Глава 1

Катя Соболева сидела на подоконнике пятого этажа общежития № 6 — бетонной коробки, которую студенты ласково называли «санаторий имени Галкина». Название пошло от того, что стены здесь были такие сырые, что галки, если верить легендам, залетали внутрь и отказывались вылетать, выводя птенцов прямо в вентиляционных шахтах.

Было начало июня, но сессия уже закончилась. В воздухе висела та особенная университетская пустота, когда коридоры больше не пахнут потом, кофем и отчаянием, а пахнут пылью, забытыми носками и свободой, которая оказалась слишком резкой на вкус. Катя смотрела в окно. Двор общаги был усеян окурками и прошлогодней листвой — дворник, дядя Витя, ушёл в запой ещё в мае и не появлялся.

— Кать, ты слышала? — Ритка, её соседка, вылетела из душа в одном полотенце, зажав в зубах зубную щётку. — Комендантша сказала: первого июля всех выселяют. Нафиг. На фиг. В лес.

— Я слышала, — спокойно ответила Катя, наблюдая, как дворник дядя Витя, который всё-таки появился к началу июня, боролся со скамейкой. Борьба была неравной. Скамейка выигрывала.

Катя была русая. Не пепельная, не золотая, а русая — того оттенка, который художники называют «русый с солью», будто волосы успели слегка выгореть на южном солнце, хотя на юге она не была никогда. Волосы свои она собирала в пучок, который вечно норовил развалиться — непослушные пряди выбивались, обрамляя лицо круглое, румяное, с веснушками, что россыпью загорались всякий раз, стоило Кате провести на улице больше пятнадцати минут. Веснушки она ненавидела. Её бабушка, впрочем, говорила: «Это ангел тебя пальцами перебирал, когда ты родилась. Где нажал — там и печать».

Глаза у Кати были зелёные. Того глубокого, сочного оттенка, какой бывает у изумрудов в старой бабушкиной шкатулке — с тёмной каймой по краю радужки и золотыми искорками в глубине. Когда Катя злилась, искорки гасли, и глаза становились холодными, как балтийская вода в ноябре. Когда смеялась — в них плескалось что-то тёплое, почти янтарное.

Фигура у Кати была та, которую в журналах называют «пышной», а бабушка называла «кровь с молоком, девка — загляденье». Катя называла это «ой, да ну, отстаньте». Она была не толстой — она была плотной, мягкой, с широкими бёдрами, на которых так удобно сидеть на жёстких лекционных стульях, и с грудью, из-за которой пуговицы на рубашках вели свою тихую, но упорную войну. В свои двадцать два она давно смирилась с тем, что не влезает в платья подруг, зато умела так вкусно готовить, что даже голодный декабрьский ветер, залетая в общагу, сбавлял обороты.

— Так, — Ритка влезла в джинсы, чуть не порвав их о мокрое тело. — У меня план. Ты идёшь в няни.

— Что? — Катя оторвалась от окна.

— В ня-ни. Объявление висело в фойе. «Требуется няня для мальчика пяти лет. Опыт приветствуется. Проживание в доме работодателя. Зарплата — высокая». — Ритка выделила последнее слово голосом биржевого брокера. — Это спасение. Ты любишь детей.

— Я люблю детей, которые спят, — уточнила Катя. — И которые не писают на мои конспекты. У тебя есть опыт общения с пятилетками? Это не дети, это торнадо с ножками.

— Зато крыша над головой, — философски заметила Ритка, застёгивая лифчик. — И потом, ты же филолог. Дети — это маленькие люди. А ты большая специалистка по людям.

— Я специалистка по романам Достоевского. Это, Рита, немного разные вещи. Если пятилетний ребёнок начнёт рассуждать о бунте Раскольникова, я, конечно, почувствую гордость. Но скорее он начнёт рассуждать о том, почему нельзя кидаться макаронами в кота.

Кот — Васька, толстый рыжий нахал, принадлежавший уехавшей на лето соседке из сто тринадцатой, — в этот момент сидел на холодильнике и смотрел на Катю с выражением, которое можно было прочитать только как «ты меня не подведи, я на тебя надеюсь».

— Кстати, о коте, — спохватилась Ритка. — Ваську тоже надо пристроить.

— Я его не брошу, — твёрдо сказала Катя.

Она спрыгнула с подоконника, налила в кружку «Любимой бабушке» остатки вчерашнего чая и сделала глоток. Чай отдавал пластиком и ностальгией.

— В общем, я схожу, — сказала она. — Посмотрю, что это за люди. Но если там какой-то извращенец в халате и с плетью — я ухожу, и ты меня будешь отмазывать перед мамой.

— Договорились, — кивнула Ритка и, подумав, добавила: — А плеть, кстати, это, может, и неплохо. Свяжешь, потом продашь на Авито.

Катя запустила в неё подушкой.

Глава 2

Объявление гласило: «Ресторан «Лимончелло», итальянская кухня, приглашает гостей. Скидка студентам по вторникам». Это было совсем другое объявление, и Катя, честно говоря, пошла не няню искать, а просто поесть. Потому что Ритка выиграла в онлайн-казино три тысячи рублей, и девчонки решили, что боги азарта послали им знак — отметить последний экзамен в месте, где не пахнет жареным луком из студенческой столовой.

Ресторан «Лимончелло» располагался в центре, на улице, где каждый квадратный метр стоил больше, чем Катина стипендия за пять лет. Внутри было прохладно, пахло лимоном, оливковым маслом и деньгами. Мраморные полы отражали свет хрустальных люстр, бархатные диваны были такого глубокого бордового цвета, что хотелось утонуть, а у входа стоял швейцар, глядя на Катю и её подруг с выражением «ну, заходите, если припёрло».

— Мы студентки, — гордо заявила Ритка. — У нас скидка.

— По вторникам, — напомнил швейцар.

— А сегодня что? — спросила Юлька, роясь в телефоне.

— Четверг.

Три минуты переглядок. Катя уже открыла рот, чтобы сказать «идём в «Шаурму у дяди Ашота», как швейцар вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Только тихо. У нас сегодня хозяин. С переговоров приехал.

— А нам-то что? — удивилась Катя.

Швейцар ничего не ответил. Только закатил глаза, как человек, который видел слишком много желающих познакомиться с «хозяином».

Их посадили в углу — маленький столик, вид на стойку и на ВИП-зону, отгороженную стеклянной перегородкой. Катя села спиной к ВИП-зоне, потому что не хотела случайно увидеть кого-то важного и тем более не хотела, чтобы этот кто-то важный увидел её сиреневое платье.

Платье она любила. Сиреневое, в мелкий белый цветочек, с пышной юбкой и рукавами-фонариками — его Катя купила в секонд-хенде за четыреста рублей и собственноручно перешила, убрав лишний объём на талии. В этом платье она чувствовала себя уютно, как в детстве, когда бабушка укутывала её в пуховый платок. Но при этом платье делало её похожей на кекс в праздничной упаковке — аппетитный, с сахарной пудрой на макушке, такой, что хочется откусить.

— Тебе идёт, — сказала Ритка, когда они заказали пасту карбонара, салат «Цезарь» и на десерт — фирменный лимонный тарталет с безе. — Ты сегодня похожа на фею-сладкоежку.

— Я всегда на неё похожа, — вздохнула Катя, отправляя в рот хлебную палочку.

Она ела с удовольствием, тем особенным удовольствием, которое доступно только тем, кто не следит за калориями и не боится наслаждения. Катя ела медленно, смакуя, иногда закрывая глаза, если блюдо было особенно вкусным. Тарталет оказался именно таким — хрустящее песочное тесто, нежная лимонная начинка с кислинкой и шапка воздушного безе, тающего на языке, как облако.

— Это божественно, — простонала Катя, облизывая ложку.

И в этот момент где-то за стеклянной перегородкой раздался детский крик.

Сначала Катя подумала, что это какая-то передача по телевизору. Потом крик перешёл в визг, визг — в истерику, и из ВИП-зоны, подобно торпеде, выпущенной из подводной лодки, вылетел мальчик лет пяти.

У мальчика были тёмные, почти чёрные волосы, нечесаные, торчащие во все стороны, словно он только что воевал с электричеством и проиграл. На нём была надета белая рубашка с пайетками, синие шорты и кроссовки с подсветкой, которые мигали в такт его движениям. Лицо у мальчика было тонкое, с острым подбородком и большими карими глазами — сейчас налитыми слезами, злые, но отчаянные.

— Не отдам! — завопил мальчик, прижимая к груди планшет. — Не отдам!

За ним выбежал мужчина. Это был администратор — огромный дядька в чёрном костюме, с лицом, которое могло бы принадлежать профессиональному борцу или вышибале в баре для байкеров. Лицо было красное от злости, на лбу вздулась вена.

— А ну стой, паршивец! — заорал администратор, и его голос был таким, что в зале зазвенели бокалы.

Мальчик, не глядя, метнулся между столиками, задел край стойки, опрокинул вазу с цветами, юркнул под чей-то столик и, наконец, забился под столик Кати.

Он сидел у её ног, сжимая планшет, трясясь, и смотрел на неё снизу вверх. Глаза у него были огромные — в них плескались страх, злость и что-то ещё, что Катя распознала мгновенно: обида на несправедливость мира.

— Не дай им меня забрать, — прошептал мальчик. — Они злые.

Катя не успела ответить. Администратор и два повара — тоже здоровенные, в белых колпаках и заляпанных фартуках — нависли над столиком, как скала над путником.

— Выходи, — рявкнул администратор, наклоняясь. — И планшет отдай. Твой отец сказал — никаких игр за обедом.

— Не выйду! — заорал мальчик. — Ты, толстый дядька!

Администратор схватил его за руку. Мальчик дёрнулся, закричал — резко, пронзительно, не детским, а каким-то звериным криком. И заплакал. Не так, как плачут дети от боли или испуга — тихо и жалобно. А так, как плачут, когда рушится что-то важное, когда тебя предают, когда ты остаёшься один против целого мира.

Катя почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Где-то под рёбрами, там, где прячется самое древнее, самое инстинктивное — желание защитить, укрыть, прижать к себе и не отдавать.

— Отпустите ребёнка, — сказала она.

Администратор повернул голову. Посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде читалось: «Ты кто такая вообще?»

— Девушка, не лезьте, — бросил он, не разжимая руки на Мишином запястье. — Это сын хозяина. У нас аврал. Сидите ешьте свой тарталет.

— Я сказала, отпустите, — повторила Катя, и в её голосе вдруг появилась такая сталь, что сама она удивилась.

Она отодвинула стул, встала. Обошла столик. Положила руку на Мишино плечо — мягко, но твёрдо.

— Вы сейчас напугаете ребёнка до нервного тика, — сказала она, глядя в глаза администратору. — Он маленький. Ему пять лет. У него ещё не сформирована нервная система. А вы орёте и таскаете его за руки. Вы бы на себя в зеркало посмотрели. На кого вы похожи? На быка в посудной лавке. Только посуда здесь — ребёнок.

Администратор открыл рот. Закрыл. Повара переглянулись. В зале повисла тишина — та редкая ресторанная тишина, когда даже вилки перестают звенеть, а все гости поворачивают головы в одну сторону.

— Отойдите, — тихо, но отчётливо сказал Катя. — Или я звоню в полицию. За жестокое обращение с несовершеннолетним.

Тут она, конечно, блефовала. Она не знала, можно ли привлекать полицию за то, что мужчина громко говорит с ребёнком. Но прозвучало убедительно.

Администратор разжал руку. Миша выдернул запястье, отполз назад и прижался к Катиным ногам, как к спасательному кругу.

— Да что здесь происходит?

Голос раздался откуда-то из-за спины Кати. Голос был низкий, бархатный, с той особенной интонацией человека, который привык, что ему подчиняются. В нём слышались усталость, раздражение и — чуть-чуть — любопытство.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял в трёх шагах от неё. Она узнала его мгновенно — по фотографиям в светских хрониках, по рекламным плакатам его ресторанов, по слухам, которые ползли по городу, как паутина по углам.

