Игры Ариев. Книга вторая
Андрей Снегов

"Добро пожаловать на Игры Ариев — состязание юных аристократов Российской Империи! Лучшие сыны и дочери отечества обретают здесь Рунную Силу и бесценный боевой опыт!

Ежегодные Имперские Игры — кузница рунных воинов, защищающих страну от Тварей…"

Чушь все это!

Не верьте красивой сказке для безруней! Кровь в этой мясорубке льется рекой, а выживает лишь каждый десятый!

Еще вчера я был первым наследником и должен был влиться в ряды правящей элиты страны. Но мой Род уничтожен, а я жив благодаря милости смертельного врага.

Я жив и мертв одновременно, потому что буду участвовать в ежегодных Играх Ариев.

На Играх выживает лишь каждый десятый арий, но я вернусь и уничтожу Род убийцы моей семьи!

Произнося этот обет мести, я не осознавал, что Игры Ариев не заканчиваются никогда...

* Термин "арий" (аристократ), используемый в романах цикла, происходит от древне-ирландского aire «знатный», «свободный» и древне-скандинавского (рунического) arjōstēʀ «знатнейшие»

https://ru.wikipedia.org/wiki/Арии

====================

Глава 1 Первое Вече

Глава 1 Первое Вече
Погода стояла на удивление ясная. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо над Крепостью в нежные оттенки алого и золотого. Я не был уверен, что это хороший знак — красный закат слишком напоминал кровь, а золото — сияние Рун, которые этой крови алчут.
Я сидел на мягкой траве, прислонившись спиной к деревянному ограждению, отделяющему лагерь от леса. Рядом расположились Вележская и Тверской — тоже молчаливые и задумчивые. День мы провели, обсуждая предстоящие выборы командира с кадетами нашей команды. После этих разговоров даже Твари казались более приятными собеседниками. По крайней мере, они не лгали в глаза, обещая поддержку всем кандидатам одновременно.
— Устал? — спросил Свят, заметив, как я борюсь с зевотой.
— Отдохнуть не помешало бы, — признался я.
Ночная охота на Тварей не прошла бесследно — усталость навалилась тяжелым одеялом. Но вместо отдыха приходилось думать о новых испытаниях. Выбора у меня, как обычно, не было. Я выдвинулся в командиры. Точка.
Свят задумчиво жевал травинку, разглядывая темную кромку леса. Тени постепенно удлинялись, погружая мир в сумерки, стирая четкие линии и размывая границы. В такие моменты начинаешь особенно остро чувствовать хрупкость мира живых, его уязвимость перед надвигающейся тьмой.
— Знаете, как Ростовский получил вторую Руну? — спросил Тверской. — Он положил тело убитого им парня на поляне, а сам затаился в засаде. Дождался, когда на свежачок явились Твари и начали его жрать, а потом перебил их.
— Откуда сведения? — спросил я, хотя не сомневался в правдивости этой истории.
— Слухи ходят, — Свят сплюнул, явно не одобряя методов Ростовского. — Как по мне, так он просто психопат…
— Сколько Тварей он убил? — спросил я и перевел взгляд на Вележскую, которая сидела, обхватив колени руками и чуть покачиваясь.
— Ему хватило двух, — ответила Ирина, пожав плечами. — Первого ранга. Мелочь, но для второй Руны вкупе с убийством чистокровного ария этого достаточно.
Я и сам получил вторую Руну подобным образом. Разница между мной и Ростовским состояла лишь в том, что человека я убил не по собственной воле.
Я невольно вспомнил свою ночную охоту и семь убитых мной Тварей. И ничего — ни намека на третью Руну. Чем выше мы забираемся по рунной лестнице, тем больше нужно убивать. И дело не только в количестве убитых Тварей, дело в уровне их Силы.
— Как думаешь, у нас есть шансы на выборах? — спросил я у Ирины.
Она задумчиво прикусила нижнюю губу и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В уголках ее глаз появились тонкие морщинки — признак усталости, которую она пыталась скрыть.
— Девчонки почти все за тебя, — сказала она с улыбкой. — Недаром ты яйцами и бицепсами по утрам светил. Выскакивал из палатки в чем мать родила, вот только одевался слишком быстро.
— Можно подумать, вы меня перед заплывом не видели, — попытался оправдаться я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.
Игры быстро стирали границы стыдливости. Когда ты каждый день сражаешься за свою жизнь, убиваешь и видишь смерть, такие мелочи, как нагота, перестают иметь значение.
— А ты тоже смотрела? — спросил я и картинно вскинул брови.
— Я — нет, — соврала Ирина, даже не покраснев.
Что-то неуловимо изменилось между нами после жарких поцелуев в лесу. Словно мы оба перешагнули какую-то черту. Но ни я, ни она не спешили это обсуждать — на Играх любая связь может стать оружием против тебя. Или против того, кто тебе дорог.
— Скажу тебе по секрету: бабы — жуткие дуры, — продолжила Ирина, словно читая мои мысли. — Когда они видят симпатичную скуластую мордашку и большой… подбородок, мозги у них отключаются напрочь.
— Ну ты же не такая, — сказал я и заговорщицки подмигнул. — Тебя на красивую мордашку не купишь!
— Как и тебя, — парировала Ирина, иронично улыбнувшись.
Она знала цену своей внешности не хуже меня. И наверняка не раз использовала ее как оружие. А я не знал, что меня возбуждает больше: ее красота или интеллект.
— Вернемся к делам, — сказала Вележская, стерев улыбку с лица. — Почти все девчонки проголосуют за тебя, я активно работала над этим всю неделю.
Она говорила уверенно, и я ей верил. Ирина умела убеждать, умела заставлять людей делать то, что ей нужно. Эта способность притягивала и отталкивала одновременно.
— А вот с парнями все гораздо хуже, — продолжила она, понизив голос. — Ты держался слишком холодно и отстраненно и практически ни с кем, кроме Свята, не общался. Мы выдвинули его в заместители, и шансов стало больше. Но Ростовский тоже не сидел сложа руки. Его обещаниям нет числа. Главное из них — возможность быстрее получить вторую Руну.
— Твоим заместителем я быть согласен, — подтвердил Тверской, глядя куда-то вдаль. — Но только потому, что ты, в отличие от Ростовского, не психопат и не садист. А еще потому, что спас мне жизнь.
Я хотел возразить и сказать, что он сделал для меня то же самое. Что в этом безумном мире Игр мы нашли друг в друге нечто большее, чем просто временных союзников. Нашли дружбу, хотя здесь каждый должен быть сам за себя. Но слова застряли в горле.
— А еще потому, что дружба на Играх — роскошь, которую мало кто может себе позволить, — тихо добавила Ирина.
Я посмотрел на нее с удивлением. Под маской холодной расчетливости порой проглядывало что-то настоящее, человеческое. И это странным образом притягивало меня к ней даже сильнее, чем ее внешность.
Любые отношения на Играх были временными. Мы сближались, доверяли друг другу, но в глубине души каждый помнил, что смерть может наступить в любой момент. Оттого любая близость становилась горькой, как лекарство. Но без этой горечи мы бы давно сошли с ума.
— Если ты станешь командиром, — продолжила Ирина, — нам нужно будет выработать новую стратегию. Нужно объединить команду, несмотря на ни что. Иначе нас уничтожат…
Опять это «если». Если я стану командиром, если мы выживем, если Крепость устоит… Слишком много было этих «если», и с каждым часом их становилось все больше.
— А спите вы тоже втроем? — язвительно поинтересовался подошедший к нам Ростовский, прервав Ирину на полуслове.
Он стоял, уперев руки в бока и чуть расставив ноги, словно капитан на мостике корабля. Вся его поза выражала превосходство и уверенность в собственной неуязвимости. Парень закатал рукава рубашки, чтобы вторая Руна на его запястье была видна всем. За его спиной маячили два ария из его княжества. В отличие от меня, он занимался формированием группы единомышленников с первого дня Игр. Кадеты, прибывшие из Ростовского Апостольного княжества видели в нем своего будущего князя.
Слова Юрия повисли в воздухе, словно дым от выстрела. Я видел, как Свят сжал кулаки — оскорбление задело его за живое.
— Нет, твою маму зовем в компанию, — осклабился он и показал непристойный жест.
На скулах Ростовского вспухли желваки, Руны вспыхнули, и правая рука потянулась к мечу. Он положил ее на рукоять, но затем взял себя в руки, широко улыбнулся и громко захохотал.
— Моя матушка точно не отказалась бы переспать с такими красавцами! — он оборвал смех так же резко, как его начал, и посмотрел на Свята. — А ты, остроумец, рискуешь стать моим придворным шутом!
Я почувствовал, как во мне разгорается ярость. Руны на запястье начали пульсировать, резонируя с эмоциями. Я потянулся к мечу…
— Еще одна шутка в таком роде, и ни шутить, ни детей делать тебе будет нечем, — спокойно сказала Вележская Юрию, широко улыбаясь. — Это я тебе обещаю!
Она смотрела на Ростовского без всякого страха. В ее глазах было лишь ледяное презрение и ненависть, от которой мне стало не по себе. Возможно, я впервые увидел настоящую Ирину — ту, которая скрывалась за маской холодной расчетливости.
— Уж лучше отрави! — парировал Юрий, но в его голосе проскользнула нотка неуверенности.
Ростовский со второй Руной на запястье и беспредельной наглостью опасался Вележскую. Она не полагалась на грубую силу — у нее были другие методы, более изощренные. И прекрасные отношения с женской половиной команды.
— Я подумаю над этим, — Ирина кивнула, и лицо Ростовского сразу вытянулось и растеряло веселость — он понял, что девчонка не шутит.
Воздух между ними словно загустел от напряжения. Вележская и Ростовский смотрели друг на друга, как два хищника перед схваткой. Ситуация накалялась, и я собрался обнажить клинок, но в этот момент раздался оглушительный рев рога.
На плацу появился Гдовский.
— Не спим, не спим: собираемся и идем в Крепость! — громогласно объявил он. — Сегодня никаких драк и разборок! Время для этого у вас еще будет!
Ростовский метнул в нас последний, полный ненависти взгляд, и направился к плацу, сопровождаемый своими молчаливыми спутниками.
— Пойдем, — тихо сказал Свят, — нас ждет Вече. И, возможно, очередное смертоубийство.
— А ты оптимист! — буркнула Ирина.
В Крепость мы вошли по опущенному деревянному мосту, переброшенному через глубокий ров. Тяжелые ворота были распахнуты настежь и проглатывали потенциальных жертв порцию за порцией.
Крепость казалась живым существом — древним, жутким и страшно голодным. Мост под моими ногами чуть прогибался, и каждый шаг приближал нас к его разверстой пасти, готовой захлопнуться в любой момент.
Я переступил порог древней цитадели. Внутри ее стены казались еще выше и массивнее. Двор был вымощен серыми плитами, отполированными до блеска тысячами ног. В его центре высилась каменная башня, кажущаяся совершенно неприступной. Факелы, укрепленные в железных держателях, отбрасывали пляшущие тени на камни, придавая и без того мрачной атмосфере зловещий оттенок.
Во дворе уже собрались все команды со своими наставниками и еще несколько Рунных, которых я видел впервые. Все мы, включая наставников, были одеты так, как одевались наши предки тысячу лет назад — создавалось впечатление, что я попал на съемки высокобюджетного исторического фильма.
— Если ты проиграешь выборы, нам конец, — шепнула мне Ирина.
— Не проиграю, — ответил я, хотя меня грызли сомнения.
Политика никогда не была моей сильной стороной. Да и особой любовью в команде я не пользовался. Скорее, уважением, смешанным со страхом.
Кадеты заполнили весь двор. Они во все глаза смотрели на наставников, которые выстроились на широкой площадке перед входом в башню. На небольших столиках перед ними стояло по кувшину и двум чашам: с белыми и черными камнями. Перед каждой чашей лежала табличка с именем кандидата.
Древний, но эффективный способ голосования. Быстрый, наглядный, без возможности подтасовать результаты. Белый камень — голос за одного кандидата, черный — за второго. Просто и понятно, как жизнь и смерть. Табличка с моим именем стояла перед чашей с белыми камнями. Надуманный символизм, но все же приятный.
В центре шеренги наставников стоял статный седовласый мужчина в парадных доспехах. В отличие от них, он выглядел древним воином, вынырнувшим из глубин истории. Его осанка и манера держаться выдавали в нем кадрового офицера. Сдержанного, уверенного в себе и решительного.
— Кадеты Российской Империи! — голос воина прокатился по двору, усиленный Рунной магией. — Я приветствую вас в Крепости! Мое имя Игорь Ладожский, я бывший воевода северных рубежей Империи, а теперь — ваш наставник!
Он сделал паузу, оглядывая нас с высоты ступеней. Его взгляд был тяжелым и цепким, словно взгляд старого ястреба, высматривающего добычу. Пересекающий морщинистое лицо шрам придавал ему зловещее выражение.
— Поздравляю вас с первыми Рунами и первыми победами над Тварями! — продолжил воевода. — Вы уже доказали, что достойны носить жетон кадета. Но это лишь первый шаг на длинном пути. Наставники родов дали вам базовые знания, и пришла пора углубить обучение. Завтра начнутся соревнования между командами. Правила будут оглашены утром. Вам всем придется сражаться друг против друга, чтобы в будущем стать единой командой!
Он обвел взглядом собравшихся, словно хотел заглянуть в глаза каждому. И в этом взгляде я не увидел ни капли снисходительности или доброты.
— Запомните простую истину, которая поможет вам не только на Играх, но и после них: есть время для дружбы и время для вражды. Умение различать эти времена — один из ключей к выживанию. А теперь приступим к голосованию!
Я почувствовал прикосновение к плечу. Обернулся — Свят смотрел на меня не мигая, его красивое лицо было искажено кривой усмешкой.
— Знаешь, что самое жуткое? — прошептал он. — Я начинаю привыкать к этому! К мысли, что завтра мы можем не проснуться! К тому, что мне придется убивать тех, кто еще вчера был на моей стороне! К тому, что им, возможно, придется убить меня!
— Особенно страшно то, что это перестает казаться страшным, — кивнул я.
— Команды, постройтесь колоннами по двое перед своими наставниками! — скомандовал воевода.
Мы выстроились в колонну перед Гдовским. Я встал в конец, чтобы наблюдать за голосованием. Ростовский занял место неподалеку от меня. Его лицо казалось спокойным, но глаза выдавали внутреннее напряжение. Он так же, как и я, понимал, что стоит на кону.
Голосование началось. Арии по одному подходили к столику своего наставника, брали камень из выбранной чаши и опускали его в кувшин. Ростовский наблюдал за процессом с напряженным вниманием хищника. Его взгляд фиксировал каждого голосующего, словно он запоминал, кто выбрал не его. А может, так и было. Готовил списки будущих соратников и будущих жертв.
Свят подошел к столу с нарочитой небрежностью, засунув руки в карманы. Взял белый камень и, не глядя, бросил его в кувшин так, что тот гулко звякнул о стенки. Возвращаясь, он подмигнул мне, и я невольно улыбнулся.
Когда пришла моя очередь, я тоже взял белый камень — голосовать за себя было нелепо, но голосовать за соперника — еще глупее. Я на мгновение задержал его в ладони, а потом опустил в кувшин.
Мы разошлись по местам, и наставники начали подсчет. Гдовский перевернул кувшин и высыпал камни на стол. Затем разделил их на две кучки и начал пересчитывать. Его лицо, как обычно, не выражало ничего.
Через несколько минут наставники убрали таблички с именами со столов, отобрали из них по одной и отдали их воеводе.
— Результаты голосования! — громко объявил воевода, и начал зачитывать имена и фамилии.
Моя была пятой по счету.
Вележская тихонько взвизгнула и сжала мою руку. Свят выдохнул с облегчением. А я испытал странную смесь гордости и тревоги. Командовать — значит нести ответственность. Не только за себя, но и за других. На Играх Ариев, где человек человеку — волк, это звучало почти абсурдно.
Но выбор был сделан. Теперь я должен стать не просто выжившим, но лидером. Тем, кто принимает решения. Тем, кто будет отвечать за их последствия. Тем, кто может сложить голову из-за допущенных ошибок.
После оглашения имен победителей и количества Рун, стало понятно, что все командиры — двухрунники. А значит, каждый из нас убил как минимум двух человек. Страх и уважение кадетов к Рунной Силе перевесили человеческие симпатии и антипатии.
— Командиры! — голос воеводы громом разнесся по двору. — Поздравляю вас! Быть выбранными своими товарищами — это честь. Но командовать — значит нести ответственность и подавать пример подчиненным. Пример боевой доблести, храбрости и силы. Вам предстоит особое испытание, которое покажет: способны ли вы на это. Пройдите за мной. Остальные кадеты останутся на площади и будут ожидать вашего возвращения.
Я оглянулся на Свята. В его взгляде читалась тревога. Испытания на Играх всегда идут об руку со смертью, это мы уяснили четко. Ирина стояла неподвижно, сложив руки на груди. Ее лицо ничего не выражало, но глаза…
— Возвращайся! — тихо сказала она. — Мы будем ждать!
Я кивнул, развернулся и пошел к ступеням, где уже собирались другие командиры. Нас было двенадцать — по числу команд. Разных, непохожих, но объединенных одним — мы не только выжили в первые дни Игр, но и стали двухрунниками.
Воевода повел нас внутрь башни. Мы поднялись по широкой лестнице и оказались в просторном трапезном зале. Пахло пылью, человеческой кровью и Тварями. Запах был сильный — сладковатый, с нотками гнили. Не спутать ни с чем.
Большую часть зала занимали клетки. Двенадцать одинаковых цилиндрических конструкций из прутьев толщиной в палец и диаметром около пяти метров. В каждой клетке сидела Тварь. Все они были совершенно разные, но чувство омерзения вызывали одинаковое.
Твари не двигались и были похожи на чучела, созданные безумным художником-таксидермистом. Казалось, что они спали. Или находились в оцепенении.
Воевода остановился в центре зала и развернулся к нам лицом.
— Командиры, — его голос отражался от каменных сводов, — пришло время доказать, что вы достойны вести за собой людей. Что можете принимать тяжелые решения. Что готовы рисковать собой ради своей команды. Что не боитесь смерти.
Он оглядел нас и в задумчивости провел пальцами по шраму на лице.
— Каждому из вас предстоит войти в клетку с Тварью, — продолжил он. — Сразиться с ней. Один на один. Без поддержки. Без помощи. Без страховки. Если кто-то из вас погибнет, его место займет заместитель. Если заместителя постигнет такая же участь, команда будет расформирована, а кадеты распределены по прочим командам. Помните об этом! Удачи, арии!
Я украдкой взглянул на парней. Кто-то выглядел испуганным, кто-то — решительным, а кто-то — равнодушным. Но все понимали — отказаться невозможно. Не сейчас. Не на Играх Ариев.
— Твоя, — хмуро сказал Гдовский, появившись рядом с одной из клеток.
В ней меня ждала Тварь, очень похожая на гигантского богомола. С той лишь разницей, что она была красноглаза и иссиня-черна.
А еще у нее был как минимум четвертый или пятый ранг, я это чувствовал. Тварь была не просто опасной — она была смертоносной. И мне предстояло оказаться с ней в одной клетке.
Я с трудом сглотнул. Сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла и не давала поддаться панике. Медленно подошел к указанной мне клетке, и наставник поднял узкий сегмент решетки. Я шагнул внутрь. Решетка за моей спиной опустилась с оглушающим лязгом.
Тварь подняла голову, и ее глаза вспыхнули ярким алым светом.

----------

Глава 2 Бой в клетке

Глава 2 Бой в клетке
Клетка захлопнулась за моей спиной с оглушительным лязгом, отрезав путь к отступлению. Звук металла, ударившегося о металл, эхом отразился от каменных стен зала и завибрировал в груди.
Пространство внутри клетки казалось тесным, будто решетка сжималась, неумолимо приближая меня к чудовищу. Свет факелов причудливо играл на глянцевом, иссиня-черном панцире Твари, отчего она казалась рукотворным механизмом.
Тварь была высокой — примерно с меня ростом и напоминала гигантское насекомое. Вытянутое и тонкое, хрупкое на вид туловище, покрытое панцирем с фиолетовым отливом. Две пары передних конечностей с острыми, как бритва краями сложены в молитвенном жесте — явно ее главное оружие. Несоразмерно длинные и мощные ноги, созданные для молниеносных прыжков и стремительных рывков. И голова — небольшая, треугольная, сидящая на тонкой, изогнутой шее.
Алые фасеточные глаза внимательно наблюдали за мной, а пара зазубренных жвал непрерывно двигались, словно Тварь уже предвкушала трапезу.
Богомол. Тварь напоминала гигантского инопланетного богомола, только лишенного той хрупкости и изящности, которые есть в земных насекомых. Она была воплощением чужеродности, неправильности и противоестественности.
Я чувствовал ее ранг — пятый, возможно даже выше. Никогда раньше я не сталкивался с такой мощной Рунной Силой, исходящей от Твари. Она обволакивала существо тонким, едва заметным неоновым маревом, похожим на то, которое окружало Рунных воинов во время активации Рун.
Мы застыли друг напротив друга, разделенные несколькими метрами пространства клетки. Я медленно поднял меч и активировал Руны на запястье. Феху и Уруз привычно отозвались теплым золотистым сиянием, растекающимся по венам и наполняющим каждую клетку тела.
Тварь должна была немедленно прыгнуть, атаковать, но вместо этого она склонила голову набок, точно так же, как иногда делают люди, когда внимательно рассматривают собеседника, находящегося перед ними.
Жвала щелкнули несколько раз, и мне показалось, что в этих движениях есть какой-то ритм, какая-то закономерность. Будто она что-то пыталась мне сказать.
Абсурд. Чистый абсурд. Твари не разговаривают. Они убивают.
Я сделал шаг вперед, и Тварь отреагировала — выпрямилась и расправила передние конечности, готовясь к атаке. В ее позе читались настороженность и угроза. Она оценивала меня так же, как я оценивал ее.
— Давай, — прошептал я, крепче сжимая рукоять меча.
И Тварь прыгнула.
Мир словно замедлился. Я видел, как массивное тело отрывается от каменного пола, как раздвигаются суставчатые лапы, как раскрываются жвала, как вспыхивают алым светом фасеточные глаза. Все это заняло считанные мгновения, но в моем восприятии растянулось, словно кадры замедленной съемки.
Две руны на моем запястье полыхнули таким ярким светом, что, казалось, прожгут запястье насквозь. Феху и Уруз влили в меня свою силу, наполнили каждую мышцу, каждый нерв, каждую клетку. Сердце, секунду назад неровно колотившееся от страха, теперь билось размеренно, четко отстукивая ритм.
Я ушел с линии атаки перекатом, ощущая, как камни врезаются в плечо и спину. Острые края передней лапы Твари рассекли воздух над моей головой с тихим, зловещим свистом, а зазубренная нога уперлась в пол в считанных сантиметрах от лица.
Вскочив на ноги одним плавным движением, я развернулся и рубанул мечом, целясь в тонкую шею чудовища. Тварь извернулась с такой невероятной грацией, что на мгновение я залюбовался этим движением — текучим, змеиным, невозможным для существа с жестким панцирем. Горящее золотом лезвие меча ударило по гладкой броне туловища, не оставив даже царапины.
В ответ Тварь молниеносно выбросила вперед одну из передних конечностей. Я едва успел выставить меч, блокируя удар. Сталь встретилась с хитином, и от точки соприкосновения брызнул сноп искр, как от удара кремня о кресало. Звук был оглушительным — звонкий, металлический лязг, эхом отразившийся от стен зала.
Сила удара заставила меня отступить на шаг. Запястье пронзила острая боль — даже с двумя Рунами блокировать его было непросто. Тварь атаковала снова, не давая мне опомниться, нанося удар за ударом с такой скоростью, что движения передних лап размылись и потеряли четкость.
Я уходил от ее атак, блокировал, парировал, но постоянно оставался в глухой защите. Тело двигалось само, повинуясь какому-то древнему, инстинктивному знанию, вложенному в меня Рунами. Я чувствовал, как пот стекает по спине, как горят напряженные мышцы, как саднят неглубокие раны.
Во рту появился металлический привкус крови — я прикусил губу, когда уходил от очередного выпада. В ноздри бил уже знакомый запах Твари и какой-то странной, маслянистой жидкости, сочащейся из ее сочленений. В ушах гулко отдавался шум собственного дыхания. Вкупе с огромной дозой адреналина все это сливалось в единый поток ощущений, неповторимых и острых.
Тварь не боялась моего клинка, она пыталась достать меня всеми возможными способами, и если бы не ограниченное пространство клетки, уже давно бы это сделала.
С каждой секундой боя я все отчетливее понимал, что проигрываю. Мои удары, даже усиленные Рунами, лишь отбивали выпады Твари, не нанося ей видимого вреда. Ее же атаки становились все точнее, все опаснее. Она изучала меня, приноравливалась к моей тактике и находила слабые места. Мне даже казалось, что Тварь играет со мной, намеренно затягивая со смертельным ударом.
Улучив момент, я попытался использовать вновь обретенные способности — способность к пространственному перемещению. Мир вокруг смазался, как размытая акварель, желудок сжался в тугой комок, и я оказался за спиной Твари. На долю секунды я поверил, что это сработало, что я застал ее врасплох, но Тварь развернулась с невероятной скоростью, словно ожидала именно такого маневра.
Ее передняя лапа метнулась вперед и вонзилась в мое левое плечо. Я почувствовал, как острый хитиновый рубец рассекает кожу, мышцы и почти достает до кости. Боль опалила огнем, но страшнее боли была паника, затопившая сознание.
Тварь видела меня. Видела мои перемещения. Или чувствовала. Словно для нее не было никакой разницы, где я нахожусь — она отслеживала меня каким-то иным чувством, неизвестным человеку.
Горячая кровь текла по руке, пропитывая рукав рубашки. Я отскочил назад, пытаясь выиграть время, но Тварь преследовала меня, не давая передышки. Ее движения были четкими, выверенными, без суеты и промахов. Она не тратила энергию зря, словно знала, что в конечном счете, измотанный, я сделаю ошибку.
И я почти сделал ее. Пятясь от очередной атаки, я почувствовал спиной решетку клетки. Холодный металл надавил между лопаток, и меня накрыло чувство безысходности. Я был загнан в угол. Загнан, как крыса в тупике подворотни.
Тварь словно почувствовала мое отчаяние. Она замерла в двух шагах от меня, пошевелила жвалами и наклонила голову, уставившись на меня огромными алыми глазами. В этом жесте было что-то человеческое, и потому пугающее. Я уловил смутное ощущение сродни принятому телепатическому сигналу: она не просто хотела меня убить, она хотела меня понять.
В соседней клетке раздался предсмертный крик — один из командиров проиграл свой бой. Этот вопль, полный боли и ужаса, развеял туман в моей голове, встряхнул и вернул к реальности.
Я не мог победить Тварь в честном бою. Но кто сказал, что бой должен быть честным?
Сделав глубокий вдох, я оттолкнулся от решетки и шагнул навстречу Твари. Не отпрыгивая, не уклоняясь — я шел прямо на нее, словно предлагая себя убить. Меч я опустил, демонстрируя, что сдаюсь.
Алые фасеточные глаза вспыхнули ярче, и жвала снова защелкали в рваном ритме. А затем она замерла, словно не могла поверить в то, что видит. Эта пауза длилась всего секунду, но я отчетливо понял: Тварь умела удивляться. Значит, она, действительно, мыслила, рассуждала и оценивала.
В следующий миг ее инстинкты взяли верх над разумом. Тварь атаковала — стремительным, молниеносным движением. Ее передние конечности схватили меня и сжали грудь словно гидравлические тиски.
Боль была невыносимой. Острые шипы на внутренней поверхности ее лап впились в плоть, разрывая мышцы и ломая кости. Я чувствовал, как трещат ребра, как лопается кожа, как внутренние органы смещаются под чудовищным давлением. В глазах потемнело, во рту появился железистый привкус крови — я прикусил язык, чтобы не закричать.
Тварь подняла меня, как ребенок — куклу, и поднесла к глазам. Ее жвала двигались с невероятной скоростью, словно она уже предвкушала трапезу. Я видел эту пасть во всех деталях — ряды острых, как иглы, зубов, черное небо и тонкий, дергающийся язык.
Отвратительный запах разложения и гнили, не похожий ни на какой земной, заполнил мои легкие. По телу пробежала дрожь, но не от боли или страха, а от странного, почти мистического ощущения: я смотрел в лицо иному, чуждому, непостижимому. И оно смотрело на меня.
В момент, когда Тварь разомкнула челюсти шире, готовясь откусить мне голову, я собрал последние силы и вонзил меч ей в пасть, целясь вверх, в то место, где, по моим расчетам, должен был находиться мозг.
Засиявшее чистым золотом лезвие вошло в плоть, как в масло. Сквозь чудовищную боль я почувствовал, как клинок пробивает какую-то преграду, как перерезает связки и сосуды, как пронзает верхнюю часть черепа, выходя через одну из глазниц.
Тварь дернулась всем телом, замерла, а затем издала странный звук — не рев или визг, а какой-то странный, вибрирующий вой, от которого волосы встали дыбом. В этом звуке мне почудилось не только страдание, но и удивление или досада. Как будто в момент смерти она что-то поняла обо мне, о себе, и о вековом противостоянии, что связывало наши виды.
Хватка ее конечностей ослабла, но я продолжал удерживать рукоять меча даже тогда, когда силы покинули меня окончательно. Маслянистая, темно-красная кровь хлынула из раны, заливая лицо и грудь. Она была горячей, почти обжигающей, и пахла не так, как кровь Тварей, которых я убивал в лесу.
Гипертрофированный богомол затрясся в агонии, его огромные задние конечности разъехались, и он рухнул на пол, увлекая меня за собой. Последнее, что я услышал перед тем, как потерять сознание, был хруст моих собственных костей, ломающихся под весом Твари. А затем пришла темнота, милосердная и глубокая, как холодный, бездонный омут.
Сначала пришла боль — всепоглощающая, пронизывающая каждую клетку тела. Но не обычная, а странная, почти экстатическая, как будто меня разбирали на атомы и собирали заново. Постепенно она трансформировалась в жжение, раздражающий зуд, затем в тепло и, наконец, в волну неожиданного, ни с чем не сравнимого наслаждения.
Я открыл глаза и увидел собственное тело, окутанное золотистым сиянием. По коже струились руны, древние символы, которые, казалось, были выжжены в самом моем естестве. Они переплетались, образуя сложные узоры, которые пульсировали в такт с моим сердцебиением.
Сломанные кости срастались с хрустом и жаром. Разорванные мышцы и сухожилия срастались вновь как живые нити. Раны затягивались, оставляя на коже лишь тонкие розовые шрамы, которые тут же исчезали. Я ощутил, как по левому запястью от кисти к локтю пробежала волна жидкого огня. Между двумя уже имеющимися Рунами появилась третья — похожая на стилизованную букву «Т» с опущенными вниз концами.
Турисаз. Руна бури и битвы, Руна Тора — бога-громовержца из мифов наших предков.
Я медленно поднялся, опираясь на меч, все еще торчащий из головы мертвой Твари. Потянул за рукоять, уперся ногой в голову и выдернул клинок с влажным, чавкающим звуком. Лезвие было покрыто темной, маслянистой кровью, которая, казалось, поглощала свет факелов.
Я стоял над поверженным чудовищем, ощущая странную смесь триумфа и грусти. Да, я победил. Да, я стал сильнее. Но цена была высока — я чувствовал, как что-то внутри меня изменилось безвозвратно. Словно с каждой новой Руной я терял частичку своей человечности, получая взамен нечто иное, более древнее, дикое и опасное. Опасное для меня самого.
Гдовский подбежал к клетке, открыл замок и сдвинул решетчатую дверь.
— Молодец! — сказал он, когда я вышел, и положил руку мне на плечо.
Его рука была горячей, но я почти не чувствовал ее тепла через усилившуюся броню кожи. С тремя Рунами я стал менее восприимчив к обычным ощущениям, но начал улавливать нечто иное — энергетические потоки, силовые линии и незримые нити, связывающие все живое.
А может, я просто сходил с ума. Эта мысль пронеслась в сознании и исчезла, не оставив следа. Даже если так — какая разница? В мире Игр безумие было нормой. Единственное, что имело значение — я выжил. И стал сильнее.
Я не мог заставить себя смотреть на продолжение кровавого представления в соседних клетках. И не хотел наблюдать за гибелью других командиров — пусть они и могли стать моими соперниками в будущем. И мне было глубоко наплевать на реакцию Гдовского, других наставников и воеводы.
Я молча пошел прочь от клетки. Изорванная в лохмотья рубашка пропиталась кровью — моей и поверженной Твари. Этот запах вызывал тошноту, и единственное, чего я хотел — поскорее от него избавиться.
Никто из наставников не остановил меня. Я появился на площади, и удивленные арии мигом смолкли, образовав живой коридор, по которому я прошел к выходу из Крепости.
Свят бросился ко мне, но остановился в паре метров, потрясенно разглядывая окровавленные лохмотья, в которые превратилась моя одежда. А затем подошел и порывисто обнял — молча, без единого слова. И так же молча отпустил, понимая, что мне нужно побыть одному.
Ирина сделала шаг, но остановилась, поймав мой взгляд. В ее глазах читалось любопытство, но и она сдержалась и промолчала. Она тонко чувствовала людей и умела распознавать моменты, когда слова были бесполезны или даже вредны.
Я дошел до лагеря, словно в тумане. Мир вокруг казался блеклым и ненастоящим, как дешевые декорации в плохом спектакле. Руны на запястье пульсировали в такт с ударами сердца, наполняя тело энергией. Мой организм снова перестраивался, приспосабливаясь к новому уровню Рунной Силы.
В душевой я сорвал с себя остатки одежды, бросил на пол меч и встал под холодные струи. Вода стекала на темно-серые камни, окрашивая их в черно-красный цвет — маслянистая кровь Твари смывалась плохо, словно не хотела оставлять меня, словно пыталась проникнуть под кожу, чтобы изменить навсегда.
Я поднес к глазам левое запястье. На нем мерцали три Руны. Обретая каждую, я что-то терял. Частичку своей человечности? Часть души? Память о том, кем я был до Игр? Цена обладания Силой Рун оказалась высока, и я платил ее сполна, но что останется от меня нынешнего, когда я достигну десятой Руны? Пятнадцатой? Или двадцатой?
Из под ледяной струи воды я вышел лишь когда окончательно замерз, и у меня зуб на зуб не попадал от холода. Комплект чистой одежды остался в палатке, но мне было наплевать — я взял меч, откинул полог и шагнул на улицу в чем мать родила.
Тверской и Вележская ждали меня у порога.
— Ты как? — спросил Свят, делая шаг навстречу.
— Жив, — коротко ответил я — говорить что-либо еще было выше моих сил.
— Прикройся хотя бы, — он улыбнулся и бросил мне чистую одежду.
Я натянул на себя рубашку, подпоясался и обул сандалии. Когда выпрямился, встретился взглядом с Ириной.
— Раздетый ты нравишься мне больше, — со смехом сказала она, подошла ближе и обняла. — Спасибо, что живой!
Ее прикосновения были приятными — горячими и возбуждающими. Напоминанием о том, что не все в этом мире состоит из крови и смерти. Есть и другие вещи, ради которых стоит жить.
— Как ты ее победил? — спросил Свят, сгорая от нетерпения.
— Дал ей себя смертельно ранить, — угрюмо ответил я. — Это была рискованная ставка. Ставка на получение третьей Руны. И она сработала…
Я поднял левую руку и продемонстрировал запястье друзьям. На нем мерцали золотистым светом — Феху, Уруз и Турисаз.
— Но как? — Свят округлил глаза от удивления. — Ты убил всего лишь одну Тварь? Одну?
— Пятого или шестого ранга, — тихо добавила Ирина, внимательно глядя на мое запястье. — Убийство Твари пятого ранга эквивалентно примерно пяти Тварям первого. Но этого недостаточно…
— Ты же расскажешь нам все? — спросил Свят.
Я не ответил. Слишком свежи были воспоминания, слишком сильна боль — не физическая, а какая-то иная, глубинная. Боль от осознания, что я необратимо меняюсь и становлюсь чем-то иным. Уже не человек, но еще не чудовище. Я застрял где-то посередине, в мире между.
— Вас за мной Гдовский послал? — спросил я, чтобы сменить тему.
— Да, и не стоит его злить, — ответила Вележская. — Пора возвращаться в Крепость — воевода будет держать речь и рассказывать, как будем жить дальше.
— Хорошо, — согласился я, и мы медленно пошли к крепостной стене.
Я чувствовал странное опустошение. Будто все эмоции, весь страх, вся ярость и боль выгорели во мне, оставив лишь пустую оболочку. Я знал, что это временно — так организм защищает психику от перегрузки. Но все равно было жутко чувствовать себя настолько выгоревшим.
— Испытание прошли десять командиров, — сказала Ирина, беря меня за руку. Ее пальцы переплелись с моими и крепко сжали ладонь. — Двое погибли. Их заместители сейчас бьются с Тварями.
Я кивнул, не зная, что сказать. События сегодняшнего вечера казались сюрреалистичными, словно кошмарный сон, из которого никак не получается вывалиться.
— Они… — я запнулся, подбирая слова. — Они похожи на нас. Твари.
Свят непонимающе уставился на меня.
— Похожи? Чем? Хитиновыми панцирями? Клешнями? Жвалами?
— Не внешне, — я покачал головой. — Внутренне. Тварь, с которой я сражался… Она изучала меня. Оценивала. Обдумывала стратегию и тактику боя. В ней было что-то… Почти человеческое…
Ирина и Свят переглянулись с тревогой.
— Ты получил сильный удар по голове, — мягко сказала Вележская, остановила меня, развернула к себе лицом и нежно коснулась моей щеки.
— Это не бред! — упрямо возразил я. — И не галлюцинация! Твари не просто животные! У некоторых из них есть разум!
— Возможно, — неохотно согласился Свят. — Но не стоит говорить об этом другим кадетам. Все решат, что у тебя крыша поехала.
Он был прав. После таких заявлений команда точно не станет вопринимать меня как командира. Но я видел то, что видел, и не мог об этом забыть. Я чувствовал, что это знание очень важное, что оно может изменить мое восприятие Тварей, но пока было лучше хранить его в тайне.
Я посмотрел на свои руки. Они выглядели чистыми, но мне казалось, что на них все еще осталась невидимая кровь — моя, Твари и двух ариев, которых я убил на арене. Я не чувствовал себя героем.
— Завтра начнутся соревнования между командами, — сказала Ирина, возвращая разговор в деловое русло. — Нам нужен план.
— План? — я поднял взгляд. — Какой план?
— План выживания, — терпеливо пояснила она. — Правила объявят завтра, но одно ясно уже сейчас — будет кровь. Много крови. И нам нужно сделать все, чтобы эта кровь была не нашей.
Я кивнул, соглашаясь. Игры, смертоносные и беспощадные, не давали времени на рефлексию и самокопание. Здесь можно было только действовать — или умереть.
— Мы должны сплотить команду, — продолжила Ирина. — Объединиться, несмотря ни на что. Да, многие погибнут. Возможно, большинство из нас. Но шансы на выживание у каждого будут выше, если мы будем держаться вместе.
— Многие кадеты это понимают, — добавил Свят. — После того, как ты вернулся с третьей Руной, они смотрят на тебя иначе. Как на лидера. А еще они тебя боятся!
Я усмехнулся — горько, без тени веселья. Я не чувствовал себя лидером. Только парнем, который по чистой случайности выжил там, где другие погибли. Которого судьба зачем-то хранила, хотя вокруг умирали люди гораздо более достойные.
— Это не случайность, — возразила Ирина, словно прочитав мои мысли. — Ты выжил, потому что сильнее других. Умнее. Решительнее. И готов рискнуть всем.
В ее голосе звучало странное сочетание холодной логики и почти религиозной веры. Она верила в меня — так, как не верил я сам.
— Что ж, — сказал я, — лидером стать придется. Но боюсь, что Гдовский на моем фоне покажется всем добрым дедушкой, нежно заботящимся о своих внуках…

----------

Глава 3 Первая ошибка

Глава 3 Первая ошибка
Прохладный ветерок раздувал огненные языки факелов, и они отбрасывали причудливые тени на каменные стены Крепости. Мы, двенадцать избранных командиров, победивших в схватках с Тварями, выстроились перед кадетами. Точнее, десять избранных и два запасных, получивших повышение после того, как их предшественники нашли свою смерть в клетках с Тварями.
От каждого, кроме меня, исходил тяжелый, приторно-сладкий запах крови созданий из иного мира. Запах настолько интенсивный, что мои Руны реагировали на него и пылали золотом, а не мерцали в такт ударам сердца. Непроизвольно я опустил взгляд на левое запястье. Теперь на нем светились три древних магических символа — Феху, Уруз и Турисаз.
Феху — богатство и власть над материей. Уруз — неукротимая животная мощь. Турисаз — защита и разрушение преград. Они горели как три раскаленных клейма, и постепенно меняли не только тело, но и душу. Я хотел бы погрузиться в себя и ощутить произошедшие со мной изменения, но был вынужден сосредоточиться на происходящем вокруг.
Воевода Игорь Ладожский стоял к нам спиной и лицом к кадетам, величественный, как древнее божество. В отличие от наставников, которые избегали показной роскоши, воевода облачился в парадные воинские доспехи. Черненую сталь украшали золотые вставки тонкой работы. Они вились по темной поверхности причудливыми узорами и светились в свете факелов, как линии на коже, проступающие при получении очередной Руны.
Седые волосы воеводы, стянутые в тугой хвост, обрамляли аскетичное лицо и придавали ему сходство с ликом древнего воина из полузабытых легенд о первых днях, когда Твари только начали просачиваться в наш мир. Длинный шрам, пересекавший левую щеку от глаза до подбородка, казался живым в колеблющемся пламени факелов — память о недавней схватке с Тварью высокого ранга, которую он сумел одолеть в одиночку.
Но не внешность делала воеводу центром внимания, хотя она и впечатляла. От него веяло Силой и Властью, как веет жаром от раскаленного до бела металла. Я ощущал это физически — давление его воли, тяжелое, как воздух перед грозой.
— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над площадью, вызвав вибрацию наших тел. — Сегодня завершается вводный период и начинается настоящая подготовка!
Он сделал паузу. В наступившей тишине были слышны лишь потрескивание пламени в факелах и тяжелое дыхание нескольких сотен юношей и девушек, замерших в ожидании.
— Вы начали свой путь всего несколько дней назад, и половина из тех, кто ступил на берег Ладоги, уже нашла свою смерть! — в голосе воеводы не было ни сожаления, ни упрека, только констатация факта. — Это естественный отбор, как и задумывали создатели Игр. Слабые уходят, а сильные остаются. Но сила — это не только крепость мышц, твердость кожи и количество Рун на ваших руках. Сила — это прежде всего дух воина, который не сломается ни перед какими испытаниями!
Он медленно обвел взглядом заполненную кадетами площадь. Так, должно быть, смотрит на свое стадо пастух, решая, какую часть отправить на убой, а какую оставить для приплода.
— Вы доказали, что способны выживать и убивать, — продолжил воевода, и его голос, казалось, проникал прямо в мозг, минуя уши. — Хорошее начало, но этого недостаточно! Истинный воин Империи должен быть не просто умелым убийцей — дурное дело не хитрое. Он должен стать воплощением Рунной Силы, разумным оружием против древнего врага. Только такие, как вы, стоят между человечеством и полным уничтожением. Только вы — наследники древней крови — способны защитить наш мир от полного захвата Тварями.
В его словах была странная смесь возвышенной патетики и пугающей правды. Да, Твари существовали. Да, они представляли смертельную угрозу. Но то, как мы этому противостояли…
— Избранные вами командиры, продемонстрировали исключительное мужество! — воевода повысил голос, и с каждым следующим словом неоновое свечение вокруг его фигуры усиливалось, создавая впечатление, будто он говорит, объятый голубым пламенем. — Бой с Тварью один на один, лицом к лицу — испытание не только тела, но и духа. Никто не знал, с чем столкнется в клетке, никто не был готов к тому, что увидит и почувствует. И один из вас доказал, что превосходит всех остальных! Княжич Олег Псковский первым среди вас обрел третью руну — Турисаз, древний символ силы и разрушения! Выйди вперед, Рунник, и прими признание равных!
Я сделал шаг и склонил голову в ритуальном поклоне. Внешне — само почтение и смирение, внутри — сплав противоречивых чувств. Гордость за достижение, презрение к церемониалу, страх перед будущим, в котором предстояло убивать и дальше. И главное — удушающее напряжение от сотен взглядов: завистливых, восхищенных, враждебных, оценивающих. Каждый из них оставлял на мне невидимый, но ощутимый ожог, словно клеймил, определяя мое место в личной иерархии союзников и соперников.
Но никто не увидел моих истинных чувств. Лицо оставалось бесстрастным, как каменная маска. Игры Ариев — хорошая школа жизни, под броней нужно прятать не только тело, но и эмоции.
— Три Руны в столь короткий срок — редкое достижение, — воевода подошел ближе, и я почувствовал давящую мощь его Рунной Силы. — Используй его мудро, княжич. Сила приходит только с ответственностью. И помни — с каждой новой Руной ты становишься ближе к своей истинной природе.
Последняя фраза заставила меня вздрогнуть. В памяти всплыли слова Полоцкого: «Ты уже такой, как я, просто еще не осознал этого!».
Воевода продолжал свою речь, обращаясь уже ко всем собравшимся. Он говорил об уроках твареведения и рунной магии, о командных испытаниях, о великой борьбе против беспощадного врага — Тварей. Каждый его жест был выверен, каждое слово звучало как часть древнего ритуала, призванного вдохновить на великие свершения. Вот только я вдохновения не чувствовал.
— Завтра начнется новый этап вашего обучения, — голос воеводы эхом разносился по двору Крепости. — Вы начнете изучать Тварей — их природу, их силу, их слабости. Вы научитесь распознавать их ранги, предугадывать их действия, находить их уязвимые места. Вы окунетесь в древние тексты, повествующие о первых Прорывах и о том, как наши предки отбросили Тварей от наших границ.
Он сделал драматическую паузу и обвел притихших ариев долгим, тяжелым взглядом.
— Вы будете изучать рунную магию под руководством лучших мастеров Империи. Не те жалкие крохи, которые вам скармливали в ваших родовых гнездах, а настоящее, глубинное знание. Вы познаете, как управлять Рунами, как направлять их энергию, как использовать их не только в качестве источника физической силы, но и инструмента для управления реальностью.
Слова проплывали мимо моего сознания, пока я считал удары сердца. Один. Два. Три. Размеренные, как шаги часового на крепостной стене. Никакого волнения. Только ледяная решимость и сосредоточенность. Я больше не испуганный мальчишка с берега Ладоги. Смерть и боль перековали меня. Моя собственная и чужая. Я стал оружием — несовершенным, еще не до конца отточенным, но уже смертоносным.
— Вас ждут командные испытания, — продолжал воевода. — Не просто бои один на один, как было до сих пор, а сложные тактические задачи, требующие взаимодействия, взаимопонимания и совместной работы. Вы будете сражаться не только против Тварей, но и друг против друга — команда против команды, стратегия против стратегии, воля против воли.
Он широко развел руки, словно обнимая всех собравшихся.
— И все это — лишь подготовка к истинному испытанию, которое ждет вас на втором этапе Игр. Когда ворота Крепостей откроются, и вы останетесь один на один с Тварями и друг с другом. Когда рядом не будет наставников, чтобы сдерживать ваши юношеские порывы, и рунного поля, чтобы ограждать от опасностей ночи. Когда выжить смогут только самые сильные, самые умные, самый безжалостные!
Я уловил в словах воеводы странное предвкушение, почти восторг — словно он с нетерпением ждал, когда мы начнем истреблять друг друга. И это было самым пугающим и отвратительным моментом во всей его речи.
— А сегодня — празднуйте! — Ладожский резко сменил тон на дружелюбный и располагающий. — Братчина ждет вас! Пиво и щедрый стол — достойное завершение этого дня! Даже рунным воинам нужен отдых. Завтра вас ждут новые испытания, новые уроки и, возможно, новые жертвы. Но сегодня вы заслужили передышку. Идите же и веселитесь! Живите, пока вы живы!
Дорога от Крепости до лагеря была недолгой. Факелы, расставленные вдоль пути, давали достаточно света для безопасного передвижения, но создавали вокруг себя причудливые островки красно-оранжевого света, за пределами которых тьма казалась еще гуще и непрогляднее.
Крепость за нашими спинами казалась живым существом — древним, сумрачным, настороженным. Ее стены, выложенные из серого камня, впитавшего кровь многих поколений ариев, хранили память о тысячах таких же, как мы, юношей и девушек, прошедших через Игры.
Большая их часть сгинула, превратившись в обугленные кости в погребальных кострах. Меньшая вернулось домой с Рунами на запястье, изменившими их навсегда. И лишь единицы стали элитными воинами, преодолевшими пятнадцатый ранг — главными хранителями Российской Империи, защищающими ее от Тварей.
В лагере нас ждал настоящий сюрприз. Общая палатка преобразилась. Неутомимые безруни снова превратили ее в зал для пиршеств из древних саг: зажгли подвешенные к потолочной балке масляные лампы, заливающие пространство мягким, теплым светом, и накрыли столы.
Воздух был пропитан ароматами, от которых рот наполнялся слюной. Длинный стол ломился от яств — запеченная дичь с золотистой корочкой, копчености всех видов, паштеты в глиняных горшочках, свежие овощи, зелень. Настоящий пир, достойный дворца апостольных князей, а не походного лагеря кадетов на Играх Ариев.
— Не стойте как истуканы! — рявкнул Гдовский, подталкивая нас внутрь. — Дармовая еда сама себя не сожрет!
Его грубоватый юмор разрядил обстановку, и кадеты начали рассаживаться группами вокруг столов. Я отметил, что распределение уже не было таким строгим, как в первые дни, когда все держались исключительно рядом со своими земляками. Теперь границы размылись, перемешались. Вместе сидели лишь явные союзники, а враги — подчеркнуто отдельно.
— Присаживайся, командир, — раздался низкий голос за моей спиной. — После боя с Тварью тебе нужно восстановить силы и отдохнуть. Такие схватки выматывают не только тело, но и дух.
В голосе наставника, обычно насмешливом и ехидном, я уловил искренние нотки отеческой заботы, но не позволил себе обмануться. На Играх Ариев любое проявление слабости или доверия могло стоить жизни.
Я занял свое место и наполнил глиняную кружку из ближайшего кувшина. Напиток оказался холодным, с легкой горчинкой и насыщенным ароматом меда и хмеля. Он приятно освежал и странным образом помогал смыть внутренний осадок от пережитого за день.
Хотелось просто выключиться на несколько часов и погрузиться в простые плотские радости. Забыть о завтрашних испытаниях, о возможной смерти, о том, что каждый новый день может стать последним.
Руны на запястье ровно пульсировали в такт с ударами сердца, будто упрекая меня за эти мысли. Напоминали, кто я и зачем здесь нахожусь. Машина для убийств. Инструмент выживания. Воплощение мести.
Вокруг меня шумно рассаживались кадеты — переговаривались, смеялись, тянулись к блюдам с едой. Смех звучал натянуто, нервно, словно они сами не верили в свою беззаботность, но все-таки это был смех живых людей, не сломленных, не сдавшихся. Тех, кто пережил еще один день на Играх.
Мы не были единым целым, не были настоящей командой — это особенно ясно демонстрировало отсутствие искренних поздравлений в мой адрес. Ни один из кадетов нашей команды не подошел ко мне, чтобы пожать руку, хлопнуть по плечу, поднять кружку с пивом за мое здоровье или новообретенную Руну. Каждый был сам за себя, и только за себя.
Слева и справа от меня привычно устроились Тверской и Вележская. Они молчали, чувствуя мое настроение, и не лезли с расспросами или поздравлениями. Это стало нашей традицией — держаться вместе, быть единой триадой среди разрозненной массы кадетов. Крохотный островок если не дружбы, то хотя бы взаимопонимания в море всеобщего недоверия.
Гдовский встал из-за стола и обвел нас хмурым, оценивающим взглядом. Разговоры мгновенно стихли, будто по команде. Какими бы расслабленными ни чувствовали себя кадеты, они помнили, кто здесь обладает реальной властью.
— Арии! — голос наставника прозвучал неожиданно громко. — Выборы командира были не просто формальностью. Вы сдали первый серьезный тест. На взрослость. На социальную зрелость. На умение оценивать не только физические качества, но и лидерские. И вы его позорно провалили!
Улыбки исчезли с лиц, последние шепотки стихли. Повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов да приглушенными голосами, доносящимися из соседних секторов, где праздновали другие команды.
— Вы провалили этот тест! — повторил Гдовский, повышая голос до командного рыка. — Провалили не потому, что выдвинули недостойных кандидатов! Не потому, что из них двоих выбрали не того! А потому, что голосовали, даже не задумываясь, как будете жить под началом будущего победителя! Почему командовать должен именно он! Чем он лучше или хуже других! Вы голосовали так, будто за вас все будут решать другие: командиры, воеводы или Твари!
Его слова, резкие и обидные, вонзались, как стрелы, заставляя многих потупиться, а некоторых — вспыхнуть от возмущения. Но никто не осмелился возразить. В глубине души каждый осознавал, что наставник прав. Голосование было фарсом, данью традиции, а не осознанным выбором.
— Делайте выводы, арии! — продолжил Гдовский после выверенной паузы. — Последствия своего выбора вы испытаете на собственной шкуре! Вы вспомите мои слова, когда начнутся командные испытания, и ваша жизнь будет зависеть от действий командира. От того, насколько умело он распорядится имеющимися ресурсами, насколько точно просчитает ситуацию, насколько верно расставит приоритеты!
Он взял пузатый глиняный кувшин, наполнил свою кружку до краев и поднял ее над головой.
— Скажу пару слов об испытании, выпавшем на долю командиров, — голос Гдовского неожиданно стал тише, зазвучал мягко и доверительно. — Это было испытание на храбрость. Психологически крайне сложно войти в клетку к Твари, глядя ей в глаза, зная, на что она способна. Еще сложнее — позволить ей смертельно себя ранить, намеренно подставиться под удар, чтобы затем прикончить ее и взять следующую Руну.
Он сделал глоток из кружки и медленно обвел взглядом притихших кадетов.
— Запомните на будущее! Нельзя предсказать точно — достаточно ли будет рунной силы убитого ария или Твари для взятия очередной Руны! Всегда есть риск. Всегда есть неопределенность. Вы можете убить десяток слабых Тварей и не получить даже намека на новую Руну. А можете одним удачным ударом сразить Тварь высокого ранга — и третья, а то и четвертая Руна расцветет на вашем запястье.
Краем глаза я заметил, как вздрогнул Свят. Он-то видел, в каком состоянии я вернулся из клетки — окровавленный, с разорванной одеждой, едва способный стоять на ногах. Он знал, какой ценой мне досталась Турисаз. И помнил, через какую боль прошел сам, чтобы получить свою Уруз.
— Все, хватит официоза! — Гдовский сделал широкий приглашающий жест. — Приступим к ужину! Ешьте, пейте и отдыхайте. Завтра вам понадобятся все ваши силы.
Братчина так и не стала тем, чем должна была быть по замыслу. Мы не обменивались тостами и шутками, не рассказывали историй из жизни до Игр, не пели песен, как это было принято у наших предков. Мы просто ели — жадно, сосредоточенно, почти благоговейно, словно не были уверены, что этот ужин не последний.
Периодически я бросал взгляды на Ростовского, который расположился в дальнем конце стола, окруженный своими сторонниками. Он держался так, будто ничего не произошло, будто поражение на выборах ничуть его не задело. Громко смеялся, пил, рассказывал что-то, активно жестикулируя. Но его глаза, холодные и настороженные, выдавали истинные чувства. Они то и дело обращались в мою сторону, и в них читалась затаенная, но от того не менее опасная злоба.
Я отметил, как хорошо он держит лицо. Как умело скрывает свои истинные эмоции под маской беззаботного веселья. Это был опасный противник — хитрый, расчетливый, умеющий ждать своего часа. И он наверняка не забудет сегодняшнего поражения. Не простит мне победы. И будет ждать случая, чтобы вонзить меч в спину.
Юрий Ростовский — прагматичный и целеустремленный человек. Именно по этой причине он может стать ценным союзником. Если правильно разыграть карты, если предложить ему то, от чего он не сможет отказаться.
— Пойдем прогуляемся, — предложила Вележская, улучив момент, когда Свят убежал отлить.
Снаружи дышалось легче. Воздух, пропитанный ароматами хвои, влажной земли и прелой листвы, наполнял легкие свежестью. Над головой раскинулось звездное небо — ясное, глубокое, с мириадами ярких звезд, каких не увидишь в городе.
Я задрал голову, но Вележская не позволила мне любоваться звездами. Она настойчиво взяла меня за руку и потащила в лес. Я не сопротивлялся и даже хотел этого — намерения девушки были прозрачны и возбуждающе прекрасны.
— Я не знаю, будем ли мы живы завтра, и потому хочу чувствовать себя живой сегодня, — уверенно произнесла Ирина, прижав меня к стволу огромной сосны, когда мы оказались в лесу.
Ее глаза блестели в свете звезд, дыхание участилось. Обхватив ладонями мое лицо, она прильнула к губам — страстно, требовательно, настойчиво. Я ответил на поцелуй, чувствуя, как внутри разгорается пламя желания. Она прижалась ко мне всем телом, вставив бедро между ногами. Сознание затуманилось, а реальность сузилась до ощущения ее влажных губ и горячих рук.
Мы сбросили рубашки почти одновременно. В призрачном лунном свете ее кожа казалась фарфорово-белой, а изгибы тела — совершенными. Она была прекрасна — как смертоносный хищник, как занесенный над головой меч, как Руна, пульсирующая на запястье противника.
Я целовал ее шею, ключицы, спускался ниже, к упругим грудям. Ирина тихо постанывала, запрокинув голову, и впиваясь пальцами в мои плечи. Она опустилась на колени, ее руки скользнули к поясу моих штанов, развязали шнуровку, нырнули внутрь, и я застонал. Закрыл глаза и погрузился в экстаз, ритмично двигаясь навстречу девчонке.
И вдруг тут что-то изменилось. Словно в голове щелкнул переключатель. Новая Руна — Турисаз, символ бури, разрушения и защиты — вспыхнула на запястье, мгновенно изменив мое восприятие. Я начал чувствовать Ирину иначе — не только ее возбуждение, но и истинные намерения. Так же отчетливо, как я чувствовал Тварей в лесу.
Озарение ударило под дых, словно кулак Рунника: я ей безразличен. Совершенно. Вележская сделала ставку на перспективного самца. Древнейшая женская тактика, старая как само человечество — выбрать сильнейшего для получения защиты и продолжения рода. Не симпатия, не чувство, даже не похоть — холодный расчет, умело замаскированный под неуемную страсть.
И мое желание погасло. Мгновенно. Как будто его и не было. Пришло четкое понимание, что доверять Вележской нельзя. Если завтра верх возьмет Ростовский или кто-то еще, она с легкостью отставит меня в сторону и заменит фаворита на более перспективного.
Я взял Ирину за руки, прервав откровенные ласки, и поднял с колен. Она смотрела на меня удивленно и настороженно. Признаваться девчонке, что раскусил ее, было бы слишком недальновидно. Пришлось пойти на хитрость и высказать мысли, которые меня волновали, но не были истинной причиной моего решения.
— Я не могу, — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Я уже потерял слишком многих! Не хочу ни с кем сближаться! Не здесь, не на Играх! Не переживу, если потеряю еще и тебя…
Вележская прищурилась, внимательно посмотрела мне в глаза и раскусила мою ложь так же легко, как я — ее.
— Ты первый, кто мне отказал! — с яростю выпалила она и отстранилась. — Так отказал! Ты совершил ошибку, Олег! Большую ошибку!
Она наклонилась, рывком подняла с земли свою одежду и быстрым шагом пошла прочь. Мое сердце колотилось как бешеное — от притока адреналина и неспадающего возбуждения. Я смотрел на ее соблазнительную фигуру и проклинал себя последними словами. Идеалист удов…
— Ты об этом пожалеешь! — спокойно бросила Вележская, обернувшись, а затем растворилась в темноте.

