Глава 1

Юрик взял лицензию на енота и волка. Лицензия ограничений по количеству не имела. И на него не посмотрели, как на придурка. Все брали такие лицензии, чтобы иметь в тайге расчехлённое и собранное ружьё. Наппороться безоружным на медведя или тигра никому не хотелось. Хоть тигра и занесли в Красную книгу, и стрелять его запрещалось, но он этого не знал и периодически охотничков драл. Бывало, что и насмерть.

К тайге я приготовился конкретно. Главное, что у меня был специальный противомоскитный костюм, выполненный из натурального шёлка. В его капюшон куртки был приделан на «молнии» накомарник, на рукавах и штанинах сделаны манжеты на застёжке-липучке. Её — застёжку текстильную — я раздобыл через Зару на Польской фабрике, производящей одежду для горнолыжников.

В куртке под антиклещевыми клапанами и в подмышках были сделаны сетчатые отверстия для вентиляции, а подкладка куртки и штанов выполнена из мелкоячеистой сетки. Была у меня похожая одежда их непромокаемой микрофибры и я знал, что хотел увидеть в итоге. Мама справилась с поставленной задачей отлично и я даже задумался об открытии массового производства подобных изделий. Правда, шёлк обошёлся в копеечку. А микрофибра пока только-только появилась на свет и ещё впитывала воду как, хе-хе, сумасшедшая.

Ещё я накупил ванилина. Им я всегда пользовался как средством от мошки, а её в это время в тайге тьма-тьмущая, причём разных видов и размеров от невидимого глазу мокреца до белоножки, что размером со среднего муравья. Ванилин разводят в воде и этим раствором протирают кожу. Мою кровь кровососущие воспринимали как особое лакомство, а вот Ивановичей «кровипивцы» жучили, но не очень, поэтому Юрик такими проблемами не озадачивался. Но накомарник взял, да.

Меня, когда я увидел его обычную куртку — «энцефалитку», передёрнуло.

— Ты в настоящей тайге был? — спросил я.

— А в Чалданке, что не тайга, что ли? — спросил Юрик несколько вазывающе.

Он был старше на целых два года и считал меня младшим, а значит подчинённым. В том году на речке он точно так же попросил продемонстрировать «твоё самбо» и немного в своих амбициях поостыл. Но, старший — есть старший и таким он будет чувствовать себя до самой нашей старости.

— В Чалданке — точно не тайга. И рядом с Губерово, тоже не тайга. А вот даже в среднем течении Бикина — тайга. Там много воды: болот и затонов, а значит, много мест, где они плодятся и размножаются. Не повернём назад из-за того, что тебя заест мошка? Мокрец он пролезет даже под резинку трусов и носков.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился Юрик. — Сам-то и не видел настоящей тайги.

— Видел, — соврал я. — Мы в том году летали на АН-2 в самое верховье Бикина на речку Улунгу. Там в девятьсот четырнадцатом году проходил Арсеньев. Вот мы и летали.

— Откуда? — ещё больше удивился Юрик.

— Так, с вашего Иманского аэродрома, — продолжал врать я. — Два часа лёту. Там даже посёлок есть с таким же названием — Улунга. Метеорологи живут и несколько домов с простыми жителями. Это как база лесной охраны. Пожары контролируют.

— И как ты? Тебя же комары закусывают. Ты же весь в болячках потом.

Да-а-а… В детстве было так. Но в том году я начал укреплять свою волю и заниматься самовнушением. Начитался в «Вокруг света» про йогов… Но, помогло, кстати. Так я Юрику и сказал. Он только головой покрутил.

— Странный ты какой-то стал, Мишка, — сказал Юрик и на этом тему про тайгу закрыл.

Но они, Ивановичи, точно были какими-то толстокожими, поэтому я за Юрика не особо переживал. Да и, в конце концов, у меня был ванилин.

Глава 2

Юрик потом будет жить в Лучегорске и работать на Приморской ГРЭС и Бикин для себя откроет. От Лучегорска речка протекала всего в десяти километрах и через Благовещенку на велосипеде по нормальной грунтовой дороге добраться до неё было элементарно просто. Потом Юрик прочувствует, что такое Бикин, а сейчас…

— Пусть потешет свою гордыню, — горделиво думал «многоопытный» я.

В Лучегорске жила наша с Юриком сестра Вера — дочка тётки Марии — и мы, естественно, заехали к ней. Муж её — Михаил, недавно ушёл в тайгу. Он добывал женьшень. Корень выкапывают в конце августа, но сейчас он ушёл для поиска новых растений. У каждого корневщика в тайге своя территория, вот они и охраняют её от начала лета до конца.

Суровый мужик был Михаил. Нелюдимый. Не любил он людей.

— Одно зло от них, — сказал как-то он мне. — И грех.

Что он имел ввиду, Бог знает, только спился в итоге Веркин муж и она ушла от него.

Погостили мы у сестры недолго. Пообедали, да и поехали дальше. Заправились на заправке за Лучегорском, доехали до Федосьевки, свернули на Верхний перевал и, доехав до моста через Бикин, прямо под мостом встали на ночлег. Для этого у нас были надувные матрасы и спальники. Была и палатка, но зачем она нам под мостом? Мост был деревянный, а помнил я его бетонным.

Под мостом дул ветерок и сдувал насекомых. Я занялся костром, а Юрик взял удочку и пошёл пытать рыбацкое счастье. По дороге изредка проезжали лесовозы.

Эти места мной были изъезжены вдоль и поперёк, но на машине и чаще всего на батах. Мы доезжали до моста недостроенной в девяностых годах дороги Хабаровск — Находка, пересаживались на лодки, приехавших за нами по реке удэгейцев, и поднимались с ними выше к ним в зимовье. Там мы базировались и оттуда ездили на лодках рыбачить. На нас и других «туристах» удэгейцы неплохо зарабатывали.

Это были так называемые «цивилизованные» удэгейцы. Но были и такие, которые туристов не любили и зарабатывали, в основном, продавая добытое непосильным трудом, то есть — браконьерством. В двухтысячных правительство попытается навести порядок и создаст на Бикине «Национальный парк» и с «хищниками» станет активно бороться. Борьба приведёт к конфликту и разделению жителей «Красного Яра» на два лагеря.

Наши удегейцы как возили туристов, так и продолжили возить, ничего не потеряв, а «хищники» обращались даже в Юнеско, и, прикрываясь национальными традициями, требовали вернуть им Большую реку — Бикин в безграничное пользование.

Сейчас я хотел не только «просто прокатиться» и испытать себя тайгой, но и встретиться с теми аборигенами с которыми мы контактировали. Они были естественно помоложе, чем в две тысячи десятом, но Ефрем Канчуга был гораздо старше меня, так как уродился в тысяча девятьсот сорок девятом году. То есть — не на много младше моей матери. И у меня был к нему «пароль», по которому Ефрем должен встретить меня приветливо и даже хлебосольно.

Заварив в кипятке брикет пшеничной каши и сняв котелок с огня, я, положил в кашу сливочного масла, ждал брата. В моё время здесь ничего не ловилось. Рыбу выбирали сетями выше и ниже по течению. Но сейчас рыба в реке обитала, я даже видел, как плещутся на вечерней зорьке приличных размеров щуки. Щуку Юрик и принёс.

— На ложку поймал, — сказал он, довольно расплываясь в улыбке. — Под три килограмма.

— Сейчас взвесим, — сказал я, протягивая «безмен».

Юрик прицепил, ещё шевелящую хвостом щуку на нижний крюк и, о чудо! Щука весила ровно три килограмма. Я посмотрел на брата с уважением.

— Глаз — алмаз, — сказал тот.

— Бука — безмен, — добавил я.

— Ставь воду на уху.

— Есть кипяток. Иди чисти.

— Я поймал — ты чистишь, — пытался поработить меня Юрик.

— Я убил, я и разделывал, — напомнил я.

Юрик поморщился от грустных воспоминаниях о своей неудачной охоте и моей удачной. Митя всё-таки рассказал Ивановичам, как убил «своего» изюбра.

— Колдун, мля, — вздохнул брат, и пошёл к реке чистить щуку. — Доставай свой шарабан. Проверим его на рыбе.

На мясе изюбра «мой шарабан» мы уже проверяли. Просолили мясо около двух часов, обсушили и закоптили. Очень вкусно получилось. С рыбой должно получиться не хуже, только солить времени нет. Ну, ничего, и так просолится. А не просолится, подсолим.

Шарабан я сделал из медицинского стерилизатора — бикса. Это такая круглая коробка, изготовленная из тонкой медицинской нержавеющей стали с крышкой на шарнире. Для него мы в Чалданке заготовили яблоневой и вишнёвой стружки и теперь были во всеоружии. Можно было бы прекрасно коптить и на ольхе, но фруктовые деревья дают дыму особый аромат.

Забросив меньшую часть рыбы в кипяток, а большую заложив в шарабан, мы с Юриком принялись за кашу. Ему и мне было безразлично в какой последовательности набивать желудок. До копчёной щуки вообще может дело не дойти.

— Ночью хочу «мыша» покидать, — сказал я.

— Кого ты тут словишь на мыша? — удивился Юрик и посмотрел на меня выразив на лице скепсис. Тут и ям нет.

— Ямы тут есть. Я с моста посмотрел. На той стороне чуть выше по течению.

Уже стемнело. Нарождающаяся луна едва светилась тонкой сабелькой.

— Не. Я спать лягу. Завтра утром же двинем дальше?

— Посмотрим. Куда нам торопиться? До Перевала двадцать семь кэмэ. А если я что-то поймаю, придётся обрабатывать.

— Ага. Пришёл, увидел, победил, — сказал и хмыкнул Юрик, снимая с ухи пенку.

Запах из котелка шёл одуряющий.

— Сыпь крупу, — сказал Юрик.

Я нырнул поварёжкой в полиэтиленовый пакет и, зачерпнув нужное количество перловки, высыпал в уху. Лично я предпочитал уху с картошкой без крупы, но Юрик настаивал на перловке без картошки. Ну, и ладно… Уха может быть даже из петуха.

Вскоре мы хлебали наваристый бульон. Хлебали и постанывали. Не стали мы пихать в котелок головёшку. Из коптилки тянуло таким ароматами, что можно было язык проглотить… Да с ушицей… Ах, ах и ах… А с ветерком, что шевелил воздух под мостом, и наши конкуренты по ужину не особо докучали.

Плюнул я на ночные подвиги и как и Юрик, уже сопящий, укрытый спальным мешком, как одеялом, я прилёг на «надувастик», застегнул накомарник и со спокойным сердцем уснул.

Снилась мне разъярённая как пигрица цыганка Зара. Разъярённая и, почем-то, голая. Я её утешал-утешал и, в конце концов, утешил. Да-а-а… Юношеские гормоны. Куда от них деться? Хе-хе… Как там в анекдоте? «Какой это тут принцессе нужно было руку пожать?», ха-ха… А, нет! Не руку, а лапу… Принцессе — лапу, хе-хе-хе.

— Ну, что? Мышковал? — спросил Юрик облизываясь и обтирая рукой жирные губы.

— Не-а, — сказал я и зевнул. — Решил, что хватит нам рыбы пока. Как щука?

— М-м-м… — промычал брат. — Клёвая. Давно такой не ел. Классная вещь, твой шарабан!

— А, то… — глубокомысленно согласился с братом я, и снова зевнул. — Как спалось? Комары не мешали?

— Под утро немного. Но я с головой укрылся и всё. Взопрел только чуть-чуть.

— А я рядом и мне ничего, — улыбнулся я сквозь мелкую сетку накомарника.

Юрик посопел-посопел, но чем ответить не сообразил.

Позавтракали загустевшей ухой и вчерашним чаем из термоса. Костёр не разводили. Остатки ухи, превратившиеся в кашу, переложили в армейский котелок. Посуду помыли, упаковались и, переето икая на колдобинах, поехали дальше. Дорога, разбитая лесовозами, не радовала от слова совсем, но мы и вправду никуда не торопились и ехали со скоростью километров тридцать в час и за час до Верхнего Перевала мы доехали.

Посёлок оказался совсем небольшим. Не больше того, который я видел в двухтысячных. Но заколоченных и просто заброшенных домов было меньше. Тут ещё работали и леспромхоз, и зверосовхоз, и рыбозаготовительная контора. А раньше, ещё до советской власти здесь, в междуречье Алчана и Бикина находилась основная база хунхузов, грабивших, выбирающихся из тайги китайцев и направляющихся на Уссури. И место это называлось «Банадо», что означало — «переволок». Алчан стекал с северных отрогов, а Бикин тёк по-над южными, практически от самого Тихого океана и считался основным торговым путём.

В Перевале мы не нашли папиного сослуживца, на что я, в принципе, и не рассчитывал. Филькиной грамотой была «папина» записка. Но отец о моей задумке доехать до Красного Яра знал. Я не совсем сумасшедший, чтобы не сказать родителям куда и на сколько я уехал.

Отец сам, будучи школьником, ходил рабочим-помощником с экспедицией, которая искала Тунгусский метеорит. Тайгу прочувствовал изнутри и дал прочувствовать мне. Про комаров и мошку он мне часто и образно рассказывал.

Прикупив кое, что в магазине, пополнив припасы, заправившись бензином у лесовозов, мы двинулись дальше. Дорога плавно шла по долинам и взгорьям и двигатель мотоцикла не перегревался. Часа через три мы взодрались на небольшой перевал и покатились вниз, ещё через час добравшись до Ясенево. Здесь мы немного размялись, попив газировки возле магазина и поехали в Красный Яр, до которого осталось десять километров.

Дом Ефрема я узнал, словно вернулся в «прежние времена». Он всё так же светился светлозелёной облупившейся краской и отпугивал покосившимся забором. Дома Ефрема не оказалось, но пожилая женщина сказала, что «сын в спортзале на вечерней тренировке».

Школа тоже оказалась той же самй, но, немножко новее. Это было двухэтажное строение выполненное стандартной буквой «П», но с двускатными крышами. Мы вошли в школу и прошли в спортзал. Мне была знакома эта школа.

— Здравствуйте, Ефрем Александрович, — поздоровался я, когда Ефрем подошёл ко мне, открывшему дверь.

Ефрем был малоросл, и не особо широк в плечах, но имел совершенно прямую спину и дерзкий взгляд на курносом плоском и узкоглазом лице. Всегда казалось, что он прищурился улыбаясь, но улыбался он своим небольшим ртом редко.

— Ты кто? — спросил Ефрем.

— Я от Айкарова.

— От Володи? — удивился Ефрем. — А ты кто? Лицо, какое-то знакомое.

— Меня зовут Михаил. Мы с вами виделись у начальника погрануправления, когда он меня награждал…

Я не договорил.

— А-а-а… Шелест! Точно! Чемпион Союза! — всё-таки расплылся в улыбке Ефрем. — А при чём тут Вова Айкаров?

— Мы с ним разговаривали про рыбалку на Бикине, он рекомендовал к вам обратиться. Сказал, что вы тут самый главный вождь.

Ефрем фыркнул.

— Это он меня так всегда называет. Но какой же я вождь? У нас нет вождей. Мы не индейцы чероки. Но шаман есть.

Ефрем посерьёзнел.

— Рыбалка на Бикине сложная штука и дорогая. Бензина много уходит. А к себе в зимовье я только осенью собирался.

— Так, может, кто-нибудь пойдёт наверх? — спросил я. — Деньги у нас есть.

Ефрем задумчиво посмотрел на меня.

— Вас сколько?

— Двое, — ответил я. — Брат на улице возле мотоцикла.

— Понятно. Но охоты не будет. Мы летом не охотимся.

— Нам порыбачить: ленка, хариуза…

— Ну, этого добра и у меня в протоке даже на удочку… Замучаешься выдёргивать. Рука отвалится.

Он явно о чём-то задумался.

— Говоришь, деньги есть? Сколько?

— Сколько надо?

— Рублей сто мероприятие обойдётся. Брата Клима вторым возьму. Без второго никак. Ну и на бензин. Годится?

Я кивнул.

— Ты гляди ка. А я думал откажешься. Большие же деньги для пацана. Заработал, что ли? Или папка дал?

— Не-е-е… У папки такие деньги есть, но не про эту честь. Сам я зарабатываю.

— Не спрашиваю, чем, но да ладно. Рыбалка — так рыбалка. Но ты проведёшь занятие. Я обещал пацанам, что занятия продолжатся, а тут ты… Готов? Продемонстрировать класс? У меня есть сильные ребята. Поборешься с ними? Не забоишься потерять престиж?

Ефрем просто расцвёл.

— Хм, — хмыкнул я и улыбнулся.

Я знал о коммерческой жилке этого аборигена. Они-то первыми и поставили на поток туристический «бизнес». Ефрем поставил, а два его брата и другие родичи подхватили.

— А мне какой резон? У меня уже и пик формы прошёл. Вдруг и правда случайно проиграю. Борьба — это риск. Шаг ступил на ледник и сник. Оступился и в крик…

— Если проиграешь кому-то из моих, — Ефрем показал на самостоятельно занимающийся ребят. — Так в зимовье отвезу.

Я с удивлением посмотрел на Ефрема.

— Ну, если случайно проиграешь, — поправился тот.

Я покрутил головой и хмыкнул.

— Давай не так, Ефрем Александрович. Если я не проиграю ни одной схватки. Даже тебе, то ты катаешь нас по Бикину бесплатно. А если проиграю, то плачу двойную цену.

Глаза Ефрема округлились и он сказал:

— Идёт.

— Но с вами я буду бороться с последним, — сказал я.

— Идёт. Когда начнём турнир?

— Шахматный турнир на ста шестидесяти досках? — спросил я, имея ввиду турнир Остапа Бендера в Васюках. — Завтра.

— Гроссмейстер сходил пешкой «е2-е4», — хмыкнул Ефрем.

— Ага, — продолжил улыбаться я.

— Столько у нас не наберётся для тебя соперников. Где расположитесь? К себе бы позвал, но дом у меня не велик, извини. Могу к кому-нибудь на постой пристроить.

— Не-е-е… Спасибо. Мы на рыбалке. Под мостом переночуем.

— И то дело. Мы подойдем к вам с братом. Посидим, поговорим, обсудим. Есть чем перекусить?

— Есть. Мы вчера щуку закоптили.

— В магазин не ходите. Там нет ничего, кроме тушёнки, рыбных котлет и водки.

Я не удержался и рассмеялся.

— Нормальный ассортимент.

Глава 3

Ночью мы с Юриком просто спали. Уморились за день езды по лесовозной дороге. Ему я говорил, что здесь у меня есть знакомые удэгейцы, которые могут взять нас с собой на Бикин. А могут и не взять. Поэтому нашей «конечной» «мотоциклетной» целью был «новый Бикинский» мост.

Про завтрашний «турнир» Юрику я сказал, что «попросили показать мастер-класс». Про то, что наша поездка стоит каких-то денег брат не знал. Знал бы — никогда б не согласился. Тем более за такие деньжищи.

Однако я, зная коммерческую сущность Ефрема, ожидал от него повышения ставок. Я знал, что в Красном Яре буквально все мужики занимались борьбой: или вольной, или самбо. Так оно и вышло. Когда утром мы с Юриком подъехали к школе, возле неё толпилась вся деревня. Ефрем с Климом встретили нас радостными и с блестящими от предвкушения глазами. Ведь турнир должен был длиться до чьей либо победы, а соперников собралось человек пятьдесят. И не юношей, а молодёжи и довольно-таки зрелых мужиков.

— Тут, это…

Ефрем подошёл к мотоциклу.

— У вас тут митинг солидарности трудящихся? — спросил я.

— Посмотреть пришли. Мы постелили ковёр на футбольном поле.

— Слушай, Ефрем Александрович, мы так не договаривались. Я думал, что только с твоими учениками придётся бороться, а тут… Да этих бычков ломом неперешибёшь! Тут и покрепче тебя имеются.

— Я лучше всех борюсь! — горделиво сказал, поставив кулаки на бёдра, Ефрем.

Я с непониманием посмотрел на него.

— Они попросили, понимаешь? — сказал, смутившись, Ефрем.

— Ты посмотри на меня, Ефрем Александрович, — я перешёл на «ты», но по имени отчеству. — Они же меня поломают, а мне ещё матрера на международном турнире получать.

— Очень просили, Миша, — прошептал абориген. — Им с чемпионом Союза по самбо побороться, так они потом и внуками, и правнукам рассказывать будут, а те своим.

— Они будут рассказывать, а мне придётся с самбо завязать. Что я не знаю, как ваши удэгейцы жестко борются, особенно в партере. Они же меня, как пачку маргарина сомнут и порвут.

Я набивал себе цену. Хотя, действительно, знал, как жёстко борются «малые» народности.

— Я же за что борюсь? У нас с тобой уговор. А с ними у меня уговора нет. За что мне страдать?

— А что ты хочешь? Может быть, тоже за деньги?

— Не-е-е… За деньги — это пошло. Если уж бороться, то тоже за интерес.

— Говори, что хочешь, — воодушевился Ефрем.

— Ну, например… — «задумался» я. — Если кто-то из них выиграет — им почёт и уважуха. И рассказов на пять поколений вперёд. А если я одержу победу, семья мне должна одну качественную рыбалку или охоту на Бикине.

— Идё-ё-ё-т, — радостно согласился Ефрем. — На это они, точно, будут готовы поставить.

— Но не больше пятнадцати схваток за день. И перерывы устанавливаю я. Лады?

— Ну-у-у… — скривился Ефрем. — Это как-то…

— Хорошо! Десять схваток до обеда, пять после. Годится?

— Годиться! А мы с тобой боремся в самом конце.

Я глянул на его хитрую рожу и дёрнул головой, но согласился.

— Ладно уж.

Он пошёл и, пошептавшись с «претендентами» на звание «победитель чемпиона СССР по самбо», снова вернулся ко мне.

— Согласились, Миша! Хе-хе-хе… Если выиграешь, двадцать лет на Бикин можешь бесплатно ездить. Но это вряд ли. Хе-хе-хе… Всех даже я не завалю. Это же не собаки, а медведи, Миша.

Он даже как-то с сожалением посмотрел на меня, окинув моё высокое, по меркам удэгейцев тело, и закончив осмотр на ногах.

— Э-хэ-хе… Береги ноги, Миша, — подумал я. — И руки. Ефрем такие болевые со стойки делает, что мама дорогая… Он и в семьдесят боролся, будь здоров. И стойку на руках делал на бортах бата. Его коронный трюк. Помню-помню… Сколько он на спор выигрывал, что стойку на руках сделает во время движения бата по реке. Хе-хе… Интересно, он уже может?

— Только так, — созрел я для ещё одного условия. — С ветеранами борюсь сейчас. Чтобы им скучно не было, а с пацанами — потом. А то вымотают они меня.

Ефрем глянул на меня одобрительно и кивнул.

— Готов?

— Переодеться бы. Куртка найдётся?

— Найдём.

— И в трениках я буду. Нет у меня трусов, достойных взгляда вашего народа.

— Не вопрос. У наших тоже трусов нет. Кто в чём бороться будет.

— Только все в куртках, а не в телогрейках, — вспомнил я схватку с Митей, когда у меня в руке остался рукав его телогрейки и я даже не смог его подстраховать.

За школой имелось неплохое футбольное поле и даже с трибунами с южной стороны. В футбол играть аборигены любили. А чем ещё заниматься летом? Мало кто из охотников занимался огородами. Женщины — да, мужики — нет.

Я сбросил одежду и предъявил публике своё прокачанное тело. Немного «поиграл» мышцами голого торса. Услышал одобрительные возгласы с трибун. Надел выданную мне Ефремом, куртку, опоясался, начал «показательно» разминаться.

У меня был свой отработанный десятилетиями комплекс. Он включал в себя каратековскую разминку с махами ногами и растяжками, и самбовских прогибах, мостах, кувырках и фляках. Около получаса я разминался, а зрители терпеливо и даже с интересом наблюдали и обсуждали мои «выкидоны», тихо переговариваясь.

Глядя на меня, стали разминаться и «претенденты».

Когда я вышел в центр квадрата, собранного из спортивных матов, затянутых брезентом, многие зааплодировали.

— Молодец, пацан! — крикнул кто-то и я вспомнил, что я, и вправду, всего лишь мальчишка шестнадцати лет. На этот возраст и выглядевший. Я часто уносился куда-то и вел себя не соответствуя внешнему виду, чем иногда удивлял.

Ко мне на ковёр вышел молодой парень лет двадцати. Он явно только что отслужил, это было видно по его «подтянутости», а я знал, что по согласованию с начальником погранокруга все малые народности края служили на нашей границе. И, кроме несения службы, продолжали тренироваться и даже выступать на соревнованиях.

— Крепкий орешек, — подумал я, оценив соперника.

Аборигены выдвинули явно самого «свежего» борца, решив сразу оценить мои возможности и свои перспективы. От этой схватки зависело, сколько у меня останется соперников. Хотя… Хм. От каждой схватки зависел их остаток.

Мы пожали руки и после Ефремовского свистка парень сразу кинулся мне в ноги. Я сделал боксёрский отскок назад и обеими ладонями отправил его в партер, основательно приложив грудью о ковёр. Публика выдохнула и одобрительно загудела, обсуждая финт.

Самбисты так, как отпрыгнул я не делают. Чаще они убирают ту ногу, на которую охотился соперник, если это одна нога. Мой так и дделал, пытаясь другой рукой схватить за пояс спереди. После того, как я убрал бы ногу, он, попытался бы перейти на другуб ногу. А если бы не получилось и это, завладев поясом захватил бы мой рукав и попытался сделать подхват. Я не дал ему никаких шансов.

Парень поднимаясь с интересом посмотрел на меня и одобрительно показал большой палец, и это была его стратегическая ошибка. У меня не было времени на «вытанцовку». Перехватив его руку и зацепившись за отворот, я поднырнул головой ему между ног, одновременно вскинув правое колено, которое упёрлось парню в живот. Он кувыркнулся вперёд через голову и вскоре сдался, не выдержав болевого приёма на локоть правой руки.

Зрители взревели. Парень, удивлённо поглядывая на меня, потирал локоть.

— Я, вообще-то, выиграл полноценный чемпионат РСФСР в том году, — сказал он, пожимая мне руку.

— Спасибо за поединок, — сказал я, не выходя из состояния сосредоточения.

Второй соперник был чуть постарше первого и, тоже будучи явным «вольником», сразу полез в ноги, но сначала подкрался ближе и даже взял захват за правый рукав, который я ему отдал намеренно. Когда он упал на одно колено и попробовал зацепить мою пятку правой ноги, я сделал ею «циркуль, и потянув соперника за собой, перевёл его в положение 'животом вниз». Одновременно я захватил его предплечье и придавил плечо к «ковру». Проведя, таим образом чистейший «иккё»[1] .

Соперник лежал на животе с отставленной в сторону выпрямленной правой рукой, не мог пошевелиться, хотя и пытался дёргаться ногами и телом. Потом я чуть-чуть приподнял от ковра его предплечье и он захлопал левой ладонью по ковру.

Публика взревела. Послышались возгласы: «Что это было? Что случилось? Что он сделал? Почему Иван сдался?»

— Что это был за приём? — спросил, подходя ближе и хмурясь, Ефрем.

— Болевой на локоть, — сказал я спокойно, не выходя из состояния сосредоточения. — Давай дальше, Ефрем Александрович. Разбор приёмов я проведу позже.

Тот вздёрнул мою руку верх, а соперник, парень лет тридцати, буркнув: «Так не честно», ушёл с ковра.

Следующий соперник попытался сделать мне «плечо с колена» и сделал, но я, оперевшись одной рукой на ковёр, сделал переворот и упал на колени. Но тут же перевернул его на спину, удержал со стороны головы и перешёл на мой любимый «Кимура» узел плеча вовнутрь.

Вспомнив про «Кимура», четвёртому сопернику я сделал этот болевой перейдя на него прямо со стойки используя «подсад». Они все, как специально, шли мне в ноги отдавали спину и наклонялись вперёд. Ну, как этим не воспользоваться?

— Ты очень необычно борешься, — сказал Ефрем. — Так у тебя и соперников скоро не станет. Уже двое отказались.

— Давай следующего, Ефрем Александрович, — попросил я, и тот только крякнул, не у видев в моём взгляде ничего. Вернее, увидев в них пустоту. Я знал, как страшно выгляжу со стороны. Если сейчас всмотреться в мои глаза, то может показаться, что я нахожусь под воздействием спецпрепаратов. Сам я их, само собой не видел, но коллеги и друзья, видевшие меня «за работой» рассказывали.

В таком состоянии я не боролся и не дрался, а просто реагировал на ситуацию используя движения противника для достижения цели. Нет, я не отключался от реальности. Соперников было много и их тактика боя разнилась. Получалось, что я сражаюсь с несколькими соперниками сразу. Ведь и в реальном бою против группы, всех одновременно не победить. Приходиться «выбивать» по одному, выстраивая в очередь.

Это я, конечно, утрирую, но принцип был именно такой. Концентрация должна быть максимальной и постоянной до последнего «живого» соперника. А в этом мире у меня уже происходили поединки с несколькими соперниками. И дружки Рошкаля и Варёнчика оттого и убежали от меня, что в раскрывшейся в моих глазах бездне они увидели что-то, что им не понравилось. Мне потом сам Варёнчик на сборах это сказал, когда решил со мной помириться. Да и сам он был весьма впечатлён случившимся. Как и Женя Рошкаль, кстати. Тот вообще сказал сакраментальную фразу, что обычно говорят пацаны: «Да, он, просто псих! Ну его на хер! Он же и убить может!».

Вот и сейчас я стоял на ковре, ожидая соперников, а их, почкму-то больше не было. И тут я услышал, как кто-то сказал:

— Да, он белый шаман!

И наступила тишина.

Я стоял, отрешённый от всего окружающего, но всё видел и всё слышал, словно сквозь фильтры, очень чётко и, вроде как всё сразу одновременно. Как стрекоза своим шестьюдесятью тысячами шестигранных омматидиев-фасеток.

— Мне бы ещё столько рук и ног, — подумал я, вычленяя среди зрителей того, кто произнёс эти слова и вглядываясь в него.

Это был старый сухощавый нанаец, стоящий немного особняком. То есть, все аборигены так или иначе друг с другом соприкасались, а этого все сторонились. Сторонились, но сейчас смотрели на него. И смотрели очень серьёзно. Как я понял, что он нанаец, а не удэгеец? Да фиг знает! Понял и всё.

— Сам шаман, — подумал я. — А раз шаман — значит Дункай. Фамилия у него такая. Потомственные они шаманы.

Это я уже знал из своей прошлой жизни. Знал я Ивана Дункая и его сына Василия. А это, наверное, их отец и дед, который тоже Василий. Иван Дункай Васильевичем был, ага.

— А дед — Ивановичем, наверное, — подумал я. — Василий Иванович Дункай, значит, хе-хе…

Я посмотрел на шамана и наши взгляды скрестились. Хотя повёрнут я был в сторону от трибун и взор держал перед собой, сконцентрировавшись на ковре, но я понял, что взгляд мой шаман «увидел».

Дункай показал на меня пальцем и повторил:

— Это белый шаман.

Причём, я знал, что «белый» это не означало — светлый или добрый. В шаманизме нет таких понятий. Белый — значит светлокожий и, главное, голубоглазый. Зря некоторые навешивают «шаманизм» только лишь на «монголоидов». Шаманы были у всех расс. Может назывались по своему, но были, да. И шаманы сильно отличались от знахарей и ведунов. Те использовали «силу» для себя, а шаманы защищали племя, в чём давали обещание во время инициации.

Зрители вдруг, как по команде, зашевелились и стали расходиться. Я посмотрел на Ефрема.

— Что произошло? — спросил я.

Тот смотрел на меня разочарованно.

— Что произошло, — повторил я.

Ефрем подошёл чуть ближе.

— Почему ты не сказал, что ты — шаман? — спросил он.

— А я шаман? — спросил я.

— Василий сказал, что ты шаман. А Василий знает, что говорит. Он сам шаман.

Я оглянулся на Дункая, продолжавшего стоять на трибуне уже в полном одиночестве.

— Как-то быстро они рассосались, — подумал я, — глядя на спины последних, уходящих со стадиона, зрителей.

— Так и что, дальше? — спросил я. — Как-то некрасиво получаетсяю Я старался, показывал, боролся, а тут вдруг бац… Кто-то махнул рукой, что-то сказал и…

Я хотел сказать, что рассыпался карточный домик, который я выстраивал, но понял, что это будет выглядеть слишком символично.

— Обидно даже, — закончил я.

— Сам виноват, — сказал Ефрем. — Зачем не сказал, что ты шаман.

— Ты, Ефрем Александрович, нормальный? — грубо спросил его я, начиная злиться. — Какие шаманы? Я ввёл себя в боевой транс. Тебе такое понятие знакомо?

Удэгеец посмотрел на меня, и серьёзно сказал:

— Знакомо. Но только потому, что я сам немножко шаман. И поэтому я здесь самый сильный борец. И поэтому со мной тоже никто не борется.

— А со мной ты, значит, решил побороться, хоть ты и шаман? — заключил логично я. — Значит, тебе шаману можно бороться, а мне нельзя?

Ефрем задумался и смущённо откашлялся.

— Забыл я про это.

И тут же его лицо воодушевилось и н даже улыбнулся.

— Но теперь нам можно бороться. Ты ведь тоже шаман.

— Зашибись! — сказал я с чувством.

Подошёл Юрик.

— А, что случилось? Почему все разошлись? — спросил он.

— Меня за шамана признали, — сказал я.

— Ну, и что? — спросил спокойно Юрик, словно я всю жизнь тольк и был шаманом.

Ефрем посмотрел на меня, потом на Юрика, потом снова на меня. И улыбнулся ещё шире.

— А-а-а… Значит ты знал, что ты шаман, — злорадно сказал он.

— Я знал, что я лечить могу, — сказал я, начиная истерить и едва сдерживаясь. Меня начало трясти. Это был адреналиновый откат. Я аж подпрыгивал.

— Лечить? — с интересом спросил Ефрем. — Что лечить?

— В-в-в-сё, — только и смог выговорить я. — П-п-п-о-ш-ш-ш-ли в-в-в-ы в-в-в-с-с-с-е!

Я сбросил куртку-самбовку, накинул свой шёлковый «прикид», надел кирзовые сапоги, просто ссунув в них ноги, и сказал:

— П-п-п-ошли, Юра. Ну его нахер этот Б-б-б-и-ик-ин.

Получилось, что я смачно икнул и Юрик рассмеялся.

[1] Иккё — это метод выведения из равновесия и удержания противника с воздействием на локтевой сустав. Название также может означать «первый принцип» или «первый момент».

Глава 4

Я так разнервничался, что не заметил, что к нам подошёл шаман и обратил на него внимание только тогда, когда услышал, как с ним поздоровался Ефрем.

— Здравствуйте, Василий Иванович.

— Здравствуй, Ефрем. Познакомь меня с твоим странным гостем, — проскрипел старик.

Я обернулся. Вблизи шаман выглядел ещё более старым, чем издали. Да и как я его видел? «Боковым зрением»? Тысячи морщинок испещряли его лицо, так, что и щёлки глаз тоже казались морщинками. Могло показаться, что он стоял с закрытыми глазами, но нет. Искорки зрачков всё-таки поблескивали.

Меня продолжало потряхивать, словно только что заведённый дизельный двигатель трактора «Беларусь». У бабушки Тани в Губерово через дорогу жила семья Мушенков, глава которой дядя Коля работал трактористом в совхозе и трактор оставлял возле дома на улице. И я видел, как это трактор вёл себя, когда его заводили на морозе в минус тридцать. Вот и меня так же колотило, как и тот трактор.

— Миша его зовут, Василий Иванович.

— Здравствуй, Миша, — поздоровался со мной шаман. — Зачем приехал к нам?

— П-п-п-о-р-р-р-ыб… — начал я и остановился, делая глубокий вдох.

Вдохнул и медленно выдохнул, пытаясь взять контроль над собой.

— Что это тебя так трясёт? Не сбросил силу? — чуть улыбнувшись, и лицо его словно треснуло, как калёное стекло, спросил шаман. — Извини, что не дал тебе такую возможность. Не надо было мне вмешиваться. Пусть бы шло так, как шло. Вижу теперь, что не было у тебя злого умысла. Не хотел ты никому навредить. Теперь вижу, да. Но слишком уж из тебя, хм, пёрло, кхм-кхм… Мог бы случайно кого-нибудь поранить, мог. Плохо ты её ещё контролируешь, силу свою. Да и то… Сколько лет-то тебе, Миша?

— Ш-шестнадцать, — немного успокоившись, произнёс я. — А вы местный шаман, да?

— Не местный, а… Ладно, это пока не важно. Так, зачем ты здесь, Миша? Только лишь порыбачить приехал?

Тон его мне не очень понравился. С подковыркой фраза прозвучала.

— Так, затем и приехал, чтобы силу проверить, — сказал я.

— Что у тебя за сила? — спросил шаман. — И на чём проверить?

Я помолчал, обдумывая, что говорить, а что нет.

— Сам ещё не разобрался, — пожал плечами я.

— Понятно. Говорить не хочешь? — он покивал. — Разумно. Но сейчас шаманов у нас немного. Это раньше все наши предки, в той или иной мере, владели силой и все камлали. А самые сильные, которые считали себя шаманами, даже воевали между собой. Мой дед убил троих шаманов, чтобы самому не быть убитому. В одного послал стрелу за сто метров и выбил ему глаз. Он мог вести стрелу и дальше. Такая у него была сила. Никогда не промахивался.

Он некоторое время смотрел на меня сквозь узкие щелки, образованные веками и молчал.

— Пошли ко мне в дом. Я один живу и места у меня много. Накормлю, напою, баню истопим. Мне тяжко уже самому хозяйничать. Подсобите с баней, и сами помоетесь, и я попарюсь в кои веки.

— А сын где ваш? — не сдержался я.

— Откуда про сына знаешь? — спросил шаман.

Я пожал плечами.

— Понятно, — кивнул Дункай. — Ясновидец, что ли? Ну, да, ладно. В городе сын живёт с женой и внуком. На инженера выучился. Всё никак не могу зазваться сюда. Скоро умирать, а… Ну, да, не об этом сейчас…

— Сказал, что лечит все болезни, — вдруг не к месту встрял Ефрем.

— Все болезни? — спросил шаман, не меняясь в лице.

Однако зрачки его глаз стрельнули сначала в Ефрема, потом снова в меня.

— Ты сам сказал? — спросил он меня.

Я промолчал, сожалея о вырвавшихся у меня тогда словах.

— Целитель, значит, — констатировал шаман. — Редкая сила. Ладно… Поговорим ещё о том. Пошли, что ли, ко мне? Надоест ещё под открытым небом ночевать и комаров кормить.

Я посмотрел на Юрика, стоявшего и слушавшего, как не странно, эту «галиматью» совершенно спокойно. Ну, да! Для «нормального» советского пацана то, о чём мы говорили, была «галиматья». И Юрик, увидев мой взгляд, взял да и «выдал»:

— Он ещё и ночью на слух стреляет. Недавно двух изюбрей завалил.

Рот Ефрема приоткрылся, а глаза шамана совсем спрятались за веками, словно и он пытался смотреть с закрытыми глазами.

— Пошли, — сказал я, обращаясь к Дункаю. — Сильно бани захотелось. Аж зачесался весь.

— Пошли, — сказал шаман и повернулся к Ефрему. — Пойдёшь с нами.

Он не спросил, а сказал так, словно приказал. И Ефрем кивнул.

— Только маты уберём…

— Без тебя уберут, — безапелляционно прошелестел Дункай. — Пошли-пошли. Поможешь мальцам. Городские они.

— Ничего мы не городские, — с вызовом бросил Юрик.

Дом Василия Ивановича Дункая я знал и он, действительно был большим, аж на пять комнат и уже сейчас старым. Но построен дом был, видимо, добротно, так как и в моё время выглядел «винтажным», а не старым. «Рукастые» были Дункаи и содержали жилище в идеальном состоянии. И не все в посёлке были такими. Не все аборигены думали не только об охоте. Причём, Василию Дункаю как-то удалось выжить во время гонений шаманов Советской властью. И не только выжить, но и стать главой поселения — председателем сельского совета. Сейчас-то он свои полномочия оставил по выходу на пенсию, но шаманом, так и остался, «благословляя» охотников на успешный промысел и на возвращение в целости и сохранности.

Много аборигенов гибло в тайге и на реке. Кто с медведем встретится, кто под дерево срубленное попадёт, кто на лобке перевернётся и утонет, кто под лёд уйдёт… Много в тайге напасти. Опасная река Бикин. Сам на себе испытал её проказы и каверзы.

Я ехал на Бикин так как знал реку, как реку шаманскую. На реке и в моё время встречались места поклонения разным духам-божествам. Ну и не в моём состоянии сомневаться в существовании как силы, так и в том, что шаманы камлают не просто так. Есть в них настоящая сила или нет и какая она не моё это дело. Мне хотелось проверить, как моя сила поведёт себя в этих местах. И уже сейчас я почувствовал, что бороться мне было гораздо легче.

В своё время я много занимался тренингами по «раскрутке внутренней энергии», но, слава Богу, не переборщил в своих стараниях. Вовремя бросил, ибо без учителя, пойти правильным и безопасным для здоровья путём было практически не возможно. А потом, когда обрёл учителя в лице сына Василия Ивановича Дункая — Ивана Васильевича, уже шёл по пути православия.

Изначальная моя цель поездки на Бикиин, была — встреча с Ефремом и достижения с ним определённой договорённости. Даже так… Договорённостей.

Во-первых, — про рыбалку и охоту. Во-вторых, — про тренировку его ребят — самбистов. Как я уже говорил, — летом в посёлке совсем заняться было не чем и тренировки, не заканчивающиеся с окончанием учебного года, были для местных пацанов манной небесной. Вот я и хотел провести здесь хоть и не большую, но часть лета.

С появлением в моей команде Юрика планы слегка изменились. Я решил даже если и удастся выполнить пункт первый, доехать до Бикинского моста, а потом подняться с Ефремом выше и порыбачить по полной программе. Чтобы было что вспомнить и потом рассказывать всем и каждому сколько сотен харюзов поймал и какой огромный у тайменя был глаз. Однако Ефрем встрял со своим турниром, а теперь и шаман.

Про него я думал в самую последнюю очередь. Да и про силу свою тоже. Получится покамлать, так получится, почувствую я свою силу — хорошо. А то ведь, прикладываю руку, а что там происходит, не ведаю.

Баня у шамана была такая же ладная, как и его дом и топилась почти «по чёрному». ТО есть и топка каменки находилась в парилке. Поэтому прогрелась она моментально. Юрик пошёл помогать Ефрему, а мы остались с дедом Василием, как Дункай попросил его называть, во дворе.

— Так, чего же ты хочешь от меня, Миша.

— Ничего не хочу, — сказал я. — Порыбачить приехали. От друга Ефрема весточку привёз. А деньги и сговорились с Ефремом. А тут он турнир предложил. Я ведь недавно чемпионом СССР стал. По самбо.

— Чемпионом? — удивился шаман. — Молодец. Я тоже когда-то боролся хорошо. Но силу свою внутреннюю использовать не мог. Слабая у меня сила. И всё по охоту больше и от зверя дикого заговоры помогают. Вижу далеко… Когда на охоту ходил, никогда не мазал. Сейчас не хожу. Ноги болят.

Я заметил, что шаман передвигается, как утка в перевалку, а значит у него тазобедренные суставы болят.

— А если я тебя вылечу, поедешь с нами на Бикин? — спросил я.

Шаман посмотрел на меня сквозь щелочки между век.

— Ты серьёзно?

Я кивнул.

— Не знаю, получится ли. Но почему не попробовать.

— Хм. И как ты это делаешь?

Я прикоснулся к его правому колену пальцами и понял, что так и надо. Держал ладонь минут десять. Мы сидели рядом на скамейке и я просто держал свою ладонь на его колене. Потом меня «отпустило» и ладонь я убрал.

— Ну, как? — спросил я.

— Ушла боль, — сказал шаман словно не веря самому себе. — Нигде не болит. Вообще нигде. Ни пальцы на руках, ни колени, ни локти. Всё болело.

Он встал на ноги и распрямил спину. В спине хрустнуло так, что взлетели вороны с веток стоящего во дворе тополя.

— Э-э-э-х! — сказал дед Василий и потянулся, подняв руки вверх и разводя их через стороны.

— Э-э-э-х! — продолжил он растягивать своё заскорузлое тело, которое трещало, как железный дровосек после того, как его смазали маслом. Но треск был не болезненным, а стоны даже несколько сладострастными.

— Вот это он мне удружил, Ефрем! — наконец воскликнул дед Василий увидев выходящего из бани моего друга. — Точно — целитель. Настоящий целитель! Без всяких фокусов! Положил руку и всё. Ты смотри, Ефрем, что я могу!

Шаман присел едва не до земли и с трудом, но поднялся.

— Э-э-э-х! — сказал он, поднимаясь. — Давно я так не садился. Даже стульчак в уборной пришлось делать как в городе. Хе-хе-хе… В унитазе дыру пробили и поставили, ха-ха-ха…

— Ты его и впрямь, что ли, вылечил? — спросил Ефрем, обращаясь ко мне.

— Исцелил, — поправил я. — Я не врач, чтобы лечить.

— А меня сможешь? — спросил Ефрем.

— А что у тебя? — спросил я.

— Да, всё то же, что у Василия, только немного не так болит.

— Иди садись рядом на место деда Василия.

Я похлопал по скамье рядом с собой.

— Ещё тёплая, — сказал я.

Дед Василий оглянулся на меня.

— Да-да! Ох и пекло колено! Словно крапивой натёрли.

Ефрем сел рядом. Я положил свою ладонь ему на колено. И снова мы сидели минут десять. Жар я немного убавил. Снова рука провалилась в пустоту. Я даже посмотрел правда ли она остаётся лежать на чужом колене.

— Это… Это… — что-то пытался сказать Ефрем, но не находил слов. Он смотрел то на меня, то на деда Василия, то на Юрика, сидевшего всё это время на чурбачке возле бани. Сначала рот его был раскрыт, потом, когда он заметил, что я на него поглядываю, он рот прикрыл и нахмурился.

Ефрем обнял меня за плечи и немного потряс. От избытка чувств, наверное.

— Не чувствуешь усталости? — спросил уже не шелестя губами шаман.

Голос у него оказался низким и немного будто бы горловым.

— Тебя не узнают, — рассмеялся Ефрем. — Ты не рычи так.

Ефрем вгляделся в лицо старика.

— Да у тебя и морщины разгладились. Ты что с ним сделал, Миша. О же помолодел лет на сорок.

— Ой, не трепи языком, Ефрем.

— Да, что б мне на месте провалиться! ТЫ и ростом стал…

Ефрем подошёл к Дункаю и оказалось, что старик стал не пол головы выше него. А был как раз вровень.

— Спина выпрямилась… — задумчиво произнёс старик, который, всё-таки оставался стариком, что бы Ефрем не говорил. Да, спина выпрямилась. Да, морщины разгладились. Но, пальцы были всё такими же скрюченными, а морщин хватало, чтобы казаться стариком.

— Что там с баней? — спросил я Юрика.

— Да, можно уже. Что-то париться не хочится. Помыться бы и спать. Устал почему-то. Вроде и не делал ничего… За тебя сильно волновался. Оказалось, что и зря… Ты, как машина на ковре. Беру свои слова назад. И они же все здоровые, как слоны. Соперники твои. Мужики! Мышы как у… А ты… Круть-верть и в дамках. Словно и не замечал, как они старались.

— Да, ладно! — мне было приятно слышать похвалу от старшего брата. — Пошли помоемся, пожрём и в люлю.

И мы пошли в баню, а Ефрем с Дункаем о чём-то всё толдычили и толдычили. А я еле разделся и кое-как добрался до полатей, где «в наглую» развалился, не подумав о Юрике, и тут же вырубился. Не устаю я после целительства, ага… Или это так турнир меня высосал?

Очнулся я от того, что меня кто-то «гладит» веником. И спине жарко так! Оказалось — шаман решил отплатить, хе-хе, добром.

— Ну, пускай, — подумал я, снова пытаясь уснуть, но не тут-то было.

Баня уже хорошо прожарилась и воздух, который гнал вениками старик, обжигал. Мне бы на волю вырваться отдышаться, а он старается.

— Не-не-не, Василь Иваныч! Мне охолонуться надо, — не выдержал я и, ужом скользнув с полатей, вылетел из бани.

— Ох, ма! — вырвалось у меня, когда я увидел во дворе несколько женщин и девчонок. Мужики тоже были, но они-то мне по барабану были бы, а вот женщин тут увидеть я не ожидал, да-а-а…

Под бабский хохот и девчоночий визг я крутнулся на месте, и демонстрируя ягодицы, метнулся снова в баню и в дверях столкнулся с дедом Василием. Я дёргался туда-сюда, но обойти его в узких дверях не смог. Сзади уже просто ржали, как лошади. Пришлось грубо дёрнуть старика за руку и втиснуться в предбанник. Там было не так жарко и имелась вода в вёдрах.

— Ты чего, Мишаня? — спросил снова вошедший в баню шаман.

— Ну, почему меня все называют Мишаня? — подумал я. — Что во мне такого «мишанистого»?

— Чуть руку не оторвал, — сказал Василич.

Я им прямо-таки «залюбовался». Хоть и старик, но высокий, статный и с совсем не стариковским детородным органом. Обратил я ещё в детстве внимание, когда с дедом в баню зодили, что у стариков член вроде как усыхает, превращаясь у некоторый именно что в отросток. А у Дункая… Да-а-а… Это я ему, что ли, хм, поправил здоровье? Надо будет поинтересоваться, хе-хе-хе… Так я тогда озолочусь, хе-хе-хе-хе…

— Что не предупредил? — спросил я.

— Как же успеешь? Ты же как молния выскочил!

— Кто это? — спросил я предполагая ответ.

— Исцеляться пришли.

— Да, ё моё! — простонал я.

— Да, ты не переживай. Потрогаешь девок да баб, а получится, или нет, другое дело.

Скрипнула дверь и в предбанник заглянула какая-то совсем не старая деваха.

— Деда, давай я его сама попарю? — спросила деваха.

— Изыди, Наташка. Как не стыдно?

— А что мне стыдиться? Я баба вдовая, никому не нужная.

Девка ввалилась в баню и смотрела на нас так, что у меня восстало чувство «ярости».

— Ты, гляжу, дед тоже, хе-хе, парень тоже хоть куда.

— Внучка моя, — зачем-то пояснил шаман. — Мужа у неё два года назад муж задрал. Только поженились, он на охоту и…

— И болит там у меня всё, товарищ лекарь.

— Не лекарь я, — буркнул я, прикрывая естество пустым ведром. — Целитель.

— Да я уже, хе-хе-хе, слава Богу, не целительница, — сказала и рассмеялась деваха.

Ей на вид лет тридцать было.

— Как они узнали-то? — спросил я зачем-то, хотя должен был думать о других проблемах.

— Видела я, как ты лечил дедушку. У нас дворы через забор. Вот и… Болит очень сильною Опухоль, врачи говорят, развивается. Резать хотели. Не далась. Деток у меня ведь нет ещё. Помоги, а.

Последние слова она проговорила чуть не плача. Напускная игривость её куда-то делась и девка оплыла, как восковая свеча.

Я вздохнул.

— Ладно, придётся сегодня поработать.

— Мне уйти? — спросил старик тихо.

Я пожал плечами.

— Зачем? — удивился я и обратился к его внучке. — Ложись на нижнюю полку.

— Раздеваться? — спросила она.

— Не надо, — сказал я и, улыбнувшись, добавил. — Пока не надо.

— Ты так без трусов и станешь целительствовать? — с ехидцей спросил дед Василий, когда я собирался пройти вслед за Натальей в парилку.

— Ух, ё! — сказал я и метнулся к трусам. — И ты останься, да?

— Останусь, конечно. Потом пересудов не оберёшься. Потом попаримся.

— Остальных я на улице, э-э-э, того-этого…

— На улице того-этого не получится. Советами замучают. Хе-хе-хе…

Я улыбнулся и прошёл в парилку.

Глава 5

Процесс исцеления, если таковое и имело место, происходил скучно и однообразно. Сие действо проходило на улице, да. В центре двора, но ближе к бани поставили чурбан, на который усаживались «страждущие». Я подходил сзади и клал свою ладонь на голову, или на плечо. То правую клал, то левую. Хотел что-то понять, «услышать», почувствовать, но кроме пустоты по окончании сеанса, так ничего и не почувствовал, не услышал и не понял.

Десять минут, и я подавал команду: «следующий».

— Ну… Ты, как, э-э-э, стоматолог, блин, — сказал Юрик, который тоже сидел на том же самом чурбачке, только прислонившись к стенке бани и палочкой ковырял в зубах, изредка сытно порыгивая. Я даже плохо соображал, гадая, чего де он, паразит, так налопался? В животе у меня так бурчало, что некоторые клиенты оглядывались. А один мужик спросил серьёзно:

— Это он на меня такой голодный? Ты, чай, не этот, не, как его… каннибал?

— Сам ты каннибал, — обозвал его я, но «процедуру» довёл до конца.

Мне уже не нужно было сильно-сильно концентрироваться. Правильно папа говорил. Ко всему человек привыкает, пристраивается и приспособляется, и то что когда-то делал с трудом потом делает, даже не замечая.

Почему я не воспротивился нашествию болезных? А какая разница, когда этим заниматься? Всё равно бы пришлось. Шила в мешке не утаишь. А с местными шаманами пообщаться я намеревался. А с кем ещё советоваться? Не с цыганами же⁈ А тут такой случай подвернулся. И ведь почувствовал мою силу дед Василий. А я ничего не чувствовал.

Местных аборигенов я знал, как «облупленных». Тридцать лет на Бикин ездил. Только здесь мне и отдыхалось по-настоящему. Заберёшься в чегиря и живёшь на подножном корму. В начале июня — рыбалка на тайменя, ленка и хариуза, а в среднем течении и на щуку. В октябре, до схода рыбы в низовья, рыбалка и охота на благородного оленя на реву. Знакомые удэгейцы уже верили, что и один по хозяйству управлюсь и выживу и летом, и зимой. Оставляли в зимовье, да. И батом научился неплохо управлять, а это наука особая. Сами аборигены, бывало, ошибались, и ошибки вели к плачевным результатом. И у меня поначалу были случаи, что переворачивал бат.

На реке существует вроде как постоянная «волна», образованная течением. И когда низкобортная лодка упирается во что-то, то «волна» может захлестнуть лодку. Или когда на мель сел и переступил в лодке ногами неосторожно. Очень легко черпануть бортом и «ву а ля». Поплыл…

Так у меня мотор заглох, а шест перехватить не успел. Думал, заведусь. А корма возьми и обопрись на ветку, что параллельно воде висела. Лодка и притонула одним бортом. Друзей тогда вёз. Имущество, ружья потопили, сами едва выплыли, в сапогах ведь и без спасжилетов. После этого всегда в жилете по Бикину перемещался. Удэгейцы издевались, но я плевал на издёвки. После этого ещё два раза «купался» и боялся реки до дрожи в коленях, а потом словно отпустило.

Так у меня было, когда я учился вождению автомашины. Без инструктора учился, потому что права купил за сотню баксов. Тогда, в начале девяностых, такое можно было провернуть. Машина у меня была «Тойота Карина» — универсал восемьдесят какого-то года. По работе дали. Соврав, что управлять умею, а права скоро куплю, я получил машинёшку и тренировался в езде по городу и, попутно, ездил на работу и по работе. Мимо гаишников, без страха и упрёка, ха-ха…

Мне так нравился Бикин, что я даже задумывался о приобретении охотничьего участка.

Однако, все ближние участки на Бикине были давно расписаны по семьям, а в верховья реки одному добраться было не очень выгодно. Топлива не напасёшься… На те территории аборигены особо не претендовали, хотя пытались всю реку «записать» в свою вотчину.

За вечер я исцелил тридцать пять человек, если считать с Ефремом и дедом Василием, и какой-то результат, судя по удивлённым и радостным возгласам, место всё-таки имел. Первой, конечно, заорала Наталья, внучка деда Василия. С полати она слезла тихая, прислушивающаяся к своим ощущения, а выйдя, разрыдалась и завыла в голос так, что некоторые селянки крестясь покинули двор Дункая.

Оставшиеся бабы накинулись на деваху:

— Ну, как? Ну, что? Болит? Не болит?

Наталья, нарыдавшись и навывшись, вдруг успокоилась, обернулась на нас с дедом, стоящих в банных дверях, и сказала, обращаясь ко мне:

— Что хочешь сейчас проси. Всё отдам.

Я непонимающе развёл руками, выкатил из банного дровяника чурбан и показав на него, вызвал следующую. О днако пока бабы не распросили Наталью, что с ней делали и что она ощущала в подробностях, исцеляться не спешили. Зато очень внимательно слушали повествование Натальи, сопровождавшееся ужимками, хихиканьем, стрельбой глазами, и покраснением на щеках слушательниц. То и дело Наталья тыкала пальцем в нижнюю часть своего тела и тоже рдела.

После «разведопроса» товарки ко мне вышла самая взрослая женщина, на вид выглядевшая лет на шестьдесят.

— Ноги у меня болят, милок, и спина, — сказала она.