Он был высок. Это первое, что бросилось в глаза. Под два метра, наверное, — широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в идеально отглаженных брюках. Он был одет в тёмно-синий пиджак, под которым угадывалась белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, — там блестела тонкая золотая цепочка. Волосы у него были тёмные, с проседью на висках — седина, которая не старила, а, наоборот, придавала лицу благородство и загадочность. Глаза — серые, холодные, как северное небо перед грозой, смотрели на Катю пристально, изучающе, будто она была не человеком, а статьёй расходов, которую нужно утвердить.

А вот лицо. Лицо было красивое. Катя не хотела этого признавать, но это было так — правильные черты, чёткая линия скул, прямой нос, губы, которые в данный момент были сжаты в тонкую линию недовольства. В двадцать пять он, наверное, был просто красавчиком. В тридцать пять (а выглядел он примерно на столько) он был красивым мужчиной — тем типом мужской красоты, которая не бросается в глаза, а въедается под кожу, как заноза. Разглядываешь его — и не можешь отвести взгляд, хотя знаешь, что это опасно.

Лев Горский медленно перевёл взгляд с Кати на Мишу, с Миши на администратора, с администратора на разлитую воду, опрокинутую вазу и ошалевших официантов.

— Максим, — обратился он к администратору. — Объясни.

— Миша выбежал из ВИП-зоны, отказался отдавать планшет, устроил истерику, — отрапортовал администратор. — Я пытался его успокоить.

— Ты орал на него, — поправила Катя.

Лев перевёл взгляд на неё. И тут началось то, что Катя запомнила на всю жизнь — его оценивающий взгляд. Лев Горский посмотрел на неё так, как опытный антиквар смотрит на подозрительную вазу: сразу видит цену, подлинность и возможный изъян.

Увидел сиреневое платье в цветочек — и едва заметно скривился (Катя заметила). Увидел пучок на макушке, из которого торчали пряди, — и его бровь дрогнула. Увидел щёки, веснушки, пухлые руки — и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на усмешку.

Потом его взгляд упал на надкусанный тарталет, на кружку с какао и на подруг Кати, которые смотрели на него с открытыми ртами.

— Благодарю за участие, — произнёс Лев ледяным тоном. — Но с моим сыном мы разберёмся сами.

Он сделал шаг к Мише, протянул руку. Миша зашипел и ещё сильнее прижался к Катиным ногам.

— Миша, домой, — сказал Лев.

— Нет! — закричал мальчик.

Лев вздохнул, потёр переносицу. И тут его взгляд снова упал на Катю. Теперь в нём не было и тени сомнения — только холодная, циничная уверенность.

— Спектакль был убедительным, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Могу дать на чай. Вы, случайно, не из театрального института? У вас талант. Или вы просто хорошо проработали над ролью.

Катя почувствовала, как кровь прилила к лицу. Щёки, и без того румяные, стали пунцовыми. Глаза, зелёные и тёплые, превратились в два ледяных изумруда.

— То есть, — медленно начала она, — вы хотите сказать, что я специально разыграла сцену спасения вашего ребёнка, чтобы... чтобы что? Произвести на вас впечатление?

— Я хочу сказать, — Лев скрестил руки на груди, — что в этом городе есть определённый типаж девушек. Они видят мою фамилию в новостях, узнают, где я бываю, приходят в мои рестораны... — он сделал паузу, — и стараются оказаться в нужное время в нужном месте.

— В нужном месте? — голос Кати вдруг стал тихим. Таким тихим и спокойным, что Ритка, знавшая её несколько лет, побледнела. — Вы думаете, я пришла в ваш ресторан, чтобы вы меня заметили? Чтобы вы предложили мне стать вашей... кем? Любовницей? Няней? Очередной игрушкой?

— Я ничего не думаю, — холодно ответил Лев. — Я констатирую факты. Слишком много совпадений.

— Каких совпадений? — Катя шагнула к нему. — Я вообще не знала, что вы существуете до этой минуты! Я студентка филфака! Я пришла сюда с подругами отметить сдачу экзамена! Мой лимонный тарталет остыл, пока я спасала вашего ребёнка от ваших же сотрудников-дебилов! И вы мне говорите про «театральный институт»? Да вы... вы...

Она запнулась, потому что слова кончились, а ярость осталась.

— Вы напыщенный, самовлюблённый, неблагодарный индюк! — выдохнула она наконец.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже лёд в бокалах перестал звенеть.

Лев замер. Его бровь, которая до этого была приподнята в усмешке, медленно опустилась. Глаза сузились.

— Что вы сказали? — переспросил он очень тихо.

— Индюк, — повторила Катя, глядя ему прямо в глаза. — Потому что вы высокий, красивый и гордый, но при этом — пустой и глупый, как индюк, который распускает хвост, думая, что все вокруг должны восхищаться. А на самом деле индюков не едят. Потому что они сухие и тупые.

Она развернулась, вытащила из кошелька купюру (последние полторы тысячи, прощай, стипендия), шлёпнула её на стол, схватила за руку оторопевших Ритку и Юльку и вышла из ресторана быстрым шагом, не оглядываясь.

Только на улице, когда дверь за ними закрылась, Катя остановилась, прислонилась к стене и выдохнула.

— Ты в своём уме? — простонала Ритка. — Ты только что назвала индюком человека, у которого, наверное, в кармане столько денег, сколько мы все вместе не заработаем за жизнь.

— Мне плевать, — сказала Катя, но внутри всё тряслось. — Он заслужил.

— А ещё, — добавила Юлька, заглядывая в окно ресторана, — он сейчас смотрит на тебя через стекло. С очень странным выражением лица.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял у окна, держа на руках Мишу, который, кажется, уже успокоился и обнимал отца за шею. Лев смотрел на Катю. И в его глазах не было злости. Там было что-то другое — что-то похожее на... любопытство. Удивление. И, возможно, даже уважение.

Катя отвернулась и пошла прочь, чеканя шаг по вечернему тротуару, и в ушах у неё стучала кровь, а на губах оставался привкус лимона и триумфа.

Она не знала тогда, что этот привкус — пролог к чему-то гораздо большему.

Глава 3

Глава 3

Две недели после инцидента в «Лимончелло» Катя жила в состоянии «между».

Между общагой, из которой её должны были выселить со дня на день. Между родительским домом, куда она не хотела возвращаться. Между Риткиной съёмной квартирой с надувным матрасом. Между надеждой и отчаянием, которое подкрадывалось по ночам, когда не спится и кажется, что весь мир — это сплошная вакансия с пометкой «опыт работы от трёх лет», а у тебя только студенческий, кот Васька и кружка «Любимой бабушке».

— Кать, ну что ты как варёная? — Ритка в очередной раз застала её за перебиранием резюме. — Ты же филолог. Ты можешь работать где угодно. Корректором, редактором, копирайтером, учителем...

— Учителем в школу не берут без педагогического, — монотонно ответила Катя, намазывая на хлеб плавленый сырок, который был ужином, завтраком и обедом одновременно. — Корректором — нужны связи. Копирайтером — надо писать про «купить диван в Краснодаре за 24 часа», а я не могу, у меня язык сломается от такого текста.

— Ты привередливая, — вздохнула Ритка.

— Я с чувством собственного достоинства, — поправила Катя, дожёвывая хлеб.

Вкус плавленого сырка напоминал ей детство. Бабушка всегда покупала «Дружбу» и намазывала на чёрный хлеб толстым слоем, приговаривая: «Ешь, внучка, в сыре кальций, зубы будут крепкие». Зубы у Кати и правда были крепкие — белые, ровные, один к одному, — а вот нервы сдавали. Особенно после того, как она прочитала в новостях, что сеть ресторанов Горского открывает новое заведение в центре, и фотография Льва на церемонии разрезания ленточки была такой, что Катя случайно нажала на неё два раза, прежде чем сообразила, что делает.

— Ты просто злишься, что он красивый, — сказала тогда Ритка, заглядывая через плечо.

— Я злюсь, что он напыщенный индюк! — рявкнула Катя и закрыла вкладку.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось нечто противное — сожаление? Досада? Или просто любопытство? Она не стала разбираться.

Тридцатое июня наступило внезапно, как всегда приходит конец — не тогда, когда ты готов, а когда заканчивается терпение вселенной.

— Соболева, вещи на выход! — комендантша тётя Зина стояла в дверях, похожая на памятник эпохи застоя. — Общага закрывается. Санитарная обработка. Тараканов травить будем.

— А я? — спросила Катя, сидя на чемодане. Васька сидел на подушке.

— А ты поедешь к мамке с папкой, как все нормальные люди, — отрезала тётя Зина. — Или вон, найди себе мужика богатого, чтобы крышу над головой дал.

— Спасибо за совет, — сухо сказала Катя, взяла чемодан одной рукой, потому что вторая была занята переноской с Васей, пакет с кружкой и вышла.

Двор был пуст. Дядя Витя, дворник, спал в кустах сирени — очередной запой. Солнце светило так, будто ничего не случилось. А случилось то, что Катя Соболева, филолог второго курса, осталась без жилья, без денег и с котом, которого нужно было кормить.

Она шла по улице, не разбирая дороги. Чемодан катился плохо — одно колесо заедало, и он всё время норовил повернуть налево. Васька в переноске орал, как сирена воздушной тревоги. Катя мечтала только об одном — найти скамейку, сесть и выплакаться.

Она дошла до перекрёстка. Загорелся зелёный. Она шагнула на пешеходный переход, но в последний момент отпрянула назад, потому что на встречку, визжа шинами, вылетел чёрный внедорожник. За ним — ещё одна машина. Кто-то громко сигналил.

Катя хотела выругаться, но вдруг заметила, что между этими двумя машинами, прямо на асфальте, стоит маленькая фигурка. Мальчик. Лет пяти. В джинсовых шортах, сандалиях и с рюкзаком за спиной в виде черепашки. Он стоял, раскрыв рот, глядя на несущуюся на него машину, и не двигался.

Катя не думала. Она бросила чемодан, который уехал в сторону, стукнувшись о бордюр, швырнула переноску с Васей на газон и рванула вперёд.

Она бежала, чувствуя, как ветер треплет её выбившиеся пряди, как гулко стучит сердце где-то в горле, как дорога под ногами становится скользкой от какой-то жижи — то ли нефть, то ли вода. Она успела. Она схватила мальчика поперёк живота, прижала к себе и, потеряв равновесие, откатилась на тротуар.

Колено ободралось о бордюр. Локоть заныл от удара. Левый бок, кажется, встретился с фонарным столбом — но мальчик был цел. Он дышал, моргал, смотрел на неё и не плакал.

— Ты... ты цел? — выдохнула Катя, садясь на корточки и ощупывая его голову, руки, плечи. — Голова цела? Шея? Позвоночник? Где болит?

Мальчик молчал. Он смотрел на неё огромными карими глазами — теми самыми, которые Катя уже видела две недели назад в ресторане «Лимончелло». Те же пайетки? Нет, сегодня пайеток не было, была только зелёная футболка с динозавром, который, кажется, тоже был в шоке.

— Ты, — сказал мальчик наконец. Голос у него был хриплый, но спокойный. — Ты та тётя, которая назвала папу индюком.

Катя поперхнулась воздухом.

— Ты сын того... Льва? — спросила она.

— Миша, — представился мальчик, протягивая руку для пожатия так серьёзно, что это выглядело смешно. — Миша Горский. А ты Катя. Папа потом искал тебя. Но не нашёл.

— Папа искал меня? — Катя почувствовала, как где-то в животе что-то ёкнуло. — Зачем?

— Не знаю, — Миша пожал плечами. — Наверное, хотел извиниться. Или нанять. Он говорил, что ты «интересный экземпляр». Только это нехорошо, да? Называть человека экземпляром.

