Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"
Артем Март

🔥Это 16 том серии. Первый том тут:

https://author.today/work/393429

__________________

Я был офицером ВДВ и старость решил встретить простым егерем. Но погиб на спасательной операции и попал в... СССР! В день, когда уходил в армию, в год, когда потерял младшего брата.

На дворе октябрь 80-го. Советская армия воюет в Афгане.

Я снова молод и полон сил, а мой брат пока жив. И чтобы спасти его, я должен стать пограничником на афганской границе.

====================

Глава 1

Глава 1
БТРы, уже давно вырубившие освещение, замерли на дороге, заскрипев тормозами. До кишлака было метров сто, не больше.
На дороге, у темной линии невысоких дувалов, горел БТР конвоя.
Сквозь ночник я смог рассмотреть, что люки бронемашины распахнуты, левые десантные охвачены огнем. Вокруг машины тут и там лежали тела. Я насчитал пять, может, шесть — в темноте было не разобрать точно. Они лежали неподвижно, и даже отсюда, с расстояния, я видел, что некоторые ещё дымятся.
Я поднёс ночник к глазам. Пальцы, сжимавшие его, вдруг перестали чувствовать холод. Всё внимание ушло в этот круг, в котором проступали страшные детали: неестественно вывернутая рука, чёрное, обугленное лицо, чужой БТР с номерами, которые я запомнил ещё утром.
Я опустил прицел. Взял рацию:
— Рубин-1, на связь.
Некоторое время в эфире стояла тишина. Потом щелчок, и голос Зайцева — чужой, холодный, даже настороженный:
— На связи.
— Видишь?
— Вижу. Вряд ли кто-то спасся.
Замбой замолчал. Я слышал в наушнике его дыхание — частое, поверхностное.
— Твою дивизию, Селихов… — добавил он. — Эти сукины дети целое отделение сожгли.
Я уже нажимал тангенту, но Зайцев меня опередил:
— Противник может быть еще здесь. Прятаться в кишлаке. Прием.
Я посмотрел на кишлак. Тёмные развалины, провалы окон, обрушенные дувалы. Мёртвое место. И в этой мёртвой тишине были только треск огня да запах гари, который ветер нёс прямо на нас.
— Подходить ближе опасно, — сказал я в гарнитуру рации. — Могут и нас подпалить. Или обстрелять. Заходить в кишлак на броне — тем более. Мы там будем как слоны в маленькой комнате. Прием.
— Поддерживаю, «Рубин-2». Какие есть соображения? Прием.
— Остановка, — сказал я в рацию. — Глушим моторы. Выставляем охранение. Думаю, надо осмотреться.
— Принял, «Рубин-2». Осматривайся. Доложишь о результатах. Прием.
— Есть доложить о результатах. Конец связи.
Я спрыгнул с брони. Ноги коснулись земли, и я почувствовал, как затекли колени — сказалось напряжение, с которым мы ехали сюда. Автомат сам собой оказался в руках, палец щелкнул предохранителем.
Горохов спрыгнул следом. Остальные зашевелились на броне, забряцало, зашуршало снаряжение.
Я отошёл чуть вперёд, вглядываясь в кишлак. Горохов встал рядом, плечом к плечу со мной. Я чувствовал его напряжение — оно исходило от него почти физически, как жар от костра.
— Ну что, прапор? — спросил он тихо. — Что думаешь?
Я молчал. Смотрел на тела, на дым, на чёрные провалы окон.
— Засада, — сказал я наконец. — Конвой проходил мимо. Нападения не ожидал. Враг укрылся за дувалами. В-о-о-о-н теми. Когда БТР поравнялся с ними, духи, скорее всего, обкидали наших бутылками с зажигательной смесью.
Горохов выматерился. Сплюнул под ноги.
— Сука. Хреновая смерть.
— А то, — кивнул я. — Десант сидел на броне. Наверняка тут же попали под пламя. Да и ехали с распахнутыми люками, чтоб экипаж внутри не сварился. Возможно, огонь попал и под броню. Когда экипаж стал спасаться — их дострелили.
— Скорее всего так и было, — мрачно проговорил Горохов. — Да только нам от этого ни холодно, ни жарко. Разузнать бы как-нибудь, тут они или ушли…
— Это задачка. Обшаривать кишлак опасно. Зато проверить тела мы можем, — сказал я. — Возможно, получится понять, есть ли среди них пленные.
— Думаешь, это эти, американцы? Думаешь, увели пленных духов с собой? — вдруг спросил Горохов. — Они наглые. Могли напасть прям у нас под носом. Пришли, чтоб выручить болтливых дружков.
— Вряд ли, — покачал головой я. — Они приходили в Чахи-Аб за Стоуном. И уже, наверняка, отвели его к месту назначения. Возвращаться за этими пленными им не с руки. Рискованно.
— Тогда кто?
— Враг, — отрезал я.
Потом поднёс гарнитуру рации ко рту:
— «Рубин-1», на связь.
— Слушаю, «Рубин-2», — спустя несколько секунд отозвался Зайцев. — Прием.
— Понимаешь, что произошло с конвоем? Прием.
— Да, «Рубин-2». Закидали бутылками с чем-нибудь горючим. Я уже доложил на базу. Приказано возвращаться. Утром направим группу, чтобы эвакуировать погибших. Прием.
— Понял. «Рубин-1», мне надо, чтобы вы обеспечили прикрытие. Попробую пешком подобраться поближе. Хочу проверить, есть ли среди погибших пленные. Прием.
— Пленные? — Даже сквозь статику в голосе Зайцева я уловил недоумение. — «Рубин-2», завтра посмотрим. Сейчас не стоит рисковать. Прием.
— Если пленных среди погибших нет, — заговорил я в гарнитуру, — возможно, противник ушёл недалеко. И пленных получится вернуть. Есть смысл проверить и доложить на базу. Прием.
Некоторое время Зайцев молчал на том конце волны. Видимо, сомневался. Потом заговорил:
— Жди, «Рубин-2». Связываюсь с «Рубином главным». Уточню. Прием.
— Понял. Жду. Конец связи.
— Подойти хочешь? — Горохов повернулся ко мне. В темноте я не видел его лица, но чувствовал взгляд — тяжёлый, сомневающийся. — Если там засада, нас перещелкают как куропаток.
— Если они там, — ответил я, — они нас уже видят. Огонь не открывают, потому что смотрят, что мы сделаем дальше. Подойдем ли поближе.
— Так ты именно это и хочешь сделать! Подставить нас под их автоматы! — занервничал Горохов.
— Я хочу провести разведку, Дима, — глянул я ему в лицо. — Если врага в кишлаке уже нет, узнаем хотя бы, что с пленными. Если есть — сможем понять, с кем именно воюем. Может, там духи сидят. А может, и те америкосы. Хотя тут я сомневаюсь. Плюс у нас бронемашины. И они это знают. Будь я на месте их командира, не стал бы лезть на рожон, зная, что меня накроют из КПВТ.
— Это если командир умный, — заметил Горохов. — А если это дурак, который средь бела дня палит советский БТР, едва ли не на пороге пограничной заставы?
— А если это дурак, — я улыбнулся, хлопнул Горохова по спине, — тогда чего ты переживаешь?
Горохов помолчал. Потом пробурчал:
— Да не переживаю я нихрена.
— Ну и отлично, — хмыкнул я. — Тогда ждем, что Чеботарев скажет.
— Чеботарев твой план забракует, — ехидно зыркнул на меня Горохов.
— Увидим.
Тут заговорила рация.
— На связь, «Рубин-2». Прием.
— Слышу тебя, «Рубин-первый», — поднёс я рацию ко рту. — Ну что там? Прием.
— Главный дал добро. Проверяйте.
Теперь уже я ехидно глянул на Горохова.
Тот прыснул. Отвернулся.
— Я оставлю десант здесь, — продолжал Зайцев. — Сам поднимусь повыше. Если что, прикроем из крупного калибра. Связь держать постоянно. Действуйте. Конец связи.
Наша группа двигалась вдоль старого арыка, и каждый шаг отдавался в ушах противным хрустом гравия. Я шёл вторым, сразу за Гороховым. Он нёс ночной прицел, то и дело останавливался, всматривался в зеленоватое марево и снова двигался дальше. За мной цепочкой тянулись остальные — Штык, Кочубей, Пихта, Клещ, Мулла. Слышно было только дыхание и шорох камней.
Темнота стояла плотная, хоть ножом режь. Луна ещё не взошла, и развалины кишлака угадывались только по более чёрным силуэтам на фоне чуть более светлого неба.
Второе отделение заняло оборону неподалеку от нашего БТР. Если завертится, они должны были охранять машину и прикрывать наше отступление.
Горохов вдруг замер, поднял руку. Я остановился, дал знак остальным. Тишина. Только огонь все еще потрескивает на броне сожженного БТР.
Группа пригнулась за насыпью дороги. Мы с Гороховым полминуты послушали тишину. Он осмотрел ближайшие дома через ночник. Они казались пустыми.
— Всем внимание, — скомандовал я. — Сейчас пойдем прямиком к машине. Держать ухо востро. Огонь по усмотрению. Ясно? Вопросы? Хорошо. За мной, шагом…
Теперь первым пошел я. Мы быстро поравнялись с машиной.
Запах гари становился сильнее с каждым шагом. К нему примешивалось что-то ещё — сладковатое, тошнотворное. Запах горелого мяса. Я сжал зубы и пошёл быстрее.
Я приказал группе остановиться. Потом указал, кому куда двигаться, кому прикрывать. А потом отдал приказ выйти на дорогу.
Скрываясь за броней горящей машины, мы выбрались по осыпи наверх.
Первое тело лежало лицом вниз. Я присел на корточки, тронул за плечо. Труп был ещё тёплым, но уже начал коченеть. Я перевернул его.
В свете пожара мелькнуло обугленное лицо. Форма была советской. Один из бойцов Качалова.
Я поднялся. Пошёл дальше.
Второе тело лежало на спине, раскинув руки. И тоже частично обгоревшее. Но главное, и этот был наш.
Краем уха я слышал, как кто-то из бойцов ругается матом. Мулла закрыл нос рукавом, осматривая очередное тело.
Третье… четвёртое… Я считал про себя. И все были наши. Однако еще двое остались с другой стороны БТР, той, что смотрела прямиком на кишлак, откуда обстреляли машину. Осматривать их пошли я и Горохов.
Мы обогнули машину, и я подошёл к следующему телу. Оно лежало ближе всех к горящему БТР, и жар от пламени и раскаленной брони чувствовался даже здесь, на расстоянии нескольких метров. Этот был наш. У него обгорел торс.
— Ничего, — тихо сказал Горохов, оглядываясь на кишлак. — Это тоже наш.
— Подсвети-ка мне, — сказал я.
Горохов подобрался ближе. Достал свой фонарик-жучок. Стал мять его в руках, постоянно оглядываясь. Фонарик тревожно зажужжал, выдал тусклое пятно света. Мерцало оно едва ли не три-четыре секунды, но я успел рассмотреть труп.
Это был Качалов. Тот самый прапорщик из штаба. Он умер не от огня. Его дострелили. В грудине, на обгоревшей коже, я заметил отчетливое отверстие от пули.
— Их нет, — проговорил Горохов тихо.
— М-да… — ответил я. — Тогда отходим.
Мы аккуратно, гуськом принялись обходить БТР.
— И что дальше? — спросил Горохов. — Ты же не станешь уламывать Зайцева, чтобы мы…
Договорить он не успел.
Из темноты ударила очередь.
Пули взвизгнули над нашими головами, защелкали по броне БТРа. Мы с Гороховым почти одновременно залегли. Я упал, перекатился, застыл боком и вскинул автомат. Дал длинную очередь в сторону вспышек.
Сначала вспыхивало только где-то за ближайшими дувалами. Но потом вспышки стали появляться и в других местах. Врагов прибавлялось с каждой секундой.
— Первое! — услышал я вдруг голос Пихты, неожиданно сильный, пробивавшийся сквозь треск автоматных очередей. — Прикрыть прапорщика и командира! Огонь! Огонь!
С нашей стороны, из-за БТР, тоже стал раздаваться близкий, гулкий треск автоматных очередей.
— Давай в тень! — закричал я, когда пуля взметнула фонтанчик дорожной пыли в метре от меня. — Отходим! Бегом! Огонь светит! Мы тут как на ладони!
С этими словами я вскочил и ринулся в темноту. Сквозь нарастающий гул завязавшегося огневого боя я только и успел услышать громкое гороховское: «Вот млять!» — прежде чем он бросился вслед за мной.

----------

Глава 2

Глава 2
Вместе мы рванулись в сторону, в темноту. Туда, где свет огня уже не должен был четко подсвечивать наши силуэты на фоне БТР.
Из-за дувала продолжался огонь. А потом, провожая нас, раздалась протяжная, бестолковая очередь. Я не оборачивался, но дал бы руку на отсечение, что ни одна пуля из нее не легла даже и близко рядом с нами.
— Туда! К насыпи! — крикнул я.
Когда мы забежали за лобовую броню БТР, я увидел, как на дороге и за насыпью маячат тени.
— Не стрелять! — заорал вдруг кто-то из гороховских. — Наши, наши бегут! Зацепишь!
Огонь с того фланга прекратился, и мы с Гороховым, один за другим, нырнули за насыпь.
Пули тут же взвыли над головой. Огонь вели откуда-то справа. Враг старался обойти и устроиться так, чтобы большая бронемашина не мешала им видеть нас.
Я лег за насыпью, вжимаясь в остывающую за ночь землю, и короткими, экономными очередями принялся отвечать на стрельбу из темноты. Рядом, тяжело дыша, зло, сквозь зубы матерясь, лупил куда-то в сторону кишлака Горохов. Автомат у него ходил ходуном, и казалось, будто дело не в отдаче. Будто Горохов сам зло трясет свое оружие, чтобы заставить АК выплюнуть как можно больше патронов.
Но мы вывернулись. Вернулись на свои позиции, и теперь от противника нас отделяла дорога и горящая бронемашина. Правда, был и минус. Свет от огня не давал разглядеть ничего, кроме дульных вспышек. Правда, эта проблема наверняка преследовала не одних нас. Духам тоже не получится ничего разглядеть.
— Падлы какие! — крикнул Клещ и разрядил свой АК в зашедших справа духов.
Их видно не было. Лишь дульные вспышки мерцали теперь там, где раньше их и в помине не было.
В паузе, когда я перезаряжался, то глянул на Горохова. В темноте лица не разобрать, только силуэт — широкие плечи, сведённые судорогой напряженных мышц, пляшущий автомат в темноте.
Внезапно автомат его цокнул и замолчал. Горохов принялся ругаться, меняя магазин. Потом попытался передернуть затвор, но тот, кажется, застрял.
— От сука! — выругался он, дергая затворную ручку. — Падлы какие а! А я ведь говорил! Говорил, что этого они и ждут! Хотят, чтобы мы подобрались как можно ближе.
— Зато мы узнали… — Я пригнул голову, когда справа, у дувала, снова замерцало дульное пламя. — Зато узнали, с кем имеем дело.
— Да⁈ И с кем же⁈
— Из чего стреляют? — спросил я и поднял автомат. Дал ряд одиночных наугад, в темноту.
— Чего⁈ — удивился Горохов.
— Из автоматов⁈ — вклинился Клещ и дал вслед за мной очередь примерно в ту же сторону.
— Из автоматов Калашникова, — кивнул я. — Натовского оружия у них нет. Это не американцы.
— Тоже мне, обнадежил… — Горохов обернулся, не прекращая стрельбы. — Может, и не амеры, зато лупят как!
— Согласен, — я хмыкнул. — Лупят как попало. Сектора не держат. Работают неорганизованно. Их не учили стрелять.
Горохов сплюнул, утёр рот рукавом.
— Ну и хрен с ними! Лишь бы не лезли!
— Не полезут, — согласился я, всматриваясь в россыпь вспышек в темноте. — Давят. Левый фланг зачем-то жмут. А там наших мало. Ни плотности огня, ни возможности обойти. Просто патроны жгут, а толку — ноль. Выиграть ничего не выиграют. Видать… зелёнка какая-то.
Я бросил взгляд на наш фланг. Убедившись, что плотности их огня недостает, рискнул, приподнялся, глянул на правый.
Стрельба с той стороны действительно была беспорядочной. Никакой системы, никакого маневра. Просто орут и палят в темноту, надеясь, видать, задавить огнем. Да только огня не хватало. Они не концентрировали его на наших позициях.
— Наши держатся, — сказал я, снова припадая к земле. — Пусть постреляют. Патроны у них не казённые.
Перестрелка тянулась уже минут пять, может, больше. Моя группа залегла грамотно, огонь вёлся расчётливо — по вспышкам, по звуку. Никто не дёргался, ни намёка на панику.
Пихта со Штыком и Мулой работали слева, Кочубей с Клещом справа, вместе с нами. Горохов, хоть и злой, как собака, а своё дело знал — бил коротко, точно, без лишнего шума. Заставлял вражеских стрелков прятаться в укрытие. Не давал им уплотнить огонь.
Потом сзади, со стороны дороги, где остался Зайцев, ударил КПВТ.
Клещ даже вздрогнул от неожиданности — так близко и мощно прошил воздух этот знакомый, тяжёлый рёв. Трассеры огненной метлой прошлись по кишлаку, взметая пыль, щебень, высекая искры из камней. Все это взметнулось в воздух черной тучей, выделявшейся на фоне темно-синего наполнявшегося звездами неба.
А еще — тяжелый пулемет на миг подсветил нам врага своими трассерами. Во вспышках, в этом мельтешащем свете, я успел рассмотреть мечущиеся фигуры. Ни касок, ни бронежилетов, ни защитной формы — только длинные, светлые рубахи.
Да и выстроились они бестолково. Как я успел заметить — вдоль всей дороги, а не тесными группами, чтобы концентрировать огонь. В общем, стояли, кто как.
— Наши! — крикнул кто-то справа, кажется, Клещ. — Поддержали!
И правда, поддержали. Но очередь дал мой БТР. Зайцевский молчал.
Я полез за гарнитурой рации.
— Рубин-1, я Рубин-2! — прокричал я, когда приложил её ко рту и нажал тангетку. — Мы под огнём, почему нет прикрытия⁈
На фоне жуткого воя стрелкового боя даже помехи в динамиках услышать было непросто. Однако потом раздался голос Зайцева:
— Не кипятись, Рубин-2. Вижу врага. Неудобно стоят, суки. Захожу на позицию. Сейчас будет фейерверк.
Я не успел ответить. С другой стороны, с возвышенности, где закрепился Зайцев, подключился второй КПВТ. Вслед за ним снова заговорил и наш.
Перекрёстный огонь тяжёлых пулемётов вбивал духов в землю. Их стрельба сначала стала хаотичнее, потом они заметались, заорали. А спустя несколько мгновений вражеский огонь и вовсе стих.
Когда оба КПВТ отстреляли своими короткими, прицельными очередями, наступила почти полная тишина. Только треск догорающего БТР да шорох осыпающейся земли нарушали её.
Я лежал, чувствуя, как адреналин стучит в висках, как покалывает кончики пальцев, сжимающих цевьё автомата.
Горохов рядом завозился, перевернулся на бок.
— Заткнулись, — сказал он хрипло. И добавил матом — забористым, с чувством.
Я молчал. Слушал тишину. Ждал.
Минута прошла. Две. Ни выстрела, ни крика. Только ветер шумел где-то на узких улочках кишлака и в пустых окнах низких саклей.
— Чего они там? — спросил Горохов, приподнимаясь.
— Тихо, Дима, — ответил я. — Слушай.
— Может, рванём? — нетерпеливо сказал он, и в голосе его зазвенела привычная злоба. — Пока не очухались, зачистим кишлак, и всё.
Я покачал головой. Пальцы сами потянулись к рации.
— Рискованно заходить. Сейчас преимущество у нас. А пойдем в кишлак — тут же его потеряем. Там нас БТРы не прикроют.
Горохов хмыкнул, но спорить не стал. Только автомат перехватил поудобнее и снова уставился в темноту. Я видел, как он буквально дрожит от боевого возбуждения, готовый в любой момент сорваться с места. Но пока держал себя в руках. Молодец. Учится.
Приказа зачищать не было. То, что я хотел, — узнал. Вероятно, пленные живы. Если, конечно, БТРы не накрыли и их пулеметами, то будет шанс их вытащить. Но тут нужно подойти хитро. На той стороне парни неопытные. Если показать им, что они загнаны в угол, могут сами сдаться.
Я украдкой поморщился.
Мда… Тишина после стрельбы всегда хуже самой стрельбы. В ушах звенит так, будто кто-то запустил туда сверчка, и эта падла залезла куда-то глубоко в мозг и мешает остальным звукам туда пробиться. Привычно, но неприятно.
— Чего ждём, Саня? — хрипловато спросил Горохов. — Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?
— А ты не сиди, — тихо сказал я. — Бери ночник и наблюдай.
Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:
— Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…
— Наблюдай, — я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты — обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.
— Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.
— Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, — сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. — Аккуратненько. Не спеша.
— Отчаянный ты, да не там, — проговорил я. — Выполняй приказ.
— Прапор, идти надо, — упирался он. — Зачищать…
— Пойдем туда, — сказал я негромко. — А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?
Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.
— Сидят, — проговорил он. — Кажется, спорят о чем-то.
— Боятся они, — добавил я. — Как крысы в норе. Ты посмотри, у них ни брони, ни пулемётов. Гранат тоже скорее всего нету. Но просто заходить нельзя. Тут нужно действовать умней.
— Да? А по-моему их надо брать. — Горохов опустил прицел, мотнул головой в сторону кишлака. — Слышишь? Орут что-то. Видать, паникуют.
Я прислушался. Оттуда действительно доносились какие-то выкрики — гортанные, злые, но в них не было уверенности. Так орут, когда страшно.
— Жить хотят, — ответил я. — Нам спешить некуда. Давай их еще попугаем. Идея есть.
Горохов недовольно засопел.
— Рубин-2, Рубину-1, — я поднес гарнитуру к губам. Голос в наушнике отдался гулко. — На связь.
— Рубин-1 на связи, — через пару мгновений отозвался Зайцев. — Что там у вас? Пленных нашли? Прием.
— Позже, Рубин-1, — покачал головой я. — Скажи, наблюдаешь выходы из кишлака? Прием.
— Секунду. Сейчас гляну. Жди.
Секунд на десять рация затихла. Время потянулось, как густой деготь.
— Рубин-2, на связь, — отозвался наконец Зайцев.
— Слушаю тебя, Рубин-1.
— Наблюдаю два выхода из кишлака. Южный, к дороге. Его контролирует ваша машина. Есть еще северный. Ведет в степь. Как поняли? Прием.
— Понял хорошо, — кивнул я. — Можете его прострелить? Прием.
— Прострелить? — Горохов глянул на меня. Его глаза белыми пятнами сверкнули в темноте. — На кой черт?
Я проигнорировал его слова, вслушиваясь в статику рации.
— Рубин-2, — ответил Зайцев. Сквозь помехи я расслышал в его голосе удивление. — Правильно я понял? Просишь открыть огонь по северному выходу из кишлака? Так? Прием.
— Так точно, Рубин-1, — я ухмыльнулся, глядя на Горохова. Даже в темноте я видел, как от удивления вытянулось его ширококостное лицо. — Вжарь прям по дороге. Да так, хорошенько. Чтоб все в округе видели. Прием.
— Понял тебя, Рубин-2, — в голосе Зайцева все еще чувствовалось сомнение. — Тогда ждите. Сейчас все будет.
Я ждал. Секунд через десять знакомый, тяжёлый рёв КПВТ разорвал тишину. Очереди шарами трассеров прошили темноту над кишлаком, пули упали где-то вдали, за кишлаком. И в этом грохоте, в этих огненных шарах, мелькнувших в небе, было что-то почти торжественное.
— И на кой ляд нам этот салют? — раздраженно глянул на меня Горохов.
— Тихо. Посмотрим, что сделают дальше, — проговорил я.
Душманы не заставили себя долго ждать. Не успело отгреметь эхо выстрелов, как из темноты донёсся крик.
— Не стреляй, шурави! Стой! — голос молодой, срывающийся, с таким акцентом, что слова едва угадывались. — Не надо стреляй!
Лицо Горохова, казалось, вытянулось еще сильнее.
— Ты… — начал он, но осекся от удивления.
— Теперь они знают, что они под колпаком, — улыбнулся я, взглядываясь в темноту. — Что если попытаются уйти, мы их прострелим. И только что мы это им показали.
Горохов вдруг снова выматерился. Но на этот раз радостно и удивленно:
— Ну ты даешь, прапор, — хмыкнул он. — Эт ты сам придумал? Или где подсмотрел?
— Тихо, — шикнул на него я. — Дай послушать.
— У нас твой пленники, — кричал душман откуда-то из-за дувала, но потом его голос сорвался, перешёл в гортанную скороговорку на дари — злую, отчаянную, походившую на лай пса, которого загнали в угол.
Вдруг я услышал, как по бокам от меня щёлкнули затворы.
— Тихо, огонь не открывать. Всем ждать моего приказа! — громко объявил я.
Душман, видимо, решив, что я обращаюсь к нему, что-то неразборчиво закричал с той стороны.
— Рубин-1, — вызвал я Зайцева. — Душманы с нами болтают. Что-то хотят. Мне нужно узнать, что.
— Понял, — ответил тот не сразу. — Направляю вам часть сил второго отделения. Рубин-1, если уболтаешь их сдаться, вот те крест, напишу представление на награду. Конец связи.
Бижоев, единственный во втором отделении, кто шпрехал на дари, появился минут через пять. Он полз к нашей позиции по-пластунски, прижимаясь к земле так плотно, будто хотел в ней раствориться. Рядом с ним двигался ещё один боец из второго отделения — коренастый, но имени его я не знал.
— Т-товарищ прапорщик, — выдохнул Бижоев, когда оказался рядом. Лицо у него было белое, не смотри, что таджик. Даже в темноте видно. Губы бойца дрожали. — Я по приказу товарища лейтенанта прибыл…
— Да потом. Ложись рядом. Горохов, двигайся. Развалился, блин, — я кивнул на место рядом.
Когда Горохов, пыхтя и ругаясь, отодвинулся, а Бижоев улегся на его место, я сказал:
— Дыши глубже. Трясёт тебя, как осиновый лист. Нормально все будет. Не ссы.
Он послушно лёг и проговорил несколько испуганно:
— Я не ссу, товарищ прапорщик.
— Хорошо. У нас тут переговоры намечаются. Скажи ему, — я кивнул в сторону кишлака, — спроси, кто говорит и чего надо.
Бижоев сглотнул, приподнял голову и крикнул в темноту. Голос у него сначала дрожал, но к концу фразы окреп.
Ответ пришёл не сразу. Сначала тишина, потом тот же молодой голос — теперь злее, отчаяннее. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь в темноту, потом перевёл:
— Его зовут Юнус. Говорит… говорит, что они не хотели стрелять. Это мы пришли на их землю. — Он запнулся. — У него есть пленные, которых мы ищем. Те, что были в машине. Он отдаст их, если мы дадим им уйти.
Горохов рядом хмыкнул — зло, недоверчиво.
— Тоже мне. Стрелять не хотели… Ага, пускай больше свистят, — пробормотал он вполголоса. — Да и брешут, видать. Никого у них нет.
— Скажи ему, — я говорил спокойно, будто на занятиях по тактике, — что мы не верим. Пусть покажет пленных. Пусть выйдут к нам. Тогда поговорим.
Бижоев перевёл. Снова повисла тишина, потом Юнус закричал — быстро, захлёбываясь словами. Я не понимал ни слова, но интонации были ясны: он не согласен.
— Он кричит, что не дурак, — переводил Бижоев, и в его голосе проступило что-то похожее на испуг. — Если они покажутся, мы их сразу перестреляем. Они не выйдут. Сначала они уходят, потом уже пленные. Они скажут, где их найти.
— А мы, значит, дураки, да? — зло бросил Горохов. — Иш, умный нашелся. Они, значит, уйдут…
— Тихо ты, Дима, — шикнул я на Горохова. Потом глянул на Бижоева. — Ты ему скажи, что выбора у него нет. Мы его в клещи взяли. С одной стороны я, с другой — БТРы. Если он пленных не покажет — через полчаса от его людей только мокрое место останется.
Бижоев перевёл. Юнус ответил. И в этом ответе я услышал то, чего ждал — неуверенность. Он дрогнул. Однако наш переводчик не успел передать слова душмана. В разговор вмешался Горохов.
— Да на кой они нам сдались, прапор? — он подполз ближе, заглянул в лицо. В свете догорающего БТР его глаза блестели зло, по-волчьи. — Пленных этих? Седой тот — дух, враг. Молодой — щенок. А этих, — он мотнул головой в сторону кишлака, — упустим. Они наших жгли! Вон они, там, у БТРа лежат! Все лежат! Мертвые! И чего? Мы это им так оставим?
— Тихо, Горохов, — я похолодел голосом. — Успокойся. Твои истерики этих ребят не оживят.
— Их ничто не оживит! Зато мы можем отомстить за них, прапор! Или что? Не надо?
Я молчал. Мы с Гороховым сверлили друг друга взглядами. Бижоев между нами прижался к земле так, будто боялся, что между нами проскочит разряд и убьет его на месте.
— Не надо, я спрашиваю⁈ — зло зашипел Горохов.
— Мало ли ты здесь, на заставе, глупостей наделал, а, Дима? — спокойно спросил я, но в голосе моем звучала сталь. — Еще хочешь? Так я не дам. Сегодня мангруппа потеряла целое отделение. Хватит. Больше никто из нас здесь не умрет.
Горохов молчал. Хмурился. Даже приоткрыл рот, словно бы желая что-то сказать, но не находя слов.
— Понял меня? — Повторил я.
Он сглотнул. Выглядел старший сержант так, будто я сказал ему какую-то дикость. Будто заговорил о том, что никогда в жизни не пришло бы в голову ему самому. Потом он кратко и как-то стыдливо кивнул. Отвернулся.
— Ну и хорошо, — я кивнул тоже. Потом сказал: — Бижоев. Переводи дальше. Что он там сказал?
Бижоев уже открыл рот, чтобы что-то сказать но из темноты вдруг донёсся другой голос. Хриплый, надорванный. Но знакомый.
— Шурави! Это я! Хватит стрелять!
Я замер. Вслушался.
— Я живой! Я у них!
Голос я узнал сразу. Этот хрип, эту манеру растягивать слова я хорошо запомнил. Это был седой душман по имени Абдул-Вахид. Тот самый дух, который был у американцев. Который говорил про Махди. Который видел моего брата.
— Хватит умирать! — продолжил он. — Давайте все уходить!

----------

Глава 3

Глава 3
Голос седого стих, а тишина после него сделалась такой всеобъемлющей, будто все звуки в природе просто перестали существовать.
Я лежал за насыпью и чувствовал, как под ладонью, при каждом движении, шевелится мелкий щебень, как затекает шея от неудобного положения, как въедается в ноздри запах гари и горелого мяса.
Где-то там, в темноте, ждал седой душман. И его нужно было вернуть.
Рядом завозился Горохов. Я слышал его дыхание — нервное, злое, хрипловатое. Он буквально вибрировал от напряжения, как перетянутая стальная струна. Бижоев замер между нами так, будто хотел провалиться сквозь землю. Даже дышать, кажется, перестал.
Я принял решение. Спокойно, холодно. Так, как привык принимать всегда.
— Значит так, — сказал я негромко, но так, чтоб слышали все. — Вынуждаем их сдаться. Возвращаем пленных, остальных берём живьём. Компетентные службы сами разберутся, что с ними делать дальше.
Горохов дёрнулся. Повернул ко мне голову так резко, что у него в шее хрустнуло. Даже в темноте было видно, как округлились его глаза.
— Ты че, прапор? — зло проговорил он. — Они наших сожгли, а ты их — в плен⁈
Он ткнул пальцем в сторону кишлака. Рука у него дрожала — я видел это отчётливо, хотя свет от догорающего БТР падал сбоку, выхватывая только отдельные детали.
— Они не имеют права на жизнь, понял? Не имеют! — Горохов говорил, и с каждым словом голос его становился выше, громче, почти срывался. — Их убивать надо! Всех! Они нелюди! Твари последние, вот они кто!
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, холодная злость. Злость на Горохова. На этого упрямого, злого, но по-своему честного дурака, который сейчас готов был всё поломать. И тем не менее я быстро взял себя в руки.
— Ты предлагаешь убить пленных? — спросил я спокойно. Даже слишком спокойно. Голос прозвучал ровно, будто мы о погоде говорили.
— А кто сказал, что мы их в плен возьмём? — Горохов подался ко мне всем корпусом, и я почувствовал его дыхание — горячее, с отдающим крепким табаком. — Мы их просто уничтожим. Там, в кишлаке. Зачистим — и всё. Кончай их жалеть, прапор!
— Нет, Дима, — я покачал головой. — Если задачу можно выполнить с минимальной затратой сил и средств, я выполню её с минимальной затратой сил и средств.
Горохов молчал. Но я чувствовал, как он хмурится. Слышал, как гневно сопит. Он смотрел куда-то в сторону, в темноту, и молчал. Но я понимал — он не видит ничего. Не может мыслить рационально. Лишь злость и жажда ярости застелила глаза старшему сержанту.
— Смотри, как будет, Дима, — я заговорил жёстко, чеканя каждое слово. — Они выходят без оружия. Сдаются. И мы их забираем.
Он дёрнул головой, будто от удара. Потом Горохов отвёл взгляд. Засопел, как разъярённый бык, но смолчал. Я услышал, как под его пальцами хрустнуло полимерное цевьё автомата — так он сильно его сжал. Я видел, как он борется сам с собой. Как внутри него что-то ломается.
— И точка, — добавил я жёстко. — Точка. Возражения не принимаются.
Он не ответил. Только сплюнул в сторону и отвернулся. Уставился в темноту.
Я повернулся к Бижоеву.
— Переводи, — сказал я. — Скажи этому Юнусу: либо они выходят с поднятыми руками, отдают пленных и сдаются, либо через пять минут мы причешем кишлак из КПВТ. Выбирать им.
Бижоев сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он приподнял голову и прокричал отрывистые, немного гортанно звучавшие слова в темноту. С той стороны поначалу нам ответили тишиной. Потом зазвучали приглушённые расстоянием голоса. Что-то спорили.
Я потянулся к рации. Нажал тангенту.
— Рубин-1, я дал им пять минут. Если не сдадутся — работаем по кишлаку из крупного калибра. Как поняли? Приём.
— Поняли хорошо, — отозвался Зайцев. Потом замолчал, однако в рации тихо шумела тишина. Это значило, что кнопки он не отпустил. Замкомвзвода будто бы засомневался. Спустя пару мгновений спросил: — Рубин-2, думаешь, выйдут? Приём.
— Выйдут, — сказал я в гарнитуру.
В наушнике зашипело, потом голос Зайцева — спокойный, деловитый — ответил мне с каким-то облегчением:
— Понял, Рубин-2. Если что, мы наготове.
Я убрал рацию и снова уставился в темноту. Пять минут. Триста секунд. И каждая тянулась как вечность.
* * *
Его голова гудела. Но не от ранения или контузии. Она гудела от того, что навалилось на его неокрепшие плечи. От криков, от стрельбы, от этого проклятого грохота, который до сих пор стоял в ушах, даже когда пулемёты шурави замолчали.
Юнус сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавой глине дувала, и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак — дрожь только усилилась, перетекла в запястья, в локти. Пришлось упереться кулаками в колени, чтобы унять эту проклятую слабость.
От БТР, который догорал на дороге, тянуло гарью. Запах въедался в ноздри, смешивался с потом и страхом, которым пропахла вся эта тесная ниша между стен. Юнус покосился на своих.
Рашид сидел у противоположной стены, поджав под себя ноги, и смотрел в землю. Он не шевелился. Только пальцы правой руки, лежащие на ремне автомата, нервно перебирали, постукивали по жёсткой ткани подушечками.
Фархад пристроился рядом с ним, вжавшись в стену так, будто та могла защитить его от любой напасти на свете. Молодой, почти мальчишка, он смотрел куда-то в одну точку, и губы его беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли просто нервный тик. Руки он засунул под мышки. Возможно, пытался согреть. А может, они просто дрожали ровно так же, как и у самого Юнуса.
Остальные жались кто где. Двое раненых лежали под стеной ближайшей сакли — один стонал сквозь зубы, другой просто молчал, закрыв глаза, и только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив. Ещё трое здоровых сидели у проёма, где раньше в дувале была дверь. У них тоже тряслись руки. Юнус видел это по тому, как они сжимали автоматы — слишком крепко, судорожно.
Пятерых уже не было. Они остались лежать где-то под дувалами, когда замолчали крупнокалиберные пулемёты русских.
— Сколько их там? — спросил вдруг Фархад. Голос его прозвучал как-то сипловато, словно принадлежал старику. — Шурави? Много?
Юнус не ответил. Он не знал. Он вообще ничего не знал. Только что они сидели в засаде, ждали, когда мимо пройдёт советская колонна бронемашин. А потом начался ад.
Сперва Юнус хотел просто пропустить шурави. Но когда заметил, что они спешились и двинулись вдоль дороги — не удержался. Отдал приказ напасть. Он не думал, что им так крепко ответят. Не думал, что орудия бронемашин могут оказаться настолько смертоносными. Он вообще никогда в жизни не видел, как работают их тяжёлые пулемёты.
Юнус рассчитывал на быстрый, смертоносный удар и отход. Но всё сложилось иначе. Так, как он и представить себе не мог.
— Много, — ответил за него Рашид. Голос у него был глухой, усталый. — Их много. И у них пулемёты. Тяжёлые.
— Я слышал, — Фархад облизал пересохшие губы. — Как они… как они нам что-то орали.
— Заткнись, — бросил Юнус. Он не хотел говорить так резко, но слово вырвалось само. Фархад вздрогнул, вжал голову в плечи и замолчал.
Тишина снова навалилась на них. Снаружи было тихо. Пулемёты молчали. Только ветер шуршал где-то в развалинах да потрескивал догорающий БТР.
— Они не стреляют, — сказал кто-то из сидящих у входа. — Может, ушли?
— Не ушли, — отозвался Рашид, не поднимая головы. — Они ждут.
Юнус хотел возразить, но в этот момент со стороны дороги донёсся голос. Громкий, злой, стальной. Говорили по-русски, и слова разобрать было нельзя.
Фархад дёрнулся, чуть не вскочил.
— Тихо, — Рашид положил руку ему на плечо. — Сиди.
Юнус прижался к дувалу. Приник ухом к бойнице. Сквозь неё был виден кусок дороги, освещённый пламенем. Там шевелились тени.
— Чего они хотят? — спросил Рашид. — Ты понимаешь, Юнус?
— Ты слышал их переводчика, — ответил тот всё так же зло. — Они хотят, чтобы мы вышли. И отдали пленных.
Потом Юнус сплюнул под ноги. Во рту пересохло так, что слюны почти не было, только горькая, вязкая сухость.
— Шакалы, — прошипел он. — Они нас перестреляют, как только мы высунемся.
Рашид поднял голову. В темноте его глаза блеснули устало и тяжело.
— А если не выйдем? Что тогда?
Юнус не ответил. Он знал, что будет. Пулемёты снова заговорят, и на этот раз они не просто попугают. Они будут бить на поражение.
Из-за дувала снова донёсся голос. Теперь говорили на дари. Чисто, правильно, как говорят городские.
— Юнус! — кричал голос. — Слушай, что говорит командир!
Юнус вцепился пальцами в край бойницы. Глина крошилась под ногтями.
— Если вы выйдете с поднятыми руками и отдадите пленных, никто вас не тронет! — продолжал голос. — Командир даёт слово! Если не выйдете — через пять минут пулемёты начнут стрелять по кишлаку! Выбирайте!
Переводчик замолчал. Тишина снова стала давить, как каменная плита.
Юнус обернулся к своим. Они смотрели на него. Все. И в этих взглядах он не увидел того, что хотел увидеть. Не было в них решимости. Не было готовности умереть. Был только страх.
— Они лгут, — сказал Юнус. Голос его прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Ты же знаешь, Рашид. Шурави всегда лгут. Они скажут: выходите, а сами…
— Я знаю, — перебил Рашид. — Я знаю, что они могут соврать. И я знаю, что они могут сказать правду. Но я знаю точно и ещё одно, Юнус.
Он поднялся. Медленно, с трудом разгибая затёкшие ноги. Подошёл ближе.
— Мы потеряли пятерых, — проговорил Рашид. — Ещё двое ранены. Если мы не отдадим пленных, они убьют всех. Ты хочешь, чтобы мы все здесь умерли?
Юнус смотрел на него не отрываясь. На этого простого сына мельника, который никогда не был воином, который пошёл за ним, потому что верил. Верил, что они смогут прогнать шурави. А теперь…
— Мы моджахеды, — сказал Юнус. Голос его дрогнул. — Для нас умереть в бою — честь. Аллах ждёт нас.
Рашид покачал головой. Медленно, устало.
— Юнус, посмотри на нас. — Он обвёл рукой сидящих. — Я не моджахед. Я — сын мельника. Фархад — сын кузнеца. Вон там сидит Ахмад — он пастух. Мы пошли за тобой, потому что думали, что в силах драться с шурави. Что сможем уйти в горы. Что когда-нибудь присоединимся к джихаду. Но сегодня…
Он замолчал. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.
— Сегодня мы поняли, что мы не воины, Юнус. Мы не умеем воевать. И умирать мы не хотим.
Фархад вдруг заговорил. Быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что его остановят:
— Он прав, Юнус! Я не хочу умирать! У меня мать, сёстры… Если я не вернусь, кто о них позаботится? Кто? Эти шурави? Они уйдут когда-нибудь, а мы останемся… Если останемся…
Он не договорил. Уткнулся лицом в колени и затрясся в порыве плача.
Юнус смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то обрывается. То, что держало его последние дни, последние часы — злость, ненависть, желание доказать, что он чего-то стоит, — всё это таяло, утекало сквозь пальцы, как вода.
— Вы трусы, — сказал он тихо. Без злости. Просто констатировал, как очевидный факт.
— Может быть, — Рашид кивнул. — Но трусы, которые ещё могут выжить. А ты храбрец, который умрёт, если не отступится. Но умрёшь ты не один — всех нас за собой потащишь.
Юнус хотел ответить, но в этот момент из темноты, где лежали пленные, раздался голос. Хриплый, надорванный, но твёрдый.
— Послушай своих людей, Юнус.
Все обернулись. Старый душман с седой бородой — тот самый, которого они схватили, когда тот выбрался из горящего БТРа русских, — пошевелился, сидя у стены. Лицо его было бледным и в темноте казалось лицом мертвеца. Грязным, в каких-то тёмных разводах то ли грязи, то ли запёкшейся крови. Глаза лихорадочно блестели.
— Ты кто такой, чтобы учить меня? — огрызнулся Юнус. — Заткнись, чужак!
— Я тот, кто уже видел смерть, — ответил старик спокойно. — Я долго на этой войне. Я видел, как умирают враги. И я видел, как умирают мои люди. Ты молод. Тебе не нужно умирать здесь, в этой дыре, из-за гордости.
Юнус поднялся. Приблизился к нему, схватил за ворот грязной рубахи, притянул к себе. Старик не сопротивлялся, только смотрел Юнусу в глаза. Вблизи было видно, как трясётся его голова — мелко, почти незаметно.
— Тебя надо было убить ещё там, на дороге, — прошипел Юнус ему в лицо. — Вместе с твоими хозяевами-шурави. Из-за тебя всё это! Из-за таких, как ты, которые предпочитают плен и рабство смерти настоящего моджахеда!
— Может быть, — старик не отводил взгляда. — Но сейчас не во мне дело. Послушай своих людей. Они правду говорят. Жизнь дороже смерти.
Юнус оттолкнул его. Старик ударился о стену дома, закашлялся.
В тишине, которая снова повисла в этой тесной нише — между дувалами и заброшенными домами, было слышно только его хриплое дыхание да всхлипывания Фархада.
Юнус отошёл к стене. Прислонился лбом к холодной глине. Закрыл глаза.
Он вспомнил отца. Как тот уходил в горы. Как мать плакала по ночам, думая, что дети её не слышат. Как отец не вернулся. И как потом в кишлак вернулся старый пастух Зуллаб. И сказал, что он убит. Помнил, как по Чачи-Абу потянулись слухи, что его убили душманы, с которыми он поссорился из-за добычи. Тогда Юнус не верил им. Этим слухам.
Но сейчас, после того как он увидел мощь советских машин, неприятное сомнение принялось грызть его душу. А вдруг отец умер не за веру? Не за свободу? Вдруг он умер из-за денег? Вдруг он ушёл, чтобы грабить и убивать, потому что понимал собственное бессилие перед крепкой армией чужаков?
Юнус открыл глаза. Повернулся к своим.
Они смотрели на него. Ждали.
— Мы выйдем, — сказал Юнус, стараясь не дрогнуть голосом. — Отдадим пленных.
Рашид выдохнул. Фархад поднял голову, и лицо его, мокрое от слёз, вдруг осветилось чем-то похожим на облегчение.
— Я сам поговорю с их командиром, — добавил Юнус. — Если они нас обманут…
— Если обманут, мы всё равно умрём, — перебил Рашид. — Но если нет… Мы хотя бы попытаемся выжить. Что нам остаётся?
Юнус кивнул. Медленно, будто через силу.
Он подошёл к проёму, где раньше была дверь, и крикнул в темноту. Голос сорвался, пришлось повторить.
— Эй, шурави! — крикнул он. — Мы согласны!
И в этот момент, когда слова уже вылетели и назад их было не вернуть, он почувствовал, как по щеке скатилась одна-единственная слеза. Он решил, что не плачет — просто глаза защипало от дыма и усталости. Он вытер слезу рукавом быстро, чтобы никто не увидел.
* * *
Из темноты снова донеслись голоса. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь туда, где за дувалами затаились духи, и лицо у него делалось всё более растерянным.
— Товарищ прапорщик, — обернулся он ко мне. — Они согласны. Но говорят — выходить будут по двое. С оружием. Остальные останутся прикрывать. Если мы их тронем — те будут стрелять.
Я почувствовал, как Горохов напрягся. Как что-то забормотал себе под нос.
— Спроси, — начал я, — сколько их?
Бижоев перевёл. С той стороны, немного повременив, снова зазвучал приглушённый, злой голос.
— Он спрашивает, — обернулся ко мне Бижоев, — зачем нам знать?
— Скажи, — я и бровью не повёл, — что от этого зависит, пойдём мы на их условия или нет.
Бижоев спросил. Некоторое время переговаривался с душманом.
— Говорит, — наконец сказал мне Бижоев, — их всего девять человек. Плюс двое раненых. И ещё… — Бижоев замялся, отвёл глаза.
— Что ещё он сказал? — спросил я строго.
— Говорит… — выдохнул наконец Бижоев, — говорит, что у них только один пленный живой. Второй, молодой, получил шальную пулю, когда они сожгли БТР. И умер несколько часов назад.
Я нахмурился. Потом ненадолго задумался, складывая в голове два и два.
— Ладно, — кивнул я наконец. — Пускай выходят по двое. Но без оружия. А ещё — тщательно исполняют наши приказания. Не то — начнём стрелять. В первой группе пусть идёт пленный. Передавай.
Бижоев перевёл. На этот раз ответ пришёл быстрее. Юнус согласился. Видимо, понял наконец, что выбора у него нет.
Я поднёс гарнитуру к губам:
— Рубин-1, они выходят. Пойдут группами по два человека. Скажи второму отделению, пусть готовятся принимать пленных. В случае чего — работаем по плану.
— Понял, Рубин-2, — отозвался Зайцев. — Пулемёты наготове. Если что — накроем.
Минута тянулась бесконечно. Некоторое время мы с Юнусом ещё согласовывали нюансы, вроде того, где именно они будут переходить дорогу, чтобы подбитая бронемашина нам не мешала. Потом я переместил первое стрелковое на новое место, так, чтобы последний боец нашей стрелковой цепи оказался в пяти метрах от БТР, а я сам — прямо напротив того места, где пойдут духи.
Судя по мелькавшим между дувалами теням, они тоже перемещались для перехода. Занимали новые позиции. Это же подтвердил и мрачный, как туча, Горохов, когда я приказал ему понаблюдать за духами в ночник.
На нашей позиции стояла неудобная, напряжённая тишина. Казалось, я слышал, как кто-то из бойцов поскрипывает зубами. Как хрустят чьи-то суставы пальцев, когда он покрепче сжимает приготовленный к стрельбе автомат в руках.
Горохов рядом молчал. С того момента, как духи согласились выйти, говорил редко и только по делу. Однако тон его оставался дерзким, голос — злым.
— Дима, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Только без глупостей. Ясно?
Он не ответил. Только засопел.
Из-за дувала начали появляться фигуры.
Первым шёл Седой — Абдул-Вахид. Я узнал его по походке, по фигуре и опущенным, усталым плечам. Руки у него были за головой, голова опущена. За ним следовал первый душман. Он был худ, узкоплеч. И, судя по ещё не тронутой тяжёлым трудом ровной осанке — молод. Очень молод.
Они шли медленно. Очень медленно. Каждый шаг давался им с трудом — то ли от страха, то ли от усталости. Свет догорающего БТР выхватывал их из темноты по частям: сначала лица — усталое и равнодушное Седого и с расширенными от ужаса глазами — молодого духа. Потом руки, заведённые за голову, напряжённые. Потом ноги, двигающиеся тяжело, неловко, как у людей, которых ведут на плаху.
Я смотрел на них и ждал. Ждал, не выкинет ли кто-нибудь из душманов какую-нибудь глупость: не потянется ли за гранатой, припрятанной за пазухой. Не попытается ли схватиться за припрятанный заранее пистолет.
Но, по всей видимости, подвоха, которого мы ожидали, не было.
Они прошли половину пути. Принялись подниматься на дорогу. Я уже мог лучше рассмотреть лицо Седого — осунувшееся, с запёкшейся кровью на губах и скулах, с глазами, которые смотрели куда-то сквозь меня.
И тут грохнуло.
Выстрел — резкий, сухой, одиночный. За одним из дувалов мелькнула дульная вспышка. Стрелял кто-то из духов. Я даже не заметил, куда легла пуля. Видимо, куда-то в молоко.
Я не успел даже дёрнуться.
Рядом со мной автомат Горохова заговорил длинной, злой очередью. Он стрелял лёжа, почти не целясь, просто посылая пули туда, где на дороге застыли две человеческие фигуры.
Я видел, как они падали. Первым — Седой. Он просто сложился пополам и рухнул лицом в пыль. За ним — молодой душман.
Не успел я крикнуть, как всё закрутилось. Дувалы через дорогу разразились дульными вспышками и автоматным треском. Спустя секунду слева и справа застрочили автоматы гороховцев.
Клещ стрелял короткими, сфокусированными на какой-то только ему известной цели очередями. Кочубей — бил длинными, почти не целясь. Даже Пихта, всегда спокойный, молчаливый, всаживал пули в темноту, откуда донёсся тот роковой выстрел.
А потом слева, с возвышенности, где стояли БТРы, ударил КПВТ. Трассеры огненными прочерками прошили кишлак, взметая пыль, щебень, разваливая дувалы, словно те были сделаны из сырого песка. В свете снарядов я успел увидеть, как мечутся за дувалами тени, как кто-то падает, кто-то пытается бежать.
— Прекратить огонь! — орал я, но меня никто не слышал. Голос просто тонул в усиливавшемся гуле завязавшегося огневого боя.
Я рванулся к Горохову. Схватил его за ствол автомата, дёрнул на себя с такой силой, что он выпустил оружие. Мы сцепились. Он схватил меня за одежду. Замычал, пытался вернуть оружие, но я держал его мёртвой хваткой.
— Всем прекратить огонь! — закричал я что есть силы, когда моё лицо оказалось в сантиметре от его перекошенной морды. — Это приказ!
Постепенно стрельба стихала. Короткие очереди сменились одиночными, потом редкими щелчками, а потом наступила тишина.
Я оттолкнул Горохова. Прислушался. С противоположной стороны не стреляли. Видимо, стрелять было уже некому. Тогда я поднялся. Вслед за мной из укрытия принялись подниматься остальные бойцы. Выглядели они так, будто сами не поняли, что сейчас произошло.
На дороге лежали тела. Два тела. Седой — ничком, второй — на спине, раскинув руки. Горохов поднялся рядом. Лицо у него было перепачкано пылью, глаза горели безумным огнём, губы кривились от злости.
Я без слов шагнул к нему, схватил за грудки. Пальцы вцепились в мокрую от пота ткань.
— Я приказал не стрелять… — холодным, стальным голосом проговорил я. — Ты убил языка… Ты это понимаешь?..
— Это была уловка! — Горохов вырвался, отступил на шаг. — Ты что, не слышал? Выстрел с их стороны! Сигнал! Они хотели напасть!
— Я слышал выстрел. — Я ткнул пальцем в сторону кишлака. — Один выстрел… Случайный… У кого-то нервы сдали, а ты положил всех… И знаешь, что это значит?
Горохов не ответил. Только заносчиво приподнял подбородок.
— Что все наши, кто погиб сегодня, погибли напрасно. Мы потеряли языка, который нужен был КГБ.
Горохов молчал. Только смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то новое. Злоба в его глазах смешалась с каким-то извращённым осознанием… и разочарованием.
— Я думал, ты свой, Селихов, — сказал он напористо. — Я думал, ты настоящий. А ты… ты как они. Как все эти офицеры. Боишься воевать как надо. Боишься кровь проливать.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Нет, не волна злости. Это была усталость. Бесконечная усталость от всего этого.
— Я пролил много, очень много крови, Горохов. Столько, что тебе и не снилось, — проговорил я холодно. — И знаешь, что я понял?
Он молчал, но грудь его широко раздавалась от каждого вдоха. Злого, нервного. Клокочущего в его глотке.
— Что я не хочу проливать её зря, — добавил я и отвернулся. — Не важно, насколько ты хороший солдат, Дима. Одна-единственная ошибка может перечеркнуть всё. И сегодня ты совершил именно такую.
Он смотрел на меня. Секунду. Две. В глазах его что-то менялось — разочарование сменялось настоящей, неприкрытой ненавистью, ненависть — отчаянием. А потом Горохов зарычал, протяжно, злобно, словно раненый зверь. И бросился на меня.

