Глава 1 Приплыли!

Я любила, лелеяла в себе и одновременно ненавидела это чувство.

Зависть, смешанную с восхищением.

Когда заходишь в родильную палату, а там очередная девчонка лет девятнадцати, с испуганными, но счастливыми глазами, и она сжимает в кулачке крошечную ручку с ноготками как перламутровые ракушки.

И она такая уставшая, мокрая от пота, но улыбается, потому что у неё получилось. Потому что теперь она мать.

А я — нет.

И никогда нет.

— Дышите глубже, Марья Ивановна, сейчас мы вас переложим на каталку.

Голос у меня ровный, профессиональный. За пятнадцать лет в акушерстве я научилась прятать всё, что творится внутри.

Своё пекло. Свою пустоту.

Потому что это только моя проблема.

Санитарка Зина, новая, ещё не привыкшая к моему тону, помогала упаковывать роженицу.

Немолодая, толковая, шустрая для женщины за семьдесят.

Когда палата опустела, я перешла в сестринскую. Опустевшую под вечер, я щёлкнула ролик чайника, да так и осталась стоять у окна.

За стеклом — серый питерский вечер, фонари уже зажглись, и кто-то вёл по лужам ребёнка за руку. Ребёнок прыгал в калошах. Мать смеялась.

— Вы бы пошли домой пораньше завтра, Анна Сергеевна, — сказала Зина, вытирая пол. Чистюля. Глядя, как она моет пол, чувствуя запах антисептика, я странным образом успокаивалась.

И собственная жизнь казалась терпимой.

— В восемь смена заканчивается, а вы всё до десяти возитесь. Вот и устаёте потом. Дома бы отдохнули. ДОма и стены помогают.

— Дома? — переспросила я не оборачиваясь. — В пустую однушку, где меня никто не ждёт? Спасибо.

Зина промолчала. Но я чувствовала её взгляд — тот самый, жалостливый, от которого хотелось выть.

Всё понимающий, молчащий.

— Знаете, Зина Леонидовна, — сказала я, сама не зная зачем, — я бы хотела… чудо. Просто взять и однажды проснуться там, где у меня куча детей. Где я — мать. Многодетная. Чтобы ко мне тянулись эти маленькие тёплые ручки, чтобы я знала, что такое… своя кровь. А не чужие дети, которых я принимаю, укладываю в кювезы, отдаю мамочкам и ухожу в ночь сюда, прячусь в комнате для персонала, чтобы не плакать. Одна.

Зина отжала тряпку. Помолчала. Потом сказала негромко, с каким-то странным прищуром:

— Не все дети в радость. Иной бедокурит, второй дорастёт, возмужает, и давай — мать в психушку, а самому её наследством разжиться.

Говорила она это как-то странно. Будто с ней самой случилось.

Я обернулась, и она, убрав седые волосы в лица, засмеялась совсем по молодому:

— Да не, не со мной было. Но было при мне. Мать такая тоже хотела другую судьбу, бездетную. А рожала исправно. И богатая была безмерно. Мужа любила сильнее всех детей своих, которых от него родила, а он её предавал. Изменял, проявлял холодность души. А она сума сошла после его ранней кончины, душу свою вынула и ему во гроб положила. Да не давала хоронить их много месяцев…

— Нашла по ком плакать! — пожала я плечами и подошла к столику налить чай.

Вспомнила своего бывшего мужа. Тот тоже ходоком был. Прощала сначала, а потом выгнала. К беременной девочке та ему двойню родила, но его и дети не остановили.

Ходок, он ходит не от кого-то. А к кому-то. К кому-то всегда новому.

— Сама своего счастья не понимает! Значит, воспитала дурно сына, надо было лучше воспитывать. И меньше за кобелём бегать!

— А ты бы иначе смогла?

Снова усмешка. Странная эта Зина. Новенькая. Месяц здесь, не больше. И говорит, что скоро уйдёт.

— Хочется думать, что смогла бы.

— А вы тогда монетку киньте в моё ведро, коли так хотите.

— Что?

— В ведро киньте, — повторила она. — С закрытыми глазами. И загадайте: «Не нужна мне своя судьба. Возьму чужую. Ту, кому я смогу помочь». И всё. Всё у вас будет, но обратно не вернуть.

Я усмехнулась. Вот ещё, бабкины сказки. Зина, оказывается, правда странная.

— И кому я, по-вашему, могу помочь? — спросила я, просто чтобы закончить этот разговор. — Я и так помогаю детям приходить на свет.

Зина пожала плечами. Взгляд у неё сделался совсем чужой, не санитарки. Какой-то чужой для любого живого существа.

— А это, Анна Сергеевна, судьба решит. И ваш Бог, тут я не властна. Отвернуться — отвернусь, подглядывать в такой момент не след, чтобы не сбить путь.

Она отвернулась и вышла, оставив ведро с мутной водой у порога.

Я постояла. Посмотрела на ведро.

И — сама не знаю зачем — запустила руку в карман халата. Мелочь всегда есть, расплачиваться в буфете. Нащупала пять рублей.

«Дура ты, Анна. Сорок лет прожила, а туда же — в приметы».

Закрыла глаза., сама не зная зачем.\

Кинула.

Пятёрка шлёпнулась в воду с глухим звуком, и в ту же секунду у меня подкосились ноги, мир перевернулся, и запахло… воском.

Гвоздикой. И ещё — чем-то сладковато-гнилостным, от чего у опытной акушерки холодеет внутри.

Запахом скорой смерти.

Или очень тяжёлых родов.

Я открыла глаза и обнаружила, что полулежу в кресле.

Потолок надо мной был тёмный, дубовый, с вырезанными драконами.

И комната странной, роскошной не по-современному. Душной.

Балдахин у огромной кровати — бордовый бархат с золотым шитьём.

Свечи. Везде свечи, целый лес воска.

И я полулежу на чём-то жёстком, на кресле у камина, которое пахнет лавандой и… мужским потом. Чужим потом.

И первая мысль была не «где я?».

Первая мысль была — «у меня нет халата».

Вторая — «боже, какое тяжёлое платье, оно меня душит».

А третья уже не успела оформиться, потому что дверь с грохотом распахнулась, вбежали какие-то полубезумные девицы в средневековых платьях и доложили, что король желает навестить меня.

— Его величество пришёл подарить любовь и ласку.

Одна была особенно дерзка. Молодая, с декольте таким, что стыдно в коридор выйти.

Но отчитать я её не успела.

Все присели в поклонах, и на пороге моей спальни, отчего-то я знала, что это она, и я здесь довольно долго, возник мужчина.

Такой красивой скотины я не видела за всю свою жизнь. А повидала я их немало, мужей, приходящих с цветами к роддому.

От них часто пахло алкоголем, растерянностью и похотью.

От того, кого назвали королём, несло пресыщенностью, что бывает у недавно сношавшегося кобеля. Или мужчины, кто занимался изменой.

И ничуть в этом не раскаивается.

Всё это мгновенно пронеслось в моей голове и осело в душе желанием скандала.

Мысли были неповоротливыми, чужими, как и тело. Худое, закованное в корсет, оно уже трепетало в предвкушении ласки. А руки чесались отвесить неверному мужу пощёчины.

Не моё тело. Не мои руки. Я чувствовала себя пленницей здесь. И она тоже это чувствовала. Она — прежняя хозяйка.

Это сон, конечно, сон. И мужчина, смотрящий на меня с некой смесью скуки и желания, тоже.

Золотистые волосы, чуть влажные, словно только с прогулки.

Глаза цвета штормового моря.

Тонкие губы, которые сейчас кривились в усмешке.

Камзол расшит серебром, шпага, сапоги со шпорами. И запах от него — мускус, красное вино и чужая женская пудра.

— Долго мне ждать, пока ты поприветствуешь супруга, как следует? — сказал он с лёгким, певучим акцентом. — Я пришёл оказать тебе супружескую милость. Твой отец, король Фердинанд ждёт вестей о внуке, что вызреет в твоём чреве. Я тоже. Разденьте королеву. И подайте вина.

Я оцепенела.

Пренебрежение, во всём, пренебрежение. Я сносила его от бывшего мужа, а потом выгнала.

Выгоню и этого красавца.

— Убирайся, — процедила сквозь зубы. Руки сами собой сжались в кулаки.

Он шагнул ко мне. Схватил за подбородок, задрал моё лицо к свечам.

— Глаза красные. Опять плакала⁈ Может, твой отец прав: ты всегда была немного безумна? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было такое знакомое, такое тошнотворное самодовольство, от которого у меня свело живот. — Молчи. Не говори ничего. К счастью для тебя, я не за разговором пришёл. Ты родила двоих, но обе — никчёмные девочки. Постарайся дать мне сына, а не очередной выкидыш.

Отошёл от меня к дальнему углу, где стоял столик, на котором одна из моих фрейлин уже подносила ему с улыбкой бокал красного вина.

Остальные отгородили меня от мужа и принялись расшнуровывать завязки платья.

Я была рада, что избавлюсь от этой тяжести. И всё ещё слишком слаба, чтобы дать отпор, чтобы громко протестовать.

Где я? Что за странный сон⁈

Только во мне остаёшься такой беспомощной!

Муж осушил бокал и начал расстёгивать свой камзол. Одно движение — и золотая пряжка брякнула об пол.

А я вдруг поняла. Осознала ответ, где я и кто передо мной. Он всплыл в моей или её памяти, как мусор на поверхности омута.

Поняла по бархату, по гербу на стене (кастильские замки, львы Арагона), по этой жеманной, жестокой красоте его лица.

Филипп Красивый.

Герцог Бургундский.

А моё имя — Хуана из династии Трастамара. Королева Кастилии, Арагона и Наварры.

Глава 2 Ночная повинность

И снова знания совсем не мои, но что теперь говорить!

Ужаснули ли они меня? Нисколько! Потому что я не верю, что всё это взаправду!

Закрыла глаза. Совсем как в детстве: не вижу зла. Не слышу зал, тебя здесь нет!

Повторяю шёпотом, пока участливые женские руки раздевают меня, готовят к брачной ночи, оставляя в одной тонкой батистовой сорочке.

Кто-то заботливо снимает нательный крест, чтобы не осквернить Господа грехом, пусть и супружеским.

И снова чужие мысли!

Тебя здесь нет!

Виски пронзает боль и я услышала её голос. Голос Зины: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Я хочу сказать: «Хватит!», но она безжалостно продолжает говорить в моей голове: «Мать, которую объявят сумасшедшей. Жена, которую муж запирал в башне, пока весело трахал её фрейлин. Женщина, чьих детей вырвут из её рук, чтобы она сгнила в монастыре от старости и бессильной ярости. Как тебе такая судьба, Анна?»

Ответить я не успела. Меня подвели к постели и уложили. Как жертвенного ягнёнка на алтарь. И накрыли простыней.

Я всё ещё не открывала глаз.

Тебя здесь нет!

Но память услужливо подсказывала: он сейчас ляжет на меня — грузно, тяжело, по-хозяйски — и сделает то, что здесь называется «супружеским долгом», а на моём родном языке — легализованным насилием.

Но бедняга Хуана будет счастлива даже такой малой любви.

И я, Анна, акушерка с двадцатипятилетним стажем, увидевшая тысячи родов и среди них даже жертв насилия, почувствовала, как в горле встаёт ком.

А потом — как в груди разливается что-то другое.

Не мой страх. Не моя злость.

Это тело Хуаны вспоминало, как ненавидеть. Ненавидеть, чтобы заглушить любовь. Безответную, чёрную, сжирающую душу.

Руки дрожали. В висках стучало. И я открыла рот, чтобы сказать… что?«Я не Хуана»?

«Убирайся, придурок»?

Или просто заорать тем диким, средневековым криком, который здесь сочтут очередным приступом безумия?

Я не успела.

Открыла глаза и увидела, как фрейлины тихо вышли. Смотреть на мужа не хотелось. И одновременно тело трепетало от мысли, что сейчас оно получит крохи с барского стола.

Какие мы женщины всё-таки дурочки!

Он уже сдёрнул с меня простыню, и холодный воздух ударил в голые ноги, а в голове у меня щёлкнуло — профессиональное, намертво вбитое:

«Он не уйдёт. Ему нужен наследник. А мне нужны сутки, чтобы понять, где я и как это тело выносит беременность. Не сопротивляйся. Перетерпи. Потом разберёшься».

Это что-то из другой жизни. Жизни, которая переплелась с этим странным сном.

Санитарка Зина. Монетка в ведро. «Возьму чужую судьбу. Ту, кому я смогу помочь».

Помочь? Ей? Хуане?

Помочь в чём?

Или себе — той Анне, что так и не стала матерью?

Я снова закрыла глаза.

И позволила ему лечь рядом.

Но когда его губы коснулись моей шеи, я прошептала — тихо так тихо, чтобы он не расслышал сквозь своё пьяное мычание:

— Если обидишь — убью, гад. Не сегодня. Но убью.

Это было не обещание Хуаны.

Это была моё.

Он засмеялся.

Тихо, гортанно, и этот смех опалил мою шею горячим вином и презрением.

— Убьёшь? Открой глаза, Хуана, ты принимала лекарство?— Филипп приподнялся на локте, разглядывая меня так, будто я заговорила на языке, которого он не знает, но который его забавляет. — Дорогая, ты даже муху прихлопнуть не можешь. Только истерить умеешь да по углам плакать. Мне досталась в жёны монашка!

Он сказал это буднично, как о погоде.

Он намекал, что Хуана из строгой семьи. Дочь Фердинанда и Изабеллы — великой властительницы, она была воспитана в католической строгости.

И столкнувшись с роскошью бургундского двора, с его передовыми взглядами и вольным обращением, опешила. Замкнулась в себе, когда поняла, что муж — ходок налево.

И во мне что-то щёлкнуло.

Не моё. Её. Королевское.

То, что спало глубоко в костях этого молодого, сильного тела. То, что заставляло королеву Кастилии швырять подсвечники в любовниц мужа и кусать подушки до крови.

— Не трогай меня, раз я тебе противна! — сказала я. — Я не безумна, а ты дурак, раз не видишь этого!

Чётко. Холодно. Так, как говорят с провинившимся санитаром в родзале.

Филипп удивился. Приподнял бровь — выщипанную, модную, бургундскую.

— О, у нас сегодня новое представление? — он провёл пальцем по моей ключице, и я дёрнулась, как от ожога. — Не ломайся, Хуана. Я знаю, ты ждала. Ты всегда ждёшь. Считаешь шаги до моей спальни. И минуты, пока я приду к тебе. Тебе сегодня повезло, жена!

Я толкнула его в грудь.

Это было слабо. Тело Хуаны не знало, как бьют по-настоящему, потому что хотело иного. Но сам жест — резкий, отчаянный — заставил его замереть.

И тут же мои руки внезапно обвили его шею и притянули к себе. Хуана, её тело отчаянно желало этого мужчину.

— Я сказала: не трогай, — промурлыкала я.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Не скука. Не раздражение.

Интерес.

— Ах ты стерва, — протянул он без злобы, скорее с удивлением. — Решила поиграть? Я научу тебя покорности жены перед мужем.

Он перехватил мои запястья, снял мои руки со своей шеи. Легко, будто я не королева, а провинившаяся служанка. И прижал их над моей головой, прижатыми к подушке.

Я выгнулась. Попыталась вырваться. Но получилось так, будто заигрываю.

И что самое дрянное, мне хотелось, чтобы он именно так и думал. Или это мысли Хуаны.

Филипп был тяжелее, сильнее, и от этого осознания внизу живота разлилась гадкая, предательская теплота.

Нет. Нет, только не это.

Или то самое в самый раз?

Одинокие ночи, холодные утра, а тут, жаркое тело самца, желающего свою самку. Он и сам пока не понимает, как будет хотеть меня.

Вот и хорошо.

Но мой пыл сразу охладила мысль: «Как бы чего от него не подцепить. От блудливого кота!»

— Пусти, Фил. Я не в настроении играть в твои похотливые игры, — промурлыкала я ему на ухо. Покусывая мочку. — Иди к своим блудницам.

Фил. Он снова удивился, так его никто не называл.

«Ваше величество, Филипп», — шептали его высокородные шлюхи.

Решено, буду звать его так.

— Ах, не в настроении? — Он наклонился ниже, и его волосы упали мне на лицо — пахли дорогим маслом и конским потом.

Король принялся целовать меня в шею, и я застонала от сладкой него.

— А что же ты тогда делаешь в моей постели, жена?

— Это моя постель. И ты пришёл сюда.

— Потому что должен, — он усмехнулся и провёл носом по моей щеке. — Как и ты должна. Должна терпеть. Должна рожать. Должна любить меня, даже когда я трахаю твоих фрейлин на твоём же гардеробе.

Это было слишком, но он уже раздвинул мне ноги, и вырваться не было сил. Ни душевных, ни физических.

Желание заполонило меня.

Я накажу тебя, дорогой король. Ты будешь искать тела своей супруги.

Но я всё же накажу тебя.

Прямо сейчас тоже. Унижение — что может быть сильнее этого удара?

Твои слова, это было так подло, так намеренно жестоко, что я плюнула.

Прямо в его красивое, холёное лицо.

Филипп замер.

На секунду мне показалось — убьёт. Или ударит. Я видела, как в его глазах разгорается ярость — синяя, ледяная, опасная.

Ярость напополам с похотью. Первобытной, жестокой, когда думаешь только о себе. И немного о той, кому желаешь сделать больно.

Но вместо этого он облизал губы.

Медленно. Смакуя.

И улыбнулся.

— Вот это уже интересно, — сказал он, и в голосе не осталось и следа скуки. — Где ты была раньше, Хуана? Где прятала эту… дерзость?

Он отпустил мои руки, но я не успела обрадоваться.

Потому что он схватил меня за талию и одним движением перевернул на живот.

Я вскрикнула — от неожиданности, от унижения, от того, как легко он со мной справляется, будто я тряпичная кукла. И от предвкушения, от той дрожи, что охватило чужое худое, гибкое тело.

Оно помнило его прикосновения, оно желало их. И я тоже.

Красивым, сильным самцам отдаваться приятно. А что мне до обид другой?

Разберусь потом.

У меня давно не было секса, слишком давно. И вот сейчас я отчаянно хотела, чтобы этот мужчина проник в меня грубо, чтобы схватил за волосы и прошептал, как сильно хочет меня отыметь.

— Тихо, — сказал он мне в ухо, прижимая всем телом к перине. Будто подслушал мои мысли. — Ты хотела драться? Давай. Я не против. Мне надоела твоя роль покорной овечки.

Я попыталась вывернуться. Ударить локтем. Да что угодно!

Пусть получит сполна. Меня тоже получит, но вначале я покажу, что надо завоевать женщину. Пусть и таким примитивным первобытным способом. Животной похотью.

И он понял. Четыре года брака просто так не проходят.

Уже задрал мою сорочку выше пояса, и холодный воздух обжёг ягодицы.

— Фил, не смей…

— Смотрю и смею, — он провёл ладонью по моей спине, грубо, почти небрежно. — Какая ты горячая, когда злишься. Знаешь, я уже забыл, каково это — хотеть собственную жену. Ты ли это, Хуана?

Не я. Но это неважно, верно?

Вначале, переступив порог, он не хотел меня. Он хотел власть. Игру. Сопротивление, которое можно сломать.

Но тело Хуаны — молодое, голодное, отчаянно жаждущее даже такой любви — отзывалось на каждое его прикосновение.

Я закусила губу, чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя.

Рано. Пусть думает, что я в ужасе от его манер.

— Ненавижу твои измены, — прошептала я в подушку.

— Знаю, — он вошёл резко, без подготовки, и я выгнулась от боли и неожиданности. — Но меня любишь. И это делает тебя такой… живой.

Он двигался тяжело, по-хозяйски, и каждая его ласка была как пощёчина, распалявшая ещё больше.

Грубо. Быстро. Без нежности.

Я уже не готова была сдерживаться. Выпустила стоны наружу, начала подмахивать ему бёдрами.

Он заполнил меня всю, и это было чертовски приятно. Я давно не трахалась вот так беззастенчиво, почти с незнакомым мужчиной с сильными, крепкими руками, сжимавшими мою талию.

Вишенка на торте — это мой законный супруг. Человек, которого я люблю, ненавижу и который делает мне чертовски приятно, как никто из тех, кто у меня был раньше.

И между ударами его бёдер, между моими стиснутыми зубами и влажными от злости глазами случилось то, чего я боялась больше всего.

Я больше не могла сдерживать крики страсти.

И кончила под ним на пару секунд раньше, чем почувствовала, как меня наполняет его семя.

Он замедлился. Усмехнулся.

— А вот и моя Хуана, — прошептал он мне на ухо, и в голосе звучало победное. — Та, что плачет, когда я ухожу. Та, что ждёт. Та, что любит. Покорная и всегда жаждущая угодить своему господину.

— Я не люблю тебя, — выдохнула я, сжимая простыни до белых костяшек.

— А это, — он прикусил мне мочку до лёгкой боли, и мир перед глазами, мой новый мир поплыл, — уже не важно.

Откинулся на спину, тяжело дыша, и я почувствовала, как по внутренней стороне бедра течёт что-то тёплое и липкое.

Меня бесстыдно поимел король, и я была бы не прочь однажды это повторить. Мне уже сделалось холодно без его объятий.\

Пылкий любовник — то, что нужно, чтобы залечить душевные раны.

«Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Голос Зины. Или моя совесть. Или проклятие.

Я лежала неподвижно рядом, перевернувшись на спину. Смотрела в потолок, на драконов, вырезанных в тёмном дереве.

Филипп повернулся ко мне спиной. Уже скучающий. Уже далёкий.

— Приведи себя в порядок и будь благоразумной, — бросил он через плечо. — Завтра приедет твой отец, король Фердинанд. Не позорь меня и себя. Прими снадобья.

Я ничего не ответила.

Я считала до десяти, как учила себя много лет назад, в другой жизни, когда пациентка умирала на столе, а руки тряслись, но нужно было продолжать.

Раз. Два. Три.

Глаза сухие. Я — Анна. Я — акушерка. Я видела и не такое.

Справлюсь. Или очнусь от этого странного сна.

Четыре. Пять. Шесть.

Я — Хуана. Я — королева. И он заплатит за каждую секунду этого унижения.

Семь. Восемь. Девять.

Он не заметил, как мои пальцы сжались в кулак.

Десять.

Я понесу ребёнка от этой бесстыдной связи.

Я улыбнулась в темноту.

И начала ждать.

Неужели это возможно? После стольких лет ожиданий и приговора врачей?

Тогда это и будет настоящим чудом!

Глава 3 Смотри на меня!

Он уже поднялся. Натягивал штаны, не глядя на меня. Золотая пряжка брякнула, и этот звук был как пощёчина.

«Уходит. Как всегда. Кончил — и вон».

В другой жизни — в моей, Анниной, питерской, хрущёвской — я бы отвернулась к стене.

Сказала бы: «Иди».

Потому что гордость. Потому что унизительно просить мужчину, который только что назвал тебя покорной овечкой, остаться.

Он же всеми силами показывает, что я для него пустое место! Сосуд для его амбиций!

Но я больше не в Петербурге.

Я в теле королевы, которую хотят объявить сумасшедшей. У которой хотят отнять трон. У которой хотят отнять детей — тех, что уже есть, и тех, что ещё не родились.

А ещё я — женщина, которой десять лет назад сказали: «У вас никогда не будет своих детей, Анна Сергеевна. Бесплодие. Идиопатическое. Мы ничего не можем сделать».

И я верила.

Привыкла. Смирилась.

Но сейчас, когда я чувствовала, как по бедру течёт чужое семя — тёплое, живое, полное возможностей, — во мне просыпалось что-то древнее. Что-то, что сильнее гордости.

Сильнее страха. Сильнее брезгливости, и уж тем более сильнее гордости.

Голос Зины звучал в голове, раззадоривая и бросая вызов: «Вы теперь мать, которую предаст её сын, зачатый в эту ночь».

Предаст. Но сначала — родится. Сначала — будет мой.

Мой ребёнок. Пусть даже в чужом теле. Пусть даже с чужим именем, а я уж сумею воспитать его благодарным. Не предателем, не таким, как его самодовольный отец.

— Фил, — позвала я, стараясь вложить в голос как можно больше страсти.

Он замер у двери. Обернулся. В глазах — усталое раздражение.

— Что тебе ещё?

— Останься со мной. Выпьем, поболтаем, не чужие же люди! А там, может, я сумею предложить тебе и кое-что ещё!

Он усмехнулся. Не поверил, решил, что я капризничаю.

Я специально легонько похлопала себя по бедру, покрытому тонкой тканью сорочки.

Сейчас бы подмыться не мешало, но пока я буду туалетом заниматься, муж сбежит.

А мне он нужен не только как пылкий любовник, но и как источник новых знаний.

На одну память Хуаны надежды нет: вдруг, она и вправду безумна, как о ней писали?

— Только что ты брыкалась как норовистая кобыла. И плевалась. А теперь «останься»? — он покачал головой. — У тебя точно горячка, Хуана. Я пришлю лекаря.

Он уже взялся за ручку двери. Ещё секунда — и уйдёт. К любовнице. К вину. К своим бургундским интригам.

— Я хочу от тебя сына, — сказала я.

Знаю куда бить! Где его ахиллесова пята!

Не попросила. Не взмолилась. Сказала — как констатируют факт.

Филипп обернулся и посмотрел с подозрением, с прищуром, как он обычно смотрел на своих слишком ретивых министров:

— У нас уже есть две дочери. Ты говорила, что не хочешь больше проходить через родовые муки. Чего же тебе ещё? Что за игру ты затеяла⁈

— Мне нужен сын, королевству нужен сын. Тебе нужен сын! — Я села на постели, не стесняясь наготы. Сорочка сползла с плеча, и я не стала её поправлять.

— Тебе нужен наследник. И наш долг перед народом, перед моим отцом и покойной королевой Изабеллой, моей матерью, зачать его.

Он сузил глаза. Красивое лицо стало хищным.

— Ты никогда не интересовалась политикой. Только молитвами и постами.

Хуана была набожной католичкой, шокированной разгульем и красками бургундского двора, который так и не стал для бедняги домом.

— Сегодня заинтересовалась, — я смотрела на него в упор. Свет свечей плясал на его золотых волосах, на скулах, на влажных ещё губах.

И я почувствовала возбуждение, тяжесть внизу живота.

— Останься, Фил. Сделай мне сына. Прямо сейчас.

— Фил, — он повторил, словно пробуя на вкус. — Странное имя.

— Тебе нравится, — я улыбнулась. Не широко. Только уголками губ. — Я вижу.

Он сделал шаг назад. К кровати. Не ко мне — к кровати. Но это уже было победой.

— Ты никогда не просила меня остаться, — сказал он медленно. — Даже когда была нежна. Только терпела. Или плакала. А сейчас… — он склонил голову, разглядывая меня как диковинную вещь. — Что с тобой, женщина?

— Я просто твоя жена, — я откинулась на подушки и развела колени.

Медленно. Нарочито. Как те девушки из порно, которые знают, что мужчины ведутся на откровенность.

— Которая хочет родить тебе наследника. Разве этого недостаточно для удачного брака?

Он стоял. Смотрел на мои разведённые бёдра. На влажную дорожку, стекающую по внутренней стороне.

Я видела, как поднимается его грудь. Как расширяются зрачки.

Бедняга шокирован моей развратностью.

— Ты играешь в опасную игру, Хуана, — сказал он глухо.

— Я не играю, — ответила я. — Я хочу ребёнка. А ты хочешь меня. И в итоге сына от меня.

Он сорвал с себя штаны. Не застегнул, не положил аккуратно — сорвал, с треском ткани.

Я невольно сглотнула. Он уже стоял. Полностью. Красиво. Опасно.

— Смотри на меня, — приказал он, падая на кровать и нависая сверху. — Когда я буду входить — смотри.

— Я и смотрю.

Он вошёл резко. Я не была готова — не так, как в первый раз. Но боль смешалась с чем-то другим, и я застонала. Не от унижения. От удовольствия.

Всё-таки есть у женщины тайная власть делать вид, что тебя берут силой, и получать от этого выгоду. Даже сиюминутную в виду власти над телом мужчины.

— Громче, — прошептал он, вжимая меня в перину. — Пусть все слышат, что королева не святая. Что она хочет своего мужа.

Я обхватила его ногами за талию. Сильно. Так, что он удивился.

— Не только хочу, — выдохнула я ему в рот. — Я заставлю тебя хотеть меня. Каждую ночь. Пока не сделаешь мне дюжину сыновей.

— Дюжину? — он рассмеялся, но смех тут же перешёл в рык, потому что я сжала его внутри. Сознательно. Теми мышцами, которые акушер знает лучше любой куртизанки. — Чёрт, Хуана… что ты делаешь?

— Запоминаю, — я провела ногтями по его спине, оставляя красные полосы. — Каждое твоё движение. Каждый твой вздох. Чтобы потом, когда ты будешь в постели с другой, вспоминать и знать — она не умеет так, как я.

Он задвигался быстрее. Грубее. Яростнее.

— Ревнуешь?

Выдохнул мне в лицо.

— Я подсчитываю, — я прикусила его плечо, и он зарычал. — Сколько раз тебе придёшь ко мне, чтобы я зачала. Сколько ночей ты будешь моим. Только моим.

Стонала и почти выкрикивала эти слова — смесь моей игры страсти и её тайных страхов.

— Ты безумна, — выдохнул он, но в голосе не было насмешки. Только хриплое, животное восхищение.

— Возможно, — я перевернула его.

Сама. Рывком, от которого он опешил. Теперь я была сверху, и мои волосы упали на его лицо.

— Но ты кончишь в меня. Снова. И снова. Пока я не скажу «хватит».

Он попытался перехватить инициативу — дёрнулся, чтобы перевернуть меня обратно.

Но я прижала его запястья к подушке. Тем же жестом, которым он усмирял меня час назад.

Постель превратилась в поле битвы, и я надеялась выиграть.

— Нет, Фил. Сейчас я командую.

Он замер. Смотрел на меня снизу вверх — и в его глазах было что-то новое. Не страх. Не гнев.

Любопытство. И желание. Настоящее, острое, почти болезненное.

— Ты не моя жена, — прошептал он. — Ты одержима.

— Я мать твоих детей, — ответила я и начала двигаться. Медленно. Глубоко. — Я твоя любящая и покорная жена. Твоя королева.

Каждое движение — рассчитанное, точное, как в лучших родах, когда надо помочь ребёнку выйти. Только сейчас я помогала ему войти.

Как можно глубже. Как можно полнее.

Он застонал. Пальцами вцепился в мои бёдра — до синяков.

— Ещё, — прошептал он.

— Скажи «пожалуйста».

— Что?

— Скажи «пожалуйста, Хуана». Или я остановлюсь.

Я действительно остановилась. Замерла, чувствуя, как он пульсирует внутри.

Филипп Красивый, герцог Бургундский, будущий король Кастилии, Наварры и всех моих владений, смотрел на меня с ненавистью и вожделением.

— Ты заплатишь за это, — прошипел он.

— Завтра. А сегодня — скажи.

Он молчал. Я ждала. Свечи трещали. Где-то за стеной всхлипнула фрейлина.

— Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, Хуана.

Я улыбнулась. И двинулась.

Быстро. Жёстко. Без жалости.

Он кончил через минуту — и я почувствовала это каждой клеткой чужого тела.

Тепло разлилось внутри, и в тот же миг я поняла: да. Сейчас. Именно в эту секунду что-то случилось.

Яйцеклетка вышла. Сперматозоиды двинулись навстречу. Я — акушерка с двадцатипятилетним стажем — знала это не по учебникам. Я чувствовала, а может, хотела почувствовать.

Наконец-то испытать, каково это: быть в миге зачатия новой жизни. Или надеяться на это.

Моё чужое тело понесло. И пусть кто-то бы сказал, что это игра воображения, я испытала такое счастье, с каким не сравнится даже материнская ласка, полученная в детстве.

Потому что давать жизнь, любовь, тепло слаще, чем принимать.

Я сползла с него, тяжело дыша.

Филипп лежал с закрытыми глазами, и впервые за этот вечер на его лице не было ни насмешки, ни скуки. Только изнеможение.

— Ты не выйдешь, — сказала я, подтыкая под себя подушку. Классическая поза — бёдра выше, чтобы семя не вытекло. — Я скажу, когда можно уйти.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня — и вдруг усмехнулся. Дружелюбно почти.

— Ты как-то изменилась, Хуана.

— Я проснулась, — ответила я. — Иди спать, Фил. Завтра будет новый день. И новая ночь, когда мы будем делать сына. Или просто любить друг друга.

Он не ушёл.

Лёг рядом. Через минуту засопел — заснул, уставший и сытый.

Я лежала с подушкой под бёдрами и считала. Не до десяти.

До девяти месяцев.

«Ты теперь мать, которую предаст её сын».

Это мы ещё посмотрим! До того времени много воды утечёт. Да и останусь ли я здесь так надолго?

Здесь ли я вообще, или это моё воображение, истёрзанное муками бесплодия, собственной немощи, вдруг потянуло меня в безумие?

Пусть будет сын.

Пусть захочет предать. Но сначала я его рожу. Выкормлю. Выращу.

А потом посмотрим.

Я положила руку на низ живота. Там, внутри, только что началась жизнь.

Моя жизнь. Наконец-то.

И никто — ни Филипп, ни Фердинанд, ни вся католическая церковь или даже прежняя Хуана — не отнимет у меня этого ребёнка.

Я поклялась в этом себе. В темноте. Под храп спящего короля. Или эрцгерцога, коим он был на самом деле. Но любил строить и себя короля.

Раз женился на королеве!

И впервые за много лет я заснула с улыбкой.

Глава 4 Подселенка

Я проснулась от тишины, давившей на уши, на грудь, мешавшей дышать.

Воздух в моей спальне сделался тяжёлым, но не только от запаха пота и секса, от аромата свечей, но и от какого-то грозового предчувствия. Будто где-то пряталась шаровая молния, и вот сейчас она выплывет и подожжёт меня.

Я проснулась с надеждой, что пережила тяжёлый странный сон, который никогда не повторится. И одновременно, вспомнив, что было, я понадеялась, что смогу извлечь пользу.

Положила руки на плоский худой живот.

Не было ни крика, ни шагов, ни того, что кто-то трясёт за плечо. Ни птиц за окном, ни шороха фрейлин, ни даже привычного треска свечей.

Только моё дыхание. И ещё что-то.

Чужое.

Я открыла глаза — и не поняла, где нахожусь.

Драконы на потолке. Бархат. Золото. Запах ладана и спермы, смешанный в один тошнотворный коктейль.

«Петербург. Роддом. Смена через два часа», — пронеслось в голове шальной, отчаянной мыслью.

Но я лежала на перине. С подушкой между бёдер. С сорочкой, засохшей на внутренней стороне белья.

Филиппа рядом не было. Только вмятина на подушке и скомканная простыня там, где он спал.

Ушёл. Пока я спала. Даже не попрощался.

«Привыкай, — сказал внутренний голос. Не мой. Не Зины. Третий. — Он всегда так. Кончил — и вон. Иногда даже имени твоего не помнит. Или нарочно называет тебя чужим. Дразнит».

Я села на постели. Голова кружилась. В висках стучало — мерно, как метроном. И в этом стуке мне слышались слова.

'Ты чужая.

Ты не я.

Уйди'

— Кто здесь? — прошептала я. — Хуана?

Никто не ответил.

Но в груди что-то сжалось — больно, остро, будто кто-то сдавил сердце пальцами. Я схватилась за горло, но дышать не мешало. Мешало думать.

Потому что в голове вдруг стало тесно.

Как в коммуналке, где в одной комнате живут двое, а стены картонные.

Я слышала её дыхание. Её слёзы. Её отчаянную, глупую, безнадёжную любовь к этому красивому, пустому, жестокому мужчине.

«Он мой, — шептало что-то изнутри. — Он мой муж. Ты не имеешь права. Ты чужая. Ты — демон. Уйди из моего тела! Он не полюбит тебя. Никогда!»

— Твоё тело? — я засмеялась, и смех вышел истеричным, на грани. — Милая, ты сама от него отказалась. Ты предпочла сойти с ума, лишь бы не видеть, как он трахает твоих фрейлин. Я здесь, потому что ты — слабачка.

«Я — королева!»

— Королева, которую хотят запереть в башне. Королева, чьих детей украдут. Королева, которая умрёт в монастыре, бормоча имя мужа-изменника, которого девять месяцев не давала похоронить!

Я сыпала знаниями, которых в прошлой жизни у меня и быть не могло. Что-то говорила Зина, что-то всплыло в памяти, даже не хотелось думать, чьей памяти, мой язык и тело всё ещё не были до конца моими.

Я будто боролась за него. Боролась с ней, с настоящей королевой.

Наконец воцарилась тишина.

А потом — всхлип. Такой отчаянный, детский, что у меня сжалось сердце. Не моё. Наше.

«Помоги мне, — прошептала Хуана. — Пожалуйста. Я не хочу сходить с ума. Я не хочу его терять. Я не хочу терять детей. Я всё сделаю ради него».

Я закрыла глаза. В груди разливалось чужое горе, чёрное, липкое, как дёготь, окрашенное кровавыми всполохами чужой ярости.

— Я попробую, — сказала я тихо. — Но ты должна мне доверять. И не лезть, когда я принимаю решения. Договорились?

Я действовала по наитию. Не могла изгнать Хуану, не могла уйти, но верила, что способ найдётся. Или я очнусь от того безумия, в которое погрузилась по доброй воле.

Я сочувствовала Хуане, но не была готова делить с ней один разум.

И всё же мне была нужна передышка. Собрать больше сведений, найти Зину, или как там зовут этого демона на самом деле!

Вместо ответа — волна тепла. Благодарность. И усталость. Такая глубокая, будто она несла эту тяжесть годами.

А потом — тишина. И в этой тишине я поняла, что осталась одна.

В чужом теле. В чужой стране. В чужом веке.

На время.

— Мне нужно в церковь, — сказала я вслух, и прибежали фрейлины, смотрящие на меня так, будто я восстала из мёртвых.

— Разумеется, ваше величество, — зашелестели они пышными юбками.

Успокоились.

Потому что Хуана была набожна, никого не удивило посещения церкви.

И я успокоилась.

Потому что если есть хоть какой-то шанс понять, что здесь происходит — то только на коленях перед алтарём.

В месте, где она проводила часы, моля о любви, о сыне-наследнике, о том, чтобы муж перестал изменять. И верила, что когда даст миру сына, то Фил изменится.

Станет терпимее и ласковее.

Я позвонила в колокольчик — серебряный, с выгравированным крестом.

Тут же на мой зов пришла моя главная фрейлина — Петрона Манаскес. Высокая, похожая на худую ворону, она была старше меня лет на десять.

Именно она вчера снимала с меня крест — спросила хорошо поставленным голосом старой девы:

— Ваше величество, вы хорошо почивали?

Того требовал этикет.

— Отлично, — я усмехнулась. — Муж меня утомил. Готовьте платье. Я еду в церковь.

— В церковь? — фрейлина переглянулась с другой. — Но… месса только через три часа, ваше величество. И его величество уехал на охоту, он не сможет вас сопровождать…

— Я не спрашиваю разрешения, — сказала я тем тоном, которым в роддоме разгоняла истеричных бабушек. — Мне нужно помолиться. Одной. Без мужа.

Они засуетились и принялись меня облачать.

Платье — тяжёлое, малиновое, с золотым шитьём. Корсет, который душил.

Кружева, которые лезли в глаза. Я терпела.

Я смотрела в зеркало — на чужое лицо, бледное, с синими кругами под глазами, с тонкими, искусанными губами.

Хуана могла бы считаться красавицей, но по меркам этого мира и эпохи считалась слишком худой. И фанатичный блеск в глазах, строгость нрава не добавляли ей обаяния.

«Здравствуй, Хуана, — подумала я. — Дай нам обеим сил».

Церковь была маленькой, католической часовней, выстроенной для Хуаны при протестантском дворе.

Дворцовой. Той, куда Хуана ходила каждый день, чтобы поставить свечу за здравие мужа-изменника.

Я вошла, и меня накрыло.

Глава 5 И тебя вылечат!

Ладан.

Воск.

Тишина. Иконы — нет, не иконы, католические распятия, Мадонны с младенцами, святые в золотых ризах.

Витражные окна бросали на каменный пол разноцветные пятна — красные, синие, жёлтые.

Я опустилась на колени перед алтарём. Жестокая, непривычная поза — в этом теле колени болели уже через минуту. Но я терпела.

— Господи, — прошептала я по-русски, а потом спохватилась и повторила на том языке, который помнила Хуана, — Domine, exaudi me.

Тишина. Она молчала.

И вдруг — как удар под дых — видение.

Я не увидела его глазами. Я почувствовала. Телом. Кожей. Костями, всем внутренним существом.

Филипп лежит в грязной постели. Не в нашей — в какой-то чужой, в трактире, куда он заехал по пути с охоты. Или где-то ещё, я не поняла сразу.

Его трясёт. Лоб мокрый, горячий. Глаза запали, губы потрескались. Рядом — перепуганный слуга и лекарь, который разводит руками.

«Брюшной тиф, — говорю я себе профессиональным, холодным голосом. — Инкубационный период… грязная вода… антибиотиков нет… умрёт через неделю».

И он умирает.

Я вижу его лицо в момент смерти — красивое даже в агонии. Глаза открыты. Он смотрит в потолок и шепчет: «Хуана… прости…»

Но тогда слишком поздно.

А потом — другое.

Я, в этом же малиновом платье, стою над его гробом. Гроб открыт. Филипп лежит в парадном камзоле, с мечом, с орденами. Красивый. Мёртвый.

А я — беременная. Живот уже заметен. Пятый месяц? Шестой?

Тот ребёнок, которого я вымолила вчера ночью, растёт во мне, я это чувствовала. И я не хотела его терять даже из-за видений.