Катя не успела ответить, потому что из внедорожника выскочил водитель — дядя Костя, лицо которого было похоже на карту боевых действий: морщины, шрамы и вечная озабоченность.

— Миша! — закричал он. — Ты как отсюда... ты зачем сбежал? Няня! — он обернулся и заорал в салон: — Стелла! Вы что, не уследили?!

Из машины вылезла девица. Катя сразу её невзлюбила — такие девицы бывают в дешёвых сериалах: длинные наращенные волосы, платье на размер меньше, чем нужно, и лицо, которое говорит: «Я не няня, я будущая миссис Горская». Девицу звали Стелла, она была астрологом-любителем и, как позже выяснилось, носила с собой карты Таро и верила, что Юпитер в пятом доме сулит ей скорое богатство.

— Мишенька! — заверещала Стелла. — Ты почему убежал? Я же сказала, мы идём за мороженым!

— Ты сказала, что хочешь познакомиться с папой, потому что у него «хорошая карма», — отрезал Миша. — А я не хочу быть твоим другом в этом.

Катя прыснула. Это прозвучало настолько по-взрослому, что она не удержалась. Стелла покраснела — даже сквозь тональный крем было видно.

— Как ты разговариваешь со взрослыми! — взвизгнула она. — Я пожалуюсь твоему отцу!

— Жалуйся, — равнодушно сказал Миша. — Ты всё равно не пройдёшь. Как и другие няни.

— Тринадцать? — переспросила Катя.

— Няни, — пояснил Миша, вздыхая, как старик, уставший от суеты мира. — Они все хотят не меня нянчить, а папу. Ты первая, кто назвал его индюком. И ещё ты меня спасла. Два раза. — он посмотрел на неё снизу вверх и добавил: — Ты теперь наша. Папа так решил.

— Я не могу быть вашей, — мягко сказала Катя, выпрямляясь и охая от боли в боку. — У меня кот, чемодан и нет жилья. Я сейчас сама не своя.

— Это как раз хорошо, — серьёзно ответил Миша. — У нас тоже нет нормальной няни. И папа постоянно злой. А ты злая, но добрая. Я вижу.

Катя хотела что-то ответить, но не успела. Потому что с визгом тормозов подъехала ещё одна машина — чёрный Maserati Quattroporte, такой низкий и длинный, что казалось, он стелится по асфальту, как змея.

Дверь распахнулась.

Лев Горский вышел на тротуар так, будто выходил не из машины, а из собственной рекламной кампании — неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое было у него в крови. Но сегодня достоинство слегка потрепало: галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены, а в серых глазах — паника. Настоящая, мужская, отцовская паника, которую он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия.

— Миша, — сказал он. Только одно слово, но в нём было всё: и страх, и облегчение, и злость, и любовь.

— Папа, — ответил Миша. — Это Катя. Она меня снова спасла. Теперь она точно будет нашей няней.

Лев перевёл взгляд на Катю. И замер.

Она стояла перед ним — растрёпанная, с пыльным локтем, из которого сочилась кровь, с джинсами, разорванными на колене, с огромной ссадиной на ноге. Волосы, которые ещё утром были аккуратно собраны в пучок, рассыпались по плечам и были похожи на спелую пшеницу после града. Щёки горели — то ли от бега, то ли от смущения. А глаза — изумрудные, глубокие — смотрели на него с вызовом, который Лев уже видел две недели назад.

— Вы, — сказал он. Голос его сел. Он кашлянул. — Опять вы.

— Я, — ответила Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног — то ли от усталости, то ли от того, как он смотрел на неё. — Вашего сына надо регистрировать в МЧС как чрезвычайную ситуацию.

Лев не улыбнулся. Он подошёл ближе, наклонился, взял её за руку и повернул ладонью вверх. Осмотрел. Катя замерла. Его пальцы были тёплыми и сухими, и это прикосновение почему-то обожгло её до самого сердца.

— Нужно обработать, — сказал он, отпуская руку. — И ногу. И бок. Вы ударились?

— Фонарный столб, — призналась Катя. — Я не рассчитала траекторию.

Лев кивнул, словно для него было совершенно нормально, что няня его сына обсуждает траекторию падения. Потом он посмотрел на чемодан, который валялся в двух метрах, открывшись и вывалив на асфальт кружку «Любимой бабушке» и пару носков. Потом — на переноску с Васей, который орал так, будто его резали.

— Кот, — констатировал Лев.

— Васька, — поправила Катя. — Он мой. На передержке. Я его не брошу.

— Я и не предлагал бросать, — сухо сказал Лев. Затем повернулся к Стелле, которая стояла с открытым ртом и переводила взгляд с Кати на Льва, обратно и снова на Катю. — Стелла, вы уволены.

— Но я только начала! — взвизгнула та.

— Вы упустили ребёнка на проезжей части, — сказал Лев тоном, не терпящим возражений. — Я заплачу вам за две недели. До свидания.

Стелла попыталась что-то возразить, но Лев уже потерял к ней интерес. Он снова повернулся к Кате.

— У вас есть жильё? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— У меня был чемодан и кот, — ответила Катя, обводя рукой эпицентр хаоса. — Теперь у меня есть ещё ссадина и чувство глубокого несоответствия реальности.

— Вы можете жить у меня, — сказал Лев, и в его голосе не было вопроса. — Комната для персонала. Отдельный санузел. Питание за счёт дома. Зарплата — в два раза выше рыночной. Ваши обязанности — Миша. Он сейчас не ходит в садик.

— Почему? — спросила Катя, хотя догадывалась.

— Потому что его отовсюду выгоняли, — признал Лев. — Последний раз — после того, как он накормил воспитательницу пластилиновыми червями и сказал, что это «диетическая альтернатива мясу». Воспитательница уволилась.

Катя закрыла глаза. Открыла. Миша стоял рядом, держал её за руку и смотрел на отца с таким выражением, будто говорил: «Ну что, пап, я молодец?»

— У меня нет педагогического образования, — сказала Катя, делая последнюю попытку сохранить благоразумие.

— У меня его тоже нет, — сказал Лев. — А я воспитываю его пять лет. Всё равно никто не знает, как правильно.

— Это слабый аргумент.

— А вот это, — Лев указал на Мишу, — сильный. Он вас хочет. Я вас... — он запнулся, подбирая слово, — ценю. Вы его спасли дважды. Этого достаточно.

Катя посмотрела на Мишу. Миша посмотрел на неё.

— Будешь моей няней? — спросил он серьёзно.

— Буду, — сказала Катя и удивилась собственному голосу — твёрдому, спокойному, не допускающему сомнений.

— А кот? — спросил Миша.

— Кот — комплектом.

— Замечательно. — Миша кивнул с удовлетворением и, развернувшись, зашагал к Maserati, как генерал, завершивший успешные переговоры.

Лев протянул Кате руку. Она пожала её — на секунду, не дольше, чем нужно для приличия. Но и за эту секунду успела заметить, что у него на запястье тонкий шрам, похожий на молнию, и что он пахнет деревом и дымом — так пахнут дорогие мужские парфюмы, смешанные с чем-то своим, личным.

— Добро пожаловать в хаос, — сказал Лев и открыл перед ней дверцу машины.

Васька в переноске заорал с новой силой. Чемодан догрузили в багажник. А Катя села на заднее сиденье, рядом с Мишей, который тут же прижался к ней плечом, и почувствовала, как что-то тяжёлое и тёплое опускается ей на сердце — не страх, не сожаление, а странное, незнакомое чувство, похожее на... возвращение домой.

Даже если домом оказался пентхаус ресторанного магната, которого две недели назад она назвала индюком.

Глава 4

Глава 4

Дом Льва Горского находился на двадцатом этаже нового жилого комплекса в центре города. Катя ожидала увидеть что-то помпезное — мрамор, позолоту, лепнину, хрусталь. Вместо этого лифт вынес её в пространство, которое можно было назвать только одним словом — «минимализм».

Пол был из тёмного дерева, тёплого, скрипучего — единственное, что создавало ощущение жизни. Стены — белые, гладкие, без единой картины, если не считать огромной фотографии в чёрной рамке, изображавшей... кинжал? Или это был нож? Катя не поняла. Мебель — серая, угловатая, такая, на которой, наверное, нельзя сидеть в вязаных носках, потому что это «нарушает эстетику». Огромные панорамные окна выходили на реку — город внизу был похож на муравейник, а небо казалось ближе, чем на земле.

— Холодно, — сказала Катя, потирая плечи. Было начало июня, но в пентхаусе работал кондиционер на полную мощность, и воздух пах стерильностью больничной палаты.

— Это стиль, — сказал Лев, закрывая входную дверь.

— Стиль морга, — парировала Катя, и Миша прыснул.

Лев бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Он вообще был неразговорчив в машине — всю дорогу молчал, смотрел в окно, иногда проводил рукой по лицу, будто стирая усталость. Катя заметила под его глазами тени — чёрные, глубокие, как у человека, который забыл, что такое нормальный сон.

— Твоя комната на втором этаже, — сказал он, показывая на лестницу. — Рядом с детской. Ванная — отдельная. Вещи можешь разобрать позже.

— А покормить Ваську? — спросила Катя, освобождая кота из переноски.

Васька вылез, огляделся, чихнул и немедленно направился к дивану, чтобы проверить, насколько тот удобен для когтеточки.

— Коту купят лоток, миску и корм, — сказал Лев, наблюдая за Васей с выражением лёгкой обречённости. — Премиум-класса, конечно.

— Васька ест «Вискас», — сказала Катя. — Он неприхотливый.

— Васька теперь будет есть то, что полезно, — отрезал Лев, и Катя поняла, что спорить бесполезно. Этот человек привык управлять всем — от поставок морепродуктов до кошачьего рациона.

Первый вечер прошёл в режиме «адаптации». Катя распаковала чемодан. У неё было три футболки, две пары джинсов, одно сиреневое платье, любимая кофта, растянутая на локтях, и тапки в виде зайцев. Тапки были мягкие, розовые, с длинными ушами. Она надела их, и это было её маленьким бунтом против серо-белой эстетики пентхауса.

Миша позвал её через полчаса, держа в руках книгу.

— Почитаешь мне перед сном? — спросил он, и в его голосе не было просьбы — была констатация факта, будто они договаривались об этом ещё в прошлой жизни.

— Что читать? — спросила Катя, похлопывая по кровати.

— «Винни-Пуха», — сказал Миша. — Я люблю, когда Винни говорит: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Папа говорит, что так делать нельзя. А я считаю, что Винни просто весёлый.

— Винни мудрый, — согласилась Катя. — Просто его мудрость — в умении радоваться мелочам.

Она читала вслух, водя пальцем по строчкам. Миша слушал, иногда задавал странные вопросы, а потом вдруг затих и уснул, положив голову ей на колени.

Катя посмотрела на него — на длинные ресницы, на приоткрытый рот, на маленькую родинку над губой — и почувствовала, как сердце её сжимается. Такой маленький. Такой одинокий. Мать на Бали, отец вечно на работе, няни меняются, как перчатки. А он всего лишь хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы читал ему книжки. Чтобы не боялся его странных вопросов.

Она укрыла его одеялом, неожиданно для себя самой, поцеловала в лоб, и вышла из детской.

На кухне горел свет. Лев сидел за столом, перед ним стоял бокал с чем-то тёмным — виски, наверное, — и ноутбук. Он листал какие-то документы, хмурился, иногда что-то печатал. Увидев Катю, он поднял голову.

— Уснул? — спросил он.

— Уснул. Сказал, что Винни-Пух — это про гедонизм, а Пятачок — про тревожное расстройство.

Лев усмехнулся. Усмешка у него была кривоватая, неловкая — видно, что он не привык улыбаться просто так, без повода.

— Он странный, — сказал Лев. — Миша. Он говорит, как маленький профессор. Я иногда не понимаю, откуда это в нём.

