Железный Век

Это книга является художественным вымыслом. Все события, описанные в ней, вымышлены и не имеют отношения к реальности. Все действующие лица являются плодом воображения. Любые совпадения с реальными компаниями, людьми и странами случайны. Все аналогии случайны.

Подробнее по поводу использования AI. Сюжет придуман человеком, текст написан человеком. ИИшка редактировала диалоги паре персонажей, потому что один — юрист и говорит казённым языком (я могу так написать, но это надо себе голову сломать), а второй — полицейский со стажем в три десятка лет, так что даже подтирание задницы сопровождает обращением к законам и статьям, разрешающим и даже обязывающим его выполнять это важное гигиеническое действие (так я если и напишу, то задолбаюсь на 100 горбатых). Плюс общая редакция текста — это вроде не запрещено, но ну его нафиг.

Глава 1

Земля ПТ1410180132016141201615163

Бруклин, Порт

1878 год

Тёплое апрельское солнце заливало причалы светом, борясь с холодом, приносимым набегающими с моря ветрами. Отличная погода для нового начинания. Потёртый, с шелушащейся краской, но крепкий трап становится моей дорогой из жёлтого кирпича, ведущей в сказочное королевство. Десяток шагов, и начищенные до блеска туфли ступают на доски причала. Костюм-тройка из тёмно-синего сукна сидит идеально, будто я не с корабля спустился, проторчав в море месяц, а только что от портного вышел. Брюки поддерживает широкий кожаный ремень с серебряной бляхой. Из-под жилетки проступает белоснежная шёлковая сорочка с вышитым золотой нитью воротничком. Шёлковый платок небрежно выглядывает из нагрудного кармана жилета. Карманы костюма украшают золотые часы на цепочке. На шее повязан замысловатым узлом яркий шёлковый шарфик. Усы подстрижены будто по линейке согласно современной моде, хотя я сам предпочитаю гладковыбритое лицо. Волосы аккуратно уложены назад и слегка завиты у корней. Довершала образ трость, выделанная слоновой костью. Пижон, одним словом, хотя местные предпочитали называть подобных мне денди.

Город мечты встречал меня запахом свободы, ароматом возможностей с лёгкой горчинкой несбывшихся надежд. Это если романтично. А если реалистично, то запахом рыбы, машинного масла и дымом угольных печей. Чуть больше пятнадцати лет прошло с войны между севером и югом, экономика после кризиса вошла в новый виток развития, промышленный рост, всеобщее благополучие, относительное, в кресле президента незнакомый мне Тайлер Броунс. С прибывшего корабля вслед за мной тянутся эмигранты, итальянцы в основном, корабль шёл из Неаполя. Мало одиночек, много семей, сумки и чемоданы, не лучшая одежда, дети, а также багаж проблем, невидимый, но давящий грузом на плечи людей. Я багажом не утруждался, привезя с собой только кучу денег и непомерные амбиции.

Что нужно делать, впервые приехав в незнакомый город в незнакомой стране в незнакомом, если откровенно, мире? Можно, конечно, нарваться на какие-нибудь неприятности, отыгрывая роль дешёвого героя, но у меня совершенно другое амплуа. Поэтому первым делом мне нужна конка.

Двигаясь по территории порта к выходу, заметил автоматонов. Не особо удивился, уже видел этих болванчиков на корабле. Ходячая демонстрация разницы между моим родным миром и этим. Человекоподобный механизм, самоходный болванчик на паровом двигателе, чудо местной инженерии на механической логике, помещающейся в цилиндре от музыкальной шкатулки. Каким образом эти болванчики взаимодействовали с миром — мне ещё предстояло разобраться, но пока это даже не второстепенная задача.

Вышел на мощёную улицу, сразу увидев конку. Пассажирский вагон, катающийся по рельсам, с одним только нюансом — не на собственной тяге ездит, а посредством четвёрки лошадок. В данном случае лошадок-автоматонов. Мне логика, само собой, подсказывала, что это — извращение, но я уже успел немного разобраться в реалиях этого мира. Лошадки — типовые конструкты, которых клепали на конвейере, а создавать самодвижущийся вагон — этого уже надо спроектировать, а затем обслуживать механизмы. Зачем, если есть механолошадки с готовой инфраструктурой обслуживания? В общем, ничему не удивляемся и запрыгиваем в вагон, отдавая четвертак за проезд.

Пока ехал, наблюдал за автоматонами. Лошадки оказались ещё тупее, чем человекоподобные болваны, но в этом я видел определённое изящество. У «кучера» в руках лежало два «повода», замкнутых ремня. Один отвечал за «быстрее—медленнее», другой за «право—лево». Коняшки, слегка пыхая паром, тянули свой груз, двигая механическими задницами, вообще не замечая окружающего мира. Присмотревшись к кучеру, понял, что ремень «быстрее—медленнее» устроен чуть хитрее. Кучер держал его натянутым, как педаль газа. Стоит отпустить — лошадки остановятся. Умно: в случае аварии автоматоны не понесутся непонятно куда, а с большой вероятностью просто остановятся.

Вскоре мы выехали на жилые улицы. Что же, автоматоны автоматонами, но эти болванчики используются только в качестве тяни-толкай, носи-пихай. Работников людей полно, и основную работу выполняют как раз живые мясные дроны. Город строился, расширялся, обзаводился промышленными мускулами. По улицам ходили люди, разные. Не сразу, но, зная, на что смотреть, я сумел разобраться в местной дифференциации штанов. Джинсы и рабочие комбинезоны у мужчин и платья из простых, чаще всего блёклых тканей у женщин — рабочие. Костюмы без претензий, фабричные у мужчин — клерки. Костюмы и платья, сшитые на заказ — обеспеченные уважаемые люди. Последних мало, да и чаще они не ходят пешком, а ездят в экипажах, но пока ещё не отделились от плебса. Социальные лифты в молодом государстве ещё работали, выдёргивая редких счастливчиков из серой массы…

Чтобы позже вернуть обратно в грязь. Нечасто, но попадались на глаза закрытые лавки, молчащие мануфактуры-заводики и прочие примеры неудачных стартапов. На очередной остановке к вагону подбежал мальчишка с газетами. Смешно шепелявя через отсутствующий зуб, пацан предлагал купить самый свежий выпуск New York News. Получив свой четвертак, пацан вручил мне туго связанную пачку газетных листов. Развязывать и читать не стал, но и кричащего заголовка на первой полосе хватило: «Банк Дональд и Партнёры разорился, инвесторы в панике, что будет с…». Пробежался взглядом по доступным строкам статьи. Банк концентрировал средства инвесторов, вложившихся в железные дороги, какую-то южную ветвь. США продолжали опутывать свою территорию стальными путями, прибыльное дело. Может, не такое прибыльное, чем пару десятков лет назад, ведь главные артерии уже протянуты, но всё ещё крайне выгодное. И вот, что-то пошло не так.

Газету сунул под мышку, продолжая посматривать на людей. Помимо основных социальных групп, выделялись ещё некоторые. На улицах хватало копов, которые констебли. Слишком много, чтобы это не бросалось в глаза. А когда замечаешь обилие копов, начинаешь смотреть и на другое. Группы ребят в костюмах, из-за чего на первый взгляд они казались теми же клерками. Но дело в деталях, само собой. Не в одежде, но в поведении. Банды. И мне очень интересно, откуда в это благополучное, вроде бы, время взялось столько бандитов? Но это позже.

Соскакиваю со ступеньки ещё до полной остановки вагончика. Мощёная улица относительно чиста, спасибо механическим лошадкам, что не гадят, и живым дворникам за труды. Жилой район для среднего класса. Не общаги для бедных, не маленькие тесные квартирки рабочих, но и не отдельные дома богатых горожан, нечто среднее. Два, чаще три, реже четыре этажа, собственный выход на улицу, по несколько вертикальных квартир на дом. На первом этаже гостевые покои, а у некоторых и вовсе лавки или маленькие офисы, второй этаж хозяйственный, а третий собственно жилой. Вроде уже зажиточно, но особо шумных соседей всё ещё слышно.

Короткая прогулка до «57 East 18th Street». Небольшой, ухоженный дом, тихий, пока, район. Прохожу мимо клумб с цветами и стучу в дверь, вежливо, спокойно. Несколько минут ожидания, и в дверях появляется немолодая, но и далеко не старая женщина, опасливо выглядывающая из щели.

— Добрый день, миссис Брэдшоу. Простите мою дерзость, но разрешите представиться: Артур, Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон, можно просто Артур Морнингтон, ваш покорный слуга. Надеюсь, эта встреча принесёт вам радость и выгоду одновременно. Вас мне посоветовал партнёр вашего покойного мужа, мистер Лейси.

Лицо женщины чуть просветлело, стало менее подозрительным. Дверь она открыла, но приглашать меня в дом не спешила. Зато я смогу рассмотреть её полностью, дабы подтвердить предположения по поводу её положения. Одежда на Хелен Вандербильт Брэдшоу, парадное платье и лёгкая накидка, не знаю, как называется этот предмет гардероба, оказались качественными, дорогими… И видавшими лучшие виды. Серьёзных проблем с деньгами вдова пока не испытывала, но уже позволяла себе поношенный костюм, который в другой ситуации бы как минимум отдала портному для обновления.

— Рада познакомиться со столь благородным джентльменом, мистер Морнингтон. Но поясните, в каком качестве вам меня советовал почтенный мистер Лейси? — у неё оказался приятный голос.

— В качестве владелицы дома, дорогая миссис Брэдшоу, в котором так удачно для меня пустует одна квартира, — улыбнулся я. — Понимаете, мои обстоятельства вынуждают меня искать временное жилище. Я завершил своё путешествие из Китая, через Европу, сюда, в Нью-Йорк. Планирую осесть здесь и буду счастлив жить под крылом такой замечательной хозяйки.

При словах о путешествии в глазах Хелен зажёгся огонёк любопытства.

— Вы хорошо знакомы с мистером Лейси?

Ни разу его не видел. Лейси, вполне честный и благопристойный господин, сейчас кормил рыб на дне залива. Покойный Брэдшоу лучше разбирался в людях и подбирал, с кем работать. Лейси, оставшись в одиночестве, не смог рассмотреть в очередном клиенте представителя банды. Когда разобрался, как порядочный господин, обратился в полицию с закономерным результатом. И теперь, к счастью для меня, уже не мог развеять мою маленькую ложь.

— Имел честь быть знакомым. Имели несколько дружеских бесед, — продолжал я врать. — Мистер Лейси рекомендовал вас, как добропорядочную, рачительную и гостеприимную хозяйку. Я понял, что если и есть место в этом городе, где я захочу жить, то это непременно должен быть ваш дом.

Манера говорить, принятая у благородных представителей американского общества, меня слегка… напрягала. Сначала ты говоришь женщине, что будешь рад ей услужить, и вообще она может пользоваться тобой по своему усмотрению, а затем кидаешь на большие деньги её мужа, её саму, её детей и так далее, но продолжаешь уверять, что это всё обстоятельства, и ты здесь ни при чём, и если бы от тебя что-то зависело и так далее. В общем, налёт вежливого лицемерия у янки имеет давнюю историю.

— Однако, мой дорогой господин Морнингтон, вас ввели в заблуждение. Я вовсе не собиралась сдавать квартиру в аренду. Квартира обещана моему племяннику, юному мистеру Холлинсу, очаровательному молодому человеку.

Об этом я не проинформирован, придётся давить.

— Уверен, юный мистер Холлинс замечательный молодой человек, однако, моя дорогая госпожа, постояльцы бывают разными. Одни шумят ночами напролёт, другие приносят беспокойство соседям своими бесконечными визитёрами. А вот я обладаю редким качеством джентльмена воспитанного и уважительного ко всему окружающему. Как истинный англичанин, ценю тишину и покой, люблю читать перед камином в одиночестве и не терплю суеты вокруг себя. И, как истинный англичанин, я пунктуален в вопросах оплаты. Мне кажется, мы могли бы прекрасно поладить друг с другом.

Хелен благосклонно покивала. Похоже, племянник вызывал в ней некоторое беспокойство, молодость со всеми сопутствующими проявлениями бывает весьма… Беспокойной, особенно для окружающих.

— Ваши аргументы довольно убедительны, мистер Морнингтон. Но скажите откровенно: что стало причиной вашего столь поспешного переезда?

Развожу руками.

— Целая история, которую нельзя рассказать кратко, не оскорбив всех участников. Череда событий подтолкнула меня сначала к поездке в Европу, а затем и к дальнейшему пути. Я с радостью поведаю её вам, дорогая мисс Брэдшоу, если вы пожелаете её услышать.

Конечно же, Хелен желала. Через несколько минут мы уже пили чай и обговаривали условия аренды. Первый шаг на чужой земле чужого мира.

Глава 2

Квартирка знала лучшие годы, требовался ремонт, обновление мебели… Ещё ремонт. Но это всё мелочи. Если проблему можно решить за деньги, то это расходы, а не проблема. И как раз недостатка средств я не испытывал. Любезная Хелен, женщина настоятельно просила меня называть её исключительно по имени, особенно после насквозь вымышленного рассказа о моём путешествии, показала мне квартиру, рассказав немного о тех днях, когда её покойный муж всем заправлял. Каюсь, слушал даже не вполуха, историю её мужа я, в общих чертах, и так уже знал, эмоциональные краски от бедной вдовы лишь добавляли оттенки и детали.

Осмотрел первый этаж: ничего особенного, просто гостевые комнаты. Поднялся на второй, тоже осмотрелся. Здесь когда-то была столовая и кухня, а также кладовка и небольшая комната, видимо, для слуги. И, наконец, третий этаж, три спальни и гардероб. Сначала я присмотрелся к гардеробу, не имевшему окон, но, во-первых, там хранилось много хлама, а я не был настроен на уборку, а во-вторых, не нашлось подходящей стены. Мне больше подошла маленькая спальня, чьи окна по недоразумению выходили в глухую стену. Немного солнечного света и проветривание окно давало, и этого достаточно.

Я вынес из комнаты всё лишнее, оставив только табурет, который поставил напротив покрытой пылью и какими-то выцветшими обоями стены. Снял пиджак и, ругнувшись, приволок стул, чтобы повесить вещь на спинку, а не бросать куда попало. Закатал рукав правой руки.

— Сым салавым, ахалай махалай.

Это не была маскировка. Прибор прятался в ином измерении и оставался физически недоступен в этом пространстве. Нечто вроде часов, только футуристичных. Ремешок раскрылся, превращаясь в четыре ножки. Я поставил получившегося паучка на табурет, направив нужной стороной к выбранной стене. Прибор заработал, выбрасывая проекцию на всю стену. Кусочек из иной реальности, связывающий меня с моим домом.

Сначала загрузилась карта города, сканированная с какой-то бумаги. Всё, что сумел найти при подготовке. Живя в веке двадцать втором, не так-то просто отыскать карту города, находящегося на другой стороне планеты, да ещё и поза-поза прошлого века. На моих глазах карта обновилась, повторяя мой сегодняшний маршрут и делая уточнения. Если проведу в городе достаточно времени и не буду сидеть на месте, компьютер составит подробную и актуальную карту местности. На карте появились отметки, две: эта квартира и порт. Точки приоритета. Ещё зажёгся маршрут конки, а вдоль моего пути появились точки интереса — заведения. Прибор в реальном времени сканировал пространство, не пропуская никаких деталей. Правда, текст из закрытых книг читать всё же не мог.

Жестом свернул карту, открыв вкладку с досье. Первое досье: Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон. Моя, как говорят шпионы, легенда. Несуществующий британский дворянин, гладко вписанный в реальность. Второе досье: Хелен Вандербильт Брэдшоу. Пока не обрету недвижимость на своё имя — важная персона для моих планов, позже уйдёт на периферию. В досье помимо известной информации аналитическая выкладка компьютера, как себя вести, что с неё можно получить. Например, компьютер уверен, что я вполне смогу соблазнить вдову, причём сделать как своей женой, так и просто любовницей. Однако есть предупреждение, что первый вариант ограничит мои дальнейшие контакты, а второй и вовсе подпортит репутацию. О Хелен я узнал на корабле, у одного из пассажиров оказалась при себе итальянская газета, сосредоточенная на коммерческих новостях Америки. В небольшой статье и нашлось короткое упоминание Арчибальда Брэдшоу, и компьютер какими-то своими алгоритмами вытащил из этого всю необходимую информацию. К досье Хелен, связанными прямыми ссылками, крепились досье её покойного мужа, а теперь и племянника. А через мужа и досье Говарда Лейси.

Вспомнив про газету, оставленную внизу, я сходил за бумагами. Сорвав узелок, начал скармливать компьютеру источник информации. Завтра позабочусь о подписке на все доступные газеты. Компьютер и его аналитические способности — моё преимущество. Компьютер, а ещё доступ к пространству с запасом наличности.

Вкладки с собственностью, подчинёнными, контрактами и прочими инструментами руководителя пока пустовали. Даже контракт на аренду жилья в контракты не занесли. Зато во вкладке с заметками и планами висел целый ворох. Финальные цели моего пребывания в этом мире и вовсе попахивали бредом. Но к чёрту далёкие планы, здесь и сейчас меня интересовали текущие цели.

Создание компании. Чем бы я ни решил заняться, мне потребуется юридическое оформление. Да и происхождение денег придётся объяснять, но это чуть позже, сначала бизнес. Я бы предпочёл вообще купить готовое, а не строить всё с нуля, но это ещё должны сложиться карты. Как минимум, чтобы кто-то продавал завод, что бывает не каждый день. Тем не менее такую возможность я рассматривал и прикидывал, где получить информацию. Постепенно общие цели начали переходить в конкретные шаги.

На простой и добротной кровати я спал сном младенца, и снилось мне блистательное будущее.

Однако новый день начать пришлось не с реализации намеченных планов, а с насущных бытовых потребностей. Моему жилью требовался ремонт и мебель. Компьютер не проецировал мне на сетчатку глаза мини-карту, зато выставлял маркер с пояснением. В округе нашлась небольшая фирма, что зарабатывала на обустройстве домов, те самые отделочники, как их будут называть через пару сотен лет. Контора братьев Уитлок была такой же квартирой, как и моя. Едва войдя, я увидел двух человек, мужчину лет сорока в не новом, но вполне приличном костюме и пацана лет двадцати в костюме дешёвом, судя по всему — писаря.

— Рад приветствовать вас, мистер… — мужчина, окинув меня взглядом, расплылся в счастливой улыбке, будто и правда был бесконечно рад меня видеть.

— Морнингтон. Артур Морнингтон к вашим услугам, — отзеркалил улыбку мужчины. — А вы?

— Генри Уитлок, ваш покорный слуга. Проходите, проходите, пожалуйста.

Кабинет у Генри оказался небольшим, напитки мужчина подавал сам, но меня такие мелочи волновали мало. Главное: Генри быстро понял, что мне от него нужно, мои пожелания выслушивал внимательно, уточнял детали, с предложениями лез умерено. Услышав, что платить я буду исключительно наличкой, одновременно обрадовался и напрягся. Однако никаких возражений не последовало, я внёс предоплату, и мы с господином Уитлоком договорились на послезавтра. Ещё пару дней с минимумом удобств я без труда переживу.

Вопрос с мебелью решился примерно тем же форматом, компьютер подсветил маркер и подписал название. Только с мебелью всё оказалось сложнее, купить всё нужное в одном месте, да чтобы доставили и собрали — нет, так здесь дела пока не делались. Несколько лавок специализировалось на разных предметах мебели, грузчиков вообще заказывай сам. И здесь два варианта: потратить время, прикинуть дизайн будущей квартиры, заказать всю необходимую мебель и распланировать порядок её расстановки, либо… Найти человека, который сделает это за тебя. Что странно, наёмные дизайнеры своих лавок не держали, искать их предполагалось по знакомству.

У меня на руке сидел свой дизайнер, электронный. В ближайшие пару дней компьютер посмотрит, какая мебель представлена в этом времени, и подготовит проект, мне останется лишь реализовать. Придётся потратить время, но головной боли минимум.

Для обеда выбрал небольшое заведение в том же жилом районе. Пока ел, компьютер оценивал юридические конторы. Как ни крути, мне нужно юридическое лицо, компания. По законам США этого мира сделаны чёткие разграничения на физические активы и юридические компании, ими владеющие. Отсюда и банковская система с развитой инвестиционной системой. Будучи богатым уважаемым человеком, ты не можешь просто иметь какой-то завод, или мелкую фирму, даже чёртову лавку с пирожками. Организуй компанию соответствующего направления и уровня, и эта компания будет владеть лавкой. Нарушишь закон — нарушение повиснет на юридической компании, а не на физическом активе. Завод может перекупить другая компания, а нарушение закона останется на прошлом владельце. Хочешь вкладывать деньги, но не открывать компанию со всей ответственностью — становись инвестором, и тогда нарушение закона компанией на тебе вообще практически никак не отразится.

Политика и капиталы в тесной связке. И истинная причина прошедшей Гражданской войны. Южане, владельцы плантаций, никаких юридических контор не оформляли, семейное предприятие, передающееся по наследству. На здешнем языке это «PS», то есть «primary supplier», первичный поставщик. Фермеры, владельцы ранчо, все эти люди, сидящие на сельском хозяйстве, — все они были первичными поставщиками. По закону они не могли напрямую торговать своими продуктами, только продавать оптом компаниям с лицензией на работу в отрасли переработки сельскохозяйственной продукции. И цены устанавливает компания, а не поставщик. ПиЭс вообще существа бесправные и зависимые. Южане таковыми быть не хотели, со всеми вытекающими обстоятельствами и последствиями.

Меня же интересовало не сельское хозяйство, а промышленность. Поэтому помимо поиска юридической конторы, я занимался ещё и поиском физических активов, сиречь заводов, продающихся или готовящихся к продаже. А заодно прикидывал, как буду легитимировать свои огромные запасы наличности, которыми планирую разбрасываться в ближайшее время. У меня имелись варианты, но большинство из них требовало времени большего, чем я хотел бы потратить.

Можно заняться инвестициями в недвижимость. Там реже спрашивают происхождение денег, и можно получить неплохой возврат, но это время. Легитимные средства мне потребуются в ближайшие дни. Можно просто и нагло открыть банк или кредитную организацию. Точнее, я с большой вероятностью банк открою, просто не сейчас, но для возврата средств опять же нужно время. В моём текущем положении я не смогу открыть банк самостоятельно, потребуется привлечь партнёров, чтобы создать чистый начальный капитал. Был вариант с участием в торговых сделках, но это надо погружаться в вопрос глубоко и надолго. Благотворительность можно попробовать, но это скользкая тема, даже сейчас, в относительно благополучное время.

Ещё существовали нелегальные методы отмывания, но с бандитами я связываться вообще не собирался принципиально. Ну, или иметь контакты, но только после появления моей службы безопасности с вооружёнными головорезами на зарплате. Бандиты этого времени — ребята с раздутым самомнением и непомерным эго. Так их охарактеризовал какой-то журналист из особо смелых. Интересно, он ещё живой после таких заявления?

Компьютер нашёл подходящую юридическую контору, и я, допив средней паршивости кофе, двинулся прямо к цели. Надеюсь, на первых парах меня не будут сильно спрашивать про деньги.

Глава 3

Шёл я себе по улице, никого не трогал, можно сказать: починял примус. И совершенно внезапно из открывшейся двери… Уточнение: выбитой резким ударом изнутри. Так вот, из выбитой двери вылетел молодой мужчина и врезался прямо в меня. Вдвоём мы повалились на мостовую, и я выронил свою трость. Увидев, что из той же двери вылетает ещё один господин, я предусмотрительно отодвинулся в сторону. В обычной ситуации всё бы этим и закончилось, ну вывалились два человека из дверей, что такого? Забрал бы трость и пошёл себе дальше. Но сегодня, очевидно, был не такой день.

Оба человека-снаряда поднялись на ноги, когда из выбитой двери показался крупный детина.

— Так вам ещё мало? — и, подскочив ближайшему господину, замахнулся. — На!

Парень снова полетел на мостовую.

— И тебе!

Подскочил детина ко второму джентльмену, съездив тому по лицу. А затем повернулся ко мне.

— И ты с ними?

— Нет, я…

Но детина не слушал, замахиваясь для удара. Кое-что в деле нанесения тяжких телесных я понимал и совсем уж беспомощным не был, но устраивать поединки в мои планы не входило никак. И вместо захватов, контратак и жёстких блоков я уклонился, стараясь разорвать дистанцию и всё же остановить своё участие в происходящем.

— Я не имею никакого отношения к этим джентльменам!

— Ты ещё и трус!

И пока я танцевал с детиной, на улице появились и прочие участники спектакля. Девушка лет двадцати, женщина лет сорока и мужчина лет пятидесяти. А ещё один из упавших парней встал, подхватив мою трость, и огрел ей детину по голове. Покуда трость у меня тяжёлая, качественная и явно прочнее затылка даже такого богатыря, результат — детина закатил глаза и свалился на мостовую.

А дальше началась вакханалия. Какая-то девушка визжала, кто-то причитал, кто-то кричал, раздался свист — это господа констебли подтянулись. И, естественно, представители правопорядка решили сначала навести этот самый порядок, а только потом разбираться, что вообще произошло, поэтому меня отнесли к участникам непотребства и, предварительно вежливо, но настойчиво обыскав, оттеснили вместе с остальными зачинщиками в сторону, ожидать. Не знаю, конной «хлебовозки» или начальства, посмотрим. Права тоже не зачитывали, а я надеялся услышать знаменитое: «имеете право хранить молчание».

Вскоре действительно появились два офицера. Что они там сами хотели сделать — непонятно, но на них насели набежавшие зеваки, одновременно требуя разобраться и недопущать, наказать и обвинить, успокоить и выслушать свидетельские показания. Естественно, больше всех стремились рассказать те, кого здесь вообще не было, и каждый второй врал как очевидец. Я не слышал, но компьютер составил картину того, что наговорили свидетели. Получилось так, будто здесь по меньшей мере война банд произошла, с перестрелкой и кавалерийскими атаками.

Я оглядел прочих задержанных. Помимо логичных непосредственных участников, среди нас оказался тот мужчина лет пятидесяти и ещё трое неизвестных, которых я вообще не видел во время всего происходящего.

Офицеры через какое-то время отвязались от зевак и добрались до своих подчинённых. Два лейтенанта полиции. Не многовато для рядовой драки-то? Но вон сержант отчитался, и его версия была уже ближе к реальности. Была драка, всех, кто точно участвовал и у кого есть следы побоев, собрали в кучу, обыскали. Прошёлся по всем задержанным. Непричастные оказались задержанными за побитые лица. А указывая на меня, сержант рассказал, что кошелёк у меня пустой и вообще я какой-то странный.

После чего один офицер пошёл к нам, чтобы окончательно разобраться в ситуации, а второй отправился разгонять зевак.

— Сэр! — я сразу обратил внимание офицера к себе.

Тот поморщился. Я прям читаю его мысли, мол, сейчас этот пижон будет либо деньги предлагать, либо ссылать на знакомство, либо ещё как-то съехать с ответственности.

— Пока вы не сделали преждевременных выводов, — я поднялся, заставив охраняющих нас патрульных напрячься, и обернулся к остальным. — Господа, кто знает, как меня зовут?

Господа переглянулись между собой, но никто, само собой, моего имени назвать не мог. Удовлетворённый результатом, я повернулся к офицеру.

— Сэр, я случайный прохожий, не принимавший участия в произошедшем.

Офицер, мужчина лет тридцати пяти с выражением лица — серьёзный Клинт Иствуд на минималках, достал пачку сигарет и начал прикуривать. И ведь не трубку, сигареты.

— И как вас зовут, мистер…?

— Стрэнджфорд-Морнингтон. Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон к вашим услугам, сэр.

Прочие господа задержанные хотели уже и за себя слово сказать, но я не собирался упускать инициативы.

— Помимо того, что я не знаком ни с кем из этих джентльменов, так я ещё и прибыл в Нью-Йорк буквально вчера, и, очевидно, никак не мог стать участником трагедии.

Офицер указал на детину, пришедшего в себя, но пока не особо активного.

— Вашей тростью ударили по голове мистера Джонса?

Признаю:

— Моей. Я выронил трость, когда мистер Джонс использовал вот этого юношу в качестве снаряда. Молодой человек рухнул прямо на меня. Мистер Джонс, выбросив и второго молодого человека, вышел сам и продолжил… доведение до молодых людей своего мнения путём непосредственного приложения физических усилий. И по недоразумению счёл меня сторонником этих молодых людей. А пока я пытался его вразумить, один из юношей схватил трость и…

— Не так всё было! — возмутился указанный молодой человек. — Этот джент… — юноша не справился с собственным языком, — мистер сам ударил Роя по голове.

Мы с копом повернулись на голос, и я спросил:

— Зачем бы мне?

— За испачканную одежду! — тут же нашёлся прохвост.

И вновь мы с копом перевели взгляды, на этот раз на мою одежду. Мостовая оказалась достаточно чистой, так что особой грязи на меня не налипло. Я даже легонько стряхнул мелкие крошки песка и земли, показывая, сколько это незначительно.

— Юноша, ваша версия не проходит никакой критики, — отмахнулся я, поворачиваясь к копу. — В общем, мистер Джонс получил по голове, а затем подоспели констебли…

— Это ты меня по голове приложил! — подал голос детина.

Я вздохнул, помассировал переносицу. Офицер молчал, уже с интересом наблюдая за тем, как я продолжу выкручиваться.

— А у тебя есть версия, зачем бы я стал тебя бить? — спросил, не особо рассчитывая на какой-то вразумительный ответ.

— Почему мне знать? Но оговаривать Миллера я не дам! Хороший парень! Ничего он не делал!

Я посмотрел на офицера.

— Я, к сожалению, пока недостаточно подробно знаком с американским законодательством. У вас предусмотрены наказания за дачу ложных показаний?

— Предусмотрены, — подтвердил офицер.

— Рад это слышать, — я вздохнул, просматривая данные, собранные компьютером.

Знакомиться с досье через передачу на сетчатку неудобно, но, к счастью, материала не особо много, ситуация банальная.

— В таком случае я подам заявление о нападении с намерением причинить тяжкий ущерб здоровью, на мистера Джонса. Уверен, вот эта леди, — указываю на одну старушку из зевак, — с удовольствием выступит свидетелем против мистера Джонса.

— Откуда такая уверенность? — заинтересовался офицер. — Вы же здесь никого не знаете.

Подтверждаю.

— Не знаю. Но эта леди сначала кричала на мистера Джонса, когда он пытался меня ударить. Цитирую: «дубина, отстань от этого мистера». А затем, когда мистер Джонс получил удар по голове, сказала: «так тебе и надо, пьянчуга».

— Всё так и было! — подтвердила старушка, оказывается, имевшая отменный слух для своего возраста. — Этот Бобби буянит и давно нарывался на хорошую взбучку. Пребывание в полиции пойдёт ему на пользу.

Задержанные, само собой, начали возмущаться, но это уже не имело значения. Офицер подвязал напарника взять показания старушки, сержанту приказал отправить дебоширов в участок. А меня попросил отойти в сторону.

— Итак, мистер Стрэнджфорд-Морнингтон… — задумчиво протянул офицер, осматривая мою трость.

— Просто Морнингтон, сэр, — попросил я. — Мистером Стрэнджфорд-Морнингтоном был мой отец. Я не то чтобы не заслуживаю носить полное имя, но история рода Стрэнджфорд-Морнингтон — это прошлое. А я строю будущее.

Полисмен пристально на меня посмотрел, но никак комментировать не стал, вместо этого демонстративно взвесив трость в руке.

— Тяжёлая. И удивительно прочная.

Ещё бы, там под слоновой костью бакаут, а в дереве стальной сердечник, всё вместе три четверти килограмма весит.

— Ручная работа одного мастера из Сиама. Вообще, он специалист по изготовлению оружия, но по моей просьбе взял такой необычный заказ.

И зовут этого мастера — FabPro ×2978V2, трёхмерный промышленный принтер. Я понимаю, на что намекает офицер. Моя трость вполне сойдёт за хорошую дубинку, ну и что? Предъявить-то мне нечего. И, подтверждая мою убеждённость, коп вернул мне дубинку… В смысле трость.

— Так куда вы, говорите, направлялись, мистер Морнингтон?

— Я не говорил, куда, — чуть улыбаюсь. — По личному делу, в контору Altman-Bloch Legal Counselors.

— А зачем?

— По личному делу, сэр. И, раз уж мы перешли к подробному разговору, извольте представиться.

— Лейтенант Джеймс МакКаллоу, — представился коп.

Ирландия или Шотландия. Акцента нет, так что по происхождению он уже американец.

— Так в чём дело, лейтенант? Откуда такой пристальный интерес?

— У вас отличный кошелёк, мистер Морнингтон. Только пустой.

Ага, потому что деньги там появляются по мере необходимости, как в анекдоте.

— Рассказать вам забавную историю, офицер? Заходит в кабак ковбой, а с ним страус и мокрая кошка. Все, естественно, в недоумении. Ковбой заказывает выпивку себе, закуску страусу и молоко — кошке. Приходит время расплачиваться, и хозяин говорит: с вас 34 доллара 98 центов. Ковбой суёт руку в карман и сразу достаёт необходимую сумму. Хозяин интересуется: это, конечно, не моё дело, но всё-таки — почему у тебя такая странная компания и ты так точно расплачиваешься? Понимаешь, говорит ковбой, я в молодости нашёл лампу, из неё вылез джин и сказал, что исполнит три моих желания. Ну я и попросил… чтобы у меня в кармане было денег столько, сколько мне надо, чтобы со мной рядом всегда была длинноногая цыпочка и у неё всегда была мокрая киска.

МакКаллоу несколько секунд пытался удержать лицо, но не сумел, рассмеявшись. Бородатый анекдот, но свежий для этого мира.

— Смешно. Намекаешь, что нашёл лампу?

Улыбаюсь.

— Нет, всё проще. Я снял квартиру на 57 East 18th Street. Её требуется обновление, и сегодня утром я заходил в контору братьев Уитлок.

Офицер кивал, показывая, что понимает, о чём идёт речь.

— Оставил всю наличность авансом, сэр.

Не развеял я сомнения лейтенанта полностью, но он сменил тему:

— На Джонса действительно будешь писать заявление?

— Ни в коем случае, — отрицательно качаю головой. — Там все друг друга знают, явно какое-то семейное дело.

— Да, очевидно, так, — подтвердил офицер. — Удачного дня, мистер Морнингтон.

Глава 4

Компания «Altman-Bloch Legal Counselors» лишь недавно превратилась из маленькой юридической конторы во вполне приличную компанию с десятком ведущих юристов и полусотней прочих сотрудников, твёрдо стоящую на ногах. Выгодные контракты, стабильность, кристально чистая репутация. Натан как раз перебрался в новый офис компании, выполненный без показной роскоши, но с требуемым лоском.

Заняв проданное с аукциона здание на углу Тиллари-стрит и Джей-стрит, Натан Альтман-Блох, основатель и ведущий партнёр, лично взялся за оформление нового помещения. Стены кабинетов украшали панели тёмного дуба, отполированные до блеска, гармонирующие с кожаными креслами глубокого шоколадного цвета. Окна выходили на оживлённую улицу. Светлые лампы из матового стекла равномерно рассеивали мягкий свет, придавая помещению уют и теплоту.

Рабочее пространство состояло из кабинета Натана, конференц-зала, переговорных комнат и просторного зала приёма клиентов. Особенное внимание уделялось техническим новшествам: электрические звонки на дверях, механические арифмометры для расчётов и специальные шкафы для хранения документов, обслуживаемые автоматоном, настроенным для быстрой сортировки папок. Но особой гордостью Натана были телефоны. Bell Telephone Company работала всего пятый год, и абонентов в сети пока насчитывалось не слишком много, но Натан уже сейчас мог, не выходя из кабинета, связаться с любым банком Нью-Йорка. Не все даже именитые юридические конторы могли подобным похвастаться.

Но текущая стабильная ситуация никак не соответствовала амбициям мистера Натана Альтмана-Блоха. Все текущие контракты были хоть и стабильными, но уже довольно мелкими. Все нынешние договоры были хотя и надёжны, однако столь малы, что стоило подумать о большем. Желая поймать крупную рыбу, он обратился за советом к своему партнёру, старому нотариусу Сэмюэлу Копперфилду, обладавшему редкой способностью внушать спокойствие одними своими сединами и приветливым обликом.

Их беседа была прервана стуком в дверь кабинета. Вошла секретарша миссис Сара Лински, дама среднего возраста с лицом добродушным, но способным становиться лицом строгого пастора, вгоняющего нерадивых сотрудников в священный трепет.

— Мистер Альтман, к вам посетитель. Некий господин Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон.

Сара знала толк в деле отделения крупного клиента от мелкой рыбы, потому взгляд женщины выразил заинтересованность.

— Прошу пригласить этого господина, миссис Лински. Сэмюэл, продолжим позже.

Минуты спустя дверь открылась снова, впуская молодого джентльмена, одетого с иголочки. Юноша вошёл легко, словно привык чувствовать себя хозяином положения, беглым взглядом оценил обстановку кабинета, отметив расположение мебели и убранство стен.

— Позвольте представиться, мистер Альтман-Блох, чрезвычайно приятно, наконец, встретиться лично. Меня зовут Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон. Осмелюсь полагать, наши интересы совпадают.

Он подошёл ближе, протягивая тонкую ладонь, улыбаясь открыто и искренне, вызывая симпатию. Натан увидел уверенность, даже лёгкую небрежность. Артур выглядел так, будто подобные переговоры проводит по десятку за день. Совсем не то, что ждёшь от молодого щёголя.

— Чрезвычайно польщён знакомством, мистер Стрэнджфорд-Морнингтон, — ответил Натан, слегка сжимая чужую руку.

Улыбающийся юноша продолжал говорить мягко, уверенно:

— Прошу звать меня просто Артур Морнингтон. Ваш американский практицизм не терпит длинных имён, потому не буду утруждать вас каждый раз называть моё полное имя и титул.

И, прежде чем хозяин кабинета смог возразить, гость удобно устроился в предложенном кресле.

— Вижу, вас не особо беспокоят нарушения правил вежливости? — спросил юрист, наблюдая нахальную ловкость нового собеседника.

— Мой опыт показывает, что соблюдение формальностей зачастую замедляет дела. Время — золото, мистер Альтман.

Натан уселся обратно в своё кресло, откладывая записи.

— Простите мне моё любопытство, но у вас есть титул? — уточнил юрист, занимая уже своё кресло.

— Был. Сейчас, надо полагать, уже упразднён. Либо продан кому-то другому. Такое бывает, когда разрушаются страны, либо в них меняется система отношений.

— Понимаю, — кивнул Натан. Уж его народ о таком знал не понаслышке. — Так чем конкретно я могу быть вам полезен?

— Я открываю компанию, мистер Альтман, — перешёл к делу Артур.

Юрист не мог не отметить формулировку. Не «я хочу открыть компанию», а «я открываю компанию». Это могло быть как незрелостью и поспешностью, что свойственно юности, так и признаком уверенности в себе.

— Превосходное начинание. В какой сфере вы собираетесь работать? — Натан достал чистый лист и начал заполнение тезисов.

— Промышленное производство.

Ручка скользит по бумаге, оставляя слова, написанные аккуратным и предельно чётким почерком.

— Планируется в дальнейшем создавать филиалы, охватывающие другие сферы?

— Непременно, — кивнул Артур.

— Вас не затруднит рассказать мне, какие именно направления планируются у этих филиалов?

— Нисколько не затруднит, — утвердительно кивнул Артур. — В первую очередь это логистика. Готовая продукция точно будет доставляться к месту назначения моими людьми.

Натан сделал запись, однако отметил:

— Понимаю ваше желание, однако как конкретно здесь, в Нью-Йорке, так и в целом по США достаточно компаний, занимающихся логистикой. Я лично могу назвать несколько, чью репутацию даже самый придирчивый джентльмен не назовёт иначе, чем безупречную.

Артур благосклонно кивнул.

— Ваши партнёры? Я с удовольствием воспользуюсь их услугами на первых этапах. Однако позднее я всё же создам специализированную службу, созданную под конкретно мои нужды. Поймите, мистер Альтман, юридическая контора, занимающаяся исключительно адвокатской практикой, в этой практике чаще всего будет лучше, чем любая универсальная контора, даже с самой безупречной репутацией. Так и с логистикой. Может оказаться, что другие конторы просто не в состоянии полностью удовлетворить мои желания и требования.

— Выдающаяся проницательность, мистер Морнингтон. Ваши слова делают вам честь. Ещё что-нибудь?

Перебросив трость в другую руку и устроившись чуть удобнее, Артур кивнул.

— Да. Охранное агентство.

В этот момент Натан не мог не прервать свою работу.

— Охранное? Простите мою дерзость, мистер Морнингтон, но охранное агентство требует серьёзного вложения и лицензирования. И я заверяю вас, на территории Соединённых Штатов оно вам не потребуется.

Британец, судя по фамилии, чуть наклонил голову. Он продолжал улыбаться, но взгляд Артура стал жёстче.

— Мир не ограничивается Соединёнными Штатами. Там, где я собираюсь работать, вооружённая охрана — не прихоть, а насущная необходимость, обеспечивающая выживание.

— Но простите, зачем вам охранное агентство, зарегистрированное в США? Это серьёзные расходы.

— Позвольте поделиться с вами одной мудростью, мистер Альтман. Вы можете потратить годы на обучение владению клинком. Или на владение огнестрельным оружием. Затем потратиться на само оружие. Тратить время на периодические тренировки, чтобы не растерять навыков. Оружие может не потребоваться вам никогда за всю жизнь, но! Однажды в тот единственный день, когда от оружия будет зависеть ваша жизнь, все вложенные силы окупятся полностью. Поймите, мистер Альтман, я сейчас здесь, один, с остатками наследства моей семьи, потому что кое-кто вовремя не потратил силы на охрану.

С минуту юрист молчал, прежде чем признал:

— Очень зрелая позиция, мистер Морнингтон. Может быть, я её не разделяю, но могу понять ваш выбор. Что же, продолжим. Ещё что-нибудь?

Артур задумался.

— Пожалуй… Пожалуй, нет, на этом пока всё.

— Хорошо. Кто выступит поручителем?

В этот момент Морнингтон не удержался от насмешливого хмыка.

— Я и мои деньги в наличности.

Юрист остановил запись, отложив перьевую ручку.

— Мистер Морнингтон. Ведение дел через наличный расчёт возможно, но правила хорошего тона в нашей стране предполагают наличие коммерческого счёта, а лучше нескольких, в уважаемых банках. Банки выступают гарантом, что ваши деньги чисты перед законом. И чтобы банки вам счета открыли, вам нужны поручители. Ваши деньги имеют легальное происхождение?

На лице гостя, выслушавшего всю речь с невозмутимостью айсберга, не дрогнул ни один мускул.

— Абсолютно. Это моё наследство. То, что я успел вывести.

— У вас есть документы о получении наследства?

— Нет, — невозмутимо признал Морнингтон. — Как нет никаких свидетелей оного события. Но не беспокойтесь, мистер Альтман, в самое ближайшее время я решу вопрос оформления моих средств. Сейчас на этапе оформления бумаг, вы примите наличность?

Натан размышлял некоторое время, после чего подтвердил:

— Да, само собой. Ещё один вопрос, касающийся денег. Каким вы планируете сделать уставной капитал?

— Двести тысяч будет достаточно? — спросил Морнингтон.

— Кхм. Да, само собой.

Гость жестом показал, что Натан уже знает сумму.

— Тогда перейдём к следующему вопросу. Вы собираетесь открывать торговлю акциями?

— Нет, никакой торговли.

Юрист вновь прервался.

— Простите мою назойливость, она является следствием моего профессионализма и дотошного отношения к делам.

— Дотошность делает честь юристам и бухгалтерам, мистер Альтман, — благосклонно кивнул Артур.

— Да, благодарю. Так вот, акции — надёжный источник привлечения средств. Если вы опасаетесь потерять контроль над компанией, существуют различные механизмы…

— Мистер Альтман, — прервал хозяина кабинета гость. — Давайте кое-что уточним. Мне нужно предприятие под конкретные задачи. Я не собираюсь создавать продукцию для рынка, точнее, свободный рынок будет сугубо второстепенным направлением. Основным потребителем продукции будет… другое моё предприятие, находящееся за пределами США. И основную прибыль я намереваюсь получать именно там. Мне совершенно не нужны акционеры, способные вмешиваться в ход работ.

Альтман-Блох переварил услышанное и кивнул:

— Понимаю. Что же, тогда подготовка учредительного договора займёт около двух недель…

Невозмутимость Артура впервые дала лёгкую трещину, но было это столь мимолётно, что Натан даже не понял, какая именно эмоция пробилась сквозь самоконтроль юноши.

— После этого нужно провести регистрацию названия фирмы, проверить уникальность. Процедура займёт три-пять дней. Далее вам потребуется помещение под офис. Есть минимальные требования, но они довольно щадящие, так что у вас не возникнет с этим никаких проблем. Следующим шагом идёт оформление необходимых разрешений и лицензий. Это где-то неделя. Налоговая регистрация, получение идентификационного номера налогоплательщика, формирование налоговой отчётности, всё это небыстрые процедуры. Получив налоговый номер, вам желательно открыть коммерческие счета в банках.

Артур кивнул.

— Поскольку вы не оформляете акционерное общество, вам потребуются только основной пакет документов, — обрадовал Натан клиента, заставляя того ужаснуться в попытке представить, как выглядят дополнительные пакеты. — Как будет называться ваша компания, мистер Морнингтон?

Ответ у Артура был заготовлен задолго до прибытия в Нью-Йорк.

— Прометей Групп.

Глава 5

Услышав срок оформления документов, я самую малость приуныл. Книгопечатание, конечно, давно существует, но все юридические бумаги по-прежнему оформляют от руки — писари с каллиграфическим почерком трудятся не покладая рук. Учитывая количество макулатуры, сопровождающей коммерческую деятельность, работы им хватало с запасом. Компьютер выдал историческую справку: документы пробовали печатать на машинке, но столкнулись с подделками и, обжёгшись на молоке, теперь дули на воду, отметая любые технические новшества. До типовых бланков, видимо, додумаются позже, но пока юриспруденция не доросла до достаточной стандартизации. Жизнь заставит, когда вал бумаг похоронит под собой писарей, и необходимость сама подтолкнёт к прогрессу. Не знаю, как обстояло дело в моём мире — я историей юриспруденции не интересовался.

Прикинув сроки, я попросил Альтмана не торопиться. Раз время всё равно есть, стоит заняться двумя насущными вопросами. Легитимизация денег — второй. Первый — охрана.

Аналитические алгоритмы моего карманного компьютера не нашли подходящих людей в Нью-Йорке. Точнее, не нашлось даже подходящих социальных групп, в среде которых следовало бы искать будущих силовиков для моей компании — ни в городе, ни в северных штатах в целом. Мне требовались люди с военным опытом, любым, потому что в будущем, если всё пойдёт по плану, сотрудникам охраны предстоит переквалифицироваться в настоящих солдат. На севере таких можно найти разве что среди полиции, и то редко. А констеблей нынче с работы не гонят — напротив, холят и лелеют. К тому же бывших военных потихоньку вербуют спецслужбы. Федеральное бюро расследований создали два года назад — в моём мире оно появилось значительно позже, во времена сухого закона, если память мне не изменяет. Здесь же у создания ФБР была иная причина: подделка каких-то важных компонентов для автоматонов. Чувствую, меня ещё множество открытий ждёт, когда я доберусь до механических истуканов.

В общем, искать силовиков следовало на Юге. Разочарованные поражением, нередко сформированные по территориальному или семейному принципу подразделения конфедератов после войны не развалились, но оказались ненужными, лишними. Не так, как после Вьетнама, когда ветеранов просто выбрасывали на улицу, — нет. Работа для бравых ребят была: охрана строящихся железных дорог, поддержание порядка в городках, да и ковбоями шли многие — на коне держались уверенно. Но для этого требовалось признать поражение, сложить оружие и забыть прошлое. Некоторые этого не хотели.

И такие несмирившиеся, по мнению компьютера, подходили для меня. Я, признаться, сомневался в подобном выводе, но уже сидел в поезде, который нёс меня в Атланту.

Сама ситуация попахивала замшелым штампом: дерзкий молодой человек создаёт дело и набирает в охрану ветеранов. С другой стороны, кого ещё брать? Не военных? Чтобы потом долго обучать без гарантии, что они вытянут предстоящие испытания? Сомнительно. Бандитов? Даже не смешно. Бывших из спецслужб и полиции? Их мало, хотя на управляющие должности таких, само собой, брать можно и нужно. Вот и выходило, что приемлемых вариантов всего два. Первый — искать ветеранов и строить службу на их основе, чтобы новые люди равнялись на настоящих солдат. Второй — растить солдат с пелёнок. И поскольку второй вариант требовал десятка лет для выращивания хотя бы одного поколения, пришлось ориентироваться на первое.

Я выглянул из окна, когда поезд замедлял ход, въезжая в Атланту. Перрон вокзала представлял собой просторную платформу, заполненную оживлённым народом. Люди суетились, разговаривали, обменивались новостями, провожали и встречали пассажиров. Грузчики с тележками толкали багаж, дамы в широкополых шляпах и длинных платьях спешили вслед за спутниками. Кое-где неуклюже бродили автоматоны, но их было в разы меньше, чем в Нью-Йорке. Между пассажирами мелькали мальчишки-газетчики, выкрикивающие свежие заголовки. Повестка дня предлагала следующие известия: русская армия захватила какой-то турецкий форт (мальчик не мог выговорить названия), пожар в центре Атланты унёс жизни пяти человек (по другой версии — семи), в чемпионате по бейсболу «Атланта Крэкерджэкс» разгромила соперников, а Нью-Йоркские телефонистки организовали митинг за права женщин.

Ступив на протёртый камень платформы, я вдохнул воздух, пропитанный запахом дыма, перебивавшим все прочие ароматы. Прислушавшись, выделил из общего гомона цоканье лошадиных копыт и звон колокольчиков.

Вырвавшись с вокзала, я оказался в довольно многолюдном, оживлённом городе. Восстановившись после войны, Атланта стала крупным транспортным узлом — вывески компаний на это намекали: логистика, грузоперевозки, инфраструктура, обслуживание. Недостатка в промышленности тоже не наблюдалось, повсюду торчали фабричные трубы.

Моя цель, однако, заставляла меня оглядываться на людей. Сегрегация никуда не делась. Табличек «только для белых» вокруг торчало лишь чуть меньше, чем самих заведений. Чернокожие занимались грязной и низкой работой, а вообще старались держаться особняком. Белые в основном были представлены деловыми мужчинами и красивыми женщинами, рабочего люда светлой кожи было не слишком много. На удивление часто встречались ветераны. Я опасался, что найти их будет сложнее.

Итак. У меня нет связей, нет контактов, есть только деньги и потребность в информации. Значит, нужно заплатить тому, кто эту информацию для меня найдёт, причешет и подаст в красивом конверте.

Первая и очевидная мысль — частные детективы. Такие ребята уже существовали и вполне работали. Теоретически я даже мог обратиться в одну из контор, где чаще всего кроме самого детектива и секретарши никого и нет, но… Такие ребята стучат в полицию. Издержки профессии в это довольно спокойное время. Тёрки между частниками и настоящими следователями начнутся сильно позже. К тому же у меня был второй вариант — профессия, где добыча информации тоже является ключевой компетенцией. Журналисты. И, в отличие от детективов, главным побудителем к действию у них было не столько золото, сколько гипертрофированное любопытство. Правильно выбранный журналюга сделает работу не ради денег (хотя и их примет с удовольствием), а из желания узнать, что я такое задумал.

С поиском особых проблем не возникло. Накупил газет (пришлось поискать лавку, где мне охотно продали не только свежие номера, но и за весь прошедший месяц), нашёл недорогой отель, заселился. Час потратил на пролистывание макулатуры, давая компьютеру отсканировать статьи для анализа. Помылся, сходил пообедать.

Уже в небольшом ресторанчике, когда я добивал хорошо прожаренный стейк, компьютер выдал первого кандидата. У меня появилось досье: Август Джеймс Грин. Найти молодого человека оказалось несложно. Грин, во-первых, был патриотом Юга, а во-вторых, стабильно освещал публичные события. В Атланте как раз сегодня открывали мемориал. Нет, не конфедератам — завоевателям прерий. Однако событие достойное, и молодой амбициозный журналист его непременно посетит.

Мне же присутствовать не обязательно. Я пришёл в парк и наблюдал за происходящим с некоторого отдаления, больше занятый поиском Грина. Главное — перехватить его после окончания мероприятия. Народа собралось на удивление много. Может, местные не избалованы зрелищами, а может, собрались настоящие патриоты. Я склонялся к первому, не отрицая, впрочем, и второго. Речи официального лица оказались насквозь формальными. Явно небедный полноватый мужчина вроде и старался говорить красиво, но вызывал у меня стойкую ассоциацию с разжиревшим богатеем, рассказывающим голодным нищим о пользе здорового питания. Судя по едким вопросам журналистов, не один я ощущал несоответствие.

Но всё скучное когда-нибудь заканчивается. Закончилось и официальное открытие монумента. Грин ещё некоторое время обсуждал что-то с коллегами, но вскоре отделился и пошёл по своим делам. Нагнал я его на выходе из парка.

— Мистер Грин.

Высокий, стройный и, вероятно, красивый молодой мужчина обернулся.

— Да, это я. А вы…

— Разрешите представиться: Артур Морнингтон. Имею к вам деловое предложение, мистер Грин.

Август вежливо улыбнулся.

— У меня уже есть работа, мистер Морнингтон, и я не собираюсь её менять.

— Вы собираетесь обедать? Если да, позвольте угостить вас. Если моё предложение вас не заинтересует, вы просто пообедаете за мой счёт. И вашей текущей работе это нисколько не помешает, будьте спокойны.

Было заметно, что Август хочет отказаться, но любопытство — типичное любопытство настоящего журналиста — сыграло мне на руку. В небольшом ресторанчике, куда мы зашли, было уютно и приятно пахло.

— Даже немного жаль, что я поел буквально пару часов назад. А вы не стесняйтесь, заказывайте.

Подошла официантка, Август сделал заказ — не скромный, но и не наглый, в меру.

— Прежде чем вы изложите суть предложения, мистер Морнингтон, как вы меня нашли?

Я демонстративно достал страницу из газеты, специально сложенную так, чтобы на развороте оказалась статья Грина.

— Вот эта статья и интуиция.

Грин удивился.

— Вы нашли меня по одной статье?

— Ну, не по одной. Но я понял, что вы патриот Юга и что вы не пропустите сегодняшнее мероприятие, — ответил я серьёзно, а затем улыбнулся. — И у меня ещё несколько ваших коллег было на прицеле. Кого-нибудь да выловил бы.

— Вы из…? — Август неопределённо повёл рукой.

Спецслужбы?

— Нет, никак не связан. Я недавно прибыл из Азии, мистер Грин. Вернулся не с пустыми руками. Собираюсь открыть компанию и хочу, чтобы у компании была своя охрана. Для защиты как моей персоны, так и моих активов. И я хочу, чтобы вы, мистер Грин, нашли для меня отряд ветеранов армии конфедерации, что станут основой будущей охранной конторы.

Грин напрягся, но спросить не успел — принесли его заказ. Только когда официант удалился, Август спросил:

— Ваши деньги. Они получены незаконным путём?

Я улыбнулся.

— Нет. Я не бандит, я аристократ.

Мысленно я сам себе хмыкнул от иронии.

— Деньги легальные, я их не крал. Ну, не у честных граждан точно, — наоборот, я спас эти средства от воров и бандитов и собираюсь вложить в дело. Вам я, помимо денег, заплачу историей.

— Историей? — не понял Грин.

— Историей о том, как один молодой хитрый парень, живший в далёкой азиатской стране, охваченной Гражданской войной, уволок половину бюджета этой страны из-под носа продажных чиновников, бандитов и прочих жадных личностей. Уволок так, что никто даже не заподозрил пропажу, потому что данные о состоянии казны этот юноша тоже подправил. Ну как? Интересно?

Грин был у меня в руках. Он, кажется, готов был работать бесплатно, потому что история, которую я собирался ему скормить, тянула на мифологический сказ о древних героях. Рассказывать я не боялся — эта история, почти реальная, действительно произошла. Только не со мной. Хитрого прохвоста поймали и казнили. Но кого волнуют детали?

Глава 6

За следующие дни я сделал ещё четыре подобных предложения, но надеялся больше всего на Грина. Более того, я даже позволил себе за ним последить — насколько мог себе это позволить. Достаточно находиться на расстоянии пары сотен метров, чтобы компьютер сфокусировал на нём приёмное окно и слушал разговоры. Видеть с такой дистанции уже никак, но и к чему? Хватало и услышанного.

Грин оказался амбициозен и, что важнее, не сосредоточен на журналистике. Парень хотел стать чем-то большим, чем просто сотрудником газеты. Он искал выходы на политиков, бизнесменов, общественных деятелей. Знакомился с влиятельными людьми и старался произвести на них впечатление. В принципе, учитывая происхождение парня, возможности быть замеченным и оценённым у него были. Уверен, со временем Август либо стал бы владельцем газеты, а оттуда пересел в тёплое кресло мэра, либо бросил бы журналистику ради политической карьеры. Однако всё это в будущем, а пока Август был ещё молод и только набивал шишки.

Остальные — примерно то же самое. Молодые мужчины, готовые подзаработать на стороне, но, как говорится: труба пониже, дым пожиже. Журналистика была ещё делом относительно новым, людей в ней не так чтобы много, а у меня не нашлось желания искать среди совсем уж мелких акул пера. Да и какие акулы? Так, миноги пресноводные.

В назначенный день я встретил мистера Грина в солидном ресторане, где запах кофе смешивался с ароматом дорогих сигар. Я не совсем понимал, почему встречи назначают в заведениях общепита — вообще был далёк от этикета во всех его формах. Во времена, в которых я жил, хорошим тоном считалось не держать в руках оружие, когда ешь за общим столом; всё прочее в моих глазах выглядело странно. Для внедрения пришлось быстро адаптироваться к привычкам эпохи, пусть они и вызывали у меня внутреннее отторжение. Старый Нью-Йорк, как и старая Атланта, диктовали иные правила игры, и здесь уместнее было продемонстрировать осведомлённость в делах светского общества.

— Моя работа выполнена, мистер Морнингтон, — начал молодой человек с заметным энтузиазмом. — Подходящего кандидата отыскать оказалось непросто, но он вполне соответствует вашим ожиданиям.

Смотрю я на парня и думаю: как бы мне его завербовать? Юношеский пыл и энергия могли стать полезными инструментами, но есть ли у меня должность, которая его заинтересует? Должность, на которой он реализует свои амбиции? Вопрос открытый.

— Отличные новости, мистер Грин. С чего вы предпочитаете начать? С истории удачливого аристократа или с отряда лихих ребят? — я наклонил голову и посмотрел на парня вопросительно.

Молодой человек откинулся назад, устраиваясь поудобнее в глубоком кожаном кресле. Да, в этом заведении сидели исключительно в креслах. И сейчас Грин выглядел отвратительно самодовольно.

— Прежде чем перейти к деталям, разрешите немного пояснений касательно вас лично, мистер Морнингтон, — проговорил он уверенно.

Я позволил себе усмешку, наблюдая за ним с интересом.

— Любопытство — похвальное качество, и я бы удивился, не попытайся вы навести справки обо мне. Удивился бы и разочаровался. Сомневаюсь, однако, что вы успели собрать достаточно сведений, достойных внимания.

Но мой собеседник оказался настойчивее, чем я от него ожидал.

— Почему же, мистер Морнингтон? — самодовольства стало чуточку больше. — Семья Стрэнджфордов-Морнингтонов известна своим происхождением из Уэльса, предками-моряками и исследователями, офицерами флота. Раскололась на две ветви: одна осталась в Британии, вторая перебралась в Индию, а позднее — в Сингапур. И в этом регионе в последние годы происходило много… волнений.

Я слегка поднял бровь, оценивая собранную информацию. Где, интересно, Грин это откопал, находясь в Атланте?

— Признателен вашему интересу, мистер Грин. Видно, вы приложили немало усилий. Но скажите честно: какое именно обстоятельство вызывает ваш особый интерес? Пока я не слышу никаких вопросов.

Августу потребовалось некоторое время, чтобы собраться и задать свой вопрос.

— Известно ли вам, что ваша семья имела прямое отношение к китайской торговле опиумом?

Это был ожидаемый вопрос, учитывая моё происхождение и недавнее возвращение из азиатских стран.

— В Бирме говорят: тигр не спрашивает у оленя, справедливы ли его клыки. Ост-Индская компания была тигром, мистер Грин. И я не настолько наивен, чтобы отрицать: клыки у неё были длинные и кровавые. Вопрос не в том, была ли семья связана с торговлей опием. Вопрос в том, извлекла ли моя ветвь из этого выгоду. Ответ — нет. Мы были теми, кто считал добычу, а не теми, кто охотился. Разница есть, и она немалая.

Грин чуть нахмурился, переваривая ответ, и я ему помог.

— Мистер Грин, давайте начистоту. Мой отец работал старшим казначеем в местном филиале компании, а заодно финансовым консультантом при местном правительстве. Он считал деньги. Я ему помогал, потому что образованных людей там вообще не слишком много — каждый человек, способный считать не только на пальцах, на вес золота. Что касается моего личного отношения к торговле опием, то здесь всё просто.

Я сделал паузу, отпив немного отвратительного чая местного приготовления. Даже в моём мире, где натурального чая не росло уже лет сто, заменители имели вкус получше.

— Подобная торговля представляет собой варварство, осуждаемое мной самым решительным образом. Одно из самых грязных, несмываемых пятен на репутации моих сородичей. Однако ни я сам, ни мой отец напрямую никогда этим не занимались.

Собеседник одобрительно кивнул, словно услышав долгожданное подтверждение. Ещё бы. США продолжали давить на Британию, чтобы торговля опием, официально прекращённая после второй опиумной войны, была завершена уже фактически. Потому что сейчас, насколько я знал, чайные клипера продолжали везти опий из Калькутты в Гонконг, Шанхай и Кантон.

— Я высоко ценю ваше признание, мистер Морнингтон. Переходя непосредственно к моим открытиям относительно отставных солдат Конфедерации, позволю заметить, что судьба вашей семьи оказалась переплетённой с американской действительностью гораздо теснее, нежели кажется на первый взгляд.

Его заявление вызвало у меня лёгкое беспокойство.

— Продолжайте, прошу вас.

— Род Стрэнджфордов-Морнингтонов претерпел разделение дважды. Одна группа обосновалась в Америке.

Я чуть нахмурился, мысленно проклиная совпадения. Настоящий Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон погиб на корабле. Вместе с кораблём. Никаких свидетелей не осталось, что позволило мне безболезненно занять его место. Все родственники Артура, жившие в Азии, скончались по тем или иным причинам. Британская ветвь, как и положено англичанам, снобы и не признают жалких отверженных дальних родственников, и даже не знают, кто там с кем женился, кто родился. Короче, о существовании Артура Эдварда Стрэнджфорд-Морнингтона на Туманном Альбионе даже не подозревали. И казалось бы, плевать мне на новоприобретённых очень дальних родственников — я об их существовании до последнего момента даже не знал, но… Традиции, будь они неладны.

— Уверены ли вы в точности своей информации?

— Полностью уверен, мистер Морнингтон, — утвердительно подтвердил Грин.

Для молодого журналиста подобные исследования являлись проявлением исключительной компетентности, демонстрируя стремление угодить работодателю. И по местным понятиям он мне подарок сделал. Для меня же это совершенно излишняя головная боль.

— Тайлер Дональд Стрэнджфорд — выдающийся офицер армии Конфедерации, — торжественно объявил Грин.

Надеюсь, это не тот, которого мне нашёл Грин.

— К несчастью, этот человек скончался, оставив жену и троих детей, — сообщил Грин сочувственным тоном. — На них ветвь вашего рода может оборваться.

Я изобразил соответствующую моменту улыбку.

— Не оборвётся. Теперь уже не оборвётся. Забота о семье покойного станет делом чести.

Журналист ещё болтал на тему того, как нашёл эту семью и как бедственно сейчас их положение, а я мысленно радовался, что сам офицер погиб. Вряд ли он смог бы сильно смешать мне карты, но головной боли бы доставил. Как минимум, узнав о моих финансовых возможностях, стуканул бы родственникам в Британию. Ну, такая глупая, наивная надежда, что дальние родственники из метрополии раскрутят меня, и от раскрутки что-нибудь упадёт и ему. Пока опасность устранялась естественным путём, оставалось надеяться, что новых неприятных открытий не последует.

— Вернёмся к нашему основному предмету разговора, — заключил Грин серьёзно.

Я кивнул, показывая готовность слушать.

— Человека, который вам подходит, зовут Фрэнсис Джордж Уилсон. Родился в Саванне, штат Джорджия, в семье зажиточного плантатора, получил образование в Вест-Пойнте. Вступил в войну молодым лейтенантом, прошёл весь конфликт вплоть до капитуляции в Аппоматтоксе. Служил под командованием сэра Натаниэля Форреста, прославившегося кавалерийским искусством. Получил звание капитана за личную храбрость и умение командовать небольшими группами конницы. Дослужился до полковника.

Кавалерист, значит. Не скажу, что искал лихого гусара — скорее даже наоборот. Излишне инициативный и, возможно, не всегда считающийся с мнением начальства начальник силового блока может оказаться очень опасным кадром. Однако, учитывая тенденции времени, других конфедератов, не закопавших топор войны, я вряд ли найду.

— Расскажите подробнее о мистере Уилсоне. И о том, где я смогу его найти.

Ну Грин и рассказал, насколько успел узнать. О ранних годах почти ничего — всё же за несколько дней собрать полную биографию человека это работа не для одного журналиста, а для целого отдела. Про военную карьеру Грин знал больше, и сведения, что он приводил, мне нравились. Подвиги Уилсона не ограничивались лихими кавалерийскими атаками. Рейды, разведка, штурмы, оборона — послужной список вполне приличный, и с субординацией особых проблем нет.

После войны эскадрон Уилсона сначала разбежался, но через пару лет собрался вновь. Лихие кавалеристы оказались вполне востребованы в послевоенном мире, только спокойной, непыльной работы они как раз не хотели. Они хотели риска, приключений и запаха пороха. И Уилсон подбирал своим людям подходящую работу, обеспечивающую все три пункта.

— Утолите моё любопытство, мистер Морнингтон, — придвинулся ко мне журналист. — Какую компанию вы создаёте? Чем собираетесь заниматься, раз вам нужны настоящие военные в службу охраны?

Хм, а я ещё задавался вопросом, как мне поймать Грина. Оказалось, парень сам развесил уши и готов меня внимательно слушать.

— Проплыв половину света, мистер Грин, я кое-что понял. Мир не ограничивается Сингапуром, Европой, Соединёнными Штатами. Здесь, — я обвёл рукой пространство вокруг, — тихо, мирно и спокойно. А там, за океаном, много интересных мест, где предприимчивый человек сможет заработать денег. Где ему потребуется очень хорошая охрана. И не только охрана. Так зачем ограничиваться одними США, когда вокруг целый мир?

Глава 7

Последние три часа, как и последние три года, Фрэнсис Уилсон провёл в баре под названием «Хромой койот». Попивая виски, он подбирал работу для своих ребят: перегон скота, охрана всего, что можно охранять, облавы на бандитов, охота на расплодившихся хищников. «Люди Уилсона» — так называли его эскадрон — выполняли разовые контракты, но те, за которые не брались другие охранные компании.

Офисом Фрэнсису служил этот бар.

У него не было секретарши, не было бухгалтера, он не принимал чеки — только наличку — и не платил налогов. Собственно, сам Уилсон денег с работ практически не получал, раздавая всё ребятам. В запасе имелись сбережения, оставшиеся от не бедствовавшего в своё время отца. Своей плантации Уилсоны, само собой, давно лишились, но кое-какую недвижимость Фрэнсис сохранил и получал с неё стабильный доход. На выпивку, обед и маленькие житейские радости хватало. В том числе ему принадлежал и «Хромой койот». Не сам бар, а земля, на которой тот стоял.

Иногда по вечерам, когда бар пустел и оставался только старик Диги за стойкой, Фрэнсис думал о том, кому всё это достанется. Думал не о деньгах и не о земле — о людях. Об эскадроне, который стал его единственной семьёй после того, как настоящую отняли война и время.

Жену он похоронил в шестьдесят четвёртом. Тиф забрал её за три недели, и Фрэнсис так и не успел проститься — в те дни он гонялся за отрядом северян, перерезавшим коммуникации южнее Ричмонда. Когда вернулся, на столе уже стояла тарелка с холодной кашей и лежал ключ от дома. Соседка забрала детей к себе, пока он не осядет. Детей — мальчика и девочку, семь и пять лет. Их Фрэнсис похоронил через два года. Не война забрала, не болезнь. Повозка сбежавшей с плантации лошади, перевернувшаяся на спуске к ручью. Так эскадрон стал его семьёй. А потом, когда война кончилась и надо было как-то жить дальше, эскадрон стал ещё и его делом.

Сам Фрэнсис занимал особый столик в тёмной нише, откуда полковник наблюдал за происходящим. От его лица выступал помощник — Стэнфорд Калвертон Колфилд. Фрэнсис хотел бы со временем передать дела Стэну, но тот не подходил складом характера. Лихой, храбрый, инициативный, Колфилд не умел вести дела, даже такие своеобразные. Уилсон понимал: с его уходом — неважно, умрёт он от старости или станет немощным — эскадрон очень скоро развалится, расколется на части или превратится в очередную банду юга. Однако выхода из тупиковой ситуации полковник не находил.

Стэн появился в эскадроне почти мальчишкой — семнадцати лет, сбежавший из дома, где отец-плантатор лупил его ремнём за каждую провинность. Фрэнсис тогда уже был немолод, но ещё командовал кавалерийским отрядом. Он взял тощего, злого на весь свет парня в ординарцы и за три года войны вылепил из него офицера. После войны Стэн мог уйти, мог попробовать найти своё место в новой, проигранной жизни. Но остался. Никогда не называл Фрэнсиса отцом, никогда не позволял себе лишней сантиментальности, но и не уходил. Они понимали друг друга без слов — так умеют только те, кто вместе прошёл через ад и потерял всё, кроме друг друга.

Для Фрэнсиса Стэн стал приёмным сыном. Для Стэна Фрэнсис оставался полковником. И этого было достаточно.

Очередной день принёс разнообразие в привычный быт бара.

В «Хромого койота» каким-то ветром занесло молодого денди. В первые секунды Фрэнсис принял гостя за богатенького северянина, но довольно быстро изменил мнение. Уверенность щёголя не была напускной, как у какого-нибудь сынка разбогатевшего промышленника. Вид откровенно не самой респектабельной публики ничуть не смутил денди. Наоборот, парень улыбнулся той улыбкой, какой мужчина улыбается, возвращаясь в привычное и знакомое место, где давно не бывал.

Фрэнсис нахмурился. Он знал всех, кто мог чувствовать себя в «Хромом койоте» как дома. Этого парня он не знал.

Легко найдя взглядом Колфилда, гость, однако, не пошёл прямо к нему, а завернул к бару. Старик Диги, работавший за стойкой, не жаловал северян, и Фрэнсис ждал, что денди уйдёт ни с чем. Однако парень и Диги обменялись несколькими фразами, и второй, пусть и с неохотой, но налил гостю. Зрение уже подводило Фрэнсиса, но, кажется, там был ром.

— Диги северян не обслуживает, — тихо пробормотал полковник себе под нос. — Что ж ты налил, старый плут?

Легко закинув в себя горячую жидкость, парень всё же дошёл до Колфилда и, не спрашивая разрешения, сел к нему за стол. Сел расслабленно, без признаков стеснения. На лице гостя играла лёгкая улыбка, а вот глаза оставались холодными. Уилсон понял: этот парень не так-то прост.

Разговора Фрэнсис, само собой, не слышал, но за спиной Стэна сидел Тощий Джим. Как только гость изложит своё предложение — а было очевидно, что денди пришёл не потрепаться со стариной Колфилдом, — Тощий Джим встанет и подойдёт к нему, Фрэнсису, чтобы всё пересказать. Не самая удобная схема, но это был один из способов втянуть Стэна в организаторскую работу. Фрэнсис давно пытался приучить приёмного сына смотреть на дела шире, чем просто «кого бить и где стрелять». Пока получалось плохо.

Гость что-то уверенно объяснял Колфилду, и Фрэнсис заметил: в некоторых местах Стэн неосознанно кивает на слова гостя, уже с чем-то соглашаясь. А ведь Стэн хоть и не отличался особой ненавистью к северянам, но доверчивым дурачком точно не был. Чужак подобрал правильные слова, и в какой-то момент расслабленный Стэн подобрался. Не от напряжения, не от неудовольствия. Колфилд выпрямился, потому что слова гостя затронули в кавалеристе что-то глубокое, заставили расправить плечи, вскинуть голову. Последний раз Колфилд так выпрямлялся, наверное, ещё во время войны, когда Фрэнсис впервые доверил ему вести за собой взвод в атаку. И когда гость закончил, Стэн не просто остался сидеть, будто что-то обдумывая, как следовало по их негласному правилу. Колфилд обернулся на Уилсона — показал, что услышал нечто важное.

Фрэнсис почувствовал, как внутри шевельнулось что-то, похожее на надежду. Стэн редко оборачивался. Он всегда знал, что делает, и спрашивать разрешения не привык. Если он обернулся — значит, слова гостя задели его всерьёз.

Тощий Джим, само собой, уже спешил к полковнику, провожаемый насмешливым взглядом гостя.

— Сэр, — Джим присел на всегда свободный табурет. — Парень назвался Артуром Морнингтоном. Британский аристократ из Азии. Создаёт свою компанию, промышленную. Нас хочет нанять, сделать основным… эм… — Джим чуть сбился, — силовым подразделением компании. Для начала обещает легальное право носить оружие и бить морды северянам и всяким бандитам. А в перспективе и цели интереснее. И вообще, звучит очень… эм…

Повинуясь жесту, Джим замолчал, ожидая приказа. Фрэнсис оценил предложение, заинтересовался им. Стоило подойти и поговорить обстоятельно. Однако сам гость тревожил полковника. Британец откуда-то с края света. В последние годы Фрэнсис привык доверять чутью — оно редко его обманывало. А чутьё подсказывало: этот парень не тот, за кого себя выдаёт. Или, может быть, тот самый, кто нужен.

Уилсон принял решение:

— Спровоцируйте Грязного Билли. Хочу посмотреть, что будет делать этот денди.

Тощий Джим удивился — будто ожидал совершенно другого распоряжения, — но не возразил, поспешив выполнить. Грязный Билли обычно пугал незваных гостей. Тех самых северян, что приходили сюда и, трясясь от страха, пытались впечатлить всех вокруг своими деньгами. Парень, похоже, про деньги или не говорил вовсе, или так, что ни Колфилд, ни Джим даже внимания не обратили. Парень был другого нрава, других взглядов. И Фрэнсис хотел увидеть, что у этого Морнингтона есть ещё.

— Эй! Слюнтяй! — раздался голос Грязного Билли.

Остальные звуки затихли. Весь «Хромой койот» обратился в слух, предвкушая зрелище.

В первую секунду гость даже ухом не повёл.

— Эй! Гнида северная! Я к тебе обращаюсь! — Билли подошёл ближе к столу Колфилда.

Морнингтон обернулся и встал. Парень хоть и не был обделён ростом, но Билли всё равно возвышался над ним на голову.

— Я не гнида, — спокойным тоном отозвался Артур. — И тем более не северная. Однако вижу, что вы с этими джентльменами уже настроены на драку. Верно?

Вопрос был обращён к двум подпевалам Билла. Те редко когда вмешивались — Билли чаще всего справлялся сам, — но Морнингтон как-то выделил их среди прочих посетителей бара. И когда Билли обернулся на одного из своих, ожидая от того подтверждения или хотя бы реакции, Морнингтон ударил.

Фрэнсис улыбнулся. Реакция не джентльмена из высокого офиса, а настоящего солдата. Реакция на опасность: бей или беги. Парень понял, что разговоры ничего не решат, и не стал тратить на них время.

Удар полковнику тоже понравился. Тростью, по внутренней стороне бедра чуть выше колена. И судя по тому, как взвыл и потерял точку опоры Грязный Билли, удар был совсем не случайным. Морнингтон уже замахивался для второго удара — снова тростью, на этот раз по голове так удачно наклонившегося Билли. Слоновая кость встретилась с нечёсаными патлами здоровяка, и, судя по закатившимся глазам, Грязный Билли в ближайшее время сам не встанет.

«Бьёт точно, — подумал Фрэнсис. — Бьёт так, чтобы вырубить, а не покалечить. Это дорогого стоит. В гражданскую многие разучились рассчитывать удар».

Но подпевалы Билли были, всё же, ветеранами. Оба подхватили стаканы и метнули в Морнингтона. Один снаряд Артур отбил, второй прилетел ему куда-то в лицо. Ветераны бросились на гостя — больше никто в драку не вмешивался. Морнингтон не был дезориентирован ударом: оттолкнул противника, что подоспел первым. Второму достался болезненный, пусть и не сильный, тычок тростью куда-то в брюхо. Первый ветеран развернулся и атаковал. Один замах Морнингтон отвёл, но не заметил каверзного пинка в колено. В драке нужна опора, чтобы двигаться и бить, и гость свою опору только что потерял. Второй ветеран ещё держался левой рукой за место, куда ударила трость, но правой успел заехать по скуле гостя. Морнингтона швырнуло на стол Колфилда. Гость и кавалерист встретились взглядами, и Стэн отсалютовал парню стаканом. Артур сплюнул кровь на столешницу.

Фрэнсис заметил, как сверкнули глаза Стэна. Не злорадством — узнаванием. Стэн узнал в этом парне бойца. И это Фрэнсису понравилось даже больше, чем точные удары гостя.

Успехи ветеранов на этом кончились. Один попытался схватить Морнингтона за плечи и потащить на себя, но парень нанёс точный удар локтем и, разворачиваясь, — связку быстрых ударов в корпус. Ветеран сбил дыхание, хоть и не упал. Морнингтон пинком оттолкнул второго противника и, схватив первого в захват, приложил лицом о стол. А затем добавил бутылкой по затылку, отправляя вслед за Билли.

Это был уже перебор. Некоторые постояльцы бара вскочили, готовые разнять драчунов. Только Артур воспринял их жест по-своему.

Секунда — и в руке парня появился британский автоматический револьвер Webley-Fosbery. Фрэнсис видел такой всего раз в жизни. Товарищ и друг, также прошедший войну, но на финальных этапах, когда поражение стало очевидным, решивший пересидеть потрясения у родственников в Старушке Европе, хвастался новинкой, едва попавшей в войска. Впрочем, остальные присутствовавшие в баре, даже не зная, что это за ствол, всё равно замерли на местах.

«А парень-то не дурак, — подумал Фрэнсис. — Игрушка дорогая, редкая. Такую просто так не носят. Или очень богатый человек, или тот, кто знает толк в оружии. Судя по драке — второе».

— Джентльмены, — спокойный голос Артура прервал паузу. — Вы не знаете, хороший я стрелок или нет. Но на такой дистанции положить самым прытким пулю в брюхо сможет и простофиля.

Фрэнсис оценил иронию. Будь Морнингтон неопытным, он бы или не выхватил пистолет так быстро, или, выхватив, сразу открыл стрельбу. К тому же поза, хват — и даже тот факт, что парень не водил стволом от одного человека к другому, а держал оружие, направленное в пол, не дрожащей рукой — всё это говорило об опытности и навыках.

— Давайте все сделаем вид, что этот мистер, — кивок в сторону Грязного Билли, — ошибся, и всё это просто недоразумение.

Поскольку завсегдатаи и так собирались останавливать драку, предложение гостя нашло живейший отклик и полное одобрение. Артур спокойно убрал пистолет в хитрую кобуру, спрятанную на спине и до поры незаметную, и, не обращая внимания на то, как поверженных драчунов вытаскивают из бара, повернулся к Колфилду. Достал платок, вытер с губ кровь, после чего продемонстрировал пятно Стэну.

— Я хотел нанять вас для того, чтобы вы предотвращали такие ситуации, а не для того, чтобы вы их создавали.

И, развернувшись, покинул «Хромого койота».

Фрэнсис проводил гостя взглядом. В голове полковника уже складывалась картина. Парень, который умеет драться, умеет стрелять, знает цену оружию и людям. Который пришёл не с пустыми посулами, а с делом. Который не испугался, когда на него полезли, и не стал стрелять, когда мог бы. Такой командир стоит дорогого.

Колфилд посидел ещё несколько минут на случай, если Морнингтон вздумает вернуться, а затем поднялся и торопливо подошёл к Уилсону.

— Сэр, я бы…

— Стэн, — мягко остановил подчинённого Фрэнсис. — Я всё видел своими глазами. Может, я уже немолод и взгляд мой уже не так остёр, чтобы, как раньше, сбивать куропатку на взлёте. Но увидеть парня, который сам держал в руках оружие и прокалывал штыком брюхо врага, я ещё могу. Не знаю, что он тебе там такого говорил — это не важно.

Колфилда явно распирало от желания высказаться, но он сдержался, лишь коротко кивнул. Фрэнсис знал этот взгляд. Так Стэн смотрел только тогда, когда встречал человека, за которым готов был идти в огонь. В первый раз Фрэнсис увидел такой взгляд много лет назад, когда сам поставил мальчишку в строй.

— Ты ему веришь? — спросил Фрэнсис прямо.

— Верю, — без колебаний ответил Стэн.

Этого было достаточно.

— Сообщи остальным, мы собираем эскадрон, — приказал Фрэнсис. — Где там нам искать этого Морнингтона?

— В Нью-Йорке, сэр.

Уилсон цокнул языком. Во всех крупных городах северян на ношение оружия требовалось дополнительное разрешение. Но Тощий Джим что-то упоминал про право на ношение, и парень в драке показал себя человеком, который умеет решать вопросы. Так что полковник решил не делать поспешных выводов.

— Бери своих и поезжай первым, Стэн. Найди этого Морнингтона и скажи, что мы согласны. Я с эскадроном подтянусь как смогу.

Стэн кивнул и уже развернулся, чтобы уйти, но Фрэнсис остановил его:

— Стэн.

— Сэр?

— Береги себя. Ты у меня один.

Колфилд замер на секунду. Его спина напряглась, плечи чуть поднялись — так он всегда делал, когда Фрэнсис говорил что-то, на что нельзя было ответить по-военному чётко и сухо. Потом он коротко кивнул, не оборачиваясь, и вышел из бара.

Фрэнсис откинулся на спинку стула и долго смотрел на закрывшуюся дверь. Внутри у него что-то болело — то ли старое ранение, то ли что-то другое, чему доктора не придумали названия. Может быть, надежда. Он давно уже не позволял себе надеяться, что эскадрон обретёт нового командира после него. Что Стэн наконец найдёт того, за кем пойдёт не по привычке, а по зову.

