Криминалист 6
Алим Тыналин

Агент ФБР Митчелл расследует смерть влиятельного вашингтонского лоббиста Чарльза Уэстона — патологоанатом прописал инфаркт, но тело кремировали слишком быстро. Митчелл добивается эксгумации и находит в печени смертельную дозу дигитоксина, сердечного яда, который никто не искал. Подозрение падает на доктора Фрейзера, семейного врача и любовника вдовы, но его алиби железное. Тогда Митчелл замечает на кухонном подоконнике Маргарет Уэстон горшок с наперстянкой — красивым садовым цветком, каждый лист которого содержит тот же яд. Бывшая медсестра, двадцать четыре года терпевшая изменчивого мужа, вырастила собственную смерть и ввела её капля за каплей. Митчелл получает ордер на арест, но понимает: он доказал убийство, а вот мотив — двадцать четыре года молчания и одна стеклянная банка за холодильником — предстоит раскрыть в зале суда.

====================

Глава 1 Дигитоксин

Глава 1 Дигитоксин
Профессор немедленно приступил к работе.
Стэнфорд надел латексные перчатки, открыл вытяжной шкаф и расставил на рабочей поверхности инструменты штатив с чистыми пробирками, набор пипеток «Эппендорф» разного объема, стеклянную воронку с фильтровальной бумагой, три мерных цилиндра, бутыль с надписью «Метанол, ч. д. а.» и вторую бутыль, «Хлороформ-метанол, 2:1». Рядом поставил маленький настольный гомогенизатор «Поттер-Элвехьем», стеклянный стакан с притертым пестиком, приводимым в движение электромотором, устройство для превращения твердых тканей в однородную кашицу.
— Начнем с экстракции, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, тем профессорским тоном, каким читают лекции даже в пустой аудитории. — Дигитоксин жирорастворимое вещество. Чтобы извлечь его из ткани, нужно разрушить клеточные мембраны и перевести содержимое в раствор.
Он извлек пробирку с образцом печени из контейнера, открыл пробку, пинцетом достал фрагмент ткани, бледно-коричневый, размером с фалангу мизинца, мягкий, пропитанный формалином. Положил на весы, аналитические, «Меттлер», с точностью до десятой доли миллиграмма. Стрелка качнулась и замерла.
— Два целых четыре десятых грамма, — прочитал Сойер, заглядывая через плечо.
— Достаточно. Для радиоиммуноанализа хватит и полграмма, но чем больше исходного материала, тем надежнее результат.
Стэнфорд перенес ткань в стеклянный стакан гомогенизатора, добавил пипеткой пять миллилитров хлороформ-метаноловой смеси, прозрачная жидкость с резким сладковатым запахом, вытяжка справлялась, но все равно ощутимо, и включил мотор. Пестик закрутился, ткань начала разрушаться, превращаясь в мутную розовато-коричневую суспензию. Стэнфорд держал стакан обеими руками, контролируя равномерность перемешивания, — тридцать секунд, сорок, минута. Выключил.
— Экстракт, — сказал он, переливая суспензию через воронку с фильтровальной бумагой в чистую пробирку. Жидкость просачивалась медленно, капля за каплей, оставляя на бумаге кашицу из разрушенных клеток. Фильтрат прозрачный, слегка желтоватый, собирался на дне пробирки. — Здесь все жирорастворимые вещества, содержавшиеся в печени. Стероиды, липиды, жирные кислоты. И если Уэстон получил дигитоксин, то и он тоже.
Пока фильтрат капал, Стэнфорд подготовил следующий этап. Из холодильника, стоявшего в углу лаборатории, обычного бытового «Дженерал Электрик», но с наклейкой «ОСТОРОЖНО, РАДИОАКТИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ» на дверце и замком, он достал два флакона. Первый, маленький, стеклянный, с резиновой мембраной для забора шприцем: этикетка «Анти-дигитоксин, кроличья сыворотка, лот 72–114».
Антитела белки, полученные из крови кроликов, иммунизированных дигитоксином. Каждая молекула антитела распознает и захватывает только молекулу дигитоксина, как ключ подходит только к одному замку. Второй флакон, еще меньше, с желтой наклейкой радиационной опасности: «³Н-дигитоксин, 50 мкКи/мл». Дигитоксин, помеченный тритием, слабым радиоизотопом водорода, встроенным в молекулу. Радиоактивная метка, невидимый маячок, позволяющий отследить судьбу каждой молекулы в растворе.
— Принцип конкуренции, — объяснял Стэнфорд, набирая шприцем микродозу из первого флакона. — Представьте комнату с десятью стульями и двадцатью гостями. Десять стульев это антитела. Десять гостей это меченый дигитоксин, радиоактивный, нам известный. Еще десять гостей — дигитоксин из образца, если он там есть, немеченый, неизвестный. Если в образце нет яда, все десять стульев достанутся меченым молекулам. Радиоактивность связанной фракции максимальная. Но если в образце есть дигитоксин, он займет часть стульев вместо меченого. Радиоактивность связанной фракции упадет. Чем больше яда в образце, тем сильнее падение. Измеряем падение и вычисляем концентрацию.
Сойер писал в блокноте, не отрывая глаз от рук Стэнфорда. Я стоял у стены, смотрел и слушал.
Стэнфорд разлил фильтрат печеночного экстракта по четырем пробиркам, три рабочих и одна контрольная, чистая, без образца. В каждую добавил пипеткой точно отмеренное количество антител, пятьдесят микролитров, крошечная капля, почти невидимая.
Потом столько же меченого дигитоксина из радиоактивного флакона, работая за свинцовым экраном, тонким, фунтов пять весом, стоявшим между ним и штативом с пробирками. Тритий слабый излучатель, бета-частицы не проникают даже через кожу, но лабораторный протокол есть протокол.
— Теперь инкубация, — сказал Стэнфорд, закрывая пробирки пробками и помещая штатив в термостат, металлический шкаф с точным контролем температуры, тридцать семь градусов Цельсия, температура человеческого тела. — Четыре часа. Антитела и дигитоксин должны найти друг друга в растворе, связаться, достичь равновесия. Торопить химию нельзя, если сократить время, результат будет ненадежным.
Он закрыл дверцу термостата. Щелкнул замок. Внутри тихо загудел нагреватель, поддерживая температуру с точностью до десятой градуса.
Четыре часа.
Стэнфорд снял перчатки, вымыл руки, налил себе кофе из термоса на подоконнике. Предложил нам, я согласился, Сойер тоже. Кофе оказался отличный, не из банки, а из зерен, смолотых, видимо, здесь же, в лаборатории, на полке стояла ручная кофемолка «Засенхаус», немецкая, медная, с деревянной рукояткой.
— Четыре часа долгий срок для сидения в лаборатории, — сказал Стэнфорд. — Если у вас дела в городе, агент Митчелл, можете вернуться к семи. Я никуда не уйду.
— Мне нужно поговорить с двумя людьми по делу. Но я хотел бы вернуться до того, как вы начнете измерение.
— К шести тридцати идеально. Инкубация закончится, я разделю фракции, и начнем считать.
Я уехал. Оставил Сойера в лаборатории, молодой патологоанатом пристроился в углу со стулом и блокнотом, готовый ждать четыре часа, как караульный на посту.
Два визита. Первый это Артур Клементс, бывший юрист Уэстона, офис на Коннектикут-авеню. Второй — Роберт Пулман, страховой агент «Провидент Лайф», контора в Джорджтауне.
Сначала к юристу. Артур Клементс, «Клементс, Вудхаус энд Прайс», Коннектикут-авеню, 1620.
Юридическая контора в старом кирпичном доме, третий этаж, приемная с дубовыми панелями, портретами партнеров на стенах и секретаршей в жемчужном ожерелье, печатающей на «Ай-Би-Эм Селектрик» со скоростью пулемета. Клементс принял без записи, я позвонил из автомата на углу, сказал, что я из ФБР, и время нашлось мгновенно.
Кабинет обширный, обставленный тяжелой мебелью из темного ореха. На стенах дипломы Йельской юридической школы и Коллегии адвокатов округа Колумбия в позолоченных рамках.
За столом сидел мужчина лет шестидесяти пяти, худощавый, в костюме-тройке, серебряные волосы зачесаны назад, лицо вытянутое, породистое, с тонким носом и тонкими губами. Руки длинные, ухоженные, с золотыми запонками и кольцом выпускника Йеля на мизинце. Юрист старой вашингтонской школы, из тех, у кого сенаторы обедают по пятницам и чьи телефонные номера записаны в блокнотах помощников Белого дома.
— Чарльз Уэстон, — сказал Клементс, сложив руки домиком перед подбородком. — Двадцать лет мой клиент. Порядочный человек. Упрямый, но порядочный.
— Вы готовили изменение завещания.
— Да. Чарльз позвонил мне четвертого августа. Попросил о встрече, срочно. Пришел на следующий день, сел в это самое кресло, — Клементс кивнул на кресло, в котором я сидел, и сказал: «Артур, я хочу вывести Маргарет из завещания. Полностью. Дом, счета, активы, все переписать на благотворительный фонд Джорджтаунского университета. Маргарет получит минимум, положенный по закону штата, и ни цента сверху.»
— Он назвал причину?
Клементс помолчал. Адвокатская тайна территория деликатная, но человек мертв, а ФБР интересуется не просто так.
— Назвал. Обнаружил, что Маргарет ведет роман с семейным врачом, доктором Алланом Фрейзером. Чарльз нашел письма, настоящие бумажные письма, не телефонные записки, а письма, спрятанные в шкатулке для украшений на туалетном столике Маргарет. Три или четыре штуки, написанные от руки, почерком, который Чарльз не узнал, но содержание не оставляло сомнений. Подписаны инициалами «А. Ф.». Чарльз сопоставил с визитами Фрейзера в дом, тот приходил раз в две недели, якобы на осмотры, и все стало на места.
— Уэстон хотел развод?
— Хотел. Но сначала защитить активы. Развод в округе Колумбия предполагает раздел имущества, а имущество Чарльза, дом в Кливленд-Парке, стоимостью около четырехсот тысяч, инвестиционный портфель на шестьсот тысяч, банковские счета, плюс доля в лоббистской фирме «Уэстон, Грир энд Ассошиэйтс». Если Маргарет получит адвоката посерьезнее, а она получит, суд может присудить ей до половины. Чарльз хотел перевести основные активы в фонд до подачи на развод, чтобы делить стало нечего.
— Вы начали готовить документы?
— Начал. Но медленно, — Клементс развел руками, — признаю. Такие вещи требуют аккуратности, оценка активов, согласование с банком, регистрация фонда, налоговые последствия. Чарльз хотел все за неделю, я объяснил, что нужен месяц минимум. Он разозлился. Сказал, что я тяну время. Позвонил и сообщил, что переходит к другому юристу, Филипу Бреннану из «Бреннан энд Лоу» на Кей-стрит. Я не стал удерживать. Передал документы Бреннану. — Клементс посмотрел на свои руки. — А через три недели Чарльз умер.
— Бреннан успел подготовить новое завещание?
— Насколько мне известно, нет. Бреннан работает быстрее меня, но не быстрее смерти.
Завещание не изменено. Маргарет Уэстон осталась единственной наследницей.
— Мистер Клементс, Чарльз рассказал жене о том, что знает про роман?
— Не знаю. Он не упоминал. Но Чарльз человек прямой. Если знал, мог и сказать. А мог и промолчать, чтобы не спугнуть, пока документы не готовы. — Клементс помолчал. — Агент Митчелл, вы спрашиваете вещи, которые обычно задают не по делу о страховом мошенничестве.
— Дело может оказаться шире, чем мошенничество.
Клементс посмотрел на меня долгим, юридически выверенным взглядом.
— Если вам нужны мои показания в суде, я готов. Адвокатская тайна прекращается со смертью клиента, если речь идет об уголовном расследовании.
— Возможно, понадобятся. Благодарю, мистер Клементс.
Вышел на Коннектикут-авеню. Полуденная толпа, чиновники из близлежащих министерств, идущие на обед, секретарши с бумажными пакетами из деликатесов, курьеры на велосипедах. Газетный киоск на углу, заголовок «Пост»: что-то об Уотергейте, как всегда. Я купил хот-дог у уличного продавца за тридцать пять центов, сосиска в мягкой булке, горчица, релиш, и ел на ходу, торопясь ко второму визиту.
Роберт Пулман, страховой агент «Провидент Лайф», принимал в конторе на Тридцать первой улице в Джорджтауне, первый этаж двухэтажного дома, витрина с золотыми буквами «Провидент Лайф Иншуранс Ко.» и зеленым логотипом, щит с дубовым листом. Внутри два стола, четыре стула для клиентов, шкаф с папками, календарь с видом Аппалачских гор и кофеварка «Мистер Коффи» на подоконнике, в углу подставка с рекламными буклетами и пепельница на хромированной ножке.
Пулман, мужчина лет сорока пяти, среднего роста, плотный, в коричневом костюме, галстук горчичного цвета, на лацкане значок «Провидент Лайф», золотой, с цифрой «10», десять лет в компании. Лицо круглое, мясистое, дружелюбное, из тех лиц, что продают страховки и подержанные машины, открытое, располагающее, внушающее доверие ровно настолько, чтобы клиент подписал полис. Руки мягкие, рукопожатие влажное.
— Конечно, помню полис Уэстона, — сказал Пулман, раскрыв картотечный ящик и вынув папку, толстую, с желтыми закладками по краям. — Клиент с шестьдесят пятого года. Первоначальный полис на шестьсот тысяч долларов страхового покрытия на случай смерти. В шестьдесят девятом увеличил до миллиона двухсот. Стандартная индексация, ничего необычного.
— А августовское увеличение?
Пулман пролистал папку, нашел нужный лист.
— Третьего августа. Заявление на увеличение покрытия с миллиона двухсот до двух миллионов. — Он протянул мне копию заявления, стандартный бланк «Провидент Лайф», голубой, с напечатанными полями и рукописным заполнением. — Вот, пожалуйста.
Я взял бланк. Поля заполнены, фамилия страхователя, номер полиса, прежняя и новая суммы покрытия, причина увеличения: «Возросшие обязательства по содержанию имущества.» Внизу подпись. «Чарльз Э. Уэстон», округлым, уверенным почерком.
— Кто подал заявление?
— Миссис Уэстон. Маргарет. Позвонила второго августа, спросила про процедуру увеличения. Я объяснил, что нужно заявление с подписью страхователя, медицинская справка при увеличении свыше пятидесяти процентов от текущего покрытия и оплата увеличенной премии. Она приехала на следующий день, привезла заявление, уже подписанное мужем.
— Вы видели, как мистер Уэстон подписывал его?
— Нет. Заявление привезла миссис Уэстон. Она сказала, что Чарльз подписал утром, перед уходом на работу, не мог приехать лично. Это обычная практика, супруги часто привозят документы друг за друга.
— Медицинская справка?
Пулман снова полистал папку.
— Вот. Справка от доктора Аллана Фрейзера, семейного врача Уэстонов. Датирована третьим августа, тем же днем. «Чарльз Э. Уэстон, 61 год, состояние здоровья удовлетворительное, противопоказаний к увеличению страхового покрытия не выявлено.» Подпись и печать доктора Фрейзера.
Фрейзер. Семейный врач, любовник жены, подписавший справку о здоровье мужа за семь недель до его смерти. Справку, которая позволила увеличить полис с миллиона двухсот до двух миллионов. Восемьсот тысяч долларов разницы, и подпись Фрейзера под словами «противопоказаний не выявлено».
— Мистер Пулман, мне нужно заявление с подписью Уэстона и медицинская справки Фрейзера. Официальное изъятие, под протокол.
Пулман слегка побледнел.
— Это… Мне нужно согласовать с руководством…
— Руководство вашей компании обратилось в ФБР через частного детектива Пирса. Они хотят знать, платить два миллиона или нет. Я помогаю им получить ответ. Копии, пожалуйста.
Пулман посмотрел на удостоверение, потом на меня, потом на папку. Вздохнул, и отдал документы. Я забрал их, подписал квитанцию изъятия, поблагодарил Пулмана и вышел.
Затем остановился у таксофона на углу М-стрит и Тридцать первой, бросил десять центов, позвонил в балтиморское отделение ФБР и попросил дежурного агента, того же рыжего парня с веснушками, поднять справку по доктору Аллану Фрейзеру. Все данные по нему, какое у него образование, где взял лицензию, специализация, место практики, адрес, семейное положение, есть ли судимости. Рыжий попросил подождать минут пять, но вернулся даже раньше этого срока и сообщил данные.
— Вот данные по Фрейзеру, сэр. — я услышал шорох бумаги. — Аллан Джеймс Фрейзер, сорок четыре года. Родился в Филадельфии. Медицинский факультет Пенсильванского университета, выпуск пятьдесят четвертого. Интернатура в госпитале Джонса Хопкинса, Балтимор. Специализация кардиология. Частная практика в Джорджтауне с шестьдесят второго года, адрес Висконсин-авеню, 3340, кабинет двести шесть. Женат, двое детей. Судимостей нет, штрафов нет, жалоб в медицинскую коллегию нет. Чистый послужной список.
Ага вот оно что. Я ощутил азарт охотника, напавшего на след жертвы.
Кардиолог. Специализация сердечная недостаточность и аритмии. Человек, выписывающий дигитоксин пациентам по рецепту, хранящий его в сейфе кабинета, знающий дозировку, механизм действия, скорость всасывания и метаболизм в печени. Человек, умеющий сделать инъекцию так, чтобы след иглы не нашел патологоанатом.
К шести двадцати пяти я вернулся в лабораторию.

----------

Глава 2 Вдова

Глава 2 Вдова
Стэнфорд стоял у рабочего стола, перчатки надеты, термостат открыт, штатив с пробирками извлечен. Сойер рядом, блокнот наготове.
— Вы вернулись как раз вовремя, — сказал Стэнфорд. — Инкубация завершена. Сейчас произойдет разделение фракций.
Он взял первую пробирку, рабочую, с экстрактом печени Уэстона, и добавил в нее реагент: насыщенный раствор сульфата аммония, белесый, мутный. Жидкость в пробирке помутнела, антитела, связавшиеся с дигитоксином (меченым или немеченым), выпали в осадок, образуя хлопья на дне.
Несвязанный дигитоксин остался в растворе. Стэнфорд поместил пробирку в центрифугу, настольную, «Интернэшнл Клиникал», с откидной крышкой и восемью гнездами для пробирок. Включил. Центрифуга завыла, набирая обороты, три тысячи в минуту, пробирки размазались в мерцающий круг. Пять минут.
Остановилась. Стэнфорд извлек пробирку. На дне остался плотный белый осадок, сверху прозрачная жидкость. Он аккуратно слил жидкость в отдельную пробирку, промыл осадок буферным раствором, слил снова. Повторил процедуру для трех остальных пробирок, три рабочих, одна контрольная.
— Теперь считаем, — сказал он и перенес все четыре пробирки к радиоиммуноанализатору «Баумэн РИА-100».
Прибор напоминал небольшой кассовый аппарат, металлический корпус, сверху круглый колодец из свинца, куда помещалась пробирка, сбоку панель с переключателями, циферблатами и окошком цифрового счетчика.
Внутри сцинтилляционный кристалл, преобразующий бета-излучение трития в световые вспышки, и фотоумножитель, считающий вспышки. Каждая вспышка распад одного атома трития.
Чем больше вспышек, тем больше радиоактивного дигитоксина связалось с антителами. Чем меньше, тем больше обычного, немеченого дигитоксина в образце вытеснило меченый.
Стэнфорд поставил контрольную пробирку, без образца, только антитела и меченый дигитоксин, в колодец. Закрыл свинцовую крышку. Нажал кнопку «Счет». Прибор загудел, цифры на счетчике побежали быстро, размываясь в мелькание. Минута. Две.
Звуковой сигнал. Стэнфорд записал число на листе бумаги: 12 470 импульсов в минуту.
— Контроль, — сказал он. — Двенадцать тысяч четыреста семьдесят. Максимальное связывание. Все стулья заняты мечеными гостями. Это наш потолок.
Сойер записал число, обвел кружком.
Стэнфорд извлек контрольную пробирку и поставил первую рабочую. Закрыл крышку. Нажал кнопку.
Гудение. Цифры на счетчике.
Звуковой сигнал.
Стэнфорд посмотрел на число. Потом посмотрел на меня. Потом записал на листе, ровным профессорским почерком: 4 380 импульсов в минуту.
— Четыре тысячи триста восемьдесят, — произнес он. — При контроле в двенадцать четыреста семьдесят. Падение на шестьдесят пять процентов.
Тишина в лаборатории. Гул вентиляции, далекий звук шагов в коридоре за дверью.
— Что это значит? — спросил Сойер, хотя по его лицу видно, что он уже понял.
Стэнфорд поставил вторую рабочую пробирку. Нажал кнопку. Подождал. Сигнал. Четыре тысячи сто девяносто. Третью. Четыре тысячи четыреста двадцать. Три результата в пределах погрешности друг друга, разброс менее пяти процентов, превосходная воспроизводимость.
Стэнфорд снял перчатки, положил на стол. Взял калькулятор, ручной, «Хьюлетт-Паккард», маленький, новейшая модель, стоит под триста долларов, и начал считать, сверяясь с калибровочной кривой, приколотой к стене над столом, графиком зависимости радиоактивности от концентрации дигитоксина, построенным по стандартным растворам.
Считал минуту. Записал результат. Подчеркнул дважды.
— Концентрация дигитоксина в ткани печени Чарльза Уэстона двести восемьдесят нанограмм на грамм, — сказал он. Голос ровный, но чуть тише обычного. — Терапевтический уровень при лечении аритмии составляет от десяти до двадцати пяти нанограмм на грамм. Токсический начинается от пятидесяти. Летальный от ста.
Он положил калькулятор на стол.
— Двести восемьдесят нанограмм это почти втрое выше летального порога. Чарльз Уэстон получил дозу дигитоксина, достаточную, чтобы убить троих мужчин его комплекции. — Стэнфорд посмотрел на меня, потом на Сойера. — Это не сердечный приступ, джентльмены. Это убийство.
Сойер медленно опустил блокнот. На странице столбцы цифр, записанных торопливым почерком, последняя строка подчеркнута: «280 нг/г — ЛЕТАЛЬНАЯ». Руки чуть дрожали. Не от страха, от осознания происходящего.
— Доктор Стэнфорд, — сказал я, — мне нужен письменный протокол экспертизы. Описание метода, калибровочные данные, результаты всех четырех пробирок, расчет концентрации, вывод. С подписью и печатью университета. Две копии, одна для федерального прокурора, вторая в дело.
— Подготовлю к утру. — Стэнфорд вымыл руки, снял халат, повесил на крючок у двери. Под халатом тот же твидовый пиджак с заплатками на локтях. Университетский профессор, проведший послеобеденные часы за доказательством убийства, о котором не знал ни один патологоанатом в стране. — Агент Митчелл, это первый задокументированный случай определения дигитоксина в судебно-медицинских образцах методом радиоиммуноанализа. Первый. Могу я опубликовать методику в «Джорнэл оф Форенсик Сайенсиз»? После завершения дела, разумеется.
— После завершения, конечно.
— И еще. — Стэнфорд посмотрел на пробирки в штативе, на анализатор, на калибровочную кривую на стене. — Кто бы ни ввел Уэстону эту дозу, он знал, что делает. Двести восемьдесят нанограмм на грамм в печени означают разовую дозу примерно в три-четыре миллиграмма. Это десять-пятнадцать таблеток дигитоксина по ноль два пять миллиграмма или одна инъекция концентрированного раствора. Таблетки жертва заметила бы по горькому вкусу. Значит инъекция. А инъекцию умеет сделать незаметно только медик.
— Или человек с медицинским образованием, — добавил Сойер.
— Или человек с медицинским образованием, — согласился Стэнфорд.
Я забрал контейнер с оставшимися образцами, они еще пригодятся для повторного анализа, если защита потребует независимой экспертизы. Попрощался со Стэнфордом, пожал руку Сойеру, молодой патологоанатом остался в лаборатории, обсуждать с профессором детали методики, два человека, нашедших общий язык над пробирками с радиоизотопами.
Вышел на улицу. Осенний вечер, темный, прохладный, с запахом палой листвы и дымком из каминов, в Джорджтауне топили камины уже с начала месяца, старые дома, кирпичные, плохо держат тепло. Фонари горели желтоватым светом вдоль тротуара. Студенты возвращались с вечерних занятий, несли учебники и кофейные стаканчики. Нормальный вечер понедельника в нормальном городе.
Я сел в машину и завел мотор. Выехал на Висконсин-авеню, в сторону Пенсильвания-авеню и здания ФБР.
Двести восемьдесят нанограмм. Втрое больше летальной дозы. Кто-то не экономил.
* * *
Кливленд-Парк один из самых дорогих жилых районов Вашингтона, к северо-западу от центра, по Коннектикут-авеню за Национальным зоопарком. Тихие улицы, обсаженные дубами и платанами, тротуары из старого кирпича, чугунные фонари, живые изгороди из самшита и падуба. Дома преимущественно кирпичные, трехэтажные, построенные в двадцатых и тридцатых годах для высшего вашингтонского чиновничества: сенаторы, послы, лоббисты, генералы в отставке. Район, где газоны стригут дважды в неделю, мусорные баки не стоят на тротуаре и полицейский патруль проезжает чаще, чем почтальон.
Дом Уэстонов на Тилден-стрит номер 3214, стоял в середине квартала, за невысокой каменной оградой с кованой калиткой. Трехэтажный, кирпичный, в георгианском стиле, симметричный фасад, белые наличники на окнах, полукруглое слуховое окно под крышей, парадная дверь темно-зеленая, с латунным молотком в виде львиной головы.
Палисадник ухоженный, стриженый самшит, хризантемы в каменных вазонах, дорожка из плитняка, ведущая к ступеням. На подъездной аллее справа от дома стоял темно-бордовый «Линкольн Континенталь» шестьдесят девятого или семидесятого года, огромный, лакированный, с виниловой крышей, колесные колпаки сверкали на солнце. Автомобиль вдовы. Или автомобиль покойного, оставшийся вдове.
Я позвонил накануне вечером, представился, попросил о встрече. Маргарет Уэстон согласилась без колебаний, «Конечно, агент Митчелл, приезжайте в десять, я дома». Голос ровный, контролируемый, с той особой интонацией вежливой печали, какую вырабатывают жены вашингтонских лоббистов к третьей неделе траура, достаточно скорби, чтобы выглядеть убитой горем, достаточно самообладания, чтобы принимать визитеров и подписывать документы.
Маркус остался в машине, я решил идти один, без напарника. Разговор с вдовой требует тишины и внимания, а два агента в гостиной это допрос, не беседа. Допрос будет потом, если Стэнфорд окажется прав. А пока визит соболезнования и несколько обычных вопросов по страховому делу.
Я поднялся по ступеням, взялся за латунного льва и постучал, два раза, не слишком громко.
Дверь открылась через полминуты.
Маргарет Уэстон. Пятьдесят три года, согласно справке, выглядела на сорок пять, может, на сорок семь. Невысокая, пять футов четыре дюйма, хрупкого сложения, с тонкими запястьями и узкими плечами.
Лицо овальное, правильное, с мелкими чертами, маленький рот, прямой нос, высокий лоб. Глаза серо-голубые, большие, с тяжелыми веками, придающими взгляду выражение усталой грусти. Волосы темно-русые с проседью, уложенные волной, аккуратно, как после парикмахерской.
Черное платье, шерстяное, простого покроя, длиной ниже колена, с длинными рукавами и закрытым воротом. Жемчужные серьги, одинарные. Обручальное кольцо на пальце золотое, с небольшим бриллиантом. Траурный наряд, элегантный и сдержанный, без театральности, но продуманный до последней детали.
— Агент Митчелл? — Голос мягкий, негромкий, с легкой хрипотцой. — Проходите, пожалуйста.
Я вошел в прихожую, просторную, с мраморным полом, зеркалом в золоченой раме и вешалкой из темного дерева, на которой висело мужское пальто, твидовое, серое, видимо, Уэстона, не убранное после смерти. Маленькая деталь, намеренная или нет, пальто мертвого мужа в прихожей создает атмосферу, напоминает гостю, что в этом доме произошла утрата.
Гостиная большая, светлая, с высокими потолками и двумя окнами на Тилден-стрит. Мебель дорогая, но не кричащая, диван и два кресла, обтянутых бледно-зеленым шелком, кофейный столик из полированного ореха, камин с мраморной полкой, над камином, масляный пейзаж, река, холмы, осенний лес, манера Хадсонской школы, наверняка подлинник.
На каминной полке фотографии в серебряных рамках: молодые Уэстоны на свадьбе, Чарльз Уэстон с каким-то сенатором на лужайке Белого дома, Маргарет с букетом роз на фоне Эйфелевой башни. На книжных полках энциклопедии, альбомы по искусству, несколько романов.
Ковер персидский, бордово-синий, с мелким узором. Пахло лавандой и свежими цветами, на кофейном столике стояла ваза с белыми хризантемами.
Маргарет указала на кресло.
— Присаживайтесь. Кофе?
— Нет, благодарю, миссис Уэстон.
Она села напротив, на диван, сложив руки на коленях, колени вместе, спина прямая. Поза женщины, привыкшей принимать гостей и контролировать каждый жест, каждое движение. Даже в трауре осанка хозяйки дома.
— Миссис Уэстон, спасибо, что приняли меня. Я понимаю, что это трудное время.
— Спасибо. — Короткий кивок, одно движение. — Чем могу помочь?
— Страховая компания «Провидент Лайф» проводит стандартную проверку перед выплатой по полису. Это обычная процедура при суммах свыше определенного порога. ФБР участвует, потому что полис оформлен через юридическое лицо, зарегистрированное в другом штате. Чистая формальность.
Выражение «чистая формальность» я произнес ровно, без нажима, слова, призванные успокоить и одновременно открыть дверь для вопросов, которые формальностью не являются.
— Конечно, — сказала Маргарет. — Спрашивайте. Я понимаю, что сумма значительная, и у компании есть основания для проверки.
Она ждала этого визита. Подготовилась. Черное платье, жемчужные серьги, аккуратная прическа, ваза с цветами. Все на месте, все выстроено.
— Расскажите о последних неделях жизни вашего мужа. Как он себя чувствовал?
Маргарет наклонила голову, чуть набок, жест задумчивости, отрепетированный или непроизвольный, я не мог определить.
— Чарльз работал очень много, особенно в последний год. Лоббистский бизнес это постоянное напряжение, встречи, приемы, звонки, перелеты. Он жаловался на усталость, начиная с июля, примерно. Говорил, что плохо спит, что ноги тяжелеют к вечеру, что иногда сердце стучит неровно. Я просила его сходить к доктору Фрейзеру, но Чарльз отмахивался. Говорил: «Мне шестьдесят один год, Маргарет, чего ты ожидаешь? Что я буду прыгать, как двадцатилетний?» — Она слегка улыбнулась, печально, одними уголками губ. — Так он всегда говорил. Упрямый мужчина. Не верил врачам.
— Но доктор Фрейзер посещал его регулярно?
— Да. Аллан… доктор Фрейзер приезжал раз в две недели, на домашний осмотр. Давление, пульс, общее состояние. Чарльз соглашался на домашние визиты, хотя в клинику идти отказывался. Аллан старый друг семьи, они знакомы двенадцать лет, Чарльзу с ним комфортнее, чем в больничном кабинете.
Старый друг семьи. Двенадцать лет. Комфортно. Слова подобраны тщательно, не «наш врач» или «доктор Фрейзер», а «Аллан», по имени, с объяснением, почему по имени. Маргарет выстраивала образ, врач друг, человек близкий, доверенный, чье присутствие в доме естественно и не вызывает вопросов.
Я записывал в блокнот, не торопясь, аккуратным почерком, давая ей время между вопросами. Люди, готовящие ответы заранее, нервничают, когда паузы слишком коротки, некуда вставить заготовленную фразу.
Я давал ей пространство. И она заполняла его, подробно, обстоятельно, с деталями, какие редко запоминают люди, не ожидающие допроса.
— В последнюю неделю Чарльз дважды просыпался ночью с одышкой. Один раз, во вторник, кажется, я услышала, как он встает, и нашла его на кухне, пил воду, бледный, сказал, что приснился кошмар. Второй раз, в четверг, жаловался на тошноту утром, не позавтракал. Я предложила вызвать Аллана, Чарльз сказал не надо, пройдет. В субботу вечером чувствовал себя лучше, мы ужинали вдвоем, он даже выпил бокал вина. А в воскресенье утром… — Голос дрогнул. Маргарет достала из рукава платья белый носовой платок, промокнула уголки глаз. — В воскресенье утром я проснулась и увидела, что он лежит неподвижно. Позвала, не отвечает. Потрогала, холодный. Я закричала, позвонила в скорую. Они приехали, но уже…
Она замолчала. Носовой платок прижат к губам, глаза закрыты. Минута тишины. Часы на каминной полке тикали мерно, как метроном.
Я ждал.
Маргарет открыла глаза, убрала платок. Спина снова прямая, руки на коленях.
— Простите.
— Понимаю, миссис Уэстон. Еще один вопрос, если позволите. — Я перевернул страницу блокнота. — Ваш муж недавно менял юриста. Перешел от Артура Клементса к Филипу Бреннану. Вы знаете, почему?
Пауза. Доля секунды, меньше, чем нужно, чтобы моргнуть, но достаточно, чтобы заметить. Крошечная задержка между вопросом и ответом, заполненная чем-то, что не было размышлением, потому что ответ уже готов, а микроскопическим усилием контроля, как у стрелка, задерживающего дыхание перед нажатием на спуск.
— Чарльз не обсуждал юридические дела со мной, — сказала Маргарет. — Он считал, что жене не нужно знать подробности бизнеса. Старомодный мужчина, в этом смысле. — Легкая улыбка, трогательная, чуть виноватая. — Я знала, что он работал с мистером Клементсом много лет, и однажды за ужином упомянул, что перешел к другому юристу. Причину не назвал. Я не спрашивала.
Не знала. Не спрашивала. Не обсуждал.
Три отрицания подряд. Люди, говорящие правду, обычно не отрицают так последовательно. Они говорят: «Кажется, что-то такое слышала», или «Может быть, упоминал, я не помню», или «Да, сменил юриста, но я не вникала.» Тройное отрицание значит другое, оно перекрывает все выходы разом, как человек, закрывающий все двери в комнате, прежде чем сесть.
Я не стал уточнять. Не стал спрашивать о завещании, о разводе, о письмах доктора Фрейзера, найденных в шкатулке. Рано.
Маргарет не подозреваемая. Она вдова, отвечающая на вопросы ФБР по страховому делу. Если я сейчас покажу, что знаю больше, чем говорю, она позвонит адвокату, адвокат потребует ордер, а для ордера мне нужен протокол Стэнфорда, подписанный, заверенный, с печатью Джорджтаунского университета. Протокол, которого пока нет на бумаге.
— Благодарю, миссис Уэстон. Это все на сегодня.
— Если вам нужно что-то еще, звоните. — Она встала, разгладила платье. — Я хочу, чтобы страховая компания убедилась и выплатила. Чарльз всю жизнь платил премии. Это наши деньги по праву.
Наши. Не «мои», а «наши». Тонкость, наверняка непроизвольная. Или наоборот, тщательно рассчитанная.
Маргарет проводила меня до двери, через прихожую, мимо твидового пальто на вешалке. Я надел ботинки на крыльце, здесь не разувались, но я машинально наклонился завязать шнурок, и в этот момент через открытую дверь кухни, слева от прихожей, увидел подоконник.
На подоконнике, в ряд с другими комнатными растениями, фиалкой в керамическом горшке и маленьким фикусом, стоял глиняный горшок с высоким растением.
Стебель прямой, фута два с половиной в высоту, листья крупные, овальные, бархатистые, серо-зеленые. И цветы, длинные кисти поникших колокольчиков, лиловых, с темными крапинками внутри венчика. Крупные, яркие, красивые.
Наперстянка. Дигиталис пурпуреа. Садовое растение, декоративное, распространенное в палисадниках и на подоконниках по всему Восточному побережью.
Каждая часть, листья, стебли, цветы, семена, содержит сердечные гликозиды: дигитоксин, дигоксин, гитоксин. В терапевтической дозе лекарство, спасающее жизни. В высокой — яд, отнимающий их. Одного грамма сухих листьев достаточно, чтобы вызвать остановку сердца у взрослого мужчины.
Я выпрямился, завязав шнурок.
— Красивые цветы, — сказал я, кивнув в сторону кухни.
Маргарет проследила мой взгляд.
— Наперстянка, — сказала она. — Foxglove. Я выращиваю ее много лет. Обожаю этот лиловый оттенок. — Она улыбнулась. — Чарльз не любил комнатные цветы, говорил, что от них пыль. Но наперстянку терпел, признавал, что красивая.
— Действительно красивая, — сказал я.
Попрощался. Спустился по ступеням, прошел по дорожке из плитняка, через калитку, к машине. Маркус ждал за рулем, окно опущено, локоть на дверце.
Сел в машину. Закрыл дверь.
— Как? — спросил Маркус.
— Готовилась. Ответы подробные, выстроенные, без заминок. Слишком подробные, описала каждый день последней недели мужа, включая то, что ел на ужин в субботу. Когда спросил про смену юриста, на долю секунды замерла, потом сказала, что ничего не знала. Три раза повторила, что не знала. И на кухонном подоконнике горшок с наперстянкой.
Маркус повернул голову. Медленно.
— Наперстянка.
— Да. Дигиталис пурпуреа. Источник дигитоксина. Растет прямо у нее на кухне.
Маркус смотрел на дом, на кирпичный фасад, белые наличники, зеленую дверь с латунным львом. Потом сказал:
— Может, она просто любит цветы.
— Может быть.
Он завел мотор. Мы выехали с Тилден-стрит, мимо подстриженных изгородей и кирпичных фасадов, мимо «Линкольна» вдовы, блестящего на солнце, и свернули на Коннектикут-авеню, в сторону центра.
Осеннее утро, деревья в Кливленд-Парке золотые и красные, листья медленно падали на дорожки и газоны. Красивый район, тихий, дорогой. Район, где люди выращивают наперстянку на подоконнике и получают два миллиона долларов страховки за мертвого мужа.

----------

Глава 3 Доктор

Глава 3 Доктор
Дэйв работал из Вашингтона, пока мы с Маркусом ездили по Балтимору и Кливленд-Парку.
Работал так, как умел, методично, упрямо, с телефоном в одной руке и блокнотом в другой, обзванивая базы данных, регистрационные палаты, кредитные бюро и справочные службы. К среде на моем столе лежала стопка из четырнадцати страниц, все, что Дэйв накопал по окружению Уэстонов за два дня.
Среди прочего два факта, от которых стало жарко.
Первый: доктор Аллан Фрейзер, кардиолог, не просто навещал Уэстона на дому и не просто дружил с семьей двенадцать лет. Он снимал летний коттедж в том же поселке на Чесапикском заливе, где Уэстоны проводили каждое лето, «Бэй Хейвен», закрытое сообщество домовладельцев к югу от Аннаполиса, сорок коттеджей на берегу, частный пляж, лодочная пристань.
Фрейзер снимал коттедж номер двадцать три, Уэстоны владели номером девятым. Триста ярдов по пляжу друг от друга. Три лета подряд семидесятый, семьдесят первый, семьдесят второй. Информация поступила от управляющего поселком, с которым Дэйв разговаривал по телефону полчаса.
Второй факт: Маркус пробил финансы Фрейзера через кредитное бюро «Эквифакс» и обнаружил долг, двадцать две тысячи долларов перед частным кредитором, срок погашения в ноябре. Двадцать две тысячи серьезная сумма для врача с частной практикой, зарабатывающего, по оценке налоговой службы, около тридцати пяти-сорока тысяч в год.
Долг. Доступ к дигитоксину. Близость к семье. Близость к жене. Летний поселок, триста ярдов по пляжу.
Все складывалось в картину, простую и убедительную, как учебное пособие для начинающих следователей, врач-любовник, обремененный долгами, убивает мужа пациентки, чтобы получить деньги и женщину. Мотив, средство, возможность, три угла треугольника, замыкающегося на Фрейзере.
В четверг утром мы с Маркусом поехали к нему. Без предупреждения, без звонка, я хотел видеть первую реакцию, не отрепетированную, не отфильтрованную через адвоката.
Кабинет Фрейзера находился на Висконсин-авеню, 3340, второй этаж, над магазином антикварной мебели. Дверь с латунной табличкой: «Д-р Аллан Дж. Фрейзер, кардиолог. Прием по записи.»
Приемная маленькая, чистая, четыре стула с мягкими сиденьями, журнальный столик с номерами «Тайм» и «Лайф», на стене акварель с видом Чесапикского залива, парусник на закате. За стеклянной перегородкой сидела медсестра-секретарь, женщина лет сорока, в белом халате, поднявшая глаза от карточки пациента.
— У доктора Фрейзера прием до двенадцати. Вы записаны?
Я показал удостоверение.
— ФБР. Нам нужно пять минут. Срочно.
Медсестра побледнела, нажала кнопку интеркома, сказала что-то тихо. Через минуту дверь кабинета открылась.
Аллан Фрейзер. Сорок четыре года, среднего роста, худощавый, подтянутый, тело человека, следящего за собой, бегающего по утрам или играющего в теннис. Лицо продолговатое, загорелое, с резкими чертами, выступающие скулы, узкий подбородок, прямой нос.
Глаза темно-карие, умные, настороженные. Волосы черные, с ранней сединой на висках, зачесанные назад. Белый халат поверх голубой рубашки и темного галстука.
На нагрудном кармане вышитое имя и эмблема Американского общества кардиологов. В руке стетоскоп, снятый с шеи и зажатый между пальцами, как карандаш.
— Агенты? — Голос настороженный, но пока под контролем. — Проходите.
Кабинет средних размеров, светлый, с окном на Висконсин-авеню. Стол из светлого дерева, на нем электрокардиограф «Берт» с катушкой бумажной ленты, модель человеческого сердца из розового пластика в натуральную величину, разборная, с отделяющимися камерами и клапанами.
На стене дипломы, Пенсильванский университет, госпиталь Джонса Хопкинса, сертификат Американской коллегии кардиологии. Рядом фотография, молодой Фрейзер в белом халате, рядом с пожилым врачом, оба улыбаются, на заднем плане здание Хопкинса.
Книжный шкаф с медицинскими справочниками: «Харрисоновы принципы внутренней медицины», «Фармакология» Гудмана и Гилмана, «Электрокардиография» Фридберга. На подоконнике маленький кактус в горшке и семейная фотография, Фрейзер с женщиной и двумя детьми-подростками на берегу залива, все в купальных костюмах, загорелые, смеющиеся.
Я сел напротив Фрейзера, Маркус у двери, блокнот на колене. Достал из папки распечатку протокола Стэнфорда, две страницы, цифры, графики, на второй странице итоговая строка с концентрацией дигитоксина подчеркнута красным карандашом, и положил перед Фрейзером на стол, поверх пластикового сердца.
— Доктор Фрейзер, ваш пациент Чарльз Уэстон умер от отравления дигитоксином. Концентрация в ткани печени двести восемьдесят нанограмм на грамм. Втрое выше летального порога. Это не инфаркт и не сердечная недостаточность. Это убийство.
Фрейзер посмотрел на распечатку. Потом на подчеркнутое число. Потом на меня.
Цвет ушел с его лица в три секунды, загар остался, но кожа под ним стала серой, как оштукатуренная стена. Зрачки расширились.
Стетоскоп выпал из пальцев и упал на стол с глухим металлическим стуком. Рука, потянувшаяся подобрать его, промахнулась на дюйм, мелкий тремор, непроизвольный, адреналиновый.
Не та реакция, которую показывает виновный. Виновный готовится, репетирует, контролирует лицо, как Маргарет Уэстон в гостиной с хризантемами. Виновный бледнеет, но не роняет стетоскоп. Фрейзер реагировал как человек, получивший удар наотмашь, не защита, а шок.
Но шок мог быть и другим: не «меня раскрыли», а «это правда и я ни при чем, но мне конец».
— Двести… двести восемьдесят? — Голос осекся. Он откашлялся, взял распечатку, стал читать, быстро, глазами перебегая со строки на строку. Руки тряслись, бумага дрожала. — Радиоиммуноанализ… тритиевая метка… антитела к дигитоксину… — Он поднял голову. — Кто делал анализ?
— Доктор Уильям Стэнфорд, фармакологический факультет Джорджтаунского университета.
— Стэнфорд. — Фрейзер закрыл глаза на секунду. — Я читал работы Стэнфорда. Метод надежный. Если он получил двести восемьдесят… — Открыл глаза. — Агент Митчелл, я никогда не выписывал Чарльзу дигитоксин. Никогда. У него не диагностирована аритмия, не диагностирована сердечная недостаточность, нет ни одного показания для назначения сердечных гликозидов. Проверьте мой рецептурный журнал, каждый рецепт подотчетен аптечному совету, каждый экземпляр хранится. Я выписываю дигитоксин трем пациентам, все трое, подтвержденная фибрилляция предсердий, стандартные дозы, стандартный контроль.
Он говорил быстро, сбивчиво, слова наползали друг на друга, не речь подготовленного лжеца, а сбивчивая скороговорка напуганного человека, видящего, как рушится здание, в котором он живет.
— Доктор Фрейзер, — сказал я ровно, — вы единственный врач, регулярно посещавший Уэстона на дому. Вы имеете доступ к сердечным гликозидам через рецептурную практику и любую больничную фармацию. У вас долг в двадцать две тысячи долларов с погашением в ноябре. И у вас близкие отношения с вдовой Маргарет Уэстон, три лета подряд на Чесапикском заливе, коттедж в трехстах ярдах от ее дома.
Фрейзер смотрел на меня. Лицо серое, на лбу выступили капли пота, мелкие, блестящие, на границе волос. Он достал из кармана халата носовой платок, промокнул лоб. Руки все еще дрожали.
— Я должен дяде, Ричарду Фрейзеру, — сказал он. — Семейный заем. Я купил участок в Виргинии, хотел строить загородный дом для семьи. Дядя одолжил, без процентов. Это проверяемо, у нотариуса есть копия расписки.
— Летний поселок?
— Чарльз порекомендовал «Бэй Хейвен» три года назад. Хорошее место, спокойное, рядом с заливом. Моя жена и дочь ходят под парусом, дети дружат с детьми соседей. Я снимаю коттедж на два месяца, июль и август. — Он помолчал. — Я дружу с семьей Уэстонов двенадцать лет. Маргарет… миссис Уэстон, пациентка моей жены, стоматолога, мы знакомы по кругу. Барбекю, рождественские открытки, день благодарения за одним столом. Обычная вашингтонская дружба. Ничего более.
— Нам известно о письмах, найденных мужем в шкатулке миссис Уэстон, — сказал я. — Подписанных инициалами «А. Ф.».
Фрейзер замер. Не побледнел сильнее, некуда, но замер, и на лице появилось выражение, какого я не ожидал.
— Письма? — повторил он. — Какие письма? Я не писал Маргарет никаких… — Он осекся. Лицо изменилось, чем-то другим, медленным, тяжелым. Осознанием. — «А. Ф.»… — произнес он тихо.
Молчание.
— Я хочу адвоката, — сказал Фрейзер.
Я кивнул.
— Разумеется, доктор Фрейзер. До прихода адвоката мы больше не задаем вопросов. Но прошу вас оставаться доступным для связи и не покидать округ Колумбия.
Мы вышли из кабинета. В приемной медсестра смотрела на нас широко открытыми глазами, забыв про карточку пациента.
За стеклянной перегородкой ждали двое пожилых людей с журналами на коленях, видимо, следующие по записи. Обычный рабочий день в кардиологическом кабинете, нарушенный двумя мужчинами в костюмах и удостоверениями ФБР.
В коридоре, у лестницы, я остановился и достал из кармана записную книжку с номерами. Нашел контакт агента балтиморского отделения, Торренса, того самого, молчаливого, с усами.
— Маркус, позвони Торренсу. Негласное наблюдение за Фрейзером, начиная с сегодняшнего дня. Не арест, не задержание, только наблюдение. Куда ездит, с кем встречается, кому звонит. И попроси Томпсона одобрить запрос в аптечный совет округа Колумбия, рецептурные журналы Фрейзера за последние шесть месяцев.
Маркус кивнул и пошел к таксофону в вестибюле на первом этаже.
Я остался у окна на лестничной площадке, смотрел на Висконсин-авеню внизу, машины, пешеходы, витрины магазинов, желтые листья на тротуаре. Сентябрьский полдень, солнце еще теплое, но тени длиннее, чем в августе, и воздух прохладнее, и в нем уже чувствуется то легкое дыхание осени, от которого хочется застегнуть пиджак.
Фрейзер напуган. Фрейзер потрясен. Фрейзер потребовал адвоката, это нормальная реакция врача, карьере которого угрожает обвинение в убийстве пациента. Но одно выражение, «какие письма?», прозвучало не как ложь. Прозвучало как будто он и в самом деле был удивлен.
Томпсон одобрил наблюдение через час, один звонок по внутреннему телефону, тридцать секунд, «делай». Аптечный совет принял запрос и обещал предоставить рецептурные журналы к пятнице. Телефонные записи Фрейзера запросили через прокурора округа Колумбия по стандартной процедуре, ордер, подпись судьи, копия оператору «Чесапик энд Потомак Телефон Компани».
Три дня ушли на проверку. Три дня, в течение которых картина выглядела убедительно, и я почти не сомневался, что у Фрейзера есть мотив, средство и возможность, замкнутый треугольник.
Томпсон спрашивал каждое утро: «Есть?» Я отвечал: «Собираем.» Чен в подвале держал образцы тканей Уэстона в холодильнике, готовый к повторному анализу, если понадобится. Дэйв продолжал копать по Маргарет, изучал банковские счета, телефонные записи, контакты.
В понедельник утром рецептурные журналы клиники Фрейзера пришли из аптечного совета. Толстая папка, шесть месяцев выписок, каждый рецепт на контролируемый препарат дублировался в трех экземплярах: врачу, аптеке, совету. Бумажная работа семьдесят второго года, никаких компьютеров, никаких электронных баз, только рукописные бланки, подписи, печати.
Маркус разложил журналы на столе конференц-зала и начал сверять. Методично, строка за строкой, страница за страницей, дата, имя пациента, название препарата, дозировка, количество, подпись врача, номер аптеки. Маркус работал как машина, без перерывов, без спешки, с карандашом в одной руке и списком пациентов Фрейзера в другой.
К обеду закончил. Подошел к моему столу, положил журнал и лист с пометками.
— Дигитоксин выписывался трем пациентам, — сказал Маркус. — Элеонора Прайс, семьдесят один год, мерцательная аритмия. Говард Стэнтон, шестьдесят восемь лет, хроническая сердечная недостаточность. Рут Коэн, семьдесят пять лет, пароксизмальная тахикардия. Все трое живы, все трое получали стандартные дозы, ноль целых один миллиграмм в сутки, раз в месяц рецепт на тридцать таблеток. Ни одной лишней выписки, ни одного несоответствия между рецептом и аптечной записью. Ни один рецепт не выписан на имя Уэстона.
Я кивнул. Ожидал, но надеялся на другое.
— Телефонные записи?
— Пришли утром, — Маркус достал из папки распечатку — длинный рулон бумаги, напечатанный компьютером телефонной компании, столбцы цифр, дата, время, набранный номер, продолжительность. — Последний звонок Фрейзера на домашний номер Уэстонов, второго августа, длительность три минуты двенадцать секунд. За месяц до смерти. Больше звонков на этот номер нет. Ни одного.
— Три минуты, — сказал я. — О чем можно говорить три минуты?
— Поздравление с днем рождения, — сказал Маркус. — Маргарет Уэстон родилась первого августа. Фрейзер позвонил на следующий день.
День рождения. Три минуты. Поздравил и повесил трубку. Не похоже на любовника, звонящего тайком, любовники звонят чаще, дольше, в необычное время, из автоматов, а не из кабинета, где медсестра видит каждый номер.
Оставался долг. Двадцать две тысячи.
Дэйв дозвонился до кредитора, Ричарда Фрейзера, семьдесят один год, дядя по отцовской линии, пенсионер, живет в Филадельфии. Разговор был короткий.
Да, одолжил племяннику двадцать две тысячи на земельный участок. Нет, без процентов, семейное дело. Расписка у нотариуса, контора «Голдстайн энд Уэбб» на Уолнат-стрит. Дэйв проверил, расписка существует, датирована мартом семьдесят первого, полтора года назад, задолго до смерти Уэстона.
И последнее, алиби. Фрейзер утверждал, что ездил на конференцию.
Дэйв проверил, это была Ежегодная конференция Американского общества кардиологов, Чикаго, «Хилтон» на Мичиган-авеню, с двенадцатого по семнадцатое сентября. Фрейзер зарегистрирован как участник, выступал с докладом четырнадцатого, счет из отеля на шесть ночей, с двенадцатого по восемнадцатое.
Посещение подтверждено тремя коллегами, с которыми Дэйв поговорил по телефону. Шесть дней из последних шести недель жизни Уэстона Фрейзер провел в Чикаго.
Если отравление хроническое, а двести восемьдесят нанограммов предполагают регулярное введение малых доз на протяжении нескольких недель, а не однократное, то Фрейзер физически не мог вводить яд шесть дней из этого периода.
Я сидел за столом в конференц-зале и смотрел на аккуратные стопки документов, разложенные Маркусом, рецептурные журналы слева, телефонные записи в центре, финансовые справки справа. Три стопки. Три линии расследования, ведущие к одному человеку, и все три упирающиеся в стену.
Фрейзер чист. Долг семейный. Телефон молчит. Рецепты в порядке. Алиби на шесть дней. Три дня потрачены на человека, чья единственная вина в том, что он лечил пациента и жил по соседству летом.
— Снимаем наблюдение, — сказал я. — Возвращаем рецептурные журналы.
Маркус кивнул. Без комментариев, без «я же говорил» или «что дальше». Маркус не комментировал ошибки, ни свои, ни чужие. Собрал журналы, убрал в коробку, вынес.
Я закрыл папку Фрейзера. Отодвинул на край стола, к стопке закрытых дел.
Потом открыл блокнот. Тот самый, с записями первого визита к вдове, коричневая обложка, исписанные страницы, карандашные пометки на полях. Перелистал до последней записи, сделанной в прихожей дома на Тилден-стрит, когда завязывал шнурок ботинка и увидел кухонное окно. Мелкий почерк, торопливый, написанный на ходу:
«Наперстянка на подоконнике. Декоративная?»
Я подчеркнул «декоративная» и поставил рядом вопросительный знак. Потом второй.
Потом достал справку Дэйва по Маргарет Уэстон, лежавшую в общей папке, и перечитал раздел «образование и трудовая биография». Строка, на которую раньше не обратил внимания, мелькнувшая среди дат и адресов:
«1940–1943, обучение в школе медицинских сестер при больнице Джорджа Вашингтона, Вашингтон, округ Колумбия. Диплом зарегистрированной медсестры (RN). 1943–1948, медсестра в хирургическом отделении больницы Джорджа Вашингтона. 1948, увольнение по собственному желанию (замужество).»
Медсестра. Пять лет в хирургическом отделении. Человек, умеющий делать инъекции, знающий медицинскую терминологию, понимающий, как действуют лекарства. Человек, вышедший замуж за богатого лоббиста в сорок восьмом и с тех пор не работавший ни одного дня, но сохранивший навыки, полученные за пять лет у больничных коек.
Медсестра, выращивающая наперстянку на кухонном подоконнике. Красивое растение, лиловые колокольчики, декоративное, безобидное. Листья, стебли, цветы, семена, дигитоксин в каждой клетке. Не нужен рецепт.
Не нужна аптека. Не нужен врач-сообщник. Нужны только умелые руки, ступка, немного терпения и знание того, как приготовить настой из сухих листьев и ввести его шприцем, который в сорок восьмом году стоил доллар в любой аптеке и продавался без рецепта.
Шесть недель. Каждое утро или через день, или дважды в неделю, неважно, маленькая инъекция, маленькая доза, незаметная, неопасная поодиночке, но накапливающаяся в печени, в миокарде, в крови. Муж жалуется на усталость, на слабость, на перебои в сердце.
Жена заботливо предлагает вызвать доктора Фрейзера. Муж отмахивается.
Жена настаивает. Муж соглашается, но Фрейзер, честный врач, не находит ничего критического, потому что не ищет дигитоксин в крови пациента, у которого нет показаний для назначения этого препарата. Стандартный осмотр, стандартное заключение, давление нормальное, пульс нормальный, рекомендуется отдых.
А потом, в одно воскресное утро, накопленная доза достигает порога. Сердце дает сбой, фибрилляция, хаотичное сокращение, остановка.
Жена просыпается рядом с мертвым мужем. Звонит в скорую, плачет, кричит. Скорая приезжает, констатирует смерть.
Патологоанатом вскрывает, видит умеренно склеротированные коронарные артерии, пишет «инфаркт», проверяет стандартную панель из тридцати веществ, все чисто. Дело закрыто. Страховая выплачивает два миллиона.
И на кухонном подоконнике стоит горшок с красивыми лиловыми цветами, до которого никому нет дела.
Я закрыл блокнот. Положил на стол. Посмотрел на папку Фрейзера, отодвинутую к краю, и на папку Маргарет Уэстон, лежавшую перед ним, тонкую, с несколькими листами внутри.
Тонкую, потому что вдову никто не проверял всерьез. Проверяли врача, мужчину, специалиста с доступом к препарату. Очевидного подозреваемого. Ложный след, протоптанный логикой и здравым смыслом.
А настоящий след вел не в кардиологический кабинет на Висконсин-авеню, а на кухню трехэтажного дома в Кливленд-Парке, к глиняному горшку на подоконнике и женщине в черном платье, которая пять лет работала медсестрой, а потом двадцать четыре года выращивала цветы, терпела мужа и ждала.
Ждала чего? Денег, свободы, справедливости, это покажет допрос. Но допрос будет потом. Сначала доказательства.
Я открыл чистую страницу блокнота и написал: «Маргарет Уэстон. План действий.» Ниже пять пунктов, один под другим. Работа. Много работы.

