Третий том тридцать третьего романа (сорок третья книга) цикла "Вечный капитан". Начало 15 века.Тевтонский орден продолжает попытки захватывать земли, населенные славянами. Совместными русско-польско-литовскими силами ему дают отпор. В главном сражении - Грюнвальдской битве - принимает участие и наш герой со своей артиллерийской батареей. После этого делает несколько рейдов по территории Золотой орды, а затем отправляется в Богемское королевство, чтобы помочь гуситам.
1
БОГИ ВОЙНЫ — 3
Тридцать третий роман (сорок третья книга)
цикла
«Вечный капитан».
1.Херсон Таврический (Византийский).
2.Морской лорд.
3.Морской лорд. Барон Беркет.
4.Морской лорд. Граф Сантаренский.
5.Князь Путивльский.
6.Князь Путивльский. Вечный капитан.
7.Каталонская компания.
8.Бриганты.
9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.
10.Морской волк.
11.Морские гезы.
12.Морские гёзы. Капер.
13.Казачий адмирал.
14.Флибустьер.
15.Флибустьер. Корсар.
16.Под британским флагом.
17.Рейдер.
18.Шумерский лугаль.
19.Народы моря.
20.Скиф-Эллин.
21.Перегрин.
22.Гезат.
23.Вечный воин.
24. Букелларий.
25. Рус.
26. Кетцалькоатль.
27. Намбандзин.
28. Мацзу.
29. Национальность — одессит.
30. Крылатый воин.
31. Бумеранг вернулся.
32. Идеальный воин.
33. Национальность — одессит. Второе дыхание.
34. Любимец богини Иштар.
35. Ассирийский мушаркишу.
36. Ворота богини Иштар.
37. Карфагенский мореход.
38. Меня зовут Корокотта.
39. Убей крестоносца.
40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.
41. Боги войны.
42. Боги войны −2
43. БОГИ ВОЙНЫ — 3.
© 2026
ТРЕТИЙ ТОМ
1
Весть о том, что мы вломили ордынцам, добралась до Новгорода задолго до нашего прибытия. Как обычно, ее приукрасили: кочевники погибли все, больше тысячи, и пару сотен мы взяли в плен и обменяли на наших. Я пытался рассказать правду, но меня никто не слушал. Более того, обижались, как будто ворую у них причину для гордости. Несмотря на победу над ордынцами на Куликовом поле, они считаются более опасными противниками, чем тевтонские рыцари и литвины. Никак на Руси не привыкнут, что кочевников можно и нужно бить. Когда есть толковый полководец, как Дмитрий Донской или его сын Юрий, черт оказывается не так страшен, как его малюет воображение. Наша маленькая победа поможет привыкнуть к этой мысли.
По пути в Новгород, чтобы лишний раз не ездить, я сопроводил обоз с переселенцами в Мшагу, передал на попечение Федору Кривому. Он сам побывал в плену, отнесся к ним с сочувствием, пообещал в ближайшие дни возвести дома, бревна на которые уже заготовлены, и помочь дотянуть до весны. Теперь новичков в Мшаге будет в разы больше, чем старожилов. Они из разных регионов, поэтому, уверен, разделятся на три лагеря. Это хорошо потому, что если два, то будет бесконечная война.
К Новгороду подъехали в сумерках. В порядке исключения стража не закрыла ворота вовремя, подождала нас. Обоз, двигавшийся по льду озера Ильмень и реки Волхов был виден издали. Старший караула передал мне, чтобы утром навестил степенного посадника и рассказал, как было дело, а то весь город сгорает от нетерпения узнать подробности.
Мои домашние не ложились, ждали. Для меня натопили баню, после чего накормили. Лейла расхаживала по дому с таким видом, будто ордынцев победила она. В моей жене тоже течет тюркская кровь и, наверное, немного монгольской, но дальних родственников с северного берега Каспийского моря своими не считает. Они стали врагами, когда напали на ее бывшего правителя Тимура ибн Тарагая, за что и были наказаны.
Утром я оделся понаряднее: в соболиные шапку и шубу с черным суконным верхом и темно-синий кафтан с белым песцовым воротником и опушкой рукавов. Сшиты они были по настоянию жены. Видимо, ей в тягость ходить рядом с мужем, который, по ее мнению, одевается, как голодранец. По моему мнению, всем бы так голодранить. На ногах у меня подобие унтов, стачанных (сшитых сквозной строчкой) городским сапожником из камусов — шкурок с голеней северных оленей, на которых волоски имеют трубчатую форму, лучше держат тепло — и усиленных овчиной. В них ноги не мерзнут, не мокнут, и сносу этой обуви нет. Новгородцы с интересом приглядывались к унтам, но моему примеру никто пока не последовал. По пути в кремль убедился, что стал одним из самых популярных людей в городе.
В «тронном зале» собрались пять посадников. Шестой, Есиф Захарьевич, болеет. Присутствовал и новгородский князь Лугвений Ольгердович. Вел себя, как старший из собравшихся, хотя состоял на службе у Новгородской земли, получив на кормление несколько городков и деревень.
— Садись тут! — похлопал он ладонью по лавке справа от себя и признался чистосердечно: — Каюсь, недооценил тебя и твои тюфяки! Рассказывай, как было дело!
Я выложил версию, услышанную от своей жены, которая все знает лучше меня и с которой спорить бесполезно, бессмысленно и чревато. Добавил только несколько деталей, почему-то неизвестных Лейле.
— Я всегда говорил, что этих нехристей бить легко! — высказался по поводу услышанного новгородский князь и пообещал: — Когда пойду походом на них, возьму тебя с собой.
Я поблагодарил, сделав вид, что для меня это будет большой честью.
— По пути в Торжок я встретил брата твоего Свидригайло, который, испугавшись ордынцев, удирал с дружиной и семьями из Московского княжества в Литовское, — припомнил я.
— Нет, Витовт сразу бы запер этого предателя в темницу. Никак не успокоится, что не ему досталось Литовское княжество. Он к Едигею уехал, чтобы тот помог захватить княжеский стол. Что-нибудь да выпросит. Он в этом сильнее, чем воевать, — рассказал Лугвений Ольгердович.
После заседания вместе со мной вышел во двор посадник Александр Фомич и на крыльце закинул:
— Есиф Захарьевич совсем плох, вот-вот преставится. Мы подумали, что лучше тебя на его место не найти: и родовитый, и богатый, и церкви строишь, и в ратном деле городу послужил на славу!
— Спасибо за честь, но не мое это! Найдите кого-нибудь другого, — отказался я и добавил шутливо: — Уверен, что желающих хватает.
— Это да, но люди не поймут, если тебя обойдем. Ты теперь у всех на слуху, только о тебе и говорят! — с ноткой зависти объяснил Царько.
— Вернусь домой и первым делом расскажу жене, что предлагали место посадника, но я отказался. Поверь мне, к вечеру об этом будет знать весь Новгород, — шутливо пообещал я.
— Верю, верю, чего уж там! — улыбаясь радостно, произнес посадник.
Видимо, место должен занять его родственник или нужный ему человек, а тут я вылез не вовремя со своей победой и чуть смертного врага не нажил. В городе несколько кланов ведут тайную, а порой и явную, войну, перераспределяя власть и связанные с ней денежные потоки. Пусть без меня грызутся. Предпочитаю быть над схваткой или в стороне от нее.