----------

Глава 4 В шкуре командира

Глава 4 В шкуре командира
Погода на Ладоге испортилась, дул прохладный ветер, несущий запах хвои и дыма погребальных костров. Облака низко нависали над Крепостью, обещая скорый дождь. В их серой массе то и дело мелькали просветы, сквозь которые пробивались лучи солнца, опадая на землю размытыми золотистыми пятнами.
Я стоял на плацу рядом с наставником Гдовским, подняв взгляд к серому небу. На неровный строй кадетов, в котором я сам стоял еще вчера, мне смотреть не хотелось. Немытые головы, незаплетенные косы, кое-как застегнутая одежда, сутулые спины.
Не строй чистокровных ариев, а сброд безруней! Мне предстояло командовать этим сбродом, превратить их в подобие боевой единицы. И то, что я видел, вызывало лишь омерзение.
— С сегодняшнего дня, — голос Гдовского звучал размеренно и жестко, словно удары молота по наковальне, — начинаются обещанные командные состязания. Рейтинговая система проста: каждый кадет по результатам прошедшего дня получает индивидуальную оценку — от нуля до десяти. Команда получает средний балл. По итогам недели самые слабые кадеты из каждой команды бьются на арене. За право на жизнь.
По рядам пробежал шепоток, быстро стихший под тяжелым взглядом наставника. Страх — великий мотиватор, и наставник умел им пользоваться мастерски.
— Ваш командир в представлениях не нуждается, — Гдовский кивнул в мою сторону, и все взгляды обратились на меня. — С сегодняшнего дня он — моя правая рука, и вы должны исполнять его приказы с тем же рвением, с которым исполняете мои!
— И какие у него права? — задал вопрос княжич Белозерский, огромный детина с постоянно кривящимся в ухмылке ртом и маленькими, глубоко посаженными глазками.
— Царь и бог для вас я, — Гдовский улыбнулся, демонстрируя идеально ровные белые зубы, словно оскал хищника перед прыжком, — а Псковский — моя длань! Олег — ваш командир, кадет, и вправе требовать от вас всего, что не противоречит правилам и моим приказам!
Наставник повернулся ко мне.
— Кадет Псковский, принимай командование! — Гдовский усмехнулся. — Сегодня вы бежите без меня — буду ждать вас на поляне!
И наставник растворился в воздухе.
Я оглядел строй кадетов, шумящих теперь, словно торговки в базарный день. Разговаривали все сразу, не слушая друг друга, будто нарочно создавая хаос и вызывая раздражение.
Мое восприятие изменилось или раньше я не замечал этого, сам находясь внутри строя, как рыба не замечает воды, в которой плавает?
Мне нужно было завоевать их уважение. А сделать это я мог, лишь посеяв страх в душах. Сразу, с первого дня. С первого приказа. Показать силу и уверенность, стать тем, за кем они пойдут — если не по доброй воле, то из страха.
— Тишина! — рявкнул я, активировав Руны.
Золотистое свечение охватило мое запястья, и я почувствовал, как по телу разливается сила, как упругие волны энергии расходятся от меня во все стороны. Но шум не стих — демонстрация неподчинения была явной и вызывающей. Я понимал, что это проверка, попытка нащупать границы моей власти и моего терпения. И я не собирался ее проваливать.
— Представляться мне не нужно, — начал я, когда стало относительно тихо, — поэтому начну с требований, которые обязательны к исполнению. Пару слов о дисциплине. Мы не в армии, но когда говорит старший, разговоры в строю не допускаются. Если возникает горячее желание меня перебить, то засуньте свой язык в собственную задницу!
Кадеты возмущенно зашумели. Но я ждал этого момента, как охотник ждет, когда жертва приблизится на расстояние выстрела.
— Разговоры прекратить! — рявкнул я, и приказ возымел действие, но лишь на краткий миг.
Через несколько секунд шум возобновился, и громче всех говорил Белозерский. Он потешался надо мной, используя нелицеприятные эпитеты и обсценную лексику. Театрально прикрывал рот ладонью, словно в дешевом спектакле, но говорил достаточно громко, чтобы его услышали стоящие рядом и, разумеется, я.
Я улыбнулся — холодно и безжалостно. Воздух вокруг меня начал вибрировать, как марево над раскалённым камнем. Руны на моем запястье вспыхнули, мир на мгновение смазался, как размытая акварель под дождем, и я оказался рядом с шутником.
Я намеренно ударил слабо — три Руны давали мне серьезное преимущество, и я легко мог сломать ему шею. Но устраивать показательную казнь в первый же день не входило в мои планы. Белозерский, кубарем покатился влево, сбивая с ног соседей, как фигуры в городках.
— Всем встать! — приказал я. — Выровнять строй!
Кадеты исполнили приказ с поспешностью, которая еще недавно показалась бы мне невозможной, и уставились на меня, широко раскрыв глаза, будто увидели впервые. В их взглядах читалось потрясение, словно они только сейчас осознали, что я — не просто один из них, получивший временную власть, а человек с которым нужно считаться. Я с удовольствием наблюдал за вытянувшимися от удивления лицами. Кто-то из девчонок не удержался и тихо присвистнул.
— Кто-то еще хочет обсудить мои распоряжения? — спросил я и медленно прошелся вдоль строя, заглядывая каждому в глаза, словно волк, выбирающий самую слабую овцу в стаде.
Желающих не нашлось, и наконец воцарилась тишина. Было слышно, как где-то далеко в лесу кричит птица, как стучат сердца, как дышат парни и девчонки, еще не принявшие факта, что власть перешла к одному из них. Я физически ощущал эту тишину — она обволакивала меня, как мягкое покрывало, и я купался в ней, наслаждаясь моментом абсолютного контроля.
— На всякий случай поясню! — на моем лице возникла злая улыбка, которая, я знал, выглядела угрожающе. — Я — длань наставника Гдовского! А длань может как дарить ласку, так и карать!
Я сделал паузу и оглядел строй. Все молча внимали моим словам, как прихожане — проповеди сурового пастора. Подействовало. Осталось закрепить эффект, вбить последний гвоздь в крышку гроба их непокорности.
— Итак, вернемся к дисциплине. На построение не опаздываем, приходим вымытыми, выбритыми, причесанными и с зубами, начищенными, как у лошадей перед парадом! Отныне команда делится на два отряда: мужской и женский. Не по половому признаку, а по месту проживания. Старшими отрядов назначаю…
Я сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, и продолжил после того, как в глазах кадетов загорелось любопытство, смешанное с тревогой:
— Назначаю Юрия Ростовского и Ирину Вележскую, соответственно. Вы отвечаете за дисциплину и соблюдение правил в местах нашего компактного проживания! Начнете с наведения порядка сегодня после тренировки!
Я посмотрел в глаза Ростовскому и Вележской, наслаждаясь произведенным эффектом. Сказать, что они были удивлены — значило не сказать ничего. Ростовский стоял с приоткрытым от удивления ртом, а в глазах Ирины читалось откровенное недоверие.
Свят таращился на меня широко распахнутыми глазами, корчил страшные рожи и разве что пальцем у виска не крутил.
— С остальными вопросами будем разбираться по ходу пьесы, а сейчас следуем к нашей поляне! Я — впереди, кадет Тверской замыкает строй! Ваша задача — выдерживать взятый мной темп! Отстающим доктор Святослав Тверской пропишет волшебных стимулов!
Я развернулся и бросился в лес бодрой трусцой. Сзади послышался шорох листвы под ногами, шелест одежды и неровное дыхание. Команда последовала за мной.
Первый шаг был сделан.
Лес встретил нас прохладой и тенью, словно гостеприимный хозяин, раскрывающий объятия усталым путникам. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, создавая на земле причудливый узор из света и тени.
Темп я выбрал щадящий: чтобы кадеты не задыхались и не отставали, но при этом не могли переговариваться на бегу. Пусть концентрируются на дыхании и своих мыслях. Пусть обдумывают новый порядок вещей. Пусть решают, как будут действовать дальше — подчиняться или сопротивляться, принять мою власть или бороться с ней.
Мне придется быть жестким, даже жестоким. Я должен сплотить команду и приучить их к безоговорочному подчинению, как щенка приучают к хозяину. Только щенков много, а хозяин один. И такой же неопытный, как эти самые щенки. Но они не должны об этом знать. Для них я буду уверенным, знающим и сильным. Пусть видят только маску, а не лицо под ней.
Мне нужны союзники, мне нужна опора. Команде нужны лидеры, за которыми они последуют. Но не равные мне, а именно подчиненные. Такие как Свят, Ростовский и Вележская. Тогда, возможно, мы возьмем власть в конце первого этапа при объединении команд. И сможем пройти второй, когда начнется настоящая игра на выживание.
Мы добрались до поляны без происшествий. Она встретила нас ярким солнечным светом, казавшимся ослепительным после тенистого леса.
Гдовский сидел на поваленном стволе дерева в тени огромного дуба. Его фигура, освещенная пробивающимися сквозь листву солнечными лучами, казалась нереальной, почти призрачной. Увидев нас, он нехотя поднялся и потянулся с видимым удовольствием, как сытый кот.
— Молодец, — коротко сказал он, остановив меня жестом руки, когда я открыл рот, чтобы отдать рапорт. — Проведи тренировку сам. Хочу оценить твои организаторские таланты.
Он демонстративно уселся обратно, сорвал длинную травинку и принялся жевать ее, глядя на нас из-под полуприкрытых век, словно сытый лев, наблюдающий за игрой молодых львят.
Я развернулся к строю.
— Разбиться на пары и построиться в два круга — внешний и внутренний!
Кадеты принялись формировать пары, как танцоры перед началом сложного танца. Девчонки — с девчонками, парни — с парнями. Все как обычно, по схеме, заданной Гдовским.
— Стоп! — скомандовал я. — Перемешаться! Девушки с парнями!
Такого от меня не ожидал никто. Между парнями и девчонками на тренировках негласно существовала граница, невидимая, но непреодолимая, как стена. В стычках с Тварями или на арене пол не имел значения, но на тренировках разделение сохранялось.
Даже Гдовский удивленно вскинул брови, услышав мой приказ, словно я сделал что-то непредсказуемое, выходящее за рамки его ожиданий. Он никак не отреагировал на вопросительные взгляды кадетов, и они вновь воззрились на меня.
— Что, струсили? — ухмыльнулся я, глядя на застывших кадетов, как статуи в парке. — Боитесь, что девчонки надерут вам задницы? Или, наоборот, страшно сразиться с парнями, которые тяжелее и физически сильнее вас? А Руны вам на что?
Не возразил никто. Все молча разбились по парам и уставились на меня в ожидании. Вележская выбрала в соперники Тверского, и он густо покраснел. При виде Ирины к его щекам всегда приливала кровь, и я подозревал, что не только к щекам.
— Предупреждаю сразу, — громко сказал я, — если кто-то кого-то случайно убьет, то будет иметь дело со мной. А я руководствуюсь прекрасным древним принципом: око за око!
Я сделал паузу, обводя взглядом кадетов, которые прекратили дышать от напряжения. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как с травинок падают капли росы.
— Доставайте тренировочные мечи! — приказал я. — Сегодня тренируем вливание Рунной Силы в оружие. Круги начинают двигаться по часовой стрелке! Внутренний — стоит, внешний — перемещается. Новый партнер — через каждые три минуты! Спарринг начинается по моему сигналу!
Я поднес пальцы к губам и издал пронзительный свист — этому меня научили друзья безруни в детстве.
Пары сошлись, и началась схватка. Вначале кадеты сражались вяло, словно актеры на репетиции, но постепенно начали входить во вкус. Клинки окутало золотое свечение — они вливали Рунную Силу в свои деревянные мечи и ускоряли темп.
— Быстрее! — крикнул я, обходя круг и внимательно наблюдая за каждым, как дирижер за оркестром. — Покажите, на что способны! Будете халтурить — назначу дополнительную пробежку ночью! По лесу, полному Тварей!
Удары стали жестче, свечение ярче. На лицах кадетов засверкали капли пота. Они скатывались по напряженным мышцам и впитывались в рубища. Воздух наполнился запахом разогретых тел, пылью и ароматом тлеющего дерева.
Я свистнул, и внешний круг сдвинулся, как хорошо смазанный механизм. Новые пары. Снова свисток. Снова бой.
Нужен был показательный спарринг. Мне следовало продемонстрировать свою Силу перед всей командой, вбить в их сознание понимание — кто здесь главный, кому они подчиняются. И я выбрал того, с кем буду биться.
— Ростовский! — крикнул я, когда круги снова сдвинулись. — Ко мне!
Юрий выбрался из круга и подошел, опустив меч. Посмотрел на безучастное лицо Гдовского, недовольно сверкнул глазами, но спорить не стал. Что-то в моем тоне, в моей позе подсказало ему — это не тот момент, когда можно выказывать неповиновение.
Мы с Юрием встали в центр поляны, сначала просто примеряясь друг к другу, как танцоры перед сложным па. Тренировочный меч в моей руке казался легким, как перышко. С тремя Рунами я ощущал его продолжением своего тела, как дополнительную конечность, послушную малейшему импульсу воли.
Мы двинулись по кругу, как два хищника перед схваткой. Две Руны на запястье Ростовского вспыхнули золотистым светом, а тело окутало неоновое свечение. Тренировочный меч в руке тоже засветился — неярко, но стабильно, без мерцания.
Я активировал свои Руны и ощутил, как по телу растекается Сила. Окутавшее меня неоновое свечение было насыщеннее — сказывалось преимущество в виде третьей Руны. Меч тоже пылал значительно ярче.
Ростовский атаковал первым. Резко, без предупреждения, как учил нас Гдовский. Его меч описал широкую дугу, целясь мне в голову. Обычная атака, предсказуемая и легко блокируемая, как первый ход в шахматной партии.
Я парировал удар и сделал выпад в ответ. Юрий отклонился, уходя от моего клинка, и тут же нанес новый удар — уже более сложный, сделав обманное движение корпусом. Мы закружились в смертоносном танце, нанося и блокируя удары.
Деревянные мечи в наших руках двигались так быстро, что, казалось, материя меняет свои свойства, превращаясь в размытые полосы света. Слышен был только свист рассекаемого воздуха и глухой треск соприкасающихся клинков.
Мое тело действовало само, без участия разума. Шаг, блок, выпад, поворот, снова выпад. Уроки Ивана Петровича и отца не прошли даром.
Движения Ростовского казались замедленными, словно время для меня текло иначе, и он двигался в толще воды. Третья Руна давала такое преимущество перед двухрунником, что бой мог показаться нечестным, как схватка между взрослым воином и подростком.
Именно поэтому я подставился. Совсем немного — чуть замедлился, на долю секунды задержался с блоком, как спортсмен, решивший дать фору сопернику. Но Ростовский заметил. Его клинок скользнул по моему плечу, и я почувствовал резкую боль, словно от укуса осы. Безруня такой удар мог бы покалечить, но не трехрунника.
Я наблюдал за реакцией Юрия. В его глазах мелькнуло удовлетворение, смешанное с удивлением, как у ребенка, неожиданно получившего вожделенную игрушку. Ростовский не ожидал, что сможет задеть меня. Это было хорошо — я хотел, чтобы он поверил в свою силу и мою уязвимость.
В следующий миг я нанес контрудар — резкий, быстрый, точный, как укус змеи. Меч прошел сквозь защиту Юрия и уперся в его грудь. Не сильно, я просто обозначил место поражения, которое в драке на боевых мечах привело бы к смерти.
— Ты мертв, — спокойно сказал я, и отступил, позволяя парню перевести дыхание.
Первый раунд был за мной. Мы разошлись по краям импровизированной арены, как гладиаторы, сражавшиеся перед заполненными трибунами. Только нашей ареной была лесная поляна, а зрителями — кадеты, затаившие дыхание от напряжения, как зрители в театре перед кульминацией драмы.
— Второй раунд! — объявил я, и мы снова сошлись в схватке.
На этот раз Ростовский был осторожнее. Он не торопился атаковать, а выжидал, кружа вокруг меня, как волк вокруг раненого оленя. Его взгляд не отрывался от моей правой кисти, парень внимательно следил за каждым моим движением.
Я сделал ложный выпад, и Юрий среагировал, отклонившись в сторону. Но это была ловушка — я резко сменил направление атаки и обрушил удар на его незащищенный бок. Клинок остановился в миллиметре от ребер, словно замороженный в воздухе.
— Снова мертв, — я улыбнулся, отступая.
Ростовский стиснул зубы, но ничего не сказал. В его глазах тлела ярость — нечеловеческая, животная, словно в нем проснулся древний, дикий предок. Ему не нравилось проигрывать, особенно перед командой, перед девушками, перед Гдовским, чей взгляд он явно ощущал спиной.
Третий раунд начался с яростной атаки Ростовского. Клинок двигался как живое существо, будто движения Юрия направлял он, а не наоборот. Свечение стало ярче, золотистые всполохи окутали лезвие, сделав его похожим на вытянутый язык пламени, танцующий на ветру.
Я блокировал удар за ударом, чувствуя, как взаимодействуют наши Силы. Две Руны против трех. Схватка не была по-настоящему честной, нанести серьезный удар Юрий все равно бы не смог. Я специально принимал открытую стойку, предлагая ему атаковать и наблюдая, как его глаза загораются при виде очередной мнимой уязвимости.
Я снова позволил ему достать меня — пропустил быстрый укол в предплечье, сделав вид, что на мгновение потерял концентрацию. Боль была мимолетной, несерьезной, как укус комара. Но гордость на лице Ростовского, когда он увидел гримасу на моем, стоила этой мелкой жертвы.
А в следующий миг я развернулся и оказался за его спиной, словно материализовавшись из воздуха. Мой меч уперся в основание шеи — в место, удар в которое может оборвать жизнь за долю секунды.
— И снова мертв.
Четвертый раунд был самым коротким. Ростовский явно устал, но не сдавался, как загнанный зверь, продолжающий огрызаться. Его движения замедлились, а свечение меча потускнело. Я решил, что этот акт пьесы пора заканчивать, и пошел в атаку.
Удар, еще удар, блок, финт, снова удар… Я шел напролом и теснил Юрия к краю поляны, не давая опомниться. Он отчаянно защищался, но его блоки становились все слабее и неувереннее, словно мышцы рук отказывались подчиняться.
Наконец, я сделал подсечку — резким движением ноги выбил землю из-под его ног и Ростовский грохнулся на спину. Мой меч тут же уперся ему в горло, а взгляд — во взбешенные глаза.
— Четыре — ноль, — сказал я и протянул руку, чтобы помочь встать.
Юрий посмотрел на мою руку, как на змею, готовую укусить. Но затем отвел взгляд и криво улыбнулся. Он взялся за мою ладонь, поднялся на ноги и сделал шаг вперед.
Мы стояли лицом к лицу, держась за руки и глядя друг другу в глаза. В его взгляде читался вопрос, который он не решался задать перед всеми. Вопрос, который мог изменить расстановку сил в нашей команде.
Пятый раунд начался без объявления. Ростовский атаковал сразу, как только мы разошлись, попытавшись застать меня врасплох. Я парировал его удары, внимательно следя за движениями парня. Он начал действовать более расчетливо и экономно. Берег силы, как путник последнюю флягу воды в пустыне.
На этот раз я намеренно замедлял свои реакции, делал ошибки в защите и открывался для его ударов, словно неопытный боец. Ростовский заметил это и начал использовать мои огрехи, нанося чувствительные уколы и порезы, словно художник, добавляющий штрихи к картине золотой кистью.
После особенно удачного выпада, когда его клинок скользнул по моей щеке, оставив саднящую царапину, я споткнулся о корень и упал, как подкошенный. Ростовский не преминул воспользоваться моей оплошностью и тут же приставил меч к моему горлу, словно палач к шее осужденного.
— Ты мертв, — он повторил мои слова с легкой улыбкой на губах.
Я улыбнулся в ответ:
— Достойная победа.
Юрий протянул мне руку, и я сжал ее, принимая помощь. Он рывком поднял меня с земли, притянул ближе и прильнул к уху.
— Зачем ты мне поддался? — прошептал он с искренним недоумением. — Зачем назначил старшим? Что за игру ты затеял?
— Никакой игры, — так же тихо ответил я. — Мне нужна стая, а не свора озлобленных друг на друга дворняг. И я предлагаю действовать вместе!
— А как же твой Тверской? — в его голосе прозвучала жесткая ирония.
— Он тоже будет с нами.
— А Вележская — с кем будет она? — уточнил Юрий с привычной ему язвительной интонацией.
— Это ей решать…
Я вдруг заметил, что тренировка прекратилась. Спарринги остановились, и все кадеты собрались вокруг, наблюдая за мной и Ростовским.
— Кто дал команду остановить бой? — рявкнул я, оглядывая притихших кадетов, словно учитель, заставший класс за шалостью. — Возобновить схватки!
Я активировал Руны и взмахнул мечом.
— Позже поговорим⁈ — предложил я Ростовскому.
Какое-то время он молча смотрел мне в глаза, а затем кивнул и присоединился к сражающимся.
Второй шаг был сделан. Но это было лишь начало пути.

----------

Глава 5 Откровения во тьме

Глава 5 Откровения во тьме
Ночь вступала в свои права, заявляя о себе тяжелой поступью тьмы. Солнце давно скрылось за горизонтом, оставив лишь тонкую полоску багрового зарева, похожую на кровавый след от рунного клинка. Тени, до того прятавшиеся по углам и под деревьями, теперь выползали из укрытий и растекались по лагерю, словно чернила по серому пергаменту.
Ростовский ждал меня в назначенном месте. Он стоял, прислонившись к хлипкой деревянной ограде, и крутил в руках какой-то небольшой предмет. Когда я подошел ближе, то понял, что это жетон — точно такой же висел на шее у каждого кадета. Наша метка, наше клеймо, наша судьба, отлитая в металле. Метка, которую можно снять с только вместе с головой.
— Итак, о чем ты хотел поговорить? — спросил Юрий, выразительно глядя на жетон, словно намекая, что может лишить меня жизни так же легко, как и его бывшего владельца.
— О будущем, — ответил я, остановившись в нескольких шагах от него. — О том, как нам обоим остаться в живых и получить больше Рун.
Выражение лица Ростовского изменилось. Он умел держать эмоции под контролем почти безупречно, но упоминание Рун сработало как ключ к замку. Человеческая алчность — удивительная вещь. Она остается с нами, даже когда речь идет о жизни и смерти.
Юрий поднял голову. В его взгляде отчетливо читалось странное сочетание недоверия и жадности.
— Я слушаю, — коротко бросил он.
— Мы можем быть союзниками, — начал я, тщательно подбирая слова, — хотя, рано или поздно нам придется сразиться друг с другом. Такова реальность Игр. Но сейчас нужно думать о команде. О том, как выиграть соревнования и не оказаться в числе расформированных.
— И что ты предлагаешь? — Ростовский склонил голову набок.
Жест, который мог бы показаться проявлением любопытства, если бы не его глаза. Колючие, холодные, расчетливые.
— Временный союз, — я сделал паузу. — Мы будем работать сообща и объединим наши силы и ресурсы. Вместе у нас больше шансов выжить и стать сильнее.
Ростовский усмехнулся. Это была неприятная усмешка — из тех, что никогда не затрагивают глаз.
— С чего бы мне соглашаться на твое предложение? — он издевательски подчеркнул последнее слово. — У меня две Руны, у тебя три. Не такая уж большая разница.
— Но она есть, — спокойно ответил я, хотя внутри зарождался огонек раздражения. — К тому же, команда проголосовала за меня как за командира. Простая арифметика. Ты можешь принять это и работать со мной, или противостоять мне и навредить всей команде. Во втором случае проиграем все.
Он молчал, обдумывая мои слова. Я представил себе, как в его голове крутятся шестеренки, просчитывая варианты, выгоды и риски. Хладнокровие и практичность в чистом виде. Именно поэтому я предложил Юрию союз. Мне был нужен не просто сильный боец с двумя Рунами. Мне был нужен тот, кто может видеть дальше, чем на один ход вперед.
— Что конкретно я получу от этого союза? — наконец спросил он и снова начал вертеть жетон пальцами.
— Возможность выжить и не сдохнуть в самом начале второго этапа, — ответил я, наблюдая за бликами костров на металлическом кругляше.
— Допустим, — Ростовский задумчиво покачал головой. — Но почему я должен тебе доверять? Чем ты докажешь, что не заманишь меня в ловушку, как только я стану твоим союзником?
— Ничем, — честно ответил я. — Так же, как и ты ничем не докажешь, что не предашь при первой возможности меня. Но у нас общая цель — стать сильнее. И вместе у нас больше шансов.
Ростовский молчал. Его лицо было непроницаемо, но глаза выдавали бурю эмоций — жадность, амбиции, страх, решимость. Психологи говорят, что во время принятия решений умный человек просчитывает десятки возможных сценариев будущего. Интересно, какие сценарии видел сейчас Ростовский? И в скольких из них я оставался жив?
— Хорошо, я согласен на временный союз! — он сделал паузу и добавил с нажимом. — Но учти, Псковский, при первом же твоем промахе я займу место командира!
В пространстве между нами повисла угроза. Она была почти осязаемая, как туман перед рассветом. И мы оба знали, что Юрий не блефует.
— Договорились, — я протянул руку.
Он помедлил — секунда или две, — а затем пожал ее. Рукопожатие Ростовского было крепким, почти болезненным. Я не стал отвечать тем же, хотя мог бы — с тремя Рунами моя физическая сила значительно превосходила его. Но сейчас было важно не растоптать гордость княжича. Я нуждался в сильном союзнике, а не в раздавленном враге, который только и ждет удобного момента, чтобы отомстить.
— Договорились, — заключил он и, развернувшись, пошел прочь.
Я смотрел ему вслед, размышляя, не совершил ли ошибку. Ростовский опасен — коварен, непредсказуем и безжалостен. Чего я точно не мог себе позволить, так это непродуманных шагов. Каждое решение имело последствия, и эти последствия могли стоить жизни — моей или моих товарищей. Позже я решу, что с ним делать, не сейчас.
Лагерь погружался в вечерние сумерки. В такие моменты он казался обычной походной стоянкой — палатки, костры, люди, разговаривающие группками. Почти как в школьном военно-спортивном лагере на каникулах. Но это была лишь иллюзия. Здесь все было пропитано страхом и напряжением. И каждый из нас знал, что новый рассвет может оказаться последним.
Свят ждал меня у костра. Языки пламени отбрасывали причудливые двигающиеся тени на его лицо, на деревянную ограду и на высокую некошеную траву за ней. Искры поднимались в воздух, словно огненные светлячки, и исчезали в ночной черноте. Где-то вдалеке щебетала ночная птица, и ее призрачное пение вплеталось в треск костра, создавая странную, почти мистическую мелодию.
— Ну, что? — спросил он.
— Ростовский согласился сотрудничать, — я сел на бревно рядом с ним и вытянул ноги к огню — усталость последних дней накатывала волнами. — По крайней мере, до тех пор, пока ему это выгодно.
— И как долго продлится ваш союз? — со скепсисом уточнил Тверской.
— Достаточно долго, чтобы выиграть первые соревнования, — ответил я. — А дальше будем решать по обстоятельствам.
Было странно сидеть здесь, у костра, обсуждая стратегию выживания, словно мы были военачальниками во время кампании, а не подростками, которых бросили в кровавую мясорубку Игр. Но таковы были правила нашей новой реальности. Мы должны были принимать решения — часто жестокие и всегда сложные.
— У тебя есть план на завтра? — спросил Свят — пламя костра отражалось в его глазах, придавая им странный, почти сверхъестественный блеск. — На соревнования?
— Пока нет, — признался я. — Нужно узнать, что нас ждет, а потом уже решать.
— Нам нужно быть готовыми ко всему, — сказал Свят. Он задумчиво помешал палкой угли в костре, и сноп искр взметнулся к темнеющему небу. — Если это будут бои один на один с другими командами, то у нас есть преимущество благодаря тебе. Если командная работа — нужно учесть сильные стороны каждого, и распределить роли. Если охота на Тварей…
— Если охота на Тварей, то у нас еще больше преимуществ, — я невольно улыбнулся. — У меня есть неплохой опыт!
— Ты говоришь о той Твари в клетке? — Свят нахмурился.
— И о ней тоже, — я посмотрел в глаза Тверскому. — Ночью я был не с Вележской, а охотился на Тварей…
Секундная пауза. Удивление, недоверие, осознание, принятие. И нескрываемая радость.
— У вас с Ириной ничего не было? — с надеждой спросил Свят, подавшись вперед и уставившись на меня не мигая.
Я усмехнулся. Прелести Вележской оказались для парня гораздо важнее, чем охота на Тварей и количество Рун на левом запястье. Что ж, у каждого свои приоритеты. Возможно, именно это делает нас людьми, несмотря на все попытки превратить в нечто иное.
— Ничего! — я кивнул. — И мы с ней поругались…
Я почти не погрешил против истины. О поцелуях даже упоминать не стоило — портить настроение влюбленному другу мне не хотелось. Сентиментально? Да. Глупо? Возможно. Но если мы перестанем заботиться о чувствах друг друга, то чем мы будем лучше Тварей?
— Так вот почему Вележская тебя избегает… — протянул Свят с облегчением.
— Ты услышал, что я сказал про Тварей, или у тебя вся кровь отлила от мозгов к уду? — зло спросил я.
— Услышал! — Тверской обиженно кивнул, пожал плечами и отвел глаза. — Это твой выбор…
— Да, — согласился я. — Выбор — выжить или умереть. И я выбираю первое.
Тверской помолчал, а потом кивнул. Присоединиться к охоте он не предложил. Что ж, выбор действительно есть у каждого. До тех пор, пока он не получает приказ.
— Как думаешь, я справляюсь с обязанностями командира? — спросил я, нарушив тягостную тишину.
Свят покосился на меня, подбрасывая в огонь маленькие веточки, словно задумавшись, стоит ли отвечать на этот вопрос.
— Ты командуешь, как будто всю жизнь этим занимался, — ответил он. — Кадеты тебя боятся. Это хорошо. Но…
— Но?
— Но ты изменился, — Свят пристально посмотрел мне в глаза. — Ты уже другой. Не тот Олег, с которым я дрался у погребального костра.
— Руны меняют всех, — пожал я плечами. — Это неизбежно, как смена времен года.
— Дело не только в Рунах, — покачал головой Свят. — Дело в выборе, который ты делаешь каждый день. В решениях, которые принимаешь. Власть тоже меняет людей, ты же знаешь об этом? И меняет не всегда к лучшему…
Я промолчал. Что я мог ответить? Что мне плевать, каким я стану, главное — достичь своей цели? Что ради мести я готов превратиться в чудовище, как Апостольный князь Псковский? Подобные откровения не для дружеских бесед у костра, освещающего лица, но не души.
Ночь опускалась на лагерь, как черное покрывало, усыпанное звездами. Лес вокруг дышал, жил своей тайной жизнью. Доносились шорохи, потрескивания, иногда далекий вой, от которого мурашки бежали по коже. Тьма сгущалась, но отступала перед светом танцующих языков пламени, создавая вокруг нас островок иллюзорной безопасности.
— Зачем ты поставил Ростовского и Вележскую своими заместителями? — спросил Свят, прервав затянувшуюся паузу. — Ты же понимаешь, что они воткнут нож в спину при первой возможности?
— Только если будут действовать сообща, — хмыкнул я. — А вдвоем они слишком заняты, наблюдая друг за другом, как два кота над одной миской. К тому же, ты забываешь старую истину: держи друзей близко, а врагов — еще ближе.
Свят покачал головой, но спорить не стал. Просто смотрел на огонь, словно пытаясь найти в нем ответы на какие-то свои вопросы, как гадалка в магическом кристалле.
Ночь окончательно вступила в свои права. Лагерь затих, погружаясь в сон. Не спали только дежурные, как и мы сидящие у костров. Звезды сияли на небе, словно бриллианты, рассыпанные на черном бархате. Луна поднялась над лесом, заливая поляну призрачным светом.
Я встал, ощущая, как отзываются болью натруженные за день мышцы.
— Ты куда? — спросил Тверской, подняв голову.
— На охоту, — ответил я. — Вернусь к рассвету.
— Снова на Тварей? — в его голосе прозвучало неодобрение. — Это опасно, Олег. Особенно одному.
— Днем я командир, — пожал я плечами. — Ночью — охотник. И то, и другое — часть меня, две стороны одной медали.
Я развернулся и пошел в лес, чувствуя спиной встревоженный взгляд Свята, словно теплое прикосновение. В темноте метровая просека между лагерем и лесом казалась границей между двумя мирами — относительно спокойным и смертельно опасным, как река, отделяющая земли живых от царства мертвых.
— Будь осторожен! — крикнул мне вслед Тверской.
— Спасибо за предложение помощи, — прошептал я. — Прикрою свою задницу сам…
Лес встретил меня прохладой и темнотой. Птицы уже стихли, лишь изредка перекликаясь в высоких кронах. Воздух наполнился вечерними запахами — влажной земли, цветущих трав, древесной коры. Тропа под ногами казалась мягче, чем утром, словно лес заманивал меня в густую чащу.
Как только густые лапы елей сомкнулись за спиной, отсекая свет костров, я активировал Руны. Третья Руна — Турисаз — подарила возможность видеть в темноте. Мир вокруг преобразился, словно кто-то снял пелену с моих глаз. В темноте проступили контуры деревьев, корней и камней, выступающих из земли, словно причудливые скульптуры.
Ночной лес дышал, перешептывался и жил своей таинственной жизнью. Шелест листьев на ветру, потрескивание сучьев и тихие шорохи в подлеске рождали симфонию ночи, непостижимую для обычного человека, но ясную и гармоничную для меня. Запахи стали ярче, насыщеннее: влажная земля, хвоя, грибы, цветы, животные, их следы и метки — все это складывалось в карту, которую я читал так же легко, как страницы книги.
Я побежал легко и бесшумно, как дикий зверь, едва касаясь земли. Мои движения стали плавными, текучими, словно я был не человеком, а духом леса, призраком, скользящим между деревьями. Ветви расступались передо мной, а корни не цеплялись за ноги, как будто лес признал во мне своего. Рунная Сила пульсировала в моих венах, заставляя сердце биться сильнее, наполняя тело энергией и жаждой адреналина.
Впереди была длинная ночь, полная опасностей и возможностей. Ночь, когда я мог быть самим собой — не командиром, не кадетом, а охотником, преследующим добычу. Ночь, которая могла подарить упоение от побед, а могла стать последней в жизни.
Я бежал по тропе, которая петляла между вековыми деревьями, поднималась на холмы и спускалась в овраги, словно таинственный путь, ведущий меня в неизведанное. Лунный свет пробивался сквозь кроны, создавая на земле причудливый узор из серебристых пятен, похожих на следы неведомого зверя. Где-то вдалеке ухала сова, и ее крик отзывался во мне странным волнением, словно в ответ на предупреждение или приветствие.
Гдовского я заметил не сразу. Он словно вырос из-под земли, материализовался посреди лесной тропинки, преграждая мне путь, как древний страж ворот в иной мир. Я чуть не врезался в него на полном ходу, и едва успев затормозить, оставил на влажной земле глубокие борозды от подошв.
— За Тварями собрался? — спросил наставник будничным тоном, словно мы встретились на плацу, а не в глухом лесу посреди ночи.
— Да! — ответил я — врать ему было не просто бессмысленно, а глупо и унизительно.
Гдовский стоял неподвижно, как изваяние. Лунный свет, пробивающийся сквозь листву, ложился на его лицо причудливыми пятнами, превращая его в страшную маску. Его глаза сверкали в полумраке, как у хищника, выследившего добычу.
— Хотя бы хватает ума не лгать, — наставник прищурился, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. — Не кадета же ты в лесу убил, чтобы получить третью Руну…
Он пристально посмотрел мне в глаза, и я ощутил давление его взгляда почти физически, как тяжелую ладонь на своем лице. Словно он пытался проникнуть в самые потаенные уголки моей души, выискивая следы лжи или скрытых намерений, словно хотел увидеть те темные пятна, которые я скрывал даже от самого себя.
— Не кадета, — признался я. — Семерых Тварей…
— Этого мало для получения Турисаз, — задумчиво произнес Гдовский. — Ты поднимаешься по рунной лестнице очень быстро. Кровь Псковских — не водица!
— Я не убивал людей вне арен! — выпалил я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, горячая и острая, как раскаленный клинок.
— Я знаю, успокойся, — сказал Гдовский и положил руку мне на плечо. Его прикосновение было легким, но уверенным, как у отца, успокаивающего сына. — И будь осторожен: помимо высокоранговых Тварей здесь промышляют гораздо более опасные хищники — люди!
Его голос звучал тихо, но каждое слово отдавалось в ушах. Воздух между нами, казалось, сгустился, наполняясь невысказанными словами и скрытыми смыслами. Меня подмывало спросить наставника: зачем он мне это говорит? Откуда эта внезапная забота? Что у него на уме? Но я сдержался, закусив губу так сильно, что почувствовал металлический привкус крови на языке.
Мне не нравились эти игры в доверие, эти попытки создать иллюзию связи между нами. Игры Ариев — не место для привязанностей, и уж точно не к наставнику, человеку, который может выбросить тебя на арену со словами «Умри достойно, арий!».
— И еще один совет, — продолжил Гдовский после длинной паузы. — Будь осторожен с девушками…
— Я не доверяю здесь никому: ни княжичам, ни княжнам! — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, как у человека, который ничего не скрывает.
Последняя часть фразы о том, что ему я не доверяю тоже, осталась невысказанной и повисла в воздухе, как невидимая, но ощутимая преграда между нами.
— Само собой! — наставник улыбнулся, и в лунном свете его зубы блеснули, как у оскалившегося хищника. — Но я говорил о другом. У тебя третья Руна, и если ты окажешься наедине с однорунной девчонкой, ты можешь ее убить. Случайно. В пылу страсти…
Гдовский смотрел на меня изучающе, словно пытался влезть в душу, которой у меня уже не было, как археолог, разгребающий пепел в поисках ценных артефактов.
Мои мысли моментально вернулись к той ночи с Вележской, когда я почти поддался искушению, когда ее горячие губы опаляли кожу, а тело трепетало в моих руках. Если бы не Турисаз, позволившая увидеть ее истинные намерения…
— Удачной охоты! — сказал наставник, развернулся и пошел в лагерь, медленно растворяясь в темноте, словно призрак.
— Почему? — крикнул я ему вслед, не в силах сдержать внезапный порыв. — Почему вы с нами так добры?
Он остановился и обернулся, замерев на мгновение. Какое-то время он внимательно смотрел на меня, словно решая, стоит ли отвечать, а затем вернулся, преодолев разделявшее нас расстояние так быстро и бесшумно, что я едва заметил его движение.
— А ты хочешь, чтобы я ломал челюсти и отбивал почки, как другие наставники? — спросил он, приблизив лицо к моему так близко, что я мог различить каждую морщинку, каждую пору на его коже, почувствовать его дыхание, отдающее мятой. — Ты считаешь, что тебе не повезло с наставником?
От Гдовского исходила не угроза, а обида. Искренняя, настоящая, глубокая, как старая рана. И я молчал, пойманный врасплох этой неожиданной уязвимостью, этой человечностью там, где ожидал узреть только холодный расчет. Я действительно считал, что с наставником мне не повезло. Потому что теперь ломать челюсти и отбивать почки придется мне.
— Нам предстоит работать в паре, — назидательно произнес Гдовский, не дождавшись моего ответа. — А в паре всегда есть плохой и хороший командир. Я даю тебе возможность проявить себя и подчинить всех своей воле!
— И быть плохим? — я изумленно поднял брови.
На этот раз ничего не ответил Гдовский. Он молча развернулся и растворился в ночном лесу. А я остался стоять на тропинке, переваривая услышанное, как человек, получивший неожиданное послание. Слова наставника кружились в голове, словно осенние листья на ветру, и его цели оставались для меня загадкой. Гдовский играл со мной с закрытым забралом.
Луна поднялась выше, заливая лес тягучим серебристым светом и превращая его в сказочное подводное царство. Ветер стих, и наступила та особая тишина, которая бывает только перед рассветом или перед бурей.
Я вновь активировал Руны и побежал дальше, в самую чащу, где деревья стояли так близко друг к другу, что казались единым организмом. Я чувствовал Тварей — их присутствие отзывалось во мне, как зуд под кожей, как легкая вибрация, как предчувствие грозы. Они были там, впереди, в темноте. Они ждали. И я шел на их зов с обнаженным клинком в руке.