Конвейер после этого заработал. Похоже, все бабы в селе имели проблемы по «женской линии», потому, что после сеанса они обсуждали не подвижность суставов, а свои ощущения «там».

— Набьют мне морду мужики, или нет? — вскоре стал размышлять я. — А вдруг у них «там» абсолютно всё восстанавливается? Ха-ха-ха! Вот хохма будет! Приятная неожиданность? Хе-хе-хе-хе…

Когда мы с дедом Василием ужинали после трудов тяжких — Ефрем ещё раньше составил компанию Юрику — шаман сказал:

— Великий дар у тебя, Миша. Даже и не припомню, что был когда-то у наших шаманов. Лечили, — да. Раны заговаривали, кровь останавливали. Про такое рассказывали. Даже у меня, помню, несколько раз получалось сильное кровотечение остановить. Но чтобы из старика превратился нормальный мужик, как со мной это произошло, такого у нас никогда не было. И ведь не только мне ты помог. Вон сколько согбенных выпрямил. Сколько тех, кто охоту забросил, в тайгу уйдут⁈ Да и я готов свой бат на воду поставить. А ведь на реке не был лет пять. Рассохся, наверное бат? Ну, ничего… Сейчас я и сам смогу поправить.

Дед Василий посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами, и они, хоть и были суставчатые, двигались легко.

— Так и поехали, — сказал Ефрем. — Покатаем ребят. Мой бат в порядке. Мотор перебран и проверен. Без сбоя работает.

— Хм! — дед Василий озабоченно посмотрел на Ефрема. — Моё зимовье давно

Я сильно проголодался и ничего не говорил, а только ел. Ефрем наварил «тонну» пельменей, сделанных из фарша, «накрученного» из дикого мяса: оленины и кабанятины. Кроме них на столе стояли миски с солёными огурцами, помидорами, и разными грибами, ягодные компоты, а так же чайники с кипятком и заваркой.

Я, по привычке, сразу сделал себе чай, чтобы запивать жирные пельмени. Знаю я это удэгейское блюдо. Или я такой ненормальный, что запиваю пельмени горячим чаем?

— Неужели, всех исцелишь? — спросил шаман.

— А что остаётся? — спросил я, проглотив очередной, безумно вкусный, пельмень. — Сколько тут жителей? Человек шестьсот?

— Пятьсот тридцать шесть было, когда я сельсоветом руководил. Много в города уехало молодёжи. Человек триста сейчас. Не больше.

— Ну, да, — подумал я. — Сейчас разъехались, а в девяностых вернутся, чтобы с голоду в городе не умереть. Снова до шестисот человек приросло. В двухтысячных снова разъезжаться стали.

— Тогда, получается, — три тысячи минут, или пять часов работы, — сказал я. — Можно ускорить процесс, если двумя руками ра…

Я не договорил, представив другой вариант и сразу понял, что не стоит исцеление превращать в клоунаду или профанацию. Всё должно выглядеть серьёзно. И в первую очередь я должен серьёзнее относиться к своему дару. Что имеем не храним, потерявши плачем. Как пришёл дар, так может и уйти. И что тогда? А я уже начинаю привыкать к нему.

Шаман тоже удивился моему «повышенному обязательству». И тоже покрутил головой.

— Не шути с силой, — сказал он. — Осторожнее надо с ней. Ты её совсем не контролируешь?

Я пожал плечами.

— Только по теплу могу дозировать.

— У меня тоже не получалось. Камлаю и камлаю. Свою силу не вижу, да и чужую сегодня увидел в первый раз. От тебя жар такой шёл, что меня словно опалило. Поэтому я взволновался.

Юрик уже спал. Ефрем сидел за столом, пил чай и просто слушал.

— А оказалось, что никто кроме меня и не почувствовал, — сказал шаман. — Вон, даже Ефрем, который рядом стоял… Шаман, тоже мне…

— Я не жар почувствовал, а словно ветер подул.

— Не было ветра, — сказал, крутя головой, шаман, а потом закивал, словно что-то решил.

— С вами поеду. Торопиться не будем. Брат твой, пока ты будешь камлать, не заскучает. Ефрем его покатает по ближним протокам. Там сейчас много рыбы. А я за тобой посмотрю. Тоже покамлаю. Хорошая возможность попытаться понять, что там у тебя. Ведь тебе и готовиться не надо. Ты, ведь, и не камлаешь. Приложил руку в любой момент и всё. Странно это. Неправильно. Не бывает так, чтобы шаман находился в постоянном, э-э-э, состоянии, э-э-э…

Шаман не мог найти слово.

— В тонусе, — помог ему я. — Чтобы постоянно находился в тонусе.

— Хм! Хорошее слово, — кивнул Дункай. — В тонусе, вот именно.

— Я ведь молюсь постоянно, — сказал я. — Может, поэтому.

— Как это? — удивился старик.

— Просто, — сказал я, откинувшись на спинку старого деревянного стула, наконец-то почувствовав насыщение.

— Постоянно читаю короткую молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня». На каждый вдох и выдох.

— Что значит, постоянно? — не понял Дункай.

— Ну, практически, всё время. Сейчас разговариваем, а в мыслях само произносится. Привык я уже так. Бывает, конечно, когда что-то важное думаю, отвлекаюсь. Но уже привык и думать во время молитвы. Мой духовник говорит, что это не правильно и малоэффективно, но… Получается, как получается.

— Хм! Постоянно молишься Иисусу? — нахмурился Дункай. — И от этого у тебя сила в, кхэ, в тонусе?

— Не знаю, от этого, или нет, но, да… Пытаюсь молиться, да…

— Ты, что, монахом собираешься стать? — спросил шаман.

— Нет, — сказал я, крутя головой. — Не собираюсь. У меня и девушка есть.

— Зачем тогда постоянно молиться.

Я пожал плечами.

— Ну, это я так сказал, что постоянно. На самом деле, отвлекаюсь, конечно. А мусульмане? Те пять раз намаз производят.

— Да? — удивился шаман. — Не знал.

Помолчали.

— Спасибо за ужин, Василий Александрович.

— Да, на здоровье! — ответил хозяин дома. — Кровать свою ты найдёшь?

Я кивнул.

— Хорошо. Я пойду покамлаю. Может духи скажут мне что-нибудь о тебе.

— Мне расскажешь? — спросил я.

— Обязательно.

Юрик с Ефремом уехали. Брат вообще-то любил рыбачить в одиночку и ему моё отсутствие рядом не напрягало, а даже наоборот.

— Пока ты тут ерундой будешь заниматься, я порыбачу.

Ефрем сказал, что по протокам и затонам полно щуки, а щук ловить Юрик любил. Поэтому собрался поутру быстро и не обращая на мои заботы-хлопоты внимания убыл вместе с Ефремом радостно подпрыгивая.

У двора же с самого рассвета стал собираться народ. Причём, от мала до велика, как говорится. Я вышел во двор по нужде, а они уже стояли. Ефрем тоже был одет, словно и не ложился.

— Я поговорил с ними, — сказал он. — Сегодня они там своей очереди ждать будут.

— Хорошо, — сказал я и кивнул головой, чувствуя себя не очень уютно.

Я ведь не чувствовал в себе силу. Есть она, или нет её? Пока не наполнишь ладонь теплом не почувствуешь. Начал «камлать» после плотного завтрака.

Мы поставили возле бани скамью, на которую я уселся, как на коня. Человек садился передо мной. Я касался его спины и проводил «сеанс» исцеления. Так совсем не уставал, только седалище немного устало к обеду.

Начали мы часов в семь, жители села закончились в час дня.

— Ну, ты, прямо стахановец, — похвалил шаман. — Вот ведь удивятся доктора…

— А у вас ведь есть врач в посёлке? — вспомнил я.

— Фельдшерица. Ты её последней лечил. Э-э-э… Исцелял, да. Вон она за калиткой стоит. Не уходит. Поговорить о чём-то хочет. Хотя, знамо о чём. О даре твоём.

Женщина и правда выказывала двойственные желания. Она то отходила от калитки, то снова приближалась. Увидев, что мы на неё обратили внимание и она решительно шагнула к забору.

— Что, Мария, спросить хочешь? — задал вопрос Дункай.

— Да! Хотела спросить! Но ведь вы не ответите.

— Спрашивай-спрашивай, — хмыкнув, подбодрил шаман.

— Как ты это делаешь, мальчик? Я ведь осмотрела некоторых. У людей ведь и внешние шрамы рассосались. Уж не говорю про артриты и артрозы. Это же настоящее волшебство. Как это у тебя получается.

Я улыбнулся.

— На ваш вопрос, действительно, сложно ответить, — сказал я. — Вы всё равно не поверите.

— А ты скажи. Вдруг поверю. Это гипноз, да? Ты представляешь, что ты лечишь? Ведь ты даже диагноз не спрашиваешь.

— Мне не надо. Я молитву читаю: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня» и всё. Это не я исцеляю.

— Это ты про Бога? — спросила женщина и скривилась.

— Ну, а кто ещё так может? — улыбнулся я.

— Глупости всё это, — нахмурилась фельдшерица.

— Извините, Мария Степановна, но другого объяснения у меня нет. — сказал я и развёл руками.

— Вроде, молодой парень, комсомолец, наверное, а в ерунду верит, — сказала женщина.

— Я не в ерунду верю, а пытаюсь объяснить свой дар. У вас есть другое объяснение? — спросил я.

Женщина крутнулась на пятках и пошла прочь.

— Она хорошая. И отец у неё камлал. Но она не верит, ни в Богов, ни в в духов. Такая вот теперь молодёжь. Партийная…

Шаман помолчал.

— А ведь теперь про тебя молва сильная пойдёт, — сказал он. — Не боишься?

— Она и так бы пошла, — махнул я рукой. — А так, хоть ваших подправил немного. Наверное и болеть не будут. Хотя… От вирусов я их не спас, наверное. Но иммунитет, наверное, поправил. Вот же ж!

Я в сердцах чуть не выругался.

— Ничего не чувствую, что творю.

— А откуда ты узнал, что лечишь? — спросил шаман.

— Исцеляю, — сказал я и махнул рукой. — Женщина одна прошла диагностику. У неё рак матки был. А с ним и все другие болячки исчезли и анализы стали отличные. И это всего лишь за сутки.

— Дела-а-а… — произнёс шаман и покрутил головой. — Прятаться тебе надо.

— А ты думаешь, зачем я сюда приехал? — спросил я его и посмотрел прямо в глаза. — Где у нас ещё можно спрятаться, если не на Бикине?

— Ты это серьёзно? — спросил шаман.

— Таким разве шутят? — вздохнул я.

— Ты сейчас прятаться собрался?

— Не-е-е, — покрутил я головой. — На разведку приехал.

— Разве ж это разведка⁈ — фыркнув, изумился Дункай. — Если только разведка боем. Хотя-я-я… Может быть ты и прав. Теперь тебя любой наш спрячет так, что никто не найдёт.

Я поморщился.

— Это навряд ли. Люди, чаще всего, неблагодарны.

Шаман посмотрел на меня с интересом.

— Странно. Разговаривая с тобой, мне кажется, что ты гораздо старше, — сказал он. — И вообще…

Дункай вздохнул.

— У меня странное ощущение, что ты здесь уже когда-то бывал. Ты, словно, пропитан нашими местами. Но ты ведь из наших народов и здесь, говоришь, впервые. Как так? А с Ефремом у вас прямо-таки родственная связь. Он к тебе, как к сыну относится. Что это? Как это? Не понимаю. Я чувствую души живых и мёртвых. Они разные. А у тебя…

Шаман посмотрел на меня.

— Ты не обидишься?

— На что? — удивился я.

— Если скажу неприятное…

— Говори, — пожал я плечами.

— У тебя душа мёртвая.

Я удивился.

— Что значит «мёртвая»? Я же живой. Или ты сомневаешься?

Шаман покрутил головой.

— Я не правильно сказал. Не «мёртвая», а и живая и мёртвая… М-м-м-м… И снова не так… Как бы сказать?

Мы сидели на завалинке, укрытой доской и щурились на солнце. Вернее я щурился, а нанаец был сощуренным всегда.

— Твоя душа словно уже уходила в мельницу перерождений и вернулась. У нанайцев и удэгейцев души бессмертные.

Шаман помолчал.

— По нашим поверьям душу можно возродить в другом ребёнке. И если на теле мёртвого ребёнка нарисовать углем чёрточки, они проявятся на теле новорождённого. Но мужчину так переродить не получится. Душа умершего попадает в верхний лунный мир, где полностью стирается её прошлая жизнь и только после этого ей снова бросают на Землю, где она попадает в тело новорожденного. У тебя же я ощущаю неочищенную душу. Как у только что умершего. И, даже не так… Не умершего, а… Как бы это сказать? Каждый год эргени человека… Эргени — это душа. Да-а-а… Вот… Эргени растёт вместе с человеком. Она выглядит, словно ещё один человек. Точно такой же, как и обычное тело. Так вот у тебя эргени старика, а не молодого парня. Как у Ефрема, например.

— Ты видишь души? — удивлённо спросил я.

— Вижу, — кивнул шаман. — Если хорошо камлаю, то вижу. Сегодня я хорошо камлал и видел твою душу.

Глава 6

Шаман выжидательно, словно ждал признания, смотрел на меня. Я смотрел на шамана и ни в чём признаваться не собирался. Достаточно и того, что он уже увидел и до чего смог догадаться.

То, что информация обо мне прямым ходом уйдёт в комитет, я не сомневался. Обо всех странных событиях и встречных-поперечных, появившихся на Бикине половина посёлка стучало. Хм… Сообщало куда и кому следует. Много интересных осбей появилось в девяностые годы на Бикине.

Некоторые приходили пешком и делали отметки на «джипиэс» навигаторе, корректируя сетку координат. Ловили двух таких французов в году этак две тысячи пятом. Но отпустили без порицания. А одна француженка приехала в Красный Яр и вышла замуж за местного экоактивиста. И, думаете, на какую разведку она «стучит»? Хм. Будет стучать. И вносить тремолу в итак неспокойное и чувствующее себя обделённым лаской государства сообщество аборигенов.

Да и просто охочих до золота советских граждан тоже достаточно, как и золота в ручьях, втекающих в Бикин. А золотом и сами аборигены побалываться были не прочь. И баловались. Я знал это точно. Знал я и место схрона белогвардейского золота на одном из притоков. Но это в самых верховьях Реки. Его найдут случайно в семьдесят девятом, когда в заросшую подлеском старую землянку провалится трактор, пробивавший дорогу для «поезда» золотодобытчиков. В землянке оказалось не только золото, но и вполне сохранившееся оружие, «законсервированное» на долгое хранение. Золота оказалось так много, что артель могла выполнить годовой план по добыче. Килограмм пятьсот там было золота.

Эту историю я узнал из книги бывшего начальника артели Александра Токовенко «Груз-500»[1] , а потом проверил «по своим каналам» и, убедившись в её достоверности, организовал туда «экспедицию». На рыбалку зазвал друзей-товарищей, но сказавшись больным, с ними рыбачить не поехал, а прошёлся до места. Благо туда хода было километра два. Правда по тайге. Но как добрались туда белогвардейцы, за двести пятьдесят километров от границы, сие так и осталось для меня и для гэбэшников загадкой.

А историей этой я интересовался, потому что интересовался историей старообрядчества, поселений коих по Бикину в древности было изрядное количество. Но выжили удэгейцы старообрядцев, придя на Бикин в девятнадцатом веке с побережья Тихого океана.

Говорили, что там оставалось ещё несколько проживающих в селении человек. Вот я и пошёл туда. Но никого не обнаружил. А жилища стояли, да. К бывшему белогвардейскому схрону не ходил. Что там делать? Всё уже украдено до нас, как говориться, а вот сейчас я бы туда сходил.

— Не знаю я, что тебе сказать, дед Василий. У нас старики говорят, что иногда предки помогают: деды, прадеды… Если силу раньше имели, не уходят они, пока непередадут свою силу кому-то. Может так? А может и не так? Не мне судить.

— Понимаю, — сказал Дункай. — Ещё раз спасибо тебе, что исцелил наших.

— Да, посмотрим ещё, хорошо ли получилось. Вдруг у кого-то хвост отрастёт?

Шаман разлепил щёлочки глаз и расмеялся.

— Вполне возможно, — сказал он. — Сказывали, что у старухи Сулендзиги хвост был по молодости, а потом делся куда-то.

— Вот-вот, — сказал я, тоже посмеиваясь. — Лучшее — враг хорошего. Что-то теряешь, а что-то находишь. Будем обедать? Вроде, пора уже.

— Пошли, — согласился старик и ловко встав на ноги бодрым шагом пошёл в сторону дома.

Я только лишь улыбнулся, глядя на плоды рук своих.

— Интересно, мышечная масса быстро нарастёт, или как у стариков — хрен, да маленько? — подумал я. — Много ещё мне придётся узнать о своих способностях и их последствиях, хе-хе-хе-хе…

Настроение у меня было прекрасным. Программу максимум, считай, я выполнил. Ещё порыбачить немного, пожариться на берегу «очень быстрой реки», покоптить хариуза, чтобы было чем угостить родичей и друзей. Да и самому к пиву… Э-э-э… А пиво-то я пока и не пью… Жаль-жаль-жаль… Но садить печень в таком возрасте — самоубийство. Хотя…

— Может мне можно? — подумал я. — Регенерация, то, сё… Хе-хе… Анализы показывают оптимальное состояние организма. Может, начать злоупотреблять? Заодно поэкспериментировать?

Я мысленно посмеялся над собой и отпинал скабрезные мысли в самый дальний тёмный закуток своей души.

— Так куда ты хочешь, чтобы тебя отвезли? — спросил шаман, когда мы пообедали красным от свеклы борщом и салатом из черемши с мелконарезанным варёным яйцом.

Чай пили под банным навесом, за столом, установленном на деревянном настиле. Это было что-то похожее на веранду. Удобно, кстати. Вышел из баньки, попил чаёк…

— Хотелось бы прокатиться в самые верховья. Куда-нибудь к Зеве. Чтобы Бикин посмотреть.

— К Зеве? Хм. Туда шесть пропилов, — сказал шаман. — Сложный путь. До моего зимовья один пропил. До зимовья Ефрема — два. И туда редко кто поднимается. Возможно, и нам пилить придётся. Двумя лодками лучше всего идти. Опасно одной. Но ещё одной лодки нет.

— Я могу, — сказал я. — На второй лодке идти.

Нанаец посмотрел на меня с интересом.

— Дедушкина память? — спросил он, безо всякого удивления.

Видимо, он за ночь что-то для себя решил, а за сегодняшние камлания — в решении утвердился.

— Почему бы и нет? — сказал он, шевельнув лохматыми бровями. — Посмотрим, как с мотором управляешься. Где твои предки жили?

— На Бейцухе. А дед здесь лес сплавлял, — соврал я.

— По Бикину? — на сей раз удивился шаман.

Я кивнул.

— Тогда понятно. Живой ещё?

— Нет. Умер. С ногами что-то было. Старый был. Я не застал его.

— Понятно. А передать силу было не кому. Поэтому душа его и задержалась. И у нас бывает такое. Мой сын, например, совсем не хочет камлать. В партию вступил.

— Ничего… Одно другому не мешает. Ещё как камлать будет. Как время придёт.

— Точно знаешь?

— Точно знаю, — кивнув, ответил я.

— Понятно. Что ещё знаешь?

Я неопределённо дёрнул бровями.

— Понятно, — сказал и вздохнул шаман. — До Зевы можно и сутки идти. Лучше переночевать у меня в зимовье. Заодно подправить его. На следующий год приедешь хорошо будет.

— На следующий год не приеду, — покрутил я головой. — пступать буду. Этим октябрём приеду. Поохотимся.

— Хорошо. Но мы и сейчас поохотимся. Бычка и теперь не грех подстрелить. Ничего страшного не случится. Давно я не охотился. Руки чешутся.

Он помолчал.

— А ведь видеть я лучше стал, — вдруг сказал шаман и «открыл» глаза, расширив щелочку между век.

Глаза у шамана оказались тёмно-коричневого цвета.

— Видишь, бельма на правом глазу нет? — спросил он.

Я кивнул.

— А было бельмо-то, — шаман вздохнул. — Вчера ещё было, а сегодня нет.

— Рассосалось, — сказал я.

— Рассосалось, — кивнул шаман и снова вздохнул. — Ну и как тут не поохотиться?

Снова помолчали.

— Ты мне, Миша, жизнь новую дал, — наконец сказал Дункай. — И я тебе точно благодарен буду до самого конца.

— Да, ладно, — пожал я плечами. — Что о том говорить-то. Время покажет.

— Ну, да, ну, да…

Шаман стал задумчив, погрузившись в свои думки. Я просто молчал, не зная, о чём говорить. По аборигенов и про Бикин я всё и так знал и сейчас сидел и наслаждался тишиной и сельским покоем. Где-то лаяли собаки, где-то вскрикивали петухи, мычали коровы.

— Где тут коровы пасутся? — подумал я. — Через мост гоняют? Наверное.

— Там в тенёчке лежанка есть, — сказал шаман. — Хочешь, ляг отдохни.

Я кивнул. Пошёл, прилёг на простой матрас, прикрытый вязанной из лоскутков ткани «дорожкой», и проспал до вечера, пока радостный и возбуждённый Юрик не разбудил меня воплем: «Сколько можно спать?».

— Сколько нуно, стока и мона, — пробубнил я, подбирая слюну из уголка рта, но глаз не открыл.

— Я столько харюзов наловил! — воскликнул Юрик. — Никогда в жизни столько не ловил.

— Какие твои годы? — подумал я. — Если мы закрепимся на Бикине, то такая рыбалка стане обыденностью.

Я хотел заиметь свой участок, но не знал, как это можно сделать? Ведь я не житель Красного Яра и не «абориген». Прописаться-то можно, но я не отношусь к малым народностям и не имею «культурных охотничьих традиций». Ну, что-нибудь придумаем. Можно и на кого-нибудь местного участок оформить. Есть тут и те, кто участок имеет, но не охотится на нём. Дети уехали, а старики стали немощными, как Дункай. Вот и…

Я открыл резко глаза.

— А вот и фиг вам, получается. Индейское жилище из шести букв… Возмужали старики, мать их так. Сейчас все на охоту и на рыбалку ломанутся! Да-а-а… Дела.

Я встал с лежанки и покрутил отлёжанной шеей.

— Да, Бог с ним! Придумаем что-нибудь. Время много ещё.

— Отдохнул? — спросил меня Ефрем. — Василий сказал, что ты вылечил всех.

Я пожал плечами.

— Кто знает? — сказал я. — Что там получилось? Потом известно будет. Но жалобне было, да.

— Детей много больных стало. Сахар едят, конфеты. И матери, когда их носят, чёрте что едят и пьют. Вот и… Болеют. Простуды всякие. Мы и не знали, что это такое. Сопли до колен зимой. Высморкался и дальше побежал.

Я встал, размял тело, потянувшись.

— Может, проведёшь занятие? — спросил Ефрем. — Ребятишки расстроены, что не получилось.

— Почему не получилось. Нормально всё. Только давай не на улице, а в спортзале?

— Давай! — обрадованно проговорил Ефрем.

— И кто захочет побороться — поборемся, не вопрос. Я аккуратно буду. В пол силы. Проведём тренировочные схватки. Чтобы и они меня побросали. Это им полезнее будет.

— Годится! — воодушевился Ефрем. — Тогда я скажу, чтобы собирались?

Я кивнул.

Я смотрел в лица сидевших передо мной на ковре ребят и видел в них, в основном, испуг. Все они сегодня прошли через мои руки. Руки целителя. И я конечно же замечал, что ребята, вышедшие со двора Дункая, собирались гпупками и что-то активно обсуждали, поглядывая на меня, продолжающего сеанс исцеления, и тыкая себе в разные части тела.

Посмотрев сначала на ребят, а потом на Ефрема, я улыбнулся и сказал:

— Давайте отделим то, что происходило до обеда от того, что будет происходить сейчас. Это мои разные способности. Хотя, то, что вы видели в первый вечер, когда мы познакомились — есть тоже производная моей внутренней силы. Но это совсем другое умение, к которому мы, может быть когда-нибудь вернёмся. Если у кого-нибудь из вас тоже откроется подобный дар.

Я осмотрел спортсменов.

— Но пока предлагаю остановиться на разборе тех приёмов и контрприёмов, использованных против меня и мной в тех схватках, которые вы видели. Я тогда вынужден был применить свою внутреннюю силу, так как соперников было много. Эта сила называется у разных народов по разному. Я думаю что её правильно называть — сила воинского духа. У кого воинский дух силён, тот и с двадцатью противниками одновременно может сразиться и победить.

Таким образом я «отмазался» от ненужных мне вопросов и вскоре мы погрузились в обсуждение моих схваток. Я предлагал ребятам найти контрприёмы и те кто имел другой вариант развития, выходил против меня. А я выполнял тот приём, который мои вчерашние соперники пытались мне провести. У кого-то получалось, и меня валяли. У кого-то не получалось меня свалить, и тогда я указывал на их ошибки, ребята повторяли и повторяли и наконец-то у них получалось провести свой контрприём. Через час все уже были довольны. Я искоса поглядывал на Ефрема и видел, что и он тоже получал от моего «мастер-класса» своё удовольствие.

— Ты, знаешь, Мишка, я сегодня так нарыбачился, — сказал мне Юрик, когда мы вышли с ним из бани, где просто помылись перед сном. — И мне кажется, что мы на Бикине уже месяц.

Пока я пропадал в спортзале, Юрик с Дункаем, выпотрошили всю рыбу, а её было достаточно для того, чтобы закоптить, и засолили. Назавтра мы решили «выдвигаться в верховья с заездом в 'шаманское» зимовье, а рыбой продолжит заниматься Наталья — внучка Дункая. Она сегодня нас чем только не потчевала. И борщ был её и творожные шанежки на обед, и пирожки, и тушёное в чугунке с картошкой мясо изюбра на ужин. Ну и жаренный хариуз, которому мы в итоге и отдали предпочтение. Изюбра мы уже ели, а вот хариуза ещё нет.

— Хорошо тут, — сказал Юрик, когда мы с ним растянулись на чистых простынях.

— Это точно! — согласился я.

— Хорошие люди! — сказал Юрик.

— Точно, хорошие, — согласился я.

— И как ты этого Ефрема нашёл? — спросил Юрик.

— Мы с ним у начальника погранокруга познакомились, — сказал я.

— Какого погранокруга? Нашего? — спросил Юрик привстав на кровате на локте.

— Ага. Он там был, когда мне генерал памятный подарок вручал за мою победу на чемпионате Союза.

— Фига себе! — проговорил Юрик. — Вот бы мне на нашу границу попасть. Не поговоришь с генералом?

Я рассмеялся.

— Он меня, Юра, уже и забыл, наверное. Что у него других дел нет, чтобы помнить какого-то чемпиона СССР по самбо, да ещё и по юношам? Меня он пообещал пристроить в спорт-роте служить, но я в армию не собираюсь.

— В институт поступать будешь? — спросил Юрик. — В медицинский?

— С чего ты взял? — удивился я.

— Ну… Ты же лечишь! — удивился Юрик.

Я затрясся от хохота так, что кроватная панцирная сетка заскрипела в такт смеха.

— Я не лечу, а Бог знает чем занимаюсь! — наконец-то успокоившись, сказал я. — И учиться этому мне не надо. Это дар, не зависящий от моих медицинских познаний. Зачем тратить шесть лет на то, что я делаю и без этого?

— Но это же не правильно. Так врачи не лечат. И тебе нельзя лечить без диплома.

— Да я и не лечу, — пожал я плечами. — Я же никому ничего не обещаю. Что получилось, то и получилось. Что там происходит у них внутри, не знаю. И мзду не беру.

— А почему? — хитро прищурился Юрик. — Я слышал, ты некоторых от таких болячек исцелил, что за это… Хм-хм…

— Я бы деньги взял, если бы предложили. Но не предлагал никто.

Я рассмеялся.

— Они, наверное, ещё не поняли, что произошло, — сказал и тоже рассмеялся Юрик. — Как пойдут завтра с мешками денег…

— Завтра рано утром мы уйдём в верха.

— А ты не боишься на моторе один идти? — спросил Юрик.

Я пожал плечами.

— Да, так… Я ходил на моторе по Бейцухе и по Иманским протокам. Через пропилы Ефрем пройдёт если что. Но, как сказал шаман, вверх не так сложно. А вниз можно и задом сдавать. Прорвёмся, Юрик.

— Не знаю. Я бы не решился.

— У меня спасательный жилет есть.

— Да-а-а… А у меня нет, — с сожалением произнёс Юрик.

— Ефрем обещал. У них в школе, говорит, есть. Не дрейфь, Юрик, прорвёмся!

— Мне столько про этот Бикин понарассказывали, что я хрен усну сегодня,наверное.

— Нормально всё будет, — сказал я и уснул.

[1]https://libking.ru/books/det-/detective/1060830-aleksandr-tokovenko-gruz-500-taezhnyj-detektiv.html

Глава 7

Зимовье Дункая не выглядело совсем заброшенным. Оно стояло в старом рукаве Бикина с не очень сильным течением из-за заваленного стволами деревьев «входе».

— Скоро совсем заболотится, — сказал шаман. — Надо распилить протоку.

Я посмотрел на него, ожидая команды, как послушная собака. Мне уже получилось показать, что я уверенно управляю батом и неплохо орудую бензопилой «Тайга». Мне удалось упросить Дункая доверить мне пропилку второго прохода, где застряло одно дерево. Бат подошёл к залому. Я перебрался на выбеленные, как китовые кости, брёвна, и, добравшись до края, обвязал верёвку вокруг «ненужного» ствола, и принял от Ефрема пилу, которую Ефрем продолжал страховать верёвкой. Завёл её и минут за десять убрал лишние ветки «жертвы», а потом распилил двадцатиметровой толщины ствол ольхи.

На ногах мне стоялось уверенно, но я даже присел на какой-то ствол и пилил со «всеми удобствами». Потом мы «подъехали» с другой стороны залома и провели пилку там. Лишний кусок ствола уплыл.

— Мы, вообще-то, пилим по частям, — сказал Дункай. — Так, может и дольше, зато надёжнее и безопаснее.

— Знаю, — сказал я. — Удобно лежало.

— Согласен, — сказал шаман и задумчиво посмотрел на меня. — Всё никак не могу привыкнуть к твоим особенностям.

— Не только ты, — подумал я, краем глаза глядя на раскрывшего рот Юрика, справедливо считавшего меня не приспособленным к «деревенской» жизни. И я его понимал, ибо таким и был до января сего года. А мне просто хотелось проверить, насколько мои прежние навыки работают в этом теле. Работали навыки, да, но хреновенько. Это я и при управлении батом понял. Долго входил в состояние «драйвера».

Да и двигатели на лодках стояли не «Ямаха», а «Вихрь» и «Ветерок». Моя лодка была не грузовая, шестиместная, а обычная трёхместка, поэтому управлялась она маломощным «Ветерком». Большую лодку взяли из-за необходимости везти дополнительный запас топлива для дальнего похода, ну и провизией зимовье Дункая нужно было пополнить.

Как уже говорилось, я не первый раз в своей жизни ходил по Бикину «рулевым» и это, скажу я вам, довольно-таки сложное и утомительное занятие. Ведь надо часами смотреть вперёд, чтобы не столкнуться с топляком и выросшей неожиданно мелью и рулить, заходя в нужные протоки, следуя фарватером. Для чего, думаете, я решил порулить? Да для того, чтобы узнать где сейчас проложен этот фарватер, который за пятьдесят лет назад точно должен был сильно измениться. Тут на следующий год основное русло может поменяться, а уж за пятьдесят лет столько воды в Бикине утекло, что мама дорогая…

А не руля машиной, дорогу запомнить трудно.

Аборигены стараются поддерживать фарватер в судоходном состоянии, но иногда бывало, что так забьёт узкий пропил дровами, да нанесёт земли и песка с гравием, что вода пойдёт другой протокой. Вот тебе и новый фарватер. Вот я и примечал схожести и отличия теперешнего Бикина от того, который я знал. И приходилось констатировать, что отличий было больше. Но всё-таки Бикин я узнавал.

В зимовье Дункая мы остановились и пробыли в нём три дня. Пилить приток решили зимой. Слишком много «дров» там собралось.

— По люду попилим. Следующим половодьем вынесет, — решил Дункай. — Теперь, благодаря Мишане, наверное, доживу до зимы.

— Ты бы и без меня дожил, — улыбнулся я и добавил. — До зимы.

Дункай посмотрел на меня выжидательно, но я больше ничего не сказал. Не помнил я дату его смерти. Ефрема помнил, а его нет.

Протока была спокойной и сразу у её входе-выходе на основном русле реки имелся небольшой островок с отличным плёсом и затишком. В стоячей воде неглубокого затишка, куда я завёл лодку, мы с Юриком покупались, а на плёсе сначала половили хариузов, а потом стали кидать блёсна по ямкам и вытянули трёх, килограмм на полтора каждый, ленков. Рыбу я сразу заложил в шарабан и мы отлично пообедали.

Потом ещё ловили, и снова я вытащил одного ленка, но уже на «чёрта». Это такая приманка их ниток и волос в виде насекомого, намотанных на крючок. Таких крючков с «химией» — шерстяной ниткой морковного цвета, я навязал штук двадцать. Я знал, что Бикинский хариуз всегда предпочитал морковный цвет приманки, а вот Юрик моему «попаданию в цвет» удивился. У него «мухи» были зелёные, как для Арму. В общем, день удался и мы с Юриком ему радовались, как дети.

Когда мы вернулись к зимовью, то увидели, что Ефрем с Иванычем приподняли один угол избушки, а то дверь плохо открывалась, восстановили пол в предбанной беседке, у Дункая на них, похоже был «бзик», и это мне нравилось, просушили на солнце матрасы и другое шмутьё, и вообще вычистили избушку так, что она блестела чистотой и не так воняла кислым.

Мы сначала почистили ленков и отдали их Ефрему, чтобы он приготовил «талу», а потом принялись чистить хариузов и отправлять их на засолку, укладывая слоями в жестяную ванну. Рыбы оказалось много. Потом мы помыли лодку и только после этого прилегли расправить спины, которые ломило так, «словно мы простояли два дня с тяпкой на огороде». Так сказал Юрик. А он знал, о чём говорил.

Я даже сумел чутка вздремнуть, когда Ефрем позвал нас ужинать.

Шаман всё-таки рассказал про верования аборигенов, их традиции, про богов и духов. Он и по дороге показывал на «сакральные места», где местные молилисьперед охотой. Рассказал и историю, как милиционер, начальник лесхоза и ещё какой-то «бос» обстреляли из карабинов «молилку» — маленький домик, установленный на скале, под которую ставятся и кладутся приношения: еда, табак, расплёскивается водка. После этого трое детей «беспредельщиков» утонули и те приехали сюда и отстроили новую молилку.

Я не слушал Дункая, а Юрик даже рот раскрыл.

— Ты уже слышал эти рассказы? — спросил шаман, когда Юрик куда-то отошёл.

Я кивнул.

— Понятно, — покивал и Дункай. — Ефрем сказал, что тоже знает твою душу. Говорит, что ваши души знакомы. Как это может быть, если в тебе душа твоего деда?

Сначала я пожал плечами, потом подумал-подумал и решил, что надо как-то про знание будущего ввернуть. Всё равно его надо немного подправить. Не получится у меня сидеть на попе ровно, когда страну такие клизмы ожидают. Не хочу я такого Афгана. Вдруг и сам туда попаду? Не дай Бог, конечно, но почему это я должен оставаться в стороне, если страна в опасности? И тут надо определяться, какой дорогой пойти. И, кажется, я начинаю потихоньку определяться.

— Понимаешь, Василий Иванович, подумал я тут над твоими словами о душе моей, покамлал, как вы говорите, и открылось мне, что не только душа деда во мне, но и моя собственная душа, прожившая семьдесят лет и вернувшаяся в меня. Оттого и знакома она душе Ефрема Александровича, что вместе они жили.

Шаман некоторое время переваривал мной сказанное. Я обратил внимание, что он ощупывает языком зубы во рту, губы при этом не разжимая. Выглядело забавно. Дункай заметил мой взгляд и, хмыкнув, сказал.

— Зубы расти стали на тех местах, где пусто было. Хорошо, что мосты у меня слетели. Но там ведь и ломанные зубы остались. С ними как получится? Чувствую, что чешутся десна уже.

Дункай покрутил озабоченно головой и улыбнулся.

— Вот ты начудил, Миша! Сейчас же доктора тебе житья не дадут. Не останется такое незамеченным.

Я отмахнулся.

— Решат, что у вас тут место такое. Намоленное. Не поверит никто в чародея-кудесника, который за десять минут от всех хворей излечивает. А больше я никого исцелять не буду. Если что, бери всё на себя, как договорились. Ты камлал, а я только изображал, чтобы люди не опасались.

— Возьму, — вздохнул шаман. — Так ещё приедут. Скажут, чтобы исцелил.

— Объяснишь, что видение тебе было от предков, что придут они и излечат племя ваше. Как пришли, так и ушли. И все дела…

Дункай посмотрел на меня и улыбнулся.

— Сразу видно мудрого человека. Всё по своим местам расставил.

— Так, значит, мы с тобой долго проживём? — спросил Ефрем.

— Долго, Ефрем Александрович, — кивнул я, подтверждая свои слова.

— Значит, не приберёт меня Бикин, — сказал и облегчённо выдохнул «вождь».

— Тогда не прибрал, — сказал я. — Сейчас стерегись, не зарывайся. А то начнёшь… На руках стоять на бате…

Ефрем и Дункай переглянулись и шаман рассмеялся.

— А он и правда знает тебя, как облупленного, Ефрем. И ведь никто ему про это рассказать не мог. Ты же только мне показывал?

— Клим ещё видел, — сказал Ефрем озадаченно. — При нём падал много раз, пока получаться стало.

— Ну, вот и подтверждение его словам, — спокойно и что-то для себя решив, сказал Дункай.

— Старая душа может и знает много, но тело не очень-то может. Видел я, что не очень уверенно ты повороты проходишь. Завтра вернёмся в пропилу и ты потренируешся его задом по течению проходить. Передом ещё рано тебе. Плохо бат чувствуешь. Да и не все местные передом проходят. А некоторые проходы такие бурливые и узкие, что редко кто решается передом проходить. Сначала на малом попробуем, потом дам большим батом поуправлять.

Я благодарно улыбнулся Дункаю и мы пошли спать в избушку. Хоть ещё не стемнело, но устали мы за день изрядно.

В избушке слегка попахивало дихлофосом, которым затравили кровопийцев, а потом проветрили. А вообще, аборигены тоже не озадачивались их присутствием, но не так сильно, как я, например. У меня с собой имелся одеколон «Гвоздика», — известный в СССР репеллент. Неплохо пахнущий, кстати. Им и детей в пионерских лагерях мазали. И ванилин.

Дункай и Ефрем удивились, узнав, что от нас пахнет не булочками, а «репеллентом». Ванилин точно спасал от мошки, а «Гвоздика» от комаров. И вместе они «работали» великолепно. А комары Бикинские были, огромные как волки, такие же лохматые и такие же голодные. Честно говоря, я их сильно опасался. Тело моё ещё не впитало в себя литр комаринно-мошкарной слюны, иммунитетом не обладало и укусы чесались так, что хотелось содрать с себя кожу.

Но я помнил, что стоит только прикоснуться к укусу, и тогда хоть вешайся.

Я с восьмого класса стал тренировать волю по йоговскому способу с помощью медитаций на чём-то постороннем. В науке и жизни прочитал. Там даже асаны были нарисованы. Кстати я и боль потом научился терпеть, концентрируясь на противоположной конечности. Но не зубную, нет. Хотя, страх перед советскими стоматологами перебарывал и её. Очень я их боялся. Особенно — бормашины. Жуть и ужас в одном флаконе. Вообще, боли я до восьмого класса боялся. Потом стал над собой экспериментировать и немного полегчало.

Сейчас я точно ничего не боялся и мог бы даже поверхностную рану на себе зашить. Как Рэмбо. Без наркоза. Проверяли мы себя в парамедицине, да. Молодые были, дурные, думали о хрен знает чём и хрен знает чем.

А мне перед отправкой на «вторую чеченскую» удалось и курсы полевой хирургии пройти. Тогда-то я стал о-го-го, каким продвинутым парамедиком. А вот теперь скатился на «обычное» целительство, которое дипломированными врачами-медиками оценивается, как «обычное», хм, шарлатанство.

— Надо же какая «деградация», хе-хе-хе… — подумал я, засыпая.

Мы с Юриком спали на своих «надувастиках» и выспались отлично. Хотя ночью и мошка и комары всё-таки проникли в избушку и меня пытались тревожить, но я вынес надувастик из избушки, застегнул накомарник, надел кожаные перчатки и нормально–таки доспал. Однако утром при умывании заметил, как на запястьях образовываются кольца от укусов мокреца. Ну, этого никак не избежать. Любят мою кровь мокрецы. Обожают.

Погостив в зимовье Дункая ещё сутки, потратив их на холодное копчение хариуза, мы снова отправились в путь, и весь светлый день добирались до устья речки Улунги, которую потом переименуют в Светловодную. Или уже переименовали? Если разделить реку от Красного Яра до Улунги на три части, то третья часть имела одно, а не несколько русел. Левобережная равнина превращалась в возвышенности, а потом и в сопки, сжимая Реку с обеих сторон. А выше устья Зевы Бикин превращался в настоящую горную речку.

На устье Улунги мы встали лагерем на отличном, продуваемом ветерком песчаном плёсе. Оказалось, что дальше ни Ефрем, ни Дункай давно не поднимались, а в устье образовалась петля из нескольких проток и какая из них проходная было не понятно.

— Обе какие-то не внятные, — сказал Дункай.

Оказывается, они определяли фарватер ещё и по полноводности рукава.

— Интересно, — отметил я. — Век живи, век учись.

— Скорее всего, оба не проходные, с заломами. Туда, на Зеву, наши не ходят. Там сопки начинаются. Зачем по ним ходить когда ровных мест хватает? Завтра спокойно посмотрим, пропилим, и дальше пойдем.

Дункай помолчал, но явно хотел что-то ещё добавить.

— Говори, Василий Иванович, что спросить хочешь? — подбодрил его я.

— Да, не понятно, для чего тебе Зева, — сказал шаман.

— На саму Зеву мне не надо, — сказал я. — Если только просто посмотреть. Там места красивые.

— Был на Зеве? — спросил Дункай.

Я кивнул.

— Много раз. Там своего первого лося убил.

— Понятно тогда. Поход по местам боевой молодости? — спросил Дункай и хмыкнул.

— Скорее уж зрелости, — хмыкнул и я.

— Интересно, как это, иметь свою же старую душу?

— Интересно, да, — сказал я.

— Ты помнишь всю свою жизнь?

Я кивнул.

— До какого года?

Я сказал.

Шаман дёрнул головой.

— Третье тысячелетие? И как там? Будут яблони на Марсе цвести?

— Не будут, — покрутив отрицательно головой, сказал я. — Много чего произойдёт, но Бикин и Красный Яр, как стояли на своих местах, так и будут стоять. Но не хочу рассказывать про будущее. Зачем?

— И не надо. Одно скажи. Ты моего сына в той жизни знал?

— Знал, — покивал я. — Ходили мы с ним по Бикину.

— Значит, точно, вернётся в Яр? — спросил шаман.

— Вернётся, Василий Иванович. И шаманом будет. И внук его. Все по твоему пути пойдут.

Дункай облегчённо вздохнул и, расправив плечи, оглядел Реку.

— И это хорошо. Ради этого можно и ещё немного пожить.

— Нужно пожить, Иваныч. Нужно жить как можно дольше. В этом смысл Божественного промысла.

— А ты как? — неожиданно спросил шаман. — Вроде свою жизнь ты прожил. Зачем ещё одну живёшь?

— Хм! Так, не ещё одну, а всё ту же переживаю. Если бы ещё одну? Лет так на триста бы жизнь…

Я улыбнулся. Помолчали. Трещал костёр. Юрик невдалеке бросал и бросал блесну. Ефрем молча слушал наш разговор. Он вообще мало говорил, а больше слушал. И ко мне относился как-то бережно, осторожно, как к хрустальной вазе. А вообще-то я помнил его довольно резким. Да и встретил он меня резковато. А тут… Мне даже интересно стало наблюдать за ним.

— А в том жизни ты тоже исцелял?

Я покрутил головой.

— Пытался, но не прошёл далеко. Заботы, хлопоты, работа, дом. Много раз возвращался к этому, но всё ближе и ближе к началу. Пока источник не иссяк.

— Но он был, этот источник?

— Скорее всего, да, был. Я с детства его почувствовал, но не развил достаточно сильно. То тем займусь, то другим…

— А у других твоих родичей? У Юрика, например, есть дар? Это же ваш общий дед, как я понимаю?

— У отца что-то просматривалось. Хотя-бы интерес. А у других… Наверное нет. Не слышал.

Я уже был не рад тому, что приходилось продолжать тему передачи мне дедом силы, но я вдруг подумал, а почему бы и нет? Откуда у меня этот дар? Не от цыганки же? Точно нет! Деда Михаила я не знал, а был он сапожником. А сапожники и портные — люди творческие, а значит — одарённые…

— Поэтому дед и выбрал тебя, — сказал Дункай. — Потому, что ты пытался развить свой дар.

Я пожал плечами.

— Кто знает истину? Но не думаю, что дело только в предках.

Костёр потрескивал. Ветерок приятно обдувал. Река шумела на перекате камешками и водоворотами.

Глава 8

— По Улунге пришли на Бикин удэге, — сказал утром, когда мы завтракали чаем и ленком горячего копчения, Ефрем. — Поэтому, считается, что это тоже наша река.

— Ваша, наша, — пробурчал Дункай. — Много вы на себя берёте. На Бикине испокон веку жили русские староверы. Тут даже китайцев не было. Непроходимая река была летом. Против течения да по заломам не походишь. В низовьях все жили. И охотились тоже рядом. Зачем далеко ходить, когда тайга под боком? Все старые поселения до сих пор видны. Вернее, их остатки. А русские староверы ушли куда-то. Как советская власть пришла, так они и ушли.

— Не далеко ушли «староверы» — подумал я. — Через водораздел перевалили и всё. Но некоторые и в Китай ушли, а потом, завербованные в Харбине разными иностранными разведками, из Китая в качестве террористов-заговорщиков вернулись с целью свержения Советской Власти. Не всё рассказал в своей книге бывший начальник артели Токовенко, ох не всё…

Те староверы не столько готовили контрреволюционный переворот, сколько переправляли в Китай старыми тропами китайских контрабандистов, привыкших обходить базы хунхузов, золото. Все иностранные разведки работают в первую очередь на свой карман, а потом уже на свою иностранную Родину вот и эти…

Но советские контрразведчики внедрили в их группу своего агента и канал контрабанды перекрыли. Вот и осталось золото лежать в закромах, и из-за него потом белогвардейцы перестреляли друг друга и жителей близстоящего поселения старообрядцев. Или старообрядцы их? Похоже, что у них золотишко и изымалось. То, что веками наживалось непосильным трудом, нескольких поколений переселенцев. Кстати, интересно, что старообрядцы занимались нелегальной золотодобычей испокон веку. От них золото шло и с Урала, и из Сибири, и с Приамурья. Да-а-а… А чего-чего, а золота здесь очень много.

— Пойдём на Улунгу? — спросил Ефрем.

— Дальше пойдём, — сказал я.

— Ты к какому-то конкретно месту идёшь? — спросил Дункай.

— Да. Хочу вспомнить кое что.

— Найдёшь место?

Я пожал плечами и улыбнулся.

— Посмотрим. Это не сильно важно. Найду, так найду, нет, так нет. Мы на рыбалке. Отдыхаем.

На самом деле, я даже если найду это место, то точно, пока, никому не скажу.

— На самом деле, мы сейчас катаемся по Бикину для того, чтобы просто им полюбоваться. Это же какая красота!

— Да-а-а… Столько рыбы я никогда не ловил. Это я понимаю, рыбалка! Жаль тольк, что не довезёшь хариуса свежим до дома.

— Осенью надо на заготовку приезжать, — сказал Дункай. — Или из-подо льда брать зимой.

— Мы не заготовители, — покрутил я головой.

— Зря ты так, — «одёрнул» меня Юрик. — Если уж ехать сюда, то именно на заготовку. Дорогое удовольствие — просто кататься и любоваться красотами.

Я увидел, что Дункай одобрительно кивнул.

— Кому что. Я бы, вообще, тут жить остался.

— Не выживешь ты один в тайге, — покрутил головой и скривился Юрик. — Да и чем тут заниматься? Соболевать? Питаться чем? Не… Хрень всё это. Блаж городского человека. Ты в Чалданке сначала год проживи, или в Губерово. А тут через месяц волком завоешь.

— Согласен, — сказал я примирительно и посмотрел на Дункая. — Блажь конечно. Но зимовье я бы на Бикине поставил.

— Зачем ставить? — удивился Дункай. — Приезжай, когда захочешь. И ты, Юра, приезжай. А, если поставить, всё же, захочешь, можем на сына моего участок оформить.

Наконец-то прозвучало нужное мне предложение, ради которого я и заговорил о своих «желаниях».

— Чужое, оно и есть чужое. Да и проснётся вдруг в вашем сыне тяга к Бикину, что тогда? Своё, оно и в Африке — своё.

— Молод ты пока ещё, чтобы своё иметь! — с вызовом сказал Юрик.

— Сейчас молод, а через два года, как раз, — пожал я плечами.

— У нас в Яру есть дома оставленные. Хозяева на Большую землю перебрались. Купи дом и тогда можно и участок для охоты взять. Много ещё мест по протокам да притокам.

А я думал, почему не жить в Красном Яре и не тренировать вместе с Ефремом местных ребятишек? И самбо, и каратэ. Можно такуюкоманду из них сколотить, что они все призы соберут. Краевые — точно. Ну, а там и дальше…

Я посмотрел на Ефрема и тот меня понял.

— Переезжай, Миша. Мы с тобой такую команду соберём!

— Вернёмся, покажете дома. Я сразу и куплю.

Юрик распахнул варежку.

— Вон, на Юрика оформим. Да, Юра? Хочешь дом в «Красном Яру»?

Юрик покрутил головой.

— Не-е-е… Для охоты мне Чалданки хватит. Далеко слишком. Да и ты… Зря эту канитель с домом затеял. Моря тебе мало? Живёшь, как в Сочи. У самого синего моря… Ни комарика, ни мошки… А тут… Бр-р-р-р… Комариный рай. Даже я уже притомился. Удивляюсь, как ты терпишь? И не чешишся, как всегда, и укусов не видно.

— Потому и не видно укусов, что не чешусь, — усмехнулся я.

— Да, тут привыкнуть нужно, — сказал шаман.

Мы собрали кухонный скарб и спальные пожитки и пошли по правому рукаву Бикина наверх и увидели огромный залом из брёвен. Такой, что пилить его и пилить. Да ещё не понятно с какими последствиями.

Вернулись и пошли по левому рукаву. Впадающая в Бикин Улунга за многие-многие годы намыла напротив своего устья большой, около двух километров в длину, остров, образованный двумя протоками. Здесь залом был не меньше, а может быть даже и больше.

Мы пристали к песчано-галечной отмели и стали держать совет. Вернее, все смотрели на меня.

— В первом рукаве была ещё одна протока. Узкая, но напор воды в ней был приличный. Надо проверить её, но ваш бат в неё вряд ли пройдёт.

— В этой протоке такое может быть, что туда можно и пройти, а обратно, нет, — сказал Дункай. — Узкая и деревья с обеих сторон. Ветки. Опасно.

— Сходим с Ефремом посмотрим, — упрямо сказал я. Что-то подобное мне на Бикине уже попадалось. — А вы нас на старом месте подождёте.

— Может мы с Ефремом сходим, посмотрим? — спросил Дукай.

— Ага! С вами, не дай Бог, что-то случится и мы с Юриком хрен с Бикина выберемся. У твоего бата, Ефрем, нет на днище килей. Он скользит по воде, как тарелка.

Бат у Ефрема, и вправду, был необычный. И я вспомнил его. Потому, что днище у него было сделано из алюминия и прослужил этот бат лет сорок. Ему только доски бортов меняли. И килей на металлическом днище, точно, не было. Я пробовал на нём ходить и тогда и сейчас, и понял, что этот аттракцион не для моих нервов. Боковое скольжение у лодки было неуправляемым. Тогда управлять ею я так и не научился, а сейчас и пробовать не хотел. Не то место, и не то время.

Я подумал-подумал и добавил.

— Если мы не вернёмся к вечеру, ждите ещё сутки и уходите в Красный Яр. Тогда, или мы сами туда вернёмся, чуток через трое, или не вернёмся. Тогда считайте нас коммунистами.

— Ты совсем сошёл с ума⁈ Зачем тебе это надо⁈ Покатались и хватит!

Юрика начинало колотить. Он испугался.

— Как я без тебя домой вернусь?

— А как бы я без тебя домой вернулся? Это экстрим, Юра. Или мы его, или он нас. Это Бикин. Тут каждый год человек по пять гибнет.

— И нахрена мы тогда сюда попёрлись? — спросил Юрик уже постукивая зубами.

— С большой долей вероятности мы пройдём протоку и вернёмся назад. Мы, так и так, пропиливаться будем. Вы услышите нас. Да и карабин у нас есть. Сигнал подадим. На ваш один выстрел, отвечаем своим. Значит всё в порядке. Два выстрела наших — возвращаемся. Три выстрела — мы пошли дальше в верховья, а вы вниз к зимовью.

— Лучше бы, всё-таки, нам с Ефремом на разведку идти, — недовольным тоном сказал Дункай.

Я посмотрел на него и шаман вздохнул.

— Может здесь вас подождём? — спросил он.

— Какой смысл? — спросил я, пожал плечами и посмотрел прямо в глаза старику. — Мне надо трое суток. И не спрашивай зачем. Все вместе мы пройти не можем, а мне туда надо, кровь из носу. Если найду, что хочу, расскажу обязательно. Нет, — и думать не стоит.

— Клад, что ли? — вдруг спросил Юрик.

Я удивился его прозорливости.

— Что-то типа того, — улыбнулся я.

— Значит не клад, — сказал и вздохнул Юрик.

— Ладно, скажу, — махнул рукой я. — Там должна быть деревня староверов. Последняя. Но не на Бикине, а на его притоке.

— Я все притоки знаю, — сказал Дункай.

— На Бачелазе, — сказал я.

— Есть такой. Мы его выход прошли километров пятнадцать назад. И селище старое там есть. Километрах в двадцати от устья. Ходили мы туда по зиме на собачьих упряжках. С чоновцами. Я тогда сельсоветом управлял, вот и собрал народ. До войны дело было. У них недобитки белогвардейские квартировались. Вот мы их и гоняли. Постреляли многих, но кто-то и ушёл. Золото они в Китай возили, тропами хунхузов.

Я чуть «в осадок не выпал». Еле сдержался, чтобы себя не выдать. Но удивился натурально, да.

— И там, да, есть переход на Бикин по распадку. Тропа у них там была отступная, поэтому мы другой отряд со стороны Бикина отправили. Килограмм пять золота у бандитов забрали. Они хотели по Улунге к морю выйти. Рацию у них взяли. Не простые бандиты были.

— Так, ты говоришь, нет там сейчас поселения?

Дункай задумался.

— Потом посылали переписчиков, да они переписываться не пожелали, а собрались и ушли ночью. Наши проснулись, а нет никого. Больше не посылали. Сначала война, потом разруха, заготовки… Своих дел хватало. Так, ты туда, значит, пройти хочешь? И зачем тебе это?

— Я точно знаю, что сейчас там есть несколько домов. Но… Вымирают они. Помочь хочу.

Я не кривил душой. Это была ещё одна моя цель похода. Люди, через межродственное скрещивание, действительно, вымирали. И почему бы не помочь сирым и убогим, прости Господи?

— Точно знаешь? — спросил Дункай.

Я кивнул.

— Точно. А вдруг и не удастся на Бикин попасть в ближайшее время Мало ли что, а через три года их почти никого не останется.

— Это так, да. Но они сами свою судьбу выбрали.

— Правильно, — сказал я. — Они свою. Я свою. Если могу спасти людей, почему не спасти?

Дункай сидел и молча кивал головой.

— И ради каких-то староверов ты будешь рисковать жизнью? — спросил Юрик.

— У них там эпидемия, Юра. У них нет лекарств. Да ине станут ни лекарства пить. Староверы это. И они все вымрут. А их там сто человек взрослых и дети. Как по-другому?

— То есть, ты хочешь их руками вылечить? — спросил Дункай. — Разумно. Иной помощи они не потерпят.

— И молитвой, — добавил я.

Помолчали.

— Ладно. Езжайте, — наконец сказал Дункай.

Ну, мы и поехали. Рулил я, на носу на шесте стоял Ефрем. Протока начиналась примерно на середине правого рукава и уходила резко влево. В левом рукаве она точно не выходила, потому что напор воды был приличный. Раза в два сильнее, чем в рукаве.