Теперь, кажется, надежда появилась.

Он поднял стакан с остатками виски, посмотрел на мутное стекло и прошептал в пустоту:

— Молись, Фрэнсис. Молись, чтобы этот парень оказался тем, кем кажется. Иначе мы все пропали.

Глава 8

Произошедшее в «Раненом койоте» меня не сказать чтобы расстроило. От лихих кавалеристов я как раз ожидал подвоха, подставы, драки и всего подобного. Произошедшее оставило чувство зря потраченного времени. К счастью, Уилсон не был единственным, кого мне нашли нанятые журналисты. Ребята собрали список имён. Правда, полковников с собственным эскадроном среди них не оказалось — всё народ попроще, всякие сержанты и прочие. Половину я отсеял ещё на этапе выслушивания подвигов предлагаемых людей, остальных записал и… Пришлось мотаться по ближайшим городам и весям, чтобы лично посмотреть на каждого и, если ничего компрометирующего я или компьютер не находили, выходить на разговор.

Первым интересным кадром оказался Хорхе Эрнандес. Следопыт и охотник из Чихуахуа. Записался в армию Конфедерации и участвовал в создании первого подразделения лёгких стрелков. Особо широкого распространения лёгкие стрелки в армии Конфедерации не получили, но Хорхе честно дослужился до второго лейтенанта, перенёс одно ранение. После войны сначала остался в Штатах, но ощутил на себе все прелести расовой дискриминации. Вернулся домой, но там что-то не задалось, поэтому снова вернулся в Штаты. Перебивается разной работой. Моему предложению, пусть и предварительному, Хорхе был рад.

Второй парень тоже на себе прелести расизма испытал. Сэмуэль Грэм родился рабом, но ещё в юности был освобождён хозяином, обучен грамоте и приставлен к делу. Северяне доброго хозяина разорили, и с началом войны Сэм записался в армию. Несмотря на предвзятое отношение, дослужился до сержанта первого класса, хотя командовал только чернокожими собратьями. После войны устроился стропальщиком в порт. Автоматоны умеют носить, но не умеют качественно закреплять тяжёлый или объёмный груз — здесь нужны люди с мозгами, а белые не особо на эти работы стремятся. Я нашёл Сэма в порту Джексонвилля.

Следующим в списке был Пьер Лефевр, швейцарец. Математическое образование, артиллерист, командир батареи. Мне приглянулся интересом к новым технологиям и попытками внедрить автоматонов в работу артиллерийского расчёта. Во время войны у него это так и не вышло — из автоматона даже подавальщик снарядов не получился, слишком прихотливые сейчас паровые роботы, не выдерживают суровых условий. А Пьер — перспективный кадр. Закинул ему идею продолжить развивать задумку, чем купил без всяких денег.

Франсуа Дюмон, французский морской офицер, приехал в Новый Орлеан в поисках Американской Мечты. Прогорел, вступил в армию Конфедерации, успешно воевал. После войны снова попробовал разбогатеть, вновь прогорел. Опыт и обширные знания по истории военного дела Европы — то, что и сделало его эффективным офицером. Нашёл его в, кхм, борделе и заинтересовал предложением хорошо оплачиваемой работы.

Да, все четверо не американцы. Потому что они больше на виду у журналистов. Американцы затерялись, вернулись в свою среду, и потому прессе было сложнее найти что-то интересное. Но двумя я всё же заинтересовался.

Первый — Уильям Картер. Формально родился в Канаде, но ещё в детстве семья перебралась в Техас. Отец — ветеран англо-американской войны, инженер, привил сыну дисциплину и интерес ко всему военному. Уилл обманул рекрутеров и в пятнадцать лет пошёл в пехоту. Его сослуживец и друг, Чарльз Дэниел Браун, происходит из династии морских торговцев, чьи корабли плавали вдоль берегов Атлантики ещё до основания колонии Джеймстаун. Молодые люди ещё не растеряли запал и были готовы к новым приключениям, поэтому и моё предложение восприняли с искренним энтузиазмом.

Собрал я столь разнообразную публику в арендованном на один вечер зале для игры на бильярде. Играть не собирался, но, как оказалось, предложений сдать в аренду что бы то ни было на один день не особо много в этом времени. Хорошо ещё, этот бильярдный клуб попался.

Когда все расселись — кто на стульях вдоль стен, кто пристроился на краю бильярдного стола, — я вышел на центр залы. Шесть пар глаз следили за мной. Ветераны, прошедшие огонь и воду. Люди, которых уже обманывала жизнь. Люди, которые до конца не доверяют никому, особенно чужаку с деньгами.

Я взял со специальной полки шар и покрутил в пальцах.

— Джентльмены, признателен вам за то, что пришли. Практически все вы заранее одобрили моё предложение, но считаю необходимым вновь разъяснить подробно, во что вы согласились вляпаться.

Тишина стала плотной. Я чувствовал их взгляды — оценивающие, настороженные, местами насмешливые. Особенно у Дюмона. Этот ещё сомневался, я видел.

— Явился я в Соединённые Штаты для основания предприятия, поскольку ныне именно здесь открывается наиболее благоприятная почва для бизнеса. Но оставаться привязанным лишь к американским границам не входит в мои планы. Нынешняя эпоха поистине уникальна: мореходы и торговцы объединяют континенты торговыми линиями. Почему бы не воспользоваться моментом и не учредить компанию мирового масштаба? — я позволил себе лёгкую усмешку. — Впрочем, вашим интересам важны не философские рассуждения. Для вас интерес представляет лишь неизвестный иностранный гражданин, предъявляющий кошель, полный монет, и разглагольствующий о планах, кажущихся откровенным сумасбродством. Перейдём к делу.

Я наклонился к зелёному сукну бильярдного стола и расположил шар на поверхности.

— Япония переживает период реставрации Мэйдзи. До недавнего времени вершиной производства в этой стране был кузнец с кузней на открытом огне, а ныне страна стремительно превращается в центр промышленного прогресса, стараясь достичь лучших мировых стандартов. Страна нуждается в товарах промышленного назначения, и такая потребность сохранится долгие годы.

Я взял второй шар и положил к первому.

— Бразилия движется вперёд семимильными шагами. Император Педру II активно внедряет новые производственные мощности, стимулируя внутренний рынок, готовый поглощать огромное количество промышленной продукции, которой катастрофически недостаёт.

Третий шар поместил рядом.

— Президент Аргентины Доминго Фаустино Сармиэнто также занят модернизацией инфраструктуры своей страны. Он приступил к строительству железных дорог и планирует закупать железнодорожные полотна, но американская индустрия едва удовлетворяет потребности внутреннего рынка.

Следуя примеру, выложил четвёртый шар.

— Чилийская республика одерживает верх в конфликте с Перу и Боливией. Победа принесёт значительное расширение территорий, насыщенных ресурсами полезных ископаемых. Новый режим потребует развития добычи сырья, но конкурирующие государства заинтересованы в продаже сырьевых ресурсов без переработки. Никто не продаст республике оборудование. Никто, кроме нас.

Прибавил пятый шар.

— Менелик Второй, император Эфиопии… Да, мистер Дюмон, император. Нет никакой необходимости кривить губы в саркастических улыбках, уверяю вас. Менелик стремится к модернизации собственного царства, испытывая острейшую необходимость в промышленном оборудовании. У империи отсутствуют морские границы, итальянцы спят и видят земли Эфиопии своими. Любой производитель, способный предложить своё оборудование, будет встречен эфиопским правителем как родной давно потерянный сын.

Несколько шаров я выпустил разом, позволяя им свободно двигаться по покрытию стола. Они раскатились в разные стороны, каждый по своей траектории.

— Мир открывает перед нами потрясающие перспективы, джентльмены. Но существуют две опасности, порождающие два фактора риска. Первое: население каждой из указанных территорий испытывает неприятие к чужакам. Японцы веками относились к гайдзинам враждебно. Действие на японской земле сопряжено с опасностью конфликтов местного характера. Вступление в Эфиопию предполагает готовность вести военные операции, несмотря на примитивное вооружение туземцев. Стрела, выпущенная из лука, убивает ничуть не хуже пули, а у местных найдётся и пороховое оружие.

Я сделал короткую паузу, осмотрев собравшихся внимательным взглядом. Взял кий, обошёл стол и ударил по первому попавшемуся шару, загоняя другой в лузу.

— Вторая опасность находится здесь, в Америке. Несмотря на амбициозные цели международного масштаба, я не намерен переводить доходы компании в банки северян — фактически в их карманы, — чтобы они оседали налогами и отчислениями. Производство разместится здесь, рабочие будут получать заслуженную оплату труда, предприятие уплатит налоги в полном объёме. Но неизбежно наступит момент, когда финансисты Соединённых Штатов прозреют, заметив значительные денежные потоки, проходящие мимо их финансовых центров. Начнутся притеснения. Сперва юридические меры давления, затем преступные интриги.

Размахнулся и ударом забил ещё один шар в угловую лузу. Шар глухо стукнулся о бортик и скрылся в сетке.

— Вашей задачей, господа, станет создание не простой охраны, а настоящей военной структуры, включающей конницу и артиллерийские подразделения, мистер Лефевр. Вам предстоит наладить морской транспорт, обеспечив безопасность судоходства, мистер Дюмон, ввиду пиратских угроз. Вам будет предоставлено финансирование. Очень щедрое финансирование. Сотрудники будут обеспечены хорошими окладами, медицинской страховкой и солидными компенсациями семьям в случае потери кормильца.

Я обвёл публику долгим серьёзным взглядом.

— Какие вопросы имеются?

Чарльз Браун поднял руку первым. Молодой, горячий, с тем самым блеском в глазах, который я уже видел у многих авантюристов.

— Никакого участия в криминальных операциях? — уточнил он.

Я улыбнулся и задумчиво пошёл вдоль стола, подбирая слова. Провёл пальцем по гладкой поверхности кия.

— В юности, путешествуя по Азиатскому региону, я повидал немало преступников. Людей, которые поставили вне закона собственную жадность. Они накапливали баснословные богатства — сундуки, полные рупий, пояса, украшенные килограммами нефритов и рубинов, дома, полные шёлка и слоновой кости. — Я остановился и посмотрел на Брауна. — Знаете, чем всё заканчивалось?

В зале стало тихо.

— Есть одна старая китайская поговорка: «Вор, укравший золотой слиток, найдёт в конце пути лишь железные кандалы». Как бы ни был удачлив разбойник, финал неизменно одинаков: гроб, забвение, а куда чаще — верёвка на шее или пуля в затылке.

Я притворился задумчивым, постучал пальцем по столу.

— Преступная деятельность — это дорога в никуда. Человек способен нажить некоторое состояние незаконным путём, но существует лишь два исхода: возвратиться в общество цивилизованным человеком с чистой репутацией или погибнуть. Чаще случается последнее. Ко мне богатство уже пришло иным путём, потому развивать свою коммерцию я намерен исключительно прозрачным и абсолютно законным методом.

Я хитро улыбнулся.

— Но ведь правовые нормы зачастую похожи на сито, полное отверстий. И именно ими я собираюсь пользоваться. Не ради личного обогащения, но для противодействия силам на вершине власти. Использовать недостатки законов против самих законодателей, игнорируя облагороженную коррупцию и узаконенное ростовщичество.

Пьер Лефевр подал голос. Швейцарец сидел с каменным лицом, но в глазах читался острый ум.

— Законодательство формируют сами власть имущие, мистер Морнингтон. Это их инструмент. Вы полагаете, они позволят использовать его против себя?

— Верно подмечено, мистер Лефевр, — кивнул я. — Именно поэтому нам не стоит замыкаться пределами американского пространства. Как бы ни крутили закон здесь, в той же Японии на императорском жезле покрутят желания Вашингтона, если мы сумеем поставить туда критически важные промышленные изделия. «Слабый мечом защищает свою землю, сильный мечом покупает чужую», — так говорят в степях к востоку от Каспия. У нас будет не меч. У нас будет то, без чего не может обойтись ни одна армия, ни одна фабрика, ни один порт.

Моя реплика вызвала оживлённую реакцию аудитории. Лишь серьёзный Пьер, невозмутимый Хорхе и канадский американец Уилл сохранили нейтральные выражения на лицах, однако и протеста не выказывали. Остальные переглянулись. Дюмон подался вперёд, в его глазах зажглось что-то похожее на интерес.

Я усмехнулся про себя. Обожаю американский патриотизм. Все любят Америку за свободу предпринимательства и получение прибылей, но готовы послать американское правительство куда подальше, если оно попытается ущемить частные права своими немытыми руками.

— Знаете, джентльмены, в юности я провёл много времени, путешествуя по треугольнику между Индией, Японией и Австралией. Общался с индийскими кастами Бенгалии, Тамил-Наду и Пенджаба. Заключал сделки с сентинельцами. Успел повоевать с монголами, тибетцами и уйгурами. Наблюдал уклад жизни китайцев, корейцев и жителей Тайваня. Ходил в плавания вместе с жителями Меланезии, Микронезии и Полинезии.

Я обошёл стол, заложив руки за спину.

— Для меня очевидно, что японцы, бирманцы, сиамцы, малайцы, яванцы, балийцы, батаки, тагальцы, висайяны, вьетнамцы, лаосцы и камбоджийцы отличаются друг от друга и от всех вышеперечисленных так же сильно, как мистер Грэм, — я указал на чернокожего парня, — отличается от мистера Эрнандеса, и как они оба отличаются от мистера Дюмона или мистера Брауна.

Слушатели слегка поплыли от обилия народностей — чего я и ожидал. Для большинства белых американцев существовали только «негры» да «азиаты». Американцы, в большинстве своём, даже не утруждались пониманием, что индейцы — это куча различных племён и культур, воспринимая всех индейцев просто индейцами. Я видел, как задумался Хорхе — мексиканец, который на своей шкуре испытал, что такое быть «не тем» для местных. Как нахмурился Сэм, который знал об этом лучше любого из нас.

— Итак, пройдя сравнительно небольшую часть Земли, я ясно ощутил широту и разнообразие человеческого рода. Ни в коем случае не собираюсь задерживать собственную карьеру в шумных конторах Манхэттена, воображая достижение жизненных высот. Нет, джентльмены, ваша судьба связана с руководителем, чьи горизонты простираются далеко за пределы любого штата или округа.

Я отложил кий, снял с полки ещё один шар и подбросил его в воздух. Он сверкнул в тусклом свете бильярдной лампы и с глухим стуком опустился мне в ладонь.

— «Человек, который не знает, куда плывёт, никогда не встретит попутного ветра», — сказал я, глядя на шар. — Я знаю, куда плыву. Вопрос в том, готовы ли вы плыть со мной. И готовы ли вы защищать этот путь — не только оружием, но и умом, терпением, умением ждать и бить точно, когда придёт время.

Я положил шар на стол, где он остался лежать среди зелёного сукна — одинокий, но твёрдый.

— Ответа сейчас не нужно. Подумайте до завтра. Те, кто согласен, приходят в этот же зал в полдень с готовностью подписать контракт. Те, кто нет, получат щедрую компенсацию за потраченное время и мою благодарность. Никаких обид. Я ищу не солдат по принуждению, а тех, кто понимает: война, которую мы начнём, будет долгой, грязной и не всегда благодарной. Но награда в конце стоит того.

Я сделал шаг к выходу, но на пороге обернулся.

— И да, джентльмены. Выпить и закусить можете здесь — я оплатил. Только не разнесите бильярдные столы. Они не мои.

Глава 9

В Нью-Йорке меня ждал Натан Альтман с бумагами на подпись: два дня он терзал меня заполнением документов. Оправдывает еврея лишь то, что алгоритм действий придумывал не он. Натан, как и я, в данном случае являлся человеком подневольным.

Пока шла следующая стадия оформления, я занялся поиском офиса и подбором базового пула сотрудников — будущих начальников отделов. И если к будущим бойцам охраны я подходил с придирчивостью заговорщика, собирающегося свергать правительство, то к основному персоналу относился с философским равнодушием. Нет, какие-то требования я, разумеется, предъявлял. Но особо заморачиваться не стал: даже если сотрудники окажутся не самыми выдающимися, критически важного они мне не поломают — банально не будут иметь таких полномочий.

Первым делом я обратился к Натану с вопросом, где искать специалистов средней руки. Альтман честно ответил: персонал подбирают либо через знакомства, либо через нанятых рекрутеров. И если знакомств у меня нет, рекрутером придётся поработать самому. Работы я не боялся, но заводить знакомства не спешил: силового прикрытия у меня пока не было, люди ещё заканчивали свои дела и готовились к переезду. А стоило мне начать обрастать связями, как широкая публика узнала бы мою историю — и о наличии у меня серьёзных средств. Зачем провоцировать чужую жадность раньше времени?

Поэтому я работал рекрутером. Ходил, спрашивал, не представляясь и не объясняя, для кого ищу людей.

Первой находкой стал Гордон Вильям Блэк — совсем ещё молодой несостоявшийся предприниматель, получивший неплохое наследство и успевший его полюбить. Разорился, неправильно оценив ситуацию, а может, ошибся в стратегии. Неважно. Гордон знал, как что работает, и уже однажды прогорел — а это дорогого стоит. Звёзд с неба не хватал, но продолжить поиск сотрудников вместе со мной вполне мог.

Уже вдвоём мы нашли Роберта Ричарда Холланда — сотрудника какой-то разорившейся компании. Роберт как раз имел кое-какие связи, и вот они на пару с Гордоном начали формировать костяк сотрудников под мои запросы. Они же нашли здание в не самом престижном районе пригорода, которое я и купил под офис. Подобрали строителей и продолжили поиск кадров, а я вписался в ремонт.

Подтянулись Хорхе, Франсуа и Пьер, помогая с точки зрения будущей защиты офиса и начиная работу по созданию охранной службы. Франсуа имел некоторый опыт муштры и привития дисциплины рекрутам — он и занялся первичным набором. Подъехавший Сэм, имевший уже вполне реальный опыт превращения вчерашних рабов и фермеров в солдат, присоединился к нему. Француз к негру относился без того пренебрежения, которое то и дело просачивалось у американцев.

Затем меня снова выдернул Натан. И вот здесь появились первые проблемы.

— Вам настоятельно советуют открыть акционерное общество, мистер Морнингтон, — промокнув платком лоб, поведал Альтман.

Я наклонил голову набок, приподняв бровь.

— Советует кто?

— Мистер Морнингтон, я…

Что-то он слишком волнуется.

— Вам угрожали? Оказывали давление?

Натан искренне удивился.

— Что? Нет. Нет! Что вы… Я… Я боялся, что вы…

А, понятно. Не в ту сторону смотрю. Я улыбнулся.

— Мистер Альтман, не волнуйтесь. Вы же не раскрывали обо мне никакой информации?

— Нет, сэр! Мы дорожим своей репутацией! — Натан выпрямился, и в голосе его зазвучала обида — профессиональная гордость оказалась задетой.

— Значит, этот нездоровый интерес вызвали не вы?

— Именно так, мистер Морнингтон.

Я улыбнулся шире.

— Тогда вам не о чем беспокоиться. С моей стороны — никаких претензий. Вы в данном случае всего лишь гонец, что принёс дурные вести. Но всё же ответьте: кто там настоятельно советует?

— В мэрии, мистер Морнингтон. Каждый сотрудник, сопровождавший ваши бумаги, удивлялся, что вы решили открыть закрытую частную компанию. А мистер Гриффин — важный человек в мэрии — сказал мне, что в Нью-Йорке и вообще в северных штатах хорошим тоном считается создавать открытые общества и партнёрства. Это показало бы вас добропорядочным джентльменом.

Ага. А ещё позволяет совать нос в мои дела. Гордон уже рассказал мне схему: в партнёры подсовывают тех самых людей из мэрии или «уважаемых жителей города» — чтобы предприятие имело больший вес, конечно же. А после можно и управление перехватить. Отжать по-джентльменски.

— А мистер Гриффин может заблокировать работу и помешать открытию компании?

— Эм… Нет. Точно нет. Замедлить — да, вполне. Но заблокировать без веских оснований — ни в коем случае.

— Замечательно, — киваю. — В таком случае, если мистер Гриффин вновь к вам обратится, передайте ему, пожалуйста, что я внимательно выслушал его ценные рекомендации и несомненно буду их учитывать при принятии решений.

Натан покивал и спросил осторожно:

— Так вы откроете акционерное общество, мистер Морнингтон?

Я широко улыбнулся.

— Конечно же… нет, мистер Альтман. Ни в коем случае. Продолжайте выполнять нашу договорённость.

— Но мистер Гриффин…

Я поднял руку, останавливая его.

— В Китае говорят, мистер Альтман: ветер, который не разгоняет тучи, не стоит называть ветром. А слова, за которыми не стоят дела, не стоят и внимания. Мистер Гриффин может сотрясать воздух сколько угодно. Я занят более важными вещами.

Натан помолчал, переваривая услышанное.

— Надеюсь, вы осознаёте последствия?

— Само собой, — киваю. — Куда лучше, чем вы думаете. Не беспокойтесь, мистер Альтман, я привык сталкиваться с людьми, которым не нравятся мои решения. Все они остались позади. А я — здесь.

— Вы убедительны, мистер Морнингтон, — через силу улыбнулся Натан.

Таймер запущен. Я не был удивлён — наоборот, мотался по югу страны именно потому, что этого ждал. Гриффин, полагаю, обо мне даже не знает. Просто зацепился за факт: кто-то создаёт закрытую компанию. Может, заглянул в бумаги, узнал мой возраст — счёл молодым и глупым. Для начала решил просто «посоветовать». Когда я проигнорирую, Гриффин заинтересуется чуть сильнее. Будет личная встреча. Если меня сочтут достойным, её подготовят и обставят так, чтобы показать, какое я говно по сравнению с настоящими расправившими плечи атлантами. И когда я вновь откажусь, когда уговоры не подействуют, начнётся настоящее давление. Административное или через криминал — а скорее, оба сразу. И, вероятно, к этому моменту силовой поддержки у меня ещё не будет.

Пугало ли меня это? Нет. У меня было кое-что — сакральное знание, к которому этот мир пока не пришёл. Знание о том, как построить компанию, которую не сломать бандитам, коррумпированным чиновникам и даже правительству со всеми его ресурсами. Секрет транснациональной корпорации. Простой, как всё гениальное, — но за этой простотой кроется ворох тонкостей и нюансов.

Месяц назад я сходил с корабля. А сейчас стоял на пустом этаже своего офиса. Ремонт ещё продолжался — дело не быстрое, но люди уже начинали работать. Поскольку компании пока нет, контрактов мы не заключали, я просто выдавал авансы. Бухгалтера ещё не нашли, потраченные суммы держал в компьютере. Отделов и структуры тоже не было, но тринадцать офисных работников готовили для меня отчёты по текущим объектам — тем, что находились в продаже или близки к банкротству.

Из окна я видел задний двор, где силовики гоняли первую группу нанятых в охрану парней. И вход на территорию — где заметил человека, прошедшего ворота. Пропускной системы у нас пока не было, беззаботное время. Гость осматривался, будто кого-то искал. Ну как «кого-то»? Мистер Колфилд искал меня, больше здесь ему делать нечего.

Пока я спускался на первый этаж, Стэн успел перехватить рабочего и расспросить, а сейчас шёл мне навстречу.

— Мистер Морнингтон, — Стэнфорд ткнул пальцем в поля шляпы, обозначая почтение.

Интересно. В этой среде приветствие показывало отношение. Снял шляпу — уважение к незнакомцу. Взял за край и потянул вниз, совмещая с поклоном, — уважение к знакомому. Вообще не коснулся — неуважение. А такое небрежное касание указательным пальцем — дружеское. И в среде Колфилда это значило многое. Стэнфорд показывал: я для него «бро», свой человек.

— Мистер Колфилд. Не ожидал тебя увидеть, — перешёл я на «ты», проверяя реакцию.

Стэнфорд без смущения, но искренне развёл руками — жест извинения.

— Старик Уилсон хотел удостовериться, что ты тот, кем кажешься. А для этого лучше драки ничего не придумано.

— И кем я показался полковнику? — я принял расслабленную позу.

У этих ребят, кавалеристов по уши залитых тестостероном, устные извинения не в ходу — больше на невербалике. Компьютер подсказывал, что приходится отыгрывать ответные сигналы. Всё же если Уилсон примет моё предложение, эскадрон мне очень пригодится.

— Офицер ты, мистер Морнингтон, — ухмыльнулся Колфилд. — Пусть совсем другой армии и воевал на другой стороне земного шара. Старик Уилсон готов заключить контракт. Наши сейчас на разных работах, придётся подождать, пока весь эскадрон соберётся, но я прибыл не один. С десятком бойцов. Приказывайте, сэр.

Эх, мальчишки. Не подрались — не мужики. Однако они как раз кстати.

— К счастью или несчастью, прямо сейчас проблем, требующих силового решения, передо мной не стоит, — задумчиво протянул я.

— К несчастью, — хмыкнул Колфилд. — Старик держал меня на переговорах, ну ты видел. Мне не терпится в дело.

Киваю.

— Тогда есть и к счастью. Кое-кто, считающий себя очень умным, попытался вмешаться в мои дела. Пока это всё на уровне разговоров. Чуть позже последуют словесные угрозы. А потом в ход пойдут настоящие — через какие-нибудь банды. И вот тогда… — я улыбнулся.

Стэн отзеркалил улыбку.

— Хорошо. Только есть вопрос. Мы будем сдавать бандитов полиции?

— Не думаю, что посланные к нам окажутся полными идиотами и натворят чего-то, тянущего на серьёзные обвинения. А отдавать их полиции, чтобы они вышли через пару дней с гордым видом — хозяева внесут залог? — я отрицательно качнул головой. — Нет. Поэтому мои приказы будут такими. Первое: разберёмся с жильём. Тебе и твоим парням нужно место, откуда вы будете свободно уходить в любое время и так же свободно возвращаться — и чтобы никто не отслеживал ваши передвижения.

Колфилд кивнул с видом человека, понимающего, о чём речь.

— Второе: оружие. Придётся пока хранить его в подходящем месте.

— С этим сложнее, — признался Стэн. — Мы всю дорогу обсуждали, что с этим делать. Попытаюсь что-нибудь придумать.

— У меня есть пара мыслей, — я хлопнул кавалериста по плечу. — Рад видеть тебя в команде, Стэн.

Глава 10

— Уж больно вы широко размахнулись, мистер Морнингтон, — открыто изумился чиновник городской комиссии, переступая порог офиса.

Ремонтные работы здесь ещё шли полным ходом. Из помещений были обустроены лишь приёмная, зал для совещаний и мой собственный кабинет, плюс пара служебных комнатушек. Предстояло довести до ума залы для посетителей, холлы для ожидающих клиентов, комнату отдыха служащих и целую вереницу рабочих кабинетов. Я прекрасно понимал, каким должен выглядеть достойный головной офис большой корпорации, и проектировал его в духе архитектурных образцов далёкого будущего, насколько это возможно в условиях настоящего. Потому наша приёмная представляла собой двухсветный просторный зал с внушительной конторской стойкой посередине. Довольно типичная архитектура для двадцать первого века, которая сейчас не встречалась вовсе. Подобная станет привычной лишь в конце двадцатого столетия, а пока выглядела совершенно необычно и поражала воображение городских чиновников, убеждавшихся в соблюдении всех норм городского устава.

— Обслуживание клиента начинается с первого впечатления, — ответил я спокойным голосом. — Офис должен производить правильное первое впечатление.

Городская комиссия состояла из трёх человек. Один господин весьма обычный, второй чуть постарше и покрепче сложением — оба рядовые служащие муниципалитета. Третий — тот самый мистер Гриффин. Мужчина невысокого роста, сухопарый, сероватое лицо, волосы тронуты сединой, взгляд острый и разумный. Я, само собой, ожидал, что Гриффин в процессе осмотра или по его завершении выйдет на разговор и попробует меня переубедить. Однако никаких попыток ведения переговоров со мной сделано не было, напротив, говорливостью отличались лишь помощники мистера Гриффина. Полагаю, Гриффин оценивал мои финансовые возможности. Я предоставил ему такую возможность, всеми способами давая понять, что кошелёк мой наполнен до краёв. Чем большая жадность охватит сего господина, тем меньше шанс, что к вопросу моего раскулачивания он подойдёт с холодной головой.

По завершении инспекции члены комиссии признали, что мой офис украсил бы своим видом любое банковское учреждение Нью-Йорка. Это вы, господа, ещё не видели, как всё будет выглядеть после завершения всех работ и открытия. Вслух я, конечно же, благодарил членов комиссии за их работу. Даже взятку никому давать не пришлось. Интересное нынче время, не сказать, что честное, зато местами такое наивное.

Хлопоты по организации собственной фирмы вновь завладели моим вниманием. Мы наняли молодого юриста, Фрэнка Смита — обычного парня, едва получившего образование и успевшего пару лет поработать у какого-то нотариуса. Бывший наниматель взял на его место своего племянника. Смит ничего выдающегося не показывал, но знал, в какие документы заглядывать, если возникали трудности. Вместе с ним, при некоторой поддержке Альтмана и посильной помощи прочих сотрудников, мы занимались выбором подходящих банков и разработкой стратегии действий. Там целая наука: какой банк выбрать первым, например. Возьмёшь слишком мелкий — посчитают, что не престижно, и откажут. Возьмёшь слишком крупный и влиятельный — тоже плохо, потому что самым крупным плевать на мелкие риски, и они охотнее вписываются в дело. В общем, свои тонкости, от которых в основном хотелось плеваться. Неписаные правила — каждый чих сопровождали неписаные правила. Хорошо хоть с названием проблем не возникло: Прометея пока никто не застолбил.

Однажды утром — лето стояло в самом разгаре — на пороге нашего офиса неожиданно возникла молодая особа. Роста невысокого, фигура изящная, черты лица приятные, обычные для англичанок. Одета просто: платье одноцветное, строгое, материя недорогая. Наружность девушки отнюдь не бросалась в глаза, но аккуратность и какая-то внутренняя чистота придавали ей симпатичность. Передовая медицина этого времени косметическими средствами похвастаться не могла, так что внешность её была совершенно натуральной — ни румян, ни пудры, ни искусственных ухищрений.

У ворот теперь дежурил человек из охраны, назначение которого состояло скорее в роли швейцара, нежели защитника собственности. Охраннику юная леди сообщила, что пришла ко мне, пришлось спускаться.

— Как могу быть полезным, мисс? — спросил я спокойно, хотя внутренне слегка напрягся.

Обычно я более галантен, но сейчас недоумевал и потому был настороже. Мисс тем временем слегка зарделась — лёгкий румянец тронул её щёки, — но нашла в себе силы спросить решительно, хотя голос её чуть дрожал:

— Вы… вы и есть мистер Артур Морнингтон?

— Собственной персоной, — кивнул я коротко.

Девушка опустила глаза, словно смутившись собственной смелости, и тихо произнесла:

— Меня зовут Джейн Стрэнджфорд.

Теперь картина стала ясней. Как я и говорил Грину, своих счастливо обретённых дальних родственников я без внимания не оставил. Написал милое письмо, сопроводив его значительным денежным переводом, и отправил по адресу, предоставленному журналистом. Обратного адреса не давал, рассчитывая сделать это позже, да и в целом не стремясь поддерживать тесные контакты. Моя любовь ко всей родне измерялась расстояниями: чем они дальше — тем больше я их люблю. Тем не менее имел представление о составе их семейства, включая старшего ребёнка — саму Джейн.

— Ах, Джейн! Прошу, просто Артур, — произнёс я дружелюбно, слегка склоняя голову в знак приветствия. — Очень приятно встретиться лично. Признаться честно, собственные дела препятствовали моему посещению вашего дома, да и не уверен был, понравится ли вам визит сам по себе.

— О, мы были бы так рады! — воскликнула Джейн, и в голосе её послышалась искренняя теплота. — Вам непременно следует посетить нас! Матушка будет так счастлива познакомиться с вами лично. А позвольте представить вам… — она замялась, потупилась и добавила совсем тихо, словно извиняясь: — Моего жениха, Сеймура.

Жениха? Я перевёл взгляд за ограду, где до этого момента прятался молодой человек. И… да. Этакий деревенский простачок. Нет, это не отражает полноты моего разочарования. Деревенский простофиля. Неприметный облик, тяжёлая челюсть, крупные уши и нос — отчего лицо его казалось карикатурным. Скверно сложён, одет опрятно, но нелепо, как поросёнок, напяливший балетную пачку.

— Хм… Добрый день, мистер… э-э… Мистер Морнингтон, — промямлил сей странный субъект, переминаясь с ноги на ногу.

Я глянул на девушку, снова на парня. Жених? Сейчас будут просить на свадьбу? Взгляд мой вновь вернулся к Джейн, на этот раз пристальнее. Овал лица, черты… Я видел фотографии семейства Стрэнджфорд, в том числе женской части, и определённая схожесть присутствовала. Несомненно, это была та самая девушка.

— Приветствую тебя, Сеймур, — поздоровался я ровно, без лишнего энтузиазма.

— Сеймур вызвался отправиться вместе со мной, — пояснила Джейн, теребя край платка. — Девице не подобает путешествовать одной, а путь был неблизкий. Я должна была сообщить вам… тебе лично, — поправилась она, снова краснея. — Мы все так рады, что у нас появился новый член семьи…

Вероятно, радость объяснялась полученной денежной помощью. Три сотни долларов в наши дни соответствуют годовому доходу семьи среднего достатка. Представьте: появляется забытый ранее родственник и вручает сумму, равную вашему заработку за четверть десятилетия, сопроводив подарок короткой записочкой: «У меня достаточно средств, держите немного наличных». Кто угодно испытал бы восторг.

— Артур, — пробормотала смущённая Джейн, и голос её стал совсем тихим, едва слышным, — мне известно, сколь сильно ты уже нам помог, и прошу прощения за мою дерзость, но… не мог бы ты помочь Сеймуру с работой?

Она опустила глаза, и вся её поза выражала такое смущение, что становилось ясно: просьба эта далась ей с огромным трудом. Сеймур тем временем переминался у ворот, не решаясь подойти ближе.

Я окинул взглядом бедолагу.

— Скажи-ка, парень, какими полезными навыками обладаешь? — спросил я, стараясь придать голосу доброжелательность, хотя, признаться, надменность ощущалась отчётливо.

Я не испытывал к этому человеку неприязни. Его внешность, воспитание, манеры были не в его власти. Однако сама мысль заниматься трудоустройством столь беспомощного субъекта, отвлекаясь от более важных дел… расстраивала, скажем так.

— Я… я могу работать усердно, — промямлил Сеймур. — За скотиной хожу, свиньи, птица всякая… Груз поднимать могу…

Ага. Носить круглое и катать квадратное. Что Сеймур выглядел жалко, понимала даже Джейн, и у меня возникало всё больше вопросов.

— Ясно. Присаживайтесь ненадолго, обсудим вашу судьбу отдельно, договорились?

— Да, конечно, мистер Морнингтон, — Сеймур, кажется, был рад выйти из поля моего внимания.

В офис девушку я не повёл — незачем, — вместо этого мы прогулялись по территории, благо места хватало.

— Артур, — продолжила Джейн робко, и голос её дрожал от волнения, — я понимаю, моя просьба может показаться неуместной, но Сеймур хороший человек, просто… он не умеет себя показать. Он добрый, и…

— Джейн, — я мягко коснулся руки девушки движением, принятым между братьями и сёстрами этой эпохи. — Я согласен принять Сеймура на подсобную должность. Платить буду по доллару-два в день. Только сейчас я хочу отправить письмо вашей матери — поинтересоваться обстоятельствами появления сей особы в вашем доме в статусе жениха.

Джейн не испугалась, но погрустнела. Будь она самозванкой или мошенницей, реакция была бы иной, а здесь чувствовалась какая-то внутренняя тоска.

— Дело в том, — начала она, и голос её стал совсем тихим, — изначально меня обещали замуж за брата Сеймура, Гарольда. Гарольд мне нравился, и… кажется, чувства были взаимны. Жизнь текла гладко, но в прошлом году Гарольд скончался. Тогда матушка решила сохранить помолвку, потому что мы небогаты, а приданого у меня нет. А Сеймур — славный малый, он согласился… только я… — она запнулась, опустила голову и добавила едва слышно: — я не могу заставить себя полюбить его.

В её голосе было столько тихого отчаяния, что я невольно задумался. Всеобщая история несчастья в миниатюре. Вопрос: следует ли вмешиваться? С одной стороны, да. Семейные узы здесь ценятся. От меня не убудет — с учётом будущих покупок это даже не карманные расходы, а мелочь, выпавшая из кармана. С другой стороны, общественное мнение о моей персоне меня не волнует — очень скоро это не будет иметь никакого значения. Единственные, чьё мнение я пока пекся, — собственные сотрудники. В их глазах репутацию надо блюсти.

— Джейн, я вижу ситуацию так, — сказал я серьёзно. — Если решение проблемы требует денежных затрат, значит, это не проблема, а расход.

— Но… — попыталась возразить девушка, однако я прервал её мягкой улыбкой.

— Сеймур получит место, не беспокойся. Пусть трудится добросовестно — и заработок придёт. Что же касается твоего приданого… — я сделал паузу, глядя, как она поднимает на меня глаза — в них светилась робкая надежда. — Денег у меня достаточно. Хватит, чтобы обеспечить приличную жизнь пятерым сёстрам, и я не ощущу особых трат.

— Сёстрам? — воскликнула Джейн удивлённо.

— Давайте забудем всю путаницу с родственниками, — сказал я. — Теперь ты и Лиззи будете моими младшими сёстрами, а Ник — братом. Каждый месяц я буду высылать средства вашей семье. Включая необходимые суммы на приданое и организацию свадьбы. Возможно, обзаведётесь новыми нарядами и…

Я не успел договорить. Джейн, забыв о всяком приличии, бросилась мне на шею. Объятие было искренним, по-детски доверчивым. Семья, видите ли, хлопотное удовольствие.

— Ой! — спохватилась она, отпрянув, и лицо её залилось краской. — Прости, я… я не должна была… — Она смущённо поправила платье, опустив глаза. — Просто я так благодарна, Артур. Так благодарна…

Её смущение было столь искренним, что я невольно улыбнулся.

— Всё в порядке, Джейн. Теперь мы семья.

Удалось успокоить девушку и отпустить домой. Я назначил сопровождающего, поручив доставить её в целости и сохранности. Сеймур же остался при офисе — моему новому сотруднику предстояло заняться очисткой полов, но, возможно, он окажется пригоден и для иной службы. Парень сам по себе неплохой человек, грех винить его за внешность и недостаток образования. Кстати, узнав о перспективе разрыва помолвки, он выразил искреннюю радость за Джейн — так что не безнадёжен.

Ах, если бы все трудности разрешались таким способом — броском нескольких бумажек с изображением президента Линкольна. Хотя в Гриффина тоже можно кидаться деньгами. В какой-то момент он даже перестанет возмущаться, я думаю, здесь лишь вопрос количества. Но если я начну так решать все проблемы, то устрою американской экономике инфляцию, сопоставимую с ростом великана из сказочных историй.

Глава 11

Решение проблемы легализации капитала оказалось столь же элементарным, сколь и запутанным в исполнении. Началось всё с поездки в штат Невада — и тут я должен радоваться относительно развитой железнодорожной сети. Всего-то неделю трястись в неудобных вагонах и спать в маленьких комнатах на станциях.

Городок Карсон-Сити, уже сейчас являвшийся столицей штата, встретил меня пыльными дорогами, пыльными людьми и пыльными бюрократическими процедурами. То есть «непыльная работёнка» — это точно не про мою поездку. Тем не менее я стал счастливым владельцем нескольких сотен акров земли к северу от крошечного поселения Карлин. Через него проходила железная дорога — я проезжал мимо буквально на днях. Сейчас Карлин даже не город, а станция на маршруте, отмеченная на карте. Живёт там от силы тысяча человек. Впрочем, это мелочи: скоро там будет куда больше народу.

Власти штата, получая от меня денежки, смотрели с хитрым пониманием. Да, в этих горах находили золото, но не залежи, а так, не заслуживающие внимания крупных компаний мелкие россыпи. Пожилой мужчина, оформлявший бумаги, обратился ко мне полушутливо-полусерьёзно:

— Желаю удачи в промывании золота, мистер Морнингтон!

Иронично, правда? Отмывать я буду деньги, господин хороший. Я знаю, что там, в горах, есть крупное месторождение, которое в моём мире случайно найдут в середине двадцатого века. Да, банальное использование послезнания, но могу себе позволить.

Закончив с бумагами, я снова направился на ту самую станцию, но теперь уже в сопровождении опытных геологов, которым предстояло оценить богатство залежей. Господа попались честные и прямолинейные. Старший экспедиции, мистер Клайд, даже подходил отговаривать меня от бесполезной траты приличной суммы.

— Не знаю, кто вам рассказал об этом месте, мистер Морнингтон, но, боюсь, вы выбрасываете деньги на ветер. Может, пока мы не разгрузились, вы передумаете? По моему опыту, мало кому везёт найти сколько-нибудь приличную жилу по слухам.

Я улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Не беспокойтесь за мои деньги, мистер Клайд. Тем более они скоро станут вашими. Я, отчего-то, испытываю уверенность в предстоящем мероприятии.

Клайду оставалось лишь развести руками и выполнять свою работу. Экспедиция требовала некоторого оборудования, и для разнообразия носильщиками выступили не рабы — в смысле работающие за гроши негры, — а автоматоны. Треногие механизмы показывали завидную проходимость, тарахтя небольшими паровыми двигателями. Младшие сотрудники подкладывали им в печи топливные пакеты — сложные механизмы не работали на простых дровах. Управление оказалось… мудрёным. Автоматоны ориентировались по кристалликам, вшитым в перчатки сотрудников. Два хлопка — и автоматон идёт к носителю перчаток. Причём роботы, похоже, внешнего мира вообще не воспринимали, только кристаллы. А не падали за счёт механизма: вместо ступней — шипы, ноги опускаются строго вертикально, получая опору в грунте независимо от того, на какой высоте этот грунт находится. Походка получалась внешне неуклюжей, но стабильной. Три хлопка — команда «стоп». Были ещё какие-то команды через хлопки и определённые движения руками. На поклаже тоже закреплялись кристаллики в качестве габаритных огней, позволяющих автоматонам брать или класть сумки. Препятствия эти болванчики обходили плохо, не падали только потому, что двигались довольно медленно — не больше четырёх километров в час.

Путь в мои земли занял два дня: расстояние почти восемьдесят километров, а автоматон за день проходил максимум сорок. Люди, однако, были к такому готовы, даже привычны. Ставили палатки, готовили ужин, свободное время тратили на обследование грунта, наблюдения за небом и прочие научные изыскания. И мистер Клайд быстро растерял свой скептицизм. Вечером они взяли пробы грунта, неглубоко, утром провели поверхностный анализ и что-то там нашли. Не само золото, но то, что должно находиться рядом с золотой жилой. Ещё день пути — и разбивка долгосрочного палаточного лагеря.

Затем я три дня наблюдал, помогая по мере сил, как с помощью автоматонов собирали буровую установку, способную взять грунт на глубину до пяти метров. Три автоматона становились устойчивым станком, а их двигатели запускали бур. Чудеса техники, что ни говори. В моём мире в этом временном промежутке, насколько я знал, не было ничего даже близко похожего. А на третий день мистер Клайд сообщил:

— Жила очень богатая, мистер Морнингтон, и обширная. Вижу по вашему лицу, что вы совершенно не удивлены. — Клайд улыбнулся.

— Я все эти дни провёл с вами, мистер Клайд, следил за ходом работ, так что да — уже после первого бурения всё было, в целом, понятно. Однако у меня есть вопрос. За свою работу вы, конечно же, получите обещанную сумму. Но скажите: вы обязаны сообщить о найденной жиле?

Вопрос не удивил Клайда. Само собой разумеющееся, что я хотел пока оставить находку в тайне.

— Да, простите, обязан, — твёрдо кивнул мужчина.

— Понимаю. Однако, как мне кажется, вам не стоит сильно спешить с составлением отчёта. Может быть, неделя или две на… — я окинул гористую местность взглядом, — на научные изыскания? Щедро финансируемые с моей стороны, само собой.

Я жестом фокусника достал из внутреннего кармана небольшой конверт. Впрочем, небольшим он только казался: сумма там скрывалась такая, что удваивала гонорар членов экспедиции. Клайд заметно расслабился.

— Ну, мы провели работы довольно быстро. В более сложных условиях это заняло бы больше времени. К тому же да, природа Невады ещё не полностью изучена, и наблюдения могут быть полезными. Мы можем задержаться, но не более чем на две недели.

Я был доволен.

— Мои земли в вашем распоряжении, мистер Клайд. Искренне желаю вам успехов в изысканиях, только будьте осторожны с дикой природой. И напишите мне краткий отчёт о работе, чтобы я остался не с пустыми руками.

— Непременно, мистер Морнингтон.

Покинув довольных тружеников науки, я вернулся на станцию и отправился на восток. Золото и золотодобыча меня не интересовали — зато они заинтересуют одну крупную компанию. Головной офис «Blackrock Excavation Refining Co» располагался в Вашингтоне, туда я и ехал. Ещё неделя выброшена на дорогу. Когда уже изобретут самолёты?

Компания не была особо ориентирована на посетителей, так что у офиса даже не было нормального вестибюля — только охранник в небольшой прихожей. Мужчина, окинув меня взглядом, спросил:

— Пришли устраиваться на работу, мистер?

Я улыбнулся.

— Не совсем. Мне нужен кто-нибудь из сотрудников, чем выше должность — тем лучше.

Меня ещё раз окинули изучающим взглядом. На оборванца я, само собой, не походил, так что за дверь меня выставлять не спешили. Однако мой образ подходил под стереотип богатенького проходимца, что не внушало мужчине доверия. Подумав немного, непредставившийся господин принял какое-то решение и сказал:

— Подождите здесь.

И ушёл. Пусть ненадолго, но… Нда. Совсем непуганые, ничего не боятся. Долго ждать не пришлось — не успел я придумать, как злоумышленник мог бы воспользоваться ситуацией. Ко мне вышел представительный мужчина лет сорока.

— Здравствуйте, меня зовут Алек Вейн.

— Приветствую вас, мистер Вейн. Артур Морнингтон к вашим услугам. У меня для вашей компании коммерческое предложение. Где мы можем его обсудить?

Алек слегка удивился, но предложил идти за собой.

— В мой кабинет, пожалуйста.

Впрочем, в кабинете Вейна мы долго не просидели. Стоило мне показать бумаги, написанные Клайдом — а он оказался известным в узких кругах специалистом, и «Blackrock Excavation Refining Co» неоднократно с ним работала, — как Алек сразу поверил в факт наличия в моих руках крупного месторождения. А потому вскоре я был представлен одному из управляющих директоров компании, мистеру Шекли. Своё предложение я огласил сразу, это не заняло и нескольких минут.

— Ваша компания единоразово платит мне пятьдесят тысяч за эксклюзивное право добычи на моей территории. Аренда будет стоить символический один процент от чистой прибыли, получаемой с работы рудника. В случае моей гибели земли возвращаются Соединённым Штатам — по заключённому мной договору они ненаследуемые. Однако в этом же договоре есть и упоминание вашего права продолжать разработку месторождения в течение минимум ещё пятидесяти лет, но уже по условиям добычи на государственной земле.

Шекли — мужчина невысокий, худой и морщинистый — протёр платком очки.

— Простите, мистер Морнингтон, я не совсем понимаю вашей выгоды. Пятьдесят тысяч, учитывая предположения мистера Клайда о размерах жилы, это очень… очень скромная цена. Один процент, как вы и сказали, символический…

Короче, Шекли опасался подвоха. Очень уж предложение сомнительное.

— Давайте я развею ваши сомнения, мистер Шекли, — прервал я директора. — Я не собираюсь заниматься добычей полезных ископаемых на территории Соединённых Штатов. Моя цель — международный рынок, международная торговля и прочее. Однако сейчас у меня некоторые затруднения с оформлением компании. И вы можете помочь мне снять часть этих затруднений. Я знаю, что вы тесно работаете с Construction Resources Investment Bank. Попасть в список клиентов этого уважаемого банка…

На лице Шекли появилось понимание.

— Вы хотите, чтобы мы обеспечили вам статус партнёра банка. Это обеспечит вашей будущей компании безупречную репутацию, как минимум в финансовых вопросах. А значит, с вами не откажется работать ни один другой банк. Выгода от контракта будет поддерживать нашу к вам лояльность, а нашего влияния на Construction Resources Investment Bank хватит, чтобы нивелировать…

Шекли запнулся, не зная, как сформулировать остальное. Я подсказал:

— Попытки конкурентов и недоброжелателей затруднить мне работу. Не волнуйтесь, мистер Шекли, я никак не связан с каким бы то ни было криминалом. Просто реально оцениваю людей и их жадность. Я создаю частную, закрытую компанию, вот и всё.

Понимания на лице мистера Шекли стало намного больше. Уверен, даже они в своей довольно крупной конторе успели столкнуться с ситуацией, когда лишний партнёр вставлял им палки в колёса.

— В таком случае я более не вижу препятствий к нашему дальнейшему сотрудничеству, — улыбнулся мужчина. — Давайте составим договор. Правда, моим партнёрам тоже нужно ознакомиться с ним.

Я кивнул:

— Конечно, я всё понимаю.

Я покинул Вашингтон, удовлетворённый полученным результатом.

Глава 12

На одной из немногочисленных тихих улиц Манхэттена приютился небольшой, но величественный особняк, выдержанный в классическом стиле. Территорию ограждал высокий забор, а на воротах стояла охрана, знавшая каждого приглашённого в лицо. «Old Guard Union» — закрытый джентльменский клуб — проводил очередную встречу.

Насколько строгим и выдержанным особняк выглядел снаружи, настолько же богатым и роскошным он был внутри. Исключительно дорогие материалы, ручная работа лучших мастеров, вышколенная, хотя и немногочисленная прислуга. Мистер Дональд Гриффин привычно наслаждался дорогими напитками, ведя непринуждённые беседы с членами клуба. Руководитель крупного логистического холдинга, он уже второй год входил в коллегию коммерсантов при городской мэрии и контролировал появление новых, молодых и дерзких бизнесменов, встраивая их в отлаженный механизм жизни города и округа. Новички чаще всего не понимали, как устроен город и как надлежит работать тем, кто желает встроиться в эту систему. Дональд терпеливо объяснял им их место в цепи и осаживал излишне самоуверенных.

— Дональд, — к Гриффину подошёл Роберт Вандерхофф, понизив голос. — Позвольте, мы отойдём на пару слов. Дело есть.

Гриффин не слишком жаловал Роберта, хотя вида, разумеется, не подавал. Голландско-американская семья Вандерхофф владела крупнейшими складами и недвижимостью в портовом районе Манхэттена, что обеспечивало Роберту значительное влияние на торговлю во всём регионе. С такими людьми надлежало поддерживать ровные, дружеские отношения.

— Разумеется, Роберт. С удовольствием.

Вандерхофф провёл Гриффина в бильярдную, и Дональд едва заметно нахмурился. Разговор предстоял отнюдь не приватный — здесь собралась вся их неформальная группа уважаемых джентльменов города. Подобное случалось нечасто: проблемы, требующие коллективного решения всей компании, возникали редко.

— Джеймс, — Гриффин кивком приветствовал Уолтера-Рейли.

Ирландец по происхождению, сколотивший состояние на торговле хлопком и табаком. Неофициальный глава ирландских банд города — впрочем, в приличном обществе об этом предпочитали не упоминать.

— Уильям, — следующим приветствия удостоился Ингрэм-Маккей.

Семья Ингрэм-Маккей обосновалась в Штатах ещё в прошлом веке. Как именно они сколотили первоначальный капитал, никто уже не помнил, но сейчас Уильям неформально контролировал практически все образовательные и медицинские учреждения города и округа. Влияние его трудно было переоценить.

Оставшиеся двое не удостоились отдельного приветствия. Ими были Генри Мортон-Смит и Анна Мей-Лукас. Первый — отставной капитан полиции, перебравшийся из Лондона в Нью-Йорк. Смит собирал информацию о людях и, при необходимости, организовывал деликатную работу. Необходимость возникала редко: Уолтер-Рейли держал в руках ирландские банды, Ингрэм-Маккей тоже не чурался криминальных связей, будучи связан с итальянцами, а Вандерхоффы имели контакты с бандой «Двадцать Пять Ножей». При желании каждый мог продемонстрировать силу.

Анна Мей-Лукас, урождённая Джой-Браун, была молодой вдовой. Несколько лет назад её отец, богатый фабрикант, выдал дочь за известного, хоть и немолодого юриста Альфреда Мей-Лукаса. Альфред входил в клуб, но, к несчастью, имел слабое здоровье и, не успев оставить жене детей, скончался. Девушка была умна — и опасна. Впрочем, опасность её была не в резкости или открытой угрозе, а в той особой женской проницательности, которая позволяет видеть людей насквозь и, при желании, направлять их поступки, не прилагая к тому видимых усилий.

— Господа, — Ингрэм-Маккей, по праву председателя, взял слово, выпустив облако табачного дыма. — И дамы.

Уильям был заядлым курильщиком, и Анна, не выносившая табачного духа, старалась держаться от него как можно дальше — насколько позволял зал. Пристрастие к трубке сделало голос Уильяма таким же горьким, как его табак.

— Джентльмены, мы упустили из виду одного крайне необычного молодого человека. Его действия и возможности вызывают множество вопросов — и подозрений. Столь много, что я позволил себе обратиться к мистеру Смиту с просьбой собрать подробные сведения. Генри, прошу вас.

Генри заметно выбивался из общей компании. Среди одетых богато, но элегантно господ Смит казался грубой ошибкой, бандитом, случайно забредшим в аристократическое собрание. Щербатое лицо, сальные чёрные волосы, простая одежда. И небольшой блокнот, который Генри извлёк откуда-то из внутреннего кармана, с внешним обликом не вязался решительно.

— Мистер Ингрэм-Маккей поручил мне выяснить, кто таков Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон, — голос у Смита был под стать внешности — грубый, с хрипотцой, режущий слух после бархатных теноров клубных завсегдатаев.

Гриффин удивился.

— Морнингтон? Я как раз наблюдаю за этим молодым человеком. Он желает открыть здесь дело. Юный британец, возомнивший себя наследником древних аристократических фамилий, намеревается учредить закрытую частную компанию. Первое предупреждение не возымело действия, но я уже переговорил с нашими банкирами. Пусть попробует открыть счёт, когда за него не то что поручиться — слова доброго сказать никто не может. Напротив, его состоятельность вызывает серьёзные сомнения.

Уильям недовольно пыхнул трубкой.

— Дональд, вынужден вас разочаровать: вы не вполне владеете ситуацией. Мистер Морнингтон открыл счета в пяти солидных банках, и начал он с Construction Resources Investment Bank. Более того, он является партнёром этого банка, а значит, может рассчитывать на кредитную линию до пятисот тысяч долларов без дополнительных согласований. Сумму можно увеличить, так что причин сомневаться в его состоятельности у вас больше нет. Как нет и объективных оснований затягивать процесс регистрации его компании.

— Construction Resources Investment Bank? — переспросил Гриффин, и в голосе его впервые проскользнуло сомнение.

— Именно так, — кивнул Уильям. — А теперь, Генри, прошу вас, продолжайте.

— Слушаюсь, — Смит заглянул в блокнот. — Морнингтон прибыл в порт Бруклина седьмого апреля на корабле из Неаполя. С пассажирами общался мало — ел, спал да по палубе прохаживался. Я разыскал одного итальянца, с которым Морнингтон имел продолжительную беседу. Парень поначалу относился к британцу с предубеждением, однако отозвался о нём в самом положительном ключе. Дословно разговор, сами понимаете, не восстановить — время ушло, но Морнингтон произвёл на него отличное впечатление. Цитата: «не сделал ничего, что раздражает в британцах».

Гриффин мысленно согласился. Он и сам, наблюдая за манерами юного британца, отметил его способность располагать к себе людей.

— Происхождение пока под вопросом, — продолжал Смит. — Сам он утверждает, что происходит из ветви семьи, жившей в Индии. Требует проверки. Я отправил запрос в Англию, но ответа нужно ждать. В Штатах есть небольшая семья Морнингтонов: старший служил офицером у мятежников, погиб; судьбу остальных ещё выясняю. — Генри перевернул страницу. — Артур сошёл на берег, имея при себе… трость.

— Трость? — переспросил Вандерхофф, приподняв бровь.

— Именно так, сэр. Никакого багажа. Сразу с корабля направился на 57 East 18th Street, где снял квартиру у Хелен Вандербильт Брэдшоу. Оплатил на полгода вперёд. Соседи его присутствия не замечают. Въехав, Морнингтон сделал в квартире ремонт — нанял контору братьев Уитлок, расплатился наличными. Ничего особенного: обновление отделки, установка мебели. После этого на глаза соседям практически не попадался, не шумел.

Смит снова перевернул страницу.

— Участвовал в случайной драке. Недоразумение — оказался не в том месте не в то время. Лейтенант Джеймс МакКаллоу, который вёл это дело, повторил характеристику итальянца: располагающий, вежливый, остроумный, конфликт не раздувал, напротив — старался сгладить. Затем обратился в контору Altman-Bloch Legal Counselors для оформления документов. Внёс предоплату наличными. Запустив процедуру, уехал на юг, предположительно в Атланту. Там его передвижения я пока не отследил — нужно время, но в окружении Морнингтона после возвращения из поездки появились бывшие офицеры-мятежники.

Смит упорно именовал всех служивших в армии Конфедерации мятежниками — привычка, от которой он не мог избавиться.

— Подходить к ним напрямую рискованно, собираю информацию исподволь. Вернувшись, Морнингтон нанял несколько человек и приобрёл недвижимость: старый завод в черте города и ферму на Статен-Айленде. Запустив ремонт, снова уехал — на этот раз в Неваду, где купил участок земли в горах. Затем отправился в Нью-Йорк, проездом остановившись в Вашингтоне на один день. Что там делал — неизвестно и вряд ли удастся выяснить по моим каналам. По возвращении занялся подготовкой офиса, подбором сотрудников и прочим. За прошедшее время израсходовал наличными порядка трёхсот тысяч долларов. У меня всё.

Смит замолчал, убирая блокнот.

— И это всё? — Уильям явно ждал большего. — А его связи? Кто за ним стоит?

Генри отрицательно покачал головой.

— Никаких иных связей нет, сэр. Или их не удалось обнаружить. Все встречи — только по делу. Мистер Морнингтон не посещал театров, ресторанов, иных увеселительных заведений. В городе его почти никто не знает — только те, с кем он встречался по вопросам бизнеса.

Смит замолчал, давая слушателям время переварить информацию.

— Триста тысяч, значит? — задумчиво произнёс Вандерхофф. — Кругленькая сумма.

— Именно так, сэр, — подтвердил Генри. — Может быть, на двадцать тысяч больше или меньше, но это уже детали, сами понимаете.

— И привёз он эти деньги в карманах и в трости? — мрачно осведомился Гриффин.

Смит развёл руками.

— Я не устанавливал за ним постоянного плотного наблюдения, сэр. Это требует дополнительных средств…

— Займитесь, — распорядился Ингрэм-Маккей. — Я хочу знать, кто стоит за этим Морнингтоном.

— Не спешите ли вы с выводами, Уильям? — осведомился Вандерхофф с лёгким скепсисом. — С молодым человеком, безусловно, есть странности, но…

— Вы сами всё слышали, Джеймс, — перебил его Ингрэм-Маккей. — Он сошёл на берег, не имея при себе ничего. Где он взял деньги? Где он взял столько денег? За ним кто-то стоит, и я желаю знать — кто именно. Дональд!

Гриффин отвлёкся от размышлений и вопросительно посмотрел на Уильяма.

— Сэр?

— Поговорите с этим Морнингтоном. Прощупайте его, — Ингрэм-Маккей говорил тоном, не терпящим возражений. — Он всего лишь зелёный юнец, который получает деньги и указания. Без своих покровителей он против вас — никто.

— И надавите на него как следует, — добавил Уолтер-Рейли, и в его голосе послышался холодок.

Взгляды присутствующих обратились к ирландцу. Тот недобро усмехнулся и пояснил:

— Кем бы ни были его покровители — они желают оставаться в тени. А значит, парень против нас остался один на один. Дайте ему почувствовать, что он сам по себе и никакой реальной поддержки за спиной не имеет.

Дональд позволил себе удовлетворённую улыбку.

— Весьма разумно. Пожалуй, вы правы. Стоит немного припугнуть молодого человека.

Вандерхофф перевёл взгляд на Анну.

— А вы, миссис Мей-Лукас, не желаете ли высказаться? — осведомился Роберт с лёгким поклоном.

Молодая женщина отложила веер, которым до этого бессознательно играла, и подняла на собравшихся свои изумрудные глаза. В них не было ни тени кокетства — только внимательная, чуть насмешливая задумчивость, словно она уже знала исход этого разговора и размышляла, стоит ли вмешиваться.

— Ну что вы, джентльмены, — произнесла она с лёгкой, едва уловимой улыбкой. — Не мне давать советы, когда речь заходит о делах, в которых женщины, как принято считать, не смыслят.

Она чуть склонила голову, и свет газовых рожков заиграл в её чёрных локонах, собранных в изящную причёску. Высокая, с безупречной осанкой, Анна носила платья по последним парижским модам с грацией, какой могли бы позавидовать европейские принцессы. Шляпку венчали страусовые перья, а из-под кружевных манжет виднелись тонкие запястья — казалось бы, хрупкие, но те, кто знал Анну, помнили, сколь крепкой может быть эта хрупкость.

Изумрудные глаза сияли умом и шармом, губы хранили загадочную полуулыбку, в которой читалось знание, не предназначенное для чужих ушей. Её манеры были безупречны, голос мелодичен, словно музыка в уютных салонах Манхэттена. Она двигалась плавно, будто танцуя вальс, и никогда не позволяла себе быть навязчивой, вмешиваясь в разговоры лишь тогда, когда дело касалось непосредственно её интересов. Но когда она всё же открывала рот, даже самые самоуверенные джентльмены замолкали — потому что за мягкостью её слов всегда чувствовалась сталь. Чаще члены клуба обращались к Анне, чтобы через её связи в высшем свете повлиять на нужного человека. И никогда не оставались разочарованы.

— А что вы думаете о самом Морнингтоне? — задал вопрос Вандерхофф, пристально глядя на вдову.

Анна пожала плечами — жест, исполненный такого изящества, что даже Уильям, терпеть не могший женского присутствия в клубе, смягчился.

— Судить рано, джентльмены, — сказала она, возвращаясь к своему вееру и раскрывая его с тихим шелестом. — Пока он выглядит как мальчишка, не понимающий, что служит лишь пешкой в чужой игре. Посмотрим, что будет дальше. Время покажет.

Она чуть приподняла край веера, пряча улыбку, и добавила тихо, словно про себя:

— А пока — не будем мешать событиям. Они и без нас разворачиваются достаточно занимательно.

Глава 13

Уилсон с эскадроном прибыли в Нью-Йорк — не в город, разумеется, а в округ. Разместил я их на заблаговременно купленном участке земли. На острове Статен пока ещё хватало предложений о продаже, но цены уже кусались. Местные фермеры понимали: растущий город рано или поздно вытеснит их с насиженных мест, и не стеснялись на этом зарабатывать.

Показал кавалеристам Сеймура, который, по его же словам, умел обращаться с лошадьми. Без особой надежды, впрочем. Я прекрасно понимал: у эскадрона наверняка есть свой конюх, а то и не один, причём из собственного состава. Должность эту, скорее всего, тянул кто-то из ветеранов. Так и вышло.

— Может, с деревенскими клячами парень и управится, — признал Колфилд, окинув Сеймура оценивающим взглядом из-под полей шляпы. — Но своих породистых жеребцов мы в его руки не доверим. Ни к чему рисковать.

Я со скепсисом глянул на заново отстроенную конюшню. Колфилд проследил за моим взглядом, но постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Мог бы сказать несколько слов о том, как у вас хорошо идут дела, сколько стоит содержание табуна породистых жеребцов и насколько ваши лошади на породистых не походят, — заметил я. — Но пощажу твоё самолюбие, Стэн.

— Вы очень щедры, сэр, — улыбнулся Колфилд, и в уголках его губ мелькнула усмешка.

Однако брать к себе постороннего бравые кавалеристы пока не желали, да я и не мог их винить. Сеймур, простая деревенская душа, уже успел всем разболтать секрет своего трудоустройства, так что выступал в роли этакого бедного родственника. В глазах Уилсона, Колфилда и прочих он выглядел проблемным кадром, которого я со своей больной головы норовил спихнуть на чью-нибудь здоровую. Добровольцев, впрочем, пока не наблюдалось. Не страшно — с работой уборщика парень справлялся и пока ни разу не угодил в глупую ситуацию.

Вернувшись в офис, я узнал, что Альтман практически закончил оформление документов. Теперь пришла моя очередь нанести визит в мэрию, поставить подписи, познакомиться с некоторыми людьми, с которыми предстояло взаимодействовать, — и можно начинать настоящую деятельность. Займусь завтра.

А сегодня я возвращался в квартиру, снятую у миссис Брэдшоу. После ремонта там стало достаточно уютно, чтобы у меня не возникало и мысли провести ночь в каком-нибудь мотеле. Однако день мой, судя по всему, ещё не закончился, ибо у дверей квартиры крутился недурно одетый молодой господин.

Заметив меня и убедившись, что направляюсь я именно к той двери, у которой он нёс караул, юноша решительно выдвинулся навстречу.

— Я требую, чтобы вы немедленно покинули эту квартиру, мистер! — набросился он на меня с порога.

Я натянул на лицо маску «снобизм сто тридцатого уровня» и спокойно ответствовал:

— Джентльмен, прежде всего, должен представиться.

Холлинс — а никем иным, кроме как племянником миссис Брэдшоу, сей юноша быть не мог — сбился с мысли, смутился, но представился:

— Честер Холлинс, к вашим услугам. И я требую…

— Затем, — перебил я мягко, но настойчиво, — джентльмен должен убедиться, что не ошибается в личности того, с кем имеет честь беседовать.

Мне удалось смутить Холлинса окончательно. Следующий вопрос он задавал уже без прежней уверенности:

— Вы… вы Артур Морнингтон, снимающий эту квартиру? — Он указал на дверь за своей спиной.

— Вы совершенно правы, мистер Холлинс, я — Артур Морнингтон, — кивнул я и, прежде чем Честер успел раскрыть рот, продолжил: — А затем джентльмен должен сообщить, что имеет важное дело, и поинтересоваться, когда собеседнику будет удобно побеседовать.

По лицу мистера Холлинса пробежала тень внутриличностного конфликта. Честер явно разрывался между желанием соблюсти приличия и сыграть роль истинного джентльмена и столь же явным стремлением немедленно выставить меня из квартиры, которую, не сомневаюсь, он уже считал своей.

— Мистер Морнингтон! — повысил голос Холлинс, пытаясь вернуть утраченное преимущество. — Я вынужден отнять немного вашего, несомненно, драгоценного времени прямо сейчас. Являясь племянником миссис Брэдшоу и законным претендентом на эту квартиру, я требую, чтобы вы её покинули!

Наивный юноша.

— Как джентльмен я, само собой, обязан выполнить вашу просьбу, мистер Холлинс, — улыбнулся я.

Чем, естественно, вызвал у Чарльза удивление высшей пробы — той самой, что выражается разве что непечатными оборотами.

— Правда? То есть… это очень хорошо… — залепетал он, явно не ожидавший такой лёгкой победы.

— Однако, — я занёс над бочкой мёда увесистое ведро дёгтя, — в квартире моими средствами сделан свежий ремонт и расставлена мебель. Само собой, вы, как джентльмен, обязаны возместить мне полную стоимость, а также вернуть предоплату за не прожитые мною здесь месяцы.

На сей раз Чарльз проглотил язык и даже не смог вымолвить вопроса о цене означенного ремонта. Я предположил, что средств у юноши либо нет вовсе, либо столь мало, что сумму можно назвать не стоящей упоминания.

Вообще, признаться, меня занимал вопрос: «А на что ты, наивный, рассчитывал?» Ведь у меня на руках и договор, и расписка миссис Брэдшоу о полученной предоплате. Положим, тётушка решила не ссориться с племянником, свалив всё на меня. Не слишком культурно, но женщине этого времени — простительно.

Тем временем Чарльз осознал, что ловить ему нечего, и, скомкано извинившись, ретировался, позволив мне наконец войти.

Преображённая квартира встретила меня тишиной и запахом свежего дерева. На первом этаже имелась прихожая, где я оставил верхнюю одежду. Привычка местных ходить дома в обуви вызывала у меня неизменное недоумение. Там, где я взрослел, в безопасных местах мы стремились разуться из банального удобства. Чаще всего мы носили ботинки армейского покроя — относительно удобные, но тяжёлые и глухие. Возможность освободить от этой тяжести ступни и просто вытянуть ноги считалась благом, даже своего рода привилегией. В местах небезопасных, само собой, никто не разувался — надо быть готовым к бою в любую секунду. Здесь же, сейчас, ходящие по домашним коврам в уличной обуви американцы вызывали у меня… в лучшем случае недоумение. Тёмные люди, ничего не понимающие в настоящем комфорте.

На второй этаж я поднимался уже без ботинок. С наслаждением постоял на ковре, сжимая и разжимая пальцы ног. Босиком было бы ещё приятнее, но воздержусь — на случай внезапных визитов. Прошёл на уменьшенную кухню, притаившуюся в одной из малых комнат. Полноценную кухню я перенёс на первый этаж, вместе со столовой — просто потому, что захотелось и могу себе позволить. Здесь же всё по минимуму, в основном чтобы заварить чай или кофе.

Кофе я любил больше, но, во-первых, здесь ещё надо найти нормальный кофе, а во-вторых — легенда. Британец же, надо соответствовать.

Пока заваривался чай, я извлёк свой компьютер и водрузил его на комодик, поставленный здесь именно для этой цели.

— За работу, весёлая железяка, — пробормотал я.

Компьютер загудел, проецируя на стену голографический экран. Карта развернулась, наполнилась деталями. Даже те места, где я ещё не бывал и которые оставались представлены сканами со старых карт, были скорректированы. Обойдя какой-нибудь квартал по кругу, я отмечал, где на самом деле пролегают дороги, и компьютер вносил правки. Впрочем, карта сейчас не требовалась. Вкладка с досье тоже осталась не у дел — окружающих меня людей пока было не настолько много, чтобы я в них путался.

Компьютер раскрыл «сканы» документов, касающихся открытия «Прометея». Искусственный интеллект не нашёл никаких скрытых ловушек среди юридических формулировок — да и в эту эпоху бюрократические козни ещё не достигли того легендарного масштаба, что запомнится потомкам. Оставались действительно формальности: поставить несколько подписей.

А дальше начинались расчёты. Потенциальные покупатели, предположительные объёмы товаров, которые эти покупатели смогут поглотить. Данные были извлечены из истории моего мира и ещё парочки подобных, но без поправки на местные реалии. А поправки требовались.

Я ошибся, когда упоминал Реставрацию Мэйдзи. Чем местная история отличалась от истории моего мира — или, напротив, чем мой мир отличался от этого — не суть важно. Но здесь и сейчас только-только началась война между сторонниками сёгуната Токугава и проимператорскими силами. И никакой «Босин сэнсо: », или «Войны года Земляного Дракона». Вместо неё — «Тэйтю Сэнсо: », «Война года Огненного Быка». Если быть дотошным, реставрация-то началась, первые шаги промышленной революции молодой император сделал, но началось восстание.

Подробности я мог почерпнуть только из местных источников, не самых надёжных, откровенно говоря. По сводкам выходило, что император контролирует Хонсю, наращивает армию, которую тренируют иностранные инструкторы, и в целом чувствует себя довольно уверенно.

На Хоккайдо сидел сёгун Токугава Акитакэ, и у него имелся серьёзный (по меркам Японии) флот, собранный с помощью Франции и России. Акитакэ — младший брат предшественника, Ёсинобу, успел поучиться во Франции, хорошо понимал западную культуру. Это было и его преимуществом — войска у него тоже имелись, и их тоже тренировали иностранные консультанты, — и недостатком, ибо на острове Кюсю собрались ярые приверженцы самурайских традиций. Не скажу, что совсем уж замшелые традиционалисты. Отхватив в первый год войны от императорских «асигару с тэппо», самураи быстро осознали силу огнестрела и перевооружились. «Конные самураи», версия два-ноль. Насколько я знал, американцы подбрасывали оружие как раз клану Симадзу, который выступал неформальным лидером родов даймё с Кюсю. Проблема для Акитакэ заключалась в том, что Симадзу хотели не только старых традиций, но и старой дворянской вольницы, судя по всему, поэтому с координацией действий дело обстояло неважно.

Для меня это значило, что… а тут надо смотреть варианты. Император, скорее всего, снова победит, но! Поставлять товары сразу ему опасно — флот сёгуна не дремлет, да и здесь, в Штатах, такой ход могут не понять. Впрочем, как раз поймут: принцип «Nothing personal, it’s just business» действует безотказно, особенно если я не буду возить военные товары, только промышленные. Не поймут, потому что я, получается, работаю под англичан, поддерживающих императора. Доставлять товары Симадзу можно, но тогда начнётся конкуренция. Это потом, когда вся страна будет единой, внутренний рынок Японии начнёт поглощать товары как не в себя, а пока у них всё грустно, и объёмы, которые может переварить союз самураев, ограничены.

Сделать ставку на Акитакэ? Выходило, что это самый перспективный вариант. Французы в поставках были стеснены — у них и промышленность пожиже, чем у Англии, и налаженной логистики, чтобы через полсвета возить огромные объёмы товаров, не было, или она заметно уступала британской. К тому же Франция сейчас вляпалась в очередную колониальную войну в землях, что позже европейцы назовут Вьетнамом, и это требовало ресурсов. Россия? Смешно. Русские едва кормили свои поселения на берегу Тихого океана, куда уж им до активных поставок. У Акитакэ имелись современные корабли, была армия, ещё на базе клана Айдзу сформированная, но промышленности на Хоккайдо не было.

Так почему бы её не создать? А когда (и если) победит император, с честным видом заявить, что поставлял промышленные товары и — вот, извольте посмотреть, какие заводы теперь на вашей земле построены. На деньги ваших врагов, между прочим. Звучит как план? Вполне. Осталось купить завод и корабли. И сделать это до того, как всё закончится.

Если закончится — сразу начну торговать с Мэйдзи. Мне это не принципиально.

Глава 14

Бродвей у мэрии гудел ровным, ритмичным шипением. По булыжной мостовой цокали не копыта — мерно стучали металлические сочленения автоматонов-лошадей, запряжённых в кебы и омнибусы. Миниатюрные паровые двигатели под их блестящими корпусами попыхивали аккуратными облачками пара, выпуская его через декоративные патрубки, стилизованные под сбрую. Пахло машинным маслом, горячим металлом и свежим хлебом от пекарни на углу. Газетчики выкрикивали заголовки про Балканы, разносчики с лотками зазывали купить горячие крендели. Сама мэрия встречала серым мрамором итальянского палаццо — строгие колонны, треугольный фронтон, высокая арка главного входа. Часы на башне показывали без четверти одиннадцать. У подножия лестницы пара извозчиков возилась с регуляторами давления своих механических лошадей, двое полисменов в высоких шлемах лениво наблюдали за потоком. Вывеска над дверью гласила: «Office of the Mayor. City of New York».

Мне нравилось просто наблюдать за этими машинами. Это же настоящее чудо. Довольно сложный компактный паровой двигатель и не менее сложная структура автоматона: каркас подвижных частей, механические «мускулы». Не гидравлика, а именно сложная механика. Чудо конструкторской мысли — сложные, но вполне эффективные механизмы.

Я заглянул в историю и даже немного пожалел, что недостаточно хорошо знаю прошлое своего мира. Во всяком случае, я уверен: в моём мире паровые двигатели появились никак не раньше девятнадцатого века. А здесь… В конце восемнадцатого века шевалье де Каньи, французский археолог и инженер, занимавшийся изучением античных кораблей, откопал у побережья Сицилии, недалеко от мыса Лилибей, остатки парового котла, неплохо сохранившихся в иле. Не сразу поверил в то, что нашёл, но вокруг хватало обломков кораблей, да и история сохранила сведения о морском сражении, в котором вандалы разбили флот императора Антемия. В легенде флагманом римлян был «Cor Ignis» — корабль без парусов и рабов-гребцов, потопивший тараном не менее десятка судов вандалов, а потом взорвавшийся. Позже, изучая обломки, инженеры установили, что конструкция котла была сырой и, вероятно, не выдержала нагрузок, но сам факт подтвердили. Римлянам в пятом веке нашей эры некий Гай Цецилий Приск построил паровую квадрирему — хотя название не совсем корректное, скорее в корпусе квадриремы он установил паровой двигатель. Эта находка — остатки котла и некоторые части корабля, что хранятся сейчас в Лувре вместе с чертежами и личными вещами Приска — подтолкнула французов к развитию паровых двигателей.

А затем, в начале этого века, Анри Фалибуа, франко-швейцарский инженер, совместил паровую машину с французским искусством «automates». В тысяча восемьсот тридцать пятом году на Всемирной выставке в Париже он представил сенсационный экспонат: «Парового писца» — механическую куклу в рост человека, которая могла писать пером под диктовку, приводимая в действие миниатюрным паровым двигателем собственной конструкции. Критики писали: «Месье Фалибуа совершил невозможное: он обул пар в башмачки изящной куклы. Его паровой автомат дышит, как живой, но вместо сердца у него — раскалённая топка». Пятьдесят лет назад. Сам изобретатель ещё жив, а его автоматоны распространены в Европе и США: буквально в каждом достаточно крупном промышленном городе есть фабрика автоматонов, потому что Анри оказался очень хитрым мужиком. Понимая, что рынок огромен, и сам Анри при всём желании не сможет заполнить его самостоятельно, Фалибуа запатентовал автоматонов по частям: отдельно двигатель, отдельно конструкцию. Патент на конструкцию продавался дёшево и был доступен даже небогатым предпринимателям. А паровой двигатель Анри продавал, не давая никому его производить, — сотнями тысяч штук, сколотив состояние, пока конкуренты не обошли патентные ограничения и не предложили альтернативные двигатели. В итоге он оставил сборку самих автоматонов, сложный и трудоёмкий процесс, всем желающим, а сам разрабатывал и производил только паровые «сердца».

Насмотревшись на механических лошадей (довольно изящных, должен признать), я вошёл в мэрию. Рассчитывал закрыть все вопросы по-быстрому, насколько это вообще возможно с бюрократами, но через двадцать минут обнаружил себя в кабинете Гриффина. А я уже начал думать, что этот господин махнул на меня рукой, но — увы. Примечательная деталь: в кабинете не оказалось гостевого кресла, хотя на ковре явственно виднелись следы от ножек. Мысленно усмехнувшись, я прошёл именно туда, где кресло некогда стояло, и опёрся на трость. Заставить гостя стоять? Что ж, пусть. Зато я смотрю на него сверху вниз и никакого дискомфорта не испытываю. Гриффин, сам того не ведая, сыграл мне на руку.

— Мистер Морнингтон. Позвольте представиться, меня зовут…

— Не утруждайтесь, мистер Гриффин, — я позволил себе мягкую улыбку, перебивая собеседника с безупречной вежливостью. — Я осведомлён, с кем имею честь беседовать. Не могу же я не знать одного из самых влиятельных людей города.

Насчёт влиятельности я, возможно, и польстил — службы разведки у меня не было, а тратить время на сбор досье на каждого встречного? Увольте. Этак придётся из-за всякого прыща, что косо на меня посмотрит, личные дела собирать.

Гриффин нахмурился, оценив мой тон.

— Весьма признателен за осведомлённость, — произнёс он сухо. — Однако, мистер Морнингтон, я вынужден вас пожурить.

Я изобразил вежливый интерес, но молчал. Он, видимо, ждал реакции — нервозности, вопросов, оправданий. Не дождался.

— Вы прибыли в чужую страну, Артур, и, смею заметить, не слишком спешите сообразовывать свои действия с местными обычаями. Так не делается.

Я чуть склонил голову, сохраняя на лице всё то же выражение благожелательного внимания.

— Все мои действия, мистер Гриффин, пребывают в строгом соответствии с законами Соединённых Штатов.

— Есть законы неписаные, Артур, и вам это известно, — отрезал Гриффин.

— Есть, — согласился я. — И за их нарушение не предусмотрено уголовной ответственности.

Гриффин заёрзал в кресле, тщетно пытаясь откинуться на спинку и обрести утраченное преимущество. Я же продолжал стоять, чуть опираясь на трость, и сверху вниз наблюдал за его манёврами.

— За несоблюдение этих правил, Артур, ответственность бывает куда более… весомой, — процедил он, выделив последнее слово.

Я вновь промолчал. Он ждал вопроса: «Вы мне угрожаете?» или «Что вы имеете в виду?» — но я не доставил ему этого удовольствия. Кто он такой и на что способен, я уже понял. И, признаться, его возможности не внушали мне ни малейшей тревоги.

— С Прометеем никто не будет иметь дел, — выпалил Гриффин, теряя терпение. — Ни один уважаемый негоциант, ни одна страховая компания. Вы останетесь без партнёров, без грузов, без судов.

Я не удержался от короткого смешка.

— Что ж, тем хуже для партнёров.

— И откуда же проистекает сия уверенность? — Гриффин прищурился, пытаясь принять позу надменного превосходства. У него выходило неважно.

Прямой вопрос требовал ответа — открытая грубость была бы недальновидной. Пусть посторонних ушей здесь нет, но я предпочитал разумную осторожность.

— Считайте это чутьём, мистер Гриффин. Нюхом на удачу. Я чувствую, что дела мои пойдут в гору.

— Вижу, вы совершенно не желаете прислушиваться к голосу людей, облечённых доверием города, — констатировал Гриффин, и в голосе его зазвучали металлические нотки.

Я изобразил удивление — настолько наигранное, что это бросалось в глаза.

— Прислушиваться? К чему же именно? Вы не изволили высказать ни одной рекомендации.

Гриффин побагровел.

— Вы принимаете меня за глупца, мистер Морнингтон?

— Ни в коей мере, — я покачал головой. — Но факт остаётся фактом: наша беседа — первая, и ни единого совета от вас я не услышал.

— Альтман не мог не передать вам рекомендацию открыть акционерное общество на американский манер, — отрезал Гриффин.

— В коммерции, мистер Гриффин, такие рекомендации, переданные через третьих лиц, не стоят и ломаного гроша. Будь то личный разговор — я бы, возможно, прислушался. Но столь… опосредованная передача пожеланий, — я повёл рукой в воздухе, изображая нечто эфемерное, — оставляет пространство для сомнений.

— Уверен, Альтман достаточно ясно изложил вам традиции американского делового мира.