----------

Глава 4 Ордер

Глава 4 Ордер
Федеральный суд округа Колумбия располагался на Конституции-авеню, в массивном здании из белого известняка, построенном в тридцатые годы при Рузвельте. Колонны у входа, широкие ступени, бронзовые двери с барельефами. В сентябре семьдесят второго года здание выглядело так же, как выглядело тридцать лет назад, и, вероятно, будет выглядеть так же еще через тридцать.
Я приехал в половине десятого утра. Припарковал «Форд» на стоянке для государственных служащих, боковая улица, знак «Только для федеральных транспортных средств», и прошел через служебный вход, показав удостоверение.
Дежурный помощник судьи Кэлвина Рида занимал кабинет на втором этаже, узкий, как пенал, с единственным окном на внутренний двор. Звали его Артур Финч, лет тридцати пяти, в очках с толстыми роговыми оправами и с неизменной авторучкой «Паркер» в нагрудном кармане. Финч принимал агентов ФБР с заявлениями на ордера раз в неделю и относился к этой процедуре с профессиональной тщательностью, без спешки и без лишних слов.
Я положил на его стол папку. Внутри находились результаты радиоиммунного анализа, четыре страницы с таблицами и заключением доктора Стэнфорда, о том что, концентрация дигитоксина в тканях печени и почек Чарльза Уэстона в семь целых две десятых раза превышает максимальную терапевтическую дозу, характер накопления соответствует хроническому введению на протяжении четырех-восьми недель.
Еще там была справка из архива больницы Джорджа Вашингтона, о том что Маргарет Уэстон, урожденная Харгрив, работала медсестрой кардиологического отделения с шестьдесят второго по шестьдесят седьмой год, уволилась в связи с замужеством. И еще показания нотариуса, заверенные, на стандартном бланке, о том что Чарльз Уэстон записался на прием с намерением изменить завещание, исключить супругу из числа наследников, умер за двенадцать дней до назначенной встречи.
Финч читал медленно, переворачивал страницы аккуратно, двумя пальцами, как будто боялся смазать чернила. Изредка делал пометки на отдельном листе своей авторучкой. За окном во внутреннем дворе рос клен, листья уже тронуло желтым по краям, первые признаки вашингтонской осени.
— Дигитоксин, — сказал Финч, не поднимая глаз от бумаг. — Не входит в стандартный токсикологический протокол.
— Не входит, — подтвердил я.
— Патологоанатом проводил вскрытие по стандартной панели?
— Да. Тридцать позиций. Дигитоксин в список не включен.
Финч поднял глаза. За толстыми линзами они казались чуть увеличенными.
— Как вы узнали, что именно его искать?
— Изучил симптоматику смерти. Не соответствовала клинической картине сердечной недостаточности для пациента его возраста и состояния здоровья.
Финч помолчал. Снова опустил взгляд на бумаги.
— Основание для обыска жилища — результаты анализа, медицинская квалификация подозреваемой, показания нотариуса. — Он аккуратно выровнял страницы в стопку. — Судья Рид сейчас на заседании. Освободится в одиннадцать тридцать. Я передам ему материалы немедленно.
— Благодарю.
— Агент Митчелл, — сказал Финч, когда я уже поднимался со стула. — Если судья подпишет, ордер будет готов к часу дня. Не раньше.
Я кивнул и вышел.
Ждать три часа. Я спустился на первый этаж, нашел телефон-автомат в холле у гардероба, опустил монету в десять центов и позвонил Маркусу в офис.
— Ордер во второй половине дня, — сказал я. — Будь готов к часу.
— Буду, — ответил Маркус.
Я повесил трубку, вышел на Конституции-авеню и пошел по тротуару. Утро стояло прохладное, с запахом первых опавших листьев и выхлопных газов. Мимо проехал автобус «Метробас», бело-зеленый, с рекламой сигарет «Кент» по борту.
На скамейке у фонтана сидел пожилой мужчина с газетой «Вашингтон Пост», первая полоса видна издалека, снова Уотергейт, снова Никсон, снова показания. Весь сентябрь первые полосы выглядели одинаково.
Я дошел до закусочной на углу Четвертой улицы, сел за стойку, заказал кофе и сэндвич с индейкой. Кофе принесли в толстостенной фаянсовой кружке, горячий, с кисловатым привкусом перестоявшего. Сэндвич на белом хлебе, с горчицей и маринованным огурцом. Я ел медленно, смотрел в окно на улицу.
В час дня я забрал ордер у Финча. Две страницы, подписанные судьей Ридом синими чернилами, с печатью федерального суда. Объект обыска жилой дом по адресу четыре тысячи двести восемнадцать Тилден-стрит, район Кливленд-Парк. Основание подозрение в умышленном убийстве с применением ядовитого вещества, статья восемнадцать Уголовного кодекса США, параграф тысяча одиннадцать.
К дому Уэстонов мы подъехали в половине третьего. Я, Маркус с криминалистическим чемоданом, Дэйв и двое агентов из вашингтонского офиса, Стюарт и Якобсон, оба в темных костюмах, оба молчаливые, как положено при арестах.
Тилден-стрит тихая улица в Кливленд-Парке, зеленая, с высокими дубами вдоль тротуаров. Дома трехэтажные, кирпичные, постройки двадцатых-тридцатых годов, с аккуратными палисадниками и флагштоками у входа. Район дорогой, спокойный, из тех, где соседи знают друг друга по именам и здороваются по утрам у почтового ящика.
Я позвонил в дверь. Подождал. Позвонил второй раз.
Маргарет открыла через минуту. На ней темно-синий халат, волосы убраны, в руке чашка чая. Увидела нас пятерых на пороге, Маркуса с металлическим чемоданом, Стюарта с папкой, и замерла на секунду. Потом опустила глаза на документ, который я протягивал.
— Федеральный ордер на обыск и арест, миссис Уэстон. — Я говорил ровно, не повышая голос. — Прошу вас отойти от двери.
Она прочла ордер. Медленно, строчку за строчкой, придерживая бумагу обеими руками. Чашка чая стояла на комоде у входа, я слышал, как она тихо звякнула, когда Маргарет поставила ее, не глядя.
— Войдите, — сказала она.
Маркус сразу прошел в кухню. Я слышал, как он открывает чемодан, щелкают застежки. Дэйв направился в гостиную. Коллинз и Хейс остались у входа.
Я остался с Маргарет в прихожей.
Она стояла у стены, прямая, руки сложены перед собой. На улице шумел ветер в дубах, где-то в соседнем квартале кто-то запускал газонокосилку, монотонный гул осеннего воскресенья в пригороде.
Через полчаса Маркус вышел из кухни. В руках бумажный пакет для вещественных доказательств, запечатанный, с надписью от руки.
— Стеклянная банка, — сказал он негромко. — За холодильником, на нижней полке. Темно-коричневая жидкость, запах характерный. И медицинский учебник в подвале, закладка на гликозидах. Пометки на полях карандашом.
Я кивнул. Повернулся к Маргарет.
— Маргарет Элизабет Уэстон, вы арестованы по подозрению в умышленном убийстве Чарльза Рэндольфа Уэстона. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет адвоката, он будет назначен судом. Вы понимаете свои права?
— Понимаю, — сказала она тихо.
Коллинз подошел с наручниками. Маргарет сама протянула руки вперед, запястья тонкие, на правой руке браслет из желтого золота. Металл щелкнул. Она не вздрогнула.
Я взял ее под локоть и повел к двери. На ступенях она остановилась. Посмотрела на улицу, на дубы с пожелтевшими листьями, на соседский дом напротив, на осеннее вашингтонское небо, низкое, серо-голубое, с рваными облаками. Постояла секунды три. Потом сошла со ступеней и пошла к машине.
На заднем сиденье «Форда», когда Дэйв сел рядом с ней и закрыл дверь, она сказала, не мне, не Дэйву, а просто в пространство:
— Он собирался уйти. После двадцати четырех лет брака.
Я сидел на переднем сиденье. Завел двигатель.
Больше она не сказала ничего до самого федерального изолятора на Д-стрит, все двадцать минут по осеннему Вашингтону, мимо Рок-Крик-Парка с желтеющими кленами, мимо зоопарка, мимо Адамс-Моргана с его витринами и запахом жареного с уличных лотков, мимо утреннего города, который жил своей обычной жизнью и не знал ничего ни о Маргарет Уэстон, ни о дигитоксине, ни о двадцати четырех годах брака, закончившихся стеклянной банкой за холодильником.
* * *
Вечер выдался прохладным, первым по-настоящему осенним вечером в Вашингтоне. Я заехал за Николь в половине восьмого.
Она вышла к машине минута в минуту. Темные брюки, короткая замшевая куртка цвета табака, волосы распущены по плечам. Без сумки, только ключи в руке. Открыла дверцу «Форда», села, бросила ключи в карман куртки.
— Опоздал на тридцать секунд, — сказала она с улыбкой.
— Светофор на М-стрит.
— Принято.
Она пристегнулась и посмотрела вперед. Я тронулся с места.
Кинотеатр «Апфронт» на Коннектикут-авеню светился неоновой вывеской на полфасада, красно-желтой, в стиле, который был модным лет десять назад и с тех пор никуда не делся. У касс очередь человек в пятнадцать, в основном пары и компании молодых, несколько мужчин постарше в одиночку.
На афишном стенде у входа черно-белая фотография, Берт Рейнольдс с луком, напряженное лицо, деревья за спиной. «Избавление». Рейтинг R, Уорнер Бразерс.
Я взял два билета в кассе, три доллара пятьдесят за оба. Кассир, девица с начесом, сунула билеты в окошко, не глядя.
Зал большой, мест на триста, заполнен примерно наполовину. Мы сели в середине, ряд двенадцатый. Кресла обиты красным плюшем, в подлокотники вмонтированы маленькие металлические пепельницы. Пожилая пара рядом с нами уже курила, женщина «Салем», мужчина «Кэмел» без фильтра. Дым тянулся к потолку тонкими нитями.
Погас свет. Пошли рекламные ролики, «Кока-Кола», реклама местного магазина электроники на Висконсин-авеню, трейлер нового фильма с Клинтом Иствудом. Потом началась картина.
Я уже видел «Избавление», давно, в прошлой жизни. На мой взгляд, неплохо.
Сейчас я смотрел его иначе.
Николь сидела прямо, не откидываясь на спинку. Смотрела не мигая. Когда Берт Рейнольдс выходил на позицию с луком, она наклонилась чуть вперед.
— Красиво стреляет, — сказала она тихо, не поворачиваясь ко мне. — Но медленно.
— Зато бесшумно.
— Мне нравится, когда выстрелы слышно.
Больше мы не разговаривали до самых титров.
После сеанса вышли на Коннектикут-авеню. Воздух прохладный, градусов шестьдесят, не больше, пахло осенними листьями и выхлопными газами. На билборде напротив кинотеатра ковбой «Мальборо» смотрел в даль поверх наших голов. На тротуаре людно, после сеанса народ расходился по барам и ресторанам.
— Проголодалась? — спросил я.
— Да.
Мы перешли улицу и зашли в бар через дорогу, темный, с деревянными панелями на стенах, низкими потолками и запахом пива и жареного лука. В углу джукбокс «Wurlitzer», из него негромко играло что-то из Кэрол Кинг, «Tapestry», пластинка семьдесят первого года, видимо любимая у хозяина заведения. Мы заняли угловую кабинку.
Официант, молодой парень с бакенбардами, принес меню, одна ламинированная страница, стейки, бургеры и салаты. Николь закрыла меню через десять секунд.
— Бурбон «Уайлд Таркей», стейк средней прожарки, картошка.
— То же самое, — сказал я.
Официант кивнул и ушел.
Николь положила локти на стол, сцепила пальцы. Посмотрела на меня.
— Вы до сих пор на стандартном Модель десять?
— Да.
Она чуть поморщилась, так, как морщатся профессионалы, услышав о чем-то неоптимальном.
— Я на Модель девятнадцать. Комбат Магнум,.357, четырехдюймовый ствол.
— Тяжеловат для постоянного ношения, — сказал я.
— Зато хорошее останавливающее действие. — Она произнесла это спокойно, как инженер говорит о характеристиках детали. — У вас.38 Спешл, шесть зарядов в барабане. Консервативно.
— Надежно.
— Это одно и то же слово для людей без воображения.
Принесли бурбон. Я отпил, она тоже. Джукбокс сменил Кэрол Кинг на Джеймса Тейлора.
— Зато на пятидесяти ярдах ваш Магнум начинает разбрасывать, если спешишь, — сказал я. — Я проверял чужой, год назад. На двадцати пяти ярдах хорош, дальше требует времени на прицеливание.
Она посмотрела на меня внимательнее.
— На двадцати пяти, да. Но на пятидесяти, если не торопиться, кладет точно. — Пауза. — Хотя на пятидесяти ярдах лучше М1911. Сорок пятый калибр на этой дистанции гарантирует. Останавливает с первого попадания, руки быстро привыкают к отдаче.
— Тяжелее носить.
— Всегда можно найти компромисс. — Она допила бурбон и поставила стакан. — Для скрытого ношения в гражданском я бы выбрала Смит-Вессон 39−2. Плоский, девять миллиметров, восемь плюс один. Быстро выхватывается.
— Но вы носите Магнум.
— У меня открытое ношение по должности. Мне не нужно скрывать.
Принесли стейки. Мы ели не торопясь. Разговор перешел на другое, на фильм, на Бурта Рейнольдса, на то, умеют ли актеры обращаться с оружием на экране.
Николь сказала, что почти никогда не умеют, и перечислила три конкретные сцены из разных фильмов, где хват неправильный. Я слушал и думал, что с ней можно молчать и это тоже нормально, она не заполняла паузы словами, не нервничала, не тянула разговор из вежливости.
На втором бурбоне она спросила:
— Тебя касается Уотергейт?
— Нет. Я в уголовных расследованиях. Это другое управление.
— А как там у вас атмосфера?
— Все ходят тихо, — сказал я. — Лишнего не говорят. Ждут чем кончится.
Она кивнула.
— У нас то же самое. Охраняешь человека, которого половина страны хочет посадить в тюрьму. Работа та же самая. Ощущение другое.
Она сказала это без злости и без лишних эмоций, просто констатировала. Я смотрел на нее и думал о Дженнифер, о том как она плакала в трубку на том конце провода и не понимала, какая у меня работа. И понял что думаю об этом уже как о давнем прошлом, как о чем-то, что закончилось и ушло.
Расплатились. Я оставил три доллара на столе.
На улице она остановилась на секунду, подняла воротник куртки. Посмотрела на меня.
— Поехали ко мне.
В этот раз ее квартира уже была знакомой. Окна на темный Потомак, мост Кеннеди в огнях, за ним Виргиния.
Николь включила торшер в углу, желтый неяркий свет. На полке у стены три виниловые пластинки стопкой и радиола «Магнавокс». Больше почти ничего, квартира обставлена скупо, по-военному, только самое необходимое.
Она бросила куртку на спинку стула, сняла плечевую кобуру, повесила на крюк у двери. Расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Повернулась ко мне.
Я шагнул к ней. Поцелуй получился не мягким, не осторожным, не тем первым осторожным поцелуем, каким обычно начинаются такие вечера.
Сразу твердым, коротким, без лишних предисловий, как все, что она делала, прямо и без промедления. Ее руки скользнули на мою грудь, нашли галстук, потянули узел вниз. Галстук упал на пол, за ним последовал пиджак.
Мы прошли в спальню. Темно, только желтая полоса из гостиной через приоткрытую дверь. Николь легла на кровать и смотрела на меня снизу вверх, без смущения, без игры, просто ждала. Я лег рядом.
Ее кожа была теплая, гладкая, с запахом табака и чуть мускуса. Когда я провел ладонью по ее боку, от плеча вниз по талии к бедру, она тихо выдохнула и закрыла глаза. Не с показным возбуждением, не для меня, просто отпустила.
Потом она была активной, направляла, поворачивалась как хотела, брала мою руку и клала туда, куда нужно, без слов, только движением. Резкая, точная, без лишней нежности, но и без холода.
Я следовал за ней. Когда приблизился сладкий финал, дыхание стало быстрее, потом совсем коротким, она прикусила губу и запрокинула голову, пальцы сжали простыню.
После Николь лежала на спине, смотрела в потолок. Я лежал рядом. Мы оба молчали, и молчание не требовало разговора.
Потом она встала, нашла в темноте пачку сигарет «Салем» на тумбочке, закурила, подошла к открытому окну. В свете с улицы ее обнаженный силуэт четко виднелся на фоне окна, девушка просто стояла, курила и смотрела на реку. За окном виднелся мост Кеннеди в огнях, темный и широкий Потомак, далекие огни Виргинии.
— Откуда именно ты из Ричмонда? — спросил я.
— Западная часть. Отец служил в Форт-Ли. Мы переезжали каждые три года, но Ричмонд дольше всего.
— Поэтому на стрельбище с детства?
— Отец брал меня с восьми лет. Говорил, что женщина должна уметь за себя постоять. — Она затянулась, выдохнула в ночь. — Мать была против. Она хотела чтобы я учила фортепьяно.
— И что?
— Я умею и то и другое. На фортепьяно намного хуже.
Я смотрел на ее спину, на прямые плечи, на дым сигареты, уходящий в темноту за окном.
— Вашингтон не город, — сказала она. — Декорация. Все приезжают, делают что нужно и уезжают. Или остаются и тоже превращаются в декорацию.
— Ты останешься тут?
Она подумала.
— Пока интересно. Потом посмотрим.
Она докурила, затушила сигарету о подоконник, бросила окурок в ночь. Вернулась в кровать, легла рядом. Не прижималась, просто лежала рядом, плечо к плечу. Через несколько минут ее дыхание выровнялось.
Я смотрел в потолок. За окном шумел ночной Вашингтон. Изредка проезжала машина, луч фар скользил по потолку и уходил.
В начале второго зазвонил телефон на тумбочке. Резко, громко, как всегда звонят телефоны среди ночи.
Она сняла трубку мгновенно, как будто не спала.
— Фарр. — Слушала молча секунд пятнадцать. — Буду через двадцать минут.
Положила трубку. Встала. Оделась быстро и точно, без суеты, в темноте: брюки, рубашка, куртка. Подошла к двери, сняла с крюка плечевую кобуру со «Смит-Вессоном», надела. Взяла ключи.
Остановилась на секунду. Посмотрела на меня.
— Кофе на плите. Дверь захлопнется сама.
И ушла. Щелчок замка, шаги по лестнице, потом тишина.
Я лежал в темной чужой квартире и смотрел в потолок. В пепельнице на подоконнике лежал ее окурок. За окном шумела ночная река.

----------

Глава 5 Подделка

Глава 5 Подделка
Утро понедельника, начало девятого. Я прошел по коридору третьего этажа здания Гувера мимо секретарши Глории, кивнул ей, получил в ответ короткую улыбку и насладился запахом кофе «Максвелл Хаус» из ее чашки.
В приемной Томпсона горел верхний свет, длинные люминесцентные трубки под потолком гудели, как всегда, на полтона выше, чем нужно. За дверью с матовым стеклом, на котором золотыми буквами значилось «Р. Томпсон, начальник отдела расследований», сидел сам Томпсон.
Я постучал дважды и вошел, не дожидаясь ответа. За месяцы работы под началом Томпсона я усвоил правило, если дверь не заперта, значит, можно. Если заперта, значит, совещание или сигара.
Кабинет не менялся с июня, когда я впервые перешагнул этот порог. Тот же металлический стол «Стилкейс», тяжелый, серый, шестьдесят на тридцать дюймов, заваленный папками и документами.
Та же фотография директора Грея на стене, официальный портрет в рамке, заменивший портрет Гувера три месяца назад. На подоконнике пепельница из темного стекла, набитая окурками сигар, и радиоприемник «Зенит», выключенный. За окном сентябрьское небо над Пенсильвания-авеню, низкое и серое, и шум утреннего вашингтонского трафика: гудки, рев автобусных моторов, далекий вой сирены.
Томпсон стоял у окна спиной ко мне, глядя вниз на улицу. Костюм-тройка темно-синего цвета, карманные часы на цепочке тускло поблескивали в проеме жилетки.
На столе перед пустым стулом лежала тонкая картонная папка канцелярского образца, бежевая, с красной полосой по диагонали, что означало межведомственную корреспонденцию. Рядом с папкой незажженная сигара «Марканелла», вынутая из деревянного хьюмидора, но так и не поднесенная ко рту. Томпсон закуривал сигару, когда дело его заинтересовало. Незажженная сигара на столе означала, что он еще думает.
— Садись, Митчелл.
Он обернулся, сел в кресло, положил обе ладони на стол. Лицо суровое, морщины вокруг глаз глубже обычного, утренний свет никого не щадил.
— Это пришло в пятницу из «Иммиграционной и натурализационной службы». — Он кивнул на папку. — Курьером. С пометкой «для сведения ФБР».
Я потянулся к папке, но Томпсон накрыл ее ладонью.
— Сначала послушай. Трое иностранцев, или не иностранцев, черт их разберет, въехали в Соединенные Штаты за последние полтора года. Все трое по американским паспортам. Документы на вид безупречные. Зеленая обложка, печати, фотография, подпись, все на месте. «Иммиграционная служба» пропустила их без вопросов.
Он помолчал, постукивая указательным пальцем по папке.
— Один из этих троих, некий Томас Уилки, на прошлой неделе засветился в Балтиморе. Мелкое мошенничество, пытался обналичить поддельный чек в отделении «Мэриленд Нэшнл Бэнк» на Чарльз-стрит. Полиция задержала, проверила документы. Паспорт вроде настоящий. Но детектив из балтиморского управления оказался дотошным малым, позвонил в «Бюро записей актов гражданского состояния» в Кливленде, штат Огайо, откуда по документам родом этот Уилки. И обнаружил, что настоящий Томас Эдвард Уилки родился четырнадцатого марта тысяча девятьсот сорок третьего года в клинике «Сент-Винсент Чэрити» и скончался двадцать восьмого ноября того же года. Восьми месяцев от роду. Пневмония.
Томпсон убрал ладонь с папки и откинулся в кресле.
— «Иммиграционная служба» говорит, что это их дело. Люди въехали через границу, нарушение иммиграционного законодательства. Они хотят заниматься этим сами.
Он сделал паузу. Поднял незажженную сигару, покрутил между пальцами и положил обратно.
— Я говорю, что это наша юрисдикция. Паспорт федеральный документ. Выдается Государственным департаментом Соединенных Штатов. Подделка или мошенническое получение американского паспорта это статья восемнадцать Свода законов, параграф пятьсот сорок три. До десяти лет. Это не иммиграционное правонарушение. Это преступление против Соединенных Штатов.
Я открыл папку. Сверху лежала фотокопия паспорта Уилки, серая, зернистая, по краям темные полосы от неплотно прижатой крышки.
На снимке мужчина лет тридцати с небольшим. Правильные черты, аккуратная стрижка, ничем не примечательное лицо.
Данные на страничке: Томас Эдвард Уилки, дата рождения четырнадцатое марта тысяча девятьсот сорок третьего, место рождения Кливленд, Огайо. Паспорт выдан в тысяча девятьсот семидесятом году. Номер, серия, подпись. Все выглядело ровно так, как должно.
Под фотокопией паспорта машинописная справка из балтиморской полиции, три страницы на тонкой бумаге через копирку, буквы на третьем экземпляре едва читались. Протокол задержания.
Далее телетайп из «Иммиграционной и натурализационной службы» в Вашингтоне, короткий, на бланке с орлом. Суть, что в ходе проверки установлено, что еще два паспорта вызывают сомнения, оба получены на основании свидетельств о рождении лиц, чья дальнейшая судьба не прослеживается в документах.
Предположительно все три паспорта получены одним методом. Имена двух других: Дэвид Рэндалл Хоу и Уильям Джозеф Кларк.
Я перелистнул страницу. Еще одна фотокопия, свидетельство о рождении Уилки. Стандартный бланк штата Огайо, заполненный от руки чернилами.
Имя матери, имя отца, дата, номер записи. Документ подлинный, это не подделка свидетельства.
Человек действительно получил оригинал свидетельства о рождении из архива. И действительно подал заявление на паспорт, приложив это свидетельство как доказательство гражданства. Все абсолютно законно, кроме одного, человек, указанный в свидетельстве, умер двадцать семь лет назад.
Я мгновенно понял всю схему. Я знал ее название, знал ее историю и знал, почему она работает.
В архивах «Бюро записей актов гражданского состояния» рождение регистрируется в одном реестре, смерть в другом. Эти реестры не связаны между собой.
Никто не ставит пометку в записи о рождении, когда человек умирает. Достаточно пойти на любое кладбище, найти надгробие ребенка, родившегося примерно в том же году, что и ты, записать имя и дату, и запросить копию свидетельства о рождении по почте.
Большинство штатов выдают копии свидетельств по простому письменному запросу, без проверки личности, без вопросов. Три доллара и конверт с маркой. Через две недели у тебя в руках подлинный документ на имя мертвого ребенка.
Дальше заявление на номер социального страхования, потом получить водительские права, потом паспорт. Каждый следующий документ опирается на предыдущий, и каждый настоящий. Фальшива только личность.
В двадцать первом веке эту технику называли «легенда мертвого младенца». Спецслужбы по всему миру пользовались ей десятилетиями, пока компьютерные базы данных не начали перекрестную проверку записей о рождении и смерти.
В тысяча девятьсот семьдесят втором году никаких компьютерных баз не существовало. Перекрестных проверок не существовало. Само понятие такой схемы еще не сформулировано ни в одном учебнике, ни в одном руководстве для следователей.
Я, разумеется, ничего подобного не произнес. Закрыл папку. Посмотрел на Томпсона.
— Понял, сэр. Когда ехать в Балтимор?
Томпсон поднял бровь.
— Ты прочитал это за две минуты и уже готов ехать?
— Схема ясна. Кто-то берет свидетельство о рождении умершего ребенка и строит на нем новую личность. Паспорт подлинный, документы подлинные, фальшивка только человек. Вопрос не в одном Уилки. Вопрос в том, кто делает эти документы. Один человек сам для себя, или мастерская, ставящая производство на поток.
Томпсон несколько секунд молча смотрел на меня. Потом взял сигару и сунул в рот, не зажигая, просто держа зубами. Это означало переход от размышления к решению.
— Сначала посмотри на документ, — сказал он. — Настоящий документ, не фотокопию. Паспорт Уилки лежит в хранилище балтиморской полиции. Свидетельство о рождении там же. Я хочу, чтобы ты руками потрогал бумагу, посмотрел печати, чернила, фотографию. Потом расскажешь мне, что увидел. И тогда решим, сколько людей тебе нужно и какой масштаб у дела.
— Понял.
— И еще, Митчелл. — Он достал спичечный коробок «Огайо Блу Тип» из ящика стола, чиркнул спичкой, поднес к сигаре. Первая затяжка, медленная, густая, дым поплыл к потолку и лег вдоль люминесцентных ламп голубоватым слоем. — «Иммиграционная служба» не в восторге. Они считают, что мы лезем на чужую территорию. Им позвонят из канцелярии Крейга сегодня к обеду. Но пока будешь в Балтиморе, веди себя вежливо. Нам не нужна межведомственная война из-за одного задержанного жулика.
Я встал, забрал папку.
— Еще одно, — добавил Томпсон, не глядя на меня, разглядывая тлеющий кончик сигары. — Трое это те, кого мы нашли. Сколько таких еще ходит по стране с чужими именами, никто не знает. Подумай об этом по дороге.
Я подумал. Ответ — их сотни. Может быть, тысячи.
Пока архивы о рождении и смерти хранятся в разных папках и на разных полках, пока клерк в окошке выдает копию свидетельства любому, кто заплатит три доллара, мертвые дети будут жить на бумаге.
Менять это придется на уровне системы, на уровне всех пятидесяти штатов, и это займет годы. А пока есть только один задержанный в Балтиморе и два имени в телетайпе. Этого хватит для начала.
Я вышел из кабинета Томпсона, прошел по коридору к лестнице. Из-за приоткрытой двери конференц-зала доносился стук печатной машинки, кто-то из агентов энергично бил по клавишам «Ройал Квайет Де Люкс», и звук отдавался в коридоре ритмичным металлическим щелканьем. За окном на Пенсильвания-авеню проехал городской автобус, желто-зеленый, маршрута «Тридцать два-Джорджтаун», и в стекла ударил низкий рокот дизеля.
В подвале у Дороти можно проверить, нет ли в базе перфокарт чего-нибудь похожего, случаев, когда у задержанных обнаруживались документы на имена мертвых людей. Может быть, компьютер найдет совпадения, о которых никто не подозревает. Но сначала Балтимор. Сначала руками потрогать бумагу.
Впрочем, почему бы не подготовиться? Я отправился в лабораторию.
Лестница в подвал начиналась за пожарной дверью в конце коридора первого этажа. Бетонные ступени, стены выкрашены масляной краской казенного зеленого цвета, на каждом пролете плафон в металлической решетке.
Воздух менялся на полпути вниз, сверху табак, кофе и бумажная пыль, снизу химия. Формалин, спирт, что-то едкое и сладковатое, к чему привыкаешь через пять минут и перестаешь замечать.
Лаборатория занимала теперь три комнаты в подвальном крыле. Дверь без таблички только номер «В-12» и замок, к которому подходил отдельный ключ. Я постучал, услышал короткое «да» и вошел.
Здесь как всегда перестановка, Чен любит менять порядок в лаборатории, считает, что это помогает мыслить творчески. Главная комната длинная, узкая, без окон. Потолочные лампы дневного света давали ровное белое освещение, от которого все казалось немного плоским, как на фотографии.
Вдоль левой стены рабочий стол с двумя микроскопами, бинокулярный стереомикроскоп «Бауш энд Ломб» серии «Стереозум» с диапазоном увеличения от семи до тридцати крат и старый сравнительный микроскоп «Лейтц» с раздвоенным окуляром, позволяющий рассматривать два объекта одновременно в разделенном поле зрения.
Рядом ультрафиолетовая лампа на штативе, коробка с предметными стеклами, набор пинцетов в кожаном чехле, бутылки с реактивами на полке, расставленные по алфавиту. На правой стене шкаф с картотекой образцов и стеллаж с каталогами, справочники по типам бумаги, по составу чернил, по маркам типографской краски. В дальнем углу громоздился газовый хроматограф «Перкин-Элмер 900», прибор размером с небольшой письменный стол, обвешанный трубками и датчиками.
Чен сидел за стереомикроскопом, склонившись к окулярам. Белый лабораторный халат поверх бледно-голубой рубашки и темного галстука. Тонкие пальцы медленно поворачивали ручку фокусировки. Очки в тонкой оправе сдвинуты на лоб, при работе с микроскопом они мешали.
Рядом с ним за вторым столом сидела молодая женщина лет двадцати четырех-двадцати пяти, невысокая, волосы собраны в хвост на затылке. Тоже в белом халате, чуть великоватом в плечах, халат явно выдан со склада и подогнан кое-как.
Перед ней деревянный штатив с предметными стеклами и открытая коробка с чистыми покровными стеклышками. Она размечала стекла тушью, тонкая кисточка, номер, дата, инициалы, и раскладывала размеченные стекла в картонный лоток с ячейками, плотно, одно к одному. Работала аккуратно, не торопясь, каждое стекло ложилось точно в ячейку с мягким стеклянным щелчком.
Когда я вошел, Чен поднял голову от окуляров. Посмотрел на меня, потом на папку в моих руках, потом снова на меня. Девушка тоже подняла глаза, слегка выпрямилась на стуле и машинально поправила хвост свободной рукой.
Движение быстрое, едва заметное. Я заметил, но не подал вида.
— Митчелл, — сказал Чен. Не вопрос, не приветствие. Констатация. Так он обращался ко всем, фамилия, ровный тон, минимум лишних слов.
— Чен. — Я положил папку на край стола, подальше от микроскопа и реактивов. — Новое дело. Поддельные паспорта. Точнее, паспорта подлинные, а люди нет.
Чен чуть приподнял бровь. Для него это означало высшую степень интереса.
— Ты ведь помнишь Эмили? — сказал он, кивнув на девушку. — Стажер из «Джорджтаунского университета». Кафедра химии. Проходит практику в нашей лаборатории.
Эмили коротко кивнула мне:
— Здравствуйте, агент Митчелл.
— Как поживаете, Эмили?
Я раскрыл папку и достал две вещи. Первая фотокопия паспорта Уилки, та самая зернистая ксероксная копия из папки Томпсона. Вторая настоящий американский паспорт, чистый, из архива образцов, хранившегося на четвертом этаже в отделе документации.
Я забрал его по пути сюда, предъявив ордер-карточку с подписью Томпсона. Паспорт стандартного образца, выдан в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, не использованный, типовой экземпляр для сверки.
Зеленая обложка с золотым тиснением, орел и надпись «Паспорт» наверху, «Соединенные Штаты Америки» внизу. Тридцать две страницы плотной кремовой бумаги с водяными знаками.
— Фотокопия все, что у нас пока есть от задержанного, — сказал я, выкладывая оба документа перед Ченом. — Оригинал паспорта Уилки лежит в хранилище балтиморской полиции. Томпсон хочет, чтобы я посмотрел на оригинал лично. Но прежде чем ехать, хочу узнать твое мнение.
Чен взял фотокопию двумя пальцами за самый край, привычка человека, для которого каждый документ потенциальная улика, которую нельзя загрязнить. Положил на стол под круглую лупу на штативе, простую, шестикратную, закрепленную на подвижном коромысле.
Включил боковую подсветку, настольная лампа с гибкой шеей, лампочка накаливания в сорок ватт, направленная под острым углом. При косом освещении текстура бумаги и мельчайшие дефекты печати проступали отчетливее, чем при верхнем свете.
Несколько секунд он молча рассматривал копию. Потом раскрыл образцовый паспорт на странице с данными владельца и положил рядом.
Подвинул лупу, сравнил. Снова подвинул. Эмили молча наблюдала, кисточка с тушью замерла в пальцах.
— Копия плохая, — сказал Чен наконец. — «Ксерокс 914» или, может быть, «720». Зернистость высокая, теряются тонкие линии. Для полноценного сравнительного анализа нужен оригинал. По этому снимку я не смогу сказать ничего определенного ни о бумаге, ни о чернилах, ни о типографском нанесении.
— Понимаю. Но ты видишь хоть что-нибудь?
Чен снова склонился к лупе. На этот раз задержался дольше, секунд тридцать, может сорок. Потом выпрямился, снял очки со лба, протер стекла уголком халата и надел обратно. Повернулся к Эмили:
— Посмотри на подпись клерка паспортного бюро. Нижний правый угол страницы данных. Что видишь?
Эмили отложила кисточку, встала и подошла. Склонилась к лупе, двумя руками придерживая волосы, чтобы не загородить свет.
Рассматривала долго, полминуты, может дольше. Чен ждал, не подсказывая. Хороший учитель не дает ответ, пока ученик не попробует найти сам.
— Линия очень ровная, — сказала она наконец, не отрываясь от лупы. — Слишком ровная. Вот здесь, в переходе между буквами «r» и «e» штрих идет без единого колебания. Как будто рука совсем не дрожала.
— Именно. — Чен кивнул. Одно слово, короткое, но в нем слышалось одобрение, и Эмили, выпрямившись, едва заметно порозовела. — Живая рука всегда дрожит. Микротремор, непроизвольное дрожание мышц кисти при письме. Он есть у каждого человека, у молодого и старого, у трезвого и пьяного. Амплитуда разная, но присутствует он всегда. Полное отсутствие тремора на участке длиной более четверти дюйма означает одно из двух.
Он посмотрел на меня:
— Либо подпись нанесена механическим способом, через трафарет, штамп, пантограф. Либо это очень медленная, контролируемая прорисовка, человек не писал, а рисовал каждую букву, копируя образец. Во втором случае линия будет гладкой, но если оригинал попадет ко мне и я посмотрю на нажим под косым светом, то увижу характерные утолщения в точках остановки пера, там, где рука замирала, чтобы сверить направление следующего штриха. Живая подпись таких остановок не дает. Рука движется непрерывно.
Я достал из нагрудного кармана блокнот и записал: «Подпись клерка, отсутствие микротремора. Механическое нанесение или медленная прорисовка. Проверить нажим на оригинале под косым освещением.»
— Еще кое-что, — добавил Чен. Он снова наклонился к лупе, передвинул фотокопию на полдюйма. — Это может быть артефакт копирования, и на оригинале этого не окажется. Но если это не артефакт, посмотри сюда, Митчелл. Вот здесь, вокруг фотографии. Край рамки.
Я склонился рядом с ним. Лупа давала узкое поле зрения, примерно полтора дюйма в диаметре. В центре угол черно-белой фотографии Уилки и тонкая рамка, очерчивающая фотоокно на странице данных.
— Видишь легкую неравномерность вдоль линии рамки? — сказал Чен. — Здесь, на стыке горизонтальной и вертикальной линий. В стандартном паспорте рамка фотоокна часть типографского бланка, она напечатана вместе со всем остальным текстом методом глубокой печати на «Бюро гравировки и печати» в Вашингтоне. Линия должна быть идеально ровной и однородной по толщине. Здесь еле заметное утолщение в углу. Как будто линию нанесли отдельно.
— Это может значить, что фотографию переклеивали? — спросил я.
— Может. А может, это просто грязь на стекле копировального аппарата. — Чен выпрямился. — Именно поэтому нужен оригинал. С оригиналом я скажу точно. Поставлю под ультрафиолет, если фотографию снимали и клеили заново, остатки клея будут светиться иначе, чем заводской. Проверю бумагу на просвет, водяные знаки паспортной бумаги производит только одна фабрика, «Крейн энд Компани» в Далтоне, Массачусетс. Подделать их практически невозможно, но если страницу целиком заменили, стык будет виден. И подпись, под стереомикроскопом при тридцатикратном увеличении я смогу измерить глубину борозды от пера и определить, писал живой человек или работал копиист.
Я записал все в блокнот. Потом подошел к телефону на стене, черный «Уэстерн Электрик», модель 500, дисковый, с длинным витым шнуром, спускающимся до пола.
Снял трубку, набрал ноль, попросил оператора соединить с балтиморским отделением ФБР. Гудки, щелчки переключения, потом голос секретаря сказал: «Балтиморское отделение, ФБР.»
Я назвал фамилию и номер удостоверения, попросил соединить с дежурным агентом. Еще минута ожидания, фоновый треск в линии.
— Агент Донован, — ответил хриплый голос.
— Специальный агент Митчелл, штаб-квартира, отдел расследований. Дело «Уилки», задержанный по статье мошенничество, паспорт изъят при аресте, хранится у вас в вещественных доказательствах. Мне нужен оригинал паспорта в Вашингтоне к завтрашнему утру. Курьерской доставкой, в опечатанном конверте для вещдоков, с цепочкой хранения. Можете организовать?
Пауза на том конце.
— Это срочно?
— Достаточно срочно, чтобы Томпсон подписал ордер-карточку, — сказал я. Фамилия Томпсона работала в любом отделении на Восточном побережье лучше любого приказа.
— Понял. Отправлю с вечерним курьером «Грейхаунд». Будет у вас к семи утра.
— Спасибо, агент Донован.
Я повесил трубку и повернулся к Чену.
— Завтра к утру оригинал приедет к нам. Я могу ехать в Балтимор для допроса, а паспорт пусть тем временем ждет здесь, у тебя.
Чен кивнул. Потом добавил:
— Привези мне из Балтимора еще кое-что, если получится. Свидетельство о рождении, на основании которого подавалась заявка на паспорт. Копию заявления формы «ДС-11» из паспортного бюро. И если есть, то конверт, в котором заявитель присылал документы. Бумага конверта, марка, почтовый штемпель, все это информация.
— Сделаю.
Я забрал фотокопию, положил обратно в папку. Образцовый паспорт оставил Чену, для сравнения с оригиналом Уилки, когда тот приедет.
Чен уже снял лупу со штатива и поставил на ее место бинокулярный окуляр с большим полем обзора, готовился к другой работе. Предметные стекла, размеченные Эмили, лежали в лотке ровными рядами, ожидая образцов.
Я направился к двери. На пороге обернулся. Чен уже сидел над микроскопом, подкручивая фокус. Эмили стояла рядом, наклонившись к нему, и слушала то, что он говорил вполголоса, что-то о калибровке бокового освещения при работе с тонкими чернильными линиями.
Голова ее склонилась чуть ниже, хвост соскользнул с плеча и упал вперед, и она небрежно закинула его обратно, не прерывая внимания к тому, что объяснял Чен. Он говорил ровно и тихо, указывая кончиком карандаша на что-то в окуляре, и она кивала, сосредоточенно, без поспешности, как человек, принимающий знание всерьез.
Я закрыл дверь без звука и пошел наверх. Лампы дневного света жужжали. По лестнице навстречу спускался кто-то из техников в синем рабочем комбинезоне, нес стопку картонных коробок и кивнул мне, не останавливаясь.
Завтра утром прибудет оригинал паспорта из Балтимора. Чен положит его под ультрафиолет, под стереомикроскоп, под косой свет.
Если подпись клерка подделка, он это увидит. Если фотографию переклеивали, тоже увидит.
А я поеду в Балтимор допрашивать человека, назвавшегося именем младенца, умершего двадцать семь лет назад. И попробую выяснить, кто научил его этому трюку.

----------

Глава 6 Бумага и чернила

Глава 6 Бумага и чернила
Во вторник утром, в шесть тридцать, я забрал Дэйва у подъезда на Ли-хайвей в Арлингтоне. Он вышел с бумажным стаканом кофе из «Данкин Донатс» в одной руке и портфелем в другой. Сел на пассажирское сиденье служебного «Форда Галакси 500», поставил стакан на приборную панель, щелкнул портфелем и достал бумажный пакет.
— Пончик хочешь? — спросил он. — Глазированный. Взял два.
— Нет, спасибо.
— Это ошибка. — Дэйв откусил полпончика. — Дорога до Балтимора час с лишним. К девяти надо быть на месте. Ты завтракал?
— Кофе.
— Кофе не завтрак. — Он положил второй пончик на пакет между сиденьями. — Передумаешь, бери.
Я вырулил на Джефферсон-Дэвис-хайвей и взял курс на север, к выезду на «Балтимор-Вашингтон Паркуэй». Осеннее утро, прохладное, около пятидесяти градусов по Фаренгейту.
Небо затянуто тонкой пленкой облаков, солнце пробивалось тусклым пятном на востоке. Дорога пока пустовала, основной поток с виргинской стороны шел в обратную сторону, на Вашингтон. «Форд» урчал мотором V8 на крейсерских шестидесяти милях в час, стрелка спидометра чуть покачивалась, из вентиляционных решеток тянуло теплым воздухом и запахом нагретого винила.
По обочинам мелькали деревья в осенних красках, рыжие дубы, желтые клены, темная зелень сосен. Рекламные щиты то и дело мелькали вдоль дороги: «Мальборо — приди в страну Мальборо», «Кока-Кола — глоток свежести», «Шеврон — едешь далеко, заправляйся у нас».
На выезде из городской черты попался огромный билборд с портретом Никсона: «Переизбрать Президента / Никсон 72». До выборов оставалось три недели. Никсон победит с разгромом, это я знал наверняка. А через два года уйдет в отставку. Но об этом я, разумеется, молчал.
Дэйв доел пончик, вытер пальцы бумажной салфеткой и спросил:
— Расскажи про дело. Томпсон утром сказал только что-то про поддельные паспорта, о том, что это в Балтиморе и приказал поехать с тобой. Никаких подробностей, сказал узнать у тебя.
Я рассказал по порядку. Трое въехавших по чужим документам. Уилки, задержанный за мошенничество. Свидетельство о рождении мертвого младенца. Схема, позволяющая получить настоящий паспорт на чужое имя. Два других имени из телетайпа «Иммиграционной службы».
Дэйв слушал молча, глядя на дорогу. Потом покачал головой.
— Свидетельство мертвого ребенка. — Он помолчал. — Я даже не знал, что такое возможно. Просто идешь в архив и просишь копию?
— Именно. Большинство штатов выдают свидетельства по почте. Заполняешь форму-заявку, прикладываешь пару долларов за оформление, и через две недели получаешь конверт. Никакой проверки.
— И никто не сверяет, жив человек или нет?
— Нет. Записи о рождении и смерти хранятся в разных реестрах. Между ними нет связи. Клерк в архиве видит запись о рождении, проверяет номер и дату, все совпадает. Выдает копию. Откуда ему знать, что ребенок умер через восемь месяцев?
Дэйв потер подбородок.
— Значит, фактически любой может стать кем угодно?
— Если знает, что искать, то да.
Дорога быстро пролетела в разговоре Мы проехали развязку у Форт-Мид, минуя казармы «Агентства национальной безопасности» за колючей проволокой, низкие здания, антенные поля, пустые парковки.
Впереди показались пригороды Балтимора: промышленные корпуса, водонапорные башни, железнодорожные эстакады, кирпичные таунхаусы с белыми ступенями из мрамора, знаменитые балтиморские «мраморные крыльца». Город просыпался, из труб шел дым, по улицам катились грузовики, у ворот верфи «Бетлехем Стил» толпились рабочие утренней смены в касках и спецовках.
Балтиморское отделение ФБР занимало несколько этажей в федеральном здании на Хопкинс-плейс, серая бетонная коробка начала шестидесятых, безликая и функциональная. Я припарковал «Форд» на служебной стоянке, забрал из бардачка удостоверение и папку с делом. Дэйв сунул портфель под мышку, оправил галстук и пошел рядом.
На третьем этаже нас встретил дежурный агент Донован, тот самый, с хриплым голосом из вчерашнего телефонного разговора. Вживую он оказался крупным ирландцем лет сорока пяти, рыжеватые волосы, лицо в веснушках, рукопожатие как тиски.
— Курьер доставил паспорт в семь ноль пять, — сказал Донован, протягивая мне коричневый конверт для вещественных доказательств, опечатанный красной лентой с подписями. — Цепочка хранения не нарушена. Задержанный сидит внизу, в камере предварительного содержания. Адвоката не просил.
— Адвоката не просил? — переспросил я.
— Нет. Молчит. Вообще не разговаривает. С момента задержания не произнес ни слова, кроме имени, Томас Уилки. Не отвечает ни на вопросы полиции, ни на наши. Просто сидит и смотрит в стену.
Я принял конверт. Тяжелый для одного паспорта, видимо, внутри помимо документа лежали еще опись и протокол изъятия.
— Где я могу его осмотреть? Мне нужен стол с хорошим светом и лупа, если есть.
Донован кивнул:
— У нас кабинет экспертизы на четвертом. Там есть все, лампы, лупы, ультрафиолет. Правда, эксперт-документалист в отъезде до среды, но оборудование на месте.
— Отлично. Я начну с документа. Дэйв, ты к задержанному. Установи контакт, представься, узнай, чего он хочет. Не дави. Просто поговори.
Дэйв кивнул и ушел с Донованом вниз.
Я поднялся на четвертый этаж. Кабинет экспертизы оказался маленькой комнатой без окон, по сути, увеличенный чулан с длинным столом, двумя лампами на штативах и стеллажом с инструментами.
На полке бинокулярная лупа «Бауш энд Ломб» на подвижном кронштейне, ультрафиолетовая лампа с двумя режимами, коротковолновым и длинноволновым, набор линеек и угольников, пинцеты, ножницы, запечатанная пачка фильтровальной бумаги. Небогато, но для первичного осмотра достаточно.
Я надел тонкие хлопковые перчатки из упаковки в ящике стола, белые, тонкие, без пудры, и вскрыл конверт. Вынул паспорт.
Подержал на ладони, ощущая привычную тяжесть маленькой книжки. Зеленая обложка, потертая по краям, с золотым тиснением: орел, слово «Паспорт», «Соединенные Штаты Америки».
Корешок чуть смят, углы округлились от ношения, паспорт явно много использовали, и не один раз. Пограничные штампы подтверждали это: Хитроу, ноябрь тысяча девятьсот семьдесят первого. Амстердам, март тысяча девятьсот семьдесят второго. Франкфурт, июнь того же года. Человек, пользовавшийся этим документом, пересекал Атлантику несколько раз.
Я раскрыл страницу данных. Фотография та же, что на фотокопии, но здесь, на оригинале, лицо проступало четче.
Мужчина лет тридцати — тридцати пяти, правильные черты, короткие темные волосы, прямой взгляд в камеру. Ничего запоминающегося.
Из тех лиц, что растворяются в толпе через секунду после того, как отвернешься. Идеальная внешность для человека, живущего под чужим именем.
Включил настольную лампу, направил луч под острым углом к странице. Косое освещение, первый шаг при осмотре документа, как учил Чен. Под углом проступают неровности бумаги, следы стирания, вмятины от нажима пера, любые аномалии поверхности, невидимые при прямом свете.
Фотография. Я навел лупу на край снимка, нашел линию, где фотобумага встречала страницу паспорта. В стандартном паспорте фотографию наклеивают на страницу данных и фиксируют сухим штампом, рельефным оттиском, переходящим с фотографии на бумагу страницы.
Штамп невозможно перенести, если фотографию снять, рельеф на странице не совпадет с рельефом новой фотографии. Здесь штамп выглядел нормально, рельефные линии переходили с фотографии на бумагу ровно, без разрыва.
Но есть кое-что.
Я придвинулся ближе. Вдоль правого края фотографии, в миллиметре от линии штампа, шла тончайшая полоска, не трещина, не складка, а едва заметное утолщение бумаги. Как если бы слой клея нанесли дважды.
Или как если бы фотографию аккуратно отклеили, а затем приклеили заново. Утолщение видно только при косом свете и только под лупой, невооруженным глазом незаметно.
Я переключил настольную лампу и подсоединил ультрафиолет. Длинноволновый, 365 нанометров.
Погасил свет лампы на потолке. Комната погрузилась в синевато-фиолетовую темноту, и страница паспорта ожила, водяные знаки засветились мягким голубоватым свечением, типографская краска дала ровный тон.
А вокруг фотографии возник узкий прямоугольник, повторяющий контур снимка, он засветился чуть ярче, чем остальная страница. Другой клей. Не заводской. Фотографию переклеивали.
Я записал все увиденное в блокнот. Потом перешел к подписи клерка паспортного бюро.
Навел лупу на нижний правый угол страницы данных. Вот она, подпись, о которой говорил Чен по фотокопии. Теперь, на оригинале, под восьмикратным увеличением, картина прояснилась окончательно.
Линия подписи шла ровно, без единого колебания. Тремор отсутствовал, Чен угадал это еще по фотокопии. Но здесь, на оригинале, видно еще кое-что, в точках смены направления, там, где перо переходило от вертикального штриха к горизонтальному, чернила слегка скапливались, образуя микроскопические утолщения.
Точки остановки. Рука замирала на долю секунды, сверяясь с образцом, прежде чем начать следующий элемент буквы. Живая подпись таких остановок не дает, перо движется непрерывно, на автоматизме, каждая буква вытекает из предыдущей.
Здесь понятно, что рисовали. Тщательно, умело, но рисовали.
Это многое меняло. Переклеенная фотография и скопированная подпись клерка означали, что паспорт сделан на подлинном бланке.
Это не подделка, не фальшивка, напечатанная на левом станке. Настоящая паспортная книжка, выданная Государственным департаментом, с настоящей бумагой, настоящими водяными знаками, настоящими печатями.
Кто-то получил чистый паспорт законным путем, через заявление на основании свидетельства о рождении мертвого ребенка, а затем заменил фотографию и подделал подпись клерка, чтобы скрыть следы переоформления. Работа мастера. Не любителя, играющего с клеем и бритвой. Профессионала, знающего, как устроена паспортная система изнутри.
Я закончил осмотр, убрал паспорт обратно в конверт, снял перчатки и спустился на первый этаж. Дэйв ждал у двери допросной, стоял, прислонившись к стене, руки в карманах. Хорошо, что без кофе и пончика в руках.
— Ну? — спросил я.
— Молчит, — сказал Дэйв. — Как стена. Я просидел с ним двадцать минут. Представился, предложил кофе, сигарету. Ноль реакции. Сидит на стуле, руки на коленях, смотрит прямо перед собой. Не нервничает, не ерзает. Просто ждет.
— Чего ждет?
— Хороший вопрос. — Дэйв помолчал. — Он не похож на мелкого жулика, Итан. Мелкий жулик паникует. Просит адвоката, хочет позвонить, начинает торговаться на второй минуте. Этот же спокоен. Слишком спокоен. Как человек, для которого задержание не первый и не худший вариант развития событий.
— Военный? Ветеран?
— Вполне может быть. Осанка прямая. Руки на коленях держит ровно, как на параде. Лицо без выражения, но глаза следят за всем в комнате. Профессионал.
Я посмотрел через стекло в двери допросной. Окошко размером восемь на десять дюймов, армированное проволокой.
За ним маленькая комната, металлический стол, привинченный к полу, два стула, голая лампочка над головой. На стуле сидел человек, знакомый по фотографии из паспорта.
Коротко стриженный, худощавый, в штатском, серые брюки, белая рубашка без галстука, рукава застегнуты на запястьях. Руки на коленях, спина прямая.
Лицо то самое ничем не примечательное лицо с фотографии, только чуть уставшее. Глаза смотрели в точку на стене. Не в потолок, не в пол, не на дверь. В конкретную точку на уровне глаз, как человек, привыкший контролировать себя в замкнутом пространстве.
Я открыл дверь и вошел. Стул стоял напротив задержанного, примерно в четырех футах от стола. Я сел, положил папку на колени. Не на стол, на стол кладут, когда хотят создать дистанцию. На колени, когда хотят разговаривать.
— Меня зовут Итан Митчелл. Я специальный агент ФБР из штаб-квартиры в Вашингтоне.
Тишина. Человек перевел взгляд с точки на стене на меня. Глаза серые, внимательные, совсем без эмоций. Не враждебные, не испуганные. Оценивающие.
— Я знаю, что вас зовут не Томас Уилки, — продолжил я ровным тоном. — Томас Уилки умер в тысяча девятьсот сорок третьем году в Кливленде, Огайо. Ему не исполнилось и года. Вы получили копию свидетельства о рождении из архива штата, подали заявление на паспорт и два года ездили по Европе. Великобритания, Нидерланды, Германия. Паспорт настоящий. Фотография переклеена. Подпись клерка подделана. Хорошая подделка, но это все-таки подделка.
Молчание. Но я заметил, что на слове «фотография переклеена» мышца у левого глаза задержанного дрогнула. Едва заметно, на четверть секунды.
Он не ожидал, что это обнаружат. Привык к небрежным проверкам на паспортном контроле, где таможенник листает страницы за три секунды и шлепает штамп. Не привык к тому, что кто-то поставит документ под лупу и ультрафиолет.
— Мне не очень интересно, кто вы на самом деле, — сказал я. Это неправда, разумеется, но в допросе первая фраза редко бывает правдой. — Мне интересно, кто сделал вам этот паспорт. Потому что тот же человек, или та же группа, сделал еще минимум два таких же. Дэвид Хоу. Уильям Кларк. Может быть, их десятки. Может их сотни. Вы всего лишь пешка. Мне нужен мастер, стоящий за вами. Вот о чем я хочу с вами поговорить.
Сначала стояла гробовая тишина. Потом человек разомкнул губы.
Голос оказался негромким, с мягким безакцентным произношением Среднего Запада, или тщательно поставленным безакцентным произношением.
— Я хочу поговорить с адвокатом.
Первые слова за три дня молчания. Я кивнул.
— Конечно. Агент Донован обеспечит вам телефон и справочник. Можете звонить вашему адвокату. Но подумайте вот о чем, пока будете ждать. Получение паспорта путем мошенничества это статья восемнадцать, параграф пятьсот сорок три. До десяти лет. Подделка федерального документа это срок до пятнадцати лет. Использование поддельных документов для пересечения границы это еще статья. Суммарно, при невыгодном раскладе, у вас есть возможность присесть на двадцать пять лет. Но если вы расскажете мне, кто поставляет свидетельства и кто переклеивает фотографии, прокурор может счесть это существенным содействием следствию. И мы можем заключить сделку.
Человек смотрел на меня несколько секунд. Потом снова отвел взгляд на стену. Аудиенция окончена.
Я встал, забрал папку и вышел. В коридоре Дэйв стоял все так же, прислонившись к стене.
— Заговорил?
— Попросил адвоката.
— Какой большой прогресс, — сказал Дэйв с иронией. — Три дня молчал, а тебе за пять минут ответил. Что ты ему сказал?
— Что фотография переклеена. Это его задело. Он думал, что работа мастера чистая.
Дэйв усмехнулся.
— Значит, гордится качеством. Интересно. — Он помолчал. — Что будем делать дальше?
— Дальше пусть ему предоставят адвоката. А пока мне нужно в паспортное бюро Балтимора. Форма «ДС-11», заявление на выдачу паспорта. Чен просил привезти оригинал заявки, конверт и все, что к ней прилагалось. Если найдем почерк заявителя и сравним с образцами, мы узнаем, заполнял форму сам задержанный или кто-то это сделал за него.
Мы вышли из здания. Балтиморский воздух пах угольным дымом, рыбой с Чесапикского залива и выхлопом от грузовиков, скопившихся у светофора на Ломбард-стрит.
Из порта донесся гудок буксира, низкий, протяжный, растянувшийся над крышами кирпичных складов. На углу стоял газетный киоск, в нем виднелись стопки «Балтимор Сан» и «Ивнинг Сан», на первой полосе предвыборные опросы и фотография Никсона с Мао. Продавец в кепке «Ориолс» раздавал газеты и сдачу медными центами из жестяной банки.
Дело только начиналось.