Ефрем на носу стоял, как монолит. Но и ему, с его невысоким ростом, приходилось подсаживаться под нависающие над очень узкой протокой ветки. И делал он это очень ловко. Лодка то и дело царапала днищем по камешкам и притопленным веткам и стволам. Протока вилась, как лесная тропинка и была проходимой примерно метров пятьдесят. Потом нам попался небольшой залом из каких-то веток, которые Ефрем запилил минут за пятнадцать.

Потом попалось заваленное слева на право дерево, перегородившее нашу тропу и зависшее ветвями в чужих ветвях. Снова пилили. И пилили по частям. Сложно было удерживать лодку против течения на моторе практически на одном месте. Тут я понял, что Ефрему с Дункаем было бы куда как легче, но Ефрем лишь оглядывался на меня, когда я делал что-нибудь не так, но ничего не говорил. И я физически ощущал, как утекает бензин.

Но зато я научился держать мотор на малых оборотах и ловить, «так сказать» микроны, как сказал бы один знакомый токарь. И это помогло нам вернуться вниз по течению на моторе, а не на шестах и когда мы так вышли из протоки, то шаман даже показал мне большой палец.

Устал я в протоке больше, чем за весь путь от Красного Яра, до Улунги. Я просто упал на не надутый надувастик и тут же вырубился.

Наши друзья ждали нас на «том месте», а на плёсе, за входом в протоку. Там расположились и мы. Закончили мы пробиваться через чегиря задолго до темноты. Нафиг-нафиг там застревать в темноте! Лучше меньше, но лучше, говорил Великий Вождь пролетариата. Вот мы и последовали его завету.

Через час я проснулся и перекусил, чем Бог послал. Что б я всегда так жил!

— Завтра пойдёте вы с Ефремом, — сказал я Дункаю, после того, как насытился. — Ему так будет легче пилить. Заодно посмотришь, что вашему бату там не пройти. Деревья стоят вплотную.

— Будет дело, если вы туда уйдёте, а протока эта совсем закроется. А бензина много вы на твоём бате не увезёте. Чем пилить будете?

— А чем деды пилили? — спросил Ефрем и улыбнулся. — До зимы пропилимся. А не пропилимся, по льду уйдём. Лыжи сделаем и уйдём. Вот Мишане приключение будет! Арсеньев и Дерсу Узала. Ха-ха-ха-ха…

Ефрем впервые дал оценку моим капризам. Весёлая оценка. Мне понравилось.

— А нет, на Улунгу уйдём и самолётом улетим.

— До Улунги ещё добраться надо будет, — буркнул Дункай.

— Да, ладно тебе, Василий Иванович! Три бревна свяжем и как на плоту. Первый раз, что ли? Мы пацанами стоя на одном бревне сплавлялись…

— Это вы пацанами, а он не вы, — сказал, как обрубил Дункай. — Он тут не жил и так не ходил.

Тон спора повышался.

— Вы ещё подеритесь, горячие фиинские парни, — сказал я и спор резко прекратился.

Юрик фыркнул. Ефрем заржал. Дункай улыбнулся.

— Завтра посмотрим. Если пропилимся. Перетащим весь бензин туда. Пойдёте вниз налегке. Ты поохотиться хотел. Вот тебе и место в лодке будет. Можно и тут лося найти. Они выходят.

— Всё-то ты знаешь — раздражённо сказал Юрик. — Они не знают, а ты знаешь.

Я посмотрел на брата и промолчал. Понимал, как трудно ему меня понять. Городского пацана, вдруг прикидывающегося местным. И Главное, что меня аборигены слушаются. Слом шаблонов!

— Я-то как потом до дома добираться буду?

— Я тебя на машину посажу, — успокоил брата Дункай. — Не переживай.

— Неправильно это! Вместе ушли, вместе должны и вернуться. Митя переживать будет. Тётя Маруся…

— Ты за них не переживай. Всё нормально будет. Правильно тольк сказать надо. Мол, Мишка у местных задержался. Пацанят тренирует. И вопросов не будет. С тебя и взятки гладки.

— Так, я за тебя переживаю. Я старший брат или не старший. Ты меня слушаться должен!

— Юр, давай завтра поговорим? Зачем на сон грядущий нервы трепать? Сказано же. Ждите нас трое суток. Вам как раз столько спускаться, чтобы поохотиться. А потом ещё двое, чтобы мяса накоптить. Мы быстро. Метнёмся кабанчиком, снимем со староверов хворобу и назад. Там три километра всего по тайге.

— Ну, да, — покивал головой Дункай и снова с интересом посмотрел на меня. — Где-то так. Ладно! Мы с Ефремом ложимся, а вы, как хотите. Ефрем умаялся, а я переволновался. Старик уже. Нервы не те.

— Ой, гляди ка, старик, — снова не выдержал Ефрем. — Я бы с тобой сейчас и бороться бы поостерёгся.

— Правильно! Кто тебя, охламона, бороться учил? — спросил довольный Дункай.

Так, перешучиваясь, они разошлись по своим спальным местам: надувным матрасам и спальным мешкам.

Глава 9

Ночи на Бикине — это что-то вообще фантастическое. В июне из-за кровососущих на звёзды особо не налюбуешься без накомарника, а это, конечно, не совсем то, чего бы хотелось наблюдателю. А вот в октябре Млечный путь протекает мимо тебя ещё одной рекой и звуки воды сливаются со звуками, приходящими от звёзд, и от которых, вроде как, веет холодком. Космос же! А там холодно!

Сейчас я лежал, смотрел на звёзды и представлял, что это камешки, на которых звёздная река спотыкается и булькатит. Ветерок хорошо обдувал плёс, крылатой вошкотни вокруг лица не наблюдалось и накомарник я расстегнул. А звёзды я никогда не понимал. Говорят, что от них «летит свет» несколько миллиардов лет. Что летит? Куда летит? В разные стороны? Так, от всех звёзд летит! Если что-то летит от всех звёзд, почему тогда не сталкивается то, что летит, друг с другом. И сколько это что-то может лететь?

— Мокрец, конечно, залезет и погрызёт там, куда доберётся, но и хрен с ним, — думал я.

Тело постепенно адаптировалось к Бикинскому биому и, между прочим, гораздо быстрее, чем в «тогда». Просто, я категорически запретил себе чесаться. Но стоит только чуть-чусть чесануть в одном месте — эксперимент будет сорван. Надо выдержать хотя бы неделю и чесотка совсем пройдёт. А нет чесотки, нет и волдырей-болячек. Ну, покусали, ну, попили кровушки, и на здоровье… Не жалко. Её на всех хватит.

Лежал, смотрел на звёзды и, как всегда, думал о бескрайности вселенной и о бренности бытия, о своём даре целительства, о переходе из старого тела в тело молодое, о том, как жить дальше, какой путь выбрать? Ведь встанет чрез год такой вопрос. И там всё просто: либо выбираешь ты, либо выбирают тебе. И первый выбор, сделанный за меня, — будет служба в вооружённых силах Советского Союза.

— А может, не решать ничего? — подумал я. — Ну, отслужу я в спортроте. Поборюсь за Динамо. Вряд ли меня пошлют в Афганистан. Туда сейчас только спецов пошлют. А я, как раз отслужить успею. Два года, делов-то! Мне восемнадцать «стукнет» в марте семьдесят девятого. «Уйду» служить с весенним призывом и вернусь, дай Бог, весной восемьдесят первого.

В том же марте семьдесят девятого в Иране вспыхнет Исламская революция. Шах будет свергнут. У власти встанет всенародно избранный аятола Хомейни. КПСС даже поначалу высказала протест.

В марте же семьдесят девятого обострится конфликт СССР с Китаем. КНР введёт войска в три провинции Вьетнама. К южному побережью Вьетнама в Тихом океане СССР стянет эскадру кораблей своего Военно-морского флота. В апреле КНР выйдет из советско-китайского договора «О дружбе и взаимопомощи» от 1959 года.

Опять же в марте семьдесят девятого года последует первая просьба афганского руководства о прямом советском военном вмешательстве (всего таких просьб было около 20). Но комиссия ЦК КПСС по Афганистану доложила Политбюро ЦК КПСС об очевидности негативных последствий прямого советского вмешательства, и просьба была отклонена.

Я очень хорошо знал историю. И дальнюю, и ближнюю… Это было моим «хобби». Анализировал в поздние годы мировую политику, а как в ней ориентироваться без привязки к истории?

Но двадцать четвёртого декабря СССР всё-таки введёт войска, и это будут не новобранцы, а солдаты и офицеры, призванные с запаса. Они были опытнее и показали себя с наилучшей стороны. Причиной ввода войск будет активная помощь некоторых государств Афганистану и уклон Амина в сторону Пакистана. А двадцать седьмого декабря СССР свергнет правительство Амина.

Вот таким сложным будет год моего совершеннолетия.

И я понимал, что ничего в истории мне изменить не удастся. Слишком много нужно менять факторов. Там аналитические центры работают: ЦРУ, Масад, МИ-6, Французы, Германцы… И это только глобальные игроки. А Пакистан с Китаем? И я такой… Не надо вводить войска в Афганистан… А их разведцентры уже в Афганско-Таджикском приграничье.

Я мысленно «махнул рукой».

— Спросят, что «вижу» — расскажу, но настаивать ни на чём не стану. А спросят — это точно. Как вернусь с Бикина, так и спросят. Могут и в Москву забрать.

Поэтому и организовал я тур по Бикину, что могу быть заперт в «золотой клетке». Да и про вымирающих от эпидемии старообрядцев я не выдумал. Прочитал в старом гэбэшном отчёте. Дело рассекреченное лежало в архиве. Бери и читай.

Вот и было там упомянуто, что за два года до указанного в книге события, началась в селении простудная эпидемия. Она то прекращалась, то возобновлялась и в итоге выкосила более ста человек. А в итоге добила и остальных, так как через год селение совсем опустело. Хотя, последние жители, видимо, куда-то ушли. Потому что тел умерших обнаружено не было. Жители от лекарств и от медицинского обследования отказались.

В своём «прошлом-будущем» я склонялся к старообрядческим традициям, но дальше нательного креста без распятия, в своих действиях не пошёл. Побоялся изменить церкви. И в старообрядческий храм тоже не ходил. Считал, что как крестили, таким и должен следовать традициям. Не моё это дело, решать, кто прав, а кто нет в православно-церковном споре.

А здесь, когда меня крестил отец Фёдор я сразу отказался от креста с распятием Христа и мы много спорили с духовником. Крест я от Фёдора взял, но сделал себе такой же, но «чистый». Из олова отлил. Имелся у отца оловянный припой. Сделал в глине оттиск, залепил «лишний» рельеф, расплавил олово и залил. Этот крест осветил мне отец Фёдор. Его-то я и носил на шее. В молении использовал короткую Иисусову молитву, как молились и старообрядцы. Поэтому встречи с ними я не опасался и ожидал нормальный приём. Ну, а Ефрем, как удэгеец им был не интересен. С язычниками у старообрядцев межконфессионального конфликта не было.

Незаметно уснув под клёкот воды, я проснулся с первыми лучами солнца. Тело хорошо отдохнуло, и требовало разминки. Ею я и занялся, использовав как площадку, узкую песчаную полоску берега. Там меня, машущего руками и ногами, и увидели наши «старики». Юрик ранее видел мои выкрутасы, поэтому внимания на меня не обратил, а только нахмурился, вспомнив, вероятно, что нас ожидает, расставание.

— Чем это ты занимаешься? — спросил, подходя ближе Дункай. — Вроде, как — бой с тенью, только ещё и ногами?

— Так и есть, — согласился я. — Рукопашный бой. Скоро введут его, как спортивную борьбу.

— Каратэ называется, — сказал Ефрем. — У тебя, Миша, хорошо получается! Я видел в Москве. Был у Штурмина. У тебя не хуже получается. У кого учился?

— Есть во Владивостоке….

— Да? — удивился Ефрем. — Не знал, что есть.

— В Артёме есть Жириков, а во Владивостоке, в, соседнем с моим, доме, живёт его ученик Жлобинский Владимир. Вот у него в лесу подсмотрел.

— Подсмотрел⁈ — удивился Ефрем? — Да таким умениям, какие демонстрируешь ты, надо лет десять учиться у мастера.

— Из той жизни принёс? — спросил Дункай.

Я, озираясь на Юрика, кивнул.

— Тогда понятно, — кивнул и Ефрем, добавив. — Переезжай в Яр. Мы такую секцию забабахаем!

— Вот, отслужу, как надо и вернусь, — сказал я, вспомнив слова песни.

— Служить пойдёшь? — удивился Ефрем.

Вскинул кустистые брови и шаман.

— Плохо учишься? — спросил он. — Никогда не поверю.

— Хорошо учусь. Начальник погранокруга в спортроту звал, вот, думаю согласиться. Хочу и дальше по спорту двигаться. В институт физкультуры поступать планирую.

— Интересный выбор, — покрутил головой Ефрем. — Хотя… Почему бы и нет? Раз бороться хочешь, надо куда-то переходить. В твоём ДЮСШа тебе места нет. А так… Вроде, как при Динамо можешь остаться. Генерал не отдаст тебя армейцам.

— Вот и я думаю. Сначала не хотел служить. А сейчас думаю, что — это самое то, что надо.

— Во взрослом дивизионе очень сильные самбисты, — сказал Ефрем. — Кстати, есть в Ленинграде военный институт физкультуры. Но туда с периферии очень сложно поступить. Даже с чемпионством СССР. Оно ведь юношеское. Мало кто из юношей вырастает в настоящего мастера. Я вот не вырос. Хотя, неплохо боролся и по взрослым.

— Сравнил! Неплохо и чемпион СССР! Хоть и по юношам! — возразил Дункай. — Да и борется он, ты видел как? Надо вам всё-таки побороться.

Ефрем покрутил головой.

— Я не боюсь, но бороться с ним не стану.

Дункай покивал, что-то понимая. Понимал Ефрема и я.

— Спасибо, Ефрем Александрович, — сказал я.

Тот улыбнулся. Они отошли к кострищу и занялись завтраком, а я закончил составленный мной самим комплекс защит и атак, обмылся в реке, полностью, то есть до нога, раздевшись и зайдя по пояс в холодную воду. Помниться, в своё время, мы с друзьями пытались плавать на Бикине против речения наперегонки. Если плёс длинный, конечно. Или на «острове». Весёлое было занятие. Плавал я хорошо. Специально разработал для себя комплекс водных тренировок и летом прокачивал тело плаванием.

Странный я «типок» был… Да-а-а… Хотя… Почему был? А сейчас? Все спортивные специалисты, кто видит мои «экзерсисы», только кривятся и разводят руками. И думают: «Что за каша в голове у этого парня?». А некоторые подумают-подумают, да и спросят: «Что за хренью ты занимаешься?». Как Городецкий Георгий Григорьевич, например. Он только недавно успокоился и отстал от меня, поняв, что кроме самбо я «болен» каратэ. И чем-то другим, хе-хе-хе… Мне нравилось всё. Любая, как говорится, движуха.

— Кстати, интересно, как он в Москву съездил? — подумал я, обтираясь полотенцем и разглядывая свою пупырчатую кожу.

Позавтракали, практически, молча остатками ужина. Мы с Юриком, продолжавшим «дуться» на меня, остались на хозяйстве, а «старики» бодренько собрались: заправили пилу, взяли канистру с бензином и отбыли в протоку, откуда вскоре донёсся характерный и бодрый звук пилки деревьев.

Рыбачить мне не хотелось и я, помыв посуду, разлёгся на «надувастике» дремать и размышлять о грядущем дальше. Юрик побрёл вниз по плёсу «долбить» ямки, пытаясь добыть ленка на обед. Рыба в любом виде, хоть горячего копчения, хоть жареная, хоть размазюха, называемая местными «тала», нам пока не надоела. Да, мы и чередовали её с кашами и даже супами. Сухого копчёного мяса у нас было предостаточно. Поставил с утра котелок на слабый огонь, к обеду бульон настоялся. Кинул туда мелконарезанной картошки, крупы и готово. Главное крышкой накрывать, а то такой бульон получится, что и мяса не надо.

К своему удивлению я легко проспал до обеда и проснулся только от запаха коптящегося в «шарабане» ленка.

— Добил Юрик всё-таки оставшегося ленка, — подумал я. — в очередной раз меняя бок и проваливаясь в сон.

— Да, хватит дрыхнуть! — услышал я не Юркин голос, и открыв глаза, увидел улыбающегося Ефрема.

Солнце стояло довольно высоко.

— Вы на обед решили заглянуть? — спросил я. — Передохнуть?

— Пробили мы протоку! — радостно сказал Ефрем.

— Да? — удивился я. — Быстро вы.

— Какой быстро⁈ — воскликнул Ефрем. — Вечер уже!

Я огляделся и понял, что солнце уже «присело отдохнуть», перевалив далеко за полдень.

— Хм. Точно! Вот я поспал! — сказал, улыбаясь я.

— Ночью снова будешь звёзды считать? — спросил Ефрем.

— Звёзды, это такая хрень, что считай их, не считай, а все не пересчитаешь, — философски сказал я глупость.

— Мы даже вверх немного прошли, — сказал Ефрем на мою глубокомысленную глупость не отреагировав.

— Зачистили хорошо протоку, — сказал Дункай и вздохнул. — Тревожно мне вас одних отпускать. Странный народ эти ваши староверы. Да и эпидемия там, ты говоришь… Уверен, что справишься с ней?

Я пожал плечами.

— Что об этом говорить? — спросил я. — Нам туда надо. Могли бы — пошли бы все вместе. Не получается. Можно перевезти всех на ту сторону на моём бате и сходить к староверам всем вместе, но зачем? Опять же, там эпидемия. Я и Ефрема-то брать не хочу. Подумаем ещё, как быть? Да, Ефрем Александрович?

Ефрем послушно кивнул. Он почему-то не спорил со мной.

— Тогда мы здесь вас подождём. На Улунгу сходим. Там в посёлке тоже обычные лодки. Свою оставим, их возьмём и к вам придём.

Я дёрнул головой.

— Москва — большой мотор. Вдвое тяжелее. Смотрите не утоните. И Юрик для противовеса слабоват.

— Ничего. Нос нагрузим, — улыбнулся Дункай. — Всё равно на шесте Юра не устоит.

— Смотрите, — пожал я плечами. — И что нам раньше такая мысль не пришла в голову? А дадут вам лодку?

— Там семья нанайцев живет. Мне не откажут, — уверенно сказал Дункай. — А то с ним придём. С Николаем. На его моторе. Я на шест встану.

— Думаешь, он там?

— А где ему быть? — удивился шаман. — В Яру его нет. Летом он не охотится. Ленивый. Дома сидит. Бражку пьёт.

Так и порешили. Настроение у всех, в том числе и у меня, улучшилось. Юрик, тот даже издёргался весь. И первым ушёл «на боковую». Мы с Ефремом зацепились языками за каратэ и вообще борьбу самбо. Он предпочитал бокс.

— А за руки тебя схватят? — спросил я. — И растянут в разные стороны. Как меня однажды… Да ещё по двое на каждой руке…

— И как ты вырвался? — спросил шаман.

— Могу показать, — сказал я.

— Покажи.

Мы встали и прошли на песок. Они взялись тянуть меня за руки. Я потихоньку ткнул носком сапога в локоть Ефрему, тянувшему меня справа. Он согнул локоть. Тогда я согнул свою левую руку и пробил ногой, чуть касаясь крюком, печень Дункая. Нежно пробил. Тот руку отпустил. Я подшагнул к Ефрему и отправил пятку в его сторону, остановив её в его желудке.

— А ещё можно отбиваться от передних и задних. У меня были сначала такие.

— Это когда было? — спросил Дункай. — В какой жизни?

— В той, — сказал я и вздохнул.

— Скучаешь? — спросил Дункай.

— Скучаю, — кивнул я. — Там у меня всё было: и машина, и деньги, и в магазинах всё было, а не так как сейчас. Килька в томате, да котлеты из частиковых рыб…

— Хорошо жили в городе? — спросил Дункай.

— Неплохо, — кивнул я. — И не только в городе. В посёлке тоже в магазинах всё будет. Везде всё будет. Молоко, колбаса, мясо любое, мороженное, пиво двадцати сортов… Всё, что хочешь.

— Пиво⁈ — удивился Ефрем. — Двадцати сортов? Не верю.

Я пожал плечами.

— Сам увидишь. Могу поспорить на что хочешь.

— Пиво нам по праздникам привозят. «Жигулёвское» или «Таёжное», — сказал Дункай.

— Телефоны у каждого человека будут. Даже у детей. В кармане носить будут.

— Да, ладно, — недоверчиво улыбнулся Ефрем. — В кармане? Это как? Такие маленькие?

— Как пачка сигарет. И без проводов. Как маленькая радиостанция. Все друг с другом смогут разговаривать, когда захотят. Я вот, позвоню тебе, Ефрем Александрович, и скажу, что завтра приезжаю и чтобы ты готовил мотор. И не надо телеграмму отбивать вам на почту или вызывать тебя в сельсовет к стационарному телефону.

— Хм! Стационарный телефон, — произнёс Дункай. — А другой какой?

— Мобильный, Василий Иванович. Мо-биль-ный. Знаешь, как мне мобильного телефона здесьне хватает? Словно меня в камере одиночке закрыли. Сейчас-то уже привык, а поначалу выть хотелось. Хотя и позвонить-то не кому было. Друзья-то там остались. И вы тоже.

— Мы друзьями были? — осторожно спросил Ефрем.

— Были, Ефрем. Были…

Василий Дункай ничего не спросил, вероятно понимая и предугадывая вероятный ответ.

— Значит там коммунизм наступит? — спросил через некоторое время шаман.

Я помолчал, потом покрутил головой и пожал плечами.

— Коммунизм не наступил. За всё платить надо было. Но деньги у народа были. Телевизоры, холодильники, стиральные машины автоматические… Много техники разной. Даже мини трактора и летательные аппараты для поливания огородов.

— Вот тут ты врёшь! — уверенно сказал Ефрем.

— Ничуточки, — покрутил я головой. — Ещё будут маленькие вертолётики с фотокамерой, которые могут летать над лесом и показывать на твой телефон картинку. Много чего будет такого, что сейчас удивительным покажется.

— Фантастика! — сказал Ефрем.

— Так и есть, — покивал я. — Будущее, однако. Пятьдесят лет пройдёт. Даже раньше всё появится. Лет через двадцать пять-тридцать.

— Не верю! — покрутил головой Ефрем.

— Значит я ещё могу это, хм, «светлое будущее» застать? — спросил Василий Дункай.

— Однозначно застанешь, Василий Иванович. — Кто же тебе даст умереть-то теперь.

— Если только сам не утонешь или медведь тебя не задерёт, — подумал я.

Глава 10

Утром мы с Ефремом отправились через протоку наверх по Бикину, а Дункай с Юриком — спустились вниз к Улунге и пошли по ней вверх до небольшого посёлка, состоящего из пяти домов. В одном из них жил начальник метеостанции с небольшим семейством, в других несколько нанайских семей и один русский охотник каким-то образом уболтавший свою супругу перебраться в глухомань. Самого охотника и его жену в живых я уже не застал, а вот их детей — да, встречал и общался. И молодые были ребята, между прочим.

Ничего интересного с нами не приключилось. Мы прошли вверх километров двадцать пять и я увидел слева устье знакомой реки и довольно высокий напротив него остров, который стоял здесь и через пятьдесят лет.

Мы высадились на правом берегу, где имелась довольно широкая полоса пологого берега. Там мы и встали лагерем, привязав лодку к ближайшему дереву. Отсюда, если взабраться на сто пятьдесят метров выше по крутому склону, преодолеть три километра по плато на высоте пятьсот девяносто метров и спуститься на высоту четыреста пятьдесят, попадёшь точно в поселение староверов.

Я вгляделся в деревья, нашёл те, у которых были спилены нижние ветки и заметил на них засечки топором. Старые, но хорошо заметные, потому что большие. Ефрем следил за моим взором и тоже увидел эти деревья.

— Похоже, что не заблудимся, — сказал он.

— Да, не то, что не заблудимся, а, похоже, что тут тропа нахоженная, — сказал я, испытывая озабоченность и смутные сомнения, что мы тут одни. — Следы видишь?

Под деревьями виднелся старый след от каблука кирзового сапога.

— Старый след, — сказал Ефрем.

— Насколько старый? — спросил я. — Не тридцати же летней давности, когда ЧОНовцы белогвардейцев тут брали.

— Так, мало ли кто тут останавливался? — пожал плечами Ефрем. — Может улунгинцы охотились?

— Может и улунгинцы, — с некоторой долей сомнения, сказал я. — По пути посмотрим. Сдаётся мне, что тут что-то не ладное. Ты не заметил, Ефрем Александрович, что деревья, что ты пилил, не упали сами, а их повалии?

— С чего ты взял? — удивился Ефрем.

— Ну, как? — удивился я. — Деревья лежали, в основном, «шалашиком» попарно. А кора у них была содрана, как от верёвки. Талью, скорее всего, притянули деревья друг к другу и завалили. Да и пропилились мы на удивление легко. Там мусора должно было бы быть побольше. Поток вона какой. И, заметил, что сначала много пилили, а потом меньше. А на выходе, так вообще залома нет. Ты же сам говорил вчера.

Ефрем почесал не чёсаную шевелюру.

— Вот ты глазастый, Миша! — сказал он. — Ладно. Ну, ходит кто-то к староверам, и что? Может нанайцы и ходят. Соболя у них забирают за дёшево, да приторговывают чем-нибудь. Порохом, капсюлями и свинцом, хотя бы. Я застал ещё время, когда их посёлки на Бикине стояли. С нами они спокойно торговали, а с русскими даже разговаривать не хотели. Антихристовым отродьем называли.

— Может быть, может быть, — задумчиво произнёс я. — Однако сторожиться надо не только от зверя, но и от лихого люда.

— Зачем от людей сторожиться? — удивился Ефрем. — Вроде, те времена, когда бандиты по тайге шлялись, закончились?

— Лихие люди в тайге всегда есть, — поумничал я. — Только хоронятся они лучше. Женьшень, золото здесь не переводятся. А где они — там и лихие люди. Говорил же шаман, что золото у беляков изъяли. И что переносили его в Китай… Мало ли людишек, что втихаря золотом промышляет?

Я посмотрел на Ефрема.

— Ваши, что ли, не шалят этим? Да, сколько угодно! Тут этого золота в каждом ручье тонны. Золотодобытчики давно бы весь Бикин изрыли и русло выровняли, да экологи не дают и вы противитесь. Не так, что ли?

Ефрем внимательно посмотрел на меня и отвёл глаза. Я точно знал, о чём говорил. Всегда так было, и всегда так будет, что где золото, там и чёрный промысел.

— Пошли уже, — сказал я. — Тропа-тропой, а…

Я не договорил, увидев чуть выше на склоне огромного лося, внимательно разглядывающего не нас, а реку. Зверь стоял перед нами мерах в пятидесяти со стороны притока. Я знал, что лоси видят плохо и больше полагаются на слух и на обоняние. Ветер дул с верховьев Бикина, а разговаривали мы, по привычке, почти шёпотом и не шевелились. А это значит, что мы для него совсем невидимые.

Я замолчал неожиданно и Ефрем резко вскинул на меня взгляд. Я показал глазами на лося. Ефрем, одновременно снимая ремень короткого «кавалерийского» СКСа с плеча, повернул голову в ту сторону и ловко приладил приклад к плечу.

Я поцокал, имитируя беличий тревожный сигнал. Ефрем скосил глаз на меня. Я скривился.

— Шаману оставь, — без губ одним дуновением произнёс я.

Олень, не увидев опасности, спустился к воде, вошёл в спокойную воду притока, почти не имеющего течения и стал шумно втягивать воду. Так он выбирал ряску — свою любимое лакомство.

— Здесь я когда-то взял своего первого лося, — сказал я. — Подождём.

Подождали минут пятнадцать. Заодно полежали, расправив спину, перед сложным подъёмом. Туда пойдём нагружённые. Как прийти без подарков к отшельникам? Хотя, то что они староверы-отшельники, меня продолжали терзать сомнения. Поэтому, наверное, и эпидемия случилась, что занёс её кто-то.

Лосяш перешёл вброд устье реки-притока и исчез в зарослях правобережья. Мы взвалили рюкзаки, оружие — для меня Ефрем взял свою «мелкашку» с оптическим прицелом — и мы «почапали» вверх по склону. Тропинка имела место и шла, как и в моё время, не перпендикулярно «горе», а немного под углом. Как я и помнил, тропа шла сначала строго на север по над притоком Бикина, постепенно повышаясь над уровнем моря. И так мы шли примерно с километр. Я насчитал две с половиной тысячи шагов, когда тропа вывела нас на, практически, горизонтальную поверхность возвышенности и плавно повернула налево, огибая небольшой холм, с которого тоже бежал небольшой ручей, но уже на «ту сторону» водораздела. В сторону речки Бачилаза. С противоположной стороны водораздела ручей стекал не круто вниз, а наискосок, вот по немцу мы и «скатились» к поселению.

На всё про всё, идя почти не останавливаясь, мы потратили два часа с лишком. Хорошо шёл Ефрем. Ну, а мне только давай! Зря я, что ли бегал пятикилометровые кроссы с полной выкладкой? Здоровья у молодости столько, что только бери. Накачай сначала, а потом бери. Вот я и брал сейчас полной ложкой. А Ефрем не отставал. Тот здоровьем был накачан и в моё время, а сейчас мог и до Владивостока дойти. Особенно после моего, хм, исцеления. Хотя, что там было исцелять, когда он никогда не болел. Здоровый «лосяра» был.

— Хотя… Почему был? — думал я дыша ровно. — Вон он впереди меня топает, давно поняв мой темп и ритм полубега-полушага.

В поселении из, как мне помнилось по отчёту, двадцати домишек, «забрехали» собаки, которые выбежали нам на встречу. Мы, спустившись по ручью к поселению, остановились возле крайнего, довольно приличного по меркам таёжной глухомани, строения. Три собаки, подбежав и обнюхав, лаять не перестали, но пыл поубавили, а две другие так и вовсе завиляли хвостом, учуяв вяленое мясо изюбра.

Увидев приветливое виляние хвостами, я поставил рюкзак на землю и, достав из бокового кармана лакомство, бросил собакам. Те мигом свои куски проглотили и встали в ожидании добавки. Появились первые жители. Мы с Ефремом были в накомарниках. Среди деревьев комарья было столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тьма-тьмущая…

— Кто будете? — спросил нас, подойдя совсем близко примерно сорокалетний мужик в стёганой безрукавке, застёгнутой на деревянные пуговицы. Под безрукавкой у него имелась рубаха с длинными рукавами. На ногах у старика были надеты обычные кирзовые сапоги в которые были заправлены свободные, типа шаровар, штаны. Ткань которых тоже не выглядела домотканной.

Примерно так же были одеты и двое других мужиков, что выглядели помоложе. И, да… Но голове старшего была надета офицерская «белогвардейская» фуражка, а на двух других — кожаные фуражки чоновцев.

— С убитых сняли, — подумал я и шагнул вперёд.

— Спаси Христос, братья. Доброго здоровья! — сказал я и двуперстно перекрестившись, поклонился.

— Здорово живём! — ответил старик и тоже перекрестился. — И вам доброго здравия! Только хвораем мы. Лихоманка напала. Послал Господь Бог кару небесную. Мрут люди грешные. А ты, что ли, по древлеправославному крещён, паря?

— Так и есть, — сказал я.

— А покажи нательник, — попросил старшой.

Я достал свой простой оловянный восьмиконечный крест.

— Правда? Есть что ли такие церкви у вас в миру?

— Есть, отче.

— И кто ж тебя крестил так?

— Человек один, — пожал плечами я.

— В церкви?

Я покрутил головой.

— Дома у себя.

— Дома? — переспросил старик. — Беспоповец, что ли?

Я пожал плечами.

— Не разбираюсь я в этом. Но сюда послал он меня. Явилось ему, что пришлые люди хворобу на вас навели. Молитву мне дал и отправил к вам. Из ваших он. Давно его забрали отсюда, да увезли в острог. Отсидел там да в мир вернулся.

— Из наших? — удивился старший. — Как звать?

— Фёдор. Отец Фёдор, — сказал я.

— Фёдор, Фёдор, Фёдор… Старый, небось?

— Не без того. Много старше тебя.

— У нас таких и не осталось уже. Померли все старики за два года. Их, почему-то, лихоманка первыми скручивает.

— Так и сказал отец Фёдор. Иди, сказал, и спаси остальных.

— Хм! Чем же ты спасёшь нас? Ты ж совсем молодый ещё!

— Отче сказал, что ежели прочитаю молитву и наложу на кого руку, тот сразу исцелится. Дар у него такой в остроге открылся. Лечил всех словом Божьим.

— Словом Божьим? — переспросил старший отшельник. — Что за молитва? Скажи!

Я откашлялся и перекрестившись сказал:

— Милостиве Господи, спаси и помилуй раба Своего. Избави его от всякия скорби, гнева и нужды.

Я поклонился.

— От всякия болезни душевныя и телесныя.

Поклонился.

— Прости им всякое согрешение, вольное и невольное

Поклон.

— И душам нашим полезная сотвори.

Я посмотрел на мужика.

— Всё, что ли? — удивлённо спросил он.

— Ну, — я покрутил головой. — Не всё.

— Так, читай далее.

Я пожал плечами.

О, Премилосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в Нераздельней Троице покланяемый и славимый, призри благоутробно на раба Твоего, болезнию одержимаго; отпусти ему вся согрешения его; подай ему исцеление от болезни; возврати ему здравие и силы телесные; подай ему долгоденственное и благоденственное житие, мирныя Твои и премирныя блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарныя мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю нашему.

Я снова посмотрел на мужика. Тот смотрел на меня.

— Отче сказал, что если после этих молитв не отпустит, начинать читать утрешнее правило с малого семипоклонного начала и далее, пока не отступит хвороба.

— Да, как же ты почувствуешь, отступит она или не отступит? — нахмурился мужик.

— Отче сказал, что я пойму.

— Чудной ты.

Мужик переглянулся с другими. Те только пожали плечами.

— И неужто ты всё утрешнее правило знаешь? — с сомнением спросил он.

— А ты на себе проверь, — сказал я смиренно опустив взор. — Не корысти ради пришёл, а волею отца Фёдора.

— Не обуяла ли гордыня его? — нахмурился собеседник.

Ефрем, тем временем, присел на рюкзак и удобно на нём устроился, уперевшись на карабин руками. Он смотрел то на меня, то на моего собеседника, то на собак, то на других мужиков. И при этом лицо его не передавало никаких мыслей или эмоций.

— Проверь меня, — сказал я смиренно. — Не получится, мы сразу уйдём. Нет другого дела у нас. Упросил я человека привести меня сюда.

— А кто дорогу сказал?

— Так, он и сказал. Отец Фёдор, то есть…

— Мало кто дорогу к нам знает, — проговорил старший старовер, почёсывая бороду.

— Испытай меня, — сказал я.

Мужик глянул мне в глаза, но взгляд не поймал. А вот я его стал видеть своим «фасеточным» зрением.

— Будь по твоему, — выдохнул он и шагнул ко мне. — Куда руку наложишь? Или на колени перед тобой встать.

В тоне его послышалась издевка.

— Не надо, — сказал я. — Руку мне дай свою.

Я сложил ладони крестообразно как для получения благословения и подал ему. Мужик чему-то кивнул, перекрестился и ладонь свою мне отдал. Я начал молитву.

— Всё, — сказал я, почувствовав пустоту и посмотрел мужику в лицо.

Тот смотрел сквозь меня широко раскрытыми глазами и взгляд его был расфокусированным, словно он полностью погрузился в себя. И похоже, смотрел он так уже долго, потому, что не сразу пришёл в чувство.

— Чудо-чудное! — сказал мужик, перекрестился и бухнулся передо мной на колени.

— Встань, отче! — сказал я и приподнял его за плечи, поднимая. — Не моя то сила. Пошли лучше к страждущим, кто умирает.

Мужик поднялся с колен и быстро-быстро зашагал к ближайшему дому. Я, оставив рюкзак и Ефрема, двинулся за ним. В первой избе лежмя лежало пятеро человек и я в первый раз попробовал взять за руки двоих. Одного отпустило раньше другого.

— Интересно, — подумал я и, подозвав одного из сопровождавших меня мужиков, взял за руку его. Когда «отпустило» второго страждущего, я, не отпуская другую руку, прошёл к следующему.

Получалось, что руки мои могли исцелять не зависимо друг от друга, отдавая столько силы, сколько нужно для исцеления.

— Хм! Интересно, — подумал я, подзывая следующего и продолжая читать нескончаемую молитву.

Так я и передвигался по селению. Кто мог ходить, подходили ко мне, кто не мог, к тем подходил я. И, да, ходячие требовали моей силы меньше. Часа чрез полтора мы, слава Богу, управились. Однако лежачие больные не поднимались сразу с постели, но глаза открывали и смотрели на меня трезво. Те, у которых был жар, жар проходил «на глазах». Кто находились в беспамятстве, приходили в себя. Кто кашлял, кашлять переставали. И то и дело слышалось: «Чудо! Чудо! Чудо!».

Когда всё закончилось и я вышел из «последней» избы, я молча сел на заваленку и, посмотрев на небо, осенил себя крестом. Стоявшие невдалеке селяне-старообрядцы, тоже перекрестились. Они молча смотрели на меня, а я некоторое время молча смотрел на них. Потом сказал:

— Повторю. Это не мой дар, это дар отца Фёдора. Он послал меня к вам. Я тут совершенно ни при чём.

Вперёд выступил первый мной исцелённый житель-старообрядец.

— Не гневи Бога, добрый человек. Мы, чай, не без понятия. Не может простой человек быть передатчиком чужой силы. Оттого и послал тебя Фёдор, что сила сия в тебе есть. А то, что ты отрицаешь сие, так то от твоего неведения. Не станешь же ты перед нами лукавить?

От неожиданности я чуть слюной не поперхнулся, но сделал вид, что ничего, что сказали мне, не понял.

— Пустое всё, — сказал я. — Главное — сделали, что было Богу угодно.

— А Богу было угодно, чтобы ты пришёл к нам, спаси тебя Бог.

Я устало отмахнулся. Не то, чтобы я устал лечить, но ведь мы с Ефремом отмахали с полными рюкзаками почти десять километров по пересечённой местности.

— Где мне с моим другом, можно устроиться? — спросил я. — Переночуем, да завтра пойдём назад.

Местный люд переглянулся. Старший шагнул ко мне.

— Не сказал я тебе сразу… Опасно вам здесь оставаться.

— Чего так? — удивился я, но чуйка моя зачесалась.

— Лихие люди тут. Сейчас золото промышляют, но вот-вот возвертаться могут.

— Золото, — повторил я, не спрашивая, а констатируя, и подумал. — Что и требовалось доказать.

— И что за люди? Почему лихие?

— Почему лихие? Да потому, что лихие, — зло произнёс какой-то другой мужик. — Что ж мы лихих людей от обычных не отличим?

— А можно по порядку? С толком и расстановкой? И покушать бы не мешало.

Местные встрепенулись и увлекли меня в какой-то очень цивильный дом, где вскоре появился и Ефрем. Дом прямо, можно сказать, был современный и намекал на относительно недавнюю постройку. В доме имелось три комнаты и в двух из них стояли четыре одноместные кровати. В первой комнате стояла кирпичная печь и кухонный стол. Окна были застеклены.

Нас накормили фасолевым борщом, жаренной картошкой с мясом и напоили ягодным компотом. А потом рассказали такое, что у меня волосы встали дыбом.

Глава 11

Ну, не то, чтобы прямо уж встали, но зашевелились — точно. Оказалось, что вот уже как лет двадцать поселение живёт под управлением «князя», регулярно ежегодно приезжающего для контроля «собственности», а здесь на постоянной основе живут шесть «охранников-промысловиков».

— Так, э-э-э… А перебить всех не пробовали?

— Пробовали, — кивнул головой Осип Кузьмич. — Перебили. Приехали иные и кого перебили, кого с собой забрали. Отец Фёдор твой, верно, из тех и будет, покоо увезли с собой. До вашей войны с германцем ещё было. Все ружья поотбирали.

— А белогвардейцы, что золото у вас отбирали и в Китай возили?

Осип посмотрел на меня.

— Верно, что ты от нашего, от Фёдора. Мало кто ту историю знает. Но те белогвардейцы нашими ходоками были. Это наши ходили в Китай и золото возили. А белогвардейцы просто увязались за нами. Власть Советов хотели забороть. Да продал кто-то их. Побили офицеров. Сначала офицеры ЧОНовцев побили, что над нами верховодить стали, а потом ЧОНовцы их.

Я уже чуть-чуть запутался, кто кого побил, но понял, что не всё что написано в гэбэшном отчёте — правда-истина.

— Вот и остались мы тогда без ружей. А потом снова ЧОНовцы появились и нас заставили на себя работать и золото в Китай носить. Так и носим. И всё бы ничего. Даже жить стали лучше. Да претит неволя-то.

— Что, так у вас и нет оружия? — спросил я. — А мы порох, капсюли и свинец принесли…

— Выдают для охоты ружьё, и отбирают потом. Сказываю, же… Как в неволе живём. Раньше хоть по Бикину на чолнах ходили. Спускались по нашей речке по зимнику и к родичам на собаках ездили. А то и по малой воде ходили. Да и тропами хаживали. Заросли те тропы теперича. И Бачелаза засорилась.

Я не стал говорить Осипу, что нет тех деревень на Бикине, а родичи его куда-то делись. Думал я о том, как быть с «ЧОНовцами». ТО, что это, скорее всего, были те же «гэбэшники», но вид в профиль, я не сомневался. Что-то такое проскальзывало в том сообщении, что смутило меня тогда, но что, я так и не понял. А теперь стало понятно, что, скорее всего «тему» кто-то из бывших сотрудников продолжал «курировать», но уже на свой страх и риск. Ну, и на свой «гешефт» естественно. И, вполне возможно, что то золото не было «белогвардейским» золотом, а было оно вполне себе «нашим».

— И вот как теперь мне это золото забрать? — подумал я. — Это ведь моё золото. Я ведь с ним уже сросся. Хе-хе… А тут такой облом.

Я задумался.

— Хотя, может быть я себя накручиваю? — подумал я. — Может быть это золото всё-таки белогвардейское и лежит как клад, а не как захоронка. Пятьсот килограммов — это слишком много. Зачем его здесь хранить, если есть канал в Китай? Канал закрылся? Вполне возможно.

— А как они золото в Китай относят? — спросил я.

— Раньше наши ходили. Месяц пути до Уссури туда и назад. Теперь они сами возят через Бикин, а дальше куда не знаем.

— Хм! Пятьсот килограмм, — думал я. — Не самолётами же они летают? Хотя… А почему бы и нет. Устали сторожиться. Если начальство, так оно всегда сюда самолётами летало. Да и так… Всегда договориться можно и с «летунами». Они регулярно облёты совершают. Пожары смотрят. Подхватить десяток «охотников»? Да легко. Это ведь и официально организовать можно. Охотничья артель, допустим. Дорого — да. Но это если только охотиться на зверя. Но если типа — «соболевать», так вполне себе окупиться перелёт может. Тем более, если попутный рейс. Да и улунгинцы правом льготного тарифа обладают. Хм! Начальник метеостанции? Интересно-интересно…

— Уходить вам надо, — сказал Осип. — Не дай Боже вернуться они. Давно ушли.

Я посмотрел на Ефрема. Тот пока ещё слова не проронил, кроме «здравствуйте».

— Так они сейчас «ЧОНовцы», или просто бандиты? — спросил я.

— Да, кто их знает? — пожал плечами старовер.

— Оружие у них какое?

— Охотничьи карабины.

— Автоматов нет?

— Что такое автомат? — спросил Осип.

— Понятно. Ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Утро вечера мудренее. Завтра решим. Пойдём погуляем, или полежим? — спросил я у Ефрема.

Тот пожал плечами.

— Значит — погуляем, — решил я.

— Спаси Бог, — сказал я, перекрестившись. — Благодарствуем за обед.

— Спасибо, — сказал Ефрем и мы встали из-за стола.

Взяв рюкзаки, мы вышли из дома, как я понял теперь, «бандитского». Может не могли староверы принимать у себя нехристя Ефрема, а может по причине того, что дом был, и впрямь, самый лучший в посёлке.

— Вы вернётесь ещё, али нет? — спросил Осип.

— Где у бандитов логово? — спросил я, не отвечая на вопрос.

— Там, вверх по реке, шагов через пятьсот, мосток стоит. Через него перейдёте, так по тропке идите, идите… Долго вдоль реки идите. А у сосны без вершины сворот в сопку пойдёт. По нему идите сторожко. Дозор у них есть. Там у них золотоносная жила. В горе той. И по окрестным ручьям моют. Но хранят всё там, оттого и дозоры.

— Понятно, — кивнул я.

Едва отошли от села, отошли в сторону от тропы, остановились в кустах и присели на рюкзаки. Помолчали.

— Надо их убрать, Ефрем Александрович.

— Зачем? — без тени удивления спросил Ефрем. — Другие придут. Думаешь, тут сам хозяин прииска?

Ефрем покрутил головой.

— Хозяин где-нибудь в городе сидит. В высоком кабинете серого дома.

Я тоже покрутил головой.

— Я знал про это золото из гэбэшного отчёта. На схрон с золотом наткнутся случайно. А значит то, что эти бандиты здесь делают — незаконно.

— Мало ли кто и что у нас делает незаконно. Сам же говорил, что где золото, там и лихоимство с лиходейством.

— Ну и ладно. Только я думал, что тут нет никого, и золото, пока его не забрали другие, забрать себе. Пригодится. Как думаешь сможем мы найти купцов?

Ефрем неопределённо пожал плечами, но я-то знал, что у него есть каналы сбыта. Он мне сам как-то рассказывал, что в молодости немного «хулиганил». А кто из аборигенов без греха? Они так жили, живут и будут жить, беря от природы всё, что можно.

— Ты хочешь их ограбить? — спросил Ефрем.

— И ограбить тоже, — сказал я.

— Грех же по вашему, — сказал Ефрем и усмехнулся.

Я пожал печами.

— А кто сказал, что я святой? Я не говорил.

Ефрем улыбнулся ещё шире.

— Вижу, что ты не против, — сказал я. — Заодно селян освободим от рабства.

Ефрем только хмыкнул на мои слова об освобождении.

— Они видели нас, — сказал он наконец. — А это плохо.

— Третье правило диверсанта? — спросил я.

Ефрем вскинул на меня взгляд.

— Не тот случай, но всё равно это большой риск. Карабин придётся выкинуть, но он не учтённый. И… Много их. Десять человек — много.

Ефрем посмотрел на меня с прищуром. У него глаза были почти «нормальные». Не как у Дункая.

— А ты сам-то готов воевать?

Я пожал плечами. Адреналин закипал, но закипал как-то ровно. Обострялось восприятие внешних факторов, лучше работал мозг, планируя экспроприацию.

Где-то вдалеке глухо «бумкнуло».

Я удивлённо расширил глаза.

— Даже так⁈ — спросил сам себя я. — Ладно, пошли, посмотрим. Только рюкзаки надо где-нибудь пристроить.

Мы не пошли по тропе, а пошли прямо на звук взрыва. И я примерно представлял где это «бумкнуло». Когда я обследовал это место, наткнулся на взорванную выработку, к которой шла широкая тропа, а чуть ниже стояли две ручные дробилки и приспособления для отделения золота от породы. В отчёте про масштабы производства ничего не было и это меня тогда и смутило. Теперь я понимал, почему. Одно дело залётные белогвардейцы, а другое дело, признать, что «белогвардейцы» работали аж до семидесятых годов. А органы, получается, что просмотрели. Или не просмотрели?

Мы прошли по ровному километра два, потом поднялись метров на двести по не очень крутому склону и вышли на рукотворную лесную прогалину, где вместо деревьев стояли одни пеньки. И тут прогремел выстрел. Ефрем, шедший впереди меня, но чуть левее, охнул и завалился лицом вперёд. Я завалился прямо на него и тут же приложил свою ладонь ему на спину, где под левой лопаткой стало растекаться кровавое пятно.

— Ху*себе, — сказал я, вглядываясь вперёд, но ничего, кроме деревьев, начинавшихся метрах в пятидесяти, не видя. Пришлось «включить» фасеточное зрение, но и в нём я ничего не увидел. Минут через пять Ефрем захрипел, а я всё-таки увидел шевеление в деревьях, чуть левее от нашего выхода на прогалину. Да, мы и не выходили, а только, хм, слегка «нарисовались».

— Глазастый этот наблюдатель! — подумал я, ловя его в оптику мелкашки.

Моя винтовка щёлкнула и шевеление в кроне дерева затихло. Зато появился другой объект для… Щелчок и объект завалился.

— Пошла массовка, — сказал я.

Ефрем зашевелился, закашлялся и сплюнул комок свернувшейся крови.

— Твари! — сказал он и смачно добавил. — Ну, пи*дец вам!

— Тихо! Тихо! Не отпустило тебя ещё!

— Да, нормально уже, — просипел Ефрем.

— Бабушке своей скажи, — проговорил я. — Ты смотри, а я полечу ещё.

— Лечи-лечи, — проговорил Ефрем и, откашлявшись, снова сплюнул. — Он мне, что лёгкое прострелил? На вылет, что ли?

— На вылет, Ефрем Александрович. На вылет. Не отвлекайся пожалуйста.

Ефрем скосился себе на грудь.

— Тварь! Он мне что, в сердце попал⁈ Бл*ять! Он же убил меня, да⁈

Ефрема заколотило.

— Вперёд смотри, вождь! Вперёд!

— А ты назад поглядывай! — сказал Ефрем.

— Поглядываю-поглядываю, — сказал я, вглядываясь фасеточным зрением назад и вперёд одновременно.

— Так, если насквозь, прошла пуля, как тебя не задело.

— Царапнуло плечо немного, — сознался я. — Но крови уже нет.

— Вот ты уникум!

Ефрем помолчал и снова матерно выругался.

— Ведь он же убил меня, сука! Где он, падла⁈

— Он уже умер, — сказал я, чувствуя, что Ефрема «отпустило». — И второй умер.

— Да? — удивился Ефрем. — Значит, пока я отдыхал, ты двоих?

— Уходить надо, — сказал я. — Предлагаю вернутся назад. Там, вроде, нет никого.

— Правильно, — сказал Ефрем. — Назад и дальше по тропе пройти.

— Опасно по тропе. Ждать там будут. Предлагаю совсем назад уйти. В посёлок.

— Они тогда ночью пойдут, — буркнул Ефрем.

— Мне ночью лучше видится, — сказал я.

— Уверен? — не очень удивился Ефрем.

Я кивнул. Мне уже удалось разобраться, как работает моё «ночное зрение». Прав Мишка. Это был, своего рода, локатор. Он вычленял движущиеся объекты, игнорируя всё остальное. Причём, даже не движущиеся, а живые. Те, у кого бились сердца. Даже рыбы отражались в нём, если я сильнее концентрировался.

Локатор представлял собой сферу с точками, которые, при наведении на них «зрения», превращались в объёмные живые формы. Это было удобно, если хочешь разглядеть кого-нибудь в, хм, «толпе». На каких приинципах оно работало я не представлял, но мне как-то вспомнилось что я однажды читал про квантовые радары, которые видят сквозь объекты и определяют их по одному единственному фотону. Может и у меня что-то подобное развилось с моей, хм, силой. Сила, хм, есть ума не надо.

Мне бы проще было, если бы Ефрема совсем не было. Но, что вышло из моего путешествия, то вышло. Фарш обратно не прокрутишь. И сейчас кто выживет, тот и нарисует картинку.

— И кто кого переживет, тот и докажет, кто был прав, когда припрут! — вспомнил я песню Владимира Высоцкого и тут же подумал. — Поехать в Москву вылечить его что ли? Ха-ха-ха… Ага… Я его вылечу, а он снова «разлагаться» начнёт. Попробовал на дяде Коле, ага. И он на следующий же день от всей души «натрескался» водки сам и деда Колю совратил. Зато здоровья у дяди Коли теперь, как у дурака махорки. И вот кто скажет, хорошо ли я сделал, дав его ему? Ведь сколько теперь он ещё будет мучить тётку Марию?

— Можно, конечно, дать круг и наверх пойти, — подумал я, — но они уйдут вниз, и станут ждать нас там. А могут и за подмогой кинуться.

— Они так и так могут кинуться за подмогой, а могут и не кинуться, — буркнул Ефрем. — Не нравится мне всё это. Тут по лесу они куда хочешь выйти могут. Хоть в тыл, хоть в лоб.

— Поэтому, лучше, ждать их в посёлке. Я в первом доме от реки сяду, а ты у тропы. Чтобы не выскочили. Хрен они поднимутся на плато не по ручью, а в другом месте.

Ефрем нахмурился.

— Ты точно уверен? — спросил он.

— Точно, вождь, точно. Смотри, чтобы никто живым не ушёл. Не мы начали эту войну.

Ефрем ухмыльнулся.

— Был такой фильм американский «Бей первым, Фреди». К нашей ситуации н не подходит, но что-то вспомнилось. Не начни с ними играть или шутить, Миша.

— Спасибо, Ефрем Александрович. Всех под ноль!

Ефрем покрутил головой.

— Хм! Двоих уложил, и ни капли переживаний. Был опыт в прошлой жизни? Воевал, что ли?

— Воевал, Саныч. Было дело. Немного, но мне хватило. Да и так просто навидался всякого. Я же ментом в той жизни был. А времена наступят сложные. Стрельба на улицах каждый день. И войны не надо. Оружия валом!

Я махнул рукой.

— Ладно! Потом, как нибудь поговорим. Дункаю рассказывать всего не буду, а тебе всё расскажу без утайки.

— Почему мне, а не ему?

Я улыбнулся.

— Догадайся с трёх раз.

Ефрем потупил взор.

— Правильно. Нет у меня от тебя секретов, потому, что ты мне друг, товарищ и брат.

Помолчали.

— Разбежались. Я под мостком схоронюсь. Хорошо, что тут электричества нет. Хе-хе… Глухомань…

— Ты бы не веселился особо, — буркнул Ефрем.

— Да… Отдай мне свой карабин. Оптика ночью мне только мешать будет. Да и десять патронов больше одного и маленького. Заряжать мелкашку то ещё удовольствие.

— Дрожащими руками, — мысленно добавил я.

Мы обменялись оружием и боеприпасами.

— И не вздумай сюда соваться. Буду стрелять во всё, что движется.

— Сам подстрелишь, сам и вылечишь, — буркнул Ефрем.

— Не ходи никуда, — снова повторил я. — Нельзя их выпустить.

— Не пойду. Там ждать буду.

Я остался сидеть у моста, накрывшись накидкой, сшитой из маскировочной сети, сделанной собственноручно из старой рыбацкой, путём навязывания на неё коричневых и зелёных ленточек. Тяжеловатая получилась накидка, но это ведь накидка, а не костюм.

Я видел бандитов на пределе своего фасеточного зрения. На пределе, потому, что мешала сопка. До сопки было около двух километров. С сопки и спускались бандиты. Все восемь, да.

— Не соврал Осип, — подумал я, наблюдая, как группа, растянувшись цепочкой по тропе, движется в мою сторону.

— Рассыпятся ведь у реки, — прикинул я. — Кто-то и там переправится. А может и все сразу перейдут на эту сторону. И что тогда?

Было ещё совсем светло. Я глянул на часы.

— Двадцать — двадцать восемь.

Глава 12

На тропу, что шла по-над речкой, бандиты вышли примерно чрез час, и я сразу выстрелил, как только первый из них встал на линию огня. Откровенно говоря, я не был уверен, что буду хорошо видеть ночью целик и мушку. Они же не подсвечивались. Коллиматорные прицелы в СССР были, но не для индивидуально-охотничьего использования. Это картечью мне было просто. Навёл ствол на силуэт, жахнул, а картечина сама цель найдёт. С пулей управиться было сложнее. А потому я хотел выбить как можно больше недругов засветло.

— Минус три, — сказал я.

Как и ожидалось, они не кинулись переправляться через реку, а рассредоточились в лесу за деревьями и стали продвигаться в сторону моста.

Стрелять с левой руки из такой позиции было бы сподручнее, но с правой я стрелял точнее, поэтому пришлось приспосабливаться. Расположившись за мостом и положив оружие на тёсанные брёвна, мне пришлось больше выдвинуть тело вперёд и почти лечь на брёвна. Так я и оставил лежать небольшой пенёк, прикрыв его маскировочной сетью. Сам же я скользнул под берегом реки чуть ниже и выполз в кустах ивняка, там же и затаившись.

Четвёртого я снял, когда он выстрелил по моей приманке и сбил пенёк с мостка. Видя, как он остановился и начал меня выцеливать, я стал ждать его выстрела и спустил курок на мгновение позже, так что мой стал, как бы, эхом. После того, как пенёк упал, сразу двое бандитов вышли на вогнутый берег реки, и мне оставалось только успеть перевести ствол с одного на другого.

— Минус шесть, — сказал я и добавил. — Равно четыре.

Перебравшись через речку на «их сторону», я, пока мои оппоненты залегли, «нырнул» в лес и метнулся от речки, пытаясь зайти им со спины. Вскоре бандиты постепенно сошлись, подойдя к одному.

— Вожак стаи, — отметил я, ища просвет между деревьями.