— От вас, наверное, — сказала Катя, садясь напротив. — Вы тоже говорите, как человек, который привык всё анализировать.

— Я бизнесмен, — сказал Лев, делая глоток. — Анализ — моя работа.

— А дома вы кто? — спросила Катя.

Вопрос повис в воздухе. Лев долго смотрел на неё — так, будто видел впервые. В свете кухонной лампы его лицо было мягче, чем при дневном свете, — тени под глазами казались глубже, морщинки вокруг губ — заметнее. Он выглядел уставшим. И красивым. Очень красивым. Но Катя запретила себе это замечать.

— Дома я тот, кто пытается не провалить отцовство, — сказал он наконец.

— Нанимая тринадцать нянь подряд? — не удержалась Катя.

— А вы будете четырнадцатой, — сказал он, и в его голосе не было злости — только усталая ирония. — Но я надеюсь, что последней. Потому что Миша вас выбрал. А он редко ошибается.

— А вы? — спросила Катя.

— Я пока не решил.

— Честно, — кивнула Катя. — Ладно. Я пошла спать. Завтра начнётся моя первая смена.

— Катя, — окликнул он её, когда она уже была в дверях. — Спасибо. За Мишу. Сегодня. И в ресторане. Я тогда был... неправ.

Она обернулась.

— Вы были индюком, — сказала она. — Но, может быть, не безнадёжным.

Она не дождалась его ответа — поднялась к себе, упала на кровать, обняла Ваську, который уже облюбовал подушку, и закрыла глаза.

Внизу всё ещё горел свет. Лев сидел на кухне один и смотрел в окно на ночной город. А где-то внутри него, в том месте, которое он считал атрофированным, ворочалось что-то новое — смутное, тревожное, похожее на первую летнюю грозу.

Глава 5

Глава 5

Следующие три дня прошли под знаком «кто кого».

Катя осваивалась. Это было похоже на попытку приручить дикое животное — дом Льва жил по своим законам, которые не совпадали с человеческими. Техника здесь была умнее людей: холодильник сам заказывал продукты и однажды заказал трюфели и страусиные яйца, потому что «так рекомендовала программа». Кофеварка требовала голосовую активацию, а посудомоечная машина издавала звуки, похожие на жалобу.

— Как этим пользоваться? — спросила Катя у Миши, тщетно пытаясь налить себе кипятка из неведомого крана.

— Не знаю, — честно ответил Миша, уплетая йогурт. — Папа сам не умеет. У нас для этого есть домработница. Но она приходит раз в два дня.

— А где она сегодня?

— Выходной.

— Тогда мы будем пить холодный чай и есть сухой завтрак, — решила Катя, салютуя кружкой с водой комнатной температуры.

На третий день она решила, что хватит этого техногенного ада. Она — женщина, филолог, внучка бабушки, которая умела варить борщ так, что плакали даже те, кто не ел мяса. Она приготовит ужин. Настоящий. Домашний. С любовью и, возможно, с небольшим количеством мата, потому что кастрюли здесь были такие, что без инструкции не разобраться.

Проблема началась с холодильника.

Катя открыла дверцу и обомлела. Внутри было не просто чисто — внутри было стерильно. Продукты лежали в идеальном порядке: сыры на отдельной полке, овощи — в специальных контейнерах, мясо — в вакуумной упаковке с этикетками на французском. Свёклы не было. Моркови — тоже. Картошка была, но такая мелкая и ровная, будто её отбирали на конкурс красоты.

— Ну, — сказала Катя вслух, — импровизируем.

Она нашла свёкольную икру дорогущую, в баночке с золотой этикеткой, чёрную икру, открытую, видимо, к прошлому завтраку, трюфельное масло без этикетки, но пахло так, что кружилась голова, пармезан и пучок петрушки, который стоил, наверное, как Катина стипендия за месяц.

— Это не борщ, это будет золотой борщ, — пробормотала она, засучивая рукава.

Миша крутился рядом, подавая или утаскивая продукты.

— А что мы делаем? — спросил он, когда Катя начала резать лук.

— Борщ, — ответила Катя, вытирая слезы от ядерного лука.

— А что такое борщ?

Катя замерла. Она посмотрела на Мишу — на его серьёзное лицо, на котором читалось искреннее любопытство. Ребёнок ресторанного магната, которого кормили, наверное, в основном в ресторанах, не знал, что такое борщ.

— Борщ — это... — она задумалась, подбирая слова. — Это суп. Красный. Со свёклой. С мясом. Его едят со сметаной и с чесноком. И после него ты чувствуешь себя так, будто тебя обняла бабушка.

— У меня нет бабушки, — сказал Миша. — Она умерла.

Катя прикусила губу.

— Значит, после борща ты будешь чувствовать, будто я тебя обняла, — сказала она твёрдо. — Идёт?

— Идёт, — кивнул Миша и полез за сметаной.

Катя готовила с азартом, которого не чувствовала давно — наверное, с прошлого Нового года, когда они с Риткой жарили картошку на общей кухне общаги, а сосед из сто пятой комнаты играл на гитаре «Звезду по имени Солнце». Она забыла про холодный минимализм пентхауса, про дорогую технику, про то, что её работодатель — миллионер с уставшими глазами и привычкой командовать. Она просто делала то, что умела лучше всего — создавала тепло.

Борщ получился. Он был густым, наваристым, цвета тёмного рубина. Катя добавила в него ложечку трюфельного масла, потому что оно открыто стояло, и грех было не попробовать, немного чёрной икры для пикантности и пармезан вместо обычного сыра. Получилось странно. Получилось дорого. Но пахло так, что Васька спрыгнул с дивана и сел у плиты, глядя на Катю горящими глазами.

— Вкусно? — спросил Миша, облизывая ложку.

— Вкусно, — неуверенно сказала Катя. — Но я не уверена, что это можно есть.

Она поставила кастрюлю на стол, налила себе и Мише по тарелке, добавила сметаны, чеснока и хлеба. Они ели молча — Миша с урчанием, Катя с закрытыми глазами, потому что наконец-то почувствовала вкус дома.

В половине двенадцатого вечера вернулся Лев.

Он вошёл на кухню уставший, злой, с расстёгнутым воротом, и замер, увидев на столе кастрюлю, две грязные тарелки и красные разводы на белой скатерти.

— Это что? — спросил он тоном прокурора на месте преступления.

— Борщ, — ответила Катя, не вставая. — Хотите? Я положу.

Он хотел сказать «нет». Катя видела это по его лицу — привычка отказываться от всего, что не входит в его распланированный режим. Но потом он посмотрел на Мишу, который сидел с полным ртом и счастливыми глазами, и что-то в нём сломалось.

— Давай, — сказал он, садясь за стол.

Катя налила ему тарелку. Он попробовал. Зажмурился. Прожевал. Сделал глоток воды. Потом ещё один.

— Ты положила в борщ трюфельное масло, — сказал он, открывая глаза.

— Да, — кивнула Катя, ожидая разноса.

— И чёрную икру?

— Ну... она была открыта...

— И пармезан?

— Сыр.

Лев молчал целую минуту. Потом его губы дрогнули, и он сказал:

— Это самый дорогой борщ в моей жизни. Спасибо.

И доел. Съел две тарелки. Вместе с хлебом, с чесноком, со сметаной. А потом взял ложку и постучал ею по дну кастрюли, выскребая остатки.

— Ты умеешь готовить, — сказал он, ставя посуду в раковину.

— Я умею любить через еду, — ответила Катя и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком откровенно.

Лев посмотрел на неё. Долго. Пристально. В его серых глазах было что-то, что заставило Катю задержать дыхание.

— Никто не готовил для меня, — сказал он тихо. — Давно. С тех пор, как... — он махнул рукой, не договаривая.

— С тех пор, как мама Миши уехала на Бали? — спросила Катя, и тут же прикусила язык, потому что это было не её дело.

— С тех пор, как я стал взрослым, — сказал Лев, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Катя вдруг поняла: этот человек, который, кажется, имеет всё, на самом деле ничего не имеет. У него нет дома — есть пентхаус. Нет семьи — есть сын и бывшая жена, которая променяла их обоих на сёрфинг и чувство достоинства. Нет даже нормального ужина — есть рестораны и доставка.

— Завтра я приготовлю котлеты, — сказала Катя, вставая и собирая посуду. — Если вы не против, что они будут из обычной свинины, а не из мяса кенгуру.

— Я не против, — сказал Лев. И, помедлив, добавил: — Катя.

— Да?

— Спасибо, что не сбежали после первого дня.

— Ещё не вечер, — усмехнулась Катя.

Но они оба знали: она никуда не сбежит. Потому что Миша уже спросил её перед сном: «А ты останешься? Навсегда?» — и она ответила: «Посмотрим», — но в «посмотрим» было больше «да», чем она готова была признать.

Глава 6

Глава 6

Утро четвёртого дня началось с кошачьего крика.

Катя проснулась от того, что Васька носился по коридору, как угорелый, а за ним гнался соседский мейн-кун — огромное, лохматое чудовище размером с небольшую собаку. Кот оказался у соседей, которые занимали половину этажа, и, видимо, учуял Ваську через вентиляцию.

— Васька, стой! — закричала Катя, вылетая в коридор в пижаме с футболкой Микки Маусом и шортами, которые были велики на два размера.

Васька не слушался. Он влетел в гостиную, перепрыгнул через диван, опрокинул вазу с орхидеей, и скрылся на кухне. Мейн-кун — за ним.

Лев вышел из спальни в халате, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, которое Катя про себя назвала «я не для того зарабатывал миллионы, чтобы в пять утра гоняться за котами».

— Что происходит? — спросил он голосом, не терпящим возражений.

— Васька подрался с соседским котом! — выдохнула Катя, пытаясь поймать своего питомца.

— У соседей нет кота, — сказал Лев, но в этот момент мейн-кун вылетел из-за угла, пронёсся мимо него, зацепив когтями халат, и скрылся в спальне Льва.

— Есть, — сказала Катя.

Лев выругался. Коротко, зло, но очень выразительно.

Дальнейшее было похоже на сцену из фильма ужасов и комедии одновременно. Лев, босиком (Катя заметила, что у него красивые ступни — зачем она это заметила?!), кинулся в спальню, схватил мейн-куна за шкирку, а Ваську — за хвост, и попытался растащить их в разные стороны. Коты орали, царапались, плевались шерстью. Лев проклинал всё на свете.

Катя, смеясь до колик в животе, помогала. В какой-то момент она схватила Ваську на руки, прижала к груди, и кот, наконец, успокоился — заурчал, выпустив когти из её футболки.

— Твой кот — псих, — сказал Лев, разглядывая исцарапанную руку.

— Твой соседский — тем более, — ответила Катя, всё ещё смеясь. — И вообще, ты почему не спишь? Четыре утра.

— Не спится, — буркнул Лев.

Он стоял напротив неё — босой, в махровом халате, с растрёпанными волосами и красными полосами от кошачьих когтей на предплечье. Без своего бронированного костюма, без галстука, без холодной маски бизнесмена он выглядел... обычным. Усталым. Одиноким. И от этого — ещё более опасным, потому что Катя вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется подойти и обнять его. Просто так. По-человечески.

— Хочешь чаю с мятой? — спросила она, чтобы отвлечься.

— Хочу, — сказал Лев.

Они сидели на кухне в четыре утра. Чайник закипал, издавая звуки, похожие на старую песню. Васька дремал у Кати на коленях. За окном медленно светлело небо — город просыпался, но здесь, на двадцатом этаже, было тихо, как в космосе.

— Почему ты не спишь? — спросила Катя, делая глоток.

— Думаю, — коротко ответил Лев.

— О чём?

— О работе. О Мише. О жизни. — он помолчал. — О тебе.

Катя поперхнулась.

— Обо мне?