Само собой, я рассказал, как пообещал, Лейле о сделанном мне предложении. Она тут же представила себя посадницей, расправила плечи и вскинула голову. Услышав об отказе, скукожилась и насупилась.
— Посадником может стать кто угодно, а князем — только князь, — выдал я приятное ей объяснение моего отказа, после чего жена опять возгордилась.
2
В феврале ливонцы напали на псковичей и получили по сусалам. Небольшие отряды наведывались и на Новгородскую землю, ограбив несколько деревень. Пока известие дошло до нас, пока собрали рать, немчура удрала. Решили не мстить, не совершать ответный налет. К тому же, погода установилась чисто мартовская: то оттепель, то мороз. Рассчитаемся сполна, когда, так сказать, до гривны доберут.
Больше угроз ниоткуда не намечалось, поэтому я начал готовиться к рейсу в Любек. Была надежда, что купец Вильгельм Крюгер наведался туда и застрял до суда. Мне он нужен был не только для возмещения материального ущерба. Заплатит и жизнью за подляну, пусть и сорвавшуюся. До конца ледохода моя мастерская изготавливала оконные стекла и свечи. Вдобавок прикупил мехов в бочках. Кроме белки и соболя, на которых спрос постоянный, взял понемногу на пробу куницу, лису, волка. Несколько лисьих и волчьих шкур заготовил сам, охотясь с собаками. Они уже привыкли к морозам. Для салюки, чем сидеть взаперти в тепле, лучше замерзнуть в лесу или чистом поле.
В этом году ледоход выдался сравнительно спокойный, мост не сломал. Задул южный ветер, и льдины, толкаясь и грохоча, поплыли в реку Волхов. После чего озеро Ильмень раздалось вширь на десятки верст, подтопив деревни, расположенные рядом и на впадающих в него реках. Досталось и обеим моим. Немного залило Торговую сторону города. Два дня мы не выходили из дома. Скотина тревожно ржала, мычала, хрюкала, а куры надрывно кудахтали. Только утки радовались. Еще с неделю месили грязь, дожидаясь, когда подсохнет. После чего вниз по реке поплыли ушкуи, нагруженные моими товарами. Сопровождал Архип Безрукий, у которого теперь репутация самого крутого кормчего в Новгороде. Я не в счет, потому что князь, из другой системы координат.
Река Нева была полноводной. Пороги проскочили, не заметив. Финский залив встретил нас безветрием и густым туманом, которые бывают здесь редко. По крайней мере, раньше они обходили меня стороной. Мы встали на якорь возле Фосфоритного острова. Матросы наковыряли минералов и привалили ветками, чтобы дожди не размыли. На обратном пути заберем.
Когда задул крепкий норд-ост, снялись и быстро пошли на запад. В Нарвской губе увидел всего пяток рыбачьих лодок, которые не обратили на нас внимания. Может быть, отслеживали вполглаза, но не удирали к берегу, как в прошлом году. Видать рыбаки просекли, что мелочь пузатая не интересует нас. Пусть сами ловят корюшку. Она сейчас идет в реки на нерест.
На выходе из Финского залива ветер поменялся на северо-западный Дальше пошли медленнее, курсом галфвинд, а примерно в центре моря попали в непродолжительный штормик с низкой волной, но сильным ветрюганом, и три дня продрейфовали на плавучем якоре, оказавшись на траверзе Лиепаи, милях в десяти от нее. Сейчас город называется Лива, принадлежит Ливонскому ордену, имеет каменные стены с башнями, замок и собор.
Опять задул норд-ост, и мы полетели со скоростью узлов десять к Любеку, наверстывая упущенное время. Шхуна шла под всеми парусами. Наверное, со стороны мы смотрелись красиво. Правда, любоваться нами было некому, пока не подошли к острову Борнхольм. Там встретили много рыбачьих лодок. Сейчас сельдь нерестится. С икрой она ценится дороже.
Пришли в Любек и ошвартовались к пристани в самом начале ночи. Городские ворота закрыли у нас на виду. Мочениго прибыли рано утром всей мужской частью, разодетой и шумной. По будущему помню, что пять итальянцев способны перекричать полный стадион скандинавов. Они купили весь товар, который я привез. Договорились, что оплатят векселями тем продавцам, у которых я приобрету товар, а остаток отдадут серебром.
— Я отправил несколько твоих стекол своим венецианским партнерам. Им очень понравились. Весь товар ушел на ремонт дворца Папы Римского! — хвастливо сообщил Джакомо Мочениго.
— Какого из трех? — подковырнул я.
У католиков раскол. Есть Бенедикт, который руководит ими из Авиньона, и есть Григорий, который сидит в Риме. В марте собрали собор и попытались решить этот вопрос, предложив обоим отречься, и выбрали третьего — Александра, который теперь рулит из Пизы. Им бы не останавливаться, а завести собственного в каждом крупном городе.
— Для истинного — венецианца Анджело Корерро, который принял имя Григорий! — ответил купец на полном серьезе и перекрестился.
— Своих надо поддерживать, — согласился я.
— Хорошо, что напомнил. Мои венецианские деловые партнеры готовы заплатить пять тысяч дукатов за секрет изготовления твоего стекла, — закинул он.
Дукат — это обиходное название венецианского золотого цехина. Курс золота к серебру сейчас в Любеке один к двенадцати с половиной, то есть предлагают почти двадцать два килограмма менее благородного металла. Целое состояние по нынешним меркам. Скорее всего, секрет нужен самому Джакомо Мочениго. Мало ему прибыли от торговли.
— Такой секрет стоит сто тысяч дукатов и даже больше, — отказал я.
— Вот и я им сказал, что так дешево купить не получится, что ты человек богатый и знаешь цену этому секрету, — произнес пригорюнившийся купец.
Видимо, говорил он это не далеким венецианским партнерам, а своему внутреннему оппоненту, который предупреждал, что меня так просто не разведешь.
Мои матросы открыли оба трюма. Покупатели осмотрели товары, что лежали сверху, убедились, что явного обмана нет. Остальное проверят после перевозки на их склад. После чего меня пригласили на обед. Я согласился.
Покупатели уже спускались по трапу на деревянно-каменную пристань, когда нарисовался посыльный от Хайнца Доллбаума, главы купеческой гильдии Любека и неофициального правителя города. Это был курносый белобрысый паренек в оранжевом пурпуэне, зеленых штанах-чулках в обтяжку и темно-красных пуленах запредельной длины, острые носы которых, загнутые вверх и назад, доставали до щиколоток, где и были привязаны желтыми шнурами. Видимо, дань не только моде, потому что убегать в таких удобнее, не цепляются за землю.
— Господин Доллбаум приказывает прибыть к нему, — важно заявил юнец.
— Приказывает или приглашает? — задал я уточняющий вопрос.
Паренек смутился и поправился:
— Приглашает.
— Что ж, давай сходим к нему, — согласился я, решив, что есть какая-то информация по Вильгельму Крюгеру.
Если бы его товары арестовали, Джакомо Мочениго сразу сообщил бы об этом.
— Я пойду с тобой! — тут же заявил купец с таким тоном, будто мне предстоит сразиться с главой купеческой гильдии, а без его помощи кто-то из нас не справится.
Хайнц Доллбаум сидел закутанный во что-то типа пелерины из кролика. Это сейчас в Европе одно из самых распространенных животных. Плодятся быстро, обеспечивают мясом и мехом. Мне крольчатина не заходит, даже со специями. Лицо у главы гильдии отечное, как у простуженного, но при этом не сопливит и не кашляет. Предполагаю, что у него аллергия на что-то. Может быть, на плесень, потому что в конторе сыровато.