----------

Глава 7 Оригинал

Глава 7 Оригинал
Я спустился в подвал в восемь утра, с конвертом из Балтимора и тремя архивными паспортами, полученными в отделе документации. Три экземпляра, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого, шестьдесят девятого и семидесятого годов выдачи. Три разных клерка, три разных подписи, три образца нормального, живого почерка для сравнения.
Чен уже работал. Халат застегнут на все пуговицы, очки сдвинуты на лоб, руки в белых хлопковых перчатках.
На столе перед ним стоял другой микроскоп, не тот «Бауш энд Ломб», на котором он рассматривал фотокопию два дня назад. Этот крупнее, тяжелее, с массивной черной станиной и двумя окулярами на изогнутых трубках.
«Карл Цейсс», западногерманское производство, модель «Стандарт», бинокулярный, с регулируемым увеличением от шести до сорока крат. Настоящий инструмент, не полевая лупа. Рядом на столе набор покровных стекол, миллиметровая линейка, карандаш и чистый лабораторный журнал в черном коленкоровом переплете.
Эмили сидела за вторым столом. Сегодня хвост перехвачен резинкой аккуратнее, чем в прошлый раз, и халат подогнан, видимо, ушила сама. Перед ней лежал открытый блокнот с записями, ровный мелкий почерк, поля расчерчены карандашом. Она подняла глаза, когда я вошел, и коротко кивнула.
— Привез? — спросил Чен.
— Привез.
Я вскрыл конверт и достал паспорт, тот самый, балтиморский, с зеленой обложкой и штампами Хитроу и Франкфурта. Чен принял документ кончиками пальцев, за самый край обложки, и положил на предметный столик микроскопа.
Раскрыл на странице данных. Подвел объектив, выбрал малое увеличение, шестикратное, и склонился к окулярам.
Секунд тридцать стояла мертвая тишина. Слышно только гудение люминесцентных ламп и щелчки барабана увеличения, когда Чен переключил на двенадцатикратное. Потом еще щелчок, уже двадцатикратное увеличение. Он рассматривал подпись клерка в нижнем правом углу.
— Эмили, — сказал он, не отрываясь от окуляров. — Подойди.
Она встала, подошла, стала рядом. Чен отодвинулся, уступая место.
— Посмотри на росчерк. Вся длина, от начала до конца. Обрати внимание на линию. Не на форму букв, а на саму линию, на ее фактуру.
Эмили прильнула к окулярам. Смотрела долго. Потом выпрямилась.
— Вибрация, — сказала она. — По всей длине. Очень мелкая, очень равномерная. Как рябь на воде.
— Опиши точнее.
Она снова наклонилась к микроскопу.
— Амплитуда одинаковая на каждом участке. Частота тоже. Нет случайных всплесков, нет затухания к концу строки. Как будто… — Она помолчала, подбирая слово. — Как будто линию провели по трафарету. Или с помощью какого-то направляющего приспособления.
Чен кивнул. Одобрение выразилось в том, что он не стал поправлять, значит, наблюдение верное. Он повернулся ко мне и заговорил ровным тоном, как на лекции:
— Когда человек расписывается, мышцы кисти и пальцев работают с разной скоростью и разной нагрузкой на каждом участке. В начале росчерка рука ускоряется, в середине выходит на крейсерскую скорость, к концу замедляется. Непроизвольные колебания пера, то, что мы называем физиологическим тремором, на каждом из этих участков различаются, разная амплитуда, разная частота. Это нормально, это неизбежно. — Он указал карандашом на паспорт Уилки. — Здесь колебания абсолютно однородны. Амплитуда приблизительно три тысячных дюйма. Частота около двенадцати циклов на дюйм. Одинаково в начале, середине и конце. Рука так не работает. Так работает механизм.
— Пантограф? — спросил я.
— Пантограф или подобное устройство. Принцип один, оператор ведет стилус по увеличенному шаблону, и через систему рычагов перо на рабочей поверхности воспроизводит движение в уменьшенном масштабе. Колебания, которые видит Эмили, это люфт в шарнирных соединениях рычагов. Он постоянный, потому что определяется зазорами в механизме, а не физиологией руки. Каждый пантограф дает уникальный рисунок вибрации, как отпечаток пальца, только металлический.
Я выложил на стол три архивных паспорта.
— Можешь сравнить? Три настоящих подписи клерков, против подписи на паспорте Уилки.
— Эмили, — снова сказал Чен.
Она поняла без объяснений. Взяла первый архивный паспорт, раскрыла, положила на предметный столик вместо паспорта Уилки.
Склонилась к окулярам. Через минуту рассмотрела второй. Потом третий. После каждого осмотра записывала наблюдения в блокнот, двумя-тремя строками, коротко.
Я видел через ее плечо записи: «Образец 1, подп. клерка, амплитуда колебаний нерегулярная, затухает к концу, пиковые значения в точках смены направления. Образец 2 аналогично, более крупный размах, вероятно старший по возрасту человек. Образец 3 — минимальные колебания, ровный почерк, но затухание к концу присутствует.»
Сорок минут на все три. Чен проверил каждый ее вывод, заглянув в окуляры после нее. Ни разу не поправил. Потом выпрямился и сказал:
— Все три архивных подписи органические. Разброс параметров случайный, индивидуальный для каждого клерка. Подпись на паспорте Уилки механическая. Это не кустарь с чернильницей и дрожащей рукой. Это мастерская с оборудованием. Пантограф, набор шаблонов, чертежный стол. Это сделал человек, способный достать или построить такой инструмент.
Я записал. Потом сказал:
— Мне нужно еще кое-что. Печать паспортного бюро на странице данных. Можешь определить состав чернил?
Чен посмотрел на меня, потом на печать, круглый фиолетовый оттиск справа от фотографии. Стандартная печать «Паспортного бюро, Государственный департамент».
— Для точного анализа нужен соскоб, — сказал он. — Микроскопический. Скальпелем, с самого края, где видно утолщение чернильного слоя. Полквадратного миллиметра хватит.
— Делай.
Чен взял скальпель из набора, тонкий, как хирургический, с лезвием номер одиннадцать, остро заточенным. Навел микроскоп на край печати. Одним движением, коротким, точным, почти незаметным, снял с поверхности бумаги крошечный фрагмент чернильной пленки.
Перенес на предметное стекло кончиком пинцета. Стекло отправилось в держатель прибора у дальней стены, инфракрасного спектрофотометра «Перкин-Элмер», модель 621, с решеточным монохроматором.
Прибор занимал полстола, корпус бежевого металла, шкала длин волн за стеклянным окошком, самописец с рулоном миллиметровой бумаги и тонким пером. Чен включил питание, прибор загудел, стрелка самописца дрогнула и замерла.
Прогрев занял пять минут. Потом Чен установил образец, задал диапазон сканирования и нажал кнопку пуска.
Самописец ожил. Перо медленно поползло по бумаге, вычерчивая спектральную кривую, ряд пиков и впадин, каждый из которых соответствовал определенной химической связи в составе чернил.
Бумажная лента ползла со скоростью полдюйма в минуту. Чен стоял рядом, наблюдая за пиками. Эмили подошла и встала чуть позади, не мешая, но видя ленту.
Полный спектр занял двадцать пять минут. Чен оторвал ленту, разложил на столе, взял линейку и карандаш. Отметил основные пики, надписал длины волн.
— Хромат свинца присутствует, — сказал он. — Стандартный пигмент для государственных печатей. Берлинская лазурь тоже есть. Связующее звено льняное масло. Все компоненты правильные.
— Но?
Чен посмотрел на ленту еще раз. Потом достал из шкафа другую ленту, архивную, с надписью карандашом: «Эталон, печать Госдепартамента, серия 1970». Положил рядом.
Две кривые шли параллельно, одна под другой. Основные пики совпадали. Но в области длин волн между девятьюстами и тысячей ста обратных сантиметров, там, где поглощали хроматы, высота пиков отличалась.
— Соотношение хромата свинца к берлинской лазури, — сказал Чен. — В государственном стандарте сорок семь к двадцати трем, плюс-минус полпроцента. Заводское смешивание на «Бюро гравировки и печати» дает идеальную повторяемость. Здесь же сорок три к двадцати пяти. Расхождение около четырех процентов по хромату.
Эмили стояла, глядя на ленты. Потом сказала негромко:
— Это значит, кто-то смешивал состав вручную? По памяти или по рецепту?
Чен повернулся к ней:
— По рецепту. Очень хорошему рецепту. Четыре процента это ничтожная погрешность. Вслепую, без спектрофотометра, такую точность не достичь. Тот, кто смешивал, знал формулу и работал аккуратно. Но заводского оборудования не имел, ручное смешивание всегда дает разброс, и четыре процента укладываются ровно в диапазон ручной работы.
— Профессиональный полиграфист, — сказал я. — Знает рецептуру государственных чернил. Имеет доступ к компонентам, хромат свинца, берлинская лазурь, льняное масло. Имеет пантограф для копирования подписей. Возможно это бывший сотрудник «Бюро гравировки и печати» или типографии, выполняющей государственные заказы.
Чен промолчал. Он не делал выводов за пределами лабораторных данных, это как раз и ценно. Я записал результат в блокнот, поблагодарил обоих и ушел, забрав паспорт Уилки обратно в конверт. Архивные паспорта оставил, Чен хотел провести дополнительное сравнение бумаги на просвет и зафиксировать все в лабораторном журнале.
На третьем этаже пахло кофе, табаком и тонером от копировального аппарата в конце коридора. Я сел за стол, положил перед собой блокнот с тремя колонками: «Штат», «Номер загса», «Результат». Снял трубку телефона, набрал ноль.
— Коммутатор ФБР, — ответил женский голос.
— Межгород, пожалуйста. Кливленд, Огайо. «Бюро записей актов гражданского состояния» округа Кайахога.
— Одну минуту, агент.
Щелчок. Тишина. Потом раздались длинные гудки, далекие, с характерным эхом межгородской линии. Пауза. Снова гудки. Прошла минута, потом две. На третьей послышался щелчок соединения.
— «Бюро записей», Кайахога-каунти.
— Доброе утро. Специальный агент Итан Митчелл, Федеральное бюро расследований, Вашингтон. Мне нужно поговорить с заведующим архивом.
Пауза.
— С заведующим? По какому вопросу?
— Федеральное расследование. Мошенничество с документами.
Еще одна пауза, потом звук, с каким трубку кладут на стол, шаги, отдаленный женский голос: «Мистер Новак, вас… из ФБР…» Минута ожидания. Шуршание.
— Новак слушает.
— Мистер Новак, агент Митчелл, ФБР. У меня к вам вопрос, на первый взгляд необычный. Запрашивал ли кто-нибудь в последние два года повторные копии свидетельств о рождении лиц, родившихся между тысяча девятьсот тридцатым и пятидесятым годами и умерших в младенческом возрасте, до одного года?
Тишина.
— Извините, агент, я не уверен, что правильно понял. Вы спрашиваете про свидетельства о рождении… мертвых детей?
— Именно. Меня интересует не само свидетельство, а факт запроса. Кто приходил или присылал письмо с просьбой выдать копию. Имя заявителя, дата, форма обращения, лично, по почте, через адвоката.
— Хм. — Новак помолчал. — Мы выдаем около четырехсот копий в месяц. За два года это почти десять тысяч документов. Большинство запросов почтовые. Мы не проверяем, жив ли указанный в свидетельстве человек. Мы проверяем только наличие записи в реестре. Если запись есть, выдаем копию. Три доллара, конверт с обратным адресом.
— Я понимаю, мистер Новак. Но ведете ли вы журнал выдачи? Запись о том, кто запросил, на чье имя и когда?
— Ведем. Книга регистрации, рукописная. По месяцам. Но в ней только имя заявителя и имя, указанное в свидетельстве. Нет графы «жив или мертв». Чтобы найти то, что вы ищете, мне пришлось бы вручную сверять каждый запрос с реестром смертей. За два года. Десять тысяч запросов.
— Я не прошу сверять все десять тысяч, — сказал я. — Начните с тысяча девятьсот сорок третьего года рождения. Конкретно. Все выданные за последние два года копии свидетельств о рождении людей, родившихся в сорок третьем. Потом проверьте, есть ли среди них записи о смерти в том же году или в сорок четвертом.
— Это… сужает зону поиска. — Новак задумался. — Сорок третий год это тысяча двести, может полторы тысячи записей о рождении в округе. Запросов на повторные копии за два года, ну, может, сорок-пятьдесят. Проверить их в реестре смертей… — Он прикинул. — Дня два работы. Может три.
— Мистер Новак, это федеральное расследование. ФБР ценит помощь.
— Понимаю. Оставьте номер, я перезвоню, когда закончу.
Я продиктовал номер и повесил трубку. В блокноте появилась первая строка: «Кайахога-каунти, Огайо. Новак. Обещал проверить. 2–3 дня.»
Снова ноль. Снова коммутатор.
— Межгород, пожалуйста. Колумбус, Огайо. «Бюро записей» округа Франклин.
Ожидание. Семь минут. Потом снова соединение, секретарь, переключение, ожидание, другой секретарь, снова переключение. Наконец голос заведующей, миссис Патрисия Хендерсон, усталый, но деловой.
Тот же вопрос. Тот же удивленный ответ: «Свидетельства мертвых детей? Зачем?» Я объяснил, коротко, без лишних подробностей. Мошенничество с паспортами, федеральное дело, нужна информация. Хендерсон оказалась практичнее Новака:
— У нас с прошлого года индексные карточки на все запросы. По алфавиту, по дате. Если пришлете конкретные имена, проверю за день. Все запросы за два года, это дольше, но попробую.
— Пока нужно проверить только одно имя. Томас Эдвард Уилки, дата рождения четырнадцатое марта тысяча девятьсот сорок третьего. Запрашивали ли копию в вашем бюро?
Шуршание бумаги, стук выдвигаемого ящика.
— Минуту… — Пауза. — Нет. Уилки не проходит. Но он и не ваш, Кливленд, это округ Кайахога, не Франклин.
— Я знаю. Проверяю все округа. Мастер мог запрашивать свидетельства в разных местах.
— Мастер?
— Тот, кто организует получение документов. Возможно, один и тот же человек.
— Понятно. Ладно, агент, я посмотрю выдачу за последние два года. Если найду запросы на рождение в тридцатые-сороковые с совпадениями в реестре смертей, то позвоню.
Второй звонок наконец готов. В блокноте я записал: «Франклин-каунти, Огайо. Хендерсон. Проверит. Карточная система.»
Третий звонок в Аллегейни-каунти, Пенсильвания. Питтсбург. Соединение заняло одиннадцать минут, коммутатор дважды сбрасывал, один раз попал на жилой номер, старушка с акцентом переспросила: «ФБР? У меня тут только кошки…»
На четвертой попытке я наконец получил нужный номер. Заведующий, некий Марвин Голдберг, выслушал вопрос и рассмеялся:
— Агент, у нас полмиллиона записей о рождении за двадцать лет. Журнал выдачи на сорок томов, рукописных. Штат четыре человека. Пришлите официальный запрос на бланке, с номером дела и подписью начальника. Без бумаги я палец о палец не ударю.
— Мистер Голдберг, дело срочное.
— У всех срочное. У меня тут очередь из двадцати человек на выдачу, живых, настоящих, стоят у окошка. Бумагу пришлете, тогда займемся.
Он бросил трубку. В блокноте появилась запись: «Аллегейни, Пенсильвания. Голдберг. Отказ без офиц. запроса.»
Четвертый звонок в Филадельфию, округ Делавэр. Двадцать минут ожидания на линии, коммутатор перегружен, межгородские линии заняты.
Когда наконец соединили, секретарь переключила на заместителя, заместитель на архивариуса, архивариус обратно на секретаря. Замкнутый круг.
На третьем заходе я попросил секретаря записать вопрос и номер для обратного звонка. Она записала, пообещала передать. В блокноте: «Делавэр-каунти, Пенсильвания. Не дозвонился. Обратный звонок.»
Пятый в Балтимор, Мэриленд. Шестой в Гаррисберг. Седьмой в Трентон, Нью-Джерси. Восьмой это Уилмингтон, Делавэр. Девятый, десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый…
К четырем часам дня стакан с кофе стоял на столе остывший, нетронутый. Блокнот заполнен на две страницы.
Тринадцать звонков. Шесть обещаний проверить журналы и перезвонить. Три категоричных отказа без официального запроса на бланке ФБР. Четыре просто вежливое «пришлите письмо».
Ни один клерк ни в одном загсе ни разу в жизни не получал подобного вопроса. Сама идея, что кто-то может запрашивать свидетельства о рождении мертвых детей целенаправленно, казалась им абсурдной.
Одна женщина в Гаррисберге спросила: «Агент, а зачем вообще кому-то свидетельство мертвого ребенка?» Я ответил: «Чтобы стать этим ребенком, мэм.» Она помолчала и сказала: «Господи Иисусе.»
Я выдвинул ящик стола, достал четыре чистых бланка ФБР, стандартные, с шапкой «Федеральное бюро расследований, Министерство юстиции Соединенных Штатов», номером дела и линией для подписи. Напечатал четыре официальных запроса на «Ройал Квайет Де Люкс», одинаковых по существу, различающихся адресатом.
Через копирку, по два экземпляра каждого. Подписал. Отнес Джерри Коллинзу, он сидел в конце кабинета, за столом, заваленным папками, толстые очки сползли на кончик носа.
Джерри взял запросы, не глядя вложил в конверты, проштамповал адресным штампом, рассортировал по стопкам исходящей почты. Все за полторы минуты, не произнеся ни слова. Скорость, с которой Джерри обрабатывал бумагу, давно перестала удивлять кого-либо в отделе.
— Спасибо, Джерри.
Он кивнул, не отрываясь от очередного отчета, и пальцы снова застучали по клавишам, ровно, без пауз, как телеграфный аппарат.
Я вернулся в кабинет. На столе лежала стопка розовых листков с записями пропущенных звонков, Глория оставила за время моего отсутствия.
Ни одного от загсов, еще рано, ответы придут через два-три дня, если придут вообще. Один листок от Донована из Балтимора: «Задержанный Уилки встретился с адвокатом. Адвокат Леонард Фишер, частная практика, Балтимор. Просит о встрече с ведущим агентом.»
Это хорошо. Адвокат означает переговоры. Переговоры означают, что задержанный готов разговаривать, пусть и через посредника.
Фишер из Балтимора не назначенный государственный защитник, а частный адвокат. Значит, кто-то ему платит. Кто-то позвонил Фишеру и нанял его для Уилки. Этот «кто-то» еще одна ниточка.
Дэйв заглянул в кабинет в пять минут шестого. Галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны до локтей, в руке бумажный стаканчик из автомата в комнате отдыха. Посмотрел на мой стол, на блокнот, испещренный записями, четыре черновика писем, пачка розовых листков, остывший кофе.
— Ты весь день звонил в загсы? — спросил он.
— Да.
Дэйв посмотрел на меня секунду, качнул головой.
— Как у тебя уши не отвалились.
Я промолчал. Уши на месте. А вот ответов пока нет.
Тринадцать звонков, шесть обещаний и четыре письма. Бюрократическая машина тысяча девятьсот семьдесят второго года работает на скорости бумаги и почтовой марки.
Ни электронной почты, ни общей базы данных, ни единого реестра. Пятьдесят штатов, тысячи округов, десятки тысяч архивов, и каждый живет сам по себе, за запертой дверью, с рукописным журналом выдачи и клерком, которому никто никогда не объяснял, зачем сверять рождение со смертью.
Именно в этом зиянии, между одной картотекой и другой, между рождением и смертью, между штатом и штатом, и прятались мертвые дети, ставшие живыми людьми. Закрыть этот разрыв можно единственным способом, компьютером. Единой базой, связывающей все реестры.
В двадцать первом веке такая система существует, и схема «мертвого младенца» давно уже забыта. В тысяча девятьсот семьдесят втором эта система в самом разгаре. Я положил блокнот в ящик стола, выключил настольную лампу, надел пиджак и пошел домой.

----------

Глава 8 Лев

Глава 8 Лев
В четверг я снова поехал в Балтимор. На этот раз один, Дэйв остался в Вашингтоне, работал по спискам типографий. Адвокат Фишер позвонил накануне вечером и сказал, что клиент готов к разговору. Условия: присутствие адвоката, никаких записей на магнитофон, содействие прокурора по вопросу иммиграционного статуса.
Федеральное здание на Хопкинс-плейс встретило меня утренним гулом, гудением лифтов, шарканьем шагов и непрерывным хлопаньем дверей. На втором этаже, в комнате для допросов, за столом сидел Уилки, или кем бы он ни оказался на самом деле, в той же белой рубашке без галстука, только теперь чисто выбритый и причесанный.
Рядом находился Леонард Фишер, невысокий, лысеющий, в коричневом костюме и галстуке с узором «пейсли», портфель из свиной кожи раскрыт на коленях. Фишер пожал мне руку сухой ладонью и сразу перешел к делу:
— Мой клиент готов рассказать об обстоятельствах получения документа. Взамен мы рассчитываем на письменное подтверждение от прокурора о том, что сотрудничество будет учтено при определении меры наказания. Мы также просим рассмотреть возможность замены тюремного срока на депортацию с запретом въезда.
— Я передам вашу просьбу прокурору, — сказал я. — Но для начала мне нужно услышать, что именно ваш клиент может рассказать.
Фишер кивнул клиенту. Тот молчал несколько секунд, глядя на стол. Потом заговорил, негромко, ровно, на том же безакцентном английском.
Только теперь, когда он произносил более длинные фразы, я различил легкий призвук в гласных. Не среднезападный, восточноевропейский. Польский или чешский, трудно определить точнее.
— Я приехал в Штаты в шестьдесят девятом. По туристической визе. Из Канады. В Канаду попал из Европы. Детали неважны. Виза истекла, я остался. Нелегально. Работал на стройках, на фермах, везде, где платили наличными и не спрашивали бумаги. Через два года знакомый из польской общины в Балтиморе сказал мне, что есть человек, через которого можно получить американские документы. Настоящие. Не подделку, а настоящий паспорт.
— Имя знакомого? — спросил я.
— Стефан Ковальский. Работал в порту. Я не знаю, жив ли он. Мы больше не поддерживали связь.
— Дальше.
— Ковальский свел меня с человеком в баре. «Ред Аукс», на Ист-Балтимор-стрит. Знаете район? Между Бродвеем и Хайленд-авеню. Бывший еврейский квартал, сейчас там кто угодно, поляки, итальянцы, чернокожие. Бар на углу, красная вывеска, пиво «Нэшнл Боемиэн» в бочках.
Я знал этот район. Ист-Балтимор-стрит в тысяча девятьсот семьдесят втором это длинная полоса от даунтауна до Хайлендтауна. Там стрип-клубы, дешевые бары, ломбарды, обувные мастерские и похоронные бюро.
Когда-то центр еврейской жизни Балтимора составляли синагоги, мастерские, кошерные лавки на каждом углу. К семидесятым большинство еврейских семей переехали на северо-запад, в Пайксвилл и Оуингс-Миллс, но старые вывески кое-где еще проступали под свежей краской, и несколько магазинов держались, портные, часовщики и ювелиры.
— Я пришел в «Ред Аукс» вечером, в пятницу, — продолжал Уилки. — Народу немного. Стойка, шесть столов, телевизор на стене, показывали бейсбол, «Ориолс» играли. Заказал пиво, сел у стойки. Через десять минут подошел человек. Лет пятьдесят, может чуть старше. Невысокий. Хорошо одет, не для этого бара, понимаете? Серый костюм, галстук, ботинки начищенные. Сел рядом, заказал виски. Потом заговорил с барменом на идише, не со мной, с барменом. Бармен ответил тоже на идише. Они поболтали минуту, посмеялись. Потом этот человек повернулся ко мне и сказал по-английски: «Стефан прислал вас?» Я кивнул. Он сказал: «Называйте меня Лев.»
— Лев, — повторил я. — Только Лев? Без фамилии?
— Без фамилии. Лев. Как лев. — Уилки чуть дернул уголком рта, не улыбка, а тень усмешки. — Он спросил, что мне нужно. Я сказал, документы. Он спросил, какие именно. Я сказал паспорт. Он кивнул и сказал, двести долларов задаток сейчас, восемьсот при получении. Итого тысяча. Наличными.
— Вы заплатили двести?
— Да. Прямо там, у стойки. Двумя купюрами по сто. Он убрал деньги во внутренний карман пиджака, не пересчитывая. Потом спросил мое настоящее имя, я соврал, разумеется. Попросил фотографию, две штуки, два на два дюйма, анфас, белый фон. Сказал, принесите на следующей неделе, оставьте бармену в конверте. Через неделю после этого заберите готовое у бармена. Все.
— Вы с ним больше не встречались?
— Нет. Через неделю принес фотографии в конверте, отдал бармену. Еще через неделю пришел снова, бармен дал мне конверт. Внутри паспорт и свидетельство о рождении. И записка «Восемьсот.» Я оставил деньги бармену. Все.
— Опишите «Льва» подробнее. Рост, вес, лицо, руки.
Уилки прикрыл глаза на секунду.
— Около пяти футов шести дюймов. Фунтов сто пятьдесят. Лысоватый, остатки волос седые, зачесаны назад. Лицо круглое, без морщин, розоватое. Очки в толстой оправе, черной. Я запомнил руки. Пальцы короткие, но подвижные. На указательном пальце правой руки мозоль. Как у человека, часто работающего с пером или инструментом. И на ногтях темные пятна. Чернила или краска, не смылись до конца.
Я записал все в блокнот.
— Этого достаточно на сегодня, — сказал Фишер, закрывая портфель.
Я вышел из допросной. В коридоре постоял минуту, глядя в окно на балтиморскую улицу, мокрый после ночного дождя асфальт, припаркованные машины, почтальон в синей куртке «Ю-Эс Мэйл» толкающий тележку мимо газетного киоска. Потом спустился на парковку, сел в «Форд», достал из бардачка складную карту Балтимора, «Рэнд Макнэлли», потрепанную, с масляным пятном на обложке.
Развернул на коленях, нашел Ист-Балтимор-стрит. Обвел карандашом участок между Бродвеем и Хайленд-авеню. Район, где сидел «Лев» за стойкой бара и пил виски под бейсбол «Ориолс». Район, откуда мертвые дети возвращались на бумагу живыми людьми.
Пора ехать обратно в Вашингтон.
Ответы пришли через три дня, не все, но достаточно.
Первым прибыл конверт из Кливленда, округ Кайахога. Мистер Новак сдержал слово.
Внутри рукописное письмо на бланке «Бюро записей» и приложение на трех страницах. Новак проверил выдачу за тысяча девятьсот семьдесят первый и семьдесят второй годы.
Среди запросов на повторные копии свидетельств о рождении лиц сорок третьего года рождения обнаружились четыре, для которых нашлись совпадения в реестре смертей. Четыре мертвых младенца, чьи свидетельства о рождении запросил один и тот же заявитель, некий Р. Штейн, обратный адрес «до востребования», Балтимор, Мэриленд. Все четыре запроса пришли в конвертах из одной и той же пачки, Новак обратил внимание, что номера на марках шли подряд.
Вторым пришел ответ из Колумбуса, округ Франклин. Миссис Хендерсон нашла два запроса с аналогичным профилем, свидетельства о рождении детей, умерших в младенчестве в сороковых годах, запрошенные по почте в семьдесят первом. Заявитель все тот же Р. Штейн, тот же обратный адрес.
Третьим я получил конверт из Хагерстауна, штат Мэриленд, округ Вашингтон. Клерк нашел один запрос: свидетельство мальчика, родившегося в тридцать девятом, умершего в сорок первом. Заявитель конечно же, Штейн. Балтимор.
Я разложил три письма на столе рядом с картой восточного побережья. Кливленд на северо-западе. Колумбус южнее, в центре Огайо. Хагерстаун это западный Мэриленд, на полпути между Питтсбургом и Балтимором.
Три точки. Если провести линии от каждой к Балтимору, получался треугольник, вершиной направленный на юго-восток, к Чесапикскому заливу.
Это не случайные поездки и не случайные загсы. Это маршрут, спланированный, методичный. Человек ездил по архивам штата за штатом, собирая мертвых детей, как грибник собирает грибы, спокойно, аккуратно, по проверенной тропе. И каждый раз возвращался в Балтимор.
Р. Штейн. Обратный адрес «до востребования». Ни один загс не попросил удостоверение личности, запросы приходили по почте, деньги прилагались, клерк выписывал копию и отправлял на указанный адрес. Три доллара за свидетельство. Три доллара за чужую жизнь.
Вечером того же дня в кабинет заглянул Дэйв. Он провел два дня на телефоне с совершенно другой стороны дела, и результат стоил ожидания. Дэйв сел на угол стола, положил перед собой машинописный лист и сказал:
— Я запросил через «Ассоциацию печатников Мэриленда» список типографий в Балтиморе и Вашингтоне, закупавших хромат свинца в семьдесят первом и семьдесят втором. Хромат свинца это пигмент, основа для государственных чернил. В обычной коммерческой печати он почти не используется, слишком дорого и токсично. Закупки идут через трех-четырех оптовых поставщиков на все Восточное побережье. Я позвонил каждому, попросил списки клиентов за два года. Два поставщика сразу изъявили готовность сотрудничать, третий потребовал официальный запрос.
Он пододвинул лист ко мне.
— Восемь предприятий. Три крупные типографии с государственными контрактами, печатают бланки для федеральных агентств. Две университетские лаборатории, закупают для исследований. Одна «Бюро гравировки и печати» в Вашингтоне, они сами производят паспортные чернила. Остались две коммерческих типографии.
Я прочитал список сверху вниз. Названия, адреса, объемы закупок. Первые шесть не привлекли внимания. А вот седьмая строка гласила:
«Балтимор Принт Сервис», 814 Норт-Чарльз-стрит, Балтимор, Мэриленд. Владелец Лев Кауфман. Закупка: хромат свинца, 2 фунта; берлинская лазурь, 1 фунт; льняное масло, 1 кварта. Август 1971.'
Я перечитал строку. Потом прочитал еще раз. Л. Кауфман. Лев Кауфман. Балтимор.
— Дэйв, — сказал я. — Ты только что назвал мне имя преступника.
Дэйв посмотрел на меня непонимающе. Потом посмотрел на список. Потом на мой блокнот, раскрытый на странице с записью из допросной: «Лев. Около 50 лет. 5 футов 6 дюймов, 150 фунтов. Бар „Ред Аукс“, Ист-Балтимор-стрит.»
— Лев, — сказал Дэйв медленно. — Лев Кауфман. Типография на Норт-Чарльз-стрит. Закупал хромат свинца и берлинскую лазурь. — Он помолчал. — Это те самые компоненты, что Чен нашел в чернилах печати?
— Те самые. В тех самых пропорциях. Плюс льняное масло как связующий элемент.
Дэйв откинулся на спинку стула.
— Два фунта хромата. Этого хватит, чтобы напечатать… сколько?
— Сотни печатей. Может быть, тысячи. Зависит от размера оттиска и толщины слоя.
На короткое время воцарилась тишина. За окном на Пенсильвания-авеню проехал грузовик, и стекла в раме чуть задрожали. Из комнаты отдыха в конце коридора доносился приглушенный звук радио, диктор читал вечерние новости, что-то про Вьетнам, что-то про предвыборные опросы.
— Нужен ордер на обыск? — спросил Дэйв.
— Рано. Сначала нужно проверить Кауфмана. Кто он, откуда, чем занимается, судимость, связи. И посмотреть на типографию снаружи. Не заходя. Пока мы не знаем, кто еще стоит за этим.
Дэйв кивнул.
— Завтра утром я позвоню в балтиморское отделение. Попрошу справку из «Бюро кредитных историй» и проверку по картотеке. Если Кауфман когда-нибудь задерживался хотя бы за превышение скорости, мы это узнаем.
Он встал и вернулся к своему столу. Я закрыл блокнот и посмотрел на карту, все еще разложенную на столе. Кливленд, Колумбус, Хагерстаун, три точки, и все стрелки ведут в Балтимор.
Восьмая строка в списке Дэйва, последняя типография, привлекла мое внимание только краем глаза: «Капитал Формс Инк.», Сильвер-Спринг, Мэриленд, закупка хромата свинца в небольшом количестве. Я отметил ее на всякий случай.
Но интуиция, если она вообще существует, говорила, что ответ уже лежит передо мной, в седьмой строке. Лев Кауфман. «Балтимор Принт Сервис». Норт-Чарльз-стрит.
Я выключил настольную лампу, убрал карту в ящик и пошел домой. Пончик, оставленный Дэйвом утром на краю стола, завернутый в бумажную салфетку, так и остался нетронутым. Я выбросил его в корзину и закрыл дверь кабинета.
Ордер на наружное наблюдение Томпсон подписал в пятницу утром, даже не дослушав до конца. Я изложил цепочку про показания Уилки, имя «Лев», закупки хромата свинца, совпадение с результатами спектрального анализа Чена, «Балтимор Принт Сервис» и Лев Кауфман. Томпсон посмотрел на меня поверх незажженной сигары и сказал:
— Почему не арест?
Я ждал этого вопроса.
— Потому что дело развалится в суде, сэр.
— Объясни.
— Единственный свидетель это Уилки. Нелегальный иммигрант, задержанный за мошенничество, торгующий показаниями в обмен на смягчение приговора. Он видел «Льва» один раз, в полутемном баре, минут десять. Слышал, как тот говорил на идише с барменом. Знает имя «Лев». Все. Для опознания нужен фотолайнап шесть фотографий, предъявленных по правилам, но у нас нет ни одного снимка Кауфмана. Судья ордер на арест не даст. Любой приличный адвокат скажет присяжным, что это показания уголовника, купленные обещанием прокурора, плюс совпадение по закупке красителя, доступного в свободной продаже. Оправдательный приговор гарантирован. Он уйдет от нас сквозь пальцы.
Томпсон повертел сигару в пальцах.
— А типографский след?
— Хромат свинца Кауфман закупал легально, для легального бизнеса. Типография печатает меню и визитки, никакого закона он не нарушает. Чен установил, что соотношение компонентов в чернилах печати на паспорте Уилки отличается от государственного стандарта на четыре процента. Это указывает на ручное смешивание. Но связать эти четыре процента конкретно с закупками Кауфмана невозможно, пока мы не найдем сами чернила, клише печатей и оборудование в типографии. Иначе это косвенная улика, не прямая.
Томпсон помолчал. Потом сунул сигару в рот и чиркнул спичкой.
— Что тебе нужно для ордера на обыск?
— Физическая улика, напрямую связывающая Кауфмана с производством фальшивых документов. Оборудование, бланки, клише. Или показания непосредственного участника, а не посредника. Уилки покупатель, он конечное звено цепи. Мне нужен тот, кто ездил по загсам и забирал свидетельства о рождении. Штейн имя из журналов выдачи. Если я найду Штейна и он заговорит, этого хватит.
— Наблюдение, — сказал Томпсон. — Сколько?
— Неделя. Может меньше. Если типография работает на поток, клиенты будут приходить.
— Две смены, ты и Паркер. Автомобиль, бинокль, камера. Стандартная процедура. — Он подписал ордер-карточку и пододвинул ко мне. — Если через неделю ничего не увидите, возвращаемся к плану и думаем заново. Я не могу держать двух агентов на наблюдении бесконечно.
Мы начали в понедельник. Норт-Чарльз-стрит в районе восьмисотых номеров, длинная торговая улица, тянущаяся от даунтауна на север к Маунт-Вернон-плейс. Мелкие магазины, парикмахерские, ремонтные мастерские, прачечные, ресторанчики.
На углу аптека «Рид’з Драгстор», напротив похоронное бюро «Марч Фьюнерал Хоум» с белой маркизой и стеклянной дверью. Публика представляла из себя пеструю смесь: служащие, домохозяйки, разносчики, почтальоны. Район смешанный, белые, чернокожие, пожилые итальянцы из соседнего Литтл-Итали.
«Балтимор Принт Сервис» занимала первый этаж двухэтажного кирпичного здания. Фасад неширокий двадцать футов, может чуть больше.
Вывеска над дверью жестяная, синие буквы на белом фоне, потрескавшаяся краска, буква «r» в слове «Print» облезла наполовину. Витрина слева от входа, за стеклом веер образцов продукции.
Меню ресторана с красной виньеткой, визитные карточки в три ряда, рекламный буклет автосалона, пригласительные на свадьбу с золотой окантовкой. Обычная продукция мелкой коммерческой типографии. Справа от витрины дверь с табличкой «Часы работы: 8:00–18:00, понедельник-пятница, суббота до 13:00». На втором этаже два окна с задернутыми жалюзи, на подоконнике засохший фикус в горшке.

----------

Глава 9 Вейс

Глава 9 Вейс
Мы припарковались через улицу, в восьмидесяти ярдах, у бровки тротуара перед магазином электротоваров «Сирс». Служебный «Форд» темно-синий, без опознавательных знаков, ничем не отличающийся от сотен таких же машин на улицах Балтимора.
Я сел за руль, Дэйв на пассажирское. На заднем сиденье лежали портфель с биноклем «Бауш энд Ломб» семикратного увеличения, камера «Полароид Лэнд» модели 250 с телеобъективом, блокнот, два термоса с кофе, бумажный пакет с сэндвичами из «Субмарин Хаус» на соседней улице.
Стандартный набор для наблюдения. В тысяча девятьсот семьдесят втором году наружка выглядела именно так, два человека в машине, термос, бутерброд и масса терпения.
Первый день понедельник, прошел без событий. Кауфман пришел в восемь ноль пять.
Невысокий, Уилки не соврал, в темно-сером костюме и очках с толстой черной оправой. Лысоватый, остатки седых волос зачесаны назад.
Лицо круглое, розоватое. Шел неторопливо, в левой руке бумажный пакет с завтраком, в правой связка ключей на кольце. Открыл дверь, вошел. Через минуту в окне второго этажа зажегся свет.
В течение дня в типографию вошли семь человек. Я записывал каждого, время, внешность, время выхода, нес ли что-нибудь при входе и выходе.
Десять двадцать, пожилая женщина в синем пальто, внесла стопку листов, вышла через двенадцать минут без листов. Заказ на печать.
Одиннадцать ноль пять, мужчина в форменной куртке «Домино’з Пицца», занес картонную коробку, вышел через три минуты. Доставка.
Час дня, двое в деловых костюмах, пробыли двадцать минут, вышли с пачкой визитных карточек в целлофане. Клиенты.
И так далее. Обычная торговля, обычный день. Кауфман вышел в шесть десять вечера, запер дверь, прошел по Чарльз-стрит на юг и скрылся за углом. Я проследил направление, вероятно, к автобусной остановке или парковке на Ломбард-стрит.
Дэйв сменил меня в семь вечера и просидел до утра. На рассвете мы созвонились. «Ничего подозрительного, — сказал Дэйв. — Скучная типография. Скучные клиенты. Скучная ночь.»
Второй день вторник. Та же рутина. Кауфман пришел в восемь, ушел в шесть. Клиенты рестораторы, мелкие предприниматели, адвокат с заказом на бланки. Я сидел в машине с восьми до семи, Дэйв с семи до восьми. Ничего.
Среда. Мое дежурство началось в восемь, как обычно. В девять двенадцать я отхлебнул остывший кофе из термоса и поставил стакан на приборную панель. Поднял бинокль. Дверь типографии открылась.
Из нее вышел Кауфман, без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, руки в чернильных пятнах. Посмотрел вправо и влево по улице.
Постоял несколько секунд. Потом вернулся внутрь, оставив дверь приоткрытой.
Через две минуты на тротуаре появился человек. Невысокий, лет тридцати, в сером клетчатом пиджаке и темных брюках.
В правой руке черная дорожная сумка, не чемодан, а мягкая сумка с двумя ручками, вроде тех, в какие упаковывают одежду на пару дней. Человек шел быстро, уверенно, не оглядываясь. Подошел к двери типографии, толкнул ее и вошел.
Я навел бинокль на окна второго этажа. Жалюзи закрыты, ничего не видно. Опустил бинокль, взял камеру «Полароид» с телеобъективом, положил на колени. Ждал.
Через двадцать минут дверь типографии открылась. Вышел тот же человек в сером пиджаке. Без сумки. Руки в карманах. Повернул направо и пошел по Чарльз-стрит на юг.
Я нажал кнопку спуска в тот момент, когда он повернулся в профиль. Камера щелкнула, мотор протянул пленку, из нижнего слота выползла карточка, мокрая, еще не проявленная.
Я положил ее на приборную панель и нажал снова, когда человек обернулся, получилось почти анфас, расстояние около ста ярдов. Вторая карточка выползла рядом с первой.
Через минуту на глянцевой поверхности проступило лицо: молодое, гладко выбритое, темные волосы чуть длиннее обычного, нос прямой, подбородок округлый. Снимок зернистый, сто ярдов для «Полароида» слишком далеко даже с телеобъективом, но черты различимы.
Человек зашел в сумку и вышел без нее. Сумка осталась в типографии.
В обед я сменился. Дэйв сел в машину, я поехал в балтиморское отделение ФБР. Зашел в комнату связи на втором этаже, три телетайпных аппарата «Уэстерн Юнион» стрекотали у стены, оператор в наушниках принимал входящие сообщения.
Я составил запрос, дал описание задержанного, мужчина, около тридцати лет, рост пять футов семь-восемь дюймов, темные волосы, и просьбу проверить по картотеке ФБР и по базе «Иммиграционной службы». К запросу приложил снимок «Полароида», переснятый на стандартную пленку и распечатанный в фотолаборатории этажом ниже.
Ответ пришел через четыре часа, под конец рабочего дня. Телетайп отстучал, что это «Аарон Вейс, тридцать один год, гражданин США, родился в Балтиморе. Судимостей нет. Зарегистрирован как сотрудник „Балтимор Принт Сервис“ с мая тысяча девятьсот семидесятого года. Адрес проживания Грэсон-стрит, 2214, Балтимор. Военная служба нет. Образование среднее, диплом „Балтимор Политекник Инститьют“, тысяча девятьсот пятьдесят девятый год.»
Дэйв позвонил вечером.
— Он принес что-то и оставил, — сказал я. — Сумку. Зашел с ней, вышел без нее. Двадцать минут внутри.
— Что в сумке?
— Пока не знаю. Но описание мужчины из загсов «около тридцати лет, невысокий, тихий, хорошо одет» подходит к Вейсу. Балтимор, Кливленд, Колумбус и Хагерстаун. Это расстояния, требующие наличие автомобиля и свободного времени. Если Вейс «Р. Штейн», если он ездил по загсам и собирал свидетельства о рождении, то сумка это очередная партия документов, доставленных Кауфману для обработки.
— Если, — сказал Дэйв. — Слишком много «если».
— Именно поэтому нам нужен Вейс. Не Кауфман, он будет молчать, у него адвокат и опыт. Вейс молодой, без судимости, без связей. Если мы возьмем его с содержимым следующей сумки, у нас появится непосредственный участник. Он видел производство изнутри. Знает, где стоит оборудование, откуда берутся бланки, кому уходят готовые документы. Его показания плюс содержимое сумки это ордер на обыск типографии.
— А обыск даст все остальное, — закончил Дэйв.
— Именно. Пантограф, клише печатей, чернила, заготовки паспортов, список клиентов. Весь конвейер.
В трубке помолчали.
— Значит, ждем следующего визита Вейса, — сказал Дэйв.
— Ждем.
Я повесил трубку, прислонился спиной к стулу и потер глаза. Потом доложил Томпсону по телефону. Он выслушал и спросил:
— Когда Вейс придет снова?
— Не знаю. Может через неделю, может через месяц. Зависит от того, как часто ему нужны свежие свидетельства.
— Я продлю наблюдение еще на пять дней. Если за пять дней не появится, снимаем и работаем с тем, что есть.
— Понял, сэр.
— И Митчелл.
— Сэр?
— Когда Вейс появится, не бери его на входе. Дай ему войти, дай выйти с чем бы то ни было. Бери на улице, подальше от типографии. Кауфман не должен знать, что мы вышли на Вейса. Если старик перепугается и уничтожит оборудование до обыска, все насмарку.
— Разумеется.
Я положил трубку. За окном моего номера в мотеле «Комфорт Инн» на Рассел-стрит зажигались фонари. Балтимор готовился к ночи, неоновые вывески баров на Ист-Балтимор-стрит мерцали красным и синим, из открытых дверей доносилась музыка, кто-то невидимый бил в ударные.
Проехала патрульная машина, медленно, с погашенными мигалками. На крыше соседнего дома рекламный щит сигарет «Уинстон» светился желтым: «Уинстон — вкус, который нравится». Октябрь семьдесят второго. До выборов десять дней. До конца этого дела, может быть, несколько суток. Если Вейс придет снова.
Если придет.
Вейс появился снова через шесть дней, во вторник, на девятый день наблюдения, за сутки до истечения срока, назначенного Томпсоном. Пришел в типографию в десять утра без сумки, пробыл сорок минут и ушел пешком на юг по Чарльз-стрит.
Я проследил на расстоянии квартала. Он дошел до Норт-Говард-стрит, повернул налево и вошел в здание автовокзала «Грейхаунд».
Автовокзал на Говард-стрит, 601, приметная постройка в стиле «стримлайн модерн», округлые углы, горизонтальные полосы серого камня, плоская крыша, над входом неоновый силуэт бегущей борзой, днем погашенный. Здание стояло на углу Говард и Сентр-стрит с сорок первого года.
Внутри просторный зал ожидания с террацовым полом в черно-белую клетку, деревянные скамьи рядами, билетные кассы у дальней стены, газетный киоск, фонтанчик с содовой, запах дизельного выхлопа с посадочных платформ за стеклянными дверьми. Знакомое место, я проезжал мимо десятки раз.
Вейс купил билет в кассе номер три. Я подошел к кассе номер четыре через две минуты, предъявил удостоверение и попросил девушку за стойкой, молодую негритянку в форменной голубой блузке «Грейхаунд», показать запись о предыдущем покупателе.
Она посмотрела на удостоверение, потом на меня, потом снова на удостоверение и молча развернула журнал продаж. Вейс купил билет до Кливленда, Огайо. Отправление через сорок минут, платформа шестая.
Я позвонил Дэйву из автомата в вестибюле. Пятицентовая монета, гудок, три цифры внутреннего номера балтиморского отделения.
— Вейс уезжает в Кливленд. Автобус через сорок минут. Возвращается через два-три дня, если паттерн не изменится. Бери машину и подъезжай к «Грейхаунд» в четверг к полудню. Будем ждать на вокзале.
— Понял. Что с ордером?
— Ордер на задержание не нужен. У нас достаточно оснований для остановки и опроса: подозрение в мошенничестве с федеральными документами, связь с объектом наблюдения. Если в сумке окажется то, что я думаю, задерживаем на месте.
В среду я связался с Новаком в Кливленде, по телефону, через коммутатор, и попросил об одолжении. Если в ближайшие два дня молодой человек придет за копиями свидетельств о рождении и представится Штейном, пусть Новак запишет точное время и зафиксирует квитанцию об оплате.
Новак помолчал, потом сказал: «Ловите рыбку, агент?» Я ответил: «Ставлю сеть, мистер Новак.»
В четверг в полдень мы с Дэйвом сидели в зале ожидания «Грейхаунд». Дэйв на скамье у газетного киоска, с «Балтимор Сан» на коленях, раскрытой на спортивной странице. Я находился у стойки с содовой, с бумажным стаканчиком «Кока-Колы» в руке. Оба в штатском, без галстуков, ничем не отличающиеся от десятков пассажиров, убивающих время до отправления.
Автобус из Кливленда прибыл в час семнадцать, на двенадцать минут позже расписания. Серебристый «Грейхаунд» с синей полосой вдоль борта и борзой на капоте подкатил к платформе три, двери с шипением открылись.
Пассажиры потянулись к выходу, пожилая пара с чемоданами, солдат в форме с вещмешком, чернокожая женщина с ребенком на руках, двое молодых людей в джинсах и кожаных куртках. И за ними Вейс.
Серый клетчатый пиджак, темные брюки, в правой руке все тот же черный саквояж с двумя ручками. Выглядел усталым, все-таки десять часов дороги, если без пересадок, а с пересадкой в Питтсбурге все двенадцать.
Волосы чуть растрепаны, на лице серый налет дорожной пыли. Прошел через стеклянные двери в зал ожидания, огляделся по сторонам, привычка такая, а не тревога, чтобы сориентироваться, и двинулся к выходу на Говард-стрит.
Я отставил стаканчик с «Колой» на стойку и пошел наперерез. Не быстро, обычным шагом, как человек, направляющийся к тому же выходу. Поравнялся с Вейсом, когда тот проходил мимо последнего ряда скамей.
— Аарон, — сказал я негромко, на полшага сзади и справа. — Вы только что из Кливленда. Удачная поездка?
Вейс остановился резко, всем телом, как будто наткнулся на стену. Саквояж в руке качнулся.
Он повернул голову, посмотрел на меня. Глаза, темные, расширенные, непонимающие, но уже испуганные.
Дэйв встал со скамьи и подошел с другой стороны. Газета осталась лежать на сиденье.
Вейс перевел взгляд на него, потом обратно на меня. Мы стояли треугольником посреди зала ожидания, мимо нас шли пассажиры, из громкоговорителя над кассами хрипел голос диспетчера: «Грейхаунд» на Вашингтон, посадка на платформе один, отправление в час тридцать пять'. Никто из окружающих не обратил на нас внимания.
— Специальный агент Итан Митчелл, ФБР, — сказал я, не повышая голоса и не показывая удостоверение, незачем привлекать внимание. — Это агент Паркер. Давайте сядем вон там и поговорим. Мне нужно всего несколько минут.
Вейс не двигался. Пальцы на ручке саквояжа побелели.
— Аарон, — повторил я тем же ровным тоном, — мы можем сесть спокойно и поговорить за стаканом кофе. Или я покажу удостоверение, и мы пойдем в другое место, где стаканов нет. Первый вариант приятнее.
Через секунду пальцы на саквояже расслабились. Вейс кивнул, едва заметно, одним движением подбородка.
Привокзальное кафе занимало угол зала ожидания, шесть столиков с пластиковой столешницей под мрамор, стулья на хромированных ножках, стойка с кофейником и стеклянной витриной, за которой лежали пончики и пироги под целлофаном. За стойкой чернокожий мужчина в белом переднике протирал чашки полотенцем.
Мы сели за дальний столик, у стены. Дэйв остался стоять, прислонившись к колонне в трех шагах от нас, не за столом, но в пределах видимости. Вейс сел напротив меня, саквояж поставил на пол рядом со стулом.
— Кофе? — спросил я.
Он покачал головой.
— Аарон, я не буду ходить вокруг да около. Вы ездите в Кливленд, Питтсбург и Хагерстаун, примерно раз в десять дней, и привозите в Балтимор конверты с копиями свидетельств о рождении. Заявитель во всех случаях Р. Штейн. Обратный адрес «до востребования», Балтимор. Конверты вы отдаете на Норт-Чарльз-стрит, 814, в типографию «Балтимор Принт Сервис», владельцу Льву Кауфману.
Вейс сидел неподвижно. Лицо потеряло цвет, щеки из розоватых стали серовато-белыми, как бумага из принтера.
— Можно мне посмотреть, что в саквояже? — спросил я. — Вы можете отказаться. Но тогда у меня появятся основания для ордера, и мы вернемся к этому разговору в менее приятной обстановке.
Вейс ничего не ответил. Но и не двинулся, когда я наклонился, поднял саквояж и поставил на стол. Расстегнул молнию.
Внутри лежали три конверта из плотной крафтовой бумаги, стандартных, девять на двенадцать дюймов. Без надписей, незапечатанные.
Я раскрыл первый. Там была копия свидетельства о рождении штата Огайо. Стандартный бланк, заполненный от руки чернилами. Имя Ричард Генри Томлинсон, дата рождения второе апреля тысяча девятьсот сорок первого года, место рождения Кливленд, округ Кайахога.
Мать Маргарет Томлинсон, отец Генри Томлинсон. Документ подлинный. Ребенок, скорее всего, мертв.
Второй конверт такой же. Джеймс Патрик Берроуз, тысяча девятьсот тридцать восьмой год, Янгстаун, Огайо. Третий Уолтер Фрэнсис Данн, тысяча девятьсот сорок четвертый, Акрон.
Три мертвых младенца. Три будущих паспорта. Три чужие жизни.
Я выложил конверты в ряд на столе, рядом положил фотокопию журнала выдачи из загса округа Кайахога, ту, что Новак прислал неделю назад, с подписью «Р. Штейн» на квитанции об оплате. Почерк на квитанции тот же, что и на заявках в Питтсбурге и Хагерстауне. И тот же, что и на обратном адресе на конвертах.
Вейс смотрел на документы на столе. Долго молчал. Потом сказал:
— Я просто помогал. Лев сказал это документы для людей без бумаг. Для беженцев. Людей, которым нужна новая жизнь в Америке. Он сказал, что это помощь.
Голос тихий, ровный, почти убедительный. Почти.
— Может быть, — сказал я. — Может быть, некоторые из этих людей действительно беженцы. Но среди клиентов Льва есть те, кто платит за новое имя пятнадцать тысяч долларов. Наличными. Это не бездомные иммигранты, Аарон. Это люди, которым очень нужно исчезнуть. Люди с деньгами и причинами. Это уже не благотворительность. Это бизнес.
Вейс молчал. Диспетчер снова захрипел в динамике, что-то про «Грейхаунд» на Нью-Йорк, платформа пять. Мимо нашего столика прошла женщина с двумя детьми, младший нес надувного крокодила.
— Аарон, что вы хотите, поговорить здесь или в допросной комнате федерального здания?
— Я ничего не знаю, — сказал он быстро. — Я же говорю, это была помощь.
— Ну что же, допейте воду. — Я подвинул к нему стакан, заказанный у стойки минуту назад. — И поехали с нами в другое место.

