — Карасев резко переместился к Игнату, загораживая девицу, вытащил ТТ. — Еще шаг, и схлопочешь пулю. У меня нет ни одной причины, чтобы не выстрелить, — процедил старлей, затем велел девке. — Рассказывай, красавица. Подробно.

— Петька немцам служил! Я слышала. Он как в первую ночь появился, мамке все как на духу вывалил. Его родные в бомбежку погибли, Петька к комендатуре прибился. Ради сытного куска старался, ирод! Местных комсомольцев полицаям сдал. Верно вы сказали, товарищ командир. Хвастался, что никто на него даже не подумал. А потом, вроде как зимой прошлого года, немцы Петьку отправили в подполье, чтобы тот за своего там обустроился. И чтобы всех подпольщиков фрицам показал. Не знаю уж, получилось у него это или нет.

Карась громко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы.

— Получилось…— тихо высказался Мишка, — Аккурат перед освобождением города, зимой, тайная полевая полиция вскрыла курскую сеть сопротивления. Подпольщики пятнадцать месяцев фрицам кровь портили: локомотивы ломали, пути минировали, раненых красноармейцев прятали. Фашисты с ног сбились, пытаясь их отыскать — ничего. А потом вдруг раз — и массовые облавы. Внедрилась к ним одна падла. Назвалась связным от партизан. Втерлась в доверие, вызнала списки актива, пароли, адреса тайников со взрывчаткой. И продала всех подчистую. В Солянке тогда десятки человек к стенке поставили. Расстреляли за пару недель до прихода армии Черняховского. Сам провокатор как в воду канул. А он, оказывается, здесь, на хуторе, дурачка из себя изображал…Сука…

Карась удрученно покачал головой. Сама мысль о том, что человек, уничтоживший курское подполье, находился совсем рядом и ушел от возмездия, вызывала у Мишки настоящую боль.

— Что еще знаете? — спросил я девку.

— Ага… Ну вот. Петька гордился, что на немцев работал. Мамке сказал, они его настоящим диверсантом посулили сделать. А мамка-то все Петьку успокаивала… Говорила, мол, кто ж знал, что красная армия в город придет…

Я усмехнулся. Какая потрясающая семейная солидарность. Доченька сдала родителей в единую секунду, лишь бы выгородить собственную шкуру и спасти муженька от трибунала. Животный инстинкт самосохранения во всей красе. Эта у них, похоже, семейное.

— Как же так, Настасья…— Митрич сделал шаг вперед, посмотрел на своячницу с таким разочарованием, что деда даже стало жаль, — Ты же…мы же… Как? Советские люди…Неужто вам партия мало дала?

Настасья ничего не ответила. Предательство родной крови ударило ее похлеще оплеухи. Ноги женщины подкосились, она грузно осела на доски крыльца, обхватила голову руками.

А вот Игнат отреагировал на вопрос Митрича бурно. Мужик дернулся, словно от удара, посмотрела на деда. Лицо его мгновенно налилось дурной кровью, на шее выступили толстые жилы.

— Дала⁈ — выплюнул Игнат, сжимая кулаки. — Отняла она всё, твоя партия! Семью под корень вывела!

Он обвел двор бешеным взглядом. Страх перед военными и оружием исчез, уступил место многолетней, долго вынашиваемой ненависти.

— В тридцатом году пришли. Ночью. Отца, мать, братьев — всех на телеги покидали и в Сибирь! В снега на верную погибель! За то, что работали от зари до зари, пока голытьбы самогонку жрала. А меня комиссары не тронули. Знаешь почему, Митрич?

Игнат скривился.

— Потому что я к Настасье в примаки ушел! На этот самый хутор. Голодранцем в ваших списках числился, своего хозяйства еще не нажил. Утром в село наведался к своим, а там изба пустая.

Мужик шумно, со свистом втянул воздух.

— Так что не смей мне про советскую власть говорить! Когда немцы явились, я радовался. Да! Думал, конец комиссарам настал. А Петька… Петька молодец. Он мстил. Иродов этих, подпольщиков курских, вычищал. Туда им и дорога!

— Ах ты, гнида… — Протянул Карасев, снова поднимая ТТ. Его палец переместился к спуску. — Да я тебя сейчас за такие слова…По закону военного времени…

Мне, конечно, Мишкина реакция была вполне понятна, но конкретно в данный момент нам очень не с руки устраивать самосуд. Найти Воронова гораздо важнее. У дочери Настасьи имеется огромное желание спасти свою шкуру, она много чего рассказать может. А если мы на ее глазах отца убьем… Черт его знает, как отреагирует.

Пришлось подняться с деревянной чурки и очень шустро дойти до старлея. Мне этот рывок стоил очередной вспышки боли и темных кругов перед глазами. Остановился рядом, схватил Карася за локоть.

— Миша, хватит, — говорил тихо, чтобы нас особо никто не слышал, — Не трать патроны на эту падаль. Арестуем, доставим в Свободу. Там пусть другие решают, что с ним делать. Сейчас есть проблемы поважнее.

Карасев зыркнул на меня злым взглядом, но палец со спуска убрал.

Я удовлетворенно кивнул, снова вернулся к своему пеньку. Уселся обратно. Стало немного легче.

— Что еще видели или слышали? — спросил дочку гренадерши.

Девка уже поднялась на ноги. Стояла, кутаясь в платок, в сторону родителей даже не смотрела.

— Петька не просто на делянки за смоляком ездил! — продолжили она сливать родича, — Как уедет, так на полдня пропадает. Вернется, а лошадь взмыленная. Поди, высматривал что-то. Сведения, может, какие собирал. А однажды я за ним проследила. Дюже он в тот день довольный был. Пошел пешком от хутора, в сторону старой лесосеки. Там, прямо посерёд пути остановился, сел на пенек и ждал. А потом еще один мужик появился…

— Опиши, — резко потребовал Карасев, перебив девку.

— Ну… крепкий такой, среднего роста. Скулы острые. Глаза светлые, холодные, аж жуть берет. В форме он был. Кажись, связист… или медик. Не разобрала.

— Когда это произошло? — спросил я.

— Дык… дней, может десять назад. Сейчас точнее не скажу.

Мы с Мишкой переглянулись.

— Понял, лейтенант? — Тихо произнес старлей. — Пророк заранее соломку подстелил. Еще когда в штабе связиста из себя изображал, вышел на контакт с этим фальшивым недоумком. А после купания в Гнилом колене, Петька ему и помог. Знал про старую лесосеку, подал идею, где отсидеться можно. Вот гадина…Слушай, а я нашу писульку, что ты на карте изобразил, отдал капитану. Он ее шифровальщикам понес. Думаю, там какая-то дезинформация. Петька специально нам ее слил. Чтобы в блуд ввести.

— Согласен, — кивнул я, — Вопрос в другом, куда они теперь отправились. Здесь — отцовская родня, но могли остаться связи и по линии матери. Надо семейку смолокуров хорошо допросить. Глядишь, вспомнят чего.

— Твоя правда, Соколов, — Карась окинул меня тревожным взглядом, — Да и плечо подлатать надо. Едем в Управление. Двоих бойцов на хуторе оставим, пусть присмотрят. Мало ли.

Мишка развернулся к комендантским и старшему сержанту.

— Сидорчук! Эту семейку — под арест. За пособничество врагу. Грузите в кузов. Отца и парней свяжите.

Ильич угрюмо кивнул.

— Сделаем. Ребята, — велел он бойцам, — Пакуйте предателей.

— Одеться девкам только дайте, — распорядился Карасев, поморщившись. — Не в сорочках же их везти. Там, в доме, вторая прячется.

Через десть минут все было готово. Игната и зятьев Сидорчук связал веревкой, которая нашлась у него в закромах. Комендантские усадили их в кузов. Женская половина, переодетая и тихо подвывающая, устроилась рядом.

Мы с Карасем забрались туда же. Сели так, чтобы видеть арестованных. Бойцы остались сторожить хутор.

— Ну все, погнали! — Карась стукнул по кабине. — Товарищ капитан нас уже заждался.

Глава 11

Мотор «полуторки» гудел так, будто у нас не машина, а самолет, который во-вот взлетит. Но даже этот рокот не мог заглушить засевшие в голове слова Воронова. Шизик бросил фразу о неразрывной связи наших сознаний. Блефовал? Пытался купить себе жизнь, понимая, что загнан в угол? Психопаты часто цепляются за соломинку.

Я прислушался к собственным ощущениям и внезапно осознал странную вещь. Желание возвращаться в свое время полностью исчезло. Не то, чтобы оно раньше было. Я же не дурак, сразу понимал, майор Волков умер. Какие возвращения? Но даже если бы это было возможно…

Там, в будущем, остались лишь пустая квартира да гребаные маньяки, из-за которых я сам начал превращаться в психа. Здесь же, в сорок третьем, появилась настоящая жизнь. Котов, Назаров, старлей с его блатными замашками — они вроде как свои. Скворцова, опять же. Если представить хоть на минуту… Война закончилась. Мы строим новую, мирную жизнь. Рядом Елена Сергеевна. А там, чем черт не шутит, можно и детишек завести.

Я усмехнулся своим мыслям, покачал головой. Эвона как тебя, Волков, торкает.

В любом случае, вариант, предложенный шизиком меня не устраивает. Отправиться назад, а уж тем более получить от спятившего гения какое-то обещанное «идеальное» тело — спасибо, увольте. Да еще ценой сотрудничества с Гитлером. Даже теоретически представить это не могу.

Куда деть все, что было? Погибших солдат, расстрелянных женщин и детей, угнанных в Германию подростков, печи, в которых сжигали людей просто за то, что они не соответствуют чьим-то критериям. На хрен! Война должна закончится так, как должна. Иначе я буду думать, что в этом мире вообще не осталось ни черта хорошего.

Если ублюдок сказал правду и смерть лейтенанта Соколова действительно повлечет за собой отключение сознания самого Крестовского… Что ж. Значит, придется пустить этот вариант в ход. Разменять собственную, едва начавшуюся жизнь на уничтожение Пророка — цена вполне приемлемая.

Помимо этого была еще одна мысль, которую я так и этак крутил в голове. Говорить ли Котову и Карасю о Понырях? О той встрече, которую назначил шизик. По идее, мои товарищи теперь считают лейтенанта Соколова засланцем чуть ли не от самого Абакумова. Что я охочусь конкретно за Вороновым, они тоже в курсе. А мне нужна их помощь. Да, думаю, стоит рассказать. Но, как обычно, слегка в измененной версии.

От мрачных размышлений периодически отвлекла пульсирующая боль в ключице. Наспех сделанная Карасем перевязка помогала слабо. Кровь продолжала сочиться, пропитывая сукно. Тело отчаянно требовало покоя.

Напротив, сбившись в кучу, сидела арестованная семейка смолокуров. Игнат смотрел в пол, сцепив челюсти так, что того и гляди зубы начнут крошиться. Настасья тоже молчала. Отвернувшись пялилась в темноту. Эти двое уже понимали, какое будущее им светит. А вот дочери еще на что-то надеялись. Они тихонько скулили, но поглядывали в нашу с Мишкой сторону с явным желанием сотрудничать. И это хорошо. Надежда — отличный стимул для взаимодействия.

Игнат, Настасья ничего не скажут. Уверен. Девки — могут. Их мужья тоже. Если они хотя бы предполагают, куда ушел Петька, сдадут гада без малейших сомнений.

Перевел взгляд на Карася. Старлей устроился у самого борта. Сидел насупившись, не спускал глаз с пленных.

Мишка заметил, что смотрю на него, коротко дернул плечом, поправляя ворот гимнастерки. Там, между сукном и нательным бельем, лежали чертежи «Колокола». Карасеву явно не нравилось быть носителем украденных документов.

Мы въехали в Свободу. Как только машина вкатилась на территорию бывшей школы и двигатель заглох, Карась спрыгнул на землю, откинул борт.

— На выход, контра, — скомандовал Мишка.

Арестованные, помогая друг другу, выбрались из кузова. Девки жались к мужьям, тихонько всхлипывая. Парни затравленно озирались. Лишь Игнат вел себя уверенно.

Глава семейства спрыгнул с борта тяжело, по-медвежьи, тут же выпрямился, расправив плечи. Настасья Петровна встала рядом с мужем, оправила платок так спокойно, будто они приехали не в Управление СМЕРШ, а на воскресную ярмарку.

Сидорчук без лишних церемоний подтолкнул Игната стволом винтовки в спину, указывая направление. Тот двинулся к зданию бывшей школы твердой походкой. Гренадерша шла рядом.

— Справишься? — Карась глянул на меня с тревогой.

— Ну из машины в состоянии выбраться, — усмехнулся я, — Не совсем же при смерти.

Старлей молча кивнул и пошел вслед за арестованными.

Чтобы спуститься на землю, мне пришлось изрядно напрячься. На самом деле помощь не помешала бы. Просто не хотел снова использовать Карася в качестве персонального санитара.

Сел на край, свесил ноги. Грязный асфальт двора казался неимоверно далеким. Задержал дыхание, оттолкнулся правой рукой и соскользнул вниз. Обычное движение отозвалось в ключице электрическим разрядом. В глазах на мгновение вспыхнуло белое поле, а в ушах появился тонкий, противный писк.

Я замер, вцепившись пальцами в борт «полуторки». Чувствовал, как по спине струится холодный пот. Досчитал до десяти, заодно дождался, когда желудок вернется на место и приступ тошноты отступит. Потом медленно отлепился от машины, двинулся вслед за смолокурами, которых сопровождали Карась и Сидорчук.

Первый шаг дался с трудом, второй — чуть легче. Старался держать спину ровно, не заваливаться влево. «Костыль», сделанный старлеем, немного облегчал задачу.

На крыльце появился дежурный лейтенант. Увидев нашу честную компанию, одернул гимнастерку, шагнул навстречу.

— Принимай пополнение, Сорокин, — скомандовал Карасев. — Пособники диверсанта. Весь выводок.

— Есть, товарищ старший лейтенант!

Дежурный распахнул дверь и крикнул в полумрак коридора:

— Сержант Панин! Троих бойцов на крыльцо, живо! Принять задержанных!

Не прошло и минуты, на улицу выскочили красноармейцы с автоматами. Окружили смолокуров, профессионально оттеснив мужиков от причитающих женщин. Одна из дочерей попыталась заголосить, но строгий окрик конвойного заставил ее поперхнуться воздухом и замолчать.

— Куда их, товарищи оперативники? — деловито уточнил дежурный.

— В подвал, — Не задумываясь, ответил Мишка,— Рассадить по одиночкам.

Лейтенант коротко кивнул. Отдал приказ красноармейцам. Процессия потянулась внутрь здания бывшей школы. На самом пороге Игнат обернулся. Зыркнул исподлобья так, словно обещал непременно достать нас с Карасем даже с того света.

Не успела семейка исчезнуть за дверью, створка снова распахнулась, на крыльце появились Назаров и Котов.

Лицо у майора было злющее, брови нахмурены. Краснота на щеках тоже имелась, но уже не особо выраженная. Скорее — остаточное.

Андрей Петрович наоборот выглядел максимально флегматичным. Такое чувство, будто капитан поймал состояние дзен и ему очень сильно по фигу на все происходящее. Обычно у Котова такое выражение лица появляется, когда на него орет начальство

Похоже, мы застали самый конец разбора полётов. И я даже, кажется, знаю, на какую тему. Видимо, капитан решил не дожидаться нашего возвращения, доложил Сергею Ильичу о Воронове. «Обрадовал» его живучестью старого товарища.

Назаров медленно спустился по ступеням, подошел к нам с Карасевым. Котов следовал за ним.

— Ну… товарищи оперуполномоченные, пойду-ка я машину проверю. Всю дорогу что-то стучало…— тихо высказался Сидорчук, а потом, совершенно гадским образом, шустро рванул к «полуторке». Слился.

Старший сержант явно хотел оказаться подальше от Назарова.

— Ну что, заговорщики? — начал майор подозрительно спокойным голосом, — Товарищ капитан мне тут такие сказки рассказал — заслушаешься. Ганс Христиан Андерсен плачет в сторонке слезами зависти. Значит, Воронов у нас восстал из мертвых и уже несколько дней спокойно бегает по лесам. Офицеров Генштаба ворует, красноармейцев убивает. А мы, как обычно, только пыль сзади глотаем. И от начальства важные факты утаиваем.

Я посмотрел на Котова. Пытался понять по выражению его лица, что именно он рассказал Сергею Ильичу. Если конкретно — сдал капитан меня Назарову или нет?

Котов сохранял невозмутимость сфинкса. Верный признак того, что досталось ему от майора по первое число.

— Товарищ майор, мы… — начал было Карась.

— Мы! Вот именно! — оборвал его Назаров. — Бардак. Делаете, что на душу ляжет. Захотели — рассказали. Не захотели — промолчали. Ох, доиграетесь! — Сергей Ильич резко вскинул руку и несколько раз махнул указательным пальцем прямо перед носом старлея. — Я вас отучу самовольно решения принимать, когда требуется полное соблюдение устава. Ну? И где Воронов? Почему в Управление прибыла куча гражданских, а не Пророк? Докладывайте! Быстро, четко, без лирики.

Карасев вытянулся по стойке «смирно».

— Докладываю. В ходе оперативных мероприятий на смолокуренном хуторе произошло следующее. Пророк вернулся к тайнику. Шел за передатчиком. Там у него был спрятан портативный радиоузел неизвестного образца. Лейтенант Соколов находился в засаде. Произошло боестолкновение. Соколов ранил диверсанта — есть обильные следы крови на месте отхода. Однако из-за темноты и сложного рельефа Воронову удалось скрыться.

Назаров дернул щекой, громко хмыкнул:

— Ранили, значит? И на том спасибо. А это что за табор вы приволокли?

Мишка быстро, четко, по-военному коротко доложил обо всем, что касается Петьки. В том числе о его «подвигах» в истории с курским подпольем.

Назаров замолчал, обдумывая информацию. Затем повернулся к Котову.

— Идем, капитан. Надо допросить. Так понимаю, от Игната и Настасьи особо не добьемся правды, поэтому их оставим на закуску. Начнем с дочерей.

Майор двинулся к Управлению. Котов, бросив на нас мрачный взгляд, пошел следом.

Я дернулся было за Андреем Петровичем.

— Товарищ капитан…

Вообще, как порядочный, хотел рассказать о той информации, которую получил от Воронова. Про Поныри и разъезд. Сделал шаг вперед, но окружающая действительность вдруг резко накренилась. Земля качнулась и куда-то поплыла. Я бы точно упал, если бы Карась. Мишка моментально оказался рядом, подставил плечо, схватил за ремень.

— Куда попер, лейтенант? — буркнул он. — Тебе надо в госпиталь.

Назаров обернулся. Котов тоже притормозил. Они одновременно посмотрели на мою побелевшую физиономию, на гимнастерку, которая в некоторых местах казалась черной от крови.

— Соколов… — Сергей Ильич нахмурился, — Ты никак до Победы дожить не хочешь? Ну-ка бегом к докторам. Карасев, — взгляд майора переместился на Мишку, — Бери лейтенанта и тащи в госпиталь. Живо!

— Есть в госпиталь! — козырнул Мишка.

Я попытался возразить, но майор рявкнул так, что к противному писку в ушах добавился еще какой-то гул.

— Молчать! В госпиталь! Это приказ!

Карась, не дожидаясь дальнейших всплесков начальственного гнева, поволок меня прочь со двора.

До госпиталя я добрался в состоянии, близком к полузабытью. Мишка честно выполнял роль буксира. Придерживал за локоть, вовремя подставлял плечо и что-то негромко ворчал под нос. Я почти не слушал. Сознание сузилось до размеров одного шага, потом еще одного. Главное — не завалиться и не отключиться.

В больничке как всегда было шумно и суетливо. Бегали санитары по коридорам, мелькали белые халаты врачей.

— Где Тимошин? — спросил Карасев у первой попавшейся медсестры.

— Товарищ военврач в операционной. Прямо из-под бомбежки троих тяжелых привезли, уже два часа там… — ответила молоденькая девчонка на ходу.

Я внутренне выдохнул. При всей симпатии к Тимошину, сейчас у меня не было сил выслушивать его едкие шуточки про «живучесть лейтенанта Соколова» и «лимит чудес». Хотелось, чтобы кто-нибудь просто залатал эту гребаную дыру в плече.

— Погоди, красавица, — Карась успел схватить девчонку за руку до того, как она убежала по своим делам, — Мне бы товарища показать хирургу. Ему нужна помощь.

— Майор Савицкий, третий кабинет, — медсестра кивнула в сторону ближайшей двери. — Вон туда вам.

Мишка поблагодарил ее и буквально потащил меня на себе к нужному помещению.

Савицкий оказался полной противоположностью Тимошину. Пожилой, коренастый, с густыми седыми бровями и абсолютно сухим, «протокольным» взглядом. Он даже не поздоровался. Просто кивнул на кушетку, коротко бросил:

— Садитесь.

Затем повернулся к Мишке.

— Товарищ старший лейтенант, помогите раненному раздеться.

Я тяжело опустился на потрескавшуюся клеенку. Мишка начал стягивать с меня гимнастерку и нательное белье. С трудом, но мы справились с этой задачей. Когда дело дошло до бинтов, стало сложнее. Я невольно заскрипел зубами.

Старлей, видя мое состояние, замедлился. Хирург громко хмыкнул, потом решительно перехватил Карася за руку, отодвинул его в сторону и одним резким движением снял остатки повязки.

— Бинты полностью пропитались кровью Чего вы миндальничаете? — невозмутимо высказался Савицкий. — Ну-с, посмотрим, что тут у нас.

Картина была безрадостной. Рана, которая еще вчера выглядела вполне заживающей, теперь превратился в багровую рваную дыру. Удар Воронова был филигранным. Шизик не просто растревожил ее и порвал ткани, он спровоцировал глубокую внутреннюю гематому. Перемешиваясь со старыми сгустками, лениво вытекала темная венозная кровь.

— Качественно сработано, — Савицкий взял пинцет, осторожно надавил на край. — Били прицельно, со знанием анатомии. У вас там, лейтенант, внутри настоящая каша.

Он подошел к стерилизатору, который стоял тут же, на электрической плитке, выудил оттуда длинный зажим. Подхватил ватный тампон.

— Будет больно, лейтенант, — сообщил мне эскулап с каким-то нездоровым энтузиазмом, — Новокаина мало, бережем для полостных. Придется потерпеть.

Савицкий начал промывать рану перекисью. Пена шипела и пузырилась, выталкивая из глубины сгустки и мелкий ворс от бинтов. Я вцепился пальцами здоровой руки в край кушетки. В глазах снова полыхнуло зарницей. Боль была тупой, изматывающей, уходила глубоко в кость.

— Гематома обширная, — Савицкий комментировал свои действия ровным тоном лектора. — Ставлю перчаточный выпускник. Не выведем кровь — начнется нагноение. Наглухо зашивать нельзя, наложу пару наводящих швов, чтобы края не разъезжались. К счастью, ключица цела. Сантиметром выше — собирали бы кость по осколкам.

Хирург густо засыпал развороченное мясо белым порошком стрептоцида. Кристаллы осели в ране, мгновенно пропитываясь влагой.

Следующие двадцать минут превратились в персональный ад. Игла с хрустом протыкала кожу, нить тянулась сквозь плоть. Каждый стежок отдавался в затылке набатом. По лицу градом катился холодный пот, правая рука окончательно онемела от напряжения. Чтобы спустить кровь из-под гематомы, врач вставил в угол раны полоску желтоватой резины.

— Дренаж не трогать, — отрезал хирург, затягивая последний узел. — Начнется жар — бегом сюда. Оставаться в госпитале не предлагаю. Во-первых, он забит по завязку. Во-вторых… — Савицкий впервые позволил себе усмешку. — Вы же тот самый Соколов? Уверен, койка вам не нужна. Наслышан о вашем упрямом желании угробить себя поскорее.

Отвечать я не стал. Если бы открыл рот, наружу вырвался бы исключительно отборный мат.

Савицкий наложил толстый слой марли, туго прибинтовал руку к туловищу.

— Всё, — металлические инструменты со звоном полетели в таз. — Свободны. И в следующий раз попросите диверсанта бить правее, там кость толще.

Я молча кивнул и на последних волевых сполз с кушетки. Карась тут же подхватил меня под локоть, вывел в спасительную прохладу коридора.

Мышцы мелко дрожали от пережитого напряжения, ноги казались чужими, ватными. Сделал пару неуверенных шагов в сторону выхода. Мозг сквозь непрекращающуюся боль пытался сообразить, какими будут дальнейшие действия.

— Идем в Управление, — сказал я Мишке. Слова дались с трудом, язык пересох. — Надо узнать, что еще известно этой семейке. Не мог Петька далеко уйти с раненным Пророком…

Договорить не смог. Карась резко затормозил, развернул меня к себе. Смотрел старлей на меня так, будто я полнейший псих.

— Ага, щас. Разбежался, — он выразительно цыкнул сквозь зубы. — Глядите-ка. В Управление собрался наш герой. Совсем с башкой не дружишь? На самом деле сдохнуть захотел на радость всем врагам?

— Миша, там Пророк…

— Там Пророк, а здесь — лейтенант Соколов, который уже на последнем издыхании, — жестко оборвал Карасев, перекидывая мою здоровую руку себе через шею. — Сдохнешь прямо на глазах у Назарова. Это план такой? Хочешь, чтобы товарищ майор до конца жизни испытывал угрызения совести за то, что угробил службой молодого лейтенанта? Котов и Назаров без твоего участия семейку предателей расколют. Шагай давай. Направление — наша землянка. И только попробуй брыкаться — силком утащу.

Спорить не оставалось ни сил, ни желания. Тем более, что Мишка был абсолютно прав.

