Глава 1

Четыре месяца жизнь шла своим чередом. Зима закончилась, наступил март, достаточно теплый, пусть и с частыми дождями. Потом апрель, в начале которого была жара, и мы все ходили по улице либо в пиджаках, либо даже в рубашках. Только вот под конец апреля резко похолодало.

Гэй записала первую пластинку в феврале. Миллс устроил ей студию, оркестр, вообще все, как нужно. Музыку писал Ирвинг Берлин, а слова Гэй написала сама, несмотря на то, что я предлагал ей помощь. У меня не было особой практики в стихосложении, но я знал кучу разных песен из будущего, пусть репертуар там и был, пожалуй, слишком футуристичным для нынешних времен.

Зато я присутствовал на записи. Сперва она держалась неуверенно, а потом раскрепостилась, и получилось неплохо. Пластинка вышла в марте, и ее начали крутить на нескольких радиостанциях. Гэй каждый раз замирала у приемника, когда слышала свой голос в эфире, но предпочитала делать вид, что это ее ни капли не трогает. Я же делал вид, что верю, и всех это устраивало.

Бизнес шел хорошо. Сахар на Кубе подешевел, и Гарсия заключил для меня еще несколько контрактов с плантаторами, плюс те, кому я дал денег на развитие, увеличили объемы. Пришло еще четыре партии, каждая больше предыдущей. Ром расходился, но большую часть мы отправили на закладку в бочки — через год он уже даст серьезный доход. Часть сахара мы продавали в розничные магазинчики по себестоимости, что тоже было неплохо.

Одежда с тех фабрик, что уже были у нас, пошла на Кубу — вполне себе легально, я зарегистрировал новую фирму и платил налоги, пусть и мухлевал с объемами. А вот в Канаде она не пошла — они не нуждались, и скоро мы стали возить туда ром.

Ростовщики платили процент, а Мэдден устроил еще четыре турнира один за другим, и каждый приносил больше денег, чем предыдущий. О наших боях уже стали говорить как о феномене, но пока только городском. Хотя в Лос-Анджелесе, Денвере и Чикаго уже открылись школы под началом бывших боксеров. Так что были шансы, что скоро смешанные боевые искусства превратятся в национальный спорт.

Деньги копились, Лански считал их и направлял на новые нужды. Он держал счет так аккуратно, что иногда я думал, что у него в голове вместо мозгов бухгалтерские книги. Все шло по плану.

С вдовой Де Луки тоже почти все было решено. Пришел человек Лански, раскрыл ей истинную ситуацию по поводу долгов ее мужа, и она схватилась за голову. А потом предложил выкупить фабрики по хорошей цене, так что хватало на погашение, да еще и несколько лет можно будет не работать. Потом мой еврейский друг нашел ей адвокатов, и скоро она должна была вступить в права и продать фабрики нам.

Маранцано все это время сидел тихо, собраний не собирал, и позволял всем делать бизнес по своему усмотрению. Пожалуй, слишком тихо сидел, но Фабиано через Костелло говорил, что он просто лечится.

А тем временем вовсю шла подготовка к свадьбе.

Гэй приняла католичество в начале марта, перед этим посоветовавшись со мной. Объяснила мне, что так будет проще с венчанием, и что нам не надо будет посещать разные приходы, тем более, что православных церквей в Нью-Йорке было мало. К тому же там были разные разногласия между Московским и Константинопольским патриархатом, как и у нас в будущем.

Мы вместе пошли к Отцу Доменико, поговорили с ним, и он все сделал, тем более что креститься во второй раз не было нужно. Зря что ли я отдавал столько пожертвований? По уму на самом деле ее должны были перевести в восточно-католическую церковь, но так как таких в городе не было вообще, стала она католичкой латинского обряда.

Ну а потом подошло время венчания, которое мы назначили на утро двадцать седьмого апреля — второе воскресенье после Пасхи. В Старой Церкви Святого Патрика, в которой и проходили практически все богослужения для жителей Маленькой Италии. Отец Доменико согласился провести таинство лично. На самом деле юридически мы уже были женаты, потому что получили сертификат парой дней ранее, но венчание было гораздо важнее.

Я ехал в своем Кадиллаке и чувствовал, что волнуюсь. Женюсь ведь, женюсь, как ни крути.

Скоро добрался до места, вышел из машины и отправился в церковь. Вошел, поздоровался со всеми — так было положено, Гэй должна будет приехать позже, ее привезет Винни, а я должен был дожидаться ее у алтаря. Костелло на правах моего консильери занял место шафера, чуть позади и левее. Он был очень серьезен, потому что сам женат и, похоже, понимал, как это важно.

В первых рядах сидели наши, включая Багси и Лански — несмотря на то, что они были евреями, им можно было находиться на венчании. Я даже удивился, когда узнал это, но даже если бы нет, то отец Доменико наверняка сделал бы для меня исключение. Приехали не только наши, но и Мангано с Рейной и несколькими своими людьми. Но если сосчитать всех, то было немного — человек пятьдесят, не больше. Венчание — не гулянка, а остальные потом подтянутся в ресторан.

Орган заиграл, я повернулся и увидел, как Гэй идет по проходу, а ее ведет Рейна.

Я сам попросил его, решил, что это углубит связь между нами. К тому же отца у нее не было давно, он умер еще в Турции. Рейна шел прямо, с достоинством, держа ее за руку.

В простом белом платье Гэй выглядела очень красиво, хотя я больше привык видеть ее в вычурных нарядах. Выглядела она спокойной и уверенной, хотя вчера, когда мы договаривались об организации гулянки в клубе, такой вовсе не была.

Рейна подвел ее к алтарю, остановился, пожал мне руку, и отступил в сторону. Занял место в первом ряду.

Отец Доменико начал.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Аминь, — тихо ответил зал.

И началось. Он читал из Послания к Ефесянам, про то, что мужья должны любить жен, как Христос возлюбил Церковь, и жены должны повиноваться мужьям. Я не был уверен, что Гэй будет мне повиноваться, хотя и в ней произошли изменения с тех пор, как она согласилась выйти за меня.

Потом было Евангелие от Иоанна — брак в Кане Галилейской, первое чудо, вода в вино. Читал он по-латыни, и меня это порядком раздражало — я считал, что и в православии давно нужно было отойти от канона и вместо церковнославянского начать читать на современном русском. Но тут правила были еще строже.

Потом началась проповедь, уже своими словами, на итальянском — о том, что брак — это не договор и не сделка, а таинство, и что двое становятся одним, и это навсегда.

А потом он повернулся ко мне и спросил уже по-английски:

— Чарльз, желаешь ли ты взять Гэй в жены, любить и уважать ее, хранить ей верность в болезни и здравии, в горе и радости, и быть верным ей до конца дней твоих?

Он обратился ко мне мирским именем, что меня порядком удивило. Но похоже, что сейчас так принято.

— Да, — сказал я.

Он повернулся к ней.

— Гэй, желаешь ли ты взять Чарльза в мужья, любить и уважать его, хранить ему верность в болезни и здравии, в горе и радости, и быть верной ему до конца дней твоих?

Она посмотрела на меня, и сказала:

— Да.

Пришло время колец. У Гэй было вычурное, у меня — простой ободок из белого золота. Отец Доменико освятил их, передал мне первое. Я взял ее руку и надел кольцо на безымянный палец. Она взяла мое и надела мне.

Падре накрыл наши сложенные руки епитрахилью и проговорил:

— Что Бог соединил, того человек да не разлучает, — убрал руку и добавил. — Можете поцеловать невесту.

Я поцеловал ее, и люди позади захлопали — сдержанно, это все-таки не ресторан, но захлопали. Я обернулся, услышав как Багси свистнул, но Эсте ударила его локтем в грудь, и он тут же прекратил.

Потом было благословение. А потом месса, исповедь и причастие. Тут уж мои еврейские друзья удалились и подождали нас на улице.

Мы вышли из церкви в полдень, и все вместе отправились в клуб, в «Неаполь», тот же самый, где мы праздновали Новый год. Там нас уже должны были ждать остальные члены Семьи.

«Неаполь» я арендовал целиком, и он работал с самого утра. К двум часам дня нас встретили человек сто. Столы ломились: антипасти, паста, телятина, рыба. Вино лилось натурально бочками, из наших запасов, что мы контрабандой привозили с Сицилии, но обошлось это относительно недорого. Оркестр играл какую-то сицилийскую песню, веселую и быструю, но негромко, чтобы не мешать разговорам.

Люди подходили ко мне, желали долгой и счастливой жизни, и передавали конверты, в итоге их стало так много, что мне пришлось просто укладывать их на стул рядом. Гэй сидела рядом со мной и принимала поздравления с таким видом, будто делала это всю жизнь.

Парней она знала, видела до этого. Я подумал на секунду о том, что это ее не первый брак, но там свадьбы не было, и продлился он всего несколько суток, чтобы она могла получить гражданство.

И я тоже собирался подать на гражданство по праву брака. В той истории, которую я знал, Лаки так этим и не озаботился, и в итоге оказался депортирован в Италию. Я же не собирался не только уезжать, я не собирался садиться в тюрьму. И делал все для этого, причем свадьба была одним из шагов.

Поток поздравляющих закончился достаточно скоро, и начались тосты.

Бруни встал первым, поднял бокал вина, оглядел зал, который сразу же замолчал — он все-таки был капо — и сказал:

— Я скажу коротко. Чарли — мой босс и мой друг. Гэй — его жена, а значит, она наша подруга. За них обоих.

— За них! — подхватил зал и бокалы зазвенели.

Бруни сел, довольный собой, и прижался к Марии, которая обняла его. Она смотрела на все это… Да странно смотрела. Она была женой мафиозо очень давно, всю его криминальную карьеру и, похоже, не желала Гэй такой судьбы. Но та тоже была в курсе, что часть моих доходов шла из нелегальных источников, и даже догадывалась о том, что мы делали, после Кубы-то. И была уверена в своем решении.

Мы с Марией встретились взглядами, и она тут же отвела свой.

Костелло встал следующим. Он был верным семьянином, пусть и был женат на еврейке. Насколько я знал из будущего, это будет его единственная женщина до конца его дней. И естественно мне было интересно, что он скажет — с учетом моей прошлой жизни, мне следовало бы у него поучиться.

— Чарли, Гэй, — сказал он, подняв бокал. — Хороший брак — это когда оба понимают, чего хотят. По тому, что я видел сегодня в церкви, вы понимаете. Так выпьем за понимание.

— За понимание, — повторили вокруг.

На полчаса все отвлеклись — ели, пили, разговаривали. Адонис снова докопался до оркестра и исполнил свою любимую Санта Лючию.

А потом, к нашему удивлению, к оркестру вышел Чиро Терранова, который успел напиться так, что едва на ногах стоял. Меня это напрягало все сильнее и сильнее, он вообще сильно сдал после того покушения на Массерию. И я планировал с ним серьезно поговорить.

Но он мне поднял настроение, исполнив старую свадебную сицилийскую песню «C’è la luna mezz’o mare», которую я и в прошлой жизни знал по фильму «Крестный отец». Зал встретил ее смехом и весельем — она была достаточно фривольной, а так как я теперь знал итальянский, и в особенности сицилийский диалект, мне она понравилась. Смешная песня, в которой мать думает, за кого же ей выдать свою дочь.

Потом встал Рейна — он же был посаженным отцом — и все сразу же замолчали. Потому что он был боссом, и когда встает человек его положения, это означает, что будет сказано что-то важное.

— Я знаю Чарли меньше, чем некоторые из вас, — он заговорил по-итальянски. — Но я видел, как он ведет себя в трудное время, как он принимает решения, как он держит слово, — он помолчал немного и продолжил. — Сегодня он взял жену. Это хорошо. У настоящего мужчины должны быть семья и дом, только тогда он понимает, за что работает, и зачем живет. За дом.

— За дом! — повторил зал.

Я тоже выпил. Отметил, как на Рейну смотрит его жена — она была полностью в курсе всех его измен, но терпела. Так себе речь, на самом деле, но наверное жену он по-своему любит, просто она не удовлетворяет его по каким-то причинам. Но я не собирался лезть к ним в постель, это было не важно.

И тут поднялся Багси, и я выдохнул. Ну он сейчас наговорит…

— Значит так. Я знаю Чарли очень давно. И я знаю, что он человек серьёзный, сдержанный, болтать не любит. Такой, знаете, — он изобразил руками что-то неопределённое, — непробиваемый. Ни разу в жизни я не видел, чтобы он потерял голову из-за женщины. Никогда. Вообще начинал думать, может, ему вообще не надо.

Зал засмеялся. Я посмотрел на Багси с выражением, которое он проигнорировал.

— И вот появляется Гэй, — продолжил он, повернувшись к моей… Уже жене, да. — И я смотрю на Чарли, и вижу, что он потерял голову. Конкретно потерял. Причём я вас уверяю, — он понизил голос до заговорщического, но в наступившей тишине его было слышно прекрасно. — Не только голову, но и еще кое-что важное для каждого мужчины.

Зал взорвался хохотом. Гэй покраснела. Эсте закрыла лицо руками.

— Бен! — сказала она.

— Что? — он обернулся к ней с искренним непониманием. — Я говорю про сердце. Про что вы все подумали?

Смех стал громче. Кто-то из дальнего конца зала засвистел.

— За Гэй, — сказал Багси, снова поднимая бокал. — За женщину, которая смогла то, что не удавалось никому. Она сделала из Чарли нормального человека. Почти.

— За Гэй! — подхватил зал.

Снова принялись за еду. Серьезно, с расстановкой, как и должны есть итальянцы на свадьбах. Официанты сменяли одно блюдо другим, оркестр прибавил громкости, несколько пар вышли танцевать.

— Свадебный танец? — спросила у меня Гэй, вдруг потянув за руку.

— Хорошо, — согласился я.

Мы вышли. Оркестр играл что-то медленное и лирическое, и мы двигались по небольшому пятачку у стены. Она положила мне голову на плечо, и я держал ее за руку и талию. Наконец мелодия закончилась.

Багси выскочил на сцену, затараторил что-то оркестру, путая идиш с английским. Потом икнул, вспомнил, что на их языке никто не говорит, все-таки смог объясниться, и заиграли что-то веселое. Багси принялся плясать, как в прошлый раз, на Новом году, потом махнул Эсте, и она присоединилась к нему.

Мы вернулись за стол, и свадьба пошла своим чередом. Разговоры, тосты, смех, снова еда и еда, хотя я понял, что больше не могу, и больше сидел и потягивал вино из своего бокала. Ко мне продолжали подходить люди, каждый говорил свое, я отвечал каждому. Им хватало мозгов не говорить о работе, хотя для меня это тоже была работа, пусть я и старался запретить себе эту мысль. Это все-таки был мой праздник.

Около шести вечера все разошлись по местам окончательно, постоянно слышался громкий смех, разговоры. Я сидел за нашим столом, Гэй была рядом, Костелло что-то объяснял Лански, тот слушал и кивал.

Я поднял голову и увидел, как в мою сторону идет охранник со стороны входа.

Он обошел стол, подошел ко мне и шепнул на ухо, почти беззвучно:

— Босс. Там пришел человек, говорит, что хочет поздравить.

Кто-то решил явиться без приглашения на свадьбу мафиозного босса? Это странно, очень даже странно.

— Кто? — спросил я.

— Дон Маранцано, — ответил охранник.

Я выдохнул. Да. Вот чего я не ожидал, так этого. Маранцано в последнее время не появлялся на людях, не хотел демонстрировать слабости, наверное. Ему ведь приходилось на коляске кататься.

Дверь отворилась — боссу всех боссов не нужно было разрешение войти.

И он шел сам. На своих ногах, без коляски, и даже без трости. И руки у него работали, обе. Вдоль виска шел шрам, что его не украшало, хотя не мне об этом говорить. Шел Сэл прямо, спокойно. Рядом двое — Бонанно и еще один парень. Очевидно охранник.

Зал замолчал.

Глава 2

Маранцано подошел к нашему столику и остановился. Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Гэй в свадебном платье. Естественно она его не знала, он был просто незнакомцем, но она с первого взгляда поняла, что он связан с моим бизнесом. Потом она будет задавать вопросы, но не сейчас, не при людях.

В зале стояла тишина, даже оркестр прервался на половине ноты. Повисло напряжение.

— Чарли, — сказал Маранцано, заговорил он со мной по-итальянски. — Поздравляю со свадьбой.

Голос у него был ровным, угрозы в нем не слышалось, как и особой теплоты.

Но какого черта он все-таки заявился сюда? Объявить войну? Или просто показать, что он на ногах и готов действовать?

Хотя, если бы в действительности хотел объявить мне войну, то наверняка просто прислал бы людей. И они устроили бы кровавую баню. Такой-то шанс уничтожить всю Семью Лучано за один раз… Он бы точно этого не упустил.

Я встал, пусть мне и не очень этого хотелось. Но так было правильно — официально он был боссом всех боссов, и я должен был проявить уважение.

— Дон Маранцано, — сказал я. — Рад видеть вас на ногах.

Он чуть улыбнулся одними уголками рта. На самом деле он прекрасно понимал, что я гораздо сильнее был бы рад видеть его в гробу. К этому все и шло, но он умудрился выкрутиться.

— Я тоже рад, — сказал он, после чего снова посмотрел на Гэй. — Мадам Лучано, — сказал он уже по-английски. — Вы очень красивы. Поздравляю со свадьбой.

— Благодарю вас, — ответила Гэй ровным голосом, хотя явно волновалась. Но умница же.

Маранцано снова повернулся ко мне:

— Лучано, мне нужно сказать тебе несколько слов, — он оглядел зал, который жадно прислушивался к каждому его слову. — Но не здесь.

Гэй слегка сжала мою руку, которую по-прежнему держала, но я только кивнул ей и высвободился. Повернулся к Костелло, который внимательно смотрел на меня, подал ему знак — мол, следи за всем. Он кивнул.

Я вышел из-за стола и сказал:

— Здесь есть комната, где мы можем спокойно поговорить. Пойдемте, дон Маранцано.

— Гаэтано, — повернулся босс всех боссов к Рейне. — Идем с нами.

Рейна поднялся без вопросов, и мы вместе двинулись к задней комнате, где я в свое время встречался со своими солдатами, перед тем как передать все бордели Дженовезе. Назначение, которое стало для него роковым.

По дороге я осматривал остальных. Никто не двинулся с места, только Анастазия незаметно запустил руку в карман. Наверняка у него там револьвер.

Я открыл дверь, пропустил Рейну и Маранцано, после чего вошел следом. Плотно закрыл и даже сдвинул щеколду, чтобы никто не вошел. Оркестр снова заиграл — музыканты явно решили, что лучше создать фоновый шум.

— Присаживайтесь, джентльмены, — на правах хозяина я указал им на стулья.

Мы сели, Маранцано посмотрел на меня, потом на Рейну, потом снова на меня. И заговорил, снова на итальянском:

— Я слышал о свадьбе несколько дней назад от своих людей.

— Да, — кивнул я. — Мы планировали ее с того года.

— С того года, — сказал Сальваторе. — Только вот приглашения я не получил, — он сделал паузу и посмотрел на Рейну. — Гаэтано тут со своими людьми. А еще я видел там Винсента Мангано. А меня никто не пригласил.

Я посмотрел на него. Он серьезно пришел устроить бучу из-за того, что его не пригласили на свадьбу? Да нет, быть такого не может, он для этого слишком умен.

— Дон Маранцано, — сказал я. — Все это время вы не появлялись на людях. Я не хотел вас беспокоить.

— Не хотел беспокоить, — повторил он с той же спокойной интонацией. — Это деликатно с твоей стороны, Чарли. Пожалуй, что даже слишком деликатно. А я люблю свадьбы, Чарли, очень люблю свадьбы.

— Вы можете остаться, мы всегда найдем для вас место, дон, — тут же предложил я.

— Нет, — он покачал головой. — Если бы ты позвал меня сразу, то, пожалуй, так и было бы. Но ты не позвал. Впрочем, я не в обиде. Ты молод, еще не все понимаешь, — он развел руками и сказал. — Впрочем, у меня для тебя подарок.

Он запустил руку за отворот пиджака, и я тут же чуть не завалился под стол, который был единственным укрытием. У меня был с собой пистолет, естественно, но вытащить его раньше я бы не успел.

Усидеть на месте мне удалось с трудом. Но достал он конверт, который протянул мне. Плотный, очень пухлый. Я взял и сразу понял, что внутри деньги. Причем много, даже если они мелкими купюрами. Но что-то подсказывало мне, что нет, крупные.

— Откроете потом вместе с женой, — сказал Маранцано. — Так у нас принято.

— Благодарю, дон, — кивнул я.

— Не за что, — он снова улыбнулся уголками глаз, после чего сказал. — И еще одно. Небольшое дельце, которое нельзя откладывать. Это касается и тебя, Гаэтано.

Рейна чуть подался вперед, было видно, что он нервничал. Нас нельзя было назвать друзьями, но то, что он пришел на мою свадьбу, да еще и выступил в качестве посаженного отца, означало многое.

А еще он был жив исключительно благодаря мне. Если бы не я, его убили бы по приказу Массерии еще в ноябре.

— Мы слушаем, дон, — сказал я.

— Через две недели, — начал Маранцано. — Одиннадцатого мая в Атлантик-сити будет встреча. Я собираю всех боссов страны. Будут представлены все двадцать шесть Семей, из тех, что мы признали. Все наши друзья.

И «наши друзья» тут означало «члены Организации».

— Ты приедешь, — утвердительно сказал он. Не спросил, а приказал.

— Конечно, дон Маранцано, — ответил я. — Как я могу такое пропустить?

— Хорошо, — Маранцано кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. — Каждый берет по одному человеку, иначе это будет слишком заметно.

— Я возьму Фрэнка, — подтвердил я. Кому еще ехать на такую встречу, как не моему консильери?

— Детали получишь через Бонанно: отель, где мы встретимся, время, все остальное. Он свяжется с Костелло.

— Понял.

Маранцано посмотрел на меня, после чего чуть подался вперед и проговорил:

— Это очень важная встреча, Чарли, — сказал он. — Важнее, чем все, что было до этого. Мы будем говорить об устройстве «нашего дела». И я планирую сделать так, чтобы все теперь было устроено правильно, а не как при Джо, — он снова сделал паузу, после чего добавил: — Капишь?

— Я понимаю, — сказал я.

Рейна рядом молчал. Я краем глаза заметил, что он чуть напрягся — совсем немного, но напрягся. Не размышляет ли он теперь о том, что зря пришел на мою свадьбу?

— Вот и хорошо, — сказал Маранцано. — Тогда до встречи. Рад был тебя видеть, Гаэтано.

— И я рад, дон Маранцано, — сказал Рейна.

Маранцано поднялся, и мы все вышли из задней комнаты. Сэл двинулся прямо к выходу, Бонанно сразу же за ним, как и их охранник. Зал опять замолчал. У самых дверей Сальваторе остановился, повернулся и сказал достаточно громко, чтобы зал услышал:

— Красивая свадьба, Чарли. Поздравляю еще раз.

И вышел. Дверь закрылась. Несколько секунд зал молчал, я же проговорил:

— Парни. Сегодня праздник. Отдыхайте, ну, — потом повернулся к Мангано и кивнул, чтобы он подошел ко мне.

Разговоры постепенно стали возвращаться, оркестр прибавил громкости, откуда-то со стороны послышался нервный смех. Некоторые из солдат видели босса всех боссов впервые в жизни, но естественно они знали, кто он такой.

Я посмотрел на конверт в своей руке, после чего убрал его во внутренний карман пиджака. Одежда уже топорщилась — настолько много там было всего.

Мы втроем вернулись в комнату, и я закрыл за нами двери.

— Чего он хотел? — тут же спросил Винсент.

— Поздравить, — ответил я.

— И все? — задал следующий вопрос Мангано.

— Не совсем, — я покачал головой. — Присаживайся, нам надо поговорить.

Мы сели, я достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Винсент тут же протянул руку, и я катнул к нему по столу всю пачку. Рейна взял сигарету из это пачки следующим.

— Он говорил, что одиннадцатого мая будет встреча, — сказал я. — Будут все Семьи. Вы знали об этом?

Я в первую очередь посмотрел на Рейну, он ведь тоже был боссом. Но Томми только покачал головой:

— Нет. В первый раз слышу.

— И мне Фрэнк ничего не говорил, — заметил Мангано, хотя в его голосе отчетливо послышалась злость. Ну вот не любил он своего босса, и очень сильно хотел занять его место.

Я посмотрел на них двоих по очереди, подумал немного. Нет, устраивать встречу вот так вот, на свадьбе, когда это видят все… Да, мы постоянно говорим о верности и обо всем таком, но кто-то ведь может растрепать, пусть и не со зла. Или, пусть мне и не хочется об этом думать, здесь может оказаться кто-нибудь, кто в действительности работает на Маранцано. Какой-нибудь блюститель старых традиций.

Посмотрим, посмотрим.

— Пошли к остальным, — я поднялся. — Завтра встретимся…. Костелло скажет, когда и во сколько, и детально все обсудим.

— Я пока присяду на уши Фрэнку, — кивнул Мангано. — Попытаюсь узнать, может быть, он был в курсе.

Я затушил сигарету, которой затянулся всего пару раз, в пепельнице, и мы вышли наружу. Отправились обратно к своим столикам. Костелло вопросительно посмотрел на меня, он, как мой шафер, сидел близко, а я чуть качнул головой — мол, потом поговорим. Он кивнул.

Гэй, когда я сел рядом, посмотрела на меня, похоже, заметила что-то у меня в лице.

— Все в порядке? — спросила она тихо.

— Да, в порядке, — соврал я.

— А кто это был? — задала она следующий вопрос. Естественно, Гэй не знала, кто такой Маранцано, она была не настолько погружена в наши дела.

— Один из наших друзей, — ответил я, вкладывая в эти слова совсем другой смысл.

Она взяла мою руку, больше ничего не сказав. Я поцеловал ее в щеку и тихо сказал, чтобы она ни о чем не волновалась.

Я сам чуть не совершил ошибку, когда начал совещаться с Рейной и Мангано на глазах у всех. А ведь это достаточно серьезный прокол. Но сказать то, что появление Маранцано выбило меня из колеи — это то же самое, что ничего не сказать.

Последние четыре месяца я жил относительно спокойно, потому что считал, что Сэл до сих пор не оправился от ран, которые ему нанесли люди Капоне и Паппалардо. Думал, что он пока что не в силах что-то делать. Да и врач, который его лечил, и к которому наведались мои люди, сказал, что он полгода не сможет подняться на ноги.

Похоже, что эти полгода подошли к концу, и закончились гораздо раньше, чем это предполагалось.

Твою ж мать… Твою ж мать.

Праздник продолжался, но все шло уже не так, естественно, настроение поменялось. Разговоры тише, смех реже, оркестр играл тоже как-то не так. Багси неожиданно протрезвел, Мангано так вообще больше смотрел по сторонам. Костелло периодически поглядывал на меня.

Только Терранова, который умудрился уже напиться, спокойно дремал в углу. Он, похоже, вообще пропустил, как явился Маранцано.

Что это может значить? Маранцано хотел собрать всех вместе и объявить новый порядок, вот что. Его порядок.

Он собирал боссов со всей страны, чтобы они его выслушали, согласились и наверняка стали платить дань. На самом деле это умный ход, я бы сделал то же самое, да и собирался, когда настанет время упразднить должность босса всех боссов и создать Комиссию. В этом был мой план, и я собирался реализовать его.

А тут…

Ладно, посмотрим, что будет дальше. Но надо снова собраться. Залегать на матрасы пока рано, это будет воспринято как откровенная враждебность. Просто держать ушки на макушке, и постараться выяснить побольше.

Ладно, завтра встретимся с Мангано и Рейной, вместе с Костелло и поговорим. А сам Фрэнк пока свяжется с Фабиано и попытается выяснить настроения в рядах Семьи Маранцано.

Гэй что-то сказала мне, но я не расслышал, погруженный в свои мысли.

— Прости, — сказал я. — Что ты говоришь?

— Я говорю, что наш свадебный торт уже принесли, — повторила она. — Ты не против разрезать его сейчас?

Я посмотрел туда, куда она указывала — официанты действительно несли большой торт на подносе, и несколько человек за ближними столиками уже смотрели в ту сторону. Оркестр заиграл что-то торжественное.

— Не против, — сказал я.

Мы встали, и торт поставили на наш столик. Он оказался большим, каждому в зале досталось бы по кусочку. Белый, покрытый кремом, и с сахарными цветами по бокам.

— Пора, — сказала Гэй и протянула руку к официанту.

Тот протянул ей длинный нож с белой лентой на рукоятке. Гэй взяла его, потом посмотрела на меня.

— Мы должны разрезать его вместе.

Я накрыл ее руку своей, и мы разрезали торт. Зал захлопал, похоже, что напряжение немного рассосалось. Кто-то свистнул, несколько человек засмеялись.

— Теперь ты кормишь меня, — сказала Гэй.

— Это обязательно? — спросил я.

— Это традиция, — заявила она.

— Чья традиция? — я ни о чем таком не слышал.

— Моя, — сказала Гэй с совершенно серьезным видом.

Я взял кусок и поднес ей. Она откусила, не отведя от меня взгляда, потом взяла свой кусок и поднесла мне. Я съел. Зал снова захлопал, кто-то крикнул что-то по-итальянски, Багси сунул пальцы в рот и засвистел.

Гэй засмеялась, я тоже не удержал улыбку. Стало немного легче, отвлекся от своих мыслей.

Торт начали нарезать и разносить по столам, разговоры снова оживились. Оркестр перешел на что-то веселое. Праздник постепенно возвращался к тому, каким он был до появления Маранцано. Не совсем, конечно, но почти.

Мы с Гэй сели обратно, я сделал глоток вина.

По крайней мере, праздник вышел хорошим, и Маранцано не смог нам его испортить, даже заявившись без приглашения. А ведь именно этого он наверняка и хотел.

Уже это было победой, маленькой, но победой.

Около восьми вечера народ постепенно стал расходиться. Сначала те, у кого были дети — им надо было по домам, потому что детей на свадьбу не приводили. Потом остальные. Каждый подходил ко мне, говорил последнее поздравление, жал руку или кланялся. Я отвечал каждому.

Последними остались Костелло и Лански. Лански подошел ко мне, после чего протянул небольшой кожаный саквояж.

— Я, как знал, принес его, — сказал он. — Так и думал, что конвертов будет столько, что ты сам их не унесешь. Думаю, это гораздо больше, чем та доля, которую ты обычно собираешь.

— Да, — кивнул я, подумав, что эти деньги в дело не пойдут. Пусть Гэй их пересчитает, а потом мы соберем их и пустим в общий бюджет. Семейный, так сказать.

— Что прикажешь делать? — в свою очередь спросил у меня Костелло. Его жена ждала чуть в стороне.

— Завтра организуй встречу, — сказал я. — Мангано и Рейна, где-нибудь в тихом месте. Мей, тебе тоже надо быть.

— Я думаю, я приведу еще одного гостя, — сказал Костелло. — Ты удивишься.

— Кого? — спросил я.

— Пусть это будет сюрприз, — ответил он.

Потом ушли все. Мы с Гэй остались одни в почти пустом зале — только обслуга была. Официанты убирали столы, а оркестр складывал инструменты. Управляющий маячил в стороне, он ждал, пока мы уйдем. Доплаты не предполагалось, я заранее заплатил за все.

— Ну вот, — сказала она. — Свадьба.

— Да, свадьба, — кивнул я и принялся перекладывать конверты в саквояж, который отдал мне Лански.

Переложил туда и конверты из кармана пиджака. Тот, что принес Маранцано, оказался самым толстым.

— Много денег, — заметила Гэй.

— Много, — кивнул я.

— Обычному человеку хватило бы на всю жизнь.

— Сегодня пересчитаем, — я улыбнулся. — Будет семейный бюджет.

Мы закончили убирать деньги, я надел пальто, а она набросила на плечи шаль. Управляющий тут же появился рядом, проводил нас до выхода, пожелал всего хорошего. Я все-таки оставил ему пару сотен сверху — они хорошо постарались, а то, что заявился Маранцано — определенно не его вина.

Мы сели в мой Кадиллак и поехали. Гэй смотрела на ночной Нью-Йорк, но по ее лицу было видно, что она хочет что-то спросить.

— Что такое, куколка? — наконец решил спросить я первым.

— Мы едем на Кубу? — спросила она.

Да, у нас был такой план: после свадьбы на неделю поехать на Кубу. Посмотреть, как там мое поместье, как устроились люди, которых я периодически отправлял туда по тем или иным причинам. Ну и просто отдохнуть, естественно.

— Нет, — сказал я, помолчав секунду.

Она повернулась ко мне и спросила:

— Почему?

— Слишком много работы, куколка, — я покачал головой. — Кое-что изменилось.

— Это из-за того человека, который приходил? — спросила она.

— Частично, — ответил я.

— Частично, — повторила она, а потом повернулась к окну. — Понятно.

Некоторое время мы ехали молча, а я чувствовал себя откровенно говоря паршиво. Спокойные времена закончились, так еще и моя молодая жена обиделась на меня.

— Гэй, — все-таки сказал я.

— Что? — спросила она, резко повернувшись ко мне.

— Мы съездим туда. Просто не сейчас.

— А когда?

— Не знаю точно, — честно ответил я. — Появились вещи, с которыми нужно разобраться. Но съездим. Обещаю.

— И мне нужно будет снова спрятаться на какое-то время? — спросила она.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Значит, снова эта ваша война? — спросила она.

Я не ответил. У меня был план на такой случай, и если все пройдет как положено, то войны не будет. Не зря же мы наводили связи по всей стране и на Сицилии все это время, не зря Костелло мотался туда-сюда.

Проблема только в том, что планы не всегда работают. В прошлый раз все должно было закончиться иначе, но почти сорвалось, я в последний момент сумел вывернуть ситуацию в свою пользу. На этот раз надо было действовать еще осмотрительнее.

— Да, Гэй, — наконец-то сказал я. — Это снова война.

Глава 3

Встречу Костелло назначил на утро в своем офисе на Лексингтон-авеню, в своей фирме по импорту. Естественно, я приехал первым — привычка. Охрана пропустила меня, секретарши не было на месте — похоже, что Фрэнк дал ей выходной, чтобы не было лишней свидетельницы. Так что я просто прошел через приемную и открыл дверь в офис.

Фрэнк уже был там, стоял у окна с чашкой кофе и смотрел на улицу.

— Чарли, — поприветствовал он меня, обернувшись. — Кофе будешь?

Он кивнул на свой стол, на котором не было бумаг, зато стоял кофейник и чашки.

Я спать хотел, причем сильно — первая брачная ночь прошла как надо, а тут еще и Гэй обиделась, и мне пришлось несколько раз доказывать ей, что я ее люблю. Вроде убедил, зато от зевоты челюсть сводило — так хотелось спать.

— Я сам себе налью, — сказал я, подошел ближе. Взял кофейник, налил до краев черного кофе и сделал глоток.

Хорошо.

— Так кто еще будет? — спросил я у Фрэнка.

— Увидишь, — ответил он. — Будет сюрприз.

— Ты же знаешь, Фрэнк, я не люблю сюрпризов, — я чуть подобрался.

— Я просто хочу тебе показать, что я хорошо работал эти четыре месяца, — он повернулся ко мне.

— У меня и не было сомнений в том, как ты работаешь, — пожал я плечами.

— Это будет приятный сюрприз, поверь мне, Чарли.

Я вздохнул и продолжил пить кофе. Еще свежий, но пах нормально, а не как в дайнерах, когда варят с утра, подогревается он целый день, и теряет весь вкус и аромат. И бодрил. Это уже было хорошо.

Через десять минут приехал Рейна, следом за ним вошел Мангано — похоже, что они разминулись всего на минуту. Мангано тут же уселся на кресло, посмотрел вокруг, одобрительно покивал — кабинет был хорош.

А я почему-то вспомнил, что именно тут мы собирались с другими капо, когда я раскрыл перед ними карты и предложил убрать босса. А теперь мы собираемся договариваться убирать босса всех боссов. Вот ведь дела.

— Скализе тоже не знал, — тут же сказал Мангано. — Мы разговаривали вчера вечером. Ему позвонил Бонанно, даже не Маранцано лично. Уже после того, как мы разошлись со свадьбы.

— И как он отреагировал? — спросил я.

— Трясется весь, боится, что его снимут, — развел руками Винсент. — А чего ему бояться-то? Все знают, что он сучка Маранцано, и пока тот у власти, никуда он не денется. Так что…

— То есть не знал никто из вас, — проговорил Костелло, посмотрев на нас.

— Никто, — подтвердил Рейна.

Это очень интересно. Маранцано объявил встречу всех двадцати шести Семей Америки, не предупредив никого из нью-йоркских боссов. Он намеренно держал это в тайне до последнего? Или сам принял решение внезапно? И ни то, ни другое не сулило нам ничего хорошего, если уж серьезно.

— И Фабиано не знал, — сказал Фрэнк. — Я говорил с ним сегодня утром. И он боится, если честно, потому что Сэл знает, что он твой должник. Говорит, его постепенно оттирают от дел. Зарабатывать не мешают, а вот важного ничего уже не рассказывают.

— Значит, он решил разорвать со мной и эту связь, — сказал я.

— Или вычислил, что он тебе стучит, — сказал Винсент.

— Надо договориться, — решил я. — Его надо убрать из-под удара, я ему обязан. Фрэнк, организуем его перевод в нашу Семью.

— И тогда его убьют первым.

— Нет, — я качнул головой. — Я организую его перевод на Кубу, пусть работает там. Все равно нам нужен человек из «наших друзей», который будет вести дела от имени Семьи. А он неплохой парень.

Дверь открылась, и вошел Лански, один, с кожаной папкой под мышкой. Он поздоровался со всеми, сел в стороне. Раскрыл папку и достал карандаш, принялся что-то писать.

Внезапное решение или тайна, внезапное решение или тайна… Может быть и так, и эдак. Вот ведь сволочь этот Маранцано. И Паппалардо дурак, неужели не мог закончить работу и убить его.

— Все в сборе? — спросил Рейна.

— Подождем еще кое-кого, джентльмены, — сказал Костелло. — Кофе угощайтесь, если хотите, могу предложить другие напитки.

Рейна тоже налил себе кофе, Мангано закурил. Лански так и остался сидеть.

Ждать пришлось еще минут пять, а потом в дверь постучали. Костелло прошел к двери лично, открыл ее, посторонился, пропуская внутрь человека. На пороге стоял Джо Профачи, и на лице у него было выражение, какое бывает у человека, которого что-то давно беспокоит, но он не знает, кому об этом сказать.

— А он-то что тут делает? — спросил Мангано, чуть приподнявшись в кресле. — Все же про него знают, что он целиком и полностью человек Маранцано.

— Это уже не так, — сказал Костелло.

— Да чего уж тут говорить, так, — сказал Профачи. — Но мне очень хочется стать своим собственным. Чарли, — он обратился ко мне. — Поздравляю со свадьбой.

Он запустил руку в карман, вытащил из него конверт, подошел и протянул мне. Я взял, естественно — не отказываться же.

— Бери кофе, садись, и начнем разговор, — сказал Костелло и лично налил гостю чашку.

Профачи взял, но пить не стал, он присел на стул в углу. Похоже, что ему было трудно решиться прийти. Да и стоило помнить, что у него Семья достаточно слабая, и живы они исключительно за счет защиты от Маранцано. Если бы не Сэл, то его никто не признал бы полноценным боссом, а Массерия раздавил бы его легко.

— Так, и зачем же ты пришел? — спросил я.

— Есть кое-что, что вам стоит знать, — Профачи секунду помолчал, посмотрел на поверхность кофе в своей чашке, подул и все-таки отпил. — Маранцано в последнее время не такой, каким был раньше. Я его уважал, но все чаще у меня возникает ощущение, что он сходит с ума.

— В каком смысле? — спросил Рейна.

— Он говорит странные вещи, — сказал Профачи. — Я был у него три недели назад, по делу. Обычный разговор, ничего особенно. И вдруг он стал говорить про Цезаря. Про то, что Цезарь был великим человеком, что он построил порядок там, где был хаос, и что именно так должна быть устроена власть, — он помолчал немного и добавил: — Сначала я подумал, что он просто образно говорит.

— Он же и раньше постоянно нес свою чушь про Цезаря, — заметил Рейна. — И книг у него о Римской империи куча.

— Нет, — покачал головой Джо. — Он говорит от первого лица.

— То есть? — не понял Мангано.

— Он говорит так, будто он и есть Цезарь, — Профачи отхлебнул еще кофе, после чего наклонился и поставил чашку на столик. — Сначала я подумал, что это метафора, а потом нет. Он говорит об этом серьезно.

Я посмотрел на него. Профачи был очень осторожным человеком, не склонным к преувеличениям. Если он говорит такое, значит так и было. И если он пришел, значит видит в нас меньшую угрозу, чем в Маранцано.

— Это началось после ранения? — спросил я. Все-таки ему пуля в голову попала, пусть и вскользь, и черт его знает, какие участки мозга могли быть повреждены. Я не разбираюсь в этом, я не нейрохирург.

— Не сразу, — сказал Профачи. — Но я не знаю. Сначала он просто лечился и никого не принимал, кроме Бонанно, и тот полностью рулил всем. Потом стал вызывать к себе, но редко. А в последний месяц — вот это началось.

— И ты слышал это не один раз… — сказал я.

— Да, — кивнул он. — В первый раз ничего такого не было, мы встретились сразу после нашей сходки, где заключили мир. Второй раз немного было, но я не придал значения. А в третий меня это… напугало. Реально напугало, Чарли.

— Но ведь дело не только в этом? — спросил я.

— Не только, — сказал Профачи. — Он требует абсолютной лояльности. И он сказал, что наше соглашение о доле недействительно. Лично между ним и мной. Сказал, что я всегда был его человеком, и что в войне почти не пострадал, значит должен платить, как все.

Понятно. Естественно, что боссу это не понравится. Мне вот не нравилось, как Массерия ведет дела, что он жадничает, и я нашел способ связаться с его врагом, убрать, и стать боссом. Насколько я знаю, среди моих людей недовольных тем, как действую я, не было. Особенно с учетом того, что денег становится все больше и больше. Благодаря моим методам из двадцать первого века и бухгалтерскому гению Лански, который наладил огромную сеть по отмыванию.

— И все-таки, — я тоже прикончил чашку с кофе и достал сигареты. — Зачем ты здесь, Джо?

— Потому что я видел, как ты ведешь дела, Лаки, — сказал он. — Мне рассказывали — ты снизил долю, но зарабатывать стал только больше. Открыл книги, принял людей — мне Маранцано не разрешил, хотя знает, что у меня их мало. Будто боится, что я наберусь сил и взбунтуюсь.

Ну да. У Профачи людей меньше, чем у иного капо. И ему очень хотелось бы принять еще людей в свою Семью.

— И? — спросил я.

— И я хочу сказать, что лучше поддержу тебя, чем его. Если дойдет до выбора. Боссом всех боссов ты точно станешь лучше, чем он, и чем Массерия.

— Только вот мне это не надо, — я покачал головой.

— Не надо? — удивился Джо. — Я думал, ты именно к этому и стремишься.

— Нет, — я покачал головой. — Босс всех боссов — это просто человек с мишенью на спине, да и брать долю у других боссов — неправильно. Я хочу организовать Комиссию, союз равных, и чтобы мы решали дела сообща. Да, я был бы рад, если бы меня избрали председателем этой Комиссии, но продавливать свои решения, и уж тем более собирать долю, я не стану.

— Так… — проговорил Джо. — Это звучит правильно. Очень правильно. Хорошие слова — союз равных, очень хорошие.

Я посмотрел на него, подумал — стоит ли верить ему или нет. Похоже, что стоит. Раньше он был готов за Маранцано и в огонь, и в воду, но, похоже, Костелло хорошо с ним поработал. Да и Сэл тоже виноват, что начал чудить. Это мне на руку, если от него начнут отворачиваться другие люди, но с другой стороны… Психи непредсказуемы, и я теперь даже представить не могу, чего от него ожидать.

В общем, он в действительности теперь боится его, больше чем меня. И готов выступить на моей стороне. Это на самом деле хорошо, даже очень. Если Мангано сменит Скализе, то на моей стороне будут четыре из пяти нью-йоркских Семей.

Только вот… Только вот у него куча союзников по всей Америке. Еще с Сицилии.

Ну и Костелло я верю. Он не стал бы приглашать Профачи на встречу, если не был бы в нем уверен.

— Значит, Маранцано выжил из ума, — проговорил Мангано.

— Не знаю, — сказал Профачи. — Но то, что он изменился, это точно.

— Пуля что-то повредила, — сказал я и пояснил: — Скорее всего. Говорят, что когда человек сильно получает по голове, он меняется.

— Ага, — поднял глаза Лански. — Ты вот тоже изменился после той истории на Стейтен-Айленде.

— В лучшую сторону, — заметил Костелло.

— Мы сейчас не про меня говорим, — я нарочито открыто показал им, что недоволен этой темой разговора, махнул рукой с сигаретой. — Главное — это объясняет встречу в Атлантик-сити.

— Он хочет собрать всех и объявить себя боссом всех боссов, — сказал Рейна.

— Цезарем, — сказал Профачи. — Цезарем.

— Не удивлюсь, если он трон на ту встречу притащит, — проговорил Мангано. — Или в венце придет.

— Ну, для него это одно и то же, я думаю, — сказал я.

— Если он действительно отождествляет себя с Цезарем, для него это не просто должность, — согласился Лански. — Это что-то большее.

— Вопрос в том, что это означает для нас практически, — сказал Костелло.

Мы переглянулись. Костелло был прав — это самое главное. И что-то мне подсказывало, что если уж Маранцано понесло, то на этом он не остановится. Ох и сложные же времена нам предстоят. Как там было? «Сильные люди делают хорошие времена»? Я надеюсь, что по крайней мере у меня это получится.

— Это означает, что в Атлантик-сити он скажет что-то, что нам не понравится, — сказал я. — И что у нас есть две недели, чтобы понять, как на это отреагировать.

— И ехать все равно придется, — сказал Рейна.

— Придется, — согласился я. — Не поехать — это объявить войну раньше времени. А мы пока не готовы.

— А вы будете готовы? — повернулся ко мне Профачи.

Я подумал секунду, говорить ли то, что собирался. Но все-таки сказал:

— Почти готовы.

Это была правда. За четыре месяца я сделал очень много — выстроил структуру, наладил бизнес, завел союзников. Семья работала, как швейцарские часы. Но одно дело — быть готовым к войне в Нью-Йорке, а совсем другое — к войне по всей Америке. Если Маранцано убедит остальные Семьи встать на свою сторону.

— Парни, — сказал я. — Томми, ты со мной?

— Ты спас мне жизнь, и мне нравится, как ты ведешь дела, — сказал Рейна. — Я с тобой до конца.

— Винсент?

— Ты серьезно? — он усмехнулся. — Я жду возможности разобраться с Маранцано еще с тех пор, как он поставил боссом Скализе, а не меня. Если ты мне дашь возможность подняться — я с тобой. Мы ведь так и договаривались.

— Договаривались, — подтвердил я. — Джозеф?

— Я с тобой, — сказал он. — В последнее время Сэл доказал, что мне с ним не по пути. Но ты сам сказал, союз равных.

— Да, — кивнул я, встал.

Подошел к пепельнице на столе, потушил сигарету.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда вот что. До Атлантик-сити мы не делаем ничего. Не провоцируем, не демонстрируем непокорность. Платим долю и соблюдаем все договоренности, пусть Сэл думает, что все идет по плану.

— А в Атлантик-сити? — спросил Мангано.

— Там мы слушаем, — сказал я. — Смотрим, кто за него, кто против, кто колеблется. Разговариваем с нужными людьми. И потом уже решаем, как действовать дальше.

— То есть отдадим ход ему? — спросил Рейна. — Ты уверен?

— Уверен, — кивнул я. — Винсент, тебе надо договориться с Фрэнком, что на встречу ты поедешь вместе с ним. Ты мне там нужен будешь. Сможешь?

— Да куда он денется, — Мангано усмехнулся. — Но план-то у тебя есть?

— Есть, — кивнул я. Хотя план был в самом зачатке, и не факт, что все сработает.

— Тогда расходимся, — сказал Рейна.

— Расходимся. Как действовать все поняли. Пока просто ждем.

— Просто ждем.

Мы попрощались, и парни разошлись, остались только мы с Костелло. Мне надо было обсудить с Фрэнком этот разговор наедине. Я налил себе уже остывшего кофе, сделал глоток, поморщился.

— Ты уверен в Профачи? — спросил я. — Он ведь был ему верен.

— Сэл ему поперек горла, — ответил Фрэнк. — Он не все сказал. Маранцано отобрал у него несколько точек, когда тот отказался платить большую долю, чем все. Он считает его своим капо, не больше. Так что… Он на нашей стороне.

Ну да, не стал говорить про точки, чтобы не уронить свой авторитет при нас. Это даже правильно по-своему.

— И еще кое-что, Чарли, — сказал Костелло. — В пятницу в город приедет Капоне. Лично. Его тоже пригласили в Атлантик-сити, а у него появились какие-то дела в Нью-Йорке.

Я нахмурился, и он тут же добавил:

— Личные дела. Не связанные с бизнесом. По крайней мере, так мне сказали.

Ну да. У нас по правилам нельзя лезть в чужой город. И даже если ты просто едешь туда, пусть даже в гости к любимой тетушке, то ты должен сообщить об этом, обозначиться. В Организации с этим строго.

— И что? — спросил я.

— Он хочет встретиться, — сказал Костелло. — Лично с тобой. Джонни Торрио сообщил мне об этом, позвонил вчера по телефону.

Джонни Торрио — очень серьезный человек, это он, по сути, сделал Капоне боссом, и вместе с ним создал Чикагский Синдикат, а потом отошел от дел и занял при Але позицию консильери. Если он хочет нашей встречи, то это важно.

— Значит, я поговорю с ним, — сказал я. — Выясни, куда и во сколько он прибывает, лично встречу его с поезда.

— Хорошо, — кивнул он. — Так будет правильно.

— Он еще что-то говорил?

— Что Бонанно приезжал к ним в январе и пытался договориться.

— А он как?

— Не очень доволен. Бонанно говорил с ним не очень почтительно. Но…

— Постараемся, чтобы он встал на нашу сторону.

— Это будет сложно, — сказал Фрэнк. — Он знает, что ты убрал Массерию.

— Надо, чтобы он поддержал нас сейчас и здесь, — пожал я плечами. — Думаю, мы договоримся. А так дни Капоне сочтены. Скоро за него возьмутся всерьез и упекут за решетку.

— Ты так думаешь?

Я об этом знаю, но вслух говорить не стал. И Капоне действительно сядет, если я не вмешаюсь. А надо ли оно мне? Я пока еще не решил.

— Думаю, — кивнул я. — Ладно, я пойду, Фрэнк. Спасибо за то, что организовал встречу.

— Не за что, — ответил он. — Это моя работа.

Глава 4

Капоне приехал в пятницу утром на Пенсильванский вокзал поездом из Чикаго. Я встретил его лично, без лишних людей, только Винни, который должен был ехать за рулем. Так было правильно с моей точки зрения: показать уважение, но не демонстрировать силу.

Поезд пришел по расписанию, что было редкостью. Это в моем будущем они работают как часы, и по ним в действительности можно часы сверять, а сейчас постоянно — то погода портится, то поломки, то какие-то неполадки в расписании. Я даже немного опоздал, поэтому шел через перрон и смотрел на поток пассажиров — командировочные, семьи с детьми, просто люди, которые решили посетить Нью-Йорк по той или иной причине. Депрессия еще не вошла в полную силу, и деньги на билет и возможность съездить в Нью-Йорк на выходные пока были.

Добрался до вагона первого класса, и увидел, как из него выходит Капоне.

Естественно, я узнал его сразу же, это лицо я видел множество раз и смотрел кучу фильмов, где его играли разные люди. Но в реальности он оказался несколько иным — широкоплечим, плотным, и, наверное, с успехом мог бы выступать в боксе. На щеке у него был тот характерный шрам, которым он и запомнился. В общем-то, это прозвище мы с ним будем делить в будущем у биографов — «лицо со шрамом». Мне тут похвастаться нечем, мои тоже никуда не делись.

Одет он был щеголевато — дорогой костюм, шляпа. За ним шли четверо — охрана, в таких же хороших костюмах, но с такой характерной настороженностью во взгляде. Значит, наши люди, а не просто помощники.

Капоне увидел меня, на секунду остановился, после чего двинул в мою сторону.

— Чарли, — он говорил по-английски, с явным чикагским акцентом, не с итальянским. — Не думал, что ты приедешь лично.

— Мы же друзья, — ответил я и протянул ему руку. — Как не встретить друга лично?

Он пожал мою ладонь. Слишком крепко, будто пытался передавить, как часто делают любители демонстрировать свою силу. У него не вышло, я взялся крепко, но сам давить не стал, просто пожал нормально.

— Слышал про свадьбу, — сказал он. — Поздравляю. Опоздал, конечно, но все равно.

— Спасибо, — сказал я. — Как доехали, Аль?

— Нормально, — ответил он. — Эти вагоны первого класса — просто шик. Но я даже не представляю, как приходится работягам, которые ездят в обычном.

— Хорошо, — кивнул я, подумал немного и сказал. — Аль, у меня к тебе предложение. Езжайте в отель, отдохните с дороги. А вечером я приеду к тебе, и мы вместе кое-куда сходим.

— Куда? — спросил он, посмотрев на меня.

— Увидишь, — я улыбнулся. — Сюрприз. Но не волнуйся, с нашим делом это никак не связано. Просто хочу тебе кое-что показать. Зрелище, которое тебе должно понравиться.

Он помолчал секунду. Я видел, как он взвешивает — приехать в чужой город, который и был для него когда-то своим, а потом ездить без охраны было против всех правил осторожности. Но с другой стороны, он понимал, что это мой город, и если я захочу сделать с ним что-то плохое, то сделаю. Даже не так, уже сделал бы, только встретил бы его на вокзале не лично, а это сделали бы мои люди, которые пролили бы немало крови.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда мы поехали в отель, отдохнем немного. Дела успеются, я все равно сюда почти на неделю. Во сколько ты приедешь?