Он напрашивался. И я не удержался.

— Американский деловой мир, мистер Гриффин, существует меньше, чем моя семья ведёт дела от Британии до Японии. Мы знавали и взлёты, и падения — и, поверьте, кое-что понимаем в коммерции.

Гриффин побагровел так, что я всерьёз опасался за его сердечное здоровье. Будучи американцем, упрекать британца в отсутствии традиций — это надо сильно попутать ориентиры и забыть, с кем вообще говоришь. Он бы ещё египтянину про древнюю историю штатов рассказал, греку — про американскую культуру, обогатившую мировую, а китайцу — про самобытность американского общества, построенную на наследии предков.

— Семья Стрэнджфорд-Морнингтон, насколько мне известно, знавала именно падения, — выпалил он. — Американский же бизнес процветает, ибо мы не цепляемся за отжившие своё обычаи.

Я даже слегка опешил. С моей стороны это была почти детская подначка — и он, взрослый человек, облечённый властью, повёлся. Перешёл на личности. Потерял самообладание и теперь оправдывается, пытаясь играть на моём поле. Моё удивление, видимо, достаточно отразилось на лице — Гриффин осёкся, поняв, что сморозил глупость.

— Я сделаю вид, что этого не слышал, — произнёс я.

Не сказать, что это позволяло ему реабилитироваться, но хотя бы замять неловкий момент. Гриффин раздражённо достал бумаги и толкнул их на край стола, давая понять, что пора подписывать. Ручку не предложил, но у меня была своя. Я начал ставить подписи, а мужчина, посидев немного в тишине и справившись с эмоциями, заговорил:

— Вы совершили ошибку, мистер Морнингтон. Ошибку, масштабов которой не осознаёте.

Я поднял взгляд.

— Слушайте, вы реально не понимаете? Серьёзно считаете, что я какой-то идиот и игнорирую все ваши намёки из глупости и упрямства?

Гриффин самодовольно улыбнулся.

— Именно так. Кто бы там за вами ни стоял, они не смогут вас защитить.

Хм. За «вами» — больше не «тыкает». И про покровителей заговорил. Впрочем, если подумать, вывод вполне напрашивающийся. Мировоззрение. Поверить, что какой-то почти пацан может иметь ресурсы и волю бодаться с… Кем там себя мнит этот умник? Ну пусть теневым лидером города, хотя вряд ли. Входящим в число теневых лидеров — так, пожалуй, реалистичнее. И даже не всего города, а некоторого сектора городской экономики. В любом случае этот господин привык, что молодые начинающие предприниматели заглядывают ему в рот и не смеют перечить. А здесь такой красивый я. Что ж, придётся его картине мира сломаться под давлением суровой реальности.

Я закончил ставить подписи и выпрямился.

— В Китае говорят: если ты идёшь к вершине, не оглядывайся на тех, кто остался у подножия. Я пришёл в этот город не для того, чтобы с вами воевать, мистер Гриффин. Я пришёл, потому что здесь проходит моя дорога. А вы… — я чуть наклонил голову, — вы стоите на обочине. Имеете полное право кричать вслед. Кричите на здоровье.

Глава 15

— Правую сторону чуть приподними, — распорядился я, наблюдая за вознёй рабочих.

Те послушно подтянули болты, и вывеска «Prometheus Group» наконец встала ровно, торжественно поблёскивая свежей позолотой на утреннем солнце. Ещё одна важная веха пройдена.

— Так теперь мы все будем официально трудоустроены, мистер Морнингтон? — осведомился Стэн, наблюдавший за представлением из-под широких полей своей ковбойской шляпы.

Я обернулся к кавалеристу с улыбкой:

— Мне послышалось разочарование, или ты и вправду не рад перспективе стабильного жалованья?

Колфилд хмыкнул, почесал подбородок.

— Ещё не определился, сэр. — Он задумчиво сощурился, глядя куда-то вдаль, поверх крыш. — А так подумать: может, если я буду получать стабильную зарплату, моя малышка Энни наконец согласится на предложение руки и сердца? А то замучился уже холостяковать.

— И снова слышу сомнения в голосе. Не уверен, что готов перевести отношения из горизонтальной плоскости в вертикальную? — уточнил я с самым невинным видом.

Кавалерист уставился на меня, переваривая услышанное, а затем расхохотался — громко, от души, так что рабочие на лестнице обернулись.

— Хорошо сказано, сэр! Из горизонтальной! Ха! — Он хлопнул себя по бедру. — Запомню! — Отсмеявшись, Стэн уже серьёзно кивнул: — Нет, я определился. Хочу. Не мальчишка уже, слава Богу. Мужчине нужна женщина, особенно если он рискует жизнью. Когда некуда возвращаться — становишься фаталистом. А фаталисты долго не живут.

Я промолчал, хотя про себя отметил: в моём мире всё было иначе. Мужчины рискованных профессий отказывались от семей, чтобы целиком отдаваться делу и не иметь слабых мест. Сам такой.

Впрочем, лирика в сторону. Компания создана, зарегистрирована и официально открыта. Персонал, офисный в особенности, уже трудился в поте лица: оформлял нужные бумаги, занимался лицензированием логистической и охранной деятельности. Конечно же, кое-кто в мэрии непременно попытается нагадить мне в сапоги, но здесь американское законодательство играло мне на руку. Логистическую компанию открыть не сложно: требования скромные, процедуры простые. Да, есть ещё международное лицензирование, но оно выходит за пределы компетенции города, и нью-йоркская мэрия в этом вопросе мне помешать не сможет — в Вашингтоне найдутся способы обойти недоброжелателей. Охранная деятельность также регистрируется в столице. Так что оформление — всего лишь вопрос времени и вложенных средств.

— Мистер Морнингтон! — из входных дверей выглянул Роберт Холланд. — Вас это заинтересует, сэр!

Через несколько минут я вместе с Робертом и ещё несколькими сотрудниками изучал пакет документов, разложенных на столе в конференц-зале. Как только наша компания встала на учёт, нам открылся доступ к реестрам заводов и предприятий — в том числе к реестру активов, продаваемых с молотка. И едва этот доступ появился, в соответствующем учреждении уже крутились наши люди. И надо же, как удачно совпало… Впрочем, «удачно» — не то слово. Уверен, мой карманный суперкомпьютер, выбирая временную точку для моего прибытия, рассчитал всё до минуты. Сейчас как раз проходила процедуру банкротства компания «The Edwards Automaton Company». Её завод располагался в промышленной окраине Нью-Йорка. И этот завод висел у меня в списке целей.

— Я только одного не пойму, — признался Фрэнк Смит. — Как они умудрились обанкротиться? Рынок ещё далёк от насыщения, производственный цикл отлажен. Что стряслось?

Ответил ему Сэмюэл Дж. Рейнольдс, мой недавний, но уже незаменимый сотрудник.

— Их задушили, — коротко бросил он, и в голосе его послышалась та особая уверенность человека, который видел такие схемы не раз. — Судебные иски по надуманным обвинениям, необоснованные претензии от мэрии и отсутствие страховки от упсов.

— Чего-чего? — не понял Билли Блэк, хлопая глазами.

Рейнольдс усмехнулся, поправил галстук, который явно его душил — он привык к вольной одежде, к ковбойским платкам, а не к этим удавкам.

— У нас на улицах это называют по-разному. Кто — «данью», кто — «процентом за крышу», а ирландцы с Гудзона говорят «страховка от упсов». — Он прищурился, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Суть одна: или плати, или ищи новое место для завода.

Если Смита, Холланда и Блэка нанимал я или мои люди, то Рейнольдс пришёл сам. Заявился в мой кабинет без приглашения, представился и выдал: «У тебя проблемы, парень. На тебя нацелились большие акулы. Тебе нужен кто-то, кто знает, где у них жабры».

Я тогда только рассмеялся — наглости этому типу было не занимать.

Рейнольдс — классический self-made man. В шестнадцать лет сбежал из дома, работал на пароходах на Великих озёрах, ковбоем на скотовозах в Канзасе, даже успел поучаствовать в стычках с индейцами в качестве вольного стрелка. В двадцать два года, осев в Сент-Луисе, за один год закончил экстерном юридический курс — правда, как он сам рассказал, готовился к этому несколько лет, просто не имел возможности учиться очно. Получил лицензию. Работал окружным прокурором в Канзас-Сити, но ушёл — заскучал, захотел настоящей жизни.

В Нью-Йорк перебрался пять лет назад, мечтая покорить город. Но здесь его провинциальный напор разбился о стену старых денег и закрытых клубов. Слишком резок, слишком прямолинеен, отказывался играть по правилам «джентльменских соглашений». В итоге работал на тех, кто не мог позволить себе приличных адвокатов: мелких лавочников, иммигрантов, изобретателей-одиночек, которых обворовывали дельцы. Денег почти не было, зато была репутация «человека, который дерётся за своих». Реальная репутация — о нём даже осторожный Альтман отзывался положительно.

— Есть в Нью-Йорке такой мутный тип, Генри Мортон-Смит, — рассказывал мне Сэмюэль неделю назад, устроившись в гостевом кресле. — Нет, с вашим юристом не связан. Этот Смит прибыл из Лондона, работает на «Old Guard Union».

— Не слышал о такой компании, — признался я тогда.

— А это клуб. Джентльменский, чтоб их, клуб. — Рейнольдс криво усмехнулся, и в этой усмешке читалось всё его отношение к этим «уважаемым господам». — И кстати, в число членов входит некто Дональд Гриффин. Вижу, имя знакомое.

— Весьма, — кивнул я, испытывая нечто сродни назойливому комариному писку. Гриффин, пусть и не представлял серьёзной опасности, оставался фактором, который следовало учитывать. Как заноза — не смертельно, но неприятно.

— Так вот, парень. Когда этот Смит начинает интересоваться кем-то, потом этот кто-то теряет бизнес. Я на это насмотрелся и хочу дать укорот этим неуважаемым господам. А вы первый на моей памяти, кто способен такое провернуть.

— Тогда забудьте о «парне». — Я подался вперёд. — Мистер Морнингтон, сэр, или просто Артур, когда рядом нет подчинённых.

— Понял, принял, — кивнул Сэмюэль, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на уважение. — Есть закон, мистер Морнингтон, который пишут в Вашингтоне. А есть закон, который работает на улицах Нью-Йорка. Я знаю оба. И могу провести вас между ними так, что ни те, ни другие не заметят.

Я нанял Рейнольдса, но не как юриста — начальником службы безопасности. Колфилд немного поворчал, почуяв конкурента, зато старик Уилсон, наоборот, поддержал решение. Колфилду будет полезен опыт Рейнольдса, к тому же по факту силовым блоком компании командовал именно кавалерист. Позже, когда присмотрюсь к ним в деле, разделю службу безопасности и разведку с контрразведкой.

Сейчас Рейнольдс собирал информацию по «The Edwards Automaton Company».

— Завод будут продавать с молотка через четыре дня, — сообщил он, разложив на столе бумаги. — Предполагается, что на торгах посторонних не будет. Организаторы рассчитывают, что активы выкупят свои.

— Но на торгах должен присутствовать наблюдатель из Вашингтона, — возразил Блэк. — Чтобы торги состоялись законно, нужны минимум пять участников, иначе процедуру признают недействительной.

— Да-да-да, — поморщился Рейнольдс, явно раздражаясь на молодость и наивность собеседника. — Как минимум пять активных участников, без которых торги закроют, а в газетах напишут о продаже завода, чтобы привлечь больше покупателей. Ты пошевели мозгами, парень. Уважаемые люди приведут «уток». Подсадных игроков. Хоть пять, хоть десять. Кто из них в конечном счёте станет покупателем — неважно. Перепродадут тому, кому надо.

Блэк смутился и уставился в стол, теребя край блокнота.

— Но когда я появлюсь на торгах… — я перевёл взгляд на Рейнольдса, предлагая ему продолжить.

Характер у Сэмюэля был не сахар, следовало его немного придерживать, пока не влился в коллектив.

— Торги проходят в три этапа с перерывами по три дня, — охотно пояснил он, и в его голосе послышалась лекторская нотка. — На первый этап может зайти любой человек с улицы, даже без гроша в кармане, чисто вписать себя в списки желающих. Просто подача документов. После него вы обязаны предоставить подтверждение платёжеспособности. Второй этап — непосредственно сами торги. После них, если всё прошло без нарушений, идёт оформление, а третий этап — уже формальность. А если есть нарушения, и «покупатель» чем-то не устраивает комиссию, тогда третий этап повторяет торги. Поскольку у нас нарушений не будет, после торгов к нам придут.

— Этих ходячих мы берём на себя, — подал голос Колфилд, до этого молча стоявший у окна. Он развернулся, и свет лампы блеснул на его нашивках. — Им потребуется минимум пехотный полк, усиленный артиллерией, чтобы создать нам проблемы. А бандиты, сколько бы их ни было, проклянут тот день, когда узнали о нашей компании.

Бахвальство? Возможно. Но небезосновательное. В том, что бравые кавалеристы не постесняются применить силу и их не смутит ни количество, ни состав предполагаемых визитёров, я не сомневался ни секунды.

— Музыка для моих ушей, — расплылся в улыбке Рейнольдс. — На торгах, сэр, вам останется только перебить ставку конкурентов. И будьте уверены: они не готовы платить даже пятую часть реальной стоимости завода. Скорее дадут вам победить, уверенные, что отберут завод позже.

Что ж, посмотрим, как они у нас будут что-либо отбирать.

Цель обозначена, задачи персонал осознаёт. Я не собирался трястись над каждым сотрудником, даже начальников отделов не выбирал с особой придирчивостью. В моём мире, до того как всё пошло по известному причинному месту, существовали трансконтинентальные корпорации, которые не слишком заботились о качестве нанимаемого персонала. Можешь справляться с обязанностями? Добро пожаловать. Не справишься — уволим. Справишься и покажешь потенциал — повысим. Остальное делал естественный отбор и периодические чистки.

И практика показала запредельную живучесть таких структур. Они оказались устойчивее большинства правительств, сохраняя функциональность несмотря на любые политические и социальные катаклизмы. Моё преимущество в этом времени — то, чего нет ни у одного предпринимателя девятнадцатого века: четыреста лет опыта построения компаний. Четыреста лет эволюции корпораций, смены стратегий, отбрасывания неэффективного и совершенствования полезного. И этот опыт был у меня в голове. Оставалось лишь применить его.

— Сэмюэль, — остановил я Рейнольдса после того, как остальные покинули кабинет. — Задержитесь. Есть ещё одно дело. Пройдёмте ко мне.

На самом деле идти в кабинет было не обязательно, но я выигрывал время на размышления. Когда мы вошли, Рейнольдс достал сигареты.

— Не возражаете, если закурю?

— Только на балконе, — кивнул я на стеклянную дверь.

Этот нюанс я предусмотрел — в этом мире курили многие, и в кабинете я поставил вентиляцию, но она пока не работала. Мы вышли на узкий балкончик. Сэмюэль чиркнул спичкой, затянулся, выпустил струйку горького дыма в серое небо.

— Мне нужен финансист, — сказал я. — Но удовлетворяющий специфическим требованиям.

— Я уже заинтригован, — усмехнулся Рейнольдс, и в его глазах мелькнул азартный огонёк. — И что же такого особенного требуется от бедного финансиста?

— Его квалификация практически не имеет значения. Пусть будет самым посредственным бухгалтером в Штатах — лишь бы умел правильно заполнять отчётность. Важно другое: он не должен задавать вопросов. В первую очередь — о том, откуда я беру деньги.

Рейнольдс задумался, глядя куда-то вдаль, на дымы заводских труб. Сигарета в его пальцах догорала почти до фильтра.

— Вы не связаны с криминалом, в этом я уверен. Значит, следующее очевидное предположение — вас финансирует правительство. Британии, может, другой страны. Или частные лица, достаточно богатые, чтобы выбрасывать такие деньги без счёта. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде читалось: «Ты мне ничего не скажешь, но я и так знаю достаточно». — И вам нужен финансист, который не будет волноваться из-за этого. Не задаваться вопросом о происхождении денег вообще — это невозможно, даже самый бездарный счетовод не может такими вопросами не задаваться. Я правильно понял требование?

— Вполне, — подтвердил я.

Рейнольдс кивнул, затянулся ещё раз, бросил окурок в жестяную банку, приспособленную под пепельницу. Окурок попал точно в цель — человек привык целиться.

— Я постараюсь кого-нибудь найти, мистер Морнингтон. — В голосе его звучала уверенность человека, который брался за дела и почище. — В этом городе есть всякие люди. И те, кто умеет не задавать вопросы, тоже имеются.

Глава 16

Финансист сидел в моём кабинете уже через три дня. Или всего лишь через три дня. Мистер Реджинальд «Реджи» Вандербильт-Младший — бледный, трясущийся — смотрел на меня, как кролик на удава. Когда Рейнольдс рассказал мне предысторию этого парня, я оценил юмор мужчины. Да, Реджи не будет задавать вопросов. Никогда и ни за что.

Вообще, я держал в голове вероятность, что Рейнольдса ко мне подослали — очень уж своеобразно он появился. И что с того? Если он окажется эффективен в своей роли — пусть работает. Сливает информацию — надо установить, куда или кому. Вот если начнёт диверсии устраивать — тогда избавляться от него сразу и без всяких сожалений. Но вообще лучше перевербовать и сделать своим, предложить больше, чем может предложить кто-либо другой. И сейчас я собирался провернуть с молодым человеком один фокус, чтобы проверить Рейнольдса.

Возвращаясь к Реджи: он родился в одной из богатейших семей Нью-Йорка, дальних родственников тех самых Вандербильтов — потомков «Железнодорожного короля». Реджинальд — типичный представитель «золотой молодёжи». Его отец, желая, чтобы сын хоть чем-то занимался, оплатил ему обучение в престижном колледже. Реджи четыре года исправно посещал вечеринки, играл в поло и ухаживал за дебютантками, а диплом писали репетиторы за отдельную плату. Формально он числился выпускником экономического факультета, но реально не знал разницы между дебетом и кредитом.

Год назад отец сказал: «Или ты идёшь работать, или я прекращаю выплату содержания». Реджи устроился в контору друга семьи, но его уволили через месяц — он перепутал колонки в отчёте, и фирма чуть не попала под штраф. С тех пор он перебивается случайными заработками, живёт в дешёвом пансионе, отец ему отрезал финансы, и теперь парень очень хочет найти нормальную работу, потому что денег у него нет.

При этом Реджи никогда не был заносчивым свиньёй. Кое-кто из моих сотрудников с ним учился. Не за одной партой сидел, но достаточно был близок, чтобы составить представление. Сам никому подлостей не делал и подлецов в друзьях не держал. При этом не глуп. Да, он пролюбил учёбу, но это поступок золотого мальчика, так что терпимо. Однако сомнения у меня были.

— Это сейчас он в кризисном положении, — сказал я Сэмюэлю, когда мы обсуждали кандидатуру в этом самом кабинете. — А встанет на ноги, заработает немного, мы его ещё поднатаскаем. Что ему помешает потом пойти к отцу и слить наши тайны?

Рейнольдс показал мне три пальца.

— Три факта, Артур. Первый — он недавно женился, и его жена беременна. Срок небольшой, месяца три. Второй факт — его отец, может, сам и не состоит в организации, сокращающей название до трёх букв «К», ведь официально они распущены в начале десятилетия, но сердцем Вандербильт-Старший — идейный сторонник белого превосходства. Угадаете, какой факт третий, сэр?

Я со скепсисом приподнял бровь:

— Быть не может.

— А вот и может, — улыбнулся Сэмюэль. — Элеонора «Нора» Фримен, дочь адвоката-аболициониста. Получила лучшее образование, на которое может рассчитывать чернокожая девушка. Пока работает учителем в школе для цветных. Красивая и умная девушка. Она отговаривала Реджи от свадьбы, потому что понимала — это уничтожит его карьеру. Можете быть уверены, сэр, Реджи будет молчать.

Решил я дать парню шанс, пригласив на собеседование. И Реджи меня боялся. Не знаю, что там ему обо мне рассказал Сэмюэль, но впечатление произвёл.

— Мистер Вандербильт, вам объяснили, какие требования я предъявляю к соискателю должности?

— Да, мистер Морнингтон! — закивал Реджи. — Я умею составлять все необходимые отчёты…

Жестом останавливаю парня.

— Твои навыки мне известны. Давай я тебе кое-что покажу.

Выхожу из-за стола и подхожу к вжавшемуся в кресло Реджи. Простая проверка — как для Реджи, так и для Рейнольдса. Второму я сказал, что нужен финансист, который не задаёт вопросы. А первому я сейчас покажу фокус.

— Смотри, — достаю свой кошелёк. — Простой, даже неброский, но из качественной кожи. Внутри…

Открываю и кладу пару купюр на столешницу.

— Двадцать долларов. А сейчас я сделаю вот так…

Убираю кошелёк обратно в карман, хлопаю в ладоши, достаю, открываю и демонстрирую ошалевшему Реджи содержимое. Кошелёк не ломится от наличности, но внутри пара десятков бумажек точно есть.

— Это… — парень поднимает на меня недоумевающий взгляд. — Фокус?

Мои губы трогает лёгкая, насмешливая улыбка.

— Конечно! Смотри.

Небрежно выбрасываю купюры на столешницу, закрываю кошелёк и кладу на столешницу — даже в карман не убираю. Хлопаю в ладоши и киваю Реджи.

— Открой.

Парень дрожащими руками открывает и, само собой, находит внутри ещё одну пачку купюр.

— Я искал человека, который не будет задавать вопросов, — спокойным голосом, будто ничего не произошло, объясняю я. — Потому что, официально, я привёз с собой наследство своей семьи. Средства, на которые решил подняться здесь, в Штатах. Неофициально — это не средства семьи, а деньги, которые я мастерски увёл у… кого-то. — Пожимаю плечами. — Не столь важно. Правда в том, что я сошёл с корабля, имея при себе только трость.

Похоже, Реджи окончательно перестал понимать, что происходит, и задал вопрос, которого я не ожидал.

— Вы… вы дьявол?

Я замер. Катастрофа моего мира вызвала сначала глубокий кризис веры, а затем и полный отказ от религий вообще. Психологи, выжившие, даже исследование проводили: этот феномен назывался «посткатастрофический атеизм» — до этого критические ситуации и кризисы вызывали как раз всплески интереса к религии, а не полное забвение богов. Но сейчас мои шутки были неуместны.

Я медленно перекрестился — широко, демонстративно, касаясь лба, груди, правого и левого плеча.

— Реджинальд, я готов прямо сейчас пойти с вами в ближайшую церковь, причаститься и поставить свечу за здравие вашей супруги. — Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Я не дьявол. Я не ангел. Я — человек, который оказался в нужном месте в нужное время и сумел этим воспользоваться.

Реджи перевёл дыхание и медленно кивнул.

— Я… я верю вам, мистер Морнингтон.

— Вот и славно. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — В Китае говорят: если человек назвал тебя свиньёй, не спеши доказывать, что у тебя нет копыт. Иногда проще показать, что ты умеешь хрюкать. Но здесь, Реджинальд, я предпочитаю показать, что умею молиться.

Он сглотнул, но промолчал.

— То, что ты увидел, — это не магия и не дьявольщина, — продолжил я уже серьёзно. — Это технология, к которой у меня есть доступ. Я раскрою тебе секрет со временем, если ты проявишь верность и прилежание в работе. Не беспокойся, ничего зловещего здесь нет. Я нашёл устройство, позволяющее проворачивать подобные фокусы, и теперь строю свою жизнь. Но не собираюсь ломать жизни других. А уж тем, кто будет на меня работать, и вовсе буду помогать. Понимаешь?

Реджинальд медленно кивнул, и в его глазах страх начал понемногу сменяться чем-то похожим на облегчение.

— Я… да… наверное.

— Спокойно работай, и со временем сам увидишь, что будет создавать наш «Прометей». А пока забудь о фокусах. Запомни главное: я плачу вам жалованье, вы делаете свою работу. Всё остальное — не ваша забота.

Я не рисковал, по большому счёту. Даже если Реджинальд кому-то что-то расскажет — это была проверка. Я так прямо и скажу: проверял его, проверял реакцию. Показал фокусы, обманул, ничего особенного. Главное, я бы узнал, куда Реджинальд сливает информацию — Рейнольдсу или куда-то ещё.

— О своей жене не беспокойся.

Реджи аж подскочил, вызвав у меня снисходительную усмешку.

— Вы…

— Да, я помимо твоего личного дела изучил и дело Элеоноры Фримен. И это не угроза. Просто хочу сказать, что цвет кожи меня не волнует совершенно.

Конечно, одним Реджи наш финансовый отдел не заканчивался. Гений бухгалтерии в одиночку не справится, так что в отдел уже были наняты специалисты. Получая бумаги и цифры, которые им требовалось оформить в документы по формам, эти господа посматривали на меня сложными взглядами, в которых скрывались вопросы. В первую очередь, само собой, о происхождении денег — но молчали. Даже назначение Реджи начальником приняли с каким-то пониманием. Предположу, что подозревают политическую подоплёку. Что же, доля истины в этом есть.

Следующим пунктом шли корабли. Альтман представил список логистических компаний, с которыми работал или в репутации которых не сомневался. Обивать пороги всех этих контор я не собирался — просто сформировал сухие цифры: точки, откуда требуется забирать мои товары, точки, в которые товары нужно доставлять, и планируемые объёмы. Касательно стоимости перевозок я указал, что готов платить любую обоснованную сумму, причём с предоплатой. В результате главы транспортных компаний выстроились в очередь у дверей моего кабинета, условно говоря, потому что объёмы там были очень вкусные.

Я посмотрел на людей, посмотрел на корабли. И схватился за голову. Универсальных транспортных контейнеров ещё не придумали! Соответственно, транспортировка была полным хаосом, но придётся пока работать так. Впрочем, подчинённых я сразу загрузил задачей найти подходящую столярную мастерскую, а заодно и завод металлопроката. Сразу делать металлические контейнеры формально можно, но кораблям этого времени они будут тяжеловаты — слишком много полезной массы будет уходить на сам контейнер. А если сделать деревянные — найдутся умники, которые сделают металлические, запатентуют, чтобы потом стать монополистами. Надо запатентовать идею и открыть к ней доступ за символическую плату. Чем доступнее будут универсальные контейнеры, тем более широкое распространение они получат, и тем больше в итоге я же на этом и заработаю.

Уважаемые господа судовладельцы же… оказались неспособны полностью удовлетворить мои запросы по объёмам, что и неудивительно. Я закладывал объёмы уровня средней руки морского государства, а никак не частной компании, даже большой по меркам этого времени. Поэтому описываю возможности всех компаний, что согласились возить для нас грузы, и сажусь за расчёты.

В общем, компания готовила логистику. Закладывать собственный флот я пока не стал — это будет позже. Строить корабли этого времени, чтобы потом переделывать их под контейнерные перевозки или вообще избавляться и набирать новый транспортный флот? Нет, обойдёмся пока наёмным.

И вот, наконец, вечер. Работа, само собой, не кончилась — всю работу не переработаешь, — но на сегодня явно достаточно. В кабинет вошёл Колфилд.

— Персонал разошёлся по домам, осталась одна охрана, — обрадовал меня кавалерист. — Тебе бы тоже стоило отдохнуть.

Я вопросительно поднял бровь, а Стэн ухмыльнулся в ответ.

— Признаю, сэр, ваша трудоспособность впечатляет. Я бы от таких нагрузок сдох через неделю, а на вас даже следов усталости нет.

Ещё бы они появились. Я слишком хорошо подготовлен. Доступная мне до отправки сюда медицина предоставила широкий список биологических модификаций. Моё тело оптимизировано под основные задачи, позволяя мало спать и много работать, но и, насколько оставалось места, внедрили оптимизацию физических кондиций для повышения чисто боевого потенциала. Ничего фантастического: просто оптимизированный обмен веществ, улучшения нервной системы и мышечных тканей, ну и ещё из моего тела убрали некоторые рудиментарные приспособленческие мутации, оставшиеся ещё с тех времён, когда люди только с деревьев слезли.

— Да, я крут и знаю это, — киваю. — Но на сегодня действительно всё.

— Тогда самое время посетить бордель! — оскалился кавалерист.

Такого предложения я, признаюсь, не ожидал. И, чего не ожидал ещё больше, так это собственной реакции. Предложение выглядело чертовски заманчиво. А то я не могу сходу вспомнить, когда вообще последний раз был с женщиной. До отправки сюда, до периода подготовки, до последних трагических событий и ещё несколько «до». Приличному, вроде меня, следовало действовать иначе — обхаживать каких-нибудь актрисок, вполне готовых раздвинуть ноги перед богатым спонсором. Но миру Колфилда, с борделями и дешёвыми кабаками, духовно я был куда ближе, чем к миру богатых бизнесменов.

— Стэнфорд. Уверен, ты хорошие места в городе знаешь. Но! Если мы нарвёмся на драку или мне не понравится, обещаю: я заставлю тебя разодеться женщиной и прокатиться в таком виде по Юнион-сквер.

Угроза, однако, не возымела эффекта.

— Вы, сэр, даже не представляете, на какие безумства способны мы с парнями. Но я понял: никаких драк, приличное заведение.

Глава 17

Ведомость участников лежала перед Уильямом Х. Такером, специальным уполномоченным Департамента юстиции по надзору за процедурами конкурсной распродажи в округе Нью-Йорк, ровно двадцать семь минут, и он уже знал её наизусть. Одиннадцать имён. Вдвое больше, чем требовалось для законной процедуры.

Уильям покосился на зал заседаний окружного суда на Фоли-сквер. Помещение было выбрано с расчётом: высокие окна, тяжёлые дубовые панели, портреты судей прошлых лет на стенах. Всё это должно было внушать мысль о незыблемости закона. Ирония, достойная пера Марка Твена.

Участники разместились на скамьях для публики. Десять из одиннадцати — уважаемые предприниматели округа Нью-Йорк: безупречная репутация, связи, банковские счета. И никому из них этот завод не был нужен даром. Такер прекрасно понимал, что происходит, но понимание ничего не меняло. Завод компании «The Edwards Automaton Company» продавали с молотка, предварительно разорив. По справедливости, это было нарушением закона, однако господа действовали в рамках приличий. Формально, если не вдаваться в детали и подробности, если не проводить связей между участниками дела, прямого нарушения законодательства и нет вовсе. Впрочем, куда тянутся нити, Такер догадывался, а расследовать такие дела было не его работой.

Одиннадцатый участник выделялся, сидя за спинами остальных. Такер заглянул в ведомость. Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон, «Прометей Групп». Ни одного имени в поручителях. В списке банков — один, но какой! И никаких связей с компаниями, которые Такер привык видеть на подобных торгах.

Ещё в зале присутствовал представитель мэрии. Джеймс Уолтер-Рейли сидел в расслабленной позе, однако нет-нет да поглядывал на Морнингтона. Взгляд у ирландца был тяжёлый, изучающий — так смотрят на человека, который уже однажды перешёл дорогу, хотя, возможно, сам об этом ещё не знает.

— Господа, — объявил уполномоченный, поднимаясь. — Процедура торгов объявляется открытой. Начальная цена лота — завод «The Edwards Automaton Company» с прилегающими землями и оборудованием — составляет двадцать пять тысяч долларов. Минимальный шаг аукциона — одна тысяча долларов.

Завод продавался почти за бесценок, учитывая состояние оборудования. Такер выдержал паузу, давая присутствующим проникнуться торжественностью момента. Секретарь суда мистер Харрис, пожилой джентльмен с лицом, привыкшим ничего не выражать, развернул протокол и приготовил перо.

— Кто желает сделать первое предложение?

Тишина длилась ровно три секунды. Этого времени хватило, чтобы участники убедились: свои на месте, чужих нет. Один из участников поднял руку.

— Двадцать шесть тысяч, — голос усатого джентльмена прозвучал так, словно он объявлял о перемене погоды.

— Двадцать семь тысяч, — отозвался полноватый бакалейщик, даже не глядя на аукциониста — так, между прочим, будто обсуждал цену на сигары.

— Двадцать восемь тысяч, — прогнусавил высокий худощавый блондин. Его тон был ленивым, почти скучающим.

Стандартная процедура, ничего особенного.

— Тридцать тысяч, — произнёс голос из второго ряда.

Такер нашёл взглядом одиннадцатого участника. Морнингтон с лёгкой улыбкой смотрел на Харриса. Молодой человек лет двадцати пяти, не больше. Одет безупречно, но без той кричащей дороговизны, которая выдаёт нуворишей: тёмно-синий сюртук, серый жилет, идеально завязанный галстук. Трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником стояла рядом, прислонённая к скамье. Взгляд прямой, спокойный, расслабленный — так смотрит человек, который точно знает, зачем пришёл, и не сомневается в исходе.

В зале повисла тишина. Такер заметил, как Уолтер-Рейли медленно повернул голову. Если бы взглядом можно было прожечь дыру, молодой человек уже дымился бы.

— Тридцать одна тысяча, — быстро сказал бакалейщик. Слишком быстро. Голос его дрогнул.

— Тридцать две тысячи, — продолжил процедуру до этого молчавший низкорослый итальянец.

— Тридцать пять тысяч, — спокойно произнёс Морнингтон.

Харрис перестал писать и поднял глаза. Такер жестом велел ему продолжать.

— Сорок тысяч, — произнёс сухощавый блондин, но голос его звучал уже не так уверенно.

— Сорок пять тысяч, — отозвался Морнингтон.

Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Такер заметил, как побелели костяшки пальцев у Уолтера-Рейли, сжимающих подлокотник кресла.

— Сорок шесть тысяч, — предпринял последнюю попытку бакалейщик.

— Пятьдесят тысяч, — произнёс Морнингтон. В его голосе не было ни торжества, ни вызова. Только спокойная уверенность человека, который называет цену, зная, что может себе это позволить.

Такер обвёл взглядом участников. Морнингтон переступил порог, выше озвученной суммы остальные подниматься оказались не готовы. Уильям посмотрел на Уолтера-Рейли. Ирландец был мрачен, в глазах его застыла холодная злоба, однако ничего сделать в текущей ситуации он не мог. Закон есть закон, даже для тех, кто привык его обходить.

— Господа? — осведомился Харрис. — Есть желание повысить ставку?

Участники отвечали вразнобой, но проявляли удивительное единодушие, показывая, что ставок больше не будет.

— Пятьдесят тысяч, раз… Пятьдесят тысяч, два… — Харрис выдержал паузу. — Пятьдесят тысяч, три. Продано. Лот номер один приобретает компания «Прометей Групп» в лице мистера Артура Эдварда Стрэнджфорд-Морнингтона.

Харрис поставил последнюю подпись в протоколе. Молодой человек поднялся, взял трость и направился к столу. Уолтер-Рейли справился с собой и, поднявшись, двинулся к выходу. Остальные потянулись за ним, как выводок утят за старой уткой.

Морнингтон подошёл к столу, где Харрис раскладывал бумаги. Взгляды Артура и Уильяма встретились.

— Мистер Такер, — обратился Морнингтон, — благодарю вас за безупречное ведение процедуры.

Приятный баритон, с лёгким британским выговором, но без той надменности, которой обычно грешат его соотечественники.

— Это моя работа, мистер Морнингтон, — ответил Такер. — А вы ожидали проблем?

— Вмешиваясь в чужие комбинации и ломая всю игру, логично ожидать проблем. Уверен, проблемы меня найдут, но позднее, — с лёгкой улыбкой ответил Артур.

Говорил он спокойно и даже с некоторой небрежностью, вот только Такер готов был поклясться — это не показная бравада глупца. В глазах Морнингтона стояла спокойная, почти ленивая уверенность человека, который видел вещи и пострашнее.

— Так вы в курсе подоплёки ситуации? И знаете действующих лиц?

Морнингтон отрицательно качнул головой:

— В Японии рыбаки говорят: чтобы понять, что вода мутная, не нужно знать, кто её мутил. Достаточно видеть, что дна не разглядеть.

Он переложил трость в другую руку, и Уильям заметил, как странно лежит она в ладони — не как украшение, а как вещь, к которой привыкли, с которой работают.

— Я не знаю имён, — продолжил Артур спокойно. — Я не знаю, кто и как довёл «Edwards Automaton» до разорения. Но я вижу, что пятьдесят тысяч — это не цена завода. Это цена билета на спектакль, и меня не было в списке зрителей.

Он развёл руками, словно говоря: «ситуация говорит сама за себя».

— Вода мутная, мистер Такер. Этого довольно. Я купил завод по рыночной цене. То, что рынок оказался… ненастоящим, — не моя забота.

Морнингтон вернулся к бумагам. Наблюдая, как он ставит подпись в протоколе, Такер присмотрелся к движению руки. Почерк ровный, уверенный, без лишних завитушек. Рука не дрожит, не замирает в сомнении. Человек, привыкший подписывать документы, от которых зависят судьбы.

— Утолите моё любопытство: вы купили завод, потому что действительно хотите его использовать? Или…

— Именно использовать, — подтвердил Морнингтон. — У меня на него большие планы.

— Тогда вас ждут серьёзные сложности, — предупредил Такер.

Морнингтон внезапно рассмеялся — тихо, искренне, словно услышал хорошую шутку.

— Почему-то все вокруг считают меня наивным слепцом. Вы о том, что поставщики откажутся со мной работать? О, я знаю. Меня это волнует не больше, чем погода в Дрездене.

— Всего лишь хотел вас предупредить, — нахмурился Такер.

Специальный уполномоченный уже должен был оскорбиться и закончить разговор, но не делал этого. Что-то в этом молодом человеке заставляло задержаться.

— Тогда я приношу свои извинения и благодарю вас за беспокойство, мистер Такер, — склонил голову Артур.

Харрис сложил бумаги в папку и пододвинул её к Морнингтону.

— Вот, сэр. Поздравляю вас с приобретением. Мэрия закончит оформление перехода собственности в течение трёх дней.

— Спасибо, мистер…

— Харрис. Мортимер Харрис.

— Спасибо, мистер Харрис. Есть что-то ещё, что мне стоит знать?

— Нет, сэр. Всё в бумагах.

— Тогда ещё раз выражаю вам мою благодарность, господа. Надеюсь, дела ещё не раз сведут нас. Хорошего дня.

С этими словами он взял трость и вышел из зала. Такер смотрел ему вслед, размышляя о том, сколько ещё неприятных сюрпризов преподнесёт этот молодой человек тем, кто привык считать себя хозяевами города.

Харрис, закончив с бумагами, поднял на Уильяма усталые глаза.

— Что скажете, мистер Такер?

Уильям пододвинул секретарю протокол для финальной подписи.

— Скажу, мистер Харрис, что сегодня я был свидетелем того, как один человек купил завод. А остальные сидели и смотрели, как это делается по-настоящему.

Харрис хмыкнул, но ничего не сказал. В его возрасте уже понимаешь: иногда лучшее, что можно сделать — это просто засвидетельствовать событие и не задавать лишних вопросов. Такер подписал последний лист, сложил бумаги в портфель. За окнами Фоли-сквер смеркалось. Нью-Йорк готовился к очередному вечеру.

Однако Такер не направился домой. Вместо этого специальный уполномоченный проехал в своём кэбе до неприметного здания на безлюдной улице. Снаружи на двери висела вывеска «Бар» и табличка «закрыто». Дверь, впрочем, была не заперта, и Такер без труда вошёл.

Внутри горел тусклый свет. Большинство столов покрывала белая ткань, витрины под алкоголь стояли пустыми. За единственным столом в глубине сидели двое.

Майлз Кэбот Хардинг, специальный агент Федерального бюро расследований, куратор восточного округа, оторвал взгляд от блокнота. Человек среднего роста, с лицом, которое через минуту после знакомства забываешь — и это было его главным оружием. Бледная, почти прозрачная кожа, тонкие бескровные губы, русые волосы, зачёсанные назад и смоченные бриолином. Глаза серые, водянистые, без единой искры — смотреть в них было всё равно что в пустую комнату. Сухой, педантичный, обманчиво медлительный, он делал какие-то пометки, и каждое движение его было выверено, словно он экономил силы на будущее. На нём был тёмно-серый сюртук, мятый, но чистый, и галстук, завязанный тугим узлом. В петлице — маленький золотой значок, единственная деталь, выдающая его принадлежность к бюро.

Рядом с ним сидела Элеонора Вандербильт-Хейз, независимый финансовый аналитик. В отличие от напарника, она была подвижной, элегантной и той особой породы женщин, что притягивают мужские взгляды, даже не замечая этого. На ней был строгий, но изящный костюм из тёмно-вишнёвой ткани — юбка до щиколотки и жакет с высоким воротником, который подчёркивал тонкую шею. Тёмно-русые волосы, собранные в замысловатый узел на затылке, открывали чистую линию скул и большие карие глаза под бархатными ресницами. Эти глаза смотрели с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что мир вращается вокруг них. Губы тронула улыбка — невинного дьяволёнка, как называл её сам Такер. Она играла перьевым пером, крутя его в тонких пальцах, и вся её поза дышала ленивой, но опасной грацией.

— Уильям! — воскликнула Элеонора. — Ты как никогда вовремя! Майлз как раз рассказывал очередную занимательную историю из своей бурной карьеры.

Хардинг на секунду оторвался от блокнота, бросил на напарницу ничего не выражающий взгляд — если бы взгляд мог быть вежливо-отстранённым — и вернулся к своему занятию. Такер остановился у вешалки, сбрасывая на неё шляпу.

— Карьера Майлза — это бесконечное сидение над документами и подсчёт цифр, — заметил Уильям, вешая пальто.

— Ваш сарказм неуместен, — проворчал Хардинг, даже не поднимая головы. Голос у него был сухой, скрипучий, как старые половицы в заброшенном доме.

Элеонора хитро и вместе с тем снисходительно посмотрела на напарника. Такер сел за стол третьим, подвинув к себе пустую чашку.

— У меня плохие новости.

Оба агента посмотрели на него вопросительно.

— Что такого могло произойти? — спросила Элеонора, откладывая перо. — В суде случился пожар и уничтожил все бумаги?

— Нет. На торги пришёл неожиданный игрок и купил завод.

Такер коротко пересказал ход торгов. По мере его рассказа лицо Элеоноры всё больше оживлялось, а Хардинг зачастил с пометками в блокноте, его тонкие пальцы порхали над страницей.

— Так это не плохая новость, а отличная! — воскликнула Вандербильт-Хейз, когда Уильям закончил. В её глазах горел азартный огонёк — такой бывает у охотничьей собаки, взявшей след.

— Разве? — с сомнением спросил Такер.

— Любое резкое и непредвиденное изменение ситуации ведёт к необходимости экстренно менять планы, — пояснил Хардинг, не отрываясь от блокнота. Его голос был монотонным, почти гипнотическим. — А спешка, в свою очередь, ведёт к ошибкам. Вмешательство Морнингтона нам на руку, независимо от исхода дела.

— Этот Морнингтон долго сможет трепыхаться? — спросила Элеонора, подперев щёку рукой и глядя на Такера из-под полуопущенных ресниц. В её тоне слышалось скорее любопытство, чем беспокойство. — Сколько времени потребуется Old Guard Union, чтобы задавить этого парня?

Такер перевёл взгляд с женщины на её напарника, затем обратно. В комнате повисла тишина, нарушаемая только скрипом пера Хардинга.

— Сколько времени? — переспросил Уильям. — Я, Элеонора, вообще не уверен, что они задавят Морнингтона.

Она приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Этот молодой человек произвёл на меня некоторое впечатление. — Такер откинулся на спинку стула, вспоминая спокойные глаза, ровный почерк, трость, лежащую в руке как привычное оружие. — Он абсолютно точно понимает, во что ввязался, и, очевидно, уверен в своей способности справиться с сопутствующими проблемами.

Хардинг наконец поднял голову. В его глазах, обычно пустых и незапоминающихся, мелькнуло что-то похожее на интерес. Слабая, почти незаметная искра, от которой лицо его — бледное, застывшее — на миг стало почти живым.

— Это интересно, — произнёс он своим сухим, скрипучим голосом. — Очень интересно.

Глава 18

Завод выглядел так, будто ещё час назад здесь всё работало и гремело, а сейчас просто наступил перерыв на обед. Оборудование стояло на местах, готовое к работе, повсюду было относительно чисто, кое-где даже лежали материалы — бери и продолжай.

— Видно, что закрываться здесь и не думали, — прокомментировал Билли Блэк, окидывая взглядом цех.

— Тем проще будет снова открыться, — кивнул я. — Среди старого персонала много желающих вернуться?

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил Рейнольдс. — Многие уже успели найти другую работу. Так что вернуть их…

— Не стоит, — отрицательно качнул я головой. — Наберём новых. Для младшего персонала это не проблема, специалистов будем обучать сами. Я планирую пригласить ребят из Европы, на время, чтобы они натаскали наших будущих инженеров. Слышал, в плане сборки автоматонов Франция до сих пор впереди планеты всей?

— Ходит такое мнение, — подтвердил Холланд, успевший в преддверии покупки завода поближе познакомиться с нюансами отрасли. — Только они цену за свои услуги задирают.

— Вот как… — я задумался.

С таким отношением учить других они если и будут, то неохотно. Что ж, одной Францией я с самого начала не собирался ограничиваться, да и метод обучения продумал заранее. Иностранные специалисты будут приезжать на строго определённое время для выполнения строго определённых обязанностей. Не просто «вот тебе подмастерье, учи его». Весь процесс создания автоматона будет разбит на участки, и каждый наёмный временный специалист возьмёт на себя конкретный участок, показывая, что именно и как он там делает. Чтобы, хочешь не хочешь, а свою часть процесса показал и рассказал обо всех нюансах. Дао Тойоты появится через сотню с лишним лет, но основные тезисы меня заставили заучить ещё перед отправкой, да и в целом книгу я знал достаточно хорошо, чтобы практически написать её заново. Может, не идеально точно, но вполне полно. Более поздние стратегии не подходят — слишком велик технологический разрыв.

— Разберёмся. Как учит китайская мудрость: когда гость приходит в чужой дом, он ест то, что ему подадут, даже если это рис, а не мясо.

Решив те административные вопросы, которые без меня не решались, и переложив прочие на подчинённых, я наконец добрался до самих автоматонов. Пусть мои инженерные навыки оставались на довольно посредственном уровне, для понимания принципов работы болванчиков этого должно хватить.

Первым делом я быстро просмотрел механику движения. Автоматоны двигались без гидравлики — устаревшей в моё время, — и тем более без более продвинутого миоволокна. Механика, очень сложная механика, ещё и разделённая на разные усилия. Усилия механических пальцев особо сильными не назовёшь — сжать, как тиски, они не могут. Зато когда автоматон держал какой-то вес в руках, увеличение нагрузки задействовало компенсаторный механизм, позволяющий не отпустить груз.

Два гироскопа: основной — в груди, дополнительный — в голове. Система поддержания равновесия. Помимо гироскопов, отвечавших за устойчивость, в каждом суставе автоматона имелась система «положения». На осях крепились кулачки, воздействующие на систему рычагов, которые сводились в единый барабан в груди. Этот барабан, вращаясь, показывал, под каким углом согнута каждая конечность. Автоматон «знал», где находятся его руки и ноги, даже в полной темноте. Без этой системы сложная механика ходьбы и захвата предметов была бы невозможна.

В ключевых узлах — в суставах, в главной пружине, в гироскопах — были встроены индикаторы нагрузки. Если усилие превышало допустимое, срабатывал предохранительный механизм: либо размыкалась кинематическая цепь, либо в груди автоматона опускался флажок-индикатор. Инженеры по состоянию этих флажков определяли, какой узел требует смазки или замены, не разбирая автоматона полностью. Сам автоматон «не знал», что он сломан, но система подсказывала ему, что пора остановиться или снизить нагрузку.

Но куда больше меня занимали механизмы, отвечающие за взаимодействие с окружающим миром. Я ошибся: автоматоны не были совершенно слепы и глухи. В глазах стояли фотоэлементы, улавливающие свет. В зависимости от интенсивности света работали шторки, а пучок, сфокусированный линзами, воздействовал на несколько пластин из разных сплавов. Пластинки сокращались, сгибались, удлинялись, передавая тонкое усилие на приёмники. Дальше шла работа сложной мелкой механики — функциональные таблицы, занимавшие целые ватманы, лежали в комнатах инженеров. Автоматон мог «увидеть» стену и решётчатый забор, отличал брусчатку от металлического пола, понимал, что перед ним дверь, если нанести на неё специальный рисунок. Автоматон различал активное движение, предполагая, что перед ним человек или иное живое существо.

Ещё у них был слух. Обычная модель реагировала только на сигналы специального свистка, но в конструкцию закладывали до пяти алгоритмов реакции на каждый из пяти звуковых сигналов. Каждый алгоритм действий представлял собой цилиндр со сложной начинкой, соединяемый с органами слуха. Цилиндр извлекался и заменялся — правда, это требовало работы инженера по автоматонам, цилиндр прятался довольно глубоко внутри конструкции и парой движений не извлекался.

Я увидел и специализированных автоматонов. Того самого самописца, который мог записывать человеческую речь. По факту большую часть корпуса этого автоматона занимал слуховой аппарат, различающий речь и передающий сигналы на руку для записи текста. Такой автоматон был бесполезен во всех остальных ситуациях: он не способен был держать в руках ничего, кроме бумаги, специального пера и чернильницы, да и скорость записи не впечатляла. Но этот механизм воспринимал обычную человеческую речь. Механической логикой, механическими приборами, вообще без электроники.

Не был автоматон лишён и тактильных «ощущений», имея на подушечках пальцев маленькие рычаги. Правда, они лишь подтверждали, что в руках что-то есть, и не более того. В более продвинутых версиях реализовывался иной принцип. На подушечках пальцев под тонкой металлической «кожей» располагались миниатюрные щупы. Каждый щуп мог проваливаться в гнездо на разную глубину в зависимости от рельефа поверхности. Система рычагов суммировала показания со всех щупов, позволяя автоматону отличить шероховатый камень от гладкого стекла или определить, что в руке — монета, а не просто безымянный предмет. Либо специализированные руки с ощущением тепла. В пальцы были впаяны спаи разных металлов, генерирующие крошечное механическое усилие при нагреве или охлаждении. Это усилие через дифференциальный механизм передавалось на стрелку-указатель. Автоматон не «чувствовал» температуру в человеческом понимании, но мог определить, что предмет горячий, холодный или имеет температуру окружающей среды, и действовать соответственно.

В корпусе некоторых автоматонов, особенно тех, что использовались на опасных производствах или в пожарных командах, устанавливалась система «нюха». Воздух засасывался через узкие каналы миниатюрным мехом, приводимым в движение главной пружиной. Воздух подавался на сменные картриджи с реактивными составами. При контакте с определёнными газами — дымом, угарным газом, парами кислот — картриджи срабатывали, расширялись, приводя механизмы в действие, чаще всего подавая тревожный звуковой сигнал.

Некоторые модели, особенно те, что использовались в доках или на улице, оснащались гигрометрическими элементами — пропитанными солью волосками или пластинами из пористого материала, меняющими длину в зависимости от влажности. Это позволяло автоматону «знать», что начался дождь или что воздух стал слишком сырым для выполнения определённых операций.

А ведь ещё были те самые кристаллы, реагирующие друг на друга просто потому, что они есть.

Вынырнув из мира чертежей, я пожалел, что не курю. Чертежи впечатляли. Сложность исполнения была чудовищной, и я искренне не понимал, как автоматоны остаются такими надёжными. Они же ходят по улицам, их обдувает воздухом с пылью и мелкой органикой, которая должна забиваться в конструкции. В смысле, да, я видел в конструкции системы защиты — из раструбов не только лишний жар от парового ядра выдувался, но и вся посторонняя пыль, — но всё равно надёжность тонких механизмов потрясала.

Вдвойне потрясала сборочная линия. В моём понимании собирать столь сложные механизмы должны мастера, способные в состоянии подпития, в темноте, левой рукой собрать и разобрать часовой механизм — и это как минимум. Но нет. Нижней планкой для работы на заводе служили столь мягкие требования, что, пожалуй, справился бы даже увалень Сеймур. А сборка… Ну, решение оказалось простым и изящным. Автоматонов собирали автоматоны. Специальные сборочные руки, рассчитанные только на набор операций по сборке и не способные ни на что за пределами своей задачи. Сборочные линии работали практически без участия людей.

Впрочем, сложностей хватало. В конструкции даже самого «дешёвого» автоматона было столько сложных сплавов, столько материалов, получаемых на сложных химических заводах, что работа по сборке даже слегка терялась на их фоне. Такер был в чём-то прав: нам потребуются поставщики, а лучше со временем заменить поставщиков собственными предприятиями.

Я вышел во двор завода и остановился, глядя в серое небо. От моего экипажа отделился Лефевр. Сегодня Пьер выступал моей личной охраной. Обычно за мной таскался сам Колфилд, реже Эрнандес. Стэнфорд хотел, чтобы рядом со мной в рабочее время всегда находился хотя бы один из «офицеров». Однако сегодня, видимо, другие были чем-то заняты, и свободным оказался швейцарец.

— Познакомились с чертежами, сэр? — понимающе улыбнулся он.

— В том числе, — не стал отрицать я и посмотрел на двух механических лошадей, запряжённых в экипаж. Лошадей на теперь уже моём заводе не собирали, но теперь внутреннее устройство автоматонов-коней стало мне понятнее.

— И что думаете об этом? — заинтересовался Пьер.

О чём я думал? О том, как сделать «глаз» автоматона таким, чтобы он мог различать живое существо на расстоянии полёта пули. Потребуется полная переделка, большие линзы — глаз будет один и большой, а не два, как сейчас. Работать сможет только днём. Однако теоретически это возможно.

Фалибуа в своём патенте категорически запрещал применение автоматонов в качестве оружия, и пока это правило соблюдали. Я же точно знал: в первую же достаточно ожесточённую войну люди постараются вооружить автоматонов и научить их стрелять. Мне нужно быть к этому готовым, чтобы, когда появится спрос, первым предложить готовый продукт.

— Вижу огромный простор для модернизации, — улыбнулся я опешившему Пьеру.

Автоматоны были сложны. Излишне сложны. Очень мало оптимизации, перегруженные технические решения. И у меня в руках лежал ключ от ящика Пандоры.

Глава 19

Меня нашёл Август Грин. Ничто, как говорится, не предвещало. Я работал в конференц-зале, окружённый подчинёнными. Мы готовили завод к запуску: искали поставщиков комплектующих, подбирали помещения под службу охраны — ферма для кавалеристов была хороша, но требовались и другие точки, желательно в черте города. В общем, рутина.

Я старался по максимуму делегировать полномочия, оставляя за собой лишь финальную подпись, подтверждающую управленческое решение. Ребят — Блэка, Холланда, Смита, даже Рейнольдса, а тем более людей, нанятых недавно, — моя манера работы изрядно выбивала из колеи. Да, будут ошибки, мы понесём финансовые потери — плевать. Чем больше шишек они набьют сейчас, тем опытнее станут. Я собираюсь ещё довольно долго находиться здесь, в Нью-Йорке, но очевидно, что в обозримом будущем начну путешествовать по миру, а интернета нынче нет. Полагаться же на хаб, даже если я извернусь и каким-то образом смогу использовать все его функции, слишком опасно — сначала раскроют меня, как гостя из другой реальности, а затем и сам хаб.

В общем, я продолжал самоустраняться, лишь направляя действия коллектива и ставя конкретные цели, дабы быстрее натаскать сотрудников на самостоятельность, когда к нам зашёл охранник. Конкретно этого я по имени не знал — в штат подразделения охраны уже успели набрать людей, а ресепшн и даже внутренняя телефонная связь пока не работали, так что один из охранников с ворот бегал посыльным.

— Сэр, там некий господин Грин, журналист из Атланты.

Я кивнул:

— Спасибо. Пригласите господина Грина в мой кабинет и, будьте добры, проводите.

— Конечно, сэр, — кивнул охранник и удалился.

Рейнольдс проследил за его уходом и заметил:

— Ты так разговариваешь с персоналом. Слишком… мягко. Даже как-то фамильярно.

Меня такая оценка немного удивила. Я собрался было ответить, но не успел.

— Только давай без мудрёных цитат, пожалуйста, — поморщился Рейнольдс.

Я хмыкнул.

— Как хочешь. У меня нет причин грубить парню на ровном месте. Он выполняет свою работу и делает это хорошо. Только и всего.

Пока Августа провели через здание, я успел вернуться в свой кабинет и даже налил чай. Грин вошёл и, после короткого обмена приветствиями, признал:

— У вас удивительный офис, мистер Морнингтон. Производит неизгладимое впечатление. Я, признаться, не ожидал увидеть такое в Нью-Йорке — скорее где-нибудь в Париже или Лондоне. У нас в Атланте, знаете ли, всё попроще. Мы только-только отстраиваться начали, и до таких… таких масштабов нам ещё далеко.

— Для того и создан, — кивнул я, жестом приглашая сесть. — Что привело вас в Нью-Йорк, Август? Неужели хотите взять у меня интервью? Чаю?

Грин слегка удивился, но, подумав, кивнул:

— Пожалуй, да.

Чай был, кстати, посредственным. Неплохим, нет — натуральным, однако отсутствие сотни лет селекции всё же сказывалось. Где-то там, в моём будущем, люди пили напитки, которые этому столетию даже не снились.

— Нет, я прибыл не ради интервью. Вообще, признаться, я закончил карьеру журналиста, — поделился со мной новостями Грин, и в голосе его прозвучала та особая, горьковатая нотка, с которой люди сообщают о смерти чего-то, что когда-то любили.

Мои предположения оправдались на все сто — только вместо политики Грин всё же решил попробовать бизнес.

— И что вынудило вас пойти на подобный шаг? Случилась какая-то неприятность? — спросил я с вежливым интересом, хотя внутренне уже прикидывал, куда он клонит.

— В каком-то смысле, — с напускным смущением подтвердил Грин. — Я попробовал переработать вашу историю, облечь её в художественную форму, не называя имён, само собой. И встретил полное непонимание у всех, кого считал друзьями. Ваша история, мистер Морнингтон, привела меня в восторг. И вызвала глухое раздражение, смешанное с подспудной завистью, у людей, которых я считал единомышленниками. Это сподвигло меня… пересмотреть своё отношение к жизни, наверное.

Интересный поворот, если это правда, само собой. Да и зачем бы ему врать? Но ситуация внезапная, конечно. В такие моменты всегда полезно помнить, что дарёному коню в зубы не смотрят, но и седлать его без оглядки не стоит.

— Мне, признаться, очень любопытно, что именно вызвало у них негативную реакцию. Вы написали про британца, который обставил свои дела где-то в Азии?

Грин отрицательно покачал головой, отставил чашку и подался вперёд, словно собирался доверить мне великую тайну — ту самую, из-за которой его и выставили за дверь.

— Ожидаемый интерес, сэр. Нет, не совсем. Главный герой — шотландец, и постоянно называет себя разными именами. Настоящий Том Сойер, прости Господи. Только… — Он махнул рукой, и в этом жесте было столько досады, словно он пытался отогнать назойливого комара. — Не знаю, книгу не приняли. Одни говорили, что я не журналист, а тори. Вы, возможно, не знаете…

— Знаю. Во времена Американской революции патриоты использовали это уничижительное прозвище для тех колонистов, кто оставался верен королю Георгу III, — кивнул я.

— Ваши познания поражают широтой, — позволил себе польститься Август, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало искреннее уважение. — Нечасто встретишь иностранца, знаете ли, который так свободно разбирается в нашей истории. У нас в Атланте иные считают, что мир вертится вокруг Джорджии, а всё остальное — так, богом забытые земли.

Я молча поднял чашку, давая ему время собраться с мыслями. Тишина в кабинете стояла такая, что слышно было, как потрескивают угли в камине.

— Впрочем, «тори» — это было самое безобидное, — продолжил Грин, и в голосе его проступила горечь, та самая, что въедается в душу, когда тебя предают те, кого ты считал своими. — Нашлись и те, кто обвинил меня в дурном вкусе. Мол, пишу я топорно, герой у меня картонный, сюжет надёрган из дешёвых английских книжонок. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, словно он сам не верил, что такое могло случиться с ним, с человеком, который всегда считал себя мастером пера. — Один критик так и сказал: «Грин пытается подражать европейским романистам, но у него выходит бульварное чтиво. Если это литература, то я — китайский мандарин». Другой добавил: «Мы такое уже читали, и не раз. И каждый раз это было плохо. В этот раз не лучше».

Я слушал, показывая положенное участие, хотя в душе ситуация меня даже забавляла. Критика, направленная на качество текста, была для Августа, вероятно, самой болезненной — ведь она била по его профессиональной гордости, по тому самому, чем он дорожил больше всего на свете. Журналист без гордости — всё равно что солдат без ружья.

— Но хуже всего, — Август понизил голос, словно делился чем-то постыдным, таким, о чём вслух не говорят даже в тесном кругу, — оказались обвинения в безнравственности. Мол, герой мой — вор, и никакие красивые слова этого не изменят. Один из редакторов, с которым я когда-то делил обед, заявил при всех: «Грин преподносит воровство как доблесть. А мы должны восхищаться ловкостью рук? Нет уж, увольте».

Он помолчал, разглядывая чай в своей чашке, но, кажется, видел не его, а тот самый редакторский стол в Атланте, за которым решались судьбы и где его собственная судьба была решена без него.

— Спрашивали, как я отношусь к заповеди «не укради». Намекали, что мой герой — всего лишь удачливый казначей, а не Робин Гуд. И если я восхищаюсь таким, то, стало быть, и сам не прочь… — он не договорил, махнул рукой с досадой, будто отгонял муху, которая уже успела укусить.

Восхитительное лицемерие южных «нравственных ценностей», подумал я. Там, где одни вешают за воровство лошади, другие спокойно крадут миллионы — и никто не пикнет, если вор принадлежит к «нужному» кругу.

— Понимаю, — сказал я ровно. И это было правдой — я действительно понимал, как работает этот механизм. Видел его в сотне разных миров.

— А последней каплей стало обвинение в неуместности, — Август поднял на меня глаза, и в них стояла такая тоска, что мне стало почти жаль его. Почти — потому что жалость редко бывает полезна, особенно в бизнесе. — Мол, Атланта лежит в руинах, люди строят свои дома заново, а я пишу о том, как какой-то европеец ловко украл деньги. — В его голосе зазвучала обида, которую он явно копил долго, как старый долг, который никто не собирался возвращать. — Один из старших коллег сказал: «Сейчас не время для бульварных романов. Сейчас время для работы. Грин, видимо, забыл, что такое настоящая забота о своём крае». После этого в редакции я стал почти чужим. Люди, с которыми я здоровался за руку, перестали замечать меня в коридоре.

Он замолчал, и в тишине кабинета было слышно, как за окном простучали копыта механической лошади — мерно, ритмично, словно само время отбивало шаг, отсчитывая секунды до того момента, когда нужно будет принимать решение.

— Знаете, мистер Морнингтон, — Август поставил чашку на стол и посмотрел на меня с тем выражением, с которым люди признаются в самом сокровенном, — я думал, что написал историю о том, как человек с умом и смелостью может обойти тех, кто считает себя хозяевами жизни. Я думал, это будет интересно людям, которые сами видели, как их дома сжигают, а земли раздают тем, у кого больше денег. А оказалось, что им интереснее, чтобы я писал о смиренном труде и смиренных надеждах. Или чтобы я вообще молчал.

Он взял чашку, отпил, поморщился — видимо, чай показался ему таким же безрадостным, как и воспоминания об Атланте.

— Я уехал из Атланты. Возвращаться к написанию текстов не хочу. Пока это было хобби, ни к чему не обязывающее — я получал удовольствие. Когда это стало работой, я нашёл для себя темы, освещая которые не чувствовал принуждения. Но, думаю, я выдохся и ищу для себя иного пути. А вы, мистер Морнингтон, создали компанию и, возможно, найдёте в ней место и для меня?

Найду, причём даже несколько. Однако очень уж ты внезапно вылез, мой друг. А мне сейчас требуется здоровая подозрительность — то самое качество, которое в моём мире ценилось выше честности, потому что честность можно подделать, а подозрительность спасает жизнь.

Август, уловив мою заминку, заговорил снова, и в голосе его послышалась та особенная, южная почтительность, которая так легко превращается в обиду, если её не заметить.

— Понимаю, моё желание выглядит довольно нагло. Вы ничего не знаете о моих навыках…

— Ваши навыки мне известны, мистер Грин. С работой, которую я вам давал, вы справились отлично. И у меня действительно есть должность, которую я мог бы вам предложить. Моя заминка вызвана сомнением не в ваших навыках, а в вашей готовности с полной самоотдачей взяться за предложенное дело. Тем более это важно, потому что должность, о которой мы говорим, — отнюдь не рядового сотрудника.

Грин напрягся и выпрямился, насколько позволяло комфортное кресло, словно перед ним стоял не я, а целая редакционная коллегия, готовая вынести вердикт.

— И… о какой должности идёт речь?

Я выдержал паузу, отпив чаю. Хм, возможно, все эти чайные церемонии и существуют для того, чтобы играть с таймингами и делать многозначительные паузы? Надо будет попробовать в следующий раз, когда буду вешать лапшу на уши очередному просителю.

— Управляющий директор. Я не буду торчать в Нью-Йорке постоянно, а руководить делами нужно, держа руку на пульсе. Административная работа от вас практически не потребуется — за структуру компании и её функционирование будут отвечать другие люди. Управляющий директор, в моём понимании, должен осознавать задачу как всей компании, так и конкретно своего филиала, понимать, что приоритетно, а чем можно пренебречь. Ну и работать лицом компании: проводить встречи, ставить подписи на самых важных документах.

Август немного… впрочем, много. Грин порядочно так обалдел от моего предложения. Он даже рот приоткрыл, словно собирался что-то сказать, но передумал — видимо, язык отказался повиноваться.

— У-управляющий директор? Но…

— У меня есть видение структуры, системы, где от каждого элемента требуется ровно столько, сколько от человека можно ждать. Если я считаю, что вы, мистер Грин, способны справиться с задачей — вы справитесь. Вы можете мало что понимать в управлении компанией, на данном этапе это простительно. Люди, управляющие своими отделами, сами знают, что и как делать. Вы нужны не для того, чтобы вмешиваться в их работу, а для указания общего для всех вектора.

Ага. Я сейчас натаскиваю их именно на это. Каждого. Умей принимать решения и действовать в рамках своих полномочий для достижения поставленной цели, не жди, что человек сверху будет проверять каждый твой шаг. На первый взгляд конструкция неустойчивая, и сомнения обоснованы. Но будущее показало: диалектика работает. Единство и борьба противоположностей. Множество независимых элементов, связанных в прочную структуру, множество отделов и подразделений, способных действовать в относительной автономии, должны создавать центробежную силу, разрывающую корпорацию на части. Но есть сила центростремительная: корпоративная общность, внутренняя корпоративная инфраструктура. Внутри корпорации всегда лучше, чем вне её. Руководители других отделов могут быть конкурентами, даже врагами в борьбе за власть и влияние, но сами отделы всегда предоставят свои специфические ресурсы и возможности для достижения общей цели. А если не предоставят, если конкретный руководитель начинает мнить себя локальным царьком, если забывает, что вместе с должностью приходят обязанности, выполнение которых — железобетонное правило, — корпорация такого царька пережёвывает и выплёвывает. Чаще всего — фатально.

— Но вы, мистер Грин, должны продемонстрировать готовность прогрузиться в процесс с достаточной самоотдачей.

Грин заинтересованно прищурился. В его глазах, ещё недавно полных тоски, теперь горел азарт — тот самый, что я заметил в нём при первой встрече, когда он охотился за историей.

— И… как мне это продемонстрировать, мистер Морнингтон?

— Выполнить моё поручение. Справитесь — должность ваша. Не справитесь, но из-за стечения обстоятельств и недостатка способностей, а не из-за собственной лени или злого умысла — я подберу вам другую должность, где вы справитесь.

— Понимаю, — медленно кивнул Август, хотя в голосе его слышалось сомнение.

Готов поспорить — ни черта он не понимает. Но это и не требуется. Поймёт на месте. Или не поймёт — тогда действительно подыщем что-нибудь попроще.

— Отлично. Ваша задача: заключить от лица «Прометей Групп» торговый договор с Педру Вторым, императором Бразилии. Список того, что мы хотим покупать и готовы продавать, я передам вам чуть позже. Берётесь?

Август помолчал, глядя куда-то в сторону — на портрет Линкольна, висевший на стене, — а потом медленно, но твёрдо кивнул.

— Берусь, мистер Морнингтон.

Глава 20

Экипаж мерно покачивался на булыжной мостовой, и я в очередной раз подивился тому, как быстро этот город умеет утомлять. Казалось бы, всего несколько кварталов отделяли мой офис от цели, но Бродвей, эта бесконечная артерия, петлял и изгибался, словно нарочно заставляя себя разглядывать.

Бывшие поставщики теперь уже моего завода классифицировались по доле в общем объёме продукции. Говоря простым языком, «Edwards Automaton» выступал либо основным клиентом, забирающим больше половины производимого, либо всего лишь одним из списка, чья потеря не казалась существенной. Вторые будут спокойно существовать дальше, а вот первым придётся изрядно напрячься в поисках новых рынков сбыта.

За окном проплывали вывески — одна дороже другой. Логистические конторы, страховые агентства, торговые дома, чьи названия обещали надёжность и процветание. Всё это сверкало свежей краской, золотилось, пестрело витиеватыми шрифтами. Здесь, на Бродвее, даже воздух был другим — плотным, пропитанным запахом сигар, лошадиного пота и честолюбия. Всем известно: Бродвей — самая шикарная улица Нового Света, аорта, по которой течёт лучшая кровь коммерции. Или, по крайней мере, та, что хочет таковой казаться.

Второй признак — независимость. В списках поставщиков были крупные и малые, местные и внешние. Внешние, иногородние поставщики в большинстве не зависели от властей Нью-Йорка, даже когда речь шла о каком-нибудь маленьком производстве. И таким без разницы, кто там владелец завода и какие разборки сопутствуют переходу управления. Проблема в том, что они закрывали лишь малую долю потребностей завода. Крупные игроки… С ними было по-разному. Некоторые плевать хотели на мнение отдельной кучки ушлых предпринимателей из «Союза стариков», но многие всё же были так или иначе связаны какими-то договорённостями, сохранение которых стояло в приоритетах выше возможных выгод от сотрудничества со мной. А ещё были производители, маленькие, здесь, в Нью-Йорке, которым мой завод был жизненно необходим. Им пообещали, что новый хозяин продлит контракты — что уже не факт, — но после моего манёвра их однозначно бросят. Запретят со мной сотрудничать, но и подачки не дадут, обрекая на разорение. Вот по таким несчастным ребятам я и ездил уже второй день.

Экипаж проехал мимо высокого здания из серого гранита — по виду одного из тех, что выросли здесь после войны, когда город отстраивался, стараясь забыть пожары и разрушения. На углу мелькнула табличка: Liberty Street. Я припомнил, что где-то здесь, в этих кварталах, ещё недавно ютились старые склады, а теперь — сплошь конторы и офисы. Прогресс. Скоро покажется Тринити-черч, а за ней — нужный адрес.

Наш фаэтон остановился недалеко от входа. У меня теперь личная охрана: двое на повозке — кучер и охранник, а также два всадника. Правда, в Нью-Йорке действовали ограничения на ношение оружия, так что вооружены огнестрелом были только всадники, да и то компактными Remington Smoot New Model No. 2. Как сказал Колфилд: «Тридцать восьмой калибр. Хорошая вещь, не хуже, чем у Смута в Мэриленде. В городе от него больше толку, чем от старого армейского кольта. Ветеранам такой носить можно — и с глаз долой, и под рукой». Охрана появилась потому, что ребята Колфилда заметили подозрительных парней, пытающихся вести внешнее наблюдение.

В офис я входил уже один — здесь-то мне ничего не угрожало. Постукивая тростью, подошёл к молодому мужчине с неприятным лицом. Вот есть такие: только на лицо посмотришь — и уже уверен, что перед тобой чудак на букву «м».

— Что вам угодно, мистер? — недовольно процедил мужчина.

— Я здесь, чтобы встретиться с мистером Коннорсом.

— Мистер Коннорс не принимает, — ответил кретин с обострённым синдромом вахтёра и сделал вид, что более со мной разговаривать не собирается.

Я поднял взгляд и подключил компьютер. Коннорс сидел в кабинете за столом, обхватив голову руками в характерной позе «всё пропало».

— Мистер Коннорс в запое? Трахает секретаршу?

Вахтёр аж подорвался в возмущении.

— Да как вы…

— Ты здесь работаешь или зашёл газету почитать? Если работаешь — оторвись от стула и сообщи Коннорсу, что к нему пришёл человек, от которого зависит судьба вашей вшивой конторы. Пошёл!

Отказа я не боялся: большого значения этот мелкий производитель не имел. Просто послать вместо себя было некого, так что приходилось пока заниматься самостоятельно. Такой кретин на входе, правда, встретился впервые. И он всё же оторвался от стула и пошёл наверх. Я чуть выждал и двинулся следом. Так что, когда вахтёр выходил из кабинета начальства, я уже к нему подходил.

— Что вы?!. — очередное возмущение, которое не уйдёт дальше возмущённого выдоха.

Я оттолкнул мужчину и вошёл.

— Мистер Коннорс, здравствуйте. Мистер Артур Морнингтон. Давайте не будем тратить время.

Коннорс посмотрел на меня недовольно.

— Вы уже его тратите, мистер Морнингтон. — Моё имя он попытался произнести с какой-то издёвкой, но я так и не понял, с какой именно целью. — Я не стану работать с вами…

— Да я знаю, — перебил я мужчину, по-хозяйски присаживаясь на край стола. — Вашу мошонку крепко держат в кулаке, не давая и вдоха сделать без разрешения. Мне это известно. Со мной вы работать не будете.

Мужчина покраснел от возмущения, но я не дал ему высказаться.

— Вас бросят, мистер Коннорс. Доведут до банкротства и выкупят активы за бесценок. Вы это знаете, иначе не сидели бы сейчас, схватившись за голову.

Коннорс резко побледнел.

— Так вот: когда это случится, когда вам предложат выкупить ваш бизнес за гроши, обратитесь ко мне. Я дам достойную цену. — Здесь бы визитку оставить, но ещё не обзавёлся. — На этом всё, мистер Коннорс. Всего плохого.

Я встал и вышел. Сначала, во время первых таких встреч, я был вежлив, но мою вежливость почему-то принимали за самоуничижительную попытку вымолить продолжение поставок, чтобы они, все из себя такие принципиальные, смело отвечали мне отказом. Запас вежливости кончился довольно быстро, и я перешёл к прямолинейности. Судя по реакции того же Коннорса, так намного доходчивее и понятнее.

Коннорс, к счастью, был предпоследним. Чувствую, ещё пять-шесть таких визитов — и я бы начал выбивать дверь с ноги, а перед доведением информации до слушателя ещё и выбивал бы тому пару зубов, чисто ради доходчивости. Из трёх десятков человек, с которыми я сегодня встретился, только один напрямую спросил: сможет ли он остаться главой компании после продажи. Я ответил согласием — раз уж ему хватает ума понять ситуацию, то и работу потянет.

Мой фаэтон спокойно меня дождался. Хотелось бы, чтобы бойцы докладывали: мол, всё в порядке, за время дежурства происшествий не было. Но это нереально, не в ближайшее время точно. Надо писать новые уставы и готовить бойцов уже по ним. А ведь придётся. В тех разборках, в которые я планирую влезть, потребуются войска, а так как у меня бойцов будет мало — придётся брать качеством. Впрочем, это дела будущего.

Мы вернулись в офис. Усиленная охрана радовала, общий порядок тоже. Получилось достичь именно того эффекта, на который я рассчитывал. Офис «Прометей Групп» не был похож на офисы любых других компаний. Пусть работа ещё не закончена, скоро здесь будет больше людей, больше жизни, но уже сейчас здание выглядело гостем из будущего.

Когда я вошёл в холл, ко мне подошёл Колфилд.

— За вами слежка. Ждём гостей.

Я кивнул.

— Замечательно. Первый раз они, насколько я знаю, приходят с разговорами.

Я не ошибся. Минут через двадцать в кабинет вошёл Холланд, героически взявший на себя роль моего секретаря, с лицом человека, проглотившего что-то крайне несвежее.

— Мистер Морнингтон, к вам… посетители. Мистер… — он замялся, — Патрик О’Брайен и его… коллеги.

Я кивнул, откладывая бумаги. Холланд отступил, пропуская троих.

Тот, кто шагал первым, не пытался скрыть, кто он есть. Короткая борода, тяжёлые ботинки, пиджак, сидящий так, что под ним без труда угадывался револьвер. Лет сорок, с лицом, которое много раз видело, как уходят деньги и приходят проблемы. Двое за спиной — моложе, но такие же: крупные, настороженные, с глазами, привыкшими оценивать помещение на предмет удобных выходов. Следом зашёл Колфилд и встал у стола. Просто встал — вроде как демонстрации ради.

О’Брайен прошёл до стола и развалился в кресле, не дожидаясь приглашения сесть. Его губы тронула деловая, почти участливая улыбка.

— Мистер Морнингтон. Наслышаны, наслышаны. Не ожидал, что вы так быстро обживётесь в нашем городе.

Ввашем городе? Ну-да, ну-да.

— Мистер О’Брайен, — я откинулся в кресле, улыбнулся открыто, положил руки на подлокотники, демонстративно расслабленно. — Присаживайтесь. Чай? Кофе? Виски?

— Деловой человек, — он хмыкнул. — Ладно. Чай так чай.

— Роберт, будь добр, два чая, — кивнул я Холланду.

— Я по делу, мистер Морнингтон, — продолжил О’Брайен. — У вас, как я погляжу, дела идут неплохо. Завод, охрана… даже эти… — он бросил взгляд на Колфилда, но кавалерист стоял совершенно невозмутимо, — из Атланты при вас ходят. Но в Нью-Йорке, сэр, одними южанами дел не решить. Город большой. Места тут разные. И не все они любят, когда кто-то приходит и начинает работать, не спросив, по какой дороге тут ходят.

Я молча слушал. Удивлялся в основном невозмутимости Колфилда. Контраст в поведении Стэна меня интересовал куда сильнее, чем этот разговор. О’Брайен был мне понятен, я видел его насквозь, всю его гнилую душонку. Куда интереснее было то, как кавалерист поменялся в острой ситуации.

— Мы, ирландцы, народ простой, — продолжал О’Брайен, принимая от Холланда чашку. — Мы не лезем, где нас не просят. Но если человек в нашем городе начинает дело — ему нужны друзья. Которые помогут, если вдруг… ну, всякое бывает. Склад загорится, товар пропадёт, конкуренты наедут. Друзья, сэр, это важно. А у вас, я смотрю, друзей в Нью-Йорке маловато.

Я взял свою чашку, подул на пар, сделал вид, что задумался.

— Друзья — это прекрасно, мистер О’Брайен. Я всегда рад новым знакомствам. Вы предлагаете… дружбу?

Он улыбнулся шире, обнажив неровные зубы.

— Именно, сэр. Мы можем гарантировать, что с вашим заводом, вашими складами, вашими людьми ничего не случится. Ничего плохого, я имею в виду. А за это — небольшое, чисто символическое внимание к нашим… общим расходам. Скажем, десять процентов. Ежемесячно. Копейки для такого дела, как ваше.

Какая прелесть. Я покивал, будто соглашаясь со словами О’Брайена, а затем сказал:

— Наличку принимаете?

И едва О’Брайен успел удивиться скорости развития событий, как я добавил:

— Стэн, будь любезен.

— Конечно, — расплылся в улыбке южанин. — Эй! Парни!

Кавалеристы были великолепны. Зря этот ирландец на них наговаривал. Сработали как заправская группа захвата. Двери открылись наружу — а ещё спрашивали, почему я настаивал на дверях, которые открываются в обе стороны, — влетел парень с вопросом: «Чего надо?». Пока ирландцы соображали, что происходит, Колфилд подскочил к О’Брайену и одним ударом отправил того на пол, в нокаут. А залетевшие в двери бойцы повязали двух оставшихся. Несколько секунд — и всё кончено.

Я встал и неторопливо подошёл к О’Брайену.

— Вооружён?

Колфилд продемонстрировал револьвер.

— Отлично сработано. Где научились так людей брать?

Стэн хмыкнул.

— Ты думаешь, на юге рэкетиров нет? Только там народ другой. Из бывших плантаторов — те переговоров с бандитами не ведут.

— Одобряю, — кивнул я. — Договариваться с ними бесполезно.

— Что будем с ними делать? — спросил Колфилд, выпрямившись.

Я задумался ненадолго, а затем спросил:

— Найдётся у вас человек такой… — я покрутил пальцем у виска и пояснил, — слегка поехавший и склонный получать удовольствие, когда пытает или калечит других людей? Но такой, чтобы ещё адекватный и с ним можно было работать?

Колфилд удивился.

— Есть такой. Дигл. Контузило его. Когда видит незнакомых людей — мысли всякие появляются. Нехорошие. Он у нас с оружием работает и старается не контактировать с посторонними, чтобы себя в руках держать.

Эх, вообще-то этому Диглу медицинская помощь нужна, а я ему усугубление устрою. Ладно, позже, если всё нормально будет, пару препаратов ему достану через хаб. Это, вроде, не попадает под ограничения.

— Отлично. Есть у меня одна идея, как дать понять ирландцам, что с нами связываться нельзя. И донести эту мысль до самой их души.

Глава 21

Он вошёл не как главарь банды — как хозяин, возвращающийся в свой дом после долгого отсутствия. Длинный чёрный сюртук сидел безупречно, жилет из тёмно-серого шёлка, галстук завязан с той небрежной аккуратностью, которая стоит дороже любого лакейского старания. Ни одной лишней детали, ни одного вызова. В левой руке — трость из чёрного дерева с набалдашником из слоновой кости, в правой — портфель из тиснёной кожи. Воротничок безупречен, щёки выбриты до синевы, волосы аккуратно зачёсаны назад и смазаны бриолином. Если бы не взгляд. Светлые, почти бесцветные глаза смотрели из-под тяжёлых век с той пугающей пустотой, которая бывает у людей, слишком долго смотревших в пропасти, от которых нормальный человек отворачивается. Томас Келли, владелец трёх бакалейных лавок и небольшого кожевенного заводика в Бруклине, попечитель католического приюта для сирот и тайный жертвователь Демократической ассоциации ирландцев, вошёл в комнату, и воздух в ней стал тяжелее — вязким, как старая кровь.

Томми-Тишина — так его звали на улице. Потому что он всё делал молча, спокойно, вдумчиво. Молча и вдумчиво он забивал тяжёлыми ботинками неплательщика, молча и вдумчиво вырывал пассатижами зубы из пасти предателя. И сейчас он молча, спокойно и неторопливо положил трость и портфель на стол, прежде чем начать задавать вопросы своим людям.