— Ты не похожа на других нянь, — сказал он, глядя в кружку. — Ты не пытаешься флиртовать. Не строишь глазки. Не оставляешь на подушке записок с сердечками. Ты просто... есть. Готовишь. Читаешь Мише книжки. Разговариваешь со мной, как с человеком. Это... странно.

— Это нормально, — сказала Катя. — Просто вы привыкли, что все вокруг хотят от вас чего-то. А я хочу только одного — чтобы Миша не попал под машину. И чтобы Васька не съел вашу орхидею. Это, кстати, тайская?

— Таиландская, — уточнил Лев. — С сертификатом. Цветёт раз в два года.

— Она больше не зацветёт, — вздохнула Катя. — Васька её потоптал.

Лев посмотрел на кота. Васька, чувствуя взгляд, приоткрыл один глаз и демонстративно зевнул.

— Купим новую, — сказал Лев.

— Вы не умеете злиться на вещи, — заметила Катя. — Вы их просто заменяете. Людей тоже?

Лев замер. В кухне повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом.

— Людей не заменить, — сказал он наконец. — Я пробовал. Не получается.

Катя не стала спрашивать, о ком он — о бывшей жене или о ком-то ещё. Она просто допила чай, поставила кружку в раковину и сказала:

— Идите спать, Лев Сергеевич. Завтра будет новый день. И, возможно, новый борщ.

— С икрой? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— С сюрпризом, — пообещала Катя и ушла к себе.

Она долго ворочалась в кровати, глядя в потолок. Васька храпел на подушке. Внизу иногда слышались шаги — Лев не спал. Ходил по комнате, как зверь в клетке. И Катя, засыпая, поймала себя на том, что прислушивается к его шагам и что в этом есть что-то успокаивающее — знать, что ты не одна в этой огромной, холодной квартире, где даже стены пахнут одиночеством.

Глава 7

Глава 7

Это случилось на двенадцатый день.

Лев уехал в соседний город на переговоры — должен был вернуться к вечеру, но задерживался. Миша уснул рано, утомлённый дневной прогулкой в парке, где он кормил уток и спорил с Катей о том, можно ли считать хлеб экологичным топливом. Катя сказала, что хлеб уткам вреден. Миша сказал, что утки — пережитки эволюции и должны питаться тем, что дают. Спор остался неразрешённым.

Катя осталась одна. Впервые за двенадцать дней она была в пентхаусе без Миши, без Льва, без Васьки, который ушёл исследовать шкафы. Тишина давила. Катя включила телевизор — огромную панель, которая занимала половину стены в гостиной.

Она листала каналы. Новости. Ток-шоу. Музыкальный канал. И наткнулась на мелодраму.

Фильм назывался «Время любить». Катя не хотела смотреть — она презирала мелодрамы за их предсказуемость, слащавость и обилие страданий, которые в реальной жизни не случаются. Но она залипла, потому что главный герой — бледный, тонкий, с печальными глазами — очень напоминал ей кого-то. Кого-то, кто тоже устал, тоже одинок, тоже прячет боль за маской спокойствия.

Сюжет был банален: герой болен раком, не говорит об этом героине, пишет ей письма, которые она найдёт после его смерти. Катя смотрела, скрестив ноги на диване, укутавшись в плед, и постепенно перестала дышать.

Когда герой на экране, лысый, исхудавший, сидел на больничной койке и писал: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Но знай: я любил тебя с первой секунды и до последней», — Катя почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

Она заревела.

Не тихо, не с достоинством — она зарыдала. Всхлипывая, размазывая слёзы по щекам, шмыгая носом и шёпотом ругаясь на режиссёра: «Зачем ты это снял? Почему он не сказал ей сразу? Почему всё так несправедливо?».

Катя вообще была плаксой. В детстве она плакала над «Королём Львом», когда умирал Муфаса. В юности — над «Титаником», хотя Джек мог поместиться на плот, это физически возможно. На первом курсе — над «Хатико», после чего два дня не могла смотреть на собак без слёз. Но сейчас она плакала не просто над фильмом. Она плакала над собой. Над своей жизнью, которая куда-то катилась не туда. Над тем, что она — няня у миллионера, живёт в пентхаусе, но не знает, что будет завтра. Над тем, что ей страшно. И над тем, что Лев Горский, этот напыщенный индюк, кажется ей почему-то самым красивым мужчиной на свете, и это пугает больше всего.

Она не слышала, как открылась дверь.

Лев вернулся рано. Переговоры закончились в семь, он не стал оставаться на ужин с партнёрами, сел в машину и приехал домой. Он хотел только одного — выпить виски, завалиться в кровать и не видеть никого до утра.

Но войдя в гостиную, он застыл.

Катя сидела на диване, скрючившись, как воробей в грозу. Плед сполз на пол. Волосы, которые она обычно собирала в пучок, рассыпались по плечам и прилипли к мокрым щекам. Глаза — красные, опухшие, потерявшие свой изумрудный блеск — смотрели в экран, где герой делал героине предложение, зная, что умрёт через неделю. Катя шмыгала носом и тихонько подвывала.

Лев почувствовал, как его сердце, которое он считал сухой мышцей, неспособной на нежности, пропустило удар.

— Катя? — позвал он.

Она не ответила. Она даже не заметила его.

— Катя! — громче сказал он, делая шаг вперёд.

Она вздрогнула, обернулась — и Лев увидел её лицо, мокрое от слёз, опухшее, с красным носом и размазанной тушью. Она была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в торговом центре. Она была ужасна. Она была прекрасна.

— Что случилось? — Лев подлетел к ней, сел рядом, схватил за плечи. — Миша? Кот? Твои родители? Воры? Пожар?

— Н-нет, — всхлипнула Катя, пытаясь вытереть слёзы рукавом растянутой кофты. — Всё... всё нормально. Это просто... это фильм.

Она махнула рукой на экран. Лев посмотрел туда. На экране герой в последний раз обнимал героиню, и оркестр играл что-то душераздирающее.

— Фильм? — переспросил Лев. — Ты плачешь из-за фильма?

— Ну да! — Катя шмыгнула носом и зло посмотрела на него, будто он был виноват в смерти героя. — Он же умирает! А она не успела сказать ему, что любит! И эти письма... он писал их ночами, когда у него была химиотерапия! Ты представляешь, каково это — писать письма, зная, что тебя прочитают только после смерти?!

Лев открыл рот. Закрыл. Он совершенно не знал, что делать. В его жизни не было женщин, которые плакали над фильмами. Карина плакала только тогда, когда ей не покупали новую сумку, и эти слёзы были совершенно другого свойства — манипулятивные, расчётливые. А Катя плакала искренне, взахлёб, не стесняясь, и её слёзы были такими настоящими, что у Льва защемило в груди.

— Но... — начал он осторожно, — это же актёры. Им заплатили. Они живы. Они сейчас, наверное, ужинают в ресторане и смеются.

Катя зарыдала громче.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве! — закричала она сквозь слёзы. — Ты чёрствый, сухой, бездушный индюк! Ты не веришь в любовь! Ты думаешь, что всё можно купить! А любовь нельзя купить, её можно только... только...

Она не договорила, потому что Лев вдруг обнял её.

Неловко, неумело — он положил руку ей на плечо, притянул к себе, и она ткнулась носом ему в грудь. Его рубашка пахла деревом, дымом и кофе. Он пах мужчиной, который устал, но не сдаётся. Катя шмыгнула, уткнулась сильнее и вдруг поняла, что ей хорошо. Спокойно. Безопасно. Как будто весь мир сжался до размеров этого дивана, этого пледа и этих сильных рук, которые держали её так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным.

— Прости, — сказал Лев в её макушку. — Я не умею утешать. Я умею решать проблемы, подписывать контракты, управлять людьми. Но я не умею... быть рядом.

— Ничего, — пробормотала Катя, всё ещё всхлипывая. — Ты учишься.

— Я учусь, — повторил он, и в его голосе было что-то новое — тихое, почти нежное.

Они сидели так несколько минут. Фильм закончился, пошли титры. Телевизор светил в пустоту. Кто-то из соседей включил музыку — глухой бас пробивался сквозь стены. А они сидели, обнявшись, и молчали.

Потом Катя отстранилась, вытерла лицо рукавом и сказала:

— Ты мне весь свитер промочил.

— Ты плакала полчаса, — заметил Лев.

— А ты не смотрел?

— Я смотрел на тебя, — сказал он.

И опять повисла тишина, но уже другая — не тяжёлая, а какая-то светлая, электрическая, как перед грозой.

— Я, наверное, пойду спать, — сказала Катя, вставая.

— Катя, — остановил её Лев. — Ты... хочешь, я включу тебе что-нибудь весёлое? Комедию? Про котов?

— Про котов, — кивнула Катя, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь уже от умиления. — Включи что-нибудь про котов.

Лев нашёл канал с документальным фильмом про амурских тигров. Катя села обратно на диван, завернулась в плед, и они смотрели тигров до двух часов ночи, комментируя их повадки и споря о том, могут ли тигры любить так же сильно, как люди.

— Не могут, — сказал Лев.

— Могут, — сказала Катя. — Просто они не умеют говорить об этом.

Лев посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было что-то, от чего у Кати замерло сердце.

— Значит, — сказал он медленно, — мы с тобой как тигры?

— Нет, — усмехнулась Катя. — Ты — индюк. Я — няня. А тигров оставим для красивых метафор.

Она встала, пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе. Но в дверях обернулась.

— Лев?

— Да?

— Спасибо, что не сказал, что «это всего лишь фильм».

— Я понял, что это тебе не поможет, — сказал он.

И она улыбнулась ему той улыбкой, которую прятала глубоко-глубоко, в самом надёжном месте, и вытащила только сейчас, потому что почувствовала: он достоин её увидеть.

Глава 8

Глава 8

Следующие две недели были похожи на сон. Сладкий, тревожный, сбивчивый — как в детстве, когда под утро снится, что летишь, а потом падаешь и просыпаешься.

Катя вписалась в дом Горского, как ключ в замок, который долго не могли подобрать. Она выучила привычки Миши: он ненавидел манную кашу, обожал гречку, боялся грозы и умел спорить так, что любой взрослый сдавался на пятой минуте. Она выучила привычки Льва: он пил кофе без сахара, но с молоком, работал по ночам, забывал поесть, и если его не кормить, мог просидеть до трёх часов ночи голодным и злым, как волк.

Катя кормила его. Каждый вечер она оставляла на столе ужин — борщ, котлеты, запеканку, вареники с картошкой, лепить которые она учила Мишу, и получилось криво, но вкусно. Лев возвращался, ел, благодарил коротким кивком и уходил в кабинет. Но однажды он задержался на кухне, сел напротив и сказал:

— Расскажи о себе.

— Что ты хочешь узнать? — спросила Катя, наливая себе чай.

— Всё, — сказал он.

И она рассказала. О том, что выросла в военном городке, что папа — полковник в отставке, который до сих пор проверяет её кровать на предмет заправленности по уставу. О том, что мама — учительница начальных классов, добрая, но слишком тревожная. О том, что она поступила на филфак, потому что любит читать, а не потому, что хочет стать учительницей. О том, что её любимый писатель — Чехов, потому что он умеет смеяться сквозь слёзы.

Лев слушал. Не перебивал, не смотрел в телефон, не делал вид, что занят. Он слушал так, будто каждое её слово было важно. И когда она закончила, сказал:

— А почему ты не замужем? Такая красивая, умная, с чувством юмора.

Катя покраснела. Впервые в жизни она покраснела не от гнева, а от смущения.

— Потому что я пухлая, — сказала она после паузы. — И живу в общаге. И у меня кот. Это не самый привлекательный набор для замужества.

— Ты не пухлая, — сказал Лев, и в его голосе была такая твёрдость, что Катя поверила. — Ты мягкая. Это другое.

Они посмотрели друг на друга. В этот момент из детской донёсся крик: «Катя! Мне приснился осьминог! Он украл мой носок!».

Катя вскочила, но Лев остановил её:

— Я сам. Ты отдыхай.