— Часам к четырем дня, — ответил я. — Время назначено на шесть.

— Хорошо, — снова кивнул Капоне.

Мы прошлись по перрону, разговаривая ни о чем — нельзя было обсуждать дела вот так вот сходу. Как семья и прочее, как в общих чертах обстоят дела, но без деталей. Потом я предложил им машину — вторую, которую привез сам специально для них, а перед этим взял напрокат. Кадиллак Капоне понравился, пусть он и счел его старомодным, но потом они сели и уехали.

А я поехал в социальный клуб — мне надо было решить еще много чего. Но первичная встреча вроде прошла неплохо. А мне нужен был Капоне, мне надо было склонить его на свою сторону. Его Семья — вторая по силе после Нью-Йоркских, и его слова должны были выслушать на собрании.

К четырем часам я уже приехал к отелю «Нью-Йоркер», который открылся в начале года. Насколько я знал, это был самый большой отель в мире, строили его на какие-то огромные деньги — то ли двадцать миллионов баксов, то ли еще больше. Там были рестораны, бальные залы и даже собственная электростанция. Еще я слышал, что к его строительству приложил руку и Маранцано, пусть мы пока и не захватили всю эту сферу.

Капоне ждал в коридоре, без охраны, он был пунктуален. Мы снова поздоровались и вышли на улицу. Я открыл дверь Капоне сам, что его явно удивило. Тем не менее он с удовольствием сел в мой Кадиллак, я уселся рядом.

Винни завел машину и поехал в сторону Бродвея.

— Давно в Нью-Йорке не был? — спросил я, пока Винни вливался в поток и постепенно набирал скорость.

— С двадцать шестого, — сказал Капоне. — Дела тут решились, надобность пропала. Да и я потерял связи. Зато в Чикаго все идет хорошо. Ну, относительно.

— Город изменился с тех пор.

— Города не меняются, — покачал головой Капоне. — Меняются люди в них.

Я посмотрел на него. Если честно, то не такого я ожидал, его образ ведь в средствах массовой информации и в искусстве в будущем тиражировали как бандита и убийцу. И он на самом деле им и был, но за этим всем была голова, которая работала.

— Ну и как у тебя дела? Все было в порядке, пока ты был в казенном доме?

— Не напоминай, — он нахмурился. Ему эта тема явно не понравилась, да и все шло к тому, что он снова загремит туда, причем надолго. — Торрио и Нитти постарались, так что все не так плохо, как могло быть. Но… Мне там чертовски не понравилось, Чарли. Не советую.

— А с остальным как в Чикаго обстоят дела? — решил я перевести тему. — У нас не очень. Люди деньги теряют, растет безработица, у банков очереди, постепенно начинают закрываться.

— Это у тех банков, в которых ты выдоил два миллиона? — спросил он. — И которые не собираешься возвращать.

Однако. Он был в курсе, что мы массово брали кредиты под залог имущества. Мы даже внесли первичные платежи, благо денег хватало, но полностью я ничего выплачивать не собирался. Скоро все равно им будет не до нас.

— У тех, — кивнул я. — Так как у вас?

— Все то же самое, — ответил он. — Везде все то же самое, если не считать захолустья какого-нибудь, где и до этого ничего, кроме пустыни, не было. По всей стране, Чарли. Я думаю открыть суповую кухню, если так все пойдет, то людям скоро будет нечего есть.

В общем-то да, в будущем он пытался отмыться через благотворительность, начав бесплатно кормить людей. И у меня такие планы были. Правда, я собирался открыть сразу десятка полтора-два таких кухонь, сэкономив при этом. Наладив поставки напрямую от фермеров, дав им побольше, чем дает рынок, чтобы помочь выжить и не разориться. Нанимая людей из своих должников, которым можно будет платить минимум.

Ну а самое главное — я собирался открыть на этом благотворительный фонд, через который буду отмывать деньги. Назвать его планировалось в мою честь, использовав прозвище Лаки. Вообще это самое «Лаки» я собирался превратить в бренд — когда выкуплю землю в Вегасе, открою там мотели и заправки с таким же названием.

А как депрессия пойдет на спад, эти самые суповые кухни превратятся в забегаловки под тем же именем. Для бедных, но не так важно, что они не будут приносить большую прибыль — главное, чтобы и через них можно было отмывать деньги.

А денег будет много. Очень много.

— Хорошая идея, — одобрил я. — Но я на твоем месте все же не экономил бы, и открыл сразу с десяток.

— Десяток, — он усмехнулся. — Ну, я подумаю.

Некоторое время мы ехали молча — не потому что нам было нечего сказать, а потому что оба понимали, зачем встретились, и что обсуждать будем Маранцано. Потом снова поговорили немного о ерунде.

— Так, куда мы едем? — спросил он, когда мы выехали на Бродвей.

— Уже приехали.

И в действительности, Винни скоро припарковал машину около Бродвей Арены. Там уже собрались люди, немало, стояли в очереди для того, чтобы пройти внутрь. Это был уже пятый большой турнир нашей лиги, и каждый собирал все больше народа и приносил все больше денег. И Бродвей Арена становилась тесной, так что скоро придется задуматься о площадке побольше.

— Это что? — спросил Капоне, посмотрев на очередь.

— Бои, — сказал я. — Я их организовал, придумал правила, договорился с людьми. — Пойдем.

Втроем мы вышли из машины, но Винни остался, сразу же достал пачку сигарет — я предпочитал не оставлять машину без присмотра. В последнее время я думал взять какого-нибудь надежного парня, не члена Организации, потому что обязанности моего телохранителя слишком сильно отвлекали Фавару от его основного бизнеса. Правда, и там он времени даром не терял — выкупил один бар, где продавал наш алкоголь, и вроде как вел переговоры о том, чтобы выкупить еще один.

Мы прошли мимо очереди, и нас пропустили внутрь — все меня знали, к тому же Мэдден уже предупредил, я договорился заранее. Как и о том, чтобы для нас зарезервировали места в первом ряду. А обычные работяги, которые стояли в очереди, возмущаться не стали — они же видели, как мы одеты, и сразу поняли, что непростые люди. Даже если не видели до этого наши фото в газетах.

Мы прошли внутрь, двинулись к первым рядам, и там нас уже встретил Мэдден. Конор и Демпси были где-то в другом месте, скорее всего готовили бойцов, такие вещи они взяли лично на себя.

— Оуни Мэдден, — представил я ирландца Капоне. — Мой партнер по этому делу и тот, кто все это организовал.

— Слышал, — сказал Капоне и пожал ему руку, похоже, снова передавив. — Как дела в Коттон-клубе? Слышал, туда стали пускать черных.

— Только на один вечер в месяц, — Оуни Киллер поморщился, это условие, которое я продавил, было ему не по душе. Зато Сент-Клер была рада. А он был рад, что смог забрать себе точки Шульца, и открыл новые, с которых исправно платил долю.

— Кто сегодня дерется? — спросил я.

— У нас сегодня бой на претендентство, — сказал он. — Тони Галенто будет драться с Лесли Кеннеди. Двухтонный Тони злой, как черт, но шансов у него немного. А тот, кто победит, в следующем турнире будет драться с Максом.

Подразумевал он Макса Бэра, который держал в нашей лиге статус чемпиона в тяжелом весе. Я даже пояс ему заказал, посеребренный и с надписью UFC. Почти как те, что были в моей прошлой жизни.

— Думаю, на такой бой нам нужна будет площадка побольше, — я улыбнулся и осмотрелся вокруг. Почти все места были заняты, а снаружи еще и очередь большая.

— Будет, — кивнул Оуни. — Мэдисон-сквер-гарден. Я уже договорился.

Капоне присвистнул.

— Пройдемте, джентльмены, — сказал Оуни. — Для вас лучшие места.

И в действительности, нас провели на лучшие места — в первом ряду, чуть в стороне, откуда был виден весь ринг, и при этом можно было говорить, не перекрикивая толпу. Зал был почти полон, гудел.

Я снова не стал напрягать Капоне разговорами, пусть сперва посмотрит, расслабится. Он как заядлый драчун в прошлом должен оценить зрелище.

Первый бой начался через десять минут после того, как мы сели. Двое молодых, злых и быстрых новичков. Публика сразу взяла их в оборот — кричала, свистела. По залу ходили букмекеры Оуни и собирали ставки, рядом терлись парни с радио — передавали трансляцию. Капоне смотрел на все это с таким выражением, будто ожидал меньшего, а тут ему понравилось.

— Хорошо придумано, — сказал он, не отрывая взгляда от ринга. — Говоришь, сам придумал правила?

— Да, — кивнул я. — И перчатки эти тоже. Договорился с ирландцами, они до этого устраивали бои без правил по всяким ангарам, а я предложил им сделать это настоящим спортом. Потом они свели меня с Демпси…

— С Демпси? — Капоне повернулся ко мне.

— Да, — кивнул я. — Он помог с бойцами, теперь тренирует. Главный бой будет судить он. Ему нравится.

— Еще бы, — хмыкнул босс Чикаго. — Хорошие деньги, наверное, поднимаете?

— Неплохие, — сказал я. — С каждым турниром все лучше.

Первый бой закончился быстро — один из бойцов поймал удар в висок и рухнул на спину. Зал взорвался криками, Капоне захлопал, не с восторгом, как ребенок, а как профессионал, способный видеть красоту.

На арену вышли врачи, привели бойца в чувство. Потом рефери объявил победителя, и ринг освободили для следующего боя.

— У нас в Чикаго тоже дерутся на складах, — сказал Аль, повернувшись ко мне. — Надо бы и им предложить вашу идею.

— Обсудим это позже, — сказал я. — Это моя лига, Аль. Но мы уже раскрутились, и прибылью я готов поделиться.

— Обсудим.

Капоне откинулся в кресле и достал из кармана сигару. Прикурил, запыхал, выпуская дым.

— Торрио сказал, ты хотел поговорить, — сказал он.

— Торрио сказал, что это ты хотел поговорить, — с улыбкой поправил я его.

Он усмехнулся.

— Мы оба хотели, — признал он. — Ладно, Чарли, говори первым. Что тебя беспокоит?

— Атлантик-сити, — проговорил я.

— Атлантик-сити, — повторил он. — Да, я здесь проездом туда, надо решить кое-какие дела, да и просто вспомнить молодость хочется. Маранцано пригласил нас туда, значит у него есть что сказать.

— Ему всегда есть что сказать, — сказал я. — Вопрос только в том, что именно он выдумал на этот раз.

Капоне снова пыхнул сигарой, выдохнул дым в сторону.

— Ты же в курсе, что Бонанно приезжал к нам в январе? Меня тогда еще не было. Знаешь об этом?

— Знаю, — кивнул я.

— Тогда ты знаешь, что он говорил. — Капоне поглядывал на ринг, но второй бой еще не начался. Время есть, пока все подготовят, вытрут кровь и вообще. — Он давил на Нитти. Говорил, что Маранцано строит новый порядок, что все должны встать на правильную сторону, что те, кто не встанет, пожалеют. Все такое.

— И что ответил Нитти?

— Что не может принимать сам такие решения, что еще, — фыркнул Капоне. — Естественно они ждали меня. Но Маранцано мне несколько раз звонил. И я опять ему ответил. Вежливо и ни о чем.

Он снова пыхнул сигарой. Мне не предложил, кстати говоря. Но, может быть, у него была всего одна.

— Мы говорим напрямую, Чарли? — спросил он.

— Конечно, — подтвердил я.

— Поэтому я скажу тебе прямо — Маранцано мне не нравится, и никогда не нравился. Не прими на свой счет, но он сицилиец до мозга костей, и считает, что неаполитанцам и прочим в Организации делать нечего. Меня он терпит, потому что я — Чикаго, а без Чикаго ему не обойтись. Но он именно, что терпит.

— Я знаю, — сказал я. — Правда и сицилийцев он любит далеко не всех.

— Ага, в особенности молодых и дерзких, — Капоне усмехнулся, ясное дело, что сейчас он говорил обо мне. — Массерия был не таким. Но он был слишком жадным, это все понимали. Он мне сильно помог в свое время, и я попытался помочь ему.

Я напрягся. Разговор о Массерии был щекотливой темой, ведь все в Организации понимали, что убрал его я.

— Но Массерия положился не на тех людей, — сказал Капоне. — Этот кретин Паппалардо. Где он сейчас?

— В Лос-Анджелесе, насколько я знаю. Купил себе домик и собирается жить тихой спокойной жизнью.

— Ну да, ну да. А Джо-босс, я так понимаю, крепко тебя обидел, иначе ты не решился бы это сделать. Он хотел твоих денег? С тех, что ты собрал на кредитах, и с тех, что выиграл на бирже?

— Да, — кивнул я. — Он хотел их отобрать.

— Тогда я понимаю. За два с половиной миллиона я бы тоже убил кого угодно. Но Массерия был проще, было понятно, что он хочет. Денег и только денег, с ним можно было работать, — он сделал паузу, после чего проговорил. — А Маранцано… Черт его знает, чего он хочет. Какого-то чинопочитания, какого-то величия. Какой-то ерунды, в общем.

— А про Цезаря он ничего не говорил? — спросил я.

Капоне посмотрел на меня с удивлением.

— Говорил, по телефону, — сказал я. — Я в первый раз решил, что это просто манера такая — говорить красиво, он же и раньше любил что-то из истории ввернуть. Но во время второго разговора мне показалось, что это не так. А что такое-то?

— Да он стал постоянно про Цезаря говорить, — сказал я. — Даже его близкие начинают думать, что он сходит с ума.

— Дела, — покивал Капоне, снова затянувшись. — Человек, который серьезно вообразил себя Цезарем — это опасный человек.

— Я согласен, — кивнул я. — Для нашего дела опасный.

— Тем более, что Цезаря в итоге убили, — сказал Капоне с усмешкой. — Свои же.

Начался бой, два средневеса. Капоне отвлекся, стал смотреть, причем так увлеченно, что даже о сигаре забыл. Я решил подождать. На этот раз бой был дольше, продержались бойцы все пять раундов, причем показали вообще весь арсенал приемов — и ударку, и борьбу. Люди кричали, свистели. Я подумал о том, что даже если это будет не официально лучший бой вечера, то стоит им дать какую-нибудь награду.

— Аль, — сказал я, когда объявили результат, — прямой вопрос. С кем ты будешь в Атлантик-сити?

Он повернул голову, посмотрел на то, как с ринга вытирают кровь. Я подумал о том, что неплохо было бы, чтобы раунды объявляли красивые девушки в открытых платьях. Это тоже привлечет внимание. Предложу эту идею Оуни, пожалуй.

— Сам по себе, — сказал он наконец. — Как всегда.

— Это не ответ, — возразил я.

— Это единственный честный ответ, который я могу тебе дать, Чарли, — сказал он. — У меня сейчас достаточно своих проблем, под меня копает налоговая служба. Мои адвокаты говорят, что дело серьезное, и еще одна война мне вообще не нужна.

— Я могу с этим помочь.

— Как? — спросил он.

— Придумать, как отмыть деньги.

Ну да, уж в чем в чем, а в этом у меня достаточно опыта из первой жизни. И идея с благотворительным фондом как раз могла бы сработать. И сразу с несколькими суповыми кухнями. У нас с Капоне хорошие отношения, и он мог бы пригодиться мне в Комиссии.

А там и лечение ему оплатить, правда я понятия не имею, как сейчас лечат сифилис, разве что в бочку не сажают. Бензилпенициллина, который убивает заразу за два-три укола, сейчас еще нет, и его долго не изобретут. А я ни хрена не знаю, кроме того, что его получили чуть ли не случайно.

— Чарли, ты хочешь, чтобы я встал на твою сторону против Маранцано, — сказал Капоне. — Я это понимаю, и я даже так и сделал бы. Но если я сделаю это открыто, у меня будет война на два фронта — и с ним, и с полицией.

— Я и не прошу тебя воевать, — сказал я. — Я прошу тебя не мешать мне. И помочь наладить связи с другими Семьями.

Капоне посмотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Это я могу. Не мешать — это я могу. В Атлантик-сити я буду слушать. Никого поддерживать не стану, и голосовать тоже. Если дойдет до чего-то серьезного, Чикаго останется в стороне.

— Это справедливо, — кивнул я.

— Но я тебе скажу еще кое-что, — сказал Капоне. — Насчет других Семей. Я немного поспрашивал, пока готовился к поездке. Знаю и то, что ты подходил к другим боссам с предложениями. Те боссы, которых я знаю, готовы поехать в Атлантик-сити. Они не знают, что скажет Маранцано, но готовы его выслушать.

— И поддержать? — решил уточнить я.

— Готовы посмотреть, — уточнил Капоне. — Это разные вещи. Многим не понравилось то, что творилось в Нью-Йорке еще четыре месяца назад. Перестрелки, покушения, настоящая неразбериха. Если Маранцано не будет слишком сильно давить и предложит порядок и стабильность, они согласятся. У нас достаточно внешних врагов, те же ирландцы, пусть в Нью-Йорке ты с ними и договорился, и они ставят для тебя бои. Но по всей стране не так. И они хотят спокойно работать.

— А если им не понравятся порядок и стабильность, которые он предложит? — спросил я.

— Это будет уже другой разговор, — сказал Капоне. — Но сейчас никто не понимает, что творится у него в голове. Ты это узнаешь только там.

Начался третий бой. Капоне, естественно, отвлекся, и я не стал ему мешать. А я думал, стоит ли говорить ему об идее. И решил, что стоит. Но надо было подождать.

Бой закончился быстро — ударом коленом в лицо в первом же раунде. Тот самый боец, у которого это стало уже коронкой. Он продемонстрировал это еще в первом своем бою в бальном зале, где мы собрали всего пятьсот человек. Капоне по-детски захлопал в ладоши, после чего повернулся ко мне.

— Я думал, что бои договорные, если честно, — сказал он. — Но теперь понимаю, что нет. Никто по доброй воле не станет такое терпеть.

— Бои не договорные, — сказал я. — Мы за этим следим. Но есть еще одна вещь, которую я хочу тебе сказать.

— Говори, — кивнул он.

— Маранцано — далеко не последний босс всех боссов, который захочет стать Цезарем.

— Я думал, ты из таких же, и метишь на его место, — заметил он.

— Нет, — я покачал головой. — Нам нужен другой способ решать дела. Чтобы все боссы собирались и решали все вместе.

— Комиссия, — кивнул он. Не спросил — сказал.

Я посмотрел на него. А он-то откуда знает?

— Торрио рассказал, — объяснил Капоне. — Ему сказал Костелло. Он думает, что это правильная идея, и я тоже так думаю. Вопрос в том, кто будет председателем.

— Это можно обсудить.

— Можно, — кивнул он. — Но пока есть Маранцано, и надо решить вопрос с ним.

— Хорошо, — я понял, что пора сдаться. — Давай просто посмотрим бои.

— Давай, — кивнул он. — Спасибо, что пригласил, это классное зрелище, Чарли.

Капоне на мою сторону не встанет — это плохо. Но то, что он согласен не мешать мне разбираться с Маранцано, и согласен с идеей Комиссии — это уже хорошо. Так что вечер прошел не зря. Хотя я рассчитывал совсем на иное.

И черт его знает, что теперь делать. Я уже даже начинаю ждать эту конференцию.

Интермеццо 1

Рейна вошел в кабинет последним — не потому что опоздал, просто выждал немного в машине перед входом. Он хотел войти, когда все уже собрались, посмотреть на выражения их лиц. Особенно если учесть, что сегодня они все, кроме Фрэнка, встречались с Лучано, и практически тут же их позвал на встречу Маранцано.

Когда он вошел, в кабинете уже были Скализе, Профачи и Бонанно. Они не разговаривали, молча сидели и ждали его. Рейна поздоровался и занял место у стены. Самого Маранцано не было, несмотря на то, что это был его кабинет.

Он вошел через несколько минут.

Рейна внимательно осмотрел его — за все время после ранения он видел Сальваторе всего дважды — на встрече всех боссов, где было заключено перемирие, и на свадьбе. Сальваторе шел сам, без трости и без коляски. Шрам вдоль его виска был виден отчетливо — уже белый, но все еще бугрящийся. Хирурги хорошо сделали свою работу, но убрать его они не смогли бы никогда.

Маранцано сел за стол на свое место, посмотрел на каждого по очереди. Рейна старался выдержать его взгляд спокойно.

— Рад видеть вас всех, — Маранцано заговорил по-итальянски, по-видимому специально для того, чтобы показать, что он привержен старым правилам. — Есть вещи, которые нужно обговорить лично. Не через посредников, и не по телефону.

Маранцано кивнул Бонанно, и тот сразу же встал и наполнил бокал виски. Протянул ему. Босс всех боссов сделал глоток, поставил бокал на стол и посмотрел на Рейну.

— Гаэтано, — сказал он. — Ты был на свадьбе Лучано.

— Был, — стараясь, чтобы его голос звучал ровно, проговорил Рейна.

— И я слышал, — Маранцано чуть наклонил голову. — Ты выступал в роли посаженного отца невесты.

— Он попросил меня, — сказал Рейна. — Я не отказал.

— Не отказал, — повторил Маранцано без особых интонаций в голосе. Это царапнуло слух Рейны — в словах Сальваторе не было упрека или злости, просто констатация факта. — Лучано попросил, и ты пошел. Это я понимаю. Но мне было бы интересно узнать, Гаэтано, — он сделал паузу, а потом продолжил. — Ты пошел, потому что он попросил, или потому что сам этого хотел?

— Я считаю его достойным человеком, — сказал Рейна. — Он настоящий сицилиец, и он спас мне жизнь.

— Достойным человеком, — снова повторил Маранцано, будто пробовал слова собеседника на вкус. — Настоящий сицилиец. Цезарь тоже окружал себя достойными людьми, он доверял им, — он посмотрел в окно, будто пытался найти того самого Лучано взглядом. Рейна слышал, что у него теперь квартира где-то поблизости, но не знал, где именно. — И что с ним сделали достойные люди?

Рейна промолчал. Скализе рядом чуть пошевелился, ему явно было страшновато. Маранцано тут же перевел взгляд на него и проговорил:

— Франческо. Твой капо был там.

— Был, — проговорил Скализе и тут же торопливо продолжил. — Я не знал заранее, дон. Он поехал сам, по личному приглашению. У них с Лучано общий бизнес, возят сахар с Кубы.

— По личному приглашению, — повторил Маранцано. — Сахар с Кубы. Значит, Лучано лично пригласил твоего человека на свадьбу, и он пошел. Это интересно.

— Дон Маранцано, я могу объяснить.

— Не надо объяснять, — сказал Маранцано, и в его голосе снова не было ни раздражения, ни каких-либо других эмоций. — Я просто хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Одну простую вещь, Франческо.

Он встал, подошел к окну, остановился, смотря на улицу. Практически всю зиму он не видел улицы, а теперь наступила весна.

— Цезарь строил Рим не для себя, — сказал он. — Он строил его для всех. Для тех, кого считал достойным стоять рядом с ним. И знаете, какое условие у него было?

Он повернулся, но все промолчали. Этот вопрос был очевидно риторическим.

— Каждый, кто стоял рядом с ним, знал свое место. Он понимал, что есть порядок, и что этот порядок — благо для всех. Я строю то же самое. Не для себя, для всех нас. И жду, что вы — люди, которые стоят рядом, это понимаете.

Рейна слушал и думал о словах, которые они обсуждали на встрече с Лаки. Маранцано любил историю, красивые слова и сравнения с Римом. Он и раньше слышал от него подобные речи — это было его манерой и стилем. И Томми никогда не придавал этому большого значения.

Но сейчас в его голосе звучало кое-что другое. Раньше Маранцано говорил о Цезаре, как о примере, человеке, у которого можно учиться. Сейчас же он говорил о нем иначе. Так, как говорят о себе.

— И что же, сеньоры, я считаю вас достойными занять место рядом со мной, — сказал Маранцано. — Вопрос только в том, хотите ли вы этого. Гаэтано, ты хочешь?

— Я всегда был рядом, дон Маранцано, — сказал Рейна. — Я первым ушел от Массерии. Я с вами.

— Не со мной, — покачал головой Маранцано. — С тем делом, которое мы строим. Мне нужна от тебя не личная преданность, мне нужно, чтобы ты понимал, что порядок важнее дружбы. И если я говорю тебе что-то сделать — ты делаешь. Не рассуждая и не взвешивая.

— Я понимаю, — сказал Рейна.

— Хорошо, — Маранцано покивал, и на мгновение Рейне показалось, что в глазах у него мелькнула боль. — Это хорошо.

Он вернулся к столу, сел и взял бокал. Посмотрел на Профачи, который все это время молчал в своем углу, будто пытался быть незаметным.

— Джозеф, — сказал Маранцано.

— Да, дон? — Профачи слегка подобрался.

— Тебя я на свадьбе не видел. А ты был там?

— Нет, — покачал головой Профачи. — Я не был приглашен.

— Не был приглашен, — повторил Маранцано. — Я понимаю, почему не был приглашен я — Лучано считает меня врагом, пусть и говорил, что просто думал, что я болею. Но ты тоже не был приглашен. Значит, Лучано не считает тебя достаточно важным человеком, чтобы позвать на свадьбу, — он произнес это без какого-либо сочувствия, просто как факт. — Это говорит о многом, Джозеф. О том, как он оценивает тебя лично, и о том, как он оценивает твою Семью.

Профачи молчал. Рейна заметил, как в его лице что-то мелькнуло, злость, пожалуй. Потому что Маранцано сказал ему неприятную правду в неприятной форме.

— Ты понимаешь, что без моей поддержки твоя Семья — ничто? — продолжил Маранцано все тем же рутинным тоном. — Не потому что ты слабый человек, Джозеф, нет. А потому что у тебя мало людей и маленькая территория. И потому что без того, кто скажет остальным, что с Профачи не нужно связываться, тебя бы давно не было.

Это было уже унижение. Откровенное унижение, да еще и на глазах других людей. И унижал Маранцано босса, а это означало, что он считал себя намного выше. Так оно и было.

— Я понимаю это, дон, — тихо сказал Профачи.

— Вот и хорошо, — кивнул Маранцано. — Значит, ты понимаешь и то, что твоя лояльность — это не опция. Это единственное, что у тебя есть.

Рейна посмотрел на Профачи, который постепенно начинал краснеть. Гаэтано думал о том, что если бы услышал такое в свой адрес, то, возможно, нашел бы, что ответить. Джозеф вот не нашел, он просто кивнул и опустил взгляд.

— Одиннадцатого мая, — проговорил Маранцано. — Атлантик-сити. Я собрал всех, все двадцать шесть Семей. Там будет разговор о том, как устроено наше дело сейчас, и как оно должно быть устроено на самом деле. О порядке и о том, что каждый занимает свое место и понимает, за какие заслуги он здесь, и что должен делать.

Он помолчал немного и продолжил:

— Цезарь не спрашивал разрешения строить Рим. Он строил. А те, кто понимал, что это правильно, стояли рядом и помогали ему. Те же, кто не понял… Что же. История не запомнила их имен.

Это был уже третий раз за разговор, когда Маранцано говорил о Цезаре. Более того, проводил прямую линию между собой и римским императором. Это было уже не сравнение, Сальваторе утверждал, что у них с Цезарем один статус.

Раньше — Рейна был готов поклясться — такого не было. Даже с любовью Маранцано к истории, с его пристрастием к красивым речам. Что-то изменилось в голове у этого человека с тех пор, как в нее попала пуля.

— Вопросы есть? — спросил Маранцано.

Никто не осмелился ничего спросить.

— Хорошо, — продолжил он. — Тогда я жду вас в Атлантик-сити, — он посмотрел на каждого по очереди, последним на Рейну, и задержал на нем взгляд чуть дольше. — Гаэтано.

— Да, дон? — спросил Рейна.

— Я доволен, что ты здесь, — сказал Маранцано. — Прямо как на свадьбе у Лучано. Я знаю, он тебя спас, но я надеюсь, что, когда придет время, личная привязанность тебе не помешает.

— Да, дон, — повторил Гаэтано, подумав, что уж чего он делать точно не будет, так это не пойдет на поводу у этого безумца. И похоже, что это дошло до всех.

— Надеюсь, что ты услышал, что я сегодня сказал, и ты понял все правильно.

— Я услышал, — сказал Рейна.

— Тогда идите.

Рейна вышел первым, за ним остальные. Они не разговаривали — говорить было не о чем. Даже в лифте, на котором они спустились на первый этаж. Вышли на улицу, пожали друг другу руки, и все разошлись к своим машинам, где их уже ждали водители.

Рейна думал о том, что видел Маранцано в разные времена. Он видел его спокойным и видел злым, когда тот желал головы Массерии. Видел его жестоким и, наоборот, великодушным. Но таким как сегодня — не видел.

Не было больше той холодной точности, с которой Маранцано вел разговоры, того умения держать людей на нужной дистанции, и при этом давать им ощущение, что они все равно важны. Не было того, что сделало его в конечном итоге боссом всех боссов.

Была… Рейна, пожалуй, назвал бы это манией величия. Сегодня Маранцано унизил Профачи, мимоходом, будто не придавал ему большого значения. Он упрекнул Рейну и Скализе, будто это было его правом — упрекать без объяснений. И говорил о себе, как о Цезаре.

Все знали, что пуля прошла всего лишь вскользь по черепу. Рейна знал это. Да все это знали. И все говорили, что это несерьезно, что он поправится, и нужно всего лишь время.

Но доктора, похоже, говорили о теле. А здесь явно какая-то душевная болезнь. Или умственная. Рейна, как католик, считал, что это одно и то же.

Рейна сел в свою машину, и водитель тронул ее с места.

А Рейна смотрел в окно, не замечая проносящихся мимо зданий, и думал, что если то, что он увидел сегодня — не случайность и не творческий порыв, а новая норма поведения, то в Атлантик-сити будет трудно. Очень трудно.

И думал о Лучано, который, наоборот, рационален до мозга костей, и у которого есть идеи, что должны пойти на пользу всем. И Гаэтано знал, рядом с кем он будет в этом противостоянии.

Глава 5

Дальше все было рутинно — бизнес, встречи и прочее. Мы увиделись со Скализе и обсудили все в общих чертах, но он-то как раз был полностью на стороне Маранцано, потому что был обязан ему своим положением. Стало абсолютно ясно, что его придется менять. Тем не менее, убивать Фрэнка мне не хотелось — он пользовался уважением среди людей бывшей семьи Минео, и если его не станет, может возникнуть раскол. Другое дело — если поставить его консильери.

Во вторник домой я приехал около восьми вечера. Весь день — встречи, разговоры, телефонные звонки, снова встречи. Я планировал уехать, пусть и на пару дней, и мне надо было убедиться, что бизнес без меня не рухнет. Я и до этого планировал на Кубу, на целую неделю, но одно дело — просто так, а совсем другое, когда на нас может начать давить Маранцано.

Поднялся на лифте, открыл дверь ключом.

В квартире пахло духами и чем-то сладким, скорее всего вином. Свет в квартире был выключен, но из гостиной доносилось свечение — скорее всего горел один торшер. Это значит, что Гэй должна быть дома.

Я разулся, двинулся в комнату, и увидел свою жену, которая сидела на диване, поджав под себя обе ноги, с бокалом в руке. Она увидела меня, посмотрела, но не поздоровалась. Это было первым признаком, что что-то не так.

Я понял, что меня ждет скандал, причем весьма справедливый. Последнее время мне было банально не до нее, вот я и не уделял ей особого внимания. А пару раз ночевал не дома. Ревнует она? Вполне возможно.

— Привет, — сказал я, присаживаясь в кресло напротив.

— Привет, — ответила она и сделала еще глоток.

Голос ровный, но обида в нем слышна отчетливо. Да уж, только этого мне не хватает…

Я посмотрел на нее, потом на бокал. Бутылка на столике была уже практически пуста. Она, конечно, русская, но все равно бутылка, да еще и в одно лицо.

Я наклонился, взял бутылку, осмотрел.

— Французское? Хороший выбор. Но не у нас куплено, мы такое не возим.

Она ничего не ответила, а я почувствовал себя как-то неловко. Сложно это все.

— Что случилось? — спросил я.

Она подняла взгляд, посмотрела на меня и сказала:

— Ничего не случилось. Просто очередной вечер, когда я одна.

Я вдохнул, досчитал до четырех и выдохнул. После чего попытался сказать нежным голосом:

— Гэй…

— Чарли, — перебила она меня и поставила бокал на стол. — Мы женаты девять дней. За это время мы общались… — она посчитала что-то в уме, и сказала. — Три раза за ужином. И два за завтраком, и то ты уходил раньше, даже кофе, который я тебе варила, не допивал. Ты встаешь до того, как я просыпаюсь, и приходишь, когда я уже сплю.

Я не стал возражать, потому что прекрасно понимал, что она права. Надо было дать ей выговориться.

— Я понимаю, что у тебя дела, — продолжила она, и к обиде в ее голосе примешалась еще и злость. — Я всегда понимала, что у тебя дела. Еще до свадьбы. Но сейчас другое.

Все-таки ревность? Думает, что я ей изменял, когда не был дома? Да в общем-то, ничего такого не было, я просто ночевал в задней комнате социального клуба, потому что было уже слишком поздно, и мне не хотелось идти домой и будить ее своим приходом.

— Почему другое? — все-таки спросил я.

— Это другое, потому что я теперь твоя жена, — сказала она. — Не девушка, которая живет у тебя, Чарли. Жена. И я не понимаю, что это значит, потому что ничего не изменилось. Я по-прежнему сижу одна и жду, когда ты приедешь.

Она снова помолчала, после чего сказала:

— Роуз говорит, Винни тоже весь утонул в работе, но чем именно занят, не говорит. Она-то, правда, спокойнее, говорит, что это такая жизнь, и что мы знали, что выбирали. Может быть, но мне от этого не легче.

— Роуз права, — сказал я. — Это такая жизнь.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, что она права. Но все эти люди в дорогих костюмах, с которыми мы общаемся. Они называют тебя боссом, это означает, что ты — главный. Так почему ты стал работать еще больше?

Как бы это смешно ни было, но именно потому что я босс. Да, мне больше не надо ездить лично и собирать долю с каждого лавочника. Впрочем, я этого и не делал, с этим вполне себе справлялся Бруни, а теперь Биандо и люди под его началом. Только вот работы лишь прибавилось, только задачи теперь были гораздо более высокого уровня.

— Потому что я босс, — ответил я. — Босс не знает отдыха, так всегда бывает. Я должен сделать так, чтобы все работало, как должно.

— Босс не знает отдыха, да. Я… Я не прошу тебя бросить все и сидеть дома со мной. Я просто хочу понимать, что происходит, Чарли. Хоть немного. Иначе я чувствую себя мебелью в этой квартире.

Она говорила с плаксивой интонацией, вместе с ее словами струилась обида. И она не выдавливала ее из себя, она в действительности так себя чувствовала.

— Ты не мебель, — сказал я.

— Тогда объясни мне, — сказала она уже громче, и в ее глазах появились слезы. — Объясни мне, что происходит. Это ведь и меня касается, в прошлый раз ты заставил меня несколько недель просидеть в квартире.

— Это опасно, — сказал я. — Если начнется что-то серьезное, тебя могут прижать. Ты знаешь, что часть моих доходов идет из нелегальных источников, и если от своих коллег я могу тебя защитить, то вот от полиции это сделать будет гораздо сложнее.

— Я не хочу знать всех деталей, — она выдохнула. — Просто объясни, что происходит, и почему ты каждый день уезжаешь с утра и возвращаешься вечером с таким лицом, будто мир рушится.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Прямо, не плакала, просто ждала ответа. Это было хуже, чем если бы она заплакала или закричала. Просто взгляд человека, который устал ждать и хочет наконец понять.

Я открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент оркестр по радио закончил свою пьесу, диктор что-то сказал, и потом началась музыка. И голос.

Гэй замерла — это был ее голос.

Я узнал запись сразу — та самая пластинка, которую они записывали в феврале. Голос по радио у нее звучал иначе, чем вживую — немного глубже, и с французским акцентом. Но это была песня, которую она писала сама.

Гэй посмотрела на радио, после чего проговорила:

— Это я.

— Это ты, — подтвердил я.

Она сидела и слушала себя. Это, пожалуй, был важный момент для нее — услышать свой голос вот так вот, случайно по радио. Мы и до этого слушали ее песни, но не в такой момент, когда все натянулось, как струна.

Песня длилась минуты три, мы оба молчали. Когда она закончилась, диктор назвал ее имя — Гэй Орлова — а потом название пластинки. Естественно, она не стала брать мою фамилию в качестве псевдонима.

— Он назвал мое имя, — проговорила Гэй.

— Назвал, — кивнул я. — И это слышит весь Нью-Йорк.

Она посмотрела на меня еще секунду, а потом что-то изменилось в ее лице. Обида никуда не делась, это было видно, но стала чуть мягче. Она взяла бокал и сделала еще один маленький глоток.

— Миллс говорит, что летом мы сможем записать еще пластинку, — сказала она. — Первая хорошо продается, да и сам видишь, по радио ее играют.

— Значит запишите, — ответил я. — И ты станешь знаменитой.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Потому что ты хорошо поешь, куколка, — я улыбнулся.

Она посмотрела на меня так, будто не знала, сердиться ей или нет. После чего проговорила:

— И все-таки, ты ответишь на мой вопрос?

— Какой?

— Про то, что происходит. Ты будто не хочешь отвечать.

Я и не должен был отвечать. Потому что жизнь, которой я живу — тайная, и даже любимая женщина не должна ничего знать. Это нужно, чтобы защитить себя, ее и Организацию.

Я встал, прошелся по комнате и остановился у окна, посмотрел на улицу. Парк-авеню, как обычно, как я привык его видеть, только без снега. Уже май, горят огни, ездят машины. Где-то недалеко Маранцано сидит в своем офисе. Или уже уехал домой, черт его знает.

— Гэй, — сказал я, не оборачиваясь.

— Я слушаю.

— Ты уже знаешь в общих чертах, чем я занимаюсь.

— В общих чертах — да, — сказала она. — Я же читаю газеты. Ты — гангстер, и я тебя таким выбрала. И ничего конкретного знать я не хочу. Просто объясни, почему работы вдруг стало так много.

Да пропади оно пропадом. Расскажу, только без деталей. Кто знает, может быть она выслушает меня и что-то подскажет. Женский взгляд — дело такое, она может что-нибудь и придумать, потому что у меня особых идей в этой ситуации нет.

— Хорошо, — я повернулся к ней, присел на подоконник и достал из кармана пачку сигарет. Она тоже курила, так что никак на это не отреагировала. — Есть один человек, который считает, что он — главный. Над всеми нами, надо мной в том числе. Он сильно болел, но недавно поправился и снова начал активно действовать. Через две недели будет большая встреча, на которую съедутся люди того же рода деятельности, что и у меня. Со всей страны. И этот человек собирается использовать эту встречу, чтобы закрепить свое положение.

— И что это означает для тебя?

— Это означает, — сказал я. — Что если у него это получится, то мне придется либо подчиниться, либо воевать.

Она посмотрела на меня, после чего проговорила:

— А ты не хочешь ни того, ни другого, — сказала она. Не спросила — поняла сама.

— Как у вас говорят, у русских? — спросил я и продолжил уже по-русски. Акцент у меня был сильный, речевой аппарат Лаки вовсе не был привычен к этому языку. Другое дело, если бы я заговорил со своим привычным московским выговором, да еще и современным. — Худой мир лучше доброй ссоры.

— Чарли, — она вдруг улыбнулась. — Ты хорошо учишься.

Да, в действительности учусь. Она ведь меня «учит» русскому. А точнее просто говорит разные слова, а я повторяю за ней, хотя давно это знаю. Она еще и книжки какие-то притащила старые, только вот они с дореволюционной орфографией. Читать их я более-менее научился, пусть это и было непросто, а вот как писать — наверное пойму вряд ли. Привык же к современному русскому.

— Ты хороший учитель, — сказал я.

— Ладно, не пудри мне мозги, — она улыбнулась, последнюю фразу сказала по-русски, будто ожидала, что я не пойму. — Так ты не хочешь ни того, ни другого.

— Не хочу, — подтвердил я. — Поэтому и встречаюсь с разными людьми. Пытаюсь найти вариант, при котором мне не придется подчиняться, но войны не будет. При котором все будут равны.

Она немного помолчала, похоже, что обдумывала мои слова. Я сейчас почему-то представил, как она выдаст решение всех моих проблем. А мне останется только ему последовать.

— Это возможно? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я честно и развел руками. — Но я пытаюсь сделать так, чтобы это было возможно.

— И поэтому ты каждый день пропадаешь с утра до вечера?

— Да, — сказал я. — Именно поэтому.

Она задумалась на несколько секунд, после чего ее лицо стало неожиданно серьезным, и она спросила:

— Этот человек опасен?

— Да, — кивнул я. Снова честно, Маранцано, мать его, был чертовски опасен, при его-то статусе.

— Для тебя лично? Он может попытаться тебя убить?

Я подумал секунду. Тут можно было соврать, чтобы попытаться ее успокоить, но она спросила прямо. И заслуживала прямого ответа, особенно если учесть, что Сэл может попытаться достать меня через нее.

— Потенциально — да, — все-таки сказал я, стараясь смягчить ситуацию. — Если все пойдет не так, как я планирую.

Она не ответила, подошла ко мне, обняла, прижалась головой к груди.

— Ты мог бы сразу сказать, — тихо сказала она. — Я бы не придумывала себе разное.

— Думала, что я тебе изменяю? — спросил я.

— Кто тебя знает. Роуз говорит, что Винни никогда не изменял ей, Мария говорит то же самое про Сэла. Но вот Адонис, Биандо и этот твой еврей, как его зовут? Бен?

— Мне сейчас не до того, — честно ответил я. — В действительности ведь все может пойти наперекосяк.

— Я просто хочу знать, — сказала она. — Если с тобой что-то случится, Чарли, то я не смогу жить без тебя.

Это серьезно, очень серьезно. Она сейчас практически сказала мне, что наложит на себя руки.

— Если меня не станет, о тебе позаботятся, — сказал я. — У нас не принято бросать жен своих друзей.

Да. Если учесть, что я до сих пор отправляю конверты жене Дженовезе. Даже несмотря на тот скандал, который она устроила на похоронах.

— Я беспокоюсь, — проговорила она. — Только теперь еще и злюсь, потому что ты молчал. Сперва злилась из-за того, что мы не поехали на Кубу, мне там понравилось, даже несмотря на то, что произошло.

— Теперь не злишься? — спросил я.

— Теперь понимаю, — ответила она и вздохнула. — Чарли, я не буду делать вид, что мне это нравится. Я не хочу сидеть дома и не знать, где ты, и что происходит. Но я понимаю, что у меня нет выбора. Я ведь знала, за кого выхожу замуж, пусть и примерно. Что твоя жизнь — это не только хорошие костюмы и дорогие машины.

Да. А еще кровь, смерть и риск загреметь за решетку.

— Роуз говорила, что я идеалистка.

— Она умная девушка.

— Очень, — согласилась Гэй. — Но ей-то это все привычно, она итальянка. И знает все эти ваши порядки.

Я посмотрел на нее. Она отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Гэй, — сказал я.

— Что?

— Когда это закончится, мы поедем на Кубу. Будем отдыхать на пляже, пить ром и купаться.

— И скоро это закончится?

— Не знаю, — я покачал головой.

— Не надо мне врать, — она улыбнулась неожиданно мягко. — Я ведь знаю, что у тебя и там работа. Но я подожду, и буду надеяться, что ты больше времени будешь проводить со мной. Ты хоть ел?

— Нет, — я покачал головой. В действительности, мне было не до этого.

— Тогда пойдем на кухню, я разогрею. Сварила борщ, который ты тогда просил, и так и не поел.

— Пойдем.

Мы двинулись на кухню, и она перелила пару половников из большой кастрюли в малую и поставила на плиту. Особой обиды в ее голосе не было, и я понял, что наступила стадия принятия. Она смирилась, поняла, что ей, в общем-то, некуда было деться.

— Завтра я постараюсь приехать раньше, — сказал я.

— Не обещай, — она качнула головой. — Ты ведь не уверен.

— Но я постараюсь, — сказал я.

Она перемешала борщ, и я увидел в нем большой кусок темного мяса — говядины. Потом она повернулась и сказала:

— Чарли?

— Что?

— Тот человек, про которого ты говорил. Который считает себя главным. Это тот, кто пришел к нам на свадьбу без приглашения?

— Да, — мне оставалось только подтвердить. Она ведь и сама догадалась, не дура и смогла сделать выводы.

— Теперь понятно, почему у тебя было такое лицо.

— Какое? — спросил я. Мне-то казалось, что я смог выдержать и не показать людям своего отношения ко всему этому. Своей растерянности в первую очередь.

— Когда ты вернулся от него, ты был растерян, — сказала она. — Ты думал, что никто не заметил. Я заметила.

— Ты внимательная.

— Я твоя жена, — сказала она просто. — Я должна быть внимательной.

Она еще перемешала борщ, а когда он разогрелся, перелила его в тарелку. Прихваткой взяла ее и вынесла в столовую, поставила на стол. Я сел, а она ушла и вернулась, принесла хлеб.

Я съел несколько ложек — суп оказался горячим, а я такие не люблю, привык в микроволновке разогревать до едва теплого. И он чем-то отличался от привычного. Но мало ли как мог поменяться рецепт за эти сто лет.

— Вкусно, — сказал я.

— Я рада, — проговорила она.

— Правда вкусно, — повторил я. — Ты молодец.

Какое-то время она молчала, а я ел, закусывая бордовый от свеклы борщ хлебом. Потом она проговорила:

— Я просто хочу, чтобы ты говорил мне. Не все, это не важно. Не притворялся. Если дела идут плохо — скажи сразу, ладно?

— Хорошо, — кивнул я.

— Так как сейчас идут дела?

— Не так плохо. Но в любой момент все может полететь к чертям.

Она только вздохнула. Но все-таки повезло мне с ней, могла ведь попасться какая-нибудь истеричная дурочка. А тут, по-видимому, русский характер и лишения, через которые ей пришлось пройти, сыграли свою роль.

Да, повезло.

Глава 6

Восьмого мая мы собрались в офисе Лански на Деланси-стрит. Такой охраны, как когда здесь лежали деньги Массерии, больше не было, всего один человек на лестнице. Но раньше и его не было, Лански, по-видимому, решил перестраховаться после возвращения Маранцано.

Я тоже, поэтому взял к себе пару соучастников из команды Бруни. Джеки и Тони, два брата, не близнецы — Джеки старше на пару лет, но при этом очень похожие. И хорошие бойцы, Сэл мне их рекомендовал, вот я и принял их и доверил заботу о своей тушке. Хотя гораздо больше надежд у меня было на свой Кольт 1911, который я носил в кобуре под мышкой.

Но не рискнет пока на меня нападать Маранцано. Точно не рискнет, до встречи в Атлантик-сити. Потом, возможно, попытается убрать, но сперва ему надо, чтобы я выслушал и сделал свой ход. Просто так убить меня он не сможет, ему нужно будет обосновать это в глазах остальных боссов. Потому что у каждого может появиться мысль, что он может стать следующим.

Я приехал за десять минут до назначенного времени, как обычно, но когда вошел в кабинет, обнаружил, что Бруни и Костелло уже там. Лански сидел за столом с открытой тетрадью и что-то писал карандашом. Как обычно считал, очки были на его носу.

На этот раз уже я занес пакет с бутылочками внутри. Но не «кока-колу», как таскал Багси, а Hires — рутбир, корневое пиво. Оно было пусть и продуктом брожения, но безалкогольным. Я, если честно, давно хотел его попробовать, в России двадцать первого века таких напитков не было, вот я и купил его в аптеке.

— Угощайтесь, парни, — сказал я, поставив пакет на стол.

Сам достал, вытащил из кармана брелок-открывашку, которую взял себе на днях, открыл. Сделал несколько глотков. Сладкий, с небольшим привкусом земли, но при этом… Кремовый какой-то, что ли. А еще пряности чувствуются. На послевкусии возникло ощущение, будто я сунул в рот леденец от кашля.

Нормально в общем, хотя на постоянку я такое пить не стал бы. Лучше уж обычную газировку.

Не знаю почему, но кваса захотелось. Может быть, открыть производство? Или хотя бы дома для себя наготовить — в банку накидать дрожжей и хлебных корок, настоять, потом процедить и пить.

Хотя я в свое время так сделал один раз, в детстве еще. Напиток получился прозрачным, желтым и очень вкусным. Я налил его в графин и убрал холодильник, на следующий день выпил еще, опьянел и уснул. Вот такие вот дела.

Остальные тоже не стали артачиться, разобрали бутылки, открывашка пошла по рукам. Я встал у окна, на свое любимое место, поставил бутылку на подоконник и достал сигареты.

— Значит, послезавтра едете, — сказал Лански.

— Послезавтра едем, — подтвердил за меня Костелло.

Мы должны были поехать только вдвоем — я и мой консильери. Я бы, на самом деле, взял с собой и Бруни, но только вот Маранцано четко обозначил: людей должно быть немного, чтобы не привлекать чужого внимания. Зато место выбрано хорошо — Атлантик-сити известный курорт, и там процветают казино, несмотря на то, что они официально запрещены. Вот только руководство города об этом знает и ничего не делает, потому что они привлекают людей, а туристы приносят деньги.

— И долго там пробудете? — спросил Бруни. Я понимал почему он интересуется, а он осознал, что остается за главного на время моего отсутствия. Он выполнял функции младшего босса, хотя его никто на эту должность не назначал. Я не считал это нужным — я же не Массерия, и не собирался прятаться.

— Два дня, — ответил я. — Может быть, три.

Бруни кивнул, сделал глоток. Задавать лишних вопросов он не собирался. Он в целом был неразговорчивым.

— Сэл, — начал я. — Пока нас не будет, ты старший. Считай себя младшим боссом, так что все вопросы решаешь сам. Если что-то серьезное, отложи решение до моего возвращения. Если что-то, что касается денег — звонишь Мейеру, решите вместе.

— Понял, — кивнул Бруни. — А если что-то серьезное и срочное?

— Сам решай, — ответил я. — У тебя есть голова. Но не делай ничего, что нельзя отменить, и нового ничего не начинай. Пусть все просто идет так, как идет, дела-то неплохо двигаются. Ну ты в курсе, ты же должен был остаться за главного, если бы мы поехали на Кубу.

— Сделаю, — сказал он просто без лишних уточнений. Это я в нем ценил.

— Есть что-то по делам? — спросил я у Бруни.

— Ничего, — он покачал головой. — Все спокойно. Макгрегор, правда, отошел от дел, переложил все на своего младшего брата, Эрла. Говорит, что хочет заняться боями. Но они гонят свой виски в Джерси, и много, — да, вспомнил, все-таки заводы они перевезли, пусть это и спровоцировало конфликт между ними и Д’Амико. Но мы все разрешили. — Маккормик привез партию и увез обратно ром, рассчитался наличными. Остальные тоже работают. Была одна проблема с ростовщиками, но я послал туда парней, и они все уладили.

— Трое просят еще денег в оборот, — сказал Лански. — Я пока не давал ответа, ждал тебя. Мы и так уже выдали им больше миллиона. Проценты они платят, но все равно.

— Много просят? — уточнил я.

— По двадцать тысяч, — ответил он. — Спрос растет, как ты и говорил, жизнь становится тяжелее.

— Не все могут вернуть деньги, — сказал Бруни. — В этом проблема и была.

— Не давай, — я покачал головой. — Пусть решают вопросы с возвратом долгов. Если нужны люди — мы дадим, но денег раздавать мы больше не можем. Через полгода они нам понадобятся, и много.

— Понял, — кивнул Мейер. — И еще кое-что.

Лански закрыл тетрадь и снял с носа очки. Это был знак, что разговор пойдет о чем-то серьезном, и о том, чего записывать не надо.

— Значит так, — сказал он. — К вдове Де Луки недавно заявились двое молодчиков. Как выяснилось, они и до этого приходили. Предлагают хорошие деньги, я скажу честно, чуть больше, чем даем мы, а мы и так даем выше рынка. И они угрожают, вот в чем проблема. Она пока держится, тем более, что это мои адвокаты помогают ей решить вопрос с наследством. Но люди настойчивые, и она начинает нервничать.

Вот и проблема. Мне нужен был швейный профсоюз, а еще три фабрики могли бы помочь поставить во главе того, кто мне подходит. Одного из парней, что работали на Массерию, владели фабриками и засылали долю лично.

Потому что в ближайшее время я собирался влезть в политику. А члены профсоюза голосуют за того, на кого им показали. Есть еще варианты — через церковь это решить, да и просто поговорить с итальянцами в нашем районе, а это немало голосов. Но все же профсоюз — это лучше.

— Надо взять ее под охрану, — покивал я. — А кто приходил?

— Вот это интересный вопрос, — сказал Лански. — Один из них представился, я немного пробил — юридически все чисто. Фирма зарегистрирована в Бриджпорте, владелец на бумаге из ваших, итальянец по имени Сантини. Сицилиец. Занимается недвижимостью и якобы собирается взять эти фабрики ради помещений. Но я покопал глубже.

Он сделал паузу, и я понял, что-то, что он сейчас скажет, мне однозначно не понравится.

— И?

— Маранцано, — сказал он.

Я затянулся сигаретой, после чего посмотрел на Лански. Остальные молчали.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен, — сказал Лански. — Этот Сантини работает с людьми Маранцано. Цепочка длинная, но я ее проследил. К тому же ты ведь сам знаешь, Сэл контролирует немало недвижимости. Мы не думали, что он запустил руку в Бриджпорт, но оказалось, что это так.

Я встал с подоконника, схватил бутылку рутбира и сделал несколько глотков. Маранцано тоже собирается влезть в швейный профсоюз. Это логично, ему тоже хочется денег со взносов и всего остального. А еще он понимает, что это влияние, он ведь умен, пусть по словам остальных и начал в последнее время чудить.

— И сколько у нас времени? — спросил я.