----------

Глава 10 Типография

Глава 10 Типография
Допросная комната балтиморского отделения ФБР, второй этаж федерального здания на Хопкинс-плейс. Та самая, где я разговаривал с Уилки двумя неделями раньше.
Тот же металлический стол, привинченный к полу, те же два стула, та же голая лампочка. Только на стене нет, не зеркало, как в кино, одностороннее стекло в семьдесят втором еще редкость в региональных отделениях ФБР. Просто дверь с окошком, за которой в соседней комнате сидел Дэйв с блокнотом и слушал через динамик, подключенный к микрофону под столом.
Вейс сидел напротив. Руки на столе, пальцы сцеплены. Адвоката не просил, не понимал пока, насколько все серьезно, или не хотел тратить деньги, или просто не знал, что имеет право.
Я не стал напоминать, по закону, обязанность зачитать права возникает при формальном аресте, а формально Вейс пока добровольно согласился на беседу. Грань тонкая, но пока законная.
Я сел не напротив, а чуть сбоку, под углом сорок пять градусов к столу. Позиция менее конфронтационная, чем лицом к лицу, это я знал из психологии допроса, разработанной десятилетиями позже.
В семьдесят втором так не делал никто, стандартная процедура ФБР предписывала садиться строго напротив, смотреть в глаза, давить авторитетом. Методика работала с уголовниками, но ломала людей вроде Вейса, испуганных, не злых, нуждающихся не в давлении, а в выходе.
Налил ему воды из стеклянного графина. Себе тоже. Поставил графин между нами, общий предмет, символ равенства. Мелочь, но в допросе мелочей нет.
— Аарон, расскажите мне о себе. Откуда вы, где выросли, чем занимались до типографии.
Он посмотрел на меня с удивлением, ждал другого. Ждал «где паспорта» и «кто ваши сообщники». Нейтральный вопрос обезоружил его. Ответил не сразу, коротко:
— Балтимор. Родился здесь. Родители тоже. Отец работал на «Бетлехем Стил», мать домохозяйка. Я окончил «Политекник», потом два года в армии, потом вернулся. Работал в нескольких типографиях. К Льву пришел два года назад.
— Семья?
— Мать жива. Отец умер в шестьдесят восьмом. Инфаркт. Сестра замужем, живет в Пенсильвании.
— Не женаты?
— Нет.
— Как давно знаете Льва?
— Три года. С шестьдесят девятого. Устроился к нему наборщиком. Он хорошо платил. Лучше, чем в других типографиях. И не задавал вопросов.
Я кивнул, записал в блокнот, не факты, которые и так услышит Дэйв через микрофон, а пометки для себя: «Открыт к разговору. Не враждебен. Мотивация — деньги + лояльность к работодателю. Не идеолог.»
Потом выложил на стол три конверта из саквояжа. Рядом фотокопию квитанции из загса Кливленда с подписью «Р. Штейн». Подпись совпадала с почерком на бланках заявок.
Молчание. Вейс посмотрел на квитанцию. Лицо не изменилось, он знал, что попался, еще на вокзале.
— Отрицать бессмысленно, — сказал он ровно. — Я ездил. Забирал документы. Привозил Льву.
— Сколько раз?
Пауза.
— Раз двадцать. Может двадцать пять. За два года.
— Сколько вам платили за поездку?
— Пятьдесят долларов. Плюс дорога и еда.
Я записал. Кивнул. Не стал комментировать, ни осуждения, ни удивления. Просто принял к сведению. Вейс заговорил увереннее, молчание допрашивающего давало ему ощущение контроля, иллюзорное, но нужное.
— Я только привозил бумаги, — повторил он. — Что с ними делали дальше, не мое дело.
— Понимаю, — сказал я спокойно. — Вы курьер. Двадцать пять поездок по пятьдесят долларов это тысяча двести пятьдесят. За два года. Нормальная прибавка к зарплате.
Пауза.
— Аарон, а вы знаете, сколько стоит готовый паспорт?
Он не ответил.
— Тысяча долларов это розничная цена. Некоторые платили больше. Уилки заплатил тысячу. Но есть клиенты, которые платили по пять, по десять, по пятнадцать тысяч. За полный комплект: паспорт, водительские права, номер социального страхования, легенда. Вы получали пятьдесят за поездку. Лев получал пятнадцать тысяч за комплект.
Вейс молчал. Я видел, как работает алчность, медленно, но неумолимо. Пятьдесят против пятнадцати тысяч.
Два года работы, сотни поездок, грязные автобусные кресла, ночи в дешевых мотелях, и на выходе тысяча двести пятьдесят долларов в кармане. А старик на Чарльз-стрит за то же время заработал десятки тысяч, если не сотни. И продолжает зарабатывать.
Я дал обиде повисеть в воздухе. Потом сказал, очень спокойно, без нажима, как замечание о погоде:
— Аарон, подумайте вот о чем. Вы знаете адрес Льва. Знаете про его оборудование. Знаете, кто приходит и уходит. Вы единственный человек, кроме самого Льва, кто видел всю кухню изнутри. И сейчас вы сидите в комнате с агентами ФБР.
Пауза. Вейс поднял на меня глаза.
— Как вы думаете, — продолжил я тем же ровным тоном, — что сделает Лев, когда узнает об этом? Не завтра. Может, через неделю. Может, через месяц. Но он узнает, такие люди всегда обо всем узнают. И подумает, ведь Аарон знает мой адрес, мое оборудование, моих клиентов. Аарон находился в ФБР. Что он им сказал? Чем поделился? Лев не станет ждать и выяснять. Это не тот человек, который дает сотрудникам презумпцию невиновности.
Тишина. Под потолком жужжала лампа дневного света. Где-то в коридоре хлопнула дверь.
Вейс смотрел на стакан с водой. Пальцы на столе разжались и сжались снова. Я ждал. Не торопил, ничего не добавлял, не уточнял. Просто сидел и ждал, пока страх сменит адрес.
Он боялся ФБР, когда вошел в эту комнату. Теперь он боялся Кауфмана. А от Кауфмана не будет адвоката, примирительной процедуры, не будет Пятой поправки. От Кауфмана есть только одна защита, стать неуязвимым для преследования. Стать свидетелем обвинения.
— Что вы можете мне предложить? — сказал Вейс наконец.
— Зависит от того, что вы можете предложить нам, — ответил я.
Еще одна пауза. Потом Вейс выпрямился на стуле, как человек, принявший решение, и заговорил.
Подвал типографии на Норт-Чарльз-стрит. Отдельный вход с заднего двора, через железную дверь, ключ только у Кауфмана.
Внутри три комнаты. Первая основное производство: печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл» сороковых годов, ручной, для мелких работ. Рядом чертежный стол с закрепленным пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, стилус с одной стороны, перо с другой. На полке шаблоны подписей, вырезанные из жесткого картона, пронумерованные. Вейс насчитал не менее двенадцати.
Вторая комната для хранения. Металлический шкаф с замком, внутри стопки заготовок. Бланки паспортов настоящие, не поддельные. Вейс не знал, откуда Кауфман их доставал, но видел их, зеленые обложки, водяные знаки, правильная бумага.
Рядом коробки со свидетельствами о рождении, рассортированные по штатам. И отдельная полка для готовых комплектов, паспорт, свидетельство, карточка социального страхования, все в конвертах, подписанных номерами.
Третья комната это химическая лаборатория. Два стола, весы, склянки с реактивами. Хромат свинца, берлинская лазурь, льняное масло, скипидар.
Набор штампов, круглых, прямоугольных, с резиновыми матрицами. Чернильные подушечки, промокательная бумага, ультрафиолетовая лампа, Кауфман проверял качество собственной работы.
— Откуда бланки? — спросил я.
— Не знаю. Лев никогда не говорил. Но я видел однажды, как человек принес коробку, плоскую, примерно двадцать на двенадцать дюймов. Ушел быстро. Лев спрятал коробку в шкаф. Я не спрашивал что у него там.
— Опишите человека.
— Высокий. Худой. В черном пальто. Больше не помню. Видел мельком, через приоткрытую дверь.
Я записывал без остановки. Блокнот заполнялся мелким почерком: адреса, размеры комнат, описания оборудования. Дэйв за стеклом наверняка делал то же самое.
Потом я спросил о клиентах. Вейс знал немного, Кауфман не посвящал его в финансовые детали. Но кое-что просачивалось.
Три последних крупных заказа, один для человека с восточноевропейским акцентом, приехавшего лично, заплатившего наличными. Второй через посредника, адвоката из Вашингтона, имени Вейс не знал, но слышал, как Кауфман называл его «мистер Д.». Третий был недавно, за неделю до ареста Уилки.
— Этот третий, — сказал Вейс и замолчал. Потом продолжил: — Лев работал над ним в прошлую пятницу, когда я заходил за деньгами. Бланк лежал на чертежном столе, рядом с пантографом. Я видел имя на странице данных. Не специально, просто лежало открыто.
— Какое имя?
— Рональд Элберт Дункан.
Я записал. Имя ни о чем мне не говорило, пока. Но я запомнил его и подчеркнул двумя линиями.
В этом деле каждое имя на незаконченном бланке это человек, готовящийся исчезнуть. А люди, готовящиеся исчезнуть, обычно от чего-то бегут.
Допрос длился сорок пять минут. К концу Вейс сидел ссутулившись, руки обхватывали пустой стакан, голос охрип. Он рассказал все, что знал, и скорее всего, даже чуть больше, чем знал, потому что страх перед Кауфманом оказался сильнее страха перед ФБР. Именно на это я и рассчитывал.
Переориентация страха, прием, которому в семьдесят втором году не учат ни в Квантико, ни в полицейских академиях. Через тридцать лет он войдет в учебники под названием «стратегическое смещение угрозы». Сейчас это просто мой рабочий инструмент, без названия и без учебника.
Я вышел в коридор. Дэйв стоял у стены, блокнот в руках. Посмотрел на меня и сказал:
— Я сидел за динамиком и думал, тебя этому в Квантико учили?
— Конечно, — сказал я. — Конечно в Квантико.
Дэйв не стал уточнять. Просто кивнул.
— Ордер на обыск?
— Завтра утром. Показания Вейса, три конверта, квитанции из загсов, этого достаточно для любого судьи. Звони Томпсону. Нужна группа, четверо агентов, криминалист, фотограф. Обыск типографии в пятницу на рассвете, до открытия. Кауфман не должен уничтожить подвал. Правда, сначала мы устроим небольшое представление. Мини спектакль. Надеюсь Кауфману понравится.
Дэйв ушел к телефону. Я остался в коридоре, прислонившись к стене. За окном темнел балтиморский вечер, фонари на Хопкинс-плейс зажглись желтым, по мостовой проехало такси «Йеллоу Кэб», у входа в федеральное здание курил охранник в форме, огонек сигареты вспыхивал в темноте.
Рональд Элберт Дункан. Я повторил имя про себя. Потом снова отправился к Вейсу, чтобы поговорить с ним о том, что ему предстояло сделать.
Вейс все также сидел на ближнем к окну стуле, спиной к свету. Я устроился напротив, чуть сбоку. Между мной и Вейсом не лежало никаких папок, никаких документов. Просто стол и кофе.
— Аарон, — любезно сказал я. — Я прошу вас о небольшой услуге. Это в ваших интересах, если учитывать ваше положение. Завтра утром вы придете в типографию, как обычно. Принесете конверт с тремя свидетельствами, теми, что лежали у вас в саквояже. Отдадите Кауфману. Скажете, что привезли из Кливленда, все параметры подходящие. Дети сороковых годов рождения, округа разные, данные проверены.
Вейс кивнул. Руки на столе у него беспокойные, пальцы постукивали по пластику, то сцеплялись, то расцеплялись. Я заметил это.
— Аарон, вы делали это десятки раз. Приходили, отдавали конверт и уходили. Завтра надо сделать ровно то же самое. Те же слова, тот же тон, тот же жест. Единственная разница, после того как вы передадите конверт и Кауфман возьмет его в руки, вы сразу отходите к двери и остаетесь там. Не убегаете, не падаете на пол, не кричите. Просто делаете два шага назад, к выходу, и стоите. Через несколько секунд мы войдем. Все остальное наша работа.
— А если он что-то почувствует? — спросил Вейс. Голос ровный, но под ровностью чувствовалось, что он натянут до предела. — Лев умный. Он читает людей. Если я буду нервничать…
— Вы всегда нервничаете, когда приносите ему конверт. Каждый раз. Потому что каждый раз несете краденые документы через город, и каждый раз знаете, что это незаконно. Кауфман привык к вашему напряжению. Он перестал его замечать, потому что видел его двадцать пять раз подряд. Завтра ведите себя как обычно. Ничего нового.
Вейс помолчал. Потом отхлебнул кофе, позволил себе первый глоток за все время разговора. Это хороший знак, человек, отказывающийся от еды и питья, закрыт. Человек, который пьет кофе, включается в диалог.
— Позвоните Кауфману через час, — сказал я. — С телефона-автомата на первом этаже. Мы будем рядом, но не в комнате. Разговор не записываем, это для вашего спокойствия, не для протокола. Скажите просто, что я вернулся, все в порядке, три документа, параметры хорошие. Спросите, когда удобно зайти. Он скажет, завтра в девять. Вы скажете хорошо. Повесите трубку. Все.
Вейс кивнул. Поставил стакан на стол, обхватил его обеими руками, пальцы перестали стучать.
После того как агент увел Вейса в соседний кабинет, не в камеру, в кабинет с диваном, одеялом и термосом, вернулся Дэйв и посмотрел на меня.
— Ты уверен в нем?
— Нет. Поэтому мы будем внутри раньше него.
Дэйв поднял бровь.
— Не раньше. Мы войдем после передачи конверта, как и договаривались. Но агенты на черном ходе будут на месте до прихода Вейса. Если он решит предупредить Кауфмана, позвонит из автомата или забежит раньше времени, мы увидим. И если Кауфман попытается вынести что-нибудь через заднюю дверь, тоже увидим.
— А если Вейс позвонит Кауфману ночью? Из мотеля? Предупредит?
— Не позвонит. Он боится Кауфмана больше, чем нас. Он сам это понял три часа назад. Предупредить Кауфмана значит вернуться в систему, откуда нет выхода. Сотрудничать с нами значит выйти. Он уже сделал свой выбор.
Дэйв помолчал. Потом сказал:
— Ладно. Звоню Томпсону. Запрашиваю четверых из балтиморского отделения и фургон.
Пятница, семь тридцать утра. Октябрьский Балтимор холодный, пасмурный, температура около сорока пяти градусов по Фаренгейту.
Мелкий дождь то начинался, то прекращался с ночи, и тротуары блестели. По Норт-Чарльз-стрит ехали утренние автобусы, желтые, городские, маршрут «три-Чарльз», и первые пешеходы шли к остановкам, подняв воротники.
Фургон стоял в двух кварталах от типографии, на стоянке за прачечной «Клин-О-Мат». Белый, без надписей, с боковой сдвижной дверью, арендованный балтиморским отделением накануне вечером через подставную компанию, зарегистрированную на служебный адрес.
Стандартная процедура, прописанная в руководстве по оперативным мероприятиям. На борту никаких надписей, указывающих на ФБР.
Внутри тесно. Шестеро взрослых мужчин в пространстве, рассчитанном на стиральные машины. Пахло чужой едой, кто-то из балтиморских агентов принес пакет из «Макдоналдс», и табачным дымом, агент Торренс курил у приоткрытой двери и стряхивал пепел наружу, в лужу. Я разложил на коленях схему типографии, нарисованную от руки на листе из блокнота по описаниям Вейса.
Первый этаж. Главный вход это стеклянная дверь с Чарльз-стрит. За дверью прилавок, за прилавком печатный цех основного производства.
Справа от цеха узкий коридор к задней комнате, оттуда выход во двор через металлическую дверь. Слева от прилавка лестница вниз, в подвал, где находится то, что нас интересует: пантограф, шаблоны, клише, запас бланков. Второй этаж жилые комнаты, Кауфман использует их как склад бумаги.
— Расстановка, — сказал я. Голос негромкий, стены фургона тонкие, снаружи ходят люди. — Торренс и Макгрэт на черный ход. Выходите через пять минут, пешком, не вместе. Торренс идет по Чарльз-стрит на юг, сворачивает в переулок и выходит к заднему двору типографии. Макгрэт движется по параллельной улице. Позиция у задней двери, по обе стороны. Не входите, пока не услышите сигнал по рации, два коротких щелчка кнопкой. Если Кауфман попытается выйти через заднюю дверь, задерживайте, но без шума. Никакой стрельбы, объект не вооружен.
Торренс кивнул, затушил сигарету о подошву ботинка.
— Дэйв и я на главный вход. Мы подходим к типографии в восемь сорок и занимаем позицию у двери. Ждем, пока Вейс войдет, передаст конверт и отойдет к двери. После передачи входим. Дэйв первый, я за ним.
— А если Вейс не отойдет? — спросил Дэйв.
— Тогда ждем десять секунд и входим все равно. Конверт в руках Кауфмана это момент передачи, этого достаточно для ордера. Будет ли Вейс у двери или не у двери, это вопрос удобства, а не законности.
— Паттерсон и Шульц за вами периметр снаружи. Один на углу Чарльз и Рид, другой на противоположной стороне улицы. Фиксируете всех, кто входит и выходит после начала операции. Если появится третье лицо, клиент, курьер, кто угодно, не задерживайте, только записывайте приметы и направление движения.

----------

Глава 11 Кауфман

Глава 11 Кауфман
Агенты кивали. Лица сосредоточенные, обычные. Рутинная операция, арест одного пожилого типографа по обвинению в подделке документов.
Не перестрелка, не штурм. Тихое дело, аккуратное. Но я проверил табельный «Смит энд Вессон Модель 10», вытянул из кобуры, откинул барабан, убедился, что шесть патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра на месте, закрыл барабан и вернул в кобуру. Не потому что ожидал стрельбы. Потому что привычка это единственная страховка, когда план дает сбой.
В восемь сорок пять рация в нагрудном кармане Дэйва коротко хрустнула.
— Объект вышел из машины, — послышался приглушенный голос Паттерсона. — Серый пиджак. Идет по Чарльз на север. Расстояние около двухсот ярдов от типографии. Скорость обычная.
Вейс. Вовремя. Без сумки в этот раз, конверт с тремя свидетельствами лежал во внутреннем кармане пиджака, мы отдали ему вчера вечером. Те же самые документы из Кливленда, упакованные обратно в крафтовые конверты, без пометок ФБР.
Мы с Дэйвом вышли из фургона и пошли к типографии. Обычный шаг, обычная походка, двое мужчин в костюмах, идущих по утренней улице.
Никто не обратил на нас внимания. На углу Чарльз и Рид я увидел Паттерсона, тот стоял у газетного киоска, листал «Балтимор Сан», второй взгляд не задерживался. Через квартал вывеска «Балтимор Принт Сервис», выцветшие синие буквы, облезлая «r». Дверь закрыта. За стеклом витрины виднелись образцы меню и визиток, тусклая лампа внутри.
Мы встали справа от двери. Дэйв вплотную к стене, левая рука на дверной ручке. Я на шаг позади, лицом к улице. Ждали.
В восемь пятьдесят послышался двадцать шагов по тротуару, стук каблуков по мокрому бетону, Вейс прошел мимо нас, не глядя, толкнул дверь и вошел.
Над дверью звякнул колокольчик, маленький латунный, на пружине, как в любой лавке. Дверь закрылась. Дэйв придержал ее, на дюйм, не больше, ладонью, не давая защелкнуться.
Через щель, узкую, но достаточную, я слышал все.
Шаги Вейса по деревянному полу, три, четыре, пять. Скрип половицы у прилавка. Потом голос Кауфмана, негромкий, хрипловатый, с еле различимой интонацией идиша:
— Доброе утро, Аарон. Кливленд?
— Он самый, — ответил Вейс. Голос ровный. Может быть, чуть суше обычного, но на слух нормально. — Три документа. Все параметры подходящие. Сороковые годы, разные округа.
Шорох ткани, Вейс доставал конверт из внутреннего кармана. Легкий шлепок картона о дерево, конверт лег на прилавок. Секунда тишины. Потом шуршание бумаги. Кауфман открыл конверт, достал свидетельства и осмотрел их.
Пауза. Две секунды. Три. Кауфман листал.
— Хорошо, — сказал он. — Сорок первый год, Кливленд. Тридцать восьмой, Янгстаун. Сорок четвертый, Акрон. Годится. Оставь на прилавке, я заберу вниз.
Шаги Вейса, назад, к двери. Два шага. Три. Половица скрипнула снова, он отошел.
Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул второй раз.
Первое, что я увидел, это прилавок, деревянный, потемневший от лака, высотой по пояс. За прилавком стоял сам Кауфман.
Невысокий, лысоватый, в белой рубашке с закатанными рукавами, поверх синий рабочий фартук с пятнами типографской краски. Очки в черной оправе. Руки на конверте, раскрытом на прилавке.
Три свидетельства о рождении веером на бумажной поверхности. Пальцы короткие, подвижные, с темными следами чернил под ногтями. Все точно, как описывал Уилки.
Кауфман поднял глаза. Увидел меня, незнакомого мужчину в костюме и плаще, входящего следом за Вейсом. Увидел Дэйва, второго, за моим плечом.
Понимание пришло мгновенно. Не паника, не удивление. Понимание. Как у шахматиста, увидевшего, что позиция проиграна за три хода до мата.
Он не побежал. Не потянулся к ящику стола, не повернулся к задней двери. Просто очень аккуратно, двумя пальцами, как хирург кладет инструмент, положил конверт обратно на прилавок. Разгладил край. Отступил на полшага от стола и опустил руки вдоль тела.
Я подошел. Взял конверт левой рукой, в перчатке, тонкой хлопковой, белой, надетой за секунду до входа. Внутри три свидетельства, Ричард Генри Томлинсон, Джеймс Патрик Берроуз, Уолтер Фрэнсис Данн. Три мертвых младенца. Положил конверт в прозрачный полиэтиленовый пакет для вещественных доказательств и убрал в портфель.
— Лев Кауфман, — сказал я, — вы арестованы по обвинению в производстве и распространении поддельных федеральных документов, подделке паспортов Соединенных Штатов и мошенничестве с использованием документов удостоверения личности. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам за государственный счет.
Кауфман слушал, глядя не на меня, а чуть в сторону, на витрину, на образцы меню и визиток за стеклом. Лицо неподвижное, круглое, розоватое.
Ни страха, ни злости. Только усталость, как у человека, долго ждавшего плохих новостей и наконец дождавшегося их.
Дэйв зашел за прилавок, достал наручники. Кауфман поднял руки сам, медленно, спокойно, запястьями вперед. Дэйв защелкнул левый браслет, потом правый. Два щелчка. Металл на коже. Кауфман опустил скованные руки перед собой и посмотрел на них, как будто увидел чужие руки, приставленные к чужому телу.
Вейс стоял у двери, не двигаясь. Смотрел в пол. Правая рука сжимала дверной косяк так, что костяшки побелели. Когда наручники щелкнули, он вздрогнул.
Кауфман повернул голову и посмотрел на Вейса. Долго, три секунды, четыре. Вейс не поднял глаз. Тогда Кауфман перевел взгляд на меня и сказал тихо, без упрека, без гнева, просто так:
— Вы использовали мальчика.
— Да, использовали, — сказал я.
Кауфман кивнул. Один раз, коротко. Как будто это единственное, что его интересовало.
Не обвинение, не наручники, не перспектива суда и тюрьмы. Только это, причина, по которой его взяли. Профессиональный интерес к чужому ремеслу. Ремесленник, оценивший работу другого ремесленника.
Я нажал кнопку рации дважды, раздались два коротких щелчка. Через пятнадцать секунд в задней части типографии загрохотало, Торренс и Макгрэт открыли заднюю дверь ключом, изъятым у Кауфмана.
Шаги, голоса: «Чисто. Проходите.» Типография начала наполняться людьми. Паттерсон вошел с улицы, Шульц за ним следом.
Фотограф из балтиморского отделения, длинноногий молодой парень с «Никон Ф2» на шее и вспышкой «Вивитар», начал снимать прилавок, конверт, витрину, вход, прежде чем кто-либо что-либо тронул. Щелчок затвора, перемотка пленки, снова щелчок, ритмичный, деловитый звук, заполнивший тишину типографии.
Дэйв увел Кауфмана к служебной машине на заднем дворе. Я остался.
Ключ от подвала висел на кольце с остальными ключами Кауфмана, маленький, плоский, латунный, с номером «7» на головке. Я спустился по лестнице, узкой, крутой, деревянные ступени скрипели под ногами, и открыл железную дверь.
Подвал оказался именно таким, как описывал Вейс. Три комнаты, низкий потолок, бетонный пол.
В первой печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл», черная чугунная станина, маховик, педаль, стопка чистой бумаги на подающем лотке. Рядом чертежный стол с закрепленным пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, стилус с левой стороны, перо-держатель с правой. На полке над столом картонные шаблоны с вырезанными контурами подписей, пронумерованные от одного до четырнадцати.
Вторая комната. Металлический шкаф, серый, с навесным замком. Замок открылся третьим ключом с кольца.
Внутри четыре полки. На верхней стопка паспортных бланков, зеленые обложки, чистые, без данных, без фотографий. Я насчитал двадцать три штуки.
Настоящие, бумага, водяные знаки, тиснение. Откуда они попали сюда, это вопрос, на который Кауфман, возможно, ответит, а возможно, нет. Вторая полка содержала свидетельства о рождении, рассортированные по штатам в картонных разделителях с надписями: «Огайо», «Пенсильвания», «Мэриленд», «Западная Виргиния». Десятки свидетельств.
Третья полка это готовые комплекты в запечатанных конвертах, помеченные номерами от двести двенадцати до двести тридцати одного. Двадцать комплектов. Двадцать новых людей, ожидающих заказчиков.
Третья комната как химическая лаборатория. Два стола, весы с латунными чашками, стеклянные банки с реактивами, промаркированные мелким аккуратным почерком.
Хромат свинца, желтый порошок в банке с притертой крышкой. Берлинская лазурь темно-синяя, почти черная. Льняное масло в бутылке. Скипидар.
Набор резиновых штампов в деревянном ящике, разложенные по размеру, круглые, прямоугольные, овальные. Чернильные подушечки, три штуки, разного цвета. И ультрафиолетовая лампа на штативе у дальней стены, Кауфман проверял качество собственных печатей так же, как Чен проверял их в лаборатории ФБР.
Конвейер. Полный, рабочий, отлаженный. От свидетельства о рождении мертвого младенца до готового паспорта, все в одном подвале, все в руках одного человека.
Фотограф спустился следом и начал снимать. Вспышка «Вивитар» мерцала в низком помещении, отражаясь от стеклянных банок и металлических стенок шкафа.
Я стоял у входа и смотрел, как свет выхватывает из полутьмы деталь за деталью, пантограф с тонким пером, шаблон номер семь с контуром чьей-то подписи, стопку зеленых паспортных книжек, аккуратную надпись «Хромат свинца» на банке с желтым порошком. Каждая вспышка доказательство. Каждый снимок гвоздь в крышку дела.
На чертежном столе, под листом промокательной бумаги, лежал раскрытый паспортный бланк. Страница данных заполнена наполовину.
Имя Рональд Элберт Дункан. Дата рождения вписана. Место рождения вписано. Фотография пустой прямоугольник, еще не вклеена. Подпись клерка не проставлена, шаблон лежит рядом, закрепленный на пантографе, готовом к работе.
Незаконченный паспорт для человека, который так и не стал Рональдом Дунканом. Я вынул блокнот и перечитал обведенное имя. Потом надел перчатку, аккуратно снял бланк со стола и поместил в пакет для улик.
Наверху, в типографии, уже работали двое агентов с картонными коробками и маркерами, описывая содержимое полок и ящиков. На улице, у входа, стоял Паттерсон и вежливо объяснял пожилой женщине в синем пальто, вероятно, клиентке, пришедшей забрать заказ, что типография сегодня закрыта. Женщина кивала и смотрела через его плечо на открытую дверь, за которой мелькали люди в костюмах.
Я вышел на тротуар. Дождь прекратился. Балтиморское небо висело низко, серое и плотное, но на востоке, над крышами портовых складов, пробивалась полоска бледного света.
Десять утра. Дело заняло четырнадцать дней от папки на столе Томпсона до подвала на Норт-Чарльз-стрит. Четырнадцать дней, восемнадцать телефонных звонков в загсы, три поездки в Балтимор, две допросных комнаты, один привокзальный столик и одна щель в двери шириной в дюйм.
Чен приедет к полудню. Он заберет чернила, штампы, образцы бумаги, пантограф целиком, для лабораторного анализа, сравнения с паспортом Уилки, официального заключения. Прокурор получит железное дело, показания двух свидетелей, вещественные доказательства, экспертиза. Кауфман получит адвоката, суд и срок.
А я получу длинный список нераскрытых вопросов, откуда бланки, кто стоит за двадцатью готовыми комплектами, и кем собирался стать человек по имени Рональд Дункан, чей паспорт так и не успели закончить.
В здание я вернулся через минут десять и ждал пока эксперты закончат первичный осмотр, чтобы тоже чем-нибудь поживиться.
Дэйв уже давно увез Кауфмана на служебной машине, и теперь типография на Норт-Чарльз-стрит превратилась в место преступления, со всеми протоколами, процедурами и ритуалами, сопровождающими любой федеральный обыск.
Фотограф из балтиморского отделения, тот самый длинноногий парень с «Никон Ф2» и вспышкой «Вивитар», спустился по узкой лестнице следом за мной. Ступени скрипели и прогибались под весом двух мужчин. Железная дверь в подвал стояла распахнутой, латунный ключ с семеркой на головке торчал из замочной скважины.
Парень осмотрел помещение, прикинул расстояние до стен, потолок, источники света. Потом молча навернул на камеру вспышку, выставил диафрагму и начал работать.
Первый кадр, общий план первой комнаты, печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл» в центре, черная чугунная станина, маховик, педаль, стопка чистой бумаги на подающем лотке. Второй это чертежный стол с пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, закрепленный шаблон с контуром подписи.
Щелчок затвора, характерный треск перемотки пленки через протяжной механизм, снова щелчок. Между кадрами фотограф делал шаг влево или вправо, менял угол, наклонялся, вставал на цыпочки. Работал методично, без лишних слов, от входа вглубь помещения, по часовой стрелке, как учили на курсах криминалистической фотографии в Квантико.
Вспышка «Вивитар» мерцала в тесном пространстве, отражаясь от стеклянных банок на полках, от металлических стенок серого шкафа, от латунных рычагов пантографа. Каждая вспышка выхватывала из полутьмы подвала новую деталь.
Пронумерованные картонные шаблоны на полке над чертежным столом, от одного до четырнадцати, стопку зеленых паспортных обложек за решеткой шкафа, аккуратную надпись «Хромат свинца» на банке с желтым порошком, химические весы с латунными чашками на лабораторном столе в третьей комнате. Свет вспышки жестко бил по стенам, лепил резкие тени, превращал подвал в череду контрастных черно-белых снимков, хотя пленка в камере стояла цветная, «Кодахром 64», стандартная для служебной фотосъемки.
Наверху, в самой типографии, работали Паттерсон и Шульц. Я слышал через потолок глухие шаги, скрежет выдвигаемых ящиков, негромкие переговоры.
По протоколу обыска, принятому в ФБР, каждый предмет полагалось описать, пронумеровать и упаковать. Паттерсон диктовал вслух, Шульц записывал в протокольный бланк, стандартную форму ФД-302, отпечатанную на зеленоватой бумаге, три экземпляра через копирку. Голос Паттерсона сверху, неразборчивый, монотонный, перечислял содержимое: «Ящик прилавка, правый, верхний. Бумага, конверты, каталог расценок на печатные работы, квитанции…»
Я стоял в первой комнате подвала, у чертежного стола с пантографом, и ждал. Фотограф снимал вторую комнату, вспышка пульсировала через дверной проем, бросая короткие белые всполохи на бетонный пол.
Потом перешел в третью, химическую лабораторию. Оттуда послышался очередной щелчок, перемотка, пауза. Парень менял катушку.
Тридцать шесть кадров на рулоне «Кодахрома». Он уже израсходовал первую катушку и ставил вторую, щелкая крышкой задней панели камеры, протягивая пленку, закрывая и прокручивая до первого кадра. Десять секунд, руки уверенные, привычные.
Когда фотограф закончил и поднялся наверх, я натянул белые хлопковые перчатки, тонкие, плотные, без швов на кончиках пальцев, и начал детальный осмотр.
Вторая комната. Серый металлический шкаф, уже раскрытый. Четыре полки: паспортные бланки наверху, свидетельства о рождении ниже, готовые комплекты в запечатанных конвертах на третьей. Все зафиксировано на пленке, все останется в протоколе.
Четвертая полка нижняя. На ней лежал плоский деревянный ящик, размером примерно двенадцать на восемь дюймов, из темного лакированного дерева, с маленьким латунным замком на передней стенке.
Ящик напоминал те шкатулки, в каких хранят столовое серебро, плотно пригнанная крышка, петли утоплены заподлицо с поверхностью. На верхней стороне ни надписей, ни пометок.
Замок оказался заперт. Я перебрал связку ключей Кауфмана, семь ключей на стальном кольце с брелоком в виде шестиконечной звезды.
Четвертый ключ, самый маленький, с зубцами тоньше спички, подошел. Замок повернулся мягко, без усилия, хорошо смазанный.
Внутри ящика лежала адресная книга.

----------

Глава 12 Подвал

Глава 12 Подвал
Небольшая книга, в мягкой коричневой обложке, размером чуть меньше ладони, с алфавитным указателем на правом срезе страниц, такие продавались в любом канцелярском магазине за сорок центов.
На обложке ничего, ни имени, ни инициалов. Потертая, с помятым правым нижним углом, заполненная примерно на две трети.
Я открыл книгу и начал листать.
Записи шли не по алфавиту, несмотря на вырубку букв на срезе. Кауфман пользовался книгой по-другому, каждая страница, отдельный клиент или контакт, записанный в хронологическом порядке.
Почерк мелкий, аккуратный, с характерным наклоном влево, как пишут левши или люди, обученные старой европейской каллиграфии. Чернила фиолетовые, перьевая ручка, линии тонкие, с переменным нажимом, без шариковых утолщений.
Первая запись обозначала жилой адрес в Балтиморе, Ист-Ломбард-стрит, номер дома, и рядом имя: «М. Ковач». Ниже дата и сумма, «850». Первый уровень клиентуры, мелкий покупатель, нелегальный иммигрант или человек с судимостью, платящий от восьмисот до полутора тысяч.
Я перевернул страницу. Еще адрес, жилой, Западный Балтимор, Фултон-авеню. Имя «Т. Рейнольдс». Сумма «1200». И так далее, страница за страницей, адрес, имя, иногда сумма, иногда пометка, «ГП» или «СР» или «ВП», сокращения, значение понятно не сразу. «ГП» готовый паспорт, вероятно. «СР» значит свидетельство о рождении. «ВП» водительское плюс паспорт, может, полный комплект.
Большинство адресов жилые. Обычные улицы, обычные кварталы Балтимора, Вашингтона, пригородов Мэриленда.
Время от времени попадались записи подороже, пять тысяч, семь, десять, и адреса менялись, появлялись гостиницы, офисы адвокатов, один раз почтовый ящик в отделении «Юнайтед Стейтс Пост Офис» на Лайт-стрит.
Я листал медленно, записывая в блокнот те адреса, напротив каждого из них стояла сумма выше пяти тысяч. Блокнот лежал на коленях, потому что стоять и писать одновременно в подвале с потолком в шесть футов неудобно, ведь я сидел на деревянном табурете, придвинутом к металлическому шкафу. Ручка «Паркер Джоттер», шариковая, синяя, та самая, с затертым серебристым колпачком, которую я таскал во внутреннем кармане пиджака с первого дня в отделе.
Ближе к концу книги, на странице с буквой «Н» в алфавитной вырубке, хотя запись не имела никакого отношения к букве «Н», я увидел адрес, не похожий на остальные.
Говард-роуд, 47. Анакостия.
Ни имени, ни фамилии. Ни суммы. Ни сокращений.
Просто адрес, написанный теми же фиолетовыми чернилами, и рядом, правее, чуть ниже строки карандашная пометка. Другой инструмент, другая рука, возможно, другое время. Простой графитовый карандаш, без нажима, почти призрачные цифры: «14.10».
Не телефонный номер, слишком коротко. Не дата рождения, в американском формате месяцев четырнадцать не бывает, а в европейском, четырнадцатое октября, незачем помечать чей-то день рождения карандашом, без имени.
И не номер заказа, у Кауфмана заказы шли трехзначными числами, от двести двенадцати и выше, я видел нумерацию на конвертах с готовыми комплектами.
Что-то другое.
Анакостия это район на юго-востоке Вашингтона, за рекой Анакостия, отделенной от основной части города мостами Одиннадцатой улицы и Пенсильвания-авеню. Преимущественно бедный район, с промышленными зонами вдоль реки, складами, мелкими фабриками, автомастерскими. Говард-роуд тянулась от Мартин-Лютер-Кинг-авеню к берегу, к складским территориям у воды. Не место, где живут клиенты, платящие за поддельный паспорт.
Я перелистнул несколько страниц назад, потом вперед. Проверил.
Ни один другой адрес в книге не находился в промышленной зоне. Квартиры, дома, иногда офисы и гостиницы, но все в жилых или деловых кварталах, все в местах, где обитают люди, ищущие новую личность.
Говард-роуд, 47 значит что-то другое.
Я достал блокнот, раскрыл на чистой странице и переписал адрес. Аккуратно, печатными буквами, как учили в Квантико для оперативных записей, чтобы ни один клерк в прокуратуре не перепутал букву.
Ниже добавил: «14.10. Карандаш. Без имени. Промзона у реки». Подчеркнул.
Закрыл книгу. Поднял глаза.
Наверху хлопнула дверь, кто-то вошел с улицы. Голос Паттерсона, приветствие, чей-то ответ. Потом шаги по лестнице, тяжелые, неторопливые.
В дверном проеме подвала появился Дэйв, все та же серая ветровка поверх костюма, галстук ослаблен, лицо усталое. Он отвез Кауфмана в балтиморский изолятор, сорок минут туда, десять минут на оформление, сорок обратно.
— Сдал тихо, — сказал Дэйв, опускаясь на нижнюю ступеньку лестницы. Ступенька скрипнула. — Ни слова не произнес с момента посадки в машину. Только попросил воды на оформлении.
Я протянул ему раскрытую адресную книгу, держа страницу пальцем.
— Посмотри.
Дэйв взял книгу, наклонил к свету, единственная лампа в подвале висела в первой комнате, голая лампочка на шнуре, ватт шестьдесят, и во вторую комнату свет попадал только через дверной проем. Прищурился, прочитал запись.
— Говард-роуд, сорок семь. Анакостия. — Поднял глаза на меня. — И?
— Все остальные адреса жилые. Квартиры, дома, гостиницы. Этот в промышленной зоне у реки.
— Может, склад. Кауфман мог хранить там расходники. Бумагу, химикаты. Типография маленькая, подвал тесный. Логично держать запас где-то на стороне.
— Может быть. А может и нет.
Дэйв посмотрел на карандашную пометку.
— Четырнадцать-десять. Номер заказа?
— У него заказы трехзначные. Двести двенадцать, двести тринадцать и так далее. Я видел на конвертах.
— Тогда дата. Четырнадцатое октября. — Дэйв прикинул. — Через неделю.
— Нет имени. Нет суммы. Просто адрес и число. И записано карандашом, не ручкой. Все остальное в книге написано перьевой ручкой, фиолетовые чернила. А это карандашом. Как будто на ходу, торопливо. Или как будто не хотел, чтобы запись выглядела постоянной.
Дэйв пожал плечами. Вернул мне книгу.
— Может, номер заказа по другой системе. Или цена, четырнадцать тысяч десять. Или вообще ничего, просто адрес, куда он ездил забрать коробку с бумагой.
— Может быть, — повторил я.
Положил книгу в прозрачный пакет для вещественных доказательств, большой, с красной полосой поверху и белой наклейкой для маркировки. Заполнил наклейку, дата, время, место обнаружения, описание предмета: «Адресная книга, коричневая обложка, ок. 60 стр., обнаружена в запертом деревянном ящике на нижней полке металлического шкафа, комната 2, подвал».
Подпись, номер значка. Убрал пакет в картонную коробку с остальными уликами.
Но блокнот с переписанным адресом сунул обратно во внутренний карман пиджака.
Дэйв проследил за движением, ничего не сказал. Он знал эту мою привычку, записывать отдельно то, что не давало покоя, носить при себе, возвращаться к записям в свободную минуту. За четыре месяца совместной работы он привык.
— Чен приедет позже, — сказал Дэйв, поднимаясь со ступеньки. — Заберет чернила, штампы, пантограф, образцы бумаги. Все для лабораторного сравнения с паспортом Уилки.
— Хорошо.
— Томпсон ждет отчет по телефону к двум часам. И прокурор Дженнингс просил прислать предварительную опись к понедельнику.
— Паттерсон справится с описью. Он и так там наверху диктует с утра.
Дэйв кивнул. Помолчал. Потом сказал, уже другим тоном, обычным, не рабочим:
— Послушай. Приезжай к нам на ужин вечером. Мэри тушит мясо, «янкипот», по рецепту матери. Дети к восьми засыпают, можно посидеть спокойно. Привози Николь, если она свободна. Мэри давно хочет с ней познакомиться, я проболтался, что у тебя кто-то появился.
— Проболтался.
— Ну, упомянул. В общих чертах. Без подробностей.
— Без подробностей? Это ведь ты сказал Мэри, что Николь из Секретной службы и стреляет лучше нас обоих?
— Примерно так. — Дэйв улыбнулся. Первый раз за утро. — Мэри сказала, что хочет посмотреть на женщину, способную выдержать.
— Что именно выдержать?
— Тебя. Твой несносный характер.
Я усмехнулся.
— В пятницу. Спрошу Николь. Что привезти?
— Ничего. Мэри обидится, если привезете еду. Вино можно. Красное. Не дороже трех долларов, иначе она решит, что агенты ФБР зарабатывают больше, чем думает, и начнет задавать вопросы про повышение.
— Договорились.
Дэйв развернулся и пошел наверх. Лестница скрипела под каждым шагом, громко, на всю типографию, в этом подвале ничего нельзя сделать незаметно. Кауфман наверняка слышал каждого, кто спускался к нему в мастерскую, за полминуты до того, как открывалась железная дверь.
Я остался один. Голая лампочка на шнуре покачивалась, Дэйв задел ее макушкой, поднимаясь по лестнице. Тени двигались по бетонным стенам, медленно, как маятник.
Подвал пах чернилами, скипидаром и сухой бумагой. Запах типографии, застарелый, плотный, въевшийся в стены и пол за годы работы.
На чертежном столе оставался прямоугольный силуэт, более светлый участок лака, где еще час назад лежал недописанный паспорт на имя Рональда Элберта Дункана. Паспорт уже упакован, промаркирован, ждет Чена.
Я посмотрел на пантограф. Латунные рычаги поблескивали в неровном свете лампы. Стилус слева, перо-держатель справа, между ними система шарниров, передающая движение руки с увеличением или уменьшением масштаба.
Кауфман копировал подписи паспортных клерков с настоящих документов, ставил оригинал под стилус, вел по линиям, и перо на другом конце механизма воспроизводило росчерк с точностью до тысячной дюйма.
Механическое копирование вместо ручной подделки. Поэтому Чен и нашел регулярное дрожание линии при микроскопическом анализе, не случайное, человеческое, а механическое, с одинаковой амплитудой на протяжении всей подписи. Машина не умеет дрожать случайно.
Сверху послышался голос Паттерсона, он продолжал опись, методично, ящик за ящиком: «Витрина, верхняя полка. Образцы меню, пять штук. Образцы визитных карточек, двенадцать наборов. Рекламный каталог типографских услуг, без даты…»
Рутина. Бумажная, медленная, необходимая рутина федерального обыска. Каждый предмет строчка в протоколе.
Каждая строчка потенциальная улика. Каждая улика это звено в цепи, ведущей от прилавка типографии к залу суда.
Я поднялся со стула, выключил лампу в подвале и пошел наверх. Дождь прекратился.
Тротуар подсыхал пятнами, темный асфальт и светлый, как камуфляж. Напротив, через дорогу, открывалась аптека «Рид’з Драгстор», продавец в белом халате выставлял на тротуар рекламный щит с надписью «Аспирин, 49 центов».
Пару дней назад я сидел в служебном «Форде» у этого тротуара, с биноклем «Бауш энд Ломб» и термосом с кофе, и смотрел на вывеску «Балтимор Принт Сервис» через лобовое стекло. Теперь типография стояла с распахнутой дверью, и люди в костюмах выносили коробки с уликами и грузили в фургон на заднем дворе.
* * *
До Силвер-Спринга двадцать минут по Джорджия-авеню на север, если не попадешь в пробку на кольце у Уолтера Рида. В пятницу вечером пробки не бывает, служащие разъехались по домам к шести, и широкая четырехполосная дорога пустеет, только автобусы «Метробас» и редкие легковые.
Николь ждала у входа в дом на Двадцать пятой улице, в Фогги-Боттом, я заехал за ней в семь. Вышла ровно в семь ноль-ноль, секунда в секунду, как на дежурство.
Темно-зеленый пиджак, темные брюки, белая блузка. Волосы собраны в хвост. На ногах туфли на низком каблуке, дюйм, не больше.
Сумочка через плечо, маленькая, кожаная, я знал, что внутри удостоверение Секретной службы и маленький «Смит-Вессон» калибра.38. Профессиональная привычка, оружие при себе даже на ужине у друзей.
— Вас подвезти мисс? — спросил я через открытое окно. — Куда едет такая красотка?
Николь улыбнулась и открыла дверцу. Сев в машину, она посмотрела на заднее сиденье.
— Вино?
— «Бардолино». Два семьдесят девять в магазине на М-стрит. Дэйв сказал, не дороже трех.
— Разумно.
«Форд Фэрлэйн» шестьдесят седьмого года, синий, с ржавчиной на задних крыльях и вмятиной на бампере, единственная машина, доступная на зарплату агента ФБР. Купил за четыреста двадцать долларов у автодилера на Род-Айленд-авеню, подержанный, пробег семьдесят две тысячи миль, но двигатель двести кубических дюймов тянул ровно, коробка переключалась без хруста, и тормоза пока не подводили.
Кузов ржавел, как ржавеет любой «Форд» после пяти вашингтонских зим с солью на дорогах, но для поездок по городу и пригородам годился. Тем более, что после аварии с другой машиной, подаренной отцом после окончания Квантико, за рулем которой и погиб прежний Митчелл, у меня осталась только эта.
Я выехал на М-стрит, повернул на Висконсин-авеню на север, потом на Военно-морское шоссе к кольцу Чеви-Чейз. Николь не разговаривала, смотрела в окно.
Вдоль дороги тянулись дома пригородов, одноэтажные, двухэтажные, с палисадниками и подстриженными кустами, с фонарями на столбах и припаркованными машинами у тротуаров. Американский пригород в октябре семьдесят второго это дубы в красном и желтом, кленовые листья на газонах, тыквы на крыльцах, до Хэллоуина осталось две недели.
Мэйпл-авеню в Силвер-Спринге означало улицу, название которой вполне подходило к содержимому. Клены по обеим сторонам, старые, с толстыми стволами и раскидистыми кронами, листва начинала краснеть, но еще держалась.
Дома двухэтажные, каркасные, обшитые вагонкой, выкрашенные в белое или светло-серое, с крыльцами, почтовыми ящиками на столбиках и гаражами на одну машину. Штакетники вдоль тротуаров, у некоторых покосившиеся.
Газоны подстрижены, не идеально, но прилично. Грабли прислонены к забору у соседского дома, кто-то не закончил уборку листьев.
Дом Паркеров стоял на правой стороне, ближе к перекрестку. Белая вагонка, зеленые ставни, крыльцо в три ступени, на перилах жестяное ведро с увядшими хризантемами.
Окна первого этажа светились теплым желтым, занавески задернуты наполовину. На подъездной дорожке бежевый «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, семейная машина Дэйва, чистая, ухоженная, без ржавчины. Дэйв любил машины и следил за ними, в отличие от меня.
Я припарковался у бордюра, за «Импалой». Выключил двигатель.
Достал бутылку вина с заднего сиденья, темно-красная этикетка, «Бардолино», итальянское, легкое, то, что Дэйв называл «нормальное вино для нормальных людей».
Николь вышла из машины, одернула пиджак, поправила сумочку на плече. На секунду остановилась и оглядела улицу, быстро, коротко, справа налево, зафиксировав припаркованные машины, пешеходов, освещение.
Инстинкт. Не паранойя, а рабочая привычка, привитая месяцами стояния у дверей правительственных зданий, оценить обстановку, запомнить выходы, отметить все, что выбивается из нормы. На тихой пригородной улице в Силвер-Спринге нам ничего не грозило, но Николь все равно проверила.
Потом повернулась ко мне и кивнула. Пошли.
Дверь открыл Дэйв. Клетчатая фланелевая рубашка, красно-черная, такие продаются в «Сирс» за четыре доллара.
Рукава закатаны до локтей, галстука нет. Лицо расслабленное, пятничное, без той собранности, с какой он появляется в офисе по утрам.
В левой руке банка пива «Миллер Хай Лайф», золотистая этикетка, «Шампанское среди пива», так гласила реклама, и Дэйв находил это ужасно смешным.
— Заходите.
За спиной Дэйва, в глубине коридора, появилась Мэри. Невысокая, пять футов три дюйма, каштановые волосы до плеч, мягкое лицо с ямочками на щеках.
Двадцать три года, моложе Дэйва на три года, выглядела еще моложе. Фартук поверх клетчатого платья, на фартуке свежее пятно томатного соуса, продолговатое, у правого кармана. Улыбка теплая, открытая, та особенная улыбка хозяйки, встречающей гостей, в ней радушие, усталость от готовки и легкая нервозность, все в равных долях.
Мэри увидела Николь. На долю секунды глаза задержались, скользнули по пиджаку, по фигуре, по прямой осанке, по хвосту золотистых волос.
Не осуждение, не неприязнь. Просто мгновенное сравнение, непроизвольное, как рефлекс, женщина в фартуке с пятном соуса стоит перед женщиной с оружием в сумочке и значком Секретной службы.
Мэри сама этого, скорее всего, не заметила. Через секунду улыбка вернулась, уже ровная и приветливая.
— Добро пожаловать. — Протянула руку Николь. — Мэри. Дэйв столько о вас рассказывал.
— Николь. — Рукопожатие короткое и крепкое. — Спасибо за приглашение.
Я протянул Дэйву бутылку. Он посмотрел на этикетку, одобрительно хмыкнул и передал Мэри.
Мы вошли в дом.