----------

Глава 4

Глава 4
Кулак ударил в челюсть. Я не успел уклониться — только голову дёрнул, смягчая удар. В глазах потемнело, во рту стало солоно. Мы сцепились. упали с обочины дороги покатились по насыпи, поднимая пыль, матерясь, хрипя, пытаясь достать друг друга, пока не оказались в самом низу пригорка.
Кто-то кричал. Кто-то кинулся за нами, чтобы разнять. Но мне было уже всё равно.
В голове стучало только одно: языка больше нет. И всё, что осталось сейчас — это драться с этим бешеным псом в темноте, под завывание ветра и треск догорающей брони.
— Горохов, твою мать! — крикнул кто-то сзади.
Второй удар пришёлся в корпус, под рёбра. Тяжёлый, со всей дури. Я стиснул зубы, преодолевая боль, но в этот момент Горохов оказался сверху. Принялся колотить куда придётся. Я сгруппировался, подняв локти, стараясь принимать удары на предплечья и защищая голову. От него разило потом, злобой и пороховой гарью. Глаза его, бешеные, белые в темноте, горели диким огнём.
— Сука! — орал он, пытаясь пробить мою защиту. — Я думал, ты свой! Свой, мля!
Он замешкался. Я перехватил его руку, рванул на себя, одновременно напряг пресс, словно тот был стальной пружиной. Подался ему навстречу. А потом почувствовал такой удар, что в голове загудело. А за ним раздался хруст и сдавленный стон. Это мой лоб со всей силой, что я смог собрать, врезался в лицо Горохову. Он, всё ещё сидя на мне, отпрянул, схватился за губы. Весь сжался. Замычал от боли.
— Димон! — орал кто-то рядом. — Димон, хватит!
— Ты с ума сошёл!
А потом на нас навалились сразу несколько человек.
Я видел, как чьи-то руки вцепились Горохову в плечи, в бёдра. Горохова стаскивали с меня — он упирался, брыкался, матерился так, что, казалось, стены кишлака должны были осыпаться от этой брани.
— Хватит! — голос Пихты, неожиданно громкий. — Хватит, Димон, успокойся!
— Пусти, Пихта! Пусти, кому сказал! — неразборчиво орал Горохов и рвался из рук Штыка и Пихты, которые держали его за локти. Лицо у него было красное, перекошенное, губы лопнули. Зубы в темноте стали чёрными от крови, как и вся нижняя часть лица.
Ко мне подскочили Кочубей и Клещ. Кочубей схватил меня за плечо — молча, но крепко, будто боялся, что я встану и пойду добивать Горохова. Клещ, напротив, тараторил испуганно:
— Товарищ прапорщик, да вы чего? Да не надо! Всё же нормально! Ну, поцапались, с кем не бывает⁈
Когда я принялся подниматься, утирая кровь, что сочилась из разрезов на лбу, оставленных гороховскими зубами, то почувствовал, как бойцы поддерживают меня.
— Пустите, — сказал я хрипло. — Пусти, Кочубей. Всё.
Кочубей поколебался мгновение, потом разжал пальцы. Клещ тоже отпустил, но отошёл лишь на шаг, будто я мог снова кинуться.
Я стоял, упираясь руками в колени, и ждал, пока гул в голове исчезнет окончательно, а дыхание восстановится.
Пыль медленно оседала. Где-то далеко, за кишлаком, уже серело небо — скоро рассвет.
Горохова держали. Он всё ещё рвался, но уже без прежней ярости — так, по инерции. Смотрел на меня через плечо Пихты, и взгляд его был тяжёлый, мутный. Не злой. Даже потерянный.
— Горохова оттащили! — услышал я голос Зайцева. — Быстро!
Он появился неведомо откуда. Подбежал запыхавшийся, с автоматом на груди. Лицо красное, на лбу испарина. За ним — двое бойцов из его группы.
— А ну стоять всем! — рявкнул Зайцев так, что, кажется, даже камни подпрыгнули. — Что за цирк, мать вашу⁈
— Отпустите! Хватит! — всё ещё рвался Горохов. — Не буду я! Не буду!
Бойцы опасливо отпустили. Расступились. Старший сержант держался на ногах ещё пару мгновений. Потом вдруг согнулся в три погибели, упал на колени, и его скупо вырвало слизью вперемешку с кровью.
Штык и Пихта даже отпрянули, наблюдая всё это зрелище, но всё равно держались рядом — на всякий случай.
Зайцев подошёл ко мне вплотную, заглянул в лицо.
— Живой?
Я сплюнул кровь в пыль. Кивнул.
— Чего у вас?
Я посмотрел на Горохова. Тот не поднимал глаз. Казалось, просто стоял на четвереньках и рассматривал содержимое своего желудка. Потом всё-таки поднял взгляд на Зайцева. Лейтенант поморщился, рассматривая лицо Горохова.
— Мы потеряли языка, — мрачно сказал я, глядя на Горохова.
— Чего? — удивился лейтенант. — Как⁈
Зайцев обернулся к Горохову.
— Как? — повторил он.
Горохов молчал. Только отплёвывался кровью. Потом медленно, с трудом, поднялся. Никто его не поддержал.
— А сука… — зашипел замбой. Потом крикнул: — Что случилось⁈ Кто начал драку⁈ Зайцев принялся вертеть головой. Глядел то на меня, то на Горохова.
— Я… — повременив, бросил старший сержант.
— В чём причина⁈ Немедленно доложить!
Горохов молчал.
— Я спрашиваю, Горохов, — голос Зайцева стал жёстче, — какого хрена ты на командира полез⁈
— Он… — начал Горохов и запнулся. Сглотнул. — Он… неправ.
— В чём неправ? — Зайцев шагнул к нему.
Горохов поднял голову. Посмотрел на меня. В этом взгляде было столько всего — и злость, и обида, и что-то похожее на стыд.
— В плен их брать хотел, — сказал он глухо. — А они наших сожгли.
Зайцев нахмурился.
— Ты чего несёшь⁈
Потом он выдохнул. Шумно, нервно. Обернулся ко мне.
— Так, вы оба, за мной, к машине. Там аптечка есть. А потом… — он кивнул на Горохова. — В общем… я сам разберусь.
Солнце выползало из-за гор медленно, как-то нехотя. Столь же медленно зажигался и алый рассвет. Над нами же по небу все еще разливалась серая тьма, и в этом свете всё вокруг казалось чужим, ненастоящим — догорающий БТР, тела на дороге, съёжившиеся фигуры на обочине у колёс бронемашины.
Я сидел на броне нашего БТР, свесив ноги, и смотрел, как рядом с бронемашиной, у дувала, бойцы второго складывают тела в аккуратный рядок. Кто-то из них тащил плащ-палатки, чтобы накрыть мертвых. Кто-то просто стоял и смотрел. Разговаривали вполголоса, будто боялись разбудить погибших.
Зайцев появился неожиданно. Подошёл, встал рядом, опёрся рукой о броню. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.
— Как ты? — спросил он негромко.
— Нормально, — ответил я.
— Губу разбил.
— Бывает.
Он помолчал, глядя туда, где у дороги застыла фигура Горохова. Тот сидел на камне, безоружный, понурый. Рядом с ним стояли Пихта и Штык — не то охраняли, не то просто не знали, куда себя деть.
— Придётся разбираться, Саня, — сказал Зайцев устало. — По-нормальному, по-уставному. Ты как, потянешь?
Я не ответил ему. Только спрыгнул с брони. Ноги приземления почти не почувствовали — всё тело затекло, будто налитое свинцом.
Он кивнул и пошёл к группе бойцов. Я двинулся следом.
— Егоров! — голос у Зайцева, хоть и усталый, а команду держал.
— Я!
— Бижоева ко мне!
— Есть!
Потом замбой обернулся к бойцам первого.
— Клещ, Пихта. Ко мне, быстро!
Бойцы зашевелились, загремели снаряжением. Бижоев подошёл первым — бледный, с трясущимися руками. Остановился в двух шагах, сглотнул.
— Т-товарищ лейтенант…
— Рассказывай, — Зайцев смотрел на него тяжело, без злости, но и без жалости. — Как было. Только правду.
Бижоев заговорил. Сначала сбивчиво, потом ровнее. Про переговоры, про условия, про то, как духи вышли без оружия. Про выстрел.
— Один был выстрел, товарищ лейтенант, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я слышал. С их стороны. Одиночный.
— А потом? — нахмурился лейтенант.
Бижоев оглянулся на бойцов. Сглотнул.
— А потом… Потом я сам не понял, как началось… То ли наши первыми открыли огонь… То ли они… Всё завертелось так… Что не понять… Короче…
Зайцев слушал, не перебивая. Потом, когда Бижоев просто замямлил что-то неразборчивое, Зайцев его остановил. Потёр собственные веки.
— Так, ясно… Свободен покамест.
Потом он кивнул Клещу.
— А ты чего скажешь?
Клещ мялся, переступал с ноги на ногу. Глаза его нервно забегали.
— Ну… стрельба началась, товарищ лейтенант. Я думал… думал, они нападают.
— Ты видел, чтобы они нападали?
— Не… не видел. Но стрельба же… Огонь же открыли!
— Хватит, — оборвал Зайцев. — Пихта?
Пихта молчал долго. Смотрел куда-то в сторону, на горы, которые уже начали розоветь в лучах восходящего солнца. Потом перевёл взгляд на Зайцева.
— Мы открыли огонь, — сказал он глухо. — Как-то само собой вышло. Виноват, товарищ лейтенант.
— Видел, кто из наших стал стрелять первым?
— Никак нет, — опустил Пихта глаза.
Зайцев выдохнул. Провёл ладонью по лицу — жест усталости, который я уже видел у него не раз.
— Понятно. Ладно. Свободны пока. Исполняйте ранее отданные приказания.
Бойцы разошлись. Бижоев, кажется, готов был прямо здесь упасть от напряжения. Клещ отводил глаза. Пихта остался стоять, как каменный.
Зайцев повернулся ко мне.
— М-да… Все всё видели, но ни черта они не скажут… Сука… — Он вздохнул. — Саня, а ты что скажешь?
— Скажу, что проводить следствие прямо сейчас — не лучшая затея.
Зайцев нахмурился.
— А что ты ещё прикажешь мне делать? Произошёл инцидент. Расстреляли пленных, потеряли языка… Да ещё и драка эта ваша… — Он сплюнул под сапоги. — Саня. Это серьёзно. Это трибуналом попахивает.
— Я знаю.
— А раз знаешь! Чего ж тогда молчишь⁈ Чего, солдатские замашки из тебя на курсах не выбили⁈ Стучать не хочешь⁈
— Командир, — вздохнул я и заглянул ему в глаза. — Что сделано, того не воротишь. Так или иначе, во всём том, что сегодня произошло, разберутся. И мы знаем, какой будет итог.
— Знаем, — Зайцев глянул на Горохова, сидевшего на камне, уронив голову.
— Ну вот. А чего тогда бойцов гонять лишний раз? Они сегодня ночью и так натерпелись. Пусть хоть чуть-чуть дух переведут, пока за них особый отдел не взялся.
Зайцев вздохнул.
— Горохов признался, что напал на тебя первым, — заметил он.
Я молчал. Замбой снова вздохнул. Как-то тяжелее. С горечью.
— Ты разве не понимаешь, — начал он, — что Горохов сейчас, на эмоциях, язык развязал? А потом, когда срок на горизонте замаячит, он по-другому запоёт. Станет брехать, что ты его избил. У него-то побои покруче твоих будут…
Я глянул на Горохова.
— Он детдомовец, — сказал я холодно. — Я скорее поверю, что он кого-нибудь убьёт по дурости, чем станет сдавать.
Зайцев как-то замялся. Переступая с ноги на ногу, опустил взгляд. Поджал губы. Потом сплюнул, выматерился вполголоса. И приказал:
— Казак, Мельник!
— Я!
— Я, товарищ лейтенант!
Бойцы, стоявшие у моего БТР, рядом со своим командиром Егоровым, обернулись. Обернулся и Егоров.
— Арестовать старшего сержанта Горохова до выяснения всех обстоятельств дела! — приказал Зайцев. — Исполнять немедленно!

----------

Глава 5

Глава 5
БТРы вползли на территорию заставы, когда солнце уже совсем выбралось из-за гор. Потом заглушили двигатели.
Мы уехали из-под заброшенного кишлака не сразу. Сначала дождались другой группы, которую Чеботарев направил, чтобы обеспечить охранение и эвакуировать тела.
На обратном пути почти никто не разговаривал. Если и говорили, то редко и только по делу. Горохова везли под конвоем, в десантном отделении. Зайцев приказал отобрать у него оружие и, немного поразмыслив, не решился заковать его в наручники.
Клещ спрыгнул на пыльную землю заставы первым. Сделал пару шагов и почти сразу попросил у Мулы сигарету. Свои он выкурил уже давно. Шмалил одну за одной.
Пихта замер у колеса БТР и посмотрел куда-то в сторону гор. Руки у него висели плетьми, лицо ничего не выражало.
Штык и Кочубей стояли чуть поодаль, курили, жадно затягиваясь, и молчали.
Я спрыгнул с брони. Губа саднила, во рту всё ещё чувствовался привкус крови.
Чеботарев стоял у КПП. Не на плацу, не у машин — именно там, у спирали, будто ждал нас всё это время. Курил, смотрел в землю. Фуражку держал в руке, и ветер шевелил его слипшиеся от пота волосы.
Когда мы подошли, он поднял голову. Лицо начальника заставы казалось бледным, осунувшимся, под глазами мешки — такие, будто он не спал неделю. Взгляд мутный, тяжёлый. Он смотрел на нас и будто бы никого не видел. Взор его был направлен куда-то внутрь себя, в свои собственные мысли.
Зайцев было хотел ему отрапортовать, но Чеботарев махнул рукой. Жест получился какой-то вялый, совершенно обречённый.
Начальник заставы был в курсе всего, что произошло. Зайцев доложил ему о ситуации почти сразу после перестрелки.
— Конвой — всё, товарищ старший лейтенант, — несмотря на жест, заговорил Зайцев, чтобы изгнать возникшую между нами тяжёлую тишину. — Качалов и его люди. Плюс… — он запнулся, сглотнул, — язык погиб. Кишлак мы зачистили.
— Кем они были? — спросил Чеботарев тихо.
Зайцев поджал губы. Глянул на меня, словно бы не решаясь сообщать начальнику ещё и эту новость.
— Молодёжь из Чахи-Аб, — ответил я. — Обозлились на нас в тот раз, когда мы Стоуна поймали.
Чеботарев воспринял эту новость как-то совершенно безразлично. Лишь как-то автоматически покивал.
— Ну теперь всё, — констатировал он. — Это будет скандал. Местные нам не простят.
— Вина лежит не на нас, — торопливо заговорил Зайцев. — Когда мы ушли, ни единой живой души в кишлаке не пострадало. А они сожгли целое отделение.
— Какая разница, на ком вина? — проговорил Чеботарев негромко. — Теперь изменится всё. Мы… Пограничники не смогут безопасно передвигаться близ кишлака. Теперь каждый из них рискует получить там пулю в спину и…
— Сеня, да ты чего? — Зайцев изумлённо нахмурился. — Ты чего? Совсем сопли развесил? Ты что, всё? Умываешь руки?..
Он ответил не сразу.
— Распорядись поместить Горохова под стражу. Что делать дальше — ты знаешь, — только и бросил он, а потом обернулся и медленно пошёл к КП.
— Сеня! — потянулся было Зайцев, чтобы схватить начальника заставы за рукав, но я остановил его.
— Тихо, командир.
Зайцев вздрогнул, когда я взял его за локоть. Обернулся ко мне. Посмотрел в глаза дурным взглядом.
— Оставь его. Он нам сейчас ничем не поможет, — сказал я.
— Он… Он начальник заставы… — заколебался Зайцев, — он… Он должен…
— Он уже ничего не может. По крайней мере сейчас. Пока что мы сами.
Зайцев обречённо засопел. Обернулся и взглянул на Чеботарева. Несколько секунд провожал его взглядом. Потом глянул на меня и кивнул.
Из-за брони вывели Горохова.
Он шёл между Казаком и Мельником — те держались чуть сзади, несли автоматы за плечами, готовые в любой момент среагировать. Руки у Горохова были свободны, но автомата на груди не было, и от этого он казался голым, беззащитным, хотя голову держал высоко, с вызовом.
Лицо у него было страшное, опухшее. Губы разбиты в кровь, на подбородке — глубокая ссадина. То и дело он сплёвывал вязкую слюну сквозь новую дыру в передних зубах. Но не это главное. Глаза… глаза были пустые. Не злые, не испуганные — пустые. Как у человека, который уже всё для себя решил.
Бойцы подвели Горохова к нам. Застыли, ожидая приказа.
— В баню его, — Зайцев отвернулся. — Под замок. До особого… — он запнулся, будто слово застряло в горле, — до особого распоряжения.
Казак тронул Горохова за локоть. Тот дёрнулся, но пошёл. Не оглянулся, не сказал ни слова. Сразу показал нам спину, удаляясь, — каменную, прямую, будто он не под арест шёл, а на плац, встать перед строем.
— Ну ты как? — спросил наконец Зайцев тихо.
— Жить буду, — ответил я.
Он кивнул. Помолчал.
— В санчасть сходи. — Потом добавил, глядя куда-то в сторону: — Пускай Чума тебе наложит швы. А то рассечение у тебя сильное.
— Как закончим, схожу.
Мы оба не отрывали взгляда от широкой спины Горохова, которого уводили к заставской бане — кустарной, несколько неказистой землянке, больше походившей на утопленный в землю шалаш. Смотрели и молчали.
— Я знаю, что ты задумал, Саня, — наконец сказал Зайцев.
Я не ответил.
— Ты хочешь к нему пойти? Так? У тебя с ним остались какие-то нерешённые вопросы?
— Это сейчас не важно, — суховато ответил я. — Пойдём, замбой. У нас куча работы после сегодняшнего боя. Бумажной тоже.
Я направился было к БТР, но Зайцев потянул меня за рукав.
— Не ходи, слышишь? — сказал он. — Не ходи к нему. Нечего тебе там делать. Хрен знает, что у него на уме.
Я посмотрел в глаза Зайцеву. Он не ответил своих.
— Теперь за Горохова возьмутся по полной программе. И знаешь что? Я не исключаю, что дело Пожидаева пересмотрят. Если он начудил сегодня ночью, то почему не мог начудить и в тот раз, когда прапор погиб?
Я аккуратно высвободил руку из хватки Зайцева.
— Я приму это к сведению, командир, — сказал я. — А теперь пойдём.
Баня на заставе — место особенное. Тут и моются, и стирают, иной раз и лишнее барахло складируют. И зачастую используют как изолятор.
— Товарищ прапорщик, замбой сказал, никого не пускать, — пробормотал худощавый солдат-первогодка, переминаясь с ноги на ногу.
Горохова охраняли двое караульных. Первый — худощавый, с вытянутым, мальчишечьим лицом. Имени его я не успел запомнить. Кажется, служил в четвёртом. А вот второго знал. Это был тот самый парень, за которого я заступился тогда, в столовой. Когда Громила решил показать всем, кто тут главный.
— Это не займёт много времени, — невозмутимо сказал я. — Зайду и выйду.
— А если он… — Худощавый втянул голову в плечи. — А если он нападёт на вас?
— Ты его морду видел? — хмыкнул я.
Оба солдата сконфузились. Переглянулись.
— Ну вот. Это он уже один раз напал. Всё будет хорошо. И никто ни о чём не узнает.
Худощавый сглотнул. Второй поджал губы. Нахмурился. Глаза его наполнились сомнением.
— Но… Но у нас приказ… — нерешительно сказал худощавый.
— Да ладно, Федя, — сказал тот, из столовой, отворачиваясь. — Пусть товарищ прапорщик проходит.
Потом он заозирался. Глянул на меня. Добавил:
— Но если что, вас тут не было. Хорошо, товарищ прапорщик?
— Само собой.
Меня пропустили, и я толкнул тяжёлую дверь. Меня сразу обдало смолистым, тяжёлым духом. Пахло сухой древесиной, мыльной грязью, которая месяцами впитывалась в щели между досками, и ещё чем-то кислым, застарелым. Свет из единственного окошка под потолком падал мутным, серым пятном на железный очаг, наполненный большими голышами, на высушенный жаром земляной пол. В углу, на широкой лавке, сидел Горохов.
Он сидел сгорбившись, локти упёрты в колени, голова опущена. Ремня на нём не было, китель расстёгнут, подол грязной майки выбился наружу. Услышав скрип двери, он поднял голову. Даже в полумраке было видно, как сильно опухло его лицо.
— О, явился, — голос Горохова был хриплым, говорил он несколько неразборчиво. Может, виной тому разбитые губы, может — выбитые мной зубы. Горохов зло уставился на меня. — Полюбоваться пришёл, прапор? Или совесть замучила?
Я не ответил. Прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь. В бане сразу стало темнее — только тонкая полоска света из-под двери да мутное пятно окна. Сел на корточки напротив него, упёрся спиной в стену. Между нами было шага два, не больше.
— Молчишь? — Горохов сплюнул на землю. Кровяная слюна тёмным пятном легла на окаменевшую землю. — Правильно. Чего говорить? Я для тебя теперь — убийца, да?
Я смотрел на него. Не отводил взгляда. Руки его, лежащие на коленях, мелко подрагивали. Он пытался это скрыть — сжимал пальцы в кулаки, но дрожь от этого только усиливалась, переходила в запястья.
— Ты считаешь меня убийцей, — проговорил он, и в голосе его зазвенела привычная гороховская злоба, которую я знал так хорошо. — Думаешь, я специально пальнул? Думаешь, хотел так с самого начала? Потому что злой, да? Потому что в детдоме меня тамошние пацаны били и один раз чуть не убили? А теперь… Теперь я сам кого хочешь убить могу, так?
Я молчал. Смотрел на него.
— Не-е-е-ет, — протянул Горохов. — Это всё ты со своими переговорами… Ты их жалел, прапор! Жалел! А они наших жгли! Душманы бы нас не пожалели, если б дорвались!
Голос его срывался, но в этом срыве не было слабости. Только злость. Глубокая, застарелая, как эта банная грязь.
Я ему не ответил. Ждал, пока выговорится. Чтоб получше впиталось то, что я хотел ему сказать.
— Думаешь, ты первый, кто меня судит? — Горохов вдруг подался вперёд, и я увидел, как блеснули его глаза в полумраке. — А Пожидаев? Тот тоже… всё учил, как жить. Как солдат строить. Умник, блин. Правильным всё притворялся. А сам…
Он замолчал. Резко, будто поперхнулся. Отвёл взгляд, уставился куда-то в угол, на груду старых тазов.
Я ждал. Где-то далеко тарахтел генератор. Короед грыз древесину где-то в дверном косяке.
Горохов молчал долго. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Потом он выдохнул — шумно, со свистом, будто из него выходил весь воздух разом.
— Не убивал я его, слышишь? Не убивал! И уже говорил тебе об этом! И сегодня я ни в чём не виноват! Я солдат! И поступал, как солдат, слышишь, прапор?
Он снова замолчал. Уронил голову на руки, упиравшиеся локтями в колени.
— Мы с Фоксом тогда на тропе были, — заговорил он, и голос его стал глухим, чужим. — Он сверху шёл, Пожидаев. Тропа узкая, осыпь. Ты сам знаешь, какие там тропы. Шаг в сторону — и всё.
Он тяжело сглотнул. Так, будто сглатывать было нечего.
— Прапор сам попёрся. Мы с Фоксом пошли встречать его. А вдруг чего?
Он поднял взгляд на меня.
— Он оступился. Я успел его за руку схватить. Держал. А Фокс… Фокс кричал, чтоб я держал, сам лез, помочь хотел… — Горохов говорил и говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — А камень подо мной пополз. Я понял: если не отпущу — мы оба полетим. Вдвоём. Я держал, пока мог. А потом…
Он вновь замолчал.
— Пальцы разжались, — сказал Горохов. — Сами. Не слушались. И он… полетел. Я слышал, как он о камни… как хрустело…
Он закрыл глаза. Лицо его, злое, дерзкое, вдруг стало чужим — беззащитным, каким-то пацанячьим, испуганным.
— Мы не смогли. Ничего не смогли. А когда спустились — он уже… — Горохов провёл ладонью по лицу, размазывая пот и грязь. — И тогда на меня, сам не знаю, что нашло. Я схватил Фокса и сказал, чтоб он помалкивал. Что мы ничего не видели. Что были на посту, когда он упал, — Горохов облизнул распухшие губы. — Испугался я тогда. Испугался так, что пригрозил сначала Фоксу, а потом и остальным моим, что если кто проболтается — собственными руками придушу. Думал… Думал, что все забудут, когда следствие пройдёт.
Горохов шмыгнул носом.
— Но никто не забыл. Все решили, что я его столкнул. Что я… мразь. Что это я убил прапора. Фокс молчал, я молчал. Все молчали. И следствие ничего подозрительного не обнаружило. Шёл, сорвался. Всё.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В этом взгляде не было злобы — только усталость и боль.
— Тогда я испугался, прапор. Но теперь ничего не боюсь. Было у меня в жизни всё: и битым я был, и подсудным. И везде виноватым. Но теперь я не боюсь. Будь что будет, — Взгляд его стал злей. Черты лица ожесточились. — И ты можешь судить меня сколько хочешь. Мне плевать.
Я смотрел на него. На этого злого, упрямого, сломленного человека, который шесть часов назад готов был меня убить, а сейчас сидел передо мной и трясся, как осиновый лист.
— Я не судить пришёл, Дима, — сказал я. — Я хотел понять: ты сам-то понял, что сегодня сделал?
Он смотрел на меня исподлобья. Молчал.
— Тогда, с Пожидаевым, ты не смог его удержать. Гора, осыпь, случай. Ты не виноват в его смерти. Даже спасти пытался, но не вышло. — Я говорил спокойно. Беззлобно. Ведь не чувствовал ненависти к этому человеку. В ней просто не было никакого смысла. — А сегодня ты нажал на спуск сам. Добровольно. Мне не жаль тех духов. Они сами решили уйти в горы. Сами решили напасть на наш конвой. Но ты убил языка, который нужен был нашей разведке. И получи КГБ его, эта война могла бы измениться, Дима.
Он дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.
— Сегодня ты повёл себя не как солдат, — продолжал я. — Ты не выполнил приказа. Не выполнил боевой задачи. Ты с самого начала собирался только мстить. И ладно бы этой своей местью ты доставил проблем только себе. Но ты доставил проблем всем.
Горохов молчал. Смотрел куда-то в пол, в тёмную, сухую землю. Руки его, лежащие на коленях, перестали дрожать. Он просто сидел и молчал.
Я поднялся. В бане было холодно. Этот холод пробирался под китель, но я не чувствовал его. Просто не обращал внимания.
— И твои ошибки теперь придётся исправлять мне.
— Что? — удивился Горохов. — Причём тут ты? Какие, на́ хрен, ошибки?..
— Подумай над тем, что я тебе сказал, — ответил я, отворяя дверь. — Очень хорошо подумай.
— Какие, на́ хрен, ошибки⁈
— Бывай, Дима.
От автора:
* * *
Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.
Цикл из 12-и томов, в процессе.
✅ Скидки на все тома
✅ 1-й том здесь —https://author.today/reader/464355/4328843

----------

Глава 6

Глава 6
Я вышел из бани и вдохнул полной грудью. Воздух снаружи показался сладким — настоянным на полыни, пыли и солярке, но сладким.
Не теряя больше времени, я направился через плац к КП.
Надо было узнать, когда приедут особисты. Языка мы потеряли, да. Однако последним, кто допрашивал седого душмана, был я. И мне было что сказать комитетчикам. Нет, я не хотел передавать сведения о Махди по связи или в письменном виде. Нужно было сказать лично. В глаза. Чтобы меня правильно поняли.
Американец был важен для КГБ. Ещё на курсах Орлов пытался завербовать меня, чтобы я помог разыскать Стоуна. Ведь, в сущности, я был единственным, кто знал его. Кто видел его в лицо, провел с ним какое-то время и мог с точностью опознать.
Я не знал, как развивался мировой скандал вокруг «Пересмешника», но, судя по тому, как сильно конвой торопился доставить седого в мангруппу, он был нужен. И я понимал зачем.
КГБ хотело узнать всё о том, где начать поиски Стоуна. Ведь если СССР заполучит этого сукина сына, который так много знает, то ни США, ни Пакистан не смогут вывернуться из скандала. Им просто придется признать, что Пакистан — вассал Америки, пытался обострить геополитическую ситуацию в Афганистане и, тем самым, загнать Союз в ловушку. И тогда это изменит всё.
Однако я не собирался передавать особистам информацию просто так. Я собирался заключить с ними договор. Договор, который поможет мне вытащить брата. Если он еще жив.
У входа в землянку КП стоял Коршунов. Прислонившись спиной к дверному косяку, он держал целую кипу бумажек и хмурился, вчитываясь в них. То и дело замполит поправлял очки и беззвучно шевелил губами. Когда увидел меня — дёрнулся, выпрямился, будто его током ударило. Лицо у него было встревоженное, глаза бегали. Замполит всегда нервничал, когда что-то шло не по плану, а сейчас всё пошло не по плану капитально.
— Селихов? — удивился он, снова поправляя большие очки. — Ты к Семён Евгеньичу?
— Да, — ответил я коротко. Голос прозвучал несколько более строго, чем нужно было бы.
Коршунов шагнул вперёд, заслонил мне дорогу. Бумажки он прижал к груди, словно студент, спешащий на пары.
— Не ходи сейчас, — сказал он вполголоса, почти шёпотом. — Не время. Он… сам не свой.
— А когда будет время?
Он замялся. Неловко утер нос рукавом, стараясь при этом не выронить документов.
— Я серьёзно, Селихов. Он уже доложил в штаб. Всё доложил. Про конвой, про пленных, про Горохова. — Коршунов говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что я перебью его. — Теперь ждёт. И… сам понимаешь, в каком он состоянии.
Он опустил взгляд. Шмыгнул носом и как-то робко добавил:
— Не ходи, а? Зайди к нему попозже.
— Это приказ?
— Да что толку приказывать? — пожал плечами Коршунов. — Всё равно ж попёрся. Это просьба. Не ходи, пожалуйста.
Я смотрел на него и видел, как дёргается его кадык. Замполит боялся. Боялся того, что будет дальше. Что приедут особисты, начнут копать, и всем достанется.
— Особисты когда приедут? — спросил я.
Коршунов отвёл взгляд. Посмотрел куда-то в сторону, на тёмные силуэты БТРов, на курилку, где сидели свободные от нарядов бойцы.
— Не знаю, — ответил он глухо. — Они редко предупреждают о прибытии. Может, завтра. Может, послезавтра. Может, через неделю.
— То есть точно ты не знаешь?
— Ну… — Он замялся. Снова, очень нервным движением, поправил свои очки.
— Я всё равно зайду, — не дал я ему закончить и шагнул к двери.
Коршунов дёрнулся, хотел снова преградить мне дорогу, но, видимо, передумал. Отступил.
— Ничего ты от него не узнаешь… — покачал он головой. — Может быть, он и сам не знает.
Я остановился. Повернулся к нему.
— Я услышал твой совет. Принял к сведению. — Проговорил я и толкнул дверь.
Внутри было темно. Настольная лампа под зелёным абажуром горела на столе, выхватывая из полумрака заваленный бумагами стол, край раскрытой папки, пустую кружку. И сгорбленную фигуру Чеботарёва.
Он сидел, уткнувшись в какие-то листы, и писал. Ручка скрипела по бумаге — резко, нервно, будто каждое слово давалось начальнику заставы с настоящим трудом.
Рядом, на уголке стола, стояла кружка. Сначала она показалась мне пустой, но я уловил запах — спирт, разбавленный водой. Или просто водка. Здесь нечем было закусывать, только бумаги и пепельница, полная окурков.
Чеботарёв поднял голову. Глаза у него были мутные, красные, лицо осунувшееся, небритое. Китель расстёгнут, ворот майки грязный, на груди тёмное пятно — то ли пот, то ли пролитый чай.
Он увидел меня, и лицо его дрогнуло. Сначала он меня будто бы не узнал, потом все же понял, кто пришел, и в глазах мелькнула какая-то затравленная растерянность.
— Ты чего пришел? Чего надо?
— Спрошу и уйду, — ответил я холодно.
— Я не звал! Выйди вон! Это приказ! — почти сразу вскинулся он, будто бы напуганный моим появлением.
Он вскочил, опёрся руками о стол. Кружка качнулась, плеснула мутной жидкостью. Чеботарёв вдруг шатнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть.
Я не сдвинулся с места. Закрыл за собой дверь, прислонился к косяку. Посмотрел на него.
— Ты оглох⁈ — заорал он. — Я сказал — выйди!
Голос начзаставы срывался, и в нём звучала одна только истерика. Он стоял, покачиваясь, и смотрел на меня мутными, дурными от алкоголя глазами.
— За воротник заливаешь? — спокойно спросил я.
— Это не твое дело! Выйди! Не то прикажу, чтоб бойцы вывели тебя силой!
— Ну давай, — я скрестил руки на груди, — заодно пускай посмотрят на своего командира. На то, во что он превратился.
Чеботарев застыл. Даже, кажется, качаться перестал. Грудь его ходила ходуном под расстёгнутым кителем. Потом он вдруг обмяк, будто из него выдернули стержень. Опустился на стул. Схватил кружку, отхлебнул, поморщился. Рука его дрожала — я видел это отчётливо, даже в тусклом свете лампы.
— Что пишете, товарищ старший лейтенант? — спросил я спокойно.
Он замер. Посмотрел на листы перед собой, потом перевел взгляд на меня. В глазах его мелькнули пустота и боль.
— А тебе какое дело?
— Просто любопытно.
Он несколько мгновений помедлил. Потом шумно выдохнул.
— Рапорт пишу, — сказал он тихо, обречённо. — На перевод. Хватит с меня. Всё…
Он снова отхлебнул из кружки. Поморщился, занюхал спирт рукавом. Поставил кружку, пролив несколько капель на бумаги.
— Это я виноват, — продолжал он, глядя куда-то в стол, в одну точку. — Во всём. Конвой погиб из-за меня. Я должен был предвидеть. Должен был дать им хотя бы дополнительное охранение… Я должен был… Должен был усилить наряды на всех участках, после того, что случилось в Чахи-Аб… Я…
Он замолчал. Сгорбился над своим заявлением. Схватился за голову.
Сейчас мне показалось, что я еще не видел более жалкого офицера, чем Чеботарёв сейчас. Мне стало неприятно. Я почувствовал легкий, едва уловимый укол отвращения, быстро появившийся и столь же быстро исчезнувший где-то внутри.
Чеботарёв не каялся, нет. Он искал жалости. Ждал, что я скажу: «Нет, Сеня, ты не виноват, это всё обстоятельства». Чтобы сказал что-то такое, чтоб ему стало легче. Чтобы кто-то другой взял на себя этот груз. Ну или хотя бы разделил с ним бремя его ошибок. Чтобы кто-то проникся. Чтобы кто-то «понял».
Я понял. Но совершенно не так, как ожидал этого начзаставы.
— В смерти конвоя виноваты душманы, — сказал я ровно. — В смерти языка — Горохов. А ты, товарищ старший лейтенант, виноват только в одном.
Он поднял голову. В глазах мелькнула надежда. Такая жалкая, детская надежда, что кто-то сейчас погладит по головке и скажет, что всё хорошо.
— Ты был недостаточно решительным командиром, — продолжал я. — И сейчас опять хочешь, чтобы кто-то другой принял за тебя решение. Ты пишешь рапорт, но ждёшь, что я или Зайцев начнём тебя отговаривать. Что мы скажем: «Сеня, останься, ты нам нужен». Чтобы снять с тебя ответственность. А потом, когда начнется расследование, ты хочешь, чтобы мы защитили тебя от особого отдела. Чтобы поручились. Чтобы выступили единым фронтом.
Чеботарёв дёрнулся, открыл рот, хотел возразить. Но я не дал.
— Этого не будет, Сеня, — покачал я головой.
Чеботарёв всхлипнул. Зажмурился, силясь задержать слезы. У него вышло. Начальник заставы глянул на меня.
— Ты меня ненавидишь, Селихов… Я понимаю. Ты имеешь на это право и…
— Я тебя не ненавижу, — перебил его я.
Чеботарёв так и застыл с полураскрытым ртом.
— Ты не пропащий человек, Сеня. И не плохой. — Я говорил спокойно, без злости, без презрения. Просто констатировал факты. — Ты просто слабый. И это не приговор — если ты сам захочешь измениться. Но для этого придётся принять решение самому. Без подсказок. Без жалости. И принять ответственность тоже. Принять, что бы ни случилось.
Чеботарёв молчал. Смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на рапорте, мелко дрожали. Он не плакал — просто сидел и смотрел в одну точку. Как безжизненный, пустотелый бюст.
— И ты это можешь, Сеня, — добавил я. — Перед тем, как ехать искать конвой, я видел в тебе это. На миг, после той истерики, ты взял себя в руки. Ты принял решение и разрешил мне проверить тела погибших бойцов. Сам принял.
Я дал ему минуту. Он молчал. Когда я понял, что он больше ничего не скажет мне, то спросил:
— Особисты когда приедут?
Он не поднял головы. Ответил глухо, безжизненно:
— Не знаю… Не докладывали…
Я кивнул.
— Разрешите идти?
Чеботарев не ответил. Лишь покивал.
Тогда я просто развернулся и вышел.
За дверью стоял Коршунов. Он подслушивал — это было написано на его лице крупными буквами. Увидев меня, замполит отпрянул, сделал вид, что копается в своих бумажках. Глаза его бегали, губы кривились в какой-то жалкой, виноватой улыбке.
Я прошёл мимо, не сказав ни слова.
На плацу было всё так же пусто. В курилке всё так же сидели бойцы. Сидели и смотрели на меня. Когда я проходил мимо, то отводили взгляды.
Что ж. Пока выяснить, когда же приедет опергруппа, не удалось. Но я был уверен, ждать и слишком долго не придется.
Я вернулся в свою каптерку. Взял на столе список трофейного оружия, который надо было передать в штаб. Я достал его, развернул, посмотрел на цифры. Потом убрал обратно.
«Надо бы заглянуть в узел связи, — подумал я. — К Каширину. Пусть маякнет в мангруппу, уведомит их. А заодно и спросит, что они прикажут делать со всем этим добром».
* * *
Майор Градов стоял, прислонившись плечом к шершавой стене старой крепостной башни штаба мангруппы, и смотрел, как солнце медленно валится за горы. Тени от башен вытягивались, ползли по пыльному плацу, прятались друг за друга. Вечер здесь наступал всегда неожиданно — только что было светло, а через полчаса уже хоть глаз выколи.
Пальцы машинально крутили папиросу, но прикурить он не спешил. Слишком устал. Слишком много всего навалилось за последние сутки.
Рядом переминался с ноги на ногу капитан Хромов. Курил жадно, глубоко затягиваясь, и стряхивал пепел прямо под ноги, в пыль. Лицо у него было красное, злое — он всегда так злился, когда что-то шло не по плану.
— Выходит, зря сидели? — спросил Хромов негромко, но с той хрипотцой, которая у него всегда прорезалась, когда он сдерживал ругань. — Зря ждали? Язык — всё?
Градов молчал. Только повертел папиросу в пальцах, помял мундштук.
Капитан Ветров стоял чуть поодаль, у самого входа в расположение штаба, и делал вид, что ищет что-то в своем блокноте. Но Градов знал эту его привычку — Ветров всегда так делал, когда хотел казаться занятым, а сам слушал каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох.
— Ну да, — продолжил Хромов, не дождавшись ответа. — Переговоры, сдача, а потом пальба. Кто начал — хрен разберёшь. Свои же друг в друга чуть не постреляли. А язык — труп. И всё, приехали.
Он сплюнул в пыль, зло, с чувством. Следом кинул и окурок. Затёр его сапогом.
— Абдул-Вахид, — проговорил Ветров негромко, не оборачиваясь. — Предположительный участник неустановленной группы, которая взяла объект. Он…
— Знаю, кто это был, — огрызнулся Хромов. — Я не в этом смысле. Я в том смысле, что теперь его нет. И всего, что он знал, — тоже нет.
Градов наконец прикурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в вечернее небо. Дым потянулся вверх тонкой струйкой и стал таять, растворяясь в сумерках.
— Селихов там был, — сказал он негромко.
Хромов дёрнул головой, посмотрел на него.
— Ну был, товарищ майор. И что?
— Пытался спасти языка, — ответил Градов. — Вёл переговоры. Сам, без приказа, без поддержки. Даже умудрился их уболтать сдаться. А потом… — майор задумался.
Ветров обернулся. Очки его блеснули в свете единственной лампы, горевшей над входом в штаб.
— Повел себя так, будто что-то знает. Пытался выудить важного информатора. А знать бы… не должен, — сказал он.
— М-да… — протянул Градов. — Не должен.
— Александр Петрович, — Ветров шагнул ближе, поправил очки. — Вы прошлый раз обещали обсудить допрос Селихова с Искандаровым. Он дал какую-то обратную связь?
Градов открыл рот, чтобы ответить.
И в этот момент со стороны КПП донёсся шум мотора.
Все трое повернули головы. Хромов даже привстал на носках, вытягивая шею, будто это могло помочь разглядеть что-то в сумерках.
УАЗик въехал во двор крепости медленно, осторожно, будто ощупывая дорогу фарами. Машина была пыльная, грязная, с номерами, которые Градов узнал сразу. Он такие номера запоминал намертво.
У ворот уже суетился дежурный офицер — молодой лейтенантик из местных, вечно взмыленный, вечно бегущий куда-то. Он подскочил к машине, замахал руками, показывая, куда проехать. УАЗик послушно свернул, приткнулся к стене, заглушил мотор.
Хромов выматерился сквозь зубы. Тихо, но забористо.
Из машины вышли двое. Первым выбрался какой-то молодой офицер — толстенький, суетливый. Он забежал вперёд, засеменил к передней пассажирской дверце, открыл её, хотя никто его об этом не просил.
А второй…
Градов замер. Папироса застыла в пальцах, дым от неё поднимался ровно. Даже не колеблясь в воздухе.
Второй вышел спокойно. Не спеша. Поправил фуражку, огляделся. Огляделся так, будто всю жизнь здесь прожил, будто каждый камень в этой крепости знал. Форма на нём сидела так, будто её шили по нему — ни складки, ни пылинки. Полевая, без знаков различия, но на плечах угадывались погоны. Майорские, скорее всего. А может, и выше.
Выправка. Градов за свою жизнь насмотрелся на людей с выправкой. Сам таких готовил. Но это было другое. Это была не выправка даже — это была порода. Спина прямая, голова поднята, шаг широкий, но не размашистый — каждый точно на своё место. Человек, который привык, что ему везде дорога. Который не спрашивает — он берёт.
Лицо смуглое, восточное. Тёмные волосы коротко стрижены, на висках седина. Но глаза… глаза Градов разглядел даже в сумерках. Стальные. Холодные. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много и давно перестали чему-либо удивляться.
Градов поймал себя на мысли — переодень этого человека в штатское, и он покажется совершенно обычным. Совершенно непримечательным. Но форма одежды будто бы придавала ему какую-то особую силу. Силу, с которой стоило считаться.
Хромов рядом шумно выдохнул. Забыл, что курит, и обжёг пальцы. Выругался, но тихо, одними губами.
Ветров замер, как статуя. Только очки блестели в темноте.
— Правда он? — выдохнул он едва слышно. — Чего он тут забыл?
Градов молчал. Смотрел, как вновь прибывший офицер идёт через плац. Не глядя по сторонам. Прямо. Жёстко. Так идёт человек, который знает, зачем приехал. Который не тратит время на пустое.
Сопровождающий толстенький офицер семенил рядом, что-то говорил, размахивал руками, показывал то на штаб, то на землянки. Но второй лишь кивал, не замедляя шага. Кивал так, будто слушал, но думал о чём-то своём. О чём-то, что толстенькому было не понять. Более того — не полагалось понимать.
Он прошёл мимо них метрах в пяти. Не остановился, не повернул головы. Только на мгновение скользнул взглядом по троим офицерам у стены — и сразу отвернулся. Но этого мгновения Градову хватило, чтобы понять: он их увидел. Запомнил. Оценил.
И пошёл дальше.
— Ну… — Хромов сглотнул, провёл ладонью по лицу, вытирая несуществующий пот, которого не было. — Ну, теперь будет весело.
Ветров молчал. Поправил очки. Достал блокнот, что-то черкнул быстро, машинально — просто чтобы занять руки, чтобы не стоять вот так, столбом.
Градов докурил. Бросил окурок в пыль, придавил сапогом. Посмотрел вслед удаляющейся фигуре.
Вновь прибывший скрылся за дверью начмана. Толстенький забежал следом, и дверь захлопнулась.
Во дворе стало тихо.
— Александр Петрович, — несколько напряженно спросил Ветров. — Что будем делать?
Градов посмотрел на него. Потом на Хромова, который всё ещё мял в пальцах сгоревшую папиросу, забыв её выбросить.
— Ты там спрашивал, дал ли Искандаров обратную связь? — спросил Градов. — Ну теперь можешь поговорить с ним лично.

----------

Глава 7

Глава 7
Когда я спустился в землянку узла связи, Каширин сидел за столом, склонившись над разобранной рацией. Он услышал мои шаги, вздрогнул всем телом, резко обернулся.
Рука его сделала какое-то движение — быстро, суетливо. Что-то задвинул в ящик стола.
— Ой, товарищ прапорщик! — голос у него был тонкий, нервный. Он заулыбался, но улыбка вышла натянутая, будто маска. — А я… это… рацию настраиваю. Связь сегодня капризничает. Вы по делу?
Я подошёл к столу. Кивнул на разобранную рацию, но смотрел на ящик. Тот самый, куда он что-то спрятал.
— Вот эту что ли? Разобранную?
— Ну, — Он отодвинул рацию вместе со всеми деталями подальше от себя. Растерянно добавил: — это глубокая настройка
— Я вижу, — сказал я суховато. Потом глянул на радиста — Да. Я по делу. Список трофеев надо в штаб передать. Пусть скажут, что с этим делать.
Я положил листок перед ним. Каширин схватил его, закивал, забормотал:
— Конечно, конечно, товарищ прапорщик! Всё сделаю, в лучшем виде. Сейчас, только… только настрою частоту и…
Он говорил и говорил, а глаза его всё время косились на ящик. Пальцы нервно теребили край листа, мяли бумагу.
Я молчал. Смотрел на него.
Он почувствовал этот взгляд, замер. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.
— Юра, — сказал я спокойно. — Что ты там прячешь?
Он побледнел. Мгновенно, как лампочку выключили. Лицо радиста стало серым.
— Где? — переспросил он, делая вид, что не понимает. — А, это… это так, запчасти… Схемы… Ничего интересного, товарищ прапорщик, служебное, личное…
— Покажи.
Между нами повисла пауза. Каширин замер секунд на пять, не меньше. Я слышал, как гудит аппаратура, как где-то за стеной скребётся мышь.
Потом Каширин выдохнул. Шумно, обречённо. Открыл ящик, достал небольшую жестяную коробку из-под чая. Поставил на стол, открыл крышку.
— Это… это моё хобби, товарищ прапорщик, — сказал он тихо, виновато. — Я понимаю, что нельзя, но… посмотрите, это же просто безделушки. Для души. Никакого криминала.
Я наклонился, заглянул в коробку.
В ней, в аккуратных ячейках из картона, лежали патроны. Разные. Длинные винтовочные, короткие пистолетные. Латунные гильзы тускло поблёскивали в свете лампы, стальные матово отсвечивали.
Каширин, видя, что я рассматриваю его коллекцию, расслабился. Даже оживился как-то. Начал говорить — сначала осторожно, потом увлечённее, забывая о страхе:
— Вот это американский 30−06, для «гаранда», ещё со Второй мировой. У пастуха в Чахи-Абе выменял на соль. А это наш, 7.62×54R, но гильза латунная, редкость. Вот ещё. Видите клеймо? Английский 303. А этот, видите, ободок у шейки? Пакистанский 7.62 НАТО, у них своё производство, качество так себе, пуля болтается. А вот китайский — для АК, 7.62×39, штамповка грубая, но патрон как патрон, бьёт исправно…
Он говорил с такой страстью, что лицо его на минуту стало живым. Даже настоящим. Всякая суетливость исчезла из его выражения. Оно сделалось увлечённым, почти счастливым.
Я слушал, кивал, разглядывал коллекцию. Потом полез в карман. Достал патрон. Тот самый патрон, что я нашёл в своей каптёрке ещё в первые дни после приезда. Когда заподозрил, что кто-то рылся у меня в каптёрке без моего ведома.
Я повертел его в пальцах, положил на стол рядом с коробкой.
— Отличная у тебя коллекция, Юра, — сказал я спокойно. — Разнообразная. Китайский есть, американский есть, английский. А вот арабского, я смотрю, не держишь?
Каширин посмотрел на патрон.
И я увидел, как лицо его меняется. Краска отлила от щёк, оставляя серую, землистую бледность. Улыбка сползла, губы дрогнули, искривились.
Я пододвинул патрон к нему.
— Случайно нашёл в своей каптёрке пару недель назад. Под столом валялся. Интересно, как он там оказался?
В землянке вновь повисла тишина. Только лампы аппаратуры продолжали натужно гудеть. Где-то за стеной всё так же скреблась мышь. Каширин смотрел на патрон, и я видел, как едва заметно задёргалось его веко. Радист громко, с усилием сглотнул.
— Я… я могу объяснить… — прошептал он.
— Что ты делал в моей каптёрке, Юра?
— Я…
— Откуда ты взял ключи?
Каширин вдруг глуповато улыбнулся и глянул на меня. Негромко, растерянно спросил:
— Отпираться, видать, бесполезно, да?
— Говори, Юра.
Он сник. Опустил глаза. Плечи его тоже опустились. Радист весь сжался. Ссутулился. Заговорил Каширин быстро, сбивчиво, захлёбываясь.
Говорил про училище, про Ташкент, про то, что его завербовали ещё там. Что он информатор, внештатный сотрудник особого отдела. Что это обычная практика — в каждой части есть свои люди, стукачи, осведомители. Он не шпион, нет! Он просто передаёт информацию. О настроениях, о ЧП, о конфликтах, о новых офицерах… Обо всём, что может заинтересовать комитет.
Я слушал, не перебивая. Смотрел на него.
— Начальство заставы знает?
Он медленно покачал головой.
— И обо мне передавал? — спросил я, когда он выдохся.
Этот вопрос заставил его вздрогнуть. Вновь оживиться. Каширин уставился на меня. Затараторил:
— Ничего особенного не передавал! Так, упоминал в контексте всех событий, лично о вас — ничего такого!
— Врёшь.
— Клянусь! Клянусь здоровьем моей мамы, царство ей небесное!
Он выпалил это на одном выдохе. Когда понял, что сморозил глупость, застыл, прикусив губу.
— Юра… — Покачал я головой. — Если ты не скажешь правды, к вечеру уже вся застава будет знать, чем ты тут занимаешься.
— Нет! — Округлил он глаза. — Н-не надо! Мне ж тогда тут жизни не будет! Я…
Он осёкся.
По правде сказать, я не собирался раскрывать его секрет. Знал, что этого не потребуется. Этот непуганый радист сам выдаст всё, что нужно. Если знать, куда надавить.
— Тогда говори, — суховато сказал я. — Всё выкладывай.
Каширин торопливо облизнул пересохшие губы.
— Если расскажу, не скажете никому? Просто если в КГБ узнают, что я провалился, то…
— Торговаться поздно, — я покачал головой. — Сейчас лучшее, чем ты можешь себе помочь, — рассказать мне всё.
Он замер. Потом опустил голову так низко, что его подбородок коснулся груди. Медленно, дрожащей рукой, Каширин полез в другой ящик стола. Достал потрёпанную книжечку в коленкоровой обложке. Протянул мне.
— Здесь всё… — сказал он тихо. — Все донесения…
Я взял книжку. Пролистал. Мелкий, аккуратный почерк — не похожий на его обычные каракули. Даты, время, позывные. И рядом — «Селихов П. С.».
Отметки о моих передвижениях. О разговорах с офицерами и солдатами. О письме брату. О письмах, что я направлял Тарану, Мухе, в Союз. Да даже родителям. И, конечно, пометки о допросе седого душмана.
Короче, там было всё.
— Говоришь, ты шпионишь за всеми? А такое чувство, что только за мной, — проговорил я холодно.
— Я… Я просто, — он сглотнул. Стыдливо спрятал глаза. — Я просто выполняю приказания, товарищ прапорщик.
— Кто тебе их отдает? Имя, звание?
Он поджал губы. Покачал головой.
— Не знаешь, — выдохнул я. — Ну ладно.
Тут я не стал давить. Решил, что он правда не знает. Вряд ли бы простому информатору сообщили, для кого конкретно он шпионит.
Каширин снова забормотал, зашептал, голос его нервно, даже судорожно дрожал. Радист слезно просил никому не рассказывать. Говорил, что узнай кто на заставе, ему конец. Свои же загнобят, за стукачество. Житья не дадут, затравят.
Я спрятал книжку во внутренний карман кителя. Посмотрел на него. Он трясся, как осиновый лист.
— Как передавал информацию? Телеграфом?
— Я… Как придётся… Но в основном… Да…
Я вздохнул.
— Ключи шифрования сюда. Быстро.
Каширин занервничал, закопошился. Быстро достал из ящика стола сумку. Извлёк оттуда книжицу и перепуганно сунул мне.
— Значит, слушай сюда, — сказал я, похлопывая книжкой о ладонь. — Передавать информацию в КГБ будешь как раньше. Но теперь — всё через меня. Там не должны заподозрить, что их информатор погорел. — Обо мне тоже будешь передавать. Но только то, что я тебе сам скажу. Понял?
— Вы… Вы ведь ничего никому не расскажете? — Только и смог выдавить Каширин. — Правда? Не расскажете же, да?
— Если будешь делать всё правильно, и слушаться, то нет, — покачал я головой. — Будешь жить, как раньше. Но если я заподозрю, что ты что-то крутишь…
— Понял, понял, товарищ прапорщик, — закивал он быстро. Потом покосился на дверь, когда кто-то прошёл у входа в землянку. — Честное слово даю, без вашего ведома ни-ни!
— Смотри мне, Юра, — я хитровато прищурился. — Ну ладно. Свободен. И в мангруппу не забудь передать всё, что я тебе сказал.
— Будет… Будет сделано в лучшем виде. — Каширин снял кепи, утёр вспотевший лоб.
— Ну и хорошо.
Я вышел на улицу. Уже вечерело. Застава дышала почти привычной, солдатской жизнью. Казалось, бойцам не было дела ни до Каширина, который бессовестно стучал на них, ни до Горохова, который сидел под конвоем в бане, даже до начзаставы Чеботарёва, что бухал водку на КП.
У них были свои дела. Своя служба, налаженная по часам.
Я вздохнул. Сунул книжку с шифровальными ключами под мышку и пошёл к каптёрке.
Мда. Сам того не зная, Каширин сослужил мне хорошую службу. В КГБ уже знали, что я допрашивал пленного духа. А значит, они совсем скоро придут за ответами.
И уж тогда поторгуемся.
* * *
Ноги подкашивались. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, в разбитой челюсти, в стёртых до крови лодыжках. Стоун плёлся в середине колонны, сплёвывая горькую слюну и стараясь не смотреть на конвоиров. Если смотреть, они подумают, что он хочет бежать. А бежать он не мог. Даже если б очень захотел.
Впереди, над серыми скалами, уже показались первые постройки — несколько приземистых пастушьих саклей из камня и глины, вросших в склон, загон для скота, чахлые деревца у ручья. Пост работорговца Махди. Стоун выдохнул. Дошли.
Никогда в жизни Стоун не думал, что будет этому рад. Но он радовался. Теперь его ждёт горячая еда и несколько часов отдыха под сухой, тёплой крышей. Сейчас это показалось ему пределом счастья.
Люди Махди встретили их настороженно. Стоун насчитал человек десять, не больше, но все вооружены — кто-то автоматами, у некоторых — старые английские винтовки. Смотрели исподлобья, пальцы держали на спусковых скобах. Мэддокс шагнул вперёд, развёл руками — мол, свои, не стреляйте. Гаррет и остальные держались наготове.
Стоун огляделся. Взгляд его упал на троих стариков, сидевших у стены дальней сакли прямо на земле, на потёртых, выцветших коврах. Они были стары. Очень стары. Лица в глубоких морщинах, как кора старого дерева. Двое курили кальян — дым тянулся тонкими струйками и таял в вечернем воздухе. Третий полулежал на подстилке и будто дремал.
Но глаза у всех троих были открыты. И смотрели они на Мэддокса.
Стоун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Старики смотрели на него, как смотрят на то, что пришло из другого мира. В их взглядах стояло древнее, тяжёлое любопытство, в котором не было страха. Только знание.
— Чего они уставились? — буркнул себе под нос Гаррет, проходя мимо.
Стоун не ответил. Он тоже смотрел на стариков. Те не отводили взглядов от вновь пришедших.
Дверь самой большой сакли отворилась, и вышел Махди.
Стоун сразу узнал его, пусть и видел лишь два или три раза в жизни. Узнал даже не по лицу, а по той уверенной, сытой тяжести, с которой он двигался.
Это был мужчина средних лет, плотный, даже грузный, но в этой полноте чувствовалась не рыхлость, а сила — как у медведя перед спячкой. Одет он был в дорогой халат поверх светлой европейской рубашки с отложным воротничком, на ногах — мягкие кожаные сапоги без каблуков. Лицо широкое, с тяжёлой челюстью, но глаза — умные, хитрые, оценивающие. Такими глазами опытный купец смотрит на товар на базаре, прикидывая, сколько можно дать и сколько запросить сверху.
Махди улыбнулся. Улыбка была широкой, радушной, но глаз не касалась. Совсем.
— Добро пожаловать, — сказал он по-английски чисто, с едва заметным, почти неуловимым акцентом. — Вы проделали долгий путь. Уж я думал, задержусь сам, застану вас здесь, по приезду. Но вы задержались сильней меня.
Он развёл руками — жест гостеприимства, хлеб-соль, будто на свадьбе.
— Проходите, отдыхайте. Мои люди приготовят ужин, чай. Есть врач, обработает раны. Вам нужно отдохнуть.
Мэддокс шагнул вперёд. Навис над Махди всей своей широкоплечей фигурой. Голос его звучал глухо, с хрипотцой нескольких бессонных ночей:
— Это всё потом, Махди. Мне нужно знать другое. Когда эвакуация? Где точка встречи? Нас должны забрать.
Махди улыбнулся ещё шире. Покачал головой — ласково, как ребёнку.
— Всему своё время, командир. Сначала — отдых. Вы еле на ногах стоите, ваши люди тоже. Какая эвакуация, если вы свалитесь от усталости?
Мэддокс сжал челюсти. Желваки заходили у него под скулами.
— Махди, я не шучу. Нам сказали, здесь будет связь. Здесь будет транспорт. Где?
Махди вздохнул. Положил пухлую ладонь на плечо Мэддоксу — жест доверительный, почти отеческий.
— Будет, командир, всё будет. Но не сразу. Сначала поешьте. Поспите. Раны обработайте. Утром поговорим. Обещаю.
Он говорил мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. Стоун, наблюдавший со стороны, усмехнулся про себя. «Утром поговорим» на востоке может значить и завтра, и через неделю, и никогда. Мэддокс этого не понимал. Или не хотел понимать.
Махди уже разворачивался, чтобы отдать распоряжения, как со стороны входа в лагерь донёсся топот копыт. Пыль поднялась столбом, и через несколько мгновений во двор въехала группа вооружённых всадников. Человек семь. Кони фыркали, встряхивали гривами, люди сидели в сёдлах настороженно, как всегда сидят те, кто ждёт нападения в любой момент.
Главный — здоровенный детина с перебитым носом и наглым, тяжёлым взглядом, осадил коня прямо перед Махди, едва не сбив его с ног.
Люди Махди напряглись. Кто-то схватился за автомат, кто-то перекрыл входы. Сам Махди жестом остановил их — мол, не дёргаться — и шагнул к всаднику.
— Небольшие проблемы, — бросил он Мэддоксу через плечо. — Бандиты с перевала. Собирают дань за проезд по этой дороге. Сейчас улажу.
Он заговорил с главарём на дари. Быстро, миролюбиво, разводя руками. Тот слушал, кривил губы, сплёвывал под ноги коня. Потом ткнул пальцем в сторону Мэддокса и его людей, что-то спросил. Махди ответил. Главарь недовольно мотнул головой.
Стоун наблюдал за этой сценой. Говорили они тихо, о чём идёт речь, понять было нельзя. Но даже так Уильям чувствовал, как внутри проклёвывается что-то похожее на злорадство. Мэддокс, такой крутой, такой непробиваемый, сейчас стоял и ждал, как мальчишка, пока толстый торговец разбирается с местными бандитами. И ничего не мог сделать.
Мэддокс не выдержал. Шагнул вперёд, встал рядом с Махди, вклинился в разговор:
— В чём дело? Чего он хочет?
Главарь, услышав чужую речь, перевёл взгляд на Мэддокса. Оценил его с ног до головы. На его лице появилась кривая, наглая усмешка. Он что-то сказал Махди, кивая на американца.
Махди, стараясь сохранять спокойствие, перевёл:
— Он говорит, вы выглядите как хорошие воины. И ему нравится ваше снаряжение. Он предлагает сделку: всё ваше снаряжение, оружие, боеприпасы — и два месяца бесплатного прохода для меня и вас по этим горам. Гарантирует безопасность.
Мэддокс побагровел от злости. Стоун видел, как кровь заиграла на широком лице майора так сильно, что казалось, он вот-вот закипит. Кулаки Мэддокса сжались сами собой.
— Скажи этой пещерной псине, — прошипел Мэддокс сквозь зубы, — что моё снаряжение он сможет получить только с моего трупа. И пусть убирается, пока я не надрал ему и его голодранцам задницы.
Махди перевёл. Стоун слышал, что работорговец использовал куда более вежливые выражения. Но этим главаря бандитов обмануть было нельзя. Он, как и Стоун, видел напряжённый подбородок Мэддокса. Видел, как жилки бьются на его бычьей шее.
Главарь ухмыльнулся ещё шире. Оставив свой автомат при седле, он медленно, с вызовом, спрыгнул с коня. Достал из-за пояса огромный кривой нож с костяной рукоятью, покрутил его в руке, примеряясь. И сделал Мэддоксу приглашающий жест.
Тишина в лагере стала такой плотной, что Стоун слышал, как где-то за саклями журчит ручей. Люди Махди замерли, люди Мэддокса вскинули оружие, но Гаррет жестом остановил их — ждите. Сам работорговец собирался было вмешаться, но Мэддокс остановил его властным, почти хозяйским жестом.
Мэддокс вышел вперёд. Демонстративно бросил на землю винтовку. Снял и кинул следом тяжёлую разгрузку. Сбросил куртку, оставшись в одной майке, и Стоун увидел, как перекатываются его мышцы под загорелой кожей, как напрягается спина. Шрам на лице налился кровью, стал багровым.
Главарь двинулся на него. Нож мелькнул в воздухе — раз, другой. Мэддокс уходил, уклонялся, будто танцевал. Он был тяжелее, но двигался быстрее, чем можно было ожидать от такого крупного человека. Внезапно майор перехватил руку душмана с ножом, рванул на себя, одновременно подсекая ногу противника. Тот рухнул, но Мэддокс не дал ему подняться. Несколькими неуловимыми движениями он вывернул бандиту руку, вырвал нож и вогнал его прямо в сердце лежащему бандиту.
Ошарашенный всем произошедшим главарь вытаращил глаза на небо, выплюнул на бороду кровь, дёрнулся раз, другой — и затих.
Всадники замерли. Секунду они смотрели на мёртвого главаря, потом на Мэддокса, стоявшего над телом с окровавленным ножом в руке. Люди Мэддокса держали их на прицеле. Всадники переглянулись — и, не сговариваясь, развернули коней. Унеслись так быстро, как только могли. Только пыль за ними заклубилась.
Мэддокс вытер нож о рубаху мёртвого главаря. Критически осмотрел, цокнул языком. А потом выбросил клинок в ручей. Не спеша надел куртку и своё снаряжение. Лицо его было каменным.
Махди смотрел вслед ускакавшим бандитам, качал головой. Потом повернулся к Мэддоксу:
— Это были люди Карима-баши. Сильный клан. Он не простит такой смерти. Теперь у меня будут большие проблемы.
— Это у тебя проблемы, Махди, — бросил Мэддокс, не глядя на него. — Мне плевать на твои кланы. Решай свои дела с ними сам.
Он пошёл к саклям, жестом подзывая своих. Махди проводил Мэддокса холодным, недовольным взглядом.
Стоун двинулся следом. Ноги гудели, но внутри разгоралось странное, лихорадочное возбуждение. Мэддокс только что нажил себе врагов. И не просто врагов — целый клан. Здесь, в горах, где каждый камень знает своих хозяев. Хорошо. Чем больше у Мэддокса проблем, тем больше шансов у него, Стоуна.
Они проходили мимо той самой сакли, где сидели старики. Вдруг один из них — тот, что дремал, вскочил. Вскочил с такой прытью, какой Стоун от него не ожидал. Костлявый палец уставился на Мэддокса.
— Дагдар! — закричал старик хрипло, надрывно. — Дагдар!
Двое других закивали, забормотали, раскачиваясь. Глаза их горели ужасом и благоговением.
Мэддокс остановился. Обернулся.
— Чего он хочет, этот старый хрыч? — рявкнул он на Махди. — Заткни его!
Махди подошёл ближе. Посмотрел на стариков, потом на Мэддокса. Усмехнулся.
— Они считают, ты Дагдар, майор Мэддокс.
— Кто? — Мэддокс набычился.
— Дагдар, — Стоун заметил, что лицо Махди снова сделалось дружелюбным. Будто и не было трупа, который его люди уже утаскивали прочь. — Это можно перевести на английский как «человек со шрамом». Или «Человек, который носит шрам».
Мэддокс хмыкнул. Потёр рубец на лице.
— И что это значит?
— Просто старая байка, майор, — Махди пожал по-девичьи пухлыми плечами. — Очень старая. Ещё со времён войны с англичанами. Говорят, был среди иноземцев один воин, хладнокровный и умелый. А ещё — бессмертный. Ни ножи, ни копья не могли ранить его. А лицо его было отмечено шрамом. И прозвали его Дагдар — Человек со шрамом.
Он помолчал, глядя на багровый шрам, пересекавший щеку Мэддокса. Но быстро отвёл взгляд, когда заметил, что майор хмурится.
— Легенда говорит, — торопливо продолжил Махди, — что этого воина прозвал так один здешний хан. Ценой смерти нескольких своих людей он смог пленить Дагдара. Но впечатлённый его воинской статью и умением, хан предложил иноземцу договор.
— И какой же? — улыбнулся Мэддокс, вальяжно озираясь то на своих людей, то на стариков.
— Если Дагдар победит трёх лучших воинов хана, то ему позволят уйти живым.
— И как? Победил?
— Победил, — кивнул работорговец. — Одного за одним. Но хан обманул Дагдара. Вместо того чтобы отпустить, он предложил ему принять ислам и стать его правой рукой. Но когда Дагдар отказался, хан приказал схватить воина, связать и бросить в самую глубокую расщелину, что нашлась в этих горах.
— Вот, слыхал, Гаррет, — хмыкнул Мэддокс. — От этих…
Он скривил губы и с какой-то натяжкой продолжил:
— «Людей» нельзя ожидать ничего, кроме предательства. Если, конечно, не держать их на коротком поводке. Верно, Махди?
— Знаете, как закончилась та история, мой дорогой майор? — Спокойно продолжил работорговец, но голос его едва заметно похолодел.
— И как же?
— Легенда гласит, что Дагдар не умер в той пещере. Теперь он возвращается, когда приходит беда. Когда начинается новая война. И ищет того хана, чтобы отомстить ему. — Махди едва заметно ухмыльнулся. Спросил: — Вы знаете Абдул-Халима, одного из ваших работодателей?
— Мой работодатель — это правительство США, — поморщился Мэддокс.
— Так знаете?
Мэддокс нахмурился. Несколько мгновений помолчал, как бы размышляя над ответом.
— Лично нет, — наконец сказал он. — Но я много о нём слышал.
— Абдул-Халим считает, — продолжил Махди, — что он потомок того самого хана. А ещё он очень щепетильно относится к истории его рода и легендам, что её окутывают.
Мэддокс слушал. Лицо его сделалось каменным. Он подвигал челюстью, будто проверяя, насколько сильно может болеть рубец. Потом хмыкнул — коротко, зло.
— Скажи своим старикам, что я не призрак. И что беду они только что видели своими глазами — вон там, у входа. Убери их с глаз моих, пока я сам не занялся ими.
Махди кивнул. Быстро заговорил на дари, и стариков, упиравшихся, но молчаливых, почти волоком утащили в саклю.
Мэддокс уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. Шагнул к Махди вплотную. Навис над ним.
— Хватит игр, Махди. Я слышал тебя. Хватит сказок про стариков и легенды. Когда нас заберут? Где вертолёт? Где машина? Где хотя бы караван, чёрт тебя дери? Отвечай сейчас же.
Махди замялся. Улыбка его стала натянутой, почти виноватой. Он развёл руками — жест, который у восточных торговцев означает полную беспомощность.
— Видите ли, майор… возникли некоторые… сложности. Непредвиденные обстоятельства. И чтобы справиться с ними, потребуется время.
— Обстоятельства? — Мэддокс нахмурился. Принялся медленно напирать на Махди. — Какие к чёрту обстоятельства?
— Прошу вас, майор, успокойтесь, — залепетал Махди. — Ваш гнев ничего не исправит.
— Какие к чёрту обстоятельства⁈ — Крикнул Мэддокс и схватил Махди за грудки. — Сколько времени нам ещё тут сидеть⁈
— Сэр! — рванулся к нему Гаррет, когда люди работорговца повскидывали оружие.
— Тихо! Назад! — Тут же наорал Мэддокс на лейтенанта.
Гаррет застыл без движения. Принялся оглядываться, оценивая вооружённых людей Махди.
— Сколько? — Сквозь зубы зашипел Мэддокс. — Сколько времени?
— Пару дней, — отворачиваясь от злого лица майора, проговорил Махди. — Может быть, неделя. Не больше.