— Вильгельм Крюгер не появлялся на подконтрольных нам территориях. Его могли предупредить. Предателей у нас хватает. Мое распоряжение относительно него всё ещё в силе. Если приедет, тут же будет арестован, — сразу сообщил глава купеческой гильдии и перешел к делу, ради которого позвал меня: — Возле Бергена исчезли уже два наших торговых холька с полными трюмами. Убытки на тысячи серебряных марок. Что с ними стало, неизвестно. Ни в одном из портов, в которых есть наши представители, не появлялись, в том числе и как захваченные, и товары тоже. Такие партии продать незаметно нельзя. В обоих случаях погода была хорошая, утонуть не могли. Думаю, что дело рук виталийских братьев, которых подкупил кто-то из наших врагов. Надо наказать их жестоко и узнать, на кого работают. Ты говорил, что в свое время справился с виталийскими братьями. Мы хотим нанять тебя и твое судно.
— Те, что попались мне, утверждали, что служат Альбрехту, герцогу Мекленбургскому, — поделился я информацией.
— Мы тоже подозреваем его, но не можем обвинить без доказательств, — сказал он и продолжил: — Ты получишь письменное поручение, что находишься на службе у города Любека, защищаешь наши торговые суда. Вся добыча будет твоя. В придачу за каждое захваченное или утопленное разбойничье судно будешь получать премию в сто серебряных марок (двадцать три килограмма и четыреста грамм) призовых и по десять за каждого пленного виталийского брата, но не больше пяти. Этого количества хватит, чтобы предъявить обвинения герцогу Мекленбурга.
Письменное поручение — это местный вариант каперского патента. При их потерях могли бы премию и выше назначить, но хотя бы не претендуют на часть добычи. К тому же, мне необходима поддержка главы купеческой гильдии.
— Договорились. Не обещаю, что поймаю их, но постараюсь, — согласился я и спросил: — Чтобы не в балласте идти в Берген, какие товары туда лучше отвезти?
— Вези соль, не промахнешься. Скоро начнется ход сельди, — посоветовал Хайнц Доллбаум.
— И вино или хотя бы пиво! — весело добавил Джакомо Мочениго, и они, улыбаясь, переглянулись.
Как предполагаю, оба старых черта в молодости были не промах приложиться к бочонку хмельного, наклоняя его по очереди на себя.
Я последовал их рекомендации и нагрузил в трюма на дно бочки с солью, а на них верхним ярусом — с вином. Пиво, думаю, там и сами умеют варить, много на нем не заработаешь.
3
Берген расположен на полуострове в Пудден-фьорде в окружении холмов. Ранее был городом королевства Норвегия, которое двенадцать лет назад вошло в Кальмарскую унию, названную так по городу Кальмар, где была создана. Три государства — Дания, Швеция и Норвегия — имели одного правителя, которого избирали совместно. Сейчас этот титул принадлежал датской королеве Маргрете, вдове норвежского короля Хакона. Как догадываюсь, она не хотела связываться с Ганзейским союзом из-за далекого Бергена, чтобы не повторить судьбу своего отца.
Сказать, что ганзейские купцы внаглую рулили в Бергене — ничего не сказать. Голландским и английским судам вход в порт был заказан. Над городом, защищенном каменными стенами с прямоугольными башнями, как вы висел огромный баннер «Только для членов Ганзейского союза». Их конторы находились на длинной набережной, которая называлась Немецкой. Дворов, обнесенных высокими каменными заборами, было двадцать один. В каждом главное здание с вывеской с названием конторы, выходившее на набережную, а внутри еще несколько жилых и хозяйственных и склады. Там жили только мужчины. Женщинам вход на территорию конторы был запрещен. Эдакий вариант купеческого монастыря. Однако некоторые хозяева считали, что проститутки — это не женщины, если делать все тихо, не привлекая внимания. Основным развлечением, особенно зимой, были пьянки, во время которых старшие товарищи издевались над учениками. По рассказам Джакомо Мочениго, который провел в Бергене два торговых сезона, могли подвесить в каминной трубе за ноги над огнем и заставить петь. Если будешь кашлять из-за дыма, отстегают розгами и заставят повторить. Несмотря на все это, желающих поехать в Берген было хоть отбавляй. Работа здесь считалась очень выгодной. Именно в этом городе быстро сколотили свои немалые состояния многие любекские купцы, приплыв сюда учениками и вытерпев всё.
В Пудден-фьорде нас первыми встретили два катера, восемнадцати- и шестнадцативесельный, с вооруженными людьми. Еще два отходили от каменного мола. Видимо, отреагировали на дымовой сигнал, появившийся на холме, когда стало понятно, что шхуна идет именно в Берген. На переднем, большем, стоял на носовой банке бравый вояка с пухлым красным носом и косматой бородой, одетый в бацинет без забрала и хауберк, вооруженный коротким, где-то метр семьдесят, копьем, на которое опирался, как на посох, и на коричневой кожаной перевязи, пропущенной под широкий черный ремень, висел меч в деревянных ножнах.
— Кто такие? Зачем пожаловали? — стараясь казаться грозным, спросил он на немецком языке
— Новгородский купец с поручением от Хайнца Доллбаума, — коротко ответил я.
— Что за поручение? — раздраженно, словно я пытаюсь обмануть, поинтересовался он.
— Тебе не положено знать, — отрезал я и приказал не менее строго: — Плыви впереди, показывай, где нам лучше встать на якорь под выгрузку, а потом отправляйся к Дитриху Фельду и доложи, что у меня для него почта из Любека. Передам только ему лично.
Для любого немца, а для военного особенно, четко отданный приказ включает на уровне инстинкта программу исполнения. Этот не стал исключением, начал отдавать приказы, чтобы выполнить мой. Мы встали на два якоря способом фертоинг, при котором угол разноса их канатов был близок к ста восьмидесяти градусам. Я не знал, насколько сильны в Пудден-фьорде приливно-отливные течения, а так будут не опасны нам. Судно будет держаться при отливе на одном, а при приливе на другом. Судя по тому, как за нами наблюдали с катеров, им такая постановка на якоря была в диковинку. Неподалеку стоял когг тоже на двух якорях, угол между канатами которых был всего градусов тридцать-сорок. Крутанется на них пару раз — и будет потом долго и мучительно выбирать.
Смотрящий за Бергеном Дитрих Фельд оказался упитанным розовощеким немцем лет сорока двух. Может быть, чтобы похвастаться ими, подбривал светло-русую растительность на лице. Впрочем, и борода, аккуратная, недавно подровненная и расчесанная волосок к волоску, ни одного уклониста, тоже, наверное, была его гордостью. Одет строго в черное, начиная с головного убора, похожего на слишком вздувшуюся лепешку, и заканчивая полусапожками. У него полтора года назад умерла жена во время родов, поэтому и отправился в Берген, оставив трех дочерей и сына на попечение сестры, бездетной вдовы. Это я узнал из ее письма на восьми страницах с обеих сторон, с каждой из которых капали слезы, а между строк читались мольбы вернуться поскорее и избавить от этого ада. Дитрих Фельд, увидев послание сестры, скривился, словно взялся рукой за что-то поразительно мерзкое, чему даже название придумать трудно. Наверное, прочитает, когда будет очень пьяным. Трезвому такое испытание не по силам.
