Глава 1

Я лечу. Дирижабль тоже летит. Но есть нюанс.

Бензиновая граната, сброшенная во время ухода в сторону, попала в цель. Пламя расплескалось в стороны, сжирая обшивку, добираясь до спрятанного внутри «Цеппелина» водорода, и… Добралось! Вырвавшийся наружу газ столкнулся с открытым огнем, и то, чего я бы не смог добиться и десятком очередей из пулемета, случилось. Огромная двухсотметровая махина вспыхнула словно спичка. Огонь разнесся по дирижаблю за считанные мгновения, пожирая оболочку, стирая в пыль гондолу и всех, кому не повезло оказаться там в этот момент.

Я бы их, может, даже и пожалел, если бы не горящий внизу город, а еще… Мне было просто не до того. Взрывная волна, цунами из обжигающих и ледяных потоков воздуха, летящих навстречу друг другу. В небе словно шторм начался, и, окажись я хоть на пару метров ближе к его эпицентру, «Моран» вряд ли бы выдержал.

— Повезло, что тихая атака не удалась, — прошептал я и растер лицо, которое все не могло решить, то ли мерзнуть, то ли страдать из-за долетевшего до нас жара.

Я ведь сначала хотел подлететь с выключенным двигателем поближе, сбросить бомбу с минимальной высоты, чтобы наверняка, и тогда — без скорости, почти в эпицентре взрыва — я бы точно сгорел вместе с дирижаблем. Вот что значит «нет опыта». А так хоть и пришлось понервничать под пулеметами, но я бросил бомбу пораньше и улетать начал поскорее. В общем, все к лучшему… Только успел об этом подумать, и воздух в считанных метрах от меня прошила еще одна пулеметная очередь.

Кто? Я закрутил головой и лишь благодаря вспышкам выстрелов смог разглядеть врага. Подсвеченные догорающим «Цеппелином» два других дирижабля уходили на запад, а прямо над ними навстречу мне летела двойка «Фоккеров». Один, правда, отвернул и начал стрелять чуть левее — я скосил взгляд, и там оказался еще один наш самолет. Его пилот взлетел немногим позже меня и вот — тоже попал под облаву. Увы, я ему сейчас ничем не помогу. Мой собственный противник клал пули все ближе и ближе к «Морану».

И ведь как точно работает! Я попробовал немного поиграть крыльями, надеясь заставить его потерять скорость и уйти с прямой, но немец словно не обратил на это совершенно никакого внимания. Еще и шел с высоты на ускорении — идеально для него и максимально неудобно для меня. Пришлось рисковать! Я потянул РУС влево, ускоряясь в повороте. На пару секунд подставил пузо под выстрелы, но повезло… Дальше можно было начинать играть в виражи, как это было на прошлом вылете.

Я даже немного успокоился. Да, «Пуля» тоже не самый маневренный самолет, но с предкрылками мы точно обставим этот «Фоккер». Пусть опыта у меня немного, но я знал, на что способен сам и на что способен враг. Вот только… Я крутил петли, а немец даже не думал теряться. Наоборот, даже еще больше сократил дистанцию, и следующая очередь прошла уже прямо через левое крыло! Этот гад оказался не хуже Казакова! Прилип, и что бы я ни делал, никак не получалось его сбросить.

Вниз?

Первое решение и самое глупое. До поверхности слишком далеко, чтобы заставить «Фоккер» сбросить скорость, а без этого он этот разгон использует гораздо лучше меня.

Виражи?

Они уже не раз помогали мне ранее, но сейчас… Надо честно признать: этот враг просто летает лучше меня. И не важно, мозг у него заточен считывать чужие маневры, руки отлиты из золота или же все вместе.

Что еще остается?

Очевидных ответов больше не было. Из неочевидных… Подбитый мной «Цеппелин» прогорел до конца, и редкие облака, медленно опустившиеся прямо на нас, начали скрадывать видимость. Увы, недостаточно, чтобы я смог спрятаться. И что даже хуже: если я не хочу потеряться в облаках и сорваться в штопор, мне нужно править ниже… Самому идти в ловушку первого варианта. Или…

Идея пришла вместе с треском очередной пули, пробившей фюзеляж в считанных сантиметрах от меня. Повезло, ничего важного не зацепила — я поднял руку, и вместе с ней в воздухе пролетели несколько капель крови. Или зацепила… К счастью, всего лишь меня! Я закричал, придавая себе сил, и резко, насколько позволяла набранная скорость, потянул РУС на себя. Враг, природа, обезьяньи инстинкты — все тянуло меня вниз. А я полечу наверх!

В облака, где серые сумерки вечернего неба сменяются полной тьмой, где за пару секунд теряется ощущения верха и низа, где самолет постоянно швыряют воздушные потоки, где нельзя полагаться ни на одно из привычных для рожденного на земле человека чувств. Каждый пилот в это время знает: полет в облаках — это смерть. Я тоже знаю, но у меня нет выбора. А еще у меня есть идея! Немного наивная, немного безумная, но именно такие в подобные моменты и могут сработать!

Вячеслав Матвеевич Ткачев мог только скрипеть зубами, глядя в небо.

Так близко и в то же время так далеко. Срочный вызов в ставку 10-й армии, задержавшийся в Гродно поезд, и вот он оказался на месте, когда ничего уже было не изменить. Дирижабли германцев скинули бомбы и, словно издеваясь, неторопливо уплывали обратно на запад. Возможно, именно с такой бессильной злостью смотрели дикари Африки и Азии на европейские канонерки, что подходили к их столицам и диктовали волю великих держав.

Неужели Россия перестала быть одной из них?..

Мысль, которую есаул пытался гнать от себя все это ужасное лето, вырвалась на волю, и на мгновение все, что было важно еще недавно, превратилось в тлен. А потом небо вспыхнуло. Крошечный огонь, в свете которого маленький аэроплан провел невероятный маневр. На огромной высоте было сложно, почти невозможно хоть что-то рассмотреть, но Ткачев настолько хорошо знал механику подобных атак, что ему хватало и мельчайших деталей, чтобы додумать остальное.

Вот атакующий «Моран» дернулся, запустив двигатель после долгой паузы. Обычный взрыв, когда масло и бензин, скопившиеся в цилиндрах, вспыхивают разом. В такие моменты даже опытным пилотам непросто удержать курс, зато… Едкое черное облако на доли мгновения окутывает аэроплан, скрывая его от взора вражеских стрелков. Если суметь поймать этот миг и вовремя повернуть, то можно еще больше обмануть их и сбежать из прицелов. Незнакомый пилот сумел.

Ткачев, несмотря на всю сложность ситуации, даже улыбнулся. А потом улыбка и вовсе растянулась до ушей, когда следующая огненная граната накрыла «Цеппелин», и огромная двухсотметровая махина мгновенно превратилась в сгусток пламени. Не просто махина, не просто убийца, забравший сегодня немало жизней, но и… Семьсот тысяч золотых марок, по курсу примерно триста пятьдесят тысяч рублей, годовой бюджет пары авиаотрядов. Хорошее завершение…

— Смотрите, они нашего подбили! — рядом кричал кто-то из беженцев, на время забывших про свои беды.

— Горит! Как есть горит! — еще один вскинул руку, и Ткачев, проследив за ней, увидел, как навстречу дирижаблям и беззащитным русским летчикам летят «Фоккеры».

Германцы открыли огонь чуть ли не с максимально возможной дистанции, и эти нервы были на руку защитникам города. Взорвавший дирижабль «Моран» сумел уйти в сторону, а вот еще одной «Пуле», только-только поднявшейся с аэродрома, не повезло. Да и не было у нее шансов: при такой разнице в высоте неудивительно, что ее так быстро подловили. Еще и попали крайне неудачно: сразу в двигатель, закашлявший черным дымом, и теперь только чудо помогало еще одному летчику держаться в воздухе.

Или нет? Ткачев вспомнил, как они обсуждали одну придумку с Казаковым, и сейчас уж больно ловко летел этот подбитый самолет. Один из «Фоккеров» тоже так подумал и сменил курс, чтобы догнать и добить его. Ткачев затаил дыхание. Десять секунд, двадцать. «Фоккер» загонял «Моран», еще немного и следующая очередь уже точно отправит его на землю, но… Тут заработали выжидавшие все это время зенитные орудия.

— Сумел чертяка! Сумел! — Ткачев аж в ладоши хлопнул.

«Фоккер» попал сразу между двух разрывов и, неуклюже махнув сломанными крыльями словно птица, камнем полетел к земле. А его враг, еще мгновение назад дымивший, как пошедший вразнос угольный котел, ловко развернулся и снова принялся карабкаться вверх. Издалека это было не разглядеть даже Ткачеву, но он знал, что где-то там сейчас летит к земле отработавшая свое дымовая шашка.

А как там первый «Моран»? Взгляд есаула заметался по небесам в поисках другого аэроплана. И его не было!

— Где он? — крикнул он, не желая верить, что такой герой уже погиб.

— В облаках! — замерший рядом солдат поднял руку, одновременно указывая в небеса и изо всех сжимая кулак.

Ткачев неожиданно понял, что вся площадь замерла, пытаясь понять, что же будет дальше. Они еще надеялись, а вот Вячеслав Матвеевич знал, что все уже кончено… Облака — это смерть. В девяти случаях из десяти ты теряешься сначала сам, потом теряешь угол атаки, воздух срывается с крыла и все. Единственный шанс, если человек со стальными нервами, это нырнуть и вынырнуть. Быстро, резко, почти по прямой, чтобы не дать темноте себя обмануть.

Вот только «Фоккер» оказался слишком хорош: он задрал нос, набирая высоту и замедляясь, чтобы перехватить русского пилота, даже если тому повезет… Хитрый, умный, очень опасный враг, который решил прикончить убийцу дирижабля во что бы то ни стало. И прикончит! Ткачев прокручивал в голове сотни вариантов, что можно было бы попытаться сделать, и не видел выхода.

А потом небо снова вспыхнуло. Огненный след, словно кисть неряшливого художника, прочертила облака изнутри.

— Взорвался!

— Взорвался братец!

В толпе раздались тревожные крики, но сердце Ткачева, наоборот, забилось быстрее. Вот же он, выход! Почему-то вспомнился Крылов с его любовью к формулам, физике и математике. Он бы обязательно вспомнил что-то подходящее: мол, неважно, что человеку непонятно, где верх и где низ, бомба плевать хотела на это незнание. Небольшой стартовый импульс от руки человека, от скорости самолета, но потом она все равно полетит к земле. И если ее поджечь, то даже в хаосе облаков можно будет сориентироваться.

Ткачев затаил дыхание.

Пилот «Фоккера» тоже все понял, ускорился, но теперь исход боя зависел не от него.

Мгновение, еще одно, а потом в сотне метров левее, там, где его совершенно никто не ждал, из плотной облачной завесы вырвался «Моран». Фактически за спиной у своего врага… Если бы у них уже были на вооружении пулеметы, то все и вовсе могло закончиться разгромом. Но так тоже вышло неплохо. «Моран», словно издеваясь, дал широкий круг и начал медленно спускаться в сторону аэродрома.

Вторая «Пуля», осознав, что дирижабли, увы, уже не догнать, легла на крыло за ним следом. «Фоккеры» дали несколько бессильных очередей им вслед, а потом тоже развернулись. Только в свою сторону. Бой закончился. Ткачев обвел взглядом подсвеченный пожарами Вильно. Немцы устроили панику, сожгли им немало припасов, но они зато подбили дирижабль и аэроплан. Если это была и не победа, то точно ничья.

— Ура!

— Победа!

— Драпают гады!

— Не защитил их крест!

— Какие же наши пилоты молодцы!

Люди на вокзале и площади в отличие от Ткачева даже не думали сомневаться. Враг понес потери и бежал, поле боя осталось за русскими аэропланами, а значит, они точно победили, и эта победа придавала смысл всем остальным потерям. Потери… Ткачев тряхнул головой, сосредотачиваясь на главном. Пожары-то еще продолжались, сотням людей наверняка была нужна медицинская помощь, а рядом, как назло, не было никого, кто был бы готов отдавать приказы.

Что ж, тогда у него не было выбора.

— Вы! — есаул быстрым шагом подошел к замершему на краю платформы патрулю. — Мне нужна будет ваша помощь!

— Ваше высокоблагородие, что прикажете? — незнакомый ефрейтор мог бы и отказать чужому офицеру, но он тоже хотел помочь.

— Нужно организовать добровольцев, — план в голове Ткачева начал складываться, как это бывало при подготовке вылета. — И срочно найдите мне начальника станции или коменданта, нам потребуются носилки, лекарства, лопаты и прочий инвентарь из его припасов.

— Герман Кириллович сейчас на приеме в городе…

— Тогда ломайте замки, — после увиденного в небе Ткачев даже не думал сомневаться. — Поможем людям, а я, если что, отвечу.

— Есть…

Солдаты вытянулись, и дело медленно, но верно закипело.

Щурюсь, веду самолет к земле, думаю… Где примерно находится аэродром, я помнил, но вот как именно я буду в темноте искать взлетную полосу и сажать самолет — я что-то заранее совсем не подумал. Сколько кругов придется сделать, пока все разгляжу? А как в этом тягучем сумраке рассчитать высоту? Или еще вопрос: а были ли рядом какие-то церкви или башни? И ведь если бы своим ходом добирался до аэродрома, точно бы запомнил, а на машине, как ехал — почти ничего и не видел.

Неожиданно внизу начали вспыхивать желто-красные точки. Через мгновение пришло осознание — костры. Их зажгли на аэродроме, чтобы подсветить взлетную полосу. И она оказалась почти на километр левее, чем я ожидал. Поправил траекторию, на это ушла пара минут, и за это время к прямой линии добавилась еще и горизонтальная черта. Этакая буква «Г» с отсечкой, за которой можно касаться земли.

Даже так посадить самолет было непросто, но теперь я не сомневался, что справлюсь. Я зашел на взлетную полосу, зажал прерыватель. Пока есть шанс, что придется идти на второй круг — только так. От пламени костров казалось, что воздух дрожит, но в то же время граница между светом и тьмой тоже помогала ориентироваться… Справа мелькнули искры, и я тут же задрал нос, окончательно выключая двигатель и выравнивая «Пулю» для посадки на три точки. Последнее мгновение неизвестности — и плавное касание.

Меня даже не тряхнуло, а самолет уже катил по утоптанной грунтовке, впереди навстречу мне и еще одному пилоту, успевшему сегодня подняться в небо, бежали люди. Механики, готовившие нас к вылету, фельдшеры, не знавшие до последнего, будет ли их ждать сегодня работа, несколько пилотов, приехавших слишком поздно, чтобы помочь нам.

«Пуля» замедлилась, и я увидел, как на втором самолете поднимается и машет мне Казаков. Ха! Кто бы сомневался, что именно он окажется достаточно рисковым, чтобы тоже подняться в небо. И умным. Уже после побега из облаков я разглядел, что именно он устроил и как заманил врага под огонь наземных орудий.

— Александр Александрович! — стоило «Пуле» замереть, как я тоже поднялся на ноги. Покачивало. — Ну, вы и даете! Как только не побоялись, что вас тоже зацепит!

Я даже представить не мог, какие нужны нервы для подобного маневра. Между самолетами ведь была всего пара сотен метров — один шальной снаряд, и вниз мог отправиться уже сам Казаков.

— Ха! — штабс-ротмистр даже покрутил ус. А что, приятно же, когда ты делаешь чудо и есть кому понять, насколько оно невероятно. — Это знакомые Вячеслава Матвеевича, они раньше вместе служили, и мы уже не первый день этот маневр тренируем.

— И все равно невероятно!

— Что невероятно, так это то, как вы подожгли тот «Цеппелин»! Хотя с ним еще ладно — тут только храбрость нужна. Но как вы догадались за огненной бомбой в облака полететь? Вот где храбрость!

— Да, если бы я летел вверх тормашками, а она после броска упала бы прямо на меня, было бы неудобно, — я хохотнул. Сейчас это на самом деле казалось уже смешным.

— Ах-ха-ха! — тоже зашелся смехом Казаков. — Точно неудобно!

Именно таких нас и окружили — смеющихся, живых, благодарных за то, что сегодня мы были в небе не одни. А потом нас принялась нагонять реальность… Сначала в виде поздравлений механиков и почти незаметной в общем потоке фразы, что как же хорошо, что все самолеты вернулись целыми. Потом были похвалы пилотов и такие же еле заметные укоры в том, что неприлично вот так раздавать приказы в чужом авиаотряде.

И чем дальше, чем сильнее тускнели воспоминания о чуде, тем больше становилось неприятных вопросов. Как оказалось, у меня была просто царапина, а вот Казакова все-таки немного зацепило, и, когда медики его увели, на меня сразу же налетел только что прибывший полковник с выпученными рыбьими глазами. Потребовал садиться и прямо сейчас писать объяснительные по всем моим самоуправным действиям.

Почти одновременно прибыли жандармы и адъютант генерала Сиверса: последний и вовсе потребовал моего ареста за угон ценного имущества и угрозы жизни солдату императорской армии во время исполнения его обязанностей. Кажется, водитель немного дополнил обстоятельства нашей встречи. Пришлось вместо отдыха писать бумажки еще и для них. Писать-писать-писать. Самое обидное, я же еще так и не разобрался в местной орфографии. А попытка добавить «ер» в твердые окончания да замена «е» на «ять», кажется, не сильно добавляли мне грамотности.

В общем, каждый, кто подходил, чтобы заценить в процессе мои записи, не забывал морщиться, потом косился на мои погоны рядового и, найдя в них объяснение столь дремучей необразованности, только вздыхал. Вдохновение после такого быстро помахало рукой, так что я не стал растекаться «мысью по древу»[1] . Коротко зафиксировал суть по каждой ситуации, передал бумаги и, если честно, был готов к тому, что меня сейчас закроют под замок. Так, на всякий случай.

Однако все оказалось еще хуже.

— Можете быть свободны…

Вот и все, что мне сказали. Я в глубине души был готов принять жесткое следование правилам и уставу — тут ведь дело тонкое. Сегодня нарушение помогло, а завтра из-за него погибнет в десятки раз больше людей. Или излишняя бдительность жандармов, которые после налета просто обязаны были подстраховаться от беспорядков на земле. Тот же Котик обычно ведь так и поступал. Однако всё, что беспокоило пришедших по мою душу людей, это только их задницы.

Они их прикрыли, и весь интерес к событиям этой ночи для них закончился. И вот от этого становилось по-настоящему грустно и обидно.

— Заставили вы меня побегать, Иван Андреевич, — неожиданный голос вырвал меня из тяжелых раздумий.

— Илья Карпович? — я с удивлением повернулся к Котлинскому. — Как вы меня нашли?

— Когда увидел аэроплан в небе, было несложно догадаться, — поручик хмыкнул. — Пришлось задним числом выписать вам разрешение от разведки на эту операцию.

Вот, значит, как… Возможный арест все-таки был ближе, чем я думал, но на душе все равно стало легче.

— Так это вы меня прикрыли от… этих? — голос предательски дрогнул.

— Было не сложно, — Котлинский развел руками. — Сейчас все, что их интересовало, это возможность переложить на кого-то ответственность. Завтра, когда поймут, что тут была возможность медали, а то и ордена получить, они снова начнут суетиться, но будет уже поздно.

На лице разведчика мелькнула хитрая улыбка.

— Значит, все лавры вам?

— Кто успел, тот и съел. Сразу скажу, по нашему ведомству с наградами не очень, но вот деньгами точно не обидим.

— А если не деньгами, а самолетом? — я мысленно потер руки. От недавней хандры не осталось и следа.

Мне уже пообещали новую машину жандармы, теперь вот за разведкой должок. Так, глядишь, будет мне и на чем летать, и что в процессе дорабатывать. Последний вылет в очередной раз напомнил, сколько же в этом времени пилотов, которые лучше меня… И нужно было срочно включать мозги, если я хотел, чтобы очередные приключения в небе не закончились слишком быстро.

[1] На всякий случай, а то нам за эту фразу пытались пару раз напихать… Современный ее вариант — мыслью по древу. Тут без споров. Однако некоторые филологи склоняются к тому, что это выражение, пришедшее к нам из «Слова о полку Игореве», было в свое время скопировано с ошибкой, а в изначальной летописи писалось именно «мысью», то есть белкой. Согласитесь, бегать белкой по дереву звучит логичнее, чем мыслью. Тем более там же рядом продолжение: волком по земле, орлом под облаками… В общем, эта ассоциация показалась нам более уместной, поэтому на ней и остановились.

Глава 2

Стою, краснею.

Думал, после Котлинского можно будет пойти поспать, ан нет. Вернулся из госпиталя не ставший задерживаться там Казаков и… Тоже решил меня поддержать, взялся за мои отчеты, а там — «еры», «яти» не на своих местах, буква «и» без точки, а уж что говорить про знаки препинания. Вот когда мне за нарушения порядка высказывали, совсем не трогало, а тут — зацепило! Или дело в том, что Казаков еще и подкалывать на эту тему начал?

Понимаю, что это вроде признания. Шутят только над своими, но и обида работает по тем же законам. На мнение чужих плевать, а вот те, кого уважаешь, и бьют больнее всего. Главное, никому ведь не объяснишь, что это не из-за тупости, что меня просто совсем другому русскому в школе учили.

— Значит, пока я у вас остаюсь? — уточнил я, когда очередная шутка про лишний ять в слове «мать» была доведена до логического конца.

— Вячеслав Матвеевич до конца недели в ставке, разгребает новые планы, что нам готовят по итогу налета, — Казаков вернул серьезный настрой и поделился собранными по пути новостями. — Начальство вроде бы и довольно сбитым дирижаблем, но кому-то нужно ответить за горящий город. А там еще и другие проблемы вылезли. Представляете, прямо у нас под носом бандиты насильно угоняли людей на работы! Практически в рабство.

О подобных реалиях Первой Мировой я раньше даже не подозревал. С другой стороны, обычный капитализм: есть спрос на рабочие руки, будет и предложение. В разговоре повисла неловкая пауза, потому что вряд ли бы офицер оценил мое мнение о ситуации. К счастью, мы как раз дошли до выделенной мне комнаты в бараке при аэродроме.

— Ладно, отдыхайте, — Казаков попрощался и напомнил об уговоре. — А завтра утром будем с остальными летчиками ждать вашего подробного рассказа. Можно было бы, конечно, и ваш отчет им просто показать, но… Мне бы не хотелось уничтожать вашу репутацию.

И опять он про грамотность. Неужели для кого-то она настолько важна? Я вздохнул, пообещав завтра ничего не утаивать, а потом, уже засыпая, снова задумался о правописании. А почему бы мне на самом деле им не заняться? Я ведь в последнее время привык учиться, а найти человека, что согласится дать мне пару уроков, тоже не велика задача. Да, придется потратить на это не один час, зато какая польза для репутации.

Обычно после обильных приключений ночью бывает не до снов, но мысли об уроках нарушили эту такую удобную традицию. В итоге расслабляющая темнота сменилась пустым классом, потом туда заглянула учительница во фривольном платье и почему-то с французским говором. Эротично, и какое-то время мы даже занимались делом, а потом… Потом я проснулся, но запах женщины при этом никуда не делся.

— Я чувствую ваши духи, — я оценил сквозняки, бьющие из-под двери, потянулся и только после этого начал неспешно одеваться.

Не знаю, что тут происходит, но скромно стоящие за дверью женщины — это не страшно. С той стороны раздался звук скрипнувших туфель, кто-то переступил с ноги на ногу, а потом знакомый голос:

— А я и не пряталась, чтобы вам надо было меня искать.

— Госпожа Вилкас? И что вы тут делаете?

— По заданию ротмистра Котика ездила собирать информацию по вашим самолетам. А тут узнала, что и вы в Вильно. Так почему бы нам не сэкономить время, сразу обо всем договорившись? И навсегда закроем этот вопрос.

Точно, жандарм же обещал, что его помощница возьмет на себя все организационные вопросы по моему подарку. А я как раз про них недавно вспоминал: и про Котика, и про самолет.

— Так и поступим, — я бросил взгляд на часы.

Чуть больше шести. До встречи с другими пилотами время еще было, так что, если я немного отвлекусь, никаких проблем быть не должно. Я вышел, извинился, взяв пару минут на утренний туалет, а потом, по запаху определив, где тут кухня, предложил девушке продолжить разговор уже за едой.

— Итак, что у нас есть? — я зачерпнул целую ложку каши с мясом, а потом закусил огромным куском хлеба. Эх, жалко, что вчерашним, свежую партию еще только ставили, но и так было очень вкусно.

— Вы… Вы… — кажется, девушка хотела мне что-то высказать, но я подвинул к ней ее тарелку, и она сдалась. — Можете звать меня Эмилия.

Вот и правильно, еда еще и не такие отношения помогала наладить. Я с улыбкой дождался, пока девушка тоже съест пару ложек — ну, кто же так цепляет кашу, только самым кончиком — а потом напомнил о своем вопросе.

— Так что вы нашли?

— Точно, — Эмилия вытащила из сумки небольшую книжку с записями. — Сразу скажу, такую же «Десятку», как у вас была, уже не достать. Из «Ньюпоров» есть только четверка, надо?

Она сделала небольшую паузу, давая мне подумать. Хотя чего тут думать? Моноплан, который рулит поворотом всего крыла, как «Фоккер», но при этом не обладает его жесткостью. Еще и двигатель — самый старый «Гном», всего на шестьдесят лошадиных сил.

— Дальше.

— Есть «Мораны-Солнье», — Эмилия вернулась к своему списку. — Модификация «Аш»…

Я даже обрадовался, но почти сразу заподозрил подвох.

— Год выпуска?

— 1914.

— Значит, тоже старый двигатель. У этих еще и время полета всего полтора часа. Еще.

— «Вуазен-тройка»?

— Это с винтом сзади?

— Зато в нем двигатель на 80 лошадиных сил, — Эмилия неожиданно ответила, даже не подглядывая в блокнот.

— Еще бы в него не поставили чего помощнее. Это же недобомбардировщик! — я только головой покачал. — Вроде какая-то мощь есть, но все уходит на то, чтобы взять лишний груз, а маневренность — считай, и нет ее.

— Значит «Моран», модификация «Вэ» с повышенной грузоподъемностью вас тоже не устраивает?

— Ясное дело. Что еще?

— Все современные «Мораны» расписаны по авиаотрядам, даже ротмистру Котику не выбить вам что-то популярное.

— А из редкостей?

— Есть английский «Дэ Аш 2». Экспериментальная модель, ее еще только доводят до серии, но нам уже прислали. Де Хэвилленд рассчитывает урвать у французов хоть немного наших заказов. Вот только здесь тоже винт сзади.

Я задумчиво кивнул. Помню этот самолет: схема «винт сзади», чтобы лопасти не мешали пулемету стрелять прямо по курсу. В свете отсутствия своего кулачкового механизма вполне себе решение. У «Дэ Аш» еще и двигатель должен быть мощным.

— «Гном Моносупап» на сто лошадей. Делает «Виккерс» по французской лицензии, — ответила на мой вопрос Эмилия.

Я задумался. «Моносупап» — или, если перевести, одноклапанный «Гном» — был в чем-то проще своего предшественника, на котором я летал раньше. Тот же ротативный принцип, но без входного клапана. Чуть меньше того, что может сломаться, чуть больше мощности, но при этом имелись и минусы. Куда уж без них! Новая модель еще часто выходила из строя, те же самолеты Хэвилленда на старте нередко падали. А еще из-за принципа работы такой мотор действовал более резко, агрессивно, сразу же отзываясь на любые движения РУСа. Кажется, плюс? Вот только вкупе с задним винтом, когда самолету и так не хватало плавности, управлять подобной машиной становилось уж слишком рискованно. И самое главное: теряя в маневренности, мы лишались и своего главного преимущества перед «Фоккерами». В общем, без своего пулемета — никакого смысла.

— Дальше, — вздохнул я, понимая, что идеального варианта может и не найтись.

— «Бристоль МИК 1», — предложила Эмилия.

— Продолжайте, — внутри проснулся азарт, потому что в отличие от многих других самолетов тут хотя бы точно был передний винт и даже одно крыло.

— Моноплан, масса всего 400 килограммов, меньше, чем у «Морана» с подобным крылом. Фрэнк Барнуэлл облетал его в июле этого года, но приемная комиссия осталась чем-то недовольна…

Знаю я, чем они были недовольны. Фирма, которая не делится прибылью с госконтрактов, мало кому нужна.

— И как он у нас оказался?

— Добро на выпуск все-таки дали, правда, всего на сотню машин. Прежде всего для Африки, Палестины, ну и нам вот пару штук отправили.

— А что у вас еще про этот «МИК» записано?

— Корпус цельнодеревянный, спереди обшит алюминием. Крыло верхнее, из двух лонжеронов, обшивка матерчатая. Хвостовое оперение из стальных трубок, покрытие — тоже ткань. Двигатель «Гном-Рон», 80 лошадиных сил. Винт двухлопастной, есть место для установки пулемета Льюиса, но… Самого пулемета нет, и он в принципе еще не доработан для стрельбы сквозь винт.

Ну что тут сказать?

— Беру.

Возможно, в реальности у этой модели и вылезут какие-то болячки, но в теории все звучало более чем вкусно. На моем лице появилась мечтательная улыбка, которую Эмилия, кажется, приняла на свой счет. На щеках девушки мелькнул румянец, и она поспешила вытащить ручное зеркальце, чтобы оценить масштабы бедствия.

А меня накрыло осознанием очень простой, но очень нужной доработки самолетов, которую я чуть было не упустил из виду.

— Пойдемте, — я ухватил девушку за руку и потащил за собой в сторону взлетного поля.

Вовремя, там как раз начали собираться пилоты 19-го и 20-го авиаотрядов. Не так много — как оказалось, часть уехала готовится к переводу эскадрилий в Ригу — но восемь человек ждали меня у выведенного для наглядности «Морана». И что характерно — все такие молодые. Большинству было около двадцати лет, и выделялись разве что два брата Дыбовских, старшему из которых стукнуло аж двадцать пять.

Казаков представил меня, представил собравшихся. По званиям тут собрались в основном прапорщики и поручики. Штабс-капитанские погоны оказались только у оставленного за старшего во время отсутствия Ткачева летчика Калашникова. Его даже рекомендовали отдельно, как тут принято, пройдясь по всему жизненному пути. Мол, закончил Павловское училище, послужил сапером, а свой путь и вовсе начинал в Гатчинском сиротском институте.

Я даже удивился немного, решив было, что в пилоты пробился еще один выходец из низов, но… Потом вспомнил, что сиротский институт был не для любых детей, а только для лишившихся родителей сыновей офицеров и чиновников. В общем, простых людей в обоих авиаотрядах не оказалось, и это быстро начало сказываться. Если вчера сбитый дирижабль притягивал ко мне взгляды, то сегодня большинство явно были бы рады оказаться где-то еще.

Даже Казаков, почувствовав атмосферу, попробовал закончить наше обучение как можно скорее.

— Иван Андреевич, — он немного виновато улыбнулся. — Вы ведь, наверно, еще не восстановились? Предлагаю перенести нашу встречу или даже… Думаю, я уже и сам освоил преимущества предкрылков и то, как они помогают раскрыть возможности наших аэропланов. Вы можете спокойно возвращаться в Волковыск, а я уже без спешки доведу все до остальных летчиков.

От меня никто не ждал возражений, но это они зря. Я уже настроился делиться мудростью, причинять пользу, спасать жизни. И останавливаться не собирался: точно не тогда, когда уже так рано ради этого проснулся.

— Прекрасная идея, — ответил я на улыбку Казакова. — Тогда предкрылки на вас и оставлю, а сам расскажу про другие хитрости, которые помогают нам в сражении с «Фоккерами».

А вот угасший интерес и начал возвращаться. Что-то новенькое про небо? Да какой нормальный пилот от такого откажется!

— Другие хитрости? Это только ваша придумка или вся эскадрилья использовала? — спросил Калашников.

— Конечно, вся эскадрилья. Иначе как бы мы «Фоккеры» дурили, — соврал я, не моргнув и глазом.

— Так что вы придумали? — Казаков бросил взгляд на все еще стоящую рядом со мной юную госпожу Вилкас. Мол, не стоит ли посторонним нас покинуть. Но Эмилия еще была мне нужна.

— Сейчас покажу на практике, — я поправил рукава, прищурился на уже бьющее в глаза солнце. — Но сначала вопрос. С какой стороны на вас могут напасть «Фоккеры»?

— С любой, — пожал плечами Калашников.

— В теории — верно, на практике же ваш ответ не имеет никакого смысла, — я улыбнулся.

— Вы хотите меня оскорбить?

— Научить, — с аспирантами я обычно так и общался, через едкие замечания и провокации. Для пилотов и аристократов это явно не очень подходило, но я по-другому, увы, не умел. — Давайте разберемся. Вы говорите, что немцы могут налететь откуда угодно, но… Если вы освоите предкрылки и заметите врага, не дав подбить себя на пикировании, то у него не будет вообще никаких шансов. А они не дураки, понимаете?

— Иван Андреевич, может, вы просто расскажете, без загадок? — Казаков попробовал смягчить ситуацию, но я уже закусил удила.

— Сколько пальцев я показываю? — я вытянул вверх правую руку.

— Два, — Калашников выглядел удивленным и немного рассерженным.

— А теперь? — я отбежал в сторону, чтобы солнце оказалось у меня за спиной.

— Снова два… Нет, три! — быстро поправился он. — Но к чему весь этот фарс?

— Это не фарс. Лучше скажите, в чем была разница: почему в первый раз вы ответили быстро, а во второй чуть не ошиблись?

— На фоне солнца руку плохо видно… — Калашников начал говорить и мгновенно понял, к чему я веду. — Вы хотите сказать, что немцы, когда поймут, что атаки в лоб не работают, начнут заходить против солнца? Они, впрочем, и сейчас так уже делают.

— Против солнца и… — я выдержал паузу. — Подумайте, где вам будет сложнее всего их заметить? Где их сильные стороны перекроют слабые?

— Сверху-сзади, за этим направлением всегда было трудно уследить, — понял Казаков и тут же задумался.

— А теперь честно, — я собирался довести урок до конца. — Смогли бы вы увернуться от врага, который подкрался к вам из слепой зоны?

— Если он промажет…

— В первый раз промажет, во второй тоже, а в третий включит мозги, поймет, что спешить некуда, и, прежде чем открывать огонь, подлетит метров на тридцать. А вот тогда уже положит поперек самолета очередь на пару сотен патронов.

— В таком случае… не увернусь. Однако тут и сделать ничего нельзя, — Казаков поджал губы, ему очень не нравилась мысль, что личное мастерство может в чем-то и не помочь. — У нас нет возможности всегда летать слишком высоко. Любая разведка — это снижение, и тут «Фоккеры» уже будут нас ловить.

— Вот для решения этой проблемы мы и придумали два способа. Первый… — я сделал паузу, оценив, как внимательно меня сейчас слушают, и помахал рукой Эмилии. — Можно ваше зеркальце?

— Да, конечно, — девушка сначала растерялась, но протянула маленький блестящий кружок в серебряной оправе.

— А теперь представьте, — я запрыгнул на подножку «Морана» и прижал зеркальце сначала к левой, потом к правой и верхней частям ветрового щитка. — Мы установим их вот так и сможем, даже не крутя головой, отслеживать появление врага в тех самых опасных и слепых зонах.

— Позвольте, — Калашников запрыгнул в самолет и попросил у меня зеркальце. Потом покрутил его, ловя разные углы отражения. — Это же на самом деле… Так просто, так очевидно. И как мы сами не додумались?

На самом деле додумались, только где-то через год. А заводская установка зеркал начнется уже только перед Второй Мировой. Сказать я это не мог, поэтому просто пожал плечами.

— На самом деле тут есть и очевидные минусы, — к нам подошел Казаков. — Крылья дают сильную вибрацию, поэтому изображение в небольшом зеркале выйдет довольно мутным.

А вот, кажется, и причина, почему с этим так долго тянули. Действительно, матерчатые крылья на деревянном каркасе и плавность — это вещи несовместимые.

— Мы думали ставить вытянутые зеркала, — я показал пальцами прямоугольник примерно десять на тридцать, как их делали уже в мое время. — Ну и рассматривайте их, прежде всего, как подсказку. Заметили там даже намек на движение, обернулись, и шансы выжить стали немного больше.

— Вы говорили про два способа, — один из братьев Дыбовских напомнил, что я обещал кое-что еще.

— Минуту, — на этот раз я собирался продолжать уже без лишних ушей. — Эмилия, большое спасибо вам за помощь, не буду вас задерживать.

Вышло, наверно, не очень вежливо, но девушка сохранила лицо. Кивнула, попрощалась и, больше ничего не сказав, спокойно оставила нас одних. Вот теперь можно было и продолжать.

— Второй способ еще проще, чем зеркало. Позвольте шахматную аналогию: чем проще поставить мат одинокому королю соперника, одним ферзем или парой слонов?

— Конечно, слонами будет быстрее. Я даже слышал, что король против ферзя может при ошибке противника и вничью сыграть.

— И это при том, что ферзь формально более сильная фигура. Но она одна…

— Иван Андреевич, ну мы уже не дети, — вздохнул Казаков. — Все уже поняли, что вы говорите о пользе совместных полетов, когда один самолет прикрывает другой.

— Прекрасно, — моя улыбка стала шире. — Вы уже понимаете пользу работы в отрядах, осталось только превратить это общее понимание в конкретные маневры для каждой ситуации. Думаю, сотни схем для первого раза будет достаточно.

Вот теперь я на самом деле сумел всех зацепить.

— Сотни? — переспросил Казаков.

— Сотни, — твердо повторил я. — У нас же целый день впереди, вот и начнем!

Вчера Александр Александрович Казаков был сначала поражен навыками летчика Крылова, потом поставлен в тупик почти полным отсутствием у него образования. Всю ночь эти мысли съедали его изнутри, и с утра он уже был готов отказаться от обучения у него. Не из всякого источника стоит пить, даже если тебя мучает жажда. Но за следующие несколько часов этот возрастной охотник сумел его удивить, причем сразу несколько раз.

Началось все с того, что Казаков рано проснулся, так и не успокоившись после вчерашней суеты, а потому стал невольным свидетелем неожиданных отношений. Сначала к Крылову пришла женщина. Нет, в самом этом факте не было ничего удивительного: если не считать того, что это была дворянка, на дворе стояла ночь, а ее встретили шуткой про запах, которую не каждый гвардеец поддержал бы даже после штофа водки. Впрочем, потом в общении летчика и его гостьи не было совершенно никакого романтического подтекста. Какое-то время…

Казаков, продолжая невольно за ними присматривать, видел, как это выбивало гостью Крылова из колеи. Кажется, она только из-за этого и выдала свое знание об авиации. Не уровень выпускников Гатчины или Качи, но точно не случайный человек. А Крылов, словно продолжая испытывать свою спутницу на прочность, выкидывал все новые коленца. Предложил вместе позавтракать, словно не зная, какой уровень близости это предполагает, а потом и вовсе, догадавшись о тайном интересе гостьи, позволил ей пройти на аэродром и стать участником пусть небольшого, но настоящего военного эксперимента.

В этот момент Казаков был уже уверен, что пожилой летчик просто влюбился и пытался по-своему неуклюже произвести впечатление на свою спутницу. Она тоже так решила, на ее губах мелькнула такая знакомая понимающая ухмылка победительницы, уже готовой поставить каблук на очередную жертву, но… Именно в этот момент Крылов и выслал с аэродрома мгновенно лишившуюся своего пьедестала королеву. Еще и рукой помахал. Жесткая игра, и было совершенно непонятно: то ли это такой способ знакомства почти по Пушкину, мол, чем меньше женщину мы любим, то ли проверка на доверие, то ли врожденное варварство и отсутствие такта.

Казаков, впрочем, не собирался искать ответ на этот вопрос, потому что теперь Крылов поразил уже его самого — ну и всех остальных летчиков за компанию — предложив составить сотню способов работы в воздухе парами и малыми группами. Причем сам записал только три, а остальные сказал, чтобы они составляли сами. И они составляли. Думали, предлагали, критиковали. Что-то сразу откидывалось, что-то шло в копилку будущих полетов, что-то откладывалось до того дня, когда у них появятся пулеметы.

И это было очень непривычно. Обычно даже в дни полетов летчики были заняты максимум часов до трех, а тут прошло утро, прошел обед — они отвлеклись только кликнуть денщиков, чтобы те принесли еды — наступил вечер. А они все работали: думали, спорили, обсуждали. И составили только треть списка.

— Наверно, на сегодня все, — зевнув и бросив взгляд на часы, Крылов первым встал на ноги. Другие уже тоже давно были готовы сдаться, но никто не решался сделать это первым.

— На сегодня?

— Конечно, — уверенно кивнул Крылов. — Пока я здесь и пока вас не отправили на новые вылеты, будем продолжать. С утра полетаем, опробуем то, что записали сегодня, а потом продолжим. За маму, за папу, за императора!

Казаков чуть не подавился от столь дерзкой шутки, а вот штабс-капитан Калашников не удержался и еле слышно хмыкнул. В любом случае отказываться от продолжения учебы никто не стал, а значит… Продолжать завтра — так продолжать!

Глава 3

Александр Федорович вышел на Одесскую улицу и потянулся. Район Пески в Петрограде активно застраивался купцами, военными и прочим не самым бедным людом, из-за чего казалось, что жизнь тут кипит, что все не так плохо… В правом боку уже привычно закололо, и Александр Федорович поморщился. После двухмесячной поездки по югу России болезнь начала атаковать то ли печень, то ли почки с новой силой. Злые языки говорили, что это из-за неумеренного питья. Ах, если бы…

Он остановился, не выходя из тени дома. Тут бок словно бы и не так сильно болел, а еще в этом легком сумраке его лицо было не так заметно.

— Курс немецкой марки вырос на одну копейку! — мальчишка-разносчик бежал со свежей газетой, которую не стали бы читать в более дорогих или, наоборот, дешевых районах. А тут — самое то.

— Русский летчик поджег германский дирижабль с помощью банки с бензином! — новая яркая тема.

Александр Федорович сделал себе мысленную пометку углубиться в этот вопрос. Тем более что до него доходили слухи, будто кто-то привез в город пленку, на которую удалось запечатлеть часть того самого боя в небе над Вильно. Пока это были просто слова, но молодому политику, которому недавно исполнилось всего тридцать четыре года, казалось, что искусство кино способно на многое. Особенно если правильно все обставить.

— Председатель Центрального военно-промышленного комитета Александр Иванович Гучков высказал свое мнение о новых Особых совещаниях, утвержденных государем перед его отъездом на фронт! — еще один пацан-разносчик кричал на всю улицу, и вот эту новость прочитают уже везде.

Война и деньги — это те вещи, которые сейчас на слуху у каждого. Собственно, и Александр Федорович поспешил вернуться из своей поездки именно ради них. Первое Особое совещание для усиления артиллерийского снабжения армии было организовано еще в мае и, несмотря на долгий путь от закупки станков до снаряжения взрывательных трубок, уже дало прирост по отгружаемым на фронт снарядам в два раза. После такого призрак снарядного голода, вставший над страной, казался уже не таким и всесильным. Вот оно отличие великой державы от тех, кто только пытается такими казаться — она может подстроиться под любые изменения в мире.

— Количество снарядов, поставляемых на фронт, выросло с пятнадцати тысяч в день до тридцати всего за четыре месяца! — мальчишка продолжал завлекать людей, а мысли Александра Федоровича уже неслись дальше.

Хороший результат. Конечно, это еще в разы меньше того, что на самом деле нужно даже для оборонительных операций, не говоря уже о наступлении… Но иногда важны не столько итоговые цифры, сколько динамика процесса. Неудивительно, что царь поддался соблазну организовать еще четыре совещания… Александр Федорович криво усмехнулся. Оборона, топливо, перевозки, продовольствие. Ключевые сферы, где нужна была крепкая рука. Предельные цены стали необходимым намордником на жадности акционеров, выжимающих свои предприятия до последней капли, а возможный секвестр — хорошей палкой, чтобы показать, что все может быть еще хуже. Кто же захочет, чтобы у него, в его собственной вотчине, ввели внешнее управление?

Вот только царь и его советники совсем не учли последствий… Александр Федорович на мгновение прикрыл глаза, представляя весь тот путь, что прошло общество за последние годы. До войны все было так просто. Были правые, монархисты — Союз русского народа и Союз Михаила Архангела. Самая верная, самая радикальная опора трона, которая начинала терять влияние в Думе, но на улице оставалась грозной силой. Потом справа-налево. Октябристы Гучкова, готовые поддержать царя, но согласные на умеренные реформы. Следом кадеты Милюкова — эти уже настоящая оппозиция: говорили, что хотят конституционную монархию, но многие уже понимали, что мечтают-то они о республике.

Ну и полностью левый фланг. Умеренные трудовики, наследники народовольцев, без собственной программы и, главное, без готовности и решимости ее воплощать. Впрочем, они стали идеальной партией поддержки для самого Александра Федоровича. Дальше шли те, кто обладал силой и не боялся ее — социалисты. Эсеры Чернова: убийцы, бомбисты, главная сила Первой русской революции — сейчас они неожиданно оказались чуть ли не провластной партией из-за несогласия с позицией, что революция нужна здесь, сейчас и любой ценой. Меньшевики Мартова, также готовые на какие-то компромиссы, и большевики Ленина. Эти уже хотели для себя весь мир, и ни каплей меньше. Эх, знал бы отец, что когда-то так восхищался школьными сочинениями Ульянова-младшего, куда тот в итоге свернет!

— А потом началась война, — мысли Александра Федоровича плавно скользили дальше.

В 1914-м вся страна и даже вся Дума сплотились вокруг трона. Собственно, и ему самому пришлось стать оборонцем, вместе с монархистами, октябристами, кадетами и даже частью социалистов. По факту единственным, кто, несмотря на общественное осуждение, не поддержал защиту России, стал Ленин. И кто бы знал, что в итоге это окажется сильным ходом. После начала поражений 1915-го и, главное, после осознания собственной слабости, когда страна начала погружаться в пучину снарядного голода, в оппозицию снова ушли кадеты. Начали колебаться патриоты Гучкова, и тут царь сам сделал подарок всем своим врагам.

Да, Особые совещания дадут фронту результат, но они же позволят… уже позволили его противникам в Думе начать работать вместе, найти точки соприкосновения. Не просто же так 25 августа было объявлено о создании «Прогрессивного блока», что от лица большинства партий фактически потребовал от царя и правительства ответить за свои решения… И вот она точка раскола! Что бы ни решил Николай, он уже проиграл. Пойдет на уступки — покажет свою слабость. Распустит Думу — сделает оппозицию еще радикальнее и, что хуже для него, деятельнее. До этого у Гучкова и Милюкова были только идеи, но благодаря особым совещаниям, благодаря возможности влиять на то, кто и сколько будет получать государственных денег, они начали перетягивать на свою сторону крупный капитал, что раньше еще мог держаться вне политики.

Огромная власть и… Что иронично, никакой ответственности. Той самой, что они так требовали от Николая. Да, Акела промахнулся, и пусть он сам еще этого не понимает, пусть даже стая ничего не осознала, но она уже готовится к выбору нового вожака. Впрочем, это вовсе не значит, что всем участникам процесса остается только плыть по течению. Те, кто будут шевелиться быстрее остальных, могут воспользоваться моментом и урвать что-то для себя. Вот только вопрос, что сейчас будет ценнее: деньги или политический капитал?

— Александр Федорович, едем? — рядом с задумавшимся политиком остановилась его личная повозка. На облучке сидел молодой возница: ученик и воспитанник старого Андрея, что служил еще его отцу. Потомственная верность: в чем-то это было даже приятно.

— Едем, — Александр Федорович вышел из тени, и кто-то из прохожих его сразу узнал.

— Керенский! Это же Керенский! — ему дружелюбно замахали рукой.

И Александр Федорович так же вежливо ответил, надевая дежурную улыбку. Ему всегда говорили, что он неплохо играет, и этот талант помогал ему в итоге чуть ли не больше, чем образование, знание законов, а также накопленные лично и отцом связи. Актер, который перевернет империю — ему нравилось, как звучит этот сюжет.

Вячеслав Матвеевич Ткачев очень хотел остаться со своими летчиками, но в ставке Западного фронта воспользовались тем, что на время переброски аэропланов и личного состава в Ригу можно было обойтись и без него… Срочный приказ, и вот уже нужно мчаться в Минск. Хорошо, что погода летная и можно было сэкономить время, обойдясь без очередных суток на железной дороге.

На месте есаул сразу же оценил нервозность атмосферы. После недавнего разделения Северо-западного фронта на отдельные Северный и Западный пошли и перестановки, после которых многие офицеры как получили новые назначения, так и лишились своих мест. Здесь, в ставке Эверта, об этом не замолкали ни на секунду.

— Говорят, 1-я армия Литвинова сохранила больше всего штата и офицеров.

— Сложно не сохранить. Их же берегут, а снабжение — лучшее. Неудивительно, что у других армий сейчас дай бог пятьдесят процентов личного состава, а у них почти восемьдесят.

— Ну как берегут? Они весной отразили два немецких наступления во время Праснышской операции, потом сами атаковали в июне под Журавиным. 18 тысяч взяли в плен. Опять же в 1914-м под Гумбиненом сражались. Мне кажется, просто генерал Литвинов знает свое дело.

— А 2-я армия Смирнова — наоборот, — в разговор вмешался новый офицер. — После отступления из Польши у них огромные потери, многие полки сейчас комплектуют почти с нуля. Получается, номер старый, а армия новая.

— Как бы по ним в сторону Минска и не ударили.

— А мне кажется, что у 3-й армии генерала Леша ситуация хуже. Все-таки южный фланг, там-то основные силы германцев на Польшу и шли.

— И что там сложного? Очевидно, главное слабое место — это 4-я армия. Генерала Эверта оттуда перевели в командующие фронтом, генерал Рагоза только перенимает дела. Если и бить, то только туда.

— Алексей Ермолаевич все равно за своей старой армией приглядывает. А вот в 12-й что? Турина перевели под Петроград, а Горбатовский там как сыч сидит.

Ткачев прошел мимо спорящих офицеров, так и не узнав, о чем они в итоге договорились. Впрочем, у него было и свое мнение на эту тему. Правый фланг Западного фронта, стык между их 10-й армией Радкевича и 5-й армией Плеве с Северного. Вот где можно было бы устроить настоящий хаос, если бы у германцев получилось совершить глубокий прорыв… К счастью, пехоте для такого не хватит скорости, а кавалерия? Гинденбург давно ее не показывал в деле, говорят, европейские страны в страхе перед пулеметами спешат и вовсе от нее отказаться. Да и, если накопят чего, неужели русские драгуны им проиграют?

Есаул быстрым шагом дошел до здания Минской мужской гимназии, где располагалась ставка, всего за полчаса. Проветрился, размялся и заодно людей послушал. В ставке, впрочем, тоже болтали. После недавнего переезда из Седлица тут до сих пор сидели на чемоданах, но обсуждали внезапно не фронт или даже тыловое снабжение, а деньги.

— С тех пор как прошлым летом отменили обмен казначейских билетов на золото, все катится в тартарары.

— Курс якобы прежний, но без реальных денег это все фикция.

— С начала войны рубль уже упал процентов на двадцать-тридцать, а что будет, если германское наступление продолжится?

— Это даже не важно. Деньги — суть продолжение экономики. Экспорт падает, импорт дорожает. На самом деле текущая инфляция скорее чудо, чем трагедия.

— Но это не заслуга министерств. Спасибо союзникам, что одобрили новые кредиты.

— У Франции свои проблемы, так что спасибо не союзникам, а прежде всего Англии.

— Зря вы недооцениваете Петра Львовича Барка, — в разговор вмешался кто-то познатнее. Ткачев с первого взгляда оценил пошитый золотой нитью мундир.

— А что он сделал?

— Деньги ведь можно тратить по-разному. Союзники требуют, чтобы мы пускали большую часть кредитов на закупку у них, накручивают цену и сдерживают этим свою собственную инфляцию. Они думают о будущем, и Барк тоже думает. На закупки идут кредиты, а для зарплат, для внутреннего рынка печатается дополнительная денежная масса. Да, это ведет к росту цен, зато после окончания войны у страны останется возможность выжить без внешних вливаний. Если мы еще и внутренние расходы отдадим Лондону и Парижу, вот в таком случае даже победа в будущем приведет к огромному кризису, а так… Пропадут кредиты, но пропадет и необходимость военных трат, лишние деньги постепенно будут выведены, а там и к золотому стандарту можно будет вернуться.

— А Особые совещания? Что вы про них думаете?

— Дело хорошее. Для фронта, — столичный офицер поморщился. — Но вот для страны — это опасность. Резкий рост внутреннего кредита, перенос всех денег буквально в пять сфер. А что будет со всеми остальными? Люди и так чувствуют, что могут позволить себе меньше, чем раньше. А теперь, когда некоторые вещи просто невозможно станет купить, чем это закончится? Спекуляциями, дефицитом, волнениями.

— Но если бы не Совещание по снарядам, то германцы бы уже до Вильно дошли. Цена большая, но выбора-то не было.

— Выбор есть всегда, — ранее разговорчивый офицер на этот раз не стал продолжать. — Да и насчет того, что до Вильно не дошли, я бы не спешил. Гинденбург пока еще наступает.

С последним Ткачев был согласен на все сто процентов и дальше прошел уже совсем в боевом настрое. Ему нужно было выбить не только награды для своих летчиков, но и прежде всего новые аэропланы — не по их числу, а с запасом! — и еще настоять на установке пулеметов, хоть в каком виде, и, конечно же, получить добро на доработку как самих машин, так и тактики их использования.

Еще недавно Вячеслав Матвеевич предпочитал малодушно оставлять все подобные решения на усмотрение великого князя Александра Михайловича. Он же Романов, он покровительствует русской авиации, кому как не ему сражаться за ее место в армии, но сейчас… Вид горящего Вильно, его летчики, бросающиеся в самоубийственную атаку на германские дирижабли фактически безоружными, враг, который научился сражаться не отдельными самолетами, даже не группами, а целыми воздушными соединениями!

Возможно, пока это случайность. Но сколько пройдет времени, пока она превратится во что-то постоянное? Немцы умеют действовать быстро, а значит… Больше нельзя терять ни минуты!

Стою, скучаю. Мой самолет отправили сразу в Волковыск, так что я остался в Вильно только в роли наблюдателя.

— Разбор! Разбор! — Казаков замахал руками, встречая заходящих на посадку братьев Дыбовских.

Три десятка маневров, что мы записали в первый день, на следующий сократились в три раза, потом еще в два, а в итоге мы неожиданно пришли к тому, что назвали просто общей защитной концепцией. Мне, если честно, казалось, что чем больше конкретных приемов, тем лучше, но остальные так вдохновились, что я просто сделал вид, будто так оно и задумано.

— Мы доведем эти ножницы до совершенства, — Дыбовский-младший врезал по краю кабины своего «Морана».

Сегодня он несколько раз увлекся, чуть не отправив самолет в сваливание, и только присматривающий за ним старший брат помогал вовремя остановиться. И да, мы с ними учим ножницы — одну из классических фигур пилотажа. И я тут ни при чем. Остальные пилоты как-то сами на нее вышли в процессе обсуждений, оценили красоту и универсальность, а потом даже название классическое само собой выскочило и привязалось.

— Итак, в чем ваша ошибка? — мы занимаемся уже третий день, и Казаков даже вошел во вкус учительствования.

— Терял слишком много скорости, — повинился Дыбовский-младший. — Надо было плавнее круги делать. А то один разворот, другой, и все. Захожу в третий, а аэроплан уже трясет, не хватает ему скорости для такого количества поворотов.

— Верно, скорость — это как топливо в баке. Пока она есть, вы можете маневрировать. И неверно! Главное, что вы просто повторяли повороты. Один левый поворот, один правый. Каждая дуга одинаковая. А где мозги⁈

— Александр Александрович!

— Что? Разве я не прав? Вчера же разбирали всё и вместе решили, что нам нужна не просто болтанка, а управляемый и предсказуемый прием! Так где управление?

Я чуть не хихикнул: так смешно Казаков в этот момент махал руками. Очень эмоционально, но вряд ли полезно. Кажется, одного желания учить без опыта будет маловато. А у меня, похоже, появилась идея, как это исправить. В обучении же главное что? Чтобы учитель и ученик понимали друг друга, чтобы говорили на одном языке. Вот и нам надо о нем для начала договориться.

— А что, если попробовать разбить маневр на составляющие? — предложил я, и ко мне повернулось сразу три пары глаз. Две сомневающиеся, одна полная надежды. Ну, я и продолжил. — Александр Александрович очень хорошо сказал про управляемость и предсказуемость. Так через что мы можем управлять не одним маневром, а сразу всей серией? Как мне кажется, тут нужно выделять энергию — наш ресурс маневра, и углы — как способ его тратить.

Какие-то вещи из будущего я помнил, например, мог бы рассказать, как провести кобру Пугачева, чтобы смертельно удивить вражеского пилота. Вот только не все приемы современной для меня реактивной авиации возможны на двигателях и деревянно-тканевых крыльях 1915 года. А что попроще: я знал названия, но вот что за ними стояло… Не описание, а понимание, сильные и слабые стороны, хитрости и все такое — до этого я точно так же доходил вместе с остальными летчиками.

Возможно, немного другим путем — все-таки я больше думал образами из будущего, законами физики и математическими формулами. Но мне тоже нужны были время и фактура, чтобы разобраться и увидеть картину целиком. Как сейчас. Три дня, целых три дня, но в итоге я наконец-то могу сказать, что осознал, как именно можно и нужно будет использовать эти самые чертовы ножницы.

— Углы и энергия, поясните, — подбодрил меня Дубовский-старший.

— У разведчика задача уйти от врага, у истребителя — оказаться позади и подбить. Смысл ножниц в чем? Чтобы, сбрасывая скорость за счет поворотов, мы либо не давали взять себя в прицел, либо и вовсе заставили германский самолет проскочить мимо и попасть уже под наш огонь. Соответственно, и в том, и в другом случае мы должны продолжать маневры дольше врага, так?

— Так.

— Соответственно, сразу уходим от схемы «правый поворот, левый поворот», добавляя посередине небольшое снижение для компенсации потерянной в процессе скорости.

— Точно! Это бы помогло мне избежать сваливания! — Дыбовский-младший просиял.

— Дальше, — я продолжал. — Повороты — это способ привести врага в нужную точку. Соответственно, отслеживая его маневры, мы должны понимать, что иногда нам нужна длинная дуга, иногда короткая.

— Согласен, я это тоже заметил, — кивнул Казаков.

— Еще, — я не закончил. — Мы держим запас скорости, мы ведем врага, мы помним, для чего мы это делаем. Что еще? А то, что мы в небе. Мы уже добавили в схему небольшие пикирования, значит, логично было бы использовать и тангаж. Небольшой угол вверх или вниз, когда нужно — это тоже наш инструмент.

— Угол и энергия, — кивнул Казаков, вспомнив, с чего я начал. — Нет, лучше угол и скорость. Хорошая формула, простая, понятная — и в то же время сколько же можно совершенствоваться только в ней одной!

Я улыбался. На душе почему-то было легко и спокойно. Так иногда бывает, когда не просто делаешь свою работу, но и своими же глазами видишь результат. Что именно она дала кому-то другому. И это дорогого стоит. Еще бы полетать дали… Впрочем, Казаков обещал, что завтра одолжит мне свой самолет, если с моим так ничего и не решится.

Поэтому жду. И стараюсь изо всех сил не думать, как именно по теории вероятностей должен будет закончиться этот полет.