----------

Глава 8

Глава 8
За окном уже светало, но солнце ещё не выбралось из-за гор. Где-то на плацу звякнуло ведро, затарахтел движок генератора. Жизнь шла своим чередом. Полчаса назад я принял последние ночные наряды, вернувшиеся с постов. В скором времени требовалось отпускать новые. Сегодня, несмотря ни на что, заниматься этим подошла моя очередь.
Однако время ещё не подошло, и я сидел в каптёрке. Заполнял некоторые бумаги.
В дверь постучали. Коротко, но настойчиво. Я не успел ответить — дверь открылась, и вошёл Зайцев.
Замбой, как всегда, выглядел предельно опрятно. Настолько опрятно, насколько могли ему позволить полевые условия заставы. И всё же я заметил на его свежевыбритом лице порез. Небольшой, но достаточно глубокий. На подбородке, чуть ниже ямки. Будто рука, державшая бритву, дрожала. Может, от недосыпа. А может быть, и от нервов.
— Саня, — сказал он ещё не совсем окрепшим после недавнего пробуждения голосом. — Разговор есть.
Я кивнул на табурет. Он сел, положил передо мной два сложенных листа. Тетрадные листы в клеточку давно пожелтели. Казались ворсистыми, ветховатыми от старости. Видно, долго лежали без дела. И выбрали их второпях. Взяли, какие нашлись.
— Почитай, — Зайцев отвёл взгляд.
Я развернул первый лист. Характеристика на Чеботарёва. Написана от руки, размашистым зайцевским почерком. «Товарищ старший лейтенант Чеботарёв С. Е. зарекомендовал себя как грамотный, инициативный офицер… Принимает взвешенные решения, заботится о личном составе… В сложной обстановке проявляет выдержку и хладнокровие…»
Я отложил, взял второй. Коршунов писал аккуратнее, но смысл тот же. Хороший командир. Надёжный товарищ. Достоин повышения.
Я поднял глаза на Зайцева. Он смотрел куда-то в угол, на груду ветоши.
— И что это? — спросил я.
— Сеню прикрыть надо, — Зайцев повернулся ко мне. В глазах его стояли усталость и какая-то обречённая решимость. — Если особисты раздуют дело, ему конец. А он мужик хороший, просто… ну, не справился немного. С кем не бывает?
— Он просил тебя это написать?
Зайцев замялся. Пальцы его принялись машинально теребить край офицерского планшета.
— Нет. Сам решил. Коршунов тоже подписался. Надо за него вписаться, Саня. По-людски.
Я смотрел на него и видел, как он нервничает. Зайцев старался это скрыть, но я чувствовал — по тому, как мелко подрагивают его пальцы, как он то и дело сглатывает, будто в горле что-то застряло.
— Значит, сам, — задумался я. — И почему же?
Зайцев помолчал. Достал папиросу, покрутил в пальцах, не прикуривая. Потом заговорил — не сразу, с паузами, будто каждое слово лезло наружу с трудом.
— Год назад… меня хотели под трибунал отдать. История дурацкая — я тогда замбоем был на другой, линейной заставе. Один боец, салага, простыл на посту. Ну, думали, простуда. А у него пневмония оказалась, двухсторонняя. Чуть не умер, еле откачали.
Он замолчал. Посмотрел на папиросу, будто видел её впервые, потом сунул в рот, прикурил.
— Родители его в Москву написали жалобу. Мол, командир недоглядел, условия не создал, ребёнок чуть не погиб по халатности. Меня вызвали в штаб, бумаги готовили… Я уже думал — всё, пиши пропало.
Он выпустил дым в потолок, посмотрел, как тот тает.
— А Чеботарёв, хоть и не мой прямой начальник был, работал тогда в отряде, в отделе агитпропа, написал за меня объяснительную. Ну, по старой памяти. Всё ж однокашники. Он чуть раньше меня, на год, выпустился. Ну и своё имя подставил. Написал, что климат там тяжёлый, что бойцы по двое суток в нарядах, что вины моей нет. Что я, наоборот, всё делал, чтобы помочь парню. Короче, отмазал меня.
Зайцев вздохнул.
— Ну и вот так судьба распорядилась, что оказались мы с ним, в конце концов, в одной мангруппе, — добавил он.
Потом замбой снова замолчал. Даже, казалось бы, забыл про папиросу, на конце которой уже появился солидный струп пепла.
— Я ему после того раза обязан, Саня. Понимаешь? — Зайцев посмотрел на меня в упор. — Теперь мой черёд. Если его снимут, уйду вместе с ним. Коршунов тоже. Мы решили.
Я тяжело вздохнул. Взял характеристики. Если в первый раз я только пробежал глазами первые строки обеих, то теперь дочитал обе до конца. Читал внимательнее, вникая в каждую строчку.
«Своевременно принял меры по усилению охраны объекта».
Неправда. Какие меры? Он сидел на КП и пил, пока мы там под пулями лежали.
«Проявил инициативу в организации поисковой группы».
Неправда. Это Зайцев организовал. И я.
«Лично контролировал ход операции».
Неправда. Он вообще не выходил из КП. Даже когда мы запросили поддержку, он просто дал добро по рации.
Я отложил бумаги. Посмотрел на Зайцева. Он ждал, затаив дыхание. Я видел, как дёргается его кадык.
— Ты понимаешь, что здесь написано? — спросил я спокойно. — Ты тут не просто приукрасил. Это враньё. И если особисты начнут проверять, а они начнут, они всё это вскроют за полдня. Достаточно будет просто журнал глянуть. Там всё: и количество бойцов в нарядах, без всякого усиления. И пайки, как для обычной службы. Групповое оружие только у мобильного поста на дороге да ещё на «Барсуке». Как всегда было. По документам всё это не бьётся.
Зайцев дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал.
— И тогда под раздачу попадёт не только Чеботарёв, но весь командный состав заставы. А может быть, и остальные, кто за конвоем ездил — Пихта, Штык, Кочубей, все, кого ты сюда вписал как свидетелей его «героизма». Они начнут их дёргать, допрашивать, путать в показаниях. И кто-то обязательно сломается. А кто-то просто скажет правду, потому что правду скрыть невозможно.
Зайцев молчал. Смотрел в стол. Рука его, сжимавшая папиросу, мелко дрожала.
— На что ты рассчитываешь, Вадим? — спросил я. — На «авось»?
Он шумно выдохнул. Кашлянул. Заговорил торопливо, нервно чеканя слова:
— Особисты будут заняты Гороховым. И твоим делом. Ты думаешь, им сейчас до Чеботарёва? Если они увидят, что командный состав выступает единым фронтом, они могут не копать глубоко. Ну кого они снимут? Всех сразу? Это ж целую заставу без командного состава оставят. Не пойдут на такое. Не станут рисковать.
— Рискнут, — сказал я. — Ещё как рискнут. Для отчётности, для галочки, для того чтобы показать, какие они принципиальные. И ты им сейчас даёшь ровно то, чего они ждут, — показательный процесс. Раскрыть несложно, а дело будет громким. То что надо, чтобы продемонстрировать результаты службы. И если Чеботарёв написал рапорт с признанием, они его закопают. А заодно и всех, кто с ним заодно.
Зайцев молчал. Я видел, как он борется сам с собой. Как в нём сталкиваются долг перед другом и холодный расчёт.
— Я не подпишу это, Вадим, — сказал я. — Чеботарёв закопал себя сам. Своими действиями. А этими…
Я стукнул по листам пальцами.
— Этими ты закапываешь себя и добряка Коршунова впридачу.
— Мы друг друга не бросаем, — покачал головой Зайцев. — Своих не бросаем, Саня.
— Не бросаем, — кивнул я, — но если мне придётся выбирать: спасти одного или десяток, я выберу десяток. Для меня несколько жизней всегда дороже, чем одна, даже если этот человек когда-то спас тебя. Я понимаю твой долг перед Чеботарёвым. Уважаю. Но подставлять остальных не стану.
— А как же Каста-Дуван? — нахмурился Зайцев и затушил недокуренную папиросу о край моего стола. — Я слыхал истории. Ты там потащил весь взвод вытаскивать одного бойца. И ничего. Друга своего спасал. С заставы. И ничего? А тут моему другу помощь нужна.
— Канджиев угодил к душманам не по собственной глупости, Ефим, — покачал я головой. — Он выполнял приказ. Его отделение помогало нашему разведвзводу продвинуться в глубь ущелья. Если бы мы не пришли тогда на перевал, если бы мы не привлекли к себе внимание духов, он не попал бы в беду.
— И всё равно…
— А знаешь, кто взял его в плен тогда? — перебил я Зайцева.
Тот замолчал, лишь приоткрыв рот.
— Человек, чьей основной задачей было убить меня, Вадим. Убить, потому что я впутался в одну неприятную историю с «Пересмешником». Может, слышал?
Замбой по-прежнему молчал. Только теперь поджал губы.
— Алим Канджиев попал в беду из-за меня, — проговорил я, — выполняя свой долг, как полагается. Он не трусил, не закатывал истерик. Просто служил. И в том, что его взяли, собственной вины Канджиева не было.
— Можно подумать, при других обстоятельствах ты бы не стал его спасать, — поморщился Зайцев.
— Разница не в обстоятельствах, — возразил я. — Разница в том, что Канджиев — просто солдат, выполнявший свой долг. А Чеботарёв — офицер. С него только за звание спрос больше. Уже не говоря о том, что он, как начальник заставы, своего долга не выполнил.
Замбой поднял голову. В глазах его мелькнули обида, злость, разочарование. Но он смолчал. Только спросил тихо:
— То есть ты отказываешься?
— Согласиться, Вадим, значит подставить и Чеботарёва, и вас. Да. Я отказываюсь.
Зайцев нахмурился.
— И что? И что ты предлагаешь в таком случае? — раздражённо, почти сквозь зубы, прошипел замбой. — Бросить его? Оставить на произвол судьбы? Пускай сам разбирается с особистами, да? Один? Это, по-твоему, товарищество?
— А по-твоему, товарищество — это подлог и махинации с бумажками? — поморщился я.
— Саня, — замбой подался вперёд, — что-то нужно делать. Хоть что-то. И я делаю что могу. Понимаешь? Я его не брошу.
— Вадик, — я вздохнул. — Он наделал глупостей. Если ты попытаешься выручить его таким образом, в лучшем случае притянут не только его, но и тебя с замполитом. За лжесвидетельство.
— А в худшем?
— А в худшем, — я заглянул Зайцеву в глаза, — у тебя всё получится. По какой-то неведомой причине особисты посмотрят на ситуацию сквозь пальцы, и Чеботарёв выйдет сухим из воды. И ничему не научится. Скажи мне, что будет, если его поставят командовать новыми людьми? Наделает ли он и там таких же ошибок? Погибнут ли и там из-за него бойцы? Как ты считаешь?
Зайцев молчал. Смотрел на свои характеристики. Потом поднял взгляд на меня.
— А если он попадёт под трибунал, Саня? Если ему вменят статью?
— Тогда он по-настоящему возьмёт на себя ответственность за то, что сделал. И за то, чего не сделал.
Теперь Зайцев молчал долго. Очень долго. Теребил листок одной из своих характеристик. Потом, наконец, сказал:
— Это жестоко, Саня.
— Мы на войне. Тут везде жестокость.
Зайцев совсем поник. Принялся медленно собирать свои бумажки. Постучал торцом листков о мой стол, чтобы выровнять их. Когда уже собирался убрать их в планшет, вдруг взглянул на меня.
— И что же мне делать? Что нам делать? Так и оставить его? Одного? Просто сидеть и смотреть, как Сеню судят?
— Мы можем не лгать, Вадим, — выдержал я его взгляд. — Я сказал это ему, скажу и тебе: он не плохой человек. И не пропащий. Не только одно дерьмо делал во время своей службы здесь. Ведь так?
— Ну… Так… — Зайцев опустил взгляд. Шмыгнул носом и утёр его.
— Об этом и напишем. Без лжи. Без прикрас. Как есть.
— Напишем? — повременив немного, спросил Зайцев. — Так… Так ты согласен?
— Да, — я кивнул. — При условии, если вы с Коршуновым перепишете ваши характеристики и уберёте оттуда всю брехню. Тогда да. Я поручусь за него в том, в чём можно поручиться по-настоящему.
Некоторое время Зайцев колебался. Потом решился и достал свои характеристики. Затем порвал.
— У тебя есть куда это деть? — глуховато спросил он, протягивая мне обрывки.
— Есть. Давай сюда. Сожгу.
Замбой поджал губы. Покивал. Посидел ещё немного в мрачной, тяжёлой задумчивости.
— Ну… Ну тогда я пойду перепишу. И Коршунова попрошу.
— Давай.
Зайцев встал. Пошёл к двери. Однако у самого порога он обернулся.
— А ты? Ты напишешь?
— Напишу, — улыбнулся я.
Зайцев вздохнул.
— Спасибо.
* * *
Майор Градов вышел из штаба мангруппы, разминая затёкшие плечи. Вчерашний день вымотал его так, что даже сон не помог — всё равно проснулся разбитым, с тяжёлой головой и неприятным осадком в душе.
Он остановился у стены, привалился плечом к шершавому камню. Достал папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, принялся таять в утреннем небе. Солнце только поднялось, но уже припекало — день обещал быть жарким.
Искандаров стоял метрах в десяти, у входа в древнюю крепостную стену, который вёл в казематы, приспособленные под склад. Стоял один и задумчиво смотрел куда-то на горы, и дым от его сигареты тоже тянулся вверх, переплетался с утренней дымкой. Форма на нём сидела идеально — ни складки, ни пылинки. Даже после ночёвки в этой дыре.
Градов смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Вчера Искандаров даже не подошёл. Прошёл мимо, будто их и не было. Будто они — пустое место. А ведь Градов по его просьбе собирал информацию, сидел над бумагами, посылал запросы. И отчёт отправил. И даже интересовался мнением майора относительно их дела. Однако Искандаров ему так и не ответил.
Градов докурил, придавил окурок о стену, щелчком отправил в пыль. И направился к Искандарову.
— Рустам Булатович, — сказал он, останавливаясь в двух шагах. Голос его прозвучал спокойно. По крайней мере, так показалось самому Градову. — Здравствуйте.
Искандаров улыбнулся. Приблизился. Протянул руку.
— Здравствуйте, товарищ майор.
Градов поколебался несколько секунд. Потом пожал узковатую, затянутую в перчатку пятерню Рустама. Не смутился тем, что Искандаров не счёл нужным снимать перчатку. К этому все уже давно привыкли. И многие знали причину такого поведения майора.
— Вы что-то хотели? — спросил Искандаров добродушно.
— Можно вопрос? — голос Градова прозвучал несколько более требовательно, чем он хотел.
Искандаров посмотрел на него совершенно спокойно, без всякого удивления. Лицо у него было уставшее — под глазами тени, у губ залегли складки. Но глаза оставались холодными, цепкими.
— Слушаю, Александр Петрович.
Градов достал новую папиросу, но прикуривать не стал — закрутил её в пальцах, стал разминать, шевеля табак внутри.
— Я слышал, вы сегодня на Рубиновую едете. Один. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Без нас.
Искандаров молчал. Смотрел на него и молчал. Только дым из его сигареты поднимался ровной струйкой и таял, уносимый утренним ветерком.
— Вы просили меня собрать информацию по прапорщику Селихову, — продолжил Градов. — Я собрал. Отчёт вам отправил. Даже интересовался вашим мнением. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, злая. — Вы меня проигнорировали. Вчера даже не подошли поздороваться.
Градов замолчал. Наконец прикурил, выпустил дым в сторону.
— Я понимаю, у вас высокие дела, — добавил он тише. — Но мы тоже не мальчики на побегушках, Рустам Булатович.
Искандаров слушал, не перебивая. Потом вздохнул. Вздохнул устало, по-человечески, и в этом вздохе Градов вдруг расслышал не высокомерие, а обычную, понятную каждому смертному усталость.
— Александр Петрович, — сказал Искандаров негромко. — Извините, если задел. Правда, извините.
Искандаров бросил окурок на землю. Воспитанно притоптал каблуком сапога.
— Но поймите — у меня срочное дело, — продолжил он. — Очень срочное. Прапорщик Селихов — единственный, кто общался со Стоуном. Кто видел его в лицо, провёл с ним время, может точно опознать. Американца этого мы ищем давно. Если упустим сейчас — второго шанса может не быть.
Он говорил спокойно, без нажима, но в каждом слове чувствовалась сталь.
— Я не могу рисковать, подключая лишних людей. Мне нужно оперативно допросить Селихова. И только. В остальные дела, что творятся на той заставе, я даже вмешиваться не собираюсь. Это не моё дело.
Градов нахмурился. Искандаров будто бы этого не заметил.
— Я бы хотел напомнить, — продолжал он, — что руководителем расследования по линии Янусова числюсь я. И я должен лично допросить Селихова. Первым. Когда закончу, вы можете приниматься за ваши дела. Так что… Ничего личного, Александр Петрович. Просто работа.
Градов слушал. И с каждым словом лицо его каменело. Он понимал логику Искандарова. Понимал даже, что тот по-своему прав. Но от этого было не легче.
— Рустам Булатович, — сказал он, и голос его стал жёстче, официальнее. — Я понимаю вас. Но позвольте напомнить: на этой заставе произошло ЧП. Убит конвой, погиб важный свидетель, старший сержант напал на офицера. Эти дела тоже не терпят отлагательств.
Он сделал многозначительную паузу, давая словам устаканиться в голове майора. Искандаров смотрел на него внимательно, не отрываясь.
— Это моя прямая компетенция, — продолжал Градов. — Я обязан расследовать действия Горохова и обстоятельства гибели языка. Если я не возьмусь за дело немедленно, меня спросят — почему я теряю время? И что я скажу? Что вы приехали на заставу и сказали мне не лезть, пока вы сами не закончите. Так? Скажу, что ваше дело, видите ли, «важнее»?
Он шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра.
— Я поеду с вами в любом случае, Рустам Булатович. По линии Горохова и конвоя. И если по ходу дела мне придётся задать вопросы вашему объекту — я их задам. А вы уж решайте, как нам работать: вместе или в параллель, мешая друг другу.
Градов чувствовал, что этот человек, этот Искандаров, задел его профессиональную гордость. Чувствовал где-то глубоко, в самой глубине души. И никогда не признался бы самому себе в этом. И всё же чувствовал.
Не признался он себе и в том, что ему плевать было и на конвой, и на какого-то старшего лейтенантишку, и на тряпку-начальника заставы, который допустил всю эту заварушку. Интересовало его лишь одно — участие в таком громком деле, как поимка агента ЦРУ. И не просто участие. А активное участие. Даже ключевое.
Он, Градов, намеревался теперь расколоть Селихова. Он, Градов, всеми правдами и неправдами должен узнать, где находится сейчас этот Стоун. И он, Градов, должен был представить в КГБ красивенький отчёт, главный отчёт, на основании которого дело завертится. И его, Градова, в таком случае, возможно, ждут новые звёзды на погоны.
И между этими подполковничьими звёздами и ним сейчас стоит только Искандаров, который, несомненно, желает заграбастать все лавры себе. И он, Градов, этого не допустит.
Искандаров молчал долго. Очень долго. Секунд двадцать, не меньше. Градов выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз.
Потом Искандаров усмехнулся. Усмехнулся одними уголками губ — устало, но с уважением.
— Хорошо, Александр Петрович. Вы меня убедили.
Он развернулся, опёрся спиной о стену, скрестил руки на груди и уставился на небо.
— Едем вместе. Но на моих условиях, — добавил внезапно Искандаров.
— Каких? — Градов потемнел лицом.
— Первым допрашиваю я. По своей линии. Вы вступаете, когда я скажу. Идёт?
Градов немного поколебался. Потом быстро прикинул два и два и кивнул. Помедлив секунду, протянул руку.
— Идёт.
Искандаров руку пожал.
— Тогда собирайте людей, Александр Петрович. Через час выезжаем, — улыбнулся Искандаров.
Он развернулся и пошёл к штабу. Шёл прямо, жёстко, той походкой, какой ходят люди, привыкшие отдавать приказы.
Градов смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в полуразрушенной башне штаба. Градов докурил. Бросил окурок, придавил сапогом.
Потом майор посмотрел на горы. Там, за перевалами, где-то в ущельях, затаилась застава с броским, негласным позывным «Рубиновая». Там затаился Селихов. И Стоун, которого надо найти.
Градов вспомнил взгляд Искандарова. Уважение — да, было. Но было и что-то ещё. Будто майор оценивал Градова, прикидывал, на что он способен.
«Значит, всё твоё внимание обращено на Селихова, — подумал Градов. — Значит, этот прапор что-то знает, но почему-то молчит. Ну ничего. Посмотрим, кто быстрей его расколет. А колоть я умею, майор. Как никто другой умею…»

----------

Глава 9

Глава 9
УАЗики въехали на территорию заставы, когда солнце уже перевалило за полдень. Обед не так давно закончился.
Свободные бойцы разбрелись кто куда — кто в курилке сидел, кто оружие чистил после утренних стрельб. Все наряды на местах, и вернутся еще не скоро. Новые отпускать пока рано.
Я стоял у своей каптёрки, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как УАЗики въезжают на территорию заставы. Как суетятся часовые. Как дежурный по заставе бежит к первой машине. Как напрягаются бойцы, находившиеся на территории, видя незнакомые автомобили.
Приехали две машины. Первая — штабной УАЗик, пыльный, помятый, с номерами, которые я уже когда-то видел. Вторая — с бойцами, вооружёнными, в полевой форме без знаков различия.
Зайцев подошёл неслышно, встал рядом. Тоже уставился на прибывших особистов.
— Приехали, — сказал он негромко. Голос у него был какой-то обречённый.
Я не ответил. Смотрел, как из первой машины выходят знакомые фигуры. Градов, Хромов, Ветров. Потом ещё двое, которых я не знал.
А потом из второй, вместе с бойцами вышел Искандаров.
Я его узнал сразу. Хотя видел последний раз месяц назад, в Алма-Ате, на Первое мая. Тогда я только закончил курсы прапорщиков, и ко мне приехала Наташа. Мы гуляли по городу, дурачились, строили планы. А он появился неожиданно — подошёл, поздоровался, сказал, что по делам тут. Просто так, по-дружески поболтали. Он тогда улыбался, шутил, спрашивал про Наташу.
А я чувствовал напряжение. То самое, которое не передать словами, но которое кожей ощущаешь, когда рядом с тобой человек, который знает о тебе больше, чем говорит. И я видел, что Искандаров тоже чувствовал такое напряжение. И будто бы даже сожалел о своем чувстве. А потом была та записка от Лиды. Записка с фамилией того, кто принял у Орлова мое дело.
Сейчас, глядя, как он выходит из машины, я отметил про себя, что он не похож на себя прежнего. Не похож на старого, раненого волка, которым я запомнил его после Шамабада. Не похож на безликого прохожего, которым был, когда я встретил его в Алма-Ате.
Теперь передо мной был офицер. Собранный, настороженный, строгий. Готовый действовать.
Когда он посмотрел в мою сторону, будто почувствовав, где меня искать, когда просто появился здесь, на Рубиновой, я понял, что та встреча на Первомай не была случайностью. Разведчик проводил оперативную работу. И я был объектом этой работы.
Я не удивился такому обстоятельству. Нет. Лишь понял, что нужно быть настороже. Что меня ждет тяжелый день.
Искандаров, вместе с остальными особистами, в сопровождении дежурного и подоспевшего Чеботарева, прошёл к КП. Бросил короткое распоряжение одному из прибывших с ним бойцов.
Зайцев рядом выдохнул.
— Ну, сейчас завертится, — сказал Зайцев в пустоту. — Да так, что только и остается за собственные штаны держаться.
Я смолчал.
— Как думаешь, — спросил он, еще немного помолчав, — с кого начнут?
— Узнаем, — ответил я.
Чеботарев пригласил их в землянку КП. Вид у него был такой, будто он не спал неделю — мятый, небритый, глаза красные. Он что-то сказал, заискивающе улыбнулся, показал рукой на дверь. Искандаров даже не взглянул на него — прошёл внутрь. Градов бросил начальнику короткий, тяжёлый взгляд, но тоже промолчал.
Они скрылись в землянке. Дверь захлопнулась.
На заставе повисла тишина. Такая, какая бывает перед грозой — когда воздух густой и дышать тяжело, а гроза всё никак не начнётся. Бойцы в курилке притихли, курили молча, поглядывали на КП. Даже генератор, казалось, тарахтел тише обычного.
Прошёл час. Потом ещё полчаса. Зайцев метался по плацу, то к КП подходил, то к каптерке. То к складам. Раздраженный, как голодный пес, орал на солдат, которые, по его мнению, будто бы даже дышали не по уставу. Раз даже попытался постучаться в землянку КП, выглянувший Чеботарев тут же отвадил замбоя. Что-то прошептал, заглядывал в глаза. Видимо, просил подождать. Зайцеву ничего не оставалось, как, матерясь сквозь зубы, отступить.
Коршунов сидел на брёвнах у курилки, делал вид, что читает какие-то бумаги, но я видел — он даже строчки не разбирает. Только губы шевелит беззвучно.
Я сидел у каптёрки и ждал. Знал, что вызовут. И не ошибся.
Часа через два, когда солнце уже начало клониться к закату, из КП вышел старший сержант, приехавший с Искандаровым. Подошёл ко мне, в каптерку, взял под козырек:
— Прапорщик Селихов? Вас просят.
— Иду, — встал я.
Когда мы с сержантом пошли к КП, откуда ни возьмись, появился нервный Зайцев.
— Значит, тебя решили первым? — спросил он хмуро. — Почему тебя?
— Радуйся, что не тебя, — ухмыльнулся я.
— Они не допрашивают личный состав, — шел он следом, — про Горохова вообще забыли. Что вообще происходит?
— Увидим.
Когда мы подошли к КП, Зайцев дёрнулся было, войти вслед за мной:
— Мне нужно поговорить с начальником группы, — сказал он при этом старшему сержанту, но я остановил замбоя:
— Не надо, Вадим. Нормально все будет. Жди.
Зайцев нахмурился и покраснел. Фыркнув, ничего не ответил. Только принялся уходить, ругаясь и сухо плюясь в воздух.
В землянке КП было душно, как всегда. Пахло табаком, потом и ещё чем-то странным — то ли пылью от старых бумаг, то ли страхом, который здесь витал последние дни.
За столом сидели двое, отодвинувшись друг от друга по углам. Градов — справа, лицо каменное, глаза холодные. Искандаров — слева, откинувшись на спинку стула, с видом человека, который никуда не торопится.
Капитан Ветров — примостился в углу, с блокнотом наготове, на полюбившемся ему табурете. Его очки поблёскивали в желтоватом свете настольной и потолочной ламп.
Хромов стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и набычившись смотрел на меня. Ещё один, из людей Искандарова, какой-то толстенький старший лейтенант, замер у стены с блокнотом.
Я вошёл, остановился в центре землянки, взял под козырёк.
— Прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.
Градов кивнул на ветхий стул со сломанной спинкой, на котором, обычно, держали ведро с водой, а теперь поставили в центр комнаты. Я сел.
Искандаров смотрел на меня спокойно, без улыбки. Взгляд у него был тяжёлый, изучающий. Таким взглядом смотрят на человека, которого видят впервые. Будто не гуляли мы вместе по Алма-Ате месяц назад. Будто не прошли через огонь и смерть в спасательной операции Каскада.
Я глаз не отвел.
— Прапорщик Селихов, — начал Искандаров негромко и совершенно без всяких предисловий, но в голосе его чувствовалась сталь, — расскажите, как вы впервые встретились с гражданином США Уильямом Стоуном. Подробно. Что он говорил, как себя вёл, что вы запомнили.
Я открыл рот, чтобы возразить и направить разговор в нужное мне русло, но Градов вступил быстрее:
— Рустам Булатович, может, сначала о ночном происшествии? Про Горохова, про конвой… Времени мало, а нам ещё…
— Александр Петрович, — Искандаров даже не повернул головы, только бровь чуть приподнял, — мы договаривались. Сначала я. Потом вы. Или наши договорённости уже ничего не значат?
Градов поджал губы. Помолчал секунду, потом процедил сквозь зубы:
— Договаривались. Хорошо. Давай сначала ты.
— Вы уверены, что хотите услышать именно это, товарищ майор? — суховато спросил я очень официальным тоном, — вы ведь знаете об этих событиях не хуже меня.
Искандаров казался непроницаемым. Его лицо не выражало ничего: ни холода, ни тепла. Передо мной предстала лишь бесстрастная маска.
— Я задал вам вопрос. Будьте добры…
— Знаете вы и то, что я, по личной инициативе допрашивал погибшего языка. Не так ли? — спросил я.
Искандаров не нахмурился. Взгляд его сделался стеклянным. Рыбьим. Совершенно непроницаемым.
— Иначе вас бы здесь не было, — закончил я.
Градов переглянулся со своими подчиненными. Искандаров молчал.
К этому времени я уже давно сложил в голове два и два. Записка от Лиды, потом стукач-радист, передававший информацию неведомо кому. Потом визит Искандарова. Все встало на свои места.
Искандаров здесь, чтобы «разработать" меня. Чтобы перевербовать спящего агента 'Зеркала». Чтобы я помог схватить Стоуна. И знаете что? Сейчас я бы согласился на все это. Согласился при условии, что взамен мне помогут вызволить брата.
Искандаров кивнул и снова посмотрел на меня.
— Вы очень проницательны, товарищ прапорщик, — проговорил он и вдруг улыбнулся. Сделался на миг совсем таким, каким встретил нас в Алма-Ате. Добродушным. Улыбчивым. И простым.
— И я полагаю, вы согласны выдать мне информацию, что смогли выудить у погибшего?
— Согласен.
Я начал было рассказывать. Но Градов тут же перебил меня.
— Стойте-стойте, — покачал он головой, — я что-то потерял нить разговора.
Искандаров холодно уставился на майора. Градов не ответил ему взглядом. Вместо этого он вдруг сделался каким-то нервным — заёрзал на стуле, поглядывая на часы. Принялся листать какие-то бумаги. Я видел, как он злится. Как понимает, что ситуация сходу вырывается у него из-под контроля.
— Александр Петрович, — сказал Искандаров, в голосе его появились металлические нотки, — товарищ прапорщик желает поделиться важной информацией. Прошу вас не вмешиваться.
— Его слова меняют дело, — Градов подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Он допрашивал важного пленного по собственному желанию. Без приказания. Без доклада. Как шпион.
Градов уставился на меня своим колким взглядом.
— И для чего же он это сделал? Почему скрывал? А? Не подскажите, товарищ прапорщик?
— Товарищ майор, мы договорились. Первым вопросы буду задавать я, — напомнил Искандаров.
— Ты их уже задал!
— Я задал вопрос о Стоуне, — спокойно пояснил Искандаров, — теперь хочу выслушать о пленном, и если понадобится, задать новые.
Градов замер. Глаза его сузились.
— Это моя линия, Рустам Булатович.
— Это общая линия, Александр Петрович, — Искандаров говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая уверенность, что Градов даже будто бы поёжился, — Стоун и Пленный теперь связаны. Напомнить вам, кому вы должны были передать отчет о допросе погибшего? И раз уж у вас случились с этим сложности, я возьму дело в свои руки.
— Сложности? — Градов побагровел. Указал на дверь наружу, куда, перед моим допросом, отправили Чеботарева, чтобы не мешался, — это местный начальник сплоховал! Причем тут я? А вы, товарищ майор, теперь мешаете следствию!
— Виноватых мы будем искать потом, — возразил Искандаров, — а сейчас, позвольте мне выслушать товарища прапорщика.
Градов замолчал. Желваки заиграли на его широком лице.
— Не позволю. Обстоятельства изменились. Вы мне не начальник, товарищ майор.
— Простите? — похолодел голосом Искандаров.
— Прошу вас выйти, — почти прошипел Градов. — Я допрошу Селихова сам, товарищ Искандаров. А вам придется дождаться моего отчета.
— Правильно я понимаю, — голос Искандарова стал строже, — что вы меня выгоняете?
— Я вынужден!
— Немедленно прекратите этот балаган, — Искандаров окинул всех присутствующих рукой, — который развели прямо на глазах допрашиваемого и подчиненных. Это возмутительно.
— Возмутительно то, — Градов оскалился, — что вы препятствуете допросу свидетеля.
— Повторяю: прекратите этот балаган.
На КП началась настоящая перепалка. Солдаты, приехавшие с особистами, выпучили на обоих майоров изумленные глаза. Не менее удивленно переглядывались и Ветров с Хромовым. Толстенький старший лейтенант вообще разнервничался так, что аж вспотел, позабыв про блокнот и ручку.
— Если вы не прекратите вмешиваться в мое расследование, — не отступал Градов, — я немедленно все сверну и отложу допросы. Ясно вам? Я доложу в…
— Товарищ майор, — перебил я Градова. — Разрешите обратиться?
Он замер. Посмотрел на меня удивлённо. И не только он. Искандаров тоже спокойно перевел взгляд на меня. Вообще все, кто были на КП, уставились на меня.
— Не разрешаю, — помолчав немного, сообразил Градов, — вы…
— Вы сейчас допрашиваете меня или друг друга? А то я запутался, — хмыкнул я.
Градов округлил глаза. Искандаров поджал губы, словно сдерживая улыбку.
— Давайте, товарищи майоры, — наигранно вздохнул я, — вы договоритесь промеж себя, кто первый меня допросит, а я пока подожду. А то невозможно работать в таких условиях.
Хромов за моей спиной фыркнул — едва слышно, но я уловил это. Градов побагровел. Искандаров прикрыл глаза. Кажется, сдерживаться ему становилось все сложнее. Ветров уткнулся в блокнот.
— Ты, прапор, полегче, — процедил Градов. — Мы тут не в бирюльки играем.
— Я понимаю, товарищ майор. Просто время идёт, а вы всё вокруг да около ходите. Если хотите знать моё мнение — то вы тратите время впустую. Мне все равно, кому передавать сведения. Я передам. С одним единственным условием, но передам.
— Ты че, Селихов, обнаглел⁈ — Градов вскочил из-за стола.
— Да только мне кажется, — не обратил я внимания на его вспышку, — что если начну, то товарищи майоры передерутся.
— Успокойтесь, Александр Петрович, — Искандаров снисходительно глянул на Градова, — выпейте воды. Кто-нибудь? Дайте товарищу майору стакан.
Наступила тишина. Было слышно лишь то, как кто-то из бойцов берет с тумбы чайник и наливает воду в кружку.
Градов медленно оперся о край стола. Лицо его пошло багровыми пятнами.
— Перерыв, — сказал он глухо. — Мне нужен перерыв. Прошу всех выйти. Мне надо переговорить с майором Искандаровым наедине.
— Мне кажется, — не глядя на Градова проговорил Искандаров, черкая что-то на листе своего, лежащего на столе блокнота, — нам нужен не просто перерыв. Нам нужен целый перекур.
Потом майор сделал вид, что задумался. Вырвал листик, скомкал и сунул в карман.
— Пожалуй, — Градов снял кепи, пригладил взмокшие короткие волосы. — Ты прав, Рустам Булатович. Нужен перекур.
— Тогда прошу, — поднялся Искандаров, — всем проследовать на улицу.
Градов вышел из-за стола, бросил на меня короткий взгляд и направился к двери. Хромов посторонился, пропуская. Искандаров остался у стола, делая вид, что выпускает остальных.
— Товарищ старший лейтенант, — бросил он толстенькому, — будьте добры. Откройте форточку. Здесь бы проветрить. Духота на нас плохо влияет.
Толстенький старлей покивал, что-то пробормотал и принялся возиться с незнакомой крохотной форточкой в маленьком окошке.
— Остальных я прошу покинуть помещение! На время! — громко сказал Искандаров.
У входа столпились люди. Офицеры уже были снаружи, но трое солдат и толстенький старлей, наконец, расправившийся с форточкой, толкались спинами у входа.
Я стоял. Ждал, пока все пройдут.
Искандаров приблизился.
— Ну и заварушка, да Саша? — спросил он совершенно добродушно.
— Не то слово.
— Проветрись тоже, — улыбнулся он, а потом сунул руку в карман. Достал пачку «Космоса».
Я заметил, как из ладони, в которой майор держал пачку, доставая сигарету, как бы невзначай выпала скомканная бумажка. Упала мне прямо под ноги. Быстро сообразив, что произошло, я наступил на бумажку сапогом.
Искандаров улыбнулся. Подмигнул.
— Не закурил? — спросил он, предлагая мне сигарету.
— Никак нет, товарищ майор.
Искандаров благосклонно кивнул.
— Хорошо. А я вот, никак не брошу. Работа нервная. Без сигарет совсем с ума сойду. А ты, вон, крепко держишься.
— Курить — здоровью вредить, — с улыбкой сказал я.
— Эт точно, — кивнул он. — Ну что? Пойдем? Воздухом подышим.

----------

Глава 10

Глава 10
Воздух снаружи ударил в лицо свежестью.
Я сделал несколько шагов от входа в КП, остановился у стены, прислонился спиной к тёплому ещё бревну. Глаза щипало от табачного дыма, которым пропиталась землянка, и я прикрыл их на секунду, давая себе привыкнуть к свежему воздуху.
В кармане лежала записка, которую я поднял, пока все выходили наружу. Я чувствовал её там. Маленький комок бумаги, таивший в себе послание Искандарова.
Особисты разошлись у землянки. Ветров отошёл к курилке, достал блокнот. Принялся что-то помечать в нем карандашом, морща лоб. Хромов прислонился к столбу у входа, закурил, пуская дым в очень голубое небо, и поглядывал по сторонам. Поглядывал цепко, по-хозяйски.
Толстенький старший лейтенант, который возился с форточкой, топтался неподалёку, явно не зная, куда себя деть. Руки он засунул в карманы, выпятил грудь колесом, но выходило нелепо. Всегда так выходит, когда стараешься быть значительнее, чем ты есть.
У старлея были пухлые щёки и маленькие глазки, которые бегали по сторонам, выискивая, на чём бы сосредоточить внимание. Из-под кепи на гладкий лоб выбивалась короткая чёлка светлых волос.
Я перевёл взгляд туда, где у дальнего угла стены КП стояли Искандаров и Градов. Говорили они тихо, почти не жестикулируя. Искандаров что-то втолковывал, спокойно, с ленцой, а Градов слушал, сжав челюсть так, что даже отсюда я видел, как он напряжён.
Толстенький старлей тут же оказался рядом. Подошёл, встал в полуметре, тоже уставился на майоров, потом перевёл взгляд на меня.
— Вы, товарищ прапорщик, не переживайте, — сказал он негромко, с такой интонацией, будто мы с ним давние знакомые. — Майор Искандаров — человек опытный. Он разберётся. У нас, знаете, работа сложная, но мы всегда стараемся… к людям с пониманием…
Он говорил, и я слушал краем уха, кивал, когда требовалось, а сам чувствовал в кармане бумажку. Нужно было достать её, развернуть, прочесть. Но старлей стоял так, что любое моё движение оказывалось бы у него перед глазами. Я попробовал отступить на шаг к стене — он двинулся следом, продолжая свою трескотню.
— … я всегда считал, что главное в нашей работе — это человеческий фактор. Майор Искандаров меня этому научил. Ещё в Союзе, когда мы начинали…
— А вы давно с майором Искандаровым? — перебил я, глядя ему в лицо.
Он оживился, глаза заблестели. Кажется, обрадовался, что я проявил интерес.
— Уже полгода как! — выпалил он. — Он меня учит, наставляет… Майор Искандаров — замечательный руководитель. Очень требовательный, но справедливый. Я всегда стараюсь соответствовать, знаете ли…
Он говорил и говорил, размахивал пухлыми руками, а я медленно, как бы невзначай, начал отступать к углу каптёрки.
— А меня, кстати, зовут Александром, прям как вас! — разулыбался он, протягивая мне пухлую руку. Я пожал её. — А фамилия моя — Сапрыкин!
Сапрыкин, увлечённый своим рассказом, двинулся за мной, но теперь он стоял ко мне боком, и я видел, что Искандаров с Градовым всё ещё у стены КП, никто на нас не смотрит.
Я сделал вид, что у меня зачесалась шея, сунул руку под воротник, одновременно вытаскивая бумажку из кармана, вместе с платком.
— Угоститесь? — вдруг протянул мне Сапрыкин пачку «Космоса».
— Спасибо. Не курю.
— Я тоже не курил! А потом, как в Афган перевелся, пошло-поехало, — разулыбался Сапрыкин. — Но вы молодец! А я даже не представляю, как тут можно без сигарет. С ума ж сойдешь!
— Да вот держусь пока, — натянуто улыбаясь, а сам соображая, как отвадить от себя этого старлея.
Сапрыкин тем временем не унимался. Он тараторил, скакал с темы на тему. Задавал бессмысленные вопросы.
Теперь он рассказывал мне про какого-то капитана, который не оправдал доверия, и я кивал, смотрел ему в лицо, а сам краем глаза следил за майорами.
— … а он, представляете, вместо того чтобы доложить, начал выгораживать своего дружка. Ну и что в итоге? И его под раздачу, и дружка. Майор Искандаров тогда сказал: «В нашей работе главное — вовремя сказать правду». Я это на всю жизнь запомнил.
— Правильная мысль, — сказал я. Голос мой прозвучал ровно, даже лениво. Хотя внутри я был предельно сосредоточен, ища подходящего момента прочитать послание, пока не закончился перерыв.
— Я отойду, — наконец сказал я, когда болтовня старлея мне надоела. — По нужде.
Не успел я сделать шаг, как старлей меня одернул.
— Подождите, а огня у вас не будет? У меня, кажется, зажигалка выдохлась.
С этими словами он показал мне импортную зажигалку. Вхолостую почирикал ею, держа в губах сигарету.
— Я не курю, товарищ старший лейтенант.
— Ах ну да! Ну тогда пойдемте! Я с вами. Мне тоже в туалет нужно! По пути у кого-нибудь огня попрошу!
Мы пошли от КП. У меня практически не было сомнений, что Сапрыкин пристал нарочно. Вряд ли Искандаров приставил его присматривать за мной. Он рассчитывает, что я прочитаю его послание. Скорее всего, лейтенантик прицепился сам. Выслужиться хочет.
Однако факт остается фактом — от него нужно было избавиться. Ведь этот толстячок несомненно будет следить за каждым моим подозрительным движением.
Мы пересекли плац. Навстречу нам шел солдат по фамилии Крапивин. Боец сегодня дежурил на кухне. Я заметил, что он двигается по направлению к складам. И сразу смекнул, что к чему.
— Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик, здравия желаю, — вытянулся по струнке он и отдал честь.
— Куда идешь? К барану?
— Так точно, — кивнул Крапивин. — Вы ж утром распорядились перевести.
— У вас что, есть баран? — удивился Сапрыкин.
— Так точно, — разулыбался боец, — у местных выменяли. На шашлыки откармливаем. А он злющий. Одно в стену склада головой долбится. Изнутри уже земля сыплется. Вот товарищ прапорщик и распорядился перевести.
— Ты один идешь? Я говорил, одному к барану не подходить, — строго сказал я.
Крапивин пожал плечами.
— Так а с кем же? Все ж заняты.
— Ну лады, — быстро смекнул я. — Пойдем вдвоем. Помогу тебе его стреножить. Потом перевезем на тачке. Товарищ старший лейтенант, туалет в-о-о-о-н там. У ямы с компостом. Мимо не пройдете.
Когда мы с Крапивиным пошли было уже к складам, Сапрыкин увязался следом.
— А… Стойте… Давайте я с вами.
— Не советую, товарищ старший лейтенант, — обернулся я и остановил уже шагнувшего к нам Сапрыкина взглядом. — Баран агрессивный. Несколько дней назад вырвался и забодал замполита Коршунова. У него до сих пор синяки не прошли.
Сапрыкин застыл. Засомневался. Когда он сглотнул, его пухлые щеки смешно затряслись.
— Ну… Мы ж вместе, — неуверенно сказал он и столь же нервно хохотнул. — Не думаю, что мне что-то угрожает.
— Вот и замполит не думал, — пожал я плечами.
Крапивин очень серьезно покивал — дам, мол. Не думал.
— Так что, товарищ майор мне не простит, если вы помнетесь, — улыбнулся я.
Совсем растерявшийся Сапрыкин открыл было рот, но я быстро сказал:
— Крапивин, проводи товарища лейтенанта к туалету. Потом вернешься. Я буду ждать у загона.
Крапивин пожал плечами.
— Есть, товарищ прапорщик, — потом боец обратился к старлею, — товарищ старший лейтенант. Пройдемте. Я покажу, где.
Крапивин энергично пошел в сторону туалета. Сапрыкин растерянно, явно нехотя, но будто стесняясь возразить, направился следом.
Я же спокойно пошел к складу. Зашел за стену и достал записку. Развернул. Вчитался в мелкие печатные буковки:
«Упрямца беру на себя. Выиграю время. Нужно поговорить».
Я хмыкнул. Скомкал записку и кинул под стену складской землянки, прямо за наложенные штабелями доски.
Мда… Искандаров что-то затеял. Нельзя было надеяться на это однозначно, но вполне возможно, майор на моей стороне. И все же, даже с ним нужно было держать ухо востро.
Когда я вышел из-за склада, Крапивин уже шел назад. Вместе с ним топал и лейтенант Сапрыкин, успевший прикурить сигарету. Видимо, попросил спички у бойца.
— Я подумал, что все-таки помогу, — сказал старлей и промокнул лоб платочком. — Втроем быстрей справимся. А то вдруг скоро нас позовут назад.
— Пойдемте, — позвал его Крапивин, — наш баран там.
— Отставить, Крапивин, — строго приказал я.
Собравшиеся уже идти к барану Крапивин и Сапрыкин замерли. Боец уставился на меня непонимающим взглядом.
— Потом переведем. Сейчас не до него, — сказал я. — Убежит еще. Всю заставу переполошит. Это дело пока терпит.
— Ну… Есть, отставить, — пожал плечами Крапивин.
— На кухню возвращайся. Скоро ужин, чтоб все было готово, — демонстративно нахмурился я. — Зайду через час другой. Проверю.
— Есть. — Крапивин взял под козырек, сделал «кругом» и пошел к палатке, служившей кухней.
Сапрыкин проводил его очень задумчивым, очень холодным взглядом, который совсем не шел пухленькому офицеру.
— Ладно, товарищ старший лейтенант, — сказал я ему и улыбнулся. — Пойдемте. А то глядишь, меня обвинят в том, что скрываюсь от следствия.
Сапрыкин ничего не ответил.
Когда мы пошли к КП, старлей сделался очень молчаливым и даже каким-то замкнутым. А своих дурацких историй больше не рассказывал. И я подумал, что это к лучшему.
Когда перекур закончился, мы вернулись в КП все вместе, но как-то нестройно — кто первым, кто следом, будто нехотя.
Градов зашёл первым, сразу занял своё место, с таким видом, будто никуда и не выходил. Сел, положил руки на стол, переплёл пальцы. Лицо у него всё ещё было красное, но теперь уже не от злости — скорее, от решимости. Он будто бы взял себя в руки и теперь собирался показать, кто здесь хозяин.
Искандаров вошёл следом. Не спеша, даже не глядя на Градова. Прошёл к своему стулу, сел, откинулся на спинку, сложил руки на груди. Лицо его снова стало непроницаемым — ни тени той добродушной улыбки, что мелькнула у него в начале перекура. Теперь он смотрел на всё это, как смотрят из зала на сцену, когда спектакль уже неинтересен, но уйти не позволяют приличия.
Я тоже занял свой стул.
Остальные рассредоточились по своим местам: Ветров в углу, со своим блокнотом; Хромов у двери, прислонившись к косяку; Сапрыкин пристроился у окна, старательно выпрямив спину, чтобы казаться выше. Однако солдаты, что приехали с особистами, теперь не вошли. Видимо, им сказали ждать снаружи.
Искандаров первым нарушил молчание. Повернул голову к Градову, кивнул — коротко, как старший подчинённому, который только что доказал свою лояльность:
— Александр Петрович, вы хотели начать первым. Прошу.
Градов выпрямился. Руки его, лежащие на столе, чуть заметно дрогнули — то ли от напряжения, то ли от того, что он наконец получил слово. Он посмотрел на меня. Взгляд его был тяжёлый, испытующий.
Градов не спросил ни о Стоуне, ни о Горохове, ни о седом. Он помолчал ещё секунду, потом заговорил — официальным тоном, каким отдают приказы:
— Допрос прапорщика Селихова… временно приостанавливается. До выяснения дополнительных обстоятельств.
Градов замолчал. Посмотрел на меня в упор. В глазах его я прочитал усталое удовлетворение человека, который только что поставил всех на свои места.
— Селихов, — продолжал он, — вы будете находиться в своей каптёрке. Ни с кем не разговаривать. Ждать вызова. Всё ясно?
— Товарищ майор, — сказал я, пожимая плечами, — разрешите обратиться?
Градов приподнял бровь. Не ожидал, видимо, что я буду спорить. Искандаров, сидевший сбоку, не шелохнулся. Только глаза чуть сощурил — так, будто ему стало интересно.
— Я не могу сидеть в каптерке, товарищ майор, — сказал я спокойным, даже несколько скучающим тоном. — У меня на заставе есть обязанности. По большей части организационные. К тому же, согласно распорядку, сегодня мой черед отпускать наряды на посты. Моё присутствие на территории необходимо.
Градов слушал, не перебивая. Пальцы его, сложенные на столе, чуть заметно постукивали по столешнице. Я видел, как он взвешивает — то ли рявкнуть, то ли пойти на уступку.
— Ладно, — выдохнул он наконец. — Свои обязанности вы можете исполнять. Но…
Он перевёл взгляд на Хромова. Тот стоял у двери, скрестив руки на груди. Лицо лейтенанта казалось каменным, но в глазах его мелькнуло что-то вроде предвкушения.
— Капитан Хромов будет находиться рядом с вами, — закончил Градов. — Чтобы исключить нежелательные контакты. Вы поняли?
Хромов отлепился от косяка, шагнул вперёд. Усмешка у него была злая, самодовольная.
— Есть находиться рядом с Селиховым, товарищ майор, — сказал он, и голос его прозвучал так, будто ему только что выдали получку. — Буду бдителен, не сомневайтесь.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. В его взгляде читалось: «Ну что, прапор, попался». Я пожал плечами:
— Хорошо. Как скажете.
Искандаров, всё это время сидевший неподвижно, вдруг кашлянул. Я перевёл взгляд на него. Он смотрел на Градова, и на лице его не было ни улыбки, ни напряжения. Только спокойствие. Но мне показалось, что в этом спокойствии таилось что-то ещё — то, что Градов, увлечённый своей победой, не замечал.
— Александр Петрович, — спокойно сказал Искандаров, — а вы уверены, что это целесообразно? Прапорщик Селихов — не единственный, кого нужно допросить. У нас ещё Горохов, Чеботарев, личный состав. Может, стоит сосредоточиться на них, пока прапорщик… подождёт?
Градов засопел. В его глазах мелькнуло холодное раздражение. Но он быстро взял себя в руки.
— Я сам решу, что целесообразно, Рустам Булатович, — отрезал он, — мне казалось, пять минут назад вы согласились с моими условиями.
Искандаров немного помедлил, но все же кивнул. Спокойно, без всякой обиды.
— Как скажете.
Мы вышли из КП, и я сразу почувствовал, как воздух снаружи ударил в лицо — не холодный, но свежий после духоты землянки.
Хромов шёл за мной, в полуметре, почти дыша в затылок. Я слышал, как он сопит, как перебирает ногами в своих яловых сапогах.
— Ну что, прапор? — спросил он с той ленивой, нагловатой интонацией, которая, видимо, должна была означать, что он тут главный. — Куда идем?
— Ну раз уж вас приставили ко мне, товарищ капитан, — обернулся я, — то и идите за мной.
Он нахмурился. Сжал свои полноватые губы. Хотел что-то ответить, но я просто пошел к каптерке. Хромов тихо выругался и поторопился следом.
Когда я забрал журнал со своего стола, направился на склад, где хранили ГСП.
Пока шли, я краем глаза отметил, что на плацу никого. Бойцы разбежались по своим делам. Только часовые у КПП да пара силуэтов у курилки. Хромов шагал рядом, не отставал, и я чувствовал его взгляд на своей спине — тяжёлый, оценивающий.
У склада я отомкнул замок, дёрнул тяжёлую дверь. Внутри пахло соляркой, маслом и ещё чем-то металлическим, холодным. Я зажёг фонарь, повесил на гвоздь. Жёлтый свет выхватил из темноты ровные ряды канистр, стеллажи с ветошью, ящики с запчастями.
Хромов остался стоять в проёме. Достал папиросу, прикурил. Смотрел, как я пересчитываю канистры, сверяю цифры в журнале.
— И часто ты этим занимаешься? — спросил он. Голос его прозвучал равнодушно, будто ему и неинтересно вовсе.
— Каждый день, — ответил я, не оборачиваясь. — Служба.
— Скучная работа.
Я усмехнулся, но вида не подал. Вместо этого сказал:
— Вы б тут не курили. Горючее, все-таки.
Хромов, кажется, собирался огрызнуться, но потом критически уставился на собственную папиросу. Потом заглянул вглубь склада. Сухо плюнув, он кинул ее под ноги и растоптал.
Закончил со складом, закрыл замок, мы двинулись обратно.
Навстречу, со стороны кухни, вышел молодой боец из второго отделения. Тащил два полных ведра зелёной травы. Увидел меня, остановился, поставил вёдра на землю.
— Здравия желаю, товарищ прапорщик! Здравия желаю, товарищ майор! — взял он под козырек.
— Здорово, — кивнул я. — Это чего, барана кормить?
— Так точно, — боец утёр пот рукавом. — Крапивин говорил, вы распорядились его перевести. Сегодня будем?
— Глянем, — пожал я плечами. — С ним надо аккуратно. Чтоб как в прошлый раз не вышло.
— Ага, злобный, как собака, — разулыбался солдат, — я сам не видал, в наряде был, но мужики рассказывали, как он товарища лейтенанта…
Солдат осекся. Глянул на внушающего уважение фигуру Хромова, который выглядел так, будто бандита с большой дороги побрили и нарядили в офицерскую форму.
— В общем… — солдат прочистил горло. — В общем несладко нам тогда пришлось, — он опустил взгляд. — Разрешите идти?
Я кивнул.
Он подхватил вёдра и зашагал дальше, исчезнув за стеной склада. Я глянул на Хромова. Тот смотрел вслед бойцу, усмехнулся.
— Баран, говоришь?
— Баран, — пожал я плечами.
Хромов фыркнул. Задумался.
— А вы не хотите этого вашего барана нам отдать? В качестве жеста доброй воли? — разулыбался капитан.
— Посмотрим, товарищ капитан, — я положил ключ в карман, хитровато ухмыльнулся, — может, и отдадим, если вы нас вконец доканаете.
— Чего? — нахмурился Хромов.
— Пойдемте. Через сорок минут мне наряд принимать.
Не успели мы отойти, как из-за склада раздался грохот. Что-то рухнуло, загремело, потом истошный крик:
— А-а-а! Сука! — и следом такой мат, что даже Хромов бровь приподнял.
Мы обернулись.
Из-за склада вылетел тот самый боец — без ведер, без панамы, рукав разодран в клочья. Лицо белое, глаза круглые. Боец споткнулся, запутался в собственных ногах и рухнул в пыль. Потом, не теряя времени, полез к ближайшей землянке.
А в это время, из-за стены склада, тяжело топая и злобно блея, преисполненный собственного достоинства, вышел баран. Крупный, лобастый, с крутыми, закрученными рогами. Баран остановился на тропе, повёл головой, оценивая обстановку.
Из курилки, столовой и даже землянки узла связи повыскакивали человек пять бойцов. Они застыли, в нерешительности уставились на барана. Кто-то заорал: «Опять выбрался, сука!»
Парень, что нес ведра, прижался к стенке ближайшей землянки, не сводя перепуганных глаз с крупного животного.
Баран вдруг посмотрел на нас с Хромовым, вытянул морду, приподнял мягкую верхнюю губу, показывая большие, кривые передние зубы.
— Че это он? — напрягся капитан Хромов.
— Не двигайтесь, — проговорил я спокойно и потянулся к какому-то поленцу, валявшемуся под складской стеной. — Я попробую его отвлечь.
Баран шагнул к нам. Кивнул головой, демонстрируя внушительные рога.
Хромов отступил на шаг.
— Селихов, он сюда идет… Сделай что-нибудь.
— Я сказал, не двигаться, — ответил я, не сводя глаз с барана и одновременно поднимая полено.
— А сука… — Хромов не выдержал, — да это ж просто баран! Щас я его…
С этими словами он принялся возиться с кобурой, норовя достать табельное.
— Нет, стойте… — только и успел сказать я.
Баран, не будь дурак, заметил резкое движение капитана, а потом, низко опустив голову, ринулся прямо на нас.