Путь от госпиталя до блиндажа осилил с трудом. Если бы не Карась, реально помер бы по дороге. Старлей пер вперед уверенно, как ледокол, практически тащил мою тушу на себе.

Ступени землянки. Скрип тяжелой двери.

Карасев доволок меня до нар, аккуратно усадил на край. Сноровисто, не задавая лишних вопросов, стянул сапоги.

— Падай, — скомандовал он, подталкивая в здоровое плечо. — Спи. И чтобы до утра от тебя не слышал ни звука.

Я рухнул на жесткую солдатскую шинель, которой были застланы доски. Сознание уже балансировало на краю темной пропасти. В угасающем разуме упорно крутилась одна мысль: куда ушлый Петька мог утащить истекающего кровью Крестовского?

Ответ пока неизвестен.

А потом стало немного плевать и на шизика, и на Петьку. Навалилась спасительная, глухая темнота, я отключился.

Глава 12

Утро началось не так бодро, как хотелось бы. Я открыл глаза с четкой уверенностью, что мне в левое плечо вбили раскаленный гвоздь, а до этого активно пинали ногами. Болело и ныло все, каждая часть тела.

Несколько минут просто лежал и пялился в потолок блиндажа. Накат сосновых бревен еле уловимо пах смолой. Этот запах был сейчас как якорь, за который пыталось уцепиться мое сознание. Внезапно активизировалась память. Она, зараза такая, решила услужливо подсунуть картинки минувшей ночи: темнота, хруст веток, безумный взгляд Крестовского и его самодовольный голос.

Связь сознаний… Квантовая запутанность… — фразы шизика снова крутились в голове назойливыми мухами.

Ой, пошел на хрен! Не хочу больше об этом думать. Главная цель — Крестовский. Он должен сдохнуть. Сегодня, завтра, через три дня — все равно. Чем быстрее, тем лучше. Молодое тело Соколова, конечно, активно пытается справляться со всеми невзгодами, которые на него навалились, но, сдается мне, оно немного в шоке. Организм борется, однако любой человек имеет предел возможностей. Я подобрался к своему уже вплотную.

Осторожно пошевелил пальцами левой руки. Онемели. Значит, Савицкий перетянул повязку на совесть.

Принял сидячее положение, стараясь не делать резких движений, прислушался к внутренним ощущениям. Ну… В принципе, могло быть и хуже. Тело ломит, рана болит — это да. Зато исчезли слабость и головокружение.

Посмотрел по сторонам. В землянке царил полумрак. Тусклый утренний свет едва пробивался сквозь узкое слуховое оконце под самым потолком.

Соседние нары пустовали — Карасев уже успел куда-то испариться. Оставил после себя только смятую плащ-палатку и стойкий запах разогретой тушенки, смешанной с распаренным пшеном. Аромат еды шел со стороны буржуйки. Там стоял помятый котелок, накрытый чистой тряпкой. Похоже, старлей подсуетился, пока я спал.

Желудок моментально скрутило спазмом.

Эх… Сейчас бы наесться до отвала и завалиться спать. Хотя бы на сутки. Организм требует покоя и постельного режима.

Осторожно ощупал повязку под гимнастеркой. Вроде бы все на месте, новых следов крови тоже не наблюдается.

Со стороны входа послышались тяжелые шаги. Через секунду в блиндаже появился Карасев. Он тащил жестяное ведро, до краев наполненное водой. Под мышкой держал какой-то сверток. Вид у старлея был радостный и отвратительно бодрый. Будто он проспал не пять часов, а все десять. Позавидуешь человеку.

— Очухался, лейтенант? — Мишка с грохотом опустил ведро на земляной пол. — Жрать пора. Кашу сварганил. До колодца сбегал, воды набрал. Ледяная, зубы сводит, зато освежает — мама не горюй. Ты попей. Тебе надо много пить. Водичка, она почище любых порошков лечит. И вот еще…

Карасев бросил на топчан рядом со мной сверток. Это оказались чистая гимнастерка, галифе, нательное белье и портянки.

— Переоденься. А то у тебя такой видок…— старлей покачал головой, усмехнулся, — Будто ты на скотобойне всю ночь провел.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

Честно говоря, даже не ожидал от Карася такого участия. Нянчится со мной, как старший брат.

— Миша, чертежи. Целы? Все нормально с ними?

— Обижаешь, лейтенант.

Карась метнулся к своему топчану. Там, помимо плащ-палатки, лежал его вещмешок. Сунул руку в сидор, вытащил свернутые бумаги, положил их рядом со мной.

— Перед тем, как спать лечь, перепрятал, — пояснил старлей, — Всю ночь промаялся. Каждые полчаса проверял, не спихнул ли во сне на пол, не вывалились ли эти чертовы схемы. Информация секретная, сам понимаешь. А тут еще наши соседи приходили, чтобы переодеться, дреману́ть немного и поесть. В общем, ну его к черту, Соколов. Не по мне такая ответственность. Диверсанта по лесу гонять — милое дело. Головой за… — Карась осекся, посмотрел в сторону выхода, понизил голос, — Головой за украденные у московского проверяющего немецкие чертежи отвечать — упаси боже.

— Спасибо, Миша, — снова поблагодарил я Карася. — Переоденусь, схожу в условное место. Надо передать бумаги в Москву.

На самом деле бумаги надо спрятать, но Мишке это знать совсем необязательно.

Старлей замер. Его лицо посерьезнело, он весь как-то подобрался. Снова обернулся к выходу, проверяя, нет ли свидетелей у нашего разговора. Вдруг опять кто-нибудь из оперов пришел, а мы не заметили.

— Условное место? — переспросил он шепотом.

— Ну естественно. Ты же не думаешь, что меня совсем без связи оставили? Наша фельдъегерская служба пакеты без визы Назарова или Борисова не пропустит. В обход начальства ничего не получится. А я должен докладывать о ходе своего расследования.

— Закладка, значит? — хмыкнул Карась.

— Именно. Слепая схема, — продолжал я безбожно врать, — Не знаю курьера в лицо, он не знает меня. Прячу пакет в тайник, ставлю условный знак. Связной из транспортного отдела НКГБ, который мотается по этой ветке, видит условный знак. Забирает груз, затирает сигнал. Рассказать более детально не могу. Не имею права.

— Да конечно. Ясное дело, — кивнул Карась.

Хотя по его лицу было заметно, он бы как раз от деталей совсем не отказался. Однако расспрашивать больше не стал. Не первый день в контрразведке.

— Слушай…— Мишка посмотрел на меня с интересом, — А когда Воронова и того, кто в штабе ошивается, за жабры возьмешь, ты же раскроешься?

Я мысленно усмехнулся, в голове сделал пометочку. Еще одну. Нельзя недооцениваться Карася. Вот, к примеру, сейчас — задает вопросы, будто ему просто интересно. На самом деле — прощупывает то с одного боку, то с другого.

СМЕРШ — это паранойя, которая спасает полевым сотрудникам жизнь. Мишка внутренним своим восприятием считает меня товарищем, но мозг у него работает определенным образом. А вдруг все-таки Соколов не засланец от Абакумова, а самый настоящий враг? Вот и пробивает Карась мою легенду в мелочах. Незаметно, чуть-чуть.

— Ну ты чего плетешь-то, — я посмотрел на Карасева осуждающим взглядом, — Лубянка так не работает. Ты как себе представляешь? Беру Воронова и устраиваю демонстрацию по Свободе с транспарантами. Вот он, мол, я — герой из четвертого отдела? Нет. Ни хрена подобного. Вычистим гнойник — ордена повесят Назарову и Котову. Они отчитаются наверх об успешной операции. А лейтенант Соколов останется скромным, безынициативным шифровальщиком, которого вернут обратно в Москву по какой-то уважительной причине. Новые задачи никто не отменял.

Карасев сделал умное лицо, кивнул несколько раз. Будто я ему сейчас открыл глаза на какую-то истину. На самом деле, во взгляде Мишки успел заметить удовлетворение. Правильный ответ успокоил старлея. По крайней мере, пока.

Я попытался снять гимнастерку. Не вышло. Стоило поднять руку, тут же последовала вспышка боли.

Старлей отреагировал моментально.

— Погоди, сейчас все сделаем.

Он подошел ближе, помог переодеть верх. С галифе и портянками я справился уже сам. Медленно, стиснув зубы, но без чужого участия.

— Слушай, Соколов, — Мишка переместился к буржуйке, снял котелок, прихватил две ложки и вернулся ко мне, — Давай провожу к твоему секретному месту. Постою, покараулю, пока ты будешь дела свои проворачивать. Вдруг какой случайный свидетель нарисуется.

Очередная проверка. Карасю необходимо своими глазами увидеть пресловутый тайник, чтобы окончательно успокоиться. Я тяжело вздохнул, изобразил на физиономии легкое раздражение. Мол, чего ты такой непонятливый, старлей⁈

— Миша, ты сегодня особо туго соображаешь. Нельзя. Никаких «постою рядом». Мне за такую самодеятельность голову открутят. Я тебе вообще ничего не должен был рассказывать. Без того напортачил. Еще и Котова пришлось в курс дела ввести.

Карась усмехнулся.

— Да все, все. Понял. У вас, парней из четвертого отдела, все строго. Ладно, пора подкрепиться.

Я кивнул, взял ложку. Потом добавил, чтоб совсем отмести все вопросы:

— Сначала до Тимошина дойду. Плечо дергает невыносимо. Выбью из доктора укол. Черт его знает, каким выдастся сегодняшний день.

Карасев молча дернул плечом. Мол, да иди ты куда хочешь, Соколов! Затем плюхнулся рядом со мной, котелок поставил между нами.

Минут десять мы со старлеем метали кашу с тушенкой, как в последний раз. Прямо из котелка. В какой-то момент даже решил, что в моей жизни ничего вкуснее не было.

Только закинули в рот по последней ложке, послышался звук шагов. Кто-то спускался в землянку. Я быстро сунул свернутые схемы «Колокола» под шинель, которой застелен топчан.

Это был Котов. Выглядел Андрей Петрович хреновенько. На скулах проступила жесткая серая щетина, под глазами залегли глубокие тени. Но при этом сам капитан казался почти счастливым.

Он стянул фуражку, бросил ее на свободный топчан, с силой потер лицо ладонями, будто пытался придать себе бодрый вид. В следующее мгновение заметил ведро, которое притащил Карасев. Тихо хмыкнул. Взял кружку и набрал воды. Все это в гробовой тишине.

Мы со старлеем сидели молча, вопросов пока не задавали. Очевидно, капитан пришел не просто так. Значит, сейчас сам все расскажет.

Пил Котов жадно, большими глотками. Вода, переливаясь через край кружки, стекала по подбородку, тяжелыми каплями падала на гимнастерку.

— Ну что, орлы, — начал Андрей Петрович, как только напился, — Есть новости. Во-первых, — Капитан подошел к топчану, на который положил фуражку, сел, — Та писанина, что была на твоей карте, Карасев, полная чушь. Ну это и понятно. Раз парень у нас оказался вовсе не дураком, он просто пудрил вам мозги. Ты говорил, проволоку крутил? Так это Петька ваш, скорее всего, антенну новую делал. А потом настучал двум операм, которые в его цирк поверили, хреновину какую-то, вот и все. Во-вторых…

Котов помолчал несколько секунд, глядя на нас с затаенным торжеством.

— Девки со смолокуренного хутора кое-что вспомнили.

Старлей моментально убрал ложку в сторону, отодвинул котелок.

— Вот это дело! Вот это и правда хорошо! — обрадовался Мишка. — Настасья с Игнатом тоже заговорили?

— Эти уперлись. К расстрелу готовы, лишь бы не выдавать племянника, — Котов поморщился, достал папиросу. — Крепко они советскую власть ненавидят. А вот дочери оказались очень сговорчивыми. Как и их мужья. Столько от них наслушался… Про отца с матерью, которые хаяли нынешнюю власть и немцев привечали. Еле заткнул этот фонтан, ей-богу. Но главное — обе вспомнили кое-что про Петьку.

Андрей Петрович чиркнул спичкой и закурил.

— У Петьки осталась родня по материной линии. Вроде как они давно не виделись. Бабка с дедом дюже не одобряли брак дочери, ни в какую не признавали внука. Живут на хутор Ржавец. Жили раньше. Северо-западнее станции Поныри. Там у них крепкий дом на самом отшибе. Задний двор упирается прямо в глубокий овраг. Место идеальное для лежки. Соседей рядом нет. Овраг дает возможность уйти лесом в случае опасности. Это все Петька обсуждал с Настасьей, младшая слышала. Значит, гнида рассматривал материну родню как запасной вариант. Назаров дал добро на операцию. Воронов ранен, говорите?

— Еще как! — ответил Мишка, — Все кусты в кровищи были.

— В-о-о-о-от… — радостно протянул капитан, — От Свободы до Понырей двадцать пять километров по прямой, а по дорогам — все сорок. Ржавец еще дальше. Даже если считать от Смолокуренного хутора, где Воронов словил пулю, им предстоит отмахать лесами не меньше пятнадцати-двадцати километров. По дорогам они не пойдут. Я уже раскидал ориентировки, патрули нацелены конкретно на эту парочку.

— Значит, попрут по пересеченке, — вставил я.

— Именно, Соколов. А там сплошные болота, овраги да бурелом, — Андрей Петрович прищурился, что-то высчитывая в уме. — Здоровый мужик ночью по такому лесу дает от силы три километра в час. Раненый, теряющий кровь Воронов замедлит Петьку до полутора километров максимум. Им придется постоянно останавливаться. Ранили его около полуночи. Сейчас светает рано, примерно к четырем утра. У них имелось всего несколько часов темноты. За это время они отошли от силы километров на пять-шесть.

— Днем двигаться не рискнут, — кивнул Карась.

— Днем соваться в прифронтовую полосу, напичканную заставами и постами ВНОС — гарантированное самоубийство, — подтвердил капитан. — Им придется искать лежку и пережидать светлое время суток. Соответственно, оставшиеся километры они начнут покрывать только с наступлением следующей темноты. Значит, доберутся до хутора не раньше грядущей ночи.

Андрей Петрович хлопнул в ладоши, потер их друг о друга.

— У нас есть время подготовиться и устроить сволочам теплую встречу. По всем просчетам, больше Воронову идти некуда. Лесосека для него закрыта. Он это понимает. А с такой раной нужно отлежаться, подлататься. Без помощи не выжить.

— Товарищ капитан…— Я поднялся с топчана, сделал шаг в сторону командира, — Разрешите доложить еще об одном факте?

Рука Котова с зажатой в пальцах папиросой зависла в воздухе. Он нахмурился, посмотрел на меня настороженно. Медленно поднялся на ноги.

— Не нравится мне твой тон, лейтенант. Прямо шкурой чувствую, сейчас скажешь какую-то гадость. Докладывай.

— Мне тоже не нравится, — тихо буркнул Мишка.

В голосе Карася звучала откровенная обида. Он понял, я собираюсь сказать о том, чего он не знает. И старлея это явно задело.

— Когда мы с Вороновым схлестнулись в лесу, он был уверен, что вывел меня из строя полностью. Поэтому, перед тем, как уйти, сказал кое-что важное.

— Чем именно? — Котов выглядел уже не просто напряженным, а откровенно встревоженным.

— Буквально следующее: "Ждите подарочек на разъезде 274, возле Понырей через три дня.

В блиндаже стало тихо. Только потрескивали угли в печке и за моей спиной недовольно сопел Карась.

Котов наклонился, затушил папиросу о каблук сапога.

— Через три дня… — Произнес он задумчиво, — Сегодня семнадцатое июня. Значит, двадцатого. Разъезд.

Андрей Петрович нахмурился.

— Какого лешего ты ночью молчал, Соколов⁈

— Не молчал. Во дворе Управления хотел сказать, а вы меня в приказном порядке отправили в госпиталь, — ровно ответил я. — Сначала вообще думал, это какой-то бред сумасшедшего. Издевка, попытка сбить с толку. А сегодня утром проснулся, сложил два и два. Он же фанатик. Настоящий псих. Идеолог, упивающийся собственной исключительностью. Ему зрители нужны для «подарочка». Пророк сознательно дал наводку, чтобы показать свое превосходство. Мол, попробуйте меня остановить, товарищи контрразведчики. Он получает удовольствие не от результата, а от самого процесса, от игры.

Котов подумал немного, кивнул, а затем принялся вышагивать по блиндажу туда-сюда. Параллельно размышлял вслух.

— Да, тут ты прав. С головой у капитана Воронова явные проблемы. Возомнил себя черт знает кем. Значит, разъезд…Что это? Самоуверенность… Или засада… Специально стягивает наши силы в конкретный квадрат, чтобы ударить в другом месте. Возможно, готовит ловушку для самой опергруппы. Разъезд — это тебе на два метра. Так…ладно…

Капитан остановился, посмотрел на нас с Карасевым.

— В любом случае, закрывать глаза на данную информацию мы не можем. Если там рванет эшелон с боеприпасами… Черт…Сам себе не прощу. Но действовать будем последовательно. Сначала едем в Ржавец. Когда возьмем Пророка, все разрешится само собой. Товарищу майору доложу…— Котов поднял руку, посмотрел на часы, — Прямо сейчас и доложу. Хватит уже в бирюльки играть. Как что-нибудь умолчим, вечно ерунда происходит. А вы, орлы, готовьтесь. Конечно тебя, Соколов, по-хорошему оставить бы в Свободе…

Я от возмущения чуть не подавился воздухом.

— Андрей Петрович, при всем уважении, даже не надейтесь, что останусь в стороне. Вам же известна мою ситуация! И мое настоящее задание. Вы сказали — здесь я ваш оперативник, обычный лейтенант. Не вопрос. Но не в том, что касается Пророка.

Котов помолчал немного. Смотрел на меня строгим, серьезным взглядом. А потом ответил.

— Известна ситуация. Верно говоришь, лейтенант. Поэтому ты сейчас находишься здесь, в блиндаже, а не в госпитале, привязанный к кровати. Я понимаю, что такое поставленные задачи. Тем более понимаю, насколько они важны для…— Андрей Петрович помялся, подбирая подходящие слова, — Важны для твоего отдела. Хорошо, дуй к докторам, пусть поставят укол. Что они там колют? Ты должен хотя бы сутки чувствовать себя терпимо. Нам предстоит очередная стычка с врагом. События могут повернуться как угодно. Я пока отчитаюсь товарищу Назарову. Через час выдвигаемся: я, Карасев, Соколов и Сидорчук. Дополнительно возьмем пару проверенных бойцов из комендантского взвода. К смолокуренному хутору отряд уже отправился, там тоже прочешут лес. Все. Готовьтесь.

Котов развернулся и вышел из блиндажа. Едва шаги капитана стихли, Карасев медленно поднялся с топчана. Взгляд у старлея был такой, будто я только что продал Родину и он лично это видел.

— Значит, подарочек на разъезде двести семьдесят четыре? — процедил он, мрачно изучая меня исподлобья. — И ты молчал. Ни слова не сказал. А я думал, лейтенант, мы с тобой вроде как начали доверять друг другу. Думал, сработались.

— Остынь, Миша. Ты знаешь специфику моей службы. Только что об этом говорили. Прежде, чем направо-налево кричать о словах больного на голову диверсанта, я должен был эту информацию переварить, проанализировать. Котов верно сказал. Это может быть засада, подстава, отвлекающий маневр. Да что угодно.

Карась нервно дернул щекой.

— Специфика… Красиво звучит, лейтенант. Только пули мы на этом разъезде будем ловить одинаковые. И гнить в одной земле, если что пойдет не так. А ты из меня дурака делаешь. Снова.

Оправдываться дальше не было смысла. Карась сейчас не готов слушать эти оправдания. Он обижен и злится. Кстати, имеет полное право. Но я не могу объяснить ему свои истинные мотивы. Это — верный путь в дурдом.

Подошел к топчану, вытащил из-под шинели чертежи, сунул их за пазуху. Снова обернулся к старлею

— Эмоции сейчас — непозволительная роскошь, Миша. И да, мы с тобой на самом деле сработались. С доверием тоже все нормально. Дай мне разобраться с Пророком. После этого, слово даю, никогда ничего от тебя таить не стану. Мы же не просто напарники, старший лейтенант. Мы друзья, если ты еще не понял.

Глава 13

Я не стал дожидаться, пока Мишка переварит мои слова или выдаст очередную порцию претензий. Просто развернулся, подхватил костыль, который скромно стоял в углу, и двинулся к выходу из блиндажа. Совсем нет времени на эти разборки.

На улице было еще свежо, но утренний туман постепенно рассеивался. Судя по серым облакам, лениво скользившим по небу, сегодня опять влупит дождь.

Поселок Свобода жил своей обычной прифронтовой суетой. Мимо прогрохотал бронеавтомобиль, обдав меня облаком вонючего выхлопа. Отряд бойцов с лопатами прошел в сторону окраины — копать очередные капониры. До моей персоны дела никому не было. Обычный лейтенант, раненый, ковыляет куда-то по своим надобностям. Здесь таких — через одного.

Чувствовал я себя значительно лучше, чем вчера, но не так хорошо, как хотелось бы. Каждый шаг все равно отдавался глухими ударами в ключице. Ничего, ничего… Прорвемся. Конкретно сейчас главное — дойти до чертовой башни и спрятать чертовы схемы так, чтобы ни одна живая душа не нашла. Кроме меня, конечно.

На всякий случай периодически оборачивался, проверял, не увязался ли Карась следом. С Мишки станется. Даже пару раз нырял в просветы между заборами и выдерживал паузу. Слежки не было. Похоже, старлей все-таки внял моим словам о секретности.

Минут через пятнадцать добрался до нужного пустыря. Башня высилась среди густого бурьяна огромным обрубком. Красный кирпич местами совсем почернел от гари, верхняя часть полностью обвалилась после прямого попадания снаряда. На фоне низко ползущих туч и утренней хмари смотрелось это все зловеще. Вряд ли кому-нибудь придет в голову безумная мысль лазить по руинам водонапорной башни. Так-то при одном только взгляде на нее, хочется пройти мимо. Слишком мрачно выглядит.

Подошел к тыльной стороне, разыскал нужную трещину. Осторожно, стараясь не нагружать плечо, вытащил камень. Из темной ниши достал маленький матерчатый сверток. Моя первая заначка — ампула из-под инсулина с датой «2025» и QR-кодом.

Покрутил пузырек в руке, заглянул внутрь ниши, нахмурился. Нет, хрень полная. Тайник маловат, да и ненадежен. Камень ходит слишком легко, сама трещина неглубокая. Если по какой-либо причине займутся фундаментом, могут обратить внимание. Оставлять здесь еще и чертежи «Колокола» — неоправданный риск. Нужно место посерьезнее.

Постоял, подумал. В Свободе больше нет мест, куда можно спрятать предметы из будущего. По крайней мере рядом с Управлением. А мне надо, чтобы заначка была в близком доступе. Придется работать с тем, что есть.

Двинулся вокруг башни. Раздвигал ногой бурьян, искал более подходящий тайник. С восточной стороны, прямо у основания, стена рухнула внутрь, образовав мощный завал из битого кирпича. Сам черт ногу сломит. Настоящий хаос.

Среди этого строительного мусора отыскал узкую, неприметную щель. Она уходила под уклоном вниз, прямо под массивное основание башни.

Наклонился, почти минуту пялился туда, как дурак. Отличный вариант. Это не просто дыра в земле, а зазор между тяжелыми бетонными блоками фундамента, что-то вроде старого дренажного канала. Настоящая каменная подушка под землей.

Осторожно просунул в щель здоровую руку — внутри сухо, стенки из векового, крепкого бетона. Никакой сырой грязи. Сверху можно спокойно присыпать остатками кирпича. Случайно туда точно никто не заглянет.

Достал чертежи, аккуратно завернул их вместе с ампулой в кусок плотной ветоши. Для надежности обмотал все это дело обрывком веревки, которая валялась тут же в траве. Получился тугой сверток. Опустился на колени, протолкнул его концом костыля глубоко в щель, продвинул до самого упора. Затем забил тайник обломками кирпичей и присыпал сверху мусором.

Теперь порядок. Хрен кто найдет. Если шизик не соврал и я сдохну вместе с ним, этот клад просто навсегда останется под фундаментом башни. А если выживу — вытащить обратно проблем не составит.

Поднялся, подобрал деревяшку и побрел в госпиталь. Силы таяли, плечо начинало выедать изнутри тупой, изнуряющей болью. На одном честном слове долго не продержусь.

На этот раз встречи с Тимошиным избежать не получилось. Хирург перехватил меня прямо возле перевязочной. Вид у него был помятый — халат в бурых пятнах после ночной смены, взгляд уставший. Однако стоило доктору увидеть мою хмурую физиономию, он моментально взбодрился.

— О, явился, — хмыкнул Тимошин. — Знаешь, Соколов, мне уже просто любопытно, чем закончится вся эта эпопея. Савицкий доложил, как ты над своим плечом поиздевался. Идем, проверю дренаж.

Я молча проследовал за ним в кабинет. Уселся на кушетку, не дожидаясь приглашения. Стянул верхнюю часть формы.

Хирург подошел, привычными, точными движениями ослабил бинты, аккуратно добрался до раны.

— Так… — пробормотал он, осматривая швы. — Наводящие Савицкий наложил грамотно, края держатся. А вот выпускник твой резиновый… Погоди, не дергайся.

Он взял пинцет, осторожно поправил желтоватую полоску резины в углу раны, проверяя, как отходит кровь из-под гематомы. Боль резанула по нервам, но я терпел.

— Дренаж работает, сукровица идет, это хорошо, — вынес вердикт Тимошин, накладывая свежую марлю и быстро забинтовывая плечо. — Тратить время на очередные предупреждения не буду. Все равно ты их не слушаешь. Завтра утром придешь, посмотрим, что там.

— Товарищ военврач, мы сейчас на задание уезжаем, — я перехватил хирурга за руку. — Вколите мне пантопон. У вас же есть.

