Лето сорокового. Небо над Ла-Маншем — это работа без выходных: взлёты, перехваты, чужие самолёты в прицеле. Морской лётчик Алексей Хренов привык считать жизнь в вылетах, а не в днях. Но война решает подкинуть ему испытание посложнее немецкой эскадры — рыжую австралийку Лили, которая пересекла полмира, чтобы стать истребительницей, и теперь упрямо требует, чтобы он её устроил. Параллельно советский разведчик Гена Хорьков в Лондоне выходит на след британского реактивного двигателя и внезапно обнаруживает, что его давний знакомый из Испании теперь командует эскадрильей у южного побережья. Триста дней взаймы — это срок, за который небо либо сделает из тебя лётчика, либо не сделает ничего.
Глава 1 Воскресная катастрофа
«300 дней взаймы»
Часть 5.
Триста дней.
Совсем немного. Если смотреть на календарь — меньше года. Если смотреть из кабины истребителя — почти целая жизнь.
Туманный Альбион и чёрные кресты над ним. Конец лета 1940-го.
Сирены, радары, короткие команды и небо, в котором каждый день идёт одна и та же работа — защитить.
«Спитфайры» и «Харрикейны» поднимаются волнами. Люфтваффе приходит так же — уверенно и нагло.
Битва за Британию — это не красивые плакаты и громкие речи. Это несколько взлётов в сутки. Это чужие самолёты в прицеле. Это дым над Лондоном, холодная вода Ла-Манша под крылом и секунды, за которые приходится принимать решения.
Морской лётчик Алексей Хренов снова в кабине. Снова на высоте. Снова между жизнью и огнём.
Но кроме немцев у него, как обычно, хватает неприятностей и без Люфтваффе. Новички, начальство, странные идеи, которые почему-то приходится воплощать в жизнь, и одна очень рыжая девчонка, способная создавать проблемы с пугающей эффективностью.
Впереди новые воздушные бои. Новые друзья. Старые враги. И сотни дней чужого неба.
Если вы, уважаемый читатель, только подлетаете к этой истории, загляните в предыдущие книги — именно там зародился этот вечный крен на авантюру, скорость и приключения.
«Лётчик Лёха. Испанский вояж»
https://author.today/work/396119
«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»
https://author.today/work/474676
«700 дней капитана Хренова. Часть 1. Бонжур, Франция!»
https://author.today/work/517081
Хронологию книг можно найти тут:
https://author.today/post/773054
Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.
Вторая половина августа 1940 года. Посольство СССР в Лондоне.
Лейтенант госбезопасности Гена Хорьков лениво качался на стуле в своей каморке и с видом человека, которого судьба давно перестала удивлять, раздумывал о жизни.
Подумать же было о чём.
Посольство на Кенсингтон Пэлас Гарденс Гена не любил. Слишком чопорно. Слишком много лишних глаз. Британских — снаружи и советских — внутри. Первые хотя бы притворялись, что не смотрят. Вторые — нет.
На первом этаже сидела канцелярия. Выше располагались кабинеты больших людей, где принимались большие решения и производились большие неприятности. Собственный кабинет Гены представлял собой маленькую каморку без окна рядом с шифровальной будкой. Зато — собственную. Не каждый мог похвастаться подобной роскошью.
По документам старший лейтенант Хорьков числился помошником атташе по культуре.
По факту он был всем.
Курьером. Шифровальщиком. Исполняющим обязанности резидента.
И человеком, который сам себе выдавал задания и сам же их выполнял.
Испания вспоминалась с некоторой теплотой. Там стреляли, взрывали, бегали и пытались убить. Но зато всё было понятно.
Франция тоже была прекрасна по-своему. Изящно, лицемерно, дорого. Жаль только, что французы так быстро легли под немцев.
Ещё до падения Франции Гену одного отправили в Лондон, и уже через пару дней он с некоторым ужасом обнаружил, то дел тут было много. Иногда очень много. Иногда столько, что Гене начинало казаться — ночью они размножаются почкованием.
Людей же почти не наблюдалось.
Горского вызвали в Москву ещё весной, и Гена был уверен, что тот сейчас где-нибудь очень старательно вспоминает всю свою жизнь.
— Товарищ, а не хотите ли подробно рассказать нам о своих ошибках? — мерзким голосом продекларировал Гена.
Хотя…
Новый нарком, которого Гена видел только на фотографии, вроде бы производил впечатление человека относительно вменяемого.
— Тьфу-тьфу… — Гена сплюнул через левое плечо.
Он никогда не входил в число людей Ежова и теперь неожиданно обнаружил одну любопытную вещь — война лично для него началась довольно удачно. Пока одних отзывали, других снимали, а третьи внезапно исчезали где-то в недрах родного государства, Гена продолжал сидеть на своём месте, перестукивать шифровки и старательно делать вид, что ничего особенного вокруг не происходит.
Свои шансы он сейчас оценивал значительно выше среднего и по этому поводу испытывал осторожный, почти суеверный оптимизм.
Даже местного шифровальщика, Олега Пастичева две недели назад отозвали в Москву. Тот месяца два назад притащил что-то очень ценное и теперь уезжал с таким счастливым лицом, будто ему пообещали орден, квартиру и вечную жизнь.
Для себя Гена давно решил одну важную вещь. Если однажды ему придёт внезапный вызов в Москву, он не поедет. В одном надёжном месте лежала пара почти настоящих паспортов. В другом месте лежали деньги. Гене нравилась Аргентина. И Парагвай тоже выглядел очень симпатично.
Теперь Гена жил в режиме аврала.
На связи у него висело около активных двадцати агентов, не считая всей остальной работы. И эта бесконечная беготня с явки на явку сказывалась на нем самым отвратительным образом.
Гена качнулся на стуле ещё сильнее.
И в этот момент стул под ним жалобно хрустнул. Гена Хорьков упал с грохотом назад и шипя от боли, посмотрел в потолок.
— Ехать или не ехать в этот чёртов Брайтон…
Он посмотрел на часы.
Времени это займёт целый день.
— Хотя Пастичев оттуда притащил всё-таки что-то ценное…
Гена некоторое время старательно приводил себя в вертикальное положение.
— А, хрен с ним. Съезжу. Хоть отдохну немного от этой суеты. Да, и спички не забыть…
Домик неподалёку от аэродрома Ли-он-Солент, Англия.
Лёха сидел на кровати, выдернутый из сна, осунувшийся и заросший щетиной, и несколько секунд просто тупо моргал. Мысли ворочались тяжело и неохотно, словно просыпались отдельно от остального организма.
Рыжая сидела на кровати, уткнувшись носом в его пистолет, шумно шмыгала носом, всхлипывала. Видно тихая обида разрослась до размеров полноценного женского бедствия — со сбившимся дыханием, бормотанием и той искренней самоотдачей, от которой хочется срочно эвакуировать окружающих.
Он осторожно, без резких движений, забрал у неё свой пистолет, машинально проверил предохранитель и зачем-то даже понюхал его.
Этот поступок вызвал совершенно неожиданный эффект.
Лили снова всхлипнула, губы у неё задрожали, а потом она выдавила сквозь слёзы:
— Ты… Ты свинья! Себе в задницу его затолкай!
Лёха посмотрел на неё… и заржал, выпуская вместе со смехом все нервы прошлых дней, всю усталость и весь недосып.
— Ты чего⁈
Она выглядела совершенно искренне оскорблённой. Рыжие волосы торчали во все стороны, глаза после слёз ещё блестели, нос покраснел, а выражение лица было такое, будто её только что жестоко предали.
Лёха вытер выступившие слёзы.
— Да… Похоже, ты и правда Лили Кольтман. И как ты сюда добралась? Как нашла меня?
Лили перестала шмыгать носом и посмотрела на него исподлобья. Взгляд стал подозрительно живым. Лёхе даже показалось, что сейчас она покажет ему язык.
Рыжая чуть прищурилась и шмыгнула носом уже совершенно деловым образом.
— Секрет фирмы!
Лёха заинтересованно смотрел на неё.
— Да, Кольтман… Я начинаю подозревать, что слово «фирма» в твоём исполнении означает преступную организацию.
Через несколько минут Лили уже сидела на кровати, забыв про слёзы и недавнюю мировую трагедию. Она с воодушевлением рассказывала про своё путешествие, про леди Маргарет, про огромные летающие лодки, размахивая руками так энергично, будто самолёты летали исключительно благодаря её жестам.
Но больше всего её захватила часть про стрельбу. Оказывается, винтовки отжили своё и надо переходить на пулемёты.
— Хана вам, ушастые, — Кокс с тоской подумал про австралийских кроликов.
Тут глаза у Лили начали сиять особенно ярко, руки немедленно принялись изображать детали процесса. Эта часть приключений нравилась ей больше всего.
— Вообще стоило, конечно, вспомнить рецепт мамы Кольтман и как следует надрать тебе задницу.
— Па-а-ажалста… — Лили немедленно развернулась спиной и принялась изображать жертву мирового произвола, медленно задирая платье. Из-под платья показались мятые панталончики.
Лёха с интересом наблюдал за этим претендующим на эротику представлением.
Потом не выдержал и снова засмеялся.
Лили мгновенно развернулась обратно и скорчила оскорблённую физиономию.
— Нет, надо тебя отправить в Австралию… Но боюсь, экипаж взбунтуется и пойдёт освобождать Францию в одиночку.
— Почему же только Францию? Нам ещё Берлин брать, — в тон ему ответила Лили.
— Ладно, есть хочешь?
Лили подумала и несмело кивнула.
— Только я готовлю плохо, у меня всё пригорает…
Лёха посмотрел на, по сути, ещё девчонку.
— Пошли в кафе, тут за углом. Там делают прекрасные булочки.
Лили старательно изображала человека, который просто культурно завтракает. Правда, достоинство быстро проиграло яичнице, окончательно сдалось на сосисках и капитулировало где-то между второй и третьей булочкой. Лёха молча наблюдал за происходящим и подозревал, что ходячее стихийное бедствие последние сутки жило исключительно на упрямстве.
— И что дальше? — спросил он, отпивая чай. — Какие планы на жизнь у международной преступной организации?
Лили подняла голову. На губе остались следы молока.
— Стану героической лётчицей-истребителем!
Это было сказано с такой уверенностью, будто вопрос уже давно решён и остались исключительно мелкие формальности.
Лёха с улыбкой покачал головой.
— И кого будешь истреблять? Подожди… Ты умеешь летать? Откуда?
Лили немедленно перестала жевать, отчего одна щека смешно раздулась, как у крайне оскорблённого хомяка. Она даже слегка выпрямилась, оторвавшись от тарелки.
— Конечно умею. Научилась на том же аэродроме в Австралии, что и ты!
Лёха нахмурился.
— В авиашколе? С инструктором?
Лили пожала плечами.
— Иногда с ним. Когда он успевал запрыгнуть.
Лёха задумчиво почесал щетину.
— А в Королевские ВВС женщин не берут. Во всяком случае в истребители.
— Правда? — в глазах девушки расплескалось вселенское горе.
Чувствуя нездоровую направленность вопроса и сберегая нервные клетки окружающих, Лёха поспешил сказать:
— Есть Women’s Auxiliary Air Force. Женские вспомогательные военно-воздушные силы. Планшетистки, радистки, телефонистки, секретарши, водители…
Лили очень нехорошо прищурилась.
— Ещё скажи уборщицей.
Лёха посмотрел на неё поверх кружки.
— Кокс! Тебе повезло. Я передумала выходить за тебя замуж! Ты скучный!
Лёха внимательно посмотрел на неё с видом человека, которому только что сообщили о внезапной отмене расстрела, выдохнул:
— Господи, спасибо. Обещаю пить меньше, ругаться реже, прекращу гонять на мотоцикле и вообще стать почти приличным человеком. По пятницам и немного утром по субботам.
Лили пропустила мимо ушей почти всё.
— У тебя есть мотоцикл⁈ — она немедленно захлопала в ладоши. — Я буду только временно пользоваться!
— Кольтман, ты пересекла полмира по чужому паспорту, устроила среди ночи цирк с пистолетом и уже присматриваешься к моему мотоциклу.
Она немного подумала.
— Ну… если так всё сразу перечислять, то звучит как-то не очень. Кокс! Ты мне должен помочь! Я честно буду молчать, как ты меня совратил и теперь отказываешься жениться!
Да, к такому варианту Лёха был не очень готов.
Вжиик. Лёха молча посмотрел на пустое место, где секунду назад находилась рыжая голова.
— Молчу, молчу. И про свадьбу никому ни слова.
Щё-ёлк!. Кокс оказался быстрее и щелбан звонко нашёл лоб в веснушках.
— Коксик! Миленький! Ну пожалуйста! Не бросай меня в терновый куст.
Лёха задумчиво покрутил чашку в руках и рассказал, что в принципе есть ещё АТА, но туда берут людей с документами и приличным налётом.
— А как выглядит свидетельство пилота?
Вопрос прозвучал подозрительно быстро. Судя по выражению лица, Лили уже искренне сожалела, что весь её арсенал для исправления оценок и подписей остался в Австралии. Он какое-то время изучал её физиономию.
В ответ Лили немедленно выдала одну из самых невинных улыбок из своего богатого запаса, отчего Лёхе стало только тревожнее.
Он сопротивлялся. Даже скривил лицо. Но потом обречённо махнул рукой и сообщил, что завтра воскресенье, они с утра пойдут в учебку и посмотрят, как она летает. Если всё будет нормально, он попробует устроить себе выходной, и они съездят на аэродром в Шорэм, где раньше была авиашкола.
«Заодно и в Брайтоне прогуляемся», — подумал он, вспомнив про давно откладываемую встречу.
Реакция последовала мгновенно. Рыжая замерла с открытым ртом, а потом глаза у неё начали стремительно увеличиваться в размерах.
— Правда⁈
Лили мгновенно повисла у него на шее.
И в этот момент Лёха совершенно отчётливо понял, что только что совершил очень серьёзную ошибку.
Учебная эскадрилья морской авиации, аэродром Ли-он-Солент, Англия.
На следующее утро Лёха, буквально разгоняя пинками ухмыляющийся народ, уже начинал подозревать, что война с Германией временно отступила на второе место по популярности.
— Кузина она мне! Кузина! — проревел он в окружающее пространство.
— Конечно кузина, Кокс, кто бы сомневался! — Роже расплылся в улыбке. — Боюсь, теперь тебе ни одна официантка во всём Портсмуте не даст.
Последнюю часть он предусмотрительно закончил уже по-французски.
Лёха раздал указания и пошёл через аэродром к учебной части морской авиации. Вокруг носилась Лили в его старом лётном комбинезоне. Рукава пришлось подворачивать, штанины тоже, и выглядело это так, будто кто-то попытался аккуратно упаковать рыжую катастрофу в мешок из-под картошки.
После недолгих поисков он нашёл знакомого инструктора.
— Привет, свиристелкам, — улыбнулся тот. — Я смотрю, скоро переплюнешь по ленточкам рождественскую ёлку.
— И вам не тонуть. Вы, на флоте, как-то слишком легкомысленно относитесь к этому вопросу.
Тот выслушал Лёху, перевёл взгляд на Лили, потом слегка наклонил голову и ещё раз внимательно посмотрел на рыжую, даже подняв брови. После чего медленно повернулся обратно к Коксу.
— Мне кажется, или вы там в Австралии слишком демократично подходите к возрасту.
Лили немедленно расплылась в своей самой невинной улыбке. От этой улыбки Лёху каждый раз начинали посещать очень нехорошие предчувствия.
— Маргарет Лили Кольтман! — она торжественно продемонстрировала ему паспорт.
Инструктор задумчиво изучил документ, наклонив голову на бок.
— Поразительно. И правда, Австралия!
Он перевёл взгляд с Лили на Лёху и громко хмыкнул.
— Вы удивительно похожи, Коксы.
Потом Лили полезла объяснять, что умеет летать, знает приборы, взлёт, посадку и вообще не понимает, почему все вокруг делают такие странные лица.
Инструктор слушал секунд десять.
Потом вздохнул:
— Ладно, — сказал он. — Давайте посмотрим, как ты мне сегодня испортил жизнь, Кокс.
Лили вылезла из кабины растрёпанная, раскрасневшаяся и совершенно счастливая. Инструктор снял очки, посмотрел на неё, потом на Лёху, потом покачал головой.
— Она правда летает, — сказал он с удивлённым видом. — Я своих месяц до такого уровня гоняю.
Он сел за стол, вытащил бланк и начал писать.
— «Мисс Маргарет Лили Кольтман продемонстрировала удовлетворительные навыки пилотирования и может быть рекомендована для дальнейшей подготовки…»
Подписал, протянул бумагу и махнул рукой:
— Печать у Полшкуры шлёпни.
— Вечером в пабе? — спросил Лёха.
Инструктор согласно кивнул.
— Какой приятный человек… — улыбка у Лили уже почти добралась до ушей. — Лили Кокс… Красиво звучит… А?
— Кольтман, закрой хлеборезку. А то туда сейчас чайки гнездо совьют.
Просвистев почти час на мотоцикле, оглашая окрестности восторженными воплями Лили и периодически спасая управление от её неуёмной энергии, они добрались до Шорэма. Рыжее стихийное явление то хваталось за его плечи, то трясло Лёху, показывая на самолёты, то внезапно принималось размахивать руками, пытаясь объяснить что-то чрезвычайно важное и грохнуться с мотоцикла.
Авиашколы не было.
Точнее, были здания, самолёты и даже инструкторы. Курсанты тоже были — молодые парни в форме ВВС. Только теперь всё это принадлежало войне.
Для гражданской девочки места среди всего этого как-то не просматривалось.
Лили несколько секунд стояла, внимательно разглядывая происходящее, потом слегка прищурилась и тихо сообщила себе под нос:
— Козлы… придётся косить под мальчика.
Лёхино предчувствие опять стало очень нехорошим.
Центр Брайтона, Англия.
Набережная Брайтона выглядела так, будто город никак не мог решить, чем ему быть — курортом или прифронтовой крепостью.
Работали кафе, люди сидели за столиками, кто-то неторопливо гулял вдоль моря, а чайки носились над головой с полным отсутствием патриотизма и военной дисциплины.
Но стоило перевести взгляд чуть дальше, как начиналась уже другая Англия.
Вдоль пляжа тянулась колючая проволока, торчали бетонные заграждения и какие-то деревянные сооружения для встречи немецкого десанта. Всё это выглядело так, словно британцы очень вежливо намекали: добро пожаловать, но лучше всё-таки не надо.
Лёха посмотрел на часы. Без трёх минут.
— Кольтман, хочешь мороженого?
Лили посмотрела на него с таким видом, будто он предложил что-то совершенно нелепое.
— Кокс, я всегда хочу мороженого!
И немедленно умчалась к ларьку.
«Ещё совсем ребёнок», — Лёха проводил взглядом несущуюся вприпрыжку Лили.
Он подошёл к лавочке, выбрал свободное место и сел.
Рядом сидел мужчина лет сорока в светлой шляпе, закинув ногу на ногу, и лениво листал сегодняшний номер «Таймс», задумчиво крутя в пальцах коробок спичек.
Лёха достал сигарету, покрутил её между пальцами, потом протянул пачку соседу:
— Угощайтесь.
— Благодарю, не курю, — произнёс тот с заметным акцентом, оторвав взгляд от газеты.
— Разумное решение. Пожалуй, я тоже последую этому примеру
«Где-то я его видел… Или нервы уже начинают развлекаться», — подумал Лёха.
Он сунул сигарету обратно, поднялся и, будто что-то вспомнив, направился к морю.
Потёртый чёрный кошелёк, словно передумав путешествовать дальше вместе с владельцем, выскользнул из кармана, лениво проехал по деревянной лавке и остановился прямо возле светлого рукава соседа.
Через несколько секунд Лёха заметил возвращающуюся Лили. Рыжая неслась с двумя порциями мороженого и видом человека, успешно завершившего важнейшую государственную операцию.
— Это мне? Спасибо, как мило.
— Нет, Кокс! Это обе мне! А тебе будет полезно прогуляться самому до ларька. Совсем форму потерял в своём истребителе.
Она бросила внимательный взгляд на лавочку.
Лёха тоже машинально посмотрел.
Кошелёк исчез вместе с гражданином, читавшим газету.
Лили вдруг замерла. Несколько секунд она смотрела вслед удаляющейся светлой шляпе, потом медленно перевела взгляд на Лёху. На лицо персональной катастрофы Кокса начало наползать выражение человека, внезапно заметившего преступление века.
— Кокс…
— Что?
Она ткнула ложечкой вслед мужчине:
— Этот тип утащил твой кошелёк!
Где-то внутри у Лёхи неприятно ёкнуло, но было уже поздно.
Лили мгновенно развернулась, сунула ему в руки обе порции мороженого и объявила:
— Только не смей жрать!
В следующую секунду Лили уже неслась вперёд, ловко проскакивая между прохожими, лавочками и чайками.
— Кольтман! Стой!.. Кольтман!
Глава 2 Трагическая гибель мороженого
Вторая половина августа 1940 года. Набережная Брайтона, Англия.
Лили догнала мужчину возле общественного туалета на набережной. Тот неторопливо шёл вдоль перил, держа под мышкой газету, и выглядел совершенно спокойно. Слишком спокойно. Именно так, по мнению Лили, и должны были выглядеть самые подозрительные личности.
Рыжая сбавила шаг и прищурилась.
Кокс, конечно, был человеком взрослым, серьёзным и временами даже умным. Но иногда мужчины демонстрировали удивительные глупости. Например, теряли кошельки.
Кошелёк с её деньгами.
Ну хорошо, если быть совсем честной, деньги были Кокса. Но она имела полное моральное право участвовать в процессе их разбазаривания. Нет, свои деньги у неё тоже были, и даже вполне приличные, но… дело же не в этом. Всё равно очень правильно, когда Кокс добровольно несёт финансовые потери ради неё…
На этой чрезвычайно разумной мысли Лили слегка запуталась.
Или вот ещё. Мужчины могли совершенно не заметить, что у них украли кошелёк. Или, что значительно хуже, вообще не понимать, что их уже давно и весьма успешно обокрали.
А ещё её ужасно интересовало, что такого важного мог таскать с собой человек, который ещё недавно сидел на лавочке, крутил спички и выглядел так, будто изображал памятник самому себе.
«Сейчас всё выясним», — решила Лили.
Она ускорилась на пару шагов, потом очень натурально споткнулась.
— Ой!
Получилось даже слишком хорошо.
Лили качнулась вперёд, ухватилась за мужчину обеими руками и едва не повисла на нём.
— Простите! Простите! Я не хотела!
Мужчина машинально придержал её за локоть, даже не взглянув на девушку.
В этот момент он смотрел через улицу, внимательно разглядывая витрину магазина напротив и их отражение в стекле.
Лили тут же прижалась чуть ближе.
Её пальцы тем временем жили отдельной жизнью. Пока одна рука цеплялась за рукав, другая уже успела нырнуть куда нужно, и через секунду кошелёк бесследно исчез из чужого кармана.
— Простите! Я такая неуклюжая! — торопливо повторила она, отскакивая назад.
Только теперь мужчина повернул к ней голову и коротко посмотрел на Лили.
— Не стоит беспокойства, — быстро произнёс он с заметным акцентом. — Вы в порядке?
Лили быстро кивнула.
— Д-д-да… всё хорошо.
Мужчина ещё раз кинул взгляд на отражение в витрине и кивнул ей, будто происшествия вовсе не было.
Лили юркнула в женский туалет и скрылась в кабинке. Устроившись поудобнее, она победно улыбнулась и раскрыла добычу.
Улыбка прожила недолго.
Кошелёк был старый. Потёртый по углам, с облезшей кожей и таким видом, будто успел пережить не одного хозяина.
Это был не кошелёк Кокса.
Лили нахмурилась и полезла внутрь. В кошельке обнаружились несколько шиллингов, горсть пенсов и пара мятых чеков из каких-то лавок. И всё.
Она замерла и заглянула внутрь ещё раз, уже внимательнее. Потом перевернула кошелёк, слегка потрясла его над коленями, словно деньги могли забиться в складку, затаиться там и теперь упорно делать вид, что их не существует.
Но больше ничего не выпало.
Лили уставилась в пустое нутро кошелька.
Улыбка медленно сползла с её лица.
— Ну вот, докатилась, — сообщила Лили кошельку. — Украла последние деньги у беженца.
Она несколько секунд сидела неподвижно.
Через мгновение дверь кабинки распахнулась, и рыжий ураган выскочил наружу так, словно кошелёк только что сообщил нечто ужасное.
Из туалета она помчалась по набережной.
Где-то впереди мелькнула знакомая фигура Кокса, а невдалеке — белая шляпа.
— Стоять! — заорала Лили, размахивая несчастным кошельком. — Я вас случайно обокрала!
Реакция оказалась неожиданной. Едва услышав за спиной этот вопль, мужчина дёрнулся всем телом, словно ему за воротник внезапно плеснули ледяной воды. Он резко обернулся, вытаращился на Лили и побледнел, будто понял, что за ним пришли.
— Шайзе! Ферфлюхте швайн! — выдохнул он.
А потом вдруг развернулся и бросился бежать.
— Стойте! Я вам только кошелёк хочу отдать! — вопила Лили, летя следом за удирающим мужчиной.
Тот припустил ещё быстрее.
Шляпа сорвалась первой и покатилась по мостовой. Через пару шагов вслед за ней вдруг съехало что-то светлое.
Лили даже сбилась с шага.
— У него башка отвалилась⁈
Парик кувыркнулся по тротуару и замер у чьих-то ботинок.
На бегу убегающий дёрнул рукой из-под пиджака. В ладони блеснул пистолет, и почти сразу грохнул выстрел.
Немногие гуляющие шарахнулись в стороны.
Кокс резко шагнул из-за павильона.
Он не прыгал, не бросался грудью под пули и вообще не делал ничего героического. Просто совершенно не по-джентльменски подставил ногу.
Бегущий зацепился, отчаянно взмахнул руками, выпустил пистолет и со всего размаха приложился о мостовую. После чего ещё несколько метров продолжал двигаться, полируя физиономией булыжники уже исключительно по инерции.
Кокс шагнул к упавшему, поднял пистолет и без лишних церемоний треснул его рукояткой по голове. На всякий воспитательный случай.
Теперь у его ног лежал распластавшийся мужчина. Чуть в стороне валялся парик. Ещё дальше сиротливо перекатывалась шляпа, подгоняемая ветром. На мостовой медленно растекались и таяли две порции мороженого, трагически погибшие при исполнении своих обязанностей. Вдали раздались свистки полисменов.
Солнце уже клонилось к морю, но вечер всё ещё оставался по-летнему тёплым. Лёгкий солёный ветер с воды гулял по набережной, трепал одежду прохожих и с совершенно независимым видом катал по мостовой сбежавшую шляпу.
Кокс несколько секунд с сожалением рассматривал открывшуюся картину, потом поднял глаза на примчавшуюся Лили.
— Даже спрашивать не буду, — произнёс он наконец.
Лили возмущённо всплеснула руками, размахивая кошельком:
— Я только пыталась вернуть человеку имущество! А этот дядька вообще шпион!
Кокс задумчиво кивнул, молча забрал у неё кошелёк и сунул его в карман.
— Я вижу. Должен признать, весьма необычный метод ловли шпионов.
— Эй! — немедленно возмутилась Лили. — Ты чего⁈
— Британцы, конечно, сделали огромный шаг навстречу цивилизации, — невозмутимо ответил Кокс. — Раньше за воровство людям просто отрубали руки. Тебя же, я очень надеюсь, вышлют на Родину, навстречу ремню миссис Кольтман.
— Это не твой кошелёк⁈
Лёха молча вытащил из заднего кармана вполне приличный, пухлый бумажник и показал Лили.
Несколько секунд она стояла неподвижно, тупо разглядывая бумажник Кокса.
— Подожди… — произнесла она с возрастающим подозрением. — А тогда чей…
— Прекрасный вопрос, у кого ты его спёрла. Своевременная мысль, — задумчиво произнёс Кокс. — Хочешь обсудить её с вон теми спешащими к нам полисменами?
Пока Лили пыталась понять, кого именно она сумела обчистить, в нескольких сотнях метров от них разворачивалась катастрофа совсем другого масштаба.
Старший агент Ми-5 Артур Хейз сегодня был зол с самого утра.
Нет, не так.
Слово «зол» прекрасно подходит для человека, которому наступили на ногу в автобусе или подали холодный чай.
Артур же пребывал в том особом состоянии, когда организм уже перестаёт тратить силы на ярость и переходит к более рациональному вопросу:
«Кого придушить первым?»
Война шла всего год, а ему уже казалось, что немцы производят шпионов быстрее, чем британская промышленность — снаряды. Каждую неделю кого-нибудь ловили. Качество немецких агентов было отвратительным. Часто они говорили с жутким акцентом, не знали элементарных вещей, а многие просто сразу шли сдаваться в полицию… но их было много.
А у него людей не хватало катастрофически.
И сегодня один заболел, второго отправили чёрт-те куда, и ему пришлось лично тащиться и наблюдать за советским атташе по культуре.
С самого утра день уже выглядел оскорбительно неправильно.
Сначала почти два часа они тащились в поезде из Лондона в Брайтон. Приходилось изображать обычного пассажира, сидеть через несколько рядов и делать вид, будто газета представляет невероятный интерес. Иногда Артур вставал, шёл курить в тамбур, потом возвращался обратно, старательно не встречаясь глазами с русским.
Хотя, если быть честным, русский сначала не проявлял ни малейшего желания с кем-либо общаться. И только за четыре остановки до Брайтона, в Wivelsfield — Поле козлов, — он разговорился с двумя офицерами Королевских ВВС.
В Брайтоне русский вообще вёл себя так, словно войны в Европе не существовало. Словно не горели города, не падали бомбы, не гонялись по всему острову за немецкими агентами, а вокруг стоял какой-нибудь мирный тридцать пятый год.
Он спокойно гулял.
Заходил в магазины, подолгу разглядывал витрины, долго пил кофе на террасе, побеседовал с продавщицей газет, перекинулся парой слов с официанткой, потом неожиданно остановился возле какого-то старика и несколько минут обсуждал с ним что-то, размахивая руками.
Артур уже устал запоминать происходящее. Количество возможных контактов давно перевалило за десяток.
Если бы кто-нибудь ещё месяц назад сказал Артуру Хейзу, что ему придётся в одиночку бегать по Брайтону за советским дипломатом, он бы предложил этому человеку обратиться к врачу.
А сейчас он смотрел, как русский купил булку.
Самую обычную булку.
И тут же сверху спикировала чайка, вырвала её прямо из рук и, торжествуя победу, унеслась прочь. Королевские ВВС умерли бы от зависти, увидев такую атаку.
Русский замер с ошарашенным выражением лица, провожая исчезающую птицу взглядом.
Артур отвернулся, плечи у него предательски дёрнулись.
— Блестяще. Просто блестяще, — впервые за весь день по его лицу медленно расползлась улыбка.
А потом вдруг русский исчез.
Вот просто взял и растворился среди немногочисленного народа на набережной.
Артур его, конечно, всё-таки нашёл. Через пятнадцать минут.
Русский совершенно неторопливо дефилировал к пирсу с таким видом, будто за всю свою жизнь никому не доставил ни малейших неудобств.
Где-то внутри Артура медленно поднималось нехорошее желание подойти и очень тихо поинтересоваться, не охренел ли тот случайно, ибо этот мерзавец выглядел так, словно просто наслаждался прогулкой.
Он подавил этот благородный порыв и снова пошёл следом.
И именно в этот момент день, похоже, решил окончательно над ним поиздеваться.
Около пирса, прямо напротив туалетов, в русского буквально влетела какая-то рыжая девица.
Артур даже не сразу понял, что произошло. Рыжая фигурка мелькнула сбоку, споткнулась, ухватилась за русского обеими руками и несколько секунд буквально висела на нём, торопливо вываливая поток каких-то слов. Потом она так же внезапно отскочила, развернулась и исчезла за дверью женской части общественных удобств.
Русский проводил её взглядом, сказал несколько слов и совершенно спокойно направился к мужскому туалету, словно девицы прыгают на него по несколько раз на дню.
Что-то внутри старшего агента неприятно шевельнулось.
Русский же между тем спокойно скрылся за дверью с надписью «Gentlemen», всем своим видом показывая полное отсутствие причин для беспокойства.
«Контакт. Точно был контакт».
После этого Артур уже не раздумывал и так же быстрым шагом направился внутрь.
Артур даже успел сделать два шага вглубь туалета, когда дверца одной из кабинок неожиданно приоткрылась, и оттуда выглянул его русский.
Одной рукой он придерживал спущенные штаны, а на лице застыло выражение человека, которого застали в крайне неловкий момент и который теперь мучительно пытается сохранить остатки достоинства.
— Извините, — произнёс он с лёгким акцентом. — Бумаги нет.
Артур уставился на него.
— Извините, тут бумаги нет, — повторил тот, тщательно выговаривая буквы. — Всю капиталисты попёрли. В моей стране хотя бы газеты кладут.
Артур, чувствуя, как происходящее всё сильнее начинает напоминать дурной сон, сделал несколько шагов к каморке смотрителя.
— Бумага, — произнёс он сквозь зубы. — Для того джентльмена, быстро.
«Сволочь! Он же специально задерживает меня! Точно был контакт!» — прострелила мысль.
Он уже открыл рот, собираясь мысленно выругаться ещё раз, когда снаружи внезапно раздался какой-то дикий вопль.
Он вывалился на набережную, судорожно крутя головой, даже не успев воспользоваться заведением по его прямому назначению.
Рыжая девица неслась, удаляясь вдоль набережной, размахивая руками и что-то отчаянно орала, будто только что обнаружила немецкий десант, конец света и пропажу национального золотого запаса одновременно.
Артур проводил её взглядом несколько секунд.
— Ну разумеется, — пробормотал он себе под нос. — А русский… русский никуда не денется.
И быстрым шагом направился следом.
В этот момент судьба, обычно очень любившая интересные шутки, с удовлетворением отметила, что всё идёт строго по её плану. Артур ещё не подозревал, что те пятнадцать минут его отсутствия будут стоить ему одной весьма неприятной ошибки.
Двадцать минут назад русский спокойно провернул давно отработанную процедуру и в нужное время уже сидел на лавочке, лениво играя коробком спичек, словно единственной серьёзной проблемой в его жизни сейчас было отсутствие хорошего табака.
Минут через десять рядом опустился какой-то офицер флота.
— Огонька не найдётся?
Гена машинально протянул коробок, бросив мимолётный взгляд.
— Сигарету?
— Нет, спасибо.
— Очень разумное решение.
И только через секунду до него дошло, что он только что услышал условленную фразу.
Моряк вернул коробок, поднялся и неторопливо двинулся к пирсу.
Гена проводил его взглядом, машинально подобрал лежавший рядом бумажник и только потом открыл коробок.
Внутри лежала узкая полоска бумаги:
«WC у пирса. Правая кабинка. За бачком».
Записка исчезла среди камней пляжа уже через несколько секунд.
До туалета у пирса он дошёл, еле сдерживая волнение, но у самого входа в него неожиданно налетела какая-то рыжая девица.
Гена машинально придержал её за локоть, а взгляд скользнул по витрине кафе напротив. Среди отражений прохожих мелькнул мужчина, слишком внимательно смотревший в их сторону, но мысль зацепилась за это лишь на секунду и тут же ушла.
Мало ли.
Гена спокойно вошёл внутрь, занял правую кабинку и почти сразу нащупал за бачком небольшой конверт.
Внутри лежали аккуратно нарезанные полоски фотоплёнки.
Гена привычно выругался, потом аккуратно засунул плёнку в потайной карман, пришитый под подкладкой, поправил одежду и глубоко вздохнул.
Снаружи доносились шаги, скрип двери, чьё-то покашливание и приглушённый шум набережной. Гена осторожно приоткрыл дверцу и выглянул наружу.
Мужик с витрины стоял почти посреди помещения и крутил головой по сторонам с видом человека, который что-то потерял.
— Тут бумаги нет! — Станиславский бы плакал и кричал: «Верю!» от Гениной импровизации.
Мужик дёрнулся, и Гена понял — пасут. Через полминуты в щель просунулась рука с рулоном бумаги.
— Спасибо, — вежливо произнёс Гена, холодея от ужаса.
«Чёрт… И выкинуть некуда. Подстава».
Мысли забегали быстро и неприятно.
И именно в этот момент снаружи внезапно раздался вопль.
Почти сразу за дверью загрохотали шаги, хлопнула дверь, раздались голоса и свистки, а потом всё так же внезапно стихло.
— Будем считать, — пробормотал он, — что сегодня мне невероятно везёт, — и решительно толкнул дверцу.
Хвоста не было.
Он успел отойти метров на двадцать от туалета, когда позади хлопнул выстрел.
Гена остановился и оглянулся.
Потому что атташе по культуре может не оглядываться только в двух случаях — если он мёртв или если он полный идиот.
Возле павильонов уже свистели полисмены. Среди бегущих людей мелькнула знакомая рыжая шевелюра, а чуть дальше какой-то моряк в тёмном кителе быстро пробирался через толпу.
Что-то неприятно царапнуло память.
— Где я его видел?.. — подумал Гена и быстрым шагом пошёл в горку, в сторону вокзала.
Минут через десять у него появилась уверенность, что хвоста за ним больше нет.
Тем временем на набережной события развивались значительно быстрее и куда менее спокойно.
К месту происшествия прибежали сразу четверо полисменов и какой-то неприметный мужчина в штатском. Он быстро показал старшему что-то, тот коротко кивнул, и вопросы закончились ещё до того, как начались.
Лысый немец уже успел очухаться и теперь сидел на мостовой с выражением лица человека, который ещё не понял, почему жизнь внезапно начала так стремительно портиться.
Один из полисменов защёлкнул на его запястьях наручники.
Кокс передал старшему полисмену пистолет.
Лили тем временем старательно пряталась у Кокса за спиной и выглядывала оттуда с видом существа, которое вообще случайно оказалось рядом и к происходящему отношения не имеет.
После первых стандартных вопросов старший полисмен внимательнее посмотрел на Кокса. Его взгляд задержался на знаках различия лейтенант-командера и наградных нашивках. Он взял документы, внимательно изучил удостоверение личности, раскрыл паспорт Лили и снова поднял глаза на лётчика.
Что-то в его лице заметно изменилось.
— Могу я поинтересоваться, сэр, за что вы получили награды?
— За сбитые самолёты немцев.
Полисмен несколько секунд смотрел на него, затем перевёл взгляд на сидящего в наручниках пленного. По губам скользнула усмешка.
— Что ж, сэр… — он слегка качнул головой в сторону немца. — Полагаю, вам и вашей кузине следует вручить ещё одну. За этого сбитого.
После этого он негромко кашлянул, сразу становясь снова серьёзным.
— Прошу извинить, сэр, мисс, но мне необходимо задать вам несколько вопросов. Вы преследовали этого человека?
Лили вытаращила глаза так, словно вопрос её искренне оскорбил.
— Конечно нет!
— Тогда почему вы бежали за ним?
Лили слегка покраснела и вдруг начала проявлять удивительный интерес к носкам собственных туфель. Несколько секунд она молчала.
Кокс рядом тихо крякнул и отвернулся к морю, внезапно обнаружив в волнах нечто исключительно занимательное.
— Ну… я была в туалете, — наконец произнесла Лили с осторожностью человека, ступающего на очень тонкий лёд.
Полисмен несколько секунд смотрел на неё, потом кашлянул и слегка нахмурился, будто не был уверен, правильно ли вообще расслышал ответ.
— Простите, мисс?
Лили подняла глаза и, видимо решив, что отступать уже поздно, расправила плечи.
— У женщин иногда бывают… обстоятельства, — с достоинством пояснила она. — И когда я вышла, то сразу поняла — этот негодяй попался!
Полисмен снова повернул голову в сторону немца.
Кокс опустил глаза куда-то в район собственных ботинок.
Лили немедленно ткнула пальцем в стоящего неподалёку Кокса.
— Я видела! — возмущённо заявила Лили. — Он жрал моё мороженое!
Тишина стала значительно длиннее.
Полисмен удивлённо застыл, переваривая сказанное, затем сделал знак подчинённым. Пленника довольно бесцеремонно поставили на ноги и потащили в сторону города.
Кокс поднял голову к небу, словно рассчитывал обнаружить там срочную эвакуацию из происходящего.
И тут у Кокса впервые за последние десять минут возникло острое желание выпить.
Глава 3 Операция «Морской хрен»
Вторая половина августа 1940 года. Набережная Брайтона, Англия.
Кокс дождался окончания опроса его рыжей подопечной, с чувством пожал полисмену руку, забрал документы и с самым невинным выражением лица произнёс:
— Благодарю вас, офицер. Будем надеяться, следующий немец попадётся нам по расписанию, не раньше сентября месяца.
Полисмен усмехнулся, кивнул и пошёл к своим людям.
Кокс же повернулся, молча подтолкнул Лили и без всяких объяснений повёл её прочь от набережной.
Первые сто метров он не произнёс ни слова.
Вообще ни одного.
Лили пару раз открывала рот, пытаясь что-то сказать, но после одного взгляда Кокса благоразумно закрывала его обратно.
Ещё через полминуты она не выдержала:
— Ну чего?
Лёха не ответил.
Лили некоторое время шла молча, сосредоточенно разглядывая собственные ботинки.
Потом подняла голову:
— Ты правда всё мороженое сожрал? И как оно тебе? Понравилось?
И именно в этот момент у Кокса впервые возникло стойкое ощущение, что он разговаривает с существом совершенно другого биологического вида или вообще из другой Вселенной.
Он некоторое время смотрел на девушку, потом понял, что читать ей нотации примерно так же полезно, как объяснять чайкам основы дисциплины.
Кокс усмехнулся и махнул рукой.
— Ладно, истребительница шпионов. Пошли купим его по новой?
Вторая половина августа 1940 года. Посольство СССР в Лондоне, Англия.
Лейтенант государственной безопасности Геннадий Хорьков снова качался на стуле в своей крохотной каморке, задумчиво рассматривая снимки. А подумать ему, надо сказать, было над чем. Давно он не подходил к провалу настолько близко.
Арестовали бы его англичане? Вряд ли. Хотя от этих улыбающихся джентльменов можно ожидать любую гадость.
А вот объявить персоной нон грата и отправить на Родину… Запросто.
Гену даже передёрнуло.
К провалившимся разведчикам его московские товарищи испытывали прямо-таки трогательную и горячую любовь. Причём настолько горячую, что некоторым после неё становилось очень зябко.
«К шпионам», — мрачно поправил сам себя Гена.
Он снова опустил взгляд на снимки.
Реактивный двигатель.
Не слухи, не разговоры за кружкой пива и не нарисованный от руки эскиз на салфетке. Настоящие фотографии. Чертежи. Какие-то технологические записи. Особенно много про литьё кривых деталей — со странными пометками и приписками от руки.
«Деза или материал?» — задумчиво подумал Гена, ещё раз поднеся снимок поближе к лампе.
Он некоторое время молча рассматривал собственноручно сделанные отпечатки с плёнки, то щурясь, то слегка меняя угол, словно от этого изображение внезапно решит честно признаться в своих намерениях.
Нет.
Слишком много мелочей.
Детальной ерунды, которую невозможно выдумать специально. Какие-то размеры, пометки, цифры, приписки карандашом от руки, технологические обозначения, понятные только людям, способным получать удовольствие от всей этой хрени.
Если это и деза, то её составлял человек, который ради шутки угробил на это несколько месяцев, а то и лет.
Гена осторожно положил снимок на стол и снова стал качаться на стуле.
Материал. Причём очень хороший материал. Прямо-таки пахнущий очередной звёздочкой. Или Сталинской премией.
Хотя, зная родное ведомство, скорее благодарностью в приказе и крепким рукопожатием начальника, который получит их вместо тебя.
«Ну и чёрт с вами», — он задумчиво постучал пальцем по фотографии.
А вот дальше начиналась уже совсем другая математика.
Если отправить всё это как материал контакта Паничева, то все сливки снимет Олег в Москве.
А Гену погонят на явку в следующий раз, и он получит все шансы быть принятым контрразведкой и присесть… тьфу-тьфу-тьфу.
Нет, это совершенно не вариант.
Он снова начал медленно прокручивать события вчерашнего дня, разбирая их по порядку. Не торопясь. С самого начала.
Сначала был моряк на лавочке. Гена задумался. Было неприятное ощущение, что где-то он уже видел этого человека. Он попробовал вспомнить.
Нет. Не могу вспомнить.
Потом был коробок спичек, затем кошелёк, следом рыжая девица, и наконец туалет с хвостом… а потом хлопнул выстрел — и хвост исчез…
Гена некоторое время задумчиво качался на стуле, машинально постукивая пальцами по подлокотнику. Мысли сначала крутились вхолостую, цепляясь друг за друга без особого желания складываться во что-то разумное, но потом какая-то деталь внезапно неприятно зацепила сознание.
Он медленно перестал раскачиваться.
А ведь моряк, похоже, заметил хвост.
Гена нахмурился ещё сильнее.
И ведь не просто заметил — аккуратно стряхнул с него наружку.
Кошелёк был обманкой.
Записку в коробке спичек поймать почти невозможно.
Да и рыжая девица теперь выглядела уже не случайностью.
Он медленно выпрямился на стуле и несколько секунд сидел неподвижно, уставившись куда-то перед собой.
— Во даёт… — пробормотал он.
Потом лицо у него стало ещё более задумчивым.
— И как этот морской хрен вообще сумел организовать девицу, отвлечь наружку и вывести меня на документы? Причём так, что я сам понял произошедшее только сейчас. Силён.
Решение пришло внезапно и сразу показалось Гене настолько прекрасным, что он даже перестал качаться на стуле.
Он решительно подтянул к себе папку, вытащил нужный бланк и взял ручку.
Формуляр агентурной разработки существовал, разумеется. Его ведомство вообще испытывало какую-то почти маниакальную любовь к бумаге. Если бы завтра человеку пришла в голову идея завербовать английского короля, то где-нибудь в шкафу обязательно нашлась бы папка под названием «О порядке оформления вербовки монархов капиталистических государств».
Гена задумчиво пожевал кончик ручки и уставился в графу «Основной мотив сотрудничества».
Идеология сразу отпала.
Во-первых, она была бесплатной и Гена в неё не верил.
Во-вторых, моряк тоже не выглядел человеком, который по ночам плачет над судьбой мирового пролетариата.
Компромат?
Не смешите мои тапки.
Убеждения?
Гена скептически поморщился. Это у Паничева агент мог работать за светлое будущее человечества, то есть даром.
Лейтенант государственной безопасности уверенно вывел:
«Материальная заинтересованность».
И довольно кивнул сам себе.
Жажда денег ещё никогда не подводила человечество.
А вот при выборе суммы Гена задумался.
Двести фунтов выглядели как-то несерьёзно. Скажут, что за такие деньги в Англии можно купить разве что приличный костюм и несколько бутылок хорошего виски.
Триста уже выглядели солиднее, но тоже не производили должного впечатления о ценности материала.
Тысяча?
Гена даже поморщился.
Нет, тысячу точно не дадут легко. А если и дадут, то обязательно пришлют какого-нибудь деятельного товарища из Москвы проверять расходы, задавать вопросы и ходить рядом с очень умным видом.
Он ещё немного подумал, покрутил ручку в пальцах, улыбнулся и аккуратно вывел цифру.
Пятьсот. Фунтов стерлингов.
Некоторое время он смотрел на неё почти с профессиональной любовью.
Пятьсот выглядели правильно. Достаточно много, чтобы ценить агента, и недостаточно много, чтобы родное ведомство начало нервно хвататься за сердце.
И тут Гену словно что-то кольнуло. Не сильно, не так, чтобы он подпрыгнул на стуле или схватился за голову, а ровно настолько, чтобы взмахнуть руками и завалиться назад с приличным грохотом. Дело в том, что забытая мысль вдруг всплыла из глубины памяти и настойчиво постучалась внутрь лежащего на полу черепа.
Он, кряхтя, поднялся, снова взгромоздился на стул, и замер. Гена даже качаться перестал.
Лето тридцать седьмого года. Перпиньян. Покупка самолёта.
И наглый молодой лётчик, который тогда совершенно беспардонно сумел буквально выжать из Гены целый самолёт бензина, причём так ловко, что Гена ещё долго чувствовал себя человеком, которого культурно, вежливо и почти незаметно обули.
Плюнув на инструктаж по технике безопаcности, он снова начал медленно раскачиваться на стуле.
— Да ну, вряд ли… — пробормотал он.
В памяти всплыло лицо, но тут же начало расползаться, словно нарисованное на мокрой бумаге.
Тому советскому парню тогда было лет двадцать. Ну максимум двадцать два. Худой, наглый и слишком довольный жизнью.
А этот…
Этого он видел всего несколько секунд. Мельком. Да ещё и сбоку.
Нет, этому явно больше.
Лет сорок.
Ну хорошо, тридцать восемь.
Да нет, точно все сорок.
Возраст двух кандидатов в шпионы совсем не бился.
Он недовольно поморщился, поднялся со стула, подошёл к шкафу и через минуту уже стоял, перелистывая справочник соответствия.
Лейтенант-коммандер Королевского флота. Примерное соответствие — капитан РККА, иногда майор. Типовые должности: командир тральщика, эсминца, старший офицер крупного корабля.
Круглые петли над полосками он успел заметить совершенно отчётливо. Не резерв, не вспомогательные силы. Именно Роял Нэви.
Гена задумчиво почесал подбородок.
И что теперь — писать в Москву, что агент подозрительно похож на какого-то лётчика, которого он видел три года назад?
Он перевёл взгляд на цифру «500», уже красовавшуюся в проекте шифровки.
Пятьсот выглядели удивительно солидно. Они прямо-таки просились совершить переход из государственной собственности в личную.
Гена некоторое время смотрел на них, любуясь.
— Нет, — наконец решительно произнёс он. — Совсем не похож.
Он немного подумал.
— И лет десять разницы, как минимум. Точно не он.
Затем бдительный страж советской Родины довольно откинулся на спинку стула.
— Рабочий реактивный двигатель, — пробормотал он. — Это очень серьёзная вещь.
Потом ещё раз посмотрел на шифровку. Пятьсот фунтов.
— Особенно если он оплатит мне Сталинскую премию.
Через час в Москву понеслась шифровка с запросом на разрешение использовать денежные средства для приобретения сведений о совершенно секретном британском реактивном двигателе.
Вторая половина августа 1940 года. Служба безопасности Mи-5. Бывшая тюрьма Уормвуд-Скрабс. Лондон. Англия.
Джоана Кербер — сотрудник аналитического отдела Службы безопасности MI5 — британской контрразведки — до сих пор считала странным работать в здании бывшей тюрьмы Уормвуд-Скрабс, куда во время войны переселили часть службы. Впрочем, за последний год она начала подозревать, что разница между контрразведкой и тюрьмой не такая уж большая. Просто теперь люди, сидевшие внутри, ловили и запирали тех, кто оставался снаружи.
Она уже потянулась к следующей папке, когда взгляд неожиданно зацепился за строчку где-то в середине страницы. Такое случалось нечасто, но за годы работы она научилась относиться к подобным вещам серьёзно. Глаз иногда замечал проблему раньше головы. Голова могла ошибаться, путаться, уставать или просто быть не в настроении. А вот лёгкое ощущение неправильности почти никогда не врало.
Она снова подтянула отчёт к себе и медленно пробежала его взглядом, уже не читая, а скорее разбирая по кускам, словно осторожно ощупывала подозрительный предмет.
Неприятное ощущение никуда не исчезло.
Наоборот, теперь оно уже спокойно устроилось где-то под рёбрами и, судя по всему, собиралось сидеть там долго.
— Нет… — тихо произнесла Джоана. — Такого не может быть.
За соседним столом её сотрудник поднял голову:
— Мэм?
Джоана несколько секунд продолжала смотреть на листы перед собой.
— Знаете, Артур очень старательный человек.
Секретарь слегка кивнул.
— Несомненно, мэм.
— Именно поэтому меня начинает раздражать эта история.
Она взяла карандаш и медленно повела им по строчкам.
— Девушка случайно сталкивается с русским. Потом исчезает в туалете. Потом почему-то начинает кричать и преследовать немецкого агента. И её вопли вынуждают его раскрыться.
Карандаш остановился.
Джоана некоторое время молчала.
— Удивительно деятельная девушка, вы не находите? Да ещё и племянница морского офицера.
Вторая половина августа 1940 года. Ли-он-Солент, Англия.
Выходной закончился, толком так и не начавшись, и для Лёхи снова наступили привычные лётные будни. Куда сложнее обстояло дело с Лили. Самым разумным решением выглядело отправить её обратно в Австралию, но тут возникало одно небольшое препятствие.
Сама Лили.
На время её торжественно выселили во вторую комнату, которую по странному недоразумению продолжали именовать фотолабораторией.
Поняв, что Лёха настроен решительно и разговоры про Австралию перестают быть шуткой, девушка предприняла неуклюжую попытку изменить ситуацию женскими методами.
Лёха некоторое время, ухмыляясь, наблюдал за происходящим, затем без единого слова встал и с крайне серьёзным видом начал вытаскивать ремень из парадных брюк.
Сначала Лили хихикала, пыталась использовать весь свой пока ещё весьма ограниченный арсенал женского коварства и строила рожи.
Потом внимательно всмотрелась в его лицо и резко ойкнула.
Через секунду дверь фотолаборатории возмущённо хлопнула, щёлкнул замок, а из-за стены донеслось негодующее:
— Ты псих ненормальный! Ты что, всерьёз ремень достал⁈
Лёха только усмехнулся и спокойно засунул ремень обратно.
Идея с университетом тоже пока висела где-то в воздухе. Потому что Лили упрямо требовала отправить её в лётную школу RAF и про всякие Оксфорды с Кембриджами слушать отказывалась с таким видом, словно ей предлагали добровольно выращивать морковку до конца жизни.