Патрик О’Брайен со своими напарниками не вернулся из «Прометей Групп». Это было три дня назад. Три дня люди Томми искали, наблюдали, выжидали. И вот сегодня два бледных как мел парня вернулись, волоча за собой какой-то ящик — грубо сколоченный из нестроганых досок, с крышкой, на которой ещё виднелись следы смолы.

— Что там? — спросил Томми, указывая на ящик.

И без того бледные парни начали мелко дрожать, и один из них выдавил:

— Патрик.

Томми сосредоточил взгляд на ящике. Человек в нём вполне мог бы поместиться. Но…

— Открыть.

Его люди отстранили мелко дрожащих кретинов, схватили инструмент и начали открывать ящик. Инструмент, впрочем, был особо не нужен — передняя крышка отвалилась легко, при первом же усилии. Им открылось содержимое. Троих стошнило сразу — резко, судорожно, как это бывает только при виде чего-то, что человеческое сознание отказывается воспринимать.

— Матерь Божья… О Господи… Боже милостивый… — сыпалось со всех сторон, перемежаясь со звуками рвоты и приглушёнными проклятиями.

Комнату наполнил смрад — густой, сладковатый, тот самый, который остаётся в памяти на всю жизнь, въедаясь в ноздри, в одежду, в самые дальние уголки сознания. Томми потребовалась вся его выдержка, чтобы сохранить сосредоточенное выражение лица. В ящике лежал О’Брайен — с отделёнными руками и ногами, искалеченным телом, которое уже начинало синеть и распухать. Только лицо, будто в насмешку, оставили нетронутым — застывшая маска того самого Патрика, который три дня назад переступил порог этого дома с уверенностью, что вернётся.

Томми перевёл взгляд на одного из людей О’Брайена. Парень что-то мямлил, глядя в пол, и его губы тряслись так, что слова выходили нечленораздельными.

— Говори громче!

— Он сказал… Сказал, что приглашает тебя на переговоры…

— Кто сказал? — под этим холодным, почти спокойным голосом Томми все остальные затихли, насколько смогли.

— Морнингтон, — это был второй парень. — Сказал, что гарантирует безопасность, не начнёт стрелять первым.

Томми-Тишина не мог отказаться. Не мог показать, что струсил, даже после такой демонстрации. Наоборот — он обязан был прийти. И он, взяв с собой пару бойких парней, отправился в «Прометей Групп». Отправился, чтобы посмотреть в глаза человеку, который сделал такое с О’Брайеном, — и понять, что за зверь сидит напротив него.

Встретили их уже у ворот. Четвёрка мужчин, от которых несло Югом, замашками кавалеристов, смелостью — но не самоуверенностью. Все четверо вели себя спокойно, с напускной медлительностью, но Томми знал, как такие ковбои умеют выхватывать револьверы и делать выстрел — молниеносно, без лишних движений, как будто сама смерть прячется у них под курткой. Охрана пригласила пройти, пропуская во внутренний двор.

Здесь шёл ремонт, но в глаза сразу бросалось многое. Большая площадка перед входом была расчищена и размечена. В размеченных прямоугольниках стояло три экипажа, а всего площадка могла вместить два дилижанса, а кэбов — так и все три. Бросался в глаза сам фасад. Работа ещё продолжалась, но Томми замер на секунду. Вместо сплошной стены — колонны, и не круглые. Рабочие уже закончили одну, облицованную полированным гранитом — квадратную, ровную, такую, что в ней, казалось, можно было увидеть своё отражение. А между колоннами — широкие, насколько вообще бывают широкими, окна, и тоже без округлых форм: только прямоугольные створки, удерживаемые выкрашенным в белое металлом. Фасад, даже ещё не законченный, производил впечатление, какого Томми не испытывал никогда. Это был не просто офис — это был вызов. Вызов всем тем, кто привык считать, что знает, как должен выглядеть успех.

Внутри тоже всё выглядело неправильно. Светлые холодные тона, полированный камень, прямоугольные формы, металл и совсем немного дерева. Их провели на второй этаж, в кабинет, где за большим столом сидел молодой британец и смотрел в окно. Гостям пододвинули — как будто на маленьких колёсиках подкатили — три кресла, обитые тёмной кожей, такие глубокие, что, казалось, они поглощали сидящего.

— Вам ничего не нужно говорить, — не представился и не ждал, что они представятся, Морнингтон. — Я сам всё скажу.

Артур дождался, когда они рассядутся по удобным креслам, и только тогда перевёл взгляд на Томми — тот самый спокойный, почти ленивый взгляд человека, который привык, чтобы его слушали, но не считал нужным повышать голос.

— Уверен, вы, ребята, неробкого десятка. Напугать вас я и не думал. Вовсе нет. Ваш друг, которого я вернул вам в разобранном виде, — это не средство устрашения. Это послание. Демонстрация серьёзности намерений. Видите ли, я, хоть и британец, но никогда не был на Туманном Альбионе. Я родился и рос в Азии, а там свои нравы. Жизнь человека там не стоит ничего, и даже в их религиях к смерти не относятся с такой же серьёзностью, как в христианстве. Есть там в Азии один народ, состоящий из нескольких диких племён. Ещё более диких, наверное, чем были местные индейцы до прихода европейцев. И когда вождь такого племени собирался договариваться с другим вождём о долгосрочном союзе, он делал… Переводя на английский, это звучало бы как «Родовой узел» или «Узел крови». У них слова «род» и «кровь» однокоренные.

Артур задумался на секунду, словно вспоминая что-то далёкое и не слишком приятное, а затем продолжил:

— Не буду вдаваться во все подробности, но там вождь брал своего человека, воина, и отдавал его ритуальному палачу. Палач делал с жертвой примерно то, что я сделал с этим О’Брайеном. Только у меня опыта поменьше — я перестарался, жертва умерла. А там весь смысл в том, чтобы жертва выжила и сумела передать послание. Демонстрация. Мол, смотри, сосед: мы с тобой породнимся, свяжем наши отношения узлом, но если ты меня предашь, я сделаю вот это с каждым твоим родичем, до которого доберусь. Демонстрация — вот что это. Демонстрация серьёзности намерений.

Молодой британец иронично улыбнулся — той особенной улыбкой, которая не обещает ничего хорошего.

— Я уверен, что вас не запугать. Вас не смогли запугать британские власти, десятилетиями измывавшиеся над ирландцами. И я не пытался. Я хотел показать, какого рода человека вы перед собой видите. Обычно, когда вы сталкиваетесь с волевым бизнесменом, сначала он вам отказывает — просто на словах. В худшем случае избивает посланника или сдаёт его копам. Вы начинаете давить, он противодействует, но это всё ерунда. В какой-то момент расходы на защиту превышают все мыслимые пределы, и человек сдаётся. Да, бизнесмены — люди довольно циничные. Им плевать на смерть и муки других людей, британцы творят по всему миру такое, что цивилизованному человеку и в страшном сне не приснится. Только бизнесмены, обычно, не готовы видеть всю эту грязь и кровь перед собой. Не готовы к тому, что всё это произойдёт с их знакомыми, близкими. Нож у горла вызывает у них такой же страх, как и у большинства других людей. И, что немаловажно, они боятся потерять деньги.

Британец отрицательно покачал головой и поцокал языком, как бы выражая своё отношение к подобной трусости.

— Только вот… я другой породы. Я и эти господа вокруг вас.

Морнингтон обвёл ладонью четвёрку южан, стоявших вокруг и спокойно наблюдавших за происходящим. Их лица ничего не выражали — ни угрозы, ни насмешки, ни даже интереса. Они просто ждали. И это ожидание было страшнее любых слов.

— Мы солдаты. Настоящие солдаты. Среди вас есть ветераны, я уверен, но кто вы на самом деле? Пахари, рабочие, ремесленники — кто угодно. Солдатами вас заставили стать некие внешние условия. С нами всё иначе. Нас учили обращаться с оружием, скакать. И убивать. Уверен, у вас жизнь тоже была суровой, иначе вы бы не пробились в Нью-Йорке, но есть разница. Мы с детства жили с оружием под руку, как некогда жили все дворяне, европейские аристократы, чьим долгом была война — всегда и везде. Долгом и единственным занятием. И мы, едва встав на ноги, отправлялись в военные учебные заведения, а после них… Стэн, расскажи о своей юности в двух словах.

Рослый южанин чуть улыбнулся краем губ — невесёлой, какой-то даже пустой улыбкой.

— После академии отец подозвал меня к конюшне. Там уже стоял осёдланный жеребец — гнедой, чистой крови, из тех, что выводят в Вирджинии. Отец сказал: «Этот конь выдержит тебя в любом деле, а ты выдержи его. Если сбережёшь его — сбережёшь и себя». Потом вынес саблю — ту, с которой мой дед ходил на мексиканцев, с рукоятью из моржовой кости и клинком, который помнил ещё Туссена. И ружьё — «Винчестер» образца шестьдесят шестого, латунная коробка, ствол воронёный, на прикладе я потом сам вырезал свои инициалы. И «Кольт» — армейский, 1860-го года, капсюльный, тяжёлый, с длинным стволом. Отец сказал: «Это всё наследство, какое у меня для тебя есть. Землю мы с матерью продали, чтобы ты мог доучиться. Деньги кончатся быстро. А это останется. Остальное добудешь сам». Мне было пятнадцать.

Морнингтон кивнул — медленно, словно всё это он слышал уже не раз, и каждый раз находил в этом подтверждение своей правоте.

— И это не какая-то особенная история, а вполне заурядная. Для нас всех это рутина. Ваши парни, возвращаясь с рискованного дела, дрожат от адреналина. Им нужно отойти, напиться, потрахать кого-нибудь, просто выспаться. А мы можем с утра завалиться в ваш бар, перестрелять всех, затем преспокойно зайти в соседний бар и пообедать, а потом так же легко и непринуждённо ввалиться в какой-нибудь склад и снова пострелять в ваших людей. Это будет обычный, рутинный день. Поэтому мы не будем действовать так, как действуют бизнесмены в этом городе. Не будем отбиваться от ваших рейдов. Нет, мы поступим так, как поступают солдаты. Хорошо обученные солдаты. О’Брайен попробовал меня запугать — я не стал отвечать словами. Я порубил его на части этими самыми руками. Мне, конечно, помогали, иначе времени ушло бы много, но с особенностями азиатской культуры здесь близко знаком только я.

Морнингтон показал свои ладони с длинными пальцами — тонкие, почти аристократические, но в их спокойствии чувствовалась сила, которую не спрячешь за безупречным маникюром.

— Этими руками там, в Азии, я зарезал людей больше, чем любой из вас. Зарезал, а не пристрелил. Чаще всего в боях — штыком, саблей, заколол ножом. Сколько перестрелял — вообще не сосчитать. И с вами я церемониться не буду. Если сочту вас врагами, мы будем действовать так, как действуют на войне. Мы вас уничтожим. Найдём всех, кто не успеет удрать, и вырежем. Не будет полиции и прочей ерунды. Не будет переговоров. Я уверен, вы уже в войнах между бандами участвовали, но с нами всё будет иначе. Вы можете сжечь мой завод. Можете сжечь это здание. Но знаете, что это изменит? Ничего. Даже если вам удастся убить меня — это тоже ничего не поменяет. Потому что солдаты знают: иногда враг уничтожает стратегические объекты. Иногда убивает старших офицеров. Такое бывает. Обычная военная рутина. Я оставлю ребятам деньги, и они всё доделают без меня. А ещё у них отличный кадровый резерв, верно?

Колфилд кивнул — коротко, по-военному.

— Ребят, которые готовы резать северян, на юге сотни. А если им ещё за это платить — да нам ногами от желающих отбиваться придётся.

Артур хмыкнул и кивнул.

— Ну вот. А что случится, если ваша банда лишится главаря? Или десятка старших, как там они у вас называются? В банду люди приходят, чтобы вырваться из дерьма и зажить получше, используя незаконные методы. Устойчивость к потерям совсем другая.

Морнингтон отрицательно покачал головой — жест, который говорил: «вы и сами это знаете, просто не хотите признавать».

— А самое паршивое для вас — что умирать вы будете за чужие интересы. Я отлично понимаю, что вас на меня натравили, даже догадываюсь кто. Вы будете умирать за чужие интересы. Меня не остановят законы, меня не остановит полиция. Вы — вне закона. И я, признаться, буду рад вычистить этот город от одной или двух банд. Да даже от всех. Но господь учит нас доброте, и потому я даю шанс.

Артур чуть наклонился, открыл ящик стола, достал бумажный конверт — судя по всему, с деньгами — и швырнул его так, чтобы он упал на край стола перед Томми. Конверт шлёпнулся о полированную поверхность с глухим, увесистым звуком.

— Это не откуп, само собой. Не компенсация. Это так — знак. Жест. Причём с вашей стороны, а не с моей, — продолжил Морнингтон. — Если у этого О’Брайена была семья — пусть достанется им. Или на похороны. Или выпейте за упокой его души — мне плевать. Если ты, — Морнингтон ткнул пальцем в Томми, — заберёшь сейчас этот пакет, я буду считать, что послание доставлено. И в следующий раз, когда мои парни увидят твоих парней, они не пристрелят их сразу, при первой же возможности. Один мёртвый О’Брайен заплатил за то, чтобы не умерло ещё больше людей. Но если не возьмёшь… Не будет никаких предупреждений, разговоров, ничего. Холодная война. Вы в наших глазах будете врагами. Отсюда вы уйдёте — я дал слово и сдержу его. Но это будет последний разговор. Дальше — вы либо никогда близко не подходите к моим людям и имуществу, либо… смерть. Серьёзность своих намерений я продемонстрировал. Теперь даю выбор.

Артур замолчал и откинулся на спинку кресла. С минуту Томми-Тишина смотрел в глаза Артура, а Морнингтон спокойно смотрел в ответ — и в этом молчаливом поединке не было ни страха, ни даже любопытства. Только холодная, бесконечная уверенность.

Томми поднялся. Вместе с ним встали и его люди. Постояв немного — как будто примеряясь к тому, не будет ли выстрела в спину, — Томми взял конверт и, не проронив ни слова, ушёл. Его шаги застучали по полированному полу — сначала громко, потом всё тише, и наконец стихли в глубине здания.

Артур и Стэн наблюдали за уходящими ирландцами с балкона второго этажа. Город внизу жил своей обычной жизнью — экипажи, прохожие, газетчики, — и ничто не напоминало о том, что только что здесь, в этой комнате, кто-то поставил на кон не деньги и не власть, а саму возможность существования.

— Думаешь, сработало? — спросил Колфилд, глядя вслед удаляющейся карете.

— А это не важно, сработало или нет. Рейнольдс собирает информацию, а ты займись подготовкой. Ребята на юге должны в любой момент начать вербовку бойцов, а здесь, в округе, нужно подготовить несколько лежанок. Если или когда ирландцы попробуют на нас напасть — мы начнём войну. Жёстко и беспощадно.

Кавалерист улыбнулся — той самой улыбкой, которая появляется на лице человека, который наконец-то получил приказ, которого ждал.

— Меня радует твоя решительность, командир. Но я думал, ты хотел их запугать.

— Я хочу, чтобы они нарушили договор, Стэн. Пока наша позиция — лишь слова. А вот когда мы сотрём в пыль одну из банд, всем остальным будет чётко ясна перспектива войны с нами. Впрочем, если нам действительно удалось всех напугать — это тоже неплохо. Свою выгоду я получу при любом исходе.

Глава 22

В Нью-Йорк пришло уже самое настоящее лето. Апрель и первую половину мая язык не поворачивался назвать холодными, да и весенней слякоти город избежал, но по-настоящему тепло стало только сейчас. Солнце было ярче, световой день становился всё длиннее — я даже не зажигал ламп в кабинете и держал окна открытыми. На высаженных, в строгом соответствии с планом благоустройства, деревьях раскрылись почки, появилась молодая, ещё мелкая листва.

Я даже позволил себе постоять на балконе, бездумно разглядывая улицу и наслаждаясь солнечным теплом. Передышка, впрочем, была недолгой: приглашённые инженеры уже покинули транспортный экипаж и заходили в офис. Завод по факту стоял готовый к работе, но я не давал отмашки. Даже контрактов с поставщиками ещё не заключали, потому что я не согласовал основные выпускаемые модели, а следовательно, не было и спецификаций — какие именно комплектующие и в каком количестве нам требуются. Весь вчерашний день я потратил на изучение конструкций автоматонов и прикидки того, как бы их модернизировать, ну или на худой конец — оптимизировать. Идей было много, но приходилось отсекать всё, что не укладывалось в текущие временные рамки и технологии.

Господа инженеры прошли в мой кабинет. Этих я уже всех по именам если и знал, то смутно — в моём восприятии они оставались общей массой одинаковых людей. Приехали они не с пустыми руками, а с ящиками, в которых лежали отдельные узлы автоматонов. Мужчины находились под впечатлением от убранства офиса, и если чертежи и рисунки на большом столе в моём кабинете раскладывали без каких-либо сомнений, то класть на лакированное дерево куски конструкций не решались. Пришлось застелить стол какой-то тряпкой, и только после этого мы начали работу.

Мы рассматривали каждый узел в отдельности и его функционирование в рамках цельной конструкции. Быстро выяснилось, что автоматоны, помимо прочего, очень чётко сбалансированы по массе, имеют точно выверенный центр тяжести, расположенный строго в центре тела, на высоте примерно пятью пальцами ниже места, где у человека обычно находится пупок. Соответственно, каждое изменение в конструкции должно точно соотноситься с распределением массы. Так предполагалось, во всяком случае. Я не торопился, спрашивал, уточнял, чтобы собрать в голове общую картину того, как всё работает сейчас.

А затем взял, так сказать, чистый лист бумаги и сказал: давайте соберём всё заново, с нуля. Инженеры от такого подхода изрядно опешили, но за работу взялись. Мы пошли от ядра как основополагающего элемента и двинулись по цепочке. Паровое ядро — точнее, не само оно, а система, которая вокруг него строилась и распределяла мощности. Уже она была серьёзно перегружена, и не потому, что местные были идиотами. Просто эта система была универсальной: она предполагалась для установки во все автоматоны на едином каркасе и тянулась от моделей, с которых всё начиналось, то есть ещё с патентов Фалибуа. Разрабатывать с нуля — месяцы работы для местных и минуты для моего компьютера, так что готовая схема у меня была. А дальше начинались пляски с бубном, где я пытался навести мысли инженеров на требуемые технические решения.

К вечеру определили только общую схему, которую ещё предстояло просчитывать и реализовывать хотя бы в формате прототипа. Наверное, сейчас разумнее всего действительно запустить в производство старую конструкцию, но я не хотел. Нет ничего более постоянного, чем временное: запустив, мы обязательно найдём, куда сбыть старые модели, благо рынок готов был поглощать автоматонов не штуками, а партиями — спрос был. Перестраивать же производство в процессе работы — это тихий ужас. Поэтому завод работал вхолостую, немногочисленные рабочие поддерживали станки на ходу, прогоняя болванки и пустышки, чтобы системы не застаивались.

Разогнав инженеров по домам, я вышел на «балкон», но уже внутренний, нависающий над холлом офиса. На первом этаже работал Сеймур, вдумчиво натирающий до блеска каменный пол. Через окна я хорошо видел охрану, на счёт которой у меня тоже имелись мысли, в первую очередь касавшиеся экипировки.

А ещё в голове крутилась абсурдная идея — шагоход. Не в том смысле, что человекоподобный робот, которым этот самый человек управляет, хотя… Платформа, скорее всего на шести или восьми «лапах», предназначенная для перевозки грузов. На эту мысль меня наводили те автоматоны, что использовал Клайд в горах. Как это ни парадоксально, шагоход более проходим, чем колёсный транспорт. Там куча нюансов, само собой, но сейчас, в текущих условиях, при учёте, что колёсный транспорт — это гужевые повозки, шагоход не будет сильно проигрывать в скорости, зато выиграет в проходимости. Гусеницы, очевидно, ещё лучше, но если взять платформу с минимальным противопульным бронированием или вообще без него и использовать как транспорт… Это могло сработать. Чудо паровых ядер Фалибуа в том, что воды требовалось очень мало и она не особо расходовалась. Это позволяло надеяться собрать паровой двигатель и саму платформу с адекватными параметрами массы и габаритов. Для регионов, где нет дорог, но есть направления, это могло стать реальной альтернативой колёсным повозкам.

Помимо этого, было просто интересно посмотреть, что произойдёт, если запустить тренд на шагоходы. Ведь те же бензиновые и дизельные двигатели внутреннего сгорания далеко не во всех мирах становились основными двигателями двадцатого и двадцать первого века. Где-то паровые двигатели держали основные позиции до появления электромоторов, а где-то, в так называемых «тесла-мирах», наоборот — электромоторы сразу после появления становились альфой и омегой. Так почему бы не поставить эксперимент и не посмотреть, не смогут ли шагоходы потеснить колёса? Даже сейчас люди этого мира продвинули инженерные знания в этой теме, пусть и в довольно узкой области автоматонов, а также сопоставимых по массе и габаритам устройств. В моём мире роботов научили сносно ходить только через полторы сотни лет — техническая база не была наработана. Сколько энтузиастов разрабатывали подобные платформы в двадцатом веке? Десятки? Ну пусть сотни в масштабах мира. А здесь это был тренд, и счёт вовлечённых инженеров и учёных шёл на тысячи.

Через ворота, сопровождаемый охранником, прошёл незнакомый мне джентльмен. Среднего роста, в недорогом костюме, медлительный, он шёл за охранником, глядя себе под ноги, будто боялся запнуться на ровном месте. Ровном в самом прямом смысле — я настоял, чтобы парковочная зона перед офисом была максимально вылизанной.

Они вошли в холл, и охранник, в отличие от своего спутника активно посматривающий по сторонам и потому заметивший меня ещё на улице, громким голосом обратился ко мне:

— Сэр, это мистер Хардинг, специальный агент Федерального бюро расследований.

ФБР? Чем это я успел заинтересовать бюро? Хардинг поднял лицо, и наши взгляды встретились. Обычный мужчина, серый, незаметный. С виду — какой-то финансист или вообще мелкий клерк. Похоже, у него даже оружия при себе нет.

— Поднимайтесь, специальный агент Хардинг. Раз уж вы застали меня на рабочем месте, я не откажусь от встречи.

— Благодарю, мистер Морнингтон, — кивнул агент.

По лестнице он поднимался немного неуклюже. Надо сделать эскалатор: если взялся поражать, то надо идти до конца. Впрочем, Хардинг не выглядел впечатлённым убранством. Мы прошли в мой кабинет.

— Приношу извинения за столь поздний визит. Иные служебные обязанности задержали меня, однако я понадеялся, что и вы задерживаетесь допоздна.

Я мысленно хмыкнул.

— Не беспокойтесь, вам действительно удалось меня застать. И простите, специальный агент Хардинг, исполняющего обязанности секретаря я уже отпустил. Могу предложить либо плохой кофе, либо хороший чай моего приготовления, либо отличный виски.

Хардинг, не выражая ничего лицом, уточнил:

— Исполняющий обязанности секретаря?

— Да. Брать девушку, все преимущества которой заключаются в смазливом личике, я не хочу, а для хороших специалистов, которых я нанимаю, есть дела поважнее, чем варить мне кофе и согласовывать графики встреч. Поэтому один из начальников отделов героически тянет обязанности секретаря, но его рабочий день уже закончился.

— Чай, пожалуйста, — решил Хардинг. — Не каждый мой коллега может похвастаться тем, что ему заваривал чай владелец крупной компании.

Я приступил к священнодейству, между делом спросив:

— Не удовлетворите моё любопытство?

— Если это будет в пределах моей компетенции, мистер Морнингтон.

— Я слышал о создании Федерального бюро расследований, но не совсем понимаю сферу вашей деятельности.

Для действительно хорошего чая мне не хватало как минимум самого хорошего чая, но я выжал максимум из доступного.

— Исполнение федеральных законов, юрисдикция по которым выходит за пределы полномочий правоохранительных органов отдельных штатов, — произнёс Хардинг ровным, лишённым интонаций голосом. — Впрочем, в значительной степени наша деятельность сводится к расследованию последствий неправомерных действий третьих лиц, не подпадающих под юрисдикцию местных властей.

Он принял чашку, сделал глоток, и на его лице ровно на мгновение мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Чай, кажется, пришёлся по вкусу.

— В рамках настоящего взаимодействия, мистер Морнингтон, моя текущая задача сводится к проведению процедурных мероприятий, связанных с обеспечением соблюдения федерального законодательства. А именно: изучение предоставленной документации, сверка фактических данных, составление отчётов. Никаких действий, способных вызвать беспокойство у законопослушного гражданина. Вы, конечно, поинтересуетесь, какое отношение вышеуказанные процедуры имеют к вашей организации.

Подозреваю, я бы такое не то чтобы произнести без запинки, с листа не с первого бы раза прочитал. Я вернулся в своё кресло со второй чашкой.

— Не буду отрицать, такой вопрос у меня возник.

— Поводов для беспокойства у вас нет, мистер Морнингтон. По крайней мере, со стороны Бюро к вам отсутствуют какие-либо претензии. Моё присутствие обусловлено необходимостью урегулирования некоторых бюрократических аспектов, — он достал из кармана небольшой блокнот и нашёл нужную страницу. — Помимо основной деятельности, «Прометей Групп» в поданных вами документах указано оказание охранных услуг.

Хардинг не спрашивал — он констатировал.

— Будьте добры, мистер Морнингтон, поясните, каким именно образом вы намерены распорядиться лицензией на осуществление деятельности частной охраны.

— Для защиты собственных активов «Прометей Групп», специальный агент Хардинг, а также для обеспечения безопасности наших прямых партнёров, в первую очередь поставщиков. Работа по контракту со сторонними клиентами возможна в некотором отдалённом будущем, но исключительно в случаях наличия свободных кадровых ресурсов.

Хардинг сделал запись в блокноте.

— Кроме того, в заявке на лицензирование вы указали разрешение на хранение и ношение огнестрельного оружия. В максимально возможном объёме, предусмотренном действующим законодательством. — Холодные, бесцветные глаза агента упёрлись в меня. — С какой целью?

Специальный агент даже не стал озвучивать сентенцию на тему безопасности Нью-Йорка.

— Специальный агент Хардинг, в Индии говорят: тигр не царапает — он убивает. Или не нападает вовсе. Охрана нужна мне для защиты. В большинстве случаев оружие для поддержания порядка не требуется. Но в тех обстоятельствах, когда оно может понадобиться, оно должно быть доступно незамедлительно. Таков мой подход.

Ещё несколько долгих секунд Хардинг смотрел мне в глаза, затем всё же сделал запись в своём блокноте.

— Полагаете, что подобные обстоятельства непременно наступят? — уточнил он нейтральным, лишённым какой-либо оценки тоном.

Я пожал плечами.

— Это не имеет значения.

Не дождавшись пояснения, Хардинг перелистнул страницу блокнота.

— Имеется ещё несколько вопросов. Они не займут много времени.

Агент не соврал: мы управились чуть более чем за час. Закончив с формальностями, Хардинг скупо поблагодарил меня и, помедлив, добавил:

— Полагаю, мистер Морнингтон, следует вас проинформировать, что выдача лицензии в полном объёме, согласно вашему заявлению, представляется маловероятной. Действующие нормативные акты требуют наличия весомых обоснований для утверждения максимальной степени вооружённой охраны. Без подтверждённых документально оснований положительное решение по данному пункту не может быть принято.

Я улыбнулся.

— Позабочусь о том, чтобы завести опасное производство, требующее максимальной защиты. Соответствующие документы будут представлены в установленном порядке.

Хардинг, если и удивился моему ответу, не подал виду. Он коротко попрощался и покинул офис. А мне оставалось задаваться вопросом: что именно это было? Выполнение бюрократических процедур точно служило лишь прикрытием, формальным основанием для визита. Что именно нужно от меня Федеральному бюро расследований?

Глава 23

Вечером с моря пришёл противный, холодный дождь — тот самый, что не хлещет ливнем, а сочится мелкими, едкими каплями, проникающими под воротник, и выстуживает душу прежде, чем тело успеет промокнуть. Томас Келли забрался в закрытую карету и, под недовольным взглядом хозяина, стряхнул влагу с шляпы на пол. Лошади-автоматоны тронулись, и экипаж покатился по улицам Нью-Йорка, монотонно цокая металлическими копытами по мокрой брусчатке. Джеймс Уолтер-Рейли предпочитал проводить свои «деловые» встречи именно в тесном пространстве движущегося экипажа — здесь никто не хватался за оружие, и даже самые горячие головы успевали остыть, прежде чем сказать лишнее.

— Томми, — Джеймс приветствовал его коротким кивком, в котором читалось скорее признание присутствия, чем радушие.

За ним повторили жест и два других пассажира.

Первый — Шон «Хирург» Макгиннесс, сорокалетний уроженец графства Мейо, чья биография вмещала и несколько курсов медицинского факультета, и позорное исключение за драку, сломанную челюсть профессора и несбывшуюся надежду когда-нибудь приставлять к носу больного зеркальце, а не приставлять нож к горлу должника. Он был улыбчив, ухожен, с мягкими манерами и приятным, вкрадчивым голосом, который располагал к доверию. Только глаза его — маленькие, цепкие, посаженные слишком близко друг к другу — выдавали то холодное, расчётливое удовольствие, которое он испытывал, наблюдая за чужой болью. Помимо обычного рэкета, Шон оправдывал своё прозвище тем, что владел парой подпольных клиник, где без лишних вопросов зашивали раны тем, кто имел несчастье или глупость оказаться в ладах с законом. Томми не знал, что именно связывало Хирурга и Уолтера-Рейли, но ясно было одно: Шон был верным псом Джеймса, готовым выполнить любой приказ и получить от этого процесса ни с чем не сравнимое наслаждение.

Вторым пассажиром был Кормак Донован. В отличие от большинства ирландцев, приехавших в Штаты с одним тощим кошельком и парой мозолистых рук, Корк не был беден, как церковная мышь. Он привёз с собой не только удачу, но и острый ум ростовщика, умеющего видеть выгоду там, где другие замечали лишь нищету. Он занимался ростовщичеством, открыл пару игорных домов, держал легальный бар, а за ним — полулегальную контору по учёту долгов. Он выступал финансистом для всех ирландских банд, говорил на их языке, когда речь шла о деле, и на языке цифр, когда нужно было объяснить, почему процент именно таков. Уолтера Корк уважал — за ум, за связи, за то, что тот держал слово, когда это было выгодно. Но подчинялся не слепо, как Хирург, а с той холодной расчётливостью, которая и сделала его богатым.

— Джеймс, — коротко отозвался Томас.

Уолтер-Рейли достал сигару, не торопясь раскурил её, посматривая в окно на мелькающие вывески, мокрые витрины и редких прохожих, спешащих укрыться от дождя. Хирург сверлил Томми взглядом, не скрывая своего отношения — впрочем, оно было обоюдным. Корк оставался безразличен, разглядывая собственные ногти с видом человека, которому уже всё сказали, а он ещё не решил, верить или нет.

— Ты, я слышал, лично посещал «Прометей Групп», — перешёл сразу к делу Джеймс, выпустив облако сизого дыма под низкий потолок экипажа.

— Верно, — подтвердил Томми.

— Напоминаю, Томми, — Уолтер посмотрел на Келли тем тяжёлым взглядом, который сам, видимо, считал сокрушительным, но который на деле был лишь привычной уловкой дешёвого оратора, — дело не в том, платит нам Морнингтон или нет. Дело в том, что он должен отдать завод, который увёл у нас из-под носа. Это вопрос принципа. Вопрос чести.

Томми мысленно поморщился. Джеймс очень вольно превращал свои интересы — или интересы тех, с кем он работал, — в интересы всех ирландских банд. Как некогда высказался ныне покойный Лайам «Линкольн» Флэннери, тоже главарь одной из банд: «Я понимаю, почему мои проблемы — это мои проблемы. Но не понимаю, почему проблемы Уолтера — это тоже мои проблемы».

— Я не буду связываться с Морнингтоном и его компанией, — ответил Томми прямо, без обиняков.

Столь прямой ответ заставил Уолтера отложить сигару.

— С чего бы это вдруг?

Томми не слишком хотел отвечать на этот вопрос, но заговорил — не для Джеймса, для Корка.

— Я послал в «Прометей Групп» О’Брайена. Морнингтон разрезал Патрика на куски, упаковал в ящик и вернул обратно.

— Он сделал что? — переспросил Корк, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то похожее на искреннее удивление.

— Именно то, что я сказал. Разрубил и вернул. А на личной встрече предупредил, что на любые действия с моей стороны ответит войной на уничтожение.

Предупреждение это предназначалось не для Уолтера — в упёртости Джеймса Томми не сомневался. Оно было для Корка. Донован не был слепым идиотом и не стал бы бездумно выполнять приказы Уолтера, если бы понял, что цена превышает возможную выгоду.

— Не могло же такого случиться, чтобы Томми-Тишина струсил, — с наигранным удивлением протянул Хирург, и в голосе его зазвучали те сладкие, почти ласковые нотки, которые он обычно приберегал для особо неприятных моментов. — Признавайся, что Морнингтон тебе предложил? Сколько нынче стоит откупиться от Тишины?

Томми проигнорировал его. Ни к чему было сотрясать воздух. Хирурга он ни в чём не убедил бы, а тот, кому предназначались слова, — Корк — уже всё услышал и сделал свои выводы.

— И ты просто так спустишь Морнингтону смерть Патрика? — наклонил голову Уолтер, и в его тоне зазвучала та особая, хорошо отрепетированная нота, которую он использовал, когда хотел пристыдить собеседника перед другими.

Келли внутренне скривился. Он ненавидел Джеймса за это двуличие. Когда удобно, Уолтер становился самой беспринципной гнидой, готовой соблюдать только те договорённости, что были выгодны ему самому. А в ситуациях, как сейчас, он вдруг превращался в самого рьяного поборника традиций и чести, готового всем и каждому доказывать, что данное слово нерушимо. Даже то, что Уолтер помогал ирландцам — и членам банд, и простым работягам, — было не исполнением долга, а поддержанием удобного образа.

— Это наше внутреннее дело, — отрезал Томми.

— А если Морнингтон блефует? — спросил Корк, и в его голосе прозвучал холодный, деловой расчёт. — Акция устрашения — это одно. А настоящая война — совсем другое. Я хочу понять, во что мы можем ввязаться.

Томми отрицательно покачал головой.

— Нет. Морнингтон нёс какую-то чушь про традиции, которые почерпнул в Азии. Якобы то, что он сделал с О’Брайеном, — демонстрация серьёзности намерений. Посылать своих людей проверять, насколько Морнингтон готов проливать кровь, я не буду.

— Ты всё же струсил, — оскалился Хирург, и в улыбке его появилось то особенное, почти гипнотическое выражение, которое он, должно быть, приберегал для своих «пациентов» на операционном столе. — Лихо тебя сделал этот британец. Убил всего одного, а напугал всю банду до…

— Следующим словом ты подавишься, — пообещал Томми, и в голосе его не было угрозы — только спокойная, почти ленивая констатация факта.

Макгиннесс замолчал, но улыбка не исчезла с его лица. Томми знал эту улыбку. Хирург так смотрел на людей, которых считал уже списанными. Шон решил, что Томми осталось недолго, и скоро на его хирургический стол попадёт новая жертва. Томми не спешил его разубеждать. Наоборот, в голове Келли родилась идея, постепенно обрастающая подробностями и превращающаяся в план.

— Это очень плохо, Томми, — покачал головой Уолтер с видом огорчённого отца, который обнаружил, что любимый сын связался с дурной компанией. — Ты меня расстраиваешь. Если эту проблему не решим мы, её решит кто-то другой.

— Я поставлю за них свечку в следующее воскресенье, — отозвался Томми.

— А за наших братьев, которые не получат рабочие места, ты тоже поставишь свечку? За каждого? — с ядом в голосе спросил Уолтер-Рейли, и его ораторский дар вдруг проявился в полной мере — голос зазвучал громче, слова потекли плавнее, будто он обращался не к трём человекам в тесном экипаже, а к тысячной толпе на митинге. — Напомню, Томми, Pullman’s Palace Car Company готова была создать тысячи рабочих мест для ирландцев…

Внезапно в разговор вмешался Корк — спокойно, будто поправлял мелкую ошибку в бухгалтерской книге.

— Pullman’s Palace Mechanism Company вела переговоры с Edwards Automaton о закупке больших партий автоматонов-рабочих разных спецификаций. Судя по всему, Пуллман хотел провести сокращение рабочих мест и замену живых людей автоматонами. В свете этого их обещания создать рабочие места для наших выглядят… как бы это помягче… насмешкой.

По лицу Уолтера-Рейли пробежали сложные эмоции. Корк обычно не перечил ему открыто — шаткий союз сильнейших ирландских банд давал слишком много выгод, чтобы рисковать им из-за мелких разногласий. Однако время от времени Донован напоминал, что не является послушной псиной, как Хирург. И Томми был удовлетворён: Корк получил послание. Остальное нужно было обсуждать не здесь.

— В любом случае мою позицию ты услышал, — обратился Томми к Уолтеру. — Хочешь прессовать Морнингтона — ищи тех, кто готов взять на себя лавры героя.

Ответ заставил Уолтера поморщиться, но больше попыток переубедить не последовало. Экипаж остановился, и Томми оказался на улице. Однако не пошёл домой, а направился в бар, принадлежавший Корку.

Бар Кормака Донована располагался в подвальном этаже старого кирпичного здания, и свет сюда проникал только сквозь узкие окна под самым потолком, забранные толстыми железными прутьями. Внутри царил полумрак, который не рассеивали даже газовые рожки с тусклыми стеклянными колпаками. Длинная стойка из тёмного дуба лоснилась от времени — столько локтей прошлось по ней, столько кулаков ударило в отчаянии или злобе. За стойкой выстроились ровные ряды бутылок с мутным стеклом: никаких вычурных этикеток, только то, за чем приходят настоящие ценители — те, кто ищет не вкуса, а забвения. У дальней стены стояли тяжёлые столы, покрытые скатертями сомнительной белизны, в пятнах и прорехах, которые не скрывали, а лишь подчёркивали убожество обстановки. За одним из них уже сидели двое, о чём-то негромко переговариваясь. В воздухе пахло дешёвым табаком, выдохшимся элем и тем особым, приторно-сладковатым запахом, который бывает только в местах, где люди привыкли не задавать лишних вопросов, потому что ответы могли оказаться слишком дороги.

К Томми подошёл Эйдан, один из приближённых Корка, — невысокий, коренастый, с лицом, которое, казалось, видело всё и забыло ещё больше.

— Томми-Тишина. Тебе назначена встреча? — спросил Эйдан без угрозы, но тем тоном, каким предупреждают, что шутить и делать глупости не стоит. В этом тоне слышалась не враждебность, а профессиональная осторожность человека, который слишком часто видел, как неосторожность превращается в кровь.

— Да, — ответил Томас. — Пусть принесут бокал эля, я подожду.

Ждать пришлось почти час. В баре прибавилось людей — какие-то грузчики, матросы, пара подозрительных личностей в котелках, сдвинутых на затылок. На Томми почти не обращали внимания. Некоторые знакомые коротко здоровались, но к нему за столик никто не присел — то ли чувствовали, что не время, то ли сам Томми излучал ту особую ауру одиночества, которая не приглашает к компании. А затем Эйдан привлёк к себе внимание Келли и жестом пригласил следовать за собой.

Корк ждал в подвале — в небольшой комнате с низким потолком, где пахло плесенью, старым деревом и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим о деньгах, которые хранят слишком долго и слишком тайно. Он хорошо скрывал своё нетерпение, но Томми достаточно знал Донована, чтобы в тяжёлом дыхании и нахмуренных бровях прочитать его истинные чувства.

— Ты принимал деньги от Морнингтона?

Томми поморщился, уже не скрываясь. Значит, в банде есть крыса. Придётся искать.

— В конце разговора Морнингтон бросил на стол пакет. Внутри лежала тысяча долларов. Сказал, что это не откуп, а жест. Если я возьму деньги — это будет перемирие. А если не возьму — при следующей встрече, любой, даже случайной, его люди будут убивать моих. Убивать, Корк, без предупреждений, без причины. Просто потому, что Морнингтон и его ублюдочные южане — солдаты, которые не воспринимают полумеры.

Корк понятливо кивнул, медленно, словно переваривая услышанное.

— Ясно. Значит, это не просто какой-то двадцатилетний сопляк?

— Нет, Кормак. Не знаю, чем он там занимался в Азии, но это ветеран. Который убивал сам и приказывал убивать другим.

— Сколько у него людей? — задал вполне ожидаемый вопрос Корк. В его голосе не было страха — только холодный, профессиональный интерес.

Томми хмыкнул.

— А это ещё одна проблема. У него не банда, а служба охраны. Он может просто нанять людей. Пятьдесят, сто, пятьсот — возможно. На юге связи у него точно есть.

Донован нахмурился.

— А закон?

— Не знаю, но как-то он и это обставит. Так что будут по Нью-Йорку ходить южане с оружием, и полиция им слова не скажет поперёк, если те не станут создавать проблем.

Корк почесал подбородок — жест, который он позволял себе крайне редко, только в минуты глубокого размышления.

— Пакостно получается.

— Ещё одно, Корк. Морнингтон наводил меня на мысль, что он — не бизнесмен в нашем понимании. Даже если мы сожжём его завод — это ничего не изменит. Потеря стратегической точки — обычное дело на войне. Для него это война. Для нас — бизнес. Разница колоссальная.

Корк сморщился и сплюнул на пол — жест, который он обычно не позволял себе в присутствии посторонних.

— Я понял, о чём ты. Это дерьмово, Томми. Завалить мы этого сассанаха, возможно, завалим, но кровью умоемся.

— Поэтому я хочу, чтобы в это дело влез Хирург, — подтвердил Томми.

Корк не удивился. Только тяжело вздохнул — так вздыхает человек, который видит неизбежность неприятного, но неизбежного шага.

— Томми, мне самому эти двое искренне противны. Но Уолтер-Рейли нужен нам. Политическая фигура с достаточно чистой репутацией, чтобы представлять интересы ирландцев. Кто его заменит? Ты? Я?

Томми пожал плечами.

— А это не имеет значения, Корк. Потому что, если к Морнингтону не полезем мы, это сделает кто-то другой. Ты слышал Джеймса: здесь замешаны интересы Пуллмана, а значит, на Морнингтона будут давить. Сделают это ножи или даго — не важно. Морнингтон ответит. Польётся кровь.

— Так уж? Хотя… — Корк нахмурился, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение — или, по крайней мере, на признание реальности. — Если ты прав насчёт Морнингтона, то кровь действительно польётся.

Рэкет не был чем-то необычным. Но в большинстве случаев всё заканчивалось ещё на стадии угроз. Банды выбирали жертв так, чтобы добиться результата без лишнего шума. Ошибки случались редко, и тогда происходило несколько нападений. Чаще всего бизнесмены либо закрывали дело, либо платили. Серьёзных стычек с охраной на памяти Томми просто не случалось. Морнингтон был первым.

Однако не случалось здесь, на севере. У южан истории, когда бизнесмен нанимал отряд ветеранов, чтобы те разогнали бандитов, происходили регулярно. Это был другой мир — с другими правилами, другой жестокостью и другим пониманием того, что значит «защищать своё».

— И от нас будет зависеть — чья кровь, — закончил мысль Томми.

Глава 24

Билли Уильям Блэк устало выдохнул и потянулся, чувствуя, как расслабляется спина, затёкшая после долгого сидения над бумагами. Последние два месяца его жизни чем дальше, тем сильнее заставляли удивляться происходящему. Три месяца назад он был банкротом, продавшим остатки бизнеса и ищущим новое место работы. Пусть крах компании ударил по нему, но Билли не собирался сдаваться. Он планировал накопить деньжат и попробовать снова, уже опираясь на полученный горький опыт. Однако сходу найти место не удалось — метка «прогоревшего» сильно осложняла поиски, для работодателей он стал словно прокажённый, от которого все шарахались, боясь заразиться чужим неудачам.

Пока в его жизни не появился Артур Морнингтон. Британец, узнав о неудачном опыте Блэка, казалось, обрадовался, выдал какую-то заумь — то ли индийскую, то ли китайскую, Билли уже не помнил, — и охотно взял его на работу. А затем события начали раскручиваться со всё возрастающей скоростью, словно локомотив, несущийся под гору.

Сначала Морнингтон давал вполне простые задания: найти человека на вакантное место, оформить документы, провести расчёты. Затем список задач расширялся: проведение предварительных переговоров, поиск исполнителей для разовой работы, подбор помещений под определённые требования.

Когда Блэк пришёл к Морнингтону, никакой компании ещё не было — только шло оформление. Но стоило «Прометей Групп» официально открыться, как начался набор персонала, и Билли сам не заметил, как стал главой отдела. Его никто не назначал, не представлял сотрудникам, начальникам других так же внезапно созданных отделов. Просто круг заданий, получаемых от Морнингтона, сузился до конкретного направления, зато возросла сложность каждого поручения. И как-то буднично, почти незаметно у Билли появились помощники, постепенно расслоившиеся на заместителей, смежников, подчинённых и прочих. А затем Смит просто принёс очередной документ на подпись.

В тот момент Билли, закончив читать приказ о создании промышленного крыла компании, а также о назначении его, Блэка, директором этого крыла — и, до кучи, о создании нескольких внутренних отделов, — оторвался от работы и огляделся. В офисе «Прометея» уже трудилась сотня человек. Смит оказался юридическим директором, Роберт Холланд — коммерческим директором, появившийся как-то внезапно «Реджи», то есть Реджинальд Вандербильт-Младший, — финансовым директором, грубоватый Сэм Рейнольдс — главой службы безопасности, каким-то хитрым образом разделяющим эту должность с Колфилдом. И компания продолжала расти!

У компании появился целый завод — на полтысячи сотрудников! И теперь ему, Билли, предстояло найти на этот завод директора и основной персонал, потому что всё, кроме бухгалтерии и охраны, подчинялось ему. А ещё Морнингтон озадачил Блэка поиском столярной мастерской, которую Билли без особого труда нашёл и выкупил, чтобы сразу получить спецификацию на производство типовых деревянных ящиков, собираемых из типовых же щитов. Как именно эти ящики будут использовать, Билли не знал, но сразу получил указание найти или запланировать постройку металлопрокатного завода. А заодно — и чертежи нового автоматона, который купленный завод будет производить. Хорошо ещё, что вопросы поиска поставщиков взял на себя Холланд, и ему же досталась маленькая транспортная компания, занимающаяся обслуживанием экипажей разного типа, используемых в качестве транспорта для сотрудников компании. Решение казалось странным, но Билли оценил и уже успел привыкнуть к тому, что на площадке перед офисом всегда дежурят экипажи компании, готовые отвезти его по делам или просто домой, а утром привозящие из дома на работу. Использовать экипажи для личных нужд не возбранялось — лишь бы без откровенных злоупотреблений.

С автоматонами Билли засел по полной программе. Старые поставщики отвалились все до единого; найти новых в Нью-Йорке не получалось — с «Прометеем» отказывались работать. Блэк и Холланд вместе пришли повиниться Морнингтону о провале, но британец лишь отмахнулся.

— Ищите дальше, — сказал он спокойно, почти равнодушно. — Неужели проверили все компании Штатов? Есть ведь ещё Канада. Если потребуется — будем из Европы привозить комплектующие. Автоматоны себя окупят в любом случае.

Артур не бросал их один на один с проблемами — давал подсказки, указывал на возможности, но сам в дела не лез, сидя в кабинете над новыми чертежами и инструкциями. На все вопросы отвечал, что скоро он вообще планирует уплыть в другое полушарие, и им здесь придётся справляться самим. Однажды, когда Блэк в очередной раз усомнился в правильности какого-то решения, Морнингтон поднял на него спокойные глаза и произнёс:

— В Китае говорят: если хочешь, чтобы вырос бамбук, не тяни его за верхушку — поливай корни. Я поливаю корни, Билли. Всё остальное вырастет само.

Билли тогда не сразу понял, что это значило, но слова запомнил. А ещё инструкции. Морнингтон был помешан на инструкциях даже больше, чем на своих бесконечных цитатах и изречениях из Азии.

Билли читал свою должностную инструкцию — ничего из ряда вон выходящего в ней не было, только конкретные обязанности и ответственность. Однако, посидев над этой бумагой какое-то время, он понял: его работа чётко разграничена с работой его подчинённых. Ничто не дублировалось, не было пересечения сфер деятельности и ответственности. С этими мыслями он пришёл к Смиту, как к основному специалисту в вопросах юридического оформления.

— Фрэнк, ты, я уверен, свои инструкции выучил, да и наши точно видел…

— Видел, — подтвердил Смит, откладывая перо. — У тебя вопросы какие-то? Там вроде всё подробно и доступно прописано.

— В том-то и дело. Мне кажется, или эти инструкции так написаны, будто…

— А-а-а! — с довольным видом отозвался Смит, откидываясь на спинку стула. — Тоже заметил? Очень подробно написано. Я слышал, кое-где в Старом Свете используют такой подход. Системный, как они его называют.

— И как ты к этому относишься? — спросил Билли.

Фрэнк прервался и с лёгкой улыбкой посмотрел на Блэка.

— К тому, что точно знаю, за что с меня будут спрашивать, а за что нет? Конечно, я рад такой системе. Никакой неопределённости, никаких «а ты должен был догадаться». Всё чёрным по белому.

— Ну… За своих подчинённых мы всё же отвечаем, — напомнил Блэк.

— Куда без этого, — вздохнул Смит, и в этом вздохе послышалась та особая, въедливая усталость человека, который уже успел оценить всю тяжесть ответственности. — Но вообще не забивай голову. Всё это нужно только для того, чтобы мистер Морнингтон мог покинуть Нью-Йорк по делам — хоть на месяц, хоть на год, — а здесь всё продолжало бы работать. Как часы, понимаешь?

Блэк почти весь вечер обдумывал эту мысль. Не должностные инструкции — а то, что Морнингтон оставит на управление им, молодым, в общем-то, директорам, справляться со всеми возникающими проблемами. Пусть сейчас Блэк был не один и, чего уж там, все они набирались различного опыта, решая текущие задачи, но перспектива всё равно пугала. Город, в котором каждый второй готов был тебя обойти, обмануть, обворовать при первой же возможности, — и он, Билли Блэк, должен будет принимать решения, от которых зависят судьбы людей и компании.

В воскресенье, как и полагалось порядочному протестанту, Блэк в одиннадцать часов утра вошёл в West Presbyterian Church, чтобы отстоять воскресную службу.

Внутри его встретил приглушённый полумрак, пронизанный солнечными лучами, пробивавшимися сквозь высокие витражные окна. Свет падал на старые дубовые скамьи, на полированные перила хоров, на лица прихожан, застывшие в благоговейном молчании. В воздухе пахло старым деревом, воском и той особой, торжественной тишиной, которая бывает только в храмах — тишиной, в которой каждый звук, каждый шорох, каждый вздох приобретает особое, почти сакральное значение. Билли снял шляпу, прижал её к груди, сделал несколько шагов по центральному проходу и, слегка поклонившись алтарю, скользнул на свободное место в третьем ряду — не слишком близко к кафедре, чтобы не казаться выскочкой, но и не у самых дверей, где сидели те, кто пришёл лишь для вида, чтобы потом с чистой совестью грешить до следующего воскресенья.

Он опустился на скамью, сложил руки на коленях и склонил голову, читая про себя короткую молитву, как учила мать — в те далёкие времена, когда мир казался проще и понятнее. Вокруг тихо скрипели скамьи, шуршали юбки, покачивались перья на шляпках. Когда он поднял глаза, орган уже взял первый аккорд, и паства разом поднялась, словно единое тело, повинующееся невидимой команде. Билли нашёл в книге гимнов нужную страницу и запел вместе со всеми, стараясь не слишком выделяться голосом, — тихо, но искренне, как человек, который пришёл в церковь не из привычки, а из потребности.

Служба шла своим чередом: молитвы, чтение Писания, проповедь пастора Хастингса, который говорил размеренно, с той особой силой, что заставляла даже рассеянных прихожан внимать каждому слову. Его голос — низкий, хорошо поставленный — наполнял неф, поднимался под своды и, казалось, достигал самого неба. Билли сидел прямо, сложив руки на коленях, и ловил себя на мысли, что тревоги, мучившие его последние дни, наконец отступили, растворились в этом покое, в этом свете, льющемся из-под высокого купола.

Во время второго гимна он случайно поднял глаза и замер.

Через три ряда впереди, чуть левее, стояла женщина в изящной шляпке с короткой вуалью, сквозь которую угадывались тонкие черты лица. Она не оборачивалась, но что-то в её осанке, в том, как она держала голову — чуть наклонённую, словно она прислушивалась к чему-то, что другие не слышали, — заставило его взгляд задержаться. Потом он одёрнул себя, устыдившись, что отвлёкся во время богослужения, и опустил глаза в псалтырь. Билли не мог сказать, что знает всех прихожан этого храма — в Нью-Йорке люди приходят и уходят, как волны, набегающие на берег, — но ярких персон он отмечал и раньше. И если бы эта прекрасная незнакомка появлялась здесь раньше, он бы её заметил. Непременно заметил бы.

Когда служба завершилась, и паства потянулась к выходу — нестройным, гомонящим потоком, в котором смешивались голоса, запахи духов и воска, — Билли задержался, пропуская соседей по скамье. Он как раз поправлял шляпу, собираясь надеть её уже на паперти, когда рядом мягко скрипнула половица. Билли обернулся и встретился взглядом с той самой женщиной.

Карие глаза смотрели на него из-под вуали спокойно, с лёгкой насмешкой, которая, впрочем, не казалась обидной. Губы тронула лёгкая улыбка — невинная, чуть загадочная, на секунду заставившая Блэка забыть обо всём на свете: о поставщиках из Детройта, о должностных инструкциях, о том, что завтра нужно быть в офисе к восьми утра.

Но незнакомка прошла мимо, двигаясь к выходу, и Билли, тряхнув головой в попытке отогнать наваждение, двинулся в том же направлении. Блэк рассчитывал вернуться в офис и закончить с некоторыми бумагами — может быть, всё же удастся согласовать если не выгодные, то хотя бы не настолько убыточные условия с поставщиками из Детройта.

Оказавшись на улице, Билли снова увидел незнакомку — она разговаривала с пожилой женщиной из прихожанок, склонившись к ней с видом почтительным и внимательным. Но вот разговор закончился, незнакомка сделала несколько шагов спиной вперёд, ещё прощаясь на ходу, и налетела на какого-то мужчину, не заметившего её в потоке людей. Незнакомка с громкой «ой!» упала на брусчатку, взметнув юбки и едва не потеряв шляпку. Мужчина — грузный, краснорожий, в засаленном сюртуке — недовольно буркнул:

— Смотрите, куда прётесь, мисс.

И даже не подумал помочь. Грубиян двинулся дальше, растворившись в толпе, а Блэк, не раздумывая, подошёл и протянул руку.

— Мисс, с вами всё в порядке?

— Конечно же нет! — прошипела женщина, но протянутую руку приняла и позволила поставить себя на ноги.

Она отряхнула платье — на подоле расплывалось грязное пятно, — провела ладонью по рукаву, проверяя, не порвалась ли ткань.

— Ох… Простите. Я, конечно же, благодарна вам… — Она осматривала себя, одновременно отряхивая грязь, и голос её звучал раздражённо, но в этом раздражении чувствовалась скорее обида на судьбу, чем злость. — Неужели так сложно смотреть, куда идёшь⁈

Билли мысленно отметил, что на прохожего налетела как раз она, но счёл за лучшее не озвучивать подобных наблюдений. А незнакомка тем временем раздражённо дёрнула ткань.

— Испорчено, конечно же!

Она выпрямилась, позволив Блэку ещё раз увидеть её лицо — правильные черты, чистая линия скул, тёмные ресницы, оттенявшие глубину карих глаз, — и огляделась по сторонам, будто выискивая кого-то. Затем заметила взгляд Блэка.

— У меня что-то на лице? Я ещё и испачкалась ко всему прочему⁈

Билли смутился, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Нет, простите, нет. Ваше лицо прекрасно… — Он запнулся, поняв, что сказал лишнее. — В смысле, никакой грязи на нём нет.

Незнакомка не поверила — или сделала вид, что не поверила, — достав из кармашка складное зеркальце в серебряной оправе, в которое поспешила посмотреть.

— Хорошо, — захлопнув зеркало, она посмотрела на Билли уже спокойнее, с той особенной, изучающей внимательностью, которую трудно описать словами. — А вы, сэр…?

— Блэк. Билли Блэк, к вашим услугам.

— Элинор Уэллс, — представилась уже не незнакомка, и в голосе её появились нотки деловитости, которые никак не вязались с образом беззащитной дамы в беде. — И мне действительно требуется ваша услуга.

Блэк с готовностью кивнул, ещё не подозревая, что эта встреча перевернёт его привычный мир с ног на голову.

— Всё что угодно, если это будет в моих силах.

Глава 25

— А теперь, господа, мы займёмся самым интересным, — объявил я, переводя взгляд с чертежа на станки в цеху и обратно. Инженеры и старшие рабочие замерли в ожидании, их лица, ещё минуту назад расслабленные, обрели выражение сосредоточенного внимания.

— Чем именно, сэр? — последовал логичный вопрос от старшего механика, мужчины с сединой в усах и въевшейся в ладони машинной смазкой.

— Будем рисовать циркулем квадрат, — ответил я, используя идиому, по смыслу близкую к «впихиванию невпихуемого».

Завод, в целом, располагал внушительными площадями, вполне достаточными для организации производства. Вот только эти площади были приспособлены не под современные стандарты, а под те линии, которые закладывал сам господин Фалибуа — создатель автоматонов, чей авторитет, казалось, не позволял усомниться ни в одном его решении. Я не знал, почему все вокруг сочли, что раз Анри изобрёл механических слуг, то он обязан быть гением и в организации производственных цепочек, но факт оставался фактом: на этом заводе слепо копировали его методы. Я молчал о непрерывном конвейере, до которого оставалось ещё несколько десятков лет, — здесь, в каждой отдельной «комнате», автоматона собирали от запчастей до готового образца. Маленькие команды, изолированные друг от друга, проводили всю сборку от начала и до конца, словно средневековые ремесленники, а не работники фабрики конца девятнадцатого века.

Я же намеревался разделить сборку на стадии и процессы, для чего требовалось правильно переструктурировать помещения. Похоже, придётся ломать стены… Пока же я ломал голову, прикидывая, как затолкать мою схему производства в существующие, неумолимо тесные рамки.

И в этот момент снаружи раздался шум. Учитывая, что мы находились внутри завода, снаружи шумели изрядно — топот десятков ног, приглушённые крики, лязг металла. Выстрелов вроде не слышал, но компьютер предупредил об угрозе — правда, с пометкой «под вопросом». Это значило, что пришли люди, вооружённые, но не идентифицированные как бандиты, что меня даже немного заинтересовало.

— Спокойно, господа, — притормозил я начавших суетиться инженеров. — Снаружи наша охрана. Если не справится охрана, вам там и подавно делать нечего.

Состояние охраны я отслеживал через компьютер: гости лишь скрутили моих людей, никого, вроде, не убили. Главные ворота резко отворились, пропуская внутрь целую толпу. Мужчины в простой рабочей одежде, с накинутыми поверх плащами, и с тряпками на лицах — банданами, закрывающими нос и рот, оставляя видимыми только глаза. На этих повязках виднелись вышитые рисунки; присмотревшись, я с трудом различил скрещённые молоты. Вышивка была, скажем так, не слишком мастерской, грубой, сделанной наспех — рисунок скорее угадывался, чем легко читался.

— Брейкеры… — послышалось от инженеров, и в этом шёпоте слышался страх, смешанный с ненавистью.

— Кто? — не понял я. Мне послышалось «байкеры», что вызвало сомнение — существование «байкеров» подразумевало существование «байков», а я таких в этом мире точно не видел.

— Попрошу называть нас Рыцарями Молота и никак иначе, — громко произнёс идущий впереди рослый детина. Голос у него был зычный, привыкший командовать, и в нём слышалась та особая уверенность, которая появляется у людей, привыкших, что перед ними расступаются.

От людей, которых называли «ломателями», ничего хорошего не ждёшь, но я всё же решил дать им шанс — хотя бы высказаться, зачем пришли.

— Я в Штатах человек новый и в ваших ролевых играх не силён, — признался я, заодно съязвив, но шутку, естественно, никто не понял. — С моими людьми всё в порядке?

— Ваша охрана цела, — ответил говорун, остановившись в нескольких шагах от меня. — Они живы, возможно, немного травмированы. Мы не бандиты и не калечим людей.

К нам подошёл говоривший и с пяток его товарищей. Остальные разошлись по заводу, собирая моих людей в одном месте. Я краем глаза заметил, что обращались они с рабочими грубовато, но без членовредительства — толкали, торопили, но не били.

— Тогда кто вы? — спросил я, скрестив руки на груди.

— Рыцари Молота, — повторил детина, и в его голосе послышалась лёгкая тень раздражения — ему явно не нравилось, что приходится повторять одно и то же.

— Никогда не слышал о таком рыцарском ордене. Вы к какому течению христианства относитесь?

Мужчина запнулся, и в его глазах мелькнуло замешательство. Товарищи недоумённо переглянулись, ожидая ответа от очевидного лидера.

— Мы… Не столько орден, сколько… Не важно, — он отмахнулся, словно отгонял назойливую муху. — Наша миссия — защищать рабочих от вытеснения из-за новых технологий.

Я придал лицу выражение лёгкого разочарования — так смотрят на ребёнка, который принёс показать камешек, уверенный, что нашёл алмаз.

— Луддиты, что ли?

Взгляд лидера стал неприязненным, губы сжались.

— Британец, конечно же, видит во всём британское. Нет, мы не луддиты.

— Если вы ломаете станки — то вы, простите, именно луддиты, — настоял я, и в моём голосе не было ни злобы, ни насмешки — только спокойная констатация факта.

— Мы ломаем не станки! — воскликнул лидер, и голос его стал громче, патетичнее, словно он произносил речь на митинге. — Мы боремся за ограничение внедрения автоматонов!

— Тогда вы рано пришли, — я пожал плечами, и в этом жесте не было вызова — лишь усталая констатация очевидного. — На этом заводе ещё ничего не производится. Возвращайтесь месяца через два.

Среди моих людей, согнанных в кучу, я заметил недовольство — некоторые сжимали кулаки, переглядывались, явно готовые дать отпор.

— Эй! — крикнул я им. — Не противодействуйте. Пока они никого не пытаются покалечить — пусть делают что хотят.

— Разумная позиция, — подтвердил молотоносец, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. — И мы пришли вовремя. Чтобы вы знали: ваш завод не будет работать. Мы не позволим.

Громкие слова. Посмотрим, как они зазвучат через пару месяцев.

— Чисто для прояснения ситуации, — я поднял палец, привлекая внимание. — Я не собираюсь продавать автоматонов в Штатах. Нет, повезу их в другие части света.

— Всё равно, — качнул головой луддит, и в его голосе зазвучала та особая, непоколебимая уверенность, которая свойственна людям, давно и безоговорочно поверившим в свою правоту. — Там есть свои рабочие, и мы не хотим, чтобы автоматоны отнимали их рабочие места.

Я вздохнул. Тяжело так, всем нутром, чувствуя, как усталость разливается по телу.

— Вот почему вы за действительно важные вещи не боретесь? За нормированный рабочий день. За обязательные туалеты на всех площадках. За право женщин носить короткие юбки.

Лидер запнулся, сбитый с мысли, и я покачал головой.

— Ну и кому автоматоны помешали? Кто из вас лишился из-за них работы?

Брейкеры переглянулись. Понятно — среди этих конкретно обиженных нет. Есть социально озабоченные. Те самые, которым всего в жизни хватает — еды, крыши над головой, даже мелких радостей, — но нет большой и чистой цели, за которую можно бороться, чтобы собственная жизнь не казалась бессмысленной.

— Нет, вы не поймите неправильно, — я поднял руки в примирительном жесте, заметив, как у некоторых в глазах вспыхивает недовольство. — Я вообще за социальную справедливость. И своим работникам собираюсь обеспечивать комфортные условия труда, насколько это возможно. Только я в упор не понимаю, чем вам автоматоны помешали.

— Лошадей заменили! — выкрикнул один из борцунов, парень с горящими глазами. — Конюшни закрываются. И золотарей, что раньше улицы убирали, распустили.

Я кивнул — спокойно, без насмешки.

— Ага, заменив новыми профессиями. За автоматонами нужен уход. И чем их больше, тем больше нужно людей для их обслуживания. Одни профессии сменились другими, за которые больше платят, между прочим. Это и называется технический прогресс, господа. Одни профессии уходят, другие, более сложные, появляются. Или вы хотите, чтобы люди грузчиками горбатились всю жизнь, вместо того чтобы работать в мастерской?

Лидер луддитов, понимая, что разговор сворачивает куда-то не туда, попытался забросить ещё один идеологически правильный лозунг.

— Автоматоны вытесняют десять рабочих, а создают только одно рабочее место!

— Ой ли, — хмыкнул я, и в этом смешке не было злорадства — только усталая ирония человека, который слышал этот аргумент уже сто раз. — Грузчик нужен один. А автоматона надо собрать, надо ресурсы для него добыть, эти ресурсы до завода доставить, а ещё нужно обслуживание провести. Это десяток рабочих мест. И ещё раз — куда более престижных и оплачиваемых. Да и в любом случае вы с ветряными мельницами боретесь.

— С чем? — не понял брейкер, нахмурившись.

— Дон Кихота читайте, мистер. — Я покачал головой. — Эх, какие вы рыцари. Даже на оруженосцев не тянете. Ладно, чего вы хотели-то? Погром устроить? Начните с внутренних стен, я как раз затеял перепланировку помещений. Станки, в принципе, тоже можете колотить — всё равно в металлолом пойдут.

Луддит злился. Не той яростной злостью убийцы, за которой следует агрессия, а злостью обиженного подростка, которому сказали, что прыгать с моста он может, но смотреть на него никто не будет. Бить меня они не станут — за это их начнут преследовать всерьёз. Порча имущества, конечно, тоже статья серьёзная, но погромы, я был уверен, они устраивают ночью и инкогнито, без свидетелей.

— Не производите автоматонов, мистер. Мы вам всё равно не позволим, — попробовал оставить последнее слово за собой луддит.

— Конечно, конечно! — я махнул рукой. — Приходите ещё, в следующий раз я вам чаю налью.

Братки-молотки всё же разворотили несколько сборочных рук-манипуляторов, но в целом скорее рассмешили, чем напугали. Выйдя на улицу, я увидел столбы дыма на горизонте. Тогда я ещё не знал, что это ко мне зашли какие-то интеллигентные господа, а по городу прокатился настоящий вал погромов.

Глубокой ночью, сидя в кабинете, я ждал новостей. Рейнольдс вошёл, отряхнул шляпу от пепла, которого на ней не было, и тяжело опустился в кресло. Лицо его, обычно спокойное и насмешливое, сейчас было серым от усталости, под глазами залегли тени, а уголки губ опустились.

— Ну, сэр, — начал он, доставая блокнот, — ваши рыцари сегодня не дремали.

Я приподнял бровь.

— Мои?

— Ну как же, — Рейнольдс позволил себе усталую усмешку, но она вышла кривой, невесёлой. — Вы с ними беседовали, чаем обещали напоить в следующий раз. Теперь они ваши.

Я покачал головой.

— Очень смешно. Давай, рассказывай.

Сэм раскрыл блокнот, исписанный мелким, торопливым почерком.

— По городу прошла настоящая волна погромов. Доки Бруклина пострадали больше всего — разбили полторы сотни автоматонов. Грузовых, портовых, которые ящики таскают. Тех, что контейнеры грузят, тоже потрошили, но там меньше — около полусотни. В доках Манхэттена — около сотни. Там охрана была получше, но всё равно не удержали.

Он перевернул страницу, и я заметил, как дрожит его рука.

— Заводы. Химический завод «Гудзон Эссенс» сгорел почти полностью. Автоматонов на производстве было немного, но само здание… восстанавливать будут долго. Второй — «Стандард Металл» в Лонг-Айленд-Сити. Там пожар потушили быстрее, но цех сборки выгорел. Говорят, убытков тысяч на сорок, не меньше.

Рейнольдс поднял на меня глаза — усталые, покрасневшие.

— Это не считая мелких мастерских по всему городу. В Нижнем Манхэттене разнесли три лавки, где ремонтировали автоматонов. В Гарлеме — склад готовых изделий. Полиция пыталась вмешаться, но не слишком рьяно. В двух местах дошло до стычек: на Бродвее и в районе Пятой авеню. Арестовали около сотни человек — тех, кто не успел убежать. Остальные растворились в толпе.

Он откинулся на спинку кресла, и я заметил, как дрожит его рука, когда он кладёт блокнот на стол.

— И это только то, что удалось зафиксировать к вечеру. Говорят, завтра собираются снова. Теперь уже не только по заводам — хотят идти на железнодорожные станции, где автоматоны сортируют грузы. Насчитал я сегодня, сэр, по самым скромным прикидкам, больше двух тысяч человек. Может, три. Может, четыре. Никто толком не считал. На улицах они чувствуют себя хозяевами. Сколько разбили конных экипажей — страшно представить.

Рейнольдс помолчал, глядя куда-то в сторону — на занавешенное окно, за которым угадывался ночной Нью-Йорк, притихший, насторожённый.

— И знаете, что меня больше всего тревожит? Полиция их почти не трогала. Пару раз стрельнули в воздух, пару раз задержали самых медлительных. А так — смотрели. Я разговаривал с одним знакомым лейтенантом, он сказал: «У нас приказ не усугублять. Пусть выдохнутся». Не знаю, чей это приказ, но явно не из мэрии. Кто-то наверху решил, что бить погромщиков сейчас невыгодно.

— А люди? Потери есть?

Он снова взял блокнот, перелистнул ещё несколько страниц.

— Люди? Пострадавших немного. В стычках с полицией — шестеро легко раненных, двое в больнице. На заводах — кто-то угорел при пожаре, но точных цифр пока нет. Наши все целы, слава богу. Но если завтра они вернутся, да ещё и с новыми силами… — он не закончил, только развёл руками.

Несколько тысяч человек? Это было что-то из ряда вон выходящее. Слишком много, слишком хорошо организовано, да ещё и попустительство сверху. В воздухе пахло чем-то неладным — заговором, который только начинал разворачиваться.

— Ещё кое-что, сэр, — добавил Рейнольдс, помедлив. — Брейкеры в разных кварталах вели себя по-разному. В Бруклине, говорят, крушили всё подряд, не разбирая, чей завод. В Ньюарке вообще перекрыли улицу и требовали, чтобы хозяин мастерской вышел и поклялся, что не будет покупать автоматонов. А он и не покупал — ремонтировал только. Ему стёкла выбили и ушли. Так что, выходит, у них нет ни единого плана, ни общего руководства. Каждый отряд действует сам по себе.

Рейнольдс замолчал, выжидающе глядя на меня. В его глазах читалась усталость, но за ней — привычная, въевшаяся в кровь насторожённость человека, который знал: сегодняшние события — это только начало. А я сидел и пытался понять, что вообще произошло и как на это реагировать. В голове вертелись обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в цельную картину. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Глава 26

С утра на всякий случай сидели в осадном положении. На завод я никого не выводил, да и большинство персонала осталось по домам. Офис стоял под усиленной охраной. Я домой так и не возвращался и утро встречал в компании Рейнольдса и Колфилда. Мы все не выспались, но я выглядел самым бодрым из нас. И едва рассвело, над городом вновь появились столбы дыма.

Двоякая ситуация. С одной стороны, общей суматохой и неразберихой могли попробовать воспользоваться всякие банды и прочие незаконопослушные личности, со всеми вытекающими последствиями. С другой — вот так, без предварительной подготовки, вскочить и бежать что-то делать, не будучи до конца уверенным, что происходит на улицах и какая жидкость ударит в головы брейкерам, — идея сомнительная. Да и в один день полиция могла прощёлкать клювом, а в другой всё может сложиться иначе.

— Мы будем как-то вмешиваться? — спросил Колфилд.

Мы стояли на балконе, наслаждались, так сказать, утренней свежестью. Воздух был ещё сырым после ночного дождя, и редкие прохожие на пустынных улицах казались одинокими тенями, торопившимися укрыться в надёжных стенах.

— Если я что-то понимаю в этой жизни, то перед нами разыгрывается представление в три акта. Акт первый мы наблюдали вчера. В первом акте людей надо изрядно напугать, что и произошло. Паника, видимость хаоса, погромы. Не удивлюсь, если сегодня большинство горожан вообще предпочтёт на улице не показываться.

Прямо к нам в офис вчера брейкеры не приходили, но на прилегающих улицах повеселились. Получалось примерно то же, что я видел вчера, когда возвращался с завода сюда: сломанные автоматоны, перевёрнутые повозки, кое-где разбитые окна. Казалось бы, как такое вообще возможно? Нью-Йорк — огромный город, и толпа людей проходит по нему, громя всё, что вздумается. Однако, вспоминая историю своего мира, которую я изучал до отправки, я сразу вспомнил про такое милое развлечение, как еврейские погромы, происходившие по всему миру регулярно до середины двадцатого века. Да и другие поводы устроить вакханалию люди находили — и далеко не всегда с попустительства властей. И у властей не всегда имелись ресурсы и средства подобные погромы останавливать. Полиция этого времени на самом деле довольно беззубая в плане средств противодействия толпе — дубинки одни, а вводить армию — это ещё надо исхитриться. Привлечение армии — дело не уровня даже мэра, это как минимум правительства штата, и всё равно требующее согласования с правительством государства. А затем солдатам ещё надо объяснить: кого отправлять домой, кому бить морду, а в кого стрелять на месте, иначе войска на улицах только добавят ещё больше паники или окажутся бесполезны.

— Сегодня, если я всё понимаю правильно, будет второй акт. Прямо противоположный вчерашнему. Полиция окажет брейкерам жёсткий отпор, ещё и военные, уверен, подключатся. Властям нужно показать, что они контролируют ситуацию, а вчерашний день — это недоразумение, единичный инцидент. Сегодня брейкеры точно получат отпор.

Вокруг Нью-Йорка находилось целых три форта, и вчера, насколько выяснил Рейнольдс, оттуда никто носа не показывал. А ведь там сидят вполне себе боеспособные части. Не шибко многочисленные, но брейкерам много и не надо: пара сотен обученных солдат справятся с вдвое большей по численности толпой, если будут действовать жёстко. Если, конечно, солдаты получили необходимые инструкции и накачку вида: «вчера эти уроды напугали ваших матерей, жён, дочерей — сегодня мы идём их бить».

— А затем будет третий акт. Не здесь, не в Нью-Йорке, пожалуй. В Вашингтоне, в залах сената.

— Думаешь? — удивился Рейнольдс.

Вот он в целом довольно циничен, жизнь на улице научила, но ореол святости — демократия и сенат — в его глазах всё равно имеет. Пропаганда работает на всю катушку, а ведь даже телевидения ещё нет. Впрочем, американский патриотизм всегда был штукой странной и извилистой.

— Практически уверен, — киваю. — Причём решаются вопросы, которые могут быть вообще никак не связаны ни с автоматонами, ни с луддитами.

— Это как? — не понял Колфилд.

Ещё один показательный пример. Ведь оба не глупые мужчины, но механизмы работы большой политики им практически неизвестны. Да и откуда бы? Художественную литературу на эту тему не пишут — политические романы появились намного позднее. Кино не снимают. А личный опыт всегда крайне субъективен. В политике, кроме самих политиков, могут разбираться разве что какие-нибудь историки, при условии, что они не зашорены наглухо религиозными или идеологическими догмами и рассматривают события прошлого как систему. Ну и писатели в будущем тоже смогут посмотреть на ситуацию со стороны, опять же, если будут с мозгами подходить к вопросу. Старик Уилсон вот в жизни кое-что понимает, явно успел хлебнуть соответствующего опыта. Колфилд, несмотря на возраст, в этом вопросе наивен и простодушен. Рейнольдс на определённом уровне уже понимает, что и как работает, но до стратегического уровня сильно не дотягивает. Меня натаскивали, так что я знаю, на что обращать внимание, но тоже далеко не гений.

— Сенаторам плевать, сколько автоматонов разломали во время беспорядков, — пожимаю плечами. — Они задаются вопросом: как такая толпа могла собраться, организоваться и выполнить задуманное, да так, что никто их не заметил до момента начала беспорядков? Так что политический вопрос будет касаться либо расширения полномочий правоохранительных органов, либо расширения возможностей Федерального бюро расследований. И это ещё самый прямолинейный вариант, и самый невинный, даже по-своему оправданный. Причина усилить методы обеспечения безопасности — а это трудно провернуть, когда никакой опасности нет. Вполне возможно, что внутри сената есть какие-то свои движения, группировки, объединения, решившие использовать подвернувшийся инструмент по случаю. Может, сейчас кого-нибудь обвинят во всех грехах, подвинут с места, чтобы это место освободилось для удобного организаторам человека.

Колфилд нахмурился.

— Так это что? Столько людей пострадали, чтобы человека на должности сменить?

Киваю:

— Именно так. В Китае говорят: когда два тигра дерутся за гору, страдает трава на склоне. Сенаторы грызутся за кресла, за влияние, за деньги. А платят за это те, кто внизу. Рабочие, чьи заводы горят. Извозчики, чьих механических лошадей разбивают. Лавочники, чьи окна вылетают. Люди даже не знают имён тех, ради чьих интересов их бьют и жгут. Но именно они — трава на склоне.

Я вздохнул, угрюмо покачав головой.

— Я не хотел лезть в политику. Не хотел разбираться, какие там сейчас течения, что обсуждают, чего опасаются. Я компанию строю с тем расчётом, что внутренние дела государства касаются только того отделения, которое в этом государстве находится. Делаю всё, чтобы «Прометей Групп» существовал вне зависимости от любых событий в Соединённых Штатах или любой другой стране мира. Однако, видимо, придётся влезать и разбираться.

— Мне заняться? — спросил Сэм.

Я отрицательно качнул головой:

— Нет, не лезь. Извини, но для твоих навыков это пока слишком крутая цель.

Рейнольдс слегка поморщился. Для крутого парня, которым он так-то вполне являлся, не очень приятно признавать, что есть вещи, которые тебе не по плечу. Однако Сэм не был бы таким крутым, не имея понимания, что мир вокруг него не крутится и его желанию не подчиняется.

— А что насчёт других стран? — перевёл он тему. — Британцы хоть и признали, что Штаты — это не их временно утраченная колония, но попыток навредить американцам не бросили.

Покрутив эту мысль в голове, я отрицательно покачал головой.

— Нет, не думаю. Возможно, конечно, и такое. Однако если поверить в то, что кто-то из местных организовал этих брейкеров, я поверю легко, то в точно такую же операцию, организованную извне… сомнительно. Крайне сомнительно.

Я повернулся к Колфилду.

— А давайте сделаем так. Собери десяток людей — самых умных, хитрых и смышлёных. Аккуратно выйдите на улицу и пройдитесь по городу. Если полиция активно будет крутить брейкеров, найдите одну группу, выделите лидера и захватите. Никого не убивать, остальных просто побейте. Лидера доставить на ближайшую нашу точку.

— Допрос? — деловито уточнил Рейнольдс.

Я кивнул:

— Да.

— Вряд ли лидер полевого отряда знает организаторов, — с сомнением высказал Сэм правильную, в целом, мысль.

— Само собой. Но он всё равно знает очень много. Увидишь, тебе на допрос будет полезно посмотреть, — подтвердил я и повернулся к Колфилду. — Сделаете?

— В лучшем виде, сэр, — подтвердил кавалерист. — Разрешите выполнять.

— Иди уже.

Как вскоре стало известно, мои предположения подтвердились: сегодня полиция действовала куда более активно, да и «национальная гвардия» подключилась, так что гоняли брейкеров в хвост и в гриву. Кавалеристы с заданием справились. Колфилд вернулся вечером, когда разборки в городе уже закончились, и подтвердил, что клиент ждёт.

Откладывать я не стал — сейчас идеальное время для начала допроса. Жертва уже успела очухаться, но ещё не понимает, что произошло и в чьих руках находится. Неопределённость, она того, душевного спокойствия вообще не добавляет. В качестве точки использовали разорившийся магазин с собственной кладовой. Когда входили, Рейнольдс с удивлением осмотрелся.

— И много у вас таких интересных мест?

Колфилд на это многозначительно улыбнулся. А когда Сэм вопросительно посмотрел на меня, я лишь пожал плечами:

— А я не знаю. Я выделил Стэну деньги, он выполнил поставленную задачу. Не маленький, чтобы я каждый его шаг проверял.

Рейнольдс понял:

— То есть, пока он или кто-то из нас не облажается…?

— Верно, я буду списывать оперативные расходы и не стану заглядывать за плечо. Даже если ребята не множество точек подготовили, а всего несколько, сдачу положив в общую копилку, — это не важно. Как решить задачу — их ответственность. Не идеальный подход, — сразу обозначил я. — И в будущем появится в «Прометее» ещё один отдел, называемый «внутренние расследования». В качестве кнута в противовес прянику.

Только я пока подходящего человека на должность начальника отдела не нашёл. Здесь нужен именно конкретный специалист, который построит систему. Если я всё сделаю сам и посажу туда не совсем подходящего специалиста… оно заработает, но не так эффективно. А так уже сам отдел своей работой будет выращивать в своих рядах тех, кто сможет сменить начальника со временем.

— Нужны какие-нибудь маски, ему не стоит знать, кто мы.

Со скрытием личностей пришлось повозиться. Колфилд хотел просто надеть бандану на лицо, но с тем же успехом он мог сразу представиться и назвать место работы. Пришлось его немного переодеть, да мы все поменялись верхней одеждой — к счастью, наши стили оказались максимально разными. И вот уже в таком виде мы зашли к жертве.

Пленник сидел, крепко и надёжно примотанный к стулу, под бдительным присмотром двух кавалеристов. Парни не переоделись, но на голове пленника лежал мешок, а сами парни сидели за его спиной, но близко, чтобы видеть любые шевеления. В остальном же это была просто старая кладовка — с голыми кирпичными стенами, залитыми цементным полом и запахом сырости, который не выветривался, кажется, со дня постройки здания.

Мы встали перед пленником и стянули с его головы тряпку. Молодой мужчина, поморщившись от резкого света, окинул нас взглядом. Ещё не дрожит от страха, но опасается — потому что не понимает, кто мы. Лицо его не было лишено налёта интеллигентности: волосы ровно подстрижены, кожа относительно чистая, руки без мозолей и ссадин. Не работяга с завода, но и не совсем интеллигентная морда — что-то среднее, тот самый тип, который в иные времена мог бы стоять за прилавком или сидеть в конторе, а теперь стоял на пороге того, что навсегда изменит его представление о собственной жизни.

— Сейчас ты будешь отвечать на наши вопросы, — начал я. — И если ответы нас устроят, сможешь рассчитывать на свободу.