До стаи было всего метров семьдесят, и щель в прореженном «хозяйственными» порубами лесу, я всё-таки нашёл. Бах! И вожак, получив пулю в спину, завалился на товарища, получившего своё слепое ранение в живот. Оба упали, обнявшись, как друзья при встрече.

— Минус восемь, равно два, — сказал я, замечая, как один из оставшихся рванул по бездорожью назад на прииск, а другой бросил карабин, упал на землю, и остался лежать, обхватив голову руками и глухо визжа, как недорезанный поросёнок. Сделав рывок в его сторону, я быстро приблизился, и бахнул его в спину.

— Основное правило диверсанта — не оставлять свидетелей, — сказал я, включая радар.

Десятый бежал по тропинке в сторону прииска, а потом ломанулся в сопку. Я бежал следом за ним, опасаясь, что он перевалит через возвышенность и куда-нибудь спрячется там. Сквозь камни мой радар не видел.

Я бежал, ровно дыша, пока не увидел, что беглец нырнул во вход штольни, про которую я забыл.

— Вот, блин! — ругнулся я, переходя на шаг. — И как его сейчас выкуривать?

Мысли засуетились в голове.

— Может там есть и другой выход? Вот же ж гадёныш! Да не может быть штольня большой! Кайлом да зубилом много кварца не нарубишь, а кварцевые жилы прямолинейны! Хм! Или нет? Так они не зубилом, а толом жилу рвали, так что могли и далеко пройти. Хм! Но жила чаще всего прямая. Или нет?

Взобравшись на сопку до входа в штольню, подошёл к ней снизу, чтобы, приподнявшись, заглянуть в рукотворную пещеру. Вход в неё был довольно широкий и высокий. Жилу, точно, сначала рвали, а потом уже «рубили». Внизу у ручья скопилась целая гора белого кварцевого песка.

— Можно бизнес начинать, — вдруг подумал я. — По производству стекла, например или водяных фильтров. Надо же какая хрень в голову лезет, когда и не до этого сейчас. Сейчас бы пулю в башку не получить. Не думаю, что тогда смогу себя вылечить.

Пещера моим радаром не просматривалась. Наверное, уходила под наклоном вниз. Высовывать голову дальше мне не хотелось. Мелькнула мысль «покачать маятник» и так, пританцовывая, подняться выше, но вовремя от такой затеи отказался. Качать маятник головой? Ага! Сами качайте! Танцуйте! Под косой смерти! Вжик- скок, вжик- прыг… Ха-ха-ха! Я чуть не разоржался вслух, как представил свой танец.

Меня, честно говоря, нервно потряхивало. Одновременно с этими в голове стучали мысли, куда деть трупы? И вообще, как жить дальше с такой кармой? Через два года сюда заявятся старатели и всё может вскрыться.

— Хм! Почему сюда? — вдруг осенило меня. — Ежели я ту землянку сровняю и, главное, тот оружейный схрон разберу, то старатели проедут мимо. Они шли в верховья Бачелазы. Туда, где в неё с гор стекает множество рек и ручьев. А это в километрах семи-десяти от поселения староверов и выше. И уйдут они потом ещё выше, так как ниже им рыть запретили.

Был проект золотодобычи на Улунге, и туда даже оборудование перебросили, но учёные и удэгейцы встали грудями и колоннами и проект «умер». А вы говорите: «золото», удэгейцы… Аборигены, блин! Те ещё, кхм-кхм, расхитители государственной собственности…

Я подумал, что мне до обладания несметным сокровищем осталось ухлопать одного раба Божьего и мне стало кисло. Но выпускать его было нельзя. Тогда не только мы с Ефремом пойдём в края далёкие, но и староверы.

— Сука! — просипел я. — Сходил за хлебушком! Но кто знал, что так обернётся. Я то думал, что я один такой «мудрый», а оказалось, что мудрецов хитроделанных пруд-пруди…

— Рвануть его, нафиг, в этой штольне, — подумал я, потом представил, что получится, и меня передёрнуло.

— Не-е-е… Лучше я его просто зарежу, — подумал я и тут из выхода в штольню появилась голова десятого.

— Слава тебе Господи, — сказал я и спустил курок.

— И тебе нисколечко их не жалко? — спросил меня Ефрем, когда мы сидели у входа в штольню после того, как перетаскали в неё всех десятерых охотников за сокровищами.

— Если начать жалеть, то можно сгореть, — сказал я, очень хорошо понимая о чём говорю.

За каждым врагом стоят его дети, родители, родственники и друзья. И если думать о том, как они себя будут чувствовать, после утраты, то, мама дорогая.

— Это война, Ефрем, — сказал я. — Они, занимаясь нелегальной добычей, шагнули за черту, отделяющую обычную жизнь от… От другой. Они выбрали опасную тропу. Военную, можно сказать. Потому, что все, кто им на ней встретиться — это их враги. Поэтому в тебя и стреляли. В нас стреляли. Я случайно увернулся.

На самом деле я «увидел» пулю, попавшую в Ефрема, и дёрнулся. Звук выстрела дошёл до меня позже. Скорость полёта пули в патроне 7,62 — семьсот тридцать метров, а скорость звука триста шестьдесят метров в секунду. Вот и думай теперь, на что отреагировало моё тело, убрав себя с траектории пули, вышедшей из Ефрема.

Пуля пробила мне дельтовидную мышцу плеча навылет. И это хорошо. Прямо и не знаю, как бы я её выковыривал. Было больно. Очень больно. Но я потерпел-потерпел и боль стала проходить. Всё происходило так же, как и с моими предыдущими ранами. Главное — перетерпеть первую самую сильную боль и ещё минут десять утихающую.

Вообще, десять минут, это, как бы, стандарт полного исцеления. Иногда, как показал опыт, полученный во время проведённых мной, хм, «мероприятий» в «Красном Яре» и «здесь», отпускало раньше. Но такое происходило редко.

— Они тоже повели себя, как диверсанты в тылу врага. Мы тоже шагнули за эту черту. Я шагнул. Теперь я, так и так, вне закона. Ты ещё, пока, нет.

— Поэтому ты удалил меня? — спросил Ефрем. — Чтобы я не шагнул за эту черту?

— Естественно. Это мой выбор. И я его сделал уже давно. Мне нужно это золото. Грядут хреновые времена Ефрем. Развалится СССР. Закроются предприятия. Народ вывалит на улицу и начнёт зарабатывать всем, что на ум взбредёт. А что быстрее всего на ум приходит? Правильно, отобрать! Мало у кого мозги заточены на то, «как заработать»? Проще ведь украсть или отобрать. Вот и кинутся одни воровать, другие грабить. И только некоторые попытаются добыть хлеб насущный в труде. Как Господь завещал.

— А ты? — спросил Ефрем.

— Я тогда добывал хлеб трудами праведными. Как вспомню, так вздрогну. И зачем мне это теперь, когда я знаю, как жить правильно? Я ведь не хотел никого убивать. Я пришёл за тем, что лежало в земле. За тем золотом, что не вынесли в Китай и спрятали белогвардейцы. Я даже шёл договориться. Ты же видел. Мы не особо сторожились. Да и как бы я был, если бы стал убивать тех, про кого ничего не знаю. Может быть это гэбэшники под прикрытием? Может, они себе такую легенду прикрытия разработали, для проникновения в чужие разведывательные структуры.

— Я тоже так подумал, — сказал Ефрем.

— Убив тебя, они разрушили мои иллюзии.

Ефрем невольно поднёс правую ладонь к тому месту груди, где у него должен был быть пулевой вход. Но шрама уже не было и место даже не чесалось. Нечему было чесаться.

— Теперь у тебя есть возможность остаться в стороне. Жители тебя видели, как ты ушёл. Выстрелы раздавались с противоположной стороны. Значит ты, точно, ни при чём. У меня тоже есть шанс остаться в стороне. Не мог же шестнадцатилетний пацан убить десять человек? Не мог! Скажу, что спрятался в кустах и видел, как они перестреляли друг друга. Это если спросят те, кому надо будет спрашивать.

Я заглянул Ефрему в глаза.

— Тебя, когда ты шел ночью сюда, никто не видел. Сейчас мы закончим своё дело и уйдём. Пусть местные думают, что ты ушёл ещё засветло. До начала стрельбы. И я тогда же ушёл. Можно и такое сказать. Ушли мы и всё. А что тут делалось и не знаем. Ушли мы.

— Хм! Неплохая версия, — Ефрем покивал головой. — Главное, никого сейчас не встретить.

— Когда гахнет. Они попрячутся. Я и сейчас вижу, что они собрались в молельной избе и молятся.

— Это который как амбар? Огромный такой?

— Ага. Там они все!

— И как ты всё видишь? — дёрнув головой, спросил Ефрем.

— Уникум, хер ли! — хмыкнул я. — Давай! Уходи!

— Ты, точно, справишься сам? — озабоченно спросил Ефрем.

— Справлюсь-справлюсь! Ступай уже. На тропе жди. Вместе пойдём, чтобы не наткнуться ни на кого.

Ефрем ушёл. Я зашёл в штольню ещё раз глянул на трупы «радаром», чтобы не дай Бог не осталось живых, вставил детонаторы, вернулся к «машинке» и, покрутив ручку, нажал и провернул рычаг. Гахнуло громко!

Я снова вернулся к входу в штольню. Входа не было, как, впрочем, и штольни. Гора приняла мою жертву.

Мы с Ефремом прошли вверх по ручью и в месте его истока разложились на ночлег. В чём были. Мы лишь немного обмылись от чужой крови. Но устали так, что устроились прямо на не надутых матрасах и проспали до самого утра, как убитые.

Утром мы привели себя в порядок, переоделись и, постирав свои вещи, развесили их для просушки. Мы решили пробыть здесь ещё какое-то время. Вдруг кто-то решит «метнуться» к Бикину? Поселенец ли, или «одиннадцатый»…

Всё золото, которое хранилось на «складе», мы «оприходовали». Его там было немного. «Всего» пятьдесят килограммов. Золото было переплавлено в небольшие,пятикилограммовые слитки. Ну, как небольшие? По длине — чуть больше моей ладони и толщиной и шириной сантиметра три. Мы, кстати, забрали с собой журналы учёта и сожгли их в костре.

Никто вслед за нами по ручью не кинулся, а вот со стороны Бикина радар показал приближение троих «гостей». Я предупредил Ефрема, но это оказались Дункай, Юрик и не знакомый мне очень худосочный нанаец. Как только я его увидел, сразу назвал его: «Тень отца Гамлета». Мысленно, конечно назвал. Странно, но я именно такого нанайца уже знал в своём прошлом-будущем. Вечно пьяного и жившего на зимнюю соболёвку. Неплохо зарабатывал тот нанаец. Да, вообще, те, кто добывает соболя всегда неплохо зарабатывали. А много им было надо? Мяса — во! Рыбы — во! Пиджаков-костюмов не надо. Всё по минимуму. Крупа, соль-сахар, картошка… Летом — туристов возят. Те и напоят, и накормят.

— О! А вы что здесь, а не в посёлке? — спросил Дункай.

— Да, что-то не спокойно там, — сказал Ефрем. — Пришли мы. Мишка пообщался со староверами. А те и говорят, что у них «гостят» плохие люди, которые будут недовольны если нас увидят. Вот мы и ушли. А что? Мишка, что хотел, спросил у них. А поднялись сюда, слышим стрельба, а потом и взрыв. Вот и встали здесь. Вдруг кто вслед пойдёт?

— Взрыв? — удивился шаман. — Стрельба? Надо сходить! Посмотреть!

— Этих «плохих людей» там с десяток не меньше. Тебе хочется под пули? Стрельба уже закончилась. Ты же не милиционер? Нет. Не дай бог что случись и придётся стрелять, потом не отпишемся. Проходил я такое. Едва не посадили, помнишь?

— Как не помнить? — сказал и вздохнул Дункай. — Так и что делать будем?

— Назад пойдём. Мы с Мишкой у Бикина такого лося встретили. Специально бить не стали. Тебе оставили. Зачем за нами попёрлись? Сказано ведь было, там ждать и охотиться.

— Николай тоже про «плохих людей», что к староверам ходят, сказал. Вот мы и пошли к вам на выручку. И хорошо, что вы тех не встретили.

— Так вы на войну собрались? — сказал и хмыкнул Ефрем. — Так пришли бы и без разбору стали нас спасать?

— Ну, нет, наверное, — сказал смутившись Дункай. — Спросили бы сначала…

— А пока бы спрашивали, вас постреляли бы как куропаток, — усмехнулся, ощерясь Ефрем. — Поэтому я и говорю, что не наше это дело, воевать. Придём домой, доложим кому следует. Пусть сами разбираются.

Наши гости даже отдыхать не стали. Посидели немного, пока мы собрались, да и двинулись в обратный путь в сторону Бикина.

По дороге узнали, что «плохие люди» поехали от Улунги на трёх лодках с моторами, а значит эти лодки должны были находиться где-то в глубине устья той речки, которую переходил лосяш.

— Даже смотреть не будем, где они стоят и что в них лежит. Меньше знаешь — лучше спишь, — сказал я. — Нам здесь больше делать нечего.

— Патроны, что, не отдали? — спросил шаман, глядя на наши тяжёлые рюкзаки.

— Местные сказали, что «плохие люди» у них ружья отобрали, — сказал я. — Выдают и боеприпас и ружья для охоты и отбирают.

— Ничего себе! — удивился Дункай.

На самом деле, мы оставили и свинец и порох в устье того ручья, что впадает в Бачелазу. Куда нам и золото, и свинец тащить? Уравновесили, короче, свои рюкзаки. Да-а-а… Сходили, хе-хе-хе… В гости… Но хоть здоровье староверам поправить удалось.

Лося мы местного не стали искать. Сразу спустились вниз и заночевали на том же плёсе, продуваемом ветерком. Ехать на Улунгу я отказался. Что я там не видел? Смотреть, как Дункай, Ефрем и нанайцы будут брагу пить? А они точно бы пили. Я по их просящим взглядам понял, что на Улунгу нам никак нельзя. Можем застрять там на пару суток. А мне, почему-то, жутко захотелось домой. А что? Сделал дело, гуляй смело. И Юрик немного сдулся. Укатали и Сивку крутые горки. Хе-хе… Зато рассказов будет! Главное сейчас домой нормально добраться. По опыту прошлой жизни я знал, что обратный путь хоть и быстрее, но опаснее, ибо, расслабляется человек.

Однако, спустились мы по Бикину благополучно. На моём бате шёл Ефрем. Отказался я трепать нервы друзьям. Знал же, что на каждом заломе переживать будут. Хе-хе… Психолог, хер ли!

Мы не стали гнать лошадей и остановились всё-таки в зимовье у Дункая. Хорошенько пропарились, помылись-постирались и, чистенькие и удовлетворённые, прибыли в Красный Яр к обеду. В тот же день мы убыли в сторону Верхнего Перевала, а вечером уже угощали сестру Веру в Лучегорске Бикинской рыбой, и горячего и холодного копчения.

Глава 13

Угостив на следующее утро рыбой Митю, мы с Юриком пересели на мой «ПС» и рванули до Дальнереченска. «Вещи» я оставил у Ефрема. Он сначала удивился моему доверию, но потом сказал, что есть у него надёжное место, где можно спрятать. И мы спрятали. Подумав и оценив возможности, решили реализовывать золото «потихоньку». По брусочку в год.

Цена золота пятьсот восемьдесят пятой пробы в это время — я интересовался — держалась в размере одиннадцати рублей за грамм. Но это ведь не наш случай. У «нашего» золота проба была намного выше. Судя по найденным нами журналам, проба приближалась к ста процентам. Но и при перемножении веса золотого бруска на известную цену получалась очень неслабая цифра.

Но, как говориться, пока яичко у курочки в, кхе, внутри, нечего ей и кудахтать. Вот и я, отдав «имущество», сразу про него и забыл. Ехали не быстро, так как были загружены поджвак. Я-то ехал сюда с рюкзаком на сиденье, а тут мы с Юриком были обвешаны рюкзаками, как индийский автобус. Всю дорогу думалось про личную машину. И почему-то, про японскую. Или нашу, но с японским двигателем.

Был у меня в прошлом-будущем знакомый умелец, который на ГАЗ-66 установил двигатель от нисановского грузовика «Хино». Сверху поставил утеплённую будку с китайскими тепло-нагнетателями, и ездил на охоту-рыбалку с комфортом. Мне такая махина была ни к чему. Маршрут мой мне был понятен. Можно было, конечно, для охоты найти места и поближе, но для рыбалки, — точно нет.

Были ещё горные реки типа Арму, Кема, но и туда добраться было не так-то просто. На Арму мы ездили в верховья на грузовике с кунгом и оттуда сплавлялись, останавливаясь на днёвки-ночёвки. Внизу нас забирала машина. Та ещё канитель. Плоты опять же… Команду набрать надёжную тоже было трудно. Водка — козёл. Столько из-за неё всего было… Лучше уж в одного или с надёжными удэгейцами. Но им тоже пить давать нельзя. Но со мной не загуляешь. Хе-хе…

Жизненный опыт подсказывал, что пить водку нужно только с проверенными людими в принципе, а в походе, желательно совсем не пить. Или пить, но, опять же, с проверенными людьми. А вообще, только негативное отношение к алкоголю в экстремальном выходе — хоть какая-то «гарантия» возвращения группы без фатальных потерь.

После Дальнереченска, где я не стал задерживаться у гостеприимных тёти Жени и дяди Вани, которые всё охали и ахали, глядючи на нас и на наши заготовки. Попил чаю, отказался от банки с мёдом, тёти Марусина лежала в рюкзаке, закрепил рюкзак на багажнике, переместив его с бензобака и уехал в сторону Владивостока.

Накатался я на мотоцикле так, что думал, поставлю и не возьму его дней, хотя бы, пять. Однако, по лицу Светланы понял, что нифига не выйдет. Я вернулся домой поздно вечером и позвонил на работу Надежде Евгеньевне в кинотеатр. Светлана прибежала утром. Был понедельник двадцать седьмого июня и родители ушли на работу.

— Привет-привет, — весело, но серьёзно поздоровалась Светлана. — Как охота-рыбалка?

Мы поцеловались. Её лицо подобрело. Заметил, что после некоторой разлуки девушка смотрела на меня с подозрением. В глазах стоял немой вопрос: «Любишь ещё, или уже разлюбил?».

Да-да, мы уже объяснились друг другу в любви. Я первый, конечно, Светлана — чуть позже. То ещё на майских праздниках произошло. Первого, кажется…

— Нормально скатался. Хочешь хариуза копчёного? Сам коптил.

— Хочу. И яичницу. Я не завтракала дома. Мои тоже на работе.

— Яиц нет. Есть молочная каша. Рисовая.

— Если только без пенки, — сказала, скривившись, Света.

— Пенку я ещё вчера съел. Обожаю пенку на рисовой каше. А на манной — нет.

— А я никакую пенку не ем.

Открыв холодильник, я достал хариуза и дал Светлане.

— Ух ты! Красивый!

Пока разогревалась каша, Светлана стрескала двух хариузов. Рыбу мы солили не сильно, так как не рассчитывали на долгое хранение и поэтому она была чрезвычайно вкусной.

— Что-то уже и каши не хочется, — улыбнулась Света. — Чай с хлебом и маслом есть?

— А как же.

Я нарезал ей хлеба и поставил на стол маслёнку.

— Мажь сколько хочешь, — с улыбкой сказал я. — Ни в чём себе не отказывай.

Светлана прыснула, прикрыв губы ладонью.

— Мог бы и намазать. Ставишь девушку перед выбором. Вдруг я много намажу. Толстым слоем. А ты, как, этот, крот из «Дюймовочки», скажешь, что я много ем.

— Ха-ха! Так и я о том же. Я, например, мажу масло тонким слоем. Намажу так тебе, скажешь, или подумаешь, что жалко мне для тебя масла. Оттого в лучших домах Лондона и Парижа гости мажут бутерброды себе сами. Даже икру кладут…

— У-у-ух… Икры бы я себе положила побольше! — зловещим тоном проговорила Света. — Страсть, как икру люблю! А ты?

— И я, — кивнул головой я. — Люблю её ложкой есть.

— Ха! Где же ты её ложкой ел?

— Хм! Я же не сказал, что ел. Я сказал, что люблю есть.

— Ха! Хитрый какой!А я вот ела красную икру ложкой. Папа привозил из рейса. Они консервы из красной рыбы делали и икру катали. Вот он и привез целую банку трёхлитровую.

— Вот так и сдают отцов и мужей дочери и жёны, — подумал я. — А ОБХЭСники на ус мотают. А потом — цап-царап папашу и на кичу. А папа у Светы аж целый помполит — первый помощник капитана по политической части. Посадить не посадят, а с должности слетит, за нефиг делать. Даже если кто-то из экипажа в партком стуканёт. И кирдык папиной карьере.

Я не стал перед довольной девушкой умничать и поучать её, а просто поцокал языком и покачал головой всем своим видов выказав восхищение. И вспомнил, что в холодильнике есть мамина минтаевая икра, которую она засолила на работе, достав из тушки рыб, отданных им в лабораторию на исследования.

— Минтаевую икру будешь? — спросил я.

— Минтаевую? — Света задумалась. — А буду. Как-то угощали нас. Мелкая такая да?

Я кивнул и нырнул в холодильник.

— Ого! — сказала Света, увидев пол-литровую банку, закрытую полиэтиленовой крышкой. — Нормально так! А можно?

— Мажьте-мажьте, — сказал с усмешкой я, вспомнив кинофильм «Небесный тихоход». — Можно и толстым слоем.

— А ложкой? — хитро улыбаясь и щурясь, спросила Света.

— Да, пожалуйста, — хмыкнул я. — Без проблем.

Мы позавтракали и вот когда я предложил ей послушать музыку, мне нравилось музыку слушать, а не так, чтобы она звучала «фоном», когда я ем, тогда-то Светлана и предложила покататься на мотоцикле. И я понял почему. Во рту после минтаевой икры было как-то, э-э-э, невкусно. Хоть мы и почистили зубы, но ощущения после этого во рту почти не изменились, а мы, оставаясь дома, точно бы начали целоваться.

— А, поехали, — сказал я. — Только сыро, Светик. Придётся кожаный комбез надевать.

— Естественно! Он такой классный! Как у твоей Сюзи Кватры.

У меня на стене висел плакат этой певицы, который я сам срисовал с пластинки. По клеточкам срисовал, поэтому получился очень хорошо.

Комбез для Светланы мы заказывали в спецмастерской по пошиву шуб через тётку Галину. Это был даже не комбинезон, а комбидресс с рукавами, штанинами и застёжками-молниями от «горла» до начала спины, от плечей до запястий и от бёдер до щиколоток. Выглядела Светлана в нём — полный атас! Себе я такое дизайнерское «чудо» не шил, по понятным причинам, хе-хе. Предпочел ему простую джинсу. Смотрелись мы со Светланой классно. Сезон уже открыли и все «мотоциклетные» девчонки, проезжаемые мимо, скручивали от зависти шеи почти на все сто восемьдесят градусов.

Понятно, что каждый выезд на мотоцикле для моей девчонки был, как выход на подиум. И понятно, что ждала она меня, как… Сильно ждала, короче. Шлем ей ещё нужно было сделать «хиповый», но руки пока не доходили. Мы обычный покрасили в чёрный цвет и получилось тоже неплохо, но не так, как хотелось бы.

На улице моросило. Точно погода в будущем сильно изменилась. Значительно потеплело. А сейчас туманы и дожди, — это именно про нас. Про Владивосток, да.

У меня для сырой погоды был костюм, пошитый из прорезиненного рыбацкого плаща в виде куртки с капюшоном, который я надевал под шлем. Капюшон, в смысле, надевал под шлем. Рукава были ушиты и стянуты у запястья на резинках, а полы разрезаны на полосы и застёгивались сзади на лодыжках, как у ковбоев. От дождя. Намудрили мы, короче, со своими костюмами будь здоров, но оно того стоило.

Вот и сейчас, мы, упаковавшись, как водолазы, чувствовали себя под моросящим дождём вполне комфортно. Но это, конечно, было ещё то путешествие. Лужи ведь никто не отменял.

Мы позволили себе прокатиться по городу, сделав, как мы говорили, круг почёта, который и не был кругом. Владивосток — город у моря и сверху напоминает неправильную кляксу с вытянутым хвостом. Он расположен вокруг бухт и имеет, фактически, три основных дороги. Вот мы и проехали по треугольнику: Фабрика Заря, Вокзал, Чуркин, Тихая.

— Намокла? — спрашивал я Светлану периодически.

— Не-е-е-т! — кричала она мне в ухо.

— Ты-то нет, а я-то да, — думал я. — Надо срочно шить кожаные штаны и куртку. Или хотя бы из того же прорезиненного рыбацкого плаща. У дяди Саши попросить. Или в рыбкоопе купить. Или просто у рыбаков. Но если упасть, то кожа стасёт от асфальта, а ткань разлетится вдрызг. Да-а-а… Кожа-кожа… Где взять её, эту кожу? Для Светланы где-то мать нашла. Я убедил её, что в кожаном костюме безопаснее. А мне? Зару попросить? В Москве всё есть. Вокруг столько разных фабрик и заводов, что найти можно всё, что угодно.

Заре я ещё не звонил, предполагая, что она тут же ухватится за меня. А я ей сказал, что на лето уезжаю к родственникам в деревню с огородом и по хозяйству помогать. Зара почти минуту просто сопела в трубку. Нечем ей было контраргументировать. Помощь бабушке — это святое. Ну, а что, — не соврал ни капли. Помогал. Руки прикладывал и к огороду и к бабушке. Она узнала от тётки Маруси об её исцелении и попросила боль в спине убрать. Так запросто попросила! Я даже удивился тому, как она легко поверила, что я могу это сделать. Убрал, чо.

— Да, мотоцикл — это тебе не машина. Не поговоришь в движении, — думал я, рассекая лужи. — Вот, продаст Ефрем «брусочек», купим машину обязательно. Хоть «Запорожец». Папе и «Запор» сойдёт. В этом году, кажется, начнут выпускать. Или в следующем? Как раз когда мне восемнадцать стукнет. Надо брать за целительство не деньгами, а вещами. Ведь наверняка сейчас Зара повезёт весьма, хм, не простых граждан.

Мне-то не жалко своей силы. Чего её жалеть, если Бог дал, как говорится? Но если у людей имеются излишества, то почему бы им ими не поделиться со мной, с тем у которых нет даже не излишеств, а самого простого, того, что нужно для жизни? Добиваться своим трудом? У нас немного неправильный социализм, к сожалению. Принцип от каждого по способностям каждому по труду не работает. Можно трудиться, как вол, а квартиру или машину не заработать.

Работает принцип: от каждого по способностям, каждому по возможностям. А вот возможности есть не у всех. У меня, например нет и не будет, хоть я костьми лягу за «Державу» и кровь пролью. И не я один такой, к сожалению. Большинство нас таких, стоящих от кормушки в десятом ряду. Ну, так и что? Если такие правила, то кто их изменит? Я?

Мне и в той жизни квартиру не дали, а я её сам выгрыз, пробив различные кабинеты. Выгрыз себе и другим таким же молодым и безквартирным. Молодёжный жилой комплекс пробивал не я один, конечно, но секретаря районного комитета КПСС Копылова убеждал именно я. Чтобы рыбацкие деньги перевели в городской МЖК… С этого всё и закрутилось. Может быть и не я оказался тем муравьём, переломившим хребет верблюда, но было же! И квартиры мы получили в восемьдесят девятом. А потом — крах СССР и та контора, в которой я работал, благополучно развалилась, оставих трудящихся не только без жилья, но и без работы.

И этого я боялся больше всего на свете. Проклятых девяностых. Тогда страшно не было. Крутился и крутился. Не знал,вот и не было страшно. А теперь-то знаю. Знаю, помню и мороз по коже. Инеем! Коркой льда!

Потому-то я и метнулся за золотом. И осенью поеду. Остальное вывезти надо. Да землянку перепахать. Винтари перепрятать. У бандитов были такие же эскээсы, как и у Ефрема. Сорок девятого года выпуска. Он был чуть длиннее первого автомата Калашникова, что положительно сказывалось на его точности. И вообще, по мне — так просто идеальное оружие по точности и комфортности.

Свой карабин Ефрем втихаря перед большим заломом утопил. Хотя… Какой он его? Никакой он не его! Неучтёнка… И я знал это, когда стрелял. И он понял, что я знаю, потому и отдал его мне спокойно.

Потом мы сидели со Светланой у меня дома, слушали музыку и ели мороженное, которого купили целый килограмм у грустной мороженщицы, торгующей возле вокзала. Покупатели её просто игнорировали, спеша спрятаться от моросящего дождика в трамваях и автобусах.

— Ты представляешь, — рассказывала Света свои экзаменационные перипетии. — Меня по геометрии почти по всему учебнику математичка гоняла. И хорошо, что мы с тобой её так штудировали эту геометрию. Е же в ней ни бум-бум была. Тебе спасибочки. Она меня потому и мучила, что знала, как я плавала целый год. А тут — фиг вам.

— Индейское жилище из палок и шкур, — добавил я.

— Чего? — не поняла шутки Светлана.

— Фигвам — индейское жилище.

Светлана чуть мороженным не подавилась от смеха.

— Ну, ты…

Она замахнулась на меня маленьким кулачком и стукнула по плечу.

Мы убрали кресла к окну и сели прямо на полу перед колонками, оперевшись спинами на стену. Через открытый балкон пахло морем, кричали чайки. Одна из них сидя на уличном фонаре заглядывала к нам в окно. Он мне всегда мешал этот фонарь, зараза. А тяжёлые шторы мама почему-то в зал не хотела. А мне всегда мешало то этот фонарь ночью, то заглядывающее утром солнце. Раньше всегда мешало. Сейчас в новой жизни мне было всё по барабану.

Из кухни доносился запах тушёной в чугунке оленины. Дядя Ваня выдал мне небольшой кусок свежемороженого из холодильника. Вот ведь ещё одна беда этого времени — маленькие морозильные камеры. Или не рассчитывало правительство, что будет чем заполнять большие морозильники? Да и не отдельные морозильные камеры были, а встроенные морозилки в общий объём холодильника. И их постоянно нужно было размораживать, так как нарастала ледяная «шуба». Да, почему нужно было? Я приехал, а холодильник, видите ли, размораживается. Раскрыт, тряпки под ним. Всё течёт, пахнет… Бр-р-р… Поэтому я мясо и варил. Пропадёт ещё. И вот как тушёнку с Чалданки везти? В поезде? На своём горбу? Не-е-ет… Нужна машина кровь из носу.

Мне во время поцелуев удавалось думать о Бог знает чём, чтобы не потерять голову, ага, и не проявить своё мужское естество. А Светлана, словно этого и добивалась, ха-ха… А я твердил и твердил себе мысленно: «низя, низя, низя»… Кремень, мля!

В «тот» раз мы, вроде не так с ней целовались. Как-то более, хм, целомудренно. Скорее всего, я такой был. Не совсем ещё мужик… А теперь — совсем другое дело. И Светлана это точно чувствует. Конечно, я мужественнее теперь, нежели тогда. Рассудительный, надёжный, как она говорит. Я ничего не опасаюсь того, чего опасался тогда и в первую очередь, что она меня не полюбит. Сейчас я был жутко самоуверенным, а тогда нет. Даже не самоуверенным, а уверенным и спокойным. Она иногда меня «тролила», рассказывая про мальчиков, которые за ней «бегаю», но я не реагировал. Она дулась, что я не ведусь, а я говорил, что она всё равно будет моей женой. Когда вырастет. Ну вот она и возомнила себе, что уже, хе-хе… Отбиваюсь теперь…

Лето в этом плане трудным будет. Купальники, плавки, совместные водные процедуры… Жуть кромешная! Как я тогда спасался?

— М-м-м… А ты никуда не собираешься на лето? — спросил я, когда пришлось встать для того, чтобы плёнку на магнитофоне поменять.

— Да, как же не уезжаем⁈ — удивилась Светлана. — В июле. Уже и билеты куплены. Забыл?

— Помню, — вздохнул я.

— Смотри мне тут! Не хулигань!

— Да разве ж я хулиган? — спросил я и сделал глаза кота из «Шрека».

Светлана стукнула меня своим маленьким кулачком.

— Ах ты зараза такая! — воскликнула глаза. — Мотоцикл поставь и чтоб не брал его.

— Да я так накатался, что не трону его до твоего приезда, — сказал я, полностью веря своим словам. — Куда мне ездить? Тренировок нет. Все в спортивно-трудовом лагере. Море — вот оно, за окном! А больше ничего в моих планах и нет. Солнце, воздух и вода — мои лучшие друзья!

Светлана погрозила мне пальцем.

Глава 14

Моросило, моросило, моросило, моросило… Так можно одним, повторяющимся ежедневно, словом характеризовать Владивостокскую погоду в июне и первой половины июля. Потом солнце стало появляться чаще. Сначала на Второй Речке, и в центре, потом и у нас на бухте Тихой. С начала июля я стал купаться на Набережной. Там хоть мороси и мрачного холодного тумана не было, как у нас, где бухта была частью Японского моря и Тихого океана. А Набережная — это закрытый Амурский залив. Там вода прогревается быстрее и сырости, чем дальше в залив, тем меньше. Не зря ведь наши здравницы расположены там, на Санаторной, Океанской, Садгороде. Это названия остановок электрички в нашей курортной зоне. Когда у меня на Тихой было не продохнуть от чёрного тумана, там светило солнце и купались отдыхающие.

Можно было ездить туда, но просто плавать я не очень любил. На Набережной можно было понырять с вышек. Правда там же можно было схлопотать в «бубен» от местных ребят или (и) быть ограбленным. Наглый «гоп-стоп» в центре города считался, как естественное событие. Я говорю о «пацанских» взаимоотношениях. Взрослых «чистили», но вечерами и, чаще всего, после ресторанов.

Владивосток — город портовый и моряки отдыхают стандартно, проводя время в ресторанах. А рестораны расположены в центре. Вот и сформировалась там своеобразная «атмосфера». Здесь же в центре расположились и основные спортивные клубы: Динамо, Спартак, Буревестник, с секциями «особо токсичных» видов спорта: борьбы и бокса. Всё остальное тоже развивалось здесь, но другие виды спорта не влияли на криминальную обстановку, а самбо и бокс влияли.

Причём, борцы и боксёры, чаще всего посещали параллельные секции «факультативно» и могли и бороться, и неплохо дрались. Вот из них и сформировались в девяностых годах специфические организованные преступные группировки под общим названием «Спортсмены».

А пока ночами орудовала, так называемая, «третья смена». Она состояла из небольших организованных групп, состоящих из уголовного элемента, тоже чаще всего имеющего спортивное прошлое, а некоторые и настоящее.

И они все собирались на пляжах от Санаторной до Набережной. Или наоборот. Как посмотреть. В курортной зоне чаще собирались картёжники-каталы. В центре — спортсмены и «третья смена». Они располагались на пляжах «Динамо» и «ТОФ», занимая обширные «пятаки», которые другие посетители, особенно девчонки, обходили стороной.

Доминировал у спортсменов боксёр-тяж Фил, вокруг которого постоянно кучковались пять шесть человек. Что у них была за компания, и чем они занимались, хрен знает, но то, что они постоянно провоцировали парней на драки — это было, да. Чаще всего это происходило именно возле ресторанов. Но и на пляжах, да. Но на пляжах били аккуратно, в основном, отрабатывая удары по корпусу, нарабатывая нокаут.

Так и я, чуть было не нарвался на такой удар, когда мы со Светланой решили покупаться на Динамо. Что интересно, везде в других местах если парень был с девушкой его не трогали, а на пляже, наоборот.

Подходили обычно к девушке и начинали приставать, предлагать пойти в их компанию, оттирая, вроде не замечая, парня в сторону. А когда тот начинал возмущаться, били. Если начинал. А если не начинал, то хулиганы показывали на него и говорили: «Зачем тебе такой пацан, что даже за тебя не заступается?».

Так получилось и с нами. Получилось бы, не знай я этих ребят чуть больше, чем раньше. Просто раньше я даже не представлял серьёзности их намерений. Я их видел, да, но относил их не к бандитам, а к хулиганам. Да и не ходили мы на эти пляжи ни с девчонками, ни без. Во-первых, — ссыкотно было, во-вторых, — у нас своё море имелось. Хоть и холодное, но нам было пофиг. Купаться начинали с середины июня — точно. А «открывали сезон» в середине мая. В какой-нибудь очень жаркий день. Именно в мае таких было много. Мы и загорать начинали в мае, укрывшись от прохладного ветерка где-нибудь в укромном месте между скал.

Так вот, идем мы со Светланой по Набережной. Я несу большую сумку, куда вмещались оба шлема и пляжные принадлежности, Светлана несёт себя. Солнце светит ярко, и мы щуримся, припекает жарко, и я уже расстёгиваю рубашку, ибо пляж. Тут большинство и в плавках стоят в очередях за мороженным и к автоматам с газировкой.

В центре небольшой площади возле стадиона «Динамо» стоит фонтан, в котором купаются детишки.

Мы проходим площадь и заходим в ворота набережной «Динамо». Зачем они, я так за свою жизнь так и не понял. Говорят, что когда-то, за посещение пляжа брали деньги. Я такого безобразия не застал. Хотя, говорю, же, что был там не часто и, в основном, в более взрослом возрасте.

Заходим мы в эти ворота, и видим, что сразу справа возле параллельных брусьев и турника расположилась группка ребят спортивного телосложения. Кто-то на турнике крутил «солнышко».

— Ух ты! — сказала Светлана и остановилась посмотреть.

— Вот и покупались, — сразу мелькнула мысль.

Забыл я про этих ребятишек. Вспомнил только тогда, когда увидел. Я даже тянуть Светлану за руку не стал, так как уже поздно было. На эту приманку девчонок и ловили. Физические упражнения, атлетическое телосложение… Девчонки и так велись на спортсменов и располагались вокруг них, привлекая к себе разными способами. А почему бы и нет? Парни-то видные, а девчонки, хм, хоть куда. Поэтому выбирали боксёры не девушку, а парня: высокого, спортивного, которому не стыдно было и надавать, хе-хе… Как я сейчас. У меня тоже стать была такая, что хоть скульптуры лепи. Тоже все девчонки летом заглядываться стали. То-то мне Светлана пальцем грозила.

Вот и сейчас спортсмены сделали стойку на меня, но обратились к Светлане.

— Девушка, иди к нам! — крикнул один. — С нами хорошо! Мы тебя защитим!

— У нас мороженное есть, — сказал второй.

Ближайший спортсмен приблизился и, мазнув взглядом по моему лицу, взял Светлану за руку с моей стороны. Сразу отсекая меня от неё. Взял и потянул за собой.

— Руку убери! — бросил я. — Это моя девушка!

— Чо-о-о! — спросил он, оборачиваясь.

Перехватив его за большой палец, я резко сжал свою кисть. Его палец хрустнул.

— А! — заорал боксёр и отпустил Светлану, но я его руку продолжал держать и палец ломать.

Парень бухнулся на колени и получил от меня носком кроссовка в печень. Не мог я упустить такую возможность, чтобы не пробить боксёру его печень. После первого хорошего пробоя печень становится мягкой и чувствительной даже к слабому тычку. Спорту такой боксёр был теперь не нужен.

— Ах ты, сука! — крикнул кто-то из спортсменов и сразу трое ринулись ко мне.

Первый набегающий получил прямой удар правой ногой в живот, охнул, сложился и упал на асфальтовую дорожку сначала на «пятую точку», а потом перевернулся на бок и подтянул к груди колени.

Второй принял круговой удар с разворота левой пяткой в голову и завалился подогнув колени, как опавший хер.

Третий, видя такое дело, притормозил и по-боксёрски «затанцевал», одновременно лавируя между тел, но пропустил фронтальный удар правой ногой, который я выполнил, далеко выпрыгивая вперёд и отталкиваясь от асфальта левой ногой. Сильным удар не получился, но я снёс боксёра, а после приземления добил его лежачего кулаком в грудь. У «ей внутре» что-то хрустнуло, но сердце биться не перестало.

— Минус четыре, — сказал я громко и, не глядя на оставшихся троих ребят, а даже отвернувшись от них в сторону, спросил. — Кто-то ещё хочет пригласить мою девушку в гости, не спросив моего разрешения?

Один из парней дёрнулся в попытке встать, но другой парень, чуть взрослее на вид, прихватил его за руку.

— Не надо, Билл. Пусть идёт.

— Да, он наших парней положил! — взъярился парень.

— И тебя положит, — спокойно сказал Филл. — Не видишь — это спец.

— Да, какой он спец⁈ Пацан он!

— Ладно. Хочешь, чтобы он тебе голову пробил или печень? Иди. Не видишь, что ли, что ребята подняться не могут? А Витька, похоже, сейчас стошнит. Сотряс конкретный! Пяткой в голову! Хочешь себе такой? С боксом тогда придётся завязать.

— Ну, хоть помочь, — буркнул Билл. — Пошли, Стас.

Эти двое подошли к лежащим друзьям и, не глядя на меня и Светлану, по одному помогли перейти двоим на их коврики. Двое добрались сами. На меня они, почему-то не смотрели. Хотя, я, кажется, понимал почему. Сейчас у меня включилось фасеточное зрение и ожидая нападения отовсюду, во мне проснулась сила. Из-за неё и отказывались от борьбы «краснояровские» мужики. Так потом Дункай сказал. Эту-то силу он от меня и почувствовал. Сказал, что захотелось встать и уйти. И будь она у меня включена сейчас, так, может, и драки бы не было. Но не ходить же, просто так, всегда в таком состоянии? Как по минному полю. Что это за жизнь такая?

— А Филл, что, тоже почувствовал? — мелькнула мысль. — Этот деятель всегда сверхчувствительный был. Он как-то мог чувствовать силу соперников и не цеплять тех, кто сильнее. Мы как-то с друзьями каратистами и подругами отмечали чей-то день рождения в ресторане Владивосток и, выходя из него по окончании «мероприятия», столкнулись с Филом и его ребятами на улице. Также стояло лето. Мы были молодые и охренительно сильные. Каждый уже года по четыре прозанимался каратэ. А тогдашнее каратэ, это не сегодняшнее. И вот кто-то из «наших» девушек стал приставать к этим парням. А мы тогда уже знали, кто такой Фил. Нам было года по двадцать два. Ему –лет тридцать. Его ребятам чуть поменьше. И он тогда наткнулся на мой взгляд. А мне хотелось «включиться».

У меня уже тогда включался «берсерк». Это впервые произошло на Шикотане, во время коллективной драки. И я ждал «первого контакта», как искры со странным ощущением наполняющего меня «восторга». И слово «фас» застряло в горле Фила. Он просто, так же как и сегодня, взял кого-то за руку и что-то шепнул. И тогда тоже ребята ушли недовольными. Мои друзья тоже удивились такому повороту событий.

И этот Фил как-то прожил «девяностые» и почил в старости. Как я сейчас только понял: он лавировал-лавировал, да и вылавировал.

— Пошли, Света, — сказал я, беря её за руку и мы двинулись дальше, и перешли на пляж «СКТОФ», где и расположились.

На этот пляж вход был платным и отдыхали здесь, в основном… правильно — офицеры тихоокеанского флота. Пляж здесь был закатан в асфальт, стояли трибуны, перед которыми в море выстраивались корабли на день военно-морского флота, к специально сделанному бетонному наклонному спуску подплывали бэтээры выезжали на берег и выходил царь Нептун. Потом на плацу выполнялись всякие упражнения с оружием и без. Вот такой был «пляж».

Собственно пляжа тут была лишь узкая галечная кромка, но большинство отдыхающих приноровилось располагаться на трибунах, выполненных в виде длинных бетонных ступеней-возвышений с уложенными на них деревянными брусками-рейками. Вот и мы расположились так же. На верхних рядах место ещё было. Ах, да. Здесь работала раздевалка, куда можно было сдавать вещи, и имелись индивидуальные деревянные кабинки, в которых можно было расположиться, как дома и вещи в раздевалку не сдавать. Стоила кабинка целых три рубля и свободные всегда находились. Зато там можно было спрятаться от жары и уединиться парочкам.

Вот и мы, выкупив кабинку, оставили вещи в ней, закрыли на ключ, заняли места на трибуне и ушли купаться. Светлана была тоненькой, как веточка и миниатюрной, как пятиклассница. Но уже полностью сформировавшаяся, как девушка. И у неё была приличная, для её роста и фигуры, грудь. Мне она очень нравилась. Я про грудь, конечно. А в Светлану я был влюблён по уши.

Дальше день прошёл без эксцессов. Я, конечно, постоянно проверялся и находился в состоянии не визуального, как я назвал фасеточное зрение, контроля. И ничего, получалось и со Светланой общаться и следить за периферией. Интереса со стороны «спортсменов» я не заметил, зато заметил интерес со стороны троих, довольно взрослых, дядечек, которые продолжили наблюдение за нами и на трёх машинах «Москвич-412», сопроводив сначала до Светланиного дома, а потом и до моего гаража, мимо которого был проезд к соседнему жилому массиву. Если бы не мой «контроль» я бы и не понял, что эта машина одна из тех, что меня сопровождала.

Я, честно говоря, и забыл, что у меня появился свой «прикреплённый». Хотя, после того случая с дочерью «кого надо» с «прикреплённым» мы и не встречались. Поэтому у меня и стёрлась о нём информация. И тут вдруг… Получается, что они пасут меня? Но как? Сняли квартиру напротив и наблюдают? Подслушивают? Но зачем? Что я им могу сказать? Что они могут услышать?

Так я размышлял, идя домой.

Однако, появившись дома и приняв душ, смыв с себя морскую соль, я понял, что означала эта слежка. Раздался телефонный звонок. Папа и мама уже были дома и трубку взяла мама.

— Мишута, это тебя, — сказала она. — Какая-то девушка.

— Какая-то, — подумал, хмыкнув, я. — Вот прямо ни в жизнь не угадаю, кто это звонит.

— Ало, — произнёс я в трубку.

— Здравствуй, Миша, — сказала трубка голосом моей первой пациентки.

— З-з-здравствуйте, — тормознув на первой букве, ответил на приветствие я. — Как здоровье?

— Узнал по голосу? У тебя хорошая память на голоса. Ты аудиал?

— Скорее всего, — подтвердил я высказанное предположение.

— Хорошее качество. Такие люди чаще всего правильно распознают не только интонацию и настроение собеседника, но и то, что им говорят. Многие ведь не слышат, что им говорят и делают совсем не то, что от них требовали. Поэтому приходиться повторять и повторять пока они поймут. А ты всё сразу схватываешь, да?

— К чему это она? — подумал я.

— Молчишь? Понятно. А здоровье у меня хорошее. Вот в Крым собираюсь. Не хочешь со мной? Вернее, с нами. Мы с сыном летим.

— Сколько лет сыну?

— На шесть лет младше тебя.

— Понятно, хочет чтобы я «полечил» сына, — подумал я.

— Так это ваши люди сегодня следили за мной? — спросил я несколько агрессивней, чем нужно.

— Э-э-э… Заметил? Вот лапухи! Не злись. Это я попросила ваших ребят, чтобы сообщили, когда тебе можно позвонить. А так я им категорически запретила вмешиваться в твою личную жизнь.

— Хм! Запретила она! — подумал я. — Так тебя и послушался Юрий Владимирович. Или он ещё не знает?

— Хотите, меня с вашим сыном познакомить? — спросил я, имея ввиду другое.

— Э-э-э… Хочу. Тебе же не будет трудно?

— Мне трудно не будет, кроме того, что лететь до Москвы десять часов, а потом ещё до Симферополя. А Чёрное море мне не нравится. Вот и думайте.

— Предлагаешь нам прилететь во Владивосток? — нервно спросила трубка.

— А сильно надо? Ваш сын долго проживёт.

В трубке возникла тишина.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Мне сложно ответить на этот вопрос, но это так, — сказал я.

— Значит, не хочешь в Ялту?

— Что я там не видел? — спросил я. — У нас тоже сезон начинается. У меня тут мотоцикл, друзья, богатый подводный мир. А там даже звёздочек морских нет. Сюда приезжайте я вам настоящее море покажу. Сына вашего с маской нырять научу. Трепангов ему покажу. Скоблянку из них приготовлю. Думаю, вам не будет трудно место в санатории получить. Приезжайте.

— Вкусно рассказываешь. Сразу аудиала видно. Далеко к вам, да-а-а…

— И я говорю. Но у нас интереснее. Тем более с вашими возможностями. Покажу, где у нас акулы водятся.

— Акулы⁈ — испугалась телефонная трубка.

— Такие же, как и в Чёрном море, катраны. Они не опасные для человека. Если их руками не трогать. Но живут они на глубине в холодной воде. На поверхности им делать нечего. Приезжайте.

Трубка помолчала.

— Я подумаю, -наконец сказала она.

Глава 15

Ещё на первом году моих занятий каратэ в прошлом-будущем выявилось, что спаррингую я от обороны. Видимо сказался опыт борцовских схваток. Там, если не подготовить бросок, ничего не получится. Очень редко соперник сам «валится» на тебя. Ну, если совсем неопытный. А опытного пока раздёргаешь, так и сам нарвёшься. Вот и в караэ мне нравилось «вытягивать» соперника на удар и контратаковать.

Мне очень понравилась «связка» из четырёх блоков: аге уке, сото уке, гедан барай, учи уке. То есть: верхний, средний во внутрь, средний наружу, нижний. В общем-то это была не связка, а просто схема отработки блоков, но я её превратил в связку защиты. Удобно было после аге уке, чуть увести локоть назад и выполнить движение предплечьем перед собой, отбивая удар в грудь.

С этого положения удобно ударить кулаком от плеча вниз к одноименному колену, отбивая удар ногой. А снизу удобно вывести его круговым движением до уровня одноименного плеча, тоже отбивая удар в грудь.

Я так наработал эту связку, что превратил блоки в удары. Впрочем, они и были ударами. Связку удобно было выполнять даже одной кистью, резко разворачивая ей в нужную сторону. Удивительно, но больше никто из учеников не взял эту схему на вооружение. А я долбал блоками руки и ноги соперников весьма эффективно.

Дошло до того, что гедан барай я стал делать не предплечьем, как «положено», а кулаком. Но не первыми двумя костяшками, а последними, мизинцем и безымянным. Пришлось даже специально «набивать» их, чтобы укрепить. Пацаны смеялись с меня, но потом в спаррингах «плакали».

К чему я это говорю?

Сейчас мой разум тоже включался и реагировал на малейшую опасность или движение, направленное в мою сторону. Раньше у меня работало только периферическое зрение, а сейчас оно расширилось до кругового, за счёт фасеточного. Периферическое зрение я в своё время тренировал специально и долго. Поэтому, некоторые считали, что я употребляю какие-то лекарства, так как взгляд у меня, чаще всего был, расфокусированным. А так как я «болел» каратэ «хронически» и тренировался всегда и везде, то иногда это превращалось в проблему.

Я ничего не выдумал нового. Японское кэндо основано на опережении соперника. Вот и я отрабатывал «опережение».

Сейчас во мне сплелись прошлые навыки с новыми и их симбиоз дал удивительный результат. Реакция на движение противника стала быстрее, удары постепенно становились и сильнее, и быстрее, передвижения тоже день ото дня ускорялись. Уже сейчас они были на уровне моих прежних из прошлого-будущего. Но чувствовалось, что «расти» ещё есть куда. Но, главное — реакция, конечно и общая подвижность тела. И бокс тут, как говорится, в помощь. Поэтому я чередовал каратэковскую отработку блоков и ударов в длинных стойках и технику рук и ног в коротких, но с обязательным скручивающим импульсом в тазу.

После полугода усиленных тренировок я постепенно укрепил костяшки на кулаках, связки и суставы, и «подошёл» к классическо-шотокановскому исполнению техники ударов руками и ногами. Подошёл, да. Приблизился. Думаю, что экзамен на инструктора я бы сдал.

Кстати, об инструкторе каратэ. Хе-хе…

Городецкий вернулся из Москвы с карт-бланшем. Его назначили председателем Приморской федерации спортивных единоборств, куда вошли: самбо, боевое самбо, рукопашный бой, японские каратэ и айкидо, китайское у-шу, корейское тхэквондо, вьетнамское вьет во дао, тайский бокс и, собственно, сам бокс. В уставе я так прописал, хе-хе, собрав всё в кучу.

Кроме председателя в федерации уставом подразумевался совет, а вот Совет должны были выбрать тренера всех секций приморского края на съезде, который должен был состояться в июле. Тайным голосованием. По одному представителю от спорта. А пока у нас имеются только два спорта: самбо и бокс, то Совет будет состоять из двух, кроме председателя, членов. Кто-то, кто не захочет приезжать, сможет проголосовать открытым способом, прислав письмо.

Вот такие у нас были планы на июль. Ну и как бы я куда-то уехал и оставил своего Георгия Григорьевича? Он на меня сильно рассчитывал. Тем более, что ему рекомендовали привлечь именно меня, когда узнали, что именно я и устав составил и напечатал, и план организационных мероприятий придумал. А у нас, как известно, кто придумал, тот и исполняет.

Что так всё прошло у Городецкого в Москве, как по маслу, надо благодарить мою первую исцелённую. Всё она сделала правильно. Да и не было у нас в Приморье более достойного человека на пост председателя краевой федерации боевого искусства, чем Городецкий — фронтовик-разведчик и заслуженный, теперь, тренер СССР.

И никаких инструкторов никакая федерация утверждать не будет. При Федерации борьбы будут организованы подготовительные курсы тренеров каратэ. Кого они там пригласят преподавателями я не знаю. Но «на местах» секции каратэ будут открыты при клубах самбо если тренера захотят с этим канителиться. Программа подготовки спортсменов-каратистов должна быть разработана к концу этого года. По международным стандартам. По примеру дзюдо. Правила есть. Квалификационные стандарты есть. Требования к соревнованиям есть. Что ещё надо? Готовься и участвуй. И неважно какой там у тебя тренер. Хороший — будешь выигрывать, плохой — не будешь выигрывать. Секции вне официальных клубов запрещались и преследовались по закону. К концу года должны были выйти поправки в УК СССР.

Вот как я закрутил гайки. И эти предложения, как сказал Георгий Григорьевич, были приняты «на ура». Собралось целое вневедомственное совещание при участии генеральной прокуратуры, комитета государственно безопасности, министерства внутренних дел, министерства физической культуры и спорта, ЦК КПСС и ВЦСПС. Я там таких ужасов написал, что даже у меня при чтении волосы везде дыбом вставали. Городецкий когда прочитал пояснительную записку, сказал: «Не разрешат, а статью в уголовный кодекс введут». Разрешили, ха-ха… Не можешь запретить — возглавь. Я так и написал. Тенденция де — плачевная. Подпольных секций много. Управления процессом — ноль. Пора ставить «рогатки», противотанковые «ежи» и направлять поток в правильное русло.

Самое главное, что специалисты-каратисты на меня не должны обидеться. Почему?А потому, что Федерацию борьбы обязали создать секции каратэ по стране, а значит тренера самбо будут вынуждены брать их к себе в качестве инструкторов. Ещё и деньги платить. Правда, бюджет на каратэ заложится только в октябре. Ну, так и торопиться пока не куда. Главное, поезд тронулся, а москвичи-инициаторы остались на перроне.

Спасибо, конечно, моей доброй фее.

Светлана уехала и я продолжил ежедневные самостоятельные тренировки. Городецкий в поездку в Москву брал фотографии, на которых я демонстрировал базовую технику. Фотографии сыграли решающую роль в формировании мнения высокопоставленных товарищей, что Георгий Григорьевич достойная кандидатура на местопредседателя краевой федерации, раз подготовил такого «кадра», как я: чемпиона СССР по самбо и классического каратиста-шотоканиста.

Сейчас я пообещал тренеру сделать фото всех ката от хианов до нидзюшихо. Это скажу я вам, много и долго. Но начал я, естественно, «сначала» и не особо торопился. Снимал на свою фотокамеру «ФЭД-5» со встроенным автоспуском'. Со штатива, естественно. Штатив пришлось выклянчить в школе у пионервожатой, пообещав пофоткать и её. Кстати, и фотографировался я в школьном спортзале, где договорился тренироваться, когда будет мокрая погода. Директриса мне в последнее время благоволила. А физрук и подавно.

Установив штатив с фотоаппаратом у окна, я взводил автоспуск и вставал в «позу» в отмеченном на полу мелом месте. Фактически, можно было бы отснять все двадцать сем кат дня за два, но приходилось менять ракурсы, когда я становился спиной или боком к камере. Плёнки ушла уйма, а фотобумаги тонна. До приезда Ирины Юрьевны нормально отснято было всего десять формальных комплексов. Работа над остальными была в разной степени незакончена. И я как раз, расположившись в ванной комнате, занимался печатью фотографий одного из них, когда тихо затрещал телефон, которому папа встроил регулятор громкости звонка.

— Алё, — сказал я, держа телефонную трубку левой рукой, а правой промывая фотографию в воде от проявителя.

— Здравствуйте, — сказала трубка, и я сразу узнал голос.

— Здравствуйте.

— Это, э-э-э…

— Я узнал вас.

— Ах, да. Забыла, что можно не представляться. Хотя с нашей телефонной связью я, например, некоторых по голосу не узнаю.

— У нас связь отличная, — сказал я, погружая фотобумагу в фиксаж и промывая пинцет в струе воды.

— Что это у тебя журчит?