Он уже собирался уходить, когда за спиной раздалось подозрительно невинное:
— Слушай…
За последние дни он успел усвоить простое правило. Если Лили начинает разговор со слова «слушай», дальше обязательно происходит какой-нибудь дурдом.
— Нет.
— Но я ещё ничего не сказала.
— Неважно.
Лили быстро догнала его и пошла рядом.
— Я просто спросить хотела.
— Нет.
— Ты даже не знаешь что.
— И знать не хочу.
— Придётся просить помощи… — обречённо проговорила Лили.
Сначала выяснилось, что рыжая катастрофа уже некоторое время ведёт разведывательную деятельность по вопросам мировой авиации. Причём не где-нибудь, а среди пилотов, механиков и вообще всех, кто не успевал от неё убежать. И список её сторонников рос с невообразимой скоростью.
На осторожную просьбу определить её в местную учебную часть в Ли-он-Солент хотя бы вольнослушателем Лёха отреагировал крайне отрицательно и немедленно отправил Лили в продолжительное пешеходное эротическое путешествие.
Причём настолько красочно и с таким количеством географических подробностей, что девушка некоторое время шла рядом совершенно молча, переваривая услышанное.
Потом уважительно присвистнула:
— А у вас в Коннунурре все так ругаются?
— Нет, — мрачно ответил Лёха. — Только культурные люди.
Оказалось, что женщины в истребители почему-то не требовались практически нигде. Американцы не брали. Англичане не брали. Французы… тут ситуация выглядела несколько неопределённой.
Когда Лили радостно сообщила, что генерал де Голль вообще собирает новую Францию и наверняка нуждается в пилотах, Лёха немедленно объяснил, что французы уже один раз доразрешались до очень печальных последствий.
Однако девушку это совершенно не расстроило.
Наоборот.
Лёха слишком хорошо знал этот блеск в глазах. Обычно после него вокруг начинали происходить идиотские события.
Потом она внезапно прищурилась и ткнула в Лёху пальцем:
— А ты вообще! Ты с Черчиллем знаком! Об этом весь аэродром знает! Эрик рассказал и про Вирджинию, и как тебе король руку жал! Вместе с корги! И про девочек из АТА я знаю!
И тут Лили замерла, а потом быстро зажала себе рот обеими руками.
— Эрик, говоришь? И Роже тоже молчал? — елей в голосе Кокса можно было намазывать на бутерброды.
Лёха умел улыбаться ничуть не хуже Лили. Просто у неё от такой улыбки людям хотелось непременно помочь бедняжке, а у Лёхи — почему-то немедленно вспомнить обо всех грехах, начиная лет с пяти.
— Нет-нет! Эрик тут вообще ни при чём! И Роже ничего не говорил про де Голля! Я просто… я…
Некоторое время она шла молча.
Подозрительно молча.
Лили старательно смотрела куда-то в сторону.
— Рыжая! Давай, колись, что ты сделала?
— Ничего не делала.
Пауза длилась целую вечность.
— Почти.
Лёха остановился.
— Лили… Не заставляй меня…
Она вздохнула:
— Я письмо написала.
И вот именно после этих слов у него возникло очень неприятное ощущение, что сейчас его жизнь опять станет значительно интереснее.
Лили начала обречённо перечислять всех небожителей:
— Я сначала думала де Голлю, потом Черчиллю. Потом королю.
Лёха даже остановился.
— Потом решила, что лучше написать леди Маргарет.
Несколько секунд стояла тишина.
— Какой ещё леди Маргарет?
— Моей подруге.
Лёха уже устал удивляться дурдому вокруг и просто поинтересовался:
— Подруге?
— Ну… ей уже лет семьдесят или восемьдесят… Леди Маргарет Эшфорд.
Пауза.
— Она завтра приезжает в Портсмут. К местной подруге в гости. Днём у неё встреча с командиром базы, посещение нашего линкора, а потом она зайдёт на нашу морскую авиабазу, — с улыбкой Лили можно было участвовать в кастинге в Голливуде.
И тут Лёха почувствовал очень нехорошее предчувствие.
— Она хорошая знакомая нашего Первого морского лорда — Дадли Паунда. И хочет познакомиться со всеми. С командиром базы и даже с Полшкурой. Тьфу, то есть с Халфхайдом. И особенно с тобой!
— А я-то ей зачем? — в шоке произнёс Лёха.
— Раз ты не хочешь порекомендовать меня в учебную эскадрилью, придётся представить тебя в качестве жениха!
Глава 4 Маленькая победоносная война
Конец августа 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Лёха буквально вывалился из кабины после третьего за сегодня вылета.
Именно вывалился.
Впрочем, к этому он уже почти привык. Первый вылет обычно приходился на утро, второй — днём, а если Люфтваффе вдруг проявляло редкую человечность и не прилетало несколько часов подряд, то иногда удавалось даже спокойно пообедать. Правда, слово «спокойно» в отдельной группе морской авиации давно приобрело довольно условный смысл. Ели быстро, обычно молча и чаще всего прямо на крыле самолёта. Третий вылет обычно был под занавес дня.
Парашют, как обычно, остался лежать в кабине. Лёха терпеть не мог эту набитую лямками хрень, но жизненный опыт убедительно доказал, что лучше отсидеть задницу на парашюте, чем однажды обнаружить его отсутствие в самый неподходящий момент.
Сегодня они дрались восьмёркой против какого-то совершенно неприличного количества немцев.
Вообще в группе у Лёхи кого только не было.
Первым стоял Пшемыслав Пшемысльский — худой поляк из резервного командования, молчаливый, злой и очень не любивший немцев.
В первый день Лёха честно попытался выговорить его имя.
Затем похлопал поляка по плечу и заявил:
— Фигня. Пш-Пш… Будешь Питером в общем.
Спустя день вся эскадрилья звала его просто Пш-Пш.
Самое удивительное заключалось в том, что поляк на это благостно отзывался.
Ведущий второй пары — француз Роже Пупар — Лёхин ведомый ещё по Франции. Фамилия, как выяснилось, была совершенно настоящая, французская. Её Лёха узнал уже после назначения командиром группы, когда впервые открыл личные дела своих пилотов.
Началось всё совершенно по-британски.
— Как фамилия француза?
— Poupart.
— Puppy?
— Нет. Пупар!
— Ага. Я и говорю — Паппи.
На этом судьба Роже была окончательно решена. Британцы мгновенно превратили француза в «щенка», поскольку puppy по-английски как раз и есть щенок.
Самое смешное заключалось в том, что чем яростнее Роже протестовал, тем крепче прилипало прозвище.
Через день его так называла вся эскадрилья. Через неделю он уже автоматически отзывался на «Паппи». А ещё через некоторое время даже сам начал представляться новым знакомым:
— Паппи. Можно Роджер.
Закончилось всё тем, что однажды Лёха в запарке отправил в Адмиралтейство рапорт:
— Паппи сбил «Мессершмитт».
Сообщение вызвало заметное оживление среди многополосных адмиралов и привело к награждению некоего таинственного Roger Puppy.
Лёха ржал в голос и подкалывал несколько обескураженного Роже:
— Не пустят тебя, самозванец, в твою любимую Францию!
Следующим стоял ведомый француза — Иржи Новак — чех из резервного командования, молчаливый человек с таким выражением лица, будто он лично планировал повесить Гитлера ещё в тридцать восьмом году. Однажды его спросили, что он думает о британском эле.
Лёха употребил всё своё влияние и даже пригрозил переехать всей эскадрильей в паб на другом конце аэродрома, если Иржи снова не станут пускать. С тех пор чех старался избегать темы правильного пива, чтобы не портить отношения с союзниками.
Лидер второй четвёрки Эрик — нормальный британец, то есть пил чай литрами, ругался вполголоса и каждый раз удивлялся, как его угораздило оказаться иностранцем в собственной эскадрилье.
— Не переживай, — утешал его Лёха. — Лет через восемьдесят англичане в Англии будут национальным меньшинством, экзотикой.
И в самом конце строя скромно затесался ведомый самого Лёхи — младший лейтенант резерва Сергей Оболенский.
Лёха чуть не выпал в осадок, услышав такую фамилию в самом сердце Королевского флота.
Сын русских эмигрантов, каким-то образом оказавшийся в британской морской авиации, где его одинаково плохо понимали англичане, французы и прочие обитатели флота.
Самое смешное заключалось в том, что лучше всего он говорил именно по-французски, чем неизменно радовал Роже.
Именно на нём Лёха неожиданно решил «учить» такой трудный русский язык.
Правда, как довольно быстро выяснилось, русский эмигранта был представлен в весьма неоднозначном варианте.
Лёха гордо сообщил Оболенскому, что уже знает целую русскую фразу, услышанную им от матросов. Он достал бумажку и сосредоточился, старательно шевеля губами.
После чего с выражением величайшего достижения произнёс с гнусавым акцентом:
— Бл***ь! Пи***ец! Е***ни на х***й мессер в ср***ку!
Оболенский несколько секунд смотрел на него с глубокой задумчивостью человека, внезапно усомнившегося в устройстве мира.
Потом осторожно произнёс:
— Нет… скорее всего, это всё-таки какой-то другой язык, вряд ли русский… Я хорошо понял только слово «мессер».
После этого Лёха раздобыл самоучитель русского и окончательно превратил жизнь Оболенского в непростое испытание.
Теперь он регулярно подкрадывался к нему на аэродроме и радостно декламировал:
— Мама мыла рама! Маша ела каша! Саша тра***ал Маша!
— Портил, вежливее говорить портил, — машинально поправлял нашего приколиста Оболенский. — Сэр, это не совсем правильный русский язык.
Лёха просиял:
— Какой прогресс! Почему неправильно? Надо Маша тра***ал Саша⁈ Потом Маша совсем портиться?
К концу недели они оба неожиданно увлеклись филологией, радостно освоили страшные слова вроде «попа» и вплотную подошли к загадочному и крайне многофункциональному предлогу «бл***ь».
Оболенский после этого начал всерьёз опасаться за репутацию русской культуры за границей.
Лёха окинул свой, ставший сегодня короче, строй и мрачно оглянулся на приближающегося курьера от начальства.
Они сцепились с «мессерами» уже на отходе, когда солнце било прямо в фонарь и казалось, что весь Ла-Манш забит самолётами. Немцы навалились сверху быстро, уверенно и в количестве, вызывающем у британской математики острое чувство неполноценности.
Крутясь в смертельной карусели, Лёха успел дать три очереди из пушек.
После чего сраные Hispano, как и положено настоящему британскому оружию, немедленно решили, что война им надоела и ушли в отказ. Правда, один из «мессеров» вывалился из боя и ушёл со снижением, таща за собой хвост дыма.
Дальше Лёха дрался с четырьмя пулемётами.
Ещё один «мессер» тоже в итоге резко кувыркнулся вниз, но времени смотреть, куда он делся, не было. Небо крутилось вокруг, трассеры летели со всех сторон, а «Спитфайр» вздрагивал под ударами воздушных потоков и резких движений ручки.
Сегодня у группы случилась первая потеря. Сбили Джимми МакДональдса — совсем молодого шотландца из их группы, одного из «авосечников». Несколько дней назад Лёха по неосторожности обозвал его «silly burger» на инструктаже, не подумав, что до возникновения Макдональдса ещё куча времени.
После чего вся эскадрилья дружно решила, что это какое-то особенно забористое австралийское ругательство.
— Конечно, — объяснил Эрик. — Привыкли там среди своих колючек без разговоров коров в мясорубку засовывать и трескать прямо на выходе.
Так Джимми стал Бургером. Сначала он краснел до корней волос и чуть не лез в драку. Но сбив немца и решил, что это очень завидное прозвище, и стал сам подтрунивать над австралийскими стейками.
Его сбили уже над самой водой, прямо у острова Уайт.
Лёха успел увидеть дым, а потом маленький белый купол над волнами Ла-Манша. Он искренне надеялся, что служба спасения сегодня сработает хорошо.
Ноги неприятно дрожали от усталости, в ушах ещё стоял рёв мотора, а комбинезон можно было выжимать.
— Построились!
Шесть оставшихся лётчиков начали собираться в нечто, отдалённо напоминающее очередь за пивом. Получалось не очень. Один всё ещё стаскивал шлемофон, второй искал потерянную перчатку, третий вообще смотрел куда-то в сторону моря.
Лёха, как был — потный, грязный, в расстёгнутом комбинезоне, шлемофоне и очках, — окинул это безобразие взглядом. Вид у них был такой, словно Люфтваффе только что провело с каждым долгую и содержательную беседу.
— Можно подумать, что я командую беженцами и оборванцами. Выровнялись. Пока я не вспомнил, что пилоты тоже проходят строевую подготовку.
Пилоты зашевелились и немного выровняли строй. Но совсем немного.
— Но в общем молодцы. Пару «мессеров» сегодня точно завалили и дали шанс «Харрикейнам» из Тангмера размотать бомбардировщики. Ты, — он ткнул пальцем в Оболенского, — и ты, — палец переместился на Иржи, — пишите рапорты на победы.
— А вроде один был мой «мессер», — осторожно заметил Пш-Пш.
— Правильно поставленный вопрос. И ты тоже пишешь рапорт.
— Так чей он тогда?
— Понятия не имею. И вы не знаете. И немцы не знают. Для этого существуют штабные офицеры и фотоконтроль.
Лёха махнул рукой.
— Пишите все трое. Три «мессера» всегда приятнее, чем два. Потом специально обученные люди неделю будут выяснять, кто кого сбил.
По строю прокатились смешки.
Лёха посерьёзнел.
— Макдональдса сбили. Парашют был. Томпсон?
Ведущий пары Хэнк Томпсон снял шлемофон и устало потёр шею.
— В бою были вместе. Потом пара «сто девятых» села мне на хвост. Разошлись в ножницы. Джимми снимал одного с меня.
Лёха кивнул. Обычная работа.
— Видел, как он открыл огонь. Потом второй немец зашёл сверху. Я как раз выходил из разворота.
Неторопливый Хэнк помолчал, вспоминая. Строй притих.
— Похоже, попали в двигатель. У Джимми сразу пошёл дым. Самолёт свалился вниз, но не камнем, управлялся. Парашют потом видел.
Лёха несколько секунд смотрел на Томпсона.
— Где примерно? Кто-нибудь ещё видел, куда его снесло?
— Мили две южнее острова. Может, чуть больше. Там такая свалка была, что карту рисовать не возьмусь.
Несколько человек отрицательно покачали головами.
— Ладно. — Лёха невесело кивнул.
Он ещё раз оглядел своих людей.
Усталые. Грязные. Живые.
На сегодня этого было достаточно.
— Вольно! Всем ужинать!
Строй развалился мгновенно. Будто кто-то перерезал невидимую верёвку, удерживавшую его вместе. Уже через несколько секунд бывшие герои воздушного боя дружно двигались в сторону столовой, наглядно демонстрируя, что голод остаётся самым грозным противником любой военной дисциплины.
Лёха как раз собирался последовать за ними, когда рядом материализовался посыльный.
— Лейтенант-коммандер Кокс, вас просят срочно прибыть в штаб аэродрома, сэр.
Лёха сглотнул и посмотрел на столовую. Она манила его сильнее всех начальников вместе взятых.
Он снова посмотрел на посыльного.
— Как вы думаете, если я очень быстро поем, они же там не помрут?
— Извините, сэр, просили передать: очень срочно, сэр. — Молодой матрос переминался с ноги на ногу.
— Какая жестокая страна. Несколько минут. Я возьму с собой сэндвич и переоденусь. Вы же не будете возражать?
Матрос явно не понял шутки. Его вообще, похоже, заклинило где-то между словами «сэр» и «срочно».
На крыльце штаба его уже ждал сам комендант аэродрома.
Само по себе это уже настораживало.
«Полшкура» обычно предпочитал держаться от Кокса на расстоянии, достаточном для сохранения душевного равновесия и служебной карьеры. Сегодня же он не только лично встречал Кокса, но ещё и выглядел подозрительно прилично.
Чистый мундир.
Свежий воротник.
Начищенные ботинки.
Он стоял возле штабного автомобиля, заложив руки за спину, и выглядел непривычно официально. В уголках губ пряталась едва заметная усмешка человека, которому известна причина происходящего и который явно не спешит делиться этим знанием с окружающими.
Это настораживало ещё сильнее.
— Прошу, Кокс.
Халфхайд внимательно оглядел его с головы до ног, словно что-то проверяя, после чего кивнул на машину.
— Нафига… то есть зачем, простите, сэр?
Улыбка коменданта стала чуть шире.
— Нас просят прибыть к адмиралу сэру Уильяму Джеймсу. В Портсмут.
Лёха остановился.
Портсмут ему не понравился сразу.
Адмирал тоже.
До этого момента он ещё надеялся, что речь идёт о какой-нибудь бумаге, очередном рапорте или ином проявлении штабного изуверства, которым так любят мучить боевых лётчиков. Теперь же становилось очевидно, что начальство решило подойти к вопросу значительно основательнее.
— Даже не знаю, что пугает больше, — признался он, направляясь к машине. — Ваши слова звучат как приговор трибунала. Расстрел.
— Не волнуйтесь, Кокс, расстрел вам не грозит.
Халфхайд открыл дверцу и с совершенно серьёзным видом добавил:
— Верёвка! Для вас только верёвка.
— Спасибо. Мне сразу полегчало, — задумчиво выдавил Лёха, протискиваясь во внутрь.
— Королевский флот заботится о своих офицерах.
Через несколько минут штабная машина неслась к базе флота, скрипя на неровностях дороги.
Лёха успел переодеться в форму, наскоро умыться и даже пригладить волосы, но усталость от длинного дня никуда не делась. На переносице ещё оставались следы от очков, подбородок темнел утренней щетиной, а глаза заметно покраснели от усталости. Больше всего на свете сейчас ему хотелось не беседовать с начальством, а добраться до ужина и кровати.
Лёха вздохнул, достал из кармана завёрнутый в бумагу бутерброд и виновато улыбнулся.
— Прошу прощения. Мой обед, переходящий в ужин.
После чего откусил приличный кусок.
Халфхайд с любопытством разглядывал происходящее, хотя чувствовалось, что его тянет проявить своё отношение и отвернуться к окну.
Лёха прожевал, подумал и великодушно продемонстрировал остаток.
— Хотите? Могу поделиться.
— Нет. Спасибо. — вдруг улыбнулся комендант. — Вкусно?
Лёха критически осмотрел бутерброд.
— Прекрасный союз британской колбасы и британской булки. Настоящий триумф национальной кухни. Но вы правы, сюда бы французских корнишонов и пару ломтиков сыра…
Халфхайд усмехнулся и всё таки отвернулся к окну.
К моменту, когда автомобиль подъехал к штабу флота, по базе уже каким-то мистическим образом разлетелась новость, что приехала «та самая леди Маргарет», заставляя нервничать окружающих.
Лёха мрачно наблюдал происходящее и всё больше убеждался, что рыжую катастрофу стоило сразу отправить в Австралию, раскошелившись на клетку для тигров и глухонемых дрессировщиков.
Кабинет адмирала оказался именно таким, каким и должен был быть кабинет командующего.
Большим.
Тихим.
Дорогим.
И набитым людьми.
За столом сидел сам адмирал сэр Уильям Джеймс, командующий всеми морскими силами южного побережья Англии.
Леди Маргарет оказалась маленькой сухой старушкой с идеально прямой спиной и взглядом человека, привыкшего командовать адмиралами ещё до того, как нынешнее поколение впервые научилось самостоятельно завязывать шнурки.
Позади неё обнаружилась Лили. Рыжая молчала и выглядела счастливой.
Увидев её, Лёха почувствовал, как внутренние колокола тревоги включились на полную мощность, ибо за всё время знакомства он ни разу не видел, чтобы она добровольно молчала так долго.
А счастливой она обычно становилась тогда, когда чья-то жизнь начинала стремительно усложняться.
— Проходите, джентльмены, — добродушно улыбаясь, произнёс адмирал.
Лёха с Полшкурой дружно изобразили стойку смирно, сидя на стуле.
Некоторое время разговор шёл вполне прилично и даже скучно.
Обсуждали налёты, потери, нехватку лётчиков, нехватку самолётов, нехватку топлива и ещё десяток вещей, которых в Британии внезапно тоже оказалось меньше, чем хотелось бы. Лёха даже начал надеяться, что вызов к адмиралу действительно связан с какими-нибудь бумагами или очередным приступом морской паранойи.
Наконец сэр Уильям отложил карандаш и посмотрел на Леди Маргарет.
— Полагаю, мы можем перейти к нашему вопросу.
Старушка спокойно кивнула, словно давая королевское разрешение.
— Разумеется.
— Леди Маргарет, председатель Королевского общества помощи морякам, считает, что Роял Нэви недостаточно эффективно использует женщин.
Лёха покосился на Лили.
Та сидела с видом ученицы, которая уже знает правильный ответ и теперь наблюдает, как остальные мучаются над задачей.
— Мужчин становится всё меньше, — невозмутимо начала своё выступление старушка. — Женщины работают на заводах, водят грузовики, дежурят на радарных станциях и первыми видят немецкие самолёты. Они защищают нашу страну диспетчерами, механиками, связистками и шифровальщицами. Перегоняют самолёты через всю страну.
Она сделала маленькую паузу и посмотрела на адмирала.
— И при этом флот продолжает вести себя так, словно половина населения Британской империи существует исключительно для вязания носков.
В кабинете повисла вязкая тишина.
Адмирал сделал вид, что искренне возмущён случившимся недоразумением.
— Поэтому решено организовать экспериментальную программу подготовки женщин-добровольцев для Воздушных сил флота, — адмирал энергично продолжил мысль старушки. — Первоначальная лётная подготовка, связь и, главное, перегонка самолётов. Естественно, без непосредственного участия в боевых действиях.
Судя по выражению лица Халфхайда, тот сидел на раскалённой сковородке, включённой на полную мощность.
— Любопытная идея, сэр, — осторожно произнёс начальник неба над Портсмутом, раздумывая, как бы половчее съехать с темы.
— Благодарю вас.
— И г-где предполагается проводить обучение? — слегка запинаясь, поинтересовался Полшкура, надеясь спихнуть идею. — Думаю, аэродром HMS Kestrel подойдёт идеально…
— Ну что вы, разумеется, здесь. В Ли-он-Солент. — И тут адмирал разнёс в дребезги его надежды главным калибром линкоров. — С командованием нашей авиации я уже всё согласовал.
Халфхайд застыл как изваяние на некоторое время. Лёха же искренне развлекался спектаклем.
Адмирал выглядел человеком, исполнившим долг перед Родиной, грамотно организовав чужой подвиг.
— Ясно, сэр, — наконец произнёс Халфхайд.
По голосу было ясно, что на самом деле он не понимает ровным счётом ничего.
— И разрешите представить вам первого курсанта. Мисс Кольтман имеет первоначальный опыт пилотирования, теперь его необходимо привести в соответствие с нашими стандартами.
— У нас есть стандарты? — ляпнул всё ещё находящийся в шоке Халфхайд.
Адмирал укоризненно посмотрел на него поверх очков.
— Сэр, при всём уважении, мисс Кольтман обладает весьма… оригинальными взглядами…
— Тем лучше, — невозмутимо заметила Леди Маргарет. — Значит, она умеет проявлять инициативу.
— Замечательно! — обрадовалась Лили. — Я уже подготовила список самолётов, на которых нужно проводить обучение…
Лёха отвернулся к окну и принялся изучать порт. Исключительно из чувства самосохранения.
— Кроме того, — продолжала старушка, — лейтенант-коммандер Кокс отзывался о ней весьма положительно.
Лёха едва не подавился воздухом.
— Простите, мэм, это когда я успел?
— Видите, курсант Кольтманн произвела и на вас сильное впечатление.
По выражению лица Халфхайда было видно, что он начинает понимать бессмысленность сопротивления.
Лёха даже заподозрил, что комендант мысленно читает молитву.
— Да, сэр, — наконец выдавил он.
— Замечательная идея, мэм, — командующий подвёл итог обсуждению.
— Я тоже так считаю, — Леди Маргарет немедленно повернулась к нему.
— Трындец, — пробормотал Лёха себе под нос.
Судя по лицу Полшкуры, он придерживался несколько иного мнения.
На выходе Лёха, поддерживающий тихо причитающего Полшкуру, столкнулся со старушенцией и Лили.
— Так вот вы какой, лейтенант-коммандер Кокс, — произнесла она, внимательно разглядывая Лёху в лорнет. — Должна признать, Лили описывала вас значительно менее приличным человеком.
— Я умею втираться в доверие, мэм, и да, она очень наблюдательная девушка, — осторожно ответил Лёха, бросив взгляд на Лили и мечтая пустить в ход ремень из парадных брюк.
Сама Лили, одетая в флотскую форму без знаков различия, сияла так, будто начисто разгромила противника в маленькой победоносной войне.
Глава 5 Традиции Королевского флота
Самое начало сентября 1940 года. Военно-морской клуб Портсмута, Англия.
Благотворительный ужин Леди Маргарет проходил в одном из старых залов Портсмутского военно-морского клуба.
Столы выглядели значительно скромнее, чем прежде. Война, карточки и немецкая авиация уже добрались до меню. Однако фуршет по-прежнему выполнял свою главную задачу — поддерживал традиции. Питательность содержимого при этом пала жертвой борьбы с фашизмом.
Зато стены были увешаны картинами с кораблями, половина которых когда-то героически победила французов и испанцев, а вторая половина просто героически утонула, но по британской традиции считалась ничуть не менее достойной изображения.
Леди Маргарет с видом законной наследницы Британской империи принимала гостей.
Адмирал Джеймс благосклонно изображал хозяина вечера.
В зале прохаживались командиры нескольких эсминцев и тральщиков, подводники, только что вернувшиеся из походов, офицеры базы и Адмиралтейства, местные аристократы, жертвователи Королевского общества помощи морякам и прочие люди, без которых Британская империя, по их собственному мнению, не могла существовать ни одного дня.
Иван Андреевич Скляров, военный атташе Советского Союза в Великобритании, был искренне удивлён, получив приглашение на благотворительный вечер Королевского общества помощи морякам, посвящённый сбору средств для семей погибших моряков и лётчиков флота.
Честно говоря, он не очень понимал, как британцам удаётся находить поводы для подобных мероприятий почти в любых обстоятельствах. Война шла уже год. Немецкие самолёты регулярно наведывались через Ла-Манш. Половина Европы лежала под властью вермахта. Однако островитяне продолжали устраивать благотворительные вечера с таким упорством, словно это было секретное оружие Британской империи.
Будучи полковником и танкистом по специальности, Скляров предпочёл бы проигнорировать собрание моряков, да ещё и связанное с расставанием со средствами. Тем более в Портсмуте, куда тащиться полдня. Но отдельного военно-морского атташе в Лондоне не было уже несколько лет — ещё с отзыва Путны.
Иван Андреевич машинально сплюнул через левое плечо.
Тьфу-тьфу-тьфу. Он плохо кончил.
После чего поправил воротник мундира и напомнил себе, что в настоящее время представляет не только Красную армию, но заодно авиацию, флот и, если понадобится, наверное, ещё и советское рыболовство. Разведку то есть.
Отношения между Москвой и Лондоном нельзя было назвать особенно сердечными. Поэтому приглашения на подобные мероприятия выпадали нечасто. Именно это и заставило его принять приглашение без долгих раздумий.
Теперь он стоял в старом зале Портсмутского военно-морского клуба, вооружившись бокалом хереса и чрезвычайно серьёзным выражением лица. Он старательно развесил уши, практикуя английский язык и делая вид, что поддерживает дружбу между народами.
К его удивлению, перед началом вечера гостям устроили экскурсию по порту. Фотографировать, правда, категорически запретили, но посмотреть позволили многое.
Кораблей на рейде оказалось неожиданно много.
У причалов стояли эсминцы с разноцветными полосами на трубах, тральщики, сторожевики и ещё множество кораблей, названия которых знали только моряки и сотрудники Адмиралтейства. Чуть поодаль виднелись два французских гиганта, ржавеющих под британской охраной после недавних политических недоразумений между союзниками.
Но больше всего Склярова удивил старый деревянный «Виктори».
Легендарный корабль Нельсона стоял среди стали, нефти и зенитных батарей так спокойно, словно последние сто тридцать лет вовсе не происходили мимо него.
Казалось, время в Портсмуте в какой-то момент просто свернулось кольцом.
Над мачтами и трубами с рёвом проносились самолёты. Где-то вдали иногда бухали зенитки. Работали краны. Гудели буксиры.
Война шла своим чередом.
Пока разговоры в клубе крутились вокруг погоды, немецких налётов и многочисленных недостатков германского флота, вечер проходил вполне мирно.
Но когда Скляров подошёл к бару за новой порцией международной дружбы, он неожиданно столкнулся с компанией моряков. В центре компании стоял высокий лётчик морской авиации — об этом недвусмысленно сообщала буква «А» в завитке на рукаве. Лётчик что-то рассказывал, смеясь.
Скляров уже собирался пройти мимо, когда уловил последние слова разговора.
— … я бы с большим удовольствием посмотрел на немецкую армию посреди Ла-Манша.
Офицеры дружно засмеялись.
— А каково мнение советского флота по этому вопросу? — поинтересовался кто-то, заметив Склярова.
Тот слегка развёл руками.
— Боюсь, я не лучший специалист для обсуждения морских вопросов. Я всё-таки танкист.
Несколько офицеров переглянулись.
— Танкист на морском приёме? — усмехнулся один из капитанов. — Это уже звучит как начало хорошего анекдота.
— Тогда для полноты картины нам требуется узнать мнение авиации, — шутя заметил другой.
Компания дружно повернулась к высокому лётчику.
Тот посмотрел по сторонам, словно надеялся обнаружить поблизости кого-нибудь более подходящего.
Затем отпил из бокала и кивнул куда-то в сторону окна, за которым лежала тёмная вода Солента.
— Нам здесь повезло. Нас от немцев отделяют тридцать километров воды. И даже эти тридцать километров пока оказываются для них слишком широкими.
— Немецкая армия сейчас сильнейшая в Европе, — осторожно заметил Скляров.
— Не спорю. Но любая армия рано или поздно упирается в географию. Здесь у них Ла-Манш. А у вас теперь, смею заметить, общая граница в Бресте.
Фраза прозвучала настолько спокойно, что поначалу её смысл дошёл не до всех.
Скляров поставил бокал на стойку.
— Вы полагаете, Германия нападёт на Советский Союз?
— Я полагаю, что господин Гитлер плохо переносит существование соседей. Когда на карте остаётся только один и крупный, он начнёт смотреть именно в его сторону.
На несколько секунд стало тихо. Даже музыка из соседнего зала вдруг показалась громче.
— И когда, по-вашему, это может случиться? — внутренне содрагаясь, спросил советский атташе.
Лётчик спокойно пожал плечами с подозрительно знакомой для совесткого человека манерой смотреть на окружающий мир, отчего Ивана Андреевича аж торкнуло.
— Я же не пророк.
Он сделал маленький глоток хереса с каким-то странным выражением лица, словно постоянно сравнивал сказанное с чем-то известным только ему одному.
— Но если к весне вы не прочитаете в газетах, что немцы высадились в Портсмуте, я бы не рискнул встретить лето сорок первого года неподготовленным.
Кабинет наркома Военно-Морского Флота СССР, Москва.
Поздно вечером Кузнецов ещё сидел в кабинете, когда принесли очередную сводку из Разведупра.
Самый молодой нарком флота давно привык заканчивать рабочий день далеко за полночь. В последние годы это вообще стало своеобразной государственной традицией. Вождь работал по ночам, наркомы работали по ночам, заместители наркомов работали по ночам. Он даже начинал подозревать, что и молодые строители социализма самоотверженно трудятся преимущественно в тёмное время суток.
На папке стоял штамп Разведупра и короткая пометка: «Лондон».
Кузнецов раскрыл её и стал вчитываться в скупые строчки донесения.
Военный атташе в Великобритании обладал редким талантом превращать любую информацию в подробный инвентарный список.
Основную часть донесения занимало подробное описание Портсмутской военно-морской базы. Атташе обстоятельно разбирал видимый состав кораблей на рейде, работу ремонтных доков, размещение зенитных батарей и систему оповещения — всё, что можно заметить, проходя мимо.
Особое внимание атташе уделял взаимодействию флота и авиации при отражении налётов Люфтваффе, а также выдвигал мысль о целесообразности использования радиолокационных станций для своевременного обнаружения самолётов противника.
Донесение было полезным. Добротная работа грамотного разведчика.
И уже в самом конце шла короткая приписка.
Кузнецов пробежал её глазами.
Потом вернулся к началу строки и прочитал ещё раз.
«В ходе неофициальной беседы с офицерами британского флота высказано мнение о высокой вероятности германского нападения на СССР летом 1941 года в случае неудачи либо отказа Германии от операции по высадке на Британские острова».
Офис МИ-5 в бывшей тюрьме Уормвуд-Скрабс, Лондон
Следующие несколько часов Джоана добросовестно занималась тем, чем и положено заниматься сотруднику контрразведки после задержания немецкого агента.
Она участвовала в допросах, потом изучала протоколы, а затем снова участвовала в допросах.
В итоге Джоана пришла к неожиданному выводу: немец и правда перепугался и попался совершенно по-идиотски.
Никаких тайных сигналов или хитрых планов. Агент путался в деталях, нервничал и раз за разом возвращался к одному и тому же моменту — когда за ним с воплями погналась какая-то сумасшедшая девица.
Джоана переключилась на сотрудника наружного наблюдения.
Артур держался лучше немца, но уже через двадцать минут начал подозревать, что его самого собираются обвинить в работе на германскую разведку.
Джоана методично выясняла детали: сколько времени девушка находилась рядом с русским, как они двигались, соприкасались ли руками, обменивались ли предметами, был ли разговор и сколько длился контакт.
К концу беседы оба пришли к выводу, что контакт продолжался от силы секунду.
Девушка столкнулась с русским и сразу после этого рванула в женский туалет.
Теоретически за это время можно было что-нибудь сунуть в руку, но не больше.
Джоана уже собиралась закрыть дело, когда её взгляд остановился на полицейском протоколе.
Мисс Лили Кольтман проживала по тому же адресу, что и лейтенант-коммандер Кокс, который тоже присутствовал в этой истории. Пусть и мельком, обезвредив немца.
Джоана некоторое время смотрела на дело, затем аккуратно закрыла папку.
Спустя час автомобиль уже вёз её в Адмиралтейство.
Санкция на ознакомление с личным делом лейтенант-коммандера Кокса лежала в сумочке рядом с блокнотом.
Совпадения Джоана не любила.
А когда одно совпадение начинало жить по одному адресу с другим совпадением, её профессиональное любопытство обычно становилось совершенно невыносимым.
В Адмиралтействе Джоану ждал ещё один сюрприз.
Она только устроилась за столом, когда рядом материализовался высокий худощавый офицер военно-морской разведки.
На вид ему было чуть за тридцать. Держался он вежливо, улыбался обезоруживающе и производил впечатление человека, который способен продать вам собственный зонтик во время ливня.
— Простите за беспокойство, мисс Кербер, — произнёс он. — Ян Флеминг. Военно-морская разведка.
Он положил перед ней лист бумаги с мелким типографским шрифтом.
— Небольшая формальность.
Джоана посмотрела на документ.
Дополнительное обязательство о неразглашении.
Она медленно подняла глаза.
— Личное дело одного лейтенант-коммандера? И для этого требуется отдельная подписка?
— Мне искренне жаль, мэм. Некоторые листы имеют гриф «Совершенно секретно».
По его лицу было совершенно очевидно, что ему самому ужасно интересно, что находится внутри папки.
Подписав документ, Джоана наконец открыла дело.
Через несколько минут её брови начали постепенно подниматься вверх.
Допрос в Манстоне оказался первым документом в папке.
Джоана быстро пробежала несколько страниц и невольно хмыкнула.
Судя по протоколу, контрразведка несколько часов пыталась выяснить, кто именно к ним попал. К концу допроса складывалось впечатление, что допрашивавший офицер сам уже перестал понимать, допрашивает ли он пилота или автора приключенческих романов.
Франция. Воздушные бои, таран немецкого самолёта.
Орден Почётного легиона и Военная медаль. Мальта. Спасённые лётчики и гневающиеся адмиралы.
Премьер-министр, лично знающий Кокса. Король, интересующийся его судьбой.
Джоана поймала себя на том, что уже не столько читает документы, сколько пытается понять, каким образом всё это вообще поместилось в биографию одного человека менее чем за четыре месяца войны.
Личное дело Кокса больше напоминало краткое содержание приключенческого романа.
Причём с изрядной фантазией автора.
Кольтман.
Джоана остановилась и перечитала строчку ещё раз.
Из документов следовало, что речь идёт не просто о каком-то родственнике, а об известном австралийском промышленнике, члене парламента, миллионере и, что особенно любопытно, деловом партнёре самого Кокса.
Она медленно откинулась на спинку стула и некоторое время смотрела на лежащие перед ней бумаги.
Выяснилось, что Кокс оказался ещё совершенно официально и неприлично богат.
Картина получалась весьма своеобразная.
Выяснилось, что племянница одного из богатейших людей Австралии помогает задержать немецкого агента и при этом живёт по одному адресу с офицером Королевского флота, которого лично знает премьер-министр.
А сотрудники МИ-5 уже второй день пытаются выяснить, не работают ли они случайно на немцев или на русских.
Джоана прикрыла глаза.
Где-то рядом деликатно кашлянул Ян Флеминг.
— Всё в порядке, мисс Кербер?
— Пока не знаю, — честно ответила она. — Но начинаю подозревать, что нормальные люди в этой истории закончились ещё несколько папок назад.
Флеминг покосился на раскрытое дело.
— Если я сочту необходимым встретиться с лейтенант-коммандером Коксом, мне придётся получать отдельное разрешение?
На лице Флеминга появилось выражение человека, который внезапно понял, что ближайшие дни могут оказаться значительно интереснее, чем ожидалось.
— Если вы захотите официально его допрашивать, мне придётся составить вам компанию и прокатиться в Портсмут.
— А если неофициально?
— Насколько мне известно, познакомиться с ним в баре вам может запретить только суд. Хотя я бы не рисковал… Лили Кольтман выигрывала призы по стрельбе у себя в Австралии. Ходят слухи, совершенно, впрочем, недостоверные, что ей даже не засчитали сбитый итальянский истребитель над Средиземным морем. Гражданский пассажир и всё такое.
— А саму мисс Кольтман, как я могу допросить?
На лице Флеминга появилась улыбка человека, которому наконец удалось перейти к действительно интересной части разговора.
— Боюсь, ситуация несколько усложнилась. Мисс Кольтман с недавних пор является курсантом Воздушных сил флота.
Джоана удивлённо повернула голову.
— Совершенно официально, — подтвердил лейтенант Флеминг. — Рекомендована волонтёром от Королевского общества помощи морякам, лично леди Маргарет.
Джоана задумчиво посмотрела в окно.
Где-то глубоко внутри аналитическая часть её сознания издала звук, напоминающий падение шкафа с документами.
— Прекрасно. С такими талантами ей самая дорога в Службу специальных операций, — произнесла Джоана, подводя черту под интересом МИ-5 к данной парочке и оставляя Яна Флеминга в совершенно странной задумчивости.
Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Любопытство — профессиональная болезнь любого аналитика.
Особенно если в деле внезапно появляются немецкие агенты, русские дипломаты, австралийские миллионеры, племянницы с криминальными наклонностями и офицеры флота, которых знает премьер-министр.
Решив удовлетворить собственный профессиональный эгоизм, Джоанна после некоторой бумажной борьбы полюбовалась автографом Первого лорда Адмиралтейства и отправилась в Портсмут в сопровождении Яна Флеминга лично посмотреть на человека, который за год войны успел накопить столько документов, что их хватило бы на несколько вполне достойных жизней.
Теперь они стояли на краю лётного поля аэродрома и ждали возвращения эскадрильи с очередного вылета.
Над морем показались тёмные точки.
Самолёты быстро росли в размерах, превращаясь в знакомые силуэты «Спитфайров». Они красиво прошли над полосой, выпустили шасси, один за другим коснулись колёсами травы и покатили к стоянкам.
Механики уже спешили навстречу своим машинам.
Двигатели постепенно смолкали.
Кабина ближайшего самолёта открылась, и пилот выбрался наружу.
Джоана невольно присмотрелась.
После нескольких часов, проведённых над его личным делом, она ожидала увидеть кого угодно. Сурового ветерана с седыми висками, мрачного героя газетных статей или хотя бы человека, внешность которого соответствовала бы количеству наград, секретных приложений и упоминаний в документах.
Вместо этого на крыло «Спитфайра» выпрыгнул молодой мужчина.
Усталый, перемазанный маслом, пылью и ещё бог знает чем.
С лицом человека, который последние несколько месяцев спал исключительно урывками.
Если мысленно убрать следы усталости, въевшуюся в кожу аэродромную грязь и мелкие морщинки вокруг глаз, он выглядел значительно моложе, чем представлялся по документам.
В этот момент со стороны стоянки раздался радостный вопль:
— Командир! Немца подтвердили!
Несколько механиков немедленно поддержали его восторженным рёвом.
Лётчик закрыл глаза с видом человека, который прекрасно понимает, что сопротивление бесполезно.
— Это произвол.
— Играйте! — радостно взревела толпа встречающих.
Через минуту счастливый механик уже вручал ему аккордеон.
Джоана несколько секунд с удивлением наблюдала за происходящим.
— Простите, — наконец произнесла она, обращаясь к стоявшему рядом старшине. — Что сейчас происходит?
Старшина посмотрел на неё с лёгким удивлением.
— Традиция, мэм. Если командир сбивает немца, он обязан сыграть.
— Почему?
Старшина задумался, помолчал ещё немного и произнес с абсолютной убеждённостью.
— Вы же на флоте, мэм. Традиция такая.
Тем временем Кокс уселся на крыло своего самолёта, поправил ремни и с видом человека, покорно принимающего неизбежность судьбы, растянул меха.
Над аэродромом поплыла бодрая, совершенно неуместная и подозрительно жизнерадостная мелодия.
Механики немедленно начали хлопать в ладоши, притопывать и подпевать.
Джоана стояла и смотрела на человека, чьё досье заставило её подписать дополнительное обязательство о неразглашении и тащиться так далеко от Лондона.
На человека, судьбой которого интересовался Букингемский дворец.
На кавалера британских и французских наград.
На возможную головную боль половины британских ведомств.
И на того же самого человека, который сейчас сидел на крыле и играл на аккордеоне для толпы счастливых механиков.
«Чёрт побери», — подумала Джоана. — «А он симпатичный».
Джоана немедленно разозлилась на себя.
Сотрудники МИ-5 должны были обращать внимание на связи, контакты, подозрительные обстоятельства и возможные угрозы государственной безопасности.
А не на глаза лейтенант-коммандеров, играющих на аккордеоне посреди военного аэродрома.
— Моя бабушка курит трубку… — с чувством выводил известный в крайне узких и чрезвычайно молчаливых кругах артист.
— ТРУБКУ КУРИТ БАБУШКА МОЯ! — в восторге ревели механики, собравшиеся пилоты и матросы из обеспечения полётов.
Радостно ревел весь аэродром.
Она стояла и смотрела на играющего человека и не замечала, как ей в спину уставилась пара очень любопытных глаз из-под рыжей чёлки.
Глава 6 Ваш петух кукарекает?
Начало сентября 1940 года. Штаб авиабазы Ли-он-Солент, Англия.
Допрос лейтенант-коммандера Кокса не дал практически ничего нового.
Сам Кокс оказался очаровательно растрёпан, подозрительно молод, обворожительно небрит и благоухал ароматами моторного масла, пороховых газов и ещё чего-то сугубо лётного.
«Тьфу. Смотреть противно», — мысленно скривилась Джоана, с жадностью разглядывая улыбающегося лётчика.
Кокс честно отвечал на вопросы.
Проблема заключалась в том, что через некоторое время Джоане начало казаться, будто она участвует в каком-то особенно неудачном варианте игры в испорченный телефон.
В голове почему-то сама собой всплыла старая песенка «Всё хорошо, прекрасная маркиза»:
…Он опрокинул две свечи… Погода ветреной была… Ваш замок выгорел дотла.
Каждый ответ Кокса выглядел совершенно разумным и логичным. Более того, по отдельности они вообще не вызывали вопросов. Вопросы начинались, когда Джоана пыталась соединить их между собой.
Впрочем, надо было отдать Коксу должное. Он очень ловко отсекал всё, что не относилось непосредственно к инциденту с немцем.
На такие вопросы лётчик неизменно переводил взгляд на Флеминга.
Тот либо едва заметно кивал, и после этого Кокс продолжал отвечать, либо столь же спокойно отрицательно качал головой, и тогда Кокс только сочувственно улыбался.
Один раз он даже вроде бы в шутку поинтересовался, уверена ли мисс Кербер, что действительно хочет услышать точный ответ на заданный вопрос.
После чего Флеминг так выразительно кашлянул, что дальнейшее развитие темы стало совершенно невозможным.
— Скажите, лейтенант-коммандер, — не выдержала наконец Джоана, — племянницы австралийских миллионеров часто задерживают иностранных шпионов?
— Вы просто не видели, как она объезжает мустангов. В их естественной среде обитания.
В конечном итоге перед Джоаной нарисовался довольно странный портрет.
Безусловно богатый человек.
Он мог бы спокойно пережидать войну где-нибудь в Канаде, Австралии или на собственной яхте посреди океана.
Вместо этого он почему-то летал на истребителе, одержимо стрелял в немцев, рисковал шеей с завидной регулярностью, совершенно не гнался за известностью и, судя по всему, не собирался прекращать это занятие.
Самое неприятное заключалось в том, что Джоана так и не смогла понять его мотивы.
Похоже, Кокс воевал с немцами по каким-то своим, глубоко личным причинам.
Лили Кольтман, по мнению Джоанны, могла бы дать фору даже своему опекуну, когда дело касалось умения выглядеть наивной дурочкой.
На вопрос о столкновении она совершенно естественно пыталась вспомнить подробности, путалась и краснела при вопросах о причинах столь решительной спешки к туалету. Джоанна даже с лёгкой ностальгией вспомнила собственные восемнадцать лет.
История с мороженым звучала настолько неправдоподобно, что Джоанна почти поверила в её истинность.
Решив совершить маленькую провокацию, она спросила про события над Средиземным морем, упомянув итальянский самолёт, после встречи с которым показания свидетелей становились удивительно расплывчатыми.
Флеминг, присутствовавший при разговоре, изрядно напрягся.
Лили немедленно ушла в глухую оборону.
По её словам, никакого отношения к авиации она в тот день не имела, возле пулемёта не находилась, оружия не видела и вообще всё время просидела рядом с раненым.
— И что же вы делали? — поинтересовалась Джоанна.
— Как самая порядочная девушка, — с абсолютно честным видом ответила мисс Кольтман и потупила взор, — вытирала ему слёзы… и сопли, — добавила она почти про себя.
После этого Лили ещё несколько минут подробно рассказывала о собственном миролюбии, сострадании к ближним и полном отсутствии интереса к пулемётам, особенно к «Браунингам».
Джоанна внимательно слушала, изредка делая пометки в блокноте.
К концу рассказа доказательств по-прежнему не существовало, зато появилась твёрдая уверенность, что итальянскому лётчику настал конец не без деятельного участия мисс Кольтман.
Джоанна закрыла папку и некоторое время молча смотрела на лежавшие перед ней бумаги.
Флеминг терпеливо ждал.
— Ну что? — наконец поинтересовался он.
— Полагаю, немецкий агент действительно оказался немецким агентом.
— А Кокс?
Джоанна задумалась.
— А Кокс оказался Коксом.
На лице Флеминга появилась лёгкая улыбка.
— Смею продолжить вашу мысль. Мисс Кольтман оказалась Лили.
Несколько секунд Джоанна боролась с совершенно неуместным желанием рассмеяться.
— Кстати, мисс Кербер, — неожиданно вспомнил Флеминг. — Вы нашли свой фотоаппарат?
Джоанна удивлённо посмотрела на него.
— Да. Нашёлся.
Она пожала плечами.
— Жаль. Снимать мне так и не пришлось.
Флеминг кивнул.
— Знаете, лейтенант, — произнесла Джоанна, поднимаясь из-за стола, — если когда-нибудь эту девушку завербует Канарис, я бы рекомендовала немедленно предупредить Берлин.
— Почему?
— Из гуманитарных соображений.
Мастерские аэродрома Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Лёха с гордым видом положил свою машинку на верстак и обвёл собравшихся взглядом.
Изделие выглядело как нечто среднее между дрелью, мясорубкой и предметом, который категорически запрещён техникой безопасности.
Небольшой электромотор с деревянной рукояткой сверху, спереди — дюралевый короб с кривошипно-шатунным механизмом, а снизу вверх-вниз мелькал обломок обычного ножовочного полотна. Сбоку торчал выключатель неизвестного происхождения, сзади — толстый провод в матерчатой оплётке.
Весила вся конструкция килограмма три и свободно держалась одной рукой. Самое же удивительное заключалось в том, что никакой защиты у пилки не было вовсе. Лёха искренне считал, что если человек достаточно глуп, чтобы сунуть палец под работающую пилку, то британская медицина должна получить возможность изучить столь редкий случай.
Механики смотрели на неё без особого пиетета. В авиационных мастерских каждый второй что-нибудь изобретал. Обычно результатом становилась очередная железяка, которую потом приходилось чинить всей бригадой.
— И что она делает? — спросил старший из механиков, вытирая руки ветошью.
— Экономит вам кучу времени и нервов.
Лёха усмехнулся, ловко подтянул к себе лежавший рядом лист дюраля и прижал его к верстаку.
Мотор негромко загудел. Закреплённый в машинке обломок ножовочного полотна замелькал так быстро, что отдельные движения зубьев уже невозможно было различить. Несколько человек невольно подались вперёд.
— Смотрим внимательно. Смертельный номер!
Пилка легко вгрызлась в металл. Машинка шла по алюминию словно карандаш по бумаге. Стружка серебристым ручейком посыпалась на пол. Лёха уверенно вывел одну дугу, затем вторую, замкнул окружность, и через несколько секунд из середины листа с лёгким металлическим звоном выпал вполне себе ровный круг.
— Ну как?
В мастерской звенела очень подозрительная тишина.
Лёха даже удивился. Обычно после подобных фокусов народ начинал сразу восторженно галдеть.
Старший механик смотрел на вырезанную дыру так, словно только что увидел немецкий десант посреди Лондона.
— Кокс… — произнёс он наконец неожиданно тихим голосом. — Пошёл на хер отсюда!
— По-моему, отлично получилось… — Лёха перевёл взгляд на верстак.
— Во-о-он! — взвыл механик. — Скажи мне честно… Тебя мама в детстве уронила или ты только притворяешься?
— А что не так? Полюбуйся. Почти идеальный круг.
На лице механика появилось выражение человека, который мысленно уже задушил Кокса и не видел в своих действиях ничего предосудительного.
— А-а-а! Это была заготовка для ремонта «Спитфайра»! Я её три часа выстукивал!!!
Дальнейшее обсуждение достоинств новой машинки быстро приняло сугубо практический характер.
Уже через несколько минут механики, отталкивая друг друга локтями и ожесточённо споря, начали резать всё, что попадалось под руку. Под опыт пошли обрезки дюраля, старые панели, куски обшивки, какие-то кронштейны, лючки, шаблоны и прочие детали, принадлежность которых уже никто не мог установить.
Периодически над мастерской раздавались вопли:
— Не трогай эту железку!
Спустя полчаса пилка лопнула, пол был завален стружкой, верстак — металлическими фигурками самых причудливых форм, а все присутствующие пришли к единогласному выводу, что хрень получилась чертовски полезной.
По итогам короткого производственного совещания механики постановили обязать Кокса в кратчайшие сроки изготовить ещё как минимум две такие машинки.
И случайно выяснилось, что два потрёпанных «Спитфайра» Кокса каким-то загадочным образом переместились в самое начало очереди на ремонт.
А на следующий день в лондонскую контору Кокса отправилось пухлое письмо с чертежами, пояснениями и настоятельной просьбой немедленно запатентовать всё, что только возможно, а заодно организовать производство этих любопытных машинок.
07 сентября 1940 года. Лондонские доки, восточный Лондон, Англия.
Самому же Лёхе было не до патентов и производства.
Люфтваффе придерживалось твёрдого мнения, что британским лётчикам не следует слишком увлекаться мирными изобретениями.
История, которая через две недели приведёт к пожарам над Лондоном, началась довольно случайно.
В ночь 24 августа группа «Хенкелей» из бомбардировочной эскадры «Гинденбург», отправленная бомбить нефтехранилища в Темзхейвене и авиазавод в Рочестере, из-за облачности и навигационных ошибок сбилась с курса. Большинство бомб упало в районе доков, но несколько штук легли прямо в центре Лондона.
Военного значения эта ошибка почти не имела, зато последствия у неё оказались на редкость дурно пахнущими.
Черчилль охотно воспользовался ошибкой немцев.
Восемьдесят один британский бомбардировщик. Почти тысяча километров в одну сторону. Одни экипажи с трудом нашли Берлин, другие — свои цели.
Злые языки утверждали, что серьёзнее всего пострадал один берлинский сортир и его перепуганный посетитель. Насколько это соответствовало действительности, Лёха не знал, зато точно знал другое: Берлин бомбили впервые.
В самолюбие Гитлера британцы попали исключительно точно. Гитлер взбесился.
Седьмого сентября немецкие бомбы полетели на Лондон вместо аэродромов и заводов. Так что спасибо тебе, неизвестный берлинский сортир. Возможно, именно ты спас Королевские военно-воздушные силы, но спровоцировал настоящую резню.
Сирена подняла аэродром на ноги за считаные секунды.
Пока механики выдёргивали колодки и убирали всё лишнее с полосы, пилоты уже бежали к своим машинам.
Лёха привычным движением забрался в кабину, застегнул ремни, проверил приборы и захлопнул фонарь.