----------

Глава 6 Урок Тварелогии

Глава 6 Урок Тварелогии
Большой Зал в Крепости подавлял, словно древний Храм. Вековые каменные своды вызывали необъяснимое смятение, гулкое эхо голосов напоминало о бренности всего сущего, а атмосфера внушала благоговейный трепет.
Здесь обитали призраки прошлого — великие князья, грозные воеводы и забытые герои. Их имена давно канули в лету, но поступки и решения до сих пор определяли судьбу нашей Империи.
Высокий потолок терялся во мраке, масляные светильники на каменных стенах горели не столько для освещения, сколько для создания антуража. Они выхватывали из темноты древние гобелены с изображениями сражений с Тварями. Поблекшие от времени цвета и истертые нити — все рождало ощущение незыблемой связи между нашим временем и тем, когда были сотканы эти безмолвные свидетели вечной войны. Воины с мечами против Тварей с множеством конечностей — битва, начавшаяся за тысячу лет до моего рождения.
На одной из стен белел киноэкран — такой же неуместный, как телефон в руках человека, облаченного в кольчугу. Сочетание противоречий воспринималось как должное — Руны рядом с проекторами, древние ритуалы инициации рядом с высокотехнологичными методиками обучения, убийства мечом и проекционные презентации. Наш мир именно такой — вывернутый наизнанку, смешивающий несочетаемое.
Безруни постарались на славу, превратив зал, где прошли бои с Тварями, в подобие лекционной аудитории. Даже ряды деревянных лавок без спинок вместо клеток установили. Фальшивая забота о нашем удобстве, как и все на Играх. Все, кроме смертей. Они были настоящими.
Кадеты из всех двенадцати секторов уже заполнили помещение, разделившись на группы. Каждая команда сидела обособленно и ревностно разглядывала соперников.
На возвышении перед экраном восседали наставники. Они наблюдали за нами с тем особым выражением лиц, которое бывает у ученых, когда они смотрят на лабораторных крыс. Не с жестокостью, нет — с холодным исследовательским интересом. Взгляд Гдовского бесил меня особенно сильно — наш наставник глядел на меня с выражением, которое я интерпретировал как «надо же, игрушка оказалась сложнее, чем я думал».
Мое сознание раздваивалось — одна его часть присутствовала здесь, в зале, вторая же возвращалась к событиям прошлой ночи. Я убил пятерых тварей. От шестой — крупной, мощной, вызывавшей первобытный ужас — мне пришлось бежать. И я ничуть не стыдился этого. Твари, которых я одолел, не одарили меня четвертой Руной — для нее требовалось больше чужих жизней. Жизней Тварей и ариев.
Я не спал почти всю ночь и теперь дремал с открытыми глазами. Стоило лишь на мгновение прикрыть глаза, как передо мной возникло мертвое лицо Волховского. Затем образ Твари, которая одним движением срезала голову Мценского. Потом лицо Свята, пронзенного хитиновым копьем. Я снова наблюдал, как жизнь покидала его темно-зеленые глаза — жизнь, которую вернула вторая Руна. За неделю Игр я повидал столько смертей, что их хватило бы на целую жизнь, полную кошмаров.
— Не спи! — прошептал Свят, сидевший рядом, и толкнул меня локтем.
На трибуне стоял воевода Игорь Ладожский. Его фигура была под стать месту — такая же монументальная и внушающая трепет. Широкие плечи, жесткое, словно вырубленное топором лицо, глубокий шрам, пересекающий левую щеку. Он выглядел как ожившая статуя древнего князя — седые волосы, собранные в хвост, только подчеркивали это сходство. Все его существо — от властного взгляда до уверенной осанки — кричало о привычке к абсолютной власти. Такие люди не просят — они приказывают. Они не уговаривают — они требуют. И каждый, кто оказывается на пути такого человека, автоматически становится врагом.
— Доброе утро, кадеты! — его голос прозвучал на удивление мягко, я ожидал громовых раскатов, усиленных магией Рун. — С сегодняшнего дня мы вводим в ваши состязания фактор соревновательности.
Он сделал паузу, обводя взглядом зал. Казалось, он пытается запомнить каждое лицо — запомнить или оценить, кто из нас достоин жить дальше, а кто — лишь пушечное мясо.
— Каждый кадет по итогам дня будет получать оценку — от единицы до десятки, как в школе. Наставники будут выставлять ее за внешний вид и дисциплину, за работу на тренировках, за успехи в постижении Рунной Силы — за все. Оценка команды — сумма баллов, разделенная на число кадетов.
Он снова замолчал. Не могу сказать, что я был удивлен. Империя никогда не отличалась оригинальностью в придумывании способов стравливания людей между собой. Это все — просто новая вариация на старую тему. Divide et impera, как говорили латиняне. Разделяй и властвуй.
— Каждую субботу мы будем подводить итоги и присваивать места командам исходя из набранных ими средних баллов. Самый сильный кадет команды, занявшей первое место, выйдет на арену с самым слабым кадетом из последней команды в списке, первый из второй — с последним из одиннадцатой — и так далее.
По залу прокатилась волна возмущения — полушепот, сдавленные ругательства, резкие движения. И было от чего. Формула была до боли проста и беспощадна: сильные будут набирать Руны за счет слабых. Система не просто вознаграждала сильных и наказывала слабых — она истребляла слабых руками сильных, лишая их даже призрачного шанса возвыситься.
Несправедливость? Безусловно. Но удивительно эффективная несправедливость, если смотреть с прагматичных позиций. В идеальном мире сильные должны были бы сражаться с сильными, а слабые — со слабыми, но в этом случае погибнет слишком много лучших из лучших. А в нашем мире каждый поединок, каждая пролитая капля крови, каждая смерть использовались по максимуму.
Воевода не стал терпеть проявления недовольства. Он ударил нас Рунной Силой — без предупреждения, без видимых усилий. Мои виски пронзила острая боль, и ропот мгновенно стих. Не только кадеты — даже наставники, каждый из которых был как минимум десятирунником, вздрогнули от этой демонстрации силы.
— Суки! — с ненавистью прошептал Свят, и на этот раз локтем его толкнул я.
Я сдерживал гнев, ощущая, как пульсируют Руны на запястье, откликаясь на эмоциональный всплеск. Наш наставник Гдовский наблюдал за нами из-за спины воеводы с легкой усмешкой. Он не выглядел удивленным, скорее — довольным нашей реакцией, словно все шло по давно накатанной колее.
Воевода продолжил речь, но я его не слушал. Все важное уже было сказано, остальное — организационные детали, которые я проработаю позже. А сейчас мне нужно было принять главное: я должен быть лучшим. Каждую неделю. И запрятать жалость к тем, кого придется убить, в самый дальний угол сознания. Если их убью не я, то кто-то другой.
— Я приглашаю на трибуну Ивана Феофановича Борецкого! — воевода сошел с возвышения, и его место занял тщедушный седой старик, невысокий, с аккуратно подстриженной бородкой и залысинами, в строгом черном кителе.
Он выглядел как воплощение классического университетского преподавателя — только очков в тонкой оправе не хватало. Впрочем, они обнаружились у него в руках — профессор достал их из нагрудного кармана и водрузил на нос, прежде чем заговорить. Он с мягкой улыбкой оглядывал зал поверх стекол, и эта добродушная манера резко контрастировала с видом прославленного воеводы.
— Разрешите представиться: профессор Иван Феофанович Борецкий, заведующий кафедрой тварелогии Новгородской академии рунной магии, — его голос был удивительно мягким и вкрадчивым, словно у сказочника, читающего детям книгу на ночь. — Я знаю, что в ваших жилах кипит молодецкая удаль, вам не терпится покинуть душный зал, взять в руки меч и использовать Рунную Силу по прямому назначению. Но поверьте старому профессору: знания, которые вы получите сегодня, в будущем помогут спасти жизнь вам и вашим близким.
Этот человек говорил с нами так, словно видел в нас личностей, а не расходный материал для Игр. Одно это уже вызывало интерес, если не симпатию. Большинство кадетов заметно расслабились — интонации профессора действовали успокаивающе. Но я оставался настороже — слишком уж резким был контраст между ним и остальными наставниками. Слишком неуместной казалась его человечность в этом логове змей.
— Итак, что мы знаем о существах, которых уже столетиями называем Тварями? — задал риторический вопрос профессор и оперся на трибуну. — Давайте начнем с исторических азов, хотя они вам, безусловно, прекрасно известны.
На экране появилось изображение древней летописи с рисунками, на которых чудовища нападали на город. Рисунки были примитивны и одновременно ужасающи — древний художник, никогда не учившийся живописи, вложил в них свой первобытный страх, свое понимание чужеродности врага.
— Тысячу лет назад, во времена правления Новгородского князя Олега Мудрого, арии уже обладали Рунной Силой, но не использовали ее так, как мы сейчас. Не использовали, потому что почти не убивали подобных себе.
Голос профессора постепенно обретал гипнотическую силу — я невольно ловил себя на мысли, что хочу слушать дальше, хочу знать больше. Не имело значения, правда ли все то, что он говорил, или часть из этого была искусной ложью — сама манера изложения завораживала.
— Долгое время наши предки получали Руны в результате схваток на Тингах, убийств во время случайных драк, и воспринимали их как дар Единого. Никто не связывал убийства ариев с получением Руной Силы. Самые сильные воины обладали в лучшем случае несколькими Рунами. Их называли берсерками за силу, неутомимость и невероятную скорость передвижения в бою.
Я слушал, соотнося рассказ с тем, что слышал от отца и своего наставника. История была ничем не примечательной — стандартная версия из учебников. Но в голосе Борецкого было что-то особенное — какая-то неуловимая интонация, создающая впечатление, будто он рассказывает лишь часть правды, оставляя за кадром нечто важное, чем обязательно поделится в дальнейшем.
На экране появилась карта древней Руси с отмеченными красными точками местами первого появления Тварей. Они концентрировались вокруг крупных городов, словно эти создания целенаправленно атаковали не многочисленных животных, обитающих в бескрайних лесах, а именно скопления людей.
— Когда на Земле начали появляться первые Твари, поначалу их воспринимали как кару Единого, насланную на людей за грехи. Но их убивали. Боролись не на жизнь, а на смерть, потому что они вырезали целые города, — профессор сделал паузу. — Величие Олега Мудрого в том, что он стал первым новгородским князем, который понял, что для получения Рун арии должны убивать. Он построил систему подготовки бойцов, начиная с младых лет, которая работает по сей день, и которая всем вам хорошо знакома.
Голос Борецкого приобрел торжественные нотки, но в них сквозила едва заметная ирония, которую могло уловить только очень внимательный человек. И я ее уловил.
— Именно это позволило Новгородскому княжеству не только сохраниться, но и расширить территорию, которую мы сегодня называем Русью. За великие деяния и решающий вклад в спасение человечества Олега признали Первоапостольным Святым.
Историю Олега Мудрого я слышал, наверное, тысячу раз. Отец рассказывал мне ее на ночь вместо сказок. Учителя в школе повторяли ее в разных вариациях. Олег Мудрый — спаситель Руси, великий Новгородский князьи основатель нынешней Империи. Непримиримый борец с Тварями и создатель всего, что составляло каркас нашего общества. Не бог, но почти равный ему.
Я смотрел на его изображение на экране — величественного мужа с длинной бородой, увенчанного золотым венцом с выбитыми на нем Рунами — и думал о том, какова была настоящая цена его прозрения. Сколько жизней было положено на алтарь его великого открытия? Сколько мальчиков и девочек, подобных нам, без всякой защиты было брошено в мясорубку системы, прежде чем она стала способна противостоять нашествию Тварей?
— У вас вопрос, молодой человек? — профессор неожиданно прервался, заметив поднятую руку. — Прошу вас!
— Ингвар Полесский, — представился светловолосый голубоглазый парень, сидевший неподалеку от меня. — Я слышал другую версию истории, не такую благостную и гораздо больше похожую на правду. На самом деле Олега звали Хельги Грозный, он поклонялся Одину и не был святым. Как можно называть святым человека, который ради получения Рун приказал своим воинам вырезать всех князей-данников? Который ввел право первой ночи с рунным князем, чтобы рождалось больше рунников? Который…
— Который сохранил Русь, в то время, как прочие страны, правители которых были не столь решительны, полностью уничтожены Тварями! — грянул голос воеводы, и в зале воцарилась гробовая тишина.
Игорь Ладожский поднялся во весь рост, и его фигура внезапно показалась мне непропорционально большой, словно он раздулся от едва сдерживаемого гнева. Его лицо приобрело зловещее выражение, и шрам побагровел, став похожим на свежую рану.
— Если у кого-то возникнут вопросы подобного рода, вы сможете задать их лично мне! — голос воеводы звенел от ярости. — Сразу после занятий! А я решу — достойны ли сомневающиеся защищать нашу Родину!
Угроза была предельно ясной: те, кто сомневается, будут не просто наказаны — их уничтожат. Жестокость системы проступила сквозь тонкую маску цивилизованности, которую на нее пытались натянуть. Свобода задавать вопросы оказалась такой же иллюзией, как и все остальное в Играх.
— Не стоит, Игорь Владиславович, — смущенно произнес профессор, явно раздосадованный таким поворотом событий. — Интерес молодых людей вполне естественен, им должно сомневаться. Присаживайтесь, Ингвар!
Профессор огладил седую бороду и с улыбкой посмотрел на Полесского, лицо которого стало белым, словно лист бумаги. Парень явно корил себя за проявленную смелость. Его рука потянулась к левому запястью, где горели золотом его Руны — их было две.
— Уважаемый Ингвар, или Игорь, говоря по-нашему! — продолжил свою речь профессор. — Начнем с того, что доподлинно не известно, как наши предки называли Олега Мудрого — Хельги, Хельг, Хольг или Ольг. Звучание имени легендарного князя не имеет никакого значения, как и место его рождения! Мнение, что имя Единый, под которым мы знаем нашего бога, произошло от имени Один, — это лишь одна из версий. Некоторые ученые говорят о том, что Единый — это и есть Олег Мудрый, который был обожествлен современниками и провозглашен спасителем. Я же склоняюсь к гипотезе, что Олег Мудрый ввел единобожие и объявил верховным божеством Единого — собирательный образ всех богов и пророков, вера в которого со временем объединила все древние религии.
Профессор ловко перевел разговор из опасного русла идеологических сомнений в безопасную гавань лингвистики и истории религии. Но я видел, что ответ не устроил Ингвара — парень хмурился, явно формулируя в голове новые вопросы. В его глазах читалось неприятие — такое же, какое я чувствовал в себе самом.
— Но уважаемый воевода прав — все это допустимо в рамках научной дискуссии и совершенно неприемлемо для обсуждения в салонах лучших домов Империи после вашего возвращения с Игр!
Борецкий посмотрел прямо на воеводу, и в его взгляде за стеклами очков мелькнуло нечто, похожее на осуждение. Игорь Ладожский заметно напрягся, но промолчал. Между этими двумя людьми явно существовала какая-то невидимая нить застарелого конфликта, уходящего корнями в их прошлое.
— Я хочу донести до вас нечто важное! — профессор поднял палец, привлекая внимание. — Не стоит оценивать деяния прошлого с позиции нынешних социо-культурных норм! Уверяю вас, что далекие потомки оценят наше время как жестокое и кровавое!
За этими словами скрывался глубокий смысл, который уловили немногие. А может, только я один. Профессор давал понять, что все, что мы считам нормальным — наши Игры, наши жертвы, наша система — все это будет проклято будущими поколениями. Но старик был слишком умен, чтобы произнести подобное вслух, особенно в присутствии воеводы.
— Вернемся же к основной теме нашего занятия: Твари, Прорывы и вечная война, — профессор повернулся к экрану.
На нем появилась карта мира, где красным цветом были закрашены целые континенты. Эта картина была знакома каждому ребенку в Империи — так нам показывали мир за границей России, мир, захваченный Тварями. Огромные красные пятна на синих пространствах океанов напоминали раны на теле планеты.
— Мы до сих пор не знаем, откуда они приходят и, главное — зачем. Твари окончательно захватили весь мир примерно двести лет назад. Весь мир, кроме России. Именно потому, что нигде, кроме Руси, не нашлось своего Олега Мудрого и двенадцати верных продолжателей его дела.
Знакомая картина, которую нам показывали с детства. Русь — последний оплот человечества в мире, захваченном монстрами. Бастион, охраняемый рунными воинами, самыми сильными и бесстрашными людьми Империи. Последний осколок цивилизации в океане хаоса.
Изображения на экране сменилось, и теперь на нем демонстрировались анатомические изображения Тварей. Их внутреннее строение, скелеты, мышцы, органы — все выглядело одновременно чуждым и странно знакомым. Я пытался понять, откуда берется это ощущение узнаваемости, но не мог ухватить его за хвост.
— Ученые неплохо изучили Тварей. Это не насекомые, как может показаться изначально, хотя очень на них похожи. Они теплокровные, яйцекладущие, но дышат легкими. Способны усваивать белки и аминокислоты нашего мира и использовать энергию, которую мы с вами называем Рунной Силой. Жесткие хитиновые покровы Тварей настолько прочны, что их не могут одолеть обычные стальные мечи. Даже пули и снаряды против них бессильны. Если бы не Рунная Сила, которой арии наполняют свои клинки…
Профессор говорил увлеченно, и эта увлеченность передавалась слушателям. Даже те, кто минуту назад клевал носом, теперь слушали внимательно и с интересом.
— Некоторые ученые предполагают, что Прорывы, через которые Твари попадают в наш мир, ведут в параллельный мир и даже в будущее. Этого мы точно не знаем — еще ни один человек, шагнувший в Прорыв, не вернулся.
Я пытался представить себе параллельный мир, наполненный Тварями. Что это — мир, где эволюция пошла по иному пути? Или, может быть, тот самый ад, населенный Тварями, о котором говорят религиозные фанатики? А может, и вовсе — наше собственное будущее, предостережение о том, во что может превратиться человечество, если продолжит свой путь?
— Хотя Твари очень разные, их объединяет одно: поразительная сила, высокая скорость движений и чудовищная кровожадность. Нас же с ними объединяет Рунная Сила. Это самый странный и пока необъяснимый для науки факт. Особенно учитывая то, что состав белков и аминокислот, из которых состоят наши с ними тела, идентичен за исключением крови — как вы прекрасно знаете, она у Тварей голубая. Переносчиком кислорода является не гемоглобин, а гемоцианин.
Как существа из другого мира могут иметь одинаковую с нами биохимическую основу? Это было бы неправдоподобным совпадением, слишком уж невероятным. Словно эволюция на разных планетах, в параллельных мирах, в разном прошлом и будущем — шла одинаковыми путями. Но такого не бывает. Или бывает?
Я покосился на воеводу и, преодолев инстинктивный страх, поднял руку. Меня давно мучил один вопрос, и сейчас был подходящий момент, чтобы его задать. Тем более, что Полесский уже сломал лед, и вроде бы ничего страшного с ним не произошло.
— Слушаю вас, кадет…
— Олег Псковский, — я кивнул. — Существуют ли доказательства разумности Тварей?
Вопрос повис в воздухе. Кровь на мгновение отхлынула от лица профессора, он замялся, отвел взгляд и украдкой покосился на воеводу. Как и я несколько секунд назад.
— Исследования на эту тему засекречены, — медленно произнес Иван Феофанович, словно осторожно ступая по тонкому льду. — Но могу вам сказать, что наличие у Тварей разума в человеческом понимании этого термина не установлено.
Вот так ответ! Ни «да», ни «нет», а уклончивая формулировка, под которой могло скрываться что угодно. И сама эта уклончивость говорила больше, чем любое прямое заявление. Реакция Ивана Феофановича ясно показывала, что я ступил на опасную территорию. Он либо чего-то недоговаривал, либо откровенно лгал.
Воевода не отводил от меня тяжелого, пристального взгляда, словно взвешивал каждое мое слово, каждый жест. Задумчиво потирая рукой шрам, пересекавший его лицо, он смотрел так, будто пытался прочесть мои мысли.
— Благодарю, профессор! — сказал я и опустился на скамью, стараясь сохранять внешнее спокойствие.
Свят толкнул меня ногой, не меняя каменного выражения лица. Его невербальное послание было кристально ясным: «Заткнись и не привлекай к себе внимание». Отличный совет, который я, к сожалению, следовать не смогу. Что-то всегда подталкивало к опасной черте — не из бравады или желания выделиться, а из неутолимой потребности знать правду, какой бы неприятной она ни была.
Старик прокашлялся, возвращая к себе внимание аудитории.
— Как я уже сказал, разнообразие Тварей поразительно, оно соответствует уровню разнообразия земных видов: например, млекопитающих. Но в отличие от земной фауны, все они хищники, и с удовольствием поедают любую белковую пищу. Большинство ученых предполагает, что в их родном мире существуют аналоги земных растений, которые не могут передвигаться, и они белковые…
Слушая профессора, я пытался связать разрозненные факты в единую картину, но постоянно натыкался на логические несоответствия. Что-то категорически не сходилось в этом пазле. И дело было не в разорванной пищевой цепочке или гипотетических белковых растениях. Меня не покидало ощущение, что модель поведения Тварей противоречит всем законам эволюции и экологии.
Земные хищники, даже самые агрессивные, никогда не демонстрируют подобной нерациональной жестокости. Волк не убивает всех зайцев в лесу просто так — он охотится, когда голоден. Убивать всех подряд бессмысленно и нерационально. У хищников должны быть периоды насыщения, размножения, ухода за потомством, просто отдыха.
Мои пальцы машинально потянулись к запястью, где мерцали три Руны. Я получил их, убивая. Убивая Тварей, которые, возможно, поступали так же — убивали, чтобы получить Силу. Что, если за их агрессией стоят не хищнические инстинкты? Что, если ими движет нечто большее, чем банальный голод?
— А теперь давайте поговорим о Тварях, которые встречаются чаще всего, обсудим их сильные и слабые места, и оптимальную тактику в сражениях с ними.
Экран за спиной профессора снова переключился, отобразив две детальные схемы. На одной Твари были сгруппированы по размеру — от самых мелких, размером с кошку, до гигантов размером с дом. На другой — по строению тела: сколько конечностей, какие органы чувств, какое оружие. Убитый мною богомол находился в центре схемы, словно эталонный образец. Судя по ней, нас ожидали встречи с куда более крупными и опасными экземплярами.
Среди изображений я заметил даже легендарного змея, которого победил двадцатирунник Егорий Храбрый, спасший тем самым Великий Новгород от полного уничтожения. Эту легенду знал с детства каждый житель Империи. Легенду, которая, возможно, была абсолютно реальной историей.
— Начнем с самых слабых Тварей, именно с ними вам предстоит встретиться с наибольшей вероятностью…
Голос профессора доносился до меня словно сквозь вату. Я смотрел на картинки, одна за другой появляющиеся на экране, и задавал себе вопрос: почему информация о Тварях засекречена? Почему арии не изучают их в школе вместо лис, медведей и прочих зверей нашего мира, которые никогда не представляли для нас такой опасности, как Твари? Почему арии связаны клятвой, которая запрещает раскрывать эту информацию даже своим детям?
Это не имело смысла. Было вне логики. Если мы действительно воюем с Тварями, то знание о них должно быть общедоступным. Каждый ребенок должен знать, как выглядит потенциальный враг, какие у него слабые места и как от него защититься. Так поступило бы любое общество, по-настоящему готовящееся к войне, к борьбе за выживание вида.
Но у нас все было с точностью до наоборот — информация намеренно скрывалась, даже от тех, кто должен был сражаться с Тварями. А затем юных ариев собирали на Играх, и в ускоренном темпе скармливали знания, которые должны были быть частью военной подготовки с первых лет жизни.
Я закрыл глаза, сопротивляясь сонливости. Перед внутренним взором возникли глаза Твари, с которой я сражался в клетке. Мне показалось тогда, что она смотрит не как животное, а как существо наделенное разумом. В ней не было слепой ярости, там было что-то иное, что я не мог считать точно.
Я должен докопаться до истины. Во что бы то ни стало. И я обязательно это сделаю, чего бы мне это ни стоило.

----------

Глава 7 Еще одно убийство

Глава 7 Еще одно убийство
Каменные стены Крепости вибрировали от непрерывного гомона тысячеголовой толпы, словно древний горн, раздуваемый дыханием сотен ртов. Вместо скромных столиков для голосования у подножия башни были подготовлены боевые арены — двенадцать каменных черных кругов.
Все мы собрались здесь ради одного — узнать результаты соревнований второй недели Игр. Семь дней, которые определили, кто из кадетов останется среди живых, а чьи изувеченные тела отправятся в огонь погребального костра.
Прошедшая неделя превратилась в бесконечную череду безликих дней, где каждый был подобен предыдущему, словно страницы одной и той же книги, читаемой снова и снова.
Утренний подъем до первых лучей солнца, когда мир еще дремал в объятиях ночи. Марш-бросок по лесным чащобам. Изнурительная тренировка, превращающая тело в налитый болью узел мышц. Бесконечные упражнения с холодным оружием, когда металл становился продолжением руки, и звон стали звучал в унисон с ритмом мерцающих на запястье Рун. А после обеда — монотонные лекции профессора Борецкого о тонкостях классификации Тварей, убаюкивающий голос которого клонил в сон. И каждую ночь — мои персональные охотничьи вылазки, ставшие темным ритуалом, утоляющим жажду риска и дарящим упоение от побед.
Лес за пределами Крепости стал моим храмом и моей исповедальней. Охота на монстров превратилась в своеобразную терапию — я убивал их столько, что давно сбился со счета. Их иссиня-черные туши усеивали окрестные чащи, словно темные цветы зловещего сада. С каждым вечером приходилось уходить все дальше от стен Крепости, пробираясь в самое сердце древнего бора, где еще оставались Твари, не успевшие спастись от моего клинка.
Ночная охота заострила мои ощущения — я различал малейший шорох в траве, улавливал тончайшие оттенки запахов, видел в темноте так, словно ночной лес был залит светом полной Луны. Руны изменяли меня неумолимо и необратимо. Я страшился этих изменений, постоянно прислушивался к себе, но не противился им, воспринимая их как неизбежную плату за обретение Рунной Силы.
Профессор Борецкий методично погружал нас в свою стихию — классификация Тварей. Мы постигали их иерархию, изучали анатомию до мельчайших подробностей, запоминали уязвимые места каждого вида. Днем я анализировал их на схемах и рисунках, а ночью видел воочию.
Твари, подобные той, которую я убил в клетке, больше мне не попадалась. Все другие создания были лишь бледными копиями, механическими марионетками, движимыми простейшими инстинктами: охотиться и убивать. И в этой примитивности таилась опасность — они были предсказуемы, но никогда не отступали.
Монотонная рутина затягивала нас в свои железные объятия, превращая существование в бесконечный цикл одинаковых действий. От этого механического бытия нас должен был вырвать предстоящий Отбор. Хотя называть его следовало бы иначе — узаконенной резней, санкционированным убийством, ритуальным кровопусканием. Древним словом «жертвоприношение», за которыми скрывались страшные реалии нашего прошлого.
За неделю я полностью реорганизовал нашу команду. Изучил каждого кадета, словно открытую книгу, в которой можно прочесть и сильные стороны, и слабости, и скрытые страхи. Я поделил команду на семь отделений по десятку бойцов, назначив во главе каждого лучших.
В число десятников не вошли ни Свят, ни Ростовский, ни Вележская. Это было сознательное решение — я не хотел позволять им создавать собственные группы влияния и контролировать кадетов напрямую. Они были слишком амбициозны для роли младшего командного состава, и слишком умны, чтобы довольствоваться вторыми ролями. Каждый из них видел себя командиром, и эту жажду власти нужно было держать под контролем.
Дрессировка команды проходила без скидок на усталость или слабость. Я требовал выкладки на сто процентов, полной самоотдачи, когда каждый удар мечом был вопросом жизни и смерти. Большинство подчинялись командным окрикам и пламенным речам, прогнувшись под моим ежедневным прессингом. Но находились и такие, с кем приходилось разговаривать на более понятном языке — языке силы.
Физические аргументы оказались наиболее убедительными и универсальными. После нескольких показательных разборок с зачинщиками мелких бунтов, команда обрела необходимую сплоченность. Страх стал цементом, скрепляющим нашу группу — способ примитивный, но весьма эффективный.
К моему удивлению, Ростовский исполнял приказы беспрекословно, общаясь со мной подчеркнуто вежливо. В этой показной учтивости сквозило плохо скрываемое соперничество — я постоянно видел в его глазах холодный расчет, словно он прикидывал оптимальный момент для удара в спину. Его располагающая улыбка была маской, за которой таился хищник, терпеливо выжидающий момент для атаки.
Вележская превратилась в ледяную статую. Она исправно посещала построения, следила за дисциплиной среди девушек, поддерживала во всем, но смотрела сквозь меня, словно я перестал для нее существовать. А все тепло и симпатию выплескивала на Свята, расцветая подобно подснежнику на весеннем солнце, когда он появлялся рядом.
Этот театр одного актера забавлял и раздражал одновременно. Каждое утро после возбуждающих снов я остро жалел о решении отвергнуть девчонку. Регулярный секс был бы весьма полезен для снижения агрессии, которую я реализовывал, охотясь на Тварей. Вынужденное воздержание изнутри точило не меня одного — я видел голодные взгляды, которыми обменивались парни и девушки во время тренировок.
Сексуальная неудовлетворенность усиливалась с каждым днем, и кадеты образовывали пары, ища утешения в объятиях друг друга. В этих союзах смешивались искренние чувства и желание сбежать от реальности, хотя бы на время забыв о смертельной опасности, которая висела над нами дамокловым мечом.
Строгие запреты наставников пока сдерживали напор, как дамба сдерживает весенний паводок. Но я понимал — вскоре плотина рухнет, и тогда ночной лес превратится в огромный бордель под открытым небом, где чувственность смешается с отчаянием, а страсть начисто сметет страх перед наказанием.
Гдовский предоставил мне полную автономию, храня загадочное молчание о критериях оценки работы кадетов. Он строго следил лишь за соблюдением расписания, но начисляемые ежедневно баллы держал в строжайшем секрете. Это была азартная игра с неизвестными правилами и невидимыми картами, ставкой в которой была чья-то жизнь.
Каждый вечер я видел, как наставник что-то записывает в толстом гроссбухе, но попытки выяснить систему оценок разбивались о его невозмутимый взгляд. Неведение становилось дополнительным инструментом давления — мы работали вслепую и выкладывались по полной в надежде не оказаться в рядах аутсайдеров.
Князь Ладожский медленно поднялся на возвышение, прервав поток моих мыслей. Его могучая фигура отбрасывала длинную тень в лучах заходящего дня, тень, которая казалась физическим воплощением его власти.
— Добрый вечер, будущие воины Руси! — произнес воевода, и его голос прокатился над площадью, заглушив шум. — Пришло время подвести итоги и узнать, кто достоин продолжить путь ария, а кому суждено стать удобрением для матушки-земли.
Три громадных экрана на стене Башни ожили, демонстрируя турнирную таблицу. По прихоти судьбы или злой иронии небес наша команда с номером семь оказалась на седьмой позиции. Весьма посредственный результат, который грозил большими неприятностями в ближайшем будущем.
На площади воцарилась тишина, каждый просчитывал свои шансы и силился понять систему оценки. Вглядываясь в светящиеся цифры, я понял, что означало соседство шестого и седьмого мест. Кадетам наших команд предстояло скрестить мечи друг с другом.
Самым сильным в нашем отряде ожидаемо оказался я — три Руны давали неоспоримое преимущество. А самым слабым — Мария, хрупкая девушка из Смоленска, которая с самого начала попала в тройку кандидатов на роль жертвы в этом кровавом спектакле.
Противниками, занявшими шестое место, оказались бойцы десятой команды. Их слабым звеном стал юноша из Тверского апостолного княжества — Игорь Савостинский. Я поймал взгляд Свята и увидел, как его лицо мрачнеет, словно перед грозой. В глазах друга отразилась целая буря эмоций — от удивления до глубокого отчаяния.
— Что случилось? — тихо спросил я, толкнув его локтем. — Ты его знаешь?
— Мы три года за одной партой просидели, — глухо ответил Свят, не отрывая взгляда от экрана. — Учились вместе. Вместе озорничали, вместе зубрили уроки, даже порно вместе смотрели. Хороший парень… И отличный друг…
Голос Свята дрожал от едва сдерживаемых эмоций. На его скулах вздувались желваки, а пальца на рукояти меча мелко подрагивали.
— Хорошие парни не выживают на Играх Ариев, — я пожал плечами. — Расскажи о его боевых навыках. Это важно.
— Не калечь его, умоляю, — попросил Свят, не ответив на вопрос, и положил руку мне на плечо. — Он не заслужил мучений. Убей быстро, как ты умеешь…
Я уже давно понял, что на Играх нет места сентиментальности, но убивать друга Свята… Это станет еще одним испытанием, и я чувствовал, как внутри меня вновь закипает противоречие между желанием выжить и остатками человечности.
Ладожский объявил о начале боя. Никакой интриги не предвиделось — исход был определен еще до начала боя. Я точно знал, чем все закончится, и это знание ложилось на меня непосильным грузом. Двенадцать пар бойцов застыли друг перед другом в ожидании сигнала Рога. Ожидание тянулось невыносимо долго. Время словно замедлило свой бег, превращая минуты в часы, а часы — в секунды.
Толпа бесновалась, как стадо диких зверей перед кормлением. Наверное, так же неистовствовали зрители Колизея, наблюдая за гладиаторскими боями или травлей людей голодными львами. Тысяча глаз жаждала крови, арии потеряли человеческий облик, превратившись в озверевшую толпу.
Я взошел на арену, и Игорь принял боевую стойку напротив меня. Он глядел настороженно, но без тени страха. Его зеленые глаза горели решимостью — он пришел умереть достойно, как подобает воину. Это вызывало искреннее уважение и одновременно усиливало чувство вины, вызванное предстоящим убийством.
Внешне Савостинский напоминал Свята — те же русые волосы, темно-зеленые глаза, высокие скулы и волевой подбородок. Он мог бы стать сердцеедом, покорителем девичьих душ, но судьба уготовила ему иной финал — быть убитым ради получения руны на потеху возбужденной толпе ровесников.
Проревел Рог, и Рунное поле вспыхнуло, изолировав нас от безумствующих зрителей. Мы видели сквозь мерцающее неоновое поле искаженные азартом лица кадетов и наставников, но звуки доносились приглушенно, словно сквозь толщу воды. Этот полупрозрачный купол создавал иллюзию интимности происходящего, словно нам предстояло исполнить танец смерти только для самих себя.
Я сделал пробный выпад, оценивая противника. Парень явно уступал мне в мастерстве — его движения были резковаты, а стойка не совсем правильная. Даже владей он тремя Рунами вместо одной, победить меня все равно бы не смог. Неравенство сил было очевидно, и это только усиливало горечь предстоящего убийства.
— Ты же понимаешь, чем закончится наш бой? — спросил я, не спеша обходя его по кругу.
Этот психологический прием был жесток, но мне нужно было убедиться, что Игорь осознает неизбежность своей смерти. Лучше пройти через стадию принятия еще до начала настоящего боя.
— Догадываюсь, — парень кивнул, сохраняя концентрацию. — Но сдаваться не собираюсь. Умру, как воин, а не как овца на бойне!
В его голосе не было бравады или ложной храбрости. Он признавал факты, но был исполнен непоколебимой решимостью стражаться. Игорь Савостинский был готов принять смерть, но лишь на своих условиях.
— Уважаю, — я кивнул. — Покажи тогда, как дерутся в Твери!
Я намеренно выбрал этот подход — дать ему возможность проявить себя, умереть не жертвой, а бойцом. Возможно, это была моя попытка оправдаться перед самим собой, но я искренне желал, чтобы парень умер достойно.
Он атаковал — быстро, но предсказуемо. Сделал классический выпад прямо в грудь, отработанный мной на сотнях тренировок. Я легко отразил удар и контратаковал, сдерживая силу. Зачем раскрывать истинные возможности перед соперничающими командами? Каждое движение, каждый прием анализировался десятками внимательных взглядов.
Савостинский владел мечом, как прилежный ученик — технически грамотно, но без единения с оружием, которое приходит только с годами напряженных тренировок. Его блоки были правильными, но запоздалыми, удары — сильными, но предсказуемыми. Это был воин, который еще не слился со своим клинком в единое целое.
— Ты не показываешь настоящей мощи, — с досадой произнес он после нескольких обменов ударами. — Почему?
— Ты не боишься смерти, — ответил я и сделал неспешный выпад.
— Передай привет Святу, — Игорь попытался атаковать с фланга, меняя стиль. — И скажи, что я не подвел нашего классного наставника!
Последняя просьба умирающего. Слишком добрый для этого мира… Неужели доброта стала недостатком, слабостью, от которой нужно защищать друзей? Какой же извращенный мир мы создали!
— Передам обязательно, — я перехватил его клинок, скрестив лезвия. — Мне придется тебя убить!
— Такова наша участь, — философски ответил Игорь. — Рунные рождаются, чтобы убивать. И чтобы умирать.
Мы сошлись в близком бою, скрестив пылающие золотом клинки. Игорь уперся ногами в землю и навалился всем весом, пытаясь опрокинуть меня грубой силой.
Я чувствовал его напряжение через скрещенные клинки. Мышцы парня дрожали от усилия, на лбу выступил пот, дыхание участилось, а единственная Руна на запястье ярко светилась. Он выкладывался полностью, используя всю свою Силу, а я даже не напрягся.
Неплохой трюк в схватке равных противников, но против меня бесполезный. Одна Руна против трех — это фатальная разница.
— Намеренно затягиваешь бой? — прохрипел Игорь сквозь стиснутые зубы. — Или просто наслаждаешься властью над жизнью?
Его вопрос ранил больнее любого меча. В нем была правда, которую хотелось отринуть. Да, я затягивал бой. Да, часть меня наслаждалась этой властью. И эта часть во мне росла с каждой новой Руной, с каждым убийством.
— Воздаю почести достойному воину, — ответил я, и это тоже была правда. — В нашем безумном мире осталось слишком мало чести.
Я оттолкнул его и вышел из клинча. В зеленых глазах мелькнуло понимание — он осознал, что смерть будет быстрой.
— Спасибо, — просто сказал он, без лишнего пафоса. — Береги Свята. Он слишком добрый для этого мира.
Я молча кивнул и атаковал всерьез. Это была самая чистая атака, на которую я был способен. Три движения моего клинка оборвали жизнь молодого воина за три мгновения. Я почувствовал, как металл проходит сквозь плоть, как режет ткани, как вонзается в быстро бьющееся сердце. Все это заняло меньше секунды.
Я подхватил агонизирующее тело и прижал его к груди. Алая кровь стремительно пропитывала мою одежду, оставляя на коже липкие, горячие пятна. Жизнь парня утекала быстро, как песок сквозь пальцы. Глаза Игоря были широко открыты, и в них отражалось голубое мерцание рунного купола.
— Прости меня, — шепнул я ему на ухо, чувствуя, как обмякает мертвое тело в моих руках.
Эта фраза была малостью в сравнении с тем, что я сделал. Но ничего другого я предложить не мог. Прощения за убийство не бывает, есть только принятие его неизбежности.
Рунный купол погас, и какофония звуков обрушилась на меня, словно лавина. Кровожадные вопли, восторженные возгласы, требования реванша. Кадеты превратились в многоликого хищника, питающегося чужими страданиями. Я старался не смотреть на другие арены, где решались чужие судьбы, но кошмарная реальность настойчиво пробивалась сквозь мои попытки абстрагироваться от происходящего.
Я опустил тело Игоря на черные камни, закрыл ему глаза, выпрямился и взглянул на Свята. То, что я увидел в его взгляде, было хуже любого приговора. В нем читалась не ненависть, не гнев — а глубокая, всепоглощающая печаль. Его глаза словно отражали мою душу, и я видел в этом отражении обретающую силу Тварь.
Я вышел из круга на неверных ногах. Руны на моем запястье пульсировали, словно празднуя очередную победу. Но для меня это была не победа. Это было еще одно поражение в войне за сохранение человечности.
Я посмотрел на свои руки, покрытые кровью Игоря Савостинского. Кровью друга моего друга. Кровью еще одного молодого воина, чья жизнь оборвалась из-за чудовищной системы, которую мы принимали как должное.
Впереди были недели, месяцы Игр. Новые убийства, новая кровь, новые Руны. И с каждым шагом по этому пути я буду все дальше уходить от того, кем был когда-то. Останется ли во мне что-то, кроме хищника по фамилии Псковский, рожденного для убийств?
Это был риторический вопрос. Мой путь был предопределен в момент рождения, и свернуть с него уже невозможно. Я должен идти вперед, убивая и изменяясь, превращаясь в то существо, которое требовала Империя. Которое требовала война с Тварями. В существо, которым я был обязан стать для достижения своей цели — мести Апостольному Роду Псковского.
И пусть Единый смилуется надо мной, когда я дойду до конца этого пути и увижу в зеркале то, во что превратился.

----------

Глава 8 С первого взгляда

Глава 8 С первого взгляда
Ночь опустилась на лагерь подобно исполинскому чудовищу — медленно и неотвратимо, беззвучно пожирая последние лучи заката. Тьма стекала с вершин деревьев густыми потоками, заполняла низины и пустоши, просачивалась между палатками, обволакивала хлипкие деревянные изгороди. Ее дыхание веяло холодом, колким и острым, как стальное лезвие.
Я сидел у костра, наблюдая за гипнотическим танцем пламени. Языки огня извивались и трепетали, словно живые существа, пытающиеся вырваться из плена горящих поленьев. Их отблески играли на моих руках, и мне мерещилось, что это кровь — кровь тех, кого я уже убил, и тех, кого мне предстояло убить на моем пути к свершению обета мести.
Хруст веток за спиной резко выдернул меня из размышлений. Я не обернулся — третья руна давала обостренное восприятие опасности, а приближающийся человек не излучал угрозы. Турисаз на моем левом запястье слабо мерцала в такт биению сердца.
— Где тебя носит? — беззлобно проворчал я и только потом повернул голову.
В колеблющемся свете костра стоял Ростовский. Пламя выхватывало из темноты его атлетическую фигуру, вычерчивая резкий профиль лица. Оранжевые всполохи играли на скулах, отражались в глазах и превращали их в два темных омута с плавающими в глубине огнями.
— Сегодня тебя прикрою я, — сказал княжич, подходя ближе. Он двигался с плавной грацией хищника, словно большой волк, вышедший на ночную охоту. — Свят попросил его подменить.
Я постарался сохранить лицо бесстрастным, но в груди болезненно кольнуло. Вот так, значит. Теперь Свят избегает меня и присылает вместо себя другого. После того, как я убил на арене его школьного товарища, мы отдалялись друг от друга как две галактики в расширяющейся вселенной.
— Присаживайся, — я пожал плечами и подвинулся, освобождая место на бревне.
Я намеренно говорил спокойно, не показывая, как сильно задел меня поступок Свята. Не хотел выглядеть слабым, даже в такой малости.
— Спасибо, — Ростовский опустился рядом, и некоторое время мы молча смотрели на танцующие языки пламени.
Неловкая пауза затягивалась, но говорить мне не хотелось. Да и не о чем было — все, что касалось работы с командой, мы обсуждали каждый день на тренировочной поляне, разбирая ошибки и составляя планы. Сближение через откровенность? Не на Играх. Не с Ростовским, за каждым словом которого могла скрываться ловушка, а за каждым жестом — удар в спину.
— Ты принимаешь убийства слишком близко к сердцу, — тихо произнес Юрий, нарушив молчание. Его голос звучал удивительно мягко, почти по-отечески, словно он был наставником, а не конкурентом в смертельной игре. — Это деструктивно и даже опасно для психики.
Я повернулся к нему, изучая выражение лица парня. В неровном свете костра оно казалось вырезанным из старой кости — с резкими, угловатыми чертами, но не лишенными своеобразной красоты. Глаза Ростовского, темные и глубокие, отражали пламя, но за этим отражением таился холодный расчет и безудержная жажда жизни.
— Зато ты убил того парня без колебаний! — я парировал, не позволяя мягкости Ростовского усыпить мою бдительность.
Я помнил, как хладнокровно Юрий зарезал кадета из своей команды только для того, чтобы получить вторую Руну. Помнил его актерскую игру, с помощью которой он прикрывал обман.
— Ты ошибаешься, это далось мне нелегко, — возразил Ростовский. — Но он сам попросил меня об этом — хочешь верь, хочешь нет! Отличие между нами лишь в том, что ты убиваешь в рамках правил, а я — нарушая их. Но результат один и тот же — кадеты гибнут, а мы получаем свои Руны!
Ростовский внезапно подался вперед, схватил меня за плечи и требовательно развернул к себе. Его пальцы впились в мои мышцы с неожиданной силой — Руны давали ему мощь, которую невозможно было недооценивать.
— Я не ударю в спину! — заявил он, пристально глядя мне в глаза. — И не предам, пока действует наш уговор!
Наши лица оказались так близко, что я чувствовал его горячее дыхание на своей коже. В голосе Юрия звучала странная, почти болезненная искренность, которая больше подходила исповедующемуся грешнику, чем прагматичному участнику Имперских Игр. Казалось, для Ростовского эти слова значили больше, чем просто союз двух чистокровных ариев.
— А если мы окажемся на Арене… — начал я, не отводя взгляда.
— Постараюсь убить, — перебил меня Ростовский, и на его губах промелькнула горькая усмешка. — Как и ты — меня!
— Зачем ты говоришь мне все это? — спросил я и поднялся на ноги, освобождаясь от тяжелых объятий.
Рунная сила клокотала в моих венах, требуя выхода, словно запертое в клетке дикое животное. Три руны на запястье полыхнули ярче, реагируя на мой эмоциональный всплеск.
— Хочу, чтобы ты доверял мне, — Юрий тоже встал. Наши силуэты отбрасывали длинные тени, которые сплетались и расходились в такт пляске огня, словно ведя свой собственный, потусторонний танец. — Нам нужно изменить тактику, иначе — не выжить!
Я невольно признал правоту Ростовского. У меня самого уже были мысли на этот счет, и даже план, слишком жестокий и циничный даже по меркам Игр. Он предполагал разделение команды на тех, кому суждено выжить, и тех, кому придется погибнуть.
— Давай поговорим об этом завтра, ладно? — я отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
Мне нужно было подумать обо всем в одиночестве, привести мысли в порядок и принять, что Свят намеренно избегает моего общества.
— Удачной охоты! — пожелал Ростовский, и мне почудилась в его голосе нотка искреннего уважения.
— Спасибо!
Я развернулся и шагнул во тьму, ощущая спиной пристальный взгляд Ростовского. Разговор с ним одновременно тяготил и странным образом успокаивал. Я чувствовал, что княжич говорил правду — по крайней мере, сейчас. Наш союз, пусть временный и хрупкий, был реален.
Лес встретил меня прохладой и темнотой, такой глубокой, что даже кошка не смогла бы в ней ничего различить. Но я видел — третья руна наделила меня зрением ночного хищника. Деревья обступали меня, как безмолвные стражи, храня тайны дикой чащи. Я бежал между ними, чувствуя, как ветви хлещут по лицу, как колкие еловые иголки впиваются в голые плечи, как мхи и лишайники скользят под ногами.
Я мчался сквозь ночь, словно некая сила тянула меня за собой, не оставляя выбора — древняя, мощная, неумолимая, как сама судьба. Быть может, это Руны толкали меня на охоту, требуя новых жертв, новой силы. А может, та часть моей души, которая еще оставалась человеческой, искала на этих диких тропах утешения, которого уже не могли дать ни братчины, ни разговоры у костра.
Возле ручья, который стал моим личным рубежом, отделяющим мир людей от мира Тварей, я остановился. Слабый лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, серебрил воду, делая ее похожей на текучую ртуть. Я быстро разделся, аккуратно сложил одежду в корнях старой сосны и взял в руку меч.
Ладонь охватило знакомое покалывание, когда рунная сила устремилась по клинку, словно молния по громоотводу. Сталь засветилась мягким золотистым светом, отразившись в темной воде яркими разводами. Обнаженный, с мечом в руке, я был воплощением привычного образа наших далеких предков — ария, вышедшего на тропу войны. Три руны на моем запястье пульсировали, подсвечивая кожу изнутри, словно в моих венах текло не что иное, как жидкое золото. Моя Рунная Сила привлекала Тварей так же, как свет фонаря манит ночных мотыльков.
Я углубился в чащу, где тени были гуще, а звуки — тише. Здесь мне не нужны были глаза — третья руна, Турисаз, позволяла ощущать присутствие Тварей, как радар, улавливающий малейшие колебания эфира. Я двигался бесшумно, словно призрак, скользящий по воздуху — ни одна ветка не треснула под моими ногами, ни один лист не зашуршал.
Внезапно до моего слуха донеслись звуки, заставившие меня замереть на месте. Частые женские стоны, перемежающиеся низкими мужскими, не оставляли сомнений в том, что происходит в нескольких шагах от меня. Я бесшумно двинулся на звук и остановился как вкопанный, укрывшись за густыми ветвями молодой ели. То, что я увидел, заставило мое сердце забиться чаще, а кровь — прилить к той части тела, которая определяет мужскую природу.
На небольшой лесной полянке, в пятне лунного света, слились в объятиях две обнаженные фигуры. Девушка оседлала парня и ритмично двигалась на нем, запрокинув голову, так что ее длинные густые волосы колыхались, доставая до бедер партнера. Парень смотрел на нее, приподняв голову над землей и обхватив ладонями ее тонкую талию. Мышцы на его плечах напряглись, а таз устремлялся навстречу девчонке в такт с ее стонами.
Я почувствовал, как к моим щекам приливает жар, а в паху разгорается огонь, не имеющий ничего общего с рунной силой. Это было куда более древнее и сильное чувство — вожделение, с которым не могли совладать ни разум, ни воля, ни знание о том, что подобные слабости непозволительны в мире, где выживает лишь сильнейший.
Внезапно девушка подняла голову, и ее взгляд пронзил листву, за которой я прятался. Вележская смотрела прямо мне в глаза и улыбалась, не прекращая ритмично двигаться. На ее лице играла такая улыбка, какую можно увидеть только у сытой хищницы или у женщины, познавшей всю полноту наслаждения. Наслаждения, которое ей дарил Свят!
Узнав в любовниках своих ближайших соратников, я отпрянул, словно наткнувшись на невидимую стену. Сделал несколько шагов назад, а затем рванул сквозь лес, не разбирая дороги, прочь от поляны, прочь от чужого наслаждения.
Ветви хлестали по моему лицу, оставляя кровоточащие царапины, но эта боль казалась почти благословением, отвлекая от боли иной, душевной. Внутри клокотало что-то горячее и злое, чему я не мог сразу подобрать имя. Ревность? Зависть? Боль от осознания, что я остался в одиночестве?
Я бежал, не разбирая дороги, и впервые за долгое время дал волю своим чувствам, стиснутым железным обручем долга и необходимости. Выживание на Играх требовало отказа от многого — от жалости, от страха, от сомнений, от привязанностей. Я старательно выжигал это в себе, как опытный хирург выжигает зараженную рану, чтобы спасти остальное тело. Но, может быть, я зашел слишком далеко? Может, потерял слишком много себя в этой битве с самим собой?
Лес вокруг менялся, становился гуще, темнее, враждебнее. Силуэты деревьев, искаженные ночной тьмой, напоминали фигуры стражей, охраняющих границу между мирами. Здесь, в этой первозданной глуши, среди древних сосен и елей, правили свои законы, отличные от человеческих.
И здесь обитали Твари.
Первую я почуял, еще не увидев. Характерное ощущение чужеродного присутствия коснулось моего сознания, словно ледяное прикосновение к коже, и Руны на запястье отозвались, вспыхнув ярче. Я перехватил меч поудобнее и двинулся вперед, как охотничий пес на запах дичи. Тело, натренированное бесчисленными схватками, действовало почти автоматически — пригнуться, ступать бесшумно, контролировать дыхание, быть готовым к молниеносной атаке в любой момент.
Тварь обнаружилась в небольшом овраге — что-то среднее между пауком и ящерицей, размером с крупную собаку. Ее тело, покрытое сегментированым панцирем с фиолетовым отливом, извивалось с неестественной гибкостью, а многочисленные ноги перебирали землю, словно пальцы пианиста — клавиши.
Я атаковал ее без колебаний и полыхнувший золотом меч со свистом вспорол воздух, а затем — плоть Твари, рассекая ее хитиновую броню. Маслянистая кровь хлынула фонтаном, забрызгав меня с головы до ног.
Тварь издала высокий, почти женский визг и попыталась контратаковать, но я был быстрее. Второй удар отсек ей голову, и тело монстра еще несколько мгновений конвульсивно дергалось у моих ног.
Но облегчения не наступило. В груди по-прежнему ворочалось что-то тяжелое и злое. Мне нужно было больше. Больше Тварей, больше крови, больше смертей, чтобы заглушить боль и ярость, бурлящие внутри.
И лес не скупился на дары.
Вторая Тварь, третья, четвертая… Я потерял счет. Я убивал их одну за другой, двигаясь от поляны к поляне, от оврага к оврагу, словно демон мщения, оставляющий за собой след из мертвых тел и голубой, маслянистой крови. Лезвие моего меча рассекало хитиновые панцири как бумагу, отсекало конечности с легкостью, с которой садовые ножницы срезают ветви, пронзало плоть, словно горячий нож — масло.
С каждой убитой Тварью пульсирующий узел внутри меня немного ослабевал, боль притуплялась, словно смерть служила лекарством от душевных мук. Когда волна ярости схлынула, оставив после себя только пустоту и усталость, я остановился, тяжело дыша. Меч отяжелел в руке, а тело покрывала остро пахнущая кровь Тварей.
Я вернулся к ручью и погрузился в холодную воду, смывая с себя следы бойни. Маслянистая кровь неохотно отставала от тела, словно вторая кожа. Ручей на какое-то время окрасился в синий цвет, но быстрое течение унесло все следы, оставив лишь чистую, прозрачную воду.
Выбравшись на берег, я лег на мягкую подстилку из мха, глядя на звездное небо, проглядывающее сквозь верхушки деревьев. Образ Свята и Вележской, слившихся в любовном экстазе, вернулся, но уже не вызвал прежней боли. Может быть, они заслуживали этого — короткого мгновения счастья посреди ада Игр?
Меч я положил рядом. Если появится Тварь, схватить успею. В этом я был уверен, как ни в чем другом. Рука невольно скользнула вниз, к паху, ища тот единственный вид физического облегчения, который был доступен здесь и сейчас. Образ обнаженной Вележской, ее стройного тела, изгибающегося в лунном свете, ее запрокинутой головы…
Хруст веток заставил меня вскочить на ноги с мечом наготове. Тело среагировало быстрее разума — Руны придавали рефлексам сверхъестественную скорость. Клинок вспыхнул золотистым светом, готовый к бою.
Навстречу из лесной тьмы вышла обнаженная безоружная девушка. Из одежды на ней был только жетон кадета, висящий на тонкой цепочке — такой же, как у меня. Стройное, гибкое тело, серебрящееся в лунном свете, напоминало ожившую мраморную статую.
Я инстинктивно прикрыл свободной рукой пах, хотя это выглядело смешно — скрывать возбуждение, которое было заметно даже в темноте. Через секунду я опустил руку — смысла прятаться не было.
Девушка не смотрела вниз, она смотрела мне в лицо, и я не мог отвести взгляд от прекрасных серых глаз. Я пытался вспомнить, где мог ее видеть. Она была не из нашей команды, но что-то в ее чертах казалось удивительно знакомым.
Красавица медленно приближалась, и по мере того, как подходила все ближе, смутное ощущение узнавания росло. В ее походке сквозила текучая грация хищника, во взгляде — холодная решимость, а в изгибе губ — что-то, что заставляло сердце стучать чаще, и не только от животного вожделения.
Ближе. Ближе. Еще ближе.
Возбуждение затуманило мой разум, и исходящую от девчонки опасность я осознал лишь за мгновение до атаки. Цепочка жетона на ее горле была натянута так, что впивалась в кожу, образуя странную, неестественную складку.
Она выхватила меч из-за спины с такой быстротой, что стремительное движение ускользнуло от моих глаз. И в этот момент я понял, кто передо мной. Княжна Волховская — точная копия убитого мной Алекса. Те же полные губы, те же высокие скулы, те же глаза цвета грозового неба.
Острие вспыхнувшего чистым золотом клинка уперлось мне под кадык, и я судорожно сглотнул, ощутив, как холодная сталь врезается в кожу. Я мог бы переместиться в пространстве с помощью рунной силы, перехватить меч и заколоть девчонку. Мог бы резко отпрянуть в сторону и убить ее одном сокрушительным ударом в горло, как ее брата.
Это было бы правильно с точки зрения выживания, это было бы логично. Это был бы всего лишь еще один труп на погребальном костре, еще одно имя в списке жертв Игр Ариев.
Но я смотрел ей в лицо, не в силах отвести взгляд, и видел Алекса. Алекса, чье мертвое тело я лично возложил на погребальный костер. Алекса, которого убил на арене, следуя правилам Игр. Его глаза преследовали меня в кошмарах, полных крови и огня.
Близнец. Сестра-близнец, понял я, и грудь сдавило острым, почти физическим чувством вины. Вот почему девчонка сразу показалась такой знакомой — она была живым напоминанием о моем первом убийстве, о том моменте, когда я сделал шаг на путь, по которому теперь шел с такой уверенностью.
— Коли! — коротко сказал я и поднял голову выше.
Она медлила. Красивые глаза наполнились слезами, а нижняя губа начала мелко дрожать. Как и острие клинка, царапающее мне кожу.
— Коли! — повторил я, а затем обхватил светящийся клинок и приставил острие к левой половине своей груди — прямо напротив сердца.
Эти действия не были продиктованы моим обычным рассудочным «я» — мною управляла иная, более глубокая часть моего существа. Та часть, которая помнила, что такое честь и сострадание, та часть, которая оставалась человеческой, несмотря на всю Рунную Силу мира.
Руна на ее запястье погасла синхронно с клинком. Девушка начала плакать, ее плечи мелко затряслись, а рука с мечом опустилась, словно потеряв силу. Она сделала шаг вперед и обняла меня, прижимаясь всем телом. Заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в мою шею, и заколотила кулачками по спине.
Я осторожно обнял ее и нежно погладил по голове, чувствуя, как мягкие локоны щекочут мои ладони. Странное чувство охватило меня — смесь облегчения, сострадания и нежности, которой не было места в жестоком мире Игр.
— Арии не плачут, — тихо шепнул я в ее маленькое ушко, касаясь губами завитков собранных в густой хвост волос.
Я не мог объяснить, почему вместо того, чтобы убить, утешал девушку, которая планировала убить меня. Но это казалось правильным — возможно, впервые с начала Игр. Словно я вернулся к чему-то, что было во мне всегда, но оказалось погребено под слоями жестокости и необходимости выживать.
Атакующую Тварь я не увидел, а почувствовал. Руны вспыхнули, время словно замедлилось, и я резким движением оттолкнул девушку, одновременно перемещаясь в пространстве. Турисаз, руна бури и разрушения, дарила мне способность преодолевать пространство быстрее мысли. Один скачок позволял оказаться там, где враг не ожидал меня увидеть.
Тварь возникла словно из ниоткуда — огромная, похожая на помесь мокрицы с крокодилом. Ее тело, покрытое иссиня-черным хитином, извивалось с неестественной гибкостью, а множество суставчатых лап двигались асинхронно, создавая ощущение постоянного мелькания, от которого рябило в глазах.
Это была Тварь высокого ранга — может быть, четвертого или даже пятого. Я должен был сражаться — не только за себя, но и за девчонку. Странная ирония судьбы — защищать ту, что минуту назад жаждала моей смерти. Но что-то во мне отказывалось позволить ей умереть.
Я атаковал, используя всю скорость и силу, которые давали мне три Руны. Меч со свистом рассек воздух, но Тварь уклонилась с молниеносной быстротой, а затем контратаковала, выбросив вперед что-то похожее на рапиру — длинное, тонкое жало, сверкающее в лунном свете, как отполированная сталь.
Я уклонился, но боковой толчок отбросил меня на несколько шагов. Я споткнулся о корень и едва не упал, что стало бы для меня смертным приговором. Даже три Руны не гарантировали победы над таким противником — слишком быстрым, слишком сильным, слишком чуждым человеческому пониманию.
Тварь не преминула воспользоваться моим замешательством и атаковала снова, ее жало метнулось к моей незащищенной груди. Я видел этот удар, но понимал, что не успеваю уклониться. Живот скрутило знакомым ощущением пространственного перехода, но для полноценного скачка не хватало долей секунды.
В этот момент произошло нечто неожиданное — девушка, которую я так старался защитить, сама бросилась вперед. Она обрубила жало Твари, словно тонкую ветвь и, сделав эффектный пируэт, вонзила горящий золотом клинок в фасеточный глаз монстра.
Тварь взвыла — пронзительно, на грани слышимости — и забилась в агонии. Я тоже атаковал и нанес несколько колючих ударов в место сочленения головы и туловища. Девушка не отступала, продолжая вгонять меч все глубже в мозг Твари, пока ее тело не обмякло и не рухнуло на землю.
Мы стояли над поверженным врагом, тяжело дыша и не веря в свою победу. Девчонка убила Тварь, но второй Руны не получила. Не хватило малости — смерти вовремя подвернувшегося ей под руку глупца, идеалиста с тремя Рунами на запястье.
— Лада! — представилась она, и у меня перехватило дыхание.
Совпадение, как и со Святом. Лада — имя распространенное, но перед глазами встал образ моей маленькой сестренки, ее смех, ее радость, когда я возвращался домой из школы, ее предсмертный хрип…
— Олег! — представился я, отогнав видение. — Благодарю за спасение!
Мы стояли, глядя друг на друга в лунном свете, окровавленные, обнаженные, вырванные из привычного мира и брошенные в ад под названием «Игры Ариев». Два одержимых жаждой мести одиночества, встретившиеся в ночном лесу, полном смертельных опасностей.
— Ты охотился на Тварей, а я охотилась на тебя, — призналась Лада после паузы. — Планировала отомстить за брата…
— Я не хотел его убивать, — сказал я, и это была чистая правда.
— Но убил, — в ее голосе не было обвинения, только констатация факта.
Она смотрела на меня без ненавистью, смотрела с пониманием, словно видела насквозь все мои переживания и сомнения.
— Ты тоже кого-то убила, — мягко напомнил я, указав глазами на руну.
— Я тоже не хотела…
Она умолкла, и в ее глазах мелькнула тень.
— Это не мы такие, — тихо сказал я и опустил взгляд на труп Твари, распластавшийся у наших ног. — Игры Ариев. Они превращают нас в чудовищ, чтобы мы могли сражаться с чудовищами.
Мои слова повисли в воздухе, как капли росы на паутине — хрупкие, прозрачные, содержащие в себе отражение нашего искореженного мира. В этот момент мне показалось, что мы со Ладой понимали друг друга лучше, чем кто бы то ни было.
— У тебя смешно болтался член во время схватки, — она улыбнулась, и я понял, что девушка, наконец, расслабилась.
— Он может не только болтаться, — обиженно парировал я.
— Я заметила… — протянула Лада, и наши взгляды встретились.
Мы оба покраснели, как школьники средних классов, и отвернулись друг от друга. Странное чувство неловкости повисло между нами — совершенно неуместное здесь, посреди леса, полного кровожадных Тварей, на Играх, где каждый был потенциальной жертвой или убийцей.
Но именно эта неловкость, это смущение, эти эмоции напомнили: мы все еще люди. Не просто ходячие машины для убийства, не просто носители Рун, а живые, чувствующие существа. И в этот момент я осознал, как сильно мне не хватало этого ощущения — быть человеком, ощущать что-то кроме гнева, страха и жажды мести.
— Пора возвращаться — уже светает, — сказал я, посмотрев на восточный край неба, где появилась тонкая полоска света, предвещающая новый день.
Расставаться с Ладой мне не хотелось, хотя всего десять минут назад она держала клинок у моего горла.
— Пора, — эхом отозвалась она.
Лада решительно развернулась и пошла прочь. Я смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляд от стройного, обнаженного тела. Что-то в ней, в ее движениях, в линии плеч и наклоне головы притягивало меня, как невидимый магнит. Словно я нашел часть себя, о которой не подозревал, но которой мне не хватало все это время.
— Лада! — позвал я, и девушка обернулась. — Завтра на этом же месте после третьего вечернего рога⁈
Я ждал ее ответа, и мое сердце стучало сильнее, чем во время боя с удовым богомолом в клетке. Сама мысль о том, что она может отказаться, почему-то казалась невыносимой.
— Ты приглашаешь меня на свидание? — удивленно спросила она, вскинув бровь.
— На совместную охоту, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — По-моему, мы неплохо дополняем друг друга…
Я застыл в ожидании ответа, и мне казалось, что на гулкий стук моего сердца сбегутся все окрестные Твари.
— Я подумаю, — ответила девушка и скрылась среди деревьев.
А я продолжал стоять, глядя ей вслед, и не мог избавиться от ощущения, что что-то изменилось. Во мне. В мире вокруг. Во всем.
Если любовь с первого взгляда существует, то это, определенно, была она. И хуже времени и места для подобного чувства нельзя было придумать.