— Вода, естественно, — сказал я хмыкнул я. — Фотографии печатаю. Для руководства по каратэ. Формальные упражнения.

— Мне очень понравились твои фото. Особенно там, где ты, э-э-э… Ладно, потом об этом. Мы приехали и разместились в санатории «Приморье».

— Это милицейский который?

— Угу.

— Понятно. Какие планы?

— Сына обследуют, а там видно будет.

— Э-э-э… А что у него?

— Да, так, по мелочам. С почками что-то. Мы думали в Ялте получше врачи. А потом я вдруг поняла, что врачи тут и не при чём, да?

— Хм! Ну, вроде, как, да. Хм! Может не надо, чтобы они по новой анализы брали? Зачем нам нездоровые сенсации?

— Вроде не зачем. Ты «Сказку о тройке» читал, что ли? Стругацких?

— Читал. Как догадались? По этой фразе?

— Ага. В распечатке?

— Почему. Не помню где.

— Повесть в журнале «Ангара» публиковалась в шестьдесят девятом году. Журнал был изъят из всех библиотек. Повесть запрещена к публикации.

— Да? Не знал, — удивился я.

Я-то её читал в году восемьдесят втором, примерно. Но в распечатке, да. И ездил в Находку к дяде Гене, сделать себе ксерокопию. И ему, естественно. Я тогда сильно книгами увлекался. И он тоже. Он начальником информационно-вычислительного центра Приморского морского пароходства работал. А он мне тогда «Гадких лебедей» дал и «Собачье сердце». Тоже в распечатках. Вот времена были… Впрочем… Почему, были? Вот они, ха, те времена!

Хорошо, что читать сейчас мне и не хочется, и времени нет. Да и перечитал я, практически, всё. Все детективы, всю фантастику, всю классическую литературу. Даже «Войну и Мир» Льва Николаевича осилил. Правда, подходов за пять. Когда французский более-менее выучил, тогда и прочитал с удовольствием. А так эти сноски переводов просто бесили. Вт я и озадачился французским. Принципиально, ага. Время тогда было, а память ещё не подводила. Хотя и трудно язык давался. В пятьдесят-то лет… Но мой отличный английский выручал, да.

— Я не выдам тебя, — сказала трубка.

— Ага, — саркастически подумал я, представляя, как на третьем конце провода заскрипел по бумаге простой карандаш.

— Знаешь, как меня некоторые называют? Хи-хи-хи… Защитницей диссидентов.

— Так, я разве диссидент? — удивился я.

— Конечно диссидент. Ты же читаешь то, что запрещено, значит несогласный. Это слово так и переводится, ты в курсе?

— Н-н-н-е-е-т, — проговорил я и подумал, — Вот млятство! Папандос какой!

— Да не бойся. Таких много. Я тоже не со всем согласная.

— Я и не знал, что нельзя…

— Да, ладно. Расслабься. Это же не «Солженицын». Так, сатира на чиновников. Стругацкие вообще… Грешат… Э-э-э… Ладно… Откажусь от анализов. Скажу, сделали такие, чтобы основание для приезда было. М-м-м… Да, не стану я им ничего объяснять. Откажусь и всё! Завтра приедешь?

— Почему завтра? — удивился я.

— Машину сегодня уже отпустила. Думала, всё равно у тебя какие-нибудь планы на сегодня.

— Сегодня приеду. Сяду на мотоцикл и приеду. Делов-то?

— А на море как?

— До моря там метров пятьсот. Правда море там… Надо было в «Амурский залив», что ли… Или в «Военный санаторий». Что же вы не спросили?

Трубка молчала.

— Ну, ладно. Просто посмотрим.

— Не проблема. Можем и переехать. Мне говорили про «Военный» санаторий, но потом кто-то из подруг сказал, что были в «Приморье»… Но в «Военном» нам место держат.

— Тогда нормально, — выдохнул облегчённо я. — Значит сегодня переезжайте. А я приеду завтра. Попечатаю фотки тогда еще немного. А то в ванной комнате пока настроишься… Увеличитель, закрепитель с проявителем… А родители придут, убирать надо…

— Я же говорила, что предполагала, что у тебя могут быть свои планы, — сказала трубка тоже как-то облегчённо.

— Ну, да…Тогда до завтра?

— До завтра.

— А там до моря близко?

— Совсем рядом. И там прекрасный пляж. Хоть покупаться можно. Интересно, кто это вам «Приморье» посоветовал?

— Ты будешь смеяться, — сказала трубка, хихикая. — Галина Брежнева. Она тут была, когда Форда встречали. С Чурбановым.

— Да, уж, — подумал я и сказал:

— Действительно, смешно.

— Молодец! Понял юмор.

— Хм! А ты был прав на счёт моря. Тут море лучше, чем в Ялте! Мне нравится! Нам нравится, да, Игорёк?

— Тут звёздочки есть! — сказал мальчишка. — Я не верил, когда мне мама сказала. А я вчера нашёл.

Он посмотрел на меня, ожидая моей реакции.

— Да-а-а… Звёздочки у нас классные. Я вот фотоаппарат взял, — показал я «ФЭД». Положим тебе их на плечи, и сфотографируем. Маршалом будешь!

— Здорово! — разулыбался мальчик.

— А ещё я тебе ежей морских покажу. Только не здесь. На Шамору когда поедем… Там и поныряем с маской.

— С маской я боюсь, — сказал мальчик и скривился. — Мне воздуха не хватает.

— Ты, наверное, без трубки нырял.

Он кивнул.

— Ну, вот. А с трубкой можно сколько хочешь в маску смотреть. Дыши себе и дыши… Пока не замёрзнешь. А ещё в маске с трубкой можно на воде лежать и смотреть вниз. Маска голову держит.

Мальчик посмотрел на мать.

— Когда мы поедем на Шамору?

— Сейчас на машину сядем и поедем, — сказала Ирина Юрьевна. — Я и корзину с перекусом приготовила.

— У нас тоже есть кое что, — сказал прикреплённый.

Вообще, к военному санаторию приехало две машины. Одна привезла меня, другая стояла здесь тоже со вчерашнего вечера. Так мне сказала Ирина Юрьевна. Вчера позвонила через полчаса после того как мы попрощались и сказала, что машина вернулась и не прислать ли её за мной? Я отказался, сославшись на то, что уже настроился на работу.

Мы так и поехали двумя машинами. В одной ехал я с водителем, который был моим прикреплённым, во второй они со своим охранником и водителем. Женщина «отбивалась-отбивалась» от охраны, но так и не отбилась.

— Двумя «Волгами» на Шамору я ещё не ездил, — думал я, пока мы двигались по не асфальтированной дороге. Шамора ещё не была зоной массового отдыха. Там отдыхали в основном туристы в палатках. И добирались кто на чём. Чаще на попутных грузовиках. Автобусы ходили до посёлка Емар, но крайне редко.

Вот и сейчас, когда мы вышли из машины и гости увидели песчаный берег, заставленный палатками, они радостно рассмеялись.

— Я тоже хочу в палатке жить! — сказал Игорь. — Мам-мам, давай в палатке жить?

— У нас есть палатка, — сказал мой прикреплённый. — Мы установим, если надо.

— Надо! Надо! — заканючил мальчик.

— Где наше волшебное место? — спросила гостья.

— Дальше проедем, — сказал я. — Вон у той скалы встанем. Там не очень хорошее место для купания, но отличное место для наблюдения за подводным миром.

Гостья посмотрела на охранников.

— Парень знает о чём говорит, — кивнув, сказал мой бодигардер.

— Тогда, вперёд, гардемарины!

Глава 16

— Я боюсь морскую траву, — сказал Игорь.

— Чего её бояться? — спросил я.

— Она, как змеи ноги оплетает. Бр-р-р…

— А мы туда не пойдём. Мы тут потренируемся, а потом поплывём вон туда.

Я показал на скалу, далеко выдающуюся в море мысом.

— Там рифы и на них много разной живности. Здесь на песке скучный вид. Давай, маску наденем.

Примерив длину резинки, я подогнал её натяжение и аккуратно, чтобы не зацепить волосы, надел маску на лицо мальчишки. Он смотрел на меня сквозь стекло серыми глазами, моргал и морщил нос.

— Теперь возьми в рот загубник. Здесь, — я показал на выступы, — надо взяться зубами, а эти края должны быт между зубами и губами. Вот так.

Я взял свою трубку в рот.

— Вуот, — продудел я через трубку. — Ту-ду-ду…

— Хе-хе… Смешно, — прохихикал мальчишка, развернул трубку обратной стороной и, приложив к губам, попытался протрубить в неё, как в горн. Получилось ещё смешнее, потому что трубка пискнула.

— А-ха-ха! — пацан зашёлся в смехе.

— Горнист что ли? — спросил и усмехнулся я.

— Дудел в лагере.

— Видно, что можешь. Ладно! Потом потрубишь! Сейчас нас ежики заждались.

Мальчишка взял трубку в рот и задышал с утробным звуком.

— Ты не старайся дышать, а просто дыши. Смотри вон на чаек. Они, кстати, какую-то рыбёшку надыбали. Стайку дерибанят. Видишь?

Мальчишка в маске и с трубкой во рту посмотрел в том направлении, куда я показал.

— О! О! — дунул он в трубку. — Уыба!

— Ага, — кивнул я.

Действительно, чайка выдернула из воды какую-то рыбёшку и попыталась оторваться от накинувшихся на её добычу товарок и ей это удалось. Небо в этот день было голубым-голубым, а над Уссурийским заливом плыли мелки барашки облаков. Жарило солнце.

— Ладно! Опускай маску в воду. Просто коснись стеклом воды. И увидишь волшебный мир.

Мы стояли по пояс в воде и мальчишка, чтобы выполнить задание, согнулся над водой.

— Коснись и просто дыши.

У него была специальная удлинённая трубка, чтобы не так часто отплёвываться от попавшей в неё воды. Я сделал её специально для этого случая, нарастив трубкой от гимнастического обруча. Чтобы сразу не отбить охоту. Помню, как сам в детстве долго привыкал к трубке, хотя сам у отца выпросил купить.

— Во! — встал и вытаращил глаза мальчишка.

Он выплюнул трубку.

— Там ракушка на лапках бегает.

— Хм! Это, наверное, рак-отшельник.

— Не-е-е… Ракушка, как рапан. А из неё торчат ноги и усы.

Я погрузил лицо в воду, увидел рака, спешившего спрятаться между мальчишечьих ступней, и поймал его.

— Вот, — сказал я. — Это его домик. Он там живёт и таскает его за собой. Одна клешня у него большая. Ею он закрывает вход, как дверью.

— Мохнатая. Может укусить?

— Он маленький. Если щипнёт ты не почувствуешь. А вот с крабами нужно быть осторожным. Маленький тоже не опасен, а вот большие могут и сильно ущипнуть.

— А тут есть крабы? — расширил глаза мальчишка.

— Конечно, есть. Они там, — я снова показал в сторону скалы. — Научишься в маске плавать много кого под водой увидишь. Там очень интересная жизнь. Только туда надо плыть. Ходить там плохо. На ёжика можно наступить. А у него иголки ломкие. Наколешься, да ещё и в ноге останутся.

— Хочу посмотреть, — с нажимом сказал мальчишка.

— Учись с маской обращаться, — сказал я. — Пери загубник в рот и опускай стекло в воду. И под ноги себе не смотри. Трубка опустится в воду и хлебанёшь воды. Смотри под себя или вперёд.

Мальчишка осторожно опустил лицо в воду. Здесь волнения почти не было. Впереди были рифы, и скала прикрывала от ветра. Да и вообще на море был почти штиль. Я осмотрел песчаный берег, дугой заворачивавший к другому мысу, более массивному. На противоположной сопке находилась турбаза «Лазурный берег», на территории которой у нас в июне проходили военные сборы.

Я смотрел на песчаный берег, на котором мы учились окапываться, на асфальтовую дорогу, по которой маршировали и ходили гусиным шагом и думал, что это происходило в другой жизни. С тех пор так много произошло взрослого, что я ощущал того себя пацаном, не смотря на то, что в юношеском теле жил я, очень взрослый мужик. Однако моя «война», которую я устроил в деревне староверов, сделала меня ещё взрослее. Хотя, куда ещё больше.

Когда я вернулся с рыбалки, я вдруг заметил в зеркале, что у меня изменился взгляд и заострились скулы, а губы поджались и немного растянулись. Уголки губ слегка опустились. Но главное — взгляд.

— Ты так смотришь, словно прицеливаешься, — сказала в первый же день Светлана. — А иногда твой взгляд совсем пропадает. Словно ты задумываешься о чём-то, э-э-э… Вечном.

— Это после охоты, — сказал я улыбаясь. — Пройдёт.

— Жалко было оленей? — спросила Светлана тогда.

— Это не тема для разговора. Ты же не веганка?

Света расширила глаза?

— Что такое веганка?

— Ну… Вегетарианка. Та, кто не ест мясо…

— Ну… Нет… Мясо я люблю, — она потупила взор.

— Тогда о чём разговор? Природа красива, но и яблоко красивое, а мы его едим.

Я на мгновение отвлёкся от мальчишки, и он, таки, воду хлебанул. Опустил, таки, голову, посмотрев под ноги. Ну, как же? Запретили ведь! Значит надо попробовать!

Мальчишка откашливался и выливал воду из трубки.

— Попробовал? — усмехнулся я. — Хлебнул водички?

— Солёная такая! В Ялте не такая солёная вода.

— Там закрытое море. В него стекает много пресных рек. А это, между прочим, Тихий океан, Игорь. Ты сейчас испил океанской водицы.

— И она у вас странно пахнет. Больницей.

— Йодом. Ты знал, что йод давным-давно добывали из морской травы?

— Не-е-ет, — захлопал глазами Игорь. — Это, которым ранки мажут?

— Точно! Что там видел?

— Нет ничего больше. Корме камешков.

— Тогда можешь вперёд потихоньку идти.

И он пошёл. Опустил лицо в воду и пошёл. Смело так. Шаг, второй, третий. Вода дошла до груди. Я покрутил головой.

— Надо вернуться и лечь на воду, где тебе по пояс было. Или даже ещё мельче. Где по дну руками можно ползти.

Игорь снова вернулся ближе к берегу, лёг на воду, оперевшись в дно руками, опустил маску в воду и пополз от берега. И поплыл, раскинув руки в разные стороны. Я всё время находился рядом с ним, понимая, как важен в этом деле первый положительный опыт.

Я надел маску и опустился перед ним в воду. Наши взгляды встретились. Мальчишка показал два больших пальца. Я покивал. Потом я встал на ноги и, взяв его за руку, повлёк за собой на риф. Там тоже было не глубоко. Примерно мне по пояс. Но не мальчишке. Тому, когда он встал и, выплюнув трубку, сказал: «Краб!», было по грудь. Он сразу же снова схватил трубку зубами и погрузил лицо в воду. Ну и попытался дотянуться до краба. И снова хлебанул воды. Выскочил из воды, сдернул маску вместе с трубкой и зашёлся кашлем. Наш контакт снова прервался, и процесс исцеления нужно было снова начинать заново. Не получалось исцелять по частям. Не получалось. Если я не проваливался в пустоту, а контакт прерывался, следующий раз был как первый.

— Стой на месте, — сказал я и, погрузив лицо в маске в воду, попытался разглядеть краба, но не нашёл.

— Там в камнях их много, — сказал я. — Ёжика видел?

— Где? — спросил мальчишка, расширив глаза.

— Вон, — сказал я, опустив руку в воду и указывая направление.

Мальчик снова надел маску, уверенно схватил резинки зубами и, присев, погрузился в воду.

— Ты не выныривай, — сказал я ему. — Он никуда не денется от нас. Посмотри, как он смешно шевелит колючками и ползает на них.

Мальчик кивнул. И снова мне не хватило времени. Он «вынырнул» минут через пять, а мне, как известно, нужно было около десяти. Значит, я не исцелял, а наполнял силой, давно понял я.

— Смешной! Дай мне его.

Я посмотрел в воду через стекло маки, нашёл взглядом серый шарик и достал его из воды. Это был серый морской ёж, у которого были короткие и не ломкие колючки.

— Смешной! — повторил мальчик, осторожно приняв ёжика в ладони.

Колючки у ежа шевелились, ища за что зацепиться.

— У него есть ножки и рот с зубами, — сказал я.

Мы некоторое время разглядывали ёжика, а потом отпустили и «поплыли» дальше. Я взял его за руки, мальчишка лёг на воду и мы пошли дальше. Я был в резиновых ластах, и не опасался случайно поранить ступни об ежей. Их здесь былонесметное множество. Я тоже лёг на воду и потянул мальчика за собой как на буксире.

Под водой было тихо и красиво.

Увидев трепанга, я показал пальцем на него и посмотрел на Игоря. Тот расширил глаза. Я показал большой палец и взяв морской огурец, положил в сетку-авоську, которая была прицеплена у меня на крючке к ремню. Подготовился, ага.

Звёздочки, трепанги, ежи, маленькие рыбки-ленки, попадались часто, и Игорь наконец-то к ним привык. Но свободной рукой продолжал то и дело показывать то на объект, то большой палец. Мы проплыли вокруг рифа и наконец-то меня «отпустило». Процесс исцеления завершился. А мы с Игорьком насобирали с десяток огромных трепангов.

Мы в это время, почему-то не собирали трепанга. А ведь его было достаточно много. И он был воистину огромный. То есть, очень взрослый. Границы были закрыты. Контрабанда в Китай не практиковалась. А ведь недаром бухту Золотой Рог когда-то давно китайцы называли Бухта Трепангов.

Я вытащил сетку на берег.

— Пошли теперь попробуем понырять в маске, — предложил я Игорю.

— Пошли, — сказал он. — Кажется у меня получится. Я видел, как ты это делал.

— Тут главное, это не испугаться, когда вода нальётся в трубку и не дышать, а вынырнув резко выдохнуть. Ты же горнист? Вот и дуй сильнее.

Ни с первого, ни с пятого раза у нас выдохнуть воду из трубки не получилось. Мальчик нырял, погружая голову в воду, но выныривая, выливал её, вынув трубку изо рта. Потом я поймал его и, не дав вынуть трубку, сказал: «дуй». Он дунул. И у него получилось.

Вскоре он уже нырял и продувался самостоятельно.

— Хватит уже, вылазьте из воды, — крикнула Ирина Юрьевна всё время наблюдавшая за нами и дождавшаяся положительного результата.

— Молодец, — подумал я.

— Ты видела⁈ Видела⁈ Как я нырял⁈

— Видела. Ты был похож на маленького китёнка. Они так же фонтанчики выпускают.

— Хотел бы я увидеть китов, — сказал мальчик.

Он был весел и жизнерадостен. Глаза его «горели», а сам он трясся, как заячий хвост. Мать накинула на мальчика большое полотенце. Мальчишка сел на покрывало.

— Дай мне чего-нибудь. Хлеба, — попросил он.

Мать сунула ему в одну руку хлеб, в другую огурец. Мальчишка впился в них зубами.

— Получилось? — спросила она меня.

Я кивнул.

— Бери тоже. Перекуси. Ребята шашлыки жарят.

— Попить бы. Воды простой.

— Лимонад возьми в бутылке. Или квас. Вода в канистре. Помочь налить?

Да-а-а… Пластиковой тары сейчас не было. Воду набирали или в банки, или в канистры. У «ребят» имелась пластиковая, специально под воду, канистра.

— Лимонад попью.

Я взял в палатке две бутылки лимонада, отрыл одну о другую и жадно приложился. Мне очень нравился «здешний» лимонад.

— А палатка довольно-таки большая. Мест на двадцать, — отметил я. — Но не армейская… Хм! Хорошая палатка!

Машины стояли не очень далеко. По приезду мы сначала сообща перенесли всё что нужно на песок. Потом мы с Игорьком пошли учиться плавать в маске, а «ребята» сняв костюмы и переодевшись в спортивное, остались на хозяйстве.

— Т-т-т-ам оч-ч-ч-ень крас-с-с-иво, — проговорил Игорёк. — Лучше, чем в Ялте. Там, мам, представляешь, рыбы плавают. Миша кинул приманку и их столько приплыло! Они мне все ноги оттоптали!

Мальчик рассмеялся.

— Чем ты их приманил? — спросила, улыбаясь, гостья.

— Рыбьим кормом. На рынок вчера смотался. С тестом замесил. Шарики наделал.

— Рыбы ими в футбол играли. Вот смешно было. Миша сначала одни шарик бросил. Вот умора была!

— Ты изобретателен, — сказала Ирина Юрьевна. — И имеешь педагогический талант.

Я покрутил головой.

— Это другое. Это не педагогика. Мы друзья, правда, Игорёк?

— Правда! — сказал Игорь и повернулся к матери. — Дай ещё огурец. И пить хочу.

— Дать тебе лимонад? — спросил я.

— Ага, — сказал мальчик.

Накинув пробку на открытую бутылку, я придавил её, защёлкнув, и открыл ею вторую бутылку. Отдал лимонад Игорьку.

— Ловко у тебя получается, — отметил один из охранников. — Даже я так не могу.

— А зачем вам так уметь, когда у вас пистолет есть? — деланно удивился я.

Охранник ухмыльнулся.

— Ты-то откуда можешь знать, как пистолетом пробки на бутылках открывать?

Я тоже ухмыльнулся, но промолчал.

— Вот, научишься нырять, подрастёшь, приедешь сюда, и мы с тобой с аквалангом нырнём. Я тебе покажу как, наши приморские катраны нерестятся.

— А кто это? — спросил мальчик. — И что такое «нерастятся»?

— Катраны — это такие акулы. А нерестятся, значит выпускают мальков. Они живородящие.

— Акулы — это же рыбы? — спросил Игорёк, в раздумьях наморщив лоб.

— Рыбы, — подтвердил я.

— Значит, у них должна быть икра.

— Некоторые рыбы рождают сразу мальков. Даже аквариумные есть такие. Гуппи, кажется, называются.

— Интересно, — о чём-то задумавшись, сказал Игорёк. — А акваланг, что это?

— Это такой газовый баллон со шлангом, из которого можно долго дышать под водой. И поэтому можно глубоко нырять.

— Там страшно, наверное, — сказал мальчик.

— Сильно глубоко мы не станем нырять. Метров на десять.

— А зачем туда нырять?

— Там можно набрать гребешка. Это такая ракушка. Неё очень мясо вкусное. Вон там.

Я показал на море.

— Совсем не далеко, куча гребешка. Но прост так туда нырять замучаешься. Даже с лодки и с грузом. Был бы акваланг. Мы бы столько его наловили.

— Где говоришь гребешок? — спросил один из охранников.

— Да тут. Метрах в пятидесяти.

— И какая там глубина?

— До пятнадцати.

Охранник взглянул на меня с удивлением.

— И ты туда нырял?

Я задумался и сказал не всю правду.

— На десять нырял. На пятнадцать не доныривал. А в авээме так запросто.

— Кто это тебя авээм давал? — удивился охранник.

Я пожал плечами и оставил его вопрос без ответа.

Охранник кашлянул.

— Ирина Юрьевна, мы, вообще, надолго здесь?

Гостья посмотрела на него, потом на меня, потом на лёгшего на бочок и закрывшего глаза сына.

— Ну… До вечера — это точно. Палатка у нас есть… А я давненько дикарём не отдыхала. Ты как, Миша?

— До пятницы я совершенно свободен, — улыбнулся я.

— Тогда, может, мы нырнём? — спросил охранник.

Глаза женщины подпрыгнули.

— Кто это мы? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Я, вообще-то, себя имел ввиду. Или Сергея… Гребешком хочется вас угостить. У нас и сковородка имеется. Если онтам есть, конечно.

— В сильный шторм здесь берег усеян гребешком. Вон тот домик видите? Там дедок живёт. Этим и промышляет. И сын его…

— Ныряйте. Только я не хочу, чтобы Миша нырял.

— Да, и я не хочу, — дёрнул плечами я. — Если кто-то другой достанет, я не против. Если бы просто поплавать. А вы как собираетесь? Отсюда заходить?

— Сейчас катер позовём, — сказал охранник и пошёл к машинам.

У меня отпала челюсть.

Глава 17

Вскоре от противоположного мыса отошёл катер. Охранник Николай с помощью коллеги накинул на спину жёлтые баллоны, застегнул на груди и животе ремни, натянул ласты, нацепил на голову маску с трубкой и, как некий космический пришелец, пятясь, ушел в море. А потом нырнул и исчез.

Игорёк всё это время, очнувшись ото сна, крутился вокруг водолаза. Мы с его матерью сидели на расстеленных, скорее всего, «санаторных», узорчатых покрывалах.

— Похоже, что ты его сильно заинтересовал морем, — сказала гостья. — Раньше он его не любил.

— Дети взрослеют, — философски заметил я, сначала проглотив прожёванный кусочек мяса.

Шашлык у «ребят» удался. Хотя, навряд ли они его сами мариновали.

— А ты с детства ныряешь?

Я кивнул.

— Ты как Маугли, — сказала гостья. — И в лесу охотник, и в море. Ты даже чем-то похож на него.

Я удивился.

— Тот же темноволосый был.

— Есть такой старый фильм американский «Тарзан». Его у нас не показывают. Ты на того актёра сильно похож. И… Ты, вроде как, повзрослел за эти месяцы, что мы не виделись.

— Тот «Тарзан» тоже вроде бы не белокурым был, — подумалось мне. — Если только фигурой, то да.

За полгода усиленной работой над телом, мои плечи увеличились на размер и джинсовые рубашки пришлось продавать, а новые ушивать, потому, что висели, как на вешалке. Да и джинсы потребовались на размер больше. Я точно вырос в разны стооны и это подтверждала антропометрия нашего с медикусом спортивного диспансера исследования.

Кстати, краткий обзор методики подготовки спортсменов-широкого профиля, в основном с результатами, Городецкий предъявил «высокой» комиссии в Москве. Чем ещё больше убедил мэтров в том, что способен возглавить краевую федерацию спортивных единоборств. И от него потребовали показать результат «его» методики на конкретных примерах.

— Говорю же… Возраст у меня сейчас такой. Да и спортом я много занимаюсь. Можно сказать, что я помешан на спорте.

— На карате? Странная борьба. И не борьба, и не драка. Самбо — понятно, бокс — понятно, а каратэ не понятно.

— Вы разбираетесь в единоборствах, — удивился.

— Так, пришлось. Прочитала же твой трактат на трехстах страничках. Хороший у тебя слог, между прочим. Словно из учебника переписывал, или научной работы. Сам готовил?

Я кивнул. Она недоверчиво покрутила головой и на миг поджала губы. И знаешь, что больше всего в нём поражает, если конечно ты его точно сам писал, этот труд…

Она посмотрела на меня, приподняв правую бровь. Я не отреагировал.

— Знаешь, ты мне напоминаешь британца-аристократа. У тебя такая же неподвижная верхняя губа.

Я широко улыбнулся, разрушив образ.

— Где я, а где британские аристократы?

— Так тебе больше идёт. Улыбайся чаще. Так вот… Тебе надо статью написать. Не такую, как мы в «Советском Спорте» опубликовали, а в журнале «Физкультура и спорт». Он, относительно, научный. Сможешь сократить свой труд на журнальную страничку?

— Можно и сократить, но… лишнего там нет. Сокращение в ущерб смыслу будет.

— Ну, да, ну, да…

Гостья задумалась.

— Можно попробовать в брошюре издать, но ведь никто не поверит, что это ты сам, хм, сочинил.

— Мышь не может родить слона? — спросил я, улыбнувшись одними губами.

Женщина поморщилась.

— Ты и в формулировках точен. Вот я и говорю… А не опубликовать нельзя. Украдут. Поэтому, лучше сократить и опубликоваться под псевдонимом в журнале. А потом брошюру выпустить. Тем более, как ты говорил, ваши исследования ещё не закончены.

— Это две разные работы, — покрутил я головой. — А про псевдоним… Надо подумать. Можно под ним и рассказики публиковать…

Я, вроде как, хе-хе, задумался.

— Ты пишешь? — удивилась гостья.

— Люблю сочинения на вольную тему, — сказал я с улыбкой. — Да и не на вольную тоже…

— А я всё думаю, откуда такой слог и грамматических ошибок почти нет. Опечатки больше… И на какие темы ты пишешь?

— Боевики, в основном. Про пиратов современных недавно написал.

— Да, как тебе времени на всё хватает⁈ — изумилась гостья. — Дашь почитать?

— Да, хоть сейчас, — сказал я, хитро усмехнувшись. — Специально взял, чтобы ваш досуг скрасить.

Женщина, вздёрнув брови, внимательно посмотрела на меня.

— Ты не перестаёшь изумлять. Неси-неси. Стихи не пишешь?

Я покрутил головой. Поэтов сам не любил почему-то. Писательство — тоже порок, но поэты, по моему, уж точно не от мира сего.

Достав из сумки папку-скоросшиватель со стопкой листов бумаги А-4, на который с помощью пишущей машинке я отпечатал напрочь переделанных «Пиратов двадцатого века», передал её гостье.

— Хм! — сказала она, взвешивая папку на ладони. — Солидно для первого раза.

Она раскрыла папку, пробежала глазами первые строчки, снова вздёрнула брови, нахмурилась. Произведение было, однозначно, читабельным. Характеры прописаны слабо, но я ведь писал сценарий, а не настоящую повесть.

Гостья перевернула страницу и, задумчиво глянув на меня, попросила:

— Присмотришь за Игорьком?

— Я присмотрю, Ирина Юрьевна, — сказал охранник.

— И ты, Серёжа, присмотри. А я почитаю пока.

Женщина откинулась на спинку раскладного кресла и погрузилась в чтение моей машинописной «рукописи». Игорёк, укрытый пледом, прикорнул на покрывале. Вероятно, ещё не адаптировался к нашему времени. Присматривать за ним было просто. Я, поев жаренного на угольях мяса с сыром, печёной целиком молодой картошкой и свежими огурцами, сидел в таком-же кресле, как и Ирина Юрьевна и смотрел на море, не выпуская из вида Игорька.

На море наш водолаз вытягивал одну питомзу за другой. Гребня там было, и вправду, много.

— А ты знаешь, — вдруг оторвавшись от книги, сказала Ирина Юрьевна, — я была на просмотре киноматериала художественного фильма «В зоне особого внимания». Там про наших воздушных десантников. Как во время учений разведгруппа «красных» должна была найти штаб «синих». И там один десантник с несколькими настоящими бандитами дрался. Говорили, что его играл какой-то каратист по фамилии Касьянов. Имя у него ещё такое интересное… Не русское… Тадеуш. Знаешь такого?

— Слышал. Серьёзный мастер. Давно занимается.

— Неплохой у них фильм получился. И у тебя главный герой очень похож на него. Боцман — бывший десантник, увлекающийся самбо, боксом, каратэ. А мальчик, его сын которого он взял с собой в рейс, на тебя похож. Только… Разве у нас можно детей брать в рейс? И, тем более, за границу?

— Так он, сам остался, спрятался.

— Это, Миша, называется незаконное пересечение государственной границы. Уголовно наказуемое деяние. Мальчику шестнадцать лет. Его осудят по возвращении.

Я почесал голову.

— Что-то вы слишком быстро читаете.

— У тебя хороший и лёгкий слог. Мне по работе много чужих текстов читать приходиться. Но, смотри… Я бы переделала этого героя на сына нашего посла или какого другого работника. Им дозволяется находиться за границей с женой и детьми. Пусть они плывут на этом теплоходе. Например, в Португалию.

Замечание было логичным.

— Из Владивостока в Португалию? Не проще из Москвы самолётом?

— А он в Японии послом был. Сдал дела и сел на пароход.

— Согласен. Хороший вариант. А мальчик там каратэ научился.

— Именно.

— Надо будет переписать. А так, как?

— Пока нормально. Сюжет занимательный, но текст суховат. Больше на сценарий похоже. Я читала несколько. Очень похоже. Описание места действия… Похоже, на сцену, да.

— Я когда писал, как фильм смотрел.

— Вот-вот. А так — хорошо. Наш сухогруз выходит из Владивостока, грузится вСингапуре наркотиками и следует в Португалию. Правильно, что они наркотики не в Европе погрузили. Всё. Не мешай. Хороший текст. Читабельный.

Я перестал обращать на неё внимание и снова стал наблюдать за водолазом. Уже и воздух в баллонах должен был кончиться, а он всё нырял и нырял. А может и не он один нырял? Кто его разберёт? Но, чувствовал, что гребешка мы сегодня наедимся вдоволь.

Катер подошёл ближе к берегу и Николай слез с него в воду и, взяв, переданную ему с борта, сумку, вы шел на берег.

— Ну ты и выдал нам жару, Мишка! — сказал Николай, обращаясь ко мне а потом переводя взгляд на напарника. — Вот там этого гребешка! Они там друг по другу ползают.

— Спариваются, что ли? — спросил Сергей.

— Сам ты, — Николай бросил взгляд на женщину. — спариваешься. Это я образно. Много его там.

— Так и где он?

— Вот, — Николай поднял сумку, самосшитую из плащёвки. У меня бабушка такие шила. — Очищенный уже.

— Ого! Он же пропадёт!

— Пережарим и куда он денется?

Николай похлопал себя по животу.

— Облезешь от такого количества белка.

— Не облезу. Вечером смена приедет… Не пропадёт наш скорбный труд… Там ребята с собой забрали ещё столько. В морозилку положат, набьют баллоны и пройдутся вдоль берега.

Я знал, что на мысу стояли пограничники. Странно, что они не знали, что у них на дне делается. В зоне, так сказать, обслуживания. А может и знали, да не положено им тут активничать? А сейчас здесь ценный гость, вот и воспользовались ребята возможностью сделать заготовки, хе-хе…

Вскоре со стороны костра потянуло сладковатым запахом жаренного на сливочном масле гребешка. Ирина Юрьевна оглянулась, но снова уткнулась в чтиво.

Я набросал повесть крупными мазками, ещё в январе. Тогда я думал над методикой и над тем как перевернут с головы на ноги то, что планировали деятели от каратэ. При всём уважении к Касьянову и Штурмину, их действия привели к репрессиям и запрету каратэ вообще. Теперешние шаги закручивали гайки сразу и подводили черту под рассуждениями о контактном или бесконтактном каратэ, назвав его спортивным. А в методике очень много внимания уделено наработке контроля удара, без которого невозможно сдать экзамен на жёлтый пояс. А только с жёлтого пояса и с четырнадцати лет разрешалось, так называемое, — «дзию кумитэ», то есть свободная схватка.

До этого имеются другие формы поединков: ситтэй иппон кумитэ — строго определённая последовательность действий — одна атака и одна контратака; кихон иппон кумитэ, где направление атаки предварительно обговаривается, партнёры по очереди атакуют, защищаются и контратакуют.

Есть ещё и дзию иппон кумитэ, когда один из партнёров внезапно выполняет атакующее действие, другой блокирует и контратакует. Атака и контратака проводятся с самостоятельным выбором дистанции. Цель — развитие чувства дистанции, совершенствование атакующих, блокирующих и контратакующих действий, передвижений.

И по всем этим видам кумитэ можно проводить соревнования и завоёвывать призовые места. Не хочешь рисковать здоровьем — вообще не участвуй в свободных спаррингах. Можешь отрабатывать только технику и получать пояса. В каратэ разряды дают не за победы в поединках, а за правильное исполнение техники, а она проверяется в ката и во всех кумите, кроме дзию. И, по-моему, — это правильно. За победы в свободном спарринге дают награды и звания.

Тогда и родилась у меня идея написать сценарий фильма не про каратэ, а про боевые искусства в частности. И Боцман у меня не каритист, в общем-то, а самбист-рукопашник, а с каратэ он только слегка знаком. А ему встречаются и каратист, и тайский боксёр, и сумоист. Сын его на вторых ролях. Не хотелось мне выпячивать себя, так как предполагал, что хотя бы дублировать позовут меня. Потому и писал этот образ под себя. А почему бы и нет? Вдруг проскочило бы и меня позвали бы сниматься?

С идеей Ирины Юрьевны я был солидарен. Такой мальчик давал мне возможность продемонстрировать именно каратэ. Хотя, боцман со своим самбо и боксом, в моей повести бил всех. А я бы и нырял, и по скалам лазил, и девочку спасал. И не было бы в фильме косорукого плейбоя Ерёменко. Из-за которого получился не фильм, а, извиняюсь, порнография. Ой, простите, пародия на боевик. У меня же получилось что-то типа фильма Кейси Райбека «В осаде», вышедшего в девяносто втором году.

У меня на советский транспорт нападают пираты на военном корабле, типа эсминца. Перегружают нужные им мешки и экипаж на него, а транспорт топят. На транспорте незамеченными остались боцман и его сын, они спасают тонущую в каюте девушку и спустив на воду быстроходный катер, догоняют эсминец, взбираются на него и спасают свой экипаж, попутно разбираясь с пиратами.

В моём сценарии меньше «соплей» и больше сцен с драками и стрельбой.

Искоса поглядывая на мою первую читательницу, я отмечал, что она напряжена, а это, по мне, так, очень хороший признак читательского интереса. Не отложила она мой опус в сторону, не зевает, на чаек не смотрит. И даже про сына своего забыла, ха-ха…

Однако запах жареного гребешка кого угодно и от чего угодно отвлечёт. А когда Николай сказал: «Кушать подано», Ирина Юрьевна закрыла и отложила папку в сторону, потянулась и, вставая, очень пристально посмотрела на меня.

— Хорошая получилась приключенческая повесть. Мало таких у нас. А фильмов и подавно. И очень правильно ты сделал, что разбил на сцены. Почти готовый сценарий. А это, знаешь, не каждому писателю по плечу. Они, чаще всего, жалеют своё произведение. Повесть — это же картина маслом. Живопись словом. Картину если на кусочки разрезать не составишь в единое целое. А ты сразу, чик-чирик и готово. У тебя сплошное действие. Очень необычно. Видно, что не профессионал-писатель писал. Не учат у нас так писать. На американский стиль похоже твоё повествование. Современный американский стиль. Не манера Драйзера конечно. Хотя… Сложно сравнить с кем-то.

— На чём вы остановились?

— Догнали они эсминец… Там, короче, они сейчас. Шуруют. И правильно ты делаешь, что не убиваешь пока никого. Бах по голове, связал и в канатный ящик… Да-а-а… А не бритвой по горлу и в колодец, ха-ха-ха…

— Мы же гуманисты, — скривившись, сказал я. — По правде было бы по-другому.

— Зато, этот фильм можно будет отнести к юношеским.

— Да, вы будете кушать, или нет? — с шутливо грузинским акцентом спросил Николай.

— Ага, — хмыкнул я. — Садитесь жрать пожалуйста.

— Игорёк, — позвала гостья и повторила на распев. — Иорё-о-к. Просыпайся, а то снова ночью не уснёшь.

Игорёк зашевелился, перевернулся на спину и открыл глаза.

— Мне приснилось, что я под водой плавал? — спросил он.

Вечером мы всё-таки уехали «домой». Мы погрузили вещи в «буханку» с красной надписью «техническая», сами расселись по машинам и разъехались в разные стороны. Меня повезли по военной дороге на «Тихую», а Ирину Юрьевну с Игорьком — в санаторий. Гостья попросила рукопись взять с собой дочитать. Я сказал: «У меня ещё есть». На том и расстались. Маску с трубкой Игорьку я подарил. Договорились созвониться.

— Спасибо за подаренный моему сыну день, — поблагодарила Ирина Юрьевна. — Хотя… О чём это я. Какой день, если речь идет о жизни.

— Говорю, же он и так прожил бы долгую жизнь, — сказал я.

— И не бедную, и за границей, — хотелось добавить мне ещё, но не добавил, а подумал. — Ну почему внуки генсеков уезжали жить за рубеж? Боялисьрепрессий? Да и многие дети… А вот Ирина Юрьевна не уехала.

Она позвонила мне на следующий день вечером и пригласила на экскурсию по островам, как она сказала. По ближайшим. На катере. Я, естественно, согласился. День я провёл продуктивно, занимаясь тренировками и печатью фотографий. Вчера я тоже вечером ещё будучи на Шаморе пробежал кросс туда-сюда до Емара и сделал заплыв от мыса до мыса и обратно. Это около пяти километров по асфальту и столько же по морю. На всё про всё потратил два часа тренировок.

— Да ты молодец, — сказала тогда гостья. — Ты настоящий спортсмен.

Охранники тоже одобрительно покивали. А для меня сейчас такие нагрузки стали привычной нормой. Я даже как-то не заметил, что подошёл к своим лучшим физическим показателям, которых достиг к двадцати пяти годам. Это физическим, да. А в профессиональном каратэковском плане эту планку я уже преодолел. Не говоря уже про скорость, резкость и боевое чутьё. Ещё пострелять бы побольше.

Глава 18

Катер был небольшой и не особо скоростной. Чапал он со скоростью узлов пять по рейду, а за проливом Босфор Восточный прибавил ходу до десяти. Я знал этот тип катеров. В будущем они станут малыми рейдовыми катерами перевозящими рыбаков и моряков с судов на берег и обратно. Вмещали катера человек двадцать пассажиров, не больше. А может и сейчас они были рейдовыми, кто знает? Но этот назывался «разъездной командирский». Я спросил Николая, он узнал у командира катера и «доложил» мне, ха-ха…

Увидев, что в глубине салона среди других вещей лежат две пары воздушных баллонов, спросил своего прикреплённого:

— Нырять будете?

Тот покрутил головой.

— На всякий пожарный случай.

Аппараты были самой первой модификации. Такие же, с каким снимался Анатолий Папанов в фильме «Брильянтовая рука», только с двумя баллонами.

— Тот был АВМ-1, значит, этот, наверное, — АВМ-2, — подумал я, применив логику.

Мне приходилось нырять с советскими аквалангами более поздних модификаций. У меня даже хранился один такой аппарат в офисе. Он лежал в деревянном ящике. Там же лежал пояс со свинцовыми грузами и «ЗИП». Друг попросил подержать, когда от жены ушёл и скитался по квартирам. Но в том аппарате я даже не нырял. Это был две тысячи пятый год и у меня уже имелся комплект «нормального» японского оборудования. Хотя аппарат был неплох и мой друг Сашка Грядовкин нырял с АВМом и в более поздние времена. Привык, говорит. Сроднился, хе-хе. От добра, говорит, добра не ищут.

— Гребешок для жарки мы взяли, если что, — добавил охранник.

Я вспомнил, сколько было съедено вчера и сглотнул сразу ставшей вязкой, слюну. Белок я тоже нормально усваивал, но переел, таки вчера гребня, переел…

Белок мне был нужен. Мышечная масса нарастала со скоростью звука. Потренировался по максимуму, покушал также, — пятьсот граммов плюс. У меня уже под восемьдесят килограмм веса было. И ни капли жира. Кто-то из девчонок медичек, встреченных мной на нашем пляже, сказал, что меня можно использовать вместо анатомического мышечного макета! Ага! На практическом занятии!

Я и в росте прибавил.

Правильно говорят, что тот кто хорошо питается имеет больше шансов вырасти. Вон, в будущем сколько рослых людей. Ей Богу, столько я сейчас не видел, как в двадцатых годах третьего тысячелетия. Там я себя, при своих ста восьмидесяти, чувствовал словно в стране великанов. Вот и сейчас, я много и сильно загружал свой организм физическими и дыхательными тренировками и потреблял очень много белка, а поэтому рос, как на дрожжах, уже сейчас добравшись до отметки сто восемьдесят два сантиметра.

Ну, а что? В том моём детстве мы мясо ели редко, или, скажем, не часто. А теперь всё, как по норме: вторник и четверг — рыбный день, остальные дни — мясо и субпродукты. Как появился мотоцикл я стал специально мотаться в Надеждинскую птицефабрику и закупать «потрошка» кур. А в магазине при мясокомбинате — говяжьи и свиные субпродукты. А у мамы в ТИНРО — рыбу и морепродукты. Просто деньги появились и знания, где что есть. Пришлось купить ещё один холодильник и задействовать его как морозильник, включив заморозку на полную катушку. Ничего. Минус десять держал, когда его лучше заизолировали. А так на резинках иней образовывался. Мы с папой для него чехол из старого ватного одеяла сшили. Ну, а что делать?

Я предложил родителям делать тушёнку из субпродуктов. Папа подумал-подумал и поддержал. Поэтому всё мясное, что не вмещалось в морозилку, мы варили и закатывали в банки. Я варил, я и закатывал. Ты придумаешь, тебе поручат, тебя и накажут, если что… Закон! Да и не закатывали. Наваришь потрошков большую кастрюлю и берёшь их для первого и второго блюда. Добавил лука, морковки и ещё чего-нибудь, сделал подливку, вот тебе и второе блюдо. Или супчик… Я и готовил, чаще всего. У меня времени больше, чем у родителей было. А что там готовить? Пока варится — уроки учишь, делов-то…

Вчера отварил трепанг, нашинковал. Отварил свинину и нарезал тонкими ломтиками. Мясной бульон в пятилитровой закручивающейся банке от болгарских огурцов с помидорами «Глобус» был налит. Взял с собой свой котелок, мало ли? Даже костёр развёл свой и поставил всё это на огонь. Минут через двадцать, когда трепанг разварился, я засыпал овощи и мясо, а ещё через десять минут, мы угощались скоблянкой из трепанга со свининой.

Пока занимался приготовкой деликатеса, с Игорьком занимался «Серёжа» и неплохо занимался. «Серёже» было лет тридцать и обращаться с детьми он умел. Наверное свои такие же были. Вопросов лишних я не задавал, а вот Николай задал.

— Что у тебя в тайге случилось? — спросил он. — Кто-то в кого-то стрелял?

Я глянул на майора внимательно.

— Поручили разведопрос провести? — спросил я.

— Не то, чтобы… А ты откуда про разведопросы знаешь?

— Да, так… Слышал. Или читал.

— Не мог ты слышать или читать. Это оперативная деятельность. Она секретная и разговаривать про неё нельзя. Разглашение.

— И что? Я подписку о разглашении не давал. Привлечёте меня?

Я позволил себе улыбнуться, хотя внутри у меня всё напряглось. Понятно было, что пришло время опросов и допросов. Странно, что они меня раньше не вызвали. Ефрем должен был сразу написать заявление в милицию.

— Нет, конечно. Да я и не в том управлении служу, где привлекают. Мы служба охраны. Просто интересно, кто это язык за зубами не держит? Из наших, кто-то или из МВД?

— Не помню я, — пришлось уйти в несознанку.

— Да, и ладно. Так, что там у вас приключилось?

— У нас ничего. Стрельбу слышали. Ефрем сказал, что на охоту не похоже. Хотя… Кто его знает, в кого стреляли? Может в тигра или медведя? Может зверь какой-то напал на людей?

— Сколько выстрелов слышал?

— Одиннадцать.

— Точно?

— Точно?

— Сам считал?

— Мы с Ефремом.

— Понятно.

Николай задумался.

— Как всё было?

Я рассказал нашу с Ефремом легенду.

— Так и что там случилось? Кто в кого стрелял-то?

Николай посмотрел на меня задумчиво.

— Вы куда ходили там? Далеко?

Я тоже посмотрел на Николая пристально и хмыкнув спросил:

— Нас примеряете к стрельбе? Значит, кого-то убили…

— Ты не ответил.

— Так, я и не обязан. Вы же не из той службы.

— Ты не дерзи, — нахмурился Николай.

— А вы мне, товарищ начальник, дело не шейте.

Глаза Николая на мгновение расширились, а потом он рассмеялся.

— Ну, ты артист. В самодеятельности играешь?

— Играю. Ой, зачем я соврал? Я же не играю!

Я прикрыл губы ладонью.

Николай рассмеялся в голос и даже согнулся, уперев ладони в колени.

— Ну, артист! — сквозь смех проговорил Николай.

— Что там у вас? — спросила Ирина Юрьевна.

— Да, Михаил тут сценки из «Брильянтовой руки» показывает.

— Мы, кстати, Миша, ещё не обсудили твою повесть. Я вчера пришла в санаторий и как упёрлась в неё глазами, так только в три часа ночи отлипла. Хорошо, что Игорёша уснул сразу и спал до самого утра. Я бы сказала, Миша, что твоя повесть — это бомба. Ты «Момент истины» читал, Богомолова?

Я кивнул.

— Да? — удивилась гостья.

— Я очень люблю читать. С третьего класса во все библиотеки города записан. В читальные залы чаще чем в школу ходил.

— Почему «ходил»?

— Перечитал всё.

— Да ладно, — Ирина Юрьевна улыбнулась и махнула на меня рукой. — Ну так вот, при всей непохожести произведений, твоё держит в напряжении до самой последней страницы, так же, как и «Момент истины». Качание маятника и стрельбу с двух рук «по-македонски» ты оттуда взял?

Я пожал плечами.

— Маятник, это общее название комплекса движений. В единоборствах он используется постоянно. Даже в боксе. С оружием сложнее, мне кажется. Не думаю, что уклониться от пули возможно. А с двух рук я стрелял.

— Где это ты с двух рук стрелял? И с чего? — нахмурился Николай.

— В тире, где ещё⁈ С Марголина спортивного. Я могу целиться и правым, и левым глазом. Причём, как поврозь, так и сразу обоими.

— Да, ладно? — не поверил Николай.

— Проверьте, — сказал я, дёрнув плечом. — Могу на спор.

Николай наживку заглотил. В тир точно отведёт.

— И куда попадёшь? — хитро прищурившись, спросил прикреплённый.

— В ростовую мишень на двадцати пяти метрах — точно попаду. Мало тренировался.

На самом деле я не пробовал стрелять сразу двумя, но с одного и вправду стрелял и с левой руки, и с правой. Мы часто в тир СК ТОФ от школы ездили в девятом классе. Даже норматив ГТО сдавали.

— Хм. Как-нибудь проверим. Будешь у нас, милости просим в тир.

— Ха! Уж лучше вы к нам, — снова вспомнил я классику.

— Вот видите, Ирина Юрьевна. Юморит, не унимается. Животы с ним надорвёшь.

— Ну, да, ну, да… Ловко он вставляет цитатки. И в «пиратах» твоих тоже есть ссылки на классику жанра. Интересный у тебя типаж мальчишки. Вроде как и не главный герой, но не далеко от него. И тарелки ловко кидает. Кстати, а как это он… Что такое «кистевой бросок»? Это как?

— Как? — переспросил я и прикинул, куда бы воткнуть нож.

Кроме трёх армейских ящиков, в которых мы привезли продукты и всякий инвентарь, мишени не нашлось. Они стояли весьма удобно один на другом, и я метнул нож от живота. Расстояние было небольшое и столовый нож, сделав всего пол оборота, со стуком воткнулся в один из них.

— О как! — удивилась Ирина Юрьевна и спросила, обращаясь к Николаю. — А вы так сможете?

— Мы стреляем, если что, Ирина Юрьевна. Такому нас не учили. Сами баловались, да. Но не профессионально.

Николай, даже, вроде как, извинялся.

— А ты-то где научился? — спросил он меня.

— На улице, — рассмеялся я. — В ножички играем во дворе.

— В ножички? В хорошие ножички вы играете! — хмыкнув покрутил головой прикреплённый. — И все у вас так могут?

Я пожал плечами.

— Втыкать ножи все могут. Просто, я отрабатывал блоки каратэ и натренировал точность движения и остановку, хе-хе, по требованию. Вот и попробовал метать ножик.

— Что за блок?

— Сейчас я учи уке делал. Вот так.

Я показал движение правого кулака из-под левой мышки наружу.

— Но удобнее бросать локтевым круговым движением снизу к плечу и вперёд. Так цель виднее. Прямо перед собой.

— Ну, ка повтори, — попросил Николай.

— Так можно не только ножи кидать, но и любые предметы. Например камень и он точно летит в цель. Очень быстрый бросок. И замах незаметный. Вот смотрите.

Я взял камешек и распрямив тело сделал круговое движение кисти вокруг локтя и выбросил её вперед, выпуская камешек. Он попал рядом с воткнутым в ящик ножом.

— А нож?

Взяв нож, я отошёл и отправил его снова в полёт, но уже движением, похожим на движение руки в блоке «шуто уке», только не в горизонтальной, а в вертикальной плоскости. Ножик воткнулся почти в то же место, отклонившись от него на пол сантиметра.

— Никогда не думал, что блоки каратэ можно применять в бросках ножа, — задумчиво произнёс Николай.

— А почему нет? — удивился я. — Каратэ нарабатывает точность движений, очень чёткую траекторию, резкость и скорость.

— Хм! Удивил, не скрою.

— И я в шоке. Зачем это тебе, Миша? — спросила она тревожно.

— Я служить пойду, — сказал я, пожимая плечами, — там может и пригодиться.

— Тфу-тфу-тфу, — сплюнула Ирина Юрьевна.

— В какие войска? В ВДВ небось? — усмехнулся Николай.

— В спецназ хотел бы, — сказал я.

— Там бегать надо. С полной выкладной.

— Везде бегать надо с полной выкладкой.

— Но там — особые условия.

— Так, хм, бегаю уже. Потихоньку.

— Ну-ну, — усмехнулся прикреплённый. — Там, Миша, не спорт. Там армия. Это совсем другая разница. Как, если сравнить твоё каратэ с обычной уличной дракой. Хотя, да. Как ты дерёшься я видел. Что ж, дерзай! Похвальный выбор! Служба в вооружённых силах закаляет дух и укрепляет психику. Все отслужившие возвращаются на гражданку другими людьми.

— А я бы на твоём месте, Мша, хорошенько подумала. С твоими способностями, хм, ты бы мог поступить в институт. Даже хоть бы и в военный. Ты же хорошо учишься. Ты же в институт физкультуры хотел поступить? Передумал?

— Всё равно служить придётся после института.

— В спортроте служить не хочешь? — спросил Николай, снова хитро прищурившись. — Тебе же предлагал начальник погранокруга.

— Вы и это знаете? — усмехнулся я.

— Я обязан знать про тебя если не всё, то главное.

Он посмотрел на меня так, словно хотел продолжить мой опрос про перестрелку в тайге, но бросил взгляд на Ирину Юрьевну и отставил опрос на потом.

— За два года многое может измениться, — сказал я философски и, отхлебнув из ложки, добавил. — Моё варево можно уже кушать.

Все расселись. Ирина Юрьевна понюхала дух над своей миской. Ребята не заморачивались эстетичностью, и взяли стандартный походный набор с зелёного цвета эмалированными мисками и кружками, нержавеющими ложками, и, похоже, что Ирине Юрьевне это нравилось. Вера она как-то сказала:

— Люблю ходить в походы, — и поправилась. — Любила.

Скоблянка понравилась. Я бросил туда немного мелкопорезанного гребешка, а бульон у меня был не только на свинине, но и на крабе. Увидел вчера, как Вовка-сосед тащит с моря двух крабов и выкупил одного. Краба сварил и мы его с родителями употребили в своё удовольствие, а на этом «бульоне» сварил ещё и мясо.

— Слушай, не ел я такой скоблянки, — сказал Сергей. — То, что ты в неё гребешка покрошил, это понятно, но тут есть что-то ещё. Откроешь рецепт?

Я покрутил головой.

— Секрет фирмы, — сказал я. — Вы же меня тогда больше не пригласите с собой. А так…

Все рассмеялись. На удивление скоблянка понравилась даже Игорьку.

— Наш человек! — подумал я и вздохнул. — Что ж тебя в Америку затянуло? Хотя… А сколько в девяностых уехало? А сколько купило там жильё? И получило гражданство? Страна разрушилась… Сам ведь хотел уехать… Да-а-а… Бродили! Бродили шальные мысли в голове бедовой в девяносто втором. Да переболел я сим психическим расстройством. Не смог оторваться от корней.

Поели, попили чай легли отдохнуть. Ирина Юрьевна в одной палатке, а мы с Николаем ушли в другую. Вернее, я ушёл в свою палатку, а Николай потоптался-потоптался у входа и сел рядом.

— Ты, всё-таки скажи, Миша, вы точно никого не видели. Из тех кто стрелял?

— Оно на противоположной сопке было, — сказал я. — Там километра два. Началось там, да. Потом приблизилось, словно у речки стреляли. Мы же с другого края деревни были. Уходить хотели. Поднялись уже метров на триста. К истоку ручья. Там и остановились переночевать. Не идти же в ночь?

— Значит, началось сначала ближе к противоположной сопке, а потом приблизилось?

— Нет. Там стрельнули три выстрела. Причём, Ефрем сказал, что из разных ружей стреляли. Да и я различил. Словно патроны разные. У меня слух музыкальный. Тон звука другой. Потом долго тишина стояла. Мы и забыли про выстрелы. Мало ли, кто в тайге стреляет? А потом бах-бах, пауза, бах-бах, бах-бах-бах. А потом, минут через тридцать что-то рвануло. Мощно так! Глухо! Даже земля дрогнула.

— Рвануло — это что значит? — спросил Николай.

— Взорвалось. Как на карьере на Снеговой у нас взрывают иногда.

Рассказывал я Николаю историю по второму разу, а он слушал её, как в первый раз.

— Так что там всё-таки случилось? — снова спросил я.

Но Николай снова не ответил.

— А что же вы назад в деревню не вернулись? — спросил он.

Я нахмурился.

— Говорил я Ефрему, пойдём сходим, а он сказал, я за тебя отвечаю. Мало ли что там произошло. Местные тех людей плохими называли и сказали нам, чтобы мы уходили из деревни. Вот мы и ушли. Так, что там случилось?