Глава 4

— Я буду летать, я буду летать, я буду сегодня летать, — я немелодично напевал песенку по дороге к аэродрому, когда меня неожиданно перехватил Божич.

Я сначала даже не узнал серба, настолько не ожидал его здесь встретить. Но это был точно он: стоял, блистал своей идеальной улыбкой и как-то подозрительно радостно на меня посматривал.

— Иван Андреевич, я по вашу душу, — стоило мне подойти, как подозрения сразу подтвердились.

— Что-то случилось?

— Вячеслав Матвеевич вызвал меня принять наши пулеметы и проследить, чтобы отгрузку не задерживали. Заодно сказал вас захватить, вот я и решил начать с хорошей компании, — он улыбнулся еще шире, чем раньше.

— Значит, не полетаю сегодня, — я грустно проводил взглядом стоящие на взлетной полосе «Мораны».

Жалко-то как.

Но через мгновение до меня дошло, что именно сказал Божич.

— Пулеметы? Нам все-таки дают пулеметы? — в груди начало разливаться приятное тепло.

Все-таки мы эти дни столько работали над стратегией, продумывали вылеты в том числе и с оружием, но… В глубине души жили опасения, что где-то что-то пойдет не так, и ничего никому не дадут. Тем более пулеметов, судя по разговорам, и для пехоты-то по штату не хватало, а тут еще мы… Но Ткачев молодец, смог-таки выбить.

Я попросил Божича немного подождать, добежал до Казакова с другими пилотами и попрощался. До них уже тоже добрались слухи о выделении нам оружия: разве что для 19-го и 20-го авиаотрядов его будут готовить уже в Риге.

— Главное, — напутствовал меня Казаков, — смотрите, чтобы вам пехотные пулеметы не подсунули. Они мало того, что сами весят в два раза больше, так еще и с водяным охлаждением — еще несколько фунтов сверху встанет.

— Понял.

— Если «Максима» дают, значит, точно пехотный, — добавил Дыбовский-младший. — Еще могут попытаться «Гочкис» всучить, но лучше тоже не брать. Во-первых, их немного, потом с запчастями придется мучиться, во-вторых, ненадежные, даже сами французы при возможности берут себе «Льюис» или «Виккерс».

Я поблагодарил за советы, вернулся к Божичу, и мы на нанятом им экипаже покатили на артиллерийский склад недалеко от Сапежинских казарм. По пути серб рассказал последние новости из Волковыска. Самой значимой оказалась та, где Орлов менял повязку на раненой ноге, а его со спущенными штанами застала прибывшая на аэродром инспекция.

— Они так ржали, — говорил и хохотал Божич, — что даже не стали писать свои обычные жалобы.

— А на что они обычно жалуются?

— Да на форму или что самолеты все клееные-переклееные, смотреть неприятно. А я бы тоже не отказался, чтобы у нас аэропланов побольше стало, чтобы можно было на новых каждый день взлетать.

— Мечта, — согласился я. — А на летных неделях, когда вы на соревнованиях летали, там же все по-другому было?

Мне захотелось поднять Божичу настроение, напомнив о былых временах, которые он чаще всего вспоминал с улыбкой, но… Кажется, попал куда-то не туда. Серб как-то разом помрачнел.

— Аэропланы тогда, конечно, были новые, вот только не всегда та новизна спасала, — он еле слышно скрипнул зубами. — Кажется, прошло всего ничего, а насколько сейчас стало проще летать. Насколько больше стали думать о том, чтобы пилоты возвращались. А тогда… Мы же не столько соревновались, сколько на самом деле рекламировали ту или иную мастерскую. Рухнул самолет, так — бывает, это же небо, чего вы хотели. У офицеров с этим еще попроще было. Вроде без принуждения, просто хороший тон: тебя обучили на «Фармане», ты на «Фармане» и летаешь. И неважно, что в этот момент именно они начали отставать от других аэропланов, именно у них пошла экономия на производстве, а крылья чуть ли ни складывались в полете.

— Вы сейчас про…

— Лев Макарович Мациевич, первая жертва русской авиации. Погиб 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме в Петрограде. Порвалась расчалка, трос попал в винт, самолет качнуло… Возможно, у него еще был бы шанс что-то сделать, но тогда ведь даже ремней не было. Кабины нормальной не было, чтобы за что-то ухватиться! Лев просто вылетел со своего места и все. А у него был такой талант и столько идей! Вы, наверно, не знаете, а он пришел в авиацию из флота и за год до смерти как раз первым предлагал создавать специальные корабли для аэропланов. Столько всего не было сделано из-за какой-то глупости!

— Мне жаль, — я сказал, и неожиданно в памяти всплыли строчки. Не только Божич, вся Россия переживала ту трагедию.

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.

— Блок, — сопнул носом Божич. — Александр Александрович действительно хорошо написал. Вот только, несмотря на все сожаления, это ничего не изменило. После Мациевича был Матыевич-Мацеевич. Представляете, некоторые люди умудряются их путать, хотя единственное общее у них — это трагедия. Бронислав Витольдович тогда проводил тренировочные полеты Кача-Джанкой, писал инструкции, как ориентироваться по компасу и часам, его точно ждали такие высоты, но… Очередная смерть! Еще и в тот день он, как назло, поднялся в небо вместе с братом: садился как обычно, выключил мотор, пошел на посадку, но резкий порыв ветра, а «Блерио», на котором он должен был летать по контракту, совершенно не умел его держать. Аэроплан закрутило за доли секунды. Бронислав Витольдович попытался что-то сделать: включить мотор, снова набрать скорость, но в пятидесяти метрах от земли уже никто и ничего не смог бы исправить.

Мы какое-то время ехали молча.

На аэродроме я, окунувшись в небо, начал забывать, что в жизни есть и другая, грязная сторона. А тут этот рассказ, открывшийся по-новому Божич, а потом и Вильно показался. Сгоревшие дома, гражданские, потерявшие своих близких, военные с потухшими глазами и уставшие от бесконечных поражений этого года. Кулаки невольно сжимались, а тут еще, стоило нам добраться до склада, вальяжный прапорщик с ходу попытался подсунуть нам те самые пехотные «Максимы», о которых предупреждал меня Казаков.

— Тяжеленький, — Божич распаковал один из вынесенных нам ящиков. — Ну что, Иван Андреевич, кликните солдат, чтобы помогли доставить их на вокзал.

Я только вздохнул на наивность своего спутника. С другой стороны, опыта у него нет, а до первой установки и первого полета понять, что не так с этими тяжеловесами, было очень непросто. Неудивительно, что в это время было немало случаев, когда за неимением выбора и после такой вот подставы летчикам приходилось подниматься в небо с подобными бандурами на борту.

— Подождите, — остановил я серба. — Для начала давайте разберемся, почему нам выдают пехотные, а не авиационные пулеметы — раз. И два — почему ящиков только шесть, хотя в аттестате на получение указано двенадцать.

— Почему? — Божич все мгновенно понял и, нахмурив брови, повернулся к прапорщику. Заодно даже наклонился немного, нависая над ним. То ли чтобы добавить грозности, то ли чтобы было лучше видно его погоны поручика.

— Никакой ошибки, — мгновенно зачастил тот, словно с самого начала готовился к этому вопросу. — В документах указано: пулеметы — вес без патронов. Вот, смотрите, строка: 150 килограммов — я вам ровно столько и выдал. А что там какие-то авиационные или еще какие есть, тут отдельно разбираться надо.

Прапорщик суетился, но особо не протестовал. Очевидно, лишние конфликты ему были не нужны, а строчку «прокатило» из накладной можно и вычеркнуть. Кстати, кажется, я разгадал схему. А то на первый взгляд было не очень понятно, зачем ему наши «Льюисы», если на них спроса пока нет, но, если подумать… Выдал нам шесть пулеметов, списал двенадцать. При правильно оформленных документах можно получить на руки аж шесть дефицитных «Максимов», каждый из которых в закупке стоил вообще-то по 1700 рублей.

Аж кулаки сжались, стоило представить масштабы денег и оружия, уходящих налево. И это один человек, но каких же у него размеров жадность. И есть ли у нее вообще границы?

— Эти тогда забираю, — прапорщик, словно что-то почувствовав, скомандовал, чтобы первые ящики поскорее унесли на склад, а вместо них вытащили новые. Одиннадцать поменьше, один побольше и еще почти такая же гора коробок с патронами. Мы с Божичем переглянулись и приготовились проверять новую добычу. И не дай бог нас снова попробуют обмануть — на этот раз я уж точно пойду до конца.

Пауль фон Гинденбург отложил в сторону бумаги. Наступление продолжалось, приходилось посвящать ему каждую минуту своего времени, но… Об экстренной встрече попросили сразу двое. И причины, побудившие заглянуть Гельмута Вильберга, недавно переведенного из 4-й армии для командования авиацией Восточного фронта, еще можно было понять. Потери при бомбардировке Вильно оказались выше расчетных, еще и русские воздушные разведчики все никак не могли угомониться. А вот появление Вальтера Николаи из отдела 3-Б объяснить было уже сложнее. Что уж говорить о причине, которая могла бы заставить их прийти вместе.

— Итак, о каких неприятностях вы бы хотели мне рассказать? — Гинденбург встретил гостей со вздохом, потому что весь их вид говорил о том, что новости у них будут точно не хорошие.

— Информация, которую я смог собрать, изначально может показаться незначительной, но я все же настаиваю, чтобы вы меня выслушали, — начал Николаи.

Глава контрразведки Германии был не особо на слуху в армии, но Пауль слышал, что за эти два года его ведомство уже задержало 37 человек, действовавших по заданию Франции, и еще 18, работавших на Россию. Если вспомнить предательство полковника Редля в Австро-Венгрии, который еще неизвестно что успел продать царским агентам, то работа с подобными людьми была очень важна. И Гинденбург умел ценить тех, кто хорошо делал свое дело.

— Я вас слушаю.

— Тогда начну с начала. Две недели назад во время проведения маневров к северу от Ковно был захвачен русский солдат в необычной одежде. При нем была сумка из неизвестного германской науке материала с необычными предметами. Признаюсь сразу, эта информация дошла до меня с некоторым опозданием, поэтому часть предметов была утеряна или украдена. Мы продолжаем их поиски, но… Впрочем, это не так важно.

— Так что было в этой сумке? Карты, планы, компрометирующие письма? — предположил Гинденбург.

— Карта была, — усмехнулся Николаи. — Причем с очень хорошим качеством типографии, которого никто не ожидал от Санкт-Петербурга. Я привлек лучших специалистов, и они сказали, что никогда не видели таких тонких градаций цвета, необычных шрифтов, а еще… На ней оказались очень детально прописаны изобаты всех глубин в устье Невы и дана точнейшая линия рельефа. Мы думаем, что эта карта использовалась для постановки минных заграждений в Финском заливе, но вот как она оказалась так далеко от берега — можно только гадать. Тем не менее, флот оказался ей очень доволен…

Пауль понимающе кивнул: если флот доволен, то эта карта может пригодиться в какой-то их новой операции. Не отказались от возможности обстрелять Санкт-Петербург с моря? Впрочем, если Генрих Прусский, командующий силами в Балтийском море, получит больше влияния и ресурсов, ему, Гинденбургу, это будет только на руку.

— Что-то еще?

— Фонарик, рация, таблетки.

— И это стоило вашего внимания?

— Представьте, длина фонарика десять сантиметров, а судя по форме линзы, он должен был давать пучок света на сотни метров вперед.

— Должен был? Я так понимаю, что фонарик не работал?

— Ни он, ни рация. Она тоже очень миниатюрна, размером с ладонь. Внутри много непонятного, но антенна, динамики, крошечный аккумулятор — в двадцать раз меньше того, что таскают наши связисты для своих станций на передовой. Увы, все промокло, вода и что-то еще разрушили приборы, но даже в таком виде их исследование дает очень много пищи для размышлений.

— Или уводит вас в сторону? Вы не думали, что это может быть ловушкой, мистификацией? — предположил Гинденбург. Пока все услышанное звучало забавно, но вряд ли было на самом деле полезно.

— Возможно, мы тоже не исключаем эту версию, но позвольте я перечислю все странности. Дальше были таблетки. Они лежали в непромокаемом чехле, но во время доставки его повредили, потом дождь, и текст на упаковках и инструкциях оказался размыт. Тем не менее, сами препараты не пострадали, и мы даже смогли восстановить часть надписей. Например, сейчас точно известно, что одна из таблеток очищает воду.

— И что в этом странного? Сейчас мои солдаты тоже такими пользуются.

— Что странного? — Николаи усмехнулся. — Германская армия использует гипохлорит кальция, который вполне сносно убивает тиф и холеру, вот только… Запах у воды после него такой, что каждого второго солдата блевать тянет. Также надо ждать не меньше часа, чтобы таблетка подействовала наверняка. Еще она не убивает цисты бактерий, из-за чего наши госпитали постоянно забиты больными с кишечными расстройствами и паразитами. Такое вот средство у нас. А новая таблетка — убивает все, не пахнет и действует почти моментально. Уже интересно?

— Что ж, вы угадали, — Гинденбург вздохнул, вспоминая пятизначные цифры небоевых потерь только за это лето.

— Тогда… — Николаи выдержал паузу. — На пачке было написано вещество, из которого ее делают: диоксид хлора.

— У нас есть натриевые и калиевые соли, серная кислота тоже имеется, — задумался Гинденбург. — То есть мы можем эти таблетки повторить?

— В теории. На практике диоксид хлора — это взрывоопасный газ, который рванет, стоит его концентрации чуть перевалить за десять процентов. Как его перевести в стабильное сухое состояние, у всех берлинских химиков пока нет ни малейшего представления.

— А в таблетках на самом деле этот диоксид? Не обман?

— Именно он.

— Что ж, продолжайте. Пока не понимаю, к чему вы ведете, но все становится только интереснее.

— Именно. Следующая странность: все надписи, что нам удалось найти или восстановить, оказались на английском языке.

— Британцы? Значит, они тут замешаны.

— Возможно. При этом встречаются пометки «Сделано в Китае», много непонятных аббревиатур и серийных номеров. Большинство из них не имеют смысла, но часть совпала по своей длине и цифрам в начале. 20–26, 20–27 и 20–28 — они встречаются очень часто, и, если бы это не было столь невероятно, можно было бы предположить, что перед нами даты.

— Чушь.

— Согласен. Самое логичное объяснение, на котором мы остановилось: это просто номера партий. Учитывая совпадения, все эти товары начали производить примерно в одно и то же время, скорее всего, в одном и том же месте. Возможно, какой-то экспериментальный исследовательский институт. Что частично могло бы объяснить как сами странности, так и их количество.

— Две тысячи выпущенных товаров — это уже не штучное производство, но еще и не промышленные масштабы.

— Тем не менее, тенденция не очень приятная для нас. В Берлине сейчас ищут ученых, инженеров, химиков, что смогли бы понять эти технологии и помочь их освоить уже на наших заводах. Если получится, это даст Германии серьезное преимущество. Возможно, даже большее, чем их изобретателям: все-таки Россия никогда не славилась скоростью освоения чего-то нового.

— Если тут не замешаны британцы. Все-таки английский след, о котором вы говорили, меня настораживает.

— И с ним еще не все. Пилот, у которого были найдены эти предметы, при задержании говорил по-английски. Более того, когда мы попытались найти его след, то узнали, что его бреве летчика было выпущено Английской королевской летной школой. Собственно, по нему мы и вышли на этого человека, позже подтвердив его появление как раз в интересующем нас районе.

— Это все?

— Последнее. Во время одного из вылетов этот человек выкрал у нас «Фоккер».

— Это был он? Принцесса Августа до сих пор под впечатлением от того налета, постоянно о нем говорит, отчего ситуацию все никак не получается замять, — Гинденбург бросил быстрый взгляд на побледневшего Вильберга. Как раз ему и приходилось на своей шее тащить основную часть этого позора.

— Наш человек передал детали летного задания, так что никаких сомнений. Но сейчас я говорю не о потере, а об оставленном им самим аэроплане. Доработанный французский «Ньюпор» с необычными дополнительными планками на переднем лонжероне.

— Русские называют их предкрылки, — поспешил добавить Вильберг. — И они на самом деле существенно помогают и в горизонтальных, и в вертикальных маневрах. Энтони Фоккер уже испытал их, и, скорее всего, в «Айндеккер 2» они будут стоять на каждом аэроплане.

— Значит, очередное изобретение русских.

— Но не последнее. Гауптманн Хаузер очень переживал из-за угнанного «Фоккера», поэтому приказал проверить все в новом самолете. И это принесло плоды. Обычно мы бы даже не подумали в этом направлении, но тут, проведя все возможные тесты, инженеры обратили внимание, что самолет подвергался термической обработке.

— Его поджигали?

— Без прямого огня, но точно держали рядом.

— Дерево и пламя. Возможно, просто случайность? Мало ли что могло загореться при русском подходе к порядку.

— Возможно… Но, учитывая успехи русских в химии, о которых после тех таблеток просто нельзя не думать, мы все-таки подозреваем, что здесь кроется еще какой-то секрет, который может помочь повысить летные качества наших аэропланов.

— Итого… — Гинденбург выждал немного, чтобы убедиться, что его гости на этот раз рассказали действительно все, что хотели. — Вы нашли несколько странных вещей, которые могут быть в перспективе полезны Германии. Там есть русский и английский следы: скорее всего, царская разработка, адаптированная для британцев… Китайский след из-за его нелепости, думаю, нет совершенно никакого смысла учитывать. Дальше: они хотели ее передать на остров, где как раз можно было бы быстро наладить массовое производство, но почему-то категорически не захотели привлекать флот. Возможно, не доверяют русскому адмиралу Григоровичу, но… Я бы скорее предположил, что тут дело в лорде Балфуре. После того, как он в мае сменил Черчилля, в Адмиралтействе многое поменялось. И не всем это нравится.

— Мы склоняемся к похожей версии, — Николаи вежливо склонил голову. — Однако информации все же пока мало, чтобы о чем-то говорить наверняка. Поэтому я и прибыл, чтобы вы и отдельно ваши летчики, — он кивнул Вильбергу, — были в курсе и, понимая важность ситуации, обращали отдельное внимание на появление новых русских технологий. А также на попытки переправить их через линию фронта.

Гинденбург не стал спорить и просто кивнул.

На самом деле он не считал, что эта ситуация его так уж касается — ну не успеют, даже придумав что-то важное, ни англичане, ни тем более русские применить это в ближайшие годы. Один, два, десять, даже сотня экспериментальных образцов — не в счет. Не при том количестве сил, что сейчас задействованы с каждой стороны. А там и война кончится, новая же — это будет уже совсем не его дело. Гинденбург не собирался скромничать, оценивая свои успехи, и рассчитывал, что уже скоро сможет перебраться из генеральского кресла минимум в министерское.

А то, что разведка по собственной инициативе заглянула к нему поделиться ценной информацией, только подтверждало рост его влияния. Как в армии, так и в Германии в целом.

Глава 5

Щупаю железки, получаю удовольствие. Наверно, это зашифровано самой природой где-то в мужском геноме: ценить красоту того, что может отнимать жизни. И в новых пулеметах, несмотря на более скромные размеры, чувствовалась эта сила.

— Это пулемет Льюиса, — прапорщик, словно пытаясь сгладить ситуацию с «Максимами», решил составить нам компанию. — Изначально создавался для пехоты. Была идея, что с малым весом его удобнее будет использовать не только как орудие защиты, но и для штурма вражеских позиций, однако… Воздушного охлаждения вечно не хватало, и патроны клинило. Самих патронов тоже немного: есть барабаны на 47 или 97 патронов, устанавливаются вот здесь, сверху.

— То есть нам скинули ненужное оружие? — нахмурился Божич.

— А вы говорили, что не разбираетесь в пулеметах? — я же улыбнулся.

Прапорщик забегал глазами из стороны в сторону, а потом нашел выход из ситуации, решив просто ответить на более удобный для него вопрос.

— Для пехоты такой пулемет оказался неудачным. Слишком тяжелый, слишком ненадежный, вечно с не вовремя заканчивающимися патронами, но… Есть мнение, что на самолете все это превращается в плюсы. Вес двадцать шесть с половиной фунтов или двенадцать, если считать в килограммах, в два с половиной раза меньше «Максима». Воздушное охлаждение, которое было проблемой на земле, в воздухе на скорости становится преимуществом. Небольшие барабаны — меньше парусность, меньше нарушения работы элеронов.

— А вы, кажется, разбираетесь в самолетах?

— Грешен, — прапорщик искренне улыбнулся. — Есть мечта однажды собрать свой аэроплан, а то и что-то большее. Вот, стараюсь читать на тему, собираю деньги, но возможностей пока не хватает.

Вот тебе и ворюга с принципами. Лучше я к нему относиться, впрочем, не стал — не знаю, какой самолет он в итоге соберет или соберет ли вообще, но вот оружия какие-то солдаты не досчитаются уже сейчас. А им жизнью рисковать… Впрочем, ситуацию рассказ прапорщика сгладил, и мы познакомились уже нормально. Представились мы с Божичем, прапорщик тоже назвал свою фамилию. Юрьев. Я на всякий случай напряг мозги, но никаких Юрьевых из будущего так и не вспомнил.

— А про второй пулемет что скажете? — Божич кивнул на двенадцатый ящик, где лежала машинка покрупнее.

— «Виккерс», тридцать три фунта, на двадцать процентов тяжелее «Льюиса», — тут же начал прапорщик. — Но это без учета водяного охлаждения. С полным баком можно накидывать еще процентов десять-пятнадцать.

— Много, — поджал губы Божич. — Еще и профиль выше.

— Зато, — поднял палец Юрьев, — на «Виккерс» идут ленты на двести пятьдесят патронов. Если «Льюис» выпустит малый барабан за пять секунд, то с этим малышом можно идти в настоящий серьезный бой. Еще и надежность! «Льюис», стоит его протащить по грязи, сразу можно выкидывать, а «Виккерс» — просто отряхни и стреляй.

— Иван Андреевич, — Божич повернулся ко мне с сияющим взглядом, — кажется, нам придется посоревноваться, кому достанется это чудо.

— Могу уступить, — я улыбнулся.

— Не верите мне? — поджал губы прапорщик. Кажется, он расстраивался меньше, даже когда раскрыли его обман с «Максимами».

— Верю, но… Видно, что вы разбираетесь в теории, но практического опыта не хватает. Возьмем, например, ненадежность «Льюиса». Вы говорите, он боится грязи, но много ли ее будет в небе? Или количество патронов… Да, чем больше, тем лучше, но какова цена? Даже разместив пулемет прямо над фюзеляжем, чтобы минимизировать вибрации…

— Не так много от него и вибраций. Да и сколько вы будете стрелять от всего времени полета?

— Вибрации будут весь полет. Вы же сами вначале упомянули его влияние на элероны, так проблема не только в этом. Пулемет над крылом смещает точку тяжести самолета, делает его менее устойчивым, рассекает потоки воздуха, еще и перед хвостовыми рулями. По отдельности все это не так критично, но вместе… Минусы складываются, и недавно юркий самолет начинает походить на старика.

— Чем меньше, тем лучше? — задумался Божич.

— Лично мне кажется, что да, — ответил я. — А то, что патронов тоже будет сильно меньше, так со мной тут в 19-м и 20-м авиаотрядах делились опытом… И сколько бы мы тактики не обсуждали, сколько бы ни пробовали потом в тренировочных вылетах, окно выстрела с грамотным противником все равно получается не больше тех же самых пары секунд.

— То есть «Льюиса» хватит… — начал было Божич, но оборвал сам себя. — Подождите, Иван Андреевич, вас учили Казаков и Калашников? Всеми своими секретами делились?

— Всеми-всеми.

— А нам расскажете?

— Конечно, — я хитро улыбнулся.

Схема, которую я провернул в Вильно, когда выдал часть своих знаний за опыт другого авиаотряда, снова сработала. Вот и хорошо! Отставать от других тут не любят, так что глядишь, и все новые идеи быстрее пойдут в ход. Главное, чтобы немцы нас уж слишком не обогнали в техническом плане, и мы обязательно справимся!

Корона доплатила, и купе первого класса досталось ей одной. Четыре раза по 75 марок — двухмесячная зарплата рабочего в Берлине, но девушка ни капли не жалела. Деньги были, она не терпела чужаков рядом с собой, а еще ей нужно было выплеснуть накопившуюся после Вильно ярость.

Она так никого и не сбила! Допустила гибель дирижабля, потеряла одного из новичков… Ужасно! А еще этой неудачей она подставила доверившихся ее мастерству Гинденбурга и Вильберга. Она не знала, что они точно задумали, но прекрасно знала слухи об их противостоянии с главой Полевого генерального штаба Фалькенхайном.

И вот она ошиблась, и тут же его приказом ее авиаотряд перебрасывают в Сербию. Формально — из-за погоды. На севере она портилась, а на юге самолеты пока могли так же летать каждый день, и Макензену точно не помешают опытные пилоты.

— Будем считать, тебе повезло, Старик! — Корона посмотрела на свое отражение в зеркале.

Под глазами синяки, глаза красные от недосыпа и обиды… Ей надоело быть слабой. Пока она ничего не чувствовала, было гораздо проще.

Немец лежал в палате всего на четыре человека, а из его окна было видно аж Казанский собор.

Он все-таки добрался до столицы, пусть и не совсем так, как планировал. Впрочем, у череды случайностей, чуть не стоившей ему жизни, оказались и свои плюсы. Спасенных из бандитского плена офицеров отправили в Петроград отдельным вагоном, тут поселили в лучших условиях, а внимание властей предержащих и прессы открывало возможности, которых в другом случае пришлось бы ждать месяцами.

А еще и он сам не подвел. Всего за несколько часов, что у него были в Вильно, Немец развернулся на полную. Собрал письменные впечатления о налете от раненых, гражданских, офицеров. Все эти бумаги уже были проданы столичным газетам, которые на волне всеобщего интереса были готовы платить за подробности любые деньги.

— Вы еще не знаете, что такое хайп, но это не значит, что его законы не работают, — Немец продолжал улыбаться.

Записи были самой простой и дешевой частью его добычи, которую он пустил в ход даже не столько ради денег, сколько чтобы привлечь к себе внимание. Дальше уже за серьезные суммы он собирался продать фотографии с последствиями налета и дирижаблем в небе. И главное, жемчужина его коллекции — пленка кинокамеры «Аэроскоп».

Чудесная новинка, которая позволила вынести запись видео из павильонов на улицы или даже поля сражений. Способ работы у нее был, конечно, еще тот. Крутишь ручку, накачиваешь воздух в баллоны, которые в свою очередь приводят в работу пневматический двигатель, равномерно протягивая пленку и создавая легкий гироскопический эффект, который стабилизирует изображение. Современное чудо.

Из минусов: пленка для таких камер была не очень чувствительной, и толк от нее обычно имелся только при ярком солнечном свете. Когда Немец нашел случайного киномана-любителя, что догадался завести свою шарманку и направить в небо, он не рассчитывал на что-то приличное. В лучшем случае темнота, а потом белая вспышка, заполнившая весь кадр, но… Он действовал, и удача оказалась на стороне тех, кто не опускает руки.

Аристократ, получивший камеру в подарок и снимавший чуть ли не впервые в жизни, сработал совершенно непрофессионально. От волнения прямо перед взрывом он начал медленнее крутить ручку, скорость пленки замедлилась, однако именно из-за этого самые важные кадры собрали больше света и вышли гораздо четче, чем можно было ожидать. Еще и сам бой для записи получился удачный. Первая вспышка, которая подсветила тень дирижабля на фоне черного неба, потом расползающееся белое пятно, но за ним прекрасно было видно силуэт «Цеппелина», и даже на взгляд человека из будущего это смотрелось впечатляюще.

— Девяносто метров дороги в будущее, — Немец постучал по стальному корпусу коробки, в которой хранилась его добыча.

Менять такое на деньги было бы преступлением. Или глупостью… Аристократ с камерой оказался глуп и легко согласился на стопку купюр, что Немец так удачно успел подхватить с мертвой старухи. Не самое приятное было дело, но парень собирался выжать из ситуации все, что только можно. И руки запачкать он при этом совершенно не боялся. Тем не менее, от неприятных воспоминаний Немец все-таки поморщился, но мысли о нужных слухах, что уже начали ходить по Петрограду, помогли ему успокоиться.

Что было, то было, а теперь ему нужно просто дождаться и узнать, какая рыбка клюнет на эту приманку.

Еду домой, еду в Волковыск.

Когда ехал в Вильно, то ныл, что уж слишком долго это тянется. Каюсь, был неправ. Товарный состав, в который мы погрузились вместе с пулеметами, тащился в два раза медленнее. В итоге добраться до места получилось лишь 31 августа. Последний день лета 1915 года — как же на самом деле немного времени прошло с момента моего появления в этом мире. И как же много успело произойти!

На вокзале нас встретил хмурый Котик, лично проверил бумаги, а потом дал добро на пропуск грузовых машин, чтобы доставить нашу добычу на аэродром.

— А все-таки я считаю, что пулеметы на аэроплан — это баловство, — проводил он нас, недовольно качая головой. И как будто незаметно улыбаясь. К чему бы это?

Впрочем, меня сейчас больше интересовали не тайны, а люди, о которых я чем дальше, тем больше думал. Вот вроде бы в своих делах я даже восхищаюсь нашим жандармом, но в чем-то еще… Даже лучшие представители этого времени что-то не спешат меняться и шагать в ногу со временем. Я целых двадцать минут радовался тому, какой я умный, сообразительный и умелый. А потом на подъезде к аэродрому увидел заходящий на посадку «Моран».

— А не слишком быстро он идет? — я не удержался и спросил у сидящего рядом Божича.

Сам-то я, привыкнув к предкрылкам, обычно сбрасывал скорость гораздо больше.

— Ветер сильный, — серб прищурился, тоже всматриваясь в полет.

В этот момент снизившийся «Моран» словно натолкнулся на встречный поток воздуха. Меня все это время судьба миловала от подобного, но тут я сразу вспомнил еще одну опасность, что ждет поверивших, будто познали небо, пилотов. Разная скорость ветра. На высоте она одна, у земли — другая. Ты идешь на посадку, ориентируясь на первую, а потом скорости, которой еще метром выше было достаточно, чтобы держаться в воздухе, начинает не хватать. Если этот момент еще и подловил самолет, когда тот задирал нос для посадки, считай, верная смерть. К счастью, пилот на «Моране» оказался опытным. Шел с запасом по скорости, а когда воздушные потоки у земли попытались его удивить, просто нырнул им навстречу.

— Хорошо, что не запаниковал, — выдохнул я. — Если бы задрал нос, пытаясь уйти на новый круг, то еще больше бы скорости потерял и…

Я не продолжил, и так все было понятно.

— Ничего, граф знает, что делает, — довольно хмыкнул Божич.

Я хотел было спросить, как он догадался, что это именно Орлов, но тут и сам разглядел на борту «Морана» черную розу. После пойманной пулеметной очереди от Ночной Ведьмы сначала Гусев, а потом и граф тоже решили добавить себе на борта рисунки. Почему Орлов выбрал именно розу, да еще и такого цвета, не знаю — хорошо, что не лилию — а вот Гусев намалевал себе молоток. Я, если честно, тогда решил, что он связался с социалистами, но объяснение оказалось проще. Бывший спортсмен, как выяснилось, очень любил мифы, что греческие, что скандинавские, и ассоциация с богом грома показалась ему удачной идеей.

Я-то сам тоже задумывался о каком-то рисунке на свой «Ньюпор», но сначала было как-то не до того, да и идеи в голову не приходили. А после я и вовсе лишился «Десятки»… К слову, о своих самолетах. Мы заехали с нашей добычей прямо к краю взлетной полосы. Я даже успел показать Орлову большой палец до того, как он выбрался из «Морана», а потом… Увидел его.

Ворота нового проклятого ангара были широко открыты, чтобы удобнее работать при солнечном свете. А через них было прекрасно видно силуэт незнакомого самолета и три ползающие по нему фигуры. Я не вылез, а выскочил из машины и со всех ног бросился вперед.

— Иван Андреевич, с возвращением, — первым меня встретил Лукьянов.

Почти сразу показались головы Маркова и, что удивительно, Мамаева. Впрочем, я на них почти не смотрел: все мое внимание привлек мой новый самолет. Подарок от Котика и его департамента. Вот чего он так хитро улыбался при встрече: знал, что Эмилия уже привезла мою прелесть. Я мысленно попросил прощения за все плохое, что говорил, думал и делал в адрес жандарма, а потом прижал к самолету правую руку.

Теплый. «Бристоль МИК 1» то ли успел нагреться от последнего теплого летнего ветерка, то ли его сегодня уже заводили. Неважно, я просто думал, что он рад меня видеть. Если «Ньюпор» с двумя рядами крыльев и растяжками казался хрупким, то этот при одном только взгляде на алюминиевый обтекатель двигателя, наоборот, вызывал ассоциации со стрелой, готовой сорваться в полет. С ракетой, что поставит на колени земное притяжение и сделает то, что еще недавно казалось невозможным.

— Кажется, я придумал, какой сделаю себе рисунок, — тихо сказал я, продолжая гладить самолет. Свой самолет! — Как вам он?

Оторвавшись от своей прелести, я повернулся к улыбающимся технику и офицерам. Кто-то другой мог бы и пошутить над моими эмоциями, но эти прекрасно меня понимали. Еще бы, сами такие.

— Тут лонжероны из ясеня, — порадовался Лукьянов.

— На двигателе обтекатель, еще и растяжек нет — как же быстро он будет летать, — цокнул языком Марков.

— И вес! 480 килограммов! — Мамаев держал в руках небольшую брошюру, пришедшую вместе с самолетом. Кстати, я оценил, что он подхватил от меня переход на более современную систему мер.

— 480 — это пустой, — поправил летнаба Лукьянов. И ведь ни капли не постеснялся: поммех тоже от меня кое-чего набрался. — А взлетная масса получится уже около 700–750 килограммов, даже чуть больше, чем на том же «Ньюпоре», но… Летать он все равно будет быстрее.

— Что пишут? — заинтересовался я.

— Англичане уверяют, что разгоняли его до 185 километров в час, но нужно проверять.

Я хмыкнул: врут, наверно. Или в пикировании считали… Впрочем, «МИК» точно должен быть быстрее «Десятки» с ее 135 километрами. Все-таки одно крыло против двух дает определенные преимущества. Увы, будут и минусы.

— Что по маневренности?

— Кроме скорости англичане больше ничего не замеряли. Но если тут будет маневренность как у «Пули» Казакова, то выйдет радиус поворота процентов на тридцать больше, чем у «Ньюпора».

Я кивнул: как и ожидалось, не самая приятная новость. Но я сразу понимал, что под новый самолет нужно будет придумывать и новую тактику. Искать свои сильные стороны, свои маневры. Такова Первая Мировая: либо ты несешься вперед быстрее всех, либо… Тебя уже скоро сожрут.

— Что ж, тут точно есть с чем работать, — я радостно потер руки.

— Начнем прямо сейчас? — понял мой настрой Лукьянов.

— Конечно, — я широко улыбнулся. — Очень хочется проверить этого красавца в деле. Сначала как есть. Потом с доработками. И, наконец, с пулеметом!

Я выждал мгновение, давая всем осознать, что именно я сказал.

— С пулеметом⁈ — восторженный рев был мне наградой.

Искандер Камилевич Мамаев сам себя не понимал.

Есаул Ткачев согласовал отправку всех летчиков-наблюдателей на переобучение под новые самолеты. Лично у него после удачного полета с Крыловым даже появилась возможность выбора. Либо под Качу к Ефимову, либо в Гатчину к Кованько. Последняя и вовсе была мечтой уже столько лет, а он в итоге… Просто взял и написал прошение о разрешении пройти переподготовку прямо в отряде.

Такая глупость! Такой удар по будущей карьере, но в те мгновения его разум словно затуманился. И в Волковыск он возвращался, мысленно размазывая себя в лепешку за столь невероятную наивность. Если бы тогда у него появилась хоть малейшая возможность отыграть назад, он бы непременно ей воспользовался, но… В армии так не принято: был приказ — делай, сказал что-то — делай, начал делать — тоже делай. Иногда из этого выходили такие глупости, что рассказывать стыдно, но иногда только подобная упертость и позволяла превратить случайные порывы в поступки.

Мамаев поборол приступы меланхолии и «аглицкого» сплина, которые так и тянули его присоединиться к одной из офицерских компаний, столь весело проводящих вечера. Ему были бы везде рады, но вместо этого он пошел на взлетную полосу. Просто так, без всякой задней мысли, а потом, словно мотылек, свернул к единственному залитому светом даже вечером четырнадцатому ангару.

Именно так бывший летчик-наблюдатель и попал в компанию знакомых Крылова. Поммех Лукьянов сначала смутился, а вот корнет Марков, как будто бы что-то вспомнив, сразу спросил в лоб: пришел он сюда работать или отвлекать их. Нагло, неуважительно, но Мамаев, словно поймав волну, взял и кивнул. Непонятно, на какой из двух вариантов, но его поняли, выдали пилу и определили фронт работ.

Как оказалось, эта парочка пыталась воплотить в дереве какую-то неожиданную задумку Крылова. Лонжерон-короб! Удивительная идея, но что-то в ней точно было. Мамаев с радостью нырнул в изучение нового, добавив в общий котел пару свежих формул, что ему удалось найти в прихваченных еще из университета конспектов. Они считали, они пилили, они собирали… Потом проводили испытания, и результаты становились чем дальше, тем лучше.

А потом им привезли новый аэроплан Крылова, и пришлось начинать все сначала, пересчитывая все сделанное раньше под новую форму моноплана… Впрочем, уже зная, что к чему, они справились всего за ночь, и когда на следующий день к ним приехал сам хозяин «Бристоля», то Мамаев уже не мог дождаться, чтобы рассказать, сколько всего они успели довести до ума. Про полеты Крылова в Вильно столько слухов ходило, но и им будет чем похвастаться и удивить.

Разговор про пулеметы на какое-то время выбил Мамаева из колеи, но он взял себя в руки и все-таки подвел Крылова к собранному ими лонжерону.

— Короб? — тот сначала не понял, но уже через мгновение его глаза расширились. — Лонжерон-короб! Вы его все-таки собрали? Тесты проводили?

— Конечно! — Мамаев был очень горд. — Взяли размеры сначала «Ньюпора», потом «Бристоля», добавили формулу изгиба, что используют при расчетах мостов, заложили двойные перегрузки и провели статичные испытания.

Они успели больше, чем кто-либо мог сделать на их месте. Они не просто тыкались, перебирая варианты, они думали и создавали новые правила новой авиации. Но чертов Крылов в ответ на настоящее чудо сказал только два слова.

— И все?

Два самых обидных слова.

Глава 6

День приятных сюрпризов.

Возвращение, пулеметы, самолет… А тут еще мои старые товарищи довели до ума новый тип лонжерона. Ну, как они думали, довели. Мамаев так восторженно рассказывал об их творении, что я на самом деле ожидал чего-то невероятного и не удержался. Не стоило так разбивать чужие мечты, ну да… Иногда это тоже полезно. Главное, не останавливаться на разрушении, а вместе во всем разобраться с начала и до самого конца.

— Друзья, — я не сразу нашел, как правильно ко всем обратиться, но потом понял, что лучше этого слова просто нет. И я на самом деле мог его сказать. — Друзья, прошу прощения, если обидел, но, разрешите, я объясню, почему считаю, что в новом лонжероне нужно учитывать нечто большее, чем просто изгиб и перегрузку.

— Конечно! — корнет Марков сверкнул глазами, предчувствуя что-то интересное.

— Тогда начну с самого начала, с нагрузки, что будут испытывать крыло и самолет. Вы заложили временные перегрузки во время пикирования и маневров, два же — это хорошо. Вы также учли постоянную нагрузку в виде подъемной силы, которая будет брать крыло на излом. Тоже хорошо. Вот только разве это все? Например, почему перегрузка только двойная? Или почему вектор подъемной силы вы рассматривали только в виде излома? Разве во время маневров он не будет менять направление, соответственно меняя и тип воздействия на крыло?

Троица самопровозглашенных инженеров задумчиво переглянулась.

— Перегрузку взяли двойную, потому что все так считают, — Лукьянов выбрал из всех заданных мной вопросов тот, на который знал ответ. — Можно меньше?

А вот этим предположением он сумел меня удивить.

— Подскажу, — я ему даже одобрительно кивнул. Мол, неверно, но широта мысли впечатляет. — Если у нас появится более крепкое крыло, то мы сможем позволить себе более резкие маневры. А вместе с пулеметом мы просто обязаны будем их использовать.

— Значит, нагрузки будут только больше. Тогда берем вес самолета и умножаем его не на два, а на четыре.

— Если будет возможно, я бы еще и над запасом подумал, — честно признался я. — Но тут как пойдет, для начала хотя бы помнить, что нам это важно, и уже дело. Дальше: как, кроме изгиба, поток воздуха и подъемная сила могут воздействовать на крыло?

— Крутящий момент, — Лукьянов вспомнил, с чего началась наша работа с предкрылками. — Я почему-то решил, что короб по умолчанию решит эту проблему, но лучше ведь посчитать. Еще же и пулемет добавится, а это дополнительная нагрузка. Причем с другой стороны.

— Хорошо. И еще?

— Есть кручение, есть упругость… — задумался Мамаев. — Нужно еще учесть сдвиг. Возможно, пучение стенок из фанеры.

— Прекрасно.

— А еще… Я только сейчас понял, — встрепенулся Лукьянов. — Если мы сделаем слишком жесткий лонжерон, то поменяется вся упругость крыла. Раньше благодаря его мягкости часть колебаний просто гасилась, а теперь они будут идти по всему аэроплану.

Я задумался — сам ведь об этом недавно размышлял, правда, с точки зрения вибрации от пулемета. Это ведь только показаться может: мол, трясется немного самолет, и ладно. Но нет… В моей истории, когда весь мир в двадцатые годы переходил на жесткие модели самолетов, сколько было аварий из-за того, что такие вот вибрации входили в резонанс, и крылья просто не выдерживали! Сколько людей умерло, пока наука смогла найти эту ошибку, понять и наконец-то исправить.

— Согласен, — я показал поммеху большой палец.

— Еще нужно будет пересчитать центр тяжести, — встрепенулся корнет Марков, не желая отставать от старших товарищей. — Его еще предкрылки нарушали, но не сильно, пулемет добавит — тоже вроде мелочь, но это дополнительная масса в носу аэроплана, рост инерции. Потом новый лонжерон, и как бы весь самолет не потерял управляемость.

— Очень хорошо, — я не удержался, и корнету достались сразу два пальца.

— Тогда… — Мамаев погрустнел. — Нам над новым лонжероном еще работать и работать.

— И это нормально, — утешил я его. — Вы же не собирались устроить промышленную революцию в отдельном авиаотряде всего за пару дней. Продолжим считать, пробовать, а там… Мне еще один самолет обещали отдельно от нашей разведки, так его и приспособим именно для испытательных полетов.

В голове крутилась какая-то важная мысль. Что-то еще критичное я упустил, не учел, но… Поймать ее так и не получилось. А тут Марков напомнил о пулемете, который в отличие от всего остального мы могли испытать прямо сейчас, и все сомнения были разом забыты.

— Сначала обычный вылет, — напомнил я.

— Но, может… — три щенячьих взгляда уставились на меня.

— Не может, — самому очень хочется, но… — Вы представьте, нам же, чтобы пулемет поставить нормально, нужно будет оценить, как он влияет на управляемость самолета. А как это сделать, если не знать, как тот летает без него?

— Только быстро тогда, — взял с меня слово Мамаев.

Да я и сам не собирался задерживаться. Завели самолет, прогрели… Сразу стал заметен очевидный плюс: у «МИКа» мотор в кожухе, так что плевки маслом на этот раз до меня не долетали. Взлет. Мышцы на руках напряглись, ловя равновесие. Если бы до этого не летал на «Фоккере» и «Моране-Пуле», можно было бы и понервничать. Все-таки самолет с одним крылом гораздо неустойчивее: другой центр тяжести, а еще на взлете ему как будто еле-еле хватает подъемной силы.

Понимая, что это прежде всего тренировочный вылет, я даже обошелся без крика. Просто проверил, как все работает. Набор высоты — чуть медленнее «Ньюпора». Боковые развороты: радиус больше, чем у «Десятки», но меньше, чем у «Фоккера». Все как в памятке. Элероны рулят. Горизонтальная скорость — машина летела на уровне немецкого самолета. А вот тут не хватает: я же говорил, приврали англичане. Пикирование? Я разогнал «МИК» сначала под углом тридцать градусов — нормально, потом сорок пять — тоже ничего, хотя крылья и начало ощутимо потряхивать.

Хотел проверить шестьдесят градусов, хотя бы сотню метров вниз, но, к счастью, вовремя вспомнил про резонанс. Его ведь можно словить и без всяких кустарных доработок. Кажется, что самолет раз выдержал скорость и угол, второй, начинаешь верить, будто так будет всегда, а потом ловишь его. Поток воздуха закручивает крыло, меняется угол атаки, меняется подъемная сила, крыло изгибается… И цикл начинается сначала, уже с большей силой.

— Ну как? — на земле меня уже ждали наши.

Я рассказал им про ощущения, сравнил самолет с будущими противниками в небе и дал ему самое честное описание.

— Нормальная рабочая лошадка. Ничего невероятного, но как самолет она работает, а уж как ее довести до ума — это уже наша задача.

— Как довести ИХ до ума, — заметил Мамаев, напоминая, что теперь с моими доработками будут летать еще как минимум он и Марков.

Что ж, тем больше причин сделать свое дело хорошо. Я сбегал к оружейному складу, где как раз приняли привезенные пулеметы, и получил свой «Льюис». Лукьянов уже укатил «МИК» обратно в ангар и принялся готовить деревяшки и прочие мелочи для его установки. Марков погрузился в расчеты места для упоров, чтобы нагрузка и вибрации шли поближе к центру тяжести самолета. Ну, а Мамаев сначала, как и я, убежал, а потом неожиданно притащил свой старый летный шлем. Я не сразу понял, что тот задумал, но летнаб быстро распустил его на полосы и передал их Лукьянову, чтобы тот использовал их в качестве прокладок и упоров для гашения вибрации.

Все, что мы обсуждали, говоря о работе над лонжероном в будущем, пошло в работу прямо сейчас. Иронично, но очень приятно.

— Подождите! — воскликнул я, осознав, как мы все ошиблись.

— Что?

— Я только сейчас понял, что все это время представлял себе пулемет над верхним крылом, как на «Десятке», но на «МИКе» нам придется ставить его прямо на фюзеляж. Выше же ничего нет.

— И что такого? — отмахнулся Лукьянов. — Добавим стойки, чтобы стрелял выше винта. В таком случае до него даже проще добраться будет. Для перезарядки или если заклинит.

— Центр тяжести вперед уедет даже без новых лонжеронов, — напомнил я. — После такого самолет постоянно носом клевать станет. И тут надо будет либо место пилота подвинуть назад, чтобы уравновесить, либо крылья вперед. Ну, или груз сзади, но так бесполезно тратить грузоподъемность точно бы не хотелось.

Мелькнула мысль, что можно будет еще поиграть с углом наклона крыла, но… Проверить его работу в отличие от банальной центровки на земле уже не получится. В общем, вместо пары часов установка пулемета затянулась почти на три дня.

Три чертовых дня мы считали, пилили. Потом я, отрабатывая движения при стрельбе из пулемета, вспомнил про лафет Фостера, и к работе с деревом добавился металл. Снова пришлось пересчитывать центровку, снова все разбирать, собирать, но… Когда 4 сентября в авиаотряд пришел приказ о новом срочном вылете, я был уже готов.

Божич жалел, что слишком уж много всего наговорил Крылову во время их поездки из Вильно. Ну и зачем тому было знать, как он переживал и что думал о смерти других пилотов-спортсменов? Тем более те дела уже давно остались в прошлом. Война показала, что без неба никак, и теперь на летчиках не экономят. Вон им даже пулеметы прислали почти по первому требованию.

Увы, после первого же вылета Божич чуть не отодрал эту машинку смерти от своего аэроплана и матом наорал на поставивших ее техников. Надо же было так постараться, чтобы не рассчитать и закрепить ее на несколько сантиметров левее центра «Морана». В итоге при взлете это оказалось даже удобно, а вот при посадке… Аэроплан клюнул носом раза в два резче, чем обычно, и окажись на месте Божича кто-то менее опытный, точно бы разбился.

Так вот Крылов, который в это время мучился на взлетной со своим однокрылым самолетом, все это увидел и предложил помочь. Его механик и место посадки пулемета рассчитал, и упоры поставил, и даже кожу под крепления подложил. Новый вылет, и к Божичу словно вернулся его старый добрый «Моран»: чувствовалась небольшая задержка при наборе скорости и при поворотах, но по сравнению с тем, что его чуть не убило, небо и земля.

Он тогда поблагодарил Крылова, а тот заявил, что они еще не закончили. Так к уже установленным деталям добавились крепления для спускового шнура, чтобы тот не потерялся во время маневров. Зеркала, чтобы враг не подкрался сзади. А еще прицел. Очень простой: никаких увеличительных стекол или разметок, как у артиллерии, всего-то стальной кружок, закрепленный под небольшим углом.

Подобные же системы поставили себе Марков и прикрепленный к их авиаотряду для переобучения Мамаев. Последнего на боевые вылеты еще никто бы не разрешил брать, но Лукьянов постоянно ставил его на облеты после той или иной доработки, и… Серб мысленно признавал, что недавний летнаб существенно прибавил в умении держаться в небе.

А вот кто совершенно не менялся, так это Крылов. Со стороны казалось, что его манера летать была все той же, что и в первые дни в Волковыске. В отличие от его аэроплана… Крылов добавил на него свои фирменные предкрылки, подвинул вперед целое крыло, совершенно не стесняясь улучшать заводскую конструкцию, а для пулемета установил какую-то стальную дугу. С одной стороны, понятно: ему нужно было как-то задирать тот выше винта. С другой, почему бы не использовать более надежную треногу?

Впрочем, так Божич думал только пока не увидел, как на эту дугу крепят «Льюис». Словно на рельсы. В обычном положении он внизу: в этот момент на нем можно или барабан с патронами поменять, или что-то еще сделать. А придет время боя — снимаешь стопор, поднимаешь пулемет специальным рычагом, снова закрепляешь. И вот он уже в боевой позиции.

В теории очень удобно, на практике… Сегодня они вылетают и наконец-то смогут узнать, чего стоила вся эта суета последних дней.

Лечу и злюсь.

Немного на себя, немного на Орлова. На себя — потому что не сразу вспомнил, как хотел поделиться с нашим авиаотрядом передовым опытом из Вильно. На Орлова — потому что, когда вспомнил, он от моего предложения просто отмахнулся. Мол, что ему чужие идеи, когда у него теперь пулемет есть. Вот прав был Ткачев, когда говорил, что вооружение самолетов принесет проблемы. Мозги от пулеметов у многих поплыли.

Тот же Божич приказал поставить свой пулемет помощнику механика, только-только приехавшему с учебы. Естественно, тот всего не учел, и серб чуть не навернулся. Себя он при этом виноватым совершенно не считал, и мне пришлось постараться, чтобы никто не пострадал. Ни недавний студент, который только на следующий день понял, что натворил, ни серб, ни остальные пилоты.

В общем, пулеметы всем поставили по уму, добавили зеркала — хотя бы с ними никто не спорил. Возможно, увидев пользу, народ уже скоро согласится и на мои лафеты Фостера для перезарядки. Но вот идею детально просчитать и прописать маршруты сразу же приговорили лишней тратой времени. Работу в парах — тоже в топку. Тут, впрочем, хотя бы была не наша вина. Это уже из ставки: сначала несколько дней молчали, а потом срочно потребовали проверить сразу шесть направлений, что с учетом количества пилотов давало не так много вариантов.

Я сверился с часами. Время полета — час десять, высота около тысячи метров. Направление — север. Да, с учетом линии фронта, теперь мы летаем не на запад, а туда. Как и в моей истории, немцы начали давить в сторону Вильно, но Радкевич, собрав все доступные ему силы 10-й армии в единый кулак, пока уверенно защищается. Кажется, он даже должен пойти в контратаку, но… Свенцянский прорыв снова заставит нас отступать. И самое обидное: название помню, даже город этот нашел на карте, а вот когда и как именно враг будет туда пробиваться — уже нет.

Впрочем, может быть, как раз сегодня мне повезет.

Я снова посмотрел на часы. На этот раз меня интересовало не только время полета, но и просто время. Почти девять часов утра, солнце уже поднялось, но вот тучи не спешили расходиться. Осенняя погода в 1915-м совсем не радовала, а ведь в теории так хотелось забраться хотя бы на пару километров, заметить врага, который обо мне даже не подозревает, да спикировать на него с вышины. Сегодня я пущу первую кровь. Я подготовился, я все учел, у меня обязательно получится.

И тут же, словно отвечая на мои желания, впереди показалась черная точка, идущая метров на двести ниже меня. «Фоккер»! Немцы знали, где базируются наши авиаотряды, и перекрывали все основные направления наших вылетов. Был, конечно, вариант и еще хуже, но об этом я точно не собирался думать именно сейчас. Тем более, враг меня еще не заметил, продолжал лететь прямо, и нужно было этим пользоваться.

Я потянул РУС на себя, набирая еще где-то сотню метров, что позволяли мне низкие облака. Тут же попал под пару турбулентных потоков, к которым обычно стараются не соваться, но не страшно. На высоте, на скорости пока получалось с ними справляться. А немец был все ближе. Видит или не видит меня? Я продолжал сокращать дистанцию и подбирать идеальную дугу для захода сверху. Он же, словно слепой котенок, продолжал лететь по прямой.

Слишком просто.

Вроде бы и нечего немцам пока бояться в небе, но… Ненормально так подставляться! Я закрутил головой — чисто, больше никого рядом не было. Выдохнул, потянул рычаг, поднимая пулемет в боевую позицию. «МИК» сразу же немного затрясло, но я сразу же повел РУС вперед. Минус высота, плюс скорость, все лишнее перестало иметь значение, и я приготовился ловить «Фоккер» в наш допотопный прицел. Как показали расчеты, когда башка немца будет размером с этот круг, примерно тогда он и окажется на линии стрельбы. Никаких случайностей, только наука.

Триста метров, двести, сто… Я считал расстояние, а потом, то ли от нервов, то ли чтобы самолет хоть немного меньше трясло, перестал дышать. Правая рука продолжала вести РУС, левая нащупала спусковую веревку. Осталось только потянуть… В этот момент в левом же зеркале, наклеенном на ветровой щиток, что-то мелькнуло. Плевать, мне всего-то пара секунд осталась, чтобы подбить гада. Я проигнорировал всё: инстинкты, голос разума, сотни историй, что слышал от деда и отца…

Вспомнил их, и призрачный голос, почему-то выбранный моим подсознанием для таких вот критичных моментов, резко вонзился в уши.

— Вниз!

В этот момент я не думал, а просто сделал то, что должен был. «МИК» резко нырнул, увеличивая градус пикирования со спокойных сорока где-то до шестидесяти. Самолет мгновенно затрясся, крылья завибрировали, и я чуть не пропустил, как слева от меня пролетела пулеметная очередь.

Это мы сегодня летели поодиночке, а вот враг, опережая время, снова поднял в воздух пару самолетов. Причем не просто поднял! Один летел, перетягивая на себя все возможное внимание, а второй держался в отдалении, прячась на фоне серых облаков, и готовился разобраться с любой мушкой, что не удержится заглянуть на огонек.

Мне же повезло дважды. Первый раз — когда я не стал убегать от «Фоккера», как сделал бы на моем месте любой другой разведчик. В итоге второй самолет, пытавшийся подловить меня именно на этом маневре, сначала запоздал. Второй же раз повезло, когда я все-таки поборол жадность и не стал идти до последнего, пытаясь накрыть врага. Затянул бы и точно бы получил очередь прямо в бочину.

А я справился, выжил в первые мгновения, вот только еще ничего не было кончено. Я — один, врагов — двое. И что еще хуже, в этот раз мы почти равны по маневренности. Небольшое преимущество за счет предкрылков уже не будет таким разгромным, как это было на «Ньюпоре». А главную силу самолетов с одним крылом — скорость и энергию — я уже потерял, оказавшись под врагами.

Нужно было срочно что-то менять. Срочно! По крайней мере, если я собирался сегодня возвращаться домой.

Глава 7

Давлю РУС, матерюсь.

— Слетал, называется, пострелять!

Снова матерюсь. Хорошо: пока вариантов, что делать, не так много, и мои пошедшие вразнос мозги не так уж мешают делу. Собственно, пока единственное, что мне остается — это продолжать пикировать. Пулемет я вернул обратно, угол получается держать чуть больший, чем у немцев, так что расстояние между нами растет, вот только… Чтобы ускользнуть, этого не хватит, и нужно срочно думать, что же дальше.

Впрочем, а разве в Вильно все эти дни я не к подобной ситуации готовился? Да, только в теории, да, не один против двух, но так ли сильно это отличается⁈

— Поиграем, — в голосе промелькнули безумные нотки.

Первым делом успокоиться. Вторым — найти взглядом врагов, оценить, как они летят. Третьим — потянуть РУС на себя: пока их носы смотрят мимо, и они даже в теории не могут по мне попасть, нечего просто так разбазаривать высоту. В итоге выиграл почти двести метров, пока немцы сообразили, что я больше не убегаю.

Если бы на их месте был кто-то из тех, с кем мы разбирали стратегию парных боев в Вильно, меня бы загнали. Просто, банально, незатейливо. Этих же ребят, похоже, просто выпустили вместе с одной-единственной инструкцией: на месте разберетесь. Они и разбирались: о первом маневре договорились, он не сработал, и теперь каждый летел сам по себе.

И это придавало уверенность. Если вначале я паниковал, бездумно сбегая, думая только о том, как бы оказаться подальше, то теперь я разыгрывал партию. Ну и плевать, что я не быстрее, плевать, что не маневреннее. Мне хватит и того, что у меня есть мозги, план и пулемет. Дуга вправо, короткая дуга влево — теперь я давал «Фоккерам» сократить расстояние и в то же время мешал разлететься в стороны, чтобы зажать меня с двух сторон.

Влево, вправо. Перестало хватать скорости — вниз, враг проскочил носом мимо и какое-то время не сможет взять меня в прицел — значит, можно замедлиться, но вскарабкаться немного наверх. Почти шахматная партия, где нужно просто расставить фигуры так, как тебе надо. И, учитывая, что враг, гоняясь за мной, давал собой манипулировать, это не так уж и сложно.

Кажется, прошла уже целая вечность, но часы отмерили только шесть минут. Может, еще немного подождать? На мгновение внутри снова поднялись сомнения, но я сделал вид, что не заметил их… От меня ждали очередного поворота, а я просто продолжил лететь прямо. Оба «Фоккера» на мгновение сбились, но быстро выровнялись и продолжили полет. По прямой, с небольшим снижением… Вот бы устроить им сейчас кобру, но хватит и ножниц.

— Ну же! — я следил в зеркало за носами «Фоккеров».

Они были уже достаточно близко, чтобы даже тряска не могла мне помешать.

— Нагоняют, нагоняют…

Сейчас я специально держал не очень большой угол, чтобы немцы могли меня в нем обойти. Лететь быстрее, но в то же время, пока они сокращают расстояние, наши курсы не будут пересекаться. А вот их носы пошли вверх — значит, собрались стрелять. И я резко, насколько это позволяли крылья «МИКа», повернул влево. В моменте перегрузка вышла точно больше тех двух же, о которых недавно вещал Лукьянов.