----------

Глава 9 Выбор не мальчика, а мужа

Глава 9 Выбор не мальчика, а мужа
Рассвет разгорался над лесом медленно и неохотно, словно костер, в который забыли подкинуть дров. Бледно-золотистые лучи солнца пробивались сквозь плотную листву, превращая капли росы в россыпь крохотных бриллиантов. Воздух был чист и свеж, как вода из горного ручья — такой бывает только на границе ночи и дня, до того, как люди успевают испортить его своим присутствием.
Я бежал, возвращаясь в лагерь, и тело двигалось легко, почти без усилий — три Руны давали невероятную выносливость. Под ногами пружинил мягкий ковер из хвои, чавкала подсохшая после ночного дождя земля. Руны реагировали на мои эмоции, пульсируя на запястье в такт сердцебиению. Обычно это означало опасность, но сейчас причина была иной.
Ночь выдалась необычной и волнующей. Если бы несколько дней назад мне сказали, что я спасу девушку, которая пришла убить меня за смерть брата, я бы лишь усмехнулся. Но жизнь на Играх Ариев не подчиняется привычной логике — она следует своим законам, диким и непредсказуемым, как река в половодье.
Лада. Ее имя незваным призраком скользило в моих мыслях, вытесняя планы, стратегии и тактические схемы. Ее глаза, так похожие на глаза Алекса, но без агрессии и привычной насмешливости. Ее голос, тихий и мелодичный даже в гневе. Ее тело…
Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Воспоминания о ее обнаженной фигуре в лунном свете были слишком опасны. Чувства — слабость, недопустимая роскошь на Играх Ариев, и любовь — худшая из них, самая опасная и разрушительная. А слабость здесь оплачивается только одной монетой — кровью.
Лагерь встретил меня привычной тишиной раннего утра. Рог еще не прозвучал, и большинство кадетов спали, восстанавливая силы перед новым днем, который обещал быть не менее изнурительным, чем все предыдущие.
Часовые, которые должны были нести вахту у ограды, дремали, привалившись к деревянным столбам. Нарушение дисциплины, достойное наказания, но сегодня я был благодарен их беспечности. Пересекая территорию, я старался двигаться бесшумно — лишние вопросы о ночных вылазках были ни к чему.
Я быстро добрался до нашей импровизированной душевой. Здесь, под струями ледяной воды, смывая с себя пот, грязь и кровь — свою и Тварей, я наконец позволил себе вернуться к воспоминаниям о ночной встрече.
В памяти всплыл момент, когда клинок Лады уперся мне в горло, а в ее глазах читалась решимость, смешанная с сомнением. И странное чувство, которое я испытал, когда сам приставил лезвие к своей груди. Не смертельная тоска, не отчаяние — а что-то сродни освобождению. Словно в тот момент я сделал выбор, который вернул мне частичку утраченной человечности.
Я открыл кран на максимум, и вода обрушилась на голову, смывая не только грязь, но и непрошеные мысли. Руны требовали ясности сознания и холодной решимости, а не романтического тумана в голове.
Ледяные струи стекали по спине, смывая не только грязь, но и эмоциональный сумбур, который мог помешать принятию правильных решений. Правильных — значит жестоких. За последние две недели я усвоил эту истину крепче, чем все уроки школьных наставников.
Наскоро вытершись, я надел чистую одежду и вышел на улицу. Восточный горизонт окрасился в нежно-розовый цвет, предвещая ясный и солнечный день. В воздухе стоял тот особый предрассветный покой, который бывает только в короткие минуты между окончанием ночи и началом нового дня.
Свят ждал меня, опершись на изгородь и глядя в темную глубину леса — подтянутый и удивительно бодрый для столь раннего часа.
— Сколько? — спросил он и бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то вроде профессионального интереса.
— Достаточно, — уклончиво ответил я.
Говорить о встрече с Ладой не хотелось — это было слишком личным. Чувства и эмоции на Играх — слабость, которую соперники могут использовать против тебя. И Свят — не исключение, особенно после того, как я убил на арене его одноклассника.
— Никогда не думал, что скажу это, — признался я. — Убийство Тварей успокаивает. Наедине с ними все снова становится простым. Они — враги, мы — защитники. Никаких полутонов, никаких компромиссов.
— Я был с Вележской прошлой ночью, — внезапно произнес Свят, и его лицо осветила улыбка — такая широкая и открытая, какой я не видел с того дня, когда мы только познакомились.
— Знаю, — ответил я, невольно вспомнив направленный на меня взгляд Ирины. — Видел вас в лесу.
— Что⁈ — Свят подскочил так резко, что едва не сломал изгородь. — Ты за нами следил⁈
— Случайно наткнулся, — я позволил себе едва заметную улыбку. — Искал Тварей, а нашел вас. Двух зайцев одним выстрелом.
Лицо Тверского постепенно меняло цвет — от бледного до пунцово-красного. Его смущение было настолько очевидным, что я не смог не рассмеяться.
— Ты все видел? — наконец выдавил он.
— Не все, — отмахнулся я. — Но достаточно, чтобы понять, что вы не грибы собирали.
— Эй, да ты ревнуешь! Признайся!
— Нет, — ответил я слишком поспешно. — Просто рад за тебя.
— Врешь, — Свят покачал головой. — Ты ей отказал, а теперь жалеешь. Не пытайся меня убедить в обратном — я тебя насквозь вижу!
Его слова задели за живое. Пожалуй, он был прав — часть меня действительно ревновала. Но не к Вележской. К нему — к тому, что он все еще мог позволить себе чувства, радость, привязанность. К тому, что даже здесь, в аду, он все еще оставался человеком.
Я схватил его за шею и взъерошил короткие волосы, как когда-то делал со своим младшим братом. Свят рассмеялся — заливисто и счастливо, как беспечный подросток, а не как двурунный боец.
— Сколько? — спросил я с наигранным восхищением.
Тверской ничего не ответил, но судя по горделивому взгляду и самодовольной улыбке, ему было, чем похвастаться. Я невольно вспомнил, как выглядела Вележская, сидящая верхом на Святе, ее струящиеся по спине волосы, ее запрокинутая голова, блики лунного света на ее коже…
Тряхнул головой, отгоняя видение. Я не скажу Святу, что Вележская использует его, чтобы отомстить мне за отказ. У меня язык не повернется. Я не знал, сколько нам отпущено, и не хотел разрушать его счастье, каким бы иллюзорным оно ни было.
— Свят, почему ты полез в драку тогда, у погребального костра? — спросил я, отпустив его. — И почему до сих пор со мной, а не против меня?
Этот вопрос давно вертелся у меня на языке. Я хотел понять, почему Свят выбрал меня, а не кого-то другого в союзники, почему пошел за мной, хотя разумнее было бы держаться кого-то вроде Ростовского — сильного, хитрого и безжалостного.
— Когда ты нес на руках своего спасителя к костру, у тебя в глазах стояли слезы, — тихо сказал он. — Нужно было тебя проверить: я подумал — если ты можешь плакать после всего, что произошло, то стоишь того, чтобы за тебя сражаться…
— Ты ошибся, — двусмысленно ответил я и отвел взгляд. — Арии не плачут.
Свят молча положил руку мне на плечо, пристально посмотрел в глаза и отрицательно покачал головой.
— Сейчас придет Гдовский, — сказал я через несколько секунд. — Хочу поговорить с ним перед собранием. Беги к остальным, подготовь их.
Свят молча кивнул и направился в сторону палаток. Я проводил его взглядом, а потом перевел взгляд на восток, где солнце уже начинало свое дневное восхождение, заливая лагерь золотисто-розовым светом нового дня.
Я не спал всю ночь не только потому, что думал о Ладе. Мои мысли занимала куда более серьезная проблема — я выбирал стратегию действий для нашей команды. Точнее, выбирал между человечностью и безжалостностью, между тем, чтобы спасти как можно больше людей, и тем, чтобы сделать выживших как можно сильнее.
И я знал, что правильного выбора здесь нет и быть не может. Есть только выбор, который мне придется сделать, и последствия, с которыми мне предстоит жить. Если повезет выжить.
Гдовский возник за моей спиной бесшумно, словно материализовавшись из воздуха. Я не услышал, а скорее почувствовал его присутствие — Турисаз, третья руна, давала обостренное восприятие пространства, почти звериное чутье на опасность. Мелькнула мысль, что я успел бы обнажить клинок. И тут же — что через мгновение был бы мертв. Десятирунник против трехрунника — исход очевиден.
— Кадет Псковский, неужели у столь успешного командира, как ты, может возникнуть необходимость в моей помощи? — спросил Гдовский с нескрываемым сарказмом, и я обернулся.
Наставник стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. На его лице застыла сардоническая улыбка. Правая бровь была вздернута вверх, а голова слегка наклонена влево, что делало его похожим на киноактера, играющего злодея в исторической драме.
С наставником мы виделись постоянно, по несколько раз на дню, но сейчас передо мной был словно другой человек. Вне строя, без посторонних глаз Гдовский становился опаснее, словно сбрасывал сросшуюся с его лицом маску.
— Мне нужен совет, — спокойно сказал я, проигнорировав откровенную издевку в его тоне.
— Я внимательно тебя слушаю, — он прижал ладонь к груди в шутливом жесте, но взгляд остался холодным и цепким.
— Впереди еще десять сражений между слабейшими и сильнейшими из разных команд и три сражения насмерть внутри нашей команды, я правильно понимаю?
— Все верно, — Гдовский кивнул, — и в чем вопрос?
— К концу первого этапа Игр от команды останется восемь, максимум — десять человек?
Я намеренно формулировал вопросы как утверждения, требующие лишь подтверждения.
— Это может посчитать даже первоклассник, — пожал плечами наставник, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку.
— Руны! — с нажимом произнес я. — Каждый из выживших получит максимум три Руны?
Этот вопрос явно зацепил Гдовского. Он сделал полшага вперед, сократив дистанцию между нами. Теперь я мог разглядеть мельчайшие морщинки вокруг его глаз, воспаленную кожу на подбородке и тонкий, едва заметный шрам на правой скуле.
— Не все кадеты настолько чистокровны, как ты, — ответил наставник с усмешкой. — Большинству придется довольствоваться малым, но ты вполне можешь рассчитывать на четвертую или пятую руну. Если не угробишь себя в сражении с какой-нибудь Тварью.
Последняя фраза прозвучала как предостережение. Он прекрасно знал о моих ночных вылазках, но предпочитал делать вид, что не замечает их. Или хуже — знал и надеялся, что рано или поздно я встречу Тварь, которая меня убьет.
— О Тварях я и хотел поговорить, — я посмотрел Гдовскому прямо в глаза. — Мне нужно разрешение на ночную охоту для десяти человек — самых перспективных бойцов нашей команды.
Наставник медленно покачал головой — не столько в отрицании, сколько в задумчивости.
— Я не могу дать тебе такого разрешения — даже устного, — медленно произнес он. — Если вас поймают в ночном лесу после отбоя, то наложат штраф за нарушение режима. Каким он будет — не знаю, решать будет лично воевода.
— Но нам нужны Твари для получения более высоких рунных рангов! — настаивал я. — Без этого у нас не будет шансов против других команд!
— Плохой командир — тот, кто не делает то, что ему приказывают, — назидательно произнес Гдовский и развернулся, чтобы уйти. — Но еще худший — тот, кто делает только то, что ему приказывают.
— Вы предлагаете действовать на свой страх и риск?
— Правила существуют для того, чтобы их нарушать, кадет Псковский, — сказал Гдовский и зашагал прочь, оставив меня наедине с собственными мыслями.
Странная двойственность этого разговора не давала покоя. Гдовский был типичным представителем системы — жесткий и бескомпромиссный манипулятор. Он должен был запретить любые ночные вылазки, отчитать меня за дерзость, возможно, даже наказать за саму идею. А фактически ушел от разговора.
Что это было? Молчаливое одобрение? Скрытое разрешение? Или ловушка?
Впрочем, ответ на мой вопрос был дан однозначно — нужно рисковать. Рисковать своей жизнью и жизнью других ариев, с которыми я начал этот путь. В любом случае к концу первого этапа нас останется не больше десятка — это непреложный факт, вписанный в историю Игр кровью всех, кто прошел через них до нас.
Придется сделать ставку на сильных, фактически подписав приговор слабым. Все кадеты охотиться на Тварей не смогут. Я не сумею незаметно увести в лес всю команду. Да и Тварей на такое количество кадетов не хватит, не говоря уже о том, что выживут в боях с ними далеко не все.
Это жестоко, но только так мы сможем получить больше Рун, стать сильнее других команд и подчинить их после объединения. А значит, у меня нет выбора, кроме как стать безжалостным инструментом отбора, отделяющим сильных от слабых, достойных жизни от обреченных на смерть.
С этой мыслью я направился к месту встречи командного состава нашей команды. Время утекало как песок сквозь пальцы, и действовать нужно было быстро, пока другие команды не пришли к тем же выводам.
Собрание я устроил на небольшой поляне недалеко от границы лагеря, в месте, где высокие сосны образовывали естественный полукруг, защищающий от посторонних глаз и ушей. Тверской, Вележская, Ростовский и десятники — командиры отделений, на которые я разбил команду — уже ждали меня, расположившись на поваленных стволах, образующих нечто вроде импровизированного амфитеатра.
Я вышел в центр и обвел взглядом собравшихся. Десять пар глаз смотрели на меня с разными эмоциями — от нетерпения и любопытства до недоверия и скрытой враждебности.
Я не питал иллюзий относительно своего командного состава — каждый из них считал себя лучшим кандидатом на роль лидера, каждый мечтал занять мое место. Даже Свят, с его доброй душой и преданностью, временами думал, что справится лучше.
— Все в сборе, — начал я без лишних вступлений. — Спасибо, что пришли. У меня есть новости, которые касаются наших тренировок и, в конечном счете, наших шансов на выживание.
Я сделал паузу, давая им время осмыслить сказанное. Затем продолжил:
— Успехи команды оставляют желать лучшего, несмотря на то, что мы выкладываемся на тренировках без остатка. Седьмое место из двенадцати — не худший результат, но если не изменим тактику, к успеху он не приведет. А если на следующей неделе опустимся еще ниже, нам придется столкнуться с командами, находящимися на вершине рейтинга.
— А они, надо полагать, будут рвать нас, как Твари — безруней, — пробасил один из десятников, коренастый парень с рублеными чертами лица. — У командира первой команды уже четыре Руны!
Это вызвало волну приглушенных восклицаний. Такой боец мог в одиночку уничтожить половину нашей команды и даже не вспотеть.
— Что ты предлагаешь? — спросил Ростовский, подавшись вперед. — Какой у тебя план?
— Руны, — коротко ответил я. — Нам нужно больше Рун. Каждому из нас.
— И как ты собираешься это устроить? — спросила Вележская — ее взгляд был острым, как кончик иглы, и таким же колючим. — Мы все знаем, что для получения новых Рун требуется кровь. Человеческая или Тварей. И людей мы убиваем только на аренах, по расписанию. Ты же не думаешь, что наставники позволят нам устроить маленькую гражданскую войну прямо в лагере?
— Нет, — я покачал головой. — Но есть другой путь. Твари. Мы начинаем совместную ночную охоту на Тварей.
Повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Кадеты смотрели на меня с разной степенью неверия, беспокойства и — что особенно радовало — интереса. Потом все заговорили одновременно.
— Это самоубийство!
— Наставники нас на куски порвут, если узнают!
— А если не наставники, то сами Твари!
— Они убьют всех, кто попадется им на пути!
— Сколько человек мы должны будем брать с собой?
Последний вопрос задал Ростовский, и это заставило остальных замолчать. Я благодарно кивнул ему — он понял суть моего плана и его неизбежные последствия без лишних объяснений.
— Не всех, — ответил я, встречая его взгляд. — Охотиться будут только самые сильные. Самые перспективные. Те, кто действительно имеет шанс дойти до конца первого этапа. Только мы с вами!
— Ты предлагаешь разделить команду на тех, кого мы спасаем, и тех, кем жертвуем? — тихо спросил Тверской.
— Именно так. Другого выбора нет. С каждым сражением нас становится меньше — это реальность, которую мы изменить не можем. Но мы можем сделать так, чтобы выжившие были сильнее — намного сильнее — чем кадеты из других команд. Чтобы у них была не одна-две Руны, а три, четыре, может быть, даже пять.
Ростовский внезапно рассмеялся.
— А ты безжалостен, Псковский, — сказал он, покачивая головой. — Кто бы мог подумать? Ты готов пожертвовать половиной своей команды?
В его голосе не было ни злости, ни презрения — только удовлетворение, словно я наконец оправдал его ожидания.
— Не половиной, — возразил я. — Большей ее частью!
— И ты готов взять на себя обязанности палача? — спросила Вележская ровным голосом.
— Готов, — ответил я, выдержав ее пристальный взгляд. — Как командир. Но я выслушаю все ваши рекомендации, мнения и предложения.
Мои слова вызвали новую волну возмущенных возгласов, погасить которую мне удалось лишь через несколько минут.
— Послушайте! — я повысил голос, призывая к порядку. — Мой план жесток, не спорю. Но вы все видели, что происходит на аренах. Видели, как умирают слабые. И с большой вероятностью наши товарищи умрут в любом случае. Мы не можем изменить правила Игр, можем только приспособиться и использовать их в своих интересах.
— А что если наставники нас поймают? — спросил один из десятников, высокий и красивый парень, которому следовало сниматься в кино, а не сражаться с Тварями. — Что тогда? Накажут нас всех? Или только тебя — как командира?
В его голосе звучала забота, но не обо мне, а о нем самом, о его собственной шкуре. Вопрос был вполне резонным — за организацию несанкционированных вылазок могли наказать строго, вплоть до лишения жизни.
— Я говорил с Гдовским, — ответил я. — Он не дал прямого разрешения, но намекнул, что не будет препятствовать. Думаю, он сам хочет, чтобы мы стали сильнее. В конце концов, чем сильнее команда, тем больше слава наставника.
Последний аргумент заставил задуматься даже троих отъявленных скептиков. Все знали о негласном соревновании между наставниками — кто вырастит больше сильных рунников, кто подготовит больше воинов для Империи. Это была их собственная игра, не менее жестокая, чем наша.
— Ты уверен, что он не заманивает тебя в ловушку? — спросила эффектная сероглазая девица. — Может, он просто хочет избавиться от занозы в заднице в лице тебя?
— Возможно, — я пожал плечами. — Но я склонен верить, что он действительно заинтересован в нашем успехе. Хотя бы потому, что это его успех тоже.
— Я считаю, что план хорош, — неожиданно поддержал меня Ростовский. — Жесток, но эффективен. Именно то, что нам нужно.
Его твердая поддержка удивила всех, кроме меня. Ростовский был не из тех, кто бескорыстно поддерживает чужие инициативы. Он всегда преследовал собственные цели. И его цели совпадали с моими — выжить и стать сильнее.
— Я согласен с Юрием, — сказал Свят, и это было еще большим сюрпризом — Тверской и Ростовский редко сходились во мнениях. — Идея рисковая, но не лишена смысла. Если мы останемся с одной-двумя рунами каждый, нас перебьют в первые же дни второго этапа. Нам нужно стать сильнее. Всем нам.
Его глаза встретились с моими, и я увидел в них поддержку. Свят осознавал, на что мы идем, и принимал это решение со всей ответственностью. Возможно, впервые за все время Игр он полностью принял их жестокость, не скрежеща зубами от досады.
— Когда начинаем? — спросил Ростовский, потирая руки с плохо скрываемым предвкушением.
— Завтра ночью, — ответил я. — Через час после третьего рога.
Я не стал говорить, что вечером я встречаюсь с Ладой. Это вызвало бы ненужные подозрения и лишние вопросы. Особенно учитывая, что она была из команды соперников и сестрой парня, убитого мной на арене.
— Еще вопросы? — спросил я, оглядывая собравшихся.
Вопросов было много. Мы обсуждали риски — что делать, если нас поймают наставники, как действовать при встрече с Тварями высокого ранга, как лучше вооружиться и какую тактику избрать. Говорили о том, что скажем рядовым кадетам и как объясним наше ночное отсутствие.
Я внимательно выслушивал каждого, отвечал на вопросы и пытался убедить сомневающихся. Но решение уже было принято, и я не собирался от него отступать. Слишком многое стояло на кону.
Десятники разошлись последними, тихо переговариваясь между собой. Я слышал обрывки их разговоров — они обсуждали план, взвешивали риски и прикидывали свои шансы. Они были напуганы и возбуждены одновременно — как дети. Опасность манила их, обещая одарить силой и могуществом. Но я знал, что с охоты вернутся не все. Возможно, не вернусь даже я.
Ростовский, уходя, бросил на меня взгляд, наполненный смесью уважения и удовлетворения, словно я оправдал его ожидания. В каком-то смысле так и было — я стал тем командиром, чью власть он мог принять. Жестоким. Холодным. Расчетливым. Способным жертвовать другими. Страшнее всего было то, что эта роль начинала казаться мне естественной.
Я остался один, в тишине утреннего леса, размышляя о том, во что превращаюсь. Три Руны на моем запястье пульсировали, словно живые, готовые к новым схваткам, новой крови и новым смертям. Я уже принял стезю воина, охотника и командира.
Но где-то глубоко внутри, почти забытый, прятался другой Олег — добрый изборский мальчишка, мечтавший о приключениях, подвигах и романтике. Мальчишка, который не знал вкуса чужой крови на губах и холодной пустоты, которая наполняет душу после каждого убийства. Этот мальчишка умер, но встреча с Ладой заставила его сердце биться снова.
В этом была и надежда, и опасность одновременно.

----------

Глава 10 Целительная сила

Глава 10 Целительная сила
Полутемный зал Крепости был освещен лишь факелами, свет которых рождал причудливую игру теней на древних каменных стенах. Несмотря на то, что здесь собрались все кадеты — почти тысяча ариев, тишину можно было резать даже не рунными, а обычными клинками.
Все взгляды были устремлены на высокий помост, где стояла сильнейшая целительница Империи — княгиня Анна Новгородская. Она была невероятно хороша собой — высокая, статная, с идеальными пропорциями лица и фигуры.
Сестра Императора приковывала внимание не только красотой, но и властной аурой, которая окружает людей, привыкших повелевать. Тонкие черты лица, высокие скулы, точеный нос и чувственные губы казались совершенными. Ей было около сорока лет, но выглядела она максимум на двадцать пять.
Облегающее платье из темно-синего бархата подчеркивало роскошные формы, а на левом запястье мерцали серебристые руны. Их было пять — высший предел для целительниц.
В отличие от наших золотистых отметин, ее руны пульсировали холодным серебряным светом, напоминая далекие звезды. Они не излучали угрозу или силу, которую я чувствовал от рун воинов. Скорее, в них была какая-то тихая, спокойная мощь.
Голос Анны плыл над нашими головами, словно густой дым, погружая аудиторию в некое подобие транса. Он был мягок, но насыщен низкими обертонами, которые источали силу, уверенность и сексуальность.
Каждое произнесенное ей слово словно оставляло след в воздухе — почти видимый, осязаемый. Невольно я подумал, что если бы руны могли говорить, они звучали бы именно так — этот голос был воплощением чистой, изначальной силы, облаченной в форму звуковых волн.
Я поймал себя на том, что прислушиваюсь не столько к смыслу, сколько к самому звучанию, упиваясь тембром и модуляциями, как упиваются хорошим, выдержанным вином.
— Целительская магия — противоположность боевой рунной, — говорила Анна, расхаживая по помосту. — Она созидает, а не разрушает. Наполняет, а не опустошает. Дарует жизнь, а не отнимает ее.
Каждый ее шаг был грациозен и мягок, напоминая движения танцовщицы или, скорее, хищницы, вышедшей на охоту — уверенной в своих силах и никуда не спешащей. Она двигалась по помосту так, словно знала, что ей принадлежит не только наше внимание, но и весь мир.
— Многие из вас считают целительство чем-то вторичным, вспомогательным, — продолжила она, остановившись в центре. — Боевые маги разрушают, а целители латают прорехи. Это опасное заблуждение. Наши силы не просто различны — они фундаментально противоположны. Две стороны одной медали, две грани бытия. Свет и тьма. Жизнь и смерть.
Ее взгляд скользил по лицам кадетов, словно выискивая что-то в этом море юных, неискушенных душ.
— Вы, боевые рунники, черпаете силу из разрушения. Каждое убийство, каждая отнятая жизнь наполняет ваши руны, делает вас сильнее, быстрее, выносливее. Но кое-то при этом вы теряете — по крупице, по капле. Свою человечность. Свою способность сопереживать, любить, прощать. Вы платите за Рунную Силу своей душой.
Эти слова упали в тишину зала, как камни в тихий пруд — и так же разошлись кругами. Я почувствовал, как напряглись плечи сидящих рядом со мной кадетов.
Я сидел между Святом и Ростовским, пытаясь сосредоточиться на словах целительницы, но ее красота и чарующий голос уводили мысли в совершенно иное русло. Внимание рассеивалось, как туман под лучами восходящего солнца. Вместо логического восприятия ее речи в голове вспыхивали образы — яркие и реалистичные.
Лада, обнаженная, с распущенными волосами, льнущая ко мне, шепчущая что-то на ухо. Прикосновения ее пальцев к моей коже, легкие, как дуновения ветра, но оставляющие после себя обжигающие следы. Ее губы, горячие и влажные, исследующие мое тело, как картограф — неизведанные земли. Тряхнув головой, я попытался вернуться к реальности, но образы не отступали, а становились только ярче.
— У тебя глаза остекленели, — прошептал Свят, толкнув меня локтем в бок и глумливо улыбнувшись.
— На себя посмотри, — беззлобно огрызнулся я.
— Уверен, что половина парней представляет себя с ней, — продолжил шепотом Свят. — Интересно, это она специально на нас воздействует? Какой-то неизвестный раздел целительской магии?
— Или просто естественная реакция на красивую женщину, — я пожал плечами. — Хотя что-то в твоем предположении есть. Она словно притягивает взгляды. Как магнит — железные опилки. И дело не только в красоте.
На самом деле Свят был единственным из парней, кто не поддался чарам красавицы — Вележская выжала его досуха. Он выглядел счастливым до одури, несмотря на темные круги под глазами и некоторую заторможенность движений. Порой я ловил себя на мысли, что завидую ему. Не из-за Вележской — уж точно нет. Из-за его способности окунуться в эту пучину чувств. Без оглядки, без страха. До дна. Мне не хватало подобной смелости — я всегда оставлял часть себя наблюдателем, холодным и рациональным, контролирующим каждый шаг.
Я тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, и встретился взглядом с княжной Волховской, сидевшей в нескольких рядах от меня. Он пронзил меня, как хорошо наточенный клинок — острый, точный и неотвратимый. На ее губах застыла ироничная усмешка, как будто девчонка видела роящиеся в моей голове образы — непристойные, откровенные и чувственные.
Густо покраснев, я отвернулся от Лады и попытался снова сконцентрироваться на словах целительницы. Она перешла к сути лекции, и ее голос стал более официальным.
— Целительская магия доступна только женщинам, и даже среди нас — лишь избранным, — объясняла Анна. — Этот дар требует особых условий для проявления и развития. Первое и самое важное — происхождение. Целительницами могут стать только девушки, в чьих жилах течет кровь Ольги Мудрой — родной сестры легендарного Олега.
— Как вы, должно быть, знаете, Ольга была первой женщиной, получившей дар исцеления, — Анна обвела взглядом притихший зал. — Существует множество легенд о том, как это произошло. Согласно официальной версии, она пыталась спасти своего мужа, умирающего от ран после схватки с Тварью высокого ранга. Используя свои знания трав и древних заговоров, она отчаянно боролась за его жизнь три дня и три ночи. На исходе третьей ночи, когда последние капли жизни покидали ее возлюбленного, она пронзила свою ладонь его кинжалом и поклялась Единому отдать свою жизнь за его. И в этот момент на ее запястье появилась первая серебряная руна — Беркана.
Анна сделала паузу. Все мы знали эту историю с детства, но в устах княгини она звучала иначе — живо, пронзительно, будто случилась вчера, а не тысячу лет назад.
— Есть и другие версии этой истории, — продолжила Новгородская, и ее голос снизился до интимного полушепота, словно она доверяла нам сокровенную тайну. — Версии, не признанные официальными хрониками Империи, но сохраненные в устных преданиях целительского сестринства. Согласно им, Ольга и Олег были не просто братом и сестрой — они были близнецами, чьи души были объединены особой мистической связью. Когда Олег начал получать боевые руны, в Ольге пробудилась противоположная сила — сила, уравновешивающая разрушение созиданием, смерть — жизнью. Говорят, что она могла чувствовать каждое убийство, совершенное братом — каждая жизнь, которую он отнимал, отдавалась в ней физической болью.
Анна оглядела зал. Кадеты слушали, затаив дыхание.
— Говорят также, — продолжила она еще тише, так что многим пришлось податься вперед, чтобы расслышать, — что Руны — вовсе не благословение, дарованное свыше. Что каждая руна — это не символ, а живое существо, паразит из другого измерения, питающийся человеческими эмоциями. Боевые руны питаются агрессией, злостью, жаждой крови. Целительские — состраданием, желанием помочь, самопожертвованием.
По залу пробежал шепоток. То, о чем говорила Анна, граничило с ересью. Она, казалось, осознала это и быстро вернулась к официальным трактовкам.
— Версия, принятая клириками вам известна, — продолжила она с легкой улыбкой. — Согласно ей, Ольга, наблюдая, как ее брат Олег получает все больше и больше рун, убивая своих врагов и Тварей, возжелала обладать подобной силой. Но путь войны был ей чужд, и она обратилась к Единому с просьбой даровать ей иную силу — не разрушения, а созидания. И бог услышал ее. Какая бы версия ни была верной, — голос Анны снова стал строгим, — факт остается фактом: первой целительницей стала Ольга Мудрая, и только ее прямые потомки могут унаследовать этот дар. Впрочем, не каждая девушка, в жилах которых течет ее кровь, становится целительницей. Для этого требуется особый катализатор.
Она сделала паузу, и зал затаил дыхание. Даже Ростовский, обычно демонстрирующий насмешливое безразличие ко всему происходящему вокруг, слушал с интересом.
— В отличие от боевых рун, которые получают через убийство, — продолжила Анна, — целительская сила пробуждается через глубокую личную потерю. Чтобы первая руна — Беркана — появилась на левом запястье, девушка должна пережить смерть близкого человека, которого не смогла спасти, несмотря на все усилия. Не просто смерть родственника или друга, а смерть, которую она пыталась предотвратить всеми доступными средствами. Смерть, против которой она боролась до последнего вздоха, до последней капли сил. И проиграла. Этот опыт меняет что-то в самой душе. Словно разбивает защитную скорлупу, отделяющую нас от мира. После такой потери начинаеь чувствовать чужую боль, как свою собственную. И это чувство никогда не проходит.
Ее голос начал звучать тише и проникновеннее, словно она делилась чем-то глубоко личным. Девушки слушали Новгородскую, открыв рот, и ловили каждое произнесенное княгиней слово.
— Но одной потери недостаточно, — продолжила Анна. — Должно произойти нечто еще — внутренняя трансформация. В момент величайшего горя вы должны сделать выбор: не отомстить, а исцелить. Не разрушить, а создать. Это выбор, который определяет всю вашу дальнейшую жизнь.
Мой взгляд снова нашел Ладу. Она выглядела бледной и сосредоточенной, словно каждое слово Анны имело для нее особое значение. Заметив мой интерес, она чуть качнула головой и отвела глаза.
— Но главное отличие целительской силы от боевой, — Анна повысила голос, возвращая внимание зала, — состоит в том, что эти два типа рунной магии несовместимы в одном носителе. Женщина, ставшая целительницей, не может получать боевые руны. А если они у нее уже есть, она проходит мучительный ритуал очищения, чтобы стать целительницей. Этот ритуал, — Анна обвела взглядом затихший зал, — представляет собой сознательный отказ от боевой силы. Это подобно лихорадке, когда тело буквально выжигает в себе все, что связано с боевыми рунами. Процесс может длиться несколько дней, в течение которых будущая целительница находится на грани жизни и смерти. Многие не выживают. Те же, кто проходят через это испытание, оказываются полностью преображенными — не только духовно, но и физически.
В голосе княгини появились нотки, которых я раньше не слышал — что-то похожее на благоговение или даже страх. Словно она говорила о чем-то, выходящем за пределы человеческого понимания.
Ростовский презрительно фыркнул.
— И кто в здравом уме променяет боевые руны на способность латать раны? — прошептал он достаточно громко, чтобы услышали сидящие рядом.
Анна Новгородская остановилась и посмотрела прямо на него. Ее взгляд был острым, как стилет, и пронзительным, как луч солнца в морозный день.
— Уважаемый кадет, — ее голос прозвучал мягко, но от жесткой интонации бросило в дрожь, — боевые руны дают силу и скорость, а целительские — власть над самой жизнью и смертью. Как вы думаете, почему статус целительниц в Империи выше, чем у боевых рунников?
Я почти физически ощутил, как Ростовский сжался под ее взглядом. Его самоуверенность растаяла, как снег под весенним солнцем. В этот момент я понял, что вся бравада Юрия — не более чем маска или защитная реакция.
Ростовский побледнел и промолчал. Анна улыбнулась — холодной, улыбкой, в которой не было ни капли тепла.
— Потому что создавать всегда сложнее, чем разрушать, — ответила она на собственный вопрос. — Потому что спасать жизни требует большего мастерства, чем отнимать их.
— Подумайте, кадет, — продолжила она, не сводя глаз с Ростовского, — что сложнее: разрубить тело мечом или восстановить его из фрагментов? Остановить работающее сердце или заставить бездействующее снова биться? Разрушение требует лишь грубой силы. Созидание — понимания сути вещей.
Она сделала паузу, и в зале установилась гробовая тишина.
— Кроме того, — добавила она с загадочной улыбкой, — есть то, о чем редко говорят вслух, но что хорошо известно в высших кругах: боевые рунники зависят от целительниц гораздо больше, чем целительницы от них. Одно неосторожное слово, одно неверное движение — и целительница может отказать в помощи. И что тогда? Сколько проживет даже самый могущественный воитель с внутренним кровотечением или поврежденным жизненно важным органом?
По залу пробежал шепоток. То, о чем говорила Анна, граничило с крамолой. Мы все знали, что целительницы обязаны оказывать помощь любому арию, независимо от его статуса и родовой принадлежности. Но знали и то, что на практике все было сложнее. Целительницы высокого ранга могли позволить себе выбирать, кого спасать в первую очередь. И от этого выбора часто зависели судьбы целых родов.
— В отличие от воинов, целительницы могут обладать максимум пятью рунами, — продолжила Анна. — Беркана — первая руна, позволяет останавливать кровотечения и заживлять поверхностные раны. Лагуз — вторая, дает способность очищать организм от ядов и лечить внутренние повреждения. Ингуз — третья, позволяет восстанавливать сломанные кости и соединять разорванные ткани. Йера — четвертая, дарует способность восстанавливать смертельные раны. И наконец, Дагаз — высшая руна целительства. Она позволяет возвращать к жизни недавно умерших ценой жизни самой целительницы.
Упоминание о возвращении мертвых к жизни вызвало новую волну шепотков. Для большинства из нас это звучало как сказка — красивая, но неправдоподобная. Я заметил, как некоторые кадеты обменялись скептическими взглядами. Но Анна, казалось, не обратила на это внимания.
— Немногие целительницы доходят до уровня Дагаз, — продолжила она. — И еще меньше тех, кто готов использовать эту руну. Ведь ценой воскрешения другого становится ваша собственная жизнь. Это акт абсолютного самопожертвования. Но вы должны знать, что такая возможность существует. Иногда само знание о том, что смерть не всегда окончательна, может давать надежду в самые темные моменты.
Она произнесла последнюю фразу, глядя куда-то поверх наших голов, словно обращалась к кому-то невидимому. А затем встряхнулась, словно возвращаясь из какого-то глубокого внутреннего пространства.
— Каждая из этих рун, — продолжила Анна, — представляет собой не просто символ. Это канал, через который течет сила жизни. Когда целительница активирует руну, она не просто использует какую-то абстрактную «магию». Она становится проводником энергии, которая циркулирует во всем живом. Можно сказать, что мы — лишь посредники между пациентом и самой жизнью.
Она приложила ладонь к груди, словно прислушиваясь к биению собственного сердца.
— Руны появляются на нашем запястье не одновременно, — Анна медленно провела пальцами по своим серебряным символам. — Каждая следующая требует особого испытания, особой жертвы. Для получения Лагуз целительница должна вылечить смертельно больного, но при этом принять часть его страданий на себя. Для Ингуз — спасти того, кого, по всем законам природы, спасти уже невозможно. Для Йеры — исцелить врага, причинившего вред ей или ее близким. А для Дагаз…
Она замолчала, и ее взгляд затуманился, словно она смотрела куда-то далеко за пределы этого зала.
— Для Дагаз целительница должна быть готова отдать свою жизнь за другого. Не просто рискнуть — а осознанно пойти на смерть, чтобы кто-то другой мог жить.
Анна сделала паузу и медленно оглядела аудиторию.
— Это не просто слова. Не просто красивая метафора, — ее голос упал до хриплого шепота, который, тем не менее, был слышен в самых дальних углах зала. — Любой акт целительства — это отдача части своей жизненной энергии другому. Моя мать, которая тоже была целительницей, объясняла это так: когда мы исцеляем, мы делимся частичкой своей души. Ее нельзя вернуть — она навсегда остается с исцеленным. И в каждом, кого мы спасли, живет часть нас самих.
В голову пришла странная мысль. Целительницы теряют душу, излечивая, также, как теряем мы, убивая. Сколько частиц своей души она уже отдала за эти годы. И как много осталось от той Анны Новгородской, которой она была когда-то?
— Каждый акт исцеления требует от целительницы отдачи части собственной жизненной силы. Чем серьезнее рана, тем больше жизненной энергии нужно отдать. Лечение смертельных ран может сократить жизнь целительницы на годы. Целительницы обладают особым статусом. Они освобождены от участия в Играх Ариев и других боевых испытаниях. Убийство целительницы — тягчайшее преступление, караемое уничтожением всего рода убийцы. Поэтому мы обязаны сохранять нейтралитет в конфликтах между родами и не должны отказывать в помощи раненому арию, даже если он враг нашего рода.
— Это древний закон, установленный еще Олегом Мудрым, — пояснила Анна. — Он понимал значение целительниц для выживания Империи. Без них даже самые могущественные рунные воины оставались уязвимыми. Особенно учитывая, что боевые руны часто провоцируют агрессию и безрассудство. Молодые рунники чаще всего гибнут не от ран, нанесенных Тварями, а от собственной самонадеянности, заставляющей их бросаться в бой без оглядки на последствия.
Она обвела взглядом притихший зал, и я почувствовал, как этот взгляд на мгновение задержался на мне. Словно она знала о моих ночных вылазках, о том, как я охочусь на Тварей, игнорируя опасность.
— Целительницы — это сдерживающий фактор, — продолжила она. — Мы не только лечим раны, но и предотвращаем необдуманные поступки. Мы — голос разума в мире, где слишком много силы и слишком мало мудрости.
— А правда ли, что целительницы живут дольше боевых рунников? — спросил кто-то из задних рядов.
— И да, и нет, — Анна задумчиво прикоснулась к серебряной подвеске на шее. — Теоретически, продолжительность нашей жизни сопоставима с высшими рунными — она доходит до ста пятидесяти лет. Но лишь теоретически. Каждое серьезное исцеление сокращает этот срок. Мне сорок, и я уже отдала примерно тридцать лет жизни, отпущенной мне Единым. Так что умру я, скорее всего, раньше моих сверстников с боевыми рунами на запястьях. Это цена, которую мы платим осознанно. Когда я кладу руки на рану и чувствую, как жизненная сила перетекает из меня в пациента, я знаю, что отдаю часть себя. Свое время, свои возможности, свое будущее. Но это особое чувство — его описать сложно…
Она произнесла это спокойно, без тени сожаления, словно говорила о чем-то обыденном — вроде погоды за окном.
— Это цена, которую я готова платить, — добавила Анна с мягкой улыбкой. — Ведь каждый спасенный мной человек стоит этих потерянных лет!
Прозвучало слишком пафосно и слащаво, чтобы быть искренним, но многие девушки в зале выглядели впечатленными. В их глазах читалось благоговение.
— Еще вопросы? — спросила Анна, оглядывая аудиторию.
Я поднял руку. Анна кивнула, и я встал.
— Олег Псковский, — представился я. — Могут ли целительницы восполнить потерю человечности из-за получения боевых рун?
Анна смотрела на меня долго и так пристально, словно видела насквозь — со всеми моими страхами, сомнениями и темной пустотой, которая расширялась внутри с каждым новым убийством.
— Нет, кадет Псковский, — наконец ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала печаль. — Склонность к социопатии — плата рунников за Силу, которой они обладают. Мы можем лишь облегчить духовные страдания, но не вернуть способность к эмпатии. То, что отдано рунам, вернуть невозможно.
Я кивнул и сел на место. Ответ был ожидаемым, но от этого не менее болезненным. Значит, мои ощущения меня не обманывают. Мне придется жить с этой растущей пустотой до конца дней — пустотой, которая постепенно поглотит все человеческое, что еще осталось во мне.
— Есть проверенный способ сохранить свою человечность даже с множеством боевых рун на запястье, — внезапно добавила Анна, и ее взгляд снова нашел меня среди множества лиц. — Привязанность. Любовь. Сострадание. Эти чувства могут стать якорем, удерживающим вас от превращения в бездушное орудие убийства.
Слова княгини упали в мое сознание тяжелыми камнями. Любовь? Как может любовь помочь там, где бессильна рунная магия? Перед глазами возник образ Лады. Возможно ли, что зарождающееся чувство к ней — мой якорь? Мой шанс не потерять себя окончательно? Или это просто иллюзия, которую наш разум создает, цепляясь за последнюю возможность остаться человеком?
Я не знал ответа, но чувствовал, что слова целительницы не были пустым звуком. В них скрывалась истина — возможно, та самая, что поможет мне пережить Игры Ариев и остаться собой.