— Да-а-а… Дела-а-а… только и сказал «прикреплённый». — Ладно, отдыхай пока. Завтра в управление приедешь и следователю всё расскажешь. Я почему у тебя спрашивал? Чтобы ты вспомнил всё. И без запинки рассказал следователю. Понял? И… Следователь тебе всё расскажет. Нет у меня таких указаний что-то кому-то рассказывать. Я и не знаю ничего толком. Не моя это служба. Моя служба — это тебя охранять.

— От следователя? — улыбнулся я.

Николай тоже улыбнулся, но промолчал.

Глава 19

— И так, ты говоришь, что вы постояли-постояли и ушли. Покажи место, где вы стояли?

Следователь пододвинул мне план местности где были отмечены и места, откуда мы с Ефремом убрали трупы. От этих мест по обозначенной на плане тропе пунктиром шли линии к сопке.

— Вот здесь мы остановились, почти сразу за мостом. Ефрем сказал, что не пойдёт туда и меня не пустит.

— Почему?

— Я, же говорил уже. Он сказал, что, скорее всего эти «плохие люди» промышляют тут золотом и вряд ли они будут рады нас видеть. «Не выпустят они нас отсюда», сказал он.

— Не выпустят…

Следователь, усталый мужчина лет сорока, с покрытыми ранней сединой головой, задумчиво посмотрел в окно, выходившее во двор комплекса зданий комитета государственной безопасности и постучал по столу простым карандашом, которым отметил место на плане, куда я ткнул пальцем. Поставил маленькую точку.

— Значит, это твоя была инициатива, посетить деревню, так называемых, староверов.

— Моя. Но про деревню рассказал Ефрем. И про другие деревни, которые раньше на Бикине были.

— А почему ты заинтересовался, хм, староверами? — спросил устало и, как бы нехотя, следователь.

— Я крестился недавно. Меня отец Фёдор крестил… А бабушка Харитина Семёновна много рассказывала… Когда я был маленький… Про потоп, про Ноев ковчег…

— Ты же комсомолец, — скривился следователь.

— Одно другому не мешает. Заповеди Христа не расходятся с принципами строителя коммунизма.

Следователь вскинул брови и посмотрел на меня более сосредоточено.

— Это может сказаться на твоём продвижении по… э-э-э… жизни, — сказал он.

— Не вижу преград, — сказал я уверенно. — Я собираюсь после школы уйти служить в армию. А потом поступить в институт физкультуры и спорта.

— С поступлением в институт могут возникнуть проблемы, — поморщился седовласый.

— Я с ними справлюсь, — тихо сказал я. — А не справлюсь, пойду на сварщика учиться.

Следователь ещё выше вскинул брови.

— Ты такой не амбициозный? А мне казалось, что чемпионы должны постоянно стремиться к вершинам.

— Я случайно стал чемпионом, — сказал я, слегка дёрнув правой стороной лица и усмехнулся, глядя следователю прямо в глаза.

Я всячески показывал следователю, что не интересуюсь «его» делом, которое он старательно примерял на меня. Ну, или скорее, на нас с Ефремом. А может только на Ефрема…

Похоже, мне удавалось дурачить опытного следака, потому что он снова задумчиво отвернулся к скучному виду.

Мне его даже стало чуточку жалко. Дело — конкретный висяк. Кто-то расправился, расстреляв, с несколькими — минимум девятью — лицами. По крови они должны определить количество пострадавших. Мы-то с Ефремом свою кровь собрали вместе с землёй, а с убитых крови натекло изрядно. Даже через неделю, если не было дождей, можно взять образцы. А ни у меня, ни у Ефрема свежих следов от пулевых ранений нет. Ха-ха! У Ефрема и старых шрамов не осталось, не то, что свежих. Хотя, слух о моём целительстве дойдёт и до конторы, и тут, в конце концов сделают соответствующие выводы. Но когда это произойдёт? И какие выводы? Так… Смутные подозрения… Ефрема они в жизнь не «расколят».

Десять трупов, скорее всего оставшихся под завалом взорванной шахты…

И как эти трупы извлечь? — думал следователь. — Техника нужна. Там же сопка «опустилась»! Так просто — лопатами и кирками — не убрать. Но, на самом деле, нет тела — нет дела. Кто сказал, что тела там? Не факт, не факт… Может, постреляли друг друга, помирились и ушли. Куда ушли? Да, за границу вместе с золотом, следы которого имеются, а само золото — тю-тю, хе-хе-хе… Значит, ушло оно вместе с людями. Пусть погранцов сношают.

— Значит ты не видел и стрелявших, ни тех в кого стреляли? — спросил он.

— А были и такие? — удивился я. — Там, что в людей стреляли?

Следователь скривился от того, что ляпнул лишнее.

— Это ещё не факт, — сказал он. — Так… Предположения только. В кого-то кто-то стрелял…

— А может во что-то, а не в кого-то? — высказал предположение я.

— Ладно, подписывай документ, — вздохнув, проговорил следователь и пододвинул мне протокол. — Тут пиши: «С моих слов записано верно. Мной прочитано».

Я написал всё, что требовалось, и поставил подписи в нескольких местах.

— И это подпиши, — сунул он серый листок с мелким типографским текстом и моим именем, вписанным авторучкой.

— Что это?

— Подписка о неразглашении.

— Я же ещё несовершеннолетний, — удивился я.

— Пиши-пиши! Шестнадцать есть уже! В этом случае можно и даже нужно. Особенно молчи про золото. Да и про староверов особо не распространяйся. Религия — опиум для народа. Так Карл Маркс сказал. Знаешь кто такой Карл Маркс?

— Знаю. А вы знаете, что раньше Маркса эту фразу сказал Жан-Жак Руссо? И сказал немного не так. Маркс изменил её, укоротив.

— Не знал, — удивлённо глядя на меня, ответил следователь. — Ну, ка удиви меня ещё больше. Как он сказал?

— Набожность… есть опиум для души; она бодрит, оживляет и поддерживает, когда принимается помалу; в слишком сильных дозах усыпляет, или приводит к безумию, или убивает.

Я смотрел на следователя, сидевшего с вдруг окаменевшим лицом. Он покрутил головой.

— Да-а-а… Удивил, так удивил… В сильных дозах, говоришь? Хм! Логично!

— Жан-Жак Руссо! — сказал я и поднял указательный палец вверх.

— Ладно. Вот пропуск. Иди уже. Свободен пока.

Следователь не удержался от «стандартной» гэбэшной шутки.

— Все мы свободны «пока», — пошутил в свою очередь я.

— Ну-ну! Сплюнь! Шютнык!

— Сам такой, — злорадно подумал я.

После посещения следователя, меня наконец-то «отпустило» по настоящему. Не в смысле исцеления, а в смысле — «расслабился». После расстрела десятерых нелегальных старателей меня колбасило неделю, хотя внешне я старался не трястись и блюсти «покерфейс». Ефрем весь вечер искоса поглядывал на меня, ища психосоматических реакций, но я крепился. И на следующий день тоже наблюдал, а потом, когда мы уже сели на бат, сказал, качая из стороны в сторону головой:

— Вот тебя жизнь помотала, Миша! Даже я бы так не смог… Страшно представить какой огонь ты прошёл.

— Самому порой, как вспомню, страшно, Ефрем. Но давай мы эту тему больше не будем затрагивать. И… На самом деле, мне очень тошно. Так тошно, что блевал бы и блевал.

— Всё понял, — покивал головой Ефрем. — Крепись.

Вот я и крепился до этого времени. А как от следователя вышел, так и отступила тошнота. Словно пошептал кто. Хе-хе…

В этот же день мы встречались с Ириной Юрьевной в центре города. Они с Игорем ждали меня на пляже Набережной. Мама сидела на песочке, а Игорь бултыхался в воде. Он плоховато, как оказалось плавал и только в наших тренировках немного подучился. Здесь он уже проплывал несколько метров, шумно разбрызгивая воду руками и ногами.

— Великолепный город Владивосток! — сказала гостья. — Прямо в центре города песчаные пляжи, вышки. Здесь бы ещё киосков побольше.

— Туристов нет, — пожал плечами я. — Столовые и кафе только выездную торговлю устраивают.

— Ну, хоть это… Мороженое у вас вкусное. Как в Москве. Выбор не велик, но пломбир отличный.

— Завозят Московское иногда, — покивал я головой. — У нас молочный комбинат отличный. И молоко местное хорошее.

— Хорошо, что я сюда приехала, а не ты в Ялту. Ты не взял бы, наверное, с собой свою повесть?

Я улыбнулся.

— Конечно бы взял. Ведь хорошо де написано.

Она рассмеялась.

— Молодец, что не соврал и не стал скромничать. Конечно, хорошо.

— Зачем скромничать? — пожал плечами я. — Говорю же, что прочитал столько всего, что есть с чем сравнить. А сравнивая, понимаю, что написано неплохо. Не супер-пупер, но неплохо. Не высокохудожественно, конечно, но для сценария вполне достаточно.

— Да-да… Именно для сценария. Обязательно покажу знающим людям. Может что у нас и выгорит. Тем более, что «В зоне особого внимания» скоро выйдет. Там Касьянов себя покажет. И я вот что подумала… А не лучше ли будет там вместо мальчика, прописать героя постарше. Ты, вот, например, на шестнадцатилетнего не очень то и похож. Очень взросло выглядишь. Лет на двадцать.

Я в удивлении вскинул брови.

— Ну, на девятнадцать. А если загримировать… Ты очень хорошо держишься. И у тебя лицо не эмоциональное. И с правильными чертами. Чистое. Без, извиняюсь, юношеских прыщей. Фигура у тебя, дай Бог каждому мужику. Двигаешься ты хорошо… Мне кажется, ты бы и сам смог бы сыграть в фильме.

Я покрутил головой.

— Так не бывает, чтобы с улицы человека взяли. Там столько желающих сыграть найдётся! Женских любимцев. Ерёменко Николай, какой-нибудь.

Гостья глянула на меня.

— Хм! Николай Ерёменко не какой-нибудь. Он прекрасный актёр. Ион, да, мог бы подойти на эту роль. Он, кстати, тоже хороший спортсмен. Но ты же писал сценарий для себя, а Коля Ерёменко — мой ровесник. Правда, хорошо выглядит. Намного лучше меня.

— Вы сейчас тоже хорошо выглядите.

Ирина Юрьевна улыбнулась.

— Лучше, да. Сама вижу. Восстанавливается организм. Но сейчас не обо мне. Молодых актёров раз-два и обчёлся. Дима Харатьян… Фильм с ним вышел. Смотрел «Розыгрыш»?

Я покивал головой.

— Кто же розыгрыш не смотрел? Он в том году вышел.

— Вот-вот. Но он на спортсмена мало похож. Хотя, хороший мальчик. Ему, кстати тоже шестнадцать лет в том году было. И ты зря думаешь, что никого не берут с улицы. Как раз таки и берут. Объявляют пробы. Так он и попал в фильм. Случайно пришёл. И свсем не спортсмен. Так ему и сказали. Хочешь дальше сниматься, займись спортом. В хоккей сейчас играет, в футбол. В Щукинское поступать был должен.

— Вы так много про него знаете, — удивился я.

— Я же журналист. Должна руку держать на пульсе.

— Папа научил, — подумал я.

— Так что… Но нужно начать со сценария. Может, со мной в Москву полетишь?

— Зачем это? — удивился я.

— Понимаешь. Мы уже говорили, что у тебя получилось не литературное произведение, а драматургическое. А это две большие разницы. Так редко бывает. Его хоть сейчас снимай. Но если его кому-то отдать, оно может затеряться. А могут и идею украсть.

— Вы так хорошо ориентируетесь в киношных делах, — удивился я.

— М-м-м… Я ведь тоже актрисой стать хотела, да не сложилось. И мойпервый муж… Ну, да ладно. Это к делу не относиться. Ехать туда надо и предлагать сценарий режиссёрам. Да предъявлять так, чтобы они поняли, что то, что ты пишешь, сделать реально. Я бы Андрею Милюкову тебя показала. Режиссёру «зоны особого внимания». Мы с Андреем хорошо знакомы. Думаю, его может заинтересовать твой, э-э-э, твоя повесть.

А я вспомнил, что после «Зоны особого внимания» выйдет фильм-продолжение, название я не помнил, которое меня не впечатлит. Но, помнится, режиссер там будет другой. Вроде как не захочет Милюков снимать фильм с точно таким же сюжетом. И Касьянов из фильма уйдёт, потому, что ему и его каскадёрам не заплатят. Короче, херня выйдет, а не продолжение.

— Сейчас в июне началась мировая премьера фильма, а по стране в следующем году пройдёт. Андрей сейчас по «варшавскому договору» мотается, фильм-то военный, но вот-вот должен вернуться. Если уже не в Москве. Или в Крыму?

Ирина Юрьевна задумалась.

— Я узнаю. Он сейчас точно без сценария.

— А Говорухин? — спросил я.

— Говорухин? — переспросила гостья, всё ещё находящаяся в задумчивости. — Он сейчас готовится снимать фильм по братьям Вайнерам с Высоцким в главной роли. Ему не до этого, пока.

— А правда, что у Высоцкого со здоровьем совсем плохо?

Ирина Юрьевна быстро посмотрела на меня и отвела взгляд. Состроила неопределённую мину.

— Сложно сказать что-то о его здоровье. Пьёт он много. В апреле кризис был. Оказался в реанимационном центре в состоянии физического и психического коллапса. Как написали врачи. А фактически…

Ирина Юрьевна снова посмотрела на меня.

— Хочешь его исцелить?

Я пожал плечами.

— Почему бы и нет? — сказал я.

— Ты так спокоен и не торопишься, словно знаешь, что он ещё будет жить. А ведь у него, и почки, и сердце, и печень в очень плохом состоянии. Врачи ему от силы год дают. Если он продолжит себя не жалеть. А он ведь продолжит… Ты что-то знаешь, Миша, такое, что мы не знаем? Если скажешь — «да», я не удивлюсь.

— Наверное, знаю. Не могу пока понять. У меня это недавно проявилось. И, честно говоря, мне не хочется об этом даже думать, не то, что разбираться.

— Понятно, тогда, почему ты про Игорька так говорил. Значит, и про Володю знаешь…

Мы помолчали. Оба смотрели на море и купающихся, радующихся солнцу и морю, людей. Вернее, Ирина Юрьевна и так смотрела всё время на море, контролируя Игорька. Да и мне куда было ещё смотреть?

— Спасти Высоцкого, — вдруг сказала она. — Интересный, наверное, можно было бы снять фильм про Володю. Но у нас его не покажут.

Она снова помолчала.

— У Володи проблемы не физического здоровья, а психического. Он не может найти себя. Раньше он думал, что когда его выпустят за рубеж, он обретёт свободу, ему станет легче. Ну и что? Там его никто не знает, кроме наших. И это стало ещё одним ударом. Тогда он стал и там уходить в пике. А «там», при всей, кажущейся свободе, очень много ограничений. И если здесь его срывы ему прощали и прощают, то там — нет. Новизна от заграницы прошла. Воздух свободы оказался гнилым, и это его сильно расстроило.

— Вы с ним хорошо знакомы?

Она покивала.

— Они и с Влади перестали понимать друг друга. Их отношения тоже зашли в тупик. И всё из-за того, что его третья попытка побороть свой недуг сорвалась. У него же в апреле все функции организма отказали. Он «висел» на аппаратах поддержания жизнедеятельности.

— Но ведь его, действительно, третируют, — сказал я. — Стихов не издают. На пластинке «Алиса в Стране чудес», где он и стихи к песням написал и музыку, нет его имени. Тут поневоле зачахнешь. Почему так?

Ирина Юрьевна опустила глаза.

— Он бунтарь. А бунтарей у нас не любят. Я пыталась… Но, как говорится, на верху «есть мнение».

Она снова помолчала, словно не решаясь спросить.

— Думаешь, получилось бы исцелить? — наконец-то спросила она, глядя в море.

— Теперь вряд ли, — ответил я — После апрельского кризиса он употребляет, хм, более сильные обезболивающие. Такие, к которым человек привыкает навсегда. Допустим, болей у него больше не станет. Но он продолжит употреблять и алкоголь, и эти препараты. Моя сила не исцеляет от зависимостей.

— Но, главное — он будет жить. Ведь ему совсем недолго осталось.

— До восьмидесятого года, — сказал я и уточнил «пророчество». — Вижу его до восьмидесятого года. Но, какой смысл? Если он сам не видит смысла в своей жизни.

— Значит, он снимет свой фильм? — спросила гостья.

Я пожал плечами.

— Наверное. Я не ясновидящий. На ощущениях это у меня.

— Но ты уверен, э-э-э, в своих прогнозах?

— Уверен, Ирина Юрьевна.

— Тогда, пожалуйста, исцели его и пусть у него будет ещё один выбор: жить или не жить?

— Кхм! Вот в чём вопрос, — продолжил я.

Глава 20

Решил, всё-таки, в Москву ехать. Про режиссёра Милюкова я ничего не знал, но если он снял «В зоне особого внимания», который стал на какое-то время культовым фильмом у пацанов моего возраста, то «пиратов» он снимет не хуже. Но, почему-то, от съёмок следующего фильма-продолжения Милюков отказался. Почему?

Это была одна причина, чтобы поехать в столицу нашей родины. Второй причиной стало желание заменить мотоцикл. Что-то разонравился мне «Планета-спорт». Утомил он меня в дальней дороге. А недальних поездок у меня пока было совсем немного. На Шамору кататься это конечно, но мне осенью надо было снова в Красный Яр ехать, а от руля мотоциклетного я устал.

А Ирина Юрьевна как-то сказала, увидев мой мотоцикл, что «у них в Москве» молодёжь гоняется за Явами.

— Мы тоже гоняемся, — сказал я. — Да догнать не можем. Маемо, как говорится, шо маемо.

И вот после нашего разговора про Высоцкого — мы два дня не встречались, а встретились на третий — Ирина Юрьевна вдруг спросила, не хотел бы я поменять свой «Спорт» на «Яву»? Она, де, может посодействовать в приобретении. Но тогда мне придётся полететь в Москву. Похоже, ей сильно хотелось заманить меня в столицу. Думаю, она хочет мне кого-то показать, для, так сказать, исцеления. А напрямую попросить стесняется. Ирина Юрьевна женщина тактичная. А я сразу сказал, что каждое исцеление у меня отбирает кучу собственных сил, а потому я никого не исцеляю. Только в экстренных случаях.

— Купить «Яву» я бы хотел, но денег у меня на это пока нет. Стоит мотоцикл под штуку, если в магазине, а если с рук, то и полторы.

— Тут, понимаешь…

Ирина Юрьевна несколько стушевалась.

Мы снова отдыхали с палаткой на Шаморе. Гостье эта бухта тоже понравилась, и Игорёк захотел «рыбок посмотреть». Я снова заготовил прикормку, и мы здорово с ним «порезвились» на рифе и даже половили рыбу на крючок. Стояли, опустив лица в маске в воду и смотрели, как рыба хватает крючок с морским червём. Червя ленки предпочитали. Это зрелище и меня возбудило.

Сейчас из ленков Николай варил уху, незаметно добавив в варево консервированную сайру, а мы с Ириной Юрьевной, расположившись чуть в сторонке, разговаривали.

— Тут, понимаешь, у одной моей знакомой с почками большие проблемы… Куда она только не обращалась… Даже в ГДР ездила… В Чехословакию на воды… Она готова любые деньги отдать… Муж у подруги художник театра и кино. Они неплохо обеспечены… Это я к тому, что она готова заплатить за исцеление.

Мы помолчали. Как-то мне нужно было перешагнуть невидимый барьер, отделяющий меня от рационализма. Я же не мессия, который творил чудеса только ради того, чтобы все уверовали, что он мессия. Я «обычный» человек, наделённый сверхъестественными способностями передавать другим людям свою жизненную силу, которая что-то такое делает в их организмах, что приводит к их восстановлению. А если я отдаю своё, значит, э-э-э… Не факт, конечно, что моё… И не факт, что отдаю… Но… Не использовать эту возможность было не разумно. И всё шло к тому, что мне придётся заниматься исцелением всё чаще и чаще. И, вполне возможно, что это моё призвание. Но жить то на что? Работать сварщиком, а по вечерам исцелять?

Мой духовник отец Фёдор был противником моих «рукоприкладств». Единственное, на что он согласился, так это на то, чтобы я исцелял силой молитвы. Так и я разве против? Хотя и без молитвы исцеление происходило, так же как и с молитвой. Или не так? Вопрос…

Короче, вроде как и стыдно исцелять за деньги, но почему нет? Дар творчества — тоже дар, так что, за картины деньги не брать? Или за музыку? Я же никого не обкрадываю. Да-а-а…

Так что, моральный аспект моего целительства за деньги для меня стоял остро. Хотя… У одного есть картины и он их продаёт, у другой корзины плетёт и продаёт, третий поёт, пятый пляшет. Я исцеляю… Какая разница? Вот я и сдался.

— Надо, так надо, — сказал я и почему-то подумал, что у Юрия Владимировича Андропова тоже с почками проблема.

— Хм! А нет ли связи его болезни с этим предложением вылечить подругу? Она ведь дочь своего отца и то, что Ирина Юрьевна не раскрывается передо мной даже на половину, я был совершенно уверен. Все люди играют друг другом, манипулируют.Так почему бы не представить, что она работает, как сказали бы разведчики, под контролем. Своего папы, ага…

— А «Яву» мы как купим? — спросил я.

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей, — сказала Ирина Юрьевна. — Мы, например, знакомы с Геной Моисеевым, мотогонщиком. Почти вся наша команда гоняет на «Явах». Можем тебе даже кроссовый мотоцикл купить. Хоть и не новый, но зато переделанный так, что он лучше нового. Мне рассказывали сколько они труда вкладывают…

Я покрутил головой.

— Мне не для мотогонок. Мне к бабушке в деревню ездить.

— И на Бикин?

— И на Бикин.

— Там, наверное, очень красиво? — спросила Ирина Юриевна.

— Дикая природа, — неопределённо сказал я.

— Хотела бы я там побывать.

Я усмехнулся.

— Вас съедят комары и мошки. Их у нас зовут «гнус».

— Да? А мне казалось, что это слово везде используется. Кстати, знаешь, что оно обозначает?

— Что?

— Слово гнус произошло от древнеславянского «гнус» — означающего — «грязь» или «отвращение». То есть — это то, что вызывает неприязнь. От этого корня и слова соответствующего смысла: гнев, гной, гниль.

— Вот-вот. Это всё о нём.

— Была я в сибирской тайге. Не думаю, что ваш Бикин даст Сибири фору по гнусу. Наверное, это примерно одно и то же.

— Наверное, — пришлось согласиться мне, тому, кто в сибирской тайге ни разу не был.

— На Лене, Иртыше, Ангаре, наверное, тоже интересно, — подумал я, — но, почему-то, меня туда не тянет.

— С вашими возможностями попасть туда совсем не проблема, — сказал я. — Самолёт, вертолёт… и мы уже в верховьях. Там сели на лодку и покатались туда-сюда. Половили хариуза…

— Я ела хариуза и ленка, — улыбнулась гостья.

— Да? — я замялся и пожал плечами. — Ну, тогда не знаю.

— А что там за история у вас приключилась?

— Какая?

— А со стрельбой, десятью пропавшими охотниками и деревней староверов.

— Стрельба — это не к нам. И охотников, про которых вы говорите, мы не видели. Староверов видели. Но нам сказали, что здесь «плохие люди» и мы ушли. А с какой целью интересуетесь?

Ирина Юрьевна улыбнулась.

— Я же журналист.

— Да-да-да, — подумал я, но сказал. — С меня подписку взяли о неразглашении.

— С тебя? — удивилась она. — Ты же не совершеннолетний. Это незаконно.

— То же самое сказал, — пожал я плечами. — Похоже у следователя какие-то свои законы.

— Нда-а-а… Или инструкции.

— Или инструкции, — согласился я.

Снова радовало солнышко, шумели накатываясь на берег волны, доносился стук молотков.

— Что там строят? Сцену какую-то?

— Фестиваль будет. Приморские струны называется. Бардовский. Или как прописано — авторской песни. Через неделю.

— Ух ты! Жалко, что не успеем посмотреть. Мы, кстати, через три дня улетаем. На тебя билеты, значит, тоже брать?

Тоже хотел посмотреть первый фестиваль «Приморских струн». Жаль. Не судьба!

— Может, я позже приеду? Очень хотел посмотреть. Первый фестиваль. Мои друзья будут участвовать. У них с гитаристом трудности. Просили помочь.

Я выдумал про помощь друзьям-музыкантам, чтобы иметь повод для задержки.

— Ты и на гитаре играешь? — удивилась Ирина Юрьевна. — Сколько в тебе скрыто талантов⁈

— Да, какой талант? — скривился я и поскромничал. — Только и могу, что лады зажимать.

На самом деле я уже разработал пальцы и вполне себе сносно играл перебором, и не только простыми аккордами, но и «запиливал» неплохие сольные партии. С марта много воды утекло, а я нет-нет, да и занимался.

— Да, конечно. Какие проблемы? Днём раньше, днём позже… А я как раз про мотоцикл поспрашиваю. Во! Точно! Как с мотоциклом определимся, так и позвоню тебе. А повесть твою я и без тебя передам Андрею. Пусть почитает, переварит…

— Отлично! — искренне обрадовался я.

А что, пусть видит, что не сошёлся для меня свет клином на Москве.

Да-а-а, хотел я скрыть свой дар целительства и исцелять через Зару, но, видимо судьба мне прописала другой путь. И, да… Придётся мне прятаться в глухой тайге от ходоков. А что? Сначала в армию уйду, потом в Красный Яр перееду жить. Потом к староверам уйду. А может и дальше. Не дадут мне житья ходоки-просители. Или мне взять на себя функции министерства здравоохранения и заняться восстановлением здоровья граждан? Не-е-е-т… Надо скорее под чью-то крышу залазить. Но, почему-то, не хочется мне излечивать наших партийных бонз.

А может прямо сейчас свинтить в тайгу? Хрен они меня с моим фасеточным зрением поймают. А тут я у них, как на ладони. Схватят, прикуют цепью к стене и заставят руки накладывать. А откажусь, так у них есть аргумент для убеждения: папа, мама, бабушка, дедушка, Светка… Да даже если двоюродных братьев и сестёр в заложники возьмут, я же всё равно не выдержу. Начну «пахать», как Стахановец.

— О чём задумался? — спросила Ирина Юрьевна.

— О жизни, — сказал я. — О том, как жить дальше?

— А именно? — серьёзно глядя мне в глаза, спросила фея изумрудного города[1] , заманивающая меня в свою волшебную страну, чтобы я спас её жителей от злой колдуньи.

А ведь я, точно как Элли в этой сказке, из старика превратился в юношу и наделён волшебной силой. Хм! Вот ведь ассоциации какие странные наворачиваются! Только колдунья у нас кто? И хватит ли у меня силы с ней справиться? Нет у меня таких сил, чтобы от автоматов уворачиваться, цепи рвать и стены бетонные крушить. Хотя-я-я… Кто их у меня проверял? Пока никто.

— Да, опасаюсь я, что замучают меня просьбами. А у меня ресурс сильно ограничен. Я тут в посёлке одном сто человек исцелил, так чуть не умер. Потом неделю восстанавливался.

— Сто человек⁈ — удивилась фея. — Зачем так надрываться?

— А как быть, если они все пошли разом? Ну и проверил себя, да. Испытал, так сказать. И оно же не известно, чем для меня оно обойдётся? Грех ведь это, если по правде. Не поощряет церковь целительство.

— А старцы?

— Хм. Старцы молились денно и ночно, и потом им дар был даден. А я?

— А ты? К тебе как дар пришёл?

— Вот он тот главный вопрос, ради которого «фея изумрудного города» прилетела во Владивосток, — понял я. — Долго она не задавала его. И как грамотно подвела под него? Чувствуется школа. Или даже не простая школа, а «лесная», то бишь — «школа особого назначения» в Балашихе на двадцать пятом километре Горьковского шоссе. Она была создана в 1938 году по инициативе Иосифа Сталина и прошла несколько реноваций. Сейчас это институт КГБ, а позже станет Академией внешней разведки СВР.

Да-а-а. А ведь не хотел я касаться этой темы. Да как без неё обойтись, когда Родина в опасности, а повлиять на какие-нибудь процессы можно только с помощью власть предержащих. Или, всё-таки рвануть по бездорожью и спрятаться? Так вертолёты есть и тепловизоры. Люди ходят. С Ефремом общаться будем… Всё равно найдут. Всё равно.

Всё это проскочило мгновенно. И двух секунд не прошло, а я уже сдался.

— Да, Зара меня околдовала, — сказал, усмехнувшись, я. — Как посмотрела на меня в электричке, так и сдвинулось у меня в голове что-то. Она — точно ведьма. А потом в ведьмин круг посадили и ну колдовать. Я так испугался, что молитву вспомнил, что бабушка учила и молиться начал. Вот после этого и что-то во мне изменилось. Она сказаля, что во мне сила была, но была не активной. И вдруг проснулась.

— А она сказала, что ты представился пришельцем из будущего, — тихо сказала «фея».

Я криво улыбнулся и подумал:

— Вот сучка! Сдала-таки! И, небось, сразу побежала к куратору. А куратор у нас кто? Хе-хе-хе… Может у «феи» и не было никакой опухоли? Ха-ха-ха… Может они меня так «развели»? Что-то, может быть и было. Анализы, там, то сё… Простуда… Воспаление… А тут я такой! Хлобысь, и все показатели в норме. Хм… Вполне. Почему бы и нет. Информации по дочери Юрия Владимировича Андропова Ирине практически нет. В отличие от других детях и внуках. Такие дела.

— Пошутил я. Пристали они к нам. Позолоти, да позолоти… Вот я и ляпнул, что это ты мне должна ручку позолотить, а не я тебе. Ну и наплёл про будущее, что она меня старика оттуда перенесла в это тело, а кошелёк с деньгами забрала.

— Ты про какую-то карточку банковскую говорил. Что она у тебя там, в будущем была. Откуда ты про них узнал?

Это уже был форменный допрос. Но я не подал вида.

— Э-э-э… Не помню, — я дёрнул плечом. — Прочитал где-то. Я ведь читаю всё подряд и везде. Мама ругается, что я и за обедом читаю и даже не ходу. Боится, что я под машину попаду или в колодец открытый провалюсь, как в «Операции Ы». Хотя, они там не провалились. А! Это у нас в книжке Битструпа картинки есть…

— А она поверила, — сказала «фея». — И тебе выплачивает компенсацию. Что же ты берёшь её?

— Бли-и-ин, — подумал я. — Вот попал!

В голове быстро-быстро закрутились не смазанные шестерёнки. Тр-р-р-р-р…

— Хм! Да, разозлился я тогда на них, на цыган, напали на меня, ножом ткнули, в багажник засунули, трясли полчаса, а потом в ведьмин круг посадили, в голове у меня ковырялись и в жертву меня принести хотели.

— Не хотели они тебя в жертву приносить, — усмехнулась Ирина Юрьевна.

Она смотрела на меня с явным интересом и как-то весело.

— Не знаю! — я нахмурился. — Надо было на них в милицию заявить. Вот я и заставил её платить мне компенсацию. За нанесённый моральный ущерб. И тулуп порезали.

Я помолчал. Молчала и Ирина Юрьевна.

— А потом, думаю, Зара захотела привязать меня к себе и привязала таки! И попользовалась мной прилично!

— Каким образом? — вскинула она брови.

— Не говорила она вам⁈ — я удивился.

— О чём?

По лицу гостьи не чувствовалось, что она знает о произошедшем в Рязани.

— Мы в Рязани прочитали в мозге её родственника, умершего, между прочим, где хранятся деньги.

— Что? — спросила гостья с брезгливостью на лице. — Что за бред? Умершего? Ворожили что ли?

— Почему, ворожили? Прямо так у гроба. Положили руки на грудь покойника, и Сара с моей помощью прочитала, где он хранил деньги клана.

— Ё* твою мать! — произнесла Ирина Юрьевна и встала с шезлонга.

— Ха-ха, — мысленно рассмеялся я и вспомнил анекдот. — Какая нах*й прачечная⁈ Это министерство культуры!

— Она мне сказала, что родственники мне так благодарны, что решили подарить японский магнитофон.

— Подарили? — со вздохом спросила гостья.

— Подарили. Он у меня дома стоит.

— Интересную историю ты мне рассказал, Миша. Теперь многое встало на свои места. За такую помощь, какую оказал ты, можно и раскошелиться. А я всё думаю, с чего бы они? А оно вон оно что! Да-а-а… Зара-Зара-Зара… Ай-яй-яй, Зара.

— Я, что, что-то не то сказал? — спросил я, с тревогой в голосе.

— Ну, почему не то? Сказал как было. У нас с Зарой доверительные отношения… М-м-м… Я так думала, что доверительные, а оказалось, что я многое не знаю. А полуправда в дружбе не, м-м-м, не приветствуется. Или неправда. Ты вот, чувствуется, что откровенен со мной. Я тоже с тобой откровенна. Если болеет моя подруга, я тебе говорю. Она, кстати, не знает о тебе.

— Вы никому не говорили про меня? — спросил я, «сияя» доверчивыми голубыми глазами.

Ирина Юрьевна посмотрела, на меня и вздохнула.

— Никому, кроме отца.

[1] «Фея Изумрудного города» — повесть Сергея Сухинова, вторая книга цикла «Изумрудный город». Произведение написано на основе сказки «Волшебник Изумрудного города» Александра Волкова, которая, в свою очередь, является вольным пересказом «Удивительного волшебника страны Оз» Фрэнка Баума

Глава 21

— Ту-ду-ду-дум, — прозвучали в голове такты пятой симфонии Бетховена.

— Ахэхэ. Что ж, это следовало ожидать, — подумал я.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Надо подумать, как сделать так, чтобы меня не видели и не узнавали потом. Я хотел через Зару это делать, но…

— Зара — не очень надёжное звено, — сказала задумчиво нахмурив лоб Ирина Юрьевна. — И я бы на твоём месте совсем прервала с ней контакты. Втянет она тебя в неприятности. Собственно, уже втянула.

Она помолчала, задумавшись.

— Собственно… Можно грим наложить. Усы, бороду наклеить. Состарить, да!

Она глянула на меня озорно.

— Я знаю, как накладывать грим. А усы и бороду мы найдём.

— Хм! Неплохая идея, — кивнул я головой. — Тогда можно сеанс провести.

— Что за сеанс? — брови собеседницы взлетели.

Она снова уселась в шезлонг.

— Всё равно у вас найдётся ещё несколько знакомых, которых вы захотите исцелить. Чтобы два раза не гримироваться. А то и три-четыре. Высоцкий, опять же… Думаете, он захочет ко мне прийти?

— Володя год назад встречался с буддийским монахом и после него продержался целых полгода. Правда, потом его срыв был более тяжёлый. Самый тяжёлый. Думаю, он согласиться прийти, если я попрошу. И в обличии старца к тебе будет больше доверия.

— Отличная мысль. И вот ещё… Цену за сеанс, — я покрутил головой, — назначать не буду. Захотят люди поблагодарить, пусть благодарят, если захотят, как могут. Хоть по почте, хоть переводами, но деньги в руки я ни от кого не возьму.

— Тебя что-то смущает в получении, м-м-м, платы за исцеление?

— Уголовный кодекс, — сказал я, хмыкнув. — Правда, я не позиционирую себя как лекарь, но кого это станет волновать? Незаконное обогащение… Да и статью двести двадцать первую[1] ко мне можно применить очень легко. Такой букет получается, что, мама дорогая.

Я вздохнул.

— Ты не по годам рассудителен и подкован в юриспруденции. И таким терминами оперируешь… И ты, возможно, прав. Тогда мне грозит «вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность».

Она хохотнула, но я посмотрел на неё так серьёзно, что улыбка с её губ «сползла». Кашлянув, гостья сказала и голос её был тих.

— Понимаешь, в этой статье подразумевается, что занятие этим принесло кому-то вред. Вред здоровью. Для квалификации должен быть совершены действия, нанёсшие ущерб. А какой от твоих действий ущерб? Никакого, кроме пользы.

— Не факт, — покрутил я головой. — Кто знает будущее?

Ирина Юрьевна хитро глянула на меня.

— Ты не знаешь?

— Я не знаю, — сказал я. — И никто не знает. Будущее меняется вместе с нами. Изменишь настоящее, изменится и будущее.

— Ха! — гостья рассмеялась. — Ты, ко всему ещё и философ!

— Станешь тут философом, — буркнул я.

— Не бурчи, не бурчи. Тебе не идёт. А последствия от тыоих деяний… Чуть не сказала «преступных», хе-хе… Их нужно документировать. И я первая готова отдать тебе свою историю болезни. С результатами последних исследований. Когда-нибудь это тебе может пригодиться.

— В суде, например, — снова буркнул я.

— А хотя бы и в суде, — с вызовом сказала Ирина Юрьевна. — Всяко в жизни случается. А тут — документальное подтверждение твоих деяний. Положительное, между прочим. Весьма положительное!

— Значит у неё, что, действительно опухоль была? — подумал я. — Интересно! И она права. Истории собирать надо. С заключениями о выздоровлении. Но с деньгами ссыкотно… Надо сейчас хватануть сколько получиться и, отпрыгнув в сторону, затаиться. Золота мне и так вполне хватит на всю оставшуюся жизнь. Правда, и с ним можно загреметь под фанфары.

— И очень прошу, — я посмотрел в глаза «фее», — не рассказывайте обо мне никому. Могут произойти катастрофические последствия.

Она с интересом глянула на меня.

— Для кого?

— Для мира и для СССР в частности.

— Даже так? А говоришь, будущее не видишь.

— Будущее зыбко и постоянно меняется. Я пока не готов считать себя ясновидящим.

— Хм! Пока? Твой оптимизм обнадёживает! Расскажешь потом.

Я вопросительно глянул на неё.

— О будущем.

Я дёрнул бровями, демонстрируя реакцию и тут же нахмурился.

— Говорю же, это может изменить его. В смысле — будущее.

— А если тебя об этом попросит, э-э-э, Юрий Владимирович? Расскажешь?

— Про будущее? — спросил я. — Я близкое не вижу. Кто когда под машину попадёт… Нет такого. Это отрывочные видения. И в них сложно разобраться. Но, кое что полезное, я бы Юрию Владимировичу рассказал.

— Для кого интересное?

— Для него в первую очередь. Ведь он серьёзно болен.

Лицо Ирины Юрьевны побледнело.

— Значит, всё-таки, видишь, — сказала она тихо. — И что ты видишь?

— С почками у него серьёзная проблема.

Ирина Юрьевна сглотнула с таким трудом, словно у неё в горле встал комок.

— И когда?

— Что когда? — спросил я.

— Сколько ему…

— Время ещё есть, — обнадёжил я. — Но не говорите ему ничего. Всё может измениться. Я ему сам скажу, если мы встретимся.

— Встретитесь, — кивнула гостья. — Обязательно встретитесь. Он ждёт вашей встречи.

— В Ялте? — улыбнулся я.

— Он тоже возвращается в Москву.

— Вот была бы шутка, если бы Андропов сюда прилетел вместе с дочерью и внуком. Как бы тут все на ушах ходили! И я такой… В его компании… На Шаморе… Ха-ха-ха…Да-а-а… Если только ему рассказать, то тогда у меня была бы хорошая крыша — раз, и никому бы он меня не отдал — два. После того, что я бы ему про «них» рассказал. Хи! И про его будущее, хм, «генсекство». Если бы не его нездоровье, он бы стал неплохим генеральным секретарём. Я так думаю!

— Ладно, — сказал я. — С вами полечу.

— А фестиваль?

— Родина в опасности! Какой фестиваль?

— Даже так? Шутишь?

— Таким разве шутят?

ПээС я пока продавать не стал. Дай бог на «Яву» в Москве «сеансом чёрной магии» заработаю. Прости Господи!

Родители уже спокойно относились к моим экстрасенсорным способностям, но переживали, что мной заинтересовался комитет государственной безопасности. Мама сильно переживала, папа не очень.

— Как без них в таком деле? — заметил он.

— Тут дело даже не в них, а в нём, — сказал я. — С Андроповым буду встречаться.

— Ка-ка-как с Андроповым⁉ — закудахтала мама. — С самим Андроповым⁈

— Ну, а что тут такого? — спросил отец, хотя и его перекосило от неожиданности, но он быстро собрался. — Все болеют. Мишка же его дочку лечил. Вот она и озаботилась здоровьем отца. Видишь, сама прилетела во Владивосток. Могли бы просто взять и…

— Он же ещё маленький! — всхлипнула мама.

— Ничего себе маленький⁈ — воскликнул папа. — Отца перерос на голову. Хорошо всё будет!

— Заставят его сейчас всех лечить, — разумно предложила мама. — Сначала Андропова, потом Брежнева, Косыгина…

— Остынь, Надежда! И хватит носом хлюпать! Парень на золотую жилу вышел.

Я чуть не вздрогнул, но потом понял, что имел ввиду отец.

— Ему сейчас и на врача учиться не надо. Руку положил и пациент здоров.

— А, кстати, — подумал я. — Может мне и правда, на врача выучиться. И лечить всех официально. А после девяносто первого года свою клинику открою. Хм! А спорт никуда не уйдёт. А учиться… Да и похрену чему учиться. Хм! Там и военная кафедра есть. А институт физкультуры можно заочно закончить. Чувствую, что медицина станет моей основной специальностью.

На реплику отца я не нашёл, что сказать, а ответил банальщиной:

— Партия сказала надо, комсомол ответил есть.

— Иди уж, комсомол, руки мой.

Это я с Шаморы приехал, хе-хе… На чёрной «Волге» с персональным охранником, хе-хе… Папа дразнил меня, обзывая «начальником». Даже не так. «Важным начальником». Хорошо хоть не к подъезду машина подъезжала…

Снова десять часов перелёта, снова непривычно маленький терминал Шереметьево, и снова Москва, садовое кольцо, Цветной бульвар, гостиница «Славянка». Я настоял на гостинице, хотя Ирина Юрьевна предлагала отдельную комнату в их квартире.

— Ты только не уходи никуда пока, хорошо? — попросила она. — И из номера не выходи, пока, хорошо?

— Понятно, — сказал я. — Поесть бы.

— Этот человек, — она показала на нового «прикреплённого», стоявшего рядом с непроницаемым лицом, — обо всём позаботится. Его зовут Константин Сергеевич. У него номер рядом с твоим.

— А я уж подумал, что мы с ним будем жить в одном номере, — сказал я.

— Сегодня определимся. Встреча назначена на сегодняшний вечер, но мало ли что. Жди, э-э-э, сигнала. Константин тебе сообщит и, если надо, куда надо доставит.

— Жду зелёного свистка, — сказал я и попрощался. — Пока, Игорёк. Увидимся ещё.

— А ты покатаешь меня на мотоцикле? — спросил мальчишка.

— Обязательно, если куплю И если будет возможность. Вдруг, его прямо из магазина отправят во Владивосток?

— Мотоцикл в ящике, — сказала Ирина Юрьевна. — И в смазке. Его ещё собрать надо. Мы на даче покатаемся. У Павла Семёновича есть, помнишь? С коляской.

— Я на «Яве» хочу. Она красивая, — сказал мальчик и скривился, словно хотел заплакать.

— Приедешь к нам во Владивосток, обязательно покатаемся. Как раз подрастёшь, и на следующий год я тебе порулить дам. Приезжай. Приедешь?

— Приеду! — радостно проговорил мальчик. — Приедем, да, мам? У них морелучше, чем в Ялте.

— Конечно приедем, — улыбнулась мать. — Мне там тоже понравилось.

— Значит, договорились, — сказал я и протянул Игорьку руку.

Он вложил в мою ладонь свою маленькую ладошку. Пожали руки. Он снова забрался на заднее сиденье «Волги», его мама тоже. Они уехали. Мы оформились в гостиницу, и разошлись по номерам.

— Я вызову кого-нибудь из ресторана. Закажешь себе поесть, — сказал прикреплённый, когда я входил в свой номер.

Я кивнул, прошёл в номер, скинул кроссовки и завалился на укрытую покрывалом постель. В Москве стояла духота и пахло расплавленным асфальтом, а на в машинах,ни в номере кондиционеров не было. А я был в джинсах. В самолёте же. Самая удобная одежда после спортивного костюма. А тут — жара, как в пекле. Когда мы вышли из машины, показалось что я шагнул в разогретую духовку, так жарило от дороги и от стен гостиницы. Солнце светило как раз на фасад.

После того, как сделал заказ, прошёл в душ, а после душа переоделся в самосшитые мамой шорты и рубашку с коротким рукавом. Из тонкого денима с фирменными «Левайсовскими» клёпками и пуговицами. Умница Зара подогнала. Не знаю, как кому, а мне с ней дела иметь было приятно. Пока она даже не заикалась о том, чтобы я за что-то платил, а торговый оборот перевалил за пять тысяч.Шорты и рубашка тоже имели джинсовую строчку, только тонкими нитками. Толстые мамина машинка не тянула. И шорты и рубашки мама шила мне с детства. Только для юношеских фасонов ткани нормальной не было. А тут тонкий деним из которого шьют джинсовые рубашки.

С голыми ногами стало полегче, но всё равно духота в номере стояла жуткая.

— И что тут делать до вечера? — подумал я, поедая немудрёный обед. — Наберу в ванну воду и буду там лежать.

А что, это был нормальный и вполне рабочий вариант.

Однако, я решил потренироваться и помедитировать на жару, представить, что вокруг нормальная температура, но почувствовать это не получалось. Тогда я представил, что лежу на песке на солнце и незаметно для себя уснул. И снилась мне Шамора: жаркое солнце, шум волн и отдалённый детские голоса и смех. Волны, как всегда, глушили звуки и лежать было комфортно. Я даже поворочался, устраиваясь поудобнее в «песочке».

Кричали чайки. Одна из их ущипнула меня за ухо и сказала:

— Подъём!

Я открыл глаза.

— Поехали. Но нужно переодеться.

— Лето! Какое переодевание? У меня нет летней одежды для Москвы.

— А для Владивостока есть?

— Джинсы. Но они к вашему лету не подходят.

— Вылетом ходите в джинсах? Что же у вас за лето такое?

— Да, вот такое у нас лето, — сказал я, а сам подумал, что нужно было простые брюки и рубашку надеть.

— Погорячился, согласен. А в джинсах я умру.

Прикреплённый снял трубку телефона и набрал номер.

— Он в джинсовых шортах и такой же рубашке, — сказал Константин Сергеевич. — Что? Пусть едет хоть в чём мать родила? Понятно.

Он положил трубку на телефонный аппарат.

— Поехали.

Я подумал-подумал, снял с себя шорты и надел джинсы. Рубашку с коротким рукавом оставил.

И мы поехали. Сначала выехали на Садовое кольцо. На нём свернули направо. Выехали на Новый Арбат, который сейчас назывался проспектом Калинина, и снова свернули на право. Пересекли Москву реку, пролетели два километра по Кутузовскому проспекту — я смотрел на спидометр — и снова свернули направо в арку какого-то не очень современного шестиэтажного жилого комплекса. Внутри него оказался засаженный деревьями уютный «дворик», довольно приличных размеров. Его можно было бы назвать небольшим парком, однако он со всех сторон был закрыт домами, а значит являлся дворовой территорией.

— Уютненько, — подумал я, когда мы вышли из машины и, пройдя парадную с «консъержем» в милицейской форме, где мой сопровождающий предъявил удостоверение, сели в лифт и поднялись на верхний этаж.

Андропов был дома и встретил нас у порога. За его плечом стояла Ирина Юрьевна.

— Так вот ты какой, «целитель», — сказал и улыбнулся Юрий Владимирович. — Здравствуй. Он подал мне руку, я протянул свою, сжал его кисть и сказал:

— Здравствуйте, Юрий Владимирович.

— Приятная рука. Тёплая. Ирина говорит, что даже горячая может быть. Обжигающая. Так?

— Может, — покивал я и усилил тепло, превращая его в жар.

— У-у-у-х, — «сказал» Юрий Владимирович. — Действительно горячо. И это не гипноз?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Раз уж мы развлекаемся, может мы не станем останавливать процесс? Три минуты уже прошли. Осталось всего семь. Потерпите мою ладонь в своей?

— Потерплю-потерплю, если надо для дела.Только жар убери, пожалуйста.

Я убрал.

— Вы присядьте, — показал я на пуфик.

— И ты присядь. Костя подставь стул. Семь минут? Значит тебе на исцеление требуется десять минут?

— Около этого. И я не исцеляю. Из меня выходит сила, или, если хотите, энергия, которая потом что-то делает с организмом. Я не знаю что и не контролирую её. Усиление жара не ускоряет процесс передачи энергии.

— Не сразу? А я читал отчёт, что некоторые сразу получали результат: буквально прозревали. Катаракты у них рассасывались, суставы восстанавливались. Честно говоря в это верится с трудом.

Мы сидели друг против друга. Я смотрел Юрию Владимировичу в верхнюю пуговку белоснежной рубашки, он пытался заглянуть мне в глаза.

— Так и есть. Какие-то изменения сразу происходят, какие-то потом.

— Но происходят у всех?

Я пожал плечами.

— Кто их проверял?

— Мы их уже проверяем. Диспансеризацию выездную проводим. Не обессудь. Служба. Очевидное-невероятное. Должны реагировать. Но это тебе только на пользу пойдёт. Если всё так, как говорят, то…

— Что, «то»? — спросил, улыбнувшись я. — В клетку посадите?

Андропов нахмурился.

— Ну, зачем ты так? Обижаешь…

— Просто, вы так сказали… Таким тоном, что мне страшно стало.

Андропов «захлопал» глазами и вдруг нахмурился. Его глаза, кажущиеся немного меньше в минусовых очках, заморгали ещё быстрее, а я почувствовал, что меня «отпустило».

— Чёрт! Что такое⁈ В глазах помутнело и голова закружилась.

— Очки снимите, — сказал я. — Они вам больше не нужны.

[1] Статья 221 УК РСФСР. «Незаконное врачевание»: Занятие врачеванием как профессией лицом, не имеющим надлежащего медицинского образования, — наказывалось исправительными работами на срок до двух лет, или штрафом до трех минимальных месячных размеров оплаты труда, либо влекло применение мер общественного воздействия

Глава 22

— Очень интересное ощущение, — сказал Андропов, прислушиваясь к себе. — Ладно –глаза. Но ведь, как оказалось, я привык к тихой боли в почках. А теперь её нет. И даже тяжести нет. Нигде не тянет. Суставы не ноют. Надо давление померить. Ира, принеси тонометр. Он на кухне. Или пойдём туда?

Главный чекист встал с пуфика и, осторожно ступая ногами, обутыми в кожаные тапочки, пошёл вслед за дочерью. Через несколько минут оттуда раздался возглас:

— Сто двадцать на восемьдесят! Хоть в космос запускай!

— Ты и на Земле пока нужен, — негромко сказала Ирина Юрьевна и посмотрела на меня.

Андропов посмотрел на меня более внимательно и с некоторым прищуром.

— Да, кстати. Пошли в мой кабинет. Ира, приготовь нам с Михаилом чай и Костю напои.

— Разрешите в машине подождать?

— Покурить хочешь?

Прикреплённый кивнул.

— Ступай. Мы позвоним если решим ехать. Или отпустим? Как Михаил? Поедем на дачу? Или тут переночуешь?

— У вас, похоже, кондиционер есть?

Андропов вскинул брови.

— Есть.

— А на даче?

— На даче только в зале.

— Нет в мире совершенства. Если позволите, я тут бы остался.

— Это он что, «Маленького принца» процитировал? — спросил дочь Андропов.

— Похоже, — усмехнулась она.

— И как в тему, — удивился Андропов.

— Он писатель.

— Да-да, ты говорила. Тогда решено! Остаёмся здесь. Всё Костя. Сегодня свободен. Созвонимся. Еды нам Татьяна Филипповна наготовила на неделю. Да и Ирина у нас есть. Если что, с голоду не умрём, да Михаил.

— Мы будем жить долго, Юрий Владимирович.

Константин вышел.

— Тогда и идти в кабинет не надо. Пошли в столовую.

В столовой стоял большой круглый стол, накрытый белой скатертью в мелкий цветочек. Мы сели на стулья с высокими спинками. Ирина Юрьевна быстро принесла с кухни чайник из «носика» которого струился пар. Розетки для варенья, ложечки и чашки на чайных блюдцах уже стояли перед нами. Принесла и две вазочки с вареньем и мёдом.

— Разрешите налить чай? — спросил я.

Губы Андропова дрогнули.

— Разрешаю. Но прежде заварку.

Он сам взял заварник и плеснул себе в чашку почти коричневой жидкости. Плеснул и мне, и Ирине.

Я привстал и налил всем кипятку.

— Ах, я про печенье забыла! — воскликнула Ирина Юрьевна и принесла вазу с домашним печеньем. — Наша Таша пекла. Специально для тебя, пекла, между прочим.

— Да-да, Миша, мы тебя ждали. Давай, рассказывай, как космические корабли бороздят Большой театр.

— Что, конкретно, вас, Юрий Владимирович, интересует?

— Конкретно? Во-первых, как ты до жизни такой дошёл, что стал знахарем? Во-вторых, как ты узнал про мою болезнь. И что она именно из-за почек?

Он обернулся к Ирине, которая сидела справа от него.

— Ведь говорил я им, что почки болят и причина повышенного давления в них. Нет, понимаешь, гипертония, стенокардия, левый желудочек… Эх!

— Почему ты решил, что это всё из-за почек? — спросила Ирина.

— Так он же сразу сказал — почки. Не сердце не печень, а почки. Тебе же сказал.

Ирина Юрьевна посмотрела на меня.

— Точно почки были первопричиной? — спросила она.

Я кивнул.

— А откуда ты знаешь, если не чувствуешь, что ты лечишь.

— Оттуда, — сказал я, улыбаясь.

— Оттуда, — повторил эхом Юрий Владимирович. — И ты утверждаешь, что не пришелец из будущего?

Я хмыкнул и покрутил головой.

— Вы так говорите, словно к вам пришельцы из будущего приходят, э-э-э, через день.

— Ну, не через день, но частенько.

Я вскинул в удивлении брови.

— И что говорят?

— Разное. Много предсказателей. В основном третью мировую предсказывают, армагедон, пришествие антихриста с меткой на лбу в виде родимого пятна. Он, де развалит СССР.

— Антихриста⁈ — ещё сильнее удивился я. — Меченного? И кто такое предсказал?

— А что такое? — улыбнулся Андропов. — И у тебя такие видения? Ха-ха!

Он рассмеялся и погрозил мне пальцем.

— Смотри.

— Хорошо, про меченного я вам ничего не скажу.

— Почему? А, что ли хотел?

— Неважно. Потому что сейчас он уже вряд ли станет генеральным секретарём ЦК КПСС.

— Это кто такой? Михаил Горбачёв, что ли? Станет Генеральным? Да не смеши!

— Уже не станет, я думаю.

— И снова почему?

— Потому, что вы не умрёте в восемьдесят четвёртом году от болезни.

— А должен был?

— Должен.

— Хм! Сейчас это уже не проверишь — сказал Андропов пожимая плечами. — Если ты меня излечил, конечно, от всех недугов. И я, всё-таки, не вижу логической связи моей смерти с Горбачёвым-генеральным секретарём.

— Логика простая. Вы умерли будучи генеральным секретарём. После вас избрали бы Черненко, а после Черненко — Горбачёва, а потом в девяносто первом году СССР приказал бы долго жить, компартию бы запретили и наступил бы капитализм.

— Ничего себе заявка! — немого поразмыслив над услышанным, сказал Андропов. — А меня-то как занесло на этот Олимп и, главное, когда?

— В восемьдесят втором, после смерти Брежнева.

— С председателя КГБ в генсеки? Это вряд ли!

— Хм! Почему с председателя КГБ? В мае восемьдесят второго умрёт Суслов и вы перейдёте на его должность секретаря ЦК КПСС.

— Это невозможно без согласия Брежнева, — скривился он.

Я пожал плечами.

— За что купил, за то и продаю. Не знаю, как это вы это сделали раньше и сделаете, если сделаете, сейчас, потому что мотивы Леонида Ильича мне не известны. Может он и сделал вас его приемником, что вы сами на ладан дышали. Прошу прощения за прямоту. Сейчас всё будет по другому.

— Меняя настоящее, мы меняем будущее, — задумчиво проговорил Андропов. — Вот уж точно, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

Мы сидели и некоторое время пили чай молча. Каждый смотрел в свою розетку с вареньем.

— Однако, — улыбнулся Андропов, — Мне нравится быть здоровым! Да, Ириша? И зачем мне этот Олимп? В комитете тоже работы много. Мне она нравится. А если ещё Брежнева подлечить…

Он посмотрел на меня.

— Хм! Ага, — сказал я. — И Суслова, и Косыгина, и… Всех старцев короче. Тогда совсем пендыр нам всем будет.

— Почему ты так? Не понимаю слово «пендыр», но по смыслу, как-то нехорошо получается.

— Не хочется показаться циником, но зачем вам конкуренты, Юрий Владимирович? Я ведь про развал СССР не пошутил. Те реформы, которые сейчас проводятся приведут именно к распаду Союза Советских Социалистических Республик. И превращение государства с почти победившим социализмом в государство дичайшего капитализма. Нас даже Китай обгонит и так перегонит, что мы и не догоним его никогда.