Впереди дрогнул винт, и почти сразу «Мерлин» ожил густым рокотом, от которого завибрировала вся машина.
Один за другим запустились остальные самолёты его группы.
По аэродрому прокатился знакомый гул десятков цилиндров, работающих на пике британской инженерной мысли.
Шестёрка самолётов начала выруливать на взлёт. Справа и чуть позади привычно занял место ведомый.
Вообще-то ещё неделю назад их было восемь.
Макдональда сбили над проливом. Лодка подобрала его быстро, но врачам оставалось только развести руками, и на краю аэродрома появился ещё один деревянный крест с аккуратной табличкой.
Чеху повезло больше.
После аварийной посадки его самого вытащили живым и даже почти здоровым.
Чего нельзя было сказать о «Спитфайре».
Самолёт приволокли в ремонт с таким количеством дырок, что впору было спорить, где у машины фюзеляж, а где начиналась вентиляция. В конце концов его честно разобрали на запчасти, решив, что отдельные детали самолёта повоюют гораздо дольше.
Поэтому сегодня в воздух поднималась шестёрка.
Лёха бросил взгляд направо. Ведомый — Сергей Оболенский — заметил это и показал большой палец.
Лёха ответил тем же.
Качнулись хвосты взлетающих машин.
Звено начало разбег.
Через несколько секунд трава аэродрома уже неслась навстречу с такой скоростью, что превратилась в сплошную зелёную полосу.
Лёха слегка потянул бублик ручки на себя. Самолёт слегка дрожал на неровностях, потом колёса оторвались от земли, и Англия начала медленно уходить вниз.
Мелькнула граница аэродрома, промчались под крылом пролив Солент, какие-то домики на острове Уайт, дорога, рощица, и почти сразу снова появилась зеленоватая вода.
Шестёрка «Спитфайров» быстро набирала высоту над Солентом, разворачиваясь на северо-восток. День выдался на удивление ясным, и с высоты земля казалась почти мирной.
Внизу проплыли корабли, а затем начались поля Хэмпшира и белые нитки дорог, по которым куда-то спешили автомобили, ещё не подозревавшие, что через час вся страна будет говорить только о Лондоне.
Над северо-восточным горизонтом висело странное бурое пятно. Сначала Лёха принял его за облачность. Потом понял, что ни одно облако не может так быстро расти и уж тем более подниматься от самой земли.
Даже за много десятков миль дым было видно совершенно отчётливо. Огромная грязно-бурая масса расползалась по небу, постепенно затягивая горизонт. Казалось, впереди горел не отдельный город, а целая страна.
Их прикомандировали к Истребительному командованию и дали странный позывной — FLOT — не без участия одного попаданца с чувством флотского юмора.
Впрочем, и остальные британские позывные тоже блистали достижением армейской мысли.
В небе над Англией уже летали «Индюки», «Кролики», «Медвежьи шкуры», «Маменькины сынки» и загадочные «Шпиндели».
— Контроль, ответьте Флоту. Прошу курс и цели.
В эфире несколько секунд слышался только треск помех, затем ответил незнакомый голос.
— Флот… Подтвердите позывной.
— Контроль. Шесть флотских «Спитфайров» из Ли-он-Солента.
Последовала короткая пауза.
По ту сторону явно листали бумаги или искали отметки на карте, пытаясь понять, откуда они разжились в небе ещё шестью истребителями.
— Флот, вас понял. Ваш петух кукарекает нормально?
Лёха невольно усмехнулся.
— Ещё как кукарекает.
Для любого нормального советского лётчика подобный вопрос означал бы, что к диспетчеру пора звать крепких санитаров со смирительными рубашками.
Однако британцы вкладывали в него совершенно иной смысл.
Где-то в недрах самолёта тикал небольшой механизм. Каждую минуту он на четырнадцать секунд захватывал радиостанцию, оставляя пилота без связи, и начинал исправно пищать в эфир, позволяя наземным пеленгаторам определять местонахождение самолёта. К счастью, такими «петухами» оснащали лишь половину самолётов эскадрильи. Штука была полезная для наведения, но очень раздражающая пилотов. Особенно когда вокруг уже собиралось крупнейшее воздушное сражение за всю историю Британии. Перед боем её выключали специальным тумблером.
— Отлично. Вижу вас.
Где-то далеко на земле несколько станций пеленгации поймали писк системы Pip-Squeak и нанесли новую отметку на карту.
Теперь диспетчер знал, где находятся его моряки.
— Флот. Курс ноль семь ноль. Истребители противника южнее основного потока. Высота двадцать пять тысяч футов.
Прошло ещё несколько минут.
Справа впереди от полос Тангмира поднимались две большие группы истребителей. Даже с такого расстояния было видно, что аэродром поднял в воздух всех, кого смог.
Пока тангмерцы собирались и набирали высоту, шестёрка Лёхи прошла над ними. Кто-то заметил флотских и качнул крыльями. Лёха машинально чуть двинул ручку в ответ. Через несколько минут они уже летели в одном направлении, растянувшись по разным эшелонам огромного воздушного потока, который стягивался к Лондону со всей южной Англии.
Впереди дым над Лондоном стал заметно гуще.
Над дымным горизонтом медленно двигались несколько длинных тёмных полос. Сначала они казались почти сплошными. Потом глаз начал различать отдельные точки, выстроившиеся в бесконечные колонны.
Бомбардировщики шли эшелонами, растянувшись по небу на многие мили. Выше них поблёскивали крошечные точки истребительного прикрытия.
Немцев оказалось столько, что взгляд отказывался воспринимать их как самолёты. Они больше напоминали какое-то атмосферное явление.
Словно на Лондон надвигалась грозовая туча, только состояла она из алюминия, бензина и бомб.
Теперь стали различимы и разрывы зенитных снарядов. Над городом висели десятки чёрных облачков. Одни появлялись, другие медленно расползались ветром, третьи уже образовали целые полосы, пересекавшие небо над Темзой. Издалека всё это напоминало грязную сыпь на фоне дыма и пожаров.
Лёха потянулся к переключателю.
— Группа, придушить петухов.
Щелчок. Где-то внутри самолёта британский «петух» немедленно умолк.
— С удовольствием.
— Давно собирался.
В эфире послышались щелчки выключателей.
В наушниках снова треснул эфир.
— Флот. Многочисленные бандиты впереди по курсу. Высота от пятнадцати до двадцати пяти тысяч футов. Над целью уже работают наши эскадрильи. Будьте внимательны.
«Спитфайр» уверенно лез вверх, обменивая бензин на высоту.
Лёха смотрел вперёд.
— Да уж, — пробормотал он. — Пошла Машенька в лес пописать…
Он помолчал несколько секунд.
— Увидела медведя, и все остальные вопросы решились сами собой.
Глава 7 Дым над водой
Начало сентября 1940 года. Паб «Золотой Котелок» на краю аэродрома Ли-он-Солент, Англия.
К вечеру лейтенант-коммандер Кокс окончательно убедился, что настроение у него отвратительное.
Нормальный человек в подобной ситуации пошёл бы в паб, выпил пинту пива, потом другую и пожаловался друзьям на жизнь.
Кокс же пошёл в мастерскую.
Результат оказался значительно опаснее. В общем-то мастерские уже давно в перерывах между «Спитфайрами» пытались паять, точить и клеить по заказу Кокса, но именно в этот вечер предмет обрёл законченные формы.
Часа через два в известном нам пабе «Золотой Котелок» появился Кокс с предметом, который при известной доле воображения можно было принять за лопату со струнами. Следом двое матросов тащили изрядных размеров ящик. Ещё двое — колонку. Система оповещения умерла бы от зависти при виде этого монстра.
Лейтенант-коммандер Кокс собрал электрогитару.
По крайней мере именно так он её называл.
Мнения остальных участников проекта разделились между орудием пыток и экспериментальным образцом оружия.
Посетители, хорошо знающие Кокса, проявили живейший интерес.
Первый аккорд заставил бармена вздрогнуть.
Второй — насторожиться и задуматься, зачем вообще человечество изобрело электричество.
После третьего один из моряков поинтересовался, не стоит ли вызвать сапёров заранее.
Кокс не обращал внимания на мелкую критику и продолжал самозабвенно играть.
Первые несколько минут присутствующие честно пытались понять, что именно слышат. Кокс сосредоточенно дёргал струны.
Гитара слегка дребезжала.
Усилитель потрескивал и пованивал.
Колонка хрипела, пытаясь изобразить звуки, отличные от сирены оповещения.
Из всего этого безобразия временами прорывался знакомый Коксу мотив.
К сожалению, только Коксу.
Посетители переглядывались.
Бармен мужественно терпел.
Наконец один из матросов не выдержал:
— Это что сейчас было?
— «Дым над водой».
Матрос задумался.
Потом посмотрел на дымящийся усилитель.
— Насчёт дыма вопросов нет. А что, ещё и вода будет?
Кокс посмотрел на него взглядом человека, окружённого варварами.
— Тёмные люди.
Через несколько минут окружающие поинтересовались, чем они только что наслаждались.
— «Дом восходящего солнца», — ответил прочувствовавшийся артист.
— Ну ясно, шикарная песня про бордель.
— Это песня про человека, который загубил себе жизнь.
— А-а-а… Ну я и говорю — про бордель. Отлично. А дальше? Про паб заходящего пива?
В общем, контингент Ли-он-Солента не дорос до электронной музыки, особенно в исполнении Кокса.
— We don’t need no education…
— We don’t need no thought control… — вопил наш герой.
— Правильно, братан! — немедленно поддержали от стойки. — И этих преподавателей в жопу!
— И инструкторов! — добавили со стороны столов.
— И экзамены! — прокомментировали завсегдатаи.
— Особенно флотские экзамены! — согласился весь паб. — Особенно навигацию!
Кокс на мгновение даже перестал играть.
— Вообще-то смысл песни немного не в этом…
— Ты не отвлекайся, газуй дальше! — немедленно возмутились у стойки. — Мы наконец поняли, что ты хотел сказать.
Кокс посмотрел на них взглядом человека, который принёс дикарям огонь, а они используют его для поджигания сараев.
Концерт продолжался ещё минут десять.
Потом усилитель решил, что с него достаточно, и прекратил спор.
Из корпуса хорошо так полыхнуло.
Гитара издала короткое и крайне обиженное:
— Бдыщь!
Колонка некоторое время подумала и сообщила окружающему миру:
— Бляяууум…
После чего раздался громкий «Чпок», и свет погас.
В пабе стало тихо и темно.
Музыкальный вечер закончился технической победой здравого смысла.
Минут через десять ввернули новые пробки, и бармен, глядя на дымящийся усилитель, попросил:
— Кокс, ты завтра лучше со своей гармошкой приходи.
— Отсталые слои населения, — с презрением сообщил окружающему миру Кокс.
Он засунул руки в карманы и побрёл к выходу.
Первые несколько секунд в пабе стояла настороженная тишина.
Лишь когда дверь за ним закрылась, бармен задумчиво посмотрел вслед лётчику и сказал:
— А знаете… дело вообще не в музыке.
— А в чём?
— В женщине.
— Тогда мы ещё легко отделались, — единогласно решили посетители концерта.
07 сентября 1940 года. Штаб Одиннадцатой группы Истребительного командования, Аксбридж, Англия.
В подземном зале штаба Одиннадцатой группы в Аксбридже, неподалёку от нынешнего аэропорта Хитроу, царил организованный британский хаос. Именно отсюда управляли воздушной обороной Лондона и всего юго-востока Англии — от устья Темзы до Портсмута.
Со стороны всё выглядело так, словно несколько десятков очень воспитанных людей одновременно решили сойти с ума, но при этом не нарушать служебных инструкций.
Телефоны звонили без остановки. Офицеры одновременно разговаривали с аэродромами, соседними штабами и радиолокационными станциями. Посыльные сновали между столами. Девушки из вспомогательной службы ВВС длинными указками двигали по огромной карте разноцветные фишки, отмечая положение самолётов.
Обычно всё это выглядело вполне разумно. Во всяком случае, настолько разумно, насколько вообще может выглядеть война, изображённая разноцветными фишками и телефонными звонками.
Проблема заключалась в том, что немцы сегодня решили проявить нехарактерную для них общительность и прибывали целыми компаниями.
— Новая группа над Булонью.
Одна из девушек передвинула очередную фишку.
— Подтверждаю.
— Ещё одна у Кале.
На карте появилась следующая.
— Высота пятнадцать тысяч футов.
— Группа над Дюнкерком.
— Ещё одна.
Через несколько минут начало складываться впечатление, что Германия решила перегнать через пролив всё, что умеет летать.
Фишки появлялись быстрее, чем их успевали двигать по карте, а Ла-Манш постепенно превращался в немецкую воздушную магистраль с односторонним движением в сторону Лондона.
Возле главного стола стоял командующий Одиннадцатой группой маршал авиации Кит Парк.
С самого начала было понятно, что день предстоит скверный. Проблема заключалась лишь в том, что каждый новый доклад находил способ сделать его ещё хуже.
Очередную ленту радиолокации передали по цепочке. Парк быстро пробежал её глазами и молча отдал дальше.
Над проливом почти не осталось свободного места.
Фишки продолжали появляться одна за другой, и складывалось впечатление, что Германия решила перебросить через Ла-Манш всё, что способно подняться в воздух. Если бы противник добавил ещё пару сотен самолётов, ему пришлось бы согласовывать движение с Адмиралтейством и получать разрешение на швартовку.
Кто-то за спиной нервно кашлянул.
— Сколько их?
— Точно пока неизвестно, сэр.
— Хотя бы примерно?
Офицер посмотрел на очередную ленту с данными, помолчал несколько секунд и наконец ответил:
— Много, сэр.
В обычный день подобный доклад вполне мог стоить карьеры.
Сегодня он выглядел удивительно исчерпывающим.
На несколько секунд в зале стало заметно тише.
Парк ткнул карандашом в карту.
— Поднимайте резерв.
Острие карандаша сместилось севернее.
— Свяжитесь с Десятой группой.
Затем ещё дальше.
— И с Двенадцатой. Свяжитесь с Ли-Мэллори. Нам нужен Даксфорд и всё, что он сумеет прислать.
Офицеры уже тянулись к телефонам.
— Передайте гражданской обороне. Сегодня у них будет много работы.
Где-то на юге Англии зазвонили дежурные телефоны аэродромов.
Механики бросили недокуренные сигареты и принялись заводить моторы.
Лётчики оставили недопитый чай и рванули к самолётам.
А над Ла-Маншем сотни немецких самолётов продолжали лететь к Лондону, ещё не подозревая, что навстречу им уже поднимают всё, что способно держаться в воздухе и стрелять в нужную сторону.
07 сентября 1940 года. Небо над Лондонскими доками, Англия.
Шестёрка «Спитфайров» продолжала набирать высоту, устремляясь к едва различимой цели.
Чуть позади машины Кокса держался «Спитфайр» с белой шестёркой на хвосте. В его кабине Сергей Оболенский до боли в глазах всматривался вперёд.
Небо было удивительно чистым.
Лишь далеко внизу над берегом висела лёгкая дымка, а впереди прозрачный воздух уходил в синеву так далеко, что казалось, будто можно увидеть половину Англии сразу. В такую погоду самолёты замечали за многие километры, но именно поэтому расстояния становились особенно коварными. То, что казалось одинокой точкой на горизонте, через минуту могло оказаться целой эскадрильей.
Сначала Сергей увидел несколько крошечных точек.
Потом ещё.
Потом понял, что их десятки.
Они кружились, пересекались, расходились и снова сходились. Одни вдруг срывались вниз. Другие лезли вверх. Третьи закручивали виражи так резко, что солнечные блики метались по небу, словно кто-то размахивал зеркалом.
Бой уже шёл. Причём шёл всерьёз.
Впереди, над юго-восточными окраинами Лондона, небо буквально кипело.
То здесь, то там вспыхивали трассеры. Тонкие белые полосы на мгновение прорезали синеву и тут же исчезали. Где-то мелькнул дымный след. Ещё дальше медленно падала вниз маленькая чёрная точка.
Самолёт. Или то, что от него осталось.
Сергей невольно крепче сжал ручку управления.
Такого количества машин одновременно он ещё не видел.
Даже налёт на Портсмут, который совсем недавно казался чем-то грандиозным, сейчас выглядел обычной дракой в трактире по сравнению с тем, что происходило впереди.
Здесь дрались уже не отдельные эскадрильи. Здесь дрались две воздушные армии.
На мгновение Сергею показалось, что кто-то собрал над Лондоном всех лётчиков Европы и приказал им немедленно выяснить отношения.
Огромные коробки бомбардировщиков тянулись к Лондону несколькими эшелонами. Одни группы шли выше, другие ниже, растянувшись по горизонту настолько далеко, что казались отдельными колоннами.
Немцев оказалось столько, что взгляд переставал воспринимать их как отдельные машины.
Казалось, к Лондону двигалась не воздушная эскадра и даже не воздушный флот, а какая-то металлическая река, медленно текущая через всё небо к дымящемуся впереди городу.
В наушниках снова прорезался сквозь помехи голос диспетчера наведения:
— Флот. Продолжайте набор. Ваш противник выше основной группы. Атакуйте прикрытие.
— Принял. — раздался искажённый помехами голос Кокса.
Сергей невольно улыбнулся.
Несколько дней назад он объяснил британцам, что означает слово «флот». Те выслушали с большим интересом, после чего улыбнулись, дружно пожали плечами и оставили позывной как есть.
Женский голос диспетчера вдруг утратил привычную бесстрастность.
— Флот, там сейчас Биггин-Хилл… Помогите ребятам.
— Группа, набор высоты парами.
Впереди было видно, как машина Кокса ещё немного задрала нос.
Он кинул взгляд на высотомер.
Шесть тысяч метров.
«Спитфайр» всё ещё уверенно карабкался вверх, хотя чувствовалось, что воздух становится всё жиже. Мотор работал ровно, но каждый следующий метр доставался уже заметно труднее предыдущего.
Ох уж эти пары.
Сергей до сих пор удивлялся, откуда они взялись.
Он даже специально расспрашивал знакомых лётчиков.
Даже в Тангмере, который считался одним из самых опытных истребительных аэродромов страны, учили атаковать четвёрками. Знаменитый finger-four — растопыренная ладонь из четырёх самолётов.
Кокс же ухитрился притащить сюда свои французские привычки.
У него всё существовало парами.
Взлёт парами. Атака парами. Манёвр парами.
Наверное, если бы появилась возможность, Кокс и в сортир заставил бы ходить парами. Командир занимал бы кабинку, а ведомый кружил поблизости, бдительно осматривая воздушное пространство.
С другой стороны, приходилось признать непреложный факт.
Эта странная система работала неплохо.
По крайней мере, до сих пор у них был всего один сбитый, да и тот появился как раз после разрыва пары.
А все шесть живых «Спитфайров» по-прежнему оставались в строю.
Что в нынешние времена уже выглядело весьма серьёзным аргументом в пользу странных идей лейтенант-коммандера Кокса.
Впереди и чуть ниже кипела настоящая свалка.
Десятки самолётов крутились в небе, распадаясь на отдельные машины и небольшие группы, которые через несколько секунд снова смешивались в общий клубок.
«Мессершмитты» атаковали с высоты, но преимущество длилось недолго. После первого же прохода небо превращалось в хаос, где вчерашний охотник через несколько секунд вполне мог оказаться добычей.
С высоты всё это выглядело тотальным хаосом.
Самолёты непрерывно ныряли, взмывали вверх, пересекали курсы и исчезали среди десятков других машин. Ещё секунду назад немец атаковал британца, а потом сам уже уходил от очереди самолёта, который появился неизвестно откуда.
То здесь, то там вспыхивали трассеры.
Солнечный свет отражался от крыльев.
Иногда кто-то вываливался из общей свалки и начинал падать вниз.
Кокс лишь немного довернул машину вправо, продолжая строить атаку на истребители.
— Группа, цель — верхние «мессеры». Второй, третий — слева. Четвёртый, пятый — справа. Мы по центру. Не отрываться.
Они стремительно приближались к верхней группе немцев.
Два «сто девятых» как раз выходили из очередного пикирования и начинали набор высоты. В этот момент они представляли собой почти идеальную мишень. Немцы смотрели вниз, выискивая новую жертву среди британских истребителей, и пока ещё не подозревали, что сверху на них уже валится новая опасность.
— Шестой, бей ведомого. После атаки за мной.
Голос Кокса звучал напряжённо от возбуждения.
До столкновения оставались считаные секунды.
Оболенский мельком увидел, как от крыльев машины Кокса к ближайшему немцу потянулись красно-белые трассы. Часть прошла мимо, но несколько толстых очередей легли точно в цель. На левом борту «мессершмитта» вспыхнуло оранжевое пламя.
Оболенский приник к прицелу, загоняя тонкий силуэт немецкого истребителя в перекрестие коллиматора. Палец уже выбирал свободный ход гашетки, когда немецкий пилот, видимо шестым чувством заметив опасность, резко перевернулся через крыло и ушёл вниз. В прицеле лишь мелькнули чёрные кресты.
«Сукины дети», — подумал Сергей.
— Шестой, выходи влево… — в голосе Кокса слышалось удовлетворение. — Забираем вверх.
Сергей потянул ручку на себя.
Позади пары медленно падал горящий «мессершмитт». Он увидел это лишь мельком. Длинная полоса чёрного дыма потянулась через всё небо.
Красиво.
Сергей успел подумать об этом ровно одну секунду.
Потом вспомнил, что горящие самолёты обычно появляются с обеих сторон.
Немцы быстро пришли в себя. Несколько истребителей уже отворачивали, набирая высоту для новой атаки. Другие продолжали крутиться среди британцев. Огромная свалка над Лондоном лишь на мгновение дрогнула от неожиданного удара сверху, а затем снова закипела с прежней яростью.
На них в лоб заходили двухмоторные машины.
— Группа сто десятые. В лоб не лезть. Шестой, атакуем с разворота. — Голос Кокса был хриплым и напряжённым, почти утонув в треске помех.
Машина Кокса задрала нос и полезла вверх с такой решительностью, будто впереди открылся единственный проход в небо.
Если Кокс начинал летать подобным образом, значит, скоро в прицеле будут немцы.
Сергей потянул ручку следом и неожиданно для себя выругался. Общение с Коксом вообще удивительно быстро портило приличного человека.
Перегрузка навалилась на плечи. Капот пополз вверх, закрывая полнеба, а затем ведущий неожиданно перевернул машину через крыло.
Горизонт кувыркнулся.
Сергей привычно повторил манёвр.
Несколько секунд самолёт трясло в крутом боевом развороте, а потом перед глазами вдалеке возникли двойные хвосты с крестами. Солнечные блики скользили по длинным фонарям кабин.
Чуть выше мелькали маленькие силуэты прикрытия. «Сто девятые» тоже начинали разворот, заметив новую угрозу.
Кокс первым полоснул из пушек по хвосту «сто десятого». Сергей тоже нажал гашетки. Трассы исчезли где-то среди крыльев и моторов немца.
Попал?
Чёрт его знает.
Спросить всё равно было не у кого.
«Сто девятые» же уже валились на них сверху, открыв огонь.
Кокс среагировал раньше, чем Сергей успел понять, что именно произошло. Его «Спитфайр» резко перевернулся через крыло и провалился вниз. Оболенский машинально повторил манёвр. Перегрузка снова с силой навалилась на тело, на мгновение потемнело в глазах, а руки вдруг стали чужими и тяжёлыми, словно кто-то привязал к ним по мешку угля.
Когда мир перестал вращаться и самолёт выровнялся, он принялся лихорадочно осматривать небо.
Чуть впереди и правее шла одинокая «семёрка» Кокса. А ему в хвост заходила пара «мессершмиттов». Ещё несколько секунд — и британцу пришлось бы очень туго.
Сергей до упора толкнул сектор газа вперёд. «Мерлин» ответил густым рёвом, и самолёт рванулся за немцами. Дистанция таяла. Триста пятьдесят. Триста.
Он дал длинную очередь. Скорее предупреждение, чем попытка попасть.
Трассы пронеслись рядом с ведомым немцем. Тот немедленно дёрнул машину вправо и отвернул, предпочтя поискать более спокойную цель в другом месте.
Ведущий остался.
Немец упорно пытался поймать Кокса в прицел.
Кокс столь же упорно возил его за собой по небу.
Он словно издевался. Его «Спитфайр» непрерывно скользил, проваливался, подпрыгивал и снова всплывал, меняя направление.
Не хватало только Оболенского, чтобы застрелить немца.
Двести пятьдесят. Двести.
Оболенский уже различал фонарь кабины и шлем лётчика.
— Бл***ть! — внезапно рявкнуло по-русски в эфире.
— Шестой! Сколько можно сиськи мять! — Даже сквозь треск помех в голосе Кокса слышалось напряжение.
Немец наконец на миг лёг точно в перекрестие.
Оболенский нажал гашетки.
Восемь пулемётов одновременно ударили по цели. Трассы потянулись вперёд и сошлись на фюзеляже «Мессершмитта». Вокруг кабины мелькнули вспышки попаданий.
Кокс резко отвернул в сторону, освобождая линию огня.
У Сергея внутри что-то радостно подпрыгнуло.
Немец провалился под капот и исчез, но картина уже успела отпечататься в памяти навсегда — чёрный крест на крыле, вспышки попаданий и рваный язык пламени, вырвавшийся из мотора.
Затем немецкая машина медленно завалилась на правое крыло и начала уходить вниз, всё быстрее проваливаясь к земле.
— Командир третьему, нас атакуют!..
Дальше эфир захлебнулся треском…
Глава 8 Задние рубежи Империи
07 сентября 1940 года. Небо над Лондонскими доками, Англия.
— Командир третьему, нас атакуют!..
Оболенский завертел головой и почти сразу увидел их. Слева и чуть выше крутилась пара «Спитфайров» и сразу несколько «мессершмиттов». Немцев было заметно больше, и, судя по тому, как быстро клубок самолётов резво двигался во все стороны, разговор там шёл исключительно на языке пулемётных очередей.
— Седьмой, наши выше слева!
Кокс довернул машину, и оба «Спитфайра» помчались навстречу свалке.
— Третий, заходите на нас. Отсечём немцев.
Последние слова утонули в треске эфира.
Сергей неожиданно обнаружил, что решение проблемы уже нашло их само. Прямо в лоб ему нёсся британский «Спитфайр», а следом за ним, намертво вцепившись в хвост, висел «мессершмитт».
Расстояние между двумя парами сокращалось с такой скоростью, что мозг категорически отказывался участвовать в происходящем.
Уже различались кресты на крыльях. Ещё через мгновение стали видны жёлтые носы немецких машин.
Сергей вдруг почувствовал крайне неприятное желание оказаться где-нибудь в другом месте.
Организм немедленно сообщил владельцу крайне важную информацию. Организму происходящее совсем не нравилось.
В учебниках обычно писали про мужество, хладнокровие и решительность истребителя в бою.
Учебники бессовестно врали.
Немец впереди почему-то совершенно не собирался отворачивать.
Он рос в прицеле с пугающей быстротой. Сергей уже видел фонарь кабины, очертания головы пилота и даже поймал себя на совершенно идиотской мысли, что сейчас сможет разглядеть выражение лица этого человека.
Самое неприятное заключалось в том, что немец, вероятно, испытывал те же самые чувства, но не отворачивал.
И тоже продолжал лететь прямо вперёд.
Палец сам лёг на гашетку.
— Козлы поганые, — благовоспитанный потомок русских эмигрантов внезапно проорал недавно разученное с Коксом выражение.
Восемь пулемётов ударили одновременно, выбрасывая вперёд длинные цепочки трасс. Навстречу немедленно потянулись немецкие очереди.
На короткое мгновение пространство между самолётами превратилось в сплошную мешанину из свинца, огня и желания немедленно оказаться где-нибудь ещё.
Потом кто-то всё-таки не выдержал.
Немецкая машина скользнула в сторону одновременно с британским «Спитфайром».
Сергей рванул ручку следом за ведущим и увидел серый фюзеляж так близко, что казалось: протяни руку — и коснёшься крыла.
Мелькнул жёлтый капот.
Чёрный крест.
Испуганное лицо за стеклом.
Совсем молодое лицо.
И точно такое же ошарашенное, каким сейчас, наверное, было его собственное.
И всё исчезло.
Самолёты разлетелись в разные стороны, а Сергей вдруг понял, что всё это время сидел с намертво стиснутыми зубами.
— Чёртовы психи, — пробормотал он, сам не понимая, имеет в виду Кокса или немецкого пилота.
Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Сергей заставил себя разжать зубы, сделал вдох и только теперь рискнул оглядеться по сторонам.
И тут же забыл не только слова будущего доклада, но и большую часть заготовленных ругательств.
Под ними несколькими волнами тянулись «Хейнкели». Даже с этой высоты были хорошо видны их характерные овальные крылья и стеклянные носы, поблёскивавшие в солнечном свете. Коробки бомбардировщиков двигались к Лондону спокойно и уверенно, сохраняя строй с таким невозмутимым видом, словно происходящее вокруг их совершенно не касалось.
Вся драка наверху, все виражи, пикирования, очереди и горящие самолёты существовали лишь потому, что десятки немецких бомбардировщиков сейчас спокойно шли к Лондону.
— Группа! Атака бомберов! — прохрипел в рации Кокс, пользуясь передышкой в активности «мессеров» и разворачивая свой самолёт.
Эфир немедленно ожил.
— Мерде… Отрываемся, Кокс… — Даже в разгар воздушного боя француз ухитрялся произносить английские слова с непередаваемым прононсом. — Восьмой, переворотом вниз.
— Принял, — спокойно ответил Хэнк тоном человека, которому предложили ещё чашку чая.
— Третий, приём! Второй, третий! — Кокс продолжил вызывать пару Эрика и Пш-Пш.
В ответ донеслись только треск помех и обрывки чужих переговоров.
— … сижу у него на хвосте… зажали…
— … вижу ещё пару выше…
— … осторожно справа!..
— … не могу оторваться…
Кто именно говорил, разобрать было невозможно. Ответ утонул в треске помех.
Где-то слева мелькнула пара «Спитфайров», пристраиваясь к ним с командиром. Кокс уже опустил нос своей машины, направляя её к бомбардировщикам.
— Шестой, держись ближе, — раздался голос Кокса.
— Куда уж ближе? Я и так начинаю различать выражения лиц твоих родственников, — буркнул Сергей, благоразумно не нажимая на тангенту.
«Спитфайр» пошёл вниз, и Сергей немедленно почувствовал, как желудок выразил решительное несогласие с таким планом полёта. Высотомер ожил и принялся стремительно отсчитывать футы, а девятка «Хейнкелей» начала расти прямо на глазах, быстро превращаясь из далёких силуэтов во вполне различимые самолёты, на которых уже можно было разглядеть отдельные двигатели, кабины и кресты на крыльях.
Они заходили спереди и сверху, маскируясь в садящемся солнце и искренне желая прожить как можно дольше.
Немцы тоже заметили гостей. Навстречу потянулись трассы. Потом сразу десятки.
— Кажется, нас заметили, — сам не ожидая от себя, Сергей нажал тангенту и сообщил личные мысли в окружающее пространство.
— Молодец. Наблюдательный ты наш. Полезное качество для лётчика, — перебивая шум помех, влез язвительный голос Роже.
— Роже, заткнись! Один заход на «Хейнкели» и выходим разворотом наверх. — В горячке боя Кокс сбился с позывных.
Расстояние до ближайшей девятки сокращалось с пугающей быстротой.
Теперь были видны стрелки в прозрачных носах самолётов, вспышки пулемётов и отдельные трассы, пролетавшие мимо фонаря кабины. Трассеры замелькали уже совсем близко.
Сергей уже открыл рот, собираясь что-то сказать себе о преимуществах осторожного образа жизни, когда пушки ведущего ударили.
Две двадцатимиллиметровые «Испано» Кокса выплюнули очередь.
Трассы протянулись к ведущему «Хейнкелю» и врезались в правый двигатель.
Из-под капота брызнули обломки.
Что-то вспыхнуло и превратилось в длинный огненный факел, через мгновение двигатель окутался густым дымом.
Бомбардировщик качнулся, начал выпадать из строя и медленно завалился вправо.
Оболенский в который раз за эти несколько минут нажал на гашетки, поливая растущий в перекрестии прицела бомбардировщик.
Стрелки «Хейнкелей» проводили их длинными очередями, а где-то на выходе на них свалились «мессеры». «Спит» Оболенского вздрогнул от серии попаданий, и он инстинктивно завалил штурвал влево, заходя прямо в хвост самолёту Кокса.
Разогнанные на пикировании «мессеры» проскочили ниже и тоже стали медленно выходить влево, прямо под ними.
— Атакуй!
Кокс не успевал довернуть, зато отставший Сергей вышел ровно в хвост ведомого атаковавшей пары.
Секундой позже Сергей снова нажал на гашетки и только через секунду понял, что очередь выглядит странно.
Вместо привычных трассеров к немцу потянулись густые белые дымные полосы. Они пересекали пространство между самолётами, медленно расползаясь в воздухе. Оболенский почувствовал, как внутри неприятно ёкнуло.
Конец ленты.
Последние две секунды стрельбы.
Эту идею Кокс протащил ещё неделю назад, замучив оружейников разговорами про особую набивку конца ленты дымными трассерами. Тогда Сергей лишь пожал плечами. Теперь же белые трассеры ушли вперёд, и он с ужасом осознал, зачем всё это затевалось.
Немец впереди дёрнул машину, пытаясь уйти из-под огня.
Сергею показалось, что поймал — белые полосы легли совсем рядом с кабиной и корнем крыла.
А потом пулемёты обрезало, и наступила тишина.
Будто кто-то одним движением выдернул шнур из розетки.
Сергей машинально нажал на гашетки ещё раз.
Ничего не произошло.
— Вот зараза… — выдохнул он.
Немецкий истребитель резко кувыркнулся через крыло и исчез под капотом.
Несколько секунд назад у Сергея было восемь пулемётов, а теперь остались только дурные намерения.
Он отпустил гашетки и бросил быстрый взгляд по сторонам. Самолёт Кокса впереди лёг в левый вираж с набором высоты.
— Седьмой шестому, белый дым кончился. Пустой.
— Группа, доложить о боекомплекте. Сбор к югу от доков.
Середина сентября 1940 года. Отдел МИ-5, Лондон, Англия.
Капитан Томас Бейкер руководил отделом фототехнической экспертизы МИ-5 уже третий год и за это время успел убедиться, что фотография способна рассказать о человеке значительно больше, чем ему самому хотелось бы.
По нескольким квадратным сантиметрам плёнки можно было вычислить немецкого агента, определить место встречи диверсантов, установить тип самолёта или понять, что владелец паспорта врёт о своём возрасте, поле и половине биографии.
Фотография вообще была удивительно честной штукой, и ретушь всегда бросалась в глаза.
С людьми ему было значительно сложнее.
Особенно с одной конкретной женщиной.
Мисс Джоанна Кербер появлялась в его кабинете в среднем два-три раза в неделю. Он очень ждал эти моменты. Иногда она приносила плёнки. Иногда забирала материалы. Иногда просто заходила в кабинет и начинала задавать вопросы. Минут через пять окружающие уже забывали, что формально мисс Кербер не имеет права отдавать им приказы.
Самому Томасу приказывать было не нужно.
Он давно и безнадёжно был влюблён в мисс Кербер.
Об этом не знал никто.
Даже сама мисс Кербер, и это Томас считал серьёзным профессиональным достижением.
На этом его успехи, впрочем, заканчивались. Она была красивой женщиной, и ситуация выглядела практически безнадёжной.
Каждый вечер он собирался пригласить Джоанну на ужин и блестяще справлялся с этой задачей в собственном воображении.
Утром открывалась дверь, и в кабинет входила Джоанна.
— Доброе утро, капитан.
И весь тщательно подготовленный план мгновенно разваливался на части, а слова теряли способность складываться в предложения.
Сегодняшний день тоже начинался совершенно обычно.
Утром курьер принёс очередную плёнку мисс Кербер. Подобные вещи происходили регулярно. Иногда на снимках оказывались люди. Иногда документы. Иногда дома, автомобили или самолёты, которые интересовали британское правительство.
Томас привычно занялся проявкой и лишь спустя некоторое время понял, что с материалом происходит нечто странное.
Первый отпечаток вызвал у Томаса некоторые сомнения и заставил нахмуриться.
Он некоторое время просто смотрел на него, пытаясь понять, что именно видит. При известной доле воображения можно было предположить, что на снимке находится матрос. Точнее, военно-морская ягодичная группа.
Которая крайне редко фигурирует в служебных отчётах, разведывательных сводках и вообще в приличном обществе.
Томас взял второй снимок.
Там обнаружилась ещё одна кормовая проекция матроса.
Третий отпечаток подтвердил, что никакой ошибки не произошло.
Коллективная тыловая композиция.
Четвёртую карточку он посмотрел с изрядной долей опасения.
Художественная работа из четырёх филейных частей личного состава.
Вообще он догадывался, что база Королевского флота переполнена матросами. Это выглядело вполне естественно для базы флота. Однако до сегодняшнего дня Томас как-то не задумывался о количестве кормовых надстроек моряков.
Он снял очки, тщательно протёр их платком и снова посмотрел на фотографии.
Задние рубежи Империи улыбались ему с прежним энтузиазмом.
Причём сняты они были с таким энтузиазмом, что человек за фотоаппаратом не просто случайно нажал на кнопку — он отдавался этой задаче всей душой.
Томас попробовал подойти к вопросу профессионально.
Плёнка была из МИ-5, следовательно, должна присутствовать государственная тайна.
Он внимательно просмотрел несколько снимков подряд.
Нет.
Тайна отсутствовала.
Следующие фотографии лишь усугубили положение.
Попы смотрели в объектив с гордостью.
С надеждой.
Иногда даже с вызовом.
Словно прекрасно понимали, что участвуют в чём-то большом.
С фотографиями под мышкой капитан Бейкер добрался до кабинета Джоанны и несколько секунд стоял перед дверью, не решаясь постучать.
За последний час он успел выяснить, что Королевский флот обладает богатой культурной жизнью, а британские матросы — удивительной фотогеничностью.
Джоанна сидела за столом среди папок, документов и донесений, словно не она тонула в работе, а работа добровольно капитулировала и сложила оружие вокруг её стола.
Увидев конверт, Джоанна спокойно протянула руку.
— Фотографии готовы?
Томас, внутренне содрогаясь, отдал конверт.
— Мне кажется, произошло некоторое недоразумение.
Она открыла конверт, достала верхний снимок и несколько секунд молча его рассматривала.
Одна бровь медленно поднялась вверх.
Потом она достала второй.
Третий…
Следующую фотографию она уже рассматривала, прикусив губу.
Сначала вырвался короткий смешок, а через несколько секунд мисс Кербер смеялась так, как Томас не видел ни разу за всё время знакомства.
— Господи… — выдохнула она наконец. — Они ещё и позировали…
На стол легла очередная фотография неизвестного матроса, который, судя по выражению… хм-м… того, что на фото заменяло лицо, рассчитывал если не на бессмертие, то как минимум на почётную грамоту.
Томас смотрел на молодую женщину и неожиданно понял, что последние несколько минут вообще не замечает фотографий.
Джоанна тем временем рассматривала очередную конкурсную работу неизвестного матроса, который, судя по всему, претендовал на победу сразу в нескольких номинациях.
Капитан почувствовал, что отступать уже поздно.
— Мисс Кербер… Могу я пригласить вас на ужин?
Казалось, в кабинете разорвалась бомба и накрыла всё тишиной.
Джоанна удивлённо подняла взгляд и несколько секунд молча и с интересом смотрела на него.
А в общем-то нормальный мужчина. Высокий. Умный. Симпатичный.
Правда, не летает на истребителях, не дружит с австралийскими миллионерами и не играет на аккордеоне на крыле самолёта. Ну так…
Память немедленно подсунула улыбающегося Кокса.
Джоанна длинно и грязно выругалась. Хорошо, что мысленно.
Она машинально перевела взгляд на фотографию очередного матросского шедевра, и шутя спросила:
— Вы хотите предложить мне руку, сердце и кошелёк?
Молодой офицер внезапно побледнел.
— Нет. То есть да. То есть не сейчас, но когда-нибудь да. То есть сейчас тоже да…
Фотограф несколько секунд собирался с духом.
Капитан Бейкер стремительно краснел, затем неловко полез во внутренний карман кителя и достал маленькую коробочку.
После чего на несколько секунд застыл, словно столкнулся с неожиданной тактической проблемой.
— Господи, — очень тихо пробормотал он. — Что-то же делают.
Томас смутно помнил, что в подобных случаях мужчины зачем-то встают на одно колено.
Проблема заключалась в том, что он никак не мог вспомнить, на какое именно.
Правое?
Или левое?
Или на оба сразу⁈
Может быть, это зависит от рода войск?
Эх, надо было спросить Аткинсона, он уже лет тридцать, как женат.
Несколько секунд капитан напряжённо смотрел в пространство, словно пытался вызвать из памяти соответствующий параграф устава.
Потом решил, что на левом штаны уже давно просятся в штопку, да и выглядит левое похуже правого, и осторожно опустился на него.
Джоанна несколько секунд смотрела на происходящее.
Потом притворно прикрыла глаза.
— Господи…
Коробочка раскрылась.
— Мисс Кербер, вы станете моей женой?
— Видите ли, — тяжело вздохнула Джоанна и улыбнулась, — обычно между ужином и браком существует ещё несколько весьма приятных промежуточных стадий.
— Я собирался пригласить вас на ужин. Потом… э-э-э… ещё несколько раз пригласить на ужин. Потом познакомиться поближе. Ну в смысле вы и я… Поближе, да… И всё шло совершенно по плану… но мы перескочили сразу к финалу.
Она посмотрела на кольцо. А симпатичное, мелькнула мысль.
Потом на окончательно потерявшегося офицера.
— Но раз уж мы каким-то образом перескочили половину процесса, давайте кольцо и наконец накормите меня! А то наши будущие дети рискуют остаться без матери ещё до помолвки.
Офицер смотрел на неё так, будто только что выиграл миллион в лотерею и до сих пор не мог поверить в чудо.
— Не иначе это от Кокса и этой рыжей, — в ужасе думала Джоанна, обнимая своего обретённого мужа. — Господи. Неужели этот дурдом заразен?
В действительности главным виновником брака двух любящих сердец следовало считать лейтенант-коммандера Кокса. Хотя сам он об этом никогда не узнал.
Поймав спустя некоторое время после разговора со следователем мисс Кольтман с двумя совершенно одинаковыми фотоаппаратами, один из которых принадлежал ему, а второй, несмотря на путаные объяснения рыжей, выглядел началом очень нехорошей истории, Лёха не стал тратить время на длительное расследование.
Оба аппарата были немедленно конфискованы.
После чего последовало короткое, но крайне эффективное мероприятие в процессе которого оказался задействован личный состав флота, несколько бутылок пива и пачек сигарет.
— Господа, объявляется конкурс художественной фотографии.
В казарме мгновенно воцарилась заинтересованная тишина.
Выяснив условия конкурса, добровольцев участвовать оказалось неожиданно много, значительно больше, чем кадров на плёнке.
После короткого совещания жюри было вынуждено пойти навстречу участникам и разрешить групповые фотографии.
Дальнейшее развитие событий превзошло самые смелые ожидания организатора.
Уже через несколько минут появились художественные композиции, групповые портреты, конкурсные работы в профиль, анфас и под различными творческими углами.
Фотоаппарат мисс Кербер, ранее считавшийся потерянным, благополучно обнаружился в её собственной сумочке.
Что лишний раз подтверждало удивительное свойство некоторых предметов самостоятельно возвращаться на место после общения с лейтенант-коммандером Коксом.
Сочтя вопрос окончательно закрытым, Лёха благополучно забыл об этой истории.
Между тем именно она спустя несколько недель привела к вниманию мисс Кербер к молодому капитану, последующей помолвке и прочим событиям, которые обычно следуют за удачным предложением руки и сердца.
Таким образом, не подозревая об этом, именно Кокс выступил спонсором данного брака.
Что было особенно обидно, поскольку на свадьбу его так и не пригласят.
Самого же лейтенант-коммандера в тот момент занимали совершенно другие проблемы.
Вернувшись, Лёха обнаружил совершенно невозмутимую Лили Кольтман.
Судя по выражению лица рыжей, осознание близости катастрофы прошло мимо её сознания.
Он несколько очень долгих секунд молча смотрел на неё.
Потом тяжело вздохнул и дёрнул головой в сторону двери.
— Собирай вещи и вали отсюда.
Глава 9 Без четверти восемь
07 сентября 1940 год. Аэродром Биггин-Хилл, 15 миль к югу от Лондона, Англия.
Гашетки щёлкнули впустую.
Сергей нажал ещё раз — тишина. Восемь пулемётов «Спитфайра», ещё минуту назад поливавшие очередью «мессершмитт», замолчали разом, будто подавились последними патронами.
— Вот зараза, — выдохнул он в маску.
— Седьмой шестому, белый дым. Пустой. — Оболенский не узнал свой голос в наушниках.
— Группа, доложить о боекомплекте. Сбор к югу от доков, — голос Кокса в наушниках звучал рвано, сквозь треск помех.
Перекличка по радио принесла неутешительные новости. Стрелять могли только Хэнк, которого отправили прикрывать группу, и сам Кокс. Остальные уже либо добрались до белого дыма, либо сидели совсем пустыми, как Сергей.
Несколько секунд в эфире была тишина. Судя по интонации, Кокс ругался перед тем, как нажать тангенту.
— Контроль, это «Флот». Боезапас исчерпан. Выходим из боя.
Несколько секунд в эфире трещали помехи. Затем женский голос диспетчера наведения ответил удивительно спокойно — будто каждый день сажал приблудные эскадрильи с пустыми стволами:
— «Флот», вас поняли. Следуйте на Биггин-Хилл. Повторяю: Биггин-Хилл. Курс сто семьдесят пять, десять миль.
— Понял. Биггин-Хилл. Группа, курс сто семьдесят пять, — отозвался Кокс.
Сергей бросил взгляд налево. Один из «Спитфайров» шёл с небольшим креном, и на крыле темнела рваная дыра — осколок зенитки или пулемётная очередь, хрен разберёшь. Свой самолёт он пока не осматривал, но мотор тянул ровно, а приборы тоже, похоже, не врали.
Они довернули почти строго на юг.
Внизу проплывали лондонские доки — теперь уже не сверху, а чуть сбоку. Кое-где из зданий поднимался изрядный дым, но основной пожар оставался позади. Сергей успел заметить, что причалы у моста выглядят так, будто по ним прошёлся паровой каток — очень злой и очень тяжёлый.
До Биггин-Хилла оказалось и правда близко.
Десять миль — это минуты две лёту на крейсерской скорости. Они снизились до тысячи футов, когда впереди показалось поле. Обычное английское поле, облепленное с краёв ангарами и палатками. Травяная полоса, размеченная белыми полотнищами. На краю — обгоревший «Харрикейн» на брюхе и три грузовика.
Один за другим «Спитфайры» начали выпускать шасси. Сергей потянул рычаг на себя — колёса вышли с глухим стуком, и лампочка на приборной панели загорелась зелёным.
Кокс сел первым.
Пробежал по траве, подняв облако пыли, и, переваливаясь на неровностях, стал рулить к ангарам.
Сергей выровнял машину над самым торцом полосы, убрал газ и потянул ручку на себя. «Спитфайр» просел, колёса коснулись земли. Пара ударов — и самолёт побежал вперёд, подпрыгивая на мелких кочках. Он притормозил, когда до хвоста Кокса оставалось футов сто.
Мотор чихнул последний раз и заглох.
Сергей открыл фонарь и откинул бортовую часть.
В уши ударил запах — смесь сгоревшего масла, авиабензина и пыли. Где-то неподалёку завывала сирена, но не воздушная тревога — скорее, пожарная машина.
К самолётам уже бежали люди — чужие механики в промасленных комбинезонах, с красными от недосыпа лицами. Без лишних слов один запрыгнул на крыло и открыл капот мотора. Другой нырнул под крыло, к пулемётным отсекам.
— Патроны? — спросил парень, влезая на крыло. Ему было лет двадцать, не больше.
— Пустой, — подтвердил Сергей.
— Понял. Вылезайте, сэр.
Сергей отстегнул лямки и с трудом вылез из кабины — ноги затекли, спина болела от перегрузок. Когда он спрыгнул на траву, ноги слегка подкосились. Он опёрся о плоскость и глубоко вдохнул.
Кокс уже стоял рядом с хвостом своего «Спитфайра», снял шлем и вытирал лицо рукавом лётной куртки.
— Долго нас тут держать будут? — спросил Роже, подходя ближе.
— Сколько скажут, — Кокс посмотрел на техников, которые уже вскрыли пулемётные отсеки. — Минут пятнадцать, я думаю.
Один из механиков — пожилой, с прокуренными усами — обернулся на ходу:
— Если не будете дышать в спину, успеем и за десять. А будете мешать — самих ленты заряжать организуем.
Техники работали быстро, без лишних движений. Один тянул брезентовую петлю, протаскивая новую ленту в приёмник пулемёта. Другой проверял натяжение. Третий уже крутил заливную горловину бака — доливал бензин ручной помпой.
Сергей отошёл чуть в сторону, чтобы не путаться под ногами.
Он только сейчас заметил, как выглядит эта база.
Биггин-Хилл жил своей войной гораздо активнее их родного Портсмута.
На дальней стоянке всё ещё дымил обгоревший «Спитфайр». Судя по свежим колеям на траве, его притащили сюда совсем недавно. Рядом стоял грузовик с ящиками патронов, возле которого несколько механиков с таким видом таскали ленты, словно собирались лично выиграть войну до обеда.
Сергей проводил взглядом почерневшую машину.
Там, наверху, эти ребята, похоже, дрались с самого утра. Садились, заправлялись, набивали ленты и снова лезли в небо. Непонятно уже было, который это вылет за день. Он машинально посмотрел на часы и с некоторым удивлением обнаружил, что с момента посадки прошло всего восемь минут.
Восемь.
За это время в мирной жизни человек обычно успевал заказать чай и дождаться, пока тот немного остынет.
Здесь за восемь минут успевали заправить самолёт, зарядить восемь пулемётов, наскоро осмотреть повреждения и отправить пилота обратно навстречу Люфтваффе.
Из-под крыла его «Спитфайра» вылез усатый механик, вытер руки о ветошь и махнул рукой:
— Ваш готов. Ленты полные, ручник снял, стоп-кран отрегулировал. Запускайте.
— А где у него стоп-кран и ручник? — автоматически спросил Сергей, купившись на известную шутку.
Несколько секунд вокруг стояла тишина.
Потом ближайший механик согнулся пополам, а через мгновение уже вся стоянка радостно ржала так, будто немцы официально капитулировали и война закончилась прямо сейчас.
Усатый механик даже снял кепку и принялся вытирать глаза.
Сергей переводил взгляд с одного лица на другое, постепенно понимая, что только что вляпался во что-то очень британское.
Пока Сергей переваривал историю со стоп-краном, Кокс уже успел забраться в кабину. Фонарь был открыт, рука лежала на секторе газа.
— Группа, доложить готовность. Взлетаем.
Голоса начали отзываться один за другим.
Кроме Эрика, чей «Спитфайр» немцы превратили в предмет оживлённого интереса механиков, остальные были готовы снова лезть в драку.
Сергей застегнул ремни.
Мотор чихнул, кашлянул и уверенно зарокотал.
Впереди Кокс дал газ первым.
Его «Спитфайр» покатился по траве, быстро набрал скорость, оторвался от земли и круто полез вверх.
Сергей двинулся следом.
После взлёта он убрал шасси, потянул ручку на себя и повёл «Спитфайр» следом за Коксом, к горизонту, над которым по-прежнему поднимались столбы дыма.
Второй вылет начался точно так же, как и первый.
Они быстро набирали высоту над Кентом и снова шли на север по указаниям диспетчеров. Впереди по-прежнему висел дым, но теперь он поднимался уже не отдельными столбами, а целой тёмной полосой над Лондоном.
Однако за те пятнадцать — двадцать минут, что эскадрилья провела на земле, небо успело окончательно сойти с ума.
Одни немецкие группы уже уходили к проливу, другие только подходили к целям. Вокруг каждого строя бомбардировщиков кипела своя отдельная драка. Казалось, небо над Лондоном распалось на десятки самостоятельных воздушных боёв, которые то сливались друг с другом, то снова расходились в разные стороны.
Британские истребители пытались прорваться к «Хейнкелям» и «Юнкерсам», «мессершмитты» отгоняли их от бомбардировщиков, а в небе то и дело появлялись новые эскадрильи, которые сразу же втягивались в драку. Повреждённые самолёты, если могли, тянули домой, оставляя за собой дымные полосы, но на их место немедленно приходили новые.
Едва группа Кокса вышла к Темзе, как радио ожило.
— Флот, ваша цель на двенадцать часов и выше!
Сергей только успел поднять голову.
Над ними пронеслась четвёрка «мессершмиттов».
Кокс немедленно потянул ручку на себя.
— Группа, за мной!
После этого всё снова превратилось в привычный хаос.
Сначала он атаковал бомбардировщики. Потом прикрывал Кокса. Потом Кокс прикрывал его. Потом они оба прикрывали каких-то англичан. А ещё через несколько минут Сергей окончательно потерял понимание, кто именно кого атакует и прикрывает.
Несколько раз Сергей терял из виду собственную группу. Один раз они вытащили из-под атаки незнакомый «Харрикейн», который, уходя домой на дымящем моторе, качнул крыльями в знак благодарности. Другой раз сами едва не угодили под удар пары «мессеров», свалившихся сверху.
Сергей как раз заканчивал вираж, когда справа мелькнул знакомый силуэт «Спитфайра». На киле отчётливо белела четвёрка.
Паппи.
В следующую секунду к нему потянулись трассеры.
Сергей успел увидеть, как очередь прошлась по крылу и капоту. Из мотора брызнул дым.