Тимошин замер. Несколько секунд смотрел на меня, как на умалишенного, потом раздраженно выдохнул, вытащил из кармана халата связку ключей и подошел к запертому наглухо настенному шкафчику, где хранился спецрасчет. Крутанул ключ в замке, достал маленькую стеклянную ампулу.

— Сумасшедшие контрразведчики… Задание у него… — бубнил хирург. — Нет, вы видели? Надо минимум неделю лежать и не дергаться, а он на задание собрался… Откуда вас только набирают?

Он подошел к электрической плитке в углу, длинным металлическим пинцетом выудил из открытого кипящего стерилизатора стеклянный цилиндр многоразового шприца. Ловко насадил толстую иглу, пару раз качнул поршнем, чтобы остудить. Отломил верхушку ампулы, втянул прозрачную жидкость внутрь.

— Ладно, лейтенант. Пантопон так пантопон. Действовать начнет минут через пятнадцать, держать будет около шести часов. Но помни: как только отпустит — боль вернется с тройной силой.

— Договорились. Колите.

Игла вошла в вену здоровой руки. Как только лекарство попало в кровь, почувствовал ледяную волну, разливающуюся по телу

— Свободен, Соколов, — Тимошин швырнул шприц в лоток. — Постарайся вернуться живым. Чисто из уважения к моему потраченному времени и моей работе. Ношусь с одним раненым, как дурак с писаной торбой.

Я кивнул, натянул обратно белье и гимнастерку, направился к выходу.

— Погоди, лейтенант, — внезапно окликнул меня хирург. — Твое задание… оно поди точно не на шесть часов?

Пришлось обернуться и ответить правду. Чего уж сочинять?

— Точно не на шесть, товарищ военврач.

Тимошин глухо выматерился, подумал еще секунду, а потом метнулся к шкафчику, принялся в нем ковыряться. Такое чувство, будто искал какую-то заначку. Наконец, вытащил небольшой предмет, подошел ко мне, протянул.

Я взял непонятную вещицу, покрутил в пальцах. Это был тяжелый оловянный чехольчик размером с мизинец, похожий на миниатюрную тубу из-под клея. С одной стороны имелась надпись на английском: «Squibb. Morphine Syrette».

— На, держи, — буркнул доктор. — Есть у меня товарищи в транспортном отделе. Приносят иногда кое-что. Конкретно это забрали из аптечки сбитого американского «Бостона». Внутри чистый морфий. Используй только в том случает, если пантопон отпустит, а у тебя, — полная задница. Снимешь колпачок, вдавишь проволоку внутрь до упора, чтоб мембрану пробить, а потом коли прямо через гимнастерку в бедро. И дави пальцами досуха. Понял?

— Понял, товарищ военврач.

— Да ни хрена ты не понял, лейтенант! —взбеленился вдруг Тимошин. — Я тебе не витаминчики для общей пользы здоровья даю. И не волшебный порошок. Слушай меня внимательно и запоминай. Здесь убойная доза. Тридцать два миллиграмма чистого морфия. В нашей медицине при диких болях больше десяти-пятнадцати миллиграммов вкалывать не принято. А тут — тридцать два. На твой организм это подействует как сильный удар обухом по голове. Понимаешь?

Тимошин загнул указательный палец:

— Первое — появится жесткий «ватный» туман в сознании. Морфий в такой дозировке напрочь отключает критическое восприятие угроз. Боль уйдет, но вместе с ней пропадут страх и чувство опасности. А это вовсе не шутки. Тебе станет глубоко плевать на собственную смерть. Враги, пули, гранаты — всё будет казаться кинофильмом. Кроме того, чтобы просто сосредоточиться на прицеле пистолета и поймать мушку, придется совершать дикое, сумасшедшее усилие.

Хирург загнул средний палец:

— Второе — туннельное зрение и сужение зрачков. Морфий вызовет мощный миоз. В полумраке ты начнешь катастрофически плохо видеть. До кучи полностью отключится периферийное зрение, останется только узкий коридор прямо перед носом. Если враг появится сбоку, или впрыгнет из кустов — ты его физически не заметишь.

Вслед за первыми двумя загнулся безымянный палец:

— Третье — напрочь поплывет моторика. Пальцы станут непослушными, словно ты натянул толстые зимние рукавицы. Вытащить пистолет из кобуры, передернуть затвор, сменить магазин — всё это заняло бы у тебя секунду, а по факту займет пять. В ближнем бою такая медлительность смертельно опасна. Вдобавок во рту пересохнет так, будто жевал песок. А при резких движениях, беге или езде на машине начнет дико, до рвоты, укачивать.

Тимошин перевел дыхание:

— Ну и самое главное — борьба адреналина и морфия. Настоящие качели. В статичном положении ты будешь смотреть в одну точку, мысли твои превратятся в кисель. Зато когда начнется стрельба и произойдет выброс адреналина в кровь — туман на пару минут рассеется. Вернется резкость. Начнешь действовать на автомате. Но помни: это короткая иллюзия. Как только бой стихнет и адреналин упадет — морфий бахнет обратно с двойной силой. Просто свалишься с ног, заснешь на ходу или потеряешь сознание от банальной гипоксии. Эта американская дрянь сильно замедляет дыхание. Так что думай, когда колоть. Я дал тебе убойный аргумент. Используй его, только когда точно будешь понимать, что иначе никак, что не справляешься. В любом другом случае — сохрани. Потом вернешь обратно.

Я смотрел несколько секунд на Тимошина молча. Потом протянул руку сжал его плечо. Порыв был искренний.

— Спасибо, товарищ военврач. От души. Вы не поверите, но похоже эта «американская дрянь», как вы ее называете, и правда может стать последним аргументом. Слово даю — не буду использовать ее просто ради того, чтобы перетерпеть боль.

Спрятал холодный тюбик в карман гимнастерки. Попрощался с Тимошиным и вышел из госпиталя. Серые тучи висели совсем низко, того и гляди вольёт. Быстрым шагом, насколько это возможно в моем состоянии, направился обратно к блиндажу.

Минут через десять пантопон наконец соизволил подействовать. Раскаленный гвоздь в ключице постепенно превратился в тяжелый, тупой кусок льда. Боль не ушла совсем, она просто отодвинулась куда-то на задний план, стала фоном.

В землянке было пусто. Котелок из-под каши стоял на полу, начисто вымытый и перевернутый. Плащ-палатка Мишки исчезла, его сидор тоже испарился. Старлей не стал рассиживаться и ждать, пока я закончу свои дела. Он ушел к Управлению.

Не долго думая, рванул туда же. А то еще уедут без меня.

Где-то далеко за лесом, со стороны передовой, глухо и раскатисто ухнуло тяжелое орудие. Один раз, второй. Потом все затихло. Фронт готовится к самому важному контрнаступлению. Еще немного и начнется такое, что земля будет гореть под ногами. Если только, конечно, шизик не обыграет меня.

Во дворе бывшей школы как всегда царила суета. «Полуторку» Сидорчка я замети сразу. Она стояла неподалеку от крыльца. Капот был откинут, Ильич с хмурым видом ковырялся в моторе, периодически вытирая засаленные пальцы о грязную ветошь.

Карась возился у заднего борта. Он сидел на корточках, положив на колено раскрытый «бубен» от ППШ. Автомат старлей явно прихватил из оружейки, решив, что одного ТТ в нашем мероприятии будет маловато.

Мишка уже успел взвести тугую внутреннюю пружину диска и теперь методично, один за другим, укладывал патроны в стальные спиральные дорожки. Семьдесят одна штука — это не абы что. Работа мелкая, нудная, от нее быстро немеют пальцы.

Даже при том, что в боевых условиях, а не на учениях, никто полностью «бубен» на забивает. Максимум шестьдесять пять или шестьдесят восемь. Когда диск полный, под завязку, мощная внутренняя пружина сжимается до своего физического предела. Из-за этого подаватель давит на первый патрон с такой силой, что затвор ППШ не всегда может штатно дослать его в патронник. В этом случае автомат намертво клинит на первом же выстреле.

Лицо у старлея было сосредоточенное, челюсти сжаты. Он заметил мое появление, но ничего не сказал. Поднял голову, мазнул взглядом, затем снова уткнулся в железяку.

Ладно, пускай дуется. Главное, чтобы в остальном работал как надо, а в профессионализме Карася я не сомневаюсь ни секунды.

Чуть в стороне стояли Назаров и Котов. Товарищи командиры отчаянно дымили папиросами и о чем-то тихо, но напряженно спорили. Капитан активно жестикулировал руками, доказывая майору свою точку зрения. Сергей Ильич хмурился, качал головой, но слушал внимательно.

Я прислушался. Из-за гула, стоявшего во дворе Управления, разобрать весь разговор получалось с трудом, но обрывки фраз все же долетали.

— … двадцатого числа, говорю тебе! — Настаивал Котов. При этом, обращался он к майору на «ты». — Проверить надо!

— Блефует твой Воронов! — глухо огрызнулся Назаров, рубанул воздух ладонью. — Специально наше внимание отвлекает, сука недобитая. Хочет, чтоб мы на Понырях сосредоточились…

— … разъезд двести семьдесят четыре! — Котов подался вперед. — Сергей Ильич, ты же знаешь! Там же эшелоны один за другим идут!

Похоже, Котов обсуждал с Назаровым откровения шизика.

Я подошел ближе, оперся на костыль, вытянулся, насколько позволяло плечо.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? Лейтенант Соколов прибыл. К выполнению задания готов.

Назаров повернулся, окинул меня с ног до головы мрачным взглядом. Бросил окурок под ноги, тщательно раздавил его носком сапога.

— Как бы не обосраться от радости… — раздраженно ответил он. Похоже их спор с Котовым был гораздо более напряженным, чем мне показалось. Начальство явно не в духе, — Котов все доложил, Соколов. Какого хрена ты ночью молчал?

Зашибись. И этот туда же. Я не стал оправдываться. бесполезно.

— Виноват, товарищ майор, — ответил спокойно, — Ночью голова вообще не соображала. Только утром в блиндаже смог все по полочкам разложить и понять.

Назаров несколько секунд молчал. Потом хмуро глянул на Котова. Капитан коротко кивнул. Мол, так и есть.

— Ладно, — буркнул майор. — С этим разберемся. Сначала — Ржавец.

Сергей Ильич похлопал Котова по плечу.

— Андрей Петрович, надеюсь, на этот раз все пройдет без сучка, без задоринки. Связь держите через комендатуру Понырей.

— Все сделаем, товарищ майор, — твердо ответил капитан, поправляя портупею. Затем посмотрел на здание бывшей школы, кивнул, — А вот и наше подкрепление.

Я обернулся.

На крыльце появились двое комендантских. Оба рослые, плечистые, в выцветших гимнастерках. Автоматы висели на груди на коротких ремнях, у каждого — по квадратному брезентовому подсумку под запасной диск. Лица каменные, обветренные, взгляды — спокойные. Сразу видно, опытные. Лишних вопросов командиру такие задавать точно не станут.

Парни подошли к машине, синхронно козырнули Назарову, потом без лишних слов перемахнули через задний борт.

— Ну, с богом, орлы, — тихо сказал Сергей Ильич, снова хлопнул Котова по плечу и отступил на шаг. — Возвращайтесь живыми.

Капитан молча приложил руку к козырьку фуражки, развернулся к «полуторке».

— Карасев, Соколов — по местам. Сидорчук, закрывай капот и за руль.

Я подошел к борту. Карась уже сидел внутри. Он молча протянул мне руку, помог забраться в кузов.

— Падай сюда, к самой кабине, — хмуро буркнул старлей, указывая на свернутый плотным валиком тяжелый брезент. — Привались спиной, трясти будет меньше.

Я спорить не стал. Уселся, вытянул ноги. Костыль положил рядом.

Пантопон продолжал исправно замораживать плечо, мозг работал четко.

Сидорчук с грохотом закрыл капот, прыгнул в кабину. Котов устроился рядом с ним.

Мы выкатились со двора Управления.

Глава 14

Сидорчук вел «полуторку» так, словно за нами гналась целая танковая дивизия. Видимо, Котов приказал старшему сержанту поторапливаться. Грузовик подпрыгивал на ухабах разбитого тракта, проваливался в заполненные жидкой грязью колеи, но меня это совсем не волновало. Пантопон работал на совесть. Левое плечо превратилось в абсолютно онемевший, замороженный кусок мяса. Боль пропала. Чувствовалось только тупое, вполне терпимое давление под повязкой. Голова тоже была на удивление ясной.

Карась сидел слева, обняв руками автомат. Мишка смотрел на проносящиеся мимо деревья, изредка бросал на меня быстрые взгляды, но упорно продолжал молчать. Обида из него еще не выветрилась. Комендантские устроились у заднего борта. Они тихонько переговаривались о чем-то своем, житейском. Для них это был просто очередной выезд.

Еще около получаса тряски и Сидорчук свернул с главного тракта на неприметную проселочную дорогу. Лес обступил машину с обеих сторон плотной, мрачной стеной. Мы проехали вперед не меньше пяти километров, и только после этого грузовик затормозил в густом ельнике.

— Прибыли, — Сообщил Котов в окошко, — Дальше идем пешком. По моим подсчетам они еще не успели сюда добраться, но рисковать и подъезжать к самому хутору не будем. Немного осталось.

Последняя фраза капитана скорее всего предназначалась конкретно мне. Мол, выдержишь лейтенант, дойдешь.

Мы дружно выбрались из кузова. Карась подставил плечо, помог спуститься, но сделал это молча, с каменным лицом. Я кивнул ему в знак благодарности, хотя в принципе мог бы обойтись своими силами. Интересно, как долго он еще будет злиться? Молчаливый Карасев — явление непривычное и где-то даже пугающее. Будто пазл сломали, перетасовали его части, а потом неправильно собрали.

Шли по лесу гуськом. Впереди — Котов, потом — мы со старлеем, замыкали — комендантские. Сидорчук, соответственно приказу Андрея Петровича, остался возле машины. И это было верное решение.

Во-первых, находимся всего в нескольких километрах от передовой. Прифронтовая полоса — особая зона. Мало того, бои идут рядом, так еще шастают все, кто не попадя — дезертиры, мародеры и, что опаснее всего, немецкие разведгруппы. Бросить «полуторку» посреди леса без присмотра — верный способ лишиться колес. Машину либо угонят, либо снимут с нее карбюратор.

Во-вторых — каждый делает свою работу. Сидорчук — штатный водитель, старший сержант. Его боевая ценность в лесной засаде ниже, чем у комендантских бойцов или оперативников. А вот умение в темноте по раскисшей колее выжать из полуторки невозможное — неоценима. Если ранят кого-то из нас — плохо. Если Сидорчука — вообще дерьмо полное.

Периодически откуда-то издалека, со стороны передовой, раздавались глухие взрывы. Это, сменяя друг друга, ухали батареи. Наши долбили немецких артиллеристов, немцы огрызались в ответ. Сырой воздух над верхушками елей едва заметно дрожал от далеких перекатов. Обмен «любезностями» шел по несколько минут, потом снова наступала тишина.

Хутор Ржавец появился внезапно, сразу за пологим холмом. Вид его впечатлял, и вовсе не в положительном смысле. До войны тут дворов тридцать было, не меньше. Теперь осталась едва ли половина. Большинство хат стояли с проваленными крышами и черными глазницами окон — следы боев с немцами. Вокруг царило звенящее, тяжелое запустение. Только над несколькими уцелевшими трубами лениво поднимался серый дым. Думаю, народу тут совсем мало осталось. Живут от силы семей пять. Может, чуть больше.

Интересно, почему они не ушли? Немцы топтали эту землю полтора года, фронт сейчас под самым боком, артиллерия гремит регулярно, а местные один черт сидят в своих полуразрушенных домах. Хотя, справедливости ради отмечу, некоторые хаты выглядели вполне себе целыми, почти нетронутыми.

За пару сотен метров до первых построек, Котов поднял кулак, приказывая остановиться. Обернулся к комендантским, тихо скомандовал:

— Такой оравой привлечем лишнее внимание. Рассредоточьтесь вон в тех зарослях. Внимательно смотрите по сторонам. Мы втроем пойдем. Как определимся с дальнейшими действиями, Карасева пришлю, он сообщит, какой план.

Бойцы синхронно, без лишних слов кивнули и бесшумно растворились в густом кустарнике у дороги. Котов поправил фуражку, Карась поудобнее перехватил ППШ, и мы двинулись вперед

Не успели войти в хутор, как сразу встретили местных. Вернее местного. Одного.

Возле уцелевшего дома возился мужик лет пятидесяти, худой, в залатанных портах. Ставил упавший забор. Он нас тоже заметил. Замер, изучая пристальным взглядом. Соображал: кого принесло на хутор? Вдруг дезертиры. От этих ничего хорошего ждать не приходится.

Потом, видимо, решил, что беглые красноармейцы настолько нагло себя не вели бы, и нахмурился еще больше. Второй вариант, который пришел ему в голову — диверсанты. Эту версию он тоже отмел почти сразу, особенно, когда чуть внимательнее рассмотрел Карася. Такого шпионом точно не отправили бы.

— А я тебе всегда говорил, — тихо хмыкнул Котов — Рожа у тебя протокольная и никуда это не спрячешь. Гляди, как обычные советские граждане реагируют. Поначалу явно хотел за вилами бежать, подумал, вдруг засланцы от фрицев. А как на тебя посмотрел, сразу понял — это же Мишка Карасев, бывший щипач.

— Товарищ капитан, ну хватит уже издеваться, — буркнул в ответ старлей.

Мужик окончательно пришел к выводу, что явились своим по каким-то военным нуждам, облегченно выдохнул, поправил кепку и снова занялся забором. Спокойно, без суеты. Будто нет поблизости никакого фронта.

Только Котов собрался двинуться к мужику, чтобы расспросить о родичах Петьки, на дороге показалась женщина. Она тащила тяжелое ведро. При каждом шаге через край плескалась мутная вода.

Капитан направился ей навстречу. Подошел, вежливо поприветствовал:

— День добрый. Подскажите, как Фадея Шарова найти? Он бывший председатель сельсовета. Нам бы насчет постоя для снабженцев потолковать. Да несколько сараев присмотреть.

Женщина поставила ведро на землю, вытерла лоб концом грязного платка.

— На самом отшибе его хата, милок, — она махнула рукой в конец единственной улицы. — Вон та, что к оврагу жмется. Только Фадей из дома почитай и не выходит. Совсем одичал. Он да Марфа его рядышком. Председателем был, верно. Так то еще до войны. Сельсовет у нас один на пять окрестных хуторов числился, сама управа в большом селе за три версты отсюда стояла, туда Фадей каждый день на кобыле и ездил.

— Почему одичал? — спросил Котов, — Нам про него говорили — дельный мужик, хозяйственный.

— Они с Марфой одни остались, вот и горюют, — вздохнула женщина,— Сын на фронте еще в сорок первом сгинул, под Смоленском где-то. Среднюю дочь с внучкой немцы в Германию угнали, когда отступали, аккурат перед приходом наших. А с младшей они уж почитай лет двадцать не знаются. Отрекся Фадей от нее совсем. После замужества. Зятя не признал. Сейчас может и вернул бы все в зад, да люди бают, и она в Курске погибла со всей семьей.

— Беда… — протянул капитан, а затем, слегка нахмурившись, шагнул к женщине ближе и тихонько спросил, — У меня еще вопрос имеется. Он же председателем сельсовета был, как его немцы не расстреляли? Фрицы за советский актив сразу брались. Честно говоря, даже не надеялся, что Шаров жив остался.

Хуторянка оглянулась на пустую улицу, словно до сих пор боялась чужих ушей:

— Так бог миловал, да мы, грешные, подсобили. Хутор наш боями разбило, вот немцы гарнизон и не ставили. Комендатура их в центральном селе, где управа, обосновалась. К нам они только наездами бывали, зерно да скотину забирали. А полицаев среди наших, слава тебе господи, не завелось. Был, правда, случай… В селе кто-то донес. Мол есть такой — Фадей. Рьяный коммунист. Но когда фрицы приехали его искать, мы все как один твердили: помер бывший председатель еще летом от тифа, а Фадея в подполе спрятали. Он не хотел. Все в грудь себя бил. Мол, негоже от врага хорониться. Да Марфа ему в ноги кинулась, криком кричала. Так и запихали.

— Понятно, — кивнул Котов, — Спасибо за помощь. Пойдем искать.

Капитан двинулся по дороге в сторону, куда указала женщина. Карась тоже. А я отчего-то завис. Не давал мне покоя это вопрос.

— Чего вы не уезжаете отсюда в тыл? Фронт же под самым боком.

Хуторянка посмотрела на меня, как на дурака. Даже усмехнулась жалостливо, будто глупее ничего не слышала, головой покачала.

— Куда ехать-то, милок? Зачем? Я тут родилась, тут и помру. Фашистов пережили, сейчас чего бежать? Вон как наши гадов бьют, артиллерия вовсю гудит. Нет уж. Со своей земли никуда не уйду. Хата моя, огород мой. Родные тут похоронены. На чужбине я никому не нужна, там своего голодного рта хватает.

Она подняла тяжелое ведро и пошла дальше, тяжело переваливаясь с ноги на ногу.

Я почти минуту смотрел ей вслед, затем, опираясь на костыль, поспешил догнать товарищей. Вот тебе и вся логика. Свою землю никто отдавать не хочет. И никакая война, никакие немцы этих людей отсюда не выкурят.

Дом Шаровых на самом деле стоял на самом отшибе хутора. Это была добротная, крупная пятистенка под потемневшей соломенной крышей — массивный бревенчатый сруб, разделенный изнутри пятой, несущей стеной на две половины.

Ну, да. Сразу видно, что хозяин — человек авторитетный. По меркам деревенских жителей — это прям хоромы. Обычные дома имеют четыре стены и, соответственно, одну комнату. Здесь же сразу угадывался статус. Просторный, закрытый со всех сторон двор с массивным бревенчатым сараем и глубоким рубленым погребом это только подтверждали.

Удивительно, что все хозяйство Шарова оказалось целым. Возможно, дело в расположении. Задний двор вплотную прижимался к густым зарослям кустарника. Дальше угадывался глубокий, темный овраг, который переходил в густой лес.

Капитан без раздумий толкнул калитку, сразу направился к крыльцу. Поднялся по ступеням и спокойно, по-хозяйски, постучал в дверь.

Открыли нам не сразу. Через пару минут. Андрей Петрович успел еще раз долбануть кулаком по створке, а Карась метнуться к окну и заглянуть внутрь.

Дверь, наконец, распахнулась. На пороге появился мужик. Я поначалу даже не понял, что это сам хозяин дома. Слишком уж моложаво он выглядел. Высокий, плечистый, крепкий. Настоящий возраст выдавали только абсолютно седые волосы и морщины вокруг глаз.

На нем была чистая холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, штаны и добротные сапоги. За спиной Фадея маячила женщина в темном платке, с испуганным лицом. Видимо — супруга, та самая Марфа.

Шаров окинул нас мрачным взглядом. Задержался на погонах, перевел взгляд на Мишкин ППШ. Нахмурился.

— Ежли дезертиры, так сразу скажу, курей нет, жратвы нет. А попробуете в дом войти без спросу, я вам хребты быстро переломаю. Не посмотрю на автоматы с пистолетами, — хмуро заявил он.

Котов усмехнулся, поправил фуражку, а затем, как ни в чем не бывало, сказал:

— День добрый, хозяин. Ты Фадей Шаров будешь? Вроде как председательствовал до войны. Да? Мы из полкового снабжения.

Петькин дед еще раз оглядел всех нас по очереди. Меня с костылем, хмурого Мишку, улыбающегося капитана.

— Не дезертиры, — констатировал он, — Те иначе себя ведут. Ступайте в хату, поговорим.

Шаров сдвинулся в сторону, освобождая проход.

В доме было на удивление уютно и чисто. Половину большой комнаты занимала массивная, белёная известью печь. Тут же стояли чугуны, ухваты, небольшая поленница дров.

Пол, вымытый до блеска, устилали длинные домотканые дорожки — пёстрые, сплетённые из разноцветных лоскутов ткани.

В углу виднелся стол, накрытый чистой скатертью, поверх которой лежала белоснежная, кружевная салфетка. На стене, в рамках, висели несколько пожелтевших грамот от Курского облисполкома за стахановские показатели в уборке зерновых.

Рядом теснился целый коллаж из старых довоенных фотографий: серьезный Фадей еще с черной шевелюрой, Марфа — молодая, смеющаяся, в праздничном платке. Чуть в стороне — снимок парня в армейской пилотке со звездочкой, дальше — симпатичная девчонка с косами. Фото третьей дочери я не увидел. Видимо, и правда ее в этом доме не вспоминают.

Что находится во второй комнате разглядеть не получилось. Она была закрыта занавеской.

Котов прошел к столу, мы с Карасем остановились у порога. Андрей Петрович снял фуражку, присел на край лавки. Хозяин устроился напротив.

— Сарай-то у тебя крепкий, просторный, — начал капитан. — Для наших нужд подойдет. Мы из транспортной роты двести семьдесят второго стрелкового полка. Полковой обоз, в общем. Надо будет на вашем хуторе укрыться. Подвод несколько, везем боезапас и сухпай во второй батальон. «Рама» немецкая с утра над зеленкой крутилась, вынюхивала. Если фрицы коней засекут — в раз артиллерией накроют. Так что пришлось в лесу пока спрятаться. А нас вперед выслали — на разведку, да чтобы место для постоя приготовить. Теперь-то раньше темноты в дорогу нашим не тронуться. Ну мы как раз делом пока займемся. Одного твоего сарая мало будет, конечно, надо бы еще пяток присмотреть. Может, кто из родичей поможет? Дети, внуки.

Шаров молча смотрел на Котова несколько секунд. Затем сухо ответил:

— Нет у меня детей.