----------

Глава 11

Глава 11
Баран ринулся на нас, когда Хромов всё ещё возился с кобурой. Я видел, как его пальцы скользят по клапану, как он возится с ними, пытаясь открыть. И одновременно краем глаза — как баран опускает голову, как напрягаются его лопатки под свалявшейся шерстью.
Я среагировал почти автоматически — рванул Хромова за рукав, прямо на себя.
Крупнотелый офицер никак не мог ожидать от меня такого шага. Он не удержал равновесие, споткнулся о собственные ноги и толкнул меня плечом в грудь.
Мы рухнули в пыль. Я приложился спиной так, что из груди вышибло воздух. Хромов навалился сверху, тяжёлый, неуклюжий, и я едва успел дёрнуть его в сторону, когда мимо, в паре десятков сантиметров от нас, пронеслось что-то тёмное, мощное.
Баран промазал, но, пробежав несколько метров, остановился, мотая рогатой головой так, будто он был и не баран вовсе, а настоящий бык.
— Твою мать! — выдохнул Хромов.
Я оттолкнул его, перекатился на бок. Баран, пробежавший мимо, остановился метрах в пяти от нас и уже успел развернуться. Он стоял, низко опустив голову, смотрел на нас из-под шишковатого, крепкого лба.
— Лежите, — сказал я сквозь зубы. — Не двигайтесь.
Хромов не слушал. Он шарил по поясу, хлопал себя по бокам, лицо его становилось всё багровее.
— П-падла… — просипел он. — Где мой пистолет?
Я быстро огляделся. ПМ валялся в пыли, едва ли в полуметре от меня. Да только мне совершенно не хотелось, чтобы капитан устроил на заставе настоящую пальбу, а парни решились шашлыка. Ведь сейчас, даже прострели он животное, у личного состава не будет ни сил, ни тем более времени, чтобы возиться с мясом. Да нет. Пускай еще поживет.
Ну, в добавок, хотелось бы уберечь мягкие места Хромова от больших рогов. Нет, я искренне считал, что быковатому капитану не помешала бы легкая взбучка, чтобы тот спустился с небес на землю. Но во избежании лишних вопросов к нам от его начальства, лучше бы поберечь его тушку. По возможности, конечно.
Баран начал пятиться, пригибая голову к самой земле. Я видел, как он выбирает момент — сейчас рванёт снова.
— Тихо, — сказал я.
— Да где он⁈ — Хромов уже вскочил на одно колено, вертел головой, и баран, заметив его резкие, активные движения, среагировал на них — он замер, напрягся, готовый снова пойти в атаку.
Я подполз к пистолету, схватил и, пока Хромов смотрел на барана, отбросил его под стену склада. ПМ звякнул о доски, сложенные под стеной, да там и остался.
Баран рванул.
Я остался лежать, вжался в пыль, чувствуя, как она скрипит на зубах. Хромов вскочил. Глупо, по-человечески глупо — побежал, но куда там. Баран ударил его рогами в мягкое место с такой силой, что капитана едва ли не подбросило в воздух. Хромов пошатнулся, не устоял и грохнулся на руки и так и остался стоять на четвереньках.
Но баран не отступал. Он, будто бы прилип к заднице Хромова и бодал того снова и снова, заставляя капитана орать и ужасно ругаться матом.
Я понял, в чем дело, только после третьего удара, когда затрещала ткань хромовских штанов.
Баран, видимо, зацепил рогом карман брюк и изо всех сил бился, стараясь высвободить свой рог. И у него, к слову, получалось. Баран в очередной раз мотнул головой. Снова захрустело, и я увидел, как между головой барана и пятой точкой Хромова натянулся немалый такой лоскут ткани, запутавшийся на рогах животного.
Баран решительно не понимал, что происходит. Хромов тоже решительно не понимал, что происходит. Однако в желании освободиться баран, кажется, оказался решительнее капитана. Он мотнул головой еще раз, а потом отклонился всем телом и снова боднул Хромова прямо в яркое пятно голой кожи.
— А-а-а! Сука! Убери его! — взвизгнул Хромов.
Баран, чувствуя сопротивление, бодал его снова и снова. Каждый удар приходился в то же самое место, и капитан взвизгивал, пытался отползти, но баран не отпускал.
Я видел лицо Хромова — красное, перекошенное, в пыли и слюнях. Глаза у капитана стали круглыми и даже какими-то бешеными.
— У-у-у-б-е-е-р-и-и-и! — заорал он, то ли приказывая, то ли моля о помощи, но в следующее мгновение баран боднул его последний раз.
Последний, потому что капитан охнул, не устоял на всех четырех конечностях и упал на живот, закрывая голову руками.
Баран застыл, тяжело дыша, и начал медленно поднимать голову.
Я понял, что последний раз будет не последним — сейчас баран начнёт бить лежачего.
Тогда я вскочил, подбежал к животному, вцепился в рога, запрыгнул верхом, упираясь в землю ногами и сжимая его косматые бока.
Баран рванулся, закрутился, решил было отступить, я стиснул его сильнее, навалился всем весом. Баран не выдержал. Я почувствовал, как он оседает к земле.
— Чего встали⁈ — заорал я бойцам, которые застыли у землянок. — Хватайте его!
Услышав мой офицерский тон, они почти сразу рванулись к нам.
В этот момент животное уже совсем выбилось из сил. Оно просто легло, поджав ноги. Сделало это быстро, практически упало, да так, что я не удержал равновесие и грохнулся набок, увлекая за собой барана.
Баран сдавленно, сипло заблеял, задрав ноги.
Тут подоспели бойцы. Кто-то схватил барана за ноги, кто-то за рога, навалились все вместе. Баран пытался вырвать копыта, зло, остервенело блеял, но мы удержали. Я почувствовал, как его стаскивают с меня, как чьи-то руки подхватывают меня под мышки. Рядом возились бойцы, кто-то закричал: «Верёвку давайте!»
Один из парней тотчас же рванулся куда-то к землянкам. Двое других помогали подняться бесконечно матерящемуся капитану.
— Тихо, тихо, я говорю, — строго сказал я бойцам, вырывая у них руки и поднимаясь на ноги, — я сам.
Бойцы отступили. Хромов же тоже был на ногах. И тоже отпихивал от себя пытавшихся помочь бойцов. Но отпихивал их зло, с яростью. Будто это и не баран, а они изорвали ему штаны.
— Стреножить его! — скомандовал я, когда чуть-чуть отдышался, — и давайте сукина сына обратно в загон. Хватит. Погулял уже.
Барана связали найденной где-то грубой веревкой, поволокли к загону. Он вырывался, но его держали, и вскоре всё стихло.
Я отряхнул колени, поправил китель и ремень. Обернулся к Хромову.
Он стоял, покачиваясь. Лицо красное, пыльное, на лбу царапина. А сзади — огромная дыра. Штаны висели клоком, и через разорванную ткань виднелись семейные трусы — смешные, в какой-то горошек. Лоскут материи словно хвост болтался у него на заднице, держась едва ли не на одной нитке.
Бойцы, что остались с нами, оглядывались, прятали улыбки. Кто-то не выдержал, хмыкнул.
— Чего встали⁈ — заорал Хромов, дёрнувшись, но тут же заметил, что ногам свободно, и принялся закрывать брешь в своей обороне руками и обрывками собственных штанов. — Пошли вон! Пошли вон, говорю! Ах ты мля… Что уставились! А⁈
Бойцы разбежались. Я подошёл ближе, глянул на дыру.
— П-падла… — Хромов вертелся, выгибался, стараясь получше осмотреть масштабы трагедии, — да что ж это, сука, такое⁈
— Ничего, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Бывает.
Хромов попытался прикрыть дыру рукой, но это выглядело нелепо — он махал локтем, вертелся, а штаны всё равно сползали. Плюнул, выругался сквозь зубы.
Я оглядел собравшихся вокруг бойцов. К тому же уже вернулись те, кто заточил барана в его узилище.
Пограничники стояли, словно бы не совсем понимая, что им делать. Хромов, кажется, уже не обращал на них никакого внимания, полностью поглощенный дырой в собственных штанах.
— Ну чего вы смотрите? — строго сказал я, стараясь задавить улыбку, — офицерских трусов, что ли, никогда не видали?
Хромова от моих слов как молнией прошибло. Он поднял голову, зло зыркнул сначала на меня, потом на остальных.
— Свободны, — приказал я. — Нечего тут смотреть.
Солдаты помедлили пару мгновений, но потом принялись расходиться, пряча улыбки и смешливо перешептываясь.
Хромов, провожая их взглядом, грязно выругался.
Спустя пару секунд вдали со стороны КП донесся топот многочисленных сапог. Мы с Хромовым обернулись. Когда увидели, что к нам бегут трое вооруженных пограничников, приехавших вместе с особистами, Хромов немедленно повернулся, пряча от них тыл. Капитан смешно вытянулся по струнке, схватившись за задницу.
— Товарищ капитан! — кричал первый, держа наготове автомат, — мы слышали крики! Майор Градов отправил проверить, что стряслось!
— Не убиваю я вашего капитана, — улыбнулся я. — И никуда не сбегаю. Живой он, видите? И в добром здравии.
Я глянул на пыльного, растрепанного и очень помятого Хромова, давно потерявшего где-то свой кепи.
Бойцы глянули на него тоже. Потом принялись озадаченно переглядываться.
— Все хорошо, товарищ капитан? — спросил один из них, крепкий и широкоплечий старший сержант. Видимо, командир отделения, осуществлявшего охрану.
Хромов, все еще нестройно дыша, глянул на меня. Потом выдохнул.
— Нормально все. Селихов говорит правду. У них сбежал Баран. А я… Я помогал ловить.
Солдаты переглянулись еще более озадаченно.
— Так нам… — начал было старший сержант, но Хромов его перебил.
— Отставить… Хорошо все… Доложите майору, Селихов под моим надзором. Все, свободны.
Помявшись еще несколько мгновений, бойцы развернулись и направились обратно к КП.
Только когда они отдалились на достаточное расстояние, Хромов снова попытался рассмотреть дыру. Принялся ощупывать свои рваные брюки.
— От сука… — бормотал он, примешивая что-то невнятное.
— М-да… Не хило вас зацепило, — заметил я иронично.
— Мать твою… — бурчал Хромов, осматривая большой лоскут. Потом он глянул на меня. — Значит так, Селихов. Идем щас к тебе в каптерку, выдашь мне новые штаны. Потому как…
— Никак нет, товарищ капитан, — суховато сказал я, отрицательно мотнув головой.
Хромов уставился на меня с настоящим изумлением. Потом зло нахмурился.
— Как это, «никак нет»?..
— Так это, — пожал я плечами. — Весь комплект одежды учтен. Я сейчас вам выдам, а у меня потом кто-то из бойцов останется без штанов, значит?
— Да у тебя этого тряпья, — Хромов потряс лоскутом, — в каптерке должно быть навалом!
— Было б навалом, — хмыкнул я. — Я б с вами поделился. Но со снабжением, к сожалению, проблемы. Застава далеко, места тут глухие. Это боеприпасов и оружия, или, скажем, тушняка у нас навалом. А формы ровно столько, сколько заставе надо. Новая — лишь по запросу.
— Ну так запросишь потом! — разозлился Хромов.
Я вздохнул.
— А если завтра кому-то новые штаны подавай? Так он будет привоза две недели ждать?
— Селихов…
— Ну а вот дам я вам, а вы вернете? — хмыкнул я.
Хромов округлил глаза.
— Чего?..
— Вернете, говорю?
Капитан, будто бы позабыл о собственных брюках и даже приоткрыл рот от удивления.
— Вот. Не вернете, — констатировал я. — Вам не до чужих штанов будет. Так что, обижайтесь не обижайтесь, а не дам.
— Селихов, — Хромов покачал головой, — ты меня не зли. Я приказываю — выдать мне штаны! Ты меня понял⁈
— Товарищ капитан, — я вздохнул. — Ну во-первых, вы мне не начальник. Во-вторых, это не приказ. Это самоуправство. Так что уж извините, но нет.
Хромов сплюнул. Подтягивая штаны, неуклюже подошел ко мне.
— Селихов, ты че козлишь? Тебе что, штанов жалко?.. Ну чего я тебе такого сделал, а?
Я не отвел взгляда. Даже бровью не повел. Просто пожал плечами и совершенно буднично сказал:
— Я не люблю, товарищ капитан, когда меня пытаются гнуть. А вы пытались. Тогда, в день нашей первой встречи.
Хромов не выдержал моего взгляда. Опустил глаза. И это его движение показалось мне даже каким-то виноватым.
— Так я работал, Саня, — сказал он, подтягивая штаны. — Работал жеж. Такая у меня служба. Ну как ты не поймешь?
— Еще скажите, — я хмыкнул и скрестил руки на груди, — что вам такая ваша «служба» не нравится.
Хромов нахмурился. Лицо его сделалось темнее тучи.
— И чего мне прикажешь? — сказал он уже не так напористо и гораздо грустнее, — ходить в обрывках?
— Вы можете попросить помочь, — хмыкнул я.
Хромов, кажется, чуть не подпрыгнул от возмущения. Он выпучил на меня изумленные глаза и даже приоткрыл рот.
— Чего?..
— Я не настаиваю, товарищ капитан, — пожал я плечами, — но скоро наряды вернутся. Так вас в порванных штанах увидели пять человек. А продолжите так ходить, увидит ползаставы.
Хромов очень, ну очень горько и тяжело засопел. Повременил немного, словно бы решаясь что-то сказать, и все же сказал, да так, будто выдавливал каждое слово, словно оно было тяжелым камнем:
— П-помоги, пожалуйста.
— Чего-чего?
— Помоги, пожалуйста, Селихов, — громче сказал он. — Не хочу я тут с голым задом ходить…
Я вздохнул. Сделал вид, что задумался.
— В каптёрку пойдёмте, — предложил я. — Штанов вам не обещаю, но нитки у меня есть. Хоть зашьёте, пока посторонних глаз нет.
— Да как тут зашьешь⁈ Ты глянь на это!
— Все лучше, чем как сейчас, — пожал я плечами. — Ну идете или нет?
Он посмотрел на меня. Взгляд у Хромова был тяжёлый, злой. Но в то же время и какой-то обреченный.
— Хорошо. Веди, — буркнул он.
Мы пошли. Он придерживал штаны, я шагал впереди, вел. Когда мы почти дошли до моей каптерки, краем глаза заметил Искандарова — он стоял за углом землянки узла связи, курил, смотрел на нас. Спокойно так, будто ничего не случилось. Будто ждал.
Хромов его не заметил.
Я не удивился, когда увидел, что Искандаров здесь, а не на допросе вместе с Градовым. Что уж точно умел делать этот майор КГБ, так это выкручиваться из непредвиденных ситуаций так, как ему было нужно.
К счастью для него, так умел и я. В баране, и как бы это смешно ни звучало, в рваных штанах Хромова я увидел возможность. Возможность поговорить с Искандаровым. И я собирался ею воспользоваться.
Я открыл дверь каптёрки, пропустил Хромова вперёд. Он прошёл, огляделся, сразу забился в угол, за ящики с ветошью — чтобы от окна не видно было. Снял штаны, сел на табурет, в одних трусах. Потом покривился от боли, привстал и ощупал ягодицы. Но все же опустился на место. И стал оглядывать дыру на своих штанах. Потом тихо выругался матом.
Нитки я достал из тумбочки, протянул ему. Белые, толстые, катушка почти пустая, с воткнутой в нее иглой. Он взял, покрутил в пальцах, буркнул что-то неразборчивое.
Потом капитан вдел нитку в иголку — долго, сощурившись, тыкал концом нитки в маленькое ушко, матерился сквозь зубы.
— А еще у тебя тут свету не найдется? — спросил он раздраженно.
— Могу подставить керосинку. Но толку больше не станет.
— Ай… — Хромов отмахнулся.
Потом начал шить. Грубо, торопливо, стежки выходили кривые, крупные, нитка то и дело путалась.
— Вот уж тоже мне… — выдохнул он, — нашли чем заняться — барана на заставу притащить. Да еще такого злобного.
— Нынче не приходится выбирать баранов, — пожал я плечами.
— Этому барану тут не место! — проворчал он, не поднимая головы. — Расстрелять скотину — и всё. Чего держать на заставе такое опасное животное?
Я сел на ящик напротив, прислонился спиной к стене. Смотрел, как он мучается с иголкой. Иголка колола палец, он шипел, вытирал кровь о грязные трусы.
— Это заставское хозяйство, товарищ капитан, — сказал я спокойно. — Мы тут пытаемся существовать автономно, насколько можем. Стрелять заставское имущество — совсем не дело.
— Наглая скотина он, а не заставское имущество! — Хромов поднял голову, зыркнул на меня. — Чтоб он подавился, этот баран! Чуть не зашиб, сукин сын!
— Ну, тут вы преувеличиваете, — я усмехнулся. — Подумаешь, штаны. С кем не бывает?
Он хотел что-то ответить, но иголка впилась в палец. Он выругался, сунул палец в рот. Потом вдруг замер. Опустил штаны на колени. Лицо его вытянулось, побледнело под слоем пыли.
— Пистолет! — выдохнул он. — Где пистолет? Я его там, у склада…
— У меня, — я достал из кармана ПМ, протянул ему. — Подобрал, когда барана вязали.
Он схватил Макаров, повертел его в руках. Достал магазин, проверил. Потом, не возвращая его на место, передернул затвор и щелкнул в холостую спусковым крючком. Торопливо вставил магазин и вернул пистолет в кобуру. Потом посмотрел на меня. Взгляд у него был тяжёлый, но я не отвёл глаз.
— Спасибо, — буркнул он наконец.
— Больше не теряйте, товарищ капитан.
Он отвернулся, снова взялся за иголку. Стежки пошли ещё чаще, ещё торопливее. Нитка то и дело путалась, он дёргал, рвал, начинал заново.
Он возился долго. Потом поднял брюки. Критически осмотрел. Выглядели они не сильно лучше, чем раньше.
— Нитки белые! — вдруг сказал он. — Шов издали видать будет. Других нет?
Я поднялся. Подошёл к двери.
— У меня в землянке, в тумбочке, кажется, чёрные были, — сказал я. — Я сейчас гляну.
— Давай, — буркнул он, не оборачиваясь. — Только быстро. И чтобы ни ногой больше никуда. Я за тобой слежу.
— Само собой, товарищ капитан, — хмыкнул я и вышел, притворил дверь.
Вечерело. Через тридцать минут начнут возвращаться очередные наряды. Нужно было торопиться.
Я сделал несколько шагов к офицерской землянке, где жил, но не пошёл туда. Свернул за угол каптёрки.
Искандаров уже был там. Стоял, прислонившись спиной к стене, курил. Потом он кивнул на закуток между узлом связи и соседней солдатской землянкой. Мы аккуратно перешли туда. Место там было поспокойней — никаких посторонних глаз. Никаких посторонних ушей.
— Лихо ты от него отделался, — улыбнулся Искандаров. — Я все думал, как ты это сделаешь? Способ нашелся весьма экстравагантный.
— У меня были идеи, — ответил я, — но когда убежал баран, пришлось импровизировать.
Искандаров усмехнулся. Но усмешка пропала так же быстро, как появилась. Глаза его стали холодными, сосредоточенными.
— Времени мало, Саша, — негромко начал Искандаров. — От Градова я смог отделаться ненадолго. Потому и говорить будем быстро. Быстро, и сразу по делу.
— Согласен, товарищ майор, — кивнул я.
Искандаров несколько мгновений помолчал. Потом поджал губы. И проговорил:
— Ты ведь догадался, зачем я здесь на самом деле?
— Так точно.
— Хорошо, — он выдохнул. — Дело серьезное. Американца нужно взять.
— А меня нужно «разработать». Так? — ухмыльнулся я.
Майор помолчал еще немного. А потом ответил. Твердо:
— Да.
— Я согласен на все, товарищ майор, — без колебаний проговорил я. — Но, как я уже сказал, с одним-единственным условием. Я помогу вам отыскать Стоуна. Вы мне — брата.
Искандаров выдохнул. Поджал губы. Он смотрел на меня долго, почти полминуты. Смотрел и молчал. А потом, наконец, сказал:
— В этом-то и проблема, Саша. В этом-то и проблема.

----------

Глава 12

Глава 12
Я не ответил сразу. Только нахмурился. Искандаров это заметил. И позволил себе вздохнуть так, будто бы испытывал передо мной какую-то вину.
— Ты должен понимать, — заговорил он, — что…
— В чем вы видите проблему, товарищ майор?
Искандаров осекся. Отвел взгляд. Взял папиросу в губы, затянулся, выпустил дым в вечернее небо. Я ждал, что же он ответит.
— Саша, — начал он, качая головой, — Я помню, что ты для меня сделал. Помню, что ты сделал, для моей дочери. И я хочу помочь.
Искандаров замолчал. Поджал тонкие смугловатые губы.
— Но… Но я должен понять, что ты знаешь. От этого зависит, что я смогу для тебя сделать.
— Я понимаю, — сказал я. — Но я тоже должен понять, могу ли я рассчитывать на вас. Или же мне придется все делать самому.
Он усмехнулся одними уголками губ. Усмешка вышла невесёлая, скорее усталая.
— Самоволка? Саша, это самоубийство. Или трибунал… — Он снова помолчал. Сглотнул. — Думаешь, я тебя обманываю? Думаешь, хочу использовать так же, как Орлов? Ты ведь обо всем догадался, не так ли? Понимаешь, что я тут не только по линии Стоуна, но и по линии Янусов?
— Ваш предшественник, капитан Орлов, был на редкость болтлив, для капитана КГБ, — заметил я.
Искандаров хмыкнул. Потом заглянул мне в глаза.
— Ты веришь мне, Саша? Скажи честно.
— Думаете, я стал бы говорить вам то, что сказал, если бы не доверял? — вопросительно кивнул я.
Он промолчал. Секунд десять мы стояли молча. Я слышал, как где-то на плацу звякнуло ведро, как залаяла собака и тут же смолкла. Потом Искандаров выдохнул, бросил окурок под ноги. Растоптал.
— Хорошо, — сказал он, словно бы рассматривая то, что осталось от бычка. — Я рад это слышать. И рад, что ты готов сотрудничать. Но… Но я не знаю, смогу ли обеспечить тебе то, что ты хочешь.
— Дайте угадаю, — проговорил я спокойно и даже совершенно безэмоционально, — КГБ не пойдет на то, чтобы в обмен на информацию и мою помощь в поимке Стоуна содействовать в спасении моего брата. Так?
Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. В сумерках его лицо казалось высеченным из тёмного камня.
— Мы не знаем, где твой брат. Совсем. Последняя информация — засада в горах, два с половиной месяца назад. С тех пор — ничего. К тому же может… — он запнулся. — Может, его нет в живых.
Искандаров замолчал. Я молчал тоже. Внутри всё сжалось, но я не позволил этому чувству вылезти наружу. Только спросил:
— И что дальше?
Искандаров вздохнул.
— Дальше — Стоун… Его нужно взять. Это приоритет. Если возникнет выбор между ним и твоим братом… — он не договорил.
— Я это понимаю, — проговорил я.
— Я не обещаю того, что не в моей власти, Саша. — Голос его стал тише. — Но я помню Шамабад. И никогда его не забуду.
С этими словами он поднял руку. Оттянул тонкую черную перчатку из скрипучей кожи и показал мне страшные шрамы ожогов, уродовавшие его кисть.
— Этого не забудешь. Но, благодаря тебе, и майору Наливкину с его людьми, я хотя бы жив. И могу смотреть, как взрослеет Амина.
Он замолчал, покачал головой.
— Я не могу обещать результата, Саша. Лишь то, что если ты добровольно согласишься сотрудничать, я из кожи вон вылезу, но постараюсь сделать все, что могу, чтобы спасение твоего брата стало одной из основных целей предстоящей операции.
Я кивнул.
— Что от меня требуется? — спросил я, немного помолчав. Я плюс минус понимал, что хочет КГБ. Но хотел подтвердить свои догадки словами майора.
— КГБ нужно, — Искандаров сглотнул так, будто ему было некомфортно говорить. Будто бы у него болело горло — чтобы ты участвовал в операции по захвату Стоуна. Мало кто знаком с ним так, как ты. Мало кто знает его в лицо и способен опознать. И теперь, когда язык мертв, лишь ты знаешь, где нам начать искать.
— Меня определят в оперативную группу?
Искандаров кивнул.
— Когда планируется операция? Кто будет в ней участвовать? — проговорил я сосредоточенно и строго, словно присутствовал на инструктаже.
— Этого, — Искандаров покачал головой, немного помолчав, — этого я не знаю, Саша. И потому не могу ответить на твои вопросы.
— Не знаете, или не уполномочены говорить? — сузил я глаза.
Искандаров вздохнул.
— Я понимаю, из-за моей причастности к Янусам ты относишься ко мне с подозрением. Я это вижу. Но… Но я… Я даю слово офицера, Саша, что не знаю. Если бы знал — сказал бы.
Я думал недолго. И не колебался. Вместо этого шагнул ближе. Теперь между нами было меньше метра.
— Я согласен на ваши условия, товарищ майор. Я пойду с вами за Стоуном. Но вы должны понимать: станет ли спасение Паши приоритетом или нет, я его там не оставлю. Так или иначе.
Искандаров хмыкнул.
— Значит, ты все-таки правда мне доверяешь.
— Пока да. Но если у вас не выйдет добиться и спасательной цели операции, а люди, с которыми мне придется идти за Стоуном, попытаются арестовать меня, не допустив к брату, я буду знать, что ошибался в вас.
— Ты не ошибешься, — помолчав пару секунд, сказал майор. — Но я надеюсь, что дела не пойдут по такому скорбному сценарию.
— Я тоже.
Искандаров смотрел на меня долго. Очень долго. Я выдержал его взгляд. Потом он вдруг усмехнулся — на этот раз не устало, а с каким-то странным, уважительным любопытством.
— Ты через многое прошел. Но остался все таким же. — сказал он.
— Каким?
— Крепким. На удивление крепким. Даже я был на грани слома, когда попал на Шамабад. А ты… Тебя, кажется, ничем не сломать. И это в неполных двадцать лет.
Я не ответил. Тогда Искандаров просто протянул мне руку.
— Хорошо. Я договорюсь с командованием. Попытаюсь добиться того, чтобы Павла не оставили в плену. Но ты должен понимать: если ситуация сложится так, что выбирать придётся… — он замолчал, подбирая слова. Потом его лицо ожесточилось. Взгляд стал решительнее. Он закончил: — Я сделаю всё, чтобы такого выбора не возникло.
Я пожал его руку. Даже сквозь перчатки я почувствовал, что хватка майора все еще остается крепкой.
— Теперь рассказывай, — сказал он. — Всё, что сказал тот душман.
Я начал рассказывать. Коротко, без лишних слов, как солдат докладывает командиру после успешной разведки.
Я рассказывал ему про Махди, про кишлак Дашти-Арча, про перевал Шибиран. Про двух десантников — одного убили, второй жив. Про то, что седой видел лицо выжившего и сказал, что он похож на меня.
Искандаров слушал, не перебивая. Потом достал блокнот и стал что-то записывать. Когда я закончил, он закрыл блокнот, сунул в карман кителя.
— Хорошо, — сказал он. — Это то, что нужно.
Он помолчал, потом добавил:
— Я не знаю, когда все завертится, но будь уверен, ты поймешь это, возможно даже раньше меня. Пока что просто жди.
— Добро, — кивнул я.
Он хотел ещё что-то сказать, но в этот момент со стороны каптёрки послышался шум. Это был Хромов. Я узнал его голос — злой, нервный, с хрипотцой.
— Селихов! Ты где делся⁈ Селихов!
Искандаров усмехнулся, махнул рукой — иди, мол.
— Иди, — сказал он негромко. — Капитан заждался. Да и Градов тоже без мыла лезть станет, если решит, что я слишком задержался.
— Как вы умудрились сбежать с допроса Чеботарева? — хмыкнул я.
— Просто отдал ему инициативу, — пожал плечами майор, — а этому толстолобику больше ничего и не нужно. А… Ну еще с самого утра жаловался Градову на боль в животе.
— Вы планировали нашу встречу с самого начала, — улыбнулся я.
Искандаров кивнул. Тоже улыбнулся.
— Я подстраховался. Ровно как и ты, когда решил, что стоит допросить языка самому. Ну ладно. Иди.
Я кивнул, развернулся и пошёл к каптёрке.
— Саша, — вдруг негромко окликнул меня Искандаров. — Еще один моментик.
Я обернулся. Глянул на майора.
— Не обижай Юру Каширина, — сказал он с улыбкой. — Вашего радиста. Он парень суетливый, но хороший.
Я хмыкнул.
— Не стану, если он не будет лезть в мои дела.
— Обещаю, — кивнул Искандаров, — что больше не будет.
Тогда я кивнул ему еще раз. И направился к каптерке.
— Вы где, товарищ капитан? — сказал я, открывая дверь и входя внутрь. — Ниток чёрных не нашёл. Придётся вам белыми дошивать.
* * *
Прошлой ночью, где-то в горах
Костер догорал. Угли тлели красными глазками, и от них тянуло жаром, но спина всё равно мерзла — ветер гулял по ущелью, забирался под куртку, холодил кожу.
Юнус сидел, прислонившись к камню, и смотрел на огонь. Плечо саднило. Перевязка промокла от ночной росы, но кровь уже не сочилась. Зато боль все еще оставалась — глухая, тянущая, с каждым движением она напоминала о себе.
Рядом возился Фархад. Он подгребал к костру сухие ветки, но руки дрожали, и половина рассыпалась, не долетев до углей. Рашид сидел напротив, поджав под себя ноги, и молчал. Ахмад — тот, что был с ними с самого начала, уцелевший после того, как шурави вероломно расстреляли их из пулеметов у заброшенного кишлака Шинкарай, — лежал на боку, укрывшись старым одеялом, и дышал тяжело, с хрипом.
Пуля, угодившая ему в бок, застряла внутри. Поначалу Ахмад крепился, старался не замечать ранения, но теперь его силы иссякли, и он почти не вставал уже второй день.
— Надо вернуться в кишлак, — сказал Фархад, не поднимая головы. — Залечь. Переждать.
Юнус не ответил. Он смотрел на угли и видел другое. Видел, как падают его люди у дороги. Как мечутся тени в свете догоравшего БТР, и как шурави внезапно открывают по ним огонь.
— Если вернемся, нас никто не примет, — сказал Рашид негромко. — Старейшины скажут, что мы навлекли беду. Юнус знает.
Юнус знал. Он знал это ещё тогда, когда уводил своих из Чахи-Аба. Обратной дороги не было. Но он бы не вернулся даже не по этой причине.
В тот день, когда он потерял почти всех своих людей и чудом вывел выживших из Шинкарайа, пока шурави ругались на дороге, Юнус поклялся, что не вернется домой. Не вернется, пока тот шурави, что вел с ними переговоры, тот, что обманул их, пообещав жизнь, не отведает его ножа.
— Тогда что? — Фархад поднял голову. Лицо у него было бледное, осунувшееся, под глазами залегли тени. — Сидеть здесь, пока не явится отряд шурави?
— Они не придут, — покачал головой Рашид. — У них свои дела. Там, у дороги. Сюда они почти не ходят.
— Сегодня не ходят, а завтра придут… — начал было Фархад, — и тогда мы…
— Заткнитесь, — зло оборвал их Юнус.
Голос его прозвучал хрипло, даже зловеще. И тогда спорщики тут же замолчали. Фархад опустил глаза, Рашид отвернулся к костру. Тишина вновь повисла над ними, только ветер шуршал в сухой, выжженной солнцем траве, где-то ниже по склону.
Юнус закрыл глаза. Усталость наваливалась на его плечи, потянула вниз, к земле, но он не позволял себе провалиться в сон. Слишком много надо было обдумать. Слишком много.
Оружия осталось на троих. Патронов — по два магазина, не больше. Гранат не было. Еды — вчерашняя лепешка и горсть сушеного инжира, которую Ахмад припрятал в вещмешке. На такой силе далеко не уйдешь.
Он открыл глаза. Хотел было сказать, что завтра надо двигаться дальше, в горы, туда, где их не достанут ни шурави, ни свои же, ни кто бы то ни было еще. Туда, где можно найти дичь и чистую воду. Но не успел.
Шаги он услышал не сразу. Ветер шумел, ветки трещали, и только когда хруст камней под чьей-то подошвой прозвучал совсем близко, Юнус напрягся. Рука сама легла на автомат, пальцы нащупали цевье.
— Тихо, — шепнул он.
Фархад замер с веткой в руке. Рашид повернул голову, всматриваясь в темноту. Ахмад зашевелился, застонал, но Юнус шикнул на него, и тот затих.
Из темноты вышли трое.
Они появились не со стороны тропы, а откуда-то сверху, из-за камней, и Юнус не понял, как они подобрались так близко незамеченными. Впереди шел мужчина — широкий, коренастый, с выдающимся носом, густой бородой и тяжелым, наглым взглядом. Одет он был в камуфляжную куртку, какие иногда привозили на базар перекупщики, поверх своей длинной рубахи. А еще — держался уверенно, будто здесь, в этом ущелье, был хозяин. За его спиной — двое. Один с автоматом Калашникова, второй с советским ручным гранатометом за спиной.
Юнус вскочил, вскинул автомат. За ним повскакивали и остальные, кто мог держаться на ногах. Фархад дернулся, схватился за свой АК, но не успел передернуть затвор — здоровяк уже стоял в трех шагах, и руки его были пусты, и на лице — кривая, ленивая усмешка.
— Не стреляй, — сказал он. Голос у него был низкий, с хрипотцой, будто он накурился или простыл. — Мы не враги.
— Стой, где стоишь, — Юнус не опустил оружие.
Здоровяк остановился. Поднял руки — медленно, показывая, что безоружен. Двое за его спиной замерли, но автоматов не поднимали.
— Кто вы? — спросил Рашид. Голос его дрогнул, но он старался сохранять невозмутимый вид.
— Меня зовут Шер-Ага, — сказал здоровяк. — Я слышал о вас. О том, как вы напали на шурави. Как предали их огню. О том, как дрались с другими, пришедшими позже.
— Да? И откуда же? — прищурился Юнус.
— Мои разведчики наблюдали за ходом боя, — Шер-Ага качнул окладистой бородой. Потом немного помолчал. — Шурави поступили, как шакалы, когда обманули вас и стали стрелять.
Он говорил спокойно, будто они встретились на базаре, а не в глухом ущелье, где пропасть можно просто если не туда наступишь.
Юнус молчал. Молчал долго. Потом что-то заставило его опустить глаза. К своему стыду, Юнус почувствовал, как их щиплет.
— Мы не дрались, — сказал Юнус. — Нас просто перебили.
— Вы живы. Значит, дрались. И убили нескольких. Аллах доволен вами.
— Аллах был бы доволен, если бы мы погибли, как моджахеддин, — возразил Юнус.
Остальные выжившие его люди нервно переглянулись.
Шер-Ага усмехнулся. Потом засопел, опуская руки.
— Из-под тяжелых пулеметов шурави сложно спастись. Вы спаслись. Так разве ж не по воле Всевышнего это случилось?
Юнус округлил было глаза от удивления. Удивления, что стало следствием простого, но ясного осознания.
«По воле Всевышнего, — подумалось ему, — по воле Всевышнего мы живы. А значит, за нами правда».
И все же, Юнус подавил в себе удивление. Его глаза вновь сузились. Стали колкими, словно иголки.
— Зачем вы здесь? — спросил он.
— Я служу Кариму-баше. И ищу для него людей, — ответил Шер-Ага. — Смелых. Которые не боятся шурави. Которые хотят отомстить.
Он сделал шаг вперед, и Фархад попятился, наткнулся на камень, едва не упал. Рашид стоял не двигаясь, но лицо его побелело. Юнус не сдвинулся с места. Автомат смотрел Шер-Аге в грудь.
— Опусти, — сказал Шер-Ага. — Я не враг.
— Скажи, зачем пришел, тогда опущу.
Шер-Ага помолчал, разглядывая его. Потом кивнул, словно что-то решил для себя.
— У нас общий враг. Шурави, что лагерем стоят на холмах, над дорогой. Они перекрыли путь в Чахи-Аб, не пускают караваны, контролируют все тропы. Нам это мешает. Вы, — он кивнул на Юнуса, на его людей, — вы знаете эти места. Вы храбрые воины. И явно хотите отомстить чужакам. Такие нам и нужны.
— Нам? — переспросил Рашид. — Кому — нам?
Шер-Ага обернулся на своих, потом снова посмотрел на Юнуса.
— Мой командир хочет вернуть эти места его законным хозяевам. Тем, кто жил здесь веками. Дорога — наша. Шурави — чужие. Мы собираем силы, чтобы выбить шурави с холмов, когда придет время.
— Ты хочешь, чтобы мы пошли с тобой? — Юнус усмехнулся. — Чтобы мы стали твоими солдатами?
— Чтобы вы стали моими братьями, — поправил Шер-Ага. — Братьями по оружию. У нас есть люди, есть оружие. Есть еда и лекарства. Но главное — у нас есть план. Нам нужны те, кто знает горы. Вы знаете. Взамен — патроны, еда, защита. И шанс отомстить.
Фархад смотрел на Юнуса, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на надежду. Рашид молчал, но Юнус чувствовал — он тоже слушает. Даже Ахмад приподнялся на локте, глядя на незнакомца.
— Мы уже пытались, — сказал Юнус. — Нас перебили. Что изменится теперь?
— Теперь вы будете не одни, — Шер-Ага шагнул ближе. Автомат Юнуса уперся ему в живот, но он не обратил на это внимания. — Мы ударим, когда они не ждут. У нас есть люди, которые следят за шурави. Мы знаем, когда уходят их группы, когда меняется караул, где слабые места. И скоро мы сотрем их в пыль. А ты, молодой моджахед, можешь оказаться на стороне победителей, если сделаешь правильный выбор.
Он говорил уверенно, и в голосе его не было сомнений. Или он сам верил в то, что говорил, или хотел, чтобы поверили они.
Юнус смотрел на него. Потом перевел взгляд на своих. Фархад ждал, Рашид отвел глаза. Ахмад смотрел на Шер-Агу, и в его взгляде стоял настоящий ужас. Ужас, какой бывает у человека, боявшегося войны.
— Если мы откажемся? — спросил Юнус.
Шер-Ага пожал плечами.
— Оставайтесь здесь. Умрите с голоду или от пули. Шурави все равно найдут вас рано или поздно.
Юнус понимал это. На миг ему показалось, что Шер-Ага прочитал ему его собственные мысли.
Поколебавшись еще немного, Юнус все же опустил автомат.
— У нас мало патронов, — сказал он. — Нет еды. Один раненый.
Шер-Ага кивнул, будто ждал этого. Обернулся к своим, что-то сказал. Один из них шагнул вперед, бросил на землю мешок. Тяжелый, набитый до отказа. Звякнуло железо.
— Патроны. Калашникова. Пять магазинов. И гранаты, — сказал Шер-Ага. — Вот вам патроны, чтобы безопасно дойти до нашего лагеря.
Юнус не двинулся. Фархад глядел на мешок, но не решался подойти.
— А взамен? — спросил Рашид. — Что мы должны сделать взамен?
Шер-Ага усмехнулся.
— Ничего. Пока. Просто прийти. Посмотреть. Потом решим.
Он сделал шаг назад, развел руками.
— Я не прошу вас решать сейчас. Я прошу прийти. Посмотреть. Там вас накормят и залечат раны. Но если вам не понравится — просто уйдете. Никто не будет вас держать.
Шер-Ага говорил легко, но Юнус его сладкие слова отдавались чем-то странным глубоко в душе Юнуса. Чем-то, что он мог бы назвать сомнением. А потом, когда в голове его вновь вспыхнуло пламя горящего БТР, вновь зазвучали выстрелы автоматов, Юнус устыдился этого чувства.
— Где ваш лагерь? — спросил он.
Шер-Ага кивнул куда-то на север, в темноту.
— За перевалом. Два часа ходу. Там будет костер, еда, лекарства для раненого.
Юнус помолчал. Потом поднялся, отряхнул колени. Плечо стрельнуло болью, но он не подал виду.
— Мы пойдем, — сказал он. — Но сначала дай что-нибудь перевязать раненого.
Шер-Ага кивнул, сделал знак своим. Тот, с гранатометом, подошел к Ахмаду, опустился на корточки, достал из кармана советский ИПП. Фархад подскочил, забормотал что-то, помогая перевязать друга. Рашид остался стоять, глядя в землю.
Юнус подошел к мешку, нагнулся, поднял — тяжелый. Патроны, гранаты, еще что-то. Он сунул руку внутрь, нащупал жесткое, вытащил. В свете углей блеснула латунная гильза. Он повертел ее в пальцах, бросил обратно.
Шер-Ага стоял в стороне, смотрел, как возятся с Ахмадом, и ждал. Лицо его в красноватых отсветах костра казалось спокойным, даже равнодушным. Но глаза — глаза были острые, цепкие. Таким взглядом смотрят на то, что уже считают своим.
— Мы готовы, — сказал Юнус, когда Ахмада подняли, подхватили под руки.
Шер-Ага кивнул. Развернулся, пошел в темноту. Его люди двинулись следом. Юнус подхватил мешок, кивнул своим. Фархад и Рашид, помогая Ахмаду стоять, отправились следом.
Они двинулись вверх, туда, где в провале между скалами угадывалась тропа. Костер остался позади, угли догорали, и скоро темнота обложила их со всех сторон. Только звезды светили — холодные и будто бы чужие.
Юнус шел вторым, сразу за Шер-Агой. В руке он сжимал автомат. Патроны, которые дал этот человек, оттягивали плечо. Он думал о том, что делает. И знал — выбора нет. Совсем нет. Сейчас ему остается только одно — месть.
Впереди, где-то за перевалом, ждал лагерь. А за спиной, внизу, оставались ненавистные шурави. И тот русский, который вышел к ним из темноты, и солгал, чтобы убить.
Юнус сжал автомат крепче и пошел быстрее. Догнал Шер-Агу. Поравнялся с ним.
— Шер-Ага, — позвал он негромко.
— Что ты хочешь, молодой моджахеддин? — покровительственно взглянул на него Шер-Ага.
— Я хотел спросить, — Юнус нахмурился. Не выдержал взгляда его поблескивавших в темноте глаз. Отвел взгляд, — а вы уже решили, когда собираетесь напасть на них?
— Уже не терпится драться? — ухмыльнулся Шер-Ага.
Юнус замялся. С трудом, с очень большим трудом выдавил:
— Они убили моих друзей…
Шер-Ага вздохнул. Вздох этот показался Юнусу каким-то странным. Будто бы… не настоящим. Не искренним. Однако он решил не обращать на это внимание.
— Как и моих, молодой моджахеддин. — проговорил Шер-Ага. — Как и моих.
— Значит… У нас с вами общая беда?
— Как тебя зовут, молодой воин? — спросил Шер-Ага, свысока глянув на Юнуса.
— Юнус.
— Так и есть, Юнус, — кивнул гигант. — У нас общая беда.
— Так… И когда вы собираетесь… — несколько нерешительно заговорил Юнус.
— Очень скоро, молодой моджахед. Очень скоро, — перебил его Шер-Ага.