Но я не могу похоронить его отца, иначе моя собственная судьба станет незавидной.

Не могу оставить Филиппа умирать.

Потому что, если я признаю, что он мёртв — трон отойдёт моему отцу. Или сыну. А меня упекут в монастырь.

Я приказываю везти его тело.

Сначала в карете. Потом — на лошади, потому что карета ломается. Потом — пешком, потому что лошади дохнут.

Я везу его девять месяцев.

Девять месяцев трупного запаха, который пропитал мои платья, мои волосы, мою кожу.

Моего сына, которого я родила и оставила на попечении нянек.

Девять месяцев сплетен: «Королева сошла с ума. Она возит с собой мертвеца. Она целует его синие губы. Она разговаривает с ним по ночам».

Я не целую. Я не разговариваю. Я просто не могу его отпустить. Потому что, если отпущу — всё кончится. И моя власть.

И моя свобода. И мой ребёнок, которого отдадут, уже отдали, чужим людям.

И мои дочери, с которыми я больше не увижусь.

Я рожала сына в бесконечной дороге. В холодном замке вассала, где пахло потом и кислым пивом.

Служанка принимала роды дрожащими руками. Она ничего не умела, кроме как наблюдать, это были её первые роды. У королевы.

Если я не рожу, умру, её сожгут, как ведьму.

Я кричала, но не от боли. От ужаса.

Потому что когда я держала на руках младенца — мальчика, живого, тёплого, с кулачками размером с виноградину — я понимала: он не спасёт меня.

Его заберут.

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа — живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

— Нет! — закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

— Ваше величество… — начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

— Выйдите! — заорала я. — Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

— Это не случится, — прошептала я. — Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри — тот, другой, Хуаны — ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь — твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

— Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, — вспомнилось мне. — Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я — акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

— Значит, — сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, — значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

— Я вылечу тебя, — прошептала я. — Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу — если история возьмёт своё — то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде — я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом — справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

— Благослови, Господи, — прошептала я. — И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

— Едем во дворец, — сказала я. — И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

— Но, ваше величество… вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

— Я знаю, — я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. — Мы готовимся заранее.

Я села в карету. Закрыла глаза.

Внутри было тихо. Хуана молчала.

Но я чувствовала — она слушает и ждёт, пока я уйду.

Надеется, что снова станет единоличной хозяйкой этого тела, но тому не бывать. Я уже понимала: в конце останется только один.

И я не знаю, захочу ли я уходить, когда рожу ребёнка.

Когда увижу дочек, которыми Хуана почти не занималась.

Сначала — дети. Потом — всё остальное.

Глава 6 Звезды любят хаос

Лекарь явился через четверть часа.

Я успела сменить платье — с малинового на тёмно-синее, почти чёрное, более строгое. Хуана очень любила его.

Строгость, граничащую с монашеством. Лишь при свете свечей в храме она успокаивалась и обретала если не смирение, то желание подстроиться под двор. Среди которого чувствовала себя чужой.

Сколько она здесь? Года три. И всё же этот яркий, просвещённый мир продолжал пугать её.

Волосы я убрала под сетку с жемчугом. Лицо припудрила, чтобы скрыть синяки под глазами.

Петрона Манаскес попыталась остаться в комнате «для приличия». Сказать, что поможет мне, если лекарь будет проявлять вольность.

Я посмотрела на неё так, что она попятилась.

— Оставь нас.

— Но ваше величество, синьор Венскье — мужчина…И притом у него репутация богоотступника даже по здешним меркам.

Петрона перекрестилась, косясь на тёмный угол, будто лекарь был чёртом и мог появиться оттуда.

— Он — лекарь. И я — замужняя женщина, которая проводит больше времени на коленях в церкви, чем на троне. Что за грязные мысли у тебя, Петрона? Ступай.

Она вышла, поджав губы. Дверь закрылась с тихим, обиженным стуком, почти столкнувшись в дверях с тем, кого так опасалась.

Я осталась одна с Ламбертом Венскье.

Он оказался не тем, кого я ожидала.

Никакой бородавки на носу, никакого грязного халата безумного алхимика.

Карлик лет сорока, худощавый, с умными, чуть насмешливыми глазами. Одет в чёрный бархат, на пальце — перстень с аметистом. Пахло от него лавандой и ещё чем-то горьким, аптечным.

— Ваше величество, очень рад, что вы пожелали меня видеть, — он поклонился низко, но без подобострастия. — Вы выглядите… озабоченной, а я могу снять ваше бремя. Хотя бы его часть.

— Я выгляжу уставшей, синьор Венскье. И у меня есть несколько вопросов к вам.

Он поднял бровь.

— Я слушаю, ваше величество. Если вы о гороскопе для вас, то он готов.

Я жестом указала на стул напротив. Сама села в кресло — тяжёлое, с высокой спинкой, обитое малиновым бархатом. Между нами был маленький столик с кувшином воды и двумя кубками.

Хуана, я вовремя вспомнила, боялась алхимии, магии, гороскопов, но беспокойство за себя и мужа оказалось сильнее предрассудков. Втайне она поручила местной знаменитости, а при бургундском дворе жили только такие, составить натальную карту.

Хотела знать, будет ли у неё сын, И привяжет ли наследник короля к Хуане.

— Вы готовы рассказать, что сулят мне ваши звёзды? — начала я. — А ещё вы готовите лекарства. Я ничего не перепутала?

— Всё верно, ваше величество,— он склонил голову. — Я изучаю влияние небесных тел на судьбу человека. И на его недуги. А также готовлю снадобья, чтобы эти недуги исцелить.

— Или чтобы от них избавиться, — уточнила я. — Говорят, ваши снадобья иногда позволяют безболезненно заснуть.

Ламберт посмотрел на меня с прищуром. Не испуганно — заинтересованно.

— Иногда одно и то же снадобье может и исцелить, и… избавить от земной боли. Всё зависит от дозировки. Вы удивительно прозорливы, ваше величество.

— Вы опасный человек, синьор.

— Я полезный, ваше величество. Покойная тетка его величества, гранда Катрина, тоже так считала. Я лечил её от подагры.

Я кивнула. Информация всплыла из памяти Хуаны — смутно, как сквозь воду.

Мать Филиппа, Мария Бургундская, умерла от падения с лошади, когда ему было три или четыре года. Мальчика воспитывала тётка.

— Мне нужен ваш совет, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы огласили мой гороскоп. Немедленно. И посмотрели, вдруг он изменился.

— Ваше величество, — всё пристальнее вглядывался в меня противный карлик. — Ваше величество, я уже составлял его для вас четыре года назад и сейчас сделал это по вашей просьбе. Ничего не изменилось.

— Изменилось, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Я изменилась. Я чувствую, что благословение Божье коснулось меня и вменило мне особую миссию.

Все знали об экзальтированности Хуаны, о её утешении в молитвах и постах, соблюдении ритуалов

Это усыпит бдительность собеседника.

Он помолчал. Потом кивнул, достал из сумки дощечку, грифель и замер, глядя в потолок.

— Что ж, я исполню монаршую волю с радостью. Дата и время вашего рождения мне известны. Час, когда вы позвали меня… тоже, — он что-то быстро чертил, шепча цифры. — Очень интересно… очень… Боже, что я вижу?

— Что? — спросила я, чувствуя, как внутри холодеет.

— Два света, — сказал он тихо. — В одной душе. Два источника. Один — тёплый, воспалённый, любящий до безумия. Это вы, ваше величество. Я помню этот свет по прошлому гороскопу. Он никуда не делся.

Ага, к сожалению, да.

— А второй?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то вроде восхищения и ужаса одновременно.

— Холодный. Расчётливый. Спокойный как лёд. Он не принадлежит вашему рождению. Он пришёл извне. Как… заноза. Или паразит. Он питается вашей жизненной силой, но при этом… укрепляет вас? Я не понимаю.

Я молчала. Сердце стучало где-то в горле, будто кто-то невидимый положил руку мне на плечо и наклонившись к уху, прошептал: «Думала, никто не заметит?»

— Это опасно? — спросила я, притворившись непонимающей.

— Всё зависит от того, кто победит, — он отложил грифель. — Если победит ваш родной свет — тепло, любовь, страсть — вы останетесь собой. Но рискуете сойти с ума, как предсказывают звёзды. Вы и так на грани, ваше величество. Я вижу это.

— А если победит холодный?

— Вы станете другой. Разумной. Сильной. Но потеряете способность любить. По-настоящему, до безумия. Звёзды не любят такого, — он усмехнулся. — Звёзды любят хаос. Ваша душа, наконец, любит смятение.

Я сжала подлокотники кресла.

— Вы можете избавить меня от… холода?

Ага, лучше знать заранее. Сидела, как на экзамене.

Ламберт надолго замолчал. Встал, подошёл к окну, посмотрел на серое небо. Потом сказал:

— Могу. Есть одно зелье. Оно выжигает чужеродные влияния. Душу — нет. Но наносное, пришлое — да.

— И что будет со мной? С моим чревом? Я должна дать его величеству наследника.

— Вы вернётесь к себе прежней. Будете молиться, плакать, ревновать. Будете пить успокоительные отвары, которые я для вас готовил. Но, — он повернулся, — вы не родите ещё одного ребёнка. Потому что скоро вы понесёте, вы, ваше величество. Я вижу это по вашему пульсу и по звёздам. Вы будете в тягости сыном.

Я не удивилась. Знала. Чувствовала.

— Сколько месяцев у меня есть? Когда это случится?

— Недели. Может, две. Ещё рано говорить. Но он будет крепким. Ваш сын. Если будет. Великим, возможно.

Да, Карл. Император Священной Римской империи. Карл по прозвищу «Проклятый». Кажется, я поняла почему.

Я кивнула. Положила руку на живот.

— Приготовьте это зелье.

Он прищурился.

— Вы уверены? Случится выкидыш. Вы не сможете зачать более.

— Я не буду его пить, — сказала я спокойно. — Я испытаю его на ком-то другом.

Ламберт замер. Потом медленно улыбнулся — нехорошо, понимающе.

У короля Филиппа несколько официальных и прехорошеньких любовниц. Это в их постелях он так перетрудился, что ослаб и заболел.

Это они наперебой старались родить бастардов.

Это их семьи потом признали Хуану безумной и лишили короны.

Не выйдет.

Больше не прокатит, дамочки!

Я вас устраню. В духе этого времени: изящно и так, что все всё знают, но делают вид, будто в неведении.

Глава 7 Работа началась

— Вы и правда изменились, ваше величество. Раньше вы не думали о… испытаниях. Или о том, чтобы противиться судьбе. Воле вашего Бога.

Ламберт, признаться, тут распоясался: так разговаривать с королевой!

Беднягу здесь никто не уважал и не боялся. Будем работать!

— Раньше я была благочестивой дура, — ответила я. — А теперь я мать. Тоже благочестивая.

Он достал из сумки пузырёк с мутной жидкостью.

— Вот. Успокоительное, как вы просили, ваше величество. То, что я всегда вам давал. Отвар валерианы, пустырника и ещё некоторых трав. Пейте перед сном, когда сердце колотится. А зелье для изгнания… я приготовлю через три дня. Оно требует фаз луны.

Я взяла пузырёк. Понюхала. Вроде травы.

— Хорошо.

Травить Хуану здесь никому не выгодно. Слишком незначительная фигура.

— Ваше величество, — сказал карлик помедлив. — Разрешите задать вам вопрос? Просите мою дерзость.

И всё с поклонами, с улыбочками.

— Задавайте.

— Вы боитесь безумия? Тьмы, что накрывает нас по воле Бога?

— Я боюсь только одного, — я посмотрела на него. — Что моих детей отнимут. Всё остальное — ерунда.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Тогда я счастлив успокоить вас, ваше величество. Вв на удивление разумны для слабой женщины. Безумцы о детях не думают. Они думают только о себе.

Я хмуро кивнула и постаралась переменить тему.

— Синьор Венскье, — сказала я как бы невзначай, — как здоровье моего мужа? Вы ведь осматриваете его? Он говорил, что чувствует слабость после охоты, а обычно — прилив сил.

Ламберт напрягся. Это было заметно — по плечам, по тому, как он невольно сжал пузырёк в руке.

— Король… он здоров, ваше величество. У него хороший аппетит, он много двигается. В нём много жизни.

Ага, если считать жизнью охоту за юбками!

— Синьор, — я повысила голос. — Я спрашиваю не о его аппетите. Я чувствую неладное. У меня есть… предчувствие. Что он может заболеть. Тяжело.

Лекарь помолчал. Потом сказал тихо:

— Его величество недавно пил воду из колодца в одном из поместий. Я велел проверить эту воду. Там нашли… нечистоты. — Он кашлянул. — Но пока нет никаких симптомов. Я дал ему профилактическое средство. Чеснок, полынь, вино.

Ну всё, теперь я спокойна! Ах да, это же только чеснок и полынь, а не антибиотик!

— Вы верите, что это поможет?

— Надеюсь, — он уклонился от прямого ответа.

Я поняла: что-то скрывает. Или не уверен. Или уже видел признаки, но боится сказать.

Почему-то внутри меня вызрела уверенность, что если Филипп останется жив, то всё можно изменить.

— Синьор Венскье, — я встала, подошла к нему вплотную. — Я — мать наследниц Кастилии. И если король заболеет — я должна знать. Чтобы защитить себя и детей. Чтобы уберечь сына, возможно, растущего в моём чреве.

Я положила руку на живот и ощутила еле заметное тепло под платьем.

Конечно, пока было рано говорить, но моё тело изменилось. Нет, грудь не налилась, месячным прийти ещё рано, но в области солнечного сплетения поселился солнечный лучик. Его ощущала лишь я одна.

Карлик поднял на меня глаза. В них была странная смесь страха и отвращения.

— Ваше величество, я понимаю вашу заботу. Но давайте дождёмся… возвращения его величества с охоты. Если будут признаки — я вас извещу.

— Известите, — кивнула я. — А пока приготовьте то зелье. И принесите его лично.

— Непременно, ваше величество.

Он поклонился и вышел. Я осталась одна.

Пузырёк с успокоительным остался на столике.

Я взяла его, понюхала ещё раз. Травы. Ничего опасного. И ничего целебного.

«Но пить я его не буду, — подумала я. — Ничего, что приходит от этого человека, пить не буду. Испытаю на ком-нибудь. На Петроне. Или на той фрейлине, которая слишком часто смотрит на Филиппа. Как там её зовут? Изабелла? Как мою мать».

Мать Хуаны.

Внутри шевельнулась злость прежней хозяйки этого тела. Я не стала её подавлять — пусть. Сейчас она была союзницей.

Я подошла к окну. Во дворе уже отъезжала карета лекаря. За ней падал снег — первый в этом году.

Здесь, в Бургундии зимы тёплые, но эта обещала быть холоднее прочих.

«Филипп умрёт через несколько месяцев, — прошептал внутренний голос. Но чей — мой или её? — Если ты ничего не сделаешь».

Я положила руку на живот.

— Я сделаю, — сказала я тихо. — Я не дам ему умереть. Хотя бы потому, что если он умрёт — меня убьют не сразу. Сначала запрут в башне и будут кормить похлёбкой, пока я не сойду с ума по-настоящему. Лишат детей.

Дети! Я так и не видела их!

Элеонора, Изабелла. Одной три, второй — годик с небольшим.

Мои девочки!

Я вздохнула и прислушалась к себе. Ничего не чувствую.

«А может, — подумала я, — это не мой ребёнок? И они — не мои дочери. Может, это её дети Хуаны? И я просто… гостья? Наседка, которая высиживает чужое яйцо? И которая должна взрастить чужих птенцов?»

Я всегда была против усыновления. Мне хотелось сердцем, телом, утробой почувствовать связь между детьми и собой.

Нет. Не хотелось верить в то, что я просто воспитательница.

Мой сын. Мои дочери. Моя кровь. Моя плоть. Даже если тело чужое.

Я провела ладонью по животу — пока ещё плоскому, ничего не обещающему.

— Тихо, малыш, — прошептала я. — Мамочка всё решит. Я защищу тебя и твоих сестёр.

За окном всё падал снег. Белый. Чистый. Как саван.

Я вздрогнула и отошла от окна.

Надо было действовать. Ждать нельзя.

Я должна увидеть дочерей, поговорить с малышками, даже если они ничего не понимают. Но сначала — дела.

Я подошла к секретеру, достала перо, бумагу и написала три письма.

Первое — отцу. Королю Фердинанду. Вежливое, почтительное. С просьбой прислать… лекарства из Арагона.

Аргумент: здоровье королевства.

Не подействует, но хоть что-то. Проверю, как ответит отец. Если верить памяти Хуаны, он не любил дочерей, а сын умер от чахотки. Или от усердия в постели жены.

Возможно, от одного и второго одновременно.

Второе — папе римскому. Тоже почтительное. С просьбой о благословении для будущего наследника.

Чтобы не забыл обо мне и о том, что я — оплот католицизма при местном бургундском дворе — рассаднике вольнодумства.

Третье — самому Филиппу.

Короткое:

«Возвращайся ко мне скорее. Я скучаю и жажду твоей супружеской любви. Помни, что пока я рядом, ты полон сил. Твоя Хуана».

Это было ложью. Но хорошей ложью, правильной. С намёком: не станешь слушаться — пожалеешь.

Он сейчас не поверит, убедится позднее.

Я вспомнила красивое лицо и тело мужа. Да, за такого самца можно побороться даже со смертью.

Я запечатала письма сургучом и позвонила в колокольчик.

— Петрона! Отправь это с нарочным. Немедленно.

Петрона вопросительно вздёрнула бровь.

— Слушаюсь, ваше величество. Но разрешите ли сначала почитать их?

А, да, мать, великая королева Изабелла, приставила Петрону моей наставницей, но я уже вышла из возраста, когда мне нужна нянька.

— Не дозволяю, — произнесла я так жёстко, что она опешила и заморгала глазами, будто собиралась заплакать. Пришлось смягчиться. — Я благодарна тебе за заботу и наставления, но эти письма я пишу как королева. Я не хочу их читали те, кому они не предназначены.

Прочитают, конечно, но моя свита должна запомнить, что я главная.

— Приведите ко мне дочерей. Я хочу увидеть малышек. Узнать, как их успехи.

Моё лицо дрогнуло в полуулыбке.

— Да, ваше величество.

Петрона ушла с письмами, глядя на меня с новым выражением. Уже не как на безумную. Как на непредсказуемую, как на ту, что себе на уме.

С одной стороны, неплохо. Пусть привыкают — я не покорная кукла.

С другой, это было хуже, чем если бы меня считали безмозглой.

Потому что непредсказуемую всегда можно объявить сумасшедшей.

Я подошла к зеркалу.

— Здравствуй, Хуана, — сказала я своему отражению. — Поговорим, когда ты проснёшься. А пока — спи. Мне нужно поработать над нашими делами.

В отражении мне почудилась усмешка. Или это просто игра света?

Я отвернулась.

Снег всё падал.

А в животе затаилась жизнь.

И ни один монастырь в мире не отнимет её у меня. Как и двух других девочек!

Глава 8 Две звездочки мои

Я ждала их в малой гостиной.

Камин горел ярко, но в комнате всё равно было холодно — огромные окна пропускали сквозняки. Я сидела в кресле с прямой спиной, как учили в другой жизни, и сжимала подлокотники.

Надо будет что-то делать с окнами, пусть их подоткнут тряпками, чтобы сохранить тепло.

«Ты никогда не занималась детьми, — шепнул внутренний голос. Теперь я уже не различала — Хуанин или мой. — Ты только молилась за них. И плакала. А няньки делали всё».

— Сегодня я сделаю всё сама, — ответила я вслух.

Дверь открылась. Петрона вошла первой, за ней — две женщины в тёмных платьях, а между ними…

Сердце пропустило удар.

Две девочки.

Старшей, Элеоноре, было три года.

Рыжая, как отец, с огромными серо-голубыми глазами и тонкими, бледными губами. Она держалась за руку няньки и смотрела на меня с опаской — так смотрят на чужую тётю, которую видят раз в месяц.

И которую приучились заочно бояться и кланяться.

Элеонора сделала очень элегантный реверанс.

Младшая, Изабелла, годик с небольшим, сидела на руках у кормилицы.

Темноволосая, как Хуана, пухлая, с кулачками, зажатыми у рта. Она таращилась на огонь в камине и икала. Подкашливала.

Во мне всколыхнулась ярость.

— Ваше величество, — гувернантка, худая француженка по имени мадемуазель Жиллобье, сделала книксен. — Девочки здоровы. Мы занимаемся с ними каждый день по женской программе.

То есть шитьё, реверансы. Умение вести беседу. Полезные навыки. Если ты желаешь, чтобы кто-то другой распоряжался твоей судьбой.

— Моя мать, королева Изабелла, сама правила. И считала, что девочек надо воспитывать как наследниц престола.

Я заметила, как переглянулась свита. Опять считают мои слова чудачеством. Или безумием.

Какой сейчас год на дворе?

«1505», — подсказал разум. Начало просвещённого, если можно так сказать, шестнадцатого века.

— Я хочу посмотреть на них поближе, — сказала я гувернантке и поманила девочек пальцем. — Элеонора, подойди ко мне.

Старшая сделала шаг, другой. Остановилась в трёх метрах. Губы дрожали.

— Не бойся, — я улыбнулась. — Я твоя мама.

— Да, миледи, вы редко с нами, — сказала девочка тонким голосом. Удивительно развита для трёхлетнего ребёнка. Может, система образования не так и плоха. — И всегда плачете. Не плачьте, миледи.

Внутри кольнуло — Хуанина боль, острая, как игла. Я знала: она действительно почти не видела детей.

Сначала беременность, потом роды, потом депрессия, слёзы, молитвы. Муж изменял, она замыкалась. Детей растили чужие.

Всё равно это «никчёмные девочки»!

При дворе считали — есть только дочери, значит, считай, нет детей.

— Сегодня я не буду плакать, — пообещала я. — Иди сюда.

Элеонора приблизилась. Я взяла её за руку — тоненькую, холодную. Потрогала лоб. Не горячий. Посмотрела в глаза — ясные, без гноя. Зрачки нормальные.

Я хоть и не врач, но опыт имею. Пусть и с младенцами.

— Ты хорошо ешь?

— Да, миледи… — девочка удивилась. — Манную кашу. И бульон.

— А живот не болит?

Элеонора поморщилась и прижала руку к животу.

— Иногда, миледи. Мадемуазель говорит, это от ветров. И даёт мне мятный чай.

«Ветры», — подумала я. Или глисты. Или дисбактериоз. Или ещё что-то, что при средневековой гигиене — обычное дело.

— Раздень её, — сказала я гувернантке. — Я хочу посмотреть.

— Ваше величество⁈ — гувернантка побледнела и кинула взгляд на Петрону, чтобы та вразумила безумную. — Но… здесь холодно…

— Я сказала — раздень. И заткните оконные щели тряпками, немедленно!

Мой голос не терпел возражений. Женщина замешкалась, но Петрона кивнула, и девочку быстро освободили от платья, сорочки, панталон.

Элеонора стояла перед камином, дрожа, с синими губами.

Я опустилась перед ней на колени. Потрогала живот — мягкий, не вздутый. Надавила слегка — девочка не вскрикнула, только дёрнулась.

— Больно?

— Немножко, миледи мама, — прошептала она.

Я пощупала лимфоузлы на шее, под мышками — не увеличены. Посмотрела кожу — нет сыпи. Всё чисто.

— Одевайте скорее, — сказала я. — И давайте ей тёплого питья. Не мятного — ромашкового. И уменьшите порции каши на ночь. И пусть спит с грелкой на животе.

— Ромашкового? — переспросила гувернантка. — Но у нас нет…

— Будет, — я посмотрела на Петрону. — Распорядись.

Не знала, росла ли здесь ромашка аптекарская, но должна же была!

Петрона кивнула, но в глазах застыл холод: «Что за блажь, ваше величество⁈ Так не подобает себя вести королеве!»

Ага. Видимо, подобающее поведение — сидеть куклой и улыбаться на приёмах, да рожать новых детей взамен умерших прежних.

Фиг вам!

Я взяла младшую. Изабелла была тяжёлой, тёплой — и когда я прижала её к груди, вдруг затихла. Перестала икать. Уткнулась носом мне в ключицу и засопела.

— Она кашляет, я заметила — сказала я кормилице.

Кашель был влажным, значит, давно уже начался.

— Немного, ваше величество. Зубки режутся, слюнки текут, вот и покашливает.

Я приложила ухо к её грудной клетке — навык, въевшийся в плоть за двадцать пять лет. Дышит чисто. Хрипов нет. Температуры нет.

Слава Богу!

— Если кашель усилится — сразу мне доложите, — сказала я. — Без всяких там «зубков». Поняли?

Так я смотрела и так гоняла молоденьких акушерок, которые становились со мной в смену и хотели всё время провести её, уткнувшись носом в телефон.

Кормилица испуганно закивала.

Я сидела с Изабеллой на руках, посадила рядом Элеонору, держала в своей руке её маленькую ручку, чувствуя, как в груди разливается незнакомое, тягучее тепло.

Не Хуанино. Моё. То самое, которое я ждала двадцать лет. Которое не могла получить.

«Чужие дети, — сказала я себе. — Тело чужое, дети чужие. Но я чувствую… чудо».

Я поцеловала макушку Изабеллы — пахло молоком и чем-то сладким. Элеонора встала, подошла ближе и прижалась к моей ноге.

— Миледи, мама, вы пахнете по-другому, — сказала она.

— Это новые духи, — ответила я. — Тебе нравится?

Девочка ничего не ответила, смутилась и сделала реверанс.

На прощание я обняла их обеих. Одной рукой — младшую, второй — старшую. И почувствовала, как в груди закипают слёзы — но не отчаяния, а какой-то дикой, первобытной решимости.

«Никто. Никто не отнимет их у меня. Даже если они не мои по крови. Они мои теперь».

Глава 9 Гигиена- всем!

Час спустя я пошла в столовую. За обедом.

Признаться, порядком проголодалась за делами, позавтракать не успела.

Филипп ещё не вернулся, так что мне предстояло ужинать одной в присутствии свиты.

Был подан суп — жирный, пересоленный. Хлеб — чёрствый. Мясо — с кровью, как любил Филипп. Я взяла кусок, понюхала — пахло чем-то кислым.

— Принесите мне чистую воду, — сказала я слуге. — И мыло.

— Мыло, ваше величество? — он опешил.

— Мыло. Тёплую воду. Тазик. И полотенце. Я хочу вымыть руки перед едой.

Петрона, стоявшая у двери, побледнела. Фрейлины помладше, часть из них были местными дамами, переглянулись. Я услышала шёпот:

— Королева моет руки… сама… перед едой… это же нечисто… это грех… вода смывает благодать…

Я громко хмыкнула.

— Я не хочу заболеть, — сказала я. — И не хочу, чтобы болели мои дети. В грязи — болезни. Чистота — угодна Богу. Или вы считаете, что Господь любит, когда его творение ходит в нечистотах?

— Но, ваше величество… — начал было дворецкий. — Как же ваш обет…

— Делайте, что сказано. Не смейте указывать мне на мои отношения с Господом нашим.

Я перекрестилась, чтобы не прослыть еретичкой.

Хуана додумалась дать обет Богу, что не будет мыть рук до того, как не родит сына.

Подобно её матери, королеве Изабелле, которая не мылась все восемь месяцев, пока шла осада Гранады. За это время нижние сорочки матери Хуаны приобрели серо-желтоватый цвет, который художники и прозвали «изабелловый».

Но я была далека от подобных жертв. Не видела в них смысла: истязать себя можно по-другому. Например, дам обет, что откажусь от сладостей, пока не рожу.

И на пользу, и обет соблюдён.

Мне принесли таз, кувшин с тёплой водой, кусок серого мыла. Я тщательно вымыла руки — между пальцами, под ногтями, до локтей. Потом вытерла льняным полотенцем, которое велела сменить.

За столом воцарилась тишина. Придворные смотрели на меня так, будто я только что плюнула в распятие.

— Что? — спросила я. — Ешьте. Или вы не голодны?

Кто-то прошептал на другом конце дальнего стола:

— Она сошла с ума. Окончательно.

Я сделала вид, что не услышала.

Но внутри закипело. Не моя злость — Хуанина.

Та, что прежде выплёскивалась в криках и швырянии подсвечников. Я сжала вилку — серебряную, тяжёлую — и мысленно сказала себе:

«Спокойно. Они привыкнут. Я введу гигиену постепенно. Сначала руки. Потом чистая посуда. Потом кипячёная вода для детей. И никакой чумы, никакого тифа. А если кто посмеет назвать меня безумной — пусть попробует доказать».

Я съела суп — только жидкую часть. Хлеб отложила — слишком чёрствый. Мясо велела забрать и пережарить.

Дворецкий вздохнул, но выполнил.

После обеда я подозвала Петрону.

— Приготовь детскую. Я буду каждое утро осматривать девочек. Сама. Мыть их, чистить зубы — у них же есть зубы?

— Есть… ваше величество, — Петрона растерянно моргала. — Но это работа нянек…

Действительно, это я погорячилась.

— Теперь я буду следить за тем, как они её выполняют… И ещё — я хочу, чтобы в детской всегда была чистая вода. Кипячёная. Для питья.

— Кипячёная? Но зачем? Это мёртвая вода.

— Затем, что в сырой воде — болезни. Ты не знала?

Петрона покачала головой. В её глазах читалось: «Безумие. Полное безумие. Написать королю Фердинанду».

Но я уже встала из-за стола и повернулась к окну.

Снег шёл. Там, за окнами, был мир, который считал меня сумасшедшей. И мир, который я собиралась переделать — хотя бы ради двух рыжих и одной тёмной головы.

— Принесите мне медицинские книги, — сказала я. — Всё, что есть в библиотеке. И найдите мне толмача, который умеет читать по-арабски. Или по-гречески.

На местных лекарей, способных растолочь крапиву с алое и выдать это за лекарство от всех болезней, надежды не было.

— Ваше величество, — прошептала Петрона, когда я позволила одеть себя в тёплое пальто и велела всем пойти на прогулку в сад. — Что с вами?

— Я проснулась к новой жизни, мне было откровение от Господа нашего, — ответила я. — Иди. И не задавай лишних вопросов. Лучше пусть оденут девочек покрепче. Им пойдёт на пользу свежий воздух.

Перечить мне никто не посмел.

После того как я была готова (вспотела, правда, все всё делали, как назло, очень медленно), мы вышли на свежий воздух.

Я положила руку на живот — там, внутри, горел огонь, который чувствовала только я: это затаилась ещё одна жизнь. Моя. Моя малышка или мой малыш.

Даже если судьба посмеётся надо мной, я рожу очередную дочь, не огорчусь ни капли.

Сохраню мужа живым. Он мне ещё детей сделает.

При воспоминании о наших ночных утехах, я почувствовала, что заливаюсь краской. Что внизу живота зарождается зуд, и что всё, что я сейчас хочу, обнять мужа. Почувствовать его крепкое тело.

— Вот видите, ваше величество, вам уже нездоровится, — Петрона крутилась возле меня со страдальческим выражением на ещё красивом, породном лице. — Не лучше ли нам вернуться? Зима в этом году холодная.

— Нам всем не помешает отдохнуть от чада свечей и ламп, — отрезала я.

Остальные возразить не решились, но Петрона не унималась:

— Ваша покойная матушка, упокой Господь её душу, не простила бы мне, что я держу вас, наследницу Кастилии, на морозе. Если бы ваш покойный брат, упокойся он со святыми, так себя вёл, она бы…

— Если бы мой покойный брат Хуан чаще бывал на свежем воздухе, больше занимался физическими упражнениями, то он бы не умер от чахотки в столь молодом возрасте. Так что всё со мной и моими детьми будет в порядке, запомните это!

Я обвела взглядами всех притихших фрейлин и слуг:

— Все запомните! Теперь прогулок будут регулярными.

«Посмотрим, — подумала я. — Посмотрим, кто кого переживёт. Твоя история, Хуана, уже написана. А моя — только начинается».

Я посмотрела вверх на падающий снег.

И улыбнулась.

А потом скользнула взглядом по девочкам. Элеонора и Изабелла сначала с опаской таращились на снег, на всё вокруг, было видно, что их не выводили гулять.

А потом — принялись играть в догонялки, визжа от восторга.

Но присоединиться к их играм я не успела: увидела, что ко мне из дворца спешит сам Филипп Красивый.

Мой муж, вернувшийся с охоты с таким видом, будто выиграл мировую войну.

Глава 10 Малиновое золото

Я увидела его ещё издалека — высокий, в тёмно-зелёном охотничьем камзоле, с кинжалом в ножнах за поясом. Поверх — кожаная куртка.

Снег падал ему на золотистые волосы, и он не стряхивал их — шёл, как по трону, с видом властелина мира.

Сердце пропустило удар.

Не моё — её. Бедное влюблённое сердечко Хуаны возликовало, будто сам Спаситель мира шествовал к ней, чтобы благословить.

Я не была религиозна в прошлой жизни, профессия выбила детскую веру, но Хуана — иное дело. Истая католичка, она не мыслила себя без греха гордыни, греха соблазна, греха удовольствия. И последующего покаяния за эти грехи.

Сердце забилось где-то в горле, сладко и больно, и руки сами дёрнулись, чтобы побежать навстречу, обнять, прижаться.

«Глупая, — сказала я себе. — Он тебя не заслужил. Он тебя унижает, изменяет, хочет запереть в башне. Опомнись».

Но тело уже шагнуло вперёд. Я сделала два шага по хрустящему снегу, прежде чем успела себя остановить.

Филипп заметил моё движение. Усмехнулся — той самой усмешкой, от которой хотелось то ли целовать его, то ли бить посудой ему под ноги.

Или зарезать.

Странная мысль мелькнула в моей воспалённой голове и пропала. «Так не доставайся же ты никому!»

Нет, это из другой пьесы.

— Хуана, — он кивнул, не сбавляя шага. — А я думал, ты в своих покоях молишься. Что за срочная прогулка? Ты никогда не любила здешний холод.

После апельсиновых рощ Кастилии бедняжке тосковалось ещё горше.

— Я люблю здоровье, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Для детей тоже полезно. Смотри, как они резвятся.

— Для детей, — он скользнул взглядом по девочкам, которые возились в снегу, и тут же отвёл глаза — равнодушно, будто это не его дочери, а чужие собаки. — Ну-ну. Что за игру ты снова затеяла? Решила уморить себя и детей, чтобы потом прилюдно обвинить в холодности меня.

— Хорошая мысль, супруг мой, но признаться, я до неё не додумалась, — отпустила я шпильку. — Но спасибо, что подсказал идею. Ты получил моё письмо?

— Получил, — рассеянно ответил он. И я ревниво, с несвойственной мне ранее пристальностью проследила за его взглядом.

Его взгляд упал на мою свиту.

На одну из фрейлин, которой я по рассеянности или незнанию не придавала много внимания.

Мария Ропен.

Высокая, с золотисто-русыми волосами, заплетёнными в сложную косу. Голубые глаза, пухлые губы, талия, которую можно обхватить двумя пальцами.

Дочь влиятельной бургундской семьи. Одна из тех, кто всегда крутилась возле Филиппа на балах, пока Хуана сидела в углу с чётками.

Вот почему, Хуана, ты мне раньше на неё не указала⁈

Он посмотрел на Марию так, будто увидел не фрейлину при королеве, а десерт после тощего обеда.

Мария, притворщица, опустила ресницы. Но уголки её губ дрогнули — вверх, в сладкой, приторной улыбке.

— Ваше величество, — она сделала книксен, чуть глубже, чем требовал этикет. — Какая честь видеть вас так скоро после охоты!

— Честь взаимная, мадемуазель Ропен, — Филипп почти мурлыкнул. — Вы сегодня особенно свежи. Снег идёт к лицу блондинкам.

У меня свело скулы.

Захотелось отослать эту фифу обратно в её деревню.

Я сжала кулаки под муфтой. Ногти впились в ладони — больно, но это помогало не закричать.

«Он при всех. Нельзя устроить сцену. Нельзя. Ты — королева. Ты — Анна. Ты — акушерка, а не истеричка. Ты здесь, чтобы родить и выжить».

Или что-то ещё? Что, если бы я могла вернуться?

Но внутри поднималось что-то чёрное. Горячее. Липкое.

Ярость любящей женщины. Хуаны.

Королевы. которой так бесстыдно пренебрегают. И которая должна по меркам здешнего дворцового этикета делать вид, что всё это не более галантной болтовни.

Куртуазной игры, принятой в свете.

Она накатывала волнами — сначала просто раздражение, потом злость, потом — красная пелена перед глазами. Та самая, из-за которой прежняя королева швыряла подсвечники и царапала себе лицо.

Желание сжечь мир в пекло собственного бессилия и собственного величия.

Я стиснула зубы. Так сильно, что во рту стало солоно. Кровь.

Спокойно, Хуана, мы всем отомстим. Всем, но в свой час!

Я сама не заметила, как начала шептать молитву Богоматери. Хуана в своём одиночестве соединила образ святой Матери бога со своей собственной, покойной, но всё ещё великой королевой Изабеллой.

— Ты что-то сказала? — Филипп повернулся ко мне, и в его голосе не было ни капли той нежности, что он только что дарил Марии.

Только холодная вежливость.

О, он заплатит за неё!

Это уже не было обещание Хуаны, я лично добавила мужа в список тех, кто будет кланяться мне больше прочих. Целовать подол моего платья, мои обнажённые ноги.

Так, стоп, Анна. Потом помечтаешь.

— Я сказала, — я заставила себя улыбнуться, — что девочкам пора в детскую. А мы с вами, ваше величество, поговорим вечером.

— Вечером? — он приподнял бровь. — Я устраиваю небольшой ужин для приближённых. Но ты обычно не ходишь. Молишься в часовне своим идолам.

— Сегодня я приду, мой супруг.

Он удивился. Впервые за разговор посмотрел на меня внимательно — не как на пустое место.

— Сейчас пост, Хуана. Ты всегда соблюдала пост.

— Ах, пост? — я сделала шаг к нему, вплотную. — Мой долг жены — угоден Господу, Фил. Я хочу быть рядом с мужем. Разве это грех? Быть опорой своему супругу в любых делах.

Он нахмурился. В глазах мелькнуло что-то вроде подозрения.

— Ты странно себя ведёшь в последнее время.

— Я веду себя как любящая жена, — я коснулась его руки — меховой перчатки, под которой чувствовалась горячая кожа. — Или тебе это не нравится? Не поверю, как ты был страстен сегодня ночью.

Он отдёрнул руку. Не резко, но заметно.

Покраснел? Не верю!

— У тебя есть свои покои. И свои обязанности. А у меня — свои.

— Я помню о своём долге, — я всё ещё улыбалась. Но улыбка давалась через силу — челюсти сводило. Хотелось залепить ему пощёчину. — Вечером. На ужине. Я буду.

Развернулась и пошла к девочкам, не дожидаясь ответа.

Петрона семенила следом, что-то шептала про «неприлично», про «королеве не пристало напрашиваться», про «что скажет король Фердинанд».

Следом стайкой бежали остальные фрейлины.

Я не слушала никого.

Я считала до десяти. До двадцати. До ста.

Потому что если бы я обернулась и увидела, как Филипп смотрит на Марию Ропен — этим голодным, раздевающим взглядом, — я бы вцепилась ей в волосы прямо здесь, на снегу, при детях и слугах.

«Нельзя, — твердила я себе. — Нельзя. Ты — Анна. Ты — взрослая женщина. Ты — акушерка. Акушерка не ревнует к женщинам. Она помогает родиться новой жизни».

И всё же в груди билось её сердце. Хуаны. И оно требовало крови. Опустить руки по локоть в кровь моих врагов. Соперниц.

Я вошла во дворец, скинула шубу на руки слуги.

— Приготовьте мне платье к вечеру. Самое лучшее. И украшения. Покажите, я выберу.

— Какое именно, ваше величество? — спросила камеристка.

Это была привезённая из Кастилии женщина средних лет, которая знала не только как угодить строптивой и придирчивой в мелочах Хуане, чьё настроение было подобно буре в море, но и как наложить обереги на платье королевы.

Звали пышнотелую красавицу с густыми смоляными бровями, которым бы Брежнев позавидовал, Амелия Кастильо.

Молодая вдова, бездетная, достаточно испанка, чтобы не нравиться Филиппу.

— То, в котором меня не посмеют назвать дурой, — огрызнулась я. Мной ещё владело настроение Хуаны, и я пока не научилась его контролировать. — Или ещё хуже — монашкой.

Прошла в свои покои. Села перед зеркалом.

Так, посмотрим внимательно, с чем имеем дело.

На меня смотрела Хуана — бледная, черноволосая, с искусанными в кровь губами, с лихорадочным блеском в тёмных глазах.

Светлая кожа контрастировала с тёмными глазами и волосами — плюс. Мне досталось невысокое, худое тело, очень гибкое, изящное — второй плюс.

Хуане не шла улыбка, она делала её похожей на хищную птицу. Вероятно, виной тому излишне тяжёлая челюсть предков.

Ладно. Хоть зубы ровные.

— Ну что, — сказала я ей, своему отражению. — Научим их бояться королеву? Улыбаться нам и не придётся, королеву станут любить и так. Или бояться.

Внутри — тишина.

Но я знала: она слушает. И ждёт.

Как и я.

И что ждёт нас обеих? Что дальше?

Я не хотела думать. Я хотела почувствовать в себе жизнь — дар, в котором мне так долго было отказано.

А потом — не знаю. Очнусь, вернусь, Или ничего из этого.

Как быть с настоящей Хуаной— разберусь позже. Зелье алхимика или тихая молитва помогут принять решение.

А сегодня вечером будет ужин.

И горе тому, кто встанет между мной и моим мужем!

Горе Марии Ропен.