— Что ты говоришь такое? — нахмурился Андропов. — Смешал всё в кучу. Ты ясновидец, что ли? Сам говоришь, что нет, а туда же. Пророчествует.

Юрий Владимирович встал, вышел из-за стола и прошёлся по столовой.

— Чёрт знает что такое! — выругался он, а потом остановился за столом напротив меня и спросил. — Ты кто такой?

— Вы всё равно не поверите, Юрий Владимирович. И вам какая разница? Я вылечил вашу дочь, вашего внука, вас. Вылечу вашу жену и сына, и его детей. Могу даже вылечить даже ваших друзей, но для чего, как вы думаете?

— Для чего? — удивился Андропов. — Подожди! Так у тебя и умысел какой-то имеется? Вот ты жук!

Юрий Владимирович даже раскраснелся. Дочь увидела это и отреагировала привычно.

— Папа, тебе вредно волноваться! У тебя сердце!

Андропов посмотрел на дочь.

— Да, какое сердце⁈ Я же сейчас здоров, как бык!

— Не факт, — покрутил я головой. — Времени еще немного прошло. Тромбы там, то, сё… Сосуды ещё вряд ли успели прийти в норму. Да и любого, даже здорового человека, может инфаркт прихватить, если начать так нервничать.

Юрий Владимирович посмотрел на меня и глубоко вдохнул-выдохнул раз, другой, третий…

— Вот это правильно, — сказал я.

— Вот ведь наглец, — вдруг сказал Андропов и улыбнулся. — Ты ничего не боишься, что ли?

— Боюсь, — кивнув, признался я.

— А ну-ка, ну-ка… Чего ты боишься?

— Боюсь, что вы окажетесь врагом народа.

Председатель Комитета государственной безопасности окаменел, как соляной столб.

— Ты обалдел, такое говорить! — вскинулась Ирина Юрьевна. — Его же сейчас точно инфаркт стукнет.

Она подбежала к отцу, а тот налившись кровью, рухнул на паркетный пол. Вскочил и я, Вскочил и подбежал к лежащему на полу будущему генсеку. Подбежал, встал на колени и наложил ладонь на грудь. И снова почувствовал, как ладонь легла не на тело, а на какую-то прослойку. На тонкую-тонкую воздушную прослойку. Микроскопическую. Прослойку именно между его телом и ладонью. Рубашка прижалась к телу, но слой пустоты или чего-то иного остался.

Снова после примерно десяти минут меня «отпустило» и я помог Юрию Владимировичу подняться. Хотя он пришёл в себя минут через пять после потери сознания. Буквально сразу после наложения руки его сердце начало биться, лицо посветлело, он резко вздохнул один раз, другой, потом дыхание выровнялось, глаза открылись. Андропов молчал до окончания процедуры, а потом, поднявшись и, покачав головой, сказал:

— Ну, ты даёшь, Мишаня.

— Да, я-то, что? Это вы даёте! Вроде бы много опытный партаппаратчик, чекист, а падаете в обморок, как гимназистка от матерного слова.

— Это был не обморок, — сказала Ирина Юрьевна, глядя круглыми глазами на меня. — Он не дышал и сердце папы не билось. Я искала пульс. Его не было. Сердце не билось.

Андропов глянул сначала на дочь, потом на меня.

— Ну и что, — дёрнул я плечом. — Ну, не билось. И что?

Дочь Андропова закрыла губы ладонью и глаза ей стали испуганно сумасшедшими.

— Спокойно, — сказал я и взял её за руку. — Не хватало ещё вас реанимировать.

— Хм! Реанимировать, — задумчиво произнёс Андропов. — Дела-а-а…

Ирина вскоре пришла в себя, но я продолжал процедуру положенные десять минут. После её окончания я сказал:

— Вы, это… Прекращайте уже… Или спокойно слушайте, или мы распрощаемся и я пойду. Живите дальше, как хотите. Пусть хоть весь мир, а не Советский Союз рухнет. Мне до лампочки. Если даже самый разумный человек так себя ведёт, то на что вообще рассчитывать?

— Самый разумный? — хмыкнув, спросил Андропов. — Это ты так обо мне? Льстишь?

— Вот ещё! — фыркнув, сказал я. — Я знаю, что вы не на есть, не на уговоры и ли просьбы родных и близких не реагируете. Только Бахтина по её просьбе вернули.

Андропов всплеснул руками и посмотрел на дочь.

— Он и об этом в курсе.

— А говорил, не ясновидящий, — укоризненно проговорила Ирина Юрьевна.

— Я не ясновидящий, — упрямо проговорил я.

— А кто ты? — спросила Ирина Юрьевна.

Я вздохнул.

— Ну, какая вам разница? — вздохнул я ещё глубже. — Вам нужны шашечки или ехать?

Андропов уставился на меня непонимающе, а потом рассмеялся.

— И юмор у него какой-то не наш, — сказал он, отсмеявшись и повернувшись к дочери.

— Может он агент влияния? — спросила отца дочь. — Он вообще не так разговаривает, как разговаривает подросток. И ведёт себя как взрослый, м-м-м, мужик. Уверенный и умудрённый опытом. У меня подозрение, что он, всё-таки, из будущего, как Зара сказала. Он же что сказал, что там ему было за шестьдесят и там, де, он всего достиг, и финансового благополучия и профессионального, дом, машина, пенсия…

— Ничего, что я рядом? — спросил я. — А вы обо мне в третьем лице…

Ирина Юрьевна отмахнулась.

— Раз — не хочешь сам рассказывать, не мешай анализировать.

— Ну-ну, хм, анализируйте. Я пока чай попью. Только снова не умирайте. Подумаю ещё реанимировать или нет.

— Вот видишь! Это разве поведение подростка шестнадцати лет? — спросила Ирина Юрьевна. — Рассудительность и выдержка стопроцентные.

— И расчёт, — уточнил Андропов. — Холодный расчёт. Вполне возможно, он специально вывел меня, чтобы… Показать, что я не стал бессмертным и что продолжаю зависеть от него.

— Мы с Ириной Юрьевной, как раз и говорили на эту тему накануне, когда я ей лично сказал, что если продолжать вести неправильный образ жизни, то организм наверняка разрушается. И про тромбы я вам сказал. Предупредил. Помните? А вы продолжили накаляться.

— Так ты меня врагом народа назвал! — возмутился Андропов.

— Не назвал, а посетовал, что я боюсь, что вы можете оказаться врагом народа. И… Почему я не должен этого опасаться? Ведь вы же привели к власти человека, который развалил… развалит Советский Союз. Н у… Или не вы сами привели… Не важно. Вы протежировали его некоторое время. А желающих развалить СССР сейчас много и это для вас не секрет, между прочим. Так почему бы вам не быть из их числа?

— Я его сейчас убью, — сказал Андропов, обращаясь к дочери.

Просидели мы за столом долго. Поужинали. Потом Юрий Владимирович уехал. Было видно, что он переваривал выданную мной ему информацию об ожидающих страну событиях. Я выдал всё: пароли, явки, фамилии заговорщиков. Много было времени посвящено сбору информации и анализу событий того периода в своё время, хе-хе… Благо, интернет давал такую возможность. Вот я и вывалил на Юрия Владимировича все версии произошедшего. Да так вывалил, что у того едва снова сердце не заклинило. И поехал он явно не по работе, а проверить кое-какую мою информацию.Про Ельцина, например, сейчас «простого» первого секретаря Свердловского обкома КПСС.

Я рассказал ему, как Ельцин, путём популистских выступлений на политбюро и пленумах ЦК КПСС, путём критики Лигачёва, который, кстати, рекомендовал Ельцина в отдел строительства ЦК, и критики политбюро создаст вокруг себя ореол мученика и, в конце концов, придёт к власти. И именно Ельцин сначала развалит компартию, а потом и СССР, подписав Беловежские соглашения.

Не Горбачёв, которого «сделали паровозом», а Ельцин виновен в разрушении СССР. Так считал я.

Борис Николаевич оказался тем ещё подлецом, хе-хе. Ведь кроме Лигачёва. Который вытянул его на Олимп, он точно так же спихнул с Олимпа и Горбачёва, который тоже способствовал Ельцинскому продвижению. По трупам близких шёл Ельцин к власти.

Я изложил Андропову и своё видение того, почему у некоторых коммунистов возникло желание отказаться от строительства светлого коммунистического будущего. Упомянул и про агентов влияния и про другую деятельность зарубежных спецслужб. Я долго говорил и до ужина и после. И Андропов и его дочь больше слушали, лишь изредка задавая вопросы. И вот Юрий Владимирович уехал, а мы с Ириной Юрьевной остались. И возникла неловкая пауза.

— Хм, — нарушила тишину Ирина Юрьевна. — Жаль, что ты не хочешь сказать, кто ты, или хотя бы, откуда ты про всё это знаешь?

Я хмыкнул и покрутил головой.

— Вот, вы не уймётесь никак, Ирина Юрьевна. Мальчик я. Шелест Михаил Васильевич, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, уроженец города Владивостока. Адрес места проживания и прописки назвать?

Ирина Юрьевна скривилась.

— Ой, только не надо мне, как это говорится, лапшу на уши вешать! Какой ты мальчик? Да, у тебя в глазах такой вызов, такое превосходство и знание жизни, что это я чувствую себя глупенькой, неразумной девочкой. Даже отец — видно же — слушает тебя как равного, а может даже и более умудрённого опытом человека. Поначалу, может бытьт он и относился к тебе, как к шестнадцатилетнему мальчишке, — да, а теперь нет. Ты же излагаешь так, что тебе на пленуме ЦэКа выступать без заранее подготовленного текста речи впору. Выступил бы?

— Хм. Да, легко.

— Вот видишь…

— Нечего тут видеть. Надо принять за факт. Так со мной случилось! И всё! Кирпич на голову свалился и человек заговорил по-французски.

— Ну, если только так, — неудовлетворённым тоном проговорила Ирина Юрьевна.

Мы снова замолчали.

— Может телевизор включить? — спросила она меня.

Я покрутил головой.

— Не нравятся наши телепередачи?

Я хмыкнул, но не ответил.

— А какие телепередачи в будущем?

— Вот, вредина, — подумал я, и сказал, — А какие передачи могут быть при капитализме?

— Ты серьёзно про капитализм?

Я так вздохнул, что она замахала на меня руками.

— Ладно! Ладно! Не буду!

Помолчали.

— Что и порнографию показывают?

— По кабельным коммерческим каналам.

— Серьёзно?

Я снова посмотрел на неё укоризненно. Она снова замахала на меня руками, словно остужая.

— Молчу-молчу.

Глава 23

— Но, ты мне, вот, что скажи, — проговорила Ирина Юрьевна. — Ты говоришь, у вас там капитализм…

Я поморщился, но промолчал.

— У нас, так у нас, — подумал я и сказал, — И?

Она улыбнулась своей хитрости. Типа, попался я. Из будущего пришелец, ага. Ну-ну…

— Так вот, капитализм, значит… И как у вас там люди живут? Ты, вроде бы, неплохо жил?

Она посмотрела в мои голубые глаза и «смутилась».

— Э-э-э, ты так говорил Заре. Квартира, машина, дача, в магазинах в свободной продаже всё есть, от колбасы до холодильников, мебели и машин… Что же получается? Что у вас при капитализме, лучше, чем было в СССР? Так, может быть и ну его, хм, этот коммунизм?

Я чуть не поперхнулся слюной. Сижу такой расслабленный, и тут удар под дых. Бац! И не вздохнуть, не охнуть.

— Кхм! Коммунизм, может быть и ну его, утопия, так сказать, а чем социализм-то плох? От каждого по способностям, каждому по труду. Нормальный принцип. Только, что по труду-то? Хлеб, масло, молоко? Или ещё и кое что другое? Телевизоры, например? Мебель? И не надо десять видов. Три вполне хватит, но чтобы не ломалась и дизайн интересный. Обувь, опять же, одежда, джинсы, в конце концов. Мы, что не можем наладить выпуск обычных штанов? Или опасаемся за пропаганду? Тлетворное влияние запада? Так вы не ставьте лэйблы американские. Ставьте наши. Фабрика «Большевичка». Это, что, трудно? Не понимаю в чём трудность.

— Скажу, — спокойно сказала Ирина Юрьевна. — Ткань, где возьмёшь? За границей купишь? А валюту, где возьмёшь? Надо нефть или зерно продать. Нет валюты, Миша, на ткань. И так другой закупаем много. Ты же видел, какую ткань наши ткачихи ткут? В магазинах лежит. Мама у тебя шьёт, ты в курсе. Как–то так.

Она помолчала.

— И во всём и так.

— Явы делают Чехи? Почему не мы? — задал я каверзный вопрос.

— Твой мотоцикл у нас в Союзе сделан. Нормальный?

Я скривился.

— Если не видел лучше, во, — я показал большой палец.

— Ты видел лучше?

— Видел, — сказал я с вызовом.

— Какие?

— «Ямахи» и «Сузуки».

— Япония, — вздохнула Ирина. — Технологии. Всё упирается в технологии и опыт труда. В той же Чехословакии… Ты, кстати, назвал её Чехия. В будущем что, Словакии нет?

— Вот, зараза, — подумал я. — Снова поймала.

— Есть, но это отдельные государства. Югославия тоже развалилась на три части.

— Жуть какая! — крутнула головой Ирина Юрьевна. — У вас там, что, война прошла?

Я покрутил головой и злорадно улыбнулся.

— Не-а. Сами развалили. Советский Союз откажется финансировать страны СЭВ. В совокупности братушки наберут столько кредитов, что чтобы расплатиться по ним у СССР просто не хватит денег, а банкротство было близко. Да и внутренние протесты нарастали. В Польше всё очень плохо станет уже к восьмидесятому году. Да и везде. Даже в прибалтийских республиках. Органы государственной безопасности либо проспали антиправительственные заговоры, либо участвовали в их организации. Как-то так… Да и с нашим КГБ не всё однозначно.

— Ты, что имеешь ввиду? — нахмурилась Ирина Юрьевна.

Я пожал плечами.

— Что сказал, то и имею. Заговор с целью развала СССР и уничтожение КПСС уже сейчас существует в верхах и он явный. А с ним никто не борется. Значит, он кому-то нужен, этот заговор? Причём… Мне, так и в капитализме было неплохо. И многим простым гражданам тоже. Если снова СССР развалится, я дай Бог устроюсь нормально. Тем более, я знаю, что нужно делать и как. Поэтому, получится сохранить СССР в изменённом виде — хорошо. Развалиться, так и хрен с ним. Дальше Юрия Владимировича я никуда не пойду. Мне лично и так хорошо.

— И что там в вашем капитализме?

— Он не наш, Ирина Юрьевна, а ваш, хе-хе. К капитализму вы привели. Развалили СССР, отменили понятие о главенствующей роли КПСС, и всё. Мы-то тут причём? И при капитализме всё очень не гладко. Много потерял народ. Социальную защищённость перед работодателем, например. И много ещё чего. Но что самое, для меня плохое, это то, что распалась общность людей, называемая советский народ. Ценности поменялись и он распался. Был — человек человеку брат, а стал волком. Золотой телец во главе угла стал. Деньги глаза закрыли. Другую ведь веру отняли. В Христа, например. И веру в коммунизм отняли. Что осталось у человека? Как пузо набить и мошну? Как-то это не правильно, я считаю. Да и сейчас вера в коммунизм тает, а другой-то, которая бы сплачивала народ, нет.

— Отец хорошо к церкви относится. О н дано убеждает правительство ослабить давление на неё. И даже предлагал храмы вернуть.

— Наверное, это вы ему советовали? — я улыбнулся.

Ирина Юрьевна покраснела.

— Я ведь даже предполагаю, знаете, что?

Она глянула на меня.

— Что вся эта перестройка задумана вашим отцом. И его коллегами по службе. Только он не предполагает, что рано уйдёт из жизни и те люди, моолодёжь, которых он привлёк к «мероприятию», пойдут другим путём. Думаю, что они развели его. Сейчас разводят.

— Что значит «разводят»?

— Обманывают — значит. Это жаргон. Как Ельцин — Лигачёва и Горбачёва. Им паровоз нужен, чтобы протащить семена раздора, которые разрушат общество и веру. Тысячелетие запад борется с нашей верой. И частично победил. Запретили её коммунисты, а без веры и сама компартия развалится. Нет без веры в добро у человечества будущего.

— Ты призываешь восстановить права церкви в СССР?

— Церковь? Да, конечно. Вера без церкви — ноль. Но и церковь — церкви рознь. Например, сейчас в Польше католическая церковь стоит в основе заговора против коммунистической идее. А в последствии, эта церковь откажется от традиционных человеческих ценностей. Например против брака между мужчиной и женщиной.

— В смысле? Не поняла.

— Станут венчать мужиков с мужиками и наоборот.

— Что-о-о! — возмутилась Ирина Юрьевна и поморщилась. — Гадость какая!

Я развёл руками.

— В две тысячи двадцать шестом году Россию назовут новым Ковчегом, потому что только она встанет на защиту этих самых «традиционных человеческих ценностей». До Ковчега России будет ещё ох, как далеко, но, однако, именно к нам побегут «нормальные» люди, столкнувшиеся в своих государствах с бесовщиной и гомосятиной, возведённых в ранг государственных программ.

Ирина Юрьевна снова поморщилась.

— Ты так это запросто сказал: «гомосятина»…

— Я оскорбил ваш слух? Или в тех богемных кругах, где вы вращаетесь, сии отношения не практикуются?

Я ухмыльнулся. Ирина Юрьевна нахмурилась.

— Практикуются, да, но не афишируются.

— В том обществе, которое получится после вашей «перестройки», — я сделал ударение на слове «вашей» — эти отношения чуть было не вошли в правило. Вовремя этот процесс остановил президент. Тоже, кстати, бывший полковник комитета государственной безопасности. Это и заставляет меня думать о том, что «мероприятие» задумано и реализовано КаГэБэ.

Ирина Юрьевна задумалась.

— Хорошо, что папы нет, — сказала она.

— Но, ведь он это всё, я надеюсь, услышит? — спросил я улыбаясь.

Ирина Юрьевна вскинула брови и в очередной раз покраснела.

— Да, ладно, вам. Никогда не поверю, чтобы чекист не записывал разговор с важным источником информации и есть такая возможность. Тем более, когда сам не присутствует на разговоре.

— Ты настолько подкован в оперативной работе, что приходится предполагать, что ты ею занимался.

Я посмотрел на Ирину Юрьевну.

— Вы, Ирина Юрьевна, забываете, что я — шестнадцатилетний мальчик. И никакой оперативной работой заниматься не мог. А то, что говорю, это всего лишь, плоды моего воображения и анализа происходящего. Досужие домыслы.

— Хм! Хороши домыслы! Книгу не собираешься писать?

— Вполне интересная идея. Можно назвать: «СССР и заговор мировых элит». Хотя, нет. Просто: «СССР и заговор элит».

— Почему не мировых?

— А потому, что и элита в СССР саботирует развитие социализма.

— С чего это ты взял?

— Ха! Я вам больше скажу, уважаемая Ирина Юрьевна, что заговор элит не прекращался и не прекращается с первого дня победы социалистической революции. Может, помните судебные процессы о саботаже на предприятиях в тридцатых годах? Так, вот, саботажи имели место действительно. Об этом говорили и писали американские специалисты, которых приглашало советское правительство для подъёма народного хозяйства. По их словам все их предложения сталкивались с саботажем, а то и с прямым вредительством. Так несколько шахт обрушились при применении метода, от которого предостерегали американцы. Найдите книгу Джона Дикинсона Литтлпейджа, американского горного инженера проработавшего в СССР с двадцать восьмого по тридцать седьмой год.

— Хм. Мне страшно тебя слушать. Твои познания настолько обширны…

— Так я вам ещё скажу, уважаемая Ирина Юрьевна, саботажи имеют место и сейчас. Троцкизм не изжит ни за рубежом, ни у нас. Плюс чужие разведки. Разве трудно посадить нужных людей и саботировать, например поставку нужных материалов, и другого снабжения? Отнюдь. Вот и сидят такие Ельцины в отделах строительства ЦК КПСС и саботируют отрасль.

— Ну, ты уж, разошёлся, — недовольно скривившись, произнесла Ирина Юрьевна.

— Ничего я не разошёлся, — сказал я спокойно. — Они потом сами признаваться и даже хвалиться будут, как они это делали.

Ирина Юрьевна молча посмотрел мне в глаза и лицо её окаменело.

— Кто? — стальным голосом спросила она.

— Кто? Да, например Яковлев Александр Николаевич, член Центральной ревизионной комиссии КПСС. А вообще, под крылом Суслова развелось великое множество откровенных проходимцев, успешно делавших свою карьеру на сусловской «железобетонной» идеологии! Тот же Горбачёв Суслову понравился, как рьяный поборник социализма и коммунизма. И Яковлев точно также продвинулся по партийной линии. При всём уважении к Михаилу Андреевичу, он пригрел немало гадов.

— Да. Папа выступал на заседании Политбюро с просьбой под любым предлогом снять Яковлева с занимаемой должности. За Яковлева вступился Суслов, да. Он сказал: «А товарища Яковлева на должность посла не КГБ назначал, а партия». И всё.

— Ха! Тогда почему бы ему не устроить автомобильную катастрофу? — спросил я улыбаясь. — Он же сливает агентуру. И потом столько наделает. Он и Горбачёва сведёт с премьером Канады Полем Трюдо, доверенным лицом президента США Рональда Рейгана, и премьера Британии Маргарет Тэтчер. Это в восемьдесят третьем произойдёт во время поездки Горбачёва в Канаду. С тех пор Яковлев станет у Горбачёва «куратором».

Я сделал паузу и сказал:

— Как-то так…

В прихожей послышался голос Андропова:

— Завтра, как обычно. Спокойной ночи, Паша. Отдыхай.

Ирина вышла из зала, куда мы перебрались из столовой уже давно.

— Будешь что-нибудь? — услышал я её голос.

— Нет-нет. Чая уже напился до чёртиков, а на ночь… Вы ещё не спите? Не умотала гостя?

— Кто кого ещё умотал, — так, чтобы услышал я, ответила Ирина Юрьевна.

— Хе-хе-хе, — послышался смех Андропова. — Мне тоже пришлось… Хе-хе… Помнишь, я тебе про Яковлева рассказывал?

— Он мне тоже про Яковлева рассказал, — перебила дочь отца. — Такого, что у меня волосы до сих пор стоят дыбом. Не заметно?

— Заметно-заметно, хе-хе…

Андропов зашёл в зал, широко улыбаясь.

— А про Суслова не говорил ничего?

— И про Суслова говорил.

— Это ведь он Горбачёва протежирует. У меня были смутные подозрения в отношении Андреича после того случая на политбюро, та помнишь, наверное…

— Как такое забудешь?

— Да-а-а… Уж… Вот и пойми, кто враг, а кто друг? Ведь правильный какой! Ни сучка ни задоринки… Кремень коммунизма! Памятник, млять, не рукотворный.

— Не ругайся!

— Прости! Разок-то можно? Хотя, я бы только на матерном и говорил сегодня. Разреши, а?

— Па-па! — раздельно произнесла дочь. — Что о тебе наш гость подумает?

— Ха-ха-ха, — засмеялся Андропов. — Что подумает? Ха-ха! Что подумает…

Юрий Владимирович посмотрел на меня, стоявшего перед ним едва ли не по стойке смирно. Чего это я так вытянулся? Сам не знаю и не понимаю, как это произошло.

— Гость, ха… Гость из будущего, да, Миша? Долго вы тут разговаривали?

— Хм! Только закончили.

— Хм! Плёнки должно было хватить, — нахмурился Андропов.

— Он, кстати, догадался, что его пишут.

— Ха! Кто бы сомневался⁈ Иди проверь.

— Я ходила. Осталось ещё на полчаса примерно.

— Тогда перезаряди первую очередь. На всякий случай.

Он посмотрел на меня. Ирина вышла.

— Догадался, значит? Молодец! Хотя, что это я? В тебе сразу видно не простого челловека, Миша. Хотя, я слова «простой человек» не очень люблю. Что значит «простой»? Но кто бы ты ни был здесь, там ты был — точно разведчиком. И, похоже, что ты намеренно не скрывал свою, хм, сущность… И я не стану пытать тебя про то, кто ты? Уже проверив только то, что ты сказал мне, я понял, что ты знающий человек. И знающий то, что, хм, «простой человек», особенно твоих лет и статуса, знать не может по определению. Поэтому, я очень благодарен тебе, что ты выбрал именно меня, для передачи столь ценной информации. Спасибо, так сказать, за доверие, товарищ пришелец. Ты ведь «товарищ»?

— Однозначно! — кивнул я головой. — Хотя, в том мире, про который я рассказываю, руководящей роли компартию лишили и поэтому многие, хм, «коммунисты» — в кавычках — покинули её ряды и она, фактически, перестала существовать.

Андропов чуть расширил глаза.

— Вот суки, — сказал он тихо и оглянулся на дверь.

— Там, вообще-то, капитализм наступил, — добавил я.

— Так и понятно, если КПСС развалили, — сказал и вздохнул Андропов. — Ирочка, принеси «есентуков», пожалуйста! Будешь?

Это он обратился ко мне. Я кивнул.

— Две бутылки, Ириша!

— Хорошо, — донёсся голос Ирины Юрьевны и вскоре она появилась в зале с подносом, на котором стояли две бутылки экспортной, с закручивающимися крышками бутылками из зелёного стекла и два высоких тонкостенных прозрачных стакана.

— Смотрите, аккуратнее теперь с минеральной водой, — предостерёг я. — Вы здоровы.

— Да, я и не пил её. Куда мне с почками? Это супруге прописали… Диабет у неё…

Андропов глянул на меня и коротко вздохнул. Я слегка кивнул. Он улыбнулся. Мы налили каждый себе минералки и я выпил всю воду сразу, а Юрий Владимирович немного отхлебнул и продолжил пить маленькими глотками.

— Ух, хорошо, сказал он. И почему в управлении не додумался? Всё чай, да чай… Зелёный… Привычка… А так пить хотелось…

Он посмотрел на меня.

— Наверное, на сегодня разговоров хватит? Да и завтра… Послушаю, потом поговорим. Завтра вечером, например… Или после завтра. Посмотрим. Завтра с Ириной Юрьевной поедете, э-э-э…

Он посмотрел на дочь.

— Она знает куда. Там посмотришь машину, которую мы тебе подобрали. Жигули. Простенькая. Хм! Документы, на тебя оформленные, я вечером привезу. Если понравится, да… Мотоцикл — слишком опасный вид транспорта. Бросай ты это дело. Ты, же надеюсь, машину водишь?

— Вожу, — кивнул я.

— Почему-то я так и думал.

— Но к каждой машине нужно привыкать. Тем более к коробке и нашим педалям.

— А что сними не так? — удивился Андропов.

— Высоко стоят. Ногу на весу держать приходится и давить надо вперёд.

— А на других как?

— У «других», — я выделил это слово, — пятка на полу стоит и нажимаешь, как ступня работает.

— Хм! Не знал, — покрутил головой Андропов. — Даже не задумывался об этом.

— Да-да… Наша обувь отличная, если не имел другую, — сказал я.

— Хм! — нахмурился Юрий Владимирович. — Ты, это… Прекращай!

Мы помолчали.

— А какие должны быть педали?

На Жигулях я ездил только на седьмой модели, да ещё тюнинговой. Это был мощный спорткар, предназначенный для дрифта, драга или стрит-рейсинга. Сын друга занимался этим, а фирма «Clubturbo» предлагала комплекты для турбонаддува, например, турбину Mitsubishi TD04L, на восьми-клапанные и шестнадцати-клапанные ВАЗовские двигатели. Что увеличивало мощность с заводских семидесяти двух до двухсот пятидесяти лошадиных сил.

Предлагали распредвалы, что увеличивали мощность без турбин, металлокерамические сцепления, усиленные карданные валы, блокировки дифференциала, прямоточные системы из нержавейки и противоотливные поддоны для сохранения давления масла при экстремальных нагрузках. И те «Жигули» на которых я ездил были нафаршированы по самое «не хочу». И, да, у них стоял педальный узел с педалями работающими от пола, как на симуляторе.

На вопрос Юрия Владимировича я ответил, показав сгибающимися кистями выставленных вперёд рук.

— Да? Хм, оригинально. Ладно! Пойдём отдыхать? — спросил он меня. — Завтра насыщенный день.

Он вздохнул.

— Хотя, когда он был другим?

— Подождите! А права? — спросил я.

Андропов посмотрел на меня.

— У тебя же есть права на мотоцикл?

Я кивнул.

— Значит правила движения ты сдавал. А вождение у тебя завтра Ирина Юрьевна примет. Отметку соответствующую поставим. Они у тебя с собой?

Я кивнул.

— Ну и хорошо. Всё. Я в душ и спать, а вы как хотите.

Он встал и вышел.

— Пошли, я комнату покажу, — сказала Ирина Юрьевна.

Показала. Нормальная такая спальня. Полноценная. С окнами, выходящими на набережную Москва реки, большой кроватью, намекающей на полезное и приятное времяпровождение. Однако, скабрезные мысли я отогнал. Рано мне ещё не спать, а предаваться ночным утехам. Облеко морале, млин!

Глава 24

Однако, уснуть я не мог. Машина! Своя машина! Неожиданно свалившаяся мне на голову! В принципе, Юрий Владимирович был прав. Мотоцикл — средство передвижения опасное. Сколько моих друзей разбилось и не перечесть. Некоторые не пережили аварий, да-а-а… Я тоже падал. И в молодости, и в зрелости. Но Бог, как говорится, миловал. Отделывался испугом, хотя и не лёгким, и царапинами, тоже разной степени серьёзности. Поэтому от мотоциклов, когда появилась первая же машина, я избавился. Правда, позже брал Японцев, но тоже не на долго. Чувство самосохранения превалировало над желанием ехать «волосы назад».

И вот первая машина в этом мире. На советских машинах я тоже катался. Друг давал, когда ещё своей не было, у брата Мишки Иваныча «Нива» была, да и на «служебных» машинах иногда доводилось прокатиться. На «Волге» ездил. Их педали я и помнил. Ну, да, ладно. Кстати, может удастся самому их переделать? Хм! Но в конце, концов… Ведь ездят же люди. Помню, как после долгой езды на коробке автомате сел на механику, и как левая нога, отвыкшая «работать», потом тряслась. Но ничего. Привык дня за три. Мышцы окрепли, трястись перестали, но болели ещё долго. Вот и к этой машине привыкну. Главное — машина! Жигули — «копейка». Впрочем, сейчас других и не выпускают!

Признана, между прочим, лучшей машиной двадцатого столетия. Не помню кем, правда, признанная, но писали, читал. Но и так… Народная молва… Легенда Советского автопрома. От того «Фиата», который нам продали, мало что осталось. И в лучшую сторону, кстати. Потом на базе «копейки» итальянцы свой Фиат модернизировали и выпустили следующую модель. Хитрецы. Контракт заключили такой, что все переделки мы обязались показывать. Якобы, чтобы не ухудшить качество и не навредить имиджу фирмы. Уроды! Хотя… Капиталисты, хер-ли!

Уснул я с трудом. Перед глазами стояла и никак не стиралась моя «Копейка». Проснулся тоже не свет ни заря и занимался зарядкой, когда услышал тихие звуки движения в коридоре, куда выходила дверь комнаты, где я провёл практически бессонную ночь. Как я успел заметить, в коридор выходило пять «глухих» комнатных дверей, широченная двустворчатая застеклённая дверь зала, дверь кухни и двери санузлов, которых было два, с разных сторон коридора. На часах было шесть и я уже закончил упржняться, а поэтому вышел из «своей» к комнаты. И почти столкнулся с Юрием Владимировичем, который в спортивном костюме вышел из туалетной комнаты и возвращался в сво спальню.

— Доброе утро, Миша, — поприветствовал он меня. — Как спалось?

— Не очень, — улыбнулся я. — Машина спать не давала.

— Какая машина? — удивился Юрий Владимирович. — Не слышал ничего. Я, обычно, чутко сплю.

— Моя машина, — усмехнулся я. — Стояла перед глазами, как живая.

— Твоя⁈ — он округлил глаза. — А-а-а! Понял! Как живая, говоришь? Хе-хе. Не одухотворяй вещи. Грешно!

Я удивлённо посмотрел на него.

— Причём тут грех?

— Как причём? При том, что вещи не должны становиться культом, заменять духовные приоритеты. Например, вещелюбие (когда человек любит земные вещи больше, чем Бога) рассматривается церковью как грех. А ещё есть такое понятие, как мшелоимство, то есть, накопительство или вещизм — состояние души, при котором человек прилепляется к собиранию материального и из-за этого отдаляется от Бога. Вот тебе и грех.

Моему удивлению не было границ. И я даже не стал оправдываться.

— А вы крещёный? — спросил я.

— Конечно крещёный. Я же человек из старой эпохи. Тогда всех крестили. Я в четырнадцатом году родился…

— Знаю, пятнадцатого июня, — кивнул я.

— Верно, — шевельнул бровями Андропов. — Интересовался?

— Интересовался. В Ставропольской губернии. Станция Нагутская. Горбачёв тоже из Ставрополья.

Андропов нахмурился и дёрнул головой.

— У него ведь хорошая биография, — сказал Юрий Владимирович. — Ты его анкету читал?

Я кивнул.

— Ну? Орден «Трудового красного знамени» получить в восемнадцать лет, это не кот чихнул. Серебряная медаль в школе. Юридический факультет МГУ с отличием. Первый секретарь горкома комсомола, а потом первый секретарь крайкома. Первый секретарь Ставропольского горкома партии… Я ведь, в шестьдесят девятом году, его на заместителя себе рассматривал. Проверяли его как… В семидесятом году стал первым секретарём крайкома КПСС. С семьдесят первого — член ЦК КПСС… Если не ему — кому тогда верить?

— Никому, — жестко сказал я. — Вера — это к Богу.

Андропов посмотрел на меня и с грустным лицом закивал.

— Да вы не расстраивайтесь так, Юрий Владимирович. Он не злодей. Он нормальный человек.

— А как же тогда? — он удивлённо посмотрел на меня. — Я ведь тоже всю ночь не спал. — Послушал, на свою беду, запись вашего с Иришкой разговора. До утра заснуть так и не смог. В чём тогда причина его, э-э-э, преступления?

— Глупость. Глупость и тщеславие. Ему Раиса Максимовна в уши шепчет о его уникальности и исключительности каждый день. А сама она… Как вы сказали? Мшелоимство? Вот и она… Мшелоимка. Хе-хе-хе… Алчная и властолюбивая, м-м-м…

Хотел выругаться, но увидел Ирину Юрьевну, которая выглянула из зала и прислушивалась к моим словам.

— О! А я слышала, как ты там шуршишь спозаранку. Зарядку делал?

— Ни дня прогула! — улыбнулся я.

— Завидую твоей, м-м-м…

— Упёртости? — спросил я.

— Стойкости и настойчивости. Ты и в прошлой жизни был такой?

Я лишь, продолжая улыбаться, покачал осуждающе головой.

— Продолжаете «прокусывать»? Ну-ну…

— Хм! Это «ну-ну» прозвучало угрожающе. Клянусь, больше не буду.

— Ага, — подумал я, — обещала свинья в грязь не лезть.

— Да, Бога ради, — произнёс я. — У вас своя игра.

— А у тебя — своя?

— Конечно, — подтвердил её слова я. — Каждый играет свою игру. Причём, теми картами, что есть на руках. Иногда жульничая и подглядывая в карты противника.

— Мы противники?

— Ира! — повысил голос Андропов. — Это уже ни в какие ворота…

— Он сам разрешил.

— Пикировка — проявление агрессии. Прекращай. Я терпеть не могу такие вещи. Ты же знаешь.

— Знаю, папа. Через пять минут прошу к столу.

Ирина Юрьевна улыбнулась, отослав улыбку мне.

«Копейка» стояла в гаражном боксе Московского государственного института культуры и искусства. Так сказала Ирина Юрьевна, когда мы сюда подъехали. Это было где-то в Химках, по пути к Шереметьево. Цвет у машины был синий. Открыв дверь водителя я потянул рычаг капота, замок щёлкнул.

Поднял крышку. Глянул на двигатель. Ни хрена не понял. Двигатель, как двигатель. А Ирина Юрьевна пока мы ехали, сказала, что какой-то особенный. Аккумулятор на месте. Положил крышку капота и придавил её в центре перед лобовым стеком. Замок щёлкнул.

— Нормально, — подумал я.

Аккуратно прикрыл дверь. Закрылась. Открыл-закрыл. Ты смотри ка. Хлопать не надо, как в нашем старом холодильнике «Саратов».

Наш «прикреплённый» ключом отпёр багажник.

— Михаил, иди сюда, — позвал он.

Я подошёл.

— Вот горловина второго бензобака. Переключается бензопровод из салона.

Он прикрыл багажник и, пройдя вперёд, и открыв водительскую дверь, сел на сиденье и просунул левую руку под торпеду.

— Вот тут. За рычагом капота. Нащупаешь сам потом.

Вставив ключ в замок зажигания, он провернул его и машина, раза четыре вжикнув, завелась и мотор заработал.

— Двигатель тут мощнее, чем на обычных Жигулях. Вообще-то эти машины специальные и предназначены для… Ну, ты понял, для кого. Их в год делают штук пятьдесят всего. Двигатель один и шесть литра. Мощность семьдесят восемь лошадей. Задние пружины усилены. Есть электро-усилитель руля. Омыватель стекла электрический.

— А какой он ещё может быть? — удивился я.

Охранник посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ножным, Михаил. Ножным. Левой ножкой качнул, и водичка полилась. А тут кнопочка.

Он показал на тумблер.

— Ладно, отойди. Выведу.

— Да, я сам выведу, — обиделся я на подначку.

— Да? Ну-ну…

Он вылез. Я залез.

— Про движок не забывай. Мощный. И со сцеплением аккуратнее.

Понадавив на педаль газа и послушав звук довольно тихо работавшего двигателя, я поправил зеркала заднего вида, для чего пришлось сначала открыть стекло, а потом выйти и глядя в зеркало найти в нём примерное расположение головы. Впрочем, мы с «прикреплённым» были примерно одного роста, а потому, я это делал больше по причине мандража.

Сцепление я отпускал медленно, наплевав на то, что могу пожечь, и машина тронулась мягко и вписалась в ворота, которые, если что, находились не напротив, а чуть в стороне, идеально.

— Нормальный ход, — почему-то сказал «прикреплённый». — Обладаешь! Ну, что, куда поедем?

— Я Москву не знаю, — соврал я.

— Так, на Таганку и поехали. У нас в двенадцать встреча с… Ах чёрт… Переодеться же надо.

— Так, давайте здесь и переоденемся. Я помогу.

Хм! Переоделись в брови, усы, бороду, парик, простую серую рубашку и пиджачную пару, слегка потёртого и немодного вида, не новые, но чистые туфли.

— Гримироваться тебе не надо. Ты так загорел, что сойдёт за старческую пигментацию.

— Согласен, — подтвердил «помощник».

— Высоцкий сам актёр. Может и увидеть фальшь.

— Фальшь — твой голос, — сказала Ирина. — Будешь немым старцем. И за руку его не бери. Руки то у тебя молодые. Со спины зайдёшь.

— А что это вы с Семёнычем задумали? — позволил себе задать вопрос «помощник».

— Будем имитировать целителя. Буддистский монах его уже в том году лечил, сейчас этот…

— Да? Могу я тоже поприсутствовать?

— Нет, Саша. Нам бы самим к нему прорваться, что бы он не отказался. А тут при свидетеле… Пойми правильно. Он и так на взводе. Вы на «Волге» сзади едьте. А мы сами доберёмся. Я дорогу Михаилу покажу.

Как доехать отсюда до театра на Таганке, я знал. Путь был долгий. И за него я вполне привык к автомашине. И к педали сцепления привык довольно быстро. Спорт и прокаченные мышцы тоже чего-то стоят. Гидроусилителя тормоза не было. Приходилось ногой педаль втаптывать в пол, ха-ха, от бедра…

— Как на велосипеде, — сказал я подхихикивая.

— Будь ты шпионом, ты бы уже сто раз прокололся, — хмыкнув, сказала Ирина.

— Так я же не шпион, — хмыкнув, парировал я.

Улицы не сказать, чтобы были пустынны. Да и узковаты они были сейчас. Это потом их расширили, снеся некоторые здания и сделав туннели и развязки. Так, что легким вождение автомашины мне не показалось. Да и жарковато было в костюме старца. Я даже парик на время снял.

Ехали мы около часа. Проехали тридцать километров с хвостиком. Останавливались и объезжали центр и ремонт дороги, причём Ирина отправила меня какими-то дворами. Вспотеешь тут. Несколько раз она предлагала поменяться, но я мужественно завершил пытку «Жигулями», будь они неладны. Даже мысль мелькнула, отказаться от подарка. Но только мелькнула.

Туннеля, ныряющего под Таганскую площадь, не было. Была односторонняя улица в два ряда. С той стороны, где был театр, стоял запрещающий остановку знак «креста», и мы встали сразу напротив, а вслед за нами припарковался синий «Мерседес» Из которого вышел Высоцкий и сразу пошёл к нашей машины.

— Слышь, старик, тебя кто так ездить учил? — спросил он меня, довольно грубовато заглядывая в открытое окно.

— Фу, мля, — подумал я. — Хорошо, что я уже натянул на себя парик.

— О! И правда — старик! — улыбнувшись и удивившись, сказал Высоцкий. — Хм! Тогда понятно. Извините! Хорошая у вас машина! Новая, наверное?Не привыкли?

Он нагнулся ниже, заглядывая в салон.

— О! Иришка! А я думаю, чьи это такие знакомые ноги? Привет!

— Здравствуй, Володя, — Ирина зарделась.

Высоцкий тоже как-то особо улыбался, прямо растекался, как медовый пряник на солнце. И так резко у него это получилось. Переходы. Сначала гнев, потом растерянность и почтение, а потом, хм… Любовь? Хм!

— А-а-а…

Он посмотрел на меня.

— А вы не тот ли, э-э-э… Про которого мне…

Он посмотрел на Ирину Юрьевну.

— Тот-тот, — сказала она. — Давай, не пойдём в театр. Нам только десять минут нужно. Это отец Михаил. Он молитву прочитает и всё. Десять минут.

— Десять минут? — расширил глаза Высоцкий, а потом нахмурился. — Здесь? Тут народу полно. Десять минут тут это много. Набегут ведь! Вот увидишь.

— А ты в машину нашу сядь. Я выйду, а ты сюда сядь.

— Он тебя руку положит на плечо и всё.

— И, что, вылечит? — криво ухмыльнувшись, спросил Высоцкий.

— У меня рак был, — сказала Ирина Юрьевна. — Был.

— И за десять минут прошёл? — недоверчивым тоном спросил Высоцкий. — Не верю.

— У меня медицинские документы есть. Могу показать, но лучше сам проверь. Изменения начнутся сразу, если у тебя где-то болит. А нет, то что тебе десяти минут жалко для меня?

— Для тебя, Ириша, мне и жизни не жалко, — также улыбнувшись во все свои зубы, сказал Высоцкий.

— Тогда садись, — приказала Ирина Юрьевна и вылезла из машины.

Высоцкий, пожимая плечами и кривя губы сел на её место.

— Нагрела-то как, — сказал он.

— Нагреешь тут, с таким водителем! — буркнула она и открыв заднюю дверь, села сзади Высоцкого, еле втиснув ноги.

— Всё! Закрывай глаза! — приказала она.

— Да, ладно?

— Закрывай, я сказала!

— Ну, что за цирк?

Ирина обхватила его глаза своими ладонями.

— Всё! Сиди и молчи!

Я, не теряя времени даром, тут же положил свою ладонь на плечо Владимиру Семёновичу и процесс пошёл. Я уже легко чувствовал «пресс», возникающий между моей ладонью и телом «пациента».

Высоцкий, попытался коснуться ладоней Ирины губами, но она прижала их сильнее. Тогда Высоцкий стал поглаживать ей сначала ладони, а потом и руки.

— Сидел бы так и сидел, — сказал он.

— Вот и сиди спокойно. Если прервёмся, нужно будет заново начинать. Нельзя прерываться десять минут.

— Хм! А рука у, э-э-э, вас, действительно горячая, — вдруг сказал Высоцкий. — Очень горячая! Хм! Ириша! А я наверное и поверю тебе, что это, м-м-м, что-то, м-м-м… Ой! Жжется как! Нельзя потише, хм, отец Михаил? От ожога придётся мазь накладывать.

— У тебя сейчас все шрамы исчезнут. Даже от прививок. Какой ожог? — сказала моя «помощница».

— Боль исчезла, — вдруг тихо и недоверчиво произнёс Высоцкий. — Чудеса!

Меня отпустило, и я убрал руку с чужого плеча. Ирина убрала ладони от его глаз. Высоцкий повернулся ко мне. Взгляд его сначала был расфокусирован, а потом его зрачки сошлись на моём лице.

— Это что-то нечто! — задумчиво и вслушиваясь в себя, произнёс он. — Это что было?

Его взгляд пробежался по моему лицу и вдруг он нахмурился.

— Ириша, что это за цирк? — спросил он, обернувшись к пассажирке, сидящей на заднем сиденье.

— А что такое?

— Ну… Это…

Он показал на моё лицо.

— У него ус отклеился.

Глава 25

— Хм! — выразил своё отношение к моему внешнему виду Владимир Семёнович.

— Так ты совсем молодой ещё! — сказал он. — Тебе же лет двадцать всего?

— Примерно, — сказал я, быстро глянув на Ирину Владимировну и снова вернув взгляд на Высоцкого.

— И что? Думаешь, сработает твоё лечение?

Мы сидели в персональной гримёрке Высоцкого, где с меня снимали брови и бороду с усами. Лицо горело.

— Я не лечу, — вздохнув, произнёс я. — Просто держу руки, и оно потом само исцеляется. Тело, в смысле. Не знаю, как это происходит.

Высоцкий с недоверием улыбнулся своей «фирменной» улыбкой уголками губ.

— Э-э-э… Не хочешь говорить, как ты это делаешь, не говори, — пожал он плечом, — но у меня и вправду ушла боль в спине. У меня с весны почки…

Он перевёл взгляд на Ирину Юрьевну потом на меня.

— Да… Болели…

— Тут вот какое дело. Если вы принимаете обезболивающие препараты, то в них необходимости теперь нет. Но могла возникнуть зависимость. Привыкание к ним. Да и от алкоголя зависимость у вас дикая. А от неё избавить я не в состоянии. От любой зависимости… Тело — да, а разум и психику — нет. У вас сейчас снова будет здоровый организм, но не душа и не мозг. И вы снова можете его насиловать. Организм в смысле. Скорее всего, вы не откажетесь от алкоголя. Но переносить срывы с новыми сердцем, почками и печенью будете легче. Как в молодости.

— Новые сердце, почки и печень, — это просто здорово. Спасибо тебе,Михаил.

Высоцкий смотрел на меня спокойно и даже улыбнулся.

— И спасибо за откровенность. Ты прав. Голову мне не заменит никто. Так и Булат говорит. Он сильно переживает и волнуется за меня. И я не обещаю, что брошу пить. Сколько раз я думал, что всё. Устою. И тут же срывался в штопор. Не победить мне зелёного змея. Вот бы такой спектакль поставить, да Ириша? Убить дракона!

Он обернулся к Ирине Юрьевны.

— И всё-таки, — продолжил я. — Я бы советовал попробовать «слезть с препаратов». И не надо стыдиться клиники.

Высоцкий покивал.

— Я уже ничего не стыжусь, брат. После того, что со мной делали врачи в апреле, поздно стыдиться.

— Трудно будет, зовите меня, — сказал я. — И меньше думайте о том, что нужно что-то сделать ещё, ещё, ещё… Любые горы оканчиваются вершиной и с каждой горы предстоит спуск в долину. А в долине живут люди, которые вас любят. Ведь в живёте для них и они это видят. И фильм про Жеглова с Шараповым получится великолепный. Как «Семнадцать мгновений весны».

— Он, что, ещё и предсказатель? — спросил Высоцкий Ирину Юрьевну. Она кивнула.

— Он точно знает будущее, — сказала она.

— И когда я? Хм! — спросил Высоцкий.

— Должен был умереть летом восьмидесятого, но теперь и не знаю. Будущее изменилось. Если не случиться фатального события, то жить вы будете долго. Это я вам обещаю.

— Да-а-а…

Мне вдруг в голову пришла интересная мысль.

— Владимир Семёнович! Гарантировать я ничего не могу, но мне вдруг подумалось, что можно попробовать повлиять на вашу зависимость с помощью моей силы, когда вас будет, э-э-э, ломать. Это же у вас внутри будут какие-то изменения происходить. Это же химия всё… А мы попробуем в это время воздействовать на организм, чтобы… Вы поняли, да?

— Понял, — задумчиво произнёс Высоцкий. — Но ведь дл я этого ты должен постоянно находиться рядом.

— И лучше, если мы вместе будем находиться где-нибудь… Где-нибудь! Ха-ха! В горах, например! У вас же, как я понял, сейчас отпуск? Закатимся куда-нибудь в глухомань?

Я посмотрел на Ирину Юрьевну.

— Ты про Бикин?

— Ну… Вертолётом закинете нас в ту деревню староверов?

— Деревня староверов? Это где? — с интересом спросил Высоцкий.

— Это у нас в Приморском крае. Я из Владивостока.

— Ничего себе, откуда тебя к нам занесло!

Высоцкий выглядел всё лучше и лучше. И, видимо, точно также себя и чувствовал. И настроение у него улучшалось.

— Там такая рыбалка! Такая глухомань! — сказал я.

— А можно и я с вами? — спросила Ирина Юрьевна.

Я посмотрел на Высоцкого.

— Возьмём?

Тот улыбнулся.

— С Иришей я хоть на край света.

— Ну, тогда поехали. И не заезжая домой. Есть, кому сообщить надо, что вы уезжаете в санаторий?

— М-м-м… В принципе, нет. Но… Ты серьёзно, вот так вот сразу?

— Мы серьёзно? — спросил я Ирину Юрьевну.

— Конечно, серьёзно, — сказала Ирина. — Поехали. Садимся в машину к Владимиру Семёнычу. Твою отгонят в аэропорт, погрузят и отправят. А мы ставим Володину машину, тоже пересаживаемся в самолёт и…

— Подожди-подожди, — остановил Ирину Высоцкий. — Прямо вот так?

Он развёл руки и оглядел себя сверху.

— Ничего не возьмём?

— Ты машину в гараже у Никифорыча ставишь?

— Ну…

— Ну. Заезжаем к тебе домой, берём самое необходимое: трусы, носки, рубашки, штаны. Это пятнадцать минут.

— Я гитару возьму, — сказал Высоцкий. — Без неё никуда.

— Это понятно, — отмахнулась Ирина Юрьевна. — Сейчас из твоей машины позвоню Дусе, чтобы собрала меня по-походному. Она в курсе. У тебя в гостинице ничего не осталось?

— Всё своё ношу с собой, — кивнул я.

— А во Владивостоке нас экипируют всем необходимым. Даже оружием.

Я заинтересованно посмотрел на «фею».

— Кто вы, Ирина Владимировна? — спросил я, улыбаясь.

Оказалось, что в моих «Жигулях» имеется «сотовый» телефон. Кнопочный, ха-ха… В бардачке. А я думал, что это он такой большой?

Ирина Юрьевна уверенно набрала нужную комбинацию цифр, поговорила с домохозяйкой. Мы сели в мерседес и поехали его ставить. Вместе с Владимиром Семёновичем поднялись в тридцатую квартиру в двадцать восьмом доме на Малой Грузинской и помогли ему собрать вещи.

Высоцкий был возбуждён и весел. Он то и дело повторял:

— А я не знал, чем себя занять? И писать совсем не хотелось. И видеть, честно, говоря, тоже. А исчезнуть не знал куда. Вы, прямо как волшебники в голубом вертолёте. О! Эскимо захотелось!

На «Волге» заехали за моими и Ириниными вещами. Там нас поджидал Юрий Владимирович.

— Что это вы удумали? — спросил он. — Какая тайга?

— Обычная, — сказала Ирина Юрьевна. — Нам надо Володю из зависимости вывести, а это значит нужно быть постоянно рядом и откатывать его назад. Михаил придумал. И мне кажется, это должно сработать.

— Это ведь не день и не два может потребоваться. Тебя на работе хватятся.

— Я себе командировку выпишу. Про деревню старообрядцев и напишу. Из Владивостока созвонюсь с редакцией, согласую задание. Или из аэропорта.

— Вот ты заполошная! Так и Высоцкий с вами?

— В машине сидит.

Андропов недовольно поморщился.

— Столько от него шума и суеты… Ещё хотел с Михаилом пообщаться…

— Многие знания, многие печали, — сказал я и улыбнулся. — Дай Бог, пообщаемся ещё. За машину спасибо.

— Как ты? — спросил он меня, а потом перевёл взгляд на дочь. — Как он?

— Нормально, — сказали мы оба.

Юрий Владимирович улыбнулся.

— Тимур и его команда, — сказал и покачал головой он. — Дуся пирожков напекла. С собой возьмите.

— Отлично, — сказала Ирина Юрьевна. — Что-то мы и не обедали. Но время ещё есть. В аэропорту перекусим.

— Только прилетели, сразу сели, — сказал Высоцкий, выходя из самолёта и вдыхая влажный воздух. — Давненько я тут не был.

Он обернулся ко мне.

— В семидесятом году в кабаке подошёл ко мне парень. Представился китобоем из Владивостока. Гуляли они там на широкую ногу. А мы были вдвоём с… А, не важно! Пригласил нас за их стол. Нормальные оказались ребята. Посидели, выпили. А в июне я прилетел во Владик. В квартире у него жил. Как же его звали? М-м-м… Борис? А! Да! Борис! Чурилин! Электромеханик с китобойной флотилии «Владивосток»! Не виделись после этого. Нормальный мужик! Выступил перед ними в доме культуры моряков. Бесплатно, представляешь⁈ Со студентами там же встречался…

Мы спустились по трапу. Бортпроводницы и экипаж самолёта попрощались с Высоцким персонально, выстроившись как на параде.

— Спасибо, ребята, что довезли, — поблагодарил Высоцкий с очень серьёзным выражением лица.

Пассажиры тоже прощались, подавая, для рукопожатия руки. Перезнакомились во время рейса со всеми. Какие-то моряки даже предлагали выпить за знакомство. Но Высоцкий лишь улыбался «джокондовской» улыбкой, и пошутил словами из своей же песни.

— Нет, ребята, только чай.

— Вот это будет самое трудное искушение и одновременно оправдание. Как же не выпить с хорошими людьми? Бесы это, а не хорошие люди.

— Даже так? — удивился он. — Не слишком ли круто? Обычных людей называть бесами? Не гордыня ли сие, отец Михаил.

Он продолжал в шутку называть меня так. Мы с ним много говорили о вере и вообще о духовности.

— Искушение — работа бесов. Они и в тебе, и во мне. Они источники греха.

— Ты же говорил, что в нас Бог?

— Бог внутри, а бесы снаружи. У большинства Бог так глубоко, что и не видно его. А бесы — вот они. Управляют человеком.

— Ты не клирик, чай? — даже спросил меня он после очередного моего отсыла к писанию и разъяснения смысла бытия.

— Не клирик, — покрутил я головой.

Говорили и про решающую роль веры в Бога в построении коммунизма. Спорили немного. Владимир Семёнович быстро согласился с моими аргументами, что десять заповедей — аналог кодекса строителя коммунизма, а православие не мешает строить «рай на земле». Это не протестантизм. А вот стать ступенькой к небесному раю, вполне себе может. Живи по двум уставам и будет тебе счастье.

Ирина Юрьевна тоже участвовала в обсуждении вечной темы, но чаще внимательно слушала и что-то записывала.

На что Высоцкий процитировал слова Иешуа из Мастера и Маргариты:

— «Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной». «… ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал».

Он похихикал, заметив, раздражённую реакцию Ирины.

— Не обижайся, Ириша, это классика.

— Да… — вдруг воскликнул он. — Я же хотел вас на «Мастера и Маргариту» сводить. Как раз показывали.

— Я была на премьере, — сказала Ирина.

— А мне не нравится Любимов, — выдал я.

Высоцкий обомлел.

— Э-э-э… И мой Гамлет? Пугачёв?

Я покрутил головой.

— Слишком много экспрессии, крика, надрыва.

— Но в этом нерв!

— Дурак ваш Любимов, — скривился я. Нерв не в крике, и не в экспрессии. Мне и в живописи экспрессионизм не нравится. А нерв, можно и иными средствами выразить.

— Хм! Так, может у меня нет этих, других, средств, — обиженно сказал Высоцкий.

— Есть, — с высокой степенью уверенности сказал я. — И вы покажете их в фильме «Место встречи изменить нельзя». Говорухин достанет их из вас.

— Место встречи? Говорухин? Это ты про «Эру милосердия»? Отказались от этого названия.

— Не найдут другого лучшего и снова к нему вернутся, — сказал я.

— Ты снова вещуешь. Это нормально? — спросил он Ирину.

— Нормально-нормально, — покивала она головой. — Он многое из будущего знает.