Зато письмо от Хайнца Доллбаума одолел вслух без напрягов, после чего посмотрел на меня так, будто по пути подменили судно и капитана, и произнес расстроено:
— На хольках экипажи были раза в два или три больше, но их одолели!
— В Нарвской губе на меня напали тевтонские рыцари. Их было больше раз в двадцать, а выкуп за пленных в Любеке получил я, — проинформировал его.
— Так это был ты⁈ — мигом сменив уныние на радость, воскликнул купец. — Тогда понятно, почему Хайнц Доллбаум нанял тебя!
— Он кому попало не платит, — поддержал я.
— Это да, — согласился со мной Дитрих Фельд. — Он пишет, чтобы я оказывал тебе всяческую помощь. Какая именно нужна?
— Для начала помоги найти покупателей на товары, привезенные мной, и организуй быструю разгрузку, чтобы я мог приступить к делу, — попросил я, передавая ему список с перечнем и количеством того, что было в трюмах.
Быстро пробежав его взглядом, купец заявил:
— Я заберу всё. Сегодня же начнем выгрузку.
Мы оба знали среднюю оптовую цену на мои товары, поэтому торга не было. Дитрих Фельд уплыл на лодке на берег, и менее, чем через час, к бортам шхуны подошли два плашкоута с широкими корпусами и малой осадкой, которым дальше фьорда пути нет. Мои матросы начали перегружать на них бочки двумя грузовыми стрелами из двух трюмов. Заполненные плашкоуты вернулись к берегу. Там их ждали грузчики, которые навели широким помостам и скатили бочки к длинным, на восемь штук, телегам, запряженных парами низкорослых лохматых меринов гнедой масти. Те повезли товар на склад конторы Дитриха Фельда. Мы договорились, что рассчитаемся после окончания миссии. Я повезу отсюда в Новгород металлы, которыми богата Скандинавия: железо, медь, свинец. Последний пойдет, в том числе, на изготовление картечи. Время сейчас бурное. На изведение избытка пассионариев ее потребуется много
4
Последний раз один из пропавших хольков видели рыбаки в районе Эгерзунда. Это небольшой городок милях в двухстах южнее Бергена. Шхуна уже вторую неделю ходит на этом маршруте, поджимаясь к берегу, к фьордам, которым нет числа. Мой однокурсник работал здесь на норвежском судне, рассказывал, что частенько добирались из одного порта в другой, не выходя в открытое море. Спрятаться тут есть где. Я все ждал, что вот-вот из фьорда выскочит несколько рыбачьих баркасов с виталийскими братьями вместо ловцов сельди. Даже все четыре пушки держали на том борту, который был обращен к берегу. Увы, блесна из шхуны получилась неважнецкая, никто не прельщался.
Места здесь глухие. Скалы с небольшими участками, покрытыми землей. Лето короткое и холодное. Кормовая база слабенькая. Выращивают озимый ячмень, который не всегда переживает зимние морозы, и держат немного скота, потому что пастбищ раз-два и обчелся. Если бы не море, многие бы умотали отсюда. Понимаю викингов, которые готовы были умереть в бою, только бы не возвращаться в родные фьорды.
Удача привалила с противоположной стороны, с юго-востока, когда мы шли в сторону Бергена, находились примерно на полпути к нему. Я сперва решил, что это ловцы трески возвращаются с Доггер-банки или какой-нибудь другой, которых несколько в Северном море ближе к острову Британия. Четыре баркаса шли под парусами с попутным южным ветром в нашу сторону строем неполный клин. Когда приблизились, я заметил, что на них слишком большие экипажи для рыбацких судов, причем все в доспехах и вооружены. Вторым неожиданным открытием было то, что у многих длинные английские, точнее, валлийские луки. Виталийские братья такие не используют. Чтобы овладеть длинным луком на приличном уровне, надо тренироваться несколько лет, желательно с подросткового возраста. Могли, конечно, затесаться и к ним несколько англичан, но чтобы половина экипажа на каждом судне — это вряд ли. Значит, захватили два холька не виталийские братья. Прощайте, премиальные!
Морские круизы вдали от дома вдоль чужого берега без возможности сойти на него порядком надоели моему экипажу. Если справимся с пиратами, пойдем домой, так что работали быстро, подгоняя друг друга радостными криками.
— Будьте внимательны! У них дальнобойные луки! — предупредил я и отправился в каюту облачаться в доспехи.
Афанасий помог мне. Сам бы справился, но с чужой помощью получается быстрее. Да и привык уже, что за мной ухаживают. Не понимаю, как в свою первую, советскую, эпоху жил без слуг. Впрочем, когда работал под флагом, у меня был личный стюард. Обычно это был филиппинец, который считал себя выше своего земляка боцмана.
Мы вдвоем вышли на главную палубу. Слуга нес обе мои винтовки и бумажные патроны к ним, покрытые воском, чтобы не отсырели. Я положил на палубу полуюта лук и колчан со стрелами. Афоня рядом — кожаный патронташ, чтобы мигом зарядить обе винтовки, если прикажу. Пока поставил их прикладами на главную палубу, прислонив к переборке моей каюты.
Пираты потихоньку нагоняли нас. Мы ведь, в отличие от них, специально шли не под всеми парусами. Я прогулялся вдоль левого борта, показал каждому наводчику его цель, объяснил, какой шхуна сделает маневр. Им надо будет по моей команде навести пушку в сторону цели с учетом бокового смещения и выстрелить. Вроде бы ничего мудреного, но кто-нибудь обязательно напортачит. Хорошо, если не сильно. Впрочем, у нас будет время исправить ошибки.
Подпустили пиратов на дистанцию кабельтова два. Лучники на них уже готовились к стрельбе. По несколько человек на каждом баркасе вышли на полубак, чтобы обстрелять нас, когда подойдут ближе. Они еще не знают, что век их когда-то грозного оружия подходит к концу.
— Лево на борт! — скомандовал я.
Шхуна плавно изменила курс, повернувшись левым бортом к преследователям. Скорость начала резко падать. Наверное, английские пираты обрадовались, что теперь быстрее догонят нас, не предполагая, что спешат на свидание со смертью, на которое не бывает опоздавших, так что можно не напрягаться.
— Наводимся! — отдал я второй приказ, а потом и третий: — Огонь!
С переднего баркаса в нашу сторону полетела пробная стрела по наклонной траектории, которая упала в воду перед левым бортом. Навстречу ей полетели четыре заряда картечи. С полубаков они смели всех до одного. Досталось и тем, кто был за ними. Палубы покрылись телами убитых, раненых и, наверное, хитрозадых, которые притворились мертвыми. Светлые отметины появились на темных корпусах, а желтовато-серые паруса обзавелись многочисленными отверстиями, которые начали расползаться, образуя большие прорехи.
— Заряжаем картечью, целимся в верхнюю часть корпуса и стреляем по готовности каждый в свой баркас! — отдал я следующий приказ.
На этот раз пушки отработали вразнобой, зато прицельнее, добив тех из уцелевших пиратов, кто решил, что самое страшное позади, и встал. Наверняка получили и те, кто прятался за бортами, понадеявшись, что защитят. Куда там! Картечины прошивали запросто. Это не два-три слоя общей толщиной до девяноста сантиметров, как будет у английских линейных кораблей, которые не каждое чугунное ядро пробивало.
Баркасы все еще двигались по инерции, медленно поворачиваясь бортом к ветру, два левым, два правым, словно договорились. Паруса висели лохмотьями. Желающих поработать с ними не находилось.