И горе самому Филиппу, если он посмеет унизить меня при всех.

Я сжала зубы и улыбнулась своему отражению — холодно, опасно, как улыбаются люди, которым нечего терять.

— Ты не пожалеешь, что предложила мне бросить монетку в ведро, Зина, — прошептала я. — Или кто ты там была.

Вошла Амелия. Неслышно, как умеют слуги, слишком долго служащие тенью госпоже.

Поклонилась за моей спиной, сложив руки на груди.

Я кивнула.

Подошла к гардеробу, где в сундуках, на полках или на плечиках хранились наряды, и вытащила платье.

Малиновое. Золотое. То, в котором Хуана выглядела не монашкой, а королевой.

Она надевала его раз или два. Или никогда. Хуана любила золото, как истовая испанка или католичка. Тяжёлая роскошь пристала католической королеве.

И мне пойдёт этот наряд.

Сегодня я буду не набожной женой.

Сегодня я буду женщиной, за которую стоит бороться.

А Филипп… Филипп узнает, что значит хотеть собственную жену.

Даже если для этого мне придётся притворяться. Или убить.

Я надеялась, что до этого не дойдёт.

Хуана внутри меня злорадно усмехнулась.

Глава 11 Песец тебе!

Вечер наступил быстро — как и всегда в этой стране, где солнце зимой едва касается горизонта.

А у меня было дел невпроворот. Я задумала показать вечером небольшое представление. Конечно, с умыслом.

Тут иначе нельзя.

Я постоянно была занята, чтобы не думать о том, как надолго я здесь очутилась, и что делать с настоящей Хуаной, которая пряталась внутри и злорадно потирала руки из-за угла.

Она ждала, пока я выйду вон, чтобы снова делать глупости.

И все мои внутренние монологи не слушала.

Не верила.

И вот наступил вечер.

Я смотрела в зеркало, как Амелия Кастильо затягивает шнуровку моего малиново-золотого платья, и чувствовала, как с каждым вздохом корсет врезается в рёбра.

— Слабее, — сказала я. — Я могу быть беременна.

Амелия замерла. В зеркале я увидела, как расширились её глаза.

— Ваше величество… вы уверены?

— Уверена? На всё воля Бога. Держи пока язык за зубами, — я посмотрела на неё строго. — Никто не должен знать. Ни Петрона, ни король. Пока не придёт время.

Она кивнула, но пальцы дрожали, ослабляя шнуровку.

— Поздравляю, донья Хуана, ваше величество, — прошептала она. — Это будет сын. Его величество должен радоваться такой молодой и плодовитой жене.

— Или будет третья дочь, — я усмехнулась. — Мне всё равно. Главное — здоровый ребёнок.

— И то верно, — поддакнула Амелия. — Девочки пригодятся для политических союзов. А ваше величество родит ещё. Уверена, у вас будет много сыновей.

Платье село идеально.

Малиновый бархат переливался в свете свечей, золотое шитьё вспыхивало при каждом движении.

Я велела распустить волосы — вопреки испанской моде, по которой замужняя женщина должна прятать их под головным убором. Пусть текут по плечам чёрным шёлком.

Хуана никогда так не делала. А я сделаю. Я уже столько правил нарушила, что это меньшее из зол.

— Украшения, — сказала я. — Жемчуг. Много. И рубины.

Амелия принесла шкатулку. Я выбрала длинные серьги с каплями рубинов и ожерелье в три ряда — тяжёлое, настоящее, которое носила ещё мать Хуаны, королева Изабелла.

— И веер, — добавила я. — Чёрный. С кружевом.

Я знала: веер — это оружие. За ним можно спрятать усмешку. Им можно указать на врага. Им можно ударить по рукам нахального кавалера.

И это вполне в духе моей крови.

— Всё готово, ваше величество, — Амелия отступила на шаг. — Вы прекрасны.

— Я не хочу быть прекрасной, — я поправила локон у виска. — Я хочу быть незабываемой.

Зал для пиров был огромен — готические своды, факелы в железных кольцах, три ряда дубовых столов. Филипп сидел во главе, в кресле с высокой спинкой, уже немного выпивший — судя по блеску глаз и свободно расстёгнутому вороту.

Я вошла не сразу.

Сначала послала вперёд двух незначительных фрейлин — тех, что попроще. Пусть привлекут внимание. Пусть шёпот «королева идёт» разлетится по залу.

А потом шагнула.

И зал замолчал.

Я не шла — я плыла.

Медленно, величественно, как когда-то входила в операционную, когда от моего спокойствия, от того, как я буду служить врачу, зависела жизнь роженицы.

Служить я умела. Быть второй, одновременно делая так, чтобы первый нуждался в тебе.

Спина прямая, подбородок поднят, взгляд — сквозь всех, к мужу.

Филипп приподнялся. Я заметила, как его пальцы сжали край стола.

Он не ожидал.

— Ваше величество, — я сделала реверанс перед ним, чуть глубже, чем того требовал этикет, и не дожидаясь приглашения села на своё место — справа от него. — Простите за задержку. Прихорашивалась.

— Я вижу, — он сказал это нейтрально, но глаза уже скользнули по моему скромному декольте, по рубинам, по распущенным волосам. — Ты… необычно выглядишь.

— Приятно или неприятно? — я взяла кубок с вином и сделала маленький глоток. Вино было кислым, но я не поморщилась.

— Приятно, — он ответил слишком быстро. И тут же перевёл взгляд на зал. — Ты сказала, что приготовила представление?

— Да. Через капельмейстера. Надеюсь, вам понравится, — я хлопнула в ладоши.

Из боковых дверей вышли музыканты — лютни, флейты, небольшой барабан. Капельмейстер, маленький юркий человек с козлиной бородкой, поклонился и взмахнул палочкой.

Заиграла музыка — не церковная, не траурная, а живая, быстрая, почти неприличная для постного вечера.

На середину зала выбежали девушки.

Мои фрейлины. Те, что помоложе и покрасивее. В белых льняных сорочках, с распущенными волосами, с венками из цветов на головах. Они кружились, взявшись за руки, изображая античных нимф.

Я смотрела не на них. Я смотрела на Филиппа.

Он сначала скучал. Потом заметил одну.

Марию Ропен.

Она была в центре хоровода, с венком из роз — живых, жёлтых и чёрных.

Это тоже была моя задумка. Люди здесь суеверны, и когда она заболеет, скажут, что это наказание свыше.

Её сорочка была тоньше прочих, почти прозрачная в свете факелов. Она танцевала не так, как другие — не просто, а с вызовом, с выгибом спины, с запрокидыванием головы.

И потом, как бы невзначай, она сбросила плечико сорочки.

Открылась молочно-белая кожа. Ключица. Начало плеча.

Филипп подавился вином.

Я сделала вид, что не заметила. Кивнула капельмейстеру. Музыка стала громче. Девушки танцевали всё быстрее, их волосы развевались, сорочки надувались от движения.

Мария кружилась, и её плечико сползало всё ниже. Никто не поправлял. Никто не стеснялся.

Я подозвала своего слугу и тихо приказала ему:

— Открой окна. Те, что над сценой.

— Но, ваше величество, на улице мороз…

— Открой, — я улыбнулась. — Танцующим жарко. Им полезно.

Слуга повиновался. Окна распахнулись, и в зал ворвался холодный ветер со снегом. Факелы заколебались. Девушки взвизгнули — кто от неожиданности, кто от холода.

Мария Ропен дёрнулась, попыталась прикрыть плечо, но в танце было неудобно. Она сбилась с шага, наступила на подол соседке, едва не упала.

— Превосходно, — сказала я громко, так, чтобы слышали все. — Какая грация! Какой огонь! Вы не замёрзли, милые?

— Н-немного, в-ваше величество, — ответила одна из фрейлин, стуча зубами.

— Закройте окна, — велела я слуге с преувеличенной заботой. — Не хватало ещё, чтобы мои дамы заболели. Что за блажь, открывать их посреди зимы⁈

Посмотрела на слугу строго, он понял меня: поклонился низко и пробормотал извинения.

Музыка стихла. Девушки, дрожа, поклонились и поспешили к своим местам. Мария Ропен куталась в шаль, поданную служанкой, и не поднимала глаз.

Я повернулась к Филиппу:

— Тебе понравился подарок, мой король?

Филу льстило, когда его величали королём, ведь он всего лишь герцог, а королева здесь я.

Муж смотрел на меня. Долго. Внимательно. Так, будто видел впервые.

— Очень необычно, — сказал он медленно. — Не ожидал от тебя такой… постановки.

— Я наделена фантазией, — я взяла его руку и положила себе на колено — под столом, где никто не видел. — И умею удивлять.

Он не отдёрнул руку. Наоборот, пальцы слегка сжали ткань платья.

— У меня тоже есть подарок для тебя, — сказал он.

Хлопнул в ладоши.

Фрейлины уже скрылись с глаз. Сегодня Мария Ропен здесь не появится, всем передали мой приказ — отдыхать.

Двери в конце зала распахнулись, и слуги внесли связки мехов — пушистых, серебристо-белых, с длинным ворсом. Песцы. Много. Штук десять, не меньше.

— Вам, ваше величество, — слуги положили меха прямо передо мной на стол.

Я провела рукой по одному из них — мягко, тепло, роскошно. Потом подняла глаза на Филиппа.

— Это песец мне, — я улыбнулась, — или кому-то из твоих фавориток?

В зале стало тихо. Даже музыканты замерли.

Филипп нахмурился.

— Тебе, конечно. Ты моя жена.

— Ах, жена, — я взяла мех и накинула его на плечи — поверх малинового платья. — Спасибо, мой король. Учту.

Я помолчала секунду, потом спросила как бы невзначай:

— А где мадам Боуви? Я не вижу её сегодня. Она не в духе?

Мадам Боуви. Фаворитка.

Официальная любовница Филиппа, которую он держал при дворе не скрываясь. И так вот уже месяцев семь-восемь. Дольше прочих.

Хуана много раз устраивала скандалы, но всё было бесполезно.

Филипп пожал плечами. С напускным равнодушием.

— Она в своём поместье. Неважно себя чувствует. Врачи рекомендуют покой.

«Неважно себя чувствует, — подумала я. — То есть беременна на большом сроке, и муж запер её, чтобы не позорила его при дворе. Пока король носит подарки законной жене».

Я не сказала этого вслух. Граф Боуви был тут, степенный, старше супруги лет на тридцать, он тут же заверил меня, что раз я желаю, он пришлёт жену ко двору.

— Передавайте ей мои пожелания удачно разрешиться от бремени, — я взяла кубок и сделала большой глоток. — Это же ваш первенец с новой женой?

Все тихонько посмеивались, а граф густо покраснел, кивнул и стиснул зубы так, что я услышала их скрежет. Все знали: граф чуть ли не колотит жену за то, что наградила его бастардом.

Пусть и от правителя.

Филипп не вмешивался, но смотрел на меня с подозрением — что за новая игра? Почему Хуана не кричит, не мечет подсвечники?

Память услужливо подсказала: Хуана, узнав о беременности мадам Боуви, оттаскала её за волосы и выдрала клок волос.

— Ты сегодня сама любезность, Хуана, — промурлыкал он, коснувшись пальцем моей щеки. Этот жест непривычной нежности сразу вызвал во мне ответное желание прильнуть к нему кошкой.

Погоди, Анна, будет время!

— Я всегда любезность, — я улыбнулась той улыбкой, которая не касалась глаз. — Просто раньше ты не замечал, да я и сама не знала этого в себе.

Он помолчал. Потом взял мою руку и поднёс к губам. Поцеловал — долгим, почтительным поцелуем в тыльную сторону ладони.

— Ты моё сокровище, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Не забывай этого.

«Сокровище, — подумала я. — Которое ты хочешь запереть в сундуке. Которое не показываешь гостям. Которое не ценишь, пока оно у тебя в руках, а после ты просто позволишь, чтобы меня ограбили».

— Не забуду, — ответила я так же тихо. — И ты не забывай, что я могу дать тебе. Сыновей. Законных.

Филипп намёк понял. Ему не понравилось, но я не могла вот так сдержаться и разом всё простить.

Он допил свой кубок, поставил его на стол и сказал громко, ровным, спокойным голосом:

— Твой отец, король Фердинанд, на будущей неделе будет с визитом.

У меня внутри всё оборвалось. Отец. Фердинанд был хорошим мужем, но никудышным отцом.

Для своих дочерей особенно. Он не то чтобы нас обижал, просто не скрывал своего разочарования, что мы не сыновья.

И заставлял нас же в этом каяться. Мол, мы ему должны, что выжили. И получили хороших мужей.

— Что? — я не смогла скрыть удивления.

— Он хочет видеть свою дочь. И внучек. И обсудить… кое-какие вопросы, — Филипп усмехнулся. — Так что готовься, Хуана. Твой отец едет. Он очень скучал по тебе.

Я смотрела на него и понимала: он предупредил не просто так. Фердинанд и Филипп — два хищника, которые рвут мою корону.

Один хочет объявить меня безумной и забрать трон Кастилии себе. Другой — заточить в башню и править от имени нашего общего сына.

И оба приедут скоро. Оба будут улыбаться мне в лицо и точить ножи за спиной. Возможно, договариваться, как бы признать меня безумной.

Я положила руку на живот. Надо скорее убедиться, что я понесла. Тогда получу передышку.

— Я буду рада видеть отца и его духовника, — сказала я вслух. И тихо добавила: — Давно не исповедовалась. И не слушала политические амбиции моего отца.

Филипп посмотрел на меня с новым выражением — смесь страха и уважения.

Я дала понять: Фердинанд ему не союзник. Он хочет забрать себе всё.

— Ты изменилась, Хуана. Раньше ты не смела сказать о нём плохо.

— Я повзрослела, — ответила я и подняла кубок. — За встречу, ваше величество. Пусть она будет… запоминающейся. Мой отец — старый лис. Не дай ему себя обмануть.

Мы чокнулись.

И я почувствовала, как внутри, глубоко-глубоко, зашевелилось что-то — не ребёнок ещё, нет. Пряжа судьбы. Которая начала скручиваться в новый, ещё не написанный узор.

Или, может быть, это Хуана одобрительно кивнула.

Но я не стала прислушиваться.

Я смотрела на мужа.

— Я приду к тебе сегодня, — прошептал он и нежно поцеловал меня в ухо.

Глава 12 Пряности на ужин

Я с нетерпением, граничащим с вожделением еды голодным, ждала его в своих покоях.

Не в спальне — в маленькой гостиной, где топился камин и пахло травами.

Помня древнюю истину, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, распорядилась, чтобы слуги принесли жаровню, мясо, специи.

Сама встала у плиты — впервые в этой жизни, но навык остался из прошлой: мужчинам нравится, когда женщина возится у огня для них.

— Ваше величество, — повар, толстый фламандец с красным носом, растерянно смотрел, как я солю мясо. — Вы уверены, что хотите… сами?

— Я хочу, чтобы мой муж съел то, что приготовлено с любовью, — ответила я. — Отойдите.

Он отошёл.

Я нарезала копчёное мясо тонкими ломтями, как учила меня когда-то бабушка — в другой жизни, на другой кухне, где пахло укропом и картошкой.

Посыпала тмином, перцем — чёрным, который здесь был на вес золота. Полила мёдом и поставил томиться.

— Глинтвейн приготовим, горячий напиток моей страны, — сказала я служанке. — Вино, мёд, корица, гвоздика, имбирь. Нагреть, но не кипятить.

— Глинт… что, ваше величество?

Имбиря не нашлось, ладно.

— Тёплое вино с пряностями. Делай, как сказала.

Она засуетилась.

Я стояла у огня, в простом домашнем платье — тёмно-синем, без золота, с высоким воротом. Волосы заплела в одну косу, чтобы не мешались. Без украшений. Без румян.

Скромная жена. Покорная. Заботливая.

«Посмотрим, купится ли он на это», — подумала я.

Дверь открылась без стука.

Филипп вошёл — скинул охотничью куртку на руки слуге, остался в одной рубашке, расстёгнутой на груди.

— Чем это пахнет? — он принюхался.

— Ужином, — я повернулась к нему, улыбнулась спокойно, без вызова. — Проходи, садись. Я приготовила сама. Давай отпустим слуг и фрейлин.

— Ты? — он подошёл к столу, посмотрел на мясо, на дымящийся кубок. — С каких пор королева стоит у жаровни? Ты в своём уме?

Более чем. Посмотрел на меня с сомнением, не отравлю ли. Я лишь рассмеялась.

— Жаровню можно унести, а мясо оставить. Попробуй. Это вкусно.

Всё сделали, как велела.

— С тех пор, как поняла, что хочу угодить мужу, я решила показать тебе то, что никто ещё во мне не видел, — я подала ему кубок. — Попробуй. Это глинтвейн. Тёплый. Согреет после охоты.

Он сделал глоток. Удивился.

— Необычно. Сладко и жжёт.

— Мёд и местные травы, — я нарезала ему ломоть мяса. — Ешь. Ты сегодня мало ел на пиру.

Филипп сел, взял мясо, прожевал. По лицу прошло удовольствие.

— Хорошо. Откуда ты всё это умеешь?

— Мне приснилось, — я села напротив, сложила руки на столе. — Во сне пришла моя мать, королева Изабелла, и научила. Сказала: люби мужа, и будет тебе счастье. Я всегда была покорной дочерью и покорной женой.

— Твоя мать была святой, но мужа не баловала стряпнёй.

Глаза Фила сузились, посмотрел на меня с подозрением, но я была сама невинность. И покорность.

— Я не моя мать, — я посмотрела ему в глаза. — Я — твоя жена. И я хочу, чтобы ты был здоров. Сыт. И доволен. И имел рядом приятную во всех отношениях жену.

Он доел, выпил глинтвейн. Расслабился, откинулся на спинку стула.

— Что за игра, Хуана? Ты сегодня другая. На пиру — королева. Здесь — служанка. Я не понимаю тебя.

— Понимать не надо, — ответила я словами детской сказки. — Надо любить и кормить! Говорить можно ещё.

Он хмыкнул.

Говорить с женой наедине? В этом времени не было более бессмысленного занятия. Я же не его министр. Что со мной разговаривать!

— Ты пьяна?

Ага. Это было всё, до чего мой муж додумался! Но он продолжал смотреть на меня как ребёнок, на запакованный подарок, который ему не терпелось раскрыть и посмотреть, что внутри. И мне это на удивление нравилось.

Сейчас он смотрел на меня не просто как на женщину, но как на что-то такое, что и не чаял получить. А вот оно, тут, стоит руку протянуть.

И боишься поторопиться. Вдруг окажется, что всё это сон? Морок?

— Нет. Я трезва как никогда, — я провела губами по его щеке, колючей от вечерней щетины. — И я хочу тебя. Прямо сейчас. Здесь.

На этот раз во мне говорила не Хуана.

Меня веселила, забавляла вся эта ситуация, а ещё мне не терпелось узнать, правда ли, что я смогу понести?

Филипп и Хуана уже имели двух дочерей, красивых девочек, почему бы и сыну не быть красивым? Да, в муже текла кровь Габсбургов, Карлу достанется знаменитая челюсть этого рода, но не беда.

Вопреки традиции женим его на не родственнице, и испанская кровь разбавится новой.

Я соображала как в лихорадке. Я горела и видела, что муж тоже завёлся.

Филипп посмотрел на дверь — слуги вышли, мы остались одни. Схватил меня за талию, притянул к себе.

— Ты стала смелой.

— Ты стал желанным, — я расстегнула ещё одну пуговицу на его рубашке, поцеловала ключицу. — Или мне остановиться?

Он не ответил. Встал, поднял меня на руки — я охнула от неожиданности — и понёс в спальню. Бросил на постель. Не нежно — как вещь.

— Раздевайся, — сказал он.

Я не стала кокетничать. Скинула платье сама — быстро, без жеманства. Осталась в одной тонкой сорочке. Встала на четвереньки на кровати, спиной к нему — поза, которую Хуана никогда не принимала. Покорная. Животная.

Филипп замер на секунду. Потом подошёл сзади, прижался всем телом.

— Ты знаешь, чего я хочу?

— Знаю, — я повернула голову, посмотрела на него через плечо. — Того же, чего и я. Бери.

Он задрал нижнюю рубашку выше талии, провёл рукой по ягодицам, раздвинул. Вошёл резко, без подготовки — и я вскрикнула, но не от боли. От неожиданности. От того, что это было именно то, чего ждало моё чужое тело.

— Тебе нравится, — прошептал он, двигаясь грубо, тяжело. — Ты вся горишь.

— Делай что хочешь, — выдохнула я, вжимаясь лицом в подушку. — Я твоя.

И тут внезапно я почувствовала боль в запястье. Открыла глаза и увидела, что вцепилась ногтями в свою же руку, раздирая кожу до боли, до крови.

Хуана. Она проснулась и жаждала отомстить. Ревновала, я чувствовала, как её ненависть жарким огнём разливается в груди.

Тем временем Фил схватил меня за волосы — за косу, дёрнул назад, выгибая спину.

Я застонала. Боль в руке смешалась с удовольствием, и я перестала думать — остались только ощущения. Толчки. Жар. Его дыхание на шее.

И Хуана тоже замерла, отступила под натиском того животного удовольствия, что испытывала я вместе с её мужем. И она тоже его ощущала, и это привело католическую королеву в исступление, подобно религиозному экстазу, который она не раз испытывала.

В церкви, на коленях, в рубище. Но не в спальне со своим мужем.

— Скажи, что любишь меня, — приказал он.

— Я… — я запнулась.

— Скажи!

— Люблю, — прошептала я. — Люблю, Фил. Только тебя.

В этот момент это было почти правдой.

Он ускорился, зарычал, кончил — и я почувствовала, как тепло разливается внутри.

Опять. Снова. Каждая клетка тела Хуаны пела от счастья, а моя — Аннина — холодно отмечала: ещё одна попытка.

Ещё одна ночь. Может, на этот раз получится.

Он выскользнул, откинулся на спину, тяжело дыша.

Я не встала. Осталась лежать, прижав подушку к животу — чтобы не вытекло. Чтобы ни одна капля его семени не пропала даром.

— Ты странная, — сказал он через минуту. — Раньше ты плакала. А теперь — молчишь. И просишь ещё.

— Я поняла, что слёзы не помогают, — ответила я тихо. — А ты любишь, когда тебе подчиняются. Я буду подчиняться. Но и ты не забывай: я — мать твоих детей. Не служанка. Я твоя покорная королева.

Он не ответил. Через минуту засопел, обнимая меня одной рукой…

Я лежала рядом, слушала его дыхание и думала.

«Ему нужна покорная самка, которая не требует любви. Которая не устраивает сцен. Которая принимает его таким, какой есть. Я могу быть такой. До поры. А потом… потом посмотрим».

Я положила руку на низ живота.

«Пожалуйста, пусть этот раз будет удачным. Пусть я беременна. Ребёнок — моя страховка. Без него меня запрут. С ним — у меня есть шанс. Нет, мой шанс выносить дитя».

За окном всё шёл снег.

А я — Анна в теле Хуаны — лежала и считала дни до приезда отца королевы. И до той минуты, когда смогу убедиться: да, я понесла.

И тогда начнётся настоящая игра.

Надо будет понять, как здесь определяют беременность на малом сроке. Наверняка есть какие-то способы.

И не забыть про зелье алхимика. Можно испробовать его на Марии, если решит снова встать между мной и моим мужем.

Никаких бастардов! Достаточно того, что мадам Боуви вот-вот родит. Надеюсь, это будет девочка.

Глава 13 Седьмица

Прошла неделя. Неделя, наполненная моими усилиями вжиться в новую реальность.

Я всё изучала двор, желая угадать в ком-то санитарку Зину. Но никого, похожего на неё, не только внешне, тут я не строила иллюзий, но и внутренне, не находила.

Меня окружали люди эпохи Возрождения с их наивными представлениями о месте женщины в мире и при королевском дворе.

Я проводила каждый день в спальне девочек, играла с ними, беседовала о детских забавах, и в этот момент меня наполняла такая неиспытанная доселе нежность, от которой становилось непривычно и страшно.

Так прошло семь дней, которые растянулись в вечность. Филипп приходил ко мне каждую ночь — осторожно, словно пробовал на вкус новое блюдо.

Не грубил, не торопился. Даже спросил однажды, не больно ли мне. Я ответила, что мне приятно. Он улыбнулся — впервые без насмешки.

Я не давила.

Не требовала.

Не ревновала при нём.

\Когда он заговаривал о других женщинах, будто хотел увидеть, хватит ли мне мудрости и терпения смолчать, — я беззаботно пожимала плечами или переводила тему.

Когда задерживался на охоте — не посылала гонцов узнать, где он и с кем.

Хотя это давалось мне с трудом.

Нам давалось.

Мне и Хуане.

Иногда она будто просыпалась, насылала мне кошмары или нашёптывала, что заставит нас обеих спрыгнуть с самой высокой башни, чтобы Филипп понял, кого потерял.

«Он тут же обрадуется статусу вдовца и короля Кастилии», — урезонивала я ревнивицу, и это её отрезвляло. Она принималась просить и заклинать демона, то есть меня, покинуть её тело.

Но даже если бы я хотела этого, а я не была в том уверена, как и в том, что не сошла с ума, и всё это мне привиделось, то не сумела бы найти дорогу обратно.

И Фил мне нравился. Он был умелым и изобретательным любовником. А ещё оказался довольно чутким, когда пребывал в хорошем настроении. Мог рассмешить или пожалеть.

Правда. Всё ещё поглядывал на сторону, что мне хотелось надавать ему пощёчин.

«Терпи, — говорила я себе. — Он как дикая лошадь. Привыкнет к руке — сам придёт».

Но внутри, глубоко, там, где жило чужое сердце, копилась усталость.

Хуана не понимала моей тактики. Она хотела кричать, бросаться, царапать ему лицо за каждый взгляд в сторону Марии Ропен.

Я затыкала её молитвой — единственным оружием, которое она признавала.

— Господи, дай мне сил, — шептала я по ночам. — Дай мне выносить дитя. А остальное я сделаю сама. Остригу фаворитке волосы и отправлю в монастырь.

План Хуане нравился, я это чувствовала.

На пятый день я вызвала Ламберта Венскье.

Он пришёл с пузырьком — тем самым, «от чужих духов». Спустя день явился по моему зову снова.

Посмотрел выжидающе.

— Я не пила его ещё, — сказала я. — Хочу убедиться, что не беременна. Если я в положении, зелье может навредить.

— Разумно, ваше величество, — он склонил голову. — Вы хотите, чтобы я проверил… признаки?

— Вы же лекарь. Расскажите, как определяют беременность на раннем сроке. Я совсем в этом ничего не понимаю, ориентируюсь на шевеление плода.

Ламберт был скорее алхимиком, непризнанным учёным. Но мой личный доктор и вовсе не мог ничем помочь в таком вопросе.

Мямлил что-то про небесные светила и ощущения жара в теле, налитую грудь и отсутствия крови.

Будто и без него не понятно: месячных нет — беременна. Я же хотела знать о других средствах. Что могут разрешить сомнения раньше.

Ламберт помолчал, собираясь с мыслями.

— Есть несколько способов, ваше величество. Первый — утренняя тошнота. Второй — набухание груди и потемнение сосков. Третий — задержка месячных. Четвёртый… более сомнительный, — он понизил голос. — Некоторые лекари советуют мочиться на ячменные и пшеничные зёрна. Если ячмень прорастёт — будет сын. Если пшеница — дочь. Если ничего — не беременны.

Я едва не рассмеялась. Потом вспомнила, что в моём времени такие тесты тоже существовали — и они работали, потому что моча беременной содержит гормоны, стимулирующие рост растений.

— Сделаем, — сказала я. — Принесите зёрна. И ещё — проверьте мой пульс. Говорят, у беременных он особенный.

Ламберт взял мою руку, приложил пальцы к запястью. Закрыл глаза, шевеля губами.

— Пульс скачущий, ваше величество. Как у птицы. И живот ваш, он поменялся? — он осторожно спросил, понимал, что вопрос может стоить жизни. — Твёрдый низ. Может быть, от напряжения? А может… срок очень мал, но вы бы почувствовали тепло.

— Кровей ещё нет, — сказала я. — Должны прийти через три дня. Надеюсь, не придут.

— Задержка — самый верный признак, — он убрал руки за спину и поклонился. — Я бы советовал подождать ещё неделю. Если не придут — поздравлю вас, ваше величество, с наследником.

— Или с наследницей, — я улыбнулась. — Мне всё равно.

— Вы удивительная женщина, донья Хуана. Большинство королев молятся о сыне.

— Большинство королев не понимают, что дочь, выданная замуж за нужного принца, стоит трёх сыновей в междоусобной войне. Но я. Конечно, тоже буду молить о сыне. Герцогству нужен будет наследник, как и Кастилии.

«Чтобы она не перешла моему отцу, например», — добавила я мысленно.

И ужаснулась: король Арагона, Фердинанд, не был моим отцом, но я уже думала о нём как о родителе. Будто только так и надо!

Ламберт посмотрел на меня с новым уважением. И, кажется, страхом.

— Я принесу зёрна завтра утром. А пока — отдыхайте. И избегайте… излишеств. Не стойте коленями на холодных камнях часовни слишком долго, ваше величество, если позволите дать мне профессиональный совет!

Я хмуро кивнула и жестом отпустила нахала. Он мне ещё пригодится.

На седьмой день я велела пригласить ко двору мадам Боуви.

Филипп удивился, но не возразил — ему было всё равно. Граф Боуви побагровел, забормотал что-то о «позоре» и «чести», о тягости супруги и тяжести зимнего пути, но я посмотрела на него так, что он смолк.

— Жена ваша носит дитя. Ей нужен покой и забота. При дворе есть лекари. У себя в поместье она умрёт от родильной горячки, и вы останетесь с пустыми руками, — сказала я. — Привезите её. Это приказ вашей королевы.

Он пробормотал было, что я не его королева, но я так посмотрела, что заткнулся.

Наверняка хотел заморить жену в своём сыром замке за измену.

И вроде бы я должна радоваться, это незаконный ребёнок моего мужа. Доказательство его неверности.

Но, во-первых, случилось ещё до меня, до того как Анна заняла место Хуаны, а во-вторых, мной владел профессиональный интерес. Не могла позволить роженице умереть вот так, бездарно и глупо.

В-третьих, хотела посмотреть на неё. И на мужа, как он будет реагировать на вчерашнюю любовницу.

Боуви привёз жену с таким видом, будто выносил мусор на помойку.

Мадам Боуви — я не помнила её имени, все звали её по мужу — оказалась маленькой, хрупкой, как фарфоровая кукла.

Лет двадцать, не больше.

Светлые волосы, выбившиеся из-под чепца. Огромные серые глаза — испуганные, загнанные.

Живот круглый, чуть опустился, девятый месяц, не меньше.

Она вошла в мои покои, шатаясь, опираясь на служанку. Упала на колени:

— Простите, ваше величество… я не хотела… его величество… я не смела отказать…Простите, я никогда не желала вас оскорбить…

Раскраснелась, бухнулась на колени, поддерживая живот, который явно тяготил бедняжку. Крупный, видимо, плод.

Я подняла её.

— Встаньте. Ни в чём вы не виноваты, кроме слабости своей плоти. Надеюсь, вы искупите эту слабость преданным служением, тогда вы более не враг мне, — я помедлила. Вспомнила имя. — Элоиза. Враги нам — те, кто пользуется женщинами, как вещами.

Она посмотрела на меня с недоверием. Наверное, ждала, что я вырву ей волосы, как Хуана в прошлый раз.

Когда узнала про беременность фрейлины.

— Я приказала приготовить для вас комнату. Будете жить при дворе, пока не родите. Лекарь будет вас смотреть и докладывать мне. А когда родится ребёнок. Мы с его величеством устроим его судьбу. Большего для вас я сделать не могу.

— А ребёнок?

— Говорю же! Посмотрим.

Страх за себя и ребёнка пойдёт ей на пользу. Её уму, если он есть, точно. Преданные сторонницы мне не помешают.

Пусть помнит мою доброту и то, что её судьба отныне принадлежит мне.

— Но… граф… мой муж…он обещал заточить меня в монастырь.

— С вашим мужем я поговорила, — я взяла её за руку. — Если вы оба будете благоразумны, всё будет хорошо.

Она заплакала — тихо, не поднимая глаз. Я обняла её, чувствуя, как внутри шевелится Хуанина ревность, но я подавила её.

«Она не просто смазливая любовница. Она жертва дворцовых интриг. Вероятно, муж сам подложил её под короля. Жертва мужских игр в величие. Как и ты, Хуана. Как любая женщина при этом дворе».

— Отдыхайте сегодня, — сказала я. — Завтра жду вас на утреннем одевании.

Она ушла, сгорбленная, держась за спину.

Я села у камина. Всё время мёрзла.

«Филипп, — подумала я. — Ты даже не спросил о ней. Не поинтересовался, как она. Тебе всё равно. Ты взял её, как берут яблоко с чужого дерева, и бросил, когда надкусил».

Я погладила свой живот — плоский, но уже твёрдый внизу.

«Я не брошу своего ребёнка. И его — может быть — тоже не брошу. Если Фил позволит. Если мы с ним поладим».

Глава 14 Кровь и жизнь

Ночь наступила тихо.

Я уснула сразу — усталость последних дней свалила меня как наземную кобылу. Спала без снов, провалившись в чёрную пустоту.

А потом — крик.

Резкий, тонкий, как у раненой птицы.

Я подскочила. Сердце колотилось. Рядом никого — Филипп сегодня не ночевал в замке, уехал по делам государственным в соседний пригород, чтобы разобрать какое-то судебное дело.

Мой муж живо интересовался своими владениями, что нимало меня удивило. Казалось, все эти короли и герцоги только и проводили время в праздности.

— Кто там? — крикнула я.

В дверь вбежала Амелия, бледная, с дрожащими руками.

— Ваше величество, мадам Боуви… у неё началось! За акушеркой послали. Простите, ваша милость, что разбудили.

— Что началось? Роды? — я уже спускала ноги с кровати. — Срок же ещё не вышел, так она говорила!

— Не знаю, ваше величество, она кричит, кровь идёт по ногам и вода…

Отошли воды, понятно. Прокололся плодный пузырь.

Я не стала дослушивать. Накинула халат, сунула ноги в туфли — и побежала.

Как боевая лошадь, мирно почивавшая в столе, и вот она слышит звук трубы к атаке и, позабыв о статусе, мчится на него.

По коридору, мимо свечей, мимо испуганных слуг, мимо Петроны, которая что-то кричала вслед про «неприлично».

В комнату мадам Боуви я ворвалась как смерч.

Она лежала на постели, вся мокрая от пота, лицо белое как мел. Простыня под ней была красной — слишком красной для начала родов.

Рядом с беспомощным и угрюмым выражением лица стояла пожилая акушерка с молодой помощницей.

— Кровотечение, — сказала я вслух, переходя на профессиональный, холодный тон. — Амелия, горячую воду смените, чистые тряпки, ножницы, нитки, всё несите. Живо!

Я подошла к кровати. Взяла роженицу за руку — холодную, липкую.

— Посмотри на меня. Как тебя зовут?

— Ж… Жанна, — прошептала она.

Надо же! Раньше я так и не узнала её имени и теперь не могла быть уверена, что она говорит не в бреду.

Остальные не отреагировали, значит, верно сказала.

— Жанна, я с тобой, твоя королева. Ты не умрёшь. Поняла? Я не дам тебе умереть.

Внутри, глубоко, Хуана замерла в ужасе — перед этой сценой, перед чужой болью, перед тем, что её руки в крови соперницы.

Она даже не желала более ей смерти. Испугалась.

Но я — Анна — только оскалилась.

«Пятнадцать лет приёма родов. Я вытаскивала мёртвых детей из живых матерей и живых — из мёртвых. Эта не умрёт. Клянусь своей бесплодной жизнью в прошлом».

— А теперь, — сказала я громко, — все вон, кроме вас двоих, Амелии и одной служанки. И позовите моего врача. Пусть бегом бежит, почему его ещё нет⁈

Акушерка начала говорить, что всё у неё под контролем, и мне хотелось придушить эту женщину. Но потом наши взгляды встретились, и я поняла: она всё знала.

Бесполезно. Жанна умрёт, такова воля Господа.

Это читалось в её усталых глазах под нависшими от старости веками.

Стоны Жанны перешли в крик.

Я засучила рукава.

— Мы не сдадимся, будем делать и молиться за душу рабы Божьей Жанны!

Ночь только начиналась.

Я не думала о том, что это моя соперница.

Не думала о том, что этот ребёнок — бастард моего мужа. Не думала о том, что сейчас, возможно, решается её судьба и судьба младенца.

Или судьба всего рода Хуаны.

Я думала только как акушерка.

— Поднимите ей ноги, выше таза, — скомандовала я акушерке по имени мадам Баска. — Жанна, слушай меня. Ты будешь тужиться по моей команде. Поняла?

Так, головка вот-вот прорежется.

Она кивнула, но глаза уже закатывались. Слабость. Потеря крови.

Надо спешить.

Эх, тут и от врача местного толка нет! Ни реанимации, ни переливания крови. К счастью, кровопотеря была не критичной.

Я опустилась на колени перед кроватью, задрала её юбки. Вода отошла, но ребёнок не шёл — предлежание, кажется, неправильное. Я запустила руку — осторожно, как учили двадцать пять лет назад. Пальцы нащупали ягодицу.

— Тазовое предлежание, — сказала я акушерке. Та побледнела. — Ножки не чувствую, повезло. Будем принимать.

— Ваше величество, вы не можете… Это опасно…

— Могу, — я посмотрела на неё волком. — И буду. Помогай мне с божьей помощью.

Старуха, видимо, поняла, что спорить бесполезно. Закивала, подала чистые тряпки. Её помощница разводила огонь, грела воду.

— Жанна, сейчас будет больно. Кричи, если нужно. Но не останавливайся. Тужься! Как будто в туалет хочешь.

Я держала попку младенца, дожидаясь следующей схватки. Ножки он держал поджатыми, пусть так и будет.

Ребёнок шёл туго, синеватый от нехватки воздуха. Я молилась — не Богу, которого здесь почитали, а своей старой больничной молитве: «Давай, давай, маленький, не подведи».

— Ещё! — крикнула я. — Тужься, Жанна! Не тупи! Давай, а то казню!

Она закричала так, что стёкла задрожали. Я потянула — осторожно, не торопясь. Плечики прошли. Головка. Ещё усилие — и ребёнок вышел, скользкий, синюшный, без крика.

— Пережим пуповины, — сказала я акушерке. Она протянула нить. Я перевязала, перерезала — и взяла девочку в руки.

Маленькая. Холодная. Не дышит.

— Спирт! — рявкнула я. Нет, здесь нет спирта. — Вино! Крепкое! Живо!

Служанка подала кувшин. Я облила руки, провела по спинке младенца, перевернула на животик, похлопала. Молчание. Ещё раз. Ещё.

— Дыши, — прошептала я. — Ты же не для того появилась на свет, чтобы умереть через минуту.

Очистила пальцем ей рот от слизи.

И она всхлипнула.

Тоненько, жалобно, как котёнок. Задышала — редко, слабо, но сама. Я обернула её в тёплую тряпицу, положила на грудь матери.

— Жанна, смотри. У тебя дочь.

Но Жанна не смотрела. Глаза закрыты, лицо белое, кровь всё ещё сочилась — не ручьём, но ровно, опасно.

В этот момент в комнату ворвался Ламберт Венскье, а следом за ним — молодой человек с чёрной бородкой и ящиком в руках. Месье Глинк, личный врач Филиппа, которого я вызывала.

— Ваше величество! — он опешил, увидев меня в крови по локоть. — Что вы делаете?

— Принимаю роды, — я не обернулась. — Думала, вы подоспеете вовремя с щипцами, но уже не надо. Однако надо ещё дождаться, пока выйдет плацента. Детское место.

Глинк растерянно кивнул, открыл ящик. Там лежали инструменты — не такие, как в моём времени, но похожие. Длинные ложкообразные щипцы с зажимами.

— Я никогда не использовал их для… извлечения последа.

— И я, — ответила. — Помогите мне. Приподнимите её. Буду делать ручной контроль.

Никто ничего не понимал из моих слов, но как-то выполняли то, что я от них хотела. Не мешали.

Ламберт Венскье даже стал позади меня, чтобы лучше видеть происходящее.

Акушерка и Глинк подняли Жанну за плечи.

Я ввела руку осторожно, чувствуя кончиками пальцев то, чего не могла видеть.\Плацента была неполной — кусок остался внутри. Вот он, край. Я зажала, потянула, мягкими, кошачьими движениями отделила от стенки матки — медленно, боясь порвать.

— Готово, — выдохнула я, извлекая послед. — Теперь зашейте разрывы. Глинк, у вас есть настой для остановки крови?

Он кивнул, достал пузырёк с тёмно-коричневой жидкостью.

— Спорынья? — спросила я.

— Да, ваше величество. В малых дозах.

— Поите её. По чуть-чуть.

Я отошла к тазу с водой, начала смывать кровь с рук. Они дрожали. Всё тело дрожало. Адреналин уходил, оставляя пустоту.

Глинк влил настой в рот Жанны. Через минуту кровотечение замедлилось. Ещё через пять — почти остановилось.

— Жива будет, — сказал он удивлённо. — Если дышать не перестанет.

— Не перестанет, — я взяла полотенце, вытерла руки. Подошла к младенцу — девочка лежала у груди матери, приоткрыв рот, дышала ровно, хотя и слабо. — Она маленькая. Но почти девять месяцев. Кормилицу сюда. Кормить каждые два часа, согревать. Не давать холода.

— Но… ваше величество, откуда вы всё это знаете? — акушерка смотрела на меня с ужасом.

Как на демона. Или одержимую.

Клянусь, не будь я королевой, меня бы уже тянули к столбу, чтобы сжечь как ведьму.