Я закончил разворот, потеряв еще немного скорости, а потом повернул обратно, готовясь ловить в прицел «Фоккеры», которые как раз должны были проскочить мимо. Поднять пулемет, глаз заметил движение — огонь! Пять секунд бесконечного потока пуль, что давал мне барабан на сорок семь патронов, закончились как-то быстро.

И так же быстро я понял кое-что важное. Вот обсуждали в Вильно, что окно для поражения врага будет небольшим — но кто бы знал, что настолько. И я знал, что попасть по цели в небе непросто — но, опять, неужели шанс настолько мал? «Фоккеры» ведь пронеслись метрах в тридцати от меня, я бил длинной очередью, боковая плоскость у них достаточная, чтобы хоть что-то попало в облако пуль… В конце концов, их было две штуки! Но ничего!

Оба немца пролетели целехонькими, словно по ним никто и не стрелял. Из хорошего… Они все-таки оценили мой маневр, прониклись и решили не искушать судьбу. Отлетев от меня подальше, «Фоккеры» заложили широкую дугу и начали уходить на север. Именно уходить, не бежать. Дуга, которую они и не думали резать, как бы намекала: полетишь дальше, мы тебя встретим, но если решишь вернуться, преследовать не будем.

И я тоже совсем не был готов продолжать схватку. Слишком уж все оказалось не таким, как представлялось на земле, и теперь нужно было утрясти и доработать все новые мысли и открытия. Разворот… Оставив поле боя за противником, я положил «МИК» на крыло и взял обратный курс. На юг. Хотелось верить, что у остальных сегодня день выйдет поудачнее, чем у меня.

— И все же почему я не смог попасть? — я уже пролетел половину пути до Волковыска, а этот вопрос все никак не шел у меня из головы.

Не хватило опыта? Нет! Иногда, как ни странно, проще всего обвинить во всем себя, почувствовать себя жертвой. Очень сладкое и очень опасное чувство: затягивает не хуже алкоголя или пакета с семечками. Но если не жалеть никого, а подумать… Да, я не очень хороший стрелок, да, стрелять с самолета Первой Мировой в целом не самая простая задача. Однако, что мне помешало больше всего?

— Скорость! — только задумался, и ответ появился сам собой.

А дальше, уже зная, с чем бороться, было уже совсем не сложно придумать новый план. Как замедлить врага, который этого не хочет, чьи самолеты построены так, чтобы сражаться на этой самой так мешающей мне скорости? Кажется, сложно… А вот у меня после недавнего похода на артиллерийский склад, похоже, появилась идея. Как говориться, не пулеметом единым.

Корона надеялась, что за время поездки ее злость утихнет. Как бы не так. К счастью, она нашла способ справиться с ней своими методами. Вылет в сторону Белграда: проба сил и сбор информации для будущего наступления. Навстречу ей зачем-то подняли аж два стареньких «Фармана». Возможно, их держали в строю еще с 1912 года.

— Непуганные, — Корона сократила дистанцию, а потом перечеркнула ближайший самолет короткой очередью.

Как бы ей хотелось достать так же Старика, но тот умел бороться за жизнь. Молодой серб, чьи испуганные глаза она успела разглядеть перед тем, как его самолет полетел по спирали вниз, просто наивно верил, что с ним ничего не случится. Глупый юношеский идеализм, который так раздражает.

Корона могла бы оставить в покое падающий самолет, дав молодому пилоту хотя бы шанс на выживание. Но она устала быть доброй. Короткое пикирование, чтобы не упустить цель, а потом еще одна очередь. Вот теперь ее враг точно погиб. Второй мог бы воспользоваться моментом и сбежать, но зачем-то кружил рядом. Идиот, а идиотам не стоит идти навстречу.

Девушка добила второй «Фарман», а потом, словно издеваясь, пролетела вдоль берега сербской столицы. Несколько пулеметов и даже пушек попробовали ее достать… Но не таком же расстоянии! Враг терпел, враг бесился, а потом поднял в воздух еще два самолета. Бипланы «Вуазен 3» с толкающим винтом были теми еще уродами.

Некрасивые, бессмысленные… Нет, Корона понимала, почему этот вариант рассматривали на заре авиации. В теории воздух, не рассеченный передним винтом, давал даже больше подъемной силы для крыльев, однако на этом преимущества заканчивались. Если не крылья после мотора, то мотор после крыльев оказывался в турбулентном потоке, что приводило к лишним вибрациям. А еще смещенный назад центр тяжести добавлял проблем, ухудшая и так топорное управление. К подобным машинам вернулись только из-за того, что они позволяли без проблем воткнуть перед пилотом пулемет.

Вот только часто ли будет попадать в цель пьяный инвалид? Корона хмыкнула: по сравнению с ними «Фоккер» парил как птица. Девушка подпустила «Вуазены» поближе, развернулась через левое крыло, от чего они просто потеряли ее из виду. Эти тоже совсем зеленые! Еще и сами начали поворачивать, потеряв единственное, что еще могло им помочь — скорость.

Очередь. Первый «Вуазен» отправился в Дунай. Еще одна — Корона неудачно попала в восходящий поток над рекой и промазала. Пришлось завершать маневр уже впустую: скольжение, набор высоты, поиск врага… Увы, этот оказался умнее товарищей и сделал то единственное, что еще мог. Развернулся и бежал. Впрочем, три сбитых самолета — это тоже неплохо. Некоторые пилоты не доходили до такого счета и за всю войну.

Корона спокойно закончила свой полет, сразу же после приземления достала карту и отметила на ней раскрытые огневые позиции. Все-таки самолеты были совсем не главной ее целью. Неделя-другая, и она зарисует все, что есть у врага, а еще… Девушка заметила, что над Белградом висит несколько аэростатов: враг использовал их, чтобы отслеживать перемещения германских войск. И ей же не откажут, если она предложит их уничтожить?

Еще немного стрельбы, огня, криков, и тогда она точно сможет вздохнуть спокойно.

В который уже раз за последние дни Гинденбург проводил совещание с Гельмутом Вильбергом. Судьба войны решалась на земле, но авиация могла как уменьшить, так и увеличить цену победы. И Пауль, который всегда считал себя осторожным и последовательным человеком, не собирался игнорировать новые возможности.

— Пресса все еще перемывает нам кости? — спросил он, заметив в руках у своего гостя свежую газету.

— Русские умудрились снять момент подрыва на кинопленку и теперь ведут бесплатные показы для всех желающих в Москве и Санкт-Петербурге.

— Петрограде.

— Они могут говорить что угодно, мы-то знаем, как на самом деле называется этот город и благодаря кому он был построен, — Вильберг в некоторых вопросах был крайне категоричен. — Сами варвары точно бы не справились.

Варвары… Гинденбург мысленно покачал головой. Он тоже употреблял это слово, не раз замечая, как идея превосходства над врагом повышает боевой дух армии. Вот только правда была немного шире. И опаснее. Сами русские предпочитали называть себя наследниками Византии, и хитрости греков с умением адаптироваться не как отдельным людям, а как обществу в целом, им на самом деле было не занимать. Взять ситуацию с записью… Еще недавно в России намечался политический кризис, но появилась возможность, и они мгновенно смогли найти новый компромисс. Царь получил победу и политическую агитку, партийные же лидеры, добывшие ее ему, предотвратили роспуск Думы и обрели доступ к новым денежным потокам.

— Забудем про прессу, — перевел тему Гинденбург. — Они могут писать что угодно, но мы своего добились. Жалко, конечно, дирижабль, но они несколько дней потратили на переброску сил для защиты городов и совсем не занимались разведкой.

Это была не совсем правда. Гинденбургу докладывали про пешие отряды и про новые станции, с помощью которых их враги пытались отслеживать радиопередачи, а через них и движение штабов. Возможно, в том числе и поэтому он не спешил лишний раз срываться с места. Впрочем, Вильберг не разбирается в этом, а значит, нет смысла и обсуждать с ним что-то кроме авиации.

— Сегодня были вылеты, но мы оказались готовы. Наблюдатели передали информацию о маршрутах, и «Фоккеры» встретили врага еще на подлете.

— Я слышал, что в районе Вильно вы приказали действовать им попарно. Почему?

— Это устаревшие инструкции от Марии Калерги, — поморщился Вильберг. — Она пользовалась определенным авторитетом и в последние недели начала продвигать новую стратегию… До того, как Фалькенхайн перевел ее авиаотряд в Сербию. Впрочем, мне кажется, подобная тактика строится на переоценке сил врага. Мы тратим время летчиков, тратим ресурс моторов, тратим топливо, при том, что наши аэропланы смогут справиться с любыми самолетами врага даже без такой подстраховки. Поэтому на следующие вылеты я уже отменил ее приказы.

— Хорошо, — Гинденбург решил довериться опыту Вильберга, который так хорошо показал себя против англичан и французов. Хотя ему и не нравилась идея недооценки противника, но экономия ресурсов сейчас на самом деле была очень важна. — Что по вопросу с тяжелыми бомбардировщиками?

Пауль слышал, что «Бош» и «Цеппелин Верке Штаакен» разработали довольно подробные предписания по их конструкции еще этой зимой, но потом процесс почему-то замедлился.

— Серии «Гэ» и «Эр» уже в работе.

— Меня интересуют прежде всего гигантские бомбардировщики, — Гинденбург обозначил свой интерес к серии «Эр», от слова «райзенфлюгцойг».

— Мы разместили задания на всех крупных производствах: «СШВ», «АЕГ», «Авиатик», «Шутте-Ланц», «Дорнье». Отдельно хочу выделить «Сименс Шуккерт Верке», там братья Бруно и Франц Штеффены уже собрали прототип, а с новыми двигателями мы сможем получить машину с бомбовой нагрузкой не меньше тонны. Также есть интересный проект от «Линке-Гоффман», которые предлагают создать невидимый самолет.

— Это действительно возможно? — удивился Гинденбург.

— Они хотят использовать прозрачный материал под названием «целлон». Сам он будет пропускать свет, но вот каркас и пилотов, к сожалению, не скроет, так что еще нужно будет проверять, насколько эта идея окажется рабочей.

Гинденбург покивал.

Новости были интересные, но, к сожалению, все новые машины выйдут только в следующем году. В этом, чтобы додавить русских, чтобы выбить их из войны и обеспечить Германии победу, нужно будет полагаться только на уже доступные ему силы. Как и всегда.

Сегодня я возвращался с вылета раньше всех остальных.

Немного непривычно было видеть, что на взлетной полосе не стоит ни одного самолета, а механики еще не расползлись по своим ангарам. Я выровнял «МИК», сбросил скорость, зажав прерыватель, и начал медленно спускаться. Все, как делал уже не раз. Самолет уверенно слушался РУСа, поток встречного воздуха уверенно наполнял крылья…

Неожиданно взгляд зацепился за флаги рядом с полосой. Обычно на них смотрели только чтобы оценить направление ветра, и все было нормально, но… В отличие от резкого потока на моей высоте, у земли флаги еле шевелились. Я вовремя сообразил, что к чему, добавил скорости, и вовремя… «МИК», попав в полосу затишья, чуть не клюнул носом, но я выправил полет.

Повезло! Если бы не недавний пример Орлова, если бы я чуть меньше смотрел по сторонам… Треск! Из-за набранной с запасом скорости я коснулся земли довольно жестко, однако шасси выдержали. Пробег, и, когда я уж было решил, что все кончено, одна из стоек все-таки подломилась. Минус очередной винт, помялся алюминиевый обтекатель вокруг мотора, треснул один из лонжеронов внутри фюзеляжа. Да и все! Кажется, из всех моих жестких посадок эта оказалась самой мягкой.

— Иван Андреевич! — навстречу уже бежал Лукьяков. — Иван Андреевич, вы живой⁈

— Живой-живой, — я выпрыгнул из самолета, присел, оглядывая треснувшую стойку правого колеса, из-за которой все и случилось.

Дерево в месте излома было измочалено, и там явно не хватало куска размером с пару пальцев. Значит, одна из случайных пуль все-таки меня зацепила… Не критично, но все же. Мысли снова скользнули к тому проклятью, что продолжает преследовать меня после переноса в этот мир. Пятьдесят процентов нормальных посадок, пятьдесят жестких… Если честно, после тренировочных полетов, когда я столько раз поднимался в небо и садился без всяких проблем, я даже поверил, что меня отпустило. Но нет, возможно, в зачет идут только боевые полеты? Или на самом деле просто случайность?

— А я как раз начал готовить запасные лонжероны, — с улыбкой присел рядом со мной Лукьянов. — Вы же постоянно аэропланы гробите, так что, я прикинул, лишним не будет.

— И что ты думаешь о том, что мои самолеты все время ломаются? — мне стало интересно мнение поммеха-атеиста.

— А чего тут думать, — Лукьянов пожал плечами. — Вы — хороший летчик! Столько раз по грани прошли, а все равно каждый раз вытаскиваете и себя, и аэроплан.

— Но не часто ли они со мной ломаются?

— Часто, наверно, было бы в мирное время. А сейчас война, все и всё на износ работает, так что ничего удивительного, — Лукьянов снова пожал плечами.

Атеист и одновременно фаталист — действительно, порой некоторые вещи нужно просто принять. Я улыбнулся, помог затащить «МИК» в ангар для первого, но явно не последнего ремонта.

— Поможете? — спросил Лукьянов.

— Конечно, — я не стал отказываться. — Помогу, заодно остальных наших встречу и… Подожди меня полчаса, надо кое-что захватить.

— Будем снова что-то доделывать по аэроплану? — понял поммех.

— Точно.

— Для пулемета? Все-таки не так его установили?

— С пулеметом все нормально, но вот, чтобы попадать из него, нужно будет кое-что доработать.

Мой взгляд задержался на тех самых рельсах, что я заметил в запасниках Лукьянова еще в первый день, и к изначальной идее добавилось кое-что еще. Я выскочил наружу и, совершенно не думая о приличиях, рванул в сторону артиллерийского склада. Сначала туда, потом в железнодорожное управление… Нет, там все равно нет ни свободных рабочих, ни специалистов.

Мысли неслись галопом, так что я чуть не врезался во внезапно показавшуюся из-за угла молодую Вилкас.

— Иван Андреевич, — девушка почему-то выглядела сердитой, хоть и пыталась это скрыть. — Как вам новый аэроплан? Вы же сегодня на нем в первый раз летали?

— Все верно. По первым ощущениям, очень неплохо.

— И вы нарисовали на нем свой личный символ?

— Так многие делают, — я пока совершенно не понимал, к чему она ведет.

— Многие — да, — кивнула девушка. — Но никто пока не додумывался рисовать подобные пошлости. Ротмистр Котик настоятельно просит вас исправить это недоразумение.

Новые детали ничего не объяснили, и тогда Вилкас просто сунула мне в руки свежий выпуск фронтовой газеты, отпечатанной в Волковыске. Фотография нашего аэродрома, кажется, двухдневной давности, а на переднем плане мой самолет, на котором крупным планом видно намалеванный мной рисунок взлетающей ракеты в языках пламени. И подпись: «Русские летчики показывают херъ своим врагам».

И почему мне хочется заржать?

Глава 8

Смущаюсь. Не сильно, но все-таки.

— И это еще не самое страшное — кому есть дело до газет одного небольшого городка! — продолжала нагнетать обстановку Вилкас. — Этот журналист отправил свой материал еще и в столицу, так что, считайте, неделя, и ваши художества увидит вся страна.

— Это ракета, — вздохнул я.

— Какая ракета?

— То, что некоторые развращенные люди приняли за мужской половой орган, это ракета. Если смотреть на нее не в черно-белом цвете, а вживую, то очень сложно перепутать.

— И тем не менее, ротмистр Котик приказывает вам ее закрасить. Иначе он будет вынужден забрать свой подарок!

— Забрать самолет, уже поставленный на армейский учет? Удачи ему, — я отмахнулся от угрозы, Вилкас покраснела, но не сдалась.

— Зачем вам вообще эти рисунки? — попробовала она зайти с другой стороны. — Это же мальчишество.

— Это история, — мне было что рассказать на эту тему. — Возможно, вы не знали, но еще в Древней Греции, когда строй пельтастов обстреливал врага из пращей, некоторые привязывали к свинцовым пулям обидные рисунки. Или надписи вроде «поймай меня». Согласитесь, вдвойне обидно получить именно такой подарок.

— И вы считаете, что это не глупо?

— Я считаю, что это традиция.

Мы несколько секунд мерились взглядами, а потом Вилкас фыркнула, развернулась, взмахнув всеми своим юбками, и ушла, словно это она устала от разговора.

А я еще несколько долгих минут смотрел ей вслед. Опять вспомнил ее убитую мать, странную рану, которую нанесли, но потом словно не хватило сил довести дело до конца… Продолжая размышлять об этом, я все-таки дошел до склада, где меня совсем были не рады видеть. Капитан Грошев, который в первых рядах выскочил принимать новые пулеметы, сейчас делал вид, что не замечает меня, погрузившись в бумаги. Взгляд скользил из стороны в сторону, левая рука делала быстрые пометки…

Точно! Я ведь видел левшу во время возвращения из Вильно и тогда в первый раз подумал, что ту рану могли просто нанести неудобной рукой. Удар справа, канал неглубокий — на самом деле не такая уж и редкая картина. Впрочем, я не следователь, искать убийц у меня нет ни времени, ни желания, и пришел я сюда совсем по другому вопросу.

— Илья Игоревич, — я не обратил внимание на нежелание капитана Грошева со мной общаться. — Разрешите обратиться к вам с небольшой просьбой.

— Иван Андреевич, — офицер вздохнул, но все-таки посмотрел на меня. — Чего вы хотели?

— Уточнить: это же вон там, в углу, у вас ракеты ле Приера лежат?

Может показаться, что ракеты — это изобретение 20 века, но нет. Примитивные варианты использовали китайцы, пытался их пристроить к делу Наполеон. После него технологию пробовали усовершенствовать: Константинов в России, Конгрив в Англии, французы и вовсе целую школу отгрохали в Меце, а потом и в ле Бурже. Увы, несмотря на дальность, неуправляемые снаряды продолжали оставаться интересной, но штучной диковинкой, которая в небольшом количестве нет-нет, да и встречались на армейских складах, пока середине Первой Мировой не пришел их звездный час.

Аэростаты наблюдения, прикрытые зенитками, были очень вредной и зубастой целью, а залп таких вот ракет, закрепленных на вертикальных стойках бипланов, да с небольшого расстояния, практически гарантированно выводил их из строя. Сейчас до подобного приема еще не дошли, но разве это мешает мне освоить его первым? Вернее, адаптировать: мне все-таки ракеты были нужны не для атаки на аэростаты. Во-первых, пока такой задачи никто нам не ставил, а во-вторых, запускать почти с десяток горящих трубок с матерчатых крыльев — это не самая безопасная идея.

А вот против самолетов врага они могли помочь даже в небольшом количестве. Не попасть — на подобную глупость я даже не рассчитывал, но сделать кое-что другое, не менее полезное.

— Да, это ракеты ле Приера, но я их вам не дам, — Грошев указал мне на дверь и заодно соврал.

Я как раз вспомнил, что этот француз начнет заниматься ими только в начале следующего года. Так что перед нами просто одна из ранних разработок, которая впоследствии и будет доработана. Капитан же согласился со мной только по одной-единственной причине: несмотря на кислую морду и отсутствующий взгляд, он уже торгуется.

— А… — я попробовал сделать первую ставку.

— И не просите. Вот заполните требовательную ведомость, тогда приходите. Хотя ракеты — это имущество ограниченного запаса, так что одной ведомости будет недостаточно. Думаю, мне потребуется наряд из штаба полка, а лучше корпуса. И вот тогда… — капитан искренне наслаждался недоумением, проступившим у меня на лице.

Ну точно торгуется, и увы, в отличие от ситуации в Вильно, сейчас мне даже не надавить на эту наглую рожу.

— Может, договоримся? — я вздохнул, внимательно посмотрел на капитана, и его глаза блеснули.

— Не интересно, охотник.

Вот зараза, напомнил о моем положении, а ведь у нас в авиаотряде званиями особо не козыряют. Народ собрался из самых разных видов войск. Ткачев — есаул, казачье звание, Казаков — штабс-ротмистр, из кавалерии, ну и Грошев со своим капитаном — артиллерист.

— Ваше высокоблагородие, — вздохнул я, сменив стратегию и решив разом поднять ставки. — А как вы смотрите на тридцать рублей за штуку?

— Крылов, уйдите.

— Не ассигнациями, золотом.

— И сколько ракет вам нужно? — во взгляде капитана впервые блеснул интерес.

— Все.

— Их не так много, но и не мало. Двадцать штук, — он смерил меня внимательным взглядом, мол, потянешь ли? — И требовательную ведомость все равно придется подготовить. Учтите, без казенной печати я ее не приму.

— Дайте две штуки сейчас, мне для получения денег надо будет продемонстрировать пользу этих ракет. А потом заплачу сразу за все.

Капитан засомневался, но замаячившие перспективы выглядели уж больно интересно, а учитывая его требования к бумагам, риска никакого. Впрочем, это он так думал… на губах мелькнула злая усмешка, но я постарался побыстрее ее спрятать, чтобы никто не заметил. Еще не время, но этот человек обязательно узнает, с кем связался.

— Хорошо, две ракеты, — Грошев поджал губы.

Жадность — страшная сила. Я получил свою добычу — на вид довольно простенькую. Сама ракета сантиметров пятьдесят в длину, оболочка чуть ли не из картона, внутри самый обычный порох под обтекателем. Правда, разделен на несколько отсеков: часть сгорит во время полета, а часть с какими-то отдельными добавками должна полыхнуть после попадания. Вместо крыльев или какого-нибудь другого стабилизатора — палка длиной полтора метра.

Элегантно, ничего не скажешь. Впрочем, я все равно был рад. А еще, воспользовавшись тем, что ракеты у меня и отнять их уже не выйдет, я попросил еще пару листов жести. Капитан попытался убить меня взглядом, кажется, начиная жалеть о нашей сделке, однако жесть выдал. Всего один лист, но мне хватит. Уже осознав суть этого человека, я заранее просил в два раза больше.

Вернувшись с ракетами и жестью к Лукьянову, я рассказал, что мы будем делать помимо починки самолета. Сами ракеты крепим на крыло, к ним до запала ведем провод и пробуем снять искру с магнето. Или, если там импульс будет слишком короткий, от переносного аккумулятора.

— Главное, — я перешел от самой задачи к сложностям, — чтобы мощности хватало для запала — раз, и чтобы ракеты при запуске мне самолет не спалили — два.

— Получается, надо сделать направляющие либо закрытые… — задумался поммех, погружаясь в новую задачу.

— Закрытые тяжелые, а пламя из них так или иначе все равно будет вырываться.

— Тогда выход один. Ставим под углом вверх и наискосок.

— От самолета?

— К самолету. Тогда пламя при старте ракеты будет бить от него. Надо будет только посчитать угол.

— Логично. В месте крепления заодно прикроем ткань и нервюры жестью, — я кивнул на вторую часть своей добычи.

На этом обсуждения закончились, и мы приступили к работе. Я приступил, Лукьянов к ней вернулся, иногда бросая на меня задумчивые взгляды. Было видно, что ему очень хочется спросить, зачем мне на самолете ракеты, но природная вежливость и дисциплина помогали держать себя в руках.

А потом начали возвращаться наши. Первым, вернее вторым после меня, был Гусев. Бывший спортсмен тоже наткнулся на «Фоккеры», получил очередь по крылу, сам ответил, даже ранив одного из немцев, а потом обе стороны предпочли за лучшее разойтись. Следующим прилетел Микаелянц: армянин вернулся, вытирая пот от усталости. Небольшой атмосферный фронт покидал его «Моран» из стороны в сторону и чудом ничего не повредил.

— Остались трое, — я протянул Микаелянцу свою флягу с водой и с тревогой посмотрел на небо.

Солнце прошло зенит, а значит, чем дальше, тем хуже будет становиться погода. К счастью, уже через полчаса в небе показалась черная точка: это вернулся из своего вылета Божич. Второй, кто смог проскочить мимо вражеских самолетов и выполнить поставленную задачу. Почти одновременно с ним появился и корнет Марков.

Красный от смущения, он приехал из Волковыска на одном из грузовиков с припасами. Как оказалось, почти сразу после вылета в него врезалась птица, мотор заглох, и корнет только чудом смог посадить самолет недалеко от города. Потом было ожидание патруля, короткая беседа с Котиком, который лично выехал на место и взялся проследить, чтобы машину как можно быстрее вернули нам для ремонта. В общем, те еще приключения.

Если бы не работы по «МИКу», ждать было бы труднее, а так хотя бы немного, но получалось отвлечься.

— Остался только Орлов, — я посмотрел на часы.

Пять вечера. Шесть. Восемь. Даже сумерки уже сменились полной темнотой, но мы на всякий случай продолжали держать включенными фонари возле взлетной полосы. Если граф вернется, у него должен оставаться шанс на посадку.

— Даже если его подбили, Орлов опытный летчик, он точно сможет посадить аэроплан даже без мотора, — убеждал то ли нас, то ли самого себя Марков.

Мы, не сговариваясь, собрались все вместе и ждали возвращения графа. Без алкоголя и веселья, с которыми обычно проходили вечеринки 21-го авиаотряда. Просто пять мужиков, которые смотрят то на огонь, то в небо, а когда уже нет сил держать это внутри, выдают то, что успело накопиться в душе.

— Завтра пролетим по его маршруту, и если он где-то сел, то обязательно найдем, — следующим высказался Божич.

А вот я на этот раз не выдержал.

— Найдем? — иронию в моем голосе можно было хлебать ложками. — Как найдем, если каждый летел «примерно в ту сторону»? Какие шансы прочесать сотни квадратных километров, когда самолет в итоге мог сесть на любой лесной тропинке?

— И что вы предлагаете, бросить товарища? Вас вот, когда вы не возвращались вовремя, мы всегда вылетали искать! — запальчиво возразил Марков.

А я удивился. Не знал. Вот только разве это что-то меняло?

— Вылетели, потратили время, успокоили совесть… Но не нашли!

— Иван Андреевич! Вы перегибаете! — возмутился Гусев. Кажется, мой цинизм и его пробрал: ничего, будут лучше слушать.

— Перегибаю или нет, решайте сами. А я предлагаю вам подумать вот о чем. А что было бы, если бы мы перед полетом составили его детальный план? Карты есть, отметить на них точки поворота несложно. Заодно можно нанести опасные зоны вблизи рек, гор, сосредоточений противника. Зная маршрут и собрав информацию о скорости ветра с нескольких наблюдательных постов по фронту, можно было бы так же сразу рассчитать все поправки и даже точный расход топлива. Например, если не нужен полный бак, то зачем перегружать самолет. Это немного скорости, немного маневренности, которые очень пригодятся в возможном бою. Ну и, как вышло сейчас, если кто-то потеряется… С точным планом полета будет проще найти нашего друга.

— Чего уж сейчас говорить. Нет у нас такого плана, — пробурчал Микаелянц.

— Сейчас нет, и нам остается только полагаться на удачу, но на будущее ведь можно договориться. Чтобы больше такого не было. Чтобы, даже если кто-то погибнет, мы нашли место крушения. Чтобы родные не сгорали в неизвестности, а могли помолиться за сына, брата, мужа, понимаете?

Кажется, только сейчас я понял, чем меня эта ситуация так зацепила. Неизвестность. Да, мне хотелось улучшить наши вылеты — это тоже правда. Однако прежде всего я не хотел, чтобы кто-то проходил через то, что когда-то чуть не сломало меня самого. Когда пропал дед, а никто точно не знал, что именно с ним случилось.

— Долго такой план готовить. Со связистами придется отдельно еще договариваться насчет погоды, — задумался Божич, но было видно, что мои слова его проняли.

— Долго, согласен, — я хлопнул серба по плечу. — Но время между полетами у нас точно есть! Зато теперь будет куда его тратить.

Корнет Марков важно закивал, остальные печально вздохнули, а потом уже пришло и время расходиться. За фонарями присмотрят дежурные, а нам надо было выспаться. Пропал Орлов или нет, завтра может прилететь новое задание, и мы должны быть готовы.

Перед сном опять вспомнил деда, а потом мне приснился странный сон. Как он в старинном кафтане рассказывает какому-то незнакомому молодому парню о будущей революции, и тот слушает его, сверкая огромными черными глазами. Дед много говорил, но часть слов до меня просто не долетала, только в конце получилось разобрать почти все.

— Я скоро умру… — я еле узнал его голос, таким он уже был тусклым от возраста. Но узнал! — Не доживу, не увижу своими глазами, но ты сможешь.

— Но почему? Почему вы не попробовали сами ничего изменить? Вы бы точно смогли! — парень смотрел на деда так, как я сам когда-то в детстве.

— Не уверен… Я думал, но шанс на то, что после революции буржуазной случится революция народная — насколько он велик? Слишком легко все сломать, слишком легко все испортить, и ради своего эгоизма я точно не стану так рисковать.

— Но мне-то вы все рассказали.

— Рассказал, но только на крайний случай. Ты будешь жить в этой семье. Уедешь с Александром Федоровичем в Санкт-Петербург, будешь служить ему и… Проследишь, чтобы в самый трудный момент все прошло как надо. А если нет — не зря я тебя учил стрелять.

— Я справлюсь. Обязательно справлюсь…

Парень и дед еще много говорили, но сон начал ускользать. Я так и не узнал, кто это, что за Александр Федорович… Не Керенский же? С другой стороны, придумать хитрый план ради мечты, которой он посвятил всю свою жизнь, было бы в духе деда. Во сне я так и не нашел ответа, а потом пришло утро. Я потянулся, и ночные мысли принялись растворяться, пока не растаяли без следа.

Вместе с ними ушли и последние капли утренней неги, и я понял, что снова полон сил и по-хорошему боевого настроя. Вчера я высказал всем, что именно мы не сделали, но теперь получилось осознать, что людям вокруг нужны не упреки, а пример… И еще не поздно. Я бросил взгляд на часы: всего половина шестого. Как раз достаточно времени, чтобы успеть поработать до нового вылета. Я дошел до ангара, разложил карты, а потом принялся чертить план полета для каждого из нас. Если есть опыт и не так много данных, что нужно учесть, можно уложиться в очень даже разумные сроки.

Я потратил на это чуть больше часа, когда следующим на аэродром подошел корнет Марков.

— Иван Андреевич, — молодой аристократ был предельно серьезен. — Знаете, я решил, что эти планы полетов на самом деле могут пригодиться. Научите меня их делать?

— Держите, — я довольно кивнул и протянул ему одну из карт. — Вот ваш, я нарисовал с учетом того, что вы рассказывали о вчерашнем вылете. Попробовал захватить то же направление, но пройтись по другим ориентирам.

— Чтобы до последнего казалось, что я забираю западнее, — понял задумку Марков. — Хитро!

— В этом один из смыслов планирования, — согласился я. — Заранее проще что-то продумать, чтобы ввести врага в заблуждение. И да, я согласен вас обучать… Но при одном условии.

— Каком? — корнет напрягся.

— Вам тоже придется мной заняться, — вздохнул я. — А то, знаете, в узких кругах принято считать, что мои отчеты немного безграмотны.

— В широких, — Марков улыбнулся. — Я когда вчера из Волковыска ехал, так про них даже там говорили. Вы у нас знаменитость, — тут корнет заметил, что я нахмурился, и поспешил добавить. — Только вы не расстраивайтесь. Простые люди над вами не смеются, а наоборот. Гордятся, что вы из народа, а вон как летаете.

— Даже не знаю, смеяться или плакать.

— Мне даже ротмистр Котик жаловался, — продолжил Марков, — что эту вашу безграмотность и успехи начали использовать социалисты, чтобы распропагандировать солдат.

Час от часу не легче. Я так и не смог найти, что же тут можно сказать. К счастью, Марков просто пообещал по вечерам взяться за мою грамотность и убежал смотреть, как после вчерашнего привели в порядок его самолет. А потом и остальные наши подошли. Как ни странно, споров по уже подготовленным картам полета так и не возникло. Гусев даже сразу решил присоединиться к корнету и тоже засесть за освоение новой дисциплины. Остальные взяли паузу.

Ну, или их отвлекли замеченные под крыльями моего «МИКа» две ракеты ле Приера, как они у меня теперь официально приняты на баланс.

— Только не говорите, что вы рассчитываете ими в кого-то попасть? — приподнял брови Божич.

— Нет, если в аэростат или дирижабль, то почему нет? — не согласился с ним Гусев.

— И каковы шансы их встретить, да еще и подлететь достаточно близко для этого? — Микаелянц даже зевать перестал. — Сейчас же все под прикрытием: пулеметы, зенитные орудия. А шары пусть и большие, но ракеты летят с такой точностью, что проще брать с собой винтовку и надеяться подстрелить вражеского летчика. Иван Андреевич, вы же не первый, кто задумался об их использовании, но… Это дело гиблое.

— Спорим? — я протянул вперед руку. — Если я кого-то собью сегодня с помощью этих ракет, то вы все научитесь рисовать маршруты и, более того, начнете это делать уже со следующего вылета.

— А если нет? — в глазах Божича мелькнул азарт.

Что характерно, вопрос о том, не могу ли я соврать о результатах своего вылета, даже не поднимался.

— Если нет… — я задумался, что бы предложить.

— Если нет, то вы, несмотря ни на какие приказы, не будете трогать свой рисунок на аэроплане, — серб закончил за меня, а потом со смехом показал всем остальным тот самый позорный газетный номер. С хером.

Настроение у всех стало немного лучше, подготовка к вылету пошла веселее. А меня ждал еще один личный разговор. Гусев дождался, пока все отойдут, а потом подошел поближе, задумчиво покручивая свою карту полетов.

— Я спрошу прямо, — начал он, тем не менее, с небольшого вступления. — Почему вы именно меня выбрали, чтобы поставить на маршрут, которым вчера летал граф?

— Поставил бы себя, — честно ответил я, — но у меня самолет на одного. Даже если замечу его, просто не смогу захватить с собой. А у вас «Моран» с местом для наблюдателя, и вы среди всех остальных…

— Точно не самый опытный, — оборвал меня Гусев. — Божич летает лучше меня.

— Но вы самый хладнокровный, — ответил я. — Сделаете то, что должно, но рисковать зря не станете. Остальные, боюсь, восприняли бы этот полет слишком близко к сердцу.

— Хорошо, — Гусев еле заметно кивнул и словно по-новому на меня взглянул. — Изначально я хотел было обсудить с вами, не много ли вы на себя берете, охотник Крылов, но… Не буду. Давайте лучше разберемся, что вы мне такого понарисовали.

И да, в отличие от остальных карт, где я заложил не так уж и много поворотов, маршрут Гусева напоминал самую настоящую змейку.

Глава 9

Алексей Николаевич Гусев плохо спал сегодня ночью.

Нервы, война — дело привычное. Но что его особенно зацепило вчера, так это поведение новенького. Стоило Орлову пропасть, как тот, не попытавшись даже день выждать для приличия, попытался захватить место лидера в отряде. А ведь вахмистр считал, что на это место подходит как раз он. Нет, в чем-то тот же Божич был лучше как летчик, но серба никогда не интересовала карьера и, наоборот, раздражала необходимость кем-то командовать, так что именно он, Гусев, должен был подхватить 21-й авиаотряд. А там за месяц-другой и разницу в званиях можно было бы подтянуть, но… Вперед каким-то образом вырвался зеленый новичок.

Рядовой, даже не ефрейтор… Нет, тут Гусев себя остановил. Очевидно, что за успехи с украденным «Фоккером» Крылова точно повысят. Да и другие успешные вылеты у него имелись, так что, возможно, не на одну ступень, а даже на две. Но разве это сильно меняло дело? Все равно он новенький! Это было неправильно, но почему-то Крылова все слушали… Хотя кого он обманывает? Сам он тоже его слушал, причем по самой простой и банальной причине. Крылову было что сказать, и его слова действительно имели смысл. Гусев, который часто и сам думал не об эфемерной чести, а об эффективности полета, понимал это лучше других.

Да что там! Говорить на самом деле могли многие! Практически в каждой части был свой умник, который мог часами рассказывать, как все неправы и как на самом деле нужно летать. Разница в том, что большинство таких умников, получив возможность что-то сделать, или затыкали рты, или творили такую дичь, что даже самые твердолобые из старых командиров на их фоне казались чуть ли не гениями. А Крылов был другим. Сам сказал, сам сделал. И как сделал! Гусев изначально сомневался в идее рисовать детальные схемы полетов, но стоило ему увидеть первые карты, как он сразу же заметил пару ошибок.

Да, ошибок! Крылов учел движение ветра у реки, но не заложил магнитные аномалии в пойме Немана у Пожайслисского монастыря. Там всегда было сложно ориентироваться, и эти места лучше было проходить только по прямой. Еще Гусев уточнил бы несколько высот: Крылов явно писал их по памяти и ошибался то тут, то там на пару десятков метров. Вот только именно эти ошибки помогли Гусеву окончательно смириться с бумажной работой. До них он даже не думал о подобных мелочах, оставляя их где-то за границей сознания, а тут… Мозг словно включился на полную и впервые за годы снова увидел, как можно начать летать гораздо лучше, чем раньше. Для профессионального пилота, для которого небо стало частью жизни, такое дорогого стоило.

— Сегодня он все нарисовал сам. На троечку нарисовал. В следующий раз сделаем все вместе, уже гораздо лучше, — Гусев представил, что нужно будет обязательно учесть при подготовке к следующему вылету. А потом неожиданно понял, что с такими знаниями, пусть уже не в 21-м авиаотряде, а в любом другом, но он точно станет офицером. Еще каким!

С этим настроем он и подошел к Крылову, чтобы разобраться с последней странностью. Маршрутом Орлова, что достался именно ему, и значительно увеличенным количеством поворотов, которые опять же слишком сильно отличались от всех остальных карт. Казалось, в них нет никакого географического или тактического смысла. Более того, слишком много маневров было именно до линии фронта, и…

— Просто мне бы хотелось попробовать вернуть графа, — немного смущенно ответил Крылов, и все окончательно встало на свои места.

И сам маршрут, и то, как он был нарисован — это были не две разные задачи, разведка и поиск. Нет, его миссия была только поисковой! Гусев заглянул в карту Крылова, припомнил линии с карты Божича — ну, точно. Его район разведки за линией фронта взяли на себя соседи, а он прежде всего должен был найти их командира.

— Значит, вы рассчитывали место возможного столкновения с «Фоккерами»… — начал он, бросая взгляды то на карту, то на Крылова.

— Верно. Если вспомните, то каждого из нас они встретили примерно на одном и том же расстоянии от линии фронта. Учитывая стремление немцев к порядку, я считаю, что это не случайность, а проявление системной работы связки разведки и авиации.

— Значит, Орлова подбили примерно в этом районе…

— Я тоже так подумал, а потом отметил точки, где он мог бы совершить аварийную посадку, и расположил их в порядке вероятности.

— И как вы этот порядок считали?

— Все просто, — Крылов почесал затылок, есть у него такая паразитная привычка. — Сначала берем условие, что самолет поврежден сильно или слабо. Что он рухнул, и все умерли, не рассматриваем, потому что в этом нет смысла. А что все закончилось относительно хорошо, потому что…

— Иначе, где бы Орлов ни сел, он бы уже передал весточку.

— Точно. Итак, в районе столкновения у нас есть лес, где не сесть, и река, где из-за порывистого ветра лучше не рисковать. В итоге, если мы считаем, что поручик Орлов принимал решение осознанно, то он должен был повернуть и пытаться тянуть в сторону дороги на Вильно. Соответственно, вот и первая прямая, где нужно проверить подходящие открытые пространства.

— Вариант, что он садился где угодно, лишь бы сесть, вы не рассматриваете? — с интересом уточнил Гусев. Ему на самом деле было любопытно слушать, как именно пытается думать этот новенький. Все-таки оказалось, что и у возраста бывают свои плюсы: вон какая мудрость проснулась.

— Тут как с вариантом, где Орлова сбили. Если он начал шарахаться абы как, то вариантов посадки становится слишком много, и мы уже ничего не можем с этим поделать. Поэтому работаем с тем, что можем предсказать. Ну и я, если честно, в графе не сомневаюсь. Помните, его недавно сбивала Ночная Ведьма? Так я поспрашивал Маркова, как тот уходил, как садился. Все было очень грамотно, и сейчас нет причин думать, что он не поступит так же.

— Хорошо, а остальные точки? — продолжил рассматривать карту Гусев.

— Тут, с одной стороны, сложнее, так как больше район поисков. С другой, гораздо проще. Это в моменте без подробной карты местности очень сложно угадать, куда точно можно было направить самолет. А на дистанции — вот вы бы куда постарались дотянуть?

— До дома.

— Такая вероятность действительно есть, и этот вектор вы проверите на обратном пути.

— Еще в сторону Вильно, Гродно, железной дороги и штаба 3-го Сибирского корпуса генерала Трофимова, — оценил Гусев.

— И опять верно. Вы выбрали места, где можно было бы посадить самолет и вернуть его в отряд. Города, железная дорога, где постоянно ходят патрули, и часть, над которой проходил маршрут Орлова. Вы молодец, ничего не упустили.

И вроде бы простой охотник похвалил, а все равно стало приятно. А Крылов тем временем продолжал.

— Тем не менее, ни до одной из этих точек граф не долетел, но… Мог сесть по пути. Соответственно, так на карту добавились еще несколько поворотов.

Крылов замолчал, еще раз осматривая нарисованный им маршрут. Гусев тоже смотрел. Все-таки как же просто, и в то же время как невероятно. Если бы он летел как обычно, то точно бы проверил пару мест из списка, он же не дурак. Но вот все разом, да чтобы не терять ни одной лишней минуты — без планирования это было невозможно.

— Думаю, у Орлова неплохие шансы вернуться домой, — подвел итог Гусев и улыбнулся.

— Рассчитываю на вас, — ответил ему Крылов и, кажется, сам не заметил, как снисходительно это получилось. Впрочем, пока его мозги помогают авиаотряду — пусть… Тут, словно смутившись и решив сменить тему, он кивнул на закрепленные под его аэропланом ракеты. — Ну, и мне тоже пора. Пора выигрывать спор!

Ан нет, ни капли он не смутился. Гусев не выдержал, хохотнул в ответ и показал охотнику большой палец. Пусть им всем сегодня немного повезет.

Лечу, пою песню про порядок и тучку. После того, как другие пилоты меня выслушали и, главное, услышали, настроение у меня самое что ни на есть боевое.

А вот мысли еще разбегаются. То прыгают к поискам Орлова, то к сравнению «МИКа» и «Ньюпора». Все-таки на «Десятке» летать прямо под облаками было проще: она и менее валкая, и подъемной силы у нее побольше. А «МИК» от любого случайного порыва так и норовил завалиться то на одно крыло, то на другое. Приходилось постоянно компенсировать потерю скорости на маневры снижением, превращая полет в американские горки.

В итоге я сдался. Опустился сначала на пятьдесят метров, потом еще на пятьдесят, потом сразу на сотню — и только тут моноплан начал чувствовать себя более-менее уверенно. Из хороших новостей: немцы тоже не смогут забраться выше… Только их вспомнил, как впереди показалась сначала серебряная линия реки Свенты и почти сразу — черная точка в небе.

Я сразу же закрутил головой.

— И где же еще один?

Вот только второго «Фоккера» не было, сколько бы я ни вглядывался. Странно. То ли немцы решили сменить тактику, то ли сработала задумка наших гениев… До этого я, если честно, скептически относился к задаче летать не только по своему участку фронта, но и сильно за его пределами. Мол, это должно ввести врага заблуждение и позволить зайти им в тыл с неожиданной стороны. А впрочем, чего жаловаться.

Во-первых, сработало — врагов оказалось меньше. Во-вторых, только так, взяв самое северное из отданных нам направлений, я смог забраться аж за Вильно.

— Хитрый какой, — я заметил, что немец начал понемногу набирать высоту.

Очень здравый ход. Будь я обычным разведчиком, ему надо было бы спешить как можно скорее сократить расстояние между нами, чтобы я не сбежал. А так враг уже успел понять, что как минимум на этом участке фронта русские не собирались уступать поле боя «Фоккерам». Вот пилот напротив и начал тратить время не на бесполезные маневры, а на улучшение своей тактической позиции. Я, кстати, тоже уже карабкался поближе к облакам, и то, что «МИК» опять начало покачивать, на короткой дистанции уже не имело никакого значения.

— Влево-вправо, — я сделал вид, что собираюсь закладывать вираж, и немец купился.

В отличие от меня он дал не короткую, а полную петлю, в итоге потеряв раза в два больше скорости. Сюрприз! Теперь ему пришлось делать выбор: или опускаться для разгона, или гнаться за высотой, уступив мне инициативу. Он выбрал первое. Тоже умный ход. Я бы на его месте поступил так же… Дистанция между нами сократилась уже до одного километра, и веселое настроение было засунуто куда подальше.

Теперь мне нужно сосредоточиться только на деле.

«Фоккер» снова разогнался и попробовал повторить мой недавний маневр. Я же говорил, что он умный? Быстро учится. Вот только мой план не включал в себя переход в собачью свалку, и я даже не подумал реагировать на его мельтешения. Пятьсот метров. Мы летим прямо навстречу друг другу.

Триста метров. Немец наудачу дал короткую очередь из пулемета. Понимаю: шансов почти нет, но… Лента у него длинная, а проверить милость Фортуны иногда полезно. Двести метров. Я заметил, что очередь немного качнула «Фоккер», и он потерял еще пару километров в час. Мелочь, но из таких мелочей и складывается победа.

Рука легла на специальный рычаг, который мы добавили на «МИК» этой ночью. Простейшая схема: деревянная основа и медные контакты, которые замыкают цепь между сухим аккумулятором и ракетами ле Приера. И да, пришлось вешать на борт лишние два килограмма гальванической батареи, потому что мощности магнето, увы, не хватало, чтобы гарантированно нагреть проволоку внутри запала.

Сто метров… Пора!

Я с силой надавил на рычаг, запуская ракеты, и повел РУС вниз, набирая скорость. Раз, два… Думал, полет ракет займет больше времени, а вот они уже и добрались до «Фоккера». Естественно, не попав. Продолжая реветь догорающими пороховыми зарядами, они проскочили метрах в двадцати и тридцати от немца, но… Как и ожидалось, пилот «Фоккера» просто не смог проигнорировать летящие в него ракеты. Да и кто бы смог!

Он начал резко, насколько это возможно, уходить влево. Возможно, он даже решил, что этот маневр и спас ему жизнь, вот только на самом деле из-за столь крутого поворота он замедлился раза в полтора. Для меня — фактически замерев в воздухе. Оставалось только довернуть нос, взять небольшое упреждение и выпустить все сорок семь пуль из моего «Льюиса».

В прошлый раз «Фоккер» мелькнул в прицеле всего на пару секунд, в этот — я бы смог положить в него и ленту на все сто патронов. Впрочем, хватило и этой. Очередь пересекла самолет, а дальше… То ли я что-то повредил, то ли германский пилот неуклюже дернулся, но «Фоккер» нырнул вправо, потерял воздух и закувыркался вниз. Победа. Немного не хватило какой-то пафосной музыки для полноты момента. Я дал круг, огибая место нашего сражения, и убедился, что враг так и не смог выправить свой полет.

— Первый… — в горле невольно пересохло. — Первый сбитый немец.

На самом деле на моем счету уже был «Цеппелин», я уже убивал, причем довольно страшным образом, но тогда это словно случилось само собой. Я ведь даже не увидел, как та бензиновая граната попала в дирижабль, а здесь все произошло прямо у меня на глазах. Я словно стрелял в человека, стоящего на другом конце моего родного двора… Вдох-выдох. Бушующий коктейль эмоций на мгновение вырвался из-под контроля, но уже скоро я снова взял его в кулак.

— Он тоже хотел меня убить… Нет! — я оборвал сам себя. — Я не защищаюсь, не оправдываюсь, я сделал бы то, что сделал, даже если бы этот «Фоккер» не пытался в меня стрелять. Это война, передо мной не гражданский, а солдат кайзера — враг. А врагов убивают, так что успокоился и устаканил сопли!

Ну вот, поговорил с собой, и стало легче. Возможно, у какого-нибудь молодого парня ушло бы на это побольше времени. Вот только я взрослый: я себя знаю, я умею отключать эмоции и снимать розовые очки. Продолжаем полет! К исходу второго часа я, больше не встретив ни одного врага, долетел до наших позиций у Укмерге, там же пересек Свенту и дал небольшой круг по германским тылам.

Очень хотелось, чтобы так удачно начавшийся воздушной победой полет и завершился не менее успешно. Увы, я увидел позиционные бои между нашими и германскими частями, но, как бы ни искал, так и не нашел следов готовящегося крупного прорыва. Или я не угадал с местом, или что-то не заметил, или просто прилетел слишком рано. Тем не менее, я прямо в полете отметил на карте все замеченные позиции и перемещения войск, а потом развернулся и, забрав подальше от линии фронта, полетел обратно.

Ничего. Если не сегодня, то в следующий раз я еще обязательно все найду. Главное, план с дезориентирующими врага ракетами сработал на все сто, и, если так пойдет и дальше, еще немало «Фоккеров» будут ждать неприятные сюрпризы!

Вильгельм II никогда не сомневался в опасности, что грозила Пруссии и Германии со стороны их восточного соседа. Если изначально у него еще были иллюзии, что их личные контакты с Ники смогут эту ситуацию если не исправить, то хотя бы не ухудшить, то в 1905 году они были растоптаны самым решительным образом.

Нет, начиналось все очень даже хорошо. В июле на борту царской яхты «Полярная звезда» они с Ники подписали секретный Бьёркский русско-германский союзный договор. Никаких лишних обязательств, просто гарантии ненападения и помощи в случае прямой агрессии, более того, Вильгельм рассчитывал, что участие России сможет привлечь на их сторону и Францию. Союз сильнейших континентальных держав был бы тяжелым компромиссом, но он мог принести мир в Европу на очень долгие годы, оставалось только дождаться подписания русско-японского мира, и все… Однако Николай Александрович Романов оказался слабаком. Витте с Ламсдорфом напугали его английскими страшилками, и он легко пошел на попятную, написав уже в ноябре о расторжении договора. И, главное, что он купил за это предательство своих и германских интересов? Просто еще один французский кредит, даже не живые деньги.

После этого судьба будущих союзов была предрешена. Более того, помня о слабости Ники, Вильгельм и не подумал отвечать тому летом 1914 года. Как можно полагаться на увещевания о мире того, кто не может сдержать свое слово? Увы, самому Вильгельму тоже приходилось непросто. Война шла не только на фронтах, но и в Берлине. Каждый день кайзеру приходилось воевать со своими же генералами, банкирами и промышленниками, каждый из которых с каждым месяцем все больше мечтал даже не о деньгах. А о власти!

И вот сегодня даже его собственная дочь включилась в эту игру.

— Отец, — Августа после поездки на фронт обзавелась легким загаром, который ей очень шел. А еще молодая девушка явно обрела уверенность в себе: прямой взгляд, расправленные плечи, уверенные шаги… Вильгельм не раз в своей жизни видел, как молодые люди проходят этот путь осознания собственной силы, и про себя радовался за дочь.

— Да, Августа.

— Ты же помнишь, с чем мне пришлось столкнуться во время поездки на фронт?

— Конечно. Генерал Гинденбург очень извинялся за своих подчиненных, что допустили риск твоей жизни. Я, конечно, был настроен серьезно их наказать, но… Но они вроде бы на самом деле не виноваты, и тот захваченный самолет вызвал большой энтузиазм у Фоккера и Николаи.

— И у разведки тоже? — Августа на мгновение отвлеклась, но тут же взяла себя в руки. — Подожди, я все-таки хотела поговорить немного о другом. О том русском летчике.

— Подлеце, укравшем наш самолет и чуть не убившем тебя?

— О благородном человеке, который увидел меня и специально бросил свою гранату в другую сторону. Отец, я считаю, что обязана ему жизнью, и хотела бы сделать то единственное, что мне сейчас доступно: ответить и сказать «спасибо», — Августа, не дожидаясь реакции, подвинула Вильгельму письмо, написанное ее маленьким аккуратным почерком. — Я хотела бы опубликовать его в НАЦ[1] .

Первым желанием Вильгельма было сказать твердое и окончательно «нет». Вторым… Ему всегда нравились красивые рыцарские поступки, и то, что описала Августа, можно было именно так и назвать. И третье: у этой идеи были и определенные политические перспективы.

[1] «Норддейтче алгемайне цайтунг» («Северо-германская общая газета») — одна из главный официальных газет Берлина и Германии.

Глава 10

Вильгельм продолжал обдумывать идею с открытым письмом.

Возможно, в 1914-м, когда вера в рассчитанные Шлиффеном сроки была еще жива, он бы и не пошел на публикацию чего-то подобного, но сейчас… После Марны, после того как стало очевидно, что наступление 1915 года хоть и нанесло России чувствительное поражение, но точно не выбило ее из войны — небольшая игра была бы уместна. А если представить, как будут скрипеть зубами в Париже и Лондоне, стоит им только заподозрить возможность мира между Петроградом и Берлином. Как бы призрачна она ни была… О, оно того точно стоило!

— Августа, — Вильгельм внимательно посмотрел на дочь, — я понимаю твое желание быть благодарной, но не как человек, а как политик ты должна также понимать, что у этого письма будут последствия.

— Я изучила информацию, этот летчик не из азиатских русских, — быстро добавила Августа.

Могло показаться, что этот аргумент был совершенно неуместным, но Вильгельм оценил подготовку дочери. Все-таки она знала, что он, выстраивая восточную политику, всегда рассматривал разделение русских на два вида: правильных, из благородных семей, связанных с Европой, и всех остальных.

— Я все-таки хочу услышать именно про политические последствия, — Вильгельм постарался сохранить суровое выражение лица.

— Да, отец, — Августа вежливо склонила голову. — Тогда я бы выделила несколько политических факторов. Первый: ситуация в самой России. Как мы знаем, там, несмотря на второй год войны, есть части элиты, что до сих пор поддерживают идею союза с Германией. Это и партия при дворе, и экономический блок, отдельно бы выделила еще дойчбалтен или остзейских немцев, как их называют на востоке, ну и, конечно, династическую связь тебя и кузена.

— И? — Вильгельм с интересом прищурился.

— Появление письма могло бы стать поводом для консолидации позиции тех, кто нас поддерживает.

— И это все по России? — Вильгельм был немного разочарован.

— Это было позитивное влияние, будет и негативное. Слухи про «немку Александру Федоровну», про «немецкое влияние», про «предательство наверху» — все это получит новую пищу. Это усилит раскол, что ослабит Россию в целом. Это усилит и изоляцию наших союзников, что не оставит им выбора, кроме как переходить от молчания к действиям.

— Хорошо, — Вильгельм довольно прикрыл глаза. Вот такая широта взгляда ему уже нравилась.

— Мне продолжать про следующий фактор? — Августа не спешила болтать, зная, когда ее отец предпочитал сначала обдумать услышанное.

— Подожди. Ты все это понимаешь, видишь, как твое письмо ударит по России… Тогда похож ли твой поступок на ту самую благодарность, что ты хотела выказать своему спасителю?

— Благодарность — это мое личное решение. И то, что я вижу ее последствия, вовсе не отменяет того, что я как человек, как Августа Виктория хочу сказать «спасибо».

— Продолжай, — Вильгельм постарался, чтобы на его лице в этот момент ничего не отразилось. Иногда дети так быстро взрослеют.

— Второй фактор, союзнический. Франция, которая не забыла ни Священный союз, ни попытку возобновить его при Бьёркё, обязательно увидит в письме очередную династическую игру, твою и Николая. Англия, а особенно английская пресса, и вовсе сойдет с ума. Они в восторге от теорий заговора, а тут такой повод. Ну, а если тот летчик ответит и станет символом возможного компромисса — я даже не берусь представить, сколько яростных писем прилетит в тот же день на Певческий мост.

— И третий фактор? — Вильгельм ждал продолжения. Интересный именно для него момент: решится ли столь храбро бросающаяся словами про другие страны Августа проговорить то же самое и про них самих.

Решилась.

— Германский фактор, — продолжила принцесса. — Начну с дворцового аппарата: они два года чувствуют себя отстраненными от власти, а тут появится возможность напомнить о себе. Армия будет почти полностью против письма, но с их мнением можно работать. И я бы выделила тут два направления. Фалькенхайн разумен и способен на компромиссы, он не станет отказываться от новых возможностей, что позволит быстро и четко донести правильные акценты до солдат и офицеров на местах. Гинденбург же как новый центр силы уж очень полюбил в последнее время выставлять русских как наших природных врагов. Ему точно не понравится, что такая яркая идея начинает размываться. И его точно поддержат наши промышленники. Чем тотальнее война, тем больше их прибыли…

— И думаешь, мне стоит идти против них ради красивой истории? — усмехнулся Вильгельм.

— А разве не слишком много они на себя берут в последнее время? — Августа посмотрела отцу прямо в глаза, и Вильгельм был вынужден кивнуть. Сам недавно же об этом думал: чем дольше шла война, тем больше власти уходило из его рук.

— Продолжай, — сказал кайзер.

— Дипломатическая игра усилит позиции канцлера, МИДа, — глаза Августы блестели, она явно была довольна собой. — Также я бы рассчитывала на поддержку финансовых кругов. «Дойче банк», экспортные дома Гамбурга — они всегда хотели зарабатывать на востоке.

Вильгельм снова кивнул. Да, даже частично восстановленная торговля могла очень много дать Германии, уже начавшей задыхаться в тисках голода. С Россией под боком даже англо-французская блокада перестанет иметь столь катастрофическое значение, но… Спешить нельзя. К тому же, пока это просто игра. Красивая, немного романтичная, с перспективами, но не более.

— Передашь твое письмо в МИД, — принял решение Вильгельм. — Они посмотрят, все ли стоит пускать в печать. Вся дальнейшая переписка, если до нее еще дойдет, тоже через них, и… Я рад, дочь, что ты выросла не только благодарной, но и умной.

— Спасибо, отец, — Августа улыбнулась.

Впервые с начала разговора. И Вильгельм неожиданно для себя понял еще кое-что важное. Несмотря на все умные слова, несмотря на всю подготовку, на которую она пошла, чтобы выбить его разрешение, Августе на самом деле просто хотелось сказать «спасибо». Женщины, что с них взять…

На обратном пути почему-то расчихался. Вроде бы не продуло, не аллергия — пыльцы тут нет. Значит, кто-то вспоминает… Интересно, кто? Я задумался лишь на мгновение, потом снова пришлось сосредотачиваться на полете. Все-таки «МИК» машина такая, им постоянно нужно заниматься. И, как оказалось, это в итоге только сыграло мне на руку.

Летел поскорее домой, не делал лишних маневров, и в итоге где-то между Гродно и Волковыском «Гном» начал чихать. Похоже, я недооценил влияние даже пары ракет под крылом на аэродинамику самолета и расход топлива. Нет, это было предсказуемо, за все нужно платить, но… Все равно неожиданно вышло. Тем не менее, я прикинул расстояние, высоту, скорость. До аэродрома хватало, пусть на посадку и придется заходить без страховки от мотора, но это все равно лучше, чем если бы я загулял, и в итоге пришлось бы садиться на незнакомую дорогу где-то на полпути.

— Или хватит? — мотор кашлял, но все еще продолжал работать, даже когда впереди уже показался аэродром.

— Дац! — лязг из-за резко сменившейся нагрузки чуть не оглушил. «Гном» перешел с рабочего рева на свист, когда цилиндры вращались уже просто по инерции.