----------

Глава 11 Любовь и смерть

Глава 11 Любовь и смерть
Вечер окутал Крепость влажной пеленой тумана, который стелился над землей, скрывая очертания предметов и притупляя звуки. Костры мерцали тусклыми оранжевыми пятнами, свет пламени не мог пробиться сквозь молочную мглу больше чем на несколько шагов. Темные силуэты дежурных кадетов расплывались, а их голоса звучали приглушенно, словно доносились из-под толщи воды.
Сумерки постепенно сгущались, превращаясь в ночь. Небо над лагерем было затянуто облаками, отчего тьма казалась особенно плотной и осязаемой. Она надвигалась из леса, как живое существо, поглощая один силуэт за другим, пока не осталось ничего, кроме оранжевых пятен костров и тяжелой тишины.
Третий рог давно прозвучал, отправляя кадетов в палатки, и лагерь погрузился в сон, хотя для некоторых ночь только начиналась. Эта ночь обещала стать особенной — ночью тайных союзов, скрытых встреч и крови.
Я лежал в палатке, разглядывая брезентовый потолок, прислушивался к дыханию спящих товарищей и ждал, пока все уснут. Ночная прохлада проникала внутрь, принося свежесть и влагу. Казалось, лес глубоко вдыхал туман, чтобы выдохнуть его рассветной росой.
Невидимые для глаз часы отмеряли секунды, и когда настал нужный момент, я бесшумно поднялся, взял меч и, аккуратно раздвинув полог, выскользнул наружу.
Десятники покидали лагерь по одному, с интервалом в несколько минут, растворяясь в темноте, словно призраки. Семеро лучших бойцов нашей команды — те, кого я выбрал для ночной охоты на Тварей, те, кому суждено было стать сильнее или умереть уже сегодня.
Первым ушел Данила Муромский, кряжистый парень с квадратной челюстью и взглядом охотничьей собаки. За ним — Оксана Северская, высокая и гибкая девушка с безмятежным лицом и ледяным сердцем. Потом — остальные, каждый со своей историей, каждый со своей судьбой, которую сегодня им предстояло либо изменить, либо оборвать.
Я шел последним, дождавшись, когда все десятники покинули лагерь. Осторожно приблизился к условленному месту за оградой, где меня ждали Тверской, Ростовский и Вележская — мои ближайшие соратники, мои временные союзники, люди, которым я доверял ровно настолько, насколько мог позволить себе доверять на Играх.
Они тихо переговариваясь. Свят и Ирина стояли рядом — слишком близко, чтобы их связь можно было не заметить. Ростовский держался чуть в стороне, скрестив руки на груди и опираясь спиной о ствол древнего дуба. Когда я приблизился, все трое замолчали и повернулись ко мне.
— Встречаемся на нашей поляне, как договорились, подойду чуть позже, — сказал я, убедившись, что кроме нас поблизости никого нет.
— А ты куда собрался? — раздался вкрадчивый голос Ростовского.
— Рукоблудить — я знаю, — уверенно заявил Свят и изобразил несколько характерных движений кулаком, чем вызвал ухмылку даже у всегда невозмутимого Ростовского. — Наш командир перевозбудился, глядя на сексапильную лекторшу!
Вележская густо покраснела и молча отвернулась — это было заметно даже в темноте.
— Придурок, — я взъерошил волосы Свята и двинул кулаком ему в плечо.
— А в душе как все ты не можешь? Стеснительный очень? — язвительно осведомился Ростовский, и его лицо озарила широкая, открытая улыбка.
Эта неожиданная искренность так не вязалась с его обычным образом, что я не поверил в ее подлинность. Впервые за все время Юрий позволил себе открыться и явить настоящего себя.
— Ладно, встретимся на поляне! — бросил он и, развернувшись, ушел.
Я проводил его долгим, недоверчивым взглядом. Странный парень. Психопат, как метко выразился Свят, но при этом с какой-то извращенной, притягивающей харизмой.
Свят и Ирина ушли вдвоем чуть позже. Дождавшись, когда их голоса стихли вдали, я побежал в противоположную сторону, к ручью, где должна была ждать Лада. Мысли о ней не покидали меня с самого пробуждения. Я чувствовал странное, иррациональное влечение к этой девушке, и желание обладать ею было не главным.
Ночь вступила в свои права, окрасив мир в оттенки черного и серого. Третья Руна преображала мир, позволяя видеть во тьме, как днем, но в странной, монохромной палитре, где все предметы казались нереальными, словно нарисованными углем на серой бумаге.
Я миновал хорошо знакомую тропинку, утопающую в густой траве, и приблизился к ручью. Из чащи послышались странные звуки. Они вносили явный диссонанс в привычную гармонию ночи. Эти звуки не были похожи на шорохи леса, на крики охотящихся сов или вопли Тварей. В них было что-то неправильное, искаженное, что заставило мое сердце забиться быстрее, а тело перейти в боевой режим. Я сорвался с места и бросился в лесную чащу.
Третья Руна, Турисаз, ощущалась как незримая броня, обостряя чувства, делая меня невероятно чутким к окружающему миру. Запах Тварей — тот, что я научился распознавать по их крови и маслянистой жидкости, — отсутствовал, но его место занял другой, более отвратительный — запах человеческого страха, смешанный с человеческой же агрессией.
До меня отчетливо доносились приглушенные женские крики. И грубые мужские голоса. Сердце сжалось в тревожном предчувствии. Я снизил скорость и осторожно ступал по лесной подстилке, избегая сухих веток, которые могли выдать мое присутствие. Рунная Сила текла по моим венам, обостряя слух и зрение, позволяя различать во тьме мельчайшие детали.
Я осторожно свернул с тропы, и начал пробираться к цели сквозь густые кусты и заросли папоротника. Добравшись до края небольшой поляны, скрытой от посторонних глаз плотным кустарником, я осторожно раздвинул ветви и замер.
Три кадета стояли в центре поляны, склонившись над извивающейся на траве фигурой. Двое держали девушку за руки и за ноги, прижимая ее к земле, а третий раздевался перед ней. Тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, высветил лицо жертвы, и мое сердце пропустило удар.
В руках парней билась Лада. Ее рот был заткнут кляпом, а глаза расширены от ужаса и боли. Она отчаянно пытаясь вырваться, но шансов освободиться не было. На лице расстегивающего штаны крепкого кадета играла мерзкая, самодовольная ухмылка.
— Ну, что, красотка, повеселимся? — хрипло спросил он.
— Ты видишь, как она дергается? — хохотнул один из парней, удерживающих Ладу. — Девка — огонь!
— Жаль, конечно, что рот заткнут, — сказал второй, грубо погладив ее щеку.
— Ничего, есть еще пара мест, куда можно присунуть, — ухмыльнулся раздевающийся.
Двое, удерживавшие Ладу, захохотали. Один из них, высокий и тощий, отпустил руку девушки, чтобы поправить кляп.
— Кто из нас убьет ее после? — спросил первый.
— Тот, кто продержится дольше всех, тот и убьет, — обнаженный парень ухмыльнулся. — Все по-честному! Ты готова, красавица?
Лада издала приглушенный стон, напоминающий предсмертный хрип. Ее тело дрожало, но в глазах пылала ярость. Она боролась отчаянно, несмотря на безнадежность своего положения.
На запястьях мерзавцев мерцали по две руны. Шестирунный отряд насильников. В обычных обстоятельствах я бы дважды подумал, прежде чем атаковать таких противников. Но глядя на беспомощно извивающуюся Ладу, я не чувствовал ничего, кроме ярости.
Голый парень сел перед Ладой на колени и одним сильным движением рванул ее рубашку. В этот момент ярость, запечатанная глубоко внутри, вырвалась наружу с невиданной силой. Она была столь сильна, что в висках пульсировала кровь а перед глазами плыли красные пятна.
Руны на запястье полыхнули золотым светом синхронно с клинком. Феху, Уруз, Турисаз — они горели, сливаясь в единое, ослепительное сияние, наполняя каждую клетку моего тела энергией и силой.
Я рванулся вперед, и мир вокруг смазался.
Первым умер тот, кто разделся. Я возник за его спиной внезапно, будто соткавшись из воздуха, и наступил на лежащий на земле меч. Парень мгновенно вскочил на ноги и развернулся ко мне лицом. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел перед собой золотой клинок, но среагировать он не успел.
Я полоснул его по промежности и отсек торчащий член. Парень издал нечеловеческий крик, который оборвался, когда лезвие моего меча взметнулось вверх и отрубило ему голову. Она покатилась по траве, а лишенное головы тело рухнуло на землю, дергаясь в конвульсиях.
Двое других, пораженные внезапностью атаки, на мгновение остолбенели от шока и ослабили хватку. Этого краткого мгновения хватило. Лада, воспользовавшись моментом, освободилась и рванулась в сторону.
Парни, наконец, пришли в себя и быстро выхватили мечи. Один из них, бросился на Ладу, но девчонка оказалась быстрее. Сорвавшись с места, она выхватила меч убитого из-под моих ног и, не раздумывая, бросилась на помощь.
— Сукин сын! — прошипел второй сквозь стиснутые зубы. — Ты труп!
Его меч описал широкую дугу, целясь мне в голову. Я уклонился, и мой клинок встретился с его. Этот кадет был хорошим бойцом — его движения были быстрыми, техничными и выверенными. Но мой меч двигался с невероятной скоростью, оставляя в воздухе золотистые следы, словно он был не просто клинком, а сгустком чистой энергии. Каждый мой удар отзывался в руках противника болезненной вибрацией, заставляя его отступать.
Рунная сила растекалась по моему телу, наполняя каждую мышцу, каждый нерв. Мир вокруг словно замедлился, позволяя предугадывать каждое движение врага еще до того, как оно начиналось. Я чувствовал его страх — горький, холодный запах, исходящий волнами, видел неуверенность в глазах и мелкую дрожь в руках.
Парень атаковал снова, нанося серию быстрых ударов — в голову, в плечо, в бедро. Моя защита была идеальной — меч двигался сам, словно живое существо, словно продолжение моей руки, воплощение моей воли и ярости. Каждый блок был точным, каждый парирующий удар — смертоносным. Мой соперник начал задыхаться, координация его движений ухудшилась, а на лбу выступил пот.
— Кто ты⁈ — выдохнул он, пытаясь достать меня обманным финтом. — Откуда ты взялся?
— Твоя смерть, — ответил я, и на мгновение парень замер от испуга.
Этого мгновения мне хватило. Мой клинок описал сложную траекторию, обходя его защиту, и вонзился в бедро. Парень взвыл, его лицо исказилось от боли. Он попытался отступить, зажимая рану свободной рукой, но я не дал ему передышки.
Мой следующий удар был настолько стремительным, что парень не успел поднять меч для защиты. Клинок рассек ему горло, и брызнувшая кровь окропила мое лицо горячими каплями. Кадет захрипел, его глаза широко распахнулись от ужаса и осознания неизбежного. Он упал на колени, пытаясь зажать рану на шее, но кровь сочилась между пальцами, окрашивая его руки и рубашку в темно-красный цвет.
— За… За что? — прохрипел он, глядя на меня с недоумением и страхом.
Вместо ответа я вонзил меч в его сердце. Лезвие вошло легко, словно в масло, и вышло из спины с тошнотворным хрустом. Кадет дернулся, замер с выражением удивления на лице, а затем рухнул на траву, уже мертвый.
Второй парень сражался с Ладой. Она была не так искусна в бою, как я, ее движения были рваными и неуверенными, но девчонка компенсировала это невероятной яростью и отчаянием. Противник наступал, нанося удар за ударом, вынуждая ее отступать.
— Подохни! — кричала она, и ее голос был хриплым от напряжения и ненависти. — Подохни, мразь!
Я бросился на помощь Ладе. Кадет на мгновение отвлекся на меня, его клинок отклонился в сторону и Лада ответила мощным выпадом, который заставил парня отшатнуться. Он резко прыгнул в сторону, а затем побежал прочь.
Не сговариваясь, мы ринулись следом. Погоня не заняла много времени — лишняя Руна дает неоспоримое преимущество. Я настиг его у небольшой прогалины и сбил с ног мощным ударом кулака в затылок. Парень охнул, упал на влажную траву и ударился спиной о толстый ствол сосны.
Я подошел ближе и, не говоря ни слова, рубанул его по паху. Лезвие меча легко прошло сквозь плоть и кости, он издал нечеловеческий вопль и начал извиваться от боли, как еще недавно это делала Лада.
— Стой! — крикнул она из-за моей спины. — Не добивай его!
Лада смотрела на парня широко раскрытыми глазами. Ее лицо было бледным, а глаза — дикими и пугающими. Она посмотрела на беспомощно извивающегося парня, потом на меня. Меч в ее руке засиял ярче.
— Оставь его мне, — сказала она, ее голос прозвучал холодно и безэмоционально.
Лада подошла к воющему на одной ноте парню медленно, словно под гипнозом, и также медленно занесла меч. Ее глаза горели решимостью. С глухим криком, полным вырвавшегося наружу отчаяния и ненависти, она вонзила лезвие в грудь раненому врагу. Клинок вошел глубоко, пронзая плоть и, должно быть, сердце. Парень вскрикнул, его тело дернулось в последний раз, а затем обмякло.
В ту же секунду силы оставили Ладу. Меч выпал из ослабевших пальцев, и она, словно подкошенная, рухнула на колени. Ее тело затряслось от рыданий — громких, отчаянных, будто из нее выходил весь тот ужас и боль, которые она пережила. Я опустился рядом, обнял ее за плечи, и она тут же прильнула ко мне. Ее руки обвили шею, и она принялась исступленно целовать мое лицо, повторяя слова благодарности, которые едва можно было разобрать сквозь рыдания.
— Спасибо… спасибо… спасибо тебе… — шептала она, ее губы были горячими и влажными от слез. — Я… я думала, что это конец…
Я крепко обнял девчонку и прижал к себе, пытаясь успокоить, чувствуя, как ее горячие слезы стекают по моей шее.
Вокруг нас густел запах крови и смерти, но сквозь него пробивался иной аромат — ее собственный, свежий и волнующий. Руны на моем запястье пульсировали в такт сердцебиению, и с каждым ударом сердца волна жара и возбуждения прокатывалась по телу, заставляя кровь приливать к низу живота.
Я попытался отстраниться, испугавшись своей реакции. Что со мной? После такой бойни, после всего, что случилось, думать о… Но тело не подчинялось разуму. Оно жило своей жизнью, такой же первобытной и яростной, как те силы, что бурлили в Рунах. Третья Руна, Турисаз, шептала древние, темные истины: после битвы всегда приходит жажда. После смерти — страсть к жизни.
Лада медленно успокаивалась, ее дыхание выравнивалось, а ладони перестали блуждать по моим плечам. Она немного отстранилась и посмотрела на меня. Ее лицо опухло от слез, но в глазах уже не было того ужаса, что наполнял их минуту назад. Теперь в них светилась благодарность и обещание.
Ее взгляд опустился на мои губы, потом снова поднялся к глазам, словно спрашивая разрешения. Я замер, не в силах ни оттолкнуть ее, ни притянуть ближе.
— Кто они? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. — Из какой команды?
Лада отвернулась, словно ей было стыдно или больно вспоминать.
— Не знаю, — тихо ответила она, опустив взгляд. — Я встретила их в лесу, у меня даже мысли не было, что они…
Внутри меня снова вспыхнула ярость, но уже другая — холодная, расчетливая. Я представил, как вырезаю всю их команду, убиваю одного кадета за другим, медленно и мучительно. Руны отозвались на эту мысль, и горячая волна снова прокатилась по телу, еще сильнее прежних.
— Никому не доверяй здесь! — прошептал я. — Никому!
Лада подняла на меня свои большие, все еще влажные от слез глаза.
— А тебе? — спросила она с такой доверчивостью, что мне стало не по себе.
— Никому, — твердо повторил я. — Даже мне.
Я осторожно обхватил ладонями лицо Лады. Ее кожа была теплой, еще влажной от слез. Я вглядывался в широко распахнутые глаза, в которых читалась томительное ожидание. А потом поцеловал ее.
Это не был нежный поцелуй, скорее отчаянный, полный не только ярости и страсти, но и обещания. Обещания, что я не оставлю ее, что буду защищать. А может, обещания, что мы оба сойдем с ума в этом мире Игр, где безумие стало нормой, а любовь — роскошью, оплачиваемой кровью.
Ее губы, поначалу напряженные, раскрылись, отвечая на мой поцелуй с такой же страстью и отчаянием. Ее пальцы зарылись в мои волосы, а тело прижалось ко мне так крепко, словно она стремилась слиться воедино, исчезнуть во мне или заставить меня исчезнуть в ней.
Я почувствовал, как возбуждение становится невыносимым. Я хотел ее — здесь и сейчас, на этой залитой кровью траве, хотел так отчаянно, что мысли путались, а руки дрожали. Эта жажда была такой мощной, такой всепоглощающей, что испугала даже меня самого.
Лада, кажется, ощутила мое состояние. Ее руки скользнули по моей груди вниз, к поясу, и на мгновение задержались там, словно она сомневалась. Девушка отстранилась, тяжело дыша, и посмотрела на меня затуманенным взглядом.
— Не здесь, — прошептала она, и в ее голосе я услышал ту же борьбу, что бушевала во мне. — Не так…
Разумом я понимал, что она права. Не здесь, не сейчас, не под пристальным взглядом смерти. Но тело отказывалось понимать. Руны на запястье пульсировали в такт с сердцем, с каждым ударом отправляя по венам новую волну жара.
Мне потребовалось все самообладание, чтобы медленно кивнуть и отстраниться.
— Нам нужно скрыть улики, — сказал я, с трудом возвращаясь к реальности. — И придется соврать наставникам, если они заметят отсутствие этих троих.
Лада кивнула, и я заметил, как она дрожит, но уже не от страха.
— Все подумают, что они отправились на охоту и не вернулись, — хрипло произнесла она. — Это часто случается. Твари забирают многих…
Я кивнул, оценив ее хладнокровие. Девчонка была сильнее, чем казалась. Не только телом, но и духом.
Мы оттащили тело третьего парня к первым двум и расположили их так, чтобы возникло ощущение, что они дрались друг с другом. Если мертвецов найдут наставники или кадеты, то подумают именно так. А если Твари или дикие животные доберутся до тел раньше, чем кто-то из людей, то никаких улик, кроме мечей и медальонов не останется.
Закончив, мы спустились к ручью и разделись, чтобы смыть кровь с тел и одежды. Холодная вода обжигала, но и отрезвляла. Я наблюдал, как обнаженная Лада умывается, как вода стекает по ее лицу и шее, как она зачерпывает ее ладонями и плещет себе на грудь. Эти движения было настолько естественным и в то же время чувственным, что я снова ощутил волну возбуждения.
Лада поймала мой взгляд и замерла. На ее лице отразился целый калейдоскоп эмоций — смущение, желание, страх, нежность.
— Что теперь? — спросила она тихо.
— Теперь мы возвращаемся в лагерь, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — И еще…
Я подошел ближе, глядя ей в глаза.
— Встретимся здесь же через два дня, после третьего рога. Для охоты.
— На Тварей? — спросила она испуганно.
— На Тварей, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло, не имеющее ничего общего с Рунной магией. — Только на Тварей.
Мы еще немного постояли, глядя друг на друга и оттягивая миг расставания.
— Береги себя, — наконец сказал я.
— И ты, — ответила она и поцеловала меня.
Ее губы были мягкими и теплыми. Она отвечала на мои поцелуи со страстью, прижимаясь всем телом, словно хотела убедиться, что я настоящий, что все происходящее — не сон, не иллюзия. Я нежно гладил влажными ладонями ее спину, ощущая каждый изгиб, каждую линию тела, и чувствовал, как бьется ее сердце — быстро и громко, созвучно с моим.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Лада улыбнулась — впервые с момента нашей сегодняшней встречи в этом лесу. Улыбка была робкая, но искренняя. Я чувствовал это.
— Спасибо тебе! — тихо сказала она. — За все!
Лада оделась, быстро развернулась и убежала прочь, скрывшись среди деревьев. А я стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как что-то внутри меня меняется. Не из-за Рун на запястье, не из-за убийств, а из-за этой хрупкой девушки с глазами, полными решимости, нежности и неистового желания.
Я прикоснулся к щеке, где все еще ощущался призрачный след ее поцелуя, и вздохнул. Затем, собравшись с мыслями, побежал к месту сбора — я безнадежно опаздывал.
Где-то глубоко внутри, за всеми барьерами и щитами, которые я возвел вокруг своего сердца, расцветало новое чувство — странное, тревожное и в то же время прекрасное. И я отчетливо понимал, что это чувство может стать моей самой большой слабостью. Или моим спасением. Чем-то, что важнее мести. Чем-то стоящим того, чтобы за него сражаться.

----------

Глава 12 Преступление без наказания

Глава 12 Преступление без наказания
Лес был неласков. Ветви секли лицо, будто карали за опоздание, корни подставляли подножки, а подлесок цеплялся за одежду, тормозя бег. Я мчался к месту сбора, проклиная себя за то, что позволил эмоциям возобладать над долгом командира. Руны на запястье ярко мерцали в одном ритме с быстро бьющимся сердцем, и наполняли тело древней Силой.
Звуки битвы достигли моего слуха, когда до поляны оставалось полкилометра. Лязг клинков, панические крики людей, нечеловеческий визг — все сливалось в какофонию, леденящую кровь. Но страшнее всего была частота ударов мечей — слишком быстрая, слишком хаотичная. Кадеты не сражались — они отчаянно цеплялись за жизнь.
Я ускорился, активировав Турисаз и совершил несколько пространственных скачков. Мир расплылся, превратившись в водоворот красок и форм. Желудок скрутило знакомым ощущением — словно меня вывернули наизнанку и собрали заново. Пространство схлопывалось и разворачивалось вновь несколько раз и наконец я оказался на краю поляны.
В ее центре металась Тварь размером с крупную лошадь, но на этом сходство с земным созданием заканчивалось. Она была похожа на исполинскую черную стрекозу с двумя парами огромных светящихся неоном крыльев. Крылья были не перепончатыми, как у летучих мышей, и не полупрозрачными, как у насекомых. Это были жесткие пластины с острыми краями. Они вибрировали с громким, низкочастотным гулом, от которого закладывало уши и подкатывала тошнота.
Непропорционально большую голову венчал длинный острый рог, а под ним светились шесть алых фасеточных глаз, обеспечивая существу круговой обзор. Длинный и гибкий хвост завершался подобием хитиновой булавы, утыканной длинными толстыми шипами. Он метался хаотично, независимо от тела, словно обладал собственным разумом.
Тварь двигалась с пугающей грацией. Несмотря на размеры, она была невероятно быстрой. Ее сегментированное тело изгибалось под невозможными углами, позволяя уклоняться от ударов, а кожистые крылья-пластины раскрывались и атаковали, сверкая острыми как бритвы краями.
Костяной рог на голове Тварь использовала как заостренный таран. Каждый удар меча о него сопровождался гулом, чем-то похожим на удар колокола. И от этого звука что-то резонировало внутри, вызывая тошноту и головокружение.
Мои товарищи проигрывали. Проигрывали и боялись приблизиться к Твари, стоя ломаным полукругом с обнаженными клинками наперевес. Они сражались с отчаянием обреченных. Никакой координации не было, строй разваливался, и Тварь пользовалась их страхом, совершая молниеносные выпады и атакуя сразу в нескольких направления одновременно.
Я не стал тратить время на слова и активировал Руны. Мир вокруг замедлился, а тело налилось Силой. Это было опьяняющее чувство — ощущение абсолютного контроля, власти над жизнью и смертью.
Мой первый удар пришелся по одному из крыльев-пластин. Золотое лезвие прошло сквозь кожистую поверхность с отвратительным треском. Тварь взвыла — звук был такой силы, что заложило уши.
Кадеты отшатнулись, а Вележская упала на колени, отбросив меч и зажав уши ладонями. В этом вое я услышал не только боль — в нем звучала ярость и обида — почти человеческие эмоции. Как будто я ранил не зверя, а разумное существо.
— Командир с нами! — крикнул Свят с облегчением, и атмосфера боя изменилась.
Присутствие трехрунника воодушевило моих товарищей. Они воспряли духом, их атаки стали более агрессивными, а движения — увереннее. Магия лидерства, помноженная на мощь рун, работала, но одного воодушевления было мало.
Тварь развернулась ко мне всем телом, и хвост с костяной булавой на конце метнулся к моей голове с быстротой, которой позавидовала бы любая змея.
Я не стал уклоняться обычным способом. Турисаз дарила мне большее — способность к коротким пространственным скачкам. Мир снова смазался, и я материализовался за спиной Твари. Ее хвост врезался в землю там, где я стоял секунду назад, выбив фонтан земли и камней.
— Бейте по хвосту! — скомандовал я, нанося серию быстрых ударов по местам, где сегменты тела соединялись друг с другом. — По сочленениям! Одновременно! Все вместе! В атаку! Вперед!
Мы двинулись вперед и Тварь оказалась в кольце сверкающих клинков. В ее движениях появилась неуверенность. Она заметалась, пытаясь отбиться от атак с разных сторон, но со всех сторон натыкалась на горящую золотом сталь.
Я ринулся вперед и вонзил меч в сочленение между вторым и третьим сегментом тела. Лезвие вошло глубоко, и из раны хлынула маслянистая кровь с резким, кислотным запахом. Тварь взвыла и дернулась, попытавшись разрубить меня острым крылом.
Ростовский воспользовался моментом. С диким криком он прыгнул на спину существа и вонзил меч между пластинами, прикрывающими череп. Его лицо исказилось от напряжения — он вложил в удар всю силу двух рун.
Свят атаковал снизу, целясь в незащищенное брюхо. Ее клинок оставил длинную рану, из которой вывалились фиолетовые внутренности.
Тонкие лапы Твари подогнулись, она осела на землю и забилась в агонии. Хвост молотил по земле, поднимая тучи пыли. Уцелевшие крылья судорожно дергались. Из множества ран текла кровь, собираясь в смердящую лужу.
Ростовский не слез со спины умирающего существа. Он снова и снова вонзал окровавленный клинок в череп, сопровождая каждый удар отчаянным криком. Его лицо было искажено яростью и жаждой — жаждой крови, жаждой победы, жаждой обретения новых рун.
Финальный удар он нанес с такой силой, что меч вошел в голову Твари по самую рукоять. Она дернулась в последний раз и замерла. Фасеточные глаза потускнели, превратившись из рубиновых в мутно-серые. Крылья обмякли, а хвост с глухим стуком опустился на землю.
Наступила тишина. Оглушительная после шума сражения. Ростовский спрыгнул с туши поверженного врага. Его одежда была залита кровью, а лицо перекошено в предвкушении. Он поднял левую руку, глядя на запястье, туда, где светились золотом две Руны, где должна была появиться третья.
Ростовский застыл, не сводя глаз с запястья. Его губы беззвучно шевелились. Золотое свечение двух рун продолжало пульсировать, но третья не появлялась. На его лице проявилось недоумение. Брови сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он тряс рукой, словно пытаясь стряхнуть невидимую паутину.
— Ну же, — прошептал он. — Ну же!
Недоумение сменилось тревогой. Ростовский начал растирать запястье. Его движения становились все более резкими, почти паническими.
— Почему⁈ — кричал он. — Почему⁈ Скольких еще нужно убить⁈
Мы молча наблюдали за его срывом. Одни с сочувствием — они понимали его разочарование. Другие с облегчением — конкурентов не стало больше. Кто-то со страхом — если даже убийство такой Твари не дает руну, что же тогда нужно?
— Данила еще жив! — крикнул кто-то из кадетов. — Но ему нужна помощь целительницы! Срочно!
Данила Муромский лежал неподалеку, отброшенный ударом хвоста Твари. Даже в лунном свете я различал темное пятно, расползающееся по траве вокруг него. Его живот был распорот от паха до ребер — не просто разрезан, а именно распорот, словно кто-то всадил в него тупой крюк и дернул вверх.
Я подошел к умирающему десятнику. Вблизи зрелище было еще более жутким. Рана на животе была рваной, с неровными краями — когти твари не резали, а рвали. Внутренности вывалились наружу, и парень держал их в слабеющих руках. Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, но глаза были ясными. В них плескался животный ужас смерти.
— Тихо, — сказал я, опускаясь рядом с ним на колени. — Все будет хорошо. Мы отнесем тебя к целительнице…
Я лгал. Мы оба знали, что это ложь. До лагеря минимум полчаса бегом, даже если использовать Рунную Силу. А у Данилы оставались минуты, может быть, даже секунды. Кровь вытекала из него с каждым ударом сердца, окрашивая лохмотья одежды в красный цвет.
Я почувствовал чье-то присутствие за спиной и обернулся. Ростовский стоял в паре шагов, глядя на умирающего. В его взгляде больше не было ярости — только холодный, ледяной расчет. Он смотрел на Данилу не как на товарища, а как на ресурс.
— Он все равно не выживет, — произнес Юрий ровным, бесстрастным голосом.
— Что ты несешь? — Свят подошел ближе, зажимая ладонью рану на плече. — Мы должны попытаться!
— Попытаться что? — Ростовский повернулся к нему. — Дотащить его до лагеря, чтобы он умер по дороге? Чтобы наставники увидели, что мы нарушили запрет на ночные вылазки? Ты хочешь, чтобы нас всех наказали из-за того, кто все равно обречен?
В его словах была жестокая, но неопровержимая логика. Мы действительно нарушили правила. Появление в лагере с умирающим кадетом вызовет вопросы, на которые у нас не будет ответов. В лучшем случае снимут баллы. В худшем — отправят на арену в качестве наказания.
— Ты бессердечная тварь, — выплюнула Оксана, вытирая кровь с лица. — Он же наш товарищ!
— Товарищ? — Ростовский усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало не по себе. — На Играх нет товарищей. Есть только временные союзники и будущие трупы. Данила сейчас переходит из первой категории во вторую раньше запланированного.
Юрий замолчал и оглядел нас, не обращая внимания на едва слышные стоны раненого.
— Это акт милосердия, — продолжил он после паузы. — Милосердие. Быстрая смерть вместо мучительной агонии. Мгновенное прекращение страданий.
— Ты предлагаешь добить его? — голос Вележской дрожал от едва сдерживаемого отвращения.
— Я предлагаю проявить милосердие, — поправил Ростовский. — И заодно…
Он не договорил, но все поняли, что он имел в виду. Смерть человека в добавление к убийству Твари пятого или шестого ранга — возможно, этого хватит для обретения третьей руны. Ростовский рассуждал логично и прагматично, но чудовищно.
— Нет, — твердо сказал я, поднимаясь с колен. — Мы не убиваем своих!
— Своих? — Ростовский повернулся ко мне, в его глазах плясали безумные огоньки. — Разве не ты призывал нас быть безжалостными? Разве не ты разделил команду на тех, кто выживет, и тех, кто станет жертвой? Ты же сам решил, что слабые умрут, а сильные возьмут свои Руны!
Каждое слово било как пощечина. Потому что он был прав. Я действительно убедил всех стать безжалостными. Разделил команду на будущих победителей и побежденных. Говорил, что не все доживут до конца Игр.
— Мы не будем добивать своих ради Рун, — начал я, но Ростовский меня перебил.
— Не будем⁈ — взорвался Ростовский. — Тебе легко рассуждать о морали и чести с тремя Рунами! А я? Я убил эту Тварь, рискуя жизнью! И что получил? Ничего!
Он снова посмотрел на Данилу, и в его взгляде больше не было сомнений — только решимость.
— Нет! — повторил я, делая шаг вперед.
Ростовский посмотрел мне в глаза. Секунду мы мерились взглядами, как два альфа-самца, выясняющих, кто главный в стае. Его рука легла на рукоять меча, моя — тоже. Воздух между нами словно загустел от напряжения.
— Как скажешь, командир, — произнес Юрий через несколько секунд, в его голосе прозвучала плохо скрытая насмешка. — Твоя воля — закон!
Он отступил на шаг, потом еще на два. Я наклонился над умирающим, пытаясь найти слова утешения. Данила молча смотрел на меня расширенными от боли глазами, и в них читалась мольба — неясная, бессловесная, но понятная. Он просил прекратить его мучения. Просил о том же, о чем говорил Ростовский.
Я не уловил момент, когда меч Ростовского вонзился в грудь парня, потому что смотрел в его полные боли глаза. Я услышал хруст и увидел, как дернулся Муромский. Клинок вошел точно в его сердце. Лицо Юрия было спокойным, почти умиротворенным — как у человека, наконец-то решившего мучительную задачу.
В глазах десятника мелькнуло удивление, а затем — благодарность за избавление от мук. По крайней мере, так мне показалось. А потом пришла пустота смерти, и глаза парня остекленели.
Золотое сияние охватило левую руку Ростовского. Кожа на его запястье словно раскалилась изнутри, и сквозь нее проступил новый символ. Линии прожигали себе путь, оставляя глубокие борозды, которые тут же заполнялись золотом. Упав на колени, Юрий поднял руку, любуясь Турисаз — руной бури и разрушения, такой же, как у меня. На его лице расцвела улыбка — не злая, не торжествующая, а почти детская в своей искренней радости. Он получил то, что хотел. Цена не имела значения.
— Спасибо за науку, Олег, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Ты был прав — на Играх выживают только безжалостные. Я просто последовал твоему завету!
Оцепенение прошло и ярость захлестнула меня, как волна во время шторма. В глазах потемнело, а руки задрожали. Алая пелена застлала взгляд, и я даже не осознал момента, когда сорвался с места.
Пространство схлопнулось, затем развернулось, и в следующее мгновение я уже стоял вплотную к Ростовскому. Острие моего клинка уткнулось в кадык, разрезав тонкую кожу. Тонкая струйка крови потекла по его шее, окрашивая ворот рубашки в темно-красный цвет. Если нажму сильнее, то сонная артерия будет перерезана и на этой проклятой поляне появится еще один труп.
— Ты переступил черту! — прорычал я.
Мой голос не походил на человеческий. В нем звучали обертона Рунной Силы, делая его похожим на рычание дикого зверя. Но Ростовский не выглядел испуганным. Он смотрел мне в глаза со странной полуулыбкой, словно укол моего меча был для него не страшнее укуса комара. Во взгляде парня не было страха — только любопытство и вызов.
— Разве? — спросил он. — Разве не ты учил нас быть безжалостными? Разве не ты сам готов пожертвовать половиной команды ради сильных? Я просто усвоил урок, командир. Может быть, усвоил слишком хорошо?
Свят сделал шаг вперед, но остановился, увидев мой взгляд. Его лицо было искажено ужасом и отвращением — он смотрел то на меня, то на Ростовского, словно не мог решить, кто из нас страшнее.
Вележская зажала рот ладонью, ее глаза были широко распахнуты. В них читался немой вопрос — неужели я тоже способен убить по велению сердца или разума? Неужели опущусь до уровня Ростовского?
Оксана медленно потянулась к мечу, но не обнажила его. Она ждала, как и все остальные. Ждала моего решения, которое определит будущее команды.
Секунды тянулись словно часы. Клинок дрожал в моей руке — от ярости, а не от слабости. Одно движение, и голова Ростовского покатится по траве. Это было бы справедливым возмездием за немотивированное убийство товарища. Демонстрацией силы и власти командира.
Но холодный голос разума настойчиво пробивался сквозь пелену ярости. Если я убью Ростовского, то чем буду отличаться от него? Он заколол умирающего якобы из милосердия и ради получения руны. Я же убью его в наказание за невыполненный приказ и чтобы укрепить свою власть. В чем разница?
Промелькнула еще одна мысль, более циничная — мы теперь равны по силам. Три руны против трех. Да, у меня чуть больше опыта, но Турисаз дала Юрию те же способности, что и мне. Пространственные скачки, усиленное восприятие, нечеловеческую реакцию. Если он решит сопротивляться, бой может затянуться. И не факт, что победу в нем одержу я.
— Ну же, — прошептал Ростовский, и я почувствовал вибрацию его голоса через лезвие меча. — Сделай это! Покажи им всем, кто ты есть на самом деле! Докажи, что между нами нет разницы!
Его слова ранили больнее любого оружия. Потому что в них была правда. Неудобная, горькая правда. Чем я отличался от него? Да, я не убивал своих товарищей по собственной воле. Пока. Но разве я не планировал их смерть, разделяя на сильных и слабых? Разве не вел отбор, фактически подписывая смертный приговор тем, кого считал бесперспективными? Разве не убил только что двоих кадетов, напавших на Ладу?
Больше всего меня пугала собственная мысль о том, что с рациональной точки зрения Ростовский поступил правильно, потому что Данила был обречен. Быстрый удар в сердце избавил его от мучительной агонии. А полученная Юрием Руна усилила нашу команду, дав нам еще одного трехрунника.
Если отбросить эмоции, мораль и человечность — это был логичный поступок. Именно так поступил бы настоящий лидер на Играх. Использовал бы каждую смерть с максимальной эффективностью.
Меч задрожал сильнее. Капля крови Ростовского упала на траву, смешиваясь с красной кровью Данилы и маслянистой жижей Твари.
— Ты колеблешься, — сказал Ростовский, в его голосе проявились нотки разочарования. — Значит, ты все еще слишком человечен для этого мира. Это слабость, Олег. Слабость, которая тебя погубит…
— Заткнись, — прошипел я, усиливая нажим, и алая кровь потекла по лезвию моего клинка.
— Опусти меч, — продолжил Юрий, игнорируя угрозу. — Прекрати этот спектакль — ты не убьешь меня. Не потому, что я тебе нужен — хотя это тоже правда. А потому, что где-то глубоко внутри ты все еще цепляешься за иллюзию, что можно пройти Игры и остаться человеком.
Я смотрел в его глаза и видел, что в них не было страха. Только усталость и жалость. Он жалел меня? Убийца, только что зарезавший товарища ради Руны, жалел меня?
— Я дам тебе совет, командир, — тихо произнес Ростовский. — Бесплатный. Прими то, кем ты становишься. Не борись с этим. Руны меняют нас и делают теми, кем мы должны быть. Сильными. Безжалостными. Способными на все ради выживания. Это не проклятие — это дар Единого!
— Это безумие! — возразил я.
— Это реальность, — уверенно возразил он. — Реальность Игр Ариев. Реальность мира, в котором мы живем. Ты можешь принять ее или погибнуть, цепляясь за обломки прошлого.
Я стоял, прижимая острие меча к горлу Ростовского, и чувствовал, как во мне борются две личности. Человек, которым я был раньше — добрый, справедливый, верящий в честь и товарищество. И хладнокровный убийца, для которого жизнь других — лишь ресурс для получения силы.
Выбор нужно было делать сейчас. На этой залитой кровью поляне, под взглядами товарищей, в окружении смерти. Убить Ростовского — и сделать последний шаг к превращению в чудовище. Или отпустить — и доказать себе, что еще есть границы, которые я не готов переступить.
— Командир, — тихий голос Оксаны нарушил напряженную тишину. — Что бы ты ни решил, мы поймем. Но подумай — если ты убьешь его сейчас, как мы сможем доверять тебе в будущем? Сможем ли быть уверенными, что следующим не станет кто-то из нас?
Ее слова обрушились на меня, как ушат холодной воды. Я посмотрел на лица товарищей. В их глазах читался страх. Не только страх перед Ростовским — страх передо мной.
Медленно, очень медленно я убрал меч от горла Юрия. Клинок оставил тонкий разрез на его шее — не смертельную рану, а лишь предупреждение.
— Ты прав, — глухо и устало произнес я. — Между нами нет разницы. Мы оба убийцы. Но я, в отличие от тебя, еще помню, что значит быть человеком. И именно поэтому ты жив.
Я отступил на шаг и опустил меч. Ростовский поднял руку к шее и утер кровь, не отрывая взгляда от моего лица. На его лице появилась странная улыбка — не торжествующаяи не насмешливая, а одобрительная.
— Когда-нибудь ты поблагодаришь меня, — сказал он. — За то, что я озвучил тебе правду. За то, что помог сделать первый шаг.
— Когда-нибудь я, возможно, убью тебя, — ответил я. — Но не сегодня.
Я повернулся к остальным кадетам. Они смотрели на меня с опаской, словно не узнавая. И правильно делали — я сам себя не узнавал.
— Возвращаемся в лагерь, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А что скажем наставникам? — спросила Вележская.
— Правду, — я пожал плечами. — Что Данила погиб в бою с Тварью. Героически. Защищая товарищей.
— А остальное? — она кивнула на Ростовского.
— Какое остальное? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы сражались с Тварью и потеряли бойца. Трагичная история, но такова реальность Игр.
Вележская кивнула. Она поняла — я покрываю Ростовского. Не из симпатии, не из слабости, а из банального прагматизма. И из понимания простой истины — если начну убивать за такие проступки, скоро рядом со мной никого не останется. А еще команда нуждалась в сильных бойцах, тем более — в трехрунниках.
Мы двинулись обратно к лагерю молчаливой процессией. Ночной лес провожал нас тишиной. Даже обычные ночные звуки стихли, словно природа оплакивала еще одну потерянную душу. Или праздновала рождение нового чудовища — не знаю, что вернее.
Я шел впереди, ведя свою потрепанную команду домой. В голове крутились мысли о будущем. Ростовский был прав — я менялся. С каждым днем, с каждым убийством становился все меньше человеком и все больше — оружием. Вопрос был лишь в том, успею ли я исполнить обет мести, прежде чем окончательно потеряю себя. И захочу ли мстить, когда потеряю последние остатки человечности.
Я стиснул рукоять меча и ускорил шаг. Позади остались три трупа — Твари, Данилы и того Олега, которым я был еще вчера. Впереди ждали новые испытания, новые смерти и новые выборы. И я понимал, что каждый выбор будет уводить меня все дальше от света. Пока однажды я не обнаружу, что стою по другую сторону черты, глядя на мир глазами чудовища, глазами Твари.

----------

Глава 13 Все тайное стало явным

Глава 13 Все тайное стало явным
Утро пришло нехотя, словно солнце не желало освещать то, что произошло ночью. Рассвет окрасил небо над Ладогой в болезненно-бледные тона — не алые и золотые, как обычно, а грязно-розовые, напоминающие разбавленную водой кровь. Туман стелился над землей плотным саваном, цепляясь за траву и кусты, и медленно отступал под натиском тепла.
Я стоял у края плаца и наблюдал, как кадеты нехотя выползают из палаток и строятся на утреннее построение. В других секторах все шло как обычно — негромкие приказы наставников, дежурные шутки и приглушенные разговоры. В нашей команде царила напряженная тишина. События прошлой ночи повисли над нами невидимым, но ощутимым грузом.
Ростовский стоял в первом ряду строя и удовлетворенно улыбался, поглядывая на свое левое запястье, где теперь мерцали три Руны. Он не скрывал их — наоборот, закатал рукав рубашки повыше, демонстрируя всем свою новообретенную силу. Надменное выражение его лица и исполненный торжества взгляд раздражали меня до зубовного скрежета.
Гдовский появился на плацу бесшумно, как всегда. Его массивная фигура материализовалась из утреннего тумана, словно он был его частью. Лицо наставника выражало каменное спокойствие, но я уже научился читать его мимику и отметил легкое напряжение в уголках глаз, чуть более резкие движения, чем обычно, и плотно сжатые челюсти. Что-то было не так.
— Построиться! — рявкнул он, и его голос эхом прокатился над плацем.
Мы выстроились по отрядам, а я занял свое место перед командой. Все участники вчерашнего ночного боя с Тварью старались не смотреть в сторону Ростовского и глядели в глаза Гдовскому.
Наставник медленно прошелся перед строем, его тяжелый взгляд скользил по лицам кадетов, словно он искал на них ответ на невысказанный вопрос. Остановившись в центре, он сцепил руки за спиной и заговорил.
— Кадеты, у меня для вас неприятные новости. В последние дни участились случаи исчезновения ваших товарищей. Не на арене, не в честном бою, а в лесу. Пропадают они бесследно, словно их поглощает сама ночь. Или Твари…
Гдовский сделал паузу, давая словам осесть в наших головах. По строю пробежал едва слышный шепоток, который тут же стих под его давящим взглядом.
— Если кто-то из вас обладает информацией об этих исчезновениях, сейчас самое время поделиться ею. Поделиться добровольно.
Наставник выделил последнее слово и еще раз оглядел наш строй.
На плацу воцарилась тишина. Никто не проронил ни слова. Я держал лицо бесстрастным, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Образы трех убитых кадетов встали перед глазами — их искаженные мукой лица, кровь на траве, мертвые глаза…
— Что ж, — продолжил Гдовский после длинной паузы, — у меня есть официальное сообщение. Сегодня утром в лесу были найдены останки вашего товарища — Данилы Муромского.
Кто-то из девушек не сдержал всхлип. Десятники переглянулись, на их лицах отразился страх, смешанный с облегчением — речь шла только о Даниле. Остальные кадеты ни о чем не подозревали и встревоженно ожидали разъяснений от наставника.
— Еще раз спрашиваю, — голос Гдовского стал жестче, — есть ли желающие поделиться информацией о том, что произошло с десятником Муромским?
Наступила гробовая тишина. Ростовский напрягся. Его левая рука дернулась, и он прижал запястье с тремя рунами к бедру. Остальные участники ночной вылазки старательно смотрели в землю или прямо перед собой — куда угодно, только не на наставника.
— Превосходно, — в голосе Гдовского прозвучала явная угроза. — Тогда проведем небольшую проверку. Всем поднять левую руку и оголить запястье!
Гдовский медленно пошел вдоль строя, внимательно разглядывая каждого кадета. Его шаги гулко отдавались в утренней тишине — размеренные и неторопливые. Он останавливался перед десятниками и внимательно вглядывался в их напряженные лица, словно мог прочитать правду в глазах.
Он дошел до Ростовского и остановился. Долгие секунды они смотрели друг другу в глаза — наставник и кадет, десятирунник и новоиспеченный трехрунник. Юрий не отводил взгляда. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я видел, побелевшие костяшки его крепко сжатых кулаков, и испарину, выступившую на лбу. Гдовский молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но воздух между ними, казалось, искрил от напряжения.
Наконец, наставник двинулся дальше, так и не проронив ни слова. Я помрачнел — стало очевидно, что он все понял. Не знал в точности все детали, но догадывается о произошедшем. Вопрос был лишь в том, что Гдовский предпримет. Закончив обход, он вернулся в центр плаца.
— Оставаться на местах до особого распоряжения! — приказал он, а затем повернулся ко мне. — Кадет Псковский, за мной!
Я вышел из строя, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных и встревоженных. Свят чуть качнул головой, словно желая удачи, Вележская смотрела с непроницаемым выражением лица, а Ростовский едва заметно улыбался одними лишь уголками губ.
Я направился к общей палатке следом за Гдовским. Под брезентовым пологом царили прохлада и сумрак. Длинные столы были чисто вымыты, лавки аккуратно задвинуты под них, а масляные светильники погашены. Незаметные и бессловесные безруни не зря ели свой хлеб.
Гдовский прошел к одному из столов и жестом приказал мне сесть напротив. Я опустился на лавку, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри все сжималось от напряжения. Наставник какое-то время молчал, разглядывая меня тяжелым, неприязненным взглядом.
— Итак, кадет Псковский, — начал он, сцепив пальцы в замок. — Поговорим об исчезновениях.
— Я слушаю вас, наставник.
— Данила Муромский. Ваш десятник. Вчера вечером был жив и здоров, а утром его растерзанный труп нашли в лесу. Что можешь об этом рассказать?
Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Врать было опасно, но и правду говорить — тоже. Нужно было найти золотую середину.
— Мы охотились на Тварей, — начал я осторожно. — Напала крупная особь, похожая на стрекозу. Данила получил смертельное ранение в бою…
— Мы? — прервал меня Гдовский и приподнял бровь. — Кто именно?
— Я, десятники, Свят и Вележская.
— Понятно. Продолжай.
— Тварь была сильной, вероятно, пятого или шестого ранга. Мы победили, но Данила… Его рана была несовместима с жизнью.
— И вы оставили его умирать в лесу?
В голосе Гдовского не было осуждения — только холодное любопытство. Он словно препарировал мои фразы, выискивая в них изъяны.
— Он умер еще до нашего возвращения в лагерь…
— Ясно. А что насчет исчезновений из других команд? Последняя пропажа особенно интересна — три кадета из пятой команды. Исчезли бесследно. Это вывело воеводу Ладожского из себя. Он крайне недоволен бесполезными потерями.
Гдовский откинулся на спинку лавки, не сводя с меня подозрительного взгляда. В его глазах появился опасный блеск.
— Ты часто охотишься по ночам, Псковский. Один. Может, встречал в лесу… Кого-нибудь еще, кроме Тварей?
— Нет, наставник, я охочусь только на Тварей…
— Уверен? — Гдовский наклонился вперед. — Подумай хорошенько.
Я покачал головой.
— И людей ты не убивал, кадет Псковский?
Вопрос прозвучал неожиданно, как удар хлыста. Я вскинул голову и посмотрел Гдовскому прямо в глаза.
— Нет!
Наставник усмехнулся — медленно, с явным удовольствием. Его левая рука поднялась, и я увидел, как на запястье вспыхивают Руны. Десять золотых символов озарили полумрак палатки, и ярче всего горела Турисаз — та же Руна, что мерцала на моем запястье.
— Не забывай, что у меня на запястье тоже есть Турисаз! — голос Гдовского стал жестче. — Она дарит не только физические способности, Псковский. Она позволяет входить в резонанс с собеседником, чему тебе только предстоит научиться. И светится особенно ярко, когда кто-то пытается мне лгать. Ты нагло врешь, а прямого обмана я не потерплю!
Воздух в палатке словно сгустился. Я чувствовал давление его Рунной силы — не физическое, но вполне ощутимое. Как будто невидимая рука сжимала горло, вынуждая говорить правду.
— Они не были людьми, — наконец выдавил я, отводя взгляд. — Хотели девчонку изнасиловать… Втроем…
Брови Гдовского поползли вверх, но не из-за осуждения — скорее от удивления.
— А ты, значит, рыцарь в белом рубище — Святогор Псковский собственной персоной? — он откинулся назад и расхохотался. — Спаситель невинных дев и защитник их чести?
Я молчал, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Гдовский продолжал посмеиваться, явно наслаждаясь моим смущением.
— Она хотя бы тебе дала — в благодарность за спасение? — спросил он. — Или ты так, по доброте душевной, трех кадетов порешил?
Я упорно молчал, уставившись в стол. Деревянная поверхность была испещрена царапинами и порезами — следами оставленными другими кадетами, на прошлых Играх. Сколько подобных разговоров уж происходило здесь и сколько произойдет еще?
— Ладно, оставим твои рыцарские подвиги на твоей же совести, — Гдовский махнул рукой. — Кадеты из других отрядов меня интересуют мало. Но имей в виду: если попадешься на таком — не сносить тебе головы! Девчонка — свидетель?
Я кивнул.
— Ты в ней уверен? — тихо спросил Гдовский, подавшись вперед.
— Уверен, — ответил я, хотя знал Ладу всего несколько дней.
— Хорошо. Вернемся к началу нашего содержательного диалога. Что случилось с Муромским? И не вздумай снова врать!
— Тварь убила, — ответил я, глядя наставнику прямо в глаза. — Это правда. Распорола живот когтями. Он умирал в муках.
— Умирал, говоришь? — Гдовский прищурился. — А третья руна на запястье Ростовского ночью во сне загорелась? Когда он одногазового змея душил? Или, может, Единый снизошел с Великого Древа и даровал ему ее за красивые глаза?
Я снова промолчал. Что я мог сказать? Что Ростовский добил умирающего товарища? Что я чуть не убил за это его самого? Что в нашей команде начинается раскол?
Гдовский какое-то время изучал меня, барабаня пальцами по столу. Звук был мерный, гипнотический, как капли дождя по крыше.
— Знаешь, Псковский, — наконец сказал он, — ты неплохой командир. Жесткий, решительный, способный добиваться поставленных целей. Но у тебя есть одна проблема.
Он встал и подошел к пологу и раздвинул его, глядя на плац, где все еще стояли кадеты.
— Ты пытаешься сохранить человечность в мире, где она — роскошь, которую мало кто может себе позволить. Это благородно. Это достойно уважения. И это тебя погубит. Так что бери пример с Ростовского — убив смертельно раненого товарища, он поступил целесообразно!
Я тоже поднялся.
— Если я полностью потеряю человечность, то ради чего тогда сражаться?
Гдовский обернулся, и на его лице появилось странное выражение — не то жалость, не то понимание.
— Ради жизни, кадет. Просто ради жизни. Все остальное — философия для тех, кто может себе ее позволить.
Он вернулся к столу и сел.
— Ладно, хватит лирики. Что касается твоих ночных похождений — официально я ничего не знаю. Но воевода в ярости из-за потерь. Если пропажи продолжатся, он может принять радикальные меры. Ты меня понял?
— Так точно, наставник.
— И еще. Следи за Ростовским. Парень получил третью Руну и может возомнить себя равным тебе. Это опасно. Не только для тебя, но и для единства команды.
— Я держу ситуацию под контролем.
Гдовский скептически хмыкнул:
— Надеюсь. Потому что если в команде начнется резня, отвечать будешь ты. Персонально. Головой.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Свободен, кадет. Сегодняшнюю тренировку проведешь сам. Я буду занят — готовлю отчет для воеводы. Вечером в Крепости состоится внеочередное собрание. Явка обязательна.
— Есть, наставник.
Я развернулся и направился к выходу, но он остановил меня.
— Псковский? Та девчонка, ради которой ты убил троих… Она того стоила?
Я обернулся и встретил его серьезный взгляд.
— Двоих, третьего она сама добила. И да. Стоила.
Гдовский кивнул.
— Тогда не жалей о сделанном. Но будь осторожен. Любовь на Играх — самая опасная слабость. Она делает нас зависимыми. А зависимость на Играх приводит к смерти.
С этими словами он отвернулся, дав понять, что аудиенция окончена. Я вышел из палатки, щурясь от яркого утреннего солнца. Туман окончательно рассеялся, и день обещал быть ясным.
Кадеты сохраняли строй, но дисциплина явно начала хромать: до меня доносились негромкие разговоры и смешки.
— Вольно! — скомандовал я. — Десять минут на сборы, затем тренировка на нашей поляне!
Строй мгновенно рассыпался. Парни и девчонки заспешили к палаткам, обмениваясь впечатлениями и строя догадки о причинах утреннего построения. Свят и Вележская подошли ко мне.
— Ну что? — спросил Свят с беспокойством. — Гдовский в курсе?
— Догадывается, — коротко ответил я. — Но доказательств у него нет.
— А Ростовский? — Вележская кивнула в сторону Юрия, который беседовал с десятниками. — Он теперь опасен вдвойне.
— Справимся, — отрезал я. — Но держитесь настороже.
Тренировка на поляне началась как обычно. Солнце поднялось выше, прогревая воздух и высушивая росу на траве. Кадеты разбились на пары и приступили к отработке базовых приемов. Лес наполнился стуком деревянных клинков, криками и тяжелым дыханием сражающихся — привычными звуками, сопровождашими боевую подготовку.
Я прошелся между сражающимися, поправляя стойки и указывая на ошибки. Работа командира была рутинной, но необходимой. Каждый неотработанный прием, каждая неисправленная ошибка могли стоить жизни в реальном бою. Можно было бесконечно убеждать себя, что жизнь кадетов не стоит ничего, потому что большинство из них все равно погибнет, но правила на Играх могли измениться в любой момент.
Я остановился среди парней и девчонок из отряда Муромского. После гибели Данилы нужно было назначить нового десятника. Мой выбор пал на Федора Росинского — крепкого парня с хорошими боевыми навыками и врожденным чувством дисциплины.
— Отставить бой! — приказал я. — Федор, подойди!
Росинский кивнул и подбежал ко мне.
— Слушаю, командир!
— С этого момента ты десятник вместо Муромского. Отряд хорошо тебе известен, — я указал на десять кадетов. — Отвечаешь за их подготовку и дисциплину. Справишься?
Парень выпрямился, и на его лице появилось выражение гордости, смешанной с тревогой.
— Так точно! Не подведу!
— Надеюсь. Приступай.
Я огляделся в поисках достойного противника для спарринга. Взгляд остановился на Ростовском. После вчерашнего инцидента между нами повисло напряжение, которое чувствовали все.
Команда ждала — что будет дальше? Открытый конфликт? Показательная расправа с моей стороны? Или холодная война, которая рано или поздно выльется в кровопролитие?
Я решил, что лучший способ разрядить обстановку и сгладить сомнения — провести с ним показательный бой. Пусть все увидят, что мы можем сражаться друг с другом, не пытаясь убить.
— Ростовский! — позвал я.
Он обернулся, и на его лице появилась та самая полуулыбка, которая всегда меня раздражала.
— Да, командир?
— Предлагаю спарринг. Ты и я. Давай покажем остальным, как должны драться трехрунники.
— С удовольствием, — его глаза вспыхнули ярче. — На стальных мечах или деревянных?
Парень пошел на явную провокацию. Стальные мечи означали риск серьезных травм или даже смерти. Учитывая вчерашние события, это был вызов.
— Я не удами меряться предлагаю, а тренировку, — ответил я спокойно. — Деревянные.
— Как скажешь, командир, — Ростовский пожал плечами, но в глазах промелькнуло разочарование.
Мы взяли тренировочные мечи и вышли в центр поляны. Остальные сражения прекратились — все хотели посмотреть на схватку двух сильнейших бойцов команды. Кадеты образовали широкий круг, негромко переговариваясь и делая ставки.
Встав друг напротив друга, мы синхронно активировали Руны. Неоновое сияние охватило наши тела, создавая вокруг едва видимую ауру Силы, а на запястьях вспыхнули Руны. Три руны против трех — я впервые сражался с равным противником.
Ростовский атаковал первым — провел стремительный выпад, целящий в грудь. Я парировал и тут же контратаковал, проверяя его защиту. Деревянные мечи встретились с громким треском, и я почувствовал силу удара Юрия. Да, третья Руна его изменила. Он стал быстрее, сильнее и опаснее.
— Неплохо для новичка-трехрунника, — бросил я, уходя от рубящего удара.
— Я быстро учусь, — парировал Ростовский, и его меч описал сложную восьмерку.
Я отбил все удары, но это потребовало усилий. Ростовский не просто получил Силу — он умел ею пользоваться. Его движения были выверенными, техника — отточенной. До Игр он тренировался достаточно долго и упорно, чтобы научиться выжимать из тела максимум.
Мы кружили по поляне, обмениваясь ударами. Это был не просто спарринг — это была демонстрация силы, скорости и мастерства. Каждый удар, каждый блок, каждое движение были рассчитаны не только на поражение противника, но и на оценку зрителей.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Псковский? — спросил Ростовский, блокируя мою очередную атаку. — Ты слишком много думаешь.
Внезапно он совершил пространственный скачок — использовал ту же способность, что была у меня. В следующее мгновение он материализовался за моей спиной, нанося удар.
Но я ждал этого. Мой собственный скачок переместил меня в сторону, и меч Ростовского рассек воздух. Я развернулся и атаковал, вкладывая в удар всю силу трех Рун.
Ростовский едва успел выставить блок. Сила удара отбросила Юрия на несколько шагов, и на его лице появилось выражение смесь удивленя и уважения.
— А ты сильнее, чем я думал, — признал он.
— Взаимно, — ответил я.
Мы снова сошлись в схватке. На этот раз бой был более яростным, более личным. Каждый хотел доказать свое превосходство, но наши силы были практически равны. Турисаз давала нам обоим одинаковые преимущества — высокую скорость, быструю реакцию и способность к коротким перемещениям.
Пот заливал глаза, дыхание участилось, но мы продолжали драться. Вокруг стоял гул — кадеты комментировали бой, подбадривали, улюлюкали и свистели. Для них это было шоу, демонстрация того, какими они могут стать, если проживут на Играх достаточно долго.
— Почему ты защищаешь их? — спросил Ростовский, блокируя мой выпад. — Слабых? Тех, кто все равно умрет?
— Потому что я еще помню, что значит быть человеком, — ответил я, переходя в контратаку.
— Сентиментальность, — он усмехнулся, уклоняясь. — Она тебя погубит.
— Возможно. Но я предпочту умереть человеком, чем жить чудовищем.
— Громкие слова! — Ростовский нанес серию быстрых ударов. — Дешевый пафос! Но мы оба знаем правду. Ты такой же, как я. Просто еще не готов это признать.
Его слова злили, потому что в них была доля истины. С каждым днем, с каждым убийством я чувствовал, как меняюсь. Как что-то темное росло внутри, питаясь чужой кровью и смертью.
Финальная атака была синхронной. Мы оба переместились навстречу друг другу, и наши мечи столкнулись с оглушительным треском. Сила удара была такой, что оба деревянных клинка не выдержали и сломались. Мы замерли, скрестив сломанные мечи перед собой и глядя друг другу в глаза. Тяжело дыша, вспотевшие и уставшие мы молча смотрели друг на друга и не хотели уступать.
— Ничья, — констатировал я.
— Пока ничья, — добавил Ростовский.
Вокруг раздались аплодисменты и крики. Кадеты были впечатлены увиденным. Но мы с Юрием не обращали на них внимания, продолжая смотреть друг другу в глаза.
— Командир, мы заключили союз, — напомнил Ростовский достаточно громко, чтобы слышали все окружающие. — И для меня договор в силе, несмотря ни на что!
— Для меня — тоже, — ответил я.
Мы одновременно опустили сломанные мечи и разошлись. Показательный бой окончился вничью, что было лучшим исходом для всех. Никто из нас не потерял лицо, оба показали силу, и команда увидела, что ее лидеры могут сотрудничать.
Юрий играл свою игру, но она не противоречила моей. Публичное подтверждение союза должно было успокоить команду, показать, что между нами нет открытой вражды. Более того, Ростовский во всеуслышание признал, что принимает мое лидерство.
Он был искренен, я чувствовал это, но не мог понять — радует меня его искренность или нет.