Шхуна поменяла галс и начала зачистку и сбор трофеев с замыкающего баркаса. Процедура отработанная. Я подстраховывал, взяв лук. Тратить порох на недобитую шушеру нерационально. На этом баркасе прикончили всех раненых, потому что не было ни одного в дорогих доспехах. Простолюдины нам не нужны. За них ничего не получишь, кроме бесплатного приглашения на казнь. Это мероприятие сейчас превратили в чуть ли не театрализованное зрелище, чтобы компенсировать недостаток хлеба.
На втором баркасе нашелся рыцарь, легко раненый в голову. Картечина пробила шлем и по касательной прошла по черепу, содрав кожу. Крови много, а ущерб минимальный. Под длинным хауберком на нем были грязные льняные рубаха и штаны. Сапоги я разрешил не снимать, чтобы вонью не сразил моих подчиненных. Англичане все еще имеют смутное представление о чистоте, личной гигиене. Рыцарю лет тридцать. Рослый, плечистый, длиннорукий. Волосы рыжеватые, глаза серо-голубые. На мясистом носу бледные веснушки. Усы и борода короткие, не густые, но и не редкие. Смотрел на меня исподлобья, пытаясь понять, кто я такой, потому что команды отдавал ему на английском языке.
— Кто ты такой? — спросил я.
— Рыцарь Вильям Бактон, третий сын лорда Питера Бактона, — представился он с таким важным видом, будто это я стоял перед ним в грязном нижнем белье, а не наоборот.
— У тебя есть письменное поручение твоего монарха или любого другого, которое воюет с Любеком, что дает право нападать на купеческие суда вольного города? — задал я вопрос, ответ на который был известен, потому что Любек сейчас ни с кем не воюет.
— Оно мне ну нужно, — надменно бросил пленник.
— Значит, ты не рыцарь, а разбойник, и будешь повешен в Любеке на центральной площади. Повеселишь народ напоследок, дергаясь на веревке, — сделал я вывод.
— За меня заплатят выкуп, — уверенно произнес он.
— Я не знаю, насколько богат твой отец, но мне кажется, что он не сможет или не захочет заплатить за тебя и два холька с грузами, которые ты захватил недавно, — иронично молвил я.
Видимо, Вильям Бактон не учитывал вариант, что на него повесят предыдущие подвиги, поэтому растерялся, произнес после паузы и уже без надменности:
— Я рыцарь, меня нельзя повесить
— Насколько я, как рыцарь, знаю, ты теперь просто разбойник, так что будешь именно повешен, а не лишишься головы на плахе, — сказал я. — Хотя мне все равно, как тебя казнят. Это будет решать суд Любека, если твой отец не возместит ущерб, нанесенный тобой.
— Он заплатит. Мой отец — верховный шериф Йоркшира, богатый и знатный человек, — как-то не очень уверенно произнес Вильям Бактон.
— Сын шерифа — разбойник! Как это по-английски! — насмешливо молвил я.
— Он заставит заплатить купцов, которые меня наняли, — не поняв моего стеба, продолжил пленник.
А вот это уже было интересно.
— Каких именно купцов? — поинтересовался я.
— Наших, йоркширских, и из Лондона приезжали, — сообщил он.
После этих слов цена Вильяма Бактона резко выросла.
— Закройте его в кубрике. Глаз не спускайте. Получим за него хороший выкуп, — приказал артиллеристам на немецком языке.
Заплатят ли английские купцы за него, не знаю, но, благодаря его показаниям, возместят сполна убытки за нападение на ганзейские суда. Такое не прощают. К тому же, Англия пока что не владычица морей, как она будет называть себя в девятнадцатом веке, а всего лишь подросток, который учится у живущих по соседству взрослых.
Мы привели в Берген все четыре трофейных приза. Надо было преодолеть всего около сотни миль, погода была хорошая и спешить некуда. Миссию мы выполнили. Два, ошвартованных лагом, тянули на буксире. Еще два шли рядом под управлением моих опытных матросов. Продали по дешевке, быстро. Все четыре баркаса были не новые, но добротно сколоченные, мореходные, раз на них несколько раз пересекали Северное море туда-обратно. Покупатели расплатились с нами соленой и вяленой рыбой, которой добили трюма после погрузки металлов. Заодно мы захватили почту — целый небольшой кожаный мешок. Видимо, пребывание на чужбине развивает склонность к графомании. Несмотря на то, что свободного времени в рейсе было много, читать не стал, только просмотрел послание Дитриха Фельда. Смотрящий за Бергеном довольно сдержано изложил историю наших с ним отношений. Может быть, догадывался, что письмо могут прочитать. Тем более, что и мешок, и остальные письма были не запечатаны. Пока что нет такого понятия, как тайна переписки. Все живут нараспашку.
2
5
Хайнц Доллбаум с отёчным лицом и слезящимися глазами сидел в своем полутемном кабинете, как паук в засаде, закутавшись в меха, хотя погода была жарковатой для этих мест. Он не сильно удивился, узнав, что нападение на хольки организовали английские купцы. Сообщению о пленном рыцаре, который за спасение своей шкуры сдаст их с потрохами, очень обрадовался.
— Нам давно нужен был повод надавать на короля Генриха. Одиннадцать лет назад нам сильно сократили привилегии в Англии, хотелось бы вернуть их, — сказал глава купеческой гильдии и пообещал: — Получишь, как договаривались, по сто марок серебра за каждое разбойничье судно и еще сто за пленника.
Его щедрость мне понравилась, поэтому решил помочь:
— Мне кажется, ты болеешь из-за плесени, которая завелась в этом кабинете. Прикажи вымыть его основательно водой с уксусом: не только пол, но и стены, потолок, всю мебель, а потом хорошенько просушить. Пусть несколько дней потопят камин. Плесень не любит, когда сухо и жарко.
— А ведь точно: зимой, когда топят камин, я чувствую себя намного лучше! — радостно припомнил Хайнц Доллбаум. — Сегодня же прикажу сделать это!
Пятьсот марок (сто семнадцать килограмм) серебра доставили на шхуну на следующее утро под охраной десяти стражников. Металл был взвешен дважды, на их и моих весах. Какие-то врали, но, поскольку разница была в мою пользу, я не стал возникать. Металл был положен в сундук с круглым замком, стоявший в моей каюте. На покупку товаров на Новгород я потратил деньги, оставшиеся от продажи привезенного оттуда и рыбы из Бергена. Купил соль, железо в полосах, бронзу и свинец в слитках и немного олова из Швеции. Добавил к ним вино и пшеничную муку в бочках, а пустоты забил мешками из дерюги с шерстяными тканями, самыми дешевыми и самыми дорогими. Такого понятия, как средний класс, пока что нет, хотя сам он существует. Ты или богач, или бедняк, поэтому и одеваешься соответственно.
В последний день погрузки меня пригласил в гости Хайнц Доллбаум. Он перебрался в другой кабинет на втором этаже, где было светлее и теплее. По крайней мере, глава купеческой гильдии Любека больше не кутался в меха, припухлость лица исчезла и перестал постоянно шмыгать носом и вытирать слезящиеся глаза.
— Вильям Бактон под гарантию сохранения жизни дал показания в присутствии двух английских купцов, кто и зачем нанял его нападать на наши суда, и потребовал от них заплатить выкуп за его освобождение. Одновременно мы послали через Гамбург, так быстрее, делегацию к королю Генриху с требованием наказать этих людей и возместить ущерб за украденные товары, суда и выплатить компенсацию за погибших членов экипажа и пассажиров, — сообщил он.