— Сейчас всё меньше и меньше, — вздохнул я. — А может это и к лучшему?

— Так и что ты можешь сказать про мой нерв?

— Ваш нерв?

Я задумался.

— Вы же в песнях не позволяете себе, м-м-м, излишествовать? А ведь в каждой из них ощущается нерв. И-и-и… М-м-м… Человек кричащий не вызывает симпатии. И, чаще всего, его не слышат. А вот того, в ком нерв есть, но он говорит спокойно, того слушают.

Высоцкий некоторое время переваривал то, что услышал, а потом сказал.

— А ведь ты прав, старик! Мастер не тот кто размахивает руками и кричит, а тот, кто шевелением одной брови выражает свои чувства. Но у меня нет такого дара.

Он вздохнул.

— Есть, — уверенно сказал я. — Просто Любимову нужна экспрессия. Он и требует её от вас.

— Хм! Юрий Петрович стремился не просто развлекать зрителя, а будить в нём мысли и чувства, заставлять его сопереживать и размышлять. И экспрессия позволяет ему доводить образы до предела, наполняя их горечью, гневом, страстью или любовью…

— И он рвёт ваши сердца. Он рвёт ваши нервы. Ради чего? Ради собственного творчества.

— Но зрителю нравится! — возмутился Высоцкий.

— Потому что другого такого нет, — хмыкнул я. — Любимов пиарщик. Он взял форму, которая ведёт его театр по лезвию бритвы. Ве боятся, а он ставит. И «Мастера» даже Ефремов отказаться ставить, а Любимов ставит. И все говорят — смельчак. А он просто очень тонко чувствует «момент». Чувствует, что сейчас можно. Не накажут. Это как прослыть немного сумасшедшим, с которым не хочется связываться.

Высоцкий молча слушал и я продолжил.

— Любимов — антисоветчик. Он в восемьдесят третьем году выедет в Лондон чтобы поставить «Преступление и наказание» Достоевского и там останется. Да ещё станет советскую цензуру, мешавшую его постановкам. Неделей позже Любимов заявит, что ему угрожали физическим насилием представители советского посольства, в связи с чем он обратился за помощью в британское министерство иностранных дел. Он будет утверждать, что не хочет оставаться на Западе, несмотря на уговоры жены, но отказался от требований СССР вернуться к работе в Москве и сначала поставит оперу Вагнера «Тристан и Изольда» в Болонье, потом отправится на лечение в Милан, после чего продолжит свою работу в Италии и Англии. Нормально?

Высоцкий смотрел на меня приоткрыв рот, по том закрыл его, сглотнув слюну.

— Ты это серьёзно?

— Куда уж серьёзнее, — сказал я.

— Откуда ты это знаешь?

— Считайте, что я прилетел из будущего, — сказал я.

— Из далёкого?

— Из двадцатых годов третьего тысячелетия.

— Ничего себе!

Владимир Семёнович повернулся к Ирине.

— Это он серьёзно?

Она пожала плечами.

— Похоже на то.

Он повернулся ко мне.

— Значит, Любимов плох?

Я улыбнулся.

— А Моне плох? А Шагал?

— Моне — не экспрессионист, а импрессионист, — возразила Ирина Юрьевна.

— Да, знаю я, — отмахнулся я. — Но по мне, и в импрессионизме есть экспрессионизм. Ведь импрессионист, что-то такое увидел в природе, чего другие не видят. А может этого и нет вовсе. Может это художнику навеяло. А экспрессионисты — это вообще, прошу прощения, жопа. А ведь у них куча почитателей. Так и у Любимова. А за границей его поддержат в пику Советскому Союзу. Лучшие площадки будут отдавать. И его не будут лишать советского гражданства аж до…

Я чуть было не сказал: «до самой смерти Андропова».

— До восемьдесят четвёртого года. А он, прошу прощения, паразит, будет строить из себя обиженного изгоя и пользоваться всеми этими, хм, «ништяками». Он проживет до восьмидесяти девяти лет. Между прочим. Нервы у него, как стальные канаты, а у вас, Владимир Семёнович, нет. Не стальные канаты у вас нервы, а тонкие струны.

Высоцкий взялся за грудь, где находится сердце. Я взял его за руку. Через минуту отпустило его, а через десять минут — меня.

— Да-а-а… Поговорили, — сказала Ирина Юрьевна.

Больше мы не заходили в наших разговорах так далеко. Немного поговорили о творчестве Булата Окуджавы. Я сказал, что очень люблю его песни, сам играю на гитаре и пою несколько из них.

— Ты играешь на гитаре? Здорово! Что поёшь?

— Не клонись головушка, бери шинель, благородие, нам нужна победа, давайте понимать, не бродяги, пулями пробито днище котелка…

— Много, — покачал головой Высоцкий. — Споёшь потом?

— Спою, — кивнул я.

И вот мы во Владивостоке.

Я ещё из Москвы позвонил родителям и сообщил, что задерживаюсь. Поедем, де, с Владимиром Семёновичем на рыбалку на речку. Не соврал, в общем. Походные мои вещи лежали в гараже, а ключ от гаража лежал в укромном месте рядом с ним. Вот мы и забрали рюкзак из гаража, не заезжая ко мне домой.

Глава 26

Вертолёт «Ми-8» высадил нас на поле, судя по «сухому остатку» — ячменное или ржаное, которое крестьяне распахивали под озимые. Прямо сейчас, впрягшись в плуг по четыре человека и распахивали. Тремя плугами.

Здесь, где между сопками стояла деревня, была ровная, закрытая со всех сторон от муссонов, ложбина, очень удобная для сельского хозяйства. Мы с Ефремом видели поля с плато, когда пришли со стороны Бикина. Но с вертолёта они выглядели более грандиозно. Увидев деревню и прилегающие к ней поля сверху, я удивился и задался вопросом:

— Почему деревня не занесена в общий реестр, а граждане не переписаны? Хотя… Почему я думаю, что не занесена и не переписаны. Может, как раз наоборот? Всё занесено. Просто, им от государства ничего не надо. А государство и радо «стараться». А может те плохие люди официально исполняли какую-нибудь функцию. Мехозаготовкой, например, занимались. Или рогами-копытами… В гэбэшном отчёте об этом ни слова? Так и не убивал их тогда никто, хе-хе… Может я, вообще-то, нормальных людей убил? А что в Ефрема стреляли, так предупреждали меня местные, что ходить туда не надо. Снег башка попадёт. А мы пошли. Вдруг там запретная зона? Прииск всё-таки… А я их как куропаток… Хм… Но ведь не было в отчёте о прииске ничего. Ни слова, ни пол слова… И что? Секретный прииск! Вот и нет ничего. Места добычи золота — тайна сие есть.

Все эти мысли промелькнули в голове, я вздохнул и задвинул их в глубокий карман сознания.

— Не переживай о сделанном, если не можешь исправить, — вспомнил я свой старый девиз.

Рядом с ячменным полем стоял пожухлый ещё не убранный картофель. Его рядки уходили за горизонт.

— Нормально они заготавливают провианта, подумал я. И где хранят только? В своих домашних погребах, наверное.

Деревенские старообрядцы не разбежались от вертолёта и не попрятались, и я пошёл к ним, попросив, прибывших со мной друзей, подождать. Вертолёт улетать не торопился, но мотор не глушился и винты его продолжали крутиться.

— О! Так это Михаил! — сказал кто-то и ко мне шагнул староста деревни.

— Спаси Христос, братья. Доброго здоровья! — сказал я и двуперстно перекрестившись, поклонился.

— Здорово живём! — ответил старик и тоже перекрестился. — И вам здравия, люди добрые! А мы уж подумали, что снова дознаватели прибыли. Измучили они нас своими вопросами. Даже увезти меня хотели. Староста, говорят, значит отвечать должен за порядок. Исчезли ведь те людишки, что золото из сопки брали. Вы ушли, стрельба началась, а опосля сопка рухнула и нору ту закрыла. Говорю им, дознавателям, раз сопку взорвали и золото нет, значит ушли они в сторону Китая. А кровь и стрельба? Так и повздорить могли.

— Ладно, старик! Потом поговорим! Мы не за тем прибыли. Пожить хотим здесь.

— У нас⁈ — спросил и нахмурился староста. — Жёнка с вами? Кто такая?

— Хочет узнать о вас поподробнее. Потом в газете про вас напишет.

— Газета? Листок такой с буквицами? Для чего про нас писать?

— Чтобы другие люди про вас узнали. Им интересно будет прочитать про тех, кто чтит старый обряд. Может, кто их одноверцев к вам захочет приехать. Кровь, поди, зачахла?

Старик насупился и, потупив глаза и вздохнув, ответил:

— Кто же ей зачахнуть даст. Хм. Мы люди с пониманием.

— Может, где на отшибе деревни есть изба? Или на той сопке, где те люди золото добывали?

Две избы я там видел самолично. Хорошие такие избы! Добротные! Плюс там была баня, да ещё склад.

— А! Так там, да! Есть жилище! — обрадовался староста. — Большое! И баня! Вам, как раз подойдёт. И ручей там чистый! Вода, как слеза из самой «Золотой горы» бьёт. Запруда там. Целое озеро воды набралось. Много дождей этим летом господь послал. Доброе лето!

Старик явно хотел со мной то ли поговорить, то ли меня заболтать. Я даже напрягся.

— Ты мне тогда так и не сказал, как величать тебя. Как обращаться по имени.

— Кондрат Филимонович, мы.

— Как здравие, Кондрат Филимонович. Есть хворые? Не нужна моя помощь?

Кондрат Филимонович даже облегчённо вздохнул.

— Есть, Михаил. Нужна помощь. Всё никак не знал, с какого боку с просьбой подойти. Ты ж тогда говорил, что не твоя это сила, а отца Фёдора… Значит правы мы были, от тебя она исходит.

— Так, чем помочь-то? — спросил я.

— Медведь подрал Николку нашего, что охотничает. Намедни и подрал. Еле из лесупришёл. Тебя словно Бог послал. Умирает он. Кровью истёк пока до дома добрался.

— Так, пошли скорее к нему! — сказал я. — Только сейчас я.

Вернувшись к друзьям, сказал им, чтобы они снова лезли в вертолёт, а вертолётчикам объяснил куда лететь и где разгружаться. Объяснил и вернулся к дядьке Кондрату. Тот уже стоял не один.

— Вот. Тишка проводит тебя, — сказал он, показывая кивком головы на пацанёнка. А мы за соху возьмёмся. Не ждёт погода. Скоро дожди навалятся.

— Бог в помощь, — пожелал удачи я.

— В помощь, в помощь, — покивал головой Кондрат и пошёл по вспаханному полю к мужикам, стоящим у сохи с лямками через грудь. Очень они напоминали бурлаков на передышке. Хоть картину пиши. Я так и представил… Кстати, в гараже у меня стоял мольберт с красками и кистями, от гаража открывался отличный вид на море, и я взял краски-кисти с собой.

— Надо запомнить картинку, — подумал я и вспомнил, как когдато прочитал про Айвазовского, что он писал море по памяти. Сначала я удивился, а потом подумал, что написать «Девятый вал» с натуры было-бы проблематично. А ещё, оказывается, художник писал свои картин очень быстро. Не годы, или месяцы, занимали у него самые большие полотна, и даже не дни, а часы. Какой-то своеобразной системой нанесения фактуры моря губкой он владел.

У меня море не получалось живым. Да и лес… Так, картинки-фотографии… Но маме они нравились. Отец, когда-то увлекавшийся написанием пейзажей, тоже отзывался положительно, но кривился от моей «скорописи».

А мне, просто, времени на хватало ещё и на живопись. А рисовать хотелось. С детства не расставался с карандашом и альбомом. Рисовал всё подряд: книжку, кота, людей в электричке, всё, что имелось за окнами, маму у телевизора, отца, учителей и учеников. Нравилось мне рисовать молодую химичку. Её профиль как-то сам у меня получался. Даже с закрытыми глазами. Как-то на спор я выиграл пачку жевачки. И это ещё до переселения меня в, хм, меня. Тогда я плохо рисовал красками. Сейчас — гораздо лучше.

Пацанёнок бежал, переступая босыми подошвами, как заяц, т есть какими-то невероятными скачками, перепрыгивая, что-то для меня в траве невидимое. Тропки не было. Был луг со стогами сена и с подросшей уже, примерно до колен, травой.

Пацанёнок, которому, по-моему, было от силы лет десять, для лучшего бега поддерживал полы длинной рубахи, перетянутой в поясе верёвочкой. Заднюю часть рубахи он за неё и заправил, а переднюю полу держал в кулаках, умудряясь активно двигать руками, как заправский бегун. Я едва поспевал за ним.

Деревня от ячменного поля стояла где-то в метрах пятистах и мы в таком темпе,,что с места взял мальчишка, добежали до неё минут за пять. И он даже не запыхался.

— Вот изба Николки, — сказал пацанёнок, показывая на невысокое, как и многие избы, сооружение. и, развернувшись, так же скоро исчез за поворотом улицы.

Перейдя на шаг, я своё дыхание смог восстановить до того, как, стукнув в дверь, вошёл, склонив голову, в дверной проём. Внутри пахло плохо. Испорченной кровью пахло, гниением тела.

— Сколько же он добирался до дома? — подумал я, глядя на мужика, лежавшего на топчане, укрытом груботкаными дерюгами, из под которых торчала во все стороны солома. Для мягкости, значит и для санитарии. Солому можно сжечь, дерюги постирать.

Мужик был подран медведем основательно, словно им играли в баскетбол. Ага! Лапами с когтями, длинной с ладонь, играли.

— Чёрт! — подумал я. — Это же надо кожу правильно положить, а она уже и присохла кое где…

Особенно страшным было лицо, ну и сама голова. Похоже, что скальп медведь снял и завернул вперёд, а потом его кое как расправили на черепушке и он так и прихватился. Ну и лицо… Медведь, располосовал его на несколько лоскутов, которые сейчас образовали, хм, млять, девятый вал «Айвазовского». Грудь тоже избороздили когти и на животе была неприятная на вид рана. Кишков видно не было, но…

— Млять! — подумал я. — И как мне его исцелять? Просто наложить руки? А потом людей пугать? Так его и медведи станут опасаться.

Я подошёл ближе. От Николки исходил тонкий запах гнили.

— Да-а-а, — протянул я и огляделся в поисках табурета. Он, трёхногий, с круглым сидением, нашёлся под небольшим столом. Удивившись лаконичности решения, я даже хмыкнул. Не видел таких табуреток у староверов. А избы я обошёл почти все. В этой не был…

На меня, из под складки кожи, смотрел живой глаз.

— Здрав будь, целитель, — прошелестели разорванные губы. — Тебя Бог послал.

— И тебе здравия. Помолчи пока.

Губы от шевеления у Николки полопались и стянувшиеся раны разошлись и закровоточили. Некоторые, особо серьёзные раны были зашиты нитками.

— Хм! Интересно, кто это у них, хм, «коновалит»[1] .

Всмотревшись в раны на груди, я коснулся одной из них пальцем и, ожидая болевой реакции, надавил с боков, стараясь стянуть края. Николка даже не застонал, а из раны выступила сукровица с примесью гноя.

— Нда-а-а, — сказал я сам себе. — Надо было перчатки медицинские купить. Исцеление, исцелением, но ведь руки-то грязные. Потом придётся последствия от инфекции лечить. Да и у самого… Мало ли какие заразы есть…

Края раны плотно сошлись и… в этом месте образовался рубец.

— О, мля! — сказал я и нахмурился. — Как вареник.

Подключив вторую руку, я стал стягивать и «приваривать» края ран. И чем горячее было моё прикосновение, том быстрее сращивалась ткань.

— Хм! Интересно…

Решив, что с внутренними воспалениями и загноениями моя сила справится, и главное сейчас правильно срастить мясо и кожу, принялся буквально лепить из того, что намесил медведь, новое тело. На животе пришлось схватить шкуру и мышцы пальцами одной руки как клещами и, чтобы они спаялись внутри, сильно сдавить их. Одновременно мг=не показалось, что пальцы даже проникли вовнутрь тела.

— Хилер, мля, — сказал я сам себе с высокой степенью скепсиса. — Ага. Хилер-килер, хе-хе…

Однако и при вторичной «операции» мои пальцы погрузились в живот Николки и сдавив стенки раны внутри, сварили её. Николка молчал и даже не дёргался.

Я срастил ему губы и спросил:

— Больно?

— Хорошо, — ответил он, улыбаясь и зыркая на меня одним глазом. — Словно веником берёзовым гладит кто. Горячо…

Смотреть на его лицо без содрогания было невозможно и я тронул его левое веко, надавил на кожу и потянул её вверх, расправляя на голове, стараясь не растянуть её так, что бы бровь не оказалась на затылке.

— Как утюгом, — подумал я, выравнивая брови относительно друг друга. Чцвство тошноты, присутствовавшее в самом начале «лепки», прошло. Появился азарт. Текла кровь, сукровица, гной, а я, так сказать, ваял.

А ведь я любил в детстве лепить. Жалел, что не было много пластилина, чтобы слепить что-нибудь большое. И вот сбылась мечта. Лепи, млин, что хочешь… И я лепил, лепил, лепил… Повезло Николке, что медведь не задел артерии или крупные вены. От ярёмной коготь в двух миллиметрах прошёл. Повезло охотнику. Повезло.

Как я ваял ему ноги, Николка уже смотрел сидя. Смотрел и дивился. Коленную 'чашечку пришлось приваривать к сухожилиям бедренной кости, и вот тут я подумал, что без отличного знания анатомии и медицины в принципе, можно такого налепить, что потом не разлепишь. Это ведь знать надо, что к чему клеить.

— Блин!

Попотеть пришлось изрядно. Натуральным образом попотеть. Я даже попытался включить фасеточное зрение, чтобы разглядеть строение коленного сустава, но оно не отозвалось. Кое как справившись с коленом, приступил к общему исцелению организма. На что потратил положенные десять минут. А на всё про всё — около трёх часов. Но я даже не заметил, как время пролетело.

Осмотрев Николку, как изваяние, я улыбнулся.

— Интересно, можно таким образом хер нарастить? — подумал я косясь на Николкину промежность.

Николка, словно услышав мои мысли, закрыл свой «отросток» обеими ладонями, его глаза расширились, а на лице отразился испуг.

— Не замай, — сказал он.

— Хм! Нужен он мне⁈ Его же медведь не оторвал? Или оторвал? Что он у тебя такой короткий?

— Мне хватает, — буркнул Николка.

— А бабам? — я рассмеялся.

— Ладно. Шучу я. Сделал я своё дело! А тебе поспать бы немного надо. Чтобы изнутри зараза вся ушла. Пей воды побольше. Да покушай чего-нибудь. Покушай и спать ложись.

— Хорошо мне и так, — попытался воспротивиться Николка.

— Ты со мной хочешь поспорить? — улыбнулся я, потирая выпачканные в его субстанциях ладони. — Мне ведь ещё придётся к тебе наведаться. За раз всю заразу из тебя не вывести. Поплохеет тебе вскоре. Много у тебя внутри всякой дряни. Разрушить она твои внутренности. Снова их исцелять придётся. Но ты уж сам ко мне приходи. Как проснёшься, так сразу и приходи. На «Золотую гору». Где старатели жили.

Видно было, что Николка удивился, но ничего не сказал, а только кивнул.

— Приду сразу, как проснусь, целитель.

— Вот и ладушки. Пошёл я.

Выйдя, увидел во дворе большую толпу селян. В основном баб. Но и мужики тоже присутствовали. Вперёд вышел всё тот же староста Кондрат.

— Как он? Николка-то?, — спросил Кондрат. — Будет жить?

— Будет, — кивнул я. — Слейте водицы, кто-нибудь.

Шагнули вперёд сразу двое дебелых парней. Один из них взял оцинкованное ведро, стоящее под навесом сарая и зачерпнул воды из большой «клёпанной бочки»[2] , ст стояла на углу избы и собирала дождевую воду.

Я подошёл ближе и там же смыл с себя нечистоты, коими умудрился измазаться по самые локти.

— Приберите там. И накормите-напоите парня. И спит пусть. Как проспиться, сразу пусть ко мне идёт.

— Ох, лишенько-лишенько… Какой охотник был, — покачал головой Кондрат. Бабы завыли. Я улыбнулся и ничего не сказал. А чего говорить? Сами увидят, какого я им красавца вылепил, ха-ха.

[1] Коновалы — это ветеринары-ремесленники, которые традиционно занимались обслуживанием и лечением домашней скотины в русских деревнях. В отличие от современных ветеринарных врачей, коновалы не получали систематического образования — знания передавались из поколения в поколение или через ученичество.

[2] Бочка из деревянных клёпок.

Глава 27

Пока занимался «художественной лепкой», почти ни о чём «постороннем» не думал. Только о том, что выходит из-под моих рук. Полностью сконцентрировался на пластической хирургии. Теперь, когда шел по тропе в сторону «Золотой горы», тоже сначала ни о чем не думал. Мозг словно отключился от реальности. В голове было пусто, как в барабане, в котором билась только одна мысль: «Ох, них*я себе!».

Потом возникла фраза: «Листья кленовые падают с ясеня. Ох, них*я себе! Ох, них*я себе!». Она стучала в ритме марша, совпадавшим с биением сердца. И стучала долго, пока мне вдруг не пришло в голову, что сегодня у меня новый день рождения.

Размышлять о том, как у меня получилось то, что получилось, — было бессмысленно. Я просто шёл и снова переживал и осмысливал то, что делал. Пальцы повторяли и повторяли манипуляции, приводившие к восстановлению и регенерации человеческой плоти, а по телу снова стало растекаться странное ощущение, которому я не находил ни названия, ни аналогии или сравнения с каким-то схожим. Эйфория? Не совсем. Или, даже, совсем «не совсем», хм.

Мне показалось, что сейчас я смог бы смять даже дерево или камень. Поняв это, я остановился и задумался.

— А ведь у меня, точно, получалось проникать в его плоть, — подумал я. — И мышцы его плавились в пальцах, как воск. Я и представлял перед собой не тело, а воск. Нравилось мне в детстве лепить фигурки из воска на пасеке у дядьки Николая. Иногда он резал сотовые рамки на ровные бруски и давал нам «мёд в сотах».

Мы жевали его до полной выжимки из воска сладости и собирали восковые комочки в миску. Потом эти комочки переплавлялись и превращались в пластины на которых пчёлы снова выстраивали домики для своих детей и кладовые для пищевых припасов: перги и мёда.

Вот из этих комочков, собрав из них большой ком, я и любил лепить и вырезать разных зверушек и даже памятники. Например, сделал копию памятника Владимиру Ильичу Ленину, который стоял и стоит на привокзальной площади во Владивостоке. Говорили, что мой даже был немного похож на настоящий. Правда, было это в классе третьем. Хотел я отнести его в школу, но родители, почему-то это делать запретили. И памятник куда-то исчез. А всем моим друзьям он очень нравился. И мне тоже, конечно.

Подойдя к дереву, я потрогал кору и попытался смять её пальцами. Однако, получилось лишь содрать себе ногти и загнать под них лишайник. Почувствовав боль, я скривился и блажь о том, что я могу превратить дерево в воск, из головы вылетела.

Я подул на пальцы, поковырял под ногтями веточкой и снова направился в сторону поселения старателей, но уже в более прагматичном состоянии.

Вертолёт всё ещё стоял на поляне и я понял, как золотодобытчики доставили сюда оборудование: дизельные насосные установки и дробилки. Тогда я не успел рассмотреть тут ничего. Мы сильно торопились, вымотались так, что пот глаза застил, да и, честно говоря, мне это было совершенно не интересно. Сейчас, обойдя участок, я увидел, что здесь есть даже дизель генератор и, примерно на две тонны, ёмкость для топлива, соединённая, с упомянутым генератором, трубопроводом.

Товарищи по «походу» нашлись возле «озера», образованного, судя по всему, путём подрыва скалы, обрушившейся и перекрывшей русло довольно мощного ручья. Образовавшаяся запруда была выровнена белым кварцевым песком и сейчас больше походила на коралловый риф. Кварц в лучах заходящего солнца переливался розовыми оттенками и сидящие в шезлонгах Ирина и Владимир, оба в солнцезащитных очках, выглядели расслабленными туристами, отдавшими своё тело лучам тропического солнца.

— Пару пальм и негра с опахалом сюда, — подумал я. — Вот бы фотка получилась!

— Кхм! Кхм! — кашлянул я. — Извините, господа, что потревожил вас, но очень кушать хочется. Нет ли чего-нибудь, что можно в рот положить, но не консервы?

Друзья приподняли очки и посмотрели на меня так, что я почувстввал себя третьим-лишним на этом празднике жизни.

— Кхм. Извините. Вспылил, — сказал я. — Позвольте ретироваться?

— Миша! — крикнул Высоцкий. — А мы думали, ты там заночуешь и тебя жители покормят. Мы тут в сухомятку сидим, хлеб жуём.

Он поковырял веточкой в зубах и разулыбался.

— Ты что так долго, Миша? — спросила Ирина. — Всю деревню снова лечил?

— Одного, но очень тяжёлого.

— Рыба остыла уже. Володя двух таких огромных рыб выловил на твой спиннинг! И макароны остыли. Мы, и вправду подумали, что ты там останешься. Ты ж как сказал: Летите туда, я потом приду. А когда это потом?

— Так я и не знал, когда приду. Медведь ведь подрал охотника. Впервые в жизни, кхм, лечил рваные раны.

— Получилось?

Я кивнул.

— Где рыба ваша?

— Пошли, накормлю.

Ирина Юрьевна поднялась из шезлонга, сдёрнула с него плед, завернулась в него и мы оправились к жилищу. Владимир Семёнович проделал тоже самое. Ещё и шезлонги с собой прихватил.

С запруды, возвышавшейся над долиной метров на сто пятьдесят, открывался неплохой вид. Однако, посмотрев на баню, я понял, что оттуда вид открывался не хуже и прямо на запад.

— Хорошо, хоть баню растопили, — буркнул я.

— Ну, а как без бани? — спросил Высоцкий. — И что-то я вашего гнуса не чувствую.

— Ну-ну, — сказал я. — Там по ручью ветерок продувает. Меня, пока шёл по лесу, чуть не сожрали. Там тоже площадка чистая, но мокрец всё равно налетит.

— А мы с Володей репеллентом натёрлись. Мне папа с собой дал. Какой-то особенный.

Высоцкий довольный, что подколол меня, одухотворённо «заржал». Настроение у него было прекрасным и это меня радовало.

«Мазута», так мы с друзьями называли всякие разные жидкости от кровососущих, оказалась знатной. Главное, что она не имела запаха. Удивительно, что насекомые реагируют на запах. Что у них там за орган такой? Например, у мокреца, которого и не видно на теле. А он, ска, нюхает. Чем, мля?

Или клещ, например, который чувствует кровь. Как? Чем? Говорят, есть клещи в пустынях, которые чувствуют жертву за километр. Они отличаются большими размерами, высокой скоростью и способностью следовать за жертвой на расстоянии нескольких километров. Нормально, да?

— Ничего, что я твою гитару взяла? Мы тут с Володей помузицировали немного.

— Ничего, — махнул я рукой и накинулся на горячего копчения рыбу. Успел соскучится, ха-ха…

Ленков они приготовили в моём шарабане.

— Классная придумка! — сказал Высоцкий. — Тому, кто это придумал памятник надо поставить. Ни у кого из друзей не видел, а уж я, брат, побывал на разных, э-э-э, гулянках и сборищах на природе. Это похоже на медицинский бокс-стерилизатор.

— Он и есть, — кивнул я.

— Надо же! И лёгкий! И дровишки у тебя правильные заготовлены. Молодца! Рыба получилась улётная. Муксун, да? Я такого на Иртыше ловил. Но тогда просто жарили. Тоже вкусно, но горячего копчения…

— Как самочувствие, — прервал я экзальтацию Семёныча. — Подкатывает?

Высоцкий поморщился.

— Есть немного.

— Правильно, что не менжуетесь и мне сказали. В баньку пойдём, поправим здоровье. Отпустит.

— Смотри, — сказал Высоцкий и тихонько хохотнул. — Так я на, кхм, тебя подсяду.

— Хм. На мне где сядешь, там и слезешь, — сказал, улыбнувшись, я. — Нам надо прервать цикл зависимости. У вас в голове сейчас такое колесо, по которому идут сигналы удовлетворения. У всех людей они прямо идут, а у вас закольцованы на определённый препарат. Это я условно объясняю. К сожалению, полностью избавиться от зависимости не получится. Придётся воспитывать силу воли. Сверхчеловеческую силу воли. У некоторых это получается. И тут себя обманывать не надо. Ни чем другим перебить эту зависимость не получится. Только отвлекать себя от импульсов, которые станет посылать мозг.

— Хм! А мы здесь тогда для чего? — нахмурился Высоцкий.

— Мы сейчас здесь для того, чтобы выпрямить это колесо. Уйти от цикличности потребности. Если получится, то мозг станет вспоминать о том препарате реже. Но всё-таки будет изредка тревожить вас. И тогда надо будет просто переключить мозг на какую-то другую задачу. И поэтому расслабляться не надо. И если вдруг, всё-таки произойдёт срыв, то нужно будет срочно звать меня. Чтобы прервать действие препарата.

Я сказал, а сам подумал, что, может быть, если прерывать действие препарата, то организм привыкнет к нему и перестанет реагировать на него эйфорией. Может, действительно, «накачивать» Высоцкого и «обламывать» до тех пор, пока он перестанет действовать?

— Хм! Скорее всего, мне ещё представится возможность поэкспериментировать, — подумал я и вздохнул.

Ирина, меж тем, «накрыв» мне «стол», пошла в баню.

— Где вертолётчики? — спросил я.

— Дрыхнут, — усмехнулся Высоцкий. — Набили брюхо и в ту избушку маленькую ушли.

— А ночью что они делать будут?

— Сказали, что тоже спать. Но… бухают они. Точно говорю.

Меня даже подкинуло.

— Как, бухают? Была же команда ни капли спиртного.

— Это же вертолётчики, — сказал и вздохнул Семёныч. — У них спирт всегда есть.

— Убью! — сказал я.

— Да, ладно… Тихо же сидят.

— Знаю я это тихо. Ночью шароёбиться по лагерю будут, ски!

— Да, не горячись ты, Миша. Пусть ребята отдохнут. Я не сорвусь.

— Приказ был! — сказал я.

Высоцкий разулыбался во весь рот.

— Ты как маленький. Когда это мы выполняли приказы «не пить». Волюнтаризм повсеместный. Только, если стоять рядом, и то знал я таких, что умудрялись… Мне даже самому интересно. Ощущения необычные. У меня же богатый, хм, опыт воздержания. Так вот сейчас всё немного не так.

— Всё не так, ребята? — спросил я, проглотив очередной кусок рыбы.

— Хм, — неопределённо выразился Владимир Семёнович и взял, прислонённую к стене гитару. — Тут же, ты говорил, нелегальный прииск был?

Я, сидя с набитым ртом, кивнул.

— И перестрелка какая-то была?

Снова мой Кивок.

— Мне тут навеяло…

Он тронул струны.

— Ты жуй-жуй.

Я напрягся, положил очередной кусок, вытер руки о тряпку и тоже взял гитару.

Высоцкий улыбнулся, кивнул, легко ударил по струнам и запел[1] :

Был побег на рывок — наглый, глупый, дневной, —

Вологодского — с ног и — вперед головой.

И запрыгали двое, в такт сопя на бегу,

На виду у конвоя да по пояс в снегу.

Положен строй в порядке образцовом,

И взвыла 'Дружба" — старая пила,

И осенили знаменьем свинцовым

С очухавшихся вышек три ствола.

Все лежали плашмя, в снег уткнули носы,

А за нами двумя — бесноватые псы.

Девять граммов горячие, как вам тесно в стволах!

Мы на мушках корячились, словно как на колах.

Нам — добежать до берега, до цели, —

Но свыше — с вышек — все предрешено:

Там у стрелков мы дергались в прицеле —

Умора просто, до чего смешно.

Вот бы мне посмотреть, с кем отправился в путь,

С кем рискнул помереть, с кем затеял рискнуть!

Где-то виделись будто, чуть очухался я,

Прохрипел: «Как зовут-то? И — какая статья?»

Но поздно: зачеркнули его пули —

Крестом — в затылок, пояс, два плеча, —

А я бежал и думал: добегу ли?-

И даже не заметил сгоряча.

Я — к нему, чудаку: Почему, мол, отстал?

Ну, а он — на боку и мозги распластал.

Пробрало! — телогрейка аж просохла на мне:

Лихо бьет трехлинейка — прямо, как на войне!

Как за грудки, держался я за камни:

Когда собаки близко — не беги!

Псы покропили землю языками —

И разбрелись, слизав его мозги.

Приподнялся и я, белый свет стервеня, —

И гляжу — кумовья поджидают меня.

Пнули труп: 'Сдох, скотина! Нету проку с него:

За поимку полтина, а за смерть — ничего'.

И мы прошли гуськом перед бригадой,

Потом — за вахту, отряхнувши снег:

Они обратно в зону — за наградой,

А я — за новым сроком за побег.

Я сначала грубил, а потом перестал.

Целый взвод меня бил — аж два раза устал.

Зря пугают тем светом, оба света с дубьем:

Врежут там — я на этом, врежут здесь — я на том.

Я гордость под исподнее упрятал —

Видал, как пятки лижут гордецы, —

Пошел лизать я раны в лизолятор, —

Не зализал — и вот они, рубцы.

Надо б нам — вдоль реки, он был тоже не слаб,

Чтобы им — не с руки, а собакам — не с лап!..

Вот и сказке конец. Зверь бежал на ловца,

Снес — как срезал — ловец беглецу пол-лица.

…Все взято в трубы, перекрыты краны, —

Ночами только воют и скулят,

Что надо? Надо сыпать соль на раны:

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

Чтоб лучше помнить — пусть они болят!

В две гитары получилось очень музыкально.

— А ты молодец! — похвалил Высоцкий. — Сразу ухватил суть. Никто не слышал её. Ты первый. А хорошо получилось. Записать бы так.

Эту песню я знал, конечно. И она была из последних, написанных Высоцким.

— Я её долго вынашивал, — сказал он. — А тут… Хм! Навеяло, да…

— Но тут ведь не зона была, — возразил я.

— Но ведь стреляли же.

— Стреляли, — согласился я, вспомнив, как я тут «порезвился» в июне, и вздохнул. Когда сейчас подыгрывал, видел перед собой десять трупов и разбрызганные по штольне мозги десятого. Да-а-а… Навеяло… Хм! Самому понравилось, как играл. Жалостливо.

— Пошли, одну штуку покажу, — сказал Владимир Семёнович встал и повёл меня к бане. — Смотри.

Он подошёл к деревянному жёлобу, шедшему от бани к озеру, а до него метров пятьдесят было, и повернул водопроводный кран, из которого в жёлоб полилась вода.

— Тут в бане даже водопровод есть.

Только сейчас я обратил внимание, что работает дизель-генератор.

— Садишься на эту доску и вниз! — восторженно, как ребёнок сказал Высоцкий. Глаза его горели губы сжались от предвкушения. — Мы уже попробовали с Ириной. Только ступни ног прижимай, а то такая клизма получится. Хе-хе… Аж из ушей… Ха-ха-ха…

Я представил силу удара, при таком разгоне. Хоть и угол не большой, однако…

— Главное, что? — спросил Высоцкий. — Глиссируешь аж до противоположного берега озера! Полный кайф! Нам с Иришкой очень понравилось.

Высоцкий сбавил громкость.

— Она даже лифчик потеряла.

— Ах ты ж паразит, Володька! — послышался голос из маленького банного оконца. — Выйду я тебе задам!

— Ой, боюсь-боюсь, — заголосил по-бабьи Высоцкий и рассмеялся.

— С лифчиками так бывает, — философски сказал я показывая Владимиру два больших пальца, а потом подводя ладони к своей груди, показывая размер. Владимир прыснул.

— Ну, ка брыснули отсюда! Выйду обоих поубиваю!

— Уходим-уходим. Я только Мишке горку показал. Тебе спинку не надо потереть?

— Маринке тереть будешь!

— Я б потё-ё-ё-р, — протянул Высоцкий. — Далеко она.

— Медведицу поймай. Ей и три спинку! — предложила Ирина и рассмеялась своей шутке.

— Если я её поймаю, то, скорее всего, она мне спинку потрёт, — парировал Высоцкий. — А потом Мишка лечить будет. Как этого… Николку. Сильно его медведь подрал?

— В хлам, — сказал я и подумал, что ведь Ирине Юрьевне всего двадцать восемь лет, а Высоцкому тридцать девять. Молодёжь, мля! Дет сад, ясельная группа!

— То есть, в хлам? — выпучил он на меня глаза.

— Вы уйдёте отсюда или нет⁈ — крикнула Ирина.

— Пошли, — посмотрев на окошко, — сказал Высоцкий.

— Ну… То и есть, — сказал я, пожимая плечами и переступая ногами в сторону домика.

— А ты? — спросил Высоцкий, прикуривая сигарету от зажигалки «Зиппо» и косясь на баню.

— Я его слепила из того, что было, — попел я.

— Да? Как это? Руками, что ли? Там же зашивать, наверное, надо было. Ты ведь не врач, а целитель.

— Сам удивляюсь, как всё замечательно вышло.

— Замечательно? — не поверил Высоцкий.

— Завтра сам посмотришь. Он сюда на продолжение лечения придёт. Как проснётся.А может и сегодня… Но вряд ли…

— Зачем? Ты же его вылечил, говоришь.

— Интоксикацию выводить. Залепил-то я его залепил, а внутри процессы бродят, печень, почки и другой ливер разрушают.

Высоцкий посмотрел на меня.

— С тобой разговаривать одно удовольствие. Ещё в самолёте отметил. На любые темы. Совсем не заметно, что тебе двадцать лет.

— Шестнадцать, — сказал я.

— Что шестнадцать? — не понял Высоцкий.

— Шестнадцать мне лет, — сказал я.

— Хрена себе! — сильно удивился Высоцкий.

Мы сидели и после бани пили чай. В озеро ни я, и ни Владимир с Ириной нырять с горки не захотели. Потехе час, как говорится. Хрустели сушками и вдыхали аромат разнотравья, переданного мне ещё в июне шаманом. Вернее, его дочкой.

— А что это ты мне за песню пропел. Слова не выходят из головы. Я его слепила из того, что было… Не помню такую.

— Женская песня. Не поёт пока никто.

— Твоя, что ли.

Я помолчал, подумал-подумал и сказал:

— Получается, что так.

— Женская? — спросила Ирина. — Я как раз просила Володю для меня песню написать. Чтобы в компаниях играть. Он сказал, бери «Я несла свою беду»… Бр-р-р… Это же такой депрессняк.

— Она неплохо играет и поёт, между прочим, — сказал Высоцкий.

— Я, между прочим, с детства хотела стать актрисой и готовилась поступать в ГИТИС. Поэтому, и петь, и плясать, и на гитаре с фоно играть, я научилась. Только, вот зря.

Она вздохнула.

— Сыграешь? — спросил Владимир Семёнович.

— Можно, — сказал я и взял гитару.

Полюбила парня, да не угадала,[2]

Вовсе не такого я во сне видала.

Я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила.

А потом что было, то и полюбила.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Все у нас связалось в узелки тугие,

У меня проблемы, у него — другие.

Я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила.

А потом что было, то и полюбила.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Это лишь минутка, как слеза упала,

Я же не сказала, что любовь пропала.

Я его слепила из того, что было,

А потом что было, то и полюбила.

А потом что было, то и полюбила.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

Узелок завяжется, узелок развяжется,

А любовь она и есть —

Только то, что кажется.

— А что? По-моему отличная песня, — сказал Высоцкий. — И спел ты её… Как это молодёжь говорит? Слово такое смешное… Прикольно, да.

[1]https://my.mail.ru/mail/kushnir_2026/video/15/732.html

[2]https://vkvideo.ru/video-48729734_166892755

Глава 28

В бане мы с Владимиром Семёновичем подавили его тягу сходить к вертолётчикам. Наложением моей руки, естественно.

— А ведь была у меня такая мысль, — сказал горестно улыбаясь, Высоцкий, и с трагичной ноткой продолжил, словно исполняя какую-то роль. — Слаб человек.

— Позвольте наказать вас, сударь, — произнёс я и мазанул по его заду берёзовым веником.

— Ым, — простонал он. — Тогда уж лёжа на полке.

— Прошу, сир! Ваше высочество, блин!

Высоцкий, подстелив полотенце, чтобы не обжечь «достоинство»,растянулся на горячих досках. И я принялся его охаживать вениками.

Высоцкий орал «благим матом». И просто матом. Ха-ха… Внутри в «мыльне» стояла огромная бочка с резиновым шлангом, из которого хорошим напором постоянно текла вода. Вот туда мы и ныряли по очереди. Высоцкий тоже измочалил о моё тело пару веников, но мне париться всегда нравилось, главное — голову укрывать от жара, а телу он был не страшен. От физической боли я абстрагировался, думая о своих новых способностях.

Я размышлял о том, смогу ли «слепить» не порезанное тело, а изменить форму обычных тканей. Почему-то мне было страшно. Да и представить я не мог, как я буду мять пальцами кожу и мышцы, а они под пальцами будут менять форму. Как это?

Потом я подумал, что нужно набраться опыта в «простых» хирургических операциях. А уж потом переходить к косметологическим. И не особо пока радоваться. Что-то получилось сегодня, а что, пока не известно. Надо ещё на Николку завтра посмотреть. Что я там налепил, наклеил.

— Может он, вообще, ласты склеит, — вдруг подумал я, лёжа под ударами веников.

И вот мы сидим, пьём чай и музицируем. Владимир исполнил свою новую песню Ирине и она расчувствовалась. Поговорили об этом прииске. О том, что тут полно золота. Высоцкий спел песню про старателей — друг в порядке, он, словом, при деле — и после неё и спросил про те слова: «я его слепила из того, что было».

— Отлична песня, — сказал Владимир Семёнович.

— А говорил, что стихов не пишешь, — задумчиво сказала Ирина Юрьевна. — Такую песню со сцены надо петь. Пугачёва пластинку записывает. Может ей предложить?

Я покрутил головой.

— Не надо Пугачёвой, — сказал я. — И вообще, никому не надо знать, что это моя песня. Хочешь, себе забирай. С музыкой и песнями у меня точно жизнь связана не будет.

— Ну, ты же в кино будешь сниматься?

— В кино? В каком кино? — спросил Высоцкий.

— Он сценарий написал. «Пираты двадцатого века» называется. Как современные пираты захватили наш сухогруз. А боцман с шестнадцатилетним сыном всех спасли. Неплохой боевик получится.

— Кто ставить будет?

— Андрей Милюков. Он посмотрел сценарий и сразу сказал, что берётся. Он пустой, как раз.

— У него же премьера «Особого внимания». Неплохой фильм получился, но… Простенький.

Высоцкий скривился.

— Всё сразу понятно.

— Поэтому и взял. Почувствовал вкус остросюжетного кино.

— Остросюжетного? Даже так?

Высоцкий поджал нижнюю губу и покрутил головой.

— Там и вам роль бы нашлась, — сказал я. — Исполнили бы песню «Ну почему аборигены съели Кука?».

— Почему её? — спросил улыбаясь Высоцкий.

— Она мне нравится.

Он покрутил головой.

— Не получится. Не вытяну я и театр, и концертные гастроли, и два фильма.

— А вашего героя потом пираты убьют, и снимайтесь себе сколько хотите у Говорухина.

— Хм! Убьют, говоришь? А почему нет? Играл я роль моряка в «Увольнении на берег». Даже палубу по-настоящему драить научился. Но сейчас в матросы не гожусь.

— Дизельным механиком можете быть. Или штурманом.

— В сорок лет? Тогда уж главмехом.

— Коком, — сказала Ирина.

— Коком? О-р-р-игинально, — сказал он, задумался и запел перебирая струны, — Мне в ресторане вечером вчера такой подали хрен с горчицей![1]

Хорошо посидели, репеллентом намазавшись.

Очень рано утром пришёл Николка. Ну, как пришёл? Прискакал словно олень. И радостный такой! Аж светится весь!

— Здравь будь, Михал Васильевич, — поздоровался он, увидев меня, выполняющего мой собственный комплекс каратэковского ката. — Чем это ты занимаешься?

— Боевые ухватки изучаю, — сказал я, остановившись. — Ты чего это ни свет, ни заря?

— Так, в поле надо! Вся община собирается, а я что ж?

— Как самочувствие? — спросил.

— Хорошо чувствую, — ответил Николка. — Ночью поломало слегонца, покорёжило и прошло.

Лицо охотника сияло, как начищенный новый медный пятак. Без малейшего изъяна. И черты лица такие правильные. Симметрия изумляла.

— Пифагоров треугольник, мля, — почему-то подумал я и вспомнил, что тот треугольник не был симметричен.

Я подошёл ближе, оглядел творение рук своих и, не удержавшись от сарказма, спросил:

— Ты хоть похож на себя? Смотрелся в зеркало?

— Как не смотреть? Сразу как ты ушёл, я во двор вышел. Так бабы, увидев, ахнули и все разом перекрестились. Я ажно испужался. Облапал всю морду. Изъяна, вроде, нет. А они говорят: Ты кто? Ты не Николка! Изыди, говорят, Сатана. Побежал в ту избу, где пришлые жили. Там зеркало большое на стене висит. И себя увидел…

Николка захлопал глазами и улыбнулся.

— Еле убедил всех, что я — это я. Ладное лицо ты мне вылепил, Михал Васильевич. Даже бабы обзавидовались. И девки…

— А ты что не женат-то был? — спросил я, думая о своём, о том, что он и бегает шустро, значит колено срослось нормально. Но я, всё-таки, спросил:

— Как нога?

— Хорошо нога. Как новая. Видел, как бежал?

— Так не бывает, — подумал я. — Что и как я там лепил-то? Одному Богу известно. Как оно там срасталось? По какому такому Щучьему велению? Снова без моего участия. Только форму придал? Кожу разгладил?

Я зашёл Николке за спину и положил ладонь на позвоночник. Через десять минут «дзинькнуло».

— Всё, ступай. Не сходись больше с медведями.

— Да, случайно я на их тропу вышел. Медведица с медвежатами гуляла, а я просмотрел. Вот она на меня и кинулась.

— Сторожись другой раз. Ты ж охотник.

— Так и на старуху бывает проруха, — вздохнул Николка.

— Всё, ступай, а то наши проснутся, ещё на полчаса разговоров и ахов-охов будет.

Николка развернулся и побежал по тропе назад к деревне.

— Значит не скульптор я, а лепила? Не лепи, говорит, горбатого к стенке… Мнда… Ну, и то хлеб. Хирургом буду. Надо ещё кости попробовать срастить. Вдруг получится? Мясо получается, а кости чем хуже? Кому бы руку сломать? Хе-хе…

Настроение, сначала прокисшее, выровнялось. Щебетали утренние птахи, над «озером» стелился туман, сползающий с сопок в долину реки «Бачелаза». Надо чем-то занять моих друзей, иначе закиснут.

— Судя по тому, что Николка спокойно вошёл в избу еретиков-безбожников, отношение старообрядцев к инакомыслящим не такое строгое, как я слышал, в других общинах, — подумал я. — Надо попробовать познакомить Володю и Ирину с селянами, глядишь и дело какое найдётся. Хм, в поле можно поработать. Картошкой, кукурузой разжиться за трудодни.

Я собирался пробыть здесь до конца августа и думал, в основном о рыбалке и охоте. С первого августа можно охотиться на медведя, с начала четвёртой недели на оленей, косуль, кабана, водоплавающую дичь.

Вертолёт в нашем полном распоряжении. Полетаем по Бикину. Поночуем на островах и косах, продуваемых ветерком. Хотя с гэбэшным репеллентом кровососы от нас почти полностью отстали. Классная штука!

В вертолёте была резиновая лодка с мотором, хотя, зачем она нам, я не понимал, но не я собирал экспедицию. Были, кстати, и водолазные костюмы с масками, ластами, трубками и подводными ружьями.

— Ещё бы группу спецназа к нам присоединили, — сказал я Ирине, когда во Владивостоке увидел список содержимого вертолёта.

— Не удивлюсь, если они где-нибудь рядом с тем местом, куда мы летим, проводят учения или тренировочные «плановые» сборы, — сказала она. — Скорее всего, они уже там. Хороший повод, между прочим, потренироваться.

— Согласен, — согласился я тогда.

Здесь я сразу же осмотрелся фасеточным зрением и, да, спецов обнаружил.

— И как суметь выполнить главный пункт моего плана, из-за которого я приехал именно сюда, а не куда-нибудь на Валдай — перекладку золотого белогвардейского запаса? Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании. Для скромной такой компании, огромный такой… вопрос. Да-а-а… Вопро-о-о-с…

Даже если они меня потеряют, что сделать очень проблематично, но возможно, если у них нет приборов ночного видения, то поднимется кипеж. А таких, носимых на себе, приборов, быть ещё не должно. Не производим-с…

— Ага! Это мы не производим-с! А «штаты» давно используют прицелы с активной ультрафиолетовой подсветкой. Так, что… Хренушки на постном маслице, вам, Михал Василич, а не золото.

Я и сегодня утром зачем встал затемно? На зарядку, что ли? Ну-ну… Занялся проверкой активности наших контролёров. Обнаружил, хоть и с трудом, троих ближних наблюдателей работавших из подземных, вероятно, схронов. Сначала подумал, что это барсуки, но зрение как-то позволяло отключать и включать животных или людей. По желанию, хм… Позволяло вычленять объект и приближать его. По желанию.

Честно говоря, я от этого фасеточного зрения охреневал на столько, что не мог до конца поверить не только в его функционал, но и просто в его наличие. Словно в инопланетном космическом скафандре. Хотя, какой-там скафандр. Триста шестьдесят, мать их, градусов обзор! Глаза на затылке! Что это? Откуда это? Оттуда же, откуда целительство? А оно откуда?

Плюс ещё же и ночное видение! Правда на небольшое расстояние, но что-то подсказывало мне, что если я постараюсь объединить оба зрение в единую систему, то есть, научусь ими пользоваться, то получится нечто, пока ещё не функционирующее. Ведь я сейчас наблюдателей я видел, как живых, а не как тепловые или подсвеченные ультрафиолетом пятна. И лес с кустами видел. Не в цвете, да, но перед глазами было видно вполне себе чёткое, хоть и чёрно-белое объёмное изображение. До тридцати метров пока функционировал прибор ночного видения.

— Ладно, — решил я. — Пока затаимся. Может получится отвлечь наблюдателей или переключить их внимание на что-то иное?

Я спустился к озеру и, раздевшись, вошёл в прохладную воду.

— Глубоко, — подумал я, через пять шагов не достав дна. — Это сколько же лет они тут сопку долбят, что столько породы вынули? Эх! Такую золотую жилу пришлось загубить! А тебе мало, того, что уже есть? И хрен на них, на этих спецназеров. Зря, конечно, мы Ирину взяли. Хотя, без неё хрен бы нам, а не вертолёт. А он нам нужен, этот вертолёт? Мы бы с Семёнычем легко бы обошлись без него. Погонял бы я его по тайге. А сейчас придётся пользоваться благами цивилизации. Что ноги бить? Не! Чтобы поохотится, нужно походить по тайге. Пойти, бахнуть того лося? А почему бы и нет? А может озадачиться установкой «своей» заимки? Сюда хоть и далеко пендюрить, но зато тут лоси водятся. Сутки пути по воде?Так на самолёте — три часа. Или сколько там? Не помню. Давно летал. Триста километров. Ага. Два часа. И на Улунге. Плюс на лодке вверх.

А зачем мне сейчас своё зимовье? У меня сейчас «своя» целая деревня староверов. Не думаю, что они откажут мне в приюте. Хе-хе… Заберу избу старателей. Она огромная для одного человека. И, похоже, она так и стоит пустая. А нужно будет, так другую избу срубим. По спецпроекту. Сейчас «мои» селяне здоровые, как лоси. Вон, как Николка бегает! После моего допинга… Только много ли мне надо? Зачем мне тут хоромы барские? Даже та домина мне ни к чему. Топить её… Хрен протопишь. Я бы вообще, к какой-нибудь вдовушке подселился бы…

Я вдруг вспомнил, что мне шестнадцать лет и, выматерившись, яростно сплюнул.

— Ты что это, Михаил, озёрную гладь поганите, — рокотнув голосом, спросил меня Высоцкий.

— Да, комар, зараза, в рот залетел.

— Комар не муха навозная, а почти благородный хищник, — так же тихонько рокоча, проговорил Высоцкий. — Почему бы его не съесть. Тогда окажешься на самой верхней ступеньке пищевой цепочки. Он ведь вообще-то всех есть, даже тигров. Вот и взошёл бы ты сейчас, Михал, на трон. Но отказался от него добровольно. А скорее всего, не подумавши.

— Философствуете, Владимир Семёнович, на вторые сутки таёжного существования? Рановато однако.

— Спал как убитый! — вдруг проговорил Владимир. — Ничего не слышал. Как наши вертолётчики?

— Сидели, как мыши под веником, — сказал я, хохотнув. — Даже, наверное, по нужде в ведро ходили.

— А ты наговаривал на них. Мощные ребята. Я сразу их понял.

На самом деле вертолётчики, сразу, как только стемнело, сделали маршбросок до штаба, развёрнутого в пяти километрах от нашей базы и, получив там инструкции, вернулись к себе. Кстати, проследив их своим периферийным зрением, я расширил его на это расстояние и выявил местонахождение штаба.

— Значит, — понял я тогда, — если работать над моими, хм, сверхспособностями, способности развиваются. Ладно! Значит, будем развиваться дальше. Только не надо торопиться. А до золота я всё равно доберусь.

— Люди гибнут за-а-а-металл, — пропел я.

— Ты тоже? — спросил Высоцкий, осторожно и с содроганием тела заходя в воду. — Бр-р-р! Холодная! А-а-а-х!

Владимир с шумом ушёл с головой под воду, присев, и выскочил наверх с охами и ахами. Потом он нырнул рыбкой, грациозно войдя в воду. Вынырнув, он, шумно отфыркиваясь, замахал руками и поплыл вдоль, вытянувшегося метров на сто, искусственного водоёма. Я поплыл следом. Захотелось узнать, какая там глубина и дно в устье ручья.

Перекрытый старателями ручей был даже не ручьём, понял я, а небольшой, метров пять шириной речкой с песчано-галечным дном. Мы с Владимиром вышли из воды и пошли по стремящемуся мимо нас потоку. Плотину не размывало, потому что в неё были уложены трубы. Грандиозность «благоустройства территории посёлка» напрягала меня и тревожила. Не могли десять человек старателей это строить для себя. Должен быть кто-то ещё, кто мог достать трубы, оборудование и возможность доставить это всё сюда.

А старатели — рвачи. Пришёл старатель на реку, расхреначил всё вокруг и ушёл. Если бы не государственный и экологический контроль, тайги бы уже не было. Буквально через водораздел в сторону моря золото роют и сейчас и будут рыть позже. Русла рек выравнивают драгами, сопки вспахивают, но потом высаживают деревья. Следил я по «Гуглёсу» за процессом на протяжении лет двадцати. Интересовался, да. Заросло всё тайгой. А не было бы контроля? Заросло бы да, но не кедром, а берёзой и ольхой.

Кстати и по Светловодной, что сейчас Улунгой называется и сейчас золото добывают. Правда в самых верховьях. А это приток Бикина, между прочим. А сливается в Улунгу разная химия.

Ручку обрамляли кусты и деревья и русло её вытекало из зелёного туннеля, ещё тёмного по причине отсутствия солнца, не вышедшего из-за сопки.

— Красота-то какая, Миша! — сказал Высоцкий. — Там точно феи живут.

Глаза у него были расширены, а ноздри то и дело раздувались от дыхания.

— Комары там, — сказал я, намеренно остужая эмоционально-чувственный порыв поэта.

Высоцкий с удивлением посмотрел на меня.

— Фу-у-у, Миша. Как это пошло обламывать поэта. Может быть у меня сейчас зарождалась стихотворная форма, как выражаются «специалисты» критики. А вы меня…

— Феи — не ваш поэтический образ. А вот комары — это наше всё. Комары и золото.

Я наклонился, зачерпнул в горсть песок, глянул на него и вдруг увидел золотистый проблеск. От небольшого камешка. Сердце моментально ухнуло куда-то вниз.

— Ты чего? Спросил Владимир.

— Самородок, — сказал я не очень спокойным голосом.

— Да, ладно, — улыбнулся Семёныч. — Ты гонишь.

Я аккуратно разгрёб пальцем вокруг камешка песок и камешек оказался довольно приличных размеров. Около сантиметра диаметром.

Владимир приблизился и вытянулся в сторону ладони, заглядывая в неё.

— Ебическая сила! Точно — самородок. Рука его дёрнулась к моей, моя рука дёрнулась от него и… самородок полетел в воду. Тяжёлый был, вот и сработал закон инерции. Только у самой воды я успел схватить его левой рукой.

— Ах! — только и успел сказать Владимир. — Упустил?

Выпрямив тело и понеся руку ближе, я разжал кулак.

Да. Это был золотой самородок.

Конец второй части.

[1]https://vkvideo.ru/video499782440_456240543

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Мельница-2