----------

Глава 13

Глава 13
Когда в каптерку постучали, Хромов, рассматривавший свои скверно зашитые брюки, аж вздрогнул. Уставился на дверь. Я поднял голову.
Робкий, какой-то нерешительный стук раздался снова.
— Вот зараза… — вскочил Хромов и засуетился, быстро натягивая штаны.
— Подождите секунду, — сказал я пришедшему, затихшему за дверью.
Очень хотелось добавить что-то вроде: «товарищ Хромов не одет», но я сдержался. Только хмыкнул, глядя на то, как капитан КГБ скачет на одной ноге и придерживается за уголок стеллажа, чтобы не грохнуться на землю.
Когда Хромов принялся торопливо застегивать свой узкий ремень, я наконец громко сказал:
— Да, войдите.
Дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и внутрь заглянул дежурный — молодой сержант из третьего отделения, по фамилии, кажется, Хабаровцев. Лицо у него было такое растерянное, будто он не знал, как сообщить новость. А когда он уставился на обдергивавшего китель Хромова, оно стало еще и каким-то испуганным.
— Товарищ прапорщик, вас на КП вызывают, — покашляв, проговорил дежурный.
Я отложил ручку, выпрямился, поднявшись от журнала учета, который заполнял. Спросил:
— Значит, допрашивать уже собрались, — я встал, глянул на Хромова. — Вот и кончилась ваша «вахта», товарищ капитан. Можете выдохнуть.
Хромов ничего не ответил. Только сплюнул. После того как его забодал баран, он вообще сделался совсем хмурый и неразговорчивый. Кажется, самолюбие комитетчика не выдержало приличного испытания бараном, и настроение Хромова совсем испортилось.
— Никак нет, товарищ прапорщик, — вдруг покачал головой Хабаровцев.
Я вопросительно уставился на сержанта.
— Я слыхал, речь, вроде как, про Диму Горохова идет, — опустил взгляд сержант, — кажись, вас по его делу зовут. Вы ж, насколько я понимаю, потерпевший. Так?
— Ну вот, наконец-то хоть кто-то из вашей шатии-братии получит по заслугам, — вдруг повеселел Хромов, усевшись на скамейку, чтобы спрятать жуткие швы в своем тылу. — Это ж тот, что с кулаками на тебя напал, так, Селихов?
— А вы, я смотрю, буквально кушать не можете, как хотите кого-нибудь из нас посадить, да? — холодно глянул я на Хромова.
Хромов хмыкнул.
— Мне, прапор, все равно кого сажать. Раз уж провинился — так будь добр понести заслуженное наказание, — Хромов встал, старательно поправил китель сзади, чтобы скрыть творящееся там безобразие. — А у вас на заставе много кто провинился. Вот щас и будет этот ваш балаган прекращать.
— Скажи, — обратился я к сержанту, — иду. Сейчас буду.
— Есть, — Хабаровцев взял под козырек, обернулся и вышел.
Я взял фуражку со стола. Надел. Глянул на Хромова, поправлявшего свой кепи.
— Не уж-то, — бросил я, направившись к выходу, — вас так баран расстроил, что вы теперь рады будете всех, кого сможете, под трибунал отправить?
Хромов приблизился. Заглянул мне в глаза. Я своих не отвел.
— Баран тут ни при чем, — сказал он без обиняков. — Этот ваш Горохов мне не нравится. Ваш начзаставы мне не нравится. И уж тем более мне не нравишься ты.
— И чем же мы вас так обидели, товарищ капитан? Тем, что вам вместо комфортного кабинета приходится пылиться тут, в Афгане?
— Нет, — он покачал головой. — Чеботарев — трус. Горохов — дурак. А ты…
Он сузил глаза.
— А ты наоборот, шибко умный, Селихов. Этим и не нравишься.
— Ну что ж, — иронично вздохнул я. — Тогда пойдемте. Не буду отнимать у вас время. А то не успеете искоренить из армии всех дураков, трусов и умников.
На плацу было пусто. Только часовой у КПП да пара бойцов у курилки — те, у кого сегодня выходной. Когда мы с Хромовым проходили по плацу, я кинул взгляд на баню. Там дежурил конвой. Внутри банной землянки ждал своей участи Горохов.
Я толкнул дверь КП.
Внутри было душно, как всегда. Лампы горели в полный накал, выхватывали из полумрака заваленный бумагами стол, пустую кружку, пепельницу с горой окурков. Градов сидел во главе, положив руки на столешницу, переплел пальцы.
Искандаров устроился в углу, листал какие-то бумаги, но я заметил, что он поглядывает на меня. Ветров с блокнотом пристроился у стены. Чеботарев сидел на табурете в стороне, сгорбленный, бледный, под глазами залегли тени. Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Зайцев стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с каким-то новым, изучающим выражением.
Я взял под козырек.
— Прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.
Градов кивнул на стул напротив.
— Присаживайтесь.
Я сел. Стул скрипнул под моим весом.
Градов начал без предисловий. Голос у него был сухой, официальный, будто он зачитывал приговор.
— Прапорщик Селихов, вы присутствуете при разбирательстве по факту дисциплинарного проступка старшего сержанта Горохова Д. В., выразившегося в нападении на младшего командира, а также в нарушении порядка ведения огня при задержании вооружённых лиц. Прошу вас изложить обстоятельства произошедшего.
Я рассказывал коротко, без лишних слов. Как вели переговоры с духами у Шинкарая. Как они согласились выйти с поднятыми руками. Как прозвучал выстрел с их стороны — одиночный, случайный, нервы сдали у кого-то. Как Горохов открыл огонь, а за ним и остальные. Как я пытался остановить стрельбу. Как мы потом дрались.
Градов слушал, не перебивая. Ветров строчил в блокноте. Искандаров делал вид, что изучает бумаги, но я чувствовал его внимание. Чеботарев не поднимал головы. Зайцев стоял не двигаясь.
Я не видел смысла ни лгать, ни выкручиваться. Свидетелей было слишком много. Все, уверен, даже особисты, в общих чертах знали, что произошло. Им нужны были только доказательства: сухие показания и рапорты, которыми они наполнят дело, прежде чем передать его в военно-полевой трибунал.
Вот только не знали Градов и его компания о том, что у меня на Горохова были совершенно другие планы. И видимо, пришло время их реализовать.
Когда я закончил, Градов помолчал несколько секунд. Потом заговорил, и в голосе его зазвучал металл.
— Горохов нарушил прямой приказ командира группы. Своими действиями он сорвал допрос важного свидетеля, что привело к гибели языка. Кроме того, он напал на старшего по званию. Всё это — основания для ареста и передачи дела в военный трибунал.
Он повернулся к Чеботареву.
— Ваше мнение, товарищ старший лейтенант?
Чеботарев поднял голову. Лицо у него было серое, осунувшееся. Он смотрел куда-то в стол, на бумаги, и говорил тихо, с трудом, будто каждое слово приходилось выдавливать из себя.
— Горохов… он лучший командир отделения на заставе. Но нарушил… — Он замолчал, сглотнул. Кадык его дёрнулся. — Я не могу его оправдывать. Решение остается за вами, товарищ майор.
Он снова опустил голову. Я видел, как дрожат его пальцы, лежащие на коленях. Градов кивнул, будто только этого и ждал. Открыл рот, чтобы подвести итог.
Я не дал ему этого сделать.
— Товарищ майор, — сказал я. Голос мой прозвучал ровно, без вызова. — Разрешите дополнить.
Градов приподнял бровь. Помедлил, потом кивнул.
— Горохов нарушил приказ. Это факт, — начал я. — Но давайте посмотрим на ситуацию шире. Тот бой мы выиграли. Потерь в личном составе нет. Информацию от языка я получил до того, как Горохов открыл огонь. Без неё мы бы сейчас не знали, где искать Стоуна и где держат пленных десантников.
Я сделал паузу. В землянке стало тихо. Даже Ветров перестал писать.
— Горохов — лучший командир отделения на заставе, — продолжал я. — Его люди пойдут за ним в огонь и воду. Арестовать его сейчас — значит подорвать боеготовность заставы. А этого допустить нельзя. В текущих обстоятельствах.
С этими словами я глянул на Искандарова. Майор, кажется, понял, к чему я клоню, и задумался.
Градов нахмурился. Пальцы его, сложенные на столе, чуть заметно постукивали по столешнице.
— Вы предлагаете отпустить человека, который на вас напал? — спросил он. В голосе его звучало непонимание.
— Я предлагаю другое, — сказал я. — Оставьте его под надзором начальника военной части. На какое-то время. Насколько я знаю, уголовный кодекс предусматривает такую меру пресечения.
Тишина повисла в КП. Я чувствовал, как на меня смотрят. Градов — с мрачным удивлением. Зайцев — с пониманием. Чеботарев — напротив, с решительным непониманием того, что происходит и что ему вообще нужно. Искандаров отложил бумаги.
— Так-так-так, — Градов покачал головой. — Давайте еще раз. Я правильно понимаю, что вы, Селихов, защищаете напавшего на вас солдата?
— Я не испытываю к старшему сержанту Горохову ни симпатии, ни обиды, — проговорил я холодно, — единственное, на что я смотрю, так это эффективность. И Горохов эффективен.
— Настолько эффективен, — нахмурился Градов, — что убивает важных военнопленных и нападает на собственных командиров.
— Старший сержант Горохов и его отделение, — вмешался вдруг Зайцев, хотя его никто не спрашивал, — обнаружили не меньше десятка вражеских караванов за время службы. Участвовали в пресечении их деятельности. Три из них были остановлены Гороховым силами одного только первого мотострелкового отделения. Без привлечения подкрепления. Рапорты об этом есть…
— Товарищ лейтенант, — Градов зло зыркнул на Зайцева, — вам не давали права говорить. А потому прошу вас помолчать.
Зайцев осекся. Насупился и отвел взгляд.
— Старший сержант Горохов совершил тяжкое преступление — напал на старшего по званию. Это серьезно, Селихов. Это от пяти до десяти лет. И я…
— Так пусть искупит свой проступок кровью, — холодно проговорил я.
Градов замолчал, а лицо у него сделалось такое, будто я отпустил майору пощечину. Ветров как-то нервно зашуршал листами блокнота. Хромов кашлянул и засопел.
— В законе, — Градов подался вперед, словно бы желая оказаться ближе ко мне, — нет такого варварского понятия, как «искупления кровью», Селихов.
— Я это знаю, — невозмутимо ответил я. — Но практика имеется. И вы это сами знаете, товарищ майор.
— Знаю. И отправлял офицеров, которые ее практикуют, под трибунал, — качнул головой Градов.
— Ну что ж, — я пожал плечами, — товарищ майор, решение остается за вами. Вы можете возиться с Гороховым. Оформить дело, передать его в Кабул. Заниматься этапированием подозреваемого для участия в судебном процессе. Да и вообще: целиком и полностью погрузиться в его дело. Думаю, в КГБ и без вас найдутся люди, которые займутся беглым агентом ЦРУ. Разве не так?
Градов стал чернее тучи. Острый ум майора быстро схватил суть моих слов. Понял, что я имею в виду. Понял, на что он себя обрекает, желая разобраться с Гороховым.
По правде сказать, я считал, что Градов и так это понимал. Но погруженный в досудебное следствие, майор наверняка старался не думать о том, что лавры в деле Стоуна, а через него и возможность поучаствовать в следствии по большому и скандальному делу «Пересмешника», достанутся кому-нибудь другому. Что кто-нибудь другой, не Градов, приложит к этому следствию свою руку, пока майор будет возиться с мелким и занюханным проступком простого старшего сержанта, о котором через полгода никто и не вспомнит.
Да… Он прекрасно это понимал. По его наполнившимся сомнением и злостью глазам я видел, что понимал. А еще — боялся. Но долг офицера особого отдела и профессиональная гордость… Нет, даже гордыня, которую Градов всеми силами демонстрировал на моем первом допросе, сошлись друг с другом считай не на жизнь, а на смерть.
Долг предписывал майору закрыть Горохова за решеткой. Но гордыня требовала от него приложить руку к делу Стоуна. Требовала засветиться в нем, как следователю, который, скажем, добыл у захваченного американца важные сведения. Который положил в высокие кабинеты Москвы блестящий рапорт по его делу. Который получил важные доказательства того, что Пакистан намеревался провернуть здесь, в Афгане.
И что теперь? Теперь Градов собственноручно все похерит? Забудет о Стоуне, занимаясь Гороховым? Нет… Конечно же нет… Вот только Градову нужно было об этом немного напомнить. И я напомнил.
— Прапорщик Селихов прав, — сказал вдруг Искандаров негромко. — Операция по захвату Стоуна — приоритет. И должна быть осуществлена в кратчайшие сроки. Досадно будет привлекать из особого отдела другого офицера-следователя, пока вы, товарищ майор, заняты делом старшего сержанта Горохова.
Он повернулся к Градову. Теперь они смотрели друг на друга, не отрываясь. Искандаров говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь.
— Александр Петрович, я понимаю ваше желание выполнить свой долг в отношении Горохова. Это похвальное желание. Однако Горохов никуда не денется отсюда. Останется под надзором. А вот американец… Американец вполне может деться. Даже больше: очень даже денется, если мы окажемся недостаточно расторопны. А что до Горохова… К вопросу о нем можно вернуться и позже.
Градов молчал. Я видел, как он взвешивает. С одной стороны — принципы, инструкции, желание наказать виновного. С другой — карьера и личное участие в допросе целого агента ЦРУ.
Градов думал долго. Потом наконец выдохнул и кивнул. Кивнул резко, будто отрубил.
— Хорошо. Горохов остаётся под надзором начальника военной части. В данных условиях — начальника заставы. За ним будет установлен тщательный надзор. В случае повторного нарушения — арест немедленно. Покидать заставу — только с санкции следователя. То есть меня.
Он посмотрел не на Чеботарева, а на Зайцева.
— Надеюсь, вы понимаете, товарищ лейтенант, что отвечаете за него головой.
Зайцев кивнул.
— Понимаю.
Градов перевёл взгляд на меня. В глазах его было что-то странное — не злость, не уважение, скорее недоумение. Будто он никак не мог понять, зачем я это сделал.
— Свободны, прапорщик.
Я встал, взял под козырек. Выходя, услышал голос Градова:
— Объявляю перерыв десять минут. Потом допросим подозреваемого. Для формы, так сказать.
Я вышел из КП, притворил за собой дверь. В лицо ударил прохладный вечерний воздух, и я на секунду зажмурился, чувствуя на коже приятную после душной землянки щекотку ветерка.
На плацу никого не было. До боевого расчета еще час. Только часовой маячил у КПП да где-то за оградой залаяла собака. Я сделал несколько шагов в сторону каптерки. Услышал, как вслед за мной из КП принялись выходить остальные.
Я не обратил на это внимания.
— Саня, — внезапно окликнули меня.
Голос Зайцева прозвучал негромко, будто он боялся, что нас услышат. Я обернулся. Он оторвался от остальной группы, быстро огляделся, подошёл ближе. Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени, но в движениях чувствовалась какая-то новая, непривычная собранность.
— Пошли, — кивнул он в сторону складов.
— Что такое?
— Поговорить надо.
Я пожал плечами, и мы отошли за стену ближайшей землянки, туда, где лежали штабеля досок. Отсюда плаца не было видно, только вечернее, очень синее небо, да солнце, еще не опустившееся за горы. Зайцев достал свою папиросу, прикурил. Рука у него не дрожала.
— Слышал, что ты там сказал, — проговорил он, выпуская дым. — Про Горохова.
Я молчал. Ждал.
— Рискованно, — добавил он, помолчав. — Если он в горах что-нибудь выкинет…
— Не выкинет.
— Откуда такая уверенность?
Я посмотрел на него. Он смотрел в ответ, и в глазах его было не недоверие — скорее удивление. Будто он видел меня в первый раз.
— Знаю, — сказал я.
— М-да… — Зайцев поджал губы, — странно, но я почему-то думаю, что ты сделал правильно. Все вспоминаю твои слова про то, что Горохов не убийца, а просто дурак.
Зайцев прищурился.
— Не уж-то исправить его хочешь?
Я не ответил. Вместо этого, немного помолчав, спросил:
— Что с Чеботаревым?
— М-да… — повторил Зайцев. Потом вздохнул. Шумно, с хрипотцой. Отвернулся, посмотрел куда-то на горы, ярко контрастировавшие с небом.
— Отстранили. Временно. Я теперь вместо него. А потом уже начальник отряда будет решать, чего с ним делать. Ну, когда получит все материалы.
Я не удивился. Знал, что так будет. Спросил:
— Значит, ты теперь ВРИО?
— Врио, — кивнул он. — Градов хотел вообще написать представление, чтоб его совсем сняли. Сказал, что Чеботарев не справился. Что конвой, что пленные, что Горохов… В общем, всё, что мог, припомнил.
Он замолчал. Докурил, придавил окурок о стену, щелчком отправил в темноту.
— А Искандаров? — спросил я.
— Искандаров предложил оставить его на заставе временно. Сказал, что Чеботарев еще нужен для дачи показаний. Что расследование ещё не закончено. Что отправлять его в тыл сейчас — значит запускать весь процесс расследования, считай, по новому кругу. Градов согласился.
Зайцев усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая.
— Майор, будто бы на нас за что-то зуб держит. Хочет сам со всеми разобраться. Будто бы мы его оскорбили.
— Он ждал языка, — сказал я. — И не дождался. Вот и бесится.
Он помолчал. Потом добавил тише:
— Я к нему заходил. После разбора. Формально, его еще не отстранили. Приказа нет.
— И что?
— Сидел в офицерской землянке. Один. Смотрел в одну точку. Я сказал, что это временно, что всё образуется. А он ответил: «Всё правильно. Я сам виноват».
Зайцев замолчал. Я молчал тоже. Ветер тянул с гор, прохладный, пахнущий полынью и сухой землёй. Снова залаяла собака, потом стихла.
— Не должно было все так получиться, — сказал Зайцев наконец. — Не дело мне, вместо него сидеть на заставе начальником…
Я кивнул.
— Ты чувствуешь себя виноватым перед ним? — негромко спросил я. — Что тебя поставили исполнять его обязанности.
— Он мне помог… — кратко бросил Зайцев.
— А теперь, Вадим, — я положил руку на плечо замбою, — пришло время и тебе ему помочь.
Зайцев посмотрел на меня странно. Будто хотел что-то спросить, но передумал. Потом опустил взгляд и медленно покивал.
— Ты, Саня, удивительный человек, — проговорил он немного погодя. — Горохов на тебя напал, а ты за него впрягся. Чеботарева защищаешь. Себя не жалеешь.
— Знаешь, Вадим, — я глянул на небо, — кто они, Чеботарев? Горохов? Я? Люди мы все. Просто люди. А застава — это не только мы втроем. Это и ты, и Коршунов. И остальные парни. И чтобы она… осталась. Чтобы и дальше могла делать свое дело, иногда приходится стоять за своих… — Я заглянул замбою в глаза. — Если даже они не правы.
— Как ты стоял на Шамабаде? — улыбнулся Зайцев, немного помолчав. — Тогда, перед переводом в Афганистан.
— М-да… Слухи расходятся быстро, — улыбнулся и я.
— Про то, как солдаты на Шамабаде бестолковое начальство на место поставили, много кто знает, — Зайцев все еще улыбался, но улыбка быстро исчезла с его лица. — Потому многие офицеры относятся к тебе с подозрением. Признаться, мы с Сеней тоже относились. Но теперь я вижу — ты крепкий мужик. И честный.
— Что было, то прошло, Вадим.
— И верно.
Он хотел ещё что-то сказать, открыл рот, но я уже повернулся и пошёл к каптёрке.
— Саня, — окликнул он меня, когда я отошёл на несколько шагов.
Я обернулся.
— Ты это… Спасибо. За Сеню.
Я не ответил. Только кивнул и пошёл дальше. Сапоги хрустели по гравию, и этот звук казался неестественно громким в тишине. За спиной кто-то хлопнул дверью КП, но я не обернулся.
Вечером я вышел на плац.
Боевой расчет давно закончился. В первый раз сегодня его проводил Зайцев.
Солнце уже село, горы почернели, на небе высыпали звёзды. Ветер тянул с перевала, он стал холодным. Потерял все ароматы горных трав, что нес с вершин сюда, на Рубиновую. Коршунов отпускал очередной наряд на пост. Эти сутки — его.
У бани, прислонившись плечом к косяку, стоял Горохов.
Я заметил его не сразу. Сначала только красный огонёк папиросы — вспыхивал, тускнел, снова вспыхивал. Потом уже и сам силуэт: широкая спина, руки в карманах, голова опущена. Часовых рядом не было — видимо, его освободили из-под ареста. Избрали новую, другую меру пресечения. Меру, при которой он не мог покинуть периметр Рубиновой.
«Это как волку ноги ампутировать, — подумалось мне, — вроде и живой, но уже не волк».
Я подошёл. Он не обернулся. Стоял и смотрел куда-то в темноту, за проволоку, в горы.
Мы помолчали. Он достал новую папиросу, прикурил. Дым потянулся вверх, растворился в звёздном небе.
— Слышал, что ты там сказал, — проговорил он наконец. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал или курил без передыху.
— И что же?
— Зачем ты это сделал? — спросил Горохов, и в голосе его не было злобы. Только недоумение. — Я же на тебя напал. Мог бы меня закопать, и никто бы слова не сказал.
Я повернулся к нему. В темноте лица не разобрать, только глаза блестели. Желтоватые отсветы от окошка КП падали на скулы, на небритый подбородок.
— Ты говнюк, Дима, — я тоже посмотрел за ограду. — Редкостный говнюк. Но ты здесь нужен.
Он усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая. Краем глаза я видел, как дёрнулись его губы, как напряглись желваки.
— А не боишься, что подстрелю тебя, как отвернешься? Что тогда скажешь? Искупил вину?
Я посмотрел ему в глаза.
— Не подстрелишь. Ты, Горохов, злой, упрямый, но не подлец. Я в этом уже убедился.
Он молчал долго. Очень долго. Я слышал, как он дышит — тяжело, с хрипотцой, будто после бега.
— Я знаю, чего ты от меня хочешь, Саня, — проговорил он глуховато. — Знаю, что ты задумал. Уж не знаю как, но ты хочешь выручить своего брата. Да? Поэтому ты за меня и вступился.
Я смолчал. Где-то, за оградой, в суховатой траве, что проросла когда-то прямо на минном поле, заиграл протяжную трель сверчок.
— Я пас, — сказал вдруг Горохов. — Если ты хочешь, чтобы я тоже пошел, то я пас.
От автора:
* * *
🔥Новинка от автора «Товарища Чумы»!🔥
Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.
https://author.today/reader/562719/5331233

----------

Глава 14

Глава 14
Я не ответил сразу. Просто стоял, смотрел в темноту, слушал, как за оградой стрекочут сверчки.
Горохов рядом переминался с ноги на ногу, ждал. Я чувствовал его нетерпение, его желание сорваться, сказать что-нибудь резкое, чтобы я наконец начал спорить. Я не торопился. А он не срывался.
— Ну? — не выдержал он первым. — Чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь.
— А что мне говорить, Дима? — я повернул голову, посмотрел на него. В темноте лица нельзя было разобрать, только глаза выделялись на широком лице Горохова двумя чуть более светлыми пятнами. — Ты сказал, что пас. Я услышал.
— И всё? — в голосе его прозвучало недоверие. — Даже спорить не будешь? Уговаривать? Мол, как же так, Горохов, ты же лучший командир, без тебя никак…
Он помолчал еще немного. Потом сплюнул.
— Черт возьми… Даже не спросишь, откуда я знаю, чего ты хочешь? Даже ничего не скажешь?
— Ты сам-то веришь в то, что говоришь?
Он замолчал. Я видел, как напряглись его плечи, заметил как сжались кулаки в карманах.
— А во что я должен верить, прапор? — спросил он глухо. — В то, что я тут нужен? Что без меня застава потеряет в боеспособности? Бред. Надо будет — вы и без меня управитесь.
Он осекся. Вздохнул.
— Я… Наше первое стрелковое может и лучшее. Но сколько таких первых стрелковых в погранвойсках? Сотни? А сколько застав, где таких отделений нет? И все равно держатся. Стоят, если надо. Боевые задачи выполняют. И без всяких Гороховых…
Он говорил, и в голосе его не было злобы. Только усталость. Глубокая усталость человека, который, казалось бы, выдохся еще до всего этого. До этой войны. До Афгана. Человека, что пришел сюда, в эту точку, на одних только морально-волевых. Без сил.
Да только сейчас Горохов выглядел так, будто и морально-волевые у него кончились.
— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос его стал тише, будто он сам с собой говорил. — Я за эти дни… За эти месяцы столько на себя натащил… Засада в том ущелье… Потом Пожидаев… Потом… Потом Тихого потерял. Пленных этих… Потом драка с тобой. Потом баня, особисты… Я теперь сам не свой. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как тот душман из Шинкарая падает. Тот, в которого я стрелял. Я его лицо помню. Даже во сне.
Он замолчал. Достал папиросу, прикурил. Рука у него не дрожала, но я видел, как он затягивается глубоко, жадно, будто табачный дым может унять что-то внутри.
— Помню, представляешь? — Глянул на меня Горохов. — А скольких я духов завалил? Знаешь? — Он вздохнул. — Да я и сам не знаю сколько. Все они казались мне одинаковыми. Как болванчики. Все были врагами. Ни с кем из них я не говорил. Ни чьи глаза не видел, когда они умирали.
Горохов сглотнул. Уставился в землю. Уголек его папиросы тускловато тлел на кончике ее бумажного тельца, но Горохов, казалось, не замечал этого. Будто бы позабыл о том, что курил.
— А этого душманенка… Этого почему-то помню. — Проговорил он наконец негромко.
Я не торопился отвечать. Просто смотрел в темноту. Слушал мерный стрекот сверчка. Он звучал спокойно. Успокаивающе. Так, как звучит и в мирных полях. Там, где нет войны.
— Я не хочу больше ни за кого отвечать, — продолжал Горохов, выпуская дым в звёздное небо. — Не хочу, чтобы мои пацаны снова под пули лезли. Не хочу, чтобы Фокс или Громила там остались. Я их уже один раз чуть не потерял. Хватит.
Он посмотрел на меня. В глазах его было что-то странное — не злость, или обида. Скорее, отчаяние человека, который загнал себя в угол и не знает, как оттуда выбраться.
— Знаешь, Саня, — проговорил он тихо. — Тогда, в Шынкарае, ты был прав. Прав, когда решил не ходить в кишлак. Не вести за собой парней, чтобы выбить душманов. Прав, что стал их хитростью к нам выманивать. Уговаривать.
Он замолчал. Вложил сигарету в губы и затянулся. Выдохнул ядреный дым через нос.
— Ты тогда сказал, что не готов лить кровь зря. И знаешь что? Я тоже не готов. Ты, хочешь, чтобы я ради твоего брата моих в мясорубку повёл. Так? Признайся. Ради брата. Ради того, чтобы выручить одного человека, ты готов положить моих пацанов.
Я смотрел на него. Не отводил взгляда.
— Я не буду спрашивать, своей головой ты до этого дошел, или нет, — проговорил я не громко но уверенно. — Скажу лишь, что действительно, если все получится так, что я пойду за братом, мне понадобятся люди.
— Я тебя уважаю Саня, — Горохов помрачнел, — но если ты и твои особисты втяните моих парней в свои игрушки, я тебе этого не прощу. Так и знай.
— Но каждый из них будет добровольцем, — ответил я так, словно бы и не услышал слов Горохова. — Если кто-то из наших и пойдет, то по собственной воле. Без принуждения.
Горохов нахмурился еще сильнее. Не выдержал моего взгляда. Отвел свой.
— Но если ты уже для себя все решил, то хорошо, Дима. Ни тебе, ни твоим парням я ничего предлагать не буду.
Горохов молчал. Казалось, не решался посмотреть на меня. Не решался заглянуть ни то что в глаза, а даже скользнуть взглядом по руке, по кителю ни моей груди.
— Но если так случится, что кто-то из них изъявит желание идти по собственной воле, — продолжил я, и Горохов, будто бы вздрогнул от моих слов. Пересилив себя, все-таки поднял взгляд. — Ты не станешь их останавливать.
С этими словами я поправил фуражку и обернулся, чтобы уйти.
— Реши для себя Дима, кем ты хочешь быть: жестоким вождем, которому не перечат из страха, или лидером, за которым идут из преданности.
Горохов ничего не ответил лишь сглотнул. Облизнул сухие губы.
— Бывай, Дима, — уходя, негромко попрощался я.
* * *
Юнус шёл первым.
Тропа здесь была узкая, каменистая, петляла между валунами, ныряла в сухие русла, снова взбиралась на гребни.
Он знал её с детства — здесь пас отцовских овец, ещё до войны. Знал, где камень лежит так, что нога соскользнёт, где можно пройти бесшумно, а где лучше обойти стороной. Знал и про минные поля — их поставили шурави в первые месяцы, когда их застава только встала на этих холмах. Старые тропы остались, и Юнус помнил их.
За его спиной шли Рашид и Фархад. Ещё дальше, замыкающими, шли люди Шера-Аги. Их было пятеро, не считая самого Шера. За ним — два минометных расчета по два человека. Юнус чувствовал их взгляды на своей спине — тяжёлые, холодные. И не приятные. С того самого дня, как они пришли в лагерь, эти взгляды не отпускали.
В лагере всё оказалось не так, как обещал Шер-Ага. Еду дали, место под навесом — дали. Лекарств не дали. На второй день Юнус спросил про лекаря. Шер-Ага ответил: «Завтра будет». На третий день: «Послезавтра». А потом сказал: «Когда вернёмся от шурави, твой друг получит помощь. Самый лучший лекарь будет ждать его здесь».
Юнус понял тогда, что назад пути нет. Что они не отпустят. Никогда.
— Стойте, — шепнул он, поднимая руку.
Отряд замер. Впереди, метрах в пятидесяти, угадывался тёмный силуэт поста. Небольшой блиндаж, пулемётная точка, мешки с песком, замаскированные под камни. Ни огней, ни голосов. Часовые затаились в темноте, но Юнус знал, что они там. Он бывал здесь год назад, когда пост только ставили.
Шер-Ага подошёл вплотную. Юнус почувствовал его дыхание — горячее, с запахом крепкого табака.
— Дальше мы сами, — сказал Шер-Ага. Голос у него был низкий, спокойный, но в этом спокойствии чувствовался приказ, которому нельзя было сопротивляться. — Твои люди останутся здесь.
— Ты обещал, что мы не будем драться, — сказал Юнус. Голос его прозвучал глухо, он старался, чтобы в нём не было страха. — Что отступим, как только приведем вас к посту русских.
— Вы будете ждать здесь, — с нажимом повторил Шер-Ага. — Когда мы захватим пост, вы займёте позиции на подступах. Когда шурави поймут, что пост захвачен, и придут проверить — вы предупредите нас. И будите удерживать позиции, пока мы не отступим.
— Но ты обещал, что сражаться нам не придется! Что мы должны только провести вас! — сказал Рашид из темноты. В голосе его слышалось отчаяние.
Шер-Ага обернулся к нему. Юнус не видел его лица, но чувствовал, как воздух вокруг Шера-Аги буто бы стал тяжелее.
— Вы ели наш хлеб, — сказал Шер-Ага. — Пили нашу воду. Вы живы потому, что мы вас приняли. А теперь, когда нужно действовать, вы отказываетесь воевать во имя Аллаха?
Он сделал шаг к Рашиду. Юнус слышал, как тот сглотнул.
— Это попахивает предательством, — добавил Шер-Ага тихо.
В руке его вдруг оказался нож. Юнус не заметил, откуда он взялся — широкий, кривой, лезвие тускло блеснуло в свете звезд.
Юнус смотрел на лезвие, потом на Шера-Агу. Тот смотрел на него в ответ. Глаза у могучего моджахеда были холодные, спокойные. Как у зверя, привыкшего убивать.
— Мы займём позиции, — сказал Юнус наконец. — Где нам встать?
Шер-Ага удовлетворенно убрал нож. Кивнул куда-то в сторону, на каменистый склон, откуда просматривались и пост, и тропа, ведущая к нему.
— Там. Ждите сигнала. Если услышите стрельбу — значит, шурави идут. Держите их, пока мы не отойдём.
— А если их будет много? — спросил Фархад. Голос у него был тонкий, срывающийся.
— Их будет немного, — Шер-Ага усмехнулся. — Не переживай, молодой моджахеддин.
Юнус почувствовал, что Шер лжет. Но возразить ему не решился.
Шер-Ага развернулся и ушёл в темноту. За ним — его люди. Тенями они скользнули между камнями, растворились в ночи.
Юнус стоял, сжимая автомат. Пальцы скользкие от пота.
— Это ловушка, — шепнул Рашид. — Он хочет, чтобы мы здесь полегли.
— Я… я не знаю, — пробормотал Юнус растерянно.
Юнус махнул своим рукой, и они отошли к указанному месту. Склон оказался каменистый, неудобный. Только безумец станет располагать здесь стрелковую позицию. И шурави, видимо, это и сами прекрасно понимали. Но отсюда видно было всё. И пост, и тропу, и просвет между скалами, где начиналась дорога к заставе. Хорошее место для наблюдения. Но очень скверное, если придется защищаться.
Юнус лёг за камни, положил автомат перед собой. Рядом возился со своим оружием Фархад. Рашид залёг чуть правее, за кустом сухой колючки. С ними было еще двое. Двое людей Шера-Аги. Ага приказал им поддержать Юнуса, но парень знал — Шер поставил их сюда, чтобы присматривать за ним и его людьми.
Снизу, от поста, не доносилось ни звука. Юнус смотрел в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Камни, тени, чёрные провалы между ними. Часовых не было видно.
Потом — шорох. Короткий, сдавленный вскрик. И тишина.
Юнус сжал автомат крепче. Принялся ждать.
Минула минута. Потом другая.
Из темноты вышли люди. Шер-Ага шёл первым. За ним — его бойцы. Одного не хватало. Юнус пересчитал: ушли четверо, вернулись трое. Кто-то остался там, на посту. Вместе с погибшими только что шурави.
Шер-Ага поднялся к ним. Дышал он ровно, будто ничего не случилось.
— Всё готово, — сказал он. — Сейчас расчеты займут свои места. Через пять минут начнём.
Он посмотрел на Юнуса.
— Ждите здесь. Если услышите стрельбу с той стороны, — он кивнул на тропу, — значит, шурави идут. Держите их. Мы успеем сделать три-четыре залпа и отойти.
Шер-Ага развернулся и ушёл. Юнус смотрел ему вслед, пока тот не растворился в темноте.
Рашид рядом зашевелился:
— Он нас бросит, — шепнул он.
— Молчи, — сказал Юнус. — Косясь на одного из моджахедов Шера — худощавого, но высокого воина с лицом разбойника.
Они замолчали. Юнус посмотрел туда, где за камнями, за скалами, за минными полями, спала застава. Там, на холме, за проволокой и забором, ждали своего смертного часа шурави. Ждал тот, кто обманул их у Шинкарая. Тот, кто стрелял в его людей, когда они уже сдались.
Юнус сжал автомат. В груди поднималось что-то тёмное, горячее. Он не знал, что это — надежда или ненависть.
Сверху, над позицией Юнуса, раздался глухой хлопок. За ним — ещё один. Миномёты заговорили. А следом, спустя мгновение, в воздухе запели смертоносные мины.

----------

Глава 15

Глава 15
— Селихов! Саня! Селихов!
Я шел к своей копирке и проходил мимо узла связи, когда услышал за спиной голос. Это был Горохов. Обеспокоенный чем-то, он торопливо шел следом. Окликивал меня.
Я обернулся.
— Погодь, Сань, — приблизился он, застыв передо мной.
— Чего ты, Дима? — Спросил я. — Мне казалось, ты уже все сказал.
Горохов поджал губы. Опустил взгляд. От этого широкие его плечи сделались какими-то покатыми. Этот крупный, мощный боец даже ссутулился так, что стал походить всем своим видом на провинившегося школьника.
— Еще не все, — решился он ответить наконец и глянул на меня.
А потом замолчал вновь.
Странно было видеть, как порывистый, характерный обычно Горохов мнется сейчас передо мной. Как не решается чего-то мне сказать.
— Ну? — Поторопил его я.
Горохов решился. Я заметил, как он украдкой набрал воздуха в грудь, как даже приоткрыл рот, чтобы выдавить из себя наконец какие-то слова.
— Я…
Внезапно, где-то в темном, звездном небе раздался характерный, высокий поначалу, но опускающийся все ниже и ниже свист.
Горохов немедленно напрягся, прислушался, словно сторожевой пес. Я прислушался тоже.
— Какого хрена? — Прошептал он, приподняв голову и словно бы принюхиваясь к нараставшему шуму.
В голосе его звучал вопрос. Но что-то подсказывало мне, что вопрос это был не: «Что это такое?» А: «Как такое может быть?»
— Вспышка… — Проговорил я тихо.
— Чего?
— Вспышка!
И тогда Горохов, а вместе с ним и я, будто бы повинуясь какому-то старому солдатскому инстинкту, давно вбитому в подкорку мозга, рухнули на землю, прикрывая головы.
Не прошло и трех секунд с момента, когда мы услышали свист минометных снарядов, как где-то на минном поле, за периметром заставы, раздался взрыв. Гулкий хлопок почти сразу сопроводил новый взрыв — чуть слабее. Видимо, сдетонировала одна или несколько мин, попавших в эпицентр взрыва.
Следом, спустя мгновение — третий хлопок, такой же гулкий, как и самый первый. Этот раздался где-то ниже, под высотой, которую занимала застава.
Я поднял голову. Бойцы, кто был в курилке, выскочили из-под навеса и уставились в темноту, откуда прозвучал первый взрыв, словно увидели там Брежнева собственной персоной.
— Вспышка! Бараны! — Закричал я.
А между тем в небе снова засвистело.
Распахнулась дверь КП. Желтый свет из землянки тут же упал на плац длинным столбом.
— Что взорвалось⁈ — Кричал зайцев, чей темный силуэт замаячил в проходе КП.
— Обстрел! — Кричал я, поднимаясь на ноги, — минометы!
Грохнуло снова. Все еще за пределами заставы, но уже ближе. Видимо, минометчики были не очень профессиональные. Пристреливались едва ли не на глаз. Это было хорошо.
— Саня! Давай в укрытие! — Вскакивая на четвереньки, заорал Горохов, вертя головой и словно бы оценивая, к какой из низкорослых землянок сейчас бежать.
— Туда! К связистам! — Крикнул я.
Хлопнуло снова. На этот раз где-то на дороге, очень близко к КПП заставы.
Мы с Гороховым рванули к землянке узла связи. Краем глаза я заметил, как разбегаются бойцы, что стояли у курилки. Как два или три солдата выскакивают из совершенно незащищенной от артобстрела, в отличие от остальных землянок, кухонной палатки.
Мы влетели в узел связи. Каширин, дежурящий там сегодня, обернулся так, словно его током ударило. Уставился на нас дурным взглядом.
— Мама моя! Чего там⁈ — Крикнул он, округлив глаза настолько, что сквозь очки они казались просто огромными.
— Чего сидишь⁈ Общую тревогу давай! — Крикнул я.
Каширин засуетился, что-то нервно забормотал себе под нос, обернулся к гудящей аппаратуре. Спустя секунду над заставой разнеслось тревожное «Кук-кук-кук-кук», доносившееся из всех, установленных у нас колоколов.
— Внимание! Общая тревога! — Заорал Каширин в микрофон, — очистить территорию заставы! Занять позиции в укрытиях!
Когда грохнуло снова, уже где-то во дворе, Каширин чуть не упал под стол. Потом все же сполз под него, закрывая голову руками.
Мы с Гороховым упали на сырой, устланный циновками пол узла, стараясь укрыться подальше от двери и единственного крохотного окошка.
— Не прицельно бьют, сукины дети, — проговорил он прислушиваясь.
Грохнуло снова. Сначала один взрыв, потом, где-то далеко другой.
Я ему не ответил.
— Долго обстреливать не будут, — Пробурчал Дима, — сейчас еще три-четыре раза бахнут и убегут, паскуды.
— Меня больше волнует, — ответил я, — как они вообще умудрились подобраться к нам не замеченными.
— Такого давно уже не было, — Горохов покачал головой. — В мою службу — ни разу. Ни разу они Рубиновую так нагло не обстреливали, падлы. Но старики, которые служили тут, говорили, что в первые дни, бывало. Пока постов было мало, а все подходящие позиции не пристрелены, или не заминированные.
Грохнуло снова. Еще дальше. Где именно, увидеть, конечно же, было нельзя.
Потом зазвонил телефон. Видимо, узел вызывали с КП. Каширин полез к трубке, снял, заговорил о чем-то с командным пунктом.
— Но старики говорили, тогда они больше эрэсами долбили. Притащат одну-две ракеты тайком, и ну прямой наводкой. Только тоже без толку было. Местность тут больно сложная.
Я почти не слушал Горохова. Вместо этого быстро думал. Чтобы вычислить расчеты по траектории быстро не получится. Но если душманы расхрабрились настолько, чтобы обстрелять нас из минометов, то…
— Каширин, — я обернулся. Глянул на радиста.
Юра лежал на полу, между столом с аппаратурой и стулом. Радист сжался в позе эмбриона, прикрывая голову. Когда я его окликнул, он зашевелился, уставился на меня удивленным взглядом.
— Выйди на связь с постами! С каждым по очереди!
— П-прямо сейчас⁈ — Удивился Каширин.
— Давай! Это приказ, быстро!
Каширин сглотнул. Забормотал:
— Елки зеленые… Лишь бы где близко не прилетело… Мамочки мои… лишь бы сюда к нам не прилетело…
С этими словами он привстал, так опасливо, будто сам находился под стрелковым огнем на подавление. Потом стянул микрофон и гарнитуру со стола, бухнулся обратно на пол. Повозился со шнурами, которые неудобно натянулись.
— Барсук! Барсук, на связь! — Закричал он в микрофон, — Говорит Рубин-1! Повторяю: Барсук, на связь! Прием!
Свист прекратился. Уже почти минуту мины не рвались вокруг заставы. Горохов, напряженный и чуткий, словно зверь, приподнялся на локтях. Прислушался.
— Слышишь? Не шарашат уже, — он аккуратно сел на корточки, явно все еще опасаясь вставать в полный рост. — Классика, мля… Отстреляли пять мин и деру.
Внезапно, где-то в небе раздался шипящий, резкий гул: вот он был, а потом тут же перестал. Спустя мгновение, хлопнуло. Хлопок показался кратким, почти тихим, но я уже понял, что случилось. Понял, потому что сквозь крохотное окошко узла связи внутрь землянки ворвался яркий желтоватый свет. Химический свет. На миг показалось, будто где-то над нами разорвался заряд фейерверка. Однако я понимал — это не так.
— Мама моя… — Тихо проговорил радист Каширин, уставившись в окошко. Микрофон застыл у него в руках.
Горохов напряг челюсть. Даже скрипнул зубами, не отрываясь от света, пробивавшегося к нам сквозь окошко.
— Фосфором ударили, падлы, — просипел он сквозь зубы.
И тогда я поднялся на ноги.
— Саня! Ты че, мать твою за ногу, творишь⁈ — Зло крикнул Горохов. — Там же фосфор! Это фосфорный заряд!
— Если бы мы попали в зону поражения, — приблизился я к окну, — то вряд ли были живы.
— Так, может, еще бахнут!
— Вряд ли, — ответил я сухо. — Это они нам прощальный «привет» прислали. Я уже такое видал.
Сложно было рассмотреть что-то из маленького, расположенного почти под самой крышей землянки окошка. Но кое-что увидеть было можно: желтые, химические искры белого фосфора плавно, словно в замедленной съемке, падали где-то вдали. Они словно парили на фоне черного неба, перебивая своим сиянием свет звезд. Беззвучно падали где-то, превращаясь на земле в маленькие, неуловимые костры химического огня.
Отсюда сложно было понять, разорвался ли заряд над заставой, или же где-то в стороне. Но если фосфор упадет к нам, внутрь периметра, то будут проблемы. И возможно, жертвы.
— Товарищ прапорщик! — Позвал меня вдруг Каширин.
Я обернулся.
Радист сидел на корточках под столом и с жима в руках микрофон. Обеспокоенное лицо его на миг сделалось задумчивым. Он прислушался к эфиру, покрепче прижав наушник к голове. Потом поднял на меня взгляд.
— Иголка не отвечает. Третий пост. Нет ответа!
Я нахмурился.
— Третий пост⁈ — Вскочил Горохов. — Они, сука, вырезали наш пост⁈
Я молчал, наблюдая за тем, как яркий свет фосфорных искр угасает. Как его сменяет далекое красно-желтое зарево огней, возникших там, куда падали эти искры.
— Кто был на третьем посту⁈ — Приблизился ко мне Горохов. — Ты же знаешь! Да? Ты не можешь не знать!
Я молчал, глядя в темноту. Потом услышал тяжелые, резкие шаги Горохова. Почувствовал, как его крепкая ладонь ложится мне на плечо. Обернулся.
Горохов, видимо, собиравшийся обратить меня к себе силой, одернул руку так быстро, словно бы мой китель оказался горячее раскаленного метала. Потом замер, когда я заглянул ему в глаза.
Горохов дышал часто, брови его поднялись в немом, ужасном вопросе, который он пытался задать мне, но чтобы повторить его в очередной раз, у старшего сержанта, будто бы уже не было сил.
— Там были ребята из четвертого, — проговорил я негромко.
Горохова словно бы на секунду отпустило. Он даже несколько облегченно выдохнул. Это была понятная реакция. Понятная, но суровая по отношению к другим бойцам из четвертого отделения.
— И Фокс был у них старшим наряда, — докончил я холодно.
— Не трогайте! Не смейте трогать! — Орал Зайцев, — не подходите близко! Надышитесь химии! Куда ты льешь⁈ Куда льешь, говорю! Воду не трать! Пускай само догорает! Вон туда давай! На доски! Надо, что б не занялись, а то еще куда-нибудь перекинется!
Белый фосфор горел. Его маленькие, яркие костры рассыпаю горели за покосившимся от близкого взрыва мины забором.
Снаряд разорвался в нескольких десятках метров над землей. Большая часть фосфора упала на дорогу и минное поле за забором. Костерки горели ярко, но ничего не освещали. Будто не имели своего собственного света, которым могли озарить округу. Лишь кое-где на поле занялась, и теперь выгорала сухая трава.
— Уж не знаю, что теперь и говорить, — строго сказал Градов, когда я, в полном боевой выкладке приблизился к офицерам, стоявшим с краю плаца.
Градов наблюдал за тем, как догорало черное, бесформенное нечто, которое осталось на месте полевой кухни и примыкающей к ней палатки-столовой.
— Уж не знаю, товарищ Чеботарев, — продолжал он. — Как вы так тут организовали охранение, что враг умудрился захватить пост и занять позицию для обстрела заставы, а?
Чеботарев не ответил. Он стоял перед майором повесив голову, и молчал. Плечи его, и так не очень широкие, ссутулились, делая бывшего начальника заставы будто бы еще меньше, чем он был. Будто бы еще не значительнее.
— Я… — Попытался он что-то сказать.
— Отставить, — выдохнул Градов. — Больше ничего не говорите. За вас ваши дела говорят.
— Мне кажется, вы несколько несправедливы к товарищу старшему лейтенанту, товарищ майор, — суховато проговорил Искандаров, наблюдая за тем, как суетятся бойцы, пытавшиеся затушить остатки пламени, все еще горевшие там, где теперь лежал выгоревший остов палатки и ее тента.
К счастью, фосфорным снарядом тоже ударили неточно. Лишь редкие искры угодили на территорию заставы и теперь лежали кое-где на плацу и за землянками. Но даже так возникли пожары: у забора занялся сухостой, а за землянкой, где квартировало второе отделение, крохотная искра угодила на доски.
К счастью, мы с Зайцевым и Коршуновым быстро организовали борьбу с пожаром, и очаги удалось оперативно локализовать, а потом и затушить.
Чудом уцелел склад, вместе с хранившимися там ГСМ. И только полевой кухне не повезло.
— Теперь, — сетовал Коршунов понуро, глядя, как крохотные огоньки еще пляшут на черной расплавленной массе, которой когда-то был полог платки, — теперь две недели придется питаться сухпайками. Пока нам новую кухню не доставят.
— А может, и больше, — выдохнул Зайцев понуро.
Занятый руководством бойцами замбой только сейчас заметил, что я подошел к остальным. Он обернулся.
— Подготовил группу, Саня? — Спросил Зайцев.
— Сейчас минометы отработают, и пойдем, — кивнул я.
Минометы работали. На «Барсуке» и «Камне» располагались расчеты, которые сейчас били по предполагаемой позиции врага. Они открыли огонь почти сразу, как удалось, наконец, высчитать огневую точку, по траекториям вражеских ударов.
Мины свистели в небе. Где-то в каменистых, поросших редким лесом горах над заставой, раз за разом раздавались их гулкие взрывы.
— Дима! Дима, да постой ты! — Раздался обеспокоенный голос Клеща.
Особисты, Чеботарев, да и мы с Зайцевым, обернулись на голос.
— Отойди с дороги, Клещ, — шипел на него набычившийся Горохов.
— Ну зачем ты туда идешь? Дима, слышишь, Дима!
Но Горохов не слушал его. Он просто попер на Клеща, заставив того попятиться. Бросил при этом:
— С дороги!
— Я пытался его остановить, пытался, товарищ прапорщик! — Жаловался мне Клещ, когда Горохов все же подошел ко мне и Зайцеву.
— Товарищ лейтенант, — тут же заявил Горохов замбою, — ты мне либо автомат дай, либо под замок посади. Иначе честное слово, я туда, к Колючке, с голыми руками пойду, если не посадишь!
— Горохов, не начинай, — глянул на него Зайцев исподлобья, — у нас сейчас и без тебя хватает головной боли. А тут еще и…
— Замбой, я тебе сказал, — Горохов гневно раздул ноздри. Он покраснел от злости, выпучил глаза, — лучше сразу меня закрой. Там Фокс был. Понимаешь⁈ Фокс там был! На Колючке!
— Дима, тебе формально еще меру пресечения не выписали! — Пытался угомонить его Зайцев, — ты, по бумажкам, еще арестованный! Без санкции офицера особого отдела я даже не могу тебя…
Горохов недослушал. Он сплюнул, обернулся было, чтобы уйти, но я остановил его:
— Старший сержант Горохов, — сказал я строго.
Горохов застыл. Обернулся медленно, как-то нехотя. Его злые глаза сверкнули в отсвете немногочисленных, все еще горевших фрагментов фосфорного заряда.
— За мной шагом марш, — приказал я. И направился прямиком к Чеботареву и Особистам, что разговаривали неподалеку.
Горохов, кажется, несколько удивленный таким поворотом, как-то опасливо последовал за мной.
— Саня, — Зайцев тоже удивился, — ты куда его ведешь⁈ Саня! Стоять! Это приказ!
Я остановился. Горохов, следовавший за мной, тоже застыл на месте.
— Саня, ты что делаешь? — Повторил Зайцев — Горохову пределов заставы нельзя покидать! Или ты хочешь еще и меня под трибунал подвести⁈ Меня, как врио начальника⁈
— Я его понимаю, Вадим, — сказал я спокойно.
Зайцев, решивший, видать, что я стану спорить и упираться, даже от удивления брови приподнял.
— Если хочет идти, пусть идет. Под мою ответственность.
— Без санкции следователя нельзя!
— Вот за ней, — вздохнул я, — мы и направляемся.
Зайцев замер, словно бы не зная, на кого ему смотреть: на меня, или же на Горохова.
— Разрешите идти? — Спросил я, когда недождался от замбоя ответа.
Зайцев помедлил еще немного. Взгляд его перескакивал с меня на Горохова и обратно.
Горохов же, кажется, не верил своим ушам. Он просто уставился на меня, широко распахнув глаза. Сейчас этот пусть и молодой, но уже суровый мужчина, выглядел удивленным, как ребенок, в первый раз в жизни увидевший на небе звездопад.
Зайцев, наконец, отвернулся. Не выдержал он моего пристального взгляда. А потом едва заметно кивнул:
— Хорошо. Если Градов его отпустит, пускай идет, — Зайцев помедлил еще немного, словно бы собираясь силами. Потом все же взглянул на меня: — У тебя пять минут, Саша. Потом пора выдвигаться. Если не успеешь убедить майора, что тебе нужен Горохов, отправляетесь без него.
Горохов гневно засопел, исподлобья зыркнув на замбоя.
— А тебя, — Взгляда Горохова Зайцев, как ни странно, не испугался. Уставился на него в упор, — а тебя я прикажу арестовать на время вылазки. Понял?
Горохов зло фыркнул.
— Понял, я тебя спрашиваю⁈
— Так точно, — нехотя ответил Горохов.
— Ну и отлично, — неприязненно скривил губы Зайцев.
— Разрешите идти? — Отозвался я.
— Разрешаю, — не сразу ответил Замбой. А потом добавил: — и удачи тебе, Саша.
От автора:
* * *
https://author.today/work/565001
Ученик великого реставратора — теперь кладбищенский сторож. Случайная находка возвращает ему интерес к жизни. Но в древнем Пскове и в теле настоящего князя!

----------

Глава 16

Глава 16
Я развернулся и пошёл к особистам. Горохов двигался следом — на полшага позади, тяжело, зло, как на привязи.
Я слышал его дыхание. Слышал, как он сопит через нос. Краем глаза видел, как время от времени сжимает и разжимает кулаки. Он держался. Из последних сил, но держался. А это уже было немало.
Под ногами хрустела земля, перемешанная с пеплом и мелким мусором. Воздух над заставой стоял тяжёлый — в нём всё ещё висел запах горелого брезента, солярки, мокрых досок и чего-то едкого, химического. Фосфор, даже догорая где-то у забора, будто не хотел отпускать нас. Щипал ноздри. Лез в горло.
Градов стоял вполоборота к Чеботарёву и Искандарову. Лицо у майора было каменное, упрямое. Не злое даже, а именно каменное — как у человека, которому уже всё ясно и который теперь только ждёт, кто ещё посмеет с ним спорить.
Искандаров, напротив, выглядел спокойно. Слишком спокойно для человека, стоявшего посреди заставы, по которой только что лупили из миномётов.
Ну а Чеботарёв… Чеботарёв стоял как побитый. Голову он опустил. Плечи ссутулил. Даже руки — и те держал как-то неловко, будто не знал, куда их деть.
Когда мы подошли, Градов перевёл взгляд сначала на меня, потом на Горохова. Скользнул глазами по его лицу, по боевой выкладке на мне, по автоматам у бойцов, суетившихся на плацу, и сразу нахмурился.
— Я же, кажется, ясно выразился, — сказал он сухо. — Арестованный должен находиться под надзором. А не разгуливать по заставе с таким видом, будто собирается в увольнительную.
Горохов тотчас надулся. Ещё секунда — и полезет в спор, как бык на красную тряпку.
— Товарищ майор, — сказал я спокойно, — старший сержант Горохов прибыл со мной по делу. И находится здесь с моего разрешения. И с разрешения лейтенанта Зайцева.
Градов даже бровью не повёл.
— Вы у нас, товарищ прапорщик, теперь разрешения раздаёте? — спросил он холодно.
— Только когда на заставу падают мины, — ответил я. — В остальное время стараюсь не злоупотреблять.
Искандаров едва заметно скосил на меня глаза. Не улыбнулся, но что-то такое в его лице появилось — робкий намёк на то, что улыбнуться ему очень хочется. Градову же моя реплика понравилась куда меньше.
— Вам бы всё язвить, — проговорил он. — Видимо, рвущиеся вокруг мины действуют на вас слишком бодрящим образом.
— На меня, товарищ майор, они действуют, как и на всех, — пожал я плечами. — Только я сейчас не о себе.
— А о ком же? — спросил он, уже прекрасно понимая, к чему я веду.
Я чуть повернул голову.
— О Горохове.
Майор шумно выдохнул. Будто ждал этих моих слов и всё равно счёл услышанное редкой наглостью.
— Нет, — сказал он сразу. — Даже не начинайте.
Горохов дёрнулся рядом со мной, будто ему в спину шило воткнули.
— Товарищ майор, — заговорил он хрипло, с усилием сдерживая голос, — там на Колючке мой человек был. Вы не можете…
— Могу, — перебил Градов. — Очень даже могу. А вы, старший сержант, помолчите лучше. Вам это полезнее.
Горохов побагровел. Шея у него налилась от напряжения, как у быка перед ударом. На лбу проступила жилка. Он шагнул было вперёд, и я тут же выставил руку, даже не глядя на него. Почувствовал, как его грудь уткнулась мне в локоть.
— Там мой человек, товарищ майор! — всё-таки выпалил он. — Пока вы тут языком мелете, его там…
— Старший сержант Горохов! — рявкнул Градов. — Ещё слово, и я сейчас же велю арестовать вас до окончания следствия! Вам ясно?
— Так точно, — выдавил Горохов немного погодя. Но сказал он это так, что по одному тону ясно было: ни черта ему не ясно и ничего он принимать не собирается.
Я подождал несколько секунд, давая осесть тишине. Потом сказал:
— Товарищ майор, я прошу разрешить старшему сержанту Горохову выйти со мной в составе группы.
— Я уже ответил, — отрезал Градов.
— А я ещё не закончил.
Он посмотрел на меня внимательно. Исподлобья. И взгляд у него сделался таким, каким смотрят на человека, с которым, вроде бы, и приходится считаться, но при этом он давно напрашивается на хороший тычок в зубы.
— У вас, прапорщик, удивительная привычка, — сказал он медленно, — говорить после того, как вам уже сказали «нет».
— У нас здесь, если так просто после первого «нет» отступать, — ответил я, — то долго не проживёшь.
Градов побелел лицом. Искандаров чуть отвернул голову. Чеботарёв же так и стоял неподвижно, будто и не слышал ничего вокруг.
— Обоснуйте, — коротко сказал Градов.
Вот этого я и добивался. Вернее, знал, что добьюсь.
— Горохов нужен мне не как фигурант, — сказал я. — И не как человек, которого мне жалко. Жалость тут вообще ни при чём. Он нужен мне как командир первого стрелкового отделения. Отделение идёт в составе группы. Бойцы — его. Работают с ним. Слушают его. Без него мне придётся прямо на выходе ломать управление, а это потеря времени и слаженности.
— Разберётесь, — буркнул Градов.
— Разберусь, — кивнул я. — Но не стоит усложнять и без того сложную задачу.
Он промолчал.
— Дальше. Горохов знает район «Иголки» не хуже меня. Он не один раз туда ходил. Он знает, где там мёртвые зоны, где тропа осыпается, где можно проползти, а где нет. Если на посту кто-то из наших выжил и ушёл сам, Горохов быстрее любого поймёт, как бойцы могли двигаться. А если все они мертвы… — я помедлил, холодно глянул на мрачного, как туча, Горохова. — тогда старший сержант увидит это собственными глазами. И перестанет рваться туда без приказа.
Градов слушал, не перебивая. Но по лицу его я видел: не нравится ему это. Ох как не нравится. Потому что аргументы были не про чувства, не про дружбу и боевое братство. А про дело. А спорить о том, что принесёт пользу для дела, ему было труднее.
— Вы предлагаете мне вооружить и выпустить подследственного, — сказал он наконец. — Человека, который уже сорвал выполнение приказа, убил языка, напал на старшего по званию и находится в неустойчивом состоянии.
— Я предлагаю, — сказал я спокойно, — взять его под контроль там, где он действительно пригодится. Либо он идёт со мной и находится у меня перед глазами, либо вы оставляете его здесь, на заставе, где он всё равно будет рваться на Колючку. Выбирайте, что для следствия удобнее.
Градов сузил глаза.
— Вы мне угрожаете, товарищ прапорщик?
— Я вас предупреждаю.
Повисла пауза. Горохов рядом со мной стоял напряжённый, как натянутая жила. Даже не дышал, кажется. Только смотрел на Градова так, будто хотел прожечь в нём дырку. Ему бы сейчас, конечно, молчать и не отсвечивать, но это был Горохов. И потому он не выдержал.
— Я не сбегу, товарищ майор, — сказал он хрипло. — Мне бежать некуда. И незачем. Я туда за своим иду. За Фоксом. А не от вас.
— Очень трогательно, — проговорил Градов несколько снисходительно. — Только мне ваши порывы без надобности.
— А мне без надобности ваши бумажки, пока там мой человек! — выпалил Горохов.
Вот тут я уже не выдержал сам. Повернулся к нему и сказал тихо, но так, чтобы дошло:
— Рот закрыл.
Он уставился на меня. В глазах у него мелькнуло настоящее бешенство, потом, под моим взглядом, Горохов быстро остыл. Во взгляде его, уже куда менее наглом, заблестело что-то другое — будто бы стыд. Или, может, осознание, что ещё одно слово — и я сам закрою его в бане. Чтоб неповадно было.
Горохов наконец отвёл взгляд.
Искандаров кашлянул. Негромко. Просто обозначил, что и он тут есть.
— Александр Петрович, — сказал он спокойно. — Мне кажется, товарищ прапорщик рассуждает в высшей степени здраво. Участие Горохова в этом рейде действительно не выглядит излишеством. Скорее — управляемым решением. Под контролем он полезнее, чем взаперти. Тем более если речь идёт о прочёсывании поста в сжатые сроки.
Градов перевёл на него взгляд. Очень нехороший взгляд. Но Искандаров, как и всегда, будто не заметил этого. Стоял себе ровно, руки за спиной, и смотрел на выгоревший остов кухни, словно разговор был о погоде.
— Разумеется, — добавил он, — ответственность за фигуранта должен будет нести командир группы.
А потом глянул на меня.
— Само собой, — сказал я.
Градов хмыкнул.
— Вы что-то слишком охотно берёте на себя ответственность, прапорщик.
— Так служба такая.
Он хотел было ещё что-то сказать, но тут совершенно неожиданно подал голос Чеботарёв.
— Я тоже иду, — сказал он тихо.
Мы все обернулись к нему.
Чеботарёв не поднял головы. Даже сейчас смотрел куда-то в землю. Только губы его шевельнулись снова.
— Я всё ещё начальник заставы. Формально документа о назначении Зайцева ещё нет, да и… — Чеботарёв осёкся, но лишь на краткое мгновение. Потом заговорил ещё тише: — люди были мои. Я обязан идти.
Градов даже растерялся на миг. Настолько это прозвучало… не по-чеботарёвски. Без оправданий. Без мямленья. Без попытки переложить дело на чужие плечи. Просто как факт.
— Вы, товарищ старший лейтенант, — медленно проговорил Градов, — вообще-то отстранены. И отстранены не формально, а очень даже… хм-хм… реально.
— Так точно, — ответил Чеботарёв. — Но местность я знаю. Схему подходов к Колючке — тоже. Где у нас были ориентиры, где сектора наблюдения, где мог пройти противник — я скажу быстрее любого.
Он, наконец, поднял голову. И я увидел, что глаза у него красные. Не от слёз — нет. От бессонницы, дыма, удара, который он сейчас пытался держать внутри.
— И если там лежат мои бойцы, — добавил он, — я хочу видеть это сам.
Градов долго смотрел на него. Потом медленно выдохнул.
— Прямо собрание самоубийц какое-то, — проговорил он.
— Нет, — тихо сказал я, — собрание людей, которым есть зачем идти.
— М-да… — засопел Градов.
Он снова перевёл взгляд с меня на Горохова. С Горохова — на Чеботарёва. Потом на Искандарова. Тот, как назло, стоял совершенно невозмутимый. Даже чуть сощурился, глядя в темноту, где всё ещё догорали редкие искры фосфора.
Наконец, Градов выругался вполголоса. Выругался очень воспитанно. И очень устало.
— Хорошо, — сказал он. — Идёте. Все трое.
Горохов аж чуть воздухом не поперхнулся. Будто не поверил своим ушам. Я ничего не сказал. Только смотрел на майора, ожидая, где затаится подвох.
И подвох, конечно, был.
— Но, — продолжил Градов, — не потому, что я вам доверяю. Не потому, что считаю это разумным. И уж тем более не потому, что проникся вашими личными драмами. А потому, что нужен результат. И это значит, что если вы там попытаетесь выкинуть хоть один фокус, мне нужен будет человек, который это пресечёт на месте.
Он обернулся.
— Хромов!
Капитан, до того стоявший чуть поодаль и лениво наблюдавший за всем этим, шагнул ближе. Даже с расстояния я видел, насколько угрюм Хромов. Что совсем ему не хочется впутываться в какое-то не очень приятное дело. А ещё — видел, как неказисто сидят на нём плохо зашитые штаны. Выглядело это потешно.
— Я, товарищ майор.
— Пойдёте с группой, — сказал Градов. — И будете при мне глазами. И ушами. Всё, что увидите, всё, что услышите — доложите лично. Поняли?
— Так точно, — Хромов вздохнул, покосился на меня. Сказал несколько нехотя: — есть, быть ушами. И глазами.
— И ещё, — добавил Градов. — Командование группой формально остаётся за прапорщиком Селиховым. Формально. Но, капитан, если увидите признаки неисполнения приказа, сокрытия сведений, самодеятельности или попытки ухода фигуранта…
Он кивнул в сторону Горохова.
— … действуйте по обстановке.
— Так точно, — повторил Хромов и сделался ещё мрачнее.
Горохов глухо засопел рядом. Я даже головы не повернул, но и без того понял: если сейчас не сдержится, всё полетит к чертям.
— Тихо, Дима, — сказал я негромко.
— Я спокоен, — выдавил он.
— Ага. Вижу.
Градов посмотрел на нас так, будто уже жалел о собственном решении.
— Времени у вас нет, — сказал он. — Пять минут, как и было сказано. Потом выдвижение. Если вернётесь без толку — разговор будет уже другой.
— Так точно, — кивнул я.
Мы шли быстро, но не суетились.
Так, как и следует идти по ночным предгорным тропам, когда где-то впереди уже пролилась кровь и неизвестно, не прольётся ли ещё.
Я держал группу на коротком поводке. Первым пустил Клеща с Пихтой. За ними, метрах в десяти, шёл я. Чуть левее — сам Горохов. За спиной сопел Хромов. Чеботарёв двигался в середине колонны, вместе с остальными.
Мы взяли с собой следовые фонари, но я приказал ими не пользоваться. Гороховцы знали тропы хорошо. И помогали Чеботарёву, который ходил по ним намного реже, и Хромову, который не ходил по ним вообще.
Темнота понемногу сдавала назад. Небо на востоке посерело, камни начали проступать из мрака. Стало видно тропу — узкую, осыпавшуюся, с покатыми, но резкими краями, по которой и днём-то не особенно разойдёшься, а ночью и подавно. Внизу, за спиной, осталась застава. Там всё ещё пахло гарью и фосфором. Здесь же воздух был другой — холодный, сырой, с примесью пыли и духом полыни.
— Дистанцию не рвите, — тихо бросил я вперёд.
— И без тебя знают, — негромко сказал Хромов у меня за спиной.
Я даже не обернулся.
— Тогда и вы это знаете, товарищ капитан. А значит — давайте без лишних разговоров.
Он, кажется, хотел что-то ответить, но сдержался. Только засопел обиженно. Правильно. Пусть сопит. Мне сейчас меньше всего на свете нужен был второй командир в группе. Тем более — такой.
Горохов шёл молча. Только один раз покосился на меня и еле слышно спросил:
— Думаешь, живой?
Я не сразу понял, о ком он. Вернее, понял сразу, но не хотел отвечать сходу.
— Не знаю, — сказал я. — Потому и идём.
Он поджал губы. Кивнул сам себе и снова уставился вперёд.
Чеботарёв за всё время не проронил ни слова. И это, пожалуй, было к лучшему. Сейчас он выглядел не как начальник заставы. И дело было не в том, что старший лейтенант шёл в полевой форме, панаме и с автоматом на груди.
Он выглядел как человек, которого внезапно заставили идти по собственным ошибкам и смотреть, к чему они привели. Шёл Чеботарёв аккуратно, внимательно. Пару раз даже показывал бойцам, в какой рукав развилки лучше будет зайти. Службу он, как ни крути, знал.
До «Иголки» добрались без происшествий. Чем ближе подходили, тем сильнее мне не нравилась тишина.
Тишина не была обычной, горной, где слышно ветер, камни под сапогами да собственное дыхание. Она была другая. Пустая. Словно место впереди уже умерло, а мы ещё только подбирались посмотреть, насколько давно.
Я поднял кулак. Группа замерла.
Впереди, за грудой мешков и камней, уже угадывался сам пост. Низкий блиндаж, окопчик, пулемётная щель, масксеть, местами сорванная ветром или руками. Всё на месте. Всё знакомо. И ни звука.
— Клещ, Пихта — справа, — шепнул я. — Я с Гороховым — в лоб. Остальные — рассредоточиться и прикрывать. Без команды не лезть.
— Я тоже пойду, — начал Хромов.
— Обязательно, — кинул ему я, — когда скажу.
— Прапор, ты…
— Мы не знаем, что найдём на посту, — шепнул я ему холодно. — Может, наших. А может — духов, спасавшихся от нашего обстрела.
Он замолчал, и молчание его сделалось каким-то тревожным.
Подползли тихо. Без спешки. Я шёл первым, чувствуя под ладонью холод цевья моего автомата. Последние метры до бруствера преодолел почти на животе. Заглянул внутрь.
И сразу увидел сапог.
Обычный яловый. Наш. Носок торчал из-за мешков неловко, будто человек просто прилёг и забыл подтянуть ногу. Только лежал он слишком уж неподвижно.
— Чисто, — сказал я негромко. — Заходим.
Мы организованно вошли внутрь.
Первое, что попалось на глаза — кровь. Её было не так уж много, но достаточно, чтобы сразу понять: здесь всё кончилось быстро. Не было следов долгой перестрелки, не было россыпи гильз, не было изрытой пулями земли. Просто кровь, тёмная, уже схватившаяся коркой на камне и на краю настила.
Тела нашли сразу. Троих.
Один лежал у входа в блиндаж, на боку, уткнувшись лицом в землю. Второй — почти внутри, запрокинув голову, с чёрной дырой под ухом. Третий осел у пулемётной точки, так и не выпустив из руки ремень от автомата.
— Твою мать… — выдохнул Клещ за спиной.
Я присел у ближайшего. Перевернул на спину. Лицо было знакомое. Сивцов. Спокойный, медлительный парень из второго. Не самый разговорчивый, но надёжный. Был.
Чеботарёв подошёл ближе, увидел его и замер. На лице у него ничего не дрогнуло, но я заметил, как его пальцы принялись нервно разминать ремень висевшего на плече автомата.
— Этот… с ночного наряда, — сказал он глухо. — Сивцов.
Второго опознал Горохов.
— Аргунов, — сказал он. — Второе.
Третий оказался Лосевым. Молодой совсем, чуть ли не самый молодой у них. Его я знал хуже, только в лицо. Но и этого хватило.
Пока бойцы осматривали сектор, я быстро прошёлся взглядом по посту. Всё было слишком аккуратно. Часовых сняли тихо. Остальных добили сразу. Кто это сделал, я уже примерно понимал. Не абы кто. И не с наскока.
— Фокса тут нет, — сказал Горохов, выпрямившись во весь рост и приподняв голову так, будто пытался поймать в воздухе какой-то слабый запах.
— Нет, — кивнул я.
— Тогда где ж он? — хрипловато спросил Горохов.
— Товарищ прапорщик, — вдруг прозвучал за спиной низковатый басок Пихты.
Я, да и не только я — все обернулись на звук его голоса.
Пихта, высокий, худой как палка, стоял у спуска в окопчик.
— Вам надо на это взглянуть, — негромко проговорил он, кивнув головой в сторону.