— Вы будете очень долго ждать ее и так и не получите, — напророчил я. — Англичане никогда не возвращают украденное, потому что уверены, что всё принадлежит им, но временно оказалось у других.
— Скорее всего, ты прав, — согласился он, — но и мы своего не упустим, вернем как-нибудь иначе. Ему предложат снять некоторые запреты, которые мешают нам торговать в королевстве.
— Желаю, чтобы у вас все получилось! — произнес я, прекрасно зная, что Ганзейский союз скоро по историческим меркам прикажет долго жить, а английские купцы станут бичом не только Северного и Балтийского морей, но и всего Мирового океана.
— Мой старый кабинет отмыли. Сейчас в нем топят камин, чтобы высушить, но я передумал возвращаться туда. Останусь в этом. Здесь я чувствую себя так же хорошо, как дома, — поменяв тему разговора, уведомил Хайнц Доллбаум.
— Значит, я был прав насчет плесени. Рад, что мои скромные познания в медицине помогли тебе, — сказал я.
— Я твой должник! — радостно выдал он и добавил якобы шутливо: — Если поможешь справиться с чумой, которая навещает нас постоянно, весь Любек будет на тебя молиться!
— Могу дать дельный совет, но сомневаюсь, что к нему отнесутся серьезно, — так же якобы шутливо предложил я. — Разносчиками чумы являются блохи, которые живут на крысах, мышах. Заведите больше кошек.
— Ты это серьезно⁈ — недоверчиво произнес он.
— Ты и к моему совету очистить кабинет сперва отнесся с сильным сомнением, — напомнил я.
— Да, было дело, — согласился он и произнес с сомнением: — Люди мрут из-за маленьких блох⁈ В это трудно поверить!
— Они кусают больное животное, заражаются сами и, укусив человека, передают заразу ему, — поделился я действительно скромными знаниями в лечебном деле.
Попав в двадцатый век и выше, я думал, не получить ли медицинское образование? По возвращению в прошлое стал бы знаменитым врачом. Потом вспоминал, сколько проклятий говорят врачу благодарные за помощь родственники, если больной умирает, и срочно передумывал. Я, конечно, толстокожий, но не настолько.
На прощанье глава купеческой гильдии вручил мне грамоту, подписанную городским ратманом, как сейчас называют мэра. В благодарность за помощь Любеку меня освобождали пожизненно от всех налогов и пошлин. Суммы, конечно, были маленькие, поскольку я, как купец из Новгорода, члена Ганзейского союза, и так не платил многие, но дарёному коню зубы не смотрят.
6
Новгород жил спокойной, размеренной жизнью. Враждебным соседям было не до него. Московское княжество зализывало раны после нападения ордынцев под командованием Едигея. Тот в свою очередь был занят войной с Джелалом ад-Дином, сыном Тохтамыша, заявившим претензии на престол. Литовское княжество, организовав, поддерживало восстание против тевтонцев в Жмуди, районе между нижним течением Немана и Виндавы, коренных литовских землях, отданных пять лет назад по договору немчуре. Великий магистр Ульрих фон Юнгинген обвинял его в этом и грозил войной. Польский король Ягайло пообещал, что введет войска на земли Тевтонского ордена, если тот вторгнется в Жмудь. В Новгород прибыли послы от князя Витовта с предложением присоединиться к войне с общим врагом. Поскольку таковыми для нас являлись обе стороны конфликта, Госпо́да решила не участвовать напрямую, но разрешила всем желающим присоединиться к литовцам, близким по крови, благодаря перекрестным бракам. Гомосексуальные рыцарские ордена данной опции не имели.
На третий день после возвращения из рейса меня навестил на дому новгородский князь Лугвений Ольгердович. Приехал без обычной охраны из сотни воинов, которая нужна была скорее для престижа, а только в сопровождении двух вооруженных слуг. На нем была роскошная свита из константинопольской парчи — бордовой шелковой ткани с маленькими розами, вышитыми нитями из золота или серебра. Такой прикид весит немало, зато стоит целое состояние, поэтому, наверное, носить его не в тягость. Впрочем, князь сложения крепкого. В будущем служил бы в спецназе или, если бы очень повезло, охранником в столичном стриптизном клубе.
Мы расположились в светелке с большими стеклянными окнами с двойными рамами. Гость подошел к одной, постучал осторожно пальцем и удивленно помотал головой. Я предлагал ему поставить такие же в своем тереме. Князь не беден, но почему-то отказался. Может быть, предполагал, что не задержится в Новгороде надолго.
Слуги по-быстрому — вино и легкие закуски — накрыли стол, мы выпили токайского вина из серебряных кубков, после чего Лугвений Ольгердович изложил цель своего визита:
— Грядет война с Тевтонским орденом. Я слышал, у тебя тоже были неприятности с крестоносцами.
— Нет, это у них были неприятности со мной, — шутливо возразил я.
Лугвений Ольгердович улыбнулся, показав просвет на месте одного из верхних резцов, и продолжил:
— Витовт зовет меня на войну. Предлагает набрать наемников за хорошую плату: пеший воин будет получать три пражских гроша, конный — пять, сотник — двадцать пять, командир хоругви (пяти сотен) — пятьдесят. Особенно ему нужны тюфяки. Твоим воинам будет платить, как конным, а тебе, как командиру двух хоругвей, и возместит расходы за израсходованные заряды. Или может поместье дать, но тогда будешь служить ему постоянно.
Один пражский серебряный грош сейчас весит две целых и семь десятых грамма и является основной монетой Центральной и Восточной Европы. Чехи нашли у себя месторождение серебра. Королем у них тогда был Владислав, человек практичный. Он запретил вывоз металла, только монеты, которые производились на государственном монетном дворе, получая с этого нехилую прибыль. В итоге королевство Богемия, в честь которого получит свое прозвище творческая тусня, начало стремительно богатеть и крепчать. На аверсе монет изображают корону и две круговые надписи: на внутренней имя действующего короля, на внешней «Милостью божьей король Богемии». На реверсе лев, шагающий в прошлое с открытой пастью и раскоряченными лапами, и надпись по кругу «Гроши пражские», из-за которой монета и получила название. В этом году в Новгородской земле на пять пражских грошей можно купить два окова (тридцать пудов или без малого полтонны) ржи. Мой артиллерист за пару месяцев сможет обеспечить свою семью хлебом на весь год. Это не считая трофеи. Да и у меня свои счеты с крестоносцами, особенно с тевтонами.
— Поместье мне не надо, потому что служить сразу двум сеньорам не хочу, но повоевать сходил бы. Как начнется, позови, — согласился я.
Пока доставляли привезенные грузы из Ладоги в Новгород, пока в обратную сторону отправлял то, что изготовили мои мастерские и купил на перепродажу, я поездил по своим деревням, проверил, как там идут дела. В Кунино достраивали каменно-кирпичный корпус ветряной мельницы. До зимы должны запустить в эксплуатацию. Крестьяне обеих деревень уже продали весенний сбор меда и скосили озимые зерновые. В этом году урожай очень хороший, из-за чего цены поползли вниз. Мало собрали зерна — плохо, много — тоже нехорошо. Я привез им сильвин, доломит и фосфориты, чтобы удобрили поля, рассказал, кому и что сеять на зиму.