— Или не хватит, — я еще немного опустил нос, чтобы снижение компенсировало замолчавший мотор.

Полукруг, выравнивание, снижение и четкая посадка на три точки. Сегодня удача была на моей стороне. На стороне всего нашего авиаотряда. Только сейчас, посадив «МИК», я уже спокойно огляделся по сторонам и увидел растащенные по ангарам другие самолеты. По молотку на фюзеляже сразу же узнал «Моран» Гусева, а рядом с ним две фигуры… Орлов? Неужели еще раз повезло? Я шустро выскочил из самолета, не дожидаясь подбегающего Лукьянова, и сам рванул им навстречу.

— Ну! Нашли⁈ — я закричал еще издалека.

Гусев увидел меня, сделал шаг вперед, а за ним на солнечный свет вышел… Совсем не тот, кого я рассчитывал увидеть. Ротмистр Котик. И что он у нас опять забыл? После получения моего нового самолета больше вести с ним дела мне, если честно, не очень хотелось. Точно не по его инициативе. Ничуть не удивлюсь, если жандарм, как и Вилкас недавно, пришел разбираться насчет моей ракеты на борту. Не отдам!

Поток мыслей неожиданно прервался, потому что в ответ на мой вопрос Гусев неожиданно улыбнулся.

— Значит, все-таки… — выдохнул я.

— Да! Нашел! По дороге в сторону штаба 3-го корпуса, — продолжал улыбаться Гусев, и в этот момент его лицо разительно отличалось от обычно хмурой и невыразительной физиономии.

— И где он?

— В Волковыске. Графа контузило: ходить мог, даже костер зажег, когда увидел меня в небе, но при этом у него еще и сильные головные боли. Тошнит, во время полета и вовсе потерял сознание, поэтому я решил не рисковать и сразу сел возле госпиталя.

— Доктор Коровин сказал, что случай не уникальный, — добавил Котик. — Такое бывает от близких разрывов снарядов или ударов, нужно просто время и спокойствие для выздоровления. Поэтому граф пока не сможет участвовать в новых вылетах…

— Однако я успел рассказать ему про нашу новую идею с картами, — тут же добавил Гусев. — И он очень впечатлился. Для начала тем, как мы с помощью этого его нашли, но главное, потому что даже в его состоянии теперь он сможет нам помогать.

Я задумался. На самом деле отдельный человек, который возьмет на себя подготовку планов полета для всего отряда и набьет на этом руку — это гораздо лучше, чем если каждый вместо этого будет набивать свои шишки. Впрочем, это не значило, что минимальный уровень не придется освоить каждому — не зря же я спор выигрывал.

— Шикарная идея, — вслух я просто согласился.

— Я тоже так думаю, — снова вмешался Котик. Сначала я не мог понять, ему-то до этого что за дело. Но все быстро встало на свои места. — Мы тогда напрямую с графом и обсудим порядок допуска к документам, что он будет готовить. Их хранение, выдачу, уничтожение…

Жандарм еще продолжал, а у меня уже начал дергаться глаз. Все-таки какой же он порой настырный и доставучий! С другой стороны, нельзя не признать: со своей задачей в отличие от коллег из Вильно Котик справляется. Причем совсем не формально.

— Кстати, как прошел вылет? — Гусев догадался сменить тему. — Микаелянц опять весь маршрут прошел, Марков с Божичем пролетели чуть дальше, чем вчера, но в итоге снова столкнулись с «Фоккерами» и были вынуждены вернуться.

— Сбили кого? — по настрою было ясно, что наши точно уцелели, но вот насколько…

Гусев выдержал картинную паузу.

— Нет, — цокнул он языком. — Было близко, Божич уверен, что точно задел вражеский хвост, да и у него расчалку задело словно гитарную струну, но… Все разошлись при своих. Кстати, на этот раз враги летали по одному, и каждый согласился, что работать в таком случае было гораздо проще.

— Вернется Ткачев, — закивал я, — будем обязательно поднимать вопрос работы парами.

— Сразу скажу, гиблое дело, — заметил Котик. — По отдельности вы перекрываете больше направлений, а если переводить на пары — самолетов не хватает, тратить больше бензина и ресурса мотора на вылет тоже никто не даст. В штабе умеют считать, и ради удобства летчиков увеличивать затраты в два раза точно не станут.

— А мы с ними по-другому посчитаем, — не согласился я. — Два к одному — это ведь при условии, что одиночные самолеты долетают до цели и возвращаются, так? Согласитесь же, важный нюанс. Вот только сегодня для примера даже с учетом всевозможных хитростей со своей целью из отряда справился только один пилот. Эффективность двадцать процентов. Потом надо будет посчитать, сколько одиночек сбивают германские асы, и ситуация окажется еще печальнее. А парные вылеты помогут вытянуть эти цифры. И что окажется эффективнее, экономить на мелочах и терять самолеты за десятки тысяч рублей или же тратить больше сил на вылет, но сохранять их?

— Надо будет считать, такие дела наугад не решаются, — задумался Котик.

— А что за асы? — Гусева заинтересовал немного другой вопрос.

Точно, официальный зачет подбитых самолетов станет популярным только ближе к шестнадцатому году. Впрочем, определенные предпосылки есть и уже сейчас.

— Пошло из Франции, — ответил я. — Возможно, вы слышали, как после летних побед Адольфа Пегу газеты начали называть его асом. Что-то вроде карточного туза. То ли выражение такое, то ли рисунок у него был на самолете.

— Не слышал, но видел, как Адольф выступал у нас в России еще до войны. Еще плакаты с ним висели по всему городу. Король воздуха, прыжок с парашютом, мертвая петля…

— Третьего сентября его сбили, — наверно, не стоило этого говорить, как бы до меня дошли эти новости… К счастью, Гусев и даже Котик не обратили внимание на мою информированность.

— Как?

— Вылетел встретить немецкого разведчика, случайная пуля. Потом, когда осмотрели разбившийся самолет, стало понятно, что Пегу умер еще в воздухе.

— Это… трагедия. Теперь у французов из известных пилотов остался разве что Ролан Гаррос, — задумался Гусев. — Впрочем, новое поколение у них вроде тоже ничего. Я слышал, как хвалят Шарля Нунжессера и Жоржа Гинемера.

— А почему слышали? — улыбнулся я. — Потому что французские газеты написали про их первые же победы этим летом. Собственно, и прозвище «ас» из той же серии: чтобы поднять боевой дух, чтобы добавить стимула расти тем, кто только дорвался до неба.

— Тогда… — Гусев задумался. — Может, и нам хотя бы в 21-м авиаотряде начать вести счет?

— Асом хотят начать называть тех, кто одержит хотя бы пять побед, — я немного подогрел интерес, а потом выложил главный сюрприз. — Кстати, мне в счет можно уже вписывать первого!

— Да ну! — Гусев победно вскинул кулак. Вот серьезно, ни следа от обычной мрачности!

— Точно говорю.

— Ваши ракеты сработали?

— Как и задумывал, — закивал я. — Выпустил, немец ошалел от такой встречи, резко повернул, пытаясь уйти…

— Аха-ха! — Гусев вытер выступившую от смеха слезу. — Неужели не понял, что они не попадут? Впрочем, когда в тебя летят ракеты, можно и растеряться. И что, он ушел в поворот, а дальше?

— Он так резко ушел, что чуть ветер с крыла не сорвал. После этого по нему можно было стрелять как по стоячему.

— Вот оно как, — Гусев задумчиво покивал. — Знаете, Иван Андреевич, а можно будет с вашим Лукьяновым договориться, чтобы он и мне поставил ваши доработки? И зеркала, и предкрылки, и ракеты. К черту ждать официальных разрешений, вы так рассказываете про свои полеты, что делать все по-старому нет уж никакой мочи.

— Подождите, а о каких ракетах речь? — и вот на этот раз я был искренне рад, что Котик опять решил не оставаться в стороне.

Раз уж он пришел и начал копать, то почему бы не извлечь пользу из его подозрительности и работоспособности. Изначально планировал решать этот вопрос через Ткачева, но через жандарма может получиться даже проще и быстрее.

— Две ракеты ле Приера, — ответил я максимально жизнерадостно.

— А они входят в стандартное вооружение? Не помню, чтобы Эмилия их для вас выписывала.

— Не входят, но я купил их у капитана Грошева за шестьдесят рублей. И обещал также взять оставшиеся восемнадцать.

— Обещали? — в голосе Котика появились рычащие нотки. — И откуда, позвольте спросить, у вас такие деньги?

— У меня их нет, — честно признался я. — У меня и первых шестидесяти рублей, что ушли на сбитие «Фоккера», тоже не было. Можно сказать, что пришлось использовать добровольную рассрочку.

— И мне вы это все рассказываете, чтобы?.. — уже понял, куда я клоню, Котик.

— Возможно, стоит провести расследование и проверить, точно ли капитан имел право продавать армейское имущество, — я пожал плечами. — А с его сменщиком мы попробуем уже нормально договориться, чтобы не мешал авиаотряду воевать.

— Подставили, выходит, Грошева?

— Использовал ошибку преступника, чтобы сделать свое дело.

— Вас ведь тоже можно арестовать.

— Вы уже третий раз угрожаете.

Мы с Котиком несколько долгих секунд мерили друг друга взглядами, а потом Гусев все взял и испортил. Те же Орлов или Божич вполне могли бы и осудить мое поведение, а этот взял и заржал. Еще и так заразительно, скотина.

Следующую неделю мы провели в ударном темпе. Немцы давили, 10-я армия отражала их натиск, мы летали. Я все пытался найти направление будущего прорыва, но пока безуспешно. Приехавший через день из госпиталя Орлов взялся за карты, и, черт побери, у него был к этому талант. Мне вот для подобной работы не хватало ни усидчивости, ни какого-то пространственного мышления.

А этот на мгновение прикроет глаза, а потом как начнет рисовать маршрут с учетом рельефа, погоды и даже последние продвижения врага не забывает учесть. Гусев попробовал ему помогать, но очень скоро понял, что отстает, и оставил эту идею. Признание чужого таланта меня порадовало, а вот то, что вахмистр снова начал замыкаться в себе — нет. Увы, некоторые черты характера так просто не побороть. Я вот тоже сначала злился, что выиграл спор, заставил всех освоить карты, а потом пришел герой-Орлов и всех спас. Где справедливость?

Впрочем, талант графа перекрывал любые минусы. Он, словно не веря до конца, что приносит пользу, постоянно пытался что-то улучшить. Так, например, позавчера Орлов начал добавлять в маршрут рекомендованные высоты, сегодня окончательно вынес мозги офицерам на линии фронта и добился, чтобы нам каждое утро отправляли погодные сводки хотя бы по 10-й армии. И это не все: я видел, как он продолжает что-то черкать в своем блокноте, а значит, скоро 21-й авиаотряд будет ждать очередная идея, что должна помочь в бою.

То-то Ткачев удивится, когда наконец-то до нас доберется. Вообще, он должен был приехать еще на той неделе, но, по слухам, есаула срочно вызвали чуть ли не на личный доклад к Николаю, и очень хотелось верить, что там обсуждали не меня. Почему-то от внимания всяких больших шишек к моей скромной личности у меня начинается изжога. А еще глаз дергается. Словно сижу за пулеметом и пытаюсь прицелиться — и к чему бы это?

Впрочем, возможно, дело еще и в том, что я мало сплю. Во-первых, я, продолжая выдерживать свою добрую традицию, еще два раза долбанул «МИК» о взлетную полосу — приходилось после этого ночевать с Лукьяновым в ангаре, чтобы поскорее вернуть самолет в строй. А еще — и откуда у меня в тридцать пять такое шило в заднице? — я вместо того, чтобы сосредоточиться на небе, взялся за еще два проекта на земле.

Для первого я все-таки смог вытащить из госпиталя Рокоссовского — тот еще был слаб, но пример Орлова оказался заразителен. А второй помогал тянуть Марков. Его отец по первой же просьбе сына то ли купил, то ли через каких-то знакомых выбил из армейских запасов сотню метров полевой железной дороги, сам корнет нашел мастеров, которые сначала эти рельсы изогнули, а потом несколько дней возили землю, чтобы на эти искусственные горки нашу железку и уложить… Наоборот было бы быстрее, но все мы крепки задним умом.

В общем, очень много всего успели, но теперь я еще больше ждал Ткачева, чтобы все это запустить. Как же хочется похвастаться!

Глава 11

Вячеслав Матвеевич Ткачев провел в ставке Западного фронта в Минске уже больше недели. При этом реальные дела заняли всего сутки, а все остальное время… Ему сказали, что с ним хочет пообщаться лично государь, приказали ожидать вызова, и вот он не может заниматься ничем полезным уже четверть месяца. И ведь не исправишь ничего!

— Не то! — Ткачев окинул взглядом зарисовку схемы воздушного боя, скомкал и бросил лист к десятку других, лежащих в углу стола.

Единственное, что ему оставалось, чтобы не сойти с ума от безделья, это теоретическая подготовка будущей работы. Вот только как же не хватало при этом практики и других летчиков, с которыми можно было бы обсудить ту или иную идею.

— Есаул Ткачев, — в дверь комнаты постучали. Незнакомый капитан, которого Ткачев, кажется, пару раз издалека видел при штабе Эверта.

Летчик уже перестал надеяться на хорошие новости, но появление гонца в столь высоком звании внушало надежды… Так и вышло. Его, наконец-то, были готовы принять, и неожиданно радость от того, что заточение подходит к концу, оказалась даже сильнее, чем волнение перед встречей с царем.

Две минуты, чтобы привести себя в порядок и захватить подготовленные заранее бумаги — не факт, что до них дойдет, но Вячеслава Матвеевича грела сама только мысль, что у него будет шанс улучшить положение вверенных ему авиаотрядов. Потом еще двадцать минут поездки на выделенном для этого «Руссо-Балте». В машине пахло кожей, бензином и почему-то женскими духами, что мешало собраться и сосредоточиться на деле.

Ткачев даже не заметил, как они проехали мимо штаба, свернув в сторону набережной Свислочи, и остановились возле чьего-то модного поместья. В глаза бросились колонны с барельефами в египетском стиле — уже не привычный для начала века модерн, а что-то новое… Впрочем, учитывая, что хозяин этого дома сумел предложить его для остановки самому государю, неудивительно, что он же мог позволить себе и следить за модой.

Ткачев взял себя в руки. К счастью, пока его вели по длинным коридорам поместья, времени для этого нашлось более чем достаточно. И вот очередная дверь, за которой обнаружился небольшой кабинет. Кофейный столик, три кресла, и на двух из них уже сидели. На ближайшем — сам Николай Александрович Романов, на другом — не менее важный, по крайней мере для авиации, человек, Александр Михайлович. Тоже Романов.

— Ваше императорское величество, ваше высочество… — голос Ткачева от волнения сбился на хрип. Еще и чуть поклониться не забыл! Но вспомнил! Летчик выдохнул, ожидая реакции на свое появление.

— Садитесь, есаул, — разговор начал великий князь, а сам государь пока лишь молча следил за происходящим.

От этого волнение стало еще сильнее. Ткачев дошел до третьего кресла, опустился и замер, удерживая спину идеально прямой. Еще бы он посмел расслабиться и откинуться назад в такой компании.

— Прежде всего, хочу поблагодарить вас за работу ваших летчиков, — Александр Михайлович говорил с легкой улыбкой, и его доброжелательному тону невольно хотелось верить. — Враг совершил подлый налет на мирный город, но вы дали ему достойный отпор. Сбитые дирижабль и самолет — это хороший результат. Также в ставке хвалят авиаотряды, за которыми вы присматриваете: в отличие от многих других им постоянно удается прорваться через линию фронта и добыть ценную информацию.

Ткачеву очень хотелось возразить: рассказать, что настоящая заслуга тут не только его, но… Прерывать великого князя было бы непозволительным нарушением приличий.

— Вы настаивали на передаче пулеметов для ваших аэропланов, — заговорил царь, и его настрой на разговор был совсем другим. Словно его что-то ужасно разозлило, и он пока с трудом, но сдерживался. — Почему? Большинство других командиров авиаотрядов уверены, что это лишнее. Задача авиации — разведка, отвлекать силы на воздушный бой — это трата ресурсов.

— Соглашусь, — добавил Александр Михайлович. — Если для «Илья Муромца» Сикорского при цене в 150 тысяч рублей установка даже нескольких пулеметов не сильно изменит затраты и поможет сохранить вложения, то вот с легкой авиацией все по-другому. Например, цена нового «Вуазена 3» выходит 12 тысяч рублей, пулемет «Льюиса» — 2 тысячи, и это не считая доработок, что в итоге приводит к удорожанию больше чем на двадцать процентов. Так почему же вы считаете, что оно того стоит?

Ткачев в ответ на дополнение от великого князя только благодарно кивнул. Все-таки повезло, что у русской авиации есть такой защитник. А то, будь здесь только государь, летчику всего-то и оставалось бы, что оправдываться, но теперь у него появилась возможность поговорить о конкретных цифрах и… Возможно, эта неделя ожидания была не такой уж и лишней.

Ткачев вытащил свои расчеты. Стоимость вылета в текущих обстоятельствах: с учетом цены самолета, расхода топлива, выхода из строя из-за поломок или тех самых воздушных боев. На первый взгляд получалось не так уж и плохо, но есаул тут же показал цифры в перспективе. Поступление аэропланов в отряды, потери, катастрофическое падение возможности выполнять стоящие перед ними задачи.

— И это я пока еще не могу и поэтому не оцениваю разницу между погибшими опытными летчиками и теми, кто приходит им на замену, — закончил Ткачев. — Сохраняя ветеранов, мы не только лучше летаем, но и получаем возможность быстрее подтягивать новичков.

— Разве школы присылают не достаточно подготовленных кадров? — улыбнулся Александр Михайлович.

А ведь это был камень в его огород. Не очень благородно, учитывая поддержку дяди царя, но дело важнее. После Вильно в Ткачеве было достаточно профессиональной злости, чтобы больше не молчать. Те же пулеметы для своих авиаотрядов он выбил, считай, в нарушение всех правил.

— Присылают. И базовый уровень у новых летчиков есть, но… Сейчас умения взлетать, садиться и держаться курса категорически недостаточно, чтобы вернуться живым. Что будет с молодым пилотом, который встретит «Фоккер» с пулеметом? Он умрет.

— То есть, сражаться на равных с германцами может лишь малая часть наших летчиков. Так стоит ли тогда давать им пулеметы, если итог может стать только хуже? — Николай услышал только то, что захотел, и посмотрел на великого князя.

Очень обидно. Вопрос был задан не ему, но Ткачев сделал вид, что не заметил этого, и немного нарушил правила приличия, хоть и не так, как ему хотелось. Летчик очень хотел бы объяснить, что только практика поможет зеленым новичкам стать достойными противниками другим воздушным державам. Однако он уже понял, что здесь и сейчас нужны были другие аргументы.

— Стоит! Обязательно стоит, — внутри все свело от волнения, но Ткачев говорил, вкладывая в каждое слово всего себя. — Тут ведь можно учитывать не только наши, но еще и вражеские затраты. Пока русские аэропланы безоружны, немцы вылетают к нам словно на охоту. Однако чем острее наши зубы, тем больше им нужно готовиться. Жечь бензин на тренировочных вылетах, переходить с работы одиночными аэропланами на двойки…

Он все-таки сбился, но за него продолжил великий князь.

— Это имеет смысл. Тем более под увеличение германского присутствия в воздухе мы убедим союзников увеличить нам поставки. Если нам братья Сеген смогли в этом отказать, то вот свое собственное правительство им придется послушать.

Ткачев постарался сделать вид, что он не слышал конец этой фразы. Уж очень некрасивая для России история за ней стояла. По слухам, военное министерство попробовало надавить на московский завод, выпускающий моторы «Гном-Рон» для авиации, но… Те просто отказались, а на попытку намекнуть на возможность секвестра пригрозили в свою очередь и вовсе остановить поставку необходимых для моторов сталей, которые сама Россия пока просто не умела делать.

К счастью, со скользкой темы они быстро свернули на более приятные вопросы. Государь напомнил о переданных ему представлениях на новые звания и награды для летчиков Ткачева, а потом прямо при нем взял все и подписал… Почти все — на последнем листе он задумчиво остановился, а потом почему-то бросил возмущенный взгляд на своего дядю.

Ткачев ничего не понимал, но тут…

— А что вы можете сказать об охотнике Крылове? — неожиданно спросил Николай, и есаул с трудом сдержал удивление. Когда они говорили о Вильно, его этот вопрос ни капли бы не удивил, но сейчас…

— Уже возрастной, — тем не менее, он начал отвечать быстро, четко, почти не задумываясь. — Но летчик хороший. Совершил несколько удачных вылетов. Именно на его счету северный обход Ковно, разведка у Августова, украденный у врага «Фоккер» и сбитый «Цеппелин» в Вильно. Также он хорошо показал себя как инженер, предложив несколько крайне полезных доделок для аэропланов, которые сейчас проверяют в Гатчине и Каче. Впрочем, многие пилоты, увидев их пользу, уже сейчас берут их на вооружение.

Ткачев закончил и только сейчас неожиданно осознал, сколько же на самом деле пользы принес этот новенький… Все-таки не зря он при первой встрече почувствовал, что перед ним стоит свой человек.

— Кажется, тут не только на ефрейтора и Георгия хватит, но и даже на Анну наберется, — государь по-доброму, но как-то неискренне улыбнулся. А потом неожиданно положил на стол какую-то газету на немецком языке, где на первой странице выделялась фотография нарядно одетой девушки. Дочка кайзера? Летчик? Ткачев не знал языка их главного врага, но некоторые фразы можно было легко понять и без этого.

— Николай Александрович… — великий князь попробовал вмешаться, но царь остановил его одним движением руки.

— Итак, почему же вы, господин есаул, не рассказали об этом подвиге своего летчика?

— Прошу прощения, не понимаю, что вы имеете в виду.

— То, — Николай нахмурился еще больше, — что он вместо выполнения боевых предписаний спасает всяких принцесс. А те при поддержке отца пишут ему письма через центральные германские газеты и пытаются таким образом устроить у нас смуту. Ну, что молчите?

Вылет, гражданские… Ткачев понял, о каком случае могла идти речь. Но откуда там взялась принцесса? И почему Крылов ничего не рассказал? Постеснялся или на самом деле просто ничего не понял?

Опять икаю. И почему мне в последние дни кажется, что меня постоянно кто-то вспоминает?

— Есть новости? — в ангар, где я уже привычно проводил вечер, заглянул корнет Марков.

В руках томик Толстого, который он использовал в качестве наглядного пособия для моего обучения. Сначала корнет сам придумывал и диктовал мне предложения для проверки, как я усвоил правила русского языка, а потом неожиданно перешел на Льва Николаевича. Как он объяснил, для расширения кругозора, и в этом на самом деле был смысл. У Толстого в одной книге нашлись подходящие для диктантов отрывки и про жизнь, и про войну, и про природу. Недавно мы переписывали даже пару философских страниц, нарабатывая мне правильные привычки, а главное, расширяя мой актуальный для эпохи и приличного общества словарный запас.

— Если вы про ракеты, — вздохнул я, — то нового интенданта нам еще не поставили.

— А у Котика напрямую попросить?

— Жмот он, а не котик, — поморщился я. — Выписал еще две, а как я не смог подбить немца, так и запретил новые отгрузки до приезда начальства.

Тут на самом деле моя вина. После первого вылета с ракетами, которые так легко вывели из себя немецкого пилота, я слишком сильно поверил в себя. Согласился на условие Котика, что докажу разумность трат на ракеты ле Приера, сбив еще один «Фоккер». И ведь все шло как в первый раз. Меня встретили, мы сблизились, я заставил немца резко отвернуть, подставив бок и фактически замерев в воздухе… А потом промазал!

Между нами было метров тридцать, я был уверен, что пулемет смотрит точно в цель, но все равно пули пролетели мимо. Не знаю, что там было. Какая-то тряска, дернувшийся «Льюис», замылившийся взгляд… В любом случае стало понятно, что даже со всеми возможными хитростями воздушный бой — это непросто. Как говорил один человек: нельзя просто взять и пройти в Мор… В смысле попасть по чужому самолету!

Но я не собирался сдаваться.

— Что ж, — Марков, который в последние дни начал вести себя немного увереннее, чем раньше, довольно улыбнулся и отложил Толстого в сторону. — Значит, хорошо, что наша горка уже готова.

— Не может быть, — выдохнул я. — Вы же только утром говорили, что там еще два дня точно собирать основание для разгона.

— Котик выделил дополнительных людей, — признался Марков. — Кажется, он все-таки чувствует себя немного виноватым, что не дает тебе эти ракеты. Но вы знаете, какое у него болезненное отношение к правилам.

— Знаю, — кивнул я. — Но я рад, что он все-таки иногда бывает котиком и с маленькой буквы.

— Ему только такое не скажите, — корнет оглянулся по сторонам.

— Думаю, от меня он и такому не удивится, — я только плечами пожал. — Пойдемте лучше смотреть, что там у нас получилось. И только не говорите, что вы уже проверяли горку без меня.

— За кого вы меня принимаете, — хихикнул корнет, но мгновенно сделал серьезное лицо. — Только нам лучше поспешить. Меня по пути поймал Микаелянц, и теперь если он в курсе, то и остальные очень быстро все узнают, и… Божич может и не удержаться.

Я мгновенно оставил все дела и прямо-таки потащил корнета за собой. Стройку горки мы начали в полукилометре от аэродрома. Вообще, подходящие холмы были и в сторону Волковыска, но некоторые вещи не хотелось оставлять на всеобщем обозрении. И вот еще вчера тут были рельсы, груды земли и строительные леса, за которыми можно было разглядеть дай бог половину от будущей горки для разгона. А сейчас всё… Мы собрали относительно небольшую трассу для отработки стрельбы в полете, зато она стала первой в мире. Где-то на год раньше, чем появилась в моей версии истории.

— И как это все работает? — а вот к нам подошли и остальные.

Даже Орлов забросил свои бумажные дела. Впрочем, о горке ходили такие слухи по всему отряду, что кто бы отказался.

— Как вы видите, перед нами своеобразная гоночная трасса, — начал я, благо даже в начале 20 века подобный спорт уже был в чести.

— Только не для машин, а для специальной тележки, — добавил очень гордый собой Марков. — Рельсы мы взяли у железнодорожников, для тележки нарастили борта на дрезине и поставили туда нормальные пружины, чтобы маневры были не резкими, а мягкими.

— То есть как на самолете, — снова подхватил я. — Тележка на скорости будет имитировать полет, крепление для пулемета на ней уже стоит, мишени по бокам и пулеуловители — тоже.

— А наверх она как будет подниматься? — Орлов кивнул каким-то своим мыслям и окинул взглядом всю конструкцию.

И вот тут была моя настоящая гордость. Сначала ведь думал просто пустить дорогу по прямой: проехался, пострелял, потом подождал минут двадцать, пока тележку затащат обратно для следующего заезда. А потом вспомнил про американские горки, предложил идею Маркову, тот — выделенным нам железнодорожникам, и они в свою очередь не увидели в этом ничего странного. В общем, дорогу сделали круговой — естественно, все мишени только по пути туда, чтобы в своих не попасть даже случайно — тележка проходит дистанцию, а потом ее просто цепляет запитанная от небольшой паровой машины цепь. Доехал до верха, отцепился, и можно сразу заходить на новый круг, пока внутри еще живут впечатления от прошлого, когда так легко что-то немного изменить и улучшить свой результат.

— Итак, первый заезд! — я гордо прошел мимо всех, вскарабкался по лестнице на вершину горки и уселся в тележку.

Высоту мы сделали не очень большую — все-таки это только тестовая полоса — заложили десять метров, чтобы на начальном отрезке, где и будем тренировать стрельбу, получить около 50–60 километров в час. В идеале бы, конечно, выйти на полную сотню, чтобы совсем как на самолете было. Но для такого разгона потребовалась бы высота во все двадцать метров. А это уже в свою очередь обязательно нормальный фундамент, набор прочности, в общем не меньше пары недель… А у нас война, результат нужен был еще вчера, так что капитальное строительство пришлось отложить.

В общем, я уселся в тележку и откинулся назад, чтобы убедиться, что спинка меня удержит. Было жестко и неудобно, почти как в настоящем самолете, а еще — когда взлетаешь, высота совсем не страшная, а тут так и кажется, что одно неловкое движение, и тележка обязательно навернется. Я на всякий случай даже перегнулся, проверил, как стоят колеса, потом выдохнул, взял себя в руки и закрепил ремни.

— Корнет, начинайте обратный отсчет! — я крикнул и показал земле большой палец.

— Десять, девять…

С широченной улыбкой и красными от гордости щеками Марков, как мы и договорились, досчитал до одного. Я дернул ручку, откидывая стопор — вот такая вот аналоговая автоматика — и тележка поехала вниз. Сначала неуверенно, но вот дошла до спуска, и скорость выросла в мгновение ока. Меня бросило назад, пулемет попытался уйти в сторону, но я, вцепившись обеими руками, сумел его удержать. Первая мишень — короткая очередь, вторая, с другой стороны — я понял, что не успеваю навестись, и пропустил ее, третья — еще одна очередь, и на этот раз я был готов зуб дать, что попал, четвертая — эта стояла на повороте, меня завалило в сторону, и ствол пулемета сам собой ушел в небо.

— Один из четырех! — пока тележка со мной карабкалась вверх, Марков сбегал проверить мишени и объявил результат.

— Пуль уйдет много. На такие-то тренировки, — задумался Орлов.

— Но если мы наконец-то начнем попадать по «Фоккерам», оно того точно будет стоить, — я спустился на землю. — К полноценным тренировкам мы сделаем треногу повыше для пулемета, ну и мишени подальше отнесем, чтобы сразу учиться стрелять именно так, как все будет в самолете.

— А сейчас нельзя попробовать? — Божич спросил это с такой вселенской обидой, что у меня просто рука не поднялась ему отказать.

— По одному барабану на каждого. Можете тратить за раз, можете растянуть на пару заездов. Как получится! — я махнул рукой.

К счастью, подобный широкий жест мы могли себе позволить. Если ракеты Котик нам не давал, то вот с пулями для пулеметов все было в порядке. Да, «Льюисов» было не так много, как хотелось бы в рамках армии, но те, что закупались, приезжали в Россию с полным комплектом. Как запчастей для возможного ремонта, так и патронов. Кто бы из офицеров ГАУ ни проводил эту закупку, он со своей задачей справился на все сто процентов.

У меня было хорошее настроение, но недолго. Вторым после меня проехался Божич и… Попал сразу в три мишени. Я постарался себя успокоить, что, возможно, у серба просто талант к стрельбе. Однако следующим был Микаелянц, и он повторил его результат. Третьим поехал Марков, и корнет, кажется, решив меня доконать, выбил четыре из четырех. Оставался Орлов. Мелькнула мысль, что после раны, наверно, нечестно ждать от него серьезного результата, и… Граф тоже попал во все мишени. Одной так прямо центр изрешетил.

— Тележку, конечно, шатает, но слабее, чем самолет, — подвел итог Орлов.

— Уже хочется попробовать с поднятым пулеметом и по удаленным мишеням, — согласился Божич.

Я поджал губы, а потом… Просто подумал, а стоило ли ждать чего-то другого? У меня в отличие от остальных практического опыта — меньше месяца. Возраст, как бы это ни было обидно, тоже решает. Чудо было бы, окажись я в стрельбе неожиданно лучше других. А сейчас — мне просто, как обычно, нужно будет больше стараться. И радоваться, что мои приспособления, возможно, помогут кому-то сохранить жизнь.

Все идет точно так, как и должно идти…

— Крылов! — крик наконец-то вернувшегося Ткачева долетел до нас даже с аэродрома. — Крылов! Срочно ко мне!

Или все-таки что-то случилось.

Глава 12

Стою, мужественно борюсь с рвущимися наружу неприличными звуками.

— Значит, немецкая принцесса написала открытое письмо с благодарностями за то…

— Что вы настоящий рыцарь и не бросили в нее гранату.

— Это правда, я такой. Не видел, но, наверно, почувствовал, — нехорошие предчувствия накрыли с головой, и от этого чувства юмора и здравого смысла совсем уж разыгрались.

Впрочем, Ткачев и сам был под впечатлениями и не обращал на это внимание. Еще бы: мне-то все он высказывает, а ему самому пришлось выслушивать негодование от царя с дядей. И, что-то мне подсказывает, я даже до конца не понимаю, насколько же глубока эта кроличья нора.

Мне тем временем передали первую страницу какой-то немецкой газеты. Норддойче — северные немцы? Все-таки любят они акцент на расе поставить, или это у меня послезнание играет? Выдохнул, пробежался взглядом по приложенному переводу. На самом деле статья была довольно сухая. Мол, вот я, принцесса, делала добрые дела, потому что… правильно, я принцесса. А потом русский пилот не стал меня атаковать, потому что… Он благородный, и даже на войне нельзя забывать, что такое быть человеком. В общем, за все хорошее против всего плохого. Да и благодарностей тех — кот наплакал. Если бы мне такое попалось на глаза без истории про гневающегося Николая II, пожал бы плечами да отложил в сторону.

— Неужели столько суеты из-за подобной мелочи? — я поднял глаза на Ткачева. Казалось, он сейчас тоже улыбнется, и мы вместе пойдем смотреть все, что мы успели тут наделать за последнее время. Было бы и интереснее, и полезнее.

Однако Вячеслав Матвеевич почему-то только покраснел. От злости.

— Мелочи? Личное выражение благодарности от дочери кайзера! На весь мир! Это не мелочи. Это, черт побери, политика, Крылов! И вам нужно будет написать ответ… — тут Ткачев немного сбился. — Я слышал про ваши трудности с русским языком, поэтому я могу помочь вам потом все проверить.

— Корнет Марков меня уже подучил немного.

— Тогда сами, все равно потом ваше письмо нужно будет отправить в Петроград, они уже внесут финальные уточнения.

Почему-то сразу представил, как мы с принцессой идем на свидание — а что, я тоже мужчина, не железный. Потом вечер плавно перетекает в ночь, но вместо спальни только для нас двоих — софиты и толпы людей вокруг, дающих самые нужные и незаменимые советы.

— Кстати, — Ткачев не обратил внимание на мой мрачный настрой, — вам в совокупности заслуг решено присвоить офицерское звание прапорщика. Изначально хотели дать только подпрапорщика с последующим прохождением школы, но по совокупности заслуг и с учетом отмены образовательного ценза в военное время… В общем, поздравляю.

Вот и выполнил план минимум. Хотел ведь стать офицером, дворянином — получи. Только на душе немного гадко.

— Вячеслав Матвеевич, разрешите спросить прямо, — я внимательно посмотрел в глаза Ткачеву. — Мне офицера дали только потому, что эта Августа Виктория написала, что она благодарна именно офицеру? А я рядовой, непорядок.

— Ефрейтора я бы вам дал за замеченный маневр, с которым вы к нам прилетели, — неожиданно спокойно ответил летчик. — Младшего унтера за доработку самолета, старшего — за разведку с Мамаевым. Когда вы с Микаелянцем полетели вдвоем без пулеметов против «Фоккеров», зная, какие будут шансы не вернуться — звание бы не дал. А вот Георгия оба заслужили. Дальше — фельдфебеля за добытый «Фоккер», без ордена или медали, потому что свой самолет потеряли. Ну и Вильно. Там вы прыгнули выше головы: за такое можно в свою очередь и через звание перепрыгнуть. Не подпрапорщика, а сразу целого. А уж с учетом последнего сбитого «Фоккера» этот прыжок даже будет и не нужен, понимаете?

— Что именно?

Я сглотнул. Не плакать, Ваня! Да что же это такое творится, что у тебя чуть слезы сами собой из глаз не побежали? Впрочем, что-то я не припомню, а когда меня в 21 веке за что-то хвалили среди своих. Конечно, у меня и работа была специфическая, но… Даже родные тех, кто проходил через мои руки, могли что-то сказать, а вот от коллег — не принято, что ли, было? Все пашут, и ты паши.

— Вы заслужили свое звание. Сами заслужили. А то, что при обычной бюрократии без этого письма его бы порезали раза в два-три, так это совсем не ваша вина. Так что пойдете сейчас в канцелярию, подпишете все бумаги и новые погоны будете носить… Поняли как?

— С честью?

— Заслуженно, Крылов. Абсолютно заслуженно.

Было приятно, но в то же время я не мог избавиться от ощущения грядущей ошибки. Боялся привлечь лишнее внимание — получи. Как после такого мирно — ну, не совсем мирно, но заниматься своими делами? И самое обидное: я ведь никого, черт побери, на самом деле не спасал!

— Вячеслав Матвеевич, а если все равно письма будет МИД править, так, может, пусть они их сразу и пишут? — мне показалось, что я нашел способ, как незаметно отыграть ситуацию.

— Это будет воспринято как оскорбление, когда всплывет… А оно обязательно всплывет. Так что писать что-то нужно вам самому.

Я невольно представил, что будет ждать «любимчика принцесс» в 1917-м… Твою мать! С другой стороны, хотел бы я мирной жизни, давно мог сбежать. Все эти оправдания про титул или звание — кого я обманываю? Будь для меня жизнь на первом месте, разве стал бы я ей рисковать? И вот теперь… Да, меня загоняют в угол, однако эти письма — это возможность не только для царских дипломатов, но и для меня.

— Вячеслав Матвеевич, простите, — я искренне извинился перед еще не понимающим, что его ждет, Ткачевым. — Я напишу письмо только за взятку!

— Что⁈ — есаул побагровел.

— Аха-ха-ха! — где-то рядом не выдержал и заржал, как лошадь, подслушивающий разговор Орлов, отчего Ткачев разозлился еще больше.

— Вы понимаете, что вы несете, Крылов?

— Понимаю, — я серьезно кивнул. — Мое письмо нужно политикам в Петрограде. А мне от них нужны новые самолетные двигатели — нормальные двигатели, с которыми мы не только сможем дать бой, но и получим базу для развития своей собственной школы после войны!

— Какие двигатели? — мой ответ сбил Ткачева с толку.

— Вы же знаете, что французы не дают нам нормально развивать завод, выпускающий «Гномы». Более того, по моему мнению, ротативные моторы — это тупик, — я заметил сомнения и поспешил добавить. — И это не только мое мнение. Во Франции и Англии раньше нашего осознали опасность новых германских «Фоккеров» и начали искать решение, как с ними бороться. Вариант первый, простой — доработанная «Десятка» и ее вариации, которые смогут попить крови немцев, если доведут бой до собачьей свалки. Вариант второй, перспективный — найти более мощный двигатель. И тут в дело вступает спроектированный Марком Биркигтом и Луи Массуже мотор нового типа.

— Что-то не слышал о таких.

— Фирма «Испано-Сюиза», до войны они занимались автомобилями, потом попробовали перенести свой опыт в авиацию.

— Звучит сомнительно.

— А вы представьте блок цилиндров, где не нужно вытачивать и собирать каждый из них по отдельности. Льем целиком из алюминия и собираем в два ряда в форме английской буквы Ви, а для цилиндров делаем стальные гильзы.

— То есть что-то вроде германского «Мерседеса»?

— Хорошее сравнение. «Мерседес» тоже собирает неподвижные двигатели, где вращается только коленвал и сам винт. Однако немцы ставят свои цилиндры в один ряд, а тут два. Получается короче коленвал и возможность держать более высокие обороты. И это, напомню, при отсутствии рывков, с которыми нам приходится мириться сейчас.

— Если это автомобильный двигатель, то туда и карбюратор можно поставить?

— Нужно. В итоге можно будет не просто включать и выключать двигатели, а плавно управлять тягой так, как это нужно нам, пилотам!

— И вы хотите, чтобы Россия купила эти двигатели?

— Я хочу, чтобы Россия купила лицензию на их производство. А лучше сразу открыла полноценный филиал «Испано-Сюизы», как это уже сделали французы. Они как раз летом уже начали проектировку первых самолетов. Пока без моторов, просто с учетом теоретической массы и габаритов — но вы понимаете, как они верят в успех?

— И кто начал?

— «СПАД».

— Это бывший «Депердюссен»?

— Они. Только Арман Депердюссен разорился в 1914-м, и сейчас его фирму выкупил Блерио.

— Неважно, — махнул рукой Ткачев. — Иван Андреевич, я даже больше не злюсь, понимаю, что вы все это говорите не со зла и на самом деле желаете только блага как России, так и нашей авиации. Вон сколько ценной информации вам удалось собрать. Однако буду честен, шансы, что французы продадут нам настолько перспективное производство, стремятся к нулю. Даже если ваши условия примут, даже если мы сделаем все, чтобы договориться, Париж на такое не пойдет.

— Я знаю, — я улыбнулся. — Вот только нам и не нужен Париж, спасибо американцам.

— А они тут при чем?

— Они тоже поняли важность этой разработки, хотели купить лицензию, вышли на Париж, и… Те попытались впарить им двигатели «Рено», которые, конечно, впечатляют тех, кто любит потяжелее, но для авиации это не лучшее решение. Еще и распредвал с клапанами открытые, а не в масляной ванне, как у Биргкигта. В общем, американцы французов послали…

Я замолчал, заметив, что Ткачев как-то странно смутился. Точно, а ведь наши-то в отличие от американцев ничего придумать не смогли и эти моторы стали покупать — как для тяжелых самолетов вроде «Ильи Муромца», так даже и для легких «Фарманов». Да уж, без технической независимости порой другого выбора и нет, как брать что дают и спонсировать доводку для самого продавца уже чего-то более приличного.

— Так вот, вместо французов, — продолжил я, — американцы вышли на Барселону и напрямую договорились с центральным офисом «Испано-Сюизы». Те на эту сделку с радостью пошли, так что, думаю, и у нас есть все шансы договориться как минимум на такие же условия.

— Ну… — Ткачев еще сомневался.

— Даже у первого двигателя нового образца будет мощность 150 лошадиных сил при всего 1400 оборотах в минуту. 190 километров в час в горизонтальном полете, 200 с хвостиком — при пикировании. И да! При новой мощности двигателя мы сможем вложиться и собрать более крепкие модели, что с этой скоростью справятся, — я еще не закончил, а Ткачев уже окончательно был на моей стороне.

Вот так вот и искушают честных людей с помощью печенек.

— Даже если меня послушают, даже если сделка пройдет… — Ткачев вздохнул, представив, какие разговоры его ожидают. — Все равно новые самолеты смогут взлететь не раньше следующей весны.

— У союзников тоже, — я отмахнулся. — И лучше через полгода, чем никогда.

Ткачев только еще раз тяжело вздохнул, но у меня было чем поднять ему настроение. Мы сначала прогулялись до горки, где я показал, как мы будем отрабатывать стрельбу в полете. Потом пришел черед «МИКа» с ракетами, и да — мне сразу же выдали предписание на получение новых зарядов и продолжение испытаний. Живем! Выкуси, Котик!

— А здесь мы готовим планы полетов, — после возвращения на аэродром к нам снова присоединился Орлов и повел Ткачева в свое царство.

Множество карт, наших и германских, отдельная телефонная линия для сбора информации о погоде — я, кстати, только сейчас задумался, где граф ее выбил. С другой стороны, он же граф. И определенная польза в том, что в это время некоторые люди могли двигать прогресс даже в обход системы, точно была.

— Вот здесь мы готовим ШПП, штурманский план полета, — Орлов даже новый термин придумал, вернее новый старый. — Учитываем географию, погоду, известные районы патрулирования вражеской авиации…

— Это общая карта, а это отдельные листы для пилотов? — глаза Ткачева сразу загорелись.

— Пока она еще в процессе проработки, но я хочу создать систему, когда летчики будут не просто летать, но и создавать возможности друг для друга. Например, Крылов, стартовав на полчаса раньше, или уничтожит врага, или уведет в сторону, или просто заставит разрядить боекомплект. В любом случае небо в этом районе на какое-то время будет зачищено, и через тот же сектор можно будет сразу пустить совсем зеленого летчика. Тот же Мамаев уже готов к вылетам, а на подобных заданиях набьет руку, чтобы и самому работать в первой линии.

— А мне все же кажется, — не удержался я, — что морской подход с линиями — это не совсем то, что нам нужно в небе. Нет, идея создавать коридоры — шикарная, тут слов нет. Однако это вовсе не значит, что мы должны продолжать летать поодиночке. Тот же Мамаев, следуя за опытным пилотом, гораздо быстрее наберется реального опыта, а то порхать как бабочка он и под Качей мог бы. А ему нужно жалить как пчела!

— Эти ваши метафоры, — фыркнул граф. — Вы их лучше приберегите для любовного письма.

— Не любовного, а просто ответного!

— Кому вы сказки-то рассказываете! Да половина дамочек в Петрограде уже все номера газет наверняка скупила, чтобы не пропустить такой романтический сюжет.

— Хватит! — остановил нас Ткачев. — Иван Андреевич, вы с Сергеем Денисовичем спорите только ради полета парами или что-то еще есть?

— Есть, — я указал на еще одну карту, которую приметил только сегодня. — Я ведь прав, господин поручик, вы начали считать штилевое время полета?

Это такая нудная и ручная работа, когда берешь скорость, расстояние по каждой прямой маршрута и с точностью до секунды пишешь, сколько времени должен занять этот перелет. Естественно, в реальности цифры будут отличаться! Вот только если при этом четко выдержать заданные по плану скорость и вектор пути, то что покажет разница? Правильно, встречный ветер, который иначе в это время и не посчитаешь. А с новыми данными можно будет внести корректировки уже и по всему остальному маршруту.

Я все это рассказал и подвел итог.

— А чем точнее мы летаем, тем больше возможностей. От того, чтобы убрать лишний бензин и облегчить самолет, до возможной спасательной операции. Или совместной атакующей…

— Давайте доработаем всё! — Ткачев выслушал нас и принял взвешенное командирское решение. — Опробуем, посчитаем, а я постараюсь запустить еще и в 19-й с 20-й эскадрильях. Если наши итоговые показатели еще больше вырастут, то Александр Михайлович не то что на ваш шантаж пойдет, он все наши пожелания официально в уставе Российского императорского военно-воздушного флота закрепит.

— То есть нам разрешили летать парами? — уточнил я.

— Да.

— И все эксперименты с картами тоже одобрят? — в голосе Орлова мелькнуло что-то странное. И я только сейчас осознал, что он все это время боялся, что эту инициативу зарубят, и вся та помощь в организации вылетов, которой он занимался, окажется никому не нужна.

— Именно. Вы очень хорошее слово подобрали — эксперименты. Великий князь Александр Михайлович тоже посчитал, что мы ими занимаемся, но занимаемся не во вред, а хорошо и с пользой. Поэтому 21-й авиаотряд с 8 сентября 1915 года будет официально называться экспериментальным.

К этому моменту к нам успели подтянуться и остальные пилоты — понятно, почему Ткачев выдал эту новость именно сейчас. Заодно он и остальные плюшки обозначил. Орлову за разведку выдали Георгия, и что забавно, Маркову и Гусеву в свою очередь их награды достались за спасение графа, отчего тот покраснел и даже немного шипеть начал. А вот самым счастливым оказался Микаелянц — ему наконец-то присвоили звание прапорщика!

И, на мой взгляд, совершенно справедливо: да, он не творил каких-то невероятных подвигов, но задачи по разведке до конца доводил чаще, чем кто-либо еще. Когда мы вместе летали или недавно — все вернулись после столкновения с «Фоккерами», а он единственный, кто обошел врага и проскользнул за линию фронта. В общем, по званиям мы начали уверенно догонять остальные авиаотряды, и пока единственным не офицером у нас остался Гусев. Тот тоже это понял, нахмурился, но вроде бы обиды не затаил.

— Ничего, завтра полетим с ракетами да в парах, — подбодрил я его, — точно пару немцев собьем! И тебя прапорщиком сделаем!

Гусев хотел сначала что-то возразить, но потом только рукой махнул.

Вечер. Я закончил с подготовкой «МИКа» к завтрашнему вылету еще два часа назад. С картами полностью доверился Орлову, и теперь оставалось то единственное, что мог сделать только я сам.

— Может, не надо? — спросил я в пустоту.

— Надо, — ответила пустота, и я снова уставился на лежащий передо мной лист бумаги.

Итак, мне надо написать письмо германской принцессе. Написать так, чтобы его пропустили, чтобы не вляпаться в продолжение этой истории и, главное, чтобы все это не сказалось на моей будущей репутации. Думай, Ваня, думай! А если, как и с полетами, воспользоваться какой-то идеей из будущего? Что-то на грани, чтобы пройтись по всем «чтобы», что передо мной стоят. Кстати, учитывая мою недавнюю безграмотность, одна история прямо-таки просит обратить на себя внимание.

Я подхватил новый лист бумаги и начал аккуратно выводить.

«Есаул Ткачев сказал што я должен написать в ответ на ваше письмо все што я думаю и чуствую севодня и все што чуствовал когда мы встретились в первый рас…»

Да, я взял за основу начало рассказа «Цветы для Элджернона», которое пишет мышонок, только-только обретший разум в результате эксперимента[1] . Очень даже годное сравнение для того, кто впервые должен заявить о каких-то чувствах. Как когда-то говорили мне на уроках литературы, форма должна соответствовать содержанию. А то, что из-за топорности исполнения и очевидной безграмотности в итоге кто-то посмеется и перестанет играть в эти игры — так мне только того и надо. Еще и всем на будущее напомню, что я выходец из низов.

Хороший же план? Я зевнул, мозг в конце дня работал уже с трудом, но я все-таки довел дело с письмом до конца. И даже нашел солдата, что должен был передать его дальше Ткачеву. А теперь спать! Я дошел до кровати, рухнул, хорошенько выспался и был даже в прекрасном настроении, пока на свежую голову не осознал, что же именно вчера натворил.

Только бы никто не решил, что это та-а-а-а-ак романтично!

[1] Там тоже особенность в том, что текст идет с ошибками.

Глава 13

В первый день после возвращения Ткачева мы слетали… И вернулись без каких-либо происшествий. Вот все три двойки вышли на свои маршруты, пролетели их туда-обратно, и немцы даже не подумали дать нам бой. Я даже расстроился. От того, что не проверил в бою свои новые навыки, и еще немного от того, что опять проехался на брюхе «МИКа» при посадке.

— Ха! Я так и знал! — прибежал ко мне сразу после этого Лукьянов и нырнул под самолет.

— Что знал?

— Что вы опять… Аэроплан ломать будете.

— Ничего я не ломал!

— Ну, не со зла, я понимаю, но ваши посадки… Про них уже легенды начинают ходить.

— Не может быть!

— Может! И как механик…

— Помощник механика.

— Как механик! Меня, между прочим, тоже повысили! В общем, это скольжение я заранее предусмотрел.

Я спрыгнул на землю к Лукьянову и действительно обнаружил на самолете незамеченную до этого доделку. Тот воспользовался тем, что на «МИКе» нижние лонжероны идут из цельного дерева, и еще больше усилил их, добавив снизу несколько полосок из алюминия, что и сыграли роль полозьев. Всего пара килограммов лишнего веса, но зато во время моего заезда на пузе самолет так ни за что и не зацепился, и ничего не сломал. По факту нам теперь только и останется, что поменять стойки шасси.

— Надо будет попробовать сделать их не жесткими, — погрузился в размышления Лукьянов. — Заложим свободный ход хотя бы градусов на десять и разопрем пружиной. По идее, такая конструкция сможет погасить хотя бы часть ударных нагрузок.

— Хорошая идея, — согласился я и задумался о том, что мои жесткие посадки невольно стали причиной развития еще одной важной части для любого самолета. И это точно не будет лишним: если вспомнить, как работали шасси на «Фоккере», то там точно были какие-то хитрости. И касание земли получалось мягче, и пробег короче. В общем, лишними новые колеса точно не будут!

Следом за мной тем временем приземлился Микаелянц, а потом почти одновременно подлетели к аэродрому пары Божич — Марков и Гусев — Ткачев. И да, несмотря на просьбы Мамаева допустить его до боевых операций, Вячеслав Матвеевич сегодня решил слетать лично. Очень ему хотелось проверить в деле и наши доделки по аэродинамике, и полет с пулеметом, и работу по маршруту.

— Было… поучительно, — поделился он первыми впечатлениями, собрав нас сразу после приземления. — Даже обидно, что никого не встретили, но… Не могу не признать, что германцы поступили разумно. Ваши прошлые вылеты заставили их считаться с нами, а тут еще численное преимущество в небе. Пожалуй, я бы тоже не стал принимать бой на чужих условиях.

— И что, думаете, теперь германцы дадут нам спокойно летать за линию фронта? — спросил присоединившийся к нам Орлов. Я обратил внимание, что он пришел не с пустыми руками. Присмотрелся: рядом с ним лежала свернутая карта… И, учитывая, что граф ничего не делает просто так, уверен: он точно что-то новенькое придумал для нашего следующего вылета.

Ну да не будем спешить.

— День-два, они пересоберут свои авиаотряды, чтобы обеспечить привычное преимущество в численности, и все вернется на круги своя, — Ткачев был настроен осторожно-пессимистично.

— Думаете, мы не сможем больше прорываться через линию фронта? — спросил я.

— Сможем, — Ткачев показал, что его осторожность была все же больше оптимистичная. — Однако это будет равная борьба. «Мораны» дадут преимущество в маневре, «Фоккеры» сохранят за собой пикирование и точность пулеметов.

— У нас еще есть ракеты.

— Думаю, рано или поздно враг поймет, что ими невозможно стрелять прицельно, и перестанет подставляться.

— А еще он может сам себе их установить. Может, полетаем и постреляем друг в друга? — неожиданно предложил Гусев, и от кого-кого, а от него такой сумасбродной идеи я не ожидал.

— Постреляем, — неожиданно поддержал его Ткачев. — Получив оружие, мы просто обязаны ждать, что оно рано или поздно появится и у врага. Однако стрелять будете не в воздухе, а то вы удачливые… Особенно вон Крылов! Еще ведь попадете. Поэтому поставим ракеты на земле, сами встанем за щитами. Для отработки ощущений, думаю, этого окажется более чем достаточно.

Хорошая идея: почти как проезд танком по окопу с новичками в свое время. Я оценил, как местные начали дорабатывать нашу тактику даже без моего участия. Следующий час как раз и прошел в разборе вылезших во время полетов ситуаций и возможных полезных тренировок. А потом Ткачев удивил нас всех еще раз.

— Мы с Сергеем Денисовичем вчера ночью собрали информацию со всех ваших последних вылетов, — начал он. — Время полета, маршруты, точки контакта с противником. Обычно все это тоже фиксируется, но очень условно. У вас же была точнейшая информация, которая в динамике позволила предположить места, откуда к нам могут вылетать аэропланы германцев.

— Как? — выдохнул Марков.

— Время реакции. Несмотря на общую стратегию перехвата нас еще до линии фронта, где-то «Фоккеры» успевали к вам чуть раньше, где-то чуть позже. Зная их среднюю скорость, было совсем несложно наложить ее на наши маршруты и получить несколько потенциальных точек их прифронтовых аэродромов.

— И что это нам даст? — задумался Гусев.

— Первое: найдя аэродром, мы фактически подтвердим для армии наличие у противника в этом месте узла снабжения минимум полкового, а то и корпусного уровня. Второе: это поможет нам самим строить маршруты как для встречного боя, так и для тихой разведки. И третье: никто не любит, когда над ним летает враг. Если сегодня немцы не стали нас встречать, то что будет, когда мы найдем их аэродром и сбросим на него пару бомб?

— Учитывая разброс, вряд ли попадем во что-то серьезное, даже если все шесть самолетов отправим с полной загрузкой, — сегодня был день Гусева спорить. — А с полной мы не отправимся, потому что враг точно нас встретит, а перегруз во время боя будет слишком дорого стоить.

— Именно, — ответил Орлов, дождавшись кивка Ткачева. — Именно поэтому мы разработали операцию «Арахна».

— Паучиха? — удивился Марков. — Почему?

— Подходит по смыслу. Простая ткачиха настолько возгордилась своим талантом, что бросила вызов богине. И да, она соткала полотно лучше, чем Афина. Но к чему это привело? Полотно сожгли, Арахна с горя повесилась, а Афина еще и после смерти превратила ее в ту самую паучиху, наказав вечно плести нити. В общем, это история обиды и неудачной мести. Немцев вот мы обидели, они попытались нам отомстить, теперь пришло время расплаты.

И дальше Орлов уже перешел к самому плану. Мы прилетаем двумя двойками. Первая, если враг не покажется, раззадорит его, скинув по гранате. Вторая налегке встретит тех, кто попробует подняться и дать бой. А в 1915-м нет мишени в воздухе легче, чем идущий на взлет самолет. Если враг так подставится, то мы с ним в теории могли бы и без ракет справиться.

План выглядел дерзко, нагло, тактически грамотно, учитывая, что Орлов и Ткачев собирались действовать так, как еще было совершенно не принято в это время. В общем… Я даже позавидовал, что сам ни до чего такого не додумался. А ведь все время убеждал себя, что расчеты и хитрые ходы — это моя сильная сторона. Что ж, теперь буду считать это сигналом, что и мне пора снова шевелить мозгами. Доработка самолетов и полеты — это, конечно, хорошо, но я точно способен на большее.

Настроив себя на боевой лад, сразу после разбора я сделал то, что затягивал все последние дни. Решил довести до конца идею с высадкой диверсантов и взрывом на железной дороге. Я уже какое-то время работал над этим, но очень неспешно. В общем, из всего, что сделал — это написал знакомому разведчику, рассказал, как сам все это представляю, и принялся ждать от него ответа. Ну и дал добро Рокоссовскому, чтобы тот пока тоже начинал продумывать, как адаптировать мои теории к реальности, и искать возможных помощников.

— Котлинский не писал? — спросил я, заглянув к вахмистру и невольно обратив внимание на лежащие у того на столе карты. Очень знакомые карты. — И вы еще с Орловым общаетесь?

— Разведка молчит, — почти доложил Рокоссовский, очень трепетно оценивший слухи о моем офицерском звании. — А с графом, так вышло, мы нашли общий язык. Он собирал данные по погоде, я — по маршрутам снабжения германской армии. Вот пересеклись в процессе, и он подкинул информации уже с ваших вылетов.

Еще одна вещь, о которой можно было самому догадаться. Я вздохнул.

— Что по операции?

— На Гродненской дороге больше серьезных составов не видели. Тот раз, когда вы заметили «Большую Берту», похоже, был исключением. Да и дальше ее не применяли, видимо, выжидают подходящего момента. Или и вовсе уже куда-то еще перебросили. А вот по Виленской ветке снабжение 10-й армии работает все активнее и активнее. Мне кажется, надо попробовать устроить диверсию именно там. Пусть не для какой-то большой цели, а просто чтобы нарушить цепочку поставок, и уже дело.

— Звучит разумно, — согласился я.

Вряд ли, конечно, одна диверсия что-то сильно изменит, но именно там — я знаю! — готовится новый прорыв, и даже небольшая задержка сможет спасти немало жизней. Решено, надо пробовать. Хотелось дождаться поддержки от разведки, но, видимо, не судьба.

— Со взрывчаткой вопрос решили?

— Никак нет, — Рокоссовский опустил взгляд. — Я нашел в госпитале несколько опытных саперов, и те подсказали, как ее лучше устанавливать для взрыва. Заодно с ними же расписали схему, как устроить дистанционный подрыв. Вот вы, Иван Андреевич, знали, что есть такие машинки, ПМ-13? Подрывная машина образца 1913 года. На ней крутишь ручку, чтобы наработать ток, или рычаг сверху нажимаешь — и все, взрыв.