— Мне приснилось, — устало ответила я. — Я просила у Господа наставления, указания на стезю. И он явил его.

Достаточно с них будет такого объяснения.

За окном серело. Ночь кончилась.

Я взглянула на свои руки — красные, в запёкшейся крови. Платье, халат — всё пропиталось ею. Я пахла железом и потом.

— Дальше сами, — сказала я. — Я пойду.

Вышла в коридор.

Там стояли слуги, фрейлины, Петрона с белым лицом. Никто не произнёс ни слова, некоторые перекрестились, завидя меня.

Я прошла сквозь них, как призрак, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Дверь в мои покои была открыта. Я шагнула через порог — и мир качнулся.

В глазах потемнело. Я почувствовала, что падаю — не больно, а мягко, в темноту, как в перину.

И в этой темноте меня поймали чьи-то руки. Сильные. Тёплые. Я упала на грудь, пропахшую кожей и конским потом.

— Хуана? — голос Филиппа был испуганным. Впервые испуганным. — Хуана, что с тобой⁈ Где ты была⁈

Я хотела ответить, что просто устала. Что это не моя кровь. Что ребёнок жив. Что всё хорошо.

Но язык не слушался.

Я только прошептала, проваливаясь в обморок:

— Девочка… выжила…

И потеряла сознание.Но уже через мгновение приходила в себя, однако глаз не открывала. Пусть муж обо мне заботится, а я побуду слабой, беззащитной женщиной.

Филипп держал меня на руках, всю в крови, с полотенцем, зажатом в кулаке.

— Лекаря! — закричал он. — Лекаря сюда, живо!

Но я уже почти его не слышала.

Потому что внутри, в чёрной тишине, Хуана вдруг сказала:

«Ты сделала это для неё. Для той, кого я ненавидела. Почему? Они должны были умереть, такова воля Его»

И я ответила ей — там, в пустоте между сном и явью:

«Потому что я — акушерка. Я не делю рожениц на своих и чужих. Я просто помогаю им родить. И тем самым завоёвываю право выносить своё дитя».

Хуана замолчала.

И мне показалось — или она впервые за эти дни смотрела на меня не как на врага, а как на… что-то такое, с чем не просто будет бороться. С чем и бороться -то не надо.

Я видела сквозь приоткрытые веки, как Филипп, бледный, с трясущимися руками, нёс меня в спальню.

Как укладывал на постель сам, не доверяя слугам.

Как отирал кровь с моих рук — бережно, почти нежно.

И как потом сидел у изголовья, сжимая мою ладонь, и смотрел на меня так, будто впервые понял, что может потерять.

Но это я вспомню позже.

А пока — тишина.

И покой.

И где-то на другой стороне коридора плачет маленькая девочка, которую я вытащила с того света.

Дочь моего мужа и другой женщины.

И почему-то мне не было больно. Я поступила правильно.

И у него, у Фила, девочка. Не сын Сына рожу я, немного погодя.

А сейчас мною владела только усталость. И пустота.

И ещё я ощущала лёгкое, чуть заметное тепло внизу живота — там, где, может быть, росла моя собственная жизнь.

Утро только начиналось.

Глава 15 Стрелы и намеки

Я открыла глаза — и первое, что увидела, был потолок с золотисто-красными узорами на нём.

Значит, не умерла. Не вернулась. Всё ещё здесь.

Повернула голову, шаря рукой, чтобы схватить его запястье. И пальцы сжали пустоту, она кольнула сердце обидой.

Ушёл.

Рядом никого. Только сгоревшая свеча на прикроватном столике да смятая постель — там, где Филипп, видимо, просидел всю ночь, а потом ушёл.

Оставил меня. Испугался? Устал? Или был настолько смущён, что не хотел застать момент моего пробуждения? Чтобы избежать вопроса: «Ты был рядом?»

Я приподнялась. Голова кружилась, но руки были чистыми — кто-то старательно отмыл их. Платье сменили на чистую сорочку. Даже волосы расчесали.

— Амелия? — позвала я камеристку.

Она появилась мгновенно — словно ждала за дверью.

— Ваше величество! Вы проснулись. Как вы себя чувствуете?

— Как выжатый лимон, — я села, опираясь на подушки. — Что с Жанной?

— Жива, ваше величество, спит. Матрона Манаскес приказала справляться у её горничной и кормилицы каждые два часа. Девочка тоже жива, кормилица приставлена. Месье Глинк сказал, что это чудо.

— Не чудо, а хорошая работа, — я усмехнулась. — Помоги мне одеться. Я хочу её навестить.

— Но, ваше величество, вы сами едва…

— Я сказала — помоги.

Петрона, вошедшая в этот момент с видом ангела возмездия, ведущая за собой горничную с подносом, на котором стоял мой завтрак, поперхнулась воздухом.

— Ваше величество, вы не можете идти к этой… к этой женщине! После того, что она сделала⁈ Она оскорбила ваше величество!

— Она родила ребёнка. И чуть не умерла. Что тут такого? — я посмотрела на Петрону в упор. — Или ты считаешь, что я должна радоваться её смерти? Это не по-христиански, Петрона.

Петрона опустила глаза и пробормотала что-то вроде: «Зато по-женски дальновидно».

— Я считаю, что ваше величество должно беречь себя. Вам надо поесть. Я принесла любимые сладости вашего величества. И апельсины. Они всегда поднимали вашему величеству настроение.

Да, они напоминали о родине Хуаны. О тех рощах, среди которых она выросла, среди которых мечтала о любви к далёкому прекрасному принцу.

— Я и берегу себя. Ты права. Завтрак прежде всего, мне надо заботиться о себе, — я спустила ноги с кровати и накинула лёгкий халат, который приготовила другая горничная.

Потом села у столика у окна и указала Петроне на место рядом. Она была моим доверенным лицом, не стоило оскорблять даму, кто радела о моём благополучии.

— А ты пока, — обратилась к Амелии, стрелявшей в сторону Петроны глазами, полными ядовитых стрел.

Между дамами была ревность за моё внимание, за положение при моём дворе. Петрона принадлежала к знатнейшей фамилии Кастилии, поэтому априори выигрывала.

Но Амелия не сдавалась, решив угождать моим желаниям до того, как я их выскажу. И поддакивать любым моим идеям, какими бы безумными они ей ни казались.

— Приготовьте белое платье. Скромное, но достойное королевы. И проследи, чтобы в комнате мадам Боуви было чисто и тепло. Я рассчитываю на тебя.

— Белое, ваше величество? — Амелия удивилась, но с готовностью кивнула. — Но вы не в трауре…

— Белое — цвет чистоты. Цвет конца и начала жизни. Цвет того, что я хочу показать этому двору, — я посмотрела в окно. За ночь снег перестал, и солнце робко выглядывало из-за туч. — Будьте готовы. А пока оставьте нас.

Когда все удалились, я решила расположить Петрону к себе ещё больше. И выведать незаметно что-нибудь полезное для себя.

Хуана блокировала часть своей памяти. Из чистой вредности, полагаю.

— Мне сегодня снился Толедо.

Город, в котором родилась Хуана. Перекрёсток католической веры, еврейской и мавританской культур.

— Мне кажется, я никогда больше не увижу родных земель.

— Я тоже, ваше величество, — вздохнула Петрона, и её лицо подёрнулось рябью. Как поверхность глубокого озера. — Но при местном дворе никогда не бывает скучно. Здесь столько турниров и пиров!

Да, королева Изабелла при всей её любви к пышности и величественным обрядам в золочёных рясах была набожной и чопорной дамой, предпочитающей чёрное в одежде. Вела себя сдержанно с теми, кого не любила.

А кого любила — вдвойне.

Хуане отчаянно не хватало её одобрения. Даже напротив, она всё время видела порицание в глазах матери: почему умер мой сын Хуан, а не ты? Почему я вынуждена сделать наследницей тебя, кто так и не прониклась религиозными обрядами?

Понятно теперь, почему Хуана проводила много времени в молитвах? Чтобы хотя бы после смерти матери заслужить её одобрение! Одобрение Изабеллы, обожающей посты, молитвы и костры инквизиции!

— Да, здесь много пиров и празднеств, на которых мой муж не сводит глаз с других женщин! — вырвалось у меня, прежде чем я поняла, о чём говорю.

Это была Хуана. Её безграничная, болезненная ревность, ставшая притчей во языцех при дворе.

В этот момент я почувствовала себя так, будто родила нож, которым должна была перерезать чьё-то горло. Поспешила встать и позвать камеристку, чтобы одеться.

Петрона сочувственно кивала.

— Ваше величество, — шепнула мне Амелия, когда я была готова для выхода. — Мария Ропен похваляется, что её золотистые волосы красивее для мужчины любых чёрных локонов.

Ах так!

Я почувствовала, как кто-то сдал моё сердце холодными пальцами. «Остриги их ей!» — зашипела Хуана.

И я поспешила мысленно успокоить бедняжку, заметив, как пристально на меня глядят мои фрейлины. Присутствующие при одевании королевы.

Жаждут донести до двора сплетни о моём безумии. Ждут реакции.

— Ах, сеньорита не заболела после недавнего пира⁈ — улыбнулась я своему отражению в зеркале. — Очень рада, а то я переживала, что она может подхватить оспу, что обезобразит её лицо и лишит глупую головку её прелестных золотистых локонов. Слава Господу нашему, беда миновала. И ей больше ничего не угрожает.

Дамы мои затихли. А я повернулась и спокойно направилась навестить роженицу.

Иногда стоит спасать душу благими делами. Порой — губить чёрными мыслями.

Но всегда стоит держать себя в руках, ибо «лишь кроткие наследуют Царствие Небесное».

Кроткие и умные — добавила я про себя.

Дамы, разочарованные моим самообладанием, направились следом за мной.

Глава 16 Когда третий не лишний

Я вошла в комнату Жанны тихо, без свиты.

Только Амелия и Петрона остались за дверью.

Помощница акушерки, бывшая неотступно при родильнице, поклонилась и тихо удалилась по моему знаку

Жанна лежала с закрытыми глазами, бледная, с тёмными кругами под глазами. Рядом, в маленькой колыбели, спала свёрнутая в комок девочка — крошечная, с кулачками у лица.

— Жанна, — позвала я негромко.

Она открыла глаза. Увидела меня — и её лицо исказилось. Я думала, от страха. Но она попыталась встать, упала на колени прямо в постели, протянула ко мне руки.

— Ваше величество… — голос сорвался. — Это был не сон? Вы спасли меня. Вы спасли мою дочь. Я… я буду вашей верной рабой до конца дней. Клянусь Богом, клянусь Пресвятой Девой Марией…

— Лежи, — я присела на край кровати. — Тебе нельзя вставать. И не надо клясться. Ты ничего мне не должна, кроме верноподданной верности. Но я принимаю твою благодарность.

— Как же не должна⁈ — из её глаз потекли слёзы — крупные, искренние, от которых мне стало немного не по себе. — Вы — королева, а я… я носила под сердцем дитя от вашего мужа. Вы имели полное право оставить меня умирать. Но вы не оставили. Вы своими руками… помогли

— Я… это Господь мне указал путь, — перебила я. — Может, я была помощницей повитухи в другой жизни, если Господу было так угодно. И я дала обет помогать роженицам. Он сильнее моих обид. Это было наитие.

Я объясняла как могла. Чтобы с одной стороны, не выдать себя, с другой, не впадать в ересь, что от дочери католических королей, коими Папа Римский нарёк Изабеллу и Фердинанда, было никак нельзя ожидать.

Жанна замерла. Потом схватила мою руку и прижалась к ней губами.

— Я не забуду этого, ваше величества. Никогда. Вся моя жизнь отныне принадлежит вам. Только прикажите, я брошусь в огонь ради вас!

Я мягко высвободила руку.

В позднем Средневековье можно было быть красивой и фанатичной.

— Хорошо, я принимаю твоё служение. А теперь поговорим о твоём состоянии. Кровотечение прекратилось? Выделения какие? Температура есть?

— Что, ваше величество? — она не поняла.

Будто я внезапно сбросила одну личину и надела другую. Так и было по сути.

— Жар? Горячая ли ты? Дай руку.

Я потрогала её лоб — нормальный. Проверила пульс — ровный, хотя и слабый. Заглянула под одеяло — на простыне, пелёнке, которую велела подложить под родильницу, были ржавые пятна, но не свежие.

— Хорошо, — кивнула я. — Кормилица тебе попалась хорошая? Дочь спит часто?

Я не педиатр, но если ребёнок спит и набирает вес — всё в порядке. Будем надеяться.

Теперь, когда я принялась за свои обязанности акушерки, мне полегчало.

— Да, ваше величество. Прислали сразу, как вы велели.

— Смотри за ней. И за собой тоже. Если поднимется жар или пойдёт кровь — сразу ко мне. Поняла?

— Поняла, ваше величество, всё сделаю, — Жанна смотрела на меня с благоговением, как на святую.

«Святая, — подумала я. — Если бы они знали, сколько раз я материлась в родзале, когда пациентки не слушались».

Я погладила девочку по головке — волосы светлые, как у Филиппа.

— Как назовёшь?

— Ваше величество, я думала Марией, — тихо сказала Жанна. — В честь Богоматери. Она заступилась за нас. Но если вы позволите, моя добрая королева, я бы хотела назвать дочь в вашу честь.

Я задумалась.

Заманчиво. Мне это льстило, в конце концов, потому что Фил изменил Хуане, а не мне, но если я так сделаю, то это вызовет ропот неодобрения среди придворных.

И Фил меня не поймёт.

Выход нашёлся мгновенно.

— Хорошее имя, но давай назовём твою дочь Анной. В честь одной святой, — я встала. — А теперь отдыхай. Я зайду позже.

В этот момент дверь открылась без стука.

На пороге стоял Филипп.

Он был в тёмно-синем камзоле, небрежно застёгнутом, с усталым лицом.

Взгляд скользнул по комнате — по Жанне, бледной и испуганной, по колыбели, по мне в белом платье.

Взгляд, выражающий нетерпение и скуку.

— Жива, — констатировал он равнодушно, как о погоде. — Хорошо. Прими мою благодарность, Жанна.

Протянул руку для поцелуя, а потом вспомнил, что я в комнате. И отдёрнул её раньше, чем Жанна успела припасть к ней губами.

На его лице промелькнуло что-то, похожее на неловкость.Забылся, мол, извини.

— Ладно, я искал ваше величество, — официально обратился он ко мне.

Повернулся с улыбкой и с таким выражением на породистом лице красивого блядуна, что я даже залюбовалась.

На мгновение, а потом одёрнула Хуану.

Эти почести Фил оказывал мне.

Ни к Жанне. Ни к ребёнку он более не повернулся.

Он даже не подошёл посмотреть на свою дочь. Она не была ему нужна.

Сомневаюсь, что его интересовали даже законные дочери, пока не пришла пора заключать династические браки.

Ох, уж эти мужчины у власти! Тем больше поводов щёлкнуть одного из них по носу.

— Хуана, — слова — елей. — Мне нужно с тобой поговорить. Идём, любовь моя!

Я взглянула на Жанну — та вжалась в подушки, глаза закрыла, будто хотела исчезнуть.

Но мне сейчас не было жаль её. Надо думать, прежде, чем изменять мужу и лезть в чужую семью.

— Иду, — сказала я.

На выходе Филипп пропустил меня вперёд.

И когда я поравнялась с ним, он вдруг тихо, так, чтобы не услышали слуги, прошептал:

— Ты сердишься.

Я посмотрела на него. В его глазах был не вопрос, а утверждение. И тень вины.

— Я не сержусь, — ответила я так же тихо. — Я просто всё вижу.

Он не нашёлся, что сказать. Только взял меня за локоть — крепче обычного — и повёл по коридору.

А я, шагая рядом, думала: «Он боится, что я устрою сцену. Боится, что я напомню ему о ребёнке, на которого он даже не взглянул. Боится, что я потребую отослать Жанну. Но я не потребую. Она теперь мой трофей. А он об этом даже не догадывается».

Мы шли молча. И в этой тишине его вина была почти осязаемой.

— Это мой кабинет, — сказал он, открывая дверь. — Заходи.

Я вошла и замерла.

Глава 17 Игрища вокруг короны

Комната была небольшой, но светлой — три высоких окна выходили на двор.

Вдоль стен — шкафы с книгами, свитками, глобусы на подставках. На столе — карты, развёрнутые, с пометками. Чернильница, перья, циркуль.

— Ты увлекаешься географией? — спросила я.

Филипп удивился — не вопросу, а тому, что я заметила.

— Да. Я составляю карты моих владений. И не только. Моя мечта — получить от твоего отца подробные карты его новых владений за морем.

Фердинанд Арагонский. Тот, кто отправил Колумба за океан, кто присоединил к империи Америку.

Я подошла к глобусу — деревянному, с нарисованными материками. Африка, Европа, едва намеченная Америка.

— Колумб был прав, — сказала я, проводя пальцем по океану. — Мир не заканчивается за горизонтом. Есть земли, о которых мы даже не догадываемся.

Филипп посмотрел на меня долгим взглядом. Будто на его глазах свершилось чудо: красивая статуя заговорила.

— Откуда ты знаешь о Колумбе? Ты никогда не интересовалась картами.

— Я не говорила тебе об этом. И только, — холодно ответила я. — Моя мать дала нам с Екатериной прекрасное образование для женщины. Я умею всё. Знаю мёртвые языки. И живых людей.

Я повернулась к Филу. Он пристально следил за мной, и мне нравились огоньки, вспыхивающие в глубине его глаз. Мягких, как у оленёнка, и жестоких, как у волка.

— Моя мать. Великая королева Изабелла, была феноменально фанатична. Мой отец, Фердинанд, так же феноменально жаден. Не жди от него карт Новых земель, которые, говорят, полны золота. Он подумает, что ты захочешь присвоить их себе.

— Может, и захочу.

Чёрт, я бы не поручилась, что он сейчас говорит об Америке. Или о золоте.

— Я много чем не интересовалась раньше, потому что была озабочена наследником. Для тебя и своей короны, — промурлыкала я, водя пальчиком по глобусу, очерчивая им Испанию.

Пусть не думает, что только ради него я всё затеяла!

— Ты хотел поговорить. Я слушаю.

Он подошёл к столу, взял со стола письмо, протянул мне.

— Твой отец. Король Фердинанд. Будет здесь сегодня вечером. Он высадился на нашей земле и в сопровождении пышной свиты направляется сюда.

Я взяла письмо, пробежала глазами. Тон — почтительный, но холодный. Ни слова о дочери. О внучках — вскользь. Всё о политике, о союзах, о том, как «помочь» Хуане.

Скоро они с Филом заключат за спиной

— Он приехал не потому, что скучал, — сказала я, откладывая письмо. — Он приехал смотреть, не сошла ли я с ума окончательно. Чтобы, если я слаба, забрать корону. Не думай, что тебе что-то припадёт. И не веди переговоры за моей спиной.

Филипп молчал. Я видела по его лицу — он думал так же.

— И ты хочешь знать, на чьей я стороне? — спросила я.

— Я хочу знать, не спятила ли ты на самом деле, — ответил он. — Потому что, если ты безумна — твой отец прав. Тебе нужна опека. И если не от него, то от меня. Но я не уверен, что ты безумна. Думаю, ты просто любишь эффектные появления.

Я подошла к нему вплотную. Задрала голову — он был выше на голову.

— Филипп, я не безумна. Я была несчастна. Это разные вещи. А теперь я решила, что хочу быть счастливой. И для этого мне нужен муж, который будет меня уважать.

— Уважать? — он усмехнулся. — Женщину?

— Королеву, — поправила я. — Которая родит тебе наследника Кастилии. Которая знает, как управлять двором, как вести переговоры, как отличить ложь от правды. Которая только что спасла жизнь женщине, имевшей все основания быть её врагом. Ты знаешь многих, кто способен на такое?

Он молчал. Смотрел на меня так, будто впервые не знал, что ответить.

— Садись, — я указала на стул. — И расскажи мне, чего ты боишься в этом визите. Не как мужу — как правителю. Я хочу понять.

Филипп сел. Я села напротив — через стол, как равный с равным.

— Твой отец хочет влиять на Кастилию через тебя, — начал он медленно. — Но если ты покажешь слабость, он попытается взять опекунство над тобой и над детьми. Отстранить меня. Он предложил разделить опеку над тобой.

— А ты хочешь править сам? Или так и будешь сидеть у него на поводке? Мой хитёр как лис. И прожорлив, как вепрь.

Кажется, удалось поколебать его уверенность.

— Я хочу, чтобы мои дети унаследовали трон. А не твой отец и не его арагонские советники.

Жалкая попытка оправдаться. Я не собиралась уступать.

— Значит, у нас общая цель, — я сложила руки на столе. — Чтобы дети были в безопасности, нужна сильная королева. И нужен король-консорт, который поддержит её, а не будет пилить сук, на котором сидит.

Филипп нахмурился.

— Что значит «пилить сук»?

Я усмехнулась про себя — идиома была ему незнакома. Слишком буквально воспринял.

— Это значит… вредить самому себе, разрушать то, что даёт тебе силу. Ты хочешь править через меня — но если ты меня уничтожишь, сломаешь, сведёшь с ума, то потеряешь всё. Кастилия не примет чужака, который расправился с их королевой, а вот её отцу, которого они знают, подчиняться. Чуешь, откуда ветер дует, Фил? Так что… не пили сук, Филипп. Фердинанд не друг ни тебя, ни, увы, мне.

Он нахмурился, потом вдруг коротко хмыкнул — не усмехнулся, а именно хмыкнул, как человек, услышавший нечто неожиданно остроумное.

И посмотрел на меня иначе. Без привычной скуки, без той ленивой надменности, с которой он обычно окидывал меня взглядом.

— Ты странная сегодня, — сказал он тише. — Совсем другая.

— Я — прежняя. Ты просто никогда не смотрел на меня достаточно долго. Но мы это исправим. Не дадим обворовать своих детей. И своего сына.

Я расхохоталась.

От напряжения последних дней, от той пружины внутри, коей была запертая моим разумом Хуана. Я дала ей волю, чтобы она не взяла её сама, потому что я ужасно устала от этого контроля.

Он выматывал, как изматывает гончую петляющая дичь. Как напрягает дождливое холодное лето предчувствием неизбежности наступления осени.

С Хуаной надо было как-то решать, но я совсем не представляла как. И времени особо пораскинуть мозгами не было, и страшно становилось: она же слышала меня!

Слышала, как я всерьёз думаю, как бы избавиться от её присутствия. Избавиться — означает убить. Проводить в ничто.

Я была узурпаторшей. И я строила коварные планы, как все узурпаторы, прикидываясь благими намерениями.

У меня, мол, получится лучше. Я позабочусь о девочках и сыне, чтобы он не предал нас обеих. Я верну любовь, какое там верну, я заставлю Фила полюбить нас.

Меня полюбить.

Фил задумался. Я видела, как его ум — быстрый, цепкий — перерабатывал мои слова.

— И что ты предлагаешь? Обещать твоему отцу поддержку, а самому предать его?

Ох уж эти последователи автора трактата «Государь». Макиавелли говорил, что только воля правителя священна. Любая воля. Любого правителя.

— Для начала не делать вид, что ты меня безумно любишь. Но вести себя так, как будто уважаешь, прислушиваешься. Быть со мной на публике. Не смотреть на других женщин, когда я рядом. Давать мне слово на советах. Спрашивать моего мнения. Тогда отец поймёт, что мы с тобой едины. И что ему нечего здесь ловить.

— А за это?

— За это ты получишь Кастилию, а не пустые обещания того, кто сам мечтает прибрать моё наследство к рукам. Мой отец феноменально жаден, он не станет делиться ни деньгами, ни властью. Моя несчастная сестра уже овдовела в Англии, а он всё ещё не выплатил её приданое королю.

Несчастная Екатерина. Жена почившего принца Артура и в будущем королева Англии. Отвергнутая вторым мужем королева.

Они с Хуаной были очень похожи. Влюбчивы и бесконечно преданы тем, кто тяготился таким бременем. Настоящей любовью и преданностью.

Надо будет написать ей.

И тем временем я продолжала расписывать выгоды мужу:

— Не как опекун безумной жены — как муж королевы, которая добровольно делит с тобой власть. И которая, — я положила руку на живот, — возможно, уже носит твоего сына.

Он побледнел. Потом порывисто встал, подошёл ко мне, взял за плечи. Заглянул в лицо с таким трепетом, словно я была Мадонной.

— Ты беременна?

И мне сделалось легко. Я вдруг поняла, что означает выражение: за спиной выросли крылья.

— Не уверена, — я не отвела глаз. — Но очень надеюсь. И если это так — твой единственный шанс сохранить власть — быть рядом со мной. Потому что, если Фердинанд узнает, что ты отдалился от беременной жены, он добьётся опекунства надо мной у папы римского. И тогда — прощай, Кастилия.

Я преувеличивала, нагнетала краски, но пусть так. Когда мужчины думают о власти и женщинах, разум их мутится. Когда о власти — гораздо больше, чем когда о женщинах.

Филипп отпустил меня. Отошёл к окну и застыл так, стоял, смотрел на снег.

— Я стала взрослой, видишь, — я подошла к нему сзади, положила руки на плечи. — Фил, я не требую от тебя любви. Я прошу союза. Ты мой муж. Отец моих детей. И я хочу, чтобы мы были в настоящем союзе.

— Политическом, жена? — он повернулся.

— Да и не только. Ты — сильный воин и правитель, я восхищаюсь тобой, горжусь, что ты мой муж и никому тебя не отдам. Я — умная женщина, которая знает, как заставить людей поверить в мою разумность. Вместе мы непобедимы. Поругаемся — проиграем всё.

Он взял мою руку, поднёс к губам. Поцеловал — не как должное, а как равную, не сводя с меня похотливого взгляда.

Я снова стала привлекательной женщиной в его глазах, соединила власть и секс. Что ж, хорошее начало!

И почему мне так радостно от своей победы⁈

— Сегодня вечером здесь будет твой отец. Как ты предлагаешь встретить его?

— Вместе, — ответила я. — Взяться за руки и улыбаться. Пусть видит, что мы — одна плоть. И пусть боится тебя.

О, что лучше, чем дать почувствовать одному правителю, что он круче другого⁈

— Ты уверена, что он поверит в нас?

— Уверена, — я улыбнулась. — И ещё, Фил. Пожалуйста, не смотри на Марию Ропен при нём. Фердинанд — старый лис. Он заметит. И использует это против тебя.

Он кивнул. Впервые за годы разговора с женой — не как с пустым местом, а как с союзником.

— Хорошо, — сказал он. — Встретим отца вместе. А потом… посмотрим.

Я кивнула и вышла из кабинета, заставив себя не оглянуться, чувствуя на своём затылке его взгляд.

Не сейчас, Анна. После ты насладишься им, а он тобой.

В коридоре прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце.

«Первый шаг сделан, — подумала я. — Он услышал. Поверил? Не знаю. Но хотя бы услышал».

Я положила руку на живот.

«Только бы быть беременной. Только бы ребёнок выжил. Тогда у меня есть козырь».

И шанс быть счастливой. Рядом с девочками, с сыном. И даже с этим мужем.

«Ничего ты не получишь, сука!» — прошипела Хуана, и её голос вызвал удар боли в висках.

Но когда она прошла, я поняла, как Хуана боится встречи с отцом. Интересно, почему?

Но я-то не она!

Я приосанилась и с гордо поднятой головой отправилась готовиться. Вот и посмотрим, что ты за ворон — Фердинанд Арагонский!

Глава 18 Готовность номер один

Я шла в детскую и чувствовала, как внутри всё ещё дрожит Хуанина боль — от встречи с отцом, которого она боялась больше, чем мужа, от её вечной отстранённости со своими дочерьми, будто они были виноваты в том, что старания матери по вынашиванию и деторождению не увенчались рождением сына.

Но я не была Хуаной. Я была Анной. И своих детей, как я о них уже думала, я готовила к этой встрече как к празднику, а не к суду.

Да, королевские инфанты, читай, наследницы, пока не могли осознать всей важности ритуалов, но вовсю старались.

Девочек одевали, когда я вошла.

Элеонора стояла смирно, позволяя затянуть шнуровку на тёмно-синем бархатном платье с меховыми оторочками. Изабелла вертелась как юла, норовила снять с головы чепчик и сунуть в рот край кружева.

— Оставьте, — сказала я кормилицам. — Я сама.

Я опустилась перед старшей на колени, поправила ей воротник.

— Сегодня приедет твой дедушка, Элеонора. Король Фердинанд. Ты помнишь его?

Девочка серьёзно посмотрела на меня.

— Да, мама-королева. Он пахнет кожей и злостью, — сказала она. — Я не люблю, когда он щиплет меня за щёку.

Фердинанда она видела год назад, когда Хуана и Фердинанд с детьми встречали Фердинанда, который посетил родственников. Хуана тогда смотрела только на мужа.

Не видела никого, кроме него, поэтому и не заметила, что Фердинанд всё время что-то нашёптывал её мужу, посмеивался, спрашивал всё дочь, как она постится, как живёт.

У меня сжалось сердце при этом мимолётном воспоминании. Например, о том, как он игрался с Элеонорой, дразня малышку сладкими виноградинами.

Но стоило той протянуть руку, отдёргивал свою.

— Он больше не будет щипать. А если будет — скажи мне. А теперь покажи, как ты умеешь приседать в реверансе.

Элеонора присела — ровно, чинно, как маленькая взрослая. Я погладила её по голове.

— Умница. А теперь ты, Изабелла.

Младшая стояла на пухлых ножках, держась за стул. Услышав своё имя, она растянула губы в улыбке, показав четыре мелких зуба, и плюхнулась на пол.

— Это не реверанс, ваше высочество, — вздохнула Амелия, которая следовала за мной словно тень.

Нянька хотела было поднять Изабеллу и отчитать, но я сделала знак не мешать нам.

— Это её версия, — я подняла дочку на руки, поцеловала в макушку. Пахло молоком и ванилью. — Ты у нас красавица, вся в отца. Светленькая, глазастенькая.

Изабелла засмеялась и попыталась ухватить меня за нос.

Я закружила её, она завизжала от восторга, а потом вдруг чётко сказала:

— Ма-ма!

Я замерла. В этот миг весь мир в моей груди сжался до точки, чтобы потом, будто новая вселенная, разлиться. Заискриться во все стороны. И мне захотелось обнять его, прижать к своей груди, оставить себе и одновременно поделиться счастьем со всеми.

— Она сказала «мама»? — спросила я кормилицу. И замерла: вдруг показалось?

— Первый раз, ваше величество. Наверное, волнуется перед встречей.

На глаза навернулись слёзы — не Хуанины, мои. Двадцать лет бесплодия, и вот я слышу «мама» от ребёнка, которого не рожала, но который стал моим.

«Прости, Хуана, — подумала я. — Я не украла у тебя детей. Я просто буду любить их сильнее, чем ты могла, потому что знаю цену каждому такому слову».

— Элеонора, — я посадила Изабеллу на пол и повернулась к старшей. — Ты сегодня будешь помогать мне. Следи, чтобы дедушка не сердился. Если он начнёт хмуриться — подойди и поцелуй ему руку. Поняла?

— Поняла, мадам, — серьёзно кивнула девочка.

«Мама», — снова кольнуло в груди. Я знала этикет: он не позволял высокородным детям называть мать или отца так запросто. И всё же я научу своих девочек секретному языку.

Только между нами.

Когда мы будем одни.

— А теперь обещай мне одну вещь, — я взяла её за плечи. — Ты никогда не будешь бояться. Ни дедушку, ни отца, никого. Если тебе страшно — ты придёшь ко мне, скажешь, и мы обязательно поговорим. Договорились?

— Договорились, мадам-королева, — Элеонора посмотрела на меня своими серо-голубыми глазами, и я увидела в них не испуг, а любопытство.

«Не передалось ей безумие Хуаны, — с облегчением подумала я. — И не передастся. Я сделаю всё, чтобы девочки выросли сильными. И чтобы старшая не повторяла судьбу матери».

Я велела одеть их потеплее: под платья шерстяные панталоны, поверх — меховые накидки.

Няньки переглядывались, но не спорили.

Королева мыла руки, королева кутает детей — какая разница, безумие это или новая мода? Главное, чтобы не было скандалов.

А они их ждали, я чувствовала это спиной. Были уверены, что скоро мне надоест носить маску заботы и благоразумия.

Детей увели, а я вернулась в свои покои.

Амелия уже разложила наряды. Петрона придирчиво их осматривала, споря с соперницей о том, что уместнее: королевский синий или бургундский зелёный.

Я выбрала тёмно-зелёное платье — цвет охоты, цвет власти, цвет, который не сливался с малиновым Филиппа, но гармонировал.

Золотое шитьё по подолу, высокий ворот, рукава, расшитые жемчугом.

— И ожерелье, — сказала я. — То, что привезли из Кастилии. Материнское.

Амелия побледнела.

— Ваше величество, ваш отец… он просил не надевать его. Говорил, что эти камни нужны казне.

— Пусть просит, — я взяла ожерелье в руки. Тяжёлое, в три ряда, с крупными рубинами в золотой оправе. Его носила Изабелла Католичка. Его видели послы, папские легаты, короли. — Оно моё. По наследству. И я надену его, когда захочу.

— Но ваш отец, ваше величество, он будет недоволен.

— Мой отец, — я посмотрела на Амелию в упор, — получит то, что заслужил. Уважение. Но не мою покорность. Застёгивай.

— Вот именно, делай, что велит её величество, или отправишься домой. — с довольным видом поддакнула Петрона.

Амелия застегнула тяжёлые камни на моей шее. Я посмотрела в зеркало. Рубины горели как капли крови.

«Так, Хуана, — сказала я про себя. — Твой отец хотел вернуть это ожерелье? Пусть посмотрит на дочь, которая не боится его. И пусть подавится своей жадностью».

Внутри шевельнулось что-то — то ли одобрение, то ли тревога. И страх наказания.

Я расправила плечи и пошла в большой зал.

Глава 19 Дорогой папа!

Вокруг толпились придворные, слуги разносили вино. Горели факелы, пахло жареным мясом и мёдом. Играла весёлая музыка.

Я подошла к мужу сквозь толпу склонившихся в поклоне придворных. Он поднялся, подал мне руку, усадил рядом, на то место, что причиталось мне по праву.

— Ты прекрасна, — шепнул он. — Это ожерелье… оно так идёт тебе.

— Его подарила моя мать. Отцу будет приятно увидеть его на мне, это будет уместно.

— Уверена, что он воспримет это именно так? Разве это не та вещь, которую он просил тебя вернуть после смерти матери?

Филипп улыбался, но совсем по-доброму. И мне стало тепло на душе, что он помнит такие подробности жизни Хуаны. Значит, она ему не безразлична?

— Абсолютно, — ответила я. — Ты тоже хорош. Только не пей много. И не смотри на неё.

— На кого?

— На Марию Ропен, — прошипела я, подивившись злости в своём голосе.

Хуана снова принялась за своё!

Фил дёрнулся, попытался изобразить удивление, но я уже видела — его взгляд скользнул влево, туда, где среди фрейлин стояла высокая блондинка в платье цвета слоновой кости.

Мария Ропен кокетливо улыбалась.

Не мне — ему. И как только Филипп посмотрел в её сторону, она опустила ресницы и скромно потупилась, но уголки губ дрожали в победной улыбке.

Я сжала подлокотник кресла.

«Фламандская кобыла, — подумала я словами, которые услужливо подсказала Хуана. — Ты думаешь, что победила? Ты думаешь, что я не вижу, как ты строишь глазки моему мужу?»

Филипп, словно почувствовав моё напряжение, взял меня за руку — и сжал. Не сильно, но ощутимо.

— Я не смотрю на неё, — прошептал он. — А даже если и посмотрел случайно, это всего лишь дань красивой женщине. Ты для меня единственная королева, дорогая!

— Врёшь, — я улыбнулась придворным, делая вид, что мы обмениваемся любезностями. Внутри клокотал проснувшийся вулкан. — Но я прощаю. Сегодня. Потому что нужен союз. А завтра… посмотрим.

Ответить Фил не успел. Зато я успела поставить себе галочку в голове разобраться с этой кокеткой.

В дверях зазвучали фанфары.

— Его величество король Фердинанд Арагонский! — провозгласил герольд.

Двери распахнулись.

Я выпрямилась. Филипп тоже — его рука в моей стала твёрдой.

И я увидела отца.

Невысокий, плотный, с короткими тёмными волосами, тронутыми сединой.

Острые глаза, сгорбленный, но крепкий, среднего роста. С тяжёлой челюстью, походка — мягкая, кошачья, опасная. Он шёл, не спеша разглядывая зал, придворных, меня.

Шёл как шакал, выглядывающий слабого. И чем вообще тут можно поживиться.

Я поднялась. Филипп тоже.

— Ваше величество, отец, — я сделала реверанс — ровно настолько, чтобы не обвинили в неуважении, но не ниже. — Добро пожаловать в мой дом. Ваша покорная дочь счастлива видеть вас.

Фердинанд остановился в трёх шагах. Посмотрел на моё ожерелье — и его глаза сузились.

Он узнал камни. Он помнил их на шее Изабеллы. Он хотел их себе. Не из-за памяти о жене, говорили, он уже пригласил новую фаворитку, которую планировал сделать супругой.

Чтобы зачать сына.

— Дочь, ваше величество, — сказал он, и бровь его саркастически поползла вверх. — Я слышал, вы совсем поправились после родов. И слава господу, он вразумил тебя и избавил от помрачения. Временного. Я так и думал, что всё это наветы. Плоть от плоти моей не может быть неразумной.

Сказано во всеуслышание. Чтобы и не обвинить напрямую, как бы слухи пересказывает, и чтобы все поняли: раз слухи достигли Арагона, Толедо и вообще Испании, то зерно истины в них есть.

— Я никогда и не болела, — ответила я, глядя ему в глаза. — Добро пожаловать, ваше величество. Мы так ждали вас. Союз между нашими странами будет угоден Господу.

Я протянула руку — и Филипп взял её, как мы и договаривались. Вместе. Перед отцом. Перед всем двором.

Фердинанд перевёл взгляд с ожерелья на наши сцепленные руки. На его лице не дрогнул ни один мускул.

Но я знала: он понял. Дочь больше не игрушка. Не марионетка.

Но это не означало, что он сдастся, я понимала. И Хуана вся затихла внутри: она тоже боялась.

После выступления трубадуров и шутов, наступил пир.

Мы сели за стол — я во главе, справа от меня Филипп, слева — Фердинанд.

Трезубец власти.

Отец бросил быстрый взгляд на расстановку, но ничего не сказал. Только усмехнулся в усы.

Подали вино. Фердинанд поднял кубок.

— За здоровье моей дочери, королевы Кастилии! — провозгласил он. — И за её супруга, эрцгерцога Бургундского!

Он сделал ударение на «герцога», не «короля». Филипп напрягся, но промолчал. Я улыбнулась.

— За здоровье моего отца, короля Арагона, — ответила я. — И за мир между нашими землями. Кастилии, Бургундии и Арагона.

Я тоже подчеркнула, что мой отец здесь далеко не главный.

Выпили.

Фердинанд отставил кубок и посмотрел на меня в упор.

— Дочь моя, я слышал, вы теперь сами, своими королевскими ручками, принимаете роды? — спросил он как бы невзначай. — Это правда, что вы помогали фаворитке своего мужа? Воистину, я воспитал святую!

По залу прошелестел шёпот. Филипп побледнел, но молчал.

— Правда, — я не отвела глаз. — Господь дал мне знания и руки, чтобы спасать жизни. Я не делю женщин на своих и чужих, когда речь идёт о смерти. И как учит нас писание, прощаю врагов своих и благословляю проклинающих меня. Даже мысленно, ваше величество.

— Даже когда эта женщина родила от вашего мужа? — шепнул Фердинанд и прищурился.

Наклонился ко мне, как будто говорил комплименты. Или предавался воспоминаниям.

— Даже тогда, — я взяла виноградину, положила в рот, медленно прожевала. — Врагу, умирающему от ран, тоже подают воду. Это называется милосердием. Или вы забыли, ваше величество, чему учили меня вы и моя великая мать, упокой Господь её душу?

Фердинанд помолчал, перекрестился вслед за мной. Потом усмехнулся.

— Изабелла кастильская была великой и святой. Ты — её дочь. Но святость и глупость иногда ходят рядом.

— Вы хотите сказать, что моя мать была глупа? — я подняла бровь.

— Я хочу сказать, что мужчины созданы для войны и любви, — он кивнул в сторону Филиппа, тот деликатно отстранился и вёл беседу со своим главным министром. — А женщины — для верности и терпения. Твой муж, например, сегодня не сводит глаз с одной фламандской красавицы. Но ты терпишь. Это хорошо. Я горжусь тобой.

Филипп, заслышав или почувствовав, что речь идёт о нём, что разговор приобретает опасную окраску, дёрнулся, хотел что-то сказать, но я положила руку на его колено — под столом.

Легко, успокаивающе. Мол, предоставь это мне.

— Муж смотрит на меня, — сказала я ровно. — А на других женщин он смотрит так же, как я на других мужчин — с вежливым интересом, не более. Отдавая дань их достоинствам.

Один-один. Пока была ничья.

Но это был ещё не конец.

Глава 20 Один-ноль в мою пользу!

Отец Хуаны не собирался сдаваться.

— Правда? — Фердинанд повернулся к Филиппу. — Вы, ваша светлость, действительно так покорны жене? Тогда примите мои поздравления: подобная семейная идиллия очень редка в наше время.

Филипп сжал мою руку под столом. Я чувствовала, как он зол, как ему хочется сказать, что он герцог в своём праве и никто не смеет ему указывать, что я королева далёкого края, а здесь почти центр просвещённой Европы, но он взял себя в руки.