Он ушёл к Мише, и Катя слышала, как он успокаивает сына — тихо, ласково, не так, как говорил с подчинёнными. «Осьминоги не крадут носки, Миша. Они крадут только варенье. И то в мультиках». Миша успокоился, засопел.

Катя сидела на кухне одна, пила чай, и улыбалась в кружку «Любимой бабушке». И думала: «А может, всё не так плохо? Может, я здесь нужна? Не как няня, а как... как человек?».

Идиллия рухнула на восемнадцатый день.

Катя вернулась с прогулки — они с Мишей ходили в парк, кормили белок и спорили о том, считать ли белок грызунами или отдельным отрядом. У подъезда стояла незнакомая машина — белый джип, чистый, новый, пахнущий деньгами и кокосовым маслом.

— Это мамина машина, — сказал Миша, и лицо его стало серым.

Катя не успела спросить, откуда он знает. Потому что из подъезда вышла женщина.

Карина была красивой. Это надо признать. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и идеальным загаром, который не сходил даже зимой. Она была одета в белые льняные брюки, шёлковую блузу и туфли на шпильках, которые стучали по асфальту, как метроном. От неё пахло дорогим парфюмом и морем — тем морем, которое Катя видела только в кино.

— Мишенька, — пропела Карина, раскрывая объятия. — Мамочка приехала.

Миша не двинулся с места. Он стоял за спиной Кати, держась за её джинсы, и смотрел на мать так, будто видел привидение.

— Ты уехала, — сказал он тихо. — Ты сказала, что у тебя новая семья.

— Нет, — Карина засмеялась — звонко, наигранно. — Мамочка просто отдыхала. А теперь вернулась. Навсегда.

Катя почувствовала, как Миша задрожал. Она положила руку ему на голову и сказала спокойно, твёрдо:

— Вы Карина? Я няня Миши. Меня зовут Катя.

Карина окинула её взглядом. Тем самым взглядом, который Катя уже видела — снисходительным, оценивающим, как у человека, который привык делить мир на «своих» и «чужих».

— Няня, — повторила Карина, и в её голосе было столько презрения, что Катя сжала кулаки. — Новенькая? А где Стелла? Или как там её?

— Уволена, — сказала Катя. — Ваш сын мог погибнуть под колёсами машины. Но вы об этом, наверное, не знаете — вы же были на Бали.

Карина прищурилась.

— Ты дерзкая, — сказала она. — Льву это нравится? Он всегда любил таких. Простых. Беспородных.

— Катерина, — раздался голос за спиной.

Лев стоял в дверях подъезда. Он был бледный, злой, с перекошенным лицом. Видимо, Карина уже успела зайти в квартиру и устроить сцену.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он ледяным тоном.

— Я приехала за сыном, — сказала Карина, разворачиваясь к нему. — Я одумалась, Лёва. Я хочу быть с Мишей. Я его мать.

— Ты бросила его, когда ему было полгода, — сказал Лев, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты уехала к сёрферу. Ты не звонила, не приезжала. Ты не знаешь, чем он болел, что он любит есть, какую книжку читать на ночь.

— Я исправилась, — Карина надула губки, как капризный ребёнок. — Я хочу дать ему материнскую любовь.

— Ты хочешь дать себе алименты, — сказал Лев. — Или, может быть, тебя бросил твой сёрфер?

Карина покраснела. Пятна гнева выступили на её идеальной коже.

— Не твоё дело, кто меня бросил, — прошипела она. — Миша мой сын. Я имею право.

— Ты имеешь право подать в суд, — сказал Лев. — Иди. Подавай. Мы встретимся в зале.

Карина посмотрела на него, потом на Катю, потом на Мишу, который всё ещё прятался за няней.

— Ты пожалеешь, — сказала она и ушла, хлопнув дверью джипа.

Вечером Миша не плакал. Он сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел на город. Катя села рядом.

— Она вернётся? — спросил Миша.

— Не знаю, — честно сказала Катя. — Но я никуда не уйду. Пока ты меня не прогонишь.

— А папу ты тоже не прогонишь?

Катя улыбнулась.

— Папа сам по себе. Он большой. Он справится.

— Он не справляется, — тихо сказал Миша. — Он плакал ночью. Один раз. Когда думал, что я сплю. Я слышал.

Катя взяла его за руку. Маленькую, тёплую, с грязными ногтями и царапиной от белки.

— Тогда мы будем держаться вместе, — сказала она. — Ты, я, папа и Васька. Команда.

— Команда «Спасаем папу от грусти»? — спросил Миша.

— Именно, — кивнула Катя.

Они ударили по рукам, и Катя почувствовала, как что-то щёлкает у неё в груди — не замок, а, наоборот, открывается дверь. В ту самую комнату, которую она держала закрытой на все засовы. Комнату, где жила надежда.

Глава 9

Глава 9

Карина не шутила. На следующий день после её визита в дом Горского пришло заказное письмо — копия искового заявления в суд. Карина требовала восстановления родительских прав, которые она, как выяснилось, не теряла, а просто не использовала, и определения места жительства ребёнка с ней.

Лев прочитал письмо, сидя за кухонным столом, и помолодел лет на десять — побледнел, сжал челюсти так, что заиграли желваки, и уставился в одну точку. Катя в этот момент мыла посуду. Она не смотрела на него, но чувствовала его напряжение — оно разливалось по кухне, как чернила по промокашке, тяжёлое, липкое, беспомощное.

— Она действительно может забрать Мишу? — спросила Катя, вытирая тарелку.

— Может, — глухо ответил Лев. — У неё формально есть права. Она мать. Она не лишена родительских прав, потому что я был дураком — думал, она одумается, не станет воевать. А теперь... — он провёл рукой по лицу. — У неё адвокат из Москвы, дорогой, как самолёт. У неё есть деньги, которые я давал на алименты, хотя она их не тратила на Мишу. У неё есть время, терпение и желание отомстить.

— За что? — искренне удивилась Катя.

— За то, что я не стал за ней бегать, — горько усмехнулся Лев. — За то, что я сказал «удачи» и захлопнул дверь. Женщины не прощают, когда их отпускают без боя.

Катя поставила тарелку в сушилку, повернулась к нему, прислонилась бедром к столешнице и скрестила руки на груди. В этом жесте было что-то материнское, защитное — Лев заметил и удивился.

— Значит, будем воевать, — сказала Катя. — Какие у нас козыри?

— У нас? — переспросил Лев.

— У нас, — твёрдо повторила Катя. — Я в этой команде, если вы забыли, Лев Сергеевич. Вы меня наняли, я не уволилась. И Миша мой. Не юридически, а по факту. Потому что это я читаю ему перед сном, я спорю о белках, я лечу его синяки зелёнкой и знаю, что он боится грозы, а не осьминогов. Эта женщина, ваша бывшая, даже не знает, какую кашу он ненавидит.

— Манную, — тихо сказал Лев.

— Именно. А она, будьте уверены, накормит его манкой, потому что «это полезно». И он будет плакать. А я не позволю ему плакать.

Катя сама не заметила, как перешла на «ты» в своей речи — не к Льву, а к ситуации, к Карине, ко всей этой несправедливости. Она чувствовала, как в груди разгорается огонь — не тот, который жжёт, а тот, который греет и освещает путь. Материнский инстинкт? Но она не мать. Или уже почти?

Лев смотрел на неё и не узнавал. Перед ним стояла та же Катя — русая, пухлая, в растянутой кофте и тапках-зайцах, — но в ней появилось что-то новое. Сталь. Изумрудные глаза горели так, будто внутри у неё зажгли маяк.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Я никогда не была серьёзнее, — сказала Катя. — Даже когда назвала вас индюком.

Ирония удалась, но Лев не улыбнулся. Он встал, подошёл к ней, взял за плечи — не как работодатель, не как мужчина, который хочет чего-то добиться, а как товарищ, как союзник, как... почти как друг.

— Спасибо, — сказал он. — Я один справлюсь.

— А я и не предлагаю справляться за вас, — Катя мягко, но решительно сняла его руки с плеч. — Я предлагаю быть рядом. Чтобы вы не были один. Потому что одинокий отец в суде — это грустно. А отец с няней, которая готова задушить любую, кто посмеет обидеть ребёнка, — это страшно. Для той женщины.

Лев усмехнулся. Первый раз за этот день.

— Ты готова задушить Карину?

— Я готова задушить кого угодно, если он доведёт Мишу до слёз, — серьёзно ответила Катя. — Даже вас.

— Меня не надо, я сам задушусь от счастья, — сказал Лев.

И это была первая шутка, которую он произнёс не с иронией, а с какой-то детской, почти наивной радостью. Катя улыбнулась.

В дверях кухни стоял Миша — в пижаме с Человеком-пауком, с растрёпанными волосами и заспанными глазами.

— Я слышал, мама хочет меня забрать, — сказал он. — Не отдавайте. Пожалуйста.

Катя присела на корточки, обняла его, прижала к себе.

— Не отдадим, — пообещала она. — Даже если придётся воевать с армией.

— С маминой армией? — уточнил Миша.

— С любой, — сказала Катя.

Лев смотрел на них — на свою няню и своего сына, которые обнимались посреди его идеальной, холодной, стерильной кухни, — и чувствовал, как что-то оттаивает у него в груди. То, что он считал мёртвым. То, что он похоронил после ухода Карины.

«Не смей надеяться», — сказал он себе. Но надежда уже проросла, тоненькая, зелёная, как первая травка после зимы.

Глава 10

Глава 10

Судебные заседания начались через две недели. Карина прилетела с адвокатом — мужчиной в очках без оправы, с прилизанными волосами и голосом, который звучал так, будто он зачитывал условия договора страхования. Лев привёл своего юриста — Наталью Алексеевну, женщину лет пятидесяти с лицом, которое видело столько бракоразводных процессов, что их хватило бы на сериал из десяти сезонов.

Катя не должна была присутствовать. Она была просто няней, свидетелем, которого даже не включили в список. Но она пришла. Села на скамейку в зале, рядом с Львом, сжала его руку под столом и замерла.

Мишу в зал не пустили — он остался с новой временной няней. Лев нанял её через агентство, строгую женщину лет пятидесяти, которая, кажется, не боялась ни чертей, ни детей. Но Катя каждые полчаса выходила в коридор, звонила и слушала его голос: «Катя, они уже отсудили меня? Нет? Тогда я спокоен».

Первое заседание было коротким. Судья — пожилая женщина с усталыми глазами — зачитала иск, спросила, признаёт ли Лев требования, и, получив отрицательный ответ, назначила следующее заседание через десять дней.

— Ваша задача, — сказал адвокат Карины, выходя из зала, — доказать, что мать не может обеспечить ребёнку достойную жизнь. А она может. У неё есть жильё, доход, желание.

— У неё есть съёмная квартира на окраине, которую она сняла на прошлой неделе, — парировала Наталья Алексеевна. — И «доход» в виде алиментов, которые Лев Сергеевич платил всё это время. Она не работала пять лет. Её профиль — «инфлюенсер» в Instagram. Три тысячи подписчиков. Из них половина — боты.

Карина сделала обиженное лицо.

— Я меняюсь, — сказала она. — Я хочу быть хорошей матерью.

— Вы даже не знаете, что ваш сын ест на завтрак, — не выдержала Катя.

Все обернулись к ней. Карина прищурилась.

— А вы, собственно, кто? — спросила она ледяным тоном.

— Няня, — ответила Катя, выпрямив спину. — Та, которая вытащила вашего сына из-под колёс два раза. Та, которая читает ему перед сном. Та, которая знает, что он ненавидит манку и любит гречку, которую вы, если честно, даже не отличите от риса.

— Катя, — предупреждающе сказал Лев.