— Да как же так? — Искренне удивился капитан, — Нам про тебя старшина роты, Савельев, рассказал. Он сам из соседнего района, здешние места до войны хорошо знал, вот и присоветовал: ищите, мол, на Ржавце Фадея Шарова. Мужик надежный, бывший председатель сельсовета. Про семью твою пару слов поведал. Сын-то под Смоленском погиб. Это я знаю. А Дочери? Две дочери у тебя. У них, наверное, свои дворы.

Марфа, которая скромненько замерла возле печки, тихо всхлипнула. Фадей тут же жестко цыкнул на нее, и та моментально замолчала.

— Говорю вам, товарищ капитан, нету у меня никого. Сын погиб, да. Средняя теперь — неизвестно, жива ли. Фрицы ее и внучку угнали. Они в селе жили, тут, неподалеку. Где управа наша была. Зять тоже на фронте погиб. Похоронку получили. А младшая…— Шаров качнул головой и упрямо повторил, — Нет ее.

— Как это нет? — Котов удивленно приподнял брови, будто совершенно не понимает, о чем идет речь.

— А вот так, — глухо, со злостью произнес дед Фадей. — Дура потому что. Выскочила замуж за гада одного. Тот громче всех советскую власть восхвалял, а сам по ночам мутные дела крутил. Вор он был, спекулянт обычный! Из тех гнид, что при любой власти урвать пытаются. Я ей накрепко запретил с ним якшаться. Так она из дома убёгла. Вот мы от нее и отказались.

Я стоял у двери, привалившись плечом к стене, внимательно наблюдал и за Фадеем, и за Марфой.

Петькин дед говорил абсолютно уверенно, спокойно. Руки лежали на столе неподвижно, пальцы не подрагивали. Взгляд тоже не бегал. Смотрел он прямо, открыто. Не похоже, что врет. Супруга его явно переживает, особенно теперь, когда со старшими детьми беда приключилась, но это скорее сожаление об утраченном, а не волнение из-за того, что может вскрыться ложь.

— Понятно, — Котов удрученно покачал головой, — Ну… тут дело семейное, лезть не будем. Мы тогда по хутору походим, все изучим, да с людьми поговорим насчет помощи. Потом к тебе вернемся. Нам бы заночевать. Обоз, думаю, к завтрашнему утру подойдет, смысла нет топать обратно. У вас тут и дождемся. Мы неудобств не принесем. В сарае заночуем. Если пустишь.

— Да ночуйте, чего уж там, — согласился Фадей. — Места жалко, что ль.

— Вот и ладненько! — Котов поднялся с лавки, направился к двери. На самом пороге обернулся, — И что ж, совсем не болит душа, как там младшая?

В его голосе звучали нотки настоящего любопытства, смешанные с чисто человеческим сочувствием. Никогда не догадался бы, что интересует Андрея Петровича только одно — готовы ли дед с бабкой принять внука? Если бы не знал наверняка природу интереса капитана.

— Говорят, всей семьей в Курске погибли, — ответил Шаров. Хотя я, если честно, думал, пошлет Котова куда подальше с такими вопросами, — Она, муж ейный и сын. Чего болеть-то? Для нас она померла раньше. Задолго до войны.

Капитан кивнул и молча вышел из дома. Мы с Карасем двинулись следом.

Пересекли двор, выскользнули за калитку, не торопясь двинулись вдоль улицы — якобы осматривать постройки уцелевших домов. Когда оказались на приличном расстоянии от дома Шаровых, Котов, наконец, сбросил маску добродушного снабженца.

Он остановился, вытащил папиросы, прикурил, закрывая огонек ладонью. Потом негромко спросил:

— Ну что думаете, товарищи оперуполномоченные? Если парень в курсе, как дед к его матери настроен, он может сюда и не пойти.

— Пойдет, — уверенно ответил я, — Это психология загнанного зверя. О родне он знает, как и о том, где они живут. Тем более, раз упоминал в разговоре с Настасьей. Петька явится не к деду с бабкой. Они ему и даром не нужны. Он придет к единственному месту, которое считает своим. Будет действовать ночью, залезет в погреб, наберет припасов. Любых, какие имеются. Деревня — это не город. Все равно какая-никакая еда найдется. В дом проберется тихо и для Фадея это крайне печально. Если что-то пойдет не так, а оно непременно пойдет, дед с характером, Петька их пристрелит без малейшего сожаления. У него на руках раненый Воронов. Ему нужны горячая вода, чистые тряпки, жратва. Пророка, скорее всего, оставит в сарае. Родственники для него — это просто склад с припасами и удобный географический ориентир.

Котов задумался, переваривая мои слова.

— А ведь ты чертовски прав, Соколов… — протянул Андрей Петрович. — Именно так эта шкура и поступит. Рискнет, деваться ему некуда. Значит, слушайте сюда… Мы сейчас ходим по хутору, расспрашиваем местных, втираемся в доверие. Заодно посмотрим, нет ли других подходящих мест, чтобы спрятаться. Ты, лейтенант, покрутись возле дома Шаровых. Если спросят, скажи… Скажи, что коней к Фадею поставим и начальство поселим. Вот и примеряешься, как лучше все обустроить. Сам изучи местность вокруг сарая, сам сарай. Где нам лучше засаду организовать.

На том и порешили. Котов с Карасем неторопливо двинулись к соседним избам — мелькать перед редкими местными жителями и отрабатывать легенду со снабжением, — я вернулся к жилищу Фадея. Принялся шаг за шагом обследовать территорию. Периодически занавеска на окне колыхалась, но никто на улицу не выходил и вопросов не задавал.

Двор бывшего председателя был спланирован грамотно. Высокий глухой забор из толстого горбыля надежно закрывал его от чужих глаз со стороны улицы. Сарай стоял по правую руку, а чуть левее, ближе к огороду, угадывался приземистый накат рубленого погреба. Настоящий подземный бункер, засыпанный сверху толстым слоем земли и поросший старой травой. На тяжелой дубовой двери имелся простецкий кованый засов, запертый на обычную деревянную вертушку. Заходите люди добрые, берите что хотите. То-то Петька обрадуется.

Задняя часть двора резко обрывалась, переходила в густые кусты бузины и малинника, за которыми чернел глубокий зев оврага.

Зашел внутрь сарая, огляделся. В полумраке виднелись пустые ясли для скотины, в углу громоздились какие-то старые тележные колеса и хомуты. Сама скотина отсутствовала. После фрицев еще не завели.

Под самой крышей — просторный деревянный настил сеновала. Наверх вела грубо сбитая деревянная лестница, приставленная к стене. С трудом передвинул лестницу, тяжеленная оказалась, зараза, потом, цепляясь здоровой рукой за перекладины, забрался наверх.

Сено здесь было старым, примятым, зато позиция оказалась королевской. Возле самого фронтона сарая, прямо под стрехой, в бревнах имелась узкая щель — технологическое окно для проветривания. Я аккуратно разгреб траву, устроился поудобнее на животе и прильнул к проему.

Весь задний двор, крышка погреба, калитка и кусты у обрыва оврага просматривались отсюда как на ладони. До погреба было метров пятнадцать — для ТТ дистанция плевая. Единственный минус — не видно крыльцо дома. Думаю, будет лучше, если кто-то из нас останется ночевать в сенях хаты. Например, Котов. Он же командир. Иначе не будет полного контроля над ситуацией.

— Отлично… — высказался я себе под нос и полез обратно вниз. Обживать лежку средь бела дня смысла нет, займемся ближе к вечеру.

Вышел со двора и направился на поиски товарищей.

Котов с Карасем обнаружились быстро. Они топтались возле относительно целого дома, изображали бурную деятельность. Капитан с умным видом обстукивал бревна сохранившейся пристройки, а Мишка то и дело заглядывал внутрь. Рядом с ними суетились две женщины. Одна — достаточно молодая. Она то и дело рвалась помочь старлею и все время как бы невзначай трогала его то за плечо, то за руку.

В итоге за пару часов мы обошли весь хутор, переговорили с каждым жителем. В принципе, спрятаться есть где. Но что-то мне подсказывает, все равно Петька в первую очередь пойдет к деду.

Часа через два неторопливо двинулись обратно. Возле крыльца нас уже ждала Марфа.

— Товарищи командиры! Идите в хату, картошка как раз поспела, обедать пора.

Никто скромничать и отказываться не стал. Наоборот, шустро рванули в дом, совершенно не стесняясь.

На столе виднелся большой чугунок с вареной в мундире картошкой. От нее шел такой сумасшедший аромат, что у меня моментально свело желудок. Рядом на кружевной салфетке стояла глиняная плошка с крупной серой солью и глубокая тарелка с квашеной капустой, густо политой пахучим подсолнечным маслом. Никаких разносолов, но по фронтовым меркам — пир горой.

— Садитесь, хлопцы, кушайте, — сделала приглашающий жест супруга Фадея.

Обед прошел в молчании. Мы с Карасем и капитаном лупили картошку, макая ее в соль и заедая хрустящей капустой. Нам вообще было не до разговоров. Военный человек на передовой быстро учится есть молча и эффективно — неизвестно, когда в следующий раз доведется пожевать горячего.

Фадей к еде почти не прикоснулся. Он неподвижно смотрел в окно, на серое небо. В его глазах читалась глухая тоска. Мне показалось, несмотря на свои принципы, Шаров молча оплакивал потерянную семью, даже не подозревая, что его внук жив и какой мразью он стал.

Закончили с едой. Котов поблагодарил хозяйку, поднялся и повернулся к Фадею:

— Спасибо за хлеб-соль. Мы тогда в сарай переместимся, место внутри расчистим, чтобы время не терять. Потом, может, передохнем часок.

— Ступайте, конечно, — кивнул Петькин дед, не отрывая взгляда от окна.

Едва вышли во двор, капитан обернулся к Карасеву:

— Так, Миша. Твоя задача — скрытно облазить овраг. Проверь все подходы со стороны леса, найди слепые зоны и высмотри, где удобнее всего посадить комендантских. Давай, одна нога здесь, другая там.

Старлей коротко кивнул и двинул к задней части двора. Котов посмотрел на сарай:

— А мы с тобой, Соколов, обживем этот теремок

Глава 15

Котов быстро осмотрел сарай. Прошелся из угла в угол, меряя его шагами. Несколько раз довольно хмыкнул. Видимо, счел это место подходящим для наших целей.

— Андрей Петрович, — я указал здоровой рукой наверх, — Лежка там отличная. Под самой стрехой имеется слуховое окно. Сектор обстрела перекрывает практически весь двор. Вне зоны доступа только вход в дом.

Капитан задрал голову, задумчиво посмотрел на сеновал.

— Сверху позиция хорошая. Согласен, — вынес он вердикт, — Но один должен остаться внизу. Воронов, гнида, уже обвел нас вокруг пальца. Второго раза быть не должно. Тем более, сейчас он с помощником. И помощник у него — такая же вёрткая сволочь.

Андрей Петрович открыл дверь, посмотрел во двор. Затем обошел остатки старой, рассохшейся телеги, приник к щели между досками стены.

— Да, ни сверху, ни от двери вход в дом не видно, — констатировал он. — Погреб, подходы из леса и задняя часть двора будут под контролем. А вот хата — нет. И калитка. Представь, если Петька пойдет не со стороны оврага. Решит заявиться с улицы. Мы этот маневр банально прозеваем.

Котов нахмурился. Сдвинул фуражку на затылок.

— Значит так, лейтенант… Ты со своим плечом лезешь на сеновал. Будешь прикрывать с высоты. Стрелять только в крайнем случае, если ситуация выйдет из-под контроля. По ногам. Не дай бог убьешь кого-то из них. Нам оба эти фрукта нужны живыми. Особенно Пророк. Сам понимаешь. Если мы его привезем в Свободу в виде трупа, хана всем. Ну как всем…— Капитан усмехнулся, — Мне, тебе и Карасеву.

Андрей Петрович снова припал к щели, рассматривая дом Фадея. Попутно продолжал разговаривать со мной.

— Я пойду к хозяевам. Наплету что-нибудь, попрошусь ночевать в сенях. Карась останется здесь, внизу.

Он обернулся, кивнул на рухлядь, лежавшую в углу.

— Вон там заляжет. Отличная позиция. Если Петька потащит Воронова сюда, они его не увидят. Ну а тебя и подавно.

Капитана перебил скрип открывающейся двери. В сарай проскользнул Мишка.

— Андрей Петрович, докладываю, — сходу заговорил старлей. — Овраг полностью заросший, сплошные куты и трава по пояс. Но есть две старые тропы. Обе ведут к дому. Одна прямиком к погребу. Вторая делает крюк через соседскую заброшенную хату. Думаю, по первой пойдет.

Котов удовлетворенно кивнул, потер подбородок.

— Отлично. Теперь хватай ноги в руки и дуй к выезду из хутора, где мы парней оставили. Проводи их огородами, чтобы ни одна живая душа не заметила. Еще раз внимательно изучите весь овраг. Теперь в шесть глаз. Потом пусть распределятся по местам, чтобы обе тропы взять под контроль. Поясни им задачу. Они только смотрят и ждут. Появятся наши беглецы, пусть дадут им пройти спокойно мимо. А потом тыл заблокируют. И вот что…Нужен сигнал…

Капитан подумал немного, а потом вдруг резко издал короткий, низкий звук, до одури похожий на уханье филина. Прямо один в один.

— Вот такой пусть будет. Как только заметят движение — сразу предупреждают нас. Если Петька идет сам — один раз. Если с Вороновым — два раза. Все, пошел! Закончишь в овраге, бегом сюда.

— Понял, товарищ капитан.

Карась уже развернулся, чтобы выйти на улицу, но в последний момент вдруг крутанулся на месте, хитро прищурился и сунул руку в глубокий карман галифе.

— Я тут парням гостинец прихватил. Пожуют, чтобы веселее было.

Он вытащил четыре крупные, сваренные в мундире картофелины.

Котов удивленно крякнул.

— Когда успел? Мы же за столом сидели друг у друга на виду.

— Опыт, Андрей Петрович, — скромно потупился Мишка, расплываясь в довольной улыбке. — Руки-то помнят.

Капитан только головой покачал.

— Дуй давай, фокусник. Главное, чтобы твои руки в других местах такие фокусы не проворачивали.

Выпроводив старлея, Котов направился к дому — договариваться с хозяином о ночлеге в сенях.

Я тоже решил не тратить времени даром. Полез наверх. Подъем вышел тяжеленьким. Пантопон начинал неумолимо сдавать позиции. Пленка онемения лопнула, пропуская под повязку горячие иголки. Пока забрался, проклял все на свете.

Упал на пахнущее полынью сено, прикрыл глаза, пытаясь не сосредотачиваться на боли, которая снова растеклась от плеча по всему телу.

Сквозь ткань гимнастерки нащупал в кармане "«американскую дрянь». Искушение вхреначить сильное заморское лекарство было очень велико. Тут же одернул сам себя. Нельзя, Волков! Терпи пока что. Тимошин предупреждал про туман и заторможенность. А мне сейчас нужна ясность в башке.

Это Котов думает, что я буду спокойненько лежать на сеновале и страховать их. Хрен там. Сегодня у меня есть реальный шанс замочить шизика. Он просто так не сдастся, сто процентов. По-любому завяжется бой. Гасить Крестовского надо в суматохе и кутерьме. Потом, конечно, один черт стружку с меня снимут, но это потом. К тому же, не факт что я вообще станусь жив после того, как сдохнет Крестовский. Он мог говорить правду насчет этой чертовой квантовой запутанности.

Подполз к фронтону, прильнул к окошку. Обзор действительно шикарный. В принципе, могу «снять» шизика, как только он появится во дворе. Другой вопрос — это прямая дорога к трибуналу. Тут уж никак не отмажешься. Даже распоследний идиот догадается, что я убил Воронова целенаправленно. А Котов и Назаров точно на идиотов не похожи.

Нет… Надо навязать бой, но сразу. Когда Пророк окажется в тисках. Сзади — комендантские, впереди — мы. Если начнется кутерьма, там уже хоть какое-то оправдание будет. Стрелял, чтобы не дать уйти, например.

Потянулось ожидание. Небо окончательно закрыли черные тучи.

Издалека все чаще доносились раскатистые взрывы с передовой. Артиллерия продолжала монотонную работу. Иногда долбила так сильно, что я чувствовал, как вздрагивают перекрытия подо мной.

Боль в плече усиливалась. Левую руку словно постепенно заливали кипящим свинцом.

Где-то через полтора часа скрипнула дверь. Карась вернулся.

Старлей подошел к лестнице, задрал голову.

— Соколов. Ты там живой?

— Не дождешься, — отозвался я сверху. — Как обстановка?

— Порядок. Комендантских распределил по оврагу. Андрей Петрович в сенях обосновался, — Карасев хохтнул и добавил, — Свалил все на тебя. Сказал, ты так храпишь, спасу нет. А ему бы не мешало выспаться. Погода портится. Вот, что хреново. Того и гляди ливень хлынет. Ладно. Ты там не спи, лейтенант.

Мишка отошел вглубь сарая. Уселся за гору хозяйственного хлама. Теперь нам оставалось только ждать. И надеяться, что мы не просчитались.

Где-то через полчаса к звукам передовой добавились далекие раскаты грома. А потом влил дождь. Да так, что мама не горюй.

Я смотрел в окошко и пытался в этой дождевой вакханалии не упустить из виду ни одной детали. Реагировал на каждую тень, на каждое движение. Это мы рассчитываем, что Петька и шизик явятся по одной из двух троп, а в реальности они могут вообще обойти с другой стороны. Глаза слезились от напряжения, плечо горело. Зашибись состояние.

Внезапно из темноты, со стороны оврага, раздалось глухое, короткое «уху-ху». Из-за ливня, который создавал равномерный, ритмичный гул, сигнал комендантских едва не потонул в шуме воды. Я замер, весь превратившись в слух. Ждал второго «уханья». Черта-с-два.

Один раз. Значит, Воронов остался в лесу. Осторожничает, тварь. Послал парня вперед, сам отсиживается в безопасности.

— Твою ж мать, — с чувством высказался себе под нос.

Внутри начала закипать холодная злость. Ну почему все через одно место? Из самых поганых вариантов у нас непременно выпадает особенно хреновый.

Придется брать сначала Петьку. Причем, максимально тихо, чтобы шизик не спалил ни единого звука. Если комендантские его не срисовали значит он, скорее всего, остался в лесу. Шум дождя прикроет возню, расстояние немаленькое. Но выстрелы или крики точно будут слышны.

Внизу едва слышно скрипнуло дерево. Послышалась тихая возня и короткое, выразительное: " Сука!" Карась, как и я, понял, что нам не подфартило.

Я припал к окошку, буквально впечатался в него лицом. Ждал. Наконец, со стороны оврага вынырнула тень. Петька. Точно он.

«Дурачок» двигался осторожно, рывками. Пробежит пару метров — присядет. Выждет минуту, потом снова мчится вперед. Гнида старался соблюдать все каноны конспирации, которым его, видимо, наспех обучили.

Добрался до погреба, замер. Затем воровато оглянулся по сторонам, прислушиваясь. Убедился, что все чисто, скользнул к крышке, медленно, очень осторожно, открыл засов, поднял деревянное полотно.

— Соколов, — послышался снизу тихий шепот Мишки, — Он в погребе. Там и возьмем. Ты оставайся на месте.

Еле слышно скрипнула дверь, практически беззвучно. Карась просочился на улицу.

— Оставайся…Ага…Непременно, — буркнул я себе под нос, и тут же начал спускаться вниз.

Как только ноги коснулись пола, сразу подошел к двери, осторожно выглянул на улицу.

Дождь лупил как психованный. Конкретно сейчас это, пожалуй, было на руку. Силуэт Карася, который двигался короткими перебежками, пригнувшись, размывало в смутную, непонятную тень. Звуки его шагов скрадывал шум льющейся с неба воды.

Мишка остановился недалеко от погреба. Крышка была поднята вверх, практически перпендикулярно земле. Даже чуть с уклоном назад. Ее старлей и решил использовать как укрытие. Сел, гусиным шагом переместился еще ближе, приготовился.

Я выскользнул из сарая, замер, прижимаясь к стене. Внезапно прямо за моей спиной послышался тихий всплеск, будто кто-то неосторожно наступил ногой в лужу.

— Какого дьявола ты тут делаешь⁈

Тихий голос Котова прозвучал настолько близко, что меня чуть на месте не подкинуло от неожиданности. Капитан ухитрился выбраться из дома и подойти практически вплотную, а я заметил его присутствие только по факту. Чертова боль. Из-за нее теряю хватку.

— За нарушение приказа командира голову тебе оторву. Потом.

Андрей Петрович обошел меня и двинулся вдоль стены сарая. Он видел, что Мишка уже занял единственное более-менее скрытое место рядом с погребом, поэтому сам туда пока не рвался. Ждал момента, чтобы рвануть на помощь Карасю. Как и я, Котов понимал, от того, насколько тихо и грамотно они возьмут Петьку, зависит вся операция.

Через пару минут из погреба показалась голова. Фальшивый дурачок что-то зажимал в зубах. Видимо, с голодухи не удержался и решил пожевать сырой картошки. В руках держал мешок, набитый провизией.

Стоило гниде вылезти почти целиком, ту же, как чертов призрак, из темноты возник Карась. На самом деле Мишка просто резко встал на ноги, но для Петьки это смотрелось как самый настоящий кадр из фильма ужасов. Даже при том, что он таких фильмов отродясь не видал.

Прыжок, захват, бросок — и внук Фадея, даже не успев пискнуть, уже валяется в грязи, придавленный коленом старлея.

Карась моментально что-то запихнул ему в рот. По-моему, пилотку. Чтобы продажная сволочь не мог предупредить Воронова.

В ту же секунду Котов сорвался с места. Я не успел моргнуть, а он уже оказался рядом с Мишкой. Они молча подхватили извивающегося Петьку под руки, для верности дали ем пару тычков в ребра с обеих сторон и бегом потащили парня в дом. Так понимаю, хату в качестве места допроса выбрал Котов. По нескольким причинам. Во-первых, там можно зажечь лампу или свечу. Во-вторых, шумоизоляция в доме поприличнее, чем в сарае.

Я рванул вслед за товарищами. Даже боль слегка отступила.

Стоило нам проскочить через сени в жилую часть, из комнаты со шторкой показались Фадей и Марфа. Первый сжимал в руке колун, вторая просто испуганно пряталась за спину мужа. Они не спали, поэтому так быстро среагировали на хлопнувшую дверь. Видимо, не до конца мы убедили Шарова в своей надежности.

Котов с силой толкнул Петьку к столу. Тот кувыркнулся и полетел на пол. Пока карячился, пытаясь встать, Карась метнулся к сложенной у печи поленнице. Там, прямо сверху, валялся моток веревки.

Глазом не успели моргнуть, а Мишка уже заломил предателю руки за спину, принялся его вязать. Действовал жестко, на совесть. Стягивал петли так, что до конца жизни не развяжешь. Затем неуловимым движением выхватил из-за голенища сапога финку, одним взмахом отсек лишний кусок. Схватил Петьку за шиворот, усадил на лавку.

Фадей, который все это время просто молча смотрел на происходящее, сделал шаг вперед. Он пристально вглядывался в лицо парня. Потом вдруг тяжело вздохнул, опустил колун на пол. Он все поняли.

— Вы же не за постоем пришли, верно? — тихо спросил Шаров.

— Поверь, отец, — негромко ответил капитан, — Тебе лучше не знать всех деталей.

Бывший председатель снова посмотрел на Петьку.

— На мать похож… Одно лицо. Вы за ним в хутор приехали? Это же он, да?

Котов кивнул.

— Да, он. Твой внук.

Фадей вдруг качнулся, будто ему стало плохо, но устоял на ногах.

— Что сделал? — тихо спросил Петькин дед, — Предатель? Дезертир?

Андрей Петрович с досадой качнул головой. Он искренне сожалел, что ему приходится говорить все это Шарову.

— Прости, Фадей Иванович. Повторю, подробности тебе ни к чему. Потом сам все узнаешь. Сейчас, не обессудь, но нам надо поговорить с твоим внуком. Думаю, будет лучше, если ты уйдешь в другую комнату и супругу заберешь с собой.

Петька снова замычал, задергался. Так понимаю, он вдруг решил, что родной дед может помочь, и теперь пытался намекнуть тому, чтобы он не бросал его наедине со злыми контрразведчиками. Естественно, фальшивый дурачок узнал и меня, и Карася.

Шаров молча повернулся, взял Марфу под руку и буквально запихнул ее в соседнюю комнату. По лицу женщины катились крупные слезы. Она понимала, что внук — сволочь, но сейчас не готова была это принять. Он же — внук. Последняя кровиночка, больше никого не осталось.

Котов не стал затягивать с допросом, выбрал самый короткий вариант развития событий. Вытащил ТТ приставил к виску предателя.

— Сейчас освобожу тебе рот, — вкрадчиво начал капитан, наклонившись к самому уху гниды. — Пикнешь, дернешься или попробуешь заорать — сразу выстрелю. Мозги по всей хате разлетятся. Уяснил?

Петька, бледный, подвывающий, часто закивал. Естественно играть в героя он не собирался. Более того, судя по откровенному страху, был готов сотрудничать на все сто процентов. Возможно, надеялся таким образом выторговать свою собственную жизнь.

Капитан протянул свободную руку и самодельный кляп полетел на пол.

— Говори, — велел Андрей Петрович. — Ты знаешь, кто меня интересует.

— В лесу… — сразу же забубнил Петька, — Старые схроны, где от немцев скотину прятали. Там глубокая траншея вырыта, перекрыта бревнами и дерном, сверху лапником закидана. От оврага минут двадцать пешим ходом, если по тропе. В самой чаще. Он сказал, будет ждать ровно час. Если не появлюсь — уйдет.