— Я уважаю свою жену, как женщину, как мать моих детей и как королеву, — сказал он. Я даже залюбовалась, а уж Хуана внутри просто замурчала от счастья. Если бы я дала ей волю. Она бы несомненно повела себя импульсивно и всё испортила.

— И не даю повода для сплетен, — закончил Фил. Сник порядком, понимая, что поводов он дал сколько угодно.

Взять хотя бы недавнее рождение внебрачной дочери.

— Ах, не даёте? — Фердинанд хлопнул в ладоши. — Ну и славно! Тут столько прекрасных женщин. Мадемуазель Ропен! Подойдите к нам.

Сердце ухнуло вниз.

Мария Ропен поднялась из-за дальнего стола, прошла через весь зал, будто только и ждала шанса покрасоваться, понимая, что он вскоре представится — грациозно, как пантера.

Платье цвета слоновой кости струилось по последней моде, волосы были распущены, на голове — венок из живых роз.

Она поклонилась — сначала мне, потом Фердинанду, потом Филиппу.

Не смотрела на него.

— Ваши величества, — тихо сказала она. — Вы звали меня?

Взглянула на Фила, спрашивая позволения.

— Я звал вас, прекрасная сеньорита. Искренне залюбовался вашей античной красотой. И если его светлость позволит, я бы хотел посмотреть на вас поближе, — Фердинанд протянул руку. — Составьте компанию старому королю. Я слышал, вы прекрасно танцуете.

Она покраснела, бросила ещё один быстрый взгляд на Филиппа, как бы говоря: «что за игру вы ведёте?» — и вложила свою тонкую узкую руку в руку моего отца.

Филипп сделал движение, будто хотел встать. Я вцепилась ему в колено — не больно, но твёрдо.

— Сиди, — прошептала я. — Это провокация.

— Он танцует с ней! — прошипел Филипп. — При всех! Это немыслимое нарушение этикета.

— А я думала: это просто гостеприимство, — не могла не съязвить я. — Он танцует с ней, чтобы разозлить тебя. Не поддавайся.

Фердинанд вывел Марию на середину зала. Все затихли, с удовольствием смотря, что же будет дальше.

Я чувствовала себя в дешёвой мелодраме и злилась на то, что мне не всё равно.

Заиграла музыка — медленная, торжественная. Павана — придворный танец Испании, величественный, похожий на шествие. Дамы выглядели величественно, они могли негромко переговариваться с кавалерами, ведущими их под руку.

А ещё фишка была в том, что павану открывала либо королевская чета, либо инфанта с будущим мужем.

И мой отец, конечно, это знал. Я прекрасно понимала, что он хочет уязвить дочь. Показать, что как бы она ни хорохорилась, всё это лишь «хорошая мина при плохой игре».

— Она должна сдохнуть, — шипела змеёй Хуана, и мои руки сами собой сжимались в кулаки.

Чего он добивался?

— Веди себя спокойнее, — выдыхала я.

Фердинанд хотел взрыва гнева от Хуаны, чтобы все увидели: она безумна и не способна себя контролировать

Они кружились, и Мария время от времени смотрела на Филиппа. Открыто. Вызывающе.

Фердинанд что-то шептал ей склонившись. Она смеялась и опускала глаза, её щёки окрашивал румянец.

Они танцевали посреди зала, и музыка гремела в такт моему сердцу. Но что ещё хуже: я видела, что и Фил смотрит на них так, будто ему не просто неприятно, а больно видеть их вместе.

Тут уже я испытала, что означает «дышать через сдавленную грудь». Словно кто-то сдавил мои рёбра изнутри в попытке сломать грудь и вырваться наружу. Мгновение — и вот я снова могла дышать, но в висках сильно стучало.

Я сжимала подлокотники кресла. Хуана внутри требовала крови — вскочить, вырвать у неё волосы, разбить ожерелье об пол. Но я — Анна — держала лицо.

«Он хочет, чтобы я устроила сцену, — поняла я. — Чтобы доказать всем: я безумна. Не дождёшься».

— Ты смотришь на неё, — сказал Филипп тихо.

— Я смотрю на отца, — ответила я. — А ты смотри на меня, потому что за нами наблюдают, милый.

Он повернулся. Посмотрел. В его глазах была растерянность — и странная благодарность. Будто он только сейчас разглядел во мне что-то такое, чего раньше не замечал.

Я не была этому рада, мне не нужны его подачки.

— Ты не ревнуешь? — спросил он спустя мгновение.

— Ревную, — я улыбнулась ледяной улыбкой. — Но я умею ждать. И ты вскоре поймёшь, где скрыто истинное золото, а где ничего не стоящие стекляшки. А ты — помни, что мы договаривались.

Он едва коснулся моих пальцев, а когда я повернула голову, то отдёрнул руку, сделал вид, что всё это вышло случайно.

Танец, наконец, кончился.

Фердинанд подвёл Марию к столу, усадил рядом с собой — напротив меня. Ближе, чем позволял этикет.

— Очаровательная девушка, — сказал он. — Почему я не вижу её среди приближённых королевы, моей дочери?

— Её место среди моих фрейлин, отец, — ответила я. — Я и так возвысила её, хотя мадемуазель не происходит из старинного дворянского рода.

Мария потупилась, но уголки губ дрожали.

Я попала в самую точку, в больное место: семья Марии была богата, но не слишком знатна, из новых дворян.

— Ваше величество так добры, — прошептала она.

— Я не добра, — я взяла кубок. — Я справедлива.

Фердинанд откинулся на спинку стула, разглядывая меня, мужа, Марию. Он проверял. Он хотел увидеть трещину.

Я не дала ему ни шанса.

— Расскажите, мадемуазель, — обратился он к Марии, — как вам живётся при дворе? Не слишком ли строга наша королева?

— Ваше величество… — Мария замялась.

Филипп с удовольствием наблюдал за этой сценой.

— Отец, — я перебила, — если вас интересует жизнь моих фрейлин, спросите у меня. Я отвечу. Мадемуазель Ропен — образец добродетели. Не так ли, Филипп?

Я повернулась к мужу. Он посмотрел на меня — и я увидела, как он понял. Я даю ему спасительную соломинку.

— Образец, — кивнул он. — Да, безупречный.

Мария побледнела. Фердинанд усмехнулся.

— Что ж, рад, что при дворе моей дочери всё благопристойно. Пью за это!

Он поднял кубок. Все выпили.

Я поставила свой кубок и посмотрела на отца в упор.

— Ваше величество, вы устали с дороги. Может быть, отдохнёте? Завтра мы продолжим наши беседы. И я покажу вам ваших внучек.

Пора заканчивать эту ярмарку тщеславия и поле для пикировок!

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу сегодня говорить с вами. О твоём наследнике, Хуана, дальше этот разговор откладывать не следует. О том, кто унаследует Кастилию, если с тобой что-то случится.

Он сказал последнюю фразу с таким выражением лица, будто я собиралась немедленно покинуть этот мир. Ага, счас!

Обычно разговоры о наследниках велись за закрытыми дверьми, не за иром, если речь не шла о сальной шутке, но Фердинанд, злясь, что никак не удаётся вывести дочь из себя, перешёл в наступление.

Выложил на стол последние козыри.

Хуана пока не родила сына, значит, переживала. Так рассуждал король Арагона.

И он был бы прав, если бы Хуана была ещё Хуаной.

— Со мной ничего не случится, — я положила руку на живот. — Я здорова. И, возможно, скоро подарю вам внука.

Фердинанд перевёл взгляд на мой живот. Филипп тоже, но поспешил подержать меня. Взял за руку и сказал так, будто дело было решённым:

— Мы произведём на свет нового герцога Бургундии и короля Кастилии. Возможно, и Арагона тоже, ведь у вас тоже пока нет сына. И жены нет.

Я пожала руку мужа. Молодец, уел Фердинанда так, что тот стал дёргать усом и вмиг из сурового воителя превратился в кота, которого хозяйка застала за поеданием сметаны.

— Ты беременна, моя маленькая королева-дочь? — спросил отец необычайно ласково, однако я заметила, как задрожали его руки, когда он брался за кубок.

Решил перевести тему.

Он не собирался дарить престол ни мне, ни Екатерине, которая прозябала в холодной Англии в ожидании, пока отец выплатит оставшуюся часть её приданого. И позволит ей выйти за нового наследника престола.

Об этом я тоже собиралась поговорить с ним.

Но не сейчас. Сейчас будет час моего торжества

— Ещё не знаю наверняка, — я улыбнулась. — Но молюсь об этом. И если Господь даст — у Кастилии будет прямой наследник. А Арагону — союзник.

Фердинанд молчал. Долго. Потом кивнул.

— Будем надеяться, дочь. Будем надеяться. Но всё в руках Божьих. Помни, что детей забирает Бог.

На его лицо набежала тень. Вспомнил про сына — молодого Хуана, умершего от туберкулёза. А Хуана вспомнила о другом: о череде смертей своих сестёр, которые, едва только начинали обретать собственные черты характера, уходили в тень ранней смерти.

Вереницы детских лиц пронеслись перед моим внутренним взором. Я смотрела на их портреты, со скоростью сменявшие друг друга, и чувствовала, как руки холодеют, как перестают чувствовать пожатие мужа.

Как я быстро погружаюсь в холодный липкий туман, в котором можно бродить бесконечно, вытянув руки перед собой в надежде дотронуться до кого-нибудь живого.

Настоящего. Но настоящее не менее призрачно, чем прошлое.

Я тряхнула головой. Прошло.

Вот я снова сижу рядом с Филом. Который с лёгкой тревогой, силясь её скрыть от проницательного Фердинанда, всматривается в моё лицо.

— Мне надо отдохнуть, — сказала я. — В моём возможном положении перенапрягаться вредно.

Отец поднялся, поклонился мне — холодно, церемонно — и вышел из-за стола. Свита потянулась за ним.

Я осталась сидеть, чувствуя, как дрожат руки.

Филипп накрыл мою ладонь своей.

И дал знак, что пир продолжается.

— Ты выдержала, — сказал он тихо. — Я не ожидал.

— А ты хорошо сыграл, — ответила я. — Не смотрел на неё. Почти.

— Почти не считается?

— Считается, — я посмотрела на Марию, которая уже исчезла в толпе по знаку моей верной Петроны. — Но в последний раз.

Филипп хотел что-то сказать, но я встала.

— Мне нужно к детям. И к себе. Прошу извинить мою слабость, ваше сиятельство, супруг мой!

Я взяла его за руку — и мы вышли из зала, не оглядываясь. Он проводил меня под приветственные возгласы. И вернулся по моей просьбе.

Когда я в сопровождении фрейлин шла к себе, то чувствовала спиной взгляд отца. Хотя, конечно, его не было поблизости. Король не унизится до того, чтобы подглядывать в щёлочку.

Но вот также однажды он смотрел из дверей на Хуану, когда после первых родов, она приехала с мужем навестить мать и отца, и его глаза были холодны, как зимнее небо.

«Ничего, — подумала я. — Я выдержу. Я сильная. Я — Анна. И я — Хуана. И мы победим».

Внутри, там, где жила настоящая королева, было тихо.

Но я знала — она смотрит на меня из-за угла. И ждёт, пока я устану быть сильной.

Потому что однажды устала её мать. А Хуана никогда не была такой, как королева Изабелла.

Уже находясь в постели, почти засыпая, я подумала: «Что я буду делать, когда встанет выбор: Хуана или я?»

И, повернувшись, на другой бок, отогнала эту мысль. Не время.

До того, как нам с ней придётся встать лицом к лицу в последнем поединке за обладанием этим телом, случится много всего.

И чутьё меня не подвело. На следующий же день всё и случилось.

Глава 21 Сон разума рождает чудовищ

Ещё миг назад мне казалось, что всё идёт как обычно.

С утра я помочилась на ячмень и пшеницу, как советовал лекарь, теперь надо было наблюдать, что прорастёт раньше.

Признаков беременности по-прежнему не было, но я обрела странную уверенность, что всё идёт как надо.

Потом навестила дочерей, проверила их здоровье и поприсутствовала на занятиях с Элеонорой.

Девочка робела в моём присутствии, и это наполняло меня сожалением. Как жаль, что я не была с ней раньше, как жаль, что мы потеряли столько времени!

Изабелла привыкла ко мне быстрее. Она уже начала заливисто смеяться при моём появлении, и я целовала её маленькие пухлые ручки, которые она тянула ко мне. Я испытывала столько нежности, что она грозила затопить меня.

Накрыть с головой. Видимо, это и случилось, потому что внезапно я потонула.

И очнулась сидящей на полу.

В собственных покоях, у камина. Часы оттикивали три дня. Прошло несколько часов.

Не зря прошло.

В руке я держала окровавленные ножницы. На коленях моих были чьи-то светлые локоны, рассыпанные по тёмно-синему бархату платья.

За спиной раздавались причитания Амелии. У двери, когда сфокусировала взгляд, заметила замершую Петрона с белым лицом.

Она беспрестанно крестилась и шептала молитвы на латыни.

Слух, ощущения возвращались ко мне.

Наконец, я заметила перед собой на коленях же сидящую, закрыв лицо руками, рыдающую Марию Ропен.

Остальные фрейлины чёрными галками жались по углам.

«Послали за герцогом», — расслышала я их шёпот.

Волосы моей опостылевшей фрейлины были острижены неровно — до плеч, до ушей, клочьями. Из-под пальцев сочилась кровь — я порезала её, когда… когда что?

Я не помнила.

Совсем.

— Ваше величество, — голос Амелии дрожал. — Что вы наделали? Она же фрейлина! И когда в гостях ваш отец-король!

— Замолчи, — сказала я, но голос прозвучал чужим.— Не смей указывать королеве.

«Ты вольна с ними делать что хочешь», — шептала Хуана в моей голове. Она была довольна.

«Это ты сделала⁈» — мысленно задала я полувопрос-полуутверждение.

И ответом мне стала пустота. Никакой Хуаны, никакой Анны — только гулкая тишина, как после взрыва.

Я посмотрела на свои руки. Ногти в кровь. Пальцы в засохшей грязи — или это тоже кровь?

«Она вырвалась, — поняла я. — Хуана вырвалась. И я даже не заметила, как это случилось, как она обрела над этим телом власть и воспользовалась ею».

Мария подняла на меня глаза — красные, распухшие, полные ужаса и ненависти.

— Вы сумасшедшая, — прошептала она, отползая в дальний угол. — Все знают, что вы сумасшедшая. Я донесу эрцгерцогу. Он заточит вас в башню, как вы того заслуживаете! Все знают, что так и будет!

Удар, зуд в ладони.

Я даже не поняла, откуда он взялся — моя рука сама взлетела и опустилась на её щёку. Мария вскрикнула, отшатнулась дальше.

— Ты не будешь никому доносить, — сказала я тихо. Подползла к ней. Вцепилась в её подбородок, заставив смотреть мне в глаза. — Ты будешь молчать, потому что заслужила. Я не сумасшедшая, я просто женщина, которая не должна видеть, как ты строишь глазки моему мужу. В монастырь захотела, блудница? Так я тебя туда отправлю. Считай, постриг ты уже приняла. Гордись, из королевских рук!

Я расхохоталась, но снова велела Хуане перестать.

Если король Фердинанд узнает, что его дочь тронулась умом — он отнимет корону у нас.

И тогда Мария станет его официальной фавориткой. А нас он вышвырнет как ненужную тряпку, лишь бы спасти свой союз с Арагоном. Поняла?

Хуана не ответила, но перестала пытаться причинить Марии вред. Спряталась, затаилась, как всегда делала. Я поняла: когда не обладаешь силой выступить открыто, тогда всё, что остаётся: прятаться и нападать исподтишка.

Привычная тактика Хуаны.

После, наедине, я устыжу её.

А пока есть дела поважнее. Надо исправлять содеянное, придать ему хотя бы видимость продуманного действа.

Я обвела глазами присутствующих, потом снова посмотрела на жертву произвола Хуаны.

Мне очень хотелось извиниться перед ней. Волосы для женщины в то время — главное украшение. Тут не отделаешься: просто сделай короткую стрижку или носи парик.

При бургундском дворе они были не в моде.

Мария молчала, прижимая ладонь к щеке.

Боялась смотреть на меня.

— Поняла, — прошептала, наконец.

— Встань. Приведи себя в порядок. На вопросы будешь отвечать, что упала в камине и обожгла волосы, что ты заболела. Что я — королева — велела их остричь, чтобы не было заражения. И что ты мне благодарна. Поняла?

Мария кивнула всхлипывая.

Петрона уже помогла встать на ноги мне. Я отряхнула платье, оттолкнула носком туфли ножницы, велев забрать их с глаз долой. И подавив внезапный приступ дурноты.

Ещё не хватало при всех грохнуться в обморок.

Амелия помогла подняться Марии и увела дрожащую девицу.

— Всё в порядке, пусть играют музыку! — велела я позвать музыканта.

Музыка успокаивала Хуану, она с детства любила её, искусно играла на верджинеле — аналоге лютни или арфы.

«Что я наделала, — подумала я. — Что я наделала, Хуана?»

Тишина. Она не отвечала.

Ладно, с тобой что-то надо делать.

Ламберт Венскье, алхимик, уже принёс мне флакон зелья, выжигающего чужеродное влияние. Конечно, я его и не думала принимать: чужеродное здесь я.

Хуана наделает дел, так я себя утешала.

Но понимала, что уже приняла решение. Решение трудное, но необходимое.

Я залпом выпила стакан холодной воды и уселась перед окном. Позволив Амелии расчесать мне волосы.

Все следы моего дебоша были убраны. Музыка медленными струнами пронизывала меня, успокаивая и унося куда-то вдаль, где не надо принимать решение прямо сейчас.

И в этот момент дверь открылась без стука.

Вошёл быстрым шагом, будто нёсся на пожар, Филипп.

Глава 22 Паутина лжи

Муж был бледен. Видя такое его состояние, все слуги и фрейлины с радостью удалились.

В глазах мужа я прочла холод, страх и… ярость.

Такую я видела один раз в своей прошлой жизни — у мужа пациентки, когда та умерла на столе, а он решил, что я виновата.

«Сейчас он ударит меня, — прошептала Хуана внутри. — И запрет. Я же говорила, что он только этого и ждёт».

Я медленно поклонилась и робко улыбнулась.

И я — Анна — поднялась, не стала ожидать его позволения. Разве не я здесь королева⁈

Не спеша. Отряхнула платье и посмотрела на мужа в упор.

— Ты слышал о недавнем происшествии с Марией? — спросила я светским тоном.

Будто мы вели беседу, обсуждая сплетни при дворе.

— Весь замок слышал, — ответил он глухо, я слышала, как в его груди клокотала ярость Но смотрела на него так, как глядела на нерадивых молодых акушерок, путающих ложки родовых щипцов между собой.

— Крики Марии. Твои крики. Ты… ты набросилась на неё с ножницами. При слугах. При фрейлинах. Это безумие, Хуана. Настоящее безумие.

— Нет, — я покачала головой. — Это не безумие. Это милосердие, мой возлюбленный супруг.

Он уставился на меня так, словно я объявила о немедленном приходе Мессии. Христос воскрес, пирует в твоём зале, а ты и не знал, дурачок. Беги встречать!

— Милосердие? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты остригла ей волосы до крови и называешь это милосердием?

— Да, — я спокойно встала и сделала шаг к нему. Он отступил. Я сделала ещё шаг.

— Фил, я увидела у неё признаки болезни. Той самой, что косит людей в портовых городах. Я не стала говорить при всех — ты знаешь, как относятся к таким больным. Их запирают в темноте и сжигают их тела. Я решила действовать сама, с Божьей помощью я избавлю бедняжку от недуга, пока он не захватил её тело целиком.

— Какую болезнь? — он не поверил, но в голосе появилась неуверенность.

Болезней в позднем Средневековье боялись как огня. Даже больше: огонь прогорит, сильным мира сего можно от него уберечься, а эпидемия косит без разбора.

— Волосы выпадают гнёздами. Кожа под ними шелушится и кровоточит. Это стригущий лишай, так называют эту болезнь в латинских трактатах, Фил. Ты знаешь, моя великая мать дала мне прекрасное образование, спроси моего высокочтимого отца, если не веришь.

Это было правдой. Изабелла Католичка была одержима религией, и чуть менее — идеей женского образования. Принцесс, конечно.

И говорила я с таким жаром, такой искренним недоумением, как, мол, можно в том сомневаться, что Фил заколебался.

— Очень заразный лишай этот, — добавила я, чтобы навсегда отвратить его взор от Марии. — Он передаётся через постель, через расчёски, через поцелуи. Если бы я не остригла ей волосы и не прижгла раны, она заразила бы половину двора. Включая тебя. И меня. И наших детей.

И вишенка на торте:

— И нашего будущего наследника.

Я говорила гладко, уверенно. Половина — правда. Другая половина — импровизация.

В итоге — густо сбагренная страхом ложь.

Филипп молчал. Я видела, как его зрачки бегают — он пытался найти ложь и боится, что всё окажется правдой.

— Почему ты не позвала лекаря?

— Нельзя было терять ни секунды, это раз, а два, это то, что лекарь немедленно доложил бы моему отцу. Ты знаешь, — я приблизилась в филу и прошептала ему на ухо: — А король Фердинанд ищет любой повод объявить меня безумной. Ты сам это знаешь. И кто поручится, что он не сделает всё, чтобы и ты, великий правитель, заболел и умер. Тогда он объявит меня безумной и станет регентом при младенце, нашем сыне

Он провёл рукой по лицу, будто отгоняя страшные видения.

Вот так я вбила клин между вчерашними союзниками. Справедливости ради надо сказать, что это было не слишком сложно: эти двое и так не доверяли друг другу.

— Ты уверена, что это… лишай?

Всё, попался!

— Абсолютно, — я соврала так же легко, как дышала. Улыбнулась ему, погладила каменья на его сюртуке. — Я видела такое у себя на родине. В Кастилии. Мать учила меня отличать заразные болезни. Завтра утром я покажу тебе её волосы — те, что остались на полу. Ты отнесёшь их любому лекарю. Он подтвердит.

А если нет, то сядет в тюрьму. Но здесь народ понятливый: чего хочет власть, того хочет бог. А спорить с той, кто отрезала волосы фрейлине, не убоявшись мужа, который к ней благоволил, себе дороже.

Филипп колебался.

Я чувствовала — он хочет верить. Потому что если это правда — он не муж безумной. Он муж королевы, которая спасла двор от эпидемии.

— Ты не врёшь? — спросил он тихо.

— Я твоя жена, — я снова положила руку ему на грудь. Сердце билось часто. — Я не стала бы рисковать всем, что у нас есть, ради истерики. Мария Ропен мне неприятна. Но я не настолько глупа, чтобы нападать на неё без причины. Поверь мне, Фил.

Он взял меня за руку. Посмотрел в глаза.

— Если ты лжёшь, Хуана…Если это снова приступ…

— Если я лгу, — я перебила, — ты сам запрёшь меня в башню. Я даю тебе это право. Но сначала проверь.

Он молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Завтра я пошлю лекаря к Марии. Если он подтвердит — я принесу тебе извинения перед всем двором. Если нет…

— Если нет — не придётся, — я улыбнулась. — Потому что я права. Приходи ко мне сегодня после заката.

Филипп отпустил мою руку и вышел.

Я осталась одна. И только тогда ноги подкосились. Я упала в кресло, закрыла лицо руками.

К счастью, я пока была одна.

— Ты чуть не погубила нас, — прошептала я Хуане. — Ты меня слышишь?

Молчание.

— Ты думаешь, что если я уйду — ты вернёшь всё как было? Нет. Они запрут тебя, Хуана. Навсегда. Без права видеть детей. Без права на жизнь. Ты умрёшь в сырой башне, и никто не вспомнит твоего имени. Умрёшь не сразу, увидишь, как твой сын, которого мы носим, отбирает у тебя власть. Как у него находятся деньги на стражу, но не твоё достойное содержание.

Всё это было горькой пилюлей, но на время она остудит пыл безумицы. Или депрессивной, в психиатрии я была не сильна.

Передо мной открывалось полотно будущего. Хуана проживёт долгую жизнь, в темноте, в башне, в заточении.

В груди шевельнулось что-то. Не боль. Не страх.

Обида, горькая, как хинин — лекарство от малярии, которым Хуану лечили в детстве.

— Я не хотела, — прошептала она. Совсем тихо, как наказанный ребёнок. — Она смеялась надо мной. Она смотрела на него. Я не смогла стерпеть.

— Ты должна научиться терпеть, — я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела бледная женщина с лихорадочным блеском в глазах. — Или мы обе погибнем.

— Мы? — Хуана удивилась.

— Да, мы. Я не брошу тебя. Но и ты не мешай мне. Договорились?

Тишина. А потом — слабое, едва ощутимое согласие.

Я выдохнула. Подошла к умывальнику, вымыла руки и лицо. Мне было неловко.

Не за ту ложь, что я преподнесла Филиппу, даже не за проступок перед Марией, а за ложь, которой я успокоила Хуану.

Придёт момент: и мы будем сражаться за одно тело и одну душу. Неизбежно придёт.

И в кого я превращусь? Разве я лучше любого из здешних? Так же хитрю, лгу, изворачиваюсь.

А как иначе выжить?

— И пришлите ко мне месье Глинк, — добавила я. — Пусть возьмёт мазь от лишая. Я объясню, что делать.

Надо было подстраховаться. Надо было сделать так, чтобы у Марии действительно появились признаки болезни. Или убедить лекаря.

Вредить бедолаге Марии не хотелось. Проще надавить на личного врача Фила, его он пришлёт к несостоявшейся фаворитке.

Я думала быстро, лихорадочно, как когда-то в реанимации, когда счёт шёл на секунды.

«Я справлюсь, — сказала я себе. — Я всё исправлю. А Хуану… Хуану я запру так глубоко, что она больше не вырвется».

Но внутри, в самом тёмном уголке, кто-то тоненько смеялся.

И этот смех был не моим.

Мы обе знали: приступы будут повторяться, становиться чаще.

Я подошла к шкафчику и открыла его: на полке стоял флакон от двоедушия. Но принимать его мне было нельзя. Это не средство против Хуаны, это средство, призванное выкинуть меня из её тела.

Я закрыла шкафчик и приказала служанкам нести еду. Я теперь всегда ощущала голод.

Глава 23 Близость

После еды меня сморил сон, и я проснулась внезапно, будто меня кто толкнул в руку.

Свечи догорели, в окна сочился серый зимний закат. Где-то внизу гремели котлами повара, но в спальне было тихо.

Я лежала, глядя в потолок с драконами, и считала.

Двадцать восьмой день цикла.

У Хуаны, судя по внутренним ощущениям и обрывкам памяти, цикл был как часы — двадцать восемь дней, ни днём больше.

Сегодня был двадцать девятый.

Один день задержки. Месячных не было.

Я положила руку на низ живота — там, где в прошлой жизни никогда ничего не росло. Там было тепло. И какое-то странное, щемящее чувство — будто внутри поселился маленький огонёк.

«Не обманись, — сказала я себе. — Один день — это не срок. Это мог быть стресс. Или смена климата, или перемена тела. Просто совпадение».

Но акушерка с многолетним стажем знала: первый день задержки часто бывает первым звоночком.

Я села на постели. В голове зашумело — не от слабости, от волнения.

— Амелия! — позвала я.

Она вошла мгновенно — видимо, ждала за дверью.

— Ваше величество?

— Принеси мне… ячменя и пшеницы. По горсти. И два маленьких горшочка с землёй.

— Что, простите? — она опешила.

— Делай, что сказано! И никому ни слова. Или мне Петрону позвать? Она вопросов не задаёт.

Она ушла, пятясь и крестясь. Я осталась одна.

«Если я беременна, — думала я, — то у нас с Филом будет ещё одна ночь, чтобы закрепить успех. Если нет… то нужно снова звать его в постель».

Я вспомнила, как он ушёл вчера — растерянный, неуверенный, с тенью страха в глазах. Он боялся, что я безумна. Но он боялся и того, что я говорю правду о болезни Марии.

И склонен был мне верить. Просто так, без доказательств.

Мысли о Филе были волнительны, приятны.

«Сегодня, — решила я. — Сегодня вечером я призову его к себе, и он придёт. И я покажу, что он терял всё это время, пока считал меня монашкой».

Амелия принесла зёрна и горшочки.

Я опустилась на колени, насыпала землю, полила. В один горшок положила ячмень, в другой — пшеницу. Сверху, как учили древние, полила своей мочой, собранной в сосуд.

Амелия отвернулась, прикрывая глаза.

— Ваше величество, это колдовство…

— Это знание, — ответила я. — Лекарь научил меня. Если прорастёт ячмень — будет сын. Пшеница — дочь. Ничего не прорастёт — значит, не беременна.

— А если прорастут оба? — тихо спросила она.

— Значит, будет двойня, — я усмехнулась. — Но это вряд ли.

Я поставила горшочки на подоконник, где было светлее.

«Через три дня будет видно, — подумала я. — Если они прорастут — значит, гормоны работают. Значит, беременность есть».

Велела всё унести и поставить на свет. Делать нечего, иные тесты ещё не изобрели.

День клонился к закату, но ещё не закончился.

Я занималась детьми — проверяла, как едят, как спят, не кашляют ли.

Навестила Жанну — девочка её, названная Анной в честь моей святой, уже окрепла и сосала грудь кормилицы с жадностью.

Фердинанд держался в стороне, общался только с моим мужем — готовился к большому разговору о наследстве.

А вечером я велела служанкам приготовить спальню.

И принялась ждать.

Не так, как обычно — смиренно, со свечами и молитвенником.

Я велела натопить камин до жара, бросить на постель алые простыни, поставить на столик вино и фрукты.

Сама надела не длинную ночную сорочку, а до колен — почти прозрачную, расшитую золотом по краям. Распустила волосы и надушилась маслом жасмина — тем, что Хуана никогда не использовала, считая его «слишком греховным».

Бургундский двор был горазд на роскошества и различные маленькие женские радости. Здесь знали толк во флирте и искусстве светской беседы.

Пора и мне подучиться.

Когда Филипп вошёл, я сидела на краю постели, подобрав под себя ноги, и пила вино из кубка.

Он замер на пороге.

Пришёл один, отослал слуг, как я его и просила в записке, присланной за пару часов до его визита. Хотела заинтриговать.

— Что это? — спросил он, оглядывая комнату. Свечи, горевшие повсюду, источающие сладкий аромат жасмина.

— Это наша спальня, — я улыбнулась и поставила кубок. — Подойди. Я ждала тебя.

Он подошёл — медленно, как к огню. Я встала, взяла его за руку, притянула к себе. Расстегнула его камзол — пуговица за пуговицей, не спеша, смакуя каждое движение.

— Ты не молишься? — спросил он хрипло.

— Я молюсь по-другому, не здесь, не сейчас. Бог соединил нас, я выполняю его волю, — я скинула с его плеч камзол, потом рубашку. Провела ладонями по груди — горячей, с твёрдыми мышцами. — Ты красивый, Фил. Знаешь это?

Он дышал тяжело. Глаза потемнели.

— Что на тебя нашло?

— Ты причина моих бед и источник моей радости, моё личное солнце, — я обвила руками его шею, прижалась всем телом. Тонкая сорочка почти ничего не скрывала. — Я хочу тебя. Не как королева, не как жена. Как женщина.

— Хуана…

— Не говори ничего, — я поцеловала его. Нежно, но требовательно.

Он ответил — сначала неуверенно, потом с жадностью, с какой целуют утопающие спасательный круг.

Я повела его к постели.

Уложила на спину — сама. Сверху, как в ту первую ночь, когда я перевернула его и заставила просить. Но теперь я не играла. Теперь я хотела его по-настоящему.

Я больше не была растерянной попаданкой, теперь я взяла новую судьбу в свои руки и не собиралась её выпускать.

У меня мог быть старый и противный, пахнущий гноем, мочой и потом муж, но достался красавец. Знатный эрцгерцог, который скоро, очень скоро будет полностью на моей стороне.

Мне стало казаться, что когда-то давно мы виделись с ним в моей прошлой жизни, смотрели в глаза, но так и прошли мимо, не решившись начать роман.

— Ты снилась мне, — прошептал он, когда я скользнула губами по его шее, по ключицам, ниже. — Этой ночью. Ты пришла ко мне из сна.

— И что я делала в твоём сне? — я провела языком по его соску, и он выгнулся.

— Всё, что хотела. Я был твоим рабом.

— А теперь? — я взяла его в рот, и он застонал — громко, не стесняясь.

Его руки вцепились в мои волосы, но я отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.

— Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя, — он сел, схватил меня за плечи, притянул к себе. — Ты свела меня с ума. Ты моя королева!

— Хорошо, — я оседлала его, медленно опускаясь, чувствуя, как он заполняет меня, испытывая при этом острое чувство наполненности.

Низ живота горел, внутри меня рождалась галактика, которой я могла дать частичку себя, бросить её в вечность, чтобы она не умерла, когда навеки закроются мои глаза.

— Тогда бери меня. Снова и снова!

Он попытался перевернуться, взять контроль, но я не дала.

Я двигалась сама — медленно, глубоко, дразняще. Каждое движение — рассчитанное, точное, как у женщины, которая знает своё тело и его тело.

Его тело, оно действительно заводило меня.

— Что ты делаешь со мной? — прошептал он, запрокидывая голову.

— Показываю, что ты терял, — я ускорилась, и его дыхание сбилось. — Ты думал, я только терпеть умею? Я могу давать. Могу брать. Могу быть такой, что ты забудешь всех своих Марий.

— Я уже забыл, — он сжал мои бёдра, помогая двигаться. — Клянусь, Хуана. Ты… ты моя.

Я кончила первой — неожиданно для себя, с криком, вцепившись ему в плечи. Он почувствовал мои судороги и кончил следом, вжимая меня в себя, будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

Мы лежали, тяжело дыша. Я — сверху, грудью на его груди. Он — снизу, гладя мои волосы.

— Кто ты? — спросил он тихо. — Ты не Хуана. Хуана никогда бы не смогла так… так владеть мной. Быть такой…разной.

— Я Хуана, — я поцеловала его в уголок губ. — Но та, которую ты не знал. Которую ты не заслужил. А теперь — заслужил. Вот я и родилась ради тебя заново. И теперь не уйду!

Какое-то время мы лежали тихо, я слушала ровное биение его сердца и вдруг поймала себя на мысли, что больше не хочу думать нём как о её муже. Он тоже родился рядом со мной другим, даже если пока не понял этого.

Он перевернул меня — на этот раз я позволила. Вошёл снова — медленно, почти нежно. Смотрел в глаза.

— Ты мой клад, — прошептал он. — Ты пришла ко мне из сна. Из другого мира. Я не знаю, как, но ты здесь. И я никогда тебя не отпущу.

— Обещаешь? — я провела пальцем по его губе.

— Обещаю, — он поцеловал мой палец. — Никто тебя не заменит. Ни Мария, ни Жанна, ни кто-либо ещё. Ты — моя королева. Моя жена. Моя женщина.

Я закрыла глаза.

Внутри, там, где жила Хуана, было тихо. Не обиженно — спокойно. Словно она смотрела на эту сцену и… не ревновала. Впервые не ревновала.

Или просто отвернулась, как ребёнок, закрыв глаза и уши руками. Не вижу зла, не слышу зла — не существует зла.

'Потому что он говорит это тебе, — подумала я. — Но на самом деле — она думает, что ты подготовишь ей почву, а потом, овладев телом, она выпьет то зелье и выкинет тебя навсегда.

Но Фил. Он видит во мне её. Или меня? Уже не важно'.

Филипп заснул, обнимая меня. А я лежала с открытыми глазами и считала дни до того момента, когда смогу сказать ему: «Да, я беременна. У нас будет сын».

За окном всё шёл снег.

Где-то на одном из подоконников, в двух глиняных горшочках, тихо прорастали зёрна, политые мочой королевы.

Чудо или нет — покажет время.

Мне было неважно, прорастут ли зёрна в горшках. Я ощущала в себе невиданную мной доселе женскую силу и наслаждалась ей.

Мои ощущения меня не обманут. Я буду беременна. И рожу ребёнка. И позабочусь о дочерях, которых уже родила.

С этой мыслью я и заснула, чтобы тут же рухнуть в кошмар. В воспоминание Хуаны однажды осенней ночью.

Глава 24 Близость безумия

Я заснула в его объятиях — счастливая, уставшая, с тёплым комком внизу живота. И сразу же провалилась в сон.

Но это был не мой сон.

Я вдруг провалилась в воспоминание.

Я стояла посреди леса. Ночь, ветер, дождь — такой ливень, что за три шага ничего не видно. Молнии рвали небо, и при каждой вспышке я узнавала дорогу.

Знакомую.

Хуана не раз ездила по ней верхом.

Я была в её теле — но не в сегодняшнем, а в том, двухлетней давности. Более мягком, ещё не закалённом двумя родами. И в груди билась не моя, а её боль.

«Он уехал на охоту, — шептал внутренний голос. — На три дня. Сказал, что будет выслеживать зверя. А сам…»

Я знала, куда скачу.

Хуане удалось незамеченной выскользнуть из дворца: когда надо, она проявляла чудеса изобретательности.

Конь подо мной выбивался из сил, но я хлестала его поводьями. Не помню, где взяла лошадь. Не помню, как выехала из замка.

Помню только ярость — чёрную, липкую, которая застилала глаза и не давала дышать.

Это была не моя ярость. Это была её. Хуаны. Но я — Анна — ощущала её как свою, разделяла её, понимала без слов, и хуже всего, понимала, что Фил заслужил её.

Наше общее желание наказать распутника.

Но я — Анна — ощущала её как свою.

Охотничий домик показался, вынырнул из темноты, как бы издеваясь над нами. Вот, мол, я. Реален, а ваши чувства пройдут, рассеются дымом, а я останусь — материальное доказательство его прошлых и будущих измен — тёплый свет в окнах, дым из трубы.

Я спрыгнула с лошади, не чувствуя боли в ногах. Подошла к двери.

Заперто, конечно же, он принял меры предосторожности.

Я ударила в неё кулаком. Никто не открыл, хотя по ту сторону я слышала возню. Негромкий перёшёпот, который обострил мою ярость до состояния, когда уже всё равно, переживу ли я её.

Перед глазами поплыли радужные круги. Я начала колотить кулаками в дверь, но шёпот насмехался надо мной, и дверь не поддавалась.

Тогда я отошла на пару шагов, разбежалась и высадила дверь плечом — так, что петли треснули.

Внутри горел камин.

На медвежьей шкуре у огня, набросив только простыню, сидела пышнотелая блондинка — не Мария, другая, имени я не знала. А Филипп, полуголый, с бокалом вина в руке, обернулся.

Его лицо выражало сначала испуг, потом злость.

— Хуана? Ты с ума сошла⁈ Как ты посмела явиться сюда? Убирайся, поговорим позже, когда я сочту нужным тебя навестить.

Фил, немного другой, наглый, самоуверенный, смотрящий на меня так, будто я тряпка у его ног, а ему сейчас лень наклониться и вытереть мною запачканный пол.

Я не ответила.

Прошла к камину, выхватила из огня горящую головню — факел, пылающий смоляным огнём. Поднесла к своему платью. К рукаву, который тут же зачадил, пока ещё не загорелся.

— Хуана! — он сделал первый шаг навстречу, но это был не шаг примирения, не шаг вины, просто страх. Не за меня, за то, что я сожгу в своей ярости и его. — Ты что делаешь⁈

— Я сожгу себя, — сказала я спокойно. Так спокойно, что он замер. — И вас. И этот дом. И всё, что между нами было.

Блондинка завизжала, отползла к стене. Филипп стоял, не в силах двинуться.

— Ты безумна, — прошептал он. — Твой отец говорил это.

— Возможно, — я смотрела на огонь, который уже лизал мою руку, но боли не чувствовала. Моргнула — оказалось, что рукав ещё даже не загорелся, но кружева опалились чёрным. — Но ты умрёшь вместе со мной. И никто не узнает, что герцог Бургундский сгорел из-за своей лжи.

Я сделала шаг к нему. Он отступил.

— Хуана, прошу… опусти факел.

— Скажи, что вернёшься домой. Скажи, что больше никогда не сделаешь этого. Скажи, что я — твоя жена, а она пусть исчезнет навсегда. Не желаю видеть её при дворе!

Он молчал.

Я смотрела на него, и где-то внутри, на грани сознания, Хуана рыдала от боли, а Анна — я — холодно наблюдала.

Я ничего не могла сделать, я не могла изменить прошлого, не могла вылечить Хуану от её болезненной депрессии.

Да, я сразу поняла: всё, что с ней было, это бесконечная боль от череды потерь брата, сестёр, матери, веры в мужа, его любви, помноженная на невозможность быть той, кого хотела видеть в ней обожаемая ею мать. Быть её единственной наследницей.

Истинной невозмутимой королевой, чтобы противники боялись движения её брови.

«Сгоришь, — сказала я себе. — Сгоришь вместе с ним. И тогда не будет ни детей, ни надежды. Но сейчас не я выбираю. Сейчас ты делаешь выбор».

Ложь. Хуана сделала его давно.

Филипп опустился на колени перед женой. Впервые.

— Ты моя супруга, Хуана, — сказал он тихо. — Вернёмся домой. Я обещаю, она исчезнет. Она ничего для меня не значит.

Я смотрела на него. Огонь трещал, грозил сжечь руку, опаляя кожу опасным жаром.

— Поклянись на распятии.

Бедная глупая женщина! Она верила, что нельзя соврать, когда дотрагиваешься до креста.

Она верила в то, что ей внушили, забыв, как часто средневековые короли подписывали отречение, чтобы через год-два, когда ветер изменится, заявить, что сделали это по давлением. Значит, клятва не имела силы.

Сам Римский Папа одобрял такое. Раскаяние, клятва должны быть искренними, иначе ты не несешь наказания за их нарушение.

Но Хуана видела лишь мужа, который снова обещал быть верным. И верила в то, что он изменится.