----------

Глава 14 Новая реальность

Глава 14 Новая реальность
Сумерки подкрались к Крепости быстро и просочились в щели между камнями, как вода в трюм старого корабля. Древние стены, помнившие сотни закатов, жадно глотали последние крохи света, готовясь к окончательной капитуляции перед ночной тьмой.
Света факелов едва хватало, чтобы оттеснить темноту на расстояние нескольких метров. Огонь метался в железных кольцах, и его беспокойные отблески скользили по лицам сотен кадетов, собравшихся на главной площади Крепости. Казалось, что воздух вибрировал от напряженного ожидания, густого и осязаемого, словно предгрозовая духота.
С того утра, когда Гдовский сообщил о предстоящем собрании в Крепости, прошло уже три дня. Три дня томительного ожидания, наполненного рутиной тренировок и тревожными слухами.
После предупреждения наставника я прекратил ночную охоту на Тварей. Риск был слишком велик — не только для меня, но и для всей команды. Воевода искал виновных в ночных исчезновениях кадетов, и любая подозрительная активность могла привести к катастрофическим последствиям.
Но отказ от охоты дался мне нелегко. Каждую ночь я чувствовал зов леса, притяжение темных троп, где обитали Твари. Руны на запястье пульсировали, жаждая новой крови, новых жертв и новой силы. Мне снились бои с Тварями, и я просыпался среди ночи весь в поту, с дрожащими от напряжения мышцами и бешено колотящимся сердцем, словно тело бунтовало против навязанного покоя.
Каждый вечер после отбоя я крался к ручью — нашему с Ладой условленному месту встречи. Садился на берегу, слушал журчание воды и ждал. Но она не приходила.
Первый одинокий вечер я списал на случайность — возможно, ей не удалось выбраться из лагеря. Второй — на осторожность Лады после инцидента с насильниками. После третьего, когда она так и не появилась, тревога начала грызть меня изнутри, будто голодная Тварь.
Я даже обдумывал план проникновения в лагерь пятой команды. Это было безумием — территория каждого сектора охранялась, и появление нарушителя не прошло бы незамеченным. Более того, кадеты могли меня убить, но беспокойство за Ладу затмевало голос разума. Что, если с ней что-то случилось? Что, если кто-то узнал о смерти трех кадетов и решил ей отомстить?
В конце концов, я решил дождаться сегодняшних поединков в Крепости. Если Лада появится среди зрителей, значит, с ней все в порядке, а если нет, то придется действовать, несмотря на риск.
Стоя в толпе и оглядываясь в поисках знакомого лица, я чувствовал, как напряжение скручивает внутренности в тугой узел. Где она? Жива ли? И почему не приходила на встречи? Я продолжал вглядываться в море лиц. Сотни кадетов заполнили площадь, разделившись на группы по командам. Появления воеводы ожидали сотни красивых девушек, но я искал только одну — мою Ладу.
Наконец я увидел ее. Лада стояла среди кадетов пятой команды, целая и невредимая. Облегчение накатило такой мощной волной, что на мгновение закружилась голова. Она была жива. Она была здесь.
Наши взгляды встретились. Лада едва заметно кивнула и улыбнулась. Мое сердце пропустило удар, и я снова ощутил на губах вкус ее поцелуев, касание ее горячего тела, нежные пальчики на моей шее…
Возбуждающие воспоминания прервал громкий рев рога. Глубокий, вибрирующий звук прокатился над площадью, заставив кадетов замолчать и выстроиться ровнее. В воротах Башни появился воевода Игорь Ладожский. Он шел к возвышению медленно и размеренно, длинные полы серого плаща колыхались за его спиной, делая фигуру воеводы похожей на движущуюся тень.
За воеводой следовали наставники всех двенадцати команд. Гдовский шел пятым, его массивная фигура выделялась среди остальных. Лицо нашего наставника было непроницаемым, но я заметил, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Нам предстояло услышать что-то важное.
Воевода остановился в центре возвышения. Позади него вспыхнул огромный экран — один из технологичных гаджетов, которыми была полна Крепость. Я никак не мог привыкнуть к сочетанию древности и современности, магии и технологии, традиций и прогресса.
— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над площадью. — Три недели прошло с начала Игр. Три недели испытаний, потерь и побед. Настало время подвести промежуточные итоги.
На экране появилась таблица с результатами команд. Цифры светились холодным голубым светом, безжалостно ранжируя нас, словно живой товар на невольничьем рынке. Наша команда оказалась на пятом место. Мы поднялись на две позиции по сравнению с прошлой неделей, но все еще болтались в середина списка.
— Пятое место, — пробормотал Ростовский, стоявший неподалеку. — Могло быть и хуже…
Я промолчал, изучая таблицу. На первом месте расположилась третья команда — у них было меньше всего потерь и больше всего высокоранговых бойцов. Последнее занимала одиннадцатая команда — из восьмидесяти кадетов у них осталось меньше семидесяти.
— А теперь индивидуальные результаты, — продолжил воевода.
Таблица сменилась списком имен. Мое имя светилось на первом месте в нашей команде. Рядом мерцала цифра — оценка за неделю. Высокая, почти максимальная. Гдовский был объективен, Юрий Ростовский расположился на втором месте, а третье неожиданно заняла Ирина Вележская, оттеснив Свята на четвертую позицию.
В самом низу списка я увидел имя Анны Загорской. Красивая девушка из небольшого княжества, по которой сохли сразу несколько парней. Она была столь же прекрасна, сколь и бесполезна в бою. Свят желчно иронизировал после каждой тренировки, повторяя что ее руки заточены не под меч, а под уд.
— Жаль красавицу, — покачал головой он. — Хорошая девчонка…
Я кивнул. Мы оба понимали, что означает последнее место. Анна встретится на арене с сильнейшим бойцом другой команды, и шансов остаться в живых у нее нет.
— Согласно правилам, — голос воеводы вернул мое внимание, — сильнейшие встретятся со слабейшими в поединках на аренах. Двенадцать боев. Двенадцать шансов, подаренных отстающим, чтобы доказать свое право на жизнь!
Площадь загудела. Кадеты обсуждали предстоящие бои, делали ставки, сочувствовали обреченным или злорадствовали. Человеческая природа проявлялась во всей красе — сострадание соседствовало с жестокостью, страх — с предвкушением, надежда — с отчаянием.
Окружности древних арен на возвышении вспыхнули. Двенадцать боевых площадок, готовые принять очередную порцию крови, проснулись и осветили черные камни, на которых вскоре будут закланы очередные жертвы.
— Займите свои места! — приказал воевода.
Я двинулся к пятой арене, номер которой светился напротив моей фамилии, чувствуя на себе десятки взглядов. Одни смотрели с восхищением — трехрунник на этом этапе Игр был редкостью. Другие — с завистью или страхом. Но больше всего было равнодушных взглядов — для них я был очередным участником кровавого спектакля.
На противоположном краю арены уже ждал мой противник, Мирослав Овручский, самый слабый боец второй команды. Высокий, нескладный юноша с всклокоченными русыми волосами и добрыми серыми глазами. На его запястье тускло мерцала одинокая руна — Феху, первая и, скорее всего, последняя в его жизни.
Рог протрубил сигнал к началу боев. Вокруг арен вспыхнули рунные поля, отгораживая нас от внешнего мира полупрозрачными куполами. Звуки стихли, остались только мы вдвоем — охотник и жертва.
Мирослав стоял неподвижно, опустив меч. Его лицо выглядело спокойным, почти умиротворенным. В глазах не было страха — только усталость и не вяжущаяся с его обликом решимость.
— Я не буду сражаться, — сказал он ровным голосом. — Убей меня одним ударом. Прошу!
Я застыл от удивления. Где пустая бравада или мольбы о пощаде? Передо мной стоял не перепуганный мальчишка, а человек, покорно принявший свою судьбу.
— Что за чушь? — рявкнул я. — Подними меч и дерись!
— Нет, — Мирослав покачал головой. — Я устал. Устал убивать, устал бояться, устал притворяться воином. Просто покончи с этим!
— Ты же арий! — я сделал шаг вперед. — У тебя есть руна, значит, ты убил человека! Как ты дожил до этого дня, если сдаешься так легко?
— Убил, да. Мальчишку из соседнего княжества. Я бил его ногами, а он никак не терял сознание и плакал. А затем умер у меня на руках… — Мирослав грустно улыбнулся, и его голос дрогнул. — С тех пор я не сплю. Вижу его лицо каждую ночь. Его глаза полные слез. Лучше умереть, чем жить с этим…
Ярость вспыхнула во мне, безудержная и необъяснимая. Я подскочил к парню и ударил кулаком в лицо. Мирослав упал, но тут же поднялся, вытирая кровь с разбитой губы.
— Дерись! — заорал я. — Защищайся, трус!
— Я не трус, — спокойно ответил он. — Просто не вижу смысла продлевать агонию. Ты сильнее. У тебя три руны. Исход поединка предрешен.
Я ударил его в живот. Мирослав согнулся пополам, закашлялся, но остался стоять. Меч так и лежал у его ног — он даже не пытался поднять оружие.
— Как ты выжил⁈ — я схватил его за ворот рубашки. — Как дотянул до третьей недели с таким настроем?
— Не вступал в конфликты, — просто ответил он. — Избегал стычек. Надеялся, что меня убьют Твари, чтобы не пришлось снова убивать людей. Но дожил до арены. До встречи с тобой.
Я оттолкнул его. Мирослав покачнулся, но снова устоял на ногах. В его глазах не было ни страха, ни ненависти — только странное облегчение.
— Твари — это одно, — продолжил он. — Они чужие, враги. Но убивать таких же, как я… Парней и девчонок, которые хотят жить, у которых даже секса не было… Я больше не могу. Не хочу!
— И ты решил сдаться? — я сплюнул от отвращения. — Умереть как овца на бойне?
— Умереть как человек, — поправил Мирослав. — Не запятнав руки новой кровью. Это мой выбор!
Он медленно опустился на колени и склонил голову, подставляя шею под удар.
— Сделай это быстро. Пожалуйста.
Я стоял над ним, сжимая рукоять меча. Часть меня восхищалась его решимостью — нужна особая храбрость, чтобы встретить смерть с таким достоинством. Другая часть презирала его слабость — он сдался, отказался бороться. Но самая темная часть моей души была разочарована. Не будет боя. Не будет адреналина схватки. Только казнь. Холодная, расчетливая казнь.
— Как звали парня, которого ты убил? — спросил я.
— Петр, — тихо ответил Мирослав. — Петр Волынский.
Я поднял меч. Золотое сияние окутало лезвие, превращая его в сгусток чистой энергии.
— Спасибо, — прошептал Мирослав, не поднимая головы.
Мой удар был точным и милосердным. Лезвие прошло сквозь шею одним быстрым движением, чисто отделив голову от тела. Никакой боли, никаких мучений — мгновенная смерть, которую он просил. Голова покатилась по черным камням арены, оставляя кровавый след. Тело качнулось и рухнуло на бок, из шеи фонтаном забила алая кровь. За секунды вокруг образовалась лужа, растекающаяся по черным камням.
Жжение в левом запястье переросло в агонию так быстро, что я не успел подготовиться. Возникло ощущение, что под кожу влили расплавленный металл. Я упал на колени рядом с телом Мирослава, едва сдержав рвущийся из горла крик. Руны на моем запястье вспыхнули ослепительным светом. Феху, Уруз, Турисаз — они горели ярко, заливая арену золотым сиянием. Даже сквозь рунное поле это свечение было видно всем собравшимся на площади.
Жидкий огонь тек по венам, выжигая старое и создавая новое. Каждая клетка тела перестраивалась, адаптируясь к новому уровню силы. Мышцы уплотнялись, кости становились прочнее, чувствительность нервных окончаний обострялась.
Четвертая руна Ансуз прожигала путь. Запястье вспыхнуло изнутри, и на коже начали проступать первые линии нового символа. Каждый проявляющийся штрих был сладкой пыткой, каждый новый изгиб продлевал агонию. Словно невидимый гравер выжигал узор расплавленным золотом, и Ансуз медленно проявлялась на коже. Ансуз — руна божественного дыхания, мудрости и власти. Четвертая ступень на лестнице силы.
Рунная Сила хлынула в тело безудержной волной. Мышцы уплотнились еще больше, став похожими на стальные канаты, протянутые под кожей. Кости отвердели, приобретя прочность, недоступную обычному человеку. Но главное — все чувства обострились до невероятного предела.
Я слышал биение сердец за рунным полем, различал отдельные голоса в гуле толпы, чувствовал запах страха и восхищения, исходящий от зрителей. Мир стал четче, ярче, детальнее — но одновременно холоднее. Краски словно выцвели, оставив только контрасты света и тени. Когда сладкая боль наконец отступила, я медленно поднялся. Тело двигалось иначе — еще плавнее и увереннее, с хищной грацией, доступной лишь высшим ариям.
Рунное поле погасло, и рев толпы обрушился на меня оглушающей какофонией. Кадеты неистовствовали, наблюдая за поединками на аренах. В их глазах я читал восторг, зависть, страх — целую гамму эмоций, но ни одна не трогала меня. Они были далекими, чужими и ничего не значащими.
Я посмотрел на свое запястье. Четыре руны сияли ровным золотым светом. Ансуз пульсировала чуть ярче остальных — новорожденная, жаждущая крови и смерти.
Тело Мирослава лежало у моих ног. Пребывая в прострации, я смотрел на отрубленную голову парня. Глаза были закрыты, а на губах застыла странная полуулыбка — почти умиротворенная. Он получил то, что хотел — быструю смерть без мучений.
Я дал ему это. Не из милосердия — просто потому, что не было смысла заставлять страдать того, кто уже сдался. Прагматичное решение, почти лишенное эмоций. Именно так все чаще и чаще работал мой разум — холодно, расчетливо и эффективно.
Я шагнул через светящуюся границу арены и застыл перед беснующейся толпой, но гордости не чувствовал. Не чувствовал вообще ничего, кроме огромной сосущей пустоты внутри. На некоторых аренах лежали трупы, а победители стояли к ним спиной и лицом к площади. На нескольких поединки все еще продолжались.
На седьмой арене шло ожесточенное сражение. Двухрунник сошелся с однорунником в смертельном танце, их мечи сверкали в свете факелов, оставляя золотистые следы в воздухе. Это был красивый бой — техничный, яростный и зрелищный. Именно такими должны быть поединки на арене, а не казнями, как та, которую совершил я.
Когда последнее рунное поле погасло и окровавленный победитель покинул черный круг, воевода снова поднялся на возвышение. Он выглядел довольным — очередное кровавое шоу прошло успешно, сильные стали сильнее, а обуза в виде слабаков исчезла.
— Достойные бои! — провозгласил он. — Достойные победы! Вы доказали свое право называться ариями, наследниками древней крови!
Толпа взревела от восторга. Даже те, кто потерял товарищей, кричали и аплодировали. Безумие Игр захватывало всех, превращая нормальных людей в кровожадную толпу.
— Но испытания на этом не заканчиваются, — продолжил воевода, и его голос зазвучал жестче. — В последние недели участились случаи исчезновения кадетов. Молодые арии жаждут проверить свою силу в схватках с Тварями, но делают это беспорядочно, без системы, подвергая опасности себя и товарищей.
По площади пробежал шепоток. Все знали об исчезновениях, но мало кто понимал их истинную причину. Большинство думало, что пропавших убили Твари. Лишь немногие догадывались о другой, более страшной правде — кадеты убивали друг друга под покровом ночи.
— Поэтому я принял решение упорядочить ваше стремление убивать, — воевода сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу. — Отныне каждая команда будет проводить ночные зачистки прилегающих к их лагерям территорий от Тварей.
По площади прокатилась новая волна шепотков, на этот раз встревоженных. Ночные вылазки были опасны даже для опытных бойцов. Для новичков они могли стать смертным приговором.
— Участие обязательно для всех, — отрезал воевода. — Каждую ночь вы будете патрулировать закрепленные за вами сектора леса. За уничтожение Тварей будут начисляться командные и личные баллы, которые учтут при следующем отборе для сражения на аренах через неделю.
Я почувствовал, как внутри все сжимается от понимания. Это было не просто разрешение на охоту — это было объявление войны. Двенадцать команд, патрулирующих лес каждую ночь. Рано или поздно маршруты некоторых пересекутся. И тогда…
— Границы секторов будут объявлены вашими наставниками, — продолжал воевода, словно не замечая растущего напряжения. — Но помните — лес велик, а в темноте легко заблудиться. Если вы случайно окажетесь на чужой территории…
Последняя фраза прозвучала с такой откровенной угрозой, что у меня не осталось сомнений: воевода прекрасно понимал, к чему приведет его приказ. Более того — он этого и добивался. Война между командами, замаскированная под охоту на Тварей, была открыта.
— Первый выход состоится послезавтра, после вечернего рога, — уведомил Ладожский. — Готовьтесь тщательно — ночной лес не прощает ошибок. Встретимся через неделю, юные арии. И да поможет вам Единый!
Он развернулся и покинул возвышение, оставив нас переваривать услышанное. Наставники начали собирать свои команды, выкрикивая приказы. Но я не слышал их — в ушах звенело от осознания того, что произошло.
Детские игры закончились. Все эти недели мы готовились, тренировались, даже убивали — но по правилам, под контролем, в относительной безопасности. Теперь все изменилось. Каждая ночь будет битвой за выживание. Каждая охота в лесу может стать последней. Каждый кадет из другой команды — оказаться смертельным врагом.
Я спустился вниз и посмотрел на свое запястье, где теперь мерцали пять рун. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз и… Нет, только четыре. Показалось. Но ощущение было таким ярким, словно пятая руна уже ждала своего часа, готовая проявиться при следующем убийстве.
— Вот она и началась, еще до второго этапа, — тихо сказал Свят, появившись рядом. — Настоящая война.
Я кивнул, наблюдая, как кадеты расходятся по командам. Сильные выглядели возбужденными — наконец-то можно будет охотиться без ограничений. Слабые были напуганы — они понимали, что их шансы пережить ночные вылазки минимальны. Но большая часть кадетов выглядела воинственно и решительно — они были готовы убивать и умирать ради Рун.
Я снова нашел в толпе лицо Лады. Она смотрела прямо на меня и улыбалась — на этот раз грустно. Мы оба понимали, что наши тайные встречи теперь невозможны — лес станет полем битвы, где команды будут охотиться на Тварей и сражаться друг с другом.
Лада едва заметно кивнула, а затем отвернулась и исчезла среди кадетов своей команды. Сердце болезненно сжалось. Возможно, я больше никогда ее не увижу. Или увижу — на поле боя среди других противников.
— Идем, — сказал я Святу. — Нужно готовиться. Начинается новая игра. И правил в ней не будет.
Мы направились к выходу с площади. Позади остались залитые кровью арены, толпы возбужденных кадетов и разгоряченные наставники. Впереди ждала ночь — темная, полная опасностей и соблазнов.
Я сжал рукоять меча и ощутил его привычную тяжесть. Четыре руны пульсировали на запястье, наполняя тело Рунной Силой. Я был готов к войне — физически. Но что-то внутри, какая-то еще живая часть души, кричала от понимания, во что превратится наша жизнь.
Впрочем, какая разница? Я сделал свой выбор. Для мести была нужна Рунная Сила, а для обретения Силы — кровь. И я заплачу любую цену, стану кем угодно, сделаю что угодно — лишь бы добраться до Апостольного князя Псковского. Даже если для этого придется утопить весь этот удов лес в крови!

----------

Глава 15 Командная охота

Глава 15 Командная охота
Сумерки опускались на лагерь медленно и неотвратимо. Багровое солнце отчаянно цеплялось за верхушки сосен, окрашивая небо в цвет свежей крови, но как и всегда проигрывало наступающей тьме. Подходящий фон для того, что должно было произойти этой ночью.
Гдовский собрал нас у костра, на границе с лесом. Его массивная фигура возвышалась над сидящими кадетами, отбрасывая длинную тень, которая, казалось, поглощала свет. В мерцании пламени лицо наставника выглядело высеченным из красного гранита — жесткие линии, глубокие морщины, и глаза, в которых тлели алые угли.
— Присаживайтесь, — предложил он и обвел рукой пространство вокруг костра.
Кадеты расселись полукругом. Я занял место справа от наставника, Ростовский устроился слева — в наших отношениях начало появляться детское соперничество.
Все сидели молча, с напряженными и хмурыми лицами. Семьдесят два человека из тех восьмидесяти, которые добрались до Крепости. Восемь трупов за три недели — не самый худший результат на фоне других команд, но и не лучший. Впрочем, после сегодняшней ночи их наверняка станет больше. Намного больше.
— Девочки и мальчики, — начал Гдовский, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Сегодня начинается настоящая охота. Детские игры закончились. Воевода милостиво позволил вам резвиться в лесу по ночам. Официально.
Он усмехнулся, и эта усмешка не сулила ничего хорошего.
— Наш сектор простирается от Кривого ручья на западе до Трех Сосен на востоке. Северная граница — Волчий овраг, южная — старая просека. Запомните эти ориентиры, как собственное имя. Или лучше — потому что имя вы можете забыть без последствий, а границы своего сектора — нет.
Гдовский взял палку и начал чертить на земле. Линии получались четкими, уверенными — он явно рисовал эту карту не в первый раз.
— Формально убивать кадетов из других команд запрещено, — продолжил наставник, не поднимая взгляда от своего чертежа. — Формально. Но в темноте, в пылу охоты случается всякое. Меч может отклониться от цели. Копье — поразить не ту мишень. А мертвые, как известно, не жалуются.
Он поднял голову и обвел нас долгим, тяжелым взглядом.
— Если встретите кадетов из других команд — будьте предельно осторожны. Любое резкое движение может быть расценено как агрессия. Но и защищаться вам никто не запрещал.
Я понял намек. Все поняли. Воевода устроил не просто охоту на Тварей — он создал условия для войны между командами. Войны, прикрытой благовидным и заманчивым предлогом.
— Мой вам совет: избегайте кровопролития! — заключил Гдовский. — Вопросы?
— Что с отчетностью? — подал голос Ростовский. — Как будут учитывать убитых Тварей?
— Я доверяю Псковскому — мне будет достаточно его слов. Но сопроводить вас тоже могу. Невидимой тенью. Баллы начисляются команде и отдельным бойцам как обычно. Вы знаете, что вас ждет в конце недели.
Мы знали это очень хорошо. Арена. Кровь. Смерть. Обычное скучное воскресенье на Играх.
— Если больше вопросов нет… — Гдовский поднялся — сегодня он был хмур и немногословен. — Командир, распредели людей. Выступаете через час после заката. И помните — утром я хочу увидеть вас живыми!
Он развернулся и зашагал прочь, оставив нас наедине с надвигающейся ночью и собственными страхами.
Я встал и повернулся к команде. Семьдесят две пары глаз смотрели на меня — кто с надеждой, кто со страхом, а кто с плохо скрываемой враждебностью.
— Разделимся на три группы, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Первая — разведка. Я, Ростовский, Вележская и Тверской. Мы идем в авангарде и берем на себя крупных Тварей, если они попадутся на пути.
— Вторая группа — основные силы. Сорок девять человек под командованием Десятников. Ваша задача — уничтожение Тварей низкого уровня. Каждая семерка атакует не больше одной Твари одновременно. С составом групп десятники определятся самостоятельно.
— Третья группа — арьергард. Все, кто не вошел в боевые семерки. Вы остаетесь в лагере под командованием Марии Угличской и защищаете границу сектора от Тварей, если они решат атаковать Крепость на нашем участке.
Я сделал паузу и оглядел серьезные лица кадетов.
— Что будем делать, если встретим другие команды? — спросил Ростовский без тени сарказма или иронии.
— Следовать совету Гдовского — избегать конфликтов, — ответил я. — Но если нападут — будем сражаться.
Час прошел быстро. Слишком быстро. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив лишь слабое зарево на западе. Первые звезды робко проступали на темнеющем небе, и лес заливала непроницаемая для обычного зрения тьма.
Я активировал Руны, и четыре золотых символа вспыхнули на запястье. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — начало лестницы Рунной Силы, каждая ступень которой была оплачена кровью.
Мир преобразился. Ночное зрение, дарованное Рунами, постепенно превращало темноту в сумерки, а сумерки — почти в день. Я различал каждый лист, каждую ветку и чувствовал малейшее движение воздуха.
— Вперед, — скомандовал я и первым шагнул в лес.
Деревья сомкнулись за спиной, отрезая от относительной безопасности лагеря. Впереди, под сенью древних сосен и елей, царила первобытная тьма. Идеальное место для засады — как Тварей, так и других кадетов.
Мы двигались цепью, соблюдая дистанцию. Я шел первым, прокладывая путь. За мной — Тверской, прикрывающий спину, и Вележская. Дальше — все остальные, напряженные и готовые к бою.
Первый контакт с Тварями случился через полчаса, когда мы углубились в лес достаточно далеко. Я ощутил их раньше, чем почувствовал характерный запах, и поднял руку, останавливая колонну у края оврага.
— Впереди, — сказал я. — Метров пятьдесят. Несколько особей.
Ростовский подошел ближе, и его Руны блеснули в темноте.
— Чувствую, — сказал он. — Пять… нет, шесть. Небольшие. Первый ранг, не выше…
Я кивнул.
Твари действительно были небольшими, похожими на скорпионов размером с крупную собаку, и покрытыми иссиня-черными хитиновыми пластинами. Вместо загнутых вперед хвостов — сегментированные отростки с острыми жалами на концах.
— Окружаем, — тихо сказал я. — Юрий, веди ребят в атаку. Ирина, присоединяйся — тебе нужны Руны. Мы со святом вас подстрахуем.
Кадеты разделились, обходя овраг и окружая ничего не подозревающих Тварей. Синхронная атака на небольшую стаю — один из базовых приемов, отработанных нами сегодня днем на тренировке. Но одно дело — чучела из веток и травы, другое — настоящие монстры.
Юрий дал сигнал к атаке — резкий взмах рукой, и парни с девчонками бросились вперед. Ростовский переместился в пространстве и обезглавил двоих Тварей одним круговым ударом — Турисаз давала невероятную скорость.
Он поразил их точно в сочленение головы и туловища. Остальные Твари даже не успели среагировать — десятники и Вележская добили их быстрыми, точными ударами.
— Чисто, — констатировал Ростовский, вытирая клинок о траву.
Слишком чисто. Слишком легко. Обычно при опасности Твари издают предупреждающий крик. Эти молчали.
— Они ждали нас? — спросила Вележская, озвучив мои мысли. — Заманивали?
— Ловушка? — предположил Ростовский.
— Куда заманивали? — переспросил Свят. — Я не наблюдаю ловушки или засады…
Я прислушался. Лес вокруг казался слишком тихим. Ни криков птиц, ни обычных ночных звуков. Только ветер в кронах деревьев, да наше учащенное дыхание.
Новую стаю Тварей я ощутил не сразу. Они находились не близко.
— Идем дальше, — решил я. — Продвигаемся осторожно и скученно. Юрий, подтяни основную группу. Держитесь ближе к нам.
Мы продолжили путь в чащу. Каждый шорох заставлял хвататься за оружие, каждая тень казалась притаившимся врагом. Лес вокруг нас словно ожил, дыша опасностью и скрытой угрозой.
Граница была уже близко — я узнал местность. Три исполинские сосны, растущие из одного корня, были хорошо видны даже невооруженным рунной магией глазом. За ними начиналась территория пятой команды.
Там, в лунном свете, я увидел их. Десяток фигур, застывших среди деревьев. Кадеты пятой команды во главе с их двухрунным командиром — Борисом Торопецким, коренастым парнем с жестким лицом и умными глазами.
Мое сердце пропустило удар. Среди бойцов я различил знакомый силуэт — Ладу. Она стояла ближе к центру группы, сжимая в руке меч. Наши взгляды на мгновение встретились, и она улыбнулась.
Борис сделал шаг вперед, выходя на нейтральную полосу между территориями.
— Кажется, у нас гости, — негромко произнес Ростовский. Его рука легла на рукоять меча — жест предупреждения, а не угрозы.
— Привет Псковский, — сказал Борис. — Не ожидал встретить тебя здесь.
— Взаимно, Торопецкий, — ответил я, тоже делая шаг вперед. — Вы преследовали Тварь?
— Четвертого ранга. Ранили, но она ушла в вашу сторону. Наша законная добыча.
В его голосе звучала твердость, но не агрессия. Он заявлял права, но не искал конфликта. И на нашу территорию вторгнуться не рискнул.
— Мы ее не видели, — сказал я. — Только мелочь первого ранга.
— Значит, она ушла дальше в ваш сектор. Позволишь пройти?
Интересный вопрос. Формально я мог отказать — это наша территория. Но тогда пятая команда могла атаковать нас, защищая свои права на добычу или ударить в спину при следующей встрече. С другой стороны, пустить их означало создать прецедент.
Нужно было принимать решение, но судьба, как часто бывает на Играх, все решила за нас. Отвлекшись на разговор, я ощутил присутствие сильной Твари слишком поздно.
Рев, прокатившийся по лесу, заставил застыть обе команды. Это была не раненая Тварь четвертого ранга, а существо гораздо более крупное и опасное.
Из чащи, ломая подлесок, как спички, появилось чудовище. Тварь седьмого или восьмого ранга — исполинское создание длиной несколько метров и высотой в человеческий рост. Ее тело покрывали черные костяные пластины, переливающиеся в лунном свете перламутровым блеском. Шесть массивных конечностей заканчивались серповидными когтями длиной с человеческую руку.
Тварь бежала, раскрыв рудиментарные хитиновые крылья — не для полета, а скорее для балансировки и устрашения. Ее голова была непропорционально маленькой для такого большого тела, с несколькими рядами длинных зубов в широко раскрытой пасти и маленькими фасеточными глазками, горящими алым светом.
— Мать твою… — успел выдохнуть кто-то за спиной.
Тварь атаковала сходу. Одним взмахом передней конечности она смела троих кадетов пятой команды. Я видел, как тела разлетаются в стороны, как темные капли крови зависают в воздухе и расцветают темными пятнами на траве. Один из парней был буквально разрублен пополам — верхняя часть туловища отлетела в одну сторону, нижняя осталась стоять, сделав по инерции шаг, прежде чем рухнуть.
— Назад! — запоздало заорал я. — Рассредоточиться!
Хаос боя поглотил обе команды. Больше не было пятой и седьмой — были люди, сражающиеся с монстром. Тварь двигалась с пугающей для своих размеров скоростью. Каждый удар ее конечностей сеял смерть.
Я активировал Турисаз и переместился, появившись у задней ноги твари. Меч, усиленный четырьмя Рунами, вонзился в сочленение, перерубая разрубая хитин и плоть по ним. Тварь взревела и попыталась достать меня хвостом — костяным отростком толщиной с бревно.
Я ушел в сторону перекатом, и едва не сбил с ног Ростовского. Он атаковал с другой стороны, целясь в основание крыла. Клинок Юрия оставил глубокую рану, из которой хлынула темная кровь. Но Тварь развернулась с невероятной скоростью и боднула его головой.
Юрий успел выставить перед собой клинок, но удара отбросил его на несколько метров назад. Он врезался в дерево и осел на землю, прижимаясь спиной к толстому стволу.
Я увидел, что Лада тоже оказалась перед уродливой мордой. Тварь теснила нас к скальному выступу над оврагом, и пути к отступлению не было.
— Свят! — крикнул я, уворачиваясь от очередной атаки. — Прикрой девчонку! Левый фланг!
Тверской не стал спрашивать, какую именно девчонку. Он ринулся наперерез, и успел оттащить Ладу в сторону за мгновение до того, как когти Твари обрушились на камень.
Борис Торопецкий пытался организовать своих бойцов, но с двумя Рунами на запястье он был слишком медленным и слабым для этой битвы. Как, впрочем, и все остальные кадеты. Но парень бесстрашно бросался в атаку за атакой, воодушевляя своих бойцов. Тварь же косила их серповидными когтями, как спелую пшеницу.
А потом случилось то, что перевернуло ход боя.
Монстр резко ударил длинным хвостом назад. Удар был молниеносным, почти неуловимым глазу. Острие гибкого хитинового копья с пробило грудь Бориса насквозь. Тварь подняла парня и с размаха пригвоздила к массивному стволу.
Кровь хлынула изо рта Бориса, окрашивая подбородок алым. Его руки судорожно вцепились в костяной шип, но сил вытащить его не было. Две Руны на его запястье мерцали ярко, но жизнь парня утекала с каждым ударом сердца.
Я не раздумывал. Решение пришло мгновенно, инстинктивно.
— В атаку! — заорал я и подкрепил приказ волной Рунной Силы. — Всем! Отвлечь Тварь от раненого!
Моя команда отреагировала без промедления. Кадеты бросились вперед слаженно, как единый организм. Клинки вонзались в тело монстра со всех сторон, заставив его забыть о пронзенном хвостом командире.
Но цена была высока. Кадеты гибли один за другим. Анна Смоленская — девушка из второго отряда — попала под удар крыла. Острый край разрезал ее почти пополам. Она упала, пытаясь удержать вываливающиеся внутренности, и через несколько секунд затихла.
Петр Можайский потерял руку, отсеченную одним движением когтя. Он стоял, тупо глядя на фонтанирующую кровью культю, пока Тварь не добила его ударом в голову. Еще трое из пятой команды умерли быстро, разрубленные чудовищными когтями.
Тварь слабела. Множественные раны давали о себе знать. Ее движения замедлились, а удары стали менее точными. Монстр бросился к незнакомому кадету, ударил его головой и покачнулся, на мгновение потеряв равновесие. Его голова опустилась ниже обычного, открывая уязвимое место — основание черепа, где сходились костяные пластины.
— Свят! — заорал я. — Вперед!
Тверской понял меня с полуслова. Он разбежался, используя спину поверженного кадета как трамплин, и прыгнул на Тварь. Его неоновый силуэт мелькнул в воздухе, и золотой клинок вонзился в черный хитин панциря.
Меч вошел точно в цель. Лезвие пронзило щель между пластинами, проникая в мозг. Тварь издала звук, от которого заложило уши — не рев, не крик, а что-то среднее между воем и надрывным механическим скрежетом.
Исполинское тело содрогнулось. Конечности подогнулись, и Тварь начала заваливаться набок. Свят едва успел спрыгнуть, прежде чем ее туша рухнула на землю, а затем схватился за рукоять своего меча.
Еще несколько минут Тварь билась в агонии. Ее лишенный наконечника хвост молотил по земле, крылья судорожно раскрывались и складывались, мелькая над вжавшимся в землю Святом. Постепенно конвульсии стали реже, слабее, и наконец затихли совсем.
Наступила оглушительная тишина. Мы стояли вокруг поверженного монстра, тяжело дыша и не веря в победу. Кровь — своя и чужая — покрывала наши лица и одежду. Некоторые опирались на мечи, едва держась на ногах.
Я перевел взгляд на Свята. Он стоял над тушей Твари, глядя на свое запястье. Жадно, с надеждой, которую невозможно было скрыть. Прошла минута. Две. Три.
Ничего. Руны на его запястье продолжали мерцать прежним светом — Феху и Уруз, но третья не появлялась.
— Удова Тварь! — выругался он и ударил кулаком по окровавленной костяной пластине.
Свят повернулся ко мне. В его глазах читалось отчаяние, смешанное с яростью.
— Я убил ее! Я нанес смертельный удар!
— И что? — жестко ответил я. — Думаешь, Руны раздаются за старание? За воинскую доблесть? Они даются за кровь, и ты ее пролил недостаточно!
Я огляделся. Поляна была залита кровью и усеяна ранеными и погибшими. Тела лежали повсюду — наших кадетов и кадетов из пятой команды. Некоторые еще шевелились, стонали и звали на помощь.
Анна Смоленская была еще жива, несмотря на глубокую косую рану, протянувшуюся от плеча девчонки до бедер. Она лежала в луже собственной крови, хватала воздух побелевшими губами и тихо стонала. Шансов у нее не было.
— Свят, — позвал я. — Иди сюда.
Он подошел, все еще злой из-за неполученной Руны.
— Добей ее! — приказал я, кивая на Анну.
Тверской застыл, не веря своим ушам, и с удивлением уставился на меня.
— Что?
— Что слышал! — отрезал я. — Она не выживет. До лагеря час пути, целительница не успеет. Может, этого хватит для твоей третьей Руны.
Свят смотрел на меня, как на чужого. В его глазах плескался ужас.
— Ты предлагаешь мне убить товарища? Нашу девчонку? Еще недавно ты сам чуть не убил за это Ростовского!
— Я предлагаю тебе прекратить ее мучения и получить Силу, — холодно ответил я. — Она все равно умрет. Вопрос только — с пользой или без.
— Нет, — Свят покачал головой. — Нет, я не буду этого делать. Это неправильно, Олег!
— Неправильно? — я шагнул ближе. — А что правильно, Свят? Позволить ей умирать в агонии? Смотреть, как она захлебывается кровью?
— Это убийство!
— Это милосердие!
— Милосердие? — голос Свята сорвался. — Ты хочешь, чтобы я поступил как Ростовский с Данилой? Ты хочешь, чтобы я стал таким же?
Я почувствовал, как во мне поднимается холодная ярость. Не на Свята, а на его слабость, на его нежелание принять реальность Игр. Но я сдержался. Потому что еще недавно сам был таким же.
— Вележская, — позвал я, не отводя взгляд от лица Тверского.
— Да, командир? — она подошла бесшумно, как тень.
— Видишь Анну?
— Вижу.
— Добей ее!
Вележская не колебалась ни секунды. Она подошла к умирающей девушке и встала на колени рядом с ней. Анна смотрела на нее расширенными от ужаса глазами, пытаясь что-то сказать, но из горла вырывались только предсмертные хрипы.
— Прости, — тихо произнесла Ирина. — Ты отмучалась…
Ее меч вошел точно в сердце. Быстро, чисто и милосердно. Анна дернулась один раз и затихла. Вележская выпрямилась, вытирая кровь с клинка. На ее лице не дрогнул ни один мускул.
Свят смотрел на нее с отвращением.
— Как ты могла? — прокричал он. — Как?
— Вопрос в другом, — пожала плечами Ирина. — Почему не смог ты⁈
Она подняла левую руку. Мы все смотрели, затаив дыхание. Прошло несколько секунд, и я уже думал, что ничего не произойдет.
А потом это случилось. Кожа на запястье Вележской начала светиться изнутри. Золотые линии проступили сквозь плоть, выжигая новый узор, и рядом с Феху появилась Уруз.
Ирина упала на колени и стиснула зубы, но не издала ни звука. Только пот выступил на лбу, да пальцы левой руки сжались в кулак. Когда процесс завершился, она посмотрела на Руны с удовлетворением хищника, поймавшего добычу.
— Спасибо, командир! — сказала она мне и поднялась на ноги.
Свят отвернулся от нее и попятился назад.
— Вы оба психически больные! — воскликнул он.
— Трое, — поправил его приковылявший к нам Ростовский. — А ты будешь четвертым!
Я направился к дубу, на стволе которого все еще висел пронзенный шипом Борис Торопецкий. К моему удивлению, он был жив. Кровь сочилась из раны в груди и пузырилась на губах при каждом его стоне. Но глаза оставались открытыми, а сознание — ясным. Руны давали нам силу даже в шаге от смерти.
— Я долго не протяну, — прохрипел он, морщась от боли.
Я осмотрел рану. Костяной шип пробил грудь насквозь, чуть правее сердца. Задето легкое, возможно, крупные сосуды. До лагеря больше часа быстрым шагом. До встречи с целительницей он точно не доживет.
— Знаю, — сказал я.
Мой разум работал быстро, просчитывая варианты. Передо мной умирающий командир вражеской команды. Двухрунник. Если он умрет просто так, то это станет потерей для будущей объединенной команды. Если же выживет, то я обрету союзника и должника в одном лице.
— Ты убивал ариев после второй Руны? — спросил я тихо. — Или только Тварей?
Борис понял, к чему я клоню. В его глазах мелькнула целая гамма эмоций — удивление, страх, надежда, понимание. Парень закрыл глаза.
— Убивал, — прохрипел он. — На арене… И в лесу…
Отлично. Значит, план сработает. Должен сработать.
— Эй! — крикнул я двоим кадетам пятой команды. — Несите сюда того умирающего! Живо!
Они переглянулись, но с места не двинулась. Я демонстративно поднял меч и сделал шаг вперед. В их глазах мелькнул страх, и парни повиновались.
Они подтащили умирающего бойца — юношу с рассеченным животом. Тварь распорола его одним ударом, и теперь он медленно умирал. Парень был без сознания, дыхание поверхностное, лицо мертвенно-бледное.
— Что ты делаешь? — спросила подошедшая Лада.
— Даю вашему командиру шанс, — ответил я, стараясь не смотреть девчонке в глаза.
Я взял безвольную руку Бориса и вложил в нее рукоять его меча. Потом обхватил его ладонь своей и приставил клинок к груди умирающего парня.
— Нет! — Лада шагнула вперед, но Вележская преградила ей путь.
— Не мешай, — холодно сказала Ирина. — Он знает, что делает.
Я встретился взглядом с Борисом. В его глазах читался вопрос.
— Ты умрешь, — сказал я. — Или станешь трехрунником. Выбор за тобой.
Он понял. Его пальцы судорожно сжались на рукояти. Вместе мы направили острие к сердцу бессознательного парня.
— Прости, Миша, — прошептал Борис.
Клинок вошел в тело легко. Михаил дернулся и затих навсегда. И в ту же секунду левая рука Бориса вспыхнула ослепительным светом.
Я никогда не видел, чтобы Руна проявлялась с такой силой. Золотое сияние было настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Борис закричал — не от боли, а от экстаза, от Силы, вливающейся в его тело.
Турисаз выжигала себе путь рядом с двумя другими Рунами. Кожа деформировалась и восстанавливалась, принимая новый символ. Борис вытащил костяной шип из груди, и охваченная золотым свечением глубокая рана начала зарастать на наших глазах.
Когда сияние погасло, он посмотрел на меня другими глазами. В них больше не было страха смерти — только удивление и любопытство?
— Почему? — удивленно спросил Борис.
— Потому что мне нужны союзники, — честно ответил я. — Сильные союзники. А еще…
Я замолчал и пристально посмотрел на Бориса.
Понимание озарило его лицо.
— Долг Крови, — прошептал он.
— Именно!
Борис поднял левую руку. Три Руны на его запястье пульсировали в такт с ровным сердцебиением.
— Я, Борис Торопецкий, принимаю Долг Крови перед Олегом Псковским. — Его голос окреп, наполнился силой, которую давали древние слова. — Моя сила — его сила. Моя жизнь — его жизнь, до смерти или до полной уплаты долга.
— Долг принят, — ответил я, соблюдая формальность.
Борис улыбнулся и вытер кровь с лица.
— Умно, — весело сказал он. — Очень умно. Сделал из умирающего союзника и вечного должника…
Я отвернулся. Большинство кадетов смотрели на меня. Но для меня был важен лишь один взгляд — Лады. Взгляд, полный презрения и непонимания. И я читал в этом взгляде, что больше не увижу ее ночью на берегу ручья и не прильну губами к ее манящим губам. Девчонка была не готова принять меня таким, каким я медленно, но верно становился — похожим на тех парней, которые хотели ее изнасиловать и убить.
Я отвел взгляд и посмотрел на Ростовского. Он глядел мне в глаза, не мигая, и одобрительно улыбался. Мне почудилось в этой искренней улыбке торжество победы и я улыбнулся в ответ. Улыбнулся, не разжимая скрежещущих от ярости зубов. Улыбнулся, чтобы не бросится на парня и не вбить эту его улыбку в череп до самого затылка.