— Четвёртый, у тебя хвост!..
Он сам понял бессмысленность крика раньше, чем договорил.
«Спитфайр» француза резко дёрнулся, попытался уйти в вираж, потом клюнул носом и начал заваливаться вниз, к Темзе.
Несколько секунд Сергей ещё видел белую четвёрку на киле.
Потом рядом с падающим самолётом раскрылся белый купол парашюта.
Когда Роже Пупар покидал свой подбитый «Спитфайр», он совершенно не планировал становиться достопримечательностью Лондона.
Сначала всё шло вполне прилично. Парашют раскрылся, земля приближалась без особой спешки, а сам француз уже начал подумывать, что сегодняшний день складывается значительно лучше предыдущих пяти минут.
Потом ветер решил принять участие в происходящем, и Роже благополучно пролетел мимо главной достопримечательности Лондона.
Огромные циферблаты Биг-Бена промелькнули совсем рядом. Здоровенные стрелки показывали без четверти восемь вечера. Эту картину он потом вспоминал ещё много лет. Не потому, что восхищался британской архитектурой, а потому, что в тот момент всерьёз опасался повиснуть на стрелках и навсегда остаться частью национального достояния.
Однако судьба решила, что это было бы слишком неинтересно.
Символ Британии остался позади и едва Роже успел подумать, что худшее уже кончилось, как один из бесчисленных каменных шпилей Вестминстерского дворца зацепил стропы парашюта и резко прервал его воздушную экскурсию над Лондоном.
Роже дёрнуло так, что лямки впились в плечи, а самого его с размаху приложило о какое-то каменное украшение.
Француз повис метрах в двадцати над водой, между небом и Темзой, слегка покачиваясь на ветру и начиная подозревать, что день складывается как-то неидеально.
Первой его заметила пожарная команда на Вестминстерском мосту.
— Немец! — уверенно завопил старший пожарный, показывая пальцем вверх.
— Почему немец? — удивился его напарник, привычным движением разворачивая тяжёлый брандспойт в сторону угрозы.
Старший посмотрел на дёргающегося на стропах лётчика недобрым взглядом и объяснил очевидные вещи:
— Нападение на парламент!
Логика показалась окружающим безупречной.
Роже удивлялся потом собственному везению. Пожарная машина стояла прямо на Вестминстерском мосту. Её мотор взвыл, насос загудел, шланг дёрнулся в руках расчёта, и через мгновение Роже ощутил бодрящую струю воды.
Француз, отплёвываясь от воды, немедленно высказал всё, что думает о британском гостеприимстве, местной пожарной службе, демократии и отдельных тупорылых представителях англосаксонской цивилизации.
Причём сделал это с таким вдохновением и таким чудовищным грассированием, что даже шум мотора не смог заглушить его выступление.
После первых трёх предложений пожарные начали подозревать ошибку и стали лучше целиться.
После следующих пяти окончательно уверились, что перед ними иностранец, и попытались подключить второй расчёт.
Однако сольное выступление француза так и не получило дальнейшего развития. Вторая струя ударила значительно удачнее первой.
Купол парашюта затрещал, ткань лопнула, стропы разлетелись в разные стороны.
И Роже немедленно отправился вниз.
Стоял прилив, и мутная вода Темзы лизала основание парламента, совершенно скрыв берег.
По пути Роже с размаху врезался лицом в каменного святого, украшавшего фасад парламента. Святой не пострадал.
После чего Паппи продолжил пикирование в Темзу.
Темза встретила француза с традиционным британским радушием.
Холодная вода сомкнулась над головой. Роже ушёл под поверхность почти целиком, наглотался мутной жижи, после чего отчаянно заработал руками и через несколько секунд вынырнул среди досок, щепок, какого-то мусора, нефтяных разводов и прочих достижений британского судоходства.
Первое, что он увидел, подняв голову, — несколько суровых лиц речной полиции, смотревших на него с борта патрульного катера.
— Немец! — уверенно проорал один из пожарных, перегнувшись через парапет.
— Точно немец, — уверенно сказал один из констеблей, глядя на синяк под глазом и затаскивая Роже через низкий борт патрульного катера.
Роже посмотрел на полицейских, набрал в грудь воздуха и вдохновенно проорал им в лицо самые обидные слова.
— Да чего с ним нянчиться, — здоровяк из лондонской полиции треснул Роже так, что отправил его в недалёкий полёт за борт.
Вопли прервались на несколько секунд, пока Роже не всплыл на поверхность.
Разом вспомнив весь арсенал Кокса, которым тот воспитывал личный состав, про козлов, полицейские жопы, британский флаг и некоторые особенности анатомии их командования, француз продолжил выступление с удвоенной энергией.
В какой-то момент он перешёл на ультразвуковое воздействие констеблей.
Полицейские начали переглядываться.
— Вообще-то похоже наш.
— Да уж, точно из Королевских ВВС. Столько ругательств подряд и ни одного повторения.
— Акцент странный. Может, валлиец?
— Наверняка. Я половину слов не понял.
— Я бы и вторую половину предпочёл не понимать.
— Да, — наконец согласился старший констебль. — Вроде наш.
После чего речная полиция второй раз за день вытащила француза из Темзы и на всякий случай надела на него наручники.
Для поддержания дружественных отношений между союзниками.
В целом Кокс был даже доволен.
Если не считать горящего Лондона, одного потерянного самолёта и того факта, что весь день кто-то настойчиво пытался его убить, день можно было считать вполне удачным.
Утром у него было шесть пилотов.
К вечеру тоже осталось шесть.
Для Битвы за Британию результат выглядел почти неприлично хорошим.
Самолёты чувствовали себя заметно хуже людей.
Из шести машин, поднимавшихся сегодня в воздух, нормально летать завтра могли от силы две. Остальные привезли домой столько пробоин, что механики некоторое время просто молча ходили вокруг них.
Роже вернули уже под утро. Мокрого, помятого, с двумя великолепными синяками под глазами и в наручниках.
Последнее обстоятельство особенно заинтересовало эскадрилью. Мнения слушателей разделились.
— Даже спрашивать боюсь про прожектора, — признался Сергей, с трудом сдерживая ухмылку.
— Это была диверсия, — мрачно сообщил Роже, — Отвратительная диверсия, как и всё британское. Долго рассказывать.
После этого француз потребовал сигарету, одеяло и попытался уснуть прямо за столом. По выражению лица француза было понятно, что рассказывать он собирается до самого завтрака.
Однако до завтрака дело так и не дошло.
Следующие несколько дней слились в одну сплошную карусель.
Много позже историки подсчитают, что немцы бомбили Лондон пятьдесят шесть дней из пятидесяти семи.
Для Лёхи эта статистика выглядела значительно проще. Когда он взлетал, в небе уже обычно были немцы.
Штаб эскадрильи, аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Вообще говоря, он жалел, что тогда сорвался.
Не потому, что изменил мнение.
И уж точно не потому, что Лили вдруг поумнела.
Просто крик редко помогает при общении со стихийными бедствиями.
Люфтваффе же придерживалось твёрдого мнения, что лётчикам Королевского флота не следует слишком увлекаться своей жизнью.
Появился горящий Лондон, десятки немецких самолётов и катастрофическая нехватка времени на всё, что не связано с попытками остаться в живых.
В результате несколько дней пролетели так быстро, что Лёха временами не мог вспомнить, какой сегодня вообще день недели.
А когда наконец появилась возможность спокойно подумать, выяснилось неприятное обстоятельство.
Он понятия не имел, где сейчас находится Лили и чем она занята.
И это почему-то беспокоило его значительно сильнее, чем хотелось бы.
— Вообще-то избавиться от Лили было бы удивительно легко, — тихо произнёс Лёха в окружавшее его одиночество.
Для этого не требовалось ни хитрых планов, ни рискованных операций, ни даже особых усилий. Достаточно было рассказать правду.
Чистую, незамутнённую правду.
О том, что юная мисс Кольтман путешествует по стране с документами весьма сомнительного происхождения, обладает крайне творческим отношением к собственному возрасту и регулярно демонстрирует удивительную интерпретацию законов Британской империи.
После этого события покатились бы сами собой.
Появились бы полицейские, австралийские чиновники и люди, которые очень любят составлять протоколы.
В результате Лили либо отправили бы обратно к родственникам, либо заперли в каком-нибудь учебном заведении с решётками на окнах и воспитательницами с розгами, где вероятность угона самолёта, кражи фотоаппарата или даже международного скандала была бы сведена к приемлемому минимуму.
Лёха никогда не рассматривал этот шаг.
Он даже пытался убедить себя, что дело в чувстве ответственности. Однако эта версия разваливалась первой.
Правда заключалась в другом.
Лили ему нравилась.
Не как женщина.
«Господи упаси», — Лёха суеверно перекрестился.
Лили напоминала ему стихийное бедствие, которое каким-то образом научилось разговаривать, подделывать документы и ловко управлять адмиралами.
Если говорить честно, Лёха давно перестал считать Лили чьей-то ещё проблемой.
Она раздражала его.
Часто. Иногда по нескольку раз в день.
Но где-то между постоянными неприятностями, безумными затеями и регулярными попытками свести его с ума рыжая незаметно превратилась в нечто среднее между младшей сестрой, стихийным бедствием и личной ответственностью.
И хуже всего было то, что разделить эти три понятия уже не представлялось возможным.
Каждый раз, когда Лёха начинал мысленно перечислять её художества, происходила странная вещь.
Он неожиданно понимал, что читает не обвинительное заключение на мисс Кольтман, а краткое содержание собственной биографии за последние несколько лет.
Возникало ощущение, что если власти действительно придут арестовывать Лили, то он, чего доброго, начнёт отстреливаться до последнего патрона.
На пару с леди Маргарет.
Бурное воображение немедленно нарисовало её светлость в балахоне, с миниганом в руках и пулемётной лентой через плечо. Надо признать, леди Маргарет выглядела значительно опаснее Шварценеггера.
Он вздохнул и, сочувствуя себе, двинул бровями, что означало — придётся писать письмо папаше Кольтману.
Глава 10 Пожарная лопата империи
Середина сентября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Выйдя из штабного корпуса, Лёха неожиданно обнаружил на плацу весьма подозрительную группу лётчиков.
Подозрительность заключалась в том, что большинство из них выглядело так, словно их только что согнали с какого-нибудь средиземноморского курорта.
Шорты. Рубашки с короткими рукавами. Тёмный средиземноморский загар. И лица людей, которым давно перевалило за двадцать пять, а то и за все тридцать. Некоторым — так весьма заметно.
На фоне юных героев Истребительного командования компания смотрелась как сборная ветеранов пабов. На их фоне истребители из ВВС выглядели бы почти школьниками.
Лёха присмотрелся внимательнее.
— Да чтоб вас…
Одного из пилотов он видел на Мальте среди авосечников, второго раздел в карты на авианосце, спасая Граббса от очередного финансового краха, а с третьим вообще отмечал торжественное разжалование в самые младшие лейтенанты в Гибралтаре.
Те тоже заметили Кокса и немедленно оживились.
— О! Коксик! Какими судьбами? Выглядишь хреново, будто снова утопил свой «Валрус»!
— И вам привет, бездельники, — не остался в долгу Лёха, улыбаясь знакомым.
— Тебя разжаловали из самых младших лейтенантов? Дай знать, в каком пабе состоится очередной банкет по этому поводу.
В этот момент дверь штаба распахнулась.
На крыльцо вышел коммандер Полшкуры и, по совместительству, комендант аэродрома Ли-он-Солент.
Разговоры несколько притихли.
Полшкуры некоторое время смотрел на строй, затем едко усмехнулся.
— Господа. Вы излишне оптимистично смотрите на британское лето.
Его взгляд скользнул по шортам, загорелым ногам и рубашкам с короткими рукавами.
— Надеюсь, вы уже достаточно деморализовали противника видом своих волосатых коленок и теперь готовы приступить к основной задаче.
По строю прокатились смешки.
Комендант дождался тишины.
— Вас всех выдернули сюда по одной причине. Британия в опасности.
Он посмотрел на строй.
— Настолько серьёзной опасности, что Адмиралтейство не побоялось и прислало вас. Наш стратегический резерв. И решило сделать из вас истребителей.
Строй дружно заржал.
Полшкуры, улыбаясь, дождался, пока смех утихнет.
— Поверьте, господа, моя первая реакция была точно такой же.
Он выдержал короткую паузу.
— Самолёты у нас скоро будут, а лётчиков нет.
Строй сразу посерьёзнел.
— Истребительное командование запросило помощь Флота. Поэтому в ближайшие дни вам предстоит временно забыть об авианосцах, морской воде и прочих радостях жизни на ваших тёплых курортах.
По строю снова прокатились смешки и недоверчивые переглядывания.
— Через три дня вы должны освоить «Спитфайр» и стать истребителями.
Смешки быстро затихли.
— Поэтому ближайшие несколько дней я буду следить, чтобы вы не испортили казённые самолёты. А чтобы вы не поубивали себя и друг друга, проследит…
Он сделал приглашающий жест рукой и повернулся к Лёхе.
— Раз уж мы докатились до подобных специалистов… Лейтенант-коммандер Кокс.
Теперь уже заулыбались даже те, кто секунду назад выглядел откровенно ошарашенным.
— Господи, тогда мы обречены.
По строю прокатилась новая волна смешков.
Лёха почувствовал, что ближайшие недели обещают быть крайне насыщенными.
Из инструкторов же на Ли-он-Солент остались только он с Роже. Остальной состав Лёхиной группы во главе с Эриком срочно отправили получать новые самолёты. Во Флоте прекрасно понимали, что новые «Спитфайры», оставленные без присмотра рядом с ВВС, уже через полчаса становятся «временно переданными».
Лёха выслушал эту новость, кивнул с видом человека, который всё понимает и даже одобряет, но внутри у него немедленно началось заседание протестного комитета.
Работы становилось больше, людей — меньше, и, самое главное, ему не светило увидеть тайное оружие Британской империи — девушек-перегонщиц из ATA.
Особенно Лёху интересовали блондинки. Одна, собственно.
Чисто с профессиональной точки зрения, разумеется.
Оставшиеся на Ли-он-Солент «Спитфайры» начали гонять так, что у механиков от одного вида этих машин дёргался глаз.
Днём на них учили летать прибывшее пополнение — людей взрослых, загорелых, уже успевших повидать море, авианосцы, мокрые палубы, посадки и взлёты, после которых обычный лётчик начинал относиться к твёрдой земле с неожиданной нежностью.
Теперь же их усаживали в «Спитфайры» и втолковывали главное: мало быть хорошим пилотом, надо стать истребителем. Видеть раньше, думать быстрее и бить первым.
Механики сбивались с ног.
Один «Спитфайр» ещё не успевал толком остыть после посадки, а его уже окружали люди, похожие на хирургов у операционного стола. Вместо белых халатов у них были замасленные комбинезоны, вместо скальпелей — гаечные ключи, а вместо молитвы — короткие британские выражения, которые в официальных документах, вероятно, проходили бы как «личный состав выразил сдержанное неудовольствие».
Второй уже ждал у полосы, готовый к взлёту.
В один из учебных вылетов Роже с тридцатидвухлетним усатым лейтенантом Юджином Смитом с авианосца перехватили немецкий разведчик.
Лейтенант оказался человеком немолодым и рассудительным не только по документам. В воздухе он не суетясь, без всяких сомнений зашёл «Юнкерсу» снизу-сзади с самыми недобрыми намерениями. Спокойно выровнял «Спитфайр» метрах в ста от хвоста и, не обращая особого внимания на попытки стрелков испортить ему настроение, дал трёхсекундную очередь из пушек, пока гашетки не щёлкнули впустую.
Этого хватило. У разведчика разнесло двигатель, из крыла рванул огонь, занялись баки, и немецкая машина сразу потеряла всё своё любопытство к английскому побережью.
— Вот это я понимаю — война, — рассказывал в восторге бывший авосечник, уже после приземления. — Ни тебе зениток линкора впереди, ни торпеды под задницей.
Экипаж «Юнкерса» тоже оказался людьми здравыми. Строить из себя героев, таранить линкоры, умирать за фюрера и вообще изображать подвиги в горящем самолёте они не стали. Люки открылись один за другим, в небе распустились парашюты, и дальше война временно перешла в раздел метеорологии.
Одного немца унесло в море, где им занялись уже береговая охрана и холодная вода. Остальных разбросало по побережью. Зато пилота ветер принёс прямо на аэродром Ли-он-Солент, в район дальней учебной стоянки.
Для аэродрома, который и без того жил в состоянии умеренного дурдома, это было, конечно, очень кстати.
У дальней же учебной стоянки было тихо, солнечно и почти мирно, если не считать Лили Кольтман, которая сидела на бочке и точила обиду на учебную часть и британскую бюрократию.
Курсант Кольтман была зла.
Не просто недовольна, не слегка обижена, а именно очень и очень зла.
Её отловили!
— Бюрократы проклятые! — плевалась она, полируя ноготь найденным тут же куском пемзы. — Ни шагу без бумажки не сделают!
По бумагам учебной эскадрильи Лили должна была летать на Miles Master по понедельникам, средам и пятницам. По бумагам учебной части — на Swordfish по вторникам, средам и субботам.
В среду обе инстанции проявляли редкое единство взглядов: каждая была твёрдо уверена, что именно её самолёт важнее, а курсант Кольтман, видимо, при достаточной дисциплине и правильной организации сама догадается, как размножиться по расписанию. Вопрос, каким именно образом Лили летает по четвергам, в бумагах оставался не раскрыт. Сама она лишь загадочно улыбалась.
По воскресеньям она, как выяснилось отдельно, числилась волонтёром на Tiger Moth для помощи отстающим курсантам, что на практике означало, что она летала вместо отстающих, потому что после первой же помощи от Лили отстающие начинали с неожиданной теплотой относиться к земле и много думать о смысле жизни.
В итоге Лили успела выбрать положенные курсантам часы на несколько месяцев вперёд, после чего начальство ужаснулось и запретило летать именно ей.
Порядок, как обычно, восторжествовал над здравым смыслом.
И теперь Лили сидела на бочке у дальней учебной стоянки, задрав голову к солнцу и жмурясь с таким видом, будто вся учебная часть и вся британская бюрократия наконец-то получили заслуженное наказание и были исключены из её поля зрения.
Она почти успела успокоиться.
Почти.
И тут в это самое поле зрения медленно вплыл парашют.
Лили сперва решила, что ей показалось. Потом она прищурилась сильнее, подняла ладонь козырьком и увидела под белым куполом болтающуюся тёмную фигурку.
Фигурка явно снижалась прямо к ней в объятия.
Лили перестала жмуриться и широко распахнула свои зелёновато-голубые глаза.
Потом повернула голову к пожарному щиту, посмотрела на лопату и улыбнулась — день у кого-то сейчас окончательно испортится.
Скука кончилась мгновенно.
Обер-лейтенант Курт Вайс был одним из лучших пилотов своей разведывательной эскадрильи и до этого дня считал себя человеком, вполне подготовленным к войне.
Он умел пользоваться парашютом, знал, как вести себя при вынужденной посадке, хорошо стрелял и в случае неприятностей рассчитывал добраться до берега, дождаться своих и быть эвакуированным службой спасения.
Плен, допрос и колючая проволока в список его жизненных интересов не входили.
Вайса протащило ветром над дальней стоянкой с учебными самолётами, приложило о траву за бочками с песком, завернуло в стропы и поставило перед выбором: сдаться немедленно или попробовать добежать до кустов. Немец выбрал кусты и рванул что было сил, на бегу вытащив свой «Вальтер». Как ему казалось, в кустах было больше надежды.
Он ошибся.
— Ага! Попался! — радостно взвизгнула Лили и рванула следом.
Вайс успел сделать несколько десятков шагов, когда за спиной у него раздалось:
— С-С-С-У-У-У-КА-А-А-А!
Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как обшарпанная пожарная лопата стремительно увеличивается в размерах и летит ему прямо в шлемофон.
Хрясть!
Вайс сел на траву, моргнул и на несколько секунд потерял интерес к побегу.
В учебных инструкциях ничего не говорилось о рыжей австралийке с пожарным инвентарём. Это явно был досадный пробел немецкой военной науки.
Даже человеку, совершенно не знающему английского, становилось ясно: переговоры начались неудачно и закончиться могут ещё хуже.
— Ганс! Руки вверх! Хенде хох! — вопила Лили, размахивая лопатой так убедительно, что смысл её слов не имел особого значения.
Лили быстро оглядела немца, подобрала выпавший «Вальтер», и, немного подумав, для надёжности снова отоварила Вайса лопатой по шлемофону.
Плашмя. Аккуратно. Почти гуманно.
— Повезло тебе, скотина! — сообщила она. — Я свой гаечный ключ в казарме оставила!
Некоторое время Вайс мотал головой, затем по команде укротительницы тигров с трудом сел, потом встал, немного шатаясь, и поднял руки.
Это было умное решение. Возможно, самое умное за весь день.
Теперь обер-лейтенант Вайс стоял с поднятыми руками и старался не дышать слишком заметно.
После горящего «Юнкерса», парашюта, английского ветра и посадки на чужой аэродром он пришёл к выводу, что это всё полная ерунда. Самым страшным оружием Британской империи является молодая женщина с пожарной лопатой.
Лили же стояла перед ним, широко расставив ноги, с лопатой наперевес, словно этот немец был её личным трофеем и делиться им она не собиралась.
Вдали уже слышался топот. К месту посадки бежали люди.
Первым появился караул. Сержант, возглавлявший группу, ещё на бегу заметил парашют, немецкий комбинезон и поднятые руки пленного, после чего радостно заорал:
— Немец! Берём его!
Лили мгновенно шагнула вперёд и заслонила пленного собой, выставив лопату вперёд.
Караул затормозил так резко, словно перед ним внезапно вырос кирпичный забор.
— Мисс, отойдите в сторону.
— Идите в ж***у! Халявщики! Это мой пленный! Я его в штаб сдам, мне за него лишние часы полётов нарисуют!
Сержант аж вздрогнул. Видно было, что за годы службы он слышал разные объяснения, но обмен военнопленного на учебные часы в них до сих пор не входил.
— Мисс, он военнопленный! Его нельзя менять на лётную практику.
— Это вы просто плохо просили. Смотрите какой представительный! — Лили отвесила немцу пинка, — Ну ты, кишка полудохлая, выпрямись, кому говорят! Точно часов десять выпросить можно.
Караул сперва пытался переубедить её вежливо. Потом уже не очень вежливо. Потом кто-то, окончательно потеряв терпение и здравый смысл, сделал шаг вперёд и попытался обойти Лили сбоку.
Это была ошибка.
Рыжую фурию, конечно, теоретически можно было застрелить. Наверное. Толпой и с изрядным риском для жизни. Но просто так победить вооружённую штыковой лопатой женщину — невозможно.
Лопата мелькала коротко и убедительно.
Караул отделался легко. Несколько шишек, пара синяков, сильно помятое достоинство и полное понимание того, что немецкий лётчик сейчас является не столько пленным Короны, сколько спорным имуществом мисс Кольтман.
Вайс, всё это время стоявший с поднятыми руками, сделал для себя ещё один важный вывод: в Англии надо очень внимательно выбирать, кому именно сдаваться.
Через десять минут к караулке двинулась странная процессия: впереди шёл караульный с карабином, за ним осторожно плёлся Вайс, следом шагала Лили с лопатой наперевес, а караул замыкал шествие полукругом, так и не разобравшись, кого именно он конвоирует — пленного, курсантку Кольтман или полное служебное унижение.
На следующий день история, разумеется, добралась до бумаг.
В устном виде она уже успела пройти по аэродрому несколько раз, обрасти подробностями, потерять часть здравого смысла и приобрести вид законченной военной легенды.
К обеду в одной версии Лили взяла в плен немецкого диверсанта. К чаю уже два немецких пилота горько рыдали после встречи с женщиной из Австралии. К ужину весь экипаж «Юнкерса» бодро маршировал у бочек с песком, пел «Боже, храни короля» и ждал караул как спасителей.
Бумаги выглядели скромнее, но тоже не без достоинств.
Лили в жутких каракулях сообщала, что, действуя согласно обстановке, задержала вражеского лётчика подручными средствами, обеспечила его охрану до прибытия караула и предотвратила возможное бегство. Удар по шлемофону очень аккуратно превратился в «предупредительную меру».
Немецкий пилот убеждал, что добровольно сдался британским властям и вообще он стал убеждённым пацифистом. При виде Лили он мелко трясся и начинал заикаться.
Полшкуры прочитал все бумаги, некоторое время молчал, потом аккуратно сложил их в папку и сказал, что происшествие следует считать удачным. Пленный захвачен целым. Аэродром не повреждён. Пожарная лопата после применения нуждается только в лёгкой чистке.
В приказе по аэродрому появилось сухое:
Мисс Кольтман проявила похвальную инициативу при задержании вражеского лётчика до прибытия караула. Наградить двадцатью часами усиленной лётной подготовки.
Ниже, уже карандашом, чей-то аккуратный почерк добавил:
Метод к распространению не рекомендовать.
Медали Лили не дали. Зато ей долго и официально трясли руку перед строем. И неофициально попросили впредь не развивать собственную тактику обращения с военнопленными — на вас лопат не напасёшься — без предварительного согласования с командованием.
Лили выслушала это с видом человека, которого несправедливо лишили заслуженного признания.
— То есть если бы он убежал, виновата была бы я, а раз я его поймала, то метод не рекомендован? Считайте, что вам повезло и вы легко отделались всего двадцатью часами!
— Именно, мисс Кольтман, — усмехнулся Полшкуры. — Вы начинаете лучше понимать военную службу.
Про «Вальтер» в документах почему-то не оказалось ни строчки.
Лёха обо всём этом узнал уже потом, причём сразу в нескольких несовместимых вариантах, потому что само героическое пленение проспал самым бесстыжим образом, заранее отсыпаясь в интересах боевой готовности.
Пока Лили улучшала показатели борьбы с врагами при помощи лопаты, он бессовестно храпел, и когда его наконец растолкали, мир уже успел снова стать простым и неприятным: темнота, полоса, «Спитфайр» и немецкие самолёты где-то высоко впереди.
За бронестеклом стояла густая чёрная муть. Не небо, а закрытый колпак для учебной пытки, только вместо инструктора за спиной маячило флотское командование и уверенно ждало результата.
«Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день», — подумал Лёха, вглядываясь в приборы. «Угораздило тебя, Хренов, загреметь во флот. Карма, что ли, такая? Вон RAF в Тангмере, небось, спокойно дрыхнет. А флот, как всегда, нашёл себе развлечение даже по ночам».
После нескольких крупных дневных налётов, за которые Люфтваффе заплатили самолётами и экипажами, немцы всё охотнее стали приходить ночью. «Юнкерсы» и «Хейнкели» шли без истребительного прикрытия, чаще группами, держась за ведущую машину, чей штурман должен был вывести остальных к Лондону в темноте, тумане и облаках.
А британцы, недолго подумав, решили выжать пользу из всего, что ещё могло летать. Так пара флотских «Спитфайров» без радара и особой надежды вдруг стала ночными охотниками.
Лёха летал по очереди с Роже, чтобы хоть как-то высыпаться. Диспетчер видел отметки на экране, слышал ответ «свой» от истребителя и бубнил в наушники курс, высоту и расстояние.
Точность у наведения была такая, что немец считался где-то впереди, высота — примерно той, а всё остальное британское командование великодушно предоставляло пилоту для творческого поиска.
— «Флот», контроль. Курс сто восемьдесят. Удаление двадцать. Высота до трёх тысяч.
«Плюс-минус пара километров», — мрачно подумал Лёха и повернул машину.
Ночь над морем раскрылась звёздами. Внизу они отражались в воде, наверху висели в небе, и на несколько секунд возникло странное ощущение, будто «Спитфайр» летит не над Ла-Маншем, а прямо сквозь холодную, чёрную Вселенную.
Красота была обманчивая, вражеская. Она лезла в глаза и мешала видеть, что ночь не была пустой: она просто хорошо прятала всё лишнее, в том числе, что кралось с бомбами к Лондону.
Лёха загляделся и едва не прозевал, как «Спитфайр» начал валиться на крыло. Он чертыхнулся, поймал машину, вывел её в горизонт по приборам и снова вцепился глазами в ночь.
Приборы тускло мерцали. Оранжевое кольцо прицела висело перед глазами, как насмешка. Без авиагоризонта в такой темноте было трудно понять, что делает самолёт: летит прямо, ползёт вверх, клюёт носом или уже собирается аккуратно утопить пилота в английском море.
— Эй вы, зелёные засранцы, — пробормотал Лёха, вспомнив своих невидимых попутчиков. — Включайте ночное зрение. Очень надо.
И почти сразу выше и левее на фоне звёзд что-то дрогнуло. Не огонь, не вспышка, не облако. Просто мелькнула излишне правильная темнота, угловатая и чужая.
Лёха осторожно положил «Спитфайр» на крыло.
Тёмный треугольник мелькнул снова.
— Ага, — сказал Лёха тихо. — Вот и экспонаты в наш планетарий завезли.
Он плавно двинул газ вперёд, и «Спитфайр» с радостной готовностью пошёл в набор, словно всю ночь только и ждал, когда ему наконец разрешат заняться любимым делом.
Глава 11 Очень ветреный день
Вторая половина сентября 1940 года. Небо над Портсмутом, Англия.
Лёха до рези в глазах вглядывался в темноту.
В какой-то момент немецкий самолёт будто растворился. Только что впереди и выше держалась неправильная тень, слишком ровная для облака и слишком упрямая для ночной игры воображения, а через секунду на её месте осталась обычная ночь. Пустая, ровная, без единой зацепки для глаза.
Лёха сделал несколько плавных скольжений из стороны в сторону, коротко кидая взгляд на приборы и снова возвращаясь к темноте впереди. Совершать резкие движения не хотелось. В такой ночи стоило чуть увлечься поиском, и самолёт незаметно начинал жить собственной жизнью.
Потом впереди и чуть выше снова мелькнуло что-то чужое.
Не самолёт ещё. Не силуэт. Просто кусок темноты на миг закрыл несколько звёзд и тут же исчез. Через секунду он появился снова, уже чуть правее. Теперь Лёха видел не машину, а намёк на машину. Достаточно, чтобы понять, куда идти, и слишком мало, чтобы стрелять.
Он осторожно довернул, стараясь не потерять эту тень. В прицеле по-прежнему была ночь. Оранжевое кольцо плавало по пустоте, а немец то проступал, то исчезал, словно кто-то специально дразнил его из темноты.
— Ну же, родной, — пробормотал Лёха. — Ещё полсекунды постой красиво.
Но немец не собирался красиво въезжать Лёхе в прицел.
Внизу уже горел Портсмут.
Пожары проступали сквозь дым, гасли, снова вспыхивали и расползались по земле тусклым багровым светом. Гавань угадывалась тёмным провалом между огнями, и в этом провале иногда вспыхивали короткие злые огоньки. Там, у причалов и на рейде, стреляли корабли. Самих кораблей почти не было видно. Только чёрные пятна на воде, резкие вспышки зениток и тонкие линии трассеров, уходившие вверх, в ночь.
Доки лежали неровными тенями, то открываясь в красном отблеске пожаров, то снова исчезая под дымом. Где-то внизу, среди складов, кранов, крыш и мокрых причалов, бегали люди, выли сирены, рвались бомбы, а зенитчики долбили в темноту.
Над городом шарили прожекторы. Белые лучи сходились, расходились, скользили по облакам, цепляли пустоту и снова начинали искать. Зенитки били снизу неторопливо, зло и деловито, как люди, которым очень надоела одна и та же ночная работа.
Потом прямо впереди, на пути немецкого бомбардировщика, вспухли первые разрывы.
Сначала редкие. Потом чаще. Потом целая полоса неба перед ним начала мигать и рваться огненными хлопками. Вспышки на миг выхватывали из темноты клочья грязного дыма, и тут же всё снова проваливалось в ночь.
Зенитная математика в чистом виде. Сначала вычислить, где немец должен оказаться через несколько секунд, потом набить это место железом и дождаться, пока он туда въедет.
— Зона заградительного огня, — пробормотал Лёха. — Вот меня угораздило влезть. Так и внесут в отчёт о сбитии как досадное недоразумение.
Тень впереди дрогнула, сместилась в сторону и почти пропала. Пилот бомбардировщика явно не испытывал желания лезть в аккуратно подготовленную ловушку, где в качестве подарка полагались осколки, огонь и последующая внезапная встреча с землёй.
Лёха довернул за ним, следуя скорее своим догадкам. Там мелькнул провал между звёздами. Там вспышка разрыва на миг показала край крыла. Там коротко блеснуло остекление кабины.
Этого было слишком мало для стрельбы.
Но вполне достаточно, чтобы не отпустить бомбер.
И в тот же миг два прожектора, до этого шарившие где-то в стороне, вдруг выхватили «Спитфайр» из темноты.
Белый свет ударил в глаза так резко, что Лёха на секунду перестал видеть вообще что-либо. Кабина вспыхнула, бронестекло стало молочным, приборы провалились в мутные пятна, а сам «Спитфайр» вдруг оказался выставленным напоказ посреди ночного неба, как мишень на учебном полигоне.
Лёха дёрнулся всем телом и инстинктивно нажал на гашетки.
Перед ослепшими глазами тут же вспыхнула своя, отдельная, совершенно неуместная ярмарочная иллюминация. Правая пушка кашлянула два раза и заткнулась, решив, видимо, что на сегодня с неё хватит войны. Левая, наоборот, честно отработала всю свою короткую трёхсекундную жизнь, и «Спитфайр» ощутимо повело от отдачи, разворачивая влево.
— Да чтоб тебя…
Лёха сжал ручку, удерживая машину, а впереди, в разорванной прожекторами и пожарами темноте, вдруг стало видно, как трассы очереди легли по немецкому бомбардировщику. Часть пуль вгрызалась в обшивку, оставляя на металле короткие злые искры, но многие срывались рикошетом с крыла, будто кто-то решил устроить на борту Люфтваффе внеплановый фейерверк.
Всё это веселье пронеслось перед Лёхой за считанные секунды.
Потом немецкая тень рванулась в сторону, прожекторный свет скользнул по фюзеляжу, трассы ушли мимо, и «Спитфайр» снова вывалился в ночь.
Перед глазами плавали белые пятна. В темноте они казались особенно мерзкими: то расползались мутными кругами, то собирались в светлую кашу прямо там, где Лёха пытался найти приборы и горизонт. Пилотировать истребитель приходилось скорее по ощущениям рук, ног и задницы.
— Спасибо, родные, — прошипел он, отворачивая лицо от света. — Очень вовремя. Прямо всю жизнь мечтал выступить перед зенитчиками солистом.
Где-то снизу немедленно ожили пушки.
Не по нему.
Наверное.
Офигевший Лёха предпочёл не проверять, насколько крепка эта вера. Он бросил «Спитфайр» вниз и вправо, вываливаясь из белого креста прожекторов. Один луч сорвался почти сразу. Второй ещё несколько секунд тащился следом, выхватывая то крыло, то хвост, пока самолёт не провалился ниже и не растворился в темноте.
Потом мир снова стал чёрным.
Но это была уже не прежняя ночная темнота, к которой глаза кое-как привыкли. Теперь перед ним висела испорченная темнота с белыми пятнами, плавающими кругами и мутной кашей там, где секунду назад было небо. Приборы он видел кусками. Стрелки расползались. Цифры приходилось угадывать.
Оказалось, ощущения подвели его не хуже вестибулярного аппарата, ибо горизонт показывал уверенный крен со скольжением, грозящий перейти в пике.
Немца он, разумеется, потерял.
— Прекрасно, — сказал Лёха сквозь зубы. — Просто замечательно. Нашли одного своего идиота в ночном небе и решили показать ему дорогу домой.
Он выровнял машину по приборам, убрал газ и заставил себя не дёргать головой. Перед глазами ещё плавали белые пятна, ночное зрение ушло без заявления и возвращаться явно не спешило. Где-то впереди немецкий бомбардировщик тоже сделал правильные выводы. Если рядом в лучах прожекторов мелькнул истребитель, значит, пора было перестать изображать гордую птицу Люфтваффе и заняться более полезным делом. Например, исчезнуть.
Лёха ещё несколько минут честно пытался найти немца, но впереди не было ничего. Ни тени. Ни провала между звёздами. Ни вспышки стрелковой точки. Только дальние разрывы, прожекторные лучи над Портсмутом и мутное красное зарево пожаров снизу.
— Контроль, — хрипло произнёс он в микрофон. — Произвёл атаку цели. Наблюдал попадания. Попал под прожектора, зрение плавает. Запрашиваю курс домой.
В наушниках несколько секунд трещало и шипело. Судя по паузе, на земле пытались решить, где именно находится их ночной герой.
— Контроль на связи. Дайте опознавательную ракету. Белую.
— Конечно, — пробормотал Лёха, пытаясь нащупать правой рукой сигналки. — Прямо сейчас как заебошим. Исключительно удобно.
Он передразнил женский голос диспетчера зло и тоненько:
— Не забывайте придерживать штурвал членом. Руками запускайте фейерверк. Нужно всем показать, где летит этот идиот.
Пальцы наконец нащупали ракетницу.
Зажав ручку коленями, Лёха снова выругался и полез за белой ракетой. Та нашлась не сразу. За это время он успел высказаться про всех, и особенно про организаторов ночных полётов, флотское командование и диспетчера, которая, судя по всему, тоже решила принять участие в попытке довести его до самоубийства.
— «Флот», не засоряйте эфир, — голос девушки приобрёл неожиданно живую интонацию.
Лёха даже замер в своих копаниях на секунду.
«Это чем же я умудрился тангенту нажать?» — с искренним изумлением подумал он.
— Контроль, даю белую, — сообщил Лёха, чувствуя себя клоуном на арене цирка.
Он приоткрыл фонарь, и в кабину сразу ударил холодный воздух. «Спитфайр» недовольно дрогнул. Лёха высунул руку с ракетницей, стараясь не думать о том, как будет глупо, если он упустит ракетницу, и выстрелил.
Белая ракета ушла вверх, мгновенно исчезая за хвостом истребителя.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом далеко справа, неожиданно далеко, вспыхнула красная.
Лёха уставился на неё.
— Да вы издеваетесь, — сказал он наконец. — Это куда меня занесло? Чуть ли не к Саутгемптону?
— «Флот». Ваше положение северо-западнее поля. Ложитесь на курс ноль семь ноль. Полосу подсветим по запросу.
— Принял, — сказал Лёха. — Рад, что хоть кто-то в этой стране знает, где я нахожусь.
Он развернул «Спитфайр» осторожно, без резких движений. Перед глазами всё ещё плавали пятна, но приборы уже можно было читать, если смотреть на них с выражением крайнего недоверия. Внизу темнела земля, справа угадывалась вода, а где-то впереди должен был быть родной аэродром. Слово «родной» в этот момент звучало особенно издевательски.
Через пару минут в темноте впереди действительно появился огонёк.
Потом ещё один.
Потом слабая полоса света легла на землю, дрогнула, исчезла и снова появилась. Лёха вышел на неё, убрал газ и повёл «Спитфайр» на снижение, заодно пытаясь убедить себя, что всё отлично и это именно посадочная полоса.
Высота уходила. Скорость падала. Земля подступала всё ближе.
И в самый последний момент из темноты впереди выросла фара.
Не огонь полосы. Не посадочный знак. Не добрый маяк британской авиации.
Фара. Здоровенная фара.
А за ней мелькнула тёмная квадратная морда аэродромного трактора, который с оскорбительным спокойствием пересекал поле поперёк, будто ночные посадки истребителей были делом второстепенным, а тележку надо было доставить именно сейчас.
— Ах ты ж…
Лёха дёрнул ручку на себя, дал газ и пронёсся над трактором так низко, что, кажется, успел погладить водителя колёсами. Лицо у водителя было честное, английское и совершенно ошарашенное.
«Спитфайр» резко полез вверх.
— Контроль! — заорал Лёха. — У вас трактор на полосе!
В наушниках что-то затрещало, потом кто-то очень далеко и очень невинно поинтересовался:
— «Флот», повторите, вас не слышно.
Лёха выдохнул и уже чуть спокойнее повторил:
— Я говорю, уберите с полосы вашу сельскохозяйственную промышленность!
Пауза вышла такой, что даже немецкие бомбардировщики, наверное, постыдились бы её нарушить.
— Принято… — в голосе девушки плескалось удивление. — Станьте в зону ожидания.
— Да какая в жопу ещё зона ожидания… — простонал Лёха, щурясь на редкую цепочку каких-то огоньков впереди. — Я же её видел.
В эфире что-то затрещало.
Потом раздался другой голос. Не диспетчерский, а злой, знакомый и очень бодрый для трёх часа ночи.
— «Флот», это Ли-он-Солент! Кокс, дебил, вали оттуда! Это не наша полоса!
Лёха замер на долю секунды.
— В смысле не наша? А чья⁈ немецкая что ли!
— Ты на заводскую полосу заходишь, идиот! Это Саутгемптон!
— Да чтоб вас…
Огни впереди сразу перестали казаться родными. Теперь они выглядели подозрительно. Даже враждебно. Полоса, которая секунду назад обещала спасение, внезапно оказалась неправильной и, если верить дежурному, вообще принадлежала людям, которые, возможно, совершенно не ждали флотский «Спитфайр» среди ночи.
Лёха дал газ, убрал шасси и потянул машину вверх.
— «Флот», Ли-он-Солент, — сказал тот же голос уже чуть спокойнее. — Правый разворот. Курс восток-юго-восток. Держи высоту. Мы подсветили свою.
— Подпишите её крупными буквами, — огрызнулся Лёха. — А то у вас тут каждый сарай хочет быть аэродромом.
Посадка заняла ещё два захода и три ракеты.
На новом заходе Лёха промахнулся мимо освещённой полосы так уверенно, что сам себе позавидовал.
На следующем заходе он вдруг с благодарностью обнаружил, что пожары в районе порта дают хоть какой-то ориентир. Впервые за ночь Лёха мысленно поблагодарил фрицев за то, что они что-то подожгли вовремя и в нужном месте, тем самым внесли в английскую систему навигации долгожданную ясность.
Когда колёса наконец ударили по земле, он ещё несколько секунд не верил, что это действительно его аэродром. «Спитфайр» пробежал по полосе, подпрыгивая, доверчиво прижался к грунту и начал терять скорость.
Лёха выдохнул только тогда, когда самолёт остановился.
Потом откинулся на спинку сиденья, посмотрел в темноту перед собой и сказал в микрофон:
— Охренеть как покатались. Тьфу. Контроль. Вылет завершил.
Наутро выяснилось, что ночные приключения Лёхи были далеко не главным событием минувших суток.
«Дорнье» действительно рухнул в районе Портсмута, и победу уже записали метким зенитчикам.
— Свезло, — философски подумал Лёха, — могли бы ещё и один истребитель списать как сопутствующий ущерб.
А почти сразу после завтрака его догнали приключения курсанта Кольтман и, к его глубокому удивлению, оказались гораздо интереснее его собственных.
Вторая половина сентября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута , Англия.
День был не просто ветреный.
Ветер был из тех, которые не дуют, а распоряжаются.
Аэродром Ли-он-Солент жил под ним как палуба корабля в свежую погоду. Трава пригибалась длинными полосами, пыль срывалась с дорожек и неслась куда-то к ангарам, брезентовые чехлы хлопали так, словно работали барабанами в оркестре, а механики передвигались по стоянке короткими перебежками, наклонившись и придерживаясь за фюзеляжи самолётов, крылья, стремянки и за всё, что ещё не улетело в сторону Саутгемптона. Регулярно можно было увидеть быстро несущегося по ветру человека в попытке догнать исчезающую фуражку. Иногда преследователь побеждал и, водрузив беглянку на голову, придерживал её обеими руками, иногда ветер выигрывал, и её провожали тоскливым взглядом.
«Спитфайры» стояли на стоянке носами к ветру и всё равно выглядели недовольными. Их слегка покачивало на стойках шасси, рулевые поверхности подрагивали, растяжки и брезент хлопали, а открытые лючки приходилось придерживать рукой, потому что иначе они начинали жить отдельной жизнью и пытались оторваться от самолёта вместе с достоинством обслуживающего состава.
Лёха шёл через весь аэродром в учебную часть, чуть наклонившись вперёд и придерживая планшет под мышкой. Ветер ударял в грудь, лез под куртку, трепал воротник и всячески намекал, что сегодня разумные люди сидят в помещении, пьют чай и пишут рапорты о метеоусловиях.
Лёха себя разумным человеком в этот момент не считал, потому что шёл узнать, как поживает курсант Кольтман.
У крыла его встретил механик, державший край брезента обеими руками и смотревший на небо так, будто хотел предъявить ему официальную претензию.
— Весёленько, сэр.
— Нормально, — сказал Лёха, хватаясь за тот же край брезента, чтобы его порывом не развернуло обратно к штабу. — Прекрасная флотская погода.
Механик покосился на него, как на душевнобольного, но промолчал.
— Полёты отбили на сегодня, сэр. Проводим практические занятия с курсантом Кольтман по креплению самолётов в ненастье.
Он усмехнулся и кивнул на другую сторону фюзеляжа учебного биплана.
Из-за капота показалась растрёпанная голова Лили. Увидев Кокса, она округлила глаза и немедленно сделала вид, что его не существует в природе, с преувеличенным усердием вцепившись в свой край брезента.
Лёха хмыкнул, улыбнулся и подмигнул рыжей.
Вообще-то, курить он бросал уже в который раз.
Если верить Марку Твену, бросить курить легче лёгкого. Сам Твен делал это сотни раз.
Лёха подозревал, что его собственный счёт давно перевалил за три сотни.
Он полез в карман, достал серебряный портсигар и щёлкнул крышкой.
Внутри лежали длинные, модные и неприлично дорогие Sobranie. Такими не стыдно было угостить клуб лордов, собрание адмиралов и, пожалуй, даже немного подкупить министра.
Механик заглянул в портсигар и уважительно крякнул.
Лёха протянул ему сигареты.
Тот замялся на секунду. Не потому, что не хотел. Просто в Британии существовало столько неписаных правил, что ими можно было укреплять береговую оборону. Одно из них намекало, что сержант не должен брать сигарету у офицера с видом человека, который вчера пил с ним пиво в одном пабе.
— Берите, сержант, — перекрикивая вой ветра, крикнул Лёха.
Механик всё-таки взял сигарету, осторожно, двумя пальцами.
— Грех от таких отказываться, сэр. Благодарю, сэр.
Дальше произошло непредвиденное, хотя, если честно, весь день к этому старательно готовился.
Механик, прикуривая, видимо, решил, что их край брезента на секунду подержит Кокс. Кокс в ту же самую секунду боролся с портсигаром в одной руке, а второй придерживал край брезента всего двумя пальцами. Оба были по-своему правы, но ветер, как обычно, воспользовался случаем.
Порыв ударил сбоку, резкий, сильный и злой. Брезент громко хлопнул, вырвался из пальцев Кокса, вспух над мотором огромным серым пузом и тут же превратился из казённого имущества в полноценный парус.
С другой стороны самолёта Лили, честно державшая свой край, издала короткий, но сильный вопль.
На миг даже казалось, что Лили всё-таки удержит брезент.
Она зависла над фюзеляжем, цепляясь за ткань обеими руками, как лёгкий, очень злой и совсем не предусмотренный конструкцией противовес для воздушного змея. Потом ветер решил, что сорок восемь килограммов курсанта Кольтман для него не вес, приподнял её вместе с брезентом и унёс к недалёким кустам.
Кусты приняли Лили с шумом, треском и явным нежеланием участвовать в авиационной подготовке.
Несколько секунд оттуда торчали только попа и дрыгавшиеся ноги в комбинезоне.
— С-сука! — это было самое приличное из того, что донеслось из кустов.
Потом ноги исчезли, ветки зашевелились, и наружу показалась растрёпанная голова.
Лёха посмотрел на механика.
Механик флегматично посмотрел на брезент, на кусты и с удовольствием затянулся сигаретой.
— Крепление самолётов в ненастье, сэр, — сказал он после паузы. — Оно такое.
— Вообще-то она сильная, сэр, — подвёл он итог, глядя на матерящуюся в адрес Кокса курсантку Кольтман, выбирающуюся из колючек.
— Сильная, — согласился Лёха. — Но лёгкая.
Лёхино настроение стремительно улучшалось.
Лили выбралась из кустов, отряхнула с комбинезона листья, нашла глазами улетевший чехол и показала Коксу кулак. Кокс, надо отдать ему должное, не ответил.
— Я бы на вашем месте сначала исповедался, — ободрил механика Кокс, лёг на ветер и с чувством выполненного долга начал обратное путешествие в сторону своей эскадрильи.
Можно было смело писать папаше Кольтману: с Лили всё в порядке.
Глава 12 Мелкая дрянь большой войны
Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
К вечеру Ли-он-Солент почти затих. Над травой ещё висел тёплый запах бензина, масла и моря, а у ангаров лениво хлопали на ветру края маскировочных сетей.
Маленький транспортный самолётик сел ровно и без лишнего пафоса. По команде матроса с флажком он прокатился мимо ряда укрытых сетями «Спитфайров» и остановился чуть в стороне.
Из кабины выбрался человек лет сорока с приличным хвостиком, уже начинающий лысеть, в лётном комбинезоне без знаков различия. Он пожал руку пилоту, оглядел стоящие у ангара истребители и задержал на них взгляд чуть дольше, чем требовало простое любопытство.
Он ещё секунду постоял, сомневаясь, потом всё-таки не удержался и пошёл к ангару.
Начищенные военно-морские копыта аккуратно прошлёпали по примятой траве, а любопытная голова в шлемофоне заглянула в приоткрытую дверь ангара.
Внутри, возле разложенных на брезенте жестянок, проволоки и обрезков тонкого металла, сидел механик. Серый лицом, небритый, с красными глазами, он выглядел человеком, которому авиация успела надоесть окончательно.
На коленях у него стояла жестянка с тонкими гвоздями. Механик брал гвоздь, прикидывал на глаз, откусывал кусачками лишнее и бросал короткий обрубок в другую жестянку.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Незнакомец несколько секунд смотрел молча.
— А что вы делаете? — спросил он наконец.
Механик даже головы не поднял.
— На машинке крестиком вышиваю, — буркнул он. — Не видно, что ли? Предохранители для самолётов изготавливаю.
Незнакомец перевёл взгляд с гвоздей на обкусанные железки, потом на стоящий невдалеке «Спитфайр».
— Предохранители? Из гвоздей?
Он помолчал, уже чувствуя, как где-то в глубине служебной души начинает закипать Адмиралтейство.
— Если поставить в самолёт ваши гвозди вместо штатного предохранителя, можно сжечь всю проводку.
Механик поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх устало и без всякого интереса. Потом, держась одной рукой за край стула, другой за собственную поясницу, начал подниматься.
Это оказалось отдельной морской операцией.
Он зажмурился, упёрся в верстак, крякнул, медленно выпрямился, переждал прострел в спине и только после этого повернулся к незнакомцу всем своим измученным корпусом.
— Вы, мил хер, наверное, из RAF, — сказал он с тяжёлым подозрением. — И на флоте никогда не служили. Ещё верите в существование штатного снабжения?
Незнакомец вытаращился на старшину.
Кэптен Клемент Муди был в одном шаге от адмиральских нашивок и возглавлял Naval Air Division, авиационную службу при Адмиралтействе.
Если убрать чиновничий туман, через его управление проходила вся хозяйственная кухня авиации флота: самолёты, люди, вооружение, радиостанции, ремонт, подготовка, снабжение и бесконечные споры с заводами и собственными начальниками. Здесь решали, что флотская авиация получит завтра, что ей пообещают когда-нибудь потом и почему сегодня она снова должна летать на том, что удалось украсть, выпросить или приспособить на месте.
— Это шплинты, — мрачно объяснил механик. — Фиксаторы. Мелкая дрянь, без которой крышка не держится или тяга болтается, а потом пилот прилетает и с видом оскорблённой принцессы сообщает, что у него опять что-то гремело.
Муди стоял в ангаре Ли-он-Солента и в полном служебном изумлении слушал, как флотский старшина объясняет ему положение дел во флотской авиации.
— Но должны же быть штатные…
Механик несколько секунд смотрел на него с тихим ужасом, как на человека, который всерьёз предложил флоту пользоваться исправным снаряжением.
— Нет. Вы точно из ВВС. Где вы на флоте видели штатное? — спросил он с тихим изумлением. — Ну, снаряды для линкоров и крейсеров, не спорю. Там да.
Он начал тыкать кусачками куда попало, но в каждом тычке чувствовалась страшная внутренняя система.
— А это что? Флотская авиация. Да ещё единственные «Спитфайры» на весь флот!
Механик, видимо, почуял свободные уши и не стал упускать редкий случай. Он вывалил на незнакомца всё, что давно думал о снабжении, складах и заявках, благодаря которым флотская авиация, по его мнению, до сих пор летала исключительно из упрямства.
— Да чего там, сэр, — механик снова махнул рукой в сторону «Спитфайра». — «Фулмары» нас здорово выручают. Свечи, фильтры, прокладки, патрубки охлаждения — всё из фулмаровских запасов. Где подходит — ставим, где не подходит — подгоняем напильником.
Он снова ткнул кусачками куда-то под крыло.
— Проводка, клеммы, изоляция — всё флотское. Вон сигнальные патроны штатные давно отстреляли. Заявку отправили, формы заполнили, сидим, ждём. У морской пехоты ручные ракеты раздобыли, держатели согнули и теперь смотрим фейерверки по ночам. Лётчики вам про удобство много расскажут — отдельно и нецензурно.
Механик наконец выдохся. Посмотрел на кусачки в своей руке, потом на жестянку с гвоздями, потом на незнакомца. Лицо у него на мгновение стало почти виноватым — видимо, до него дошло, что он прочитал неизвестному офицеру краткий курс ненависти к снабжению Адмиралтейства.
Но усталость победила субординацию.