Он был слишком влюбчив, видимо, сам тоже верил, что в следующий раз ни-ни.

Я же видела иное: ему нужна была женщина, которой он мог восхищаться. Не жертвенная любовь, но любовь-кнут.

Он подполз к стене, снял маленький крест, поцеловал. Поклялся.

Я бросила факел в камин. Потушила платье, прижав тлеющий рукав к груди.

Боль пришла сразу — острая, невыносимая. Но я не вскрикнула.

— Едем, — сказала я. — Сейчас же.

Он оделся на глазах. Блондинка так и сидела, прижавшись к стене. Я даже не взглянула на неё.

Мы вышли под дождь. Я села на лошадь — и очнулась.

Я лежала в своей постели. Рядом спал Филипп, его рука тяжело лежала на моей талии. В камине догорали угли.

Сон — воспоминание — отпустило. Но на руке, на том месте, где во сне горела ткань, остался розовый след. Как от старого ожога.

«Это было на самом деле, — поняла я. — Хуана не швыряла подсвечники. Хуана устраивала такие сцены. И он боялся. Поэтому он до сих пор здесь. Поэтому он не решается запереть её. Или уже не захотел».

Я посмотрела на спящего мужа. В его лице сейчас не было ни насмешки, ни высокомерия. Просто усталость от той ноши, которую необходимо нести.

«Ты думаешь, что победил, — сказала я ему мысленно. — Но ты просто выжил. И она тоже выжила. А теперь здесь я».

Я поцеловала его в плечо и закрыла глаза.

Больше сны не приходили. Только тьма, тихая и глубокая, как вода в колодце.

Завтра я проверю глиняные горшки. Просто посмотрю, появились ли ростки.

С тем и заснула. И было мне спокойно, впервые с того момента, когда я и Хуана оказались в одном теле.

Проснулась я уже днём. Одна. Не успела сесть в кровати, как ко мне явилась Петрона. Поджав узкие губы, подала письмо.

От короля Фердинанда.

Он звал меня в сад, чтобы познакомить «с одним очень благочестивым и умным человеком. Мы знаем, дочь моя, как вы соскучились по католическим диспутам».

Через час.

Это была проверка. Фердинанд будет экзаменовать меня. Захочет доказать, что я путаюсь в мыслях и словах, или убедить самолично сложить корону с головы? Посмотрим'.

У меня был час, чтобы привести себя в порядок.

Глава 25 Близость веры

Внешне приглашение отца выглядело желанием пообщаться без лишних глаз. Без моего мужа, без того, кто мог бы ему донести суть нашего разговора.

Но я понимала: либо Фердинанд попытается заполучить меня в союзницы, чтобы управлять неуравновешенной дочерью в своих интересах, раз уж союз с Бургундией не удался, либо это ловушка.

Но и не пойти не могла. Теневой враг, чьи помыслы неизвестны, ещё хуже явного.

Я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Увлеклась ты, Аня, всеми этими интригами!»

Кто бы мог подумать, что я войду во вкус, но жизнь больше не казалась пресным хлебом! Чередой серых питерских будней.

Здесь каждый день — битва. За власть, за детей, за право не сойти с ума. Или сойти, но на своих условиях.

Отец назначил встречу в саду — той его части, что примыкала к часовне.

Место было выбрано неслучайно: рядом алтарь, святые мощи, запах ладана, мешающийся с морозным холодом.

Я не понимала одного: он хочет, чтобы наш разговор был кратким? Мёрзнуть в беседке долго я не собиралась.

Тем более у меня была задержка, а это могло означать долгожданное чудо. Я не собиралась им жертвовать.

Фердинанд хотел, чтобы я чувствовала себя под надзором высших сил. Чтобы помнила, кто я — дочь католических королей, набожная Хуана, которую мучит совесть.

Но вместо отца в беседке я увидела священника. Нашего, приходского, — он поклонился и сказал, что в часовне меня ожидают. И как бы извиняясь за беспокойство, добавил, что велел жарче истопить камин.

Отец Бенедикт был уже стар и порой казался мне выжившим из ума. На его тонких губах мелькала улыбка человека, впавшего в детство, но говорил он связно, мыслил быстро.

И я поневоле прониклась к нему доверием.

Другой священник, чужой, ждал меня в часовне.

— Отец Карлос, — представился он

Сидел на скамье — высокий, худой, с глубоко посаженными глазами и длинными пальцами, сложенными в замок. Сутана чёрная, крест на груди — массивный, серебряный. При моём появлении он не встал. Только кивнул.

— Ваше величество. Я послан вашим отцом. Король Фердинанд обеспокоен состоянием вашей души.

— Моей души? — я присела рядом, не дожидаясь приглашения. — Моя душа в порядке, святой отец. А вот тело требует покоя.

Мы оба перекрестились.

Я оглянулась: отец Бенедикт оставлял нас, пятясь в себе в подсобные помещения.

— Ваше тело, — отец Карлос повернул голову и посмотрел на меня в упор, — говорят, совершает странные вещи. Вы сами принимали роды у любовницы своего мужа. Вы остригли волосы фрейлине, утверждая, что у неё болезнь. Вы… — он запнулся, — вы ведёте себя не как королева.

— А как? — я усмехнулась. — Как безумная? Вы это хотите сказать? Пути Господни неисповедимы, разве нет так, святой отец?

Он молчал. В его глазах читалась холодная, профессиональная жестокость инквизитора.

Память Хуаны подсказала, что именно таких непреклонных фанатиков обожала её покойная мать Изабелла. Именно с такими подручными она сжигала еретиков.

— Я хочу испытать ваш дух, ваше величество. По просьбе вашего отца и во имя Святой Церкви. Если вы дозволите, конечно, ваше величество.

— Испытывайте, — я развела руками. — Я не боюсь. Господь защитит меня.

Он достал из складок сутаны маленькую книгу — требник, потёртый, с закладками.

Раскрыл, начал читать на латыни. Молитвы изгнания — экзорцизма. Я слушала не перебивая. Внутри Хуана замерла — то ли от страха, то ли от благоговения.

Он читал долго. Монотонно.

Перед моим внутренним взором проходили картинки: вот священник кадил ладаном, брызгал святой водой.

Я сидела, сложив руки на коленях, и ждала.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — закончил он. — Отвечай, дух нечистый, кто ты и почему вошёл в тело этой женщины?

— Я не дух, — сказала я спокойно. — Я — королева. И у меня есть образование, которое вы, святой отец, вероятно, считаете излишним для женщины. Моя покойная королева-мать, к счастью, придерживалась иных взглядов. Она дала мне прекрасное образование. Я понимаю латынь.

Он нахмурился.

— Вы отвечаете дерзостью, ваше величество. И в ваших словах сквозит гордыня, дочь моя. А это смертный грех, в котором вам следует покаяться в священном месте. Не говоря уже о том, что это признак злого духа.

О, вот откуда ветер дует. Фердинанд решил: не вышло с болезнью, так объявим её бесноватой!

Я посмотрела на отца Карлоса.

Он не по внешности, но манере походил на многих докторов, с которыми приходилось работать.

Они тоже считали акушерку чем-то вроде инвентаря. Полезного, но у него есть одно назначение, и этого довольно.

Не может какая-то акушерка знать больше, чем дипломированный врач! Я соглашалась: не может, но именно от опытной и расторопной акушерки подчас зависит здоровье малыша.

Врач нужен, когда что-то идёт не так, а чтобы всё шло как надо, иногда нужна опытная акушерка!

Каждому — своё место. Но убери одну деталь — механизм рассыпется.

Так и с местом женщины в этом Средневековье — нельзя запереть её в молельне. Она должна рожать деток, она должна быть опорой мужа, чтобы его амбиции или слабости не завели семейную лодку на рифы.

— Это признак усталости, святой отец, я прочту епитимью, — я вздохнула. — А пока, чтобы вы не думали, что я не могу быть образованной безо всяких там духов, хотите, я процитирую вам трактат Гиппократа «О священной болезни»? Там чёрным по белому написано, что припадки, которые называют «священными», имеют естественную причину, как и все другие болезни. Или вам больше по душе Авиценна? Его «Канон врачебной науки» я тоже читала.

Священник побледнел. Думаю, от гнева. Я нанесла ему ещё одно оскорбление. Так и было задумано, и ничегошеньки ни он, ни отец Хуаны не могли с этим поделать.

— Вы… цитируете язычников⁈

— Я цитирую знания, — я подалась вперёд. — Моя мать, королева Изабелла, настаивала на том, чтобы мы изучали не только жития святых, но и науки. И я знаю, святой отец, что многие ваши собратья лечат травами и кровопусканием не хуже лекарей. Естественное не противоречит Божественному. Или вы считаете иначе?

Он молчал. Не думал, видимо, что встреча в часовне с безумной королевой превратится в диспут.

Хуана внутри меня помалкивала, и мне хотелось встряхнуть её. Тебе дали прекрасное для этого времени и твоего пола образование, и что ты сделала⁈

Преследовала мужа, чтобы надавать ему по щам за измены⁈

Я продолжила:

— Хотите, я расскажу вам о каноническом праве? О том, что епископ не имеет права объявить женщину безумной без освидетельствования тремя врачами? О том, что папа Иннокентий VIII в своей булле прямо указал, что одержимость следует отличать от меланхолии? Или вы думаете, что я не читала буллу «Summis desiderantes affectibus»?

Отец Карлос выпрямился. Книга выпала из его рук.

— Откуда… откуда вы знаете эти тексты? Думаю, вы гораздо хитрее, ваше величество, чем мне подумалось. Я, пожалуй, тоже наложу на себя епитимью за гордыню знаниями.

— Я училась, — я улыбнулась ледяной улыбкой. — Четыре года в Толедо, с лучшими наставниками, которых мог найти мой отец по настоянию моей матери. Удивительно, что его величество не вспомнил об этом. Астрономия, медицина, богословие, юриспруденция. Моя мать считала, что королева должна знать больше своего мужа.

— Но… вы никогда не показывали этих знаний!

— А меня никогда не спрашивали, — я встала. — Меня считали пустым местом. Истеричной бабой, годной только для родов и молитвы. А я, святой отец, не только королева. Я не врач,не богослов, не претендую на роль мужа, которого Господь поставил надо мной господином. Я — женщина, которая устала притворяться дурочкой. Желаю направить свои знания исключительно на мир и лад в этом герцогстве. Желаю союза Бургундии с моей родиной, вот и вся моя гордыня, святой отец.

Перекрестилась, чтобы снова не схлопотать объявления в ереси. Поцеловала крест, протянутый отцом Карлосом мне для целования.

Священник поднялся. Руки его дрожали.

— Я… я должен доложить о результатах нашей беседы королю Фердинанду. Полагаю, дочь моя, он будет рад услышать, что воспитал такую добродетельную и понимающую королеву.

— Разумеется, отец мой, — я кивнула и склонилась для благословения. — Скажите ему, что в его дочери говорит не дьявол, прародитель Зла. И не Святой Дух. Я его преданная дочь, я знаю свой долг по укреплению альянса между нашими странами. Я послушана воле мужа своего и не спешу затмить его учёностью. Но пусть мой отец воздаст хвалы Господу: я не безумна. Я просто другая.

Он пробормотал слова благословения, возложил мне на голову свою сухую, но твёрдую руку, и поспешил уйти.

Пятясь, всё ещё смотря на меня так, словно ожидал, что я сейчас обернусь чудовищем, наткнулся на скамью, поклонился и вышел, почти бегом.

Я осталась одна. Села на скамью, посмотрела на алтарь, украшенный со всей пышностью, подобающей католическому приходу.

Их немного осталось в протестантством краю.

Внутри Хуана молчала.

Но я чувствовала — она изумлена. И, кажется, впервые за долгое время — не враждебна. Или тоже боится меня. Теперь по-настоящему.

— Ты слышала? — спросила я её мысленно. — Я не позволю им объявить тебя безумной. И себя тоже. Но ты могла бы мне и помочь! На что только образование тебе дали!

Тех крупиц знаний, что мне предоставила Хуана, было недостаточно. И она упрямо не хотела выдавать большего.

Тишина. А потом — слабое, едва ощутимое тепло в груди.

Благодарность?

«Ты послужила мне. Уйди!» — расслышала я её шёпот.

— Нет, я не уйду, — тихо ответила.

Я закрыла глаза.

«Фердинанд, — подумала я. — Ты хотел испытать меня? Ты получил своё. Теперь бойся. Все бойтесь. Я должна быть подле мужа ради ребёнка, которого ношу во чреве. И ради тех девочек, каких родила она. Или я».

За окном всё шёл снег.

Я вернулась во дворец. Первой меня встретила Петрона.

Худая, одетая во всё чёрное, носящая на челе печать неминуемой смерти, хотя сама была здорова, она всё больше пугала меня.

Но это же не повод избавляться от женщины, смысл жизни которой — служить дочери своей великой королевы⁈ Тем более бедняжке некуда идти, если я откажу ей от двора.

Только в монастырь. Такого моя бывшая наставница для себя не желала.

— Ваше величество, его сиятельство ваш супруг прислал весть, чтобы вы приготовились завтра к вечеру. Его сиятельство желает поужинать в ваших покоях и обсудить предстоящий турнир.

Ах да, турнир! Совсем забыла! В честь моего отца.

— Передайте его сиятельству, я буду готова.

Глава 26 Безумие любви

Он пришёл ровно в назначенный час — без свиты, без слуг, с бутылкой старого бургундского в одной руке и букетом зимних цветов в другой.

Я даже привстала от удивления.

Я готовилась к нашей встречи с тщательностью. Делавшей честь жене, но мной владело не только желание нравиться. Я всё никак не могла определиться, что именно чувствую к мужу. Что чувствую к нему я, а что — Хуана.

Мне удалось полностью подавить волю королевы. И всё же я понимала: битва впереди. И мне был нужен союзник.

Если Хуана поймёт, что Фил заинтересовался мной как женщиной, именно мной, то это ослабит её.

Или дело было не совсем в соперничестве между мной и Хуаной? Что, если мне и впрямь хотелось, чтобы этот мужчина оценил меня. Захотел иметь от меня детей не только как от королевы, но как и от любимой женщины?

— Фил, что это?

— Это подарок, — он поставил цветы в вазу сам, не дожидаясь служанок. — Для женщины, которая скоро подарит мне наследника.

Я замерла. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело.

— Откуда ты знаешь? Я ещё никому не говорила…

— Твои фрейлины проболтались вчера, — он подошёл, взял меня за руки, посмотрел в глаза. Продолжил вполне просто, как если бы каялся в невинном грехе: — Я не мог утерпеть. Сказали, что есть задержка кровей. И что горшочки с зёрнами проросли. Я сам видел их на подоконнике. Ячмень проклюнулся первым.

— А пшеница? — спросила я, затаив дыхание.

— Пшеница тоже. Но ячмень быстрее, — он улыбнулся — широко, искренне, как ребёнок.— Это будет сын, Хуана. Я знаю. И я очень рад, благодарен тебе за него. И за дочерей, конечно, тоже.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не Хуанины, не мои — общие.

Первый раз за всё время я позволила себе просто поверить. Поверить, что чудо возможно.

Что я могу зачать. Но смогу ли выносить? И в моё время женщину предостерегает множество опасностей во время тягости, а уж без антибиотиков и прочих лекарств…

Меня затрясло от мысли, что я могу потерять то, к чему так долго шла. Через годы. Через столетия. Через перерождение.

Фил истолковал это на свой лад и аккуратно обнял меня. Подумал, что мне холодно, снял сюртук и накинул мне на плечи.

— Не бойся. Я буду рядом, как ты была с Жанной. Я первым поздравлю тебя с рождением ребёнка, на этот раз, не сомневайся во мне.

— У нас будет сын, — прошептала я. — А пока — я хочу видеть тебя счастливым. Рассказывай о турнире.

Не выпуская моих рук, он подвёл меня к софе и сел рядом, начал рассказывать. Как готовят арену, какие рыцари съехались, как он сам будет участвовать в конном поединке.

— Я хочу посвятить победу тебе, — сказал он. — Если выиграю — пусть весь двор знает: я сражаюсь ради своей королевы.

— А если проиграешь?

— Не проиграю, — он усмехнулся. — Я не могу проиграть, когда у меня такая причина побеждать. И разве правители проигрывают в своих владениях?

Я наклонилась и поцеловала его в уголок губ.

Сейчас меня переполняло такое чувство, что хотелось кружиться, раскинув руки, закрыв глаза, откинув назад голову. Подставив лицо солнцу, проникающему сквозь решётчатые узкие окна дворца.

Сейчас, как никогда прежде, мне хотелось верить, что у нас с Филом найдётся что-то общее помимо детей.

Если он выживет.

— Тогда обещай мне одно. Осторожнее на турнире. Я не хочу, чтобы мои сны сбывались.

Решила прощупать почву.

Это снизошло как вдохновение: что если сказать правду о его скорой смерти, говорят же, что человек показывает истинное лицо, так как поведёт себя Фил?

Я всё ещё не была уверена, что его стоит спасать. Несмотря ни на что, ни на какое внешнее обаяние, ни на его сладкие речи, ни на робкие попытки своего сердца придумать ему оправдание.

Неважно какое, но обелить изменника. Мол, Хуана бы и не такого довела, и пусть Фил не ангел. Но мы с ним можем поладить.

Не сможем, если он подлец или интриган в худшем смысле этого слова.

Я должна была убедиться!

— Какие сны? — он нахмурился.

Я помедлила.

Стоило ли говорить? Но если он должен знать правду — то пусть знает.

— Мне снилось, что ты заболел. Тяжело. Брюшной тиф. И ты умирал, Фил. Я видела, как ты лежишь в горячке, как лекари разводят руками, как я везу твоё тело… — я запнулась. — Это был просто сон. Но я испугалась. Я видела себя обезумевшей, целующей твоё мёртвое лицо…

Он помолчал. Потом притянул меня к себе и обнял так крепко, что я услышала биение его сердца.

— Послушай меня, Хуана. Даже если это случится — если я заболею и умру — я не пожалею ни о чём. Потому что у меня была ты. Были наши дети. Было то, чего у меня не было ни с одной женщиной — покой, доверие, страсть. Даже если в моей жизни будет один день такой, как сегодня, я прожил её не зря.

Я прижалась к его груди, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Они были солёными, но сладкими.

И Хуана помалкивала. Наверное, была поражена не меньше моего.

Но правду ли говорит Фил?

— Ты говоришь это, потому что хочешь меня успокоить.

— Я говорю это, потому что это правда, — он поднял моё лицо за подбородок. — И ещё, Хуана. Про Марию Ропен… даже если у неё не было лишая, я не сержусь. Ты сделала то, что считала нужным. Ты защищала себя. И меня. И наш брак.

— Ты думаешь, что я соврала из любви к тебе? — я замерла.

На его лице мелькнуло самодовольное выражение.

— Я знаю, что ты была в ярости, — снисходительно произнёс он и погладил меня по щеке. — И я знаю, что ты никогда не причинила бы боль без причины. Мне всё равно, была ли у неё болезнь. Ты — моя жена. Моя королева. И я на твоей стороне. Всегда.

Я не выдержала. Разрыдалась — впервые за всё время, не играя, не притворяясь. Просто от облегчения.

Всё-таки я хотела его спасти! Любовником он был превосходным. Да и в остальном — поладим.

— Перестань, — он вытер мои слёзы. — Лучше позови дочерей. Я хочу их видеть. Ты говорила, что у них успехи.

Это окончательно растопило моё материнское сердце, успевшее за несколько дней принять девочек, как своих. Я просто увидела их, таких сиротливых при живых влиятельных родителях, и подумала: мои.

Убью за них.

Я кивнула, позвонила в колокольчик.

Петрона вошла, я велела привести девочек.

Через минуту чинно вошли Элеонора и Изабелла.

Старшая — серьёзная, с косичками, в синем платье. Младшая — неуклюжая, улыбчивая, с ямочками на щеках.

Я видела. Как им тяжело даётся соблюдение этикета, и как они обе, даже малышка Иза, стараются.

— Подойдите к отцу, как я вас учила, — сказала я. — Он не только ваш папа, но и господин.

Элеонора присела в изящном реверансе, Изабелла просто подошла к Филиппу, неловко поклонилась и упала, обняв его за ноги.

— Папа, вы пришли! — пролепетала она.

Филипп растерялся. Он не привык к такой теплоте. К таким искренним верноподданническим чувствам.

Пусть ценит искренность — это редкий бриллиант даже в моей или его короне!

— Они… они такие, — сказал он тихо. — Я почти не видел их.

— Теперь будешь видеть, — я взяла его за руку. — Я хочу, чтобы они росли с отцом. Чтобы знали: у них есть защита. И любовь. Мы воспитаем их достойно.=

Он поднял Изабеллу на руки, погладил по голове. Элеонора подошла ближе, взяла его за свободную руку.

— Папа, разрешите спросить, вы поедете на турнире на белом коне?

— На белом, — улыбнулся он. — И выиграю для вас с мамой.

— А мне привезёте цветочек? — спросила Изабелла.

По рыцарскому обычаю даме сердца победителя полагался романтический сувенир.

Я счастливо вздохнула.

Идиллия. Но расслабляться не следовало. Пока нет.

— Привезу, — он поцеловал её в макушку. — Самый красивый.

Девочки засмеялись.

Я стояла и смотрела на них — на мужа, который впервые в жизни был отцом, и на детей, которые впервые в жизни видели отца таким.

«Это моя семья, — подумала я. — И я никому не дам её разрушить. Слышишь, Хуана?»

Она промолчала. Но я чувствовала — она тоже смотрит. И, кажется, улыбается.

Сейчас мы не были соперницами, но обе радовались за девочек.

— А теперь спать, маленькие, — сказала я. — Завтра у вас будут новые платья. И вы пойдёте смотреть турнир.

— Ура! — закричала Изабелла и тут же устыдилась, поймав мой взгляд.

Девочкам надо будет дать уроки этикета. Как бы я ни приветствовала искренние проявления чувств, а понимала: им жить в другом, чопорном мире.

Петрона увела девочек. Мы остались вдвоём.

Филипп обнял меня, положил голову мне на плечо.

— Хуана. Я тоже хочу быть рядом. Всегда. Я не против, чтобы ты целовала моё мёртвое лицо.

— А живое?

— Не против вдвойне.

— Ты будешь, — я поцеловала его в висок. Потом он нашёл мои и губы, и мы слились в долгом страстном поцелуе. Таком ярком, что у меня ослабели ноги, и я захотела оказаться в постели. С ним.

— Если ты пообещаешь мне одно, — пробормотала я, отстраняя его.

— Что?

— Осторожнее на турнире. Ради нас.

Он улыбнулся.

— Обещаю. Ради вас.

Мы стояли у окна, глядя на падающий снег. И я знала: завтра будет трудный день. Но сегодня — этот вечер, этот миг — я хочу запомнить навсегда.

Завтра будут битвы. Завтра будут интриги. А сегодня — у меня есть муж, который меня любит. И ребёнок, который растёт во мне.

Теперь я в том была уверена.

И это было лучшее, что могло случиться с женщиной, которая когда-то потеряла надежду стать матерью.

Бургундское мы допили. Но позже.

Глава 27 Турниры, которые пока не отменили

Я сидела в царской ложе на помосте, рядом с отцом, и смотрела, как противники на рыцарском турнире разят друг друга.

Зрелище было, мягко говоря, необычным. Вероятно, местные привыкли, почитали турнир за развлечение, но я всё ещё вздрагивала каждый раз, когда закованные в металлические доспехи рыцари начинали сближаться.

Когда двое на лошадях, тоже закованных в доспехи, неслись навстречу друг другу или своей смерти.

Пока, слава богу, обошлось без серьёзного кровопролития. Так, выбитые из седла рыцари, к которым спешили оруженосцы, чтобы помочь им подняться, громко ругались и кляли коня или дурное предзнаменование.

Моя нервозность не ускользнула от внимания короля Фердинанда, коршуном следившего за дочерью.

— Боишься потерять его? — зада он невинный, казалось бы, вопрос, но мне чудился подкол.

— Боюсь, — честно призналась я. — Он мой возлюбленный супруг. И я ношу его ребёнка.

Теперь у меня не оставалось сомнений.

Задержка продолжалась, грудь налилась и сделалась тяжёлой, пришлось ослабить корсет.

Но в остальном я чувствовала себя превосходно. Хотелось поделиться со всем миром счастьем, выпавшем на мою долю.

Я не была суеверной. Я делилась.

— У нас будет наследник.

— Или снова девочка, — с горечью сказал отец Хуаны, и я поняла, что горечь эта относилась и ко мне.

Он мечтал о сыне, у него был единственный сын, достигший взрослости, но скоропостижно умер.

А девочки выросли.

Я из своего времени плохо понимала этот плач по нерождённым и ушедшим рано сыновьям, вернее, понимала, как понимают оплакивание ухода любого ребёнка, но здесь предпочтение отдавалось сынам.

Лучше плохенький, слабенький сын, чем крепкая, умная дочь-красавица.

Хуана внутри меня отозвалась сочувствием отцу. И я понимала: она всю жизнь чувствовала вину за то, что выжила! Хуан умер, Хуана уцелела!

Я затолкала её с её чувством вины подальше, а её отцу ответила:

— Девочки тоже важны, ваше величество. Иногда они скрепляют союзы. А отсутствие сыновей такое же горе для династии, как и их избыток. Будем радоваться тому, что послал Господь!

И переключилась на турнир.

Филипп был великолепен.

Белый конь, серебряные доспехи, алый плюмаж на шлеме, он летел по арене, как ветер, и каждый его выпад был точен, каждое движение — выверено до совершенства.

Я смотрела на него и понимала: Хуана была права. За этого мужчину стоило бороться. Не за корону, не за власть — за него самого. Если не станет выкидывать фортеля в виде бесконечных измен.

Я почувствовала укол ревности, укол невидимого кинжала, и теперь это были мои чувства, не его жены. И тогда, если он ранит их, я позволю ему умереть.

Не стану заражать, но и спасать — палец о палец не ударю! Пусть корчиться в жару! Пусть кашляет кровью. Не подойду!

— Твой муж молодец, — процедил Фердинанд, сидящий справа. — Но слишком безрассуден. Он рискует там, где можно было бы отступить и сохранить силы для следующего раунда.

— Он знает, что делает, — ответила я, не сводя глаз с арены. — Он хочет победить.

— Для тебя? Победить и пасть?

— Для нас, — я повернулась к отцу с ледяной улыбкой. — Для семьи. Для нашего общего края. Чтобы заключать новые союзы и производить на свет наследников!

Фердинанд хмыкнул и отвернулся.

Я видела, как он сжал подлокотник кресла. Ему не нравилось, что дочь нашла союзника. Ещё больше не нравилось, что она счастлива без его на то выгоды.

Наступил час последнего поединка.

Муж неторопливо подъехал к нашей ложе, остановил коня у самого помоста.

Снял шлем. Волосы взмокли, лицо раскраснелось, глаза горели победным огнём.

— Ваше величество! — крикнул он, и в этом крике было столько силы, что я почувствовала дрожь. — Прошу ваш платок!

Древний обычай.

Дама сердца повязывает на древко копья платок в знак симпатии к кавалеру и с пожеланием для него победы. С её именем на устах.

Я сняла с шеи кружевной платок, который держала для него — по обычаю, которым научилась за неделю, и бросила ему.

Не повязала, бросила: пусть сам старается у всех на виду.

Он поймал, прижал к губам, намотал на копьё и поднял над головой.

Филипп съехался с противником, копья скрестились, раздался треск дерева. Противник вылетел из седла. Филипп остался верхом, поднял копьё над головой — и всё поле взревело.

— Победа за герцогом Бургундским! — провозгласил герольд.

Толпа взревела снова. Я улыбнулась и захлопала в ладоши, но внутри что-то кольнуло.

«Слишком красив, слишком уверен, — подумала я. — Знает цену победе и знает цену себе. Будь осторожна, Анна. Он может разбить тебе сердце».

Мне хотелось быть честной по отношению к себе, объективной, и всё же не моглось. Я смотрела на него, на его уверенные движения, и губы мои улыбались, а сердце стучало сильнее.

Я бы желала, чтобы он повернулся и почувствовал мой взгляд.

Филипп объехал арену, принимая поздравления. На мгновение наши глаза встретились, и в его я прочла обещание: он мой, и ничей больше.

Я поверила.

Знала о его недостатках, но сейчас о них думать не хотелось. Я прижала руку к груди и улыбнулась мужу.

Пир после турнира был пышным.

Золото, свечи повсюду, вино лилось рекой.

Филипп сидел рядом со мной, но был слишком возбуждён после турнира — пил, смеялся, разговаривал с рыцарями.

Я видела, как он раскраснелся, как расстегнул ворот рубашки, как глотнул ледяной воды прямо из кувшина, стоявшего на столе.

— Фил, не пей так быстро, — сказала я, коснувшись его руки. — Простудишься.

— Пустяки, — он отмахнулся. — Победа горячит кровь. Счастье любит смелых!

Я смотрела, как он пьёт, и внутри зашевелилось что-то тревожное.

Холодная вода после разгорячённого тела — это не просто простуда. Это удар по горлу, по сосудам. Я видела такое не раз в своей прошлой жизни, когда спортсмены хватали холодное после марафонов и падали с судорогами.

По телевизору видела, из рассказов коллег, из личного опыта.

— Осторожнее, — попросила я.

Но он не слушал.

А потом я увидела, как Филипп встал, пошёл к танцующим, пригласил на танец не меня, мы уже не раз танцевали — одну из моих фрейлин.

Не Марию Ропен, её отослали в деревню — другую, молодую, русоволосую, которая смотрела на него с восторгом.

Внутри что-то оборвалось, я почувствовала, как сводит челюсти.

Как в груди поднимается жар, как темнеет в глазах, как Хуана — та, которую я держала взаперти — рвётся наружу, готовая кричать, бить посуду, рвать волосы.

«Нет, — сказала я себе. — Нет, не сейчас. Ты — Анна. Ты — взрослая женщина. Ты не позволишь этому случиться».

Но Хуана была сильнее. Она чувствовала унижение так же остро, как и я — и она не умела терпеть.

— Ах ты, сука, — прошептала я губами, не осознавая, что говорю это вслух. — Как он смеет… при всех… после того, как посвятил мне победу!

Фердинанд сидел рядом и всё видел.

Он улыбнулся — той самой холодной улыбкой, которая говорила: «Вот она, настоящая ты. Безумная ревнивица. Сейчас ты устроишь сцену, и я получу всё, что хочу».

Я закусила губу до крови. Стиснула подлокотники кресла. Закрыла глаза и начала считать.

«Один. Два. Три. Ты — Анна. Четыре. Пять. Ты — королева. Шесть. Семь. Ты не позволишь ей победить. Восемь. Девять. Ты сильнее. Десять».

Открыла глаза. Хуана внутри бушевала, но я держала её железной хваткой.

— Петрона, — сказала я тихо. — Приготовь мне успокоительное. Сейчас. В мои покои.

— Но, ваше величество, пир только начался…

— Сейчас! — я сказала это так, что она подскочила.

Я поднялась, извинилась перед отцом, сославшись на усталость и беременность, и вышла из зала.

Медленно, не бегом. Не давая никому повода сказать: «Королева сбежала».

Но за дверями я прижалась к стене и почувствовала, как всё тело трясёт.

«Он не должен был этого делать, — шептала Хуана внутри. — Он обещал! Он клялся! Это ты виновата!»

«Он просто дурак, — ответила я. — Он не знает, что у меня внутри — целая вселенная. И ты, Хуана, — часть этой вселенной. Но я не позволю тебе разрушить всё, пора нам что-то решать».

Я пошла в свои покои.

Там, на столике, стоял флакон — тот самый, что оставил Ламберт Венскье.

Зелье от двоедушия. Я взяла его в руки, повертела.

«Если я выпью это, — подумала я, — я или исчезну навсегда, или навсегда останусь здесь. Третьего не дано».

Хуана внутри замерла. Я чувствовала её страх — как она боится этого флакона, как боится меня, как боится исчезнуть и жаждет вновь получить контроь над телом.

Избавиться от меня.

«Ты не выпьешь, — прошептала она. — Ты боишься. Ты не знаешь, что будет. Ты нас погубишь. Или освободишь меня от себя!»

«Зато я знаю, что будет, если я не выпью, — ответила я. — Ты будешь вырываться снова и снова. Сначала приступы, потом скандалы. Потом объявят, что я безумна. Запрут в башне. Отнимут детей. И ты, Хуана, тоже это знаешь».

Она молчала.

Я смотрела на флакон.

И вдруг поняла: я не хочу исчезать.

Я не хочу быть просто воспоминанием в чужом теле. Я хочу жить.

С детьми. С этим мужчиной, который глупо приглашает на танец чужих женщин, но который любит меня. С тем ребёнком, который растёт во мне.

Но я не могу жить с ней внутри. С настоящей Хуаной.

Это рано или поздно сведёт с ума нас обеих.

Я должна решить этот вопрос радикально. Раз и навсегда.

Я поставила флакон обратно.

— Не сегодня, — сказала я. — Сегодня я должна быть сильной. Завтра я решу. Но не сегодня.

Я села на постель и закрыла глаза.

«Завтра, — подумала я. — Завтра я сделаю выбор».

А пока я должна пережить эту ночь. И не дать Хуане взять верх.

Я закрыла глаза и стала ждать.

Он придёт. Я знала. Он не мог не прийти после того, как посвятил мне победу. Даже если он дурак, даже если он танцевал с другой — он придёт.

Увидит, что меня нет, и придёт справиться о состоянии здоровья.

И мы поговорим.

Или нет.

Но я была готова к любой игре.

Завтра будет новый день. И новый выбор.

Но сегодня придёт. Я мысленно звала его.

Если между нами есть связь, если я её не выдумала, придёт.

В дверь постучали. Велела Амелии открыть, и та вернулась с растерянным выражением на смуглом лице

Широкие смоляные брови подёрнулись верх, вся она была какой-то рассыпанной на части:

— Ваше величество, это девица. Я не знаю её. Она просит вашей аудиенции. Говорит, что должна сообщить что-то важное. Что вас спасёт. Прикажете прогнать?

Глава 28 Гостья и будущего

Я смотрела на Амелию, и сердце моё колотилось где-то в горле.

Ещё секунду назад я ждала мужа, ждала объяснений, ждала, что он войдёт и скажет: «Прости, я был дураком».

А теперь — эта девица.

Очередная пассия? Нет, глупо. Скорее всего какая-нибудь бедная дворянка, жаждущая найти высоких покровителей.

А значит, будет просить место в штате моих фрейлин. Все видели: я в фаворе у моего мужа, значит, надо искать моих милостей.

Хочет сообщить мне об очередной пассии Фила.

Я закрыла глаза, чувствуя, как наливаются тяжестью виски, как в горле бьётся сердце.

— Пусть войдёт, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если это шпионка, я разберусь. Если посланница его величества Фердинанда — тем более.

Пусть думают, что я интересуюсь политикой больше, чем мужем. Влюблённая женщина уязвима.

Обманутая влюблённая женщина уязвима вдвойне. И от ревности до безумия не такой уж длинный путь.

Амелия кивнула и вышла.

Я поправила платье, села прямее.

Хуана внутри замерла в ожидании, но я чувствовала — она тоже настороже. Мы обе были готовы к удару.

Но обе действовали по-разному.

Но когда дверь открылась и вошла она, я забыла, как дышать.

Невысокая, плотная, с длинными тёмными волосами, торчащими из-под чепца по местной моде, девица, ей было не больше девятнадцати, была мне незнакома.

И, клянусь, я узнала её.

Глаза — колючие, насмешливые, такие знакомые до боли. Халат сменился простым серым платьем, но я узнала её мгновенно.

Зинаида Леонидовна. Та, из другой жизни, которая уже начала казаться мне дурным сном.

Та самая санитарка, что предложила мне бросить монетку в ведро. Та, что сказала: «Возьми чужую судьбу, ту, кому ты сможешь помочь».

Я встала. Ноги подкосились, я ухватилась за спинку кресла.

На мгновение закрыла глаза, а когда снова открыла, мы с ней остались одни.

— Ты… — прошептала я.

— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — сказала она буднично, как если бы мы встретились в больничном коридоре. — Я вижу, вы тут освоились. Исполнилась ваша места-то?

И посмотрела на мой живот. Я инстинктивно прикрыла его рукой.

— Как ты… как ты здесь оказалась?

Глупый вопрос, но ничего умнее мне в голову не пришлось.

— Как и вы. Пришла, — она прошла в комнату, села на стул без приглашения, сложила руки на коленях. — Долго я искала вас в вероятностных мирах. Вы же знаете, поняли, время здесь течёт иначе. Для меня прошло несколько дней, а для вас — месяцы. Недели.

— Зачем ты пришла? — я всё ещё не могла поверить. Я смотрела на неё и видела — она реальна. Не сон, не галлюцинация. — Зачем ты вообще отправила меня сюда?

Зина вздохнула, покачала головой.

— Шутка затянулась, Анна Сергеевна. Пора вам возвращаться. За свою судьбу приниматься, а не чужие воровать.

Я замерла.

— Что?

— Вы слышали. Шутка наша, моя, затянулась. Я дала вам шанс побыть матерью, почувствовать то, чего вы были лишены. Пожалела вас за ваши добрые дела, если хотите. Но теперь пора. Вы должны вернуться.

— Нет, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Нет, я не уйду. Я беременна. У меня есть дети. Я не могу оставить девочек.

Зина посмотрела на меня с жалостью.

— Анна, вы знаете, что будет. Это уже история. Вы не сможете её изменить. Хуана родит Карла — будущего императора Священной империи. Потом она сойдёт с ума окончательно. Муж умрёт от тифа. Её запрут в башне на сорок шесть лет. Вы ничего не измените, Анна Сергеевна. Вы всего лишь гостья. Пора возвращаться.

«А ты кто тогда?» — подмывало меня спросить, но я не решилась.

Вместо этого у меня вырвалось тихое «нет».

Оно окрепло и зазвенело во мне вопреки проклятиям Хуаны, которые звучали всё громче в голове.

— Нет, — я стиснула кулаки. — Я уже изменила. Я спасла Жанну. Я остановила приступы королевы. Я заставила Филиппа смотреть на меня. Я могу спасти его от тифа! Я могу вырастить детей! Я могу дать им любовь!

— Можете, — Зина кивнула. — Но это не ваша жизнь. Это её жизнь. Её муж. Её дети. Вы всего лишь занимаете чужое место. Как та женщина, кто увела у вас настоящего вашего мужа. Я и так заигралась, пожалела вас, Анна. Думала, вы ужаснётесь этой жизни и с радостью примете свою собственную судьбу. Увидев, что многодетность не гарантия счастья…

Я почувствовала, как внутри поднимается ярость. Вот значит как!

Пожалела она! Поманила конфеткой и теперь хочет отнять её, чтобы я что? Тоже сошла с ума, как Хуана⁈

— Тогда пусть настоящая королева вернётся! Пусть она попробует сделать всё это! Но она не сможет! Она будет ревновать, швырять подсвечники, устраивать скандалы. Она погубит всё! А я… я могу спасти их всех! Могу воспитывать дочерей и сыновей, а не тупо рожать их и тут же заискивать перед мужем, смотрящем в сторону!

Зина молчала. Потом встала, подошла ко мне, положила руку на плечо.

— Послушайте меня, Анна, внимательно выслушайте. Я не враг вам… Если вы останетесь, примете такое решение — вы должны будете бороться. До конца. До последнего вздоха. И уже не будет шанса всё отменить, вернуться. Вы должны будете сделать так, чтобы Филипп выжил. Чтобы дети выросли. Чтобы вы не сошли с ума рядом с той, кто уже на грани. Готовы ли вы к этому? Я более не смогу помочь.

Я слушала и кивала. Со стороны, должно быть, походила на ребёнка, выпросившего долгожданного щенка и клятвенно обещающего родителю ухаживать за ним., гулять, вытирать лужи.

Да, я не представляю, какие трудности меня ждут. Не представляю, зачем мне такая судьба, но вот нужна и всё тут! Так говорило моё сердце, воспылавшее нежностью к двум маленьким девочкам, которые по сути лишь одинокие принцессы, не нужные до поры их взросления.

А мне они очень нужны! Пусть даже если я буду знать, что сама умру раньше срока.

— Готова, — я посмотрела ей в глаза. — Я не уйду. Я останусь.

Зина вздохнула.

— Тогда помните: вы сделали свой выбор. И назад дороги нет. Если вы останетесь — Хуана исчезнет навсегда. Вы украдёте у неё жизнь. Готовы стать убийцей той, кто просто стоит у вас на пути, Анна? Тогда вы приживётесь здесь.

Я замерла.

Убийцей. Я никогда не думала об этом так. Я думала — спасти, исправить, помочь. Но не убить.

И знала: рано или поздно этот выбор станет передо мной в своей ужасающей наготе. И больше будет не отвернуться.

— Она и так умрёт, если я уйду, — сказала я тихо, приняв решение. Работа научила делать выбор быстро, даже если он будет ошибочным, промедление чаще всего и есть смерть. — Умрёт в башне, медленно, в одиночестве. Я дам ей шанс прожить жизнь по-другому. Через меня. Разве это не лучше?

Зина ничего не ответила. Только покачала головой, развернулась и пошла к выходу.

— Не знаю. Вы будете знать, что сделали, — сказала она на пороге, не оборачиваясь. — Вы будете помнить всё. И однажды вы проснётесь и поймёте: вы — Хуана. Не Анна. Хуана. Хуана Безумная.

— Зина! — крикнула я. — Постой! Мне надо спросить ещё!

Но дверь закрылась. Я бросилась к ней, распахнула — но в коридоре никого не было. Только Амелия, стоявшая у стены, и Петрона, шедшая с подносом.

— Ваше величество? — Амелия вздрогнула и пристально посмотрела на меня, вглядываясь. — Вы что-то искали?