----------

Глава 17

Глава 17
Я шагнул к окопчику первым.
Пихта уже стоял у самого спуска, чуть пригнувшись, и держал автомат так, будто ждал, что оттуда сейчас кто-нибудь выскочит. Обычно этот длинный, сухой, как жердь, парень держался с каким-то почти деревенским спокойствием, а тут даже он выглядел так, будто увидел под ногами гадюку.
— Ну? — спросил я тихо.
— Там тело, товарищ прапорщик, — кивнул вниз он.
Я спустился по вырезанным в земле ступеням, пригнулся и сразу увидел его.
Тело лежало в самом углу окопа, неловко завалившись на бок. Это был не наш. Душман. Молодой ещё, щуплый, с чёрной бородёнкой, которая, видать, только недавно пошла как следует.
На нём была старая камуфлированная куртка поверх длинной рубахи, на ногах — стоптанные кеды с грязными, почерневшими от пыли пятками. Лицо его было запрокинуто, глаза полуоткрыты. Они смотрели в ночное небо как-то тупо. Казались цветными стекляшками.
Но не это бросилось мне в глаза первым.
На горле у него чернела глубокая рана. Ещё одна — под ключицей. И третья, самая поганая, расцвела под ребром, где кровь уже успела схватиться тёмной, маслянистой коркой. Били его не втихую. Били с яростью. И в упор.
Сзади в окоп один за другим спустились Горохов и Чеботарёв. Хромов остался наверху, но тут же вытянул шею, чтобы увидеть, из-за чего мы тут столпились.
— С-сучий пёс… — выдохнул Горохов. Присел рядом с телом.
Я заметил, как у него сразу изменилось лицо. Ещё минуту назад он был на взводе, злой, дёрганый, а теперь как будто весь подобрался. Глаза у него сощурились, взгляд сделался цепким, рабочим. Даже дышать он стал иначе — тише, короче.
— Ножом, — проговорил он. — И не одним ударом. Били куда придётся. Потом, когда ослаб, перерезали горло.
— Это и так видно, — бросил Хромов сверху.
Горохов даже головы не поднял.
— Да? — спросил он тихо. — Ну так спускайтесь, товарищ капитан. Раз вам всё видно.
Хромов помедлил. Потом всё-таки полез вниз, пыхтя и цепляясь сапогами за торчащие из стен корни. Спрыгнул рядом, глянул на мёртвого и скривился. Не от жалости, конечно. Просто зрелище было неприятное.
Я присел у тела. Осторожно перевернул его за плечо. Душман был уже холодноватый, но не до конца. Значит, времени прошло не так уж много. В руке у него, скрюченной и мёртвой, так и остался зажат кривой самодельный нож.
— Сцепился с нашим, — сказал я.
— Ага, — кивнул Горохов. — И крепко.
Он потянулся к земле, провёл ладонью по песку и пыли у самого тела. Потом нахмурился.
— Темновато, — проговорил он. — Надо бы подсветить.
Хромов немедленно взбрыкнул:
— Ты охренел, старший сержант? Отставить! Какой ещё свет? Нас тут и так, может, с соседнего склона видать…
— Вы чего раскричались, товарищ капитан? — зло проговорил Горохов, не глядя на него. — Вместе с вами нас скорее услышат, чем увидят…
— Горохов, — осадил его я.
Он поморщился, но замолчал. Только зло шмыгнул носом.
— Фонарь есть? — спросил я.
— Ща, — бросил он и уже полез в карман разгрузки. Вытащил свой жучок. Принялся мять его в руке.
Ничего.
— Сука… — выругался он. Покрутил фонарик в руках. Потом стукнул им о ладонь. — Видать, контакты окислились…
— Я же сказал — отставить, — тут же подал голос Хромов. — Иначе раскроем наше местоположение. А потом…
— Товарищ капитан, — сказал я, не повышая голоса, — вы приставлены, чтобы следить за подследственными, а не командовать. Прошу вас заниматься своим делом.
Хромов сухо сплюнул. Потом забубнил себе что-то под нос. Отвернулся.
— Давай, Дима, — сказал я.
Горохов коротко кивнул. Встряхнул «жучок» сильнее, ударил им уже о колено, снова стал мять — и вот фонарь зажужжал. Как-то нехотя засветилась его маленькая лампочка. Свет был тусклым, но пойдёт.
Свет выхватил из темноты землю, стенки, тело, пятна крови и ещё кое-что, чего в полумраке было не разобрать.
Горохов тут же опустился ещё ниже. Он светил не на мертвеца даже, а вокруг. На землю. На бруствер. На вмятины в пыли.
— Вот, — проговорил он. — Здесь они сцепились. Видишь?
Я видел. У самого края окопа пыль была сбита, земля процарапана, будто кто-то вжался сапогами, удерживая вес. Чуть дальше — тёмное пятно крови. И след. Один отчётливый след у кромки.
Горохов подвёл к нему свет.
— Это не этого, — сказал он. — У этого кеды. Спортивная подошва. А тут… Видишь? Яловые.
— Вижу, — подтвердил я.
Я присмотрелся. След был смазанный, но характерный. Наш. Солдатский сапог. Каблук, носок, даже кромка подошвы узнавалась.
У Горохова в голосе вдруг появилось что-то живое. Не радость даже, а жестокая, жадная надежда.
— Он тут был, — сказал он. — Наш тут был. И ушёл сам.
— Или его уводили, — заметил Чеботарёв негромко.
— Нет, — покачал головой Горохов. — Не тут. Тут он стоял. Давил. Смотри — глубина. Значит, опирался крепко. А потом…
Он повёл светом дальше, вдоль стенки окопа, и я вдруг сам увидел цепочку уже слабых, но читаемых отпечатков. Один. Второй. Третий. Вверх по склону, прочь от поста.
В этот момент наверху послышались быстрые шаги, и в окоп спрыгнул Мула с сумкой рации через плечо и мокрыми от пота волосами под панамой.
— Товарищ прапорщик, — проговорил он вполголоса, но торопливо. — Застава на связи.
Я протянул руку. Он передал мне гарнитуру.
— Рубин-1 на связи. Приём, — сказал я тихо.
В динамике зашипело. Потом донёсся голос Зайцева. Глуховатый, напряжённый.
— Рубин-1, это Рубин главный, слышишь меня? Приём.
— Слышу. Приём.
— Ускоряйтесь там. У нас, кажется, в кишлаке какая-то чертовщина начинается. Приём.
Я чуть нахмурился.
— Что у вас там? Приём.
— Не понятно пока. В Чахи-Абе стрельба слышна. Повторяю: в кишлаке стрельба. И зарево какое-то есть. То ли пожар, то ли ещё что. Слишком далеко, не разобрать. Мы не дёргаемся, наблюдаем. Но ты там не копайся до утра, как понял? Приём.
Я молчал секунду. Почувствовал, как Горохов и Чеботарёв смотрят на меня.
— Понял, — сказал я. — Работаем.
— Если что найдёшь — сразу доклад, как понял? Приём.
— Есть сразу доклад. Конец связи.
Рация треснула и замолчала. Я вернул гарнитуру Муле. Тот сразу полез наверх, к остальным.
— Чего там? — хрипло спросил Горохов.
— В кишлаке стреляют, — ответил я. — И, возможно, что-то горит.
— Твою мать… — выдохнул Чеботарёв и впервые за всё время посмотрел не на мёртвого, не на землю, а куда-то вниз, сквозь камни и склон. Туда, где за переломом местности лежал Чахи-Аб.
Горохов же только сильнее впился взглядом в следы.
— Не до кишлака сейчас, — сказал он глухо. — Вот. Смотри.
Он вылез из невысокого окопа. Встал на одно колено на краю, посветил фонарём дальше, уже за край окопа. Я выбрался следом. Хромов тоже полез, недовольно кряхтя. Чеботарёв поднялся последним.
Горохов медленно вёл лучом по земле. По камням. По кустам сухой колючки. И вдруг свет замер. Замер ниже по склону, где начинался низкорослый лесок из молодых, кривых деревьев.
— Судя по направлению подошв… туда, — сказал Горохов. Голос у него был уже другой. Жёсткий. Собранный. — Он туда ушёл.
Горохов посмотрел на меня.
— Фокс это, понимаешь? Фокс живой. Нам надо за ним. Надо его вытаскивать.
Я ничего не ответил сразу. Только смотрел на тёмный лесок, в котором, вполне может быть, скрылся Фокс. Однако странным было то обстоятельство, что он не вернулся на заставу, раз выжил. Возможно, был ранен. Из сил выбился. А возможно…
— Ну что, прапор? — спросил Хромов у меня за спиной.
Я не обернулся.
— Долго вы тут ещё копошиться собрались? — продолжил Хромов. — Слыхал, что тебе твой командир сказал? Быстрее надо. А значит — пошли скорей наверх, где духи с миномётами сидели.
— Какой наверх? — нахмурился Горохов, вставая на ноги. — Нам туда, вниз, к леску!
— Ты чего раскомандовался, сержантик? — зло, хрипловато спросил у него Хромов.
— А того! Нашего эвакуировать надо! Он там где-то, в лесу сидит!
— У тебя какой приказ⁈ — Хромов приблизился к Горохову так, что, казалось, сейчас схватит его за грудки. — Тебе что твой командир делать приказал⁈
— Тихо всем, — поднялся я.
Горохов и Хромов уставились на меня.
— Сейчас командир здесь я, — проговорил я, награждая сначала Горохова, а потом и Хромова своим холодным взглядом, — а потому…
Я повысил голос, чтоб все слышали.
— А потому, группа, слушай мою команду!
* * *
Они залегли в распадке, тесном и каменистом, будто нарочно выеденном водой между двумя гребнями. Сверху его почти не было видно. Только редкие кусты колючки торчали по краям, да серые валуны проглядывались во мгле, как кости давно мертвого зверя.
Юнус сидел на корточках у камня и тяжело дышал. В груди всё ещё колотилось после бегства. Ноги дрожали. Уже не от страха. От усталости.
Хотя шурави он боялся. Очень боялся. Он помнил, как умело они сражаются. Помнил, какой мощью располагает их оружие. Помнил ещё по Шинкараю. Помнил, хотя никогда бы в жизни не признался в собственном страхе ни себе, ни кому бы то ни было ещё.
Плечо у него ныло. Ныло неприятно, тупо. Упал, когда им приказано было уходить. Торопился скрыться.
Рядом, опираясь спиной о склон, сидел Рашид. Лицо у него было серое, губы пересохли. Он то и дело облизывал их, но это не помогало.
Фархад лежал ничком, уткнувшись лбом в согнутую руку, и дышал так шумно, будто всё ещё взбирался на гору. Чуть поодаль, под другим камнем, расселись люди Шера-Аги. Они отдыхали не вместе с Юнусом и его людьми. Сидели отдельно. Как хозяева, вынужденные терпеть рядом с собой чужих собак.
Юнус это заметил сразу, ещё в лагере. Замечал и теперь. Люди Шера не говорили с ними без нужды. Не шутили. Не делились едой. Смотрели коротко, исподлобья, будто оценивали, сколько ещё времени можно терпеть это навязанное соседство. Один из них, рыжебородый, с перебитым носом, вообще сплюнул в сторону Юнуса, когда проходил мимо. И не скрывал, что сделал это нарочно.
— Повезло, — тихо сказал Рашид, не глядя ни на кого. — Шурави не пошли за нами сразу.
Фархад приподнял голову.
— Может, и не пойдут, — проговорил он с надеждой, которой сам, кажется, не верил. — Им сейчас не до нас. Они пост потеряли, потом обстрел… Может, сидят там, как крысы, и дрожат.
Юнус поднял на него глаза. Смотрел долго и холодно.
— Шурави не дрожат, — сказал он хрипло. — Они запоминают. А потом приходят.
Фархад отвёл взгляд. Пальцы его шарили по земле, перебирали мелкие камушки, как чётки. Рашид молчал, но по тому, как ходили желваки у него под скулами, Юнус видел — тот тоже не обманывается.
Сверху, далеко, за гребнем, бухнуло что-то тяжёлое. Глухо, как кулак по сырому мясу. Ещё одна мина легла где-то на старой позиции. Потом ещё. Шурави всё-таки работали по склону, добивая то место, откуда по ним стреляли люди Шера-Аги меньше двадцати минут назад. Поздно. Шер-Ага увёл своих сразу. Бросил миномёты, бросил всё, что не унести на горбу быстро. И ушёл. Будто знал заранее, сколько у него будет времени.
Юнус стиснул зубы.
— Всё равно повезло, — упрямо пробормотал Фархад. — Если бы они пошли сразу, нам бы пришлось драться.
— А ты хотел? — спросил Юнус.
Фархад не ответил. Только сглотнул и отвернулся.
Жажда сушила рот. Язык прилипал к нёбу. Юнус провёл им по потрескавшейся губе и почувствовал вкус соли и пыли. Воды хотелось так сильно, что от одного воспоминания о фляге свело челюсть. Под языком принялась скапливаться слюна.
Он потянулся было назад, нащупать ремень, и тут же понял — ничего нет. Его фляга осталась ещё у старой стоянки, куда Шер-Ага пришёл за ними. У Рашида была своя, но пустая. У Фархада — одна на троих. Вернее, должна была быть.
— Дай воды, — сказал Юнус, не повышая голоса.
Фархад замер. Потом неловко перевернулся на бок, полез к ремню. Пошарил. Ещё раз. Лицо его медленно изменилось. Вытянулось. Побелело под слоем пыли.
— Я… — начал он.
Юнус уже понял.
— Потерял? — спросил он тихо.
Фархад кивнул. Не сразу. Будто шея у него одеревенела.
— Наверное, когда бежали… Я… Я не заметил…
Рашид тихо пробормотал себе под нос мерзкое проклятье.
Фархад втянул голову в плечи. Втянул так, будто ожидал удара. Или ругани. Но Юнус не стал ни бить, ни кричать. Только устало выдохнул через нос.
— Сиди, — сказал он. — Я возьму у Шера.
Фархад было дёрнулся.
— Не ходи, — шепнул он. — Они… смотрят.
Юнус и сам это знал. Но жажда уже царапала горло так, что стало всё равно.
Он поднялся. Колени на миг подломились, пришлось упереться ладонью о камень. Плечо тут же стрельнуло болью. Он зажмурился. Переждал. Потом выпрямился и пошёл.
Шёл медленно. Не потому, что хотел подкрасться. Просто быстро не получалось. Ноги налились свинцом. Паколь, мокрый от пота и сырого тумана, сидел неудобно. Давил на лоб. Казался лишним, как и автомат, как и весь этот холодный, грязный мир вокруг. Он обошёл валун, спустился на пару шагов ниже и услышал голоса.
Шер-Ага сидел под выступом скалы на расстеленном одеяле. Рядом с ним на корточках устроился один из его людей — сухощавый, жилистый, с вытянутым, словно лошадиным, лицом и реденькой, но длинной бородой. Юнус его не знал. Тот говорил быстро, вполголоса. Шер слушал, щуря глаза, и время от времени коротко кивал.
Юнус уже хотел окликнуть их, но шаг сам собой замедлился. Потом и вовсе остановился. В голосе незнакомца было что-то такое, от чего внутри у Юнуса стало холодно.
— … если американец выкинет что-нибудь снова, — сказал тот, — Махди всё равно заплатит. Он сам обещал. Хоть за женщин, хоть за мальчишек. Сказал — любого товара возьмёт, лишь бы быстро.
Шер-Ага хмыкнул. Низко, довольно.
— Ему теперь деваться некуда, Бахтиёр. Американец убил нашего на глазах у Махди. Прямо при всех. Убил, пока хозяин стоял рядом и ничего не делал. После такого либо платишь, либо ссоришься. А Махди ссориться не хочет. И желает сохранить лицо. Умный жирный боров.
— Странно, что наш главный согласился на его условия, — с некоторым сомнением проговорил моджахед, названный Бахтиёром. — Странно, что не приказал просто прирезать жирдяя. Людей у него мало.
— Карим-баша умный человек, — сказал Шер-Ага. — Аллах наградил его недюжинной мудростью. Он понимает, что так или иначе, с Махди придётся торговать. И Махди тоже понимает, что от нас ему никуда не деться. Купить плохих рабов по цене отменных — приемлемый выход для всех.
Юнус замер. Даже дышать перестал.
Бахтиёр наклонился ближе.
— А если в кишлаке успеют поднять шум? Там же не все старики с женщинами и детьми. Мужчин тоже немало.
Шер-Ага махнул рукой.
— Потому и был обстрел. Пока шурави таращатся на свои холмы и считают мины, наши уже внизу. Кто дёрнется — того прирежут. Кого успеют — свяжут. Потом пригоним в лагерь. Оттуда — к Махди.
У Юнуса что-то тяжёлое шевельнулось в животе. Сначала он даже не понял, что именно почувствовал. Не страх. Не ярость. Что-то гуще. Темнее. Будто внутри него медленно разворачивалась огромная, липкая змея.
И вместе с этим чувством приходило понимание. Никакого джихада во имя Аллаха здесь нет. Нет желания выгнать шурави из этих мест. Есть лишь одно стремление — поправить свои дела за счёт жизней тех, кто живёт в Чахи-Абе.
Юнус не понимал, о каком американце идёт речь. Не знал он и кто такой Махди. Понимал лишь то, что его дому грозит опасность. Опасность от таких же мусульман, как и он сам. А ещё — что его обманули. Снова.
— А эти? — спросил Бахтиёр. — Молодые. Твои новые моджахеды.
Шер-Ага тихо засмеялся. Так смеются, когда говорят о глупом ребёнке или об осле, который сам сунул голову в ярмо.
— Эти уже никуда не денутся, — сказал он. — Особенно их главный. Как его… Юнус. Слепой щенок. Думает, идёт мстить за друзей. Пусть думает. Пока ему полезно.
Бахтиёр усмехнулся тоже.
— Если узнает?
— Не узнает, — отрезал Шер. — А если даже узнает, то что он сделает? Куда денется? К шурави побежит? Или в свой кишлак? Что так, что иначе, он будет не жилец. К тому же…
— М-м-м? — вопросительно промычал Бахтиёр, когда Шер-Ага замолчал на мгновение.
— К тому же я думаю, что, даже узнай он о чём-то, ему просто не хватит духу что-то сделать. Посмотри на него, Бахтиёр. Он и его мальчишки — что овцы в загоне. Безмолвные и послушные. А такие люди нам тоже нужны.
У Юнуса пальцы сами собой сжались на ремне автомата. Так сильно, что суставы заболели. Он стоял неподвижно, но всё тело его будто налилось каменной тяжестью. В ушах шумело. Не от ветра. От крови, заколотившейся в висках.
Значит, всё это… Все слова Шера про общую беду, про врага, про дорогу, про джихад… всё было ложью. Грязной, дешёвой, базарной ложью. Обстрел заставы — не месть. Не удар по шурави. Не священная борьба. Просто дымовая завеса. Шум. Уловка, чтобы тем временем внизу, в Чахи-Абе, хватали людей, как скот.
Его людей.
В его кишлаке.
Юнус почувствовал, как к горлу подступает горячий ком. Ему захотелось шагнуть вперёд. Вскинуть автомат. И разрядить весь магазин в широкую спину Шер-Аги, пока тот сидит и бормочет своим хриплым голосом про мальчишек и женщин, словно про баранов на продажу.
Но он не двинулся.
Ноги не слушались. Или, может, наоборот — слушались слишком хорошо. Потому что где-то глубоко внутри, под яростью, уже поднимался другой, холодный голос: сдвинешься с места — умрёшь. Выстрелишь — и умрёшь. И Рашид с Фархадом тоже. И никто не узнает. И Чахи-Аб всё равно сожрут.
Бахтиёр тем временем поднялся. Отряхнул колени.
Юнус пригнулся. Спрятался за камень, словно вор, чтоб его не заметили. Переждал, пока моджахед отойдёт подальше.
А потом Юнус ушёл.
На пути к своим людям он краем глаза заметил чуть правее, под другим камнем, ещё одного человека.
Тот сидел на корточках и перебирал трофеи. Рядом с ним лежали два чужих автомата, брезентовая сумка, ремни, котелок и ещё всякая мелочь, снятая, видимо, с поста.
В руках он держал советский сигнальный пистолет. Короткий, толстый, потёртый. Раскрывал его, закрывал, щёлкал, проверяя. А потом взял подсумок от него и высыпал перед собой ракеты. Даже в темноте Юнус рассмотрел, как моджахед пересчитывает заряды. Берёт одну, взвешивает в руке. Потом вторую. Третью.
Сердце у Юнуса ударило тяжело, больно. Горло стянуло от нахлынувших сомнений. Он стоял и смотрел на моджахеда долго. Тот уже складывал ракеты обратно — помещал их в специальные кармашки подсумка, одну к другой.
И тогда Юнус решился. Решился, потому что понял: если он сам не может остановить Шер-Агу, то точно смогут другие. Пусть даже эти «другие» — тоже враги.

----------

Глава 18

Глава 18
— Делимся, — сказал я.
Горохов даже не удивился. Только коротко кивнул, будто ждал такого моего решения.
Хромов, наоборот, нахмурился. Весь напрягся.
— Что значит — делимся? — спросил он хмуро.
— То и значит, товарищ капитан. — Я повернулся к нему. — Вы идёте наверх. К позиции, откуда били душманы, и осматриваете её.
— «Вы» — это кто? — не унимался Хромов.
— Я, Горохов и ещё два бойца, — продолжил я, как бы не замечая возражений Хромова, — попытаемся найти уцелевшего. Предположительно, это Фокс. Основная группа станет выполнять поставленную задачу. — Я перевёл взгляд на Чеботарёва. — Ведёте людей вы, товарищ старший лейтенант.
Он не сразу понял, что эти слова обращены к нему. Просто стоял, смотрел куда-то в землю. Потом поднял глаза на меня.
— Я?..
Голос у него был глухой, неуверенный, даже тихий. Командиры так не отвечают.
— Вы, — подтвердил я.
Он не ответил. Просто молчал, будто бы не зная, что сказать.
Я видел, как у него дёрнулась челюсть. Как он сглотнул. Как пальцы на ремне автомата сжались и сразу разжались.
— Я… — начал он и запнулся. — Я, честно говоря…
Чеботарёв не договорил.
Я шагнул к нему ближе.
— Отойдём, товарищ старший лейтенант.
Чеботарёв как-то опасливо обернулся. Глянул на скрестившего руки на груди Хромова. Потом неуверенно обвёл взглядом остальных, бывших в его поле зрения бойцов.
Ничего не ответив, он последовал за мной к дальнему выходу из окопа.
— В вашей ответственности люди, — сказал я тихо, когда мы замерли у неказистых, наспех вырезанных из земли ступеней. — И сейчас они не смотрят в прошлое. Они на вас смотрят.
Он дёрнул головой, будто хотел отрицательно ею качнуть. Однако даже это движение получилось у отстранённого начальника заставы каким-то незаконченным. Неуверенным.
— Да какой из меня сейчас…
— Нормальный из вас командир, — перебил я. — Ровно такой, какой нужен.
Он поднял на меня глаза. Красные. Усталые. Но уже не пустые.
— Как долго вы руководили Рубиновой?
— Я… Ну… — замялся Чеботарёв, — почти десять месяцев.
— Десять месяцев вы как-то справлялись, — сказал я уверенно, — а сейчас от вас требуется руководить ими едва ли час. Потому — тем более справитесь.
Чеботарёв вздохнул. Поджал губы.
— Ты думаешь…
— Я знаю. Вы местность знаете. Подходы знаете. Люди ваши. И поведёте их вы. Ровно так же, как вели все эти месяцы.
Наступила пауза. Впрочем, Чеботарёв нарушил её быстро. Он вдохнул. Глубоко. С шумом. Потом покивал.
— Я попробую…
— Вы не попробуете. Вы сделаете.
— Понял, — сказал он наконец, помолчав ещё немного.
И в этом «понял» уже было меньше неуверенности. Нет, она всё ещё чувствовалась в голосе старлея. Однако чувствовалось в нём и ещё кое-что — он нашёл для себя опору. Если не внутреннюю, то хотя бы внешнюю. Опору в лице простого прапорщика, который знал, что сделать это надо. Просто надо — и всё.
Я кивнул.
— Горохов — со мной, — бросил я, когда мы с Чеботарёвым вернулись к остальным. — Клещ. Пихта, вы тоже.
Клещ коротко ответил:
— Есть.
Пихта просто кивнул.
— Остальные — за старшим лейтенантом.
Хромов хмыкнул.
— То есть вы решили самодеятельность устроить?
Я повернулся к нему.
— Я решил не терять бойца.
— А приказ?
— Приказ будет выполнен.
— Не вами.
— А результат будет.
Капитан Хромов прищурился. Долго смотрел на меня.
— Я должен буду об этом доложить, — сказал он несколько угрожающе.
— Доложите, — пожал я плечами. — Когда мы вернёмся.
Он криво усмехнулся.
— Если вернёмся.
— Если нет — докладывать будет некому.
Он сплюнул в сторону. Потом мотнул головой.
— Ладно, — сказал и сделал шаг ко мне. Почти вплотную. — Я иду с вами, товарищ прапорщик. Это не обсуждается.
Я заглянул ему в глаза. Так и сверлили мы друг друга взглядами, пока я вновь не пожал плечами и не сказал:
— Хорошо, товарищ капитан. Как скажете. Но у меня тоже есть условие.
Он чуть расслабился. Но ненамного.
— Да? И какое же?
— Вы занимаетесь своим делом, то есть надзором за нами. Я — своим. Я командую группой. Вы не лезете в мои дела, я не лезу в ваши.
— Мне придётся вмешаться, если на то будут причины. — Взгляд Хромова сделался хищным, как у волка, который наблюдает за своей добычей.
— Если появятся какие-то причины вмешаться, — я украдкой глянул на Горохова, который всё ещё осматривал следы у крайней стенки окопа, — я вмешаюсь сам.
Он мне не ответил. Тогда я развернулся к остальным.
— Слушай мою команду.
Люди подтянулись ближе. Даже те, кто стоял чуть в стороне, подошли. Застыли у края окопа, глядя на нас сверху вниз.
— Первая группа, — я кивнул на Чеботарёва, — движение вверх. Задача — выход на позицию. Производит осмотр. В случае обнаружения противника действовать согласно приказаниям товарища старшего лейтенанта.
Чеботарёв слушал внимательно. Чуть наклонив голову. Как будто ловил каждое слово.
— Вторая группа — со мной. Работаем по следу. Быстро. Без шума.
— Время? — спросил кто-то.
— Действуем как можно быстрее. Не буксуем.
— А связь, товарищ прапорщик?
— Рация остаётся у вас. — Я кивнул в сторону Мулы. — Держите связь с заставой. Доложите лейтенанту Зайцеву о моём решении. Мы возьмём станцию с поста. Если, конечно, душманы её не испортили.
Я посмотрел на Чеботарёва.
— Вопросы?
Он покачал головой. Да и ни у кого больше не осталось вопросов.
Когда мы разделились и моя группа уже собиралась спускаться к леску, приблизился Чеботарёв. Окликнул меня:
— Селихов.
Я остановился. Обернулся.
— Да?
Он помедлил. Секунду, потом ещё одну. И сказал:
— Я постараюсь не опростоволоситься.
Я чуть усмехнулся.
— Постарайтесь просто вести людей.
Он кивнул.
И вдруг, почти незаметно, расправил плечи.
Я это увидел.
— По местам, — бросил я. — Выходим.
Началась короткая суета. Быстрая, но слаженная.
Кто-то подтянул ремень. Кто-то проверил магазин. Кто-то перекинул автомат удобнее.
Горохов уже стоял рядом со мной. Тихий. Собранный. Совсем другой, чем десять минут назад.
— Не отстанешь? — спросил я его вполголоса.
Он усмехнулся уголками губ.
— Попробуй сам не отстать.
Я тоже усмехнулся и кивнул.
Хромов встал чуть сзади. Он сопел. Молчал. Но я чувствовал, как он напряжён.
— Пошли, — сказал я.
И шагнул вниз.
За спиной послышались шаги.
Группа Чеботарёва двинулась в другую сторону.
Я на секунду обернулся.
Он уже шёл впереди. Не оглядываясь.
И это было правильно.
Мы попали в лес почти сразу. Казалось, только что была извилистая тропа, и тут заросли. Словно бы шагнули через границу, за которой воздух стал другим.
Здесь было тише. Привычный горный ветер путался в ветвях невысоких деревьев, а каждый звук казался как-то глуше. Ниже.
Я поднял руку. Группа остановилась.
— Дистанцию держим, — сказал я вполголоса. — Шум не поднимать. Смотрите, куда наступаете.
Горохов уже был впереди. Пригнулся, казалось, ползёт почти на четвереньках. Свет «жучка» он убрал, шёл на ощупь, по памяти, по каким-то своим признакам, которые я не всегда замечал, но которым доверял.
Я шёл за ним. Чуть левее. Хромов — позади. Пихта замыкал.
Минут через пять лес окончательно нас проглотил. Склон почти выпрямился, превратившись в более-менее ровную местность. Камни ушли под корни и влажную землю. Стало сыро. Пахло сухой листвой и чем-то затхлым.
Горохов вдруг замер.
Я остановился рядом.
Он не обернулся. Просто ткнул пальцем вниз.
Я присел.
На светлом камне — тёмное пятно. Небольшое. Но свежее.
— Кровь, — шепнул он.
— Вижу.
Я провёл пальцем. Липкая. Не засохла.
Значит, тот, кто её оставил, ушёл недалеко.
— Идёт, но тяжело, — добавил Горохов. — Видишь? След читается. Вот тут стопа глубже. Он опирается на одну ногу сильней.
Я не ответил ему, потому что тоже видел. Следы были неровные. Один чётче, второй смазан.
— Ранен в ногу, — сказал я.
— Ага.
Сзади тихо подошёл Хромов.
— Наш?
— Наш, — коротко ответил я.
Он присел, посмотрел. Нахмурился. Непонятно было, распознал ли он едва уловимые, да ещё и скрытые темнотой следы, которые невозможно было рассмотреть неопытному глазу. И тем не менее сказал так, будто рассмотрел:
— Далеко не уйдёт.
— Если не сдохнет раньше, — буркнул Клещ.
— Не сдохнет, — резко сказал Горохов. — Если это и правда Фокс, то его так просто не прибить.
И я почувствовал, как нотки открытого упорства прозвучали в голосе Горохова. Он знал, что найдёт снайпера живым. А если даже и не знал, то по-настоящему верил в это.
— Не сдохнет, — повторил он.
Я кивнул.
— Идём дальше.
Мы пошли быстрее.
Не бегом. Но уже не крадучись. Времени не было.
След пару раз терялся. Горохов матерился шёпотом, кружил, возвращался, находил его снова.
Один раз остановился у куста, провёл рукой по веткам.
— Здесь сидел, — сказал он.
— Вижу. Ветку сломал, — кивнул я.
— И тут… — он ткнул пальцем. — Тоже кровь.
Я наклонился.
Тонкая полоска упала на листки. Она едва заметно выделялась на тёмно-зелёной листве. На ощупь кровь оказалась свернувшейся, но не засохшей.
Он отдыхал. Потом пошёл дальше. Значит, силы у него ещё есть. Возможно, ранение не серьёзное.
— Долго не протянет, — пробормотал Хромов.
— Вас забыли спросить, — огрызнулся Горохов.
— Горохов, — одёрнул его я строго.
— Молчу.
Хромов ничего не ответил. Но краем глаза я видел, как он уставился на Горохова своими суженными, острыми, будто иголочки, маленькими глазами. Уставился так, будто ставил в воображаемом блокноте очередную галочку.
Мы пошли дальше. Ещё минут десять мы двигались почти на ощупь, а потом я почувствовал, как кто-то смотрит. Это ощущение неприятными, колкими мурашками разлилось по спине.
— Всем стоп, — приказал я.
Все замерли.
Вокруг стояла глухая тишина. В темноте сложно было пробить взглядом неплотные заросли этого молодого леса.
Я медленно повернул голову.
— Фокс, — сказал я тихо. — Свои.
Никто не ответил. Но я знал — мои слова услышали. Прошла секунда. За ней потянулась вторая. Потом справа, за толстым стволом сухого, обломанного дерева, чуть шевельнулась тень.
— Стой, — прозвучало еле слышно.
Голос был знакомый.
— Свои, — повторил я уже громче.
Горохов выдохнул так, будто его отпустило.
— Фокс…
Тень отлепилась от дерева. Снайпер вышел. Я сразу увидел, что с ним не так. Фокс стоял криво. Чуть завалившись на одну сторону. Одна нога Фокса была перебинтована ИПП прямо поверх одежды. Видимо, торопился.
Лицо Фокса казалось серым. Мрачным. Но глаза оставались острыми, сосредоточенными. В руках он держал нож. Держал его так, будто сейчас пустит в дело.
— Всё хорошо, Фокс, — сказал я. — Это мы.
Он сделал шаг. Двинулся так, будто до конца не верил мне. Или, может быть, не верил своим глазам. Потом сделал и второй. И только тогда опустил нож.
Горохов бросился к нему.
— Живой, сука… — выдохнул он и схватил Фокса за плечи. — Живой, сукин сын!
Фокс поморщился.
— Не дави, Дима. На мне живого места нет.
— Где тебя…
— Потом, — отрезал Фокс, несколько отстраняясь от Горохова.
Горохов, казалось, воспринял такое его движение с некоторым разочарованием. Однако заметить это в поведении старшего сержанта было сложно. Но я заметил.
Горохов явно был счастлив тому, что его товарищ выжил. Счастлив настолько, что забыл о собственной сдержанности. Да только Фокс не забыл о том дне, когда Горохов отделал их с Громилой. И я заметил и это.
Фокс посмотрел на меня.
— Поздно пришли, — бросил он.
— Знаю, — ответил я. — Но лучше так, чем никак.
Он кивнул. С трудом принялся опускаться прямо на землю. Горохов поспешил ему помочь. Странно было видеть его таким… заботящимся о своих. Горохов всегда оставался невозмутимым, холодным вожаком, готовым лишь к тому, что его беспрекословно слушаются. Но теперь… теперь он вёл себя несколько иначе. Вёл так, будто стал виноватым перед своими людьми. И старался загладить свою вину любым действием, которое мог совершить.
Возможно, Горохов считал себя виноватым за то, что отделение потеряло командира в его лице. Что без него первое стрелковое станет хуже. Перестанет справляться, как раньше. А может быть… может быть, он что-то понял.
Я присел рядом с ними.
— Нога? — спросил я.
— Ножом получил, — коротко сказал Фокс. — Неглубоко. Но бежать не могу.
Я посмотрел на повязку. Чёрное пятно проступило на белом в темноте бинте. Но рана, кажется, уже не кровила.
— Сколько времени здесь? — спросил я.
— Минут сорок. Может, больше.
— Почему не пошёл на заставу? — нахмурился Горохов.
Фокс усмехнулся.
— А смысл?
— Объясни, — не понял Горохов.
Он посмотрел на Горохова. Потом снова на меня.
— Их много, — сказал он. — Больше, чем нас на посту было. Я хотел понаблюдать. А ещё думал, что если стану двигаться к заставе, выдам себя, и меня убьют. Всё же…
Он осёкся, тронул раненую ногу.
— Тихо ходить мне трудновато.
— Куда они ушли? — кивнул ему я вопросительно.
— Вниз. — Он кивнул куда-то в сторону, к развалу, что был с обратной стороны холма, ниже по склону. — Две группы было. Одна заняла позиции у тропы. Вторая ушла выше, откуда потом стреляли.
Мы с Гороховым и Хромовым переглянулись. Потом я снова глянул на Фокса.
— Идти сможешь?
Он помолчал секунду. Потом сказал:
— Могу.
— Хорошо.
Я встал.
— Значит, идём.
Горохов уже помогал ему подняться.
Фокс опёрся на него, но сразу оттолкнулся.
— Сам пойду.
— Не вы#бывайся, — тихо, но зло сказал Горохов.
— Сам, Дима.
Он сделал шаг. Скривился. Но удержался.
Я кивнул.
— Значит так, — начал Горохов, — возвращаемся к посту. Отправим оттуда кого-нибудь за помощью на заставу. Пускай замбой пришлёт людей за Фоксом. А потом мы…
— Нет, — Фокс решительно уставился на Горохова. — Нет. Я с вами за душманами пойду. Если чуть замедлим темп, тормозить не буду.
— Ты че несёшь? — нахмурился Горохов. — Ты раненый! Тебе к Чуме надо! Или хочешь подхватить какую-нибудь дрянь, и чтоб ногу отпилили?
— Я видел, — Фокс бесстрашно заглянул ему в глаза, — как эти уроды убивали наших пацанов, Дима.
— За пацанов отомстим мы, а тебе нужно к фельдшеру!
— Когда это ты стал таким внимательным командиром, а, Битый? — укоризненно бросил Фокс. — Пацаны рассказывали, что у Шинкарая ты в бой рвался. Хотел зайти в кишлак. А теперь что?
Горохов застыл. Застыл так, будто ему дали леща.
Я знал, что позывной Горохова — Битый. Но бойцы первого при посторонних его так не называли. Обычай у них такой — для чужих старший сержант Горохов оставался Гороховым. Но Битым был только для своих.
Однако Фокс вдруг нарушил и ещё один обычай. Даже не так. Он нарушил негласный закон — спорить с командиром в первом мотострелковом отделении заставы строго воспрещалось. Строже, чем предписывал устав.
— Я знаю, куда они пошли, — проговорил Фокс. — Знаю, как выйти туда прямо отсюда, через лес. Так будет быстрее. Мы сможем их перехватить, а они даже не поймут, что случилось.
Я задумался. Горохов это заметил.
— Ты че, ему разрешишь? — удивлённо спросил у меня он.
Я молчал. Думал.
— Разрешишь⁈ — повторил Горохов.
Тактически шанс был удачным. Если незаметно подобраться к душманам, можно было произвести разведку и не вступать в бой. Хотя бы понять, в каком направлении уходит их группа.
Троп здесь было много, и большая часть нам известна. Если сопоставить полученную информацию с картами, вполне можно было разобраться, по какой дороге они пойдут. И куда выйдут.
Но бросаться в бой такими малыми силами я не хотел. Мы и так потеряли сегодня людей. Терять ещё больше я не собирался.
Но, с другой стороны, Фокс в таком состоянии вряд ли сможет передвигаться скрытно. И определённым образом замедлит группу.
Кроме того, дело осложнялось тем, что рации на посту не оказалось. Видимо, её забрали душманы.
Нужно было выбирать — отойти к посту и оставить там Фокса, но потерять время, а возможно, и шанс догнать душманов, или же двинуться за ними, как предлагает Фокс. Нас мало, и подобраться незамеченными в темноте будет проще.
И я выбрал.
Фокс молчал. Хромов хмурился всё сильнее, но слово своё держал — не вмешивался в наши дела.
— Сколько их? Ты успел посчитать хоть приблизительно? — спросил я у Фокса.
— Не знаю, — покачал головой Фокс. — Семь, может, восемь человек. Может, больше.
Остальные молчали. Ждали, что я скажу.
— Мы идём за ними, — решил я. Потом повысил голос, чтоб все слышали: — проведём разведку, поймём, в какую сторону они движутся, и отступим. Всем ясно?
Забота о бойцах заботой, но нельзя было забывать о том, зачем мы вообще здесь стоим. Что мы охраняем границу, находясь на территории противника. А противник вот он, близко. И, судя по тому, что творит здесь, на заставе, да и в кишлаке, он что-то задумал. Нужно было это пресечь.
— Так-так, стой, Селихов, — вклинился Хромов, — это уже похоже на самодеятельность.
— Это похоже на изменение тактической ситуации, товарищ капитан, — возразил я. — Если бы группа нашла на их огневой точке следы, по инструкции мы должны были бы преследовать их, чтобы установить место нахождения. И лейтенант Зайцев знает это не хуже меня.
— А я согласен с товарищем капитаном, — неожиданно поддержал Хромова Горохов.
Неожиданностью это стало и для самого Хромова. Его квадратное лицо даже слегка вытянулось от удивления, когда он услышал слова старшего сержанта.
— Нужно исполнять боевую задачу и попутно эвакуировать Фокса. Нечего нам по лесам шариться.
— Решение я приму сам, без сопливых, Дима, — невозмутимо и даже холодно ответил я.
— Ты говорил, — нахмурился Горохов, — что не привык проливать лишней крови.
— Да, — кивнул я. — И потому вступать в бой мы не станем. Когда подберёмся поближе, Фокс останется с тобой. А мы станем наблюдать за духами.
— Я могу драться, — возразил Фокс. — Могу, только дайте автомат.
— Можешь, — я кивнул. — Но идти скрытно — нет. Потому просто покажешь дорогу, а потом будешь сидеть тихо. Ясно?
— Ему нужна медицинская помощь, — потемнел лицом Горохов. — Куда ему идти?
— Ты знаешь эти места? — кивнул я Горохову. — Сможешь провести нас через лес к развалу?
— Смогу, — выпятил грудь Горохов.
— Врёшь, Дима, — покачал я головой. — Ты привык ходить по южным горам. А на этих предгорьях в дозоре ты бывал не так уж часто. Тут местность не такая сложная. Сюда ставят в основном второе или третье отделения. Я знаю, я видел журнал.
Горохов отвёл глаза. И, кажется, устыдился собственной лжи.
— Решение принято, — строго сказал я и перевёл взгляд с Горохова на остальных. — И оно не обсуждается. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда…
Я не договорил. Всё потому, что в этот момент где-то далеко, за деревьями, что-то вспыхнуло.
Мы все одновременно подняли головы.
Сквозь ветки в небо медленно пошла ракета.
Зелёная.
Она поднялась, зависла на мгновение и начала гаснуть.
Я нахмурился, наблюдая за тем, как её свет медленно меркнет.
— Это что за хрень? — пробормотал Клещ.
— Это не группа Чеботарёва, — сказал я, — они так далеко ещё не забрались.
Хромов выругался вполголоса.
Ракета погасла. Тьма снова сомкнулась там, где секунду назад умирал огненный цветок странного сигнала.