— А-а, — сказал он, сообразив ситуацию по-своему. — Начальство. Из ВВС, значит. Помочь приехали.
Муди даже не сразу нашёлся, что ответить.
— Если уж совсем по делу, сэр… — механик кивнул куда-то за спину, в сторону стоянки. — Там вон грузовик стоит, и пара матросов без дела скучает. В Тангмере двадцатимиллиметровые выстрелы есть. Мы их по чайной ложке выпрашиваем, а вы бы вошли, нашивками блеснули и посмотрели строго. Может, они проникнутся и отгрузят побольше, не на один вылет.
Через полчаса Лёха стоял в кабинете коммандера Халфхайда и с большим внутренним удовольствием наблюдал, как с него пытаются снять стружку. Делали это основательно и по-флотски, с паузами и страшным выражением лица, будто речь шла о спасении Империи от окончательного разложения.
Лёха слушал с почтительным видом и думал, что начальство снова занялось тонкой столярной работой при помощи совершенно неподходящей части организма.
Снаружи он, разумеется, изображал полное раскаяние. Халфхайд объяснял ему, что старшины позволяют себе лишнее, механики на станции распущены и считают, что старших офицеров можно снабжать полезными замечаниями. Лёха вину признавал сдержанно и грамотно, поскольку механики подчинялись самому Полшкуре, а Полшкура, насколько Лёха понимал британскую систему, существовал как раз для того, чтобы виноват был кто-нибудь ещё.
Лёха покосился на кэптена Муди. Тот сидел спокойно, но в уголках глаз у него пряталась сухая смешинка.
— Просто радуюсь, сэр, — сказал Лёха. — К нам наконец прибыла помощь. Кэптен Муди обещал нам выстрелы для пушек раздобыть.
— Правда? — удивился Муди.
— Да, сэр, весь аэродром уже знает, личный состав выражает осторожный оптимизм.
Халфхайд открыл рот, но Муди поднял руку.
— Оставьте, коммандер. Думаю, возможностью действительно стоит воспользоваться.
На следующее утро бывший командир авианосца «Игл» вылез из штабной машины у здания штаба Тангмера и пошёл наводить связь между ВВС и флотом на месте.
Связь, как выяснилось, лучше всего наводилась при личном присутствии кэптена из Адмиралтейства, нескольких рукопожатий и одного флотского грузовика.
А ещё через сутки Халфхайд вызвал Кокса к себе и сообщил, что лейтенант-коммандера ждут в Лондоне.
— В Адмиралтействе, — сказал он с таким выражением, будто Лондон наконец узнал о существовании Кокса и этот самый Кокс неприменно должен пожалеть об этом.
— По поводу выстрелов, сэр? — осторожно прозондировал почву Лёха.
— Хуже, — сказал Халфхайд. — По поводу вас. Naval Intelligence. Некто лейтенант Флеминг.
Конец сентября 1940 года, Адмиралтейство, Лондон, Англия.
На следующее утро Лёха ехал по Лондону на мотоцикле и постепенно начинал понимать, почему англичане так гордятся своим хладнокровием. Без него тут вообще нельзя было передвигаться. Там, где вчера была улица, сегодня торчали балки, кирпичи и половина чужой гостиной. Там, где по карте должен был быть проезд, зияла здоровенная воронка, будто город решил открыть парадный вход в преисподнюю.
Мотоцикл подпрыгивал на битом кирпиче, фыркал, как обиженная лошадь, и честно пытался не развалиться под седоком. Лёха вцепился в вырывающийся руль, щурился от пыли, висевшей между домами, и чихал от дыма. В разбитых витринах чернели пустые рамы, где-то капала вода, где-то осыпалась штукатурка, а над всем этим висел знакомый запах войны: гарь, пыль, мокрый кирпич и немного бензина для бодрости.
У перекрёстка стоял полицейский. Шинель на нём была вся в серой пыли, каска сидела криво, лицо имело выражение человека, который за последние дни успел возненавидеть и Люфтваффе, и лондонские улицы, и всех водителей, задававших один и тот же вопрос.
Он поднял руку, останавливая Лёху, и устало махнул куда-то вправо.
— Машинам туда, сэр. До конца улицы, потом налево. Здесь не проехать.
У Лёха сбросил газ, притормозил, поставил левую ногу на битый кирпич и посмотрел вперёд. Посреди проезжей части зияла воронка, у тротуара двухэтажный автобус завалился на бок, а дальше автомобиль утунулся носом в подвал, словно водитель решил припарковаться сразу у стойки бара.
— А на мотоцикле? — спросил Лёха.
Полицейский посмотрел на мотоцикл, на воронку. Вид у него был такой, будто он мысленно вычитал из ширины дороги ширину мотоцикла, прибавил к этому британское упрямство, морскую форму Лёхи и получил ответ, который ему самому не понравился.
— На таком коне, сэр… — сказал он с сомнением. — Можно попробовать прямо. Только держитесь у самого края здания. Там кирпичи, кажется, ещё держат.
Лёха хмыкнул, кивнул и осторожно дал газу. Мотоцикл недовольно дёрнулся, заднее колесо хрустнуло по битому кирпичу, переднее прошло вдоль самого края воронки. На секунду Лёхе показалось, что вся эта английская инженерная мысль сейчас вместе с ним съедет вниз, но мотоцикл фыркнул, мотнул рулём и всё-таки вытащил.
Лёха похлопал бак ладонью.
— Красавец. Ещё немного — и тебя зачислят в эквилибристы. Хотя… всё лучше, чем в сапёры.
В Адмиралтействе Лёху провели в комнату с картами, закрытыми шторами и двумя пепельницами, из которых одна уже давно проиграла войну с табаком.
Флеминг поднялся из-за стола, когда Лёху ввели в комнату, и коротко кивнул ему. После встречи в MI-5 они уже не нуждались в представлениях, но знакомство это всё ещё оставалось служебным.
— Кокс. Благодарю, что приехали. Понимаю, дорога не самая приятная.
— В Лондоне стало вообще трудно найти приятную дорогу, сэр.
Флеминг не стал улыбаться в ответ. Он только указал на карту, разложенную поверх груды папок.
На карте был Ла-Манш, северная Франция и Шербур.
— Мне нужна ваша помощь.
Флеминг ткнул на карту северной Франции.
— Нужно понять, что сейчас происходит в гаванях от Дюнкерка до Бреста. Насколько немцы действительно готовы к вторжению. Боевые корабли, баржи, буксиры, запасы горючего, занятые причалы. Всё, что покажет, готовятся ли они к броску через Ла-Манш или только собирают силы.
Он сдвинул указку к полуострову Котантен.
— Главный интерес сейчас — Шербур. Свежих снимков нет. Вчера отправили «Фулмар» с HMS Kestrel. Он не вернулся.
Лёха посмотрел на карту. Шербур был обведён аккуратно, без злости, но от этого выглядел ещё неприятнее. В штабе вообще умели делать очень неприятные места опрятными.
— И единственная флотская истребительная группа в этом районе сидит как раз напротив вашего главного интереса, через пролив, — Лёха посмотрел на красный кружок вокруг Шербура и мысленно примерил его себе на шею.
— Мы в постоянном контакте с RAF, — сказал Флеминг. — Снимки побережья нужны не только нам.
Флеминг помолчал, словно решая, стоит ли говорить следующую фразу вслух.
— Думаю, в ближайшее время у них появится отдельная разведывательная часть для такой работы. Но у флота есть своя специфика.
— Логично, сэр, — Лёха замолчал, оставив Флемингу возможность продолжать самому.
Разговор всё явственнее принимал форму той самой огромной дупы, в которую его сейчас вежливо и грамотно агитируют.
— Директор военно-морской разведки просит вас продумать свои предложение по Шербуру. Официальное распоряжение придёт по вашей линии командования.
Он произнёс это спокойно, почти буднично. Именно так, по мнению Лёхи, и должны были звучать хорошие новости перед большой неприятностью.
— Боюсь, сэр, одним героизмом здесь не обойтись.
Флеминг выслушал его молча, подумал и закрыл папку.
— Полагаю, это лучше обсудить с адмиралом.
Кабинет начальника военно-морской разведки оказался совсем рядом, без всякой театральности. Такая же закрытая дверь, тот же приглушённый свет, тот же адмиралтейский запах бумаги, табака и решений, после которых кто-нибудь непременно вылетал в плохую погоду.
Флеминг коротко постучал, дождался ответа и открыл дверь.
— Кокс, сэр.
Адмирал Годфри поднял глаза от документов.
— Да. Проходите, садитесь.
После короткого доклада Флеминга и нескольких образцово преданных кивков Кокса адмирал отложил карандаш и посмотрел на него.
— Говорите, Кокс, что вам потребуется.
Вот тут разговор окончательно перестал быть просьбой и стал нормальной флотской торговлей.
Лёха запросил и новые истребители для доукомплектования группы, и авиационные камеры, и плёнку, специалистов, и данные RAF, и метеосводки, и последние сведения о немецких аэродромах и зенитных позициях. И даже протолкнул официальный запрос на завод Supermarine в Вулстоне, чтобы там отнеслись к переделкам без обычного заводского ужаса.
Годфри слушал без улыбки, Флеминг записывал, а Лёха держал лицо человека, глубоко озабоченного исключительно интересами службы.
— Лейтенант-коммандер Кокс, вы, случаем, не служили в снабжении?
— Нет, сэр. Не посчастливилось.
— Жаль. Судя по списку, у вас были бы прекрасные перспективы служебного роста.
Лёха скромно промолчал. Скромность в этот момент была самым дешёвым из всего, что он собирался получить.
Когда он вышел из кабинета, серьёзное лицо ещё некоторое время держалось само собой, медленно уступая обычной хитрости. Лёха мысленно потёр руки.
Ну держитесь, господа шпионы! Теперь только счета успевайте оплачивать.
У дверей Адмиралтейства Лондон уже готовился к ночи. Улица серела пылью, окна темнели под затемнением, а где-то на востоке, за крышами, небо имело неприятный красноватый оттенок. У какого-то дома сердитый дежурный ПВО ругался на щель света в занавешенном окне.
У тротуара остановился автобус с уродливым прицепом сзади. Лёха не сразу понял, что это за будка, потом сообразил: газогенератор. Бензин стал страшным дефицитом, и городской транспорт переходил на дрова, уголь и британское упрямство.
В переулке рядом растаскивали завал. Пожарные и добровольцы передавали кирпичи из рук в руки, кто-то кашлял от пыли, а пожилая женщина стояла у стены с чайником, словно именно чайник доказывал, что дом ещё не совсем погиб.
Лёха взялся за руль мотоцикла — в Лондоне у него оставался один полезный адрес.
Их с Гонсалесом контора помещалась в узком доме между Флит-стрит и Темплом, на самой границе делового Лондона. Окна были заклеены крест-накрест, у двери лежали мешки с песком, а табличка на входе упрямо делала вид, что международные инвестиции остаются приличным занятием даже во время бомбёжек.
Серхио Гонсалес был в Америке, где, по словам последнего письма, занимался банками, юристами и своим обычным талантом выглядеть честным человеком при любых обстоятельствах. В Лондоне за него отдувался мистер Гарольд Уиткомб, сухой английский управляющий лет пятидесяти, аккуратный до жестокости, с усиками, очками и лицом человека, который мог бы пережить конец света, если бы тот был правильно отражён в бухгалтерской книге.
— Мистер Кокс, — сказал Уиткомб, поднимаясь из-за стола. — Рад видеть вас живым.
— В Лондоне это теперь считается тёплым приветствием?
— Почти сердечным, мистер Кокс.
Лёха плюхнулся в скрипнувшее кресло, стянул перчатки и кивнул на папки.
— Что у нас с реактивным двигателем?
— Долю в Power Jets подтвердили к продаже правительству. Бумаги подготовлены. Цена, как вы и предполагали, приличная, хотя государство, разумеется, считает, что оказывает нам честь самим фактом оплаты.
— Прекрасно. С двигателями пусть мучается правительство. У него для этого больше людей и меньше совести.
Уиткомб сделал пометку.
Лёха качнулся на стуле, вызвав лёгкое движение бровей управляющего, и задумался об Америке. «Моторола», тьфу, пока ещё Galvin Manufacturing, росла на мобильной связи и полицейских заказах. Collins была меньше, но доля у них была больше, да и оборудование технически интереснее.
— Напишите Гонсалесу. Раз он всё равно в Америке, пусть лично съездит к Галвину в Чикаго и к Артуру Коллинзу в эту… забыл название этой жопы мира…
Уиткомб поднял глаза поверх очков.
— Как инвестор и партнёр. Нам нужно всё, что можно привезти, показать тут и поставить в Англию.
— Радиостанции, гарнитуры, микрофоны, запасные лампы, переносные комплекты, батареи, зарядные устройства, антенны, кабели… всё, что смогут.
За окном где-то далеко завыла сирена. Уиткомб на секунду прислушался, потом спокойно потянулся за чистым листом.
— Да, и попросите Галвина переименоваться в Моторолу, — пошутил под конец Лёха.
Уиткомб не сомневаясь сделал пометку.
— Я подготовлю телеграмму сегодня.
Лёха вышел на улицу уже в начинающиеся сумерки. Лондон темнел, закрывался, притихал и одновременно продолжал жить с упрямством плохо смазанного, но всё ещё работающего механизма.
До Портсмута сегодня засветло он уже не успевал. Это было неприятно, но не смертельно. Переночевать в Лондоне можно было. Вопрос только где.
Он посмотрел в сторону улицы, по которой можно было выбираться к югу, потом невольно усмехнулся.
А не нагрянуть ли к Ви?
Мысль была нахальная, но своевременная и совершенно подкупающая своей новизной. Поэтому, разумеется, немедленно забралась в голову Лёхе и устроилась там с полным комфортом.
Глава 13 Счастье до ланча
Конец сентября 1940 года, центр Лондона, Англия.
К скромной квартире на Флит-стрит, журналистского центра Лондона, Лёха добрался пыльный и слегка романтический, потому что человек, который едет через половину разбомбленного города на мотоцикле ради женщины, обязан считать себя романтиком, иначе получается, что он просто так пропах пылью и бензином.
Дом выглядел вполне прилично по нынешним временам, скупо и по-лондонски устало. Узкая дверь, тусклая лампочка и табличка у звонков тоже переживали трудные времена, но предпочитали не жаловаться.
Лёха постучал.
За дверью что-то упало. Потом кто-то выругался, зацепился, кажется, за стул, и наконец дверь открылась.
На пороге стоял всклокоченный мужик в расстёгнутом жилете, с лицом человека, которого выдернули из рукописи.
— Да? — сказал он подозрительно.
— Могу я увидеть Вирджинию? — вежливо спросил Лёха, снимая шлемофон с очками.
Мужик удивлённо вскинул брови.
— Вирджинию? А вы ей кто?
Лёха некоторое время смотрел на него молча, соображая.
— Знакомый. Алекс Кокс.
— Она уехала в Нью-Йорк две недели назад.
Сохранять достоинство после такой новости становилось всё труднее.
— Понятно, — расстроенно протянул Лёха.
Мужик вдруг ожил. Всклокоченность на его лице сменилась профессиональным озарением.
— Кокс? Тот самый Кокс? Ви писала про вас!
Лёха немедленно понял, что романтика кончилась и началась Флит-стрит.
— Нет, — сказал он, отступая. — Это другой Кокс. Ненастоящий. Учебный.
— Господи, я должен взять у вас интервью! Всего несколько вопросов! О ваших победах, о Черчилле, о ваших женщинах!
— Про Черчилля спрашивайте у Черчилля, о женщинах я интервью не даю, а мужики мне не интересны, — злобно прошипел Лёха и ускорил шаг.
До мотоцикла он добрался первым. Журналист ещё успел выскочить на улицу, размахивая руками и вопя:
— Коммандер Кокс! Народ должен знать!
Лёха вскочил в седло, дёрнул кикстартер и с огромным удовольствием услышал, как его Триумф рявкнул в ночи.
— Народ должен спать! — крикнул он в ответ.
Мотоцикл сорвался с места. Флит-стрит осталась позади вместе с интервью, Америкой, Ви и мужиком, который ещё долго махал вслед, вероятно, надеясь, что герой всё-таки передумает и вернётся рассказать о личной жизни.
Лёха не передумал.
Военное ограничение скорости в двадцать миль в час Лёха, конечно, видел и даже мысленно отдал ему честь, но дальше поступил как человек, которому очень надо было домчать из Лондона в Ли-он-Солент.
В городках он сбрасывал газ, потому что светомаскировочная щель вместо фары показывала не дорогу, а мрачную догадку о ней; зато на пустых участках ярко-синий аппарат ревел мотором и бодро нёсся вперёд, оставляя позади изгороди, белёные столбики, возмущённые свистки полисменов и пешеходов, которые при виде флотской авиации на двух колёсах заранее становились частью обочины.
Лёха открыл дверь, вошёл, шлёпнул перчатки на стол и только потом заметил светлые волосы, разбросанные по его подушке.
Он застыл.
«Лили!» — в ужасе забилась мысль в мозгу.
Из-под одеяла донёсся сонно мурлыкающий голос:
— Кокс, проклятый изменщик… Я тебе самолёт привезла, а тебя всё нет и нет.
Джеки, гонец авиационного счастья, разметалась поперёк его кровати так уверенно, будто дом, подушка, одеяло и весь Ли-он-Солент были выданы ей по служебной необходимости. Светлые кудри расползлись по подушке, одна рука свисала вниз, и даже сонное выражение лица обещало, что утром Кокса будут будить с большим трудом.
Лёха медленно повернулся и тщательно запер дверь на замок.
После этого проверил ставни на окнах.
Потом ещё раз замок.
«Вряд ли Рыжая в час ночи сидит в засаде с огнемётом», — подумал Лёха, прислушиваясь к тишине за окном. — «Значит, шанс дожить до утра с комфортом есть и немаленький».
Потом подумал о… впрочем, не так уж важно, о чём именно он подумал, когда человеческая жизнь устроена слишком сложно для одного лейтенант-коммандера.
Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Они были разные.
Четыре новых «Спита» с обычными восемью «Браунингами» стояли аккуратные, свежие, ещё не успевшие как следует пропахнуть войной. На них всё выглядело слишком прилично: краска, фонари, панели, колёса. Такие самолёты было жалко сразу отправлять в бой.
Ещё четыре «Спитфайра» прибыли после ремонта, с чужими кодами, временными номерами, аккуратными заплатами, мелкими дефектами и выражением опытных служак, которых чинили, приводили в порядок и наконец сплавили флоту с облегчением. Эти машины уже не строили из себя девиц на выданье. Они честно сообщали всем своим видом: сначала подтянете всё, что возможно, и не задавайте глупых вопросов.
Зато ещё четыре машины Лёха облазил сверху донизу.
Потом ещё раз.
Стоявшие рядом Эрик с Роже сияли как начищенные самовары, наполненные шампанским.
Каким образом провернулись жернова бюрократического произвола, сказать было невозможно. Нормальная английская бюрократия таких подарков живым людям не делала, уж тем более живым морякам.
Чтобы Коксу обломилось аж четыре новейшие пушечные машины с ленточным питанием и ста двадцатью снарядами на ствол, это уже казалось чудом. Лёха подозревал, что тут не обошлось без участия «Навал Интеллидженс», причём в каком-то особенно тайном и противоестественном смысле.
Именно из-за этих четырёх машин у механиков лица были одновременно счастливые и подозрительные.
Лёха провёл ладонью по крылу ближайшей пушечной машины, дурацки улыбаясь.
Счастье продолжалось недолго. Почти до ланча.
Оно, как всякое военное счастье, только успело блеснуть свежей краской, выставить напоказ красивый бок, пообещать победу, ордена и большие неприятности для Люфтваффе, как над аэродромом завыла сирена.
На секунду всё будто споткнулось. Механики замерли с ключами в руках, лётчики рванули к машинам, а недоеденный обед полетел в траву под крыльями. Ложки жалобно звякнули о миски, кто-то на бегу выругался, и через миг возле стоянки спокойно лежали только примятая трава, брошенная еда и вой сирены.
Потом с запада, со стороны воды, донёсся низкий, ровный, неприятно уверенный гул.
— Воздух! — заорал кто-то у края стоянки.
На стоянке начался припадок хорошо организованной паники.
Люди бежали к самолётам, от самолётов, лезли под крылья, носились вокруг колёс и винтов. Колодки выдёргивали руками, выбивали ногами. Кто-то махал флажками.
Лёха вскочил на крыло, провалился в кабину, как камень в колодец, и пристегнулся.
— Контроль, это «Флот», — бросил он в микрофон, пока пальцы сами находили ремни. — Что у нас?
В наушниках захрипело, треснуло и родило нервный голос:
— Низколетящие двухмоторные цели над Солентом. Направление Саутгемптон — Портсмут. Поднимайтесь немедленно.
— Спасибо, очень вовремя, мы стараемся, — зло сказал Лёха.
Мотор схватил не сразу. На вторую попытку «Мерлин» кашлянул, плюнул дымом и пошёл, быстро набирая злое, густое рычание. Винт размазал мир за капотом. Земля, люди, машины, трава, море за краем аэродрома — всё сразу стало дрожащим и ненадёжным.
Лёха глянул вправо.
Эрик уже завёлся. Роже, высунувшись из кабины, что-то орал механику, а тот отвечал ему с таким выражением лица, словно хотел прибить француза. Новички суетились в кабинах машин.
— Группа, взлёт со стоянки! В сторону пролива! — Лёха придал своему голосу отсутствующее спокойствие.
«Не побились бы на взлёте», — мозг кидал мысли со скоростью пулемёта, пока руки привычно выполняли свою работу.
Машины пошли с места почти одновременно, расходясь неровным веером, чтобы не сойтись крыльями. Трава рвалась под колёсами, хвосты поднимались, винты тянули вперёд, и один за другим «Спитфайры» отрывались от земли, вытягиваясь к проливу.
И тут над водой показались «стодесятые».
Они шли низко, нахально и страшно быстро, растянутой, хищной вереницей. Серые двухмоторные машины резали воздух над Солентом, прижимаясь к воде так, будто море было их родным аэродромом. Солнце блеснуло на остеклении, на крыльях, на тёмных крестах. Под брюхом висели бомбы.
Лёха почувствовал, как внутри стало холодно.
«На бреющем подошли, и радар не увидел», — со злостью подумал Лёха, заставляя свой истребитель набирать высоту и скорость.
«Стодесятых» было слишком много. Они тянулись вдоль Солента длинными неровными группами, не выше сотни-другой метров над водой. Штук пятьдесят, не меньше. Против них у Лёхи было всего двенадцать взлетевших «Спитфайров», поднятых со стоянки в спешке, без нормального строя и без высоты.
Красивого или просто правильного боя быть не могло.
Лёха ненавидел лобовые атаки. Особенно против «стодесятых», у которых в носу стояла целая мясорубка из пушек и пулемётов. Но высоты не было, скорости не хватало, а за спиной оставался Саутгемптон.
— Группа! — коротко кинул он в эфир. — Это «стодесятые»! В лоб не лезть! Заходим под углом! После прохода — правый разворот над островом. Бить вдогон, снизу-сзади!
Первая атака вышла короткой, злой и до неприличия неуютной.
«Спитфайры» вошли в немецкий курс наискось, чуть сверху, не давая «стодесятым» спокойно встретить их носовыми батареями. Всё сжалось до нескольких секунд. Серый фюзеляж, чёрный крест, вспышка у мотора, короткая очередь — и сразу в сторону, пока немецкий нос не успел довернуться следом.
Первый строй дрогнул. Одна машина дёрнулась вверх, другая просела к воде, третья шарахнулась вбок, заставив ведомого резко отвернуть. На мгновение аккуратный немецкий порядок превратился в дорогую и очень нервную давку, где каждый хотел жить и мешал соседу делать то же самое.
«Стодесятые» открыли ответный огонь. Над Солентом потянулись трассы, тонкие, быстрые и злые, словно кто-то подписывал небо приглашениями в морг.
Лёха бросил взгляд назад и влево.
Одиннадцатый номер оторвался от группы и вываливался из общего прохода, прямо навстречу несущимся на него «мессершмиттам». Ему бы пройти наискось, дать очередь и уйти в сторону, но он полез почти чисто в лоб, туда, где встречный огонь не оставлял места ни ошибке, ни чуду.
«Смит. Из новичков, авосечник, что ли», — мелькнула мысль.
На секунду его самолёт повис над проливом, нелепый, лёгкий, беззащитный, с рвущимися вперёд огненными трассами и слишком большим небом впереди. «Спитфайр» налетел на встречные очереди немцев. Самолёт качнуло, чуть развернуло, и он сорвался с линии атаки, проваливаясь вниз и вбок уже не как истребитель, а как подбитый кусок железа с человеком внутри.
Может, пилота уже убило. Может, он ещё жил. Может, просто не успел понять, что делает. Но горящий «Спитфайр» вдруг чуть опустил нос, как упрямый конь, и ударил прямо в несущийся снизу и сбоку «стодесятый».
На мгновение обе машины превратились в огненный комок, взорвались, рассыпались чёрными кусками и рухнули в Солент, подняв над водой грязно-оранжевый столб пламени и брызг.
В эфире кто-то выдохнул матом.
Лёха сжал зубы так, что заболела челюсть.
— Группа! Разворот вправо, — дал он команду. — Идём вдогон.
Сам он посмотрел ровно одну секунду.
Потом вжал ручку газа вперёд и повёл машину в правый разворот. «Мерлин» взвыл, словно поняв, что его мнение сегодня никого не интересует.
Высоты почти не было. Скорости было мало. Немцы уже уходили.
Зато они были видны.
Над Саутгемптоном вспухли взрывы. Чёрные и бурые шапки дыма поднимались над водой, над крышами, над заводскими корпусами. Где-то у Вулстона, на территории авиазавода «Супермарин», что-то горело, густо, жирно, в месте, где люди только что работали.
Зенитки били яростно. Белые разрывы ложились над Солентом и у края города, ниже, выше, рядом, иногда совсем близко к уходящим «стодесятым». Одна немецкая машина тянула дым, чуть заваливаясь на левый мотор. Другая шла тоже с креном. Немцы сбросили бомбы и рвались на юг, к воде, к Франции, к своим техникам, кофе с коньяком и докладам о выполненном задании.
— Группа, за мной! — сказал Лёха уже спокойнее.
«Стодесятые» уходили так же, как пришли: низко, быстро и с видом людей, которые очень торопятся покинуть место преступления, пока хозяева не нашли топор.
Немцы выжимали максимум мощности из моторов, прижимаясь к воде Ла-Манша. Туман, ещё державшийся на севере Франции, помог им выйти к английскому берегу почти незаметно, а теперь словно ждал обратно, как заботливая мамаша с полотенцем и горячим супом.
Над проливом висела дымка, горизонт был смазан, серая вода сливалась с серым небом, и тёмные силуэты «стодесятых» то появлялись, то растворялись в этой мерзкой молочной мути.
Основная масса уже вытягивалась к югу, к Франции, но после Солента строй окончательно расползся.
Красивые группы мешались, интервалы рвались, хвост отставал. Кому-то досталось от зениток. Кого-то задело в первой сшибке со «Спитфайрами».
Лёха гнал машину низко над Ла-Маншем, но всё же чуть выше уходящих «стодесятых», чтобы не потерять их в серой дымке и иметь хоть какой-то запас для атаки. «Мерлин» выл зло и натужно, словно его заставили подписать бумагу о добровольном участии в самоубийстве. Температура лезла вверх, мотор начинал платить за эту гонку по полному счёту. Самолёт дрожал, ветер свистел в фонаре, впереди над серой водой мелькали тёмные силуэты немецкого хвоста.
— Восьмой, парой, ваша цель — отбившийся борт на десять часов! — бросил Лёха в эфир. — Остальные преследуем основную группу! Не лезть под очередь!
Сильно левее один из новичков пристроился к отставшему «стодесятому» с парящим левым мотором. Лёха кинул взгляд, продолжая погоню за уходящей группой.
Новичок тем временем поднырнул чуть ниже, выровнял «Спитфайр» за немецкой машиной и дал длинную очередь, накрывая подранка веером пуль. Трассы прошили левую мотогондолу, пар сразу потемнел, «стодесятый» качнулся, зацепил воду крылом и кувыркнулся по Ла-Маншу пенной полосой.
Немцы тоже не были полными идиотами. Тяжёлые «стодесятые» сходили к Саутгемптону, сбросили бомбы, получили по зубам от зениток и теперь тащили домой дымящийся хвост. Из Франции им навстречу уже поднимали «сто девятые», чтобы объяснить английским любителям продолжения банкета, что гости, вообще-то, уже уходят, и провожать их до самой Франции совершенно необязательно.
Лёха увидел их выше и южнее, на фоне мутного неба. Тёмные точки неслись навстречу отходящим «стодесятым» и уже начинали разворачиваться в приличного размера фронт.
— Вот и няньки, — процедил он сквозь зубы.
Впереди ещё один «стодесятый» держался в хвосте немецкой группы, почти вызывающе. Лёха прикинул расстояние. Времени оставалось всего на одну атаку.
Он чуть довернул, поймал «стодесятого» в прицел и дал короткую очередь с дальней, почти нахальной дистанции — метров с трёхсот или даже четырёхсот. Для пулемётной машины это была бы пустая трата боеприпасов, но две «Испано» били дальше и злее. Немец шёл крупной, похоже, подраненной мишенью, уже слабо способной к резкому манёвру. Первая очередь ушла выше. Лёха Лёха чуть отработал ручкой, дал вторую, потом третью — коротко, не позволяя себе зажать гашетку в азарте. Наконец трассы легли вдоль фюзеляжа, зацепили правую плоскость и ушли дальше в серую воду.
«Стодесятый» дёрнулся, потянул дым гуще, просел и начал снижаться. Через несколько секунд он уже прыгал по волнам, оставляя за собой пенную полосу, превращась из самолета в никудышное плавсредство.
Лёха не стал смотреть, чем всё закончится. Сверху уже наседали «сто девятые».
— Группа, отбой! — бросил он в эфир. — Разворот к дому. Не геройствовать!
Устраивать драку с «мессерами» над Ла-Маншем, на перегретых моторах и после такой гонки, в его планы не входило. Героизм, конечно, вещь красивая, но рыбы всё равно аплодировать не умеют.
Приземлившись, Лёха мрачно сунул шлемофон под мышку и пошёл к штабу.
За спиной механики снова полезли в самолёты.
Впереди ждали ремонт, разбор полётов, доклады начальству, злые вопросы и та особая тишина в столовой, когда все уже знают, что один стул вечером останется свободным.
Новая эскадрилья прожила меньше часа.
И уже начала платить.
Ночью Лёха вышел к ангарам.
Над Ли-он-Солентом стояла тёмная, влажная английская ночь. Где-то за стеной мастерской возились механики, тихо звякало железо, пахло маслом, бензином и морем. После дневного рёва эта тишина казалась неправильной, почти подозрительной, словно аэродром притворялся спящим, а сам ждал, кого завтра опять недосчитаются.
Лёха прислонился плечом к стене ангара и закурил, чего не делал довольно давно. Дым пошёл в горло горько и противно, по-старому. Он закашлялся, поморщился, но сигарету не выбросил.
Потом сам не понял зачем, тихо, почти без голоса, запел:
— Двадцать второго июня…
На этом месте он поперхнулся дымом.
Нам объявили, что началась война…
В Англии заканчивался сентябрь. Чужая ночь, чужое море, чужие ангары, чужая война, которая всё равно пахла одинаково: гарью, горячим маслом, выстрелами и пустым стулом в столовой.
«Надо предупредить наших», — подумал Лёха.
Он постоял ещё немного, раздавил сигарету каблуком и пошёл обратно. Завтра предстояло объяснять, почему они опоздали, почему всё равно полезли в драку и почему один из новеньких уже не сможет подписать рапорт.
Глава 14 Скромные радости флота
Конец сентября 1940 года, аэродром Тангмер, пригороды Чичестера, Англия.
На следующий день Лёху пригласили в Тангмер.
Формулировка была вежливая, сухая и британская, оттого особенно походила на «вызвали». Королевские ВВС желали обсудить взаимодействие, управление, ночные перехваты, низколетящие цели над Солентом и ещё десяток вопросов, каждый из которых в переводе на нормальный человеческий язык означал: кто опять просрал и почему теперь это надо оформлять рапортом.
Кокс отнёсся к вызову ответственно.
Сначала он хотел поехать как был, в дорожном комбинезоне, с запахом бензина, масла, аэродромной пыли и честного флотского пренебрежения к совещаниям. Потом вспомнил, что едет не к девочкам, а к Королевским ВВС, и решил, что конкурентов надо давить, пока они не выросли в паровозы.
Под мешковатым дорожным комбинезоном у Лёхи обнаружилась не просто форма.
Там обнаружилось заявление.
Королевский флот вообще был учреждением древним, мстительным и чрезвычайно изобретательным в вопросах, как заставить офицера выглядеть торжественно там, где нормальному человеку хватило бы чистой куртки. По слухам, в войну он вступил аж с четырнадцатью формами одежды, и только ради их перечисления можно было создать отдельное адмиралтейское управление. Парадная, вечерняя, повседневная, летняя белая, тропическая и ещё несколько разновидностей на тот случай, если офицер должен был выглядеть скромно, дорого и быть готовым к внезапному визиту короля.
Сегодня был редкий праздник его квартирной хозяйки. Стребовав с Кокса изрядную сумму на приличный вид, она захватила управление его формой с той решимостью, с какой в молодости захватывала своего адмирала.
Тёмно-синий мундир скромно переливался. Белая рубашка сверкала безукоризненной свежестью. Пуговицы были начищены до блеска, золотые нашивки на рукавах сообщали окружающим, что перед ними приличный человек, даже если этот человек вчера гонял по аэродрому на мотоцикле с визжащей от восторга радисткой сзади.
— Вот, — удовлетворённо заявила квартирная хозяйка, оглядев его с головы до ног. — Наконец-то вы выглядите как моряк, а не какой-то шаромыжник. Думаю, вам надо сегодня же сделать предложение вашей девушке, пока мундир не помялся. Может быть, тогда уж определитесь. Я продам вам розы за недорого.
Но главным ударом была фуражка, сшитая на заказ.
Лёха надел её, поправил козырёк, потом не удержался, чуть повернулся и оценил результат.
Вышло хорошо. Даже неприлично хорошо.
Фуражка сидела так, будто Королевский флот придумал её специально для того, чтобы остальные рода войск сами догадались о своём месте в табели о рангах.
Его Триумф стоял у штаба аэродрома в Тангмере, ярко-синий, с белой полосой на баке, сверкающим хромом и видом такой самоуверенной дорогой игрушки, что рядом с ним вся война на секунду выглядела как досадное недоразумение. За девяносто пять фунтов, как уверял Лёха, Англия продавала не мотоцикл, а право чувствовать себя молодым, красивым и совершенно безответственным.
К заводскому виду машины он, разумеется, отнёсся с обычным скепсисом человека из двадцать первого века, решив, что английские инженеры недодумали. Флотские мастерские он озадачил задними пружинами вокруг амортизаторов, примерно как на его приснопамятной «Яве», а сомнения мастеров победил доводами, часть из которых шуршала портретом короля, а другая звякала приятным мелодичным звоном. Когда выяснилось, что барышне сзади будет сидеть удобнее, последний скептицизм умер сам собой.
В итоге Триумф приехал в Тангмер уже не просто модным, а вызывающе модным. Ярко-синий бак блестел, белая полоса шла по нему так нагло, будто была не краской, а заявлением о превосходстве флота над сухопутной авиацией. Сзади поблёскивали новые пружины, отчего мотоцикл выглядел не только быстрым, но и неприлично современным.
Дальше всё пошло естественным путём.
Девушки, курившие и болтавшие неподалёку, уже не выдержали и потребовали, чтобы флот перестал кататься в одиночестве.
После этого Лёха, разумеется, уже не мог отказаться.
Сначала визжала радистка, которая минуту назад уверяла, что боится мотоциклов, но, как выяснилось, боялась она в основном унылых мотоциклов и скучных байкеров.
Потом была официантка. Потом планшетистка. Потом ещё одна девушка, должность которой Лёха не успел выяснить, потому что она сама забралась сзади, вцепилась ему в ремень и заявила, что если он сейчас не поедет, то флот сильно упадёт в её глазах.
Флот с Триумфом выстояли.
Через несколько минут Лёха вернулся к технической зоне с пылью на колёсах, счастливой пассажиркой и таким количеством женского восторга вокруг, что у RAFовских «миллионеров» лица стали тяжёлыми и сложными.
— Барышни! У нас есть мотоцикл, и вечером устраиваем катание, — в тон Лёхе попытался исправить разгром один из них.
— Есть, — согласился другой. — Но почему-то на них никто не визжит.
После этого он наконец поставил Триумф у технической зоны и снял мешковатый дорожный комбинезон, надетый поверх формы.
Флотская форма, до сих пор скрытая под дорожной оболочкой, вышла на сцену во всём своём тёмно-синем великолепии.
Лёха снял очки, вытряхнул из них дорожную пыль, огляделся и сразу направился, куда и полагалось офицеру Королевского флота, приглашённому на разговор к авиационному начальству, — то есть в курилку.
Лётчики и механики встретили его сперва настороженно. Всё-таки флотский офицер, да ещё и с мотоциклом, на чужом аэродроме был существом сомнительным, особенно когда это существо являлось в таком мундире и с такой фуражкой, будто прибыло не знакомиться, а принимать капитуляцию.
— Привет пилоткам, — радушно объявил Лёха. — Угощайтесь, господа! Флот умеет скромно радоваться.
Он достал сигареты. Пачка Player’s Navy Cut, с моряком на лицевой стороне, легла рядом с фуражкой и превратила пустой ящик в маленький флотский бастион посреди курилки RAF. Добротный табак, который не стыдно достать офицеру и предложить окружающим.
Лётчики и механики угостились охотно. Война войной, флот флотом, а чужие сигареты оставались чужими сигаретами, и отказываться от них мог только человек с подозрительным характером.
Старший механик затянулся, посмотрел на пачку и одобрительно кивнул.
— Хорошо флот живёт. Не то что наши — из отборного лошадиного навоза. Так и пишут на пачках: без комков и ни одного пердежа на целую телегу.
Курилка дружно засмеялась. Шутка была старая, местная и потому особенно любимая.
Отношения с механиками налаживались со скоростью исчезновения хороших сигарет на чужом аэродроме.
Через пять минут он уже сидел на пустом ящике, вокруг него дымили лётчики, механики и толпа прочего народа, а Лёха в лицах и красочно рассказывал про свой ночной полёт и посадку на заводском аэродроме Вулстон в Саутгемптоне. Сцену с трактором пришлось повторять на бис несколько раз.
Под конец истории окружающие уже не смеялись, а хрипели, проникнувшись к Лёхе особым уважением.
До столовой его проводили через техническую зону, и там он увидел «Бьюфайтер».
Большой, двухмоторный, с четырьмя пушками и странными радарными усами перед кабиной, похожими то ли на ёлочки, то ли на стрелы, а может, на неудачно приделанные грабли.
Лёха остановился.
— Радар включён?
Техник, шедший рядом, удивлённо посмотрел на него.
— Нет вроде. А какая разница?
— Если включён, я обойду подальше, — сказал Лёха. — Не люблю, когда меня жарят сложной английской наукой без предварительного предупреждения.
Несколько человек сразу перестали улыбаться.
— Это же просто антенны радара, — сказал техник по аппаратуре.
— Я вижу, что не сушилка для белья, — произнёс Лёха. — Схема понятная: подошли ночью поближе, аккуратно прицелились и всадили этот гарпун немцу в задницу.
Лётчики заржали. Управители радаров попытались сохранить достоинство, но вышло неоднозначно.
— Устройство вообще-то сложное и секретное, — важно объявил тот же техник.
— Именно поэтому, — кивнул Лёха, — я бы выдал экипажам свинцовые трусы.
— Зачем? — спросил какой-то молодой голос слишком быстро для собственной репутации.
— Для моральной устойчивости. Чтобы после ночного перехвата было чем девушек радовать.
После этого его всё-таки побили.
Не сильно. Не по-настоящему. А так, по-дружески, как бьют человека, который сказал глупость, но слишком вовремя. Лёха отбивался, смеялся, обещал написать инструкцию и клялся, что флот готов поставлять им корень женьшеня из колониальных товаров, если RAF официально признает проблему.
— Вы главное под работающий радар без костюмов Фарадея не лезьте, — ляпнул он уже на отходе, поправляя мундир.
Смех оборвался не сразу, но заметно.
— Без чего, простите?
Лёха понял, что опять ляпнул лишнее.
— Без защитных костюмов, — повторил он осторожнее. — Ткань, прошитая металлической нитью, и всё это дело заземлено. Получается такая носимая клетка. Электрическое поле остаётся снаружи, человек внутри целее и ругается реже.
Теперь уже аппаратчики переглянулись совсем иначе.
В столовой Королевских ВВС Лёха вёл себя безупречно.
Именно это всех и насторожило.
Чай в Тангмере он объявил решительно лучше флотского, женские голоса в эфире — последним оплотом разума, а планшетисток — единственной причиной, по которой авиация не превращалась в собрание людей, очень быстро летящих неизвестно куда.
Через десять минут вокруг его столика образовалась плотная завеса женского внимания, куда RAFовцы смотрели с растущей тревогой.
Лёха, разумеется, ни в чём не был виноват.
Он просто рассказывал правду.
— Оклады во флоте, конечно, близкие к RAF, — говорил он, скромно помешивая чай. — Те же тринадцать шиллингов в день. Но есть маленькая деталь.
Девушки наклонились ближе.
У ближайшего столика несколько RAFовцев тоже настроили свои локаторы, но уже с совершенно другим выражением лиц.
— Лётная надбавка у нас платится отдельно, — продолжил Лёха. — Пять шиллингов в день. Не бог весть что, но приятно.
За соседним столом стало подозрительно тихо.
— То есть, — невинно продолжал Лёха, — флотский лётчик является существом не только романтическим, но и экономически устойчивым.
Одна из радисток прыснула в чашку.
Кто-то из лётчиков сказал:
— Кокс, вы приехали вербовать наш личный состав?
— Ну что вы! Только налаживать взаимодействие, — серьёзно ответил Лёха. — Правда, леди?
В этот момент в дверях столовой появился посыльный.
Мальчишка оглядел столик, девушек, лётчиков, довольного Кокса, флотскую фуражку рядом с чашкой и понял, что попал куда надо.
— Сквадрон-лидер Кокс? Вас ждут.
У ближайшего столика кто-то фыркнул.
— Сквадрон-лидер? Ты глаза-то протри, парень. Это флотский.
Мальчишка покраснел.
— Простите, сэр. Полоски похожи на наши…
Лёха поднялся, бережно водрузил фуражку и совершенно миролюбиво кивнул посыльному.
— Ничего страшного, юноша. Наши с вашими полоски одной крови.
За соседним столом сразу стало внимательнее.
— Погоди, Кокс, — сказал кто-то из лётчиков. — Ты же говорил, что ты лейтенант?
— Ну да, — пожал плечами Лёха. — Лейтенант-командер. Примерно командир эсминца. Ваш сквадрон-лидер и есть.
Он повернулся к девушкам, слегка поклонился, кинул взгляд на лётчиков и улыбнулся:
— Видите, господа, начальство всегда появляется, когда разговор наконец становится полезным.
Добравшись до заседания, Лёха оглядел зал и с облегчением увидел последний ряд.
Он немедленно занял место у стены, вытянул ноги, устроил фуражку на коленях и принял выражение внимательного офицера, готового в любую секунду поддержать дискуссию, если только дискуссия не помешает ему вздремнуть.
После ночного полёта, трактора, механиков, «миллионеров», «Бьюфайтеров», женьшеня и столовой Королевских ВВС лейтенант-коммандер Кокс считал, что сегодня уже сделал для британской истребительной авиации всё возможное.
Оставалось только не храпеть.
Конец сентября 1940 года, Холм Трандл, пригороды Чичестера, Англия.
«Юнкерс 88» унтер-офицера Отто Гройбля шёл на одном живом моторе.
Налёт на Портсмут прошёл почти волшебно, встречи с английскими истребителями удалось избежать, и Гройбль уже заложил правый разворот к Франции, когда их достала зенитка. Обычная боевая работа, начавшаяся с приказа, курса и уверенности в собственном превосходстве, теперь превращалась в медленное и очень неприятное снижение к чужой земле.
Правый двигатель после попадания зенитного снаряда превратился в источник дыма, масла и дурных предчувствий. Левый надрывался из последних сил, но стрелка высотомера двигалась вниз с упорством, достойным лучшего применения. Разворот, рассчитанный на два двигателя, превратился в широкую, неуклюжую дугу с постоянной потерей высоты.
Машина временно удерживалась в воздухе остатками горючего, упрямством пилота и тем, что английская земля пока ещё не решила, куда именно принять этот немецкий подарок.
— Штурман, курс? — мрачно потребовал Гройбль.
Фельдфебель Йоппенштоль был сильно старше остальных, воспитаннее и потому сейчас выглядел почти неприлично спокойным среди всей этой летающей истерики. Он давно перестал верить в громкие слова, но верил в приборы, карту и плохие новости, если они складывались в одну линию.
— Командир, не дотянем, — спокойно произнёс штурман. — Надо прыгать, пока высота есть.
Гройбль обернулся так резко, будто штурман оскорбил рейх.
— Это плен! Немецкая машина дотянет!
Йоппенштоль посмотрел на стрелку высотомера, на дымящийся край капота, на карту, где впереди уже лежал Чичестер и мокрые английские поля.
— Немецкая машина сейчас ищет, куда бы упасть, не пришибив экипаж, — он произнёс себе под нос.
Сзади, в стрелковой кабине, обер-ефрейтор Руди Дристаль ещё пытался жить в той войне, которую ему обещали в школе, на плакатах и в речах. Там всё было ясно: Германия победит, Англия горит, он, юный герой, получает Железный крест, девушки смотрят на него с восхищением, а старшие говорят: молодец, Руди, ты был достоин фюрера.
Настоящая война оказалась тесной, шумной, пахла бензином и тошнотой, а Железный крест пока никак не хотел появляться из дыма.
И тут встал второй двигатель.
Машина провалилась, мотнулась, и на несколько секунд всем стало не до разговоров. Под ними раскрылась английская земля — зелёная, радушно ждущая их в гости.
Старинный холм «Трандл» лежал впереди — круглый, тёмный, мокрый после дождя. Для Ю-88 с двумя мёртвыми моторами он внезапно стал всей оставшейся географией.
— Садимся! — выкрикнул Гройбль.
Йоппенштоль ничего не сказал.
Он только упёрся ногами и успел подумать, что у фанатиков есть одно свойство: они всегда слишком поздно соглашаются с очевидным.
Удар получился тяжёлым.
Сначала Ю-88 ударился о поле брюхом. Удар выбил из всех воздух, нос зарылся в мокрую землю, машину развернуло боком и потащило по склону, сдирая траву, грязь и листы обшивки. Через несколько десятков метров самолёт дёрнулся, просел на одну плоскость и наконец остановился недалеко от старого вала.
— Где мы! — выкрикнул Гройбль.
— Холм Зе Трында… или нет, Трандл, наверное, пора привыкать к местному произношению.
Несколько секунд стояла тишина.
Потом Дристаль закашлялся. Йоппенштиль с трудом отстегнул ремни, ощупал лицо, плечо, грудь и с некоторым удивлением убедился, что всё ещё состоит из тех же основных частей.
Гройбль поднял голову. На лбу у него была кровь, глаза горели, и это было плохо: у нормального человека после такой посадки в глазах обычно появляется благодарность к небесам, а у Гройбля там появилась Германия.
— Все живы? — спросил Йоппенштоль.
Верхний стрелок Дристаль ответил не сразу.
Из разбитой части кабины никто не ответил.
Йоппенштоль полез назад, увидел четвёртого члена экипажа и замер.
Там уже не было ни приказов, ни рейха, ни будущего. Был только человек, которого аварийная посадка забрала мгновенно и без каких-то объяснений.
— Райнер мёртв, — мрачно констатировал Йоппенштоль.
Глава 15 Девятнадцать на двадцать четыре
Конец сентября 1940 года,
Холм Трандл, недалеко от Чичестера, Англия.
Юнкерс уткнулся в траву, распластав крылья и дымя пробитым мотором, так и не сумев перелететь пролив. Один член экипажа остался внутри навсегда, трое других выбрались наружу и теперь стояли посреди мокрой английской травы, глядя на свой самолёт. Война, которая ещё час назад была картой, курсом и приказом на вылет, внезапно стала ветром, запахом горелого масла и очень неприятным осознанием того, что ближайший вооружённый человек, которого они сейчас встретят, скорее всего окажется британцем.
— Райнер мёртв, — мрачно констатировал Йоппенштоль.
Дристаль побледнел.
Гройбль прищурился, и взгляд стал жёстким и злым.
— Документы уничтожить. Прицелы разбить. Радиостанцию раскурочить. Пулемёты снять.
Йоппенштоль удивленно повернулся к нему.
— Хер унтер, — штурман сократил обращение, решив, что на английской земле можно несколько упростить субординацию. — Нас уже видели. Скоро тут будет вся английская армия.
Гройбль посмотрел на него с презрением.
— Выполнять приказ. Пусть только попробуют подойти.
Отто Йоппенштоль хотел ответить, но ничего не сказал. Он давно научился молчать. В Германии люди, которые слишком точно называли вещи своими именами, часто заканчивали быстро и плохо.
Дристаль, дрожа от страха и восторга, помогал вытаскивать пулемёты. Снятый MG 15 с барабанами казался ему уже не оружием, а началом легенды. Вот оно. Настоящее дело. Они в Англии. Они окружены. Они будут сражаться. Он будет стрелять. Ему дадут крест. Может быть, даже в газете напишут: молодой обер-ефрейтор Руди Дристаль проявил железную стойкость в борьбе с полчищами злобных англичан.
Английская трава под сапогами чавкала так, будто имела на этот счёт своё мнение.
Первые англичане появились далеко не сразу.
Сначала из-за изгороди показалась каска с большими полями. Потом вторая. Потом они стукнулись, видимо, первая каска посовещалась со второй.
Под одной из них возникло усатое лицо, явно не ожидавшее увидеть немецкий бомбардировщик там, где утром, вероятно, паслись коровы, уныло размышляя о молоке. Потом над полем раздался голос:
— Эй вы там! Фашисты! Руки вверх! Бросай сюда оружие!
Голос был английский, сердитый, прокуренный и не слишком молодой.
Англичане оказались местным ополчением. Настоящая форма была только на сержанте: старая шинель, каска, ремень, сапоги и вид человека, которого уже один раз заставляли спасать Европу от немцев.
Остальные выглядели куда менее официально: пальто, кепки под касками, мокрые ботинки, гражданские штаны и нарукавные повязки LDV. Видимо, именно эти повязки должны были убедить немцев, что перед ними не трое простуженных мужчин из деревни, а территориальная армия Британской империи, временно залёгшая в канаве.
До сегодняшнего дня самым опасным противником этого взвода, вероятно, был ёж, дважды нарушивший комендантский час и один раз отказавшийся назвать пароль. Но теперь война наконец проявила уважение и прислала им настоящий немецкий самолёт.
Ополченцы попадали канаву и складки земли на склоне. Немцы укрылись за фюзеляжем и крылом.
— Бросай оружие! — снова крикнул сержант и для острастки бабахнул вверх из своей винтовки.
— Вы с ума сошли! Мистер Хоббс! — прошипел кто-то из канавы. — У тебя одного винтовка подходит к патронам!
К несчастью, это было правдой. Двум другим достались старые американские винтовки под американский же патрон. Патроны же всем выдали британские — на вид очень похожие, но всё-таки не те. Стрелять из такого сочетания ополченцы опасались. Зато штыки пристегнули уверенно — чтобы без колебаний остановить немецких десантников, если те вдруг полезут через изгородь.
Но выстрел уже грохнул и спровоцировал дальнейший идиотизм.
— Огонь! — заорал Гройбль.
Дристаль развернул пулемёт и дал очередь.
Он целил слишком высоко, стрелял слишком длинно и слишком нервно, но эффект получился убедительный. Пули прошли по валу, выбили меловую крошку, срезали траву и заставили английское ополчение очень шустро попадать в придорожную канаву.
Молодой доброволец рухнул в грязь так быстро, будто тренировался всю жизнь. Второй лёг рядом неторопливо, всем видом показывая, что подобные неудобства уже случались с ним в прошлую войну.
Британский пасторальный пейзаж подвёл старого воина. Капрал угодил в колючки и, судя по тону, был не ранен, а всего лишь порвал штаны о естественные заграждения.
— Фашисты проклятые! — возмущённо кричал капрал, лёжа лицом в сырой траве. — Лучшие штаны! Негодяи! Что я жене скажу! Нет вам пощады!
Посовещавшись и объединив боекомплект, ополченцы ответили единственным выстрелом в сторону цели. Пуля звякнула по обшивке крыла, и оттуда сразу потянулась тонкая струйка бензина. Гройбль пригнулся, а лицо у него стало почти счастливым от злости.
— Они сейчас полезут! К бою!
Йоппенштоль прижался к колесу и подумал, что он всю жизнь старался не погибнуть от глупости, а теперь глупость в звании унтер-офицера старательно пытается угробить их.
И тут на сцене появился Кокс.
Сине-белый «Триумф» вылетел из-за поворота у подножия холма с красивым злым рёвом и звонким девичьим хохотом. Лёха возвращался из Тангмера, слегка подогретый гостеприимством ВВС, тремя пинтами пива, благоухал сигарами, крепко обнимаемый сзади ловкими женскими руками. Парочка ещё не знала, что проскочила поворот и теперь неслась в несколько отличном от Портсмута направлении.
Лёха увидел дымящийся Юнкерс, залёгших англичан, услышал немецкий пулемёт и сверкающую очередь.