— Уйдет? — переспросил Котов. — Он же ранен. Или нет?

— Ранен, ранен, — снова затряс головой Петька. — В ногу, в бедро. Крови много… Я перевязал, но все равно плохо ему. Только он знаете что…— Парень громко сглотнул слюну, — Он ненормальный какой-то. Кровища хлестала, потом жар начался, а ему как-будто все равно. Зубы сцепит и топает вперед. С моей помощью шел, это да. Опирался. Потом мы ему сообразили костыль. Но… знаете, товарищ командир, он и правда без меня уйдет. Есть в нем что-то…

Парень замолчал, подбирая слова.

А вот я понял, о чем говорит пацан. Есть в Воронове что-то безумное, неправильное. Это чистая правда. У маньяков странные взаимоотношения с болью. Они ее любят и принимают. Поэтому шизику ногу хоть отпили, он все равно будет двигаться вперед, пока не упадет и не сдохнет. Потому что там, впереди, его ЦЕЛЬ.

— Оружие есть? — коротко спросил Котов.

— Да. Пистолет и пулемет. Пистолет он всегда при себе носил, а пулемет мы из схрона забрали, у него там еще форма лежала…

— Это потом расскажешь, — перебил капитан Петьку, — Когда гниду возьмем. В подробностях и деталях.

Котов выпрямился, убирал ТТ. Взглянул на Карася, потом коротко кивнул мне.

— Соколов, остаешься здесь. Охраняй. Мы идем за Вороновым. По дороге прихватим комендантских. Полчаса у нас точно есть. Тут надо аккуратно, без суеты. Сволочь хорошую себе позицию выбрал. Если этот, — Андрей Петрович перевел взгляд на Петьку, — Попробует что-то выкинуть, вырубай его к чертям собачьим.

Я спорить не стал. Сделал вид, что принял приказ.

Выждал пару минут после ухода Карася и Котова, схватил веревку, замотал Петьку, как колбасу, поверх узлов старлея. Чтобы наверняка. Потом снова заткнул ему рот пилоткой, которую надевать обратно Мишка побрезговал.

Естественно, никто не собирается сидеть на жопе ровно рядом с этим фальшивым придурком. Плохо ли это? Конечно! Так-то планирую оставить фашистского прихвостня в доме его деда без присмотра. Фадей вполне может сжалиться над внуком, забыть свои принципы и отпустить. А тот возьмет да грохнет родственника. Вон, кочергой по голове.

Но конкретно сейчас самое главное — шизик. Петька гнида и тварь, это несомненно, однако он не способен изменить ход войны. А Крестовский — очень даже. Если выбирать из двух зол, то я лучше просру пацана, погубившего подполье, но убью Воронова. Хреновый, конечно выбор.

Подошел к занавеске, отодвинул ее в сторону. Вторая комната оказалась спальней. Фадей и Марфа сидели на кровати. Женщина плакала, а сам Шаров просто пялился в одну точку. Прямая спина, расправленные плечи. На лице — ни капли сожаления или переживания. Надеюсь, дед не подведет.

— Фадей, — позвал его тихо, — Мне надо уйти, помочь товарищам. Пацана оставляю тут. Он связан. Чтобы тебе никакая глупость в голову не пришла, имей в виду, внук твой — гнида, продавшая Родину. Он все Курское подполье погубил, на фрицев работал. Надеюсь, когда вернемся, Петька будет сидеть ровно там, где я его оставил.

Бывший председатель повернул голову, посмотрел на меня, а потом молча кивнул. Мы друг друга поняли.

— Могу попасть отсюда к месту, где прятали скотину, очень быстро?

— Можете, товарищ лейтенант, — ответил Фадей. — Через соседний двор выходите. Доберетесь до раскидистого дуба — старый такой, огромный — сворачивайте налево. Через бурелом проберетесь, справа будет поваленное дерево, от него сто шагов. Дорога поганая, хуже, чем по тропе. Яма на яме, кусты непролазные, но будет быстрее в два раза.

— Понял, спасибо.

Прикрыл занавеску обратно, оглянулся. Петька лежал и таращил на меня ошалевшие глаза. Я его так упаковал, что сидеть он бы точно не смог. Поэтому устроил гниду на полу, до кучи конец веревки примотал к ножке стола.

— Не скучай, мудила, — сказал предателю и двинул к выходу.

На крыльце остановился. Вытащил из кармана американскую дрянь. Подумал буквально пару секунд, а потом вколол ее себе в ногу. Как учил Тимошин. Думаю, тот самый момент настал. На одном энтузиазме я до Воронова не доберусь. А мне надо оказаться там раньше, чем прибегут Котов, Карась и комендантские.

Глава 16

Чертов дождь лупил так, будто его единственной целью было сбить меня с ног, утопить в потоках воды, которая окончательно превратила землю в месиво из грязи. Я шел вперед и у меня было полное ощущение, что это какой-то долбаный квест на выживание. Ноги разъезжались, проваливались в чавкающую срань чуть ли не по щиколотку. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Такое чувство, будто вся окружающая реальность в сговоре с шизиком, будто она намеренно мешает мне до него добраться.

Помимо прочего левое плечо полыхало так, словно под ключицу кто-то невидимый методично вколачивает раскаленные добела гвозди. Шаг — взрыв боли. Второй — белая вспышка в глазах. Лекарство еще не начало действовать, поэтому я пер через лес на чистом упрямстве и каком-то неожиданном резерве измотанного организма.

Возможно, дело в той злости, которая выжигала меня изнутри. И в четком понимании — я должен. Должен добраться до Крестовского, а потом убить тварь.

Времени в обрез. Котов с группой идут по длинной, но удобной тропе. Это значительно уменьшает мое преимущество. Если капитан и комендантские успеют раньше, они возьмут Пророка живым. Бюрократия СМЕРШа, допросы, следственные эксперименты… А там гнида снова как-нибудь выкрутится. К тому же, не надо забывать, в Управлении все еще ошивается кто-то из его миньонов.

Этого допустить нельзя. Ублюдок должен сдохнуть здесь, в лесу.

Фадей не соврал — минут через семь я вышел прямиком к раскидистому дубу, черневшему уродливой глыбой посреди лесной чащи. Взяв левее, нырнул в глухой бурелом.

И вот тут, наконец, меня накрыло. «Американская дрянь» ударила по мозгам. Бахнула резко, без предупреждения, словно по затылку долбанули резиновой кувалдой.

Это было… пожалуй, странно. Ощущения совершенно непривычные. Накатила удушливая волна. Боль в плече никуда не исчезла, она просто потеряла всякий смысл, отодвинулась куда-то очень далеко. Теперь я ощущал ее как назойливый фоновый шум.

Вместе с болью начисто пропал инстинкт самосохранения. Все, как и говорил Тимошин. Мне вдруг стало искренне плевать, что будет дальше конкретно со мной. Я перестал изображать из себя Чингачгука, который крадется по сраному бурелому, и пошел просто в наглую, как по проспекту, сминая ногами кусты, траву. Даже ветки, которые до этого изодрали всю гимнастерку, теперь не волновали. Они все так же хлестали по груди, по лицу, но я не обращал на это внимания.

Окружающий мир мгновенно потерял объемность. Ливень, гнущиеся под ветром кроны, вспышки зарниц на горизонте — всё превратилось в плоскую, заторможенную проекцию. Это, так понимаю, и есть упомянутый Тимошиным миоз. Периферийное зрение отключилось полностью. Перед глазами реально будто выстроился узкий коридор.

Кроме того, стоило повернуть голову чуть резче — к горлу тут же подкатывал приступ тошноты. Но даже это не раздражало и не волновало. Просто в какой-то момент представил, как будет смешно, если меня вывернет прямо на шизика. Заблевать врага до смерти. Оригинально.

Помимо всех этих «прелестей», имелись еще некоторые нюансы. Во рту пересохло, язык превратился в кусок наждачки. С руками тоже творилась какая-то хрень. Пальцы одеревенели, отказывались сгибаться. В итоге костыль начал не помогать, а мешаться. Я выкинул его в кусты. Со спокойным равнодушием понял, что вполне могу идти сам. Конечности-то деревянные.

Однако, несмотря на все косяки, о которых предупреждал военврач, в моем состоянии имелся один несомненный плюс. Я будто превратился в робота. Боль — по хрену. Грязь — пошла к черту. Дождь — вообще плевать. В голове пульсировала одна единственная мысль — шизик должен сдохнуть. Пожалуй, сейчас не существовало препятствий, способных меня остановить.

Я не превратился совсем в идиота. Башка пусть туго, но соображала. Таймер запущен, надо торопиться. На начальном этапе действия этой дряни мозг пока работает нормально, отправляет команды телу. Еще минут десять и будет пик. Потом, где-то через час, ваты в голове станет значительно больше.

Ускорился. Чуть не проскочил поваленное дерево. Оно лежало в стороне и мое долбаное туннельное зрение его почти упустило из вида. Отсчитал последние сто шагов.

Укрытие вынырнуло из пелены дождя внезапно. Опять же, если бы не напрягал зрение, насколько это возможно в нынешнем состоянии, прошел бы мимо. Это был темный провал, буквально врезавшийся прямо в склон. Местные сделали основательных схрон. Так как предназначался он в первую очередь для домашней скотины, то и габариты были соответствующие.

Вход оказался широким, пологим. Сама «нора» уходила под массивный накат из толстых бревен, перекрытых пластами дерна. Снаружи конструкция полностью сливалась с рельефом, горловину закрывал наваленный еловый лапник.

Я без малейших сомнений, решил, что проводить разведку, красться и осторожничать нет ни времени, ни желания. Все-таки отсутствие инстинкта самосохранения забавная штука.

Сходу ломанулся к схрону, здоровой рукой начал отшвыривать еловые ветви, чтобы освободить проход. При этом, где-то в дальнем уголке сознания, сработал приглушенный рефлекс. Надо обозначить шизику, что это я. А то пальнет сдуру.

— Крестовский! — рявкнул в образовавшуюся черную пустоту. — Ты там, сволота? Это Волков. Вылезай, у меня дело есть.

Четко понимал одно — нужно вытащить Воронова наружу. Выманить. Увести подальше от схрона.

— Не стреляй. Я один.

Протиснулся сквозь освобожденный от веток проем. В нос сразу шибануло спертым воздухом, прелой листвой и ржавым запахом запекшейся крови. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Зато шум ливня сразу стал тише.

— Крестовский… Эй, слышишь? Ты голос-то подай. Чуть не сдох, пока сюда добирался, чтобы спасти тебя, идиота.

Впереди зашевелилось темное пятно. Следом послышался щелчок затвора. Сука держит оружие при себе. Тут же прилетела равнодушна мысль — да и по хрену!

Шизик включил фонарик, направил луч прямо на меня. Резкий свет ударил по глазам. Пару секунд я смотрел не моргая, потом сообразил сквозь вату в башке, что это выглядит странно. Демонстративно сморщился, сдвинулся в сторону. Теперь Воронова стало видно.

Он сидел на ворохе прелой травы и сухого лапника, облокотившись спиной о земляную стену. Правая нога, туго перемотанная побуревшими от крови тряпками, была вытянута вперед.

Рядом в грязи валялась толстая, кривая палка, заменявшая костыль. В одной руке шизик держал фонарик, вторая сжимала ТТ. Тут же, в зоне досягаемости, виднелся автомат.

— Волков… — в голосе Воронова совсем не было удивления, скорее даже какая-то затаенная радость. — Так и знал, что вы пойдете по следу. Вычислить придурка Петьку не так уж сложно. Правда, наделся, что он сделает все более грамотно. Его же учили.

— Грамотно? — я усмехнулся, — Да он ссыкливый идиот. Слил тебя в первые две минуты разговора с Котовым. Даже время не потянул. Хреново, когда нормальные, башковитые миньоны закончились, и приходится работать с дебилами?

— Миньоны… — Воронов тихо рассмеялся, — Как же я соскучился по общению с людьми из своего времени. И что ты здесь делаешь? Да еще один. Решил лично кончить творца новой эпохи? Попробуй. Только я убью тебя раньше, чем ты вытащишь ствол из кобуры.

— Угомонись, Данила Сергеевич. Пришел, чтобы вытащить твою задницу. И делать это надо, как можно быстрее. Я обогнал Котова с группой, но еще мнут десять и они будут тут. Считай это моим согласием на то предложение, которое было озвучено на смолокуренном хуторе. И давай уже, поднимайся. Пора валить отсюда. Тебе не выгодно, чтобы я спалился. Чекисты должны по-прежнему мне верить. Если нас зажопят, с верой возникнут проблемы.

— Согласен, — Кивнул Воронов. Он подтянул костыль, начал подниматься. — Проблемы нам сейчас не нужны.

Шизик сунул ТТ в карман, наклонился, опираясь на палку, подхватил автомат. Повесил его на шею и, хромая, двинулся ко мне.

— Идем, Волков. Окажемся снаружи, тебе придется страховать, — его взгляд опустился на мое плечо, — Если бы знал, что ты так быстро созреешь для правильных решений, не стал бы калечить при нашей последней встрече.

Мы выбрались из схрона. Дождь лил еще сильнее. Но теперь я этому был даже рад. Холодная вода немного скрадывала ватную тупость. Время, сука, время! Еще минут десять-пятнадцать и я начну тормозить сильнее.

Воронов оперся на мое здоровое плечо и мы двинули вперед. Я с удивлением понял, что могу спокойно тащить раненного. Левая половина тела стала просто деревянной. Шизик старался не перегружать меня своим весом, больше опирался на палку. Он же не знает, что мне по хрену.

Метров через сто нырнули в плотную стену ельника.

Воронов вдруг резко остановился. Сделал шаг в сторону, прислонился спиной к шершавому стволу старой сосны.

— Погоди. Волков. Дай дух перевести.

Он прикрыл глаза, втянул воздух ноздрями.

Я стоял рядом и прикидывал, достаточно ли мы отошли от схрона, чтобы грохнуть гниду. Вернее, чтобы никто не помешал мне грохнуть гниду. Так точнее.

— Ты, Волков, не дурак, — произнес вдруг Воронов. — Верное решение принял. Какая причина была главной? Думаю, история и ее ход тебя мало интересуют.

— Верно думаешь. Надоел сорок третий. Хочу обратно. Только ты можешь выписать билет. Но у меня условие. Я помогу тебе здесь, будем работать в связке. Это не меняет того факта, что ты гнида и двинутый на голову псих, однако выбора у меня нет. И вот что за условие. С квантовой физикой я не дружу, вообще в ней не шарю. Однако понимаю, если мы изменим прошлое, изменится и будущее. Мне нужны гарантии, что ты вернешь меня в тело, идеальное для новых реалий. А то знаю я таких умников.

Крестовский тихо хохотнул:

— Перестраховываешься? Ок. Договорились. Обсудим возможных кандидатов, когда придет время. На самом деле, Волков, думаю, ты просто зассал. Боишься, что после моей смерти в 1943 двинешь кони сам. А жить ой как хочется, да? Люди, они же такие забавные твари. Им хоть как, но лишь бы коптить небо.

— Молодец. Пять баллов за сообразительность. Это тоже. Все? Отдохнул? Надо идти. Напомню, у нас на хвосте вот-вот повиснут оперативники СМЕРШ.

— Ничего страшного, — усмехнулся шизик, посмотрел мне в глаза и поправил автомат, который висел на его груди. — Если догонят, кончим всех. Тебе не обязательно возвращаться в Управление. Так было бы лучше, но есть и другой план.

Крестовский сказал это специально, хотел посмотреть, как отреагирую на перспективу убийства Котова и Карася. Придурок. Он не знает, что мне сейчас фиолетово на все.

Мы снова двинулись сквозь чащу. Дождь усилился. Прошли метров пятьдесят, я украдкой оглянулся назад. Все. Достаточно. Здесь нам уже никто не помешает. Дальше тянуть нельзя.

К тому же, с каждым шагом шизик все сильнее наваливался на мое здоровое плечо и хрипло дышал прямо в ухо. Даже маньяки и фанатики имеют свой предел. Его простреленная нога откровенно сдавала. Крестовский волочил ее, прихрамывая, и при каждом шаге всё сильнее дергал меня вниз. Такими темпами мы скоро просто оба свалимся. Воронов отрубится из-за раны, а я — буду сидеть идиотом-идиотом и пускать слюни, пока не отпустит.

Покосился на шизика. Вернее на автомат, который болтался у него на груди. Мозг сквозь вату тихонько попытался сообщить мне, что это проблема. Американская дрянь в моем организме уверенно отозвалась — да ну на хрен! Что мы, какого-то сраного капитана НКГБ не завалим? Давай, Волков, не дрейфь. У нас и капитан-то не настоящий.

Я упорно пытался балансировать между адекватным восприятием реальности и нездоровым пофигизмом, который граничил с безумием. Первый удар. Выверенный, четкий. Вот, что мне нужно. Заберу у Воронова преимущество в виде оружия, дальше будет проще.

Три, два, один…

Дождался, пока ублюдок перенесет вес на раненную ногу. Резко ушел вниз и в сторону, сбросил его конечность со своего плеча, лишая опоры. Правая рука мертвой хваткой вцепилась в ремень ППШ на груди врага. Короткая подсечка под опорную ногу, и тут же — мощный, скручивающий рывок на себя.

Крестовский глухо крякнул. Потерял равновесие, рухнул в грязное месиво. Деревяшка отлетела в кусты. Чтобы избежать удара башкой о торчавшие из земли корни, на которые я вообще-то рассчитывал, шизик вывернулся ужом и попытался перекатиться на бок. Хотел перехватить автомат.

Хрен там плавал.

Не давая ему опомниться, рванул ремень на излом. Использовал вес тела самого Воронова. Стальной карабин жалобно звякнул, кожаный хлястик антабки не выдержал нагрузки и лопнул с сухим треском. Оружие высвободилось. Одним движением отшвырнул тяжелую железяку далеко в темноту. Ствол с глухим стуком ухнул в заросли.

— Сука! — выплюнул Воронов вместе с грязной жижей, которую ухитрился хлебнуть своим поганым ртом.

Его левая рука мгновенно метнулась к карману за пистолетом.

Я рухнул сверху, впечатывая соперника в грязь собственным весом. С размаху всадил правый кулак ему в скулу. Костяшки даже не почувствовали удара. Башка Крестовского мотнулась, затылок смачно приложился о землю, но вырубить ублюдка с одного захода не вышло. Правда, про пистолет он как-то резко забыл.

Воронов глухо зарычал, выгнулся дугой и, пользуясь тем, что мой левый бок полностью открыт, наотмашь саданул локтем — точно по свежим швам простреленного плеча.

В обычном состоянии от такого прилета я бы просто охренел. Но буржуйская дрянь работала исправно. Легкий отголосок боли попытался пробиться сквозь искусственную вату где-то на задворках сознания, и тут же захлебнулся. Дискомфорта — ноль. Тело словно онемело. Даже не поморщился.

Продолжил давить коленом на грудину Воронова, буквально вхреначивая его в грязь, попутно вывернул ему левую руку. Чтобы не баловался с оружием.

Воронов на секунду завис. В его глазах мелькнул откровенный страх. Он-то бил наверняка.

— Какого хера⁈ — просипел гнида, отчаянно пытаясь спихнуть меня в сторону. — С каких пор ты стал терминатором, Волков⁈

Вступать в дискуссии и тратить силы на светские беседы я не стал. Сильнее крутанул его запястье. По-моему, что-то хрустнуло. Пророк забился подо мной, как крыса в капкане. Жилистый, сука, крепкий. Отчаяние придавало ему сил.

Свободной правой рукой ублюдок вцепился мне в горло. Большой палец вдавились в кадык. Кислород моментально перекрыло. Перед глазами заплясали черные точки.

И вот тут бахнули те самые «качели», про которые толковал военврач Тимошин.

Бешеный стресс и удушье швырнули в кровь нехилую дозу адреналина. Гормон ярости смешался с американским препаратом, выдав просто термоядерный эффект. Накрыло моментально. Мутная пелена перед глазами с треском лопнула. Туннельное зрение резко исчезло, картинка приобрела пугающую четкость. Каждая капля ливня, летящая в перекошенную рожу Воронова, виделась мне теперь предельно четко. Будто я долбаный супермен. Слух включился на максималку. Противный скрип мокрой кожи, хлюпанье жижи под нашими телами, сиплый свист из горла врага — я слышал вообще все.

Мышцы налились какой-то неестественной дурью. В башке осталась только звенящая ледяная пустота. И одна задача. Кончить урода.

Жестко дернул подбородком вниз, прижимая его запястье к своей ключице, фиксируя руку. Свободной правой перехватил кисть шизика. Вывернул наружу, на излом. Сустав тошнотворно хрустнул. Крестовский зорал, выгибаясь дугой. Его пальцы разжались. Похоже, вторая рука тоже сломана. Хрена себе, я реально терминатор.

Не долго думая, навалился сверху, пережал горло шизика предплечьем. Давил прямо на кадык.

Пророк забился в истерике. Он сучил ногами, что-то пытался сделать руками. Но и правую, и левую я вывел из строя. Все его потуги не имели результата.

Физиономия Воронова стремительно наливалась синевой. Рот широко раскрылся, пытаясь вдохнуть хотя бы крохотную порцию воздуха. Глаза буквально вылезли из орбит, капилляры на белках полопались.

Шизик понял, игра окончена. Никаких переигровок не будет. Он реально испугался. Но сделать уже ничего не мог.

Тело Воронова мелко задрожало, вытянулось струной и резко обмякло. Руки безвольно упали в жижу. Взгляд остекленел. Последняя судорога прошла по ногам, и он затих.

Готов. Гениальный демиург из будущего бесславно откинулся.

Скатился в лужу рядом с дохлым Крестовским. И только после этого вдруг понял, что я идиот. У меня есть ТТ. На хрена я его убивал голыми руками? Можно было пустить пулю в башку да и все.

Видимо, меня так торкнуло с этих «качелей», что я действовал как первобытный, одичавший псих. Слава богу, хоть в глотку ему зубами не вцепился. Вполне мог.

Посмотрел на свои руки. Их мелко трясло от перенапряжения. Пальцы скрючились и не хотели разгибаться. Разум подстегнутый адреналином, начал диктовать четкий алгоритм. Нужен контрольный. Обязательно. Вдруг какая-нибудь клиническая смерть или очередной фокус-покус? Дырка между глаз закроет все вопросы раз и навсегда.

Потянулся к кобуре. Пальцы нащупали рукоять ТТ. Вытащил пистолет.

И тут маятник с размаху качнулся в обратную сторону.

Адреналин резко выгорел дотла. Ударил жесткий откат. Американский препарат, потеряв природный противовес, долбанул по нервной системе.

Мир дернулся. Пространство мгновенно свернулось в темную трубу. Земля поехала в сторону. Тошнота, до этого терпеливо выжидавшая своего часа, подкатила к горлу противным комком.

Пистолет выскользнул из онемевших пальцев, прямо в грязь. Я даже не смог удержать его. Тело окончательно отказалось работать. Левой половины туловища вообще не существовало, а правая превратилась в свинцовый монолит. Я понял, что заваливаюсь на бок, прямо на дохлого шизика.

Дышать стало тяжело, будто на грудь положили мешок с цементом. Дождь больше не бодрил — он прибивал к земле, каждая капля отдавалась в черепе глухим звоном.

Попытался приподняться на локте. Ни черта не вышло. Команды мозга просто не доходили до конечностей. Сознание стремительно затягивало в липкую трясину.

Сквозь монотонный шум ливня и нарастающий гул в ушах вдруг пробился треск веток и топот тяжелых сапог. Громкий. Спешный. Кто-то ломился напролом.

— … цепью! Карасев, парней с собой бери и шерстите кусты! Ищите следы! Живо!

Котов. Точно он.

— Товарищ капитан! Тута! — раздался рядом громкий крик. По-моему, кто-то из комендантских, — Нашел! Сюда!

Топот с противным хлюпаньем стремительно начал приближаться.

— Соколов!

Голос Андрея Петровича звучал будто сквозь толстый слой воды. Я уже не мог повернуть голову.

— Ты здесь какого черта⁈ Твою мать! Карасев! Карасев, в рот тебе дышло! Сюда, бегом!

Чьи-то крепкие руки грубо схватили меня за плечи, рывком перевернули на спину. В лицо ударил слепящий желтый луч фонаря, но зрачкам было уже глубоко плевать, они не сужались.

Последнее, что успел зафиксировать угасающий мозг перед полным отключением, — перемазанный грязью силуэт капитана Котова на фоне черного неба. А потом накатила абсолютная, непроглядная тьма.

Глава 17

Пробуждение было тяжелым. В башке стоял тихий, но очень бесячий гул, который периодически нарушали нервные подергивания сознания. И это реально были подергивания. Похоже на попытку моргнуть слипшимися веками. Так понимаю, мозг пытался запустить сам себя в работу, но его коротило и тут же вырубало обратно.

Потом, наконец, появился звук — громкое, еще более бесячье тиканье. Будто какой-то мудак сунул мне под ухо часы.

Тик-так…тик-так…тик-так…Сука!

Слух заработал, но не могу сказать, что меня это радует. В тишине беспамятства было гораздо спокойнее.

Следом вернулась чисто физическая чувствительность Я начал ощущать собственное тело. Если это можно, конечно, так назвать. Оно было чугунным и категорически не желало, чтобы его беспокоили. Каждую мышцу выкручивало, каждая кость ныла. Организм настойчиво намекал на отдых. Желательно долгий.

Горло пересохло настолько, что язык не чувствовался вообще. То ли он прилип к нёбу намертво, то ли я его откусил к хренам собачьим. Не удивлюсь и такому повороту. Во рту стоял стойкий привкус ржавого железа и почему-то жженой резины. Странно. Резина откуда?