— Я ничего не скажу! — бросил пленник.

Не удивлён. Некоторый налёт фанатика в нём присутствовал.

— Скажешь. Но ты можешь отвечать на вопросы просто так, а можешь испытать множество неприятных ощущений и всё равно всё рассказать. Начнём с простого: как тебя зовут?

Брейкер попробовал изобразить самодовольную ухмылку, пряча под ней страх — ту животную, неконтролируемую дрожь, которая выдаёт человека, впервые оказавшегося в ситуации, где его слова ничего не значат.

— Что же, тебя предупреждали, — поворачиваюсь к Колфилду. — Как здесь с изоляцией звука?

— Если начнёт визжать — услышат, — развёл он руками, как бы извиняясь за несовершенство обстановки.

— Тогда завяжите ему рот. Я найду подходящую палку.

Я бы не удивился, если брейкер завопил бы что-нибудь в формате: «вы не имеете права» или «это незаконно», но нет — молчал. Пучил глаза, дрожал, но молчал. А затем ему заткнули рот, а я нашёл среди хлама подходящую палку. Именно палка вызвала оживление. Видимо, парень осознал, что сейчас его будут вполне реально калечить.

— Да, я понял, что ты человек чести и просто так ничего говорить не захочешь, — с пониманием покивал я на его мычания. — Но и ты нас пойми. Для нас получить ответы тоже своего рода дело чести.

Пленник закивал — насколько позволяли держащие его голову кавалеристы. Очевидно, что он своё решение уже поменял, но лёгкие болевые ощущения помешают ему придумывать ложь.

— Задержи дыхание, приятель, мы начинаем.

Один хороший удар по пальцам правой ладони — и брейкер взвыл на одной ноте. Я пощупал пальцы: не сломал, но синяки будут знатные — следующую неделю он вряд ли сможет писать, а есть придётся левой рукой.

Подождав, пока субъект не перестанет выть, я кивком позволил убрать кляп. И не успел даже повторить вопрос, как брейкер заговорил. Даже запел.

— Харви! Харви Маккласки! Не надо! Я ничего не знаю! Ничего не знаю!

Я выпрямился и ловко подбросил палку, чтобы та сделала сальто и вновь легла в мою ладонь.

— Громко кричит, — поморщился я под своей маской.

Тряпка на лице мешала, но была необходима. А Колфилд принял мою ремарку как руководство к действию и аккуратно — это было заметно — врезал Маккласки. Куда-то в область солнечного сплетения, отчего Харви тут же умолк, вспоминая, как правильно дышать.

— Говори спокойно, мы тебя хорошо слышим, — мягким, почти ласковым голосом сообщил я. — А теперь, Харви, ты будешь отвечать на вопросы, а мой друг будет всё-всё записывать.

Глава 27

Идея допрашивать брейкера поначалу казалась Рейнольдсу затеей не только бесполезной, но и глупой. Исполнитель, даже главарь одной из мелких ячеек, по определению не мог знать ничего важного. Куда сильнее Сэмюэля волновали вопросы, связанные с его собственным нанимателем. Морнингтон для Рейнольдса оставался ходячей загадкой, несмотря на всё проведённое рядом с ним время. Сэмюэль мог сказать о своём нанимателе только самые поверхностные и очевидные вещи: стильно одевается, умеет говорить, интересно рассказывает, завлекает людей и вдохновляет своими идеями, знает какое-то неисчерпаемое множество поговорок из стран Азии, умеет и может постоять за себя… И, собственно, всё. Дальше шли крайне спорные и зыбкие вещи. Вроде того, что он имеет много денег, полученных условно законным путём. Сколько? Неизвестно. Британец — некоторые косвенные моменты в поведении на это указывают, но есть и много нетипичных для жителей Туманного Альбиона черт, опять же обоснованно, ибо, по словам самого Морнингтона, на острове он никогда не бывал. И что творится в голове — совершенно непонятно. Методы построения бизнеса… тоже непонятные. Лучшего слова Рейнольдс подобрать не мог. Очевидно, что Артур точно знал, что делает и какими методами собирается добиваться результата. И в то же время о той системе, которую он выстраивал, Сэмюэль не знал ничего. По отдельности — да, где-то что-то такое использовали. В целом — нет.

А сейчас с каждой минутой Морнингтон всё больше открывался с новой стороны. Он вёл допрос. Рейнольдсу доводилось выбивать информацию — муторный процесс, к тому же не всегда надёжный, ведь допрашиваемый мог и соврать. Здесь же… О, у Харви не было даже мельчайшего шанса. Артур начал издалека. Где родился? Чем занимаются родители? Где учился? Сколько лет? Чем занимался потом? Где работал? С кем? Как проводил свободное время? Всё, что касалось жизни брейкера, и ничего о «Рыцарях Молота». Человеку бы задуматься о том, зачем такие вопросы, но внимание самого Харви было полностью поглощено болью в посиневших пальцах. Колфилду было плевать, вояка наблюдал за работой других и просто мотал на ус. А Рейнольдс… Рейнольдс чем дальше, тем больше понимал, зачем нужны эти вопросы.

Харви Маккласки родился в Колумбусе, штат Огайо, тридцать два года назад. Отец, Томас Маккласки-старший, был редактором местной газеты «The Columbus Gazette» — небогатого издания, которое держалось на плаву благодаря упорству и дешёвой типографской краске, чей едкий запах въелся в одежду и, казалось, в саму душу Харви с детства. Мать, Маргарет, урождённая Уайт, вела домашнее хозяйство и умерла, когда Харви было четырнадцать. Половину детства он провёл в окружении типографской краски и свинца литер, помогая отцу вёрстывать полосы и править гранки. Томас-старший, человек жёсткий и немногословный, не баловал сына нежностями, но приучил к порядку и работе — той работе, что пачкает пальцы, но редко дарит удовлетворение.

Харви получил среднее образование в колледже при местной школе, затем отучился два года в университете Огайо, но диплома так и не получил — не хватило усидчивости. Вместо этого он устроился в газету к отцу, а после его смерти продал дело и перебрался поближе к Нью-Йорку. Журналистом он был не особо выдающимся: не болел делом, не вникал в беды и тяготы людей, о которых писал. Не злой по натуре, он тем не менее относился с некоторым пренебрежением и превосходством к людям труда — тем, кто пачкал руки грязью, а не чернилами. Однако в среде журналистов, очевидно, был принят как свой: умел поддержать беседу, знал нужные имена, не чурался выпивки и кабацких посиделок. В Нью-Йорк полностью переехал четыре года назад, чтобы делать карьеру в большой журналистике. Работал репортёром в нескольких мелких газетах, теперь числился в штате «New York World» — писал о городской жизни, экономике, иногда о технологиях. Статьи его были сухи, фактологичны и безлики — их читали, но не запоминали. Они были как газетная бумага, на которой печатались: нужны сегодня, завтра их место в мусорной корзине.

Рейнольдс осознал, что хорошо понимает человека на стуле. Мотивы, взгляды на жизнь, отношение к миру в целом и к отдельным его проявлениям. Политическая и гражданская позиция, интересы, характер, даже отношение к женщинам. Артур, задавая правильные вопросы, узнал о брейкере больше, чем тот сам знал о себе. Харви был интеллигентом, но не до конца. Детство и юность в Колумбусе наложили на него отпечаток, воспитав в мужчине привычку к кабачным дракам, некоторой грубости, склонности к браваде — и толерантность к насилию. Он не лез в драку первым, но и не отступал, когда его задевали. В этом он был похож на многих, кто вырос на границе цивилизации и дикости, где кулаки часто заменяют слова.

В среде нью-йоркских интеллектуалов, где Харви вращался, тема «технологического рабства» стала модной не так давно, и Харви подхватил её как свою — не из нужды, а из желания быть на волне, разделять тревоги «передовых умов». Ему нравилось чувствовать себя посвящённым, нравилось, что его слушают, когда он рассуждает о вреде машин. Это было его маленькое торжество в городе, где он оставался одним из многих — тем, кто пришёл покорять Нью-Йорк, а вместо этого был покорён им.

И вот здесь они перешли к «Рыцарям Молота». Морнингтон вдумчиво, шаг за шагом, вытаскивал из Харви каждую деталь, каждую подробность. С кем общался? Какие темы обсуждали? Кто первый заговорил про рыцарей? Как? Когда? Как прошла первая встреча? Как происходило посвящение? Рейнольдс понял, чего хочет добиться Артур. Пусть Харви не знал имён организаторов, зато он прошёл через вербовку, а это сразу десяток человек, десяток нитей, потянув за которые можно подняться выше.

Харви познакомился с «Рыцарями» почти два года назад, через знакомого критика — некоего Эдмунда Фэрчайлда, писавшего рецензии для «The Nation». Сам Харви стал рыцарем только через полгода — его проверяли, приглашали на закрытые собрания, оценивали лояльность. Первое время участие оставалось насквозь формальным: он писал листовки и манифесты, иногда выступал сам, рассказывая неофитам об опасности автоматонов. И насколько скучным журналистом он был, настолько оказался хорошим оратором. Умел держать паузу, понижать голос, смотреть в глаза. Люди слушали — и верили. В этом был его маленький, горький талант.

На посвящении Харви средь бела дня пробрался в доки и сбросил автоматона в воду, якобы случайно. Отделался лёгким штрафом — полиция не стала связываться с «несчастным случаем» на производстве, тем более что никто не пострадал.

Последние полгода Харви возглавлял один из кружков и даже расширил круг своих последователей с десятка, предоставленного «Рыцарями», до трёх десятков. Он отбирал новичков сам — тех, кто казался ему достаточно надёжным и злым. Однако до недавнего времени вся деятельность кружков оставалась насквозь… пустой. Собрания, споры, листовки, лозунги. Никаких действий. Только слова, слова, слова.

Лишь три месяца назад Харви с самыми преданными из своих людей вышел на первую реальную акцию — разбил несколько автоматонов на ночной стоянке в Бруклине. Это было страшно, потом — пьяняще. Впервые в жизни он почувствовал себя не наблюдателем, а участником. Затем последовали походы в доки и прочие подобные мероприятия, оканчивающиеся порчей трёх-пяти автоматонов. Каждый раз Харви и его люди возвращались домой с чувством выполненного долга и удивлением от собственной безнаказанности. Они привыкли ломать машины. Привыкли, что за это ничего не бывает.

А вчера они вышли уже всем составом. Отряд Харви — тридцать два человека, разбитых на четвёрки, — разгромил мастерскую по ремонту автоматонов на Бауэри. Харви командовал сам, указывая, куда бить и что крушить в первую очередь. Затем они ещё погуляли по району, ломая все встречные экипажи с механическими лошадьми. При появлении полиции отступили организованно, без паники — сказывались репетиции на пустырях. Харви был доволен собой. До сегодняшнего утра. Сейчас он был похож на выжатую тряпку — мокрую, бесформенную, брошенную на пол. Морнингтон заставил журналиста рассказать всё.

Допрос занял несколько часов. Они вернулись в основное помещение, и Артур первым сдёрнул с головы матерчатую маску.

— Дышать невозможно, — поморщился британец.

Рейнольдс тоже убрал маску и просматривал записи в блокноте, а сам думал. То, что он увидел только что — это не навыки офицера колониальных войск, помогающего отцу с подсчётом финансов. Если история, которую Морнингтон рассказал Грину, имела под собой хоть какие-то основания, то Артур там, в далёкой Азии, был не счетоводом. Морнингтон был шпионом — настоящим, действующим, тем, кто умеет не только убивать, но и заставлять говорить. А кто ещё мог так скрупулёзно вести допрос несколько часов подряд? Только слишком уж молод. Сам Рейнольдс, имевший лихую и насыщенную жизнь, разменял уже четвёртый десяток и едва поспевал за мыслью Морнингтона. Это во сколько Артур начал, чтобы к текущему возрасту наработать такой опыт и широту знаний? Вопрос, на который у Рейнольдса не было ответа.

— Стэн, этого, — Морнингтон кивнул себе за спину, туда, где за дверями остался Харви. — Аккуратно помять и подсунуть в какую-нибудь больницу. Только аккуратно! Мне не нужен калека и инвалид, просто чтоб он подольше полежал и подумал о жизни.

Колфилд с серьёзным видом, а не со своей привычной ухмылкой, кивнул.

— Сделаем в лучшем виде, сэр.

Причину, по которой южане так уважали Морнингтона, Рейнольдс тоже не понимал. Чем-то Артур их зацепил, да так глубоко, что даже его происхождение — британское, чуждое для них — южан не заботило совершенно. Было в нём что-то такое, что говорило громче слов и сильнее крови.

Морнингтон тем временем повернулся к Рейнольдсу.

— Имена у тебя есть. Сам этим ни в коем случае не занимайся — только через кого-нибудь. Я бы ограничился проверкой и внешним наблюдением. Надо установить, существуют ли все эти люди вообще и чем сейчас занимаются. Я почти уверен, что многие из них уже исчезли — брейкеры на данном этапе свою задачу выполнили, да к тому же привлекли к себе много внимания. Легче потом воссоздать их заново, чем пытаться поддерживать текущую структуру.

Сэм кивнул. В его голове уже начал вырисовываться план, как обойти полицию и получить нужную информацию не подставляясь.

— Подумаю, как можно это сделать. Может, полиция заинтересуется? Тогда вообще всё они сделают, а мне за добровольное пожертвование расскажут.

Морнингтон задумался на пару секунд, глядя в потолок — туда, где за досками и штукатуркой скрывались балки, такие же старые, как и этот город.

— Да, надо уточнить, что там полиция по поводу брейкеров думает и какие получила приказы. Если самый разумный и продуманный вариант: констеблям дали отмашку найти всех и повязать, а организаторы среди брейкеров заблаговременно убрались подальше. То есть поиски будут активными, но ни к чему не приведут.

Покачав головой, Артур бросил ещё один взгляд на дверь, за которой остался Харви.

— В идеале его бы завербовать, прижать каким-нибудь компроматом. Отпустить, чтобы он постоянно сообщал нам о внутренних делах рыцарей, — задумчиво проговорил Морнингтон, но качнул головой. — Жаль, ресурсов на это нет. Да и подготовка нужна. Нет, потратим время, а выхлопа будет мало. Это я уже от усталости брежу, — Артур потёр переносицу, и Рейнольдс заметил, как под его глазами залегла глубокая тень. — Сэм, иди отдыхать, — и повернулся к Колфилду. — Ты тоже заканчивай и отдыхать.

Рейнольдсу ещё пришлось прогуляться по городу, пешком, само собой. Ночь была холодной, ветер гнал по мостовой сухие листья, и в воздухе пахло приближающейся осенью — той особенной, нью-йоркской осенью, когда город начинает готовиться к зиме. Только через час, уже совсем в ночи, Сэм оказался дома.

Глава 28

Нью-Йорк понемногу приходил в себя после переполоха. На второй день экипажи снова застучали по мостовым, хотя разбитых автоматонов ещё хватало — их вывозили на грузовых повозках, и этот скрежет металла и стоны сломанных механизмов ещё долго будут вспоминать горожане. Учитывая масштаб погромов, я не удивился, когда в офис посыпались заказы на ремонт и запчасти. Пришлось отказывать — завод к работе не готов, да и с поставщиками вопрос не решён.

Я сидел в кабинете, просматривая подготовленные договоры. Народ нашёл поставщиков за пределами Нью-Йорка — оставалось только поставить подпись. Я перечитывал условия, стараясь удостовериться, что на нас не наживаются слишком нагло. В кабинет вошёл Колфилд. Лицо кавалериста выражало недоумение.

— Сэр, выгляните в окно. К нам там делегация целая приехала.

Я поднялся и вышел на балкон. И действительно, через ворота проходила целая делегация: три дорогих повозки и четыре экипажа полиции. Среди прибывших я разглядел мэра.

— Это Смит Эли-младший? — спросил вышедший следом Колфилд.

Пусть в этом времени нет телевидения, но лица мэра мелькали на первых страницах газет регулярно.

— Да, он самый, — подтвердил я.

С ним шли офицеры полиции, один из которых нёс какую-то невзрачную коробку.

— Проводи гостей в конференц-зал. Даже мой большой кабинет для такой толпы будет маловат, — решил я.

Через десяток минут делегация заполнила просторный зал. Впереди, чуть оторвавшись от свиты, шёл мэр. Он не принадлежал к числу тех крикливых политиканов, что раздают обещания на каждом углу. Смит Эли-младший был сухопар, угловат и молчалив — такими бывают фермеры из глубинки, случайно оказавшиеся в большом городе. Серый сюртук сидел на его плечах мешковато, словно он никак не мог привыкнуть к дорогой ткани. Но в его серых, внимательных глазах таилась та упрямая решимость, что свойственна людям, которые знают себе цену и не ждут от жизни подачек. Газеты писали, что он из тех редких демократов, кто осмелился перечить Таммани-холлу — и не сломался. Эти же газеты утверждали, что он не умеет произносить красивых речей, зато умеет молчать в тот самый момент, когда от него ждут обещаний. Эта его угрюмая, почти фермерская честность была для Нью-Йорка такой же редкостью, как бриллиант в сточной канаве.

За ним шло несколько городских чиновников, в том числе Гриффин, а также десяток офицеров полиции, причём старших. Среди них выделялся суперинтендант полиции Джон Маккалла — главный среди всех офицеров города. Огромный, грузный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, он напоминал бульдога, которого натравили на стаю крыс и который привык побеждать, не разбирая средств. Его мундир лоснился на плечах, а тяжёлый подбородок нависал над туго затянутым галстуком, словно напоминая всем присутствующим, кто здесь настоящая власть. Рейнольдс упоминал, что Маккалла знает все тёмные делишки города, но предпочитает закрывать на них глаза, если они не мешают порядку. Лица у всех были озабоченные и напряжённые.

— Господин мэр, джентльмены, — приветствовал я всех разом, пока не понимая, что им от меня нужно. — Чем обязан такой чести?

— Мистер Морнингтон, — вышел вперёд Смит Эли-младший, и голос его зазвучал с той особенной, доверительной ноткой, которую политики приберегают для самых важных моментов. — Не сочтите за дерзость, но есть несколько вопросов, скажу прямо — дело жизни и смерти. Скажите, вы знаете мистера Грина? Августа Грина?

Всё ещё ничего не понятно, но дело жизни и смерти? Я подтвердил:

— Да, Август мне известен. Более того, я предложил ему работу, и он предварительно согласился.

— И где, по-вашему, мистер Грин сейчас? — продолжил мэр, и в его тоне послышалось то сочувственное участие, которое он, должно быть, отрабатывал на вдовьих слезах и сиротских приютах.

Я нахмурился.

— Мистер Грин согласился выступить посланником компании «Прометей» в Бразилии. Он должен быть либо в пути, либо уже прибыть на место. Точно не знаю — конкретный маршрут мы не обговаривали.

Вперёд выступил Маккалла, жестом подзывая подчинённого с коробкой. Голос его, пропитанный годами допросов и полицейских протоколов, зазвучал сухо и официально, будто он зачитывал обвинительное заключение.

— Мистер Морнингтон, согласно параграфу сто сорок три городского устава и на основании полученных нами вещественных доказательств, я вынужден спросить: сможете ли вы опознать, принадлежит ли данная рука мистеру Грину?

Ого, вот это заявочка. Я перевёл взгляд на коробку в руках полисмена. Прямо рука туда не влезет, но кисть — вполне.

— Возможно, — кивнул я. — Я правильно понимаю, что…?

Маккалла вопросительно посмотрел на мэра, и тот кивнул, не меняя выражения лица. Полицейский открыл коробку и продемонстрировал отрубленную кисть правой руки, помещённую в соль. Я сделал вид, что рассматриваю конечность, а сам дал задание компьютеру. Через десяток секунд получил подтверждение.

— Да, это рука Августа, — сказал я, поднимая взгляд на мэра. — И у меня много вопросов.

Мэр кивнул с той значительностью, какую умеют выдавать только политики, привыкшие взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его вслух.

— Понимаю. Думаю, эта записка ответит на большую часть из них.

Он протянул мне лист желтоватой бумаги, исписанный довольно ровным, но явно не привыкшим к перу почерком.

'Сеньор Алькальд,

Примите мои искренние заверения в совершеннейшем почтении, какое только разбойник может питать к столь почтенному сеньору. Qué honor! — что за честь для меня писать человеку, чья власть простирается на целый город, полный богатых глупцов.

В моих руках оказался один из ваших соотечественников, который назвался Августом Грином. Он путешествовал по моим водам без должного уважения к тем, кто здесь хозяин. Qué lástima! — как жаль, что он не обладал лучшим чутьём. Однако сей сеньор, к его чести, проявил разумную сговорчивость. Когда мои люди спросили, кто заплатит за его глупость, он назвал имя — мистер Артур Морнингтон из Нью-Йорка. Он даже любезно предоставил ваш адрес, сеньор алькальд, как надёжный способ доставить послание.

В качестве вежливого напоминания о серьёзности наших намерений я позволил себе отделить правую кисть сеньора Грина от прочих его конечностей. Manos firmes! — ибо рука, которая путешествует без спроса, не должна более держать пера. Он жив, хотя и несколько облегчён. Дальнейшая его сохранность зависит исключительно от вас и мистера Морнингтона.

Вы можете получить его обратно живым, уплатив пятьдесят тысяч долларов золотом. Мистер Грин рассказал, что мистер Морнингтон не так давно именно эту сумму отдал за новый завод. Значит, найдёт и на своего enviado. Сроку вам — тридцать дней. Если золото не будет доставлено в порт Колон ровно через месяц от сего дня, следующий ваш посланец получит его голову в мешке. И тогда я лично напишу мистеру Морнингтону, чтобы он знал, чья это вина.

Sin piedad! — без пощады. Мы не торгуемся. Мы не обсуждаем. Мы не ждём.

Мистер Морнингтон должен прислать деньги с одним человеком, без охраны и без глупостей. Мы найдём способ сообщить, где и когда. Если же вы решите, что это шутка, или попытаетесь выследить моих людей, следующая посылка придёт уже в виде нескольких аккуратных свёртков.

Adiós, señor alcalde! Надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы испытывать наше терпение. И передайте мистеру Морнингтону: его друг назвал его первым. Это делает его ответственным.

El Vengador

(Капитан берегового братства)'

— Береговое братство? — спросил я, поднимая взгляд.

Ответил Маккалла. Голос его, лишённый всякой интонации, напоминал зачитывание полицейской сводки.

— Согласно имеющимся у департамента сведениям, — начал он, будто диктовал протокол, — данная организация классифицируется как филибастеры. Лица, осуществляющие незаконную вооружённую деятельность на территории иностранных государств, а также в нейтральных водах, с целью личного обогащения.

Фало-кто?

— Флибустьеры? Пираты? — уточнил я, хотя уже всё понял.

— В рамках Уголовного кодекса штата Нью-Йорк данные термины не являются синонимами, — отрезал Маккалла. — Однако для понимания ситуации гражданами, не обладающими специальными познаниями, допустимо использовать термин «пираты».

Я задумался, ещё раз пробегаясь по тексту. Компьютер тем временем выдал расчёты.

— Пятьдесят тысяч золотом? — риторический, ни к кому не обращённый вопрос. — Почти полторы тонны. На десяток сундуков хватит. Или на пару кораблей. Хороший аппетит у пирата.

Я вернулся к письму.

— Колон. Республика Колумбия. Плыть неделю при хорошей погоде. Отлично! — Я кивнул сам себе. — Время есть.

Я действительно инструктировал Грина — чисто на всякий случай, — чтобы в случае неприятностей он убеждал всех вокруг, что за него заплатят большой выкуп. Не думал, правда, что это потребуется.

— Мистер Морнингтон… — начал было мэр, но я его перебил.

— Спасибо за доставленную… — я чуть поморщился, — посылку, господа. Вам известно, случались ли ранее похищения людей и возвращали ли пленников после передачи выкупа?

По лицам гостей было видно: они пришли сюда не на мои вопросы отвечать, а свои задавать. Однако у меня времени было не так много, а политический аппарат, он того, не всегда расторопный. И это если письмо не пролежало в мэрии несколько дней.

— Мистер Морнингтон, — повысил голос Маккалла, и в этом повышении послышалась привычка отдавать приказы подчинённым, не терпящая возражений. — На основании параграфа семьдесят два городского устава, а также в соответствии с моими служебными полномочиями, я вынужден спросить: вам что-либо известно о местонахождении мистера Грина или об обстоятельствах его исчезновения?

Ох, какой же тугой человек.

— Судьба мистера Грина, — сказал я, глядя прямо в глаза суперинтенданту, — отныне забота компании «Прометей Групп». Мы бросим все свои силы на спасение нашего сотрудника. Вы можете либо помогать, либо не мешать, мистер Маккалла.

— А может быть, — Маккалла сделал шаг вперёд, и его огромная фигура, казалось, заполнила половину комнаты, — вы хотите провести ближайшее время в следственном изоляторе, мистер Морнингтон? На основании параграфа девяносто четыре, подпункта «б», касающегося соучастия в незаконном лишении свободы гражданина Соединённых Штатов?

— На основании какого обвинения? — спросил я, вопросительно приподняв бровь.

— Похищение мистера Грина, — отчеканил суперинтендант, словно зачитывал приговор.

— Попробуйте, если хотите выставить себя на посмешище, — усмехнулся я. — Потому что подобное обвинение войдёт в историю как образцово смехотворное. Вы это понимаете, мистер Маккалла, не хуже меня.

— Джон, — одёрнул подчинённого мэр, и в его голосе послышалась та мягкая, но твёрдая нотка, которая заставляла даже самых строптивых чиновников замолкать. Затем он повернулся ко мне и спросил уже другим тоном — участливым, почти отеческим: — Что конкретно вы собираетесь делать, мистер Морнингтон? Город, знаете ли, не может оставаться безучастным, когда судьба его граждан находится под угрозой.

Вообще-то, была не нулевая вероятность, что Грин не где-то там в Панаме, а здесь, в Штатах, и мои недоброжелатели попробовали вот таким образом меня достать. Возможно? Да, но маловероятно — Грин на корабль точно сел и из Нью-Йорка отплыл. Да и действовали бы тогда другим методом, не в мэрию руку присылали, а сразу мне. Хотя… Это мог быть многоходовый план по очернению репутации…

— Именно то, что озвучил, господин мэр. — Я посмотрел на него прямо, без вызова, но и без тени сомнения. — Найти и спасти мистера Грина. А также сделать что-нибудь нехорошее, возможно, несовместимое с жизнью, с теми, кто его похитил.

Я ещё раз подошёл к коробке и дал компьютеру команду на анализ материала. Довольно быстро машина определила: морская соль, причём не только внутри коробки, но и впитавшаяся в само дерево. Коробка много времени провела на корабле. Да и сама бумага, судя по анализу, была произведена не в Штатах, а где-то в Южной Америке. Значит, всё же пираты.

— Заниматься спасением людей и борьбой с пиратами, — снова влез Маккалла, и голос его зазвучал с той казённой убеждённостью, которая свойственна людям, привыкшим, что закон всегда на их стороне, — не ваша работа, мистер Морнингтон. Для этого существуют полиция, а в случае необходимости — военно-морские силы Соединённых Штатов. Гражданские лица не имеют права…

Я вопросительно приподнял бровь:

— У вас есть полномочия действовать на территории другого государства, мистер Маккалла?

Суперинтендант на секунду смешался, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность — чувство, которое он, должно быть, испытывал крайне редко.

— Армия и военно-морской флот…

— Буду очень рад, если вооружённые силы США вступятся за своего гражданина. — Я говорил спокойно, даже вежливо. — И как только это произойдёт, я, само собой, сразу сверну всякие частные действия. А пока, — я сделал шаг к двери, давая понять, что аудиенция окончена, — прошу меня простить, джентльмены. Вопрос жизни и смерти.

Однако мэр остановил меня — мягко, но твёрдо, положив руку на мой рукав.

— Мистер Морнингтон, подождите, — сказал он, и в голосе его прозвучала та особенная, доверительная интонация, которую политики используют, когда хотят показать, что они на вашей стороне. — Я понимаю ваш порыв. Но вы должны ответить на один вопрос, прежде чем мы все разойдёмся. У вас имеется необходимая сумма?

— У меня есть способ убедить пиратов в том, что сумма у меня есть, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Остальное не важно.

Краем глаза я заметил Гриффина. Мужчина держал лицо, и злорадным не выглядел. Да и чему ему радоваться? Независимо от исхода дела обо мне и о «Прометее» узнают журналисты. Громкая история. А публичное лицо — это проблема. Публичное лицо, случись что, может и общественный резонанс вызвать. Не сильно могучий — времена пока не те, — но ведь люди вроде Гриффина и делают свои дела только до тех пор, пока на них никто не смотрит. А любое появившееся негативное внимание запросто может стать «началом конца». Один раз замнут, во второй замнут, а в третий замять уже не выйдет.

— Тогда я желаю вам удачи, молодой человек, — весомо кивнул мэр, и в этом кивке было что-то отцовское, почти благословляющее. — Нью-Йорк гордится такими гражданами, как вы.

Что-то он там в своей голове покрутил, повертел и, очевидно, пришёл к выводу, что мешать мне не надо. Если я провалюсь в деле спасения Грина, мэр будет и не при делах. Если справлюсь — примажется хотя бы тем, что «морально поддерживал». И при любом исходе устроит пару публичных выступлений, зарабатывая политические очки.

— Она мне не потребуется, — отозвался я. — Мои парни отлично умеют стрелять.

Отделавшись от посетителей, я вернулся в кабинет, параллельно вызвав Колфилда и Рейнольдса.

Вопрос «что делать?» не стоял. Понятно, что вытаскивать Грина и наказывать виновных. Наказывать даже не столько за похищение, сколько за отрезанную руку. С похищением ещё можно как-то договориться — ситуации бывают разные. Например, если налёту подверглось всё судно, похитили всех и нашего человека заодно — это одно дело. Можно обернуть ситуацию так, что те же пираты вежливо приглядели за нашим человеком, попавшим в неприятную ситуацию, и вернули его в целости и сохранности. Чтобы в будущем наших людей так же вежливо возвращали нам. Но за целенаправленные похищения, изначально ориентированные именно на наших людей, надо карать жёстко и кроваво. Это всё понятно. Важнее, что от уничтоженных пиратов останется гавань, где они должны прятать корабли. А это возможность, которую нельзя упускать.

Вопрос у меня в голове крутился другой: кого отправить? И как-то так получалось, что плыть придётся мне, пока никто другой не справится и не закроет всех стоящих предо мной задач. И надо подготовить золото. Хорошо, что в запасах хаба его достаточно. Вошедшим начальникам службы безопасности я кивнул на кресла.

— Садитесь. У нас экстренная ситуация, и надо подумать, как мы будем из неё выходить.

Глава 29

Для плавания я выбрал судно с названием, совпадающим с портом назначения, — «Colon», пароход компании Pacific Mail, один из тех гигантов, что связывали Атлантику с перешейком. Водоизмещением почти в три тысячи тонн, он выглядел плавучим дворцом: корпус лоснился свежей краской, с мостика доносились чёткие команды, а на шканцах прогуливались пассажиры в дорогих сюртуках. Здесь не было вычурной роскоши, как на английских лайнерах, но добротный, надёжный комфорт пассажирам обеспечивали.

Первым в Колон отправился Рейнольдс — сам вызвался. Обиделся, похоже, на мою оценку по поводу неготовности влезать в разборки с настоящими большими политиками из Вашингтона, а может, воспринял как вызов. В любом случае дело у него будет. Колон сейчас — важный транспортный узел. Французские компании ведут строительство Панамского канала, так что порт и город, вероятно, напоминают разворошённый улей: много европейцев, много местных, наверняка и военных хватает — как французских, так и колумбийских.

Колфилд остался в Нью-Йорке руководить охраной. На боевое усиление мы набрали три десятка бойцов: десять из кавалеристов и ещё два десятка новичков. Командовал всей группой Хорхе Эрнандес. Хорхе сказал, что немного ориентируется в реалиях Колумбии, правда, наотрез отказался рассказывать, когда и при каких обстоятельствах его в те места заносило. Мы не настаивали — я лишь спросил, сможет ли он сосредоточиться на нашем деле. Хорхе заверил, что прошлое осталось в прошлом, и этого мне было достаточно. Ребята поплывут на другом корабле, попроще, и повезут с собой три грузовых контейнера.

Позавтракав в каюте-ресторане, я вышел на палубу и попробовал прогуляться в поисках удобного места для созерцания моря. Бескрайние водные просторы я до отправки сюда видел только в старых записях. Те океаны, что сохранились в моём мире… удручали, мягко говоря. Плавать на корабле, не имеющем радиационной защиты и систем рециркуляции воздуха, было бы занятием для самоубийц. Только здесь я смог насладиться плаванием, любуясь чистым небом и первозданным океаном.

Море дышало солёной свежестью, которой не было в затхлом воздухе городов, — ветер трепал волосы, наполняя лёгкие чем-то первобытным и свободным. Судно мерно покачивалось на мягкой волне, и это движение успокаивало, словно само время замедлило свой бег. Я стоял у фальшборта, глядя, как пенные гребни убегают к горизонту, и впервые за долгое время не думал ни о делах, ни об угрозах, ни о будущем.

Колфилд хотел приставить ко мне охрану, но я отказался. Если на судно нападут пираты, от целой команды не отобьюсь ни я один, ни я с парой «телохранителей». Брать с собой целый отряд — дурной тон. А от всякой мелкой шпаны я отмахаюсь сам. Стэн был недоволен, потребовал показать, как я умею стрелять. После демонстрации южанин признал мою правоту. Понятно, что лучше иметь при себе охрану, но в одиночестве я буду только на борту корабля — в Колоне меня встретит Рейнольдс.

Ближе к обеду, проголодавшись, я спустился в ресторан. Кухня на корабле была не очень разнообразна, но вкусно поесть позволяла. В качестве развлечения со сцены пела девушка. Симпатичная, я думаю. Только мода этого времени заставляла её одеваться своеобразно — это ещё не так страшно, — но очень своеобразно краситься и укладывать волосы. Макияж и причёски нередко прибавляли пяток, а то и десяток лет, в моих глазах во всяком случае. Голос приятный, а вот песня… Что-то о стареющей любви, седине в волосах и верности до гроба. Мотив и слова слишком архаичны — культурно нас разделяет несколько столетий, и эта композиция явно не стала и не станет вечной классикой.

После обеда стало пасмурно, заморосил мелкий противный дождь, так что я провёл время в каюте, просматривая через компьютер документацию по заводу, заполняя пробелы в знаниях. Идея превратить автоматонов в оружие меня не оставляла, но для её реализации требовалось решить ряд технических проблем, остававшихся фундаментальным препятствием, — и сделать это так, чтобы не выйти за рамки доступных технологий.

Ближе к ночи распогодилось, и я снова смог прогуляться по палубе, наслаждаясь ночным морем. Стало немного прохладно, но совру, если скажу, что мне это не нравилось. Прохлада напомнила мне времена детства. Противоречивое время: мы выживали, нам не хватало источников тепла, и холод был постоянным спутником. Холод и голод. Они унесли многих из нас. И всё же я был в кругу семьи, а родители меня любили, так что воспоминания о детстве сохранили налёт тёплого, почти обманчивого счастья.

— Тебе велели быть послушной сукой! — раздался справа мужской голос, за которым последовал громкий звук пощёчины.

Я поморщился, покосившись на источник шума. Девушка — та самая певица из ресторана, только уже без макияжа и вычурной причёски. Сейчас она выглядела куда привлекательнее, чем в своей сценической «боевой» раскраске. Рядом с ней стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в дешёвом костюме, от которого за милю тянуло безнадёжностью и той особой, сладковато-горькой вонью упущенных возможностей. Такие костюмы носят люди, про которых сначала говорят: «у него было большое будущее», а затем добавляют: «было, пока он не спустил его в унитаз».

— Ты забыла, кто здесь главный? — продолжал мужчина, схватив девушку за плечо и разворачивая к себе. — Говорю «танцуй» — ты танцуешь. Говорю «пой» — ты поёшь. Я говорю «иди со мной» — ты идёшь, не задавая вопросов. Всё, что у тебя есть, — это то, что я тебе позволяю. Ничего своего у тебя нет. Ни голоса, ни лица, ни даже этого платья. Ты — моя вещь. А вещи не перечат хозяину. Господь создал жену помощницей мужу, а не равной. И горе той, что забывает своё место.

Ещё одна маленькая человеческая драма. А ведь у меня было такое хорошее настроение.

— Эй! — обратил я внимание парочки на себя. — Я здесь наслаждаюсь прекрасным вечером, а вы его портите.

Мужчина резко обернулся, окинул меня взглядом, пытаясь определить мой социальный статус. Мой костюм вызвал у него заметную зависть и неприязнь.

— Не лезь не в своё дело, мистер, — выдохнул он, и я ощутил запах алкоголя, сумевший перебить ароматы морской воды. — А то я поучу тебя хорошим манерам. Убирайся отсюда!

И почему угроза «поучить манерам» звучит всегда от самых отвратных представителей низших слоёв общества? Вопрос, не требующий ответа. Чисто академический интерес. Некая форма злой иронии? Или зависть оскотинившихся ублюдков к недостижимой статности благородных господ? И, естественно, никуда уходить я не спешил.

— Ты меня не расслышал? — оценил моё бездействие мужчина.

— Да мне ваши дела совершенно безразличны. Только вы своим присутствием умудряетесь портить обстановку.

Моё созерцательное настроение уже оказалось безнадёжно испорчено, так что я тоже собирался кому-нибудь испортить вечер. Этот кретин подходил великолепно.

— Я тебя предупреждал. Сам виноват, — выдал этот джентльмен некое оправдание собственным действиям, прежде чем попёр на меня.

Что же, когда-то он был бойцом, но эти времена давно прошли. Мускулатура ещё при нём — предположу, что это наследственное, либо у него тяжёлая физическая работа. А вот координация движений уже потеряна, глазомер сбоит, он запинается обо всё подряд. Я позволил ему дойти и замахнуться для удара — и ударил первым, классический хук с левой. Реакция у него… медленная. Он заметил движение, даже попытался что-то сделать, но бесполезно. Удар в лицо его дезориентировал, и следующий — в солнечное сплетение — он остановить уже не мог. Мужчина согнулся, пытаясь сделать вдох.

— Не вставай, — посоветовал я.

Не слишком я надеялся, что сей господин меня послушает, но вдруг? Если проявит интеллект — он не безнадёжен и не стоит дальше втаптывать его гордость в грязь.

— Да я тебя… — прошипел мужчина, выпрямляясь.

Собственно, как и следовало ожидать, он списал пропущенный удар на стечение обстоятельств, случайность, внезапное невезение — что угодно, только не собственное ничтожество. Я позволил ему встать и найти опору на раскачивающейся палубе, позволил даже сделать пару замахов, от которых без труда уклонился. А затем сблизился и вновь врезал в солнечное сплетение — уже коленом, заставив мужчину согнуться пополам, и добавил сверху по голове. Бил аккуратно, чтобы не сломать кости. Всего лишь лёгкое сотрясение, если там ещё оставалось чему сотрясаться. Мужчина растянулся на досках палубы и больше не шевелился.

Наклонившись и убедившись, что он жив и дышит, я поднял взгляд на девушку. Нет, я не ждал, что она бросится мне на шею, но досада на её лице меня несколько озадачила.

— И что вы на меня так смотрите? Ждёте, что я буду пищать от радости и брошусь вас благодарить? — раздражённо спросила певица. — Вы думаете, это что-то изменит?

Я не ответил. Просто поднялся в полный рост и протянул ей платок — пощёчина была достаточно сильна, чтобы разбить губу. Девушка поморщилась, видимо, только сейчас осознав боль, взяла платок и приложила к губе.

— Напомню, что это вы выбрали место рядом со мной для выяснения отношений. И помешали мне наслаждаться видами.

Она выглянула за борт, опустила взгляд на своего кавалера, затем снова посмотрела на меня.

— И что теперь?

Я пожал плечами и отвернулся, опираясь на фальшборт.

— Ничего. Теперь вы мне не мешаете, и я могу вернуться к своему занятию.

— Типичный напыщенный британец, — бросила леди, и в её голосе послышалась не столько злость, сколько усталая, вымученная ирония.

— На счёт типичного я бы поспорил.

Она не ответила. Я не смотрел на неё и не видел, что она делала, но, судя по тишине, стояла и принимала решение. Затем раздалось шуршание, чиркнула зажигалка, и рядом со мной закурили.

— Курение вредит голосу, — заметил я.

— А работа в грязных кабаках вредит ещё сильнее, — отозвалась певица. — Не надо меня учить, что вредит голосу. Моему голосу давно уже ничто не поможет.

— Этот корабль на совсем уж отвратный кабак не похож, — сказал я, не зная, что ещё добавить.

— Да, и Чарли думал, я буду прыгать от восторга, благодарная за такой шанс, — со злостью выдохнула она. — Как будто отбиваться от грязных матросов приятнее, чем от грязных пьянчуг в кабаках. Какая разница, где тебя унижают? Унижение остаётся унижением.

Мы помолчали. Леди спокойно докурила сигарету и повернулась, глядя на своего спутника.

— И как мне его отсюда убрать?

— А нужно? — спросил я. — Ему вполне комфортно. А если кому-то помешает — матросы перенесут.

Судя по лицу, идея показалась девушке весьма заманчивой.

— Всё бы хорошо, но завтра он злость не на вас будет спускать, а на мне. Чарли — хороший человек, — добавила она с какой-то обречённой убеждённостью, словно сама пыталась в это поверить. — Просто жизнь его не баловала. И он искренне верует, знаете ли. Каждое воскресенье ходит в церковь, Библию читает. Говорит, Господь посылает нам испытания, чтобы мы стали сильнее. Только почему-то его испытания всегда становятся моими.

— Хм… — я тоже повернулся. — Это, конечно, не моё дело, но… Что вас вообще связывает?

Она грустно опустила взгляд.

— Что может связывать двух ненавидящих друг друга людей, мистер? Долги. — В её голосе зазвучала та особенная, горькая нотка, которая бывает у людей, слишком долго проживших в плену у чужих обещаний. — Сама я не смогу заработать столько и убежать не смогу. Так что, если хотите помочь бедной девушке, не откажите в транспортировке этой туши хотя бы… — она огляделась, — хотя бы до того диванчика.

До шезлонгов этот мир ещё не дожил, но удобные места, чтобы посидеть, на палубе имелись. В этой малости я отказывать леди не стал.

Глава 30

Колон выглядел разворошённым муравейником. До начала строительства канала это, очевидно, был небольшой городок, каких много на побережье. Дома, возведённые, наверное, ещё испанскими колонистами, терялись на фоне бараков для рабочих, деревянных складских сараев и просто крыш-навесов над гружёными площадками. Множество людей, автоматонов, лошадей, повозок — и всё это двигалось, жило, шумело, наполняя воздух запахом пота, дыма и морской соли.

Наш корабль с трудом протиснулся к причалу. В гавани Колона суда жались друг к другу — грузовые, пассажирские, а также два крейсера. Я прочитал названия на бортах: службу несли «Duquesne» и «Tourville». Предположу, что Береговое братство изрядно досаждало французам, раз они пригнали сюда такие суда. Конечно, не полноценные броненосцы, но этих двух крейсеров хватит, чтобы отправить на дно любое количество парусников. Не думаю, что у пиратов имелись современные корабли, да и сомневаюсь, что их корыта оснащены паровыми двигателями. Кто им уголь грузить будет?

Певицу с её спутником я не увидел и спокойно спустился на твёрдую землю. Меня никто не ждал — мы с Сэмом условились, где встретимся. Как бы ни хотелось снять комнату, на нормальное жильё я не надеялся: город и так забит людьми под завязку, так что морально готовился спать там, где получится.

Когда Рейнольдса в назначенном месте не оказалось, я не удивился. Сэма я и отправил сюда, чтобы он собирал информацию и осматривался. Ну, он сам вызвался, но цель у него была именно такая. Раз нет на месте — значит, работает. Я не торопился. Заведение, о существовании которого мы узнали ещё в Нью-Йорке, предлагало вкусные, немного экзотичные блюда, а также свежие соки — чем я и пользовался.

Однако день медленно перешёл в вечер, сотрудники начали посматривать на меня с невысказанным вопросом, а мой разведчик всё не появлялся. Я подозвал официанта и прямо спросил, не заходил ли сюда господин Рейнольдс, описав Сэма, как мог. Официант, из местных — абориген, говоривший с заметным испанским акцентом, припомнил, что Сэм заходил сюда два дня назад. Панамец не был полностью уверен, но пара лишних купюр прояснила его память; он даже сходил, поспрашивал коллег, но ничего не изменилось. Рейнольдс последний раз был здесь два дня назад.

— Ла-а-адно, — протянул я.

Ночь я провёл на койке в общем рабочем бараке. Владелец этого спального места трудился в ночную смену и, соответственно, за звонкую монету сдавал свою лежанку. И даже организовал для клиентов некоторую приватность — повесил несколько занавесок, отделив закуток от прочих коек. Я небезосновательно опасался паразитов самого разного толка, и занавескам был очень рад, потому что смог незаметно достать из кармана баллончик с отравой и продезинфицировать лежанку. Шум барака нисколько не помешал мне выспаться.

На следующий день я снова сидел в том же заведении и ждал, параллельно прикидывая, что буду делать, если Сэм так и не появится. Если он вляпался в неприятности, то… в какие именно? Те же пираты из Берегового братства? Сомнительно: он приехал, чтобы организовать передачу выкупа, зачем мешать человеку, который сам несёт тебе золото? Но если не пираты, то кто? Шаек в округе хватало, однако куда идти искать?

От размышлений меня отвлёк голос певицы, вышедшей на небольшую сцену. Вот и знакомая с корабля нашлась. Казалось бы, удивительное совпадение — как тесен мир, — но её появление именно в этом заведении, самом приличном в городе, было как раз логичным и даже ожидаемым. А вскоре появился и её бойфренд. Мужчина, заметив меня, набычился — я видел это краем глаза, но никак не реагировал. На певицу я тоже не смотрел, деля внимание между относительно свежей французской газетой и слежкой за входящими и выходящими посетителями. Время шло, Сэм всё не появлялся. Чарли даже почти перестал на меня смотреть — вроде как успокоился.

В какой-то момент я намеренно поймал взгляд Чарли и поманил его к себе. Мужчина набычился, попытался развести плечи, чтобы выглядеть значительнее, но шёл как-то неуверенно. Я заметил взгляд певицы — девушка вроде и беспокоилась, но на её лице в то же время мелькнуло что-то напоминающее надежду, что я предложу Чарли выйти поговорить и утоплю его в заливе. Когда Чарли подошёл, я указал ему на свободное место.

— Присаживайся, не стесняйся.

Чарли нахмурился, пытаясь понять, чего я от него хочу. Я вздохнул.

— Слушай, давай оставим то, что было на корабле, позади. Если хочешь — угощу тебя выпивкой. В одной бирманской притче сказано: два человека подрались из-за воды, а потом вместе вырыли колодец. Давай не будем делать трагедии из того, что мы просто помахали кулаками.

Чарли обернулся на свою подругу, а затем всё же сел.

— И что вам нужно, мистер…

— Морнингтон. Артур Морнингтон.

— Чарльз Хэнсон, — представился мой собеседник, и в его голосе послышалась настороженность, смешанная с чем-то похожим на уважение.

— Я приехал в Колон по делу, Чарльз, но вместо этого теряю время, сидя здесь. Мне нужна информация. Ты как? Знаешь кого-нибудь из местных, к кому можно обратиться?

Вопрос энтузиазма у него не вызвал, но и подрываться бежать Чарли не стал. Вместо этого медленно, будто заново меня оценивая, кивнул.

— Знаю кое-кого. Только эти люди не очень любят, когда к ним заявляются без приглашения. Господь учит нас гостеприимству, но гость тоже должен знать меру.

Я улыбнулся.

— Не волнуйся, я умею подбирать подходы к людям.

Прозвучало как издевательство. Чарли слегка поморщился, но комментировать не стал. Вместо этого заявил:

— Не бесплатно.

— Само собой, любые услуги должны быть оплачены.

В подтверждение я выложил на стол несколько купюр. По тому, как сглотнул Чарли, я был даже слишком щедр. И по тому, как он начал рассказывать, кого знает и о ком хотя бы слышал, его мотивация стала даже избыточной. Проблема лишь в том, что знал Чарли не так уж много — всё же он не местный, а только приезжает сюда иногда.

Колон, с точки зрения местной общественной жизни, находился в своеобразном состоянии. Здесь полно французов — от простых рабочих и матросов до офицеров и инженеров. Те уже обустроили себе отдельный грузовой порт, а рядом с портом — и лагерь для проживания. В город они, конечно, ходили, но в основном держались внутри лагеря, по одиночке вообще старались не шляться. Жили в обустроенных бараках или небольших домиках, если говорить о рабочих и инженерах; офицеры обитали на кораблях, матросы — кто где. А главное, французы оставались в стороне от всего, что происходило в городе. Никто не донимал галлов, никто не нарывался на разборки — их не трогали настолько, насколько это вообще возможно. Несколько инцидентов в начале строительства было, но морская пехота всем доходчиво объяснила пагубность неправильного поведения.

Помимо французов здесь хватало и американцев — просто потому, что местные не могли обеспечить гостям из Европы достойный уровень сервиса. Среди американцев преобладали те, кто был так или иначе связан с криминалом, — остальных местный криминал просто выжил. Да и между собой «американские» банды успели повоевать. «Американские» в кавычках, потому что ирландцы и итальянцы — победили вторые. Чарли с подругой, которую звали Эмили, задолжали именно итальянцам, потому и получили возможность работать в Колоне, а также некоторую условную защиту. Чарли по вечерам иногда дрался на подпольной арене, Эмили срывала голос бесконечным пением, начинавшимся после обеда и заканчивавшимся далеко за полночь.

С местными тоже всё сложно. Если не обращать внимания на простых панамцев, в Колоне есть несколько «gente decente» — потомков испанских колонистов, местную аристократию. И у каждого свой отряд «paramilitares», личная дружина. Не совсем государственная армия, но и не просто вооружённое ополчение, а нечто среднее, выполняющее функции поддержания порядка — с местным колоритом. По джунглям прятались бойцы «La Causa», участники движения за независимость Панамы, поддерживаемые креолами. Креолы — это те же «gente decente», потомки колонистов, только местные, панамские, формально преданные колумбийскому правительству, но на деле желающие независимости. Плюс то самое Береговое братство, которое точно есть, но кто из местных в него входит — поди разбери. Плюс чисто местная бандитская мелочь, которую американцы из города выбили, но в округе мелких банд хватало.

Чарли назвал знакомых среди итальянцев, парочку «paramilitares», которые «решали дела», одного бойца «La Causa» — на этом познания моего собеседника заканчивались. Остальные, кого он знал, уже кормили рыб на дне залива или червей где-то в джунглях. Жизнь здесь — опасная штука.

К нам подошла закончившая петь Эмили. Девушка посмотрела на деньги, затем на своего спутника. Чарли, заметив её, жестом предложил сесть на свободный стул, а затем показал на купюры:

— Я могу…

Каким вежливым стал.

— Да, да, они ваши, — подтвердил я, уже прикидывая, что делать дальше.

Вариантов, в общем-то, масса. Навести суету не так уж сложно, имея нужные ресурсы, а главный ресурс у меня в кармане — деньги. Но что и как делать, чтобы мои люди вернулись ко мне живыми и в максимально полной комплектации?

— Я правильно понял, что Береговое братство здесь никто не любит?

Чарли хмыкнул.

— Это вы очень мягко выразились, сэр. Французов братство не трогает — после того, как «Дюкен» несколько их посудин потопил. Зато всех остальных, если в море встретят, — либо режут, либо грабят, чаще всё сразу. Только братство — оно же непонятно где. Как им ответишь? Господь, конечно, видит всё, но иногда хочется помочь Ему.

Хорошие новости. А то я опасался, что этим филибастерам сочувствуют и с радостью помогают. Значит, натравить на этого El Vengador’a недоброжелателей можно — только найти, куда удар наносить. Плохо, если это остров, какая-нибудь старая пиратская гавань, которую даже по точным координатам не сразу отыщешь. А вот если база на материке — им крышка. Пираты найдут меня сами — на то я сюда и приехал, жирная такая приманка. Завтра-послезавтра подойдёт и Хорхе с отрядом. Но есть и другие варианты, как это всё обыграть.

— Мы можем быть ещё чем-то полезны, сэр? — спросил Чарли, когда молчание затянулось.

Я вынырнул из планирования и посмотрел на мужчину. Деньги. Я щедро ему заплатил за информацию, естественно, что он не прочь поработать так ещё.

— Что, Чарли, болтать — не мешки ворочать, да?

— Ну… да, — не стал он отрицать своего меркантильного интереса, хотя в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет. Всё, что хотел, я уже узнал.

«А на большее ты не годишься» — осталось невысказанным, но повисло в воздухе.

— Где вы остановились? — спросила Эмили, и в её голосе зазвучали те мягкие, почти музыкальные ноты. — Насколько я понимаю, в этом городе крайне сложно найти мало-мальски пригодное для жизни жильё. Комнаты сдают с такой скоростью, что к вечеру свободной койки не отыскать даже в самой захудалой ночлежке.

Чарли взглянул на девушку, и на его лице отразилось желание, чтобы она молчала и не вмешивалась в мужские разговоры.

— А что? Есть предложения? — Я вопросительно поднял бровь.

Взгляд Чарли стал тяжелее. Хм, там, где поселили эту парочку, есть лишнее место, и из-за меня нарушится их уединение. И, полагаю, Чарли будет вынужден вести себя приличнее, чему он совсем не рад.

— Нет у нас предложений, — не дал Эмили ответить Чарли. — Мы, как и все, ютимся в маленькой комнатушке. И потом, Эмили, негоже приглашать незнакомого мужчину в наше жилище. Что люди скажут? Что подумают?

Похоже, я оказался прав. Однако девушка своего спутника полностью проигнорировала.

— В комнате есть ещё одна свободная кровать, — Эмили была настроена решительно, и в её тоне чувствовалась та особая, художественная твёрдость, которая, вероятно, помогала ей отстаивать свои эскизы перед строгими наставницами. — А в самом доме имеется ванная комната. Ею пользуются по очереди, но это возможность привести себя в порядок после морского путешествия. Согласитесь, мистер Морнингтон, чистота — это не прихоть, а вопрос элементарного человеческого достоинства.

Это, пожалуй, аргумент.

— Эмили… — Чарли, похоже, удержался от пары крепких ругательств, но в его голосе закипало нечто, чему он с трудом давал волю. — Если мы будем жить втроём, тебе придётся при нём раздеваться. А приличная девушка… Господь заповедал нам хранить чистоту не только душевную, но и телесную. Нельзя же так…

Эмили обожгла своего партнёра злым взглядом.

— Приличная, Чарли? — В её голосе зазвучала горькая, почти театральная нотка, словно она цитировала монолог из пьесы, которую так и не сыграла. — Ты так долго называл меня дворовой сукой, которая должна зарабатывать деньги, что приличий во мне, увы, не осталось. Не волнуйся, за хорошие деньги перед этим господином я и ноги раздвину. Он, по крайней мере, не грязный пьянчуга, и от него не разит дешёвым виски и табаком. А что до Божьих заповедей — ты сам их нарушаешь каждый раз, когда поднимаешь на меня руку.

Глядя на то, как закипает Чарли, я мысленно усмехнулся. Их проблемы волновали меня мало. По большому счёту я, вероятно, больше одной ночи с ними и не проведу. Но наблюдать за семейными сценами будет забавно.

Глава 31

Рейнольдс так и не появился. Кипящий, как перегретый котёл, Чарли ушёл на свою ночную работу, а я остался с Эмили. Вернее, это она вызвалась проводить меня до комнаты, которую местные итальянцы выделили для постояльцев.

— Ну и как? Оно того стоило? — спросил я.

Эмили улыбнулась — той особенной, злорадной улыбкой, которая появляется на лице человека, одержавшего маленькую, но сладкую победу.

— Яростное лицо Чарли? О да! Ещё как! Лучший момент моей жизни за последний месяц, наверное.

На короткое время её лицо отразило своеобразное злорадное счастье, чтобы вскоре вновь стать отстранённой маской. Однако и мрачная маска продержалась недолго, и девушка стала задумчивой, иногда косясь на меня. О чём она там думала — не знаю, но вид имела крайне сосредоточенный, что меня, признаться, забавляло.

Вечерний Колон заметно отличался от дневного. Заканчивался какой-то местный праздник — день святого, а может, и вовсе языческое торжество; в этой части света всё переплелось так, что и не разобрать. Местные жители не спешили расходиться по домам: повсюду горели факелы, в воздухе разносились звуки музыкальных инструментов, у стен домов теснились столы с нехитрыми закусками. Закончившие работу французы с радостью шли тратить заработанное в знойных джунглях золото, и — что удивительно — даже не боялись быть обманутыми. Вчера я всё это пропустил, забившись в тесный, пропахший потом барак, но сегодня мог наблюдать своими глазами.

— Хотите потанцевать, мистер Морнингтон? — уловила мой интерес Эмили.

Я прислушался к ритмам. Играло что-то совершенно непривычное — медленное, тягучее, с прихотливыми и неожиданными ускорениями. Даже не представляю, какие движения подразумеваются под такую музыку. Я нашёл взглядом танцоров — они неумело подражали аристократам на балах, и это зрелище было скорее жалким, чем вдохновляющим.

— Нет, определённо нет. Я бы оценил кухню, но точно не сегодня. Завтра меня ждёт сложный день и множество непростых разговоров.

Эмили, похоже, немного расстроилась — правда, я не совсем понимал отчего. Мы обошли скопление людей и приблизились к старому каменному зданию, чьи стены помнили ещё испанских колонизаторов. Эмили выдохнула, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду, и первой шагнула в открытую дверь. Забавляясь этим зрелищем, я вошёл следом.

Первый этаж оказался превращён в нечто вроде игорного зала — обставленного дёшево, без изысков и напускной роскоши. Десяток столов, за которыми сидели игроки не особо большого достатка. Моя одежда, даже относительно скромная по меркам Нью-Йорка, здесь выделялась на общем фоне так же явно, как бриллиант в куче угля. Эмили, гордо подняв подбородок, шла прямо к стойке. Я следовал за ней, встречаясь взглядом с посетителями. Не отводил глаз, давая понять, что никого здесь не боюсь и не ощущаю ни малейшего дискомфорта.

— Эй, мистер! — окликнул меня подвыпивший усач в потрёпанной рабочей робе. — Мне кажется…

— Тебе кажется, — оборвал я его, даже не замедляя шага.

Его партнёры по игре хмыкнули, но усач вставать и что-то мне доказывать не спешил.

— Этот джентльмен — сегодня наш гость, — сообщила Эмили мрачному мужчине, сидевшему за пустым столом.

Это был итальянец. Точнее — сицилиец. Он остановил на мне изучающий взгляд — тяжёлый, пристальный, в котором читалось то древнее, почти животное чутьё, какое бывает у людей, веками живших среди выжженных солнцем гор и крутых улочек, где каждый перекрёсток мог стать засадой. Оливковая кожа, смуглее, чем у материковых итальянцев, туго обтягивала скулы; под глазами залегла глубокая тень, придававшая лицу выражение постоянной, въевшейся в плоть подозрительности. Короткая, аккуратно подстриженная чёрная борода не скрывала тяжёлую линию челюсти, а густые брови сходились на переносице — словно сама природа отметила этого человека печатью недоверия к миру.

Он сидел неестественно прямо, с чуть откинутой назад головой. В этой позе чувствовалась не гордость, а скорее привычка постоянно держать в поле зрения всё, что происходит вокруг, — наследие столетий, когда за каждым углом мог скрываться враг. Пальцы его левой руки, с заметным золотым перстнем на мизинце, мерно постукивали по столешнице — жест, который мог означать как нетерпение, так и скрытую угрозу. Коротко стриженные ногти выдавали человека, привыкшего держать оружие. Лёгкий шрам на тыльной стороне ладони, белёсый и давний, рассказывал историю, о которой он вряд ли стал бы распространяться. И ещё одна деталь, которую я заметил не сразу, — в мочке левого уха виднелось крошечное отверстие от серьги, почти заросшее, но всё ещё заметное. След старой, полузабытой традиции, которую в Америке соблюдают разве что самые верные своим корням выходцы с острова.

— Если ты начала оказывать услуги мужчинам, — взгляд сицилийца вернулся на Эмили, — должна доплачивать.

Эмили отрицательно качнула головой.

— Нет, это… не те услуги. Это наш друг.

Сицилиец вновь посмотрел на меня.

— Пятьдесят центов за ночь. Десять центов за пользование ванной.

Цена относительно приличной ночлежки в Нью-Йорке. О том, что я уже подкинул пяток долларов Эмили и Чарли за приглашение поспать в их комнате, я благоразумно умолчал. Я положил на стол два доллара:

— За три дня. Сдачи не надо.

Сицилиец забрал монеты.

— Никаких драк и не мешайте спать соседям. Приятного вечера, сэр.

Ни драки, ни других неприятностей. Не скажу, что я прямо настроился на проблемы, но ожидал как минимум вопросов касательно моей личности: «с какого района» или «под кем ходишь».

Эмили провела меня через небольшую узкую дверь во внутренние помещения. Полагаю, когда-то здесь жила прислуга. По узкой, крутой лестнице мы поднялись на второй этаж, где мои предположения подтвердились. Проходные комнаты, спальные места — койки, устроенные где попало, какие-то тряпичные мешки с непонятным содержимым. И люди. Откровенно бандитских рож нет — скорее, такие же, как Эмили и Чарли: несчастные, вынужденные влачить существование, не соответствующее их уровню знаний и навыков.

Маленькая комната, в которую меня привела Эмили, не имела окон. Пахло табаком и алкоголем, но — по счастью — не потом и прочими биологическими запахами. Здесь имелись кровати — лучше, чем койка, на которой я спал в прошлую ночь, но ненамного. На одной из них лежало бельё Эмили. Девушка вспыхнула, покраснев до ушей, и принялась всё убирать. Я отвернулся к свободному спальному месту.

— Чарли, свинья неряшливая! Ещё и в моих вещах рылся! — тихо прошипела девушка.

Я сделал вид, что ничего не слышал.

— Вы позволите мне первой посетить ванную комнату? — обратилась Эмили уже ко мне.

— Я, как истинный джентльмен, просто обязан уступить девушке, особенно в такой малости.

— Премного благодарна, — Эмили улыбнулась и выполнила вполне недурный реверанс. Где-то её научили этому не самому простому движению.

Выпрямившись, она рассмеялась — тихо, с оттенком той особенной, щемящей грусти, которая бывает у людей, заглянувших в своё прошлое и увидевших, как далеко они от него ушли.

— Не помню, когда со мной в последний раз так разговаривали. Наверное, в колледже искусств. Мы, конечно, все были простыми девушками, не из богатых семей, да и учили нас всего лишь быть ремесленницами, иллюстраторами и гравёрами, но атмосфера колледжа была… возвышенной.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь стену, и я не торопил её.

— Знаете, мистер Морнингтон, — продолжила Эмили, и голос её стал мягче, словно она говорила о чём-то очень личном, — в Cooper Union пахло не так, как здесь. Там пахло бумагой — хорошей, плотной бумагой для эскизов, и ещё карандашной стружкой, и чуть-чуть — скипидаром из мастерской. Я любила приходить по утрам, когда в классах ещё никого нет. Свет из высоких окон падал на пустые мольберты, и казалось, что сама тишина ждёт, когда её заполнят красками.

Она провела рукой по столу, словно разглаживая невидимый лист.

— У нас были строгие наставницы, но они верили в нас. Мисс Кэбот говорила: «Девушки, вы не просто учитесь рисовать. Вы учитесь видеть». И мы пытались. Смотрели на гипсовые слепки, на драпировки, на натюрморты — яблоки, кувшины, букеты, которые приносили из ближайшей лавки. А иногда, если повезёт, позировала модель в длинном платье. Натурщиц, обнажённых, нам, конечно, не показывали — куда нам, женщинам. Но даже того, что было, хватало, чтобы забыть, что за дверью — шумный, грязный Нью-Йорк.

Эмили усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое.

— А по вечерам мы сидели в маленькой чайной на углу и спорили о том, что такое настоящая красота. Одна говорила — гармония, другая — правда, третья — выражение души. А я молчала и думала: «Красота — это когда забываешь, что тебе завтра нечем заплатить за комнату». Но вслух, конечно, не говорила. Не хотелось разрушать ту самую возвышенность.

Она вздохнула и поправила сбившийся рукав.

— А потом я встретила Чарли. И всё кончилось.

— Что именно? — спросил я тихо.

— Всё. И колледж, и мечты, и та девушка, которая верила, что её руки и созданы для кисти, а не для того, чтобы удерживать равновесие на палубе, пока какой-нибудь пьяный матрос орёт ей вслед непристойности. — Она посмотрела на свои пальцы — тонкие, с чистыми, аккуратными ногтями. — Я даже заявку на стипендию не оформила. Думала, успеется. А потом стало не до того.

Эмили резко поднялась, одёрнула юбку и направилась к двери, но на пороге задержалась.

— Извините, мистер Морнингтон. Я не хотела вам это рассказывать. Просто… — она повела плечом, — вы первый человек за долгое время, который говорит со мной так, будто я ещё что-то значу. Не как с вещью. И это, знаете, немного разрывает сердце. Но я сейчас схожу в ванную, приведу себя в порядок, и мы больше не будем об этом вспоминать. Хорошо?

— Как скажете, мисс Бёрнс, — ответил я.

Она кивнула и вышла, оставив после себя запах дешёвых духов и той особенной, хрупкой грусти, которую не вытравить ни работой, ни виски, ни скитаниями по грязным портовым городам.

Вернулась она довольно быстро. Без своего сценического грима, с распущенными влажными волосами, с одеждой, наброшенной на влажное тело, она выглядела нежной. Живым человеком. Настоящим. Пластическая хирургия и медицина моего мира убрали с моего лица возрастные изменения, превратив мужчину, подходящего к пятидесяти, в юношу двадцати пяти лет. Гормоны мне подкрутили тоже — так что мой взгляд сейчас отражал весь мой мужской интерес. Эмили заметила это, покраснела, но явно не от смущения.

— Пойду, оценю здешнюю ванную комнату.

Оценивать было, откровенно говоря, нечего. Крохотная каморка, тазик и вода — достаточно тёплая, но не горячая. На корабле с этим всё было куда лучше. Задерживаться здесь мне не хотелось, так что мылся я хоть и тщательно, но быстро.

Вернувшись в комнату, я застал Эмили на её кровати. Девушка, облачённая в ночную сорочку на голое тело, курила. Понять, кого она ждала, было нетрудно.

— Я не люблю запаха табака, Эмили.

Она сразу погасила сигарету в пепельнице.

— Что ещё вы не любите, мистер Морнингтон? Лишнюю одежду?

Несколько секунд сомнений — и Эмили всё же решилась. Она сбросила бретельки с плеч, позволяя ткани съехать с груди. В её взгляде ещё мелькала напряжённость: видимо, продавать себя не было для неё чем-то естественным. Я повернулся к двери — убедился, что её можно закрыть. Замок был не самый надёжный, но хоть что-то.

— Ещё я не люблю торопиться, — сказал я. — И не люблю, когда кто-то врывается и начинает кричать.

— Он… — Эмили отвернулась. — Он не придёт до утра. Чарли всё ещё надеется на возобновление отношений, но…

Она указала на кровати. Спали они раздельно.

— Я не давала ему к себе прикоснуться уже больше года. Чарли боится, что я выберу другого, — Эмили хмыкнула с горечью. — Естественно, выберу. И потому не придёт. Побоится увидеть своими глазами, как его худшие предположения сбываются. Но…

Она вновь посмотрела на меня — прямо в глаза.

— Давайте не будем о нём. Артур. Могу я звать вас по имени?

Я сделал шаг навстречу и протянул руку к её лицу. Эмили напряглась, пересиливая себя, чтобы не отодвинуться, прикрыла глаза. Слишком привыкла, что руки бьют. Но моё касание было ласковым; девушка быстро расслабилась и даже подалась навстречу.

— Утоли моё любопытство. На что ты надеешься?

Эмили резко распахнула глаза, попыталась отстраниться, но я перехватил её голову, удерживая крепко, однако не причиняя боли.

— Приятно провести время — это понятно. Ты привлекательна, так что такое желание я полностью одобряю. Денег я вам подкину. Не потому, что мы переспим, а просто потому, что вы оба — жертвы обстоятельств. И, хоть и вляпались по полной, с криминалом себя связывать не хотите. Даже Чарли, несмотря на характер, мечтает расплатиться с долгом и начать новую жизнь.

Продолжая удерживать её голову левой рукой, правой я начал медленно и нежно ласкать её плечо. Надо было перевести её напряжение во что-то иное. Женщине нужно расслабиться, оставить тяготящие её мысли, чтобы отдаться процессу.

— И всё же, — сказал я. — Позволь себе немного помечтать. Скажи, чего бы ты хотела? Максимум, на который ты готова надеяться? Предел твоих мечтаний здесь и сейчас?

Эмили, больше не пытавшаяся отстраниться, отвела взгляд, задумавшись.

— Ну… как ты и сказал, начать новую жизнь. Чтобы все долги остались позади. Чтобы всё, что меня окружает, стало просто воспоминанием, редким ночным кошмаром.

Я хмыкнул, присел — так, чтобы оказаться лицом на уровне её груди. Полы сорочки доходили почти до щиколоток. Я положил ладонь на её ступню и начал медленный подъём — это вновь вызвало у Эмили исчезнувшую было красноту на лице и ушах.

— Вот видишь, как всё просто.

Она нахмурилась — даже с какой-то обидой.

— По-твоему, это просто?

— Конечно, — кивнул я. — Я приехал в Колон, чтобы вытащить своего человека, похищенного пиратами. Пятьдесят тысяч выкупа просят.

Глаза девушки расширились.

— Вы, я уверен, должны тысяч пять, может, чуть больше. Точно не десятку.

Эмили нервно кивнула, подтверждая мою догадку.

— Купить продажную любовь просто, — продолжил я. — Хотя люди моего достатка делают это несколько иначе: крутят романы с актрисами, певицами. Но и там всё довольно меркантильно. А вот так — остаться наедине с женщиной, чью маленькую, но важную мечту ты можешь исполнить просто движением руки… — моя улыбка стала шире. — Я обещаю, что вытащу вас. Закрою долг, отгоню бандитов — они не любят лишаться должников. Дам денег на первое время. Мне всё это будет несложно. Минимум усилий.

Эмили, ещё не смевшая целиком поверить моим словам, уже начинала расцветать счастьем.

— Ты… правда…?

— Да, мисс Бёрнс, — кивнул я. — Где-то через месяц вы сможете начать новую жизнь.

Эмили была благодарна мне. По-настоящему благодарна — даже за одно обещание. Настолько благодарна, что все старания девочек из борделя меркли и тускнели в сравнении с чистым счастьем, которым Эмили спешила поделиться.

Глава 32

Церковь, в которой служил отец Эспиноса, стояла на окраине Колона — там, где мощёные улицы уступали место утрамбованной грязи, а вывески на испанском соседствовали с французскими плакатами, призывавшими рабочих к трезвости и усердию. Небольшое здание из выцветшего розового камня, с облупившейся штукатуркой и массивными деревянными дверями, потемневшими от времени и тропических ливней, пряталось между двумя складами, словно стыдясь своего соседства с миром торгашества и суеты. Внутри царил полумрак, который не могли разогнать даже свечи, воткнутые в железные подсвечники у алтаря. Пахло ладаном, сыростью и старой, выцветшей тканью, которой были задрапированы стены. Скамьи, грубо сколоченные из дешёвого дерева, не знали лакеев с полировкой — на них сидели рабочие в пропотевших рубахах, матросы с обветренными лицами, местные женщины в поношенных платках, а по углам, на низких скамеечках, жались полунищие индейцы из джунглей, которых французы нанимали за гроши расчищать трассу будущего канала. И над всей этой беднотой, над запахами дешёвого табака, перегара и скорби возвышалась фигура отца Эспиносы — негромкая, но властная. Голос его, мягкий и усталый, лился под низкие своды, как вода, которая точит камень, обещая спасение тем, кто забыл, что это такое.

Рамон сидел в самом углу, в густой тени, и не слушал проповедника — он был занят тем, что изучал прихожан. Рамон знал этот город с детства. Он рос в трущобах Колона, в мире, где закон принадлежал тому, у кого больше денег или быстрее рука. В шестнадцать лет сбежал из дома и подался в береговую охрану Колумбии, где быстро научился обращаться с карабином и читать карты мангровых зарослей. Отслужив пять лет, вернулся в Колон — и обнаружил, что город, который он помнил, исчез. Его сожрали французы со своими каналами и бараками для рабочих.

Когда проповедь закончилась и народ потянулся к выходу, Рамон остался сидеть, наблюдая за опустевшим залом. И совершенно внезапно увидел на одной из скамей молодого европейца. Мужчина в добротном костюме сидел совсем не в той позе, в какой принято сидеть в церкви. Расслабленно, с видом хозяина положения. Удивило Рамона другое: до последнего мгновения он этого гостя не замечал. И, судя по выражению лица отца Эспиносы, не он один. Рамон глянул в другой угол, где сидел Себастьян. Мужчины переглянулись — и поняли друг друга без слов.

Если Рамон служил в береговой охране, то Де ла Крус, получивший военное образование в Колумбии, был в инженерных войсках и дошёл до капитана. Участник гражданских войн, Себастьян Де ла Крус вместе с Рамоном Флоресом и отцом Хосе Мария Эспиноса входили в La Causa. В городе и окрестностях они выступали старшими офицерами движения, и наличие чужака, который явился сюда явно не на проповедь, — это могло стать проблемой.

Церковь медленно пустела. Прихожане получали последние наставления от отца Эспиносы и, недоумённо посматривая на европейца, уходили. Наконец, последний из них с грохотом закрыл за собой тяжёлую створку, погружая старое здание в тишину и полумрак.

— Не могу в полной мере оценить ваши профессиональные качества, падре, но, судя по реакции прихожан, вы великолепный проповедник, — сообщил молодой мужчина.

Рамон и Себастьян остались на своих местах. Рамон проверил револьвер, медленно взводя курок. Отец Эспиноса, сохраняя невозмутимость, поблагодарил:

— Спасибо, сын мой. Я вижу тебя впервые в этих стенах.

Мужчина поднялся и чуть склонил голову.

— Артур Морнингтон, падре. Я искренне постарался никак и ничем не помешать церемонии, — он развёл руками в извиняющемся жесте.

— У тебя это получилось, сын мой, — благосклонно кивнул Эспиноса.

Артур поднялся, держа в руке трость, и неспешно двинулся к алтарю.

— Признаться, падре, я немного завидую вашей пастве. Жизнь у этих людей сурова. Бедность, голод, тяжёлый труд. Господь послал им вдоволь испытаний, но в то же время одарил их способностью радоваться малому. День прошёл удачно — вся семья наелась досыта. Чудо. Маленькое счастье, праздник. Простые заботы. Простые радости.

Артур аккуратно зажёг несколько свечей. Рамон не сумел сосчитать — слишком далеко сидел.

— Мне не на что жаловаться. Я не беден. Я не забочусь о том, что буду есть завтра, послезавтра или через неделю. Помимо денег и имущества, у меня есть знания, навыки, кое-какие связи. Со временем этого нематериального капитала станет ещё больше. И через год, два или три, даже если я лишусь всего — денег, имущества, даже если влезу в баснословные долги, — я всё равно не буду беден. Я верну себе состояние быстрее, чем половина вашей паствы сможет купить себе новые штаны.

Морнингтон повернулся к отцу Эспиносе.

— Только и груз испытаний, посланный мне Богом, несопоставим с тяготами вашей паствы, падре. На мне лежит ответственность за судьбы многих людей. Этот груз давит. И ни вкусная пища, ни плотские удовольствия не способны принести облегчения. — Артур улыбнулся и поднял руки в защитном жесте. — Я не грешу гедонизмом, падре, нет. Живу очень скромно. Много работаю. Но я лишён маленьких человеческих радостей. Лишён чудес и простого счастья.

Улыбка на лице Морнингтона стала грустной — очень похожей на ту, с которой отец Эспиноса порой смотрел на свою паству.

— Вижу, вам тоже знаком груз ответственности. У вас нет богатства, чтобы помочь своей пастве. Остаётся только борьба. Только дело. Только La Causa.

Рамон едва не бросился на чужака, едва не выхватил пистолет. Но он не мог понять, кто этот человек. Что за зверь перед ним.

— Я всего лишь настоятель этого храма, — произнёс отец Эспиноса, взяв себя в руки после минутного замешательства.

Артур хмыкнул и сначала посмотрел прямо на Рамона, а затем на Себастьяна.

— А эти джентльмены, конечно же, просто служки. Но я всё понимаю. Вы не знаете меня и обязаны проявлять должную осторожность. Я пришёл к вам… — он задумался на секунду. — Не знаю, уместно ли будет сказать «деловое предложение». Нет, речь идёт именно о долговременном сотрудничестве к взаимной пользе.

Он взмахом руки пригласил Рамона и Себастьяна подойти.

— Джентльмены, не прячьтесь. Давайте поговорим свободно. Уверен, моё предложение вас заинтересует.

— ¿Por qué todavía no hemos tirado a este hijo de la gran puta a la calle? ¿O no le hemos pegado un tiro, perdóneme Dios? — спросил Рамон, недоумевая, почему они всё ещё не вышвырнули чужака на улицу и не пристрелили его.

— Cálmate, hijo mío, — ответил отец Эспиноса. — Escuchemos этого viajero — выслушаем, что он скажет. Dios nos pide paciencia, сын мой. Бог велит нам быть терпеливыми, даже с теми, кто ещё не нашёл пути.

Он повернулся к европейцу.

— Мы слушаем тебя, сын мой.

Де ла Крус действительно подошёл ближе — и замер у края скамьи, расслабленно, но в то же время демонстративно показывая готовность в любой момент пустить в ход оружие. Артур заметил это, но не выказал беспокойства.

— Позвольте коротко представиться. Мои предки — древний британский род, но сам я родился в далёкой Азии и на Туманном Альбионе никогда не бывал. Я был офицером в местных войсках, затем работал в правительстве. Теперь перебрался в Штаты и начал своё дело. Отправил доверенного человека в Южную Америку на переговоры, а его по пути вероломно захватили Береговые братья.

Рамон нахмурился. Пираты были головной болью для всех в регионе — кроме, может быть, французов. Колумбийский флот, погрязший в коррупции, едва справлялся с защитой берегов. Местная панамская администрация не могла содержать корабли, подчиняясь прямому запрету из Боготы. У La Causa были силы и средства, чтобы нанести удар по пиратам, но необходимость сохранять секретность жестоко ограничивала их возможности. Проводить рейды по островам в поисках пиратской базы они не могли — это грозило раскрытием движения и привлечением нежелательного внимания колумбийских властей. Для открытого конфликта время ещё не пришло. Нанести один сокрушительный удар они бы, пожалуй, смогли, но не знали — куда.

— Эти неуважаемые господа отрезали ладонь моему доверенному человеку и прислали её в Нью-Йорк с требованием выкупа, — продолжал тем временем Морнингтон. — Они будут ждать меня с деньгами здесь, в Колоне. Меня интересует в первую очередь спасение моего человека. Выкуп я бы отдал — деньги всего лишь средство, на дело мне не жалко. Но… кормить пиратов, чтобы они и дальше пытались захватывать людей? Это, на мой взгляд, не продуктивно. А я, как бизнесмен, хочу решать задачи комплексно. В Японии есть поговорка: глупец бежит за двумя зайцами — не ловит ни одного. Мудрец прицеливается в одного — попадает в трёх.

Морнингтон достал из кармана десяток золотых монет и положил их на алтарь. На лице отца Эспиносы мелькнула недовольная гримаса.

— Алтарь — священное место, сын мой, — намекнул он, давая понять, что деловые деньги здесь неуместны.

— Это всего лишь пожертвование, — чуть пожал плечами Артур. — На действительно благое дело. А теперь давайте всё же перейдём к делам не столь благим. Во-первых, я могу передать эти деньги вам — в качестве выкупа. Это поможет вашему движению, я уверен. Закупка оружия, снаряжения, продовольствия… Я поспрашивал людей — даже французы заметили, что власти Колумбии выкачивают из Панамы все соки, совершенно не вкладываясь в развитие. Будь иначе, я бы ещё сомневался, но ваши цели, вне сомнений, благородны. Я готов помочь вашему движению. А вы, взамен, поможете мне с пиратами.

— В чём твоя выгода, forastero? — прямо спросил Себастьян. — Такие, как ты, никогда ничего не делают без корысти.

Британец не стал отрицать. Он кивнул:

— Обоснованное замечание. Даже если оставить за скобками спасение моего человека — что для меня очень важно, — свою выгоду я действительно не упущу. Поэтому у меня есть план помасштабнее. У Берегового братства есть скрытая гавань. У меня есть желание возить товары из Штатов в Южную Америку. А у вашего движения — свои интересы и потребности. Так почему бы гавани пиратов не стать гаванью движения La Causa?

— Или твоей гаванью? — прищурился Рамон.

Но Морнингтон отрицательно покачал головой, и лицо его выражало твёрдое несогласие.

— Нет, джентльмены, именно вашей. Я почти уверен, что эта гавань не подойдёт для современных больших судов. А мне нужен полноценный порт, устроить который на острове… — он задумался, будто поймал какую-то внезапную мысль. — Впрочем, об этом надо будет подумать позже. А сейчас гавань для вас — отличное решение. Я смогу привозить туда необходимые вам товары, не нарушая при этом никаких законов.

Рамон и Себастьян переглянулись. Если допустить, что этот человек не врёт, такая гавань действительно станет огромным подспорьем для движения. Да и торговля с этим чужаком могла бы серьёзно облегчить жизнь La Causa. Очень многие товары им приходилось либо покупать втридорога, либо вообще воровать — других вариантов просто не было.

— Если ты честен с нас, сын мой, твоё предложение… — Отец Эспиноса помедлил, но вынужден был признать: — … заманчиво. Но мы не знаем, где находится гавань пиратов.

Морнингтон легкомысленно отмахнулся.

— Это уже детали. Найти их логово — чисто практическая задача. Меня интересует ваша готовность дать согласие на сотрудничество. Но не отвечайте сразу! Понимаю, такие вещи надо обсудить.

Он перехватил трость удобнее и после короткой паузы спросил:

— Вы, случайно, не знаете ничего о судьбе одного человека, приехавшего сюда неделю назад? Сэмуэль Рейнольдс, его фамилия.