— Нет, — Катя встала. — Пусть знает. Вы, Карина, не мать. Вы женщина, которая родила ребёнка, а потом уехала к сёрферу, потому что он «вселял в вас чувство достоинства». Чувство достоинства, боже мой! Вы бы лучше чувство ответственности попробовали вселить. А теперь, когда сёрфер вас бросил, вы вернулись, потому что вам нужны деньги, а может, просто чтобы досадить бывшему мужу. Но Миша — не игрушка. Он человек. И он не хочет к вам.

— Защита призывает свидетеля к порядку, — встрял адвокат Карины.

— Свидетель уходит, — сказал Лев, беря Катю за руку. — Но она права.

Они вышли из здания суда вместе. Катя тряслась — от гнева, от адреналина, от того, что наговорила лишнего. Лев молчал всю дорогу до машины. А когда они сели, он вдруг сказал:

— Ты была великолепна.

— Я была дурой, — выдохнула Катя. — Меня же могли выгнать из зала.

— Могли, — согласился Лев. — Но ты сказала правду. А правда — лучший адвокат.

— Это не юридический термин.

— Это человеческий, — сказал Лев.

И в тот вечер они впервые поцеловались. Не в губы — Лев поцеловал её в лоб, легко, почти невесомо, как целуют что-то очень дорогое и хрупкое. Катя замерла, затаила дыхание. А он отстранился и сказал:

— Спасибо, что ты есть.

— Я няня, — напомнила Катя.

— Нет, — сказал Лев. — Ты уже больше.

Глава 11

Глава 11

Суд тянулся. Карина подавала ходатайства, меняла адвокатов, требовала психологическую экспертизу, потом отказывалась от неё, потом снова требовала. Лев готовил документы, собирал справки, доказывал, что он — хороший отец. Катя была его тихим тылом: она кормила, успокаивала, гладила рубашки и разговаривала с Мишей так, чтобы он не чувствовал себя виноватым.

Но время шло. Август подходил к концу. Общежитие, где Катя училась, открывалось первого сентября, но до этого ей нужно было вернуться к родителям — хотя бы на неделю, чтобы забрать вещи, увидеть маму и, главное, объяснить отцу, почему она всё лето жила в доме ресторанного магната, не позвонив ни разу.

— Ты не говорила родителям? — удивился Лев, когда Катя сказала, что ей нужно уехать.

— Не говорила, — призналась Катя, сворачивая свои немногочисленные вещи в чемодан. — Папа думает, что я живу у Ритки и работаю в библиотеке. А мама... мама обрадуется, что у меня есть «постоянный мужчина». Только она представит меня замужем, с тремя детьми и козой в придачу. Я не готова к этому разговору.

— А я готов, — сказал Лев.

— Ты не в том положении, чтобы быть готовым, — усмехнулась Катя. — У тебя суд, Карина, Миша, рестораны. А у меня — папа-полковник, который проверяет женихов на прочность по полной программе. Я не хочу тебя подставлять.

— Ты не подставляешь, — Лев подошёл к ней, взял её руки в свои. — Ты спасаешь. Но если тебе нужно время — бери. Мы подождём.

— Мы? — Катя подняла бровь.

— Мы с Мишей, — поправился Лев. Но Катя видела, что он имел в виду другое.

В последний вечер перед отъездом Миша устроил истерику. Не громкую, не с битьём посуды — тихую, злую, с мокрыми глазами и сжатыми кулаками.

— Ты не вернёшься, — сказал он Кате. — Все не возвращаются. Сначала мама уехала, потом няни, потом ты.

— Я вернусь, — сказала Катя, обнимая его. — Через неделю. Я привезу тебе гостинцев. У моего папы есть знаменитый рецепт — «полковничьи котлеты». Я научусь их готовить, и мы будем есть их вместе.

— А если мама выиграет суд, пока тебя нет? — прошептал Миша.

— Не выиграет, — сказала Катя. — Потому что папа сильный. А ты ещё сильнее. Вы справитесь.

— А ты?

— А я буду скучать, — честно призналась Катя. — По тебе. По Ваське. Даже по твоему папе, который иногда ведёт себя как индюк.

— Он не индюк, — серьёзно сказал Миша. — Он просто боится.

— Чего?

— Что ты его разлюбишь, — сказал Миша.

Катя не нашла, что ответить. Она просто поцеловала его в макушку и вышла из комнаты.

Лев ждал в прихожей. Он держал переноску с Васей, чемодан и пакет с едой — дорога дальняя, восемь часов на поезде.

— Напиши, когда доедешь, — сказал он.

— Напишу, — пообещала Катя.

— И не забудь, что ты здесь нужна.

— Не забуду, — кивнула Катя.

— И...

Он замолчал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, который хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

— Что? — спросила Катя.

— Ничего, — сказал Лев. — Потом.

Он открыл дверь, проводил её до лифта. А когда двери закрылись, прислонился лбом к стене и простонал:

— Дурак, дурак, дурак.

Потому что хотел сказать: «Я люблю тебя». И не сказал.

Поезд отходил в девять вечера. Катя сидела у окна, смотрела на проплывающие огни города и плакала. Не над мелодрамой, не над книжкой — над собой, над своей глупостью, над тем, что оставляет двух мужчин — большого и маленького, — которые, кажется, стали её семьёй. А у неё не хватило смелости остаться.

Васька в переноске вздохнул и лизнул её в палец.

— Знаю, — сказала Катя. — Я тоже себя не понимаю.

Глава 12

Глава 12

Городок, где жили родители Кати, назывался Зареченск. Это была дыра, каких много на карте России: один светофор, два магазина, три улицы и воинская часть, которая кормила весь посёлок. Дома здесь были деревянные, с палисадниками, в которых росли астры и почему-то всегда укроп. Собаки бегали без поводков. Дети гоняли на великах до темноты. Воздух пах печным дымом, яблоками и свободой — той свободой, которая бывает только в маленьких городах, где все знают всех.

Катя сошла с поезда в полседьмого утра. Зареченск встретил её туманом, петушиным криком и запахом жареных пирожков с вокзального ларька.

На перроне стоял её отец.

Владимир Петрович Соболев, полковник в отставке, был мужчиной под семьдесят, но выглядел лет на пятьдесят — сухой, поджарый, с выправкой, которая не прошла даже через двадцать лет гражданской жизни. Короткая седая стрижка, острый взгляд серых глаз, усы, которые он носил ещё с Афганистана, и руки, покрытые татуировками — «память» и «боль», как он сам говорил, но не объяснял.

— Здравия желаю, товарищ дочь, — сказал полковник, беря у неё чемодан.

— Здравствуй, папа, — Катя чмокнула его в щёку. — Ты чего бриться перестал?

— Экономия ресурсов, — буркнул полковник. — Мать сказала, что на лето отпуск, можно расслабиться. Расслабился.

Мать, Валентина Петровна, ждала дома. Она была полной противоположностью мужу — мягкая, круглая, с вечно встревоженным лицом и руками, которые постоянно что-то делали: вязали, мыли, месили тесто, гладили.

— Катюша! — закричала она, едва дочь переступила порог. — Похудела! Бледная! Недосыпаешь! Некормленая!

— Мам, я набрала три килограмма, — сказала Катя, обнимая её.

— Набрала? Значит, хорошо кормят! Где ты работала? Рита сказала — в библиотеке?

Катя вздохнула. Она готовилась к этому разговору всю дорогу, но правда была сложнее, чем она думала.

— Мам, пап, садитесь, — сказала она, ставя переноску с Васей на пол. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

Часа полтора она выкладывала им всё — про ресторан, про Мишу, про Льва, про нянь, про суд. Рассказывала с подробностями, не скрывая ни слёз, ни смеха, ни того, что называла шефа «индюком», а потом полюбила его, хотя он — миллионер, властный, сложный, но, кажется, хороший.

Мать слушала, прижимая руки к груди, и ахала. Отец слушал молча, гладя усы, и его лицо становилось всё более каменным.

— Значит, ты всё лето жила в доме у мужика, — подвёл он итог, когда Катя закончила. — Без брака. Без обязательств. На положении прислуги.

— Я была няней, — возразила Катя. — Это работа.

— А что теперь? — полковник прищурился. — Теперь ты в него влюбилась, а он? Он сделал тебе предложение? Он назвал тебя своей невестой?

— Нет, но...

— Но ничего, — отрезал полковник. — Я не вырастил дочь для того, чтобы она была временной бабой при богатеньком Буратино. Если он серьёзен — пусть приедет. Скажет мне в глаза. А нет — так и забудь. Найдём тебе нормального парня, лейтенанта из части. Надёжного. Без амбиций.

— Папа! — Катя вскочила. — Ты его даже не видел!

— И не хочу, — сказал полковник, вставая и направляясь к двери. — Мне такие зятья не нужны, которые детей бросают на нянек, а сами — в рестораны. Я из-за таких полмира прошагал. Увольте.

Дверь хлопнула. Катя осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Мать обняла её.

— Он отойдёт, — прошептала Валентина Петровна. — Он просто переживает. Ты же его единственная дочь. Он думал, что ты выйдешь замуж за военного, будешь жить здесь, родишь внуков.

— Я не хочу здесь жить, — сказала Катя. — Я хочу... я хочу быть там. С ними. Даже если папа не понимает.

— А ты сама понимаешь? — спросила мать.

И Катя поняла, что не знает ответа.

Глава 13

Глава 13

В Зареченске Катя пробыла три дня. Три долгих дня, наполненных молчанием отца, чаепитиями с матерью и бесконечными звонками Мише.

Миша звонил каждый вечер.

— Катя, Васька съел моего пластилинового динозавра. Я лепил его три часа. Папа сказал, что динозавры — это не еда, но Васька не понимает. Он дурак.

— Васька не дурак, он кот, — терпеливо объясняла Катя. — Сделай нового динозавра.

— Я сделал. Трицератопса. Папа сказал, что похоже на корову с рогами.

— Папа ничего не понимает в палеонтологии.

— Я ему тоже так сказал. Он засмеялся. Катя, ты приедешь завтра?

— Послезавтра.

— Это долго.

— Я знаю, Миша. Я скучаю.

— Папа тоже скучает. Он ходит по дому, как Васька, когда не может найти свой корм. Трогает твои чашки. Нюхает твой плед.

— Миша, не надо, — Катя зажмурилась, чтобы не заплакать.

— Почему? Это правда. Он даже на кухне сидит дольше, чем обычно. Смотрит в окно.

Катя не выдержала и разрыдалась в трубку. Миша услышал, замолчал, а потом сказал, как маленький мудрый старичок:

— Не плачь. Я сделаю всё, чтобы ты вернулась. Даже если придётся сбежать.

— Не смей сбегать! — испугалась Катя. — Ты же обещал!

— Я сказал «даже если», — уточнил Миша.

Лев позвонил на второй день. Катя лежала на диване, обложенная мамиными журналами по вязанию, и чувствовала себя брошенным щенком.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — соврала Катя.

— Папа ругается?

— Спрашиваешь.

— Я приеду, — сказал Лев. — Завтра.

— Не надо, — Катя села. — Он тебя убьёт.

— Я умею стрелять, — серьёзно сказал Лев. — Полковник меня не напугает.

— А меня? Меня ты напугаешь? Ты хоть понимаешь, что я здесь пытаюсь создать видимость благопристойности, а ты явишься — с дорогой машиной, в костюме, с охраной, наверное — и папа решит, что я подцепила олигарха.

— А разве нет? — спросил Лев, и в его голосе Катя услышала улыбку.

— Ты не олигарх. Ты ресторатор. И потом, это неважно. Важно, что я тебя... — она замолчала.

— Что? — спросил Лев.

— Ничего, — сказала Катя. — Приезжай. Но предупреди. Я встречу тебя у вокзала, чтобы ты не попал под раздачу с первого шага.

— Не надо встречать, — сказал Лев. — Мы с Мишей справимся. Нам нужно завоевать уважение полковника. А это — военная операция.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — повторил он её же слова.

И отключился.