С трудом открыл глаза. Сначала просто была мутная пелена. Потом проступил беленый потолок, грязный и потрескавшийся. Несколько секунд пялился на него, размышляя, может ли в аду быть подобный дизайн. Пришел к выводу, что вряд ли. Осторожно приподнял голову. Темно-зеленые стены, металлические прутья спинки кровати, закрашенное наполовину окно. Задница провисает куда-то вниз. Похоже, панцирная сетка. Нет, точно не ад. Слишком все по-советски.

Тихий скрип вынудил меня приподняться на локтях и развернуться к источнику звука. Это открылась дверь. А возле двери маячил военврач Тимошин.

Все. Понятно. Госпиталь в Свободе. Я жив.

— Очнулся, Соколов? Да ты ложись, ложись. Тебе сейчас лучше не перенапрягаться.

Голос хирурга звучал отвратительно бодро.

Чему он все время радуется, не пойму? Особенно, когда видит меня. Что я еще не сдох?

Тимошин прошел к кровати, замер в изголовье. Скрестил руки на груди и принялся рассматривать меня с откровенным научным любопытством. Как энтомолог, наткнувшийся на редкий вид насекомого.

— Воды…

Мой голос звучал так же погано, как я себя чувствовал. Хриплый, тихий, вымученный.

Тимошин неторопливо подошел к тумбочке, наполнил из графина алюминиевую кружку. Вернулся к кровати, приподнял мою голову повыше и дал сделать несколько глотков. Влага смочила губы и рот, прохладным комком скатилась по пищеводу, упала в желудок. Стало чуть легче.

Я отстранился, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. Комната была небольшая, даже, наверное, крохотная. Кровать, тумбочка, окно, табурет в углу и все. Но зато здесь имелась только одна кровать. Моя. И только один пациент. Я.

Хорошо. Любая компания мне сейчас будет в тягость.

А потом пришла другая мысль. Может, это просто арест? За убийство Воронова. Тогда становится понятно, почему меня определили в одиночную палату.

— Ну, рассказывай, лейтенант, — Тимошин вернул кружку на тумбочку, подтянул стул, уселся рядом, — Как заморская дрянь сработала? Сильно штормило? Слушай, когда капитан тебя притащил к нам…— Хирург покачал головой, будто сам не верил тому, что говорит, — Твои зрачки были меньше спичечной головки. Просто две точки. Угнетение дыхательного центра колоссальное — три вдоха в минуту. Пульс нитевидный, дикая брадикардия. Давление рухнуло так, что аппарате Рива-Роччи ртуть не шелохнулась. Жесточайшая гипоксия. По всем медицинским канонам остановка сердца была неминуема. Честно говоря, так и думал. Был уверен, что не выкарабкаешься.

Тимошин встал с табурета, подошел к окну, задумчиво уставился на улицу. При этом продолжал говорить со мной.

— А вообще, конечно товарищам спасибо скажи. Если бы не они, все могло бы закончится печально. Уж не знаю, как догадались, что нужно делать, но действовали грамотно. Американский препарат в такой дозе может отключить дыхательный центр. Мышцы расслабляются, язык перекрывает гортань. Так товарищ старший лейтенант всю дорогу тебе захлебнуться слюной и язык проглотить не давал, пальцами его держал. А потом додумался сунуть в рот оболочку от ИПП. Капитан грудину качал, чтобы легкие воздух втягивали. Да и шофер ваш молодец. Говорят, вы возле Понырей были. Он оттуда до Свободы за полчаса домчался. А это уж совсем из области невероятного.

Военврач снова обернулся ко мне, радостно улыбнулся, развел руками:

— И вот ты жив! Удивительно!

Я мрачно посмотрел на доктора. Слова в голову лезли исключительно матерные.

Есть ощущение, Тимошин был бы очень доволен, если бы у меня все-таки остановилось сердце. Сто процентов уже потрошил бы мою тушку на составные части, чтобы понять особенности влияния американского препарата на человеческий организм. Нет, врачи однозначно те еще психи.

Откинулся обратно на подушку, завозился, пытаясь устроится поудобнее. Доктор тут же подскочил ко мне, помог принять полулежачее положение, подтянул повыше.

— Долго… долго я валялся?

— Чуть больше суток, Сооклов, — невозмутимо констатировал хирург. — Спал как убитый, даже во время перевязки не дернулся. Плечо, кстати, на удивление неплохо себя чувствует. Швы на месте. Кровотечение было, но это, так понимаю, последствие очередного удара в рану. Хотя бы новых повреждений на получил и то хорошо. Чуть больше суток…

Я перевел взгляд на ходики, висевшие на стене. Это они так гадски тикали. Почти двенадцать дня. Значит, сейчас — девятнадцатое июня. А завтра — то самое двадцатое, обозначенное шизиком.

В памяти яркими вспышками начали всплывать фрагменты случившегося в лесу. Ливень, бьющий по лицу. Чавкающая грязь. Тяжелая туша Воронова подо мной. Его вытаращенные глаза с лопнувшими сосудами и выпавший из онемевших пальцев пистолет…

Стоп.

Пистолет. Контрольного выстрела не было. Откат вырубил меня раньше, чем палец успел нажать на спуск.

— Труп… — я посмотрел на Тимошина, — Котов… Он привез с собой труп? Вы не знаете, случайно?

По всем правилам капитан не мог оставить дохлого Пророка в лесу. Вообще никак. Он обязан притащить его сюда, в Свободу.

Хирург удивленно поднял брови. Он явно не понимал, о чем идет речь. Но уже в следующую секунду расплылся в довольной улыбке.

— А-а-а-а… Того диверсанта? Везунчик ты, Соколов. И диверсант твой тоже везунчик. Еле вытащили гада с того света.

Сначала мне показалось, что военврач шутит. Ну вот такое у него хреновое чувство юмора. Потом понял — ни черта подобного. Твою ж мать…

— Вы что, и его спасли?

Мой голос звучал ровно, спокойно. Хотя на самом деле хотелось вскочить на ноги, схватить хирурга за шиворот и долбануть счастливой физиономией о стену. Я понимаю, он не виноват. Ему притащили двух полудохлых товарищей, он сделал то, что должен. Вытащил с того света обоих. Но… Сука! Чертов шизик не дышал. Он был мертв. Вроде бы…Неужели не дожал? Неужели Крестовский просто отключился, а я принял его состояние за смерть.

— Естественно, спас, — невозмутимо ответил Тимошин, — Во-первых, ты, может, не в курсе, но врачи обязаны спасать людям жизнь. Во-вторых, твой Котов так меня тряс за грудки и орал, что если эта падла сдохнет тебя расстреляют, что мне пришлось сотворить буквально чудо.

— Чудо? — Очень старался говорить тихо, не сорваться на крик, — Какое, на хрен, чудо? Я ему кадык вмял. Он не дышал.

— Это, да, — кивнул Тимошин, — Жестко ты его уработал. Но смотри, какая штука… Вы с ним сцепились в рукопашной. Ты начал душить его предплечьем, — доктор осекся, посмотрел на меня вопросительно, — Предплечьем же? Верно? Я следов от пальцев не увидел.

— Верно, — мрачно ответил я.

— Ага, — кивнул он удовлетворенно, — Так вот… Твое предплечье всего лишь передавило ему синокаротидную зону. Если говорить точнее, блуждающий нерв и сонные артерии. Подобное состояние в медицине называется рефлекторный шок или вагусный обморок, если хочешь.

Тимошин снова замолчал, посмотрел на меня, будто ждал ответа на свое «если хочешь». А я как бы срать хотел на всякие вагусные обмороки. У меня было только одно желание — задушить шизика. Но оно, сука, не сработало! Потому что Котов решил вытащить меня не только с того света, но и из-под трибунала. Спаситель, чтоб его!

— Ну и что мы получили в итоге? — продолжил хирург, так и не дождавшись никакой реакции, — От резкого сдавливания пульс упал до минимума, дыхание стало настолько редким, что его практически невозможно было засечь. Ты не задушил врага, Соклов, ты просто… как бы это объяснить…

Тимошин посмотрел на меня с сомнением, будто я — идиот, не способный понять медицинские термины.

— Представь, что человеческое сердце — это мотор. Весьма, кстати, подходящее сравнение. Вот ты этот мотор не вырубил полностью, а заглушил до холостых оборотов. Пока диверсанта везли вместе с тобой, он просто был в коме. Котов смог понять, что это не смерть. К счастью, отек гортани тоже развивался постепенно. Когда гнида попал к нам, он уже начал синеть. Пришлось резать горло и вставлять трубку. Потом, конечно, вкатили ему лошадиную дозу камфоры, сделали непрямой массаж сердца. Мотор чихнул и завелся. Так что пациент жив, дышит через через трубочку, но говорить пока физически не способен. Только постоянно таращит глаза на дверь, будто ждет кого-то. Кстати, он же тут, рядышком. Лежит в соседней палате. Вы оба в изоляторе. Ну его под охраной держат, само собой, а тебя как героя определили в личные хоромы.

Тимошин замолчал. Его физиономия была максимально счастливой. Конечно, дело не в том, что военврач испытывает тайную любовь к диверсантам. Он радовался самому факту спасения человеческой жизни. Кем бы этот человек не был.

А вот у меня в башке творился полный алес. Крестовский жив. Тварь из будущего выжила. Чертова американская дрянь! Отключила меня в самый неподходящий момент. Успей я сделать контрольный выстрел, все бы закончилось.

Значит, он лежит в соседней комнате под охраной…Говорить не может, поэтому его пока не допрашивают.

— Доктор, а что у диверсанта с руками? — спросил я Тимошина.

— С руками? — Он пожал плечами, — Да относительно все нормально. Правое запястье — сложный перелом лучевой кости со смещением. Левая кисть тоже пострадала, суставная сумка порвана. Загипсовали обе. Но это все нестрашно. Месяц покоя и снова сможет работать обеими. Говорить — где-то так же. Ну, может, чуть раньше. К концу второй недели отек начнет спадать. Полноценно голос еще не вернется, будет шипеть, как гадюка. Но если заткнуть дырку и выдавать односложные фразы…Пожалуй что-то получится.

Я замолчал, обдумывая ситуацию. Значит, писать и говорить шизик не может. Это отлично. Иначе его бы уже заставили строчить признания. А в этих признаниях шизик мог бы очень много рассказать о лейтенанте Соколове. Чисто ради принципа, чтобы не тонуть одному. Ну и в отместку.

В коридоре послышались гулкие, торопливые шаги. Дверь палаты тихонечко приоткрылась. в щель просунулась довольная физиономия Карася.

— А я разве разрешил посещения? — строго поинтересовался Тимошин.

Старлей резко дернулся назад, н потом, видимо, решил, что негоже бравому контрразведчику прятаться от хирурга, толкнул дверь и решительно переступил порог. Следом за Карасем появился и Котов.

— Товарищи офицеры, — Тимошин поднялся с табурета, — Вы иногда ведете себя, как малые дети. Просил же, не беспокойте лейтенанта хотя бы пару дней. Ему нельзя сейчас переутомляться.

— Товарищ военврач, — Андрей Петрович обошел Карася, встал перед хирургом, — Мы ненадолго. Буквально десять минут. Нам парой слов перекинуться.

— Знаю я ваши «пару слов». — Недовольно буркнул Тимошин, — Ладно…Только смотрите мне!

Он потряс указательным пальцем перед лицом капитана.

— Никаких волнений! И не вздумайте выпускать Соколова из палаты. А то он снова побежит ловить врагов.

Хирург усмехнулся и вышел в коридор.

Мишка моментально оказался у койки. Сдвинул пилотку на затылок, уставился на меня сверху вниз с таким выражением лица, даже стало как-то неудобно. Карась явно считает лейтенанта Соколова героем. Что-то типа того.

— Очнулся! Живой, чертяка! — Старлей в избытке чувств ударил ладонью по металлической спинке кровати. — Ну ты и дал, конечно… Голыми руками! Без единого выстрела! Мы из кустов выскочили, а там… Мать честная…В грязи валяется Пророк. Морда синяя, дыхания почти нет. Рядом — ты. Ну как рядом. Почти на нем. Зверюга! Мы то уже думали — все. Ушел снова Воронов. В схроне пусто, дождь все следы смыл. Кинулись лес шерстить на удачу. И вдруг такой подарочек!

Я молча слушал Карасева. Никак его высказывания не комментировал. Решил, не рассказывать правду. Имею в виду, про «зверюгу».

Если бы не препарат Тимошина, хрен бы там что вышло. Да и Воронов мог никуда из схрона не уйти. Пришла бы группа, повязали бы гниду, как положено. И все. Тихо-мирно, без суеты. Так что мой героизм — хрень собачья. По сути я своими действиями Котову и Карасю только помешал. Да, из благих намерений, чтобы сохранить будущее, но, если мои товарищи узнают правду, думаю, Мишкин восторг сильно поубавится.

Про буржуйское лекарство им тоже лучше не знать. Так понимаю, Тимошин никому ничего не рассказал. Он же не дурак подставляться.

Котов подошел, оттеснил старлея. Сел на табурет. Взгляд у Андрея Петровича был тяжелый, непонятный. Вроде бы не злится, но и радости особой не демонстрирует, в отличие от Мишки.

— Живой… — Многозначительно произнес капитан. — А теперь давай, лейтенант, докладывай. Какого лешего ты бросил пост⁈ Зачем пошел в лес? Был четкий приказ: сидеть в доме Шаровых. Стеречь Петьку! — Капитан подался вперед, — Вместо этого находим тебя в чаще, в полумертвом состоянии, в обнимку с Пророком. Как ты там оказался?

Отвечать следовало уверенно. Любая заминка сейчас будет выглядеть подозрительно.

— Действовал по оперативной обстановке, Андрей Петрович, — ровным тоном произнес я, — Фальшивого дурачка связал намертво, Фадея предупредил, оставил стеречь внука. Просто… Вы только не смейтесь…Чуйка у меня сработала. В голове словно короткое замыкание произошло. Подумал, а что, если Петька все же соврал? Вдруг там, в схроне — засада. Устроился Воронов под кустом и ждет, пока группа появится, чтобы положить всех разом. Вы ведь сами знаете, Пророк хитрая тварь. Расспросил Шарова насчет короткой дороги. Думал, обойду со стороны да залягу рядышком. Только к схрону подошел, смотрю, Воронов на улицу выбрался, с автоматом. Полез в чашу. Ну я за ним. Мне повезло, что сволочь эта хромала и шла еле-еле. Минут пять-десять крался следом, пытался понять, что он задумал. А потом понял — гнида просто собрался сбежать. Видать, тоже что-то почуял. Ну тогда и кинулся на него. Выбора не было.

Капитан помолчал немного, переваривая мой рассказ.

— Чуйка, значит… — Андрей Петрович покачал головой. — Рисковый ты парень, Соколов. Отчаянный. Если бы мы с Карасем и комендантскими не подоспели, сдох бы на пару с Вороновым. Ладно, черт с ним. Победителей не судят. Благодаря тебе мы самого Пророка взяли. Докторам пришлось, конечно, попотеть. Думал, не довезем вас обоих.

— Как вы нас вообще вытащили? — спросил я товарищей.

Мишка глянул на капитана, молча спрашивая разрешения. Тот кивнул в ответ. Мол, давай, жги, Карась. Рассказывай.

— Это отдельная история, Соколов. — Старлей принялся вдохновенно посвящать меня в детали, — Представь, ты валяешься без признаков жизни. Тут же — Пророк. Синий, как самый настоящий жмурик. А до машины Сидорчука по грязи топать прилично. И с хутора необходимо Петьку забрать. Пришлось импровизировать. Наломали жердей, плащ-палатки натянули — соорудили волокуши. Комендантские тащили Воронова, а мы с командиром — тебя. Грязища по колено, скользко, мат стоит на весь лес. Добрались до хутора, Петьку прихватили и поперли к машине. Все это бегом. Капитан кричит. Комендантские сквозь лес ломятся. Петька-гнида воет. Ноги-то мы ему освободили. Еще его не хватало на себе нести. Конец веревки, которой руки спеленали, я к себе прицепил. В общем, Петька у нас, как блудливая корова, на привязи бежал. До Сидорчука добрались и рванули к Свободе. Ох, я тебе скажу, Ильич и гнал. Я думал, всякое уже видел в его исполнении. Ни черта подобного. Чуть не взлетели, такая скорость была. Напрямки, по бездорожью, по полям…

Карасев замолчал, переводя дыхание.

Я посмотрел на капитана, на Мишку. Очевидно, настал момент, когда мне по-любому что-то нужно сказать.

— Спасибо, — слова благодарности прозвучали абсолютно искренне. — Спасибо, что не бросили, что до последнего верили в мое спасение, не дали сдохнуть. И за то, что Пророка до военврачей довезли, тоже спасибо.

Последняя фраза была, конечно, насквозь фальшивой. За шизика я точно благодарности не испытывал. Внутри полыхала глухая злость на Тимошина и его реанимационные таланты, на Котова, который решил вытащить гниду, на всю ситуацию в целом.

— Если бы он там околел, нас бы всех… — ответил Карась.

— Не всех. Меня, — поправил я Мишку.

— Да с хрена ли? — раздраженно отозвался старлей. — Или ты думаешь, мы бы все на тебя свалили? Уж поверь, отвечать всегда будем вместе.

— Это точно, — хмыкнул Котов, — Ладно. Выкрутились и слава богу. Зато теперь все Управление на ушах стоит. Праздник. Оркестра только не хватает. Взять живьем резидента такого уровня — это фурор. Бомба! Комиссия наша столичная утерлась и притихла. Вчера, правда, Шульгин что-то пытался вякать про самоуправство. Мол, диверсанта покалечили. Но генерал Вадис его быстро заткнул. Поинтересовался, неужто товарищу старшему следователю милее диверсант без увечий?

Андрей Петрович наклонился ближе, подмигнул мне

— Товарищ Назаров от радости второй день по Управлению гоголем ходит. Мало того Воронова взяли, так еще привезли того, кто Курское подполье немцам сдал. Вадис лично звонил в Москву. Самому Абакумову отчитался. Так что, Алексей, твое прямое руководство уже в курсе. Оценили работу своего «агента», — капитан подчеркнул интонацией последние слова. Это был жирный намек на мою легенду, — В общем, Сергей Ильич уже готовит наградные листы.

Я посмотрел Котову прямо в глаза. Серьезно так посмотрел, со значением.

— Не хочется портить счастливый момент, товарищ капитан, но, думаю, радоваться рано. Завтра — двадцатое июня. Пророк лежит в госпитале, однако… Могу вам точно сказать, что в Управлении остался его человек. В этой кутерьме не успел вам доложить…Когда мы с Карасевым поехали искать следы на лесосеке, а попали на смолокуренный хутор, сначала заходил на перевязку к Тимошину и заглянул к Савельеву. Воронов был не один. Так что на медали надеется пока рано.

Глава 18

В комнате повисла тишина. Котов и старлей смотрели на меня с такими выражениями на лицах, будто я — тот самый мудак, который испортил детский праздник. Стало даже как-то некомфортно.

Мишка смачно выругался, в сердцах ударил ладонью по металлической спинке кровати. Капитан — наоборот, даже не шелохнулся. Только взгляд его потемнел и стал настороженным.

— Так и знал, что от тебя ничего хорошего не дождешься, — процедил Андрей Петрович, затем скомандовал, — Обоснуй. Сказал «А», давай теперь по всему алфавиту пройдемся.

Скрывать информацию дальше не имело смысла, поэтому я принялся докладывать капитану о той короткой беседе, которая состоялась между мной и майором Генштаба. Естественно, не вдаваясь в подробности, что ради пары фраз пришлось на этого майора немного надавить. Вполне очевидно, за подобную самодеятельность мне знатно прилетит по башке.

— Савельев ненадолго пришел в себя. Говорил он, конечно, еле-еле, но кое-что выяснить все-таки удалось. На лесопилке допрос вел лично Воронов. Выбивал коды подтверждения к таблицам тоже он. Но за спиной Пророка находился еще один человек. По словам Савельева, второй все время старался держаться в тени, молча. Поэтому майор не видел его лица и не слышал голоса. Однако Воронов точно был не один.

Котов нахмурился, чуть склонил голову набок, будто прислушивался к чему-то. Затем посмотрел на меня с сомнением.

— Лейтенант, ты ничего не путаешь? Савельев сейчас в госпитале, состояние еще паршивое. Но следователи к нему уже наведывались. Вытрясли все до последней детали. И в протоколах официального допроса никакой второй человек не фигурирует. Только один диверсант. Воронов. Майор рассказал что машину остановил сотрудник НКГБ в звании капитана, выдал версию о перекрытой дороге, приказал сворачивать к реке, в объезд. А в тупике, у самой воды, провернул свое поганое дело. Два идеальных удара стилетом под ребро — водитель и боец комендатуры отправились на тот свет, даже пикнуть не успели. Савельева оглушил, скрутил и уволок на лесосеку. Всё! Отработал в одиночку! Описание капитана полностью соответствует Воронову. Откуда второй?

— Отработал в одиночку, это да, — согласился я. — Но на лесопилке был еще человек, Андрей Петрович.

— Слушай, лейтенант — вмешался Мишка, — Так ты с ним разговаривал, суток не прошло. Может он просто бредил?

— Не похоже на то. Когда мозг человека в бреду придумывает истории, он не вырисовывает детали, а в рассказе Савельева они были.

— Так… Ладно. Допустим. — Котов по-прежнему сомневался, но однозначно отметать мою версию не стал, — Тогда другой вопрос. С какой стати офицер Генштаба утаивает столь важную деталь от следствия, а тебе вдруг взял и выложил?

— Думаю, он вообще о втором не планировал говорить. По какой причине — пока не знаю. Не понимаю. Просто я задавал вопросы в тот момент, когда майор еще был слишком слаб. Тут товарищ старший лейтенант прав. Савельев не контролировал сам себя, вот и все.

Котов потер подбородок, открыл рот, собираясь что-то сказать, но уже в следующую секунду резко закрыл обратно. Посмотрел на меня, нахмурился.

— Погоди-ка… — голос старшего оперуполномоченного изменился, в нем появились нотки пока еще далекой, но уже приближающейся грозы. — Ты допрашивал ключевого свидетеля один? В обход меня? Говоришь, когда вы с Карасевым отправились шерстить лесосеку? Это… — Андрей Петрович замолчал, прикидывая в голове, сколько прошло времени с обозначенного события, — Это было три дня назад! И молчал всё это время⁈ Ты охренел, лейтенант?

Карась тихо хмыкнул. Ему гнев Котова был вполне понятен. Мишка сам еще не до конца простил мое молчание насчет Понырей.

Капитан, услышав карасевский хмык, резко обернулся и полоснул по старлею таким взглядом, что тот благоразумно сделал небольшой шажочек в сторону. На всякий случай.

— Так точно. Молчал, — согласился я.

А что тут еще скажешь, если так и есть.

— Ты в своем уме, Соколов⁈ — рявкнул Андрей Петрович, окончательно теряя самообладание. — Знал про подельника Пророка и держал рот на замке! Ты в СМЕРШе служишь или в партизанском отряде⁈ А я кто, не пойму? Твой командир или насрано? Ты что, лейтенант, совсем страх потерял? Мне казалось, мы друг друга поняли.

Гнев Котова начал набирать обороты, а это хреново. Если Назаров просто проорется и почти сразу успокоится, то у капитана совсем другая история. Когда злится Андрей Петрович, всем чертям тошно. Надо срочно остановить этот процесс. Иначе он меня в госпитале под арест посадит, наплевав на все легенды о четвертом отделе. И я отсюда не выйду ближайшие две недели. Чисто в профилактических целях и в рамках воспитательного процесса.

— Товарищ капитан, поняли. Так и есть. Прекрасно помню, что вы сказали, — старался говорить спокойно, но твердо. Все-таки, по той версии, что знают мои товарищи, я вроде как не обычный лейтенант. А в выдуманном звании даже буду повыше обоих. — Вы конкретно пояснили, что здесь я ваш подчиненный, и плевать на любые особые миссии. В поле мы действительно работаем как единый механизм. Но меня тоже поймите, поставленная сверху задача никуда не исчезла.

Котов вскочил с табурета так резко, что несчастный стул отлетел в сторону. Принялся шагами мерять комнату. Учитывая ее небольшие размеры, по сути — просто метался от стены к стене.

— Оправдываешься, лейтенант? — он резко остановился, повернулся ко мне.

— Констатирую факты. Моя ситуация вам известна. Заметьте, это информация, которую вообще вслух говорить нельзя. Но я вам открылся. Только вы и старший лейтенант Карасев в курсе, зачем меня прислали из Москвы. Я должен найти всех предателей. Вычистить Управление контрразведки от гнили. Мельников и Воронов уже выведены из игры. Но теперь стало известно, что есть еще и третий. А теперь скажите честно, что бы вы сделали, доложи я вам о признаниях Савельева? Можете не отвечать. И так понятно. Сообщили бы Назарову. Потому как товарищ майор за очередное утаивание информации вам тоже, уж простите, шею намылит. Дальше — массовые проверки, шум на весь штаб. Третий подельник Воронова залег бы на дно. Да еще комиссия эта под ногами мешается. Литвин уехал, но Белов остался. И каким бы другом моему отцу он ни был, но служба есть служба.

Я замолчал, втянул воздух сквозь зубы, стараясь перевести дух. Пылкая речь отняла немало сил, которых и без того с гулькину пипиську. Главное, чтобы Котов сейчас успокоился, проникся моими доводами.

— А теперь это предатель, значит, сидит и ждет, пока ты его поймаешь с поличным? — с сарказмом процедил капитан.

— Теперь враг уверен, что остался незамеченным. Раз Савельев промолчал на официальном допросе, значит, предатель считает себя в безопасности. Он спокоен. И в любом случае может в Понырях довести до конца то, что они задумали с Пророком. Это — шанс взять на горячем.

Котов вытащил из кармана пачку папирос, покрутил ее в руках, но потом сообразил, что за перекуры в палате Тимошин его кончит, и спрятал обратно.