----------

Глава 16 Разбор полета

Глава 16 Разбор полета
Вечер опустился на Крепость тяжелым покрывалом, окрашенным в багровые тона догорающего дня. Но сегодня это был не просто закат — алеющее небо напоминало зарево погребального костра, который уже скоро запылает в Крепости.
По случаю первой официальной охоты на Тварей все тренировки были отменены. Никто не махал деревянными мечами, не отрабатывал приемы, не бегал по лесным тропам. Те, кто смог уснуть — отсыпался, а те, кто не смог не знали куда деться от назойливых мыслей. Вечером все команды собрали в Крепости для прощания с погибшими.
Я стоял на заполненной кадетами площади и наблюдал, как безруни складывают последние тела павших на погребальный помост. Дрова были уложены в несколько ярусов, пропитаны маслом и благовониями, чтобы перебить запах горящей плоти. Но ничто не могло заглушить этот сладковатый, тошнотворный аромат, который навсегда врезался в память во время первого погребального костра.
В нашей команде погибли четверо. Трое кадетов — от когтей Твари, и один, Анна — от меча Вележской. В остальных командах потери были куда серьезнее — всего этой ночью из леса не вернулись около пятидесяти человек. Кто-то пал от когтей и клыков Тварей, кто-то — от мечей кадетов из других команд. Первая официальная охота превратилась в бойню, которую, несомненно, и планировал воевода.
При этом дополнительную руну обрели всего два человека почти из тысячи, включая Вележскую. Непростительная трата ценного ресурса — именно так бы оценили произошедшее наставники. Десятки молодых жизней, оборванных ради двух новых рун. Даже по меркам Игр это был чудовищно низкий «коэффициент полезного действия».
В моей команде осталось шестьдесят восемь человек. Двоих тяжелораненых спасла от смерти целительница. Она работала всю ночь и утро, вытаскивая раненых с того света. Минувшей ночью эта святая женщина совершила подвиг, и оставалось только догадываться — скольких лет жизни ей это стоило.
Воевода лично поджег костер факелом, и пламя жадно побежало по пропитанным маслом дровам. Я смотрел на пляску оранжевых языков пламени, вдыхал сладковатый аромат горящей плоти и вспоминал первый костер. Вспоминал то, что чувствовал тогда: ужас, отвращение и непреодолимое желание бежать подальше от этого кошмара.
Сейчас я уже не испытывал ужаса. И угрызений совести — тоже. Признавать это было страшно, но я не любил лгать самому себе. Четыре руны изменили меня на фундаментальном уровне. Смерть стала обыденностью, человеческая кровь — острой приправой к серым будням, а чужая боль — абстрактным понятием, не вызывающим эмоционального отклика.
Меня беспокоил Свят. Весь день он провел у кромки леса, сидя на ограде и глядя в его темную глубину. Спина друга была напряжена, плечи опущены, а руки сжимали деревянную перекладину так сильно, будто перед ним простиралась бездонная пропасть. Разговаривать Тверской ни с кем не хотел, а от Вележской демонстративно отворачивался и старался держаться подальше.
Причина его состояния не вызывала сомнений. Ночью Свят отказался от убийства смертельно раненого кадета. Отказался от следующей руны, которую очень хотел заполучить. А еще он потерял веру в близких людей: в меня и Ирину. Это окончательно выбило его из колеи.
Если он не примет реальность Игр, то погибнет. А я не хотел потерять еще и его. Из всех людей в этом проклятом месте Свят был единственным, кого я все еще мог назвать другом. Пусть и с оговорками.
Воевода отвернулся от бушующего пламени и встал лицом к толпе кадетов. Игорь Ладожский медленно оглядел площадь поверх наших голов и застыл, уперев кулаки в бока. Языки пламени создавали вокруг его фигуры ореол, делая воеводу похожим на демона из древних легенд.
Выражение его лица было неразличимо из-за игры света и тени, а мне очень хотелось знать, что чувствует старый арий после кровавой ночи, случившейся по его воле. Удовлетворение от успешного отсева? Разочарование малым количеством полученных кадетами рун? Или, может быть, хоть тень сожаления о десятках молодых жизней, бессмысленно принесенных в жертву?
— Кадеты Российской Империи, — голос воеводы прокатился над площадью, усиленный рунной магией. — Я скорблю вместе с вами! Но скорблю я не по вашим товарищам, потому что их не знал! Я скорблю из-за их бессмысленной гибели!
По рядам пробежал ропот. Бессмысленной? Разве не он сам организовал эту бойню?
— Это был урок, — воевода повысил голос, заглушая гул голосов. — Кровавый урок, который вы запомните навсегда! Я хотел показать вам, что правила придуманы не зря! Хотел продемонстрировать, к чему приводит их нарушение!
Он сделал несколько шагов вдоль неровного строя.
— Многие из вас тайно охотились по ночам, думая, что они самые умнее и могут обмануть систему! Что они готовы к настоящим испытаниям! Вчерашняя ночь показала вашу истинную готовность — десятки трупов, и всего две новые руны!
Воевода остановился и повернулся к костру, указав широким жестом на полыхающее пламя.
— Правила Игр Ариев написаны кровью тысяч ваших предшественников. Каждый запрет, каждое ограничение — это опыт, оплаченный их жизнями. Теперь и вы добавили свою лепту в эту кровавую книгу мудрости.
Он резко развернулся лицом к нам, и шрам на его щеке вспыхнул в отблесках пламени, словно свежая рана.
— Вы еще не готовы к противостоянию с Тварями высокого ранга! Не готовы к схваткам друг с другом! Потому что слишком слабы! Потому что слишком рано почувствовали головокружение от обретенной Силы! Пара рун на запястье — и вы возомнили себя непобедимыми героями!
Воевода прошелся взглядом по первым рядам, где стояли командиры и самые сильные кадеты. Его глаза на мгновение задержались на мне, и я почувствовал давление его ауры — больше десяти рун против моих четырех.
Это было похоже на физический удар. Воздух вокруг меня словно загустел и стал вязким, как патока. Дышать стало труднее, а руны на запястье запульсировали, словно предупреждая об опасности. Воевода держал меня под прицелом своей силы всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы я понял — между нами пропасть, которую не преодолеть. По крайней мере, сейчас.
— Надеюсь, теперь вы это осознали! Осознали, глядя на тела ваших товарищей! — он снова указал на костер за спиной. — Осознали, вдыхая дым их горящей плоти!
Некоторые кадеты опустили головы. Другие смотрели на воеводу с плохо скрываемой ненавистью. Но никто не осмелился возразить.
— Мы возвращаемся к стандартному сценарию Игр! — объявил воевода после длительной паузы. — Никаких ночных охот без специального разрешения! Никаких вылазок за пределы лагеря после вечернего рога! Тем не менее, результаты вчерашней… проверки будут учтены во время следующего подсчета рейтинга команд.
Я почувствовал, как по рядам прокатилась волна облегчения. Многие боялись, что кровавые ночные охоты станут регулярными.
— Мы ужесточаем ответственность за самовольное оставление лагеря, — голос воеводы стал еще жестче. — Любой, кто совершит данный проступок, автоматически попадет в список аренных бойцов вне зависимости от позиции в рейтинге. Надеюсь, к этой мере прибегать не придется…
Угроза была нешуточной. Нарушителей ждала арена и почти гарантированная смерть от руки более сильного противника.
— Но это еще не все, — воевода сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием толпы. — Не забывайте о сражении, которое вам предстоит через неделю! Используйте оставшееся время, потому что уже в воскресенье половина из вас будет гореть в таком же погребальном костре! И помните: Игры только начинаются. То, что вы пережили этой ночью — лишь бледная тень того, что ждет вас на втором этапе…
Я не слушал заключительные слова воеводы, потому что поймал взгляд Лады. Она стояла с кадетами пятой команды достаточно далеко, и я не мог различить выражение ее лица в пляшущем свете костра.
Я надеялся, что она обдумала мои действия прошлой ночью и оценила их правильно. Что поняла — я защищал не только свою команду, но и ее. Что убитые по моему приказу кадеты погибли не зря!
Команды начали расходиться по своим секторам. Многие оглядывались на погребальный костер, где в неистовом огне сгорали останки их товарищей. Языки пламени взмывали на десятки метров вверх, словно пытаясь дотянуться до первых звезд, унося с собой души павших.
Наша команда двигалась молча. Никто не разговаривал, не шутил, не пытался разрядить обстановку. Даже Ростовский, обычно не упускавший случая вставить язвительное замечание, хранил молчание.
Вернувшись в наш сектор, мы собрались в общей палатке, но привычная картина изменилась. Длинные столы стояли пустыми — ни еды, ни безалкогольного пива, которым обычно баловали нас после испытаний. Голые деревянные поверхности в тусклом свете масляных ламп казались похожими на гробы.
Гдовский уже ждал нас, сидя во главе стола с каменным выражением лица. Рядом с ним лежала толстая книга — журнал, в который он заносил результаты и оценки. Страницы были исписаны мелким почерком, а некоторые имена уже были перечеркнуты красными чернилами.
На столе также лежала карта нашего сектора — детальная, с отметками опасных мест и предполагаемых логовищ Тварей. Я заметил новые пометки, сделанные рукой наставника — места вчерашних сражений, маршруты отступления, точки входа на территорию лагеря. Красные кресты отмечали места гибели кадетов.
— Садитесь, — коротко приказал наставник.
Мы расселись на лавки, сохраняя негласную иерархию. Я занял место во главе стола, справа устроился Ростовский, слева — место Свята пустовало. Он вошел последним и сел в самом конце, подальше от всех.
— Начнем с анализа произошедшего, — Гдовский открыл журнал. — Потери: четыре человека. Могло быть хуже, но должно было быть лучше. Намного лучше.
Он поднял взгляд и посмотрел прямо на меня.
— Командир Псковский, объясните ваше решение вступить в бой с Тварью высокого ранга, имея в подчинении преимущественно одно- и двухрунников?
Я выпрямился, встречая его тяжелый взгляд.
— Тварь атаковала внезапно. Отступление привело бы к большим потерям — она была быстрее большинства наших бойцов…
— Неверно! — рявкнул Гдовский. — Ты почувствовал ее приближение заранее, но не отдали приказ об отступлении. Почему?
Я молчал. Как объяснить, что в тот момент меня захлестнула жажда битвы? Что руны пели в моих венах, требуя крови? Что я не мог не оказать помощь команде Лады?
— Потому что ты возомнил себя непобедимым, — продолжил наставник. — Четыре руны вскружили голову, и ты решил сыграть в героя. Результат — четыре мертвеца из нашей команды и сколько из пятой?
— Семеро, — тихо ответил кто-то.
— Семеро! — Гдовский ударил кулаком по столу. — Одиннадцать трупов из-за твоей гордыни! И что ты получил взамен? Пятую руну? Нет! Славу великого воина? Тоже нет! Только четверых мертвецов и ослабление команды!
Наставник встал и нервно прошелся вдоль стола, его тяжелые шаги отдавались в тишине палатки.
— Разберем бой по частям. Первая ошибка — вы позволили Твари выбрать место схватки — открытую поляну, где она могла использовать свою скорость и маневренность. Следовало заманить ее в густой лес, где деревья ограничили бы ее движения.
Он был прав. В пылу битвы я не думал о тактике, полагаясь только на грубую силу.
— Вторая ошибка — неправильное построение. Вы бросились в атаку все одновременно, создав хаос. Следовало разделить силы: одна группа отвлекает, вторая и третья атакует с флангов, четвертая — оттаскивает раненых.
— Третья ошибка, — Гдовский остановился и обвел нас тяжелым взглядом, — вы не использовали рельеф местности. Рядом был овраг. Можно было заманить Тварь на край и столкнуть ее вниз. Хотя бы использовать валуны в качестве укрытия. Но вы выбрали лобовую атаку. Самый примитивный и кровавый вариант!
Гдовский остановился напротив Ростовского.
— Кадет Ростовский, что нужно было сделать, когда Тварь появилась на поляне?
Юрий приподнял голову, и на его губах появилась знакомая циничная улыбка.
— Отступить и вынудить сражаться с ней кадетов пятой команды, а затем атаковать с выгодной позиции или вообще уйти — в зависимости от результатов сражения!
— Предположим, Тварь ослабела, как в нашем случае? — Гдовский вопросительно вскинул брови.
— Добить ослабевшую Тварь, а затем… — Ростовский сделал паузу, его улыбка стала шире, — оставшихся в живых кадетов пятой команды.
По палатке пробежал шепоток. Некоторые кадеты смотрели на Ростовского с отвращением, другие — с пониманием, третьи — не скрывая безусловной поддержки.
— Это правильный сценарий, если бы все происходило на втором этапе Игр, — не моргнув глазом, ответил Гдовский. — Вчера нужно было отступить, чтобы основной удар приняли на себя пятые, а затем, организовавшись и обсудив тактику, добить Тварь максимально быстро и эффективно. А смертельно раненых…
Наставник замолчал и разочарованно посмотрел на меня.
— Смертельно раненых следовало добить руками самых сильных членов команды. Быстро, милосердно, но главное — с пользой. Каждая смерть должна усиливать команду, а не ослаблять ее!
Я почувствовал, как во мне поднимается волна отвращения. Не к словам Гдовского — они были логичны с точки зрения выживания. Отвращение к себе, потому что часть меня соглашалась с его бесчеловечной логикой.
— Но ты, — наставник покачал головой, — ты играл в благородного рыцаря. Спасал чужих и рисковал своими. И что в итоге? Борис Торопецкий получил третью руну и принес Клятву Крови. Думаешь, что получил преимущество?
Я молчал, но Гдовский не ждал ответа.
— Ты создал проблему! — Гдовский подошел к карте и ткнул пальцем в сектор пятой команды, — теперь у них есть трехрунник, знающий твои методы и тактику. Долг Крови запрещает прямое нанесение вреда, но не опосредованное!
Логика наставника была безупречной и бесчеловечной. Каждое решение он оценивал только с точки зрения выгоды и потерь, не оставляя места чувствам или морали.
— Вележская, — Гдовский повернулся к Ирине. — Единственная, кто вчера действовала правильно. Добила умирающую девушку из нашей команды, получила вторую руну. Жестоко? Да! Эффективно? Безусловно!
Ирина сидела с каменным лицом, но я заметил, как дрогнули ее пальцы. Даже для нее, холодной и расчетливой, убийство товарища далось нелегко.
— Теперь о будущем, — Гдовский закрыл журнал. — В воскресенье — очередные поединки в Крепости. И не только традиционные двенадцать арен слабых против сильных. Сражаться будут все!
Он обвел взглядом притихших кадетов.
— У вас четыре дня на подготовку. Четыре дня, чтобы превратить оставшихся слабаков в бойцов, способных если не победить, то хотя бы достойно умереть. Псковский, это твоя ответственность как командира!
— Понял, наставник!
— Очень на это надеюсь! — ответил Гдовский и направился к выходу.
Он вышел, оставив нас переваривать услышанное. Какое-то время в палатке стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием фитилей в лампах.
— Ну что, командир? — первым нарушил молчание Ростовский. — Будем следовать советам наставника? В будущих сражениях с Тварями позволим самым сильным из нас убивать своих раненых?
В его голосе звучала провокация, но я видел в глазах неподдельный интерес. Он хотел знать, готов ли я переступить эту черту.
— Каждый случай будем рассматривать отдельно, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Но приоритет — сохранение максимального количества боеспособных членов команды.
— А небоеспособных? — не отставал Ростовский.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Нельзя убивать своих ради рун! — подал голос Свят.
Я перевел взгляд на него. Парень выглядел измученным — темные круги под глазами, дрожащие руки. Вчерашняя ночь оставила след на всех, но на нем — особенно.
— Заставлять никого не буду, — ответил я. — Но и защищать от последствий собственного выбора — тоже. Слабые умрут. Сильные получат их силу. Таков закон Игр Ариев.
— Но ведь можно попытаться спасти… — начал Тверской, но Ростовский перебил его:
— Можно. И пока ты будешь тащишь умирающего к целительнице, Тварь или враждебный кадет перережет глотку тебе. Героизм на Играх — это самоубийство, красавец. Запомни это!
— Расходимся, — приказал я, поднимаясь. — Завтра начинаем усиленные тренировки.
Кадеты начали покидать палатку. Свят поднялся первым и быстро направился к выходу. Нужно было поговорить с ним, пока он окончательно не замкнулся в себе.
Я нашел Свята там же, где он провел весь день — на ограде у кромки леса. Луна поднялась над верхушками деревьев, заливая все вокруг призрачным серебристым светом. В этом свете лицо Свята казалось восковым, лишенным жизни.
— Не хочу говорить, — сказал он, не поворачивая головы.
Я сел рядом, чувствуя холод деревянной перекладины.
— И не надо. Просто послушай.
Свят промолчал, что я воспринял как согласие.
— Ты не смог добить умирающего. Отказался от Руны, когда она была в шаге от тебя. И теперь терзаешься — правильно ли поступил.
Плечи Свята напряглись, но он по-прежнему молчал.
— А еще ты не можешь принять то, что сделала Вележская. Твоя девушка. Она не колебалась, не сомневалась. Просто подошла и добила Анну. Получила руну. И теперь ты смотришь на нее другими глазами.
— Она изменилась, — хрипло произнес Свят. — Или я просто не знал ее по-настоящему. Как она могла так спокойно… Прирезала ее как овцу на бойне…
— Анна была обречена, — сказал я. — Вележская прекратила ее мучения и усилила команду. С точки зрения логики Игр — идеальное решение.
— К черту логику Игр! — Свят резко повернулся, и я увидел его покрасневшие глаза. — Мы люди, а не звери! Должна быть грань, которую нельзя переступать!
— Должна быть, — согласился я. — Но на Играх эта грань стирается с каждым днем. С каждой Руной. С каждым убийством.
— Ты тоже так думаешь? — в голосе Свята звучало отчаяние. — Что нужно добивать своих ради силы?
Я помолчал, подбирая слова.
— Я думаю, что каждый делает свой выбор. Ты выбрал остаться человеком. Вележская выбрала выживание. Оба выбора имеют свою цену.
— И какая цена у моего выбора?
— Возможно, жизнь. Без третьей руны твои шансы на выживание снижаются с каждым днем. Но ты сохранишь то, что для тебя важнее жизни — человечность.
— А Ирина? Что она потеряла?
— Часть себя. Ту часть, которая могла бы колебаться, сомневаться, жалеть. Она стала сильнее как воин, но слабее как человек.
Мы помолчали, глядя на темную стену леса. Где-то вдали ухнула сова, и ее крик эхом прокатился по верхушкам деревьев.
Неожиданно Свят обнял меня за шею и развернул лицом к себе.
— А ты? — он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы. — Что потерял ты?
— Себя, — честно ответил я. — Я меняюсь, Свят! И с каждым днем — все больше и больше. Четыре руны! Четыре шага от человечности! Но я хотя бы осознаю это. А Ростовский… Он упивается своим падением.
— Я не хочу становиться таким, — прошептал Свят. — Ни как он, ни как ты. Ни даже как Ирина.
— Тогда найди свой путь. Способ остаться собой и выжить. Если такой существует. Но помни — осуждать других за их выбор легко. Труднее понять и принять.
Я спрыгнул с ограды, осознав, что больше ничем не могу ему помочь. Каждый должен пройти свой путь, сделать свой выбор.
— Ты нужен мне, Свят! — сказал я, положив руку ему на плечо. — Нужен как никто другой! Просто выживи в этом удовом аду, ладно?
Свят кивнул, но остался сидеть на прежнем месте.
Я ушел прочь, оставив его наедине с его демонами. У меня же были свои — четыре золотые Руны на запястье, жаждущие новой крови. И пятый — обет мести, ради исполнения которого я был готов пролить моря этой крови.

----------

Глава 17 Провокативная психотерапия

Глава 17 Провокативная психотерапия
Кошмар накатил словно цунами, поглощая остатки утреннего эротического сна. Я стоял на вершине горы трупов — изуродованных и окровавленных тел, сложенных в чудовищную пирамиду. Десять рун на моем левом запястье пылали нестерпимым золотым светом, озаряя мертвые лица под моими ногами.
Свят лежал прямо передо мной — глаза закрыты, на губах застыла кривая усмешка. Рядом с ним — Лада, ее прекрасное лицо было искажено предсмертной мукой. Даже Ростовский нашел свое место в этой пирамиде смерти — его циничную ухмылку я узнал бы среди тысячи других.
Я поднял руки к небу. С них капала густая и вязкая кровь Тварей. Капли падали на мертвые тела, прожигая одежду и кожу, словно угли в погребальном костре. На задворках сознания прозвучал рев — не человеческий и не звериный, а нечто среднее. Это был мой собственный голос, искаженный до неузнаваемости.
Проснулся я резко, словно вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. Холодный пот покрывал все тело, а руки дрожали мелкой, противной дрожью — это были последствия слишком реалистичного кошмара.
Предрассветная тьма еще окутывала палатку. Через щели в пологе пробивались первые, робкие проблески зари. Скоро прозвучит утренний рог, но пока лагерь спал, погруженный в обманчивое спокойствие.
Я сел, обхватив голову руками. Кошмар был не просто сном — это было предупреждение. Или предвидение. С каждой новой Руной граница между сном и явью становилась все тоньше, а видения — все реалистичнее. Иногда мне казалось, что я теряю связь с реальностью, что грань между Олегом-человеком и Олегом-чудовищем стирается окончательно.
Взгляд упал на левое запястье. Четыре руны мерцали в полумраке, пульсируя в такт сердцебиению. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — четыре шага от человечности. Четыре ступени на лестнице, ведущей в бездну. Каждая из них была оплачена кровью, каждая меняла меня на фундаментальном уровне.
С каждой новой руной что-то умирало во мне. Сначала — страх перед убийством. Потом — сомнения в необходимости насилия. Затем — жалость к противникам. И наконец — способность видеть в других людях нечто большее, чем средство получения Рунной Силы.
Спальный мешок Свята был пуст. Мысль о друге заставила подняться и выйти из палатки. Прохладный утренний воздух обжег легкие, прогоняя остатки сна. Я знал, где его искать — все последние дни он проводил в одном и том же месте, словно наказывая себя одиночеством.
Тверской сидел на поваленном стволе у границы леса, обхватив колени руками. В предрассветных сумерках его фигура казалась сгустком тьмы, неотличимым от окружающих теней. Только шумное, неровное дыхание выдавало в нем живого человека.
— Опять не спится? — спросил я, подходя ближе.
Свят вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись, словно он приготовился к удару.
— Отстань, — глухо ответил он.
Я сел рядом, не обращая внимания на его недовольство. Ствол был влажным от росы, холод проникал сквозь одежду, но это помогало окончательно проснуться. Некоторое время мы молчали, глядя на темную стену леса.
Лес выглядел мирным, почти безобидным в предрассветных сумерках. Трудно было поверить, что в темной чаще бродят Твари, встреча с которыми может оказаться последней.
— Ты теряешь форму, — тихо произнес я. — Вчера на тренировке двигался как старик. Реакция никудышная, удары слабые. В таком состоянии на арене ты продержишься минуту, не больше.
— Какая разница? — Свят пожал плечами. — Все равно сдохну. Если не в это воскресенье, так в следующее. Или через месяц во время очередного отбора.
Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о ком-то другом. Это пугало больше, чем открытое отчаяние. Человек, смирившийся со смертью, уже наполовину мертв.
— Разница есть — я не хочу терять друга!
Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете его осунувшееся лицо, темные круги под глазами и трехдневная щетина смотрелись отталкивающе. Свят выглядел на десять лет старше своего возраста. Глаза, когда-то полные жизни и юмора, теперь были тусклыми, словно зеленые радужки подернулись пеленой.
— Друга? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Ты уже не тот Олег, которого я считал другом. Ты стал похож на них. На Ростовского. На всех этих упырей, для которых чужая жизнь — просто ресурс!
Его слова били больнее любого меча. Потому что в них была заключена правда. Я действительно изменился, и мы оба это знали.
— Я делаю то, что должен, чтобы мы выжили!
— Мы? — Свят усмехнулся. — Или ты? Скольких еще ты готов принести в жертву ради своей мести?
Я молчал. Ответ был очевиден — всех. Я был готов пожертвовать кем угодно ради возможности добраться до Апостольного князя Псковского. Мысль об этом больше не пугала меня, как раньше.
— Знаешь, что самое ужасное? — продолжил Свят, снова отворачиваясь. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты стал таким. Твоя семья… То, что с ними сделали… Любой бы озверел…
Воспоминания нахлынули против воли. Изуродованные тела отца и братьев. Младшая сестра, которую… Я тряхнул головой, отгоняя образы. Нельзя позволять прошлому захватывать разум. Не сейчас.
— Но понимание не означает принятие, — закончил Свят. — Я не могу стать таким, как ты. Не хочу.
Я молчал, потому что чувствовал — Святу нужно выговориться.
— Вележская тоже изменилась, — продолжил он тише. — Или я просто не знал ее настоящую. Как она могла просто подойти и зарезать Анну? На ее лице ни один мускул не дрогнул!
В его голосе звучала боль. Свят любил Ирину — может, не так страстно, как я — Ладу, но глубоко и искренне. Хладнокровное убийство, совершенное Вележской, стало для него ударом, от которого он все еще не оправился.
— Анна была обречена. Ирина лишь прекратила ее мучения.
— Не ври себе! — Свят резко встал. — Она сделала это ради руны! Ради силы! А ты отдал ей приказ, чтобы проучить меня! И сам бы сделал то же самое!
— Да, — признал я. — Сделал бы. Но не ради руны. А чтобы стать сильнее. Чтобы получить больше шансов выжить и защитить других, оставшихся в живых!
— Красивые слова, — Свят покачал головой. — Они прикрывают обычное убийство!
Он был прав. И неправ одновременно. На Играх граница между милосердием и жестокостью стиралась. Быстрая смерть вместо долгой агонии — это милосердие или расчет? Убийство ради получения силы — преступление или необходимость?
Прозвучал утренний рог, возвещая начало нового дня. Его протяжный звук прокатился над лагерем, заставив птиц взлететь с ближайших деревьев. Скоро кадеты начнут выползать из палаток, умываться и строиться на утреннюю поверку.
— Мне нужна твоя помощь, — сказал я, поднимаясь.
— В чем? — настороженно спросил Свят.
— В выживании. Твоя и всей команды. Но для этого ты должен вернуть боевую форму. Вновь стать тем воином, каким ты был еще недавно.
— Я не могу… — Свят помотал головой. — Не хочу становиться таким, как вы…
— Тогда ты умрешь. И Ирина тоже. Думаешь, она справится без тебя? Думаешь, ей будет легко, когда тебя не станет?
Я нанес удар ниже пояса, но удар эффективный. Я был уверен, что Ирина справится, был уверен, что она не любит Свята, чувствовал это, но лгал ради спасения.
Тверской дернулся, словно от пощечины, и его руки сжались в кулаки.
— Не смей…
— Смею. Потому что это правда. Ты можешь сколько угодно упиваться своими моральными принципами, но они не защитят тебя на арене. Не спасут Ирину, когда на нее нападут. Не помогут выжить никому из нас.
Я встал лицом к Святу и положил ладони ему на плечи.
— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я наслаждаюсь тем, кем стал? Каждую ночь я вижу их лица — всех, кого убил. Слышу их голоса. Но я продолжаю идти вперед, потому что должен. Потому что если остановлюсь, если позволю себе слабость — умрут те, кто мне дорог.
Свят молчал, но я видел, что мои слова достигли цели. В темно-зеленых глазах напротив мелькнуло сомнение.
— У нас осталось три дня, — продолжил я. — Три дня, чтобы подготовиться. Ты можешь провести их, жалея себя. Или можешь использовать, чтобы стать сильнее. Выбор за тобой.
Я развернулся и пошел к лагерю. Семя сомнения было посеяно. Теперь нужно было дать ему прорасти. План, который я придумал вчерашним вечером, был жестоким, но необходимым. Свят должен был сломаться, чтобы собраться заново. Иначе он точно погибнет.
День начался как обычно — построение, перекличка, завтрак. Но в воздухе витало напряжение. Три дня до очередных боев на арене и, главное — отбора, в котором будут участвовать все кадеты. Три дня, чтобы подготовиться к победе. Или проигрышу.
Гдовский провел перекличку быстро, почти небрежно. Его мысли явно были заняты чем-то другим. После того, как кадеты разошлись на завтрак, он подозвал меня.
— Псковский, задержись.
Я подошел к наставнику.
— Что с Тверским? — спросил он без предисловий.
— Сломлен морально. Не может принять ужесточившиеся правила игры.
— И что ты планируешь с этим делать?
Я удивленно посмотрел на него. Обычно Гдовский не интересовался внутренними проблемами команды и, тем более — судьбой конкретных кадетов. До этого момента я считал себя единственным исключением.
— У меня есть план.
— Надеюсь, эффективный. Потеря еще одного двухрунника сильно ударит по нашим позициям.
— Он не просто двухрунник. Он мой друг.
Гдовский усмехнулся.
— Дружба на Играх — опасная роскошь. Но если она мотивирует тебя сохранить ценного бойца — дружи. И действуй!
Он развернулся и ушел, оставив меня в раздумьях. Гдовский тоже видел в Святе только ресурс. Впрочем, чего еще ожидать от десятирунника, прошедшего Игры двадцать лет назад, и ставшего наставником на этих самых Играх?
Я нашел Ростовского у тренировочных чучел. Он методично отрабатывал удары, его движения были выверены до автоматизма. Пот блестел на лице Юрия, но дыхание оставалось ровным — третья руна давала невероятную выносливость.
Вокруг него собралась небольшая группа кадетов — в основном девушки, восхищенно наблюдавшие за тренировкой. Ростовский явно наслаждался вниманием, двигаясь более эффектно и грациозно, чем необходимо.
— Нужно поговорить, — сказал я.
Ростовский опустил меч и повернулся ко мне. На его лице появилась знакомая ухмылка. Он вытер пот со лба и небрежно махнул рукой девушкам.
— Дамы, продолжим позже. Командир требует аудиенции.
Девушки нехотя разошлись, бросая на меня недовольные взгляды. Ростовский проводил их оценивающим взглядом.
— О чем же? О погоде? Или о том, что половина нашей команды сдохнет через три дня?
Его тон был легким, почти шутливым, но глаза оставались серьезными. Ростовский прекрасно понимал ситуацию.
— О Святе.
Ухмылка стала шире.
— А, наш славный моралист. Что с ним?
— Он сломлен. Если ничего не изменится, погибнет на арене.
— И? — Ростовский пожал плечами. — Естественный отбор. Слабые умирают, сильные выживают.
Типичный ответ в стиле Юрия. Но я знал, что за показным цинизмом скрывается острый и расчетливый ум.
— Он не слабый. Просто запутался. Ему нужен толчок.
— Толчок? — Ростовский прищурился. — Что ты задумал?
Я огляделся, убедившись, что нас никто не подслушивает, и изложил свой план. По мере того, как я говорил, откровенный скепсис на лице Ростовского уступал место выражению заинтересованности.
— Жестоко, — констатировал он, когда я закончил. — Даже для меня. Уверен, что это сработает?
— Нет. Но других вариантов не вижу.
— А если он не сломается, а просто замкнется еще больше?
— Тогда он точно умрет. Но попытаться стоит.
— Когда проведешь операцию? — спросил Ростовский.
— На утренней тренировке. При всех. Публичное унижение подействует сильнее. Не вмешивайся, что бы ни происходило.
— Даже если он попытается тебя убить?
— Особенно если попытается убить! И другим не позволяй!
— Будет сделано в лучшем виде, даже не сомневайся!
Ожидание тянулось мучительно медленно. Я наблюдал за Святом издалека. Он сидел в стороне от других, механически жуя пресную кашу. Вележская несколько раз пыталась с ним заговорить, но он отвечал односложно, явно желая, чтобы его оставили в покое.
Утренняя тренировка началась на поляне — как обычно. Шестьдесят восемь человек — все, что осталось от восьмидесяти. Двенадцать смертей за три с половиной недели. По меркам Игр — неплохой результат. По человеческим меркам — катастрофа.
Кадеты разбились на группы, отрабатывая приемы и комбинации. Приглушенный звон деревянных мечей смешивался с выкриками и тяжелым дыханием. Обычная картина, которую я видел каждое утро.
Но сегодня все было иначе. Сегодня я собирался разрушить последние стены, защищающие душу моего друга. Ради его же блага. По крайней мере, так я говорил себе.
Я стоял в центре, наблюдая за тренировкой. Свят занял место у кромки леса, вяло отбивая атаки своего партнера — тщедушного кадета из числа явных аутсайдеров. Даже отсюда было заметно, насколько он потерял форму — движения замедленные, реакция запоздалая, удары слабые.
— Стоп! — скомандовал я громко.
Учебные бои прекратились. Все повернулись ко мне, ожидая указаний. Некоторые опустили мечи с явным облегчением — утренняя тренировка была изматывающей.
— Тверской, выйди в центр!
Свят медленно двинулся ко мне, едва волоча ноги. В его глазах читалось безразличие ко всему происходящему. Плечи опущены, спина сутулая — полная противоположность тому парню, каким он был еще неделю назад.
— Остальные — в круг. Сейчас я покажу вам, как не надо драться.
По рядам пробежал шепоток. Кадеты образовали широкий круг, с любопытством глядя на нас. Некоторые перешептывались, строя догадки о происходящем.
— Что ты делаешь? — тихо спросил Свят.
Вместо ответа я поднял тренировочный меч и направил его на Тверского.
— Защищайся.
— Я не буду с тобой драться.
— Будешь, — я сделал выпад, который Свят лениво отбил. — Потому что иначе я тебя покалечу!
Следующий удар был жестче, хотя я дозировал силу. Свят отступил, с трудом удержав равновесие. Его движения были неуклюжими, словно он разучился сражаться.
— Прекрати!
— Жалкое зрелище, — громко сказал я и усмехнулся. — Святослав Тверской. Когда-то один из лучших бойцов команды. А теперь? Посмотрите на него! Слабак, который едва держит меч!
Я атаковал снова, гоня Свята к краю круга. Его защита была слабой, а движения — хаотическими. Каждый мой удар заставлял его отступать, каждый финт выводил из равновесия.
— Ты подводишь всю команду! — продолжал я, не прекращая атаковать. — Из-за таких, как ты, мы болтаемся в середине списка! Из-за таких трусов гибнут настоящие воины!
— Заткнись! — прохрипел Свят, и вяло контратаковал.
Я легко отбил его удар и ударил рукоятью меча в солнечное сплетение. Свят согнулся, хватая ртом воздух. Удар был рассчитан точно — достаточно сильный, чтобы причинить боль, но при этом не нанести серьезных повреждений.
— Даже Вележская оказалась сильнее тебя. Она не побоялась сделать то, что было необходимо. А ты? Ты струсил! Предпочел остаться чистеньким!
— Она убила нашу девчонку… — голос Свята дрожал от боли и унижения.
— Она сделала то, что должен был сделать ты! Но ты оказался слишком слаб для этого!
Я сбил Свята с ног подсечкой. Прием был базовым, любой боец избежал бы падения. Но Свят упал на спину, выронив меч. Удар о землю выбил воздух из его легких.
— Встань!
Тверской попытался подняться, но я пнул его в бок — не сильно, но достаточно, чтобы он снова упал. Унижение должно было быть полным, публичным и невыносимым.
— Я сказал — встань! Или ты даже на это не способен? Если я помочусь тебе на лицо — ты и это снесешь?
Я начал расстегивать штаны. По кругу пробежал ропот. Некоторые девушки отвернулись, а парни переглядывались, не зная, как реагировать. Вмешаться означало пойти против командира. Но смотреть, как унижают товарища, было тяжело. Ростовский едва заметно кивнул десятникам — они поняли сигнал и остановили собравшихся вмешаться кадетов.
Свят поднялся на четвереньки, тяжело дыша. Кровь из разбитой губы капала на траву. Его волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз.
— Ты жалок! — я покачал головой. — Сейчас с тобой справится любая однорунная девчонка! Ты сам как девчонка! Как безрунь!
Я увидел, как напряглись плечи Свята. Как сжались его кулаки. Унижение начинало трансформироваться в ярость.
— Хватит… — хрипло прошептал Свят.
— Что? Не слышу! Может, повторишь громче? Или кишка тонка?
Свят поднял голову, и я увидел его глаза. В них больше не было безразличия. Там полыхала ярость — чистая, первобытная и испепеляющая.
— Я сказал — хватит!
Он вскочил на ноги и бросился на меня с голыми руками. Движение было стремительным, яростным, но предсказуемым. Я отшвырнул его назад ударом в грудь.
— Вот и покажи, на что способен! Покажи, что ты не полный ноль!
Свят схватил выроненный меч и атаковал. На этот раз в его движениях была сила. Злость придавала ему скорости, ярость обостряла рефлексы.
— Слабак! — крикнул я, блокируя удары. — Ты дерешься как баба! Вележской нужен другой парень — настоящий мужчина, а не размазня с вялым членом между ног!
— Заткнись! — взревел Свят и ринулся в атаку.
Тверской атаковал с яростью берсерка. Его глаза налились кровью, а движения стали размытыми от скорости. Я едва успевал блокировать удары, специально оставляя бреши в защите. Каждый его успешный выпад подпитывал ярость, каждый мой блок заставлял атаковать еще быстрее.
— Ты сдохнешь на на арене! Умрешь как трус, и Вележская найдет другого! Сильнее и решительнее!
Это стало последней каплей. Свят издал нечеловеческий рык и обрушил меч на мою голову. Я поднял свой, но сила удара была такой, что деревянный клинок треснул. Второй удар пришелся в плечо. Боль прострелила руку, заставив выронить поврежденный меч. Третий — по ребрам.
Свят не останавливался. Его атаки стали беспорядочными, но от этого не менее опасными. Он бил куда попало — в голову, в корпус, в ноги. Каждый удар был наполнен болью, отчаянием и яростью. Я отступал под градом ударов, иногда блокируя самые опасные. Кровь заливала левый глаз из рассеченной брови, бок пульсировал от острой боли, но я улыбался — план работал.
Свят атаковал как одержимый. Его меч стал размытым пятном, удары сыпались один за другим. Я получил еще несколько чувствительных попаданий — в плечо, в колено и в грудь. Каждый удар отзывался взрывом боли, но я терпел. Пусть выпустит весь яд, всю горечь, все сомнения. Пусть почувствует, каково это — драться без оглядки на мораль и дружбу.
Вокруг стояла мертвая тишина. Кадеты смотрели на поединок широко раскрытыми глазами. Никто не ожидал увидеть, как Свят атакует командира. Как двухрунник загоняет четырехрунника. Если бы не четвертая руна, Тверской забил бы меня до смерти.
Финальный удар пришелся в висок. Мир взорвался фейерверком боли, и я рухнул на колени. Тверской занес меч для добивающего удара — и замер. Тишина была оглушающей. Я слышал только тяжелое дыхание Свята и громкий стук моего сердца. Капли крови падали на траву, окрашивая ее в темно-красный цвет. Какое-то время он смотрел на меня горящими от бешенства глазами, а затем медленно опустил меч. Ярость схлынула, оставив только потрясение от содеянного.
— Олег… — сказал он и отступил на пару шагов.
Я поднял голову, встал с колен и оглядел застывшую в шоке команду.
— Запомните то, что вы сейчас видели! — сказал я, утирая кровь с лица. — Тверской только что показал, как нужно сражаться на арене! Он мог убить меня — четырехрунника! И убил бы, будь это настоящий бой! Потому что дрался без оглядки на дружбу, без жалости к противнику, без сомнений в правильности своих действий!
Кадеты молчали, переваривая увиденное.
— Именно так вы все должны драться через три дня! Безжалостно! Бескомпромиссно! Отбросив все моральные тормоза!
Я сделал паузу, обводя их взглядом. Лица парней и девчонок были серьезными. Урок не прошел даром.
— Кто бы ни попался вам в соперники — друг из команды соперников, красивая девушка, раненый парень — вы должны убивать! Без колебаний! Без сожалений! Иначе убьют вас!
— Но это же… — начал кто-то из девушек.
— Это Игры Ариев! — перебил я. — Здесь нет места жалости! Нет места сомнениям! Есть только жизнь и смерть! Победа и поражение!
Я указал на Свята, который стоял передо мной, опустив голову.
— Святослав Тверской сегодня доказал, что достоин выжить. Он нашел в себе силы отбросить все лишнее и снова стать настоящим воином. А вы? Сможете ли вы сделать то же самое? Или умрете, цепляясь за свои принципы?
Я повернулся к Ростовскому.
— Продолжайте тренировку без меня, — я взглянул на Свята. — Мы с Тверским возвращаемся в лагерь — я сейчас не в том состоянии, чтобы бродить по лесу в одиночку.
Я лукавил, но Свят с готовностью кивнул, подошел ко мне и положил руку на плечо.
В лесу, когда поляна осталась далеко позади, Свят расклеился. Он остановился и порывисто развернул меня к себе лицом.
— Я с катушек слетел… Прости… Прости меня…
Его голос срывался. По щекам текли слезы — не от боли, а от осознания того, что он чуть не убил друга. Что он способен убить друга.
Я посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся. Улыбка вышла кривой — разбитая губа слушалась плохо.
— Вот теперь ты готов к арене!
Понимание озарило лицо Свята. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых чувство вины смешивалось с осознанием. Тверской понял. Понял, что все было спланировано. Что я специально довел его до этого состояния.
— Ты… Ты специально… — его серые глаза снова потемнели от ярости, а рука потянулась к висящему на поясе мечу.
— Конечно, — я сплюнул кровь и крепко сжал его ладонь на рукояти. — Думаешь, я бы позволил тебе избить себя просто так?
Свят отбросил мою руку и схватил меня за плечи — его пальцы впились в кожу с отчаянной силой.
— Зачем? — закричал он, срывая голос. — Зачем ты разыграл этот спектакль?
— Чтобы показать тебе правду. Ты способен убить. Способен отбросить все — дружбу, мораль, сомнения — ради победы. И ты только что это доказал!