— Та женщина… которая только что вышла… Ты её впустила.

— Никто не выходил от вас, ваше величество, — Амелия переглянулась с Петроной. — Я никого к вам не впускала, как бы я могла! Вы велели никого не пускать. Я не открывала дверь.

— Но она же была! — я оглянулась на пустую комнату. — Она сидела здесь! Говорила со мной!

Я чувствовала себя оглушенной.

Петрона приблизилась, осторожно коснулась моего локтя.

— Ваше величество, вам показалось, вы, должно быть, переутомились. У вас был трудный день. Турнир, волнения… может, вам прилечь? Велите сделать тёплого вина?

Я медленно покачала головой.

Посмотрела на пустой стул. На то место, где только что сидела Зина. На подлокотнике — едва заметный след, как от чьей-то руки.

— Я не сошла с ума, — сказала я тихо. — Она была здесь. Я знаю.

Но взгляд Петроны говорил об обратном. Она уже видела свою королеву безумной. И это видели все.

И вот опять приступ, вот что они подумали.

Я села на постель, чувствуя, как руки трясутся.

«Если вы останетесь — Хуана исчезнет навсегда. Вы украдёте у неё жизнь. Готовы стать убийцей той, кто просто стоит у вас на пути, Анна?»

Я закрыла глаза.

И приняла решение. Да, готова.

Глава 29 Выбор

Фердинанд подошёл к Филиппу, положил руку ему на плечо. И сказал — громко, чтобы все слышали:

— Видите? Зверь просыпается. Я же говорил. Её место в монастыре. Она не способна править.

Слова отца Хуаны пронзили меня, как нож, я немного очухалась, но всё никак не удавалось взять вверх над королевой, услышавшей отца.

Отца, который всегда её недооценивал. Да что там: не ценил, не любил. Стыдился.

Я повернулась к нему, и в моих глазах была, должно быть, такая ярость, что он отступил.

— Ты! — закричала я её голосом. — Это ты во всём виноват! Ты всегда хотел запереть меня! Ты всегда считал меня безумной! Но я не безумна! Я просто… я просто…

Я не смогла договорить.

Слёзы душили, грудь пережало железным обручем.

Я выбежала из зала, слыша за спиной шёпот, смешки, перешёптывания. Амелия бежала за мной, но я не оборачивалась.

В своих покоях упала на колени перед зеркалом — разбитым, но ещё держащимся на раме.

Когда я разбила его⁈ Я не помнила. И бог знает, что я не помнила ещё!

Смотрела на своё отражение в осколках и видела чужое лицо. Лицо Хуаны. Лицо безумной, желающей утонуть в безумии, лишь бы не разочаровываться, не рыдать в бессилии.

— Ты хотела этого? — крикнула я в пустоту, снова овладевая телом. — Ты хотела, чтобы все видели меня такой? Ты добилась своего, Хуана! Ты снова взяла верх!

Но внутри было тихо. Хуана ушла, спряталась, как обычно, после бури, когда служанки и лекари неделями не могли добиться от неё живой реакции, оставив меня одну — с этим позором, с этой болью, с этим пониманием, что я проиграла. Что я не смогла сдержать её.

И не смогу впредь. Она будто показывала мне: игра пойдёт по моим правилам, я лишь позволяю тебе иногда быть своим статистом. Решать проблемы, до которых у меня нет времени и сил.

Я подошла к столику. На нём стоял флакон — тот самый, от Ламберта Венскье. Зелье от двоедушия, что должно было уничтожить одну и оставить вторую.

Я взяла его в руки.

Опасно? Очень. Зинаида, или как там её по-настоящему, указала долгий путь: ждать, действовать, постепенно настаивать на своих решениях, и однажды Хуана сдастся. Исчезнет.

Но я более не хотела ждать. Я так тоже могу исчезнуть во тьме монастырской кельи, куда меня определят даже до смерти мужа. А у там — ничего. Пустота, откуда не докричишься.

— Петрона! — крикнула я. — Иди сюда!

Бывшая наставница вошла смиренно, бледная, дрожащая.

— Ваше величество…

— Принеси кубок воды. И открой этот флакон.

— Но, ваше величество, это же зелье от безбожника. Кто знает, что он туда положил. Может, яд…

— Это лекарство, — сказала я. — Лекарство для меня от приступов безумия. Я чувствую, что пришла пора. Делай, что сказано. И никого не пускай! И сама выйди вон!

Она принесла воду, дрожащими руками откупорила флакон. Я вылила содержимое в кубок, размешала. Жидкость была мутной, с горьким запахом.

Горький миндаль? Вероятно, и вправду яд.

Я колебалась, но недолго.

«Если вы выпьете это, — говорил лекарь-алхимик, — вы или исчезнешь навсегда, или навсегда останетесь здесь без расколотой души. Третьего не дано».

Я поднесла кубок к губам. И выпила. Залпом, не зажмуриваясь.

Горечь обожгла горло.

Я ждала — темноты, провала, возвращения в мою старую жизнь, в Питер, в родильный дом, в пустую квартиру.

Ничего этого не произошло.

Я стояла в той же комнате, в том же платье, с той же болью в груди. Зелье не подействовало. Или подействовало не так, как я ожидала. Я осталась здесь.

Я осталась Хуаной. Или Анной. Я уже не знала, где кончалась одна и начиналась другая.

— Ваше величество? — Петрона спустя несколько минут постучала и вошла, поклонившись, она смотрела на меня с ужасом, будто выискивая в моём облике демоническую суть. — Вы в порядке?

— В порядке, — сказала я тихо. — Я в порядке. Мне просто нужно побыть одной. Оставь меня, наконец. На час. А потом войди.

Она вышла.

Я села на постель, глядя в пустоту.

«Я не исчезла, — поняла я. — Зелье не изгнало меня. Оно… соединило нас. Я останусь здесь. Навсегда. И Хуана тоже останется. Мы теперь — одно».

Всё это походило на бред. С чего я решила, что Хуана исчезла? Что я убила её?

Не могла сказать, просто вдруг ощутила Хуану как часть своего прошлого, как ревнивую сторону своей натуры.

Надо будет разобраться, но всё позже.

Я положила руку на живот. Там, внутри, росла новая жизнь. Моя. Её. Наша.

И это было главное. Чувствовала я себя сносно.

«Мы справимся, — сказала я себе. — Я не позволю судьбе взять верх. Если Хуана уйдёт навсегда, возражать тоже не стану. Мы не будем жить вместе. В одном теле. В одной душе, теперь осталась только я».

Я закрыла глаза.

И впервые за долгое время в груди стало тепло. Не от Хуаны, не от меня — от того, что на одну проблему стало меньше. Больше не было ярости, боли, желания сжечь весь мир ради его глаз. Его чувств. Рано или поздно он сам будет у моих ног, где Филу самое и место.

И никто не возражал.

Бал затихал за стенами, Фил прислал справиться о моём самочувствии, и я черкнула мужу несколько строк:

'Мой господин и супруг,

Сегодняшний вечер был тяжёл для нас обоих.

Прости, если мой гнев омрачил твою победу.

Ты — мой свет, моя опора, и я верю, что мы преодолеем все бури, если будем держаться друг за друга.

Я люблю тебя — не как королева, а как женщина, которая выбрала тебя сердцем.

Береги себя ради нас и нашего будущего сына.

Твоя покорная королева Хуана'.

Ага, польстила и одновременно напомнила, кто я. Перетерпит мои перепады настроения, спишем всё на тягость.

Я велела Петроне отнести письмо моему супругу и приготовить меня ко сну.

Но спать не хотелось совершенно. Ничего не хотелось. Кроме как слушать тишину, вглядываться в темноту.

Я сидела на постели в одной ночной сорочке, прижав колени к животу, и ждала утра.

Ждала нового дня, новой битвы, новой жизни. Может, всё обойдётся, и я ещё покажу, как можно выиграть, даже не имея на руках все козырей.

Мелькнула мысль, что буду скучать по работе, по своему родильному отделению, а потом подумала: нет, у меня есть свои дети. Теперь есть.

И я нужна им. И они нужны мне.

Теперь моя задача — беречь себя, их и Фила. Пока он жив, у меня будет защита, и мой сын не вырастет властолюбивым эгоистом, меняющим золотой обруч короны на жизнь и благополучие матери.

Глава 30 Весна

Спустя почти полгода

Май пришёл в Бургундию неожиданно — тёплый, солнечный, пахнущий цветущими яблонями.

Я сидела в саду на каменной скамье, положив руки на округлившийся живот, и слушала птиц.

Шёл шестой месяц моей такой долгожданной тягости.

Ребёнок уже давал о себе знать — не толчками ещё, а лёгким шевелением, похожим на трепет крыльев бабочки.

Я чувствовала его каждое утро, когда просыпалась, и каждый вечер, когда ложилась спать. Он был моим якорем, моей надеждой, моей связью с этим миром.

И я понимала, что как весна пришла в это время, так и я скоро навеки стану связана с этим краем и землёй. Никто не говорил мне, да я в том не нуждалась, чувствовала: как только рожу — стану своей. Частью этого странного мира и странной судьбы.

Однако было много и беспокойств: всё ли идёт как надо? У других женщин шевеления к моему сроку были заметнее. Скрининги здесь, понятное дело, никто не делал, зато все вокруг уверяли, что новая беременность пошла на пользу.

Я и спокойнее стала, и приступы ярости почти прекратились.

Знали бы они, на что я пошла ради такой перемены!

Я более не слышала голос Хуаны в своей голове, не чувствовала её присутствия, но всё же никогда не бывала по-настоящему одна. Порой, всмотревшись в своё отражение в зеркале, я видела её, а не себя.

Она осталась осколком в моей душе, шрамом на сердце, изменением характера. Раз в месяц, когда должны были пойти крови, если бы не тягость, мне хотелось кого-то наказать, к кому-то придраться.

Я делалась ворчливой, почти невыносимой. Тогда запиралась в часовне или храме и стояла на коленях перед алтарём и горячо молилась, читала заученные Хуаной наизусть латинские тексты — и отпускало.

Я изменилась.

И тело и душа — всё стало другим.

Грудь налилась, лицо округлилось, волосы стали гуще. Я больше не смотрелась в зеркало с ужасом, как в первые дни.

ЯВ остальные дни, вне приступов хандры, я смотрела и видела — себя. Анну. Хуану. Одну женщину, которая наконец-то перестала бороться с собой и приняла себя такой, какая есть.

Полюбила не то, что есть, а то, что она смогла в себе изменить.

Весенний ветер коснулся моего лица. Я закрыла глаза и улыбнулась.

— Хуана.

Мягкий тон, нежный голос, почти любовь сквозила в нём, и я открыла глаза ему навстречу.

Передо мной стоял Филипп — в лёгком камзоле, без шпаги, без слуг. Он редко приходил ко мне в сад. Слишком занят, слишком важен. Но сегодня он пришёл.

И я была тому искренне рада.

Вероятно, это всё беременность, но мне как никогда хотелось его внимания. Даже если оно состояло в том, что он просто сидит рядом, держа меня за руку. Или в том, как он украдкой дотрагивается до моего выступающего живота.

— Фил, — я протянула ему руку. — Садись рядом. Хорошо, что пришёл. Чудесная погода!

Он сел, взял мою ладонь, поцеловал.

— Ты сегодня прекраснее обычного, любовь моя.

Фил был человеком своего века — рыцарем, считающим, что поклонение даме должно быть красивым, должно состоять из оборотистых комплиментов, даже если этого никто не слышит.

Только раньше он выбирал, согласно традиции рыцарства, сторонних женщин для восхищения, теперь сосредоточился на мне.

— Я всегда прекрасна, — усмехнулась я, поглаживала его золотистую шевелюру, которой бы позавидовала бы любая красавица. — Просто сегодня ты это заметил.

Он улыбнулся — той тёплой, искренней улыбкой, которую я научилась ценить.

Как и он — моё хорошее настроение.

— Что ты делаешь здесь одна? Без свиты, без фрейлин? Вдруг тебе понадобится помощь?

— Я хотела побыть с собой, — я положила его руку на свой живот. — И с ним. С нашим сыном. Без надоедливой трескотни придворных дам. Они со мной тоже сейчас погибают от скуки.

Он замер. Его ладонь лежала на моём животе, и я чувствовала, как он боится дышать, боится спугнуть это мгновение.

— Он шевелится? — спросил Филипп тихо.

— Иногда, — я улыбнулась. — Сейчас, кажется, нет. Но он знает, что ты здесь. Я чувствую. И он рад тебе, скоро вы увидитесь

Филипп смотрел на мой живот с таким благоговением, будто видел чудо. И наверное, так оно и было.

Для меня — точно.

— Я так боялся, что потеряю тебя, — сказал он вдруг. — Когда ты разбила зеркало. Когда убежала с бала. Я думал — всё. Конец. Она сломалась, спряталась.

— Я не сломалась, — я накрыла его руку своей. — Я просто… училась быть другой. Сильной. Той, которая сможет быть рядом с тобой. И с детьми. Но я никогда не буду покорной и слепой овцой!

Эти слова, кажется, принадлежали прежней Хуане, но я была с ними согласна.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать. Любовь. Настоящую, мужскую, которая не требует ничего взамен.

Наверное потому что считает, что весь мир и так принадлежит ей!

— Хуана, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Говори. Только не расстраивай меня.

— Твой отец… он отказался от союза с Бургундией. Он хочет заключить союз с Францией. И идти войной на нас.

Я не удивилась. Я ждала этого. Знала — Фердинанд не простит мне ни счастья, ни независимости.

Ни утраты надежд на мою власть.

— Он хочет отнять у меня корону, — сказала я спокойно. — И объявить безумной, чтобы править через регентство, через нашего сына.

— Но есть я, твой супруг, я бы стал опекуном наших детей, — начал было Фил, а потом замолчал и помрачнел. Дотумкал: если бы остался жив.

В средневековье было много способов устранить конкурента так, чтобы был повод скорбно идти за гробом и замаливать грехи.

— Он уже распускает слухи в Кастилии. Говорит, что королева сошла с ума, что она неспособна править. Что её муж — чужеземец, который украл её и держит взаперти, чтобы скрыть всё это от мира.

Я сжала его руку. Там, внутри, шевельнулся ребёнок — будто поддержал меня.

Поддержал в безумной, но абсолютно необходимой нам всем мере.

— Тогда нам нужно ехать в Кастилию с королевским туром, — сказала я. — Люди должны увидеть свою королеву. Живую. Здоровую. Беременную. Они должны знать, что я не безумна. Что я способна править ими. Что я не далекое имя, ничего не значащее в этой стране.

Благо, Изабелла прекрасно обучала дочь азам управления и хитростям местной политики. Хочешь править сама — правь, а не сиди на троне размалёванной куклой. За тобой должна быть реальная сила.

Мать Хуаны как-то предприняла подобное путешествие, что благотворно сказалось на её правлении.

И совсем уж прекрасно, что я помнила всё это. И могла использовать. Спасибо, Хуана!

Филипп побледнел.

— Хуана, это безумие. Путь долгий, опасный. Ты беременна. Ты можешь потерять ребёнка.

— Я не потеряю его.

— Но если потеряешь, начнут распускать слухи, что это наказание Божье тебе за гордыню.

— Я сильнее, чем ты думаешь, — я положила его ладонь на своё сердце. — Я выдержу. Мы выдержим. Я — не только женщина, я — королева. И я должна показать своим подданным, что их королева жива и готова править. А слухи уже распускают, они всегда будут не в мою пользу, так изменим это? Вместе.

Он молчал. Смотрел на меня, на мой живот, на мои глаза.

— Ты уверена? — спросил он тихо. — Спроси сначала астролога.

Тут было принято советоваться не с руками повитухи или мензурками лекаря, а со звёздами. Они наверху, им видней земной расклад.

— Я бы хотела взять девочек, чтобы они увидели, что за королевство станет однажды принадлежать одной из них, — заикнулась было я, но сразу сердцем приняла возражения мужа.

— Они малы. путь тяжёл, если с нами что-то случится в пути, одна из них станет наследницей. Мы не можем так рисковать.

Всё верно. Я не могу рисковать жизнями и здоровьем девочек. У Изабеллы кашель почти прошёл, я сама готовила ей травяные настойки, следила, что она чаще гуляла на свежем воздухе.

Даже у лекаря трубку для выслушивания хрипов велела украсть. Наудачу, так объяснила Амелии.

Я боялась чахотки, но кажется, Бог миловал.

Эля стала более разговорчивой, привыкла к моим вечерним визитам, когда я рассказывала ей чудесные сказки, а она под них засыпала. И улыбалась во сне.

Недавно Фил подарил ей долгожданного пони, прибавив мне тревоги, но я уступила и тут: в этом мире и в этом герцогстве было очень важно грациозно держаться в седле, что мне давалось с большим трудом. Лошади боялись меня, а я их.

— Уверена, всё с нами будет хорошо, — я улыбнулась. — Мы поедем вместе. С детьми останется охрана, с нами тоже будут стражники. Народ Кастилии любил меня. Мы покажем им, что мы — крепкая семья. Что мы — сила. Что нас не разлучить, и уж тем более не очернить.

И отец, распускающий слухи, что Фил держит меня взаперти, а сам правит от моего имени, заткнётся.

Фил обнял меня — крепко, нежно, будто боялся, что я ускользну.

— Я люблю тебя, Хуана, — прошептал он в мои волосы. — Больше чем когда-либо. Ты настоящая мать семьи и королева!

— А я люблю тебя, — ответила я. — И я не дам никому отнять у нас наше будущее.

Мы сидели в саду, обнявшись, слушая пение птиц. В моём животе шевелилась новая жизнь. А впереди была дорога — длинная, трудная, но необходимая.

Дорога домой. В Кастилию. К людям, которые ждали свою королеву. Которые жаждали видеть меня.

— Когда выезжаем? — спросил Филипп.

— Как только соберёмся, — я подняла на него глаза. — Через неделю. У нас нет времени ждать, я пока ещё могу ехать верхом.

Часть пути проделаю в карете, но по Кастилии придётся быть в селе. Люди хотят видеть в Хуане — бесстрашную и всесильную дочь бесстрашной и всесильной королевы-воина.

Фил кивнул. И я знала — он сделает всё, чтобы я была в безопасности. Потому что я была его королевой. Его женой. Его жизнью.

А я — я была готова идти вперёд, несмотря ни на что.

Ради детей. Ради него. Ради себя.

Ради семьи, которой ранее не было.

Мы справимся.

Анна умерла от тоски по материнству, Хуана исцелилась и готова явить себя подданным.

Глава 31 Новый путь

Филипп сдержал слово.

На следующий день, перед всем двором, при полном собрании придворных и послов, он взял меня за руку, поднёс к губам и поцеловал — долгим, почтительным поцелуем, который не оставлял сомнений в его чувствах.

— Я дарю своей королеве, — провозгласил он громко, — поместье в Аррасе. Со всеми угодьями, лесами и доходами. В знак моей благодарности за то, что она подарила мне любовь, верность и ещё подарит наследников.

Я смотрела на него, чувствуя, как по залу проносится шёпот. Все знали: это не просто подарок. Это публичное признание. Это победа.

Я склонила голову и ответила:

— Благодарю вас, мой супруг и господин. Я принимаю этот дар не для себя, а для наших детей. Пусть он станет символом союза Бургундии и Кастилии.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то искренне радовался, кто-то — из страха.

Но я знала: отныне никто не посмеет назвать меня безумной. Не при Филиппе. Не при всём дворе.

Посол Фердинанда сидел в углу, сжав зубы. Он всё видел. И я видела, что он желает немедленно написать своему господину. Я живо представила, как разозлится отец Хуаны, как загорятся ненавистью его глаза, как в них появится отблеск того безумия, каким он и наградил дочь, но тут же мысленно пожала плечами.

Хуана, а вместе с ней и часть меня, запрятанная далеко, всё ещё боялась его и одновременно ждала одобрения, но то была лишь часть, не самая великая.

Мне самой было до его одобрения, как до звезды. Далеко, всё равно, на небо я не смотрела, доставало забот и на земле.

«Ничего, — подумала я. — Время моего сына ещё придёт, он задвинет в тень своего деда».

Через три дня мы объявили кортесу — местному парламенту или скорее совету при герцоге — о нашем решении.

— Мы отправляемся в путешествие по Кастилии, — сказал Филипп, стоя на возвышении. — Королева желает видеть своих подданных. И быть увиденной ими. Это укрепит наш союз и развеет любые сомнения.

Кортес загудел. Старые советники переглядывались, но никто не посмел возразить. Я стояла рядом с мужем и улыбалась.Многое я могла бы сказать учёным мужам, но предпочитала хранить молчание. Женщина, высказывающая мысли совету, могла быть либо великой королевой, либо безумной.

Великой королевой была мать Хуаны, так что молчать сейчас — лучшая тактика.

— На время нашего отсутствия регентом при моей дочери Элеоноре будет назначен канцлер Жильбер Вержби, — добавил Фил. — Он будет править от имени будущего короля, который скоро появится на свет.

Я положила руку на живот

Канцлер поклонился, на том совет и закончился.

После него я сразу отправилась в детскую к старшей дочери.

Элеонора, стоявшая рядом со мной весь мой визит, словно боялась, что я могу обернуться птичкой и улететь, сжала мою руку.

Она была серьёзна — слишком серьёзна для своих четырёх лет. Я нагнулась и прошептала ей:

— Ты теперь почти королева, маленькая. Присматривай за сестрой. И помни: я вернусь. Очень скоро. И ты увидишь своего братика.

— Я буду ждать, ваше величество, — ответила она, и в её глазах блеснули слёзы.

Я обняла её, потом Изабеллу, которая уже тянула ко мне руки и которую тоже по моему велению принесли проститься.

— Мама, не уезжай! — плакала младшая. — Я хочу с тобой!

— Я скоро вернусь, маленькая, — я прижала её к себе, чувствуя, как сердце разрывается от боли предстоящей разлуки. Но я не только мама, я ещё должна удержать трон ради них. — Я привезу вам подарки. И расскажу обо всём, что увижу.

Девочки плакали. Я успокаивала их, как могла, но внутри у меня тоже всё сжималось. Впервые за долгие годы у меня была семья. И я оставляла её.

Но я знала: если я не поеду, мы потеряем всё. Корону, власть, будущее. Я должна была вернуть расположение Кастилии, задыхающейся от слухов о безумии своей королевы. Для них. Для нашего нерождённого сына.

Наконец, я отпустила дочерей, передала их нянькам и вышла.

Рано утром, а ту ночь мы провели с Филом вместе, я поднялась рано. Но мужа уже не было рядом. Я провела рукой по постели: ещё хранит тепло его тела. Хорошо, так спокойнее.

Вышла к карете. Филипп ждал меня, подавая руку.

— Всё хорошо? — спросил он.

Мы больше не занимались любовью, живот потягивал, ребёнок вёл себя беспокойно, и я боялась за него. И всё же муж был рядом. В одной постели со мной. Гладил по спине и животу, а я иногда радовала его французскими ласками, которые фил сначала принял с неким изумлением и неловкостью. Но потом ему понравилось, конечно.

А о том, где я этому научилась, я предпочла не говорить. Свалила всё на его двор, который напоминал по вольностям французский.

— Всё будет хорошо, — ответила я, садясь в карету. — Вот увидишь, эта поездка пойдёт во благо.

Мы выехали из дворца под приветственные крики придворных. За нами закрылись ворота, и я почувствовала, как сердце сжалось.

«Я вернусь, — пообещала я себе. — Я вернусь. Мы вернёмся».

Дорога была долгой и утомительной более, чем я себе представляла.

Карета качалась, колёса стучали по булыжникам, и я смотрела на мелькающие за окном поля. Весна уже потихоньку уступала место предстоящему лету, земля зеленела, птицы пели.

Филипп сидел напротив меня, бледный, с тёмными кругами под глазами. Всю дорогу он был молчалив, и это начинало меня тревожить.

— Ты устал? — спросила я.

— Немного, — он провёл рукой по лицу. — Что-то мне нездоровится сегодня.

— Что именно не так? Говори, я же твоя жена.

— Голова болит, — он поморщился. — И в горле першит.

Я положила руку на его лоб. Он был тёплым, но не горячим.

— Это просто простуда, — сказала я. — Отдохни. Когда приедем, я заварю тебе травы.

— Наверное, — он улыбнулся, но улыбка вышла бледной.

Я смотрела на него, и внутри закралось нехорошее предчувствие.

«В истории он заболел именно в этой поездке, — вдруг со всей ужасающей простотой поняла я. — Брюшной тиф. Его смерть была неизбежна. Но я… я должна его спасти».

Филипп закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

— Хуана, — сказал он тихо. — У меня плохое предчувствие. Словно что-то должно случиться. Ты знаешь, я им не доверяю, и всё же сегодня какая-то траурная тень на всём, на что я смотрю.

— Не говори так, — я взяла его за руку. — Со мной ты в безопасности. Я не дам тебе умереть.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Я знаю, — он сжал мои пальцы. — Поэтому я с тобой. Потому что ты — моя сила.

Я улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз.

«Я спасу тебя, — пообещала я себе. — Клянусь. Я вытащу тебя с того света, даже если для этого придётся переписать историю».

Карета катилась вперёд, увозя нас в Кастилию. В моём животе шевелился сын. Рядом сидел муж, который верил мне.

И я знала: я справлюсь. Я должна справиться. Я не могу потерять всё сейчас.

Глава 32 Бургос

Путь из Бургундии в Кастилию оказался длиннее, чем я предполагала.

Наша дорога лежала через долину Роны и королевство Арагон. Я бы, наверное, выбрала путь через Средиземное море, но Фил наотрез отказался от такого предложения, и я сдалась под натиском его справедливых аргументов.

Опасно для ребенка, меня саму может укачать, и погода может быть неблагоприятной. Ещё не хватало потонуть к радости Фердинанда!

— Нет, Хуана. Ты беременна. Морская качка может вызвать выкидыш. Да и пираты в этих водах не дремлют. Твой отец только и ждёт, чтобы мы утонули или попали в плен к берберским корсарам. Я не рискну, — твердил он, как молитву. И я поняла: он боится за меня.

Путь из Дижона — порта в Бургундии — лежал через Ла-Манш и Бискайский залив в Барселону или Валенсию, но такой путь мало того что был дорог, потому что с нами ехала приличная охрана,так ещё и требовал дипломатических ухищрений. Король Франции. Франциск Первый хоть и считался другом Бургундии, её союзником и верным кузеном, но за спиной, как и все монархи, вёл свою игру.

И всё же нам пришлось путешествовать через его земли.

Я сдалась, хотя внутри скребло нехорошее чувство.

Захватить нас напрямую Франциск бы не решился.

Нам даже пришлось немного погостить при его дворе, сделав приличный крюк.

Двор Франциска Первого был роскошным — даже по бургундским меркам. Золото, шёлк, музыканты, поэты. Король Франции встретил нас с распростёртыми объятиями, но я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, оценивает, взвешивает. Он знал слухи. Он знал, что меня считают безумной. И он ждал подтверждения.

Я улыбалась. Кланялась. Целовала руку его фавориткам. Говорила мало, но точно. И через три дня Франциск, провожая нас, шепнул Филу:

— Твоя жена — не безумна. Она слишком умна для безумия. Береги её.

Я затрепетала и сделала реверанс, насколько позволяло моё положение

Выторговала неделю задержки, и мы с Филом тронулись в путь.

Мы выехали из французской столицы с подарками и новым запасом провизии.

Наконец, достигли цели. Я вдохнула пьянящий от запахов цветков апельсина воздух и почти расслабилась. Мне вдруг показалось, что я вернулась домой. По-настоящему домой, в место, которое почти позабыла, но которое всегда помнило обо мне и сейчас просыпалось в моей душе колокольным звоном.

Иберийский полуостров встретил меня радушно. По главным дорогам высыпали купцы, горожане и крестьяне, которые специально явились с разрешения господ взглянуть на свою королеву. Получить благословение из её рук, поймать монету, что щедро выбрасывали слуги от моего имени за радость встречи с родиной, излечиться, как верили здесь, от болезни.

Королева была подобно Богородице — встреча с ней событие не просто прелюбопытное, но благословение божье.

В той прошлой жизни, которую я начала забывать, я никогда не была в Испании, но всегда хотела туда попасть. Поплавать в море, насладиться солнцем, но теперь всё это казалось таким мелким, ничтожным сном, который и вспоминать не хотелось. Например, не хотелось думать о том, что я верила: море и солнце излечат меня от бесплодия.

Я излечилась, я получила то, что хотела, а о цене время печалиться пока не пришло.

Я даже думать стала другими словами, не то что говорить, так что теперь никто не сможет заподозрить изменения в их королеве.

И когда получила известие от отца, что он поспешил сочетаться браком со своей восемнадцатилетней родственницей, дабы «продолжить мужской род», дала волю гневу — наследию Хуаны.

Била вазы о стены, и каждая разлеталась на мелкие кусочки, а мне становилось легче. Он решил завести сына, чтобы Арагон не достался мне и моим детям.Я старшая наследница.

— Может, сына у него и не будет, — пытался унять меня Фил, рассуждая со смехом и глядя на мои неистовства. Он сидел за столом чуть поодаль и потягивал красное вино. — если будет, может не пережить младенчество.

— Он специально прислал мне письмо, надеясь, что я выкину что-то.

— Вазу из окна? — поднял бровь Филип, и мой кубок чуть не полетел в него. Но я вовремя сдержалась — терапия гневом терапией, но надо и меру знать.

Мера — то, что отличает безумца от расстроенного человека и убийцу от прозорливого политика.

— Видел, что он рассылает через гонцов по своей и моей стране? «Королева Хуана нездорова умом, её муж держит её взаперти и возит с собой, как диковинку». Местные гранды смотрят на меня с подозрением, но при них я держусь спокойно.

— А что ещё он может? — пожал плечами Фил. — Идти на нас войной? Нет ни армии, ни денег. Союзники к нему на помощь не спешат. Англия благодаря твоей сестре на нашей стороне.

Да, милая Катарина, которая счастливо замужем за Генрихом «Синей бородой». Пока ещё замужем и пока ещё счастлива.

Я пыталась ей намекнуть в письме, чтобы была осторожна, но понимала: она тоже влюбчива, как и Хуана. Она тоже не хочет видеть то, что грядёт.

Всех не спасёшь. Я тут не для того, чтобы вмешиваться во все дела. Достаточно бы спасти саму себя и сына.

Фил подошёл и обнял меня со спины, коснувшись рукой живота. Я слабо улыбнулась и накрыла его ладонь своей. Хорошо, что мы с ним нашли общий язык и понимание, может. Всё и обойдётся.

Но вскоре судьба показала мне оскал.

Мы выехали из Дижона в начале июня, когда солнце уже припекало, а сейчас стоял знойный июль, но в карете всё равно было душно. Я сидела, приоткрыв занавеску, и смотрела на проплывающие мимо поля, виноградники, деревушки с соломенными крышами.

Наслаждалась краткой передышкой, когда не надо было ехать верхом, чтобы порадовать подданных.

— Я — ваша королева, — сказала я на первой же встрече в Толедо — городе рождения Хуаны. Городе-оплоте её королевства. — И я приехала не для того, чтобы просить ваших милостей. Я приехала, чтобы показать себя. Моя мать научила меня, что королева должна быть видима для народа. И я хочу видеть народ.

Народ встречал нас всюду, будто поп-звёзд во во время мирового турне.

На площадях, когда я выходила из кареты, слышались крики: «Да здравствует королева! Да здравствует её величество Хуана!»

Люди видели меня — беременную, что уже являлось символом благословения божьего моему правлению, улыбающуюся, с рукой на животе, в роскошном платье.

Они не видели безумной, со всклоченными волосами и мутным непонимающим взглядом. Они видели достойную дочь Изабеллы.

Филипп держал меня за руку, и я чувствовала, как его ладонь становится теплее с каждым днём.

Он гордился мной. Я видела это по его глазам, по тому, как он смотрел на меня, когда я говорила с горожанами, купцами и грандами, подобно матери выслушивая их просьбы и по мере сил разбираясь в долгих тяжбах.

— Ты справляешься, — сказал он однажды вечером, когда мы остановились в небольшом городе на границе Кастилии. — Я, признаюсь, не ожидал. Ты действительно… ты как твоя мать.

— Я лучше, — усмехнулась я. — У неё не было такого мужа.

Он рассмеялся. Впервые за долгие дни я услышала его радостный смех, и мне стало тепло на душе.

— Завтра мы въедем в западную Кастилию, — сказал он. — У нас всё будет по-другому. После этого путешествия наши союзники поймут, как мы сильны, что ты королева. Здесь твои люди, готовые умереть за тебя.

— Не надо умирать, пусть живут и процветают ради нас. А мы вместе с ними.

— Надо успеть вернуться до родов.

Я кивнула, но в груди зашевелилось что-то тревожное.

«В истории он заболел в путешествии, — подумала я. — Брюшной тиф. Его смерть была неизбежна. Но я… я должна его спасти или не дать заболеть».

За гигиеной я следила со всей тщательностью. Воду для питья кипятили, везде в замках нас ждали роскошные ванные, здесь в жару гранды спасались в тени густых рощ и возле бассейнов с водой.

Всё шло хорошо, пока мы не прибыли в столицу Кастилии.

Бургос. Замок Каса-дель-Кордон, где по истории он умер. Мой муж.

Я пыталась избежать этого места, этого города, но сие было равносильно оскорблению для местной знати. Великая столица Кастилии, город готических соборов, шпилями, бросающими вызов глубине неба, город гордых жителей и жирных монастырских угодий.

Город, где бог ходит между людьми в обличье прокажённого нищего и строго карает тех, кто пожалел милостыню покрытой язвами протянутой руке.

Этот город встречал нас колокольным звоном.

Люди высыпали на улицы, кричали, бросали цветы. Я вышла из кареты, чтобы пройти пешком по главной площади — как когда-то моя мать. Филипп шёл рядом, поддерживая меня под локоть.

— Смотри, — прошептал он. — Они любят тебя.

— Они любят память о моей матери, — ответила я. — Но я дам им повод полюбить меня.

Мы остановились не в том замке, но в монастыре Лас Уэльгас — старом, каменном, с высокими сводами и прохладными кельями, древней усыпальнице прежних королей. Оплотом цистерцианского ордена, чья настоятельница обладала властью, близкой к королевской.

Монахини встретили нас с почётом, отвели лучшие покои. Я сняла корсет, облегчённо вздохнула, легла на кровать.

— Пять дней, и мы поедем дальше, — сказал Филипп, садясь рядом. — Но сначала кортес. Ты должна заявить о своих правах.

— Я знаю, — я взяла его за руку. — Ты тоже устал. Отдохни.

Он улыбнулся, но улыбка вышла бледной. Я заметила, что его лоб влажный, глаза блестят.

— Фил, тебе плохо? — я села, потрогала его лоб. Он был горячим. Слишком горячим.

— Голова болит, — он поморщился. — И знобит. Наверное, простудился в дороге.

— Ложись, — я встала. — Я принесу воды. И трав. Ты должен полежать.

Он послушно лёг, укрылся одеялом. Я самолично, преследуемая Петроной и прочими фрейлинами, побежала в монастырскую кухню, велела принести горячей воды, сухих трав, мёда.

Вернулась через пять минут — и застала его трясущимся в лихорадке.

Судьба наступала, и я не смогла уберечь мужа от болезни. Но смогу спасти его!

Мне так отчаянно хотелось в это верить, что руки дрожали, и я выронила медную тарелку с травами. Она громко звякнула о пол, и ей завторил колокольный звон, призывающий к вечерней трапезе.

Глава 33 Травы и духота

— Фил! — я бросилась к нему, приложила ладонь к его лбу. Кожа горела. — Господи, нет, только не это…

Он открыл глаза. Они были мутными, лихорадочными.

— Хуана… я… мне так холодно…

— Тихо, — я села рядом, обняла его, пытаясь согреть. — Тихо. Я здесь. Я не дам тебе умереть. Ты слышишь? Не дам!

Он закрыл глаза, и его дыхание стало тяжёлым, прерывистым.

Я сидела рядом с ним, чувствуя, как в груди нарастает паника. Но я была акушеркой, а не врачом, да и лекарств у меня не было толком.

Я была Анной и не имела права паниковать.

Вызвала лекарей, но те стаей траурных птиц толпились у его кровати, тихо совещались между собой, отойдя к окну, и на их лицах я читала бессильный страх.

Они тоже ничем не могли помочь Филу.

Я смотрела на его красивое лицо и понимала, что не хочу, чтобы он покинул меня. Не только потому, что мне нравятся его любовные утехи со мной, а потому что между нами сложилось какое-то глубинное понимание.

Порой я волновалась, сама не осознавая этого до конца, а Фил замечал и мог успокоить меня одним движением руки и словом, даже не относящимся к делу.

Мы оба потеряли матерей, он утешал меня даже тогда, когда не мог понять моих терзаний, поддерживал в начинаниях, если они не шли вразрез сего собственными представлениями о нашей безопасности.

Словом, мы стали неплохой командой, и я не собиралась его терять.

Да и сына он ждал не меньше моего, я бы отела. Чтобы он взял его на руки. Чтобы у дочерей был отец, а не траурный наряд, который не шёл никому.

«Тиф, — поняла я, глядя на лицо мужа — Брюшной тиф. Симптомы те же. Лихорадка, слабость, сыпь. Начинается. Если я не вмешаюсь, он умрёт через неделю».

Я встала, подошла к двери.

— Слуги! — крикнула я. — Принесите мне чистую воду, много. Свечи, вино, чеснок. Живо!

Лекари повернулись ко мне с таким изумлением на лицах, будто не понимали, что я до сих пор здесь делаю.

— Ваше величество, — сказал один, самый старший из них, с лицом, на котором застыла вселенская скорбь. — Вам надобно уединиться. Здесь может быть опасно для вас и вашего ребёнка, которого вы носите во чреве.

Он говорил разумные вещи, но я не могла просто так сидеть в своих покоях и смотреть на мир, в котором вскоре останусь совсем одна.

В прошлой жизни молоденькие акушерки всегда шептались за моей спиной: «Если на смене Анна Сергеевна, то роженицы быстро разродятся. Не будет осложнений».

И даже некоторые считали меня кто добрым духом-хранителем душ, приходящих на свет, кто ведьмой. Но мне было плевать, как и сейчас.

И рисковать здоровьем сына или даже очередной дочери в моём животе тоже не могла.

Я повернулась к кровати, на которой лежал мой муж, и поняла: сейчас начнётся самая большая битва в моей жизни. Не за корону. За него.

За Фила. За отца моего сына. За мою вторую жизнь.

Я сжала зубы, засучила рукава и шагнула в бой.

Приготовить отвар противовоспалительных трав несложно. Я буду делать это не здесь, а на кухне.

Велела удивлённым служанкам снести всё вниз, на кухню, выгнала оттуда изумлённых монашек, уже не обращая внимания ни на их переглядывания, ни на увещевания матери-настоятельницы, утверждающей, что монастырь не место для мужчин, даже если они лекари. Всё, мол, решает воля Божья.

Перед моим взором был Филипп — его лицо горело, губы потрескались, он метался в жару, сбрасывая одеяло, потом снова дрожал от холода. Я знала, что должна действовать. Быстро. Точнее. Безошибочно.

Я подошла к столу, где служанки уже разложили принесённое: глиняные горшки, чистую кипячёную воду, пучки сухих трав, мёд, вино, чеснок, несколько кореньев.

Я перебирала их пальцами, вспоминая — это пригодится, это бесполезно, этого недостаточно.

— Амелия, — позвала я, и она тотчас оказалась рядом. — Принеси мне ступу и пестик. И большое сито. Быстрее.

Она метнулась за ними, а я уже мыла руки — тщательно, до локтей, как учили в родзале. Потом взяла нужные травы.

Ива — кора для жаропонижающего.

— Она есть во всех аптеках, и знахари используют её как аспирин… или то, что его заменяет в этом мире, — пробормотала я.

Отложила кору — её надо отварить отдельно.

— Скажите, ваше величество, что надо, и служанки всё приготовят, — предложила в последний раз Петрона, а потом просто принялась мне помогать, видя, что я не отвечаю.

Листья мяты — для снижения жара и успокоения.

— Пусть будет.

Шалфей — как противовоспалительное и потогонное средство.

Ромашка — для желудка и снятия спазмов.

— Маловато, но сойдёт.

Корень имбиря — для согревания, улучшения кровообращения и укрепления иммунитета.

— Хорошо, что на французском дворе прихватили.

Я взяла ступу и принялась растирать сухие травы, погружаясь в забытое ремесло. Я не готовила ничего и трав сложнее отвара шалфея для больного горла.

Однако каждое движение было отточено — я делала это тысячи раз в своей прошлой жизни, когда была маленькой Хуаной, мать нанимала учителей, чтобы дочь была готова ко всему.

И я спешила, понимая, что времени мало.

Закончив с травами, взялась за кору ивы — её надо было долго варить, чтобы вытянуть полезные вещества. Я налила воды в небольшой горшок, бросила туда кору и поставила на огонь. Ждать не менее десяти минут.

Рядом — второй горшок: туда пошли ромашка, шалфей и мята. Тонкая ароматная смесь с паром начала наполнять комнату. Свечи колыхались от малейшего движения, и я смотрела, как свет пляшет на стенах и на лице Петроны.

Когда всё было готово, процежено через несколько слоёв марли и остужено, мы вернулись в спальню Фила, надев по моему настоянию маски из марли, которые срочно нашила Амелия.

Прошло пару часов.

Филипп метался на постели — ему было плохо, очень плохо. Лекари лишь разводили руками.

Я подошла к нему, убрала мокрые волосы со лба и тронула его кожу. Горячее. Слишком горячее. И пульс учащённый. Дыхание тяжёлое

— Фил, — позвала я, подходя к постели. — Тебе нужно выпить. Это поможет.