Андрей Петрович явно нервничал. Причина была в том, что он, по сути, оказался между молотом и наковальней. С одной стороны — четвертый отдел со своими игрищами, с другой — родное ведомство, у которого тоже имеются определенные цели. Куда не плюнь, везде боком выйдет. Капитан ведь не знает, что история про специальное задание придумана мной чуть ли не на ходу.

Котов подошел к табурету, поднял его и снова сел. Судя по напряженному выражению лица, он всеми силами пытался взять себя в руки и не прибить без пяти минут героя. То есть меня.

— Держался в тени… — произнес Андрей Петрович медленно. Я сначала даже не понял, что разговор резко вернулся к предыдущей теме. — Выходит, опасался. Понимал — Савельев его узнает. — Котов удрученно покачал головой, — Опять кто-то свой. Точно из штабных. И не обычный рядовой. Даже не младший офицер. Скорее всего из руководящего звена. Потому как майор Генштаба всех подряд знать не может, только тех, с кем пересекался по службе. Да твою ж мать! Откуда их столько набралось, предателей? Устроили сходку в Свободе, суки.

Мы с Мишкой переглянулись. Карась еле заметно кивнул. Мол, все, можно немного расслабиться. Гроза миновала.

— Что вы тут в «гляделки» играете? — Капитан заметил нашу реакцию. — Думаете, я не вижу? Все, разбор полетов окончен. Не до этого сейчас, — Он посмотрел на меня, покачал головой, — Ты, Соколов, конечно, рисковый парень. Ходишь по краю. Тебе это когда-нибудь выйдет боком. К разговору о субординации и нарушении Устава мы с тобой еще вернемся. Чуть позже. Повторюсь, но здесь, в Управлении, ты — мой опер. В данный момент — важно разобраться с предателем. Ну? Что еще рассказал Савельев?

— Имеется пара зацепок, товарищ капитан, — с облегчением продолжил я свой рассказ. Пронесло, кажется. Пока что, — Савельев запомнил две детали. Наблюдатель постоянно щелкал зажигалкой. Ритмично. Судя по звуку, не самодельная, а трофейная, немецкая. И еще был момент… на запястье его руки Савельев разглядел браслет.

— Часы? — нахмурился Карась.

— Нет. Просто кожаный ремешок.

— То есть, по сути, ничего не рассказал, — констатировал Котов.

Он уставился в одну точку на стене, напряженно переваривая мои слова. Старлей и я тоже молчали. Мишка вытащил свою обожаемую монету и принялся гонять ее между пальцами.

Не знаю, о чем думал Карасев, а мне вдруг снова вспомнилась одна несостыковка. На кой черт шизику были нужны коды и шифры, если через час после пропажи Савельева, они утратили свою актуальность? Дурацкая суета ради нулевого выхлопа.

Крестовский не стал бы напрягаться просто так. Значит во всем этом по-любому был толк. Но какой?

Внезапно, в голове начала формироваться достаточно странная на первый взгляд мысль.

— Погодите-ка, Андрей Петрович, — нарушил я тишину, — А чего мы так зациклились на этих шифрах?

Котов перестал гипнотизировать стену, вопросительно посмотрел на меня

— Шифры? Поясни, — коротко велел он.

Карась тоже завис, ожидая моего ответа.

— Смотрите… Коды аннулировали почти сразу, как только стало известно об исчезновении майора Генштаба, — начал я медленно, попутно пытаясь выстроить свои догадки в нормальную версию. — Командование сработало оперативно, все как положено. То есть захваченные таблицы мгновенно превратились в бесполезную макулатуру. Какой от них толк Воронову? Он же не идиот. Наоборот, расчетливый и прагматичный ублюдок. Прекрасно понимал, кража такого уровня вызовет немедленную смену кодов по всему фронту. Рисковать головой, подставлять всю свою с трудом выстроенную и почти рухнувшую сеть ради бесполезной информации? Бред полный.

Я завозился на кровати, пытаясь сесть поудобнее. Шея затекла так, что начало постукивать молоточками в затылке. Мишка тут же метнулся ко мне, помог подтянуться повыше, поправил подушку.

— Возможно, мы просто чего-то не видим, — продолжил я выстраивать версию, — Что, если шифры вообще не являлись главной целью? Что, если у Савельева имелось при себе нечто более важное?

Я произнес это вслух и чуть не подпрыгнул на месте от логичности своего же предположения. Ведь реально сходится! Весь штаб, как угорелый носился с пропавшими кодами. Всех волновало только это. Но у Крестовского основная стратегия — напустить дыму в глаза, навести суеты, чтобы начался хаос, а потом под шумок сделать то, о чем никто не догадывается.

— Погоди-ка… — Котов посмотрел на меня, его лицо посветлело и оживилось, — Ты имеешь в виду, что Савельев стал чем-то вроде отвлекающего маневра. Как в ситуации с командующим артиллерией?

— Почти. Сам майор Генштаба Пророку был нужен, но совсем по другой причине. И нам надо эту причину узнать, прямо сейчас, — Я с трудом подтянулся, принял сидячее положение, попытался скинуть одеяло, — Товарищ капитан, нужно идти к Савельеву! Нужно тряхнуть его хорошенько…

Договорить не успел. Широкая ладонь Котова легла на мою грудь, с силой надавила, укладывая обратно.

— Лежать! — рявкнул Андрей Петрович. — Лежать и не дергаться, лейтенант. Забыл, как чуть на тот свет не отправился? Еле вытащили, а ты собрался снова куда-то бежать? Отставить! Это приказ. Тебе пока рекомендован покой. Вот и успокойся. Мы что, без тебя не допросим? Тем более, к Савельеву сейчас на кривой козе не подъедешь. Его забрал следственный отдел. Мысль твоя верная, есть в ней здравое зерно… — Котов задумчиво почесал правую бровь. — Так…придется идти к Назарову. Пусть через генерала Белова давит на Шульгина…

Капитан рассуждал здраво. В структуре СМЕРШ существует жесткое разделение обязанностей. Оперативники ищут и задерживают. Самая грязная, опасная работа. Но стоит передать фигуранта следователям — для оперов доступ закрыт.

Вот так запросто поговорить с майором Генштаба хрен получится. Тем более, Савельев без пяти минут виновный. Сейчас он числится за вотчиной Шульгина. А эта очкастая гнида спит и видит, как подвести нашу группу под трибунал.

Если Котов вломится без соответствующего разрешения к офицеру Восьмого управления, который, к тому же, на данном этапе рассматривается как возможный предатель, сразу полетит донос в Москву. Да и не пустит капитана караульный. У него однозначно имеется строгий приказ и список тех, кто может посещать подозреваемого.

Мишка резко подкинул монету вверх, поймал ее на лету в ладонь, шлепнул на вторую руку.

— Решка, товарищ капитан, — радостно сообщил Карась, — Я тут загадал кое-что… И выпала решка. Надо действовать. Смотрите, пока Назаров товарища Белова найдет, пока они Шульгина раскачают — день закончится. А у нас времени совсем нет. Предатель все еще в штабе. Завтра в Понырях может рвануть так, что кровавыми слезами умоемся. Надо брать быка за рога.

Котов скептически оглядел Карасева с головы до ног.

— Издеваешься? — спросил Андрей Петрович таким тоном, что сразу стало понятно, вопрос не риторический, — Мы теперь будем на удачу полагаться? Если решка — кладем хрен на приказы и правила. Если орел — сидим тише воды ниже травы. Так?

— Товарищ капитан, — вмешался я, — Разрешите сказать? Насчет монеты Карасев, конечно, загнул. А в остальном — прав. Времени нет совсем.

Андрей Петрович снова зыркнул на старлея, потом мрачно глянул на меня. Думал он недолго. Всего минуту.

— А х ты ж…Черт с ним! — Котов вскочил на ноги, махнул рукой. — Двум смертям не бывать, третьей не миновать! Идем к Савельеву прямо сейчас. Но… — Он многозначительно покосился на Мишку, поиграл бровями. — Караульный у палаты…

— С этим я разберусь, — осклабился Карась. — Сделаю все чисто, без скандала. Отвлеку. Кинусь на бойца, как на родного брата. Мол, узнал в нем товарища, которого считал погибшим. Обниму, закружу, заболтаю. Вы же в курсе, у меня шикарно получается вся эта суета. А вы под шумок просочитесь внутрь. Десяти минут хватит?

Капитан усмехнулся, прищурившись. Решительно поправил фуражку.

— Хватит. Идем, товарищ старший лейтенант.

Котов с Карасевым выскользнули из комнаты. Я остался один.

Тут же навалилась усталость. Будто только что поле пропахал. Видимо, организм и правда еще не готов к резким движениям.

В коридоре послышался шум, возня, а потом радостный голос Карася. Мишка восторженно выкрикивал что-то про чудесное спасение Ивана. В ответ, второй участник этого спектакля, упорно твердил, что он вовсе не Иван и вообще не надо его трогать. Звучали фразы «сейчас стрелять буду», «товарищ старший лейтенант, не вводите в грех», «да что ты будешь делать! отдайте оружие, оно казенное!»

Похоже, моя палата находится недалеко от палаты Савельева.

Я усмехнулся себе по нос. Зашибись у нас компания в изоляторе собралась. Майор Генштаба, который что-то скрывает, капитан НКГБ, в котором сидит психованный ученый из будущего, и фальшивы лейтенант-шифровальщик.

Ровно через десять минут, после не менее громких извинений Карасева:" Прости, братишка, обознался! Вылитый Иван! Одно лицо!", в комнату сначала стремительно вошел Котов. За ним появился старлей со счастливой физиономией.

— Ты был прав, Соколов, — с порога рубанул капитан. — Во всем прав. И второй человек имелся, и причина интереса Воронова может быть совсем другой.

Андрей Петрович подошел к кровати. Садиться не стал, замер возле грядушки, облокотившись о нее рукой.

— У Савельева с собой было письмо. Секретный пакет, предназначенный лично генералу Вадису.

— Вадису? — переспросил я, пытаясь осмыслить услышанное. — Но…от кого? Почему через связиста передали?

Сказать честно, на такой поворот не рассчитывал и точно его не ожидал.

— Не поверишь, — Котов развел руками, — Савельев уверяет, что отправителя не знает. Ему пакет вручили в Генштабе, вместе с кодами и шифрами. Велели передать лично в руки генерал-майору. Но в официальных протоколах допроса об ни слова. Савельев сознательно утаил данный факт. Как и наличие еще одного вражины на лесосеке.

— Почему? — я попытался снова принять сидячее положение. Или хотя бы полулежачее. Собственное убогое состояние бесило неимоверно, — Он сказал? Объяснил?

— Объяснил? — Котов усмехнулся, — Черта-с два! Наш бравый майор напуган до смерти. Трясется при каждом шорохе. Кто-то успел с ним побеседовать и очень доходчиво объяснить, что про пакет лучше забыть. Как и про подельника Воронова. Савельеву до усрачки страшно. Но при этом, ему очевидно пообещали помощь, если не ляпнет лишнего. Естественно, все это — мои выводы. Из засранца удалось выбить только некоторые факты. В частности — информацию о пакете.

— Любопытно… Кто его допрашивал? — спросил я Андрея Петровича, — Посторонние в палату прийти не могли. Сам он не выходит никуда. Контакт был только с людьми из контрразведки.

— То-то и оно, Соколов, — кивнул капитан, — То-то и оно… Наши предположения полностью подтвердились. Гнида окапалась где-то рядом. А допрашивали…— Котов выдержал паузу, затем на одном выдохе ответил, — Старший следователь Шульгин лично допрашивал. Без свидетелей. Была еще комиссия из Москвы во главе с Беловым. Их сопровождали Назаров и Борисов. То есть они вошли в палату толпой и вышли так же. Выводы делать рано, но…

Андрей Петрович покачал головой, а потом произнес вслух то, о чем мы с Карасевым тоже подумали:

— Пока все указывает на Шульгина. Только он провел с Савельевым наедине почти час.

— А вы-то как от майора правды добились? Про пакет? — спросил я командира.

Котов нахмурился. Говорить ему об этом явно не хотелось, но он все же ответил:

— Так не лыком шиты, Соколов. Чай — контрразведка, а не детский сад. Умеем задавать правильные вопросы в правильном тоне.

Левая рука Андрея Петровича машинально потянулась к правому манжету. Одернула его. Я заметил темное пятно на ткани. Кровь. Но при этом костяшки — чистые. Не бил. Скорее — нажал на пару болевых точек. Буквально.

— Теперь можно и к товарищу Назарову, — Капитан резко перевел тему разговора, — Прямо сейчас надо проанализировать ситуацию с Понырями и… Что ты там говорил, лейтенант? Щелкает зажигалкой, носит браслет? Навскидку, конечно, никого с подобными привычками припомнить не могу. Да и по штабу вот так запросто бегать, хватать людей за руки — тоже идея бестолковая. Но у нас есть хоть что-то. С этим и будем работать. Все-таки кожаный браслет — деталь для армейской среды нетипичная. Офицеры носят часы, у рядовых запястья пустые. Впрочем… Рядовых мы и не рассматриваем. А товарища Шульгина проверим в первую очередь.

Глава 19

Котов и Карасев ушли решать важные оперативные вопросы, а я, как дурак, остался валяться в тесной палате. С гораздо большим удовольствием присоединился бы к товарищам, но Андрей Петрович пообещал связать меня и намертво примотать к кровати, если попробую свалить из госпиталя. Есть ощущение, это была не пустая угроза.

Как только их шаги затихли в коридоре и наступила тишина, измотанный организм моментально предъявил счет за все авантюры предыдущих дней. Навалилась такая невыносимая усталость, что даже пошевелить пальцами казалось непосильной задачей. Вернулась глухая пульсация в затылке, плечо снова разнылось. Зато мое самоедство по поводу вынужденного бездействия закончилось. Стало немного не до этого.

Ненавижу чувствовать себя беспомощным, но еще больше ненавижу изнуряющую боль. Она меня задолбала, если честно. Бесит!

Только собрался задремать, скрипнули петли, на пороге возникла пожилая санитарка. В руках она держала два эмалированных лотка. В одном лежали вата и бинты, в другом — шприцы. Следом за ней в палату просочился хмурый военврач. Не Тимошин — другой, мне не знакомый.

— Давай, герой, скидывай рубаху, — скомандовал эскулап, приблизившись к койке. — У нас перевязка.

Спорить не стал. Послушно, сквозь стиснутые зубы стянул через голову казенное белье.

Врач действовал быстро, без сантиментов. Ножницами с тупыми концами разрезал пропитанные кровью бинты, подцепил их пинцетом и бросил в таз, который стоял тут же, возле кровати. Внимательно осмотрел торчащий из раны резиновый дренаж.

— Терпи, — сухо велел он, затем щедро обработал края раны чем-то ледяным и нестерпимо жгучим. Запахло спиртом и йодом. Наложил поверх раны свежие марлевые подушечки, туго перебинтовал плечо.

Санитарка тем временем выудила из лотка два шприца. В одном была какая-то маслянистая жидкость, в другом — обычный раствор.

— Сейчас уколем камфору для поддержки сердца, и пантопон, чтобы поспал нормально, — пробормотал доктор, — Отключишься быстро. Сопротивляться препарату не советую. Сон для тебя при таком состоянии — главное лекарство.

Военврач сделал укол, санитарка забрала лотки и они оба вышли из палаты. Ни «здравствуйте» тебе, ни «до свидания».

Я поудобнее улегся на подушку, закрыл глаза. По венам почти сразу побежала тяжелая, убаюкивающая волна. Очертания беленого потолка смазались. Сознание провалилось в густой, темный омут без сновидений.

Пробуждение вышло резким. Словно кто-то невидимый отвесил мне конкретного пинка.

Открыл веки, уставился в пустоту. Дыхание перехватило от странного, необъяснимого чувства тревоги, колючим холодком прокатившегося вдоль позвоночника. Не могу объяснить причину такого состояния, но чуйка почему-то буквально билась в истерике. Вопила на все голоса.

Полежал минут пять, прислушиваясь к звукам и пытаясь понять, какого черта происходит. Лучше не стало. Хотя за дверью, в коридоре стояла абсолютная тишина, а в палате я был один. То есть очевидной причины для тревоги не имеется.

На улице уже стемнело, настенные часы показывали начало первого ночи.

— Что за хрень…— пробормотал себе под нос.

Затем принял сидячее положение и спустил босые ноги на прохладные доски пола. Голова слегка кружилась, однако боль в плече притупилась и общее состояние казалось на удивление неплохим. Если не считать этой внутренней панической истерики, все остальное — можно сказать, в норме.

Сполз с кровати, подошел к окну, отодвинул край старого суконного одеяла, выполняющего роль светомаскировочной шторы.

На горизонте, там, где угадывалась линия передовой, небо периодически вспыхивало бледными зарницами. Низкие, тяжелые тучи клубились над Свободой, собираясь в сплошной грозовой фронт. Вдалеке глухо, раскатисто ворчал гром, сливаясь с артиллерийской канонадой. Дождь еще не начался, но чувствовалось, что вот-вот снова вольет.

В окно мне было видно внутренний двор. Там царила суета. Во тьме едва угадывались силуэты «полуторок» — узкие щели светомаскировочных насадок бросали на асфальт тусклые желтые полосы. Санитары сгружали носилки. Привезли новую партию тяжелых.

Остро захотелось курить.

Настоящий Соколов подобных привычек не имел, а вот майор Волков в прошлой жизни дымил как паровоз, особенно в моменты крайнего напряжения. Сейчас, видимо, все нервяки, что копились с первого дня пребывания в 1943 году, прорвали плотину. Организм требовал удовлетворения старых потребностей.

Обернулся, внимательно осмотрел комнату.

На маленькой, скромной тумбочке, притулившейся в углу, стояла кружка с остывшим чаем и миска, в которой виднелась какая-то каша. Судя по всему, приготовленная на воде. Все. Больше ничего. Гимнастерка и галифе ожидаемо отсутствовали. Их отправили в прачечную на прожарку. Зато рядом рядом с койкой обнаружились стоптанные суконные тапочки. Уже неплохо.

Придется щеголять по коридорам в одном исподнем. Халата не выдали, но казенная бязь нательной рубахи и кальсон выглядит вполне пристойно. Да и вряд ли кто-то будет заглядываться на меня в госпитале. Женская часть персонала столько дерьма тут видит, иногда в буквальном смысле, что разгуливающие в нательном белье лейтенанты эротических фантазий не вызовут. А курить хочется так, что уши пухнут.

Прошлепал босыми ногами к кровати, натянул тапочки и вышел в коридор. Двигался осторожно, без суеты. Да, мне однозначно стало лучше, но с резкими движениями лучше повременить.

В коридоре царил полумрак. Дежурное освещение присутствовало, только пользы от него было не особо много.

Остановился, посмотрел по сторонам, изучая обстановку.

Насчитал в изоляторе пять палат. Три из них сейчас заняты не по назначению. В первой лежу я. Меня почему-то решили поселить отдельно от остальных пациентов. Вторая пустует. Третью занял Савельев. У его двери, сидя на стуле, клевал носом одинокий боец с ППШ на коленях. Тот самый бедолага, которому Котов сегодня устроил спектакль.

Четвертая палата тоже свободна. А вот пятая, которая находится чуть в стороне, в небольшом аппендиксе, на данный момент — самое важное во всей Свободе место. По крайней мере для меня. Там лежит Крестовский.

Как я это понял? Да потому что возле комнаты дежурили сразу два конвойных. Не сидели на стульчике, как тот, что охраняет Савельева, а замерли по стойке «смирно», с автоматами наперевес.

— Вот сука, — тихо хмыкнул я вслух, — Даже в полудохлом состоянии эта тварь ухитряется быть на особом положении.

Пара бойцов на одного Воронова. Да уж. Видимо, Назаров решил не рисковать. Слишком опасен Пророк.

Я прошел к выходу из изолятора. Никто из красноармейцев на меня не отреагировал. Лейтенант Соколов не входит в их зону ответственности. Миновал пустующий пост дежурной медсестры, вышел на улицу.

Ночной воздух был влажным и душным. Гроза надвигалась стремительно. Раскаты грома становились все громче.

Спустился по ступеням, подошел к раскидистой липе.

Мимо, как по заказу, пробегал уставший водила.

— Браток, угости табачком, — окликнул парня.

Тот молча сунул мне в руку измятую папиросу, чиркнул спичкой, а затем снова рванул по своим делам.

Я глубоко затянулся, тут же почувствовал, как неприученные к табаку легкие лейтенанта сжались от спазма. Закашлялся, выдыхая дым. Зато на душе стало хорошо.

Нет, все эти пагубные привычки — исключительно «хотелки» мозга. Он просто ищет, чем заткнуть сосущую дыру внутри, когда случается нервяк. Вот и все. Осталось только понять, что конкретно сейчас так беспокоит мое подсознание.

Предчувствие? Бред какой-то… Все же хорошо. Котов решает с Понырями и Савельевым. Ищет предателя в штабе. Я — вполне себе жив и почти здоров. Шизик… Ну этот один черт сдохнет. Придется ему помочь. Снова. Пока не знаю как, но есть время придумать способ.

Привалился здоровым плечом к шершавому стволу и принялся наблюдать за разгрузкой.

Санитары работали споро. С кузова очередной машины бережно сняли носилки с бойцом. Его голова была замотана окровавленными бинтами так, что торчал только нос.

Внезапно на крыльце госпиталя появилась знакомая фигура. Гимнастерка, затянутая под портупею, юбка чуть ниже колена, темная прядь, выбившаяся из-под берета. Скворцова.

Это было так неожиданно, что я снова подавился дымом. Закашлялся, как малолетка, впервые решивший попробовать папироску.

— Несите сюда, — велела Елена Сергеевна санитарам, — Первая операционная, Тимошин уже ждет. Быстрее давайте.

Сначала испытал чувство сильного удивления. Зачем Скворцова притащила раненого в Свободу, если сама служит в Золотухино?

Но потом, когда она назвала фамилию хирурга, понял. Скорее всего, дело в парне с замотанной головой. Тимошин отличный врач, это факт. Думаю, Елене Сергеевне понадобилась его помощь. Случай, наверное сложный. Или возможностей ПЭП не достаточно конкретно для этого раненого.

Синеглазка проводила санитаров внутрь, затем снова вышла на крыльцо. Устало потерла виски и двинулась к машине. Так уж вышло, что путь был только один — мимо старой липы.

Естественно, Скворцова чисто физически не могла меня не заметить. Она споткнулась на ходу, сделала еще один шаг, а потом остановилась. В неверном свете луны ее синие глаза казались почти черными.

— Лейтенант Соколов, — голос Елены Сергеевны дрогнул. — Неужели вы все-таки в госпитале? Это чудо какое-то. Вас уговорили подлечиться?

— Да что вы! Ни в коем случае. Просто дышу воздухом, — спокойно ответил я, делая очередную затяжку. — А вы, гляжу, привезли сложного пациента? Сами не справляетесь?

Черт его знает, почему, но стоит нам оказаться рядом, начинаю вести себя как настоящий придурок. Ведь совсем другое хотел сказать. Например, что ужасно рад ее видеть.

— Конкретно в данном случае — не справляюсь. Вы правы. Потребовалась помощь более квалифицированных врачей, — спокойно ответила Скворцова.

Мы замолчали. Оба. Между нами отчетливо ощущалось напряжение. То самое, оставшееся неразрешенным после поцелуя в Золотухино.

Синеглазка будто чего-то ждала. Может, продолжения. А может, объяснений или хотя бы намека, что моя резкая холодность — это ошибка.

Внутри глухо заворочалось предательское желание шагнуть навстречу, прижать эту невероятную женщину к себе. И пошло все к черту. Но холодный рассудок жестко пресек дурацкий порыв.

Нельзя. Рядом со мной — зона риска. В большинстве случаев — смертельного риска. Чем дальше Скворцова от лейтенанта Соколова, тем лучше для нее.

— Так вы повышайте свою квалификацию, чтобы не полагаться на других, — произнес я ровным, отстраненным тоном. — Рад видеть вас в добром здравии, товарищ военврач. Удачной обратной дороги.

Скворцова едва заметно вздрогнула. В ее глазах мелькнула острая, неподдельная обида. Елена Сергеевна кивнула, круто развернулась и пошла к машине. Ни слова на прощание не сказала.

Хлопнула дверца. Двигатель фыркнул, автомобиль тронулся вперед и через пару минут растворился в ночной темноте.

Я стоял у этой чертовой липы, смотрел вслед. В голове крутилась только одна мысль:" Господи, ну что же я такой мудак?"

Очередной раскат грома разорвал тишину, прокатился прямо над крышей госпиталя. Пора было возвращаться в палату.

Только сделал пару шагов к зданию больнички, как входная дверь распахнулась. На крыльцо вышел человек. И снова он мне был знаком. Прямо не госпиталь, а передача «Ищу тебя». На ступенях замер подполковник Борисов. Заместитель начальника контрразведки фронта собственной персоной.

Появление руководства такого уровня, да еще посреди ночи, выглядело, мягко говоря, странно.

Петр Сергеевич спустился по порожкам, остановился. Вытащил из кармана портсигар, но тут же спрятал его обратно. Он явно о чем-то думал. Причем думал очень напряженно. Его действия были машинальными, механическими.

— Товарищ подполковник, — я направился к Борисову, — Разрешите обратиться?

Заметив меня, замначальника контрразведки фронта вздрогнул, как-то нервно оглянулся. Я бы сказал, что он испугался. Сказал бы… Если бы это не звучало как бред. С хрена ли подполковнику бояться какого-то лейтенанта?

Борисов взял себя в руки, сделал шаг навстречу.

— Соколов? Ты же должен лежать в постели, а шляешься по улице, — его голос звучал хрипловато.