----------

Глава 19

Глава 19
Юнус стоял на коленях, уткнувшись взглядом в землю.
Земля здесь была сухая, с мелким серым щебнем, и всё равно от неё тянуло холодом. Холод этот пробирался сквозь штаны, поднимался по ногам выше, к животу, и смешивался там с другим ощущением — тяжёлым, липким, от которого мутило.
Руки у него были заведены за спину и стянуты ремнём так туго, что он почти не чувствовал пальцев. Только тупую, ноющую боль в запястьях. Когда он шевелился, ремень впивался глубже, норовя разорвать кожу.
Рядом, чуть левее, на коленях стоял Рашид. Голова у него была опущена, плечи мелко подрагивали. То ли от холода, то ли от страха. Скорее — и от того, и от другого сразу.
Фархад стоял правее. У Фархада по щеке тянулась свежая ссадина, губа распухла, и он всё время облизывал её кончиком языка, как ребёнок, который не понимает, почему так больно.
За их спинами кто-то ходил. Шуршали подошвы по камню. Позвякивало железо. Люди Шера-Аги держались вокруг кольцом, не очень плотным, но таким, из которого не вырвешься.
Да Юнус и не вырвался бы. Не сейчас. Ноги у него дрожали после недавнего бега, дыхание до сих пор не выровнялось, а плечо, ушибленное о камень, ныло так, что при каждом вдохе хотелось стиснуть зубы.
Шер-Ага стоял напротив.
Широкий, сутуловатый, с тяжёлой шеей, будто влитой в плечи, он смотрел на Юнуса сверху вниз и молчал. На его бороде, в её густых чёрных прядях, застряли мелкие сухие травинки. Один рукав куртки был порван у локтя. На груди висел автомат. Висел так, будто бы Шер-Ага не ждал опасности от троих связанных мальчишек и даже не считал нужным это скрывать.
Юнус поднял голову. Медленно. Шея затекла, в затылке кольнуло.
— Ты лгал, — сказал он.
Голос у него прозвучал хрипло, тускло. Не так, как хотелось. Хотелось твёрже. Злее. Но вышло всё равно не жалко. И этого оказалось достаточно.
Уголок рта Шер-Аги чуть дёрнулся.
— Вот как, — проговорил он.
Рашид рядом зашевелился. Видимо, хотел что-то шепнуть Юнусу, но не решился. Фархад, наоборот, замер совсем. Так, будто надеялся, что если не будет шевелиться, то о нём забудут.
Юнус не отвёл взгляд.
— Ты говорил про джихад, — продолжал он. — Про дорогу. Про шурави. А сам пошёл на мой кишлак, как шакал. За женщинами. За детьми. За теми, кто не может держать оружие.
Шер-Ага слушал его спокойно. Даже скучающе. Один из его людей, тот самый рыжебородый, что ещё в распадке плевал возле Фархада, коротко хохотнул.
— Слышал? — сказал он кому-то за спиной Юнуса. — Мальчишка учит Шера вере.
Вокруг тихо засмеялись, но не все. Двое или трое. Остальные молчали.
Шер-Ага шагнул ближе.
Юнус ощутил, как от него пахнуло потом, табаком и чем-то кислым, старым. Он поднял подбородок ещё выше. Сердце у него колотилось так сильно, что этим ударам было тесно в груди.
— Ты много говоришь, — сказал Шер-Ага. — Для того, кто уже мёртв.
Юнус сглотнул. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу. Но глаза он не опустил.
— Лучше много говорить, чем жить как ты, — выдавил он. — Ты не моджахед. Ты просто вор. Бандит. Торговец людьми.
На последнем слове голос его сорвался. Совсем чуть-чуть. И всё же сорвался. Юнус почувствовал это и разозлился на себя сильнее, чем на Шера. Потому что страх сидел внутри. Настоящий. Холодный. И от того, что он говорил смелые слова, страх не уходил. Не таял. Наоборот — становился отчётливее. Как боль, если тронуть рану.
Шер-Ага наклонил голову набок. Посмотрел на него так, будто перед ним была не живой человек, а какая-то вещь, вдруг заговорившая человеческим голосом.
— Мне плевать, кем ты меня считаешь, — сказал он. — Ты сорвал дело. Ты подал сигнал. Из-за тебя шурави уже, может быть, идут по нашему следу. Из-за тебя мои люди могут погибнуть сегодня. Вот что я вижу. А твой трёп о вере… — Он хмыкнул. — Оставь муллам.
Юнус почувствовал, как по спине стекает капля пота. Медленно, холодно. Несмотря на предутреннюю сырость, лицо у него горело.
— Остальные не при чём, — сказал он быстро. — Это я сделал. Я один.
Шер-Ага перевёл взгляд на Рашида и Фархада. Потом снова на Юнуса.
— Ты хочешь казаться мужчиной?
— Я хочу, чтобы ты убил только меня.
Фархад всхлипнул где-то справа. Совсем тихо. Будто захлебнулся воздухом.
— Если у тебя осталось хоть что-то человеческое, — продолжал Юнус, — если в тебе есть хоть немного совести, хоть немного страха перед Аллахом, ты отпустишь их. Они ничего не сделали.
Шер-Ага смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг усмехнулся. Не зло даже. Устало.
— Совесть? — переспросил он. — Перед рассветом, в горах, среди камней, когда за спиной шурави, а внизу дело на десятки тысяч афгани? Ты не там ищешь совесть, мальчишка.
Он выпрямился. Повернул голову и что-то коротко сказал одному из своих. Тот подошёл ближе и протянул Шеру автомат. Не его собственный. Другой. С потёртым прикладом и тряпичной лентой у цевья.
У Юнуса внутри всё обмерло.
Вот теперь страх стал совсем простым. Без мыслей. Без слов. Тело ощутило его раньше головы. Он почувствовал это по тому, как сжались кишки, как ослабели ноги, как в горле что-то дёрнулось. Он хотел сглотнуть — и не смог.
Рашид рядом зашептал что-то. Быстро. Наверное, молитву. Фархад заплакал. Не в голос. Просто неровно, судорожно задышал, и из носа потянулась прозрачная сопля, которую он не мог вытереть связанными руками.
Шер-Ага щёлкнул затвором.
— Если бы у меня было время, — сказал он почти лениво, — я бы отрезал вам головы так, чтобы вы успели почувствовать, как умираете.
Он смотрел при этом только на Юнуса. Будто других рядом вообще не существовало.
— Но тебе повезло, мальчишка. Времени у меня нет.
Юнус судорожно вдохнул.
— Они не при чём, — повторил он. Теперь уже тише. Слова цеплялись друг за друга. — Шер… Шер, послушай. Только меня. Только…
Первый выстрел грянул так близко, что у Юнуса на миг пропал слух.
Рашид дёрнулся всем телом. Даже не вскрикнул. Просто будто кто-то резко выбил из него все кости. Он повалился на бок, ударился плечом о землю и остался лежать, поджав ноги.
Юнус уставился на него, не моргая.
Где-то справа заорал Фархад. Высоко, сдавленно. Почти по-бабьи. Сразу же грянул второй выстрел. Фархад качнулся, завалился вперёд, ткнулся лбом в щебёнку и затих, только подошвы его ещё пару раз судорожно скребнули по камням.
У Юнуса стиснуло грудь. Так, будто в неё сунули кулак и провернули.
— Нет… — выдохнул он. Не крикнул. Именно выдохнул. Тихо, беспомощно.
Шер-Ага шагнул к нему ещё ближе.
Теперь между ними оставалось меньше двух шагов. Юнус видел на его куртке пятна старой засохшей грязи. Видел грязь на руках. Видел, как ровно у него поднимается грудь. Ни спешки. Ни дрожи. Ни злости. Ничего.
— Ты сам выбрал свою судьбу, — сказал Шер.
Юнус хотел плюнуть ему в лицо. Честно хотел. Но рот был сухой, слюны не осталось. Вместо этого он только сжал зубы и уставился Шеру в глаза.
В этот миг ему вдруг очень ясно представился Чахи-Аб.
Не весь. Не дома, не двор, не люди. Почему-то только вода в арыке у старой стены. Та самая, мутная, холодная, куда в детстве он совал руки летом. И пыльная тропа между домами. И мать, несущая охапку хвороста. Всё мелькнуло быстро, одним ударом. И так же быстро ушло.
Шер-Ага поднял автомат.
Юнус не успел зажмуриться.
Выстрел ударил его в грудь, как камень из пращи. На миг показалось, будто кто-то с размаху врезал ему кулаком чуть ниже ключицы. Потом внутри стало горячо. Очень горячо. Ноги словно бы исчезли. Земля прыгнула навстречу.
Он упал на бок. Камни ткнулись в щёку. Воздуха не было. Совсем. Он открыл рот, но вдохнуть не смог. Где-то рядом кто-то ходил. Сапоги шуршали по щебню. Голоса стали глухими, далёкими. Как будто из-за стены.
— Быстрее, — сказал Шер-Ага. — Через лес. Обратно к распадку. Здесь не задерживаемся. Нужно успеть, пока на нас не вышли шурави.
Кто-то ответил. Юнус не разобрал слов.
Он лежал и смотрел на камень перед собой. Почему-то именно его он видел особенно отчётливо. Всё остальное расплывалось. Юнус не услышал, как уходили Шер-Ага и его люди. Не услышал, потому что умер.
* * *
Мы шли медленно. Медленнее, чем мне хотелось.
После зелёной ракеты и тех выстрелов, что донеслись из леса не так давно, спешка уже не казалась хорошей идеей. Слишком уж всё это походило на чужую игру, правил которой мы пока не понимали.
А в чужую игру, особенно в горах и в темноте, лучше входить с холодной головой. Если, конечно, хочешь из неё выйти живым.
Вёл нас Фокс. Шёл, подволакивая ногу, но все же двигался вперед. Упрямо. На каждом третьем шаге его чуть вело в сторону, и тогда Горохов, шедший рядом, невольно тянул к нему руку. Не хватал, не поддерживал — просто тянул. Сам, кажется, не замечая. Фокс всякий раз руку его стряхивал коротким движением плеча и шёл дальше. Упрямый, как чёрт.
— Медленней, — шепнул я, когда Фокс в очередной раз полез вперёд.
Он даже не обернулся.
— Если ещё медленней, — так же тихо бросил он, — они до развала дойдут.
— До развала они и так дойдут, — ответил я. — А мы, если будем слишком торопиться, можем до них не дойти вовсе.
Он ничего не сказал. Только зло втянул воздух носом.
Лес вокруг был не то чтобы густой, но пакостный. Молодые деревца росли тесно, криво, цеплялись ветками за одежду и оружие.
Под ногами — влажная земля, корни, камни, прошлогодняя листва, которая казалась мягкой только сверху, а наступи — и обязательно хрустнет. В такой чаще большая группа не воюет. В такой чаще группы просто налетают друг на друга, как слепые псы, и рвут, кто кого успеет.
Я поднял руку. Все замерли.
Слева, где склон чуть уходил вниз, послышался глухой треск ветки. Потом ещё один. Это были не птица и не зверь. Это шли люди. Вернее, несколько человек. Шли быстро, но уже не таясь.
Я присел. Остальные тоже. Горохов, оказавшийся рядом со мной, подался вперёд, и я ощутил, как от него идёт жар. Не телесный, а какой-то внутренний — так от печной заслонки тянет, когда за ней огонь.
— Они? — почти беззвучно шевельнул он губами.
Я прислонил палец к губам. Мол, тихо.
Хромов, принялся залегать за моей спиной и ткнулся мне в плечо локтем.
— Если это духи, — прошептал он при этом мне чуть не в ухо, — надо отходить к посту. И вызывать…
Я даже головы не повернул.
— Поздно, — сказал я.
И в ту же секунду между деревьями мелькнула фигура.
Душман. В трёх шагах. Он выскочил из-за кривого ствола так же внезапно, как и мы появились для него. Потом замер.
Я успел увидеть его силуэт: длиннополых халат, подпоясанный кушаком по фигуре, светлый платок на шее. Он тоже нас увидел. И тоже не ожидал этого.
Кто выстрелил первым, я так и не понял.
Лес вспыхнул.
Автоматная очередь резанула по деревьям над головой. Куски коры брызнули мне в лицо. Я повалился вбок, врезался плечом в влажную землю и тут же выстрелил сам — коротко, почти не целясь, на вспышку, на движение. Кто-то заорал. То ли наш, то ли нет. Потом ещё раз хлопнуло совсем близко, и всё смешалось.
— К бою! — рявкнул я, хотя в этом уже не было никакого смысла. Все и так все поняли.
А еще, все поняли, что и они, и мы оказались близко друг к другу. Слишком близко.
Слева Горохов выматерился и пошёл вперёд. Не побежал, а именно пошёл, быстро, пригнувшись, как медведь в кустах.
Я увидел, как он с ходу врезался в одного из душманов плечом, свалил его на землю и тут же всадил приклад ему в лицо. Раз. Другой. Тот дёрнулся, заслонился руками, Горохов уже разворачивался к следующему.
Пихта стрелял экономно. Я это услышал сразу — не строчил наугад, а бил короткими. Клещ, наоборот, дал длинную очередь куда-то вправо, потом грязно выругался и ушёл за дерево.
Хромов тоже не растерялся. Это надо было признать. Он не орал, не метался, а сразу свалился за толстый ствол и начал работать по выбранному им сектору, во всю горланя бесполезные приказы. Только команды его уже никто не слушал. Да и не до команд стало.
Фокс стрелял лежа. Я краем глаза увидел, как он, тяжело опустившись на колено, дал два выстрела из моего табельного ПМ, что я передал на время вылазки. Метил он куда-то между стволов. Потом снайпер резко сменил позицию, волоча ногу за собой. Ранение мешало ему страшно, но руки работали ровно. И это, пожалуй, было важнее.
Я отполз за валежину, высунулся, снова выстрелил. Меж деревьев мелькнул ещё один дух. Чёрный силуэт, автомат на груди. Он тоже увидел меня, дёрнул стволом в мою сторону — и тут же споткнулся, будто кто-то ударил его снизу. Упал. Наверное, его срезал Пихта. Или Хромов. Я не понял. Да и не важно это было
Слева, ниже по склону, заорали на дари. Резко, зло. Кто-то отвечал ещё громче. Ни слова не разобрать, но по одному тону ясно было: у них тоже уже не всё гладко. И это было хорошо.
Плохо было другое — бой сразу распался. Не было четких позиций. Невозможно было разглядеть, кто где засел и кто где прячется. Это был не организованный бой, а какие-то куски боя. Отдельные вспышки. Отдельные силуэты. Отдельные драки.
В темноте и среди деревьев так всегда. Видишь двух своих, потом никого, потом вдруг прямо перед носом оказывается чужой, и уже не до красивых мыслей о тактике.
Я переместился правее, чтобы обойти стволы и глянуть, кто давит на нас с фланга. Пригнулся, проскользнул между двумя молодыми соснами, наступил на корень и едва не рухнул. Рядом тут же хлопнул выстрел. Пуля ушла в дерево у моего плеча. Я нырнул вниз, перекатился, вскинул автомат.
Противник был уже не в десяти шагах, а в двух.
Он вынырнул из темноты резко, тяжело, как большой зверь. Широкий, бородатый, в куртке поверх длинной рубахи. Глаза — чёрные, злые, внимательные. Это был не молодой мальчишка, каких среди духов хватало. И не тот сброд, что иногда суётся под очередь и сам не понимает, куда лезет. Этот двигался иначе. Быстро. Уверенно. И сразу ко мне.
Я нажал на спуск — и ничего. Только сухой щелчок. То ли патрон перекосило, то ли магазин подсел, то ли грязь. Думать было некогда.
Он ударил по стволу ладонью, уводя его в сторону. Я успел отпустить автомат одной рукой и врезал ему локтем в челюсть. Почувствовал, как под рукавом хрустнуло что-то твёрдое — зубы или скулы — не так важно. Враг мотнул головой, но не отступил. Навалился на меня всем весом.
Мы сцепились молча.
От него пахло потом, табаком и кровью. От меня, наверное, не лучше. Он был тяжелее. Намного. Давил грудью, плечом, предплечьем, стараясь прижать меня к стволу. Я упёрся сапогом ему в голень, рванул вверх автомат, который всё ещё болтался между нами, и ударил его прикладом снизу в рёбра. Он коротко выдохнул. Не охнул — именно выдохнул. По-звериному. И тут же боднул меня лбом в лицо.
Перед глазами на миг полыхнуло белым. Нос будто взорвался изнутри. Я отшатнулся на полшага, и этого ему хватило — он рванулся вперёд, сбил меня в сторону, и мы оба рухнули во влажную листву.
Автомат я выпустил. Он упал куда-то под ноги, хрустнув ветками. Противник оказался сверху. Локтем прижал мне горло, другой рукой шарил где-то у пояса. Я вцепился ему в запястье. Пальцы у него были сухие, жилистые, как корни.
Он рыкнул что-то на дари и дёрнулся. Я понял раньше, чем увидел.
Нож.
Лезвие блеснуло совсем рядом, тускло, серо, будто кусок мокрого льда. Я успел перехватить его кисть, отвёл её в сторону. Нож прошёл мимо горла, чиркнул по вороту кителя. Я рванул его руку вверх. Он давил. Давил страшно, всем телом, всей тяжестью. Плечо у меня затрещало. Ещё чуть-чуть — и вывернет к чёрту.
Я ударил его коленом куда пришлось. Попал, кажется, в бок. Он дёрнулся. Этого хватило, чтобы я вывернулся, ушёл из-под него боком и оказался на одном колене. Он поднялся тоже. Быстро. Слишком быстро для такой туши.
Мы замерли на долю секунды.
Вокруг всё ещё трещали автоматы. Кто-то орал. Где-то справа глухо матюкнулся Горохов, потом раздался такой звук, будто приклад встретился с человеческой костью. Но до всего этого мне вдруг стало далеко. Остались только я, он и нож у него в руке.
Он шагнул первым.
Я поймал его кисть обеими руками. Отвёл вниз. Он тут же ударил меня левой в ухо. Мир качнулся. Я не отпустил. В ответ врезал ему головой в лицо, уже не думая, попал или нет. Что-то тёплое брызнуло мне на щёку. Может, его кровь. Может, моя.
Он снова сказал что-то короткое, гортанное. Я не мог понять, что именно, но по тону и так всё стало ясно.
Нож пошёл вверх. Дух целил не в живот, не в грудь. Выше, может быть в шею.
Я попытался отвести его удар. Почти успел.
Почти.
Лезвие резануло меня по лицу.
Сначала боли не было. Только сильный, мокрый, огненный удар от скулы к виску. Будто по лицу провели раскалённой проволокой. Правый глаз сразу залило чем-то тёплым. Мир перекосился. Я отшатнулся, инстинктивно прикрываясь плечом.
И вот тогда боль пришла.
Резкая. Белая. Такая, что в зубы отдало. Я захлебнулся воздухом, моргнул — и не понял, моргнул ли вообще. Одна половина мира поплыла в красном. Вторая осталась темной и сумеречной.
Силой воли я приказал себе забыть о боли. Все потому, что он пошёл добивать меня. Или думал, что добьет.
Я увидел только движение — тяжёлый силуэт впереди, нож снова вверх, плечи вперёд. И на каком-то одном зверином инстинкте ударил снизу ногой, почти лёжа. Попал ему в колено. Он качнулся. Я тут же рванулся вбок, нащупал рукой мокрую землю, корень, что угодно, лишь бы подняться.
Где-то совсем рядом хлопнул выстрел.
Пуля, кажется, ушла в дерево. Или в землю. Я не понял. Зато понял другое: он тоже на миг потерял меня из виду.
Я поднялся на одно колено. Лицо горело. Кровь текла по губам, заливала подбородок, липла к вороту. Я сплюнул. Во рту был вкус железа.
Силуэт противника мелькнул между стволов. То ли отходил, то ли смещался для нового броска. Я вскинул руку, нащупал и достал свой собственный нож. Потом поднялся, утирая лицо от крови.
Теперь душман стоял передо мной неподвижно: руки подняты, плечи напряжены, колени полусогнуты. Нож он держал обратным хватом, готовый в любую секунду пустить его в дело. А потом он заговорил. Пробурчал что-то на Дари. И слов, конечно, я не разобрал.
* * *
— Надо же, — проговорил Шер, уставившись на этого худощавого, но широкоплечего шурави, замершего в стойке в трех шагах от него, — щуплый, а дерешься хорошо.
Говорить было сложно. Шер чувствовал, как после удара этого русского у него раскрошились зубы. Как кровит пораненный язык. Сильно болели ребра. Должно быть приклад, которым ударил его шурави, оставил трещину в костях.
Шурави ему не ответил. Просто не понял слов Шера.
Шер почувствовал раздражение. Но, конечно же, не от того, что русский не понимает его слов. Раздражало моджахеда то, как этот солдат держится.
Он был ранен, лицо его почернело от крови. Неприятная рана растянулась от скулы, через глаз и лоб к самому основанию линии волос. Но Шурави этого будто не замечал. Ни одна мышца не дрожала на его лице. Не дрожала и рука, уверенно державшая нож.
Шер понимал, он не боится его. Не боится смерти. И от этого понимания Шеру делалось не по себе. От этого понимания в груди поднималось неприятное раздражение.
Это что ж выходит? Шер может напасть на него и проиграть? А Шер не любил проигрывать.
Конечно же, эти мысли не возникли у него в голове прямо. Они лишь отразились где-то на границе сознания, добавляя топлива в топку его раздражения.
Шер колебался. Ему казалось, что он выжидает удачного момента, чтобы напасть, но нет. Шер просто колебался.
Это шурави выжидал удачного момента, чтобы ответить на его выпад и убить. А Шер уже понимал, что он это может.
Внезапно, за спиной Шера хрустнула веточка. Он услышал это даже сквозь стоны, крики, суету и выстрелы боя, кипевшего где-то вокруг.
По правое плечо появился моджахед. Шер не понял, кто из его людей это был. Шурави тоже заметил его краем глаза. Но не пошевелился. Будто бы лишь оценил угрозу.
Шер тоже заметил, что этот моджахеддин вышел к ним с ножом. Видимо, автомат потерял где-то в пылу боя.
А потом, справа, из темноты, возник Бахтиёр. У него автомат был, но не было подсумка с патронами. Бахтиёр отвел затвор. Проверил, есть ли патрон в патроннике. Судя по тому, что он отбросил автомат, патрона там не было. Узкий, чуть загнутый клинок Бахтиёра, которым он так гордился, зашелестел в ножнах.
— Какие интересные тут у вас игры, Шер, — проговорил он, — можно и мне поиграть с вами?
— Можно, — выдохнул Шер. — Даже нужно. Закончим с ним быстро. Нужно увести хотя бы тех, кто выжил.
Шурави не шевелился. Он застыл как статуя, но глаза его оставались внимательными. Живыми. И холодными. Даже сейчас.
И это стало раздражать Шера еще сильнее.
— Убить его, — бросил он и шагнул к шурави.
Двое моджахедов шагнули вслед за ним.

----------

Глава 20

Глава 20
Значит, теперь их трое…
Я стоял, смотрел на них и чувствовал, как кровь неприятной, скользкой массой ползёт по лицу, заливает глаз, стекает по губам. В правой половине мира всё уже было мутным, красным, как через грязное стекло. Левый глаз держался. Пока.
Нож в руке был липким от моей собственной крови. Или чужой. В любом случае, это было не важно. Важным оставалось лишь одно — нужно было действовать.
Бежать от них нельзя. Все, кто бежит, всегда умирают первыми. Но и ждать было нельзя. Потому что нельзя отдавать преимущество своему противнику.
И тогда я пошел на них первым. Но целил не в того, с которым дрался полминуты назад, а в сторону, туда, где стоял третий, худощавый, возможно, самый молодой из них.
Они, видать, этого не ожидали. Думали, что я останусь защищаться, или и вовсе в отчаянии полезу на главного. Но я выбрал себе другую цель, того духа, что был ближе и явно физически слабее остальных.
Остальные не успели среагировать. Я врезался в него плечом, он отшатнулся, споткнулся о корень, попятился, и в этот момент я ударил его в корпус. Нож вошёл под ребра легко. Как я того и ожидал.
Любой другой, кто никогда не сходился с врагом в рукопашную, наверное, и не подозревал, как на самом деле легко убить человека. А я это знал.
Он захрипел. Схватил меня за плечо, пальцы сжались, впились, будто дух хотел удержаться на ногах или утащить меня с собой. Я рванул нож, выдернул, снова ударил — быстро, вслепую.
Он обмяк. Осел. Всё произошло меньше чем в три секунды.
Я оттолкнул его от себя, и он повалился в листву, как мешок.
Не успел я повернуться, как справа в меня влетели.
Удар был тяжёлый. Жёсткий. Он пришёлся мне в бок. Воздух выбило из лёгких. Я согнулся, и тут же получил ещё — по плечу, по голове. Удары были тяжёлыми. Видимо, дух бил пяткой рукояти ножа, ведь мы стояли так тесно, что размахнуться и как следует ударить остриём никто не мог.
В ушах зазвенело.
Я качнулся, но не упал. Вцепился в него. Он дёрнулся, когда почувствовал, как я схватил его вооружённую руку.
Слева уже шёл третий. Тот самый, крупный, с которым я схватился в самом начале.
Тогда я понял: сейчас меня сомнут. И сделал единственное, что пришло в голову, — ткнул коленом духу, с которым стоял в клинче. Получилось удачно. Так везёт редко, ведь я попал ему в пах.
Душман глухо выдохнул, застонал сдавленно, и его тело, против воли, попыталось изогнуться в болевом позыве. Я ему не дал. Вместо этого толкнул вперёд, на здоровяка, и пошёл следом, потому что пыхтящий от боли дух не отпускал меня.
Тот, здоровый, рявкнул что-то на дари, коротко, зло. Наверное, это было ругательство. Потом попытался отступить, но, видать, зацепился ногой за какой-то корень.
Я это почувствовал. Не увидел — именно почувствовал. Понял по его перекосившейся фигуре. По тому, как он всплёскивает руками, чтобы удержать равновесие.
И тогда я понял — сейчас подходящий момент. И ударил.
Не красиво. Не точно. Как получилось.
Нож вошёл душману, которым я отгородился от гиганта, в шею сбоку. Он дёрнулся. Держась за меня обеими руками, как утопающий. Кровь хлынула горячей струёй прямо на кисть. Он захрипел, захлебнулся, и я только тогда оттолкнул его от себя.
Душман рухнул почти без звука.
Теперь остался один.
Лица его в темноте и за завесой крови я не видел, но смог проследить за его взглядом. Здоровяк смотрел на тело только что упавшего душмана. Смотрел с изумлением. Несколько мгновений мне казалось, что он сейчас отступит, что обернётся и побежит.
Он не отступил. Ни на шаг.
Мы замерли на секунду. Дыхание у него было ровное. Я слышал, как он втягивает воздух. Глухо. Тяжело. Но ровно. А моё — сбилось.
Я чувствовал, сколько сил пришлось потратить, чтобы одолеть этих двоих. Конечности казались тяжёлыми, ватными. Казалось, сколько ни бей этими усталыми руками, ран врагу не нанесёшь.
Резкие, взрывные движения с напряжением всех мышц тела, чтобы компенсировать недостаток силы, давали о себе знать. Я дрался так, как дерутся десантники, у которых физической силы хоть отбавляй. Но теперь я не был десантником. Зато был пограничником. А значит — был выносливым.
Он шагнул первым. Я ответил на его шаг.
Он был сильнее и, что важнее, — свежее. Это чувствовалось сразу. В руках. В весе. В том, как он давил. Не бил — давил. Ломал.
Он ударил меня в лицо. Прямо в разрез. Там, где уже болело. Мир вспыхнул белым, потом красным. Я отшатнулся, но удержался на ногах. Стиснул зубы. Не от боли — от злости.
Спустя долю секунды я проморгался и увидел, что он ринулся на меня, чтобы ударить ножом. Но я рванулся вперёд сам. Отчаянно, почти наудачу.
Мы сцепились. Грудь в грудь. Плечо в плечо.
Я схватил его вооружённую руку. Он заблокировал мою. Он давил вниз, я — вверх. Плечо у меня уже ныло, скрипело. Ещё немного — и вывернет.
Он снова что-то сказал. Гортанно. Резко. Я понял одно — он не собирался уступать.
Тогда я ударил его головой. Без размаха. Не думая. Он дёрнулся, но не отступил. Только кровь пошла у него из носа. Или уже шла — я не разглядел.
Я понимал: мой отчаянный рывок спас меня здесь и сейчас, уберёг от ножа. Но от серьёзной физической силы врага уберечь не мог. Я почти потерял равновесие. Почувствовал, как моя нога поехала по сырой листве.
Он навалился ещё сильнее.
Я ощутил всю его тяжесть, ощутил, как меня давят вниз. К земле. Как в спине почти не остаётся сил. Как сдают мышцы. Ещё чуть — и прижмёт.
И он это понимал. Понимал, потому что даже сквозь красную пелену я видел, как его лицо становится всё злей и злей от предвкушения скорой победы. Как превращается в подобие человеческого лица, приобретая злобные, звериные черты.
Я собрал все силы, что у меня оставались, и ударил коленом нетвёрдо стоящей ноги. Ударил куда пришлось. Попал. Получилось не сильно, но этого хватило. Он коротко выдохнул. Ослаб на долю секунды.
И тогда я вывернулся вбок. Выскользнул из-под него, как из-под тяжёлого камня. Рванулся на колено. Вцепился в землю рукой, чтобы не упасть.
Он уже шёл снова. Нож — в руке. Обратным хватом, как у тех, кто привык им убивать.
Он ударил.
Я уклонился, для этого пришлось упасть и перекатиться. Душман не удержал равновесие, видимо вложил все силы в этот удар, и просто полетел через меня. Рухнул где-то справа, шурша листвой и ветками.
Оказавшись на четвереньках, я поднял голову. Дух уже вставал. Мы оказались так близко, что всё решали секунды. Всё решало то, кто из нас быстрее поднимется на ноги. И я понимал, что он встанет первым.
Не думая ни секунды, я сгрёб пятерней всё, что попало в руку: листья, палочки, иголки, влажную землю, а потом просто бросил ему в лицо.
Листочки сухо разлетелись в стороны, когда рыхлый комок ударил ему в голову. Душман не успел закрыться, потому что опирался на руки, и просто зарычал. Зарычал коротко, зло. Даже отчаянно. Принялся наскоро утирать лицо рукавом, шаря второй рукой по земле.
«Ищет нож», — подумалось мне, но мысль эта существовала будто бы отдельно от дела. Адреналин диктовал рукам другое.
Я кратко размахнулся и кинул свой ножик в него. Кинул бестолково, как придётся. Понимал, что только в кинофильме солдат убивает врагов метким броском ножа. Но я кинул его не для того, чтобы убить.
Нож угодил в душмана, который уже почти очистил глаза от земли. Угодил как-то криво, неправильно. Плашмя. Отлетел куда-то в сторону и беззвучно упал на землю.
Дух вздрогнул так, будто его током ударило. Отвлёкся на миг, обшаривая взглядом собственное тело, чтобы понять, ранен он или нет.
Тогда я бросился на него. Просто в один миг сидел на колене, а в следующий кинулся одним прыжком. Вцепился, повалил.
Сначала попытался схватить его за горло, но не вышло. Я уже устал. А он был сильней.
Тогда мы, в отчаянной попытке забить друг друга голыми кулаками, принялись колошматить куда придётся и как получается. Били сильно, били отчаянно, не чувствуя боли в эти секунды. Били, чтобы убить.
Били и боролись на земле. Боролись и били.
Душман бил сильно, но редко, а ещё защищался хуже меня — не так технично, не так правильно и резко. А потому через полминуты стал выдыхаться. Я заметил это, когда оказался сверху. Когда налёг на него коленом и просто бил.
Он был сильнее, да. Но я был пограничником. А значит, был выносливее.
Душман обмяк. Распластал руки, а я бил и бил ему по голове и по лицу. Бил методично, стремясь сделать так, чтобы после следующего удара он потерял сознание. А может быть, после ещё одного. А может быть… Но дух держался.
И в следующий момент, когда я замахнулся, он дёрнулся. Я почувствовал резкий укол в боку, будто бы туда одним движением вогнали раскалённый гвоздь.
Инстинктивно, против воли, я замер на миг, уставившись туда, откуда исходила боль. Это мой собственный нож торчал из моего тела. Он вошёл на одну треть длины, и рукоять оттягивала его немного вниз, держа лезвие под углом.
Выхватить его я не успел. Душман оттолкнул меня. Я упал, больно ударился спиной о какую-то железяку. Да так, что воздух одним махом вышел из лёгких. Не сразу я понял, что железякой был автомат, который выбросил один из них перед началом рукопашной.
Душман застонал, запыхтел, медленно заворочался, пытаясь подняться на четвереньки. А я тем временем пытался продышаться, заставить спазмирующую диафрагму заработать как надо.
Внутри всё напряглось, но конечности, будто бы возрадовались тому, что им не нужно больше напрягаться. Что не нужно больше драться и бороться. Они сделались лёгкими, и, казалось, не хотели слушаться.
«Хватит, — будто бы шептало моё собственное тело, — останься лежать. Тебе больше не нужно напрягать мышцы. Больше не нужно рвать связки и оббивать кости о чужое лицо. Тебе нужно просто лежать. Просто отдыхать, ожидая, когда дыхание восстановится. И всё. Всё уже кончилось».
Но я понимал, что своему телу верить нельзя. Никогда. А потому весь напрягся, как только восстановилось дыхание, и попытался встать. Приподнялся на локте, с болью в боку напрягая мышцы пресса.
Душман подобрался ко мне быстрее, чем я успел это сделать.
Он налёг на меня криво, как-то сбоку. Его страшное, уродливо опухшее и избитое лицо нависло надо мной. Рот, измазанный кровью, от зубов казался чёрной дырой. Но я понимал — он сжимает зубы. Понимал, потому что услышал их скрежет.
А потом он сжал и кривые, грязные пальцы у меня на горле. Сжал и надавил, перекрывая кислород. Я вцепился ему в руки, пытаясь разжать пальцы. Когда не смог этого сделать, стал рвать его кожу ногтями. Он замычал от боли, но не отпустил.
Я почувствовал, как темнеет в глазах. Как трескается запёкшаяся кровь на лице, когда я стараюсь не опускать веки. А потом сделал то, что пришло мне в голову первым. Пришло внезапно и неожиданно. Мысль эта будто бы вспыхнула ярким пламенем и тут же стала гаснуть вместе с угорающим от недостатка кислорода сознанием.
Я дёрнул рукой, почти сразу наткнулся на нож, торчащий в боку. Понял это потому, как больно стало, когда я его задел. Когда я схватил его и вытащил из раны, сделалось ещё больней. Но я не повёл и бровью.
И тогда я ударил. Ударил наугад, не зная, куда попаду. Душман вздрогнул, когда лезвие вошло ему в тело. Я это почувствовал. Знакомое ощущение ни с чем не перепутать.
И тем не менее он не отпустил, но хватка его на миг ослабла, позволив мне тяжело, сипло вздохнуть больным горлом.
Я провернул нож в ране.
Дух вскрикнул, отпрянул, упал на спину и принялся стонать и корчиться от боли.
А я просто лежал. Лежал и глотал ртом воздух, чувствуя, как, несмотря ни на что, медленно падаю куда-то глубоко-глубоко. Как с каждой секундой сознание моё угасает всё сильней.
А потом наступила темнота.

----------

Глава 21

Глава 21
— Мужики! Мужики, вот он! — крикнул кто-то. Голос казался знакомым и не знакомым одновременно. Он был высоковатым, почти мальчишеским. И всё равно звучал глухо, как через вату.
— А… Сука… Ты глянь, на нем места живого нету! — другой, низкий, хрипловатый. Голос человека, которого… Которого я когда-то знал. Очень давно знал. В нём звучали злые нотки. Злые, от собственной беспомощности.
Я почувствовал, как вокруг засуетились. Услышал, как хрустит листва под чьими-то сапогами. Уловил колебания воздуха от того, что кто-то появился рядом. Ощутил, как меня кто-то касается. Или… нет.
— Окуратней! Раненый он! Зараза… Кровищи-то сколько…
В какой-то момент мне показалось, что нет вокруг никого живого. Что это какие-то призраки тянут ко мне свои руки. Хватают. Хотят куда-то утащить.
— Переверни его… аккуратно…
— Ай… Сука…
— Да аккуратно, ты, мля!
Призраки тронули меня. Или… Это были не призраки. Я не понимал.
Взяли сначала за плечо. Потом постарались приподнять голову. И тут в бок ударило.
Не резко — глубоко. Как будто внутри что-то сдвинули не туда, куда надо. Я дёрнулся, но дёрнуться-то толком и не смог — тело не слушалось. Только где-то внутри сжалось всё, и воздух сам собой вышел сквозь зубы.
— Тихо… тихо…
— Он реагирует, товарищ капитан! Видите? Реагирует!
— Вижу-вижу. Горохов, перевязка есть? Быстрей-быстрей. Товарищ старший лейтенант! Прапорщик Селихов ранен! Помощь нужна, срочно!
— Бок… смотри бок… — шептал кто-то совсем рядом. Голос тихий, хрипловатый. Какой-то шелестящий, как у бойца с позывным Фокс, которого я знал когда-то давно. В прошлой моей жизни.
— Сука… Вижу. Кровь еще сочится, надо тампонировать…
Я попытался вдохнуть. Не вышло.
Вместо воздуха в грудь вошла боль.
Мысль мелькнула — короткая, чужая: «живой».
И тут же ушла.
* * *
Пыль стояла столбом.
Сухая, тёплая, по-кубански летняя. Она липла к лицу и губам.
Я уже дрался. Сам не помню, из-за чего. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то толкнул — и понеслось. Кулаки, крики, чумазые, мальчишеские лица вокруг. Лица злые, оскаленные, как у щенков-подростков, устроивших свару.
Я ударил одного. Он отшатнулся. Второй полез сбоку.
Саша стоял чуть в стороне. Я видел его краем глаза — он не лез. Смотрел ровно так же, как и всегда, когда вокруг меня завертится. А вертелось часто. В школе было много мальчишек с характером.
— Не лезь, — сказал я ему, кажется. А может быть, просто подумал, чтобы он не лез.
А потом кто-то меня схватил сзади, и я пошатнулся. И в этот момент Саша двинулся.
Без крика. Без слов. Просто влетел в эту кучу, как будто его туда втянули.
И сразу стало легче.
Потому что мы были вдвоём.
* * *
— Держи его, Клещ… да держи ты, мля! Видишь? Вырывается!..
— Да держу-держу… От зараза… Едва живой, а всё равно упирается… От прапор, харя твердолобая…
— Упирается, значит выживет.
— А куда ему деваться?
— Кровь… твою мать… Крови сколько…
Меня перевернули.
Я понял это не сразу — боль пришла раньше. В боку словно расковыряли всё заново. Горячо стало. Слишком горячо.
Я открыл рот. Не чтобы закричать — просто потому что иначе не получалось. Воздуха всё так же не было.
— Тихо… тихо…
— Живой он… держится… Пихта, глаз у него хоть цел? Глянь.
— Дайте чем подсветить.
На миг я почувствовал чьи-то холодные пальцы на лице. Потом, сквозь непроглядную тьму проступило пятно света. Оно появилось на пару мгновений и так же быстро исчезло.
— Цел, нормально всё. Но шрам, кажись, останется.
— Да бог с ним… Со шрамом…
— От сука… Ты посмотри на этих духов… — сказал кто-то и осекся. — Это он их один? Ножом?
— Не отвлекайся, Клещ. Дай еще ИПП.
* * *
Мы сидели на корточках за сараем.
Тени уже длинные, вечер.
У меня губа разбита, кровь подсохла. У Саши — нос. Он всё время смешно шмыгал им, пытаясь избавиться от запёкшейся в носу крови. Морщился.
— Это ты начал, — сказал он. — Ну зачем ты к Ливанову полез? Что, не знаешь, какой он, этот Ливанов?
— Да иди ты… — ответил я.
Он посмотрел на меня, потом отвернулся.
Из-за угла вышел наш дед. Вышел так, будто нас и искал. И увидел обоих. Побитых. И как заорет, мол, опять я за своё. Опять мол, побил соседского мальчишку Ваню Ливанова. Мол, родители уважаемые люди в станице, а я себя как шантропа веду. Не чета младшему брату, который молодец и отличник. А я, вы посмотрите, и его в свои делишки втягиваю.
Я уже открыл рот, чтобы оправдаться, по-мальчишески. Перед человеком, которого знал, любил и уважал.
Саша ответил ему раньше:
— Это я всё начал, деда. А Пашка… Пашка на них из-за меня полез. Чтобы заступиться.
Я повернулся к нему. Посмотрел полными удивления глазами. А Сашка на меня не смотрел. Он просто сказал это — и всё.
Дед начал ругать нас обоих.
А мне вдруг стало… спокойно. Как будто так и должно быть.
* * *
— Поднимай… Поднимай давай, только аккуратно…
— Падла, кажись, рана у него опять открылась…
— Потом. Сейчас, на раз… два…
Меня подняли.
Мир качнулся. Не вверх — в сторону. Потом ещё. Я не понял, где верх, где низ. Понял только то, что меня несут.
Чьи-то плечи у меня подмышками. Руки под ногами.
Каждый шаг отдавался в боку. Но не болью, а какой-то странной тяжестью. Как будто внутри что-то болталось и тянуло вниз.
— Держится?
— Держится-держится…
— Всё равно… Быстрее надо…
Я услышал голос. Знакомый.
Фокс? Или… нет…
— Не гони… уронишь ещё…
Горохов?
Или Саша?
Я попытался открыть глаза. Не вышло.
Только темнота чуть посветлела — и снова вернулась.
* * *
— Я не пойду, Паш, — сказал он. — Уеду я!
— Пойдёшь, — ответил я. — Ты мужик или кто⁈ Значит, пойдёшь!
Мы стояли друг напротив друга. Уже не дети. Уже почти взрослые.
— Не пойду!
— Баран ты, Сашка! — разозлился я на брата, — все ходят, а ты нет⁈ И кем ты станешь⁈ Отбросом⁈ Уклонистом⁈ Кем⁈ Мать с отцом опозоришь⁈
Он молчал.
— Или ты боишься, что убьют⁈ — давил я.
— Ничего я не боюсь! Просто… Просто она не хочет, чтобы я шёл… Понимаешь⁈ Она хочет, чтоб я с ней поехал в Ленинград!
— Да кто она такая, чтобы за тебя решать⁈ Шлендра городская, вот кто!
— Молчи, Паша, — притих он. Глаза его наполнились злостью. Стали такими, какими он на меня еще ни разу не смотрел.
— Ты думаешь, самый умный? — спросил он. — Думаешь, что по-другому никак? Только в армию, а потом в колхоз⁈
— Я думаю, что надо, — сказал я. — Просто надо и всё.
Он сжал зубы. Я видел, как у него ходят желваки под скулами.
— Ты всегда так, — проговорил он сначала тихо, но с каждым словом голос его всё креп и креп, переходя в крик. — Решаешь всё за нас. Будто я и не человек вовсе… А будто палец твой лишний! И всё!
— А ты всегда… — начал я и замолчал.
Он ждал.
Я махнул рукой. Развернулся и ушёл.
Он остался стоять. Не пошёл за мной.
И в этот момент мне стало холодно. Как будто я один остался.
* * *
— Стой… стой… остановись…
— Чего?
— Перевязку поправить надо…
Меня опустили. Земля встретила жёстко. В лопатки уперлись камни. Я почувствовал их через одежду. Каждую неровность.
Кто-то полез к боку.
Я не хотел, чтобы рану трогали. Хотел оттолкнуть его, но не смог. Рука сделалась такой тяжелой, будто была отлита из чугуна.
Когда он коснулся — стало светло. На мгновение. Белым светом.
Потом снова темно.
— Скверно выглядит…
— Я вижу… Но непонятно, глубоко ли.
— Пережмём посильней… давай…
— Держись… — сказал кто-то.
Голос был близко. Очень. Я попытался повернуть голову. Не получилось. Но я узнал этот голос. Он принадлежал Саше.
* * *
Мы стояли у дороги. Конец лета, вечер. Уже прохладно.
Он молчал. Я тоже. Потом он протянул мне сигарету. Я взял. Не глядя. Он зажёг спичку. Мы прикурили от неё по очереди. Затянулись.
Дым был горький. Но почему-то правильный.
Я спросил:
— Проводил?
Саша не ответил сразу. Помолчал несколько мгновений.
— Она от меня с Мишей Горбачем гуляла.
Я затянулся. Выпустил вонючий дым. Сплюнул.
— Бывает.
Он помедлил еще немного. Потом спросил:
— Ты за мной пришёл?
— Мгм.
— Паш… — замялся он, — я хотел…
— Та ладно.
Саша ничего не сказал. Вздохнул.
Я щёлкнул бычком.
— Пойдём домой. Мать переживает.
Он кивнул.
И всё стало как раньше.
* * *
— Держись… Товарищ прапорщик… Ты ж у нас кремень…
— Зараза, поправь ему повязку на голове…
— Ага… Щас…
Голоса тянулись. Плыли. Один накладывался на другой.
— Держись…
Голос Саши.
— Держись…
Кто-то ещё.
Я не мог понять, кто. И это вдруг перестало быть важным.
Потому что он был рядом.
Я это знал.
Я попытался сказать что-то. Не получилось. Но это было уже не важно, ведь я понимал: брат рядом. Рядом, потому что мы стали частью друг друга за всю нашу жизнь. За две моих жизни.
Меня снова подняли.
Теперь это ощутилось как-то легче. Шаги стали ровнее. Качка — мягче.
Где-то впереди что-то щёлкнуло. Раздался звук металла о металл. Голоса стали дальше.
— Давай… сюда…
— Осторожно…
Меня передали. Руки сменились. Я это почувствовал. И в этот момент вдруг стало тихо. Не снаружи — внутри. Как будто всё отпустило. И боль. И тяжесть. Осталась только одна мысль. Чёткая. Упрямая:
«Надо за братом…»
Я за неё зацепился.
И всё остальное ушло.
— Ну и что можете сказать, товарищ старший сержант? — голос прозвучал глухо, словно из-за плотной, сбитой пелены. Я поморщился, чувствуя, как свет припекает лицо, лезет в глаза. От этого движения мне стало больновато.
— Да что говорить, товарищ майор? Рана оказалась неглубокой. Клинок под углом прошёл. Внутреннего кровотечения не было, а значит, и органы не задеты.
— А общее состояние?
— А общее… Ну что? Не сдох он, этот шурави. Но это пока что…
Я распахнул глаза. Одним махом принял сидячее положение, и тут же пришла боль. Она уколола бок, ныла в лице, руках, да, казалось, во всём теле.
Передо мной были люди. Двое. И оказались они не душманскими головарезами, как мне почудилось мгновение назад, а вполне даже… нашими солдатами. Вернее, одним солдатом и одним офицером.
Это был майор Искандаров и фельдшер Вася Чума. Оба уставились на меня удивлённо. Даже майор округлил глаза.
— Товарищ прапорщик, да вы чего? С дуба рухнули⁈ — тут же кинулся ко мне Чума, — лежите-лежите… Не то швы разойдутся!
Чума захлопотал вокруг, помог мне улечься на место.
Не сразу понял я, где нахожусь. Пока Чума укладывал мою голову на подушку и поправлял одеяло, я медленно сообразил, что нахожусь в офицерской землянке, на своей собственной койке.
— Покой вам нужен. Покой, — бухтел обычно молчаливый фельдшер, который сделался сейчас похожим на курицу-наседку, — сил вам надо набираться, товарищ прапорщик. А то скоро повязку менять. А это для вас будет то ещё… дельце. Если в сознании останетесь.
— Хватит, Вася, — с трудом проговорил я, расслабляя шею и укладывая голову, — я сам. Будь другом, не мельтеши перед глазами.
Собственный голос мне показался чужим. Каким-то хриплым. Потом дошло, что сел после того, как меня чуть дух не придушил.
Чума схватил судно со старыми, грязными от сукровицы повязками, попросился у Искандарова выйти, и убежал, когда тот разрешил. Разведчик, тем не менее, остался сидеть на табурете у моей койки.
— Ну как ты, Саня? — спросил он, немного помолчав.
— Потянет. Бывало и хуже.
Искандаров хмыкнул.
— М-да… Другого я от тебя и не ждал.
— Как… Как долго я лежал в отключке?
Искандаров, видимо, ожидал такого вопроса. Ожидал, потому что ответил не сразу. Вздохнул.
— Три дня.
Я удержался от того, чтобы выругаться. Только засопел вместо этого.
— Но ты цел, Саша, — проговорил он торопливо, как бы стараясь оправдаться за то, что меня ранили, — кости целы. Ранения не слишком тяжёлые. А остальное — вообще пустяки: ушибы, синяки, ссадины. Неделька, может, меньше, и будешь бегать.
Я не ответил.
Он тоже молчал. Потом улыбнулся:
— Лихо ты тех двух душман уложил. Один, раненый, в рукопашной. За такое тебе медаль полагается. А может, даже орден.
«Двух, — подумалось мне. — Почему двух? Сука… Значит ли это, что третий, которого я бил последним, ушёл? Ведь тех, первых, я бил наверняка».
Мысль эта неприятным вкусом чего-то медицинского отразилась на языке. Однако была и хорошая новость: соображать я потихоньку начинаю как раньше.
— Что… Что с остальными? — спросил я тут же. — Что было, пока я тут прохлаждался?
Искандаров отвёл взгляд. Поджал тонковатые смуглые губы. Вздохнул. И не ответил.
— Тебе нужно отдохнуть, Саша, — встал он с низкого табурета. — Давай я зайду к тебе позже. И тогда…
— Что… Агх… — стискивая зубы, приподнялся я на локте, — что с остальными, товарищ майор? Расскажите.

----------

Глава 22

Глава 22
Я смотрел на него, не мигая. Искандаров отвёл взгляд. Взглянул куда-то в угол землянки, где стоял отдельный, офицерский умывальник и на гвозде висела чья-то плащ-палатка. Потом снова посмотрел на меня.
— Все твои живы, — сказал он. — В группе потерь нет.
У меня внутри слегка отпустило. Совсем чуть-чуть. Не до конца. До конца мне бы отпустило, только если бы я увидел их своими глазами — Горохова, Фокса, Клеща, остальных. Но и этого пока хватило.
— Ранены? — Спросил я.
— По мелочи. Ссадины, ушибы. У кого-то губа разбита, у кого-то морда опухла. После такой свалки это даже не ранения.
— А духи?
Он снова помедлил. Я уже начал понимать: каждый раз, когда он собирается что-то говорить, а перед тем делает паузу, когда подбирает слова, значит сейчас будет либо выхолощенная, мягкая правда, которая по его мнению подходил для ушей раненного. Либо и вовсе полуправда.
— Тех, за кем вы пошли после обстрела, выбили почти полностью, — проговорил Искандаров. — Ушли двое или трое. Не больше.
— Почти? — переспросил я.
— Я же сказал: ушли двое или трое.
— Вы в этом уверены?
Искандаров чуть заметно поморщился. Не нравится ему, что я цепляюсь к словам.
— Мне так сказали, — пожал он плечами, состроив, наконец, беззаботный вид. — Такой вывод сделал Чеботарев. По следам. По крови. По свидетельствам. По тому, что нашли в лесу и дальше по тропе.
— Кто добивал?
— Наши.
— Кто именно?
На этот раз он посмотрел мне прямо в глаза. Смотрел долго. Слишком долго для простого ответа.
— Тебе это сейчас зачем, Саша?
— Затем, что я спрашиваю, — ответил я. — А вы мне, видать, не всё рассказываете.
На скулах у него едва заметно напряглись мышцы. Не сильно. Чуть-чуть. Так бывает, когда человек внутренне уже начал злиться, но не хочет этого показывать.
— После того как над лесом увидели сигнальную ракету, Чеботарёв поднял людей, — сказал он. — Пошел сначала на сигнал, а потом на звук боя. Вышел прямо к рукопашной. Душманы, когда поняли, что вас стало больше, дрогнули и попытались вырваться из драки. На отходе нескольких постреляли.
Я некоторое время молчал. Слушал не только слова, но и то, как он их говорил.
— Чеботарёв сам пошёл? — спросил я.
— Сам.
— Не по приказу?
— Сам принял решение, — едва заметно кивнул Искандаров.
Я кивнул тоже. Осторожно, чтобы поберечь ноющие шею и горло.
Вот оно как. Значит, всё-таки собрался с силами. Всё-таки не опустился окончательно в своё болото. Нашел в себе силы драться. Ну что ж. Хоть что-то хорошее случилось той ночью.
— Градов, кстати, — без вопроса добавил майор, — считает, что именно его решительные действия помогли закончить рейд относительным успехом.
— Относительным, значит, — повторил я негромко.
— Так и есть, — мелко покивал Искандаров. — В конце концов… След основной группы вы не удержали. Часть ушла. В кишлаке была бойня. Ты сам три дня пластом. Какой уж тут безоговорочный успех?
Он говорил спокойно, но я слышал, что это не его собственные слова. Формулировки были штабные. Чужие. Он их будто взял готовыми и теперь выкладывал передо мной одну за другой. Слишком ровно. Слишком гладко.
Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту стоял неприятный привкус — будто железо с горечью.
— Ладно, — сказал я. — А дальше что было?
— Дальше?
— Дальше, — повторил я. — Что было после того, как меня утащили? Кто пошёл по следу? Что нашли?
Он бы, наверное, с удовольствием не отвечал. Да только молчание выдало бы его сильнее любых слов.
— Часть сил эвакуировала тебя, — нехотя заговорил он. — Часть пошла дальше. Хромов там был. Чеботарёв тоже.
— И?
— Наткнулись на место, где лежали расстрелянные духи. Несколько человек.
— Свои же их положили? — Я не выдал удивления.
— Судя по всему — да.
— И как вы думаете? За что?
Он развёл руками. Жест вышел почти незаметный — едва ли не пожимание плечами.
— Если бы я знал.
— Но вы ведь что-то предполагаете.
Он усмехнулся краешком губ.
— Предполагаю.
— И?
— Саша, — выдохнул Искандаров. — На кой черт тебе все это надо? Я понимаю, что ты привык все держать в руках. Но сейчас, самое лучшее, что ты можешь сделать — просто расслабиться. Ни о чем не думать и сосредоточится на выздоровлении. Все.
— За что, товарищ Майор? Расскажите мне, пожалуйста, — проговорил я и опустился на подушку, потому что затекли локти.
И пусть по форме обратился я вежливо, Искандаров явно почувствовал в тоне сухость вопроса. Потому, вздохнул.
— Думаю, что это кто-то из них, из расстрелянных, подал сигнал ракетой.
— И как вы думаете, зачем это им?
— А вот этого я не знаю.
Я молчал. Он тоже. Между нами повисла тишина, вязкая, как жара в закрытой землянке. Где-то снаружи кто-то крикнул на плацу. Потом лязгнуло железо. Потом опять стало тихо.
— А ты, я смотрю, быстро оклемался, — проговорил он негромко, как бы намереваясь развеять неудобную тишину. Еще недавно в бреду лежал, а уже вроде ничего, соображаешь.
«Лежал в бреду» — Подумалось вдруг мне.
На миг в голове возникли и сразу исчезли обрывки образов, звуков голосов. Неспокойные, плохие сны о том, как меня куда-то несли. Конечно же, это снами не было. Лишь мое больное после ранения, восприятие. Сном оказалось другое — далекие, почти забытые воспоминания из прошлой жизни. Картинки о детстве, о давнем лете, перед уходом в армию. О Сашке, наших с ним ссорах и… воссоединениях.
Давно же это было. Страшно давно…
— Недостаточно быстро, товарищ майор, — сказал я.
Это вырвалось у меня само. Резко. Жёстче, чем я хотел.
Искандаров услышал. Конечно, услышал. Взгляд у него сразу стал другим. Собранным. Осторожным.
— Что с Чахи-Аб? — спросил я, не дав ему перевести разговор. — Зайцев докладывал, там творилось что-то неладное.
Он потёр большим пальцем костяшку указательного. Так человек делает, когда тянет время, сам того, может, не замечая.
— В кишлак направили мотострелковое отделение с Зайцевым, — заговорил он. — Решение приняли, когда увидели пожар. К их приходу чужих там уже не было.
— И что там было?
— Местных были злы и ничего толком не понимают. Но старики рассказывали одно и то же. В кишлак влетела дюжина вооружённых всадников. Сразу начали резать и палить. Хотели взять кого-то в заложники, но не вышло. А когда налетчики увидели ракету и услышали стрельбу, заторопились. Попробовали уйти с теми, кого успели схватить. Но мужчины кишлака взялись за оружие. Там и началась свалка. Потом пожар. Когда мотострелки прибыли в кишлак, духов и след простыл. Зайцев с бойцами помогали местным пожар тушить.
Я слушал. И всё время чувствовал, что Искандаров как-то растягивает свое повествование. Он здесь не просто так, нет. Он чего-то хочет мне сказать, но будто оттягивает момент. Будто нарочно играет со мной в вопросы и ответы, нарочно, по своей профессиональной привычке уклоняется от некоторых вопросов и слишком растягивает свои ответы, которые решается дать.
Он тянет время. Почему? Я не знал. Однако, понимал, он решил рассказать мне что-то важное, но не решается к этому подвести, прикрываясь рассказом о событиях, произошедших за эти дни.
Ну что ж. Я не стану пока возражать. Все же, я должен понимать, как обстоят дела.
— Чего хотели налетчики? — спросил я. — Версии есть?
— Неясно, — пожал он плечами. — Возможно будет расследование, но я не в курсе.
Я некоторое время смотрел на него. Потом спросил:
— Нет, — покачал головой он. — Они уехали. Опросы по заставе закончены два дня назад. Градов отработал свою линию и уехал.
Я нахмурился.
— Но вы остались.
— Остался.
— Зачем?
Вот тут он уже и правда улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Будто понял, что юлить и тянуть дальше нет смысла, но и прямо всё выкладывать он всё равно не станет.
— Официально? Оказываю помощь командованию заставы. Уточняю маршрут отхода неизвестной группы. Осматриваю трофеи. Дожидаюсь ответа сверху. Я разведчик, Саша. Вот и разведываю, что это был за противник и чего хотел.
— То есть, вы ждёте.
— Все мы чего-то ждём.
Он сказал это слишком спокойно. И я сразу понял, что попал. Вот туда, куда надо.
— Что там с рейдом по захвату американца, товарищ майор? — спросил я.
Он засопел. Видимо, этот вопрос был самым правильным из всех. И самым главным.
— Информации пока нет, Саша.
— И по моему брату?
Искандаров не ответил.
Я почувствовал, как у меня медленно холодеет внутри. Холодеет от тихой, но суровой ясности. Я приказал себе отбросить эти чувства. Отгородиться от них непроницаемой стеной, сосредоточившись на главном.
— Нет, товарищ майор? Или вы еще не решили, стоит ли уведомлять меня, — сказал я.
Искандаров по прежнему молчал.
— Вы не возьмете меня в рейд, — сказал я прямо. — Ведь так?
Он вздохнул. Вздохнул тяжело, словно носил этот разговор в голове уже давно и всё надеялся, что сможет его избежать.
— Саша…
— Не надо, — перебил я. — Просто ответьте на вопрос.
Он качнул головой. Потом встал с табурета. Сделал два шага по землянке, остановился у маленького столика, на котором стояла кружка, банка с йодом и лежали бинты. Повернулся ко мне вполоборота.
— Раз уж ты всё равно сам дошёл к этому подвел, скажу прямо, — проговорил он. — Да. Вероятно, группа пойдёт без тебя.
Я ничего не ответил. Даже не нахмурился. Лицо мое ничего. Совершенно ничего не выражало.
— То обстоятельство, что тебя не возьмут, серьезно усложняет дело, Саша. Но… Но нельзя тянуть за собой человека, который будет тормозить отряд. Это риск для всей операции, — продолжал он. — Как бы ты ни хорохорился, Саша, в таком состоянии ты не боец.
Я молчал.
Он, видимо, ждал, что я взорвусь. Или хоть пошлю его. Но я смотрел на него и только чувствовал, как в боку начинает противно ныть, будто сама рана услышала наш разговор и тоже решила напомнить о себе.
— Когда выход? — спросил я.
Он нахмурился. Наверное, ожидал другого.
— Точно не решено. Но скоро.
— Есть новая информация?
— Нет.
Я чуть приподнялся на локте. Бок тут же словно обожгло, но я даже не поморщился. Только дождался, пока перед глазами перестанет все плыть.
Искандаров увидел это движение. Шагнул ко мне.
— Ложись, — сказал он. — Не дури.
— Добейтесь положительного ответа, — проговорил я. — Добейтесь включения задачи по спасению моего брата, как одной из главных, товарищ майор. Ровно так, как мы и договаривались.
Он замер.
— Что?
— Добейтесь этого. Тогда я найду силы идти с вами. Чтобы помочь взять Стоуна.
Взгляд у него сделался тяжёлым. Нет, не злым, не раздраженным и даже не удивленным. Просто тяжёлым. Он смотрел так, будто пытался понять, в бреду я, или серьезно.
— Ты не успеешь восстановиться, — сказал он негромко. — Это не вопрос твоего желания, Саша.
— Это вопрос необходимости, — ответил я.
— Саша…
— Добейтесь, — повторил я. — Если они дадут добро, я пойду. И никого не заторможу.
Он стоял неподвижно. Я видел, как под смуглой кожей у него на скуле едва заметно дёрнулся мускул. Видел, как он смотрит мне в глаза — долго, внимательно, без своей обычной мягкости. Проверяет. Взвешивает.
Я выдержал этот взгляд.
Потому что всё уже решил.
— И как ты собираешься…
— Это мои проблемы, товарищ майор.
Искандаров застыл без движения. Застыл на несколько мгновений, а потом, наконец, кивнул. Один раз.
— Хорошо, — сказал Искандаров. — Я попробую.
Он не обещал. И я это услышал.
Разведчик развернулся и пошёл к двери. Уже у самого выхода задержался на миг, но не обернулся. Потом всё же сказал:
— Я уверен, Саша, ты понимаешь серьезность предприятия. Но… Одно дело — найти в себе злость на один разговор. И совсем другое — найти в себе силы, на поход через горы.
— Это мои проблемы, — повторил я хрипловато.
Он не ничего больше не сказал. Просто вышел.
Дверь за ним закрылась.
Я остался один.
Лежал, смотрел в низкий потолок землянки и понимал простую истину — если я сейчас не встану сам, никто меня ждать не будет.
Но я уже знал, что встану. Знал, как. И прекрасно понимал, какую цену за это, возможно, придется заплатить.
* * *
Где то в кишлаке
Дашти-Арча
Двор для дорогого товара был устроен с умом.
Высокие глинобитные стены не давали ни тени, ни надежды. Днём они раскалялись так, что от них несло сухим жаром, будто от печи. К вечеру начинали медленно остывать, и тогда из глины тянуло сыростью, старой мочой, прелой овчиной и той особенной затхлостью, какая бывает в местах, где людей держат как скот.
Под навесом у дальней стены лежали тюки с шерстью, стояли корзины и два бочонка с водой. Между ними — четыре низкие двери, ведущие в тесные каморки. На стенах, вбитые в глину и камень, торчали железные кольца. Кольца были потёртые, блестящие от рук и ремней.
Саша давно уже понял: в яму бросают тех, кого не жалко. Сюда сажают тех, за кого хотят выручить хорошую цену.
Его держали в крайней каморке. Не одного — просто отдельно от основной массы, чтобы не смешивать «товар».
Дверь на день оставляли открытой, но на правой ноге всегда сидел короткий кожаный ремень, пропущенный сквозь железное кольцо в стене. Ремень был старый, тёмный от пота и грязи, но крепкий.
На ночь его затягивали плотнее. Днём — чуть слабее, чтобы пленник мог встать, размять ноги, сесть у порога и не затекать совсем уж по-скотски. Дорогой раб должен выглядеть бодро. Махди понимал в таких вещах.
Саша сидел у самой стены, как раз там, где под её основанием темнело небольшое дренажное отверстие. Это был старый водоотвод, наполовину забитый глиной и камнем.
Со стороны казалось, будто Саша прячется от солнца или бережёт бок от жёсткого света. На самом деле он уже вторую ночь подряд ощупывал пальцами нижний камень, вдавленный в землю по самое брюхо.
Камень едва заметно шевелился.
Это знание сидело у Саши внутри, как заноза. Не давало ни покоя, ни четкой надежды. Лишь делало всё вокруг не таким безнадёжным, каким оно казалось на первый взгляд.
В соседней каморке кашлянул старик.
Старика звали Хабиб. Борода у него была жидкая, седая, глаза — умные и злые. Не по стариковски злые, нет. Скорее, они были злыми, как бывают у человека который привык думать чаще других, но постоянно это скрывать.
Когда его привели сюда, один из людей Махди, улыбаясь сказал на ломаном русском, что старик «дорогой, потому что языки знает». И это было правдой.
Хабиб говорил на фарси, пушту, урду, дари, немного по-арабски, а русский понимал так, будто в своё время слушал его не один год. Возможно, в Кабуле. А может, ещё где. Саша не спрашивал. Да и старик сам не рвался рассказывать.
Справа от Саши сидел другой пленник — сухой, жёлчный человек лет сорока, с узким городским лицом и когда-то, наверное, ухоженными руками. Пальцы у него и теперь были длинные, чистые по сравнению с Сашиными. Этот звался Нур-Мухаммад и всё время держался так, будто даже в плену не терял права смотреть на окружающих сверху вниз.
Его ценили по-своему: он умел считать, писать, вёл когда-то чьи-то хозяйственные книги. Короче говоря, был бухгалтером. И теперь, если верить Хабибу, мог оказаться полезным какому-нибудь купцу или полевому командиру.
Сам Нур-Мухаммад, хоть и говорил по-русски, о себе не рассказывал. Только всё время морщился и смотрел вокруг так, словно весь этот двор — грубая ошибка мироздания, в которую его запихнули по недоразумению.
Четвёртым был мальчишка. Нет, уже не совсем мальчишка — лет восемнадцать, может, девятнадцать. Худой, жилистый, с быстрыми, испуганными глазами и обветренным лицом горного пастуха. Его звали Самад.
Ценность его была самая простая и потому самая понятная: молодой, крепкий, зубы целы, спина не сгорбленна от работы с самого детства. Из такого, если не убьют сразу работой, выйдет покладистый работник. Или солдат. Или ещё кто-нибудь, кому положено лишь делать дела и не задавать лишних вопросов.
Саша смотрел на всех троих и всякий раз чувствовал одно и то же. Злость. Не яркую, не горячую. А такую, которая сидит в груди глухим камнем и тяжелеет изо дня в день. Но злость эта была направлена отнюдь не на этих людей.
По двору шли двое надзерателей.
Главный у них был широкоплечий, лоснящийся от пота пуштун с медным браслетом на запястье и узкими, ленивыми глазами. Ходил он неторопливо. Нет, он не был расслаблен или невнимателен. Он просто знал: спешить здесь некуда. Пленные никуда не денутся.
Главный надзиратель подошёл к Самаду, пнул его носком сапога в бедро.
— Встань.
Саша плохо знал пушту, но отдельные слова уже научился понимать. И эти тоже понял.
Самад вскочил не сразу. Сначала дёрнулся, опёрся ладонью о землю, только потом поднялся.
Надзиратель смерил его взглядом с головы до ног. Оттянул ему верхнюю губу большим пальцем, будто осматривает лошадь. Посмотрел зубы. Потом ткнул в плечо. В грудь.
— Жрать надо больше, — сказал он овторому, ухмыляясь. — Этот пока дешёвый.
Тот засмеялся.
Саша не видел его лица, только слышал злой, гортанный смех.
Потом надзиратель подошёл и к нему.
Саша поднял голову. Не резко. Просто посмотрел снизу вверх. На руках мужчины засохла грязь. На ногтях — чёрные каёмки. От него воняло кислым потом, старой шерстью и жареным мясом.
Надзиратель присел на корточки. Взял Сашу за челюсть. Грубо, но не со всей силы. Повернул лицо сначала в одну сторону, потом в другую. Словно прикидывал, есть ли синяки, которые могут испортить вид.
— Этот хороший, — сказал он по-пуштунски. — Широкий. Сильный. Только злой.
Он улыбнулся.
Во рту у него не хватало двух зубов.
Саша молчал. Только чувствовал, как неприятно тянет кожу там, где чужие пальцы давят ему на лицо. Хотелось ударить. Так сильно, чтобы тот отлетел к стене. Сломать ему нос, гортань, впиться пальцами в глаза. Он даже видел это — ясно, как наяву. Только ремень на ноге сидел крепко, а во дворе было ещё двое надзирателей с автоматами.
Надзиратель оттолкнул его голову и поднялся.
— Этого берегите, — сказал он. — За него Махди хороший торг будет иметь.
Когда шаги стихли, Самад зло сплюнул в пыль.
— Собаки, — выдохнул он.
Нур-Мухаммад поморщился.
— Ты плюёшься, как уличный мальчишка, — сказал он тихо. — А они всё равно будут торговаться. Хоть плюйся, хоть нет.
Самад повернулся к нему резко, будто хотел что-то ответить. Но Саша уже снова смотрел на водоотвод.
Тот был старый. Когда-то, видно, когда этих хибар, в которых их держали, еще не было, через водоотвод сливали дождевую воду из двора наружу. Теперь в нем не было нужны, ведь вокруг построили камеру для содержания рабов.
Нижний камень в пробке водоотвода был почти плоский, лежал чуть косо. Именно это и спасало дело. Если бы его вбили ровно, он бы засел намертво.
Саша опустил ладонь на землю и, делая вид, что просто почесал лодыжку под ремнём, сунул пальцы в щель. Под ногти сразу забилась холодная сырая грязь. Он нажал. Не сильно. Камень еле заметно дрогнул.
Сердце у Саши бухнуло так, будто он уже рванул прочь из этого гиблого места. Он заставил себя не дёргаться. Знал, что нельзя торопиться. Хотя не торопиться было очень тяжело.
Саша аккуратно поддел край камня пальцами. Потом — осколком жестяной миски, спрятанным за спиной. Осколок был тупой, неудобный, дважды резал пальцы, но всё же брал глину по крошке. Саша двигал кистью коротко, почти незаметно. Со стороны казалось, что он просто сидит, поджав ногу, и смотрит в землю.
Глина поддавалась тяжело. Твёрдая сверху, но чуть глубже — сырая, размягчившаяся. Он выскребал её по крупице, а землю прятал в кулак. Потом, меняя позу, будто от затёкшей ноги, растирал эту землю под собой по полу.
— Ты что делаешь? — раздалось тихо сбоку, откуда-то из-за деревянной решетки, разделявшей камеры.
Саша замер.
Хабиб сидел у своей стены и смотрел не на него, а куда-то в двор, словно говорил сам с собой. Только в глазах старика появилось что-то странное, какая-то настороженность.
Саша медленно убрал руку.
— А на что похоже? — спросил он так же тихо.
— На глупость.
— Значит, плохо смотришь.
Старик помолчал. Потом поднялся, подошёл ближе, насколько позволяла его собственная привязь, и присел у решетки. Лицо его было в тени, но Саша видел, как дрогнули тонкие губы.
— Ты решил бежать?
— Нет, — ответил Саша. — Решил тут сдохнуть. От скуки.
Старик глянул на него искоса. И в этом взгляде на миг мелькнуло что-то почти живое. Не улыбка. Не одобрение. Просто слабый отблеск того, что когда-то этот старик, наверное, умел ценить дерзость.
— Если поймают, — проговорил Хабиб, — зарежут всех.
— Если не попытаемся, нас продадут.
— Продадут — не убьют.
Саша перевёл на него взгляд.
Посмотрел в лицо.
— Ты сам-то в это веришь?
Хабиб хотел ответить сразу, но не смог. Лишь скривился, будто проглотил что-то кислое. Потом отвёл глаза.
Нур-Мухаммад, слышавший их разговор, негромко фыркнул.
— Вот именно, — сказал он, не поднимая головы. — Продадут. И на этом всё. Жизнь на этом не кончается.
— У кого как, — бросил Саша.
— А у тебя, значит, кончится? — язвительно спросил городской. — Если поползёшь под стену как крыса — точно кончится.
Самад поднял голову так резко, что у него хрустнула шея.
— Надо бежать, — выпалил он. — Ждать — плохо. Прямо ночь надо! Я буду помочь. Я лезть первый, если надо.
Самад, сидел с Сашей давно. Саша не мог сказать, сколько времени он тут провел, но знал, что Самад сидит еще дольше. Он уже был здесь, когда их с Юрой, пленных, привели в это поместье и бросили в этот двор. Был здесь, когда Юра умер от побоев, попытавшись отобрать у одного из надзирателей автомат.
И Саша, от тоски и потому, что долгое время не с кем было поговорить, научил мальчишку чуть-чуть понимать русский язык. И совсем чуть-чуть говорить на нем.
— Сиди, — сказал Саша.
— Почему сиди? — Самад аж подался вперёд всем телом. Глаза у него загорелись лихорадочно, почти счастливо. — Ты говорить…
— Я сказал, что выход есть. А не то, что мы сейчас все как бараны ломанёмся бежать отсюда, — шепнул Саша.
Молодой шумно втянул носом воздух. Вид у него стал обиженный и злой, как у мальчишки, которого одёрнули при старших.
Нур-Мухаммад выпрямился. Скрестил руки на коленях.
— Я никуда не полезу, — сказал он. — Хотите бежать — бегите. Но без меня. Махди не мясник. Он купец. Пока мы стоим денег, нас не тронут.
Саша посмотрел на него так, что тот невольно отвёл взгляд.
— А потом?
— Что потом?
— Потом тебя кому-нибудь продадут. И ты будешь вести счёт чужим деньгам, пока не сдохнешь. Или пока хозяин не передумает. На это ты рассчитываешь?
Нур-Мухаммад отрицательно тряхнул головой.
— Я рассчитываю остаться живым, — сказал он сухо. — В отличие от некоторых мечтателей.
Саша ничего не ответил. Только снова опустил руку к дренажу. Сердце колотилось сильно. Но уже не от страха. От злость, жаркой, мешающей думать трезво. А еще от ощущения, что время идёт быстрее, чем он успевает выдалбливать проход в этой проклятой стене.
«Пашка бы, наверное, давно уже всё решил. Придумал бы, как их убедить бежать. Нашел бы слова, — с горечью подумал Саша. — убедил бы силой, если пришлось бы. И повел до конца, чем бы это не кончилось.»
Саша сжал зубы.
Нет. Пашка бы, может, и решил бы… Может и заставил бы…
Но Саша не был братом, хоть и носил его имя. Он не мог их заставить. И что еще важнее — не хотел жертвовать кем-то, чтобы спасти остальных. Но в глубине души понимал — если бежать, выберутся не все.
С этой мыслью он глянул на старика Хабиба.
Саша не мог решиться на такой шаг. И злился на себя за это.
Нет, Саша не был добрее брата. Он давно перестал думать о себе в таком ключе. Просто если выйдут не все, он не сможет простить себе смерть этих людей, деливших с ним воду и скудную еду все эти дни или недели. А может и месяцы.
Не сможет, как не смог простить смерть его отделения в том ущелье.
Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Саша снова пошевелил камень.
На этот раз тот дрогнул сильнее. Совсем немного, но уже ощутимо. Саша почувствовал это всем пальцем, всей кистью, как чувствуют под кожей шевельнувшуюся пулю. Он замер. Потом осторожно подцепил осколком жестянки ком сырой глины и вытащил его наружу.
Самад подался ближе.
— Ну что? — зашептал он.
— Тихо ты, — сквозь зубы бросил Хабиб.
Снаружи раздался смех.
Кто-то кричал во дворе за стеной.
Потом запахло жареным мясом. Сильно, жирно. Так, что у Самада судорожно дёрнулся кадык, а Нур-Мухаммад прикрыл глаза.
Саша почувствовал, как у него самого рот наполняется слюной. Живот свело пустой, злой болью. Он поймал себя на том, что думает не о побеге, а о миске горячего бульона. На миг. Всего на миг. И от этого ему стало стыдно до тошноты.
— Надо сегодня ночью? — снова шепнул Самад.
Саша покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты сейчас полезешь первым и застрянешь.
Самад наморщил гладкий лоб.
— Что ты говорить?
— Говорю, — терпеливо повторил Саша, — что ты застрянешь в дыре.
Самад вспыхнул.
— Я не застревать!
— Застрянешь, — спокойно сказал Хабиб. — А потом нас всех вырежут.
Молодой открыл рот. Закрыл. Опустил голову. Плечи его вздрагивали — то ли от сдерживаемой злости, то ли от досады.
Нур-Мухаммад тихо кашлянул в кулак.
— Видишь? — сказал он почти с облегчением. — Даже вы сами понимаете, что это безумие.
Саша поднял на него взгляд.
— Это не безумие, а работа.
— Работа? — Нур-Мухаммад усмехнулся. — Под стеной ковыряться миской?
— Работа — это вылезти отсюда так, чтобы не оставить кишки на заборе, — ответил Саша. — А поболтать мы всегда успеем. Этим жлобам все равно чхать. Так что помалкивай.
Нур0Мухаммад поджал губы и замолчал.
— Зачем ты так с ним, Саша? — Нахмурился Хабиб. — Чего неправильного в том, что он боится за свою жизнь?
Саша уставился на Хабиба. Старик, в ответ — на него. Саша не выдержал мудрого, маслянистого взгляда этого старца. Отвел свой и глянул на Нур-Мухаммада.
Тот сначала было ответил взглядом, но сразу спрятал глаза.
— Да. Ты прав, Хабиб — вздохнул Саша, — Прости, Мухаммад. Я просто… Немного устал.
Нур-Мухаммад пождал губы. Покивал.
— Ничего. Мы все устали.
Несколько мгновений они сидели в тишине. Только за стеной бряцала посуда, переговаривались люди Махди да где-то дальше, за домом, блеяла коза.
Потом у входа во двор послышались шаги.
Все четверо почти одновременно подняли головы.
Во двор вошли двое охранников. Один нёс глиняный кувшин, второй — корзину с лепёшками. Они остановились у навеса, поставили всё на землю и заговорили между собой. Говорили быстро, на пушту. Самад понимал плохо, потому что говорил на дари. Нур-Мухаммад — еще хуже. А Хабиб слушал внимательно. Слишком внимательно. Саша это заметил сразу.
Старик сидел неподвижно, но пальцы его, лежавшие на колене, чуть заметно подрагивали.
Охранники засмеялись. Один кивнул в сторону каморок. Потом ткнул пальцем куда-то в Сашину сторону. Сказал ещё что-то и, уходя, бросил через плечо короткую фразу.
Когда шаги стихли, Саша повернулся к Хабибу.
— Что они говорили?
Старик долго не отвечал.
Очень долго.
Потом всё-таки поднял на него глаза.
— Завтра, — сказал он хрипло. — Завтра один из нас уйдёт отсюда отдельно.
У Саши внутри всё сжалось.
— Кто?
Хабиб медленно кивнул в его сторону.
— Ты.
Самад коротко, совсем по-детски выдохнул.
Нур-Мухаммад опустил взгляд и ничего не сказал.
Саша смотрел на старика и чувствовал, как в висках начинает биться кровь. Быстро. Тяжело. Это был не страх — злость, от которой теплеет в затылке и пальцы сами собой сжимаются в кулак.
Отдельно.
Значит, времени больше нет.
Он опустил руку к дренажу. Нащупал камень. Вдавил в него большой палец изо всех сил. Тот с хрустом подался ещё на сантиметр.
Сырой комок глины остался у него под ногтем.
Нужно было что-то решать. Сейчас. Отвечать за всех он не может. Защитить всех при побеге тоже не может. Но может вернуться за ними, когда выберется сам. Вернуться с помощью. Ведь его ищут свои. Совершенно точно ищут. И помогут, если он выйдет на них. И если не погибнет в этих стенах.
— Ночью, — шепнул Саша тихо. — Сегодня ночью
— Что? — встрепенулся было Хабиб.
— Я уйду сегодня ночью, Хабиб. Один.
Старик округлил глаза. Нур-Мухамад уставился на Сашу с изумлением. Самад — с непониманием. Парень либо не расслышал его слов, либо просто не понял.
— Вы правы, — выдохнул Саша, — если что-то пойдет не так, вы не должны гибнуть из-за меня. И если я пойду один, вас не тронут. Вы нужны живыми.
Саша повел по всем троим взглядом. Понизил голос:
— Но клянусь… Клянусь жизнью, я вернусь за вами. И приведу помощь.
* * *
На следующий день на ноги я встал только к полудню.
Не потому, что до того не пытался. Пытался. Ещё с утра. Сначала сел на койке, посидел, пока перед глазами не перестало плыть. Потом свесил ноги. Доски пола в землянке показались дальше, чем были на самом деле. А когда попробовал подняться, в боку так нехорошо потянуло, что пришлось снова сесть и выругаться сквозь зубы.
Чума, конечно, был прав. Рана ещё не успела как следует схватиться. Стоило напрячь пресс или просто резко повернуться, как внутри будто бы что-то царапало. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело само, без спроса, начинало двигаться осторожнее.
И всё же к полудню я поднялся.
Сначала постоял, упёршись рукой в край койки. Потом сделал шаг. Другой. Мир чуть качнулся, но не упал. Значит — жить можно.
В землянке было тихо. Снаружи доносились обычные заставские звуки: где-то брякнуло железо, кто-то рявкнул на солдата, потом засмеялись. Генератор тарахтел глухо, ровно. День шёл своим чередом. И от этого становилось одновременно и легче, и злее. Легче — потому что жизнь не остановилась. Злее — потому что долг, дела, обязанности, ждали меня за дверьми землянки, а я сидел здесь. Сидел и не мог действовать в полную силу.
Ну ничего, это не на долго…
Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.
Я хмыкнул и вернулся к койке.
Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.
Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.
Некоторое время просто смотрел.
Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.
Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.
— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.
Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.
Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.
Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.
Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.
Я поднял голову.
— Войдите.
Дверь отворилась, и в землянку, пригнувшись в проёме, вошёл Громила.
Он прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Несколько секунд смотрел на меня, будто сравнивал с тем, что видел вчера. Или позавчера. Или в первый день нашего с ним знакомства на полевой кухне.
— Ну что, товарищ прапорщик? — сказал он наконец. Голос у него был низкий, глуховатый. — Как себя чувствуете?
Я отложил зеркальце на тумбочку.
— Нормально.
Он хмыкнул. Не поверил, видать. Скользнул взглядом по моей повязке, по тому, как я сидел — ровно, но сдержанно, чтобы лишний раз не тревожить бок. Потом прошёл внутрь, тяжело ступая, и встал у стола.
— Ага, — протянул он. — По вам видно.
— Ты чего пришёл? Пожалеть меня?
— Вот ещё, — фыркнул Громила. — Было б кого.
Сказал грубо, как всегда. Но при этом уголок его рта дёрнулся. Да и взгляд сразу стал чуть мягче. В другое время он, может, добавил бы ещё что-нибудь едкое. Сейчас не стал.
Некоторое время мы молчали.
Потом он спросил:
— Идти готовы?
Я поднял на него глаза.
Вопрос был задан как будто между делом. Простенько. Будто он спрашивал, выйду ли я на плац перекурить.
— А ты? — ответил я с улыбкой.
Хохотнул, низко, гортанно. Потом посерьзнел.
— Переход-то сдюжите? — проговорил он уже тише. — Идти, как ни как, не два шага. Несколько километров.
Я не ответил сразу. Медленно поднялся с койки. Бок неприятно напомнил о себе, но терпимо. Я расправил плечи, переждал секунду, чтобы тело не качнуло, и только потом сказал:
— Все будет нормально.
Он следил за мной внимательно. Очень внимательно. И, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы. Видел, как я сначала задержал дыхание, когда встал. Видел, как не до конца разогнулся сразу. Видел всё. Но спрашивать повторно не стал.
— Ну да, — проговорил он, коротко кивнув. — Не гляди, что железякой в пузо получили, а все такой же стреляный воробей, как всегда.
— Сомневаешься?
— Нет, — он качнул головой, — вы сомневаться не разрешали. Или как?
Я улыбнулся, но ничего не сказал.
Я наклонился. Осторожно, чтобы не дёрнуть рану. Взял ремень, снял с вешалки китель надел, подпоясался.
— Далеко пойдём? — спросил он спустя секунду.
— Не очень.
— Вверх?
— Увидишь.
Он тихо выдохнул носом. Наверное, хотел чертыхнуться, но сдержался.
— И как вас товарищ лейтенант отпустил? Не рано ли вам выходить?
— Отпустил. Видишь же?
— Вижу, — вздохнул Громила, — и еще вижу, что мне, в мой выходной, с вами придется топать.
— Если хочешь, можешь оставаться. Я тебя не тащу.
Громила сначала застыл так, будто его молнией прошибло. Потом потемнел лицом. Обиделся видать.
— Да ладно вам… Я ж это так. Просто…
— Пойдем ко мне в каптерку. Возьмем снаряжение и оружие в оружейке, — проговорил я, взяв панаму.
— Я, товарищ прапорщик, чего спросил-то, — заговорил он, пока я надевал панаму. — Если станет худо — вы скажите. Без геройства.
Я поднял взгляд.
Вот оно. Не «не сдохни по дороге". Не "не хочется вас тащить обратно». А именно это: если станет худо — скажи. То есть, он уже внутренне согласился меня прикрывать. Взять часть тяжести на себя. И сделал это без красивых слов.
Я кивнул.
— Скажу.
— Угу, — буркнул он. И тут же добавил, будто сам себя одёрнул: — Только лучше чтоб не стало. А то не хочется вас на горбу тащить.
Я хмыкнул.
— Это уж как пойдёт. Ладно, выходим.
Он посторонился, пропуская меня к двери. Уже у самого выхода не удержался:
— А если там этого… ну… этой травы не окажется?
Я остановился. Обернулся вполоборота.
— Значит, пойдём дальше.
Громила моргнул.
— А если окажется, что трава не та?
— Тогда тоже пойдём дальше.
Он засопел. Немного раздражённо, немного уважительно. Так сопят люди, которые понимают, что спорить уже поздно.
Я толкнул дверь плечом. Снаружи в землянку сразу вошёл сухой солнечный свет и запах горячей пыли. Где-то на плацу кто-то закричал, засмеялись, потом рявкнул мотор. Шишига выкатывалась из-под навеса.
Я шагнул наружу. Громила вышел следом.
Дверь за нами закрылась.
И только тогда он спросил совсем тихо, почти под нос:
— Слушайте, а на кой черт вам вообще нужна эта трава?
От автора:
* * *
🔥НОВИНКА!🔥 Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве.https://author.today/reader/574465