Он приоткрыл глаза — лихорадочный взгляд, испарина на лбу, но он узнал меня. Пока ещё узнал. В его взгляде мелькнуло удивление. Он хотел задать вопрос, что я здесь делаю, но не смог, был слишком слаб.

Я приподняла его голову, поднесла кубок к губам.

— Пей, мой хороший. Пей понемногу. Это поможет.

Он сделал глоток, поморщился.

— Горько…

— Знаю. Но надо. Ради меня. Ради сына, ради дочек.

Он пил, морщась, но пил. Я дала ему шесть глотков — по одному, между ними давая передохнуть.

Он пил — судорожно, захлёбываясь, но пил. Я вытерла его губы, поцеловала в лоб, горячий и влажный.

— Хватит, — сказала я, когда кубок опустел наполовину. — Остальное через час.

Я уложила его обратно, поправила подушку, укрыла, оставив руки снаружи — им нужно было дышать, охлаждаться.

Лекари обтирали больного уксусной водой, хоть какая-то от них польза.

— Ваше величество, умоляю вас, — второй лекарь, седой как лунь, снова шагнул ко мне. — Позвольте нам исполнить наш долг. Вы не должны оставаться здесь. Ваше положение…

— Моё положение — быть здесь, — я посмотрела на него так, что он отступил. — Я не брошу мужа в болезни. И вы не посмеете мне препятствовать. Принесите то, что я просила!

Я намочила ветошь в уксусе, отжала и положила на лоб Филиппу. Тот вздохнул — легче? Так ли? Я не знала, я только надеялась.

Свечи догорали. В комнате пахло травами. В глиняных горшках плескалась горячая вода, и в комнате не смолкал аромат ромашки и шалфея. Я настояла, чтобы окна были распахнуты.

— Ему будет легче дышать.

Стояла у постели, держала мужа за руку и молилась, чтобы силы не покинули нас обоих.

— Теперь настало время чего-то большего, — сказала я шёпотом. И он придал мне решимости.

Та часть души, что досталась мне от Хуаны, вдруг подсказала ещё один способ. Наивный, но кто знает, что сейчас поможет⁈

Я перекрестилась, дважды поцеловала крест и вышла из комнаты, оставив Амелию у постели, наказав найти меня, если что изменится.

Глава 34 Безумное отчаяние

Я вышла из его покоев и направилась в монастырскую часовню.

Так мне подсказала часть души, слитая с Хуанорй, помнившая то успокоение, что дарила ей молитва, ту надежду, которая юная наследница обретала после часа стояния коленями на холодном полу.

Я никогда не была особо религиозна, но боялась отрицать ту силу, которая может быть выше меня. Которой видней, что со мной сделать, на какой путь направить.

Это было в прошлой жизни, состоящей из ритуалов иного храма — родильного дома. Здесь же Бог был не просто размалёванной статуей или ликом, строго смотрящим с иконы, он жил среди этих людей, был в их планах на день, сопровождал в торговле и свадьбе. Или похоронах.

Я ощутила нестерпимую потребность немедленно помолиться и подумала: «Почему бы и нет?»

Антибиотиков у меня не было, иного действенного лекарства тоже, я ничего более не могла сделать для Фила, кроме как молитвы за его скорейшее выздоровление.

Главный вход был сделан в виде готической арки с королевскими гербами по краям. Здесь было моё место силы, моя земля, это должно сработать.

Старая, тёмная снаружи, и сияющая золотом внутри до самых высоких сводов, часовня встретила меня запахом ладана и воска.

Я торопливо миновала неф, опустилась на колени перед алтарём, находящимся прямо над алебастровым саркофагом деда Хуаны, Хуаны Второго и его королевы.

Прямо над саркофагом возвышался трёхмерный алтарь, состоящий из большого количества деревянных скульптур. В центре него находился, конечно, распятый Христос.

Здесь было и древо Иессиво — родословная Христа от Матфея, но мой взгляд упал на фигуру Богородицы, подле которой по обе стороны стояли две женщины. Они были похожи, насколько может быть похожа одна деревянная фигура на другую, но одна из них, слева была с завязанными глазами.

И меня пронзило догадкой: это мы обе — Хуана и я, слепая, пришедшая сюда на ощупь за даром, что на руках в Богородицы. За сыном.

И мне стало понятнее, что делать и как обращаться к Богу.

Я зажгла свечу, сложила руки и начала говорить. Сначала — на латыни, заученными текстами, которые Хуана знала наизусть. Потом — по-русски, тихо, почти беззвучно, обращаясь к тому Богу, в которого я привыкла, в которого хотела верить.

— Господи, я знаю, я не должна быть здесь. Я знаю, я украла чужую жизнь. Но я прошу тебя: спаси его. Спаси Фила. Он не святой, он изменял, он был жесток, но он меняется. Он стал лучше. Ради детей, ради нашего сына, который скоро родится. Пожалуйста, дай мне силы спасти его.

Слёзы текли по моим щекам. Я не вытирала их. Я стояла на коленях и чувствовала, как где-то в груди — там, где жила Хуана — теплеет. Она соглашалась со мной. Она тоже хотела спасти его.

— Господь милостив, дочь моя, — прошепелявила мать-настоятельница, положив руку мне на плечо. Она неслышно подошла сзади, будто знала, где меня искать. — Встань и иди. Ты знаешь, что делать, Господь наш укажет дорогу всякому, кто не слеп, а того, кто ослеп не по своей воле, возьмёт за руку и приведёт к месту.

Я поднялась.

В голове прояснилось, как после долгого кошмара. Я всё глядела в лицо настоятельницы и только тут заметила, что глаза её тусклы, взгляд мягкий, но рассеянный. Она тоже плохо видела, и всё же Господь привёл её в это место. Указал мне на возможный выход.

Тот, кто не видит, должен довериться высшим силам. Кто слаб телом, не должен быть слаб и духом.

— Благословите меня, матушка, — прошептала я и склонила голову.

Я исчерпала свои возможности, так почему бы не попробовать надеяться на чудо? Но не молча, а искать встречи с ним.

Сухая рука настоятельницы дотронулась до моего лба, и я, торопливо поцеловав её, выбежала на яркий свет.

Я знала, что делать. Я должна найти Зину.

Две женщины подле Богородицы, качающей сына на руках. Две как части одного целого, но одна из них бредёт на ощупь. Вторая видит.

Это было похоже на горячечный бред. Расскажи мне кто, сама не поверила бы, высосано из пальца, как говорили раньше, или буду говорить много веков спустя.

Но это была та самая соломинка, за которую хватается утопающий.

Зинаида Леонидовна, так я её называла тогда, много веков тому вперёд. Так я звала ей шёпотом и сейчас, потому что неважно, как её имя на самом деле. Надо звать разумом и сердцем, тогда откликнется.

Та, что отправила меня сюда. Та, что знала, как устроен этот мир.

Если кто и мог реально помочь, то только она. Если где и могла я её встретить, то только в Бургосе, где столько монастырей и часовен, что кажется обычные жители стоят ближе к богу у подножия огромной небесной лестницы.

Но как её найти? Она приходила сама. Не я её звала.

Я вышла из часовни, прошла по внутреннему дворику. Идти так как есть — безумие. Меня сразу узнают, рискованно. Надо переодеться.

Вернулась в свои покои, где тут же получила отчёт от верной Петроны о состоянии мужа. Тяжёл. Стабилен. Пока ещё борется со смертью.

Я отослала всех и взяла бывшую наставницу за руку, она даже вздрогнула и зарделась от прикосновения.

— Я не больна, — поспешила я уверить её.

Петрона, всегда носившая траур по мужу, вскинула брови. Но руки не выдернула. Непочтительно так поступать, прикосновение королевы — особый знак доверия, а о том, что Петрона боялась, как бы её место не заняла пронырливая и услужливая Амелия, знали все мои фрейлины.

— Мне был дан знак от Господа нашего — осторожно продолжила я. Этими знаками, наитием здесь можно было оправдать любое безумие, сделав его пророчеством. — Я должна переодеться в незаметную одежду и пройти вокруг главной площади. Одна. Тогда муж будет спасён.

— Это опасно, ваше величество, — поспешила заверить меня она.

И снова посмотрела так, как смотрят на неразумное дитя.

Я начала злиться. Ну не явиться же Зина сюда под мои окна⁈ Надо искать её на площади — главном месте, куда ходят как сплетники, так и кумушки, чтобы поглазеть на базар или купить чего полезного.

Других мыслей у меня не было. Я вдруг поняла, что близка к тому состоянию, в котором настоящая Хуана возила тело мужа по Кастилии, не разрешая его хоронить много месяцев. Почти год.

Надеялась на чудо или подозревала, что муж впал в летаргический сон? Вероятно, да. Иначе зачем бы приказывала открывать гроб время от времени, чтобы убедиться, что он всё ещё там?

Ей никто не верил, зато охотно шептались за её спиной. По-своему она была не так уж и неправа. Надо было убедиться, что разложение началось, тогда уж хоронить, но не девять месяцев же?

Или на фоне беременности разум её и вправду помутился?

А что, если нет никакой Зины и не было никогда? И моей прошлой жизни тоже? И я сейчас хочу совершить очередной безумный, ни на чём не основанный, кроме своего бреда, шаг?

— Тогда, раз не хочешь помочь в паломничестве, дай свою одежду, — потребовала я. Отпустила её руку и топнула ногой для острастки. Полегчало. — Обойду во внутреннем дворике возле фонтана, помолюсь.

На это возразить Петрона не посмела. Украдкой, как бы невзначай, когда помогала меня обряжать, дотрагивалась до моего лба и руки. Не горячие ли?

— И не ходи за мной! Пусть никто не ходит, скоро сама вернусь, а то прогоню!

Угроза подействовала, Петрона только вздохнула и склонила голову.

Я же, взглянув на себя в зеркала в траурном наряде, увидела ещё одну ворону. Страшную с своём отчаянии, читавшемся в блестящих тёмных глазах. Они сияли на моём бледном, измождённом лице, как два прожектора.

Я сама себе напомнила какую-то средневековую версию Сиреноголового, который ходит неприкаянный и ищет жертвы в угоду голоду, утолить который никто не сможет.

Но надо было спешить. Какая разница для такого существа, как Зина, где сидеть? Если моя догадка верна, то мы встретимся.

У ворот монастыря я остановилась, глядя на пустую дорогу за решёткой. Вернулась в монастырский сад, побродила немного среди клумб и деревьев.

— Зина! — крикнула я в пустоту. — Я знаю, ты меня слышишь! Ты приходила! Помоги мне! Мне нужна твоя помощь! Ты сможешь мне помочь!

Тишина. Только ветер в листве, шепчущийся о моём безумии.

Я вдруг поняла, насколько одинока и покинута. Чужда этому миру, мои призывы никто не услышит. Даже ребёнок в животе затих. Когда он пинался? Вчера? Или уже несколько дней моё чрево молчит, а я даже не замечаю того?

Я повернулась, чтобы уйти. Чтобы немедленно вызвать лекарей для осмотра.

И вдруг — я увидела её.

Она сидела в тени старого дуба, на скамье, которую я не замечала раньше. Серая накидка, волосы убраны под чепец, те же колючие глаза. Одетая как монахиня или побирушка, ищущая кров и еду.

— Я и не уходила, — сказала Зинаида. — Или ты думала, что я брошу тебя? Ты только что поняла, что тебе нужна помощь, Анна. Я пришла. В тот же час, но и ты пойми: есть правила. Что-то получаешь, что-то отдаёшь.

Я подошла ближе, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Ты можешь спасти его? — спросила я. — Или я должна пожертвовать сыном?

Нет. Филипп бы того не пожелал.

— Могу, — она посмотрела на меня. — Но это будет тебе дорого стоить.

— Что угодно, кроме жизни моих детей!

— Ты уже говорила это. Когда выбирала остаться. Но сейчас речь не о тебе. Речь о нём, Анна. Если я вмешаюсь, его жизнь будет спасена, но история изменится. И ты не узнаешь, чем всё кончится. Никто не узнает. Ты готова жить в неизвестности? Скажем, пятнадцать лет? Столько можно отмолить у судьбы. А потом он всё равно умрёт. И ты подаришь мне эти годы за счёт своих. Не пятнадцати, а скажем, семь с половиной лет заберу. За то, что ты так самоотверженно борешься за жизнь почти чужого человека.

Я кивнула. Без поддержки мужа я здесь недолго пробуду королевой. Меня запрут в башне, что тогда будут значить мои долгие годы?

И моих детей воспитают в брезгливость к безумной матери.

— Да. Я готова.

Зина вздохнула и достала из складок накидки маленькую баночку — с тёмной, как смола, жидкостью.

— Смешай это с вином и дай ему выпить. Это выжжет заразу из его крови. Но помни: он выживет, но твоя жизнь изменится навсегда. Он выживет, но на пятнадцать лет.

— Я знаю, — я взяла баночку, сжала в руке. — Спасибо, Зина.

— Не благодари, — она усмехнулась, и в её глазах промелькнула грусть. — Ты сама выбрала эту дорогу. Иди. Он ждёт.

Изнутри живота я ощутила сильный толчок. Мой сын жив. И он согласен с моим решением.

Я повернулась и побежала обратно в комнату к мужу, еле успев переодеться в своё обычное платье.

Спешить, надо спешить — стучало в груди. Смешала зелье с вином и взяла поднос с кубком.

Филипп лежал неподвижно, и сердце моё ухнуло вниз от ужаса. Я решила: «Опоздала».

Глава 35 Чудо воскрешения

Я стояла у его постели, сжимая в руках кубок с вином и тёмным зельем, и смотрела, как медленно поднимается и опускается его грудь.

Живой. Ещё живой. Я не опоздала! И ощутила такую волну горячей радости, будто всё уже было позади.

— Фил, — позвала я, опускаясь на колени рядом. — Филипп, муж мой, тебе нужно выпить это. Слышишь? Это поможет.

Он не отвечал и не слышал.

Только тихо стонал, метался в горячечном бреду. Я приподняла его голову, поднесла кубок к губам и начала вливать маленькими глотками. Он пил с трудом, морщился, но глотал. Я дала ему всё до капли.

Потом отложила кубок, села рядом и ждала, бесконечно ждала, держа его за руку. За ту самую руку,которая гладила моё обнажённое тело, я вспоминала наши споры и жаркие ночи, мысленно обещала ему, что когда он поправится, когда я рожу. Мы устроим славную оргию. Для нас двоих.

Я буду счастлива забеременеть снова, и плевать на все знамения, предрекающие несчастья!

Пусть пятнадцать лет — на фоне его скоротечного ускользания в небытие этот срок казался огромным.

Пятнадцать лет! Мы проживём их вместе, вырастим детей, сделаем новых. А там, как бог решит. Возможно, я найду новый способ задержать мужа.

Сначала ничего не происходило.

Филипп лежал неподвижно, дыхание оставалось тяжёлым, прерывистым. Я держала его за руку и считала минуты. Десять. Двадцать. Полчаса.

А потом он начал биться в конвульсиях.

— Что происходит⁈ — закричала я вскакивая. — Лекаря! Лекаря сюда!

Но они уже были здесь. Столпились стаей траурных ворон, осуждающе смотря на меня. Мол, ваше безумие его убило, вы не дали сделать больному кровопускание, а оно бы помогло (нет).

Они склонились над его постелью, отстраняя меня, но я уже поняла — они бесполезны.

Филипп метался по постели, его лицо исказила судорога, тело выгибало дугой. Он кричал — не моим именем, не словами, а просто кричал, как раненый зверь.

— Ах ты, сука! — шептала я в пустоту. — Ты меня обманула! Ты дала мне яд, чтобы на моих руках была его кровь!

Но никто не ответил, пустота окружила меня, проникая в уши и душу, я слышала лишь тишину — и его крик, разорвавший её надвое.

— Фил! — я бросилась к нему, обхватила его голову, прижала к себе, встала перед ним на колени. — Держись! Слышишь? Держись! Ты не умрёшь! Я тебе не позволю!

Он затих. Тело обмякло, дыхание стало почти незаметным. Лекари переглядывались, но никто не подходил ко мне. Боялись, что я начну царапаться и проклинать?

— Боже, нет, — прошептала я, положив голову ему на грудь. Сердце билось — слабо, едва слышно, но билось. — Нет. Только не так. Не уходи. Пожалуйста.

Я молилась. Впервые в этой жизни — не Хуаниными словами, не латынью, а моими, русскими, из детства, когда бабушка учила меня креститься перед сном.

— Господи, спаси и сохрани. Господи, помилуй. Господи, сделай так, чтобы он выжил. Я прошу. Я дам обет и выполню его. Только пусть он живёт.

Филипп открыл глаза. Мутные, лихорадочные, но живые.

— Хуана… — прошептал он. — Я… я слышал твой голос. Ты… ты звала меня обратно.

— Я звала, — я сжала его руку. — И ты вернулся. Ты слышишь? Ты вернулся! Значит. Мы вместе победим. Только не смей сдаваться!

— Роди его, — он сжал мои пальцы с такой силой, на которую, казалось, уже не был способен. — Роди сына. И охрани детей. Тогда и я буду жить. Я… я знаю. Ты сможешь.

Я замерла. В его глазах — не бред, не горячка. Осознание. Будто он знал то, чего не должен был знать, стоял на пороге того и этого мира и понимал, что ещё шаг — не вернётся. Возможно, так говорили роженицы после реанимации, которые побывали в критическом состоянии, им не хотелось возвращаться, так там было хорошо, а вернулись из чувства долга перед рождённым ребёнком.

— Не уходи, — умоляла я. — тебе там будет хорошо, знаю, но ты нужен мне. Нужен детям. Мы не справимся без тебя.

— Вы справитесь, — он улыбнулся — бледно, но тепло. — Я верю в тебя. Ты сильная…

Потом его рука ослабла, и он провалился в глубокий сон.

Я сидела рядом и ждала. Ночь тянулась бесконечно. Лекари уходили и возвращались, меня отсадили к окну, дали тёплого молока с мёдом, успокоительных трав, оставив на попечении фрейлин.

Петрона приносила свечи, воду, но я не замечала ничего, кроме его дыхания — ровного, постепенно набирающего силу.

Я почти не сводила с него глаз. Что он выберет? Теперь дело было лишь за этим.

На рассвете, когда я уже почти засыпала, сидя на скамье у его кровати, в дверь тихо постучали. Вошла Петрона с письмом в руках.

— Ваше величество, — прошептала она. — Прибыл гонец от короля Фердинанда, вашего батюшки.

Я взяла письмо дрожащими руками, смотрела на почерк отца Хуаны и сначала не понимала, как он узнал, что ему нужно.

Вспомнилась сказка Андерсона, где чёртик из табакерки выскакивает всякий раз, чтобы столкнуть героя в пропасть.

Я встала и вышла в свои покои. Мне казалось, что если разверну письмо немедленно, то Филиппу станет ещё хуже, что оно отравит воздух ля него своими миазмами злорадства.

Развернула. Пробежала глазами.

Фердинанд писал сладко как мёд.

О том, что он слышал о болезни моего мужа, что скорбит вместе со мной, что готов приехать и утешить свою дочь. Что женщина во вдовстве, конечно!) может и должна затвориться от мира, чтобы молиться и оплакивать супруга, а дела государственные переложит на сильные мужские плечи семьи (его то есть).

Я сжала письмо в кулак.

«Я не будет вдоветь, — поняла я. — пока Фердинанд хочет забрать корону. Он думает, что я сломаюсь, что я отдам ему всё. Но я не сломаюсь».

— Петрона, — сказала я. — Передай гонцу: я благодарю отца за заботу, но его присутствие пока не требуется. Я сама справлюсь. Мой муж, благодарению богу, идёт на поправку. Мы навестим моего сиятельного отца-короля на обратной дороге в Бургундию.

— Ваше величество, — Петрона колебалась. — Но, говорят, король Фердинанд со свитой уже выехал. Он будет здесь через пять дней. И, говорят также, простите меня, он повелел всем одеться в глубокий траур.

Я усмехнулась. Знала. Знала, что он не станет ждать ответа. Стервятник спешит на пир к остывающему телу, но его ждёт разочарование.

— Пусть едет, — сказала я. — Я встречу его как подобает. И покажу, что его дочь не сломалась. Что она сильнее, чем он думает. Мы вместе с моим супругом встретим его.

Я улыбнулась, представляя лицо Фердинанда, когда он спешит на похороны, а приедет к счастливой супружеской паре. Он взял свою молодую жену?

И тут заметила. Как украдкой смотрит на меня Петрона и остальные. Как они жалобно переглядываются и крестятся за моей спиной. Все считают, что я не вижу очевидного. Мой муж почти мёртв, а я упрямо отказываюсь в это верить.

Совсем как прошлая Хуана отказывалась девять месяцев предать тело супруга земле.

Я посмотрела на свиту, и они испуганно опустили головы.

Петрона поклонилась и вышла.

Тогда я вернулась в комнату Филиппа, наскоро поев и выпив гранатового сока.

Я снова села рядом с Филиппом, взяла его руку.

— Ты слышишь? — прошептала я. — Мой отец едет. Он думает, что ты умрёшь. Что я сломаюсь. Но мы докажем ему, что он ошибается.

Говорить с тем, кто в коме или близок к смерти, надо так: отрывисто, короткими фразами. Тогда есть шанс, что тебя услышат.

Так говорила моя покойная бабушка.

Филипп не ответил. Но его дыхание было ровным, и я знала — он борется. Он жив.

И снова мне захотелось преклонить колени перед древом Иессевым, перед гробницей деда Хуаны. Помогло раз, почему бы и снова не попробовать? Там было какое-то место силы для самой Хуаны, я это чувствовала той частью души, которую она мне оставила. Подарила.

Я сидела в церкви на скамье, глядя на алтарь.

Руки сложены на коленях, глаза закрыты.

Я молилась — не словами, а тишиной. Просто сидела и слушала, как бьётся моё сердце, как в животе шевелится ребёнок, как где-то далеко за окнами просыпается новый день.

Так прошла почти вся ночь, пролетела в одно мгновение, мелькнув перед моими глазами звёздным покрывалом.

Усталость валила с ног, я не спала вторые сутки и не могла заставить себя лечь. Мне грезились кошмары.

Только здесь, в этой тишине я успокаивалась.

И вдруг — шаги. Торопливые, лёгкие. Я не поняла, снятся ли они мне, или всё происходит наяву.

Я открыла глаза. Передо мной стояла Петрона, запыхавшаяся, счастливая. Впервые за много лет я видела на её лице улыбку.

— Ваше величество, — сказала она. — Его сиятельство очнулся! Жар спал! Он просит вас!

Я вскочила, не чувствуя ног. Бросилась по коридору, вбежала в комнату, распахнула дверь.

Филипп лежал в постели, бледный, исхудавший, но с открытыми глазами. Он смотрел на меня и улыбался. А вокруг отступали лекари, сворачивая свои саквояжи, переговариваясь, что как хорошо, что они настояли на кровопускании. Спасли эрцгерцога от верной смерти и безумной жены.

— Хуана, — прошептал Фил, засияв, как медный грош. — Ты пришла.

— Я всегда прихожу, — я упала на колени у его постели, схватила его руку, прижала к губам. — Ты жив. Ты жив!

— Жив, — он сжал мои пальцы. — Потому что ты не дала мне умереть. Ты спасла меня. Я слышал твой голос.

— Я не могла тебя потерять, — я плакала, не скрывая слёз. — Я не могла. Ты мой муж. Отец моего сына. Моя жизнь.

Он протянул руку, коснулся моего лица, вытер слёзы.

— Мы справимся, — сказал он. — Вместе. Как всегда.

Я кивнула, прижалась щекой к его ладони. Внутри, там, где жила Хуана, было тихо. Но я чувствовала — она тоже улыбается. Улыбалась бы, если бы могла, но она ушла. А я осталась.

Отец Хуаны ехал на похороны, но его ждёт разочарование. Битва была впереди.

Но сегодня мы выиграли. Этого было достаточно.

Глава 36 Вышел срок

Филипп поправлялся.

Медленно, но верно — с каждым днём он становился сильнее.

Сначала он мог только лежать и пить отвары, которые я готовила для него, потом — сидеть в кровати, опираясь на подушки, потом — делать первые шаги по комнате, держась за мою руку. Без меня, как маленький капризный мальчик, отказывался вставать.

Говорил, что во мне — его сила.

Я видела, как возвращаются к нему здоровье, как в глазах снова загорается тот огонь, который я так полюбила.

— Ты выходишь к свету, — сказала я однажды, когда он прошёл от кровати до двери и обратно без моей помощи.

— Я выхожу, — он улыбнулся. — Потому что ты не дала мне умереть.

— Я не жду благодарности, это не основа любви, — улыбнулась я, хотя его слова были мне приятны. — И я спасла тебя не только потому, что люблю, как ты подумал. А ради себя и детей. Ты нам нужен.

Я положила руку на живот. Он рос не по дням, а по часам, и теперь моим любимым занятием было рассматривать шевелящееся пузико каждое утро.

— И всё равно, я люблю вас, — растерянно, словно собирался плакать, произнёс Филипп и скривился, пытаясь одёрнуть себя.

После болезни нервная система становится лабильной. Я знала.

Я подошла и обняла его, чувствуя, как он всё ещё худой, но уже тёплый, живой, настоящий. Он обнял меня в ответ, прижался щекой к моей голове.

— Спасибо, — прошептал он. — Я не знаю, что ты сделала. Но я знаю — это ты. Ты спасла меня.

— Я просто не могла тебя потерять, — ответила я. — Ты — моя жизнь. Моя семья. Отец моего сына.

Мы стояли так долго, слушая тишину, и я чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Впервые за долгое время я была счастлива.

Пришла и другая хорошая новость.

Фердинанд повернул обратно.

Он не стал дожидаться встречи. Гонец принёс новость: король Арагона, узнав о выздоровлении зятя, решил не приезжать.

Но он всё же встретился с нами на границе Арагона спустя месяц — коротко, холодно, без тепла.

Филипп стоял рядом со мной, ещё бледный, но уже твёрдо держащийся на ногах. Я взяла его за руку, чувствуя, как он сжимает мои пальцы.

— Дочь, ваше величество — сказал Фердинанд, глядя на меня без улыбки. — Я рад, что вы все живы. И что вы, ваше сиятельство, тоже.

Вот язва! Специально подчеркнул, что я королева, а муж мой эрцгерцог, пусть и единовластный правитель Бургундии.

— Мы живы, — ответила я. — И мы будем жить долго. И счастливо. У нас будет сын. Наследник Кастилии.

Фердинанд усмехнулся — криво, зло. Его перекосили, будто от зубной боли.

— Я желаю тебе родить здорового наследника, дочь. И чтобы он не унаследовал твоей… страстности.

Я сжала зубы. Это было оскорбление, тонкое, как лезвие, но и у меня был козырь в рукаве.

— Слышала о вашем скоротечном браке с прекрасной Жерменой де Фуа, — улыбнулась я. Чем шире улыбка, тем горче яд, который она таит. — Желаю вам, ваше величество и мой достойный отец, скорейшего наследника мужского пола.

Тут Фердинанд просиял и с гордостью заявил, что Жуана ждёт ребёнка. Господь благословил-де их брак!

— Желаю твоему сыну такого же благополучия, как и своему, — закончил он речь, полную хвастовства.

И я содрогнулась: ещё одно проклятие, замаскированное под невинное поздравление.

Если у Фердинанда не родится сын, а я не помнила, как это было в реальности, признаться, история меня не очень интересовала, если не история медицины, то тогда и моему не видать белого света?

Но нет. Кар должен родиться! Однако я изменила историю, Филипп остался жив, не заберёт ли смерть вместо мужа сына?

— У моего сына будет всё, что ему нужно, — ответила я, поглаживая живот. — Любовь, сила и мудрость. Я позабочусь об этом.

Фердинанд кивнул и отвернулся, мы сели в карету, отправившись домой.

Я оглянулась в заднее окошко, он смотрел, как наш кортеж исчезает за поворотом дороги, пристально смотрел, словно запоминал. Я тоже запоминала: было у меня предчувствие, что мы больше не увидимся.

— Ты заметила, — сказал Филипп тихо. — Он был… странным. Казалось, он желал нам зла. Вероятно, был разочарован.

— Он приговорил меня, — прошептала я. — Я видела это в его глазах. Он навёл порчу на тебя. На нас. Он хочет, чтобы мы погибли, но хотения ничего не значат против сильной воли.

Филипп обнял меня, прижал к себе.

— Не говори так. Он не сможет нам навредить. Пока я жив — он не посмеет тронуть тебя. И я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Ты и наши дети.

Всю ночь мы лежали в постели, обнявшись. Он гладил мою спину, мой живот, шептал слова утешения.

— Ты — моя сила, — сказал он. — Ты — моя королева. Ты — моя жизнь. И я не дам никому отнять тебя у меня.

Я чувствовала, как его руки скользят по моему телу, как его дыхание становится глубже, как он хочет меня — нежно, осторожно, боясь навредить.

— Фил, — прошептала я. — Я хочу тебя. Не бойся.

— А я хочу тебя, — ответил он. — Но ребёнок…

— Всё будет хорошо, — я взяла его руку и положила себе на живот. — Он чувствует нас. Он знает, что мы любим друг друга, наш брак освещён.

Он улыбнулся, и в его глазах я увидела ту самую любовь, которую искала всю жизнь.

Он перевернул меня набок, прижался сзади, обнял за талию. Поцеловал в плечо, в шею, провёл ладонью по животу — бережно, словно касаясь самого дорогого, что у него есть.

— Ты такая тёплая, — прошептал он. — Такая живая. Я не хочу тебя потерять.

— Ты не потеряешь, — ответила я, чувствуя, как его руки скользят ниже, как он входит в меня медленно, осторожно, словно боясь навредить.

Мой разум, которым я всегда так гордилась, затуманивался от нежности его страсти, я теряла контроль и была этому, позволяя себе качаться на волнах удовольствия.

В беременности были свои преимущества. Чувствительность к соитию стала больше.

— Ты никогда меня не потеряешь.

Мы двигались в такт — плавно, тихо, без дикой страсти, но с такой нежностью, что я забыла обо всём. Только он и я. Только этот миг, который никогда не повторится.

Я закрыла глаза, чувствуя, как он наполняет меня, как его руки гладят мою грудь, мой живот, как его дыхание становится глубже.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Больше жизни.

— А я люблю тебя, — ответила я. — И я никогда тебя не оставлю.

Мы лежали в тишине, обнявшись, и я чувствовала, как внутри меня шевелится ребёнок — будто благословляя нас.

Два месяца спустя, когда уже это тягостное путешествие осталось позади, когда я обняла своих девочек, заметив, как они выросли, их лица приобрели здоровый румянец.

И вот когда наступила очень, когда начала приближаться зима, я проснулась от резкой боли. Она пронзила низ живота, и я вскрикнула.

— Фил! Кто-нибудь!— позвала я, чувствуя, как по ногам течёт тёплая влага. — Фил! Воды отошли! Рано!

Петрона первой подскочила и отдёрнула балдахин кровати. Увидев, что происходит, как мокры простыни, кинулась за повитухой и за моим мужем.

Проклятый обычай предписывал супругам раздельные спальни. Сначала меня это устраивало: последнюю неделю я спала очень беспокойно, всё время было душно. Я металась по кровати, не в силах найти удобного положения для своего большого живота и отёкших ног.

Но сейчас мне хотелось бы, чтобы он был рядом.

Филипп прибежал вскоре, бледный, испуганный.

— Хуана! Господи, что мне делать? Повитуха сейчас придёт, лекаря тоже позвали.

— Лекаря! — крикнула я. — И Амелию! Быстро! Я рожаю!

Боль накатила снова, я закричала, схватившись за живот.

«Нет, — подумала я. — Только не сейчас. Слишком рано. Я не готова. Ребёнок не готов. И Хуана уже не поможет».

Но это было начало. Начало новой жизни. Или смерти. Я не знала.

Справлялась же раньше с чужими родами, почему бы не справиться со своими? Быть в процессе оказалось гораздо страшнее, чем руководить им. И всё же я постаралась успокоиться.

Надо начать дышать между схватками, как я учила рожениц. Вдох-выдох, размеренно, вот схватка уходит, но это только начало, пока они редки.

Филиппа оттеснили, вытолкали из комнаты, явилась мадам Потехиш — старая повитуха, которой я доверяла и которую недавно сама обучала премудростям её мастерства. А в лекаре пока я не нуждалась.

Обойдёмся без их щипцов.

— Мадам, — обратилась ко мне повитуха. — Вы рожаете не первый раз, всё будет хорошо. Ребёнок пойдёт по проторённой дорожке, даст бог, всё закончится в срок.

Я это знала и без её утешений, но сейчас меня успокаивал её ласковый голос, её опытные тёплые руки, массирующие мне спину.

Мы выживем. Мы родимся.

Я только чувствовала, как внутри меня борется за жизнь маленькое существо, и как я сама — Анна — никогда не отдам его никому. Даже если это будет стоить мне всего.

Глава 37 Все кончено, и все только начинается

Уже прошли сутки или около того, я потеряла счёт времени.

Двадцать четыре часа боли, пота, слёз и молитв.

Я потеряла ощущение собственного тела, потеряла ощущение себя — остались только схватки, накатывающие одна за другой, всё сильнее, всё мучительнее. Тело существовало отдельно. И разум впервые не мог с ним совладать, не мог облегчить боли.

Я не позволяла давать опиумный раствор. Сейчас мне нужен был светлый ум и моя воля.

— Тужьтесь, ваше величество, — голос мадам Потехиш звучал где-то далеко, будто сквозь воду. — Ещё немного. Головка уже близко.

Я тужилась. Изо всех сил, из последних, чувствуя, как рвётся тело, как уходит куда-то в пустоту воздух. Но ребёнок не шёл. Упрямый, как отец, он застрял где-то внутри и не хотел выходить.

«Он боится, — поняла я вдруг. — Он чувствует, что я — чужая. Что Хуаны больше нет. Что я украла её тело, её жизнь, её детей. И он не хочет рождаться от меня. От меня никто не должен был родиться».

Мысленно я обратилась к нему — к той крошечной жизни, которая билась внутри меня. «Я — твоя мать, — сказала я ему. — Не Хуана. Я. Анна. И я люблю тебя больше жизни. Ты должен родиться. Ты должен жить. Ради меня. Ради отца. Ради сестёр. Пожалуйста, выходи! Я окружу тебя заботой, любовью, защитой, я подарю тебе этот новый мир, а ты мне подаришь свой».

Боль накрыла снова, и я закричала — так, что, наверное, было слышно во всём замке. Но в этот раз я чувствовала, как он двигается. Как будто услышал меня.

И ему стало интересно, что же за открытия мы совершим вместе.

— Ещё! — крикнула повитуха. — Ещё, ваше величество! Я вижу головку!

Я собрала все силы, все свои знания, всю свою волю — ту, что помогала мне вытаскивать мёртвых из живых и живых из мёртвых. Я представила, как мышцы работают, как ребёнок скользит по родовому каналу, как я помогаю ему изнутри. И сделала последнее усилие.

— Ещё! Ещё!

Меня торопили. Сама новая жизнь хотела, чтобы я преодолела последний барьер.

А если умру? Но додумать эту мысль не успела.

Мир взорвался болью, а потом — тишиной. Я услышала крик. Тонкий, звонкий, сильный и живой крик моего сына.

— Мальчик, ваше величество! — провозгласила мадам Потехиш, поднимая младенца. — Ваше величество, у вас сын! Здоровый, сильный мальчик!

Я упала на подушки, чувствуя, как тело растворяется в облегчении. Слёзы текли по моим щекам, но я не вытирала их.

Всё было не зря. Я сумела произвести на свет новую жизнь вопреки своему бесплодию.

— Покажите мне его, — прошептала я.

Повитуха поднесла мне свёрток.

Я взяла его на руки — такого маленького, тёплого, с кулачками, сжатыми у лица. Волосы — тёмные, как у меня. Глаза — ещё закрыты, но я знала — они будут такими же синими, как у его отца.

— Здравствуй, Карл, — прошептала я. — Я — твоя мама. Я всегда буду с тобой. Давай знакомиться.

Младенец затих, услышав мой голос.

Я прижала его к груди и закрыла глаза, чувствуя, как внутри меня разливается такое тепло, какого я не испытывала никогда, которое не имела шанса испытать в прошлой жизни.

Мне показалось, что в его глазах. Синих, как грозовое небо, в его взгляде, рассеянном, несфокусированном, как у всех новорождённых, мелькнуло что-то такое, похожее на узнавание. На тонкую нить, протянутую между нами, неосознанную, но которая связала наши судьбы, которая привязала меня к этому миру.

Теперь солнце будет всходить и для меня тоже Теперь я больше не буду вздрагивать от звуков её имени, потому что это и моё имя отныне.

Прислушалась к себе, прижала его на миг ещё крепче и произнесла благодарственную молитву той, кто ушла, чтобы освободить мне место. Пообещала ей, если слышит, что позабочусь о наших детях.

Она не слышала, или я того не поняла. Она навсегда ушла, растворилась во мне, в моей душе, или рухнула в то безумие, с которым родилась. Или в которое её обязали рухнуть, слишком многим она мешала, слишком слабой и неугодной, нежеланной оказалась.

И всё же я подумаю об этом потом.

Не время расслабляться.

Я должна была убедиться, что всё в порядке. Я — акушерка. Я знала, что опасность ещё не миновала.

Передала на руки новой кормилице дитя и обратилась к повитухе.

— Детское место, — сказала я. — Покажите мне его.

Мадам Потехиш переглянулась с Амелией, но выполнила приказ, поднеся мне плаценту на тряпочке. Вероятно, они решили, что я содрогнусь от вида этой более не нужной детали, но они меня не знали.

Я осмотрела послед — целый, без разрывов. Хорошо. Кровотечение было умеренным. Я смогу пережить это.

По крайней мере воспаление матки не грозит.

— Перевяжите мне ноги бинтами от щиколоток до колен, но не туго, — приказала я. — И положите холод на низ живота.

Повитуха и Амелия выполнили приказ, хотя я видела, как они переглядываются. За моей спиной слышался шёпот фрейлин:

— Она требует показать эту гадость… это же колдовство…

— И приказала перевязать ноги… зачем?

— Она безумна…

Петрона, стоявшая у двери, резко обернулась. Шёпот стих.

— Замолчите! — прошипела она. — Вы говорите о королеве! О той, которая только что родила наследника! Или вы забыли, кому обязаны своим местом при дворе?

Я улыбнулась Петроне — благодарно, одними глазами.

— Накормите наследника, а потом принесите мне чернила, перо и бумагу, — сказала я. — Я должна написать письма. Всем соседним королям. И моему отцу. Он должен знать, что у него родился внук.

— Ваше величество, — осторожно сказала Амелия. — Вам нужно отдыхать…

— Я отдохну, когда сделаю дело, — я взяла сына на руки, прижала к себе. — Принесите. Я продиктую.

Я села в постели, опираясь на подушки, и начала писать. Сначала — короткие письма соседним королям: о рождении наследника, о мире, о дружбе. Потом — письмо Фердинанду.

'Его величеству Фердинанду, королю Арагона, моему горячо любимому отцу.

Сегодня в час, когда Господь Бог явил миру свою милость, я родила сына. Мальчик крепок и здоров. Он будет носить имя Карл, в честь его деда по отцу, императора Максимилиана Первого, правителя Священной Римской империи. Я молюсь о том, чтобы он стал достойным наследником Кастилии и объединителем наших земель.

Я надеюсь, что эта весть принесёт вам радость, какую принесла мне и моему супругу. Пусть Господь хранит вас и ваше королевство.

Желаю вашей новой супруге разродиться таким же крепким мальчиком.

Ваша преданная дочь,

Хуана, королева Кастилии'.

Я отложила перо и посмотрела на письмо. Слова были правильными, почтительными, и всё же между ними в конце промелькнула гордость, граничащая с дерзостью.

Впрочем, Фердинанд сам сказал, что его супруга повторит в родах мою историю.

Он хитрый старый лис, он прочитает между строк. Он поймёт, что я не сломалась. Что я сильна. Что я буду бороться за своих детей.

— Отправьте это с гонцом, — сказала я, отдавая письма Петроне. — И пусть объявят по всему замку: у эрцгерцога Бургундского и его королевы родился наследник. Устроим праздник. Когда я встану на ноги, будет большой пир.

— Будет исполнено, ваше величество, — Петрона поклонилась и вышла.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как усталость накрывает меня. Сын спал рядом в колыбели.

Его дыхание было ровным, тёплым. Я встала, прижалась щекой к его макушке, пахнущей молоком и новой жизнью.

— Мы справимся, — прошептала я. — Вместе. Ты и я. Твой отец. Твои сёстры. Мы будем сильными. Мы будем жить. И никто не отнимет у нас это.

За окном вставало солнце. Новый день. Новая жизнь. Моя жизнь.

Я закрыла глаза и заснула, чувствуя, как внутри меня разливается покой.

Я — Анна. Я — Хуана. Я — мать наследника Кастилии.

И я никому не дам отнять то, что завоевала. В глубине души я была уверена и в том, что отныне никто и не посмеет посягнуть на мою власть.

Я изменила историю, пусть и в мелочах, изменила так, чтобы бесплодная акушерка смогла спасти обречённого на смерть, с одной стороны, и его сына от сиротства и коварного деда-регента, с другой.

Но я так и не дала зарок! Я же должна была дать обет, если Филипп выздоровеет, и вот всё исполнилось, я должна торопиться и исполнить данное в отчаянии обещание.

Но что это должно быть? Что-то полезное, что-то такое, что не навредит женщинам, а улучшит их жизнь.

И я вдруг поняла, что это будет. Как же раньше не додумалась? Это очевидно.

Завтра и начну, а сегодня я заслужила отдых. И спокойный сон.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Шиш вам, а не моя корона!