Он успел сказать только:
— Ох ты ж бл…
После чего мотоцикл ушёл вбок, а лейтенант-коммандер Кокс, вся его новенькая форма, флотская фуражка, офицерское достоинство и остатки благодушия отдельно и очень выразительно отправились в канаву. Тангмерская планшетистка проявила кошачью грацию и приземлилась точно на четыре лапы, прямо сверху своего командера.
Падение вышло красивым, если смотреть со стороны человека, которому не надо потом платить за чистку офицерского мундира и выходного платья дамы.
Кокс вылез из травы уже грязный, злой и почти трезвый. Он аккуратно вытащил лучшую половину человечества и приказал ей сидеть на попе ровно и, главное, тихо прятаться.
— Вы чего тут курите в таком объёме? Учения на ночь глядя? — поинтересовался раздражённый герой флота у английского ополчения.
Ему ответили все и сразу.
Сержант орал, что немцы захватили их холм и коровам негде пастись. Ополченцы кричали, что это вражеский десант, чтобы захватить Лондон и надо ехать за подмогой. Голос Гройбля из-за крыла кричал что-то про честь, Германию и фюрера. Дристаль снова дал очередь над головами.
— Блять! Ну почему этот сраный самолёт упал прямо на пути ко мне домой! Где эта рыжая гражданка, мечтающая отстреливать фрицов! Почему этот дурдом стоит между мною и чистой кроватью!
Лёха отряхнул грязь с лица, достал «Браунинг» и аккуратно высунулся из канавы оценить обстановку.
Самолёт, конечно, был побит, но всё ещё выглядел достаточно привлекательно.
«Если эти почтенные британские джентльмены сейчас полезут в лоб, немцы их тут и положат», — с тоской подумал флотский лётчик.
Если же начнут палить по машине из всего подряд, есть шанс поджечь баки, и разведка получит не новый «восемьдесят восьмой», а дырявую кастрюлю, выгоревшую до искорёженного железа, и немецкие печёные тушки впридачу.
Самое поганое, что вся ночь в таком раскладе обещала отправиться в известное место.
— Граната есть? — спросил Лёха.
Ополчение заволновалось. Они полезли по карманам, подсумкам и складкам старых шинелей, ругаясь на склероз, немцев и того сержанта, который велел брать с собой гранаты, но не велел помнить, куда именно их положили.
Из чьего-то кармана вывалилась круглая тёмная граната, шлёпнулась в мокрую траву и подкатилась прямо к сапогам Кокса.
Он поднял ребристое яйцо с чекой и рычагом, стряхнул с него траву и грязь и осторожно взвесил в ладони.
Сержант побледнел.
— Только не кидайте, а то мне потом за неё отчёт писать.
— Кого вы пытаетесь учить, сержант. Флот. Мы лучшие в мире отчитывальщики и отписывальщики.
Немцы были у фюзеляжа. Гройбль держал пулемёт и орал. Дристаль, бледный и возбуждённый, снова шарил рукой по барабану. Йоппенштоль стоял чуть сбоку, и по его лицу было видно: человек уже не воюет, человек ждёт удобного момента перестать участвовать в идиотизме.
Лёха набрал воздуха и крикнул на своём немецком, который за год университета успел дойти до уровня «два больших пива и одно маленькое, для девушки»:
— Эй вы, проклятые свиньи! Щас гранатен захреначу! Бензин бдыщ делать. Три большой копчёный колбаски! Понимайт?
На валу наступила короткая пауза.
Смысл, однако, дошёл. Грамматика могла умереть, но интонация Кокса работала безупречным переводчиком.
Йоппенштоль посмотрел капающий бензин из бака, на вал впереди, где прятались ненавистные англичане и прошептал:
— Надо сдаваться.
Гройбль немедленно повернулся к нему и прошипел в ответ:
— Немецкие солдаты не сдаются.
Дристаль слушал их с открытым ртом. Его юная мечта трещала по швам, в ней не было места копчёным сосискам.
Он вскинул пулемёт и снова дал длинную очередь по валу.
Гройбль, вместо того чтобы остановить мальчишку, схватил второй пулемёт. На лице у него появилось выражение человека, которому наконец дали возможность умереть так, чтобы потом другие идиоты называли это примером.
Йоппенштоль посмотрел на двоих придурков, и что-то внутри старого штурмана спокойно, без лишней драмы, щёлкнуло в замкнутое положение.
С него хватит.
На земле рядом с колесом лежала здоровенная железная рукоятка от аварийного домкрата. Йоппенштоль поднял её, сделал полшага вбок, заходя сзади, дождался, когда лицо Гройбля снова повернётся к валу, и врезал.
Не красиво. Не по-рыцарски. И не для кино.
Просто со всей дури врезал по кумполу в шлемофоне, как старый опытный человек бьёт молодую фанатичную глупость, когда больше нечего объяснять словами.
Раздался короткий стук, и вера в тысячелетний рейх внезапно уткнулась в английскую землю.
Дристаль обернулся. Йоппенштоль, ласково улыбаясь, отоварил ручкой от домкрата заодно и шлемофон молодого стрелка.
Потом он с трудом выкинул оба пулемёта вперёд и поднял обе руки. Опытный штурман крикнул так громко, как только мог, чтобы его услышали у старого вала и, возможно, где-то в глубине английской истории:
— Гитлер капут! Не стреляйте! Сдаюсь!
Престарелое ополчение, грязный лейтенант-коммандер и испуганная девушка замерли.
Лёха снова осторожно высунулся из-за вала.
— Вот это уже правильный немецкий. Вперёд марширен айн-цвай-драй!
Сержант удивлённо поднял бровь.
— Что ты сказал?
— Высказался по текущему политическому положению Германии.
Перед самолётом замаячила фигура с поднятыми руками.
Ополченцы стали осторожно подходить к самолёту, с винтовками наготове, стараясь выглядеть так, будто каждый день берут в плен немецкие экипажи у древних холмов.
— Зато вечер провели, обхохочешься, — высказался в сердцах Лёха.
Он подошёл к Йоппенштолю.
Тот стоял с поднятыми руками, мокрый, усталый, с лицом человека, который сегодня нарушил приказ, спас жизнь себе и остальным и, возможно, впервые за долгое время сделал что-то разумное.
— Ты, значит, умный немец? — спросил Лёха.
Йоппенштоль посмотрел на него. Английский у него был тяжёлый, аккуратный, вытащенный из довоенных инструкций и разговоров с людьми, которых он когда-то не собирался бомбить.
— Старый живой немец.
Лёха кивнул, повернулся и пошёл к сидящей девушке.
Как оказалось потом в рапортах, никакого флотского мотоцикла в захвате бомбардировщика не участвовало.
Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.
Вечером следующего дня Ли-он-Солент делал вид, что он мирный аэродром. Получалось откровенно плохо. Мирный аэродром редко пахнет горячим металлом и усталостью, а в ангарах у мирного аэродрома механики не снаряжают пулемёты.
Но по сравнению с днём было почти тихо.
Лёха сидел один в гостиной маленького домика штаба эскадрильи, пил остывший чай и честно пытался читать газету. Английские газеты обладали удивительным даром сообщать о конце света таким тоном, будто у молочника немного сбилось расписание.
Дверь резко распахнулась.
Родной «Браунинг» автоматически оказался в руке.
Однако на пороге стояла всего лишь Лили.
Последний раз он видел её несколько дней назад, когда она, отплёвываясь, вылезала из колючих кустов и грозила ему кулаком с таким выражением, что Лёха мысленно записал: ближайший месяц ходить осторожно, к углам зданий не приближаться, от бочек с бензином держаться подальше, гайка из рогатки гарантирована.
Но сейчас Лили не была похожа на страшную мстю.
Она была похожа на катастрофу с красным носом.
Глаза мокрые, щёки мокрые, платок в руке уже погиб при исполнении, волосы выбились из-под пилотки так, будто она по дороге дралась с ветром и собственным характером.
— Лили? Какими судьбами? — осторожно поинтересовался Лёха, убирая пистолет с директрисы разговора.
Она хлопнула дверью, сделала два шага и вдруг разрыдалась.
— Я л-люблю! Лю-б-блю! А-а-а-а!
Лёха замер. С гайкой из рогатки он почти смирился. К украденным сигаретам был готов. Придумал, как избежать плевка в чай, и даже взрыв в фотолаборатории не так уже пугал своей неизбежностью.
Но к рыдающей Лили, размазывающей по лицу слёзы, сопли и остатки достоинства, его никто не готовил.
И хуже всего было то, что она смотрела своими зелёно-синими глазами именно на него. Губы у неё дрожали, слёзы катились по щекам и капали на воротник, мокрые ресницы слиплись так трогательно, что Лёха почувствовал себя человеком, которому сейчас предъявят обвинение без права защиты.
— Лили, — сказал он как можно мягче. — Ты только не волнуйся. Я всё объясню.
Лили вдруг всхлипнула так отчаянно, будто внутри у неё окончательно лопнула последняя пружина, бросилась вперёд и повисла у Лёхи на шее.
Лёха успел только убрать «Браунинг» в сторону, чтобы не пристрелить себя от неожиданности. Потом ему в воротник уткнулся мокрый нос, в спину вцепились две маленькие крепкие руки, а где-то прямо под ухом раздалось придушенное, размазанное по слезам:
— Я лю-ю-ю-лююю…
Лёха застыл с выражением человека, которому только что сообщили, что мина уже тикает и обезвредить её невозможно.
— Лили, ты дыши глубже, — осторожно сказал он, держа руки в воздухе и не решаясь ни обнять её, ни отцепить. — Главное, без резких движений. Дышать вообще полезно. Мною проверено.
— Лю-ю-ю-лююю! — повторила она громче и надрывом и ещё сильнее вцепилась ему в шею.
Лёха мучительно посмотрел на потолок.
Мозг, как всегда в минуты опасности, принялся работать быстро, грязно и совершенно бесполезно.
«За что она меня сейчас убьёт? Джеки? Точно, Джеки! Весь аэродром видел… Или не весь? Хотя Рыжая могла знать всё, даже то, чего ещё не случилось. Ви? Тоже плохо, но хоть давно. Или планшетистка? Очень плохо. Чёрт, надо завязывать с этими загулами. Лили, не похожа на человека, который плачет из-за мелочей. Или она всё-таки про меня? Господи, только не про меня».
Он осторожно покосился на дверь. До неё было три шага, но в спину могли прилететь стул, пепельница или окончательный приговор.
Ну всё. Допрыгались. Война, авиация и его собственная несчастная харя всё-таки сделали своё грязное дело.
«Кокс, ты идиот, — немедленно сказала разумная часть сознания. — Сними с себя ребёнка и не рассуждай о разврате. Ей пятнадцать».
— Лю-ю-ю-лююю! Т-те -я-яя, — снова раздался рев небольшого гиппопотама прямо в ухо.
— Лили, — сказал он как можно мягче. — Давай мы не будем принимать исторических решений прямо у меня на воротнике.
Она оторвалась от него на полпальца, посмотрела мокрыми зелёно-синими глазами и всхлипнула.
— Ты хорошая девочка, — осторожно начал он.
Она снова всхлипнула и уставилась на него одним таким взглядом, что он сразу понял: вступление выбрано неудачно.
— То есть не девочка, — поспешно поправился Лёха. — В смысле, не в этом смысле. В смысле совсем не хорошая… Господи, что я несу.
Лили снова закрыла лицо руками.
— Самый лучший!
Лёха внутренне поморщился. Когда рыдающая женщина говорит «самый лучший», спорить нельзя. Особенно если у этой женщины есть рогатка, доступ к гаечным ключам и дурная привычка помнить обиды.
— Лили, — ласково сказал он. — Такие вещи лучше говорить после сна, обеда и без тяжёлых предметов поблизости. Я, конечно, хорош, но не настолько…
— Люблю, понимаешь? Люблю!
Лёха сглотнул. До окна было недалеко, но сейчас даже мысль открыть его и сигануть наружу выглядела не побегом, а добровольным переходом в санитарные потери.
— Бывают разные чувства, — начал он мягко. — Война, нервы, самолёты, форма, героические идиоты вокруг… Девочки влюбляются в старших мужчин…
— Ты что несёшь?
Лили убрала ладони от лица, и на Лёху уставились два глаза — красные, мокрые и подозрительные. Пока ещё не прищурившиеся, как у снайпера, но уже достаточно внимательные, чтобы он сообразил: бежать бессмысленно, умрёшь уставшим.
— Ты дебил, Кокс?
Лёха замолчал. Тон был уже знакомый, почти родной. Значит, катастрофа возвращалась в нормальное русло.
— Э-э-э… — внятно произнёс Лёха, уже чувствуя в её интонации явный подвох.
— Ты-то тут при чём, Кокс!
В результате выяснилось, что предметом великой, мокрой и совершенно неуправляемой любви оказался вовсе не Кокс, а тоже Алекс — мальчишка из свежего пополнения, лопоухий, коротко стриженный, ещё только учившийся крутить гайки с видом человека, которому впервые разрешили держать настоящий инструмент. По словам Лили, он был самым лучшим механиком на свете, потому что однажды нашёл засор в топливной системе, когда остальные грешили на свечи, и, что окончательно решало дело, дал ей подержать гаечный ключ.
Лили вдруг перестала реветь так же резко, как начала. Всхлипнула, шмыгнула носом, вытерла щёку рукавом и уставилась в пол с таким виноватым видом, будто пол был старшим офицером и уже всё знал.
— Я ещё хотела… — Она замялась. — Ты меня извини за тот фотоаппарат.
Лёха прищурился.
— Он случайно попался, — быстро произнесла Лили.
— Фотоаппараты вообще коварные. Стоит отвернуться — они уже попались.
— И ещё… — добавила она тихо. — Я закончила обучение.
Лёха, всё ещё не до конца оправившийся после известия, что он в этой любовной трагедии оказался вообще не главным подозреваемым, осторожно поинтересовался.
— И куда теперь?
Она скосила глаза ещё ниже, почти под стул.
— Меня переводят. В ATA.
Лёха посмотрел на неё внимательно. На её мокрый нос, виноватые плечи, скомканный платок и слишком старательное изучение пола.
— Это ты врёшь, Кольтман. — улыбнулся Лёха.
Лили дёрнула плечом. Очень маленьким, несчастным и преступным движением. Мол, сам всё понимаешь.
— Ну… не сразу в ATA, — пробормотала она. — Сначала проверки. Инструктаж. Почти в общем… да.
— Почти, в общем, да, — повторил Лёха. — Замечательная английская формулировка. Её надо ставить на все штабные приказы.
Лили потёрла нос платком, который уже давно следовало представить к посмертной награде, и вдруг полезла в карман.
Она виновато шмыгнула носом и сунула ему что-то в ладонь.
— Вот. Держи. Талисман. На удачу.
Лёха посмотрел на подарок.
На его ладони лежала маленькая серебряная птица с огромным клювом и выражением такого нахального счастья, будто она знала все его грехи, но пока решила только посмеяться.
— А почему попугай ржёт?
— Сам ты попугай недорезаный! Это счастливая кукабарра! И она не ржёт. Она смеётся.
— Лили, а почему этот счастливый птиц смеётся?
— Потому что он австралийский! — Лили впервые за вечер почти улыбнулась.
— Ты не австралиец, Кокс! — обличающий палец упёрся точно ему в грудь.
Лёха ещё раз посмотрел на птицу. Птица явно была на стороне Лили и смотрела на него как на человека тёмного, европейского и безнадёжно оторванного от настоящего счастья.
— Меня рано оторвали от Родины.
В этот вечер в маленьком домике штаба эскадрильи в одиночестве надрывался аккордеон. Лёха сидел в гостиной, забыв про остывший чай на краю стола, и пел вполголоса, с тем редким удовольствием, какое испытывает человек, которому наконец никто не мешает страдать на родном языке.
Аккордеон вздыхал, хрипел, жаловался на судьбу, а Лёха тихо пел:
Я увидел тебя у станка, Был я взглядом твоим озадачен,
Ты стояла, вращая слегка, Рукоятку продольной подачи…
И сказал я, что ваши черты Несомненно полны благородства,
А в ответ улыбнулась мне ты Без отрыва от производства…
В конце инструмент, набравшись наглости, протянул особенно душевно:
И не будет ни ветра, ни туч, Только ты и луна в целом мире.
Хочешь, я подарю тебе ключ Девятнадцать на двадцать четыре…
Глава 16 Нормальная британская операция
Начало октября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, пригород Портсмута, Англия.
Портсмутская гавань была странным местом: вся в оборонительных сооружениях, аэростатах заграждения, маскировочных сетях, зенитках в мешках с песком, прожекторах и сиренах. Но при всей этой воинственной суете крупных кораблей в ней было не так уж много. Домашний флот предпочитал держаться подальше от назойливых немецких разведчиков — в Скапа-Флоу, Клайде, Росайте или даже в открытом море.
К октябрю Кокс вместе со всем Истребительным командованием уже ясно видел: война над Англией изменилась.
Большие дневные налёты не исчезли совсем, но прежней тяжёлой лавины, когда над проливом собирались плотные строи бомбардировщиков под густым истребительным прикрытием, уже не было. Люфтваффе не отказалось от ударов. Просто значительная часть этой работы ушла в ночь, а днём немцы начали действовать совершенно иначе.
Всё чаще появлялись одиночные разведчики. Они шли высоко, осторожно, выбирая облака и солнце, высматривая гавани, аэродромы, батареи, дороги и железнодорожные узлы.
Их перехватывали, но далеко не везде и не всегда. Иногда «Спитфайры» надрывно карабкались наверх, выходя почти на предельную высоту, немец же уходил на солнце или облака. Это был не бой, а охота с одышкой. «Спит»-перехватчик на такой высоте уже не столько летал, сколько плавал в воздухе на упрямстве пилота в кислородной маске и на честном слове паспортных данных фирмы Supermarine.
Потом над побережьем появлялись группы «стодесятых» и «сто девятых» с подвешенными бомбами. Пока бомбы висели под крыльями, немецкие истребители становились тяжёлыми, неповоротливыми и неохотно лезли в бой. Стоило избавиться от груза — и перед англичанами снова оказывались быстрые, опасные машины.
В один из первых дней октября погода стояла отвратительная, моросил дождь, взлётку развезло, но их выдернули на помощь сто сорок пятой эскадрилье из Тангмера, летавшей на «Харрикейнах», и когда Кокс впервые увидел целую стаю беременных «сто девятых», он не сразу поверил своим глазам. «Мессеры» шли с бомбами, заметно потяжелевшие, ленивые на манёвр и совсем не похожие на тех злых шустрых ос, которые обычно норовили вцепиться в хвост.
По всему выходило, что сейчас Кокс и компания устроят им короткую, но познавательную лекцию о вреде беременности в боевых условиях.
Однако немцы тоже не собирались просто умирать красиво. По команде ведущего бомбы посыпались вниз, внося посильный вклад в английское сельское хозяйство и перепахивая поля с немецкой основательностью. Освободившись от груза, «сто девятые» сразу ожили. Ещё минуту назад они напоминали перегруженных почтовых голубей, а теперь снова стали «мессерами» — быстрыми, злыми и крайне неприятными.
Морская эскадрилья схлестнулась с ними всерьёз. Правда, ненадолго. Топлива у «сто девятых» над Англией и так было в обрез, а после броска к цели с бомбами и пары злых заходов пилотам уже приходилось думать не о победе, а о том, как бы не заночевать в Ла-Манше. Немцы собрались группой, резко отвалили на юг и потянули к Франции, оставив за собой дым, ругань в эфире и несколько свежих борозд на английских полях.
«Харрикейны» недосчитались трёх машин. У Лёхи потерь не было, но сразу несколько его самолётов еле дотянули до Солента и после посадки отправились прямиком в ремонт.
Похоже, немцы осознали мощь английских радаров и всё чаще стали заходить через Ла-Манш на малых высотах.
Теперь война дробилась на короткие и быстрые сшибки: разведчик над портом, пара истребителей-бомбардировщиков у доков, группа «стодесятых» над аэродромом, внезапная тревога, опоздавшее наведение, пустое небо.
Флот нервничал не зря. За проливом, во французских портах, оставались катера, баржи и эсминцы: одни готовились перепрыгнуть через сотню с небольшим километров воды от Шербура — или всего тридцать два от Кале, другие должны были их прикрывать.
Чтобы воевать с этим вслепую, требовалась не храбрость, а идиотизм. Адмиралтейство, к счастью, предпочитало расходовать храбрость на дело, а идиотизм беречь для формы, старшинства и парадных инструкций.
Морская эскадрилья, как и почти все эскадрильи Англии, получила не стройный ряд одинаковых машин, а обычный военный набор «сделай сам»: я тебя слепила из того, что было, а потом неделю руки с мылом мыла.
Рядом с новенькими пушечными «двойками», уже с ленточным питанием, стояли старые, заштопанные после ремонта пулемётные «единички». Одни самолёты ещё пахли заводом, свежей краской и надеждой на светлое будущее. Другие — гарью, матерщиной механиков и вновь обретённой второй жизнью. На некоторых свежая краска лежала так бодро, будто сама не знала, что под ней ещё вчера была дыра.
Лёха обошёл стоянку, хмыкнул и сунул руки в карманы. Командование снова выдало не эскадрилью, а мешок деталей с крыльями. Придётся собирать из этого нормальную боевую часть. То есть, как обычно, из английской щедрости, флотского упрямства и чужих недоделок.
Себе, без лишней скромности, Лёха оставил новенькую пушечную «двойку» с лентами. Ведомым, поколебавшись, взял молодого парня с «авосек», а Оболенского отправил ведущим пары на пулемётные «спиты». Оболенский на такую перестановку только пожал плечами: если Кокс что-то задумал, спорить с ним было можно, но обычно бесполезно.
Молодой авосечник, суб-лейтенант с ещё неиспорченной войной физиономией, увидев свой новый пушечный «спит», сначала просто замер от восторга. Потом понял, что это не ошибка зрения, не шутка и не временная галлюцинация от счастья, и начал благодарить Кокса.
— Я вас не подведу, сэр. Вы не пожалеете, сэр.
Через пару минут Кокс уже начал жалеть. Не о самолёте, а о том, что у новичка были голос, ноги и редкая способность ходить следом.
— Так, — сказал он наконец. Терпение у него уже выпускало тонкие струйки пара из-под фуражки. — Неподведение начинаешь прямо сейчас. Карты, навигация, правила радиообмена. И да, мы же флот. Значит, вот тебе ещё флотские сигналы: семафор, азбука Морзе, цветные флаги…
Авосечник просиял: похоже, всё, что приближало его к пушечному «спиту», он принимал за награду.
Кокс ткнул пальцем в сторону штаба.
— У мистера… как его там… мистера Лупа из группы связи возьмёшь таблицы. Не все, — поспешно добавил он, вспомнив размеры флотской любви к сокращениям. — Всё не бери. Там такие тома, что прошлый матрос, который их тащил, уронил один себе на ногу и неделю лежал в госпитале как жертва секретного делопроизводства.
Флот обожал сокращения. У нормальных людей «вижу немца» занимало две секунды. У флота — три буквы, две цифры, страницу инструкции и человека, который потом объяснит, почему все всё поняли неправильно.
Сам Лёха знал из этого богатства ровно столько, сколько требовалось. Он давно сделал маленькую табличку на десяток сочетаний: «вижу», «атакую», «иду домой», «кончается бензин», «стреляют свои» и наиболее часто используемое — «не сейчас, идиоты».
— Вот. Сдашь мистеру Лупу, — закончил он. — Карты, навигацию и радиообмен. Завтра до вечера.
Авосечник побледнел, но сиять не перестал. Видимо, новая пушка в крыле компенсировала даже перспективу быть похороненным под грудой радиоинструкций.
Вторую пушечную пару получили Роже и новичок. Француз летал жёстко, стрелял по-французски — с чувством личной обиды к противнику, — а новые машины избавляли обоих от возни с барабанами.
На этом британская «Испано-Сюиза» в эскадрилье закончилась.
Остальные «двойки» ушли Эрику и Пш-Пшу — с новичками в ведомых. Старые «единички» Лёха собрал в отдельную группу, чтобы ведомым в парах не приходилось догонять более резвые машины ведущих.
Впрочем, окончательный вид списку придал вовсе не Лёха.
— Не надо ставить рядом «единицы» и «двойки», — почти хором заявили механики.
— Это почему?
— На ваших «двойках» пиростартер, на «единицах» старый электрический запуск, — объяснил старший. — Пока со страха вспомнишь, куда катить аккумуляторную тележку, а кому тащить коробку с патронами, война уже начнётся без нас.
Лёха подумал пару секунд и согласился.
Спорить с людьми, которые каждое утро заставляли двенадцать «спитфайров» взлетать вовремя, было бы не командованием, а самоубийством с канцелярским уклоном.
11 октября 1940 года. Ла-Манш между Портсмутом и Шербуром.
К концу первой декады октября, видимо, готовилось что-то грандиозное.
В штабе Лёхе коротко объяснили:
— Полного плана вам знать не положено, лейтенант. Вы вступаете в действие ранним утром.
Оказалось, что сегодня ночью флот и бомбардировщики работают по району Шербура. Возможна активность немецкой авиации, катеров и береговых батарей. Истребители же с рассветом должны быть в готовности и сопровождать «авоськи», которые идут минировать фарватер Шербура.
— Разумеется, сэр. Мне, как обычно, положено погибнуть на основании сокращённой версии.
Штаб быстро посчитал, карандаши заскрипели по карте, и решение родилось гениальное и героическое. Как все штабные решения, оно выглядело разумным ровно до того момента, пока его не попытались воплотить в виде самолётов.
После этого истребителям велели явиться на уточнение взаимодействия со штурмовиками.
Собственно, именно поэтому Лёха с Эриком и пришли обсудить, как будут прикрывать «Свордфиши» над Шербуром, но попали на тренинг пилотов палубной авиации.
Лёха первые десять минут честно держался, потом на правах старшего офицера культурно слинял в курилку, оставив Эрика отдуваться за себя. Вернулся он через полчаса, благоухая сигарами и прекрасным настроением, и с изумлением увидел, как Эрик, вместе с пилотами, стрелками и штурманами авосечников старательно учится разбирать и собирать торпеду.
— В диверсанты готовишься? — искренне поинтересовался наш герой у напарника.
Тот, улыбаясь, продемонстрировал учебный запал.
На столе лежало распотрошённое изделие: винты, крышки, кольца и прочие детали, которые, по мнению флота, явно могли пригодиться человеку, летящему в открытой кабине под огнём зениток. Вокруг сидели пилоты, стрелки и штурманы с видом людей, которым флот только что доверил тайну мироздания.
Старший воспитатель авосечников посмотрел на Кокса с укоризной человека, на глазах которого портили учебный процесс.
— Лейтенант, — сказал он, слегка недодав вторую половину звания, — вы пропустили важную часть занятия.
— Простите, сэр, — очень вежливо произнёс Лёха. — А при каких обстоятельствах пилоту может понадобиться собирать торпеду в воздухе?
Эрик прикрыл лицо ладонью.
— Знание материальной части необходимо, — холодно произнёс преподаватель.
— Несомненно, сэр, — покаянно согласился с очевидным наш герой. — Я только стесняюсь спросить: нам сказали, мины завтра на фарватер будем ставить?
— Лейтенант-коммандер… — преподаватель помолчал, внимательно рассматривая Кокса. — Позвольте поинтересоваться, вы какое имеете отношение к торпедной авиации?
— Да, в общем-то, никакого, — честно признался Лёха и, пожав плечами, указал рукой на давящего улыбку Эрика. — Мы истребители с другой половины аэродрома.
— Я так и думал, — сказал преподаватель с усталой снисходительностью. — Истребители. К вашему сведению, учебные мины изучают на следующем занятии.
Эрик закашлялся.
Ранним утром, когда свет ещё не начал теснить темноту, Лёха сидел в «Спитфайре» в лётной куртке и спасательном жилете, пристёгнутый, озябший и мрачно смотрел, как впереди в предрассветной темноте оживают «Свордфиши».
Их вызвали на постановку задачи почти перед самым вылетом, отняв у людей последние законные полчаса сна посредине ночи. Это сразу придало операции нужную флотскую торжественность: её ненавидели задолго до начала.
В комнате инструктажа было холодно, накурено и тесно. На столе лежали карты, на стене висела погода, а в кружках стоял тот особый крепкий чай, который не пили, а принимали как дисциплинарное взыскание.
Авосечники сидели уже в своих «сидкотах» — толстых лётных комбинезонах с тёплой подкладкой и меховыми воротниками, придуманных ещё в прошлую войну Сидни Коттоном для людей, которым страна доверила самолёт, открытое небо и прекрасную возможность проветриться на высоте.
Лётчики-истребители рядом выглядели как принцессы авиации. Принцессы были слегка небриты, изрядно помяты и сверкали красными глазами, хотя могли слабо утешаться, что после вылета штурмовиков у них бывал шанс ещё полчаса вздремнуть в кабинах.
Авосечникам подобные поблажки не полагались. Если «Свордфиш» мог лететь, считалось, что он должен лететь. А раз летать он мог почти в любую погоду, задания ему находились, когда нормальные самолёты уже притягивали тросами к вбитым в землю якорям.
Но чтобы вернуться домой, даже «Свордфишу» требовалось хотя бы найти собственный аэродром. Если берег закрывало туманом, флот предлагал экипажу два надёжных решения: кружить до последней капли бензина или набрать высоту и прыгать, предоставив самолёту самому выбирать дальнейшую судьбу.
Офицер метеослужбы ВВС, недавно присланный из бомбардировочного командования, бодро сообщил, что к утру побережье, скорее всего, затянет туманом. После чего, не дрогнув лицом, предложил запасной аэродром где-то севернее Бирмингема.
Авосечники посмотрели на него с тем осторожным интересом, с каким смотрят на человека, перепутавшего место со временем.
— Сэр, — наконец поинтересовался старший пилот, — вы точно помните, на чём мы летим?
— Разумеется, — с достоинством ответил метеоролог.
— Тогда мы запасёмся бутербродами, сэр, и к Бирмингему подойдём ближе к завтраку. При попутном ветре. При встречном — только к обеду.
— Обратно нас, надеюсь, обеспечат железнодорожными билетами? — добавил кто-то с заднего ряда.
До этого молчавший Эрик ткнул локтем придремавшего Лёху и невинно поинтересовался:
— Простите, сэр. А нас, после того как мы доведём их до берега, можно будет отпустить домой? Или мы тоже обязаны проявить интерес к Бирмингему?
В комнате стало чуть веселее. Метеоролог возмущённо уткнулся в бумаги, явно надеясь найти там другую погоду, другие самолёты и другую войну, с более удобной логистикой.
Постановка мин была каким-то особенным флотским извращением: смесью унылой, почти бухгалтерской рутины с такой степенью напряжения и опасности, что нормальный человек давно бы предложил воевать как-нибудь попроще.
И вот шесть чёрных авосек стояли у края поля — мокрые, угрюмые, выкрашенные в жуткий матово-чёрный цвет для ночных полётов. В темноте они были похожи не на самолёты, а на дурные приметы.
С миной под фюзеляжем «Свордфиш» становился не очень резвым. Честно говоря, он и без мины не производил впечатления существа, которое торопится жить, а с этой штукой под брюхом и вовсе напоминал дьявольскую наседку, высиживающую особенно злобную сигару.
Пилоты, штурманы и стрелки молча залезали в свои комбинезоны «сидкоты», натягивали спасжилеты «Мэй Уэсты», втискивались в лётные ботинки и набивали все доступные карманы шоколадом, фонариками, сигаретами и прочими предметами первой необходимости на случай вынужденного знакомства с Францией.
Потом вся эта закутанная, косматая, неуклюжая публика вперевалку лезла в кабины, а механики брались за рукоятки стартёров с таким видом, будто собирались не запускать моторы, а вручную раскручивать рулетку их судьбы.
— Вот за что я люблю морскую авиацию, — раздался в наушниках Лёхин голос, уже до краёв налитый сарказмом. — В четыре утра линкор с бомбардировщиками расшевелил как следует Шербур, а к шести утра появляемся мы. Все такие красивые и в чёрном. Медленно и торжественно. С железякой под брюхом.
— И долететь до Шербура надо с этой железякой на скорости велосипедиста с похмелья, — заметил Эрик. — Я бы не стал с ними меняться.
«Свордфиши» оторвались один за другим. Не взлетели — именно оторвались от полосы.
Над морем уже светлело. Рассвет ещё не наступил по-настоящему, но темнота стала жидкой, серой, с холодными розовыми прожилками у горизонта.
«Спитфайры» взлетели через полчаса и через двадцать минут догнали приближающиеся к французскому берегу «авоськи».
Авоськи держались так низко, что казалось, будто нижние кромки крыльев сейчас начнут слизывать с гребней пену. Внизу шли волны — чёрные, острые, с белой пеной на гребнях. Самолёты не летели — они крались к главному фарватеру Шербура, медленно и упрямо, похожие в первых рассветных лучах на стаю старых чёрных ворон.
Берег проснулся.
Впереди внезапно взлетел вверх луч прожектора, потом второй, потом третий. Они шарили вправо, влево, вверх, снова вниз, и скоро всё пространство перед ними превратилось в какую-то гигантскую световую решётку.
Первые трассы прошли впереди авосек. Красные и зелёные бусины вспороли воздух слишком высоко и слишком далеко от штурмовиков. Немецкий прицел не хотел верить, что такое вообще возможно: самолёт с мотором, крыльями, экипажем и боевой задачей не мог так медленно тащиться над самой водой. Трассы сверкали красиво и бесполезно.
Сверху и чуть позади Лёха видел всю картину сразу: чёрные авоськи у самой воды, прожектора, рваные вспышки зениток на берегу, длинные нити трассеров, которые упорно ложились мимо. Немцы никак не могли уложить в голове простую мысль: англичане действительно прислали к Шербуру это.
— «Контроль», «Флот». Подопечных нашли. Идут к цели. Активно работает ПВО противника.
— «Флот», «Контроль». Принято. Продолжайте прикрытие.
— Немцы мажут, — прорезался Эрик. — По-моему, они не верят, что наши могут лететь так медленно.
— И печально, — влез Роже.
Первая авоська легла на курс постановки. Вторая держалась чуть правее. Третью тряхнуло на воздушной яме, и Лёха на секунду увидел, как под её брюхом качнулась мина — чёрная, тяжёлая, продолговатая.
— Ну что, девушки-старушки, — умехнулся он. — Ваш выход на паркет.
И тут в наушниках коротко треснул голос Оболенского:
— Тринадцатый. Истребители! Юго-восток! Выше!
Лёха поднял глаза.
Из серой полосы над берегом вываливались маленькие тёмные крестики. Сначала четыре. Потом ещё два. Вся картинка сразу стала очень понятной и очень неприятной.
— Мессеры, — раздалось в шлемофоне.
«Нормальная британская операция», — подумал Лёха.
Он нажал кнопку передачи.
— Группа, внимание. Немцы сверху справа. Авосек не бросать. Им ещё несколько минут продержаться — у них под брюхом казённое имущество.
Глава 17 Тринадцатый номер, с подселением
11 октября 1940 года. Пролив Ла-Манш, район Шербура.
Внизу, над серой водой, шла шестёрка «Свордфишей».
С высоты они казались почти чёрными, хотя вблизи старая тёмно-синяя краска давно уже выцвела, облезла и местами проступала серо-зелёными разводами. Бипланы выглядели не столько боевыми машинами, сколько упрямыми морскими птицами, которым кто-то по ошибке подвесил мины.
Перед самым рейдом Шербура строй разошёлся. Четыре машины легли на западный фарватер, две ушли левее, к восточному. Всё это происходило низко, почти у самой воды, под прожекторами, под рваными вспышками зениток, под растерянным и злым огнём берега.
Мины пошли вниз одна за другой.
Чёрные продолговатые тела отделялись от самолётов и со всплеском исчезали в серой ряби у входов в гавань. Шербур получил неприятность, после которой немцам предстояло останавливать движение, вызывать тральщики и смотреть на тёмную воду гавани с изрядным недоверием.
«Свордфиши» шустро развернулись к северу.
И почти сразу стало ясно, что одной машине досталось. От её мотора тянулся тонкий грязно-серый дым — ещё не пожар, после которого всё понятно, а тлеющая угроза: самолёт ещё летел, экипаж ещё надеялся, но уже начинал считать минуты.
Повреждённая авоська стала отставать.
Остальные убрали скорость и собрались вокруг неё, и эта медленная упрямая стая потянулась к Англии.
При такой скорости до дома оставалось почти час.
«Если нам дадут этот час», — подумал Лёха, с тревогой кидая взгляд налево вверх.
Слева, выше и позади них, держалась пара «мессеров», встретившая их ещё на пути к порту. Они не бросились атаковать сразу, дали лёхиным подопечным спокойно скинуть мины и пока шли параллельно, выписывая дуги и выжидая. Через несколько неспокойных минут выяснилась причина их терпения. Сначала к ним подошла ещё одна пара со стороны Шербура, затем, минут через пять, появилась и третья.
Четвёрка «Спитов» держалась выше неторопливых бипланов и тоже постоянно смещалась. Лёха с Оболенским ходили широкими дугами, Эрик с Роже держались позади них и выше, выписывая змейки, дуги и развороты между немцами и уходящим строем.
Немецкая пара спикировала на Эрика с Роже и попыталась прижать их вниз, отрезав от Лёхи с Оболенским. Эрик заложил резкий вираж, Роже ушёл за ним, разогнанные немцы пронеслись мимо, и тут же сверху навалилась вторая пара.
Воздух покрылся короткими, скупыми очередями. Мелькали жёлтые носы, белые трассы, тёмные кресты, законцовки крыльев на фоне неторопливо скользящих над водой авосек.
В какой-то момент Эрик с Роже резко спикировали под Лёху — и на секунду подставили атакующих под его огонь. Лёха и Оболенский обменялись с ними короткими очередями почти на встречном курсе — несколько злых секунд и наполненный свинцом воздух.
Немцы отвернули первыми. Они ушли в сторону и полезли в набор высоты. Первый раунд остался за англичанами. За время атаки бомбардировщики ушли вперёд, и третья пара «мессеров» падала на них с разгона.
У них была высота, скорость и несколько секунд, которых вполне хватало бы для убийства.
Лёха пошёл наперерез и сразу понял, что не успевает.
Он вынес прицел вперёд и начал стрелять короткими заградительными очередями, тратя боекомплект пушки. Трассы уходили далеко, расползались, мелькали перед носом ведущего, проваливались ниже, в серую воду.
Ведущий «мессер» дрогнул, отвернул вправо и потянул вверх. Ведомый ушёл за ним. Заход сорвался.
За Лёхой оказалась другая немецкая пара. Он убрал газ, затяжелил винт и потянул машину в крутой левый вираж. Перегрузка придавила к сиденью, мир потемнел по краям. «Мессеры» снова проскочили мимо и потянулись наверх.
На несколько секунд бой распался.
Авоськи упорно ползли через пролив, французский берег таял на горизонте, ситуация вернулась почти к начальному положению.
Подбитая машина отставала всё сильнее. Три «Свордфиша» ушли вперёд, две держались ближе к повреждённой, но строй всё равно растянулся. Дым за раненым бипланом стал гуще. Он летел прямо, низко, почти без возможности манёвра, и с немецкой высоты выглядел не самолётом, а готовой мишенью.
Четыре «Спита» снова оказались над дымящей авоськой. Впереди и выше собрались все шесть «мессеров». Остальные «Свордфиши» уходили к северу тёмными точками над водой.
Одна немецкая пара стала разгоняться вслед за уходящими вперёд авоськами. Остальные четыре «мессера» держались выше, готовясь связать прикрытие.
— Третий, к передним авоськам! Прикройте их! — коротко бросил Лёха в шлемофон.
Выбор, и без того плохой, стал совсем отвратительным.
Повреждённый биплан всё сильнее отставал. Две машины держались рядом с ним, сбросив скорость почти до издевательства над здравым смыслом. Лёха с Оболенским остались над ними одни в компании четырёх «мессеров».
Гауптман Хельмут Вик сидел в тесной кабине своего «сто девятого», чуть прищурившись от солнца и привычно поглядывая то на англичан, то на стрелку топлива. День начинался на редкость удачно.
Сорок с лишним побед — это уже был не счёт, а турнирная таблица, которую штаб вёл по телефону и с нездоровым удовольствием.
Стоило Вику приземлиться, как штаб начинал заниматься настоящей войной: обзванивать соседние группы и выяснять счёт. Сколько у Мёльдерса? А Галланд? Оезау опять кого-нибудь сбил?
Хельмут Вик, разумеется, относился к этому снисходительно. Минуты по три. Потом всё равно спрашивал.
После ночного обстрела Шербура англичане, видимо, решили устроить ему праздник с самого раннего утра. Дежурная пара доложила о бипланах под прикрытием четырёх истребителей, и Вик сначала даже не поверил. Бипланы. У Шербура. Под четырьмя «Спитфайрами».
Обычно он сам считал последние литры над Англией. Сегодня же англичане пришли туда, где топливо в их баках должно было становиться предметом религиозного ужаса.
Вик поднял четвёрку, но мотор ведомого закапризничал, измотанный боями над Англией, и вторая пара ушла первой, а Вик с ведомым поднялись только через несколько минут и догоняли их уже над проливом.
Первая попытка растрепать прикрытие провалилась. «Спиты» оказались на редкость скоординированными и зубастыми. Вторая пара доложила о пробоинах в крыльях.
Вик только скривился.
Пробоины в крыльях не считались уважительной причиной для окончания охоты.
Зато бипланы сделали за него половину работы, растянув свой строй.
Вик отправил одну пару за передними машинами. Англичане, предсказуемо, не захотели бросать своих.
Он почти улыбнулся.
Попались.
Над повреждённой машиной оставались только два английских истребителя. Против четырёх немецких.
— Третий, бери прикрытие. Не давайте «Спитам» развернуться. Мы идём на дымящего.
Ведущий второй пары коротко подтвердил. Два «мессера» сорвались вниз, втягивая англичан в бой и отрезая их от подопечных.
Вик чуть довернул и начал плавный заход в пикирование на бипланы.
Задача была простая. И оттого особенно приятная.
Небо наполнилось выстрелами. «Спиты» на удивление резво ушли в виражи и, пройдя почти поперёк немецкого захода, заставили пару Вика отвернуть. На выходе они коротко ударили по ведомому второй пары. Немецкая машина дрогнула, просела на крыло и потянула к Шербуру, оставляя за собой тонкую рваную дымную нить.
Дальше всё пошло не по плану. Вик зло кричал в микрофон, пытаясь снова развести пары и уйти в набор высоты, но бой уже сорвался в тесную свалку. «Спиты» крутились у самой воды, немцы же потеряли высоту и порядок, и в какой-то миг ведомый Вика попал под пушечную очередь. «Мессер» кувыркнулся через крыло и исчез в Ла-Манше, будто серое море просто взяло его обратно.
Бой отнесло в сторону от «Свордфишей». Лёха увидел, как бипланы снова вытягиваются к северу, и в тот же миг по носу его «Спита» ударила очередь — коротко и сухо. Стекло пошло мутными каплями. Гликоль. Мотор ещё тянул, но уже обречённо, с каждым оборотом всё глуше. Потом кашлянул, задрожал и смолк.
Лёха выровнял машину, развернул её к ближайшей воде и пошёл вниз на планировании. Ла-Манш лежал впереди серо, ровно и очень близко.
«Спит» коснулся воды почти ровно.
Почти — потому что море не считало себя обязанным быть спокойным. Машину сначала мягко подбросило, потом ударило так, что у Лёхи щёлкнули зубы. Винт хлестнул пену, кабину обдало волной, и весь прекрасный английский истребитель мгновенно превратился в очень дорогую консервную банку и начал медленно уходить в воду.
— Мой новенький самолёт! — Лёхе почему-то до слёз стало жаль своего «Спита» под номером 13.
Он выругался уже без вдохновения, отстегнулся, толкнул фонарь и выбрался наружу, пока «Спит» медленно становился подводной лодкой.
Надувная лодка раскрылась не сразу: как всякое казённое имущество в критический момент, она потребовала терпения и нескольких слов, которые в наставлениях Королевского флота почему-то не приводились. Потом крошечный жёлтый плот всё-таки расправился на воде, Лёха с трудом перевалился в него через борт, хлебнул солёной воды, ударился коленом и некоторое время лежал, кашляя и слушая, как рядом с бульканьем уходит вниз его тринадцатый.
Пока он боролся с плавсредством, бой откатился куда-то далеко за горизонт, и чем он закончился, Лёхе приходилось только гадать.
Над серой пустотой несколько раз проходили самолёты — далеко и безлико. Свои, чужие — чёрт их разберёт.
Лёха махал руками и убедился, что личная жизнь одинокого морского офицера никого не интересует.
— Поздравляю, Кокс, — сказал он сам себе, стуча зубами. — Долетался. Теперь ты настоящий моряк. Капитан плавучего предмета, переносимого ветром и течением.
Куда его несло, Лёха не имел ни малейшего понятия. С высоты спасательной лодки мир состоял из волн, мокрого неба и самого Лёхи, которому Люфтваффе наконец устроило настоящую морскую практику.
Волны били в борт, вода лезла внутрь, пальцы быстро становились чужими. Лёха следил только за тем, чтобы не заснуть и не утонуть, потому что выпасть за борт спасательной лодки было бы уже слишком обидно.
К вечеру он увидел буй.
Сначала он решил, что мерещится: из воды торчало тёмное пятно — слишком большое для бочки и слишком наглое для обломка. Лёха грёб к нему долго, сердито и без особой веры в благополучный исход. Плот разворачивало боком, волна откидывала назад, а пятно всё никак не хотело становиться ближе.
Потом из серой воды проступили поручни, лестница и маленькая будка наверху. Теперь это походило уже не на буй, а на железную избушку посреди моря.
Когда пальцы наконец вцепились в мокрую металлическую лестницу, Лёха несколько секунд просто висел на ней, уткнувшись лбом в холодное железо.
— Ну вот, — прохрипел он. — Всю жизнь мечтал попасть на уединённый курорт. Главное — без документов и в мокрых штанах.
Внутри оказалось тесно, сыро, но неожиданно цивилизованно. Железные стены плакали конденсатом, под ногами хлюпала вода, пахло керосином, мокрой краской и чужими носками.
В тусклом свете люка Лёха нашёл спички и с третьей попытки запалил керосиновую лампу. В колеблющемся свете проступила маленькая печка, рядом — открытый ящик с консервами, аптечка на стене, одеяла, какие-то немецкие инструкции и нары, рассчитанные на людей, которым повезло настолько, что они ещё живы, но недостаточно, чтобы оказаться дома.
Лёха втянулся внутрь, захлопнул за собой люк и несколько секунд просто стоял, капая на пол.
Потом с верхних нар донеслось хриплое, испуганное:
— Нихт шиссен!
Лёха резко поднял голову.
Домик оказался уже обитаемым.
На нарах, завёрнутый в одеяло, метался в бреду мокрый, бледный и совершенно невменяемый немецкий лётчик. Он смотрел на Лёху мутным взглядом человека, к которому война явилась даже в спасательный буй.
— Хенде хох и Гитлер капут, — вежливо сказал Лёха и стучащими зубами попробовал выдавить улыбку. — То есть добрый вечер. Номер, я вижу, с подселением.
Первым делом Лёха обыскал немца.
Не из жадности, а из уважения к международным правилам гостеприимства: если в номере с подселением лежит бредящий враг, желательно заранее выяснить, не собирается ли он внезапно выздороветь с пистолетом в руке.
Пистолет нашёлся в кобуре. Удостоверение — в нагрудном кармане. Обер-лейтенант Херо Штибль.
Немец на фотографии выглядел заметно лучше, чем его оригинал на нарах: веселее, бодрее и с выражением человека, который не планирует провести вечер в железной будке посреди моря.
Лёха отложил пистолет подальше, документы сунул за пазуху и занялся печкой. Печка оказалась немецкой, то есть сначала требовала прочитать инструкцию.
Эту часть Лёха пропустил. Печка из мести напустила дыма столько, что оба постояльца дружно закашлялись. Пришлось лезть, открывать верхний люк. Немец пришёл в себя, попробовал сесть на нарах, треснулся головой о низкий потолок и снова провалился в бред.
— Правильно, — прохрипел Лёха, вытирая слёзы от дыма. — Меньше знаешь — чище воздух.
Когда печка наконец согласилась греть, Лёха внезапно понял, что не ел уже вечность. В ящике нашлись консервы. Надписи были немецкие, подозрительные и совершенно неаппетитные. Одна банка после долгой борьбы открылась и оказалась рыбой в масле. Рыба пахла так, будто тоже воевала с тридцать девятого года, но Лёха съел её почти целиком, перепачкав пальцы и с ужасом думая, что расстройство желудка в железной будке будет смертельным аттракционом.
Потом он полез в аптечку.
Коробочки, баночки и пакетики с немецкими надписями не внушали доверия. Наконец нашлась пачка, на которой было написано почти человеческое: Aspirin-Tabletten.
— Ну, если ошибся, извини, брат, — сказал Лёха, вытряхивая пару таблеток на ладонь. — Пурген тоже неплохо помогает при температуре. Правда, тогда тебя придётся выбросить за борт. Не из жестокости, а по санитарным соображениям. Газовая атака в закрытом помещении запрещена Женевской конвенцией.
Он приподнял немцу голову, засунул таблетку в раскрытый рот и влил туда воды из фляги. Немец захлебнулся, закашлялся, замотал головой и попытался возмутиться на всех доступных ему остатках немецкого языка.
— Терпи, — сказал Лёха. — Военная медицина сурова. Особенно когда врач сам не уверен, что только что прописал пациенту.
Закончив со списком первоочередных дел — не утонуть, не замёрзнуть, не быть застреленным жильцом номера и не умереть от немецкой рыбы в масле, — Лёха сел на ящик и задумался.
По всему выходило, такие буи должны были проверять. Не каждый час, конечно, даже немецкая забота о ближнем имела границы. Но раз в два-три дня — наверняка. Значит, рано или поздно сюда придёт катер.
Плен Лёхе совершенно не улыбался. Особенно немецкий — с физическими излишествами и конечной остановкой за колючей проволокой.
Оставался обычный вариант — по-лёхински.
Захватить катер.
Лёха достал браунинг, разобрал его на коленях и принялся чистить, морщась от соли, забившейся куда только можно. Пистолет выглядел сомнительно после знакомства с морской водой. Тринадцать выстрелов. Немецкий пистолет осчастливил его ещё восемью.
— Я дам вам парабеллум! — вслух процитировал Лёха известного персонажа и отложил немецкое гостеприимство подальше.
По мнению Лёхи, шанс был. Небольшой, мокрый, пахнущий виселицей и совершенно безумный — но после сегодняшнего дня и в нынешнем положении Лёха считал его вполне достойным.
В какой-то момент Лёха задремал сидя.
Не заснул даже, а провалился куда-то боком, с браунингом в руках, мокрой спиной и последней честной мыслью, что морская авиация в рекламных буклетах наверняка выглядит гораздо привлекательнее. Проснулся он не сразу. Сначала в сон вполз низкий протяжный звук — глухой, чужой, прошедший через воду и железные стенки буя. Потом снаружи ещё раз тоскливо прогудело, и Лёха открыл глаза.
Лёха с трудом поднялся, высунул голову из люка и зажмурился от ветра. Вдалеке, тяжело пыхтя и переваливаясь на волне, шёл траулер. Низкий, чёрный, грязный, с дымом из трубы и с таким количеством людей на палубе, будто немцы решили проверять один спасательный буй силами всего гарнизона.
— Откуда вас тут столько? — возмутился Лёха. — Как китайцев в Шанхае! Где я на вас патронов напасусь?
В этот момент его резко дёрнули за ногу.
Лёха успел только сказать что-то короткое, флотское и совершенно непечатное, после чего съехал с лестницы вниз и больно ударился плечом об угол железного настила. Прямо над ним оказалось лицо немца — мокрое, белое, перекошенное, с лихорадочными глазами.
— Verfluchter Engländer! — заорал тот и ткнул ножом ему в лицо.
Нож прошёл мимо глаза на такую малую величину, что Лёха потом искренне считал это отдельным чудом. Он вцепился немцу в руку, рванул её в сторону, получил коленом под рёбра, ударился затылком о ящик и окончательно озверел.
Минуту в тесном и тёмном железном ящике шла борьба двух мокрых идиотов за право остаться единственным жильцом.
Сверни шею соседу.
Немец остался лежать у его ног, нелепо вывернув голову в одеяле. Лёха тяжело дышал, держась за бок, и смотрел на него без всякого торжества. В железной будке стало теснее, холоднее и гораздо тише.
Лёха остался один на один с мёртвым немцем, железными стенами и траулером снаружи. Из всей компании меньше всего вопросов вызывал мёртвый немец.
Снаружи снова раздался протяжный гудок.
Лёха поднял голову.
И тут ему пришла в голову мысль настолько бредовая, что она сразу показалась почти разумной.
Глава 18 Ферфлюхте швайн
Начало октября 1940 года. Пролив Ла-Манш, район Шербура.
Метнувшись на карачках к упавшему немцу, Лёха вцепился в него обеими руками и принялся лихорадочно стягивать форму. Получалось плохо. Немец, даже мёртвый, сопротивлялся с образцовой дисциплиной: рукава цеплялись, ремень не желал расстёгиваться, сапог застрял так, будто его приклеили к хозяину.
— Так… куртка… штаны… ремень… сапоги… — бормотал Лёха, работая быстро, зло и совершенно без уважения к чужой воинской славе. — Где у вас тут что, гады, открывается…
Лётная куртка наконец сдалась. За ней пошли брюки. Сапоги пришлось снимать почти с матом и с таким усилием, что Лёха едва сам не улетел спиной в переборку.
На секунду он уставился на немецкое бельё, на мёртвую белёсую кожу — и тут рыба в масле попросилась обратно: его вывернуло прямо на железный пол.
— Вот спасибо, организм, — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Без тебя бы не справился.
Он снова посмотрел на немца и решительно поморщился.