— Она вступит в права наследства примерно через неделю, так что времени практически нет. Сейчас она не может ничего никому продать, через неделю — может делать все, что хочет. Мы можем предложить ей больше, перебить их ставку… Но обычно люди идут на поводу у тех, кто пугает, а не платят.

— А ее сильно пугают?

— Она вдова с детьми и тремя фабриками в долгах, — сказал Лански. — Ее, знаешь ли, не очень сложно напугать.

Я снова посмотрел в окно. На Деланси-стрит шла обычная жизнь. Никто из проходивших мимо людей не знал, кто именно собрался в офисе в этом скромном здании, и какие именно вопросы здесь решаются.

Вот ведь ублюдок. Я разобрался с Де Лукой, это я прислал вдове адвокатов, которые помогли ей принять наследство быстро, да еще и так, что его не отобрали за долги. А теперь Маранцано узнал об этом, влез, и просто хочет все отобрать.

Да он себя не Цезарем вообразил, а Господом Богом, не иначе.

— Он не хочет отдавать мне профсоюз, — сказал я.

— Именно, — сказал Лански.

— А это значит, что даже если я выкуплю эти фабрики и поставлю над ними своего человека, он продолжит вставлять мне палки в колеса. Уберет этого человека, как мы убрали Де Луку. Или еще что-то придумает.

— Да, — сказал Лански. — Я тоже об этом думал.

— Есть идеи? — спросил я.

— Он собирается менять руководство, — сказал Лански. — Может быть, у нас получится договориться с нынешним? Фабрики — это здания, оборудование. А профсоюз — это люди.

Вот именно. Профсоюз — это люди, и тот, кто рулит им, решает, устроить им забастовку или не устроить, поддержать нужного кандидата на выборах или не поддержать. А еще они платят взносы, часть из которых должна будет осесть в наших карманах. А еще мы сможем устраивать туда людей на «легальную» работу. Как говорится, «ноу-шоу джоб». Ты не приходишь на работу, но при этом имеешь легальный статус, а еще получаешь зарплату.

Это хороший рычаг, и Маранцано понимал это не хуже меня.

Костелло и Бруни молчали. Они понимали, что я думаю, и что меня лучше не отвлекать. Может быть, не ставить нового человека главным, а разобраться иначе? Попытаться договориться с действующим главой, поддержать его? Хотя…

Маранцано ведь может попросту убрать его, и все на этом.

— Кто сейчас там главный? — спросил я.

— Бенджамин Шлезингер, — ответил он. — Он ни с кем не ведет дел, так что уговорить его будет сложно. Лучше договориться с Бекерманом, он ведет дела с Лепке. Ну, ты знаешь его.

Да, Лепке Бухальтер, пока еще мелкий еврейский гангстер, который уже успел влезть в профсоюз. В будущем — один из руководителей «Корпорации убийств», которую в этой линии времени я создавать не собирался. Не настолько я отмороженный.

— Хорошо, — сказал я. — Встреться с Бухальтером, договорись, что мы скоро займемся этим. Но Мей, мы много работали ради этих фабрик. Они должны стать моими. Отправь людей к вдове Де Луки для защиты, попытайся ее успокоить. И прибавь цену, дай на десять процентов больше, чем дает Маранцано.

— Постараюсь решить это, — сказал Мейер, хотя особой уверенности в его голосе не было.

— Чарли, — проговорил Костелло, который все это время молчал.

— Что? — повернулся я к нему и спросил, стараясь, чтобы это не звучало слишком резко. Хотя я был зол, очень зол.

— Ты же понимаешь, что он делает это намеренно? — сказал Фрэнк. — Не просто хочет фабрики, он хочет, чтобы ты это увидел. Хочет продавить тебя.

Да, Костелло был прав, личные мотивы тут однозначно присутствовали. Но дальше он захочет большего. Например, оттереть Анастазию от портового профсоюза, в котором тот владеет очень большой долей. Которую заработал большой кровью.

— Я понимаю, — тем не менее кивнул я.

— И что мы будем делать?

— Ничего, — сказал я. Действительно, руки у меня сейчас были связаны. — Пока ничего. Одиннадцатого встреча, там мы посмотрим, как он поведет себя публично. И уже после этого будем решать.

— Это правильно, — покивал Фрэнк. — Он хочет, чтобы ты отреагировал уже сейчас. Хочет, чтобы ты разозлился и натворил глупостей. Ему нужен повод убрать тебя.

Костелло был прав — Маранцано вел игру на сразу нескольких уровнях. Пусть про него и доносятся нехорошие слухи, но он не ребенок, который видит новую игрушку и сразу хватает.

— Такого подарка мы ему не сделаем, — сказал я.

— Точно, — кивнул Фрэнк. — Рад, что и ты так считаешь.

Бруни допил бутылку рутбира и принялся перекладывать ее из руки в руку.

— А если он там объявит что-то, что нам совсем не понравится? — спросил он. — Что тогда?

— Если это не понравится нам, то это не понравится никому, — сказал я. — Мы поговорим с другими боссами, попытаемся найти союзников. А Маранцано будем улыбаться, кивать. Потом вернемся домой, в Нью-Йорк, и уже тут будем думать, что делать.

Бруни кивнул, а я подумал и все-таки решил, что это тоже стоит проговорить.

— Сэл, — обратился я к нему. — Если, пока нас не будет, придут люди от Маранцано — с предложениями, разговорами или если начнут провоцировать… Ты вежливо выслушаешь и скажешь, что босс вернется через пару дней и решит все сам. Не обещай ничего, но и не отказывай, просто заставь их подождать.

— Понял, — сказал Бруни.

— Тогда идите, — решил я. — Фрэнк, мы с тобой встречаемся послезавтра на вокзале.

— Я уже купил билеты на нас двоих, — сказал он. — Естественно, первый класс.

— Вот и хорошо. До встречи, парни, — я подумал немного и добавил. — Это будет трудно, но мы победим. С одним стариком мы уже разобрались, и этому тоже нас не сковырнуть.

Мы попрощались, и они вышли. Я повернулся к Лански, который снова открыл тетрадь, и он спросил:

— Деньги взял?

— Какие деньги? — не понял я.

— На расходы в Атлантик-сити, — ответил он. — Там казино, рестораны. Ты поедешь туда как босс, а не как бедный студент. Нужно соответствовать.

— Взял, — сказал я. — Из свадебных подарков. Там много, почти сорок тысяч долларов. Думаю, что стоит вложить их во что-нибудь, но позже.

— Отель купить хватит, — Мейер улыбнулся. — А сколько взял?

— Мейер, — сказал я. — Какая разница, сколько я взял?

— А такая, что до меня дошла информация, что за тобой начинают следить. Я не хотел говорить при парнях, скажу сейчас, наедине. Ты в том году слишком много светился перед полицией, в мелких делах, и Дикси тебя вытаскивал. Но на улицах говорят, что ты теперь главный. И это их, естественно, начинает интересовать.

Я выдохнул. Твою ж мать, неужели Дьюи? Хотя он ведь сейчас в Калифорнии, уехал после того, как узнал, что за ним следит наш частный детектив. Или вернулся уже?

Этого еще не хватало. Проблемы становятся все серьезнее и серьезнее. Хорошо, что мы уже стали переоборудовать наши бордели под эскорт и стриптиз-клубы, а точнее варьете, более-менее легальный бизнес. Относительно, конечно.

Но там долго — свернуть со старых рельс займет какое-то время. Еще полгода, и докопаться до меня по этой линии уже не смогут.

Но, пусть новость и плохая, узнал я о ней вовремя. Значит, смогу поберечься. Хорошо, что Лански меня предупредил. Только почему Костелло ничего об этом не сказал, у него-то есть связи в полиции…

— Значит, ты не должен тратить лишнего, — продолжил Мейер. — Сам понимаешь, за неуплату налогов взять могут кого угодно.

— Так ты же отмываешь мои деньги, — заметил я. — И вполне успешно.

— Да, только мы не держим их в банках, — сказал он.

— Так сейчас никто не держит. Только и пытаются обратно забрать.

— Это сложно, Чарли, — он поморщился. — Сложно. Но тебе надо поберечься какое-то время.

— Я взял всего две тысячи, — сказал я. — Этого должно хватить.

— Хватит, — кивнул он. — Только не играй на все сразу.

— А когда я играл на все сразу? — удивился я.

— На прошлой встрече в Атлантик-сити ты поставил тысячу долларов на первом же коне.

Я попытался вспомнить — естественно, это же было до того, как я вселился в это тело. Да, было, но с этим был один нюанс.

— Так я же выиграл, — заметил я.

— Выиграл, — согласился он и едва заметно улыбнулся.

— Ладно, спасибо за информацию, — сказал я. — Я пойду потихоньку, у меня еще дела.

— Давай, Чарли, — кивнул он. — И удачи тебе на встрече.

Глава 7

Я проснулся рано, даже раньше чем планировал, но вставать не стал. Так и остался лежать, смотря в беленый потолок. Гэй спала рядом, тихо посапывала, повернувшись на бок. Я подумал — не слишком ли много я ей рассказал, все-таки наша жизнь была тайной.

С другой стороны, никаких конкретных имен, ничего подобного. А об остальном она и так была в курсе. Мы вроде бы делаем тайну из нашей жизни, но при этом наши жены все равно всегда в курсе. Обычно, потому что они итальянки, и росли в таких же условиях на старой Родине. Гэй русская, но достаточно много общалась с женами моих друзей, так что тоже все понимает.

А потом до меня дошло, что сегодня девятое мая. В моей прежней жизни этот день был праздником со слезами на глазах. Главным праздником, пожалуй, национальным. Со всем, что к нему прилагалось: парадом, салютом, ветеранами с орденами, речами по телевизору. У нас всех в семьях так или иначе кто-то воевал, а кто-то погиб.

Своего воевавшего деда я толком не помнил — он умер в семьдесят пятом, через пять лет после моего рождения. Три боевых ранения и плен у немцев подорвали его здоровье. Но отчетливо помнилось, как дед вытаскивал из шкафа пиджак с медалями, один раз в год, как раз девятого мая. И как пах этот пиджак — нафталином и еще чем-то непонятным. Потом я понял, что это просто старость. Время.

Но здесь этот день был обычной пятницей.

Война, конец которой этот праздник означал, здесь еще и не началась. И я очень надеялся, что не начнется. Результат я знал, Гитлер проиграет и покончит с собой, сдохнет как собака. Но только вот я знал и цену этого результата.

Двадцать семь миллионов мертвых только с нашей стороны. Первые месяцы войны, котлы, окружения. Мясорубка в Сталинграде, блокадный Ленинград. Да и в Европе тоже несладко пришлось, в особенности евреям — эти лагеря смерти.

Все это было в книгах, которые я читал, в фильмах, которые смотрел. В нашем культурном коде. Эта война изменила облик мира.

Но сейчас для меня это было будущее, которое еще можно изменить.

Или нельзя. Я не знал точно. Пока что я делал какие-то локальные изменения. Рейну вроде спас, но кто знает, навсегда ли, или он все равно умрет позже. Не знаю, работает ли здесь все, как в книгах про попаданцев, и будущего больше нет, потому что в прошлое переместился человек из него. Или история все равно потечет своим чередом, вне зависимости от того, что я буду делать.

Но попробовать стоило однозначно.

Национальный преступный синдикат, который я построю — вот что могло изменить расклад. Смешно это, но когда у тебя нет возможности творить добро добром, приходится делать его через зло. Хотя, конечно, однозначного добра и зла нет, если не считать Гитлера. Он-то уж точно плохой человек.

Если все получится, если удастся объединить Организацию, то через несколько лет с нашими связями и влиянием у меня будет рычаг, которым я смогу влиять на очень разные вещи.

Наверное, я мог бы попытаться поменять историю прямо сейчас. У нас уже были связи в Европе, на Сицилии, и предоставив им достаточное количество денег, я смог бы заказать убийство Гитлера. Проблема в том, что это не поможет. Мне нужен был другой человек в руководстве Германии, свой человек, не фанатик, а прагматик. Который сможет вытащить страну из задницы, в которой она оказалась после Первой Мировой, но так, чтобы не развязать при этом Вторую.

Но для этого нужно поддержать нужного кандидата, он у меня даже был на примете — Грегор Штрассер, который сам сейчас один из идеологов НСДАП. Я более-менее знал его историю из прошлого и понимал, что это единственный противовес Гитлеру. Просто он в свое время проявил слабовольность, из-за чего и оказался убит. Если же я смогу поддержать его, если объясню, что Гитлер собирается убрать его, и объясню про последствия этого…

В общем, рано или поздно меня ждет поездка в Германию. И у меня осталось примерно два года до того, как австрийского художника назначат канцлером. Не так много, но до этого времени надо сделать кучу всего.

Может быть, течение истории просто посмеется над моими попытками, возможно нет. Но попробовать все равно стоит.

Если меня не убьют раньше, тот же Маранцано. Он ведь точно нацелился.

Но сегодня у меня были другие дела. Я все-таки поднялся, стараясь не разбудить Гэй, и пошел бриться и чистить зубы. Потом сварил себе кофе, приготовил сэндвичи, поел. Жена все так же спала, так что я оделся и спустился вниз, сел в машину, предварительно проверив ее на предмет бомбы — уже привычное дело, я так каждый раз делал. А потом поехал в свой социальный клуб.

Приехал я рано утром, когда никого еще не было, сел за свои записи — их было не так много, как у Лански, но просчитывать приходилось достаточно. Причем вести их я продолжал латиницей на русском, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы затруднить прочтение и понимание. Но вообще без записей все-таки никуда.

Первыми приехали Джеки и Тони, они вошли и принесли с собой выпечку из ближайшей пекарни. Один из них поставил вариться кофе. Потом вошел какой-то дряхлый старик, седой совсем и лысоватый, поел немного, а потом сел за стол и стал читать газету. Наверное, ждал друзей, чтобы сыграть с ними в бриск.

К одиннадцати дверь открылась, и в помещение вошел Бруни. Я кивнул ему, и мы отправились в заднюю комнату. Сегодня была пятница, день сбора доли с капо и подчиненных мне районов. Сэл пришел первым, как он это делал всегда.

— Босс, — поприветствовал он меня.

— Что сегодня? — спросил я, присаживаясь на стул.

— Ничего нового, босс, — ответил он. — Была небольшая проблема в Джерси — младший Макгрегор перекупил одну из ферм, где собирались открывать новый завод люди Д’Амико. Но я объяснил им, что они оба работают на тебя, и что ссориться им не стоит.

Понятно. Но с Д’Амико будут проблемы, потому что его Семья до сих пор не признана, а он очень сильно этого желает. Не пристает ко мне с этим вопросом, но частенько говорит об этом с Бруни. Его достает то, что у него больше людей, но он, по сути, обязан подчиняться Сэлу, потому что он — член Организации.

Но с этим вопросом мы разберемся, причем очень скоро. Если, конечно, получится разобраться с Маранцано.

— Была еще одна мелкая стычка в моем районе, — сказал Бруни. — Собралась какая-то банда из уличных, пытались наехать на наших лавочников. Мои парни взяли биты и быстро объяснили им, что так делать не следует.

— Полиция? — уточнил я. Это тоже стоит держать в голове, скоро с ними начнутся проблемы, Лански на это открыто намекнул.

— Не было полиции, — он покачал головой. — Но, в общем-то, все, босс.

Он протянул мне конверт, я положил его на стол. Бруни встал, пожал мне руку и вышел. Без лишних слов — как всегда неразговорчивый.

Я взял конверт, посчитал долю — восемь тысяч долларов. За наделю не сказать чтобы много, но в пределах нормы, как и всегда. Я ведь брал меньше, чем Массерия.

Следующими пришли Скьяво и Реджинелли, вместе, что меня порядком удивило. У них были кое-какие разногласия. Мне в декабре казалось, что я все уладил, когда отдал им точки в Южном Бруклине, которые мы отобрали у Маранцано. Но когда их пришлось вернуть, им показалось, что доля в новых предприятиях у них неравномерная. Жаловаться что ли пришли? До этого они на нескольких встречах ругались.

Хотя сейчас они даже переговаривались вполне по-дружески.

— Босс, — сказал Скьяво, присаживаясь на стул напротив меня.

— Вы помирились, что ли? — спросил я.

Реджинелли усмехнулся.

— Он мне помог с одним делом в марте, — сказал он, кивнув на Скьяво. — Я помог ему в этом месяце. В общем-то, так и вышло. Решили, что лучше работать вместе, чем ссориться.

Это хорошо, очень хорошо. Только раздора в Семье мне не хватало.

— Хорошо, — сказал я. — Именно так и должно быть.

Они отдали мне конверты, коротко доложили, что на их территории тихо, и Маранцано к ним не лезет. А вот я ожидал, что будет совсем наоборот, что если он вернулся, то попытается отнять свои старые точки. Но он, похоже, решил демонстративно выполнить это соглашение, зато надавить на профсоюз, о котором никаких договоренностей не было.

Я их отпустил, и ушли они опять же вместе. А около полудня появился Адонис, вошел, сел, положил конверт и сразу сказал:

— Босс, денег меньше, чем в прошлом месяце.

В общем-то, этого я и ожидал. Но решил все-таки выяснить, что случилось.

— И в чем дело? — спросил я.

— Я делаю все, как ты сказал, — он развел руками. — Варьете, эскорт, танцовщиц нанимаем, перестраиваем все по новой схеме. Кое-где уже работает нормально, но в части мест все так себе идет. В особенности в Чайнатауне — там же совсем бедняки ходят.

В той части Чайнатауна, что под нами. Потому что тонги все-таки имеют там больше власти. И я не собирался лезть к ним, как и они не лезли к нам. Скоро они активно начнут торговать героином, и вот тогда… Тогда мне, возможно, придется уничтожить их, просто для того, чтобы наши не полезли в их бизнес.

— И как дела у узкоглазых? — я не вкладывал никакого негативного смысла в это слово, просто сейчас так принято было их называть.

— Ссорятся между собой, — ответил он. — Несколько историй с поножовщиной было, так что я думаю, они скоро снова схлестнутся. Кровь польется, босс, ты же сам знаешь, у них все не как у людей.

— Ладно, — сказал я. Сам подумал — не провернуть ли мне схему, как в Гарлеме, и не поддержать ли одну из сторон. С другой стороны, лезть в их разборки мне не хотелось совсем. Они из другой цивилизации, мы их, откровенно говоря, не понимаем, и я сомневаюсь, что когда-нибудь поймем. — Насчет дохода не волнуйся, все придет в норму.

— Я понимаю, босс, — кивнул Джо. — Ты вообще неплохо придумал с этой идеей. В некоторых местах доход даже вырос. Да и ты же в курсе, я все-таки выкупил тот отель, и еще пару новых точек открыл, где сразу работают по-новому.

— Ты ведь знаешь, зачем мы это делаем? — спросил я.

— Понимаю, — кивнул он. — Чтобы нас было сложнее посадить, ты же говорил уже тысячу раз.

Именно. Организация проституции — это срок, на который Лучано в будущем и должны посадить. А варьете — это просто варьете, и пойди докажи еще, что там что-то незаконное.

— В переходный период доходы всегда падают, Джо, — сказал я. — А потом все вернется, когда схема будет налажена.

— Понял, — сказал Адонис. — Просто не хотел, чтобы ты думал, что я плохо работаю.

— Я не думаю, — сказал я. — Ты работаешь правильно. Продолжай.

Он поднялся, мы попрощались, и я заметил, что ему явно стало легче, чем когда он входил. В данном случае достаточно было сказать, что он работает хорошо — да так оно и было. Я и не ожидал, что все останется по-прежнему. Но садиться мне не хотелось, а просадку на какое-то время я могу и потерпеть.

Я снова пересчитал. Да, денег было меньше, чем обычно, но при этом принес он все равно больше, чем у других — десять тысяч долларов. Потому что сеть борделей у нас была достаточно большая, охватывала чуть ли не половину Нью-Йорка. Так что черт с ним пока что.

Следующим пришел Терранова. И Чиро выглядел откровенно говоря плохо. За последние несколько месяцев он заметно изменился — осел как-то, стал меньше и одновременно плотнее. Лицо у него было опухшим, руки чуть тряслись. Но сегодня он был явно трезв, похоже, что не решился напиваться перед встречей с боссом.

— Босс, — проговорил он, доставая конверт из кармана и кладя его передо мной. — Здесь меньше, чем обычно. Занесу остальное на следующей неделе, обещаю.

Я взял конверт, открыл, пересчитал. В нем было всего четыре тысячи.

— Чиро, — сказал я.

— Да, босс? — он посмотрел на меня. В глазах его была видна обреченность.

— Садись, — сказал я. — Надо поговорить.

Он тяжело уселся на стул, а потом расстегнул воротник рубашки так, что под ним стала видна белая майка.

— Сколько ты пьешь? — спросил я прямо.

— Не так много, босс… — проговорил он.

— Чиро, — повторил я и вдруг заметил, что на лбу у него появилась испарина. — Скажи мне, по-твоему я слепой?

— Нет, босс, — ответил он, потупив взгляд.

— А может быть, я глухой? И не слышу, что мне говорят люди?

— Нет, босс.

— А может быть, я не умею считать, или не могу посмотреть на часы?

— Нет, босс, — он уже затрясся.

— Ты пьешь каждый день, опаздываешь, и приносишь меньше денег. Знаешь, я не думаю, что ты спускаешь все деньги на алкоголь. Но может быть, ты потерял уважение среди своих людей, и они стали приносить меньше?

— Босс… — проговорил он. — Была небольшая проблема…

— Чиро, — перебил я его. — Не трясись, я не собираюсь тебя убирать. Ты давно на своем посту, и всегда работал хорошо. Что поменялось? Та история на Кони-Айленде?

— Меня… — сказал он. — Мне кажется, я теряю авторитет. То, как Багси выкинул меня из машины. Об этом все говорят…

— Чиро, авторитет очень легко потерять, — продолжил я. — Но его можно набрать обратно. Решительными действиями. Если ты готов это сделать — то бросай пить. Мне не нужны алкоголики. Знаешь почему?

— Почему? — спросил Терранова.

— А ты сам не понимаешь? — я посмотрел на него. Говорил ровно, стараясь не повышать голос, хотя сдерживаться перед ним было трудно. Ненавижу алкоголиков. — Потому что тогда авторитет начну терять уже я. Потому что я держу тебя на твоем месте, несмотря на твои промашки. Так что прошу тебя, возьми себя в руки и прекращай.

Он судорожно вдохнул, выдохнул, после чего закивал:

— Да, босс. Я постараюсь.

— Постарайся, — сказал я. — А теперь иди. Деньги занесешь на следующей неделе и еще десять процентов сверху. Не расслабляйся, Чиро, у нас впереди тяжелые времена, проблемы с Маранцано. И он может ударить по тебе, если решит, что ты — слабое звено. Ты понял?

— Да, босс, — он вскочил.

— Все, иди, — махнул я рукой.

Терранова выскочил из задней комнаты пулей. Оставалось надеяться, что мое внушение возымеет свое действие. Иначе его в действительности придется убрать.

К часу дня приехал Фарино. И вот кто действительно старался, так это он. Команду Пинцоло, одну из самых слабых в Семье, взял в железные руки, делал деньги не только со своих районов, но и постоянно находил небольшие халтурки. И пытался приносить больше, чем остальные.

Он положил конверт на стол, четко доложил все по пунктам, явно готовился заранее. Я взял, пересчитал — девять тысяч долларов.

— Хорошо работаешь, — только и оставалось признать мне.

Он кивнул, стараясь не показывать, что ему приятна моя похвала. Получилось плохо — я все видел.

— Продолжай в том же духе, — сказал я. — Есть что-нибудь, что тебе нужно?

— Да, — сказал он. — Ростовщики требуют больше денег. Говорят, что у них закончилась наличность.

— Так пусть лучше собирают долги, — я пожал плечами. — Мы и так выделили много. Нужно — окажи им помощь.

— Да, босс, — кивнул он. Было видно, что он и сам это понимал.

Он вышел. Я посмотрел ему вслед и подумал, что есть два варианта — либо воспитать из него верного пса, либо он рано или поздно попытается сменить меня, и его придется убрать. А ведь недавно он боялся, что его снимут с должности.

А едва Фарино вышел, как в помещение вошел Анастазия, плавными движениями подошел к столу, кивнул мне и сел. Положил конверт на стол.

— Как дела в порту? — спросил я.

— Нормально, — ответил он.

— Таможня?

— Тоже. Пришел новый груз сахара с Кубы, долю мне уже отдали. Но если увеличим закупки — придется поднять суммы взяток. Таможенники уже устали смотреть в стороны.

— Поговорим об этом позже, — кивнул я. — Иди.

Он встал и вышел так же тихо, как вошел. Я ценил Анастазию, несмотря на откровенные наклонности маньяка. Он был человеком действия, и в этом была своя ценность.

С капо все. Но ко мне должны были прийти еще двое с моей новой территории. Точнее официально-то моей она не была, но только вот Оуни и Квинни все равно платили мне долю. И Маранцано наверняка в курсе об этом. И будет рассказывать, как я работаю с черномазыми и ирландцами, чего не подобает делать настоящему сицилийцу.

Деннис — человек Мэддена — появился около двух. Он был рыжим широкоплечим ирландцем с ломаным-переломаным носом. Как мне казалось, он смущался из-за того, что ему приходилось приходить в итальянский клуб, хотя он бывал здесь регулярно, и все его знали.

— Мистер Лучано, — сказал он.

— Деннис, — поздоровался я в ответ. — Садись.

Он сел, положил конверт.

— Как дела у Оуни? — спросил я.

— Хорошо, — кивнул Деннис. — В наших кварталах все спокойно. Был конфликт с одним из бывших парней Шульца. Теперь его больше нет.

Ну да, Оуни ведь не зря прозвали Киллером. У меня до сих пор стоит перед глазами картина, как он зарезал Голландца — спокойно и без всяких сантиментов.

Бои мы обсуждали с ним лично — тут мы были партнерами и делили долю. А вот то, что он отдавал мне со своих предприятий — это совсем другое.

Я пересчитал — неплохо, четыре тысячи. А ведь я брал с него меньшую долю, чем со своих.

— Все в порядке? — спросил Деннис.

— Все отлично, — кивнул я. — Передай Оуни мое почтение. Скажи, что мы с Гэй заглянем к нему в клуб на следующей неделе.

Деннис кивнул, встал, крепко пожал мне руку и был таков. Остался последний на сегодня, но он придет попозже.

И в действительности, около трех появился человек Квинни. Но не тот, кого я ожидал — приехал лично Бампи. Мы виделись с ним до этого один раз — только в больнице, когда он едва пришел в себя. Я сделал это специально, чтобы врачи поняли, что хоть он и чернокожий, но у него есть влиятельные друзья. И что к его лечению нужно относиться серьезно.

Тогда он говорил со мной очень тепло. После того, как мы вышвырнули людей Шульца из Гарлема — а у него с ними были личные счеты после того, как Голландец чуть не убил его — он относился ко мне с почтением.

— Мистер Лучано, — проговорил он своим низким голосом.

— Бампи, — кивнул я. — Ты как? Как здоровье?

— Уже все в порядке, спасибо, — ответил он и положил конверт на стол.

— Рад, что ты в порядке, — сказал я.

— А я рад быть в порядке, — он усмехнулся и почесал затылок, там, где у него была шишка, из-за которой он и получил свое прозвище.

— Как дела в Гарлеме?

— Хорошо, — кивнул он. — Я недавно был в Коттон-клубе. Не понимаю, мистер Лучано, как вы продавили Мэддена? Многие черные мечтали попасть туда, а теперь я могу раз в месяц войти — и никто даже не будет смотреть на меня криво.

— Я просто умею договариваться с людьми, Бампи, — я улыбнулся.

Он коротко хохотнул и сказал:

— Да, мистер Лучано. Это точно. Если бы вы еще могли договориться насчет моих братьев. Наших начали массово увольнять. Берут на работу последними, увольняют первыми. Не все относятся к нам так, как вы, мистер Лучано.

Да, точно. И это рано или поздно приведет к бунту. Вроде как первый современный расовый бунт будет совсем скоро, в тридцать пятом. И это проблема. Но одновременно с этим — источник рабочей силы. Мне нужны были люди на Кубе, а черные, как это смешно ни звучало бы, привычны к жаре.

— Много людей потеряло работу? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Очень.

— Тогда вот что, — сказал я. — Собери людей из тех, кто нуждается больше всего. Мне нужны рабочие на Кубе, мы собираемся открыть несколько предприятий там.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Я не думаю, что это хорошая идея. Наши предки работали на плантациях, ну… Вы сами понимаете. И мои братья могут воспринять это как унижение.

До меня только сейчас дошло, что именно я сказал. Загнать негров обратно на плантации. Только вот я не это имел в виду. По Кубе депрессия уже ударила, она ведь полностью зависела от США. И там можно было дешево выкупить землю. И открыть казино и отели, как и планировал Лански.

— Бампи, — сказал я. — Никто не собирается заставлять их работать на плантациях. У нас скоро будет несколько больших строек там. Вот и они будут работать на стройках.

— Стройка… — он чуть подумал. — Да, мистер Лучано. Это нам подходит.

— Постарайся подбирать семейных, — решил я. — Мы будем платить хорошо. И работать будут… Полгода там — потом на месяц возвращаться обратно. Смогут поддержать своих. А если захотят остаться и перевезти — то так даже лучше.

Было тут и двойное дно. Я собирался начать собирать свою ЧВК. А негры для этого подходили хорошо. Они сильнее и выносливее белых, просто за счет особенностей своей физиологии и анатомии. И если научить их воевать, найти нормальных инструкторов…

Другое дело, что сперва мне надо будет получить их полную лояльность. Я не хочу, чтобы чернокожие парни повернули оружие против меня. Ну и, естественно, разбавить ряды ирландцами и итальянцами. И итальянцев должно быть больше всех, благо поток мигрантов из Сицилии не прекращается.

— Хорошо, мистер Лучано, — повторил он. — Тогда я пойду. Мадам Сент-Клер передавала вам привет.

— Хорошо, — сказал я. — Передай мадам Сент-Клер мое почтение.

Он ушел. Я устало откинулся на стул. Ну вроде все. Собрал долю, все хорошо, с бизнесом особых проблем нет.

Я собрал конверты вместе, поднялся. Нужно отвезти деньги Лански. А уже завтра — в Атлантик-сити. Уезжаем утром, приезжаем к обеду. Туда ехать-то часа четыре всего.

Глава 8

Поезд вышел из Пенсильванского вокзала в половину девятого утра. Это означало, что в Атлантик-сити мы должны были добраться около часа дня. Если не будет задержек, конечно, которые в это время встречались сплошь и рядом.

Четыре часа в первом классе — не самое худшее испытание, даже для человека, который не очень любит поезда. А в прошлой жизни я их просто ненавидел, предпочитая везде добираться самолетом. Так уж вышло, что страна у нас огромная, и ехать там приходилось натурально сутками. И в поезде у меня каждый раз возникало ощущение, что я банально теряю время. К тому же там было нечем заняться.

Здесь же ситуация была чуть поинтереснее. Во-первых, нам приносили кофе по первому требованию в любом количестве. Во-вторых — здесь были бесплатные газеты. Просто в огромном количестве, совершенно любые.

Я взял «Таймс» и принялся читать. Первая статья была по поводу жарких дебатов в Конгрессе по утверждению нового военно-морского бюджета. Я даже понадеялся в голове, что его утвердят — эти конвои потом в Советский Союз повезут всякое-разное по ленд-лизу, что неслабо поможет во время войны. Если я, конечно, не смогу ее предотвратить.

Сообщение о наводнении в Цейлоне я просмотрел по диагонали. Дамбу прорвало, эвакуировали десять тысяч человек, кто-то даже утонул, но это было так далеко от нас, что воспринималось нереальным.

В разделе про экономику и бизнес была информация о росте выплат по страховкам. Пока еще выплачивают, страховые не начали массово банкротиться. Была рецензия на фильм «Развод», и я решил, что на него, пожалуй, не пойду.

Говорили про дефицит медсестер в сельских районах США. Какой-то сэр Артур Кит заявил о том, что африканцы были первыми жителями Палестины — в мое время семитского национализма его за такое сожрали бы просто. Кое-какие локальные новости о Нью-Йорке — школы получили книги по городскому планированию.

А вот преступные новости заинтересовали. Федеральные агенты заявили о том, что некий Ральф Капоне якобы управлял воздушным транспортом для контрабанды алкоголя. Был материал о небольшом наследстве вдовы убитого владельца ночного клуба — но я ни о чем подобном не слышал, значит тут замешана другая Семья.

А вот последняя новость меня сильно разозлила. В ней говорилось об иске, по которому собирались наложить арест на имущество Террановы. Моего Террановы, Чиро.

И этот ублюдок мне ничего не сказал, хотя это уже появилось в газетах.

— Фрэнк, — сказал я.

— Что? — Костелло был полностью погружен в какой-то юридический том, причем с таким видом, будто это приключенческий роман, не иначе.

— Посмотри, — я показал ему заметку.

Он прочитал, достаточно бегло — читать он умел прекрасно, после чего поднял на меня взгляд.

— Ну а чего ты хотел? — спросил он. — Терранова сильно сдал в последнее время. Я дам ему адвокатов, они разберутся.

— Он был у меня вчера, и ничего не сказал, — проговорил я.

— Он боится тебя, Чарли, — ответил Фрэнк. — Очень сильно боится, так что удивляться тут совершенно нечему. Вот и не сказал.

— Понятно, почему он занес долю меньше, — я выдохнул. — А ты знал?

— Нет, — он качнул головой. — Но догадывался.

— Когда мы вернемся, я его отодвину, — сказал я. — Нельзя так.

— Хочешь убрать его совсем?

Я подумал немного. Есть, конечно, и такой вариант, но мне этого не хотелось бы. К тому же он стар и вряд ли протянет слишком долго, особенно с учетом того, сколько он пьет. Может быть…

— Понижу его до солдата, — решил я. — На жизнь ему хватит, а остального ему и не надо.

— Мне кажется, он даже рад будет, — заметил Костелло. — Меньше будет перед тобой мелькать. А кого поставишь старшим над его командой?

Я подумал немного. Нужен лояльный мне человек, причем умеющий делать дело.

— Копполу, — решил я. — Он справится.

Да, придется забрать его из команды Бруни, как и Адониса до этого, но у него достаточно новых людей. Мы ведь кучу народа приняли в Семью. Так что я не думаю, что его бизнес сильно пострадает.

Что еще хорошо — я могу принять это решение лично. Я — босс, и никто не будет его оспаривать. А с учетом того, что он задержал долю, я ведь в действительности могу его убить, если такое продлится дольше.

— Одобряю, — кивнул Костелло. — Он справится.

И дальше погрузился в книгу.

Я тоже продолжил читать, периодически поглядывая в окно на Нью-Джерси. Пейзаж постепенно менялся: сначала городские окраины с фабричными трубами, потом пригороды с одинаковыми домиками, а потом начались поля и перелески.

Наконец мы приехали. Поезд остановился, и сошли мы с него первыми — я специально настоял на том, чтобы места были ближе к двери. На случай если Маранцано атакует или начнется еще какая-нибудь заварушка. Да, прыгать с поезда на скорости — это такое себе решение, но лучше уж так, чем получить очередь из «Томпсона» в грудь.

К нам подошел носильщик, но у нас были только саквояжи — много вещей мы не брали, всего на пару дней же приехали. И нам, в отличие от некоторых боссов, не нужно было добираться неделю.

Я шел по перрону, не особо понимая, что изменилось в воздухе. И только потом до меня дошло — соль. Здесь гораздо больше соли, примерно как на Кони-Айленде, только при этом ветра особого не было. Да и день в целом выдался погожий — светило солнышко, даже припекало. Ну а что, май, уже постепенно все зеленеет, скоро начнется лето.

Да. Лето. И оно будет очень интересным.

Скоро мы вышли из здания вокзала, и я сразу же махнул рукой извозчику. Он понятливо открыл для нас двери экипажа, и мы забрались внутрь.

— Куда? — спросил он.

— К «Ритц-Карлтон», — ответил я.

Извозчик кивнул, закрыл дверь, и через несколько секунд экипаж тронулся.

Город был построен на острове, выдающемся в океан. Он шел к морю несколькими авеню, пересеченными поперечными улицами. Я знал это, потому что заранее посмотрел, что там и как, на карте.

И это был курортный город, а не рабочий, как Нью-Йорк. Отели, рестораны, магазины с сувенирами. Вывески на нескольких языках.

— Какие планы? — спросил Фрэнк.

— Собираюсь отдохнуть перед завтрашней встречей, — ответил я. — Может быть, поиграю немного. А ты как?

— Встречусь с Наки, я заранее договорился, — ответил он. — Договорюсь о поставках нашего рома, ну и в целом обсудим разные вещи.

Наки Джонсон — республиканец, политик, а на самом деле — такой же бандит, босс этого города. Рулит тут уже с десятых, и, по сути, сделал Атлантик-сити чуть ли не независимым анклавом, реально свободным местом. Сухой закон тут не работает практически, казино процветают, пусть азартные игры тут и не легализованы официально. И Наки получает долю со всего незаконного, что происходит в городе.

— Хочешь расширить наше влияние тут? — спросил я.

— Хочу наладить связи, — ответил Костелло.

— Может быть, мне с тобой? — предложил я, впрочем без особого энтузиазма. Костелло для этой встречи хватило бы, а еще он был в тени. А вот появление настоящего мафиозного босса, про которого пишут в газетах — а про меня в последнее время писали чаще, как будто отрабатывая заказ — было уже лишним.

— Не стоит, — покачал головой Фрэнк.

— Ну не стоит, так не стоит, — пожал я плечами.

В общем-то, желания решать дела у меня не имелось. Город как-то сразу настраивал на то, чтобы отдохнуть.

И никаких признаков депрессии, которые уже начинают появляться в Нью-Йорке. Все чинно, спокойно.

Когда мы добрались до местной прибрежной улицы, которую все называли Бордуок, я остановил кучера — хотелось немного пройти пешком. Вышли и двинулись по нему.

И тут я очень сильно удивился. Бордуок был не просто улицей, он оказался длинным деревянным настилом вдоль океана, широким, выходящим на пляж. Возвышался он над ним на полтора человеческих роста — примерно на двенадцать футов. Я отметил про себя, что именно так его и отмерил — уже начинаю привыкать к местным единицам измерения.

Доски были выложены елочкой, скорее всего сосна. Она, конечно, смолистая, да и обрабатывали еще, но все равно, если заливает… Да и дожди ведь. Гнить должно.

Хотя то тут, то там было видно доски, которые меняли на свежие.

Народа оказалось немного — будний день давал о себе знать, хотя в выходные, наверное, не протолкнуться. Да, так оно и было — подсказала память Лаки. Он-то здесь бывал, и не раз, а вот я впервые, вот и узнаю все, как в первый раз.

Я почувствовал одуряющий запах и увидел, как человек в шляпе катит по настилу небольшую тележку, в которой были крендели. А точнее брецели — вроде так они называются. Я махнул ему рукой, он остановился.

— Сколько? — спросил я.

— Никель, — ответил он.

Я запустил руку в карман, покопался среди монеток и купил один. Он был горячий, мягкий, покрытый крупной солью. Я откусил — это было вкусно. Не так вкусно, как в Чехии, где я бывал в свое время кучу раз по бизнесу или просто так, но все равно.

— Фрэнк, — повернулся я к Костелло.

— Что? — спросил он.

— Возьми себе тоже.

— Чарли…

— Возьми, Фрэнк, — я улыбнулся. — Это очень вкусно.

Он вздохнул и взял. Продавец покатил свою тележку дальше, а мы шли по Бордуоку и ели кренделя. Океан шумел справа, и я подумал, что мы в действительности почти в отпуске. Может быть, свозить сюда Гэй на денек, в качестве извинений за то, что мы не поехали на Кубу?

Может быть, так и сделаю. Хотя что-то подсказывает мне, что по возвращении в Нью-Йорк мне будет уже не до поездок.

Скоро мы добрались до нужного здания. «Ритц-Карлтон» стоял на Бордуоке — здание с белым фасадом, широкими окнами и швейцаром у входа. Память Лаки подсказала мне, что это один из лучших отелей в городе, вот я и запомнил это. К тому же такой же был в Нью-Йорке, и он тоже был хорош.

Швейцар встретил нас, открыл двери. Портье оказался молодым парнем, узнал наши имена. Я расплатился, и нас сразу же отвели в номера — два смежных на третьем этаже, которые я заранее забронировал по телефону.

Там мы с Фрэнком на какое-то время разошлись. Я вошел в свой номер, осмотрелся — большая кровать, тяжелые шторы, которые я тут же задернул и включил свет. В отдельной комнате находилась ванная, отделка которой была из мрамора.

И я сразу же отправился умыться с дороги. Немного полежу — укачало в поезде, потом поем в ресторане, и отправлюсь в какое-нибудь из казино. Память мне подсказывает, что их немало, и одно даже есть в этом самом отеле.

Я повалялся пару часов, даже поспал, а проснулся от голода. Отправился на поиски еды. В ресторане я поел один — Костелло ушел на встречу с Наки и должен вернуться позже. Обед в ресторане вышел хорошим — морской окунь и белое вино, которое мне налили вполне открыто. Вид тоже был хорошим — за окном было видно Бордуок и край пляжа. Так что я не торопился, и даже немного посидел с бокалом вина.

Около пяти вечера отправился в казино. Оно располагалось прямо в отеле, на первом этаже, за неприметной дверью у дальнего конца коридора. Портье объяснил, где искать — коротко и без лишних слов. Я постучал, показал двести долларов, и меня впустили. Полиции тут не боятся, потому что она же все это и контролирует.

Это был небольшой зал, всего на несколько столиков. Свет оказался приглушен, а в воздухе витал легкий табачный дымок. Так что я отправился к кассе, разменял те самые две сотни на фишки, которыми набил карманы, и отправился к бару, где заказал виски.

Осмотрелся и сразу узнал двоих мужчин, что сидели за рулеточным столом. Сальваторе Сабелла — высокий, с пышной прической и темными усами, которые наверняка носил еще с Сицилии, нынешний босс Филадельфии. И Стефано Магаддино — крупный, коренастый, с тяжелой челюстью — босс Семьи из Буффало. Встреча интересная, конечно, потому что оба они из Кастелламмаре-дель-Гольфо. И оба они поддерживали Маранцано в войне, потому что были знакомы с ним еще со старой Родины.

Я уже даже собирался уйти, но они заметили меня, и Стефано шепнул что-то Сальваторе. И теперь уходить было неправильно, потому завтра мы будем в одном зале, и будем обсуждать дело. Так что мне не осталось ничего другого, кроме как подойти.

— Буонасера, сеньори, — поздоровался я по-итальянски.

— Лучано, — сказал Сабелла. — Буонасера.

Магаддино что-то буркнул вместо нормального приветствия. Смотрел он на меня очень холодно — так смотрят на проблему, которую нужно будет решить в будущем. Да откровенно враждебно, короче говоря.

— Присоединишься? — спросил Сабелла.

— А вы не против?

— Места не жалко, — пробурчал Стефано.

Я сел. Поставил пару долларов на красное — просто для разминки. Крупье запустил шарик, который с треском покатился по ячейкам. Выпало черное — проиграл. Мы сыграли еще несколько раз молча. Магаддино ставил крупно, бурно радовался при выигрышах, и проигрывал без особого огорчения — деньги его, очевидно, не беспокоили. Сабелла играл аккуратнее.

— Джентльмены, — услышал я за спиной, обернулся и увидел еще одного человека.

Кудрявый, с большими ушами и острым подбородком. А вот с ним мы знакомы лучше, потому что он раньше работал в Нью-Йорке. А потом уехал в Детройт и стал боссом в тех местах. Гаспар Милаццо.

— Сальваторе, Стефано, Чарли, — поприветствовал он нас и тоже сел, выложив фишки на стол.

Охренеть просто. Трое кастелламмарцев за одним столом, и я. Отличная просто картина. Ну почему не кто-то другой, с кем я мог бы договориться? С этими-то и разговаривать бесполезно, в общем-то.

Мы продолжили играть, постепенно разговорившись. Ни о чем и обо всем одновременно — о городе, о казино, о выпивке. Бизнес не трогали — при посторонних обсуждать его не следовало. Говорили в основном Сальваторе и Гаспар, Стефано молчал, периодически бросая на меня тяжелые взгляды.

А потом Сабелла проговорил:

— Завтра будет важный день.

— Знаете… — я усмехнулся. Пока молчали, успел выбрать модель поведения. Ссориться и идти на конфликт было нельзя, но то, что мы с ними не будем друзьями, это и так понятно. — У меня каждый день важный. Отец говорил мне: живи каждый день так, будто он может стать последним.

Стефано посмотрел на меня. Он был бы рад, наверное, если бы это был мой последний день.

— Этот — особенный, — сказал Сальваторе. — Давно ничего подобного не собирали. Сколько людей приезжает со всей страны, просто чтобы поговорить.

— Это хорошо, — согласился я. — Когда люди разговаривают, это всегда лучше, чем когда молчат.

— Разговоры бывают разные, — проговорил Магаддино.

— Бывают, — только и оставалось согласиться мне.

Милаццо поставил еще одну фишку и негромко добавил:

— Главное, чтобы после разговора каждый понял, что ему делать. Чтобы никто не запутался.

— Путаница никому не на пользу.

— Именно, — кивнул Гаспар.

Крупье запустил шарик. Он покрутился и упал на красное. Я выиграл, но особо этому не обрадовался — ставка не очень крупная, да и всего лишь удваивается. Я же ставил на цвета.

Примерно в это время за соседний стол сел человек, увидеть которого я не ожидал. Я узнал его не сразу, но он посмотрел на нас, кивнул, а я кивнул в ответ. И только потом я вспомнил, кто это такой — Сильвестро Каролло, босс Нового Орлеана.

Вот он — не кастелламмарец, и с ним я бы с удовольствием поговорил. Но только вот делать это сразу при трех людях, преданных лично Маранцано, нельзя. И он вел дела иначе, потому что и город у него был другой — Новый Орлеан — это вещь в себе. А еще, насколько я знал, у него были хорошие связи в местной полиции. Настолько хорошие, что это само по себе о многом говорило. Такие связи не покупаются, они выстраиваются годами.

Но была причина, почему взять его в союзники было рискованно. У него были нелады с Капоне — тот пытался надавить на Новый Орлеан, а Каролло натравил на его людей своих карманных копов. Кому-то вроде как даже пальцы сломали.

Подходить он не стал, остался за своим столом. Магаддино посмотрел на него и проговорил:

— Похоже, что никто не решился отказать дону.

— Атлантик-сити — популярное место, — продолжил я играть дурачка.

— В эти дни особенно, — сказал Милаццо, после чего повернулся ко мне. — Чарли, я в курсе твоих отношений с доном. Ты же понимаешь, что завтра будет установлен порядок. Настоящий и вечный. Не временный.

— Вечный, как Рим, — проговорил я. И разозлился сам на себя — вырвалось. А ведь кастелламмарцы могут признать это издевкой. И наверняка доложат Маранцано, отношения с которым у меня и так натянуты. — Порядок — это хорошо.

— Это не просто хорошо, — сказал Гаспар. — Это необходимо. Слишком долго все было без порядка. Слишком много крови, и слишком много, как ты сам сказал… путаницы. Ты согласен с этим?

— Я всегда за порядок, — сказал я. — Кто же против порядка может быть.

— Некоторые против. — заметил Магаддино.

— Они просто глупы, — я улыбнулся.

Он посмотрел на меня секунду, а потом повернулся к столу. Сабелла слушал этот обмен речами, попивая виски — не говорил ничего. Я поставил еще — до этого выиграл немного, потом проиграл, но в целом был в небольшом плюсе. Но это ерунда.

Разговор снова отошел от наших дел. Каролло тем временем успел проиграться в пух и прах и ушел недовольный. Я снова остался с кастелламмарцами наедине. Около девяти встал Магаддино, собрал фишки, кивнул крупье и пошел к кассе. Сабелле и Милаццо он пожал руки, мне не подал. Просто кивнул и ушел.

— Я тоже пойду, — проговорил Милаццо следом. — Устал с дороги.

— Хорошо тебе отдохнуть, — сказал я. — Завтра будет трудный день.

— Да, — кивнул он.

И мы с Сабеллой остались наедине. Он посмотрел на меня, поставил еще одну фишку, посмотрел, как шарик крутится. Выиграл, я проиграл. Он проговорил:

— Стефано человек прямой. Не очень любит, когда чего-то не понимает.

— Я заметил, — сказал я.

— Это не делает его плохим человеком.

— Нет, — согласился я. — Это делает его неудобным.

Сабелла усмехнулся — едва заметно, уголком рта. Поставил еще. Опять с треском раскрутилась рулетка, побежал шарик. Упал на черное, на этот раз он проиграл, а выиграл я. Он пожал плечами, будто это ничего не значило.

— Чарли, — сказал он. — Мы внимательно следили за тем, что творилось в Нью-Йорке. Ты умный человек, потому что именно ты остановил кровопролитие. Об этом все знают. Поэтому я скажу тебе просто — завтра не стоит делать вещей, о которых придется жалеть.

— Я не люблю жалеть, — ответил я. — Стараюсь всегда быть осмотрительным.

— Да, — хмыкнул он. — Я вижу, как ты играешь. А некоторые поступают так.

И он поставил все на зеро. Естественно проиграл, поднялся, после чего сказал мне:

— До завтра.

— До завтра, Сальваторе, — ответил я.

И он ушел. А я остался один за столом. Заказал у подошедшего официанта еще виски, поставил фишку на красное, но без особого интереса. Выиграл, снова поставил — опять выиграл.

А демонстрацию он устроил интересную. А заодно показал, что не жалеет денег ради красивого жеста.

Ну вот и как с этими людьми я должен работать? Они — помеха, и их придется убирать однозначно, всех троих. Что бы ни сказал Маранцано, они его поддержат, особенно Магаддино, он-то был предан ему лично.

Короче, сложно все это. Остается надеяться, что удастся договориться с другими. С тем же Каролло — он дерзкий, может позволить себе рискнуть, раз уж решил спорить с Капоне. Вот только для этого их надо помирить, что само по себе будет достаточно сложно.

Да и стоит учитывать, что Новый Орлеан далеко. Очень далеко.

Ставить все на зеро, как Сабелла, я не стал. Выиграл еще четыре раза, поднялся и отправился к кассе. Разменял фишки на деньги, но выигрыш оказался небольшой — в ресторане я потратил не сильно меньше. Вышел.

В коридоре было тихо, только где-то в ресторане играло фортепиано. Но я туда не пошел, потому что мне не хотелось встречаться еще с кем-то. А они ведь наверняка отправились на ужин.

Так что я отправился в номер. Завтра будет чертовски трудный день. Шумно, мутно и тяжело.

Двадцать шесть Семей, у каждой из которых есть свои интересы, свои обиды и своя цена. Маранцано со своим порядком посередине. И я с идеей о Комиссии, которую нужно донести до людей. Которые приехали слушать другого человека.

Я вошел в номер, разделся, аккуратно сложив костюм — запасного у меня не было, только рубашки. А потом отправился в ванну и принялся набирать воду. Полежу немного там, отдохну, а потом спать.

А завтра встреча.

Глава 9

Встреча была назначена на одиннадцать утра в «Кларидже» — отеле, который в Атлантик-сити называли просто небоскребом у моря. Он еще был закрыт, но уже достроен, и Маранцано договорился с владельцем, чтобы мы провели встречу. Я видел его еще вчера с Бордуока, и он действительно выделялся среди всего остального. Как минимум тем, что это было самое высокое здание в округе. Маранцано умел выбирать места.

Мы с Костелло приехали без десяти одиннадцать, благо нам было совсем недалеко. И когда вошли в зал, он оказался полон. Здесь были боссы и их приближенных всех двадцати шести Семей Америки.

Конференц-зал располагался на шестом этаже. Большой, с длинным столом на пятьдесят- шестьдесят человек, с высокими окнами, из которых был виден океан. Несколько отдельных комнат по бокам для частных разговоров.

Охраны там была целая куча, и все из Семьи Маранцано — я увидел пару знакомых лиц. Нам он сказал приезжать по два человека — босс и консильери или один из капо, если официального советника в Семье нет. А сам притащил кучу народа. Охрана снаружи, на выходе из зала, охрана у входа в сам отель, охрана на лестнице и у лифтов.

Люди в зале стояли небольшими группами, по интересам, судя по всему. Разговаривали — большей частью мы были знакомы друг с другом, меня так вообще знали все, потому что Нью-Йоркские боссы всегда в иерархии стояли выше, чем из других Семей. Официанты разносили кофе.

Первым я увидел Капоне, который сидел на стуле, покуривая сигару — от него во все стороны расходились клубы сизого дыма. Увидев меня, он поднял руку в приветственном жесте, а я кивнул ему.

Огляделся. Рейна с Гальяно стоял у дальней стены, он тоже кивнул. Скализе с Мангано уже сидели за столом, причем лицо у Фрэнка было очень сильно напряжено. Сабелла, Магаддино и Милаццо держались вместе, как и вчера в казино. Магаддино посмотрел на меня очень холодно, я ответил ему тем же. Рядом с ними был и Профачи. Кастелламмарская фракция, те, кто поддержали Маранцано в войне. Но они не в курсе, что Профачи уже на моей стороне. И это даже по-своему хорошо.

Каролло стоял у окна один, смотрел на океан. Я прошел мимо, он повернулся.

— Чарли, — поприветствовал он меня. — Извини, что вчера не подошел. Но мне не очень хотелось общаться с этими.

— Все нормально, Сильвестро, — ответил я. — Я и сам не горел желанием. Ты уходил расстроенным. Много проиграл?

— Тысячу долларов, — ответил он. — Мало того, что пришлось трястись в поезде из Нового Орлеана, так еще и такое. Устал я, очень сильно устал.

— Да ничего, — я улыбнулся. — Думаю, в будущем нам повезет больше. Если будем делать все правильно.

Он кивнул и отвернулся к окну. Понял намек или нет? Черт его знает. Но мне надо договориться с ним, чтобы он остался в городе. Пусть будет, мы поговорим о разном, пошепчемся. Главное — чтобы люди Маранцано уехали, хотя что-то мне подсказывает, что Сэл не станет долго торчать здесь. Поспешит вернуться в свою вотчину.