----------

Глава 13 Ужин

Глава 13 Ужин
Внутри дом пах тушеным мясом. Густой, плотный запах говядины, томившейся в чугунной кастрюле не меньше трех часов, лук, морковь, картошка, бульон, лавровый лист.
«Янкипот», классическое блюдо пятничного ужина в семьях с двумя детьми и одной зарплатой, дешевая вырезка, фунта два с половиной, тушеная до мягкости с овощами. Мэри готовила по рецепту матери, Дэйв упоминал это не раз, каждый раз с одинаковым выражением блаженства на лице.
И еще один запах, слабее, но узнаваемый, это детская присыпка «Джонсонс», сладковатый, тальковый, поднимающийся от лестницы на второй этаж. На полу у нижней ступеньки лежал игрушечный самосвал «Тонка», желтый, стальной, с откидным кузовом, модель грузовика-самосвала, тяжелая, литая, из тех игрушек, на которые наступаешь босой ногой в темноте и потом хромаешь полдня.
Мэри перешагнула через него не глядя, машинальным движением человека, делающего это по десять раз на дню. Сверху доносились приглушенные звуки, возня, стук, тихий голос. Детей уложили час назад, но кто-то из них, судя по звукам, не спал и проверял, насколько далеко можно зайти.
Кухня тесная, но уютная. Плита «Дженерал Электрик» с четырьмя горелками и духовкой, белая эмаль, черные ручки-переключатели, на задней конфорке чугунная кастрюля с «янкипотом», крышка чуть приподнята паром.
Рядом кастрюля поменьше, алюминиевая, с картошкой. Холодильник «Кенмор», бежевый, двудверный, с хромированной ручкой и магнитами на дверце, рисунок ребенка, дом, дерево, солнце и фотография Дэйва в форме, видимо с торжественного вечера на работе.
Дэйв открыл холодильник, достал пиво, еще одну банку «Миллер Хай Лайф» для себя, предложил мне. Я взял. Николь покачала головой.
— Вино? — спросила Мэри. — Откроем вашу бутылку?
— Если можно, — сказала Николь. — Спасибо.
Дэйв поддел крышку о край столешницы, привычка, оставившая на деревянной кромке десятки мелких вмятин. Мэри достала из ящика штопор, открыла «Бардолино», разлила в два стакана. Простые стеклянные стаканы с толстым дном, без ножки, винных бокалов у Паркеров не водилось.
Обеденный стол стоял в столовой, отделенной от кухни широкой аркой без двери. Стол прямоугольный, дубовый, на шесть мест, покрытый клеенчатой скатертью в бело-красную клетку.
Сервировка простая, фаянсовые тарелки с синей каемкой, ножи и вилки из нержавейки, бумажные салфетки в пластиковом стаканчике. В центре стола хлебница с нарезанным белым, «Уандер Бред», мягкий, пухлый, в прозрачной упаковке с цветными кружками.
Дэйв принес кастрюлю с «янкипотом» из кухни, поставил на деревянную подставку. Снял крышку, густой пар поднялся к потолку, с ароматом мяса, лука и тимьяна.
Взял большой нож и начал резать говядину прямо в кастрюле, на куски, против волокон, привычными движениями, не повара, а мужчины, разделывающего мясо по пятницам вот уже три года.
Мэри разложила овощи по тарелкам, картошку, морковь, кусочки сельдерея, залила бульоном. Николь поднялась со стула.
— Давайте помогу.
— Нет-нет, вы гость, — сказала Мэри. — Садитесь.
Николь посмотрела на нее, потом на кастрюлю, потом снова на Мэри. Вежливая война, короткая, беззвучная, длившаяся ровно две секунды.
Затем Николь села. Мэри поставила перед ней тарелку. Короткая улыбка с обеих сторон означала ничью.
Мы ели и разговаривали. Сначала о деле, осторожно, по верхам, потому что Мэри не имела допуска к деталям расследований, и Дэйв знал границу, за которой служебное переходит в секретное.
— Кауфман закрыт, — сказал Дэйв, подбирая хлебом остатки бульона с тарелки. — Прокурор Дженнингс получил материалы, Чен подтвердил совпадение чернил. Месяца через два суд. Можно выдохнуть.
— Первый раз за месяц ужинаешь дома в пятницу, — сказала Мэри. Голос ровный, интонация нейтральная, но глаза говорили яснее слов, это не шутка, это факт, и я веду счет.
Дэйв открыл рот, чтобы что-то ответить, потом передумал и отхлебнул пива.
Разговор сместился на другую тему. Мэри повернулась к Николь.
— Вы давно в Вашингтоне?
— Два года. Перевелась из филадельфийского отделения.
— И чем занимаетесь? Дэйв говорил, но я не все расслышала.
— Секретная служба. Охрана правительственных зданий, протоколы безопасности, иногда иностранные делегации.
Мэри помолчала секунду.
— Охрана президента?
— В том числе, — сказала Николь. — Но это пока обсуждается. Бюрократия тормозит процесс.
Пауза. Мэри смотрела на Николь, открыто, не пряча взгляд, и в этом взгляде читалось нечто сложное, не зависть, не восхищение, а что-то среднее, что-то похожее на воспоминание о том, каким мог бы сложиться ее путь.
Мэри работала медсестрой до первого ребенка. Потом родился второй.
Потом стало не до медсестры, а потом прошло время, и вернуться стало уже не так просто. Сейчас она сидела за столом в фартуке с пятном соуса и слушала женщину, у которой в сумочке лежал пистолет и значок федерального агента.
Дэйв, не всегда улавливающий подтекст, потянулся за хлебом и сказал, обращаясь ко мне:
— Помнишь, Дженнифер всегда говорила, что ненавидит пятничные вечера без тебя?
Фраза вылетела легко, по-дружески, без задней мысли, просто вспомнилось, зацепилось одно с другим, пятница, ужин, женщины за столом. Дэйв не имел в виду ничего плохого. Просто произнес имя, не подумав, что за столом сидит другая женщина.
Мэри слегка напряглась. Почти незаметно, опустила вилку чуть медленнее, чем нужно, положила на край тарелки.
Я поднял стакан с пивом и отпил. Ничего не сказал.
Николь посмотрела на меня боковым взглядом, коротко, на полсекунды. Потом повернулась к Дэйву.
— Я слышала, Итан рассказывал про это. Жаль, что не сложилось.
Тон ровный, без натяжки, без подтекста. Три слова, закрывающие тему так аккуратно, что Дэйв даже не успел почувствовать неловкость.
Он кивнул, понял, что ляпнул лишнее, и переключился на «янкипот», попросил добавки, похвалил Мэри за мясо, и разговор выправился, как лодка после легкого крена.
Через полчаса Мэри встала убирать тарелки. Собрала две, понесла к кухне.
Николь поднялась следом, взяла оставшиеся тарелки, не спрашивая. Мэри обернулась, открыла рот, чтобы сказать, что «вы гость», но Николь уже шла к раковине. Мэри закрыла рот и улыбнулась, чуть иначе, чем раньше, теплее, проще, как улыбаются не гостю, а хорошо знакомому человеку.
Из кухни потекли звуки, плеск воды в раковине, звяканье тарелок, негромкие голоса. Слов не разобрать, только интонации, Мэри что-то спрашивала, Николь отвечала, коротко, потом длиннее.
Потом послышался смех, короткий, искренний, обе рассмеялись одновременно, и звук получился неожиданно легким, как будто две совершенно разные женщины вдруг засмеялись над одной и той же смешной вещи.
Дэйв посмотрел в сторону кухни. Потом на меня.
— Кажется, они нашли общий язык.
— Да. Николь умеет это делать.
Дэйв изучал меня секунду, так, как рассматривают знакомого человека, в котором заметили что-то новое.
— Ты стал другой с ней. Это заметно.
Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Допил пиво и промолчал.
Вскоре Мэри ушла наверх, один из детей все-таки встал, звуки возни переросли в отчетливый плач, и она поднялась по лестнице, перешагнув через желтый самосвал «Тонка», машинально, не глядя на него.
Дэйв вынул из шкафа бутылку «Джим Бим», плеснул в два низких стакана, толстостенных и граненых. Протянул мне один.
— Николь?
— Кофе, если можно. Я могу приготовить сама.
— Конечно. Мэри показала, вам где зерна? — сказал Дэйв. — На полке, слева от плиты. Кофемолка ручная, «Пробат», рядом стоит.
Николь кивнула, прошла в кухню. Я слышал, как она открыла банку с зернами, засыпала в кофемолку, начала крутить ручку, мерный скрежет жерновов, негромкий, ритмичный.
Потом зашипел газ на конфорке, звякнул кофейник. Николь варила кофе привычно, спокойно, как у себя дома, в маленькой квартире на Двадцать пятой улице в Фогги-Боттом, где стоял такой же кофейник и так же пахло свежемолотыми зернами по утрам.
Перешли в гостиную. Небольшая комната с ковром, диваном, двумя креслами и журнальным столиком.
На стене фотография со свадьбы, Дэйв в парадном костюме, Мэри в белом, оба моложе на три года и пока без двоих детей.
На полке рядом с телевизором «Зенит», модельный самолет «Ф-4 Фантом», склеенный из набора, вероятно Дэйвом, одно крыло чуть кривое, декали на хвосте наклеены не совсем ровно. Детская присыпка и клей для моделей, два запаха, определяющие дом Паркеров точнее любого адреса.
Дэйв сел в кресло, вытянул ноги, ботинки скинул еще в прихожей, носки серые, на левом дырка у мизинца. Потянулся к телевизору, включил.
Экран засветился голубоватым, потом появилась картинка, студия Эн-Би-Си, ведущий за столом, заставка вечерних новостей. Голос четкий, хорошо поставленный: «…сенатор Эрвин заявил, что расследование деятельности предвыборного комитета президента Никсона…»
Дэйв выключил телевизор. Ручка щелкнула, экран погас.
— Уже тошнит от этого.
Я сел на диван. Виски в стакане янтарное, теплое, с запахом дуба и кукурузы. «Джим Бим», четыре доллара за бутылку, стандартный бурбон среднего класса, тот самый, что стоит в шкафу у каждого второго агента ФБР и каждого третьего полицейского.
Николь вернулась с чашкой кофе, белой фаянсовой, с голубой каемкой, из того же сервиза, что и тарелки для ужина. Села в дальнее кресло, поджала ногу под себя.
Первый глоток, глаза прикрыты на секунду, кофе хороший, зерна свежие, Мэри покупала зерна в лавке «Фанси Фуд» на Джорджия-авеню, не растворимый «Максвелл Хаус», а настоящий, молотый, темной обжарки.
Я достал блокнот из внутреннего кармана пиджака.
Дэйв посмотрел на блокнот. Потом на меня.
— Серьезно? В пятницу вечером?
— Просто один адрес. Из книги Кауфмана.
Положил блокнот на журнальный столик, раскрыл на нужной странице. Печатные буквы, синяя паста: «Говард-роуд, 47, Анакостия. 14.10. Карандаш. Без имени. Промзона у реки.»
Дэйв наклонился вперед, поставил стакан с виски на столик и прочитал запись. Потом откинулся обратно.
— И что? Я уже видел это. Что ты хочешь сказать?
— Все адреса в книге жилые. Квартиры, дома, гостиницы. Этот нет. Промышленная зона у восточного берега Анакостии. Склады, мелкие фабрики.
— Склад. Кауфман мог хранить там расходники. Бумагу, химикаты. Подвал маленький, все не поместится.
— Может. А может и нет. И еще цифра четырнадцать-десять. Не номер заказа, у Кауфмана трехзначная нумерация. Не телефон, слишком коротко.
— Дата. Четырнадцатое октября.
— Точно! Это будет через два дня.
Дэйв помолчал. Посмотрел на блокнот снова, потом на стакан с виски, потом на меня.
— Что ты хочешь?
— Завтра утром съездить посмотреть. Снаружи, не заходя. Просто глянуть, что там.
— Завтра суббота, Итан.
Я не ответил. Просто смотрел на него.
Дэйв вздохнул, глубокий, протяжный вздох человека, знающего ответ до того, как задал вопрос.
— Во сколько?
— В восемь.
Николь сидела в кресле, чашка кофе в руках, глаза на стакане, не на нас. Сказала, не поднимая взгляда:
— Он бы поехал один, если б ты отказал. Ты это знаешь.
Дэйв посмотрел на нее. Потом на меня. Потом взял стакан с виски и отпил.
— Знаю. — Помолчал. — Ладно, в восемь.
Наверху хлопнула дверь. На лестнице послышались легкие быстрые шаги, это спускалась Мэри. Появилась в дверях гостиной, лицо усталое, но спокойное.
— Заснули оба. Наконец-то. Старший хотел пить, младший потерял соску, и оба решили, что сейчас отличное время для концерта.
Она села на диван рядом с Дэйвом, подтянула ноги, взяла из его рук стакан с виски и сделала маленький глоток. Дэйв не возражал, жест привычный, отработанный за три года, один стакан на двоих, она отпивает, он допивает.
Мэри увидела блокнот на столике. Раскрытый, с записями. Посмотрела на мужа.
— Неужели?
Дэйв допил виски.
— Завтра в восемь.
Мэри повернулась к Николь. Выражение лица означало не упрек, не раздражение, а что-то давнее, привычное, ставшее частью жизни, как стирка по вторникам и укладывание детей в девять.
— Они всегда такие?
Николь посмотрела на Мэри поверх чашки с кофе.
— Не знаю. Я недавно знаю Итана. — Пауза. — Но, судя по всему, да.
Мэри рассмеялась, коротко, устало, без злости. Смех женщины, давно понявшей правила игры и решившей не тратить силы на борьбу с ними.
— Николь вы готовы к тому, что Итан не будет приезжать на ужин неделями напролет?
Моя девушка улыбнулась с пониманием. Дженнифер бы разозлилась. А Николь сказала:
— Дело в том, что я и сама часто езжу по службе. Так что это еще надо разобраться, кто будет дольше отсутствовать дома.
Девушки снова рассмеялись. Как колокольчики, мелодично.
— А если бы все-таки пришлось ждать? — настаивала Мэри. — Вас это не смущает?
Николь поправила прядь сбоку и покачала головой.
— Нисколько не смущает. Я знаю всю эту кухню изнутри. Если ты с полицейским, его отлучки неизбежны, как буран зимой. Лучше смириться чем портить себе нервы.
Это то что я хотел услышать. Дэйв переглянулся со мной и незаметно поднял большой палец.
Мы разошлись около одиннадцати. Дэйв проводил нас до двери, пожал мне руку, кивнул Николь.
В коридоре, у вешалки, пахло фланелью и детским мылом. На крючке висел плащ Дэйва, рядом детская курточка, красная, с капюшоном и аппликацией медвежонка на спине.
На крыльце Мэри задержала Николь. Дэйв и я уже шли к машине по дорожке, выложенной бетонными плитками. Позади, у двери, Мэри сказала тихо, так, чтобы мужчины не слышали, хотя на пустой улице в одиннадцать вечера слышно все:
— Заходите еще. Вдвоем.
Николь кивнула.
— Спасибо за ужин.
Две женщины стояли в прямоугольнике света из открытой двери, Мэри в клетчатом платье и фартуке, Николь в зеленом пиджаке с оружием в сумочке. Потом Николь развернулась и пошла к машине, и дверь за Мэри закрылась.
В машине Николь молчала. Я завел двигатель, включил фары, выехал с Мэйпл-авеню на Джорджия-авеню, в сторону центра. Улица пустая, фонари бросали конусы желтого света на тротуары, листья кленов тихо кружились в воздухе, красные и рыжие, подсвеченные снизу.
Две минуты царила тишина. Потом Николь сказала:
— Она скучает по работе. Я имею ввиду Мэри.
— Это настолько заметно?
— Мне да.
Больше ничего не сказала. Откинула голову на спинку сиденья и смотрела на дорогу, на мелькающие фонари, на силуэты пригородных домов за окном.
Я вел машину на юг, по Джорджия-авеню, через Силвер-Спринг, мимо закрытых магазинов и темных парковок, мимо бензоколонки «Тексако» с погашенной вывеской и закусочной «Хот Шоппс» с единственным горящим окном.
Радио молчало. Двигатель тянул ровно, подвеска поскрипывала на стыках асфальта.
Четырнадцатое октября. Понедельник. Через два дня.
Адрес без имени, цифра без объяснения, промышленная зона у реки. Может, ничего. Может, склад с бумагой и скипидаром, и карандашная пометка просто напоминание о доставке.
Кауфман не записывал цены карандашом. Кауфман вел книгу перьевой ручкой, фиолетовыми чернилами, аккуратным мелким почерком с наклоном влево.
Все суммы обычно писал чернилами. Все имена и адреса тоже чернилами. Кроме одного. Как будто кто-то дописал позже, второпях, или как будто Кауфман не хотел, чтобы эта пометка выглядела частью основной записи.
Завтра в восемь. Просто съездить и посмотреть. Снаружи, не заходя.
Николь рядом дышала ровно, глаза закрыты. Может, задремала. Серебряная цепочка с подковкой поблескивала в свете встречных фар.
Я свернул на Шестнадцатую улицу, к центру. Вашингтон лежал впереди, огни Капитолия и Монумента на горизонте, белые, далекие, неподвижные. Город, в подвалах и складах которого люди делали паспорта, прятали коробки и записывали карандашом даты, значение которых я пока не понимал.
14.10.
Два дня.

----------

Глава 14 Пятно

Глава 14 Пятно
Суббота. Утро серое, плотное, октябрьское, из тех вашингтонских рассветов, когда небо висит так низко, что кажется, до него можно дотянуться рукой с крыши трехэтажного дома. Температура около пятидесяти градусов по Фаренгейту, ни дождя, ни солнца, просто ровная серая пелена от горизонта до горизонта.
Дэйв ждал у бордюра на Мэйпл-авеню, в восемь ноль-ноль, как договаривались. Я подъехал на «Фэрлэйне», Дэйв сел на пассажирское, хлопнул дверью. В руке бумажный стакан с кофе из кухни, на куртке след томатного соуса, видимо, Мэри опять готовила с утра, или не отстирала вчерашний фартук, или и то и другое.
— Доброе утро, — сказал я.
— Суббота, — ответил Дэйв, подняв указательный палец вверх. Как будто этим все сказано.
Я выехал на Джорджия-авеню, на юг, к центру. В субботу утром пригороды Силвер-Спринга пустые, ни школьных автобусов, ни служебных машин, только редкие ранние покупатели у дверей «Пиплс Драгстор» на углу и почтальон в серо-голубой форме, катящий тележку по тротуару.
От Силвер-Спринга до Анакостии через центр Вашингтона около сорока минут, если ехать по Шестнадцатой улице на юг, потом по Пенсильвания-авеню на юго-восток и через мост Одиннадцатой улицы. Маршрут простой, я проложил его накануне вечером по карте «Рэнд Макнэлли» на кухонном столе, пока Николь мыла посуду после разогретого супа «Кэмпбеллс».
Шестнадцатая улица тянулась через весь город, от окраин Мэриленда до Белого дома, длинная и прямая, как линейка. По обе стороны сначала жилые дома пригорода, потом посольства и особняки дипломатического квартала, потом парки и церкви, и наконец Лафайет-сквер, с фонтаном и деревьями, за оградой Белого дома.
По субботам на площади у Белого дома стояли пикетчики, полдюжины человек с плакатами про Вьетнам, полицейский на лошади наблюдал с расстояния. Обычная картина семьдесят второго года, привычная, как газетный заголовок про Уотергейт.
Я повернул на Пенсильвания-авеню, мимо здания ФБР, огромного бетонного куба на углу Девятой улицы, безликого, тяжелого, с узкими окнами, похожими на бойницы. В субботу здание выглядело еще мрачнее, чем в будни, без людей у входа, без флага на ветру, просто серый бетон на фоне серого неба.
Дальше мимо Капитолия, по Пенсильвания-авеню на юго-восток. Район менялся на глазах, мраморные фасады правительственных зданий уступали место кирпичным домам Кэпитол-Хилл, потом жилые кварталы редели, появлялись пустыри, забитые досками витрины, мусор на тротуарах. К востоку от Капитолия Вашингтон превращался в другой город, беднее, темнее, обделенный федеральными деньгами и туристическими маршрутами.
Мост Одиннадцатой улицы через реку Анакостию стальной, двухполосный, с ржавыми перилами и трещинами в асфальте. Внизу река, узкая, мутная, с заболоченными берегами и запахом стоячей воды и ила.
На том берегу Анакостия. Район, куда таксисты не ездят после темноты, и где полиция округа Колумбия патрулирует реже, чем следует.
За мостом я свернул направо, на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, и поехал на юг, вдоль берега. Жилая застройка закончилась быстро, двухэтажные дома сменились одноэтажными, потом одноэтажные уступили место складам, мастерским и мелким фабрикам.
Промышленная зона восточного берега Анакостии тянулась от моста до самого устья реки, длинные кирпичные постройки, металлические ангары с плоскими крышами, огороженные территории с грузовиками и штабелями поддонов, ржавые контейнеры у рельсовых путей. Между складами пустыри, поросшие бурьяном, с колеями от тяжелой техники. На заборах рекламные щиты, потемневшие от непогоды: «Курите Мальборо», «Пепси выбор нового поколения», «Голосуйте за Никсона, четыре новых года».
Запах. Машинное масло, дизельный выхлоп, речная тина, мокрый кирпич.
Промышленный запах, плотный, маслянистый, оседающий на языке. По субботам зона замирала, ворота закрыты, парковки пусты, ни одного рабочего, ни одного грузовика. Только ветер с реки гнал по асфальту обрывки газет и пустые банки из-под «Шлица».
Говард-роуд отходила от Мартин-Лютер-Кинг-авеню направо, в сторону берега. Узкая, без разметки, асфальт в выбоинах, по обе стороны складские здания и заборы из гофрированного металла. Уличных фонарей два на всю длину, оба на дальнем конце, у поворота к реке.
Номер сорок семь стоял в середине улицы, на правой стороне.
Я проехал мимо, не сбавляя скорости, стандартная процедура первичного осмотра, не останавливаться перед объектом, проехать до конца улицы, развернуться, вернуться и припарковаться на расстоянии. Дэйв молча смотрел в окно, запоминая.
Здание одноэтажное, кирпичное, примерно шестьдесят футов в длину и тридцать в ширину. Красный кирпич, потемневший от времени и копоти, швы между кирпичами крошатся.
Плоская крыша с рубероидным покрытием, на краю согнутая водосточная труба, нижний конец болтается в дюйме от земли. Три окна по фасаду, узкие, высоко от земли, на уровне груди, все три затянуты коричневой бумагой изнутри.
Бумага плотная, крафтовая, приклеена аккуратно, без зазоров, без щелей по краям. Не то небрежное заклеивание газетами, какое встречается в заброшенных зданиях, а намеренное, тщательное закрытие обзора.
Ворота. Двустворчатые, металлические, выкрашены в серый, краска облупилась по нижнему краю, обнажив ржавчину.
Навесной замок, крупный, стальной, марки «Мастер Лок», серия 3, стандартный, около четырех дюймов корпус, закаленная стальная дужка. Замок новый на фоне ржавых ворот он блестел, как золотой зуб в гнилом рту. Кто-то поменял замок недавно, неделю, может, две назад.
Я развернулся в конце улицы, у бетонного барьера перед спуском к воде, и вернулся назад. Припарковался в восьмидесяти ярдах от склада, на противоположной стороне, у забора соседней территории, обозначенной табличкой «Капитал Мэшинери Инк. Промышленное оборудование».
Ворота закрыты, стоянка пуста. Отсюда склад номер сорок семь просматривался полностью: фасад, ворота, полоска боковой стены, подъездная площадка перед воротами.
Заглушил двигатель. Опустил стекло на дюйм, впустив воздух, машинное масло, река, сырой кирпич.
Дэйв допил кофе, смял стакан и убрал в карман куртки.
— Ну? — сказал он.
— Смотри на ворота.
Дэйв посмотрел. Потом наклонился вперед, сузил глаза.
Перед воротами, на асфальте подъездной площадки, пятно. Темное, маслянистое, неправильной формы, примерно три фута в длину и полтора в ширину.
Расположение справа от ворот, в том месте, где останавливается машина, когда водитель выходит открыть замок. Пятно свежее, края четкие, не размытые дождем, не затертые колесами. Асфальт вокруг сухой, серый, пыльный, а пятно влажное, блестящее, с радужными разводами на поверхности.
— Масло, — сказал Дэйв. — У кого-то протекло. Картер или прокладка.
— Свежее.
— Часов шесть-восемь. Может, десять. Ночью или ранним утром.
Я открыл дверь и вышел из машины. Дэйв остался, по протоколу парного наблюдения один выходит, второй прикрывает из машины, рука на оружии, глаза на объекте. Протокол, конечно, рассчитан на ситуации с угрозой, а не на пустую промзону субботним утром, но привычка соблюдать правила осталась, никуда не девалась.
Я пересек улицу, подошел к складу. Остановился в десяти футах от ворот, не ближе.
Осмотрел здание, без спешки, методично, слева направо, снизу вверх. Кирпичная кладка, трещины в растворе, водосточная труба, рубероидная крыша, три заклеенных окна. Ни вывесок, ни табличек, ни номера на стене, только жестяная цифра «47» на покосившемся металлическом столбике у ворот.
Тишина. Не городская тишина, когда все равно слышен далекий гул трафика и сирены, а промышленная, плотная, складская тишина выходного дня. Только ветер в проводах над головой и слабый плеск воды, река рядом, за двумя рядами складов.
Я подошел к пятну. Присел на корточки.
Жидкость на асфальте темная, густая, с резким запахом. Не моторное масло.
Моторное масло пахнет иначе, тяжелее, гуще, с характерным сладковатым привкусом нефтяного дистиллята. Это легче, острее, с какой-то химической нотой, напоминающей растворитель или топливо. И цвет не тот, моторное масло черное или темно-коричневое, а это с желтоватым оттенком, просвечивающим в тонком слое у края пятна.
Я достал из внутреннего кармана пиджака носовой платок. Белый, хлопковый, отглаженный, Николь стирала и гладила мои рубашки и платки с тех пор, как однажды увидела содержимое бельевой корзины и без слов забрала все с собой в Фогги-Боттом.
Развернул платок, присел ниже. Осторожно коснулся краем ткани асфальта у самой кромки пятна, там, где жидкость тоньше всего и высыхает медленнее.
Ткань впитала немного, темное влажное пятнышко размером с четвертак на белом хлопке. Сложил платок вчетверо, убрал в прозрачный полиэтиленовый пакет для сэндвичей, два таких пакета всегда лежали в кармане пиджака, рядом с блокнотом и ручкой.
Привычка, приобретенная за четыре месяца работы в ФБР. Перчатки, пакеты, блокнот, ручка, простейший набор для сбора улик в поле, когда криминалистического чемодана нет под рукой.
Вернулся к машине. Сел. Закрыл дверь.
Дэйв смотрел на пакет с платком.
— Ты это зачем?
— Не знаю еще.
— Это пятно на чужой парковке, у чужого склада, в районе, где мы не имеем ни ордера, ни официального основания находиться. — Голос Дэйва ровный, без упрека. — Это же просто масло от машины. Может, грузовик заезжал забрать товар. Может, владелец склада приезжал проверить замок.
— Может.
— Тогда зачем платок?
Я не ответил сразу. Убрал пакет в бардачок, достал оттуда же складную карту Вашингтона, «Рэнд Макнэлли», ту самую, потрепанную, с масляным пятном на обложке. Развернул на руле, придерживая края пальцами.
Нашел Анакостию. Говард-роуд, район склада, юго-восток, у самого берега. Отметил точку карандашом, маленький крестик на сгибе карты. Потом поставил кончик карандаша на крестик и провел мысленные линии к трем точкам в центре города.
Министерство труда на Конституции-авеню, 200. Массивное здание в классическом стиле, белый камень, колонны, широкие ступени. Расстояние от склада около трех миль по прямой, четыре с половиной по дорогам, через мост Одиннадцатой улицы и вверх по Пенсильвания-авеню. Десять минут на машине, без пробок.
Министерство юстиции на Пенсильвания-авеню, 950. Чуть дальше, три с четвертью мили. Двенадцать минут.
Здание Комиссии по ценным бумагам, адрес Норт-Кэпитол-стрит, 500. Ближе всех, две с половиной мили. Восемь минут.
Три федеральных здания. Все в радиусе трех с половиной миль от склада на Говард-роуд. Все потенциальные цели, если кому-то придет в голову перевозить что-то опасное из промышленной зоны в центр города.
Я записал расстояния в блокнот, под записью о Говард-роуд. Три строки, три адреса, три цифры. Не знаю, зачем. Записал и закрыл блокнот.
Дэйв молча наблюдал за мной. Потом сказал:
— Ты связываешь адрес из книги Кауфмана с масляным пятном на асфальте. И с федеральными зданиями на карте. — Он сказал это как будто разговаривал с сумасшедшим. — Итан, это три совершенно разные вещи. Кауфман делал фальшивые документы. Склад это пустое здание с замком. Масло на асфальте просто протечка масла из любой машины в любое время.
— Я знаю.
— И ты все равно записал расстояния до трех правительственных зданий.
— Записал.
Дэйв помолчал. За лобовым стеклом лежала Говард-роуд, пустая, серая, безлюдная. Ветер гнал по асфальту обрывок газеты, мелькнуло слово «Никсон», потом газету унесло к забору.
— Кауфман делал документы для людей, платящих по пятнадцать-двадцать пять тысяч за новое имя, — сказал я. — Третий уровень клиентуры. Люди, о которых сам Кауфман не знал почти ничего. Адрес склада в промзоне не жилой, не офисный и не гостиничный. Другой, не как все остальные. И рядом пометка карандашом «14.10». Если это дата, то означает понедельник. Через два дня.
— Только если это дата?
— Да.
Я завел двигатель. Выехал с Говард-роуд, повернул на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, обратно к мосту. Анакостия осталась позади, склады, заборы, пустыри, ржавые рельсы у обочины.
На мосту Дэйв сказал:
— Допустим, ты прав. Допустим, это не масло, а что-то другое. Что дальше?
— Лаборатория. Чен.
— В субботу?
— Чен работает по субботам. Он всегда работает по субботам.
— У тебя нет оснований для официального запроса анализа. Нет дела, нет жертвы, нет жалобы.
— Я попрошу как частную услугу. Чен не задает лишних вопросов.
Дэйв вздохнул. Тот же вздох, что вчера вечером, в гостиной, когда я достал блокнот на журнальном столике, глубокий, протяжный, принимающий неизбежное.
— Ладно, — сказал он. — Отвези меня домой. Мэри обещала блинчики.
Я повез его обратно в Силвер-Спринг. По дороге молчали. Радио тихо играло, станция ВМАЛ-АМ, кантри, Мерл Хаггард пел про поезда и одиночество.
Дэйв не переключил радио. За окном проплывал субботний Вашингтон, бегуны на Национальной аллее, туристы у Монумента, продавец хот-догов с тележкой на углу Пятнадцатой улицы, пар от жаровни поднимался в серое небо.
Высадил Дэйва у дома на Мэйпл-авеню. Он вылез, наклонился к открытому окну.
— Позвони мне, когда Чен посмотрит.
— Позвоню.
Дэйв кивнул и пошел к двери. На крыльце стоял желтый самосвал «Тонка», кто-то из детей уже вынес с утра и бросил тут. Дэйв перешагнул через него, не глядя, точно так же, как Мэри, на автопилоте, не задумываясь, одно и то же движение, превращенное в привычку.
Я развернулся и поехал к зданию ФБР на Пенсильвания-авеню. В бардачке лежал прозрачный пакет с носовым платком, на котором расплылось темное пятно размером с четвертак. Может быть, это моторное масло. Может быть, ничего страшного.
А может и нет.
Здание ФБР на Пенсильвания-авеню по субботам выглядело мертвым. Главный вход закрыт, боковой, служебный, открывается отдельным ключом, охранник на посту один, а не два, и в вестибюле пусто, ни агентов, ни секретарей, ни курьеров с папками.
Лифт не работает по выходным, бюджетная экономия на электричестве, распоряжение хозяйственного управления от августа семьдесят второго. Пришлось идти по лестнице.
Я спустился в подвал привычным маршрутом, пожарная дверь в конце коридора первого этажа, бетонные ступени, стены в казенной зеленой краске, плафоны в металлических решетках. Воздух менялся на полпути.
Наверху пыль и остывший табачный дым пустых кабинетов, внизу химия. Формалин, спирт, что-то едкое и одновременно сладковатое. Запах лаборатории Чена, неизменный с первого дня, когда я сюда спустился.
Дверь «В-12», без таблички, только номер. Я постучал.
— Да.
Вошел. Чен сидел за рабочим столом, не за микроскопом на этот раз, а за бумагами.
Белый лабораторный халат поверх бледно-голубой рубашки и темного галстука, Чен носил галстук даже по субботам, даже когда в здании не оставалось ни одной живой души, кроме охранника и него самого.
Очки в тонкой оправе на переносице, тонкие пальцы держат карандаш. Перед ним раскрытый лабораторный журнал в черном коленкоровом переплете и стопка распечаток спектрального анализа, видимо, работал над чем-то из текущих дел.
Он поднял глаза. Без удивления, Чен никогда не удивлялся, когда я появлялся в подвале в неурочное время. За четыре месяца мы выработали режим, при каком нормальные люди перестают удивляться чему-либо.
— Итан. Сегодня суббота.
— Знаю. У меня частная просьба. — Я положил на край стола прозрачный пакет с носовым платком. — Посмотри, что это за масло.
Чен взял пакет, поднес к лампе дневного света. Посмотрел на темное пятно на белой ткани.
Понюхал через полиэтилен, наклонил, приблизил к носу, потянул воздух. Лицо не изменилось, но я заметил, как чуть дрогнули ноздри, как сузились глаза за стеклами очков.

----------

Глава 15 Смесь

Глава 15 Смесь
Запах что-то сказал Чену раньше, чем прибор, отчего его лицо напряглось. Но Чен не делал выводов по запаху. Чен делал выводы по данным.
— Откуда это? — спросил он.
— Асфальт перед складом. Анакостия, промзона.
Чен не стал спрашивать, зачем мне анализ масляного пятна с парковки пустого склада в субботу утром. Просто кивнул, снял с полки коробку с чистыми предметными стеклами, надел белые хлопковые перчатки и вскрыл пакет.
Работал привычно, без лишних движений. Развернул платок на стеклянной пластине, взял пинцет из кожаного чехла, длинный, с загнутыми кончиками, хирургический, и вырезал из пятна квадрат ткани примерно полдюйма на полдюйма.
Положил на предметное стекло. Капнул из пипетки растворитель, четыреххлористый углерод, прозрачный, с резким тяжелым запахом, три капли на ткань.
Подождал минуту, пока растворитель извлечет из хлопковых волокон впитавшиеся вещества. Потом перенес стекло с раствором на держатель газового хроматографа.
«Перкин-Элмер 900» стоял в дальнем углу лаборатории, прибор размером с небольшой письменный стол, бежевый металлический корпус, трубки из нержавеющей стали, датчики температуры и давления, самописец с рулоном миллиметровой бумаги и тонким пером.
Принцип работы — разделение смеси на компоненты при прохождении газа-носителя через длинную капиллярную колонку, набитую адсорбентом. Каждое вещество движется с разной скоростью, выходит из колонки в разное время, и детектор регистрирует каждый компонент отдельным пиком на бумажной ленте.
Чем выше пик, тем больше вещества. Чем раньше появляется, тем легче и летучее компонент.
Чен включил питание. Прибор загудел негромко, ровно, как трансформатор.
Стрелка температуры на панели поползла вверх, колонку нужно прогреть до рабочей температуры, около двухсот градусов по Фаренгейту, это занимает пять-семь минут. Чен стоял рядом, руки в карманах халата, смотрел на стрелку. Я сел на лабораторный табурет у стены и ждал.
Когда температура стабилизировалась, Чен ввел образец в инжектор, микрошприцем, один микролитр раствора, точное движение кисти, как у часовщика. Нажал кнопку «Старт».
Самописец ожил. Перо дрогнуло и поползло по бумаге, вычерчивая ровную базовую линию, горизонтальную, почти без шума.
Первый пик появился через две минуты. Невысокий, узкий. Чен наклонился и посмотрел. Ничего не сказал.
Второй пик через три минуты сорок секунд. Выше первого, шире. Чен сделал пометку карандашом на краю ленты.
Третий пик на пять минут десять секунд. Высокий, крутой и доминирующий. Чен сузил глаза.
Четвертый через семь минут. Средний, размытый, с плечом справа, как будто два вещества выходили из колонки почти одновременно, но не совсем.
Пятый на интервале девять минут двадцать секунд. Маленький, но отчетливый.
Лента ползла еще три минуты, новых пиков не появилось. Чен выключил самописец, оторвал ленту и разложил на столе.
Взял линейку и карандаш. Измерил высоту каждого пика, записал числа на полях. Потом открыл справочник, толстый, в синей обложке, «Каталог хроматографических данных, издание Американского химического общества, 1969», и начал сверять время выхода пиков с табличными значениями.
Я сидел на табурете и смотрел. Не торопил.
Чена нельзя торопить, это все равно что торопить часовой механизм. Он работает с той скоростью, с какой может, и результат приходит тогда, когда должен.
Через десять минут Чен закрыл справочник. Положил ладони на стол, по обе стороны от ленты. Посмотрел на меня.
— Это не масло.
Пауза. Потолочные лампы гудели. За стеной, в подвальном коридоре, капала вода из неисправного крана, размеренно, как метроном.
— Первый пик это легкие углеводороды, парафиновая фракция, типичная для дизельного топлива, — сказал Чен, указывая карандашом на ленту. — Второй этодизельное топливо, основная фракция, средняя молекулярная масса. Третий пик нитрометан. Чистый, технический, высокой концентрации. Четвертый означает смесь нитратов, профиль соответствует аммиачной селитре, разложившейся при контакте с нитрометаном. Пятый означает следы мочевины.
Он положил карандаш на стол.
— В переводе на простой язык, образец содержит смесь нитрометана и дизельного топлива в пропорции примерно один к четырем. Плюс следы аммиачной селитры и мочевины на краях образца, перенесенные с асфальта при впитывании. — Пауза. — Итан, это компоненты самодельной взрывчатки. Кто-то смешивал динитрат мочевины.
Наступила тишина. Капли воды за стеной. Гудение ламп.
— Объясни, — сказал я. Не потому что не знал, а потому что Чену нужно проговорить вслух, выстроить цепочку, убедить самого себя.
Чен встал, подошел к доске на стене, маленькой, грифельной, купленной им за три доллара в канцелярском магазине, и написал мелом формулу.
— Аммиачная селитра, NH₄NO₃, — начал он. — Стандартное азотное удобрение. Продается в любом сельскохозяйственном магазине, двадцать фунтов за четыре доллара, никаких ограничений на покупку. Сама по себе горит плохо и взрывается с трудом, для детонации нужен мощный инициатор. Но если смешать с горючей жидкостью…
Он дописал: «+ CH₃NO₂ (нитрометан) + дизельное топливо».
— Нитрометан это растворитель и горючее, используется в модельных двигателях и гоночных автомобилях. Тоже свободно продается. Дизельное топливо связующий элемент, замедляет реакцию и делает смесь более стабильной при хранении. Когда все три компонента смешиваются в правильной пропорции…
Он поставил стрелку и написал: «ANFO / динитрат мочевины».
— … получается взрывчатое вещество. Не такое мощное, как тротил или динамит, но дешевое, доступное, и при достаточном количестве разрушительное. Пять фунтов уничтожат автомобиль. Пятьдесят снесут стену здания. Пятьсот обрушат этаж.
Чен повернулся от доски и посмотрел на меня. Лицо спокойное, профессиональное, но в глазах за стеклами очков таилась настороженность.
Чен не нервничал. Чен никогда не нервничал. Но он понимал, что только что сказал, и понимал, что за этим последует.
— Этот состав практически не упоминается в криминалистической литературе, — добавил он тихо. — Ни ФБР, ни полиция не включают компоненты ANFO в стандартные протоколы обнаружения. Аммиачная селитра для нас удобрение, нитрометан гоночное топливо. Никто не связывает одно с другим.
Я знал что он имел виду. Через двадцать три года, в девяносто пятом, Тимоти Маквей загрузит грузовик «Райдер» пятью тысячами фунтов такой смеси и взорвет федеральное здание имени Альфреда Мерра в Оклахома-Сити.
Сто шестьдесят восемь погибших, более шестисот раненых. После того дня весь мир узнает, что такое ANFO. Но сейчас октябрь семьдесят второго. До взрыва в Оклахоме двадцать три года. И слова «аммиачная селитра» еще не вызывают ни у кого холод в сердце.
Кроме как у меня.
— Спасибо, — сказал я. — Оставь распечатку.
Чен оторвал ленту с хроматограммой, приложил лист с расшифровкой пиков и подписал, дата, время, описание образца, подпись. Протянул мне.
— Итан.
— Да?
— Откуда у тебя этот образец? — Он все-таки спросил. Не из любопытства, а из ответственности, химик, обнаруживший компоненты взрывчатки, обязан понимать контекст.
— Парковка перед складом в Анакостии. Пятно на асфальте, свежее, шесть-восемь часов. Адрес из дела Кауфмана.
Чен помолчал.
— Нитрометан на открытом воздухе испаряется за двенадцать-шестнадцать часов, в зависимости от температуры. При пятидесяти градусах по Фаренгейту, ближе к шестнадцати. Если пятно свежее и концентрация нитрометана такая высокая, как на хроматограмме, разлив произошел не раньше полуночи. Кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью. И пролил часть.
— Или выносил из склада.
— Или выносил.
Я убрал распечатку в портфель, кивнул Чену и пошел наверх.
Кабинет Томпсона на третьем этаже угловой, с двумя окнами на Пенсильвания-авеню. По субботам кабинет заперт.
Томпсона нет в здании. Томпсон по субботам играет в гольф на муниципальном поле в Роквилле, а если не играет в гольф, то сидит дома и читает подшивку «Вашингтон Стар» за неделю. Личное время начальника отдела это нечто неприкосновенное, и агент, нарушающий эту неприкосновенность, должен иметь очень веские основания.
Я поднялся на третий этаж, подошел к секретарскому столу перед кабинетом Томпсона.
На столе рулонная картотека с телефонными номерами, под стеклянной столешницей расписание совещаний на неделю. Домашний номер Томпсона я знал наизусть, звонил дважды за четыре месяца, и оба раза жалел об этом.
Телефон на секретарском столе черный, дисковый, тяжелый, «Уэстерн Электрик», модель 500, стандартный для государственных учреждений. Я поднял трубку, набрал номер. Диск крутился медленно, возвращался с щелчком. Набрать семь цифр заняло четыре секунды на каждый оборот.
Гудок. Второй. Третий. Щелчок.
— Томпсон. — Голос хриплый, недовольный. В трубке приглушенный звук телевизора, футбол, вероятно, субботний матч, «Редскинз» играли с «Далласом» или «Сент-Луисом», не помню.
— Сэр, это Митчелл. Прошу прощения за субботу. Мне нужно тридцать минут, лично, в офисе.
Пауза. Три секунды. Я слышал, как Томпсон вынул сигару изо рта, характерный влажный звук, и положил на что-то твердое, край пепельницы.
— Что случилось?
— Не по телефону, сэр. Через полчаса, если можно.
Еще одна пауза. Потом:
— Через сорок минут. Мне нужно одеться.
Положил трубку.
Томпсон появился в кабинете через тридцать семь минут, я засек по настенным часам в коридоре, «Дженерал Электрик», круглые, с черными стрелками, такие висят в каждом федеральном здании от Аляски до Флориды.
Пришел в субботней одежде, коричневые вельветовые брюки, клетчатая рубашка, ветровка поверх, никакого костюма-тройки, никаких карманных часов на цепочке. Без субботней одежды Томпсон выглядел моложе и проще, как обычный мужчина пятидесяти четырех лет из пригорода Мэриленда, а не заместитель директора отдела расследований ФБР.
Открыл кабинет ключом, вошел, не зажигая верхний свет, только настольную лампу с зеленым абажуром. Сел в кресло.
Достал из кармана ветровки сигару, «Маканудо», нестриженую, покрутил в пальцах, не зажигая. Посмотрел на меня.
— Говори.
Я разложил на столе три предмета. Слева хроматограмму Чена, бумажную ленту с пятью пиками, подписанную и датированную.
Посередине адресную книгу Кауфмана, раскрытую на странице с записью «Говард-роуд, 47» и карандашной пометкой «14.10», книга лежала в прозрачном пакете для улик, я забрал ее на время из хранилища вещественных доказательств, расписавшись в журнале выдачи. Справа положил карту Вашингтона, развернутую на юго-восточном секторе, с карандашным крестиком на месте склада и тремя кружками вокруг федеральных зданий.
Томпсон не притронулся ни к чему. Смотрел. Перевел взгляд с ленты на книгу, с книги на карту. Лицо неподвижное, тяжелое, сигара застыла в пальцах.
Я дал ему минуту. Потом заговорил.
— Адрес из книги Кауфмана. Единственный промышленный адрес среди жилых. Рядом карандашом написано «14.10». Понедельник. Послезавтра. Сегодня утром мы с Паркером съездили на место. Склад закрыт, окна заклеены бумагой изнутри, замок новый. На асфальте перед воротами свежее пятно. Я взял образец. Чен прогнал через хроматограф. — Я указал на ленту. — Нитрометан, дизельное топливо, следы аммиачной селитры. Компоненты самодельной взрывчатки на основе динитрата мочевины. Пятно появилось ночью, кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью и пролил.
Томпсон молчал. Сигара в пальцах не двигалась.
— Три федеральных здания в радиусе трех миль от склада. — Я провел пальцем по карте, от крестика к кружкам. — Министерство труда, Конституции-авеню, двести. Министерство юстиции, Пенсильвания-авеню, девятьсот пятьдесят. Комиссия по ценным бумагам, Норт-Кэпитол-стрит, пятьсот. Десять-двенадцать минут езды от склада до любого из них.
Тишина. За окном на Пенсильвания-авеню проехала полицейская машина, мы увидели короткий всполох мигалки, синее на сером, без сирены.
Томпсон наконец заговорил.
— У нас нет ничего, кроме масляного пятна у ворот чужого склада. Нет жертвы, нет жалобы, нет дела. Адрес из книги арестованного фальсификатора, рядом число, происхождение которого неизвестно. Химический анализ неофициального образца, взятого без ордера, с территории, доступ на которую не санкционирован. — Он перечислил это ровно, без эмоций, как зачитывают обвинительное заключение. — Ни один прокурор не примет это как основание для ордера на обыск. Ни один судья не подпишет.
— Через день что-то взорвется в радиусе трех миль отсюда, сэр.
Томпсон поднял сигару ко рту. Зажал зубами. Не зажигая, втянул холодный воздух через табак, привычка, означающая, что он думает. Глаза на карте, на трех кружках, на расстояниях.
Через десять секунд, длинных, тяжелых десять секунд, он сказал:
— Установи наблюдение за складом. Официально проверка связей Кауфмана. Оформи как продолжение дела номер… — он посмотрел на пакет с книгой, — … какой у нас номер по Кауфману?
— ФД-72–4418.
— Продолжение ФД-72–4418, проверка адреса из изъятой адресной книги подозреваемого. Ты и Маркус, посменно, гражданская одежда, разные машины. Тихо. Никаких контактов с полицией округа, никаких запросов в управление складскими территориями. Если кто-то появится у склада, фотографируй и записывай. Не задерживай, не подходи, не обнаруживай себя.
— Понял.
— И Митчелл.
— Сэр?
Томпсон положил сигару на край пепельницы, массивной, стеклянной, с эмблемой ФБР на дне, подарок к двадцатилетию службы.
— Если через два дня ничего не произойдет, этот разговор не состоялся. Я не приезжал в офис в субботу, ты не звонил мне домой, и масляное пятно на чужой парковке не основание для расходования человеко-часов отдела. Понятно?
— Понятно.
— Если произойдет, мы начнем разговор заново. Уже другой.
Он встал, выключил лампу, надел ветровку. Кабинет погрузился в полумрак, только свет с Пенсильвания-авеню через жалюзи, полосатый, серый, субботний.
У двери Томпсон остановился. Повернулся.
— Откуда ты знаешь про динитрат мочевины, Митчелл? Это не из курса Квантико. Это вообще не из курса. Я тридцать лет в бюро и не слышал этого названия до сегодняшнего дня.
— Читал, конечно же, — сказал я.
Та же фраза. Та же интонация. Томпсон смотрел на меня три секунды. Потом покачал головой, как человек, давно переставший удивляться, но не переставший замечать происходящее.
Вышел. Дверь закрылась. Шаги раздались по коридору, тяжелые, размеренные, затем стихли у лестницы.
Я остался один в пустом кабинете. За окном субботний Вашингтон жил обычной жизнью, гудели автобусы, бегали пешеходы, продавец газет стоял на углу Девятой улицы, пожилая пара с собакой у светофора. Обычный октябрьский день. Двенадцатое число.
Послезавтра четырнадцатое.
Я собрал карту, убрал хроматограмму в портфель, вернул адресную книгу в хранилище и спустился вниз, к служебной стоянке. Сел в «Фэрлэйн», завел двигатель.
Надо заехать домой, переодеться, позвонить Маркусу и составить график смен. Два дня наблюдения, два человека, восьмичасовые смены, шестнадцать часов в сутки на каждого, с перерывами на сон, еду и туалет. Стандартная процедура наружного наблюдения, такая же, как три недели назад в Балтиморе, у типографии Кауфмана, машина, термос, бинокль, блокнот и масса терпения.
Только ставки другие. Кауфман делал фальшивые паспорта. За складом на Говард-роуд, 47, может стоять что-то, от чего вместо двадцати бумажных людей погибнут двести настоящих.
Или ничего не стоит. И послезавтра пройдет, как любой другой понедельник, и Томпсон будет прав, и масляное пятно на чужой парковке останется масляным пятном.
Но пока только наблюдение. Тихое наблюдение.

----------

Глава 16 Два дня

Глава 16 Два дня
Наблюдение началось в субботу, в четыре часа дня.
Маркус приехал на Говард-роуд на собственной машине, темно-зеленый «Плимут Валиант» шестьдесят девятого года, неприметный, с мэрилендскими номерами.
Гражданская одежда, коричневая кожаная куртка, темные брюки, кепка «Вашингтон Сенаторз» на голове. Без куртки и кепки, шесть футов ростом, атлетическое сложение, высокие скулы, внимательные темные глаза, Маркус Уильямс выглядел ровно тем, кем и являлся, молодым федеральным агентом, привыкшим стоять прямо и смотреть людям в глаза.
В кепке и куртке просто чернокожий мужчина в машине, в промзоне, где рабочие мужчины составляют три четверти населения. Идеальная маскировка для Анакостии.
Я встретил его у поворота на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, пересел в «Валиант», показал на карте точки наблюдения, основную и запасную, на случай если кто-то обратит внимание на стоящую машину. Основная у забора «Капитал Мэшинери», в восьмидесяти ярдах от склада, та самая, где я парковался утром с Дэйвом.
Запасная дальше по Говард-роуд, за поворотом, у бетонного барьера перед спуском к реке, оттуда виден только подъезд к складу, но не ворота.
— График такой, — сказал я. — Я с четырех дня до полуночи. Ты с полуночи до восьми утра. Потом я снова. Восемь на восемь. В воскресенье то же самое. В понедельник утром, если ничего не произойдет, пересмотрим.
Маркус кивнул. Без вопросов, без уточнений.
За месяцы совместной работы он привык к моим расследовательным боковым тропам, разведкам, не вписывающимся в рамки официальных дел, но приносящим результаты. Маркус не задавал лишних вопросов не потому, что не интересовался, а потому, что доверял.
Если Итан Митчелл говорит «проводим наблюдение за складом в Анакостии по субботам и воскресеньям», значит, на то есть причина.
— Что ищем? — спросил он. Единственный вопрос, необходимый для работы.
— Любую активность. Машины, люди, погрузка, разгрузка. Фотографируй все, что движется. Номера записывай. Если кто-то войдет в склад, фиксируй время входа, время выхода, приметы. Не подходи, не обнаруживай себя. Только наблюдение.
— Понял.
Маркус уехал. Я пересел обратно в «Фэрлэйн» и занял позицию у забора «Капитал Мэшинери».
Первая смена. Суббота, четыре часа дня до полуночи. Рутина наружного наблюдения в семьдесят втором году не изменилась с пятидесятых и не изменится до девяностых.
Машина, припаркованная в зоне видимости объекта. Термос с кофе на пассажирском сиденье. Бумажный пакет с двумя сэндвичами из «Субмарин Хаус» на Пенсильвания-авеню, ветчина, швейцарский сыр, горчица, маринованный огурец, на белом хлебе, завернутые в вощеную бумагу.
Бинокль «Бауш энд Ломб» семикратного увеличения в бардачке. Блокнот на руле. Ручка «Паркер Джоттер» в кармане рубашки. И пустая бутылка из-под «Кока-Колы» под сиденьем, для случаев, когда нельзя отлучиться.
Руководство ФБР по оперативным мероприятиям, раздел 7, параграф 3: «Агент на наблюдательном посту не покидает позицию без крайней необходимости или без замены.» Туалет в параграф не входит. А вот бутылка получается входит.
С четырех до шести ничего не произошло. Промзона пуста, суббота, ни одной машины на Говард-роуд, ни одного человека. Только ветер с реки и далекий гудок баржи на Потомаке.
Затем потемнело. Настали сумерки. Фонари на дальнем конце улицы зажглись, желтые, тусклые, один из двух мигал и гас через каждые десять секунд.
Склад номер сорок семь темнел на фоне закатного неба, кирпичный силуэт, плоская крыша, заклеенные окна. Ни света изнутри, ни звуков, ни движения.
Я съел первый сэндвич, запил кофе из термоса. Записал в блокнот: «18:00–20:00. Без активности.»
Темнота полная. Промзона без уличного освещения, кроме двух фонарей, превращалась в черное пространство, где различались только контуры зданий и заборов.
Глаза привыкли к сумраку за полчаса. Я различал ворота склада, замок, полоску тротуара перед ними, даже масляное пятно на асфальте, оно уже подсохло, потеряло блеск, но оставалось темнее окружающего покрытия. Бинокль в темноте бесполезен, нечего увеличивать, когда нечего видеть.
До полуночи так ничего и не произошло. Съел второй сэндвич. Допил кофе.
В бутылку из-под «Кока-Колы» пришлось воспользоваться дважды. Тело затекло, поясница ныла, колени упирались в руль, «Фэрлэйн» не рассчитан на восьмичасовое сидение.
Без пяти двенадцать на Мартин-Лютер-Кинг-авеню вспыхнули фары. «Валиант» Маркуса свернул на Говард-роуд, медленно, с погашенными фарами на последнем отрезке, и остановился в двадцати ярдах позади меня.
Я вышел и размял ноги. Маркус опустил стекло.
— Все спокойно?
— Мертвая тишина. Ни машины, ни человека за восемь часов. — Я передал ему бинокль и блокнот с записями. — Запасная позиция за поворотом, у барьера. Если простоишь на одном месте больше четырех часов, перемести машину. Телефонный автомат тут рядом, вон он. Очень удобно.
— Понял.
— Камера?
Маркус кивнул на заднее сиденье. Там лежал кожаный футляр с «Никон Ф», серебристый корпус, черные ребристые вставки на корпусе, телеконвертер «Вивитар» двукратного увеличения на объективе «Никкор» 135 миллиметров.
Рядом две запасных кассеты с пленкой «Кодак Три-Икс» 400 ASA, черно-белая, высокочувствительная, лучшая для съемки при слабом освещении. Вспышку Маркус не взял, вспышка в ночной промзоне как прожектор, обнаруживает фотографа раньше, чем фиксирует объект. Без вспышки, при свете фонарей и фар, «Три-Икс» на четырехсотой чувствительности дает зернистую, но пригодную для опознания картинку.
— До восьми, — сказал я.
— До восьми.
Я сел в «Фэрлэйн» и поехал домой. В зеркале заднего вида «Валиант» Маркуса стоял у забора, темный, неподвижный, как часть пейзажа.
В четыре утра зазвонил телефон на тумбочке.
Я снял трубку после первого сигнала. Николь рядом не было, она ночевала в Фогги-Боттом, дежурство в Секретной службе с семи утра.
— Итан. — Голос Маркуса, низкий, спокойный, но с тем едва уловимым напряжением, какое появляется, когда рутина заканчивается. — У нас гости.
Я сел в кровати. Тумбочка, будильник «Уэстклокс», циферблат светится зеленоватым в темноте, четыре-ноль-три.
— Говори.
— Зеленый фургон «Форд Экономолайн», нью-йоркские номера. Подъехал к складу в три сорок семь. Три человека вышли, открыли ворота, зашли внутрь. Сейчас внутри, свет не включали, фонарик мелькал в окне на секунду, потом ничего.
— Номера записал?
— «Нью-Йорк, Джульетт-Браво-четыре-семь-один-два». Снял шесть кадров с телеконвертером, расстояние шестьдесят ярдов, освещение фонарное. Лица нечеткие на таком расстоянии, но контуры видны.
— Жди. Фиксируй выход. Время, приметы. Не двигайся.
— Понял.
Я положил трубку, встал, оделся в темноте. Брюки, рубашка, ботинки. Надел кобуру с «Модель 10», хотя еду не арестовывать, а ждать. Через десять минут я уже был на Говард-роуд.
«Фэрлэйн» оставил на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, за полквартала от поворота, и подошел к «Валианту» Маркуса пешком, в темноте, вдоль забора. Сел на пассажирское.
Маркус сидел неподвижно, руки на руле, глаза на складе. Бинокль на коленях.
Камера на заднем сиденье, Маркус снимал, не поднося камеру к лицу, а держа на уровне окна, левой рукой, правая на кнопке спуска. Профессиональный прием, камера не привлекает внимание, если не прижата к лицу.
Зеленый «Форд Экономолайн» стоял у ворот склада, нос к воротам, задние двери распахнуты. Номера нью-йоркские, белые на синем, я различал буквы и цифры в бинокль при свете дальнего фонаря. JB-4712. Маркус не ошибся.
— Три человека, — тихо повторил Маркус. — Первый среднего роста, плотный, темные волосы, куртка, джинсы. Второй высокий, худой, в бейсболке, лица не разглядеть. Третий ниже остальных, коренастый, борода или усы, в темноте точно не определить.
Ждали.
В четыре двадцать семь ворота склада раскрылись. Оттуда вышли трое.
Первый нес картонную коробку, плоскую, размером примерно два на полтора фута. Второй ничего, руки в карманах. Третий тащил брезентовую сумку, армейскую, вещмешок, набитый чем-то тяжелым, лямка врезалась в плечо.
Погрузили в заднюю часть фургона. Закрыли ворота, повесили замок. Сели внутрь, первый за руль, второй рядом, третий в грузовой отсек.
Фургон завелся, фары не включил, развернулся на Говард-роуд и выехал к Мартин-Лютер-Кинг-авеню. На авеню включил фары и повернул на север, к мосту.
Маркус успел снять еще четыре кадра, погрузку, лица при развороте, задние двери фургона, номер крупным планом. Итого десять кадров. Камера щелкала тихо, затвор «Никон Ф» срабатывал с сухим металлическим звуком, едва слышным за закрытым стеклом.
— Сорок минут внутри, — сказал Маркус. — Вошли в три сорок семь, вышли в четыре двадцать семь.
Я записал в блокнот время, номер фургона, количество людей, приметы и характер груза. Потом посмотрел на Маркуса.
— Езжай за ними. Я останусь тут и продолжу наблюдение, потом поеду в офис. Пленку нужно проявить.
Как только я вышел, Маркус завел двигатель и двинулся за ними. Я вернулся к своей.
Маркус вернулся через десять минут. Фургон скрылся из глаз, оторвавшись от слежки отчаянным рывком на железнодорожном переезде. Не то чтобы они заметили нас, просто приняли меры предосторожности.
Я оставил Маркуса и поехал в контору.
Фотолаборатория ФБР занимала две комнаты в подвальном крыле здания на Пенсильвания-авеню, по соседству с лабораторией Чена. По воскресеньям штатный фототехник не работал, но ключ от лаборатории висел на общей связке у дежурного охранника, и любой агент с удостоверением мог войти и воспользоваться оборудованием.
Многие умели проявлять пленку, этому учили на курсах оперативной фотографии в Квантико, двухнедельный модуль, обязательный для всех.
Поэтому я сам проявил пленку.
Темная комната, красный фонарь под потолком, единственный источник света, от него все в багровых тонах, как в аду для фотографов. Три ванночки на столе, проявитель «Д-76» в первой, стоп-раствор, уксусная кислота, во второй, фиксаж «Кодафикс» в третьей.
Термометр в проявителе на шестьдесят восемь градусов по Фаренгейту, рабочая температура. Таймер на стене, механический, круглый, с красной стрелкой.
Я извлек пленку из кассеты, намотал на спираль проявочного бачка, закрыл крышку. Залил проявитель.
Поставил таймер на одиннадцать минут, стандартное время для «Три-Икс» в «Д-76». Каждую минуту переворачивал бачок, два раза, плавно, без рывков, чтобы проявитель равномерно омывал пленку. Потом слил проявитель, залил стоп-раствор на тридцать секунд, слил, залил фиксаж на пять минут.
Потом промывка, проточная вода из крана, десять минут, пленка раскручена со спирали, висит на прищепке, вода стекает по эмульсии, смывая остатки химикатов. Капли падают в раковину с мерным стуком.
Я снял пленку, протянул через губку «Фотовайп» для удаления капель, повесил сушиться на натянутый шнур. Прищепки с грузиками на нижнем конце, чтобы пленка висела ровно, не скручивалась.
Сушка заняла двадцать минут. Я ходил по коридору туда-сюда, потирал руки. Не от нервов, от нетерпения, а это разные вещи.
Когда пленка высохла, я нарезал негативы и напечатал контактные отпечатки, все десять кадров на одном листе фотобумаги «Кодабромайд» восемь на десять дюймов. Экспонировал через увеличитель «Омега Б-22», пять секунд при диафрагме 5.6, проявил в «Дектоле» полторы минуты, зафиксировал, промыл и высушил феном.
К семи утра на моем столе лежал контактный лист с десятью снимками и три увеличенных отпечатка лучших кадров, восемь на десять, зернистые, контрастные, но разборчивые.
Первый снимок фургон у ворот, номер JB-4712, нью-йоркские пластины. Буквы и цифры читаются четко.
Второй на три фигуры у задних дверей фургона, момент погрузки.
У одного лицо повернуто на три четверти, темные волосы, короткая стрижка, скулы, возраст около тридцати пяти. Второй гость, бейсболка закрывает верхнюю часть лица, виден подбородок, усы. У третьего лицо анфас, на секунду повернулся к фонарю, видна борода, широкий нос, темная кожа, латиноамериканские черты.
Третий снимок крупный план третьего, при развороте фургона, свет фар скользнул по лицу. Лицо четкое, зернистость не мешает. Мужчина лет тридцати- тридцати пяти, крепкий, борода коротко стрижена, глаза прищурены.
Я пронумеровал снимки, вложил в папку. Спустился в картотеку.
Картотека отпечатков пальцев и фотографий ФБР занимала целый этаж здания, десятки тысяч металлических ящиков с карточками, расставленных по алфавиту и по номерам. Сравнение фотографии с картотекой в семьдесят втором году только ручная работа.
Нет компьютерного распознавания, нет цифровых баз, только глаза агента и тысячи карточек. Но есть система, если человек когда-либо задерживался, его фото есть в картотеке. Если не задерживался, там пусто.
Я передал три снимка дежурному по картотеке, агенту Уилксу, угрюмому мужчине лет пятидесяти с трубкой, работающему по воскресеньям за двойную ставку.
— Прогони по задержаниям в округе Колумбия, Нью-Йорке и Нью-Джерси. Начни с политических, демонстрации, аресты на митингах, нарушения общественного порядка.
Уилкс посмотрел на снимки, потом на меня. Не спросил зачем. Взял папку и ушел к ящикам.
Через три часа, в десять утра воскресенья, Уилкс вернулся с результатом. Частичным.
Двое не опознаны. Не проходят по картотеке, ни задержаний, ни приводов, ни фотографий. Чистые.
Третий, тот, с бородой и латиноамериканскими чертами, опознан. Карточка из картотеки, черно-белое фото, анфас и профиль, штамп «Капитолийская полиция, май 1971».
Рафаэль Ортис. Тридцать один год. Родился в Понсе, Пуэрто-Рико. Проживает в Нью-Йорке, Ист-Гарлем, Сто шестнадцатая улица.
Задержан четырнадцатого мая тысяча девятьсот семьдесят первого года на демонстрации у здания Конгресса. С плакатом «Пуэрто-Рико не колония».
Обвинение: нарушение общественного порядка, отказ подчиниться приказу полиции. Отпущен под залог пятьдесят долларов. Дело прекращено за отсутствием состава преступления.
Пуэрто-Рико. Демонстрация у Конгресса. Нью-йоркские номера на фургоне.
Нитрометан и аммиачная селитра в складе. Дата «14.10» в книге Кауфмана.
Я положил карточку Ортиса на стол, рядом со снимком, рядом с хроматограммой Чена, рядом с картой Вашингтона с тремя кружками. Цепочка удлинялась.
Дороти Рейнхарт тоже работала по воскресеньям. Не потому, что заставляли, а потому, что компьютерный центр в подвале здания ФБР стал ее вторым домом с тех пор, как я запустил пилотный проект по базе данных три месяца назад. «Ай-Би-Эм Систем/360» стоял в кондиционированной комнате, огромный, размером с три платяных шкафа, катушки магнитной ленты вращались за стеклянными панелями, перфоратор стрекотал на столе рядом.
Дороти, лет сорока пяти, невысокая, в очках, волосы в тугом пучке, печатала перфокарты с поразительной скоростью, десять пальцев стучали по клавишам перфоратора «Ай-Би-Эм 029» как по клавиатуре пишущей машинки, только резче и громче.
— Дороти, мне срочно нужен поиск, — сказал я, входя. — Организации, связанные с пуэрториканским освободительным движением. Вашингтон и Нью-Йорк. Все, что есть в базе.
Дороти сняла очки, протерла стекла подолом блузки.
— Конкретнее?
— Любые группы, задержания, инциденты. Демонстрации, взрывы, угрозы. Все упоминания ключевых слов: «Пуэрто-Рико», «независимость», «освобождение», «ФАЛН», «националисты».
— Дай мне час.
Компьютер работал не так, как в двадцать первом веке. Это не набрал запрос в строку поиска и получил ответ за полсекунды.
В семьдесят втором поиск по базе данных означал следующее. Дороти набирала на перфокарте параметры запроса, вставляла карту в считыватель, запускала программу поиска, написанную на Фортране, и ждала, пока магнитные ленты прокрутятся, сравнивая записи с условиями.
Скорость несколько сотен записей в минуту. В базе на данный момент около двух тысяч дел. Час времени самая реалистичная оценка.
Я ушел наверх, выпил кофе из автомата за десять центов, стаканчик из белого пенопласта, жидкость на вкус как теплая водопроводная вода с привкусом горелого зерна, и вернулся через пятьдесят минут.
Дороти ждала с распечаткой. Длинная лента бумаги, перфорированная по краям, строчки зеленого цвета, стандартный вывод принтера «Ай-Би-Эм 1403».
— Семнадцать записей, — сказала она. — Большинство задержания на демонстрациях, семьдесят первый и семьдесят второй годы. Три студенческих объединения в Нью-Йорке, одно в Чикаго. Из них одно с историей задержаний за порчу имущества и угрозы государственным служащим, «Движение за освобождение Пуэрто-Рико», зарегистрировано в Ист-Гарлеме, Нью-Йорк, в шестьдесят девятом году. Среди имен, проходящих по задержаниям, восемь человек. Рафаэль Ортис фигурирует дважды. И еще одно имя проходит трижды.
Она протянула ленту, ткнула пальцем в строку.
Луис Антонио Сантьяго. Тридцать четыре года. Родился в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико.
Проживает в Нью-Йорке, Бронкс, Тремонт-авеню. Задержан трижды, в шестьдесят девятом за нарушение общественного порядка на митинге, в семидесятом за порчу государственного имущества, разбитое окно федерального здания в Нижнем Манхэттене, в семьдесят первом за угрозы почтовому служащему. Все три раза отпущен, обвинения либо сняты, либо не доведены до суда.
Но это еще не все.
Я перевернул страницу распечатки. Дороти добавила перекрестную ссылку, данные из военного архива, к базе подключенного в пилотном режиме, одна из первых таблиц, введенных в систему.
Луис Антонио Сантьяго. Армия Соединенных Штатов, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой-шестьдесят девятый. Специальность военный сапер, двенадцать-Браво.
Базовая подготовка Форт-Леонард-Вуд, Миссури. Вьетнам сроком двенадцать месяцев,
Первая пехотная дивизия, подразделение инженерной поддержки. Ранен дважды. Дисциплинарное дело, несанкционированный вынос взрывчатых материалов с базовой территории, май шестьдесят девятого.
Обвинения сняты по ходатайству командира подразделения. Уволен в запас в ноябре шестьдесят девятого.
Я остановился на этой строке и перечитал. Потом перечитал снова.
Армейский сапер. Человек, обученный работать со взрывчаткой. Человек, уже однажды уносивший взрывчатку откуда не положено.
В конце концов, человек, трижды задержанный на акциях пуэрториканского движения, связанный с Ортисом через то же объединение. И зеленый «Форд Экономолайн» с нью-йоркскими номерами, подъехавший к складу в Анакостии в четыре утра и пробывший там сорок минут.
Динитрат мочевины. Аммиачная селитра плюс нитрометан. Состав, с которым справится любой сапер с базовой подготовкой и доступом к сельскохозяйственному магазину.
Я сложил распечатку, убрал в папку к остальным материалам. Папка толстела на глазах: хроматограмма, адресная книга, карта, фотографии, карточка Ортиса, военный послужной список Сантьяго.
— Спасибо, Дороти.
— Итан. — Она сняла очки снова, посмотрела на меня без них, близоруко, серьезно. — Это что-то плохое?
— Пока не знаю.
Она кивнула и вернулась к перфоратору. Стрекот клавиш заполнил подвальную комнату, размеренный, механический и деловитый.
Воскресенье. Вторая ночь наблюдения. Моя смена с четырех дня до полуночи.
Ничего. Говард-роуд пуста. Склад темен. Замок на месте. Ни машин, ни людей, ни фонариков в окнах. Промзона безмолвствует.
Маркус сменил меня в полночь. Просидел до шести утра. Ничего. Передал по телефону в шесть-ноль-пять: «Чисто. Ни души.»
Я стоял у телефона на кухне, в одних брюках и майке, держа трубку одной рукой и чашку кофе другой. За окном уже понедельник, четырнадцатое октября.
Склад опустел. «Форд Экономолайн» не вернулся. Коробку и армейский вещмешок увезли в ночь на воскресенье, и больше к складу никто не подъезжал.
Маркус, уставший после двух ночных смен, сказал по телефону то, что думал:
— Может, почуяли? Заметили нас и свернулись?
— Или закончили подготовку, — ответил я.
Пауза в трубке. Маркус переваривал услышанное. Потом:
— Ты хочешь сказать, что все уже вывезено. И то, что лежало на складе, сейчас где-то в городе.
— Да.
Еще одна пауза, длиннее.
— Что делаем?
— Я иду к Томпсону.
Положил трубку. Допил кофе. Надел рубашку, галстук, пиджак, кобуру с «Модель 10». Проверил, шесть патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра на месте.
Портфель с папкой по делу лежал на стуле у двери, собранный с вечера.