— Духота в палате, товарищ подполковник. Вышел проветриться, — отчитался я.

— Понимаю, — Петр Сергеевич кивнул и снова полез в карман. Что за хрень? Он реально взволнован. — Наслышан о твоих подвигах. Назаров все уши прожужжал. Грамотно сработали с группой. Взять Пророка живым — это дорогого стоит.

Борисов говорил правильные вещи, но мне, хоть убейся, в каждой фразе слышалась фальшь. И поведение… Оно было ну очень странным. Подполковник переминался с ноги на ногу, его взгляд постоянно ускользал куда-то в сторону. И еще — он будто торопился быстрее от меня избавиться, закончить беседу.

— Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

— Валяй, лейтенант. Только коротко.

— Что с Понырями? Разобрались?

Борисов небрежно повел плечом, рука, которую сунул в карман, вынырнула обратно. Пальцы сжимали что-то блестящее. По-моему, зажигалку.

— Все нормально. Ситуация под полным контролем. Группы работают, оцепление усилено. Иди спать, Соколов.

Большой палец Борисова привычным движением откинул крышку и тут же закрыл ее обратно.

Щелк. Клац.

Потом еще раз.

Щелк. Клац.

Ритмичный, звонкий металлический лязг немецкой зажигалки. Очень похоже на…

Меня с головы до ног окатило ледяной волной. Мир вокруг словно замер. Грохот артиллерии и раскаты грома превратились в глухой ватный фон. Мозг с бешенной скоростью принялся выдавать факты, на которые я прежде упорно не обращал внимания.

Кто имел беспрепятственный доступ к расписанию передвижения штабных машин?

Кто мог без лишней суеты достать несколько комплектов формы?

Кто способен без помех проникнуть в палату к Савельеву и припугнуть его так, что майор Генштаба готов утаивать данные?

Кто убеждал Назарова, что лейтенант Соколов — мутный тип, которого необходимо проверить?

Кто получал полные отчеты от Сергея Ильича о каждом действии группы?

Сука! Ответ один. Заместитель начальника контрразведки фронта.

Подполковник Борисов — предатель. Напарник Воронова. Человек шизика в самом высшем эшелоне руководства.

Инстинкты сработали быстрее, чем я осознал суть своих действий. Нарушая все правила, Устав и субординацию, резко шагнул вперед, перехватил левое запястье Борисова, дернул его вверх. Край рукава задрался.

Пусто. Браслета нет. Но на коже — светлая, незагорелая полоска. Его сняли совсем недавно.

Наши взгляды встретились. Буквально секунда, и Борисов все осознал. Понял, что не просто так лейтенант хватает его за руки.

Тут же время и события ускорились. Подполковник правой рукой ударил меня под дых, в район солнечного сплетения. Резко, неожиданно и, чего уж скрывать, подло.

Воздух со свистом вылетел из легких. Диафрагму парализовало спазмом. Пальцы, крепко державшие запястье предателя, разжались сами собой. Я согнулся пополам, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Каким чудом не завалился на бок, не знаю.

Сквозь пелену боли уловил движение. Рука подполковника скользнула в карман галифе, не к кобуре, где у него табельное. Похоже, еще один ствол. Так сказать, незарегистрированный. Тут же послышался щелчок.

Единственное, о чем успел подумать — это конец. Предатель собирается убить меня, а я — в одних портках. Ну что за твою мать⁈

И в этот самый миг со стороны въезда во двор раздался рев мотора. В открытые ворота влетела санитарная полуторка. Тормоза отчаянно взвизгнули. Узкие лучи фар, прикрытые светомаскировочными щитками, мазнули по стволам деревьев, выхватывая наши силуэты. На крыльцо выскочили санитары.

— Еще привезли! Носилки давай! — рявкнул кто-то хриплым басом.

Эта суматоха спасла мне жизнь. Борисов понял, даже если успеет выстрелить, тут же набегут люди. Пока разберутся что к чему, не факт, что он сможет уйти. А ему сейчас свалить подальше от госпиталя хотелось сильнее, чем грохнуть меня.

Подполковник глухо выругался, сунул оружие обратно, сорвался с места и побежал к дальнему ограждению.

Мне, наверное, стоило поднять шум, кричать:" Держи гниду!", но я банально не мог этого сделать. Чисто физически.

Медленно, матерясь сквозь зубы, разогнулся. В глазах плясали темные круги, в башке стоял гул. Мысли метались, как взбесившиеся блохи.

Зачем Борисов приперся сюда среди ночи? Почему выдал себя? У него долгое время получалось водить за нос всех. В том числе и меня. Я ведь изучал паттерны его поведения. Подполковник показался мне чистым.

А сейчас вдруг он так бездарно спалился. Даже не браслетом и зажигалкой — дальнейшей реакцией. Попыткой выстрелить, побегом.

Вот это реально залет. Мало ли, что я там увидел? Слова лейтенанта против слов подполковника — хрень полная. Тем более, если Савельев один черт будет отрицать наличие второго человека.

И тут же пришло понимание.

Воронов! Как только он заговорит, подполковнику — трындец. Не важно, когда это случится. Через две недели, через месяц. Все равно итог один.

И Савельев. Да, он напуган, но сегодня Котов уже смог его тряхнуть и выбить часть правды.

Андрей Петрович отчитался Назарову, тот, естественно Борисову. Подполковник понял, что сам себя загнал в ловушку. Он явился в госпиталь, дабы подчистить хвосты. Однако его план пошел по одному месту.

Превозмогая боль от удара и пульсацию в плече, спотыкаясь на ходу, я двинулся ко входу в госпиталь. Хотел бы сказать — побежал, но нет. Плелся, как подыхающая черепаха.

В изоляторе было тихо. Слишком тихо. У палаты Савельева лежал красноармеец.

Подошел вплотную, присел рядом. Лицо парня потемнело, на шее четко виднелась багровая, вдавленная в кожу борозда. Задушен. Профессионально, со спины. Перекрыли сонную артерию тонкой удавкой — тихо и наверняка.

Поднял голову, посмотрел в сторону закутка, где находится палата Воронова. Никого. Оба бойца испарились.

Так понимаю, Борисов либо отправил их восвояси, что вряд ли, — они ведь потом доложат, от кого получили приказ бросить пост. Либо… И это более вероятно… Подполковник их тоже убил, но не здесь. Велел пойти с ним, увел к черному входу и там замочил. Грохнуть троих одновременно гораздо сложнее, чем по одному.

Встал на ноги, толкнул дверь палаты Савельева, переступил порог. Свет луны, падающий в окно, был совсем тусклым. Тучи то и дело закрывали небо. Но даже при таком освещении я сразу увидел майора.

Темное пятно уже успело расползтись по серой наволочке, пропитав ткань. Прямо по центру лба Савельева зияло аккуратное пулевое отверстие. Выстрел был сделан в упор, скорее всего, через мягкий предмет, чтобы заглушить хлопок. Ну или товарищ подполковник пользуется буржуйским оружием с глушителем. Не успел во дворе разглядеть, чем он там в меня тыкал. В любом случае, это не табельный ТТ.

— Твою мать…— тихо высказался я вслух.

Развернулся, вышел из палаты и двинул к Воронову. В принципе, уже понимал, что там увижу, но хотел убедиться.

Борисов явился в госпиталь, чтобы реально подчистить хвосты. Есть ощущение, если бы я не вышел на улицу, лежал бы сейчас с дырочкой промеж глаз. Меня подполковник тоже планировал убрать. Вот, почему он нервничал. Одна крохотная деталь в виде отсутствующего лейтенанта Соколова, и шикарный план сыплется как карточный домик.

Вошел в палату, остановился. Капитан Воронов лежал на кровати. Правая его рука свесилась вниз. Висок был буквально разворочен выстрелом. На облупившейся стене застыли ошметки мозгов вперемешку с густой кровью.

Забавно, Крестовский умер точь-в точь, как Лесник. А то, что он умер — сомневаться не приходится. Я не про Воронова, а именно про Крестовского. «Колокола» под рукой у него нет.

Стоял на пороге комнаты, смотрел на труп бывшего капитана НКГБ и не чувствовал ничего. Абсолютная пустота внутри. Были только две мысли, которые медленно сменяли друг друга.

Первая — шизик соврал. Он сдох, а я — жив.

Вторая — какая дурацкая смерть для человека, возомнившего себя демиургом.

Глава 20

На госпитальной койке я провел ровно четверо суток. На большее моего терпения не хватило. Да и организм, на удивление, быстро справлялся с последствиями случившегося. Даже плечо перестало гореть огнем. Непрекращающаяся пульсация сменилась ровным, вполне терпимым зудом — верный признак заживающих тканей. Остатки американской дряни тоже выветрились окончательно.

Тимошин, конечно, топал ногами и уже привычно грозился привязать меня к кровати, если не угомонюсь, но воплотить данную затею в жизнь ему не удалось. Спустя четыре дня после ночи, когда были убиты Воронов и Савельев, я благополучно покинул территорию лазарета.

Не сам, конечно. С помощью Котова. Ситуация вокруг фигуры Борисова была настолько нестандартная и, чего уж скрывать, поганая, что капитан согласился вызволить своего оперативника из загребущих рук эскулапов. Потому как все силы контрразведки штаба были брошены на поиски сбежавшего подполковника.

Первым делом мы отправились в Управление. Пока шли, Котов ничего особо рассказать не успел. Только расспрашивал. В основном о Шульгине. Очкастая гнида все эти четыре дня являлся в госпиталь как по расписанию. Вынюхивал, выведывал, уточнял детали. По-русски говоря, допрашивал. Но вежливо. Видимо, старшему следователю запретили давить на героя. Тем более, я стал важным свидетелем, который последним видел подполковника.

И кстати, насчет двоих красноармейцев, охранявших Воронова, мои подозрения оказались верными. Их нашли у черного входа, в виде трупов, естественно.

Вместе со старшим следователем приходил и Белов. Мне пришлось рассказать им все. В рамках возможного. Про ночную встречу с Борисовым, про сведения, полученные от Савельева, про все факты, указывающие на Борисова. В общем, то, что они и без меня уже знали из отчетов Котова.

Буквально перед моим выходом из госпиталя московская комиссия отчалила обратно в столицу. Там случилось свое ЧП. Вскрылся факт исчезновения важных бумаг у подполковника Литвина. Вот ведь неожиданность! Это я так отреагировал на новости, полученные от Белова. Именно он рассказал об усложнившемся положении Желтушного.

Никита Львович сердечно попрощался со мной, крепко обнял и велел обращаться в случае необходимости.

И вот теперь я снова возвращался в строй. Если честно, с огромной радостью. От унылых госпитальных стен у меня началась депрессия.

Как только вошли с Котовым в Управление, сразу отправились в родную оперативную комнату. Там нас ждала вторая часть группы — Карасев и Сидорчук. Оба они выглядели удрученными и, как мне показалось, сильно разочарованными в этой жизни. Предательство Борисова ударило по всем, чисто психологически.

Карасев уже привычно сидел на своем излюбленном месте — на подоконнике. В его пальцах, отражая солнечный свет бликами, мелькала монета.

Сидорчук методично помешивал кашу, которую в котелке варил на буржуйке. По большому счету, отобедать можно и в столовой, но вот эта гречка, приготовленная Ильичом, она была не просто едой. Она была символом, что хотя бы какие-то моменты остаются неизменными.

Мы с Котовым вошли в комнату. Он протопал к столу, уселся. Я выбрал местечко возле стены, подпёр ее здоровым плечом. За эти четыре дня так насиделся и належался, что за радость было просто походить или постоять.

Андрей Петрович собрался что-то сказать, но дверь снова распахнулась, на пороге появился Назаров.

Выглядел майор так, словно похоронил всю семью. Серое, землистое лицо, глубокие тени под глазами, впалые щеки. Сергей Ильич прошел к свободному стулу, рухнул на него. Замер, уставившись в одну точку.

Пожалуй, впервые за все время я видел Назарова в подобном состоянии. Вся эта история его конкретно подкосила. Он, конечно, старался не показывать настоящих эмоций, но я прекрасно видел, как тяжело майор переносит вскрывшуюся о заместителе начальника контрразведки фронта правду. Тем более, сначала был Воронов — друг, товарищ, почти брат. А теперь — еще и Борисов.

Мы молча смотрели на Сергея Ильича, вопросов не задавали. Ждали.

— Ушел, гнида, — наконец, глухо произнес Назаров. Он покачал головой, горько усмехнулся, — Испарился. Словно и не было никогда подполковника Борисова.

Карась поймал монету, сжал ее в кулаке. Котов тихо выругался. Только Ильич продолжал методично помешивать кашу, заправленную тушенкой.

— Всех подняли на уши. Каждый квадрат прочесали. Проверили все близлежащие села. Ни-чер-та! — Назаров резко ударил кулаком по столу, — Ни единого следа не оставил. Сука…

Сергей Ильич замолчал, в комнате повисла тишина.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — Осторожно спросил я, — В Понырях предотвратили диверсию, так ведь? Товарищ капитан рассказывал. Неужели там совсем не осталось следов или ниточек, за которые можно уцепиться? Помощники? Исполнители?

Назаров достал пачку «Беломора». Сломал первую спичку, коротко выругался и чиркнул второй.

— Чисто, Соколов, — Он выпустил струю дыма. — Радует, что вовремя успели. Иначе полыхнуло бы так, что до самого Курска зарево стояло бы. Тут видишь какое дело… — майор тяжело вздохнул, — Как только от тебя поступила информация о случившемся в госпитале, мы сразу поняли, где именно искать. Подполковник ровно за день до этого ездил с проверкой в Поныри. Но там он все сделал сам. Без всяких групп прикрытия и лишних свидетелей. Сам всё подготовил. Использовал полномочия заместителя контрразведки фронта на полную катушку. Заявился на станцию, завалил начальника караула проверкой документации, а сам спокойно отправился к сливо-наливной эстакаде. Влепил магнитную кумулятивную мину с химическим замедлителем прямо на главную магистральную задвижку резервуарного парка. Заряд рассчитал идеально. В его планы не входило разносить станцию к чертям. Взрыв должен был просто снести чугунный вентиль, чтобы тысячи тонн авиационного бензина из стационарных хранилищ хлынули наружу. А чуть в стороне воткнул радиомаяк. Люфтваффе оставалось только прилететь на сигнал и сбросить «зажигалки» в готовое топливное озеро. Северный фас дуги лишился бы горючего накануне наступления. Ну и от Понырей ни черта не осталось бы.

Назаров глубоко затянулся. В его голосе зазвучала горькая, почти детская обида человека, у которого внезапно выбили из-под ног почву.

— Все просчитал, гнида… И ты знаешь, у него получилось бы. Нас спасла случайность. То, что ты вышел на улицу. Борисов шел зачищать концы. Разом. Савельева, который сложил два и два после лесосеки и угроз. Пророка, ставшего опасной обузой. Ну и тебя. Если бы задумка удалась, утром просто нашли бы трупы. И все. Никто не заподозрил бы заместителя начальника контрразведки.

Майор посмотрел мне в глаза.

— Тебя, лейтенант, подполковник, похоже, желал пустить в расход особенно горячо. Поперек горла ты ему встал. Казакова спас, Савельева вытащил, Пророка взял…

— Думаете, Борисов давно стал частью сети? — спросил я.

Сергей Ильич криво усмехнулся.

— Не думаю. Знаю наверняка. Подполковник в бегах четвертые сутки, но мы тут тоже без дела не сидели, рыли землю носом. Запросили кадровиков, подняли путевые листы. И знаешь, какая картина вырисовывается? Весна этого года. Апрель-май. Самая горячая пора. Особые отделы НКВД переформировывают в СМЕРШ. Наш беглый Борисов тогда мотался по тылу. Ждал назначения на должность заместителя начальника контрразведки Центрального фронта. А где располагался главный перевалочный пункт? Где формировались штабы перед переброской на дугу?

— В Воронеже, — продолжил я мысль майора. — Там же, где происходила вербовка остальных подельников.

— В точку, Соколов. Борисов в этот период находился в Воронеже. Координационные совещания на стыке двух фронтов, инспекции госпитальных баз, проверка узлов связи. Допуск везде — максимальный. Там его Воронов и нашел. думаю, через Федотова. Сам-то капитан официально числился в госпитале, очень далеко от Воронежа. Грамотно сработал, ничего не скажешь. Завербовал не рядового исполнителя, а будущего заместителя начальника контрразведки фронта. Заранее заложил мину под самый фундамент Ставки. Знал, тварь, куда метить.

Сергей Ильич помолчал немного, затем продолжил:

— Вадис чернее тучи ходит. Да мы все… Петр Сергеевич Борисов… Вы хоть понимаете, какая у него биография? Сын питерского рабочего. Путиловец. В комсомоле с девятнадцатого года. В Гражданскую рубал беляков на Южном фронте. Потом Средняя Азия, гонял басмачей по барханам. Два ранения, орден Красного Знамени. Плоть от плоти системы. Он эту власть своими руками строил!

Назаров затушил папиросу, тут же вытащил следующую. Посмотрел на нее, будто не понимает, зачем она оказалась в его руке.

— Как⁈ Чего ему не хватало? — в голосе майора звучала настоящая боль, — Должность, возможности колоссальные, доверие абсолютное. Как такой человек мог продаться Абверу? За какие коврижки? У меня в голове не укладывается. Где мы проморгали момент, когда чекист превратился в мразь?

Вопрос остался без ответа. Котов молча смотрел на столешницу, Карась пялился в окно. Даже Сидорчук перестал шкрябать ложкой по котелку.

Пожалуй, я мог бы обосновать Назарову поступок Борисова. Мой опыт подсказывает — продаются все. Вопрос лишь в цене. Кому-то достаточно тридцати серебряников. Кто-то в замен просит спасти жизнь близкого. Идеальных людей не бывает. У каждого есть своя болевая точка — страх за семью, скрытый порок, затаенная обида на систему или банальное, всепоглощающее властолюбие, которому стало тесно в заданных рамках. Борисов имел свою причину. А Крестовский гениально ее использовал. Какую? На этот вопрос может ответит только подполковник. Но мы с ним вряд ли теперь увидимся.

— Розыскные мероприятия продолжаются, — Назаров поднялся. — Ориентировки разосланы во все армейские комендатуры, вплоть до тыловых округов. Передан приказ брать живым или мертвым. Но чует мое сердце, ушел он за линию фронта. С его опытом, допусками и знаниями паролей пересечь «передок» — раз плюнуть. Ладно. Работаем дальше, товарищи оперуполномоченные. Отдыхать некогда.

Майор окинул всех нас мрачным взглядом и покинул кабинет.

Карасев спрыгнул с подоконника. Прошелся по комнате, заложив руки за спину. Резко остановился, повернулся ко мне. Мишка явно собирался что-то спросить, но вовремя осекся. Метнул настороженный взгляд в сторону буржуйки, где возился Сидорчук.

Котов мгновенно понял заминку старлея.

— Ильич, — негромко обратился Андрей Петрович к водителю. — Сходи-ка в автобат, проверь нашу «полуторку». Заодно выбей у снабженцев пару канистр бензина сверх нормы. Чую, мотаться нам в ближайшие дни придется много.

Старший сержант снял свой котелок с печки, отставил его в сторону.

— Сделаем, товарищ командир. Вы тут, если что, кашу рубайте. Знатная каша получилась.

Сидорчук натянул пилотку и вышел в коридор. Едва дверь за ним плотно закрылась, Карасев остановился напротив меня.

— Ну что, лейтенант, — вполголоса произнес Мишка. — Твоя миссия, получается, выполнена?

Вопрос был ожидаемый. Я готовился к нему еще в госпитале.

Моя легенда, скормленная Карасю и Котову, гласила: я — секретный агент Четвертого управления, присланный Судоплатовым для ликвидации высокопоставленного крота в штабе фронта. Крот найден. Даже несколько. Воронов мертв. Мельников мертв. Борисов изобличен и пустился в бега. Сеть вскрыта.

По логике вещей, суровый ликвидатор предателей должен собрать вещмешок, козырнуть товарищам и отбыть спецбортом на Лубянку. Проблема заключается в том, что на Лубянке никто меня не ждет и понятия не имеет о существовании лейтенанта Соколова. По сути, группа Котова — это единственное место, где мне безопасно оставаться. Да и не могу я отсюда уйти. Назаров в историю про Четвертый дел точно не поверит. А при желании и проверить может. Это не обычным операм по ушам ездить. Значит, надо оставаться здесь, в Свободе. Но как объяснить это товарищам? Опять же, в рамках озвученной им легенды.

Я оторвался от стены, неторопливо подошел к стулу, на котором недавно сидел Назаров, устроился на нем.

— Не угадали, товарищ старший лейтенант. Миссия не выполнена. Она перешла в новую фазу.

Котов и старлей уставились на меня с удивлением. Похоже, они все-таки были уверены, что сразу после выхода из госпиталя, отчалю в Москву.

— Поясни, Соколов, — потребовал Андрей Петрович.

— Воронов мертв. С Пророком покончено, — начал я выстраивать логическое обоснование своих дальнейших действий, тщательно подбирая слова. — И теперь мы точно знаем, что пулю в него пустил Борисов. Подполковник запаниковал, понял — кольцо сжимается, зачистил концы и рванул к немцам. Центр считает, он уже пересек линию фронта.

Карась недоверчиво хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Это — да. Но главного гада ликвидировали, это же была твоя цель.

— Ты, Миша, сейчас слишком узко мыслишь, — отрезал я. — Подумай сам. Подполковник контрразведки фронта! Вы представляете уровень его допусков? Масштаб возможностей? Центр уверен — сеть Пророка не рухнула окончательно. Борисов мог оставить после себя «спящих» агентов, завербованных связистов, интендантов, писарей. Кого угодно. Мы накрыли только верхушку и пару исполнителей вроде Лесника.

Обернулся к Котову, посмотрел ему в глаза.

— Утром у меня состоялся сеанс связи, товарищ капитан. Руководство крайне обеспокоено масштабами предательства. Приказ товарища Судоплатова однозначен — я остаюсь прикрепленным к вашей оперативной группе. Пока так. Будем вычищать раковую опухоль. Центр высоко оценил результативность нашей тройки. Мы единственные, кто смог нанести реальный урон этой агентурной сети и выжить. Так что, товарищи, терпеть вам меня до победного конца. Выискивать недобитков придется вместе.

Сказано это было настолько уверенно и нагло, что я сам поверил в свою ложь.

— Вот досада, — проворчал старлей. — Это опять придется терпеть твои выходки. Только давай договоримся, лейтенант. Дальше действуем без этих многоходовочек втемную. Работаем слаженно.

За напускным недовольством Карасева скрывалось явное облегчение. Ему совершенно не хотелось терять напарника, с которым столько пережито. Да и чисто по человечески Мишка испытывает ко мне симпатию, это заметно.

Котов молча кивнул, подтверждая слова Карасева. Затем ответил уже мне:

— Добро, лейтенант. Служим дальше.

Следующие несколько часов превратились в изощренную пытку бюрократией. Опергруппу в полном составе усадили за отчеты. Пришлось выскребать из памяти официальные формулировки, чтобы гладко, но без лишних, ненужных деталей, описать все случившееся за последние дни.

Карасев на соседнем стуле яростно скреб пером по бумаге. Капитан тоже не отрывался от документов. Андрей Петрович сразу предупредил— мы должны до вечера сдать всю «макулатуру» в секретариат. Завтра — снова в поля, тащить за собой бумажные «хвосты» категорически запрещается.

Ближе к вечеру, когда суета в Управлении немного улеглась, я вышел на улицу. Оправдался перед Котовым необходимостью размять затекшие мышцы и подышать свежим воздухом.

Дело в том, что в башке упорно крутились кое-какие мысли.

Борисов — предатель. Опасный, хитрый, жестокий. Но он не Крестовский. Психотип подполковника совершенно иной. Ну и плюс — Борисов не способен воссоздать «Колокол». Умишка не хватит. У него нет ни нужных знаний из будущего, ни фанатичного безумия ученого. К тому же, не уверен, что шизик вообще делился сведениями о приблуде с подполковником.

Борисов просто использовал открывшиеся возможности ради собственных целей. Но это— сто процентов именно личные цели. Конкретно в случае с заместителем начальника контрразведки фронта идеология вообще не играла никакой роли. Крестовский пообещал Петру Сергеевичу что-то выгодное для самого Петра Сергеевича.

Соответственно, ценность чертежей теряется. А вот риск того, что они все-таки всплывут — увеличивается. Со дня на день начнется контрнаступление. Оставить схемы и ампулу в тайнике не могу. Но и таскать с собой — бред полный. А значит, пришла пора их уничтожить. Чем быстрее тем лучше. Вдруг нас отправят подальше от Свободы.

Я оглянулся на выход из Управления, а затем быстрым шагом покинул территорию бывшей школы. Водонапорная башня недалеко. Успею обернуться за полчаса.

Рысью домчался до старого пустыря. Ну или почти рысью. Настолько организм еще не восстановился. Снова оглянулся оп сторонам. Вокруг не было ни души.

Обошел башню, присел возле своей тайника. Он выглядел нетронутым.

Внезапно сердце почему-то ускорило ритм, а внутри появилась тревога, вязкая и липкая.

Убрал землю, траву, вытащил камень. Рука скользнула в щель тайника. Туда, где должен лежать плотный сверток.

Ничего.

Пустота.

Резко вытащил руку, достал из кармана фонарик. Щелкнул тумблером, направил узкий луч света прямо в щель. Ни черта! Тайник пуст. Сверток исчез.

Кто-то знал. Кто-то следил за мной. Кто-то пришел сюда, пока я лежал в госпитале, и спокойно забрал вещи, способные перевернуть ход истории.

— Да чтоб тебя! — выругался я вслух, глядя на темную дыру в фундаменте.

Пророк сдох, а моя гонка ни хрена не кончилась.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: СМЕРШ – 1943. Книга пятая