Я пошел дальше, представился нескольким людям, которых видел впервые, пожимая им руки. Заинтересовало меня несколько из них — Джо Ардиццоне из Лос-Анджелеса, с которым я хотел наладить связи для развития кинобизнеса. Филиппо Буккола, с которым планировал договориться по рому и предложить ему подмять под себя Семью из Провиденс. Фрэнк Милано из Кливленда — он был из Ликаты, и настроить его против босса всех боссов будет попроще, тот ведь не уважает никого кроме кастелламмарцев.

Поздоровался и с Капоне, уже по-нормальному. Но он, по-моему, не был настроен на разговор особо.

Рейна подошел ко мне, взял кофе у проходящего мимо официанта, и махнул головой — мол, надо поговорить. Мы отошли чуть в сторону, на нас никто не обратил внимания. Все были погружены в разговоры.

— Чарли, — негромко сказал он. — Есть кое-что, что тебе надо знать. После нашей встречи Маранцано собрал нас всех, нью-йоркских боссов. Всех кроме тебя.

— Вот как? — спросил я. А мне об этом никто не говорил. Странно даже как-то. — И что ему понадобилось?

Рейна помолчал немного, потом продолжил.

— Он снова нес чушь по поводу Цезаря. Но это не все, Чарли. Он говорил об абсолютной лояльности — не просто верности, а о том, что мы должны делать все, что он говорит, без рассуждений и вопросов. Говорил о том, что порядок важнее дружбы, важнее личных отношений.

Сделал глоток кофе.

— Еще он упрекнул Скализе за то, что его капо был на твоей свадьбе.

— А про тебя ничего не сказал? — спросил я.

— Мне тоже досталось, — признал Томми. — За то, что я был посаженным отцом на твоей свадьбе. Он долго говорил о том, что личная привязанность не должна мешать делу. Что-то подсказывает мне, Чарли, что он собирается тебя убрать.

— Ну, это я и без того знал, — не знаю почему, но я почесал в затылке. — В этом нет ничего удивительного.

— Это еще не все, — сказал Рейна. — Он унизил Профачи. Открыто, при всех. Я не знаю, зачем ему это было нужно.

— Что сказал? — вот это было уже интересно. Если он сказал что-то серьезное, то это может дополнительно подтолкнуть Профачи на нашу сторону.

— Он сказал ему, что без его поддержки Семья Профачи — ничто. Говорил, что мало людей, маленькая территория, и что единственное, за счет чего он жив — это лояльность Маранцано.

А вот это серьезно. Очень серьезно. Член мафии не может ничего высказывать другому при посторонних. А уж тем более, скажем, поднять руку. Никогда такого не будет, а за унижение могут убить. Значит, босс всех боссов вообразил себя выше правил.

— Он сказал это при всех? — спросил я.

— Да, — кивнул Рейна. — При Скализе, Бонанно и при мне. Джозеф покраснел, я видел.

— Он что-то ответил? — спросил я.

— Нет, — качнул головой Томми. — Просто опустил взгляд. Чарли, это не по правилам, сам понимаешь. Так с боссом не разговаривают, даже человек, который выше него.

— Возможно, нам это на руку, — проговорил я. — Если Профачи понимает, как на самом деле к нему относится Сэл. Он не свернет на сторону и останется с нами.

— Да, — кивнул Рейна. — Но он ведь и нам не простит, что мы стали свидетелями его… позора.

— Не простит, — кивнул я. — Но с этим мы разберемся еще, то ли еще будет. Ладно, иди, Томми, на нас уже обращают внимание.

Он двинулся в сторону Гальяно. Мимо меня прошел официант, и я прихватил с его подноса чашку кофе. Вроде позавтракал, но тут так вкусно пахло, что самому захотелось. Попробовал — да, вкусно. Здесь умеют готовить.

— Чарли, — послышался сзади голос.

Я обернулся и увидел Санто Траффиканте. Позже его будут называть старшим, а его сына — младшим. Сейчас он не босс, главный — Антинори, который стоял чуть позади него. И вот с этим человеком я планировал однозначно разобраться, поставив Санто главным. Потому что он напропалую торговал наркотиками и управлял трафиком во всей Флориде. А так как в моих планах было заставить мафию отказаться от этого бизнеса, с ним договориться просто не получится. Вообще без вариантов.

Только вот сам Траффиканте, судя по его лицу, был на меня зол.

— Санто, — поприветствовал я его, чуть склонив голову.

— Надо поговорить, — сказал он без предисловий.

— Ну… — я пожал плечами. — Тогда говори.

Он посмотрел по сторонам — на него оглядывались. Похоже, что поняли, что начинается ссора.

— Куба, — сказал он. — Мои люди видели тебя там. Ты зашел туда без разговора со мной.

— Да, у меня появился бизнес там, — кивнул я. — Я занимаюсь там сахаром и ромом. Теперь это часть моего бизнеса.

— Куба моя, — он пытался говорить жестко, хотя получалось не очень — все-таки наш статус был неравен. Я — босс крупнейшей в Америке Семьи, еще и нью-йоркской. А он — капо из небольшого городка. — Я работаю там уже четыре года. У меня есть связи, люди, договоренности. И когда кто-то заходит без предупреждения — это уже неуважение.

Я спокойно посмотрел на него.

— Санто, — сказал я. — Куба — это остров в Карибском море. Ты понимаешь, о чем я?

— Ты заделался учителем географии? — он, похоже, решил надерзить мне.

— Не понимаешь, — выдохнул я. — Куба — это не твой район в Тампе. У меня там контракты с плантаторами, производство рома. А еще я вожу туда одежду со своих фабрик. Заметь — я не трогал твои маршруты, я не трогал твоих людей. Я ничего у тебя не отбирал, я делал свой бизнес.

— Все знают, что это мое, — сказал он.

— Официально? — я поднял бровь.

Он на секунду замолчал, нахмурился, после чего сказал:

— Неофициально.

— Неофициально — это не договоренность. Это просто слова.

Он смотрел на меня, просчитывая варианты. Обдумывая, стоит ли давить, и что из этого может выйти. Только вот, если он попробует, я сам раздавлю его. Или просто договорюсь с Антинори, и он мне его выдаст, если я пообещаю передать бизнес Траффиканте ему лично. И предложу сотрудничество.

Но это было не в моих планах.

— Ты хочешь поссориться со мной прямо перед встречей? — спросил он. — Все говорят, что Маранцано точит на тебя зуб. Я думал, ты приехал сюда искать поддержки.

Нет, все-таки он не тупой, и неплохо умеет считать. Это хорошо — с такими людьми работать выгоднее. А еще он намекнул на то, что знает ситуацию.

— Нет, — я покачал головой. — Ни в коем случае. Я хочу, чтобы ты понял мою позицию. Я зашел туда по делу, не из-за пренебрежения к тебе. Я знаю, что ты серьезный человек, а с такими я разговариваю прямо, — я сделал небольшую паузу и продолжил. — Куба больше, чем Нью-Йорк. В Нью-Йорке действуют пять Семей.

— И ты предлагаешь мне разделить Кубу? — он чуть усмехнулся. — Или повоевать за нее? Как вы в Нью-Йорке?

— У нас бывают разногласия, — сказал я. — Но большую часть времени мы сотрудничаем. Куба — это отличное место для бизнеса, и у нас есть на нее планы. Но без твоих связей мы не справимся. Так что сможем посотрудничать для обоюдной выгоды.

Он посмотрел на меня, не отвечая.

— Я планирую расшириться на Кубе, — продолжил я. — Но когда я буду это делать, я приду к тебе первому. Не потому что должен, нет, Санто. Я никому ничего не должен. А потому что мы можем вложиться вместе, и вместе зарабатывать. Денег хватит на всех.

— Хорошо, — выдохнул он. Мой спокойный тон его убедил. Затаил он? Черт его знает, может быть и так. Но когда мы распишем ему перспективы того, что готовит Лански, и когда он узнает, сколько миллионов мы собираемся в это вложить — передумает. — Но в следующий раз ты поговоришь со мной перед тем, как туда лезть.

— В следующий раз я поговорю с тобой.

Он кивнул и отошел. Костелло подошел ко мне, встал рядом — до этого он разговаривал с двумя парнями, судя по тому, как они представились мне — Карло и Джозефом Пиранио, братьями. Карло выглядел уже совсем старым, ходил с тростью, и что-то мне подсказывало, что он доживал последние дни.

А ведь не только он должен был умереть. Многих из них должны были убрать по приказу Массерии, если бы я не закончил войну так рано. Так что я все-таки поменял историю, и спас им всем жизни. Чем, на самом деле, приумножил число своих противников. Они-то обо всем этом не были в курсе.

— Чего нужно Санто? — спросил у меня Костелло.

— Проблемы на Кубе, — ответил я.

— Понимаю, — Фрэнк кивнул. — Может быть, надо было с ним договориться перед тем, как туда лезть?

— Через головы Массерии и его босса? — посмотрел я на Костелло. — Нет, не получилось бы, все потребовали бы долю. Но если нужно будет — договоримся. Вроде пока что разобрались. Пошли за стол, думаю, скоро Маранцано явится.

— Опаздывает… — заметил Фрэнк.

— Цезарь не опаздывает, — ответил я. — Цезарь всегда приходит вовремя.

Фрэнк не выдержал и прыснул. Я тоже усмехнулся, и двинулся к столу, сел. Остальные, похоже, решили последовать моему примеру. Рядом оказался Буккола, и это мне было на руку — я и так хотел поговорить с ним. Приятное совпадение.

— Ненавижу поезда, — проговорил он. — И все это ради того, чтобы послушать старика.

— Он — босс всех боссов, — усмехнулся я. — А вообще, я из Нью-Йорка, четыре часа всего.

— Мне чуть дольше, — ответил он, немного помолчал. — Но это не отменяет того, что мне придется выслушивать старика, который полезет в мой бизнес.

Я посмотрел на него. Он говорил обо всем прямо, и настроен по отношению к Маранцано он не очень благодушно.

— Поговорим после встречи, — сказал я. — Есть предложение, которое может тебя заинтересовать.

— Охотно, — кивнул он. — Твоя репутация, Чарли, говорит сама за себя.

Несмотря на то, что все расселись, разговор продолжился. Я сложил руки перед собой и игрался большими пальцами, двигая их один вокруг другого. Но говорить больше ничего не собирался. Важнее было послушать.

— Он опаздывает, — недовольно проговорил Милано. — И зачем он нас сюда позвал?

— Он хочет построить новый порядок, — сказал Сабелла. — Он давно это планировал. Всегда говорил, что победа против Массерии — это только начало.

— Начало чего? — спросил кто-то.

Ему никто не ответил. Я достал из кармана часы, посмотрел — после назначенного времени прошло уже двадцать минут. Маранцано специально хочет помариновать нас, заставить подождать. Это вполне себе в его характере, так что удивляться не приходится.

Потом запустил руку в карман, вытащил пачку сигарет, сунул одну в зубы. Прикурил. Предложил Костелло — тот взял, потом Баккало — тот тоже угостился. Поймал на себе взгляд Капоне. Он понял, что я уже налаживаю связи, но ничего по этому поводу не сказал. Он же сам говорил, что будет держаться в стороне.

Интересно, а когда Маранцано потребует долю, Капоне будет так же спокоен? Ему явно не захочется платить, особенно с учетом того, что его организация даже сильнее, чем у Маранцано. Не учитывая, правда, лояльных ему боссов.

Но у меня появились цели, да и вообще. Теперь я знаю, кого еще нужно убрать, если придется. Хотя, может быть, следовало затянуть войну и дать это сделать Джо-боссу?

Да. В том-то и проблема, что я слишком тянул время. Тянул-тянул и дотянулся так, что Джо чуть не победил. И в конечном итоге он ведь собирался убрать меня.

А потом дверь открылась, и все разговоры мгновенно прекратились. Все повернули головы ко входу — одновременно, будто сговорившись. Хотя, естественно, никто ни о чем не договаривался.

Маранцано вошел в зал. Шел он сам, прямо, без трости даже. Бонанно шел чуть позади, еще двое по бокам. Шрам вдоль виска босса всех боссов было прекрасно видно, и я услышал, как Баккало выругался и прошептал что-то вроде «как он вообще выжил».

Бонанно сделал жест, и официанты торопливо покинули помещение, забрав с собой подносы. Двое его людей встали у входа. Оружия при них не было видно, но оно наверняка есть. Интересно, что будет делать Маранцано, если с ним кто-нибудь открыто не согласится? Казнит?

Черт его знает. Я, в общем-то, понял, что не представляю даже, как он будет говорить. Что именно — понятно, порядок, дисциплина, лояльность и доля, естественно. Еще наверняка что-нибудь про путь к величию. Но ему ведь нужно еще и убедить других послушаться его. Или заставить, по крайней мере.

Зал молчал. Маранцано прошел к торцу стола и остановился, но пока не садился. Еще раз посмотрел на каждого отдельно. Когда его взгляд добрался до меня, он задержал его на секунду дольше, чем на остальных.

Да, о нашей вражде он не забыл. Сложно будет, очень сложно. Попытается он притеснить меня как-то отдельно от остальных? А что он может? Обложить большей долей? Так ведь у нас с ним уговор по поводу того, что мы платим меньше.

Наконец Маранцано сел.

— Рад видеть всех вас, — сказал он по-итальянски. Голос у него был каким-то странным, он чуть нараспев говорил. Но никакой особой теплоты в нем слышно не было, как впрочем и угрозы. — Ну что ж, начнем.

Глава 10

Маранцано помолчал пару секунд. Естественно, не потому что не знал, что сказать — я уверен, что он отрепетировал речь заранее. Может быть, перед зеркалом говорил, черт его знает. Но я почему-то представил эту ситуацию и даже улыбнулся, хотя остальным было не до усмешек. А потом он заговорил.

— Мы собрались здесь, — начал он. — Потому что настало время. Время, которого многие из нас ждали. Время порядка.

Он говорил по-итальянски, достаточно медленно, будто пытался придать каждому слову больший вес, чем у слов других людей. Я слышал это уже не раз, что в этом времени, что в прошлом. Политики, церковные деятели, директора разных предприятий, да и бандиты тоже. Люди, которые так долго разговаривали сами с собой, что начали верить в собственную исключительность.

— Как вы знаете, некоторое время я был болен, — продолжил он. — Но я не тратил время зря. Пока я лежал в постели, я думал о том, что такое наше дело, откуда оно пришло, и что оно должно из себя представлять, — он сложил руки на столе и продолжил. — Мы пришли из Сицилии. Наши отцы и деды принесли с собой традиции, которые старше, чем страна, в которой мы живем. Традиции чести, верности и порядка. Но здесь, в Америке, мы забыли об этом. Мы стали действовать как торговцы, а не как люди чести.

Буккола рядом со мной чуть шевельнулся, едва заметно. Он обвинял нас всех, и ему это не понравилось.

— Есть человек, которого я часто привожу в пример другим, — продолжил Маранцано, и в его голосе послышалась неожиданная теплота. — Цезарь. Он понимал вещь, которую многие не понимают. Порядок не возникает сам по себе, его нужно строить. Как в каменной кладке каждый камень должен быть на своем месте, так и каждый человек должен стоять на своем месте. Если камень стоит не там — рушится все здание. Если не там человек, ситуация еще хуже. Рушится Организация.

Кто-то у дальнего конца стола покивал. Я повернул голову — Сабелла. Рядом с ним Магаддино и Милаццо. Предсказуемо, в общем-то.

Но большинство сидели с непроницаемыми лицами опытных игроков в покер. У обычных людей такое выражение не означает ни согласия, ни несогласия. Просто показывает, что они готовы ждать и слушать дальше.

— Цезарь строил Рим не ради себя, — сказал Маранцано. — Он строил его ради всех. Для тех, кто понимал, что порядок — это благо, а не ограничение свободы. Для тех, кто был готов стоять рядом и строить вместе. Я хочу того же, и не для себя, а для нас всех.

Капоне затушил сигару в пепельнице. На лице его не было злости, но жест сам по себе был характерный — он буквально втоптал ее. Похоже, что и до него дошло то, что будет дальше.

— Я объявляю новый порядок, — сказал Маранцано, и голос его стал твердым. — Порядок, который основан на традициях наших предков, на законах Сицилии, на том, что нас делает теми, кто мы есть. И на Сицилии, и у нас в Нью-Йорке в каждой Семье строгая иерархия. Так и должно быть по всей стране. Есть дон — и он главный, и все вы здесь — доны. Есть консильери — он не должен быть замазан в грязных делах, он должен быть чист перед законом. И это должен быть самый умный человек в Семье.

Он продолжил про капо и солдат. Ну на самом деле, в других Семьях было не так. Часто это были обычные банды без особой иерархии. Настолько часто, что в будущем говорили, что все Семьи до Маранцано были такие, и только он все это придумал. А точнее скопировал со старой Родины.

— Мы все ведем дела, — продолжил он. — В разных городах этой страны. Так вот — в каждом городе должна быть своя Семья и только одна. В каждом, за исключением Нью-Йорка — там уже действует построенный мной порядок, и там Семей пять. Но я понимаю, что споры все равно возникнут. Так вот — все споры должны решаться только через меня — никакого самовольства. Никаких войн и никаких убийств без моего разрешения. И тот, кто нарушит этот закон, ответит лично передо мной.

Пока это звучало разумно. Ну по крайней мере не хуже, чем-то, что уже было. В общем-то, он говорил абсолютно то же самое, что собирался сказать и я сам. Разве что в моей версии вместо босса всех боссов должна была действовать Комиссия.

Может быть, так и лучше. Я подтвержу часть его реформ.

И только я об этом подумал, как Маранцано сказал то, что было неразумно.

— Каждая Семья, — сказал он. — Будет платить мне двадцать процентов своего дохода в знак уважения.

Зал среагировал — не громко, не демонстративно, но среагировал. Несколько человек переглянулись. Буккола слева от меня на секунду прикрыл глаза, кулак Капоне чуть сжался. Представляю, сколько это — двадцать процентов с дохода Чикаго. И ведь он требует не с чистой прибыли деньги, а именно с дохода.

— Не как дань, — продолжил Маранцано, кажется, не заметив этого. — Не как налог. Как знак того, что мы едины, что мы одна Организация, а не разрозненные банды с улицы, которые дерутся друг с другом из-за никчемных надуманных поводов.

— Двадцать процентов — это немало, — кто-то все-таки решил высказаться. Я повернул голову, и увидел Ардиццоне из Лос-Анджелеса. Что ж, он единственный, кто открыто выразил недовольство. Кажется, это повод с ним переговорить.

— Двадцать процентов — это цена порядка, — спокойно ответил Маранцано. — Цезарь не требовал от своих легионов ничего, что было бы несправедливым. Двадцать процентов — это справедливо.

Ардиццоне замолчал. Понял, что спорить сейчас не время и не место.

Я посмотрел на Маранцано и понял, что условия нашего договора изменились. Нью-йоркские Семьи должны были платить меньше — я продавил это на собрании. А он только что похерил эту договоренность, публично. Не потрудившись даже упомянуть о том, что она существовала.

Но говорить, похоже, нет смысла, он все равно никого не послушает.

В общем, чем больше я слушал, тем больше мне хотелось его убить. Были в его словах и разумные вещи: реформа, которую собирался провести я сам, чтобы упорядочить банды, которые в большинстве своем и представляли собой американские Семьи. Но только вот он зарвался. Очень сильно зарвался. Этими двадцатью процентами он настроил против себя почти всех, кроме кастелламмарцев. Подозреваю, что те и без того ему платили.

— Продолжаем, — сказал Маранцано. — Что касается того, кто может входить в Организацию. Здесь не все — сицилийцы, и я это знаю. И вы заслужили право быть частью Семей. Но — не итальянцам дороги к нам нет. Не чистокровным итальянцам. Наша сила — в крови и традициях.

Это тоже было разумно. Я знал, что он считает, что не сицилийцам в Организации делать нечего, но если бы он сказал такое, то ему конец. Тот же Аль Капоне — неаполитанец, объявил бы ему войну. И ему хватило бы влияния убрать Сэла и самому стать боссом всех боссов.

Но вот насчет чистокровия итальянцев — я планировал отменить и это. Главное — чтобы кандидат был итальянцем по отцу, как по мне. Даже вот у меня с Гэй — если сын решит пойти по моим стопам, хотя мне этого не хотелось бы — он ведь будет наполовину русским. Да, это решение придется продавливать, но мне хотелось бы, чтобы они понимали — главное то, что человек умеет делать деньги.

— Ирландцы, евреи, да хоть китайцы — никогда не должны знать всех наших секретов. Да, я знаю, что вы с ними работаете, — он посмотрел на меня и добавил. — Кое-кто ведет дела даже с черномазыми.

Ну да, удивительно было бы, если бы он об этом не узнал. Уже четыре с лишним месяца прошло с тех пор, как я подмял под себя Гарлем.

Но этим он все равно показал гибкость, как ни крути. Похоже, что понял, что надо менять ситуацию. Вполне возможно, что эту идею он перехватил у меня.

— Каждый должен пройти ритуал посвящения, так же, как делали наши отцы и наши деды. Клятва должна быть скреплена кровью на образе святого и огнем. Если на вас работает кто-то, кто не прошел обряд — вы должны провести его, — продолжал он.

Политическая программа. Вот что это такое — политическая программа, иначе не скажешь. И давил он на традицию и преемственность, точно так же, как некоторые политики из моей прошлой жизни. И всем это должно было понравиться.

Да, все, кроме двадцати процентов.

Мы с Костелло переглянулись. Мы, в общем-то, и так провели обряды посвящения, людей приняли по всем правилам. Так что это не нам упрек.

— И теперь, — сказал он. — Я знаю, что многие из вас занимаются наркотиками. Я считаю, что это проблема. Это не традиционное для нас дело, доны на старой Родине этим не занимаются, считают грязным делом, — сказал босс всех боссов. — Но я не буду требовать от вас этого. Единственное, что для меня важно — не привлекайте излишнего внимания. И не торгуйте в своих кварталах. Наркотики для слабых духом людей, и я не против, чтобы вы поставляли их ирландцам, евреям или местным. Но в итальянских кварталах такого быть не должно.

Вот ведь тварь. А вот этим он некоторых повернул к себе. Да, они еще не знали об этом, но я-то планировал вообще запретить наркоту. От запрета в своих кварталах, конечно, не так далеко и до общего запрета, но он-то, по сути, разрешил.

— Традиция — это не слабость, — все продолжал нудеть Маранцано. — Традиция — это корни. Дерево без корней может уронить даже самый легкий ветерок. Цезарь это понимал. Он не отказывался от того, что было до него — он строил на этом фундаменте новое.

Мы переглянулись по очереди с Рейной, а потом с Профачи. У Рейны на лице было выражение, которое бывает у человека, услышавшего то, что он ожидал. На лице у Профачи набухли желваки. Мы оба понимали, к чему это все идет, и что это значит.

Профачи на секунду посмотрел на меня, а потом уставился в стол, и продолжил сидеть, не поднимая взгляда. Маранцано унизил его прилюдно. Сейчас он ничего такого себе не позволял, но что будет, когда они снова окажутся наедине?

— Единство, — продолжил босс всех боссов. — Мы должны быть едины. Но единство — это не слово. Это действие. Когда каждый знает свое место, каждый выполняет свою работу, когда никто не решается отступить — тогда мы будем непобедимы. Тогда ни полиция, ни федералы, ни конкуренты не смогут нам ничего сделать. Поэтому мы будем как Рим — вечными.

Я невольно улыбнулся. Я же сам вчера пошутил про Вечный Рим, который оказался, в общем-то, не вечным. Пал первый, пал второй, третий в мое время находился в разрухе, а четвертому, как говорили, не бывать.

Как Рим, значит. Я посмотрел на Костелло, и тот прикрыл глаза на секунду.

Маранцано говорил еще минут двадцать. Про честь, про традиции, про Сицилию, про то, каким должен быть настоящий человек. Политическая программа, которую он только что высказал, перешла в проповедь. Частично в историческую справку, которая должна была занять пару минут, но началась со времен печенегов.

Но это не было разговором практичного человека о практичных вещах. Он, по-моему, просто пытался нагнать тумана, придать веса своим словам.

Но его все равно поддержат. Магаддино, Сабелла, Милаццо и еще несколько парней, которые пришли в Организацию еще с Сицилии. Старая гвардия. Они в большинстве своем кивали.

Но остальные были недовольны. Двадцатью процентами недовольны. Но молчали, смотрели в стол или в сторону.

Капоне посмотрел на меня и чуть повел плечами. Он заранее дал мне понять, что меня не поддержит. Скорее всего, он будет засылать долю, но номинально и небольшую. Не двадцать процентов, естественно, меньше. Потому что никто ведь не полезет в его книги, чтобы проверить, сколько на самом деле он зарабатывает.

Я почему-то представил, как Маранцано пришлет ревизоров, и что с ними в итоге будет. Да — это война. Но только вот если взбунтуется один, то его поддержат и другие недовольные. Маранцано это тоже понимает, даже с учетом того, что, похоже, двинулся на власти. Но от более слабых Семей он этого не потерпит.

И это понимают уже боссы, потому что у каждого из них есть человек, который метит на его место.

А когда Маранцано закончил, он посмотрел на меня. Зал это заметил. Я посмотрел ему прямо в глаза. Ну и что ты хочешь мне сказать?

— Лучано, — сказал он прямо, без обиняков. — У меня есть к тебе слово отдельно.

— Я слушаю вас, дон Маранцано, — надо же было проявить почтение при всех. Это раньше я называл его просто Сэлом, на равных. А теперь он босс всех боссов.

— Швейный профсоюз, — сказал он. — Сейчас я говорю это ясно и при всех. Швейный профсоюз — это мое дело, и ты туда не лезешь. Ни сейчас, ни после.

В зале стало совсем тихо.

Я посмотрел на него, почувствовав, как невольно сжались зубы. Он смотрел на меня. И это была его первая демонстрация силы — не просто слова, а публичное указание одному боссу перед двадцатью пятью другими. Он намеренно выбрал именно этот момент, и это место, а не сказал этого мне наедине. Чтобы видели все, и чтобы мой ответ слышали все.

И тут я понял, что мне надо выступить в оппозицию. Показать остальным, что я подчиняюсь, но неохотно. Этим я приманю недовольных.

Я запустил руку в карман, вытащил пачку сигарет, прикурил, таким образом выдерживая паузу. Чтобы показать, что я не тороплюсь. После чего сказал:

— Я вас услышал, дон.

— Хорошо, — сказал Маранцано. — Потому что это будет сказано всего один раз.

Снова наступила пауза. Теперь люди смотрели на меня. Почти все с интересом, только у кого-то этот интерес был хорошим, а у кого-то нет. Только Магаддино смотрел на меня с явной злостью. Пожалуй, его я убью первым, он мне не нравится совсем.

— Есть вопросы? — спросил Маранцано, переводя взгляд на остальных.

Ему никто не ответил, но и не спросил, естественно, ничего. Люди молчали. Кто-то из согласия, кто-то из осторожности. Кто же будет что-то спрашивать, когда он ясно все объяснил и показал, что возражений не потерпит.

— Тогда добро пожаловать в новый порядок, — сказал Маранцано. — Тогда до следующей встречи.

Он встал. Бонанно сразу поднялся следом, охранники за спиной Сальваторе выпрямились. Маранцано обвел зал последним взглядом — взглядом хозяина. Будто проверял, все ли на месте, и все ли все поняли. А потом двинулся к выходу.

За ним вышел Бонанно, потом охрана. И это при том, что после встречи был назначен фуршет — это нам дали знать официанты. Чтобы мы поели, пообщались и познакомились. Но Маранцано на него не остался.

Похоже, считал, что нечего Цезарю есть с плебеями.

Несколько секунд в зале стояла тишина. Потом кто-то сдвинул стул, кто-то кашлянул, и зал начал оживать. Заговорили все, между собой, негромко, но поднялся гул.

В помещение вошли официанты с подносами с едой и напитками. Еда так себе — легкие закуски, я бы предпочел пообедать в ресторане при «Ритце». Но придется остаться, потому что мне нужно навести мосты.

Я собираюсь поговорить с ними, и назначить им свою встречу, отдельно. Я уже заметил, что многим слова Маранцано не понравились. И уж кому-кому, но боссам мафии должно было хватить мозгов для того, чтобы пробиться через всю эту муть и воду, и понять главное. А главным здесь были именно что двадцать процентов.

Буккола повернулся ко мне и негромко сказал:

— Двадцать процентов.

— Мы ему платили и до этого, со смерти Джо-босса, — сказал я.

— Вот как? Столько же?

— Меньше, — ответил я. — У нас было соглашение, по которому мы должны были восстановиться после войны.

— И, похоже, оно только что потеряло силу.

— Да, именно так, — подтвердил я.

Я посмотрел на Капоне, который достал новую сигару, жестом показал ему, что нужно будет поговорить. Тот кивнул, показывая, что готов к разговору. Но вряд ли получится склонить его к сотрудничеству, Аль не собирался ввязываться, он до этого сказал, что у него слишком много проблем.

Я поднялся. Надо переговорить с кем получится.

Интермеццо 2

Машина ждала их у «Клариджа». Как только они покинули отель, водитель открыл им двери. Маранцано сел первым на заднее сиденье, Бонанно рядом с ним. Охранник занял место на переднем, водитель — за рулем, и тронул машину. Они поехали обратно в «Амбассадор», где остановились. Бонанно устал, несмотря на то, что время было чуть после полудня, и ему очень захотелось искупаться в бассейне, который в отеле был.

И как только они тронулись, Маранцано негромко, почти себе под нос, сказал:

— Сенат не понял его сразу. Они никогда не понимают сразу.

Бонанно посмотрел на него и спросил:

— Дон?

Босс всех боссов не ответил, продолжая смотреть в окно. Потом сказал немного другим тоном — более уверенным:

— Галлы тоже сопротивлялись. Долго сопротивлялись. А потом поняли.

Джо промолчал. Он слышал это уже не в первый раз — эти отступления про Цезаря. Они вроде бы и относились к сегодняшнему разговору, да только вот у Джо было такое ощущение, что еще один разговор шел у Маранцано в голове. Разговор с самим собой.

Раньше Бонанно думал, что это просто манера такая, что дон любит историю, красивые сравнения. Но в последнее время его это начало пугать. Он боялся думать о том, что работает на сумасшедшего старика, но слова того говорили сами за себя.

— Страшно бывает до того, как перейдешь Рубикон, — снова сказал Маранцано. — После все становится понятно. Назад дороги больше не будет, значит остается только двигаться вперед, — он помолчал немного и добавил: — Я перешел.

Машина проехала еще немного. Бонанно посмотрел в окно на океан, серо-синий и простирающийся настолько, насколько хватало глаз. Потом снова на дона. В его лице вдруг что-то изменилось, как будто он снова приобрел связь с реальностью.

— Значит так, — сказал Маранцано другим тоном, уже конкретным, деловым. Голосом, который Бонанно знал, и к которому привык. — Я говорил, ты смотрел со стороны. Что видел?

Джо в действительности больше смотрел на реакцию других боссов, чем слушал своего. Потому что все это он слышал уже не один раз.

— Кастелламмарцы — все наши, — сказал он. — Магаддино, Сабелла, Милаццо. Они все поняли правильно. Из южных городов несколько человек тоже кивали. И те двое из Детройта. В общем, старая гвардия в целом за нас.

— А остальные? — спросил дон.

— Остальные молчали, но недовольны — это видно. Капоне в особенности, но он ничего не сделает. У него слишком много проблем.

— Этот неаполитанец, — проговорил Маранцано. Он произнес это с таким выражением, с каким называют людей, которые вызывают только раздражение самим фактом своего существования. Маранцано не любил Капоне, и Джо это знал, пусть тот и отправил его в Чикаго, чтобы уладить дела. — Он думает, что Чикаго — это отдельная история. Что он сам по себе.

— Он всегда так думал, — заметил Бонанно.

— Цезарь тоже сталкивался с теми, кто думал, что они сами по себе, — сказал Маранцано каким-то потусторонним тоном. — Помпей думал, что сам по себе. И что с ним стало?

Бонанно решил не отвечать, промолчал. Маранцано, в общем-то, этого и не ждал, так что продолжил:

— Капоне поймет. Когда увидит, что все остальные приняли условия — поймет. Он деловой человек, не идеалист. А деловые люди обычно способны понять и принять реальность. По крайней мере тогда, когда она становится настолько очевидной.

— А Лучано? — спросил Бонанно.

Это беспокоило его больше всего. Потому что он понимал, что перед тем как Лучано попытается убрать босса всех боссов, первой целью будет он сам. Потому что не пойдет на сделку, останется верным.

Маранцано помолчал, посмотрел в другую сторону, на витрины.

— Лучано… Он сказал, что услышал меня, — произнес дон. — Это умный ответ. Он не согласился, и не отказался. Просто услышал. Думаю, он что-то хотел сказать остальным этим. Попытался показать, что он равен мне.

— Возможно, — осторожно заметил Бонанно.

— Он всегда так делает, — Маранцано повернулся к Бонанно. — Так делают люди, которые думают о следующем ходе. Он явно что-то задумал. И нам надо это выяснить.

— Он опасен, — сказал Бонанно.

— Он умен и опасен, — поправил Маранцано. — Это, пожалуй, еще хуже.

Машина остановилась, потому что дорогу переходила женщина с коляской. Она даже не посмотрела на дорогу, перед тем как двинуться на другую сторону. Но водитель затормозил.

Бонанно заметил, как дона передернуло. Наверное, вспомнил покушение, про то, как парни из Чикаго остановили его, переодевшись в полицейскую форму. Они так уже делали, когда разбирались с бандой Морана. Но Маранцано не стал мстить Капоне — во-первых, тот был в тюрьме, и не он принимал решение. Во-вторых, исполнителю не мстят. Это сделал Массерия, и он давно уже мертв.

— Джо, — сказал Маранцано.

— Да, дон? — спросил Бонанно.

— Те, кто молчал — они не против нас. Они просто ждут, куда подует ветер. Так всегда бывает во время перемен, — он снова посмотрел в окно. — Когда порядок будет установлен, когда все устаканится, когда они увидят, что все работает хорошо — они придут. Сами придут. Люди всегда приходят.

— А если не придут?

— Тогда им будет плохо, — без особой угрозы в голосе сказал Маранцано. — Потому что нам придется им все объяснить.

— Им не понравились двадцать процентов, — сказал Бонанно. — Я видел их лица. Они недовольны, кроме тех, что уже платят нам.

— Платят мне, — сказал Маранцано и усмехнулся. — Эта цифра напугала их. Те, кто думают о деньгах, всегда боятся их отдавать. Но в этот раз отдадут, потому что альтернатива хуже.

— Какая альтернатива? — спросил Джозеф, хотя прекрасно понимал, о чем речь.

— Война, — сказал Маранцано. — А войны они не хотят. Никто не хочет — то, что творилось в Нью-Йорке, их напугало. А в особенности их напугала наша победа.

Бонанно подумал, что если кто-то и победил в войне, то это Лучано. Он убрал Массерию и поднялся до босса. А Маранцано чуть не убили, и он оказался в больнице. Получил пулю в голову и чудом выжил.

— Я дал им условия, — продолжил дон. — Жесткие, но ясные. Ясность всегда лучше неопределенности, даже если ее неприятно слышать. Так что они покорятся.

Это было разумно. Это был тот самый холодный и точный голос, который Бонанно знал, и которому верил. На секунду Джо почувствовал облегчение — может быть, все еще в порядке. Может быть, эти странные отступления по поводу Цезаря — это просто усталость от болезни? А мозги босса всех боссов все еще работают как надо. Но только вот Бонанно не совсем был согласен с ним.

— Лучано не покорится, — сказал он.

— Нет, — согласился Маранцано. — Не покорится. Он будет делать вид, говорить правильные слова и прилюдно соблюдать приличия. А сам будет строить против меня козни. Он уже строит их — я это чувствую. Он к тебе не приходил?

Джо чуть не подавился, но все-таки сказал:

— Нет. Ко мне не приходил.

— Хорошо. Я тебе верю, — только и сказал дон.

— А что мы будем с ним делать?

— Ждать, — сказал Маранцано. — Пока что только ждать. Именно поэтому я надавил на него по поводу профсоюза. Он ведь уже предложил той вдове деньги, и ему очень не понравится, если она продаст фабрики нам. Он сделает первый шаг за черту, тогда у меня будет повод. Никто не скажет, что я не прав. А так… Нельзя убивать босса без повода, это нарушение правил. А я устанавливаю правила, а не нарушаю их.

Машина остановилась около отеля.

— Джо, — сказал Маранцано.

— Слушаю, дон.

— У меня есть свой человек в Семье Рейна.

Бонанно посмотрел на него.

— Я не знал.

— Ты и не должен был знать, — сказал Маранцано. — До сих пор он просто смотрел и слушал, и этого было достаточно. Но скоро может понадобиться больше. Рейна слишком дружен с Лучано — тот спас ему жизнь. Он был посаженным отцом на его свадьбе — я сказал ему, что недоволен, а он ничего не ответил. И если придется выбирать, то он выберет Лучано, я в этом почти уверен.

— Почему почти?

— Потому что всегда есть вероятность, что он откажется, — сказал Маранцано. — Он сицилиец и чтит традиции, он не молодой. Это молодые всегда выбирают то, что кажется им правильным, а не то, что выгодно, — он чуть пожал плечами. — В любом случае, если Лучано что-то задумал, он попытается использовать Рейну. И этот человек даст нам знать.

— А кто он? — спросил Бонанно.

— Тебе не нужно этого знать, — сказал Маранцано. — Пока не нужно. Когда придет время — скажу.

Водитель вышел и открыл Маранцано дверь. Тот снова посмотрел на Бонанно и сказал:

— Сенат аплодировал ему, когда он вернулся из Галлии. Все аплодировали, — он сделал паузу и добавил. — Потому что видели силу. Люди всегда аплодируют силе, Джо. Всегда.

Он вышел из машины, Бонанно тоже, сам открыв себе дверь.

И они двинулись в отель вместе с охранниками, которые вышли из второй машины. Вошли в лифт, он поехал наверх. Маранцано стоял ровно и смотрел на двери, а Джо думал.

Думал о том, что человек, которого он только что слышал, был одновременно двумя разными людьми. Один был расчетливым боссом мафии, который умел правильно считывать ситуацию и понимал, что нужно делать. А другой находился где-то в Риме, среди легионов и сенаторов. И был там Цезарем, хотя история с ним давным-давно закончилась. И Бонанно прекрасно знал, чем она кончилась.

И эти двое жили в одном теле, переключаясь между друг другом. Иногда даже посередине фразы.

Лифт остановился, и они вышли на этаж.

— Отдохни, — сказал Маранцано. — Завтра рано утром мы вернемся в Нью-Йорк. У нас там очень много дел.

— Хорошо, дон, — сказал Бонанно.

Дон ушел в свой номер, возле его дверей встали двое охранников. Бонанно же спустился в ресторан, поел морепродуктов и выпил вина. Потом искупался в бассейне. А потом просто гулял по Бордуоку и смотрел на океан до самого вечера. И все это время думал.

В первую очередь уже не о переменах в Маранцано, а о том, что тот ему сказал. Про человека в Семье Рейна, имя которого он не назвал. Это означало только то, что он не доверял ему полностью.

А это Бонанно не понравилось. И ему оставалось только признать, что он сам боится своего дона. Мало ли, что он может удумать? Может ведь решить, что сам Бонанно — это такой же завербованный человек, как тот, который работал в чужой Семье. И что его завербовал, скажем, Лучано.

А вот Лучано совсем другой. Рациональный до мозга костей. Он босс сильнейшей Семьи, но при этом относится ко всем, как к равным. И это играло ему на руку.

Бонанно вернулся в отель, лег в кровать и, утомленный всеми этими мыслями, заснул.

Глава 11

Маранцано ушел, и зал задышал по-другому. Послышались разговоры со всех сторон, боссы снова стали кучковаться между собой. Все-таки новые правила, которые босс всех боссов установил, были сенсационными. Ага, конечно — сделать все, как было в старые времена на Сицилии. Только вот там вообще все было иначе, насколько мне подсказывала память Лаки. Потому что все решалось старой доброй дракой на ножах.

Интересно, что будет, если я предложу Маранцано сойтись со мной один на один на стилетах? Да скорее всего ничего хорошего — меня застрелит кто-нибудь из его людей, вот и все. Потому что сам этот Цезарь считает, что на него правила не распространяются.

Двери снова распахнулись, и официанты стали вкатывать в зал столики с едой и бутылками. Маранцано предусмотрел и это, и устроил нам что-то вроде фуршета, хотя сам на нем оставаться почему-то не пожелал. У меня, в общем-то, было предположение, почему: до конца еще не выздоровел, и в обществе ему держаться пока что тяжеловато, вот и ушел, чтобы не показывать слабость.

Ну либо просто чтобы показать, что мы ему не ровня. Но взялся он за нас, конечно, круто, в особенности за меня. Особенно если учесть, что отношения у нас были не просто плохими, мы с ним были откровенными врагами.

Впрочем, не все боссы остались. Сабелла и Магаддино тоже ушли вместе со своими консильери. Может быть, у них тоже встреча назначена, уже отдельная? Будут обсуждать, что и как прошло? Черт его знает, мне, в общем-то, в обществе этих кастелламмарцев находиться особенно и не хотелось, так что пусть валят, куда хотят.

Еда на столиках была так себе — не обед, только легкие закуски. Ну и выпивка, конечно же, имелась — вино, виски. Официанты разливали, кто-то подходил, брал что-то. Я тоже встал, чтобы не отрываться от остальных.

Взял фарфоровую тарелку, положил на нее несколько маленьких бутербродов-канапе, самых разных. Так получилось, что полную тарелку набрал. Получил и бокал вина, после чего отправился к Капоне, который так и сидел за столом и курил сигару. Он единственный остался сидеть.

Костелло встал чуть позади, так, чтобы слышать нас, но одновременно с этим убедиться, что никто следить за нами не станет.

Я поставил тарелку на стол, пододвинул Капоне, и проговорил:

— Угощайся, Аль.

Он усмехнулся, взял один из бутербродиков и отправил в рот. До шпажек и зубочисток пока еще никто не додумался, точнее они существовали, да только вот еще не стали устоявшейся нормой, так сказать, стандартным инструментом.

— Спасибо, — кивнул Капоне.

— Интересная была речь, да? — спросил я, решив, что пришло время поговорить о деле.

Посмотрел на Костелло — тот стоял чуть позади с бокалом, следя, чтобы к нам не подошел никто лишний. Впрочем, никто и не рискнет — наша с Капоне репутация говорила сама за себя.

— Ты ждал другого? — спросил он.

— Нет, — я качнул головой.

— Вот и я тоже, — ответил он, набрал в рот дыма и выпустил в воздух. — Почти слово в слово, правда не ожидал таких исторических отступлений. Но что про традицию он будет говорить, это было понятно. Странно, что он не прошелся по поводу моего происхождения.

— Скорее всего, не хотел ссориться.

— Да, — кивнул Капоне. — Со мной он ссориться не хочет, я это понял, еще когда Бонанно приезжал в феврале.

— А двадцать процентов? — спросил я.

— Двадцать процентов — это двадцать процентов, — ответил Капоне. — Думаю, что это много. У меня без того не лучшие времена. Федералы роют землю, и адвокаты говорят, что дело очень серьезное. Мне не нужны лишние расходы. Но я тебя услышал, кстати — открою несколько суповых кухонь в городе, прикормлю бедняков. И к Лански зайду, когда двину в обратный путь, через Нью-Йорк же. Ты не против?

— Я, вообще-то, сам это предлагал, — заметил я.

— Да, я помню, — кивнул он.

Я посмотрел на него, огляделся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, после чего, понизив голос, чтобы никто точно ничего не услышал, проговорил:

— Аль. Прямой вопрос, и я жду на него прямого ответа. Если я попытаюсь убрать Маранцано — ты выступишь на моей стороне?

Он посмотрел на меня несколько секунд, а потом медленно покачал головой.

— Нет, Чарли.

— Нет? — спросил я. Он и до этого это говорил, но я надеялся, что, услышав то, что сегодня сказал Маранцано, он поменяет свое мнение.

— Нет, — повторил он. — Не потому что я за него, ты сам понимаешь, мне он не нравится. Мне проще кинуть ему подачку — все равно он не знает, сколько именно мы зарабатываем. Да, двадцать процентов — это большие деньги, очень большие. Но сейчас у меня столько проблем, что влезать в войну — это последнее, что мне нужно.

Я посмотрел на него. А ведь он боится. Аль Капоне, по сути своей лицо итальянской мафии, а при этом боится. Похоже, что за него взялись гораздо крепче, чем я думал.

Он снова набрал в рот дыма, прополоскал, а потом выдохнул и сказал:

— Я уже потратил слишком много времени и сил, чтобы помирить Джо-босса с Сэлом. Не получилось. Так что пусть Нью-Йорк сам разбирается со своими делами.

Я попытался выдержать лицо, несмотря на то, что мне было трудно скрыть разочарование. Капоне с его организацией стал бы мощным союзником. Очень сильным.

— То есть Чикаго останется в стороне? — спросил я все-таки.

— Как я и в прошлый раз тебе сказал, — кивнул он. — Чикаго остается в стороне. Я не против тебя, Чарли, но и не за. Ты — умный человек. Ты справишься без меня.

— Может быть, — сказал я.

— Не может быть, а точно справишься, — сказал он. — Ты один раз уже выскочил из-под молотков, когда разобрался с Джо. У нас со стариком были хорошие отношения, но я тебя понимаю. Попытайся теперь решить вопрос и с ним.

Мы секунду помолчали, после чего я спросил:

— Идея Комиссии. Ты говорил, что считаешь ее правильной.

— Так и есть, — сказал Капоне. — Когда разберешься с проблемой — скажи. И там я тебя поддержу, я считаю, что это будет хорошо для всех. К тому же Торрио это очень нравится. Но сначала разберись.

Я кивнул. До меня уже отчетливо дошло, что это максимум, который я от него могу получить. Нейтралитет и поддержка идеи Комиссии. Меньше, чем я ожидал, но все равно лучше, чем ничего.

— Удачи тебе, Чарли, — сказал он и взял еще один бутербродик.

— Спасибо, Аль, — кивнул я.

Сам закинул одно канапе в рот, поднялся, забрав свою тарелку, и отошел в сторону. Костелло тенью двинулся следом за мной, мы остановились чуть в стороне.

— Я другого от него не ожидал, — сказал тихо Фрэнк.

— Я ждал большего, — покачал я головой. — Но нейтралитет Чикаго — это тоже результат. Хуже было бы, если бы и он выступил против меня.

Я съел еще один бутерброд, осмотрелся по залу в поисках, к кому еще можно подойти. Увидел Филиппо Буккола, который стоял чуть в стороне у столика с едой и что-то брал с подноса. Он был один, так что я двинулся к нему.

— Чарли, — сказал он.

— Филиппо, — кивнул я. — Пойдем поговорим.

Он посмотрел на меня, потом вокруг, положил на тарелку еще один бутерброд, после чего мы двинулись в сторону. Встали рядом. Я сделал глоток вина из бокала, тремя пальцами подцепил еще одно канапе, но есть не стал.

— Ты говорил, что ненавидишь поезда, и что тебе приходится ехать сюда, только чтобы послушать старика, — проговорил я. — Ну и как, стоило оно того?

— Приехать стоило однозначно, — кивнул Филиппо. — Старик меня не разочаровал, все, в общем-то, именно так, как я и думал.

— И двадцать процентов тебе не нравятся.

— Двадцать процентов мне очень не нравятся, — ответил он.

— Ну, деньги — дело наживное, — проговорил я. — Я хочу тебе кое-что показать. Фрэнк.

Костелло на секунду отошел и тут же вернулся с двумя бокалами. Я же достал из кармана небольшую фляжку — взял с собой для демонстрации, так сказать. Налил в один, после чего протянул Букколе.

Он взял, понюхал сперва, после чего сделал глоток. Медленно, просто чтобы попробовать.

— Ром? — спросил он.

— Ром, — кивнул я.

— Ну так… — проговорил он. — Кубинский, да, это чувствуется.

— Мы сами гоним, — улыбнулся я. — В Джерси.

— Чего? — не понял он.

— Я навел контакты на Кубе, — ответил я. — Взял одного из мастеров к себе, он научил моих людей. Сахар и патока идут хорошим потоком и дешево, а вот ром мы делаем на месте. Этот полгода выдержан в дубовой бочке, мы сами его заложили. Стоит недешево, потому что ждать приходится. Но есть и белый, он тоже неплохой.

Буккола сделал еще глоток, а потом допил весь бокал. Покачал головой.

— Хороший, — сказал он. — Очень хороший, если честно. Не хуже, чем мы берем у Траффиканте.

— И я так понимаю, Траффиканте берет за него дорого? — спросил я.

— Недешево.

— А я могу отдавать дешевле, — я улыбнулся. — У меня прямые контракты с кубинскими плантаторами, и возим мы не сам алкоголь, а только сырье. Поэтому у меня он и стоить будет дешевле.

— Санто это не понравится, — заметил он. — Он считает Кубу своей территорией.

— И зря, — ответил я. — Но мы никак не коснемся его. Бостон — не его территория. Нью-Йорк — тоже не его. Он не сможет нам помешать, — я сделал небольшую паузу, а потом добавил. — Ну так что, Филиппо? Попробуем поработать?

Он положил бокал, после чего кивнул:

— Хорошо, согласен.

— О ценах договоримся позже. Я бы хотел, чтобы мы встретились завтра и обсудили все.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, после чего сказал:

— Мне кажется, ты хочешь поговорить не только о бизнесе, так?

— О бизнесе, — кивнул я. — О бизнесе. Но бизнес бывает разный, ты ведь сам понимаешь это, Филиппо.

— Так, — подтвердил он. — Уж я понимаю это, как никто другой.

— Так что не уезжай пока никуда, — сказал я. — Завтра Фрэнк свяжется с тобой и назначит место встречи. Там и поговорим.

— Хорошо.

Я отошел. Съел еще пару бутербродов, угостил Костелло. С двоими уже поговорили, и это само по себе неплохо. Тем более, что Буккола согласился на встречу, а там можно будет пообещать ему помощь в поглощении Провиденса. Если за ним встанет Нью-Йорк, то провиденским боссам не останется ничего, кроме как согласиться.

Теперь по плану еще один, из Кливленда. Не Порелло — он человек старой школы, и ему осталось совсем немного. А вот с Милано можно будет поговорить. Я и двинулся к нему, тот стоял и разговаривал с кем-то, кого я толком не знал — наверное, приближенным одного из боссов. Дождавшись, пока их разговор закончится, я подошел.

— Чарли, — сказал Милано.

— Фрэнк, — кивнул я. — Как дела в Кливленде?

— Война, — ответил он. — Сейчас замирились, но не так долго осталось. Скоро вспыхнет.

— Так ведь Маранцано запретил войны, — заметил я, немного спровоцировав его.

— Маранцано может поцеловать меня в жопу, — грубо заметил Милано, тем не менее понизив голос. — Вы — сицилийцы — считаете себя выше всех, уж извини.

— А ты калабриец, верно? — спросил я.

— Точно, — кивнул он.

— Позволь представить, — решил я немного сбавить накал страстей. — Мой консильери, Фрэнк Костелло. Он тоже из Калабрии.

— Да? — Милано посмотрел на меня немного другим взглядом и протянул руку Фрэнку. — Рад познакомиться.

— Да, — подтвердил я. — Мы считаем эти стереотипы… немного устаревшими.

— Ну, Маранцано так не считает, — заметил Милано.

— Но речь у него была интересная, верно?

— Верно. Особенно про двадцать процентов.

— Двадцать процентов это тяжело, — заметил я.

— Тяжело, — кивнул Милано.

— Особенно если у тебя сейчас не лучший год, — сказал я. — А дальше все будет только тяжелее. Кризис не станет спрашивать, из какого ты города, он ударит по всем.

— Чарли, давай прямо, — проговорил он. — Чего ты хочешь?

— Хорошо, — я улыбнулся. — Есть люди, которые думают, что двадцать процентов — это не единственная возможная модель. Что можно построить все иначе. Без одного человека наверху, который будет решать все, — я посмотрел на него внимательно и спросил: — Тебе это интересно?

Он помолчал, потом сказал:

— Да, вполне интересно. Я бы послушал, когда будет возможность.

И тут опять же тема Комиссии — это не единственное, на что я собирался давить. Я думал сыграть и на противоречии с Порелло, который был сицилийцем, и вряд ли станет ссориться с Маранцано. Намекнуть Милано на то, что его можно убрать. Опять же, поддержка Нью-Йорка дорогого стоит.

— Тогда не уезжай пока что из города, — сказал я. — Завтра с тобой свяжется Фрэнк, и увидимся.

— Хорошо, — кивнул он.

Двое уже есть. Но в планах у меня был еще один — Ардиццоне из Лос-Анджелеса. Он открыто возразил Маранцано, и я не удивлюсь, если тот уже включил его в список на убийство. Вторым номером, сразу после меня.

Он стоял чуть в стороне, аккуратно ел, вытирая губы платком. Я подошел к нему.

— Джо, — сказал я.

— Чарли, — он посмотрел на меня так, будто ждал, что я подойду. — Ты понимаешь, что он сказал?

— Он много чего говорил, — ответил я.

— Насчет профсоюза, — сказал он. — Он надавил на тебя при всех. Не наедине. При всех.

— Он делал так не только со мной, Джо, — я улыбнулся. — У нью-йоркских боссов к нему тоже есть претензии.

— Я слышал что-то, — кивнул он. — А ты что думаешь?

— Про то, где будут искать деньги, чтобы платить ему, — я улыбнулся. — Ты же слышал. Двадцать процентов.

Он хмыкнул.

— Двадцать процентов с дохода, — сказал он. — Не с прибыли, с дохода. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — кивнул я.

— У меня Лос-Анджелес, — сказал он. — Большой оборот, но и расходы большие. И двадцать процентов будут означать, что я работаю на него, а не на себя. Это примерно треть чистой прибыли, черт подери.