На следующий день, в шесть утра, Катю разбудил грохот. Она выглянула в окно и увидела, как по просёлку, поднимая тучи пыли, едет чёрный Maserati Quattroporte. За рулём — Лев. На заднем сиденье — Миша, который машет рукой.

— Ох, ёлки-палки, — сказала Катя.

Она выбежала на крыльцо босиком, в халате, с тапками в руках. Лев вышел из машины — в джинсах, простой футболке и с каким-то кульком в руках.

— Ты что, с контрабандой приехал? — спросила Катя.

— Я приехал знакомиться с твоим отцом, — сказал Лев. — Миша, выходи.

Миша вылез, помятый, заспанный, но гордый. В руках он держал букет полевых цветов — для Валентины Петровны.

— Мы купили в пути, — объяснил он. — У бабушки на трассе. Она сказала: «Для хорошей тёти». Это для твоей мамы.

Из дома вышел полковник.

Он был без ремня — только в тренировочных штанах и старой майке-алкоголичке, но даже в таком виде он внушал уважение. Он окинул взглядом машину, Льва, Мишу, Катю в халате и кота, который орал.

— Так, — сказал полковник. — Значит, это и есть тот самый ресторанный король.

— Лев Горский, — представился Лев, протягивая руку. — К вашим услугам.

— Это мы ещё посмотрим, — сказал полковник, руку не пожимая. — Проходите в дом. Там и поговорим.

— Папа! — крикнула Катя.

— Молчать, — сказал полковник. — Взрослые разговаривают.

Лев вздохнул, взял Мишу за руку, и пошёл за полковником, как солдат на Голгофу. Катя осталась стоять на крыльце, сжимая тапки, и молилась всем богам, которых знала: «Только не убейте друг друга».

Глава 14

Глава 14

Допрос начался на кухне.

Полковник усадил Льва на самый неудобный, со сломанной ножкой табурет, поставил перед ним стакан мутного самогона и сказал:

— Пей.

— Я за рулём, — сказал Лев.

— Молодец, — кивнул полковник. — Уважаю. Не пьёшь — значит, думаешь. С этого и начнём.

Мишу отправили в комнату смотреть мультики — «разведчика, блин, вырастили». Ваську выпустили, и он тут же ушёл исследовать дом, проигнорировав всё великое противостояние.

Катя сидела в углу, за столом, и сжимала кружку с чаем так, что костяшки побелели. Мать хлопотала у печи, делая вид, что не слушает, но на самом деле ловила каждое слово.

— Значит, так, — полковник положил руки на стол. — Ты, Лев, представь, что я — это комиссия. Призывная. И ты хочешь получить допуск к моей дочери. Расскажи, что ты можешь предложить.

— Своё сердце, — осторожно сказал Лев.

— Сердце не прокормишь, — отрезал полковник. — Сердце — это не валюта. Что ещё?

— Дом. Стабильность. Любовь. Я не бедный человек, Владимир Петрович, вы знаете.

— Я знаю, что ты богатый, — полковник прищурился. — А ещё я знаю, что богатые часто меняют женщин, как перчатки. Моя дочь — не перчатка. Она — человек. С характером. С мнением. С тараканами, которых ты ещё не видел.

— Я видел её тараканов, — сказал Лев, и Катя вздрогнула. — Она плачет над фильмами, где умирают герои. Она боится, что её не любят из-за веса. Она переживает, что недостаточно хороша для меня. Хотя на самом деле — это я недостаточно хорош для неё.

Полковник молчал. Гладил усы.

— А сын? — спросил он. — Твой Миша. Как Катя с ним?

— Она его спасла. Два раза. Она для него — больше, чем няня. Она для него — мать. Та, которой у него никогда не было.

— А бывшая жена? Мать Миши? Она не будет мешать?

— Будет, — честно признался Лев. — У нас суд. Она хочет забрать Мишу. Но я не отдам. И Катя поможет. Она уже помогает.

— Ты втянул мою дочь в судебную тяжбу? — полковник повысил голос.

— Она втянулась сама, — сказал Лев. — Потому что она не умеет оставаться в стороне, когда кому-то плохо. Это её природа. И я это люблю.

Слово «люблю» повисло в воздухе. Катя замерла. Мать перестала мешать тесто. Даже Васька выглянул из-за угла.

— Ты любишь её? — спросил полковник.

— Да, — сказал Лев.

И посмотрел на Катю. Прямо. Открыто. Без тени сомнения.

Катя почувствовала, как пол под её ногами качнулся. Она ждала этого слова — ночью, в поезде, в долгих разговорах с собой. Но когда оно прозвучало — громко, на весь дом, перед её отцом, — оно оглушило её, как удар колокола.

— А она тебя? — спросил полковник.

— Спросите у неё, — сказал Лев.

Все посмотрели на Катю. Она покраснела до корней волос.

— Я... — начала она и запнулась.

— Дочь, — сказал полковник. — Отвечай по уставу. Любишь или так, нянька понарошку?

— Люблю, — выдохнула Катя. — Люблю, дурака. Хотя он индюк.

— Индюк — это комплимент, — вставил Лев. — Она меня так называет, когда любит.

— Я называю тебя так, когда ты ведёшь себя как самовлюблённый баран, — парировала Катя.

— Дети, не ссорьтесь, — сказала мать, вытирая руки о фартук. — Владимир, отстань от человека. Видишь, он приехал за восемь часов, с ребёнком... Значит, серьёзно.

— Ага, — буркнул полковник. — Серьёзно. Ну, давай, Лев, докажи. Завтра в семь утра — пробежка. Пять километров по пересечённой местности. Потом — зарядка, потом — разборка и сборка автомата. Можешь?

— Я в армии не служил, — честно сказал Лев.

— А я тебя и не в армию принимаю. Я тебя в зятья принимаю. Покажи, на что ты способен.

Катя открыла рот, чтобы возмутиться, но Лев её опередил.

— Хорошо, — сказал он. — В семь. Но вы обещайте, что если я сдам — вы дадите согласие.

— А если не сдашь? — спросил полковник.

— Значит, буду сдавать ещё, — сказал Лев. — У меня бизнес. Я привык добиваться своего.

Полковник усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим. А сейчас — завтракать. Валентина, накрывай на стол. У нас гость.

Глава 15

Глава 15

Следующий день начался в шесть утра.

Катя проснулась от того, что за окном кто-то громко командовал: «Ноги выше! Дышим носом!»

Она выглянула. Полковник в спортивном костюме образца 1985 года бежал по просёлочной дороге. За ним, тяжело дыша, на непослушных ногах, бежал Лев. Он был в дорогих кроссовках, спортивных штанах и футболке, которая через пять минут потемнела от пота.

— Давай, давай, тыщща! — кричал полковник. — Ещё километр!

— Я... больше... не могу... — прохрипел Лев.

— Можешь! Ты же ресторатор! Ты привык к нагрузкам! Только нагрузки у тебя, видимо, были другие — финансовые. А я тебя сейчас научу физическим.

Лев споткнулся, упал, вскочил, побежал дальше. Катя смотрела из окна и смеялась — сквозь слёзы, потому что Лев выглядел таким нелепым, таким человеческим, таким... её.

Они вернулись через час. Лев — красный, мокрый, с налитыми кровью глазами, но живой. Полковник — бодрый, как огурчик.

— Принимается, — сказал он. — Характер есть. Без характера он бы сдался на втором километре. А этот допёр. Молодец.

— Что дальше? — спросил Лев, хватая ртом воздух.

— Дальше — зарядка. Отжимания. Подтягивания. Потом — сборка автомата. Ты как, Калашникова видел?

— В кино.

— Ну, будет тебе кино наяву.

Зарядка прошла легче, чем пробежка — Лев более-менее отжался, правда, последние пять раз с кряхтением, подтянулся два раза, а сборка автомата превратилась в цирк.

— Это затвор, это ствольная коробка, — объяснял полковник, раскладывая детали на столе. — Собирай.

— Я не умею, — честно сказал Лев.

— А я не умел, когда пришёл в армию. Научился. И ты научишься.

Лев собирал автомат два часа. Миша сидел рядом и подавал детали. Катя принесла чай. Полковник комментировал: «Нет, не так, ты что, не видишь? Это же газоотводная трубка! Куда ты её суёшь?»

Но Лев собрал. Криво, со скрипом, с руганью, на что полковник сказал: «Мат — это нормально, мат помогает», но собрал.

— Ладно, — сказал полковник, принимая оружие. — Можешь. Не офицер, но солдат. Под мою ответственность.

Он посмотрел на Льва, потом на Катю, потом на Мишу, который уже успел подружиться с Валентиной Петровной и ел варенье прямо из банки.

— Я согласен, — сказал полковник. — Бери. Но если обидишь — я тебя достану хоть из-под земли. У меня связи.

— Клянусь, — сказал Лев.

— Не клянись. Просто люби.

И полковник вышел во двор — курить, потому что «нервы, понимаешь».

Катя подошла к Льву. Он сидел на табурете, понурый, уставший, с синяком под глазом, который заслужил ударом о перекладину во время подтягиваний, и улыбался.

— Ты ненормальный, — сказала Катя.

— Я любящий, — ответил он. — Это разные вещи.

Он полез в карман спортивных штанов и достал маленькую бархатную коробочку.

— Катя, — сказал он, открывая её.

Внутри лежало кольцо. Старинное, с большим изумрудом в обрамлении мелких бриллиантов. Камень был того же оттенка, что и глаза Кати, — глубокого, сочного, живого.

— Это кольцо моей бабушки, — сказал Лев. — Она была единственным человеком, который меня по-настоящему любил. Она верила, что я найду женщину с такими же зелёными глазами. Я нашёл. Ты.

— Лев... — прошептала Катя.

— Выходи за меня, — сказал он. — Не как няня. Не как временный сотрудник. А как жена. Как мать Миши. Как человек, который научил меня, что борщ может быть дорогим, а любовь — бесценной.

Катя смотрела на кольцо, на Льва, на Мишу, который стоял в дверях и подпрыгивал от нетерпения, на Ваську, который тёрся о ноги полковника, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам — тёплые, солёные, счастливые.

— Да, — сказала она. — Да, да, да.

Лев надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально — как будто лежало в коробке и ждало именно её.

Миша закричал «Ура!» и бросился обниматься. Полковник, стоя на крыльце, вытер глаз тыльной стороной ладони и сказал: «Это я от дыма. Табак дешёвый». Валентина Петровна заплакала и побежала доставать фамильный сервиз.

А Катя смотрела на своё кольцо, на руку Льва, которая сжимала её пальцы, и думала: «Всё правильно. Всё так, как должно быть. Я спасла мальчика, и он подарил мне семью. Я назвала мужчину индюком, и он полюбил меня за это. А Васька... Васька просто съел соседскую орхидею. Но это уже детали».

Эпилог

Эпилог

Свадьбу сыграли через месяц. В ресторане «Лимончелло» — том самом, где всё началось. Катя была в белом платье с кружевом, пышная, румяная, счастливая. Лев — в идеальном костюме, с бабочкой и с таким выражением лица, будто он выиграл не просто женщину, а весь мир.

Миша нёс кольца на подушечке и гордился собой. Васька, вопреки запретам, пробрался в зал и украл со стола кусок красной рыбы. Полковник сидел во главе стола и тостовал так, что слёзы текли у всех.

— За молодых! — сказал он в конце. — За то, чтобы у них всегда был борщ, любовь и кот, который не жрёт орхидеи!

Катя смеялась. Лев целовал её в щёку, в губы, в нос — везде, куда доставал.

— Ты теперь официально не няня, — шепнул он.

— А кто? — спросила Катя.

— Моя индюшка, — сказал он.

— Я тебя убью, — пообещала Катя, но улыбнулась так, что все поняли: убивать она не будет. Будет любить. Долго. Сильно. До самой старости, которая, если верить их семейной легенде, наступит очень не скоро.

Потому что такие истории — про индюков и изумрудные глаза — не заканчиваются. Они только начинаются.