----------

Глава 18 Чувственный порыв

Глава 18 Чувственный порыв
Полночь опустилась на Крепость, укрыв ее плотным покрывалом тьмы. Я лежал в спальном мешке, глядя в темноту и прислушиваясь к размеренному дыханию товарищей. Сон не шел — слишком много мыслей роилось в голове, не давая покоя измученному телу.
Напротив, в спальном мешке мерно посапывал Свят. Даже в темноте я различал очертания его лица — спокойного и умиротворенного. Впервые за много дней на нем не было печати обреченности. Устроенная мной провокация дала результат — из взгляда друга ушла опустошенность и вернулась искра жизни.
Но Свят не стал прежним. Что-то сломалось в нем окончательно, что-то изменилось на фундаментальном уровне. Он больше не смотрел на мир глазами восторженного идеалиста. Теперь в его взгляде читалась настороженность хищника, готового к атаке. Иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный сквозь меня, и видел в нем отражение собственной трансформации.
После вчерашней тренировки он меня избегал. Мы обменялись всего парой фраз — сугубо по делу, о предстоящих боях и тактике. В его глазах больше не было прежнего тепла, только холодное равнодушие и отстраненность.
Вележской он тоже сторонился. Их отношения, и раньше непростые, теперь превратились в молчаливое противостояние. Они старательно избегали друг друга и не разговаривали, а если их взгляды пересекались, то сразу отворачивались. Убийство Анны встало между ними непреодолимой стеной.
Я попытался вытащить парня из эмоциональной ямы, а получилось у меня или нет — покажет только арена. Уже через день она даст знать, вернул Свят веру в себя или спрятал собственную слабость глубоко в душе.
Все кадеты последние дни были угрюмы и погружены в собственные мысли. Возможная близкая смерть накладывала свой отпечаток на наше поведение. Веселые парни стали молчаливыми, болтушки замкнулись в себе, а задиры избегали конфликтов. Гнетущая атмосфера сказалась даже на Ростовском и Вележской.
Юрий стал еще циничнее, его шутки — еще злее. На тренировках он не щадил никого, гоняя кадетов до полного изнеможения. «Лучше пот на тренировке, чем кровь на арене,» — говорил он, и в этом была жестокая правда. Но иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный в никуда. Даже трехрунник не был застрахован от смерти во время поединка.
С Ириной происходило что-то странное. После получения второй руны она изменилась. Движения стали более быстрыми и хищными. Взгляд — жестче, расчетливее. Она больше не пыталась сблизиться со Святом, хотя раньше искала любой повод для разговора. Вместо этого я несколько раз замечал, как она наблюдает за Ростовским. Не просто смотрит, а разглядывает с вожделением. Ее взгляд скользил по его атлетической фигуре с интересом самки, разглядывающей привлекательного самца.
Или мне только казалось? В напряженной атмосфере ожидания смерти легко было увидеть то, чего нет. А может, Вележская просто искала мужчину-защитника? Свят больше не годился на эту роль — он был сломлен и ненадежен. А трехрунник Ростовский, сильный и циничный, являл собой идеального покровителя для расчетливой и умной девушки.
Вчера на ужине она села рядом с ним, и они о чем-то оживленно переговаривались. Свят сидел по правую руку от меня, уставившись в тарелку, и делал вид, что ничего не замечает. Но я видел, как побелели его пальцы, сжимающие ложку.
Я тряхнул головой, отгоняя пустые мысли. Не мое дело, кто на кого смотрит, и кто с кем разговаривает. У меня хватало собственных проблем. Собственных демонов.
Все мои мысли были о Ладе. Проклятие, даже сейчас, лежа в темноте, я ощущал ее призрачные прикосновения. Вспоминал вкус ее губ, запах волос, тепло упругого тела. Эти воспоминания были одновременно сладкой пыткой и единственным светом в окружающей тьме.
Не только и не столько потому, что у меня вставал на один лишь ее образ — хотя и это тоже. Четыре руны обострили все чувства, включая либидо. Тело, усиленное магией, требовало разрядки с настойчивостью голодного зверя. Каждую ночь мне снились эротические сны, от которых я просыпался взмокший и возбужденный.
Дело было не только в физическом влечении. Я просто хотел быть с ней рядом. Слышать ее голос — мелодичный, с легкой хрипотцой. Видеть улыбку — открытую и искреннюю. Чувствовать тепло ее тела, когда она прижималась ко мне в редкие минуты близости.
Это желание было таким острым, что причиняло почти физическую боль. Быть может, это и есть любовь? Не просто страсть, которую я испытывал ко многим красивым девушкам в Изборском княжестве. Не просто физиологическое влечение к женщине, которое можно утолить с любой симпатичной особой. А нечто большее — желание защищать, оберегать, делить радости и горести. Готовность пожертвовать всем ради ее безопасности.
Я влюбился. Влюбился на Играх Ариев. И это чувство накрыло меня с головой, несмотря на все доводы разума. Оно питалось воспоминаниями о редких встречах, о поцелуях у ручья, о жарком теле, прижимающимся к моему в минуты страсти.
Лада не приходила на наши встречи уже больше недели. После совместной охоты, где я спас Бориса Торопецкого ценой жизни его товарища, она смотрела на меня с таким презрением, что сердце сжималось от безнадежной тоски. В ее глазах я ясно прочитал приговор. «Ты чудовище!» — говорил ее взгляд.
И она была права. Я хладнокровно манипулировал умирающим человеком, превратил его смерть в инструмент для создания союзника. Поступил точно так же, как Ростовский с Данилой. Даже циничнее и изощреннее.
Лада видела, во что я превращаюсь. Видела не парня, который спас ее от насильников, а хладнокровного расчетливого убийцу. Существо, для которого человеческая жизнь — разменная монета в большой игре.
В чем смысл мстить Апостольному князю, если на пути к этой мести я потеряю все человеческое? Какой толк от расплаты за семью, если сам стану таким же чудовищем? Лада была якорем, удерживающим меня на краю пропасти, без нее падение было неизбежным.
Решение пришло внезапно. Я должен ее увидеть! Должен объясниться, попытаться вернуть хотя бы тень прежних отношений. Потому что без Волховской все теряло смысл. Даже месть начинала казаться пустой и бессмысленной. Я больше не мог лежать, размышляя о том, что потеряно — нужно было действовать.
Я вылез из спального мешка, и холодный воздух обжег разгоряченную кожу. Быстро натянул рубаху, штаны и сандалии. Застегнул ремень с мечом — выходить за пределы лагеря без оружия было самоубийством. Осторожно раздвинул полог палатки и выскользнул наружу. Пальцы слегка дрожали — не от холода, а от волнения, но клинок успокаивающе покачивался на бедре.
Ночь встретила прохладой и тишиной. Воздух был чист и свеж, с легким привкусом дыма. На границе лагеря горели костры. Часовые сидели вокруг них группами по трое и не спали, как раньше. Категорический запрет воеводы на ночные прогулки в лесу соблюдался неукоснительно.
Усиленная охрана меня не смущала. С четырьмя рунами на запястье я мог стать практически невидимым даже для двухрунников. Турисаз давала способность к коротким перемещениям в пространстве, а остальные руны усиливали скорость и реакцию. Вопрос был только в том, как объяснить свое отсутствие в лагере, если кто-то заметит.
Впрочем, у меня была отговорка. Я неспешно направился к нужнику у границы лагеря — официальная причина покинуть палатку ночью. Деревянная постройка находилась в тени, скрытая от прямого света костров — идеальное расположение для первого скачка.
Подойдя к нужнику, я огляделся. Ближайший часовой стоял в десятке метров от меня, и опершись на ограду, напряженно вглядывался в темную глубину леса. Остальные были слишком далеко. Момент был подходящий.
Активировав руны, я прикрыл левое запястье ладонью — золотое свечение могло привлечь внимание. Феху, Уруз, Турисаз и Ансуз отозвались привычным жаром, наполняя тело силой. Кровь забурлила в жилах, мышцы налились мощью, а чувства обострились до предела.
Мир преобразился. Ночь стала светлее, звуки — четче, запахи — резче. Я слышал дыхание часовых, биение их сердец и шорох одежды при каждом движении. Чувствовал запах страха, исходящий от них волнами — даже самые храбрые боялись красноглазых обитателей ночного леса.
Время замедлилось. Я сделал шаг в сторону леса и активировал Турисаз для пространственного перемещения. Реальность смазалась, превратившись в калейдоскоп красок. Желудок скрутило знакомым ощущением невесомости — словно падаешь в бездонную пропасть. В следующий миг я материализовался в спасительной темноте леса, в десятке метров от лагеря. Дезориентация длилась долю секунды — тело уже привыкло к скачкам.
Лес встретил тишиной. Обычные ночные звуки стихли, словно природа затаила дыхание. Осторожности ради я держал ладонь на рукояти меча, готовый выхватить клинок при первой же опасности, но желание увидеть Ладу было сильнее страха. Я побежал к ручью — месту нашей первой встречи.
Лес расступался нехотя, цепляясь ветвями за одежду. Ноги сами несли по знакомой тропе. Сколько раз я проделывал этот путь? Десять? Двадцать? Каждый камень, каждый корень были знакомы. Я нашел бы дорогу к ручью даже с закрытыми глазами в полной темноте.
Ручей встретил меня тихим журчанием. Вода бежала по камням, отражая свет звезд, пробившийся сквозь густые кроны высоких деревьев. Место выглядело мирным, почти идиллическим. Трудно было поверить, что всего в нескольких километрах отсюда сотни ариев тренировались днями и ночами, чтобы убивать друг друга.
Я сел на знакомый валун. Время тянулось мучительно медленно. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждая тень казалась человеческой фигурой. Минута проходила за минутой, а Лада не появлялась.
Меня начали грызть сомнения. А что, если она не придет? Что, если окончательно разочаровалась во мне и не желает видеть? Нет. Нужно ждать. Она появится — я чувствовал это. Связь между нами была слишком сильной, чтобы оборваться так просто.
И Лада пришла.
Я услышал ее легкие шаги задолго до приближения. Волховская кралась по ночному лесу. Мягкая поступь, осторожная — она боялась попасть в засаду. Умная девочка. Умная и отчаянная.
Она появилась из темноты бесшумно, как лесной дух. Невольно я залюбовался грацией ее движений, мягкой текучестью жестов и гордой посадкой головы. Сердце пропустило удар.
— Лада…
Имя сорвалось с губ само собой. В нем было все — тоска, надежда и мольба.
Она остановилась в нескольких шагах, не приближаясь. Капюшон скрывал лицо, но я чувствовал ее взгляд — тяжелый, оценивающий. Нас разделяло всего несколько метров, но это расстояние казалось непреодолимой пропастью.
— Я поняла, что сегодня ты придешь, — тихо сказала она. — Почувствовала…
Ее голос звучал устало, почти безразлично. Это пугало даже больше, чем гнев или презрение. Безразличие означало, что в мыслях она со мной уже простилась.
— Я должен был тебя увидеть. Поговорить. Объяснить…
— О чем говорить? — в голосе Лады появились нотки горечи. — О том, как ты манипулировал кадетами? Как превратил чужую смерть в инструмент для достижения своих целей? Как хладнокровно отдавал приказы убивать и убивал своей рукой?
Слова били как пощечины. Каждое — правда, от которой некуда деться.
— Я спас Бориса. Дал ему шанс выжить.
Мы оба это знали, что это ложь. Я спас его не из альтруизма, а из расчета. Новый союзник, связанный долгом крови — ценное приобретение.
— Ты использовал его. Как используешь всех…
Снова правда. Жестокая, неприкрытая правда. Я использовал людей как инструменты. Свята — чтобы сохранить боевую единицу и иметь рядом товарища, которому могу доверять. Ростовского — чтобы иметь сильного союзника. А всю команду — чтобы добраться до вершины Рунной лестницы.
— Я видела твои глаза во время боя, — продолжила Лада, подходя ближе. — Видела, как ты убивал. Как рассчитывал каждый удар, каждое движение. В них не было ничего человеческого. Только холодный расчет и жажда крови.
Она остановилась в паре шагов. Теперь я видел ее лицо отчетливо. Кожа была бледной, почти прозрачной в лунном свете. На шее виднелся тонкий шрам — след от когтей Твари. Губы были плотно сжаты, а подбородок едва заметно дрожал.
— Это руны… — попытался оправдаться я.
— Нет! — она резко оборвала меня. — Не вини руны! Они только усиливают то, что уже есть внутри! Ты сам выбрал этот путь! Сам решил стать чудовищем!
Я молчал. Что я мог сказать? Что убиваю ради благой цели? Что жертвую собой ради мести? Все это были жалкие оправдания. Правда была проще и страшнее — мне нравилось убивать. Нравилось ощущать власть над жизнью и смертью.
Лада подошла еще ближе. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовал ее запах — свежий, с легкой горчинкой лесных трав, и голова кружилась сильнее, чем от ран, нанесенных Святом.
Я видел каждую деталь ее лица. Маленькую родинку над левой бровью. Еле заметные веснушки на носу. Серебристые искорки в радужках. Красота, от которой перехватывало дыхание.
— В твоей душе нет места любви! — с горечью сказала она.
Я открыл рот, чтобы ответить. Хотел сказать, что люблю ее. Что думаю о ней каждую минуту. Что готов на все ради нее. Что она — единственный свет в окружающей тьме.
Лада шагнула вперед и зажала мне рот ладонью. Ее прикосновение обожгло, словно раскаленное железо. Ее ладонь была горячей и немного влажной. Она наклонилась к моему уху, и я ощутил тепло ее дыхания.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
Лада медленно убрала ладонь и поцеловала меня. Ее губы были мягкими, теплыми и солоноватыми — девчонка плакала. Поцелуй был отчаянным, полным боли и страсти одновременно. Он был прощальным — последний дар перед вечной разлукой.
У меня снесло крышу. Все мысли, сомнения, страхи — все исчезло. Остались только ощущения. Мягкость ее губ. Вкус слез. Тепло тела. Гормоны бурлили в крови, а руны пульсировали в такт сердцебиению.
Я крепко прижал к себе ее тонкий стан, чувствуя каждый изгиб тела сквозь одежду. Ладони сами скользнули по спине, пальцы зарылись в волосы. Я целовал ее с отчаянием утопающего, словно это был последний глоток воздуха в жизни.
Лада тихо застонала, и звук прошел по моим нервам электрическим разрядом. Тело отреагировало мгновенно — кровь прилила к паху, дыхание участилось, а мышцы напряглись. Но стон был не только от страсти — от боли. Я слишком сильно прижимал ее к себе.
Воспоминание о предостережении Гдовского отрезвило словно холодный душ. У меня четыре руны, а у нее одна. В пылу страсти я мог сломать ей ребра, повредить внутренние органы, раздавить как хрупкую птичку. Мысль была настолько ужасной, что я резко ослабил хватку.
Лада отстранилась, тяжело дыша. Ее глаза блестели в темноте — то ли от слез, то ли от возбуждения. Губы покраснели от жаркого поцелуя, а волосы выбились из косы, обрамляя лицо темными прядями. Она была потрясающе сексуальной!
— Я люблю тебя, Олег, — повторила она, и в голосе звучала бесконечная печаль. — Люблю, даже толком не зная. Люблю вопреки разуму, вопреки всему. Но вместе мы не будем никогда…
— Но почему⁈ — вырвалось у меня, и громкий крик разнесся по ночному лесу, вспугнув притихших птиц.
— Ты хладнокровный и расчетливый убийца, — ответила Лада.
Она покачала головой, и в лунном свете на бледных щеках блеснули слезы.
— Однажды… Однажды ты убьешь и меня. Просто потому, что я буду стоять на твоем пути. Или потому, что моя смерть принесет тебе выгоду. Ты даже не задумаешься — просто сделаешь то, что нужно!
Я хотел возразить, но слова снова застряли в горле, потому что интуиция подсказывала — она права. Если бы пришлось выбирать между Ладой и местью… Я не знал, что бы выбрал. И собственная неуверенность не на шутку испугала меня.
— Я могу измениться… — прошептал я, хотя не верил в эти слова.
— Нет, — Лада покачала головой. — Не можешь. Не захочешь. Руны для тебя важнее всего остального. Важнее собственной души. Важнее меня. Важнее любви.
Она отступила на шаг, и между нами снова возникла пропасть.
— Прощай, Олег, — сказала Лада. — Я буду молиться, чтобы ты нашел другой путь, потому что не могу идти рядом, пока ты идешь выбранной дорогой…
Она развернулась и пошла прочь. Каждый ее шаг отдавался болью в сердце. Фигура в темном плаще удалялась, растворяясь в ночи. Еще мгновение — и она исчезнет навсегда.
Я еще мог догнать ее. Мог удержать силой. С четырьмя рунами это было легко — пара прыжков, захват, и девчонка в моих руках. Мог заставить выслушать, заставить понять, заставить остаться, но я остался стоять. Потому что насилие только подтвердило бы ее слова. Я действительно превращался в чудовище. И неразделенная любовь не могла остановить процесс — наоборот, делала чудовищем еще более агрессивным.
Лада скрылась в темноте, унося с собой последнюю надежду на спасение. Я остался один — с болью, яростью и пустотой в душе.
Я мог бы крикнуть ей вслед, что она тоже убийца, как и все мы. Что ее руки тоже в крови. Что на Играх нет невинных. Но я молчал. Потому что был слишком истощен морально. Весь мой пыл ушел на Свята, на попытку спасти друга. На Ладу сил уже не осталось.
Я опустился на землю и прислонился спиной к поросшему мхом валуну. Холодный камень остужал разгоряченное тело, но не мог остудить бурю в душе. В паху все пылало — поцелуи и объятия Лады разбудил зверя, которого теперь нечем было усмирить.
Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться, и в мыслях возник образ Лады — растрепанной, со следами слез на щеках, но все равно прекрасной и сексуальной. Губы еще хранили вкус ее поцелуя, а руки помнили изгибы тела.
Проклятые руны усиливали все ощущения. Возбуждение не спадало, а только росло. Тело требовало разрядки с настойчивостью голодного хищника. Я попытался думать о чем-то другом — о предстоящий схватке на арене, о тактике, о Святе… Бесполезно!
Время тянулось мучительно медленно. Я сидел у ручья, слушая журчание воды и пытаясь привести мысли в порядок, но в голове царил хаос. Любовь, боль, ярость, вожделение — все смешалось в один ядовитый коктейль.
Может, вернуться в лагерь? Залезть в спальник и попытаться заснуть? Нет, сон не придет. Я буду лежать до утра, бесконечно прокручивая в голове эту встречу. Представляя, что мог сказать иначе, что мог сделать по-другому.
Треск сучьев за спиной прервал мои размышления. Инстинкты, отточенные неделями тренировок, сработали мгновенно. Руны вспыхнули, наполняя тело силой, и я вскочил на ноги, разворачиваясь к источнику звука. Рука автоматически легла на рукоять меча. Кто-то приближался, не особо скрываясь. Уверенная поступь, размеренный шаг. Не Тварь — те двигались иначе. Человек.
Я выхватил клинок и активировал Турисаз. Мир смазался — я переместился в пространстве, материализовавшись за спиной неизвестного. Клинок лег на горло, готовый перерезать сонную артерию одним движением.
— Ни с места! — прошипел я.

----------

Глава 19 Основной инстинкт

Глава 19 Основной инстинкт
— Быстрая реакция, — спокойно сказала Вележская. — Но предсказуемая. В следующий раз попробуй атаковать в лицо — эффект неожиданности будет сильнее. Можешь убрать клинок от моего горла — я не собираюсь тебе убивать.
Я спрятал меч в ножны, недоумевая. Что Ирина делала здесь, за пределами лагеря, глубокой ночью?
Она повернулась ко мне. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из мрамора — идеальные черты, высокие скулы, чувственные губы. Красивое и холодное, как у статуи. Живыми были только глаза, в них плясали темные огоньки — не то страсти, не то безумия.
Длинные густые волосы были распущены и струились по плечам шелковистым водопадом. Она была в стандартной кадетской форме, но даже эта невзрачная одежда не могла скрыть ее идеальную фигуру.
— Что ты здесь делаешь? — спросил я, стараясь не пялиться на грудь.
— То же, что и ты — ищу утешения…
Ее взгляд скользнул ниже и остановился на моем все еще вздыбленном паху. На губах Ирины появилась ироничная улыбка — не насмешливая, скорее понимающая.
— Вижу, твоя пассия не оценила юношеский пыл. Как жестоко с ее стороны — оставить парня в таком состоянии!
— Ирина…
— Тише, — она приложила палец к моим губам.
Прикосновение было легким, но от него по телу прошла волна жара.
— Не надо слов — мы оба знаем, зачем я здесь…
Она прильнула ко мне, и я почувствовал жар девичьего тела. От нее пахло чем-то диким и пряным, возбуждающим и дурманящим разум. Вележская была красива — иной красотой, нежели Лада. Если та была нежной утренней розой, то Ирина — хищной ночной орхидеей. Манящей, но опасной и ядовитой.
— Нет, — неуверенно пробормотал я, отступая на шаг. — Свят…
— Свят больше не хочет меня, — в голосе девушки прозвучала горечь. — После того, что я сделала с Анной… Он смотрит на меня как на чудовище. Как на убийцу…
— Он просто потрясен, дай ему время…
— Не оправдывай друга, я знаю правду, — Ирина покачала головой. — Он никогда не простит. Я вижу это в его зеленых глазах — отвращение, страх и презрение. Для него я теперь недостойная любви, оскверненная. Такая же, как ты.
Она улыбнулась, но в глазах веселья не было.
— И знаешь что? Мне все равно. Я устала притворяться хорошей девочкой. Устала соответствовать его идеалам. Может, я и правда чудовище — ну и что? По крайней мере, чудовища выживают!
Она сделала шаг навстречу, сокращая расстояние между нами. Теперь я чувствовал ее дыхание на своей щеке.
— Мы оба не доживем до конца Игр, — прошептала она. — Слишком много врагов и слишком мало рун на запястьях. Так почему бы не урвать немного счастья, пока оно доступно?
— Ирина, нет…
Она ничего не ответила. Ее тонкая рука скользнула вниз по моей груди и оказалась в штанах. Прикосновение было неожиданным, холодные пальцы обхватили возбужденную плоть, и я инстинктивно подался вперед.
— Твое тело честнее тебя, — прошептала она, лаская меня с удивительным мастерством. — Оно знает, чего хочет, лучше, чем ты…
— Ирина, прекрати… — прошептал я, но голос предательски дрогнул.
Вележская заткнула мне рот поцелуем. Не нежным, как у Лады, а требовательным, голодным и отчаянным. Она целовала меня жадно и безрассудно, словно это был последний поцелуй в жизни. И может, так оно и было. На Играх каждый поцелуй мог стать последним.
Умом я понимал, что совершаю ошибку. Что предаю и Свята, и Ладу, и самого себя. Но плоть не подчинялась разуму. Разгоряченное тело требовало разрядки, а Ирина предлагала ему необходимое.
Я закрыл глаза и ответил на поцелуй, представляя, что со мной Лада. Что это ее руки ласкают меня, ее губы требуют ответа, ее тело с силой прижимается к моему.
Но самообман длился недолго. Ирина целовалась иначе — более умело, агрессивно и требовательно. Ее прикосновения были уверенными и точными, доводящими до исступления. Она хорошо знала, что делает, знала, как довести мужчину до безумия. Ее рука продолжала ласкать, поглаживая, сжимая и ослабляя хватку. Другая рука скользнула под рубаху и крепко сжала мои ягодицы.
До пика возбуждения мы дошли одновременно. Страсть захлестнула с головой, смывая остатки самоконтроля. Больше не было мыслей о правильном и неправильном, о предательстве и чести. Осталась только потребность — древняя, животная и неодолимая.
Наши руки яростно расстегивали застежки, срывая одежду друг с друга. Пальцы путались в завязках и в нетерпении рвали ткань. Нам было не до нежности и прелюдий — нами правило неукротимое желание слиться воедино.
Мы упали на траву, влажную от росы. Холод земли контрастировал с жаром тел, даря острые и необычные ощущения. Под моей спиной хрустели сухие листья, в кожу впивались иголки и мелкие камешки, но это только добавляло пикантности.
Ирина оказалась сверху, и ее волосы занавесили наши лица темным пологом. В этом интимном пространстве было только ее лицо — искаженное страстью, прекрасное в своей откровенности.
— Последний шанс отказаться, — прошептала она, но в ее голосе не было сомнений.
Вместо ответа я взял ее за шею и притянул ее для поцелуя, отрезая себе и ей путь назад.
Проникновение было резким, почти болезненным для нас обоих. Ирина опустилась на меня с уверенностью опытной любовницы, и я ответил тем же — руки сами легли на ее бедра. Она вскрикнула, впившись ногтями в мои плечи, и я зашипел от неожиданности, направляя ее ритмичные, уверенные движения.
— Не думал… — начал я, но она прижала палец к моим губам.
— Не останавливайся, — сладострастно прошептала она. — Мне нужно это! Нужно почувствовать себя живой! Нужно забыть обо всем хотя бы на час…
И я не останавливался. Мы двигались в унисон, два опытных партнера, знающих, чего хотят. Не было неловкости первого раза, зато было отчаяние двух людей, ищущих забвения. Ирина умело управляла процессом соития, но и я не был пассивным участником. Мои руки исследовали ее тело, находя чувствительные точки. Губы ласкали шею, плечи и грудь.
Руны обостряли и усиливали ощущения. Не было любви и нежности тоже не было — нас подчинила страсть, помноженная на отчаяние. Мы были похожи на двух приговоренных к казни, крадущих последние мгновения наслаждения у смерти.
Ирина двигалась яростно, почти агрессивно. Она не занималась любовью — она уверенно брала то, что хотела, то, что ей было нужно. Ее ногти оставляли кровавые борозды на моей спине, зуа бы впивались в плечи. Это была не близость, а битва. Сражение со смертью, страхом и одиночеством.
Я отвечал той же монетой. Руны давали силу и выносливость, дарили возможности, недоступные безруням. Мы потеряли счет времени, меняяя позиции и исследуя границы удовольствия и боли, а каждый жадный стон и приглушенный вскрик лишь подстегивали желание.
В какой-то момент я оказался сверху. Ирина обвила меня ногами, притягивая сильнее. Ее глаза были полуприкрыты, губы сомкнуты, а по лицу струился пот. В этот момент она была прекрасна первозданной, дикой красотой.
— Сильнее! — потребовала она. — Не жалей меня — я не фарфоровая кукла!
И я не жалел. Мои толчки стали резче, глубже и яростнее. Ирина отвечала мне тем же. Она двигалась все быстрее и быстрее, а затем резко остановилась и выгнулась дугой, запрокинув голову. Ее рот открылся в беззвучном крике, тело сотрясала крупная дрожь, а внутренние мышцы сжались, пульсируя в быстром ритме, но мы не остановились. Страсть требовала полного опустошения, полной отдачи.
Едва отдышавшись, Ирина перевернула меня на спину и вновь оседлала. Теперь она задавала другой ритм — медленный, мучительно сладкий и чарующий. Она двигалась как профессиональная танцовщица — плавно и грациозно, откинувшись назад и демонстрируя точеные формы. Ее волосы струились по плечам и спине темным водопадом, а груди покачивались в такт ритмичным движениям.
Я смотрел на нее снизу вверх и не мог отвести взгляд. В лунном свете ее кожа казалась серебристой, покрытой светящимися бисеринками пота. Она была богиней — прекрасной, непостижимой и безжалостной. Мои руки скользили по упругому телу, исследуя каждый изгиб. Бедра, талия, груди — все было совершенным. Время потеряло значение. Существовали только наши тела, сплетенные в древнем танце. Только стоны, вздохи и страстный шепот. Только нарастающее напряжение, грозящее разорвать на части.
Мы продолжали, пока тела не взмокли от пота, пока дыхание не стало прерывистым, пока силы окончательно не иссякли. Но даже тогда остановиться не смогли — слишком сильна была потребность дойти до конца, до полного опустошения. И мы дошли до него одновременно.
Мир взорвался ослепительной вспышкой, и мое тело сотрясли спазмы наслаждения. Я вцепился в бедра Ирины и притянул ее к себе, погружаясь глубже, а она вскрикнула, обмякла и упала мне на грудь. Ее ело сотрясала мелкая дрожь, дыхание было рваным, а сердце колотилось как бешеное. Я нежно обнял девчонку и прижал к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается ее пульс.
Мы лежали на траве, не отпуская друг друга из крепких объятий, и медленно приходили в себя. Постепенно холод ночи остудил разгоряченную кожу, вернув способность мыслить, и страсть отступила, оставив только усталость и странную пустоту в душе.
Ожидаемого восторга и чувства полета не возникло — меня начало терзать ощущение совершенной ошибки. Образ Лады встал перед глазами, и стыд обжег похлеще раскаленного железа.
Судя по всему, Ирину одолевали похожие мысли. Она торопливо поднялась на ноги, и начала одеваться, избегая моего взгляда. Ее движения были резкими, почти злыми. Я с трудом отвел взгляд от ее соблазнительного тела.
— Ирина… — промямлил я, не зная, что сказать.
— Не надо, — оборвала меня она, натягивая рубаху. — Мы оба получили то, что хотели. Точка!
Ирина застегнула последнюю пряжку и повернулась ко мне. В лунном свете я увидел ее лицо — жесткое и злое, снова напоминающее маску.
— Все, что было на Играх, остается на Играх, — сказала она твердо. — Мы просто удовлетворили физическую потребность…
Это была ложь, но ложь милосердная. Она попыталась забыться, и испытать чувство победы надо мной, а я предал все, во что верил. Но нам обоим проще было притвориться, что это просто секс и ничего больше.
Ирина наклонилась и поцеловала меня, подарив короткий, почти целомудренный поцелуй, и я ощутил оглушительный контраст с недавней страстью. На языке остался привкус крови — в пылу страсти я прикусил ее губы.
— Возвращайся первым, — сказала она. — Я приду позже, другим путем. Спасибо, Олег! Любовника лучше тебя у меня еще не было…
— Ирина⁈
— Все, что было на Играх, остается на Играх! — повторила она, подняла меч и задумчиво посмотрела сначала на меня, а затем на вспыхнувшее золотом лезвие. — Прощай, Олег!
Она ушла, не оглядываясь, а я остался лежать на траве, глядя в темное небо. Звезды мерцали холодным светом, безразличные к человеческим страстям и страданиям. Тело было удовлетворено, каждая мышца ныла от сладкой истомы, но душа…
Душа корчилась от стыда и отвращения к себе. Я предал всех. Свята — переспав с девушкой, которую он любил, даже отвергнув. Ладу — найдя ей доступную замену так быстро. Ирину — воспользовавшись ее уязвимостью вместо того, чтобы поддержать. И себя — окончательно переступив черту, которая отделяет порядочного человека от непорядочного.
Я поднялся с земли и медленно оделся. Одежда была влажной от росы и пота и неприятно липла к телу. На шее и плечах саднили следы ногтей и зубов Вележской, которые придется выдавать за повреждения, нанесенные очередной Тварью.
Я подошел к ручью и умылся ледяной водой. Она обожгла холодом, но помогла окончательно прийти в себя. Я смыл кровь с царапин и пот с лица, но не мог смыть память о случившемся. В отражении я увидел чужое лицо. Жесткое, с тяжелым взглядом, с четко выделяющейся складкой между бровей. Когда я успел так измениться? Когда из юноши, мечтавшего о справедливости, превратился в циничного убийцу? Превратился в предателя?
Обратный путь к Крепости показался бесконечным. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в пустоте души. Я думал, что после ухода Лады хуже быть не может, но ошибался. Можно потерять любовь и сохранить честь. А можно потерять и то, и другое.
В лагерь я вернулся с первыми лучами рассвета. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, предвещая новый день. Часовые уже покидали свои посты. Они выглядели усталыми, измотанными ночным бдением, но бдительности не теряли — их головы поворачивались на каждый шорох, а руки лежали на рукоятях мечей.
Переместившись в пространстве, я миновал их незамеченным.
Лагерь начинал просыпаться. Из девичьей палатки доносились голоса и звяканье оружия. Наши красавицы уже прихорашивались и готовились к утренней тренировке. Через час прозвучит оглушающий рев рога и разбудит всех остальных.
Душевая оказалась пуста — было слишком рано даже для самых усердных кадетов. Я разделся, встал под ледяную воду и долго стоял, позволяя холоду проникнуть глубоко в тело и мысли. Вода смывала грязь, пот, запах Ирины и кровь, но не могла смыть память, не могла смыть вину.
В палатку я вернулся нагишом и осторожно приоткрыл полог. Внутри все еще царила тишина. Кадеты спали, восстанавливая силы перед новым днем испытаний. Скоро прозвучит сигнал подъема, и начнется обычная рутина — зарядка, завтрак, а затем изнуряющие тренировки.
Я прокрался к своему месту, стараясь не шуметь. Залез внутрь холодного спальника и застегнул молнию под подбородок, больше всего желая отгородиться от внешнего мира, но он не желал отпускать меня. Рядом спал Свят. Его лицо было безмятежным и спокойным. Во сне он выглядел моложе и беззаботнее, почти как тот идеалист, которым был в начале Игр. Проснувшись, он снова наденет маску циничного рунника. А я нацеплю другую маску — заботливого и преданного друга.
Я закрыл глаза и попытался заснуть. но перед глазами возникали картины прошедшей ночи. Лицо Лады, искаженное болью. Ее слова о том, что я чудовище. Нежный поцелуй на прощание — соленый от слез. А потом — обнаженная Ирина. Ее отчаянная страсть. Горячие поцелуи и ногти, царапающие мою кожу. Безудержный секс до изнеможения, и пустота в душе после. Я использовал ее так же, как использую всех. Взял то, что захотел, не думая о последствиях.
Что почувствует Свят, когда узнает правду? Ярость? Боль? Или равнодушие — последнюю стадию разочарования в друге? Часть меня надеялась, что он никогда не узнает. Другая часть желала разоблачения, чтобы парень возненавидел меня и вернул жажду жизни.
В голове зашевелились мерзкие мысли. Они пришли незваными, противными, но настойчивыми. Шипящие голоса Тварей, звучащие из глубины сознания.
— Ты один из нас, — сладко мурлыкали они. — Ты больше не человек, а лишь инструмент! Оружие!
Я пытался заткнуть их, но голоса становились громче.
— Посмотри, как легко ты предал друга. Как быстро забыл любовь. Как взял то, что пожелал. Ты думаешь, это предел? О нет, ты способен на большее! На гораздо большее!
Образы возникали один за другим. Я, убивающий Свята ради выгоды. Я, насилующий Ладу, чтобы сломить ее волю. Я, кромсающий пленных кадетов на части, чтобы получить информацию об их Крепостях. Все то, на что я буду способен, когда окончательно потеряю человечность.
— Это твое будущее, — шептали голоса. — Прими его! Не сопротивляйся! Так будет проще!
— Нет, — прошептал я, но голос дрогнул.
— Да, — настаивали голоса. — Ты уже на полпути. Осталось совсем немного. Еще пара рун, еще несколько убийств, еще одно или два предательства, и трансформация завершится!
Огромные красноглазые чудовища ухмылялись в глубинах моего сознания. Они были отвратительны в своей правоте. Я действительно становился одним из них — существом, для которого чужая боль ничего не значит, которое берет то, что желает, не думая о других.
— Ты больше не человек, — подытожили голоса. — У оружия нет совести. У инструмента нет морали. Есть только цель и путь к ней. Все остальное — слабость.
Я хотел возразить, но не находил аргументов.
— Спи, — убаюкивали голоса. — Спи и не думай ни о чем. Мертвые не чувствуют вины. А ты уже мертв внутри. Просто твой разум еще не осознал этого…
Под мерзкий шелестящий шепот я провалился в спасительный сон. Глубокий, без сновидений, надежно избавляющий от мучающей меня рефлексии. В этом сне не было Лады с ее обвинениями. Не было Ирины с ее страстью. Не было Свята с его доверием, которое я предал.
Была только тьма. Спокойная, всепоглощающая тьма. Как в могиле.
Последней мыслью перед забытьем было понимание — через день я окажусь на арене. И быть может, смерть станет избавлением от вины, боли и чудовищных изменений, которые превращают меня в Тварь.
Я знал, что не умру и буду цепляться за жизнь до последнего вздоха, до последней капли крови. Потому что Лада права — месть важнее совести. Важнее любви. Важнее всего.
И эта мысль была страшнее любого кошмара.

----------

Глава 20 Урок наставника

Глава 20 Урок наставника
Утро выдалось мрачным, словно сама природа оплакивала случившееся. Тяжелые свинцовые тучи нависли над лесом, готовые в любой момент разразиться дождем. Воздух был настолько влажным и душным, что каждый вдох давался с трудом — казалось, невидимая рука сжимает горло, не давая нормально дышать. Даже птицы притихли, не встречая рассвет привычным щебетом.
Мы стояли плотным полукругом у кромки леса, рядом с нужником — грубо сколоченным сооружением из потемневших от времени досок, источающим характерный запах. Место для убийства было выбрано не случайно — здесь редко кто задерживался надолго.
Труп девчонки лежал у самой ограды. Вялта Онежская — тихая, незаметная девочка из четвертого десятка, всегда державшаяся в тени. В ее груди зияла глубокая рана, прямо над сердцем. Удар мечом был нанесен с хирургической точностью — клинок вошел между ребер под идеальным углом, пробив сердечную мышцу. Смерть наступила мгновенно, без мучений. Кровь уже успела свернуться, превратившись в темно-бурую корку на разорванной тунике.
Большинство кадетов выглядели потрясенными. Но были и другие, они смотрели на мертвое тело спокойно, почти равнодушно, потому что уже смирились с чередой смертей, сопровождающей нашу жизнь на Играх Ариев. Их взгляды были холодными и оценивающими — парни и девчонки изучали рану так же внимательно, как и я, делая собственные выводы.
Я пытался поймать взгляд Ростовского, но он упорно смотрел в сторону. Его массивная фигура была напряжена, брови нахмурены, на челюстях играли желваки, а руки сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Убийца — Юрий, или он был потрясен неожиданным убийством? Обычно он мастерски скрывал чувства за маской циничного безразличия, но сейчас шквал эмоций сорвал привычную маску.
— Псковский! — рявкнул Гдовский, и его голос прозвучал как удар хлыста.
Я вздрогнул и резко повернулся к наставнику. Он стоял в центре полукруга, скрестив массивные руки на груди. Его лицо выглядело спокойным, мимические мышцы были расслаблены, но в глазах плясали злые огоньки — предвестники бури.
— Вопрос к тебе как к командиру, — произнес он обманчиво спокойным голосом и оглядел нас исподлобья. — И ко всем остальным! Кто убил эту девушку?
Тишина обрушилась на нас как лавина, абсолютная и оглушительная. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание в ожидании ответа, но ответа не последовало — в убийстве никто признаваться не спешил.
Воздух вокруг Гдовского начал вибрировать и искажаться, словно от сильного жара. Его аура — концентрированное проявление воли десятирунника, начала расползаться по поляне невидимыми щупальцами.
— Я спрашиваю, — голос наставника стал тише, но от этого звучал только страшнее, — кто убил кадета Вялту Онежскую?
Ответом ему было молчание. Вряд ли девчонку убил кто-то пришлый. Убийца явно находился среди нас, но не собирался признаваться в содеянном.
Аура Гдовского усилилась, превратившись из легкого давления в сокрушительную тяжесть. Виски сжали невидимые тиски, а на плечи обрушилась непосильная тяжесть, заставив сгорбиться под ее весом. Воздух стал вязким и тягучим — каждый вдох требовал усилий.
— Не слышу ответа, — прорычал наставник, и его голос прокатился по поляне громовым раскатом. — Последний раз спрашиваю по-хорошему — кто убил девчонку?
Давление Рунной Силы стало ощущаться физически: невидимые пальцы сжали грудную клетку, выдавливая воздух из легких, в висках застучали молоточки, а перед глазами поплыли цветные круги. Несколько кадетов упали на колени, не в силах устоять под напором воли Гдовского, но убийца молчал.
— Третий раз спрашиваю, — голос Гдовского превратился в рык разъяренного зверя, — кто убил Онежскую⁈
Давление стало невыносимым. Я жадно хватал воздух ртом, закатив глаза от невыносимой боли. Рядом захрипел Свят и схватился за мое плечо — аура десятирунника была способна не только подавить волю, но и нанести реальный физический вред. Еще немного — и начнутся разрывы сосудов и кровоизлияния во внутренние органы. И вдруг давление исчезло. Резко, внезапно, оставив после себя звенящую пустоту и ощущение, будто меня выбросило из глубины океана на поверхность — кровь резко прилила к голове, а в ушах зазвенело.
Гдовский отступил на шаг, и я впервые увидел его настолько взбешенным. Лицо наставника побагровело от ярости, на лбу вздулась толстая вена, пульсирующая в бешеном ритме, а руки дрожали от едва сдерживаемого желания кого-нибудь придушить. На мгновение мне показалось, что он готов испепелить нас взглядом.
— Встать! — рявкнул он с такой силой, что ближайшие кадеты отшатнулись. — Все встать!
Мы с трудом поднялись с колен — кто-то сам, кого поддержали товарищи. Строй восстановился, хотя многие еще покачивались, не до конца оправившись от воздействия ауры. У некоторых текла кровь из носа.
— Я разочарован, — медленно произнес Гдовский, едва сдерживая ярость. — Разочарован фатально, до глубины души. Не в том, что среди вас есть убийца — вы все убийцы. Игры Ариев превращают людей в зверей, заставляют забыть о человечности, и некоторые не выдерживают этой трансформации, становятся чудовищами.
Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вздрагивал.
— Я разочарован в том, что приходится объяснять вам, недоумкам, элементарные вещи! Объяснять разницу между необходимостью и подлостью! Между различными обстоятельствами и ситуациями!
Наставник подошел к трупу и присел на корточки рядом с девчонкой, разглядывая ее мертвенно бледное лицо.
— Одно дело — добить смертельно раненого товарища, который корчится в агонии, которого не спасти даже лучшим целителям. Прекратить его мучения одним быстрым ударом. Это милосердие, пусть и облаченное в жестокую форму. Это поступок воина, способного принять тяжелое, но необходимое решение.
Он задумчиво провел рукой над раной, не касаясь ее, словно считывая последние мгновения жизни девушки.
— И совсем другое — подкрасться к здоровому человеку под покровом ночи и вонзить клинок в спину. Или в грудь, как в данном случае. Убить не врага, не противника на арене, не умирающего на поле боя, а товарища по команде. Убить ради руны, ради силы, потакая собственной жадности!
Гдовский поднялся и укоризненно оглядел строй.
— Это не воинский поступок. Это не необходимость. Это подлость, трусость и предательство в одном флаконе. И тот, кто это сделал — не воин, а шакал, падальщик, недостойный носить звание ария!
Он вернулся в центр полукруга, и прокашлялся.
— Мне грустно и противно от того, что я вынужден объяснять очевидные вещи. Грустно, что среди вас есть те, кто не видит разницы между убийством из милосердия и убийством из жадности. Или, что еще хуже, видит, но убивает!
Гдовский сделал паузу и снова сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.
— Убийца будет найден и наказан. Это я обещаю. И наказание будет таким, что он запомнит его и предстанет перед лицом Единого раздавленным и опустошенным. А пока жизнь продолжается — нас есть более важные дела, чем возиться с трусливым подонком.
Он оглядел нас холодным взглядом.
— Завтра состоится второй отбор и половина из вас умрет на арене. Тренировка не отменяется — наоборот, сегодня я проведу ее лично.
Нехорошее предчувствие скрутило внутренности в тугой узел — в ярости Гдовский был непредсказуем и крайне опасен.
— На тренировочную поляну бегом марш! — рявкнул он. — Последние десять кадетов будут наказаны!
Мы сорвались с места как испуганное стадо оленей. Лес мелькал перед глазами смазанным зеленым пятном. Ноги сами находили знакомую тропу — за месяц тренировок я выучил каждый корень, каждую выбоину, каждый опасный участок. Дыхание оставалось ровным, а пульс — стабильным. Четыре руны превратили мое тело в идеально отлаженную машину для бега и боя.
Кто убил Онежскую? Зачем так рисковать? Ради руны — очевидный ответ, но почему именно сейчас, перед отбором? Убийца спешит повысить ранг? Полагает, что затеряется в веренице других убийц, действующих в рамках правил? Мысли калейдоскопом крутились в голове, пока ноги несли меня по извилистой лесной тропе.
Лес постепенно редел — близилась поляна. Я выскочил на открытое пространство в первой десятке. Сердце билось размеренно, дыхание не сбилось — сказывалось преимущество четырех рун. Остальные кадеты появлялись на поляне один за другим — кто-то легко, словно только что начал бежать, кто-то — хватая ртом воздух и держась за правый бок.
— Последняя десятка! — рявкнул Гдовский, появившийся на поляне словно из ниоткуда. — Сто отжиманий! Немедленно!
Наказанные со стонами упали на влажную от росы траву и начали отжиматься. Для обычного человека сто отжиманий — серьезное испытание. Для рунника — тяжелая, но выполнимая задача. Вот только после изматывающего забега уставшие мышцы быстро наливались молочной кислотой, превращая каждое движение опоздавших в пытку.
— Остальные — построиться! — скомандовал наставник. — Живо!
Мы выстроились в привычные шеренги, стараясь держать ровную линию. Шестьдесят семь человек — все, кто остался от восьмидесяти. Тринадцать уже погибли — на арене, в лесу, от рук товарищей. И это было только начало кровавого пути.
Гдовский встал перед строем, заложив руки за спину. Утреннее солнце пробилось сквозь тучи и светило ему в спину, превращая массивную фигуру в темный, зловещий силуэт, тень от которого падала на первую шеренгу.
— Завтра вечером состоится второй отбор, — начал он без лишних предисловий. — Каждый из вас взойдет на арену и сразится насмерть. Правила предельно простые — двое входят, один выходит. Никаких исключений, никаких поблажек.
Наставник сделал паузу, и по рядам прокатился шепоток — кто-то тихо молился Единому, кто-то проклинал судьбу, а кто-то просто тяжело дышал, осознавая неизбежность.
— Половина из вас не доживет до послезавтрашнего рассвета, — продолжил Гдовский с жестокой прямотой. — Тридцать три или тридцать четыре трупа лягут на камень арен. И это в лучшем случае — если все бои закончатся быстро, без обоюдной гибели. Павших сожгут на погребальном костре, и от них останется только пепел.
Гдовский замолчал и посмотрел вдаль поверх наших голов.
— За прошедший месяц вы прошли долгий путь, — произнес он чуть мягче, но в голосе все равно звучала сталь. — Научились использовать силу рун, освоили базовые техники боя, закалили тело и дух в ежедневных тренировках. Но этого недостаточно!
Насатвник прошелся вдоль строя, разглядывая нас словно фермер, оценивающий скот перед убоем.
— Сегодня мы переходим к следующему этапу подготовки — боям на боевых мечах. Вас ожидают настоящая сталь, настоящая опасность и настоящая боль — деревянные игрушки остались в прошлом!
Предвкушающий ропот прокатился по рядам. Многие ждали этого момента — месяц тренировок с деревянными мечами всем порядком надоел. Хотелось почувствовать в руках настоящее оружие, ощутить его вес и остроту.
— Но! — Гдовский резко повысил голос, заставив всех вздрогнуть. — Если кто-то убьет или серьезно ранит товарища…
Он сделал театральную паузу и медленно повернулся, зафиксировав взгляд на Ростовском. Тот даже не дрогнул, выдержав тяжелый взгляд наставника, и продолжил смотреть ему в глаза.
— Если кто-то убьет своего соперника, даже случайно, то я лично казню виновного! Здесь и сейчас, без суда и следствия! Оторву голову голыми руками и скормлю труп Тварям! Папа с мамой даже ладью с прахом не получат!
Воцарилась мертвая тишина. Все поняли — повторение поступка Ростовского приведет к неминуемой смерти.
— Учитесь контролировать клинок! — продолжил наставник, расхаживая перед строем. — Учитесь контролировать эмоции! Ярость — плохой советчик в бою! Холодная голова, трезвый расчет и абсолютный контроль — вот что отличает профессионального воина от безмозглого берсерка!
Он остановился в центре и окинул нас уничижительным взглядом.
— Сражаться будете парами. Десятники распределят вас, подобрав равных по силе противников. Объединитесь в четверки — двое дерутся, двое выполняют роль секундантов. Задача секундантов — останавливать бой, если соперники потеряют над собой контроль. И горе тому секунданту, который не успеет вмешаться!
Это была разумная предосторожность. Без контроля со стороны точно будут трупы — слишком многие жаждали крови, слишком многим хотелось опробовать новые силы.
— Повторяю для альтернативно одаренных, — Гдовский повысил голос до крика. — Цель сегодняшней тренировки — не победа, а контроль! Контроль над оружием! Контроль над собой! Любой, кто нанесет противнику серьезную рану, будет жестоко наказан! Любой, кто потеряет самообладание, горько пожалеет об этом! Любой, кроме меня!
Молчание повисло над поляной тяжелым покрывалом. Все думали не столько о предстоящей тренировке, сколько об убитой девчонке, чей труп остывал у вонючего нужника. Убийца находился среди нас, дышал тем же воздухом, стоял в том же строю.
— Так как вас шестьдесят семь — нечетное количество, — Гдовский усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, — один из вас получит особую честь. Честь скрестить свой боевой клинок со моим.
Он медленно повернулся, и его взгляд остановился на мне.
— Кадет Олег Псковский, — произнес наставник с ядовитой вежливостью, — сегодня эта великая честь выпадает тебе!
Дерьмо Единого! Я подозревал, что рано или поздно это случится. Гдовский давно точил на меня зуб — я слишком быстро получал руны, слишком выделялся среди остальных, слишком много брал на себя. И вот настал час расплаты за мою самонадеянность. Расплаты за допущенное убийство в лагере.
— Выходи в центр! — приказал наставник. — Живо!
Я сделал шаг вперед, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Внутри все сжалось в тугой комок предчувствия беды. Гдовский был десятирунным мастером. Между нами лежала пропасть в шесть рун — непреодолимая для меня. Он мог убить меня одним небрежным движением, раздавить как назойливое насекомое, свести с ума давлением ауры.
— Обнажить клинки! — рявкнул наставник.
Мечи мы вынули из-за пояса одновременно. Гдовский достал свой небрежным движением и сделал несколько пробных взмахов. Его клинок рассекал воздух с тихим свистом, оставляя размытые следы. Движения были настолько быстрыми и естественными, что меч казался продолжением руки наставника.
— Правила предельно простые, — сказал он мне, становясь в расслабленную стойку. — Бой до моей команды «Стоп!». Постарайся не умереть слишком быстро — твои товарищи жаждут зрелища. И да, Псковский… Я не буду поддаваться!
Последние слова прозвучали как приговор. Он собирался преподать мне урок — жестокий, болезненный и незабываемый. Показательный урок для всех кадетов.
Я принял базовую защитную стойку — ноги на ширине плеч, вес равномерно распределен между ними, меч в правой руке на уровне груди. Классическая позиция, которую вбивали в мою голову с первых тренировок в далеком детстве. Надежная, проверенная, дающая возможность быстро перейти как в атаку, так и в защиту.
Гдовский начал медленно обходить меня по кругу, заставляя поворачиваться вслед за ним. Он двигался с ленивой грацией крупного хищника — неспешно и расслабленно, но был готов к броску в любой момент. Я разворачивался, не выходя из защитной позиции и держал оптимальную дистанцию — держался на расстоянии, достаточном, чтобы успеть отреагировать на атаку и контратаковать при возможности.
Прямая атака стала бы самоубийством. Наставник превосходил меня по всем параметрам: силе, скорости, опыту и количеству рун на запястье. В честном поединке я продержусь от силы десять секунд. Чтобы противостоять десятируннику, нужна хитрость и нестандартные ходы.
Атака началась внезапно, без предупреждения. В одно мгновение Гдовский стоял в пяти шагах, а в следующее его клинок уже летел к моей голове. Он нанес простой рубящий удар сверху, использовав базовую технику из первых уроков, но скорость была такова, что клинок превратился в серебристую молнию, рассекающую воздух.
Я едва успел вскинуть свой меч для блока. Удар пришелся в нижнюю часть лезвия, и его сила была чудовищной. Запястье пронзила резкая боль, а по всему телу прошла вибрация, заставив пошатнуться.
— Слабо! — прокомментировал Гдовский с усмешкой. — Ноги шире, центр тяжести ниже! Ты дрожишь как тростинка на ветру!
Он атаковал снова и провел серия из трех молниеносных выпадов. Я отбил первый, чудом увернулся от второго, а третий ударил по лезвию, высекая фонтан искр. Звон стали разнесся над поляной, заставляя зрителей невольно отступить.
— Чуть лучше, но все равно никуда не годится! — наставник покачал головой. — Ты думаешь о каждом движении, а их надо чувствовать! Тело должно реагировать быстрее мысли!
Последовала новая атака — невероятно сложная комбинация из пяти ударов, переходящих один в другой. Рубящий справа, тычок в корпус, подрез снизу, круговой финт и финальный выпад в горло. Наши мечи звенели, высекая снопы искр. Я отбивался отчаянно, на грани человеческих возможностей, но пятый выпад отразить не сумел. Клинок Гдовского пробил мою защиту и полоснул по правому предплечью. Полоснул неглубоко, хирургически точно, но кровь брызнула алым фонтаном и потекла по коже.
— Первая кровь! — констатировал наставник с усмешкой. — Но мы только начали! Это было слишком легко, слишком быстро! Покажи мне что-нибудь интересное, Псковский!
Гдовский издевался, играл со мной как кот с пойманной мышью. Он даже не запыхался, в то время как я уже взмок от напряжения. Рука горела огнем, а горячая кровь заливала рукоять, делая хват скользким и ненадежным.
Наставник начал новую атаку, и на этот раз не сдерживался. Удары сыпались как град — справа, слева, сверху, снизу, под немыслимыми углами. Его меч превратился в серебристое облако, окружающее меня со всех сторон. Я едва успевал реагировать и действовал, повинуясь инстинкту самосохранения, думать было некогда.
Второй порез пришелся на правое бедро — неглубокий, но болезненный. Штаны мгновенно пропитались кровью. Затем клинок чиркнул по ребрам, оставив жгучую рану. Потом по левому плечу — на этот раз глубже, задев мышцу. Гдовский разделывал меня как опытный мясник — методично и профессионально, с убийственной точностью.
Я отступал, теряя почву под ногами. Каждый шаг назад приближал к краю круга, образованного зрителями. Еще немного — и я упрусь спиной в плотную стену тел. Отступать будет некогда, и Гдовский насадит меня ня клинок на тушу на вертел.
Отчаяние придало сил. Вместо очередного шага назад я рванулся вперед, вложив в атаку всю оставшуюся силу. Мой меч описал широкую дугу, целясь в незащищенную шею, но Гдовский отбил его небрежным движением клинка, словно отмахнулся от назойливой мухи. И тут же ответил — рукоять его меча врезалась в мое солнечное сплетение с силой тарана. Воздух вышибло из легких, и мир взорвался фейерверком боли. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба. Последовала подсечка, я рухнул спиной на землю, и небо закружилось над головой каруселью серых туч.
Острие меча уперлось в мой кадык, холодное и неумолимое как сама смерть.
— Мертв, — констатировал Гдовский ровным голосом. — В реальном бою я бы проткнул твое горло и смотрел, как ты захлебываешься собственной кровью, но сегодня я говорю: «Стоп!».
Он убрал меч, но не отошел, продолжая смотреть на меня сверху вниз. В глазах читалась насмешка, смешанная с разочарованием.
— Жалкое зрелище, Псковский. От лидера я ожидал большего!
Гдовский повернулся к строю замерших кадетов.
— Вот что происходит, когда слабый рунник встречается с по-настоящему сильным! — громко заявил он. — Псковский сражается неплохо для своего уровня, но между нами пропасть в шесть рун. Помните об этом завтра вечером, когда выйдете на арену! Даже разница в одну руну может стать для вас фатальной!
Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то странное, а губы искривились в усмешке.
— Псковский ранен и истекает кровью, — Наставник театрально развел руками. — Так может, стоит проявить милосердие?
Он повернулся к Ростовскому, и в его глазах заплясали опасные огоньки.
— Юрий! Подойди сюда!
Ростовский вышел из строя, двигаясь с напряженной осторожностью. Его лицо было непроницаемой маской, но мышцы шеи напряглись, словно натянутые канаты.
— Вот твой командир, — Гдовский указал на меня. — Он серьезно ранен и истекает кровью. Добьешь? Получишь четвертую руну и станешь новым лидером команды⁈
Ростовский молчал. Его взгляд метался между мной и Гдовским, словно он просчитывал варианты развития событий и пытался понять, куда клонит наставник. Кулаки парня сжимались и разжимались в неровном ритме.
— Не слышу ответа, — Гдовский наклонился к Юрию, и его голос стал вкрадчивым. — Простой вопрос — добьешь раненого командира или нет?
— Нет, — уверенно заявил Ростовский.
— Почему? — в голосе наставника прозвучал неприкрытый сарказм. — Он же ранен и истекает кровью! Ты сам неоднократно говорил, что слабым не место в команде! Вот твой шанс избавиться от слабого и занять его место!
— Раны командира не смертельны, — продолжил гнуть свою линию Ростовский. — Можно остановить кровь и залечить порезы. Нет смысла убивать того, кого можно спасти!
— Уверен? — Гдовский усмехнулся. — А вдруг внутреннее кровотечение? Вдруг я задел важный орган? Может, милосерднее прекратить его потенциальные страдания?
— Если рана окажется действительно смертельной, то я его добью, — кивнул Юрий. — Но не раньше. Убивать четурехрунника на всякий случай — глупость и расточительство.
Интересный ответ. Ростовский не отказался от убийства категорически, но и не бросился выполнять предложение наставника. Он оставил себе пространство для маневра, не вызвав лишних подозрений.
— Есть желающие с гарантией получить вторую руну? — Гдовский усмехнулся и медленно оглядел кадетов. — Или даже третью! Добейте, и ваша совесть будет чиста — если удары в спину здорового товарища около нужника или в душе считаются нормой, почему бы не добить истекающего кровью?
Желания добить меня не выразил никто, и я вздохнул с облегчением — сражаться за свою жизнь не придется. По крайней мере здесь и сейчас.
Ноги подогнулись, и я мягко осел на траву. Голова кружилась, а в ушах звучал тонкий комариный писк, который пробивался сквозь бесцветную неосязаемую вату, заполонившую пространство вокруг меня. Глаза заливала кровь. Моя кровь. Неужели Гдовский еще и по голове меня приложил⁈
— Носилки для вашего командира! — приказал он. — И побыстрее, пока он не истек кровью окончательно!
— Есть! — заорал Свят, принимая командование. — Десятники Курский и Ямский, срубите две тонкие березки! Живо!
Десятники бросились в подлесок, где росли молодые деревья. Мечи со свистом врубились в тонкие стволы и снесли их одним ударом. За считанные минуты парни соорудили примитивные носилки — две длинные жерди с натянутыми между ними рубашками.
— Аккуратнее! — командовал Свят. — Ростовский, бери за ноги, под коленями! Я возьму голову и плечи. Игорь, поддержи поясницу! Поднимаем на три… Раз, два, три!
Меня подняли с земли — осторожно, стараясь не тревожить раны. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, но я не стонал и лишь крепче стискивал зубы. Показывать слабость было нельзя — я оставался командиром, пусть и выведенным из строя.
Парни аккуратно уложили меня на носилки. Ветки тревожили раны, но это было меньшее из зол. Главное — добраться до лагеря и остановить кровотечение, иначе я действительно отдам душу Единому.
— В лагерь! — скомандовал Свят, они с Ростовским схватили носилки и понесли меня в Крепость.
Гаснущий мир покачивался в такт их шагам. Я смотрел в свинцовое небо, где собирались грозовые тучи. Это был подходящий фон для моих мрачных мыслей. Гдовский преподал мне жестокий урок — показал истинную разницу в силе. Но зачем? Чтобы показать, кто в доме хозяин? Нет, он действовал слишком театрально, слишком демонстративно. Сначала изранил меня на глазах у всех, а потом предложил Ростовскому добить. Это была проверка на вшивость, но не только для Юрия. Гдовский преподал урок всем нам, и прежде всего — мне.
— Гдовский — сам Тварь, воспитатель удов! — со злостью произнес Свят и сплюнул в сторону.
— Потерпи еще немного, — сказал Ростовский неожиданно мягко. — Раны не опасные, заживут быстро. С четырьмя рунами на запястье ты восстановишься уже завтра!
Ирония судьбы. Еще вчера я чувствовал себя сильным, почти непобедимым. Четыре руны, лидерство в команде, уважение товарищей. Гдовский за пару минут показал, что все это — иллюзия. Что я все еще слаб и бесконечно далек от обладания настоящей силой. Что нужно оставаться человеком, даже владея ей, даже с десятком рун на запястье.
Мир перед глазами померк окончательно в тот момент, когда мы пересекли границу нашего сектора.

----------

Nota bene

Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Игры Ариев. Книга вторая

----------