----------

Глава 23

Глава 23
Я шагнул на утоптанную землю, поправил ремень, чтобы не давил раненный бок и только после этого ответил:
— Нужна — значит нужна.
Громила, уже вышедший следом, недоверчиво покосился на меня. Но без обиды. Он вообще, кажется, уже понял, что если я не хочу чего-то говорить, то клещами из меня это не вытащишь.
— Понятно, — буркнул он. — Объяснили, так объяснили.
Я ничего не ответил. И без того на разговоры тратить силы не хотелось. Идти получалось нормально. Даже держаться ровно получалось. Но стоило сделать неловкий шаг или неудачно вдохнуть глубже, как рана напоминала о себе сразу, без лишних церемоний.
Зайдя в каптерку, чтобы взять там вещмешки и немного припасов в дорогу, мы свернули к оружейке.
Двор заставы жил своей обычной жизнью. Кто-то волок ящик. Свободные бойцы заканчивали с уборкой пожарища от кухни. Из-под навеса рявкнул мотор генератора, потом захлебнулся и затих. Кто-то выругался на это матом.
Дежурный торопливо выдал нам с Громилой автоматы и подсумки с запасными магазинами.
— О! — раздалось сзади. — А это ещё что за самодеятельность, товарищ прапорщик?
Я даже оборачиваться не стал. И так понял, кто пришёл.
Чума влетел в оружейку быстро и, при этом, как-то возмущенно топоча. Он застыл у порога. Принялся переводить взгляд с меня на Громилу, с Громилы на автомат у меня в руках, и по этому взгляду было ясно.
— Куда это вы собрались, товарищ прапорщик? — спросил он, хотя вопрос был, скорее реторичиским. — Вы что это оба удумали?
Громила кашлянул в кулак и почему-то отвернулся к стене, делая вид, что его тут вроде как и нет. Правильно. Умно.
Я спокойно защёлкнул магазин. От этого движения в боку неприятно потянуло, но я не подал виду.
— Недалеко, — сказал я.
Чума округлил глаза.
— Недалеко? — переспросил он. — Извините за прямоту, товарищ прапорщик, но вам сейчас даже до того края заставы уже идти «далеко»! А вы за периметр⁈
— Не начинай, Вася.
— Не начинать? — он аж шагнул ко мне. — Да я вот буду начинать! Потому как вы сейчас раненный, а значит, под моей ответственностью!
Я смолчал. Чума, который всегда становился особенно ревностным к своей работе, когда дело касалось ухода за раненными, конечно же не отступил:
— Вы три дня пластом лежали! У вас бок зашит! Морда, извиняюсь, как после мясорубки! Куда вы собрались⁈ Да еще и с автоматом!
Я накинул ремень АК на плечо. Медленно. Так, чтобы не дёрнуть рану. Чума следил за каждым движением и бесился ещё сильнее. Бесился потому, что видел, какие замедленные это были движения.
— За травой, — сказал я.
Он моргнул. На секунду даже замолчал.
— За какой ещё травой? — спросил уже тише.
— Растёт тут одна, — ответил я. — Лечебная. Надо собрать.
Чума уставился на меня так, будто ждал, что я сейчас сам заржу и скажу, мол, ладно, хватит, это я так над ним издеваюсь. Но я, конечно же, ничего такого не сказал. И уж тем более не засмеялся.
Громила шевельнулся у стены, потом снова затих. Он, видно, и сам не понимал до конца, куда мы идём и зачем. Но в конфликт благоразумно лезть не стал.
— Трава… — повторил Чума с тупым изумлением. — Трава ему понадобилась… Товарищ прапорщик, вы себя слышите? На заставе полным полно медикаментов. Уж с чем с чем, а с ними проблем никаких нету. А они, думается мне, получше любой местной лечебной травы будут.
— Они не подходят, — кратко ответил я, проверяя, чтоб подсумок не мешался на боку.
Фельдшер вздохнул. Вздохнул горько. Прямо-таки отчаянно.
— Скажите честно, — начал он. — У вас, после того боя с душманами ничего не сдвинулось в голове-то?
— Не сдвинулось.
— Да? А выглядит наоборот.
Я чуть повернул к нему голову. Осторожно. Повязка тянула щеку, как тугой ремешок.
— Вася, будь другом, не мельтеши.
Он аж задохнулся от возмущения.
— Не мельтеши? — сказал он сипло. — У вас швы, товарищ прапорщик! Швы! А что будет, если они в пути разойдутся⁈
— Не разойдутся.
— С чего вы взяли?
— Ну если разойдутся, — я приблизился, хлопнул Чуму по плечу так, что он аж пошатнулся, — то как приду, ты меня обязательно подлатаешь.
Вот это его уже по-настоящему взбесило. Он сжал кулаки, потом тут же разжал, потому что драться со мной всё же не собирался. Да и повести плечом, чтобы сбросить мою руку, тоже не решился.
— Кто вас отпустил? — спросил он наконец.
— Вась, — я вздохнул, — у тебя че, кроме меня других забот нету?
— Да знаю я кто! Лейтенант Зайцев, вот кто! — подбоченился Чума. — Ну конечно. Нашли друг друга, два стратега.
Он повернулся к Громиле.
— А ты чего молчишь, лоб здоровенный? Тебе жить надоело?
Громила поморщился.
— Мне приказано сопровождать, — проговорил он глухо.
— Сопровождать… — передразнил Чума. — Куда? На тот свет?
— Вася, — сказал я уже жёстче. — Хватит.
Он замер.
Я редко говорил с ним таким тоном. Потому, наверное, и подействовало. Чума только засопел часто, зло. В глазах у него, под всей этой бравадой и странной заботливой злостью, я увидел страх. Страх за меня. За товарища. За того, который стал ответственностью фельдшера. И я понимал этот его страх. Но сделать ничего не мог. Потому что были другие, более важные дела. Важнее, чем мои раны.
— Недалеко сходим и вернёмся, — сказал я уже чуть мягче. — Не дёргайся.
— Я и не дёргаюсь, — надулся Чума. — Я просто заранее думаю, чем вас потом сшивать по новой.
Я хмыкнул.
— Вот и думай.
Он хотел ещё что-то возразить, но только махнул рукой. Зло. Безнадёжно.
— Да ну вас, — буркнул он. — Идите за своей травой. Только если развалитесь по дороге, я вам, клянусь, сперва зашью, а потом сам придушу.
— Договорились, — улыбнулся я.
Мы вышли из оружейки.
На солнце после полумрака землянки сразу резануло глаза. Я прищурился. На плацу было пустовато. Несколько человек возились у БТР. Еще двое тащили ящик с патронами, откуда-то доносился запах солярки и вчерашней золы. День стоял прозрачный, жёсткий. Солнце раскалило небо добела. Было оно сегодня злым и, от его сурового света всё вокруг казалось каким-то голым, выжженным от всего лишнего.
Мы почти дошли до дорожки, ведущей к КПП, когда навстречу нам вышел Зайцев.
Шёл он как бы мимоходом. Ни торопливости, ни суровой начальственности в нем не было. Обычный человек идёт по своим делам. Только я сразу понял: он ждал нас. Или, по крайней мере, подгадал, когда мы пройдем мимо.
Зайцев был без головного убора. На лице замбоя крепко сидела усталость. Сидела так, будто он и ночью толком не спал. Однако лысая голова лейтенанта все равно была гладко выбрита и даже солидно блестела на солнце. И все же, свежести вида это ему не добавляло. Видимо, за последние дни ему, тоже досталось как надо — если не телу, то голове точно.
Увидев меня он на миг замедлил шаг. Взгляд его скользнул по автомату, по подсумку с магазинами, по моему лицу, задержался на повязке, закрывавшей шрам.
— Все таки пошел. — сказал он, остановившись перед нами. — Я надеялся, все ж передумаешь. Сильно далеко пойдете? Ты говорил к предгорьям.
Громила, как водится, вытянулся. Я — нет. Просто стоял и ждал.
— Недалеко, товарищ лейтенант, — ответил я.
— Это я уже слышал, — сказал он. — А поконкретнее?
— Трава тут одна растёт. Лечебная. Хочу ее набрать, чтоб поскорее прийти в форму.
Зайцев помолчал. Уголок рта у него чуть приподнялся — не то это была усмешка, не то раздражение.
— Всем бы ваши заботы, — сказал он.
Я ничего не ответил.
Он подошёл ближе. Так, чтобы Громила отошёл на полшага, сам того не замечая. Теперь мы стояли почти вплотную.
— Селихов, — проговорил Зайцев негромко. — Может, всё-таки не сейчас?
Голос у него был спокойный. И именно поэтому я понял: это не приказ. Это действительно последняя попытка отговорить.
— Сейчас, — сказал я.
Он уставился на меня. Смотрел долго. Спокойно. Потом перевёл взгляд ниже, на то, как я держу корпус. Прямо, или нет. Сложно ли мне стоять или нормально. Оберегаю ли раны несознательно, или держусь как обычно. Простой, гражданский человек не заметил бы в моей позе ничего странного. Зайцев, привыкший видеть солдатскую выправку, конечно заметил все.
— Болит? — спросил он.
— Терпимо.
— Это ты мне сейчас врёшь или себе?
Я хмыкнул.
— Какая разница.
— Для меня — большая, Саша. Ты нам, здесь, на Рубиновой, нужен. Без тебя уже никак.
— Тогда ты правильно сделал, что отпустил меня.
На скулах у него проступили тени. Значит, все-таки злится, но держит в себе. Зайцев вообще не был из тех, кто орёт по пустякам. И если уж дошло до спокойного, но плотного нажима, значит, дело для него и правда важное.
— Да. Отпустил, — сказал он. — И назад слова брать не люблю. Понимаю, что если ты себе чего в голову вбил, легче с тобой согласиться, чем отговорить. Но ты тоже пойми: если по дороге тебе станет хуже, я потом не с Чумы спрашивать буду. И даже не с тебя. Выходит, что будет это моя ответственность.
Это он сказал без пафоса. Без всякой бравады. И потому прозвучало серьёзно.
Я посмотрел ему в глаза.
— Не станет, командир.
Он чуть мотнул головой. Будто отмахнулся от моего упрямства, с которым приходится только мириться.
— Далеко не лезьте, — сказал он после паузы. — К закату чтоб были на заставе. Если станет хуже — сразу назад. Вопросы? Вопросов нет. Хорошо.
Потом он повернулся к Громиле.
— Головой за него отвечаешь, понял?
Громила так и рявкнул:
— Так точно.
Зайцев ещё секунду смотрел на меня. Потом коротко кивнул. Кивнул не по-дружески и даже не тепло. Кивнул просто признавая, что дальше спорить бесполезно.
— Идите уже, — сказал он. — Пока я не передумал.
Мы двинулись дальше.
За спиной остались склад, навес, баня, ящики, чьи-то голоса. КПП заставы был уже близко. Часовой у спирали встретил нас взглядом. Тоже, кажется, удивлённым. Впрочем, мало ли кто тут на кого как смотрит.
У КПП, в полосе тени от будки часового стоял Искандаров.
Вот уж кто точно оказался там «случайно».
Он курил. Одной рукой держал папку под мышкой, другой — сигарету. Дым от неё тянулся вверх лениво, почти не шевелясь в неподвижном воздухе. Увидев нас, майор не сдвинулся с места. Только взгляд прищурил.
— Я смотрю, ты и правда времени не теряешь, — сказал он.
Я подошёл ближе. Остановился в двух шагах.
— Стараюсь, товарищ майор.
Он скользнул взглядом по моему снаряжению, потом — по лицу Громилы, на котором, как всегда в такие минуты, было написано примерно всё, кроме точного смысла происходящего.
— За травой? — спросил Искандаров.
— Уже все разведали?
— Работа такая, Саша.
— Да. За ней.
— Полезная, надеюсь?
— Посмотрим.
Уголки его рта чуть дрогнули. Он затянулся, потом выдохнул в сторону. Вежливо, почти по-свойски. Но за всей этой вежливостью стояло то обстоятельство, что майор понимал куда больше, чем говорил.
— Смотри, Саша, — проговорил он негромко. — Лекарство и яд — это за частую одно и тоже. Вопрос бывает только в дозировке.
Я пожал плечами.
— Да. Зачастую.
— И всё равно идёшь.
— Иду.
Он кивнул. Так, будто услышал именно то, что и ожидал.
— Вернись к вечеру.
— Постараюсь.
Искандаров смотрел так, будто хотел прожечь во мне дыру своим взглядом. Я выдержал его. Несколько секунд мы молчали. Потом он сам опустил глаза на сигарету, стряхнул пепел и шагнул в сторону, освобождая проход.
— Ладно, — сказал он. — Идите.
Часовой зашуршал спиралью, и тогда мы вышли за территорию заставы.
Сразу будто бы стало тише.
Не совсем тихо, конечно. Где-то в камнях стрекотали кузнечики. Ветер тёр сухую траву о не менее сухую землю. С заставы ещё доносились голоса: крики кого-то из офицеров или сержантов, чей-то смех. Но всё это уже было позади. Не рядом. А где-то там, за спиной.
Тропа шла сперва полого, между камней и серых, жестких кустов. Потом начинала подниматься выше, к склону.
Я сделал несколько шагов, прислушался к боку. Боль была. Куда ж без неё. Но пока терпимая. Главное — не рвать темп сразу. И не показывать лишнего.
Громила шёл рядом. Молчал. Сапоги его тяжело топали по камням. Несколько раз он на меня косился, будто решал, стоит ли снова начать разговор. Видно было — терпит из последних сил.
Наконец не выдержал.
— Так что это за трава-то? — спросил он. — На кой она вам сдалась?
Я не ответил сразу. Поднял ногу на камень, перешагнул узкую промоину, только потом сказал:
— Такая, от которой мне будет лучше.
Громила хмыкнул.
— А-а… Вот оно что.
По тону его было ясно: ни черта он не понял.
И не поверил тоже.
— И всё? — спросил он.
— Всё.
— Прям совсем всё?
— А тебе мало?
Он засопел. Но не обиделся. Просто, видно, понял, что дальше пока не добьётся ничего.
Мы шли вверх. Солнце било в плечо. Повязка на лице чуть намокла, стала тянуть кожу сильнее. Под сапогами сухо похрустывал щебень.
— А эта трава, — наконец решился Громила, когда мы остановились в теньке на минутку, чтобы перевести дух, — это не дурман? Ну, который душманы в горах курят.
— Нет.
— А что тогда?
— Стимулятор.
— Чего? — Громила наморщил лоб, услышав, видимо, малознакомое слово.
— Вроде кофеина в таблетках. Только намного сильнее.
— А-а-а-а… — Протянул он, — и откуда вы о ней знаете?
— От одного пастуха.
— И что, пробовали?
Я вздохнул.
— Слушай, Громила. Ты когда сделался такой любопытный?
Громила явно сконфузился, даже покраснел и больше ничего не сказал.
Мы пошли дальше. Громилы хватило не на долго.
— Слушайте, — сказал он спустя минуту, уже тише, почти не глядя на меня. — А если за эту вашу траву потом платить придётся? Ну… Просто я слыхал байки про то, что в спецназе и КГБ бывают какие-то таблетки. Вроде как, выпьешь, и потом двое суток можно провести на ногах. Даже воевать. И не устанешь. Но зато потом здоровье сильно портится. Прям капитально.
Я посмотрел вперёд, на серый склон, где меж камней торчали редкие кусты.
— Пойдем проверим тот склон, — сказал я вместо ответа.
Громила повернул голову. Хотел, видать, что-то ещё спросить. Но не спросил.
И правильно сделал. Потому что отвечать подробнее я всё равно не собирался.
На склоне не оказалось ничего интересного, и мы пошли дальше. Через два часа подъёма даже Громила перестал шутить.
Сначала он ещё держался. Пыхтел себе за спиной, переставлял свои здоровенный сапоги по камням. Время от времени бросал даже что-нибудь вполголоса, больше для того, чтобы не тащиться в полном молчании. Но потом разговор у него начал сходить на нет. Только дыхание осталось — тяжёлое, густое, временами даже натужное. Да ещё камни под его подошвами иногда сухо осыпались вниз.
Мы поднялись выше. Застава осталась где-то далеко позади, за холмами и скалами, и уже не слышно было ни мотора, ни голосов, ни смеха. Только ветер тёрся о камень да редкий колючий кустарник шуршал где-то в щелях между валунами.
Солнце било сверху почти отвесно. Воздух стоял сухой, как в раскалённой печи. Горло давно пересохло, язык стал шершавым. Воды мы взяли немного, чтоб не нагружаться, а потому берегли ее.
В боку ныло. Не так, чтобы валиться — нет. Но глубже, чем поначалу.
Я терпел молча.
Громила тоже молчал. До поры.
Где-то справа, далеко внизу, потянуло шакальим воем. Тонко. Протяжно. Словно кто-то провел лезвием по стеклу.
Громила поднял голову.
— Шакалы, — буркнул он. — Распелись, заразы.
Я ничего не сказал. Только на слух прикинул направление. Вой шёл снизу, из каменистой складки между двумя серыми гребнями. Потом он стих.
Мы прошли ещё с полсотни шагов. Тропа тут и тропой-то не была — просто кто-то когда-то ходил по склону, и теперь среди камней угадывалась более удобная линия. Я шёл первым. Не быстро. Ровно так, чтобы хватало дыхания и не распарывало бок. Сзади сухо сопел Громила.
Наконец он не выдержал.
— Товарищ прапорщик, — сказал он, и по голосу было слышно, что начал он издалека не от вежливости, а чтобы самому не показаться нытиком. — А вы уверены, что она тут вообще есть?
— Есть, — ответил я.
— Ага.
Он помолчал.
— И именно тут?
— Именно выше.
— Выше, значит…
Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.
Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:
— А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?
— Это не трава, — сказал я.
— Ну куст. Разницы-то.
— Есть разница. Эти кусты растут наверху.
Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.
— Ну может, и есть разница, — буркнул он. — Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.
Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.
Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.
Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.
— Ещё немного, — сказал я. — Скоро найдем.
— Вы уже десятый раз так говорите.
— Значит, точно найдем.
Громила фыркнул.
— А если её тут вообще нет? — спросил он спустя минуту. — Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.
— Значит, найдём ее дальше.
— Дальше… — повторил он тоскливо.
Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.
Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал — рано или поздно я найду ее.
Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.
Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону — влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.
Вой уже не тянулся ровно. Он рвался, дробился на несколько звериных голосов. В нём появилось что-то жадное. Возбуждённое.
— Близко воют, — сказал Громила.
Я вслушался. И почти сразу услышал ещё один звук.
Сначала не понял, что это. Будто кто-то коротко, отрывисто выкрикнул что-то. Потом снова. И ещё. Уже отчётливее.
Это был человеческий голос.
Громила вскинул голову.
— Человек, — сказал он. — Это человек кричит.

----------

Глава 24

Глава 24
Я уже шёл на звук.
Шел, а не бежал — бок не позволял. Но шаг сразу стал быстрее. Камни под сапогами захрустели, посыпались вниз. Пришлось уйти с условной тропы и срезать через осыпь. Громила двинул за мной, уже без всяких разговоров. Только автомат перехватил поудобнее.
Из ложбины снова донеслось что-то на дари. Потом — визгливый, почти бабий вскрик. Потом опять протяжно взвыли шакалы. Потом зарычали.
Я спрыгнул с уступа, едва не поехал на сыпухе, но удержался. В боку зло полоснуло, так что на миг захотелось согнуться, переждать. Не стал. Только коротко выдохнул через нос.
— Живей, — бросил я.
— Да я и так, — буркнул сзади Громила.
Когда мы выскочили к месту, я сперва не понял даже, злиться мне или смеяться.
Посреди каменистой площадки торчало голое, перекрученное деревце. Низкое. Кривое. Бывшее, видимо, когда-то сильным, но уступившее горам.
Выглядело оно так, будто его не один год корёжили ветер и солнце. А оно всё равно упрямо цеплялось корнями за щель в камне. И вот на этом деревце, вжавшись в толстую, почти горизонтальную ветвь, сидел афганец.
Именно сидел. Нелепо. Поджав ноги, точно ребёнок, которому велели не сходить с лавки. Одной рукой он обнимал ствол, второй размахивал сверху длинной палкой и что-то сипло орал вниз.
Грязный платок на голове у него съехал на ухо. Полы рубахи задрались почти до колен. Одна сандалия, кажется, вообще слетела — левая нога мелькала голой пятка, и он ею дёргал так судорожно, будто уже чувствовал хищные зубы шакалов.
Под деревцем крутились шакалы. Пять. Нет, шесть. Тощие, серые, длинномордые, с жёлтыми глазами и облезлыми боками. Один уже привстал передними лапами на камень и тянулся выше, к афганцу. Второй кружил сбоку, выжидая, а не свалиться ли добыча сама ему в пасть? Остальные мельтешили, подскакивали, визжали, рычали, возбуждённо щёлкали зубами.
Афганец заметил нас не сразу. Всё был занят тем, что проклинал зверьё, небо и, кажется, самого себя. Проклинал, как ни странно, на диковатой смеси русского языка и дари.
Громила рядом хрюкнул в кулак.
— Вот влип… — сказал он и тут же, будто опомнившись, добавил серьёзнее: — Это не дух?
Я быстро глянул на мужика. Одежда простая. Местная. Ни оружия, ни подсумков, ни характерной ухватки бойца. Простой горец. Или, по крайней мере, человек очень хорошо умеющий им казаться.
— Пока не похож, — сказал я.
Один из шакалов подпрыгнул выше других и почти достал до болтающейся ноги. Афганец взвизгнул так тонко, что Громила снова хмыкнул, а сам мужик, едва не сорвавшись, вцепился обеими руками в ствол.
— Эй! Эй! Шурави! — заорал он теперь уже нам. — Стреляй! Стреляй, брат!
— Погоди, — сказал я Громиле и сам вскинул автомат.
Шакалы нас уже заметили. Несколько голов разом повернулись в нашу сторону. Но отходить от дерева звери не торопились. Только дёргали ушами, скалились и снова косились на добычу наверху.
Я сделал ещё два шага вперёд, поднял ствол автомата к небу и дал в воздух несколько одиночных.
Грохот ударил по камням, заметался между склонами и тут же отлетел назад звонким эхом.
Шакалов словно ветром сдуло.
Они метнулись в стороны все разом. Один, тот что стоял на камне, поскользнулся, ткнулся мордой в пыль и уже потом рванул следом за остальными. Через пару секунд стая только мелькнула серыми спинами в щели между валунами — и исчезла.
На площадке сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на дереве тяжело, часто дышит спасённый афганец.
Он ещё с полминуты сидел наверху, не шевелясь. Потом осторожно огляделся и только тогда начал слезать.
Слезал он так же неуклюже, как и сидел. Сначала долго искал ногой, куда встать. Потом всё-таки спрыгнул на землю, качнулся и чуть не сел на задницу. Но удержался, выпрямился, одернул на себе рубаху, нашел сандалию, неловко вдел в нее ногу и почти бегом направился к нам.
Лет афганцу было, наверное, под сорок. Худой. Подвижный. Глаза у него были живые, быстрые. Борода неровно стриженная, в ней уже пробивалась седина. Темное, загорелое лицо вымазано пылью, на шее — потные тёмные разводы.
Подбежав, он схватился обеими руками за сердце, потом — за голову, потом зачем-то за мою руку.
Я почувствовал, что от него пахнет овчиной, потом, сухими травами и ещё чем-то горьким, аптечным.
— Спасибо! — выпалил он по-русски. — Ой, спасибо! Мать моя, я уже думал — всё! Всё, Латиф, пришла тебе собачья смерть!
Говорил он быстро. Слишком быстро. Русский у него был не чистый, но крепкий, даже разговорный. С ошибками, с местными интонациями, но куда лучше, чем я ожидал услышать в такой глуши.
— Латиф, значит? — спросил я, не отдёргивая руки, но и не расслабляясь.
— Да, Латиф, — кивнул он торопливо. — Латиф-дурачок, Латиф-баран, Латиф пошёл один в горы и едва не стал мясом для этих хвостатых шайтанов.
Громила хмыкнул за спиной.
— Самокритичный.
Латиф тут же повернулся к нему, быстро поклонился и ему тоже.
— И тебе спасибо, большой человек. Ты тоже страшный для шакал. Хороший. Сильный. У тебя лицо — как у горного медведь.
Громила от такого комплимента даже растерялся. Потом кашлянул в кулак.
— Ну, это… бывает.
Латиф всплеснул руками, как баба на базаре.
— Я им кричал, я их бил, я им камни кидал, а они всё равно, всё равно… — Он вдруг спохватился, глянул на землю, потом на своё деревце и добавил уже почти обиженно: — Ишак ушёл, собака.
— Ишак? — переспросил Громила.
— Да, ишак! — Латиф хлопнул себя по бедру. — Хороший ишак был. Умный. Почти как человек. Только глупый. Шакалов увидел — и всё. Убежал. И с ним всё убежало. Всё.
Он говорил так искренне и так широко разводил руками, что будь я в другом состоянии, может, и рассмеялся бы. Но мне сейчас было не до того. Я смотрел на него внимательно. Следил за каждым движением.
Слишком уж быстро этот человек пришел в себя. А, ведь минуту назад едва не стащили с дерева дикие звери.
Мда… Слишком уж бойко он заговорил. Слишком уж хорошо владел собой. Не как душман, нет. Но и не как простой перепуганный крестьянин.
— Откуда русский знаешь? — спросил я.
Латиф мигом ткнул себя в грудь.
— Я? Я работал. Раньше. С вашими. Много лет назад. Внизу, под Мазари. Там была партия. Бурили, копали, что-то искали. Геологи, строители, чёрт их знает кто. Я им воду возил, потом переводил чуть-чуть. Ну и научился. — Он хитровато прищурился. — Хороший язык. Только злой. Если человек по-русски ругается, сразу видно — от души.
Громила коротко и глуповато хохотнул.
— Это да.
Я кивнул.
— А здесь что делаешь, Латиф?
Он тут же показал вниз, на пустой склон, потом вверх, на камни, потом развёл руками так, будто сам удивлялся вопросу.
— Травы собираю. Лекарство. Хорошее. Тут наверху растёт. Внизу нет. Я каждый год хожу.
От слова «травы» я невольно глянул ему за спину — на ту сторону, где, видать, и исчез его ишак. Поймал на этом себя и сразу же увидел, что Латиф это заметил тоже. Глаза у него мигом стали живее.
— Ты тоже за травой? — спросил он неожиданно. И посмотрел не на Громилу, а прямо на меня.
Я не ответил сразу.
— А что? — спросил вместо этого.
— Да так… — Латиф пожал узкими плечами. — Вид у тебя не гуляльный. Идёшь тяжело. Лицо шитое. Значит, не за красотой в горы пришёл.
Громила рядом сразу напрягся. Я почувствовал это даже не глядя на него. Он не любил, когда местный начинал замечать лишнее.
— Ты больно глазастый, — сказал я.
— Жизнь учит, — тут же отозвался Латиф. — Если не смотреть, быстро дураком станешь. Или мёртвым.
И снова сказал это с улыбкой. Но теперь я уже видел — улыбка у него не дурашливая. Просто привычка такая. Прикрывать ей всё подряд. Особенно тяжесть жизни, с которой таким как он приходится справляться в этих местах.
— Может, я и могу помочь, — добавил он чуть тише. — Если скажешь, что ищешь.
Громила шумно выдохнул.
— Во-от, — протянул он. — Началось.
Я не сводил глаз с Латифа.
— Допустим, ищу один куст, — сказал я. — Жёсткий такой. Серый. На камнях растет.
Латиф кивнул так быстро, что стало понятно: он дока в травах.
— А-а-а… Оман? — Сказал он. — Есть тут. Выше. На южном склоне. Только не близко.
Громила покосился на меня.
— Ишь ты…
А я молчал. Потому что Латиф назвал именно то, что нужно, и сделал это слишком уверенно, для простака, которым хотел показаться. Он явно почувствовал мое подозрение и сразу же засуетился ещё сильнее.
— Я покажу! — сказал он. — Покажу. Без обмана. Только… — И тут же осёкся. Потёр шею. Отвёл взгляд. — Только помогите сначала ишака найти. А? Он тут недалеко должен быть. Он всегда недалеко. Глупый, но ленивый. Далеко не убежит.
Громила тихо, но вполне отчётливо сказал себе под нос:
— Ну конечно.
Латиф сделал вид, что не услышал его слов. Посмотрел только на меня. Но не с наглостью, которой можно было бы от него ожидать, а с надеждой. Но и с расчётом тоже. Я это видел.
— На ишаке мешки, — заговорил он быстрее, чувствуя, что молчание работает против него. — Мои травы. Еда. Бурдюк. И… — тут он чуть замялся, — ружьё там было. Старое. Для шакалов. Без ишака мне конец. А вам так и так выше. Я покажу куст, клянусь.
Громила шагнул ближе ко мне.
— Товарищ прапорщик, — сказал он вполголоса, но так, чтобы Латиф всё равно понял: разговор идёт о нём. — Что-то больно гладко стелет.
— Я слышу, — обиделся Латиф. — Я не глухой. И не душман. Я Латиф.
— А мне почём знать? — буркнул ему Громила.
— Ни по чем, — быстро согласился Латиф. — Потому и говорю честно. Я бы и сам пошёл, только… — Он покосился на дерево, потом на ложбину, куда ушли шакалы, и криво улыбнулся. — Видите, какой я храбрый?
Я перевёл взгляд с Афганца на Громилу, у которого лицо было такое, что оставалось лишь крупно написать на лбу: не верю.
Потом глянул на Латифа, который, кажется, и сам понимал, как всё это выглядит со стороны.
Доверия у меня к нему тоже не было. Но одно он уже сделал — назвал нужный куст без заминки. Знал, где искать Эфедру, который он на местный лад называл Оманом. А значит, или знает горы, или слишком удачно врёт. Ишак же… Ну что ишак. Искать его он всё равно будет по тем же склонам. И если местный заодно выведет нас к кустам — значит мы пошли сюда уже не зря.
— Веди, — сказал я.
Громила шумно втянул носом воздух, но промолчал.
Латиф просиял.
— Хорошо! Хорошо, шурави-брат. Быстро найдём. Он тут. Я чувствую.
— Чувствует он, — проворчал Громила.
Мы пошли.
Латиф шёл впереди, то и дело свистел. Посвистывал как-то по-особому а еще напивал что-то на своём. Несколько раз останавливался, приседал, трогал землю, смотрел на камни. И всё это делал слишком ловко для простачка. Не по-книжному ловко. По-жизненному. Как человек, который с этими склонами давно на «ты».
Я заметил, что он и дорогу выбирает грамотно. Не ломится напрямик. Обходит открытые места. Держится там, где легче подняться и где сверху чужому глазу будет сложнее заметить его снизу. Не от шакалов так ходят. И не за ишаками.
Громила, видно, заметил то же что и я. Потому что один раз, пока Латиф ушёл на пару шагов вперёд, наклонился ко мне и пробурчал:
— Видали? Как мышь по камням шныряет. Не нравится он мне.
— Мне тоже, — ответил я.
— А всё равно идём.
— Идём.
Он покосился на меня исподлобья, будто хотел сказать: ну и на кой черт тогда мы это делаем? Но не сказал. Может, потому что и сам уже понял — вопрос не в доверии.
Через четверть часа Латиф вскинул руку.
— Вон!
Между двух камней, в жидкой тени, стоял ишак. Серый. Невзрачный. С длинной унылой мордой. Он стоял, как ни в чём не бывало, и жевал какой-то куст, словно вокруг не было ни шакалов, ни паники, ни всяких других опасностей. На спине у него висели два потрёпанных мешка. Один съехал на бок. Верёвка на поклаже перекосилась. Из-под неё торчал край свернутой кошмы и пучки сушёной травы.
— Ах ты сын ослиный, — ласково выдохнул Латиф и поспешил к нему. — Ах ты моя радость…
Ишак лениво поднял голову, посмотрел на хозяина пустыми глазами и тут же опять принялся жевать.
Громила фыркнул.
— Нашёлся. Герой.
Пока Латиф возился с поклажей, я оглядел склон вокруг. И почти сразу увидел то, что нужно.
Кусты росли чуть выше, вразброс между камней. Низкие, жёсткие, серо-зелёные, с тонкими, почти голыми прутьями. Если не знаешь, что ищешь, можно пройти мимо и не заметить. Обычный сухой куст на склоне.
Я подошёл ближе. Присел на корточки. Сорвал одну веточку, растёр между пальцами. Понюхал. Горьковатый, узнаваемый запах тут же ударил в нос. Да. Это было оно.
— Нашёл? — спросил за спиной Громила.
— Нашёл.
Он подошёл ближе, присел рядом и скептически уставился на куст.
— И вот эта вот палка, значит, и есть ваша чудо-трава?
— Да. Но это не чудо-трава.
— Да вижу. С виду дрянь дрянью.
— С виду ты тоже не бог весть что, — сказал я, кривовато улыбнувшись.
Он хмыкнул.
Пока я срезал нужные ветки и выбирал те, что покрепче, Латиф закончил с ишаком. Всё это время я чувствовал его взгляд. Афганец всегда маячил где-то рядом, сбоку. Взгляд его был не настырный, но внимательный. Слишком внимательный.
— Ты знаешь, сколько брать, — сказал Латиф, приблизившись.
Это был не вопрос.
Я поднял голову.
— А тебя это удивляет?
— Всё меня удивляет, — улыбнулся он. — Шурави после ножа по горам ходит, куст ищет, потом правильно выбирает, какой стебель взять. Режет правильно. Конечно удивляет.
Громила тут же хмуро глянул на него.
— Ты поменьше думай, — буркнул он.
— Хорошо, большой человек. Буду меньше думать.
Но улыбка у него при этом не исчезла.
Когда нужного набралось достаточно, я выпрямился. В боку сразу же тяжело отдало болью. Пришлось переждать секунду, пока отпустит.
Латиф заметил и это. Но сделал вид, что не заметил.
— Ну всё? — спросил Громила. И в интонации его голоса его явственно угадывались другие слова: слава богу, можно вниз.
— Всё, — сказал я.
Латиф вдруг перестал улыбаться.
Вот прямо на глазах. Будто вспомнил что-то.
Он пошарил рукой по поклаже на ишаке. Потом по другой стороне. Потом присел, заглянул под мешок. И, зачем-то, под ишака. Лицо его вытянулось.
— Нет… — пробормотал он. — Нет-нет-нет…
— Что ещё? — спросил Громила так, будто заранее знал, что сейчас что-то начнётся.
Латиф выпрямился медленно. Потёр бороду.
— Ружья нет, — сказал он.
— Какого ещё ружья? — тут же отозвался Громила.
— Моего. Старого. Было привязано сбоку. Видно, когда этот ослиный шайтан рванул, оно и слетело.
Громила закатил глаза.
— Всё. Хватит. Товарищ прапорщик, мы своё сделали. Пошли уже назад.
— Погоди, — сказал я.
— Да чего «погоди»? — Громила уже начал злиться по-настоящему. — Сначала ишак, теперь ружьё, потом ещё, может, тётку его искать пойдём?
Латиф торопливо замотал головой.
— Нет-нет. Тётки не надо. Только… — Он снова замялся. Сглотнул. И сказал уже совсем другим тоном, без прежнего шутовства: — Там недалеко друг мой. Раненый. Для него травы были. Я один не могу к нему идти без ружья. Если шакалы, или кто похуже… — Он развёл руками. — Идти совсем недалеко. Проводите. Только до него.
Вот тут уже и у меня внутри всё подобралось.
Потому что это было именно то, что он недоговаривал с самого начала. И чего хотел от нас на самом деле.
Громила тоже все сразу понял.
— Ну да, — сказал он. — Друг, значит. Конечно. И всё это время ты про друга своего молчал просто потому, что забыл, наверное?
Латиф посмотрел на него прямо в упор. И впервые за всё время без улыбки.
— Потому что вы бы не пошли, — сказал он.
Громила коротко и зло усмехнулся.
— И сейчас не пойдём.
Он посмотрел на меня. Ждал, видимо, что я кивну. И по-своему был абсолютно прав.
Пахло от всего этого скверно. Очень скверно.
Латиф помог нам. Это факт. Вывел на кусты Эфедры. Ишака тоже не выдумал. Но «раненый друг» — вот тут уже начиналась территория, где любой шаг мог привести не туда.
Я смотрел на Латифа и думал.
Если бы хотел завести нас в беду, мог бы сделать это раньше. На подъёме. На открытом склоне. Где угодно. Но не завел. Значит ли это, что и сейчас не врёт? Ничего это не значит. Просто усложняет дело.
С другой стороны, если там и правда раненый, а мы уйдём, то потом уже не узнаем ничего. Ни кто он. Ни что тут вообще происходит. Ни почему местный с ним возится.
А главное — Латиф говорил не как человек, который хочет заманить, а как тот, кого прижало по-настоящему.
— Далеко? — спросил я.
Громила выдохнул так, будто я его лично предал.
Латиф мгновенно ожил.
— Нет. Совсем нет. Вон за тем уступом. В ложбине. Там тень. Там вода рядом. Полчаса, не больше.
— Оружие у него есть? — спросил я.
Латиф помедлил всего на удар сердца.
— Не знаю, — сказал он.
Соврал. Или не договорил. Это было видно.
— Вот! — вскинулся Громила. — Слышали? Уже врёт.
— Я не вру, — быстро сказал Латиф. — Я просто не знаю. Он ранен. Ему не до оружия.
— А нам, значит, до него… — начал было Громила
Я поднял руку, и Громила осёкся.
— Идём, — сказал я. — Но по-моему.
Латиф закивал быстро, охотно.
— Конечно. Конечно.
Громила смотрел на меня так, будто хотел вцепиться в рукав и дотащить обратно вниз силой.
— Товарищ прапорщик…
— Он уже помог, — сказал я негромко, не глядя на него. — Показал, где кусты растут. Значит, пока смысла нас топить у него не нет. Пойдём, посмотрим. Если здесь что-то не так, на заставе должны знать об этом.
— А если не успеем уйти? — так же тихо спросил Громила.
— Тогда будем работать.
Он помолчал. Сжал зубы. Потом коротко кивнул.
— Понял.
Я сам не чувствовал себя спокойным. Наоборот. Всё внутри уже было собрано, как перед входом в тёмный, не знакомый лес. Чутье говорило: здесь опасно. Но это была не холостая тревога. Там впереди и правда могло ждать что-то нехорошее.
— Идёшь первый, — сказал я Латифу.
— Хорошо.
— Один шаг в сторону, и стреляю без предупреждения.
Латив быстро оглянулся через плечо. Улыбка вернулась, но стала уже какой-то нервной.
— Хорошо, шурави-брат. Я не дурак.
— Это мы ещё посмотрим.
Дальше шли иначе.
Не как раньше, когда просто искали куст по склонам. Теперь уже в полной тишине. Латиф впереди, чуть согнувшись, вел ишака за верёвку. Я за ним в нескольких шагах. Громила — правее и чуть сзади, так, чтобы видеть и его, и меня, и фланг.
Местность пошла неприятная. Камень больше, тень гуще, щели между валунами глубже. Здесь было удобно не только прятаться от солнца. Но и готовить засаду.
Я отмечал всё. Каждый уступ. Каждый куст. Каждую складку рельефа, откуда можно было бы открыть огонь.
Латиф шёл быстро, но не суетливо. Несколько раз оглядывался. Но во взгляде его не было ни хитрости, ни страха. В нем скорее читалась нервная торопливость. Будто он боялся, что мы всё-таки передумаем идти с ним.
Минут через десять он замедлился.
Впереди открылась узкая, вдавленная в склон ложбина. С одной стороны — нависший каменный козырёк. С другой — россыпь валунов. В тени под козырьком темнело что-то вроде неглубокой ниши.
Латиф остановился. Повернулся к нам.
— Там, — сказал он тихо.
Я уже держал автомат так, чтобы поднять его можно было за долю секунды.
— Твой друг может ходить?
— Чуть-чуть.
— Зови, — приказал я.
Латиф шагнул вперёд. Шагнул медленно, очень осторожно. И окликнул на своём. Один раз. Потом ещё. Голос у него изменился — стал мягче. Сделался почти заботливым.
Из-под каменного навеса никто не ответил.
Тогда Латиф забеспокоился, сорвался с места и почти побежал вниз.
Громила напрягся, вскинув автомат, но я остановил его. Остановил, потому что видел, что Латиф бежал так, будто ему и в голову не приходило, что его могут застрелить.
— Эй! Эй, Шер-Ага! — крикнул он на русском вдруг. — Я вернулся! Слышишь? Я пришёл! Ты живой?

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Пограничник. Том 16: Позывной: "Дагдар"

----------