----------

Глава 17 Четырнадцатое

Глава 17 Четырнадцатое
Понедельник, четырнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Шесть часов утра.
Здание ФБР на Пенсильвания-авеню темное, только дежурные огни в вестибюле и свет в паре окон на верхних этажах ночная смена оперативного центра, радисты и дежурные, слушающие полицейские частоты и ленту телетайпа. Охранник у служебного входа, пожилой, в форменном кителе, поднял глаза от газеты «Вашингтон Стар» и кивнул, пропуская меня по удостоверению.
Лифт не работает до семи. Лестница, третий этаж, коридор, кабинет. Ключ в замке, дверь, щелчок, темнота. Настольная лампа с зеленым абажуром круг желтого света на столе.
Я разложил все что накопал, перед собой.
Слева карта Вашингтона, «Рэнд Макнэлли», развернутая на юго-восточном секторе, с карандашным крестиком на Говард-роуд, 47, и тремя кружками Министерство труда, Министерство юстиции, Комиссия по ценным бумагам.
Посередине блокнот, раскрытый на хронологии событий, записанной мелким печатным шрифтом, даты, имена, адреса, времена появления фургона, результаты хроматографии. Справа папка с фотографиями Ортиса, послужным списком Сантьяго, распечаткой Дороти и хроматограммой Чена. Перед блокнотом три телефонных справочника, Вашингтон, округ Колумбия, пригороды Мэриленда и Виргинии.
Чего не хватает так это цели. Точной цели. Три кружка на карте три федеральных здания.
Но кружок это не ответ. Ответом будет конкретный адрес и здание, конкретная причина, почему именно сегодня, почему именно четырнадцатое, а не тринадцатое или пятнадцатое.
Пуэрто-Рико. Освободительное движение. Демонстрация у Конгресса. Что происходит четырнадцатого октября, связанное с Пуэрто-Рико?
Я встал, прошелся по коридорчику между пустых столов. В углу стеллаж с газетами, подшивки за текущий месяц, «Вашингтон Пост», «Вашингтон Стар», «Нью-Йорк Таймс». Томпсон требовал, чтобы агенты читали прессу ежедневно, считал, что половина дел начинается с газетной заметки, а не с телетайпа. Тем более, в условиях разгорающегося пожара Уотергейта.
Я снял подшивку «Вашингтон Пост» за октябрь, тяжелую, на проволочной скобе, и понес в кабинет. Начал листать, от первого числа, страница за страницей, пропуская первые полосы с Уотергейтом и Вьетнамом, сосредоточившись на третьих-четвертых страницах, на региональных новостях и расписании правительственных мероприятий.
Второе октября ничего интересного. Третье тоже ничего. Четвертое, заметка про бюджетные слушания в Конгрессе, не то. Пятое, шестое, седьмое про Никсона, выборы, Уотергейт, опять Никсон.
Восьмое октября. Страница три, левая колонка, внизу. Мелкий заголовок: «Подкомитет по островным территориям объявляет слушания по статусу Пуэрто-Рико».
Девятое октября. Та же страница, правая колонка. Заметка покрупнее, два абзаца:
«Подкомитет Палаты представителей по островным территориям проведет открытые слушания по вопросу политического статуса Пуэрто-Рико 14 октября в здании Министерства труда на Конституции-авеню. Ожидается присутствие представителей пуэрториканских общественных организаций, конгрессменов и журналистов. По оценкам организаторов, в зале разместятся около двухсот человек.»
Четырнадцатое октября. Министерство труда. Конституции-авеню, двести. Двести человек в зале. Слушания по статусу Пуэрто-Рико.
Я закрыл газету. Положил на стол. Посмотрел на карту. Так вот куда они нацелились.
Пуэрториканское освободительное движение. Ортис и Сантьяго. Аммиачная селитра и нитрометан. Деревянный ящик с опилками, вывезенный из склада в ночь на воскресенье. «14.10» карандашом в книге Кауфмана.
Слушания по статусу Пуэрто-Рико. Двести человек. Сегодня.
Стрелки настенных часов показывали шесть семнадцать. Здание Министерства труда открывается в восемь. Слушания, вероятно, начинаются в девять или десять. Если устройство установлено заранее, ночью, вчера или позавчера, оно уже там. Часовой механизм может тикать прямо сейчас.
Я снял трубку телефона и набрал домашний номер Томпсона. Диск крутился невыносимо медленно, семь цифр, каждая требовала оборота, щелчок, возврат.
Четыре секунды на цифру. Двадцать восемь секунд на весь номер. В двадцать первом веке это заняло бы полсекунды. Разница в скорости, за которые двести человек стали на двадцать семь секунд ближе к деревянному ящику с часовым механизмом «Вестклокс Биг Бен» в подвале федерального здания.
Гудок. Второй. Третий. Щелчок.
— Что там? — Голос хриплый, сонный, раздраженный.
— Сэр, это Митчелл. Министерство труда. Сегодня. Там будут двести человек.
Пауза. Длинная. Я слышал, как Томпсон сел в кровати, скрипнули пружины. Как щелкнул выключатель лампы на тумбочке.
— Объясни.
— Слушания подкомитета Конгресса по статусу Пуэрто-Рико проводятся сегодня, четырнадцатого октября. Открытое заседание, двести человек, еще и пресса. Конституции-авеню, двести. Министерство труда. Они нацелились туда.
Пауза стала еще длиннее. Потом раздался ровный, жесткий голос, без хрипоты, без сна, голос человека, проснувшегося мгновенно и полностью:
— Еду.
Положил трубку.
Томпсон появился в здании ФБР в шесть пятьдесят две. Костюм-тройка, темно-серый, галстук завязан, волосы зачесаны назад. Никаких следов субботнего вельвета. Угроза теракта это не повод для того, чтобы Томпсон пришел неряшливо.
Вошел в кабинет, посмотрел на карту, на газету, на папку. Не сел, остался стоять, держа руки на столе, наклонившись, как генерал над оперативной картой. Сигару не доставал.
— Ордер на обыск склада, — сказал я. — Нужен прямо сейчас. До открытия здания Министерства труда меньше двух часов.
— Суды не работают до девяти.
— Дежурный судья. Экстренный запрос. По телефону.
Томпсон посмотрел на меня. Взгляд тяжелый, оценивающий, тот самый взгляд, за которым стояло осознание. Ему предстоит принять решение, способное стоить карьеры.
Экстренный ордер по телефону это процедурная дыра. Как будто лазейка. Формально допускается при непосредственной угрозе жизни людей.
Фактически это основание для дисциплинарного расследования, если угроза окажется ложной. Судья, давший устное разрешение, может отозвать его через час.
Прокурор может оспорить на следующий день. Но если в подвале Министерства труда действительно стоит деревянный ящик с аммоналом и часовым механизмом, а двести человек зайдут в здание в девять утра, процедура должна быть нарушена. А приказ должен отдать Томпсон.
Босс выпрямился. Снял трубку телефона на моем столе и набрал номер по памяти, семь цифр, без паузы, без справочника.
Домашний номер федерального судьи Артура Карлайла, шестидесяти семи лет, ветерана скамьи округа Колумбия, назначенного Эйзенхауэром в пятьдесят шестом.
Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Пятый.
— Карлайл. — Голос пожилой, сухой и сонный.
— Ваша честь, это Ричард Томпсон, отдел расследований ФБР. Прошу прощения за раннее время. У меня есть все основания полагать, что в федеральном здании на Конституции-авеню, двести, Министерство труда, установлено самодельное взрывное устройство. Там сегодня должны пройти слушания подкомитета Конгресса, двести человек ожидаемой аудитории. Мне нужно устное разрешение на экстренный обыск складского здания по адресу Говард-роуд, сорок семь, район Анакостия, связанного с подозреваемыми. Письменное оформление представлю до полудня.
Пауза. На другом конце провода воцарилась тишина. Пожилой судья в пижаме и халате стоит у телефонного аппарата в коридоре загородного дома в Чеви-Чейзе и решает, можно ли верить Ричарду Томпсону, которого знает двадцать лет.
— Основания? — спросил Карлайл.
— Химический анализ образца с территории склада, проведенный криминалистической лабораторией ФБР. Компоненты самодельной взрывчатки на основе аммиачной селитры. Фотографическая идентификация лица, связанного с пуэрториканским освободительным движением, посещавшего склад. Запись из документов арестованного подозреваемого с адресом склада и датой четырнадцатое октября. Совпадение с запланированными слушаниями Конгресса по статусу Пуэрто-Рико в здании Министерства труда.
Еще одна пауза. Наконец судья ответил:
— Устное разрешение на обыск объекта Говард-роуд, сорок семь, район Анакостия, округ Колумбия, выдано в шесть пятьдесят восемь утра четырнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Письменное оформление до полудня. Под мою ответственность.
— Благодарю, ваша честь.
Томпсон положил трубку. Повернулся ко мне.
— Пиши на пленку. — Кивнул на катушечный магнитофон «Уоллансак», стоящий на полке за столом, серый металлический корпус, две катушки, микрофон на проводе. Стандартное оборудование для записи телефонных разговоров и показаний. — Дата, время, содержание разрешения, имя судьи. Это наша страховка. Хотя если мы облажаемся, вряд ли она поможет.
Я включил магнитофон и продиктовал дату, время, суть разрешения, имя и должность судьи Карлайла. Выключил. Перемотал на начало, проверил запись, голос звучит четко, минимум фоновых шумов.
Томпсон уже стоял у двери.
— Звони Паркеру и Уильямсу. И возьми четверых из ночной смены. Выезжайте быстрее.
Семь двадцать пять утра. Две служебные машины на Говард-роуд, темно-синий «Форд» Дэйва и серый «Плимут» Маркуса.
Семь человек у ворот склада номер сорок семь, я, спешно вызванные Дэйв, Маркус и четверо агентов из ночной смены, Торренс, Паттерсон, О’Коннор и Стюарт. Все в костюмах, кроме Маркуса, он не успел переодеться после ночной смены наблюдения, все та же кожаная куртка и кепка «Сенаторз».
Все вооружены, кобуры на поясе или под мышкой. У Торренса монтировка, длиной двадцать четыре дюйма, из багажника «Форда».
Утро серое, промозглое, около сорока пяти градусов по Фаренгейту. Говард-роуд пуста. Хотя сегодня понедельник, но промзона еще не проснулась, рабочие появятся к восьми. Река Анакостия таилась за складами, невидимая, пахнущая илом и мокрым металлом.
— Торренс, ворота, — сказал я.
Торренс подошел к замку, «Мастер Лок», серия три, тот самый новый замок на ржавых воротах. Вставил плоский конец монтировки под дужку, уперся, надавил.
Металл скрипнул. Дужка не поддалась, закаленная сталь, на то и рассчитана. Торренс сменил позицию, вставил монтировку между дужкой и корпусом замка и рванул вбок.
Петля, на которую вешался замок, стальная скоба, приваренная к воротам, вылетела из ржавого металла вместе с куском створки. Взлом занял сорок секунд.
Ворота распахнулись. Внутри темнота. Запах пыли, бетона, чего-то химического, нитрометан, даже выветрившийся, оставляет след, резкий, кисловатый и узнаваемый.
Дэйв вошел первым, фонарь «Эвереди» в левой руке, правая на кобуре. Луч фонаря, белый конус, прорезал темноту, скользнул по стенам, по потолку, по полу.
Одно помещение, примерно шестьдесят на тридцать футов, высота потолка около десяти. Бетонный пол, кирпичные стены, балки перекрытия из стальных двутавров. Ни перегородок, ни мебели.
Пусто.
Почти.
Я включил карманный фонарь и осмотрелся. Луч прошелся по полу.
У дальней стены обрезки проводов. Тонкие, медные, в красной и черной изоляции, нарезанные на куски от четырех до шести дюймов, валялись россыпью на бетоне. Рядом пятна на полу, темные, маслянистые, с желтоватым оттенком.
Нитрометан. Тот же запах, что на асфальте у ворот, только концентрированнее, подвальный, застоявшийся.
Левее смятый бумажный мешок, коричневый, крафтовый, фунтов на пятьдесят. На боку синяя надпись: «AGRICO. Аммиачная селитра. 34−0-0. Применение: удобрение. Хранить в сухом месте.» Мешок пустой, смятый, брошенный у стены, как использованная обертка.
В центре помещения деревянный ящик. Небольшой, шестнадцать на десять дюймов, из необработанной сосны, без крышки.
Внутри опилки, мелкие, светлые, рассыпанные ровным слоем. В опилках прямоугольное углубление, четкое, как форма для отливки.
Что-то лежало здесь и оставило отпечаток. Что-то размером примерно двенадцать на шесть дюймов и высотой около четырех. Ящик в ящике.
Дэйв присел рядом, посветил фонарем. Маркус фотографировал, щелчок «Никон Ф», перемотка, щелчок.
— А вот это, посмотри, — хрипло сказал Дэйв.
Луч фонаря уперся в дальнюю стену, справа от ворот. Кирпичная кладка, потемневшая, с белесыми потеками извести.
На стене следы мела. Белые линии, частично стертые, кто-то писал и потом провел ладонью, размазывая. Но стер не полностью.
Верхняя строка неразборчива, мелок растерт в белесое пятно. Нижняя строка видна более-менее, последние символы читаются: «…он-авеню, 200».
Дэйв выпрямился. Посмотрел на меня.
— Конституции-авеню, двести. Министерство труда.
Я не ответил. Уже бежал к машине.
Телефон-автомат на углу Мартин-Лютер-Кинг-авеню и моста Одиннадцатой улицы. Тот самый, откуда мне звонил Маркус.
Металлическая будка, стеклянные стенки, аппарат «Уэстерн Электрик» на стене. Десять центов в щель, гудок, номер.
Прямой номер охраны Министерства труда я нашел в справочнике еще в шесть утра, записал в блокнот, наверху страницы, крупно: «484–3100, пост охраны, 1 этаж.»
Восемь ноль две. Здание открылось две минуты назад.
Гудок. Второй. Щелчок.
— Пост охраны, Уилсон. — Голос немолодой, спокойный, с растянутыми гласными южного акцента. Отставной полицейский, пятьдесят восемь лет, привычка к дежурству, к рутине, к тому, что утро начинается с проверки дверей и обхода периметра.
— ФБР. Специальный агент Митчелл. Слушайте внимательно. В здании может находиться взрывное устройство. Никого не впускать. Всех, кто уже внутри, немедленно эвакуировать. Используйте пожарную тревогу. Выводите людей через все выходы. Мы будем через десять минут.
Пауза. Полсекунды. Потом голос Уилсона, уже другой, жестче, быстрее, тон человека, вспомнившего двадцать лет полицейской работы за одну секунду:
— Принято. Сколько у вас людей?
— Семь агентов. Сапера вызываем отдельно. Выводите всех, мистер Уилсон. Прямо сейчас.
— Понял. Действую.
Положил трубку. Повернулся к Дэйву, стоявшему у машины.
— Звони в Форт-Макнейр. Саперная рота. Экстренный вызов, код три, взрывное устройство в федеральном здании.
Дэйв не переспросил. Сел в машину, снял трубку рации, «Моторола», базовая станция в багажнике, антенна на крыше, и вызвал оперативный центр ФБР. Через центр, военную линию, через военную связь на Форт-Макнейр, армейскую базу на мысе у слияния Потомака и Анакостии, в четырех милях от Министерства труда.
Мы выехали с Говард-роуд двумя машинами, по мосту, через центр, и помчались на запад по Пенсильвания-авеню, к Конституции-авеню. Семь человек, две машины, восемь минут пути.
Министерство труда Соединенных Штатов находилось в здании на Конституции-авеню, 200, между Второй и Третьей улицами, в двух кварталах от Капитолия. Массивное, каменное, в неоклассическом стиле, построенное в тридцатых при Рузвельте.
Колонны у главного входа, широкие ступени, бронзовые двери, барельефы с рабочими и фермерами по фризу. Шесть этажей, подвал, около тысячи кабинетов.
Когда мы подъехали в восемь двенадцать, на тротуаре перед зданием уже стояли люди. Человек тридцать-сорок, может, больше.
Женщины в деловых костюмах и плащах, мужчины с портфелями, секретари с бумажными стаканчиками кофе. Растерянные и недовольные.
Охранник Уилсон стоял у главного входа, крупный, в темно-синей форменной рубашке, фуражка на голове, и не пускал никого внутрь. За стеклянными дверями мигала красная лампа пожарной тревоги, из динамиков над входом доносился монотонный гудок сирены.
Уилсон справился. За шесть минут вывел всех, кто успел войти, около пятидесяти человек, ранние служащие, уборщицы, охрана. Пожарная тревога сработала безотказно, люди выходили, не задавая вопросов, рефлекс, отработанный учебными эвакуациями раз в квартал. Надеюсь внутри никого не осталось.

----------

Глава 18 Взрывник

Глава 18 Взрывник
Я подошел к Уилсону и показал удостоверение.
— Здание пусто?
— Проверил первые три этажа лично. Четвертый, пятый и шестой смотрели мои два напарника, Грант и Мэйсон, прошли коридоры, открыли кабинеты. Никого не нашли.
— Подвал?
Уилсон помолчал.
— В подвал не спускались. Утром не проверяем, там только электрощитовая, архив и котельная. Дверь закрыта.
Электрощитовая. Подвал. Закрытая дверь.
— Ключ от подвала?
Уилсон снял с пояса связку и отделил ключ, латунный, плоский, с номером на головке.
Я взял ключ и повернулся к Дэйву и Маркусу.
— Со мной. Остальные по периметру. Никого не впускать, кого увидите, выгонять из здания. Расстояние от здания минимум сто ярдов. Оттеснить всех за Вторую улицу.
О’Коннор, Торренс, Паттерсон и Стюарт разошлись, к углам здания, к толпе на тротуаре, на перекрестки. Профессионально, быстро, без лишних слов. Толпа отступала медленно, недовольно, люди хотели на работу в теплые кабинеты, а не стоять на улице в октябрьской сырости.
Мы вошли в здание втроем. Вестибюль в мраморе, повсюду колонны, высокий потолок, эхо шагов терялось в нем. Красная лампа пожарной тревоги мигала над постом охраны.
Сирена гудела, монотонная, раздражающая, как зубная боль. Дэйв нашел панель управления за стойкой охраны и выключил.
Наступила тишина. Пустое здание в восемь утра, тысяча кабинетов, ни одного человека.
Дверь в подвал в конце коридора первого этажа, за пожарным выходом. Стальная, серая, с табличкой «Служебное помещение. Только для персонала.»
Ключ вошел в замок, повернулся со скрежетом. Дверь открылась на бетонную лестницу, вниз, в темноту.
Я шел первым. Фонарь в левой руке, правая свободна. Ступени бетонные и узкие. Воздух внизу сухой, теплый, с запахом пыли и горячего металла от котельной.
Лестница повернула налево, вывела на короткий коридор, три двери. Первая с табличкой «Архив», закрыта. Вторая «Котельная», приоткрыта, внутри тепло и слышен гул работающего котла. Третья «Электрощитовая», закрыта, но не заперта.
Я толкнул третью дверь.
Помещение небольшое, десять на двенадцать футов. Вдоль стен электрические щиты, серые металлические шкафы с рядами автоматов и предохранителей, пучки кабелей в гофрированных трубах поднимаются к потолку и уходят в стены.
Голая лампочка под потолком, включатель у двери. Я щелкнул, загорелся свет, тусклый, желтоватый, ватт сорок.
На полу, у дальней стены, за крайним электрическим шкафом, стоял деревянный ящик.
Из необработанной сосны, размером примерно двенадцать на шесть дюймов, высота около четырех. Крышка фанерная, прибита маленькими гвоздями, но не до конца, два гвоздя торчат на четверть дюйма, можно поддеть и снять без инструмента.
Сверху, на крышке ничего, ни надписей, ни меток. Сбоку два тонких провода, в красной и черной изоляции, выходят из щели между крышкой и стенкой ящика и тянутся к предмету, стоящему рядом.
Будильник. «Вестклокс Биг Бен», классическая модель, хромированный корпус, круглый циферблат с крупными арабскими цифрами, два колокольчика наверху, рычажок завода сбоку. Будильник привязан к ящику бечевкой, провода подведены к молоточку звонка, при срабатывании будильника молоточек замкнет контакт.
Стрелка будильника на девяти ноль-ноль. Текущее время на циферблате восемь девятнадцать.
Осталась сорок одна минута.
Я непроизвольно отступил назад.
— Не трогать, — сказал я Дэйву и Маркусу, стоящим за моим плечом. — Никому не прикасаться. Выходим.
Мы поднялись по лестнице, вышли в коридор, вышли из здания. На тротуаре я повернулся к Дэйву.
— Сапер?
— В пути. Форт-Макнейр подтвердил выезд в восемь одиннадцать. Четыре мили по Мэйн-авеню, без пробок минут двенадцать-пятнадцать.
Восемь двадцать три. До срабатывания бомбы осталось тридцать семь минут.
Я отошел к углу здания, прислонился к холодному камню стены и ждал. Дэйв рядом, руки в карманах, лицо спокойное, только желваки перекатываются под кожей.
Маркус у машины, рация в руке, координирует периметр. О’Коннор оттеснил толпу за Вторую улицу, люди стояли на перекрестке, смотрели и перешептывались.
Кто-то из зрителей спросил полицейского, подъехавшего на патрульной машине: «Что случилось? Пожар?» Полицейский не знал. Никто не знал. Знали только семь агентов ФБР, про деревянный ящик в подвале.
Восемь тридцать восемь. Армейский джип «Форд М151», оливково-зеленый, без номеров, с эмблемой инженерных войск на дверце, свернул с Конституции-авеню и остановился у здания. Из джипа вышел человек в полевой форме.
Невысокий, плотный, лет тридцати пяти, на поясе набор инструментов в брезентовом чехле, на плече тяжелая сумка цвета хаки. Сержант первого класса Рэймонд Козловски, Шестьдесят девятая саперная рота, Форт-Макнейр.
Козловски подошел ко мне. Лицо спокойное, глаза сосредоточенные. Руки не дрожали. Руки саперов не дрожат, как только это случится, карьера закончена.
— Агент Митчелл? Что у нас?
— Деревянный ящик в электрощитовой подвала. Фанерная крышка, два провода на внешний часовой механизм, будильник «Вестклокс Биг Бен», установлен на девять ноль-ноль. Содержимое ящика не осматривали.
— Размер?
— Двенадцать на шесть на четыре дюйма.
— Достаточно для пяти-десяти фунтов аммонала. — Козловски прикинул. — Радиус поражения при десяти фунтах двадцать-двадцать пять футов убойный, до ста футов осколочный, зависит от оболочки. В подвале, среди бетонных стен ударная волна отразится и усилится. Достанет весь первый этаж через перекрытия.
Он снял сумку с плеча, расстегнул, достал фонарь и набор инструментов, кусачки, тонкогубцы, щуп, изолента. Посмотрел на часы.
— Сколько до срабатывания?
— Двадцать две минуты. По будильнику в ящике.
— Достаточно. Покажите дорогу.
Мы вошли в здание. Я проводил Козловски до двери электрощитовой, показал расположение ящика и вышел. Сапер работает один. Это правило. Если ошибка, он погибнет сам, отвечая за ошибку.
Я стоял у подножия лестницы, в подвальном коридоре, и слушал тишину за закрытой дверью. Там сержант Козловски, опустившись на колени перед деревянным ящиком с часовым механизмом, делал то, чему учился шесть лет, отсоединял провода от детонатора, разрывая цепь, ведущую от будильника к заряду.
Три минуты. Четыре. Пять. Шесть. Семь.
Дверь открылась. Козловски вышел. В руках два обрезанных провода, красный и черный, кончики зачищены от изоляции.
— Обезврежено, — сказал он ровным тоном. — Аммонал в ящике, примерно восемь фунтов. Детонатор самодельный, капсюль от охотничьего патрона двенадцатого калибра, вставленный в заряд. Часовой механизм замкнул бы контакт при срабатывании звонка. Конструкция простая, но рабочая. Если бы сработало, вынесло бы электрощитовую, часть подвала и повредило перекрытие первого этажа.
— Двести человек в зале наверху?
— Обрушение маловероятно. Но ударная волна по вентиляционным каналам из подвала привела бы к контузиям, панике и давке. Плюс осколки бетона. Пострадавших было бы десятки. Погибших зависит от расположения зала. Если прямо над щитовой возможно.
Козловски убрал провода в пластиковый пакет, засунул инструменты в чехол.
— Ящик оставляю на месте, для криминалистической экспертизы. Не трогайте, пока мои люди не снимут заряд полностью. Пришлю группу через час.
— Спасибо, сержант.
Козловски кивнул и пошел наверх. На полпути по лестнице обернулся.
— Агент Митчелл.
— Да?
— Хорошо, что позвонили вовремя. Тридцать четыре минуты это комфортно. Я работал и с меньшим запасом. Но куча народу в здании это не та ситуация, где хочется проверять пределы.
Он вышел. Я поднялся по лестнице, прошел через пустой вестибюль, и тоже выбрался на ступени Министерства труда. Утреннее солнце пробилось через облака, первые лучи за четыре дня, золотистые, осенние, падающие на колонны и ступени, на мрамор и бронзу.
На тротуаре стоял Дэйв. Смотрел на здание, на колонны, на барельефы с рабочими и фермерами.
— Тридцать четыре минуты, — сказал я.
Дэйв посмотрел на меня. Потом на часы. Потом снова на здание.
— Слушания должны были начаться в десять, — сказал он. — Люди стали бы заходить в девять. Будильник как раз выставлен на это время.
— Да.
— Первые пятьдесят человек вошли бы в здание, поднялись бы на этаж, расселись в зале. Прямо над электрощитовой. Ровно в тот момент, когда молоточек ударил бы по колокольчику.
— Да.
Дэйв помолчал. Потом тихо сказал, без пафоса, без дрожи в голосе, смотря в сторону:
— Масляное пятно на чужой парковке, Итан. Ты начал с масляного пятна на чужой парковке. Никто даже не думал о таком. Просто потому что адрес был в промзоне и отличался от других жилых адресов.
Я промолчал. Дэйв достал из кармана пачку сигарет «Мальборо», вытряхнул одну, закурил. Руки не дрожали. Все уже позади. Мне еще предстоит осознать все это ночью, когда лежишь в темноте и считаешь минуты, те самые тридцать четыре минуты, отделившие обычный понедельник от катастрофы.
На перекрестке Второй улицы и Конституции-авеню полицейский опускал заграждение. Толпа служащих потянулась обратно к зданию, хотя их пока еще никто не пускал внутрь.
Вроде бы обычное утро. Обычный понедельник. Четырнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят второго года.
Прошло два часа как была обезврежена бомба, но министерство труда до сих пор оцеплено. Криминалисты в подвале, саперная группа из Форт-Макнейра извлекала заряд, фотограф фиксировал каждый провод, каждый гвоздь, каждую щепку деревянного ящика.
На Конституции-авеню перед зданием стояли три полицейские машины, фургон с эмблемой армейских инженерных войск и служебный «Форд» Томпсона. Наконец толпу служащих впустили обратно, слушания подкомитета перенесли на неопределенный срок, а пресса еще не подъехала.
Думаю, обязательно подъедет, потому что городское радио WTOP уже передало короткое сообщение об «инциденте в федеральном здании на Конституции-авеню», без подробностей. Впрочем это меня не волновало.
Меня беспокоило другое. Я стоял на посту охраны в вестибюле Министерства труда и звонил по телефону.
Три имени. Рафаэль Ортис, участник демонстраций у Конгресса. Луис Сантьяго из распечатки Дороти, армейский сапер, дисциплинарное дело за вынос взрывчатки.
И Луиса Мендес, третье имя, всплывшее из компьютерного поиска: координатор студенческих акций движения за независимость Пуэрто-Рико в Нью-Йорке в семидесятом-семьдесят первом, потом исчезла из публичных источников. Характерная картина для человека, ушедшего в подполье.
У меня пока ни одного адреса. Прописка Ортиса Ист-Гарлем, Нью-Йорк, из карточки задержания годичной давности. Прописка Сантьяго в Бронксе, из военного досье двухлетней давности. По Мендес вообще ничего, только имя в списке организаторов.
Три человека, собравшие бомбу в подвале Министерства труда, находились прямо сейчас в Вашингтоне или в радиусе нескольких часов езды от него. Если они услышат по радио об «инциденте», а они услышат, они наверняка слушают новости в это утро, ожидая взрыва, то начнут уходить.
Профессионал вроде Сантьяго способен покинуть город за час. Сесть в автобус на вокзале «Грейхаунд», взять билет за наличные, без документов, и через четыре часа оказаться в Балтиморе, Филадельфии, Нью-Йорке. Раствориться без следа.
Единственная зацепка, способная привести к физическому адресу, это зеленый фургон.
Нью-йоркское отделение ФБР находится на Третьей авеню, 201, Манхэттен. Номер коммутатора я знал наизусть, звонил туда по делу Кауфмана, запрашивая проверку имен посредников.
Дисковый телефон на посту охраны, десять центов не требуется, служебная линия, прямой выход на межгород.
Набрал номер. Гудок. Щелчок.
— Нью-йоркское отделение, дежурный агент Макинтайр.
— Специальный агент Митчелл, штаб-квартира, Вашингтон. Экстренный запрос. Мне нужна проверка номерного знака через DMV штата Нью-Йорк. «Форд Экономолайн», зеленый, номер Нью-Йорк, «Джульетт-Браво-четыре-семь-один-два». Приоритет первый.
— Приоритет первый, подтверждаю. Основание?
— Дело ФД-72–4418, продолжение. Подозрение в террористическом акте. Устройство обезврежено сегодня утром в федеральном здании, округ Колумбия.
Пауза на том конце. Слово «террористический» в семьдесят втором году звучит иначе, чем после сентября две тысячи первого, не как повседневная угроза, а как редкость, исключение, что-то из новостей о Ближнем Востоке или Северной Ирландии.
В Вашингтоне федеральные здания не взрывают. Пока не взрывают.
— Принято, — сказал Макинтайр. — DMV Нью-Йорка, реестр на перфокартах. Запрос обрабатывается вручную, время ожидания от двадцати минут до часа, зависит от загрузки. На какой номер перезвонить?
Я продиктовал номер поста охраны Министерства труда. Повесил трубку.
Теперь ожидание. Вестибюль Министерства гулкий, пустой, шаги эхом отскакивали от мраморного пола.
Охранник Уилсон сидел за стойкой, руки на коленях, лицо осунувшееся. За последние три часа он прошел путь от обычного утреннего дежурства до эвакуации федерального здания с бомбой в подвале, и к нему это еще вернется ночью, во сне, в тех снах, какие снятся людям, привыкшим к рутине и вдруг обнаружившим, что рутина — это просто тонкая корочка над пропастью.
Сорок три минуты. Телефон зазвонил.
— Митчелл.
— Макинтайр, Нью-Йорк. Номер JB-4712. — Макинтайр помолчал и продолжил: — «Форд Экономолайн», шестьдесят восьмого года, зеленый. Зарегистрирован на юридическое лицо: «Ривера Транспортейшн Сервис», адрес регистрации Бронкс, Тремонт-авеню, 1847. Компания зарегистрирована в январе семидесятого года. Владелец Эмилио Ривера, пятьдесят семь лет, Бронкс.
Я записал в блокнот, прижимая трубку плечом к уху.
— Пробейте Риверу по картотеке. И мне нужен список сотрудников компании из налоговой декларации за семьдесят первый год. Форма 941, «Ежеквартальная отчетность по удержаниям».
— Налоговая… Это через IRS, не через нас. Потребуется запрос от прокурора или…
— Или звонок Томпсона напрямую в нью-йоркское управление IRS. Он позвонит через пять минут. Ждите запроса.
Положил трубку. Снял ее снова, набрал номер кабинета Томпсона в здании ФБР. Три квартала от Министерства труда, Томпсон уехал туда сразу после того, как только убедился, что бомба обезврежена, писать рапорт и говорить с большими шишками в штаб-квартире.
— Томпсон.
— Сэр. Фургон зарегистрирован на «Ривера Транспортейшн Сервис», Бронкс. Мне нужен список сотрудников из налоговой. Нью-йоркское отделение запрашивает прокурорскую санкцию или ваш звонок в IRS.
— Сделаю. Что еще?
— Проверку главы компании Эмилио Риверы, где зарегистрирован фургон, по картотеке.
— Сделаю. Жди.
Щелчок.
Снова ожидание. Я вышел на ступени Министерства.
Конституции-авеню уже жила обычной жизнью, по ней ездили автобусы, такси, бегали пешеходы, торговец газетами стоял на углу. Город не знал, и вряд ли узнает всей правды, пресс-служба ФБР выпустит краткое сообщение об «обнаружении и обезвреживании подозрительного предмета», без подробностей, без имен, без слова «бомба». Так принято. Так безопаснее.
Через час двадцать минут, в двенадцать ноль пять, снова позвонил Макинтайр.
— Ривера чист, по картотеке не проходит. Ни задержаний, ни приводов, ни фотографий. Натурализованный гражданин, приехал из Понсе, Пуэрто-Рико, в пятьдесят третьем. Держит мелкую грузоперевозочную компанию, два фургона.
— А список сотрудников?
— IRS обработали запрос. Форма 941 за третий квартал семьдесят первого года, четыре сотрудника. Эмилио Ривера, владелец. Карлос Ривера, двадцать четыре года, водитель, видимо, сын. И еще двое, Р. Ортис, без расшифровки имени, указан как водитель, и Л. Сантьяго, указан как механик.
Вот оно.
Ортис и Сантьяго. Оба в списке сотрудников одной компании. Оба были на фургоне этой компании у склада в Анакостии в четыре утра. Оба в базе ФБР из-за задержаний на акциях пуэрториканского движения.
Юридическое лицо связывало их в одну цепочку. Но адреса проживания в налоговой форме 941 не указываются, только имена и номера социального страхования.
Адрес самой компании Тремонт-авеню, Бронкс, это в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне. А бомба установлена в Вашингтоне, и люди, ее установившие, сейчас тоже находились в Вашингтоне.
— Последнее, — сказал я. — В форме 941 есть графа с адресами сотрудников?
— Нет. Только имена, SSN и суммы выплат. Для адресов нужна форма W-2, индивидуальная, и она хранится у работодателя, не в налоговой. Хотя постойте, минутку, у Ортиса тут указан дополнительный район проживания в Вашингтоне. Петворт.

----------

Глава 19 Квинси-стрит

Глава 19 Квинси-стрит
Ну наконец-то. Хотя бы что-то. Формы W-2 лежат в офисе Риверы в Бронксе, и чтобы их получить, нужен ордер на обыск офиса в Нью-Йорке, а это федеральный суд Южного округа, и даже при экстренном запросе получить его уйдут часы.
Так что точный адрес придется добывать другим путем. Не через бумаги. Хорошо, что мы знаем теперь примерный район поиска.
Остальные сотрудники нашего отдела уже работали параллельно. Пока я висел на телефоне в Министерстве труда, они делали то, что умели лучше всего, ходили по улицам и разговаривали с людьми.
Логика простая, трое подозреваемых еще находятся в Вашингтоне. Приехали из Нью-Йорка, на фургоне, в августе или сентябре, заранее, за месяц-два до операции.
Они должны были снять жилье в Вашингтоне. Где? Не в отеле, там нужна регистрация, документы.
Не в пригородах, это слишком далеко от центра, слишком заметны. В съемном жилье, за наличные, без договора. В районе, где хозяева не задают лишних вопросов.
В семьдесят втором году таких районов в Вашингтоне всего несколько: Адамс-Морган, Колумбия-Хайтс, Маунт-Плезант, Петворт и Шоу. Смешанное население, там чернокожие, латиноамериканцы, иммигранты из Центральной Америки и стран Карибского бассейна.
Много таунхаусов, разделенных на квартиры, сдающихся поэтажно или покомнатно. Хозяева в основном пожилые, сами живущие наверху, сдающие нижние этажи за наличные, без лишних формальностей, без проверки документов. В этих районах трое латиноамериканцев с нью-йоркским акцентом растворяются как сахар в воде.
Наши люди взяли карты, отметили пять районов и начали их обыскивать. Кирпичные таунхаусы, узкие улицы, деревья вдоль тротуаров. Тихие, спокойные, неприметные улочки. Идеальное место для укрытия.
В полиции округа Колумбия тоже закипела работа, Томпсон связался с начальником детективного управления в девять утра, попросил содействия, объяснил ситуацию двумя фразами: «Обезврежена бомба в федеральном здании. Подозреваемые еще в городе.» Полиция раскинула широкую сеть, патрульные обходили домовладельцев в шести районах, спрашивали о новых жильцах, латиноамериканцах, снявших квартиру в последние два-три месяца.
В Петворте как раз был Маркус. Не в форме, не с удостоверением наперевес, в гражданском, в кожаной куртке и кепке, как делал при наблюдении за складом. Чернокожий мужчина в районе со смешанным населением незаметен.
Он заходил в угловые лавки, в прачечные, в барбершопы, разговаривал с хозяевами, спрашивал осторожно: не видели ли новых соседей, латиноамериканцев, мужчину и женщину, может, двоих мужчин с женщиной, снявших квартиру недавно, за наличные?
Когда он позвонил мне в очередной раз, я сообщил, что подрывники должны быть в его районе. Сказал, что направлю ему дополнительные силы. Маркус сказал ок и положил трубку. Через несколько часов упорной работы, далеко за полдень, он получил результат.
Продуктовый магазин «Ли’з Грошери» на углу Квинси-стрит и Джорджия-авеню. Хозяйка Дорис Ли, пятьдесят два года, чернокожая, за прилавком тридцать лет, знает каждого жителя в радиусе трех кварталов.
Маркус купил пачку «Уинстон» и пинту молока, заговорил о погоде, потом о новых соседях, как бы между прочим.
Дорис подумала. Да, на Квинси-стрит, в доме Флетчера, появились новые жильцы. Месяца два назад.
Двое мужчин и женщина. Латиноамериканцы, по виду. Покупают немного, хлеб, консервы, кофе. Женщина приходит чаще других, короткие черные волосы, говорит четко, вежливая.
Один из мужчин молодой, нервный, быстрый. Второй постарше, крупный, спокойный, приходит редко.
— Дом Флетчера? — переспросил Маркус.
— Гарольд Флетчер. Одиннадцать двенадцать по Квинси. Таунхаус, три этажа, сдает первый и второй. Сам живет на третьем. Тихий человек, отставной почтальон.
Маркус поблагодарил Дорис, вышел из магазина. Прошел по Квинси-стрит до номера 1112, не останавливаясь, обычным шагом.
Таунхаус кирпичный, трехэтажный, узкий, зажатый между двумя такими же. Дверь темно-коричневая, с тремя почтовыми ящиками справа: «3 — Флетчер», «2 — пусто», «1 — пусто». Нижние ящики без табличек.
На первом этаже два окна, занавески задернуты. За домом узкий переулок, для мусорных баков и черных ходов.
Маркус не остановился, не замедлил шаг, не повернул головы. Прошел мимо, дошел до конца квартала, свернул за угол и нашел телефон-автомат у аптеки на Джорджия-авеню.
Опустил десять центов. Набрал номер поста охраны Министерства труда. Дозвонился до меня.
— Итан. Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать. Первый этаж. Все трое там, судя по описанию.
Гарольд Флетчер открыл дверь третьего этажа через минуту после того, как Маркус позвонил в звонок с табличкой «3 — Флетчер». Невысокий, худой, шестьдесят четыре года, редкие седые волосы, очки на кончике носа, клетчатая рубашка с нагрудным карманом, в кармане шариковая ручка и сложенный квитанционный блокнот. Отставной почтальон, тридцать два года в федеральной почтовой службе, привычка к порядку и бумажкам.
Маркус показал удостоверение. Тихо, не в дверях, а внутри квартиры Флетчера, после того как тот впустил его. Разговор занял четыре минуты.
— Первый этаж сдал в августе, — сказал Флетчер. — Трое, двое мужчин и женщина. Пришли без рекомендаций, предложили заплатить за три месяца вперед наличными. Двести сорок долларов. — Он помолчал. — В этом районе не принято просить документы. Люди приходят и уходят. Я слежу за тем, чтобы платили вовремя и не ломали мебель. Остальное не мое дело.
— Опишите их.
— Молодой невысокий, худощавый, нервный, постоянно двигается, глаза бегают. Приходит и уходит в странное время, иногда среди ночи. Постарше крупный, широкоплечий, спокойный, движется медленно и уверенно. Руки большие. Приходит иногда один, поздно, возвращается за полночь. Женщина с короткими черными волосами, ниже среднего роста, говорит как учительница, четко, тщательно выбирает слова. Она, похоже, главная из них. Когда приходили платить за второй месяц, говорила она, а мужчины стояли позади.
— В последние дни видели их?
— Вчера вечером слышал шаги на первом этаже. Кто-то ходил, двигал что-то тяжелое. Потом тишина. Утром не видел никого, но они обычно уходят рано, до того как я спускаюсь за почтой.
Маркус поблагодарил Флетчера, попросил не спускаться на первый этаж и никому не открывать до прихода агентов. Флетчер кивнул, человек, прослуживший три десятилетия в федеральной системе, понимал, что такая просьба означала приказ.
Я немедленно выехал на место и прибыв, позвонил Томпсону, из того же телефона-автомата на Джорджия-авеню.
— Сэр. Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, Петворт. Первый этаж. Описание жильцов совпадает с Сантьяго, Ортисом и Мендес. Снято в августе, за наличные, без документов. Нужен ордер на обыск и арест.
Томпсон не переспросил, не уточнил, не попросил повторить. Просто сказал:
— Карлайл. Тот же судья. Он уже в кабинете, я говорил с ним полчаса назад насчет бомбы. Подпишет за пятнадцать минут. Жди.
Ордер прибыл на мотоцикле. Привез курьер ФБР, агент стажер Нолан, двадцать три года от роду, ездил на «Харлей-Дэвидсон Спортстере» шестьдесят девятого года, с хромированными трубами, рев двигателя разнессяна всю Джорджия-авеню.
Подъехал к углу Квинси-стрит в пять тридцать пять, снял перчатки, достал из-за пазухи конверт. Внутри два листа, подписанные судьей Карлайлом, с печатью федерального суда округа Колумбия. Ордер на обыск и арест по адресу Квинси-стрит, 1112, первый этаж, в отношении Рафаэля Ортиса, Луиса Антонио Сантьяго и Луисы Мендес, по подозрению в изготовлении и размещении взрывного устройства в федеральном здании.
К этому времени мы собрались у перекрестка Квинси-стрит и Уорнер-плейс, в полквартале от дома 1112, за углом, вне зоны видимости из окон первого этажа. Шесть человек. Я, Дэйв, Маркус, и трое агентов столичного отделения, Хокинс, Прескотт и Янг, все трое знакомые по предыдущим операциям, надежные, немногословные.
Шесть вечера. Октябрьские сумерки быстрые, солнце село полчаса назад, небо стало темно-синее на западе, черное на востоке.
Фонари на Квинси-стрит зажглись, желтые конусы светили через каждые пятьдесят ярдов. В окнах таунхаусов горел свет, люди возвращались с работы, ужинали и смотрели телевизор. Обычный вечер понедельника в Петворте.
Я распределил позиции. Говорил негромко, но четко, на тихой жилой улице любой звук разносится далеко.
— Хокинс и Прескотт в переулок, перекрываете черный ход. Обойдете через Уорнер-плейс, войдете в переулок с дальнего конца. Позиция у задней двери первого этажа. Ждете сигнала по рации, два щелчка. Если кто-то выходит через заднюю дверь до сигнала, задерживаете. Без стрельбы, если возможно.
Хокинс и Прескотт кивнули и ушли, тихо, быстро, по разные стороны улицы, в тени заборов и деревьев.
— Янг у парадной двери, на лестнице, на тебе прикрытие. Дэйв и Маркус со мной, внутрь. Я стучу, Дэйв слева, Маркус справа. Если не откроют за тридцать секунд, выбиваем.
— Оружие?
— Сантьяго сапер. Профессионал. Может быть вооружен. Ортис неизвестно. Мендес предположительно безоружна, но это не факт. Табельное при себе, предохранитель снят. Но мы входим для ареста, не для боя. Первый контакт голосом, не стволом.
Дэйв проверил «Модель 10», откинул барабан, шесть патронов «Федерал» тридцать восьмого калибра на месте, закрыл, вернул в кобуру. Маркус сделал то же самое.
Янг передернул затвор дробовика «Ремингтон 870», короткоствольного, с пистолетной рукоятью, стандартное оружие для штурмовых операций, но сегодня в качестве страховки, не основного средства.
Рация «Моторола ХТ-200», портативная, размером с кирпич, антенна торчит из кармана куртки. Я нажал кнопку передачи дважды. Два щелчка в эфир.
В ответ раздались два щелчка. Хокинс и Прескотт на позиции.
Мы пошли.
Квинси-стрит, 1112. Три ступени, коричневая дверь, три почтовых ящика. Свет на первом этаже тусклый, за задернутыми занавесками, оранжевый, как от настольной лампы. Кто-то дома.
Я встал перед дверью. Дэйв слева, плечом к стене, рука на кобуре. Маркус справа, чуть позади, открытая позиция, обзор на улицу. Янг на нижней ступеньке, дробовик стволом вниз, вдоль ноги.
Постучал. Три раза, кулаком, сильно.
— ФБР! Федеральный ордер на обыск и арест! Откройте дверь!
Тишина. Секунда. Две.
Потом шаги. Быстрые, легкие, к двери, не от нее. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на четыре дюйма, длина дверной цепочки.
В щели появилось лицо. Молодое, худое, темные глаза, короткая стрижка. Ортис. Увидел мое лицо, пиджак, кобуру на поясе, и дернулся, толкнул дверь обратно, всем телом.
Дэйв успел раньше. Ступня левого ботинка между дверью и косяком, на два дюйма, достаточно, чтобы дверь не захлопнулась. Цепочка натянулась, загудела, латунные звенья скрипнули в пазу.
Ортис крикнул, по-испански, резко, гортанно, одно слово, потом два: «Луис! La puerta!»
Предупреждение.
Дэйв ударил плечом в дверь. Цепочка лопнула, она была дешевая, накладная, шурупы вылетели из дерева. Дверь распахнулась.
Ортис отлетел назад, споткнулся о порог и упал на спину в коридоре. Дэйв перешагнул через него, я следом.
Коридор восемь футов в длину от двери до лестницы, три с половиной фута в ширину. Деревянный пол, стены в дешевых обоях с цветочным рисунком, выцветшим, порыжевшим от времени и табачного дыма.
Запах кофе и сигарет, застоявшийся, плотный, запах квартиры, где живут три человека и не открывают окон. Слева дверной проем в гостиную, без двери, видна комната, внутри стол, стулья, лампа.
За столом сидела женщина, короткие черные волосы, темная кофта, подняла голову на шум. Луиса Мендес. Лицо спокойное, не испуганное и не удивленное, как у человека, давно ожидавшего этот момент.
Справа кухня.
Из кухни раздался звук, не шаг и не голос, а резкое, жесткое движение, скрежет стула по линолеуму, отброшенного назад, и тяжелый топот, быстрый и целеустремленный. Не от нас. А навстречу.
Сантьяго появился в проеме кухонной двери, крупный, широкоплечий, в белой майке и джинсах, босой. Короткая борода, лицо сосредоточенное, без паники, без суеты.
Глаза темные, спокойные, как у человека, принявшего решение раньше, чем ситуация потребовала. Профессионал. Сапер. Ветеран. Человек, привыкший к тому, что в тесных пространствах действуют быстро.
В правой руке револьвер. «Кольт Офишиал Полис», тридцать восьмой калибр, четырехдюймовый ствол, темно-синее вороненье. Армейская модель, надежная, простая, без предохранителя, курок взведен, палец на спусковом крючке.
Оружие, с каким многие ветераны Вьетнама вернулись домой и хранили в ящике тумбочки на всякий случай. Такой случай сейчас и наступил.
Я увидел ствол за долю секунды до того, как Сантьяго поднял руку.
Времени нет. Коридор как труба. Три с половиной фута в ширину, разминуться невозможно, укрыться не за чем. Дэйв стоял чуть позади и левее меня, в полушаге, прикрыт от выстрела моим телом, но это значит, что если Сантьяго выстрелит в меня и промахнется, пуля попадет в Дэйва.
Сантьяго выстрелил первым.
Он слишком торопился. Стрелял с бедра, не вскидывая руку до уровня глаз, в тесноте коридора, в полумраке, по движущейся цели, с расстояния в шесть футов.
Хлопок сухой, оглушительный в замкнутом объеме, как удар ладонью по уху. Вспышка из ствола короткая, желтая, ослепительная в темном коридоре.
Пуля прошла правее моей головы, на дюйм или два, я ощутил волну воздуха у виска, горячую, резкую, и ударила в дверной косяк за мной, рядом с головой Дэйва. Щепки полетели веером. Облачко пыли, запах старого дерева.
Дэйв дернулся, инстинктивно, не от страха, а от удара щепок по лицу. Оступился, левая нога подвернулась на пороге, и он упал на колено, тяжело, с глухим стуком. Пистолет в руке, но ствол направлен в пол, не успел поднять, потерял равновесие.
Сантьяго перевел прицел. Быстро, плавно, как перевоит ствол человек, умеющий стрелять. Дуло «Кольта» опустилось на пятнадцать градусов и уставилось на Дэйва, стоящего на одном колене на полу коридора. У Дэйва не оставалось ни одного шанса, потому что с трех футов из тридцать восьмого калибра промахнуться невозможно физически.
Я выстрелил.
Два раза. Быстро, один за другим, двойной спуск, как научился во время своих тренировочных стрельб.
«Смит-Вессон Модель 10», тридцать восьмой калибр, патроны «Федерал», свинец с медной оболочкой, сто пятьдесят восемь гран. Прицел в центр массы, в грудную клетку, автоматический, рефлекторный, выработанный сотнями часов на стрельбище.
Первая пуля попала в левое плечо Сантьяго. Он крутанулся, рука с «Кольтом» дернулась вверх, выстрел ушел в потолок, гипсовая крошка посыпалась белым дождем. Вторая угодила в грудь, в левую сторону, между третьим и четвертым ребром.
Сантьяго отлетел спиной к стене кухни, ударился затылком, сполз по стене на пол. «Кольт» выпал из руки и стукнул о линолеум кухни, проскользив на полфута.
Два сухих хлопка. Два удара в замкнутом пространстве, раскатившиеся по коридору, по стенам, по барабанным перепонкам. Запах пороха, горький, острый, металлический, заполнил коридор мгновенно, как газ из баллона.
Тишина. Три секунды. Может, пять. Может, вечность, время в таких ситуациях измеряется вовсе не стрелками часов.
Дэйв поднялся с колена. Медленно, опираясь рукой о стену. Лицо белое, на скуле красная полоса от щепки, не кровь, а просто след удара. Смотрел на меня. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от адреналина.
— Ты его… — Голос тихий, он сказал почти одними губами. Фраза, произнесенная человеком, только что увидевшим дуло пистолета, направленное ему в лицо с расстояния вытянутой руки. — Ты его…
Я не ответил.