— Это достаточно надежно? — я не стал оценивать писк взрывного дела начала века, а задал самый главный вопрос. — Все-таки нам нужен будет взрыв именно в момент проезда поезда. Плюс-минус пара секунд, даже десяток — не так критично. Но если задержка будет больше, и, например, мы скинем только последний вагон или вообще повредим лишь рельсы… Немцы починят пути всего за пару часов.

— Я тоже так решил, так что в идеале помимо взрывчатки надо добыть сухую гальваническую батарею или аккумулятор. Если нет, то тогда лучше просто шнур из пороха сделать: рассчитаем заранее время горения, будет дольше, но надежнее…

— Не надо, — я покачал головой. — Аккумуляторы, если что, есть у нас в авиаотряде, недавно получилось выписать для ракет ле Приера. Так что один лишний найти не проблема, а вот взрывчатка…

Я думал, но не мог найти решение. Даже немного пожалел, что избавился от капитана Грошева: тот пусть был и продажной сволочью, но немного тротила, пироксилина или пусть даже мелинита мы бы у него точно смогли купить в обход всех правил. В общем, придется снова ждать… Договорились, что я напишу еще одно письмо Котлинскому. Рокоссовский в свою очередь попробует предложить совместную операцию своему командиру, ротмистру Козлову. Ну и, наверно, придется обращаться к Ткачеву: хотелось, конечно, прийти к нему не с проблемой, а с готовым решением, но армейская смекалка смекалкой, а без взрывчатки никуда.

В общем, день закончился не очень удачно, и единственное, что помогло мне не упасть духом — это мысли о завтра. Потому что мы летим громить немецкие аэродромы!

Первыми чуть раньше остальных улетели Гусев с Мамаевым. Их задачей было отвлечь на себя внимание возможных наблюдателей и проверить пару точек севернее Вильно, где Орлов с Ткачевым только подозревали германские аэродромы. Как же парни злились, что в итоге остаются в стороне от основного налета, однако…

Мамаев все-таки был еще слишком молод, а Гусев не до конца залечил свою последнюю рану. Да и что-то мне подсказывало: свою роль сыграло и самое низкое в отряде звание последнего. В небе на погоны смотрят не так часто, но я не раз замечал, что даже у Ткачева именно они, а не опыт порой определяли задачу, что можно было доверить тому или другому пилоту.

— Осуждаешь? — Ткачев заметил мой задумчивый взгляд и словно мысли умудрился прочитать.

— Представляю себя на их месте, если бы пропустил такой вылет…

— Мы и так идем слишком большими силами, — попытался успокоить меня Ткачев, и…

Я только сейчас понял, что все это разделение — не хитрый план. Наш командир не замахнулся сразу на две задачи, не взял в расчет неопытность Маркова и рану Гусева, не ограничил наши силы, чтобы спровоцировать врага на ответ. Нет, просто для него и пара самолетов была шагом за рамки, две пары — прорывом. А рассмотреть возможность одновременной операции целого воздушного отряда пока все-таки было слишком дерзкой идеей.

Эх, сейчас бы все это высказать, но нельзя. А то ведь Ткачев с его тонкой душевной организацией офицера Русской императорской армии еще начнет себя винить да накручивать. Нет, это последнее, что нам было нужно прямо перед началом операции. А вот уже потом…

— Вернемся, надо будет устроить разбор полетов, — я все-таки не удержался от обещания на будущее.

А потом пришло и наше время готовиться к вылету. Мы с Лукьяновым запустили мотор, перепроверили место крепления топливной трубы — она после прошлой посадки немного ходила, но дополнительная прокладка помогла справиться с вибрациями.

— Чтобы посадок всегда было столько же, сколько и взлетов, — Лукьянов смущенно протянул мне руку для пожатия на удачу. Тут так не принято, но… Один раз сделали, вылет прошел успешно, так что менять что-то было бы уже неправильно.

— Работаем!

Я дождался, пока механик выбьет из-под колес стопор, и направил «МИК» в небо. Забрался метров на восемьсот, убедился, что Микаелянц пристроился позади, потянул РУС вправо. По плану мы сейчас уходим немного на восток, чтобы обойти зону контроля 10-й армии Эйгхорна. Все-таки если на нашем направлении Западный фронт еще удерживал позиции, то в районе Вильно откатился назад уже километров на тридцать-сорок.

Десять минут полета, мы пересекаем Неман, и я отслеживаю штилевое время. Опаздываем на двадцать секунд — я отвлекся, чтобы внести поправки по следующим точкам, и снова сосредоточился на полете. Кто-то скажет — лишняя бумажная работа! Вот только благодаря ей и возможна сегодняшняя операция. Если два самолета еще могут в теории лететь друг за другом и не потеряться, то что-то большее да без радиосвязи — без шансов. Единственное, что поможет нам выйти на точку и ударить вместе — это расчеты Орлова и Ткачева. Поэтому компас, часы и карта — это мои главные друзья на этом вылете, и именно с ними у нас все должно получиться.

Вдох-выдох. Прошел час: чем севернее мы уходили, тем больше портилась погода, принося с собой еще не дождь, но противную мелкую морось, которая так и норовила залезть под одежду и покрыть самолет ледяной корочкой. Становилось понятно, что еще немного, и полеты в этом году будут закончены. По крайней мере на этом участке фронта.

Впрочем, и сам фронт тоже должен встать. Оставалось только понять, как: после того, как русская армия отстоит Ригу, Минск и Вильно, или же Гинденбург все-таки добьется своего…

Максимилиан фон Хоффман, правая рука самого Гинденбурга, лично отправился на передовую, чтобы своими глазами понять, почему буксует наступление, и найти способ разобраться с этой проблемой. И у него получилось. Проблемы были из-за русских, которые за это лето научились вовремя подтягивать подкрепления на участках возможного прорыва. И решение тоже было очевидно — действовать еще быстрее, и Макс предложил привлечь для этого кавалерийскую группу Отто фон Гарнье.

Это могло показаться неожиданным, на второй год такой войны делать ставку на лошадей, но Максу было плевать на современность или впечатления. Гинденбург ждал от Гарнье результата, и тот должен был его дать. Офицера-кавалериста всего лишь требовалось усилить: добавить к его 4 дивизиям еще 2, и тогда наличных сил должно было оказаться достаточно, чтобы удержать фланги даже при глубоком прорыве. Также для обороны с учетом скорости операции не подойдут обычные пехотные части, но вот егерские самокатные на своих велосипедах должны были успеть.

Макс сразу набросал план с привязкой к фронту и дорогам снабжения и уже собирался возвращаться, когда ему в голову пришла идея проверить еще и ближайший полевой аэродром. Все-таки в последнее время было столько слухов про проблемы с авиацией, и как начальник штаба Восточного фронта Макс решил, что он, возможно, сумеет найти какое-то решение и там. Дорога заняла всего полчаса, а потом аэродром встретил его суетой, криками и толпами бегающих туда-сюда людей.

Сначала мелькнула мысль, что это реакция на внеплановую проверку, и внутри сразу же закипела злость. Какой же у них беспорядок, если теперь нужно так его прятать… Но потом до слуха Макса долетел странный гул, он задрал голову и увидел истинную причину охватившего аэродром хаоса. С юго-востока, прямо против спешащего в зенит солнца, на них заходили две черные точки. Аэропланы! Русские аэропланы нашли их аэродром и… Собирались по нему отбомбиться?

И на что они рассчитывают? Макс довольно кивнул, когда заработали прикрывающие взлетную полосу пулеметы и зенитные орудия. Враг был еще далеко, но Германия в отличие от России производила достаточно снарядов, чтобы позволить себе заградительный огонь даже на такой дистанции. А вот, пользуясь прикрытием с земли, в небо начали подниматься и германские аэропланы. Первый «Фоккер», второй, третий. Процесс немного сбился, когда пилот выехавшего на взлетную полосу старого «Авиатика» занервничал и неудачно завернул свою машину, перегородив дорогу себе и всем, кто должен был взлетать дальше…

Впрочем, командир авиаотряда хорошо показал себя. Не стал тратить время, возвращая «Авиатик» назад, а приказал просто оттащить его в сторону, и остальные аэропланы продолжили подниматься в небо уже через две минуты. Продолжали работать пулеметы, пушки, все выше поднимали свои «Фоккеры» германские летчики… И Максимилиан фон Хоффман все никак не мог понять, а на что же рассчитывал враг. У них же не было ни единого шанса!

Глава 14

Отражение атаки русских аэропланов на германский аэродром шло так, как и должно было идти. Жесткий огонь с земли, которому не самые быстрые «Мораны» ничего не могли противопоставить. Такова реальность этой войны: авиация может приносить пользу, авиация может быть опасна, но ее роль всегда вторична… Макс ждал, что русские в любой момент отвернут, но те словно поставили перед собой цель сломать все его ожидания. Сначала дали круг, пользуясь своей скоростью и встав на крыло так, чтобы поднимающиеся «Фоккеры» оказались между ними и землей, а потом продолжили лететь им навстречу…

— Нашим бы отвернуть, — рядом с Максом цокнул языком один из техников, ткнув пальцем в мешающие своим же «Фоккеры».

— Да как бы они поняли! — ответил ему второй. — Это на земле видно весь бой, а в небе… ты будто лошадь в шорах. И подсказку не услышать.

Макс понимающе кивнул: организация сражения на земле — это сложное дело, а вот организация в воздухе — это уже настоящий вызов. Впрочем, работы в этом направлении все-таки велись. На те же дирижабли уже поставили радиостанции, что позволило вносить корректировки в боевые задания даже после вылета. А однажды придет время и обычных аэропланов… Макс решил, что он обязательно проследит, чтобы это случилось как можно скорее: иногда вот так, зацепившись за что-то в реальном бою, и можно было найти что-то по-настоящему интересное и важное.

— Бегут гады! — все тот же техник первым заметил, как отвернули в сторону русские аэропланы.

— Поняли, что ничего им не светит, — согласился второй.

А вот Макс невольно отметил слаженность действий русской двойки. Один ушел влево, другой вправо, причем одновременно. И как только сориентировались? Макс прикинул, что в такой ситуации можно было бы дать сигнал рукой — нет, не при пикировании под огнем. Тут все было больше похоже на заранее спланированный маневр. Но тогда, если бегство — это часть задумки, то что дальше? Макс закрутил головой, еще раз оценивая ситуацию.

Враги разошлись, не давая зенитным пушкам и пулеметам сосредоточить огонь. А еще… Он мысленно прикинул линию леса — точно! Враг снизился, набирая скорость и одновременно уходя за край опушки. С земли-то подобное не сразу видно, особенности скрадывающего расстояния неба, а вот в воздухе рассчитать — наоборот, легко. И тогда аэродром в лесу начинает выглядеть уже не удачной идеей, благодаря которой получается спрятать взлетную полосу от посторонних глаз, а ловушкой.

— Должны быть еще аэропланы врага! Ищите! Предупредите наших! — Макс додумал план до конца и сразу же нашел последнее напрашивающееся звено.

— Четыре аэроплана? Русские так не летают.

— Летают! Вон!

— Точно! Еще два! Со стороны солнца заходят!

— Вот только уже взлетевшие «Фоккеры» не предупредить!

— Ничего… — замерший рядом летчик буравил небо глазами. — С первого раза попасть всегда сложно, а потом наши просто вернутся под прикрытие зениток.

Макс сжал зубы. Как же это неприятно: попасть под каток чужой атаки, когда нет возможности ответить, и все, что остается, это только сносить удары. Как тогда под Танненбергом… Впрочем, тогда, несмотря на первые поражения, удар русских удалось сдержать, а потом и разбить их. Вот и сегодня все будет так же. Как сказал тот летчик: враг промажет, «Фоккеры» уйдут под прикрытие, а потом, когда придет время русским уходить назад, немецкие аэропланы еще и попробуют их догнать.

Первые два «Морана» продолжали уводить за собой карабкающиеся вверх «Фоккеры». Вторая двойка из еще одного «Морана» и, кажется, английского «Бристоля» заходила на них сверху.

— Проклятье! — выругался про себя Макс. — Могли бы и обратить внимание, что пушки начали работать выше. Впрочем, иногда и на земле за всем не уследишь, что уж говорить про небо.

— Сворачивают!

— Они уходят…

— Нет! Просто хотят зайти с востока, чтобы пушки не доставали.

— Но тогда наши даже первый залп точно увидят!

— Трусы. Единственный шанс на успех, и тот упустили.

Фон Хоффман бросил взгляд на летчиков с техниками, потом снова в небо. Вторая русская двойка действительно меняла траекторию полета. Если до этого они шли со стороны солнца, то, оказавшись ближе к земле, предпочли отказаться от удачного ракурса, чтобы не попасть даже под случайный выстрел… Вот только Макс не верил, что русские испугались. Нет, в моменте, когда, например, в их окопы врывались штрострупперы, даже эти варвары могли поддаться панике. Но именно в моменте. А сейчас в происходящем не было ни капли случайности.

Четкие действия сразу нескольких аэропланов говорили о плане. И новый совместный маневр не оставлял сомнений: пока все идет именно так, как задумали атакующие. Но что у них в головах? Их четверо против пятерых! У них нет прикрытия на земле! Они отказались от позиционного преимущества! В чем же тут план? Даже возможные потери не раздражали Макса так, как осознание того, что он просто не видит задумки врага.

Триста метров, двести, сто… Макс сжал зубы, оценив хладнокровие противника, который не стеснялся резать дистанцию почти вплотную. «Фоккеры» увидели русских и открыли огонь, но разогнавшиеся с высоты аэропланы просто не получалось удержать в прицеле. А потом небо словно кто-то расчертил белыми красками.

— Ракеты!

— Они выпустили по нашим ракеты!

Даже на земле зрители запаниковали, а уж что творилось в небе… «Фоккеры» начали уходить в стороны, подальше от летящих в них огненных зарядов, и Макс невольно оценил, как же медленно это было. Германские самолеты и до этого проигрывали врагу в скорости, а теперь словно и вовсе замерли на месте… Заработали русские пулеметы, и сразу два «Фоккера» полетели вниз.

Идущая сверху атакующая пара проскочила мимо оставшейся тройки и снова начала набирать высоту. Макс невольно подумал, что, в принципе, после такой операции потеря только двух аэропланов — это даже не критично. Всего пятьдесят тысяч марок, а вот пилотов, конечно, было жалко. Их готовить выходило гораздо дольше. Вот только еще ничего не было кончено. Увернувшиеся от ракет «Фоккеры» ушли в стороны и неожиданно оказались под прицелами чуть раньше свернувшей в этих же направлениях первой русской двойки.

Снова залп ракет, снова пулеметные очереди, и уже вся пятерка отправилась на землю. Это был самый настоящий разгром! Очень обидный — Макс скрипнул зубами, подумав, что должен сделать все, чтобы эта история не попала в прессу. Однако его следующая мысль была уже о другом. Да, потери неприятны, но то, что он своими глазами увидел новую русскую тактику в момент ее зарождения — это было даже неплохо. Теперь ее можно будет обдумать: найти способы противодействия, а главное, какие-то удачные моменты взять на вооружение и себе. Если сами русские к подобным атакам наверняка будут готовы, то вот французов и англичан подобный налет уже германских летчиков может очень неприятно удивить.

На лице Макса даже появилась улыбка, но быстро исчезла. Русские аэропланы, разобравшись с врагами в небе, не собирались так просто улетать. Они разошлись, набирая высоту, а потом, выдерживая безопасную дистанцию, прошлись над аэродромом и сбросили на тот каждый по легкой бомбе. Свист летящих вниз снарядов долетел до Макса раньше, чем кто-либо смог их разглядеть. Еще один обидный укол. Шансы попасть по чему-то с такой высоты были крошечными, и было очевидно, что русские проводят эту атаку, просто чтобы пройтись по германскому самолюбию…

Однако, даже понимая это, Макс все равно был недоволен. Идеальное планирование, идеальное исполнение, материальный и моральный урон. Что ж, теперь ему будет на что и на кого ориентироваться, пусть враг никогда об этом и не узнает. Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего Восточного фронта Карл Адольф Максимилиан фон Хоффман задрал голову, чтобы каждый солдат запомнил, что он не боится смерти. Вот только одна из стремительно приближающихся черных точек летела прямо к нему.

Десять метров в любую сторону, и он бы отделался в худшем случае парой осколков. Увы…

— Неужели мне опять не везет? — выдохнул он, а потом разогнавшийся в полете снаряд ударил ему чуть ли не прямо под ноги. Злой рок?

Это было невероятно.

Операцию проверили прямо-таки по часам — я за этот бой чаще смотрел на секундную стрелку, чем по сторонам. Выманили врага, ушли от обстрела, вышли на ударную позицию… Я предлагал атаковать при первом же спуске, но Ткачев заранее рассчитал скорость взлета «Фоккеров», сектора обстрела с земли, и при заходе против солнца ну никак не получалось закончить пикирование в безопасной зоне. А учитывая, что мы шли почти с двух километров и нужно было выдержать серьезную такую дугу, чтобы не сломать крылья — в общем, мы бы действительно спустились слишком низко и подставились.

С другой стороны, это было в чем-то даже приятно. Выходило, что именно моя идея с ракетами позволила в итоге обойти все обычные методы защиты, давая серьезное преимущество даже при лобовом столкновении. Что немного грустно — мы свои ракеты выпустили, потом расстреляли по целому барабану, а сбили только один «Фоккер» из пяти. И это несмотря на все тележные тренировки!

— Как, сбили один? — удивился Ткачев, когда мы вернулись и начали по горячим следам разбирать результаты вылета.

— Так точно, один, — подтвердил мои слова Микаелянц. — Второй сам упал.

— Он же и так вверх летел, почти критический угол атаки, — пояснил я. — А тут еще поворот заложил, не заметил, как замедлился больше, чем можно… Или осознанно пошел на риск, решив, что спасает самолет от неизбежного столкновения с ракетами, вот воздух с крыла окончательно и сорвался. У вас, кстати, один тоже… Сам.

— А ведь и правда, — задумался Божич. — Он начал падать еще до того, как мы открыли огонь. Тогда не обратил внимание, а вот сейчас… Надо будет теперь самим еще внимательнее следить за скоростью, если подобные свалки начнут случаться все чаще.

— Может, тогда попробуем собрать спидометры для самолетов? — быстро предложил я. — Инстинкты — это хорошо, но у нас же скоро будет все больше и больше новичков появляться. А им так будет гораздо проще. Скорость, высота — с ними наши возможности очень сильно вырастут. Те же полеты в облаках или в темное время суток.

— Альтиметры на основе барометров можно собрать самим, — задумался Ткачев. — Вы же такие видели на «Фоккерах»? А вот с трубками Пито для скорости все не так просто. Они же ловят входящий поток воздуха, а он в свою очередь сильно зависит от фонового ветра. Их пробовали ставить на тестовые аэропланы в Каче, но вот хоть как-то ориентироваться на их результаты было бессмысленно.

Я почесал лоб, пытаясь вспомнить, как решали эту проблему в моей истории. Потому что я помнил, что трубки точно использовали, а значит решение было! Итак, какая там была цепочка? Трубки, потом допплеровские измерители скорости, после инерциальные системы, которые за счет гироскопов и акселерометров постоянно измеряли ускорение самолета сразу по нескольким осям… Нет, не получается зацепиться ни за что полезное.

Может, просто не сегодня.

— Вернемся к разбору, — Ткачев снова привлек внимание к себе. — Следующий момент, который нужно проработать, это развитие результата.

— Что вы имеете в виду? — удивился Орлов.

— Мы победили, — поднял палец Ткачев. — Удивительная победа, которая точно порадует командование, но… Какая от нее будет польза для армии?

— Мы уничтожили врага! — воскликнул Марков. Парень считал, что пропустил все веселье, и из-за этого все больше себя накручивал.

— Представьте сражение на земле, просто для примера, — Ткачев сделал небольшую паузу. — Одна армия побеждает и… Она остается на месте? Нет, она пользуется слабостью врага и идет вперед. Это может быть как захват небольшого населенного пункта, просто точки на карте, так и что-то большее.

— Например, прорыв, с которого начнется падение всего фронта, куда будут заходить все новые и новые подкрепления, — закивал Орлов. Кажется, он тоже уже успел над этим подумать.

— Аналогии вечно лгут, — а вот Гусев собирался опять взять на себя роль спорщика. Он, как и Марков, остался в стороне от победного налета и прямо-таки фыркал раздражением. — С одной стороны, что-то похожее на прорыв в небе действительно можно придумать: например, после того, как мы сбили аж пять «Фоккеров», на этом участке фронта станет поспокойнее, и разведка пойдет проще. С другой, будем мы об этом думать или нет, ситуация ведь не изменится!

Ага, поменьше болтовни, побольше дела. В чем-то я был даже согласен.

— Почему же? — возразил Ткачев. — Как минимум, если подумаем, сможем учесть это при планировании. Дальше без германских разведчиков уже нашему командованию станет проще тайно подвести силы для контрудара именно на этом участке фронта.

— Одного аэродрома для этого не хватит, — заметил я.

— Вот, мы уже и думаем, как использовать успех, — закивал Ткачев. — Одного не хватит, но вы, Крылов, нашли аэродром у Августова. Господа Марков и Гусев сегодня приметили еще один за Ковно. Такие же поиски ведут авиаотряды Казакова и Калашникова в районе Риги — в общем, есть неплохие шансы нанести удар по всей германской системе фронтовых аэродромов даже не на тактическом, а оперативном уровне.

— То есть мы работаем разведкой не только для армии, но и для себя… Чтобы лучше работать для армии, — Божич потер лоб и улыбнулся. — Так или иначе, все это начинает действительно звучать как план. Не просто летать куда-то туда, а работать совместно силами нескольких авиаотрядов ради действительно серьезной цели. Мне нравится.

Мне тоже нравилось.

Подобного системного планирования воздушных операций на настоящей Первой Мировой не было и в 1918 году. Из минусов — Ткачев и остальные были слишком воодушевлены тем, что авиация может сделать именно своими силами, поэтому предложенная мной идея с диверсиями оказалась отвергнута прямо на корню. Вот так и знал, что не стоило с ней спешить, не подготовив и не проверив все заранее. Увы, тоже поддался моменту, и теперь, кажется, придется расстроить Рокоссовского.

Воспользовавшись тем, что сегодня мой «МИК» приземлился без происшествий и не нужно было сидеть весь день в мастерской, я вместо обеда отправился в Волковыск. По плану Константин Константинович сейчас там общается с нашим консультантом-сапером, да и ответа от своего командира по поводу взрывчатки он тоже там ждет… В общем, чем раньше расскажу ему, что ничего не вышло, тем меньше потом будет разочарований.

Во время прогулки я сам почти перестал расстраиваться. Да, именно мой план был отвергнут, но это же нормально. При нехватке ресурсов всегда выбирают приоритетное направление, а остальное… Либо откладывать до светлого будущего, либо под нож.

— Иван Андреевич! — знакомый голос окликнул меня недалеко от вокзала.

— Поручик?

Я так задумался, что даже не заметил появления Котлинского. Тот был при параде, с новеньким чемоданом и… Новыми погонами штабс-капитана.

— Проще прощения, ваше благородие, — на моем лице появилась улыбка. — С повышением.

— И с Анной 3-й степени. Только это секрет, — заговорщически улыбнулся Котлинский. — Впрочем, если ваша идея выгорит, то за крупный тактический успех можно будет замахнуться даже на Владимира.

— Вы… — я сначала не поверил. — Вы решили принять участие в нашем плане?

— Не в вашем, а в операции разведки, согласованной лично генерал-квартирмейстером Рябиковым.

Квартирмейстер — звучит для 21 века не очень солидно, но на самом деле это очень и очень круто. Третий или четвертый класс в табели о рангах. Немного обидно, что моя идея, как оказалось, формально уже принадлежит кому-то другому, но если благодаря этому я смогу воплотить ее в жизнь… Вот совершенно плевать.

— Когда начинаем? — вот и все, что я сказал в ответ.

Вальтер Николаи задумчиво копался в бумагах и обдумывал свою недавнюю поездку к Гинденбургу. Вообще, он всегда был лоялен кайзеру, однако главе отдела 3-Б в то же время импонировал и Пауль. В отличие от готовых на компромиссы людей вроде Фалькенхайна или либералов, так и норовящих продать себя подороже, Гинденбург думал и действовал жестко. Однако в то же время он совершенно не оценил найденные Вальтером вещи, не смог увидеть в них перспективы, а значит… Некоторым союзам все же не суждено будет случиться.

Николаи еще раз просмотрел последние отчеты по неожиданным находкам, которые уже начали давать результаты. Да, привлеченные им ученые и инженеры пока не могли повторить ничего из найденного, однако некоторые идеи очень много давали даже сами по себе. Например, миниатюризация радио: до этого все развитие беспроводной связи крутилось вокруг длинных волн и больших размерах, от аккумуляторов до неуклюжих антенн. Найденная же ими крошка позволяла обратить внимание на исследования, которые до этого просто не замечали.

Например, идея радара. Еще недавно все упирались в акустические локаторы, считая именно их самым перспективным направлением, а он… Нашел проект телемобилоскопа Хюльсмайера, засекающего отражающиеся от предметов радиоволны. И ведь тот показывал прототип еще в 1904 году, но никто не обратил внимание — ничего, теперь, просто с пониманием, куда можно двигаться, столько всего становилось возможным.

Или простейшая идея полимерной изоляции для проводов — насколько она повысит надежность приборов? А контейнеры для лекарств и их индивидуальная дозировка еще на заводе без привлечения аптекарей? Ох, стоило ему только намекнуть о подобной возможности, как «БАСФ» сразу же почувствовала новые заказы и возможность нагрузить линии, что не могли использоваться для создания тех же ядовитых газов. Не меньше энтузиазма проявил и «Телефункен», прямо-таки требуя рабочий вариант аккумулятора или батареи, что использовалась в это странной рации.

И Николаи копал. Он нашел, где именно потерялась часть вывезенной с фронта добычи. Его люди нашли германского лейтенанта, что иногда продавал лишку на сторону. Вот и в тот раз он с радостью обменял на марки всего лишь небольшой кусочек непонятного прибора. Из минусов: Николаи был расстроен столь низким поступком природного гессенца. Из плюсов: рядом не было замечено ушей иностранных разведок. Просто контрабанда… Которая, очень хотелось верить, не ушла на ту сторону линии фронта.

Глава 15

Эмилия Вилкас шла по вечернему Волковыску, невольно представляя себя леди Молли из Скотланд-Ярда. Детектив Эммы Орци, где главным героем была женщина — причем думающим героем! — оказал на девушку очень серьезное впечатление. И пусть некоторые говорили, что эта история — калька с рассказов о Шерлоке Холмсе… Британский стиль, подача от лица преданной помощницы и подруги — разве это так важно? Эмилия выдохнула, подобрала юбку, чтобы переступить через лужу на краю дороги, и постучала в неприметную серую дверь без всяких вывесок.

— Что же я творю… — успела мелькнуть в ее голове мысль, но тут раздался скрежет щеколды, и проход открылся.

— Заходи… те, — голос добавил вежливое окончание только после явно заметной паузы. Сердце забилось быстрее, но отступать было уже некуда. — Товар с собой?

— Товар в надежном месте…

Эмилия готовилась к этому вопросу и этому ответу, но все равно ее голос еле заметно дрогнул. В книжках все было гораздо проще, однако и отступить она не могла… А ведь когда-то начиналось все вполне безобидно. На мать — еще живую! — вышли знакомые контрабандисты, которые уже несколько лет работали через их семью, помогая решать финансовые проблемы после смерти отца. Необычный товар, который принес на продажу один из их старых контактов: стальной цилиндр размером всего лишь с палец, но, если подсоединить к нему провода, он выдавал энергию как батарея размером тыкву.

Эмилия тогда предлагала отказаться: работа с Котиком и явный интерес к ней со стороны ротмистра жандармов, который тот сам, впрочем, пока не замечал, открывали интересные перспективы. Но мать решила по-своему! Устроила встречу, договорилась о цене и… На следующий день ее нашли мертвой в борделе, одетой словно шлюха. После такого даже непонятно было, от чего хотелось разрыдаться больше, от потери или от обиды.

Хорошо, что опять помог Котик, не дав разойтись слухам. Это позволило Эмилии не стать изгоем, а еще… Постараться найти тех, кто убил ее мать. Всего-то и нужно было, что намекнуть, что так и не найденный у той товар снова появился в продаже.

— Тоже хотите умереть? — встретивший девушку мужчина с короткострижеными рыжими кудряшками долго мерил ее водянистыми рыбьими глазами, а потом попробовал надавить. Всего одна фраза, но сколько за ней стояло.

Угроза, признание в убийстве, а еще… За лающим германским акцентом, который словно специально выставили на передний план, чувствовались другие еле уловимые нотки. Носовой выговор, к которому Эмилия сама так и не привыкла за однажды проведенные в Итоне полгода.

— Как раз наоборот. Товар я передам, когда выйду отсюда живой и с деньгами, — девушка постаралась ни звуком, ни даже неловким движением губ не выдать сделанное ею открытие.

Если ее ввели в заблуждение, значит, не против, чтобы эта информация ушла дальше. Значит, готовы отпустить, а это шанс довести дело до конца. Теперь, когда она знает, кто настоящий враг, ей просто будет нужен кто-то достаточно безумный и умелый, чтобы разобраться с англичанином. И не Котик… Жандарм мог бы помочь, но он слишком любит закон, а по закону этот рыбоглазый убийца точно вывернется.

Но тогда кто?

Еще одна неделя прошла. Погода портилась, мы летали, готовясь к новой операции с атакой на аэродромы, в которой на этот раз должны были принять участие не только наш, но и 19-й с 20-м авиаотряды. Ткачев, кажется, килограммов пять сбросил от нервов, пока все это планировал. Но и я от него не отставал: продолжал тренироваться в стрельбе, учился местной грамматике, дорабатывал короб-лонжерон и… Готовил свою собственную операцию вместе с Котлинским и Рокоссовским.

— Да! Мы успели первыми, — улыбнулся я Ткачеву, когда мы с Микаелянцем и Марковым провели тестовую высадку диверсантов с оборудованием на неподготовленную лесную полосу.

— Это не было соревнованием, — есаул ответил также с улыбкой.

Кстати, судя по разговорам, ему с этими погонами осталось уже недолго ходить. Слухи о нашем прошлом вылете добрались до ставки, и, наверно, Ткачева уже бы пригласили на раздачу пряников, если бы не новая операция. Эверт и Александр Михайлович явно решили дождаться ее результатов, и там как бы и чего посерьезнее не пришлось выдавать.

— Не знаю, как вы, а я соревновался, — продолжил я пикировку, но почти сразу сменил тон. — Впрочем, скажу честно, без прошлого нашего вылета ничего бы у нас не вышло.

— Почему вы так думаете? — Ткачев с интересом склонил голову набок.

— Чтобы забросить даже пару самолетов с грузом за линию фронта, еще недавно пришлось бы дать бой, а сейчас немцы сидят за ленточкой и стараются не привлекать лишнее внимание.

— Ждут новых аэропланов, — согласно кивнул Ткачев.

— Тем не менее, прикрытие нам понадобится, — я перешел к тому, зачем и заглянул к нашему командиру. — Мы со штабс-капитаном Котлинским предлагаем отправить по маршруту сначала обычную двойку. Божич с Гусевым зачистят небо, даже если там кто-то рискнет появиться. Заодно и внимание отвлечем: если повезет, то враг и не сразу поймет, как именно мы ему эту диверсию устроим.

— Насчет двойки вперед согласен, — Ткачев просмотрел наш план, расписанный на бумаге во всех деталях. — А вот с доставкой людей и грузов предлагаю взять не три аэроплана, а четыре.

— По весу проходим с тремя.

— В идеале…

— Что вы имеете в виду? — начал я и почти сразу все понял.

Действительно, нельзя планировать операцию исходя из того, что все сработает. Хотя бы какой-то запас на случай поломки или потери части оборудования заложить было просто необходимо.

— А еще, — добил меня Ткачев, — тройками летать мы не тренировались, так можно будет и потеряться.

— И кого тогда четвертым брать? — задумался я. — Орлову еще рано, вам, наверно, не стоит…

— Я бы слетал, однако с учетом будущей атаки целый день на это выделить никак не смогу. А вот поручик Мамаев, на мой взгляд, до второго номера на такой вылет вполне дорос.

Я задумался, хотел было возразить — вот просто из принципа, а то что тут все делают вид, будто умнее меня — но в итоге просто кивнул. Мамаев действительно уже был готов.

Искандер Камилевич Мамаев старательно делал вид, что его не потряхивает от волнения. Вчера Орлов предупредил его об участии в боевом вылете и выдал карту будущего маршрута для подготовки и проработки, а сегодня — уже в небо. Мамаев должен был лететь ведомым в паре с прапорщиком Микаелянцем, и тот постоянно болтал, словно специально мешая поручику настроиться на полет.

— Может, помолчим? — наконец, не выдержал он.

— Неа, — мгновенно отбрил его армянин.

— Голова пухнет, — Мамаев даже решил наплевать на вежливость.

— А это и хорошо, — Микаелянц даже не подумал смущаться. — Решил, будто я в первый раз вижу таких, как ты? Умники, которые все знают, все умеют, но так себя накрутят, что ручку держат словно деревянные.

— Я не бревно.

— Сейчас — бревно. И коли умеешь отвлечься сам, значит, слушай тех, кто тебя поопытнее будет. Хотя бы в качестве благодарности.

— И за что же мне быть благодарным?

— А кто тебя в случае боя прикрывать будет?

— Так не будет боя! Божич с Гусевым уведут немцев.

— Или уведут, или нет. Все бывает.

— И все равно я сам справлюсь, — внутри Мамаева начала подниматься злость. Он все-таки столько тренировался. Что его все за несмышленыша держат?

— Справишься — хорошо, не появится враг — еще лучше, — армянин пожал плечами. — Но если все же дела пойдут не очень, то именно первый номер будет прикрывать второй. Ты, кстати, слышал, как мы с Крыловым летали к Августову, когда у нас еще даже пулеметов не было?

И Мамаеву в который уже раз рассказали, как бывший охотник увел за собой «Фоккер». Правда, раньше он в этой истории обращал внимание только на финал — вышел против очень опасного врага и выжил. А теперь задумался и о другой стороне событий. Тогда Крылов летел первым и прикрыл Микаелянца. Теперь пришла очередь армянина, а потом…

— Так что выживи, — закончил тот свой рассказ. — И однажды придет уже твой черед вести кого-то в бой.

Мамаев сглотнул, но уже не от волнения — просто в горле пересохло. И, наверно, в том, что именно сейчас за ним присматривают, на самом деле и не было ничего обидного. Потом на аэродром подтянулись остальные. Штабс-капитан от разведки Котлинский и вахмистр из драгунского Рокоссовский — это их пассажиры, что и должны будут провести диверсию. Вообще, диверсия — это секрет, но кто же в небольшом авиаотряде смог бы его сохранить.

— А не много мы с собой собираемся везти? — Мамаев обратил внимание, что вслед за пассажирами показались и пилоты с механиками, таща за ручки сразу четыре ящика со всяким оборудованием.

— Вячеслав Матвеевич предложил взять дополнительный самолет и расширенный ремкомплект на всякий случай, — Микаелянц оказался в курсе последних сплетен. — Вот что интересно: я думал, они будут для взрыва использовать динамит, а не пироксилин. Тот же вроде понадежнее.

Армянин кивнул на первый открытый ящик, из которого принялись выгружать плотные тяжелые брикеты, похожие на серые кирпичи. Мамаев сначала тоже подумал, что небольшие желтые шашки динамита подошли бы гораздо лучше, но потом вспомнил, что замысливший всю эту операцию Крылов никогда ничего не делает просто так.

— Наверно, есть какой-то смысл, — задумался он.

— Конечно, есть, — к ним незаметно подобрался Орлов, выдавая полетные карты, доработанные с учетом последнего прогноза погоды. — Вы же не забыли, что на место будете добираться не по земле, а по небу?

— И что это меняет? — задумался Микаелянц. — Нет, тот же дешевый аммонал точно не стоило бы брать. Этот на высоте да при осенней погоде мгновенно отсыреет, так что ни о каких взрывах и речи быть не могло. Но динамит-то тут чем плох?

— А он мерзнет, — хмыкнул Орлов. — Вы же на тысяче саженях пойдете, а там легко можно в минус уйти…

— А динамит, если замерзнет, становится хрупким, — понял Мамаев. — Такой заденешь неудачно, и рванет сразу. Придется отогревать, а это лишнее время и…

— Выступающий чистый нитроглицерин, еще одна возможность при должном везении всех угробить, — кивнул Орлов. — Так что пироксилин в этом плане тяжелее, конечно, но надежность поважнее будет.

Тут их всех позвал Крылов и провел финальный инструктаж. Как лететь, как садиться, как потом маскировать самолет, чтобы их в случае чего не заметили с неба. Мамаева снова начало потряхивать, но на этот раз он сам взял себя в руки. Более того, воспользовавшись тем, что перевозимый вес оказался больше расчетного, он метнулся к ангару и загрузил в аэроплан Крылова свою новую камеру. В прошлый раз Иван Андреевич так ничего и не заснял, но вдруг в этот раз получится…

Это помогло еще больше успокоиться, однако все равно при взлете он чуть не завалился на левое крыло — перетянул ручку, выравнивая полет. К счастью, он был последним, и никто ничего точно не заметил. Потом был перелет. Мамаев вел самолет без взрывчатки на борту и без гостей: на него как на самого зеленого собрали самые безопасные грузы, и это… Как ни странно, помогало успокоиться. Даже если он шмякнется, то хотя бы операция из-за этого не завалится. От этой мысли на губах Мамаева играла улыбка, и он иногда даже успевал смотреть вниз, пытаясь и самостоятельно оценить обстановку, а не просто следовать за хвостом «Морана» Микаелянца.

— Еще немного, — подбодрил сам себя поручик, когда его ведущий начал уходить вправо.

По часам они уже долетели до места, а дорога, на которую они должны были приземлиться, как раз с той стороны и проходила. Вот только почему прапорщик берет такую большую дугу? Мамаев сначала заволновался, но потом случайно заметил движение макушек деревьев внизу. Сделав полукруг и зайдя с другой стороны, они вполне могли сесть против ветра. Лишние пять минут, зато гораздо более высокие шансы обойтись без аварий — оно того точно стоило!

Мамаев даже улыбнулся, когда разгадал маневр Микаелянца. Потом задумался, а когда уже он станет настолько опытным, чтобы суметь поступить так же, как тот. Заметить возможность, придумать, как ее использовать, не испугаться отойти от плана. Искреннее восхищение словно открыло у Мамаева второе дыхание, и свой «Моран» он опустил на землю как на тренировке. Мягко, четко, с минимальным пробегом.

— Иван Андреевич? — поручик высунулся из самолета, сначала собравшись помочь Микаелянцу оттащить свою машину в сторону, но потом заметил машущего ему Крылова.

— Сиди! Не трогай самолет! — тот перешел от жестов к словам.

Мамаев хотел было спросить, что же случилось, когда его взгляд зацепился за покореженный фюзеляж одного из аэропланов первой двойки. Сначала мелькнула мысль, что это Крылов опять немного разбился — он умеет — но нет. С опущенным носом стоял не «Бристоль», а «Моран». Значит, корнет Марков. Поручик уже подумал, как обязательно над ним подшутит, но тут увидел, как к нему, подхватив под плечи, тащат того самого Маркова.

Похоже, ему досталось при посадке. Значит, теперь по плану «Э — эвакуация» он должен будет доставить раненого в госпиталь как можно быстрее. Не очень хорошо, но это они тоже учитывали. Мамаев постарался собраться, однако, как оказалось, это было далеко не все. Как только корнета разместили — почему-то не у него, а в «Моране» Микаелянца — уже в его сторону потащили еще одного раненого, штабс-капитана Котлинского.

И вот сразу двух выбывших, да еще и того, что одним из них окажется разведчик, они точно заранее не предусмотрели.

Стараешься все учесть? Не спишь ночами, ломаешь мозги… Это никогда не помешает судьбе рассмеяться тебе в лицо. Сам перелет прошел нормально, но вот во время посадки самолет корнета Маркова поймал «ошибку двигателя». В смысле, как это периодически случалось со всеми моторами в это время, что-то сломалось. Повезло, что «Моран» после этого не развалился. Не повезло, что это случилось при посадке, отчего самолет с пассажирами прямо-таки швырнуло о землю.

Когда я подбежал к ним, то чуть ниже колена Котлинского торчал обломок кости — открытый перелом. У Маркова также в ногах было внутреннее кровотечение, и не скажешь, что это сильно лучше. Пришлось поработать медиком, к счастью, жгуты Эсмарха что тогда, что в 21 веке почти не отличались. Потом быстро перетащили обоих раненых на самолеты второй волны. Тащили я и только что севший Микаелянц, а немного растерявшийся Рокоссовский выкидывал из «Моранов» лишние грузы. Лишние для полета, но полезные для нас…

— Вот же, — Котлинский потер лоб, стараясь не сорваться на стон. — Даже запланировали, что делать, если одного кого-то поранят, а про двоих… не подумали.

— Все не предусмотреть.

— Ваш Ткачев молодец, — словно не услышал меня Котлинский. — Если бы не лишний самолет, так бы и встряли.

— Но он был. Так что взлетайте давайте, мы справимся, — я проводил взглядом оторвавшийся от земли «Моран» с Марковым. До Волковыска лететь чуть больше часа, но рядом госпиталь 3-го корпуса, туда Микаелянц доберется меньше чем за тридцать минут. Нормально! Про то, чтобы он напомнил про ослабление жгута, а будет надо, и сам это сделал, я ему сказал.

— Константин Константинович, — Котлинский сглотнул, беря себя в руки после очередного приступа боли. — Мы с вами все что нужно проверяли на полигоне. Вы все знаете, все можете, у вас обязательно получится. Не подведите, братец!

— Не подведу, — Рокоссовский тоже взял себя в руки.

— Я помогу, — добавил я.

— Вы его, главное, потом встретьте… — Котлинский снова меня не услышал. Ну все, это уже совсем нехорошо!

— Искандер Камилевич! — крикнул я Мамаеву, еще раз проверяя крепление разведчика. — Все! Летите! Прямо в госпиталь! И на месте хоть морду бейте тому, кто попробует вас остановить, но чтобы Илью Карповича сразу взяли на операцию. Поняли?

— Так точно! — Мамаев ответил уже на ходу, запуская двигатель на горячую и сразу начиная разгон.

Вот мы и остались вдвоем. Два человека, один из которых никогда не готовился для операций на земле. Два самолета, один из которых никогда больше не поднимется в небо — сколько взяли запчастей, но с поломкой «Гнома» на месте никто не справится. Зато ломать не строить — диверсия на железке нам была все еще по плечу!

— Иван Андреевич, вас я с собой не возьму, — Рокоссовский попробовал состроить грозное лицо.

Нет, он серьезно это сделал, и как у командира десятка драгун у него это даже неплохо вышло, опыт точно был. И окажись рядом его люди, это на самом деле могло бы сработать: он бы принял геройское решение, они бы поддержали командира. Все молодцы, задание провалено…

— Как старший офицер, пожалуй, возьму командование на себя, — я улыбнулся и покачал головой. — Будем работать оба, а тут все равно делать пока нечего.

— Иван Андреевич, ну вы же даже в учениях не участвовали.

— Как командир, — спокойно продолжил я, — назначаю себя носильщиком. А вам, вахмистр Рокоссовский, приказываю приступать к выполнению операции по заранее подготовленному плану.

— Есть, — Рокоссовский пару секунд смотрел на меня, потом махнул рукой, улыбнулся и помог накинуть лямки от мешка со взрывчаткой.

Сам он нагрузился проводом, лопатой, аккумулятором, и это было только то, что я сумел рассмотреть среди взятых им вещей. Потом Рокоссовский еще раз проверил крепления, у себя и у меня, чтобы груз сидел плотно и ничего не натирал. И вот мы, наконец, выступили. До железной дороги от выбранной нами точки было около семи с половиной километров: учитывая, что идти придется через лес, в лучшем случае это два часа. Это с Котлинским драгун мог бы управиться быстрее, а вот со мной как бы и не все три пришлось топать, но это было точно лучше, чем если бы Рокоссовский собрался тащить на себе вообще все грузы.

Два шага — вдох. На месте нужно будет хорошенько покопать, чтобы правильно установить взрывчатку, потом вернуться. Два шага — выдох. Потом надо будет дождаться поезда — сколько еще это займет? Взгляд невольно поднялся к небу, где горизонт уже начали заполнять черные тучи. Если мы хотим, чтобы нам не встали на след, то нужно будет убраться отсюда до грозы… Успеем ли?

Глава 16

Говорят, что оружие становится боевым, только испив крови врага. Что-то мне подсказывает, что сапоги — это тоже немного оружие. Потому что они тоже принимают хозяина только через кровушку! И ведь сколько я в них уже ходил, сколько учился правильно крутить портянки, а все равно… Посередине пути пришлось сделать остановку, чтобы перевязать ноги.

— Константин Константинович, давайте быстрее, — не выдержал я, когда Рокоссовский после этого, жалея меня, попробовал занизить темп. — Тучи! Время! Если не успеем все сделать и убраться до грозы, то пара кровавых мозолей станет моей самой незначительной проблемой.

— Ну ладно, — драгун словно принял вызов и пошел даже быстрее, чем раньше.

Ну, а я подхватил темп — со стертыми ногами я теперь даже не чувствовал усталости, пятки перетягивали на себя все внимание. И на дальней дистанции это могло бы очень плохо кончиться, но меньше чем десять километров меня же не убьют?.. Впереди показалось незамеченное сверху болото, и нам пришлось забирать в сторону, еще немного удлиняя наш путь. От нечего делать я посчитал угол поворота, прикинул радиус дуги, и новый маршрут вышел почти в полтора раза длиннее! Вот же засада!

И выбора нет. Два шага — вдох. Два шага — выдох. Мы добрались до железной дороги немного в стороне от выбранного места, где изначально планировали делать подрыв на повороте. В идеале, если бы следующий эшелон не успел среагировать, это могло бы привести сразу к двум авариям. Однако тут перспективы были едва ли не лучше.

— Дорога по склону идет, если повезет, то подорванный вагон может за собой чуть ли не весь поезд целиком утянуть, — оценил ситуацию Рокоссовский.

Только по-своему.

— Нам нужен не поезд, — поправил я его. — Один, два, даже больше — принципиально ничего не изменят, а вот вставшая железная дорога, которая перережет снабжение целого участка фронта — вот наша главная цель.

— Тогда идем к изначальной точке? — задумался Рокоссовский. — Тут же пути как раз проще освободить. Если будет спешка, в крайнем случае просто скинут вставшие вагоны вниз и продолжат.

— Или… — я огляделся по сторонам, подошел поближе к насыпи и покопался в земле.

Песчаник — очень хорошо. Когда-то дед рассказывал мне про похожий случай: его старый друг еще во время войны работал в германском тылу, искал способ нанести максимальный ущерб врагу и как раз нашел похожее место. Песчаник, горка, где правильно сделанный подрыв с массой тяжелого эшелона устроили в итоге не просто сход поезда, а настоящий обвал. У нас, конечно, геологов и подрывников с опытом для того, чтобы просчитать детали по науке, нет, зато есть двадцать килограммов пироксилина. На тестах они давали воронку под два с половиной метра в диаметре, что в теории должно было хватить.

Рокоссовский выслушал мою идею, возражения у него не было, так что мы сразу перешли к практической части. Он копал, я уносил вытащенную из-под шпалы землю. Потом я копал, он уносил. Пока у немцев еще не было практики с проходом по путям и проверкой их на возможные неприятности, наверно, можно было и не так стараться, но мы хотели сделать все как надо. Ну и заодно технологию на будущее отработать. Итак, яма была готова, ее мы быстро проложили брезентом, чтобы наша взрывчатка уж слишком сильно не отсырела, аккуратно разместили сверху отдельную максимально подсушенную шашку, которая должна будет сыграть роль промежуточного детонатора.

— Теперь электроника, — с максимально серьезным видом вытер пот Рокоссовский.

Электроника в 1915 году — это взрыватель, провод и взрывная машина. Немного смешно на мой взгляд. А вот что совершенно не радовало, так это небо: черные тучи и не думали никуда деваться и, наоборот, как будто только быстрее летели в нашу сторону. В таких условиях сидеть и ждать поезда с каждой секундой хотелось все меньше и меньше.

— А вы случайно не знаете, как замедлить взрыв? — я бросил испытующий взгляд на Рокоссовского.

— Зачем? Нам же наоборот нужно чем быстрее, тем лучше, — удивился тот.

— Да пришла в голову идея… — я взял один из запасных проводов, разделил и завел вокруг рельса с двух сторон. — Теперь если поезд проедет, то замкнет контакт, и взрыв случится совершенно без нашего участия.

— Только тогда нужна будет не машинка, а аккумулятор. К счастью, мы и под них схемы тренировали, так что я один прихватил… — Рокоссовский посмотрел на меня с гордостью и одновременно с обидой. — Иван Андреевич, а чего же вы про этот способ сразу не сказали? Это же как операцию упростить можно было! Пришли, все подготовили, ушли. Вообще все можно было спланировать заранее, и вы бы тогда, как и хотели, могли бы не ждать нас на месте, а просто вернуться к точке эвакуации в нужный момент.

И это была чистая правда. В том смысле, что ждать на одном месте с самолетами на земле мне совсем не хотелось. Единственное, что помогало с этим мириться — первый раз. Пока немцы не готовы, не придумали, как бороться и как реагировать, все могло сойти с рук и так. Но вот к следующему вылету точно нужно будет допиливать систему.

— Только сейчас все и придумал, — ответил я на вопрос Рокоссовского. — Некоторые вещи в тиши кабинетов никак не рождаются, только в деле. Кстати, я еще и про парашюты вспомнил.

— Что за парашюты?

— Чтобы прыгать с самолетов прямо с воздуха. Тогда можно будет высаживать вас без привязки к дорогам, которые можно и под контроль взять.

— А! Это как парашюты Жюкмесса, которые при падении с аэростатов из мешка выдергиваются?

— Нет, это как парашют Котельникова, который у тебя в ранце за спиной, и вылетает, только если дернуть за специальный шнур… Но сейчас разговор не об этом! Вернемся к взрыву. Контакты поезд замкнет, но нам надо, чтобы бомба сработала хотя бы через несколько секунд.

— Да помню я. Если слетит только начало или конец поезда, то пути будет слишком просто очистить, — Рокоссовский был вот слишком спокоен. Словно что-то знал.

Собственно, так и оказалось. Они когда с Котлинским проводили тестовые взрывы, то разведчик показывал ему кое-какие схемы и просто для общего развития. Например, для засад как раз иногда использовали те самые замедлители. Схема чуть сложнее: запал поджигает не сразу бомбу, а промежуточный состав, который чем плотнее набить, тем дольше он будет гореть. И еще с десяток каких-то тонкостей, которые было проще сделать, чем объяснить… В общем, Рокоссовский что-то отмерил, что-то посчитал и пообещал, что так десять секунд паузы у нас точно будут.

— Хватит? — посмотрел он на меня. — А то меня учили именно на десять. В теории не сложно сделать чуть больше или чуть меньше, но там совсем не арифметическая прогрессия. Да и страшновато, что погаснет.

Хотел бы я сказать, что не погаснет, но бомбы — это точно не моя специализация. Вместо этого я просто посчитал. После недавнего поворота товарный состав будет идти не быстрее 20–25 километров в час в худшем для нас случае. Это 5–7 метров в секунду, то есть 5–7 десятиметровых германских вагонов успеют проскочить место подрыва. Учитывая, что в среднем составе этих вагонов было под 40 штук — не идеально, но в то же время это точно было лучше, чем действовать совсем уж наугад. Или сидеть тут до морковкиного заговенья.

— Работаем, — я успокоил Рокоссовского, подхватил лопату и принялся расширять яму, чтобы добавить под рельсы еще и аккумулятор.

С автоматизацией заряда мы закончили где-то за двадцать минут. В них же уложились с оттаскиванием земли и уничтожением всех следов нашего присутствия. Рокоссовский все порывался еще что-то доделать, улучшить, но тут уже я снова назначил себя главным и скомандовал отступление. Обратно мы шли по той же уже проверенной дороге, что и сюда. И перед тем, как углубиться в низины рядом с болотом, мы забрались на последний холм, с которого как раз и открывался вид на тот самый склон, где мы недавно копались.

— Дым, — выдохнул я, заметив клубы сажи всего в паре километров от нас.

Значит, поезд был довольно близко. Можно было не чудить с автоматизацией. С другой стороны, для будущего новая схема подходила гораздо лучше. Я даже улыбнулся, стараясь побороть волнение от того, что должно будет случиться в ближайшие минуты. А Рокоссовский зачем-то закопался в свои вещи, которых, как ни странно, в его мешке еще было довольно много.

— Фух, — выдохнул он. — Ваша камера, Иван Андреевич.

Он тоже улыбнулся, а потом протянул мне фотоаппарат Мамаева, который тот в последний момент засунул в мой аэроплан. Я про него сразу забыл, не собираясь отвлекаться на подобные мелочи, а Рокоссовский, значит, решил, что это часть плана, и загрузил на себя вместе со всеми остальными вещами. Вот же хомяк! Захватил все, что только можно, и уже две необязательные вещи нам очень пригодились. Вернее, камера только должна будет пригодится, если все сделать правильно.

Так… Установить, направить. Солнце почти в зените, но только почти. Этого хватало, чтобы небольшие тени за немецким составом добавили контраста будущим фотографиям. Первая пластина: поезд выезжает из-за леса и спешит к уже начавшей от старости осыпаться, но еще довольно крепкой насыпи. Состав не очень длинный, всего вагонов тридцать — даже интересно, почему.

— Проехал… — Рокоссовский выдохнул, когда поезд пересек воображаемую линию будущего взрыва, и начал отсчет. Десять, девять, восемь…

На счете два я нажал затвор еще раз. Успел подумать, точно ли я правильно рассчитал задержку до съемки кадра. Потом — что видеокамера была бы лучше. И, наконец, то, что так старательно гнал из головы — неужели мы сделали что-то не то, и взрыва не будет? Еще и заснимем свой позор.

И в этот самый момент громыхнуло. Я на автомате поменял пластину, и новый снимок. Фотографировать и не отрывать взгляда от того, что мы натворили всего лишь вдвоем… Устроенный нами взрыв не походил на огненную вспышку из фильмов, скорее он напоминал удар из-под земли какого-то неведомого чудовища. Черный фонтан из щебня и мокрой глины, разлетевшиеся во все стороны шпалы и, главное, провал, в который начали заваливаться первые вагоны.

Паровоз еще тянул, задние вагоны продолжали толкать, а первая платформа уже съехала вниз вместе с огромным комом земли. В этот момент с нее слетел защищающий от сырости тент, и стало видно несколько пушек и целые стеллажи ящиков со снарядами. Следующий вагон: та же картина, и тоже вниз. Я сглотнул. Теперь стало понятно, почему поезд был короче, чем обычно. Да, это не перевозка «Большой Берты», но даже несколько платформ с обычной артиллерией весили немало. А еще они тянули за собой другие вагоны: третий, четвертый, пятый… Шестой не упал — оторвался и застыл наверху, вот только это не сильно ему помогло. Задние вагоны по инерции впечатались в него сзади, превращая хвост состава в самую настоящую гармошку. И страшнее всего в этом были даже не рухнувшие платформы с пушками, а обычные деревянные теплушки, в которых чаще всего перевозили солдат и которые почти не держали удар и складывались в ноль.

— Кажется, мы переборщили, — Рокоссовский потер лоб.

— Кажется, нам пора, — я вернул ему камеру с отснятыми пластинами, а вот разговор продолжать не стал.

Как я решил когда-то в небе: если враг пришел сражаться, я буду сражаться. И мирных людей в поезде, что ехал в сторону фронта, нет по умолчанию… Несмотря на эти правильные мысли, настроение все равно было тяжелое, но сбитые в кровь пятки почти мгновенно перетянули на себя все внимание. Доктор Мозоль — идеальный психотерапевт, если нужно, всегда готов помочь…

Уже зная дорогу, мы двигались гораздо быстрее, чем в эту сторону, и даже уложились в расчетные два часа. Капитан Мозоль, как оказалось, был еще и неплох в логистике. Небо уже окончательно почернело, но дождя еще не было, и у нас оставались считанные минуты, чтобы успеть отсюда убраться до начала больших неприятностей.

— Надо поджечь самолет, — я принялся выталкивать на дорогу свой «МИК».

Потом отвлекся на установку стопора и запуск двигателя. За это время Рокоссовский добежал до разбитого «Морана» и вернулся обратно.

— Не получилось поджечь? — я оценил совершенно целый самолет, который разведчик только еще глубже задвинул в кусты на обочине.

— Я решил, что лучше его заминировать. Тронут — рванет, — Рокоссовский широко улыбнулся. Кажется, кто-то уж слишком полюбил взрывы, но… Исправлять или разбираться времени нет.

Надо было взлетать, а тут еще до слуха долетел какой-то странный шелест. Плевать — сейчас не до тайн, разгон. «МИК» начал набирать скорость, я видел, как Рокоссовский впился побелевшими пальцами в край фюзеляжа — все-таки полеты немного не его. А потом из-за поворота показался отряд самокатчиков — в смысле немецких егерей на велосипедах. Кажется, слухи о нашей операции оказались достаточно громкими, и кому-то умному хватило этих двух часов, чтобы соотнести с ними точно дошедшие до наших врагов рассказы о пролетавшей утром уж слишком большой группе самолетов.

К счастью, сами велосипедисты не успели среагировать. Слишком быстро, слишком резко мы оказались друг перед другом, а им еще нужно было спешиться, вскинуть винтовки… А вот в спину они вполне могли бы отстреляться, но тут помог Рокоссовский. Забыв про свою авиабоязнь, он успел выхватить одну из шашек-детонаторов и бросить ее прямо в наших врагов. Даже две! Одну налево, другую направо. Этого хватило, чтобы я в свою очередь успел набрать хоть немного скорости и уйти вправо, прячась от возможных выстрелов за макушками деревьев.

— А вот теперь домой! — сориентировавшись по компасу, а то из-за всех этих поворотов и виляний я немного потерялся в пространстве, наконец-то получилось повернуть на юг.

Как ни странно, вот весь день опасался дождя, туч и грозы, а они до нас в итоге так и не добрались. Назад долетели чуть ли не легче, чем сюда. На полосе взгляд выцепил «Мораны» 21-го авиаотряда. Первый, второй, третий, четвертый… Невольно выдохнул: значит, все наши вернулись. Теперь бы еще убедиться, что с ранеными все тоже нормально. И я сделал самую глупую и обидную ошибку, которую только можно было допустить: слишком рано поверил, что вернулся…

— Держись покрепче! — крикнул я Рокоссовскому, опуская нос вниз и зажимая кнопку прерывателя.

«МИК» уверенно сбросил скорость, выровнялся перед посадкой, вот только ветер внизу оказался не очень удобный. Я решил снова включить мотор, и тут мой верный «Гном» выдал то же, что буквально утром случилось у Маркова. Он начал чихать, уронил только-только набранные обороты, а потом и вовсе крякнул да заглох… Нас тут же резко бросило вниз, и, как ни странно, это оказалось самой настоящей удачей. Без этого рывка самолет мог бы просто кувырнуться, а так скорости хватило, чтобы удержать поток, и нас просто с огромной силой впечатало во взлетную полосу.