— Если не больше, — сказал я.

— Если не больше, — кивнул он. — Чарли, я слышал про твою идею. И о том, что ты думаешь, что все можно устроить иначе. Я хочу знать подробнее.

— Услышишь, — кивнул я. — Останься в городе еще на день. С тобой свяжутся, мы увидимся и сможем переговорить.

— Хорошо, — кивнул он. — Я все равно хотел задержаться и немного поиграть в казино. Вчера проиграл две штуки — очень уж хочется отыграться.

Мы поговорили еще немного — о Лос-Анджелесе, о делах, о том, как идет бизнес на западном побережье. Ардиццоне оказался приятным человеком, говорил больше по делу. Мне это понравилось.

Я закинул удочку по поводу голливудских киностудий, которые в скором времени начнут разоряться. И сказал, что вижу в этом шанс — вложить деньги, потому что кино все равно будет нужно, людям ведь необходимо отвлечься от депрессии. Алкоголь, бои и кино — это то, что им поможет. Могли бы еще и наркотики, но я ни в коем случае не собирался с ними связываться.

Я поговорил еще с Каролло, но встречи ему предлагать не стал. Позиция его стала ясна сразу — Новый Орлеан далеко, и как бы Маранцано ни пытался влезть в его дела, у него ничего не получится. В общем, получилось три человека из других городов. И естественно на встрече будут и нью-йоркские боссы. Всего семеро — и это уже неплохо.

Около трех часов людей в зале стало меньше. Люди расходились группами, постепенно спускаясь вниз. Мы с Костелло тоже двинулись на улицу и отправились по Бордуоку пешком, среди людей, которых стало больше, чем с утра.

— Я понял, что ты планируешь, Чарли, — сказал он.

— Это хорошо, — кивнул я. — Но сперва нужно будет убедиться, что Маранцано и его люди покинут город. Остальные тоже разъедутся, а эти подождут, как будем уверены — назначим встречу. Отдельно.

— Я прослежу за тем, что он уедет, — сказал Фрэнк. — У меня кое-что есть, я не успел тебе сказать.

— Наки? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Мы договорились кое о чем по бизнесу, и он не откажет партнеру в небольшой услуге. Его люди знают весь город и смогут проследить. К тому же он ведь живет там же, где мы остановились, и я смогу с ним поговорить.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда, как только Маранцано уедет — собираем всех, пока они еще в городе.

Я подумал немного, а потом решил спросить. Все-таки Фрэнк был умным человеком, и моим консильери, и он неплохо разбирался в людях.

— Фрэнк, — сказал я.

— Да?

— Как ты думаешь, сколько из них сегодня реально слушали то, что я им говорил?

Костелло секунду подумал, после чего сказал:

— Те, кому интересно — слушали. А тем, кому не интересно, ты и не говорил. А еще… Ты ведь ничего конкретно им не предлагал, ты предложил устроить общий бизнес. Который будет выгоден всем. Ты умеешь привязывать людей к себе, Чарли.

— В каком-то смысле, — сказал я.

— А Маранцано сделал твою работу лучше, чем ты сам, — заметил вдруг он. — Эти двадцать процентов.

— Да, — кивнул я. — В этом смысле — спасибо ему.

В номер я вернулся около четырех, переоделся в домашнее и лег в кровать, откровенно наслаждаясь звуками океана. Приятно здесь достаточно, и я, может быть, ездил бы сюда не только ради казино и дел, а просто вот так вот полежать.

А потом в дверь постучали. А я никого не ждал. Обслуживание номеров я не заказывал, как и еды в номер, а Костелло сейчас должен быть занят разговором с Наки.

Что, Маранцано решил убрать меня вот так, сразу? После встречи? Черт его знает.

Я встал, вытащил из-под кучи одежды Кольт, снял его с предохранителя и взвел курок. Спрятал пистолет за спиной, подошел к двери.

— Кто? — спросил.

— Чарли, это Стефано, — ответил с той стороны знакомый голос.

Магаддино? А ему-то чего вдруг понадобилось?

Тем не менее я открыл дверь. Что мне, ответить ему, что в номере никого нет, и чтобы он уходил?

Магаддино стоял один, без охраны и без оружия в руках. Он посмотрел на меня, на руку, спрятанную за спиной.

— Я без ствола, Чарли, — сказал он. — Я пришел просто поговорить.

Я подумал несколько секунд, после чего сказал:

— Заходи. В центр комнаты. Не оборачивайся.

Он вошел, встал там, где я сказал, а я закрыл дверь. Без всяких предисловий я принялся обыскивать его: проверил подмышками, голени, карманы — короче, везде, где можно спрятать ствол. Но у него не было даже ножа.

— Садись в кресло у окна, — сказал я.

Он прошел, сел. Я остался стоять, держа в руке пистолет. Откровенно целиться не стал — это уже перебор, но он в низком кресле, и если попытается кинуться, то ему конец. Я в него весь магазин высадить успею.

Сам отошел чуть в сторону от дверного проема. Дверь выбить — пару секунд, и мало ли, вдруг кто-нибудь прямо сквозь нее начнет стрелять?

— Ну и чего тебе надо? — спросил я.

— Я тебе не враг, Чарли, — ответил он.

— Вот как? — спросил я. — Маранцано — мой враг, а ты — его человек. Все это знают. Ты давал ему людей, когда шла война, и сегодня кивал на каждое его слово.

— Я не мог поступить иначе, — он покачал головой. Явной враждебности в его голосе не было. — Его люди следят за мной, постоянно.

Я посмотрел на него.

— Он давит на меня, Чарли, — сказал Магаддино. — С самого начала. Требует абсолютной лояльности, говорит, что те, кто колеблется — враги. Он прислал своих людей в Буффало, чтобы они считали мои деньги. И он говорит мне, что я без него — никто.

Я вдруг подумал о Профачи, о том, как Маранцано унизил его при всех. А ведь он ведет себя именно так с теми, кого считает слабее.

— А еще, — Магаддино покачал головой. — Он, кажется, сошел с ума. Постоянно твердит какую-то чушь про Цезаря. Раньше за ним такое не водилось — он любил ввернуть что-то красивое, но теперь…

— Чего он от тебя хочет? — перебил я его.

— Денег, — сказал Стефано. — Людей, если понадобится. И лояльности. Он говорит красивые слова, но на самом деле я для него — просто дойная корова. За четыре месяца он явно показал мне это. Я не хочу работать на него.

— И при чем тут я?

— Я общался с людьми, — ответил Магаддино. — Они рассказали мне о том, как ты поддержал его во время войны. Но я уже тогда понял, что ты ведешь свою игру. И мне говорили, что ты хочешь построить что-то другое, структуру, в которой все будут равны. Я хочу быть частью этого.

Я посмотрел на него внимательнее.

Магаддино из Буффало, кастелламмарец, земляк Маранцано, который был с ним с самого начала. Человек, который весь день кивал и поддерживал его, и вел себя со мной откровенно враждебно. И теперь он сидит у меня в номере и говорит, что это было игрой.

Может быть, это правда. А может быть, Магаддино сейчас сидит здесь по приказу Маранцано. И ждет, что я раскрою ему свой план. Ага, так я ему и поверил. Маранцано умный человек, даже несмотря на то, что кажется сумасшедшим. И он мог специально прислать именно его, рассчитывая на то, что я поверю.

— Стефано, — сказал я.

— Да? — спросил он.

— Будем считать, что я тебя услышал, — сказал я. — Я не то чтобы тебе не верю… Но если ты больше не лоялен Маранцано, то должен быть верен мне. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — кивнул он.

— Ты весь день провел рядом с его людьми, — сказал я. — Я не знаю, что между вами происходит, и я не могу знать.

— Так.

— И у меня нет никаких планов. На данный момент. Сейчас у меня с доном Маранцано… Я могу позволить себе платить ему. Но я понимаю, что его не устраивает сам факт того, что я мало того, что до сих пор топчу эту землю, так еще и стал боссом.

— Еще как, черт подери, — сказал Магаддино. — У него есть список людей, которые должны быть убиты.

— Я об этом догадывался, — кивнул я. — И я на первом месте в этом списке.

— Да.

— Но я не собираюсь начинать войну, — продолжил я. — Если он начнет ее первым — мы ответим. Но я считаю, что худой мир лучше доброй ссоры.

Я врал ему, но не совсем. В общем-то, это было в моих планах, а вот рассказывать ему о встрече с другими боссами я не собирался.

— Поэтому вот что, — сказал я. — Мы ждем. Если Маранцано что-то начнет, я свяжусь с тобой.

Он секунду посмотрел на меня, после чего сказал:

— Надеюсь, до этого времени он не разорит меня.

— Я думаю, он не станет ждать так долго, — я покачал головой. — Иди.

Он поднялся, и я открыл ему дверь. Выпустил наружу, после чего заперся. Постоял немного чуть в стороне.

Верить ему или нет — я не знал. Но если он говорит правду, то первую кровь придется пролить именно ему. Доказать действием свои слова.

Если же нет… Тогда он умрет. Вот и все.

Глава 12

Маранцано и его люди покинули Атлантик-сити на следующее же утро. Разъехалось и большинство боссов, которых он собрал здесь — у всех были дела, у всех бизнес в своих городах. Даже Капоне уехал, еще вчера, настолько торопился. Остались только те, с кем мы собирались переговорить.

Наки сообщил об этом Костелло — его люди были повсюду, в том числе и на вокзалах. Фрэнк назначил встречу.

Собрались мы в казино при «Ритц-Карлтоне», которое сегодня не должно было открыться. Санитарный день, так сказать — крупье и персонал получили выходной. Наки помог нам без вопросов и с этим. Я даже спросил у Фрэнка, чего это он нам так помогает, и как выяснилось — Костелло сделал ему хорошее предложение по рому, ирландскому виски и предложил один из следующих боев моей лиги провести тут. А тот уже был на одном из шоу, и ему понравилось.

Вот мы и собрались в зале около шести вечера. У входа стояла охрана из людей Наки, и никого они внутрь не пропустили бы. Свет приглушили, и мы заняли место за столом для рулетки — он просто был самым большим. Но никто не играл.

Буккола из Бостона, Милано из Кливленда, Ардиццоне из Лос-Анджелеса. Плюс Рейна и Профачи из нью-йоркских боссов, Мангано, и я с Костелло. Боссы пришли одни, без консильери и капо. Решения, которые сегодня будут обговорены, должны приниматься на самом высоком уровне. И знать об этом не должна ни одна живая душа.

Восемь человек всего. Но эти восемь человек должны были решить судьбу итало-американской мафии, предопределить вектор ее развития на ближайшую сотню лет. Это не все, кого я хотел бы видеть. Мне не помешал бы Траффиканте из Тампы, но у меня с ним были натянутые отношения из-за того, что я влез на Кубу, мы с ним были откровенными конкурентами. Но куда мне было деваться? Мне нужно было какое-то преимущество перед остальными, и я воспользовался тем, что пришло в голову.

Хотел бы я тут видеть и Капоне… Но Аль отчетливо дал понять, что не станет вмешиваться. Если мы победим, то он поддержит нас, если же нет — останется все так же нейтрален, будет кидать Маранцано подачки, и на этом все закончится. Хотя ему не так много осталось, очень скоро его упекут за решетку.

Все смотрели на меня, и мне не оставалось ничего другого, кроме как начать.

— Джентльмены, я собрал вас, чтобы обсудить то, что вчера сказал босс всех боссов, — сказал я. — Двадцать процентов с дохода. Не с прибыли — с дохода. Арбитраж через него лично. Никаких решений без его разрешения.

Милано коротко хмыкнул, но вчерашние его слова сами за себя говорили. А я продолжил:

— Даже Джо-босс не позволял себе такого. А Маранцано решил стать единственным человеком наверху, который решает все и за всех. Вас это устраивает?

— Да черта с два, — проговорил Милано.

— Меня тоже нет, — сказал Ардиццоне.

Буккола помолчал секунду, потом кивнул:

— Нет, конечно.

Нью-йоркские промолчали, но у нас с ними уже было все обговорено. Они и так все знали, и уже были на моей стороне.

Профачи вдруг поднял глаза от сукна игрового поля, и проговорил:

— Этот ублюдок унизил меня. При всех. Сказал, что у меня слабая Семья, и что без него я ничего из себя не представляю. Так не говорят с боссом, Чарли, и ты знаешь это.

— Знаю, — кивнул я. — И такого себе не позволяю. И если мы сделаем все правильно, то уже никто и никогда ничего такого себе не позволит. Господа, я предлагаю вам новую структуру.

Они слушали, вполне себе внимательно. И раз они готовы слушать, то мне не остается ничего другого, кроме как продолжить.

— Должность босса всех боссов устарела. На Сицилии это может быть и продолжает работать, но там донам нечего особенно делить. Остров маленький, у них слабые Семьи, и их совсем немного. А сейчас на них еще и давит Муссолини. Но у нас это не сработает. Если в каждом городе будет по одной Семье, да еще и по старым правилам — это будут сильные разветвленные структуры. Поэтому я предлагаю другое. Комиссию.

— Комиссию, — сказал Буккола.

— Да, — кивнул я. — Больше не будет босса всех боссов, будет круглый стол, за которым будут сидеть равные. Каждый будет представлять свою Семью, каждый будет иметь право голоса, а споры будут решаться голосованием, а не приказом одного человека. Никаких двадцати процентов в чей-то карман. Да, на работу этого органа придется скидывать долю, но я думаю пяти процентов будет достаточно. И распоряжаться этими деньгами будет не кто-то один, а мы все. На случай, если кого-нибудь посадят в тюрьму или еще что-то подобное случится.

— Кто войдет? — спросил Милано. Его, понятное дело, эта идея напрягла, он не был боссом. Он вообще не был в структуре Кливленда по сути, пусть и был четко с ней связан, и вообще представлял собой второй центр силы в городе после Порелло.

— Во-первых — нью-йоркские Семьи, — сказал я. — Все пять. Потом — крупные города — Бостон, Кливленд, Лос-Анджелес, Чикаго — Капоне согласен.

— Но его тут нет, — заметил Ардиццоне.

— Нет, — подтвердил я. — Потому что у него свои проблемы, большие. Но я поговорил с ним, и идея ему понравилась. А что еще важнее — она понравилась Торрио, а Аль сделает то, что он говорит.

— Кто еще? — спросил Милано.

— В идеале, когда все будет работать, как задумано, все двадцать шесть Семей. Мы будем работать по договоренностям. Слово Комиссии станет законом. И это будет настоящий порядок, а не мечта Маранцано, который вообразил себя Цезарем.

Профачи вдруг поднял взгляд и сказал:

— Чарли, я хочу спросить тебя прямо.

— Да, Джо?

— Ты говоришь о Комиссии, как о равных, о том, что никого не будет наверху, — сказал он и на секунду замолчал. И я понял, что слова Маранцано о слабости его Семьи задели его гораздо сильнее, чем это казалось изначально. Это на самом деле плохо — неуверенность в себе — это не то, что нужно боссу. — Но если Маранцано… Уйдет. То ты станешь боссом крупнейшей из Семей Нью-Йорка. Как ты гарантируешь, что Комиссия не станет просто новым способом управлять всеми нами? Только главным будет уже не Маранцано, а ты?

Хороший вопрос. И это даже хорошо, что он прозвучал сейчас, а не потом.

Это, с одной стороны, было в моих планах — но не прямо делать, а исподволь. А с другой, я даже не собирался становиться председателем комиссии. Я планировал сделать им Торрио. Он прекрасно показал, что ему не нужна власть, когда отошел от дел и передал все Капоне. Но председателем в этот орган пойти он должен согласиться.

— Никак не гарантирую, — сказал я. — Вы же понимаете, что мы не можем просто взять и подписать какие-нибудь документы. Да и они все равно не будут иметь силы, — я посмотрел на него и продолжил. — Но только вот мне это не нужно. Я не Маранцано, я не представляю себя Цезарем, и не я устроил войну, чтобы забрать титул у Массерии. Мне не нужна власть над вами. Мне нужна власть над Америкой, которую мы получим все вместе. Дебаты, общие решения, голосование — это то, что нам нужно.

— Звучит так, как будто ты хочешь организовать парламент, — усмехнулся Буккола.

— Не совсем, — я покачал головой. — Скорее совет директоров. Прямо как у какой-нибудь корпорации. Но если мы будем делать все правильно, то через пару лет мы будем больше, чем «U. S. Steel».

Вспомнилась эта фраза из «Крестного Отца». По-моему, мне ее должен будет сказать Мейер Лански в будущем, причем не таком далеком. Но почему бы не произнести ее прямо сейчас? По-моему, вполне себе логично.

Профачи посмотрел на меня еще секунду, а потом кивнул. Похоже, что поверил. В общем-то, именно это мне от него и нужно было.

— И еще, что немаловажно, мы должны не воевать друг с другом, а помогать. Я предлагаю вам общий бизнес. Взять тебя, Джо. Лос-Анджелес — большой город, а еще там есть индустрия, которая влияет на всю Америку. Более того, с ее помощью можно воспитать новое поколение.

— Ты про Голливуд? — спросил он.

— Да, — кивнул я. — Голливуд скоро начнет разоряться, я в этом уверен целиком и полностью. Кризис ударит и по нему. Они ведь тоже держали деньги в банках и торговали акциями, — я усмехнулся. Ну да, в это время даже корпорации, вместо того чтобы вкладывать деньги в активы — новые станки, новые производства, а в случае с киностудиями — в новые собственные кинотеатры и студии — покупали акции. — Те, кто зайдет туда с деньгами сейчас, уже через какие-то пять лет будут контролировать всю индустрию. У меня есть деньги, у тебя есть нужные связи, нужные структуры.

Ардиццоне посмотрел на меня и спросил:

— Ты сейчас говоришь серьезно?

— Абсолютно, — кивнул я.

— Тогда я готов слушать дальше.

— Филиппо, — повернулся я. — Твоему бизнесу в Бостоне мешает Провиденс. Я думаю, слить ваши Семьи воедино вполне реально, если предложишь Морелли должность консильери. Если за тебя встанет Нью-Йорк, разговор с ними будет совсем другим. Они не станут с тобой спорить.

Буккола потер переносицу и кивнул:

— Это вполне себе реально.

— Это реально, — подтвердил я. — И тот ром, который я тебе вчера дал попробовать. Регулярные поставки из Джерси, цена ниже, чем у Траффиканте. Качество ты уже оценил. И ты, Фрэнк.

— Да? — спросил Милано.

— У тебя все сложнее. На носу война с Порелло, да и вы воюете уже черт знает сколько времени. Только вот если сейчас вмешается Маранцано, то он поддержит Порелло просто потому, что он с Сицилии, а ты калабриец.

— Да, — кивнул Фрэнк. — Это и так понятно. Мы с тобой уже об этом говорили.

— Если мы разберемся с Маранцано — вопрос решится иначе. У него не будет покровителя наверху, а тебя поддержат все, кто сидит в этой комнате.

— И я смогу его убрать?

— Ты сам будешь выбирать, что делать, — ответил я. — Убрать его или договориться на своих условиях. Это будет твое решение.

Он только кивнул.

Мангано, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Ты и мне кое-что обещал, Чарли. Ты обещал, что я стану боссом еще полгода назад. Прошла куча времени, а босс все так же Скализе. Когда уже придет время действовать?

Вот это и был щекотливый момент. Потому что я не хотел начинать войну первым, мне нужно было дождаться первого шага от Маранцано, чем легитимизировать свои действия. Получить, так сказать, casus belli.

— Нам нужно дождаться, пока он сделает первый шаг, — сказал я. — Я собираюсь тянуть время, потому что пока что мы не готовы. У нас есть вы, есть союзники среди евреев и ирландцев, — про негров я говорить не стал, могут не понять. — Но есть еще Семьи. И боссы, которые останутся верны ему. Сабелла, Милаццо.

— И Магаддино, — проговорил Рейна.

— А вот с ним сложнее… — заметил я. — Он вчера приходил ко мне вечером. Один, без охраны и оружия. И сказал, что хочет переметнуться.

— Переметнуться? — Томми поднял голову и посмотрел на меня. — Стефано всю свою жизнь был верным псом Маранцано. И теперь он захотел переметнуться?

— Он долго жаловался мне на Сэла, — сказал я. — Говорил, что тот давит на него, говорил, что выжимает досуха в плане денег. И говорил, что готов помочь убрать его.

— И ты ему веришь? — повернулся Костелло.

— Нет, — сказал я честно. — Пока нет. Но и оставлять его в стороне неразумно. Когда придет время лить кровь — его люди будут рядом с нами. Или Магаддино не будет. А пока что… Налаживайте связи с другими Семьями, ищите среди них людей, которые поддержат нашу идею. И налаживайте общий бизнес. Это сплочает гораздо лучше, чем любые клятвы.

Ну и правильно, чего это я один агитирую за советскую власть. Пусть тоже поработают, идее нужно время, чтобы внедриться в головы людям.

— Я думаю, его прислал к тебе Маранцано, — проговорил Рейна. — То, что Магаддино решился на предательство… В это очень сложно поверить.

— Посмотрим, — я пожал плечами. — В любом случае, ни о чем конкретном он не узнает. Буффало — сильная семья, и нам будет достаточно, если они просто продержатся в стороне. Посмотрим.

— А если Маранцано не начнет первым? — спросил Профачи.

— Начнет, — ответил я. — Это вопрос времени. Не зря же он давит на меня по поводу профсоюза. Я от своего дела отказываться не собираюсь, уже вложил в него кучу денег. Так что он не остановится.

— Так ты хочешь его спровоцировать? — задал вопрос Буккола.

— Да, — кивнул я. — Тем или иным способом. Мы можем много чего придумать. Может быть… Может быть, ударим не по нему самому, а по союзнику. Или…

Есть ведь вариант устроить разборку внутри какой-нибудь из подчиненных ему Семей. И тогда ему придется вмешаться.

— В общем, план пока таков, — сказал я. — Ну так что, вы согласны?

— Я с тобой, — сказал Рейна.

— Я тоже, — проговорил Мангано.

— И я, — тише, чем остальные, добавил Профачи. Ему было сложнее других, он все-таки был протеже Маранцано.

— Я поддержу вас, — сказал Буккола. — И договоренности по рому в силе. С Провиденсом разберемся, когда уже победим.

— И я тоже с вами, — сказал Милано. — При условии, что вопрос с Порелло я смогу решить так, как захочу.

— Сможешь, — кивнул я. — И гораздо раньше. Нам ведь нужно будет убрать не только самого Маранцано, но и его союзников.

Он вдруг улыбнулся и покивал. Ему эта идея явно понравилась.

Ардиццоне молчал дольше всех, а потом кивнул.

— Лос-Анджелес с вами, — сказал он. — Но я хочу, чтобы разговор про Голливуд был конкретным. Нужны цифры, сколько ты можешь вложить, и какой-то план.

— Цифры уже есть, и они большие, — ответил я. — Мы можем вложить до двух миллионов. Но мне нужны подвязки на студиях, и узнать, у кого дела идут хуже, у кого лучше. Кого поддержать деньгами, а кого проще сразу купить.

— Будет, — сказал он.

А я снова подумал о том, что у меня в голове помимо всего прочего хранится просто огромное количество сценариев из будущего. Как провальных, так и вполне себе хитовых. Понятное дело, что «Терминатора» сейчас снимать рано, люди даже представить себе не могут никакого искусственного интеллекта. Но вот мистику какую-нибудь, переснять того же «Ван Хельсинга»… Это люди поймут, и, думаю, пойдут, даже с учетом того, что в моей прошлой жизни фильм провалился.

Но это дела далеких грядущих дней. Когда структура, которую я построю, заработает как положено, и когда у меня наконец-то появится свободное время. А пока… Босс не знает отдыха, как я уже не один раз говорил.

— Связь держим через Фрэнка, — кивнул я на Костелло. — Никаких открытых действий пока что — налаживаем связи и держим уши открытыми — ничего не должно пройти мимо нас. Когда придет время действовать, я подскажу. Но самое главное.

Я сделал паузу и посмотрел в глаза каждому из них.

— Самое главное — никто не должен знать об этом разговоре. Даже самые близкие люди. Если Маранцано узнает об этом, он попытается убить нас сразу же. Я уже трижды пережил покушения с его стороны, и боюсь, что четвертое может быть последним.

— Хорошо, — сказал Буккола. Остальные кивнули.

— Тогда расходимся, — решил я. — Только не все вместе, по одному. Если нас увидят вместе — это будет не очень хорошо. Пойдем, Фрэнк.

Мы поднялись и вышли. Идти нам было недалеко, так что мы поднялись на свой этаж и двинулись к номерам.

— Как тебе? — спросил я у него.

— Главное — то, что они согласились.

— Они согласились еще вчера, — ответил я. — Когда только решились на встречу. А теперь мне нужно было просто сказать им то, что окажется им по душе.

— Тут ты прав… — задумчиво проговорил он. — Тут ты прав. Но ведь и Профачи прав. Ты хочешь руководить всей Организацией, прикрываясь Комиссией.

— Не руководить, а направлять, — ответил я. — И денег с них брать я не буду. Мы и без того достаточно заработаем.

Он кивнул, и мы разошлись по номерам. Да, я дал им пару наводок по поводу будущего, но самый жирный кусок я оставил себе. Лас-Вегас.

Ладно, завтра мы вернемся в Нью-Йорк. А то я, честно говоря, уже успел заскучать по нему. И по Гэй.

Глава 13

В Нью-Йорк мы вернулись четырнадцатого мая, в среду. Поезд пришел по расписанию, благо на таких коротких расстояниях опозданий практически не бывало. Костелло сразу же поехал по делам — ему нужно было разобраться с тем, что накопилось за время моего отсутствия. Я отправился домой. Гэй покормила меня, сказала, что завтра у нее новая запись — она выглядела гораздо спокойнее, чем раньше. Несмотря на то, что узнала о нависшей над нами смертельной опасности.

Я уже собирался отправиться в социальный клуб, чтобы хотя бы немного решить текущие дела, но Костелло позвонил мне и сказал, что Лански просит о встрече, что у него есть важные новости. Так что я согласился, сказал, чтобы он вызвал еще и Бруни — пусть тот сразу отчитается, да и он, по сути, младший босс, так что должен быть в курсе ситуации. И мы отправились в офис Фрэнка.

Я вошел последним, когда все уже собрались — по дороге попал в жуткую пробку, думал даже бросить машину и пойти пешком, но не решился оставлять свой Кадиллак без пригляда.

Вошел, поздоровался со всеми.

— Ну? — тут же спросил Бруни. — Как съездили?

— Интересно, — ответил я. — Сейчас расскажу.

Я и рассказал. Коротко, без лишних деталей, но при этом ничего не скрывая — это были самые верные люди, и они должны были знать все, вообще все. О речах Маранцано, о том, что он говорил о традициях, о двадцати процентах. О том, как он при всех сказал, чтобы я не лез в швейный профсоюз. Ну и о встрече в казино, и о том, как все это закончилось.

Лански слушал меня, не перебивая, и что-то записывал у себя в блокноте. Бруни же чем больше слышал, тем сильнее хмурился. К концу он сидел с таким видом, будто ему очень хочется высказаться, но он ждет, пока я закончу. Если уж такого человека, как Сэл, это задело… Хотя чему тут удивляться, дела шли откровенно говоря хреново.

— Двадцать процентов с общего дохода, — сказал Лански, когда я закончил. Он будто пробовал эту цифру на язык.

— С дохода, — подтвердил я. — Не с чистой прибыли.

— Да ясное дело, — ответил Мей. — Он же не полезет в наши книги считать, сколько мы ему должны. Это, мягко говоря, много.

— Это до хрена, Чарли, — сказал Бруни. — Это просто до хрена.

— Но пока придется платить, — заметил я. — У нас сейчас нет другого варианта. Нужно время.

Все помолчали. Делиться честно, а точнее очень даже нечестно заработанными деньгами, не хотелось, откровенно говоря, никому. Особенно когда речь шла о такой сумме.

— Что там на улицах? — спросил я у Бруни.

— У нас все в порядке, — пожал плечами Бруни. — Никто никого не провоцировал, все сидят тихо, будто затаились. Все на местах, никаких конфликтов, в пятницу ждем недельную долю.

— Хорошо, — кивнул я. — Еще что-нибудь?

— Ничего особенного, — сказал он. — Была мелкая история в Джерси, Макгрегор с Д’Амико немного поспорили, но я разобрался. Не о чем поговорить.

— А вот у нас все не так радужно, — проговорил Лански.

Я посмотрел на него. Если уж Мей говорил о проблемах, то это значит что-то серьезное. И вопрос в том, касается ли это того, что он говорил мне наедине, или…

— Продала? — догадался я.

— Продала, — сказал он.

Значит, это все-таки случилось. Маранцано стал на три фабрики богаче, и ему будет гораздо проще развернуть свое влияние в профсоюзе. У нас остается только вариант работать с тем, кто сейчас там главный. А это будет не так уж и просто.

— Детали, — сказал я.

— Позавчера, — ответил Мейер, убирая блокнот. — Они оформили сделку. Она продала фабрики людям Маранцано — той самой фирме в Бриджпорте, которой рулил Сантини. И взяла меньше, чем давали мы.

— Насколько меньше? — спросил я.

— На двадцать процентов, — назвал он цифру.

— Запугали? — уточнил я.

— Да, — сказал он.

— Мей… — проговорил я чуть укорительным тоном. — Я же сказал тебе поставить охрану.

— Я и поставил, — без особых эмоций в голосе ответил он. — Люди Бенни дежурили у ее дома. И сопровождали. Только вот это, кажется, сыграло только на руку Маранцано. Она поняла, что ей стоит бояться, и согласилась на сделку с ними. Потом сказала моему адвокату, что мы не будем прикрывать ее вечно, а если уж речь идет о мафии, то ей все равно попытаются отомстить.

Чушь на самом деле, глупая женщина поняла все неправильно. Никто не стал бы мстить вдове, пусть и с деньгами, Маранцано попытался бы добраться до тех, кто купил эти фабрики.

— В общем, фабрики ушли, и теперь швейный профсоюз будет под ним, — проговорил я.

Вытащил из кармана пачку сигарет, прикурил, откинулся в кресле. Фабрики — это больно. Очень больно. Во-первых, это была продукция, которую мы должны были продавать на Кубе. Не столько для того, чтобы заработать, а чтобы отмывать через нее деньги. Естественно, нищий остров большой прибыли принести нам не мог.

А еще это был план, который я выстраивал несколько месяцев. Адвокаты, взятки, которые пришлось дать чиновникам, переговоры и все такое. А Маранцано все это взял и перечеркнул. По его разумению он, наверное, просто забрал свое. Но на самом деле он очень крупно перешел мне дорогу.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Что было, то было, Мей. Запишем в памяти и двигаемся дальше.

— Но есть и хорошая новость, — проговорил Костелло, поставив на стол чашку с кофе, который ему сварила секретарша. — Со мной связался Фабиано. Сказал несколько интересных вещей.

Я посмотрел на него с интересом. Хорошая новость — это то, чего мне определенно сейчас не хватало.

— И что за новость? — спросил я.

— Фабиано передал, что люди Маранцано недовольны. Они тоже понимают, что дело идет к войне с тобой, и не считают, что это будет легкая прогулка. Удивительно, но они тебя уважают.

— Как сильного врага, — заметил я.

— Да, как сильного врага, — кивнул Фрэнк. — Во время войны с Джо они понесли большие потери. А Сэл чудит не только перед нами, но и перед ними. В общем-то, там начинают поговаривать, что он сходит с ума.

— Это хорошо, — кивнул я. — Надо отправить к ним людей. Они могут переходить из Семьи в Семью, пусть им намекнут, что я готов принять всех.

Обескровить Маранцано без войны определенно было бы неплохо. Перехватить как можно больше людей. Наверняка среди них попытаются затесаться и шпионы, но если не допускать их к серьезным делам, а пока что подержать на мелочевке… А может быть и он задумается, когда люди начнут переходить на другую сторону.

Переход из Семьи в Семью — это вполне себе легально. Если человек дал клятву, то он признан частью Организации, а значит может делать выбор, как бы то удивительно ни было. А ведь между нами официально и войны нет.

Да, Маранцано попытается наверняка заартачиться, может быть запретит это. И тем самым пойдет против традиций.

— А если спровоцировать открытый бунт? — спросил Бруни. — Может быть, Фабиано сможет собрать кого получится и провернуть то же самое, что Чарли сделал с Джо-боссом?

— Нет, — покачал головой Костелло. — Пока не готовы. Одно дело — ходить и ворчать между собой, просто бухтеть. Другое — поднять руку на собственного босса. К тому же Маранцано снова на ногах и говорит правильные слова про традиции и честь. Старая гвардия его поддерживает, — Фрэнк помолчал немного, а потом проговорил. — Ну и всему этому есть еще одно препятствие.

— Бонанно, — догадался я. Тут особых подсказок и не требовалось.

— Да, Бонанно, — кивнул Костелло. — Пока Маранцано лечился, Джо вел все его дела. И он вел их жестко, навел в Семье порядок, несколько человек даже пропали без вести, хотя все понимают, что с ними случилось, и кто это сделал. Люди в курсе, что даже если Маранцано выжил из ума, то Бонанно в силе, в здравом уме и твердой памяти. Поэтому даже если кто-то из его людей хотел бы выступить открыто, они понимают, что первым придется убрать Бонанно. А это никому не нужно.

Даже жаль. Это тоже был бы неплохой вариант — поддержать заговорщиков, а потом просто договориться с новым руководством. Но если они так боятся Бонанно…

— То есть, пока он младший босс, бунта не будет? — спросил Бруни.

— Все так, — подтвердил Костелло.

— А что если попробовать выйти на него самого? — спросил я. — Он молодой, он амбициозный. Если Маранцано в действительности сходит с ума, Джо рано или поздно это поймет, — подумал немного и добавил: — Может быть, уже понял.

— Нет, — сразу сказал Костелло. — Дохлый номер.

— Ты уверен? — повернулся я к нему.

— Уверен, — кивнул он. — Я собирал информацию о людях Маранцано последние четыре месяца. И через Фабиано, и вообще. Бонанно предан ему, как пес хозяину. Он тоже кастелламмарец, Маранцано его воспитал, вытащил из ничего и сделал его человеком. Он был дружен с его отцом. Для Джо это не просто босс — это учитель. Так что договориться с ним не получится.

— Если действовать медленно, исподволь, то что-то и может получиться. Люди меняются.

— Может получиться, — кивнул Костелло. — Но на это нужно время. И еще неизвестно, что взбредет ему в голову. Он ведь может решить, что ему стоит стать боссом самому. И мы вместо выжившего из ума старика, помешанного на величии, получим серьезного противника. Очень серьезного.

Я подумал немного, а потом сказал:

— Фрэнк, отправь людей следить за ними обоими. Не связанных с Организацией. Найми частных детективов, только через подставных лиц, чтобы они не знали, что работают на нас. Настоящих профессионалов. Пусть последят за ними несколько дней. Мы должны знать о наших врагах больше.

— Я и сам это хотел предложить, — кивнул он.

Рискованный шаг, конечно, очень рискованный. Обострять не хотелось, а слежка за членом Организации… Этого, например, оказалось достаточно для того, чтобы скинуть Паппалардо, будь он неладен. А если учесть, что теперь речь идет о членах другой Семьи… Да и не рядовых, а о боссе и младшем боссе.

Телефон на столе у Костелло резко зазвонил — мы все обернулись на треск колокольчика внутри корпуса. Я затушил сигарету в пепельнице, а Фрэнк взял трубку.

— Да, — проговорил он. — Да. Сколько? Сколько? Хорошо, передам.

И положил трубку.

— Бонанно, — сказал он.

Легок на помине. И чего ему понадобилось, что он позвонил моему консильери? Хотя и так понятно, денег он хочет.

— И сколько хочет Маранцано? — спросил я. Джо же наверняка просто передал его слова.

— Сто пятьдесят тысяч. До конца месяца. А потом регулярно по столько же в месяц.

В комнате на несколько секунд стало тихо. На лице у Бруни появилась растерянность — он знал, сколько примерно мы зарабатываем, и понимал, что это больше двадцати процентов, о которых говорил босс всех боссов.

— Сто пятьдесят тысяч долларов, — проговорил Лански. — Это ни хрена не двадцать процентов.

Ну да, это точно. Намного больше, я тоже знал, сколько примерно мы зарабатываем, хоть, в отличие от Мейера, и не был в курсе всех деталей. Это примерно треть. Либо Маранцано посчитал наш оборот неправильно и завысил цифру, либо, что мне казалось гораздо вероятнее — он сделал это намеренно. Чтобы спровоцировать, чтобы я сказал нет, отказался и дал ему повод себя убрать.

А ведь это достаточно изящно. Я говорил своим новым союзникам в Атлантик-сити, что он сделает первый шаг, и нужно только дождаться и подготовиться. И вот он сделал, только вместо стволов заговорил Бонанно, который просто назвал цифру. И мы, в общем-то, открыто на это ответить не можем. Мы ведь должны ему долю.

Я подошел к окну, уставился наружу, потянул из пачки очередную сигарету. Сто пятьдесят кусков. Да как ему вообще наглости-то хватило, черт подери?

Мне в голову пришла мысль: он только на меня так пытается давить или на остальных тоже? У Профачи спрашивать бессмысленно, там совсем другие обороты, не такие, как у нас. А вот у Томми…

— Фрэнк, — сказал я. — Позвони Томми, прямо сейчас.

— Зачем? — спросил Костелло.

— Если Джо позвонил нам, то наверняка выставил сумму и Рейне. Хочу знать, сколько именно.

Если столько же — это система, и он собирается брать со всех нью-йоркских боссов именно столько. Если меньше — то это выпад конкретно против меня.

Костелло поднял трубку и принялся набирать номер. Подождал несколько секунд, после чего проговорил:

— Томми. Томми, это Фрэнк. Фрэнк Костелло. Я хотел спросить у тебя, тебе не звонили от Сэла?

Он помолчал несколько секунд, похоже, выслушивая ответ, после чего сказал:

— И сколько тебе выставили?

Потом опять помолчал. После чего сказал:

— Да, ты прав. Да, это не лучше Джо-босса. Что там с Чарли? Он у меня сейчас. Хочешь поговорить? Дать ему трубку?

Я покачал головой. Говорить с Рейной сейчас было не время, сперва надо было построить хоть какой-нибудь план, а уже потом что-то решать. Но у меня в голове уже сложилась идея.

Действовать придется грязнее, чем с Джо. Но и быстрее. На самом деле черт с ним с Бонанно, если Костелло говорит правду, то придется убирать обоих. А уже потом что-то решать. Даже если будет война, то Мангано, Рейна и Профачи меня поддержат. Остаются только боссы в других городах, но они против Нью-Йорка не пойдут. Могут попытаться достать меня позже, так что их тоже придется убирать.

В общем, кое-что я придумал. Но надо было утрясти этот план у себя в голове и скорректировать согласно обстоятельствам.

— Хорошо. Хорошо. Удачи, Томми, — Фрэнк положил трубку, после чего посмотрел на меня. — Он выставил ему сто пятьдесят тысяч. Как и тебе.

— Значит, он хочет, чтобы все нью-йоркские боссы платили ему столько, — я повернулся к Лански, и спросил: — Мей, какой у нас реальный доход за апрель?

— Считая весь? — спросил он. — Или только то, что приносит Семья?

— Весь, — ответил я.

— Пятьсот пятьдесят тысяч, — ответил он. — Мы неплохо заработали. Но сам понимаешь, эти деньги очень быстро разойдутся по рукам.

— В общем, слова про двадцать процентов, похоже, оказались враньем, — сказал Бруни.

— В смысле? — повернулся я к нему.

— Да в прямом, — ответил Сэл. — Не собирается он ничего считать. Будет требовать фиксированные суммы каждый месяц. Я ведь правильно понимаю, Фрэнк, он сказал тебе, что мы будем каждый месяц платить столько. Так?

— Так, — кивнул Костелло.

— И это почти два миллиона в год, — проговорил я. — Почти треть от того, что зарабатывает Семья.

— Миллион восемьсот тысяч, — тут же исправил Лански, посчитав в уме. У него был в голове калькулятор, и неточностей он не любил.

Или это все-таки выпад против меня? И против Рейны в данном случае, потому что Томми был посаженным отцом на моей свадьбе, и Маранцано упрекнул его в этом. Он знал, что мы если не друзья, то очень хорошие приятели. Только вот… Он ведь таким образом оттолкнет его от себя.

Или он настолько поверил в собственную исключительность и неприкасаемость? Да кто вообще знает, что у него в голове.

— Заплатим, — решил я.

— Заплатим? — спросил Лански.

— Да, — подтвердил я. — Это много. Это чертовски много. Он сделал это специально, чтобы я отказался платить. Чтобы получить повод меня убрать и обелить себя перед остальными боссами. Но я не дам ему этого повода. Так что платим.

— Понял, — сказал Лански. Он умел понимать, когда деньги — это не главное.

— И Рейне то же самое скажи, — добавил я, повернувшись к Костелло. — Пусть платит.

— Скажу.

Бруни потер лицо ладонью и сказал:

— Чарли. Долго так продолжаться не может. Если мы будем платить ему по два миллиона в год, мы не сможем развивать свой бизнес. А ты сам постоянно говоришь о том, чтобы мы искали новые источники дохода.

— Я понимаю, — кивнул я. — Но я не думаю, что нам придется платить ему долго.

Они замолчали. Костелло посмотрел на меня и спросил:

— Значит, ты что-то придумал?

— Кое-что придумал, но раньше времени говорить не хочу. Мей, отправь ему деньги сегодня же. Думаю, он им даже не обрадуется, — я улыбнулся. — И очень быстро учудит что-нибудь еще.

— Хорошо, — сказал Мей.

Мы посидели еще немного — поговорили о мелочах, о делах, которые нужно сделать в ближайшие дни. Потом стали расходиться. Первым ушел Лански — ему же надо было забрать из хранилища деньги и отправить их Маранцано с наилучшими пожеланиями. Потом Бруни, и мы с Костелло остались наедине.

— Чарли, — сказал Фрэнк.

— Да? — спросил я у него.

— Он не просто провоцирует. Он проверяет. Сто пятьдесят тысяч — это очень много. И…

— Он наверняка считает, что если я заплачу, то готов терпеть от него все, что угодно. Это логично?

— Логично, — кивнул Костелло.

— Поэтому же он отобрал у меня фабрики. За профсоюз мы еще поборемся, это факт. Но у нас есть еще трения. Посмотрим, что он будет делать дальше. Но я думаю, что ждать не придется, буквально несколько дней — и все решится.

— Чарли, что ты придумал? — спросил он.

— Это пока не важно, — ответил я. — Скоро все узнаешь. Но нужно быть готовыми сделать все быстро.

— Залегаем на матрасы? — уточнил он.

— Нет, — я покачал головой. — Пока нет. Я поехал, Фрэнк, у меня еще дела.

— Удачи, Чарли, — кивнул он.

— Спасибо, — только и оставалось ответить мне. — Она мне еще понадобится.

Интермеццо 3

Все началось ночью с девятнадцатого на двадцатое мая. Первым пошел квартирный игорный клуб. Эту точку Реджинелли забрал себе четыре месяца назад, одной из первых, когда Лучано стал младшим боссом. А теперь люди Маранцано пришли взять ее обратно.

Карло Фиоре приехал около полуночи с шестью людьми. Он был капо Маранцано, а в Семье его уважали за то, что он не любил лишнего шума и предпочитал делать дела быстро.

Они поднялись на нужный этаж, и Фиоре постучал условным стуком — он знал его от человека, который работал на этой точке еще при Маранцано, а потом продолжил при Реджинелли. Ему было некуда идти, ведь он все равно больше ничего не умел. Его взяли сегодня утром и допросили.

Охранник открыл дверь, даже не спросив, кто это, и его тут же отбросили внутрь. И сразу же ворвались следом. Еще один из охранников потянулся к оружию и тут же получил удар битой по предплечью, выронил пистолет. Человек Маранцано тут же ткнул его в живот, а потом добавил по голове. Он рухнул на пол.

За карточным столом сидели четверо. Никто из них не двинулся — они были большими людьми, а главное — умными, и понимали, когда дергаться не нужно.

Фиоре вошел в комнату и огляделся. Оба охранника лежали на полу, прислуга из мелких соучастников Семьи Лучано заняла место в углу, они не дергались. Все было тихо.

Управляющим тут, как и раньше, остался Валерио Теста. Он стоял у стены и смотрел на Фиоре. Понять, что именно произошло, не составляло никакого труда, тем более, что Валерио был знаком с этим человеком лично.

— Валерио, — сказал Карло. — Ты меня знаешь?

— Знаю, — ответил тот.

— Тогда ты понял, что произошло. Ты снова работаешь на Маранцано. Реджинелли взял ее незаконно, и дон забирает свое. Ты будешь работать, как работал, только теперь доля идет дону, а не Реджинелли. Капишь?

— А если Реджинелли придет? — спросил Теста.

— Скажешь ему, что точка снова у дона, — Фиоре посмотрел на него и усмехнулся. — Ты ведь и раньше работал на дона, верно?

— Верно, — кивнул Теста.

— Значит, все будет как в старые добрые.

Валерио помолчал пару секунд, а потом кивнул. Он взвесил все и пришел к выводу, что возражать себе дороже. К тому же на самом деле ему без разницы на кого работать. Лишь бы были деньги.

— Деньги, — обратился Фиоре к одному из своих.

Тот подошел к столу и принялся собирать деньги в сумку. Потом отправился к комоду, открыл его и занялся тем же самым. Валерио даже хранил деньги там же, где и при Маранцано, ничего, в общем-то, не поменялось.

Сумку отдали Фиоре. Тот достал несколько пачек и бросил их на стол.

— Мы не забираем все. Здесь твоя доля за ночь. Работай дальше.

Он повернулся к игрокам, которые все это время молчали, и сказал:

— Игра продолжается, джентльмены. Или расходитесь — как хотите. Сэл, Томми, остаетесь тут. А мы берем этот мусор и едем дальше.

Двое парней Фиоре кивнули, остальные схватили охранников и потащили их на улицу. Те сопротивлялись, так что им добавили еще на орехи, а потом выбросили в переулке. Фиоре дождался, пока это закончится, после чего все вместе они погрузились в машину и поехали дальше. Ночь была длинная, точек много.

Он не до конца понимал, почему дон лично приказал ему этим заняться, ведь официально в Нью-Йорке был мир. Но он не собирался спорить с ним. Надо — значит надо.

Второй точкой в ту ночь был ломбард на авеню Экс. Ее держал Скьяво через пожилого сицилийца по имени Энцо. Он работал здесь при Маранцано и тоже сменил хозяина, когда точку забрали себе люди Лучано. По тем же причинам, что и Теста.

Охранник здесь был один — крупный парень по имени Нино. И он не работал на Семью Лучано, он был племянником Энцо. Вот такой вот у них семейный бизнес. Ломбард работал круглые сутки, пусть и нелегально, но так уж шли дела — сюда носили краденое, а в задней комнате постоянно что-то прятали. Хозяин и охранник спали в задней комнате, хотя иногда охранник сидел в зале. Ему частенько не спалось.

В дверь постучали, громко, уверенно. Нино, который дремал прямо в зале, поднялся и двинулся ко входу, но открывать не стал. Вытащил из кармана пистолет, встав чуть в стороне от створки, и спросил:

— Кто?

Несколько секунд стояло молчание, после чего с той стороны послышалось:

— Нино, это Фиоре. Ты меня знаешь. Открой, поговорим.

Нино, естественно, знал Фиоре. И понимал, зачем он пришел. Из-за прилавка появился заспанный Энцо, остановился.

— Уходите, — сказал Нино. — Или я буду стрелять.

— Не надо стрелять, иначе поранишь кого-нибудь. Открой, и мы просто поговорим.

— Открой, — сказал Энцо.

Нино посмотрел на своего дядьку, после чего убрал пистолет за пояс и открыл дверь. Вошли сразу впятером — Фиоре первым, остальные за ним. Оружия они не доставали, даже бит при них не было. Энцо стоял у прилавка и смотрел на них.

— Энцо, — сказал Фиоре. — Ты знаешь, зачем мы пришли.

— Знаю, — сказал тот.

— Точка возвращается дону Маранцано. Дон забирает ее обратно.

— Скьяво будет недоволен, — сказал Энцо.

— Это уже не твоя проблема, — ответил Фиоре. — Ты работал на дона до Скьяво. Будешь работать на него снова. Для тебя ничего не меняется.

Энцо посмотрел на Нино, и тот только пожал плечами — мол, ты сам сказал открыть дверь, так что дальше уже решай сам, что нам делать.

Старик посмотрел на него, вздохнул. Он понял, чем будет сопровождаться переход от одного босса к другому.

— Деньги в сейфе, — сказал он. — Ключ у меня.

— Пойдем, — сказал Фиоре и двинулся к стойке.

Вместе они скрылись в задней комнате. Люди Маранцано расслабились, закурили. Один из них предложил сигарету Нино, и тот не отказался — взял. Ему, в общем-то, было без разницы, на кого работать, лишь бы дядька был доволен, и деньги шли. Он вообще не блистал умом, поэтому в свои двадцать два и торчал тут, когда его ровесники шли в Семью и зарабатывали настоящие деньги.

Энцо тем временем открыл сейф. Фиоре наклонился, забрал несколько пачек денег, сложил их в карманы, после чего поднялся и сказал:

— Берем только долю, остальное оставляем. Работай, как работал. Доля, как обычно, каждую неделю, будут приходить наши люди.

— А если придут люди Скьяво? — спросил Энцо.

— Энцо, ты умный человек, ты понимаешь, как устроены дела. Никто к тебе не придет. Скьяво — капо Лучано, дон Маранцано — босс всех боссов. Несоизмеримо. Дон потребовал у него сто пятьдесят тысяч — Лучано заплатил. Дон забирает обратно свои точки — Лучано ничего не сделает. Он слабак. Так Тони и скажи.

Энцо кивнул, но про себя подумал, что он точно не последует этому совету.

Вместе они вышли наружу. Фиоре оглядел помещение последний раз, кивнул своим. Они вышли, сели в машину и поехали дальше.

А потом были еще точки, еще и еще. Несколько выбитых зубов, одного из людей Реджинелли порезали, и пришлось отправить его в больницу анонимно, как найденного на улице. Дон приказал им обойтись без трупов, иначе Фиоре сделал бы все иначе — он был другом Валли, а Лучано убил его как собаку, просто перепутав цели.

И так, пока весь Южный Бруклин снова не оказался под контролем Маранцано.

А потом Карло поехал к офису дона, чтобы доложиться.

Маранцано сидел за столом и ждал.

Было около четырех часов утра. В офисе горела только настольная лампа с зеленым абажуром, а окна были плотно завешены. Перед ним стояла бутылка виски, бокал и одна из любимых книг, жизнеописание Цезаря.

Он не спал. Последние несколько месяцев он спал мало — часа по четыре, не больше. И не то чтобы его мучила бессонница, он просто не хотел. Сон казался ему потерей времени. Цезарь спал в походах по три часа в сутки, так чем же он хуже?

Дверь открылась. Вошел Фиоре — усталый, в пальто, на котором остались капельки воды. Похоже, что на улице стал моросить дождь.

— Дон Маранцано, — поздоровался он.

— Говори, — сказал Маранцано, не отрывая взгляда от книжной обложки.

— Все сделано. Южный Бруклин снова под контролем.

Маранцано поднял взгляд и переспросил:

— Все точки?

— Все, — подтвердил Фиоре. — Последнюю закрыли полчаса назад, на каждой оставили своих людей. Охранников крепко отделали, и пару управляющих тоже. Остальные остались на местах — куда им деваться.

— Трупы есть?

— Нет, — покачал головой Фиоре. — Они ранили двоих наших: Поли руку порезали, и один из них укусил Тони. Мы работали аккуратно, просто били, одного порезали, отвезли в больницу. Жить будут.

Маранцано кивнул, после чего вытащил второй бокал и налил в оба виски. Жестом подозвал Фиоре к себе и кивнул — мол, бери. Тот, естественно, взял, они чокнулись и выпили.

— Хорошо, Карло, — сказал Маранцано. — Ты сделал все правильно.

— Спасибо, дон, — сказал Фиоре.

— Иди отдыхай.

Его капо вышел. Маранцано сделал еще глоток, после чего откинулся в своем кожаном кресле.

Южный Бруклин. Скьяво и Реджинелли забрали эти точки за одну ночь. Лучано вернул часть в обмен на мир и признание его боссом. Но только вот Маранцано все равно считал, что они его по праву. И поэтому забрал их себе.

В том, что он это сделал, было несколько мотивов. Во-первых — проверить, насколько далеко Лучано готов гнуться. Он ведь заплатил те сто пятьдесят тысяч, хотя это было гораздо больше оговоренной доли. Маранцано ожидал от него другого. А вместо этого тишина и наличные, которые привез рыжий еврейский курьер.

Сильный человек так не делает. Другой на его месте хотя бы попытался бы поторговаться. Хотя сам Маранцано не мог поставить себя на место Лучано, он ведь был Цезарем и считал себя несоизмеримо выше.

Во-вторых — ему нужно было спровоцировать Лучано на действие. Он не мог убрать его просто так, хотя собирался. И если на повышенную долю он не отреагировал, то на то, что у него забрали больше полудюжины точек за ночь, точно должен. Никто из других боссов не скажет, что в этой ситуации Маранцано не прав, он ведь забирал свое.

Ну а в-третьих, это было просто приятно. Показать этому выскочке его место и забрать свое.

Если Лучано промолчит — это будет означать одно из двух. Либо он готовится к чему-то, либо понял, что сопротивляться бесполезно, и принял новый порядок. В первом случае он умрет. Во втором тоже умрет, но чуть позже.

Галлы сопротивлялись годами, а в итоге пришли с опущенными головами. Не потому что их сломили силой, а потому что даже они поняли, что сопротивление стоит дороже, чем подчинение.

Вот и Лучано был для Маранцано галлом, несмотря на то, что он сицилиец. И для него все кончится так же. А потом останется забрать весь Нью-Йорк себе.