Бельё оставим своё, решил он. Хрен с ним. В конце концов, он и в Англии щеголял в индивидуальном пошиве. Бирки! Бирки он, кажется, отрывал. Или собирался оторвать? В любом случае, сейчас заниматься ревизией английской текстильной промышленности было поздно.
Переоделся он в рекордные сроки, перекрыв советский норматив в сорок пять секунд и мысленно поблагодарив старшину, который когда-то вбил ему этот фокус в организм. Немец, как выяснилось, был чуть крупнее, и форма сидела на Лёхе примерно как седло на корове: вроде держится, но доверия не внушает.
Особенно странно вышло с сапогами. Они оказались больше на несколько размеров и мгновенно превратили Лёху в маленького Мука, которому вместо обуви выдали две кожаные лыжи. Он даже покосился на свою мокрую форму с мыслью порвать её на портянки.
Мысль была здравая, русская и почти гениальная.
Потом Лёха представил лица немецких врачей, обнаруживших в сапогах лётчика Люфтваффе портянки, и передумал. Английские носки ещё можно было списать на бардак или частную покупку. Портянки же объяснялись только одним словом: Сибирь.
Так что снаружи он стал почти убедителен: немецкая лётная куртка, форменные брюки, ремень и сапоги. Не белокурый воин с плаката, конечно, а обер-лейтенант после неудачной встречи с Ла-Маншем. Но для первых десяти минут общения сгодится.
Потом он подхватил труп под мышки и потащил к люку. Немец оказался тяжелее всей его идеологии. Лёха пыхтел, скользил по мокрому полу, пару раз больно приложился о железо и наконец, собрав последние силы, перевалил тело через край.
— Счастливого плавания, герр… как тебя там… — выдохнул он.
Труп плюхнулся в воду и отправился в самостоятельное путешествие по волнам. Лёха проводил его коротким взглядом и захлопнул люк.
То, что с немецким языком у него были напряжённые отношения и говорил он на нём с ярко выраженным рязанским акцентом, волновало Лёху в последнюю очередь. По сравнению с тем, что у него под немецкими сапогами оставались английские носки, а под немецкой формой — вся Британская империя в бельевом выражении, произношение казалось мелочью.
Буду косить под контуженого, решил он. Под настоящего… как его там… Херо Штибля. Вот уж с фамилией подфартило. С такой фамилией человек и без контузии обязан звучать подозрительно.
Лёха поправил ремень, проверил карманы, нашёл какие-то бумаги, сунул их обратно и изобразил немецкого лётчика: контуженого, злого, в горячке и совершенно неспособного отвечать на вопросы.
С этим лицом он и собирался выиграть ближайшие десять минут войны у немецких эвакуаторов.
Вытаскивали его через люк люди серьёзные, решительные и, что особенно тревожило, моряки. И, как быстро выяснилось, совершенно не отягощённые геометрией.
Для начала Лёху уронили с койки на пол.
— Ох-ты-ж-с-с-су… — прошипел Лёха на том немецком языке, который знал лучше всего.
Его взяли под мышки и выдернули вверх. Он почти прошёл. Почти — потому что немецкие сапоги, эти две кожаные лыжи, зацепились за порог люка. Носильщики рванули сильнее. Сапоги подумали, что с них довольно, слетели с ног и с гулким стуком ухнули обратно внутрь буя.
— О-о-ох, к-к-казл… — очень натурально простонал Лёха.
Натуральность объяснялась просто: в этот момент его приложили головой о железную переборку. Потом ещё раз — видимо, для надёжности.
Он стиснул зубы. Не от героизма, а чтобы не прошипеть спасителям всё, что он думает об их матерях, руках, способностях к переноске раненых и месте, куда им следовало бы направиться.
— Швайн… — выдавил наш герой, начиная путь вниз головой в недра траулера.
Вышло убедительно. Немецкий лётчик, которого только что вытащили из железной консервной банки, стонал, скрипел зубами и никого не благодарил.
Именно так, решил Лёха, настоящий Херо Штибль себя бы и вёл.
В Лондоне об этом, разумеется, ещё не знали.
Середина октября 1940 года. Комната 39 Адмиралтейства, Лондон, Англия.
Лили предложили кресло, чаю, печенье и начали беседовать.
Именно беседовать. В этом и была главная мерзость. Если бы её допрашивали, можно было бы обидеться, замолчать или, на худой конец, хлопнуть дверью.
Но здесь ей улыбались, передавали печенье и задавали вопросы таким тоном, будто решали не то, можно ли подпускать её к секретам, за которые приличные люди получают медали, а неприличные — верёвку, а всего лишь составляли список гостей на благотворительный вечер.
Комната была небольшая, аккуратная и до омерзения приличная. На столе лежала папка. В ней, как подозревала Лили, уже лежала она сама: имя, возраст, адреса, школа, медицинские отметки, разговоры с соседями, сведения о родственниках и, вероятно, краткая характеристика её способности держать язык за зубами.
Способность эта, по мнению Лили, была сильно недооценена.
И самое неприятное — в папке должно было быть имя.
Маргарет Лили Кольтман.
Так было написано в паспорте.
За столом сидели двое: приятный мужчина в форме и женщина средних лет с такой мягкой улыбкой, что Лили сразу подумала о крокодилах.
— Мисс Кольтман, служба, куда вас рассматривают, требует не только лётных навыков, — мягко произнесла женщина. — Как к вам лучше обращаться? Маргарет или Лили?
Вот оно.
Лили почувствовала, как внутри у неё неприятно похолодело.
— По документам — Маргарет Лили Кольтман, — сказала она как можно спокойнее. — Но мне больше нравится второе имя — Лили.
Женщина посмотрела на неё чуть дольше, чем следовало.
— Значит, Лили — второе имя, — вкрадчиво сказала женщина. — Вас всегда так называли дома?
— В нашей семье традиционно всего два имени, — улыбнулась Лили, сжавшись внутри. — Младшая сестра — Лили Маргарет. Когда родилась третья, родители проявили твёрдость характера и отказались расширять словарь. Вышла Маргарет Маргарет. Четвёртую, полагаю, назвали бы Лили Лили Кольтман. Семейная традиция, ничего не поделаешь.
— Я просто боюсь предположить, как будут звать пятую, — улыбнулся мужчина в форме. — Пришлось бы вводить цифры.
— Мисс Кольтман, ваш отец и ваш дядя, насколько я понимаю, в Австралии? — мадам с пучком на голове не пожелала отвлекаться на его шуточки.
— Я тоже искренне надеюсь на это.
— Очень состоятельные люди…
— Я мало что в этом понимаю, — мило улыбнулась Лили в ответ. — Папу я не помню, а дядя… да, какие-то фермы и заводы с кроликами. У меня там тоже должна быть какая-то доля. Лучше спросить у дяди, старшего брата папы.
Собеседница улыбнулась в ответ так, как улыбаются люди, которым «какие-то кролики» только что подтвердили, что они попали в самое интересное место.
Мужчина за столом осторожно кашлянул.
Вопрос был неприятный, но понятный.
Мистер Кольтман стал быстро и неприлично богат. Причём не после трёх поколений аккуратного грабежа колоний, не после удачной женитьбы на вдове с землёй всего графства и не после столетнего владения шахтой, где вместе с углём чужие лёгкие меняли на фамильную солидность, — а буквально за одно поколение. Такое унижало британское чувство собственного достоинства.
Деньги сами по себе Англию не смущали. Англия очень даже уважала деньги. Но деньги должны были иметь родословную. Хорошие деньги пахли не нефтью, банками или австралийскими кроликами, а дубовыми панелями, старыми портретами в гостиной и хотя бы одним предком, который погиб в битве в 1066 году или, на худой конец, промахнулся при охоте на лис.
Лили достаточно пообтёрлась в воюющей Англии. Поэтому, когда её спросили о «семейных корнях», она посмотрела на всех с самым невинным лицом и сказала:
— Боюсь, с корнями у нас сложно. Австралия, как вы помните, начиналась не с герцогов.
— Ну, не вся же Австралия… — голосом тётки можно было охлаждать напитки.
— Насколько я знаю, мои предки были людьми энергичными, — радостно подсказала Лили. — Первый Кольтман, кажется, был лучшим конокрадом всего юго-востока Англии. Во всяком случае, до тех пор, пока судья не оценил его талант и не отправил развивать транспортную систему Нового Южного Уэльса.
— А по женской линии всё ещё благороднее. Пра-пра-прабабушка, если верить семейным записям, была женщиной настолько общительной профессии, что власти сочли её вклад в общественную жизнь Брайтона чрезмерным и отправили в Австралию для профилактики мужских бунтов.
В комнате стало тихо.
— Там она, вероятно, и встретила моего пра-пра-прадедушку, — добила слушателей Лили. — Он как раз по новой осваивал коневодство без согласия владельцев лошадей. Семейное предание утверждает, что, пока он убеждал коня сменить хозяина, она увела седло, и им пришлось объединиться. После чего оба сочли брак единственной законной формой дальнейшего существования. Очень романтическая история. Почти как у всех нормальных людей.
Собеседница медленно поставила чашку на блюдце.
— Мисс Кольтман, благодарю вас за столь глубокий экскурс в историю вашей семьи.
— Всегда пожалуйста, — Лили вытаращила глаза. — К сожалению, нормандский рыцарь в семейных записях отсутствует. Зато есть пара человек, которые могли бы просветить, куда делся его конь.
Она взяла печенье и аккуратно откусила край.
Теперь вам точно не до Лили или Маргарет, успела подумать Лили.
Тут дверь отворилась, и в кабинет заглянул лейтенант Флеминг. Именно он делал Лили предложение о работе.
— Прошу прощения за вторжение, — напряжённо произнёс он. — Могу я похитить мисс Кольтман?
— Да, конечно, мы уже закончили знакомство с её предками, — улыбнулся в ответ мужчина.
Женщина промолчала, поджав губы.
По пути в свой кабинет Флеминг был мрачен и сосредоточен. Войдя, он повернулся к Лили, несколько секунд собирался с мыслями и произнес:
— Вчера над Францией сбили вашего… опекуна, лейтенант-коммандера Кокса.
Лили не вскрикнула. Не упала. Не схватилась за стену.
Внутри у неё просто остановилось время.
На лице у осталось то же выражение, с которым она минуту назад рассказывала про прабабушку из Брайтона. Только теперь в нём не было ни капли веселья.
— Он погиб? — спросила она.
Флеминг отвёл глаза.
— Его самолёт упал в проливе, флот послал катер, но его не нашли.
— Сбит — это не значит погиб, — монотонно произнесла Лили. — Такие люди не погибают. Они возвращаются.
Начало октября 1940 года. Госпиталь Шербура, Франция.
Процесс спасения обер-лейтенанта дальше помчался уже без его участия.
Лёху куда-то тащили, иногда роняли, заботливо укрывали мокрым одеялом, ругались над ним по-немецки и по-французски, а Лёха только стонал, скрипел зубами и старался не забыть, что он теперь обер-лейтенант Херо Штибль — герой Люфтваффе, временно без сапог, с чужими документами и очень убедительной контузией.
Французы, как могли, помогали спасению. То есть всякий раз виновато извинялись именно в тот момент, когда Лёха ударялся обо что-нибудь новым местом.
К тому времени, когда его внесли в шербурский госпиталь, контузия уже почти не нуждалась в актёрской поддержке.
Госпиталь оказался французским только по стенам, запаху карболки и измученным лицам сестёр. Всё остальное в нём уже успело стать немецким: сапоги в коридорах, резкие голоса за дверями, плакаты с орлами, часовой у лестницы и привычка каждого человека говорить тише, чем хотелось.
Палата для Херо Штибля нашлась далеко не сразу.
В общую палату мокрого героя Люфтваффе класть было никак нельзя. Всё-таки спасённый из моря лётчик и почти готовая легенда. Но до палат больших людей он пока не дорос званием. Для простыней стратегического значения требовалось хотя бы быть подполковником.
В итоге Лёху устроили в маленькую отдельную комнату, предварительно выселив оттуда какого-то младшего штабного офицера — лейтенанта с забинтованной ногой и лицом человека, которого война обидела во второй раз.
Комната оказалась рядом с ещё более важной дверью, за которой, судя по голосу, лежал человек значительно более дорогой для германского государства.
Французский врач обречённо постучал туда и произнёс на гнусавом немецком:
— Господин оберст, прошу простить за беспокойство. Раненый лётчик. Обер-лейтенант Люфтваффе. Спасён из моря. Переохлаждение, ушибы, контузия. Разрешите разместить его рядом.
За дверью проворчали:
— Лётчик? Из моря?
Пауза изрядно затянулась.
Потом голос стал мягче. В нём появилась снисходительность, с которой старшие офицеры относятся к героям, пусть и младшим.
— Ну что вы, доктор. Конечно. Молодой человек исполнил свой долг.
Дверь открылась, и в палату вошёл плотный мордастый немец в пижаме и с лицом человека, который даже в больничном халате оставался начальством. За ним показался адъютант с кожаной папкой под мышкой.
Папка была толстая и важная настолько, что Лёха сразу почувствовал к ней профессиональный интерес.
— Как вы себя чувствуете, обер-лейтенант? — снисходительно пробасил оберст.
Сволочи, подумал Лёха и приоткрыл глаза.
— Йа-йа… — выдавил он и понял, что его немецкий язык на этом месте сегодня закончился.
Пришлось пользоваться тем, что осталось в памяти.
— Ферфлюхте швайн…
Оберст сначала застыл, вытаращившись на Лёху.
Французский врач тоже застыл, но уже по другой причине. Воображение услужливо дорисовало ему виселицу.
Лёху же, похоже, заклинило на проклятых свиньях. Словарный запас мнимого обер-лейтенанта Херо Штибля состоял из согласия, стона и свиней. Для мирной жизни этого было маловато, но для Люфтваффе после падения в Ла-Манш, может быть, ещё терпимо.
Потом оберст вдруг расхохотался.
— Вот настоящий немецкий герой! — объявил он, оборачиваясь к адъютанту. — Едва вытащили из моря, а он уже кроет этих английских свиней!
— И французских, — тихо добавил адъютант, бросив злобный взгляд на врача.
— И этих тоже, — великодушно согласился оберст. — После такого дня он имеет право.
Французский врач поклонился с лицом человека, который только что получил медицинское подтверждение, что пациент действительно тяжело контужен.
Лёха закрыл глаза.
Германия, как выяснилось, сама прекрасно переводила его немецкий на нужный ей язык.
После этого организм решил, что выполнил боевую задачу, пережил Ла-Манш, обманул рейх и имеет право временно уйти в отпуск.
Лёха провалился в сон без сновидений, без героических видений и без жуткой немецкой грамматики.
Отпуск оказался недолгим.
Ночью французская медицина атаковала его с тыла.
Лёха взвился, едва не свалившись с кровати, и взвизгнул так бодро, что тяжёлая контузия заметно потеряла в убедительности.
— Суки! Твою ж мать!
Укол был сделан с такой точностью и таким оккупационным ожесточением, будто предназначался не обер-лейтенанту, а всей Германии сразу.
— Ваш немецкий стал ещё хуже, — произнесла наклонившаяся медсестра по-французски. — Носки английские. Ругаетесь как поляк. А в карточке записаны немцем.
Лёха, моргая спросонья, попытался разглядеть вполне симпатичную француженку, которая только что нанесла ему серьёзный медицинский удар. Шприц в её руке производил большое впечатление.
Медсестра смотрела на него спокойно, но в этом спокойствии было мало медицинского и очень много французского.
— Кто вы? — спросила она так же тихо.
Лёха посмотрел на дверь, на шприц, на свои английские носки, потом снова на неё.
— Британец. В широком смысле. Человек, которому сегодня очень не повезло с формой. Мадемуазель, если вы сейчас начнёте кричать, я буду вынужден умереть от неловкости.
За стеной глухо кашлянул оберст. В коридоре простучали сапоги.
Она резко шагнула к двери, прислушалась, потом вернулась и склонилась над ним, будто проверяла повязку.
— Вас привезли с немецкого спасательного катера.
— Увы. Сервис, кстати, был отвратительный. Роняли, стукнули головой, не предложив чая. Обслуживание вооружённое.
— Вы хорошо говорите по-французски. Утром придёт гестапо. И кто-то приедет из вашей части.
Она не улыбнулась. Только убрала шприц в карман и тихо сказала:
— Тогда спать больше не советую, месье Штибль.
Глава 19 Витамин революции
Начало октября 1940 года. Госпиталь Шербура, Франция.
Минут через пятнадцать Лёха вдруг ощутил дикий прилив бодрости и желания действовать. Жизнь, как выяснилось, ещё не просрана окончательно, рейх не побеждён, а французская медицина, возможно, воевала на правильной стороне истории.
— Чем же это она меня так ширнула? — подумал он с подозрительной благодарностью. — Не иначе витамином революции.
Он сел на кровати, сунул босые ноги в больничные тапки без задников и посмотрел на руку.
«Омега» спокойно тикала на запястье.
— Не зря тогда денег выложил, — мелькнула мысль.
Это было даже обидно. За последние сутки сам Лёха несколько раз прекращал нормально функционировать, а часы пережили море, немцев и госпиталь. После Ла-Манша они выглядели лучше хозяина и уверенно показывали половину первого ночи.
Скользнув к двери, Лёха осторожно выглянул в тёмный коридор и осмотрелся. Коридор был подозрительно пуст. Где-то далеко кто-то закашлялся, скрипнула кровать, что-то звякнуло — и снова легла больничная тишина: липкая, ночная, пропахшая карболкой и чужой болью.
Вдруг соседняя дверь открылась со скрипом, и мимо Лёхи активно протопал вчерашний оберст — широкий, плотный и настолько начальственный, что даже больничный халат на нём выглядел как форма особого больничного полка. Лёха проводил его взглядом до конца коридора, выждал ещё минуту — на случай, если начальственная нужда окажется внезапно краткой, — и только потом осторожно сунул нос в приоткрытую дверь оберстской палаты.
«Если что — шёл в туалет. Человек контужен, имеет право ошибиться дверью. Убогий немецкий герой после моря. Что с него взять», — думал Лёха, просачиваясь в соседнюю палату.
Лечили оберста явно старательнее, да и палата была выше классом. Тут даже воздух пах не общей больницей, а начальственным покоем: отдельная кровать, тумбочка, столик у окна и аккуратный кожаный портфель, лежавший с таким видом, будто в нём хранились не бумаги, а сама немецкая уверенность в завтрашнем дне.
Сунув пару булочек в рот, Лёха сделал пару глотков красного из горла, сигареты и спички перекочевали в карман больничной пижамы. Портфель он тоже прихватил: в хозяйстве беглого обер-лейтенанта лишних вещей не наблюдалось, особенно если вещь была кожаная, дорогая и выглядела так, будто её владелец привык приказывать людям и обстоятельствам.
Покопавшись внутри, Лёха обнаружил таблицы, графики, футляр с очками, металлический циркуль и прочую нечитаемую макулатуру.
— Где надо, разберутся в этих кракозябрах. Но вообще приятная вещь, — шепнул он, застёгивая портфель.
Он снова оглядел себя: больничная куртка, кальсоны, босые ноги и общий вид покойника, которого забыли оформить документально. С таким обликом можно было пугать санитарок, но никак не проходить мимо немецких часовых.
— Форма нужна, — прошептал экспроприатор немецкой собственности. — В этих кальсонах меня первый же часовой пристрелит в рамках борьбы с призраками.
В дальнем конце палаты, в нише стены, прятался узкий шкаф.
Лёха осторожно дёрнул дверцу — и на плечиках обнаружился оберст целиком: китель, брюки, ремень, фуражка сверху, сапоги снизу. Не хватало только самого хозяина, но это как раз и было главным достоинством комплекта.
Лёха смерил это богатство взглядом и впервые за ночь почувствовал к оккупационной администрации тёплую человеческую расположенность.
— Вот теперь, — шепнул он, затягивая ремень, — рейх начал приносить пользу.
Он двинулся к окну, но окно его подвело. За ним была тёмная стена внутреннего дворика, пустота и третий этаж. Прыгать он не решился.
После вчерашнего дня он относился к высоте без прежнего романтизма.
За поворотом коридора тускло горел свет. Лёха аккуратно высунулся. Дежурной за столом не было. Он нацепил на лицо выражение человека, которому всё можно, потому что он сам не понимает, где находится, и пошёл к лестнице.
И на первой же ступеньке лестничного пролёта он застыл с поднятой ногой, так и не решившись поставить её на следующую.
Снизу доносилась возня.
Потом к ней добавилось тяжёлое пыхтение и короткий сдавленный звук — не крик даже, а всхлип, которому в последний момент заткнули возможность стать криком.
— Ну ни дня без приключений, — с тоской отметил Лёха.
Он осторожно перегнулся через перила и глянул вниз.
В полумраке лестничной площадки, у служебной двери, оберст занимался оккупацией в частном порядке. Он прижал к стене вчерашнюю медсестру, одной рукой держал её за запястья, вторая рука уже залезла ей под платье с таким деловым видом, будто проверяла складские остатки французского имущества.
Медсестра боролась молча. Не потому, что сдалась, — просто в доме, где полно немцев, крик был бы не просьбой о помощи, а способом перевести частную трагедию в групповую.
Лёха перехватил явно полезный портфель в правую руку. Оберст же был вредный, живой и совершенно лишний. Всё это требовало немедленного исправления.
— Ну вот, — тихо прошептал Лёха себе под нос. — А лечение уже почти закончилось без осложнений.
Он перехватил портфель поудобнее и начал спускаться.
Очень тихо — как человек, который не хочет ввязываться в историю, но поганая история уже влезла в его жизнь. Пыхтела, сопела и держала девушку за разные интересные места.
— Что вам надо⁈ — взревел оберст, даже не оборачиваясь. — Вон отсюда! Немедленно!
Потом всё-таки резко кинул взгляд назад.
И застыл.
Перед ним стоял ещё один оберст. То есть почти он сам, только моложе, злее и в его же форме, которая, надо признать, сидела на незнакомце заметно хуже.
— Обер-лейтенант! Мой китель… — в изумлении взвился оберст. — Моя фуражка! Что вы с ней сделали⁈ Она же сшита на заказ! Мой Железный крест…
— Рад, что вам понравилось, — сказал Лёха. — А то я боялся, что плохо сидит.
Оберст сделал шаг к нему, багровея.
— Вы!..
— Йа-йа, — согласился Лёха по-немецки и от всей души огрел его портфелем. — Ферфлюхте швайн.
Портфель оказался вещью полезной не только для немецкой отчётности. Внутри хрустнули очки, звякнуло что-то металлическое, и немецкие бумаги обрели вид, плохо совместимый с секретностью. Оберст покачнулся, но остался стоять на ногах.
Следующие несколько секунд борьба была безобразной, тесной и совершенно лишённой спортивного благородства. Лёха бился портфелем, локтями, коленями и рычал все слова на немецком языке. Оберст рычал в ответ, пыхтел и пытался одновременно убить Лёху и не помять фуражку, забыв про достоинство.
Достоинство первым покинуло поле боя.
Они рухнули на лестницу. Портфель отлетел, фуражка покатилась вниз, сапоги Лёхи предательски скользнули по ступеням. Оберст оказался сверху — тяжёлый, злой, волосатый и пахнущий табаком, вином и административным превосходством.
Его пальцы сомкнулись на Лёхином горле.
Лёха хрипел, вцепившись в эти лапы, пытаясь оторвать их, ударил пару раз немца в кадык.
Оберст только обиженно хрюкнул, как крупный хряк, которому наступили на родословную.
— С-с-с-ука… — хрипел Лёха. — К-к-каз…
Воздух в лёгких кончался. Коридор темнел. Где-то далеко, в ушах, тоскливо и упрямо тикала «Омега».
И тут оберст вдруг дёрнулся, застыл на миг, закатил глаза и рухнул на Лёху всей своей немалой немецкой массой.
Секунду он ещё хрипел, словно пытался оформить собственную смерть по правильной ведомости, потом обмяк окончательно.
Лёха, ругаясь шёпотом, выбрался из-под тылового отдела вермахта и увидел медсестру — бледную, растрёпанную, с выбившимися волосами и кислородным баллоном в руках. Судя по вмятине на оберстском затылке, тот только что внёс значительный вклад в освобождение Франции.
Баллон дрогнул в её пальцах.
— Я… — сказала она и не договорила.
Лёха потрогал горло, сипло вдохнул и посмотрел на неё с укором.
— Мадемуазель… кто ж так бьёт? Надо же было предупредить. Я бы убрал голову с траектории.
Лёха попробовал найти пульс оберста для прекращения всяких военно-медицинских дискуссий. Сомнений не было. В мире стало на одного дохлого оберста больше.
— Контрольный лечебный осмотр. Вскрытие показало, — хрипло сказал он. — Пациент умер от вскрытия.
Они замолчали.
На лестнице лежал труп оберста. Внизу валялась фуражка, сшитая на заказ. Рядом притих чужой портфель, на горле у Лёхи саднили следы чужих пальцев, а впереди, судя по всему, снова начинался совершенно не лечебный этап приключений.
Она заметила фуражку у стены, тёмные пятна возле перил и оберста, лежавшего слишком неподвижно для человека с таким званием, — и снова побледнела.
— Нас всех расстреляют, — сказала она.
Голос у неё был ровный, но руки дрожали. Она сжала пальцы в кулаки, разжала, потом снова сжала — будто пыталась вручную удержать себя на месте.
Лёха поморщился. Обстановка была хуже некуда и при этом предельно понятна: труп, кровь, украденная форма, свидетельница и почти полное отсутствие времени.
— Не всех, — прохрипел он. — Каждого пятого или даже седьмого. Кто-то должен лечить немецкий геморрой.
Медсестра развернулась к нему и уставилась в ужасе.
— Извини, других цифр нет, — сказал Лёха. Он тоже ещё плавал в адреналиновой накачке. — Ну, может, каждого десятого.
Она закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула и открыла их уже другими. Страх никуда не исчез. Просто теперь он стал работать.
— Если его найдут здесь, повесят весь этаж, — сказала она.
Её взгляд зацепился за китель на Лёхе, за Железный крест, за портфель в его руке — и страх на лице сменился другим выражением. Той злой, отчаянной практичностью, которая приходит к людям, когда бояться уже поздно, а делать что-то надо немедленно.
— Все должны видеть, что оберст ушёл сам, — сказала она уже тише, но твёрдо. — Живой. При форме. С портфелем. По срочному делу. Такое уже было несколько раз.
Она перевела дыхание, посмотрела на него сверху вниз и вдруг едва заметно улыбнулась.
— Вам идёт немецкая форма. Похожи на клоуна в цирке.
Лёха тоже попытался улыбнуться, но горло тут же напомнило ему, что немецкие пальцы не относятся к лёгким лечебным процедурам.
— Тогда, конечно, немцы поверят, — прохрипел Лёха и кивнул на тело. — А с этим что будем делать?
Вопрос был задан почти спокойно, но её пальцы снова дрогнули. До этой минуты оберст был врагом. Теперь он стал уликой. А улики, в отличие от врагов, имели мерзкую привычку оставаться именно там, где их уронили.
Улыбка медсестры погасла.
Лёха вздохнул.
— Ладно, этот господин тоже уезжает. Только менее самостоятельно.
Он присел рядом, взял оберста за плечо, попытался сдвинуть и тут же поморщился. Покойник оказался тяжёлым, солидным и совершенно не желал помогать международному осложнению.
— У него есть машина?
— Была, — глухо сказала медсестра. — Уехала вечером в город. С водителем и адъютантом.
Лёха поднял глаза.
— Великолепно, — сказал он. — То есть придётся тащить этого кабана на себе.
Он снова ухватил оберста под мышки, попробовал сдвинуть и тут же отпустил. Немецкий начальник при жизни, возможно, был человеком подвижным, но после смерти окончательно перешёл на пассивное сопротивление.
— Тяжёлый, гад, — сказал Лёха. — Чем они их только кормят?
Медсестра стояла у стены, прижав пальцы к губам. Потом убрала руку и заговорила так тихо, будто слова сами по себе могли привлечь караул.
— У госпиталя есть грузовичок.
Лёха замер.
— Маленький. Для белья, продуктов. Иногда для раненых. Или умерших…
Она осеклась, но поздно. Слово уже повисло между ними, полезное, страшное и совершенно практическое.
— Водить умеешь?
Она не сразу ответила. Потом неуверенно кивнула.
Лёха прищурился.
— Это «однажды трогалась с места» или в смысле «доедем куда-нибудь»?
— Я справлюсь, — сказала она сердито.
Лёха нахлобучил фуражку на уши, поправил китель, взял портфель так, будто родился с правом портить жизнь подчинённым, и выпятил подбородок. Чужая форма сидела не идеально, но в темноте, при злости и достаточной наглости могла сойти за немецкую власть.
Он вдохнул, поморщился от боли в горле и рявкнул уже совсем другим голосом:
— Шнель, французишес медхен! Рейх не ждёт, пока вы учиться бегать!
Медсестра замерла и очень выразительно посмотрела на него.
— Прости, — сипло сказал он. — Профессиональная деформация. Сегодня очень насыщенный день был.
В бельевой нашёлся большой парусиновый мешок для грязного белья. Оберст влезал в него плохо, с достоинством покойного начальника и последним проявлением служебного упрямства. Лёха пыхтел, медсестра шептала французские проклятия, мешок трещал, а тыловая масса рейха никак не желала превращаться в багаж.
— Дерьмо немецкое. Он и мёртвый занимает больше места, чем положено, — прохрипел Лёха.
— Тише!
— Это не я! Это он громко упаковывается.
Наконец оберста затянули, перевязали ремнями и прикрыли сверху простынями. Получился большой, подозрительно плотный мешок, но в госпитале ночью подозрительно выглядело вообще всё, включая живых.
— Оберст номер два едет в командировку как имущество. Наконец-то поработает с полной самоотдачей.
Несколькими минутами позже госпитальный грузовичок клюнул носом у шлагбаума.
Часовой, дремавший с винтовкой на плече и видом человека, которому война мешает досмотреть приличный сон, лениво приоткрыл один глаз. Сам грузовичок его не удивил: эта дребезжащая жестянка постоянно моталась ночью по каким-то тёмным госпитальным надобностям, будто больные, бельё и немецкие приказы нарочно ждали полуночи.
Удивил его оберст.
Оберст высунулся из кабины — злой, перекошенный, в съехавшей фуражке и с лицом человека, которому лично задолжала вся Европа. Немецкий у него был странный, хриплый и с таким странным уклоном, что часовой сразу понял главное: лучше не понимать.
— Ахтунг! Тор ауф! Шнель, швайн! Шнель! — проорал Лёха и для убедительности снова добавил ещё несколько звуков про проклятых свиней, которые, по его мнению, должны были окончательно добить германскую дисциплину.
Дисциплина не подвела. Часовой рванул верёвку, шлагбаум взлетел вверх, грузовичок дёрнулся, кашлянул вонючим дымом и покатил в ночь, оставляя за собой пыль грунтовой дороги, запах плохого бензина и одного очень невезучего начальника в кузове.
Через километр Лёха попросил мадемуазель остановиться.
Попросил вежливо — насколько вообще можно вежливо говорить, когда тебя недавно душили, ты сидишь в чужой форме, рядом красивая француженка вцепилась в руль, а сзади под мешками едет свежий оберст.
— Что-то случилось? — спросила она, ударив по тормозам так, что в кузове глухо стукнуло, а Лёха треснулся лбом о стекло.
— Ничего, — прохрипел Лёха. — Просто ещё пять минут вашего вождения, и я начну завидовать покойному.
Она повернулась к нему — бледная, злая, растрёпанная, с глазами, в которых ещё стояли страх, ночь и невозможность поверить, что они действительно выехали.
Лёха вдруг понял, что сейчас скажет или сделает что-нибудь совершенно непригодное для отчёта.
— Мадемуазель, — сипло сказал он, — я сейчас, возможно, совершу глупость.
Она смотрела на него секунду, другую, потом коротко выдохнула, схватила за лацкан чужого кителя и поцеловала — быстро, неровно, на самом краю паники.
На секунду исчезли госпиталь, немцы, кровь на лестнице и мешок в кузове. Потом всё вернулось обратно — вместе с запахом пыли, бензина и карболки.
Она отпустила его и уставилась в лобовое стекло, вцепившись в руль так, будто от этого зависело, останется ли дорога впереди дорогой, а не расстрельной стенкой.
Лёха осторожно поправил чужую фуражку.
— Вот, — сипло сказал он. — Теперь маршрут явно пользуется поддержкой населения.
Она фыркнула — тихо, почти сердито. Потом сказала, не глядя на него:
— Вивьен.
— В смысле?
— Меня зовут Вивьен.
Лёха кивнул и, к собственному удивлению, выдал первое, чему учили приличных людей в мирной жизни:
— Приятно познакомиться, — сказал он и тут же понял, что это, пожалуй, самая идиотская фраза за всю ночь.
Фраза повисла между ними настолько нелепо, что он сам поморщился.
— Алекс, — добавил он. — Но лучше Кокс.
Она впервые за дорогу почти улыбнулась. Коробка передач хрюкнула, Вивьен газанула, грузовичок дёрнулся и неспешно покатил вперёд.
— Куда мы едем? — спросил Лёха.
— Прочь от порта, — сказала Вивьен, не отрывая глаз от дороги. — Через Аббатство. Потом к старой дороге на Мартенваст. Там есть человек, у которого можно укрыться.
Лёха кивнул. Кто именно там готов прятать ночью английского лётчика, госпитальный грузовичок и оберста в мешке, он спрашивать не стал. В такую ночь слово «укрыться» звучало убедительнее любых рекомендаций.
Грузовичок снова дёрнулся, чуть не заглох, обиженно загудел и покатил дальше. Вивьен держала руль обеими руками и смотрела вперёд так, будто дорога могла в любой момент передумать и исчезнуть.
За очередным поворотом темнота вдруг стала железной.
Тускло светящие фары выхватили её почти в упор — метрах в десяти: немецкая машина стояла у изгороди, угловатая, тёмная, с крестом на боку и странной металлической решёткой над крышей.
— Тормози! — заорал Лёха.
Вивьен судорожно нажала на педаль.
Грузовичок радостно фыркнул и прыгнул вперёд.
Лёха успел только вцепиться в край панели приборов и понять, что французская медицина снова выбрала наступление.
Удар получился не сильный, но убедительный. Госпитальный грузовичок жёстко боднул немецкую машину в бампер. Металл взвизгнул, дерево хрустнуло, решётка над крышей дрогнула, а где-то внутри немецкой машины с глухим стуком упал ящик.
На секунду все замолчали.
И тут из темноты заорали на немецком.
Глава 20 Попугай, который смеется
Середина октября 1940 года. Южная оконечность острова Уайт, Англия.
Его смена началась как обычно: с шипения, треска, чужих позывных и немецкой служебной скуки, такой ровной и правильной, что даже привычный чай казался событием.
Лейтенант Харпер, дежурный офицер смены на флотской станции радиоперехвата, расположенной на холмах южного берега острова Уайт, уже третий час руководил аппаратной. За спиной, за холмами и проливом Солент, оставался Портсмут с базой флота; впереди, за серой водой Ла-Манша, лежала оккупированная Франция.
Вдоль столов сидели девушки в наушниках и фиксировали немецкий служебный радиообмен: штабы, аэродромы и корабли противника обменивались позывными, приказами и прочей военной тоской, так что временами хотелось лично придушить какого-нибудь особенно жизнерадостного воина на той стороне.
Харпер ходил между столами, заглядывал в журналы, принимал листки с пометками, задавал короткие вопросы и решал, что отправится дальше — в Портсмут, в Адмиралтейство или в корзину для немецкого радиомусора.
Харпер уже успел выпить кружку чая, выкурить половину сигареты и мысленно проклясть всё германское радиодело, когда одна из девушек дежурной смены вдруг перестала писать.
Рут Смит сидела в наушниках за своим столом — худенькая, бледная, с карандашом в пальцах. Обычно она работала так, будто была частью аппарата: чуть наклонённая голова, ровные строчки в журнале, короткие пометки на полях, редкие вопросы вполголоса и ни одного лишнего движения. Если в эфире происходило что-то важное, Смит не вздрагивала, не ахала и не звала никого на помощь. Просто поднимала палец, не отрывая глаз от листа.
Сейчас она замерла.
Просто застыла над столом, с карандашом в руке.
Харпер заметил это сразу и невольно улыбнулся. Смит была девушкой тихой, упрямой и до смешного серьёзной. Из очень небогатой семьи, закончила вечернюю школу и сама выучила немецкий до такого состояния, что Адмиралтейство решило употребить его против Германии.
Потом Смит резко подняла руку.
Харпер уже направился к ней, всё ещё улыбаясь, когда она вдруг замахала ему — быстро, отчаянно, нарушая все правила тишины, дисциплины и приличия. Потом обернулась, и он увидел её глаза.
У Смит такие глаза означали примерно то же самое, что сирена воздушной тревоги над Портсмутом.
Харпер сорвал со стойки вторую пару наушников.
Сначала был треск. Потом свист помех. Потом далёкий, слабый, усталый голос.
Английский.
— … Кокс на связи… Ли-он-Солент… позывной тринадцать… имею документы… запросите комнату тридцать девять… Повторю через десять минут…
Первой мыслью Харпера была самая правильная и самая неприятная.
Провокация.
Он посмотрел на Смит.
— Это он, сэр, — буквально выпалила она. — Кокс. Командир истребителей с Солента. Они прикрывали наши «авоськи» над Шербуром. Его сбили в Канале.
Она тут же спохватилась и опустила глаза.
— Извините, сэр.
Харпер посмотрел на аппарат.
Немцы начали игру? Какой ещё Кокс? Или французы всё-таки вытащили кого-то из воды?
В любом случае терять это было нельзя.
— Прямую линию на Портсмут! — заорал Харпер. — Срочно. Дежурного на связь.
Одна из девушек уже схватила телефонную трубку.
— Диктовать как есть! — крикнул Харпер. — Возможная передача от Кокса, командира истребителей с Ли-он-Солента. Район Шербура. Упомянута комната тридцать девять. Повтор через десять минут. Частота… Срочно! Пусть поднимают передатчик и слушают.
Он ещё раз посмотрел на аппарат, будто тот мог сам объяснить, что только что произошло.
Аппарат, разумеется, только шипел.
Через пару минут, убедившись, что Портсмут принял сообщение и там начали суетиться, Харпер вернулся к Смит.
— Мисс Смит, — сказал он тише, — быстро и по существу. Откуда вы знаете Кокса?
И тут девушку прорвало.
Сначала выяснилось, что вчера она была в увольнительной. Потом — что переправилась через Солент к своему парню. На этом месте Смит покраснела так, будто вся германская радиоразведка лично слушала её признание. Затем, после нескольких мучительных секунд, выяснилось, что вернулась она только под утро.
Харперу пришлось с заметным трудом вернуть девушку от объяснений, что у них всё серьёзно, к причине размахивания руками.
Оказалось, её парень был стрелком на одной из тех «авосек». И он успел рассказать ей, что шесть «Свордфишей» утром минировали гавань Шербура под прикрытием флотских «Спитфайров». На отходе они попали под атаку немцев, а прикрытие сцепилось с «мессерами». Там, по словам стрелка, творилось страшное, и даже несколько мессеров сбили. Все «авоськи» дотянули домой. Даже подбитая.
— Вы, наверное, в курсе, сэр, — торопливо говорила Рут. — Это тот самолёт, который сел на поле фермы у нас на острове. Они всё равно дотянули, понимаете.
Она сглотнула.
— А Кокс — это командир их истребителей. Его сбили над проливом. Он герой, сэр.
Харпер посмотрел на часы.
До повторного выхода оставалось меньше семи минут.
— Спасибо, мисс Смит, — сказал он. — Оставайтесь на частоте. Если этот герой снова заговорит, я хочу услышать каждое слово.
Он взял лист с записью и почти бегом направился к шифровальной.
Вернувшись, Харпер взял вторую пару наушников и встал рядом.
Рут Смит сидела там же, в наушниках, бледная и неподвижная. Перед ней лежал лист с записью первого вызова. Карандаш в её пальцах был зажат так крепко, будто от него зависела судьба всего Королевского флота.
До повторного выхода оставалась минута.
Аппарат шипел, потрескивал, дышал пустым эфиром.
Потом где-то далеко прорвался тот же хриплый голос:
— … Кокс на связи… Ли-он-Солент… повторяю…
И вдруг в эфире ответил другой голос.
Мужской. Ровный. Чужой для этой аппаратной.
— Станция на связи. Запрос приняли. Идентифицируйте себя. Кто командует вашими лётчиками в Ли-он-Солент?
Харпер невольно задержал дыхание.
Ли-он-Солент был рядом, через пролив, и кое-кого из тамошних флотских разгильдяев он знал. В Портсмуте, похоже, соображали быстро.
В эфире снова зашипело.
Пару секунд Харпер слышал только помехи.
Потом голос Кокса вернулся — хриплый, усталый и, кажется, даже с усмешкой:
— Полшкуры… повторяю… командер Полшкуры…
Харпер невольно вздрогнул.
Смит вскинула на него глаза.
— Это он, сэр, — прошептала она. — Так называют коменданта аэродрома. За глаза, конечно. Простите, сэр.
Немцы могли знать фамилии, звания и номера частей. Но этот флотский юмор надо было слышать своими ушами.
Если только Кокс уже не сидел с пистолетом у затылка, подумал Харпер.
Голос снова прорвался сквозь помехи:
— Передайте… комната тридцать девять… рыжая катастрофа… попугай, который смеётся… имею документы… повторяю… имею документы…
Незнакомый мужской голос ответил почти сразу:
— Попугай, который смеётся, принято. Следующая передача. Частота — на стоимость четырёх пинт ниже вашего бара. Передача короткая.
Харпер посмотрел на Смит.
Девушка сидела совершенно прямо, только губы у неё дрожали.
— Мисс Смит, — тихо сказал он, — боюсь, нам придётся хранить молчание. Даже для вашего Гарри.
Она покраснела до ушей, но не отвела глаз от аппарата.
— Да, сэр.
Харпер помолчал.
— И я подпишу вам увольнительную на следующей неделе. Когда будет удобнее.
Смит моргнула.
— Спасибо, сэр.
Середина октября 1940 года. Окрестности Шербура, Франция.
На другом берегу пролива изрядно замученный Кокс похлопал немецкого радиста по плечу и вывалился из хозяйственной пристройки маленькой нормандской фермы.
Ферма была такая, какие французы, видимо, строили специально для войны, оккупации и тайного радиобезобразия: низкая, каменная, мокрая, пахнущая навозом, яблоками и старым сеном. Со стороны дороги её почти не было видно.
За кривой изгородью, в сарайчике между телегой и стеной, притаилась немецкая радиомашина — угловатый тёмный автомобильчик на шасси «Хорьха», как прочитал Лёха на эмблеме, с крестом на боку, ящиками внутри и странной металлической рамой над крышей. Рама, как выяснилось, была не для красоты, а для радио.
Радист, когда ему достаточно вежливо помогли пистолетом, назвал машину «функкрафтвагеном» и даже выдавил что-то вроде «ка-эф-цет семнадцать». Лёха из этого понял главное: немцы подарили ему не просто ещё один автомобиль, а телефон до Англии. Немецкий, основательный и с инструкцией на языке противника.
Часом раньше санитарный грузовичок французского госпиталя, управляемый мадемуазель Вивьен и судьбой, в темноте аккуратно врезался в эту радиомашину.
Дальше события пошли по пути, закончившемуся в деревенском сарае.
Мнимый оберст Кокс выскочил разбираться. Старший при радиофургоне тоже не задержался внутри. Несколько секунд обе стороны бодро выясняли, кто кому и сколько должен. Но немецкий язык, до сих пор служивший Лёхе как хромая, но полезная лошадь, в самый ответственный момент сдох.
После этого началась перестрелка.
К несчастью для германской армии, вальтер мнимого оберста оказался точнее карабина водителя и пистолета унтер-офицера. Единственный настоящий радист немедленно решил, что его военная карьера и без того дала серьёзный сбой, поднял руки и с воплями: «Нихт шиссен!» — потребовал принять его капитуляцию.
Потом было короткое, но насыщенное выяснение отношений на французском языке. Вивьен подробно объяснила Лёхе, что думает о немецких радиомашинах, ночных дорогах, идиотах с пистолетами и всей войне как явлении. Лёха ответил, что лично он в этот раз вообще не был за рулём. Этот довод почему-то произвёл на мадемуазель противоположное впечатление, и Лёха вообще оказался виноватым во всём на свете.
Через десять минут радиофургон, немецкий радист, Лёха и некоторое количество чужого имущества уже петляли по таким французским просёлкам, куда даже немецкие патрули, казалось, старались не заглядывать.
Теперь же машина стояла в фермерском сарае, радист сидел у аппарата с видом человека, которому очень хочется дожить до утра, а Кокс, прижимая к щеке мокрое полотенце, чтобы отпечаток женской пятерни перестал гореть так обидно, пытался понять, как из этой немецкой железной будки докричаться до Англии.
— Ты хороший немец. Умный немец, — сказал Лёха радисту и снова похлопал его по плечу. — Живой немец. Очень перспективное состояние. Продолжай в том же духе. Давай рассказывай, где ты слушал англичан в своём «Маркони»?
Радист сглотнул и, усердно кивнув, затараторил так, что пришлось слегка вернуть беседу в конструктивное русло пистолетом.
Лёха посмотрел на светящиеся шкалы, на провода, на наушники, на ручки настройки и вздохнул.
Где-то там, за тёмной водой, была Англия.
А здесь были немецкая радиомашина, перепуганный радист и Кокс, который никогда в жизни ещё так сильно не хотел услышать в наушниках английскую ругань.
Через тридцать минут шипения, ругани и воспитательной работы пистолетом в наушниках наконец появился английский голос.
Кокс выдал всё, что мог: про Солент, про комнату тридцать девять, про рыжую катастрофу и попугая, который смеётся и теперь пытался осознать сказанное в ответ.
— Пинта у нас по шесть пенсов, получается, на двадцать четыре вниз, — перевёл наш герой запутанную пивную математику в килогерцы.
Зато Кокс понял главное — пора бежать. И очень срочно. До рассвета следовало быть у берега в одной из маленьких бухточек Шербура.
Середина октября 1940 года. Комната 39, Адмиралтейство, Лондон, Англия.
Лили выдернули из сна в тот час, когда порядочные люди ещё имеют право ненавидеть весь мир без объяснения причин.
Она успела натянуть форму, не попав с первого раза в рукава, обозвать кого-то в коридоре и только в машине окончательно понять, что её день начался несколько необычно.
Флеминг был бодр, выбрит и выглядел так, будто сам лично изобрёл бессонницу для служебного пользования.
— Мисс Кольтман, — сказал он, — почему попугай смеётся?
Лили замерла.
Сон слетел с неё мгновенно и глаза поменяли свои габариты — стали огромными и выразительными.
— Он жив, — выдохнула она.
— Вам не откажешь в сообразительности, — улыбнулся помощник директора военно-морской разведки.
Лили задумалась, всмотрелась во что-то позади начальника и неожиданно ухмыляясь сказала:
— Потому что он дебил. И потому что она австралийская.
Флеминг помолчал, ожидая продолжения, а затем осторожно заметил:
— Боюсь, мисс Кольтман, эта здравая мысль нуждается в некотором прояснении.
— Это не попугай, — сказала Лили. — Это кукабарра. Австралийская кукабарра. Птица такая.
Флеминг посмотрел на неё, будто она только что предложила заменить Адмиралтейство конным цирком.
— Спасибо вам, теперь мы знаем, что это настоящий Кокс.
— Тогда я лечу?
Флеминг слегка вздохнул. По его лицу было видно, что с этой мыслью он, к несчастью, почти согласился.
— Нет необходимости, — сказал он. — Катер уже вышел.
На самом деле небольшой катер, прошив сто пятьдесят километров ночного Ла-Манша, уже замер в укромной бухточке носом к берегу — на самой границе глубины, дальше которой начиналась предательская мель.
Мокрый песок тускло блестел в темноте. Вода лениво облизывала берег. Французское дно лежало совсем рядом и всем своим видом намекало, что британские винты ему глубоко безразличны.
Кокс и Вивьен сначала бежали по мокрому песку, потом песок ушёл из-под ног, вода хлестнула по щиколоткам, по коленям и полезла выше — холодная, тяжёлая, злая. Вивьен оступилась, Кокс поймал её за локоть и сам едва не сел в Ла-Манш по самую гордость.
Матрос у пулемёта бешено махал им рукой: быстрее, быстрее, чёрт бы вас всех побрал, пока ночь ещё делает вид, что она на нашей стороне.
Спасение было совсем рядом — большое, неуклюжее и родное до боли в зубах.
И тут Кокс увидел немцев.
Патруль выскочил из-за каменной стены. Фонарь ударил по воде, потом по катеру и замер на двух мокрых фигурах между берегом и спасением.
Кто-то заорал.
Следом защёлкали выстрелы.
Катер ответил сразу.
Пулемёт застучал короткими очередями, зло и очень убедительно. Трассы прошили темноту над стеной, и немецкий патруль дружно вспомнил о пользе камня, канав и прибрежного песка. Фонарь погас.
До британцев оставалось всего ничего.
Коксу вода доходила уже до груди, высокий борт катера навис над ним тёмной стеной.
Сверху свесились руки.
— Давайте её!
— Сейчас, — прохрипел Лёха. — Мадемуазель у нас сегодня без ручек.
Он подсадил Вивьен снизу, машинально отметив упругие ягодицы, ушёл ногами в ил, ругнулся, упёрся плечом ей под бедро и почти выбросил её наверх. Матросы подхватили француженку за руки. Вивьен ударилась коленом о борт, сказала что-то короткое, французское и наверняка непечатное, и исчезла наверху, в темноте над его головой.
— Руки давай! — крикнули сверху.
— Сейчас, ловите портфель! — крикнул Кокс.
Портфель висел у Кокса через плечо, мокрый, тяжёлый и упрямый. Ремень, разумеется, зацепился именно сейчас, мешаясь и вызывая ярость.
— Отцепись ты, кожаная немецкая сволочь… — орал Кокс.
Ремень наконец соскочил.
Кокс размахнулся и швырнул портфель на катер. Тот глухо стукнулся о палубу, подпрыгнул и едва не плюхнулся обратно в воду, но матросы успели его поймать.
И тут с берега ударил пулемёт.
У каменной стены зачастили вспышки. Вода перед катером вскипела белыми плевками, очередь прошла над самой Лёхиной головой и вспорола борт прямо над ним. Щепа сыпанула в лицо, катер вздрогнул, а ночь сразу стала тесной, мокрой, громкой и очень немецкой.
Носовой пулемётчик дёрнулся, словно его толкнули в плечо, выпустил рукоятки и осел за щит.
Борт больше не был спасением. Он стал стенкой, на которую очень удобно вешать мокрого идиота под немецкую очередь.
Лёха крутанулся в воде, вскинул карабин, поймал в прицел вспышки и выстрелил.
Первый выстрел ушёл в ночь — исключительно для предупреждения небес. Он передёрнул затвор.
Второй, кажется, попал куда надо, потому что немецкий пулемёт вдруг захлебнулся, кашлянул и на секунду замолчал.
Катер пятился, выдирая себя из мелководья. До него было уже метров тридцать. Он уходил всё дальше. На палубе кто-то тащил раненого пулемётчика.
Лёха передёргивал затвор и стрелял, пока наконец курок не клацнул вхолостую.
Немецкий пулемёт ударил снова длинной очередью, заставив Кокса нырнуть.
Выныривая и хватая ртом воздух, он протащился ещё десяток метров и рухнул за торчащий из воды валун. Валун был мокрым, скользким и совершенно лишённым романтики, зато честно держал немецкие пули с той стороны. Лёха приложился к нему плечом так, что на секунду забыл все языки, кроме матерного.
Катер тем временем пятился назад, выдирая себя из мелководья.
Потом корма пошла в сторону, нос отвернул от берега, и с кормы наконец зло застучал длинными очередями второй пулемёт.
Длинная очередь прошла по каменной стене, выбила из неё пыль и искры. Немцы сразу замолчали: у них внезапно появилось много дел на земле.
Катер дал ход.
Кокс смотрел ему вслед, пока белёсый след за кормой не начал расползаться в темноте.
Они ушли.
С портфелем. С документами и даже с Вивьен.
Лёха сплюнул солёную воду и передёрнул затвор.
— Ну что ж, план, как обычно, сработал на отлично, — сказал он мокрому валуну. — Что ж вы, «зелёные человечки», не организовали ничего нормально!
— А кто тебе катер посылал, дебил⁈ — эхом отдалось в голове, заставив нашего героя на секунду замереть, затем подхватить пока бесполезный карабин без патронов и исключительно активно зашевелить конечностями, смываясь с пляжа.
Глава 21 Господин ортодокс и бесплатные велосипеды
Середина октября 1940 года. Побережье в окрестностях Шербура, Франция.
В ту же самую ночь в маленьком участке французской полиции где-то в окрестностях Шербура, который немцы временно и дисциплинированно превратили в пост фельджандармерии, зазвонил телефон.
Телефон звонил зло, настойчиво и совершенно не по-французски.
Фельдфебель Отто Штумпфенбах открыл один глаз.
До этого он развалился за столом, изображая служебную бдительность. На стене висела карта побережья, на столе остывала кружка кофе, рядом лежал недописанный рапорт о полном отсутствии происшествий в его районе. Судя по надрывающемуся телефону, район собирался вести себя безответственно.
Штумпфенбах снял трубку.
Француз на другом конце провода шептал быстро, преданно и совершенно непонятно. Штумпфенбах выловил из этого словесного супа три слова: бухта, катер, англичане.
— Подъём! — рявкнул Штумпфенбах.
Патруль у него был опытный, поэтому панике не поддался. Солдаты путались в ремнях, касках и винтовках, грохотали табуретами и сапогами, но главное поняли сразу: если начальство орёт ночью таким голосом, завтрак может не состояться.