Заодно поговорил с попом, предложил ему в холодное время года обучать детей письму и счету. Буду за это приплачивать зерном и медом. Пообещал, что весной проверю, чему он научил их. В Новгороде образование поставлено хорошо. Почти все дети, как мальчики, так и девочки, ходят в школы при церквах или монастырях. В первую очередь их там учат всякой религиозной ерунде, а между делом всему остальному. Благодаря этому, много грамотных, даже среди бедняков. Пишут на бересте, в том числе и любовные записки, которые через прислугу передают девицам. Последним, особенно богатым, выходить со двора одним запрещено. Такое впечатление, что местные девки только и думают, сидя в горнице за вышивкой, как бы незаметно выскользнуть со двора и прямо посреди улицы по-быстрому перепихнуться с первым встречным-поперечным.
7
Лето и теплый сухой юго-восточный ветер силой баллов пять — что еще надо для плавания по Балтийскому морю⁈ Мы идем примерно посередине его восточной части, вытянутой сильно с севера на юго-юго-запад. Ни одного встречного судна. Только серо-белые чайки, которых за каким-то чертом занесло так далеко от берега. На шхуне нет туристов, которые будут кидать им корки хлеба. Морская вода серого цвета и кажется непрозрачной. Если бы я давал названия морям, то Балтийское назвал бы Грустным. К счастью, мое мнение никого не интересует.
Я сижу в одних трусах в низком шезлонге на полуюте. Типа загораю. Солнце припекает слабенько. За два дня кожа даже не покраснела. Рядом на низком квадратном столике серебряный бокал с белым вином, разведенным водой. Напиток почему-то кажется солоноватым, будто черпали ее из-за борта. Другие варианты стесняюсь предположить.
— А что, Архип, сможешь сам довести шхуну до Любека и обратно? — спрашиваю я своего помощника, который стоит на главной палубе неподалеку от рулевого.
— Смогу, наверное, — отвечает он без твердости в голосе.
Несмотря на привлекательную внешность, у него очень низкая самооценка. Дело не только в изуродованной руке. Он младший брат. Видать, в детстве старшие частенько чморили.
— Сможешь! Куда ты денешься⁈ — шутливо произношу я и объясняю: — Может война начаться. Я заберу тюфяки и отправлюсь в поход. Так что у тебя выбор будет небольшой: сидеть дома без денег или самому водить шхуну. Надо будет тебе помощника подыскать.
На самом деле мне становится скучно мотаться в Любек. Не княжеское это дело. Буду, как обычно, делать рейс в начале навигации, договариваться о ценах, а дальше пусть холопы работают, возят мне деньги. Часть их, конечно, потеряю, но это будет плата за лень.
— Есть у меня на примете толковый кормчий. Он и на немецких коггах поработал, и в Студеном море зверя бил, — сообщил Архип Безрукий.
— Это хорошо. Надо будет еще экипаж увеличить за счет лучников и копейщиков, — продолжил я. — Хотя все заинтересованные лица уже знают, что на шхуну лучше не нападать.
— Наберу запросто в Ладоге, — твердо заверил Архип Безрукий, стремительно входящий в роль капитана шхуны. — Таких доходов, как у нас, даже в Студеном море не бывает у охотников на морского зверя.
Я отпиваю из серебряного кубка солоноватое вино и пытаюсь подсчитать, скольким морякам я дал путевку в капитаны? Получалось, что многим, счет на сотни. Они в свою очередь учили других и так далее. Можно считать, что я был, есть и буду основным поставщиком командных кадров на морской флот.
Утром мы подошли к устью реки Траве. Словно по заказу, ветер зашел против часовой стрелки, сменившись на северо-восточный и помог нам подняться к Любеку. Наше «штатное» место у пристани было свободно. Может быть, благодаря Микаэлю Мочениго, который встречал нас.
Я пообещал привезти его жене отменных соболей на шубу. Не бесплатно, конечно. Главное, чтобы товар был действительно стоящий, потому что никто из венецианских немцев не разбирался в мехах. Я тоже не большой специалист, но заплатил такому за консультацию, сказав, что покупаю для своей жены. Лейле достался второй комплект. Верх сделала алый. Зимой не пропустишь ее на улице.
— Давно ждешь? — шутливо спросил я Микаэля Мочениго.
— Не очень! — улыбаясь, ответил он. — Как только сказали, что вы зашли в реку, сразу поспешил сюда!
Солнечный человек: никогда не унывает и не умеет расстраиваться подолгу.
— Привез соболиные меха твоей жене, — сразу сообщил я и подколол: — Сегодняшнюю ночь ты надолго запомнишь!
— Жена узнает о подарке, когда будет готова шуба, не раньше! — весело отмахнулся он. — Пока спрячу меха у отца.
Я вручил ему еще и список привезенных товаров с указанием желаемых цен. Если они не понравятся, найду других покупателей. Джакомо Мочениго знает об этом, поэтому не быкует и не торгуется. После проверки товара, а иногда бывают проколы по неосторожности или небрежности, уточняем общую сумму. Часть ее отдает своими товарами, которых с каждым разом все больше, потому что я оставляю список, чего и сколько мне нужно, часть — векселями, которыми платит вместо меня за товары других купцов, часть — серебряными монетами. В Новгород я возвращаюсь с полными трюмами и наваром в звонкой монете. Обе стороны довольны. Я богатею с помощью семейства Мочениго, а оно — с моей. Микаэль проболтался, что начали строить на противоположном берегу новый большой кирпичный склад, показал его, точнее, фундамент и красновато-коричневую стену с метр высотой. Пока мы стояли в порту, она немного подросла.
Джакомо Мочениго поведал мне, что Любек достучался до английского короля, и тот принял меры против купцов, организовавших нападение на суда. Оба холька и деньги за грузы были возвращены, правда, не в полной мере и без компенсаций родственникам. Пленный рыцарь Вильям Бактон выкуплен за пятьдесят марок серебра и отпущен. Купца, виновного в организации нападений, всего одного и, наверное, наименее вовлеченного, публично казнили в Лондоне. Его имущество, конфискованное и проданное на торгах, как раз и пошло на возмещение убытков. В виде дополнительной компенсации пара из многочисленных судебных разбирательств в отношении любекских купцов, истинных ангелов, честных и законопослушных, было закрыто. Английский король прогнулся потому, что не хотел открытой схватки с сильным Ганзейским союзом, не имея благовидного предлога. В данном случае общественное мнение было не на его стороне, и с этим пришлось считаться. Через полтора века Англия окрепнет и начнет посвящать своих морских разбойников в рыцари.
8
На обратном пути на траверзе Ревеля, будущего Таллина, повстречали большую флотилию маломерных суденышек, которая двигалась на восток. Завидев шхуну, они все вдруг устремились к берегу, где и проторчали, дожидаясь, когда мы пройдем мимо. Значит, ливонцы усвоили урок. Можно не опасаться, что нападут на шхуну, когда будет идти без пушек.