Маранцано отложил бокал и раскрыл книгу, взял карандаш, чтобы отметить особо важные места, запомнить их лучше. Он не чувствовал усталости, он чувствовал удовлетворение. Ведь вещи наконец-то стали вставать на свои места.

Глава 14

В прихожей зазвонил телефон. Я открыл глаза, посмотрел на будильник, который стоял на тумбе у кровати, и увидел, что время всего половина пятого утра. Звонки в такое время никогда не предвещают ничего хорошего, это и так понятно.

А ведь неделя прошла тихо. Я ждал от Маранцано чего угодно — нового звонка, новых требований, еще какого-нибудь жеста. Но ничего не было, он взял деньги и молчал. И мне оставалось только гадать, доволен ли он результатом, или просто готовит что-то еще.

Эту неделю я занимался делами. Встречался с Лански, обсуждал, куда мы вложим деньги, которые освободились после того, как не удалось купить фабрики. Мы с Гэй съездили в «Коттон-клуб», она отдыхала среди бомонда, а я встретился с Мэдденом, и мы обсудили следующий турнир. Я намекнул ему на то, что может начаться война, и что мне могут понадобиться крутые ирландские парни. Он заверил меня в том, что поможет.

Такой же разговор у меня был с Бампи, которого в тот день тоже впустили в клуб. И с ним мы тоже договорились.

В остальном же я занимался обыкновенной работой: сидел в социальном клубе, принимал людей, слушал отчеты. Собрал дань.

Гэй записала пробные песни для второй пластинки, так что дома ее практически не было. Она приходила домой возбужденная, рассказывала про студию, про музыкантов, про то, как одного из контрабасистов выгнали из-за того, что он играл не в том темпе. Я слушал, думал о своем, но старался не показывать этого, чтобы не обидеть ее.

Я поднялся и, не включая свет, вышел в прихожую и снял трубку.

— Слушаю, — сказал я.

— Чарли, — это был Скьяво. Голос звучал напряженно, но ровно — Тони не привык паниковать. Он, как ни крути, был настоящим бандитом, даже не чета мне. — Прости, что в такое время.

Вежливый, однако. Но все равно позвонил, утра не дождался. Значит, в действительности что-то случилось, и я уже догадался что. Потому что это была еще одна из точек соприкосновений с Семьей Маранцано. Но нужно было выслушать своего капо.

— Говори, — сказал я.

— Этой ночью люди Маранцано забрали все наши точки в Южном Бруклине, — сказал он. — Все, Чарли.

— Как это было? — спросил я.

— Пришли люди Маранцано, один из его капо — Фиоре, с командой. Прошлись по всем точкам, убрали охрану, поставили своих людей. Забрали деньги. Чарли, это война.

— Потери есть? — спросил я, проигнорировав его последние слова.

— Трое в больнице, один серьезно — его порезали. Но они сами же его в больницу и отвезли. Все живы.

— А трупы?

— Нет, — ответил он.

Маранцано поступил предсказуемо, и если честно, именно этого я от него и ждал. Но думал, что это случится позже, и он даст мне больше времени. Но нет, он решил действовать сразу.

Похоже, что недооценил его манию величия, о которой все так упрямо твердили. Сперва он забрал у меня фабрики, перекупил их, чем перекрыл доступ в швейный профсоюз. Потом потребовал долю, слишком большую. А теперь вот решил отобрать точки, которые считал своими.

Это плохо. Для него большей частью, потому что таким образом он развязал мне руки. Если честно, я ожидал, что он будет умнее. Но действовать напрямую и убить его я не мог. Что мне теперь, его офис на Парк-авеню штурмовать? Представляю, какую бучу поднимут газетчики, они ведь за эти четыре месяца так и не успокоились, тем более что периодические вспышки в Гарлеме не давали им покоя. Там-то все закончилось далеко не сразу.

— Реджинелли знает? — спросил я.

— Ему уже позвонили, — сказал Тони. — Он хочет собрать людей и забрать все обратно. И я, если честно, с ним согласен. Эти точки приносили нам очень много денег, Чарли.

— Нет, — твердо отрезал я. — Сидите на месте. Никаких ответных действий без меня, ждите.

— Чарли, но он ведь зарвался. Он откровенно говоря зарвался. Мы не можем оставить это без ответа, иначе каждый в этом городе поймет, что может ограбить нас.

— Нет, — повторил я. — Нужно узнать детали. Без ответа ничего не останется, я вам это обещаю, но действовать надо с умом. И развязывать бойни не надо. Ждите.

Он глубоко вздохнул, после чего проговорил:

— Хорошо, Чарли. Мы ждем.

Я ждал еще чего-нибудь: поучения о том, что босс должен быть сильным, может быть слов о том, что Массерия этого так не оставил бы. Не знаю, Тони мог мне много чего сказать, но я в действительности не собирался лезть в войну, очертя голову.

Нам не нужно класть кучу отличных парней для того, чтобы добраться до Маранцано. Достаточно будет убрать его, Бонанно и, как теперь выяснилось, Фиоре. Дальше все будет гораздо проще, найду с кем договориться.

Это позже, позже.

Я положил трубку и немного постоял у телефона. Повернулся и увидел, как из-под двери спальни пробивается тонкая полоска света — Гэй проснулась, включила лампу, но не выходила. Она поняла, что я в ярости.

А оно в действительности так и было, пусть я и успешно гасил эти эмоции, но вот тело горячего итальянца Лучано работало по-своему.

Весь Южный Бруклин, мать его, больше полудесятка точек. Тех самых, которые по условиям перемирия оставались за мной. И он буквально скопировал нашу тактику, когда мы сделали то же самое, и устроили это за одну ночь. Учится у своих врагов, что тут еще сказать. Наверное еще и говорит, что настоящий Цезарь поступил бы именно так.

Но эти точки были компромиссом, как часть перемирия. И вот прошло четыре месяца…

Кстати, а почему бы мне сперва не позвонить им и не потребовать компенсации? Пусть пооправдываются. Самому Маранцано, естественно, нет, а вот с Бонанно можно поговорить. Благо у меня есть его номер. Черт с ним, что я разбужу его, повод вполне себе достойный.

Номер его дома у меня есть, получил. Следили же за ним мои люди в последнее время. Вот пускай и погадает, откуда он у меня. Может быть, немного поволнуется.

Я набрал номер, но он не ответил. Спит, наверное. Но я позвонил еще раз, потом еще и еще. Ответил он после четвертого звонка.

— Кому там неймется? — послышался сонный голос Бонанно в трубке.

И вот это меня удивило. Он явно спокойно спал, и не один час, когда человек только лег, голос у него совсем другой. Он что, не в курсе того, что произошло?

— Джо, это Чарли, — сказал я. — Чарли Лучано.

— Чарли? — спросил он. — Откуда у тебя мой номер?

— Это не важно, — твердо сказал я. — Объясни мне, что произошло ночью в Южном Бруклине.

— А что произошло? — в его голосе послышалось замешательство.

Он что, реально не знает? Маранцано отправил своих людей на наши точки, но при этом ничего не сказал своему младшему боссу? Может вообще такое быть? Черт его знает, но он, по-моему, не играет.

— Ваши люди прошлись по всем нашим точкам, Фиоре с командой, — я старался говорить ровно, не срываясь. Пусть думает, что я спокоен. — Это те точки, которые после перемирия остались за мной. Мы договаривались о них, когда встречались с Маранцано. Ты помнишь эти переговоры, Джо?

— Помню, — сказал он.

— Тогда объясни мне, как так случилось, что он забрал эти точки.

Наступила пауза, которая продлилась примерно полминуты. Сквозь звуки помех я услышал, как щелкнула зажигалка, потом вдох, а потом он сказал:

— Чарли, я не знал об этом. Ты ничего не перепутал?

— Я никогда ничего не путаю, — ответил я. — То есть это шло не через тебя?

— Не через меня, клянусь, Чарли. Я был дома и спокойно спал всю ночь. Я не давал такого приказа. Ты же знаешь, Фиоре не отчитывается передо мной, он капо дона. Значит, он получил приказ напрямую от него.

— Джо, — сказал я. — Может быть и неофициально, но ты — младший босс. Ты вел все дела Сэла, когда он лечился. Ты хочешь сказать, что они забрали у нас весь район, и это произошло без твоего ведома? Это не мелкое дело.

— Значит, дон не поставил меня в известность, — ответил он. В его голосе появилось напряжение — естественно ему это не понравилось. Он вдруг проговорил. — Он не всегда советуется со мной в последнее время.

А вот эта оговорка очень интересная. Значит, Маранцано снова забрал все бразды правления в свои руки. И отодвинул Бонанно от руководящей должности, очень интересно.

— То есть он это сделал сам? — спросил я.

— Почему бы тебе не позвонить ему самому и не выяснить? — напряжение прорвалось еще более явно.

— Потому что с ним разговаривать невозможно, — ответил я. — А с тобой еще можно. Ты ведь понимаешь, как это выглядит, Джо?

Снова молчание, опять вдох. Он там курит стоит. Ну а еще бы, ему определенно не понравилось то, что произошло.

— Это выглядит очень плохо, Чарли, — сказал он наконец.

— Это выглядит так, что вы нарушили договоренности, — сказал я. — Мы договорились об этом с Маранцано, эти точки наши. А вы их забрали. Или я что-то путаю?

— Не путаешь, — ответил он.

— Тогда мне хотелось бы знать, что это означает, — сказал я. — Что договоренностей больше нет? Он уже потребовал с меня долю, большую, чем та, о которой мы договаривались. Он что, считает, что может брать что угодно, потому что он босс всех боссов?

Последние слова я произнес на итальянском. Кстати, говорить на нем мне было на удивление легко — просто как будто рычажок в голове передвигался, и тело само начинало. А ведь это при том, что я этого языка никогда не знал. Да мне даже на русском было говорить сложнее, потому что непривычная к такому глотка выталкивала слова моего родного языка с трудом.

— Чарли, — проговорил он. — Я не могу говорить за дона. Это его решение, не мое. Я узнаю и перезвоню.

— Жду, — сказал я и положил трубку.

Перезвонит он. Значит, у него тоже есть мой номер. Забавно, очень даже забавно.

Покопался в ящике тумбы, на которой стоял телефон, и достал пачку сигарет. Не моих «Лакис», а тех, что принадлежали Гэй, «Pall Mall». Но ничего, без разницы. Я прикурил и двинулся в гостиную, подошел к окну.

Встал рядом. На Парк-авеню было пусто, все еще спали. Фонари горели, а асфальт блестел — шел дождь. Вот так вот, в середине мая. Что-то намечается.

Намечается что-то крупное.

Я услышал, как дверь спальни открылась, повернулся и увидел Гэй. Она была в халате, ее волосы оказались растрепаны. Она посмотрела на меня.

— Работа, — сказал я и повторил. — Работа.

Моя жена вздохнула, ничего не сказав, и отправилась на кухню. Секунду спустя послышался звук включившейся конфорки. Завтрак будет готовить или кофе варить. А я ее разбудил. Неудобно как-то даже.

Я снова повернулся к окну, продолжил курить и думать.

Реджинелли и Скьяво оказались неспособны защитить свои точки. Ну я их понимаю — зачем держать там большую охрану, если войны официально нет? И никто не предполагал, что кто-то нападет на эти точки. Кроме меня.

Запахло кофе, сильно. Значит, я угадал. Через пару минут Гэй принесла две чашки, одну из которых протянула мне. Я взял, сделал глоток — свежий кофе, вкусный, еще не выдохшийся. Сама же она села на диван, включила торшер, взяла книгу, но читать не стала — смотрела на меня поверх нее. Она видела, что я в ярости.

Я успел допить кофе, когда зазвонил телефон. Вернулся, взял трубку.

— Это был приказ дона, — без предисловий сказал Бонанно. Голос у него стал другим, замешательства в нем больше не было, зато сразу становилось ясно, что ему неприятно это говорить. — Он отдал его напрямую Фиоре. Меня не поставили в известность.

— Значит, он сознательно нарушил договоренности, — сказал я.

— Чарли… — проговорил Джо.

— Что?

Снова пауза, опять чиркнула зажигалка, после чего он сказал:

— Я не знаю, что тебе сказать, — проговорил он. — Это решение дона. Он считает, что эти точки всегда были его, и что вы забрали их против правил.

— Мы взяли их по условиям мира, — сказал я. — Маранцано лично согласился на это. Не ты за него, он сам был на той встрече.

— Я понимаю.

— Ты это понимаешь. А он понимает?

Он замолчал, а я решил, что пора развить успех.

— Джо, — сказал я. — Я задам тебе прямой вопрос, и хочу прямой ответ. Он хочет войны? Считает, что мир закончился?

— Я не знаю, Чарли, — сказал он, снова вдохнув. И я представил, как он стоит у телефона, курит одну сигарету за другой, и думает, что ему теперь делать. — Честно — не знаю.

Да. Пожалуй, это был самый честный ответ, который он мне мог дать. И именно поэтому он был самым плохим из всех возможных. Бонанно, ближайший подручный Сэла, и не знает.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, что перезвонил. Подумай на досуге: хочешь ли ты работать на человека, который не держит слова.

Я положил трубку. Повернулся, и увидел Гэй, которая с дивана выглядывала в дверной проем. Она увидела, что я смотрю на нее, и тут же спряталась.

Маранцано действовал напрямую через Фиоре, не через Бонанно. Это значит, что-либо он не доверяет Джо настолько, чтобы посвятить его в операцию, которую он устроил против меня — и это говорит о трещине в их отношениях. Либо…

Либо старый псих опять что-то придумал. И черт его знает, что может быть у него в голове. Психи — они же непредсказуемые.

— Гэй, — я подошел к дверному проему и обратился к своей жене. — Тебе лучше собрать вещи и на какое-то время уехать к Роуз.

Она только кивнула. Ничего говорить не стала, но немного прятала взгляд. Она была в курсе моих дел — не всех, но кое о чем знала.

— Все будет в порядке, — все-таки попытался успокоить я ее.

— Я знаю, — сказала она. Ее голос чуть дрогнул.

— Нет, серьезно, — повторил я. — У нас временные трудности. Уже через неделю все закончится.

Да. Точно закончится. Потому что-либо мертв буду я, либо Маранцано. Тут уж одно из двух.

А мне пора собирать встречу. Я подошел к телефону и набрал номер Костелло. Вот его мне будить не хотелось, но все-таки нужно. Кто еще устроит встречу.

В трубке послышался голос, женский.

— Слушаю.

— Лоретта, — это, очевидно, была его жена. Она, наверное, уже встала заниматься по хозяйству, да и вообще. — Это Чарли. Позови Фрэнка, пожалуйста.

— Он еще спит.

— Позови, — я поморщился. — Это очень важно.

— Хорошо, сейчас, — она понимала, что спорить с боссом не нужно.

Подождать пришлось минуты две. Потом к трубке подошли, послышалось шуршание и сонный голос Костелло.

— Чарли?

— Привет, Фрэнк, — сказал я. — Маранцано нарушил перемирие. Он взял все точки в Южном Бруклине, за одну ночь. Охрана избита, трое в больнице, трупов нет.

— Сегодня ночью? — почему-то уточнил Костелло.

— Да, — подтвердил я. — Сегодня ночью. Тони позвонил мне недавно. Я связался с Бонанно — он не в курсе.

— Джо не в курсе? — еще более озадаченно спросил он.

— Нет. Маранцано действовал напрямую, подрядил на это дело Фиоре.

Костелло замолчал, а я сказал:

— Фрэнк. Назначь сегодня встречу к часу дня, сразу после обеда. Место выбери сам, чтобы посторонних не было. Собери Рейну, Мангано, Профачи. Нужно ответить, причем быстро.

Он снова помолчал, после чего сказал:

— Сделаю. Значит, ты принял решение, Чарли?

— Принял, — подтвердил я. — И свяжись с нашими друзьями в других городах. Сообщи, что готовиться времени нет, и действовать надо будет уже завтра. Или послезавтра. Когда дадим сигнал, пусть начинают.

— Это будет долгий день… — проговорил он.

— Это будет очень важный день, — поправил я его. — А эта неделя вообще решит все. Капишь?

— Понимаю, — подтвердил он. — Сделаю. Дождусь, как они просыпаться станут, и начну.

— Хорошо.

Он повесил трубку первым. Я подумал немного — ну, началось. План-то есть, но он корявенький, и чтобы все прошло как надо, потребуется немалая доля везения. Ну что ж, примерно так же, как с Массерией. Но если выгорит…

Если выгорит, то дальше будет спокойнее. Хоть какое-то время.

Я положил трубку. Слышалось шуршание в спальне — это Гэй собирала вещи, отправиться налегке она, естественно, не могла. До встречи есть еще несколько часов, так что я отправился на кухню. Готовить нам с женой завтрак.

Глава 15

Я достаточно давно не посещал парикмахерскую Грека и бар под ней, с тех пор, как перестал собирать долю лично. Но сегодня Костелло почему-то назначил место встречи именно там. Хотя ничего удивительного — Греку я доверял, и у него в подвале можно было обсуждать самые тайные дела.

Вот и сейчас я приехал туда. Поздоровался, охранник пропустил меня вниз, и, спустившись по лестнице, я оказался в баре. Один из столиков уже был занят, все собрались. Костелло, Рейна, который привел Гальяно — своего капо. Профачи, который держался чуть в стороне, Бруни и Анастазия, Мангано. В общем-то, все самые важные люди, кто участвовал в заговоре против Маранцано. Евреев не хватало, но это было внутрисемейное дело, и если будет нужно, я им все перескажу.

Я подошел к столу и сел. Мне тут же поставили полный бокал. Я взял, сделал глоток — это был ром, тот самый, что мы гнали в Джерси. Хороший, выдержанный четыре месяца в бочке.

Я сделал глоток чуть сладковатого и на удивление мягкого напитка, после чего отодвинул его в сторону, давая понять, что говорить мы будем на трезвую голову. После чего вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну в зубы, прикурил.

— Фрэнк уже сказал вам, что случилось сегодня ночью? — спросил я.

— Да, Чарли, — за всех сказал Анастазия. На его лице блуждала усмешка, он ожидал, что снова польется кровь. Все-таки он был настоящим маньяком, и именно поэтому мы его и позвали — он был отчасти главой нашего силового крыла. Неофициально, естественно.

— Все точки в Южном Бруклине за одну ночь. Они должны были остаться за нами по условиям перемирия. А с утра я позвонил Бонанно домой — он не знал. Маранцано действовал напрямую.

Все молчали. А я проговорил, пытаясь сдерживать ярость.

Ну вот не мог я по-другому относиться к ситуации. Маранцано мне надоел, откровенно говоря надоел. Лез, куда не надо.

— Сперва он требует с нас безумную долю, — продолжил я. — И мы с Томми заплатили, потому что не хотели давать ему повода. Он решил отобрать точки. Если мы ничего не сделаем, он еще что-нибудь придумает. И так пока не уберет меня. Вы сами понимаете, что это означает.

— Залегаем на матрасы, Чарли? — спросил Анастазия.

— Война? — одновременно спросил Бруни.

— Нет, — я покачал головой. — Сомневаюсь, что он хочет войны. Он хочет просто убрать меня, и поставить во главе Семьи кого-нибудь послушного, свою марионетку. Полугода не пройдет, как все начнут ходить строем перед ним. И нам война тоже не нужна.

— Ты ведь что-то придумал, так, Чарли? — спросил Рейна.

— Да, — кивнул я. — Мы уберем его. Мы не будем воевать, не будет отжимать точки и устраивать перестрелки на улице. Уберем его лично. Если понадобится, того, кто встанет после него. И так до тех пор, пока они не поймут, что воевать с ними никто не станет, а будут только избавляться.

Все слушали и смотрели на меня, один только Профачи глядел в стол. Он вообще тихий парень какой-то, даром что босс.

— У него хорошая охрана, — сказал Бруни. — Он умеет скидывать хвост — детективы, которых нанял Лански, постоянно жалуются. Он знает, что за ним следят, просто пока не в курсе, кто. Но догадывается.

— Значит, надо сделать так, чтобы он сам приехал на место своей смерти, — проговорил я. — В этом вся идея. Он воображает себя Цезарем, но сам пойдет на заклание, добровольно. Пусть и не будет знать об этом.

— И в чем твоя идея? — спросил Рейна. Он понимал, что у меня уже есть ответ, но только вот я пока ничего никому не говорил.

— Винсент, — повернулся я к Мангано. — Ты давно хотел стать боссом, и это будет твое место по праву. Не пора ли нам провернуть это?

— Это как? — не понял Винсент.

— Ты поговоришь со Скализе, и прямо скажешь ему, чтобы он передал тебе пост босса, — сказал я. — Прямым текстом. Скажешь, что пришло время, что Семью должен возглавить сильный человек. Можешь даже высказать ему все, что думаешь.

Мы с Мангано вели бизнес уже несколько месяцев, и я помогал ему. Не только с сахаром с Кубы, но и с другими делами. И если уж говорить честно, то он давно стал гораздо влиятельнее, чем Скализе. Но на пост босса официально не претендовал. Теперь же, если он выскажет свою претензию, остальные в Семье его поддержат.

— Он не согласится, — покачал головой Мангано.

— Я знаю, в этом и вся идея, — я улыбнулся. — Он не согласится, и сразу же попытается оспорить это через босса всех боссов. Боссом ведь Сэл его и поставил по сути, это было его решение. Он назначит встречу Маранцано, личную. Тот приедет, а там мы уже будем ждать его.

— Ты думаешь, он придет сам? — спросил Бруни.

— Он приедет сам, — сказал Профачи. — Недавно он назначил мне встречу у меня, хотя раньше вызывал к себе.

— Почему? — удивился Рейна.

— Сказал, что Цезарь должен сам объезжать свои владения.

— Да, — кивнул я. — Он говорил, что мы должны принимать все решения через него. Сменить босса Семьи — серьезное решение, так что он не станет передавать его другому человеку.

— А если пришлет Бонанно? — задал следующий вопрос Сэл.

— Я думаю, что не пришлет, — я покачал головой. — Я уже сказал, что точки он забирал сам, через Фиоре. Мимо Бонанно, и даже ничего ему не сказал. Мы поговорили с Джо, он оправдывался, так что… Нет, парни, он сделает это сам.

— А если все-таки пришлет? — спросил Мангано.

— Тогда переназначим встречу, — пожал я плечами. — Ты надавишь на то, что тебе нужна встреча именно с ним, чтобы все было чин по чину. Он не откажется, я более чем в этом уверен.

В этом и был мой план, который сложился у меня в голове еще неделю назад. Покуситься на прямую власть босса всех боссов, чтобы вынудить его отреагировать. И показать нос из дыры, в которую он забился. И тогда ему конец, это точно.

Дальше будет сложнее. Есть еще боссы, которые его поддержат, в основном кастелламмарцы. И мы уберем и их, но уже силами других Семей — они нас поддержат. Ну а дальше все будет не так сложно. С Бонанно можно попытаться договориться — это я понял сегодня.

Бонанно знает Сэла лучше всех на свете, он для него наставник. Но если наставника не станет, нам придется объяснить ему, что не надо мстить. Потому что зачем тратить время и силы на месть, если можно начать рулить всем самому? В этом план.

Ну либо мы его уберем. Хоть кто-нибудь в его Семье будет готов договориться с нами. В конце концов, там тоже достаточно много недовольных.

Да, план сырой, но все-таки.

— Может быть, просто убрать Скализе? — спросил Анастазия со всей той же усмешкой на губах. — Для верности.

— Томми, — повернулся я к Рейне.

— Да? — спросил он.

— Ты помнишь, с чего началась прошлая война?

— С того, что Массерия заказал мою голову. Тебе заказал, кстати говоря, а ты не стал исполнять этого заказа.

— Вот именно, — кивнул я. — Все началось с того, что кто-то попытался убрать босса. Да и… Винсент, тебе не нужен мертвый Фрэнк, тебе нужно, чтобы он сам подтвердил твою власть и согласился сложить пост.

— Это будет непросто… — проговорил Мангано. — Ему нравится быть боссом.

— Если у него не будет покровителя, он согласится, — сказал я. — Нужно будет кинуть ему кость. Дать должность, при которой он будет на самом верху, но чуть в стороне. Предложишь ему место своего консильери, и он не откажется.

— И он подойдет на эту роль гораздо лучше, чем на роль босса, — проговорил Костелло. — Он умен, с цифрами у него полный порядок. Просто его считают слабым, вот и все. Винсента уважают сильнее.

— И после того, как я занимаю место босса, Семья становится моей, — проговорил Мангано.

— Так, — кивнул я.

— И я рулю ей так, как захочу.

— Ты думаешь, хоть кто-то из нас рулит Семьей так, как ему захочется? — я улыбнулся. — Винсент, я босс всего каких-то неполных пять месяцев. И мне приходится рулить Семьей так, как хотят обстоятельства. Приходится крутиться. Но я обещаю тебе, что ты войдешь в Комиссию, и что будешь принимать решения вместе с остальными.

— Это меня устроит, — покивал он. — Да, точно. Устроит.

— Но это будет твоя Семья, Винсент, — сказал я. — Все, что там будет, станет твоим. Никто не будет оспаривать.

Он все-таки опасается. Не до конца мне верит, даже с учетом того, что я для него сделал. Думает, что я попытаюсь рулить им так же, как Массерия рулил Минео. Но в планах у меня было другое: влиять на них исподволь, а не прямыми приказами. Так, чтобы всем казалось, что мы принимаем решения сообща.

Это будет непросто, другие боссы умны, тупой никогда не займет лидирующую позицию в Семье. Но куда деваться? Нужно реформировать структуру, иначе нас очень быстро сожрут, и к шестидесятым от Организации останутся жалкие осколки. Как это и было в моей прошлой жизни на самом деле. Точнее в той ветке истории, потому что я никакого отношения к итальянской мафии не имел.

— Один он не приедет, — проговорил Анастазия. — Будет с охраной.

— Ты обеспечишь нам прикрытие, — сказал я. — Со своими людьми. Возьми самых крутых парней, оружия у нас достаточно. Еще я поговорю с Беном, он тоже присоединится с евреями. Нужно сработать чисто и быстро, без жертв с нашей стороны. Что с ними будет… Вы и сами понимаете.

— Понимаем, — радостно осклабился Альберт.

— И все-таки ты думаешь, что получится договориться с Бонанно? — спросил Профачи. — Я с ним немало общался. Он всегда вел себя, как верный пес.

— Маранцано совершил ошибку, — сказал я. — Когда отодвинул его от дел. К тому же Бонанно был на той встрече. Ну и опять же, я сказал — я предложу ему самому занять место Маранцано. Нет, не в смысле босса всех боссов, такой должности больше не будет. Просто станет боссом одной из пяти Семей. Неплохой карьерный рост, как мне кажется.

— А когда? — спросил Мангано. — Когда мы начинаем действовать?

— Уже завтра, — решил я.

Да, именно так. Завтра. Нужно было перехватить инициативу у Маранцано и не дать ему учудить что-нибудь еще. Потому что я даже представить не могу, что он может придумать. Попытается убрать меня, например — с него станется в самом деле. Он ведь еще полгода назад так и пытался сделать.

— Значит, завтра, — сказал Мангано.

— К Скализе мы поедем все вместе, — сказал я. — Кроме Джо, естественно, его там видеть пока не должны. Так что действуем. Все, расходимся. Альберт, готовь людей, остальные тоже. Сэл, свяжись с Бенни, скажи ему, что его помощь тоже понадобится. Расходимся по одному. Никто не должен узнать об этой встрече.

Именно так. Иначе мы все умрем до захода солнца. И если я — известный Счастливчик, а чутье на опасность только обострилось за последние полгода… Может быть это и переживу, то кто-то из нас наверняка нет. А мне очень не хотелось терять никого из этих людей.

Глава 16

В офис Скализе я приехал без десяти десять. Меня уже ждали снаружи — Мангано, Рейна и еще пара их людей. Войти мы должны были вместе, и так договорились заранее, потому что Скализе должен понять, что за Винсентом стоят люди, с которыми не следует спорить.

Снаружи были люди Анастазии и Багси. В двух машинах на другой стороне дороги, в каждой по пять человек, во главе с самими Альбертом и Беном. Отчаянные головорезы, и разница у них была только в том, что одни — итальянцы, а вторые — евреи. Я увидел Бенни через стекло машины и кивнул ему. Он только кивнул в ответ — поздоровался, получается.

Винсент курил, Рейна просто стоял рядом. Я подошел к ним, мы обменялись рукопожатиями. Мангано посмотрел на меня, после чего спросил:

— Как считаешь, получится?

— Получится, — кивнул я. А сам про себя подумал — наверное. — Пойдем.

Винсент бросил окурок в сторону решетки ливневой канализации, и мы двинулись в офис, с нами пошли двое охранников. Поднялись на второй этаж, вошли в приемную, где сидела секретарша. Я ожидал увидеть красивую девушку, которая работает не только по основной специальности, но там была женщина чуть за сорок и в очках. Похоже, что Скализе секретаршу себе выбрал исключительно по деловым качествам.

— Вы к мистеру Скализе? — спросила она.

— Да, — ответил я. — Собирайся и иди домой, прямо сейчас.

— Но… — проговорила она.

— Просто иди домой, — ответил я. — Прямо сейчас, — и обратился к охране. — Парни, ждите тут.

Мы вошли. Скализе поднял голову, а когда увидел нас, вообще встал. Он сидел над какими-то папками, наверное, считал деньги. И было понятно, что он не ожидал такого вот неожиданного визита.

— Винсент… — проговорил он растерянным голосом. — Чарли, Томми.

— Мы пришли поговорить, — ответил я. — Садись.

Да, с самого начала занять доминирующую позицию. Почему бы и нет. К тому же про Скализе все говорили, что он слаб. Не так, как Терранова, конечно, не трус, но он ведь сам перешел на сторону Маранцано во время войны, потому что понял, что его уберут.

Он сел, аккуратно сложил руки на столе.

— Ну? — спросил он, переглотнув. Похоже, все-таки взял себя в руки. — О чем вы хотели поговорить?

— Фрэнк, — сказал Винсент, присаживаясь в кресло напротив Скализе. Вытащил сигарету, сунул в зубы, прикурил и добавил. — Я пришел, чтобы ты передал мне пост босса.

Я встал у окна, так, чтобы контролировать, что происходит снаружи. Оно было приоткрыто — май, день жаркий. Рейна встал в углу.

Скализе несколько секунд смотрел на нас по очереди — сперва на Мангано, потом перевел взгляд на меня, потом на Рейну.

— Вот оно как, — проговорил он.

— Вот оно как, — подтвердил Мангано.

— А эти двое тут зачем? Чтобы точно убедиться, что я соглашусь?

— Мы здесь, чтобы поговорить с тобой, — сказал я. — Фрэнк, ты умный человек, этого у тебя не отнять. Ты понимаешь, как обстоят дела.

— Понимаю, — кивнул Скализе. — Вы решили меня убрать.

— Нет, — я покачал головой. — Если бы мы хотели тебя просто убрать, то ты был бы уже мертв. Но ты нам нужен. Так что послушай меня внимательно.

Он уставился на меня недоверчивым взглядом. Мне же очень захотелось курить, но я решил оставить руки свободными, на случай, если придется хвататься за ствол и стрелять. Кобура была уже расстегнута, пиджак тоже, так что схватить его я успею очень быстро.

— Ты устал, Фрэнк, — сказал я. — Это видно. Времена настали тяжелые, и быть боссом сейчас — не подарок. Маранцано ведь давит на тебя, так? Много он назначил тебе на этот месяц?

— Сто штук, — ответил Скализе.

Сто тысяч долларов для Семьи Скализе было неподъемной суммой. Они зарабатывали, может быть, миллиона три в год, насколько я мог прикинуть. У них все-таки достаточно слабая Семья, и территория не такая большая. А если кто-то и рубит нормальное бабло, так это Мангано, причем благодаря мне.

— Вот видишь? — спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Сто штук. Маранцано давит, деньги уходят. Люди ждут твоих решений, каждый день надо что-то решать, смотреть за остальными. Скажи честно, Фрэнк, тебе это нравится?

Он немного помолчал, вздохнул, после чего сказал:

— Не особенно.

— Вот именно, — сказал я. — Потому что ты умный человек, Фрэнк. Ты умеешь считать деньги, договариваться с людьми. Я ценю эти качества, все в Организации их ценят — без этого никуда. Но война, разборки на улицах — это не твое. Ты сам это знаешь.

— Чарли, — сказал Скализе. — Ты меня уговариваешь отступиться?

— Я просто объясняю, почему тебе это выгодно, — сказал я. — Винсент станет боссом — это уже решено. И вопрос только в том, как это произойдет. Ты можешь согласиться сам, и тогда все пройдет спокойно.

— Я спокойно отправлюсь на покой? — перебил он меня. Все-таки набрался смелости.

— Нет, — я качнул головой. — Ты останешься в Семье, останешься уважаемым человеком. Консильери — это важная должность, Фрэнк. Самые важные решения будут приниматься тобой, но ответственность за них будет на Винсенте. И там ты будешь на своем месте. Деньги, цифры — это твоя стихия, как я уже сказал.

Скализе посмотрел на меня, потом на Мангано, который с абсолютно расслабленным видом курил, сидя в кресле. Он ждал этого давно, очень давно, и был очень доволен, что я наконец-то решил исполнить свое обещание.

— А если я не соглашусь? — спросил Скализе.

— Тогда Винсент все равно станет боссом, — спокойно сказал я. — Но для тебя все обернется гораздо хуже.

Он повернулся ко мне, и в глазах его на секунду мелькнула злость. Так бывает у человека, которому говорят неприятную правду в лицо.

— Это угроза? — спросил он.

— Это уже реальность, — сказал я. — Я не угрожаю тебе, Фрэнк. Но посмотри на свою Семью — кто влиятельнее: ты или Винсент? У него есть деньги и связи, он по факту главный уже несколько месяцев, просто без титула. Это формальность, и с ней надо разобраться.

— Но Маранцано поставил меня главным.

— Ты же сам так говоришь, — я улыбнулся. — Меня Маранцано не ставил, меня выбрали капо на голосовании. Томми так вообще рулит Семьей чертову тучу времени. А тебя поставил человек из другой Семьи, пусть и босс всех боссов.

Скализе некоторое время молчал, потом посмотрел на Мангано.

— Я могу тебе доверять? — спросил он.

— Можешь, — кивнул Винсент.

— И ты не станешь меня задвигать?

— Фрэнк, — Мангано затянулся в очередной раз, и проговорил. — Ты нужен мне как консильери, не для красоты. Ты руководил Семьей четыре месяца, и все шло… Не сказать, чтобы хорошо, но нормально. В целом ты справлялся. И мне нужен такой человек рядом.

Скализе посмотрел на свои руки. Он не сломался, просто устал. Подозреваю, что в глубине души он давно хотел снять полномочия, но просто не знал, как сделать это, не потеряв достоинство.

— А что будем делать с Маранцано? — спросил он. — Он меня поставил, и он должен одобрить.

— Мы за этим и приехали, — сказал я. — Ты свяжешься с ним сейчас, скажешь, что добровольно хочешь передать пост Мангано. Что сам принял это решение. Он приедет, вы поговорите, и все будет оформлено по правилам.

— Он не обрадуется, — покачал головой Скализе. — Не любит, когда кто-то оспаривает его решение.

— Ты скажешь ему, что устал, что здоровье уже не то, и что добровольно хочешь снять с себя ответственность, — пожал я плечами. — Маранцано тебя уважает. И поймет.

— Сомневаюсь, что он уважает хоть кого-то, кроме себя, — хмыкнул Фрэнк. — Что если он не поймет?

— Фрэнк, — сказал я, стараясь сохранять терпение. — Ты не просишь его разрешения, ты ставишь его в известность. И его прерогатива, как босса всех боссов — это утверждать такие решения. Есть разница.

Скализе еще немного помолчал, после чего кивнул. Похоже, что принял тяжелое для себя решение. Но оно было правильным, как для него, так и для нас всех.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Сдаю пост босса в обмен на пост консильери и неприкосновенность. Но Маранцано должен сам приехать и дать добро. Я не хочу с ним проблем, а сам даже представить не могу, что взбредет ему в голову.

— Хорошо, это справедливо, — кивнул я. — Позвони ему сейчас, пока мы все здесь.

Он посмотрел на телефон. Было видно, что звонить ему не хочется, но он все-таки взял трубку и набрал знакомый мне номер офиса на Парк-авеню.

Мы продолжали молчать. Рейна так вообще ни слова не сказал за весь разговор, явно предпочитая, чтобы переговоры вел я. А я чувствовал себя странно — с одной стороны, ловушка вроде бы расставлена, и Маранцано должен попасться в нее. А с другой…

С другой, меня что-то беспокоило. Какая-то неясная тревога. Я посмотрел в окно и увидел те самые две машины, в которых сидели люди Багси и Анастазии. Их там десять человек. Это немного меня успокоило — сомневаюсь, что с тобой может что-то случиться, когда рядом десять очень хорошо обученных убийц.

— Дон Маранцано, — проговорил Скализе в трубку. — Это Фрэнк. Да, Франческо. Мне нужна встреча сегодня. Желательно прямо сейчас. Есть важный разговор. Что? — он помедлил немного и сказал: — Дон, я хочу уйти с поста и уже нашел себе замену. Почему? Устал. Да. Да, — снова пауза, после чего он проговорил: — Да, дон Маранцано. Спасибо, жду.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Он приедет лично. Через час.

Не удержавшись, я выдохнул от облегчения. Маранцано приедет сам, и это — именно то, что мне и нужно. Значит, ловушка вот-вот захлопнется. Естественно, приедет он не один, но мы разберемся со всеми. Быстро и четко, без разговоров — это только в кино злодей говорит с героем, прежде чем его убить. А я в этой ситуации коварный злодей, получается. Хотя, тут еще вопрос, кто хуже — я или Маранцано.

— Хорошо, — сказал я. — Мы подождем здесь.

— Все? — спросил Скализе.

— Все, — кивнул я. — Так у твоих слов будет больше веса — здесь все-таки два босса других Семей.

Он кивнул, но больше вопросов задавать не стал. Снова попытался посмотреть, что в папке, но явно не смог сосредоточиться. Руки у него слегка дрожали.

— Кофе хотите? — спросил он наконец.

— Я отпустил твою секретаршу, — ответил я. — Так что кофе сварить нам будет некому.

— Я сам могу, — заметил он.

— Нет, — я снова качнул головой. — Никто никуда не выходит, все ждут тут.

Я прислонился к стене сбоку от окна, чтобы видеть, что происходит там, но при этом не маячить в проеме. Прошло двадцать минут, потом тридцать. Остальные спокойно ждали, все, кроме Скализе. Тот неожиданно встал, а когда ему никто ничего не сказал, принялся мерить шагами свой кабинет.

— Фрэнк, — повернулся я к нему. — Сядь.

— Не могу, — он вдруг смущенно улыбнулся. — Очень сильно волнуюсь.

— С тобой ничего плохого не случится, — сказал я. — Ты сделал правильный выбор.

— Я в этом не уверен.

— Зато я уверен, — я улыбнулся.

Он покивал, но было видно, что его это не особо убедило. Но он все-таки сел — похоже, что ему надоело ходить. Он уставился в стол и принялся перекладывать бумаги с места на место, будто убирался перед приходом босса всех боссов. Винсент так вообще задремал в кресле. Ну или сделал вид, что задремал. Он не волновался.

А вот Рейна волновался. Он периодически посматривал то на меня, то на часы. Прошло уже пятьдесят минут. Маранцано не появлялся.

Я посмотрел в окно. Улица внизу жила своей жизнью, люди ходили туда-сюда. Радовались весне, наверное, зима была тяжелой. Хотя не такой тяжелой, как у меня.

Мы продолжали ждать. Я посмотрел на часы — прошло еще двадцать минут. Маранцано опаздывал.

Я не стал говорить об это вслух. Зачем, если все и так видели? А вот Скализе нервничал все сильнее, хотя явно старался никому это не показывать. Он вдруг посмотрел на меня, взял трубку телефона, но я подошел ближе и заставил его положить ее на место.

— Не надо звонить, — сказал я. — Просто ждем.

Маранцано мог опаздывать по сотне причин. Затянувшийся разговор, охрана, которую нужно было ждать, банальные уличные пробки. Все это было возможно, и, по идее, все было нормально.

Но меня что-то беспокоило, пусть я и не понимал, что именно. Скализе не сказал ему ничего по поводу того, что мы тоже здесь. И знать он этого не мог. Да и даже предположить, по идее — при чем тут мы, если это внутрисемейные разборки?

Люди, которые были на встрече, надежные, иначе мы бы их не пригласили. Семьи из других городов? Они не были в курсе насчет нашего плана, им передали только, что нужно готовиться убрать лояльных Маранцано людей. Киллеры уже должны были выехать в нужные города.

Я снова подошел к окну, посмотрел на машины внизу. Нет, никто не едет, и нет знакомого Кадиллака, который Маранцано купил вместо взорванного моими людьми Паккарда. А машины Багси и Анастазии так и стоят на месте.

— Он обычно не опаздывает, — проговорил Скализе.

— Он опоздал на встречу боссов в Атлантик-сити, — сказал я. — Ты же сам помнишь.

— Да, но…

— Он просто важничает, — сказал я, пусть и сам в этом не был уверен. — Просто хочет заставить нас ждать.

Прошло еще десять минут, и Скализе не выдержал.

— Слушай, Чарли, — сказал он. — Вот я стану консильери. Скажи мне, как это будет выглядеть?

— Как обычно выглядит работа консильери, — ответил я.

— Нет, я имею в виду — как там с деньгами? Я буду получать долю с Семьи, как раньше?

— Меньше, чем босс, — сказал я. — Но получать будешь.

— Понятно, — кивнул он. — А у меня есть кое-какие связи в порту, с докерами. Это останется за мной?

— Это Винсенту решать, — ответил я. — Не мне.

Мангано открыл один глаз, посмотрел на него и сказал:

— Останется.

Снова закрыл. Он не спал, просто притворялся. Может быть, таким образом по-своему справлялся со стрессом. Вот Скализе явно не выдерживал, вот и принялся болтать. У него такой способ справляться со стрессом. Бывает, ничем не хуже, чем другие.

Скализе покивал, помолчал секунд тридцать, потом опять обратился ко мне:

— Чарли, вот ты гонишь ром из кубинского сахара, все это знают. Хороший ром, я пробовал, Винсент угощал нас. Я бы мог взять долю в этом деле? Небольшую, просто как партнер. У меня есть деньги, и я вполне могу вложиться.

Я посмотрел на него. Не знаю, спрашивал он это серьезно или просто болтал. Подозреваю, что ему просто хочется поговорить о чем угодно, кроме того, что Маранцано опаздывает уже на полчаса.

— Поговорим об этом после, — ответил я.

— Да, да, конечно, — быстро согласился он. — После поговорим. Просто интересно было. А вот по Голливуду — мне говорили, что ты собираешься туда вкладываться, да и ты встречался с Ардиццоне. Это правда?

— Правда, — подтвердил я.

— Это умно, — сказал он. — Люди сейчас в кино ходят, потому что хотят спрятаться от кризиса. Я читал, что посещаемость не падает, даже растет немного. Можно хорошо заработать, если правильно выбрать студию.

— Можно, — согласился я.

— Ты уже выбрал?

— Еще нет.

— Понятно, — он снова покивал. Помолчал, после чего сказал. — А как ты думаешь, после всего этого — ну, когда все оформим — Маранцано не будет давить на меня лично? Я имею в виду…

— Заткнись уже, Фрэнк, — Мангано снова посмотрел на него. — Думать мешаешь.

Скализе посмотрел на него и замолчал. А я услышал звук мотора, который как-то выбивался из обычного гула, который стоял на улице.

Выглянул наружу и увидел, что в сторону дома едут два черных Форда Модель А. Или темно-синих, но таких грязных, что разобраться, какого они на самом деле цвета, было невозможно.

Это не мог быть Маранцано. Он в такую рабоче-крестьянскую машину не сел бы. Это Лански мог или я, но не босс всех боссов, который считал себя исключительным.

А потом машины резко остановились около входа в здание. И из них повалили люди. Но главное — у всех этих людей было оружие.

Интермеццо 4

Ночью перед этим, Манхэттен, офис Маранцано.

Маранцано вызвал Джо к себе в половине третьего. Позвонил, как делал это обычно, и сказал приехать в его офис на Парк-авеню. Такие звонки означали все, что угодно: ты можешь приехать, и тебе дадут поручение, повысят, или наоборот — тебя встретят несколько человек и скрутят. Наденут мешок на голову, вывезут куда-нибудь, будут пытать, потом убьют и выбросят в Гудзон или залив с грузом на ногах.

Бонанно нервничал. Откровенно говоря нервничал, и ему совсем не нравилось то, что происходит. А еще голос Маранцано — он был не злым, не встревоженным, а каким-то торжественным, что ли. С учетом того, что произошло прошлой ночью, и звонка чертова Лаки — это могло означать вообще все, что угодно.

Но Джо пообещал, что будет через полчаса, и приехал. Поздоровался с охранниками, и, не заметив, чтобы они готовили что-то нехорошее, поднялся наверх. Прошел по коридору к кабинету. Секретарши на месте не было — за столом пусто, а стул задвинут. Маранцано всегда отпускал ее, когда собирался решить самые важные дела. А еще она была его любовницей, он задаривал ее подарками, но в последнее время это прекратилось. Как раз после ранения.

Бонанно остановился перед дверью, занес руку, чтобы постучать.

Дверь оказалась приоткрыта, немного совсем, на ладонь. Из кабинета было слышно голос Маранцано — он с кем-то говорил.

Бонанно толкнул дверь, собираясь войти, раз уж дверь открыта. Он не успел ничего сказать, не успел объявить о себе — просто открыл.

Маранцано стоял посреди кабинета. Не у стола, не у окна — посреди комнаты лицом к стене, на которой висела карта Нью-Йорка — города, который он считал своим. Бонанно он не заметил, а вот Джо увидел то, что заставило его остановиться.

Потому что на голове у Маранцано был венец. Не метафорически — самый настоящий венец, лавровый, из тех, что продают в магазинах театрального реквизита. Но только вот судя по виду, его кто-то сделал своими руками — листья были загнуты и торчали в стороны. И он сидел на голове дона набекрень.

А больше в кабинете никого не было. И получалось, что Маранцано говорит сам с собой. Он глядел на свою ладонь, в которой был череп. Самая настоящая засушенная голова, будто из музея. Такие индейцы вроде как делали по своим диким обычаям.

— Джакомо, — проговорил Маранцано, глядя на эту голову. — Джакомо, ты все чаще говоришь со мной. И я тебя слышу. Я тебя слышу, да.

Голос у него был каким-то непривычно тихим, почти интимным. Таким разговаривают с кем-то очень близким, хотя насколько знал Бонанно, Валли никогда не был дружен с Маранцано, и вообще собирался встать ему в оппозицию.

— Я убил тебя, — продолжил Маранцано. — Да, я тебя убил. Это сделал Лучано, и он сделал это по моему приказу. И ты сам виноват в этом — ты не проявлял должного уважения, и собирался предать меня. Перейти на сторону Джо.

Он замолчал на секунду. Наклонил голову так, будто слушал ответ. Венец с его головы свесился еще сильнее.

— Это не было ошибкой, нет, Джакомо. Потому что если бы не умер ты, то умер бы я. Ведь ты убил бы меня без всяких сомнений.

Снова помолчал недолго.

— Знаю, что ты это знаешь, — сказал босс всех боссов. — Но я — Цезарь. А Цезарь справедлив. Я дам тебе эту справедливость. Лучано умрет, и ты будешь отомщен. Ты упокоишься с миром, и больше не будешь говорить со мной. Ты слышишь меня? Я обещаю тебе это.

Бонанно стоял в дверях и не двигался.

Он был членом Организации. Он видел, как убивают людей, и убивал их сам. Видел, как пытают, и делал это собственными руками. Видел быстрые смерти, медленные, видел людей в их худшие моменты: когда они боялись, когда унижались, и когда предавали. Но то, что он увидел сейчас — это совсем другое.

Почему-то внутри у него все похолодело. Он не боялся, он почувствовал растерянность. Будто земля, на которой ты стоишь, вдруг превращается в зыбучие пески, теряя твердость. А ты теряешь опору, и тебя постепенно начинает засасывать внутрь.

Маранцано продолжал говорить с черепом:

— Но пообещай мне. Пообещай мне, что после этого будешь молчать. Нет. Ты будешь аплодировать мне с того света, Джакомо. Рубикон уже позади, я перешел его. Теперь только вперед. Сенат будет роптать, они всегда ропщут, так же, как роптал ты. Но в конце они встанут и будут аплодировать. И ты будешь.

И тут до Бонанно дошло. Лучано убил Джакомо Валли по приказу Маранцано? Он ведь расстрелял его во время покушения на босса, просто по ошибке. Потому что он подошел к трубке вместо дона. И что же это получается? Они были в сговоре?

Джо понял, что Маранцано точно не хотел бы, чтобы кто-то об этом узнал. Он сделал шаг назад — инстинктивно, но его нога задела дверной проем. Получилось не очень громко, но Маранцано все равно услышал и обернулся.

Прошла секунда, и все изменилось. Торжественное выражение резко исчезло с лица босса, и в глазах его мелькнула злость. Не стыд, который был бы, если бы он просто дурачился. Именно что злость человека, которого прервали в интимный момент.

— Джо, — сказал он снова ставшим ровным и твердым голосом, обычным, Бонанно хорошо его знал.

Маранцано подошел к столу, снял с головы венец и положил его. Рядом — череп. Выглядел он откровенно говоря плохо, так, будто не спал уже несколько дней. И еще похудел — еще сильнее, чем раньше, после ранения.

— Дон, — все-таки поздоровался Бонанно, едва сумев разлепить пересохшие губы.

Они оба молчали, пауза длилась несколько секунд. Маранцано смотрел на него прямо, не отводя взгляда. И он явно был недоволен тем, что Джо это увидел.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— Только что вошел, — попытался оправдаться Бонанно.

Маранцано помолчал немного, после чего сказал:

— Закрой дверь.

Джо закрыл дверь, подошел к креслу и сел в него, не дожидаясь приглашения. Ноги были как ватные, не держали толком. Он, откровенно говоря, был в шоке. Снова посмотрел на лавровый венец, который лежал на столе. Маранцано проследил этот взгляд, после чего взял венец и убрал его в ящик стола.

— Ты пришел вовремя, — сказал Маранцано, хотя по голосу было понятно, что это не так.

— Дон, ты вызвал меня, — проговорил Джо.

— Вызвал, — подтвердил тот. — Есть разговор о делах.

Бонанно ждал. Маранцано открыл ящик стола, вытащил из него сигару с уже отрубленными кончиками, прикурил. Бонанно он не предложил. Набрал в рот дыма, выдохнул его в сторону, и сказал:

— Вчера ночью мои люди забрали точки в Южном Бруклине, — сказал он. — Мои точки. Ты знаешь об этом?

— Знаю, — кивнул Джо. — Но ты не говорил мне об этом заранее.

— Нет, не сказал, — согласился Маранцано, но объяснять ничего не стал.

Бонанно вспомнил звонок Лучано в пять часов утра. Домой — у него был номер откуда-то. Он даже не обвинял, просто спросил, знает ли об этом Джо, и понимает ли, что это значит.

— Ну и откуда ты узнал? — спросил Маранцано.

— Лучано звонил мне сегодня утром, — Джо не стал врать. — Он рассказал об этом.

— Обвинил тебя? Что говорил?

— Спрашивал, что произошло, — ответил Бонанно. — Говорил, что эти точки остались за его Семьей по условиям перемирия. Требовал объяснений.

— И что же ты ему объяснил?

— Я сказал, что не знал, — ответил Бонанно. — Потому что… Я ведь и правда не знал, дон.

Маранцано посмотрел на него, чуть прищурившись, после чего спросил:

— Он поверил?

— Не знаю, — пожал плечами Джо.

— И он не давил на то, что я дал этот приказ мимо тебя? Не предлагал предать меня и работать на него?

— Нет, — сказал Джо и тут же пожалел, что сделал это слишком поспешно. Хотя на самом деле это было правдой.

Маранцано снова набрал в рот дыма, выдохнул, после чего сказал:

— Хорошо, я тебе верю. Он злился?

— Он говорил спокойно. Но может быть и злился, я не знаю.

Маранцано медленно кивнул, как будто слова Джо подтвердили его мысли, после чего снова вдохнул дым и проговорил:

— Именно. Он спокоен. И все потому что у него есть план. Вот об этом я и хочу поговорить. Помнишь, я говорил тебе, что у меня есть человек в Семье Рейна?

— Да, дон.

— Это Гаэтано Гальяно, — сказал он. — Ты его знаешь.

— Он капо в Семье Рейна, — подтвердил Джо.

— Он был капо у Рейны, — сказал Маранцано. — С некоторых пор он работает на меня. Сегодня днем они собирались в подпольном баре в парикмахерской. Лучано, Костелло, Рейна, Профачи, Мангано. И другие.

Бонанно вдохнул, выдохнул. В общем-то, этого и следовало ожидать. Лучано должен был ответить на этот выпад со стороны босса всех боссов, ведь тот в действительности нарушил перемирие. Только вот Джо не ожидал, что там будут боссы сразу трех Семей и капо четвертой.

— И что они обсуждали, дон? — только и оставалось спросить Бонанно.

— Меня, — просто ответил Маранцано. — Как меня убрать.

Он снова вдохнул сигарный дым, после чего погасил сигару в пепельнице. И сказал:

— Они хотят устроить мне ловушку. Мангано должен надавить на Скализе, потребовать пост босса. Скализе обратится ко мне. Даже если он согласится, я должен завизировать это решение. Я ведь босс всех боссов. По задумке Лучано я должен поехать на встречу, где они меня будут ждать. Люди Анастазии и этого жида Багси. И там меня попытаются убить.

Бонанно чуть собрался. Его дона собирались убить, и он подумал о том, что должен его защитить. Только вот после того, что он сегодня узнал…

В голове Джо мелькнула мысль, что, может быть, так оно и будет лучше. Он подумал об этом, и тут же отогнал эту мысль, он испугался ее.