Поэтому, ещё не проснувшись, они полезли в буфет за хлебом, сыром и колбасой.
— Английский катер в бухте! Оружие! Быстро!
Штумпфенбах уже хотел ограничиться карабинами, потом посмотрел на новенький MG-34 в углу и решил, что с пулемётом любая история выглядит убедительнее.
— И пулемёт взять.
— Пешком, что ли, герр фельдфебель?
Фельдфебель с тоской посмотрел во двор.
Во дворе стояли они.
Шесть новеньких армейских велосипедов.
Выдали их только на прошлой неделе, и с тех пор велосипеды большую часть времени проводили запертыми в сарае. Во избежание, так сказать. Штумпфенбах дышал к ним неровно: тёмные, крепкие, немецкие, с багажниками, фарами, номерами на рамах и такой прямотой линий, будто их собирали специально для войны с поворотами.
Ключ фельдфебель носил у себя.
Но сейчас случай был особый.
Вражеский катер ждать не будет.
— Велосипеды! — рявкнул Штумпфенбах.
Дежурная смена проснулась окончательно.
Англичане наконец сделали то, чего война не могла сделать уже неделю, — открыли сарай.
Через три минуты шесть немецких солдат уже крутили педали по ночной нормандской дороге. Карабины били по спинам, пулемёт, прикреплённый к раме, подпрыгивал на каждой кочке.
До бухты добрались быстро.
Велосипеды бросили у каменной ограды и побежали вниз.
Пулемётчики задержались: MG-34 к раме привязали добросовестно. Теперь один солдат дёргал ремень, второй держал пулемёт, а вся конструкция всё равно пыталась упасть сразу в три стороны.
— Шнель! — заорал Штумпфенбах уже снизу.
Пулемётчики ответили, что сейчас, немедленно, только пусть этот проклятый велосипед отпустит пулемёт.
Катер действительно был. Тёмная посудина стояла носом к берегу, у борта в воде возились мокрые фигуры, сверху им пытались помочь.
— Огонь! — заорал Штумпфенбах.
Несколько пуль стукнули по борту. На катере закричали. Потом английский пулемёт коротко и зло ответил, и немцы сразу вспомнили, что за камнями лежать гораздо приятнее.
Тут наконец подоспел MG-34.
Пулемётчики поставили его на сошки, ругнулись, дёрнули ленту, ещё раз ругнулись и ударили по катеру.
И тут, надо признать, немецкие пулемётчики своё дело сделали.
Очередь прошла точно по носу, английский пулемётчик дёрнулся и пропал за щитом. На палубе началась суета. Тёмный борт дрогнул, моторы взревели, и катер начал отходить назад, выдирая себя из мелководья. Со стороны катера раздалось несколько выстрелов, и немецкий пулемётчик вскрикнул и завалился вбок.
Немцы били по тёмной массе катера, по вспышкам, по силуэтам на палубе, по воде у борта. Кого успели втянуть наверх, кого не успели — с берега разобрать было невозможно.
Штумпфенбах решил, что разберётся потом.
Через минуту катер уже разворачивался в бухте. С кормы ударил второй пулемёт, и фельдфебель снова очень полюбил камни.
Потом англичане ушли.
Двое патрульных оказались ранены, пулемётчик — убит.
Штумпфенбах разбил людей на пары и приказал обыскать берег, дорогу и ближайшие фермы. Пляж прочесали. Камни осмотрели. Сараи проверили дважды. Следов не нашли.
Примерно через час патруль вернулся к каменной ограде.
Там, где лежали велосипеды, было почти пусто.
Почти — потому что последний велосипед как раз уходил вдаль по дороге между изгородями.
Сидевший на нём француз крутил педали со спокойной хозяйственной сосредоточенностью, будто всю жизнь ездил именно на этом немецком армейском велосипеде.
— Хальт! — заорал Штумпфенбах.
Француз обернулся и вежливо помахал рукой.
Карабины хлопнули ему вслед.
Пули ушли в изгородь, в камни и в нормандскую ночь. Велосипед звякнул звонком, подпрыгнул на кочке и скрылся за кустами.
Там, где лежали велосипеды, стало совсем пусто.
А за несколько десятков минут до этого один из этих велосипедов начал новую, гораздо более интересную службу.
В жизни человек цепляется за мокрый камень, потом скользит обратно, потом ударяется коленом, потом вспоминает несколько важных слов из русского военного опыта — и только после этого выползает на берег, оставляя за собой мокрую дорожку, как очень сердитая улитка с карабином.
На пляже было темно, громко и мокро.
Немцы вдали ещё стреляли по катеру. Потом катер ответил с кормы, и немцы, судя по звукам, прониклись и сразу стали гораздо ниже ростом.
Лёха этим воспользовался.
Он пригнулся, подхватил карабин, который уже был скорее палкой для храбрости, чем оружием, и бодро порысил прочь от воды. Рысь получалась хромая, мокрая и без малейшего достоинства, зато в правильную сторону — от немцев.
Впереди темнела тропинка. Она уходила от бухты между каменными стенками, потом вильнула, поднялась чуть выше, нырнула между двумя изгородями и вывела его к дорожке среди кустов.
И там, пробежав немного, Лёха увидел чудо.
У каменной стенки, в траве, лежали велосипеды.
Несколько штук. Новенькие, немецкие, армейские, брошенные как попало. С багажниками, фарами и такой возмутительной исправностью, что у нормального советского лётчика на секунду перехватило дыхание.
Лёха остановился и подозрительно оглянулся по сторонам, всё ещё не веря своей удаче.
Посмотрел назад, где внизу хлопали выстрелы, орали люди и кто-то очень старательно пытался убить кого-то другого.
— Ну наконец-то, — сказал он. — Ладно, зелёные проходимцы, половину за катер, считай, сочлись!
Он выбрал ближайший, самый симпатичный, с большим железным ящиком под рамой и огромной фарой, перекинул ногу через раму, и через несколько секунд Лёха, с удовольствием вспоминая пионерское детство, покатил по дороге между живыми изгородями.
Через пару минут навстречу из темноты вынырнули двое местных.
Французы шарахнулись в стороны, увидев мокрого человека в чужой форме, с карабином за спиной, на немецком армейском велосипеде, несущегося со стороны стрельбы.
— Бонжур! — вежливо крикнул Лёха по-французски, не снижая хода. — Там впереди полно совершенно бесплатных велосипедов! Не опоздайте!
Французы переглянулись.
— Бонжур, месье! — радостно ответили ему вслед. — После поворота держитесь левее! Потом тропа пойдёт между изгородями!
Вопросы о происхождении бесплатных велосипедов, политической обстановке и мокром месье с карабином они, видимо, решили обсудить позже. После изучения имущества.
Лёха свернул налево.
Тропа действительно пошла между изгородями. Узкая, тёмная, с глубокими колеями, лужами и ветками, которые старались хлестнуть по лицу каждого, кто ночью ехал здесь без приглашения. Велосипед подпрыгивал, звякал, скрипел, но исправно нёсся вперёд.
А где-то там, вдали, местные жители, не дожидаясь окончания боевых действий, приступали к эвакуации немецкого велосипедного парка.
Поднятая тревога ничего не дала. Обшарили дворы, сараи, курятники и все ближайшие фермы. Велосипеды растворились среди изгородей, просёлков и нормандского крестьянского хозяйства. К утру в округе не осталось ни одного француза, который вообще понимал, что такое велосипед.
Петляя, путаясь, пару раз возвращаясь, Лёха к утру всё-таки добрался до той самой фермы.
Дорога заняла почти всю ночь. Он прятался от машин, от патрулей, от случайных людей и один раз — от коровы, которая в темноте показалась ему немецким бронетранспортёром. К утру Лёха промок окончательно, продрог и возненавидел велосипедные войска.
На ферме его узнали.
Не сказать, чтобы сильно обрадовались. Скорее, посмотрели удивлённо, как смотрят на человека, который вчера ночью исчез, а утром вернулся мокрый, злой и почему-то уже на немецком велосипеде.
Но пустили внутрь и накормили — хлебом, сыром, чем-то горячим из щербатой миски.
Радиомашины, разумеется, уже не было.
— Где все? — спросил Лёха.
Хозяин пожал плечами.
Хозяин посмотрел на жену. Жена посмотрела на потолок. Потолок, судя по всему, тоже был в Сопротивлении и ничего не выдал.
— Там, — сказал он и махнул рукой куда-то на юг.
— Информативно. — Лёха потёр лицо ладонями.
Радиомашина растворилась в оккупированной Франции вместе с документами, кодами, партизанами и последней надеждой вызвать англичан ещё раз нормальным способом.
Зато велосипед вызвал почти восторг. Особенно после того, как в ящичке под рамой нашлись три немецкие гранаты. Велосипед предложили спрятать сразу. После сегодняшней ночи, похоже, вся округа приобрела бесценный опыт по исчезновению немецких велосипедов.
Рассекать по Франции на краденом велосипеде в изгвазданной форме оберста было, конечно, можно. Но недолго. Собственно, до первого немецкого патруля.
— Да, — горько согласился Лёха. — Велосипед лучше спрятать. А меня, видимо, придётся закопать рядом.
Хозяева переглянулись, подумали и вынесли суждение:
— Нет, месье, не так сразу, — уверенно заключила хозяйка. — Сначал вам надо сходить помолиться.
Лёха поднял глаза, пытаясь найти юмор в сказанном.
— Сейчас самое время.
Серые усталые глаза смотрели серьёзно и озабоченно.
Через пять минут выяснилось, что молитва во Франции требует полного переодевания.
Из сундука появился жуткий серый, мятый гражданский пиджак. Его последний владелец умер явно не от старости, а от стыда. К пиджаку прилагались штаны, которые могли дать пиджаку фору.
Прекрасные немецкие сапоги оберста вызвали оживлённую дискуссию. В итоге Лёха плюнул и отказался менять их на предлагаемые деревянные говнодавы, хотя хозяйка утверждала, что в таких сапогах молиться можно только в немецкой комендатуре. После обработки камнем и дворовой грязью сапоги, к ужасу хозяев, потеряли гордость, блеск и значительную часть германского достоинства.
Вместо оберста посреди кухни стоял худой, небритый, злой французский бедолага в чужом пиджаке, чужих штанах и сапогах, которые ради конспирации только что тёрли о камень и мазали дворовой грязью.
Служба началась скромно, но торжественно.
Лёха, вообще-то, по-французски болтал вполне свободно.
Мог в лицах объяснить механику, куда именно тот может засунуть гаечный ключ, шикарно разбирался в меню, мог поспорить о погоде и даже ловко охмурять прекрасный пол.
Но церковная служба оказалась отдельным родом войск.
Тут он понимал только отдельные слова. «Господь», «аминь» и особенно часто — «грех» в разных его вариациях. Всё остальное текло мимо красивым ручьём, не задерживаясь в его сознании.
Спасала тактическая ловкость.
Все вставали — Лёха вставал.
Все садились — и Лёха садился.
Все бухались на колени — Лёха бухался следом, стараясь не отстать от местной моды.
Когда прихожане крестились, Лёха тоже крестился. Привычно, отработанно, без малейших сомнений в правильности движения.
Справа налево.
После третьего раза он заметил, что лысенький старичок в рясе у боковой стены смотрит на него с явным любопытством и лёгким осуждением.
К концу службы Лёха успел устать, отбить коленки, проголодаться и войти в медитативное состояние от речитатива кюре.
Когда прихожане начали тянуться к алтарю за причастием, Лёха на всякий случай тоже двинулся следом. Чем именно его сейчас будут причащать, он представлял плохо, но отставать от строя считал опасным.
Старичок в рясе неторопливо, но ловко отловил его у самой колонны и предложил по-французски:
— Сын мой, вам лучше подождать. Следуйте за мной.
Лёха осторожно посмотрел на него и послушно сел на лавке у бокового прохода.
Через минут пятнадцать появился кюре. Уже без торжественного церковного голоса, без пения и без той величественной неторопливости, с которой люди обычно разговаривают с Богом. Просто лысенький старик в рясе, усталый, внимательный и очень земной.
Он молча рассмотрел Лёху, сел рядом, положил руки на колени и некоторое время смотрел вперёд, на алтарь.
— Бог един, — произнёс он, видимо решив какую-то свою очень серьёзную проблему. — Неважно, как мы ему молимся. Идём, ортодокс.
Они прошли через дворик маленькой церкви и вошли в низкое каменное помещение, где пахло воском, старым деревом и пылью на церковных книгах.
Лёху оставили при церкви.
Не то чтобы его спрашивали. Кюре просто объявил, что ближайшие сутки господин ортодокс будет помогать при храме.
Ему нашли рясу — старую, длинную и удивительно полезную. Она отлично скрывала чужие штаны и немецкие сапоги, с Лёхиными сомнениями она справлялась хуже.
— Ладно, подожду до завтра. Если что, сделаю ноги в сторону порта, — решил человек, которого в Англии по недоразумению считали грозой немецкой авиации.
День прошёл странно.
Лёха подметал каменный пол, таскал свечи, передвигал скамьи, протирал подсвечники и проделал ещё огромное количество важной и совершенно непонятной работы.
К вечеру Лёха почти свыкся с мыслью, что судьба лётчика достигла высшей точки карьеры в должности церковного мальчика двадцати семи лет от роду.
На следующее утро тот же лысенький старичок подошёл к нему, когда Лёха с выражением мученика натирал очередной подсвечник.
Старичок внимательно осмотрел качество натирания бронзы, потом наклонился и тихо сказал:
— Сын мой, прошу прощения за странный вопрос.
Лёха замер с тряпкой в руках.
— Почему попугай смеётся? — прошептал он прямо в Лёхино ухо.
Лёха даже сначала подумал, что ему послышалось, затем проверил взглядом, всё ли у служителя в порядке с душой и головой, и тут его наконец догнало.
И на секунду церковь, свечи, каменный пол, чужая ряса и весь этот берег Шербура отступили куда-то в сторону. Осталась только серебряная смеющаяся птица и австралийская родня — тоненькая нитка, которая каким-то чудом дотянулась через море.
Он медленно положил тряпку.
— Потому что она австралийская, — сказал Лёха тихо. — Это не попугай. Это кукабарра.
Старичок кивнул так серьёзно, будто получил ответ на важный богословский вопрос, мучивший церковь со времён апостолов.
— Будьте готовы сегодня ночью.
Ближе к вечеру во двор церкви въехал маленький автомобильчик.
Лёха как раз подметал двор с видом человека, которого жизнь поставила перед сложным выбором: смирение в рясе или побег через огород. Услышав мотор, он поднял голову — и замер.
Из-под арки выкатилась пузатенькая, небольшая машинка с глупыми круглыми фарами, коротким носом и таким знакомым силуэтом, что у Лёхи на секунду даже сердце дёрнулось.
— Москвич четыреста первый, — с удивлением выдохнул он, старательно смещаясь с сторону сарая.
Потом вспомнил, что никакого «Москвича четыреста первого» ещё не существует, и подозрительно прищурился, разглядывая появившееся чудо.
При более внимательном взгляде немецкий Opel Olympia был похож и не похож одновременно — маленький, аккуратный, двухдверный, с нахальным видом машины, которая ещё не знает, что после войны её облик уедет на восток и начнёт новую жизнь под советским именем. Лёха расцвет этих автомобилей, конечно, не застал, но на улицах видел достаточно, чтобы теперь испытывать к немецкому автопрому сложные чувства.
Машинка фыркнула мотором и остановилась.
Из неё быстро выскочил водитель, обежал кузов, широко распахнул дверь и помог выбраться с заднего сиденья офицеру.
Офицер выкарабкивался долго и недовольно: сначала наружу показалась фуражка, следом раздражённое лицо, затем одна нога, за ней вторая, и наконец протиснулось остальное немецкое начальство. Двухдверный Opel явно не был рассчитан на основательные формы оккупационной администрации.
Лёха, медленно изображая активную трудовую деятельность с метлой посреди французского церковного двора, продолжил осторожный дрейф в сторону угла церкви.
Глава 22 Канделябр духовного просветления
Середина октября 1940 года. Окрестности Шербура, Франция.
Лёха уверил себя, что двор уже подметён достаточно духовно.
Он опустил глаза, подхватил метлу и начал аккуратно ретироваться к подсобке, стараясь не маячить перед фрицами лицом, сапогами и всей своей сомнительной биографией.
Офицер лениво оглядел двор, церковь, кюре, мокрые камни и Лёху. На Лёхе взгляд задержался на секунду дольше, чем хотелось бы. Потом офицер скривился и прошествовал внутрь.
Водитель остался во дворе. Он обошёл автомобильчик, воровато оглянулся, достал сигарету и спрятался под навесом от начавшегося мелкого дождя. Курил он с видом человека, который уверен, что война, церковь, Франция и погода существуют исключительно для его неудобства.
Офицер оказался гауптманом хозяйственного отдела полевой комендатуры. Из тех канцелярских оккупантов, которые стреляют редко, зато жить мешают ежедневно. Сейчас он не реквизировал — только осматривал, оценивал и примерялся к церковному имуществу с выражением человека, уже мысленно поставившего на чужом серебре немецкий инвентарный номер.
В церкви гауптман сразу оживился.
Позолоченная рама над боковым алтарём заинтересовала его как предмет, требующий сохранения для исторического наследия Рейха. Серебряная чаша — как временно неучтённое серебро, требующее немедленного изъятия. Массивные бронзовые подсвечники, к счастью для себя, оказались слишком тяжёлыми и пока отделались инвентарным номером.
Кюре стоял рядом с лицом человека, который всю жизнь учился смирению и теперь впервые жалел, что учился излишне усердно.
Лёха, уже почти добравшийся до подсобки, услышал немецкий голос, обернулся и увидел, как офицер лениво тычет пальцем в очередную церковную вещь. Потом немец обратил внимание на уже почти смывшегося дворника.
И посмотрел вниз.
На сапоги.
Грязь и пыль, конечно, делали своё дело, но немецкие офицерские сапоги всё равно оставались немецкими офицерскими сапогами. Даже под рясой. Точнее — особенно под рясой.
Лёха кожей почувствовал, что ещё секунда — и духовная карьера закончится.
Он схватил ближайший канделябр, сделал вид, что несёт его по важному церковному делу, и поспешил к боковой двери. Канделябр оказался тяжёлым, бронзовым и явно созданным людьми, которые верили в вечность, крепость металла и слабость человеческого духа.
Офицер вальяжно двинулся за ним.
— Хальт! — раздалось резко и громко, словно выстрел из пистолета.
Лёха покорно остановился.
— Ком цу мир!
Лёха обернулся, расплылся в самой французской улыбке, на какую был способен человек с русской душой, немецкими сапогами и бронзовым канделябром в руках.
— Уи, месье, конечно, месье, немедленно, месье…
Он засеменил навстречу, низко кланяясь и изображая такого смиренного церковного служку, что сам бы себе не поверил.
Почти дойдя до офицера, Лёха вдруг уставился тому за спину.
— О!
Немец машинально повернулся.
Канделябр вошёл в историю Сопротивления маленькой французской деревни с глухим, убедительным звуком.
Офицер хрюкнул, закатил глаза и мягко осел на пол. Аккуратно и без всякой позолоты.
Лёха замер, прислушался, потом выглянул во двор.
Водитель всё ещё курил под навесом.
Лёха вдохнул, собрал весь свой немецкий язык в кучку и заискивающе крикнул:
— Хер официр! Хильфе! Сильвер транспортирен! Гауптман шпрехен! Шнель-шнель!
Водитель бросил сигарету, длинно и со вкусом выругался и поспешил внутрь. Лёха вежливо отступил, пропуская помощника экспроприации вперёд.
Канделябр встретился с затылком водителя уже почти с профессионально отточенным звуком.
Сквернословящий водитель сложился на пол рядом с отдыхающим начальником.
— Отличное средство принудительного духовного просветления. — Лёха шустро изымал излишние огнестрельные предметы.
В дверях подсобки застыл кюре.
Он в ужасе переводил взгляд с офицера на водителя, с водителя на канделябр, с канделябра на Лёху.
— Сын мой…
— Святой отец, — быстро перебил его Лёха, — я всё отмолю! Самую суровую епитимию. Утром, днём и вечером. Авансом и без остановки.
Через десять минут культурно упакованный водитель дисциплинированно лежал в небольшом багажнике «Опеля». Грамотно свёрнутый и зафиксированный, он, судя по глухому мычанию, был не вполне согласен с новой должностью.
Главного экспроприатора Лёха усадил на заднее сиденье, надвинул фуражку на лицо, накрыл шинелью и щедро окропил церковным вином, изрядно плеснув в лужёное горло. Ну и сам Лёха не забыл причаститься хорошим глотком кагора — для восстановления нервных клеток после пережитого ужаса.
Снаружи гауптман выглядел как человек, который слишком усердно реквизировал имущество прихожан и был утомлён процессом до полного изнеможения.
Лёха натянул водительскую куртку, нахлобучил пилотку, сел за руль и осторожно потрогал баранку.
Маленький «Опель» оказался тесным, упрямым и до боли подозрительно знакомым. Пах он бензином, церковным вином и вонючим немецким гауптманом.
Лёха нашёл педали, попробовал рычаг переключения передач под рулём, покосился на приборы и мрачно сказал:
— Ну что, поехали. Раз уж молитва дала такую моторизацию. Эй вы, зелёные проходимцы! Только четверть катера могу скостить за такое средство передвижения, не больше!
Уже у ворот кюре не выдержал. Он пожевал губами, посмотрел на «Опель», потом на Лёху и сказал тихо:
— Сын мой… после всего случившегося… вам следовало бы задуматься о переходе в истинную веру.
Лёха, уже сидевший за рулём, искренне удивился.
— Прямо сейчас, святой отец?
Кюре покосился на багажник, где глухо мычало немецкое возмущение, и тяжело вздохнул.
— Я мог бы замолвить за вас слово перед Римом. Церковь ценит энергичных прихожан.
Лёха снял пилотку, почесал свои лохмы и честно сказал:
— Спасибо, святой отец. Помолитесь за меня.
Лёха вырулил за ворота, не торопясь, с важностью младшего помощника хозяина жизни при исполнении. В кармане у него лежал клочок бумаги, изображавший нужное поле рядом с рекой и очень приблизительный маршрут к нему. Кроме того, Лёха разжился ракетницей с тремя патронами, запомнил схему подачи сигналов и получил второй за сутки комплект немецкого имущества.
— Реквизиция реквизиторов, — тихо хмыкнул он, переключая передачу. — Богато живём.
Дорога быстро перестала быть деревенской, и впереди, у развилки, замигал фонарь. Из дождя выступил человек в каске и плащ-палатке, поднял руку и показал «Опелю» к обочине с непоколебимой уверенностью.
Лёха послушно сбросил газ. Внутри всё сжалось так, что сидеть стало неудобно. Под правую руку он заранее пристроил пару трофейных пистолетов, под левую — папку гауптмана с печатями, а под задницу — всю свою надежду на то, что немецкие военные чиновники действительно пахнут вином, потом и служебным превосходством.
Унтер из полевой жандармерии подошёл к машине, козырнул не Лёхе, а тому, кто лежал на заднем сиденье под шинелью, и требовательно протянул руку.
Лёха не стал спорить с германской государственностью. Он высунул в окно сложенный лист с печатью, найденный в офицерской папке, и постарался придать лицу выражение человека, которому нельзя задавать вопросы, потому что он сам ездит с человеком, которому вопросы задавать ещё опаснее.
Унтер пробежал глазами бумагу, затем наклонился к окну.
Из салона дохнуло церковным вином, мокрой шинелью, бензином, немецким гауптманом и таким моральным разложением, что фельджандарм невольно отшатнулся.
С заднего сиденья гауптман в этот момент очень кстати всхрапнул. Или хрюкнул. Возможны были и другие звуки, но Лёха решил не уточнять: для немецкой служебной иерархии всё подходило идеально.
Фельджандарм разразился длинной тирадой, из которой Лёха понял только интонацию. Интонация сообщала, что кто-то нажрался, кто-то везёт нажравшегося, а честному унтеру опять приходится стоять под дождём и нюхать последствия высокой административной работы.
Лёха мрачно кивнул, дёрнул бумагу обратно и, кивнув головой назад, вложил в голос всё презрение к начальству, бросил:
— Ферфлюхте швайн!
Проклятые свиньи в очередной раз сработали быстро и без колебаний. Фельджандарм сначала фыркнул, а затем неожиданно заржал. Второй немец у шлагбаума тоже заржал, хотя ничего не слышал, но начальство смеялось — значит, было положено.
Унтер махнул рукой:
— Шнель!
Лёха тронулся с места медленно, достойно, не забыв мотнуть подбородком жанджармам, как это, по его мнению, делали люди, получившие право портить жизнь Франции на казённом бензине.
Только за поворотом он позволил себе выдохнуть.
— Вот что значит, — сказал он тихо, — правильно выбранный аромат власти.
Не будем утомлять читателя подробностями ночного ориентирования одного авиатора по французским просёлкам, тем более что сам авиатор к тому времени уже ненавидел карту, сельское хозяйство и людей, уверенно рисующих крестик там, где в жизни есть только грязь, кусты и подозрительные канавы.
К позднему вечеру Лёха всё-таки нашёл поле. Рядом текла речка, как и было на картинке. Из объяснений кюре следовало, что прилетит самолёт на колёсах, а не летающий тазик с крыльями, заблудившийся в сельском хозяйстве. «Опель» он загнал в кусты, немцев аккуратно спеленал и уложил рядом с видом багажа, испорченного военной службой. Потом исходил поле ногами вдоль и поперёк, провалился в пару ям, облаял темноту и пришёл к выводу, что самолёт сюда сесть сможет. При изрядной смелости пилота, нереальном везении и полном отсутствии претензий к качеству покрытия.
С фонарями выходило сложнее. Требовались три огня: один у начала посадочной площадки, второй в пятистах шагах выше по ветру, третий — в ста пятидесяти шагах влево, чтобы вся эта затея изображала перевёрнутую букву «L», а не безымянную могилу английской авиации.
Фонари Лёха расставил, прикрыл тряпками и вернулся к первому. Потом посмотрел на расстояние до второго, на темноту, на ракетницу, на связанных немцев и понял, что британская служба спасения только что изобрела новый вид спорта.
«Ночной бег идиота с ракетницей».
Он последовательно перебрал в уме всё, что могло летать, садиться ночью в поле и после этого ещё иметь наглость взлететь обратно. Получалось не густо. Скорее всего, решил Лёха, должна была прийти родная флотская «авоська», особенно если навигатор по совместительству выполняет обязанности стрелка и грузчика.
Куда девать немцев, оставалось не вполне ясно.
«Херня, — оптимистично решил наш герой. — Вместо бомб под крылья привяжем. Если что, то и отбомбимся.».
На этой бодрой мысли он пинками переместил связанных фрицев ко второму фонарю и культурно уложил в траву — компактно, хозяйственно и почти с заботой.
Лёха дремал у первого фонаря в полглаза. Вторым полуглазом он сторожил Францию, немцев, ракетницу и собственную возможность не умереть от усталости до рассвета. Пару раз, чтобы не уснуть окончательно, он с ненавистью поднимался, трусил до второго фонаря проверять подопечных. Подопечные культурно лежали в траве, глухо мычали на Лёхины пинки, и в целом подтверждали, что немецкая администрация при правильной укладке занимает удивительно мало места.
Часа к трём ночи последние дни всё-таки предъявили счёт. Госпиталь, море, побег, велосипед, кюре, канделябр, «Опель», жандармы сложились в одну убедительную усталость. Лёху сморило.
Проснулся он от звенящего хриплого звука прямо над головой.
Лёха вскочил, схватил ракетницу и несколько секунд стоял в мокрой траве, пытаясь понять, что именно летает над ним в темноте. Звук был странный: горловой, звенящий, с металлической хрипотцой, совсем не похожий на родную флотскую «авоську».
Следующая мысль оказалась ещё хуже.
Суда по звуку, эти идиоты прислали «Гладиатор»⁈ Куда же я там влезу?
От ужаса Лёха едва не перекрестился ракетницей. Вместо этого он вскинул руку и бабахнул в небо первым сигналом. Звук ушёл кругом, почти пропал вдали за тёмной кромкой деревьев, потом снова вернулся. Лёха выстрелил второй раз — и слева, над полем, вдруг вспух ответный огонёк.
— Точно флотские придурки, — выдохнул Лёха и бабахнул в плачущее дождём небо оставшимся патроном. — Больше летать некому в такую погоду.
Разбираться было некогда. Он рванул к фонарям.
До второго он добежал зло, быстро и почти без дыхания. Сорвал тряпку, огонь открылся. Немцы завозились в траве беспокойнее: видимо, почувствовали, что их административная карьера вступает в авиационную фазу. Лёха, не снижая скорости, метнулся к третьему фонарю, поскользнулся, выругался, снова побежал и сдёрнул тряпку уже на чистом упрямстве.
Когда он возвращался ко второму, звук наверху изменился. Мотор сбросил обороты, захрипел ниже, ближе, и тёмное небо внезапно стало очень занятым.
Из темноты к фонарю выкатился странный самолётик.
Он был похож на «Гладиатор», у которого оторвали нижнее крыло. Длинные ноги шасси, высоко расположенное крыло, нелепая, почти птичья посадка — машина довернула чуть в сторону, подпрыгнула, ловко притормозила и замерла метрах в десяти от фонаря. Винт продолжал молотить на холостых, гоняя по полю мокрый воздух и остатки Лёхиного здравого смысла.
Лёха рванул к самолёту.
Пилот в передней кабине повернул к нему лицо, скрытое очками и темнотой, и что-то заорал. Смысла было не разобрать, но общий перевод получался простой: быстрее, идиот, быстрее.
— Спасибо, неизвестный герой, — пробормотал Лёха, хватаясь за узкую железную лестницу, приваренную к борту. — Хоть один человек в этом цирке понимает, что пассажиры могут быть не только добровольные.
— Сколько места то привалило! Жаль, «Опель» пришлось бросить. Шикарный был вариант, — мелькнуло у Лёхи, пока он оглядывал свалившееся на него богатство.
Задняя кабина оказалась не кабиной, а британским издевательством над понятием «пассажирские места». Имелась узкая лавка и крошечная полка ближе к хвосту, которую человек с крепкими нервами мог назвать третьим местом.
Лёха первым подхватил водителя. Тот попытался выразить протест, но связанный человек, которого ночью несут к неизвестному самолёту, вообще редко бывает убедителен. Лёха с трудом запихал его на заднюю полку, утрамбовал ногами и проворчал:
— Ничего, родной, тебе не привыкать. Ты сегодня званием только до багажа дотянул.
Водитель мычал и таращил глаза, будто хотел сослаться на Женевскую конвенцию.
— Не бузи, — сказал Лёха. — Флот её явно не читал. В части пассажирских перевозок уж точно.
Пилот отчаянно махал руками, требуя заканчивать погрузку и взлетать до того, как вся Нормандия заинтересуется ночной ярмаркой с огнями.
— Сейчас! Всё брошу и улечу! — огрызнулся Лёха. — Суки! Если вы и второй раз без меня отчалите, я потом лично вас на реях развешу!
Он вцепился в гауптмана. Главный экспроприатор был тяжёл, пьян, мокр и совершенно не помогал эвакуации собственной персоны. Лёха с натугой допинал его до борта, загнал по лестнице, втолкнул в заднюю кабину и утрамбовал на пол, как особо важный мешок с немецким самомнением.
Следом он запрыгнул сам.
Места сразу не стало. Совсем. Впереди пилот авиакобылы что-то отчаянно показывал руками, гауптман пытался брыкаться снизу, Лёха сидел боком, коленом утверждая в гауптмане верховенство британской инженерной мысли.
Пилот оглянулся, убедился, что дурдом упакован и большая его часть находится внутри, и дал газ.
Самолётик дёрнулся, подпрыгнул и покатил по полю. Сделал круг вокруг третьего фонаря, будто хотел лично убедиться, что Лёха бегал не зря, вырулил обратно к первому, развернулся носом против ветра и взревел уже по-настоящему.
Лёха вцепился во всё, до чего смог дотянуться.
— Ну давай, каракатица, — прошептал он. — Покажи себя.
Самолётик поскакал на взлёт.
Именно поскакал. Сначала он честно пытался разгоняться, потом наскочил на неровность, подпрыгнул, снова стукнулся о Францию колёсами, обиженно взревел мотором и наконец оторвался от земли с таким видом, будто сделал это назло всем законам аэродинамики.
В тёмном небе его тут же начало болтать. Низкие тучи висели почти над самой головой. Казалось, самолёт прорывается сквозь дождь, хлещущий со всех сторон сразу, а тёмное море впереди сливалось с землёй, небом и Лёхиным представлением о нормальной эвакуации. Самолёт то кренился, то задирал нос, то уходил вниз так, что связанный водитель за спиной начинал особенно выразительно мычать.
На минуту под ними вдруг мелькнул Шербур: чёрная масса порта, редкие огни, мокрые крыши, вода в бассейнах гавани. Потом темнота снизу зло мигнула огненными вспышками.
Почти сразу передняя панель брызнула стеклом.
Что-то звонко щёлкнуло, треснуло, отлетело, и компас, судя по всему, перешёл в разряд воспоминаний.
Самолётик тем временем упрямо лез вверх. Его трясло в облаках, мотор натужно ревел, по остеклению змейками извивались струи воды. Лёха сидел, вдавленный между немецким служебным имуществом и британской инженерной мыслью, и старался не думать, что где-то под ними море, немецкие зенитки и вся остальная география.
Минут через десять самолёт наконец пробил облака.
Дождь пропал сразу, будто его выключили. Над ними распахнулась чёрная высота, и в ней холодно, равнодушно и невероятно красиво сверкнули звёзды.
Пилот обернулся, протянул назад второй шлемофон с болтающимся шнуром и нетерпеливо потряс им в воздухе.
Лёха нацепил его на голову, и первое, что он услышал, оказалось вопросом:
— Ты дебил, Кокс⁈ Зачем ты напихал в самолёт эту дохлятину⁈ — спросили наушники голосом Лили Кольтман.
Глава 23 Шотландский экспресс
https://author.today/work/621312
Вторая половина октября 1940 года. Штормовое небо над Англией.
Над облаками было почти спокойно. Звёзды висели неподвижно, мотор ровно гудел, и только встречный холодный воздух свистел в щелях остекления кабины. Ничто не показывало, что юго-западный ветер уверенно перешёл в полноценный шторм и уже подхватил одинокий «Лисандер», радостно и быстро таща его на северо-восток вместе с Лили, Лёхой и двумя представителями германской администрации.
Минут через сорок Лили начала всё чаще поглядывать вниз. Неуклюжий, даже немного смешной самолёт попытался найти просвет в сплошной облачности, накрывшей Британию.
Земля не появлялась.
Лили осторожно опустила нос. «Лисандер» вошёл в облака и сразу оказался носком внутри мокрой стиральной машины, которым яростно вытирали небо. Самолёт трясло, кидало, дождь стучал по фюзеляжу, крылья исчезли, а немцы сзади дружно изображали церковный хор.
Порыв ветра так швырнул самолёт в сторону, что немецкий водитель завалился на гауптмана и оба немедленно выразили своё отношение к британской авиации содержимым желудков.
Через минуту весь пол задней кабины был щедро уляпан международными осложнениями полёта.
Лёха втянул носом холодный воздух и мысленно поблагодарил конструкторов за отличную вентиляцию кабины. Немцы на нижнем ярусе были явно не столь довольны.
На высоте двух тысяч метров облака не кончились.
На тысяче — тоже.
Стрелка высотомера медленно ползла по циферблату вниз, прошла отметку в триста метров, затем в двести и наконец добралась до ста.
Лили выровняла машину. Вокруг всё равно оставалась только серая муть.
— Кольтман! — заорал Лёха по внутренней связи. — Гиблое это дело — искать землю. Мы таким образом либо найдём какой-нибудь холм, а то и вовсе лишим Британию Биг-Бена!
— Биг-Бен в Лондоне!
Лили убрала газ. «Лисандер» вздрогнул, и вдоль задней кромки крыла плавно, почти беззвучно, выпустились автоматические закрылки, встав в крайнее положение. Машина начала опускаться в серую муть почти на ощупь. Кольтман удерживала её на самой границе сваливания, где любое неверное движение могло оказаться заключительным.
Конечно, на английской машине высотомер медленно отсчитывал футы.
Двести.
Сто пятьдесят.
Сто.
Тридцать метров, в ужасе пересчитал Лёха, пытаясь припомнить, много ли в Британии высоких холмов. Получалось — до хрена.
Ветер раскачивал самолёт, швырял его то на одно крыло, то на другое. Лили ловила машину педалями и ручкой, мотор ворчал на малом газу, а впереди по-прежнему висела сплошная серая стена.
Потом стена внезапно почернела.
Из тумана прямо перед ними начал вырастать склон — мокрый, каменный и огромный. Он проявился сразу весь, без предупреждения: тёмная трава, блестящие от дождя скалы и несколько деревьев, уже почти цеплявших ветками колёса.
— Вверх! — заорал Лёха.
Лили уже дала полный газ.
Мотор взревел, самолёт задрал нос и тяжело полез вверх, едва не чиркнув колёсами по вершинам деревьев. Чёрный склон провалился вниз и исчез в тумане так же внезапно, как появился.
Несколько секунд оба молчали.
— Чёрт, — наконец сказал Лёха. — Кольтман, у нас тут и без того общественный сортир заявлен в полном составе. Холм мы нашли. Осталось не найти Биг-Бен. Давай, лезь вверх, не будем выяснять, насколько далеко это от нас!
Набрав скорость, «Лисандер» подобрал закрылки и, дрожа всем своим металлическим организмом, полез обратно на высоту.
Вторая попытка минут через тридцать оказалась менее впечатляющей, но ничуть не более удачной. На ста метрах под ними мелькала лишь серая мгла, они поболтались пару минут и снова были вынуждены вылезти наверх, в наступающий рассвет над облаками.
Навигатор из Лёхи, честно говоря, был хреновый. Он летал с Кузьмичом, летал с Хватовым, нахватался умных слов и даже умел находить на небе Полярную звезду. Но сейчас весь его вклад в навигацию сводился к тому, что Полярная находилась примерно там, Англия — предположительно где-то внизу, а Франция, хотелось надеяться, уже далеко сзади. Про Северное море ему даже в самых ужасных фантазиях думать не хотелось.
Полёт всё тянулся. Облака стали ниже, но всё ещё лежали плотным ковром. «Лисандер» неторопливо шёл уже на высоте около километра, над самыми верхушками тёмных туч.
Стрелка топливомера лежала почти у нуля.
Лили оглянулась:
— Кокс! Прыгаем? Хрен с этими немцами!
— А если внизу море? Рули давай! Облака вон впереди рвутся!
В тёмной пелене действительно появился узкий просвет. Лили бросила самолёт вниз.
Облака разошлись внезапно.
Под ними лежал город.
Крыши, трубы, мокрые улицы и тёмная громада на высокой скале. Зато прямо впереди в предрассветной мгле блестел короткий и ровный участок — что это такое, с воздуха определить было сложно.
— Смотри, аэродром! — заорала Лили. — Короткий только! Держись!
— Твою мать, с таким пилотажем тебе только на авианосец заходить! — Лёха выдал подопечным несколько успокаивающих пинков и вцепился в борта.
Лили уже не слушала. Она сбросила газ, удерживая машину на самой малой скорости, и автоматические закрылки с предкрылками сами вышли навстречу посадке.
— Разобьёмся к хренам собачьим. — Лёха в ужасе не мог оторвать взгляда от проносившегося под ними города.
Самым ранним утром военно-морской «Лисандер» просвистел над крышами Старого города, едва не снеся колёсами несколько печных труб, перелетел край эспланады, тяжело стукнулся колёсами о булыжник и поскакал вверх по склону, вытряхивая душу из пилота и пассажиров.
Уклон, ветер и последние капли бензина сделали своё дело. Самолёт остановился метрах в пятнадцати от будки часового перед мостом в замок, продолжая молотить винтом мокрый рассвет.
Мотор тяжело кашлянул и затих. Внезапная тишина оказалась почти оглушительной — только винт ещё несколько раз судорожно дёрнулся и тоже замер.
Из караульной будки выскочил часовой. Несколько секунд он неверяще смотрел на самолёт, возникший посреди эспланады, затем вскинул винтовку и заорал:
— Тревога! Нападение на штаб! Руки вверх! Не двигаться! Бросай оружие!
— Ты, придурок, не пристрели нас! Караул вызывай! — Из передней кабины показалась голова пилота. — И скажи, куда здесь сдавать пленных!
Вызывать никого не пришлось. Через мост от ворот уже неслась дежурная смена — сапоги грохотали по камню, винтовки грозно сверкали штыками в пасмурной полутьме. Бегущий первым сержант размахивал револьвером с лицом человека, которому до завтрака уже испортили всё дежурство.
Караул окружил самолёт.
Внутри обнаружилась сложная военно-политическая композиция из двух связанных немцев, основательно изгвазданных в последствиях перелёта, причём один из них представлял рейх исключительно в нижнем белье. Сверху сидел третий немец и поддерживал порядок пинками.
— Халло! Бразер! — радостно приветствовал он сержанта, не прекращая воспитательной работы.
Сержант ошеломлённо что-то сказал в ответ. Лёха понял только отдельные слова. Судя по всему, ему предлагали поднять руки, не двигаться, выйти из самолёта и одновременно объяснить, кто он такой.
— Лейтенант-командер Кокс. Воздушные силы флота. Прибыл вот тут, с пленными. А эта мисс — водитель нашей авиакобылы.
Лили уже выбралась из передней кабины и спрыгнула на булыжник. Ей пришлось поднять руки под нацеленными на неё штыками.
— Сам ты кобыла, Кокс! Те двое — точно немецкие пленные. Этот хмырь — Кокс, Королевский флот.
Сержант посмотрел на немецкую форму Лёхи.
Потом на нижнее бельё водителя. Следом его взгляд упёрся в гауптмана, словно оценивая его стоимость в наградной системе.
— Флот, говорите, мисс?
— Тот, который ругается, точно флот.
Это объяснение оказалось понятнее документов.
— Всем поднять руки! Не двигаться! Всё оружие на землю! — истерично проорал сержант, размахивая револьвером.
Солдаты принялись вытаскивать и обыскивать пассажиров.
Лёха выбрался первым. Он спустился по железной лесенке и тут же обнаружил перед собой три винтовки со штыками.
Водителя сняли следом и положили на булыжник. Видимо, долгое пребывание сначала в багажнике «Опеля», а потом на полке «Лисандера» несколько нарушило первоначальную геометрию немца.
— Лучше найти тачку. Или можно даже в чемодане унести, — внёс рацпредложение в продолжающийся сюр Лёха, стоявший с поднятыми руками, и заработал злобный взгляд и угрожающее движение винтовкой.
Последним извлекли гауптмана, после чего задняя кабина стала просторнее примерно в три раза, но атмосфера в ней не улучшилась ни на йоту.
Сержант снова заговорил — его язык атаковал быстро, решительно и почти без согласных.
— Он велит снять оружие, — произнесла Лили, вытаскивая револьвер и глядя на Кокса.
— Так бы сразу и сказал.
Изъятие опасных предметов продолжилось.
Лёха сунул руку в карман куртки, вытащил немецкую гранату и протянул сержанту:
— Подержи.
Тот машинально взял её, опустил взгляд на собственную ладонь и заметно побледнел.
— Не-не-не, бросать не надо! — поспешно предупредил Лёха. — Колпачок пока на месте, но дёргать там за верёвочку я бы на твоём месте не стал.
Сержант очень медленно положил гранату на булыжник.
Следом на мостовую легли ещё два пистолета, запасные магазины, немецкая ракетница, нож, бумажник гауптмана и ещё несколько предметов, происхождение которых Лёха предпочитал бы не обсуждать.
Сержант посмотрел на образовавшуюся коллекцию.
— Почти всё, — поправился Лёха и достал из-за пояса складной нож. — Сержант, не подскажете, а где мы?
Караул окончательно утратил доверие к военно-морской авиации.
— Вы все арестованы за вооружённое нападение на штаб Шотландского командования!
Лили возмущённо ткнула пальцем в самолёт:
— Это не нападение! Это аварийная посадка!
— За аварийную посадку прямо в штаб Шотландского командования!
Середина октября 1940 года. Адмиралтейство, Лондон, Англия.
Несколькими часами позже известный читателю лейтенант Флеминг аккуратно постучал и засунулся в кабинет директора военно-морской разведки контр-адмирала Джона Годфри. В ответ из-за стола донёсся невнятный рык, сопровождаемый коротким кивком, мол, докладывайте.
— Сэр, они нашлись.
— Хоть одна хорошая новость за утро. А хотите, я угадаю, где?
Флеминг замялся.
— Сэр?
— Всё просто, лейтенант. Мне пять минут назад позвонил сам Дадли. И как вы думаете, чем был впечатлён наш Первый морской лорд?
Флеминг благоразумно промолчал.
— Ему позвонили из Шотландского командования, — продолжил Годфри. — Заверили в глубочайшем почтении к Королевскому флоту и попросили оказать небольшую любезность: в следующий раз не сажать флотские самолёты прямо перед Эдинбургским замком… даже для доставки пленных. Они, видите ли, прекрасно могут сами прислать машину и забрать немцев.
Адмирал попытался сохранить серьёзное выражение лица, но не выдержал и расхохотался.
— Представляете, Флеминг, какая рожа была у Дадли?
— Боюсь даже предположить, сэр.
— Совершенно зря. Вы много потеряли.
Годфри отсмеялся, вытер глаза и снова посмотрел на Флеминга.
— Объясните мне, Флеминг, как они вообще оказались в Эдинбурге?
— Летели в шторм, компас разбило пулей, наземных ориентиров не было. Сели на первую удобную площадку, сэр.
Годфри понимающе вздохнул.
— Разумеется. Если бы Кокс просто вернулся через Ла-Манш, пришлось бы заподозрить, что его завербовали.
Он помолчал, перелистнул лежавшие перед ним бумаги и постучал пальцем по верхнему листу.
— С ВВС я уже говорил. Мисс Кольтман отправят на курсы Службы специальных операций. Пусть учится навигации. А что делать с её новыми знаниями, решим месяца через два, когда она вернётся.
Флеминг кивнул и сделал пометку.
— Что касается Кокса… Прикомандируйте его к нашему ведомству. С авиаторами вопрос согласован. Его эскадрильей пока командует лейтенант Браун, а таланты Кокса, полагаю, можно использовать лучше, иначе и опаснее для противника.
Адмирал закрыл папку.
— Когда Кокс будет в Лондоне?
— Думаю, завтра к вечеру, сэр.
— Направьте его ко мне. Хочу сам посмотреть на человека, который едва не присоединил Эдинбургский замок к Королевскому флоту.
Середина октября 1940 года. База флота Росайт, недалеко от Эдинбурга, Шотландия.
Самым трудным во всей этой истории оказалось не выбраться из Франции, не пережить ночной полёт сквозь шторм и даже не убедить шотландских гвардейцев, что нападение на Эдинбургский замок окончено. Самым трудным оказалось найти в предрассветном Эдинбурге форму лейтенант-командера Королевского флота. Китель и брюки водителя рейха у него отобрали, и Лёха сверкал английским нижним бельём.
Впрочем, слух о военно-морском самолёте, севшем перед замком с двумя пленными немцами, разошёлся по флоту быстрее сигнала боевой тревоги. К полудню за Коксом и Кольтман уже прибыла машина из Росайта, а вместе с ней — офицерская форма, плащ, фуражка и человек, которому было строго приказано не смеяться. Во всяком случае, не делать этого так откровенно.
Ещё через несколько минут Кокс снова выглядел вполне достойным представителем Королевского флота. По крайней мере, если смотреть издали и не знать, где он провёл предыдущую ночь.
Он расправил плечи, поправил фуражку и повернулся перед Лили.
— Ну как я тебе?
— Иди своих француженок очаровывай, они уже выпрыгивают пачками из кружевных панталончиков, — ядовито посоветовала она.
— Да чего ты так переживаешь, Кольтман? Твой «Лисандер» уже разбирают. Скоро отвезут в Бонядристл, там соберут обратно — будет лучше нового.
— В Донибристл.
— Ну я так и сказал.
— Нет, Кокс. У тебя фефект фикции. Ты опять сказал «Бонядристл».
— Значит, у базы ошибочное название. Они не выговаривают очевидные же буквы.
Лили посмотрела в сторону эспланады, где несколько механиков с мрачной сосредоточенностью раскручивали самолёт, которому предстояло покинуть площадь перед Эдинбургским замком по частям.
— Кокс, когда ты говоришь «лучше нового», мне почему-то хочется позвонить в страховую компанию.
В результате Лили отправили на военно-морскую авиабазу Донибристл, расположенную неподалёку от базы флота Росайт. Как и всякий порядочный береговой объект Королевского флота, аэродром считался кораблём и носил имя HMS Merlin. Там мисс Кольтман предстояло дождаться своего самолёта.
Вечером они засели в пабе. Лили заявила, что таких голодранцев надо гнать из флота, раз уж они не стесняются трескать за счёт бедной девушки.
— Не прибедняйся, Кольтман. Сколько ты успела заработать, пообщавшись с моим поверенным в Лондоне?
Лили скромно потупила глазки.
— Вот два процента комиссионных. Колись, куда тебя направили?
Скромная девочка исчезла, и вернулась нормальная Лили.
— Эти идиоты засунули меня на курсы навигации! На два месяца! — её возмущению не было предела.
— Исключительно разумное решение, — одобрил Лёха. — После сегодняшнего полёта Адмиралтейство правильно определило наиболее опасную часть самолёта.
— В следующий раз, Кокс, я выкину всех вонючих шаромыжников сразу после взлёта. Над Ла-Маншем. Тебе парашют не полагается.
И общение вошло в нормальное русло.
Кокса же на следующий день вызвали в Лондон.
Когда неделей позже потерявший ориентировку «Лисандер» Королевских ВВС сел на поле в Шотландии, первыми к нему подоспели шотландские гвардейцы. Самолёт доставил из Франции пилота Фарли и агента СИС Филипа Шнайдау. Для Службы специальных операций это была первая успешная воздушная эвакуация.
Но гвардейцев интересовало другое. Они долго и с нарастающим разочарованием выясняли, где же пленные немцы.
Пленных немцев не оказалось.
Гвардейцы восприняли это как серьёзный недостаток новой службы.
Один из них мрачно заметил, что флот, между прочим, доставляет своих пленных прямо в Эдинбургский замок, не заставляя шотландских гвардейцев бегать по полям и собирать оторванные крылья.
Середина октября 1940 года. Адмиралтейство, Лондон, Англия.
А через сутки Кокс сидел в глубоком кресле кабинета директора военно-морской разведки, осторожно пил адмиральский чай, аккуратно уничтожал адмиральское печенье и пытался понять, за какую именно часть его недавних приключений его сейчас будут хвалить, а за какую — расстреливать.
Лейтенант Флеминг устроился чуть в стороне с блокнотом на коленях. Контр-адмирал Джон Годфри сидел напротив Кокса, держа в руках закрытую папку.
— Итак, лейтенант-командер, — произнёс он. — Ваш рейд на прикрытие «Суордфишей» закончился довольно любопытно. Вы сами читали бумаги, которые доставили из Франции?
— Немецкий — единственный язык, который мне пока не очень даётся, сэр. Какие-то ведомости и таблицы.
— Именно так. Похоже, вы нанесли страшный удар по немецкому учёту мыла, ваксы, консервов и норм выдачи продовольствия.
Лёха осторожно поставил чашку на блюдце.
— Полная ерунда, сэр? А таблицы из радиомашины и этот толстый гауптман, которого мы сдали шотландцам? Надо было их выкинуть в канал, а то сбивали центровку самолёта всю дорогу.
Адмирал радостно расхохотался.
— Радисты в восторге от ваших таблиц, а ваш гауптман из комендатуры стал прекрасным дополнением к мылу и ваксе.
Годфри откинулся в кресле.
— Вы, Кокс, случайно привезли нам одну из самых честных немецких сводок за последний месяц. В районе Шербура новых подразделений не ожидается. Если армия собирается куда-нибудь плыть, её надо кормить, обувать и снабжать бензином. Это спрятать значительно труднее.
— Так что, скорее всего, вторжения не будет. Из Шербура, по крайней мере.
Адмирал положил руку на другую папку, до этого лежавшую у самого края стола.
— Однако именно поэтому у меня возникло для вас ещё одно поручение. Лейтенант Флеминг говорил с вами уже об этом, но немецкий Блиц сорвал все наши планы. Сейчас самое время вернуться к ним. С этого момента вы прикомандировываетесь к военно-морской разведке.
Годфри неторопливо подвинул к нему папку, и Лёха, ещё не ожидая ничего особенного, раскрыл её и начал читать.
На первой странице значилось:
Проект «Кукабарра».
Чуть ниже стоял срок исполнения, от которого у вменяемых людей должен начаться нервный тик.
Лёха пробежал глазами страницу, потом с надеждой посмотрел на фамилию адресата. Вдруг в Адмиралтействе всё-таки завёлся другой Кокс, которому и предназначалось всё это счастье.
К его расстройству, альтернативных Коксов не просматривалось.
— Простите, сэр. Может быть, это ошибка? — Лёха ещё раз взглянул на название проекта.
Годфри впервые за всю беседу жизнерадостно улыбнулся.
— Англия ждёт, что каждый исполнит свой долг! — процитировал он Нельсона.
Друзья!
На этом книга заканчивается.
Встречайте новую книгу приключений Лёхи Хренова!
Битва за Британию ешё продолжается, но для Лёхи она неожиданно повернула в сторону Адмиралтейства, военно-морской разведки и папки со странной надписью.
Отдых, как обычно, отменяется.
Впереди новые самолёты, новые задания и очередные приключения, от которой у начальства начнёт дёргаться глаз.
До встречи в следующей книге.
https://author.today/work/621312
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: 300 дней взаймы