Глава 33

Хорхе радовался земле. Мексиканец отлично переносил плавания, и напряжение, не покидавшее его с момента выхода из Нью-Йорка, было связано только с грузом. В стальном нутре парохода прятались три больших ящика: один, наполненный оружием, и два, гружёные золотом. Раньше Хорхе не знал, как выглядят пятьдесят тысяч долларов золотом, — теперь знает. Масштаб действий и мышления босса всё ещё поражал его, пусть и не так сильно, как в первое время. И сейчас мексиканец был рад, что отвечать за это золото дальше будет кто-то другой.

Разгрузка затягивалась. Причалить удалось не сразу, потом не хватало места для разгрузки, потом едва не уронили большой транспортный ящик, полный оружием. Подобные грузовые контейнеры «Прометей» теперь использовал повсюду.

Когда в порту не оказалось мистера Морнингтона, Хорхе вместе с остальными напрягся, а затем напрягся ещё больше, глядя на шедшего прямо к ним местного. Намётанный глаз егеря определил в незнакомце солдата — или, по крайней мере, человека, имевшего военную подготовку. Местный безошибочно определил среди американцев мексиканца и подошёл прямо к нему.

— Хорхе Эрнандес?

— Sí, — кивнул офицер охраны «Прометея».

Неизвестный помедлил секунду, а затем сказал:

— Осёл, гружёный золотом, способен открыть любые ворота. А на что способны две повозки?

Кодовая фраза, придуманная мистером Морнингтоном на случай, если сам он не сможет встретить корабль и своих людей.

— А две повозки способны развязать или закончить войну, — произнёс Хорхе вторую часть.

— Рамон Флорес, — представился панамец. — Мы с мистером Морнингтоном пришли… к arreglo beneficioso — взаимовыгодному соглашению.

Рамон глянул на ящики.

— Я сейчас найду транспорт.

Вскоре подогнали три потрёпанные повозки, и работники заходили вокруг ящиков, прикидывая, как их погрузить. Хорхе, выбрав момент, когда Флорес отошёл в сторону, чтобы закурить, спросил:

— А где сам мистер Морнингтон?

Рамон махнул рукой в сторону города.

— Вытаскивает из неприятностей вашего amigo, Рейнольдса.

Эрнандес подобрался.

— Нужна наша помощь?

Сделав глубокую затяжку, Рамон выпустил дым и ухмыльнулся Хорхе в лицо.

— Помощь? У меня сложилось впечатление, что ваш jefe может без приглашения завалиться на партию в карты к самому diablo, обыграть хозяина, а затем уйти с выигрышем и без ущерба для себя, ещё и оставив о себе приятное впечатление.

Хорхе это не успокоило. Охрана мистера Морнингтона входила в его прямые обязанности, и мексиканец не собирался ими пренебрегать.

— Где мистер Морнингтон?

— Расслабься, caliente, с ним наши люди, никаких проблем быть не должно, — ответил Рамон и, видя, что Хорхе этого мало, добавил: — Там нет никакого конфликта, всего лишь una tontería — глупость. Nadie va a disparar. Гарантирую.

Повозки погрузили и двинулись в город. Хорхе с охраной последовал за Рамоном. Прибыли они в католическую церковь — достаточно старую, чтобы на камнях остался след беспощадного времени, но ухоженную и поддерживаемую в порядке. Рамон указал на два потрёпанных каменных дома, построенных на самой границе церковного кладбища.

— Дома полностью в вашем распоряжении, visitantes. Ojalá, что вы не превратите их в cochiquera и nido de perdición.

— Чего он сказал? — спросил один из кавалеристов Хорхе.

— Надеется, что мы не превратим дома в свинарник и бордель, — перевёл мексиканец.

На что другой южанин хмыкнул:

— Скажи этому панамцу, что джентльмены из Джорджии не нуждаются в указаниях, как себя вести. Мы свои хлева в порядок приводим, даже когда их арендуем у таких, как он.

Охрана затащила ящик с оружием в один из домов; там же разместились кавалеристы и Хорхе. Остальные заняли второй дом. Особым комфортом жилище не отличалось, но имело толстые каменные стены и прочную крышу. По общему мнению, в качестве маленькой крепости оно вполне годилось — тем более что жить им здесь предстояло недолго.

Вооружившись, Хорхе пришёл в церковь, где с облегчением увидел Морнингтона и Рейнольдса. Артур о чём-то разговаривал с падре, а Хорхе направился к Сэму. Рейнольдс имел вид потрёпанный и немного побитый: одежда в грязи, но не порвана, под левым глазом светился довольно свежий синяк.

— Живой?

— Даже целый, — отозвался Сэм, демонстрируя обе ладони. — Пострадала в основном моя гордость.

— В Мексике говорят: El valiente debe tener ojos en la nuca. O al menos un par de amigos que le cuiden la espalda. — Хорхе увидел недоумение на лице Рейнольдса и пояснил: — У храбреца должны быть глаза на затылке. Или хотя бы пара друзей, которые смотрят ему в спину. А ты, jefe, похоже, надеялся, что враги будут предупреждать о себе письмом.

Сэм сморщился и едва не сплюнул на пол, но сдержался — вспомнил, где находится.

— Мало нам Морнингтона с его фразочками, ещё и ты туда же?

Хорхе улыбнулся.

— Зато доходчиво. — Он стал серьёзным. — Но я не шучу, amigo. Не пренебрегай товарищами.

Сэм поднял руки в жесте капитуляции.

— Хорошо-хорошо, только давай больше без мудрёных фраз, во имя всего святого.

Хорхе улыбнулся, показывая, что это была лишь шутка, а затем спросил:

— Так во что ты влип, lobo solitario?

Рейнольдс, увидев на лице мексиканца искреннее любопытство, не стал отказывать в коротком рассказе.

— У меня всё было отлично, пока какой-то вонючий итальяшка не начал проявлять слишком много рвения и внимания. Мою маскировку раскрыли, и я не сумел объяснить, кто я такой и что здесь делаю. И пока я придумывал хорошую ложь, мне треснули по голове, нашли пистолет и посадили под замок. Дальше были долгие разговоры, я вспомнил всех знакомых макаронников, юлил…

— Ты не хотел, чтобы они обратились к… — Хорхе кивнул в сторону мистера Морнингтона.

Сэм признал:

— Да, хотел сам выпутаться.

— Эй, парни! — привлёк к себе внимание Морнингтон. — Подходите, будем обсуждать гениальный план.

Хорхе и Рейнольдс подошли ближе — к отцу Эспиносе, Флоресу, Де ла Крусу и самому Морнингтону. Артур выглядел воодушевлённым и чем-то довольным.

— Итак. Первое: что нам известно о Береговом братстве…

— Son la escoria pirata, — сказал, как сплюнул, Рамон.

— Иначе говоря, — подхватил Артур, — отребье, вооружённое по большей части холодняком и старыми пистолями. Для хорошо вооружённых солдат, какими выступают бойцы охраны «Прометея», — просто мишени для отработки стрельбы.

— Sí, — подтвердил Де ла Крус. — Но там есть El Vengador и его личная гвардия. Он и ещё два наиболее опасных капитана. Магнус Ларсен, по прозвищу Hierro, и Леон Agujero де Клерк.

— Первый — бывший морской офицер, капитан фрегата, — решил пояснить Рейнольдс. — Несколько лет назад его корабль попал в шторм и затонул. Его назначили виноватым, и обозлённый Магнус захватил корабль и начал пиратствовать. По слухам, строит из себя благородного разбойника, но на деле обычный ублюдок. Второй — голландский торговец. К морю не имел никакого отношения, но за каким-то чёртом поплыл в Новый Свет. Попал к пиратам и каким-то образом к ним присоединился, через год став капитаном своего корабля.

— Agujero осторожен и никогда не нападает, если не уверен в результате, — дополнил Рамон.

— Ага… — с некоторым удивлением протянул Артур. — Так Береговое братство, получается, не из местных состоит?

Де ла Крус признал:

— Los mejores peleadores — да. El Vengador вроде испанец, но достоверно это неизвестно. Ну и los más duros среди пиратов тоже — в основном gringos y europeos.

Морнингтон кивнул:

— Ладно, приняли к сведению: самые опасные среди пиратов — ребята с европейской внешностью.

Рамон рассмеялся.

— Estas ratas — эти крысы так много времени провели под нашим палящим солнцем, что ты ни одного gringo не отличишь от los de aquí.

— Я-то как раз отличу, — не согласился Артур. — Тогда по одежде и оружию смотрите. Лучшие бойцы должны быть лучше вооружены и лучше одеты. Согласны?

— Sí, compañero, — кивнул Рамон.

— Отлично, тогда к плану.

Артур вздохнул. По нему было видно: то, что он собирается озвучивать, ему не очень нравится.

— План, к сожалению, не идеален, но с учётом наших целей ничего другого не остаётся. Ловим на живца — в смысле, на меня. Пираты выходят на меня и говорят, куда волочь золото. Со мной будет охрана, человек пять, для охраны золота в первую очередь. А дальше Хорхе, Рамон и ещё кто-нибудь, кто умеет выслеживать, двигаются за нами. Потом… импровизация. Если эти господа будут так глупы, чтобы остаться с нами наедине в тёмном глухом месте — мы их захватим и поинтересуемся, где прячется гавань.

— Куда вероятнее, что они проведут вас на какую-нибудь лохань, — возразил Де ла Крус. — Отслеживать корабль в море так, чтобы он не видел тебя, — бесполезное занятие.

Морнингтон оскалился довольной улыбкой.

— Отлично! Корабль — ещё лучше тёмной подворотни! Достаточно аккуратно захватить и оставить нескольких выживших. Кто-то же должен нам рассказать, где находится их гавань.

— Допустим, они потерпят вашу охрану, доставляющую золото в порт. Но на корабль они ваших людей не пустят, — возразил Рамон.

И вновь Морнингтон лишь пожал плечами.

— Ну и что? Троянский конь.

Никто не понял Артура, кроме отца Эспиносы.

— В ящики вместо золота можно посадить людей, — задумчиво произнёс священник.

Хорхе не понял, как связан какой-то конь с людьми в ящиках, но решил не забивать себе голову и переключиться на практические задачи.

— Вооружённых людей, падре, — поправил Артур.

Народ переглянулся. Хорхе задумался, сколько людей влезет в тот транспортный ящик, и был уверен, что подобный вопрос возник в головах практически у всех.

— Какова вероятность, что в порт приплывёт известный пиратский капитан со своими лучшими головорезами, а не лоханка, неотличимая от обычных рабочих судёнышек? — спросил Артур.

— Nada — нулевая, — подтвердил Де ла Крус. — Французы. Любое судно, от которого хоть чем-то пахнет пиратом, они остановят para inspección, а то и вовсе расстреляют. Нужно что-то неприметное… Un bergantín bermudense. Экипажа десятка два, не больше. Сойдут за рыбаков. У нас таких cientos. А если на палубе разложить redes y barriles con pescado podrido — сети да бочки с тухлой рыбой, вообще никто не подойдёт, побрезгуют.

— В таком случае, господа, прошу за мной, — позвал всех Морнингтон.

Он направился к ящику с оружием. Открывать приказал очень аккуратно, ничего не ломая — ведь этот ящик ещё предстояло использовать. Но через десяток минут верхняя крышка была снята, торцевые замки открыты, и ящик красиво раскрылся своим содержимым. Хорхе, не знавший точно, что именно вёз, мысленно присвистнул. Помимо ожидаемых револьверов — Colt Single Action Army, «Миротворца», Smith Wesson Russian, общим количеством под сотню, четырёх десятков Winchester Model 1873 и пятка Sharps Rifle — здесь было нечто, что привело Хорхе, да и не его одного, в злое предвкушение. Два Gatling Gun Model 1874, новёхонькие, без следов использования. Ну и патроны для всего этого добра, само собой.

— Босс… Откуда всё это? — спросил удивлённый Рейнольдс.

Артур как-то хитро улыбнулся.

— Эхо войны, — ответил он и пояснил: — Старик Уилсон расстарался. Так что не стесняемся, господа, вооружаемся и готовимся к разведывательно-диверсионной миссии. — Он повернулся к отцу Эспиносе. — Кстати, золото я пока оставляю вам. В принципе, какую-то часть могу и насовсем оставить, если оно вам надо.

Рамон удивился:

— А кто в здравом уме откажется от золота? Для нашего движения это…

Однако его остановил отец Эспиноса.

— Его слишком много, Рамон. Значит, его нужно хранить, охранять. Мы не сможем ничего купить на такие суммы. А если начнём — это привлечёт внимание. Так что мистер Морнингтон совершенно прав.

— Вот когда у вас будет своя гавань, — продолжил мысль Артур, — там сможете хранить и охранять. И пользоваться по мере необходимости.

А заодно напомнил, за что конкретно «Прометей» платил такие огромные деньги этой La Causa. Хорхе видел, что Рамон хотел что-то возразить, но передумал.

Глава 34

Гоп-стоп — мы подошли из-за угла. Всегда так бывает: творят непотребства другие люди, а стыдно тебе.

Я от пиратов, конечно, чудес конспирации не ждал, но когда ко мне на местном базаре подошли несколько человек с откровенно бандитскими мордами — разве что одетые точь-в-точь как местные рыбаки, торгующие рыбой, — я испытал желание провалиться под землю. Возможно, всё дело в моём личном восприятии, и только я так смотрел на ужимки этих непризнанных актёров. Местные, вроде как, не жаловались.

Разговор тоже вызвал у меня чувство неловкости, но никто вокруг не обратил на нас внимания. Пираты выдали что-то из разряда: «Сеньор Морнингтон? Наш капитан хочет с вами поговорить» — только с добавлением испанского и некоторого количества мусорных выражений и оборотов.

— Джентльмены… — начал я.

Пиратов даже перекосило от этого обращения.

— Я, по-вашему, золото в карманах держу? — воззвал я к здравому смыслу.

Один из пиратов почесал чёрными от грязи ногтями щетинистый подбородок.

— Нет, не в карманах, — согласился этот титан мысли.

— Ваш корабль сможет принять на борт тонну груза? — задаю следующий вопрос.

— Сможет, — оскалился пират.

— Тогда идите за мной, джентльмены.

— Без глупостей, сеньор, — предупредил меня другой пират.

Хотелось ответить, что я уже совершил большую глупость, когда вступил с ними в разговор. Очень хотелось. Вооружённые ножами, эти господа не внушали мне опасения. Как дети, честное слово.

А когда мы зашли в «арендованный» склад-лавку, который нам подогнали повстанцы, и пираты увидели пятёрку охранников, стороживших троянские ящики, они и вовсе скорчили страшные морды. Напугались бедные.

— Мы же говорили — без глупостей, — голос у говорившего сразу просел, стал хриплым, напряжённым.

— Какие уж глупости, джентльмены? При перевозке такого количества золота просто необходима охрана. А вдруг пираты нападут? Не тростью же мне от разбойников отбиваться?

Пираты, само собой, иронию не оценили. И ведь они не бравых кавалеристов испугались — простых рядовых охранников. Уже боюсь представить, что с ними будет, когда троянские ящики откроются.

— Телеги готовы, — киваю на груз. — Поехали?

— Sí, señor. Следуйте за нами, — взял себя в руки пират.

Мы вновь прошлись по рынку и порту. Я и мои люди не нервничали, а вот пираты — ещё как. Я видел ироничную ситуацию: в панамском городе, когда вокруг полно французских офицеров и солдат, вроде как следящих за порядком, американский бизнесмен британского происхождения с местными пиратами тащит у всех на виду ящики, в которых должно лежать много золота. Пираты явно ситуацией не наслаждались, слишком нервно косились на всех, будто готовы были на любой резкий звук реагировать бегством. Ну, или прятаться в ближайший тёмный угол.

— А чего вы такие серьёзные? — приблизившись, спросил я, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Где хвалёная лихость и храбрость хозяев морей?

— Cállate la boca, señor — держите рот на замке, — огрызнулся пират. — No es bueno — не стоит испытывать наше paciencia. No es infinita.

Слабак. Художественные произведения безгранично преувеличивают образы пиратов — как и образы бандитов, впрочем. Большинство лихих людей, не важно, морских или сухопутных, — трусливые крысы, способные только измываться над слабыми. Понятно, что были среди разбойников и настоящие личности, но это скорее исключения из правила. Причём там ещё надо обстоятельства смотреть. Не знаю наверняка, но есть у меня подозрение, что все по-настоящему крутые пираты — бывшие морские офицеры, а то и действующие, сиречь каперы. С разбойниками, предполагаю, ситуация похожая.

Мы добрались до порта и пробились через многочисленных матросов и грузчиков к стоящему чуть в стороне одномачтовому кораблику. С него действительно сгружали корзины с рыбой. Ладно, пираты оказались не настолько бездарными, как я думал: прикрытие вполне надёжное.

С погрузкой особых проблем не возникло — на борт с причала был брошен широкий и прочный пандус. Повозки по нему закатывать не стали; ящики сгрузили на причал, но, подкладывая круглые палки и используя канат, матросы без особых затруднений затянули оба троянских контейнера на борт. Наблюдал за всем этим мужчина «сильно за сорок», в заношенном до предела военно-морском мундире без знаков различий. Все колоритные детали образа на месте: изо рта торчит трубка, на глазу повязка, борода топорщится, на голове шляпа, даже какая-то птица на плече имеется. Я думал, птицы на плече — это выдумка, но вот увидел своими глазами.

— Tus hombres se quedan en la playa — ваши люди останутся на берегу, — сказал пират так, будто хотел меня припугнуть и заранее погасить все возражения.

Только я возражать и не собирался, жестом отпустив парней. Им ещё бежать и грузиться на корабль наших союзников.

— Y usted viene con nosotros, señor — а вы отправитесь с нами, — добавил пират и вновь не получил от меня желаемого страха.

Я лишь кивнул и легко взошёл по трапу на корабль. Подошёл к загруженным ящикам и, обойдя их, будто проверяя, как они закреплены, постучал с той стороны, с которой парням лучше вылезать наружу. Мы смогли сделать только небольшие панели, через которые протиснется разве что один человек, — иначе ящики могли потерять целостность.

Закончив с этим, я двинулся прямо к капитану. Пираты за то, что я с такой свободой болтаюсь по кораблю, смотрели на меня волком. Но ничего, потерпят.

— Артур Морнингтон, к вашим услугам.

— Энрике Cazador Мендоса, — не вынимая трубки, ответил капитан. — Вы решились появиться здесь лично?

— Да, раз обстоятельства того требуют, — киваю.

— Вы доставили весь выкуп? — спросил Энрике.

Говорил он с лёгким акцентом, но на вполне уверенном английском.

— Практически. За вычетом одной руки.

— Что? — не понял Мендоса.

— Выкуп предполагается за всего человека, а ладонь вы уже отправили. Так что выкуп — за минусом одной ладони.

Капитан нахмурился.

— Мы так не договаривались.

— С вами, капитан, мы вообще ни о чём не договаривались, — ответил я с холодной улыбкой. — А ещё давайте будем честными. El Vengador не рассчитывал всерьёз получить выкуп. Моя компания пока неизвестна, так что вы, господа, просто попробовали. В шутку: а вдруг получится? И я прибыл лично, чтобы показать, что такое «Прометей Групп». Вскрывать и проверять груз будете?

Последний вопрос был задан с издёвкой. А лицо капитана светилось искренней, незамутнённой злостью.

— Позже. В море. Вы, сеньор, ведёте себя как хозяин положения. Очень напрасно.

Естественно, капитан пытался выглядеть внушительно, пугающе, но не впечатлил. Наконец он вытащил трубку и рыкнул:

— ¡Vamos, chicos, que la marea no espera!

Экипаж забегал. Мендоса бросил на меня недовольный взгляд и, пыхнув дымом, сказал:

— Не путайтесь под ногами, сеньор.

Шлюп начал маневрировать. Я отошёл к борту, чтобы не мешать. Если поиграть на нервах капитана я ещё мог — хотя бы просто из любви к процессу, — то мешать матросам не видел смысла. Я использовал время, чтобы оценить палубу как будущее поле боя. Де ла Круз подсказал, как действовать и что делать, и оказался прав: пираты, пока маскировались под рыбаков, лишнего оружия на себе не носили. Значит, нам надо захватить корабль до того, как они вооружатся.

Шхуна, чьё название я даже не посмотрел, отошла от причала и двигалась к фарватеру. А наперерез нам вышел французский корабль — кажется, авизо. Капитан, само собой, сразу повернулся ко мне. Что он там хотел спросить или какое обвинение бросить — не знаю, но я его опередил:

— Я нанял вас для доставки груза на Кубу. Они как? Взятки берут?

Под моим вопросительным взглядом Мендоса хмуро выдохнул дым.

— У вас, сеньор, возьмут.

— Тогда не о чем беспокоиться, капитан.

Вблизи французский корабль смотрелся… ну, внушительно, наверное. Особенно на фоне шлюпа. Хотя я, признаюсь, не видел в нём красоты и изящества, какое должно быть у хорошего оружия. Есть такое мнение, что хорошее оружие всегда выглядит красиво, хищно, по-своему изящно. А здесь — обитая сталью посудина с пушками. Странный кораблик, в общем.

— Эй, на судне! Лечь в дрейф, или откроем огонь! — с изрядным акцентом крикнули нам с борта подошедшего корабля.

Капитан «Cazador» отдал несколько команд, и паруса, что только начали наливаться ветром, спустили. Вскоре французский корабль подошёл совсем близко. Над стальным бортом появилось несколько голов, затем оттуда сбросили верёвочную лестницу. Я удивился: думал, офицеры не опускаются до ползания по канатам, но нет — не побрезговал, спустился к нам молодой мужчина в синем мундире с золотыми нашивками на рукаве. Компьютер подсказал, что это Enseigne de vaisseau — мичман первого класса. За ним следом спустились двое — видимо, морских пехотинца. Оба спустились по верёвочной лестнице с массивными винтовками за спинами.

— Кто капитан корабля? — спросил мичман, сразу посмотрев на капитана.

— Энрике Мендоса, сеньор, — отозвался Cazador.

Мичман окинул взглядом палубу, задержавшись на двух больших деревянных ящиках, и его губы поджались в тонкую, брезгливую линию. Он был молод — лет двадцати пяти, не больше, — с идеально выбритым лицом и осанкой человека, который выучил все уставы назубок и теперь горел желанием применить их на практике. Сейчас он явно наслаждался моментом: он, представитель великой французской нации, вершит досмотр в этих варварских водах.

— Капитан Мендоса, — произнёс мичман с сильным акцентом, старательно выговаривая каждое слово, словно читал лекцию, — я обязан проверить ваше судно на предмет контрабанды и нелегальных грузов. Прикажите открыть трюмы и эти… — он кивнул на мои ящики, — контейнеры.

Cazador, который много лет плавал в этих водах и досмотров повидал больше, чем иные моряки — портовых шлюх, с трудом сдерживал раздражение. Обычно французы ограничивались беглым взглядом с борта, парой вопросов и, если не находили на палубе пушек и трупов, махали рукой. Но этот явно собирался перерыть весь шлюп.

— Сеньор мичман, — начал капитан с улыбкой, которая должна была изображать гостеприимство, но вышла скорее оскалом, — мы простые рыбаки. В трюмах — только сети да потроха, а в ящиках — груз нашего нанимателя. Никакой контрабанды. Зачем вам пачкать свой красивый мундир о наши грязные доски?

— Устав, капитан Мендоса, не делает исключений для запахов, — отрезал мичман. В его глазах загорелся тот особенный огонёк, который бывает у людей, впервые получивших власть и намеревающихся использовать её по всей строгости. — Приказ капитана. Прошу не задерживать.

Я видел, как побелели костяшки пальцев Cazadora, сжимавших поручни. Ещё минута — и этот молодой французский педант мог нарваться на пулю, а мы — на пушечный залп с авизо. Пора было вмешаться.

— Месье офицер, — произнёс я, переходя на французский, выступая вперёд и небрежно опираясь на трость, — позвольте поинтересоваться: вы всегда так скрупулёзно досматриваете рыбацкие шхуны, или сегодня у вас особенно хорошее настроение?

Мичман повернулся ко мне, глядя с подозрением. Не часто на грязной палубе найдётся кто-то, кто обратится к нему на его родном языке. Пусть по-французски я говорил не идеально, но вполне достаточно, чтобы не заставлять носителей морщиться от жуткого акцента.

— А вы, вероятно, владелец груза? — спросил он.

— Артур Морнингтон, «Прометей Групп», к вашим услугам, — кивнул я.

— Никогда не слышал, — признался мичман.

— Не удивительно. Мы — молодая компания. Занимаемся автоматонами. В ящиках — оборудование для обслуживания и запасные части.

— И у вас, конечно же, имеются все сопроводительные документы? — уточнил мичман.

Я хмыкнул.

— Месье, я не продукцию для торговли везу, а собственное оборудование. И, естественно, будь у меня все необходимые документы, я не стал бы нанимать для перевозки первую попавшуюся рыбацкую шхуну.

Мичман сделал стойку — ведь я, получалось, чистой воды контрабандист. Но я собирался серьёзно обломать ему малину.

— Однако, месье, позволю себе напомнить, что мы находимся в территориальных водах Колумбии. А ваши полномочия, хоть и весьма… обширны, всё же не равны полномочиям собственных патрульных судов республики. Соответственно, без офицера колумбийской береговой охраны вы можете лишь убедиться, что у нас нет оружия и, не знаю, рабов. Ещё вы можете хмурить бровь и выражать озабоченность. Однако досматривать груз честного владельца компании из Соединённых Штатов…

Я сделал паузу, давая мичману время осознать весь смысл сказанного, а затем подошёл ближе и, взяв его руку, вложил в ладонь несколько купюр.

— … или принять вот эти сопроводительные документы и спокойно вернуться на свой корабль.

Парень побагровел.

— Вы, американцы, уверены, что всё и всех можно купить.

— Я британец, — улыбнулся я в лицо сыну Французской республики, одновременно вкладывая ещё пару купюр. — Но если бумаг недостаточно — вы намекните. Понимаю, команда у такого корабля большая…

Бедный мичман смутился и, спрятав деньги в карман, оправил мундир.

— Желаю спокойного плавания, месье Морнингтон. И остерегайтесь пиратов.

После чего французы вернулись на свой корабль, а через несколько минут нам дали отмашку-разрешение на продолжение пути.

Глава 35

Земля отдалялась, пираты несколько расслабились. Рядом со мной крутились три матроса — вроде бы занятые своими делами; для непосвящённого человека их телодвижения не вызвали бы подозрений. Но я, во-первых, точно знал, что рядом со мной будут крутиться пираты — обязаны по логике происходящего, — а во-вторых, создавать видимость работы я и сам умел прекрасно.

В какой-то момент, когда мичман ещё был на борту, я даже рассматривал вариант привлечь к операции французов. Однако у меня был свой план, и я собирался получить с ситуации максимальный профит. Французы в эту схему никак не вписывались. Сейчас мне предстояло реализовать следующий шаг во всей авантюре. В ящиках имелись смотровые щели и дыхательные отверстия, так что слепыми бойцы не были. Но что такое маленькие дырочки? Разве что понять — стоит кто-то прямо рядом с ящиком или нет. Поэтому ребята ждали условного сигнала — выстрела. А выстрел последует, потому что пираты, как только мы отойдём на безопасное для них расстояние, попытаются меня скрутить. Эх, наивное время — никто меня не досмотрел, не озаботился даже проверкой, вооружён я или нет. Меня, похоже, приняли за бизнесмена, по определению не способного быть опасным и тем более иметь при себе оружие.

Капитан ждал. Ждал и я. Всё же Колон был довольно оживлённым местом в плане мореходства, так что кораблей в округе хватало. И пусть борт в борт мы ни с кем не шли, но даже пары выстрелов было бы достаточно, чтобы кто-нибудь нас услышал и… что-нибудь сделал. Что-нибудь, что не входит в мой план. И снова никакого особого мандража или адреналина — наоборот, интерес. Например, вопрос: а где оружие? Почему револьверы только у капитана и четверых матросов? Это за мной нищего капитана послали? Или в целях маскировки? Второй вариант был правдоподобнее, ведь в случае проверки пять револьверов на команду не вызовут особых подозрений. Нечто вроде: «ну есть они, мало ли в море опасностей, да и пираты, говорят, шалят».

И наконец капитан подал знак своим матросам. А также, заодно, и мне. Рука скользит под сюртук, пока вторая замахивается тростью для удара. Я немного опасался, что у пиратов обнаружатся какие-то навыки фехтования и мне успеют накостылять до того, как бойцы выберутся из ящиков, но нет. Трость с глухим стуком опускается на ногу пирата — боль дезориентирует, и второй удар по голове отправляет грозу морей в нокаут. Второй пират ловит пулю брюхом. Если повезёт — выживет. Третий тянется за револьвером и потому оказывается менее везучим — вторая пуля ложится ему в лицо. Направляю пистолет на капитана, а сам смещаюсь так, чтобы напасть на меня со спины мешали какие-то бочки и ящики.

— Без резких движений, Cazador, я очень хорошо стреляю.

— У тебя осталось четыре пули, hijo de puta, — выплёвывает Энрике.

— Пять, револьвер семизарядный, — поправляю я. — На тебя хватит и одной.

Матросы, что поближе, замерли на местах, следя за моими движениями. Да и остальные тоже следят за нами, разве что переглядываются, обмениваясь какими-то сигналами.

— Всех не перестреляешь, maldito inglés. Бросай пистолет, и я сохраню тебе жизнь.

— Какая щедрость. Однако позволю себе отказаться и выдвинуть встречное предложение. Вы отказываетесь от верности Береговому братству и работаете на меня. Меньше пиратства, стабильная зарплата, медицинское страхование, заслуженная пенсия. Но корабль придётся сменить. Как вы относитесь к пароходам?

Пираты немного опешили. В самой попытке перекупить экипаж ничего особенного не было, но вот выбранные мной формулировки — это да, это было внезапно. Впрочем, я всего лишь тянул время, уже увидев первые силуэты своих людей на палубе.

— Ты смеёшься над нами? — зло бросил капитан.

— И не думал. Предложение самое серьёзное, но у вас уже нет возможности ответить на него согласием.

Мои люди уже скрутили нескольких пиратов и, имея на вооружении современные револьверы и винтовки, обладали подавляющим огневым превосходством. Хорхе поднял винтовку, направляя её в небо, и выстрелил, привлекая внимание.

— ¡A rendirse, putos! ¡La madre que los parió! ¡El barco está copado! — рявкнул мексиканец, и в его голосе слышалось то особое, брезгливое презрение, какое бывает у солдата, который наконец добрался до врага, считавшего себя неуловимым.

Наслаждаясь сценой, я спокойно избавил пистолет от стреляных гильз и перезарядил, прежде чем вновь спрятать за пояс. Приказал, разве что, раненому оказать помощь. Мы приспустили паруса, чтобы сбросить скорость, — среди людей, которых я посадил в ящики, были и моряки из La Causa, как раз на такой случай. Пираты пытались что-то высказывать, но тычки от моих людей быстро подавили недовольство. Матросню согнали на один край судна, а мы с Хорхе и парой крепких ребят остались на корме для разговора с капитаном. Мужчину даже связывать не стали, но револьвер, само собой, отобрали, а самого посадили на колени — чтобы ощущал своё положение. Я подтащил ближайшую подходящую бочку и оседлал её, не обращая внимания на доносящиеся изнутри запахи рыбы.

— А теперь поговорим серьёзно, сеньор Мендоса. Ваша жизнь оказалась на распутье, и перед вами лежат две дороги. Одна довольно короткая. В ней вы отказываетесь сотрудничать, я заставляю вас рассказать, где находится ваша гавань…

В этом месте Cazador выдал нечто грубое и нелитературное, с пожеланием, чтобы я провалился в ад и составил компанию дьяволу до самого второго пришествия. Всё это вызвало у меня лишь короткий хмык.

— Нет, я по-своему уважаю твёрдых духом людей, но прямо сейчас ваше упрямство неуместно.

Поняв, что слушать меня пират всё ещё не слишком хочет, я вздохнул, взял трость и привёл капитана в чувство. Убедившись, что мужчина готов слушать, продолжил.

— На чём я остановился? Ах да. Я заставляю вас рассказать, где находится ваша гавань. На всякий случай предупреждаю — у меня своеобразный жизненный опыт, в котором пытки людей занимают своё почётное место. Вы не захотите испытать мои навыки на своей шкуре, капитан.

Познания мои были скорее теоретическими, просто в медицинский курс входили самые разнообразные знания, касающиеся как лечения людей, так и уязвимостей человеческого тела.

— Вашего El Vengador’а я так или иначе достану. Он захватил моего человека и прислал мне отрубленную ладонь. За такие шутки наказывают. El Vengador будет болтаться в петле, как и его ближайшие соратники. И вы, сеньор Мендоса, разделите их участь. Однако у вас есть и другой путь. Добровольное сотрудничество. Вы добровольно расскажете мне, где находится гавань. Я со своими людьми её захватываю. El Vengador будет болтаться в петле со своими ближайшими соратниками. Но вы, сеньор Мендоса, останетесь в живых, даже будете капитаном.

— У вас не хватит людей, чтобы бросить вызов Береговому братству, — ответил Cazador, впрочем, уже не такой неподкупный и самоотверженный, как незадолго до этого.

— Капитан, подумайте хорошенько. Ну или давайте просто подождём. Хорхе, как там? Наших друзей на горизонте ещё не видно?

Мексиканец отошёл к борту и окинул взглядом море.

— Видно, сэр, — крикнул Хорхе. — Догоняют.

Я кивнул:

— Догоняют, сеньор Мендоса. Людей у меня хватит. А уж оружия…

Я улыбнулся, кивнув на стоящего ближе всех бойца, у которого висело два револьвера, не считая винтовки в руках. И не капсульное старьё, которым были вооружены пираты. Хорошо хоть не пистоли времён Наполеона — я ожидал и подобных раритетов.

— Два пути, сеньор Мендоса. У вас два пути.

Раздумывал капитан недолго. В этой среде понятие верности и так-то очень условное, а уж в той ситуации, в которой оказался старый капитан, оно и вовсе размывается. В общем, Энрике Cazador Мендоса осознал свои заблуждения и проявил готовность к сотрудничеству.

Нас догнали три шлюпа с подкреплением, один из которых, с Рамоном на борту, прижался к нам бортом. Бывший пират показал на карте, какой остров облюбовало Береговое братство, рассказал о скрытой гавани. Плыть туда — всего часов двенадцать, если ветер будет попутный. Рамон восхищённо ругался, объяснив, что видел этот остров в бытность свою береговым офицером — с виду он казался необитаемым, хотя и довольно крупным, потому что выглядел совершенно непроходимым: скалы и густые джунгли. Пират, желая, видимо, показать свою полезность, подсказал, где можно спуститься на землю, оставаясь незамеченными, и как затем добраться до гавани. К самому острову придётся, конечно, плыть на шлюпках, но бойцы хотя бы избегут экстрима с лазанием по почти отвесным скалам.

На корабль Мендосы, что носил название «Paloma» — «Голубка», — перегрузилось ещё с три десятка бойцов, в том числе матросы La Causa, заменившие половину пиратов. После чего мы вскрыли ящики и начали по-быстрому готовить корабль к штурму гавани. Вид двух пулемётов Гатлинга произвёл на капитана впечатление, окончательно закрепив переход на сторону сил добра.

Хорхе вместе с Рамоном принялись убеждать меня остаться на шлюпах La Causa, то есть воздержаться от прямого участия в штурме. Горячую мотивацию Хорхе я понимал — мексиканец искренне работал на благо компании, не за деньги, а за совесть, и это даже умиляло, — но мотивация Рамона от меня ускользала. Понятно, что я был их движению полезен, но чтобы настолько? В какой-то момент даже капитан Мендоса присоединился, говоря, что храбрость — это хорошо, но от случайной пули никто не застрахован. Впрочем, его-то я как раз понимал: случись со мной что, капитана отправят кормить рыб вместе со всем кораблём и экипажем, потому что симпатий к нему никто не испытывает, скорее даже наоборот. Подумав, я дал себя уговорить.

Так получилось, что сам штурм прошёл без меня. Подошли к острову, штурмовые отряды погрузились в шлюпки и высадились на берег. Затем «Paloma» вошла в неприметную гавань, которую и не найдёшь, если не знаешь, что искать. Ожидание длилось больше часа, и никаких звуков до нас не доносилось — только спокойный шум моря. Команда шлюпа оставалась в изрядном напряжении, и развлекать меня разговорами никто не стал. А затем с острова подали условный сигнал: «Полный успех», после чего наше судно осторожно пробралось в пиратскую обитель.

Гавань, открывшаяся взгляду, оказалась тем, что в моём мире назвали бы «бомбоубежищем для романтиков с большими пушками». Природный мешок, врезанный в остров, как нож в масло, был стиснут скалистыми берегами, поросшими колючим кустарником, — снаружи не разглядеть и под дулом пистолета. Внутри же обнаружилась деревянная паутина: пять причалов, сколоченных из тёмных, пропитанных солью и временем брёвен, торчали из мутной воды, точно пальцы утопленника. Шестой, недоделанный, сиротливо темнел у дальней скалы. Вдоль берега, куда ни глянь, лепились друг к другу домишки — не дома, а скорее грубые срубы с плоскими крышами, на которых сушились сети, тряпьё и, кажется, пара человеческих рёбер. Никаких излишеств: ни церкви, ни площади, даже приличного сортира. Всё подчинено одному — функциональности и скрытности. Пиратская гавань выглядела не как поселение, а как временная стоянка, которая почему-то затянулась на пару десятилетий. Единственным украшением служил остов старого корабля, воткнутый в ил у входа — вероятно, в назидание тем, кто сомневается в гостеприимстве местных хозяев.

Повсюду виднелись следы недавнего боя: изрешечённые пулями стены домишек, разбитые в щепки причалы, а на песке темнели лужи крови. На пирсе, ведущем к самому большому причалу, я заметил следы, которые могла оставить только крупнокалиберная стрельба — цепочка пулевых отверстий, выбивших щепу из досок ровной линией, прошлась вдоль всего сооружения. Гатлинги поработали на славу. У пиратов не было ни единого шанса.

Помимо нашей «Голубки» здесь нашлись ещё три корабля, классом явно покруче рыбацкого шлюпа. Один сейчас активно тушили. Ещё полыхало в двух местах среди жилищ, но и там уже гасили огонь. На свободном причале нас встречал Хорхе.

— Гавань захвачена, сэр, — козырнул мексиканец.

— Потери?

— Из наших — трое убитыми, двое тяжелораненых, ещё десяток лёгких. Рамон своих ещё пересчитывает.

Я кивнул:

— Ясно. Тяжёлым оказать помощь, подготовить к транспортировке, если потребуется.

Ожидая перестрелку, я, само собой, нашёл в Колоне лучших докторов, каких смог, и взял с собой, но не исключал, что придётся отправлять парней в Штаты.

— Будет исполнено, — козырнул мексиканец.

Затем меня проводили к пойманным пиратским капитанам. Мы собрали флэш-рояль — всех трёх прославившихся «Береговых братьев». Слегка побитые, один даже раненый, но живые. Увидев меня — единственного в дорогом костюме — все трое подобрались, стараясь выглядеть хоть сколько-нибудь значительно. Они стояли на коленях со связанными за спинами руками и явно ждали разговора. Какой-то разговор после кульминационного момента должен был состояться, чтобы я высказал им свою позицию, а они бы ответили своей. Но мне с ними говорить было уже не о чем; для моих дальнейших планов достаточно, чтобы их живыми доставили в Колон.

— Выбейте из них расположение тайников, но не убейте. Казнить ублюдков будем в Колоне, — определил я судьбу пиратов. — Где Грин?

— Идёмте, — пригласил Хорхе.

Камеры нашлись в некой пещере или шахте. В скале прорубили углубление и оборудовали камеры — не самое комфортное место, но чего уж. Пленников у пиратов оказалось немного; Грина уже вытаскивали.

— Вы меня ждали? — хмуро спросил я у Хорхе. — Чтобы я его лично из камеры выводил?

Мексиканец вжал голову в плечи.

— Замок заржавел, сэр. Пришлось ломать. Потому и задержались.

Понятно. Грин выглядел не очень хорошо — бледный, осунувшийся, с замотанной культей, но живой.

— Мистер… Морнингтон? — узнал меня Август.

— А кого ты ждал? — улыбнулся я. — Всё позади, можешь радоваться спасению.

Он радовался, ещё как радовался. Насколько сил в теле хватало — настолько и радовался.

Я сделал мысленную пометку о выполнении наиболее рискованного, наверное, этапа плана. Поставил себе галочку. Теперь следующий пункт — выжать из ситуации максимальный профит.

Глава 36

Возвращение в Колон вышло каким-то рутинным и будничным. Событий случилось много, но никакого накала уже не было.

Власти города на предложение публично казнить капитанов Берегового братства не только не ответили отказом, а выразили глубокое и искреннее согласие. Когда я уточнил, что беру организацию и, главное, финансирование мероприятия на себя, так и вовсе объявили меня лучшим другом и выразили готовность оказывать любое нематериальное содействие. Ну кто бы сомневался. Подготовка к мероприятию потребовала пары дней — я искусственно растянул процедуру, дожидаясь прибытия журналистов. Ещё перед отплытием из Нью-Йорка я разослал приглашения американским акулам пера, обещая зрелища и горячие новости. Если бы что-то не срослось, пришлось бы компенсировать расходы, но шоу они получили бы в любом случае. Отозвались, само собой, не все, но необходимое мне освещение истории вызволения Августа Грина из рук коварных пиратов было обеспечено.

Я встретился с командующим эскадрой французских судов — офицером в звании Capitaine de Vaisseau, нечто вроде капитана первого ранга, месье Луи де Монфором. Мужчина был не слишком рад тому, что пиратов разгромили без участия бравого французского флота. Не то чтобы его неудовольствие меня хоть сколько-нибудь заботило, но у меня имелись свои соображения. Поэтому Луи получил предложение постоять на общей фотографии и сделать вид, что доблестный французский флот оказал некое содействие — пусть не решающее, но и не в стороне не стоял. Эту идею де Монфор одобрил, тем самым в каком-то смысле легитимизировав мою самодеятельность. Не просто частное лицо с личной шайкой головорезов поехало в другую страну и разобралось с пиратами, а законопослушный ответственный бизнесмен с активной гражданской позицией под патронажем местных властей провёл операцию по поимке преступников. Понятно, что точно такую же роль выполняли и представители городского правительства, но где они, а где французские офицеры? Маленький штрих, но пусть теперь хоть кто-нибудь попробует до меня докопаться. А ведь это ещё месье де Монфор не понял, какую свинью я ему подложил. Что увидит начальство? Сидел себе Луи столько времени, а пиратов поймать не мог. Приплыл какой-то британец и всё сделал за неделю.

Мероприятие прошло довольно спокойно. Я не выступал, лишь стоял среди прочих, отыгрывая выбранную публичную роль. Луи де Монфор произнёс речь на французском, мэр говорил на испанском, от нашей компании выступал Хорхе. Бедный мексиканец как мог отбивался от этой роли, но это тоже был политический жест. Местным я показывал, что в моей компании всякие «не американцы» не только работают и хорошо себя чувствуют, но ещё и высокие должности получают, и на публике могут выступать, забирая почёт и уважение. Сам же я остался стоять среди прочих. Американские журналисты от такого захода знатно удивились, мягко говоря, но свою роль выполняли: фотографировали и записывали. Я хотел бы, чтобы выступил Грин, но он ещё не оправился от ранения. Ничего, свою славу он ещё получит.

Затем наступила казнь. По старой традиции капитанов повесили, хотя лучше сказать — вздёрнули. Вешать можно по-разному, например — медленно, без резких движений и переломов шеи. Тогда удушье не наступает сразу, и приговорённый ещё до двух суток мучается от постепенного снижения кислорода в мозгу.

Потом журналисты захотели интервью, и вот здесь их обломали по-настоящему. Никто, кроме Хорхе, никаких подробностей не давал, а мексиканец придерживался «официальной версии» — сухой, лишённой упоминаний о партизанах и захвате пиратских кораблей. Ещё журналисты могли опросить спасённых пленников, но что те видели? «Сидели, потом кто-то убил пиратов, нам оказали помощь, посадили на корабли и привезли в город». История для первой полосы, да. В любом случае по возвращении в Штаты слава нам будет обеспечена.

Помимо скучной общественной жизни были и интересные события, а именно две важные встречи.

Первая — с французом Леоном Фурнье. Коротко стриженный, с квадратной челюстью и небольшими усиками-«ёжиком», с атлетической крепкой фигурой, в очках с тонкой стальной оправой, одетый в простую серую блузу рабочего и высокие грязные сапоги, вечно испачканный маслом и мазутом, Леон был, что называется, «главным инженером» на стройке канала. Инженеров там было несколько, но двое уже показали свою несостоятельность, и сейчас бразды правления взял Фурнье, отвечающий за машины и механизмы, вместе со своим другом Мишелем Тибодо — тоже инженером, но отвечающим уже за сам подход к строительству. Говорил я, впрочем, именно с Леоном. После положенных приветствий и поздравлений с успешной операцией против пиратов он обратился ко мне:

— Месье Морнингтон, я правильно понимаю, что ваша компания занимается сборкой автоматонов?

Английский Леон знал лучше, чем я французский, так что мы говорили на языке Туманного Альбиона.

— Прошу, просто Артур. И нет, вы поняли неправильно, Леон. Моя компания занимается разработкой и производством автоматонов. Полный цикл, собственные модели. Первую мы уже разработали и готовились запускать в производство, но помешала трагическая ситуация с пиратами.

— Оу! — оживился Леон, явно обрадованный ответом. — В таком случае я просто обязан обратиться к вам со своей проблемой. Дело в том, что наши автоматоны ломаются. Не выдерживают в местном климате и двух недель. Наши парижские конструкторы уже всё перепробовали, но проблема не решена. Вы готовы попробовать создать модель, которая сможет работать в наших условиях?

Я задумался. Чисто технически ничего невозможного в этой задаче не было, причём вариантов решения имелось множество: изменения в конструкции, новые технологии сборки и защиты от коррозии, подбор других материалов. Правда, алюминий, хотя его уже научились получать в промышленных масштабах, всё ещё оставался безумно дорогим металлом и для массового использования не годился — разве что для каких-то отдельных компонентов. И таких нюансов, ограничивавших выбор возможного решения, хватало.

— Я не люблю громких слов, месье Фурнье. Скажу прямо: создание автоматонов, способных работать в здешних условиях с сохранением обычного регламента обслуживания, вполне возможно. Вопрос только в том, сколько такие автоматоны будут стоить.

На лице Леона залегла тень — француз неправильно меня понял, решив, что я хочу завысить цену и нажиться на бедствии строителей канала.

— Мы готовы на некоторую переплату. В конце концов, лучше втрое переплатить за автоматона, который проработает в несколько раз дольше, чем обычный, верно?

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Леон, позвольте уточнить мою позицию, чтобы вы поняли меня правильно. Я считаю, что текущий подход к конструированию автоматонов как универсального инструмента несколько гиперболизирован. Пусть в большинстве ситуаций он себя оправдывает, но у такого дизайна есть и серьёзные недостатки — с которыми вы как раз и столкнулись. Я собираюсь предложить рынку более специализированные модели, лишённые недостатков универсальных.

Француз заинтересовался. Идея универсальных машин не была глупой, вовсе нет. Универсальность позволяла серьёзно экономить на изготовлении и, что важнее, на обслуживании. Один сломанный автоматон банально становился донором деталей для десятка работающих, а не отправлялся на свалку целиком или на завод для капитального ремонта. Здесь капитальный ремонт почти на коленке производили — как раз из-за универсальности конструкции. Однако идея специализированных машин существовала и не была нова. Лошади, например, были относительно универсальны, но всё же являлись совершенно иной моделью. Да и те треноги геологов — тоже. Но реально эксклюзивные модели вроде треног собирались практически вручную и имели очень узкий рынок, а балом правили универсалы.

— И вы считаете, что сможете конкурировать с основными моделями? — спросил Леон.

— Если бы не был уверен — не занимался бы, — кивнул я. — И если именно мои автоматоны хорошо себя покажут на строительстве канала — это будет локальный, но триумф. Поэтому я не заинтересован в завышении цен ради сиюминутной выгоды, и когда говорю, что технические решения и материалы могут стоить дорого, это всего лишь констатация факта.

Леон медленно кивнул.

— Хорошо, я понимаю.

Можно подумать, что теперь француз будет сам пользоваться моим положением и требовать скидок, раз я заинтересован в поставках больше его, но ситуация глубже. Французы в моём мире — да и во многих мирах — со строительством канала не справлялись. Леон сам находился в уязвимом положении: если он не преуспеет, ответственным назначат кого-то другого, а затем строительство и вовсе могут свернуть как проект, не оправдавший затрат.

— Для разработки автоматонов мне нужны две вещи, — перешёл я к реализации. — Первая: образцы вышедших из строя автоматонов, чтобы изучить причины поломок. Я, конечно, могу предположить, что причинами являются влажность и температура, но уверен, что есть и неочевидные факторы.

Леон кивнул:

— Да, это логично. А второе?

— Конкретные задачи, которые у вас выполняют автоматоны. Если выделить три-пять узких специализаций, мы сможем изготовить соответствующие модели под каждую задачу. Это усложнит обслуживание, но если автоматон будет попадать в мастерскую в три раза реже…

— Это полностью окупит все сложности, — закончил за меня Фурнье. — Разумно, разумно. Вы можете назвать сроки?

Я задумался: изучить характер поломок, разработать модели под конкретные задачи, решить все проблемы, найти поставщиков, запустить производство…

— Через три месяца я пришлю пробную партию. Может быть, раньше, если не возникнет сложностей.

Это довольно сжатый срок по меркам этого времени, даже фантастический — ведь я пообещал провести всю разработку за месяц-полтора. Но Леон не выглядел обрадованным: его, очевидно, тоже поджимали сроки.

— Я так понимаю, стоимость я узнаю вместе с первой партией? — не столько спросил, сколько озвучил свои мысли француз.

— Я не могу назвать точную цифру, не изучив ваши образцы, — признал я. — Но ориентир такой: если обычный автоматон стоит тысячу, то мой для ваших условий будет в два-три раза дороже. Зато он проработает в десять раз дольше. В итоге вы сэкономите, Леон. Вопрос только в том, готовы ли ваши финансисты заплатить сейчас, чтобы сэкономить потом.

Положение у строителей канала было, похоже, совсем критическим, потому что Леон согласился и даже согласовал аванс в… барабанная дробь… пятьдесят тысяч долларов. Из расчёта, что пробная партия будет состоять из полусотни машин по две-три тысячи за штуку, француз вносил предоплату в половину или треть суммы — это уже как по факту выйдет. Похоже, эти проклятые пятьдесят тысяч меня преследуют.

На этом мы с месье Фурнье расстались — не сказать, что довольные друг другом, но с надеждой на дальнейшее сотрудничество.

Однако ждала меня ещё одна встреча.

В Колоне я погрузил Грина, обломки автоматонов с канала и часть охраны на корабль и отправил их в Нью-Йорк, сопроводив груз письмом с инструкциями и приказами для компании. Чарли и Эмили отправились тем же кораблём — инструкции на их счёт я тоже выдал. Взяв с собой Хорхе и остатки охраны, я отправился в Боготу. Столица Колумбии пряталась в горах, и добираться до неё — та ещё задача. Но вопрос с островом требовалось решить, а для этого мне нужно было попасть именно в Боготу. Предстояло сначала добраться до Панама-Сити, затем морем до Буэнавентура, а потом — как получится. Из Колона в Панама-Сити ходил поезд, поездка занимала часа три. Купейных вагонов здесь не было, мы ехали в общем пассажирском. Столицу Панамы рассмотреть я не успел — спешил в порт. Путешествие в Боготу и так съест недели две в одну сторону, а затем ещё месяц на возвращение в Нью-Йорк, но откладывать эту поездку было нельзя.

До Буэнавентура шёл пароход, и здесь комфорта было уже побольше. Я рассматриванием моря не занимался — засел за расчёты. Мои инженеры без меня с задачей не справятся, и как только вернусь в Штаты, придётся побегать, чтобы уложиться в названные сроки.

И вот сидел я в каюте, гипнотизируя бумаги и общаясь через дополненную реальность с компьютером, когда в дверь постучали. Получив разрешение войти, в каюту шагнул высокий, худой мужчина с неестественно прямой спиной, одетый в неприметную одежду путешественника. Левый рукав куртки был свёрнут — рука отсутствовала. Правую глазницу закрывала чёрная повязка. Он присел на свободное место.

— Здравствуйте, мистер Морнингтон, — произнёс он по-английски с лёгким испанским акцентом.

— Здравствуйте. Кому обязан честью?

Раз Хорхе его пропустил, значит, этот человек как-то доказал, что он свой. Мужчина ловко — особенно для однорукого — достал сигару и, не спрашивая разрешения, закурил.

— Дон Рафаэль де ла Вега-и-Ортега, — представился он. — В узких кругах известный как El Fantasma. Полагаю, меня можно назвать лидером движения La Causa.

Глава 37

В старом кирпичном здании на Юнион-сквер царил творческий беспорядок. Художники «Нового движения», готовившие выставку, попытались было навести порядок, но им это удалось лишь отчасти: вокруг сохранялся тот милый бедлам, без которого, видимо, немыслим сам акт творчества. Просторное помещение с высокими потолками, когда-то, наверное, складское, теперь было залито мягким вечерним светом, проникавшим сквозь огромные арочные окна, выходящие на запад. Вдоль голых, неоштукатуренных стен стояли на мольбертах десятки картин в разных стадиях готовности — от беглых набросков углём до почти законченных, но ещё не подписанных полотен. Пахло скипидаром, льняным маслом и старой, тронутой влажностью древесиной. В углу громоздились гипсовые слепки античных статуй, присыпанные пылью, а на тяжёлом дубовом столе, заваленном кистями, тюбиками с краской и смятыми тряпками, дымилась забытая кем-то сигара, оставляя в воздухе едва уловимый, терпкий аромат табака.

— А вот эта мне особенно нравится, — Билли остановился перед большим полотном в позолоченной раме.

На картине был изображён старик в изношенной одежде, сидящий на пороге пустого дома. В руках он держал детскую тряпичную куклу, а за его спиной в сумерках угадывались призрачные женские силуэты. Элинор чуть склонила голову набок, разглядывая холст.

— Я, признаться, не совсем понимаю мысль художника. Почему старик так бережно сжимает эту… старую игрушку? И эти тени за спиной? Создаётся впечатление, что они тянутся к нему, но он их не замечает.

Билли улыбнулся — ему было приятно, что спутница обратилась к нему за объяснением. Он поправил очки и шагнул ближе к картине.

— Это работа Джорджа Иннесса. Его обычно причисляют к школе «Хадсон-Ривер», но здесь он уже отошёл от их классического пейзажа в сторону более глубокого, эмоционального реализма. — Билли указал тростью на нижний край холста. — Стиль называют тональным — видите, как все словно окутано дымкой? Художник не столько изображает предметы, сколько передаёт настроение. Этот старик — аллегория. Он потерял семью. Жена и дочери умерли, а он остался. И теперь живёт только воспоминаниями, которые его же и преследуют. Кукла — это все, что у него осталось от прошлого. Поэтому он так вцепился в неё, словно от этого зависит его жизнь.

Элинор замерла, вглядываясь в полотно с новым пониманием.

— Так вот почему тени такие печальные… — тихо сказала она. — Они не угрожают ему. Они просто хотят, чтобы он их наконец заметил.

— Именно, — кивнул Билли, чувствуя, как теплеет внутри от того, что она уловила его мысль. — Иннесс считал, что искусство должно трогать душу, а не просто радовать глаз. И здесь он этого, бесспорно, достиг.

Девушка чуть-чуть, насколько позволяли приличия, прижалась к кавалеру, чтобы придать своим следующим словам оттенок интимности.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя совершенно необразованной девочкой, — доверчиво поведала Элинор, и в голосе её слышалась мягкая, почти кокетливая улыбка.

Билли открыл было рот, чтобы возразить, — он и не думал её ни в чем укорять, напротив, ему льстило, что она слушает его с таким неподдельным интересом, — но девушка уже отстранилась и потянула его к следующей картине. А Блэк млел. Пусть такие мимолётные касания пока оставались максимумом, который дозволяла Элинор, даже они заставляли Билли терять голову. Каждая встреча оставляла его в состоянии возбуждённого счастья, после которого оставалось только нетерпение и жажда следующей.

Они закончили знакомство с картинами и должны были остаться на встречу с художниками, но Элинор выбрала момент и утянула своего спутника на улицу. Билли был совсем не против променять что угодно на возможность остаться с девушкой наедине.

Свежий вечерний воздух ударил в лицо, и Элинор, сделав глубокий вдох, рассмеялась — звонко и свободно.

— У меня голова кругом идёт от всех этих имён и стилей, — призналась она, поднимая на Билли сияющие глаза. — Ты, наверное, считаешь меня ужасно недалёкой.

— Ничего подобного, — возразил он, чувствуя, как сердце начинает биться чаще от одного ее взгляда. — Вы… вы просто не имели возможности заниматься этим систематически. Но ваш вкус безупречен, мисс Уэллс. Вы выбрали именно ту картину, которая стоила того, чтобы о ней говорили.

— Может быть, — она чуть склонила голову, и прядь волос выбилась из-под шляпки, упав на щеку. — А может, я просто хотела услышать, как вы объясняете, Билли. У вас это очень хорошо получается. И голос у вас… приятный.

Он сглотнул, не зная, что ответить. Элинор, заметив его смущение, мягко улыбнулась и взяла его под руку — жест, который она позволяла себе лишь в такие уединённые минуты.

— Пойдёмте, — сказала она. — Прогуляемся по парку, пока совсем не стемнело. И вы расскажете мне еще что-нибудь. О чем угодно. Мне нравится, когда вы говорите.

Они свернули на боковую улочку, где тени от газовых фонарей ложились на брусчатку длинными, колеблющимися полосами. Элинор оглянулась через плечо и, заметив в отдалении две фигуры в штатском, которые держались на почтительном расстоянии, чуть заметно нахмурилась.

— Билли, а где твоя охрана? — спросила она как бы между прочим. — Я уже почти привыкла к этим молчаливым госпадам.

Блэк улыбнулся, польщённый её заботой.

— Мои парни где-то рядом, — кивнул он в сторону темнеющего конца улицы. — Они люди понятливые, не крутятся на глазах. Не портить же мне свидание, верно? — Он легонько сжал её пальцы, лежавшие на его рукаве. — К тому же, какой толк от охраны, которая маячит у тебя за спиной? Элинор, я хочу наслаждаться вечером, а не чувствовать себя под надзором.

Она ничего не ответила, лишь снова устремила взгляд вперёд, но Билли показалось, что в её позе мелькнуло едва уловимое напряжение — впрочем, он тут же забыл об этом, увлечённый разговором.

Билли, все ещё находясь под впечатлением от её близости, молчал, и Элинор, словно чувствуя его смущение, заговорила первая. Она рассказывала о театральной жизни Нью-Йорка, о которой знала, казалось, все. Говорила о бурлесках на Бауэри, где публика кидала на сцену монеты, и о благопристойных операх в Академии музыки на Четырнадцатой улице, где дамы в бриллиантах делали вид, что понимают итальянский. Она сравнивала тяжёлую, торжественную красоту старых театров с лёгкостью и быстротой новых заведений, которые открывались на Третьей авеню. Билли слушал, поражаясь, как точно и метко она подмечает детали, как живо рисует картины закулисной жизни, где интриги плетутся не хуже, чем в политических кабинетах. Она говорила о знаменитой актрисе Кларе Моррис, которая сводила с ума мужчин своей игрой, и о скандалах, что преследовали её повсюду. Голос Элинор звучал мягко и уверенно, и Билли поймал себя на мысли, что готов слушать её бесконечно, забыв о картинах, о художниках, о самом себе.

Молодые люди не заметили, как вышли на тихую, плохо освещённую улицу. Увлёкшись разговором, они не обратили внимания на четверых мужчин, что стояли у стены, прислонившись к ней с видом бездельников, поджидающих случая. И лишь когда пара приблизилась, фигуры отделились от стены и двинулись наперерез. Первой этот манёвр заметила Элинор. Она остановилась, и на ее лице — ещё секунду назад таком оживлённом — появилось напряженное сосредоточение. Билли, почувствовав, как дрогнула её рука на его локте, тоже остановился.

— В чем дело?

— Я не уверена, но… — она говорила тихо, почти шёпотом, — это не хорошие люди.

— Эй, приятель! Закурить не найдётся? — грубым, хриплым голосом обратился к Блэку один из мужчин.

— Я не курю, господа, — ответил Билли, оборачиваясь.

Он надеялся увидеть за спиной людей из охраны, что должны были сопровождать их на почтительном расстоянии, но увидел лишь ещё троих в недорогих костюмах. Они смыкали кольцо, и в их глазах, тускло блестевших в свете далёкого фонаря, не было ничего, кроме холодной, деловитой решимости.

— Очень жаль, мистер Блэк, — продолжил говоривший, и в его тоне не слышалось и тени сожаления.

Билли похолодел. Его назвали по имени. Встреча была не случайной. В голове лихорадочно зашевелились инструкции, которые вбивал ему Колфилд, но от волнения он помнил лишь одно: револьвер во внутреннем кармане. Простой, надёжный «Смит-Вессон» тридцать второго калибра — такой выдали всем, когда отношения с бандами испортились. Он неловко потянулся за ним.

— А вот этого не надо, приятель! — бандит, оказавшийся ближе всех, перехватил его руку и, не тратя времени на угрозы, врезал Билли несколько раз.

Блэк покачнулся, из глаз посыпались искры. Он не упал только потому, что его держали чужие, цепкие руки. Элинор тем временем тоже окружили, и на лице её, освещённом неровным светом, отразилась внутренняя борьба — не страх, а что-то другое, более сложное, что Билли в своём состоянии не мог разгадать.

— Эх, мистер, зачем же так напиваться? — наигранно участливо спросил бандит. — Сейчас отведём тебя домой, там отоспишься.

— С кралей что делать? — спросил другой, ощупывая молодую женщину сальным взглядом.

Ответить старший не успел. С улицы, откуда только что пришли Билли и Элинор, двое мужчин бежали к ним — не просто бежали, а летели, с той особенной, пружинистой походкой, которая отличает людей, привыкших не рассуждать, а действовать. Старший бандит, глянув на бегущих, побледнел. Отбросив Билли на мостовую, он выхватил револьвер (тот самый, который только что отобрал у Блэка) и, прицелившись, выстрелил. Пуля чиркнула по брусчатке в паре метров от бегущих, но те даже не замедлились. Они были ветеранами и отлично знали: с такого расстояния из карманного револьвера, тем более такого маленького, попасть почти невозможно. Бандит, тоже нюхавший порох, но не ставший настоящим солдатом, понял это лишь когда отстрелял весь барабан — ни разу не попав. Он рявкнул, надеясь исправить положение хотя бы числом:

— Мочите поганых южан, ребята!

Его люди выхватывали самодельные кастеты и ножи, но в их глазах уже не было уверенности. Они видели тех, кто бежал на них, и где-то глубоко внутри уже знали, чем это кончится.

Первый из охранников, лысый детина с мятым лицом, изрытым оспинами, и короткой рыжей бородой, влетел в толпу бандитов, как пушечное ядро. Уклонившись от занесённого ножа, он перехватил руку нападавшего, вывернул её с отвратительным хрустом и отбросил бандита в сторону, словно тот был не человеком, а мешком с тряпьём. Второй, пониже ростом, но с такими широкими плечами, что сюртук на нем трещал, действовал молча и страшно — каждый его удар был выверен и смертоносен. Кастет мелькнул в воздухе, и один из бандитов осел на мостовую с разбитым лицом, даже не вскрикнув. Другой попытался ударить низкого охранника ножом в спину, но тот, даже не обернувшись, отмахнулся локтем, сбив нападавшего с ног, а затем добил ударом в солнечное сплетение.

Лёжа на холодной брусчатке, Билли с трудом поднял голову. В ушах шумело, перед глазами все плыло. Он видел, как бандиты, пытавшиеся окружить Элинор, бросились наутёк, но южане догнали их через несколько шагов. Один из бандитов, уже падая, выбросил руку в сторону. Раздался странный, приглушенный хлопок, не похожий на настоящий выстрел. Остальные бандиты тоже полетели на землю — южане били без всяких сантиментов. Старший попытался убежать последним, но лысый охранник настиг его, схватил за шкирку и с силой швырнул на землю.

— Билли! — крикнула Элинор, когда Блэк, пошатнувшись, рухнул.

Низкорослый охранник, тихо ругаясь, поспешил к подопечному, над которым уже склонилась его спутница.

— Леди, в сторону! — потребовал он, наклоняясь над Блэком.

Лысый приложил старшего бандита — тот отключился мгновенно — и тоже двинулся к раненому.

— Эдди, что там?

Эдди осторожно разрезал ножом окровавленную ткань на груди Билли. Рубаха под сюртуком намокла и липла к телу — крови было много, слишком много. Он приподнял край разреза, вглядываясь в рану.

— Кровь тёмная, идёт ровно, но быстро. Пуля вошла под ключицу, — он помолчал, прислушиваясь к дыханию раненого. — Дышит тяжело. Пульс слабый, нитевидный.

— Ну? — спросил лысый, присев рядом.

— Похоже, задело что-то важное. Сам знаешь.

Лысый выругался сквозь зубы — долго, витиевато, с такими оборотами, которые редко услышишь в приличном обществе. Он подошёл к сваленным бандитам, нагнулся и поднял с брусчатки странный предмет — короткую металлическую трубку с рифлёной рукояткой и крошечным спусковым крючком.

— Дьявол! — прорычал он, сжимая находку. — У этого гада «Апаш» был.

Он развернулся и со всей силы пнул лежащего бандита. Тот болезненно замычал, скрючившись, но лысый не успокоился, ударив ещё раз и ещё, пока его напарник не окликнул:

— Хватит! Не оскверняй руки. И ноги тоже.

Элинор, переводя взгляд с одного охранника на другого, затем на Билли, затем снова на охранников, выкрикнула — в голосе её слышалась истерика, которую она уже не могла сдерживать:

— Ему нужен врач! Срочно! Вы что, не видите, он умирает!

Низкорослый охранник, не оборачиваясь, кивнул в сторону. Элинор повернулась и увидела проезжающий экипаж — тот самый, что компания предоставляла своим важным сотрудникам. Темно-синий, с гербом «Прометей Групп» на дверце, он мягко катил по брусчатке, и его механические лошади, словно чувствуя неладное, уже замедляли ход.

Билли слышал их голоса, но слова доносились словно из-под толщи воды — глухие, расплывчатые, теряющие смысл. Он попытался что-то сказать, позвать Элинор, но язык не слушался, а в груди разливалась странная, тягучая тяжесть, которая поднималась все выше, сдавливая горло. Цокот механических копыт — ровный, металлический, неумолимый — был последним, что услышал Блэк, прежде чем сознание, истончившись, как старая ткань, разорвалось окончательно, и он провалился в черную, беззвучную пустоту.

Глава 38

Горы Колумбии совершенно внезапно пришлись мне по вкусу. Умеренно тепло днём, уверенно холодно ночью, добродушный проводник из местных, болтающий в основном с Хорхе. Насекомые меня беспокоили мало, погода стояла сухая и солнечная — по крайней мере, днём, — да и живописные виды радовали глаз. В общем, если бы не чудовищные затраты времени, я бы даже получил от этого путешествия удовольствие.

Сама столица производила странное впечатление. Улицы, мощёные камнем, круто уходили вверх, огибая бесконечные церковные шпили. Дома из оштукатуренного камня и самана с черепичными крышами и окнами, закрытыми коваными решётками, будто перенесли меня ещё лет этак на триста в прошлое. Холод, пронизывающий до костей, выдавал высоту — более двух с половиной тысяч метров над уровнем моря. Солнце здесь было обманчивым: ярким, но совершенно не греющим. Местные индейцы кутались в толстые шерстяные пончо, а прохожие на улицах — в основном метисы и креолы в европейских сюртуках — выглядели чопорно и сурово. После муравейника, каким казался Колон, столица Колумбии производила впечатление сонной провинции.

Впрочем, на дома посмотреть было интересно. Точнее — на дворцы. В этом городе можно найти всего два типа построек: церкви и дворцы. Поместье любого местного аристократа — дворец, пусть и маленький. Любое государственное учреждение — дворец. Магазинов, лавок, всего этого здесь не было. В Боготе жили респектабельные люди, они не ходили по магазинам — еду в дом доставляли с плантаций или покупали оптом через управляющего. Здесь не покупали одежду, мебель, посуду. Одежду доставляли из Европы или шили на заказ. Мебель делали под заказ. Посуду доставляли из Европы. Меня это забавляло. Свободное государство, но присмотришься — типичная колония. Местная аристократия признавала только европейское, особенно когда дело касалось предметов роскоши. А в этом городе всё или почти всё было предметами роскоши. Вычурность, показное богатство, пафос.

Таким было и Колумбийское министерство финансов. Настоящий дворец: ковры, занавески, скульптуры, позолота повсюду. Лакеи в кружевных платках под накрахмаленным воротником-фатермордером меня позабавили. Я ожидал встречи с Secretario de Hacienda y Fomento — министром финансов и развития. До этого у меня была короткая встреча с секретарём, которому я изложил свой интерес и который подтвердил, что с этим вопросом действительно стоит идти к министру. Сейчас я ждал приглашения, заодно прокручивая в памяти недавний разговор с тем, кого панамцы называли El Fantasma, — Призраком.

Мы встретились на борту корабля, когда тот уже отошёл от панамского берега и взял курс к колумбийскому побережью. Хорхе предупредил меня о появлении незваных гостей, но, увидев их лица, я лишь кивнул — люди Рафаэля де ла Веги, те самые, что помогали нам в Колоне, не стали бы тревожить по пустякам. Их лидер ждал в каюте, которую я предоставил для разговора.

— Вы произвели исключительно положительное впечатление на моих людей, мистер Морнингтон. — Он говорил негромко, без той театральной пафосности, которой любят щеголять революционеры на митингах. — И я счёл возможным устроить личную встречу.

— Без преувеличений скажу: познакомиться с вами лично для меня честь. Не прямо большая, врать не буду, но честь. — Я видел, как дёрнулась его бровь при словах «не прямо большая», и добавил: — Тянуть на себе партизанское движение почти в одиночку — это впечатляющее достижение, поверьте, я знаю, о чём говорю.

Упоминание «почти в одиночку» заставило его задуматься. Он посмотрел на меня поверх сложенных пальцев.

— Неужели имели личный опыт участия в подобных движениях?

— Осуществлял консультации, — ответил я то, что предполагала моя легенда. — Несколько раз выслушивал заковыристые непечатные конструкции от человека, который занимался примерно тем же — только в другом регионе и при несколько иных обстоятельствах. Достаточно, чтобы понимать: даже если ваши люди предельно лояльны, искренне придерживаются идей движения, уместно проявляют инициативу и честно несут ответственность за свои проколы, это всё равно административный ад.

Мой ответ вызвал короткое удивление, а затем улыбку — немного усталую и грустную, но, похоже, искреннюю.

— Что же, мистер Морнингтон. Я говорю с вами меньше пары минут, но уже симпатизирую. И всё же я здесь, чтобы понять, чего именно вы хотите от нас. Я не поверю, что судьба жителей Панамы заботит вас настолько, чтобы рисковать и связываться с нами. Вы обязаны преследовать личную выгоду, и я лишь хочу понять, какую именно.

Здравое желание. Я позволил себе ненадолго задуматься, подбирая слова.

— Позвольте мне быть откровенным, сеньор.

— Буду только рад, — коротко кивнул Рафаэль. — Даже если правда окажется неприятна, это избавит меня от опасных заблуждений.

— Замечательно. В Азии я наблюдал, скажем так, яркую и активную политическую жизнь. Правительства местных государств, европейские колониалисты, различные лидеры движений, обществ, народов. Настоящий бурлящий котёл идей, мнений, концепций, желаний. Я столько времени наблюдал за всем этим со стороны, анализировал, взвешивал, что пришёл к парадоксальным, возможно, выводам.

Он слушал внимательно, не перебивая.

— Само наличие политической борьбы — это и есть механизм совершенствования общества. Вы видите угнетение панамского народа и боретесь за независимость. А колумбийские власти могут видеть благо в целостности государства и возможности использовать общие ресурсы для решения каких-то общих проблем. Я ни в коем случае не говорю, что правительство в Боготе право, или не право — это слишком абстрактные категории для политического процесса, затрагивающего сотни тысяч судеб. Ваше движение, объективно, старается облегчить жизнь панамского народа. Я видел это на практике. Ваши люди не пытаются бездумно убивать колумбийских ставленников, не подрывают правительственные проекты, не занимаются террором. Такую борьбу я поддержу по мере сил, где бы я её ни встретил.

Я заглянул в глаза El Fantasma.

— Просто я видел такие движения на разных стадиях существования. Я видел повстанцев, которые от созидательной деятельности перешли к беспощадному террору. Или продались политическим противникам, местным богачам, иноземным месье и джентльменам. Я не говорю, что такое обязательно произойдёт с вашей La Causa. Вполне может быть, что ваше дело обернётся успехом, вы сможете собрать достаточно сил, чтобы республиканское правительство, оценив возможные потери, отказалось от идеи подчинения Панамы. Однако задумывались вы над вопросом, что произойдёт после победы? Кто в Панаме сформирует новое правительство? Каким оно будет?

Я замолчал, давая Рафаэлю возможность обдумать мои слова. Он не спешил с ответом, повернулся к иллюминатору и долго смотрел на море — серое, спокойное, уходящее к горизонту, за которым таял берег Панамы. Наконец он вздохнул.

— У вас удивительная способность говорить неприятные вещи, не вызывая к себе злости.

— Не буду отрицать, — позволил себе лёгкую улыбку. — Пока La Causa ведёт борьбу за правое дело — я буду союзником движению. Если оно выродится во что-то деструктивное, простите, но я отойду в сторону. Вы хотели понять, какую я буду иметь выгоду от этого сотрудничества? Так я уже её получаю. Лояльного союзника, сеньор де ла Вега-и-Ортега. У меня нет людей, чтобы обслуживать гавань на том острове. Ваши люди прекрасно с этим справятся, причём будут мотивированы и инициативны, так как это выгодно им самим. Я буду строить свои планы и проекты таким образом, чтобы они были выгодны и вам. Вот и весь секрет.

— А когда наши интересы всё же разойдутся? — уточнил он.

— Всегда можно найти компромисс — достаточно не переступать черту. Мне достаточно не нарушать ваших идеалов, не пытаться эксплуатировать народ Панамы или разорять её природные богатства — ну и не становиться откровенным ублюдком, само собой. Ничего невозможного, на самом деле. Человеку, для которого слова «честь», «достоинство» и «справедливость» не являются просто украшением, цепляемым на одежду, это вполне доступные жизненные установки.

Рафаэль помолчал немного, разглядывая меня с тем особым вниманием, какое люди уделяют тем, кому готовы доверить больше, чем просто деньги или время. Затем кивнул.

— Да, пожалуй. Когда это говорит человек, лично отправившийся к пиратам, чтобы спасти своего подчинённого, я готов верить этим словам.

Остаток разговора прошёл довольно интересно, хотя и не слишком полезно. Рафаэль немного рассказал о себе и движении La Causa, я в свою очередь поделился некоторыми планами, касающимися Панамы, — точнее, одного конкретного острова вблизи её берегов. Мы расстались довольные друг другом, что в политике случается нечасто.

А теперь я сидел в приёмной министерства и ждал, когда меня пригласят на аудиенцию к самому Эмилиано Флоресу.

Приёмная — отдельный дворец в миниатюре: лепнина на потолке, тяжёлые бархатные портьеры с золотыми кистями, паркет, набранный из ценных пород дерева. Вдоль стен — скамьи с высокими резными спинками, на которых сидели другие просители. Я насчитал пятерых. Все в чёрных сюртуках, с бледными, напряжёнными лицами, с папками и бумагами, которые они нервно перебирали. Никто не разговаривал — только тихое шуршание страниц, покашливания и мерное тиканье напольных часов в углу. Лакей в белых перчатках, с лицом, выдрессированным не выражать ни одной эмоции, периодически возникал из-за тяжёлой портьеры, ведущей во внутренние покои, и называл очередное имя. Кто-то поднимался и, собрав бумаги, торопливо шёл за ним. Кто-то возвращался — и по их осунувшимся лицам, по тому, как они прятали глаза, я понимал, что сделка не состоялась.

Я не нервничал. Я просчитывал варианты, прокручивал в голове условия, готовил контраргументы на случай, если Флорес начнёт торговаться. Информация, полученная от Рафаэля, стоила дорого: я знал, что министр финансов Колумбии не просто чиновник, а человек, метящий в президенты. Он нуждался в крупных проектах, которые принесли бы ему политический вес. Он нуждался в деньгах — стране вечно не хватало денег. И он нуждался в иностранных инвестициях, чтобы доказать свою полезность местной олигархии.

Я дал ему всё это. Оставалось только правильно подать.

— Сеньор Морнингтон, — лакей бесшумно возник передо мной и склонил голову в почтительном полупоклоне. — Сеньор министр вас ждёт.

Кабинет местного хозяина оказался апофеозом той показной роскоши, что царила в Боготе. Огромная комната тонула в тяжёлых портьерах из тёмно-бордового бархата с золотыми кистями, а свет сюда проникал лишь сквозь высокие стрельчатые окна, затянутые витражами с гербами колумбийских провинций. Пол был покрыт персидским ковром столь плотным, что я боялся в нём утонуть. Вдоль стен, обитых тиснёной кожей, громоздились резные шкафы из красного дерева, за стёклами которых поблёскивали фарфоровые безделушки и костяные шахматы. Стол министра, массивный, на львиных лапах, лоснился от воска, на нём не было ни одной бумаги — только серебряный чернильный прибор, графин с водой и хрустальная пепельница. За спиной министра висел его собственный портрет в полный рост — дородный мужчина в расшитом мундире с орденской лентой через плечо. В углу, у камина, где вместо дров горели душистые поленья, застыл лакей в белых перчатках, готовый в любой момент подскочить по первому знаку. Здесь, как и во всей Боготе, всё кричало о богатстве, но это богатство было каким-то музейным, нетронутым, словно его выставили напоказ для тех, кто никогда не увидит настоящей европейской роскоши.

Дон Эмилиано Флорес поднялся из-за стола, когда я вошёл. Он был невысок, плотен, с тщательно причёсанными седеющими волосами и маленькими, умными глазами, которые смотрели сквозь тебя, оценивая, сколько ты стоишь и чего от тебя можно ожидать. Он не улыбнулся — только кивнул, жестом приглашая сесть в кресло напротив.

— Я наслышан о вашем деле, мистер Морнингтон. — Голос у него оказался неожиданно высоким, почти женским, что никак не вязалось с его грузной фигурой. — Мой секретарь был краток, но я уловил суть. Остров. Зачем он вам?

— Зачем бизнесмену может потребоваться остров? — Я позволил себе чуть заметную улыбку и чуть наклонил голову. — Чтобы получить место, куда не будут заглядывать посторонние, само собой. Я хочу организовать там порт, не зависящий от властей Соединённых Штатов Америки или любого другого правительства. Порт предполагается как транзитный — для беспошлинного провоза грузов и эксплуатации моих кораблей. Это долгосрочное сотрудничество, речь идёт о сроках в двадцать пять лет минимум.

Флорес рассматривал меня с минуту, не скрывая интереса. Затем кивнул.

— Это интересное предложение. Уверен, вы будете желанным гостем на ближайшем вечере в нашем президентском дворце.

Я вопросительно поднял бровь.

— Гостем на вечере?

— Да, — спокойно подтвердил Эмилиано, откинувшись на спинку кресла. — Понимаю, в США всё работает по-другому, но у нас здесь, в Колумбии, дела решаются несколько иначе. Вам надлежит представиться нашему высшему свету, тем самым людям…

— Сеньор Флорес, — остановил я министра, не давая ему развить мысль.

Он замолчал, и в его глазах мелькнуло удивление — похоже, он не привык, чтобы его перебивали.

— Я предлагаю за аренду десять тысяч в год, с внесением платы за три года вперёд первым траншем. — Голос мой был спокоен, даже ленив — так ленив бывает хищник, уверенный, что добыча никуда не денется. — Я собираюсь построить большой порт, способный принимать любые современные суда, а значит, для строительства потребуется много материалов. Обязуюсь покупать минимум половину необходимого у Колумбии, если ваша страна сможет мне это предоставить. Также обязуюсь нанимать не менее половины работников в Колумбии — и не только на низшие должности, но с обучением и повышением.

Флорес выпрямился. Его пальцы, лежавшие на столе, перестали барабанить по полированной поверхности. Я видел, как загорелись его глаза — тот самый огонь, который зажигается у чиновника, когда он чует не просто выгоду, а возможность отчитаться о крупном достижении перед вышестоящими.

Но я не закончил.

— Бесплатное использование порта военными кораблями Колумбии. Строительство небольшого форта или береговой батареи за мой счёт — для защиты ваших кораблей, пока они находятся в порту. Обучение колумбийских морских офицеров на кораблях компании. Право первой покупки товаров, идущих через порт. Строительство телеграфной линии на остров и далее на материк за мой счёт.

Я выдержал паузу — ровно настолько, чтобы министр успел осознать масштаб предложенного.

— И я готов рассмотреть другие пожелания, сеньор Флорес. Но я очень занятой человек. Я потратил уйму времени, чтобы добраться сюда. И завтра утром я отправлюсь в Нью-Йорк. С договором аренды или без него.

Эмилиано смотрел на меня долгих пять секунд. В его взгляде не было обиды или возмущения — только холодный, деловой расчёт. Он прикидывал, взвешивал, оценивал. И я видел, как чаша весов клонится в мою сторону.

Приятно предлагать то, что выгодно тебе самому. Десятка в год — цена щедрая, но в пределах разумного. Покупка материалов в Колумбии? Так она ближе всех, чего бы мне у них не покупать? К тому же страна сейчас моих аппетитов всё равно не потянет, а если захочет потянуть — придётся создать под это дело инфраструктуру, а я, как основной покупатель, смогу диктовать условия. Например, запретить фактически рабский труд тех же панамцев на рудниках — потому что мне это портит репутацию. И Колумбии придётся прогнуться. Рабочих я, опять же, и так собирался брать из Панамы, а если не оттуда — El Fantasma обещал всё устроить так, чтобы работу получали правильные люди. Это в его силах и в его интересах: работники получат образование и опыт. Бесплатное пользование портом военными кораблями? Так когда такая возможность появится, пользоваться портом будут уже, вероятно, корабли независимой Панамы. Строительство форта? Ага, официальное разрешение построить военный форт на своём острове — и порт будет действительно мой. Телеграф так и так проводить надо. Связь — это всё.

Флорес медленно кивнул. Потом ещё раз. Его лицо утратило налёт надменности — теперь передо мной сидел не министр, принимающий просителей, а делец, почуявший выгодную сделку.