— Когда? — спросил Бонанно.

— Гальяно сказал, что они поедут туда завтра. Все вместе. Так что у нас практически нет времени, и нам нужно подготовиться.

Он снова посмотрел на Бонанно, после чего сказал:

— Джо.

— Да, дон?

— На этот раз будешь действовать ты. Не Фиоре, не кто-то другой. Лично ты.

Бонанно ничего не ответил — он слушал.

— Лучано должен умереть на этой встрече. Завтра. Рейна и Мангано вместе с ним. И Скализе. Он слишком слаб. Они сами попадутся в свою ловушку. Профачи — позже, он пока не знает о том, что я в курсе, что он участвует в заговоре.

— Хорошо, — кивнул Бонанно.

— И ты сделаешь это сам, — добавил Маранцано.

Бонанно посмотрел на него. Естественно, он убивал людей для дона, и не раз. Но после того, как точки в Бруклине забрали без его участия, он подумал, что Маранцано ему не доверяет. А тут вдруг снова так.

— Сам? — переспросил он.

— Лично, — подтвердил Маранцано. — Ты возьмешь своих людей, оружие, и вы сделаете это. Вы убьете всех, кто будет на этой встрече. Всех до единого. У тебя есть сомнения?

— Нет, — покачал головой Бонанно. Соврал, откровенно говоря, но надеялся, что это звучало достаточно естественно.

Преданность и страх из-за того, что он увидел, боролись в нем. Все становилось все сложнее и сложнее.

— Дон, — сказал он. — А когда все закончится… Три из пяти Семей Нью-Йорка останутся без боссов.

— Четыре, — ответил Маранцано. — Профачи тоже умрет, только чуть позже.

— И что тогда будет с ними?

— Нью-Йорку не нужно пять Семей, — сказал дон. — Достаточно одной.

Бонанно посмотрел на него и подумал: четыре Семьи без боссов. И одна Маранцано. Он собирается подчинить их все, захватить весь Нью-Йорк. Огромный город будет под ним.

— Джо, — сказал Маранцано. — Ты слышишь меня?

Бонанно на секунду осекся. Похоже, что его мысли слишком явно отразились на его лице, вот босс и решил, что он потерял связь с реальностью. Джо тут же ответил:

— Слышу, дон.

— Тогда слушай дальше, — Маранцано достал бутылку из ящика стола и один бокал. Всего один — он не собирался угощать Бонанно. Налил, сделал глоток. — Сегодня же вечером собери своих людей. Самых лучших, кто умеет стрелять, и кому ты полностью доверяешь. Чем больше, тем лучше.

— Понял, — сказал Бонанно.

— Вам нужно будет сделать так, чтобы все поняли, что это сделал я. Это будет не просто казнь — это будет заявление.

— Я понял, дон, — повторил Джо.

— Место и время я сообщу тебе позже, когда они попытаются связаться со мной, — Маранцано сделал еще один аккуратный глоток и поставил бокал. — Как только все они соберутся, вместе со Скализе, ты нагрянешь туда и сделаешь дело. Будь на связи с пяти утра.

— Буду.

— Хорошо, — Маранцано посмотрел на него и спросил. — У тебя есть вопросы?

— Нет, дон.

— Тогда иди, — сказал дон, поднялся и двинулся к окну.

Бонанно встал и двинулся на выход. Он прошел по коридору, подошел к лифту.

Венец на голове человека, который разговаривал с черепом. Скорее всего не настоящим, просто бутафория, но для дона это был череп мертвого Валли. Это стояло перед глазами Джо, как фотография.

Маранцано убил его руками Лучано. А потом скорбел на его похоронах, делал вид, что потерял друга. Он принял это решение, а теперь слышит его голос.

Джо поймал себя на том, что пялится на кнопку лифта, но так и не нажал ее. Надавил большим пальцем, дождался, пока лифт поднимется, и поехал вниз. Вышел из холла, даже не попрощавшись с охранниками, пошел к своей машине.

Охлопал руками карманы, вытащил пачку сигарет, прикурил.

Дождь кончился, и погода была хорошей. Солнечно, тепло, только легкий ветерок, который разогнал сырость. Но Бонанно не обращал внимания на погоду, как мимо его внимания проходили и люди, которые шли по Парк-авеню по своим делам. И едущие по ней машины.

Бонанно глубоко затянулся.

У него есть приказ. Собрать людей, быть на связи с пяти утра. А когда позвонят — действовать. Убить Лучано, Рейну, Мангано, Скализе. Всех, кто будет на встрече. А потом ему, скорее всего, прикажут убить и Профачи.

Или нет. Может быть, Маранцано прикажет это сделать кому-нибудь другому. Черт его знает.

Он подошел к машине, водитель уже двинулся, чтобы открыть ему дверь, но Джо махнул рукой и сел сам, выбросив сигарету на асфальт. Достал вторую, прикурил.

Джо выполнял приказы Маранцано без разговоров. Сложные, неудобные. Он убил кучу людей, но совесть его никогда не мучила, и он спал спокойно. Он считал себя солдатом на войне, а на войне можно убивать людей на вполне законных основаниях.

И он не сомневался в доне Маранцано, как в командире. Потому что он давал ему клятву, и этот человек был его учителем. Именно он сделал из Джо того, кем он стал.

Только вот человек, который стоял посреди кабинета с венцом на голове и разговаривал с черепом. Тот же ли это человек, которого он так давно знал?

Бонанно в несколько длинных затяжек добил вторую сигарету и прикурил от нее третью. Ему вспомнилась поездка по Атлантик-сити. Как Маранцано переключался между своим обычным деловым голосом и голосом Цезаря. Иногда посредине фразы. Говорил о сенате, Помпее, галлах и прочих вещах. Бонанно это взволновало уже тогда, но он успокоил себя, убедил в том, что это просто усталость после болезни.

Теперь он понимал, что говорил неправду. Здоровый человек не будет говорить с мертвыми.

Но это не отменяло приказа.

Лучано сегодня утром сказал ему: подумай, хочешь ли ты работать на человека, который не держит своего слова. А ведь дон говорил ему, что он будет действовать иначе: предложит деньги, влияние, место босса Семьи. Что попытается соблазнить его.

Но Чарли этого не сделал. Он просто бросил несколько слов.

Можно не выполнить приказ. Просто не выполнить — не собирать людей, не брать трубку утром, попытаться исчезнуть. Но от Организации не спрятаться. Маранцано просто прикажет сделать это другим. А потом убить самого Бонанно, так же, как остальных.

— Куда едем-то, босс? — сквозь мысли пробился голос водителя.

— В бар, — ответил Джо пересохшими губами и выкинул окурок.

Тот завел мотор и двинулся вперед. А Джо решил, что выполнит приказ. Потому что мысль о том, что можно убрать самого дона, даже не пришла ему в голову. А ему самому очень хотелось жить. И вариантов тут нет: либо убить, либо умереть.

Глава 17

Одновременно с этим открылись двери машин, где сидели люди Багси и Анастазии. Наружу торопливо стали выбираться люди, но люди Бонанно — а это были именно они — уже открыли огонь.

Двое упали сразу, но остальные успели попрятаться, укрылись за машинами. Несколько человек Джо уже рванулись в здание и вошли, я же подскочил к окну. Так, чтобы была возможность стрелять наружу, но при этом не маячить в проеме.

Я повернулся к Скализе и увидел, что он уже спрятался под стол. Остальные выхватили пистолеты: Мангано — такой же Кольт, как у меня, а у Рейны был револьвер Смит и Вессон. Я же заранее сказал им, что будет бой, и чтобы они взяли стволы. Другое дело, что все должно было обернуться вовсе не так, как шло.

Ладно, хрен с ним, с этим Фрэнком, ожидать его помощи я и не собирался.

Высунулся в проем, прицелился в спину одного из людей за машиной, того самого, что сейчас поливал из Томпсона позицию людей Багси. Нажал на спуск — один раз, второй. Грохнуло, причем достаточно громко, пуля толкнула парня вперед, и он улегся на машину, а потом медленно сполз по ней. Перевел ствол на второго, выстрелил еще раз. Первой пулей промахнулся, зато второй попал точно куда надо. Он упал.

Один из врагов повернулся в мою сторону, вскинул Томпсон, и я тут же провернулся на каблуках, спрятавшись за противоположной стороной от окна. И отошел чуть в сторону — и без того же было понятно, что сейчас произойдет.

— На пол, быстро! — заорал я остальным.

Мангано отреагировал правильно — залег, Рейна же так и стоял в углу, и ему, в общем-то, все равно ничего не угрожало.

Послышалось стрекотание, которое все сравнивали с печатной машинкой, и во все стороны со звоном полетело стекло. Меня не осыпало.

Стрелять с правой руки с такой позиции у меня не получилось бы, пришлось высовываться слишком сильно, так что я переложил пистолет в левую руку. Вот Кольт всем хорош — точный, убойный, мощный, вот только, в отличие от пистолетов моего времени, органы управления там не дублированы на обе стороны. Не предназначен он для левшей, ой не предназначен.

Но выстрелить все равно можно. А я умел работать и с левой руки, пусть и не так точно.

Несколько секунд в комнате бушевал свинцовый шторм, пули летели во все стороны, что-то разбилось, потом обрушилась полка на стене. Когда автомат замолчал, я высунулся, прицелился и нажал на спусковой крючок сразу трижды. Стрелок упал, пистолет встал на затворную задержку.

Я спрятался обратно, мельком успев заметить, что легли не только трое, которых убил я сверху, но и еще один. Нашему прикрытию удалось убить одного. Они продолжили стрелять друг в друга, а из приемной Скализе послышался звук открывшейся двери. Выстрел, и сразу же крик. Ну и кого там убили? Нашего или чужого?

Ладно, снаружи они там сами справятся, их теперь десять против двоих. А вот внутрь ворвались сразу четверо. А охранников снаружи всего двое.

Оставалось надеяться, что секретарша послушалась меня и свалила. Мне не хотелось, чтобы посторонние невинные люди пострадали в наших разборках.

Это вообще странная история — я отдавал приказы на убийство, вспомнить, например, того фабриканта. Но мне все равно не хотелось лишних жертв. Помнилось, что каждый мертвец может аукнуться в будущем эффектом бабочки.

Я переложил пистолет в правую руку, перезарядил его, тактически, как учился, привычно сунув пустой магазин в карман, чтобы не оставлять лишних следов. Мне оставалось только отпечатки свои оставить, чтобы меня точно упекли в тюрьму. Нет, фигурировать в гангстерских разборках мне нельзя, это однозначно.

Послышались выстрелы, еще крик, и кто-то ударил в дверь. Не сильно, не ногой, скорее всего кого-то просто отбросило. Потом снова выстрелы, и пули полетели в помещение сквозь деревянную створку, выбивая во все стороны щепки.

Они выбивали из стен штукатурку, обнажая кирпичи, оставляя после себя отметины. Да, Скализе придется раскошелиться на ремонт в этом офисе. Если он, конечно, не захочет после такого переехать. И если нас тут всех не перебьют, разумеется.

Мангано выстрелил несколько раз прямо в дверь, и из приемной послышался крик — кого-то он все-таки задел наугад.

Я подскочил к двери, махнул Рейне головой, чтобы он встал по другую сторону.

— Стреляй, как только открою дверь! — проорал я. И чтобы перекричать выстрелы с улицы, да и вообще просто на адреналине.

Дверь в офисе открывалась внутрь. Меня вообще всегда это удивляло в Америке — большинство дверей тут открывались внутрь, в отличие от России. Там правилами пожарной безопасности все обуславливалось. Мол, толкнуть дверь гораздо проще, чем тянуть ее на себя. А тут не так.

Протянув руку к дверной ручке, я рванул ее на себя, отворяя. Труп охранника сразу же упал внутрь помещения, заклинив створку. А Томми высунулся и высадил весь барабан револьвера в шесть выстрелов. А потом отскочил назад и принялся перезаряжать, опять высыпав гильзы на пол. Вот ведь зараза, ну кто мешает их в карман ссыпать.

Но опять же мне приходится помнить, что я веду дела не с опытными военными, а с бандитами. Да еще и с очень ограниченным боевым опытом.

Я высунулся, увидел, что в приемной лежат уже четверо — двое охранников, и еще двое врагов. Одного убил Винсент, того, что стоял напротив двери с автоматом и садил прямо через нее. Второго Рейна.

Джо был цел, и целился в меня. Он выстрелил дважды, пули просвистели над моей головой. Я же сперва взял на прицел второго, выстрелил, но получилось так себе — попал в живот. Тот согнулся, и я добил его выстрелом.

А Джо уже исчез за дверным проемом, ведущим в коридор. Вот ведь зараза, решил сбежать. И у него есть все шансы, потому что тут имеется пожарный выход, ведущий во двор. А мы там никого не поставили — моя промашка. Но я все-таки бандит, а не военный, опять же.

— Винсент, за мной! — крикнул я.

Рейна все еще перезаряжал револьвер, так что особого толка от него не будет. А вот у Мангано был такой же Кольт, и сменить в нем магазин — дело нескольких секунд.

Я выскочил наружу, добежал до следующего дверного проема, отметив в голове, что секретарши не видно. Похоже, ушла.

Высунулся, и услышал шаги с лестницы.

Нельзя дать Бонанно уйти. Но и убивать его мне не хотелось, потому что именно с ним я собирался договариваться. Но если придется — завалю, конечно.

Я добежал до лестницы, высунулся и увидел, что Джо уже успел спуститься на один пролет. Я не стал бежать, просто схватился рукой за перила и прыгнул, перескочив на ступени. Джо повернул голову в мою сторону, вскинул пистолет, но я прыгнул еще раз и завалил его на лестницу.

Мы покатились вниз. От неожиданности он выронил пистолет, тот упал и послышался грохот выстрела. Я даже сжался весь как-то внутренне, но боли не почувствовал, значит попали не в меня.

Через несколько секунд мы оказались на твердом полу. Бонанно оказался снизу, на несколько секунд явно ошалел от боли — его глаза расширились, а потом я врезал рукояткой ему в висок. И его веки опустились — все, вырубился.

Выстрелы на улице прекратились, послышались шаги, дверь открылась, и я увидел двоих парней Багси с Томпсонами наперевес. Один из них вскинул оружие, прицелился в меня, но тут же опустил. Узнал.

— Парни, валите отсюда! — проговорил я хриплым от адреналина голосом. — Быстро, пока не приехала полиция.

А ведь нам тоже нужно валить. Но забрать перед этим Джо, чтобы поговорить с ним. Даже если не получится перетащить его на нашу сторону, то он все равно ценный пленный. Никто не знает о схемах Маранцано больше, чем он. Даже сам дон, пожалуй, он ведь все-таки отошел от дел.

И если мы начнем полномасштабную войну, то он однозначно будет полезен.

А самое главное — нас ведь кто-то сдал. Мы расставили ловушку на Маранцано, а в итоге он попытался переиграть нас и отправил людей. И не Бонанно с двумя-тремя, как если бы хотел утихомирить Мангано, а целую толпу, десять человек. То есть целенаправленно охотился на нас.

Ну ничего, теперь он нам все скажет.

Позади послышались шаги, я повернулся и увидел Винсента, который спустился по лестнице.

— Стереги его, — сказал я.

— Зачем? — спросил он. — Убьем его и валим отсюда.

— Он нам нужен, — ответил я. — Он слишком много знает. Стереги его и жди тут. Можешь еще добавить, если в себя придет.

Сам же я поднялся, спрятал Кольт в кобуру и побежал наверх. Поднялся обратно в кабинет, наткнулся на Рейну с револьвером в руке.

— Все, — сказал я. — Все кончилось. Жди меня, поедешь со мной.

Сам же я принялся собирать гильзы. Нечего оставлять полицейским лишние улики.

— Фрэнк, — повернулся я к столу.

Скализе высунулся из-за него и посмотрел на меня:

— Запомни. Ты — простой коммерсант, занимаешься тем, чем занимаешься. Тебя пришло рэкетировать несколько человек. Потом приехали эти, и те их убили. Так и скажешь полиции. Ты меня понял?

— Да, но…

— У тех, кто к тебе пришел, был акцент со Среднего Запада. Ты их лично не знаешь, и они не представлялись. Просто пришли и стали тебя грузить. Ты меня понял?

— Да… — закивал он.

Я собрал последнюю гильзу — вроде ничего не перепутал, взял все. Ссыпал их в карман.

— А все в силе? — спросил все-таки Фрэнк. — Я теперь консильери?

— Да, — кивнул я. — Ты — консильери, Винсент — босс. Все как договорились.

— Хорошо… — выдохнул он. — Хорошо.

— Томми, идем, — сказал я, и мы вышли. Я протер ручку двери носовым платком, на всякий случай, а потом мы пошли вниз. Вроде бы я больше ничего не трогал.

Джозеф так и не пришел в себя. Я приказал Рейне и Мангано взять его, и мы пошли наружу. Когда я вышел, нашего прикрытия уже не было — они разбежались, одна из машин уехала. Вторая осталась на месте — похоже, что выстрелами ее повредили так, что она не завелась. Но на асфальте там была лужа крови, кого-то точно убили, я же видел. Но парни забрали своих. Может в больницу повезли, может просто не хотели оставлять следов для полиции.

Возле входа в здание же валялось шесть трупов.

— К машине, — сказал я, кивнув в сторону своего Кадиллака, который стоял чуть в стороне.

Мы двинулись туда, улица была пустая, все разбежались. Народу хватает мозгов спрятаться, когда на улицах начинают палить из Томпсона. Нас, правда, наверняка видели из окрестных домов, но сомневаюсь, что кто-то даст показания. Во-первых, далеко, а во-вторых, они понимают, что их участие в деле все равно всплывет, а потом к ним придут итальянские парни. И разговор может быть разным.

Мы дошли до машины, я открыл заднюю дверь, и мои товарищи погрузили Бонанно внутрь.

— Томми, ты за руль, — сказал я. — Винсент, сваливай как можно скорее. Потом встретишься со Скализе, после того, как его полиция отпустит, и все обговоришь. Ты теперь босс.

— Хорошо, — он только усмехнулся. Ну да, давно он этого хотел.

— Заляг на дно на несколько дней, — сказал я. — Костелло с тобой свяжется.

— Зачем?

— Потому что у меня есть план.

Он только покивал. Рейна сел за руль, я на заднее сиденье, снова вытащил пистолет. Обыскал Джо. Оружия при нем больше не было, только стилет, и я сунул его в карман.

А потом меня затрясло. Все, отходняк после боя наступил. И со мной часто так, практически всегда.

— Куда? — спросил Томми.

— Не важно, — ответил я. — Просто подальше отсюда.

Он повернул, проехал еще немного, опять повернул. И мимо нас проскочило несколько полицейских машин. Но на нас никто не обратил внимания. Все, ушли — это главное. Теперь надо поговорить с Джо.

Джо пришел в себя минут через десять, после того, как мы отъехали от места перестрелки. Он застонал, попытался поднять голову, но скривился — голова у него была в крови. Огляделся, увидел Рейну за рулем, а потом меня с пистолетом в руке.

— Живой, — проговорил я.

Бонанно посмотрел на меня опять, взгляд у него был чуть мутный. Ну, там же сотрясение мозга. Надеюсь, он не сойдет с ума, как Маранцано. Он мне все-таки еще нужен.

— Куда едем? — почему-то спросил он.

— Пока никуда, — ответил я. — Просто катаемся.

Он поднял руку, потрогал висок, посмотрел на кровь на своих пальцах. Рукояткой пистолета я глубоко рассадил ему башку.

— Почему ты меня не убил? — спросил он.

— Потому что убивать тебя мне незачем, — ответил я. — Потому я лично против тебя ничего не имею, у меня разногласия только с Маранцано. Ты понимаешь это?

— Я понимаю, — ответил он.

— Ну вот и все, — я улыбнулся. — Я хочу поговорить с тобой. Ты же помнишь, что я сказал тебе вчера? Хочется ли тебе работать на человека, который не держит слова?

— Я думал об этом, — кивнул он. — Но…

Он замолчал. Снова посмотрел на меня, на пистолет в моей руке. Взгляд у него чуть прояснился.

— Он — мой дон, — сказал Джо. — Я давал ему клятву. Это навсегда.

— А он сейчас такой же, как тот человек, которому ты давал клятву? — спросил я. — Или он другой?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Бонанно.

— Ты гораздо ближе к нему, чем я, Джо, — проговорил я. — И ты хочешь сказать, что ничего не заметил? Он ведь сошел с ума, все это понимают. Вообразил себя Цезарем — и это не просто сравнение. Он верит в это по-настоящему.

Бонанно не ответил, просто посмотрел на меня оценивающе. Не ожидал, что я знаю так много.

— Боишься его? — спросил я.

Он вздохнул и проговорил:

— Да, боюсь. Я вчера кое-что видел.

— И что же? — спросил я спокойно.

— Он надел лавровый венец и говорил с черепом. Театральной такой засушенной головой, как в фильмах снимают. Говорил с ним, будто это Джакомо, и… Это правда, что он заказал тебе его убийство?

— Правда, — кивнул я, не стал врать. — Нам нужно было изобразить покушение, нужна была жертва. Вот он и выбрал Валли. Насколько я знаю, у них были разногласия.

— Да… — кивнул Бонанно и тут же скривился от боли в голове. — Были.

Я хмыкнул. Маранцано в лавровом венце говорит с черепом. Да, жаль, что у Бонанно не было видеокамеры, это можно было бы отправить в «Сам себе режиссер». Никто, конечно, ничего не понял бы, но, пожалуй, это одна из самых смешных вещей, о которых я слышал с тех пор, как попал в это тело.

— И ты еще сомневаешься, изменился ли он, Джо? — спросил я. — Он сошел с ума, ты же сам видишь.

— Но он дон…

— Он помешанный, причем, мать его, буйный. У нас уже был один старик, который мешал всем жить. Джо-босс хотел денег, территории, власти — но это хотя бы понятные вещи, с ним можно было работать. Но я с ним разобрался, потому что он портил жизнь остальным.

— Ты убил своего босса…

— Не я один принимал это решение, — ответил я. — Так выбрала вся Семья. Они же дали мне титул. Но я это не к тому. Маранцано другой, он хочет какого-то чинопочитания, какого-то величия, какой-то хрени, в общем. Он действительно вообразил себя Цезарем. Ты ведь это понимаешь?

— Понимаю, — сказал он. — Но что делать?

— Я уже разобрался с одним стариком, — сказал я. — Мы вместе можем разобраться со вторым. И тогда ты станешь боссом — ты второй человек после него. Я знаю, что с тобой можно вести дела.

Бонанно помолчал, вдруг повернулся и посмотрел в окно. Похоже, что он понял, что ему ничего не угрожает.

— Он изменился, это правда. Сильно изменился. Но я не могу просто взять и забыть, что он для меня сделал.

— Ну и не забывай, — сказал я. — Я не прошу тебя забыть. Он отправил тебя убить меня, Рейну, Мангано и Скализе. С учетом того, что он про нас знал, наверняка собирался убрать и Профачи. Разве это решение здравого человека?

— Ты хотел убрать его.

— Да, хотел, — кивнул я. — Но он сам вынуждает меня сделать это, тем, что творит. Джо, я повторяю — это не решение нормального человека. Нормальный человек способен договориться. Это решение человека, который считает себя Цезарем и думает, что имеет право на все.

— Кто нас сдал? — спросил Томми.

Бонанно посмотрел на него, после чего выдохнул и сказал:

— Гальяно.

Рейна принялся ругаться на сицилийском. От души, долго и витиевато. Благодаря своим знаниям я разобрал все, что он сказал, и мне это понравилось. Даже настоящие виртуозы русского мата, пожалуй, такое повторить не смогли бы.

Закончив ругаться, он повернул руль, выезжая на перпендикулярную улицу, после чего сказал:

— Сегодня же отправится на дно реки.

Я ничего не ответил, посмотрел на Бонанно.

— Ну так что, Джо? — спросил я. — Ты понял, к чему я клоню. Я понимаю — ты дал клятву, и ты должен быть верен. Но Сэл — не тот человек, кому ты клялся. Это ты знаешь лучше меня.

— А ты станешь боссом всех боссов? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Мне этого не нужно. Не будет больше босса всех боссов. Никто не будет раздавать приказы и собирать дань. Мы соберемся за одним столом, все двадцать шесть Семей, и все будут равны. У каждого будет свой голос, и не будет больше двадцати процентов. И ты войдешь в это со своей Семьей, Джо. Как равный.

Бонанно посмотрел в окно на патрульного в синей форме, который шел мимо. Тот не бежал никуда, не кричал — мы уехали уже далеко от места перестрелки.

— Он меня убьет, если узнает, — сказал он.

— Он не узнает, — сказал я. — У меня есть план. Ты вернешься к нему сегодня и скажешь, что дело сделано. Да, ты потерял всех людей, но главное исполнил — Лучано мертв. Рейна и Мангано сбежали, Скализе взяла полиция, но меня больше нет. Это его устроит.

— И как ты собираешься это провернуть?

— Костелло об этом позаботится, — сказал я с полной уверенностью. У него достаточно людей в полиции, чтобы пустить утку о том, что меня убили. — В полиции это подтвердят, объявят по радио, в газетах. Я уже вижу завтрашние заголовки «Чарльз Лучано, бизнесмен, предположительно связанный с организованной преступностью был убит вчера днем…» Ну и дальше, естественно.

— А потом? — спросил он.

— А потом он будет праздновать, — ответил я. — Твоя задача — предупредить Профачи, чтобы тот спрятался. Гальяно ведь и его сдал?

— Да, — кивнул Джо.

— Томми, Винсент и Джо залягут на дно. Нам нужно пару дней на подготовку, а потом мы придем за Маранцано. Мы сделаем все вместе, и все закончится. Я поддержу тебя на посту босса, остальные Семьи тоже, и никто не скажет ничего против тебя. Ты поступил так же, как и я — убрал сумасшедшего старика, чтобы закончить войну.

— Могут не принять…

— Примут, — сказал я. — Ваши люди недовольны Маранцано, я в курсе. Но боятся бунтовать.

— Откуда знаешь?

— У меня свои источники, — уклончиво ответил я. Не сдавать же мне Фабиано в самом деле.

— Мне нужно время, чтобы решить, — сказал Бонанно.

— Десяти минут хватит? — спросил я.

Он посмотрел на меня, а я только развел руками:

— Ты все знаешь, и можешь предупредить его. Отпустить тебя живым я не смогу, сам понимаешь. Если ты не соглашаешься, значит ты на его стороне, и ты мой враг.

Джо ничего не ответил. Какое-то время мы ехали молча, Рейна уверенно вошел в поток и вел машину. Понимал, что говорить ничего не стоит, он умный человек.

— Хорошо, — наконец сказал Бонанно. — Хорошо, я скажу ему, что ты мертв.

Все, сломался. Преданность боролась в нем со страхом и непониманием после того, что он увидел. Эта сцена, Маранцано с черепом, и его признание, что он приказал убить Валли. Она похоронила бы Сэла, если бы Джо об этом рассказал.

Я почувствовал облегчение. Я хорошо умел читать людей, знал, когда они врут, и знал, что Джо действительно переходит на мою сторону. Это мудрое решение.

— И поможешь со всем остальным, — я переложил Кольт в левую руку и протянул ему открытую правую ладонь. — Договор?

— Договор, — ответил он и пожал мою руку.

— Отлично, — кивнул я, убирая пистолет. Это был жест моих добрых намерений. — Джо, ты не пожалеешь.

— Надеюсь, — ответил он совсем тихо.

— Томми, — обратился я к Рейне. — Останови где-нибудь. Нужно выпустить нашего нового друга.

Рейна повернул руль и припарковался возле телефонной будки.

— Фрэнк Костелло свяжется с тобой на днях, — сказал я. — Дальше связь держим через него.

— Хорошо, — кивнул он и вышел. Огляделся, после чего двинулся в сторону стоянки такси. Рейна тут же тронулся и поехал дальше.

— Веришь ему? — спросил он.

— Верю, Томми, — ответил я. — Он не глупый, и давно понимал, что все к этому и идет. Так что он теперь на нашей стороне.

— Да, — сказал Рейна. — Если ты так говоришь, то да. Куда едем-то теперь?

— Тебе надо тоже залечь на дно, ты же сбежал от покушения. А меня отвези в Маленькую Италию. Я же мертв, и мне нельзя показываться на глаза людям.

Спрячусь в одной из арендованных Лански квартир, свяжусь оттуда с Фрэнком, чтобы он все подготовил. А дальше он все сделает сам, согласно моему плану. Но Маранцано я уберу лично. Потому что здесь замешаны и бизнес, и личное, и иначе поступить я просто не могу.

Интермеццо 5

Они переехали в эту квартиру совсем недавно — это было видно. Квартира была неплохой: достаточно большая, есть газ, электричество, радио и даже телефон. Гостиная, кухня, две спальни и широкий коридор. Роуз еще не успела толком обустроиться: даже вещи еще не распаковали, кое-где даже стояли коробки. Только в кухне уже висел маленький образок — это она сделала в первый же день. Без образка в доме нельзя.

Они переехали сюда недавно, когда у Винни неожиданно появились относительно большие деньги. Как поняла Роуз, его повысили. Она была в курсе этих дел, потому что росла среди таких же иммигрантов с Сицилии. И ее отец тоже был мафиозо, погиб. Сперва она не поняла этого, но потом ей объяснили про его занятия. Не мать, соседи.

Сейчас она мыла посуду на кухне после обеда. Слышала, как в гостиной тихо бормочет радио, и как Гэй, которая ни с того ни с сего пришла в гости, перелистывает страницу. Это был обычный день.

Роуз не прислушивалась, что там по радио говорят, да и его заглушал звук льющейся из-под крана воды. Расправившись с последней тарелкой, она выключила воду и услышала:

— В Нью-Йорке сегодня был убит известный бизнесмен Чарльз Лучано, — сказал голос диктора. — По имеющимся данным, он был застрелен сегодня днем во время бандитского нападения. Полиция подтвердила факт гибели. Лучано был известен своими деловыми связями, а также предполагаемыми контактами с организованной преступностью. Ведется следствие…

Роуз положила тарелку на расстеленное на тумбе полотенце и застыла. Лучано? Муж Гэй был убит? Что?

Из гостиной не было слышно ни звука. Роуз вытерла руки о передник и быстро вышла в комнату.

Гэй сидела посреди комнаты, журнал лежал на полу — похоже, что он выпал из рук. Она сидела неподвижно и смотрела на радио, по которому голос диктора уже рассказывал о завтрашнем бейсбольном матче.

— Гэй, — сказала Роуз. Та не отреагировала, и девушка позвала ее еще раз. — Гэй.

Та медленно подняла голову. Роуз посмотрела ей в лицо и увидела на нем страшное выражение. Это было выражение лица человека, у которого сломалось что-то внутри, и он еще не понял, что именно. И не понял, что с этим делать.

— Ты слышала? — спросила Гэй ровным, почти спокойным голосом.

— Слышала, — сказала Роуз.

Наступила пауза. У Гэй задрожали губы, и она все тем же мертвым голосом проговорила:

— Значит, мне не послышалось.

— Не послышалось, — подтвердила Роуз, и только сейчас до нее дошло, что именно она сказала. И тут же торопливо затараторила: — Гэй, по радио часто болтают всякую ерунду. Они могут ошибаться.

— Полиция подтвердила, — покачала головой Гэй.

— Полиция тоже ошибается.

Гэй посмотрела на нее. Похоже, что посчитала, что Роуз ее просто успокаивает.

— Роуз, зачем ты обманываешь? — спросила она.

— Мы не знаем этого наверняка, — сказала она. — Ты — его жена, и тебе сообщили бы первой. Может быть, это ошибка, может быть что-то другое. Мы не знаем этого, Гэй.

— А как они со мной свяжутся? — спросила Гэй. — Я ведь здесь, а не дома. Мне надо домой. Мне надо срочно ехать домой.

Она поднялась и двинулась в коридор. Роуз не выдержала, сорвалась с места и двинулась за ней. Гэй уже стояла у комода, открыла свою сумочку и заглянула внутрь. Роуз краем глаза увидела содержимое: ключи, бумажник, помада, еще какие-то мелочи. И небольшой флакон, в каких в аптеках отпускают лекарства.

— Гэй, — Роуз шагнула вперед. — Что это?

— Ничего, — ответила Гэй все тем же ровным голосом.

— Что во флаконе? — Роуз надавила голосом.

Гэй повернулась, посмотрела на нее, и Роуз чуть не отшатнулась — настолько пустыми были ее глаза. А потом она проговорила:

— Снотворное. Доктор прописал недавно, я плохо сплю, когда нервничаю. А нервничаю я почти всегда. Из-за работы Чарли.

— Гэй, я тебя не отпущу, — твердо сказала Роуз.

— Почему? — посмотрела на нее Гэй.

Роуз почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Тут, в общем-то, все и так было понятно — что будет дальше, что именно она собралась сделать. Девушка подошла ближе и протянула руку.

— Гэй, дай мне флакон.

— Нет, — покачала головой женщина.

— Дай мне флакон, — Роуз снова надавила на нее. Таким был голос у ее матери, когда она требовала что-то сделать, и она поймала себя на том, что интонации звучат совершенно одинаково.

Гэй посмотрела на нее. В глазах ее не было ни слез, ни отчаяния. Она выглядела так, будто приняла решение, и теперь спокойна. Потому что решение принято.

— Роуз, — сказала она. — Он мертв.

— Мы не знаем этого.

— Полиция подтвердила, — повторила Гэй.

— Полиция может ошибиться, — сказала Роуз. — Или солгать. Ты же сама говорила, что они все время врут про Чарли.

Гэй ничего не ответила.

— Это радиопередача, — продолжила Роуз. — Просто радиопередача. Мы не видели его тела, мы не знаем, что произошло на самом деле. Гэй, отдай мне флакон, пожалуйста.

Гэй снова посмотрела на нее, а потом протянула флакон. Роуз взяла его, крепко сжала в кулаке, и только сейчас заметила, что у нее дрожат руки. Она спрятала его в карман передника.

— Пойдем, — сказала Роуз, нежно приобняла ее, и повела обратно в гостиную.

Гэй едва держалась на ногах, они не гнулись. Но она позволила подвести себя к дивану и усадить. Роуз обняла ее, и Гэй вдруг заплакала. Не навзрыд, просто всхлипнула несколько раз. А потом тихо, почти себе под нос, сказала:

— Я не могу без него.

— Знаю, — сказала Роуз.

— Ты не понимаешь, — женщина не упрекала, просто констатировала факт. — Ты не понимаешь, каково это. Когда есть человек, который тебя знает. Не то, что ты показываешь, а тебя настоящую. И этого человека нет.

— Гэй, — твердо сказала Роуз. — У меня есть такой человек — это Винни. И они с Чарли вместе работают. Нужно дождаться его, когда он вернется с работы.

— Зачем? — Гэй подняла на нее взгляд.

— Он будет знать, — Роуз говорила осторожно. Она не была в этом уверена, как и в том, что ее Винченцо принесет хорошие новости. Но очень хотела, чтобы эти ее слова оказались правдой. — Он работает с Чарли, тот — его босс. И он должен что-нибудь знать.

— Или он скажет, что это правда, — сказала Гэй.

— Может быть, — согласилась Роуз. — Но пока он не сказал — мы не знаем. Гэй, мы просто не знаем.

Гэй помолчала немного, а потом едва заметно кивнула. Да, они действительно не знали.

— Я сварю кофе, — сказала Роуз и двинулась на кухню.

Там она открыла одну из полок и спрятала флакон туда. Подальше, чтобы Гэй его точно не нашла. И принялась готовить кофе — сперва перемолола его, а потом стала варить прямо на плите в небольшой джезве.

А потом вернулась в комнату с двумя чашками. Поставила обе на стол, отошла к радио, выключила его, вернулась и села. Гэй взяла свою чашку, но не пила, просто держала в руках.

Так они, молча, и ждали. Винни мог вернуться когда угодно, он часто приходил поздно. Прошел час, потом два. Через три ожидание уже начало становиться невыносимым. Но никто из них ничего не говорил.

Наконец-то снаружи послышались знакомые тяжелые шаги. Потом повернулся ключ в замке, и в помещение вошел Винни. Он двинулся в гостиную, снял костюм, и Роуз заметила, что у него сбиты костяшки на кулаках, а на рукаве рубашки несколько бурых пятнышек. От крови. Она видела это уже не раз, и не задавала вопросов.

Винни посмотрел на них и спросил:

— Что случилось?

— Винни, — проговорила Роуз. — По радио сказали, что мистера Лучано убили.

Винни посмотрел на нее, потом на Гэй, а потом спросил:

— Когда?

— Сегодня днем, — сказала Роуз. — Передали недавно.

— Полиция подтвердила, — добавила Гэй.

Винни молчал, Роуз смотрела на его лицо и пыталась понять, что происходит у него в голове. Но не могла.

— Ты знал? — спросила Роуз.

— Нет, — покачал он головой. — Я не знал.

— Скажи правду, Винни, — Гэй подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Он мертв?

Винни посмотрел на нее, а потом заговорил, медленно, будто взвешивал каждое слово.

— Я не знаю, что произошло. От своих людей я ничего не слышал, и это само по себе странно. Если бы Чарли убили, я бы знал. Кто-нибудь что-нибудь сказал бы, — он помолчал немного и добавил: — Я ничего не слышал, Гэй.

— Но по радио сказали…

— По радио много чего говорят, — перебил ее Винни. — И далеко не всегда правду.

— И ты веришь, что он жив? — прямо спросила она.

— Да, — кивнул он. — Верю.

— Почему?

Он чуть пожал плечами, после чего сказал:

— Потому что я его знаю. Таких, как дон Лучано, не убивают просто так. Он уже пережил столько, что… — он покачал головой и продолжил. — Я не верю, что это могло случиться вот так.

Гэй посмотрела на него несколько секунд, потом все-таки сделала глоток холодного выдохшегося кофе из своей чашки.

— Ты можешь узнать? — спросила она.

— Дождемся утра, — сказал Винни. — Утром я постараюсь разузнать, что случилось на самом деле. Но я не верю, что его убили, он — великий человек. Так что… Есть еще один вариант.

— Какой? — спросила Гэй.

— Ему просто надо, чтобы люди думали, что он мертв. На время. У нас есть… небольшие разногласия с деловыми партнерами. И возможно, что он поступил именно так.

— Он рассказывал, — кивнула Гэй. — Про человека, который приходил на свадьбу. Говорил, что он хочет его убить.

— Он говорил? — удивился Винни. Ему-то и в голову не приходило рассказывать что-то Роуз, пусть он и понимал, что она на самом деле все знает.

— Да, без деталей, — сказала Гэй. — Он же мне сказал, чтобы я погостила тут пару дней. То есть… Ты думаешь, что с ним все хорошо?

— Я уверен, что он объявится через несколько дней, — кивнул Винни, вполне уверенно. — Ну или мы узнаем точно.

— А ты пока останешься у нас, — не терпящим возражений голосом проговорила Роуз.

Вспомнила про флакон, который спрятала на кухне, и содрогнулась. Она ведь поняла, что Гэй собирается убить себя. И как католичка знала, что это самый страшный грех из тех, на которые может пойти человек. Ей вбили это в голову с самого детства.

— Пойдемте ужинать, я разогрею, — сказала она, поднимаясь.

Гэй посмотрела на Винни, потом на нее, кивнула и тоже встала. Слова Винни вселили в ее сердце надежду. А теперь ей даже стало стыдно, что она могла подумать, что кто-то мог убить ее Чарли. Он ведь такой сильный и такой умный.

Нет. Он определенно не мог умереть.

Глава 18

Я спрятался в той же самой квартире на Хестер-стрит, где сидел после покушения в больнице. С тех пор уже прошло полгода, но Лански продолжал исправно платить за аренду, а ключ все так же хранился у вдовы по фамилии Скалетта.

На самом деле она немного изменилась: появились новые книжки, судя по всему, их Винни принес, когда Гэй и Роуз прятались тут во время войны, которую позже назовут Кастелламмарской, а пока не называли никак. Несколько женских романов: «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт, «Пробуждение» Кейт Шопен и «В доме веселья» Эдит Уортон. Гэй любила читать, вот и, подозреваю, занималась этим, когда ей нечем было заняться.

Нашлась и пара забытых платьев, судя по покрою, принадлежали они моей жене — Роуз одевалась гораздо более закрыто.

Я же сидел тут уже второй день и толком не знал, чем заняться. Уже успел съесть всю еду, которую принес с собой. Выпил вина, бутылка которого лежала тут с тех пор, как женщины тут укрывались. Попытался читать эти книжки, но не смог — не в моем вкусе совершенно.

Вчера вечером по радио передали новость о моей смерти. О том, что бизнесмен с предположительными криминальными связями Чарльз Лучано был убит… Полиция подтвердила. Значит, Фрэнк сделал все, как надо. Долго эта маскировка не продержится, потому что нет самого главного — трупа. На легавого, который сделал подтверждение, начнут давить, инициируют служебную проверку в конечном итоге, но не уволят. Просто выставится дураком, скажет, что перепутал. А за деньги, которые дал ему Костелло, а это наверняка очень крупная сумма, притвориться дурачком вообще не стыдно.

С утра мне позвонил Костелло и сказал, что скоро будет. Я поднялся и, как смог, приготовился к их приходу: почистил зубы зубным порошком, принял душ, зачесал волосы и надел костюм. Хотелось, если честно, еще побриться, но было нечем — бритвы тут не было.

Так что оставалось только ждать. Вот я и сидел ждал.

Наконец в дверь постучали. Я поднялся, двинулся ко входу и спросил:

— Кто?

— Это мы, Чарли, — ответил знакомый голос.

Я снял цепочку, а потом открыл дверь, потянув створку на себя. И увидел на пороге Костелло и Лански — я сказал, чтобы они пришли вдвоем. Это, в общем-то, то, чего я и ожидал.

— Джентльмены, — поздоровался я и сдвинулся чуть в сторону.

Парни вошли, и я тут же запер за ними дверь. Все вместе мы прошли в гостиную, и я уселся на диван, повернулся. Лански тут же сунул мне в руки бумажный пакет, содержимое которого было горячим. Я открыл — запахло одуряюще вкусно. Хотя ничего особенного там не было, просто хот-дог, но я был очень голоден, ведь в последний раз ел вчера.

Мне пришлось сделать усилие над собой для того, чтобы отложить еду в сторону. Пока что я есть не собирался. Позже, после того, как переговорим, и когда они уйдут. Разговаривать, пережевывая что-то, я не собирался, потому что у меня против этого появилось четкое предубеждение. Из-за Массерии — он-то вечно что-то жрал.

— Бонанно вышел на связь? — задал я первый вопрос, который волновал меня сильнее всего.

Если нет, то сидение тут не имеет вообще никакого смысла. Наоборот совсем — надо собирать людей и готовить крупномасштабную операцию. Ехать штурмовать офис Маранцано на Парк-авеню. А мне этого не хотелось, я все же надеялся провернуть наше дело тихо. И у меня есть план для этого.

— Связался, — кивнул Фрэнк, и я почувствовал облегчение в душе. Все-таки решился, значит, избавиться от своего босса. Не предать — предательством я бы это не назвал, все-таки служить сумасшедшему старику очень мало кто решится.

— И что сказал? — спросил я.

— Сказал, что Маранцано очень недоволен по поводу того, что Рейна и Мангано ушли. Сэл опять стал нести какую-то высокопарную чушь про Цезаря, а потом отправил его прочь. Фабиано сказал, что после этого он вызвал к себе Фиоре.

— Значит, Джо отодвинули… — констатировал я факт.

— Да, — кивнул Костелло. — И он этим очень недоволен. Это нам на руку даже.

— Есть еще кое-что, — проговорил Лански. — Вчера пытались убить Профачи. Расстрелять на выходе из дома.

Я чуть усмехнулся. Да, Маранцано взялся за дело основательно, похоже он действительно решил поглотить все пять Семей. Подавится, мать его, слишком много людей, и это просто невозможно.

— И? — задал я вопрос.

— Он ушел. Убил одного из нападавших, а потом вернулся в дом, сбежал по пожарному выходу. Теперь тоже прячется.

— Он молодец, — кивнул я, почувствовав облегчение. Профачи был моим союзником, и если его все-таки убрали бы, то в Семье у него мог взять власть кто-нибудь не такой сговорчивый. И тогда ситуация усложнилась бы. — На связь не выходил?

— Нет, — покачал головой Фрэнк. — Прячется. В любом случае, долго тянуть нельзя, — сказал Костелло. — Информация о том, что ты на самом деле жив, просочится наружу. У Маранцано тоже есть свои люди в полиции, и эти люди могут посетить морг и увидеть, что никакого твоего трупа там нет.

— Это понятно.

Я выдохнул и откинулся на спинку дивана. Снова посмотрел на бумажный пакет, но отодвинул мысли о голоде в сторону. Сперва дело, а потом уже можно будет хорошенько покушать.

— Мы не будем тянуть, — сказал я. — Фрэнк. Тебе нужно связаться с Маранцано. Назначь ему встречу, постарайся убедить, что не хочешь войны. Скажи, что успокоишь горячие головы, и что хочешь работать с Маранцано дальше и зарабатывать деньги.

— Зачем? — не понял он.

— Затем, чтобы он успокоился. Бонанно сказал ему, что я мертв, он должен поверить этому. Но одно дело — Джо, а совсем другое — ты. Ты скажешь ему, что теперь ты — босс, и что согласен на все, лишь бы удержать кресло.

— Звучит разумно, — кивнул Костелло. — Это может дать нам еще немного времени.

— Но все равно, у нас есть два дня, самое большее — три, — сказал я. — Так что будем импровизировать, плана особого все равно не получится. Наши люди в других городах уже выдвинулись на места?

— Да, — подтвердил Фрэнк. — Но сейчас там… До них ведь тоже дошло, что тебя убили.

— Не говори им, что я жив, — сказал я. — Но убеди действовать по плану. Как хочешь, но убеди, это слишком важно.

— Я понимаю, — кивнул Костелло.

— Мы начнем действовать… — я подумал немного, и сказал. — В воскресенье. Уже в это воскресенье.

— То есть у тебя есть план? — спросил Лански.

— Да, — подтвердил я.

Идея у меня была, правда не своя. Я позаимствовал ее у Капоне — он именно так расправился с людьми Морана. Ну и самого Маранцано чуть не убили подобным же образом.

— Нам нужна будет полицейская форма, — сказал я. — И надежные люди. Анастазия, Бенни, еще несколько человек из тех, кого Маранцано не знает в лицо. И Джо, он должен провести нас внутрь.

— Думаешь, пропустят?

— Пропустят, — кивнул я. — Куда они денутся. И я пойду туда лично.

— Нет, — тут же сказал Лански.

— Мей… — проговорил я.

— Нет, Чарли, — повторил Лански. Он говорил спокойно, но твердо. — Это не твоя работа. Ты, черт подери, босс, у тебя есть люди, которые сделают это лучше и чище.

— Это личное, — сказал я.

Я действительно так считал. Маранцано… Он меня, откровенно говоря, достал. С самого начала, как только я появился в этом мире, он пытался меня убить. Потом мы с ним договорились, и я даже убрал Массерию. Но вместо того, чтобы жить нормально, он начал творить полную дичь, буквально вынуждая меня вмешаться.

Может быть, я и не полез бы в конфронтацию с ним, если бы не это. Действовал бы медленнее и исподволь, оставив его, как мишень для полиции и репортеров. Сам бы ушел в тень. Но он мне не давал такой возможности.

И мне нужно было разобраться с ним, точно увидеть, что он мертв. Говорят, что нет запаха приятнее, чем запах трупа врага. Мне достаточно будет его вида, нюхать мертвого старика я точно не собираюсь.

— Именно поэтому ты и не должен этого делать, — присоединился к нему Костелло. — Лучше я сам пойду. Тебя заметят, каждый мафиозо в этом городе знает твое лицо. И полицейской формой их не обманешь.

— Затеряюсь в толпе, — я махнул рукой. — Я буду в полицейской форме, опять же, никому не придет в голову, что я ее надел. Бонанно снимет охрану — у него должно получиться. Нас будет несколько человек, зайдем через служебный вход. Если ты позвонишь ему и выразишь покорность, он не будет ждать нападения.

— Тебе нельзя рисковать, — проговорил Мей. — Ты слишком много знаешь о будущем.

— Чего? — повернулся я к нему.

Вот этого я не ожидал, если честно. А ведь Лански — умный человек, он наверняка думал, гадал, и вообще…

— Ты постоянно проговариваешься о том, что будет. И пока это сбывается. Черт, ты угадал индекс до сотой доли в тот четверг. И я заметил — ты говоришь уверенно. Так что я уверен, что ты знаешь будущее.

Я посмотрел на него, потом на Костелло. Тот глядел прямо на меня, но без особого удивления. Не удивлюсь, если узнаю, что они с Лански уже обсуждали это за моей спиной. Он ведь и ему сообщил о рецессии, и он тоже сколько-то заработал.

— Не понимаю, к чему это…

— Сейчас времена хорошие, — пояснил Мей. — Если не считать всех этих проблем с Маранцано, деньги текут рекой, и их, в общем-то, хватает всем. Я думаю, если бы Сэл не жадничал, то ему все равно хватало бы.

— Так он и не жадничает, — заметил я. — Он просто хочет почтения и подтверждения своего величия.

— Да не суть, — махнул рукой Лански. — Я думаю, что в будущем будет момент, когда все станет хуже. И тогда твои знания очень сильно нам пригодятся.

— Извини, Мейер, но ты несешь какую-то чушь, — заметил я. — Как кто-то может знать будущее? Оно же еще не произошло.

На самом деле, отмазка была жиденькая и звучала по-своему жалко. Но этого разговора я не ожидал, мать его. Вообще не ожидал. И не был к нему готов.

А будущее на самом деле произошло, там, в другой жизни. И я знал это как из мировой истории, так и из книжек про мафию, которые читал. И из журналистских расследований, написанных по материалам уголовных дел. Которые, кстати, до сих пор не опубликовали толком.

А дело против самого Лучано было, очевидно, сфабриковано по политическим причинам. Потому что сам я, когда оказался в его теле, не увидел ничего такого, за что его посадили в реальной истории. С другой стороны… Попал я в его тело, когда он был еще капо, а заняться всем этим Лаки мог позже, когда стал боссом. Кто знает, что произошло за эти шесть с лишним лет.

— Но ты же знаешь, — проговорил Мейер спокойно, констатируя факт.

— И откуда, по-твоему, я могу это знать?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Ты же сам говорил, что, когда лежал раненый, к тебе Дева Мария явилась.

— Ты ведь еврей, — заметил я. — Ты вообще не должен в это верить.

— Да я уже готов во что угодно поверить, когда дело касается тебя, — парировал он.

— Мей, я же просто шутил… — сказал я. — Я ведь объяснил все про биржу.

— Но…

— Хватит, — прервал я его.

Я понял, что заигрался. Надо осторожнее с такими вещами быть, иначе меня рано или поздно просто убьют, как человека, который слишком много знает.

Проблема только в том… А как мне тогда строить бизнес? Если уж я планирую стать выше деревьев и гор, то нужно активно пользоваться теми знаниями, которые мне дала прошлая жизнь. А это не так уж и просто.

— Я пойду, — сказал я. — Он четыре раза пытался убить меня. Сейчас он убил людей, которые работали на меня. Он отобрал мои фабрики, он выставил нам безумный счет, он нарушил перемирие. Я не собираюсь сидеть у телефона и гадать — получилось или нет, не собираюсь ждать новостей по радио. Я буду там.

Мы немного помолчали, после чего Фрэнк сказал:

— Он все равно пойдет, Мей. Мы ведь оба это знаем.

— Но если что-то пойдет не так… — сказал Лански.

— Все пойдет как надо, — отрезал я.

— А ты откуда об этом знаешь? Тоже Дева Мария сказала?

— Нет, — я покачал головой. — Об этом она ничего не говорила, и о Массерии тоже. Но я все равно иду.

— Хорошо, мать твою, — сказал Лански. — Но ты не пойдешь первым. Ты войдешь в середине группы, и как только парни сделают дело, уйдешь первым.

— Договорились.

— Это не обсуждается, Чарли, — Мей, похоже, закипел.

— Договорились, — повторил я. — Я не собираюсь лезть на рожон. Но мне надо видеть, как он, мать его, сдохнет.

Он наконец кивнул и замолчал.

— Форму достанешь? — спросил я.

— Конечно, — кивнул Лански. — Ее же в обычные прачечные стирать возят, там возьмем. Как закончим с делом, вернем обратно, вот и все. Куча прачечных платят нам долю, никто ничего не скажет.

— Хорошо, — кивнул я. — Хорошо. Так что в это воскресенье. Фрэнк, вся организация на тебе. Пусть заедут за мной, когда будут готовы, и двинем прямо в офис. И учти, Фрэнк, если они решат забыть меня подобрать…

— Мы это уже обсудили, — проговорил Костелло. — Ты — босс, тебе решать.

Мы поговорили еще немного, обсудили детали, а потом парни ушли. Я наконец-то открыл пакет, в котором помимо хот-дога оказалась и бутылка рутбира. Странно, похоже Лански решил, что раз я принес в тот раз рутбир, значит полюбил его. А это, в общем-то, не так.

Но разговор с ним, конечно, был трудный. Ладно хоть он не догадывается, что в голове Лаки появилась совсем другая личность. Слившись с ним, на самом деле, потому что меня иногда начинает заносить, как и любого горячего итальянца. А еще я перехватил все его навыки и знания. Хорошо хоть мыслей этого бандита у меня в голове не возникает.

В тишине сидеть мне больше не хотелось, так что я поднялся и двинулся к радио. Включил приемник, благо он был уже настроен на нужную волну. И попал на выпуск новостей. Вступление я пропустил, пока ел, так что принялся слушать.

— В бейсболе сегодня творилась настоящая сенсация! — проговорил голос. — «Нью-Йорк Янкиз» в двойном матче против «Филадельфии Атлетикс» установили настоящий рекорд. В первой игре «Янкиз» победили со счетом 10:1. Бэйб Рут поразил две базы, а во второй игре еще одну. Но настоящий герой — Лу Гериг: он отправил три мяча за ограждение, включая гранд-слэм. «Янкиз» разгромили соперника 20:13. Болельщики на трибунах не могли поверить своим глазам — четырнадцать хоум-ранов за один день. Это был день настоящих героев бейсбола.