Во второй раз повезло, что шасси с добавленными Лукьяновым пружинами самортизировали этот удар, но и так внутри как будто что-то хрустнуло. Меня бросило вперед, и как же хорошо, что на полосе управление идет уже не штурвалом, который могло бы повести в сторону, а педалями. Так-то ноги соскочили и с них, но «МИК» потянуло вбок не так уж и сильно: в итоге мы проехали большую часть пути по взлетной полосе и слетели в сторону только в самом конце.

Опять минус шасси, минус винт, но… Хотя бы остатки взрывчатки не сдетонировали, и то хлеб. Я выбрался наружу, вслед за мной выкарабкался Рокоссовский. Мгновение сомнений… А к черту, все равно в отряде каждый знал, куда и зачем мы летали, и я вскинул кулак в победном жесте и закричал:

— Да! Мы его взорвали! Тридцать вагонов! Как с куста!

— Ура! — поддержал мой крик красный от смущения, но чертовски довольный Рокоссовский.

Конечно, вряд ли один поезд как-то серьезно изменит судьбу войны, да даже только этого лета, однако… Это была победа. А хотя бы немного побед было нужно нам всем. К самолетам со всех сторон бежали люди. Часть из них улыбались, часть присоединились к нашему кличу, но я почему-то зацепился за стоящую чуть в стороне и буравящую меня взглядом Эмилию Вилкас. Как будто она нашла то, что давно искала.

Гинденбург был в гневе.

Все же так хорошо начиналось. Максимилиан фон Хоффман помог на месте реализовать новый этап наступления. Шесть драгунских дивизий были брошены в обход Вильно через деревню Свенцяны. Не так много, чтобы сделать что-то без поддержки, но вполне достаточно, чтобы проложить дорогу основным силам и создать угрозу окружению целой русской армии и выхода аж к Минску.

Были ли у Гинденбурга ресурсы для реализации этой угрозы, если бы русские встали насмерть — это другой вопрос. К счастью, за это лето они уже успели привыкнуть проигрывать Германии. Он, Гинденбург, приучил их, что любая угроза может быть реальна, поэтому осторожный Эверт мог бы отдать ему Вильно, а то и Ригу без боя, спрямляя линию фронта перед зимней паузой.

Но все пошло не по плану! Сначала проигранное небо, из-за чего в самый ответственный момент у них не оказалось оперативной информации о передвижении вражеских сил. Потом умерший фон Хоффман, без чьего усердия и таланта операции явно не хватало деталей и изящества. А еще… Это было уже совсем невероятно: русские, словно догадавшись о его планах, перерезали основную железную дорогу, которая должна была обеспечить снабжение кавалеристов Гарнье.

— Проклятье! — Гинденбург не выдержал и изо всех сил врезал кулаком по столу. — Один подорванный поезд. Один разрушенный путь, зато как разрушенный…

Инженеры Клюге говорили, что восстановление займет не меньше двух недель и только в том случае, если они подтянут краны с других участков фронта. Что еще обиднее, на первый взгляд, потерь при этой диверсии было не так уж и много. Платформы с 77-миллиметровыми пушками — без усиления легкой артиллерии вполне можно было обойтись. Пехота? Не было ее в этом поезде, все вагоны-теплушки были заполнены мукой и консервами, собранными для снабжения ударной группировки. Вот только именно сейчас и именно эта еда была нужна больше, чем если бы тот же поезд был заполнен золотыми слитками.

Сможет ли Гарнье пробить проход лишь с уже имеющимися у него припасами? Прорваться через уж слишком быстро среагировавших на его прорыв русских? Теперь Гинденбург был совсем в этом не уверен, и ему оставалось только ждать.

Глава 17

Ткачев закончил писать уже восьмой только за сегодня доклад.

С тех пор как ему присвоили внеочередное звание полковника, писать и, главное, получать всевозможных писем он стал гораздо больше. Впрочем, Вячеслав Матвеевич относился к этому с пониманием. Те успехи, которых они достигли в конце этого такого тяжелого для России лета, точно того стоили. Успехи в небе…

Идея, на которую его вдохновил Крылов своими словами о возможности за счет контроля полета выйти на совместную атакующую операцию, сработала! Это даже звучало невероятно, но они смогли. Две пары самолетов в одном вылете выполнили серию тактических действий, что полностью свело на нет вражескую численность, обстрел с земли и техническое превосходство.

— Стоило ли так писать? — Ткачев занес перо над двумя последними словами.

Раньше он, да и любые другие командиры авиаотрядов, старательно избегал признавать свои слабости. Слишком это было больно и неприятно. Однако сейчас, когда он четко видел не только их, но и сильные стороны, это получилось даже чересчур просто. Решено. Летчик не стал ничего править, а просто решил, что при следующей встрече с Александром Михайловичем обязательно напомнит про договор с «Испано-Сюизой». Было не очень прилично вести себя настолько навязчиво, тем более, пара старых знакомых в Минске уже сообщили, что великий князь точно заинтересовался его первым письмом на эту тему… Но в таком важном даже не для него, а для всей авиации деле нельзя было полагаться на случайности и приличия.

— Чаю, ваше высокоблагородие? — старый денщик Степан, который помогал Ткачеву с самого начала года, тоже не полагался на одно лишь здравомыслие своего начальника.

Заглядывал, следил, чтобы тот вовремя ел и не забывал отдыхать. Сначала это смущало, а потом Вячеслав Матвеевич узнал, что у Степана умерло четверо детей. Не судьба… Двое по болезни, один при родах, еще один прямо перед войной — несчастный случай. Вот так не потраченный отцовский инстинкт и нашел себе новую цель.

— Давай своего чаю.

— С медом и, наверно, уже с последней в этом году мятой, — Степан подал поднос с готовой чашкой, потом задержался и чему-то довольно кивнул.

— Что заметил? — заинтересовался Ткачев, который ценил острый взгляд своего денщика, ставшего ему хорошим товарищем.

— Что вы не злитесь, — тот снова кивнул, одновременно в ответ и каким-то своим мыслям. — Раньше приходили плохие новости, и вы по несколько дней себя изводили. А тут работаете, голова холодная — сразу видно, выросли.

— Скажешь тоже, — усмехнулся Ткачев.

Хотя на самом деле в словах Степана было немало правды. Раньше есаул часто злился, поводов хватало. И на этот раз они тоже имелись. Это надо же, как неудачно прошел диверсионный вылет Крылова! Нет, сама операция закончилась успешно, более того, была подтверждена реальность задумки, что позволит теперь использовать ее и в других авиаотрядах, однако… Потеряли аэроплан! Потеряли пилота…

Ткачев поспешил сплюнуть! К счастью, корнет Марков был жив, но из-за тяжелого перелома выбыл минимум на полгода. С учетом раны Гусева и списанного чуть раньше Орлова от 21-го авиаотряда оставалась только половина, что фактически ставило крест на возможности очередного удара по германским аэродромам. Нет, можно было привлечь летчиков Казакова или Калашникова, но Вячеслав Матвеевич очень хотел, чтобы на каждого новичка в новом типе операций приходился минимум один опытный офицер. Сначала ведомый, потом ведущий — и только так!

Забавно, конечно, было ловить себя на подобных рассуждениях. Еще недавно он бы даже подумать не мог, чтобы вот так спокойно тасовать отдельные отряды, а теперь — и мысли допустить не может, чтобы этого не сделать, если от того будет польза. Польза… Какое короткое, резкое, будто удар, но ужасно важное слово. Не красота, не правила, а польза.

— Кстати, ваше высокоблагородие, а вы знаете, что говорят в народе о последнем немецком наступлении? — Степан иногда делился с Ткачевым сплетнями, гуляющими среди простых солдат, когда считал, что они могут оказаться тому важны по той или иной причине.

— И что же? — сам же летчик всегда с интересом их слушал. Ему было любопытно мнение простых людей, а еще он словно играл в игру, пытаясь угадать, что же в ситуации или его собственных словах могло навести денщика на идею поделиться очередным рассказом.

— Говорят, что германец хитрый, собрал кавалерию с двух своих армий и ударил в стык между двух наших.

— Это правда, — вздохнул Ткачев. — Умный ход, и очень ловко они его провернули.

— А если бы они дошли до железной дороги Полоцк — Молодечно — Минск, то смогли бы обрезать снабжение половины фронта. Люди так считают.

— И это тоже правда. Опасная правда. Без снабжения в современной войне можно быстро остаться без еды, без снарядов. И даже самая большая армия после такого теряет девять из десяти своей силы.

— А еще говорят, — Степан хитро прищурился, — что германец бросил в атаку шесть дивизий, чтобы обрезать наше снабжение, и не смог. А мы — шесть ваших самолетов, и все сделали. Им после такого не в атаку идти, а только шишки свои посасывать оставалось.

Степан закончил немного грубо, смутился и поспешил уйти. А вот Ткачев, сначала сделав грозное лицо, сейчас не выдержал и улыбнулся. Посасывать шишки на германских шлемах словно детские пустышки — придумают же такое. А в целом было приятно! Они и вправду очень много сделали. Расчистили небо над Вильно, и рвущиеся вперед кавалерийские дивизии Гарнье получили несколько незамеченных вовремя, а оттого особенно неприятных фланговых ударов.

А уж что говорить про подбитый Крыловым и Рокоссовским поезд… Действительно, они чуть ли не вдвоем сделали то, на что с другой стороны отправили небольшую армию. Ту дорогу ведь до сих пор не восстановили! А фотографии, сделанные ими? Как вообще можно было додуматься до снимков подобной дерзости? Ткачев даже представить не мог, какая битва за них начнется в столичных газетах, но очень бы хотел посмотреть на лицо Гинденбурга, когда его провал начнут обсуждать не только пара офицеров по ту и эту сторону фронта, а чуть ли не весь мир.

— Повезло нам… — тихо сказал сам себе Вячеслав Матвеевич. — Повезло, что тот охотник пришел и начал летать именно у нас.

Повезло мне с Ткачевым, мировой мужик.

Прошла неделя после нашего диверсионного вылета, который фактически вывел авиаотряд из числа боевых, но есаул даже не подумал ругаться. А ведь у него без будущих операций новое звание повисло на волоске: кто-то другой на его месте мог бы отправить нас на новые задания просто наудачу, однако Вячеслав Матвеевич не такой… Приостановил крупные вылеты, оставил поддержку разведки, а все остальные полеты подчиненных ему авиаотрядов сосредоточил в месте нового германского прорыва.

И да, Свенцянский прорыв все-таки случился. Я так и не успел заметить, как Гинденбург собрал силы, враг пошел вперед, но наши продолжали каким-то чудом держаться. Хотелось бы сказать, что тут была наша заслуга, вот только перекрытую железную дорогу немцы быстро заменили подвозом припасов на грузовиках и поездах с северного направления. Да, медленнее, да, дольше, но справились же.

А еще я видел с неба, как выглядят поля сражений. Перекопанные взрывами равнины, километры колючей проволоки, укреплений и тела… Тысячи мертвых тел, которые порой по несколько дней могли оставаться нетронутыми, пока до них добирались зашивающиеся похоронные команды. В общем, настоящие подвиги творились на земле. А я… В итоге все-таки доломал «МИК».

— Что, его совсем нельзя починить? — Мамаев присоединился к моему походу в Волковыск, чтобы заглянуть на телеграф.

Сделанные на его камеру снимки я честно передал поручику и ни капли об этом не пожалел. Тот был так счастлив, когда проявил пленку и увидел, что получилось. Потом всего за несколько часов нашел на них покупателей, как в Санкт-Петербурге, так сразу и в Европе, а еще пообещал отдать мне долю от будущей прибыли. Вообще, хотел сначала отдать все, но мне совесть не позволила принять. Все-таки камера-то была его. А нам с Рокоссовским хватит и по трети от будущих гонораров, тем более что их как раз должно набраться на еще один самолет. Ох, что-то я все начал мерить именно ими.

— От последней посадки клапан вылетел, — вздохнул я. — Пришлось отправлять мотор в ПАРМ, но и там не факт, что смогут его восстановить.

— Зато вы раскрыли то дело…

Настроение резко испортилось. Дело — это сбоившие моторы у меня и Мамаева во время диверсионного вылета. Один раз у корнета — случайность. Второй раз, во время моей посадки, уже вызывало подозрения. Вот только самолеты в это время так часто ломались, что никто даже не подумал бы копать слишком глубоко, если бы не следующая авария.

После нее «Гном» осмотрели изнутри, и в глаза моментально бросилось сразу несколько вещей. Смытое масло с подшипников, лужицы смеси на дне картера и просто избыточное количество копоти и несгоревшего топлива. После такого вывод получался только один: еще один ворюга. И небольшое расследование Котика мгновенно подтвердило наши догадки.

Как оказалось, интендант Пфенинг, между прочим, зять уже арестованного капитана Грошева, придумал выгодный бизнес. Часть дорогого импортного касторового масла заменялась тяжелыми, зато более дешевыми минеральными эрзацами. А дальше два в одном. Там, где чистая касторка продолжала работать даже при высоких температурах ротативного «Гнома», экономичная версия быстро выгорала и ничего не смазывала, вместо этого покрывая цилиндры толстым слоем нагара. Уже одно это могло привести к авариям, но дальше больше. Дешевая смесь горела неравномерно, свечи забрасывало маслом, двигатель захлебывался, а при снижении, когда то и дело приходилось жать кнопку прерывателя для выравнивания скорости, он просто переставал включаться обратно, а то и вовсе клинил.

Итог совсем не удивительный. Рухнули сначала Мамаев, потом я, и чудом обошлось без жертв. Относительно без жертв. Мы как раз дошли до госпиталя, и я уже привычно заглянул на второй этаж, где лежали легкие раненые.

— Господин поручик, — помахал я Котлинскому, который тут же радостно засверкал глазами, стоило ему меня увидеть.

— Я же сколько раз говорил вам, просто Илья Карпович, — тот ловко выхватил из-под кровати костыли и вскочил на ноги.

— Илья Карпович, — я улыбнулся, — а куда это вы собрались?

Стоящий у меня за спиной Мамаев не удержался и хихикнул.

— В мастерские, — тут же оживился разведчик. — У нас после ранений осталось несколько мастеров из 2-го Сибирского стрелкового. Их основные силы стоят в районе Белостока, а вот раненых после всех перемещений по тылам занесло к нам. Так вот эти ребята оказались неплохими специалистами по разным составам — думаю, они еще во время Русско-японской у китайцев нахватались.

— И зачем они вам?

— Помните, мы обсуждали способы эвакуации разведчиков? Что не всегда будет возможность выйти в нужную точку или, не дай бог, она окажется неподходящей для посадки, а то и скомпрометирована.

— Сигнальные ракеты! — понял я.

— Именно, — засиял Котлинский. — Я как на тех ребят вышел, сразу договорился, что они подготовят пару вариантов для тестов в разное время суток. Так что надо будет захватить образцы. А я… Хоть ненадолго выберусь из этого царства лени!

Было видно, что разведчику прям тяжело без дела, поэтому я ни капли не обижался, что нам пришлось замедлиться, чтобы он успевал на костылях. Заглянули на телеграф, оставили там Мамаева, закопавшегося в десятки прилетевших на его имя посланий. Судя по всему, с приятными новостями — сразу же после первого поручик расплылся в улыбке и показал мне большой палец.

— Кажется, самолет за фотографии у меня в кармане, — похвастался я.

— Разведка тоже про вас не забыла, — Котлинский показал, что помнит о своем обещании. — Идея десанта да с такими наглядными результатами… Нам открыли финансирование на уровне ставки главнокомандующего. В общем, Иван Андреевич… Знаю, что такое не принято сообщать заранее, но вы вроде не суеверный. Ждите в следующем году целую эскадрилью, будем работать по-новому по всему фронту.

— Мне эскадрилью? — осторожно уточнил я.

— Название, возможно, еще будет пересмотрено, — улыбнулся Котлинский, — но с учетом того, что планируется не меньше четырех диверсионных авиаотрядов — да, эскадрилью.

— Без прикрытия и превосходства в воздухе ничего не выйдет, — сразу предупредил я. — Так что если и усиливать новое направление, то только комплексно, вместе с обычными авиаотрядами. А лучше и их тоже собирать в эскадрильи, учитывая, какие задачи перед нами точно попробуют поставить.

— Это тоже секрет, — Котлинский понизил голос. — Но в целом за авиацию можете не беспокоиться. Французы готовятся к тому, что в следующем году Германия навалится на них, поэтому не стали ставить нам палки в колеса. Англия вообще непонятно чем занимается, но у них начались какие-то игры разведок с германским отделом 3-Б. В общем, никто нам не мешал, и Александр Михайлович лично договорился с какой-то испанской фирмой, и с этой зимы в России разворачивают новое огромное производство моторов. Даже на начальном этапе планируется не меньше пятидесяти штук в месяц.

— «Испано-Сюиза», — выдохнул я.

— Точно, именно так они и называются. Так что, хорошие моторы?

— Лучшие в мире, — я словил праздничное настроение.

Так с ним потом и прогулялись до складов, забрали сигнальные ракеты, а потом я собрался проводить Котлинского обратно, но тот прямо-таки бунт устроил. Уточнил, есть ли у меня еще дела, и страшно обрадовался, узнав, что со мной хотел встретиться еще Божич.

— И что у него за дело? — Котлинский старался делать вид, что ни капли не устал, но лицо у него при этом имело очень бледный вид. Я решил, что поговорим с сербом, благо он должен был ждать меня совсем недалеко от мастерских, на окраине Волковыска, а потом пусть силой, но посажу Котлинского на повозку. И пусть он сколько угодно обижается.

— Не знаю, — признался я. — Он уехал с утра, а потом передал записку с просьбой о срочной встрече. Ровно в четыре…

Я посмотрел на часы, мы немного опаздывали, но, учитывая, что дорога привела нас куда-то в район старых складов, где кроме грязи под ногами ничего больше и нет — чудо, что вообще дошли.

— И чего его сюда потащило? — Котлинскому приходилось прикладывать определенные усилия, чтобы не поскользнуться в лужах, которые становились чем дальше, тем глубже.

— Если это какая-то глупость, — вздохнул я, — то Григорию Гавриловичу придется за это заплатить. Договорюсь с Ткачевым, будет сам свой самолет мыть после вылета.

— Думаю, все же не стоит так строго, — придержал меня разведчик. — Вы же слышали, что Германия и Австро-Венгрия воспользовались тем, что отбросили нас из Польши, и начали наступление на Белград. Еще и Болгария не смогла остаться в стороне и тоже ударила по Сербии. Это больно… Знать, что ничего не можешь сделать, только молиться, чтобы отступление армии короля Карагеоргиевича оказалось не слишком кровавым.

Я был полностью согласен с Котлинским, потому что знал не только новости с начала этого наступления, но и то, чем оно закончится. Особенно учитывая, что на этот раз Болгарию дожали, и она вступила в войну с самого начала, а не ударила во фланг уже отступающим от Белграда полкам. Впрочем, итог вряд ли изменится. Полный разгром, и «Сербская Голгофа», когда остатки армии и тысячи мирных были вынуждены бежать с родной земли через Албанию в сторону Адриатического моря.

Целый народ фактически был лишен дома. И кто-то после этого еще называл Первую Мировую войну цивилизованной — чушь. Настроение немного испортилось, а когда я увидел, с кем меня дожидается Божич, то «немного» превратилось в «очень сильно».

— Госпожа Вилкас, — я посмотрел на девушку, замершую рядом с сербом. И почему меня сейчас накрывают такие нехорошие предчувствия?

Августа Виктория разложила перед собой несколько телеграмм и свежий номер «Русского инвалида».

— Все-таки эти варвары совершенно не понимают, что такое работа с информацией и людьми, — покачала головой личная фрейлина принцессы, графиня фон Келлер Младшая.

Ее тетя почти сорок лет провела рядом с женой Вильгельма II, и вот получилось пристроить к делу и племянницу. Впрочем, Августа была довольна графиней: та неплохо помогала ей в организации госпиталей, взяла на себя и прочие благотворительные дела во время ее отъезда на фронт, а теперь… Девушка была вовсе не против совета от дамы, у которой уже был опыт амурных отношений.

— А что не так с этой газетой? — Августа покрутила туда-сюда номер «Русского инвалида». Издание выглядело солидно, бумага была неплохой, да и верстка говорила о том, что газетой занимаются знающие люди.

— Это официальная газета русского Военного министерства, там обычно печатают указы, списки раненых или награжденных. До нас уже дошли слухи о скандале в Петрограде, когда многие дамы ждали ответа вашего спасителя, купили все возможные газеты, но даже предположить не могли, что кто-то догадается напечатать его ответное письмо в «Инвалиде». Разве что кто-то подумал, что это неплохой способ привлечь внимание к газете своего ведомства, но вряд ли подобные успехи окупят начавшийся скандал.

— Это да, — Августа тоже представила, как бы сама реагировала в такой ситуации, и улыбнулась. — Зато отправку они оформили очень эффектно. Аэроплан из Петрограда, передача день в день с корабля на корабль, и уже наш летчик, который доставил ответ в Берлин.

— Сейчас никто не доволен ситуацией на поле боя, и обеим столицам очень кстати красивая история, которая может перетянуть на себя внимание, — графиня фон Келлер порой была совсем не романтична.

Августа тоже чаще предпочитала действия красивым словам, но именно сегодня… Настроение у нее было немного другим. Очень хотелось, чтобы русский летчик хотя бы немного оправдал ее ожидания. Она же не так уж и много просит, ведь так? Августа на мгновение прикрыла глаза, закусила губу и вытащила из пришедшего вместе с газетой конверта бумагу со сделанным специально для нее переводом.

Глава 18

Августа читала ответное письмо, и чем дальше, тем больше блестели ее глаза. Да что ее… Даже суровая фон Келлер, заглянувшая девушке через плечо, не удержалась и приоткрыла от удивления рот.

— Это было красиво, — графиня глубоко вздохнула, и Августа с какой-то даже обидой отметила, как высоко поднялась ее грудь. В лифе она смотрелась очень монументально, словно дуновение вечного классицизма, а не ветреной эклектики, где и глазу порой не за что зацепиться. Ей самой этого не хватало.

— Даже не могу понять, на что это больше похоже, — тряхнула головой Августа, прогоняя ненужные мысли. — На борьбу разума и сердца, вдохновленную Толстым, или же бунт против судьбы Достоевского.

— В любом случае это точно лучше того вялого варианта, что на всякий случай подготовил русский МИД, — поморщилась фон Келлер, бросив взгляд на еще одно письмо.

Вальтер Николаи позаботился, чтобы у Августы на руках оказались все варианты посланий, в том числе и те, что не попали на страницы газет.

— Да, они просто налили воды на полстраницы. Причем в чем-то даже талантливо: ни одного обещания, ни одного конкретного слова, ни намека на то, чтобы кого-то задеть… Знаете, чем-то это напоминает выбор газеты: на первый взгляд самый простой и безопасный шаг, но на самом деле — ошибка, которая все только портит. Не специальный вред, но неприятный.

— А почему вы решили, что не специальный? — задумалась фон Келлер. — Вообще, в России достаточно тех, кто терпеть не может Германию и хотел бы поскорее закончить эту… дипломатическую игру.

— Для них игра, для меня… — Августа не продолжила мысль, поспешив перескочить на что-то более безопасное. — Знаете, письмо этого летчика выглядело искренним и храбрым, вы согласны?

— В отличие от дипломатов он точно не побоялся честно сказать, что ничего не понимает. Но его тон определенно доброжелательный, особенно если исключить неприятие войны, которое он мог бы не вставлять… Но вставил.

— Было бы слабостью с его стороны сделать вид, что войны нет, — Августа постаралась собраться с силами. — В любом случае его ответ — это шаг вперед. И мне кажется, что мы должны поступить так же. Не повторять общие слова, как глава русского МИД Сазонов, а сделать свой шаг, как Крылов. Понимаете?

— И что вы предлагаете? — отозвалась фон Келлер, прикрыв глаза и собираясь с мыслями. — Учтите, ваш отец одобрит то, что вызовет разброд в Петрограде, но не Берлине.

— Отец сияет с самого утра, читая письма от агентов в Париже и Лондоне. Пока ситуация не выходит за рамки моего личного общения, он может отстраняться и просто наслаждаться моментом.

— Но однажды он просто прикажет вам остановиться.

— Или же он увидит новые возможности, — Августа вздохнула. — Я не испытываю особых иллюзий, вы же знаете. Однако если я смогу принести пользу Германии, то буду рада. Если помощь стране даст мне свободу, то стану еще и счастлива. Ради этого можно постараться и… Если с той стороны окажется достаточно умный человек, то ведь все возможно?

— Я бы сказала, — вздохнула фон Келлер, — что в какую бы серьезную упаковку мы бы ни прятали девичьи мечты, они все равно остаются мечтами. Но вы же не сдадитесь? И просить вас отложить новый шаг хотя бы на пару месяцев тоже нет смысла?

— Гинденбург провалил новое наступление, — Августа показала, что старается учитывать не только свои желания или заданный кем-то другим темп. — Общество опасается возможного ответа Петрограда в следующем году, при том что нам понадобятся все силы на Западном фронте. Нет, именно сейчас, когда свежи впечатления о последней неудаче, пока их не замолчали общим удачным началом этого лета, у меня и есть шанс.

— И какой же будет ваш шаг?

— Пригласим Крылова в гости. Как германские летчики сбросили цветы на могилу французского аса Адольфа Пегу, так и я окажу немного уважения достойному противнику. Возможно, если бы в мире было чуть больше рыцарства, эта война стала бы совсем другой.

Фон Келлер только головой покачала: она явно не верила, что принцесса сможет продавить отца на такое решение. Впрочем, ответ Вильгельма будет сильно зависеть от того, какую волну поднимет первый обмен письмами…

Петроград гудел.

Немец лично видел, как две дамочки, даже до конца не причесавшись, поспешили с самого утра выйти на улицу, чтобы найти ту самую газету. Собственно, он и сам от них не особо отличался. В плане причины выбраться из дома, причесаться он не забыл.

— Это возмутительно! — говорила одна из дам, стараясь спрятать под шляпкой торчащие во все стороны волосы. — Напечатать такое важное письмо в настолько неподходящей газете!

— Нет, я понимаю, почему они не стали печататься в «Речи» кадетов или «Новом времени» октябристов, но хотя бы в «Петроградской газете» можно было бы разместиться.

— Ох, скажи спасибо, что они ответное письмо в «Биржевые ведомости» не поставили. Хотя, что-то мне подсказывает, кто-то мог бы и доплатить за такую рекламу…

Дамы, наконец, получили два долгожданных номера и тут же замолчали, погрузившись в продолжение романтической истории, что накрыла петроградские салоны в последние десять дней, перекрыв собой даже тему войны. Нет, мужчины еще продолжали обсуждать успех у Вильно, трагедию Сербии, предательство Болгарии, но что эти каменные сердца понимали в на самом деле важных вещах.

— А все-таки есть в наших офицерах харизма, — сказала та, что постарше. — Необычно, живо, и… на душе как будто что-то цветет. Даже интересно, проймет эту плоскую ледышку германскую?

— Мы вчера с госпожой Бергман на благотворительном обеде об этом спорили. Я вот считаю — проймет. Любовь все-таки. А вот золовка у меня в госпитале работает, она не верит. Оно и понятно, постоянно раненых солдат слушает, а те от этой истории звереют. Кто-то кровь проливает, а кто-то с дамочками шашни крутит.

— Ты же знаешь, я по выходным тоже хожу в госпиталь, и не такие уж эти солдаты злые. Очень многим, наоборот, приятно видеть, что русский человек — не зверь. На Петроградской ефрейтор один лежит: он сам раненый выходил из окружения, так встретил по пути двух мальчишек, у которых мать убили. Пришлось задержаться с ними на двое суток, теперь есть шанс, что ногу ему не получится спасти, зато он детей вывел и не жалеет. Есть добро в русских людях, и им важно видеть, что не только в них.

— Или что хоть кому-то это важно, — добавила вторая. — А то ты кровь льешь, всех спасаешь, а все на тебя смотрят как на насекомое. Обидно это. Тут же вместе с этим Крыловым словно и всех этих солдатиков с офицерами тоже признали.

Продолжение разговора Немец уже не услышал. Дамы отошли достаточно далеко, а он все не мог найти нужную монету. Специально же отложил пять копеек, а тут все десятки да четвертные лезли. В итоге парень не выдержал, взял сразу два номера и принялся проглатывать предложение за предложением.

Когда до Немца только дошли слухи о письме германской принцессы, он удивился — в его истории такого не было. Потом прочитал имя спасшего ее летчика — один раз, второй, третий. Только после этого он сумел поверить, что это их Старик умудрился вляпаться в такую вот историю. Впрочем, он тоже вляпался, но… Начать крутить шуры-муры через газеты — Немец даже придумал несколько шуток, которые обязательно расскажет Старику, когда они встретятся.

— Ну и как тебе ответ? — Александр Федорович Керенский подошел к своему протеже и подхватил второй из купленных номеров.

В этом был весь он. Много пафоса, картинные манеры и болезненное желание сэкономить даже лишнюю копейку. Впрочем, это Немца ни капли не удивило — видел он таких людей и раньше — в отличие от того, что Керенский воспринял эту историю чуть ли не с большим энтузиазмом, чем добытую им пленку с дирижаблем в Вильно. Именно из-за нее они, кстати, и сошлись. Политик воспользовался подвернувшейся возможностью набрать очки в глазах царя и других думцев, а сам Немец сел на хвост главе будущего Временного правительства.

— Неплохо, — сухо ответил парень.

На самом же деле хотелось сказать немного другое. Вот же плагиатчик. Немец сразу узнал отсылку к «Цветам для Элджернона», и это было… обидно. Он ведь считал, что точно сможет устроиться в новом времени лучше Старика, а тут его конкурент преуспевает в романе с германской принцессой. Учитывая, что в будущей Веймарской республике места для кайзера и его семьи не найдется, не идеальный вариант, но все равно очень и очень неплохо. Собственно, последней частью этой мысли он и поделился вслух.

Потом подумал и добавил то, что слышал от двух женщин чуть раньше. Керенский считал Немца человеком из народа и очень ценил, как парень порой замечал то, что другие пропускали мимо ушей.

— Все верно, — вот и сейчас Александр Федорович довольно закивал, — мнения в армии разделились, однако, что удивительно, большинство рядовых как раз за, а столичные офицеры, наоборот, против. Промышленники, начавшие собираться за Милюковым, Гучковым и Родзянко тоже готовятся запустить волну осуждения.

— Не удивительно, — Немец, зная роли каждой из сторон в будущих революциях, на самом деле уже сейчас видел все тенденции. — А вы посмотрите, кто сейчас из рядовых в Петрограде? Частично опытные силы, но с августа начался призыв ратников ополчения 2 разряда. А это кто? Те, кто раньше не служили по здоровью да по семейным обстоятельствам. Сюда же снижение возраста призыва, и те, кто попал в столичные госпитали после ранений — как думаете, кто из этих групп желает отправляться на фронт? И что будет дальше, когда в Петрограде именно их будет становиться все больше?

— А это вы точно подметили, — еще сильней оживился Керенский. — Обычные солдаты все меньше хотят воевать и поддерживают даже глупую надежду на мир, офицеры же готовы рисковать — и отсюда неприятие.

— А еще они завидуют, — хмыкнул Немец.

— Не без этого. А промышленники?

— А тут какие вопросы? Вы и без меня знаете, насколько выросли прибыли каждого, кто сейчас работает с военными контрактами. Плюс союзники всегда готовы помахать у сомневающихся перед носом морковкой шанса заполучить проливы после войны.

— Думаете, только шанса?

— Без османов на торговых путях Россия станет еще сильнее. Думаете, кто-то мечтает об этом?

— Разумно, но… В то же время разумно использовать и силу Франции, и особенно Англии, — тон Керенского стал тяжелее и тревожнее. Даже Немец, который уже успел немного привыкнуть к подобным приемам в исполнении своего союзника, немного подобрался.

— Какие-то новости с острова?

— Некоторым умным людям передали предложение о сотрудничестве, — Керенский сделал паузу, проверяя, чтобы Немец не ляпнул лишнего. — Ничего секретного, но Лондон ищет контакты, которые могли бы помочь разобраться с некоторыми нашими новыми разработками.

— А что за разработки? — Немец задумался. Он-то из будущего ни про что прорывное в России времен Первой Мировой не слышал. Как и про связи Керенского, но… Мало ли про что в будущем так и не написали.

— Не знаю, — Александр Федорович широко улыбнулся. — Никто из наших так и не понял, о чем говорят англичане, а те не спешат делиться подробностями. Но и не отстают… В общем, я решил, что в подобной ситуации стоило бы разобраться.

— Вы…

— Большинство наших предпочло взять паузу, но я считаю, что именно в такие моменты и можно заявить о себе. В общем, я передал господину «Кей», — Керенский сделал странный акцент на выбранном для англичанина псевдониме, — что отправлю в Лондон человека, с которым можно будет все обговорить. И вы, Роман Романович, уже не раз показывали как свою пользу, так и технические знания.

— К тому же мы не так давно знакомы, и в случае чего вы легко избежите обвинений в продаже военных секретов, — хмыкнул Немец.

— Это тоже, — неожиданно согласился Керенский, но его глаза злобно сверкнули. — Тем не менее, для вас это тоже возможность заявить о себе. Выезжать нужно будет уже вечером: поезд через Финляндию, оттуда в Швецию и через Берген в Англию. Вас будут ждать через 8 дней. Вы готовы рискнуть и добыть для нашего с вами союза ценную информацию?

Немец задумался. С одной стороны был скользкий Керенский и дорога через Северное море, где промышляли германские подводные лодки. Риск? Да! Однако с другой стороны были новые связи, рост влияния, выход на англичан, с которыми можно было бы сыграть и в полностью свою игру… А еще чертов Старик заполучил себе принцессу! Ну как после такого можно было бы сидеть в Петрограде и ничего не делать!

— Я согласен.

Корона заложила круг над горящим Нишем, временно ставшим столицей Сербии после того, как Белград был захвачен. Это наступление показало, что она сделала правильный выбор, перестав терзаться моральными муками и сделав ставку на тех, кто мог победить в этой войне. Россия не имела на это шансов, Германии же просто нужно было немного помочь.

Кто-то мог бы сказать, что она предала свою Родину… Просто эти люди не видели, как бьют через Дунай 305-миллиметровые и 420-миллиметровые гаубицы, как разносят любые укрепления фугасные снаряды и как над скоплениями врага иногда расползаются ядовитые желто-зеленые облака. Промышленность Германии уже освоила упаковку отравляющих газов в снаряды вместо неудобных баллонов, и теперь первые небольшие партии проверялись в бою, чтобы в 1916 году уже массово насытить ими окопы врага и на Западном, и на Восточном фронтах.

Возвращение, посадка… В отличие от невезучей 10-й армии Эйгхорна, где враг сумел устроить полноценный налет на фронтовой аэродром, здесь можно было не бояться держать самолеты рядом с передним краем.

— Сколько? — прямо на полосе Корону встретил улыбающийся Иммельман.

— Один аэростат, — поморщилась Корона. — Было бы больше, но после того, что мы устроили в небе над Белградом, они просто боятся подниматься в воздух.

— Вы очень кровожадны для графини. Это интересно…

Корона склонила голову набок. С ней многие пытались флиртовать, но раньше она просто этого не замечала. Не хотела замечать, потому что ей не нужны были те, кто готов был согласиться на ее постаревшее тело. Сейчас же все изменилось: людей интересовала не она, а Ночная Ведьма, а когда любишь не человека, а образ, возраст в таком случае не играет совершенно никакого значения.

— А ты наивен, — Корона ответила как обычно, но позволила себе еле заметно улыбнуться, и Иммельман точно это заметил.

Увы, продолжить игру у нее не получилось. В тот же день пришла срочная телеграмма, в которой сообщалось о переброске их эскадрильи. В Сербии они сделали то, что должны были, и теперь их ждали в Вильгельмсхафене. Немного неожиданно. Морская база «Цеппелинов» могла означать лишь одно: их планировали привлечь к налету на Лондон, вот только… Ни один самолет в 1915 году не смог бы потянуть перелет от германских территорий до британского берега.

Впрочем, наверняка в штабе что-то придумали, а ей нужно будет просто полететь. Корона за этот год прочно уяснила одно: в небе ей не было равных, а значит, что бы ни случилось, ей можно ничего не бояться. А помочь отбомбиться по Лондону — с этой задачей была согласна и Мария Калерги, и почти затихшая внутри нее старая нескладная восемнадцатилетняя Корона.

Я был зол. Я был очень зол.

— Давайте еще раз, — повторил я, буравя взглядом Божича и Вилкас. — Эмилия договорилась с бандитами продать им какую-то редкую штуку, а ты пошел с ней, чтобы… Что?

— Мы просто постоим рядом. Мы военные, мы офицеры, ни один бандит не станет с нами связываться, а Эмилия получит возможность передать ценную информацию ротмистру Котику. Разве помочь девушке — это не наш долг?

— Наш долг — это выполнять приказы старших по званию, летать, иногда думать, как бы все это делать получше. Но не лезть в жандармскую операцию без опыта, без понимания, без оружия.

— У нас есть наганы, — заметил Божич.

— Я помогу, — влез Котлинский.

И этот туда же⁈ Ну почему даже умные люди забывают про мозги, стоит хоть чему-то пойти не так? Один волнуется за Родину, второй из-за раны — и всё, готовы лезть к черту на рога, лишь бы хоть на время избавиться от неприятных мыслей! А еще эта Вилкас… Я бросил на девушку злобный взгляд: кажется, стоит такая невинная, стеснительная, а посмотрит на тебя, и нет-нет, а мурашки по спине побегут.

— Если он будет один, мы же и сами сможем его арестовать? — вот она подбросила в костер еще немного дровишек.

И теперь я уже окончательно не выдержал.

— Через сколько встреча?

— Через… восемнадцать минут, — Божич бросил взгляд на часы. — Мы как раз успеем договориться, кто и что будет говорить. Что делать…

— Верите, что бандиты придут вовремя и поведут себя как джентльмены? — я огляделся по сторонам, пытаясь понять, а не успеем ли мы просто уйти.

— Это не бандиты, я думаю, что тут германские шпионы, — Вилкас подтвердила мои опасения. Нас тут всех просто положат и скажут, что так и было.

Какой выход? Бежать? Что-то мне подсказывает, что за восемнадцать, уже семнадцать минут до встречи нас уже давно окружили. Тогда… Мозги скрипнули от натуги, но все-таки нащупали решение.

— Поручик, кажется, первое испытание ваших ракет мы проведем прямо здесь и сейчас, — я скинул с плеча сумку с разноцветными фальшфейерами и, сделав всего шаг наружу, один за другим запустил их все в небо.

Первый — красный, второй — белый… Выходим на российский флаг, хотя нет, там другой порядок. Впрочем, если последний будет синий, все равно получится что-то осмысленное — цвета Голландии. Ан нет, последняя ракета вылетела, раскрасив небо в зеленые оттенки.

— Как венгерский флаг, — опознал эту последовательность Котлинский.

— И зачем вы это, Иван Андреевич? — надулся Божич. — Германец ведь после такого может и не прийти.

— Да, Иван Андреевич, что же это вы делаете? — незнакомый голос заставил нас всех разом обернуться.

Глава 19

Хмурюсь. Вот умей я стрелять, как Котлинский, уже пальнул бы на голос. Потому что нефиг. Но не умею, а сам разведчик по эту сторону линии фронта оказался уж слишком мирным. Ну же! Неужели так сложно вспомнить, как он перестрелял тот германский отряд на второй мой день в этом времени почти в одиночку? Не стреляет… Я вздохнул и, понимая, что ничего уже не будет просто, внимательнее разглядел нашего гостя.

Высокий мужчина с коротким, похожим на кнопку или даже пятачок носом. Волосы рыжие, но так коротко подстриженные, что, если бы не веснушки, можно было бы принять их за обычные темные. Человека с подобной внешностью было очень сложно представить опасным, и, кажется, кое-кто привык этим пользоваться. Я приметил не до конца задвинутый лист железа, который Божич с Вилкас, конечно же, не увидели, даже не обыскав до конца это место, а враги через эту дыру и зашли нам за спину.

— Иван Андреевич, — Рыжий продолжал неспешно двигаться в нашу сторону, почему-то уделяя больше всех внимания именно мне. — Не молчите, расскажите, откуда именно вы перевозили тот груз, с которым вас сбили рядом с Ковенскими болотами?

Груз? Сумка! Меня накрыло осознание, что вещи из будущего могли всплыть в этом времени. У врага всплыть!

— Эмилия, а что именно вы обещали передать этому человеку? — я проигнорировал Рыжего и задал вопрос Вилкас.

— Ручной гальванический элемент размером с палец.

Батарейка. Следующее открытие оказалось даже неприятнее прошлого: во-первых, я не ошибся, а во-вторых, мы тут все собираемся рисковать жизнью из-за батарейки. Где-то люди гибнут за металл, а тут… Еще хлеще!

— Вы же не собираетесь меня игнорировать? — Рыжий остановился в паре метров от нас и демонстративно положил руку на чехол с ножом у него на поясе.

Даже не пистолет! Но все равно очень прозрачный намек, что подходящие за ним и с других направлений люди довольно бандитской наружности сдерживаться не будут. Кстати, его нож — такое чувство, что я его где-то видел. Или думал о нем.

— Иван Андреевич, простите. Кажется, я немного начудил, — Божич повернулся, чтобы извиниться…

А еще чтобы спрятать подготовку к прыжку. Я даже сказать ничего не успел, как серб рванул вперед. Мелькнула мысль, что если у него получится, то, взяв Рыжего в заложники, мы еще сможем уйти, но… Тот не менее ловко сделал полшага в сторону и оглушил Божича точным встречным ударом.

— Повторю свой вопрос. Иван Андреевич, расскажите, откуда вы перевозили ту сумку? Если продолжите молчать, то я буду вынужден…

На этот раз уже Котлинский попробовал нас спасти. И в отличие от Божича все-таки смог себя показать. Причем как — он прикрылся мной! Понял, что в мою сторону постараются не стрелять, прыгнул вперед, чтобы моя спина дала ему лишнюю секунду, выхватил пистолет, и… Не учел, что у Рыжего окажется стрелок с винтовкой на крыше. Выстрел ударил по ушам, и разведчик рухнул на землю с развороченным правым плечом. Болевой шок, потеря сознания, минус два. Внутренний голос безучастно вел учет.

— У вас так скоро друзей не останется, — Рыжий наслаждался ситуацией. — Госпожа Эмилия, вы-то не будете делать глупости? Хватит и той, что вы решили пригласить друзей, чтобы меня захватить. Вас извиняет только то, что среди них оказался столь ценный специалист.

— Я… Я не буду ничего делать, — Вилкас рухнула на колени и, разрыдавшись, прикрыла лицо руками.

— Летчик Крылов, может, и вы перестанете молчать? — Рыжий сменил тон, и даже от наигранной мягкости не осталось и следа.

— Я… — кажется, действительно пришло время поговорить. Правда, к счастью или к сожалению, но сказать мне особо нечего. — Я не могу ответить на вопрос, кто меня отправил, но, возможно, вас интересует что-то еще?

— Вроде и не врете, — Рыжий смотрел мне точно в лицо и по каким-то своим методикам пытался определить правду. — Что ж, давайте переформулируем. Где были собраны рации, что вы перевозили?

— Китай, точное место не скажу.

— Не может быть! Китай не способен на такие технологии.

— Там дешевая рабочая сила, а технологии можно привезти с собой, было бы желание.

— Дешевая рабочая сила имеет смысл только при массовом производстве. Десять тысяч, даже сотня тысяч радиостанций для армии того не стоит… Или вы собрались ими весь мир завалить?

Я пожал плечами. Ситуация становилась все хуже, и дело было даже не в пистолетах и подстреленных товарищах. Вылезшие приветы из будущего могли наломать столько дров, что все эти жертвы на их фоне покажутся сущей мелочью. Германский агент проговорился, упомянув радиостанции, а значит, теперь стоило иметь в виду, что у него есть не только относительно безобидные батарейки.

— Ладно, следующий вопрос. Зачем вы использовали для маркировки наш язык?

Я замер. Наш? Не помню, чтобы где-то был текст на немецком.

— Не слышал о таком, — я ответил совершенно искренне, и германец мне поверил.

— Кому в Англии вы хотели передать эту сумку? Нам пришлось потратить очень много денег и усилий, чтобы перехватить ее у чертова Николаи…

А румыны-то тут при чем? Я окончательно запутался, но тут одновременно случилось сразу несколько вещей. Раздался пронзительный свист, а потом на окруживших нас бандитов налетели жандармы Котика. Один работал на психологическом уровне, оглушая всех с помощью специального полицейского свистка, другие безо всяких сантиментов глушили растерявшуюся группу прикрытия прикладами винтовок.

— Держи их!

— Стоять!

— Именем Его Императорского Величества вы арестованы!

Свалка закончилась за считанные секунды, вот только это было лишь начало. Эмилия, которая все это время сидела на коленях, резко подняла совершенно сухое лицо, а следом взлетела рука с пистолетом. Первый выстрел с момента появления жандармов прозвучал словно раскат грома. Главарь, еще недавно посматривавший на всех сверху вниз, прижал руку к бедру и завалился на землю.

— Эмилия, не надо! — закричал Котик.

— Там стрелок на крыше! — я сообразил, чем все это может кончиться, но… Опоздал.

Следующий выстрел действительно прогремел с крыши, и теперь уже Эмилия рухнула на землю. Да что же такое! Я бросился к девушке, но у той на губах уже пузырилась кровавая пена — не спасти.

— За маму, — по-детски тоненько-тоненько выдохнула она и замерла.

— Вот так всё всегда и заканчивается, — немец постанывал от боли, но его рана была совсем не такая серьезная. — Любители умирают, профессионалы продолжают делать свое дело. Иван Андреевич, мы прервемся на пару дней, но вы не волнуйтесь. Уже к вечеру жандармам придется меня отпустить, и мы снова встретимся.

Он вытащил из кармана белоснежный платок и прижал его к раненой ноге. Левой рукой. И как-то сразу все стало понятно. Эмилия назвала его убийцей матери, и вот передо мной левша. Я словно вживую увидел ту рану на Вилкас-старшей, а потом так же легко представил, как этот франт выхватывает нож — вот же он, на поясе — и небрежно, но именно своими руками обрывает ее жизнь. Еще и садист. Да, в чем-то мы похожи, мне тоже плевать на смерти, но наслаждаться ими — каким же нужно быть уродом.

— Отпустят? Почему? — я сделал шаг вперед, пока жандармы отвлеклись на стрелка и временно не обращали на нас внимание.

— Дипломатическая неприкосновенность, — убийца хмыкнул.

И я поверил, что такой даже после всего устроенного сумеет вывернуться. Тогда… Я подошел еще ближе, вытащил платок из ослабевших рук и под ошалевшим взглядом обернул им рукоять того самого ножа на поясе.

— Что вы делаете?

— Ничего особенного… Просто немного поправим то, что недоделала девушка.

И я воткнул нож в рану от пули, убеждаясь, что добрался до бедренной артерии.

— Вот на этот раз все правильно, — попрощался я с убийцей.

Теперь убрать нож, перетянуть рану ремнем — такую кровопотерю это все равно не остановит. Зато не будет вопросов, а что это я делал так близко.

— Что с ним? — к нам подбежал Котик. — Его надо обязательно допросить!

— Труп, — я если и опередил время, то буквально на пару минут. А вот теперь собраться! — А что остальные?

Я видел, что пара человек уже оказывали помощь Божичу и Котлинскому. Им досталось, но их никто не бросал, а значит, шансы точно были. Я сопровождал их до больницы, прямо по пути рассказывая Котику все, что успел узнать в процессе. За исключением своей роли, правда, но все остальное выложил без утайки.

— Единственный вопрос у меня остался, — закончил я свой рассказ. — Как вы догадались, что те ракеты были для вас, и почему захватили с собой так много людей? Обычно же пару человек берете, и все.

— Как будто я не знал, кто у меня в городе опасным оружием занимается. Естественно, сборку всех этих ваших так называемых сигнальных ракет я держал под контролем. За некоторыми людьми нужен глаз да глаз. Так что, когда ваши сигналы увидели, сразу стало понятно, кто это.

— Так, вы узнали, что это я… А все остальное?

— Здесь тоже просто. Вы, Иван Андреевич, человек ответственный, просто так в городе бы шуметь не стали. А дальше я подумал: одна ракета — случайность, две — нужна помощь, три… Если уж вы сразу все свои экспериментальные снаряды без жалости в небо запустили, то точно дело серьезное. Вот поднял всю смену и не прогадал. Жалко только, что… Раньше не успел.

Голос жандарма на мгновение перешел на хрип, но он мгновенно взял себя в руки. Котик совсем не котик, но… Человеческие чувства и ему не чужды, я видел, как он смотрел на замершее без движения тело младшей Вилкас. Жандарм был чем-то похож на меня, он не боялся смерти, ни своей, ни чужой, вот только это совсем не значило, что она нас не меняет. Надеюсь, он справится. Сам… Или работа поможет. Последней рядом с нашим 21-м авиаотрядом точно будет немало!

Остаток дня прошел как в тумане. Рассказ рассказом, но потом я еще до самого вечера писал объяснительные, словно смакуя все смерти этого дня. А их было немало. Один жандарм получил пулю от стрелка с крыши, четверо бандитов, что оказали сопротивление, сам главарь и Эмилия — итого семь человек. Такое вот счастливое число.

Впрочем, были и хорошие новости. Котик вцепился в дело, найдя в нем способ сбежать от слишком грустных мыслей, и уже нашел схрон с той самой батарейкой, которую немцы так и не смогли вывезти к себе на родину. Из минусов: у них были еще и другие находки из будущего. Из плюсов: теперь у России будет хотя бы информация… А еще Котлинский выкарабкался. Его оперировали несколько часов, собирая плечо. Шансы, что он сможет нормально шевелить рукой, оценивались не очень высоко, но он точно будет жить. И даже командовать сможет! Мозги не задеты, опыта стало только больше — если мои диверсионно-десантные эскадрильи не завернут, то точно утащу его к себе в отдел планирования.

Божич тоже уцелел, более того, он почти не пострадал, но в отличие от Котика его все это задело гораздо сильнее. Когда через три дня я, наконец, освободился, то смог заглянуть к нему буквально на пару минут перед отъездом в отряд. И первое, что бросалось в глаза — это серые потухшие глаза.

— Иван Андреевич, — он даже не посмотрел на меня, — это все моя вина.

— Конечно, — я даже не подумал спорить. — Если бы вы подумали, то погибших могло быть гораздо меньше.

— Эмилия… Она мне даже не нравилась, но было так весело делать вид, что я ничего не могу поделать с ее женскими чарами.

— И ваша игра привела к ее смерти.

— Илья Карпович руки лишился, вас тоже могли застрелить.

— Точно, лишился и могли.

— Подождите, — Божич словно сбросил какую-то дрему. — Вы согласны? Не утешаете меня?

— Ну, вы не барышня. Вы, Григорий Гаврилович — военный летчик, вам положено делать выводы из ошибок и становиться лучше. Главное, включите мозги, не берите чужое, найдите свое и уже с этим — живите! Если сможете, поймете, что могли изменить, а что нет, то я буду рад летать с вами снова. Если нет… Осуждать не буду, но попрошу вас написать прошение о переводе.

Я провернул прием, о котором когда-то рассказывал дед. Его друг потерял ведомого, чуть не расклеился, и только жесткий разговор помог прийти в себя. Как он объяснял: нельзя внезапно заявить, что человек не виноват, потому что… Он-то знает, что это не так. Соврешь, и он уже больше не станет тебя слушать. А вот поможешь понять цену ошибки, и тогда появится шанс, что он сумеет двинуться дальше и перестанет закапывать себя в прошлое.

Не знаю, понял ли меня Божич, но он точно задумался и кивнул. Хороший знак. Теперь нужно было возвращаться в отряд, рассказывать ребятам и Ткачеву о том, что мы еще одного пилота лишились… Настроение испортилось вместе с погодой, которая словно решила, что раз уж у нас летать некому, то тогда она как раз и побесится. Так я и приехал на аэродром под вспышки молний и раскаты грома. Наверно, именно так и привозят печальные новости.

— Уже слышал, — встретил меня Вячеслав Матвеевич.

Рядом сидели Микаелянц с Мамаевым, чуть в стороне травмированные Гусев с Орловым — вот и все, что осталось от авиаотряда.

— Я…

— Не надо, — остановил меня есаул. — В любом случае полеты в этом году уже, считай, закончены. Боевые действия замедляются, фронт на севере может остановиться в любое время. А к новому году мы снова будем готовы!

— Вячеслав Матвеевич договорился, что нас переведут на юг, чтобы мы смогли еще месяц-другой практиковаться и помочь налетать практику новым пилотам авиаотряда.

— Это не замена, — добавил, по-своему прочитав мое выражение лица, Ткачев. — Просто расширение. А так мы будем ждать каждого: и корнета Маркова, и прапорщика Божича.

— Может, в Сербию? — неожиданно для самого себя предложил я. Кажется, горячий вечер все-таки меня зацепил, надо было быстрее брать себя в руки.

— В Сербии все не так плохо, — заметил Орлов. — После нашего успеха под Вильно Германия сбавила натиск, теперь король Карагеоргиевич сможет и сам стабилизировать линию фронта. Хотя бы часть страны, но удержит, а в следующем году мы снова пойдем вперед на юге и еще посмотрим, кому там придется жарко. Сербам или предателям болгарам!

— В том числе и поэтому мы отправимся в Крым. Важен не крошечный результат сейчас, а подготовка людей, чтобы обеспечить большой успех в 1916 году. Это задача для всех наших авиаотрядов, кроме… — Ткачев сделал паузу. — Ивана Андреевича.

— Гадость какая-то случилась? — понимающе вздохнул я.

— Принцесса германская ответила? — предположил Мамаев.

— Политики в Петрограде что-то придумали? — выдал свой вариант Орлов.

— Как ни странно… — Ткачев улыбнулся. — Вы все угадали.

А потом выложил на стол очередную германскую газету. По отсутствию перевода становилось понятно, что передали ее совсем недавно. Я поискал дату, и точно — вчерашняя, очень даже оперативно сработали. Вот только что же такого написала принцесса, если это может помешать моему обучению?

— Сейчас переведу, — Орлов подхватил газету и принялся ловко, даже без пауз, зачитывать написанное.

Бла-бла-бла. Принцесса писала, что очень воодушевлена моим искренним ответом. Бла-бла-бла. Ужасы несправедливой войны ужасны… Я вздохнул: когда не получается победить, война действительно ужасна. Тем временем Орлов добрался только до второй половины письма, где принцесса сообщала, как рада тому, что наша встреча могла стать для кого-то лучиком надежды… Сколько же воды.

— И, наконец, главное… — Орлов поднял на меня взгляд, опустил на письмо, и снова на меня. — Она приглашает вас в Берлин.

— Всего после второго свидания? — пошутил я, разрушая серьезность момента.

— Второго? — Мамаев приоткрыл рот от удивления.

— Первое было во время моего вылета, за второе будем считать наш первый обмен письмами. Вам не кажется, что наши отношения развиваются слишком быстро?

— Тем не менее, это хорошая возможность, — задумчиво сказал Орлов. — Конечно, на морганатический брак вам не стоит рассчитывать, но ваше влияние в обществе и шанс найти невесту с более высоким происхождением кратно вырастут. Это хорошая возможность для всей вашей семьи.

— У меня нет семьи.

— Тогда для основателя рода, — Орлов был непреклонен.

— Кстати, а откуда вообще пошел термин «морганатический брак»? — я постарался опять сменить тему. — Это как-то связано с Морганой?

— Ни капли, — хихикнул Мамаев. — Я слышал версию про старогерманский, где выражение идет от слова «маургжан» — ограничивать.

— А мне дядя рассказывал про версию с утренним даром «ад морганатикам», — немного смутился Гусев.

— Что за версия? — заинтересовался Мамаев.

— Старая традиция: после первой брачной ночи муж преподносил подтвердившей свою девственность жене подарки. Законная жена получала и их, и право стать частью семьи супруга. Незаконная — только подарки. Собственно, и у нас те, кто вступают в морганатический брак, лишают себя прав на наследование или другие привилегии. Как это вышло с союзом Михаила Александровича с Натальей Брасовой.

— Не будем обсуждать братьев царя, — оборвал опасную тему Ткачев. — В общем, Иван Андреевич, вы получили приглашение, в Петрограде еще обдумают, давать ли на него разрешение, но мне кажется… Они не будут против. Та же сделка с «Испано-Сюизой» была заключена в том числе потому, что Россию решили удерживать от окончания войны не только дубинкой, но и пряником. И в столице еще точно не все выжали из этой ситуации.

— Вы тоже думаете, что мне стоит поехать? — я внимательно посмотрел на Ткачева.

— Это вам решать, я же передам вам еще одно приглашение. Это пришло немного раньше и уже полностью одобрено и согласовано на уровне министров Сазонова и Поливанова. Из Лондона поступил запрос на то, чтобы мы выделили несколько летчиков, что так хорошо показали себя во время Виленской оборонительной операции. И так как у вас, Иван Андреевич, уже есть соответствующий опыт, плюс вы сами изначально и учились в Англии… В общем, даю вам время до вечера. Подумайте хорошенько и скажите мне, куда вы отправитесь. В Лондон или Берлин. Но учтите — две недели на дорогу, месяц там, а потом я вас буду ждать обратно в 21-м авиаотряде! Не забудьте, нам еще в следующем году немцу по шапке давать.

Ткачев неуверенно улыбнулся, словно сомневаясь, стоило ли командиру так шутить. Орлов показал большой палец. Гусев сначала по привычке скрывался, но потом просто присоединился к товарищу. А Мамаев запылал пунцовыми от смущения щеками и поспешил выпалить:

— Куда бы вы ни поехали, прошу… Обязательно возьмите с собой мою камеру!

Глава 20

Иду, в любой момент может начаться дождь, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями и решить, что же делать дальше. Еще недавно думал только о полетах, и вот как же все быстро и резко изменилось. Лондон или Берлин? Как человек из будущего я не отказался бы побывать в каждом из этих городов, но вот здесь и сейчас ситуация у меня не очень простая.

Риски Лондона — это мой диплом. Для всех я учился летать именно в Английской Королевской школе, а там-то меня никто и не знает. Риски Берлина — это вся ситуация с посылкой из будущего. Тот рыжий убийца ведь прямо показал, как жестко готова вести себя Германия, чтобы выбить из меня интересующие их тайны. Вывод? Лучше остаться дома. С другой стороны, если британцы сами меня пригласили, станут ли они вообще проверять диплом? В конце концов, я там буду один, и никто не помешает в случае чего сказать им, наоборот, про русскую школу.

— Иван Андреевич… — офицеры меня оставили, а вот механик Лукьянов не постеснялся подойти. Вернее, судя по его лицу, как раз постеснялся, но дело оказалось важнее.

— Да, вы что-то хотели сказать?

— Вы слышали про «Положение о привилегиях на изобретения»?

— Патенты?

— Патенты — это больше про Парижскую конвенцию по охране промышленной собственности, но очень похоже.

— Так что вы хотели сказать? — подтолкнул я немного потерявшегося Лукьянова.

— Я… как и положено, подавал заявки на наши изобретения в Комитет по техническим делам. Предкрылки, конструкция колес, крепления для «Льюиса», лонжерон-короб. Они проверяют полезность изобретения и уже дальше сами пересылают его вместе с заключением в Артиллерийское или Инженерное управления.

— Так…

— Естественно, я не оформлял никакие права, потому что война, и неправильно было бы требовать деньги за то, что нужно фронту. Все так делают.

— Хорошо, — я все еще не понимал, к чему ведет Лукьянов.