— У вас, мистер Морнингтон, есть удивительная способность не оставлять собеседнику пространства для торга, — произнёс он с кривой усмешкой. — Вы всё уже продумали.

— Это моя работа, сеньор министр.

Он ещё помолчал, затем потянулся к графину с водой и налил себе стакан. Я ждал. Он пил медленно, маленькими глотками, глядя куда-то в сторону — на портрет самого себя, что висел за его спиной. Допив, поставил стакан и посмотрел на меня уже другими глазами — усталыми, но спокойными.

— И завтра утром вы действительно уедете? — спросил он. — Даже если мы не подпишем договор?

— Даже если не подпишем. — Я поднялся. — Время, потраченное на ожидание, не приносит прибыли, сеньор Флорес. Мои люди работают в Нью-Йорке, и я нужен им там. Не мне вам объяснять, как быстро меняется рынок. А остров… Островов в Карибском бассейне много.

Он кивнул, словно ожидал именно такого ответа. Потом нажал скрытую кнопку под столом, и из-за портьеры бесшумно выскользнул лакей.

— Передай президенту, что я буду у него через час, — распорядился министр. — И пусть подготовят бланк концессионного договора. Новый. На двадцать пять лет.

Он повернулся ко мне:

— Встретимся у президента, мистер Морнингтон. Думаю, к тому времени, как вы подойдёте к дворцу, документ уже будет готов. У нас здесь, в Колумбии, тоже умеют работать быстро — когда речь идёт о деле, а не о пустых разговорах.

Через час я пожимал руку сначала губернатору Панамы — сухопарому, нервному мужчине, который, казалось, боялся собственной тени, — а затем и самому президенту Соединённых Штатов Колумбии.

Дон Хосе Мария Фернандес-и-Пачеко оказался высок, сед, с аристократической бледностью и движениями, будто заученными на придворном балу. Он говорил мало, слушал внимательно и подписал бумаги, даже не вникая в детали — положившись, как я понял, на слово Флореса. В его глазах я прочитал усталость человека, который давно перестал верить, что его страну можно вывести из кризиса, но делает вид, что борется, потому что это его работа.

Меня это нисколько не смущало. Договор был подписан. Остров — мой. Порт будет построен. Вопросы решены.

Формально «Прометей Групп» оставалась мелкой нью-йоркской конторкой — но никого из этих важных сеньоров, увешанных орденами, это нисколько не смущало. Деньги и выгода говорили громче любого реестра, громче любого закона, громче любых амбиций. Я знал это и раньше, но здесь, в Боготе, понял окончательно: в этом мире всё можно купить, если знаешь, как правильно предложить цену.

Завтра утром я отплывал в Нью-Йорк. Дел там накопилось — не меньше, чем в Колумбии. Да что там, уверен — намного больше.

Глава 39

Нью-Йорк встречал Августа и Сэма мелким промозглым дождём. Короткое лето подходило к концу, в силу вступала североамериканская осень, и город казался огромным промокшим псом, мечтающим о сухой будке. Серое небо давило на шпили церквей и трубы заводов, вода стекала по витринам магазинов, размывая вывески, и собиралась в лужи на мостовой. Экипажи с механическими лошадьми шипели паром, окутанные влажной дымкой, а прохожие кутались в воротники и спешили укрыться под козырьками.

— Уже скучаю по Атланте, — признался Август. — Там сейчас куда теплее.

Он чувствовал себя уже намного лучше, хотя слабость порой ещё накатывала. С корабля на пристань он спускался вполне уверенно, разве что пытался порой по привычке схватиться за поручни отсутствующей правой ладонью.

— Так может, обратно к пиратам? — хмыкнул Рейнольдс. — Там вообще жара. Говорят, полезно для здоровья.

— Спасибо, но воздержусь, — поморщился Август.

К грубоватости своего спутника он привыкнуть пока не смог, зато сошёлся с сопровождавшими их охранниками. Остальные работники компании двигались на другом корабле вместе с ценным грузом.

— И насчёт руки не беспокойся, — продолжал Рейнольдс. — Будет у тебя сильная стальная рука для рукопожатий и удержания пера. И за внешний вид не переживай. С твоей героической историей эта травма сделает тебя ещё привлекательнее в глазах женщин.

Август устало вздохнул, пытаясь внутренне примириться с мыслью, что Рейнольдс — его коллега, с которым предстоит взаимодействовать постоянно.

Колфилд встречал их у здания порта. Южанин курил и зыркал на проходящих людей, выискивая знакомое лицо Сэма, отчего случайные прохожие едва ли не шарахались в стороны. Колфилд к их реакции оставался безразличен, а увидев Рейнольдса, затушил недокуренную сигарету, бросил её на брусчатку и раздавил ногой.

— Сэм… — Колфилд глянул на Грина. — Мистер Грин.

— Чего это ты лично нас встречаешь? — отметил странность Сэм. — Случилось что?

— Случилось. В карете.

Рейнольдс удивился ещё больше.

— Что должно было случиться, чтобы принципиальный кавалерист Стэнфорд Калвертон Колфилд решился между конём и каретой выбрать последнюю?

Увидев недовольную гримасу Колфилда, Грин понял, что Рейнольдс своими шутками доводил всех, не делая исключений. А Стэн вместо ответа на вопрос сам спросил:

— Артур прислал какие-нибудь инструкции?

— Да, сейчас, — Август потянулся к внутреннему карману правой рукой, поморщился, извлёк конверт левой и протянул южанину. — Вот.

На ходу Стэн читать не стал. Карета ждала у самого порта, вокруг неё дежурили четверо вооружённых кавалеристов. Своим людям Колфилд бросил:

— Едем в офис.

После чего, пропустив Рейнольдса и Грина внутрь, запрыгнул сам. Карета сразу тронулась, Колфилд раскрыл письмо и погрузился в чтение.

— То есть ты сначала сказал, что случилось что-то важное, а теперь просто сидишь и читаешь, заставляя нас ждать? — возмутился Сэм.

— Бог учит нас смирению, Сэм. Терпение — одна из добродетелей. У тебя есть возможность её проявить.

Рейнольдс, не сдерживаясь в выражениях, послал Колфилда. Грин ожидал, что южанин ответит чем-то — хоть чем-нибудь. Но Стэн лишь ухмыльнулся.

— А? Как я тебя?

— Да, да, молодец. А теперь переходи к делу. Что произошло?

Колфилд потряс письмом:

— Я почти закончил. Здесь не так много.

Кавалерист всё же дочитал записку Морнингтона и, убрав её в карман, показал Рейнольдсу два пальца.

— Два события. Первое — на Блэка совершено нападение с попыткой похищения.

— Охрана? — Сэм сразу сделал стойку.

— Успела, бандитам надавали по шее. Но у одного из них был пистолет. Блэк поймал случайную пулю. С того дня он в коме.

— Кто? — Когда дело доходило до сути, Рейнольдс превращался в сосредоточенного и спокойного профессионала, чем-то напоминая Августу служебного пса, взявшего след. — Ирландцы? Итальянцы?

— Ирландцы, — ответил Колфилд. — Только не те, с кем мы уже говорили. Какая-то другая банда. Я в их внутрисемейных отношениях не сильно разбираюсь.

— Допросили тех, кого взяли?

В этот раз Колфилд поморщился.

— Не успели. На выстрелы прибежали полицейские. Всё, что успели выбить, — прозвище главаря. Хирург.

— Этого достаточно, — кивнул Рейнольдс. — Готовь людей. Мне потребуется дня пять, максимум, чтобы найти эту крысу.

— Люди уже здесь, — оскалился Колфилд. — Сотня человек тайно прибыла в город и расселась по нашим норам.

— Ясно. А что за вторая проблема?

Колфилд вздохнул и отвёл взгляд.

— Помнишь родственников босса? Девушка приезжала, Сеймура нам втюхала.

Их помнил Август.

— Семья Стрэнджфордов? — спросил Грин.

Колфилд кивнул:

— Они самые. Джейн Стрэнджфорд похитили. Мы узнали два дня назад.

— Требования выдвигали? — спросил Сэм. — Выкуп?

— Ничего, — Колфилд покачал головой. — Вообще тишина.

Август похолодел. Рейнольдс и Колфилд продолжили обсуждать проблему и способы её решения, а Грин сидел, отвернувшись к окну. Это ведь он нашёл Стрэнджфордов. Морнингтон о них даже не знал, Грин всё сделал по своей инициативе. Думал — помогает. Оказалось — своей помощью только всё испортил.

— Эй, Август! — растолкал его Сэм. — Что с тобой?

— Это я виноват, — признался Грин.

— В каком смысле? — не понял Рейнольдс.

— Стрэнджфорды. Это я их нашёл и рассказал о них Артуру. Он не просил об этом, это была моя инициатива. Если бы я…

Рейнольдс дёрнул его за плечо.

— А ну прекрати! Виноваты в таких ситуациях те ублюдки, что похитили девчонку. Всегда! И если ты начнёшь винить себя — они уже наполовину победили. Так что даже не смей!

Колфилд подтвердил:

— Если бы сейчас здесь был Артур, он бы изрёк какую-нибудь азиатскую мудрость… — на этих словах Сэм поморщился, но кивнул: мол, да, точно бы что-нибудь вставил. — Мы скажем прямо: нет твоей вины. Если бы не эта Джейн, они бы выбрали кого-нибудь другого.

— Оставь это дело нам. Бить морды бандитам — это работа службы безопасности. А ты займись тем, для чего тебя нанял Морнингтон, — поддержал Колфилда Рейнольдс.

— Но… — под взглядами двух мужчин Август вздохнул и пожал плечами. — Я бы и не против, только не совсем понимаю, что делать. Я же вообще ничего не знаю о компании. Ну… кое-что уже знаю, конечно…

Колфилд и Рейнольдс переглянулись, и взгляды у них были понимающие.

— А что тебе сказал Артур? — Колфилд хмыкнул. — Не верю, что он не оставил подробных инструкций. Морнингтон настоящий мастер их составлять.

Август задумался, подбирая слова, а затем ответил:

— Он сказал примерно следующее: «Ты — моё лицо. Тебе не нужно знать, как работают автоматоны или где брать сталь. Твоё дело — улыбаться журналистам, пожимать руки партнёрам и делать вид, что у нас всё под контролем, даже когда вокруг пожар. Если случится кризис — ты выходишь к толпе и обещаешь разобраться, пока остальные реально разбираются. Внутри компании ты не начальник, а связной. У тебя нет права отменять приказы руководителей отделов, но есть право их мирить, если они передерутся. И запомни главное: не ври в глаза, но и не говори всей правды. Правда — это товар, и продавать её надо дорого».

Рейнольдс хмыкнул:

— Вот видишь? Что из перечисленного ты не умеешь? Общаться с журналистами? С партнёрами? Выступать публично?

Обдумав ситуацию, Грин был вынужден признать:

— Это я умею. За журналистскую карьеру хватило практики.

— Значит, разберёшься, — уверенно заявил Колфилд. — Уверен, Артур в нагрузку ещё какую-нибудь работу подкинул.

— Заключил предварительный договор на поставку автоматонов для строительства канала, — подтвердил Грин.

На это южанин, который не лез в дела производства, лишь безразлично кивнул: мол, всё понятно, справитесь.

Зато инженеры реагировали весьма бурно. Грин, воодушевлённый разговором, решил не изображать раненого, а включиться в дела, как можно быстрее разобраться, частью чего он стал. И первой его работой стала передача задания на создание автоматонов для канала. Он всего лишь передал содержание короткой записки — само техническое задание шло отдельно, и Август ничего в нём не понимал. Грин пригласил инженерный и промышленный отделы на совещание и вышел перед ними. Сюда же пришли и некоторые другие сотрудники — чтобы понимать текущие цели компании.

— Джентльмены, — Август обвёл взглядом три десятка мужчин, из которых успел познакомиться с каждым третьим. — Меня зовут Август Грин, если вы ещё не знаете. Мистер Морнингтон назначил меня управляющим директором Нью-Йоркского отделения «Прометей Групп», о чём вы уже, наверняка, знаете. И вместе с назначением поручил мне подготовить к концу ноября пробную партию автоматонов по специальному заказу для работы на строительстве канала в Панаме.

— Вы, мистер Грин, говорите о том, что мы должны подготовить специальный проект и успеть собрать пробную партию? — спросил один из инженеров. — Я правильно вас понял?

Август положил на стол плотный конверт.

— Я не разбираюсь в технических деталях, — признался он. — Но Артур Морнингтон, очевидно, разбирается.

— Но это невозможно! — высказался всё тот же инженер.

И за ним этот тезис поддержали многие. Грин неловко раскрыл конверт и начал раскладывать листы, заполненные набросками и рисунками, выполненными аккуратно и чётко, а также исписанные ровным почерком.

— Мистер Морнингтон сказал, что это задание посеет панику, — Август улыбнулся. — Что вы будете говорить: «это невозможно». Да, я предупреждён. Но вы, джентльмены, даже само задание ещё не увидели. Вы понятия не имеете, что от вас требуется, а один из вас уже говорит, что это невозможно. Судя по лицам, многие с ним согласны.

Август нашёл лист, который искал. На нём Морнингтон изобразил то, что, по его мнению, должно было получиться в итоге: непривычная конструкция на четырёх лапах.

— Изучите бумаги, джентльмены. И когда вы снова скажете мне «невозможно», я хочу в дополнение к этому слову услышать — почему. Конкретные причины, ставшие препятствием, чтобы мы могли найти способ их преодолеть. Это, — Август выделил слово интонацией, — возможно?

В ответ он получил неровное, но всё же согласие.

— Хорошо. Помните: это важный контракт для нашей компании. Возможность, которую нельзя упускать. Я вас более не задерживаю.

Через несколько минут в кабинете остались, помимо Грина, только Роберт Холланд и Фрэнк Смит. Август устало опустился в кресло.

— В воображении это выглядело куда проще, чем в реальности, — признался Грин.

— Тогда ты отлично справился, — одобрил Холланд. — Подсмотрел у кого-то?

Бывший журналист не стал скрывать:

— Конечно. Видел несколько раз со стороны. Да и сам был участником — только в качестве слушателя.

Смит покивал:

— Это хорошо. Опыт тебе потребуется, приятель.

Грин нахмурился.

— Я почувствовал какой-то подвох. Сейчас ты скажешь что-то, что мне очень не понравится.

Смит улыбнулся.

— Как тебе может не понравиться общение с бывшими коллегами, герой? Ты не представляешь, как сильно нью-йоркские журналисты желают услышать историю твоего спасения из рук пиратов.

Слова заставили Августа скривиться.

— О! Я очень хорошо представляю, как сильно они этого желают. И какие будут заголовки — тоже знаю.

Он встряхнулся, поднимаясь.

— Но это возможность подать нашу компанию в прессе. И не только в изданиях, которые пишут про бизнес.

Глава 40

В этом плавании, ради разнообразия, меня сопровождал Хорхе. Может, всё дело в том, что я выбрал рейс попроще и на корабль без проблем пустили мексиканца с оружием. А может, кто-то в колумбийском правительстве успел подсуетиться. Второе я, признаться, считал более вероятным. Плавание, однако, прошло совершенно спокойно, даже в каком-то смысле скучно, о чём я нисколько не жалел.

— Вопрос с собственным флотом встаёт остро, — вздохнул я, глядя на приближающуюся землю. — Иначе разоримся на строительстве острова.

— Неужели ваши средства всё же не бесконечны? — улыбнулся Хорхе.

— Как видишь, — не стал я отрицать.

Вопрос был скорее в том, что для поддержания бесконечной казны мне пришлось бы торчать в Нью-Йорке, а это было неприемлемо.

Телеграмму о своём рейсе мы отправить успели, и она, по идее, даже должна была дойти. Поэтому я не удивился Рейнольдсу, который встречал нас прямо у трапа.

— Сэр, есть проблемы.

Сэм очень редко обращался ко мне на «сэр», и сегодня был первый раз, когда в этом обращении не было иронии. Только чётко выверенная интонация человека, обращающегося к искренне уважаемому руководителю. Интонация подчинённого, который облажался и теперь переживает о том, какое мнение сложится у начальника.

— Ну, город ещё стоит, а со всем остальным можно разобраться.

Когда мы шли к экипажу, Рейнольдс немного нервно хмыкнул.

— Пару недель назад мы с Августом точно так же шли к экипажу, а мрачный Колфилд тянул с объяснениями — чего такой мрачный.

Значит, две недели назад эти проблемы уже были.

— В офис, — бросил Сэм кучеру.

Когда мы собрались внутри, Рейнольдс заговорил. Рассказал о Блэке, лежащем в больнице и не подающем признаков выздоровления. А затем о похищенной Джейн.

— Не буду утомлять подробностями расследования, — Рейнольдс не хотел признавать, что, по сути, не нашёл ничего конкретного. — Почерк принадлежит итальянской мафии. Никаких сообщений пока не было, но мы предполагаем, что они ждут вашего возвращения.

Я мысленно выругался, и это отразилось на лице.

— Едем в больницу.

— Сэр, мы…

— Вы кретины, Сэм, — перебил я Рейнольдса. — Ты должен был обеспечить моё инкогнито, чтобы ни одна собака не знала, что я вернулся в Нью-Йорк. Это развязало бы нам руки, позволило бы выиграть немного времени и перехватить инициативу, нанеся первый удар.

Рейнольдс несколько секунд смотрел мне в глаза, и лицо его отражало метаморфозу, происходящую в мыслях. Сначала к нему пришло осознание упущенной возможности, а затем — осознание собственной ошибки. Он выругался — зло, но эта злость была направлена на себя.

— Ладно, вижу, ты и сам всё понял, — прервал я самобичевание подчинённого. — Перейдём к тому, чем это нам грозит. А грозит нам это…

Я на секунду задумался, просчитывая варианты. Сэм тем временем высунулся в окошко и велел кучеру менять направление.

— Да практически ничем. Разве что репутационными потерями, если мы облажаемся.

На вопросительные взгляды подчинённых я развёл руками.

— Что? Джейн я видел один раз в жизни. Да, она какая-то очень дальняя моя родственница. Да, мы попытаемся её спасти. Но как заложник она почти бесполезна. Отдавать завод в обмен на её жизнь я точно не стану. Так что основной план остаётся неизменным: мочить бандитов. А после дела в Панаме у меня появилась возможность лично обратиться к мэру и попросить его направить взгляды полиции в другую сторону. И тогда я заставлю всех ублюдков пожалеть, что они вообще появились на свет.

Я откинулся на спинку кресла.

— А теперь — в больницу.

Накатывающая злость разбивалась о железобетонный аргумент в виде знания о возможном мрачном будущем и враге, что это будущее принесёт. Жизнь одной ни в чём не повинной девушки на одной чаше весов и выживание человечества этого мира — на другой. Выбор, к сожалению, очевиден.

Больницы этого времени не были приятными для посещения местами. Отталкивающие запахи, помещения, способные без всякой доработки сойти за декорации для фильма ужасов, да и столкновение с современным уровнем медицины было отдельным шоком. Госпитали моего родного мира, даже полевые, возведённые прямо на земле в каких-нибудь труднодоступных местах, по уровню стерильности помещений оставались на недосягаемой для этой эпохи высоте.

За лечение Блэка, конечно, заплатили. Нашему человеку предоставили лучшие из возможных условий — отдельную палату и пристальное внимание врачей. Когда мы шли по коридору, нас попытались перехватить сразу трое мужчин в белых халатах, рассыпаясь в уверениях, как они пекутся о жизни и здоровье Билли. Хотели эти господа помочь искренне или их забота была прямым отражением денежных вливаний — не имеет значения. Общий посыл эскулапов сводился к тому, что ранение тяжёлое, состояние стабильное, они молят Бога и так далее.

Хотел бы я сказать нечто вроде «оставьте нас одних», но подобный посыл вызвал бы слишком много вопросов. Да и не нужен он, по большому счёту. Чтобы компьютер провёл диагностику, хватит и моего присутствия в помещении, а там посмотрим, что потребуется. Скорее всего, это будет инъекция, а уж сделать укол незаметно я сумею.

Рейнольдс излагал подробности о произошедшем, а я получал через компьютер информацию о ранении. Пуля тридцать второго калибра, войдя под левую ключицу, раздробила верхушку лёгочной ткани, застряла в межрёберных мышцах и, что самое критичное, повредила подключичную артерию, вызывая постоянную микроскопическую утечку крови в плевральную полость. Именно это медленное, неостановимое местными средствами внутреннее кровотечение и давало картину стабильного ухудшения, которое врачи списывали на «лихорадку от заражения крови», не видя настоящей причины. Решение было простым: за двадцать-тридцать часов трёхмерный синтезатор в хабе сможет произвести инъекцию наносомальной сыворотки с факторами свёртывания и регенеративными микроассемблерами, которые, попав в кровоток, запечатают повреждённую артерию изнутри, растворят сгустки и запустят заживление тканей с такой скоростью, что врачи спишут чудесное выздоровление Блэка на усиленную конституцию пациента и неожиданную милость Божью.

Так-то готовые стимпаки были под рукой, но их применение исключалось. Подозрительно вышло бы, если через десяток минут после моего появления Билли внезапно очнулся бы и встал на ноги, да ещё и рана от пули исчезла бы с кожи. Синтез требовал времени именно из-за отсроченного действия. Я подержал Блэка за руку и кивнул Сэму — мы можем идти. Завтра вернусь, сделаю инъекцию, и эта проблема будет закрыта.

В коридоре мы столкнулись с молодой женщиной — слишком хорошенькой для этого места. Леди остановила на мне взгляд внимательных глаз и прямо спросила:

— Вы — мистер Морнингтон?

— Верно, мисс. А вы?

Она поправила выпавший локон, элегантно заправив его за ухо. Слишком элегантно. Такая профессиональная женственность, что Рейнольдс с Хорхе аж сглотнули синхронно.

— Элинор Уэллс. Мы с Билли познакомились не так давно и… Я была там во время нападения…

Компьютер подсказал, что леди носит в сумочке маленький револьвер. Ничего из ряда вон, после такого волей-неволей задумаешься об оружии.

— Молитесь за него, Элинор. И да поможет ему Бог.

Я собирался продолжить путь.

— Мистер Морнингтон, — окликнула меня леди.

Я обернулся, вопросительно посмотрев на неё. Элинор замялась на секунду, опустив взгляд, словно собиралась с духом, чтобы сказать нечто, стоившее ей немалых усилий. Когда она подняла глаза, в них стояла неприкрытая боль.

— Я знаю, что мы незнакомы. И у вас, наверное, сотни забот поважнее, чем судьба одного сотрудника. Но Билли… — её голос чуть дрогнул, и дрожь эта была такой естественной, что я невольно задержал дыхание. — Он всегда так тепло о вас отзывался. Он верил в вас. В вашу компанию. В то, что вы делаете. Он говорил, что вы… другой. Не такой, как все.

Она замолчала, будто ожидая, что я что-то скажу. Я молчал, не понимая, к чему она клонит.

— Так скажите мне… — Элинор подалась вперёд, и в её голосе зазвучала та особенная, почти детская надежда, которую так трудно подделать и так легко принять за чистую монету. — Он не ошибался? Вы и правда тот, за кого себя выдаёте? Не бросите его? Не бросите остальных?

Я вопросительно приподнял бровь, пытаясь уловить мысль.

— Остальных, мисс Уэллс? О ком вы?

— Я… Ох… — Элинор прикрыла нос и рот ладонью в кружевной перчатке. — Простите, я… я слишком переживаю. Просто прошу вас, успокойте меня. И…

Это она себя так накрутила, что надумала слишком много? Или во множественном числе она о себе? И не только о себе? Я опустил взгляд на её живот, делая запрос. Неужели скромняга Билли дошёл до третьей базы? Или как это называлось у американской молодёжи? Впрочем, на ранних стадиях компьютер мог и не определить беременность — требовалось глубокое медицинское обследование, а через скрытый режим присутствия это было не так-то просто сделать. Девушка мой взгляд заметила и, спохватившись, прикрыла живот руками.

— О! Нет! Я не это… Мы не были… Настолько близки.

Я вздохнул.

— Мисс Уэллс, я не бросаю своих людей. Мистер Блэк получит всю возможную помощь. Все силы, которые я могу приложить к его спасению, я приложу, не волнуйтесь.

— Спасибо вам, мистер Морнингтон. И… простите ещё раз, что трачу ваше время… Только… виновные будут наказаны? Я ходила в полицию, они говорят — просто уличные бродяги, расследовать нечего. Но я слышала! Они называли Билли по имени. Они знали, на кого нападают.

— Не стоит молодой леди забивать голову такими вещами, мисс Уэллс. С Божьей помощью всем воздастся по заслугам, это главное. А теперь прошу меня простить, я действительно спешу.

Мы оставили мисс Уэллс и двинулись к выходу. Когда удалились достаточно далеко, Рейнольдс не выдержал:

— А повезло Билли, такую красотку встретить, да? — спросил Сэм, но, не найдя у нас с Хорхе понимания, откашлялся и перешёл на деловой тон. — Едем в офис?

— Нет. В мэрию. Попробуем получить санкцию на применение силы.

Само собой, полной уверенности в лояльности Смита Эли-младшего у меня не было. Существовала вероятность, что мэр встанет в позу и попробует нам помешать, но это я тоже мог обернуть в свою пользу. Потому что единственный способ, которым он мог мне помешать, — это наскипидаренная полиция. И я был бы только рад, если бы на нашу стрельбу вовремя прибегал полицейский наряд. Потому что современная полиция нерасторопна. Она банально ещё не имела опыта серьёзных конфликтов с настоящей организованной преступностью, которая расцветёт только во времена сухого закона.

В офисе мэра меня встретили неожиданно тепло. Не сам мэр, правда, а всего лишь его секретарь, но мужчина был обходителен и вежлив до приторности. Секретарь заверил, что господин мэр пока занят, но обязательно в скором времени освободится и будет счастлив со мной встретиться, а пока нам предоставят напитки на наш вкус. Отделавшись от секретаря, я спросил у Сэма:

— Август уже дал интервью?

Тот кивнул:

— Да, в The New-York Times на первой полосе. Американский гражданин, попавший в плен к пиратам и освобождённый рейдом собственной службы безопасности при поддержке офицеров военного флота Французской республики, — далеко не рядовое событие.

Что ж, не рядовое. Достаточно громкое даже для одной из самых влиятельных газет штатов.

Место, где меня через двадцать минут встретил Смит Эли-младший, после колумбийской роскоши казалось примером выдающегося аскетизма. Сравнительно небольшая комната на северо-западной стороне первого этажа была обставлена добротной, но не вычурной мебелью. Выходящие на City Hall Park окна были прикрыты тяжёлой драпировкой, создавая комфортное освещение. Портрет президента на стене позабавил.

— Мистер Морнингтон! Выражаю вам своё искреннее восхищение! Такая история! — обрушился на меня мэр, вскакивая со своего места и спеша пожать мне руку. — Настоящий подвиг! Выдающаяся доблесть, которой всегда славились жители Нью-Йорка! Я горд возможностью руководить городом, в котором живут такие достойные люди!

Я отвечал на рукопожатие, одновременно прикидывая, насколько сильно мэр хочет примазаться к заслугам компании.

— Я с самого начала верил в успех вашего начинания, — продолжил тем временем Смит.

И я мысленно признал, что мэр мне не мешал, даже намекал на возможную помощь. С учётом обычной тяги чиновников всех рангов резать на корню любые инициативы, не вписанные в стандартные бюрократические процедуры, его бездействие действительно можно было назвать помощью.

— Нью-Йорк всем сердцем поддерживал своего гражданина в этом нелёгком деле, — речь его лилась гладко, как хорошо отрепетированная. — И мысленно мы поддерживали каждый ваш шаг, мистер Морнингтон.

Здесь мэр преувеличивал, если не сказать — завирал, потому что посвящённых в ситуацию было десятка два человек вне стен компании.

— Я буду признателен, если вы не откажетесь присутствовать на приёме на следующей неделе. Здесь, в мэрии. Город должен знать своих героев, так что пресса, конечно же, тоже будет. Я предоставлю вам слово. Мистер Грин рассказал, как всё было. Или, по крайней мере, как он всё это видел. Однако вы сможете высказать официальную позицию — свою и компании.

А заодно поблагодарить Эли-младшего за поддержку. Впрочем, даже если я просто выйду на публику по приглашению мэра — это уже сигнал, что мы с ним нашли общий язык. А вот если я не выражу благодарность Смиту, мэр будет считать меня либо просто дураком, либо самодовольным кретином, не понимающим, как работает политика. И в дальнейшем будет действовать соответственно.

— Господин мэр, мистер Грин, само собой, обязательно появится на приёме — это его прямая обязанность, а сам я предпочитаю оставаться лицом совершенно не публичным.

Эли-младший чуть нахмурился, пытаясь понять, это просто моя прихоть или здесь кроется что-то ещё. А здесь было кое-что ещё.

— К тому же сам я буду занят очень важным делом. Вы знали, что одного из моих приближённых едва не убили на улице прямо среди бела дня?

— Да, я в курсе. Выражаю искренние соболезнования и молюсь за выздоровление мистера… Блэка, кажется? Однако преступники пойманы…

А мне он нравился. Намёк понял сразу и теперь уточнял, что же мне нужно.

— Как вы уже заметили, господин мэр, я предпочитаю брать дело в свои руки. И мои руки, повинуясь воле ответственного гражданина, так и чешутся от желания укоротить несколько голов, уверенных, что законы писаны не для них.

Лицо мэра преобразилось, отражая предельную серьёзность.

— Так же, как с пиратами? — уточнил он.

— С пиратами всё вышло публично. А здесь я бы предпочёл, чтобы моя инициатива осталась строго между нами.

— И вы можете гарантировать, что она останется между нами? — с нажимом уточнил Эли-младший.

— Да, господин мэр. Ситуация такова, что законопослушным гражданам всякие бандиты, не понимающие не то что намёков, даже прямых предупреждений, упорно мешают работать. Я хочу работать, публичная слава здесь совершенно излишня.

Мэр размышлял не меньше минуты, а затем кивнул.

— Что же. Похвальная инициатива ответственного гражданина. Возможно, город нуждается именно в вас, мистер Морнингтон.

И мы уже готовы были пожать руки, когда дверь в комнату резко отворилась, и на пороге возник Джон Маккалла собственной персоной, а с ним — четвёрка полисменов. За их спинами ещё несколько полицейских предлагали моим людям не сопротивляться и добровольно надеть наручники. Когда дверь открылась, Хорхе и Рейнольдс вопросительно глянули на меня.

— Артур Морнингтон! Вы задержаны по подозрению в совершении действий, квалифицируемых согласно разделу 5309 Свода законов Соединённых Штатов как «пособничество и подстрекательство к измене» и «незаконное обогащение от деятельности, направленной против интересов Союза».

Глава 41

— Артур Морнингтон! Вы задержаны по подозрению в совершении действий, квалифицируемых согласно разделу 5309 Свода законов Соединённых Штатов как «пособничество и подстрекательство к измене» и «незаконное обогащение от деятельности, направленной против интересов Союза».

Говорил суперинтендант уверенно и выразительно, будто сам получал удовольствие от насквозь казённых оборотов.

— Следствие располагает неопровержимыми доказательствами того, что семья Стрэнджфорд-Морнингтон, прямыми наследниками которой вы являетесь, в период с 1861 по 1865 год осуществляла поставки тактического имущества, а именно оружейных сплавов и продовольствия, правительству Конфедеративных Штатов Америки, а также извлекала прямую финансовую выгоду из конфискации северных плантаций на оккупированных территориях Юга.

С каких это пор я вдруг стал прямым наследником Стрэнджфорд-Морнингтонов?

— В соответствии с Актом о конфискации 1862 года и нормами военного времени, подтверждёнными Верховным судом, вся собственность, прямо или косвенно способствовавшая военному сопротивлению, подлежит реквизиции в пользу федерального правительства, — продолжал Маккалла бодро.

А за спиной суперинтенданта не только полицейские. Вон и специальный агент ФБР Хардинг присутствует. Знал же, что внимание бюро — это не к добру.

— Учитывая, что ваша компания «Прометей Групп» является правопреемником указанных активов, пусть даже через разрыв в поколениях, а также то, что вы сознательно скрыли факт родства при регистрации бизнеса на территории штата Нью-Йорк, суд с высокой долей вероятности признает ваше предприятие инструментом, используемым для отмывания «кровавых денег», полученных в результате антигосударственной деятельности.

Вместе со мной обтекал от формулировок и мэр. Судя по всему, его в известность не ставили, и по медленно наливающемуся краской лицу Смит Эли-младший был крайне недоволен. А ещё, не удивлюсь, если подозревал очередной акт коррупции.

— Протокол допроса будет составлен в Департаменте юстиции. Вы имеете право хранить молчание, однако всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете его себе позволить, он будет назначен вам судом.

Лихо. Чуть киваю своим людям, чтобы не сопротивлялись.

— Я и раньше своих британских родственников недолюбливал, но после такого могу с чистой совестью их ненавидеть, — выдыхаю.

— Ордер! — рявкнул Смит Эли-младший.

Суперинтендант немного растерялся. Видимо, искренне считает себя правым. Однако требуемую бумагу предъявил. Мэр быстро прочитал текст, вздохнул.

— Комиссар Окружного суда США по Южному округу Нью-Йорка Гидеон П. Уитакер, — произнёс Смит.

И в голосе его я услышал бессилие хоть как-то повлиять на ситуацию. Бюрократический аппарат запущен и не остановится просто так. Я, оставаясь на месте, протянул руки, как бы подставляя их для наручников.

— Задержать для установления личности, — указал Маккалла на Эрнандеса и Рейнольдса.

Двое офицеров двинулись с наручниками к моим сотрудникам.

— Я, как законопослушный гражданин США, не собираюсь препятствовать делу правосудия. Правда, я не совсем понимаю, почему вы хотите надеть наручники на мистера Эрнандеса и мистера Рейнольдса. Против них у вас тоже есть обвинения?

— Степень участия сотрудников вашей компании ещё нужно установить, мистер Морнингтон, — ответил суперинтендант.

— Ну вот как степень участия установите, тогда и предъявляйте обвинение, — ответил я.

От парней отстали. Зато неизвестный офицер защёлкнул на моих запястьях наручники. На лице суперинтенданта Маккаллы отразилось торжество, но не злорадство. Похоже, мужчина вполне искренне считал, что служит закону. Впрочем, в текущей ситуации полицейский, даже главный в городе, — всего лишь исполнитель, и дальше я буду иметь дело с судебной системой штатов.

— Продолжайте работу, реализация текущих проектов не должна прерываться, — бросил я Рейнольдсу.

Тот серьёзно кивнул, показывая, что продолжатся «все» проекты. Я думал, полиция будет меня одёргивать, но нет — говорить мне не запрещали. Более того, закрыли руки тканью. Как мило с их стороны. На мой ироничный взгляд полисмен пояснил:

— Пока нет решения суда, вы — лишь подозреваемый. Не хотелось бы, чтобы в случае вашего оправдания вы подали на полицию заявление об ущербе репутации.

— О, не беспокойтесь, джентльмены. В Китае говорят: не ругай собаку за то, что она лает на чужих. Ругай хозяина, который спустил её с цепи. Вы, джентльмены, просто делаете свою работу.

Меня выпроводили на улицу и посадили в полицейский экипаж. Правда, я не совсем понял — зачем. Видимо, ради соблюдения чёткого протокола, потому что ехали мы буквально пару минут. Доставили меня в Полицейское управление на Малберри-стрит, 300. Как через дорогу перевели, честное слово. Я даже не успел оценить всей прелести поездки в полицейском экипаже, не успел подумать о своей судьбе и всех прочих вещах, что должны эмоционально давить. Правда, боюсь, если бы меня везли час или больше, я бы банально уснул.

В полицейском управлении сопровождавший меня офицер собирался сразу провести меня куда-то на второй этаж, но его окликнул другой офицер.

— Сначала досмотр.

— Уверен? — усомнился сопровождающий. — Здесь случай особый…

— Никаких особых случаев! — скривился полисмен. — Давай его сюда!

На вид вполне приличный мужчина, а вот по интонациям и этому злому предвкушению — сферический мудак в вакууме. Нельзя так открыто демонстрировать, насколько ты упиваешься своей мелочной властью.

Меня не провели в отдельную комнату, скорее просто в выделенное пространство, закрытое разве что стёклами. На стёклах имелись занавески, но мудак ими отчего-то воспользоваться не спешил. Мой сопровождающий потянулся было, но получил злой окрик.

— Не трогай, Харви! Не так часто к нам попадают богатенькие сволочи, которым надо показать, как выглядит жизнь за пределами комфортных офисов и богатых особняков.

Не удержался я, даже широко улыбнулся от такого посыла, вызвав злость на лице мудака и недоумение у его напарника.

— Я живу в обычной квартирке на пару комнат, без прислуги. И только что вернулся из Панамы, где чуть ли не своими руками пиратов по петлям развешивал, предварительно достав из грязной ямы, где они прятались. Смешно слышать про жизнь вне офисов от парня в начищенных до блеска ботинках и в форме, перешитой портным по личному заказу.

Кажется, я начал понимать, что здесь происходит. Провокации. Дело попытаются усугубить, вызвав у меня агрессивную реакцию. Если так, то недоброжелателя ждёт облом.

Сам досмотр прошёл спокойно. Просто забрали личные вещи и немного потрогали в разных местах. Раздеваться и заглядывать в труднодоступные места не стали, так что ничего интересного. Все вещи описали и сложили в специальный стальной ящичек, который при мне закрыли ключом, а ключ залепили бумажной полоской с печатью и моей подписью. Забавная процедура.

Нет, на неподготовленного человека всё это действовало бы, полагаю, угнетающе. Полиция, досмотры, некоторая грубость со стороны служителей закона. Человек тонкой душевной организации обратил бы внимание на холодный свет, на безразличные к чужим страданиям серые стены, на пустые взгляды полицейских в зале, которые видели во мне просто очередного подозреваемого. Можно несколько страниц распинаться о душевных терзаниях, жестокости репрессивного аппарата и прочих фетишах либерально настроенных личностей, но для меня всё происходящее оставалось рутинным рабочим моментом. Естественно, ничего интересного у меня при себе не было — всё интересное скрыто в хабе. Я испытывал только сочувствие к полицейским. Как же у них здесь всё неудобно с бумажной работой! Разве что не стилусами на глиняных табличках пишут.

Меня препроводили в комнату допроса: маленькое помещение с голыми стенами, деревянным столом и тремя стульями. Ни окон, ни крючка для шляпы. Только коптящая газовая лампа под потолком да запах сырости. Меня посадили на стул и оставили. Никакого пристёгивания к столу и подобных шуток, знакомых мне по совершенно другим временам. А дальше пришлось ждать. Ожидаемый шаг: если допрос закончится до закрытия суда, я успею на рассмотрение моего дела, а значит, смогу внести залог и спокойно выйти отсюда. Если же допрос затянется и завершится уже после закрытия суда, полицейским «придётся» оставить меня переночевать в камере временного содержания. Уверен, случится именно второе.

Прождать пришлось чуть меньше часа, прежде чем дверь открылась. Зашёл какой-то клерк — лысоватый, с животиком, в поношенном костюме и с нелепым чемоданчиком, в очках-велосипедах и куцей бородкой.

— Ох, простите за опоздание. Детектив Фримен, Сыскное бюро. Знаю, выгляжу не слишком внушительно. Не беспокойтесь, я не кусаюсь.

— Здравствуйте, мистер Фримен, — вежливо киваю.

Мужчина садится напротив, достаёт какие-то папки, блокнот.

— Понимаю, ситуация совершенно нелепая, но нам всё равно придётся с этим как-то разобраться.

— Само собой, мистер Фримен, — вновь киваю.

Фримен наконец расположился за столом и посмотрел на меня.

— Итак. Мистер Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон, всё верно?

— Это моё имя, — подтверждаю.

— Пожалуйста, на простые вопросы отвечайте да или нет, — сухим тоном потребовал Фримен.

Я улыбнулся уголками губ.

— Конечно, мистер Фримен.

— Вы являетесь гражданином США? — спросил детектив, глядя в свой блокнот.

— Не имею подобной чести.

Фримен поднял на меня взгляд.

— Пожалуйста, отвечайте да или нет.

Я промолчал.

— Вы являетесь гражданином Великобритании?

— Полагаю, такое возможно.

Фримен чуть нахмурился.

— Вы намеренно проявляете неуважение к следствию?

— Вы задаёте вопрос, на который нельзя ответить однозначно, — пожимаю плечами.

— Вы либо являетесь гражданином Великобритании, либо не являетесь.

Позволяю себе отрицательно покачать головой.

— Есть несколько факторов, позволяющих интерпретировать моё положение по-разному.

Фримен медленно вдохнул и выдохнул.

— То есть вы не знаете?

— При моём рождении меня не вписали в род Стрэнджфорд-Морнингтон сразу, что сделало бы меня гражданином по рождению. Позже меня всё же признали членом семьи — это требовалось для ведения дел, но затем случилось кораблекрушение, и я уверен, что меня считают погибшим. Полагаю, если я обращусь к официальным лицам Британской короны, меня признают подданным короны. Но могут и отказать.

Фримен опустил взгляд к блокноту.

— Понятно. Тогда зафиксируем: иностранец, на момент допроса гражданства США не имеет.

Забавно.

— Вы поддерживаете регулярные отношения с проживающими в Англии родственниками?

— Полагаю, в каком-то смысле мы поддерживаем связь.

Фримен вновь поднял на меня взгляд.

— Да или нет, мистер Морнингтон?

— Письмо с пожеланием всем семейством гореть в одном адском котле считается? — невинно поинтересовался я.

Подобное письмо реальный Артур своим родственникам действительно отправил. Молодость.

— Вы вновь проявляете неуважение к органам следствия, мистер Морнингтон?

— Всего лишь хочу донести полную информацию, без искажения, мистер Фримен. Я бы сказал «нет, не поддерживаю», но вы бы быстро нашли отметку об отправлении мной письма в Британию и интерпретировали бы мой ответ как ложь.

— Я понял вашу позицию. Вы знали, что члены вашей семьи по фамилии Стрэнджфорд-Морнингтон поддерживали Конфедерацию в Гражданскую войну?

— Члены моей семьи погибли, мистер Фримен. О существовании ветви Стрэнджфорд-Морнингтонов в США я узнал от мистера Грина уже после того, как приехал сюда.

— Вам было известно, что активы этой семьи могут быть конфискованы по Акту о конфискации 1862 года?

— Активы семьи Стрэнджфорд уже были арестованы и изъяты, мистер Фримен, ещё в тысяча восемьсот шестьдесят пятом. Или в шестьдесят шестом — я не изучал этот вопрос досконально. Землю, дома, сбережения — всё, что можно было конфисковать. По законам США нельзя дважды наказывать за одно преступление.

Фримен сделал пометку в блокноте.

— Фирма «Прометей Групп» была зарегистрирована на ваше имя в апреле этого года?

— Всё верно, мистер Фримен.

Детектив вновь посмотрел на меня недовольно, но напоминать про «да или нет» не стал.

— Вы вложили в компанию средства, превышающие сто тысяч долларов?

— Полагаю, что это так. Точная сумма мне неизвестна.

— Часть этих средств была переведена из-за границы через подставные счета?

— Все вложенные в компанию средства были привезены из-за границы наличностью, мистер Фримен. После чего были оформлены в Construction Resources Investment Bank.

— Вы ввезли их в страну так, чтобы скрыть это от правительства и налоговых органов?

— Обычным грузом, но не единым, а разрозненным множеством. Сделал я это ради сокрытия перевозки денег от своих британских родственников, от которых ожидал агрессивных действий.

— И вы скрыли этот груз от правительства США?

— Я не знал, какая часть денег сможет пройти весь путь и не потеряться. Как только деньги добрались, я сразу оформил их в банке.

— Почему вы не задекларировали груз как личные сбережения, чтобы избежать проблем с налоговыми органами?

— Ввозить наличные средства не запрещено. А если бы я стал отчитываться по целой сотне отдельных «посылок», каждая из которых содержала незначительную сумму, это было бы издевательством над сотрудниками налоговой. Я не нарушал закон и, как только вся сумма оказалась собрана, сразу легализовал её через банк.

— Вы хотите сказать, что рисковали всем состоянием, не зная, дойдёт ли оно?

— Я выбрал ту стратегию, какую счёл самой надёжной.

Фримен сделал пометку и продолжил допрос. Расспрашивал о текущем управляющем составе, о Колфилде, Смите, Блэке, Рейнольдсе, о том, как я с каждым из них познакомился. О составе службы безопасности компании и о том, что весь костяк команды — ветераны Юга.

— Я не был участником гражданской войны, мистер Фримен. И когда мне потребовались люди, я искал ветеранов, причём искал их везде. Однако на севере ветеранов не оказалось — опытные бойцы уже служили в полиции и других местах. Тогда я нашёл людей там, где они были. Проверил, преступлений за ними нет, репутация безупречна. И нанял.

— Вы создаёте в рамках своей компании полноценное воинское подразделение?

— Только службу охраны. Нападение на мистера Блэка показало необходимость такой охраны, даже на улицах Нью-Йорка.

— Службу охраны, вооружённую армейскими винтовками и пулемётами Гатлинга?

— Служба охраны вооружена строго в рамках закона, мистер Фримен. То оружие, о котором вы говорите, было приобретено исключительно для ситуации с пиратами — о их вооружении я ничего не знал и потому озаботился превосходством в огневой мощи. Далее это вооружение будет использовано для охраны грузов в опасных морских путешествиях, а не на территории США.

Как ни пытался, зацепиться за это Фримен не смог. Затем расспрашивал о событиях в Панаме, но там у него не было шансов — меня будут прикрывать все заинтересованные стороны. Даже вывоз оружия не стал скользкой темой, так как оружие я не продавал, а использовал, что не запрещено. Наконец Фримен добрался до моего контакта с мэром.

— Вы встречались с мэром Нью-Йорка Смитом Эли-младшим в день вашего задержания?

— Я бы даже сказал — в сам момент задержания, — поправил я, продолжая игнорировать установку на «да или нет».

И Фримен не уставал требовать протокольных ответов.

— Да или нет, мистер Морнингтон?

— Я встречался с мэром Эли-младшим в год, месяц, день и час задержания.

— Вы обсуждали с мэром ваше дело или вопросы, касающиеся юрисдикции полиции? — продолжил детектив.

— Мы обсуждали мою поездку в Панаму и в ходе разговора затронули расследование нападения на мистера Блэка.

За весь допрос я ни разу не отказался отвечать на вопрос, ни разу не давал оценок действиям полиции или самого Фримена, ни разу не возмутился чему-либо. И чем больше времени проходило, тем больше грустнел детектив. Под конец он вздохнул и начал собирать свои бумаги.

— Спасибо за сотрудничество, мистер Морнингтон. Поскольку время уже позднее, суд рассмотрит ваше дело завтра. Полицейский департамент предоставит вам место для отдыха.

— И ужин, само собой, — улыбаюсь я.

— Этот вопрос не входит в мою компетенцию, мистер Морнингтон.

Кто бы сомневался. Предоставление адвоката, видимо, тоже не входит. Однако в текущей ситуации адвокат мне и не был нужен. Он мог бы выступить свидетелем, если бы Фримен начал перегибать палку, но если бы начал — в тот момент я бы про адвоката и напомнил.

Ужина мне не предоставили. Извинились, сославшись на невозможность. Ага, кухарки все разом заболели, печь топить некому, холодильники пусты. Плевать. Оставшись в камере один, я достал из хаба сухой паёк и воду. Предпочёл бы ужин в ресторане, но хаб не предоставлял разнообразного меню.

Глава 42

Квартира в здании на Franklin Street не была выкуплена специально. Обычная конспиративная квартира, каких хватало как в Нью-Йорке, так и в других городах Соединённых Штатов. Агенты бюро уже убедились в необходимости таких квартир — чаще всего им приходилось иметь дело с влиятельными и богатыми людьми, а возможность тайно приехать в город, разместиться и действовать была бесценна. То, что окна этой квартиры выходили на Halls of Justice, где находился доставленный сюда утром Артур Морнингтон, было просто удобным совпадением.

Уильям Х. Такер наблюдал за главным входом здания The Tombs, размышляя над всей ситуацией. В том, что некоторые известные ему личности обломают зубы о Морнингтона, специальный уполномоченный Департамента юстиции не сомневался. Вопрос был в том, как именно всё это будет происходить, и пока Морнингтон Такера не разочаровал.

Тихо скрипнула дверь, и вскоре в квартире появилась ещё одна фигура.

— Уильям, — вместо приветствия обозначила своё присутствие Элеонора. — А ты оказался прав на счёт этого британца. Хотя…

Она подошла к соседнему окну и тоже посмотрела на главный вход The Tombs.

— Что «хотя»? — спросил Такер.

— Он делает намного больше, чем можно было ожидать.

Такер хмыкнул:

— Соглашусь. Какое шоу он устроил в полиции — сожалею, что не видел этого своими глазами.

— О? — заинтересовалась Элеонора. — Я не в курсе. Уверена, его там провоцировали всеми мыслимыми способами.

— Приложили все силы. Уверен, мне пересказали не всё, лишь самые интересные моменты. Однако Морнингтон остался невозмутим, но это ещё ладно. Знаешь Марка Фримена?

Элеонору передёрнуло.

— Человек, способный вывести из себя кого угодно, наслышана. Значит, на дело поставили этого зануду?

Такер повернулся к молодой женщине и, словно смакуя её эмоции, поведал:

— Допрос длился четыре часа. Без перерывов. И без адвоката.

Он говорил медленно, позволяя Элеоноре представить и прочувствовать всю глубину бездны, в которую погрузили очевидно невиновного британца.

— О-хо-хо. Это настолько бесчеловечно, что я даже не знаю. И как? Если допрос именно длился, значит, Морнингтон сумел не вспылить за всё это время?

— Остался совершенно невозмутим, — подтвердил Такер, — безупречно вежлив и не дал Фримену ни одного повода применить жёсткие меры.

— Не может быть, — не поверила женщина.

— Ещё как может. Маккалла практически под дверью стоял, ждал окончания допроса. Уверен был, что поймал опасного преступника. И когда Фримен вышел от Морнингтона, насел на детектива, требуя подробностей. Фримен и хотел бы не рассказывать, да куда там. Маккалла хоть и не самый умный человек в Нью-Йорке, но настойчивым быть умеет — как и добиваться своего.

Элеонора неосознанно кивнула.

— Да, этот может. И что же? Не томи! Любопытно!

— Как мне пересказали, Фримен с предельно кислым выражением лица рассказал, что Морнингтон отвечал на все вопросы, пояснял спорные моменты и вообще всячески сотрудничал. И из его ответов пока получается, что всё обвинение — чистая профанация. В суде оно развалится быстрее, чем судья успеет дочитать материалы дела. Фримен уже сам не рад, что ввязался. Его, похоже, ввели в заблуждение, дав неполную информацию. Маккалла, вероятно, будет самоустраняться от расследования, делая вид, что никакого участия во всём этом не принимал.

Выслушав мужчину, Вандербильт-Хейз улыбнулась, покачав головой.

— Да, утёр им нос. На чём вообще строится обвинение? Оно же не могло быть совсем выдуманным?

— У прокурора, насколько я понял, есть свидетель, готовый утверждать, что деньги Морнингтона получены от британской ветви Стрэнджфорд-Морнингтонов. Только это всё ширма. Сейчас наши знакомые из Old Guard Union всеми силами затягивают бюрократические процедуры. На это у них влияния и денег хватает.

Женщина задумалась.

— Значит, расчёт сделан не на расследование. Там есть что-то ещё, чем они будут давить на Морнингтона. Раз нападение на Блэка не выгорело, то… что?

Такер пожал плечами:

— Неизвестно. Могу лишь строить догадки: где-то сейчас идёт другая борьба. Морнингтон показал, что своих людей не бросает и готов идти на риск, но также показал, насколько жёстко отвечает на удары. — Мужчина кивнул на небольшой столик, где лежал разворот газеты с фотографией из города Колон — репортёр запечатлел казнь. — Развесил бы он тех пиратов не в Панаме, а прямо в Центральном парке — разницы бы не было. Демонстрация в любом случае вышла наглядная. Однако он также показал, что люди ему не безразличны, а значит, план с заложником всё ещё возможен.

— Но после нападения на Блэка все сотрудники, наверняка, под плотной охраной. А значит, это… — Вандербильт-Хейз щёлкнула пальцами. — Те его дальние родственники с юга, Стрэнджфорды. Попробуют шантажировать через них. Других вариантов я, во всяком случае, не вижу. Морнингтон в светской жизни не участвовал, никаких знакомств не завёл… Что, к слову, странно.

Такер обернулся к Элеоноре.

— Тебя удивляет, что Морнингтон не идёт проторённой дорогой?

— Конечно! Связи в коммерции обязательны. Сейчас Морнингтон остался один против всех, ему и обратиться-то за поддержкой не к кому. Каким бы ловким и изворотливым этот британец ни был, джентльменский клуб будет давить комплексно. Боюсь, мы видим агонию.

Ответ Элеоноры заставил Такера задуматься, однако вместо согласия он отрицательно покачал головой.

— Нет. Нет, Элеонора. Я видел людей со связями. Вспомни Чарльза Уинтропа. У него был брат в Сенате, свояк в Верховном суде. Он знал пол-Нью-Йорка по именам, а в Вашингтоне мог войти во многие кабинеты без приглашения. Ему испортили репутацию за полгода, а разорили за три месяца. Вспомни Генри Фоллоуза. Он сам был племянником заместителя министра финансов. Его компания рухнула, когда подкупили трёх его же сотрудников и переманили ключевых поставщиков. Связи не спасли.

Уильям говорил всё тише, словно вспоминая что-то давно похороненное, но от этого его слова становились только тяжелее.

— А Сайлас Беннет? Его тесть был близким другом губернатора, а сам он дружил с полудюжиной конгрессменов. Его задушили исками и налогами, и никто из его высоких друзей даже палец о палец не ударил. Потому что все они, — Такер усмехнулся, — оказались слишком заняты, чтобы рисковать своей шкурой ради спасения тонущего родственника. А Джеймс Кэррингтон? Его отец был министром в прошлой администрации. Ему не помогли ни имя, ни деньги, ни все его вашингтонские знакомства. Его просто вышвырнули из бизнеса, как нашкодившего кота.

Он повернулся к окну, глядя на серые стены The Tombs.

— Old Guard Union исполняют поручения людей, у которых связей не меньше, чем у самого президента. А что они сделают Морнингтону? Испортят репутацию? Человеку, который чуть ли не своими руками вешал пиратов? С ним откажутся работать? Так он уже купил несколько обанкротившихся компаний, что раньше отказывались с ним работать. Не будут принимать в обществе? Когда «Прометей Групп» заработает в полную силу — общество само возникнет вокруг него. Подкупят его людей? Желаю им удачи. Шантаж, угрозы? Я помолюсь за их грешные души. Ирония в том, что обычные методы воздействия на него не подействуют.

Такер покосился на женщину.

— Так что зря ты за него волнуешься. Он выйдет на улицу свободным человеком и пойдёт наказывать тех, кто не понял его предупреждений.

Своей репликой Такер вызвал у Вандербильт-Хейз недовольный взгляд.

— Что за намёки, Уильям? С чего ты взял, что я за него беспокоюсь?

— Услышал сожаление в твоём тоне, когда ты говорила про агонию.

— Тебе показалось, — отозвалась Элеонора. — И ты оптимистичен, как мне кажется, даже слишком. Может, мне и хочется посмотреть, как кто-нибудь наконец расправится с Old Guard Union, может даже в самых жёстких формах, но это было бы слишком просто.

В этот момент в другой части города злой до бешенства Рейнольдс входил вслед за ветеранами-южанами в какой-то старый склад. Сэм не знал, кем и для чего это строение было возведено, — выглядело оно так, будто его построили при первых колонистах. Чем этот склад был сейчас, Рейнольдс знал прекрасно. После провала в Панаме — а ничем иным это быть не могло — он хотел реабилитироваться в собственных глазах, да и в глазах Артура, а для этого требовались результаты. Рейнольдс был настроен решительно, и количество трупов, которые появятся в процессе достижения цели, его не волновало.

— Томми-Тишина! Не мог место получше выбрать для своей норы? Думаю, прыгни ты в помойную яму, и то пахло бы менее отвратно.

Весь лоск с главаря одной из ирландских банд слетел. Окажись здесь случайный свидетель, он ни за что не признал бы в сидевшем на каком-то ящике мужчине того самого презентабельного джентльмена, каким Томми неизменно себя показывал на публике. Нанятые Колфилдом южане не только не чурались насилия, они почитали за счастье лишний раз врезать попавшемуся в руки северянину — их скорее одёргивать приходилось, чтобы не усердствовали. Томми помяли от души, хоть и аккуратно, без необратимых изменений здоровья.

— Если мистер Морнингтон хотел меня видеть, мог бы просто пригласить, — нашёл в себе силы ответить Томми.

Рейнольдс, обходя мусор и следы какой-то дряни на полу, оказался рядом с ирландцем и навис над ним.

— Томми, не обольщайся. Мистер Морнингтон снизошёл до такого дерьма, как ты, первый и единственный раз. Ты до конца своей отвратной жизни можешь гордиться тем разговором. Отныне максимум, на кого ты можешь рассчитывать, — это я. Учитывая обстоятельства нашей встречи, и со мной ты говоришь последний раз. А твоим следующим собеседником, с большой вероятностью, станет сам архангел Михаил.

Присутствовавшие при разговоре южане заулыбались, начали прикидывать, каким способом лучше отправить бандита к «следующему собеседнику». Вооружённые револьверами и рычажными винтовками, одетые по нью-йоркской моде, они выглядели немного нелепо — как провинциалы, впервые примеряющие фраки. Только Томми не смеялся — он не испытывал никаких сомнений в серьёзности намерений Рейнольдса и южан и спешил изменить своё положение.

— Я отказался действовать против «Прометей Групп», мои люди в нападении не участвовали. Но я могу сказать, кто отдал приказ. Чья это банда.

Сэм поморщился.

— Томми, ты меня за дурака держишь? Надеешься нашими руками от конкурента избавиться? Ты не улавливаешь контекста. Мне совершенно не интересно разбираться, кто конкретно среди вас, говнюков, решил нас на прочность проверять. Мы не полиция, нам рапорты писать не надо. — Сэм покачал головой. — Несколько лишних трупов, тем более трупов бандитов, мою совесть не обременят.

— Тогда я ничего не скажу, — твёрдо решил Томми.

Рейнольдс широко улыбнулся.

— Да и плевать. Я уверен, ты человек крепкий, волевой, сможешь продержаться довольно долго. Только допрашивать мы собирались твоих подчинённых — среди них найдутся те, кто за возможность остаться в живых расскажут всё.

По лицу ирландца пробежала тень. Обычная логика действий для таких ситуаций не работала, и Томми был уверен: деньги предлагать бесполезно, ему лишь рассмеются в лицо.

— Тогда почему я всё ещё жив?

Рейнольдс присел перед ним.

— Потому что ты кое-что дать всё-таки можешь. Время. — Сэм постучал по дорогим наручным часам. — Ты можешь сэкономить мне время. И я тебе настоятельно советую вспоминать всё, что знаешь, о чём догадываешься, о чём только слышал и о чём боишься даже помыслить.

Стукачей не любили, но здесь был именно тот случай, когда все, на кого будут стучать, вероятно, не доживут до возможности отомстить.

— Вам нужен Хирург. Только он — лишь исполнитель, а за его спиной стоит Джеймс Уолтер-Рейли… — начал Томми.

Глава 43

Меня привезли в то место, которое в Нью-Йорке каждый прокурор, полицейский и уголовник называли одним и тем же словом — The Tombs. Официальное название звучало пафосно: «Залы правосудия и дом предварительного заключения». Однако само здание, построенное в мрачном египетском стиле лет сорок назад, напоминало не столько храм закона, сколько усыпальницу — массивное, угловатое, из тёмного гранита. Ещё в сорок втором Чарльз Диккенс, осмотрев его, вынес суровый вердикт: «Унылая груда поддельного египетского зодчества, похожая на чертоги волшебника из дешёвой мелодрамы». К тому же здание стояло на месте осушённого, но постоянно сочившегося водой пруда; по слухам, спустя несколько лет после постройки оно начало медленно оседать в болото. Фундамент был сырым, воздух внутри — спёртым, пропитанным запахом гниющих нечистот. И сейчас, когда меня вели по коридору, где каждый шаг отдавался глухим эхом от каменных стен, а тяжёлые решётки лязгали с мерным, тюремным ритмом, я мысленно отметил, что это, наверное, самое подходящее место в мире, чтобы делать из людей зверей и хоронить их надежды.

Меня вели не в блок для элитных заключённых с относительно просторными одиночными камерами, а спускали в блок для бедняков. Всё относительно — помещение-то одно на всех, только разделённое на ярусы. Однако на первом, верхнем этаже и камеры были побольше, и воздух почище. Меня же вели на самый нижний ярус: темно, сыро, душно, а ароматы такие, что неподготовленного человека три раза стошнит по дороге. Однако я к тёмным сырым бункерам привык, и по сравнению с условиями, в которых я рос и взрослел, The Tombs казался мне просто местом «ниже среднего».

Про коррупцию в этом месте ходили настоящие легенды, так что никакого удивления «незначительная ошибка», по которой мне не предоставили нормальную камеру, не вызвала. Будут новые провокации. Меня больше забавляло, что надзиратели вообще «соблюдали приличия». Посадили бы меня в одиночную камеру, избили бы, а затем просто заявили, что я плохо себя вёл — и никаких танцев с бубнами. Да, я бы подал жалобу, было бы разбирательство, но всё равно забавно. Однако нет — вели меня к какому-нибудь уголовнику, а то и к нескольким. Наивные. На моих глазах произошла перетасовка заключённых, и в одну камеру посадили сразу двух типов, в чьей социальной принадлежности не возникало сомнений. И меня, конечно же, вели в ту же камеру.

Надзиратель остановил меня перед решёткой и начал снимать наручники, но вместо короткого щелчка началась возня.

— Чёрт, ключ заело, — пробормотал он, подёргав замок.

Какая неожиданная случайность.

— Посиди пока в камере, я принесу другой.

— Не стоит себя утруждать, офицер, — улыбнулся я.

Полицейский напрягся. В его глазах мелькнуло что-то между недоумением и тревогой. А я демонстративно медленно достал из подкладки пиджака стальную отмычку — тонкую, гибкую, но достаточно жёсткую, чтобы справиться с примитивным замком. Офицер отшатнулся, положив руку на рукоять револьвера. Однако я точно знал — он не станет стрелять. Инструкции ему дали чёткие: меня ни в коем случае нельзя убивать, ведь после такого «Прометей Групп» уже никто не сможет обязать отдать завод. Я спокойно, почти лениво вскрыл замок на левом браслете, затем на правом, снял наручники и протянул их вместе с отмычкой офицеру.

Тот бросил взгляд на своих напарников, которые видели, что он держит руку на оружии, и тоже напряглись. Однако он медленно отвёл ладонь и махнул им — мол, всё под контролем. А затем забрал наручники вместе с отмычкой.

Я улыбался. Да, меня обыскали. Но в рамках досмотра подозреваемого — тем более «приличного человека» — скрытая отмычка не считалась серьёзным нарушением. Ну не сказал я про неё. Ну и что? Ведь меня должны были посадить в камеру для приличных людей, куда я мог бы заказать из внешнего мира даже более экзотические вещи. А вместо этого меня суют в нижний ярус, в грязную общую камеру. Шум поднимать офицер не станет — ему пришлось бы объяснять начальству, почему я здесь, а не в одной из свободных камер наверху. А это вопросы, на которые у него нет ответов.

Лязгнула решётка, и я оказался в компании двух джентльменов — в небольшой камере, три или четыре квадратных метра, с единственной койкой и чугунным стульчаком. Один из заключённых смотрел на меня с едва сдерживаемой угрозой; ноздри на его покрытом шрамами лице раздувались, как у бычка, готовящегося насадить матадора на рога. Только в корриде именно быка насаживают на эспаду. Второй, занявший койку, выглядел задумчивым. Моё выступление с наручниками, похоже, поселило в его голове некоторые сомнения.

Припугнуть бизнесмена — это одно. Только мужчина во мне бизнесмена не видел. Я был спокоен, безразличен к обстановке, на глазах у полицейского вскрыл наручники и отдал их с насмешливой улыбкой. Мы с офицером стояли боком к камере, так что заключённые всё видели. А полицейский никак не отреагировал — просто забрал наручники и продолжил, как ни в чём не бывало. В глазах лежащего на койке я был кем угодно, но только не бизнесменом.

— Мне нравятся твои туфли, — сообщил мне «бычок».

— Мне тоже нравятся, — киваю.

— Ты не понял…

— Я понял, — перебиваю бычка. — Не твой размер. И если не хочешь, чтобы эти туфли оказались у тебя в заднице, заткнись.

Поворачиваюсь ко второму и киваю на бычка.

— Этот с тобой?

Начавший было закипать бычок недоумённо оглянулся на сокамерника. Тот размышлял пару секунд и, отрицательно дёрнув головой, отвернулся к стене.

— Нет, — решил он.

Вот и всё — вдвоём на меня они уже не полезут. Один из заключённых не хотел связываться с непонятным сокамерником. Второй, явно менее умный, растерялся. Догадываюсь, какие мысли у него ходили. Например, что я не просто случайный коммерсант, а некий «авторитет», которого напарник узнал и понял, что связываться себе дороже. Мне был важен результат: оба потеряли ко мне интерес и больше не приставали.

Через десяток минут вернулся надзиратель и с удивлением посмотрел на сцену: льва сунули к двум шакалам. Я стоял спиной к сокамерникам, не опасаясь нападения. А те держались подальше — один лежал на койке, второй жался к чугунному стульчаку, стараясь не смотреть ни на меня, ни на офицера.

— Газету свежую принеси, — потребовал я у надзирателя.

Надзиратель помедлил, перевёл взгляд с меня на сокамерников, потом снова на меня, но возражать не стал. Кивнул и ушёл. По прошествии получаса дверь камеры снова лязгнула, и надзиратель сунул мне сквозь решётку газету. Утренний выпуск «New York Herald», уже слегка потрёпанный, с размазанным заголовком на первой полосе. Я развернул листы и углубился в чтение, не обращая внимания на сокамерников.

Передовица бодро рапортовала об успехах строительства Панамского канала: французские инженеры торжественно обещали, что все технические трудности будут преодолены в ближайшие годы, несмотря на лихорадку и оползни. Газета называла это «новым словом в покорении природы». Я мысленно усмехнулся: в моём мире стройка обернулась горами трупов и выброшенными в никуда миллионами франков. Как повернётся здесь — посмотрим.

Чуть ниже сообщалось о забастовке на заводах «Carnegie Steel» в Питтсбурге. Рабочие требовали сократить рабочий день, повысить оплату и улучшить условия труда — душные цехи, опасные станки, никакой страховки. Владельцы отвечали отказом, угрожая локаутом. Знакомая песня. Её поют во всех мирах и во все времена.

На третьей странице нашлась заметка о судебном иске: небольшая американская компания «Union Automaton Works» обвиняла фирму Фалибуа в нарушении патентов на конструкцию шагающих механизмов. Истцы утверждали, что французский концерн «позаимствовал» несколько ключевых узлов, не заплатив ни цента, и требовали отчисления с каждой проданной модели.

Фалибуа в ответ заявил, что использованные им решения не являются чьей-либо собственностью, поскольку диктуются самой механикой. В конструкции шагающего механизма есть элементы, которые невозможно выполнить иначе, не нарушив базовых законов физики. То есть американцы запатентовали не свою оригинальную идею, а единственно возможный способ заставить механизм передвигаться. И если следовать их логике, то любой производитель автоматонов теперь должен платить им за то, что колесо круглое, а не квадратное.

Я перевернул страницу и пробежался глазами по колонке банковских котировок. Акции «Construction Resources Investment Bank» держались стабильно — мои деньги пока в надёжном месте. Отложив газету, я посмотрел на мутное окошко под потолком. Ждать.

Лежавший до этого заключённый сел и глянул на газету в моих руках.

— «New York Herald». Хочешь почитать?

— Да, сэр, — подтвердил мужчина.

Я отдал газету. Не знаю, может, ему просто бумага нужна? Нет, открыл, читает.

Когда за мной всё же пришёл надзиратель, чтобы провести в зал суда, я уже всерьёз начал рассматривать диверсию и побег. Компьютер бы оценил конструкцию здания, нашёл уязвимые места, а я достал из хаба взрывчатку и…

Но меня вместе с двумя десятками таких же счастливчиков повели по длинным сырым коридорам наверх. Сам суд оставил впечатление плохо контролируемого хаоса и бардака. Каждое дело рассматривали минут десять, не больше. Подсудимые выглядели ошалелыми из-за резкого перехода от тихих холодных камер в душный переполненный зал. Судья был уставшим, хотя для точной передачи его состояния требовалось непечатное слово. В роли моего адвоката выступил Смит — с ним мы едва парой слов обменялись.

Рассмотрение моего дела не заняло и десяти минут. Прокурор настаивал на тяжести преступления. Судья, брезгливо посмотрев бумаги по моему делу, почти прямым текстом предложил прокурору подтереться этими филькиными грамотами. Культурными словами, само собой, но смысл был именно такой. Смит озвучил обоснования для выхода под залог, судья назначил пять тысяч долларов, мой адвокат передал деньги. В тот момент, когда судья ударил молотком, в моём сознании возникла сцена аукциона, где распорядитель ударяет молотком и кричит: «Продано». Фарс.

Тем не менее ещё через десяток минут, после того как мне вернули личные вещи, полицейский вывел меня через главный вход прямо в холодный нью-йоркский дождь.

— Всё, сэр, вы свободны, — сказал полицейский и захлопнул дверь.

Снаружи меня уже ждал Смит и указал на ожидавший нас экипаж.

— Дай мне минуту подышать воздухом.

Не скажу, чтобы вся эта атмосфера и само следствие давили на меня психически. Контроль над ситуацией я не потерял от момента ареста и до момента выхода из The Tombs, так что происходящее меня даже волноваться не заставило. Только воздух в камерах был отвратный — теперь мне очень хотелось в душ.

— Всё, пошли.

В карете меня ожидал Грин, хотя я ждал кого-то из наших силовиков.

— Сэр, — приветствовал управляющий директор.

— Август, называй меня по имени. За день я наслушался слова «сэр» в самых разных интонациях.

Как только мы устроились, карета куда-то поехала. Предположу, что в офис.

— Только в неофициальной обстановке, Артур, — ответил Август с лёгкой улыбкой. — Вы в порядке?

— В полном. Как наши парни?

— Взяли Томми-Тишину. — Август чуть поморщился. — Ну и прозвище. В общем, главаря ирландцев. Тот после задушевной беседы с Рейнольдсом запел как соловей. Помимо других бандитов назвал Уолтера-Рейли.

Я вздохнул.

— Плоды отравленного дерева. Для суда его признание не подходит.

— Не подходит, — согласился Смит. — Но Рейнольдс держит наготове несколько своих знакомых офицеров. Как только найдут что-нибудь, сразу вызовут их.

Что ж, учить людей работать не надо — и это прекрасно.

— Ладно, по деталям они сами доложат. Август, есть задача для тебя.

Тот с готовностью кивнул.

— Найди в Нью-Йорке, да вообще везде, где сможешь, продажных журналистов и сделай заказ. Они должны вылить на «Прометей Групп» как можно больше неправдоподобной… критики, скажем так. Топить нашу репутацию любыми сравнениями, намёками — чем угодно.

Смит и Грин переглянулись, и Смит осторожно возразил:

— Если репутацию компании утопить, нам будет очень сложно работать…

— Как будто сейчас легко, — хмыкнул я. — И наш управляющий директор, само собой, будет выступать с опровержениями. Мне нужна шумиха — как можно больше шумихи.

— А… зачем? — Грин наклонил голову. — Мне нужно понимать конечный смысл…

— Две цели, Август. Первая: когда наши противники пустят в дело публичные обвинения через те же газеты — чего бы они там ни написали, — обвинения потонут в потоке пустой болтовни и не будут восприняты всерьёз. Вторая: создать нам репутацию компании, которую кто-то пытается раздавить, но у него не получается, потому что мы молодцы, закон не нарушаем и вообще красавчики. Посыл ясен?

Август был удивлён, но кивнул.

— Не уверен, что это сработает, но сделаю всё необходимое…

Грин ещё что-то говорил, но компьютер сообщил мне об опасности. Какой-то тип только что бросил под карету динамитную шашку.

Глава 44

Этот бар был из тех мест, куда приличные люди не заходили даже случайно. Всем, кто не был для хозяина «своим», безбожно разбавляли выпивку и требовали платить вперёд. Столы никто не протирал неделями, отчего они покрылись толстой жирной плёнкой, в которой тонули пятна от пролитого пива и засохшей крови. Стены, когда-то выкрашенные в неопределённый цвет, теперь украшали трещины, разводы и многолетний слой табачного дыма, который, казалось, въелся в кирпич. В воздухе висела такая густая смесь из прокисшего пива, дешёвого виски и немытых тел, что даже самый чистый человек, стоило ему войти, быстро становился грязным. Где-то в углу мерцала коптящая керосиновая лампа, но её света хватало только на то, чтобы сделать тени ещё гуще. Единственное окно, затянутое паутиной, не знало уборки с момента постройки и пропускало столько света, сколько хватало лишь на то, чтобы сделать мрак ещё заметнее. За стойкой, среди покрытых пылью бутылок, возвышался хозяин — жилистый, с вечно настороженным взглядом, от которого у нормальных людей пропадало всякое желание с ним разговаривать. Но сегодня у него нашёлся собеседник — коренастый тип в засаленном картузе, сидевший ближе всех к стойке и говоривший вполголоса, будто опасался, что стены имеют уши.

— А я говорю тебе, что-то творится. Облавы, только за решёткой людей больше не стало, а на улицах — будто вымерло.

— Хватит мутить, — отозвался хозяин, протирая грязной тряпкой и без того мутный стакан. — Я людей насквозь вижу. Знаю, у кого что за душой. Сюда ни один чужак просто так не зайдёт, понял?

Он окинул бар взглядом, ненадолго останавливаясь на каждом посетителе. В зале их было немного: трое за дальним столом играли в карты, негромко переругиваясь; у стены, привалившись к бочке, дремал пьяный в стельку ирландец; за соседним с ним столиком двое о чём-то шептались, то и дело оглядываясь на дверь; ещё четвёрка новичков потягивала эль, сидя за центральным столиком.

— Всех вижу. Всех знаю. Даже тех, кто пришёл впервые, как вон те парни. Провинция! Сразу видно, с фермы только выбрались. А всё из наших! Из правильных людей!

«Те парни» — четверо крепких мужчин, новичков, сидевших за центральным столиком, — переглянулись и самодовольно заулыбались на громкие слова хозяина. Один, тот, что сидел во главе, чуть заметно кивнул, и двое из них поднялись из-за столика.

— Это ты, хозяин, складно говоришь, — заговорил один из вставших, растягивая слова с мягким южным акцентом.

Хозяин заведения ещё удивился этому акценту — у посетителей были совсем другие интонации, ирландские, нью-йоркские, грубые. А затем события понеслись слишком быстро, чтобы удивляться и вообще что-либо воспринимать.

Этот бар видел много драк. Пьяных, когда посетители сталкивались друг с другом, злых, когда он становился местом бандитской разборки. Того, что происходило сейчас, бар не видел никогда. Фигуры нападавших мелькали с пугающей быстротой, движения их были слишком слаженными для случайных громил. Сыпались глухие удары, раздавались приглушённые ругательства, людей роняли на пол, вязали — но не так, как полиция вяжет подозреваемых.

Сразу двое мужчин перемахнули через барную стойку. Хозяин потянулся за револьвером, но резкий удар сломал ему пальцы, а через несколько мгновений сильные руки бросили его лицом в грязный пол. Посетителей били кулаками, разбивали о головы тяжёлые кружки, ударяли об столешницы. Их вязали так, как ковбои вяжут скот — быстро, ловко, с ленивым превосходством человека, который проделывал это сотни раз. Любые попытки сопротивляться подавлялись без всякой пощады, без лишних криков, почти без шума.

Какая-то минута — и зал бара разделился на тех, кто лежал связанным на полу, и на тех, кто стоял над связанными. Лампу, чадившую в углу, кто-то поправил, и в мутном свете стали видны лица нападавших — спокойные, сосредоточенные, без капли азарта или злости.

— Откройте драную дверь! И окно! Дышать нечем, — сказал кто-то.

Дверь открыли пинком ноги, и в бар ворвался свежий, но всё равно пропитанный углём и конским навозом воздух улицы. С окном не церемонились — швырнули кружку, и стёкла со звоном посыпались на мостовую.

— Ха. Лучше не стало, — хмыкнул другой голос, молодой.

Раздалась короткая затрещина, и первый голос, уже строже, продолжил:

— Дальше не церемонимся. Шваль резать на месте. Брать только приличных. Но никакого шума! Помните, кто над головой.

Нестройный хор голосов подтвердил полученный приказ, и южане — теперь уже без сомнений — продолжили штурм, уходя в глубь здания.

Отвратный бар был, на самом деле, лишь задним входом — для тех, кому нужна тайна. Дверь за стойкой вела в большую кладовую, заставленную ящиками с дешёвым пойлом. Из кладовой можно было попасть в небольшую комнату хозяина, где стояла железная кровать и висела дешёвая литография обнажённой женщины, но был и другой путь — короткий, грубо пробитый в стене проход к старым подземным коммуникациям. Эти тоннели, когда-то проложенные для парового отопления, вели на противоположную сторону улицы, прямо в подвал городского госпиталя. Южане шли по наводке сразу десятка допрошенных бандитов, указавших именно это место как логово «Хирурга».

Отряд прошёл до самой больницы, встретив по пути всего двух опустившихся типов, которые спали прямо на земляном полу, укрывшись рваными одеялами. Подвал госпиталя от перехода отделяла дверь — достаточно прочная, чтобы остановить случайно забредшего или плохо подготовленного грабителя, но не тех, кто пришёл сюда по делу. Южане были подготовлены отлично.

Самый здоровенный из них, молчаливый детина с медвежьей шеей, вооружился киркой. С размаху он вогнал остриё рядом с замком. Дерево, пусть и крепкое когда-то, из-за влажности и отсутствия ухода уже ослабло. Раздался треск — кирка разнесла трухлявую древесину. Одного рывка хватило, чтобы замок потерял связь с дверью. Здоровяк отошёл на шаг и ударом ноги выбил препятствие.

Подземный уровень госпиталя оказался не просто больницей для бандитов. Хирург обустроил себе настоящее логово. Часть помещений — чистые, выбеленные — отводилась благопристойным клиентам с неблагопристойными запросами. Они платили, не задавая вопросов. Маленький закуток предназначался для бесплатных пациентов — тех, кого приносили с разборок. Раньше госпиталь специализировался именно на латании «тружеников ножа», но в последний год сюда приводили только экстренных пациентов — тех, кого не успевали донести до других мест, или особо важных персон, которым дорога в нормальные госпитали была заказана. Ещё здесь же Хирург обустроил свою «лабораторию» — а если говорить откровенно, камеру пыток и небольшую тюрьму с тремя каменными мешками. Наконец, нашлось место и для жилых помещений на случай, если хозяин собирался остаться на ночь или несколько ночей.

Южане не знали и не могли знать планировки, потому рассыпались на команды. В противоположность бару здесь оказалось довольно светло — горели газовые рожки, — и даже относительно чисто: полы мыли, стены белили. Санитары — плечистые крепкие мужчины, умеющие обращаться с буйными пациентами, — бросились было останавливать вторженцев. Завязались короткие, жестокие драки, полилась кровь. Санитары были сильны, но привыкли к пациентам — редко вооружённым и всегда неорганизованным. Южане были совершенно другим противником. Из палат выглядывали медсёстры, врачи, а иногда и удивлённые джентльмены. С последними обращались мягко — успокаивали парой почти нежных затрещин и запирали в палатах. Персонал били уже почти не сдерживаясь, но без намерения убить — только чтобы не мешали.

Хирург выглянул из своей лаборатории, услышав шум, и заорал:

— Что за шум, чёрт бы вас побрал⁈ Да я…

Увидевший его южанин не стал дожидаться продолжения. Он схватил с ближайшего столика первое, что попалось под руку, — тяжёлый медный подсвечник — и метнул в лицо главаря. Обычный врач не уклонился бы от такого, но Хирург давно воспитал в себе звериное чутьё. Он успел нырнуть обратно в лабораторию, захлопнув за собой дверь.

— Нашёл ублюдка! — сообщил товарищам южанин, осторожно приближаясь к двери.

К нему присоединились ещё трое, и уже такой компанией они сунулись в лабораторию, но замерли на пороге. Хирург стоял за спиной привязанной к медицинскому креслу девушки. Мешок на голове не позволял её идентифицировать. Жертва почти не шевелилась.

— Стоять, или я ей глотку перережу! — крикнул Хирург, приставив скальпель к горлу заложницы.

Южане переглянулись.

— Мистер, чисто для прояснения экспозиции, — заговорил старший из южан, — а какое нам вообще дело до этой девицы?

— Это заложница! — заорал Хирург, теряя терпение. — Та самая, ослы вы! Вы же за ней явились!

Южане снова переглянулись. В лабораторию зашёл ещё один боец.

— Эй, командир, — обратился к вошедшему тот же, что говорил до этого. — Он нам заложницей угрожает.

Командир вопросительно посмотрел на бандита и женщину.

— А нам до неё какое дело? — повторил он.

— Говорит, её похитили и мы за ней пришли, — пояснил один из южан.

— Мы за ним пришли, — возразил командир.

— Это похищенная родственница вашего нанимателя, Морнингтона, кретины! — взорвался Хирург. — Она — единственная причина, почему вы вообще здесь!

Командир ударил кулаком в ладонь, будто вспомнил что-то важное.

— Точно! Говорили про неё! Только не помню, как зовут…

— Да какая разница! — закричал Хирург. — Она у меня в руках! И если не хотите, чтобы я её убил, а потом вас убил ваш наниматель…

Южане, будто потеряв к нему интерес, переглянулись между собой. Один даже отступил на шаг, прислонившись к стене.

— Кто умеет вести переговоры? — спросил кто-то.

— Только не я — меня все лавочники обдирают при торге, — посетовал второй.

— Не тебя одного, — признал первый.

— Я в книге читал про заложников, — сказал третий.

— Ты? Читал? — хором выразили удивление остальные.

— Ага. Там написано: главное — не показывать, что переживаешь. И торговаться. Как на рынке, только ставки выше.

— И что, помогает? — спросил командир, не оборачиваясь.

— Понятия не имею. Я ж говорю — в книге читал, а на практике не пробовал.

— Ты хоть книгу-то какую читал? — с подозрением спросил один из южан.

— Про торговлю фруктами в Джорджии. Там ещё про скидки было, если берёшь оптом.