----------

Глава 20 Два выстрела

Глава 20 Два выстрела
Сантьяго лежал на полу кухни, привалившись спиной к стене. Живой.
Одна пуля прошла навылет через плечо, на белой майке расплывалось пятно, темное, быстро увеличивающееся. Вторая осталась в грудной клетке.
Дышал неровно, короткими рваными вдохами, с хрипом, как человек, у которого легкие заполнены кровью. Глаза открыты, смотрели вверх, на потолок, на лампу, на гипсовую крошку, медленно оседающую в воздухе.
Я шагнул к нему. Ногой отодвинул «Кольт», легко, аккуратно, по линолеуму, подальше от руки, к противоположной стене кухни. Оружие скользнуло бесшумно, остановилось у ножки стола.
Снял рацию с пояса. Нажал кнопку.
— Нужна «Скорая». Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, первый этаж. Огнестрельное ранение в грудь. Срочно.
Потом убрал револьвер в кобуру. Расстегнул застежку пиджака, снял, сложил и подложил Сантьяго под голову. Ткань сразу промокла, кровь из раны на плече текла на пол, тонкая темная струйка расползлась по линолеуму, к стыку со стеной.
Я опустился на корточки рядом. Вытянул подол рубашки из брюк, прижал ладонь к грудной ране через ткань. Давление.
Надо давить на рану, пока не приедет «Скорая». Так учат на курсах первой помощи в Квантико, и так учат в любой армии мира, и так делают люди, стрелявшие в другого человека, а потом пытающиеся не дать ему умереть на полу этой гребаной кухни.
Рубашка быстро пропиталась кровью. Сантьяго повернул голову.
Посмотрел на меня, снизу вверх, темные глаза, суженные от боли, но ясные. Сказал по-английски, без акцента, тихо, с трудом, с хрипом:
— Не сдамся.
— Вы уже сдались, — сказал я.
Он закрыл глаза. Не от потери сознания, от усталости. Глубокой, бездонной усталости человека, доигравшего партию и знающего, что проиграл.
Дыхание замедлилось, хрип стал тише. Кровь под ладонью продолжала пульсировать, значит, сердце еще работает, если умрет, то не сейчас.
За спиной раздались шаги. Хокинс вошел через заднюю дверь, увидел коридор, Сантьяго на полу, меня рядом на корточках с окровавленной рубашкой.
Ни слова не сказал, развернулся к гостиной, где Ортис скулил в углу у стены, упав на корточки, руки на голове, лицо спрятано в коленях. Хокинс подошел, поднял его за ворот, развернул лицом к стене, заломил руки за спину. Щелкнули наручники.
Прескотт, вошедший следом, встал над Мендес. Та сидела за столом, не шевелясь.
Руки на столе, ладонями вниз, как человек, привыкший ждать. На лице никаких эмоций.
Ни страха, ни злости, ни разочарования. Спокойствие, от которого делалось не по себе, еще больше, чем от крика Ортиса и хрипа Сантьяго вместе взятых. Прескотт назвал ее имя, прочитал права.
Она кивнула, поднялась, протянула руки для наручников. Движения точные и изящные. Как учительница, сказал Флетчер. Как учительница, получившая именно тот результат, к которому готовилась.
«Скорая» приехала через одиннадцать минут, белый фургон «Кадиллак» с красным крестом, санитары в белых куртках, носилки, капельница. Санитары забрали Сантьяго из кухни, подняли на носилки, вкатили в фургон. Капельница закачалась на штативе, когда фургон тронулся с места.
Я стоял на тротуаре и смотрел, как красные габаритные огни «Скорой», мигая, удаляются по Квинси-стрит, без сирены. Рубашка в крови, пиджак в крови, руки в крови. На указательном пальце правой руки остался пороховой нагар от двух выстрелов, темный, въедливый, его не отмыть мылом, только растворителем.
Дэйв подошел. Постоял рядом. Потом тихо сказал:
— Он целился в меня.
Я кивнул.
— Так и есть.
— Тогда скажи мне. Как это произошло.
Я повернулся к нему.
— Ты упал. Он опустил на тебя прицел. У меня не осталось другого выбора.
Дэйв кивнул. Медленно, один раз. Потом отвернулся, посмотрел на дом 1112, на темные окна, на выбитую дверь с лопнувшей цепочкой.
Достал из кармана пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, закурил. Руки не дрожали. У Дэйва руки не дрожали никогда, ни после стрельбы, ни после падения на колено перед дулом «Кольта», направленным ему в лицо.
Может, задрожат потом, ночью, дома, когда Мэри увидит его побелевшее лицо и спросит «что случилось», и он скажет «ничего», и она не поверит, и он все равно не расскажет, потому что есть вещи, о которых мужья не рассказывают женам, чтобы жены не перестали спать по ночам.
Больница «Джорджтаун Юниверсити» на Резервуар-роуд представляло из себя кирпичное здание, пять этажей, с белыми рамами окон, запахом хлорки и стирального порошка в вестибюле. Приемный покой на первом этаже, коридор с линолеумным полом, пластиковые стулья вдоль стен, потолочные лампы дневного света, гудящие и подрагивающие.
Сантьяго увезли в операционную в семь двадцать вечера. Хирург доктор Рэндалл Кларк, лет сорока пяти, худой, в зеленом хирургическом халате, вышел через час сорок.
Нашел меня в коридоре, я сидел на жестком пластиковом стуле, в чужой рубашке, одолженной у дежурного агента, без пиджака, без галстука. Рубашка на размер больше, рукава свисают на ладонь.
— Агент Митчелл?
— Да.
— Жить будет. Пуля в груди прошла между третьим и четвертым ребром, задела нижнюю долю левого легкого. Пневмоторакс, дренирование, ушивание ткани. Плечевая рана не страшна, пуля навылет, чисто, задеты только мягкие ткани, кость цела. Потерял около полутора пинт крови, перелили две. До суда доживет точно. — Кларк помолчал. — Стреляли вы?
— Да.
Кларк посмотрел на меня, профессиональным взглядом врача, привыкшего оценивать состояние людей не только по анализам. Потом кивнул и ушел, зеленый халат мелькнул за дверью операционного блока.
Дэйв сидел рядом, на соседнем стуле. Протянул стакан кофе из автомата, из белого пенопласта, ценой десять центов, жидкость слишком горячая, слишком сладкая, с привкусом горелого пластика.
Я взял стакан, обхватил обеими руками. Пока что не пил. Просто держал, чувствуя тепло сквозь тонкие стенки.
Сидели молча. Минута, две, пять. В коридоре торопливо ходили медсестры, скрипели каталки, далеко звенел телефон на посту дежурной. Обычный вечер в приемном покое обычной вашингтонской больницы.
Потом Дэйв сказал:
— Дженкинс это одно. Вечер, парковка, маньяк с ножом у горла девушки, ты один, нет выбора. Здесь другое. Коридор, команда за спиной, он стрелял первым. — Помолчал. — Все чище. С юридической точки зрения намного чище.
— Знаю.
— Инспекция не задаст тех вопросов, что задавали по Дженкинсу. Нападение на агента ФБР при исполнении, вооруженное сопротивление при аресте, два свидетеля, я и Маркус. Все однозначно.
— Знаю.
Дэйв допил кофе. Смял стакан, бросил в мусорную корзину у стены, попал, не глядя.
— Но чище с юридической точки зрения, не значит что это легче.
Я промолчал. Он прав. Знал это лучше, чем мог объяснить.
Тот выстрел в Дженкинса, ночью, на парковке у кафе, один на один, отозвался для меня расследованием, инспекцией из центрального аппарата и отстранением. Я помнил лица Крейга и Мерфи за столом конференц-зала, белые, жесткие, когда они задавали вопрос за вопросом: «Почему не вызвали подкрепление? Почему стреляли на поражение? Почему не в ногу?»
Формы ФБР-352, изъятие оружия, опечатывание, баллистическая экспертиза, протокол за протоколом, бумага за бумагой. И тот сон, дуло «Смит-Вессона» в руке, лицо Дженкинса в свете фонаря, щелчок курка и кровь.
Теперь второй выстрел. За полгода. Другие обстоятельства.
Нападение при аресте, свидетели, юридическая безупречность. Но пороховой нагар на пальце тот же. И запах крови на рубашке все тот же. И тяжесть в грудной клетке, ниже сердца, плотная, как свинцовый шар, та же самая.
Она не уменьшается от юридической чистоты. Она не уменьшается вообще. Только накапливается.
Томпсон появился в больнице в девять пятнадцать. Костюм-тройка, темно-серый, галстук на месте, сигара в руке незажженная, все-таки это больница. Посмотрел на меня, на чужую рубашку с длинными рукавами, на пустой стакан из-под кофе в руках. Потом на Дэйва, на красную полосу от щепки на скуле.
— Кто-нибудь из наших ранен?
— Нет, сэр, — сказал Дэйв. — Только подозреваемый.
— Хорошо. — Томпсон постоял секунду, повертел сигару в пальцах. Потом повернулся ко мне. — Митчелл, тебе нужно написать рапорт о применении оружия. Форма ФБР-двести девяносто пять. Сегодня вечером. Кабинет открыт, печатная машинка на месте.
— Понимаю, сэр.
— И позвони в психологический отдел. Доктор Уэллс, кабинет триста одиннадцать, третий этаж. Сходи к нему. Завтра утром.
Я посмотрел на него. Томпсон выдержал взгляд.
— Ты второй раз за полгода стреляешь в человека, Митчелл. Это не просьба. Это не обсуждается.
— Понял, сэр.
Томпсон кивнул. Убрал сигару в нагрудный карман. Посмотрел на дверь операционного блока, за которой Сантьяго лежал с дренажной трубкой в груди и капельницей в вене. Потом пробормотал, тихо, почти про себя:
— Двести человек. Подкомитет Конгресса, пресса, служащие. Утро понедельника. — Помолчал. — Масляное пятно, Митчелл. Ты начал с гребаного масляного пятна. Если бы не ты, мы бы вытаскивали их из-под завалов.
И ушел. Размеренными и тяжелыми шагами. Дверь на лестницу хлопнула.
Рапорт. Кабинет на третьем этаже здания ФБР, десять вечера. Верхний свет выключен, только настольная лампа с зеленым абажуром, круг желтого света на столе, за пределами круга темнота, окно, Пенсильвания-авеню, дождь. Мелкий, октябрьский, стучащий по стеклу.
Печатная машинка «Ройал Квайет Де Люкс», серый корпус, черные клавиши с белыми буквами. Лист бумаги форма ФБР-295, «Рапорт о применении табельного оружия», три экземпляра через копирку, оригинал и две копии. Верхняя строка: имя, звание, номер значка, дата. Нижняя подпись, должность, дата повторно.
Между верхней и нижней события.
Я печатал. Медленно, двумя пальцами, слепая печать десятью пальцами не входит в навыки полевого агента, это работа Джерри Коллинза и секретарш. Клавиши стучали ритмично, глухо, каждый удар это буква.
«14 октября 1972 года, приблизительно в 18:05, при исполнении федерального ордера на обыск и арест по адресу Квинси-стрит, 1112, район Петворт, округ Колумбия, подозреваемый Луис Антонио Сантьяго, 34 лет, оказал вооруженное сопротивление. Подозреваемый произвел один выстрел из револьвера марки „Кольт“, модель „Офишиал Полис“, калибр.38, в направлении агента Митчелла и агента Паркера. Пуля поразила дверной косяк в непосредственной близости от головы агента Паркера. Агент Паркер потерял равновесие и упал на одно колено. Подозреваемый перевел прицел на агента Паркера. Агент Митчелл произвел два выстрела из табельного оружия (Смит-Вессон Модель 10, калибр.38, серийный номер С485712) в центр массы подозреваемого. Первая пуля поразила левое плечо подозреваемого, вторая левую часть грудной клетки. Подозреваемый упал. Оружие подозреваемого изъято. Медицинская помощь вызвана немедленно.»
Дистанция стрельбы шесть футов. Количество выстрелов — два. Причина применения оружия — непосредственная угроза жизни агента Паркера.
Стандартный документ. Стандартные формулировки. Слова не передают запах пороха в коридоре шириной три с половиной фута.
Не передают звук, два хлопка, оглушительных, разрывающих барабанные перепонки, после которых все остальные звуки на полминуты звучат как будто слышишь их под водой. Не передают, как выглядело дуло «Кольта», направленное в лицо Дэйву, черный кружок, маленький, аккуратный, размером с монету в десять центов, а за этим кружком неизбежная смерть, та самая, простая и окончательная.
Я провел за машинкой два часа. Пять страниц, три экземпляра, пятнадцать листов бумаги через копирку.
Вытянул из каретки, сложил, убрал в папку. Сверху служебная записка: «Начальнику отдела криминальных расследований Р. Томпсону. Рапорт ФБР-295. Агент И. Митчелл. 14/10/72.»
Закрыл папку. Откинулся на спинку стула.
В кабинете темно. За окном Пенсильвания-авеню проезжали редкие машины, размытые огни фар скользили в дождевой пелене, иногда мелькали красные габариты удаляющегося автобуса. Часы на стене показывали двенадцать минут первого ночи.
Я сидел в темноте, в чужой рубашке, за машинкой с отпечатанным рапортом, и смотрел на стену напротив, где в полумраке виднелся флаг Соединенных Штатов на стойке и фотография Гувера в рамке, все еще висящая, хотя Гувер умер пять месяцев назад.
Через десять минут я встал. Надел куртку, уже свою, из шкафчика в раздевалке, старую, кожаную, без пороховых пятен. Взял папку с рапортом, выключил настольную лампу, закрыл кабинет на ключ и пошел по темному коридору к кабинету Томпсона.
Дверь открыта, стол пуст, я положил на него папку, сверху написал от руки: «Для Томпсона. Срочно.» И пошел вниз, к выходу, к дождю, к машине.
На служебной стоянке пусто, только мой «Фэрлэйн» и патрульная машина охраны с работающим двигателем. Дождь лил ровно, без ветра, тихий октябрьский дождь, от которого асфальт блестит, как черное зеркало, и огни фонарей расплываются желтыми кругами.
Я сел в машину. Завел двигатель. Включил дворники, резиновые щетки заскрипели по стеклу, смахивая воду. Выехал со стоянки, свернул на Пенсильвания-авеню, в сторону дома. Дождь стучал по крыше «Фэрлэйна», дворники мерно ходили по стеклу, город за окнами спал. Четырнадцатое октября закончилось.
На перекрестке Пенсильвания-авеню и Двадцать первой улицы повернул направо вместо левого, на юг вместо севера, к Фогги-Боттом вместо Дюпон-серкл. Не думая, не решая, просто повернул руль, и «Фэрлэйн» покатил по мокрой Двадцать первой к набережной, мимо закрытых магазинов и темных офисов Государственного департамента.
Двадцать пятая улица, кирпичный пятиэтажник у перекрестка с Ай-стрит. Припарковался у бордюра, выключил двигатель. Дождь стучал по крыше. Без звонка, без предупреждения, сейчас полночь, понедельник, нормальные люди спят.
Поднялся на третий этаж. Дверь 3Б. Постучал, негромко, костяшками, два раза.
Шаги за дверью, шлепающие голыми, быстрые. Щелчок замка. Дверь открылась.
Николь стояла в проеме, в длинной футболке до колен, волосы распущены, в руке «Смит-Вессон», модель 19. Привычка, что поделаешь, когда посреди ночи раздается незнакомый стук, девушки типа Николь сначала хватаются за оружие, только потом идут к двери.
Увидела меня. Опустила взгляд на рубашку, чужую, на размер больше, без галстука, рукава подвернуты. Потом обратно на лицо. Ни слова, ни вопроса.
— Заходи.
Прошла на кухню босиком, зажгла конфорку, поставила кофейник. Голубое пламя газа вспыхнуло с еле слышным гулом. Достала две чашки из шкафа, ту самую, с надписью «Секретная служба США», и белую, без надписи.
Два стула у окна. Мы сели. Окно приоткрыто, ночной воздух с Потомака, влажный, речной, с запахом дождя и мокрых листьев. Внизу темная вода, отражения фонарей на набережной, далекие огни Росслина на виргинском берегу.
Николь ничего не спрашивала. Сидела, держала чашку обеими руками, ждала. Не торопила и не заполняла тишину.
Между нами царило то молчание, в каком можно находиться только с человеком, понимающим, что тишина иногда говорит больше слов.
— Я застрелил одного из них, — сказал я. Голос ровный, без надрыва. Просто информация для сведения, а не исповедь. — Сантьяго. Это который сапер. Стрелял в нас при аресте. Дэйв упал, Сантьяго перевел ствол на него. Я выстрелил в него два раза. Плечо и грудь. На операционном столе. Хирург говорит, он выживет.
Николь кивнула. Один раз, коротко. Отпила кофе. Встала, взяла кофейник с плиты, долила мне в чашку. Поставила обратно. Села.
Не сказала «ты все сделал правильно» или «как это тяжело». Не сказала ничего из того, что говорят люди, не носящие оружие на работу.
Просто сидела рядом. Кофе пах настоящими зернами, темной обжарки, как и полагается, не «Максвелл Хаус» из банки, за окном шуршал дождь по реке, и этого вполне хватало.
Потом она сказала, без нажима, как о чем-то само собой разумеющемся:
— Томпсон велел позвонить психологу?
— Угу.
— Так позвони.
Вовсе не совет. Как говорят «сходи к зубному», надо, значит надо, обсуждать нечего.
Я посмотрел на нее. Она смотрела в окно, на Потомак, на огни моста Кеннеди, на далекий Росслин, на дождь, превращающий ночной город в акварель. Лицо спокойное, скулы, глаза чуть прищурены, на шее тускло блестит серебряная цепочка с подковкой в вырезе футболки.
Женщина, стреляющая лучше всех в Секретной службе и понимающая, что значит табельное оружие и что значит нажать на курок, послав пулю в живого человека, без объяснений, без пересказа, без разжевывания.
Николь встала. Выключила свет на кухне, щелкнув выключателем, и погрузив нас в полумрак, только отсветы фонарей проникли с набережной через окно. Прошла мимо меня, к двери в комнату. Не обернулась.
Я допил кофе. Поставил чашку на стол. Встал и пошел за ней.
В спальне было еще темнее, только желтая полоска уличного света лежала на потолке через приоткрытую занавеску. Николь стояла у кровати, спиной ко мне.
Стянула футболку через голову, одним движением, плавным и точным, бросила на стул. Повернулась ко мне.
Все то же тело, стройное, спортивное, теплое, веснушки на плечах, серебряная цепочка мерцала между ключиц, и в темноте, при свете фонарей с Потомака, оно казалось другим и тем же одновременно, как знакомая музыка, сыгранная в другой тональности.
Я расстегнул чужую рубашку, снял, уронил на пол. Шагнул к ней. Ее ладони легли мне на грудь, теплые, сухие, пальцы чуть раздвинуты, не обнимая, а просто касаясь, определяя расстояние.
Потом притянула ближе. Поцелуй мягкий и осторожный, какой бывает для того, чтобы успокоить. В тоже время короткий, жадный, с привкусом кофе.
Мы упали на кровать. Пружины скрипнули. Ее ноги обвились вокруг меня, пятки уперлись в поясницу, притягивая ближе
Все остальное, дождь за окном, коридор на Квинси-стрит, пороховой нагар на пальце, лицо Сантьяго на полу кухни, все отступило, не исчезло, а отодвинулось на расстояние, как далекий берег, невидимый в тумане.
Потом мы лежали. Николь на боку, голова на моем плече, волосы щекочут мой подбородок. Дыхание ровное и теплое, ритмично касалось основания моей шеи.
Занавеска легонько колыхалась на ветру. Будильник «Уэстклокс» на тумбочке показывал час двадцать.
Я закрыл глаза и заснул.

----------

Глава 21 Коллекционер

Глава 21 Коллекционер
Доктор Натан Уэллс, кабинет 311, третий этаж, провел со мной сорок минут во вторник утром.
Кабинет маленький, без окон, я здесь уже был после того, как застрелил Дженкинса. В здании ФБР на Пенсильвания-авеню кабинеты штатного психолога располагаются подальше от основных коридоров, чтобы агенты могли заходить, не встречая знакомых по дороге.
Два кресла, журнальный столик, лампа с мягким светом. На стене диплом Университета Джорджа Вашингтона, факультет клинической психологии, и фотография рыболовной лодки на озере, вероятно вермонтском, Уэллс держал ее, по-видимому, для создания атмосферы покоя, хотя покой в этом кабинете такой же ненастоящий, как спокойствие на полиграфе.
Уэллс пожилой, в очках с тонкой золотой оправой, в свитере вместо пиджака, с мягким голосом. В ФБР с шестьдесят пятого, когда Гувер нехотя согласился, что агентам, стрелявшим по людям, имеет смысл поговорить с кем-то, кроме инспекционной комиссии.
Практика психологической оценки после применения оружия в семьдесят втором году это еще далеко не стандарт, а скорее эксперимент, запущенный под давлением медицинского управления. Большинство старших агентов считают визит к Уэллсу пустой тратой времени и говорят об этом открыто. Молодые тоже так считают, но молчат.
Уэллс не задавал вопросов, которых я ждал. Не спрашивал «что вы чувствовали в момент выстрела» и не спрашивал «снятся ли вам кошмары».
Спросил три вещи, нормально ли я сплю, не изменился ли аппетит и как давно последний раз смеялся. На первый вопрос ответил «нормально», на второй «нет», на третий задумался.
Вчера ночью Николь рассказала, как курсант Секретной службы случайно выстрелил себе в ботинок на стрельбище и потом три недели ходил в госпитальных тапочках, потому что нога не влезала обратно. Я рассмеялся. Уэллс кивнул и записал что-то в блокнот.
В конце сказал: «Агент Митчелл, вы производите впечатление человека, справляющегося с нагрузкой. Но два эпизода за полгода это много. Если что-то изменится, сон, настроение, концентрация, приходите сразу же. Без записи, без направления Томпсона. Просто зайдите.»
Я кивнул, пожал руку и вышел. В коридоре никого не встретил. Хорошо.
Томпсон вызвал меня в два часа дня того же вторника. За окном октябрьское солнце, редкое после четырех дней дождя, лучи лежали полосами на паркете.
На столе у Томпсона сигара в пепельнице, дымится, свежезажженная, еще папка с рапортом ФБР-295, прочитанная, закрытая, отодвинутая на край, и вторая папка, тонкая, новая, в манильском конверте с грифом «Нью-Йоркское отделение — входящая корреспонденция».
— Садись, — сказал Томпсон.
Я сел. Стул напротив стола жесткий, деревянный, с прямой спинкой, один из четырех одинаковых, закупленных хозяйственным управлением ФБР в шестьдесят четвертом по каталогу «Дженерал Сервисиз», три доллара и сорок центов за штуку. Мебель, на которой государственные служащие сидят, получая выговоры и новые дела с одинаковой частотой.
Томпсон подвинул ко мне тонкую папку. Манильский конверт, на нем от руки написано: «ФБР Нью-Йорк, исх. 72-НЙ-11847, от 12.10.72, для отд. рассл. штаб-кв.» Я открыл.
Внутри четыре листа. Заявление, копия, справка и служебная записка.
Заявление от Натана Коула, пятидесяти восьми лет, владельца галереи «Коул Файн Артс», Ньюбери-стрит, 214, Бостон, Массачусетс. Коул сообщал, что два года назад приобрел у галереи «Шоу Контемпорари» на Мэдисон-авеню, Нью-Йорк, два полотна художника Виктора Рейна, «Композиция номер семнадцать» и «Черное поле, III», за девять и десять тысяч долларов соответственно. Итого девятнадцать тысяч.
После смерти Рейна Коул решил застраховать коллекцию и обратился к независимому оценщику. Оценщик Гарольд Финч, семьдесят лет, тридцать лет опыта оценки живописи, осмотрел полотна и заключил, что они не принадлежат кисти Рейна. Техника похожа, но грунтовка другая, и мазок в деталях отличается от манеры Рейна.
Копия заключения Финча на полстраницы, рукописное, на бланке оценочной конторы, округлым каллиграфическим почерком: «По моему профессиональному мнению, представленные работы не выполнены Виктором Рейном, несмотря на сходство общей стилистики и наличие подписи автора.»
Справка нью-йоркского отделения: Виктор Рейн, сорок семь лет, художник-абстракционист, найден мертвым в студии на Гранд-стрит, Сохо, Нью-Йорк, двадцать третьего сентября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Три недели назад.
Причина смерти по заключению нью-йоркского морга это передозировка барбитуратов в сочетании с алкоголем. Квалификация самоубийство. Дело закрыто нью-йоркской полицией.
Служебная записка от дежурного агента нью-йоркского отделения: «Заявление Коула касается межштатной торговли, оплата произведена из Бостона, штат Массачусетс, в галерею Нью-Йорка. Федеральная юрисдикция установлена. Рекомендуется привлечение криминалистической лаборатории штаб-квартиры для анализа материалов.»
Я закрыл папку. Посмотрел на Томпсона.
Томпсон затянулся сигарой. Выпустил дым, тонкую серую струю, поднявшуюся к потолку и растворившуюся в свете лампы.
— Мошенничество с картинами, — сказал он. — Нью-йоркское отделение просит помощи с криминалистической стороной. Твое дело.
— Художник мертв, — сказал я. — Прошло уже три недели. Тут сказано, что это самоубийство.
— Официально самоубийство. Нью-йоркская полиция закрыла по этому основанию.
— А неофициально?
Томпсон посмотрел на меня поверх сигары.
— Неофициально у тебя есть галерейщик из Бостона, заплативший девятнадцать тысяч за две подделки. Оценщик, утверждающий, что подделки выполнены профессионально. И мертвый художник, чье имя стоит на холстах, которые он не рисовал. Совпадение или нет, решать тебе.
Я еще раз раскрыл папку, перечитал заключение Финча. «Грунтовка другая, мазок в деталях не тот.»
Оценщик с тридцатилетним опытом вряд ли ошибается в таких вещах. Грунтовку можно проверить в лаборатории, Чен справится за день. Мазок вопрос экспертного мнения, но если грунтовка не совпадет, мнение станет фактом.
Девятнадцать тысяч долларов за два полотна. Межштатная торговля. Если галерея «Шоу Контемпорари» продала подделки одному покупателю, вряд ли он единственный. Сколько таких Коулов заплатили за холсты, написанные не Рейном?
И главное, Рейн мертв. Три недели назад. Барбитураты и виски. Самоубийство.
В двадцать первом веке я бы знал, что проверить первым делом, соотношение метаболитов барбитуратов и этанола в тканях печени.
Если человек принял таблетки сам и запил виски, оба вещества поступают в организм примерно одновременно и метаболизируются параллельно. Если кто-то растворил барбитураты в виски и дал выпить жертве, то жертва, уже находящаяся под действием алкоголя, получает барбитураты позже, и профиль метаболитов в тканях выглядит иначе.
Разница тонкая, невидимая для стандартного токсикологического протокола семьдесят второго года. Но видимая для того, кто знает, что искать.
Я закрыл папку. Убрал в портфель.
— Мне нужны оба полотна Коула для лабораторного анализа, — сказал я. — И доступ к студии Рейна на Гранд-стрит, если нью-йоркская полиция еще не распечатала ее.
— Нью-йоркцы закрыли дело, опечатывания не делали. Студия формально принадлежит наследникам, но наследников нет, Рейн развелся пять лет назад, детей не оставил. Хозяин здания, наверное, уже сдает другому жильцу. Действуй быстро.
— Понял.
— И, Митчелл.
— Сэр?
Томпсон вынул сигару изо рта, посмотрел на тлеющий кончик, потом на меня.
— Я прочитал рапорт по Квинси-стрит. Все чисто. Инспекция формальная, Крейг уже подтвердил. Нападение на агента при аресте, применение оружия в рамках необходимой обороны, свидетели Паркер и Уильямс. Вопросов нет. — Помолчал. — Как прошло у Уэллса?
— Нормально.
— «Нормально» это настоящий ответ, Митчелл, или просто отмазка?
— Ответ, сэр. Уэллс сказал, что я справляюсь.
Томпсон вставил сигару обратно в зубы. Посмотрел в окно, на полоску солнца на Пенсильвания-авеню, желтые листья на тротуаре, автобус «Метробас» у остановки.
— Мошенничество с картинами, — повторил он, как бы возвращая разговор на место. — Не бомба, не маньяк на шоссе, не фальшивые паспорта. Тихое дело. Аккуратное. Краска, холсты и подписи. Может, тебе будет полезно после всего остального.
Он не добавил «отдохнешь», потому что Томпсон не употреблял этого слова применительно к агентам на службе. Но контекст говорил сам за него.
Я встал, забрал портфель, кивнул и вышел.
В общем кабинете отовсюду слышался стук печатной машинки, голоса агентов в комнате отдыха, привычный набор звуков рабочего дня в здании ФБР. Обычный вторник.
Пятнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Вчера я подстрелил человека в коридоре таунхауса на Квинси-стрит. Сегодня получил дело о поддельных картинах мертвого художника.
Тихое дело. Аккуратное. Краска и холсты.
Но мертвый художник не дает покоя. Дело закрыто слишком быстро.
Три дня для нью-йоркской полиции, расследующей смерть одинокого представителя богемы средних лет в Сохо, это нормальный срок. Нет следов насилия, нет подозрительных обстоятельств, есть пустая бутылка виски и упаковка «Секонала» на столе. Депрессия, алкоголь, развод. Классика.
Но кто-то продавал подделки от имени Рейна. И теперь он мертв. И галерейщик Шоу из «Шоу Контемпорари» на Мэдисон-авеню, продавший Коулу два фальшивых полотна, сейчас, вероятно, сидит в дорогом кресле в роскошной галерее и не знает, что тонкая папка в манильском конверте уже лежит в портфеле агента ФБР.
Я спустился на первый этаж, вышел на Пенсильвания-авеню. Октябрьское солнце грело лицо. Листья на тротуаре красные и желтые, мокрые после вчерашнего дождя, блестели, как лакированные.
Заказать билеты на поезд до Бостона, завтра утром, «Амтрак», Юнион-стейшн. Встретиться с Коулом, забрать полотна, упаковать в транспортные ящики с картонными прокладками.
Оттуда в Нью-Йорк, студия Рейна на Гранд-стрит, если еще доступна. Соскобы красок с подлинных работ, образцы грунтовки, все в конверты, подписать маркером и доставить Чену.
У меня уже возник один вопрос, на который нью-йоркская полиция не стала отвечать. Если человек решил покончить с собой, зачем ему вечером перед смертью мыть кисти и расставлять банки с краской по полке в алфавитном порядке?
Люди, готовящиеся умереть, не наводят порядок в мастерской. Они оставляют записки. Или не оставляют ничего. Но не моют кисти.
Это я прочитал в справке нью-йоркской полиции, в последнем абзаце, мимоходом, без комментариев: «В студии обнаружено: на рабочем столе пустая бутылка виски „Уайлд Таркей“ и пустая упаковка снотворного „Секонал“. Кисти промыты и разложены по размеру. Краски расставлены на полке.»
Промытые кисти. Расставленные краски.
Чен разберется с грунтовкой. А я с остальным.
Вечером Николь позвонила сама, пока я собирал портфель. Короткий разговор, три минуты, не больше.
— Как прошло у Уэллса?
— Нормально. Сказал, что справляюсь.
— А твой босс?
— Рапорт принят. Инспекция формальная, вопросов нет. Инспекторы подтвердили.
Пауза на том конце длилась секунду, может две. Потом Николь сказала:
— Хорошо.
Без облегчения в голосе, без выдоха. Просто «хорошо», как у нее бывает, приняла к сведению и пошла дальше.
Николь не переживала за меня больше, чем следовало, и не переживала меньше. Ровно столько, сколько нужно, и ни грамма сверху.
— Уезжаю на пару дней. Бостон, потом Нью-Йорк. Новое дело, картины.
— Картины?
— Подделки. Мертвый художник.
— Звучит полегче предыдущего.
— Надеюсь.
— Позвони, когда вернешься. Буду ждать.
— Позвоню.
Щелчок. Короткие гудки. Николь Фарр попрощалась так же, как делала все остальное, прямо, без лишних слов, без длинных проводов. Я повесил трубку, взял портфель и отправился спать.
Поезд «Амтрак» из Вашингтона в Бостон, «Северо-Восточный Коридор», четыре с половиной часа через Балтимор, Филадельфию, Нью-Йорк и Нью-Хейвен. Вагон полупустой, среда, середина дня, бизнесменов мало, туристов нет.
Я сел у окна, папку с материалами Коула положил на колени. За окном тянулись пригороды Мэриленда, потом промышленные районы Балтимора, знакомые портовые краны, кирпичные трубы, железнодорожные развязки. Потом Делавэр, Пенсильвания, нью-джерсийские болота.
В Бостон прибыл в семь вечера. Южный вокзал на Атлантик-авеню, огромный, гулкий, с высоким сводчатым потолком, мраморным полом и табло расписания, где механические пластинки щелкали, перелистывая номера путей и времена отправления. Запах креозота от шпал, кофе из привокзальной закусочной, дизельный выхлоп локомотивов.
Переночевал в мотеле «Холидей Инн» на Кембридж-стрит, двенадцать долларов за ночь, комната с видом на кирпичную стену соседнего здания, кровать, телевизор «Дженерал Электрик» и телефон на тумбочке. Позвонил в нью-йоркское отделение, попросил договориться о доступе к студии Рейна на Гранд-стрит на послезавтра. Агент на том конце записал и подтвердил.
Ньюбери-стрит галерейная улица Бостона, восемь кварталов между Арлингтон-стрит и Массачусетс-авеню, в районе Бэк-Бей. Кирпичные таунхаусы викторианской эпохи, переделанные под магазины и галереи.
Первые этажи это витрины, верхние уже квартиры. По тротуарам двигалась публика побогаче средней, женщины в твидовых жакетах, мужчины в кашемировых пальто, студенты из Школы изящных искусств с папками для рисунков под мышкой.
На углу кафе «Трайдент», оттуда вытекал запах выпечки и старых книжных страниц, через улицу антикварная лавка с бронзовым львом у входа.
«Коул Файн Артс» располагалась в номере 214, с узким фасадом, зеленая дверь с латунной ручкой, витрина с одной картиной в тяжелой раме. Над дверью вывеска на медной пластине, рельефные буквы, позеленевшие от времени: «N. COLE — FINE ART — ESTABLISHED 1958».
Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, тонкий, серебристый, совсем другой звук, чем у латунного в типографии Кауфмана.
Все здесь другое. Другой мир. Не чернила и станки, а масло и холсты. Не подвал с бетонным полом, а зал с паркетом.
Внутри длинное узкое пространство с высоким потолком, стены покрыты тканью цвета слоновой кости, точечные светильники направлены на картины, развешанные на расстоянии в два фута одна от другой.
Паркет дубовый, темный, скрипящий под ногами. Запах воска, лака и чего-то тонкого, цветочного, из букета на рецепционной стойке. Тишина такая, что слышно, как тикают часы где-то в дальнем углу.
Натан Коул вышел из задней комнаты на звук колокольчика. Невысокий, плотный, пятьдесят восемь лет, по телефону я ожидал человека повыше, голос у него уверенный, громкий, бостонский акцент с характерным проглатыванием «r».
Вживую я увидел круглое лицо, редеющие седоватые волосы, зачесанные набок, толстые очки в роговой оправе. Одет в костюм-тройку из коричневого твида, жилетку с часовой цепочкой.
Руки маленькие, ухоженные, ногти подстрижены коротко. Руки человека, привыкшего держать в руках дорогие вещи.
— Агент Митчелл? — Он протянул руку. Рукопожатие крепкое, деловое. — Натан Коул. Рад, что ФБР занялось этим. Прошу, пройдемте.
Провел меня в заднюю комнату, в небольшой уютный кабинет, стены заставлены книгами по искусству. Массивный письменный стол орехового дерева, на нем лупа на латунной подставке, стопка каталогов, пепельница с трубкой, телефон.
На стене за столом фотография, Коул рядом с пожилым мужчиной в берете перед мольбертом. Подпись на раме: «С Виктором, Сохо, 1969».
— Вы знали Рейна лично? — спросил я.
Коул сел за стол, указал мне на кресло напротив.
— Двенадцать лет. Познакомились на групповой выставке в Кембридже в шестидесятом. Виктор тогда только начинал, сильный художник, настоящий, не из тех, кто рисует для моды. Я покупал у него напрямую, без посредников. Пять полотен за эти годы, все подлинные. — Он помолчал. — Потом, два года назад, Шоу позвонил и предложил два новых полотна. Сказал, Виктор передал через него. Цена нормальная, документы в порядке. Я заплатил девятнадцать тысяч.
— Почему через Шоу, а не напрямую?
— Виктор в последние годы замкнулся. Пил. После развода перестал отвечать на звонки. Шоу сказал, что теперь представляет его интересы. Я не стал проверять, Шоу известный галерист, «Шоу Контемпорари» работает на Мэдисон-авеню пятнадцать лет. Серьезная контора, не подвальная лавка.
— А потом Рейн умер.
— Три недели назад. Я узнал из «Нью-Йорк Таймс», некролог на культурной полосе, шесть строк. Передозировка. — Коул снял очки и протер стекла полой жилетки. — Решил застраховать коллекцию. Позвонил Гарольду Финчу, он старейший оценщик в Бостоне, тридцать лет опыта, мне и страховой нужен независимый эксперт. Финч приехал, посмотрел все семь полотен. Пять без вопросов. Эти два… — Коул надел очки и посмотрел на меня. — Финч стоял перед ними двадцать минут с лупой. Потом отошел, сел в кресло и сказал тихо: «Натан, это не Рейн. Техника похожа, но грунтовка другая. И мазок в деталях не тот.»
— Покажите мне полотна.
Коул встал, провел обратно в зал. В дальнем конце, у стены без окон, висели два холста, рядом, на одинаковой высоте, под одинаковыми точечными светильниками.
Большие. Каждый примерно четыре фута на три. Темные абстракции, масло на холсте, густые слои краски, черные и темно-синие фоны с прорывающимися полосами красного и охры. Мощные, тяжелые, как гром, закрепленный на стене. Подписи внизу справа, мелко, белой краской: «V. Rein 70» на одном, «V. Rein 71» на другом.
Я стоял перед ними минуту. В живописи я разбирался примерно так же, как в астрофизике, то есть никак. Абстракция для меня цветные пятна, за которыми стоит либо талант, либо самоуверенность, и отличить одно от другого я не в состоянии.
Но Чен в состоянии. Чен различит грунтовку на цинковых белилах от грунтовки на титановых, как я различаю тридцать восьмой калибр от сорок пятого, по звуку, по весу, по следу на мишени.
— Сколько таких полотен мог продать Шоу? — напряженно спросил Коул, стоя рядом и держа руки за спиной.
— Это и предстоит выяснить.
— Я заплатил девятнадцать тысяч долларов, агент Митчелл. Девятнадцать тысяч за два куска холста, написанных не Виктором Рейном.
— Понимаю. Мне нужно забрать оба полотна для лабораторного анализа. Получите расписку о приеме вещественных доказательств, стандартная форма ФБР.
Коул кивнул. Ушел в подсобку и вернулся через пять минут с двумя плоскими деревянными ящиками, для перевозки живописи. Фанерные стенки, внутри картонные прокладки, мягкая ткань для обертки. Профессиональная упаковка, галерист знает, как перевозить картины, чтобы не повредить красочный слой.
Мы сняли полотна со стены. Коул снизу, я сверху, осторожно, за подрамники, не касаясь поверхности.
Обернули тканью, уложили в ящики и переложили картоном. Закрыли крышки, закрепили латунными защелками.
Я заполнил расписку, стандартная форма ФД-192, «Расписка о приеме имущества», два экземпляра через копирку. Описание: «Два полотна, масло на холсте, подписаны „V. Rein“, приобретены Н. Коулом в 1970 г. у галереи „Шоу Контемпорари“, Нью-Йорк. Принято для лабораторного анализа.» Дата, подпись и номер значка.
Коул взял копию, сложил, убрал в нагрудный карман.
— Агент Митчелл.
— Да?
— Виктор покончил с собой. По крайней мере, так говорит полиция. — Коул смотрел на пустую стену, на два светлых прямоугольника, оставшихся на ткани обивки. — Но Виктор Рейн не из тех, кто сдается. Я знал его двенадцать лет. Он пил, он впадал в депрессию, он ругался с женой, с галеристами, с критиками. Но он рисовал. Каждый день, без выходных, без отпусков. Человек, рисующий каждый день, не глотает снотворное.
Я подобрал оба ящика, тяжелые, фунтов по пятнадцать каждый, неудобные, и пошел к двери.
— Мистер Коул. Я свяжусь с вами, когда лаборатория закончит анализ.
Колокольчик снова звякнул. Дверь закрылась. Ньюбери-стрит заполнена солнцем и желтыми листьями. Я стоял на тротуаре с двумя деревянными ящиками, в каждом полотно стоимостью в годовой оклад агента ФБР, написанное не тем человеком, чье имя стояло в углу.
Такси до Южного вокзала. Теперь на «Амтраке» до Нью-Йорка, буду там через два часа.
Кисти промыты. Краски расставлены. Человек, рисующий каждый день, наводит порядок в мастерской, а потом глотает снотворное? Или кто-то навел порядок за него, после того как убил?

----------

Глава 22 Студия

Глава 22 Студия
Я приехал из Вашингтона утренним поездом, с вокзала отправился в Нью-Йоркское отделение ФБР.
Позвонил туда накануне, попросил приготовить криминалистический набор: конверты, маркер, скальпель, перчатки и пинцет. Обычного чемодана хватит, Хотя не помешал бы полный комплект Маркуса с металлическим кейсом и десятком реактивов. Краска, грунтовка, образцы поверхности, все, что нужно, поместится в шесть конвертов.
Сотрудник отделения ждал в вестибюле здания, прислонившись к стойке, стакан кофе в руке, портфель у ног. Он вручил мне кофе, я с удовольствием отпил.
— Далеко от вокзала до нужного места? — спросил я.
— Пятнадцать минут пешком. В Нью-Йорке все пятнадцать минут пешком, если знаешь, куда идти. Мы можем подбросить, если желаете.
Я отказался. Лучше пройтись по Нью-Йорку 1972 года, когда еще получится.
Гранд-стрит в Сохо в семьдесят втором году не то, чем станет через двадцать лет. Никаких дизайнерских бутиков, никаких галерей с витринами в пол.
Бывший промышленный район, чугунные фасады складских зданий, пожарные лестницы зигзагами по стенам, мостовая в булыжнике, грузовые платформы на уровне второго этажа. Район, откуда фабрики ушли в пятидесятых, а художники заняли пустующие этажи в шестидесятых, незаконно, без разрешений, потому что аренда дешевая, потолки высокие, а света из промышленных окон хватает, чтобы писать картины с рассвета до заката.
Дом номер 154 пятиэтажный, чугунный фасад с коринфскими колонками, выкрашенный когда-то в серый, теперь облупившийся до грунтовки. Парадная дверь тяжелая, деревянная, с толстым стеклом в верхней половине, замок открыт.
Внутри вестибюль, почтовые ящики на стене, четыре штуки, без половины табличек. На третьем ящике полоска малярного скотча с надписью от руки, чернилами: «REIN».
Никто не снял. Три недели после смерти, а имя умершего человека все еще на ящике.
Лестница чугунная, винтовая, ступени решетчатые, через них виден подвал. Пахло старым деревом, масляной краской и чем-то кислым, не до конца выветрившийся растворитель или уайт-спирит.
Третий этаж. Дверь металлическая, промышленная, на колесиках, сдвижная, как в товарном вагоне.
Ни замка, ни печати, нью-йоркская полиция закрыла дело за три дня и не потрудилась опечатать. Художник-самоубийца в Сохо не тот случай, когда тратят сургуч и ленту.
Я взялся за ручку и сдвинул дверь вправо. Металл заскрежетал по направляющим, резко, протяжно, звук разнесся по лестничному колодцу и затих.
Студия Виктора Рейна.
Пространство огромное, не меньше тысячи квадратных футов, без перегородок. Промышленный лофт, бетонный пол, выкрашенный серой краской, местами стертой до голого цемента.
Потолок высокий, футов четырнадцать, балки из стальных двутавров, трубы отопления вдоль стен, оголенная проводка на фарфоровых изоляторах. По дальней стене четыре окна от пола до потолка, промышленные, с мелкой расстекловкой, стекла немытые, покрытые пылью, но света все равно достаточно.
Серый октябрьский свет Нью-Йорка падал через окна косыми полосами, расчерчивая пол прямоугольниками, и пыль кружилась в этих полосах медленно, невесомо, как планктон в аквариуме.
Запах. Льняное масло, скипидар, старое дерево подрамников и что-то еще, слабое, сладковатое, тот запах, что оставляет виски, разлитый и высохший на деревянном столе.
Вдоль левой стены холсты. Десятки. Стоят в ряд, один за другим, прислоненные к стене лицом внутрь.
Подрамники из сосновых планок, задники из необработанного холста. Разные размеры, от небольших, два на полтора фута, до больших, пять на четыре, тяжелых, в две руки не поднять.
Вдоль правой стены рабочая зона. Длинный стол, самодельный, из двух козел и листа толстой фанеры, накрытого клеенкой. На столе то, что нашла полиция и оставила на месте, потому что не посчитала уликами.
Бутылка виски «Уайлд Таркей», пустая, без крышки. Янтарное стекло, золотая этикетка с индейкой, бумажный акцизный штамп на горлышке, разорванный.
Рядом упаковка «Секонала», картонная, бело-красная, с надписью «Eli Lilly Co.», пустая, вскрытая ровно, по линии отрыва, как вскрывает аккуратный человек, а не человек в отчаянии. И стакан, один, стеклянный, с засохшими подтеками янтарного цвета на внутренней стенке.
Я стоял у стола и смотрел на бутылку, упаковку, стакан. Потом поглядел дальше, за стол, в глубину студии.
В центре помещения мольберт. Большой, напольный, деревянный, из массива бука, на трех ногах, с регулируемым держателем.
Профессиональный, тяжелый, из тех, что стоят по пятьдесят-семьдесят долларов в художественном магазине на Канал-стрит. На мольберте пустой подрамник, натянутый чистым холстом, загрунтованный, без единого мазка. Готовый к работе.
Рядом с мольбертом табурет, высокий, металлический, на нем палитра. Деревянная, овальная, с засохшими горками краски по краю: кадмиевый желтый, кадмиевый красный, ультрамарин, черная «слоновая кость», белила.
Краски подсохли, но не окаменели, две-три недели на воздухе, не больше. Палитра лежала аккуратно, не брошена, а положена. Рядом, на том же табурете, тряпка для протирки, свернутая вчетверо.
Я подошел к рабочему столу, к правой стороне, где стояла полка, металлическая, промышленная, с четырьмя ярусами. На полке банки с краской.
Масляная краска в жестяных тубах: «Вильямсберг», «Грамбахер», «Виндзор энд Ньютон». Расставлены по цвету, теплые слева, холодные справа, белила и черные отдельно, на нижнем ярусе. Порядок, методичный и продуманный.
Под полкой, на нижнем ярусе, банки побольше. Льняное масло, полгаллона, «Виндзор энд Ньютон», крышка плотно закрыта. Скипидар, кварта, «Гамблин», тоже закрыт.
Даммарный лак в стеклянной бутылке с притертой пробкой. Все закрыто, все на месте, ничего не пролито, ничего не опрокинуто.
И кисти.
Кисти стояли в жестяной банке из-под кофе «Фолджерс», цилиндрической, с синей этикеткой, на краю рабочего стола. Двенадцать или пятнадцать штук, щетиновые и колонковые, разных размеров, от широких, в дюйм, до тонких, как карандаш.
Все промыты. Чистые, сухие, без следов краски на ворсе. Промыты тщательно, в скипидаре, потом в мыльной воде, ворс мягкий, расправленный, готовый к работе.
Художник мыл кисти перед тем, как лечь и умереть.
Я присел у полки и посмотрел на банки с краской на нижнем ярусе. Льняное масло «Виндзор энд Ньютон».
Этикетка бело-синяя, фирменная, стандартная. Я взял банку, повертел. На дне дата производства, штамп: «04/70».
Два с половиной года назад. Нормальный срок для полугаллоновой банки, художник тратит примерно кварту в месяц, если работает регулярно.
Я поставил банку обратно и перешел к холстам у стены.
Присел на корточки, аккуратно потянул на себя ближайший холст, большой, около четырех на три фута. Перевернул лицевой стороной наружу.
Абстракция, тяжелые пласты темно-синего и черного, прорезанные красными полосами, густые, фактурные, краска наложена слоями, как геологические пласты. Внизу справа подпись: «V. Rein 72».
Семьдесят второй год. Написано в этом году, может, даже в этом месяце.
Я посмотрел и перевернул обратно. Я ведь не эксперт. Не галерист. Не Финч с тридцатилетним опытом.
Абстракция для меня это цветные пласты на холсте, и отличить руку Рейна от руки копииста я не способен. Но для этого есть лаборатория, и Чену нужны не впечатления, а образцы.
Натянул белые хлопковые перчатки из кармана пиджака. Достал из портфеля набор, шесть конвертов из крафтовой бумаги, маркер «Маджик Маркер», тонкий, черный, и скальпель, номер одиннадцать.
Первый образец. Я выбрал холст с подписью «V. Rein 72», самый свежий, этого года. Перевернул лицом вверх, положил на пол.
Поднес скальпель к правому нижнему углу, где красочный слой тоньше всего, край композиции, переход от краски к чистому холсту. Осторожно, под углом, снял тончайший фрагмент, меньше десятой дюйма в длину, полоска краски с подложкой грунтовки.
Перенес кончиком скальпеля в конверт. Подписал маркером: «Образец 1. Подлинник Рейна, „V. Rein 72“. Соскоб краски + грунтовка. Правый нижний угол.» Дата, инициалы.
Второй образец, другой холст, более ранний, «V. Rein 69». Тот же прием, тот же угол, та же точка. Конверт номер два.
Третий и четвертый, грунтовка с обратной стороны двух подрамников. Перевернул холсты задней стороной вверх.
Необработанный холст, натянутый на деревянные планки, с обратной стороны тонкий слой грунта, белый, матовый, нанесенный кистью. Скальпелем снял крошечные чешуйки грунтовки, сухие, ломкие и белые. Тоже в конверты, тоже подписал.
Пятый образец краска с палитры. Кадмиевый желтый, засохший горкой на краю деревянной поверхности.
Отколол кончиком скальпеля кусочек размером с булавочную головку. Этот образец не для сравнения с подделками, а для идентификации марки и партии, Чен по спектральному профилю определит производителя с точностью до года выпуска.
Шестой образец это масло. Я вернулся к полке, открыл банку с льняным маслом «Виндзор энд Ньютон», обмакнул полоску чистой хлопковой ткани, отрезанную от края перчатки, и сложил в конверт. Масло холодного отжима или горячего, рафинированное или нет, для Чена это разные вещества с разными спектрами, как для радиста разные частоты.
Закончив я подошел к окну, посмотрел на Гранд-стрит внизу. Грузовик «Мэк» проезжал, тяжело покачиваясь на булыжнике, пара пешеходов в пальто, продавец хот-догов с тележкой на углу Бродвея, пар поднимался над жаровней.
Потом обернулся и снова осмотрел студию. Некоторые наводят порядок перед смертью.
Например, военные перед суицидом иногда чистят оружие и раскладывают форму. Но это армейская привычка, и Рейн не военный.
Он художник. Художники, по статистике, оставляют мастерскую в том состоянии, в каком работали. Незаконченный холст на мольберте, открытые тюбики, грязные кисти.
Сейчас все наоборот. Кисти промыты, краски закрыты, чистый холст на мольберте, готовый к работе. Как будто он собирался утром начать новую картину. Или кто-то убрал за ним.
Я еще раз оглядел пустую бутылку «Уайлд Таркей» и упаковку «Секонала». Упаковка вскрыта по линии отрыва.
Человек в отчаянии рвет картон, ломает ногти, достает таблетки трясущимися руками. Здесь все сделано аккуратно, как будто распечатано рецептурное лекарство, утром перед завтраком.
Я убрал конверты в портфель, снял перчатки, сложил, убрал в карман. Прошелся по студии последний раз, медленно, по периметру, от двери к окнам и обратно.
Запоминал. Не улики, а атмосферу. Свет через грязные стекла, пыль в воздухе, холсты у стены, запах масла и скипидара.
Место, где человек работал одиннадцать лет, каждый день, без выходных. Место, пропитанное его привычками, его ритуалами, его порядком. И этот порядок не нарушен. Ничего не сдвинуто, не опрокинуто, не разбросано.
Вот только хозяин мертв. А студия выглядит так, как будто он вышел за хлебом и вернется через десять минут.
У двери я обернулся. Посмотрел на мольберт с чистым холстом. Загрунтованный, натянутый, ждущий первого мазка. Холст, предназначенный для картины, написать которую Рейну не дали.
Сдвинул дверь обратно, металл заскрежетал по направляющим. Спустился по чугунной лестнице, вышли на Гранд-стрит.
Нью-йоркское утро, шум, запах выхлопных газов, такси, грузовики, люди. Продавец хот-догов на углу переложил сосиски на жаровне длинными щипцами, пар поднялся, смешавшись с холодным октябрьским воздухом.
Теперь в Вашингтон. Я поправил портфель на плече, Мне нужны цифры, а не ощущения.
Пошел к метро, станция «Канал-стрит», зеленая линия, на юг, до Пенн-стейшн, оттуда «Амтрак» до Вашингтона. Четыре часа пути.
Поезд из Нью-Йорка пришел на Юнион-стейшн в восемь вечера в пятницу. Два деревянных ящика с полотнами Коула я забрал из багажного вагона сам.
Носильщик предложил помочь, но я отказался, вещественные доказательства стоимостью в девятнадцать тысяч долларов не передаются в чужие руки, даже если если они в белых перчатках и принадлежат вокзальному служащему с латунным значком на лацкане.
Довез ящики в «Фэрлэйне» до здания ФБР, оставил в хранилище улик на первом этаже и расписался в журнале. Портфель с конвертами забрал домой.
Утром в субботу я спустился в подвал.
Дверь «В-12» приоткрыта из-за нее выбивался свет ламп и доносился негромкий голос Чена, ровный и лекционный, объясняющий что-то. Я постучал, толкнул дверь и вошел.
Чен стоял у инфракрасного спектрофотометра «Перкин-Элмер 621», бежевого прибора с монохроматором и самописцем на рулоне миллиметровой бумаги. Белый халат, бледно-голубая рубашка, темный галстук.
Сегодня суббота, но Чен в галстуке, как всегда. Очки сдвинуты на лоб, руки в перчатках.
Рядом стояла Эмили. Не за спиной, не в стороне, как в первые недели, когда она держалась на расстоянии вытянутой руки от оборудования и записывала наблюдения в блокнот, прижатый к груди.
Теперь находилась вплотную, плечо к плечу, читала бумажную ленту, ползущую из-под пера самописца, и делала пометки карандашом на полях, уверенно, не спрашивая разрешения. Хвост убран аккуратнее, чем раньше, халат подогнан по фигуре, и на вороте блузки, выглядывающей из-под халата, маленькая брошка, серебряная, в виде листка, раньше ее не замечал.
Они стояли вместе, и в этом «вместе» появилось что-то новое, не служебное. Не расстояние наставника и ученицы, расстояние двух людей, привыкших к присутствию друг друга и переставших замечать, насколько близко стоят.
Когда Чен повернулся к стеллажу за справочником, Эмили машинально подвинулась, освобождая ему путь, и он прошел мимо нее, едва не коснувшись локтем ее локтя, и ни один из них не обратил на это внимания, как не обращают внимания на привычное, освоенное, естественное.
Тихий гений-одиночка и лаборантка с хвостом и блокнотом. Подвальная лаборатория без окон, лампы дневного света, запах формалина и спирта.
Не то место, где обычно начинаются такие вещи. Но Чена много лет никто в ФБР не воспринимал как равного, «лаборант», «обслуживающий персонал», парень в халате, что-то делающий внизу с пробирками.
А Эмили пришла и стала слушать. Спрашивать. Записывать. Смотреть в окуляр и говорить «вибрация, по всей длине, как рябь на воде» и Чен ни разу не поправил ее.
Ни разу. Достаточно, чтобы человек, много лет строивший стену между собой и миром, начал разбирать ее, по кирпичику, молча, ничего не объясняя.
— Итан, — сказал Чен, увидев меня. Без удивления. — Ну конечно. Сегодня же суббота. Как же обойтись без тебя в такой день.
— Я знаю, что ты скучаешь и принес развлечения.
— Мы работаем над образцами из дела Краузе, — сказала Эмили. — Повторный анализ нафты для прокурора. Чен хочет дать три десятичных знака вместо двух.
— Точность не каприз, — сказал Чен, не оборачиваясь.
— Я знаю, — сказала Эмили. И улыбнулась, коротко, одним уголком рта, адресуя улыбку не мне, а человеку в белом халате у спектрофотометра.
Я положил портфель на свободный край стола, открыл и достал шесть конвертов из студии Рейна. Разложил в ряд, слева направо, по номерам.
Потом спустился в хранилище на первый этаж, забрал два деревянных ящика с полотнами Коула и принес в лабораторию. Открыл, аккуратно вынул холсты, поставил на стол.
Чен подошел ближе. Посмотрел на конверты, потом на холсты.
— Объясни, что это такое.
— Дело о подделке картин. Художник Виктор Рейн, Нью-Йорк, мертв три недели, официально самоубийство. Бостонский коллекционер купил у галериста два полотна за девятнадцать тысяч. Оценщик говорит, что это подделки. Эти шесть конвертов это образцы из студии Рейна, его подлинные работы, краска, грунтовка, льняное масло. Два холста на полу полотна из Бостона, те самые, предположительно фальшивые. Мне нужно сравнение, состав пигментов, тип грунтовки, масло в связующем. Все, что можешь достать из-под красочного слоя.
Чен присел перед одним из холстов Коула. Осмотрел поверхность, не как зритель, а как химик, разглядывающий материал.
Провел пальцем в перчатке по краю подрамника, где краска тоньше. Наклонился, понюхал близко, в полудюйме от холста, и выпрямился.
— Масло другое, — сказал он. — Даже на запах. Рейновские образцы пахнут льняным маслом холодного отжима, с характерной ореховой нотой. Это горячий отжим, промышленный. — Помолчал. — Но запах не доказательство. Для прокурора нужен полный спектр.
Он перенес конверты к рабочему столу, надел очки, включил настольную лампу, яркую, хирургическую, на гибкой ноге, и начал работать.
Скальпель номер одиннадцать, тот самый, лезвие тонкое, как бритва, заточенное до хирургической остроты.
Первый конверт «Образец 1. Подлинник Рейна, 'V. Rein 72». Чен вскрыл конверт, извлек пинцетом полоску краски с грунтовкой, положил на предметное стекло.
Навел стереомикроскоп «Бауш энд Ломб» с семикратным увеличением, потом с двенадцатикратным. Посмотрел. Сделал пометку в лабораторном журнале.
Потом скальпелем, под окулярами микроскопа, разделил образец на две части, верхний слой, красочный, и нижний, грунтовку. Каждую часть перенес на отдельное предметное стекло, промаркировал. Одну на спектрофотометр, другую на хроматограф.
Эмили подготовила инфракрасный спектрофотометр, включила питание, проверила калибровку по эталонному образцу, установила диапазон сканирования. Действовала без указаний, по памяти, за три месяца в лаборатории выучила процедуру так же твердо, как Чен.
Он скользнул по ней коротким, одобрительным взглядом и вернулся к микроскопу. Эмили перехватила этот взгляд и ничего не сказала, только чуть выпрямила спину.
Так работают люди, нашедшие общий ритм, молча, без команд, каждый знает, что делает другой, и доверяет.
— Восемь образцов, — сказал Чен, не отрываясь от окуляров. — Шесть подлинников, два предположительных подделки. Инфракрасная спектроскопия на грунтовку и связующее, газовая хроматография на масло, стереомикроскопия на пигменты. — Помолчал. — Результаты будут завтра утром. Если Эмили останется помочь, может, к вечеру.
Эмили посмотрела на Чена.
— Останусь.
Не спросила, не предложила, а сказала, как само собой разумеющееся. Чен кивнул, как будто другого ответа не ожидалось.
Я застегнул портфель.
— Спасибо. Звоните, когда будет готово. Ты знаешь мой домашний номер.
Вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре царила тишина подвала, только гудели лампы. За дверью «В-12» слышались тихие голоса, стук пинцета о предметное стекло, щелчок переключателя спектрофотометра.
А пока мне надо домой. Горячий душ, банка супа «Кэмпбеллс» из холодильника, звонок Николь. Выходной. Если выходные бывают у агентов ФБР, работающих над делом мертвого художника.