— Они приняли все наши изобретения, кроме лонжерона. Мы его не испытывали в бою, поэтому мне прислали отказ, назвав эту технологию неважной, — он снова замолчал, словно я уже должен был обо всем догадаться.

— Понимаю, обидно, но что это нам дает?

— Вы правильно сказали, это дает нам возможность подать заявку на патент уже в другой стране. Например, если вы приедете в Лондон и оттуда отправите запрос в Париж, а потом лонжерон-короб получит признание, то… Любой, кто станет использовать эту технологию, станет платить нам отчисления. Вы же тоже родились не дворянином и понимаете, насколько любой семье могут пригодиться эти деньги.

— Подождите, — остановил я Лукьянова. — Вы доделали короб? А испытания?

— Ну, пару раз летали вы сами…

— Этого мало.

— Последние разы я привлекал поручика Мамаева, никаких внешних повреждений. И даже «Моран» смог без флаттера взять шестьдесят градусов в пикировании.

— Вы рисковали.

— После каждого пикирования садились и все проверяли. Как вы учили, — Лукьянов сжал кулаки. — Вы не подумайте, что я ради денег готов был рисковать жизнями. Но идея-то на самом деле очень полезная. А если от нее отказались — надо доказывать! И иностранный опыт — это то, что у нас в стране порой ценят больше, чем что-либо еще!

Что ж, в словах механика определенно был смысл.

— Подумаю, но пока ничего не обещаю, — я снова остался один.

Вернее, теперь с еще одной причиной отправиться именно в Лондон. А что, если посмотреть на ситуацию с другой стороны? Какие минусы будут у этой поездки? Позже остальных приступлю к тренировкам в Каче? Неприятно, но на самом деле до появления самолетов с двигателями от «Испано-Сюизы» не критично. Что еще? Попаду под бомбардировку Лондона, она же как раз где-то в сентябре будет…

Я резко замер. Точно! Бомбардировка! Чуть не забыл про нее, но это ведь известный исторический факт. Налет целой группы «Цеппелинов» из Вильгельмсхафена, довольно успешный налет, когда Лондон оказался совершенно к нему не готов. Шанс умереть, явный намек не совать голову в пасть льву, но в то же время… А смогу ли я гулять под ручку с принцессой по Унтер-ден-Линден, когда на головы мирных жителей станут падать бомбы?

Пусть не русских мирных жителей, но… Кажется, даже среди недостатков английского варианты я нашел лишь еще одну причину отправиться именно на остров. Так тому и быть! И, больше не тратя время зря, я развернулся и направился обратно к Ткачеву, чтобы сообщить о своем решении. И только зашел под крышу, как сразу же ливанул дождь. И погода тоже английская — все один к одному.

Александр Федорович Керенский еще не привык, что его стали замечать настолько большие люди в политике. Всегда хотел в это верить, но только в последние дни мечты начали превращаться в правду. Впрочем, были у этого пристального внимания и минусы. Во-первых, настороженность, а во-вторых: ему начали задавать вопросы… А отвечать за свои поступки Керенский никогда не любил. Вернее, он предпочитал сначала действовать, а потом уже разбираться с последствиями. Не наоборот!

— Александр Федорович, что за дела вы решили вести с английскими посланниками? И что за господин Кей, чье приглашение в Лондон вы приняли? — Александр Иванович Гучков предпочел провести этот разговор без посторонних.

Еще и поглядывал так доброжелательно. С его аккуратной бородкой и идеально отглаженным костюмом-тройкой с поднятым воротником это смотрелось даже участливо. Вот только Керенский знал немало людей, которых съел этот добрый энергичный либерал, и не хотел стать следующим.

— Англичане заинтересовались нашими новыми технологиями, а потом намекнули, что готовы оказать помощь даже при внутренних противоречиях… — голос Керенского дрогнул из опасений, не примет ли Гучков возможную угрозу на свой счет, но нет, тот продолжал мило улыбаться. — Они не сказали прямо, но те люди, через которых они передавали послания, раньше были связаны с разведкой. Это оставляет не так много вариантов, с кем мы имеем дело.

— Вы, наверно, не знаете, — Гучков погладил бороду, словно привязывая взгляд Александра Федоровича к своим губам, и его немного нескладная речь сразу начала казаться злее и увереннее. — Английская разведка — это капитан Смит-Камминг, вот только он подписывает свои послания буквой Си. Букву Кей же использует его коллега, майор Вернон Келл, но он занимается уже не разведкой, а контрразведкой. Основная задача — работа с германскими шпионами, и вот, кажется, у них он и нашел что-то достаточно интересное, чтобы начать свою игру даже за границей. Вы понимаете?

— Помочь он вряд ли сможет. А нас втянут во внутрианглийские игры.

— Именно поэтому умные люди решили дождаться предложения и от другой стороны, просто чтобы понимать, что там происходит. И нужно ли это России… — Гучков заметил быстрый взгляд Керенского и пояснил. — Не стоит удивляться. Настоящая политика, конечно, не знает сентиментальности, однако мы с вами должны понимать и то, что именно Россия дает нам с вами силу. Чем она сильнее, чем ее считают опаснее, тем больше наше влияние на весь цивилизованный мир. Поэтому да, я считаю, что сохранение силы России — это тоже наша задача.

— Тогда… — Керенский все никак не мог подобрать образ для этого разговора. Все-таки насколько же проще было общаться с толпой, когда можно давить на эмоции и не нести ни перед кем ответа.

— В целом, мы не допустили критической ошибки. Вы отправили в Лондон поручика Невинного, связи с которым в случае чего можно будет безболезненно оборвать. Поэтому подождите, что именно он будет докладывать, и… Держите меня в курсе.

— То есть это предложение может быть нам интересно?

— Любое предложение может быть интересно. А у Англии точно есть возможности поддержать нас… Если придет время самых сложных и непростых решений.

Александр Федорович закивал, хозяин дома, поймавший совсем уж благодушное настроение, предложил ему чаю, и никто из них не обратил внимание, что пришедший с Керенским слуга слышал с той стороны двери весь их разговор. Он тоже был задумчив, и если бы рядом оказался кто-то умеющий читать по губам, то смог бы распознать… А про такое дед не рассказывал. Точно не рассказывал!

Колочу ящики, немного думаю.

Рядом Лукьянов: тоже колотит, но в отличие от меня старается не думать и оттого болтает.

— Значит, лонжерон для «МИКа» мы собрали, разобрали, сложили в ящик. На месте можно будет его в четыре руки часа за два-три установить. А вот рядом еще запасной комплект. Если с вашим «МИКом» что-то случится, а англичане вам новый не найдут, хотя как бы им свой самолет-то и не найти, то вы в любом случае сможете собрать из этих заготовок лонжерон и под любой другой планер. Что еще?

— Товарищ механик, — я не выдержал, улыбнулся и крепко стукнул Лукьянова по плечу, помогая прийти в себя. — Ты как? Все нормально, ничего не случилось?

— Да… А вы вернетесь, Иван Андреевич?

— Что за похоронные настроения? Забыл, что я попробую решить вопрос с нашим патентом?

— Я помню… Просто еще вспомнил, как оно было до вашего появления. И что-то совсем не хочется, чтобы оно вернулось.

— Во-первых, вернется не оно, а я. Попрошу без оскорблений, — я улыбнулся. — Во-вторых, даже если что-то случится, ты уже на хорошем счету. И Ткачев, и все наши пилоты знают, что именно ты готовил все мои самолеты. Да половина нашего авиаотряда у тебя на тестовых вылетах поработала! Неужели думаешь, после такого они смогут тебя забыть?

— Ну, если так посмотреть, то вы правы. Спасибо, — Лукьянов немного выдохнул.

А вот теперь уже я сам задумался. Сейчас загрузим ящики, отвезем их на вокзал, а там уже и я сяду на поезд. Что же будет ждать меня в Лондоне? Погрузившись в мысли, чуть не врезал себе молотком по пальцу, а потом в ангар заглянули неожиданно довольные Мамаев и Микаелянц. Чего это с ними? Еще недавно ходили грустные, что товарищи их бросают, а дела, наоборот, подбрасывают, а тут…

— Только не говорите… — начал догадываться я.

— Вячеслав Матвеевич сказал, что вам без ведомого в Англии ну никак нельзя будет! — первым выпалил Мамаев.

— Поэтому мы пришли сказать, что оба готовы составить вам компанию, — более степенно добавил Микаелянц. — Вам нужно лишь выбрать. Но побыстрее, чтобы один из наших аэропланов тоже успели упаковать и погрузить на ваш поезд.

— Я… Я очень рад, — голос дрогнул, но я смог закончить.

— Если что, мы уже все обсудили, — продолжил армянин. — Оставшийся не обидится, у него тоже дел будет немало. За нашими больными присмотреть, да дела авиаотряда хоть одному здоровому офицеру нужно будет тянуть. А Ткачев у нас вечно сидеть не сможет.

— Тогда, кажется, мы и определились, — понимающе кивнул я. — Владимир Левонович, вы, как более опытный, присмотрите за ребятами, за авиаотрядом. Думаю, после такого вам и следующее звание прилетит, не заржавеет.

— Ну, скажете тоже, — Микаелянц заулыбался.

— А мы тогда с Искандером Камилевичем поедем учить англичан уму-разуму и… — я посмотрел на Мамаева и решил, что ему стоит знать чуть больше. — У меня есть подозрение, что в ближайшее время Германия устроит атаку на Лондон. Как тогда на Вильно, только гораздо более крупными силами.

— Наверно, нужно предупредить… — встрепенулся Микаелянц.

— Не о чем предупреждать. Это не результат разведки, не какие-то логические выводы, просто догадка. Чутье. Но вот вам, как своим, думаю, это можно сказать. Так что, Искандер Камилевич, будьте готовы. Возможно, нам придется заниматься не только позированием и фотографией.

— Буду, — Мамаев моментально подобрался.

Лукьянов и Микаелянц тоже, недавняя нервозность и расслабленность исчезли без следа, и дальше мы словно не вещи собирали, а на самом деле готовились к очередному боевому вылету. Просто с пересадкой на пару тысяч километров… Впрочем, а может, я себя и накручиваю? Так-то налет на Лондон уже должен был случиться, но немцы не решились. Может, и не будет ничего?

Корона перегнала приданный ей авиаотряд в Вильгельмсхафен своим ходом, уложившись всего в два дня и четыре посадки, половина из которых были не обязательны. Но девушка предпочла перестраховаться, благо аэродромов у Германии хватало, а лишнее техобслуживание… никогда не бывает лишним.

И вот они оказались на месте. Бухта Ядебузен на краю Северного моря в сентябре 1915 года была, наверно, одним из самых странных мест в мире. На первый взгляд, обычная база флота со своей гаванью, арсеналом, казармами. А присмотришься, и в глаза помимо привычного леса мачт и угольных буксиров 19 века бросаются еще и огромные двухсотметровые эллинги, где за не менее огромными тридцатиметровыми воротами замерли готовые к вылету дирижабли.

И грохот! Постоянный пересвист паровых машин, стрекот генераторов и вечный неистребимый стук заклепок. Если подумать, откуда взялись соседи, у которых никогда не кончается ремонт, наверно, отсюда они и пошли. Потому что дирижабли никогда не прекращали чиниться, доводиться до ума и обвешиваться каким-то новым оборудованием.

— Чем-то странным пахнет, — коротышка Удет потер щеки, помогая им привыкнуть к промозглому морскому климату.

— Уголь, деготь, масло… — закивал Иммельман. — А вот что еще, никак не могу понять.

— Просто соль, — Корона тоже принюхалась. — Здесь все пахнет так же, но в то же время она все немного меняет.

Девушка поморщилась: от соли ее морщинки могли стать чуть заметнее, а это… Раздражало. Впрочем, их почти сразу встретили, причем самое высокое начальство. Корона до этого лично не общалась с Петром Штрассером, но как выглядит главный по дирижаблям в Германской империи представление имела. И корветтенкапитан — звание, равное примерно армейскому майору — выглядел неплохо для своих сорока. Гладко выбритые щеки, аккуратная бородка, а еще он носил длинный кожаный плащ, под которым было почти невозможно разглядеть официальный мундир… Впрочем, учитывая, как тут всё продувалось, пожалуй, Корона и сама не отказалась бы от подобной обновки.

— Я сейчас иду к ангару Эль-12, составите мне компанию, и я расскажу о вашей роли в будущей операции, — Штрассер был полностью поглощен своими делами, и появление эскадрильи «Фоккеров» рассматривал разве что как еще одну галочку в списке.

— Конечно, — Корона оборвала попытавшегося было возмутиться Иммельмана. Они все-таки пришли сюда не собственной важностью мериться, а стать частью истории. — Как мы понимаем, вы планируете большой налет.

Девушка показала, что какие-то общие детали им уже известны.

— Все верно, — закивал Штрассер. — Изначально у меня получалось подготовить только три «Цеппелина», однако спасибо русским…

— Это за что же? — губы девушки сжались от с трудом сдерживаемого гнева.

— Кампания на востоке закончена, что уже дало нам больше сил. За поддержку при Вильно, пусть и неудачную… — Штрассер поморщился. — В пользу моей инициативы высказался Гинденбург. Ну и, наконец, смерть Максимилиана фон Хоффмана привлекла внимание к новой русской тактике. Они показали миру, что сразу несколько аэропланов могут действовать слаженно и совместно, полностью подавляя даже современную линию обороны.

— Вообще, — заметила Корона, — наш авиаотряд даже раньше русских оказывал поддержку дирижаблям.

— Не очень удачно, — Штрассер еще раз напомнил об итогах сражения при Вильно. — Но в том числе и поэтому я пригласил для участия в этом налете еще и ваш авиаотряд.

— Еще? Значит, есть и другие летчики?

— Все верно. Для поддержки с Западного фронта мы привлекли 62-й полевой авиационный отряд из Дуэ под командованием гауптманна Германа Кастнера.

— Я как раз у него начинал, — поспешил быстро шепнуть Иммельман.

— Кстати, вы как раз сможете познакомиться с капитаном и его лучшим пилотом, Освальдом Бёльке, — продолжил Штрассер.

В этот момент к ним подошли еще два офицера. Один постарше, в мундире капитана, а второй совсем молодой, около двадцати четырех лет. Корона хмыкнула, оценив, что работающий на земле Кастнер надел обычный мундир, а вот его подопечный, которому приходилось подниматься в местное ледяное небо, предпочел кожаный плащ. Вот точно, и ей нужно такой найти! И полезно будет, и красиво!

— Итак, — продолжил Штрассер, убедившись, что его слушают обе группы летчиков. — Я планирую отправить на этот вылет от восьми до десяти дирижаблей, в зависимости от того, сколько из них будут готовы к боевым действиям при удачной для нас погоде. Вылет в два часа дня, над Лондоном тогда будем как раз к заходу солнца.

— Сумеете довести столько дирижаблей и не потерять никого по пути? — быстро уточнил Кастнер.

— Будет непросто, но мы достигли неплохих успехов в размещении радиостанций на «Цеппелинах» серии «Пэ»…

Корона на пару мгновений отвлеклась, вспомнив слухи про Штрассера, которые гуляли по фронту. Так, после гибели своего бывшего командира, до него отвечавшего за совершенно новое для Германии направление, он не растерялся, не испугался, а взялся за дело со всем возможным энтузиазмом, выбивая для себя и авиационных заводов любые доступные средства и технологии.

Про ту же связь ходил анекдот, как Штрассер первым спускался в наблюдательной кабине при скинутых до этого кабелях-антеннах. В итоге запутался, чуть не выпал, но не обозлился, а все равно добился того, чтобы вся эта схема начала работать. Вот и сейчас он строил синхронизацию будущей атаки именно за счет радио.

— В крайнем случае будем заходить на Лондон волнами, — учел он в том числе и совсем неприятные для них варианты. — Также мы сможем поразить все запланированные цели даже при условии, что два дирижабля собьются с пути. Однако… — Штрассер вздохнул и сделал выразительную паузу. — Чтобы обеспечить успех бомбардировок, я хочу для начала ослабить систему противовоздушной защиты. И именно для этого мне нужны вы! Не для охоты на случайные аэропланы, как мы наивно мечтали под Вильно, а чтобы нанести такой удар, который вселит самый настоящий ужас в сердца уж слишком возомнивших о себе британцев!

А вот они и начали подбираться к самому интересному.

Глава 21

Про дирижабли Корона слушала без особого интереса. Ну, полетят! Ну, будут бросать бомбы! Только когда разговор дошел уже до «Фоккеров», ей стало на самом деле любопытно.

— Мы отсюда не долетим, — девушка сразу же обозначила главную проблему.

— Верно, я тоже думал, как именно можно будет привлечь к операции аэропланы с учетом максимальной дальности 400 километров, — Штрассер бросил на нее быстрый взгляд. — Мой коллега, Хьюго Эккенер, предлагал воспользоваться «Маленькими волками».

— «Вольфхены ФФ-33»? — сразу же среагировал Кастнер. — Я слышал про их испытания в Фридрихсхафене, но разве их собрали не только 5 штук?

— И еще 6 штук «Вольфхен ФФ-33б», — поднял палец Штрассер. — В общем, аэропланы, чтобы вы смогли взлететь с кораблей и вернуться, мы бы нашли. Вот только…

— Там нет пулеметов, — заметила Корона.

— Первая проблема, которую в теории можно было бы решить. Но, главное, Кригсмарине не гарантирует, что сумеет вывести группировку для их запуска в нужный район Северного моря.

— А как насчет подводных лодок? — неожиданно подал голос Бёльке. — Они точно ходят, где хотят, доставить аэропланы на место в ящиках и там собрать вполне возможно. Взлетаем-то все равно с воды. Если на земле мой «Фоккер» подготовят к вылету за час, там — пусть справятся за два. Это проблема?

— На самом деле да, — ответил своему летчику Кастнер. — Хочется устроить неприятный сюрприз врагу, но доделка двигателя, сборка в незнакомых условиях… Все это потребует отработки минимум на пару месяцев, а операция планируется в самое ближайшее время, так?

— Чем ближе к зиме, тем реже дни, когда мы можем отправить дирижабли в столь дальний полет, — согласился Штрассер.

— И на что вы тогда рассчитываете? — хмыкнула Корона.

— На ваше мужество, — ответил Штрассер.

— Что-то настолько безумное?

— Вы полетите из Бельгии… — добавил тот, и все пилоты тут же ушли в себя, обдумывая новые реалии.

— Гент, Остенде, Зебрюгге? — уточнила Корона точку старта.

— Зебрюгге, там как раз готовят базу подводных лодок, так что ваши аэропланы и прочее оборудование можно будет спрятать в потоке их поставок. Шансы на то, что кто-то это заметит, по мнению отдела 3-Б, крайне малы. А расстояние от Зебрюгге до Лондона — всего 270 километров, которые вам уже вполне по силам.

— 270 километров — это все равно дорога в одну сторону, — заметил Иммельман.

Корона же невольно подумала о том, что ее собираются втянуть в раннюю версию налета на Перл-Харбор, вот только она совсем не горела желанием стать звездой, но при этом умереть.

— Именно поэтому я и сказал, что Германии понадобится ваше мужество, — Штрассер добавил в голос возвышенных ноток, но, к счастью, закончил все-таки не как фанатик, а как реалист. — Вы долетите до места назначения, а потом будет два варианта. Если получится все сделать быстро, то вам должно хватить топлива, чтобы сесть и интернироваться в нейтральной Голландии. Это будет скандал, но после нашего успеха он будет только на руку Германии.

— А если полет над Лондоном затянется? В бою топливо улетает быстро, — впервые с начала разговора подал голос крошка Удет. Его только в Сербии перевели из разведчиков в военные летчики, и это добавляло ему осторожности.

— Такое возможно, — согласился Штрассер. — На все самолеты будут установлены специальные поплавковые индикаторы. Если уровень бензина и масла упадет ниже расчетного уровня, то… Садитесь просто на месте. Сдадитесь англичанам, а мы постараемся обменять вас в самые кратчайшие сроки. Пока же посидите немного в их лагерях для военнопленных, впрочем, что-то мне подсказывает, что вы больше времени проведете, раздавая интервью, чем под замком.

Картинка рисовалась не самая приятная, но в то же время Корона действительно не видела в этом плане ничего невероятного. Налететь, скинуть бомбы на известные прожекторные посты, узлы связи и противовоздушные орудия, потом дать бой Королевскому летному корпусу, уничтожив их или уведя подальше от Лондона… Да, они могли это сделать! И тогда десяток «Цеппелинов» получит возможность не просто скинуть груз, а прицельно отбомбиться. На каждом по две тонны 100-килограммовых фугасных и зажигательных бомб — мало не покажется!

Второй раз в 1915 году еду на поезде. На этот раз как для офицера для меня расщедрились на билет первого класса. Впрочем, возможно, дело было в том, что поездка оплачивалась не Военным министерством, а приглашающей стороной. В любом случае так путешествовать было приятно. Нам досталось купе на четверых человек, но в отличие от стандартных коробок 21 века в это время в поездах не стеснялись ставить на первое место комфорт. Хочет человек заплатить за первый класс и ехать вдвоем — есть такие купе. Собралась большая компания, которая не хочет разделяться — пожалуйста, найдется место и для таких.

С нами ехали два полковника из 2-й армии, которые с сомнением поглядывали на всего лишь поручика с прапорщиком и в итоге так и не решились завести с нами знакомство. Ну, а нам с Мамаевым было и вовсе не до того. Раз в пару часов мы бегали в грузовую часть состава проверять наши ящики с самолетами, а остальное время сидели и составляли планы будущего обучения в Англии. Мамаеву очень хотелось не ударить в грязь лицом, показав силу русской авиации. Да и мне, если честно, тоже. В общем, двенадцать часов писали, двенадцать часов отсыпались… А там не заметили, как поезд, проскочив все возможные заторы на путях, проехал Двинск, Псков и уже стучал колесами в самом пригороде Петрограда.

— Давно так не спал, — потянулся я, еще раз пощупав доставшийся мне раскладной диван.

Днем мы на нем сидели, а вечером пришел проводник, ловко опустил спинку и за какую-то минуту застелил получившееся ложе дурманяще пахнущим стиркой чистым бельем. Даже подушку взбил, чего я с детства не видел. Неудивительно, что после дубовой кровати в расположении 21-го авиаотряда, да и после моего дивана в будущем даже с его якобы ортопедическим матрасом, отсюда просто не хотелось вылезать.

— Только после поезда начинаешь по-настоящему понимать князя Мышкина. Ну, о каких стремлениях, эгоизме или борьбе может идти речь, если ты каждое утро просыпаешься в такой постели?

— А если рядом еще красивая вдовушка! — хмыкнул один из полковников, все-таки не удержавшийся от небольшой беседы.

Кажется, близость столицы и крепкий сон даже их настроили на добродушный лад. Тут я заметил у соседа по купе в руках кружку с чаем в серебряном витом подстаканнике и удивился, насколько же давно они появились.

— А почему именно вдовушка, а не молодая девушка? — я потянулся и принялся собирать вещи, чтобы умыться.

Как вчера рассказал Мамаев, проводник заметит мой выход и к моменту возвращения также подготовит свежий чай и легкий завтрак. Мне кажется, день-другой в таком поезде, и даже Ленин мог бы стать монархистом.

— Девушки хотят счастья для себя, а вдовушки не против сделать счастливым и кого-то другого, — полковник сбил меня с мысли военной мудростью.

Настроение сразу свернуло с возвышенного на более приземленные вещи. Я умылся, позавтракал, потом очень хотелось хотя бы одним глазком посмотреть на Петроград, но… Ткачев предупредил, что именно на таких крупных станциях и можно потерять грузы. Поэтому вместо красивых улочек следующие несколько часов мы с Мамаевым провели на сортировочной станции, отслеживая движение как бумаг по нашим самолетам, так и самих ящиков с ними.

Единственное, когда удалось хоть немного выдохнуть, это во время поездки до Финляндского вокзала, но и тут… Дорога, толпы людей, мельтешащие машины — так ничего особо запомнить и не получилось.

— Зато ничего не потеряли и выезжаем прямо сегодня, — заметил мое расстроенное выражение Мамаев. — Вот победим, и я вам лично экскурсию по Петрограду устрою. У моего дяди тут родни столько, найдем, где остановиться. Хотя нет, корнет Марков не простит, если мы к нему не заглянем, так что будем жить у Марковых, а вот прогулки по городу — точно на мне.

Я только улыбался, слушая все эти рассуждения, и старался не думать о том, что чаще всего случается с теми, кто слишком спешит с мыслями об окончании войны. Это просто глупые поверья, просто страшилки… Я постарался выкинуть их из головы, и мы с Мамаевым снова засели за план обучения. Поезд тем временем плавно выдвинулся в Великое княжество Финляндское, и на этот раз компанию нам составили два торговых агента. Кажется, американцы, которые то ли что-то продали, то ли хотели продать царским чиновникам.

Было интересно, как в зависимости от направления меняется не только природа, но и окружение. А вот что оставалось неизменным: как и полковники до этого, так и двое торгашей посматривали на младших офицеров свысока. В общем, я ни капли не пожалел, когда через три дня мы доехали до Торнео, где и проходила первая государственная граница, которую нам нужно будет пересечь. Почему-то ожидалось чего-то величественного, ну хотя бы точно строгого и серьезного, учитывая, какая сейчас гремит война… Однако мост через реку Турнеэльвен, где люди и грузы переходили из русских поездов в шведские, выглядел довольно обыденно. И, я бы даже сказал, потрепанно.

Закутанные в полушубки шведы за малую монету с радостью подхватывали багаж, осмотр документов походил на формальность, и я уже готов был оценить, как будет выглядеть новое купе, когда меня окликнули. Словом, которое я уже почти успел забыть.

— Старик!

Я обернулся на голос и сразу же увидел розовощекого радостно улыбающегося Немца.

— Поручик Невинный, — я припомнил, как того официально зовут в этом времени.

— Можно просто Роман Романович, после ранения я ушел в отставку, — он хитро улыбнулся. — И вот сейчас отправляюсь в Лондон обсудить кое-какие экономические дела от партии трудовиков.

— Керенский? — понимающе уточнил я.

— Керенский, — кивнул Немец.

А потом все два часа, что у меня были до отхода нашего поезда, мы болтали. Я рассказал про свои приключения, Немец про свои. Мы с удивлением узнали, что, оказывается, почти пересеклись во время бомбардировки Вильно.

— Значит, это твоя атака помогла мне сбежать, — Немец кивнул каким-то своим мыслям.

— А это ты потом продал эту пленку? Что-то мне подсказывает, что из-за нее та немка и смогла меня найти.

— Если удачно женишься, будешь должен, — хохотнул тот, но почти сразу стал предельно серьезным. — Старик, а ты когда-нибудь думал о том, как мы тут оказались? Как именно, почему, можем ли однажды вернуться…

— Думал, но… Есть ли смысл гадать? — я замолчал, но потом вспомнил кое-что еще. — Мне один раз дед приснился. Словно он, как пропал в нашем времени, тоже очутился в прошлом, умер еще до революции, но оставил тут своего ученика. Мол, если что-то пойдет не так, чтобы тот подправил ход истории.

— Звучит… Страшно, если честно. А вдруг этот ученик решит, что мы и есть эта опасность?

— Ты как-то слишком серьезно воспринимаешь обычный сон.

— А такой ли обычный?

— Ты веришь в сны?

— Я еще пару месяцев назад в перемещения во времени тоже не верил.

— Ладно, — я сменил тему. — Так что у тебя самого была за идея про… Ты сам знаешь что.

— Мечты, — немного невпопад ответил Немец. — Этот переход исполняет мечты. По-своему, без жалости, но исполняет. Например, ты, Старик, мечтал о небе — ты его получил. Разве нет?

— Я — возможно, но остальные?

— А я всех и учел. Думаешь, я не знал, что Корона мечтала стать взрослой? Всегда себя сдерживала, на мужиков постарше заглядывалась — в этом была вся она, и эту свою мечту она и получила. Вот только это оказалось совсем не то, что ей на самом деле было нужно.

— Грустно звучит.

— Чем грустнее, тем больше похоже на правду, разве не так?

— А ты, Немец?

— Я? Я мечтал получить свободу от семьи — я ее получил, все Невинные-старшие уже мертвы. А еще я… Всегда как мальчишка мечтал совершить подвиг, и вот меня закинуло в армию. Повезло, что в отличие от Короны я в итоге все-таки смог выбраться из удавки этого случайно засевшего в голове детского желания.

Жалко, что я сам с девушкой так и не встретился. Было видно, что Немца ее судьба прямо-таки зацепила. И непонятно, то ли из-за каких-то чувств, что у него к ней были, то ли из-за того, что он избежал самого страшного… Впрочем, самого ли?

— А Виталик? Он же умер — не похоже это на мечту.

— С ним тоже все просто. Он ведь тогда паниковал, ни о чем не думал, вот ничего и получил. Хотя, знаешь… Не стоит такого говорить о мертвецах, но он и в целом как будто не старался жить сам. Просто повторял, ему нравилось делать, что скажут. Я ведь за это его тогда и приметил.

— Человек без мечты. Сложно представить, что такие есть.

— Иногда мечтать страшно, — как будто про что-то свое ответил Немец. — Эту привычку слишком легко высмеять и отбить навсегда.

По спине пробежали мурашки. Я не знал, прав Немец со своей теорией или нет, но если подумать… То под это все действительно можно было подвести какие-то общие правила. Каждый получил что мечтал. Чем дальше мы были от удара молнии, тем дальше нас раскидало в новом времени. Мистика? Попытки объяснить гремящий в небе гром яростью шебутного Зевса или воинственного Перуна? Возможно.

Я после этого даже забыл расспросить Немца про его дела в Питере, что тот думает о Керенском, о том, куда идет Россия. Впрочем, еще же успеем? Я рассчитывал, что мы отправимся дальше в одном поезде, но не срослось. Немец ехал за партийный счет и поэтому должен был задержаться в шведской Хапаранде еще на сутки. Завтра билеты будут немного дешевле, а партия трудовиков была не настолько богата. Нас же по просьбе английской стороны везли быстро, бесплатно и… Вот пришло время прощаться.

— Как приедешь в Лондон, обязательно найди меня! — прокричал я, маша рукой Немцу.

— Покажи им там! — тот отвечал с не меньшим энтузиазмом.

И снова в путь. Сначала тысяча километров до Стокгольма, а потом еще пятьсот до порта Гётеборга. В шведском поезде сразу стало понятно, что это не Россия. Из-за более узкой колеи вагоны выглядели мельче, уже, постоянно казалось, что задеваешь локтями стены, но это ловко маскировалось тем, что нам с Мамаевым выделили отдельные купе. Чуть проще, точно дешевле в производстве, но свое место — это подкупало. Кухня тоже лишилась изысков, зато размер порций подрос. Что еще отличалось? На остановках было непривычно видеть отсутствие солдат — оказывается, я уже привык к этой детали пейзажа, и даже Петроград в этом плане не сильно отличался от фронта.

Швеция в целом была меньше, спокойнее, словно чистая аккуратная деревня, в которую наконец получилось вырваться после месяца работы на заводе. Даже порт Гётеборга, несмотря на всю его суету и поток грузов, не сильно изменил это впечатление. Мы с Мамаевым снова взялись за проверку наших ящиков с самолетами: сначала, чтобы их выгрузили из поезда, потом довезли до причала, потом были поиски капитана, чтобы тот дал добро на загрузку их уже на корабль.

— Странно, — заметил Мамаев. — Думал, нас повезут на английском транспорте, тем более что вон там принимает пассажиров «Анна-Мария», но для нас выбрали именно шведский корабль.

— «Дротингхолм», — присмотрелся я к надписи на борту.

— «Дроттнингхольм», — поправил меня Мамаев и покраснел. Чего это он?

— Возможно, это из-за войны, — я тоже задумался о выборе корабля. — Все-таки шведы формально соблюдают нейтралитет, а значит, выше шансы проскочить, не привлекая внимание.

— Но у нас-то военный груз, — зашептал Мамаев, и я поспешил приложить палец ко рту, чтобы не болтал лишнего.

— По бумагам мы везем мебель и комплектующие. То, что эта мебель летает, а комплектующие стреляют — не так уж и важно.

— И все равно, мне кажется, что англичане поступают не очень честно.

Тут мы все-таки нашли капитана и начали погрузку, заодно прослушали лекцию о названиях кораблей в шведском флоте. Это оказалось интересно: для военных по сложившейся традиции выбирали имена королей, исторических провинций, ну или личных качеств, положенных настоящему воину. Вроде храбрости, доблести или отваги. Для транспортов брали женские имена, античных персонажей, ну и тоже названия древних земель, но попроще… Так, «Уппланд» подошел бы для фрегата, а «Дротинхолм», или как там его правильно, достался обычному транспорту.

Я, если честно, до конца не уловил разницу. Впрочем, главное, мы отплыли и уже через двое суток должны были добраться то ли до Ньюкасла, то ли до Харвича. Я решил, что можно будет уточнить это и попозже, а пока задержался на палубе, чтобы проводить медленно гаснущие огни Швеции. Было красиво. Света становилось все меньше, пока вокруг не осталась только темнота, плеск волн и теплый северный ветер. На самом деле теплый! Обычно в сентябре температура тут держится около 15 градусов, но именно сегодня вышли все двадцать, так что на свежем воздухе было даже приятно.

Или это мне так казалось? Пара шведов посмотрели на меня с жалостью и, сказав что-то про безумных русских, поспешили спрятаться в каюте. А потом ко мне подошел Мамаев, загадочно улыбаясь и сжимая в руках какой-то странный мягкий сверток.

— Что это у вас? — заинтересовался я.

— Подарок, — поручик расплылся в улыбке. — Вы тогда ушли ругаться насчет погрузки, а мне попался груз новых кожаных плащей, и один вежливый молодой человек согласился продать пару за весьма скромные деньги.

Я с трудом удержался, чтобы не расстроить честного поручика тем, что он почти наверняка приобрел товар из-под полы, который для владельца просто спишут на потери при доставке. Но потом развернул подарок, и он был на самом деле прекрасен. Длинный, черный, из толстой кожи — новенький плащ защищал и от ветра, и от холода.

— В таком даже летать можно будет, не замерзнешь! — порадовался Мамаев.

И я был с ним полностью согласен. Так в обновках мы простояли на палубе еще пару часов, когда все-таки похолодало, и мы решились уходить… И в этот самый момент я заметил скользящий поперек волн белый бурун, плавно переходящий в поднимающуюся из воды тень. Первой мыслью было — это просто тень от облаков. Бывает же! Но для теней было уже поздновато, да и не было в небе ни туч, ничего не было! А значит… Не показалось!

— Подводная лодка! — откуда-то со стороны капитанского мостика донесся крик на шведском, но не понять его было просто невозможно. — Германская подводная лодка!

Глава 22

Я смотрел, как из-под воды поднимается сначала перископ, потом черная макушка рубки, вся опутанная проводами радиоантенн и какими-то трубками. Наш пароход же вместо того, чтобы развернуться и броситься наутек, начал сбрасывать ход, а когда лодка несколько раз повелительно полыхнула прожектором, то «Дроттнингхольм» и вовсе заглушил все свои машины.

— Досмотр? — тихо спросил я у замершего рядом, словно почуявший добычу пес, Мамаева.

— Темно, да и море неспокойно, — встрепенулся тот. — Побоятся немцы в такую погоду посылать к нам шлюпку. Скорее всего, просто убедятся, что мы не англичане, да и отпустят с миром. Они только в начале войны совсем уж зверствовали, но потом наши дипломаты им мозги вправили.

Или не наши. Я вот в свое время читал совсем другую историю. Немцы действительно попробовали устроить Англии ответную блокаду, отправляя на дно и гражданские суда. Вот только потом была «Лузитания». Я и спросил Мамаева, что он думает о ее роли, заодно отвлекая от всяких глупостей.

— «Лузитания»? Тот корабль с американцами, после которого Штаты угрожали вступить в войну?

— Ты так сказал, будто они это несерьезно делали.

— Ха! Несерьезно? Да если бы Германия порезала даже шанс на морскую торговлю, то у САСШ вообще не было бы смысла оставаться в стороне. А так они словно берут малую долю с этой войны и поддерживают уровень хаоса на более-менее разумном уровне. Многих это устраивает.

— И тебя тоже?

Невольно ожидал ответа в духе «и что я могу сделать», но Мамаев удивил.

— Да, устраивает. Благодаря хоть какой-то торговле больше людей могут выжить.

— Или, — невольно задумался я, — у стран остается достаточно сил, чтобы поддерживать эту войну. И тогда погибших в итоге становится только больше.

Немцы тем временем закончили выяснять с помощью мегафона, кто мы, куда и откуда плывем. А заодно, вопреки предсказанию Мамаева, успели подготовить шлюпку, и теперь один офицер с четырьмя матросами выдвинулись в сторону «Дроттнингхольма». Интересно, на этот раз я правильно вспомнил название нашего корабля или нет?

— Иван Андреевич, что будем делать? — Мамаев начинал все больше и больше паниковать. — Их всего пятеро… Может, скрутим, когда они в трюм спустятся?

— Если честно, не думаю, что я смогу скрутить даже одного опытного солдата, — признался я. — Да и видишь…

Я указал на характерный силуэт пушки рядом с рубкой подводной лодки, которую развернули в сторону нашего корабля. Одна ошибка, одна глупость, и немцы не станут сомневаться, открывать ли огонь.

— Но мы могли хотя бы попытаться. Команда поможет.

— Шведы? — искренне удивился я. — Они нейтральны и держатся за этот статус. А если бы и решили вступить в войну, то поверь, они гораздо больше сочувствуют Германии, чем нам. Иначе вряд ли бы в 1914-ом так старательно помогали им обходить блокаду.

— Никакого сочувствия, просто нашей стране, как и всем другим, нужны деньги, — к нам незаметно подобрался капитан «Дроттнингхольма». — Меня, кстати, зовут Нильс Юханссон.

— А? — растерялся Мамаев.

— Я подошел к вам сказать, чтобы вы не делали глупостей.

— Вы хотите нас сдать? — поручик был все ближе и ближе к тому, чтобы сорваться.

— Я хочу, чтобы вы не подставили ни меня, ни себя, — Юханссон недовольно поджал губы. — Документы на ваш груз в порядке, вы сами тоже — два частных лица.

— Мы русские.

— Вот англичан германцы бы задержали, а вас… Если вы не военные, не везете ничего подозрительного, они не тронут.

— Мы не будем ничего делать, — я ответил за себя и за Мамаева.

Кажется, начинаю понимать, почему принимающая сторона выбрала именно такой путь для нашей доставки на острова. Английский корабль в отличие от шведов просто бы расстреляли, а так мы словно убийца из хорошего детектива, спрятавшийся на самом видном месте.

Немец тем временем вполне вежливо попросил накладные и засел за их изучение, что-то сразу фиксируя в записную книжку, пока его помощники пошли выборочно проверять документы у пассажиров. И эти разговоры звучали необычно… учтиво. Если издалека это могло показаться обманчивым впечатлением, то, когда проверки добрались до тех, кто вышел на палубу вместе с нами, я смог убедиться в этом лично.

— Мистер Смит? Соединенные Штаты Северной Америки? — проверяющий говорил на не очень хорошем, но вполне понятном английском.

— Да.

— Род занятий?

— Торговля. Промышленное оборудование.

Вот мелькнуло легкое подозрение.

— Вы посещали Англию ранее?

— Да.

— Ваша деятельность связаны с военными заказами?

— Нет.

И все, разговор-допрос закончился, не успев как следует начаться. То ли джентльменам верили на слово, то ли у немцев был приказ не связываться с американцами.

— Ларс Андерссон? Швеция?

— Да.

— Род занятий?

— Торговля.

— Чем?

— Древесина и бумага.

И снова еле заметная гримаса. Ну да, древесная целлюлоза может пойти как на канцелярию, так и на бездымные порохи. Впрочем, немец в этот момент заметил маркировку на товаре и, кажется, узнал.

— «Штора Берслаг»?

— Все верно.

Кивок и шаг дальше: кажется, именно эти шведы предпочитали на самом деле держаться подальше от войны. Или маскировались лучше других.

— Жан Дюбуа? Франция? — немцы дошли до нового случайного пассажира.

Я невольно напрягся. Все-таки французы — это враги, но, судя по всему, война где-то там на суше особо не касалась морских и торговых дел.

— Да.

— Род занятий?

— Рантье. Был.

Два коротких слова, но сколько за ними стояло. Все-таки зря я решил, что война могла досюда не дотянуться. Неожиданной оказалась реакция немецкого матроса: тот не стал копать дальше, просто вернул документы и пусть и с каменным лицом, но выдал казенное:

— Сожалею.

А проверка тем временем продолжалась. Так именно благодаря ей я узнал, что с нами на борту едет и какой-то русский дипломат. Фамилия оказалась длинная и мне незнакомая, но достаточно известная, чтобы немецкий офицер оторвался от проверки накладных и подошел поздороваться лично. Кажется, перед Второй Мировой появится термин «странная война», когда Англия с Францией объявят войну Германии после нападения на Польшу, но при этом никто не станет спешить начинать сами боевые действия… Так вот мне сейчас было очень странно.

Потом немцы поприветствовали австрийского банкира.

— Бём-Ермолли? Кажется, это ваш родственник руководил 2-й армией во время наступления в Польше? О нем все хорошо отзываются.

— Тесть.

Похожим образом прошел разговор и с османами. Вроде бы те же самые вопросы, что и всем остальным, но тоже нашлось место для небольшой похвалы.

— Позвольте выразить уважение османской армии, что разбила врага при Галлиполи.

— Благодарю.

Турок даже удостоился на прощание корявого «салям алейкум», правда, когда немец отвернулся, на лице турецкого подданного мелькнула кривая усмешка. То ли реакция на ужасный акцент, то ли он все-таки не столь высоко оценивал успехи собственной страны. А потом случилось кое-что необычное. К германскому офицеру подошел один из шведских матросов и начал что-то рассказывать, при этом аж два раза указав в нашу сторону. Случайность? Очень сомневаюсь.

— Иван Андреевич, вы видели? — Мамаев тоже все заметил и тоже не собирался верить в совпадения.

— Не спеши.

— Он же про нас говорит!

— Не спеши!

— Иван Андреевич, вы тут стойте! А я пойду и сдамся! Пусть меня германцы заберут, а вы доедете и сделаете все, что нужно.

На душе стало неожиданно тепло. Вот никак не ожидал, что кто-то решит из-за меня пойти и сдаться в плен. Бессмысленно, глупо, но приятно.

— Не спешите, — стоящий рядом с нами капитан «Дроттнингхольма» перешел на шепот. — Стойте, молчите, кивайте. Чтобы не сказать ничего лишнего, лучше сделайте вид, что совсем не понимаете ни по-английски, ни по-немецки.

— Это же ваш человек пошел к немцам. Почему мы должны вам верить? — нахмурился Мамаев.

— Потому что если дойдет до ареста, — зло прищурился капитан, — тогда немцы заберут с собой не вас одного, не вас с другом, они весь корабль отправят в один из своих портов. А оно мне надо?

— Груз не застрахован? — посмотрел я на капитана.

— Без страховки груза меня бы из порта не выпустили. Кровопийцы! — выругался швед. — Вот только от того, что компаниям вернут деньги за товары, лично у меня в спине ничего не шевелится. Или как вы, русские, говорите: ни горячо, ни холодно. Я-то лишусь и корабля, и работы. И как выживать потом?.. Впрочем, это не ваше дело. Вам бы лучше подумать, с чего бы англичанам желать от вас избавиться.

— Англичанам? — приподнял я бровь.

— У Олафа жена с островов, а у нее брат в Королевском флоте служил. Раньше, потом ушел в контору без названия, и теперь Олафа иногда просят выполнить небольшие просьбы. Избавиться бы от него, было бы спокойнее, но… Некоторые люди сейчас выше закона.

— Понял, — я выдохнул. — Что нам делать?

— Как я и сказал, молчите. Некоторые думают, что могут вершить судьбы мира, потому что им это положено по статусу крови или по количеству денег на счете в банке… Вот только в море все решается не по их правилам, а в разговоре двух мужчин.

Не уверен, что я правильно понял конец того, что сказал швед, но ему определенно хотелось верить. Он сделал шаг вперед и сам встретил идущего к нам немецкого офицера. Тот мог бы отодвинуть обычного гражданского капитана, но вместо этого вежливо остановился, а потом даже назвал того по фамилии… Ну, конечно! Только сейчас я понял, что швед тут плавает уже два года и наверняка уже не в первый раз встречается с этой лодкой. Как он сказал, разговор между мужчинами на море порой значит больше написанных где-то там правил?

— Ты меня знаешь, я бы не взял настоящий военный груз… — я мог разобрать только часть того, что говорил капитан.

— Эти русские — военные?

— Почти наверняка, но едут неофициально.

— Значит, считаешь, не стоят того, чтобы вас завернуть?

— А мое мнение важно? Но ты учитывай и того, кто тебя к ним направил!

— Шавка лайми, — германец сморщил лицо, словно укусил лимон. — Ладно, будем считать, что их бумаги меня убедили.

По мне с Мамаевым скользнул взгляд серых ничего не выражающих глаз, а потом германец развернулся и просто ушел.

— И что это было? — Мамаев заговорил, только когда проверка была закончена и подводная лодка снова скрылась во тьме Северного моря.

— Это… — я задумался. — Очень странная смесь уважения, ловли на живца и безумного оскала капитализма.

— Вы говорите как социалист.

— А как еще посмотреть на эту ситуацию? — я пожал плечами. — Уважение тут есть? Есть, иначе бы немец не стал бы слушать шведского капитана. Ловля рыбки в мутной воде? Тоже имеется, иначе бы никакое уважение не заставило бы германского моряка упустить кого-то даже только с намеком на военный груз.

— Какая ловля? — не понял Мамаев.

— Ну, смотри, — я иногда по привычке из будущего сбивался на «ты», — Есть канал Швеция — Англия, по нему раз за разом проходят грузы разной степени сомнительности. Будь иначе, нас бы, например, на второй год войны именно этим кораблем никто бы не отправил. Могли ли немцы что-то из этих грузов перехватить, причем не только сегодня, но и раньше? Формально, конечно, могли. Но они ждут, пока их враг совсем уж обнаглеет и попробует отправить по этому каналу что-то совсем уж ценное, и вот тогда…

— Кажется, понимаю. Все всё знают, но каждый рассчитывает, что он тут самый умный. А капитализм тут при чем?

— Швед же прямо сказал, что не хотел бы всем этим заниматься, но у него на родине сейчас не так много способов заработать деньги. Германия до войны была их крупнейшим торговым соседом, теперь им запретили с ними торговать, а та же Англия совсем не спешит компенсировать Швеции потери в бюджет. Скорее, наоборот, пользуется моментом, чтобы выжать из них последние соки.

— Грустно, — Мамаев хлюпнул носом. Кажется, его немного продуло.

— Эту войну еще назовут Мировой, в том числе и потому что не останется во всем мире никого, кого бы она не затронула. Так или иначе, — у меня тоже засвербило в носу, и я предложил отправиться в каюту.

До прибытия в Англию еще было достаточно времени и чтобы согреться, и чтобы поспать.

Джеффри де Хэвилленд мечтал стать фигурой, но пока все, что ему оставалось, это трудиться и надеяться, что такое случится в будущем. Впрочем, его это совсем не пугало. Джеффри не боялся ни делать аэропланы, ни летать на них. Свою первую машину он собрал еще в 1910 году — и тогда же сразу ее разбил. Впрочем, следующая модель получилась удачнее, и, главное, после продажи на Фарнборо она принесла ему не только деньги — что такое 400 фунтов — но и известность. Именно она вкупе с его трудолюбием и упорством стала причиной, что в январе 1914 года Джордж Холт Томас переманил его в только что созданную «Эйрко».

Многие друзья тогда сказали Джеффри, что он совершает ошибку, уходя в компанию без опыта, без большого производства и, главное, без гарантированных государственных контрактов. А ведь каждому было понятно, что в авиации все решают именно они. Есть у тебя деньги от Королевского летного корпуса, ты растешь, нет — компания мгновенно лишается какого-либо шанса на будущее. Но как Холт поверил в него, так и сам Джеффри поверил в Холта. В человека, чья энергия била через край и чей энтузиазм очень даже подходил под ставшее недавно модным выражение — полный бобов.

— Хей, Джи, — вот и сейчас он ворвался в кабинет де Хэвилленда, изображая ту самую нажравшуюся гороха лошадь.

— Сэр, вам уже почти пятьдесят, может быть, пора вести себя соответствующе? — вздохнул Джеффри.

Энтузиазм помогал ему верить в босса, но он же порой и смущал. Ведь, если так посмотреть, тот отучился в Оксфорде всего два года, а потом бросил, предпочтя сосредоточиться на семейном бизнесе. Газета, свой собственный комикс — все это накладывало отпечаток на личность Холта. Впрочем, даже тех двух лет ему и его жизнерадостной улыбке хватило, чтобы обзавестись достаточным количеством связей для раскрутки их авиационного дела.

— Главное, что я молод в душе, — босс отмахнулся от брюзжания де Хэвилленда. — Кстати, как там «Ди Эйч второй» поживает?

Джеффри улыбнулся, как это бывало каждый раз, когда кто-то упоминал название их самолетов. Ди Эйч — Джеффри Хэвилленд. Красота же, и это было одним из условий, на которых Холт сумел переманить его к себе.

— В процессе, — инженер приготовился погрузиться в любимую тему. — Первая модель неплохо себя показывает. Вторая будет еще лучше: мы доработали аэродинамику, при этом уменьшили себестоимость. Забавно вышло: мы убираем место второго пилота, режем затраты, но Летный корпус готов платить за них даже больше, чем раньше.

— «Фоккеры», — словно это все объясняло, вздохнул Холт.

— «Фоккеры», — согласился де Хэвилленд.

Действительно, чего тут непонятного: самолеты, способные дать бой германским небесным убийцам, были нужны как воздух. Ходили слухи, что русские как-то наловчились иметь с ними дело, причем на старых, еще прошлогодних «Моранах», но кто же будет верить царской пропаганде. После потери Польши Николаю точно требовалось как-то подправить свое реноме, хотя его советникам и стоило бы найти для этого хоть немного более реалистичный повод.

— Мне обещали помочь со следующим контрактом, — Холт начал переходить к делу. — Один знакомый, ты его не знаешь.

Как и большинство не очень любящих публичность контактов Холта.

— Может, я слышал о его делах?

— Возможно, такие фамилии, как Кюпферле и Лоди, тебе что-то говорят.

Де Хэвилленд сглотнул. Он действительно слышал об этих германских агентах, чьи дела прогремели на весь мир, причем не из-за ловкости английской контрразведки, а из-за жестокости ее подхода. Впрочем, многие и поддержали идею, что врагов Англии нужно не жалеть, а убивать.

— И что нужно от меня мистеру Кей? — спросил Джеффри.

— Они вытащили из России пару офицеров, чтобы поделиться с нами их наработками по авиации…

— Что за чушь! — не выдержал Хэвилленд. — Чему русские могут нас учить⁈ Они не умеют делать моторы, у них вроде бы вышел тяжелый самолет, но и все! А их пилоты? Да они романы с дочками кайзера крутят вместо того, чтобы с врагами сражаться.

— Кхм, — Холт изобразил покашливание.

— Да если бы у нас… Если бы в той же Франции так летали, то германцы уже давно бы взяли Париж! — Джеффри все никак не мог успокоиться.

— Кхм-кхм, — снова покашлял Холт.

— Ну, что?

— Вот тот самый любимец принцесс к нам и приедет. Будет учить нас летать, и ты целый день проведешь с ним на аэродроме, изображая искренний интерес. Один день! — сделал акцент Холт, увидев зверское выражение на лице Джеффри.

— Зачем эти русские контрразведке?

— Не знаю и спрашивать не собираюсь. Мы сыграем свою роль, получим нужную поддержку, а дальше все пусть занимаются своими делами.

— И только я буду слушать напыщенного царского выскочку.

— Не только ты, — Холт на мгновение вселил надежду, но тут же ее разрушил. — Еще прибудет авиаотряд капитана Лэно Хоукера.

— Они не на наших самолетах летают. Кажется, предпочитают «Бристоли», — ревниво заметил де Хэвилленд. — Впрочем, Лэно — хороший парень, мы с ним знакомы, и я уверен, что однажды он с радостью пересядет на «Ди Эйч-2».

— Вот, я знал, что вам будет, о чем поговорить, — Холт радостно помахал рукой, а потом исчез из кабинета Джеффри так же стремительно, как и появился.

Инженер еще несколько секунд смотрел ему вслед, а потом понял, что не спросил самое важное.

— Когда они приедут? — прокричал он в окно.

— Сегодня! Через час должны быть в Лондоне, через два — в Норхолте! Так что не опаздывай! — с улицы донесся крик Холт.

Де Хэвилленд на мгновение заинтересовался, почему его предупредили об этой встрече в самый последний момент. Словно кто-то максимально рассчитывал, что до нее не дойдет… Впрочем, он не собирался думать ничего лишнего, особенно о делах контрразведки. Всего один день, он съездит туда-обратно и сможет вернуться к своей по-настоящему важной работе.

Глава 23

Всего дорога от Швеции до Британии заняла почти двое суток. С учетом остановки из-за германской подводной лодки мы и за них перевалили. Впрочем, самое главное, мы доплыли и все-таки ступили на твердую землю. В небе проще. Там ты сам управляешь полетом, а на море… Нужно полагаться на стальную посудину, на десятки других людей — неуютно. Впрочем, может быть, я немного пристрастен в этом вопросе.

Наша высадка прошла быстро и четко. Вот мы еще стоим на корабле, а вот наши ящики с самолетами уже закидывают в поезд на Великой Восточной железной дороге. Я даже порт не успел осмотреть, но даже так разница между Англией и той же Швецией бросалась в глаза. И вроде бы в Скандинавии был мир и нейтралитет, но люди там словно замерли, переключившись в режим ожидания. В Англии от этой безысходности не было и следа: было видно, что людям пришлось затянуть пояса, но в то же время они определенно собирались побеждать. И эта уверенность в себе внушала уважение.

— Что думаете? — я поделился с Мамаевым своими наблюдениями.

— Британия умеет воевать, — тот пожал плечами.

— Но неужели те же шведы настолько слабы духом?

— Мне кажется, они просто смирились с тем, что проиграли, когда война только началась.

— В смысле они ставили на мир, а любая война — это усиление тех, кто в мирной жизни ничего бы им не сделал?

— Ну да. А Британия умеет и торговать, и воевать. Иван Андреевич, вы же слышали, сколько всего нового появилось на островах за время войны? Умение создавать новое в самых сложных обстоятельствах — это один из признаков великой державы.

— Мы вроде тоже так можем.

— А то, — важно закивал Мамаев. — Иначе стали бы нас сюда звать.

От Харвича до Лондона мы доехали часа за полтора. Здесь же нужно было снова поработать ногами.

— Так, нам нужно на вокзал Паддингтон, — Мамаев сверился с купленным за целых полфунта путеводителем по столице. — Можно на метро, это под землей. Или снимем кэб?

— Кэб, — принял я волевое решение.

Сам бы я, конечно, не отказался посмотреть на первое в мире метро, которому только-только исполнилось пятьдесят, но с нашими ящиками таскаться под землей было бы не очень удобно. А мы все-таки приехали не развлекаться. Я попросил Мамаева найти извозчика, и минут через двадцать, обеднев еще на десять фунтов, мы со всеми нашими грузами весело катили на запад на стильном бензиновом «Юнике».

— А это нормально, что нас везет женщина? — тихо спросил у меня Мамаев.

— Призыв же, — ответил я. — Мужчины в армии, а женщины заменяют их там, где могут.

К этому моменту взгляд начал замечать и другие следы военного времени. Вот в лавке в самом центре люди покупают продукты не за деньги, а по талонам. Вот всего в десятке километров от здания парламента хозяин квартиры лично таскает закупленные пораньше и хоть немного подешевле дрова. Или плакаты с лордом Китченером. Военный министр в белой фуражке и с огромными усами указывает на любого замершего перед листовкой пальцем. И слова: в самом верху — «британцы», чуть ниже — «ты» (да, ты) огромными буквами, «присоединяйся к армии» — чуть поменьше, и «боже, храни короля» — просто чтобы не забывали. Кажется, было что-то еще, совсем мелкое, но на ходу было уже не разглядеть.

Я вот до этого не помнил, что появилось раньше: похожий американский плакат с дядей Сэмом или советский «ты записался добровольцем». И вот теперь все встало на свои места. По крайней мере, в 1915 году Англия еще оставалась законодательницей мод. Интересно, что и когда именно у них сломается в будущем… Ответа за этот короткий рывок я, ясное дело, так и не нашел, а потом был еще один вокзал, поездка уже по Великой Западной железной дороге и станция Норхолт, где только в начале этого года построили и запустили один из новейших в мире аэродромов.

— Смотрите-смотрите, Иван Андреевич! — Мамаев замахал руками, словно ребенок, впервые вырвавшийся из дома. А ведь когда-то поглядывал на всех сверху вниз, но как же сильно он изменился, стоило поверить, что рядом не просто кто-то, а свои.

— Три полосы на северо-запад, — оценил я планировку аэродрома. — Похоже, ветер чаще всего дует оттуда, вот их и подготовили.

— Да я не про это!

— Еще две строят в сторону запада. Думаю, готовятся встречать налеты «Цеппелинов».

— Ну, Иван Андреевич, в небо смотрите! — чуть не подпрыгнул Мамаев, и я задрал голову.

— Ох, ничего себе… — вот и все, что я смог сказать.

Над нами парили в вышине не один, не два, а сразу несколько десятков самолетов, и для того, кто привык всего к шести штукам в не самом слабом авиаотряде на одном из самых активных фронтов Первой Мировой, это смотрелось особенно внушительно.

— Впечатляет? — к нам подошли двое мужчин с чисто английскими вытянутыми лицами.

— Очень неплохо, — кивнул я. Мелькнула мысль на этом и остановиться, но нам не представились, и это немного расширяло рамки приличия. — Жалко, что половина — это летающие табуретки «Блерио».

— Что вы имеете в виду? — нахмурился тот, что постарше.

— То, что сказал, — я широко улыбнулся. — Посмотрите на вон те самолеты — это «Би И», «Блерио Экспериментал». Первая модель и похожа на табуретку, вторая может издалека напоминать самолет, но из-за заднего винта аэродинамика все равно уходит не слишком далеко.

— А вы знали, кто создавал и впервые поднимал в небо оба этих аэроплана?

— Вы? — пошутил я, но неожиданно угадал.

— Джеффри де Хэвилленд, — назвался, возможно, самый известный английский конструктор.

— Очень приятно, Иван Андреевич Крылов, — представился я. — Скажу честно, не хотел оскорбить. Ну да вы и сами понимаете, насколько быстро сейчас устаревают самолеты. Что уж говорить про модели 1911 года.

— Вы неплохо разбираетесь в авиации. И наших аэропланах… — немного выдохнул де Хэвилленд.

— Так Иван Андреевич у вас свой диплом и получал, — сдал меня Мамаев. Вот же, не мог язык за зубами удержать. К счастью, никто не обратил на его слова особого внимания: мало ли кто и где учился.

— Но вот что впечатляет, так это количество самолетов, — я поспешил перевести тему.

— Наши заводы умеют работать быстро.

— Я не совсем про это. Наш «Руссо-Балт» тоже может наклепать много машин, но вот в чем настоящее искусство и талант — это чтобы поднять их все одновременно в воздух. Чтобы они не мешали друг другу, чтобы у каждого было задание, чтобы для каждого нашлось топливо, чтобы каждый смог взлететь и сесть, не устроив при этом хаос. Вот настоящее чудо, которому лично нам еще предстоит научиться.