Южане переглянулись в пятый, кажется, раз за последние пять минут. Хирург, совершенно растерянный, прорычал:

— Вы издеваться надо мной вздумали⁈

Южан в комнате прибавилось — подвал уже был захвачен, выход в госпиталь забаррикадирован, и теперь почти все бойцы собрались у лаборатории. Командир наконец заговорил спокойно и уверенно, глядя прямо в глаза бандиту.

— Короче, слушай сюда. Нам заплатили, чтобы мы взяли тебя. Расстроится там босс из-за смерти девчонки или нет — нас не волнует. Но это должно волновать тебя. Потому что сейчас тебя заказали, чтобы допросить. А если ты её тронешь — допросом не ограничится, понял? И что бы ты там ни верещал — тебя мы доставим.

Хирург взревел от ярости и толкнул кресло, роняя его на пол. Девушка вскрикнула, но южане даже не шелохнулись. Трое из них, не сходя с места, достали верёвки и начали набрасывать лассо. Одну петлю Хирург отбил, пытаясь прикрыться скальпелем, но вторую сбить не смог — она захлестнула его кисть. Третья зажала локоть. Южане рванули верёвки на себя, и Хирург, потеряв равновесие, рухнул на пол.

Его скрутили быстро, без лишней жестокости, но так, что дёрнуться было невозможно.

Командир опустился на корточки перед девушкой и сдёрнул с её головы мешковину. Под ней оказалась совершенно незнакомая негритянка — тёмная кожа, рыбьи глаза, текущая изо рта слюна. Она совершенно не воспринимала происходящее. Командир почесал затылок.

— Не… Эту Джейн точно по-другому описывали.

— Так он нас обмануть пытался? — догадался один из южан.

— Пытался, — подтвердил старший, поднимаясь. — Всё, убираемся отсюда. Только в камеры загляните — может, девчонка где-то здесь.

Но, не найдя никого, подходящего под описание, полученное от Колфилда, южане поспешили вернуться обратно в бар, а затем и на улицу, где их ждало несколько экипажей. В одну из карет забросили связанного Хирурга. Сидевший здесь же Сэм Рейнольдс склонился над главарём.

— Сам печально знаменитый Хирург! Ты даже не представляешь, сколько людей скажут мне спасибо, когда я повешу на твою шею мешок с камнями и выброшу в залив.

Глава 45

Когда я только создавал собственный парк пассажирского транспорта компании, я сначала хотел просто накупить карет, экипажей, фаэтонов и прочего. Однако, вспомнив про времена сухого закона — до них оставалось ещё полвека, но всё же — и появление «корчей» с усиленными двигателями и защитой, а также то, что в некоторых диких западных штатах огнестрел и динамитная шашка всё ещё оставались аргументом при выяснении отношений, да и в Европе уже появилось слово «бомбист» по отношению к анархическим террористам, я потребовал ставить на весь транспорт компании, предназначенный для перевозки важных лиц, защиту днища и, по возможности, защиту стен — хотя бы от револьверных пуль и слабых зарядов взрывчатки. Те сотрудники, что участвовали в гражданской войне, идею приняли легко; тем более Дюмону и Лефевру доводилось самим обшивать повозки защитой от подрывных зарядов.

Однако, признаться, я как-то не думал, что эта самая защита потребуется мне вот прямо сейчас. Удар пришёлся снизу, с такой силой, что карета подпрыгнула и завалилась на сторону, едва не опрокинувшись. В ушах зазвенело, стёкла брызнули осколками, но днище, усиленное стальными полосами, выдержало — его не разорвало, только погнуло, вдавив кусок металла внутрь салона. На мгновение мир для меня превратился в грохот, звон и запах горелого пороха. Грин, сидевший напротив, ударился головой о косяк и охнул, схватившись за ушибленное место. Сам я удержался на сиденье, вцепившись в поручень. Смит болезненно скривился, но что с ним — я не видел. Карета покосилась, явно потеряв задние колёса, но на этом разрушения закончились. Бронированное днище, которое я велел ставить скорее из паранойи, чем из реальной необходимости, только что спасло нам жизнь.

Дверь открылась рывком, в карету заглянул один из кавалеристов, присутствие которых в охране сразу трёх ключевых фигур компании было обязательным и уже чем-то привычным. Кавалерист что-то спросил, но в ушах ещё стоял шум. Впрочем, я и так понимал, о чём он спрашивает, поэтому указал на себя и показал пальцами: «всё окей!», затем на Грина и на голову, а потом на Смита и жестами «не окей!»

Меня поняли и развили бурную деятельность. Нравятся мне эти парни. Главный босс сказал, что с ним всё в порядке, — значит, всё в порядке. Нет, они меня всё равно быстро осмотрели на предмет травм: болевой шок — штука известная, и человек порой со смертельной раной чувствует себя нормально, но главное было другим. Кавалеристы не тряслись надо мной — просто вытащили из кареты и посадили в стороне, не забыв про охрану, после чего оказывали помощь тем, кому она требовалась. Меня же просто оставили сидеть и отходить от лёгкой контузии. Несколько случайных прохожих тоже получили какие-то травмы, но там и вовсе мелочь — царапины. Больше напугались.

Когда я снова смог нормально слышать и воспринимать мир, старший из охраны доложил обстановку. Грин отделался шишкой: тошноты нет, головокружения нет, только голова немного звенит. У Смита — несколько ушибов и подозрение на закрытый перелом ноги: броня днища ударила именно по нему. Досталось и кучеру, слетевшему с кареты и ударившемуся о мостовую. Его и Смита уже готовили к транспортировке. Из пятёрки сопровождающих двое бросились за самим «бомбистом», но что там — неизвестно. Вокруг уже появилась полиция, а южане — ребята умные. Даже если поймали — сдавать его полиции не надо. Мы с ним сами поговорим.

Полиция оказалась несколько растерянной — не привыкли они к взрывам посреди Нью-Йорка. Действовали по протоколам, пытались всех опросить и никого не отпускать — в том числе тех, кому требовалась помощь врачей. А «скорая помощь» в этом времени — это пара санитаров с носилками и чемоданчиком, а вовсе не то, что нужно при переломах и контузиях.

— Офицер! Назовите своё полное имя и должность, — рыкнул я на того, кого признал главным.

— Мистер, это…

— Полное имя и должность! Когда мистер Смит умрёт от несвоевременно оказанной медицинской помощи, я хочу знать, кто понесёт за это наказание.

Этого оказалось достаточно: всех пострадавших, включая меня, отпустили в госпиталь. Карету мы бросили полицейским — пусть радуются и собирают улики. Лошади, к счастью, не пострадали. Запряжены были живые лошадки — механических после погромов луддитов в городе стало поменьше. Мы с кавалеристами выбрали самую смирную, срезали крепления, выводя её из упряжки. Я кое-что в верховой езде понимал, но всё же ехать без седла и нормальной уздечки не рискнул — поменялся с кавалеристом, который вызвался быть моей охраной. Двоих оставил Грину и Смиту, хотя и сомневался, что недоброжелатели успеют организовать ещё одно нападение. Им ещё предстояло узнать, что первое провалилось.

Уставший и невыспавшийся Колфилд, у которого последние дни выпали насыщенные, встречал меня во дворе офиса. Увидев нас, южанин чуть расслабился. Хватая мою лошадь за уздцы, он выдохнул:

— Ещё немного, сэр, и я начну на вас молиться. Кто бы мог подумать, что защита карет действительно потребуется!

Я соскользнул на землю — голова уже работала нормально, так что даже резкие движения не вызывали вспышек боли.

— Бомбиста поймали?

Лицо Колфилда изобразило сложные мысли и эмоции.

— Ну… как бы да. Идёмте, сами всё увидите.

Мы прошли в техническое помещение, выделенное под обслуживание коней — живых и механических — и повозок. Нормальное обслуживание проводилось на нашей станции, а здесь так — дать лошадям попить и перекусить, убрать за ними да, если нужно, почистить салоны повозок. Пахло конским навозом и маслом. Здесь же стоял автоматон в человеческой одежде.

— Вот он, злодей, — указал на автоматона Стэн. — Генри видел, как он бросает шашку. Извиняется, что отреагировать никак не успел…

Я отмахнулся:

— Это понятно — как бы он отреагировал? На будущее подумаем, а пока… Он уверен, что это именно автоматон?

— Да, одежду запомнил. Он парень глазастый, в таких вещах не ошибается.

— Хорошо, благодарность ему и премию за проявленную инициативу, — машинально отметил я сотрудника и подошёл к механизму. — Автоматон, значит? Это что-то новенькое.

Автоматон не шевелился и вообще не проявлял признаков реакции на окружающий мир.

— Больше у него с собой взрывчатки нет?

— Нет, первым делом проверили, — кивнул Колфилд. — Только не додумались ребята осмотреться. Пока сообразили, что автоматон, уже поздно стало. Он ведь возвращался к тому, кто команду отдал. Знали бы — проследили бы, куда он пойдёт. Но чего уж…

Вот, растёт Колфилд, уже логические цепочки строит. Явно от Сэма нахватался, да и от меня.

— Да кто бы ожидал, что автоматона подрядят бомбы бросать, — киваю. — Давай-ка мы его аккуратно вскроем и посмотрим. Может, удастся что-то найти. Простой автоматон с улицы для бросания бомб не подходит — просто команды такой в его алгоритмах нет. А пока разбираем, ты мне расскажешь о ваших успехах.

Успехами Колфилд похвастался с радостью. Про Томми я уже знал; банды ирландцев служба безопасности держала на виду, так что первый удар пришёлся именно по ним. Я обещал дать южанам возможность почти легально бить морды северян? Обещание исполнено. Противостояние ветеранов войны и бандитов шло с серьёзным перевесом первых. Опыт прошедших двух дней показал, что большая часть бандитов из себя ничего не представляла. Боевой подготовки нет, оружие — какое придётся, дисциплины нет, стойкости нет. Людей, способных и готовых давать отпор, среди банд не набиралось и десятой части. За рамками привычного мирка рядовые уличные преступники становились лёгкой добычей для своих южных антагонистов. И да: где-то треть нанятых Колфилдом для этой операции людей сами от статуса бандита были в шаге, но авторитет кавалеристов удерживал дисциплину, да и выбор временным бойцам предоставили простой: делаешь всё так, как тебе приказывают, — уходишь с хорошими деньгами; нарушаешь приказы и подставляешь нанимателя своими действиями — получаешь пулю в затылок и упокоение на дне залива. Правда, теперь я всерьёз опасался, что освободившееся место займут новые, куда более зубастые и злые группировки, возможно, из тех же южан, которые обретут вкус к насилию и власти в городе. Раньше южане на север не сильно лезли, местные банды кооперировались и давали отпор незваным гостям, но после встряски ситуация могла измениться.

Всего в Нью-Йорке собралось семь полноценных банд. Всякую мелочь из десятка человек считать не стоило — это так, однодневки.

Томми был главарём «Тишины» — банды, которая держала в страхе несколько кварталов в Бруклине. Рэкет, «налог» с лавочников, контроль над подпольными игорными домами. Работали тихо, без лишнего шума, отчего и прозвище. Сами себя они так не называли, но на улице оно прижилось.

Кормак «Корк» Донован возглавлял не столько банду, сколько финансовую сеть. Ростовщичество, подпольные банковские операции, скупка краденого, отмывание денег через легальные бары и маленькие фабрики. Бойцов он выставлял редко, предпочитая решать вопросы деньгами, но когда дело доходило до стрельбы, его люди умели держать оружие. Впрочем, их это всё равно не спасло.

Шон «Хирург» Макгиннесс правил «Хирургами» — подпольными клиниками, где без лишних вопросов зашивали раны тем, кто не ладил с законом. Контроль над аптеками и торговлей лекарствами — в том числе и теми, что под запретом. «Скорая помощь» преступного мира, но если нужно — карательный отряд с острыми скальпелями.

Итальянцы, связанные с Ингрэм-Маккеем, держались особняком. У них не было единого главаря в привычном смысле — несколько семей, крутивших свои дела: контрабанда, подпольная торговля вином и оливковым маслом, реже — крупные кражи. С ирландцами, которым итальянцы не уступали в общей численности, они не смешивались, но и открыто не воевали. Предпочитали договариваться. Когда-нибудь эти самые итальянцы должны были создать структуру, что станет той самой «мафией», но пока этого не произошло — а может, и не произойдёт.

Совсем иная порода — «Двадцать пять ножей», с которыми имели дело Вандерхоффы. Банда, выросшая из портовой шпаны. Промышляли карманными кражами, нападениями на склады и мелким рэкетом в доках. Дисциплины почти никакой, держались за счёт численности и наглости. Прозвище получили за любовь к холодному оружию — у каждого было не меньше двух ножей, и они умели ими пользоваться.

«Мясники» под началом Батюшки Мёрфи — бывшего мясника, которого так и не отучили от цеховых привычек — контролировали рынки и скотобойни, вывоз отходов, «крышевали» торговцев мясом. Работали с топорами и тесаками, отчего и название. Своих должников не убивали — калечили, чтобы те продолжали работать и платить.

Сайлас «Гнилой» Блэк правил «Бродягами» — бандой, которая собирала информацию, совершала мелкие кражи и служила глазами и ушами для более крупных игроков. Контролировали нищих и беспризорников, продавали места на ночлежках, держали в страхе людные кварталы. Банда без амбиций, но живучая, как тараканы.

И наконец, «Гребцы» Майкла О’Тула по прозвищу «Бешеная Саламандра» — за рыжие волосы и вспыльчивый нрав. Контролировали портовых рабочих и доки, крали грузы, занимались контрабандой. Базировались в Бруклине, вдоль набережной. Имели несколько небольших судов, которые использовали для перевозки краденого и, при необходимости, для быстрого бегства от полиции.

И всю эту толпу сейчас нещадно кромсали южане-наёмники. Всё бы хорошо, но чистка среди банд не приносила желаемого результата. Мы разоряли гнёзда, физически устраняли лидеров и наиболее опасных членов. Больше всего, очевидно, досталось ирландцам. Сейчас Рейнольдс должен был допрашивать Хирурга и его людей. «Мясники» и «Бродяги» тоже поставлены на грань уничтожения — их добивала уже полиция. «Двадцать пять ножей» залезли в глубокую нору, их банально не нашли. Неприятно, но не более того. Проблема вылезла с итальянцами. Разобраться, кто у них бандит, а кто — относительно законопослушный гражданин, оказалось очень сложно. А мы, всё же, не оголтелые каратели, чтобы резать всех без разбора. Однако ни одну из двух целей мы не достигли. Мы не нашли Джейн, и мы не собрали компромата на тот самый «Old Guard Union» — то есть не добрались до заказчиков, лишь выбивая исполнителей.

А тем временем автоматона вскрыли и осмотрели. На всякий случай делал это не я — я вообще находился в другом помещении. Предосторожность, однако, оказалась на этот раз излишней: автоматон никакой пакости внутри не нёс.

Зато он нёс кое-что другое. Сердцевина — паровое ядро системы Фалибуа — оказалась французского производства, с заводскими клеймами и серийными номерами. Базовая механика, каркас и сочленения были собраны на одном из американских заводов, работавших по лицензии: клеймо «Union Automaton Works» стояло на нескольких ключевых узлах. Но самое интересное обнаружилось в приводе рук и системе походки. Стандартная фабричная механика была дополнена самодельными тягами и рычагами — довольно тонкая и эффективная работа. Кто-то основательно переработал кинематику, сделав движения конечностей более плавными, менее роботизированными. Издалека, под широким пальто и в шляпе, такого автоматона можно было принять за человека. Мастерская, работавшая на заказ.

И мои инженеры знали, что это за мастерская. «Феникс Меканикл» — маленькая, но известная в узких кругах контора на Бруклинской набережной. Специализировались на штучной доработке автоматонов для богатых домов: механические горничные, не различимые на первый взгляд от живых; камердинеры, умеющие подавать пальто; даже несколько дорогих «автоматонов-танцоров» для частных вечеров. Французские ядра, американская база, а душа и изящество — уже местная, нью-йоркская работа. Компания принадлежала Роберту Вандерхоффу, члену «Old Guard Union». Похоже, облавы на бандитов всё же достигли своей цели — заказчики начали беспокоиться. Беспокоятся и совершают ошибки.

— Готовь штурмовую группу, — приказал я Колфилду. — Но пойдёте следом. Сначала я сам. Нельзя же просто так врываться с оружием в частную и совершенно законную контору.

Глава 46

Карета остановилась на противоположной стороне улицы от входа в мастерскую. Я вышел под лёгкий прохладный дождь и окинул свою цель взглядом. Здание, фасад, вывеска, мелькавшие в окнах люди. Новое, хорошо ухоженное, богатое — даже швейцар на входе есть. Не банк, конечно, но для отмывания грязных денег отлично подходит. Элитные товары не для всех, способные стоить заоблачных денег при относительно низкой себестоимости, плата за бренд. Что же, посмотрим, каково оно изнутри.

Я пришёл к самому закрытию, но подобные места всегда были готовы уступить состоятельным клиентам в мелочах, тем более столь незначительных. Швейцар, окинув меня взглядом, за которым крылась оценка моей платёжеспособности, учтиво улыбнулся и отворил дверь. В моём мире крах начался с того, что деньги перестали что-либо стоить. Получить услугу или товар зависело уже не от наличия денег, а от того, пожелает ли продавец тебе что-то продавать. Тёмный век, которого я, к счастью, не застал. Вспомнил я об этом потому, что в то время и после него перестали встречать по внешности, перестали оценивать количество денег в кармане. И я задумался: случится ли когда-нибудь такое — но без катастрофических предпосылок?

Холл был настолько шикарен, насколько это вообще возможно в это время: мраморный пол, тяжёлые шторы, зеркала в золочёных рамах. Дорого, но не безвкусно. Кто бы ни оформлял зал — он старался не зря. Весьма приятное место.

Ко мне подошёл сотрудник — мужчина в безупречном костюме, хорошем, но не слишком дорогом, чтобы не смущать гостей.

— Мистер Морнингтон, мы рады видеть вас в нашей мастерской. Зовите меня Гарольд. Чем я могу быть вам полезен?

Что меня узнают, тем более коллеги по бизнесу, — не удивительно.

— Само собой можете, Гарольд. Вообще я пришёл к хозяину, но для начала хотел бы познакомиться с ассортиментом. Услышать пересказы других — это одно, но увидеть своими глазами — совершенно другое.

Гарольд, конечно же, был счастлив показать мне ассортимент. Меня провели в специальную комнату для показов и приступили к демонстрации. Изделия «Феникс Меканикл» оправдали мои ожидания. Они создавали автоматонов, подражающих людям. Полный ассортимент домашних слуг, большое разнообразие по росту и комплекциям. Обычные автоматоны были бесполыми болванчиками, устройства «Феникс Меканикл» могли подражать мужчинам и женщинам, причём не просто внешностью — движениями, походкой, координацией. Кажется, даже центр тяжести в автоматонах разных моделей сделали по-разному. Я сделал запрос компьютеру, и тот подтвердил: в женских моделях самый тяжёлый узел — ядро с периферией — располагался ниже, на уровне пупка.

Компьютер показал далеко не только эту деталь. В конструкции женских автоматонов были полностью изменены тазовые узлы. Я бы подумал, что это связано с переносом ядра и другой балансировкой, но слишком очевидны изменения, освобождающие паховую область, чтобы в неё можно было монтировать имитацию половых органов. Модели, которые Гарольд демонстрировал мне, не имели имитации кожи, но что-то подсказывало мне — такая опция существует. Не знаю, как именно она реализована на здешнем техническом уровне, учитывая, что даже с качественной резиной в этом времени проблемы.

Однако не слугами едиными занимались «Феникс Меканикл». Мне показали танцовщиц в относительно пристойных платьях, но на открытых участках кожа уже была. Настоящая кожа, выделанная.

— Как быстро изнашивается кожа?

Гарольд скромно улыбнулся.

— Сразу видно, что вы разбираетесь в технических вопросах, — признал он. — При активном использовании наиболее нагруженные участки показывают первые дефекты уже через две-три недели. Всё зависит от интенсивности работы автоматона. Полная замена в среднем производится раз в три месяца.

Три месяца, значит. Всё-таки это действительно дорогое удовольствие.

— Чью кожу используете?

Улыбка Гарольда стала вежливо-насмешливой.

— Это секрет мастерской, мистер Морнингтон.

Я присмотрелся.

— Свиная кожа слишком пориста и жирна даже после выделки. Для тонкой работы не годится — быстро теряет форму. Овечья — мягкая, но рыхлая. Козья прочнее, но жёстковата. На такой руке, как эта, козья кожа сидела бы мешком. А здесь облегает идеально. Ладонь сшита из лоскутов — там кожа мелкая, кусочками. А выше, от запястья до плеча, деталь практически цельная. Нет продольного шва. Это значит, что вы взяли участок, который от природы имеет трубчатую форму. Нога. Голень. Корова или лошадь. И те, и другие дают плотную, эластичную кожу с гладкой поверхностью. Но коровы на вольном выпасе вечно чешутся о деревья, их жалят насекомые. Шкура покрывается рубцами, мелкими дефектами. На этой руке я не вижу ни одного. Значит, животное содержали в загонах, под крышей, оберегали от солнца и мошек. Лошадь. И не какая-нибудь рабочая кляча, а породистая, ухоженная. Вероятно, из тех, что разводят для верховой езды. У неё кожа тонкая, эластичная, без изъянов. Идеальный материал для ваших целей.

Я повернулся к Гарольду.

— Никаких страшных секретов, просто молодая лошадь. Но клиентам, я полагаю, приятнее думать, что вы используете нечто особенное. Тайна придаёт ценности. А правда, как всегда, прозаична.

Гарольд принуждённо кивнул.

— Ваша прозорливость поражает.

Далее мне показали совсем уж экзотику — позёров, или натурщиков. Автоматонов, способных застыть в определённых позах, чтобы с них рисовать, или создавать у себя в поместье интерактивные картины в человеческий рост. Как и у прочих автоматонов этой компании, у этих имелись качественно выполненные фарфоровые лица. Последними показали фигуры для шахмат вместе с шахматной доской и устройствами управления. Новомодная забава у европейской аристократии — устроить шахматный поединок на заднем дворе фигурами в полный человеческий рост. О том, что есть ещё некие товары для особых клиентов, к коим я не относился, оставалось только строить предположения.

Двух танцовщиц я всё же купил — в основном с целью разобрать и посмотреть, как они устроены. А затем отправился в кабинет к хозяину компании, как раз успевшему разобраться со своими делами, чтобы мой визит не был внезапным.

Месье Огюстен Ларош встретил меня сидя за столом. Одарив неприязненным взглядом, он указал на свободное кресло.

— Присаживайтесь, господин Морнингтон. Признаться, ума не приложу, зачем вы могли бы ко мне пожаловать. Я не буду покупать ваши автоматоны и не стану продавать вам свои технологии.

О Лароше известно было мало. Из публичных источников я выцепил, что он родился в Лионе, в семье мастеров по производству шёлка. Получил инженерное образование и по неизвестной причине переехал в Штаты. Первая его мастерская сгорела в пожаре, а это уже второе созданное французом предприятие. Говорил он, к слову, практически без акцента.

— Всё очень просто. Несколько часов назад некто бросил бомбу под карету, в которой ехал я и мои люди. Неудачно. Моя охрана догнала злоумышленника, но очень удивилась, потому что им оказался автоматон. Короткое изучение показало: автоматон собран в этой прекрасной мастерской.

Ларош попробовал придать себе весу, чего-то угрожающего, о чём в книгах пишут: «взгляд потяжелел, на лице отразилась сдерживаемая угроза». Только этот француз напоминал мне болонку — мелкую, злобную, которая отчаянно лает, пытаясь казаться опасной, но в глубине души прекрасно понимает, что её максимум — укусить за тапок, пока хозяин не видит. Он пыжился, надувал щёки, хмурил брови, но ничего внушительного в этом не было. Бишон фризе, так, кажется, называется эта порода? Или бишон мальтезе. Неважно.

— Это смехотворно! Вы не сможете ничего доказать…

— Доказать? — я вопросительно приподнял бровь. — Месье Ларош, вы неправильно понимаете мой подход к делам и ваши перспективы. Сейчас я показываю пряник. Я вижу, что вы стыдитесь того, что делаете. Любите свою работу, но направление, которое вас принудили выбрать, вызывает у вас отвращение.

— С чего вы взяли? — дёрнулся француз, как от пощёчины — потому что я попал точно в цель.

— У вас великолепно оформлены помещения, но в фойе нет ни одного автоматона. Вы изготавливаете автоматонов-натурщиков, чьи тела с высокой достоверностью передают особенности человеческой физиологии, мало уступая античным скульптурам, но ни одного такого автоматона нет на глазах. Вы стыдитесь своей работы из-за некоторых особенностей, функционала, навязанного вам сверху. Я хорошо разбираюсь в механике и вижу, что у ваших танцовщиц заложено пространство в тазовом сегменте, предназначенное для специального устройства…

И у вас появился шанс освободиться от назойливых партнёров.

— Как вы смеете… — Ларош начал было вставать.

— Сядьте. Сейчас начнётся кнут.

Мой собеседник помедлил несколько секунд, но опустился в своё кожаное кресло.

— Как я сказал, месье Ларош, я разбираюсь в механике. Ваш автоматон был специально модифицирован под конкретную задачу. Я знаю, что команду на бросок бомбы давали не вы. Однако, создавая эту модель, вы прекрасно знали, для чего она будет использована. Это делает вас соучастником. Врагом в моих глазах. А что я делаю с врагами, вы можете почитать из газет. И не обольщайтесь: то, что мы не в Панаме, вам никак не поможет.

Я перехватил трость.

— Ваши друзья в панике, месье Ларош. Они чувствуют, как на их шеях затягивается петля, которую я накинул. Нападение — грубая попытка, вызванная почти животным ужасом. Ни деньги, ни связи — ничто им не поможет. А у вас ещё есть выбор: остаться верным людям, которых вы хотели бы больше никогда не видеть, или оказать мне услугу, тем самым закрыв передо мной долг. И освободиться. Не неужели эта замечательная компания не выживет без надзора со стороны?

Какой бесхитростный человек. Простейшие эмоциональные качели — от неприязни к страху, от страха к стыду, от стыда к надежде — и вот уже на лице француза удивление, перемешанное с задумчивостью. Задумчивое удивление или удивлённая задумчивость? Хотя нет, здесь эти чувства идут порознь, почти не смешиваются.

— И… вам нужна… — осторожно начал Ларош.

— Только помощь в этом конкретном деле, — киваю. — Меня не интересует ваша компания, месье Ларош. Меня даже Нью-Йорк интересует только как производственная площадка. Мышиная возня с местными бонзами — ерунда. Мои ресурсы и возможности куда масштабнее одного города. Единственное, что спасает пока ещё ваших покровителей, — приличия. Моё нежелание резать головы официальным лицам и собачиться с полицией и властями. Обычно я решаю вопросы куда радикальнее. Ну… как в той же Панаме.

Мой собеседник медленно кивнул.

— Я понимаю. И…

Он вновь задумался. Страшно ему. И в то же время Ларош понимает: это его единственный, вероятно, шанс вывернуться и остаться при своём.

— Я… я согласен. Что от меня требуется?

Я открыто улыбнулся. Ларош — это не бандиты в подворотнях. У него были бумаги, документы, счета. Улики, доказательства, то, что можно показать суду. Людей вроде Гриффина надо сначала лишать всех должностей и политической защиты, а уже потом скармливать свиньям — тогда репутацию не замараешь. И у Лароша был компромат на Гриффина. Ну, специально компромат француз не собирал, но бумаги имелись. И ещё на двух фигурантов — Вандерхоффа и Уолтера-Рейли. Ничего интересного, на самом деле, обычное отмывание денег, взятки, политическая опека. Достаточно, чтобы Рейнольдс раскопал остальное и, когда придёт время, утопил всех троих.

Вот и всё — спокойно и обыденно. Никакой драмы, никакого накала страстей. Теперь бы ещё Джейн найти, потому что пока выходило, что в городе её нет.

— В госпиталь, к Блэку, — приказал я, садясь в экипаж.

Однако к пациенту я пробиться не смог — госпиталь оказался переполнен. Южане работали, в целом, тихо и аккуратно. Однако в первую очередь именно тихо, и всех встречных чаще всего вырубали, не особо миндальничая. Соответственно, последние дни оставили множество травмированных людей, которым требовалось куда-то обращаться за помощью. Результат нашей подпольной войны — переполненные больницы. Госпиталь, в который я приехал, напоминал полевой лазарет после неудачного сражения. В коридорах на складных койках лежали люди с замотанными головами, перевязанными руками, со следами побоев на лицах. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то просто молча смотрел в потолок стеклянными глазами. Санитары в заляпанных кровью халатах сновали между ними, кажется, создавая ещё больше хаоса, а не наводя порядок. Запах карболки, йодоформа и гниющей плоти смешивался в невыносимую смесь, от которой першило в горле. Не умела ещё медицина этого времени переваривать такое количество пациентов. Прошлый раз такой наплыв устроили брейкеры, теперь мы. Эх, припомнит мне это мэр.

Я сверился с компьютером. Блэк, теоретически, должен спокойно протянуть ещё двое суток без резких осложнений. Рана, конечно, поганая, но слишком маленькая, чтобы быстро убить молодого парня. Да и врачи хоть и не знают причины, но последствия будут по возможности устранять.

Возвращался к карете я с мыслями о том, что надо организовать проникновение к Блэку в ближайшие сутки, чтобы закрыть этот вопрос и не переживать.

Глава 47

Спал я на работе, в смысле — в офисе. Не хотел создавать парням Колфилда, и так набегавшимся за последние дни, лишних задач на ровном месте — тех, что связаны с защитой моей скромной персоны за пределами офиса. И лично Колфилд пришёл меня будить.

— Сэр, — мужчина был несколько смущён, так как не совсем понимал, что именно делать.

Своих подчинённых он бы, не раздумывая, пробудил пинком или иным рукоприкладством — в их среде это было нормой. Уилсона, вероятно, будил бы иначе: может, стуком в дверь, настойчивым стуком, или ещё как-то так. А что делать со мной, Колфилд откровенно не знал.

— М? — я открыл глаза и вопросительно посмотрел на южанина, затем глянул в окно.

Темно — и на улице, и внутри. У Колфилда в руке лампа.

— Сейчас ночь или на улице такой шторм, что солнца не видно? — спросил я, усаживаясь на диванчике.

— Ночь, сэр. Так какой-то итальяшка хочет с вами говорить.

Хмыкаю.

— А есть какая-то причина, почему мне должно быть не плевать на желания какого-то там итальяшки? Хотя подожди, — я поднял указательный палец. — Всё же уточню для начала. Это какой-то приличный человек, который пришёл ко мне по делу и лишь по стечению обстоятельств является итальянцем, или это посланник от бандитов?

Всё же я не расист, а то, что неделя выдалась напряжённая и я несколько не в настроении, — это не вина неизвестного посланника.

— Бандит, без сомнений, — подтвердил Стэн.

— Тогда возвращаемся к первому вопросу. Почему мне не плевать?

Колфилд вздохнул.

— Потому что они — заносчивые сволочи, мнящие себя очень важными и достойными всяческого уважения. И потому что у него есть важная информация. Но какая, само собой, говорить не хочет.

Ну кто бы сомневался.

— Вы его предупредили, что я с ним сделаю, если его информация окажется не такой уж важной?

— Конечно, — подтвердил Колфилд. — Но он упёрся.

Встаю с дивана.

— Ладно, дам ему шанс. Только себя сначала в порядок приведу.

Гость ждал меня в одном из пустых помещений, пока ни к чему не приспособленных, — пространство для расширения. Тройка охранников обеспечивала порядок на переговорах. Ещё в коридоре нас встретил заспанный Рейнольдс.

— Как успехи? — спросил я.

Мужчина улыбнулся.

— Лучше не бывает. По моим наводкам столько дел открыли и ведут к суду — смотрю и радуюсь. Столько ублюдков за решёткой окажется! Мы лет на десять город точно очистим.

Я его оптимизма не разделял, к сожалению. Преступники не самозарождаются в соломе, как крысы по мнению Яна Баптиста ван Гельмонта. Освободившуюся нишу займут новые, которые сейчас только подрастают в среде нищих и обездоленных. И даже непонятно, будут они опаснее предыдущих или слабее, не имея опыта предшественников.

— Это хорошо. О нашем госте можешь что сказать?

Здесь Рейнольдс лишь развёл руками.

— Нет, этот к себе никакого внимания ещё не привлёк. Вроде бы из клана Гамбино.

Гамбино? Тех самых Гамбино? Меня на их счёт инструктировали, что будет такая семья, могущественная, — только позже, не сейчас.

— Ясно. Ну давай познакомимся лично.

Мужчина лет двадцати семи, невысокий, коренастый, с бычьей шеей и короткими пальцами, унизанными дешёвыми перстнями, сидел в углу на предоставленной табуретке. Волосы чёрные, зачёсаны назад и смочены бриолином. Глаза тёмные, живые, с той особой искрой бешенства, которая отличает молодых и горячих детей солнечной Италии. Одет по американской моде, но не слишком богато.

При моём появлении итальянец встал и чуть подался вперёд — вроде как для приветствия, чтобы руку пожать. Немного странный жест для бандита во враждебном окружении, но, возможно, он хотел сдавить мою ладонь — чисто ради самоутверждения. Только я подходить и здороваться не стал, сделав всего шаг от двери и остановившись. Вопросительно поднял бровь.

— Что ты хотел мне сказать?

Бандит чуть скривился.

— А что? Вежливость тебе не знакома?

— В Японии есть поговорка: улыбка для друга, клинок для врага. У меня есть основания считать тебя другом?

Итальянец улыбнулся.

— Понял. Энцо Гамбино. Моя семья ещё не успела выразить новому лицу в городе своё почтение. Сразу мы не поняли, с кем имеем дело, но теперь, когда это стало очевидно, семья Гамбино хочет быстрее… — он на миг сбился. — Разрешить возникшее недопонимание. Дон Гамбино рад пригласить дона Морнингтона в гости.

Я на секунду опешил, но довольно быстро справился с собой. Решение, которое приняли Гамбино, было не сказать чтобы изящным, но прагматичным — этого не отнять. Ребята решили сделать вид, что я — один из них. Да, прибыл из дикой Азии и немного растерял цивилизованности, но это уже мелочи. А раз я — один из них, то я точно не полицейский и даже не какой-то там бизнесмен. Немного спорное умозаключение, но если я продолжу начатое и наделаю ковриков из шкур всех, кто может возмутиться, то почему бы и нет? Оставалось лишь, чтобы я сам такое решение поддержал или хотя бы не стал отрицать.

— Мне, Энцо, птичка напела, что мою дальнюю, но горячо любимую родственницу, почти сестру, похитили некие личности, очень похожие на…

Я замолчал. Энцо кивнул:

— Была такая прискорбная ошибка. Семья Гамбино изначально была против этой неуместной вражды…

— Давай не будем портить едва начавшуюся дружбу откровенным враньём, Энцо. Если бы я не дал отпор, вы бы с удовольствием присоединились к пиршеству. Но отпор я дал. Ваши головы от участи превращения в цветочные горшки отделяет только мой эстетический вкус, поэтому давай начистоту. Если вы прямо сейчас дистанцируетесь от ваших покровителей во власти и скажете мне, где моя родственница, то позже дон Гамбино сможет пообщаться с доном Грином о делах. Иначе он будет обсуждать с доном Рейнольдсом глубины Гудзонского залива.

— А-а… — протянул Энцо.

— А я, Энцо, жму руки президентам, губернаторам провинций, мэрам — на худой конец. Право пригласить меня на ужин ещё надо заслужить.

Лицо итальянца приняло крайне кислое выражение, но отказываться он не стал.

Бандиты этого времени серьёзно отличались от тех, что будут взращены сухим законом, и тем более от наркокартелей. Местные не чужды насилия, и на улицах происходит всякое, но масштаб их действий, если сравнивать, мизерный. Банды этого времени крышуют мелкий бизнес, открывают собственные предприятия, но не особо большие — потому что всё по-настоящему большое принадлежит серьёзным людям. У местных банально нет источников больших доходов. Бандиты стараются не противостоять государству, а вписаться в систему, получить влияние на политиков, а затем легализовать доходы — как бы забавно или дико это ни звучало. И я, с грацией слона, ворвавшегося в посудную лавку на самокате, нагнал в город южан и устроил акт ультранасилия в непривычных для местных масштабах. Драки на улицах с редкими перестрелками были им привычны и знакомы. Отряды вооружённых головорезов, готовых убивать хоть десятками, хоть сотнями, — это шокировало, пугало. Отсюда и готовность договариваться почти на любых условиях.

Дальше Энцо рассказывал, но уже не мне, а Колфилду и Рейнольдсу. Когда я собрался уходить, бросив этим двоим: «Ну, разбирайтесь тут», итальянец возмутился, но меня его возмущения не слишком заботили.

— Ты действительно думаешь, что у меня нет дел более важных, чем разбираться в грязном белье каких-то банд? Успокойся. Эти двое имеют влияния на ситуацию в Нью-Йорке не меньше, чем твой дон Гамбино. А я пошёл завтракать.

Пока я готовил себя к очередному долгому дню, подошёл Колфилд. Самую срочную информацию они получили: «заказ» на Джейн пришёл от Уильяма Ингрэм-Маккея. Этот бизнесмен, тоже член джентльменского клуба, счёл, что его коллеги не достигнут успеха в деле возвращения злосчастного завода, и подтянул свои связи, поручив похищение клану Аудиторе. Фамилия мне что-то напоминала, но я так и не смог вспомнить такую преступную семью. В общем, Колфилд получил адрес и собирал людей. Ожидалось серьёзное сопротивление: итальянцы заняли какое-то старое поместье в глуши и после наших выкрутасов окопались там, набрав столько оружия, сколько смогли. Стэн предупредил, что если я решу лезть в штурм лично, он меня вырубит и проследит, чтобы я точно не оказался поблизости.

— Расслабься. В Китае говорят: тигр не охотится на мышей, а дракон не сражается с ужами. Для каждой битвы есть свои воины. Да и последние дни я, вроде, на передовую не лез, — напомнил я.

— Как раз поэтому и говорю, — кивнул Колфилд. — Скажешь ещё, что засиделся и надо поучаствовать в настоящем деле.

А, он в этом смысле.

— Понял. Нет, без меня разбирайтесь. Только смотри: если с Джейн сделали что-то плохое…

— Они об этом очень сильно пожалеют, — кивнул Стэн. — Понял. Всё исполним в лучшем виде.

У меня оставалось в Нью-Йорке незаконченное дело. Поэтому, взяв охрану и загрузившись в карету, я снова отправился в госпиталь. Уж сегодня-то я до Блэка доберусь.

Сегодня в New York Hospital было не так тесно. Похоже, основной наплыв закончился, и врачи уже не бегали в мыле. Тем не менее посетителей к пациентам не пускали.

— Простите, мистер Морнингтон, но сейчас даже по коридору свободно не пройти. Попробуйте завтра, — убеждал меня дежурный врач — или некто, его функцию выполнявший.

Я хотел уже настоять, подбирая аргументы и перебирая способы — от взятки до какой-нибудь хитрости. Ну, даже не столько взятки, сколько предложения большой меценатской помощи: больницам деньги всегда нужны. Но рядом оказалась одна знакомая особа.

— Вас тоже не пускают? — спросила подошедшая Элинор.

Врач счёл, что разговор окончен, и поспешил вернуться к своим делам, вызвав у меня лёгкое раздражение.

— Да, никого не хотят пускать, — признал я.

— Госпиталь переполнен второй день. Не знаете, откуда столько пациентов?

Пожимаю плечами.

— Нет, не в курсе. Может, эпидемия какая-то?

Элинор выразительно посмотрела на забинтованных пациентов, сидевших в коридоре.

— Если бы это была эпидемия, госпиталь закрыли бы на карантин. А здесь больше похоже, что их… били.

Какая наблюдательность. Только я был больше занят попытками через компьютер проверить состояние Блэка. Найти его в такой толпе не вышло бы, но компьютер заглянул сразу в его палату. Только вот в палате оказалось сразу три человека — что не удивительно, переполненность, — однако в ней не нашлось Блэка. Его куда-то перевели. Но куда?

— Простите, Элинор, вынужден вас оставить.

Я выловил одного из врачей — невыспавшегося мужчину с синяками под глазами.

— Сэр, извините, у нас много работы…

Киваю.

— Да, это очевидно. Именно с этим я и хочу вам помочь. Например, оформить командировки какому-то количеству врачей из других больниц, чтобы они могли вас разгрузить, за счёт моей компании. Как вам идея?

Врач даже сонливость немного переборол.

— Это… могло бы помочь…

— Но мне нужен главврач для согласования. Где его найти?

Какое-то время мы искали главврача — тот тоже не в кабинете за бумагами сидел. Разговаривать пришлось прямо в коридоре, на ходу. Идею пожилой уже медик одобрил и, будучи человеком опытным, вопросительно на меня посмотрел.

— Вы же не просто из альтруизма этим занимаетесь? Что вам нужно?

— Ваш пациент, Билли Блэк. Мне нужно с ним повидаться. Это срочно.

Главврач перевёл взгляд на подчинённого.

— Сделаем для мистера Морнингтона исключение.

Мы дошли до ординаторской, подняли документы. Пошли в палату, где Блэка уже не было — о чём мне пришлось молчать. Подтвердили, что Билли там действительно нет. Вернулись в ординаторскую и начали разбираться. Никто из врачей ничего сказать не мог. А затем один из проходивших мимо усталых санитаров сказал:

— Блэк? Так он в холодильнике.

Через десяток минут мы были в морге. Патологоанатом подвёл меня к одному из тел и убрал ткань. Блэк был мёртв. Я испытал недоумение. Кто? Зачем? Как? Нервничавший врач начал выяснять подробности, а я несколько заторможенно запустил анализ через компьютер, чтобы выяснить время смерти — да и причину, если это возможно. Санитара нашли и принялись расспрашивать; компьютер тем временем выдал отчёт.

Когда я приходил в прошлый раз и не смог к нему попасть из-за наплыва пациентов, Блэк уже был мёртв. Санитар рассказал, что искал места. Билли сам вызвался, чтобы его переместили. А транспортировать его было нельзя. И ведь его не перевезли аккуратно с места на место — заставили встать и пройти до другой койки. Стечение обстоятельств. Результаты моих же действий, пусть и косвенные.

— Сообщите девушке, Элеоноре Уэллс, — кивнул я врачу на его сбивчивые извинения и объяснения. — А я займусь… тем, о чём мы договорились.

Глава 48

Колфилд вернулся к обеду следующего дня и привёз с собой Джейн. Девушка, увидев меня, сделала то, что и следовало ожидать от женщины в этом времени. Она бросилась мне на шею и разрыдалась. Какое-то время пришлось потратить на успокоение родственницы. Нет, мне не в тягость, но времени ушло изрядно.

— Можно мне остаться с тобой? — спросила Джейн, когда немного успокоилась.

Подмывало немного спросить, как она понимает границы этого самого «с тобой», но я вёл себя прилично.

— Да, конечно, — ещё раз, уже, наверное, сотый за последний час, успокаивающе погладил девушку по голове. — Приляг, обещаю, без тебя никуда не уеду.

Как только девушка устроилась на диванчике, она отключилась от всего пережитого. Убедившись, что Джейн глубоко уснула, я вышел вместе с Колфилдом за дверь.

— Ну как?

— У нас четверо убитыми, есть раненые, уже доставлены в больницы и госпитали. Зато три итальянских клана прекратили своё существование — просто потому что кончились. Гордые, сдаваться совсем не хотели… Да мы и не настаивали.

Понятно, ребята оторвались по полной программе. Впрочем, я по лицу Колфилда и так это видел. Как бы он ни пытался изображать положенное по этикету сочувствие мисс Стрэнджфорд, всё равно довольство собой просачивалось. В общем, банды Нью-Йорка проучены, Джейн спасена, компромат получен, гештальт закрыт. Ещё оставались заказчики всего этого цирка, но это уже работа Смита и Рейнольдса: они готовили юридическое оформление ответного удара. Я там уже не нужен.

Работу с врачами я скинул на Грина, а он, я уверен, передал её кому-нибудь ещё, потому что сам был занят публичной кампанией. Разогнать газетную волну оказалось не так-то просто, да и чёрным пиаром в этом времени не занимались, хотя «сенсационная пресса» и гонка за громкими заголовками уже своё шествие начали. Тем не менее наша репутация — особенно панамская — сыграла против нас. Газеты банально опасались писать гадости про ребят, способных достать пирата с его тайного острова, а сам остров прикупить. Информация о сделке ещё не стала достоянием общественности, но кто-то уже пустил слухи. Однако Грин был настойчив, так что через неделю-другую необходимый шум мы поднимем.

— Плати парням и возвращай их домой, — сказал я Колфилду. — Следов мы, вроде, не оставили, но все заинтересованные стороны понимают, чьих это рук дело. Не стоит нервировать мэра больше необходимого.

Колфилд понятливо кивнул:

— Да, парней нельзя держать без дела — сразу начнут искать, чем себя развлечь. Как щенки недрессированные, честное слово.

Общую позитивную картину омрачала смерть Блэка. И я, чтобы не терзать себя бесполезными мыслями, занялся работой. Контракт на автоматонов для строительства канала был открыт, предоплата внесена. Это не остров, который подождёт; Фурнье нужен результат. Поэтому вместе с инженерами мы устроили конструкторский кураж. И чем дальше работали, тем дальше отходили от привычных здесь подходов. Например, работая над грузчиком, перешли сначала на четвероногую конструкцию, а затем масштабировали её почти в три раза. Расчёты показывали, что один крупный автоматон, способный переносить втрое, а то и вчетверо больший груз против обычного, получался надёжнее и даже не сильно дороже — особенно если заменял четверых. Дальше масштабировать уже не получалось, мы упирались в правило квадрата-куба, но и достигнутые параметры внушали оптимизм. Получался четырёхногий, или четырёхлапый, механический пёс с корзиной на спине и креплениями под брюхом — в зависимости от типа груза, потому что по расчётам, если груз положить на какие-нибудь волокуши, тащить автоматон может почти в два раза больше, чем на себе, если по прочной поверхности. Три дня собирали прототип вручную, одновременно готовя полосу препятствий, имитирующую условия Панамы. Последнее для местных оказалось невероятным: чаще всего продукцию не испытывали вовсе, ну или уже непосредственно в работе у покупателя.

За это время Грин раскочегарил прессу, и теперь новости о «Прометей Групп» мелькали чуть ли не в каждом номере каждой нью-йоркской газеты — где-то с негативными статьями, где-то с опровержениями Грина. И в тот день, когда прототип вывели на испытания, Грин нашёл меня на заводе.

— Сэр, вот, прочтите, — Август протянул мне газету.

Я сделал себе мысленный подзатыльник — надо озаботиться протезом для подчинённого. Но газету взял и статью прочёл. Журналист взял интервью у, якобы, уволенных из «Прометей Групп» сотрудников, которые рассказывали… ну, всякие небылицы о том, как я сочувствую делу Конфедерации и вообще собираюсь её возродить.

— Долго они собирались, — удовлетворённо киваю. — Это всё?

Грин без слов протянул мне вторую газету. И если название первой я даже не узнал — что-то относительно мелкое, — то вторая уже была «The New York Sun», с тиражом больше ста тысяч экземпляров. Снова интервью, но уже с неким джентльменом, имевшим дела в Сингапуре и хорошо знавшим некоего Артура Эдварда Стрэнджфорд-Морнингтона — агента британской разведки и чуть ли не личного порученца самого короля Великобритании. Утрирую, но намекали в статье на нечто подобное.

— Чем чудовищнее ложь, тем быстрее люди в неё поверят, — хмыкнул я. — Ещё что-нибудь?

Грин отрицательно покачал головой.

— Нет, только это. И снимаю шляпу, сэр, — Август улыбнулся. — Статьи действительно утонули в общем потоке, никто не воспринял их всерьёз.

— К сожалению, основное сражение нам ещё только предстоит. Уверен, эти свидетели будут не единственным аргументом против меня. Например… банковские счета семьи Стрэнджфорд-Морнингтон, оставшиеся со времён войны, через которые финансировали Конфедерацию, а потом я злостно присвоил эти счета и использовал деньги с них.

Грин нахмурился.

— Разве это возможно?

— Возможно всё, мой друг. В Японии есть поговорка: даже муравей может свернуть гору, если будет усерден. Всё зависит от того, сколько у тебя муравьёв и сколько времени. Но ты не волнуйся, доказать что-либо у них не выйдет.

Пробную партию автоматонов мы собрали, упаковали и, снабдив инструкторами, отправили в Панаму. Пришло письмо от панамских друзей. По рекомендации El Fantasma мне предлагали управляющего для всех работ на острове. Что меня удивило — не панамца. Что удивило ещё сильнее — русского. Точнее, подданного Российской империи, судя по имени и фамилии — поляка. Казимир Ежи Завиша. Естественно, в письме никаких подробностей не прилагалось, лишь некоторые характеристики, рисовавшие Казимира человеком старательным, ответственным и молчаливым. Последнее было, так сказать, толстым намёком. Размышлял я некоторое время, но пришёл к выводу, что для El Fantasma остров важен ещё сильнее, чем для меня, и если уж он рекомендует — то уверен в кандидате.

Вообще, я не совсем понимал, как относиться к Российской империи. Родился я на, формально, русской земле, пусть и другого мира. Да только в моём времени не было ни стран, ни народов в том понимании, в каком они существуют сейчас. Даже русский язык разделился на два диалекта — восточный и западный. Оба диалекта теряли лингвистические особенности русского, только западный из-за постоянного смешения с английским, а восточный — соответственно, с китайскими диалектами. Так что мой родной «русский» для носителей языка этого времени показался бы тарабарщиной малограмотного татарина: «Во до Малобайкальск город матерью и сестрою цзян шэн, юность там рос. После армия звать — уйти срок». Впрочем, ребят с запада местные точно не с ходу поймут — всё равно что плохо говорящий по-русски иностранец: «Караван exit сделал из Навапетровска, абошёл Уральских гор ат юга, и lost himself в Сибирских лесах». Так что меня даже с очень большой натяжкой к местным русским отнести не выйдет.

В общем, пана Казимира я пригласил в Нью-Йорк для вступления в должность — его же оформить надо, да и наблюдателя с моей стороны приставить. Как бы я ни доверял El Fantasma в этом вопросе, в таких делах всегда нужна перестраховка.

Днём ко мне снова пришёл Грин.

— Вам прислали приглашение на небольшой благотворительный бал.

Я ответил, не отрываясь от чтения документов:

— Для благотворительных вечеров у меня есть ты.

— Приглашение пришло из мэрии. И подписано лично мэром Смитом Эли-младшим.

На стол легла красиво оформленная бумага.

— Вам придётся найти весомую причину не пойти, если вы не хотите оскорбить мэра, сэр, — вкрадчиво продолжил Грин. — А прямо сейчас оскорблять мэра нежелательно.

Как будто я сам этого не знал.

Карета въехала в распахнутые кованые ворота особняка на Мэдисон-авеню, и я невольно отметил, насколько здесь всё было… не кричащим. Никакой позолоты на фасаде, никаких гипсовых львов, никакой вычурной лепнины, от которой у нормального человека начинало рябить в глазах. Просто элегантный, строгий особняк из серого камня с высокими, но без лишней помпы, окнами и матовыми фонарями по бокам от дубовой двери. Здесь чувствовался вкус — тот самый, который не покупается за деньги, а либо есть, либо его нет. Выдрессированный лакей встретил меня у кареты и проводил до входа, где принял шляпу и верхнюю одежду. Хотел забрать трость — я не отдал.

Внутри оказалось теплее, чем на улице, — не только от каминов, которых я насчитал в холле три штуки, но и от общего ощущения какой-то мягкой, почти домашней устроенности. Стены из светлого дуба, на них — несколько полотен, явно не из лавки уличного торговца, а с толком, и при этом ни одного навязчивого взгляда, ни одной картины, которая кричала бы: «Посмотри, как я дорога!» Гости, разбитые на небольшие группки, о чём-то негромко беседовали, никто не напирал, не пытался перекричать соседа. Шампанское разносили на подносах, а не поили из ведра у стены. Словом, место, куда не стыдно прийти и из которого не хочется сбежать через полчаса. С учётом моей глубокой принципиальной нелюбви к подобным сборищам это уже большой комплимент организатору.

Мэр нашёлся у одного из дальних каминов, в окружении двух бойких дам в пышных платьях и полноватого мужчины в строгом сюртуке. Заметив меня, Смит Эли-младший кивнул и жестом пригласил присоединиться, отчего дамы разошлись, как тараканы от света, да и мужчина куда-то испарился.

— Я только что выиграл десять долларов, мистер Морнингтон, — сообщил мне мэр, здороваясь.

— Поставили на то, что я всё же не проигнорирую ваше приглашение? — уточняю.

— Да. Ваше затворничество служит темой для разговоров в обществе всю последнюю неделю.

— Только затворничество? — улыбаюсь. — Судя по газетным заголовкам, людей интересует совершенно иное.

Мэр изобразил на лице скорбь.

— Кто-то серьёзно ополчился против вас, мистер Морнингтон. Если бы не старания мистера Грина, всё выглядело бы совсем ужасно. И мне, признаться, стыдно, что жители Нью-Йорка оказались столь падки на грязные сплетни. Я надеюсь, что вся эта ситуация разрешится.

Это он так интересуется — не грозит ли мне в ближайшее время тюрьма, а ему пятно на репутации?

— Ваши надежды будут оправданы, господин мэр. В Японии говорят: бамбук, который гнётся под ветром, не ломается. Но если ветер дует слишком долго, корни выворачиваются из земли. Недоброжилатели хотят вывернуть мои корни. Посмотрим, чей бамбук крепче.

— Отлично сказано, мистер Морнингтон.

Какое-то время я просто беседовал с гостями и прикидывал, не достаточно ли уже провёл здесь времени, чтобы уход не считался нарушением этикета, как ко мне снова подошёл мэр — на этот раз в компании привлекательной молодой леди.

— Мистер Морнингтон, позвольте представить хозяйку этого вечера, миссис Мей-Лукас.

Высокая, с безупречной осанкой, Анна носила платья по последним парижским модам с грацией, какой могли бы позавидовать европейские принцессы. Чёрные как смоль локоны волнами спадали на плечи, изящную шляпку венчали страусовые перья. Изумрудные глаза сияли умом и шармом, губы хранили загадочную полуулыбку. Её манеры были безупречны, голос мелодичен, словно музыка в уютных салонах Манхэттена. Анна двигалась плавно, будто танцуя вальс, и никогда не позволяла себе быть навязчивой. Я поцеловал протянутую руку в длинной перчатке, ощутив тонкий аромат лаванды.

— Я могу называть вас по имени? — спросила леди.

— Извольте. Артур.

— Анна, — кокетливо улыбнулась хозяйка.

— Что же, я свою роль сыграл, — улыбнулся Смит Эли-младший. — Приятного вечера, Анна, Артур.

Мэр отошёл, и Анна несколько сократила дистанцию, оставаясь в рамках приличия.

— Признаться, немало сил мне пришлось приложить, чтобы вас увидеть.

— Вам всего лишь стоило предложить мне какую-нибудь выгодную сделку, и уже вечером я сидел бы перед вами.

Улыбка Анны стала чуть шире.

— Значит, вы — человек дела? Работа, работа и только работа?

— Я такой же человек, как и все. Просто предпочитаю несколько иной отдых.

— Вы кокетничаете, Артур! — Анна мелодично рассмеялась. — Бравируете вашими панамскими приключениями. Хотите показать, что за элегантной внешностью скрывается грубый и сильный мужчина?

— Я… — я не нашёлся, что сказать.

В смысле, сказать-то мне было что, но просто подтверждать или опровергать тезис Анны не хотелось, а остроумного ответа так сразу подобрать я не сумел. Анна мою заминку заметила, но благожелательно молчала, позволяя мне придумать ответ.

— Да, признаю, — повинно киваю. — Сейчас я должен сказать, что мужчина рядом со столь красивой женщиной не может вести себя иначе…

— Я внимательно слушаю, — Анна приблизилась ещё немного и действительно выразила на лице крайнюю внимательность.

Ого, а эта светская львица в подобных беседах будет покруче моих наставников.

— Но я не скажу, Анна. Потому что такие комплименты я говорю только женщинам, в отношении которых имею серьёзные намерения. Как джентльмен, я не могу позволить себе так играть с ранимым женским сердцем.

Анна передала взглядом, что оценила мой ответ.

К счастью, от дальнейшего почти неприкрытого флирта меня спасли гости, требовавшие внимания хозяйки. Но перед тем, как передать им своё внимание, Анна всё же сказала:

— Я желаю снова видеть вас своим гостем, Артур. Своим отказом вы разобьёте моё ранимое женское сердце.

И всё равно она нашлась, как использовать мои слова против меня.

Глава 49

— Внимание! Внимание! Внимание! Всем, кто имеет отношение к этому суду, приказывается подойти ближе и внимать, ибо суд заседает. Да хранит Господь Соединённые Штаты и этот досточтимый суд! — объявил судебный пристав.

Майлз Кэбот Хардинг наблюдал за ходом заседания с задних рядов, размышляя над иронией ситуации и одновременно оценивая, не является ли эта ирония рукотворной. Сейчас, или примерно сейчас — точное время начала заседания могло и не совпадать, — шёл другой суд, в другом здании, в другой части Нью-Йорка, но основные фигуранты в обоих случаях практически не отличались. Здесь на скамье подсудимых сидел Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон. Молодой мужчина выглядел расслабленным и уверенным — таким, впрочем, он выглядел практически постоянно. Рядом сидел адвокат, его собственный сотрудник — Фрэнк Персиваль Смит. Корнелиус Уэстбрук сегодня выступал прокурором. Уэстбрук был карьеристом и точно не взялся бы за дело, если бы не имел уверенности в победе.

А в другом суде на скамье подсудимых сидел Шон «Хирург» Макгиннесс. Однако на самом деле Макгиннесс выступал лишь ступенькой, с которой начнётся раскручивание дел тех, кто за ним стоял. Некие добропорядочные и ответственные граждане оставили достаточно различных улик, а ещё позаботились, чтобы дело получило общественный резонанс и огласку. И мэр Смит Эли-младший ухватился за это расследование, желая войти в историю как победитель коррупционеров во власти.

Процедура суда шла своим чередом, пока ничего неожиданного не происходило. Прокурор зачитал обвинения, адвокат выступил в защиту и предложил хоть что-то из озвученного списка доказать. Уэстбрук начал со свидетелей.

— Обвинение вызывает Говарда Хёрста.

Свидетель поднялся с одной из задних скамей — невысокий, нервный, с рыжеватыми усами и бакенбардами, которые он то и дело теребил. Одет добротно, но без претензии: сюртук из хорошей ткани, но уже поношенный, воротник рубашки чуть помят. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке — слишком много глаз смотрели на него, слишком торжественно было здесь всё.

Пристав в чёрном фраке с серебряной цепочкой на шее встретил его у барьера и жестом указал на место для свидетелей — отдельную скамью слева от судьи, чуть приподнятую, чтобы всем было видно. Хёрст взошёл на неё, и его ботинки громко стукнули по деревянному полу — слишком громко в напряжённой тишине.

— Поднимите правую руку, — произнёс пристав ровным, привычным голосом.

Хёрст поднял. Рука дрожала.

— Клянётесь ли вы говорить правду, только правду и ничего кроме правды, да поможет вам Бог?

— Клянусь, — выдохнул свидетель, и голос его сорвался.

Пристав кивнул, отступил на шаг и застыл, сложив руки перед собой. Судья, пожилой мужчина с бакенбардами и усталыми глазами, коротко глянул на прокурора:

— Свидетель ваш, мистер Уэстбрук.

Корнелиус Уэстбрук поднялся из-за своего стола неторопливо, с чувством собственного достоинства. Он одёрнул сюртук, поправил манжеты и, не торопясь, прошёлся перед скамьёй присяжных, будто собирался с мыслями или, напротив, давал публике время рассмотреть его в профиль. Потом остановился напротив Хёрста, чуть склонив голову к плечу, и начал.

— Вы были сотрудником компании «Прометей Групп»?

— Да, всё верно, — подтвердил Говард.

Прокурор начал уточнять детали: в какой период, на какой должности, кто принимал на работу, каким был коллектив. Судья поглядывал на Смита, но тот лишь слушал, никак не реагируя. Наконец Уэстбрук перешёл к основным вопросам.

— Мистер Хёрст. Находясь среди сотрудников компании «Прометей Групп», вы слышали разговоры, касающиеся южан и Конфедерации?

— Да, слышал, — закивал Говард.

— Что именно вы слышали?

— Как некоторые сотрудники называли, эм… называли северян… Я не знаю, можно ли говорить такое в суде?

— Говорите свободно, мистер Хёрст. За вашей спиной — справедливость и закон.

Хёрст ободрился.

— Хорошо. Они называли северян грязными свиньями и прочими подобными выражениями, сэр.

Зал издал общее «ох», в котором было и удивление, и возмущение. Судья глянул на Смита, но тот остался невозмутим.

— И кто именно озвучивал подобное?

— Эти южане, само собой, — ответил Говард. — Они смотрели на всех вокруг плохо, со злостью.

Раздался ещё один «ох».

— А сам мистер Морнингтон произносил подобные речи?

На этот раз свидетель несколько замялся, ему потребовалось некоторое время, чтобы дать ответ.

— Да, в смысле… Мистер Морнингтон соглашался с подобными высказываниями. Никогда не пресекал, но одёргивал тех, кто говорил подобное.

И ещё один общий «ох» из зала — на этот раз с большим возмущением. Судья вновь посмотрел на Смита, совершенно не понимая бездействия защиты.

— И, как вы видите, дамы и господа, — Уэстбрук решил воспользоваться ситуацией, — защита даже не пытается протестовать, потому что правду опровергнуть очень сложно.

Судья выразительно посмотрел на Смита. Тот вздохнул и поднял руку.

— Разрешите, ваша честь?

— Да, хотелось бы услышать сторону защиты, — кивнул судья.

— Простите нам некоторую вольность, однако мы позволяли мистеру Хёрсту, выражаясь метафорически, выкопать себе яму поглубже, прежде чем его в эту яму сбросить. Чем больше он говорит, тем больше проявляет неуважение к суду, ваша честь, и мы просто не мешали ему зайти так далеко, как позволяет его совесть.

Судья заинтересовался:

— Поясните.

— Протестую, ваша честь! — поднял руку Уэстбрук.

Судья ударил молотком.

— Отклонено. Я позволю защите высказаться, и если они не представят ничего весомого, уже защита получит санкции за неуважение к суду.

Уэстбрук удовлетворился этим, а Смит заговорил:

— Мистер Хёрст не соврал, когда сказал, что устроился в компанию. Своих коллег он также перечислил правдиво. А вот о причинах увольнения он умолчал. Дело в том, что Говард Хёрст — азартный игрок, частенько просаживающий свои деньги…

— Протестую, ваша честь! — снова вскинулся Уэстбрук.

— За вашими словами что-нибудь стоит, мистер Смит? — спросил судья.

— Конечно, ваша честь. Позволите?

Смит передал судебному приставу несколько бумаг.

— Это выписки из полицейских рапортов, ваша честь. Полицейские, которые могут подтвердить рапорты лично в суде, не раз заставали мистера Хёрста в игорных заведениях.

— Протестую, ваша честь! — встрял прокурор. — Это не относится к делу!

— Это относится к делу, мистер Смит? — переадресовал вопрос судья.

— Ещё как, ваша честь. Мистер Хёрст пытался подворовывать там, где работал. Этот факт могут подтвердить его же коллеги, которых он здесь называл. Бумаги идут вслед за рапортами полиции.

Судья просмотрел предоставленные документы и кивнул.

— Вижу, это так. Но вы, компания, не заявили на него в полицию?

— При увольнении мистер Хёрст слёзно просил не заявлять на него, потому что у него семья, дети, больная мать.

Зал вновь издал дружный «ох».

— И как это доказывает, что все прочие слова мистера Хёрста — ложь? — судья направил вопросительный взгляд на Смита.

— Я не утверждаю, что мистер Хёрст намеренно лжёт, ваша честь. Однако позвольте мне задать свидетелю всего один вопрос.

Судья жестом дал разрешение. Прокурор хотел опротестовать, но одёрнул себя.

— Мистер Хёрст, расскажите нам, в каком контексте сотрудники службы безопасности называли неких северян грязными свиньями. И прошу более не умалчивать факты.

Хёрст побледнел и, косясь на прокурора, ответил:

— Это случилось после нападения бандитов. Южане… они называли грязными свиньями бандитов.

Смит удовлетворённо кивнул.

— Ваша честь, компания «Прометей Групп» обязуется провести с сотрудниками службы безопасности воспитательные беседы. Они южане — мы этого не скрываем. Тем не менее нет ни одного зафиксированного случая, чтобы наши сотрудники проявляли неуважение или агрессию к законопослушным гражданам. У меня всё, ваша честь.

Судья подумал несколько секунд, покосился на свидетеля, затем посмотрел на прокурора.

— Вы желаете продолжить с этим свидетелем, мистер Уэстбрук?

— Нет, ваша честь. Обвинение вызывает другого свидетеля — Люсьена Эдуарда Дюваля.

— Свидетель свободен. Вы можете покинуть зал, — обратился судья к Говарду.

Хёрст поднялся и покинул зал, а на место свидетеля вышел другой человек. И едва он сел, руку поднял сам Морнингтон.

— Протестую, ваша честь.

Судья несколько удивлённо посмотрел на Артура.

— Простите, но я настроен скептически по поводу этого господина.

Прокурор позволил себе короткую улыбку: своими действиями Морнингтон проявлял неуважение к суду.

— Есть процедура, мистер Морнингтон. Даже если вы знаете этого господина — это не повод вести себя неуважительно.

— Я не знаю этого месье, но уверен: обвинение обозначит его как человека, знавшего меня по событиям в Сингапуре. Я же уверен, что это неправда. Позвольте задать всего несколько вопросов, на которые любой француз, проживший там хотя бы месяц, без труда даст ответы. Я напишу правильные ответы на бумаге и передам вам, чтобы вы могли с ними сверяться.

И раньше, чем судья как-то ответил на это предложение, Дюваль вскочил с места.

— Простите, но я отказываюсь участвовать. Простите.

Судья, на секунду застывший с поднятым молотком, хмыкнул.

— Предупреждение мистеру Морнингтону. Понимаю ваш… хм, протест, но есть процедуры суда. Я попрошу вас более их не нарушать.

— Я всё понял, ваша честь, более не повторится.

Судья положил молоток и перевёл взгляд на красного Уэстбрука.

— Мистер Уэстбрук, вы можете продолжать.

Хардинг улыбнулся. Карьерист Уэстбрук агенту бюро не нравился — прокурор ставил свою карьеру выше справедливости. И сейчас Уэстбрук оказался в паршивом положении. Один свидетель оказался мелким воришкой, второй сбежал. Хардинг знал, о чём сейчас думает Уэстбрук: что сильнее ударит по его карьере — проигранное дело или окончательное выставление себя на посмешище. И прокурор решился.

— Ваша честь, у обвинения есть доказательства того, что Артур Эдвард Стрэнджфорд-Морнингтон использовал деньги со старых счетов семьи Стрэнджфорд-Морнингтон, с которых ранее финансировались военные операции Конфедерации.

Пристав забрал документы и принёс к судье, но тот не стал сразу их брать, а посмотрел на защиту.

— Мистер Смит, вам есть что сказать?

— Только спросить, ваша честь. Защита хочет спросить: мистер Уэстбрук действительно заявляет, что надзорные финансовые органы Соединённых Штатов Америки пропустили подобные счета семейства Стрэнджфорд-Морнингтон, видимо, хранящие крупные суммы, раз это может служить уликой, и не заметили их до появления моего подзащитного? А какие именно банки Соединённых Штатов мистер Уэстбрук хочет обвинить в хранении подобных средств?

Судья перевёл взгляд на прокурора, и тот, не дожидаясь вопроса, опустил голову.

— Обвинение отзывает улики.

Хардинг поставил мысленную галочку. Вся продуманная стратегия судебного процесса развалилась с первых же шагов. Уэстбрук хотел создать у судьи и присяжных образ Морнингтона как сторонника Юга, но Смит выставил свидетеля на посмешище, и этот ход не сработал. Затем к образу сторонника Юга должны были присовокупиться показания якобы свидетеля из Азии, окончательно делая Морнингтона агентом Британии, — и вновь не вышло. И, конечно, Смит утрирует, говоря о банках и американских надзорных органах: всё не так просто. Очевидно, что счета, указанные в документах Уэстбрука, не обозначены как «тайный счёт Стрэнджфорд-Морнингтонов на войну против Северо-Американских Соединённых Штатов». Смит просто обозначил, что он сделает и к кому обратится, если обвинение попробует раскрутить эту улику. И если сами банки, которым обвинения в хранении незаконных средств не нужны, начнут доказывать, что указанные в уликах счета — поддельные, обвинение развалится окончательно. Будь на месте Морнингтона кто-нибудь менее хитрый и изворотливый, ход суда мог быть совершенно иным, но сейчас оставалось только сказать: не на того напали.

Агент бюро спокойно дождался окончания процесса, затем без происшествий покинул здание и добрался до конспиративной квартиры, где его уже ждал Такер.

— Как прошло? — спросил Уильям.

— Обвинение снято, ожидаемо. А у вас?

Такер улыбнулся.

— Заведено уголовное дело на четверых членов джентльменского клуба. Из Морнингтона вышел замечательный волнолом.

Глава 50

Я наконец-то вернулся в свою квартиру на 57 East 18th Street. Миссис Брэдшоу долго отчитывала меня за то, что я долго не появлялся и ночевал не пойми где. Все последние новости, очевидно, прошли мимо неё, так что она даже не знала, с кем общается и кому сдаёт квартиру. Если бы знала — обязательно бы подняла цену, я уверен.

В самой квартире, ожидаемо, ничего не поменялось. Разве что пыли на всех поверхностях добавилось, так что я, сложив пакет с продуктами на кухонный стол, приступил к уборке. Медитативное занятие, позволяющее расслабиться. Все проблемы пока закрыты, новые пока не появились. Есть возможность выдохнуть и подвести промежуточный итог. Нет, я не спорю, выглядело бы красиво: лично бросить обвинения в лицо Гриффину и его сообщникам, чтобы их на моих глазах уводила полиция, а то и органы посерьёзнее. Великолепная развязка. Меня однако вполне устраивал финал — Гриффин и его сообщники, нервные и напуганные моими действиями, напортачили, оставив слишком много следов, и теперь они уже не моя забота. Они и раньше-то далеко не в центре моего внимания находились, а теперь и подавно.

Но расслабление было недолгим. Компьютер предупредил, что на втором этаже у меня сидит незваный гость. Гостья. И я уверен: она здесь не для того, чтобы провести приятный вечер в моей компании.

Вздохнув, поднимаюсь на второй этаж. Делаю вид, что не замечаю постороннего, начинаю вроде бы убираться, а затем говорю:

— Вы поставили меня в неловкое положение, Элинор. Я совсем не ожидал гостей, у меня грязно, да и угостить вас нечем.

— Продолжаете вести себя как хозяин положения, — констатирует гостья. — Вы на прицеле пистолета, Артур. Не делайте глупостей.

— Я никогда не делаю глупостей, — отвечаю.

Зажигаю свет, чтобы рассмотреть Элинор. Сегодня она в брюках и пиджаке. И с небольшим стальным аксессуаром — револьвером — в руке. Взгляд сосредоточенный, настороженный. Косметика совершенно иная, другая причёска. Если сравнивать с тем образом, что я видел в больнице, — как два разных человека.

— Неужели вы пришли мстить мне за Билли? — спрашиваю, переходя к бару.

Выстрела я не боюсь: убийцы стреляют сразу. А мститель сначала захочет услышать раскаяние из уст жертвы — нельзя, чтобы противник умер, так и не поняв, за что.

— А вы виновны в его смерти?

— Напрямую — нет. Косвенно — отчасти. Нападение стало последствием моих действий, но, если откровенно, виноват он сам, что отдалился от охраны. И охрана, оставившая его без прикрытия.

Я налил себе выпить и присел с бокалом в руке на край стола. Одна команда через хаб — небольшой трюк, которым нельзя пользоваться часто. Применять возможности хаба вообще стоит как можно реже.

— Нет, я здесь по другой причине.

— Я должен угадать? — наклоняю голову. — Хотите посмотреть, разгадаю я вашу тайну или нет?

— Извольте.

Делаю глоток и анализирую имеющуюся информацию.

— В госпитале у вас уже был револьвер. Я посчитал, что вы приобрели его после нападения, но теперь очевидно, что он был у вас всегда. Парни отметили, что вы показали отменное спокойствие в критической ситуации. У вас был пистолет, были навыки его использования, но вы сохранили легенду. Вы точно не из бандитов и, вероятно, не из тех, кто за бандитами стоит. Этих…

— Джентльменский клуб «Old Guard Union», — подсказывает гостья.

— Они самые, — киваю.

— Вас они более не побеспокоят, — сообщает гостья.

Эти слова вызывают у меня тихий смех.

— Я знаю. Да они и до этого не сильно меня беспокоили. Но давайте вернёмся к вам. Вы работаете на правительство. Однако в органы не берут женщин, значит — внештатный сотрудник. Раз мной уже интересовались ФБР — вы работаете с ними.

Моя гостья позволяет себе грустную улыбку.

— Всего лишь консультант, Артур. В государственной конторе женщина может работать только на посту секретаря или машинистки.

— И, судя по вашей подготовке, даже работа на Бюро — лишь прикрытие, — констатирую я. — Неужели Британская разведка? Хотя нет, тогда у вас была бы совершенно другая логика действий. Британцы — при всём их профессионализме — не отличаются гибкостью в стратегии. Слишком любят доктрины. Франция. Ваше начальство хочет сохранить доминирование в сфере передовых технологий и потому создало вас — консультанта, который будет следить за технологическим прогрессом США.

Зрачки моей собеседницы на миг расширились, затем она справилась с собой и всё же покачала головой.

— Вот поэтому я и здесь, Артур. Почему из всех вариантов, в том числе более ожидаемых, ты выбрал наименее вероятный… и всё равно попал в цель?

— Потому что с таким уровнем подготовки ты могла быть либо агентом, либо частным детективом. Но второе не вяжется с твоими действиями во время нападения на Блэка. У частного детектива масштаб мышления другой. Ты бы не стала сохранять легенду — вмешалась бы. Врать до конца — это принцип мошенников и шпионов, — пожимаю плечами. — Ещё был вариант, что ты на зарплате у джентльменского клуба, но там вообще вся стратегия поведения была бы другой.

— Здесь я должна заметить, что всё сказанное тобой говорит об одном: ты проходил точно такую же подготовку, как и я. Может, в другом направлении, но ты точно разбираешься в этом. У тебя доступ к деньгам, берущимся непонятно откуда. Да и твои действия… Мои коллеги так не работают. Ты — нечто абсолютно другое. Непонятное. Кто ты такой?

Вот мы и подошли к ключевому вопросу этой встречи.

— Я могу ответить. Но ты должна понимать: узнав правду, ты либо уйдёшь отсюда моей сторонницей, либо не уйдёшь вовсе.

Элинор улыбается.

— Ты всё ещё думаешь, что контролируешь ситуацию?

Улыбаюсь и убираю руку в карман.

— Я. Всегда. Контролирую. Ситуацию.

И достаю шесть пуль, ещё недавно покоившихся в барабане её пистолета, чтобы расставить их на донышках гильз — в ряд, на подоконнике.

— Ты не заметила, что твоё оружие стало легче?

Гостья быстрым движением отщёлкивает барабан, удостоверившись, что тот пуст. Элинор медленно переводит взгляд с пустого барабана на меня. Её лицо ничего не выражает — но в глазах… в глазах я вижу то, чего не видел раньше. Страх? Нет. Любопытство. Бездонное, почти детское любопытство.

— Идём, — киваю на дверь. — Нам потребуется чистая стена.

Спокойно перехожу в другую комнату, не оглядываясь — пойдёт она за мной или нет. Конечно, пойдёт. И она приходит. Стоит, немного напряжённая, ждёт. Я ставлю стакан на столик и закатываю левый рукав.

— Компьютер, снять маскировку.

Под изумлённым взглядом Элинор устройство связи с хабом проявляется на моей руке. Я позволяю ему раскрыться и перепрыгнуть на столик, замерев рядом со стаканом. Элеонора смотрит на устройство расширенными глазами, инстинктивно отпрянув назад. Ей и любопытно, и страшно.

— Что это?

— Устройство, которое опережает все известные тебе технологии примерно на пятьсот лет. — Я делаю паузу. — Как, кстати, тебя зовут? Элинор — не может быть настоящим именем.

— Я… Здесь меня зовут Элеонора Вандербильт-Хейз. А вообще… Marguerite Delacroix. — Настоящее имя она произносит на довольно чистом французском. — Но я уже лет десять не откликалась на него, так что… Элеонора. Но всё же… что это? — она указывает на компьютер.

— Универсальное многозадачное устройство с собственными вычислительными мощностями. Это долго объяснять. Давай я лучше отвечу на твой главный вопрос. Компьютер, покажи нам жнеца.

Устройство включает проектор, и на стене возникает изображение. И вот теперь Элеонора пугается по-настоящему — она даже отпрыгивает. Причём я уверен: не от проектора. Театры теней в этом времени уже получили распространение, само проецирование не могло её напугать. Но жнец — мог. Чудовище, чуждое человеческой логике.

— Это… Что… что это за…? — Элеонора не может сформулировать вопрос.

— Жнец, — спокойно говорю я, беру стакан и отпиваю. Подумав, протягиваю его Эли. Та почти не задумываясь принимает его и делает глоток — ей сейчас нужно.

— Точно не известно, как эти твари появились, есть только теории. Они проникают в миры — незаметно, скрытно — и начинают медленно разрушать их, питаясь энергией умирающего мира. Лет через сто эта тварь должна появиться здесь. — Я делаю паузу. — Такая же уничтожила мой родной мир.

Сколько бы времени ни прошло, мне всё равно тяжело даже говорить об этом. Слишком много тяжёлых воспоминаний. Эли в шоке смотрит на меня.

— Что?

Киваю.

— Понимаю, в это трудно поверить. Твой мир — не единственный. Есть множество других. Похожих: другие имена, другие люди, другие события, но общая логика истории не сильно меняется. И есть эти твари. Жнецы. Пожиратели миров. Компьютер, покажи. Мой мир. Покажи, как он умирал.

Чёртова машина не обращает внимания на эмоциональный контекст. Она просто начинает показывать. Эли в глубоком шоке смотрит на кадры войн и рукотворных экологических катастроф. Я схожу за вторым стаканом, наливаю нам обоим, а потом рассказываю. Рассказываю про конфликты, про войну за ресурсы, про катастрофы. Объясняю моменты, которые жительница девятнадцатого века просто не может понять. Мы смотрим слайд-шоу, пьём — и не пьянеем. Проходит около часа, и мы доходим до финала. Ядерный гриб.

— Нет, бомбы применяли уже лет сто. Но окончательно добили мой мир практически сразу после того, как меня оттуда выдернули. Точнее, меня выдернули незадолго до финала.

— Вот так это выглядит. — Я смотрю на пустой стакан в её руке. — И твой мир ждёт та же судьба.

Эли молчит долго. Потом тихо, почти шёпотом:

— И поэтому ты здесь?

Киваю.

— Поэтому.

— Ты здесь, чтобы… чтобы что? Спасти мой мир? Бороться за него?

Я грустно усмехаюсь.

— Спасти? Нет. Спасать будут другие — те, кто придёт намного позже. Я, конечно, планирую прожить долгую жизнь, лет до восьмидесяти дотяну в рабочем состоянии. Жнецы появятся позднее. Я здесь лишь для того, чтобы подготовить плацдарм для тех, кто действительно придёт спасать твой мир. Я никогда не узнаю, получилось или нет. Просто сделаю всё, что от меня зависит, чтобы у твоего мира был шанс.

Я замолкаю, подбирая слова.

— Жнецов можно победить. Кое-кому удалось. Они смогли спасти меня, а потом отправили сюда — готовить твой мир. Настоящие герои придут позже.

И вновь молчание. Эли отставляет стакан и переваривает услышанное. Она смотрит на меня странно — не как на сумасшедшего, а как на человека, который добровольно принял каторгу. Я не тороплю.

— Трудно поверить, — признаётся она.

— Ещё бы, — киваю.

Элеонора подходит к компьютеру и осторожно трогает его. Механизм остаётся безразличен к её действиям. Компьютер настроен только на меня.

— Почему ты никому не рассказываешь?

Отрицательно качаю головой.

— Нельзя. Это очень сложно объяснить. В этих вопросах мы вступаем на тонкий лёд материй, в которых я не разбираюсь — слишком сложно. Уже одно то, что я здесь, — риск. Риск приманить сюда жнеца раньше срока, и это как минимум. Мои действия оставляют нечто вроде кругов на воде. След. Чем заметнее след, тем больше риск. Пока я выдаю себя за бизнесмена и творю всякие безумные вещи, но в целом укладывающиеся в образ, — риск мал. Если я начну делать вещи, резко нарушающие причинно-временные связи, может наступить коллапс.

— Но ты рассказал мне! — возражает Эли.

— Потому что даже с этим знанием ты продолжишь действовать в рамках своей исторической роли. Изменишь конечную цель — возможно. Но это допустимое отклонение. Есть условные правила игры, которым мне необходимо следовать.

— И ты уверен, что я буду тебе помогать? — Она хмурится и сама же отвечает: — Уверен. Конечно же, уверен. Куда я теперь денусь? Это же… Господь всемогущий, мы говорим об угрозе всему миру. И… подожди! — Элеонора уставилась на меня. — А что с Богом?

Я тяжело вздыхаю.

— Давай опустим эту тему, хорошо? Поверь, есть вещи, о которых ты знать не захочешь.

Гостья хмурится, но, подумав, отмахивается.

— Ладно, не сейчас. И вообще… Мне надо подумать.

— Переварить всё это, — понимаюче киваю. — Да, конечно. Приходи, когда будешь готова.

Эли смотрит на меня с подозрением.

— И ты меня просто так отпустишь?

Пожимаю плечами.

— Конечно. Куда ты денешься, Элеонора? Мне вон, — киваю на компьютер, — железный аналитик выдал рекомендацию на твою вербовку. Слышала про психологию? В будущем люди научились очень качественно копаться в душах друг друга.

Эли поднимает руки.

— Так, всё, хватит! Это слишком много! Дай мне время.

Она разворачивается и, забыв на подоконнике патроны, уходит. Спускается по лестнице, хлопает дверью. Квартира затихает. Но я ощущаю облегчение. Сквозь усталость пробивается что-то тёплое. Почти забытое. Я здесь больше не один.

Конец книги.

Февраль 2026 — Май 2026

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Железный век