Я вернулся, открыл бутылку о край дивана и принялся за еду. Вкусно было, да только вот проблема — принес Мей всего два хот-дога, а это как бы на один раз покушать. А выходить мне нельзя.

Но ничего, позвоню тому же Винни, и пусть принесет мне немного еды. А заодно и поговорить будет с кем. Ему эта квартира уже привычна, он тут достаточно много времени провел.

Я запил кусок хот-дога рутбиром. А диктор уже говорил о другом:

— А теперь о строительстве в нашем великом городе. Строительство «Крайслер Билдинг» на Лексингтон-авеню почти завершено. Уже на следующей неделе, двадцать седьмого мая, состоится официальное открытие самого высокого здания в мире. Его шпиль уже сейчас гордо возносится над Манхэттеном, символизируя прогресс и мощь Америки. Соперничество небоскребов продолжается, и Нью-Йорк снова подтверждает свое лидерство. Жители города с нетерпением ждут этого события.

Да. Достроили, значит, уже. Город растет, развивается, однако. И скоро мы будем владеть им, если все пройдет хорошо.

Голос стал суше, продолжил:

— Но есть и тревожные новости. По данным доктора Ф. Л. Хоффмана из компании «Пруденшл Иншуранс», в 1929 году в американских городах зафиксирован новый рекорд самоубийств за последнее десятилетие. Общий уровень достиг восемнадцати на сто тысяч населения, против двенадцати целых и трех десятых в тысяча девятьсот двадцатом году. Отмечается рост количества прыжков с высоты. Специалисты связывают часть увеличения с последствиями краха на фондовой бирже в прошлом октябре. Особенно высоки цифры на тихоокеанском побережье.

Биржа рухнула у нас, на берегу Атлантики, а убивают себя на другой стороне Америки. Ну и черт с ними, в мире нет никого более жалкого, чем самоубийцы. И нет греха страшнее — потому что это единственный грех, в котором нельзя покаяться.

Заиграла музыка, я доел свой то ли завтрак, то ли обед и откинулся на спинку дивана, попивая рутбир. Уже в воскресенье, еще немного осталось.

Глава 19

В половине первого раздался стук в дверь. Я поднялся, взял с тумбочки пистолет, спрятав руку с ним за спину. Вроде бы было понимание, что никто чужой прийти не должен, потому что об этой квартире знали только самые доверенные люди, из тех, кто никогда не предаст. Но все равно я волновался, как ни крути.

Цепочку я скидывать не стал, просто приоткрыл дверь и увидел на пороге Бенни, уже в форме. Он стоял там с большим бумажным свертком под мышкой и с тем выражением лица, когда ему предстояло сделать большое дело. Багси был возбужден и доволен, ему нравилось то, что нам предстоит. Да и в целом ему нравилось убивать, пусть я и не знаю, почему. Но чужая душа — потемки.

— Проходи, — сказал я, скидывая цепочку.

Пистолет положил на тумбочку — Бенни я доверял, он был одним из моих лучших друзей, и я знал, что он никогда не предаст меня. Он вошел и тут же протянул мне сверток.

— Форма, — сказал он.

Я взял, развернул прямо в прихожей. Темно-синее сукно, металлические пуговицы, даже фуражка с козырьком на месте. Нью-йоркская полицейская форма была чистой, пахла прачечной. И ее даже отгладили.

— В прачечной одной на Стейтен-Айленде взяли, — сказал он. — Но надо будет вернуть, нельзя, чтобы просто потерялась. Иначе проблемы будут.

— Хорошо, — кивнул я.

Отошел обратно в гостиную и принялся одеваться: натянул рубашку, потом брюки, заправил рубашку, надел пояс с кобурой — это уже от себя добавили. В кобуру засунул револьвер — так положено по правилам, а в квартире оружие было. Подумал о том, что ботинок, к сожалению, нет, а значит придется надеть мои. А это слишком дорого для обычного копа, так что если кто-нибудь обратит внимание, то маскировку могут раскрыть.

Пока я одевался, Бенни вошел, сел на диван. Я посмотрел на себя — форма в общем-то сидела прилично, только в плечах чуть широковато, но не критично.

— С размером угадал? — спросил Багси.

— Более-менее, — ответил я.

Натянул фуражку, а потом вышел в прихожую и посмотрел в зеркало. Да, в образе полицейского я все равно выгляжу так себе. Уж слишком бандитская у меня рожа, как ни крути.

С другой стороны… Офицер Чарльз Лучано, мать его.

— Ну как? — крикнул Бенни из гостиной.

— Нормально, — ответил я.

Принялся надевать ботинки, зашнуровал их. Тем временем в коридор вышел Бенни, посмотрел на меня и усмехнулся.

— Идет тебе, — сказал он.

— Тебе тоже, — я не преминул вернуть ему его же колкость. — Может, сменишь род занятий? Да и шиксам, наверное, понравится.

— Ой, да пошел ты, — он усмехнулся, но вроде как не обиделся.

— Остальные готовы? — спросил я.

— Готовы, — кивнул Бенни. — Только тебя и ждут. Мей отговаривал брать тебя, но я лично только за. На твоем месте я хотел бы разобраться с Маранцано лично. Он мне-то ничего особого не сделал, но достал уже. А тебя-то он четыре раза пытался убить.

— Ладно, пошли, — сказал я.

Мы двинулись наружу, я запер квартиру и сунул ключи в карман. Потом отдам Мейеру, а он пошлет кого-нибудь, чтобы отнес их вдове и дал пару сотен на расходы. Самому показываться ей в полицейской форме мне не хотелось. Да, никому не скажет ничего, да ей и не поверят, но все же.

Спустившись вниз, я увидел, что на улице стоит полицейская машина. Форд Модель А в зеленой окраске с номерными знаками нью-йоркской полиции. Интересно, почему форма темно-синяя, а машины зеленые? Хотя… У нас ведь тоже форма была серая, а машины белые с синей полоской. Рядом с ним стояли трое людей в форме — Анастазия и еще два его человека. Я их узнал, они участвовали в перестрелке около офиса Скализе. Значит, надежные.

Стоп. Они реально умудрились где-то достать полицейскую машину? Это они серьезно?

Я посмотрел на машину, потом на Бенни, потом снова на машину и все-таки не удержался и спросил:

— Откуда?

— Угнали, естественно, — хмыкнул он. — Номера поменяли, они просто нарисованные. Доедем до места, уберемся, а потом можно будет разобрать ее на запчасти.

— Ладно, пошли, — выдохнул я. В общем-то, я предполагал, что мы зайдем в качестве пешего патруля, но вариант с машиной тоже неплохой. На нас в потоке так никто не обратит особого внимания, даже лучше будет.

Я подошел и по очереди поздоровался с парнями. Анастазия, в отличие от Багси, не улыбался, он был совершенно серьезен.

— Готов? — спросил он.

— Конечно, — подтвердил я.

— Давно надо было это сделать. Может все-таки не поедешь? Мы и сами все провернем.

— Нет, — я покачал головой. — Мне нужно увидеть это лично.

— Ну, как знаешь, Чарли, — он пожал плечами. — Тогда едем.

Мы сели в машину. Она, кстати, четырехдверная, хотя полиции были больше привычны двухдверные родстеры. Но бывают и такие. Да бывают даже салатницы на базе Модели А. Вообще сейчас одна и та же модель может быть с разными кузовами. Хотя в мое время точно так же было.

Я сел на заднее сиденье вместе с Анастазией и Бенни. Люди Альберта уселись впереди, водитель завел машину и мы поехали. Тут недалеко было совсем, Манхэттен же. Так что скоро мы покинули Нижний Ист-Сайд, проехались через Маленькую Италию и оказались на Парк-авеню.

Она была оживленной даже в воскресенье. Конец мая, уже практически лето, солнце светит… Хорошо так на самом деле. Но кое-кто этот день не переживет, и это будет Сэл Маранцано.

Как же он меня достал. Вот честное слово, зла уже не хватало. Но ничего. Сегодня это все кончится, сегодня ему придет конец. И не будет больше босса всех боссов.

Вряд ли кто-нибудь выступит против меня, особенно если учесть, что наши люди и люди наших союзников в других городах уже готовятся нанести удар. Сегодня уклад окончательно поменяется.

Наверное, в газетах, а может быть и биографы это назовут как-нибудь в стиле «ночь сицилийской вечерни». При том, что основные события будут проходить далеко не ночью, а именно что днем. Но ночь — красивее, а журналистам как всегда наплевать на правду.

У входа стоял Кадиллак Маранцано, но охраны около него не было. Бонанно должен был снять ее и отправить по другим делам, а сам остаться со своими людьми. Они уже в курсе, что сегодня будет, и препятствовать нам никак не станут. Совсем наоборот, должны помочь.

Мы проехали в переулок, и водитель остановил машину около служебного входа. Вышли из машины и двинулись внутрь, прошли через неприметную металлическую дверь без вывески, и в коридоре наткнулись на Джо.

К моему удивлению, Бонанно выглядел совершенно спокойным. Я думал, что он будет нервничать, все-таки ему ведь не по душе было это предательство. Наверное он просто принял решение и успокоился. А может быть, думал о том, что скоро станет боссом при моей поддержке.

Ему просто нужно будет объяснить, что Маранцано пошел против правил, и попытался убрать боссов остальных четырех Семей. Кто-то, конечно, явно будет против, но он сможет с ними разобраться уже с нашей помощью.

— Чарли, — поприветствовал он меня по имени.

— Джо, — кивнул я и протянул ему руку. Мы обменялись рукопожатиями. — Как все обстоит?

— Маранцано у себя в кабинете, — сказал Бонанно. — Один. Секретарши нет, я отправил ее прочь. На охране мои люди, они не потревожат. Остальных я отправил, сказал, что люди нужны в других местах.

— Он вооружен? — спросил я.

— Держит пистолет в ящике стола, — сказал Бонанно. — Всегда там держит. И нож в кармане, естественно, он всегда ножом ходит.

— Понял, — кивнул я.

В общем-то, ничего удивительного тут не было, тувинец без ножа — не тувинец. Ну точнее все то же самое, только относительно сицилийцев.

— Пошли, — сказал я, и мы двинулись к пожарной же лестнице.

На лифте я решил не подниматься, в холле будут люди, а мы пусть и в полицейской форме, но кто-то все равно может запомнить наши лица. Особенно мое, с этими шрамами. Хотя расчет на форму был именно в том плане, что народ обратит внимание, а так как с полицией связываться никто не хочет, просто уйдут с дороги.

— Ты пойдешь первым, — сказал я, когда мы поднимались. — Как обычно. Зайдешь и скажешь ему, что есть важные новости. Пришла полиция спрашивать по поводу перестрелки у Скализе. Как со свидетелем, ничего серьезного.

Бонанно кивнул.

— Потом заходим мы и разбираемся, — сказал я. — Все вместе.

Джозеф снова кивнул. Мы уже поднялись на нужный этаж, когда я остановил его и сказал:

— Джо. Ты все правильно делаешь.

— Я знаю, — ответил он. — Я долго думал о том, что ты сказал. Та твоя идея с общим столом… Она лучше, чем если всем управляет один человек. Так что это все на благо нам. А он — просто динозавр, который еще не знает, что его время ушло.

— Да, — подтвердил я. — Все так и есть.

Мы вошли в коридор, прошли по нему, и Бонанно открыл дверь приемной. Вошли все вместе — секретарши действительно не оказалось. Бонанно остановился около двери кабинета, обернулся на нас. Я кивнул ему, и он постучал.

— Дон, — сказал он. — Это Джо. Есть важный разговор.

Наступила пауза, а потом из-за двери раздался знакомый ровный голос:

— Войди.

Бонанно открыл дверь и вошел, а мы следом за ним. Маранцано стоял у карты Нью-Йорка, которая висела у него на стене. Венца на его голове не было, хотя я не удивился бы увидеть его.

Я огляделся по сторонам и увидел этот самый венец, уже подвявший. Он лежал на столе рядом с какой-то книгой и с папками с бумагами. Когда мы вошли, Маранцано повернулся, и я увидел, как его лицо меняется. Сперва на нем появилось удивление — он явно не ожидал увидеть людей в форме. А потом он посмотрел на меня внимательнее и явно узнал сразу, даже несмотря на непривычную одежду и фуражку.

— Чарли, — тихо сказал он. Голос был ровным, он просто констатировал факт.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Анастазия и остальные рассредоточились по комнате, взяв все под контроль. Бонанно встал у двери, будто рассчитывал, что он попытается сбежать.

— Значит, ты жив, — сказал Маранцано.

— Как видишь, Сэл, — кивнул я.

— И ты пришел убить меня, — сказал он.

— Да, — я не стал отнекиваться.

Он медленно кивнул, после чего его взгляд переместился на Бонанно.

— Джо, — сказал он.

Тот ничего не ответил. Я тоже посмотрел — никакой борьбы на лице Бонанно не было, оно оказалось абсолютно ровным и спокойным. Он принял решение.

— Значит, ты с ним, — проговорил он. — Я воспитал тебя. Я вытащил тебя из ничего. Ты был никем, и я сделал тебя тем, кто ты есть.

— Я знаю, дон, — сказал Бонанно. — Но ты наломал много дров, совершил слишком много ошибок.

— Ты — предатель.

Джо подумал немного, после чего кивнул и сказал:

— Да, пожалуй я предал тебя. Но я не предал Организацию.

Маранцано посмотрел на него еще секунду, после чего тихо, почти под нос себе, сказал:

— И ты, Брут.

Маранцано вдруг рванулся к столу, отшвырнув в сторону одного из людей Анастазии. Он действовал гораздо резче, чем можно было ожидать от немолодого человека, который несколько месяцев назад едва выжил после ранения. Его рука рванула ящик стола.

Но Бенни уже был тут. Он перехватил его руку раньше, чем та успела взяться за ствол. Вывернул руку, толкнул его под колено, заваливая на стол. Маранцано не закричал, только резко выдохнул, хотя на его лице отразилась явная боль.

Анастазия зашел с другой стороны, взял его за вторую руку. Общими усилиями они прижали его к столу. Несколько секунд Маранцано бился, но потом силы будто покинули его. Он повернулся и вдруг посмотрел на меня с искренней ненавистью.

— Нужно было убить тебя еще тогда, в октябре, — проговорил он.

— Ты пытался, — пожал я плечами. — Трижды. И у тебя ничего не вышло.

— Да, — кивнул он. — И ты — змей, который сладкими речами смутил мне разум. Теперь ты разрушишь все, что я строил столько времени.

— Нет, — я покачал головой и запустил руку в карман, доставая из него стилет. — Я построю то, что тебе никогда не удалось бы построить. Потому что ты думал, что строишь Рим. Можешь быть спокоен, я дострою этот Рим вместо тебя. Ты знаешь, как переводится слово «республика»?

Остальные тоже достали ножи. И Джо в том числе.

— Да, — кивнул Сэл. — Общее дело.

— Вот именно, — сказал я. — Наше общее дело. И оно будет процветать. А Цезарь нам, уж извини, не нужен.

В его глазах ненависть вдруг сменилась чем-то другим. Пожалуй, это было понимание, которое пришло слишком поздно. Не удивлюсь, если за эту секунду он внезапно понял мою идею, и превратился в моего сторонника, я ведь говорил на его языке. Но увы, было уже слишком поздно.

— Оттащите его, — сказал я, кивнув в сторону карты.

Бенни и Анастазия подхватили его под руки и отвели туда, куда я сказал. Заставили встать на колени. Я двинулся к нему, нажал на кнопку, и стилет с щелчком выдвинул лезвие.

— Сойдись со мной на ножах, — сказал Маранцано. — Как делали наши предки. И пусть тот, кто окажется сильнее, правит.

— Нет, — я покачал головой. — До тебя так и не дошло. Я не собираюсь никем править. Республика, Сенат. Все как и должно быть.

— Значит, ты трус, Лучано, — сказал он. — Потому что боишься взять власть.

— Может быть, — сказал я, подошел к нему и ударил.

Прямо, без замаха, в грудь. Маранцано дернулся, как смог, с учетом того, что Альберт и Бенни удерживали его на месте. Я ударил еще раз, потом еще. Потом Бенни вынул нож и вонзил ему в грудь. Следующим был Анастазия — ему пришлось бить левой рукой.

Маранцано не кричал. Может быть ему не позволяла гордость, а может дело было просто в том, что мы пробили ему легкие в нескольких местах. Он еще дышал, резко и отрывисто, но и все на этом.

Я повернулся к Джо и движением руки пригласил его присоединиться к казни. Это был, пожалуй, ключевой момент. То, что он привел нас сюда — это одно, но то, что лично нанесет удар — это совсем другое.

Джо подошел, в его руке, как и у остальных, был нож. Он резким движением вогнал лезвие между ребрами — удар у него был явно поставлен. Маранцано коротко вздохнул, а потом дыхание прекратилось. Бонанно ударил в сердце. То ли из милосердия, то ли потому что однозначно хотел покончить с этим.

Бенни и Анастазия отпустили труп бывшего босса всех боссов. Маранцано медленно осел, и так и остался лежать у стены под картой города, который уже считал своим.

Вот так вот бесславно и заканчиваются жизни диктаторов. Сперва они — герои, которые побеждают злодеев, а потом сами не замечают, как превращаются в таких же злодеев. И их уже, в свою очередь, убивают другие герои.

Хотя себя я, пожалуй, героем не мог назвать ни в коем случае. Бандит самый настоящий, и рожа у меня такая же бандитская, пусть я и форму полицейскую натянул.

— Все кончилось? — спросил у меня Джо, повернув голову.

— Нет, — я покачал головой, протер нож и сунул его в карман. — Все только начинается. Свяжись с Фрэнком, он поможет тебе взять власть в Семье. Теперь она — Семья Бонанно, как ни крути. Потом я назначу встречу остальным боссам. Может быть, так же в Атлантик-сити, может быть, в другом месте. И мы объявим новые правила.

— А кто будет председателем? — спросил он. Похоже, проверял, не собираюсь ли я взять власть.

— Торрио, — решил я. — Я предложу ему это. Человек авторитетный, но уже отошел от дел, и тянуть одеяло на себя ему смысла нет.

— А он не станет подыгрывать Капоне?

— Капоне не до того, — я покачал головой. — Если он ничего не сделает, то скоро сядет, причем очень надолго. Договоримся, в общем.

— Понял, — кивнул Джо. Было видно, что у него есть вопросы, но он решил отложить их на потом.

Вот так вот, только что мы убили босса всех боссов, а теперь обсуждаем дела над его не успевшим остыть трупом. Наверное, так же, как в древнем Риме и было. Один диктатор падал, и не успевали его похоронить, как сразу же начинали делить власть. Я такой ошибки не совершу — я дал себе слово. Да и всем остальным тоже.

— Пойдем, парни, — сказал я и двинулся на выход.

Интермеццо 6

Джозеф Порелло, босс Семьи Кливленда, сидел впереди рядом с водителем. Он всегда занимал именно это место. Задние сиденья он не любил. За ним — Винченцо, Рэймонд и Росарио. Четверо братьев в одной машине, что само по себе было редкостью. Но сегодня у них была важная встреча.

— Зачем он вообще позвал нас на встречу? — спросил Росарио. — Это же Милано. Какого черту ему вообще что-то надо?

— Значит, что-то важное, — ответил Джозеф, не оборачиваясь.

— Важное, — хмыкнул Росарио. — Да уж, важное.

— Я так понял, он собрался договариваться, — проговорил Винченцо. — После того, что случилось в Нью-Йорке, он понял, что с ним рано или поздно произойдет. Если он продолжит упорствовать.

— Ты про Лучано? — спросил Рэймонд.

— Да, — кивнул он. — Он мертв, а он был единственным, кто мог пойти против Маранцано. Говорят, он приехал к Скализе, чтобы убрать его и поставить главным кого-то из своих людей. Они не договорились, и началась стрельба. В итоге с десяток трупов, Лучано мертв, а остальные боссы теперь прячутся. Боятся, что Маранцано примется за них.

— Я думаю, все не так было, — проговорил Винченцо. — Скорее всего, они попытались заманить Маранцано в ловушку. А вместо него приехали его люди, вот и убили всех, кого смогли.

— А что со Скализе? — спросил Росарио.

— Да ничего, — снова сказал Винни. Он имел больше всех связей в Нью-Йорке, вот и был в курсе насчет того, что там произошло. — Его взяла полиция, как свидетеля, а потом отпустила.

— Вопрос только в том, что вдруг понадобилось Милано, — проговорил Джо.

— Я же говорю, он решил договориться, — сказал Винченцо. — Я слышал, он разговаривал с Лучано, наверное хотел выпросить поддержку для себя. Чтобы разобраться с нами и самому стать боссом. Вот только теперь его никто не поддержит. Маранцано уж точно — он сицилиец и точно не станет поддерживать калабрийца.

Они немного помолчали. Водитель повернул машину на улицу, ведущую к ресторану.

— С этим Нью-Йорком всегда какая-то ерунда творится, — проговорил Росарио. — То война, то мир, то снова непонятно что. Маранцано сперва собрал всех боссов, установил новые правила, еще и эти двадцать процентов с дохода. А теперь что — опять все сначала?

— Правила — есть правила, — твердо сказал Джозеф. — Кто бы что ни делал, двадцать процентов от дохода мы платить обязаны. К тому же в случае с Маранцано — это плата за поддержку. Пока он босс всех боссов, у Милано связаны руки. Так что ничего он нам не сделает.

— Но Нью-Йорк горит, там творится…

— Если Лучано мертв, то Маранцано уже победил, — проговорил Винченцо. — Вот Фрэнк и решил договориться. Он боится, что мы его уберем, а Маранцано завизирует это решение. Я бы на его месте поступил так же.

Средний брат был полностью в этом уверен, потому что поступил бы так же. Ему не хотелось платить двадцать процентов, но Джозеф на это согласился. К тому же это ведь в действительности было ценой мира.

— Уверен, Фрэнк узнал об этом гораздо раньше нас, — продолжил он. — У Фрэнка в Нью-Йорке больше людей, и он знает об этом гораздо больше нашего.

— Или собирается нас втянуть в эти разборки, — проговорил Росарио.

— Да черта с два у него это получится, — хмыкнул Рэймонд.

— Мы едем просто поговорить, парни, — Джозеф наконец обернулся. — Если получится договориться, а не воевать, то так будет лучше для всех. Меньше крови, меньше внимания от полиции, меньше препятствий для того, чтобы зарабатывать деньги. Нью-Йорк — это Нью-Йорк, пусть варятся сами по себе.

— Все будет нормально, — проговорил Винченцо. — Вот увидите.

— Будем надеяться на это, — проговорил Росарио. — Мне не нравится все это. Стрельба, потом звонок и встреча. А ведь всего пара дней прошла, пыль еще не улеглась.

Он торопится.

— Я бы на его месте тоже торопился, — сказал Винченцо. — Если полилась кровь… Он подумал, что мы можем этим воспользоваться, чтобы убрать его. Поверьте, он созвал нас, чтобы сдаться.

Водитель сбавил скорость. Улица была почти полностью занята — воскресенье, народу много. Машины стояли вплотную друг к другу вдоль обоих тротуаров. Только одно место оставалось свободным — недалеко от входа в ресторан, рядом с большим металлическим мусорным баком у стены.

— Вон место, паркуйся, — сказал Джозеф. — Если Винченцо не прав, то нам придется уходить, причем быстро. Хорошо, что оно здесь, рядом.

— Странно, что тут вообще свободные места есть, — заметил Рэймонд. — Тут всегда все забито.

— Повезло просто, — сказал Винченцо.

Джозеф посмотрел на вывеску ресторана. Это было неплохое место, принадлежало Милано, и он бывал там несколько раз еще до того, как их отношения испортились.

Ему было интересно, что же скажет Милано. Нужно будет после встречи позвонить людям Винченцо в Нью-Йорк и поговорить с ними лично. Услышать обо всем своими ушами.

А еще думал о том, что надо бы заехать к матери. Она просила еще на прошлой неделе, а он все откладывал.

Водитель аккуратно подрулил к тротуару.

— К матери надо сегодня заехать, — проговорил Джозеф, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Давно пора, — сказал Росарио.

Машина остановилась. Водитель потянулся к ручнику.

И в этот момент мусорный бак у стены разлетелся в клочья. Взрывная волна ударила машину в бок, стекла разлетелись в разные стороны, ее толкнуло и перевернуло набок. Джозеф ударился головой, помотал ей. Несколько секунд он гадал, что произошло, а потом почувствовал запах бензина.

Он упал на что-то мягкое, повернул голову и увидел, что лежит на водителе, голова которого неестественно выгнута. И понял, что сейчас произойдет.

Повернулся, попытался ударить лобовое стекло ногой, и в этот момент вспыхнул бензин. Он ударил еще раз — ему надо было выбраться, чего бы это ни стоило, любой ценой.

А потом послышался второй взрыв, и его поглотила тьма.

Люди вокруг разбегались в разные стороны. Из окон окрестных домов стали высовываться люди, но тут же прятались обратно. А машина горела.

Фрэнк Милано вышел из своего ресторана, прикурил сигарету и посмотрел на лежавшую на боку машину. Никто из нее не выбрался. Ну и хорошо, значит препятствий к тому, чтобы стать боссом, больше нет.

Даже если там собрались не все братья, то с оставшимися он разберется позже. Это проблемой не будет.

Он повернулся и двинулся прочь.

Гаспар Милаццо любил рыбу. Это знали все, кто его знал хоть немного — каждое воскресенье он ходил на рыбный рынок в одиночестве, без охраны. Он говорил, что это единственное время, когда он может побыть один и подумать. Охрана ждала его снаружи, он ходил между лотками, щупал рыбу, нюхал ее, искал хорошую и свежую, яростно торговался. То, что он жил в Детройте, на берегу Великого озера, он считал благословением.

Люди Букколы, которые следили за ним, знали об этой привычке, потому что наблюдали за ним достаточно долго, с той самой встречи в Атлантик-сити. Новости, которые пришли из Нью-Йорка, конечно, несколько озадачили их, и они думали, что скоро придет приказ возвращаться обратно в Бостон. Но нет, их не сняли с постов, совсем наоборот — приказали сделать дело как можно скорее.

Сегодня Милаццо пришел в половине девятого, как обычно. Он оставил охранников снаружи, а сам пошел внутрь. Двинулся между первых лотков — треска, сельдь, еще что-то. Остановился у прилавка с озерной рыбой, потрогал несколько штук и предложил торговцу цену.

Тот отказал, потребовал больше, и тогда он двинулся дальше. А когда остановился возле третьего лотка, к нему подошли двое. Один встал рядом, как будто тоже заинтересовался содержимым прилавка, а второй зашел с другой стороны.

Торговец посмотрел на них, потом на Милаццо, а потом сделал шаг назад и отошел. Это не прошло мимо внимания Гаспара, он повернулся, посмотрел на первого, потом на второго. Его рука дернулась к карману, но первый аккуратно придержал ее.

— Не надо, — мягко проговорил он. — Не здесь.

— Здесь, — сказал Милаццо. — Если что-то будет, то здесь.

— Гаспар, — сказал второй. — Пойдем поговорим. Просто поговорим.

— Ну и о чем мы будем говорить?

— Дон Буккола хочет поговорить.

Милаццо посмотрел на него несколько секунд. Буккола, босс Семьи Бостона? И чего ему вдруг понадобилось? Он ведь…

А он ведь относительно недалеко. И все знали, что у него есть планы, что он собирается расширяться. Правда, говорили, что он хочет распространить свое влияние на Провиденс. Но неужели он решил пойти дальше и сунуться в Детройт?

— Буккола, — повторил он за этим человеком. — И чего ему понадобилось?

— Пойдем, — ответил второй. — Он сам скажет.

— А если я не пойду?

Первый все так же молчал, второй сделал маленький шаг в сторону. Милаццо оглянулся — рынок жил своей жизнью, и никто не обращал на них внимания. Он зашел достаточно далеко, так что охрану звать бессмысленно. Да и не услышат его за этим гулом.

— Ладно, — наконец сказал он. — Пошли.

Его провели через боковой выход в узкий проход между рядами, мимо торговцев, ящиков со льдом и прилавков. Они вышли в переулок за рынком, где стояла машина — обычный черный Форд Модель А. У машины стояло еще двое.

— Ну и куда мы поедем? — спросил Милаццо.

— Недалеко, — ответил ему второй. — Ты поговоришь с доном, а потом мы вернем тебя обратно. Охрана даже ничего не заметит.

— Буккола приехал лично? — удивился Гаспар.

— Да, — кивнул второй.

Милаццо посмотрел на машину, потом на людей вокруг. Он мог попытаться закричать или побежать, мог все-таки достать оружие, но скорее всего его застрелят гораздо быстрее. А Буккола — умный человек, с ним все-таки можно попытаться договориться.

— Хорошо, — сказал Милаццо.

Он сел в машину, на заднее сиденье, рядом с ним уселись те двое, что пришли за ним. Водитель завел двигатель, и они поехали. Прошло минут двадцать, и они приехали куда-то на окраину, в промышленный район.

Потом машина остановилась у старого склада. Его аккуратно, почти нежно вывели из машины, и они вошли внутрь. Только вот там никого не было, а склад оказался заброшен — ни ящиков, вообще ничего. И босса Бостона там тоже не было.

— Ты же сказал, что Буккола здесь, — проговорил Гаспар, повернувшись лицом к своим провожатым.

— Он передумал приезжать, — сказал один из них неожиданно скрипучим голосом.

Милаццо кивнул. В общем-то, он понял, что сейчас произойдет. Подумал немного, а потом спросил:

— Можно последнюю сигарету?

Один из них кивнул, достал пачку. Прикурил, а потом передал сигарету боссу, который уже понял, что его привезли сюда, как ягненка на заклание.

— Это не Буккола, — проговорил он. — Тот не стал бы меня убивать. Это Маранцано?

Никто ему не ответил.

— Дон Маранцано знает, что я верен ему, — проговорил Гаспар. — Мы с ним земляки и знакомы очень давно. Или…

Он вспомнил о том, что было в Нью-Йорке совсем недавно. Перестрелка, в которой был убит Чарли Лучано — молодой амбициозный парень, выскочка, который посмел выйти против босса всех боссов.

— То есть это Лучано? — спросил он.

— Это уже не твое дело, — сказал все тот же скрипучий голос.

— Наверное да, — согласился Милаццо.

Он докурил сигарету, потом затушил окурок о подошву и убрал в карман — старая привычка не оставлять следов.

— Ладно, — сказал он.

Трое одновременно достали пистолеты, прицелились в него. В голове Гаспара мелькнуло несколько мыслей, но он не смог сосредоточиться ни на одной из них. Послышались выстрелы, один за другим, и он упал.

Того, как один из убийц подошел к нему и выпустил две пули в голову, он уже не почувствовал.

Сальваторе Сабелла выходил из дома каждое утро в одно и то же время — в восемь часов. Он шел пешком до своего офиса. Не менял маршрута. Он вообще, похоже, считал, что постоянство облегчает жизнь. Но не понимал, что не только облегчает, но и укорачивает.

Джо Адонис и его люди приехали в Филадельфию за четыре дня до этого. Они остановились в небольшом отеле в центре, заплатили наличными и назвали чужие имена. А потом отправились следить. Когда отследили маршрут, нашли место примерно на середине пути — узкий промежуток между двумя зданиями, где улица делала небольшой изгиб.

Акция планировалась на воскресенье. Они встали в половине седьмого, позавтракали, а потом разошлись по позициям. Двое — Томми и Салли — заняли место в переулке, остановились, открыли капот машины — как будто что-то сломалось, и они собрались ее чинить. Остальные чуть в стороне, на случай, если будет охрана.

Уже в четверть восьмого они ждали на месте.

Около пяти минут девятого на тротуаре появился человек — Сабелла. Он шел спокойно, как человек, у которого все идет по плану, и который привык к этому. За ним шли двое охранников, но они особо не напрягались.

Сабелла прошел мимо лавочника, кивнул ему — они были знакомы. Прошел мимо женщины с коляской, которая посторонилась.

Когда он дошел до изгиба улицы, охранники чуть отстали — тротуар в этом месте сужался из-за стоявшей у стены тележки уличного торговца, и им пришлось пропустить Сабеллу вперед. Адонис, который стоял у тележки и что-то выбирал, тоже посторонился, даже не посмотрев на него. Он был в рабочей одежде, и никто, в общем-то, не должен был узнать в простом работяге щеголеватого мафиозо.

Охрана тоже прошла мимо. Адонис посмотрел на торговца и поднял палец к губам — мол, молчи. А потом повернулся и вытащил из кармана револьвер. В этот момент из переулка вышли еще двое. Сабелла и его люди остановились.

Люди Адониса и он сам открыли огонь. Джо выпустил три пули в одного из охранников, потом еще три во второго. Оба упали. Он тут же спрятал револьвер в карман и двинулся вперед. Сабелла лежал — его расстреляли из двух стволов.

Томми Эболи, которого он взял с собой, дважды выстрелил из своего Кольта в голову босса Семьи Филадельфии. Потом протер пистолет носовым платком и выбросил его на тротуар. Все равно он был из купленных у военных, так что отследить его было в любом случае невозможно.

Они двинулись к машине. Салли опустил капот машины, с которой на самом деле все было в порядке. Они расселись, Томми тут же завел двигатель и тронул Форд с места.

Они проехали пару улиц, влились в поток и поехали прочь.

Стефано Магаддино сидел у бассейна в шезлонге и читал газету. Он любил читать, потому что считал, что это отличает его от большинства итальянских иммигрантов, делает его умнее. А раз уж он босс, то должен быть умнее, и должен уметь разбираться во всех этих хитросплетениях. А сейчас время такое, что новости люди получают именно из газет и из радио.

День был хорош. Тепло, солнечно, май на дворе. На заднем дворе его дома в Буффало было тихо, только птиц было слышно и детские голоса с соседней улицы. Охрану он сегодня отпустил, не считал, что кто-то нападет на него дома, не нужна она вот так.

Сегодня воскресенье, так что он решил устроить себе выходной. Съездил в церковь, вернулся, и вот теперь читал.

Он услышал шаги по дорожке, поднял взгляд от газеты, повернул голову и увидел человека, который шел в его сторону. Узнал — это был Сэл Бруни, старый член Семьи Массерии, которая теперь называлась Семьей Лучано. А после смерти Чарли — черт знает, как она будет называться.

Он шел один, без оружия в руках. Руки у него были в карманах, а шляпа надвинута на лоб.

Стефано выдохнул и опустил газету на колени. Значит, все-таки у дона Маранцано все прошло не так, как было задумано. А ведь сообщали, что Лучано убит. Но его капо был здесь, и это означало, что все совсем не так.

Бруни подошел ближе, остановился в нескольких шагах. Посмотрел на бассейн, потом на Магаддино, но говорить ничего не стал.

— Сэл, — произнес Магаддино, как бы здороваясь.

— Стефано, — поприветствовал его в ответ Бруни.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Магаддино подумал о пистолете. Оружие у него было, и все дома, так что добраться до него не было никакой возможности. Разве что пригласить его выпить, а там уже…

А смысл? Сэл явно пришел не один, и даже если убить его самого, то его люди закончат дело.

— Значит, Маранцано мертв, — сказал Магаддино.

— Да, — кивнул Бруни.

Магаддино кивнул. Отложил газету в сторону, аккуратно сложив по линии сгиба. Посмотрел на воду в бассейне, отметил, что его надо почистить — там листья плавали. Он обещал жене, но так этого и не сделал.

— Я так и думал, — сказал он. — Когда узнал про Лучано по радио — сразу подумал, что это неправда. Он не такой человек, чтобы умереть вот так.

Бруни молчал. Про него всегда говорили, что он не очень разговорчив. Вот и сейчас тоже.

— Ты убить меня приехал, — сказал Магаддино. — Я понимаю это.

— Понимаешь, — подтвердил Бруни.

— Ну, тогда убивай, — развел руками Стефано, почти равнодушно. — Я не буду сопротивляться. Я говорил с твоим боссом, что хочу перейти на его сторону. Он не поверил, получается.

Бруни посмотрел на него несколько секунд, после чего сказал:

— Стефано.

— Да?

— Ты с нами или нет?

Магаддино посмотрел на него, потом усмехнулся без особого веселья и сказал:

— Если это что-то меняет, то да. С вами.

Снова тишина, даже птицы затихли. Похоже, что даже они понимали, что сейчас произойдет.

— И в Комиссии ты будешь голосовать так, как скажет тебе Лучано?

— А куда мне деваться? — Стефано снова усмехнулся.

Бруни посмотрел на него еще секунду, а потом кивнул, повернулся и пошел обратно по дорожке.

Магаддино смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом дома. Потом взял газету, развернул ее и нашел то место, где остановился. Дочитал абзац, не понимая толком, о чем там идет речь, отложил. Снова посмотрел на воду.

Что ж, судя по всему, скоро ему позвонят и расскажут новости из Нью-Йорка. И ему придется приложить усилия для того, чтобы удержать власть в Семье в своих руках. Смерть босса всех боссов взбаламутит многих.

Но если он теперь на стороне Лучано, то тот его поддержит. Что бы ни говорили про Чарли, своему слову он верен. И требует абсолютной верности от остальных.

Но лучше так, чем лежать с двумя дырами в голове.

Глава 20

Это был долгий день, но в конце концов я вернулся домой, в свою квартиру на Парк-авеню. Надо будет ее выкупить наконец. Через полгодика, когда цены упадут окончательно. И будет уже собственное жилье, а не съемное.

Гэй уже была дома, ее отвез туда Винни после моего звонка. Он же рассказал обо всем, что произошло в тот день, после того, как меня «убили». А Роуз рассказала ему обо всем, в том числе и о флаконе с лекарствами.

Сначала это привело меня в бешенство. Потом я чуть успокоился, и понял, что сам виноват — не предупредил же. Но предупредить у меня не было никакой возможности, да и просто нельзя было.

Я уже успел переодеться после того, как мы вернулись в квартиру на Хестер-стрит. Форму должны были отвезти обратно в прачечную, а я надел свой костюм. Галстук, шляпа, запонки на воротник рубашки — они сейчас мягкие, так что, чтобы они поддерживали форму, их приходится подкалывать. Обычный Чарльз Лучано, который не умирал и никого не убивал. Хотя все на самом деле все знают.

Не знаю почему, но я не открыл дверь своим ключом, а нажал на кнопку звонка. И через несколько секунд дверь открыла Гэй, как будто бы она стояла рядом и ждала меня.

Она увидела меня и несколько секунд просто стояла на месте. А потом что-то будто сломалось, и она бросилась ко мне. Не чтобы обнять, а именно упала на колени прямо в дверях и схватила за руки.

Мне стало… непривычно. Странно это, когда женщина становится перед тобой на колени. Я даже смущение почувствовал.

— Гэй, — проговорил я. — Встань.

Она не услышала. Просто держала меня за руки и тараторила на русском — наверное, от волнения перешла. Я понимал, что она говорила. Что живой, что знала, что не мог умереть вот так вот. После того, как попыталась покончить с собой, ага, конечно.

— Встань, пожалуйста, — повторил я.

Она не вставала. Мне пришлось приложить усилие и самому поднять ее. Мы вернулись в квартиру, я захлопнул дверь — там уже из коридора было слышно, как чей-то замок щелкнул. Кому-то посмотреть захотелось, что творится.

Она посмотрела на меня. Глаза у нее были красные, но она больше не плакала, похоже, что слезы закончились. А потом я увидел, как ее лицо изменилось, облегчение ушло, а вместо него пришло что-то другое.

— Ты… — она вдруг перешла на обвиняющий тон. — Ты…

— Гэй… — проговорил я.

— Ты мог меня предупредить, Чарли! Одно слово, Чарли, одно слово — и я бы не…

Она осеклась, внезапно посмотрела на меня с испугом.

— Я знаю про флакон, — сказал я. — Винни мне все рассказал.

— Про флакон? — переспросила она. — И ты все равно со мной не связался? Ты… Ты…

— Я узнал только сегодня, — сказал я. — Я не связывался с Винни до сегодняшнего дня, все должны были думать, что меня нет. Пойдем.

Она вдруг отлипла от меня, сделала несколько шагов назад, проговорила:

— Вот ведь Роуз. А еще подруга называется.

— Она в действительности твоя подруга, — заметил я и принялся разуваться. — Не дала тебе натворить глупостей. А то, что сказала — это даже правильно.

Гэй скрестила руки на груди. Похоже, что наступила стадия гнева.

— Почему ты не сказал мне? — спросила она.

— Потому что нельзя было, — ответил я.

— Мне нельзя было? Твоей жене?

— Никому нельзя было, — я избавился от ботинок, снял шляпу и повесил ее на вешалку. Сделал шаг внутрь. — Ни одному человеку нельзя было этого знать. Если что-нибудь просочилось бы, все могло пойти не так, как нужно.

— Я бы никому не сказала! — она уже кричала. — Ты же знаешь, что я никому…

— Знаю, — перебил я ее. — Но нельзя было. Прости.

Она посмотрела на меня, потом выдохнула. Похоже, что вместе с воздухом из ее легких из нее ушла злость. Но она снова посмотрела на меня осуждающе.

— Ты хоть представляешь, Чарли, что я почувствовала, когда услышала по радио, что тебя убили? И полиция подтвердила… Я думала…

Она не договорила.

— Я знаю, что ты думала, — кивнул я. — И зря.

Я сделал несколько шагов к ней, она не отступила, но и навстречу мне не пошла. Я взял ее за руки — это сделать она мне позволила.

— Гэй, — сказал я. — Меня так просто не убить. И ты знаешь это. Вот сколько раз уже пытались — и что? Я здесь, я всегда здесь. А их больше нет.

— Ты думаешь, всегда так будет? — спросила она. — У тебя всегда получится выкручиваться?

— Нет, — согласился я. — Не всегда. Но если все пойдет хорошо, то никто больше и не подумает о том, чтобы поднять на меня руку. Или на тебя. Ты меня понимаешь?

Она посмотрела на меня несколько секунд, после чего едва заметно кивнула.

— Понимаю.

— Хорошо, — я тоже выдохнул, похоже, что гроза миновала. — Пойдем выпьем.

Она чуть усмехнулась и сказала:

— Вот как? То есть ты просто пришел и предлагаешь выпить?

— Не просто, — я покачал головой. — Но сегодня у меня был очень трудный день. И я хочу выпить. И хочу, чтобы ты со мной. Пойдем.

Я прошел через гостиную на кухню, и она за мной, как привязанная. Я открыл шкафчик, вытащил из него бутылку хорошего канадского виски двенадцатилетней выдержки, налил два бокала — себе побольше, ей поменьше. Протянул один из них Гэй.

Она посмотрела на бокал, потом на меня.

— Я не люблю виски, — сказала она.

— Пей, — проговорил я.

— Чарли…

— Гэй, пей.

Она сделала глоток. Поморщилась — виски она не любила, предпочитая вино и шампанское. Не знаю, пьет ли она водку, наверное, нет, хоть и русская. Я же опустошил свой бокал залпом, поставил его на стол. Посмотрел в окно — там постепенно темнело. Этот безумный день закончился. Наконец-то закончился.

— Все кончилось? — тихо спросила она, будто подслушала мои мысли и сделала еще глоток.

— Все кончилось, Гэй, — кивнул я.

— А тот человек, который приходил к нам на свадьбу? Ты говорил, что он хочет тебя убить.

— Его больше нет.

Она опустошила бокал — там на один глоток осталось, поставила пустую посуду рядом с моим. Потом посмотрела на меня и с надеждой в голосе спросила:

— Значит, ты победил?

— Ну, так получается, — я улыбнулся.

— Ты… Ты молодец. Я не хочу, чтобы ты уходил сегодня.

— Сегодня я точно никуда не иду.

Она посмотрела на меня, потом сделала шаг вперед, и я обнял ее. Гэй прижалась лбом к моему плечу, и некоторое время мы стояли так и молчали. Я чувствовал, как изменилось ее дыхание — сперва оно было частым, а потом стало ровнее.

— Не волнуйся так больше за меня, — сказал я. — Не зря же меня называют Счастливчиком.

— Какой же ты противный… — протянула она по-русски.

Я засмеялся. Она, похоже, подумала, что я просто уловил ее интонацию, и тоже засмеялась. А потом отошла от меня, схватила за руку и потащила в сторону. Я сразу понял, что в спальню.

В этот раз она была нежной и одновременно вела себя в постели с каким-то отчаянием. Я понимал, почему — она думала, что потеряла меня, а потом оказалось, что нет. Она вцеплялась в меня, тяжело дышала…

Когда все закончилось, она легла рядом, уставившись в потолок. Я тоже лежал молча. За окном окончательно стемнело, в комнате стоял полумрак, только с улицы пробивался свет фонарей.

Я потянулся к тумбочке, где она хранила сигареты, прикурил, поставил себе на грудь пепельницу. Она тоже потянулась, взяла. Какое-то время мы просто курили, а потом она вдруг сказала:

— Скажи мне что-нибудь.

— Что именно? — спросил я.

— Не важно. Просто говори.

И я заговорил, по-русски. Даже не специально, просто сам переключился на родной язык. Сказал ей, что она очень красивая, я люблю ее, и что очень счастлив, что она — моя жена. Что сегодня был очень длинный и трудный день, но что все более-менее закончилось. Что сейчас лучший момент за последние несколько недель, когда мы можем просто вот так вот лежать рядом. А потом меня прорвало, я стал говорить, не останавливаясь.

Она слушала молча, а потом вдруг приподнялась на локте и посмотрела на меня с тем выражением, которое бывает, когда слышишь что-то совершенно неожиданное, и не сразу понимаешь, как к этому относиться.

— Чарли, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Это русский язык.

— Да, — согласился я.

— Ты говоришь по-русски.

— И ты об этом знала, — кивнул я. — Я же уже говорил при тебе по-русски.

— Ты говорил пару фраз, — сказала она. — Пословицы какие-то. Но сейчас ты говоришь на нем, как на родном.

Она посмотрела на меня еще раз, пристальнее, и спросила:

— Откуда ты знаешь русский?

Я помолчал секунду, а потом неожиданно для самого себя расхохотался. Ну не мог же я ей сказать, что на самом деле родился ближе к концу этого века в России, которая называлась еще Советским Союзом, и что правили там большевики, которых она терпеть не могла. А попал в это тело после того, как меня взорвали в собственной машине.

— Долгая история, — только и выдавил я из себя.

— Чарли… — сказала она.

— Гэй? — я посмотрел на нее, стряхнул пепел сигареты в пепельницу.

— Откуда ты так хорошо знаешь русский? — спросила она. На этот раз в ее голосе было что-то между удивлением и возмущением. — Я столько времени тебя знаю, но ты… Почему ты не говорил, что все понимаешь?

— Не говорил, — согласился я.

— Но почему?

— Потому что мне нравилось слушать, что ты говорила, когда думала, что я этого не понимаю.

Она посмотрела на меня, а потом до нее дошло — я увидел это по тому, как изменилось ее лицо.

— Подожди, — сказала она медленно. — Когда я говорила по-русски сама с собой… Ты понимал?

— Ну вообще ты больше ругалась, — я улыбнулся. — Очень мило ругалась.

Она села на кровати и посмотрела на меня сверху вниз с таким выражением, что я чуть снова не расхохотался.

— Ты понимал! — заявила она. — Ты говорил, что Лански учит тебя русскому, но за полгода ты бы его так не выучил! Ты говоришь как на родном! Как это получилось?

— Ну, может быть, я просто очень способный ученик? — вопросом на вопрос ответил я.

— И то, что я сегодня говорила, ты тоже понимал?

— Конечно, — кивнул я.

— Чарли.

— Гэй?

— Я тебя убью, — сказала она по-русски. Очень отчетливо и медленно, как будто пыталась проверить, пойму ли я ее.

— Ну, это определенно было бы обидно, — сказал я. — После такого-то дня.

Она посмотрела на меня еще секунду, а потом неожиданно рассмеялась. Громко, даже голову запрокинула. Посмотрела на меня, покачала головой и сказала:

— Ты ужасный человек. Совершенно ужасный.

— Ты еще не знаешь насколько, — сказал я, имея в виду, в общем-то, вовсе не свои внезапно обнаружившиеся знания.

Она легла обратно, посмотрела на меня, а потом тихо сказала:

— Скажи еще что-нибудь, по-русски. Я соскучилась по родной речи.

Я заговорил. И говорил пока она не заснула. Это заняло минут двадцать — она засыпала медленно, несколько раз проваливаясь в сон и снова открывая глаза. Я говорил тихо, не останавливаясь — не о чем-то конкретном, просто рассказывал разные вещи. Она улыбалась — сперва заметно, потом еле-еле. А потом ее дыхание выровнялось, и она уснула.

Я замолчал, полежал еще немного, а потом осторожно встал, накрыл ее простыней и вышел в гостиную. Прошел к радио, включил — тихо, чтобы в спальне не было слышно. Заиграла музыка. Я посмотрел на часы — скоро как раз должен быть десятичасовой выпуск новостей. И что-то подсказывало мне, что я услышу по нему много интересного.

Успел сходить на кухню, налил себе стакан воды из-под крана — ничего другого не хотелось. Но взял сигару, отрубил кончики. Сел на диван, прикурил, набрал в рот дыма, выдохнул. И началось, диктор заговорил. Сперва ничего необычного, а потом пошло то, что мне надо.

— В Нью-Йорке сегодня был убит Сальваторе Маранцано, известный своими связями с организованной преступностью. Тело было обнаружено в его офисе на Парк-авеню. По данным полиции, убийство произошло с особой жестокостью, ведется расследование.

Ага, понятно. Только вот это еще не все. Что там у нас дальше?

— В Кливленде в результате взрыва погибло пять человек, предположительно связанных с преступными элементами. В Детройте обнаружено тело еще одного преступного элемента. В Филадельфии…

Диктор перечислял, я слушал. Столько убийств, и все в один день. А еще и все итальянцы, сицилийцы. Да, в завтрашних заголовках газет точно будет что-нибудь вроде «ночь сицилийской вечерни». Сегодня же еще и воскресенье. Ну и дела.

— … полиция рассматривает произошедшее как результат внутреннего передела власти в преступном мире. По мнению экспертов, страну захлестнула волна насилия, связанная со сменой лидерства в одной из крупнейших преступных организаций…

Они даже не представляют, насколько правы. А я теперь, как ни крути — босс всех боссов, пусть и неофициально. Но это всего лишь формальность, если я вдруг решу, то остальные точно выберут мою кандидатуру. Только вот мне это не нужно, потому что я не хочу повесить себе на спину мишень. Так что действовать буду по прежнему плану.

Потом были еще какие-то новости, но выпуск оказался совсем коротким — главные рассказывали в семь вечера, а сейчас так. Снова заиграла музыка, и я немного покурил, слушая очередную трансляцию из «Коттон-клуба». Даже не представляю, сколько Оуни Киллер на них зарабатывает.

Потом поставил сигару на край пепельницы, поднялся, вышел в прихожую к телефону. Набрал домашний номер Костелло. Подозреваю, что спать он еще не должен.

— Слушаю, — послышался в трубке знакомый голос, почти сразу же. Взял он трубку сам на этот раз, не жена.

— Слышал, что говорили по радио?

— Слышал, — ответил он. — Но с нами это никак не свяжут. Так что все прошло чисто.

— Да, — подтвердил я. — Фрэнк, начинай постепенно готовить встречу. Все боссы. Свяжись с Д’Амико, он поедет с нами, нужно будет представить ему нашим друзьям. Пусть тоже получит место за столом, я обещал.

— Где? — спросил он.

Я подумал немного, а потом сказал:

— На Кубе. Там будет меньше лишних глаз и ушей.

Ну да, почему бы и нет. Именно на Кубе. К тому же свадебное путешествие по вине Маранцано у меня провалилось, а так я свожу туда Гэй. Заодно посмотрю, как там мое новое поместье, и пообщаюсь со своими партнерами. Закупки надо увеличивать, а может быть и купить какое-нибудь легальное предприятие по производству рома. Сухой закон доживает последние годы, и надо выдавить из этого как можно больше денег. А потом начну возить бухло легально, организую себе лицензию. Я ведь официально импортом занимаюсь, так почему бы и нет.

— Хорошо, — сказал он. — Когда?

— Недели через три, — ответил я. — Пусть у всех мысли в головах улягутся. Пусть люди придут в себя, разберутся с проблемами в Семьях. А потом собираемся и объявляем новый порядок.

— Еще что-то? — спросил он.

— Свяжись с Торрио первым, вырази мое почтение, поясни по поводу идеи с Комиссией и скажи, что я хочу назначить его председателем. Его кандидатура вопросов не вызовет, так что ее все поддержат.

— Хорошо, — сказал Костелло, помолчал немного, а потом сказал. — Чарли?

— Да? — спросил я.

— Ты уверен, что хочешь все менять? Не хочешь сам стать боссом всех боссов?

— Уверен, — сказал я. — Я обещал это людям, именно благодаря этому они и поддержали меня против Маранцано. Искушение властью я собираюсь пройти. К тому же не хочу, чтобы рано или поздно меня выпотрошили, как…

Продолжать я не стал. И так все было понятно.

— А в целом ты как?

— Нормально, — сказал я. — Устал, но нормально.

— Тогда отдыхай. Завтра поговорим.

Я положил трубку. Постоял немного у телефона, потом прошел обратно в гостиную, взял уже успевшую потухнуть сигару, снова прикурил ее.

Все, вторая война закончилась. Хотя, уже третья, если считать ту историю с Д’Аквиллой. Маранцано мертв, старый порядок скоро будет окончательно похоронен. И мы создадим кое-что другое, республику.

Некоторое время я сидел вот так вот, курил и думал. Потом затушил сигару, вернулся в спальню. Гэй спала на боку, ее дыхание было ровным, а лицо спокойным.

Я лег рядом и закрыл глаза.

Набережные Челны, 2025 год.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Счастливчик. Последний довод Маранцано