Англичане переглянулись, и, кажется, мы все-таки сможем найти общий язык. Представился Мамаев, потом спутник де Хэвилленда, оказавшийся капитаном 6-й эскадрильи Лэно Джорджем Хоукером. Довольно известным британским асом, которого бы ждало большее будущее, если бы не скорая встреча с Рихтгофеном. Одного к нам прислали от инженерной братии, второго от военных, и внимание людей такого уровня льстило. В то же время организация процесса обучения, которую я только недавно так похвалил в плане полетов, оказалась не очень продумана. Так, из 24 самолетов 6-й эскадрильи Хоукера тот взял с собой только одно звено. Де Хэвилленд и вовсе не подготовил вопросов.

— Не расстраивайтесь, Иван Андреевич, — попробовал утешить меня Мамаев. — Зато чем меньше людей, тем лучше они будут слушать.

— Возможно, — я вздохнул.

Еще одним плюсом привлечения именно 6-й эскадрильи было то, что они летали на «Бристолях». У них, правда, были не «МИКи» с одним крылом, как у меня, а бипланы «Скауты», но все же… Да и чего я ждал? Знал же всегда: если хочешь, чтобы тебя слушали, не верь в других, сам заинтересуй… Тем более для того, чтобы привлечь внимание, у меня имелось достаточно сюрпризов. И, отказавшись от экскурсии и праздничного обеда, я попросил Джеффри и Лэно помочь собрать один из наших самолетов.

В процессе я немного прошелся по последним машинам де Хэвилленда. Каюсь, не очень уважительно, но, кажется, именно эта простота и помогла нашим новым знакомым отбросить их привычную чопорность.

— Мне иногда кажется, что у каждого инженера рано или поздно появляется удачная идея, и он боится ее отпустить, — рассуждал я, отдирая гвозди от ящика с мотором. Что удивительно, я не так хорош в английском, но на любимую тему да с помощью жестов выразить мысль получалось довольно точно.

— А разве это плохо — развивать то, что получается хорошо? — удивился де Хэвилленд.

— Нет, но вы, инженеры, порой такие упертые бараны. Вот взять Энтони Фоккера — какие конфетки для своего кайзера он собрал! Чудо, а не самолеты! Вот только их сила в пулемете и общей эргономике, а Фоккер, который мог бы на них и сделать акцент, вместо этого продолжает держаться за перекос крыла как способ управления полетом. Важно ли это для его самолетов? Ни капли, но для него самого эта непохожесть на французский путь давно стала частью успеха, которую так сложно оторвать от сердца. Или вот ты, Джеффри, — я ткнул пальцем в де Хэвилленда. — Вот, кажется, в мире столько всего летающего, а ты как поднял в небо свой первый лично доработанный «Блерио», так и продолжаешь клеить винты сзади.

— Мы их не клеим.

— Ты меня прекрасно понимаешь, — продолжил я топтаться по самолюбию англичанина. — Мы в России ведь как думаем? На самолеты нужно смотреть с точки зрения того, как они будут использоваться в бою. Вот взять «Фоккеры» — что делают немецкие пилоты? Они поднимаются повыше и пикируют, на скорости расстреливая врагов. А что нужно для пикирования? Жесткое крыло! Но нет, немцы продолжают ставить сгибающиеся крылья, словно специально играя в поддавки.

— И как же используются наши самолеты? — понял, куда я веду, де Хэвилленд. Вот умный он мужик.

— А ваши самолеты пока выживают! Немцы летят с высоты, вы пытаетесь заманить их в собачью свалку, где что будет важнее всего?

— Маневренность.

— Вот ее-то задний винт и убивает. Нет, что-то компенсируют два ряда крыльев, но опять же, как и немцы, вы не развиваете свою главную силу.

— А пулеметы? — покраснел де Хэвилленд. — Возможно, еще год назад я бы с тобой согласился, но сейчас… Как поставить пулемет с винтом спереди? Когда еще сделают нормальный синхронизатор? А летать нужно еще вчера!

— Ты спрашиваешь, как поставить пулемет? — мы как раз начали крепить дугу для «Льюиса» на мой «МИК». — А вот так. Потери по аэродинамике в разы меньше…

В этот момент де Хэвиленд, наконец-то, обратил внимание на то, как мой самолет отличается от всего того, что было принято собирать и отправлять в небо в 1915 году. Клиент дозрел, а значит, можно переходить к главному блюду.

— Как насчет небольшого тренировочного боя?

Джеффри де Хэвилленд тяжело страдал, отправляясь выполнять поручение своего работодателя. Единственное, что помогало ему мириться с ролью цирковой обезьянки для зачем-то понадобившихся контрразведке русских гостей — это возможность посмотреть на большой летный день. Десятки аэропланов в небе! Именно в такие моменты понимаешь, что Британия — это не просто страна, а великая воздушная держава.

Было приятно, что русские тоже оценили эту картину, более того, смогли разглядеть то, что за ней стояло. Впрочем… Самому себе Джеффри врать не хотел: лично он о подобных вещах даже не догадался подумать. От этого настроение немного ухудшилось, а тут еще и русские прошлись по его — ЕГО! — самолетам. Сначала по старым, что еще можно было стерпеть, потом по новым. Самое обидное, старший из гостей зацепил даже не вышедший «Ди Эйч-2», и в его словах был определенный смысл.

— Джордж Холт, ты будешь мне должен! — де Хэвилленд шептал эту фразу про себя, и это помогало изображать улыбку.

Но ровно до того момента, когда русские предложили тренировочный бой. Хотя нет, не русские — русский! Молодой летчик вел себя вполне порядочно для гостя, а вот его старший товарищ — этот совершенно не стеснялся говорить то, что думает. Еще и самолет, простенький моноплан Генри Барнелла, превратил в какое-то чудовище. Все в каких-то нашлепках, проводах, вместо переднего лонжерона на крыле была и вовсе какая-то цельная балка. У опытного инженера даже возникли сомнения, что вся эта махина сможет подняться в небо.

А вот Лэно, наоборот, как будто что-то разглядел.

— С радостью, — вот и все, что он сказал русским офицерам, и бросился готовить свой «Скаут».

А тем временем их суета начала привлекать внимание остальных летчиков. Молодые и опытные, закончив с собственными вылетами, они стали подтягиваться к ним, задавая раз за разом одни и те же вопросы.

— Кто это?

— Русские.

— Что хотят?

— Бросили вызов Хоукеру.

— Они тупые?

— Они считают, что сделали аэроплан лучше, чем мы.

И чем больше повторялись эти вопросы, тем веселее и яростнее становилась обстановка. Джеффри это чем-то напомнило футбольные матчи: не так бескомпромиссно, как между своими лондонскими командами, но вполне в духе того, как встречали тех, кто в такие дни приезжал из Манчестера или Эдинбурга.

Русский и Лэно тем временем договорились о правилах: они взлетают, расходятся, набирают высоту. Победу присуждают тому, кто первым три раза подойдет на дистанцию в тридцать метров.

— Капитан Хоукер только за это лето сбил шесть немецких самолетов, — к товарищу русского летчика начали подбираться парни из эскадрильи Лэно. Все как обычно: в небе своя битва, на земле своя.

— Смог бы он это сделать, если бы у него был передний винт и не было пулемета? — де Хэвилленд и сам не удержался от небольшого подкола.

— Смог бы он это сделать, если бы это были не старые разведчики и «Альбатросы»? — хмыкнул молодой русский летчик. — Я ведь прав, «Фоккеров» ваш капитан не сбивал?

— Их еще никто не сбивал!

— Прапорщик Крылов сбил один, сражаясь против двух врагов одновременно, следующего в схватке один на один и еще двоих в групповом сражении. Так что правильнее было бы сказать: никто, кроме нас.

Повисло неловкое молчание, которое нарушил командир новой 18-й эскадрильи майор Бранкер.

— Значит, это вы лишили германцев неба во время их последнего рывка на Вильно?

— Мы.

— И, значит, из-за вас они поняли, что с Восточного фронта ничего не взять, и теперь всеми силами навалятся на нас? — майор добавил в голос грозных ноток.

— Из-за нас, — молодой офицер только гордо вскинул голову.

— Хорошая работа, — Бранкер хмыкнул, а потом подошел к русскому и пожал тому руку. — А теперь, господа, давайте посмотрим на то, чему научились наши союзники!

Вовремя он это сказал: с параллельных взлетных полос одновременно рванули вперед два аэроплана. «Скаут» Хоукера и «МИК» русского. Нет, Крылова — де Хэвилленд вспомнил его второе имя. Или, как говорят русские, фамилию… Казалось, что обе машины начали соревноваться еще на земле. В скорости, в том, как быстро они оторвались от поверхности — и тут вперед вырвался Лэно. Его биплан быстрее поймал воздух и пошел вверх, но вот потом уже Крылов его догнал и даже опередил.

— Капитан, — кто-то из солдат сжал кулаки, волнуясь за своего офицера.

— Все нормально, Хоукер знает, как выбивать дерьмо из слишком много возомнивших о себе зазнаек, — де Хэвилленд сначала хотел сказать грубее, но в последний момент сдержался.

Крылов точно умел управлять самолетом, у него были победы, так что, несмотря на все слухи о германских принцессах, его не стоило недооценивать. Возможно, если Хоукер не сильно размажет их гостя, они еще вместе выпьют этим вечером, и тот сам расскажет правду про всю эту ситуацию… Аэропланы тем временем поднялись где-то на три тысячи футов.

— На километре идут, — заметил по-своему нахватавшийся у французов Бранкер.

— Сходятся… — летчики внимательно следили за сражением в небе.

— Набирают высоту… Нет, русский пошел вниз!

— Ускоряется. Он же подставляется! О чем он думает?

— Ему не нужно думать, просто использовать сильные стороны своего аэроплана, — непонятно ответил молодой русский офицер, а тем временем в небе происходило что-то странное.

Летчики просто что-то кричали и сжимали кулаки, но де Хэвилленд, как инженер, видел настоящее чудо. Русский «МИК» на полную использовал силу одного своего крыла, разгоняясь все больше. Вот только он вышел за рамки возможного: слишком долго держал угол в шестьдесят градусов, слишком поздно пошел вверх. Джеффри не раз сталкивался с тем, чем заканчивались подобные полеты: либо летчик слишком резко брал вверх и ломал крыло, либо терял управление, да так и влетал в землю.

Крылов же… Просто выровнял полет, а потом за счет набранной скорости словно с горки на горку взлетел обратно на уровень Хоукера.

— Он что, собрался сделать петлю Нестерова? — выдохнул кто-то.

— Зачем? — удивленно повернулся к нему молодой товарищ этого сумасшедшего. — Всего лишь половину петли.

И действительно, Крылов словно выждал момент, когда его аэроплан будет смотреть вертикально вверх, и уронил его на правое крыло. Разворот, который получилось провернуть на крошечном пятачке, а потом, потеряв не так уж и много скорости, русский летчик зашел точно за спину своему противнику. А тот мало того, что оказался беззащитен, так еще и вовсе не успел заметить, что же именно тут произошло.

— Первый кадр! — оставшийся на земле офицер откуда-то успел вытащить камеру и заснял победу своего старшего товарища.

— Это только первый раунд! Еще! Еще! — толпа заходилась криком.

А Джеффри де Хэвилленд мог думать только о том, как же этот почти самый обычный аэроплан смог так полететь. Неужели все дело в той толстой балке? Она помогла удержать крыло при всех этих маневрах? Возможно. Но как тогда русские справились с лишним весом? Джеффри понял: он больше не капли не жалеет, что Холт и контрразведка отправили сюда именно его. Ох, на сколько вопросов придется ответить Крылову, когда он спустится.

Де Хэвилленд уже прикинул, как проведет продолжение этого обмена опытом. Один день? Черта с два русские сбегут от него так быстро!

Глава 24

В небе тем временем начинался второй раунд. Джеффри сжал кулаки, уже предвкушая, что же необычного ему покажут на этот раз, и… Крылов как будто решил взять капитана Хоукера на испуг. Британец летел на русского, тот на него, и никто не собирался сдавать в сторону.

— Столкнутся же! — не выдержал кто-то.

— Не столкнутся, — хмыкнул товарищ Крылова и присел за камерой, готовясь ловить следующий кадр.

Де Хэвилленд в свою очередь прищурился, чтобы точно не пропустить новую русскую хитрость, какой бы тонкой и незаметной она ни была. Вот только это оказалось совершенно излишним. Вместо тонкой игры Крылов выпустил в Хоукера четыре ракеты.

— Он что, с ума сошел⁈ — тут же раздались новые крики.

— Боевые ракеты!

— Против своих! Да если капитан пострадает, этого русского будет вздернуть мало!

Джеффри в отличие от летчиков, уж слишком близко к сердцу воспринимавших все происходящее, старался думать головой. Шансы попасть ракетой в небе — ничто, но вот не среагировать на них очень сложно. Вот и Лэно не удержался: вильнул влево со снижением, пытаясь выжать из ситуации хоть что-то, но все равно уж слишком сильно потерял в скорости, и русский опять обозначил выход на дистанцию поражения.

— Два — ноль, — товарищ Крылова отлип от камеры и безжалостно подвел итог царящего в небе безобразия.

Крики среди болеющих за своего, британца, летчиков начали стихать, сменяясь недовольным, почти злым молчанием. Крылов с Хоукером тем временем обменялись каким-то знаками и начали снова разлетаться. Только на этот раз немного по-другому. Русский дал круг почти на месте, позволяя своему противнику забраться повыше и фактически зайти ему за спину.

— Он же может в любой момент пойти вниз.

— Никогда не угадаешь, откуда ждать атаки.

— Это по-русски благородно, фактически уступить последний бой.

— Бесят эти гады. Мочи его, Лэно!

Де Хэвилленд, впрочем, опять не был готов разделить общий позитивный настрой. Он не так много знал Крылова, но готов был поставить последний фунт, что здесь тоже кроется какая-то ловушка. И правда! Стоило Хоукеру повести аэроплан в атаку — причем тот сделал это ловко, спрятавшись за лучами как раз выглянувшего из-за туч солнца — как подлый русский все равно в тот же самый миг свернул в сторону. А потом, как и во время первой схватки, показал чудо ускорения, отрываясь за одно короткое пикирование футов на четыреста, а то и все шестьсот.

Подобные возможности в корне переворачивали представление о том, как должны проходить воздушные схватки, и Джеффри де Хэвилленд не собирался отступать, пока не разберется, в чем же тут дело. Русский пилот тем временем приземлился, выбрался из самолета в своем длинном кожаном плаще, так похожий на немца, но теперь на это уже никак не получалось обращать внимание. Джеффри чуял запах чего-то нового, Джеффри шел за эти новым и был ради этого готов вести дела хоть с самым настоящим бесом.

— Как же неправ был Фауст, когда жаловался на скуку. Для настоящих мужчин, которые не стоят на месте, такого слова просто не существует, — де Хевилленд улыбнулся пришедшей в голову мысли и ускорил шаг.

Посадил «МИК», не разбил, теперь сижу, прихожу в себя.

Все-таки этот тренировочный полет при общем разгромном счете попил у меня немало крови. Взять первую схватку. Сначала хотел добиться своего через серию маневров, которые должны были показать преимущество предкрылков, но… Самолет с новым жестким лонжероном так хорошо заходил в пикирование, что я просто не удержался. Взял и выдал разворот Иммельмана на несколько месяцев раньше, чем его освоил и показал сам автор. И это было так быстро! Пикирование, разворот, выход на атаку — даже на скоростях 1915 года казалось, что руки еле-еле справляются с нагрузками, что внутренности прижало к позвоночнику, а воздух вбивается в горло и никак не хочет выбираться наружу.

Но вышло точно красиво. Второй бой я фактически слил, решив прийти в себя и сработать за счет ракет. Тоже все получилось, но, лишь когда я поравнялся с показавшим мне большой палец британцем, до меня дошло кое-что важное. Шанс попасть во врага ракетой мал, но он никогда не равен нулю. По вискам побежали капли пота. Надо было заканчивать тренировку, и я показал Хоукеру, чтобы на этот раз уже он попробовал меня атаковать. Этот маневр я выбрал, чтобы на деле продемонстрировать возможности зеркал заднего вида, а потом…

Каюсь, увлекся. Чертовы пикирования, чертов воздух, который бьет в лицо даже за щитком. Самолет так плавно шел, что я собрался сделать мертвую петлю. Собрался, но в последний момент почувствовал, что скорости не хватает, и просто выровнял полет. Или просто испугался… От последней мысли было не очень приятно на душе, но она тоже могла быть правдой. Ладно, бери себя в руки, Ваня, и вперед! Теперь тебя готовы слушать, а значит, вот еще одна возможность сделать эту войну чуть менее кровавой.

Следующие пару недель мы провели, мотаясь между аэродром и мастерскими «Эйрко». В Норхолте я рассказывал молодым английским пилотам про тактику воздушного боя: как сражались еще год назад, как мы сражаемся сейчас и что станет возможно уже в 1916-м. После нашего тренировочного боя с капитаном Хоукером никто даже не думал сомневаться в моих словах, и вообще в 4-й, 6-й и 18-й эскадрильях неожиданно начало набирать силу мнение, что русские не так уж и плохо летают. На море, мол, им, конечно, еще далеко до настоящих английских волков, но вот в небе… Даже молодежь постоянно демонстрировала чудеса как высшего пилотажа, так и тактической смекалки.

— Как вам новое звено, Искандер Камилевич? — я встретил Мамаева сразу после посадки. — Кажется, вас за спиной начинают называть асом.

— Полно вам, — Мамаев сразу смутился. — Не знаю, чего они меня хвалят, вы гораздо лучше летаете.

— Они и меня, и вас хвалят, — я пожал плечами. — Это политики в больших кабинетах вершат большие дела, а тут люди простые: видят, что мы умеем летать, вот и говорят, что думают. А вот вы, кстати, соврали.

— Где? — вспыхнул Мамаев.

— Когда сказали, что я лучше летаю. Не знаю, не заметили вы это или просто не хотите замечать, но вы уже меня обгоняете. Скорость реакции, время входа, выхода из маневров. Если честно, даже не вы один.

Было немного обидно в таком признаваться, но что поделать, если это правда.

— Иван Андреевич, вы не расстраивайтесь. Вы, наверно, просто немного не в форме после дороги. Знаете, в вашем возрасте дольше восстанавливаются.

— Тут дело точно не в дороге, — я улыбнулся. — Просто вы на самом деле более талантливы, и я только рад видеть, что у русской авиации есть такое будущее. Мозг, как у Ткачева, крылья, как у вас и Казакова. А я… У меня, скажем так, есть свои сильные стороны.

— Это правда! — закивал Мамаев. — У вас мозги работают не так, как у Вячеслава Матвеевича. В смысле он тоже все хорошо придумывает, но и вы иногда такое отмочите, что хоть стой, хоть падай. Кстати, машина от Хэвилленда уже приехала.

— Вчера была на полчаса раньше, сегодня уже на сорок минут. Кажется, Джеффри бдит, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минуты.

— Британцы. Уж слишком они порой помешаны на труде, — фыркнул Мамаев.

— Я бы сказал, на деньгах и статусе, — возразил я.

— А разве это не одно и то же? — удивился Мамаев. — Больше трудишься, значит, получишь больше и того, и другого.

— Если бы это было так на самом деле, — только и вздохнул я.

Впрочем, тот же де Хэвилленд и вправду пахал как лошадь: иногда как инженер, чтобы придумать что-то новое, иногда как джентльмен, чтобы найти на это деньги. Я уважал вторую его ипостась, но именно с первой мне на самом деле нравилось иметь дело. Это было просто интересно. Взять наши доработки. Де Хэвилленд в первую очередь проверил расчеты короба-лонжерона и тут же внес в его конструкцию небольшие правки. Минус десять сантиметров длины, две перенесенные нервюры и немного другая форма уголков для внутренних креплений. Мелочи, которые вроде бы сэкономили не имеющий особого смысла килограмм, но во время маневров в воздухе крылья стали вести себя жестче, полностью избавившись от иногда пробегавшей по ним дрожи.

Чего и следовало ожидать от профессионального инженера. Тот же Лукьянов — умница и светлая голова, но он и учился меньше, и опыта только начал набираться. Впрочем, годика через три я бы еще посмотрел, кто из этой парочки окажется в догоняющих.

— Иван Андреевич, — де Хэвилленд встретил меня, как обычно, в своем кабинете. — А у меня для вас сюрприз.

Взгляд тут же скользнул на небольшой столик в углу, которого раньше не было. Там под отрезом белой ткани лежало что-то длинное и тонкое. Учитывая наши последние обсуждения, вариантов на самом деле было не так уж и много.

— Вы доделали ракеты? — спросил я.

— Вот умеете вы, русские, испортить сюрприз, — де Хэвилленд при любом удобном случае сваливал все, что ему не нравилось, на мое происхождение. Чаще всего это звучало просто как шутка.

— Так, все же, что вы сделали?

— Не сам я, — смутился Джеффри, — пришлось привлечь специалистов из Королевского летного корпуса, но мне сразу показалось, что обычные ракеты, которые запускали с земли, и то, что нам нужно в воздухе, может сильно отличаться.

— Полностью согласен, — мне уже не терпелось посмотреть, что же англичане придумали. Может, хвостовое оперение? Или новый состав пороха?

— Вуаля, — де Хэвилленд открыл новую ракету, и та… Оказалась точно такой же, как и раньше. Нет, небольшие изменения все-таки можно было заметить. При желании. Очень большом желании.

— Вы укоротили палку-стабилизатор?

— Именно, — быстро закивал Джеффри, а потом не удержался и сам продолжил. — А еще изменили форму сопла, сделали его не прямым, а конусообразным, как у Лаваля. Первые тесты сразу же показали, что это дает нам больше скорости на старте, а значит…

— Меньше шанс, что реактивная струя подпалит самолет.

— Точно. Теперь имеет смысл попробовать поставить не открытые, а закрытые направляющие, и тогда ракеты можно будет запускать не только для устрашения, но более-менее прицельно.

— Будем пробовать?

— Конечно!

Примерно так и проходили наши разговоры. Я показывал какую-то идею, де Хэвилленд ее дорабатывал, потом мы шли тестировать ее на аэродром, а вечером вместе с пилотами… Собирались кто-то за бокалом пива, кто-то со стаканом виски, а кто-то с кружкой чая — последними были мы с Мамаевым, разрушая все представления местных о том, кто такие русские — и обсуждали финансовую сторону вопроса. Мамаев следил, чтобы мы не обделили родное военное ведомство, я — чтобы в стороне не оставили уже нас, де Хэвилленд кивал и просто искал тех, кто оплатит новые патенты — ему было важно, чтобы все это как можно скорее оказалось на его новом самолете. Иногда, впрочем, он взбрыкивал, настаивая, что, например, ракеты у нас французские, сопла шведско-английские, и при чем тут вообще Россия, но тут на нашу сторону вставали Хоукер и другие летчики. Они считали, что хороших парней, которые приехали помогать им бороться с бошами, обижать нельзя.

Так и работали. Весело, полезно, с душой, и стопочка отправленных заявок на патенты у меня под подушкой становилась все толще. Очень хотелось показать их Немцу и воспользоваться его опытом, чтобы убедиться, не упускаю ли я чего-то важного — я знал, что он уже добрался до Лондона, но вот пересечься у нас все никак не получалось. Можно было бы рвануть в город сегодня, но… Мой взгляд зацепился за разбежавшиеся без следов облака — слишком чисто, слишком идеально для возможного налета, и, помня о грядущей опасности, подобные вечера я предпочитал проводить на аэродроме.

— Уже третий раз хорошая погода, как мы тут, — заметил затихший рядом Мамаев. Он тоже ждал: до конца не верил, что враг решится на подобную операцию, но в моих словах не сомневался.

— Третий раз… Не к добру, — я сжал зубы и решил, что сегодня можно будет посидеть и на часик дольше. А лучше… — Эй, Лэно!

Я заметил задержавшегося по своим делам Хоукера и попросил под мою ответственность держать готовым к взлету хотя бы одно звено. Если ошибусь, англичане не постесняются спросить за такое деньгами, но если я прав…

— Ведьма, погода нам улыбается! Сегодня наконец-то вылетаем! — в палатку заглянул Иммельман и сразу же отпрянул, увидев ярость, разгорающуюся в глазах графини.

— Прекрасно, — Корона отложила в сторону немецкую газету с наглой тощей девкой на передней полосе и постаралась незаметно вытереть побежавшую из правого глаза слезинку.

Хватит реветь! Ей нет никакого дела ни до чужих романов, ни особенно до одного старого выскочки — вот же, правильно говорят, седина в голову, бес в ребро! Она же будет просто летать, просто делать свое дело, а для счастья ей хватит и падающих на землю врагов.

Да будет так!

Подходила к концу уже вторая неделя, как он приехал в Лондон. За это время Немец полюбил кататься в кэбах, посматривая на иногда сидящих на облучках девушек. Вернее, чаще всего это были все-таки мужики, чуть реже женщины, не самые миниатюрные, и это было еще мягко сказано, но вот иногда попадались… Просто конфетки. Парень понял, что, кажется, уже слишком давно у него не было никаких отношений, и это начинало давить на мозги.

— Здравствуйте, мистер Прапорщик, — на входе в самое обычное здание Немца поприветствовал улыбающийся в идеально уложенные усы консьерж.

Незначительная мелочь, но в большинстве других домов Лондона от подобной должности уже отказались. Еще неожиданнее было встретить на ней мужчину, а тут ничего, сидел. Впрочем, это было единственное, что могло бы заставить посчитать этот дом подозрительным. Все остальное было как обычно: стандартный ремонт, стандартные помещения, разве что людей мелькало больше, и для них были открыты сразу все входы-выходы, что обычно предпочитают держать заколоченными просто для порядка… Но кто же смотрит на подобные мелочи?

Немец поднялся на третий этаж, где в опять же самой обычной квартире его ждали на продолжение разговора три очень интересных джентльмена. Первый из них, майор Вернон Келл, был тем самым таинственным мистером Кей, что отправил приглашение в Россию, он же по совместительству был еще и главой английской контрразведки. Не самая приятная должность. Вторым хозяином можно было бы назвать мистера Камминга, этот при похожести фамилий подписывался уже буквой Си и заправлял английской разведкой. Учитывая разделение сфер деятельности и то, что именно Камминг претендовал на место начальника всей британской тайной службы, неудивительно, что тот, во-первых, узнал про заграничные контакты коллеги, а во-вторых, не пожелал оставаться в стороне. Ну, и третьим человеком в их компании был Эрик Холт-Уилсон, помощник Камминга и всего лишь капитан, но у Немца от его холодного безжалостного взгляда, который он порой на себе ловил, каждый раз что-то сжималось и умирало внутри.

— Вы опоздали, — Келл встретил Немца без особого пиетета.

Самое главное, парень не понимал, как это случилось. Вроде же все рассчитал! Или этот майор специально перевел свои часы на пару минут вперед, чтобы давить на некоторых гостей? Впрочем, окажись оно правдой, это бы ни капли не удивило.

— Прошу прощения, дела партии порой занимают больше времени, чем нам хотелось бы, — ответил Немец. Вроде бы дерзко, но только, когда замолчал, он осознал, что все равно начал оправдываться.

Раздражает! И это при том, что вроде бы сами эти господа проявили к нему интерес, не наоборот. Пригласили, в прошлый раз два часа вешали лапшу на уши, а в самом конце между делом показали кусочек современной микросхемы. Из будущего! Первой мыслью было — откуда? Второй — чертов Старик, не уследил-таки за их самолетом. Третьей — а что теперь будет дальше? К счастью, англичане списали его реакцию на узнавание технологии и даже сделали предложение не возвращаться в Россию, а остаться в Британии.

Причем сделали это так естественно и просто, словно не видели в подобном решении ничего неправильного. К их чести, давить на Немца и требовать ответа сразу не стали. Наоборот, дали несколько дней, а сами за это время организовали для него пару экскурсий. Причем совсем не по историческим местам. И вот отведенное на размышление время подошло к концу.

— Как вам Лондонский арсенал? — Камминг указал Немцу на оставленное для него кресло. Почти такое же, как у всех остальных.

— Впечатляет, — осторожно занял свое место парень. — Говорят, там сейчас работает почти тридцать тысяч человек. Конечно, привлекают немало женщин и людей совсем без образования и обучения.

— Война, — бросил Камминг.

— Это да. Но что бросается в глаза, большая часть станков стоят совсем новые, значит, в Вулвиче готовы делать не старое оружие просто для массы, а самое современное.

— Очень верное замечание, — кивнул Немцу Келл, который, кажется, считал парня кем-то вроде своего протеже.

— То же самое в Волхэме и Энфилде — очевидно, что Британия готова к технологическому рывку.

— Вы умный человек, поэтому не вижу смысла больше ходить кругами, — Келл бросил быстрый взгляд на остальных. — Поручик, мы понимаем, что вы не инженер, но вы точно разбираетесь в тех незначительных успехах, что удалось достичь России. Замечу: успехах, которые похитили немцы, и только потом уже нам пришлось постараться, чтобы перехватить ваши изобретения уже у них. Я еще раз предлагаю вам остаться, и теперь это не просто слова. Сегодня вы сможете как отправиться в порт, где сядете на корабль до Швеции, или же дойти до своего нового дома в Ист-Энде, где вас будет ждать приглашение на комиссию, на которой вам присвоят звание капитана.

Немец взял протянутые ему бумаги и постарался при этом не сильно сжимать зубы. Как же это было унизительно. Ему предлагали даже не дом, а всего лишь квартиру. Не звание, а приглашение на комиссию, которую можно и не пройти. В Англии умели брать за яйца, но был ли у него выбор? Если на островах неважно каким образом заполучили технологии из его времени, то какое будущее ждет этот мир? Да, быстро их не реализовать, но иметь подсказки по технологическому развитию на десятки лет вперед — это огромная фора. Стоит ли такая эфемерная вещь, как Родина, того, чтобы отказаться от шанса прикоснуться к этому? Шанса сбежать от всех тех пертурбаций во власти, которые в любой момент могли обнулить все его достижения.

Немец неожиданно осознал, каким маленьким он себя чувствует перед этой троицей. Как же сильно ему не хватает опыта.

А потом за окном громыхнуло. Кто-то в коридоре закричал про германский налет, и эти чопорные джентльмены, которые еще недавно казались властелинами мира, неожиданно потеряли весь свой лоск. Капитан с глазами убийцы выхватил пистолет, и как же глупо это выглядело в свете налета дирижаблей. Глупо и оттого совсем не страшно. Камминг, будущий глава всей британской разведки, подошел к окну и недовольно сжимал кулаки, но… Не мог совершенно ничего сделать. Все хитрости оказались ничем перед силой больших пушек. Келл единственный сделал что-то осмысленное: бросился к телефону, но линия оказалась то ли повреждена, то ли перегружена. Могущественная контрразведка показала себя не лучше всех остальных.

— Я пойду, — Немец сделал шаг к двери.

— Идите, идите… — на него уже никто не обращал внимание, и парень с кривой усмешкой вышел на улицу.

Финал или завтра, или в понедельник 🙈

Глава 25

С холма, где располагался дом с конспиративной квартирой, было видно весь город, над которым уже поднималось несколько черных столбов дыма. И это был не налет дирижаблей — пока еще просто самолеты! Германские «Фоккеры» набросились на Лондон и теперь зачищали его от всего, что должно было прикрывать небо британской столицы. Вот рядом с висящим со стороны Вулвича аэростатом появился самолет — залп двух ракет из-под крыльев, и мгновенно вспыхнувший шар устремляется к земле.

— Близко работают. Наверняка, — прошептал Немец пересохшими от волнения губами. — Вот только тут не только шары, но и зенитные орудия.

Рядом как раз стояла целая батарея, вокруг которой бегали солдаты, крутили стволы, выжидая, когда же хоть один самолет заскочит в их зону поражения. Но немцы и тут оказались готовы. «Фоккер» на самом деле прилетел — вот только шел он не на высоте, а практически вплотную к земле, куда задранные стволы зениток просто не могли опуститься. А там, где могли, им мешали собственные укрепления. Немец увидел, как самолет заметили, кто-то попытался содрать пулемет со станка и направить на цель хотя бы так… Но английская промышленность делала хорошие треноги, и те крепко держали доверенные им орудия. В итоге «Фоккер» добрался до цели без малейшего противодействия, и на землю полетели сразу две гранаты. Небольшие, но для незащищенных людей верная смерть.

Целая огневая точка с пушками, которые стоили сотни тысяч фунтов, оказалась выведена из строя меньше чем через минуту. А взгляд Немца зацепился за рисунок на борту самолета: корона из сплетенных адских рогов… Это она! Только она могла придумать настолько изуверский план, и она же воплощала его в жизнь. Наверно, где-то в глубине души Немец был благодарен врагу и Короне за этот налет, который помог осознать, что британцы вовсе не всесильны, что он тоже способен очень на многое. Вот только он увидел не только убитых солдат…

Одна из гранат улетела немного в сторону, и осколки ударили не столько по зенитной позиции, сколько по ближайшим домам. Долетевшие из-за тонких стен крики боли пробирали до костей, но Немец смотрел только на замершую на пороге дома женщину. Та самая некрасивая возница кэба, на котором он приехал. Как оказалось, она ездила не одна: рядом с ней сидела дочка, и теперь она попыталась убежать, спрятать ту от несущейся с небес смерти. Не успела. Прилетевшие с неба стальные осколки пробили спину женщины в шаге от двери, которая все равно бы ей не помогла. Что для раскаленной стали какие-то жалкие сантиметры дерева или людской плоти?

— Ненавижу! — прошептал Немец и пошел вперед, даже сам не понимая куда.

Город вокруг него разгорался, город не мог защищаться, а с северо-востока к нему приближались восемь длинных сигар «Цеппелинов», забитых под завязку бомбами. И некому было их остановить! Или было? С северо-запада Лондона, где располагался новый аэродром Норхолт, в небо начали подниматься британские самолеты. Англичане наконец-то явились на битву. Немец даже задрал голову, считая забирающиеся в небо черные ласточки. Одна, два, три, четыре… Восемь. Всего восемь самолетов — остальные, похоже, не были запущены, и смогут взлететь не раньше чем через десять, а скорее, и все пятнадцать минут. Если еще и пилоты окажутся на месте.

Парень грустно усмехнулся. Всего восемь самолетов против целой толпы немецких «Фоккеров», каждый из которых мог в одиночку положить целое такое звено. И это не считая дирижаблей. У Лондона не было и шанса. В этот момент по летевшему первым британскому самолету скользнул луч прожектора, и Немец нервно расхохотался. Вместо английского флага на его крыльях был нарисован русский триколор. Как бы это было ни иронично, но эскадрилью для защиты британской столицы вели русские летчики.

Чертов Старик, вот не сидится же ему спокойно.

— Лэно, готовьте второе звено! — я остановил Хоукера, который собирался взлетать вместе с со мной и Мамаевым.

— Там мой город!

— А тут ваши летчики, — мне было что ему сказать. — Мы с первым звеном постараемся их задержать, пока не придет подмога. А без вас… Боюсь, ее придется ждать слишком долго.

— Иван, — голос Хоукера дрогнул. — Я благодарен вам за храбрость, покажите им там!

Я вскинул руку к голове, а потом махнул ей же, чтобы из-под колес убирали стопоры. Звено, в котором под мою ответственность прогрели двигатели, оказалось готово к вылету всего за десять минут, за которые мы раскидали по местам пилотов из самых разных отрядов и всей толпой рванули в небо. Не самый разумный подход, но я верил в наши доработанные с де Хэвиллендом самолеты. Мы просто обязаны были справиться.

Вот только и следующие десять минут, пока мы набирали высоту, нам оставалось только ждать и следить за тем, как ловко действует враг. Они украли наш прием с ракетами для выноса аэростатов. Быстро, четко, без шансов. Для уничтожения зенитных орудий и фонарей использовали полет у самой поверхности: очень рискованно, и только на моих глазах один немец попал под неудачный порыв ветра и прямо-таки впечатался в землю. Но в целом враг очень ловко использовал то, что британцы размещали большую часть своих огневых позиций вдали от зданий, где к ним было бы гораздо сложнее подобраться.

Еще удивляло, как немцы перекинули сюда самолеты, да еще так уверенно наворачивают круги по городу с полной нагрузкой, словно ни капли не боятся, что им не хватит топлива на обратный путь. Впрочем, если мы хорошо поработаем, то это не будет иметь совершенно никакого значения. Я увидел первую цель, забирающую в небо после очередной атаки. Вот и попался! Я направил «МИК» вниз, не сомневаясь, что позади точно так же лег на крыло Мамаев. Он летит чуть позади, не так резко, но в случае чего именно его «Льюис» подстрахует меня от такого же хищника, что попробует подобраться ко мне на подъеме.

Огонь! Самолет тряхнуло от отдачи, очередь пошла чуть выше «Фоккера», и многим другим местным самолетам могло бы просто не хватить скорости и крепости крыла, чтобы довернуть еще больше и зацепить врага… Но не мне! Рука уверенно надавила на РУС, угол пикирования ушел за семьдесят градусов, отчего даже усиленные крылья начали вибрировать, но край очереди все-таки зацепил немца, и тот, словно резко споткнувшись, закувыркался к земле. Минус один. Радовался я, впрочем, недолго. Как мы прикрывали друг друга, так и у «Фоккера» нашелся напарник, лишь немного не успевший с ответной атакой. Причем этот гад заметил Мамаева, заставил того отвернуть, подбил сунувшегося к нам англичанина и только потом пошел на меня.

На скорости, с преимуществом по высоте, как правило, против такого ничего не может помочь. Но у меня еще были ракеты! Плюнув на обычные маневры, я снова повернул к земле, чтобы набрать скорость, а потом на короткий миг развернулся носом к врагу и выпустил творения Ле Приера и де Хэвилленда. Четыре ракеты сорвались из-под крыльев, а я приготовился поймать отвернувшего врага в прицел, но… Этот гад просто лег на крыло, и это было все, что он сделал, увидев летящие в него снаряды. В общем, скорость он не потерял, под мой выстрел на подставился, а по моему хвосту прошелся так, что тот, кажется, только чудом не отвалился. Пришлось делать то единственное, что мне еще оставалось — поворачивать обратно в Норхолт и надеяться, что меня не добьют по пути.

Не добили. Собирались, но Мамаев, плюнув на защиту города, прикрыл мне спину. И пусть это было фактически нарушением приказа, пусть он бросил полетевших за нами английских пилотов, но… Я был ему благодарен и сделал бы то же самое. Защита Лондона — это неплохо, но защита своих всегда будет на первом месте.

— Это была Ведьма! — огорошил меня Мамаев, когда мы все-таки добрались до места. — Я видел ее знак на фюзеляже! Точно она. Сбила графа, потом Гусева, вот и до нас добралась.

— Вас не сбила…

Я на мгновение замер на месте, вспомнив рассказ Немца, что Ночная Ведьма, она же Мария Калерги — это на самом деле наша Корона. Простая девчонка, которая просто… Нет! Я оборвал сам себя. Она не просто ошиблась, она осознанно убивала и убивает людей. Того же англичанина она могла отпустить, но дала очередь по падающему самолету. Она бы и меня прикончила, если бы не Мамаев. Так что ошибки ошибками, но там, где человек решает, что они дают ему право убивать других, и сам заслуживает такого же отношения.

Я огляделся по сторонам. Второе звено во главе с Хоукером уже успело взлететь. Тоже в спешке, тоже без особого плана. Сейчас готовилось третье, и если ничего не изменить, то и они также не смогут ничего сделать.

— Я возьму этот самолет, — я хлопнул по корпусу ближайшего «Хэвилленда». Да, он с задним мотором, но с учетом наших доработок и моего плана это не должно сильно помешать. — И крепите на крылья новые направляющие на четыре ракеты!

— Сделаем, — рабочий-ирландец даже не подумал спорить.

— Мистер… Господин прапорщик, — ко мне подбежал один из английских офицеров. — Что вы хотите делать?

— То, что мы должны были сделать с самого начала, — жестко объявил я, видя, как в мою сторону поворачивается все больше голов. — Мы стоим здесь не для сражений, не для славы, а чтобы защитить город. Большинство зенитных позиций уничтожены, поэтому единственные, кто может остановить «Цеппелины» — это мы. Не красиво сбивать «Фоккеры» и умирать во вспышках фотокамер с земли, оставим это французам!

В толпе раздались смешки, а я продолжал:

— Поэтому сейчас на наши самолеты поставят ракеты, и мы все вместе полетим на дирижабли. Именно на них.

— Но враг будет пытаться нас сбить!

— Уворачивайтесь! У вас выше маневренность, это будет не так просто. Плюс остатки первого и второго звеньев не слепые, и, как смогут, будут нас прикрывать. Верьте в них, верьте в капитана Хоукера!

— Все равно кого-то собьют!

— Значит, упадете! — зло отрезал я. — Это война! Поэтому мы летим умирать, чтобы спасти тех, кто доверил нам свои жизни. Все ясно?

— Вы сумасшедший, сэр, — буркнул один из пилотов Лэно, опоздавший к своему командиру. — Но мы с вами!

— С вами!

— Так точно!

— Ура! — кто-то повторил наш боевой клич, и народ начал расходиться по своим местам.

— А теперь ты, Сашка, — я повернулся к Мамаеву и крепко сжал его плечи.

— Иван Андреевич, вы что… Вы никогда так меня не называли.

— Мы еще никогда не были в такой заднице, поэтому слушай, — меня тоже немного потряхивало. — Мы уже выяснили, что ты летаешь лучше меня, поэтому… У тебя будет очень важная задача. Я поведу наших, ты же будешь держаться выше.

— Вы хотите стать приманкой?

— Ты должен сбить Ведьму. И ты можешь это сделать, ты понял? — я еще раз тряхнул Мамаева за плечи, пока он наконец не кивнул.

— А если не смогу?

— Ты сможешь!

— Но на всякий случай. У вас же всегда есть план «Б».

— Он есть, но, честно, мне бы очень не хотелось до него доводить.

Корона узнала самолет с рисунком ракеты на борту, когда тот сбил Удета. Жалко коротышку, но, кажется, тот сумел выправить полет, а значит, выживет. Сама девушка в ответ расправилась с прикрытием Старика — одного подбила, второй улизнул. Этот ушлый тип умел цепляться за жизнь, но Корона собиралась довести дело до конца. Она год не могла прийти в себя, а тот здесь всего месяц и уже романы с принцессой крутит. Девушка только представила, каково ей было бы в будущем, если бы пришлось не только видеть его рожу на всех королевских приемах, но еще и кланяться…

Только из-за этой злости она немного не довернула нос, и очередь прошла всего лишь по хвосту самолета Старика. Сами его маневры — что с ракетами, что жалкие попытки изобразить виражи — девушке нисколько не мешали. А вот его ручной пес был хорош. Если при первой встрече Корона легко заставила второго номера Старика отвернуть в сторону, то потом он насел на нее словно почуявшая запах помойки дворняга. Еще и основную задачу никто не отменял: британцы подтянули рабочих и солдат к паре огневых позиций, и стоило им напомнить их место.

Потом была вторая волна британских истребителей. Среди этих нашлась пара неплохих пилотов, их самолеты неплохо пикировали и держали ветер, но… Там, где не справлялись «Фоккеры» или таланты вроде Иммельмана и Бёльке, в бой ступала она, Корона. И ей уже никто не мог противостоять. Она была быстрее, она видела все их маневры еще до того, как они их начинали. Единственное, что порой спасало жалкие британские жизни — это несовершенство техники начала 20 века.

— Аха-ха-ха! — девушка рассмеялась, когда неизвестный местный пилот применил против Иммельмана так еще и не придуманный тем разворот.

На самом деле смешными тут были все: и ее соратники, и враги. Девушка подбила еще один «Эф И 2» — даже со всеми доработками бесполезная табуретка, отрыгнутая заводом «Виккерса» — а потом что-то изменилось. Вроде бы они все так же теснили врага, дирижабли так же уверенно заходили на цель, собираясь приложиться по арсеналу и пороховым заводам — целям, на которые при планировании операции они даже не рассчитывали покуситься. Но она создала эту возможность, она изменит весь ход истории — потому что может! Потому что это придаст смысл ее жизни.

В этот момент Корона заметила, что же именно пошло не так. С севера Лондона летело еще одно крыло самолетов, но эти в отличие от всех прошлых шли одной плотной группой. Причем не на них, а на дирижабли…

— Старик! — прошипела Корона, а потом выпустила в небо сигнальную ракету. Красный цвет — это знак, что появилась новая приоритетная цель, так что, как бы ни пытались некоторые переломить ход этого боя, им это не удастся.

Свой «Фоккер» Корона направила в ту же сторону. Догнать, перехватить — ее первая же очередь сняла крайний самолет, который даже не успел дернуться. Впрочем, и остальные не подумали сворачивать, продолжая переть вперед словно смертники, а на девушку налетели недобитые раньше «Виккерсы» и «Бристоли» первых волн. Пришлось отвлечься, и враг воспользовался этим, сократив расстояние до «Цеппелинов» почти на километр.

— Проклятье! — Корона выругалась, рассмотрев под крыльями этой группы запасы ракет.

Если такая масса полетит по дирижаблям, мало тем не покажется. И времени, чтобы безопасно отстреливать врагов по одному, уже не было, впрочем… Новое решение появилось так же быстро, как и обычно. Если сила врага в порядке, нужно его нарушить, а самый простой способ для этого — уничтожить того, кто ведет их в бой. И Корона снова ринулась в бой, нацелившись на летящий во главе строя «Ди Эйч 1».

— Это же ты, Старик! Самолет новый, а привычки старые, — шептала она, заходя на цель.

В последний момент на нее опять попробовал навалиться тот цепной пес на улучшенном «Моране», но не было в этом времени тех, кто мог бы ее остановить. Корона продолжила лететь вперед, просто уходя от коротких очередей — она чувствовала, что ее не сумеют достать, и пользовалась этим. Если так пойдет и дальше, то этот прорыв через всю вражескую эскадрилью войдет в историю… Корона хихикнула, а потом ей пришлось резко бросать «Фоккер» вправо. Пес Старика все-таки чуть не подловил ее, еще и очередные два самолета подобрались снизу.

— Ладно, вы хотите по-плохому, будем по-плохому!

Девушка поставила в пулемет новую ленту, а потом снова взялась за тех, кто пытался ее убить. Двое из них были ничего, пес был почти хорош, но она разогнала их всех, прошлась длинной очередью по всему строю практически добравшихся до дирижаблей англичан. А ведь тех, кого не задели летящие во все стороны пулеметные пули, осталось уже меньше трети… Девушка сначала улыбнулась, а потом оскалилась, когда оказалось, что первый «Цеппелин» был уже совсем рядом. Он выплыл из-за начавших собираться вечерних облаков словно огромный кит, а Старик… Корона была готова подбить его, если тот выпустит ракеты и судьба дирижабля будет предопределена, но тот опять выбрал жизнь.

Ушел вверх, а потом спрятался от нее за махиной «Цеппелина». Кажется, на мостике мелькнула фигура Штрассера, взявшегося лично командовать этой атакой, но Корона уже не смотрела. Оставив остальных британцев на Иммельмана, она скользнула вслед за Стариком: взлетела над дирижаблем, словно на горку взобралась, а потом прямо из верхней точки поразила своего врага пулеметной очередью. Та прошлась точно посередине его «Хэвилленда», но тот, словно почуяв смерть, решил отомстить напоследок. И выпустил ракеты.

— Сколько же их…

Корона была на самом деле удивлена: в новых подвесках их засунули по четыре штуки на крыло, еще и летели они быстрее, чем раньше — возможно, достанься ей самой такой залп в лоб, и даже она бы не успела увернуться. Но Старик предпочел выпустить их в дирижабли. Шесть ударили в ближайший, две пролетели чуть выше и… достали еще один.

— Как же ты меня бесишь! — Корона смотрела, как превращаются в огненные пятна две огромные летающие машины. Машины, что должны были поставить Лондон на колени.

Утешало только одно: и так пострадавший самолет Старика от этих подрывов начало бросать из стороны в сторону, тот еще больше потерял скорость, и она приготовилась его добить, когда вспыхнул дирижабль прямо под ней. Мелькнула мысль, что это остальные британцы вышли на дистанцию запуска, но нет… Иммельман и Бёльке смогли их сдержать. Тогда?.. В памяти, как это иногда бывает, прокрутились последние события, и на этот раз девушка увидела то, что пропустила в первый раз. Черная точка, что отделилась от самолета Старика, когда тот пролетал над головным дирижаблем.

Он опять сбросил зажигательную гранату, как тогда под Вильно. Причем с задержкой! И заманил ее прямо под этот взрыв! Вот же сволочь! «Фоккер» почти перестал слушаться руля, внутри что-то затрещало, но Корона все-таки смогла удержать его на лету и даже посадить. Что ж, о возвращении и быстрой награде придется забыть. Впрочем, после небольшого плена ее подвиг станут ценить только еще сильнее. Совершенно не волнуясь о том, как она выглядит со стороны, девушка выбралась из самолета и задрала голову, глядя на окончание боя за Лондон.

Где-то вдали шел на посадку «Ди Эйч» Старика — значит, хоть ему и досталось, этот гад все равно выжил. Еще один «Цеппелин» подожгли британские пилоты. Впрочем, победа по очкам была за ней. Да, ее заставили сесть, да, они потеряли половину авиакрыла, да, британцы лишили их отряд Штрассера и четырех дирижаблей, но… Остальные заходили на цель, и с каждым мгновением Лондон погружался в грохот взрывов и хаос разгорающегося пламени. И это было красиво.

— Ты… — знакомый хриплый голос ввинтился в уши Короны.

— Немец? — удивилась она. — Ты тоже тут?

— Ты бомбила город.

— Война, — девушка пожала плечами.

— Я видел, как ваши бомбы убивали людей. Твои бомбы…

— Я сражалась с военными, потери среди мирных — случайность.

— То есть горящий Лондон — случайность? — Немец обвел рукой поднимающееся над городом зарево.

И Корона только сейчас разглядела зажатый в его руке пистолет. На земле ее зрение становилось не таким острым, как в небе.

— Что ты задумал?

— Я… — Немец до этого смотрел в землю, но тут поднял голову. — Я ведь знаю, что это не должно было так закончиться. Сколько из этих смертей именно на твоей совести?

— Умерли здесь, но сколько спасется, когда Германия победит? — Корона ответила зло. Она вспомнила, как Немец в будущем любил болтать, но никогда ничего не делал. Бояться такого для той, кем она стала, смешно.

— Хорошее оправдание, — вот и сейчас он снова опустил голову. — К слову о нем… Тебя ведь тоже оправдают, отпустят, и ты снова полетишь, снова будешь убивать.

— Как Старик.

— Старик защищался. Что под Вильно, что тут. Вот если бы не он, то жертв было бы гораздо больше.

— Ну так иди к нему! Чего ты тогда тратишь время на такую ужасную меня. Или если у тебя все-таки есть смелость, то арестовывай. Принеси хоть какую-то пользу.

— Арестовывать нет смысла. Ты меня не слушала? — Немец снова поднял голову, а вместе с ней и пистолет.

— Ты не посмеешь.

— Иногда нам приходится отвечать за то, что мы совершили. Ты ответишь за свои поступки, — Немец нажал на спуск. — Я — за свои.

Он засунул пистолет за пояс, прошел мимо замершего на земле тела и медленно двинулся в сторону порта. Лондон горел, а ему нужно было вернуться домой.

Эпилог

За дверью Керенский хвастался полученным из Лондона письмом. Его человек смог выйти на контакт с англичанами, деталей еще не было, но с новыми возможностями Александр Федорович не сомневался, что добьется очень многого. Приглашенные им в гости несколько депутатов, которые раньше держались Гучкова и Родзянко, согласно кивали на его речь. В Петрограде рождалась новая сила, но не все были с этим согласны.

Молодой парень, в котором Немец легко бы узнал кучера Керенского, а Крылов — того самого парня, с которым во сне разговаривал его дед, тряхнул головой.

— Он про такое не рассказывал… Не должно такого быть. А значит…

Пока в комнате наверху продолжали планировать новое великое будущее, он сходил на конюшню. Из-под старой доски вытащил пистолет, который ему подарил его учитель. Оружие, которое он никогда не видел даже через двадцать лет после его смерти.

— Макаров, все-таки пришло твое время, — он провел рукой по тяжелой рукояти, а потом пошел наверх.

Хлопок двери, выстрелы, крики. Небольшая пауза, как это бывает, если испортившийся от времени патрон не вылетает из ствола, а потом… Снова хлопки, и тишина. Молодой человек вышел из дома, а потом сам пошел в сторону ближайшего жандарма. Если учитель был прав, то сидеть ему придется совсем недолго. А впрочем, он никогда не ошибался.

После Лондона я прекратил летать. Пули Короны перебили кости в ногах, и я только чудом посадил самолет. Потом был почти год лечения и восстановления, после которого я даже вернулся в армию, но… Как оказалось, мои навыки командира находились на не самом высоком уровне. И я, и Ткачев, и многие наши надеялись, что я смогу найти себя, продумывая и запуская операции нового типа, однако… Родить идею я мог, но вот улучшить и огранить ее — вокруг всегда находились те, кто справлялся с этим лучше.

А потом был февраль 1917 года. Вторая русская революция с учетом более стабильного положения на фронтах случилась как будто через силу, но случилась. Зато Октябрь без ораторского мастерства куда-то пропавшего Керенского нагнал страну уже в сентябре. В этот момент многие офицеры оказались под ударом, но меня и авиацию в целом неожиданно прикрыло заступничество Троцкого. Тот самый побег от жандармов из борделя подарил мне в революционной среде репутацию, которой хватило для того, чтобы нас оставили в покое, но… Чем больше проходило времени, тем больше мне казалось, что мы все упускаем что-то важное.

Где-то там за границей продолжали лежать приборы из будущего, а я… Оказался бесполезен как летчик, как офицер. А без этого как изобретатель я тоже становился неинтересен. Мелькнула даже мысль сдаться и плыть по течению, но… Скука поборола даже лень. Я все-таки включил мозги, а потом, воспользовавшись тем, что наверху оказались люди, которые меня знали, написал им письмо с одним небольшим предложением.

Получится — будет много работы, нет — что ж, будем думать дальше. После того как письмо было отправлено, сидеть просто так я уже не собирался.

Вячеслав Матвеевич Ткачев никогда не думал, что смог бы понять идеи революции, более того, встать на ее сторону. Однако последние годы Великой войны заставили его измениться. Увидеть силу, скрытую в русском народе, и одновременно слабость тех, кто боялся дать этой силе волю. Увы, все эти изменения при некоей общей пользе его самого лишили дела, которому он посвятил всю свою жизнь. Новому советскому государству оказался не нужен летчик-офицер.

Впрочем, Ткачев получил возможность работать с детьми, и это тоже было неплохо. Пока к нему не пришел человек в кожаной куртке и небрежно заткнутым за пояс наганом.

— Что вы думаете об Иване Андреевиче Крылове? — прямо с порога тот задал очень странный вопрос. Впрочем, некоторые люди умеют влипать в ситуации как никто другой.

— Хороший пилот, средний командир, замечательный инженер и отличный человек.

— Этот человек предложил идею создания отдельного народного комиссариата по авиации и вас на место его председателя.

— Это… Неожиданно, но я уверен, что России…

— Российской Советской республике.

— Прошу прощения, еще не привык. Так вот, как у нас есть отдельный комиссариат путей сообщения, то точно так же не помешает и комиссариат по авиации. Производство, гражданское, военное использование — это точно будет полезно. Что же касается меня, то это точно не мне решать.

— Тут вы правы, но сразу скажу: доверить такое направление потомственному дворянину мы не можем.

— Как и я не могу отказаться от того, что честно заслужил мой прадед. Кровью заслужил.

— Поэтому меня попросили только узнать, что вы думаете по другим предложенным Крыловым кандидатурам в этом комиссариате, — Ткачев скользнул взглядом по десятку знакомых фамилий, каждая из которых была на своем месте. Чего не отнять у Крылова, так это умения видеть и запоминать в людях их сильные стороны. А его гость тем временем продолжил. — И последнее: как вы оцениваете кандидатуру самого Ивана Андреевича на эту должность?

— Он из простых людей…

— Происхождение подходит, это было проверено в первую очередь. Как и гонения от жандармов…

Ткачев в этот момент чуть не хмыкнул, учитывая, что фамилию Котика Крылов тоже включил в свои списки. Как он иногда говорил: настоящим специалистам в зубы не смотрят.

— Тогда… — Ткачев сглотнул от волнения. — Мне кажется, что он справится. Иван Андреевич умеет выстраивать работу, умеет найти людей, которые будут делать то, что он сам не умеет. Также у него есть связи и репутация в Европе, что может быть полезно в будущем, если мы планируем выстраивать с ними какие-то отношения.

Человек в кожаной куртке кивнул, потом, не чинясь, записал все сказанное и после этого ушел без лишних слов, так же, как и появился.

В январе 1918 года прошел 3-й съезд Советов, закрепивший за страной новое название. Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика, потом, в феврале, на месяц раньше моего мира, был подписан Брестский договор. Не такой жесткий, но все равно очень неприятный… Казалось, что про меня и мое предложение уже забыли, когда в самый обычный вторник в военное училище, где я начал преподавать теорию авиации, принесли ответное письмо.

Как раз заглянувший в гости Немец собирался рассказать, как идут дела с обналичкой когда-то оформленных в Англии патентов, а в итоге только глаза выпучил, когда узнал, что иногда можно предложить и получить то, что ты просишь.

— То есть из тебя не получился военный, зато политик может выйти?

— Тут написано: Ткачев считает, что может.

— Значит, пойдешь?

— Вместе пойдем, — я улыбнулся и показал вторую часть письма. — Тут список первых назначений, что я согласовал. И без тебя мне будет сложно.

— Но я… — иногда после Лондона на Немца накатывало, и я после всего, что он там увидел, его понимаю. Но хватит! Уже достаточно времени прошло!

— Ты! Мне! Нужен! — честно признался я. — Я ведь знаю, что ты умеешь вести дела, поможешь мне не утонуть с финансами. А еще… Я также знаю это про себя, иногда мне сложно принять жесткие решения, а без них никак. И когда ты будешь стоять рядом, вместе нам будет проще.

— Нас было четверо, осталось двое, — неожиданно вспомнил Немец.

— Двое — этого более чем достаточно, чтобы изменить мир, — я пожал плечами, а потом пошел гладить пиджак. Иногда что-то большее начинается с крохотной незначительной мелочи.

Надо просто начать.

Конец 2-й книги.

Конец «Крылатой войны». Надеемся, вам понравилось!

П. с. Серия получилась короче, чем, возможно, хотелось бы. Однако постарались не оставить неотвеченных вопросов. А в следующий раз будем стараться ещё больше, чтобы вышло интереснее и чтобы, соответственно, уже у нас была возможность развернуться на полную.

П. с.2 Через неделю-другую будем ждать на начало следующей «войны», которая пока проходит под тестовым названием «Атомщик. 1939».

Будем скучать! А вы можете вместо этого пока посмотреть другие наши книги.

Про попаданца на Крымскую войнуhttps://author.today/reader/333911

Фэнтези-литрпг в темном миреhttps://author.today/reader/8776

Про попаданца на русско-японскуюhttps://author.today/reader/392235/

Про попаданца в 90-е. В стиле повседневностиhttps://author.today/reader/370409

Про звездные империи и петли времениhttps://author.today/reader/78941

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Крылатая война 1915. Книга вторая