----------

Глава 23 Краски

Глава 23 Краски
Звонок раздался в половине восьмого вечера, когда я сидел на кухне с банкой томатного супа «Кэмпбеллс», разогретого на плите, и куском белого хлеба «Уандер Бред».
Николь позвонила десять минут назад, у нас состоялся короткий разговор, всего три фразы: «Как дело?» — «Жду результатов от лаборатории.» — «Позвони, когда получишь.»
Щелчок. Конец звонка. Николь Фарр экономила слова, как патроны, каждое на счету, ни одного впустую.
Телефон на стене кухни черный, дисковый, «Уэстерн Электрик», трубка тяжелая, как кирпич. Я снял после первого звонка.
— Итан. — Голос у Чена ровный, без спешки, но с той особой нотой, какая появляется, когда результат получился чище, чем он ожидал. — Приезжай. Готово.
— Буду через двадцать минут.
Оставил суп недоеденным, натянул куртку и вышел.
«Фэрлэйн» завелся с третьего раза, все-таки октябрь, сырость и аккумулятор слабеет. Пятнадцать минут езды по пустым субботним улицам, мимо Дюпон-серкл с фонтаном, Фаррагут-сквер с памятником адмиралу и темного здания Белого дома за оградой.
Знакомый маршрут: Пенсильвания-авеню, служебный вход, удостоверение и лестница вниз. Пожарная дверь, бетонные ступени, зеленая краска на стенах, плафоны в решетках. Запах химии, нарастающий с каждым пролетом. Дверь «В-12».
Постучал. Вошел.
Чен и Эмили сидели рядом за рабочим столом. На столе порядок, все разложено с военной точностью.
Восемь предметных стекол в пронумерованном лотке, шесть пустых конвертов в стопке, два холста Коула у стены на полу, лабораторный журнал раскрыт на чистой странице, и две ленты самописца, развернутые на длину стола, прижатые по краям стеклянными бутылочками с реактивами.
Чен встал, когда я вошел. Эмили осталась сидеть, блокнот на коленях, карандаш в руке. На щеке у нее виднелся смазанный след чернил от маркера, засохший и забытый.
Рабочий след, какой остается, когда протираешь лицо тыльной стороной ладони, не замечая, что на пальцах маркер. Чен, вероятно, заметил, но ничего не сказал.
— Садись, — сказал Чен.
Я придвинул лабораторный табурет, сел напротив. Чен взял первую ленту, развернул передо мной. Миллиметровая бумага, тонкое перо самописца прочертило спектральную кривую, ряд пиков и впадин, каждый соответствует определенной химической связи в составе вещества.
— Первая лента это грунтовка, — сказал Чен. — Шесть образцов из студии Рейна, подлинные работы, разные годы, от шестьдесят девятого до семьдесят второго. Все шесть дают идентичный профиль. — Он провел кончиком карандаша по кривой, указывая на характерные пики. — Вот здесь, в области девятисот — тысячи обратных сантиметров, пик поглощения оксида цинка. Цинковые белила. Классический пигмент, используется с девятнадцатого века, дороже титановых, но дает теплый прозрачный тон, идеальный для грунтовки под масляную живопись. — Палец сместился правее. — А здесь, в области тысячи семисот пятидесяти, сложноэфирная связь, характерная для льняного масла холодного отжима. Нерафинированного. Холодный отжим сохраняет натуральные смолы, дает маслу густоту и запах, тот самый ореховый, чуть горьковатый. Между прочим, я недавно читал книгу про торговцев в древнем Вавилоне, тогда кунжутное масло было очень ходовым товаром, поставки для храмов золотое дно.
Он задумался, хмыкнул, переложил ленту и взял вторую.
— Теперь два образца с полотен Коула. Те самые, за девятнадцать тысяч.
Кривая на второй ленте шла по-другому. Не кардинально, общий рисунок похож, пики расположены в тех же диапазонах, но высота, ширина и форма нескольких ключевых пиков отличались. Для неспециалиста разница едва заметна. Для Чена как разница между «ре» и «ми» для скрипача.
— Грунтовка на титановых белилах, — сказал Чен, указывая карандашом. — Вот пик диоксида титана, в области четырехсот — пятисот. Титановые белила вошли в массовое производство после войны, дешевле цинковых раза в три, укрывистость лучше, но тон холоднее и плотнее. Промышленный стандарт для готовых грунтованных холстов, тех, что продаются в магазинах для художников, «Фредрикс» или «Утрехт», по два-три доллара за ярд.
— Рейн не пользовался готовыми холстами?
— Нет. Рейн грунтовал сам, вручную. Цинковые белила, разбавленные льняным маслом холодного отжима, два слоя, каждый после просушки предыдущего, неделя между слоями. Это наследие старой школы, так грунтовали в девятнадцатом веке, так учили в Художественной лиге Нью-Йорка до шестидесятых. Рейн окончил Лигу в шестьдесят первом и с тех пор не менял метод. Девять лет одна и та же грунтовка, одно и то же масло.
— А подделки?
— Готовый холст. Фабричная грунтовка. Титановые белила, обычное льняное масло горячего отжима, рафинированное. — Чен положил карандаш на стол. — Человек, писавший полотна Коула, не грунтовал холсты сам. Покупал готовые. Либо не знал о методе Рейна, либо не потрудился воспроизвести его.
— А пигменты?
Чен кивнул Эмили. Она открыла блокнот на нужной странице и прочитала, ровно, четко, как на защите дипломной работы:
— Красочный слой. Сравнение шести подлинных образцов с двумя образцами Коула. Кадмиевый желтый, в подлинниках профиль соответствует марке «Вильямсберг», американское производство, мелкосерийное, ручное перетирание пигмента, характерный широкий пик сульфида кадмия с примесью бария. В полотнах Коула кадмиевый желтый марки «Грамбахер», фабричный, профиль уже, чище, без бариевой примеси. Разница стабильная на обоих образцах. — Перевернула страницу. — Ультрамарин совпадает. На обоих образцах «Виндзор энд Ньютон», стандартная серия. Черная «слоновая кость» тоже совпадает. Белила в красочном слое, в подлинниках цинковые, как в грунтовке. В полотнах Коула титановые.
Эмили подняла глаза от блокнота и посмотрела на меня.
— Два производителя используют кадмий из разных источников. «Вильямсберг» покупает сульфид кадмия у мелкого поставщика в Коннектикуте, добавляет барит как наполнитель. «Грамбахер» у крупного, «Америкэн Цинк энд Кемикал», без барита. Спектрофотометр видит разницу. Невооруженный глаз нет.
Чен посмотрел на нее. Короткий взгляд, не проверяющий, не контролирующий, а тот, каким смотрят на человека, сказавшего ровно то, что сам собирался сказать. Одобрение, выраженное без единого слова.
Потом повернулся ко мне.
— Итан. Грунтовка разная. Масло тоже разное. Один из ключевых пигментов от другого производителя. Общий красочный стиль похож, но химический состав не совпадает по трем позициям из пяти. — Пауза. — Это не Рейн. Полотна написаны другим человеком, на другом холсте и другими красками. Я в этом уверен, как в себе.
Я смотрел на две ленты, лежащие рядом на столе. Две спектральные кривые с двумя подписями, невидимыми глазу, но абсолютные для прибора.
Финч, оценщик с тридцатилетним опытом, увидел разницу через лупу, по форме мазка и углу кисти. Чен увидел через спектрофотометр, по длине волны и высоте пика поглощения. Два разных инструмента, глаз и прибор, пришли к одному выводу.
Полотна, проданные Коулу за девятнадцать тысяч долларов как работы Виктора Рейна, но написанные кем-то другим. Кем-то, кто пользуется фабричными холстами и красками «Грамбахер» вместо «Вильямсберг».
Кто этот человек пока неизвестно. Но теперь у меня на руках не суждение оценщика, не голое высказывание «это не его рука в деталях». Теперь есть химический анализ. Цифры. Кривые. Доказательство, годное для федерального суда.
— Спасибо, — сказал я. — Оба заключения мне на стол в письменном виде, с подписями, датами, номерами приборов. Стандартный формат экспертного заключения ФБР, для прокуратуры.
— К понедельнику, — сказал Чен.
— Договорились.
Я встал и убрал ленты в папку. Посмотрел на Чена и Эмили, до сих пор находившихся рядом, за столом, в окружении блокнотов, предметных стекол и пустых конвертов.
Суббота, восемь вечера, подвал без окон, лампы дневного света, запах формалина и льняного масла. Два человека, проработавшие весь день, вместе, в тишине, в ритме, понятном только им, и нашедшие ответ, невидимый миру, но ясный, как нота камертона.
— Идите домой, — сказал я.
Чен посмотрел на Эмили. Она посмотрела на него. Это заняло всего секунду, короткую, мгновенную, когдарешение принимается без обсуждения.
— Идем, — сказала Эмили. И начала снимать халат.
Я вышел, закрыв за собой дверь. Поднялся по лестнице, вышел на Пенсильвания-авеню.
Октябрьский вечер, тусклые фонари, редкие машины, запах палых листьев. Набрал номер Николь из телефона-автомата у входа в здание ФБР, потратив десять центов. Услышал гудок, затем щелчок.
— Как результаты? — Николь не теряла времени.
— Подделки. Лаборатория подтвердила. Грунтовка, масло, пигменты, все разное. Кто-то писал на фабричных холстах красками «Грамбахер», а Рейн всю жизнь пользовался «Вильямсберг» и грунтовал сам.
— И что дальше?
— Дальше галерея Шоу. Нужно понять, кто писал эти сорок одно полотно целых три года и куда шли деньги. И нужно понять, почему Рейн мертв.
Пауза на том конце. Потом Николь сказала:
— Приезжай. Кофе на плите.
Я повесил трубку, сел в «Фэрлэйн» и поехал в Фогги-Боттом. По дороге через Джорджтаун, мимо закрытых витрин и каменных фасадов, университетского кампуса с горящими окнами библиотеки, перебирая в уме следующие шаги.
Николь открыла дверь до того, как я постучал, услышала шаги на лестнице, или просто знала, что я приеду после звонка, и ждала у двери, хотя никогда бы в этом не призналась.
Одета в домашнее, серая армейская футболка, великоватая, до середины бедра, из тех, что выдают на базовой подготовке и потом таскают до дыр. Темные спортивные брюки, босые ноги на линолеуме.
Волосы убраны в короткий хвост, лицо умытое, без косметики. Кобуры на крюке у двери нет, значит, разрядила и убрала в ящик тумбочки, как делала по выходным, когда на следующее утро не нужно на службу.
— Заходи.
На кухонном столе раскрытая «Вашингтон Пост», субботний выпуск, толстый, с цветным приложением. Газета раскрыта не на первой полосе с Уотергейтом, а на третьей странице второй тетрадки, там, где региональные новости, криминальная хроника.
Николь читала прессу как агент, а не как обыватель. Первая полоса, где политика, можно пропустить. Третья страница, про происшествия, надо прочитать.
Она прошла к плите, не спрашивая, ел ли я. Просто достала из холодильника «Фриджидэр» четыре яйца, масло, нарезанный хлеб.
Зажгла конфорку, поставила чугунную сковородку, бросила кусок масла, оно зашипело, поплыл теплый сливочный запах. Разбила яйца одной рукой, сразу два, точным движением, отработанным на армейских кухнях или на ферме в Вермонте, где завтрак на шесть человек готовят до рассвета.
На плите стоял кофейник. Я потянулся к нему, налил в чашку.
Кофе горький, густой, простоявший несколько часов, пережженный, крепкий до горечи, но горячий. Николь варила кофе утром и не выливала остатки до вечера.
Экономия или привычка. Скорее всего второе, фермерская, деревенская, зачем выливать, если можно подогреть.
Яичница приготовилась за три минуты. Николь сдвинула ее на тарелку, добавила два куска хлеба, поставила передо мной. Себе не положила, видимо, ела раньше.
— Рассказывай, — сказала она, садясь напротив, подтянув ногу под себя, держа в руках чашку с тем же горьким кофе.
Я рассказал подробнее, опуская детали, которые Николь не полагалось знать из-за тайны следствия. Коротко, по цепочке, про Коула и Бостон, про два полотна за девятнадцать тысяч.
Описал студию Рейна на Гранд-стрит и шесть образцов для лаборатории. Результат подтвердился, грунтовка разная, масло разное, один из пигментов от другого производителя. Эьто подделки.
Николь слушала, не перебивая. Глаза на мне, кофе в руках, неподвижная и сосредоточенная. Когда я закончил, задала только два вопроса.
— Сколько полотен прошло через галерею?
— По оценке около сорока. Точное число узнаю из бухгалтерии.
— Рейн получал деньги?
— Неизвестно. Расписки в получении есть, но подписи нужно проверить. Если кто-то подписывал за Рейна, он мог не видеть ни цента. Или видеть, но меньше, чем думает Коул.
Николь кивнула. Отпила кофе. Потом потянулась к газете на столе, перевернула страницу и ткнула пальцем в заметку внизу правой колонки.
Заметка мелкая, шесть строк: «Ограбление галереи „Мидтаун Арт“ на Чарльз-стрит в Балтиморе. Похищены четыре картины стоимостью около сорока тысяч долларов. Подозреваемые не установлены. Расследование ведет полиция Балтимора.»
— Балтимор, — сказала Николь. — На прошлой неделе. Ограбление галереи. Четыре картины. — Посмотрела на меня. — Стоит проверить, один звонок в балтиморское отделение, сравнить списки покупателей. Если кто-то из клиентов «Мидтаун Арт» покупал и у Шоу, это пересечение.
Я поставил вилку на край тарелки.
— Николь, это другое дело. Ограбление это физическая кража, другая механика и люди. У меня мошенничество с подделками и, возможно, убийство. Не стоит распылять внимание на каждую галерейную историю в газете. Разные преступники, мотивы и методы.
Она выслушала. Спокойно, не перебивая, с тем ровным выражением лица, какое появлялось, когда ей объясняли очевидные вещи. Потом сказала, тем же тоном, только чуть короче:
— Один звонок. Десять минут. Если не совпадает, тогда забудь.
— Мир подделок и мир краж разные миры. Подделки требуют тихих и долгих действий, определенного уровня интеллекта. Ограбления проводятся грубо, быстро и на виду у всех. Люди, организующие многолетнюю схему с десятками полотен, не лезут через окно галереи ночью с монтировкой.
— Я не говорю, что одни и те же люди. Я говорю, что один звонок покажет, пересекаются ли покупатели. Если да, то это нить. Если нет, ты потеряешь всего десять минут.
Я открыл рот, чтобы сказать еще что-то, и остановился на полуслове. Аргумент, уже сложившийся в голове, рассыпался, не успев дойти до языка, потому что она права.
Всего один звонок. Десять минут. Никакого риска, минимальные затраты, потенциальная зацепка.
Простейшая арифметика расследования гласит, что если проверка занимает всего десять минут, а потенциальный результат намного больше, то надо проверить. Не обсуждай, не спорь, не строи теории. Проверяй.
Она смотрела на меня. Тот же ровный взгляд, бездонные карие глаза, без нажима и без ожидания. Просто смотрела и ждала, когда я приду к выводу, к которому она пришла тридцать секунд назад.
— Позвоню в понедельник, — сказал я.
— Хорошо.
Ни торжества. Ни тени улыбки. Ни малейшего намека на слова «я же говорила».
Она просто взяла пустую чашку со стола, пошла к раковине, открыла воду, помыла чашку, и поставила на сушилку. И пошла жить дальше в мире, где вопрос решен, закрыт и не требует обсуждения.
Вот что меня раздражало. Не ее правота, а кое-что другое.
Николь даже не заметила, что спор вообще состоялся. Для нее существовал один момент: «я сказала, все верно, теперь двигаемся дальше». Все промежуточное, возражения, аргументы, контраргументы, прошло мимо нее, как шум за окном, не относящийся к делу.
Пока я строил доводы и подбирал формулировки, она уже стояла у раковины и мыла чашку. Подумала один раз, точно и коротко.
И пошла дальше. Без остановки, без оглядки. Также, как бегала, три мили разминка, настоящая работа после шести. Также как стреляла, пять из пяти в десятку, без промаха и повторов.
Я доел яичницу. Отнес тарелку к раковине, где Николь домывала чашку.
— Ты всегда права, — сказал я.
Николь закрыла кран. Поставила чашку на сушилку. Вытерла руки белым, вафельным полотенцем, висящим на крючке у плиты. Повернулась.
— Не всегда, — сказала она. — Но когда права, не вижу смысла делать вид, что нет.
И ушла в комнату, к дивану и газете, к оставшимся двадцати страницам «Вашингтон Пост» с региональными новостями, криминальной хроникой и расписанием телепрограмм на воскресенье.
Прошла мимо меня, босая, в армейской футболке, с серебряной цепочкой с подковкой на шее. прошла и не обернулась, потому что разговор закончен, чашка вымыта и мир продолжается ровно с того места, где все началось.
Я остался у раковины с пустой тарелкой и полотенцем в руках. Вытер тарелку, поставил в шкаф. Налил себе еще кофе, горького, перестоявшего, крепкого, и сел за стол.
Из комнаты доносился шорох газетных страниц. Николь читала, подтянув ноги на диван, над плечом у нее горела лампа с желтым абажуром. За окном ночной Потомак, огни Росслина, послышался далекий гудок баржи.
В понедельник я все-таки позвоню в балтиморское отделение. Возьму список покупателей «Мидтаун Арт» и сравню со списком покупателей «Шоу Контемпорари».
Если пересечение есть это нить. Если нет то это всего десять потерянных минут.
Я отпил кофе. Горький, густой и пережженный. Но горячий. Этого достаточно.

----------

Глава 24 Морг

Глава 24 Морг
Понедельник начался со звонка в балтиморское отделение.
Звонок действительно занял десять минут, как и обещал Николь. Агент Донован, мой знакомый, с хриплым ирландским голосом, перезвонил через двадцать минут с ответом.
Отправил список покупателей галереи «Мидтаун Арт» на Чарльз-стрит, пострадавшей от ограбления, восемнадцать фамилий, полученных от владельца. Я сверил с тем, что имел по делу Коула, имя бостонского галерейщика, адрес «Шоу Контемпорари», пять клиентов из заявления Коула, которых он называл по памяти как тоже покупавших у Шоу.
Ни одного совпадения. Разные списки, люди и миры, Николь оказалась неправа. Впервые на моей памяти.
Я набрал номер Фогги-Боттом, но трубку никто не снял, восемь утра, она уже на дежурстве, наверное стоит в коридоре какого-нибудь правительственного здания, рука на кобуре, глаза на двери.
Вечером расскажу. Ей полезно, подумал я, и тут же поймал себя на мелочности, недостойной взрослого человека.
Николь предложила проверку, это ничего не дало, потрачены десять минут, ровно столько, сколько она и говорила. Она все равно права в том, что стоило проверить.
Закрыл тему. Взял портфель и поехал на Юнион-стейшн.
Нью-йоркский городской морг на Первой авеню, 520, здание из бурого кирпича, построенное в начале века, с плоской крышей и решетками на окнах первого этажа. Район Бельвью, рядом одноименная больница, знаменитая на весь Нью-Йорк и не только психиатрическим отделением.
Запах в вестибюле формалин, хлорка и что-то под ними, глубже, сладковатое, от чего перехватывает горло на первом вдохе и к чему привыкаешь на третьем. Запах, общий для всех моргов мира, от Вашингтона до Нью-Йорка, от семьдесят второго до двадцать пятого года.
Дежурная на первом этаже, чернокожая женщина лет пятидесяти, в очках с цепочкой, за стеклянным окошком, посмотрела на удостоверение и позвонила наверх по внутреннему телефону. Через три минуты по лестнице спустился патологоанатом.
Доктор Эдвард Фишер, шестьдесят два года. Невысокий, сутулый, седые волосы зачесаны назад, лицо усталое, не от бессонницы, а от тридцати лет работы в помещении, куда людей привозят в горизонтальном положении.
Белый халат, мятый, с пятнами йода на манжете. Из нагрудного кармана торчит авторучка «Бик» и сложенный листок бумаги. Руки крупные, с короткими ногтями, руки человека, привыкшего работать скальпелем восемь часов в день.
— Специальный агент Митчелл? — Рукопожатие крепкое и сухое. — Фишер. Мне звонили из вашего нью-йоркского отделения. Дело Рейна.
— Спасибо, что приняли, доктор.
— Пойдемте ко мне. Здесь не лучшее место для разговоров.
Кабинет на втором этаже маленький, с одним окном на Первую авеню, заваленный бумагами. Стопки папок на столе, на полу, на подоконнике.
Металлический шкаф для документов, все четыре ящика полуоткрыты, из каждого торчат края картонных скоросшивателей. На стене медицинский плакат с изображением человеческого тела в разрезе, пожелтевший, приколотый кнопками.
Рядом фотография, молодой Фишер в армейской форме, служба в медицинском корпусе, Корея, начало пятидесятых.
Фишер сел за стол, раздвинул стопки папок, нашел нужную, тонкую, в коричневой обложке, и вытянул к себе.
— Рейн, Виктор. Сорок семь лет. Обнаружен двадцать третьего сентября, студия на Гранд-стрит, 147, третий этаж. Обнаружил сосед, Поль Жерар, французский художник, живет этажом выше. Позвонил в полицию в семь сорок утра. Патруль прибыл в восемь ноль пять. Тело на полу в жилой зоне студии, рядом с кроватью, положение на спине, руки вдоль тела. Рядом на столе пустая бутылка виски «Уайлд Таркей» и пустая упаковка «Секонала», рецептурный барбитурат, тридцать капсул по сто миллиграмм.
Фишер раскрыл папку, достал лист, протокол токсикологического исследования. Стандартный бланк нью-йоркского морга, машинопись, штамп лаборатории.
— Токсикология, секобарбитал, активное вещество «Секонала», в крови, концентрация четыре и два десятых микрограмма на миллилитр. Летальная доза начинается с трех. Плюс этанол, алкоголь ноль целых двадцать восемь сотых процента. Достаточно для выраженного опьянения, но не летально само по себе. Комбинация барбитуратов и алкоголя, угнетение дыхательного центра, остановка дыхания, смерть. Стандартная картина передозировки. Квалификация самоубийство.
Фишер закрыл папку и положил руки поверх нее. Посмотрел на меня с выражением, говорящим само за себя: «Вот и все, что есть. Зачем вы пришли?»
— Доктор Фишер, вы проверяли соотношение концентрации барбитуратов и алкоголя по тканям?
Фишер приподнял бровь.
— Что вы имеете в виду?
— Концентрация секобарбитала в крови составляет четыре и два. А в тканях печени?
Фишер посмотрел на протокол. Перелистнул страницу.
— Тканевый анализ… Стандартная панель включает кровь и мочу. Берутся тканевые образцы, печень и почки, но анализируются только при особых показаниях. В данном случае показаний не было, картина однозначная, барбитураты плюс алкоголь, передозировка.
— То есть тканевый анализ не проводился.
— Нет. Не проводился.
— Доктор, я объясню, зачем спрашиваю. — Я подвинул стул ближе к столу. — Когда человек сам принимает барбитураты и запивает алкоголем, оба вещества поступают в организм примерно одновременно. Барбитураты из желудка всасываются в кровь за двадцать-тридцать минут. Алкоголь быстрее, за десять-пятнадцать. Оба попадают в печень для метаболизма в близкие временные окна. Печень обрабатывает и то и другое параллельно. В результате соотношение концентраций в крови и в тканях печени примерно пропорционально, если в крови четыре микрограмма барбитурата и ноль двадцать восемь процента алкоголя, то в печени пропорционально больше обоих, потому что печень аккумулирует их.
Фишер слушал. Лицо неподвижное, каменное, но в глазах интерес, тот особый интерес, какой загорается у опытного врача, когда коллега говорит что-то, чего он не слышал раньше.
— Теперь второй вариант, — продолжил я. — Барбитураты растворяют в алкоголе заранее, скажем, в бутылке виски, и дают жертве. Человек пьет виски, не зная, что в нем таблетки. Алкоголь поступает в организм первым, начинает метаболизироваться в печени. Барбитураты поступают вместе с алкоголем, но всасываются медленнее, потому что растворены в жидкости, а не приняты в капсулах. К моменту, когда барбитураты достигают печени, алкоголь уже частично переработан, печень справляется с ним раньше. В результате профиль тканевых концентраций другой, потому что барбитуратов в печени непропорционально больше, чем в крови, а алкоголя непропорционально меньше. Печень «поймала» барбитураты позже и накопила их, а алкоголь уже прошел первый цикл метаболизма.
Тишина. За окном загудел клаксон на Первой авеню, сирена «Скорой» из Бельвью, обычный нью-йоркский фон.
Фишер сидел неподвижно, держа руки на папке. Лицо не изменилось, но я видел, как зрачки сузились, признак сосредоточенности, перехода из режима «слушаю» в режим «анализирую».
— Вы хотите сказать, — произнес он медленно, — что по разнице концентраций в крови и тканях можно определить, принял человек таблетки сам или они попали в организм через алкоголь?
— Вот именно.
— Этого нет ни в одном учебнике, известном мне.
— Нет. Пока нет. То есть… я хотел сказать, что биохимия метаболизма барбитуратов и этанола изучена достаточно, чтобы вывод следовал из имеющихся данных. Печень обрабатывает этанол через алкогольдегидрогеназу, барбитураты через систему цитохрома Р-450. Это разные ферментные пути с разной скоростью. Если оба вещества поступают одновременно, они конкурируют за ресурсы печени, и накапливаются пропорционально. Если поступают в разное время, то накапливаются непропорционально. Разницу можно измерить.
Фишер молчал. Десять секунд, пятнадцать.
Потом встал, подошел к книжному шкафу у стены, с двумя ярусами, забитыми справочниками и журналами, и вытянул толстый том в синей обложке: «Гудман и Гилман. Фармакологические основы терапевтики. Четвертое издание, 1970».
Открыл на закладке, пробежал глазами страницу. Закрыл. Поставил обратно.
— Цитохром Р-450 и алкогольдегидрогеназа, — повторил он, скорее себе, чем мне. — Конкурентное ингибирование при совместном приеме. Да, это описано. Но никто не применял это в судебной токсикологии. Никто не проверял тканевые концентрации с целью отличить одновременный прием от последовательного.
— Именно поэтому убийца выбрал этот метод.
Фишер посмотрел на меня поверх очков. Долго, секунд пять, оценивающе, как смотрят на человека, произнесшего то, что перечеркнуло три недели после уже закрытого дела и поставило под сомнение подпись патологоанатома под заключением «самоубийство».
— Агент Митчелл, — сказал он. — Откуда вы это знаете? Это явно не материал академии ФБР. Это даже не материал ни одного криминалистического курса, о каком мне известно.
— Читал, — сказал я. — В европейских криминалистических обзорах. Не помню где именно.
Фишер не стал уточнять, не потому, что поверил, а потому, что вопрос «откуда» не имел значения. Значение имел только вопрос «прав ли он».
— Тканевые образцы Рейна сохранились? — спросил я.
Фишер кивнул.
— Стандартная процедура, образцы печени, почек и желудочного содержимого хранятся в формалине шесть месяцев после закрытия дела. Прошло только три недели, все еще на месте.
— Нужно повторное вскрытие с расширенной химией. Тканевый анализ печени и почек на секобарбитал, с определением концентрации на грамм ткани. То же для этанола. Сравнение тканевых концентраций с концентрациями в крови. Если соотношение непропорциональное, барбитураты поступили отдельно от алкоголя. Если пропорциональное, то одновременно.
Надо отдать должное, Фишер не стал спорить и сел обратно за стол. Открыл папку Рейна, перечитал протокол.
Потом достал из ящика стола чистый бланк, запрос на повторное исследование, стандартная форма городского морга Нью-Йорка, и начал заполнять от руки, авторучкой «Бик», мелким аккуратным почерком.
— Три дня на анализ, — сказал он, не поднимая головы. — Может, четыре. Зависит от загрузки лаборатории.
— Три дня нормально.
Фишер дописал, поставил подпись, оторвал копию, протянул мне.
— Специальный агент Митчелл.
— Да?
Он снял очки, протер стекла полой халата, надел обратно. Посмотрел на меня, не как патологоанатом на агента, а уже как один профессионал на другого.
— Если вы правы, и я подозреваю, что вы правы, то три недели назад я подписал заключение «самоубийство» для человека, убитого барбитуратами, растворенными в виски. И нью-йоркская полиция закрыла дело по моей подписи за три дня. — Он помолчал. — Я работаю в этом морге двадцать семь лет. Две тысячи вскрытий в год, может больше. И ни разу, ни одного раза, мне не приходило в голову проверить тканевое соотношение барбитуратов и алкоголя. Потому что этому не учат. Потому что об этом никто не пишет. Потому что до сегодняшнего дня этот вопрос не существовал.
Он убрал папку в ящик, закрыл и повернул ключ.
— Три дня. Я позвоню вам.
Я встал, пожал ему руку и вышел. В коридоре стоял тот же запах формалина и хлорки, те же стены цвета больничной зелени, те же решетки на окнах. На первом этаже дежурная поправила очки и не подняла головы, когда я прошел мимо.
На Первой авеню в самом разгаре нью-йоркский полдень. Такси и грузовики сновали туда-сюда, толпа кишела у Бельвью.
Я прошел два квартала до телефона-автомата на углу Двадцать шестой улицы, опустил десять центов и позвонил Дэйву в вашингтонский офис.
— Фишер сделает повторный тканевый анализ. Через три дня. Если профиль барбитуратов не совпадает с одновременным приемом, дело переквалифицируется из самоубийства в убийство.
— И что тогда?
— Тогда в галерею «Шоу Контемпорари». Шоу продавал подделки и получил за три с половиной сотни тысяч. Рейн решил выйти из схемы. Через две недели Рейн покончил жизнь самоубийством. Слишком удобное совпадение.
— А если анализ покажет одновременный прием? Если все-таки он и вправду покончил жизнь самоубийством?
— Тогда это мошенничество без убийства. Шоу сядет за подделки, а Рейн останется самоубийцей.
Пауза в трубке. Потом Дэйв:
— Ты не веришь, что он сам убил себя.
— Нет конечно.
— Почему?
— Я же говорил. Кисти промыты, Дэйв. Краски расставлены. Чистый холст на мольберте. Человек не моет кисти, если собирается умереть.
Молчание на том конце длилось пару секунд. Потом Дэйв сказал:
— Ладно. Ждем три дня. Надеюсь ты прав. Впрочем, ты всегда прав.
Я повесил трубку. Вышел на тротуар. Нью-Йорк гудел вокруг.
Из морга на Первой авеню до Мэдисон-авеню двадцать минут на такси, через Сорок вторую улицу, мимо Грэнд-Сентрал с бронзовыми часами над входом и толпой у дверей. Потом на север, мимо Парк-авеню с ее каменными фасадами и швейцарами в ливреях, мимо витрин ювелирных магазинов и антикварных лавок.
Мэдисон-авеню между Шестьдесят восьмой и Семьдесят девятой галерейный квартал Нью-Йорка. Не Сохо с чугунными лофтами и молодыми художниками в джинсах, а верхний Ист-Сайд, где искусство продается за деньги, в которых никто не сомневается, людям, привыкшим к тому, что красота стоит дорого. Витрины в мраморных рамах, медные таблички на дверях, тротуар чистый, никакого мусора, полицейский на углу не для безопасности, а для декорации.
«Шоу Контемпорари» находилось на Мэдисон-авеню, 847, между Шестьдесят девятой и Семидесятой. Фасад из белого камня, двойная стеклянная дверь с латунными ручками, витрина с одним полотном, большим, ярким, абстрактным, подсвеченным так, что цвета пылали даже через уличное стекло.
Над дверью вывеска, лаконичная, в стиле, не допускающем сомнений в классе заведения: «SHAW CONTEMPORARY», черные буквы на белом фоне, шрифт без засечек, простой и дорогой одновременно.
Я пришел без звонка, без предупреждения и без договоренности. Стеклянная дверь бесшумно открылась, тут пневматический доводчик, тихий, как в хорошей гостинице.
Внутри просторно, потолки в четырнадцать футов, паркет из светлого дуба, стены выкрашены матовой краской цвета сливок. На стенах картины, через равные промежутки, каждая подсвечена направленным светильником.
Абстракции, крупные, от трех до пяти футов по длинной стороне, в тонких рамах из темного дерева или совсем без рам, натянутые на подрамники и повешенные как есть. Разные стили, разные палитры, но все из одного ценового сегмента, того, где за холст платят тысячи долларов, а не сотни.
Тут своеобразная тишина. Не мертвая, музейная, а живая, галерейная: шорох вентиляции, далекий щелчок выключателя в подсобке, приглушенная музыка из динамиков под потолком, что-то джазовое, «Майлз Дэвис» или «Билл Эванс», я не разобрал.
В дальнем углу за полукруглой стойкой из белого камня сидела молодая женщина, ассистент или секретарь, лет двадцати пяти, в черном платье, короткая стрижка, роскошные серьги, губы тронуты помадой. Подняла глаза от каталога на стойке, улыбнулась.
— Добро пожаловать в «Шоу Контемпорари». Чем могу помочь?
— Специальный агент Митчелл, ФБР. — Я показал удостоверение. — Мне нужен мистер Шоу. По заявлению бостонского клиента.
Улыбка не исчезла, но застыла на полсекунды, едва заметное изменение, как рябь на гладкой воде. Аббревиатура «ФБР» на Мэдисон-авеню звучит не так, как на Говард-роуд в Анакостии или на Норт-Чарльз-стрит в Балтиморе. Здесь она вызывает не страх, а дискомфорт, как пятно на белой скатерти.
— Одну минуту.
Она скрылась за дверью в подсобку. Через полторы минуты дверь раскрылась, и вышел Деннис Шоу.

----------

Глава 25 Шоу

Глава 25 Шоу
Шоу пятьдесят лет или немного больше. Высокий, около шести футов, стройный, но капли лишнего фунта.
Лицо узкое, загорелое, причем загар не вашингтонский, не пляжный, а тот особый нью-йоркский загар, приобретаемый на уикендах в Хэмптонсе и поддерживаемый соляриями на Пятой авеню. Волосы темные с проседью на висках, зачесаны назад, блестят от помады или геля, аккуратно, ни одного волоска не на месте.
Костюм темно-серый, из тонкой шерсти, без единой складки, пиджак на двух пуговицах, нижняя расстегнута, галстук шелковый, темно-бордовый, в мелкий рисунок. Запонки золотые и маленькие. Ботинки черные, кожаные, начищенные до зеркального блеска.
Руки ухоженные, с маникюром, короткие ногти, ни одной трещинки. Явно не руки человека, работающего с краской и холстом. Руки человека, продающего работу других людей и забирающего свою прибыль с этого.
— Агент Митчелл? — Голос ровный, уверенный, с легкой светской хрипотцой, не холодный, не враждебный, скорее вежливо-скучающий, тон человека, привыкшего к тому, что проблемы решаются телефонным звонком адвокату. — Деннис Шоу. Пройдемте ко мне.
Кабинет за галерейным залом, через узкий коридор с фотографиями на стенах. Шоу с клиентами, Шоу на вернисажах, Шоу рядом с картинами, везде улыбки, рукопожатия, бокалы вина или шампанского, правильные люди в правильных костюмах.
Сам кабинет небольшой, но обставленный со вкусом. Стол из темного дерева, кожаное кресло, два гостевых стула с бархатной обивкой, на стене одно полотно, тоже абстрактное, красно-черное, без подписи. На столе хрустальная пепельница с погашенной сигарой, серебряная рамка с фотографией женщины и собаки, стопка каталогов.
Шоу сел за стол, я на стул напротив. Он откинулся в кресле, скрестил ноги, положил руки на подлокотники.
Поза открытая и расслабленная. Человек, привыкший к переговорам, к визитам инспекторов, налоговиков и страховых агентов. Визит агента ФБР это просто еще одна проблема, решаемая улыбкой и документами.
— Мне звонили из вашего нью-йоркского отделения, — сказал Шоу. — По заявлению мистера Коула из Бостона. Должен сказать, я удивлен. Натан наш многолетний клиент, мы всегда прекрасно работали.
— Мистер Коул утверждает, что два полотна, приобретенные у вашей галереи и подписанные именем Виктора Рейна, не принадлежат кисти Рейна. Независимый оценщик подтвердил это.
Шоу поднял брови, аккуратно, на полдюйма, ровно столько, сколько надо, чтобы выразить удивление и пренебрежение одновременно.
— Какой оценщик?
— Гарольд Финч. Бостон. Тридцать лет практики.
— Финч. — Шоу произнес имя так, как произносят имя конкурента, уважаемого, но не любимого. — Финч хороший специалист по импрессионистам. Но вот абстракция не совсем его территория. Тем не менее, если у Натана возникли сомнения, я готов помочь разобраться.
— Мне нужны документы на продажу обоих полотен. Счета-фактуры, расписки о получении оплаты, сертификаты подлинности, если выдавались.
— Разумеется.
Шоу встал, открыл шкаф за столом, темного дерева, с латунным ключом, и достал картонную папку, плоскую, аккуратную, с наклейкой «Коул Н., Бостон, 1970». Внутри четыре листа.
Счет-фактура номер один: «Композиция номер семнадцать, В. Рейн, 1968, масло на холсте, 48 × 36 дюймов. Цена: $9,000.» Дата продажи март 1970. Печать галереи, подпись Шоу.
Счет-фактура номер два: «Черное поле, III, В. Рейн, 1969, масло на холсте, 52 × 40 дюймов. Цена: $10,000.» Дата продажи июнь 1970. Печать, подпись.
И две расписки. Каждая на четверть листа, от руки, на простой белой бумаге: «Получено от галереи „Шоу Контемпорари“ за полотно. Подпись: В. Рейн.» Подпись энергичная, размашистая, с характерным хвостом буквы «Р» и завитком на конце «н».
Я посмотрел на расписки. Две подписи, суммы, полотна. Подписи убедительные, ровные, уверенные, от человека, привыкшего расписываться. Сверить с подлинными расписками или подписями Рейна на холстах это работа для Чена и сравнительного микроскопа «Лейтц».
— Могу я взять копии? — спросил я.
— Конечно. Линда сделает на аппарате. — Шоу вышел, передал папку ассистентке. Он настолько уверен в себе, что даже не потребовал ордер. Вскоре вернулся. — Агент Митчелл, должен сказать, что Виктор Рейн передал мне эксклюзивное право на продажу своих работ в шестьдесят девятом году. Это было устное соглашение, но подтвержденное перепиской. Каждое полотно я получал от него лично, в студии на Гранд-стрит. Каждое с подписью на холсте и распиской в получении оплаты. Сертификаты подлинности не выдавались, у Виктора так не принято, он считал, что достаточно подписи на холсте.
— Сколько полотен вы продали от имени Рейна за последние три года?
— Около тридцати-тридцати пяти. Точное число есть в бухгалтерии, могу предоставить по запросу.
Около тридцати-тридцати пяти. Заниженное число, насколько я помню по плану расследования, через бухгалтерию прошло свыше сорока.
Шоу занизил осторожно, на четверть, не настолько, чтобы ложь бросалась в глаза, но достаточно, чтобы уменьшить масштаб при первом разговоре.
Линда принесла копии, четыре листа, свежие, теплые от ксерокопировального аппарата «Ксерокс 914», громоздкой машины, занимающей полкабинета в подсобке. Я взял их и убрал в портфель.
— Спасибо, мистер Шоу. Еще один вопрос, чистая формальность. Вы общались с Рейном незадолго до его смерти?
Шоу вернулся в кресло. Сел, скрестил ноги, поправил манжету рубашки. Ни одного лишнего движения, каждый жест отмерен, как мазок на дорогом полотне.
— Виделись в начале сентября, в студии. Обсуждали новую серию работ, Виктор писал что-то масштабное, показал два незаконченных холста. Выглядел усталым, но упорно работал. Потом, за неделю до… до случившегося, позвонил и сказал, что хочет обсудить будущее нашего сотрудничества. Договорились встретиться в конце месяца. Не успели.
Голос ровный, с правильной дозой сожаления, не слишком много, не слишком мало. Достаточно, чтобы выглядеть тронутым, но не убитым горем. Профессиональное сожаление, рассчитанное на аудиторию.
Я встал и застегнул портфель. Пожал Шоу руку, отметил, что рукопожатие у него крепкое, сухое и уверенное. Ладонь гладкая, без мозолей, без единой шероховатости.
— Благодарю за сотрудничество, мистер Шоу.
— Всегда рад помочь ФБР. — Улыбка, ровная и дежурная, так улыбаются швейцары в дорогих отелях, официанты в ресторанах на Парк-авеню, люди, сделавшие вежливость частью профессии.
Шоу проводил меня обратно в зал. За стойкой сидела Линда, снова склонившаяся над каталогом, снова с вежливой улыбкой. Джазовая музыка лилась из динамиков, все тот же «Билл Эванс», негромкий и мягкий, как обивка стульев.
Я шел к двери, через весь зал, мимо полотен, направленных светильников, белых стен и светлого паркета. На полпути остановился.
Справа от двери, на стене, отдельно от остальных, висело полотно. Крупное, около четырех на три фута.
Темно-синий фон, почти черный, с прорывами красного и золотого, как закат, увиденный со дна колодца. Густые слои краски, положенные не мастихином, а широкой кистью, каждый мазок виден, каждый слой просвечивает через следующий, создавая глубину, от которой трудно оторвать глаза. Подпись внизу справа, белой краской: «V. Rein 72».
Я остановился перед ним. Не потому что разбираюсь в живописи.
Остановился потому, что картина не отпускала. Что-то в ней, но не цвет, не форма, а тяжесть, плотность, энергия вещества, нанесенного на холст рукой, приковывало взгляд, словно тяжелый музыкальный аккорд, зависший в воздухе после того, как пианист убрал руки с клавиш.
Шоу стоял в двух шагах позади, держа руки в карманах.
— Это Рейн? — спросил я.
— Да. Одна из последних работ. Октябрь семьдесят первого.
Я смотрел на полотно. Долго, секунд десять, может, пятнадцать. Красный прорыв через синее, как рана, как закат, как огонь за окном в ночном городе.
— Красивая, — сказал я.
Ничего больше. Повернулся и вышел.
На Мэдисон-авеню светило октябрьское солнце, желтые листья скопились в водосточных решетках, мимо ездили машины и сновали пешеходы. Я поймал такси, желтый «Чекер», тяжелый, просторный, с кожаным задним сиденьем, и поехал на Пенн-стейшн. Поезд в Вашингтон через сорок минут.
Шоу совсем не нервничал во время встречи. Но это пока. Он думает, что ФБР расследует мошенничество, жалобу бостонского коллекционера, насчет двух подделок и потерянных девятнадцати тысяч долларов.
Неприятно, но решаемо: адвокат, сделка, штраф, может условный срок. Бизнес-расходы.
Он еще не знает, что в подвале здания ФБР на Пенсильвания-авеню лежат спектральные ленты, доказывающие, что подделок не две, а десятки. Не знает, что Фишер в морге проводит повторный тканевый анализ, способный превратить «самоубийство» Рейна в «убийство». Не знает, что промытые кисти в банке из-под «Фолджерс» рассказали больше, чем расписки с поддельными подписями.
Шоу пока спокоен. Пока.
С этим делом пришлось много поездить. Из Нью-Йорка в Бостон.
Оценочная контора Финча располагалась не на Ньюбери-стрит, а в квартале от нее, на Дартмут-стрит, во втором этаже кирпичного таунхауса с зеленой дверью и латунной табличкой: «Г. Финч. Экспертиза и оценка живописи. С 1942 года.» Тридцать лет на одном месте, наверное, даже лупу не менял.
Финч встретил меня у двери, невысокий, сутулый, семидесятилетний. Седые волосы до воротника, круглые очки в стальной оправе, твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, серая жилетка.
Лицо в морщинах, глаза бледно-голубые, водянистые, но острые, глаза человека, тридцать лет изучающего мазки кисти через лупу и видящего то, что не видит никто.
Контора представляла из себя одну комнату, просторную, с двумя окнами на улицу, высоким потолком и запахом старых книг, лака и трубочного табака. Вдоль стен стояли стеллажи с каталогами аукционных домов «Сотбис» и «Кристис» за десятилетия, тяжелые тома в глянцевых обложках, корешки выцветшие от света.
Рабочий стол огромный, дубовый, заваленный фотографиями, лупами разных размеров, справочниками. На стене репродукция Вермеера, «Девушка с жемчужной сережкой», в простой деревянной рамке.
— Специальный агент Митчелл, — сказал Финч, пожимая руку. Ладонь сухая, пальцы длинные и подвижные. — Садитесь. Полагаю, вы приехали не для того, чтобы услышать то, что я уже сказал Коулу.
— Нет. Я приехал, чтобы вы показали мне, где именно разница. Не что, а где. Хочу увидеть своими глазами, в чем тут трюк.
Финч кивнул. Подошел к столу, сдвинул в сторону стопку каталогов, освободив поверхность.
Из шкафа вынул плоскую картонную папку, перевязанную тесьмой, раскрыл. Внутри репродукция подлинного рисунка Рейна, фотография высокого качества, восемь на десять дюймов, глянцевая, черно-белая. Рядом вторая фотография, того же формата, одно из полотен Коула, снятое Финчем при оценке.
Положил оба снимка рядом на стол, под настольную лампу с подвижным плафоном. Включил лампу, направил свет так, чтобы оба снимка освещались равномерно, без теней.
— Посмотрите сюда, — сказал Финч, беря лупу, латунную, ручную, десятикратного увеличения, старую, с потемневшей рукояткой. Протянул мне и указал на участок подлинника. — Вот этот переход, от широкого мазка к детали. Видите форму края?
Я склонился с лупой. Увеличенный фрагмент рисунка, широкий мазок кисти, темный, плотный, и от него, вправо, тонкий, детальный штрих, уходящий в светлую область. Переход от одного к другому, плавный, с характерным сужением, как след лезвия, повернутого на ребро.
— Рейн при переходе от фона к детали всегда разворачивал кисть одинаково, — сказал Финч, и голос приобрел ту размеренную, лекционную интонацию, какая появляется у людей, объясняющих то, что знают лучше всего на свете. — Угол наклона кисти к холсту примерно тридцать градусов. Не двадцать, не сорок, а тридцать. Это видно по форме края мазка, при тридцати градусах щетина оставляет характерную «ступеньку», короткий прямоугольный уступ на границе между широкой частью и узкой. Как отпечаток. У каждого художника уникальная манера держать кисть, и Рейн не менял ее двадцать лет. Это подпись. Не та, что на холсте, а настоящая, невидимая, невоспроизводимая, вписанная в каждый сантиметр красочного слоя.
Финч переместил лупу на второй снимок, полотно Коула.
— Теперь сюда. Тот же тип перехода, от широкого мазка к детали. Общая форма похожа. Цвет правильный и плотность правильные, направление верное. Человек, писавший это, знал манеру Рейна и копировал ее грамотно. Но посмотрите на край.
Я посмотрел. Тот же переход, та же зона. Но край мазка другой. Не «ступенька», а плавное сужение, без уступа, скругленное, как мазок человека, держащего кисть под большим углом, ближе к сорока пяти градусам.
— Копиист видит общую картину, — сказал Финч. — Форму, цвет и композицию. Глаз перенимает результат, а не процесс. Но кисть это продолжение руки, и рука держит ее так, как привыкла, не так, как привык другой человек. Переучить угол наклона невозможно это как изменить походку. Можно притвориться, но через десять шагов вернешься к прежним навыкам.
Он выпрямился и убрал лупу на стол.
— Агент Митчелл. Это не доказательство для суда. Ни один судья не примет показания семидесятилетнего оценщика про угол наклона кисти в тридцать градусов как основание для обвинения. Это субъективная экспертиза, и адвокат защиты порвет ее за пять минут.
— Знаю.
— Но это правда.
— Я знаю, мистер Финч. Доказательство для суда у меня будет от лаборатории.
Финч посмотрел на меня. Бледно-голубые глаза, под ними глубокие морщины, результат тридцати лет работы с лупой над холстами.
— У вас есть криминалистическая лаборатория, способная анализировать холсты? Хотя вы же ФБР, у вас должно быть.
— Да. Инфракрасный спектрофотометр, газовый хроматограф. Грунтовка, пигменты, масло. Цифры, а не мнения.
Финч кивнул.
— Хорошо. Цифры и мнения разные дороги к одному месту. Главное прийти. — Он помолчал. — Я знал Виктора пятнадцать лет. Мы не были друзьями, просто знакомые по выставкам, вернисажам, тем нью-йоркским вечерам, где люди в костюмах пьют вино и разговаривают о цвете. Он рисовал честно. Без расчета, без оглядки на рынок. Рисовал так, как слышал музыку, изнутри, для себя, а потом отдавал людям. И кто-то это украл. Украл его внутреннюю музыку, понимаете?
Я убрал блокнот. Пожал Финчу руку и вышел на Дартмут-стрит. Вокруг раскинулся осенний Бостон, всюду кирпичные фасады, запах палых листьев и аромат кофе из кафе на углу. Такси до Южного вокзала, потом «Амтрак» до Нью-Йорка, потом назад в Вашингтон.
Нью-йоркское отделение ФБР сработало быстро. Судебный запрос на финансовые документы галереи «Шоу Контемпорари» оформили через федерального прокурора Южного округа Нью-Йорка в четверг.
В пятницу утром агент Макинтайр, тот самый, через которого я пробивал номер фургона по делу о бомбе, приехал на Мэдисон-авеню с ордером и забрал бухгалтерию.
Три картонных коробки, каждая размером примерно два на полтора фута, набитых папками, квитанциями, счетами-фактурами, расписками, банковскими выписками и налоговыми формами. Три года работы галереи «Шоу Контемпорари», с осени шестьдесят девятого по осень семьдесят второго, в картоне и бумаге.
Коробки привезли в вашингтонский офис в субботу утром спецпочтой. Я и Дэйв разложили содержимое на столе конференц-зала, длинном, на двенадцать мест, накрытом зеленым сукном, где обычно проводились совещания отдела по вторникам.
Сукно исчезло под бумагой за полчаса. Папки разложены по годам, по клиентам, по художникам.
Квитанции россыпью, неподшитые, на тонкой бумаге с надпечаткой галереи. Банковские выписки из «Чейз Манхэттен Бэнк», расчетный счет, ежемесячные, от тысяч до десятков тысяч на входе и выходе. Налоговые формы номер 1040 за три года, обязательная отчетность.
Дэйв начал с квитанций на продажу. Раскладывал в хронологическом порядке, слева направо, каждую отдельно, номер, дата, имя покупателя, название работы и цена. Я работал с расписками в получении оплаты, предположительно подписанными Рейном.
Через два часа мы получили первый результат.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Криминалист 6

----------