Мы прибыли в порт Ладога вечером четырнадцатого августа. Через три дня в Новгород прискакал гонец от Витовта, князя Литовского, к кузену Лугвению, князю Новгородскому, с сообщением, что именно в тот день Ягайло, королю Польши, доставили грамоту от Ульриха фон Юнгингена с объявлением войны. На следующий день, когда я сойду на городскую пристань, только и разговоров будет, что о походе на тевтонских рыцарей. Охотников набралось много. Немцы слывут в Новгородчине богачами, потому что их нищеброды до наших краев не добираются, а ограбить или хотя бы обжулить иностранца — это сейчас святая обязанность каждого русского. Ворота в Немецкий двор закрыты наглухо, хотя Тевтонский орден с нами не воюет. Даже отказались позвать Якоба Врезе, через которого я раньше сбывал часть тканей, привезенных из Любека. Русские купцы покупали у него дороже, чем у меня. Видимо, стеснялись платить соплеменнику много. Остался данцигский купец без навара.
Утром я навестил Лугвения Ольгердовича, который расхаживал по княжескому двору с видом человека, ожидающего противника на октагоне, чтобы схлестнуться с ним в поединке без правил. Увидев меня, улыбнулся и кинулся обниматься, хотя друзьями мы не были. Впрочем, разок выпили вдвоем, что по нынешним меркам считается даже выше, чем просто дружба.
— Ты вовремя! Я боялся, что не успеешь вернуться, уйдем без тебя! — признался он, похлопав меня тяжеловатой ладонью по спине.
— Нельзя вам без меня, не справитесь! — как бы шутливо произнес я.
— Справились бы, но потерь было бы больше! — самоуверенно возразил он. — С твоими тюфяками будет легче бить немчуру поганую!
От русской матери он получил врожденную неприязнь к этой национальности.
— Мне нужны два десятка упряжных лошадей, обычных, груз не очень тяжелый. Будут тянуть тюфяки на колесах и повозки с инструментами и припасами к ним, — потребовал я. — Сам быстро достать не успею, все в поход собираются.
— Приходи во второй половине дня, заберешь, — тут же пообещал князь Новгородский.
— Пришлю своих воинов. Мне надо отправить гонца в Ладогу, чтобы привезли оттуда тюфяки и припасы, и продать привезенные товары. Если выйдете раньше, я вас догоню. Мы будем ехать быстрее, — сказал я.
— Лады! Так и сделаем! — произнес он, еще раз хлопнув меня ладонью по спине.
Условия службы моей батареи литовскому князю я обговорил на предыдущей встрече с Лугвением Ольгердовичем и сообщил артиллеристам. Им всё понравилось. Даже если не будет трофеев, неплохо по местным меркам заработают. Не столько, конечно, как служа на шхуне, но в следующем рейсе, а то и двух, их услуги не потребуются. Так что, когда я сказал, что отправимся в поход, все уже были внутренне готовы. Во второй половине дня они сходили на княжеский двор и забрали упряжных лошадей, отвели к себе домой. Попасут дня три-четыре до прихода ушкуев с пушками и боеприпасами из Ладоги. Утром наведались ко мне, нагрузили зарядные и хозяйственные повозки, чтобы сразу впрячь лошадей и отправиться в путь.
Я съездил в свои деревни. В Кунино заканчивали строительство мельницы. Через неделю прибудет местный самоделкин Семен Варламович с разобранной деревянной верхней частью, крыльями, механизмом, жерновами с бронзовыми насадками, соберёт всё, проверит и запустит. Мы с ним договорились о, так сказать, гарантийном обслуживании в первый год. При любой неисправности обязан будет приехать и исправить или оплатить работу других мастеров.
В Мшаге удобрили поля навезенными мной минералами и приготовились вспахать и посеять озимые культуры: кто рожь, кто овес, кто репу, кто чеснок. Последний здесь растет очень плохо. Не любит кислые и тяжелые глинистые почвы. Чеснок привозят из южных регионов, что сильно сказывается на цене. Предыдущая обработка полей под моим чутким руководством сделала их нейтральными или слабокислыми, так что можно сажать и это луковичное растение, которое одни называют овощем, другие специей. Видимо, название зависит от количества съедаемого чеснока: если много, то овощ, а если мало — специя. Он сильно истощает почву, поэтому на следующую зиму посадим на этих полях овес на сидерат, а по весне — гречиху, морковь или капусту.
Ушкуи с пушками прибыли через день после отправления в поход рати под командованием Лугвения Ольгердовича. Он набрал около восьмисот добровольцев, почти две хоругви, что по местным меркам большой отряд или маленькая армия. Мне сообщил, какой дорогой пойдет. Если вдруг поменяет маршрут, пришлет гонца.
— Не надо. По кучам говна на обочинах найду, куда вы пошли, — пошутил я.
— Да, удобрим землю на славу! — гыгыкнув, согласился он.
У меня сложилось мнение, что войны нужны для того, чтобы насытить почву органическими удобрениями, в том числе кровью и трупами, в самых неожиданных местах.
9
Литовская армия осадила город Быдгощ, расположенный на излучине реки Брда возле впадения ее слева в Вислу. Немцы называют его Бромберг. По нынешним меркам средний город. Поднялся на торговле зерном и каменной солью, которую привозят из города Бохня, что южнее Кракова. Стены каменно-кирпичные высотой метров шесть, местами серые, местами красновато-коричневые. Эти цвета чередуются то закономерно, то как бог на душу положил. Башни прямоугольные с деревянными крышами темно-зеленого цвета. Может быть, специально так прокрасили, чтобы походили на бронзовые. В сторону суши трое арочных ворот высотой метра три с половиной, крепких, дубовых, оббитых железными полосами и покрашенных в темно-зеленый цвет. Там, где железо поржавело, образовались коричневые пятна. По слухам, внутри крепкий гарнизон из тевтонов и местных немцев, которые после захвата города выдавили из него польских купцов. Ночью по реке постоянное движение. Лодки подвозят провизию и подкрепления и вывозят женщин, детей и предусмотрительных богачей.
Отряд под командованием Лугвения Ольгердовича подошел через девять дней после начала осады. Встали лагерем наособицу позади главных сил, хотя бо́льшую часть их составляли хоругви, набранные в бывших русских княжествах: Смоленском, Брянском, Полоцком, Вяземском, Киевском, Черниговском… Воины быстро проведали это, начали интенсивное общение. В будущем им придется воевать друг против друга, а пока что, благодаря одному языку, установили дружеские отношения.
Если охарактеризовать одним предложением начавшуюся войну в целом и осаду Быдгоща в частности, то можно смело сказать, что никто никуда не спешил. Как предполагаю, к большой войне не были готовы обе стороны, и ставить на карту всё — устраивать генеральное сражение — побаивались. Дошло это до меня через неделю, когда понаблюдал неторопливые действия литовских саперов. Они безуспешно пытались засыпать ров, в котором была проточная вода, подвозя землю и мелкие камни. По моим подсчетам к зиме должен появиться какой–то результат, а пока что река за ночь уносила почти всё, что они насыпали за день. Напротив главных ворот собрали два требушета, которые отправляли в город камни разной величины. Наверное, какой-то урон наносили, но нам это не было видно. С одной стороны, солдат спит, а служба идет, а с другой, нам пока ничего не заплатили, и неизвестно, заплатят ли вообще, если не будет зримого результата, так что вся надежда на трофеи.
Самыми скромными из трех ворот были западные. Ими, видимо, пользовались реже всего, потому что находились на невысоком холме с крутым спуском ко рву. Телеги и арбы, скорее всего, заезжали через центральные ворота и оттуда двигались в западную часть города. Так путь длиннее, но легче. Судя по количеству воинов на крепостных стенах, там меньше всего ждали нападения. Предполагаю, что и тоннель не засыпали, чтобы делать вылазки. Осталось выяснить, нужен ли литовской армии захват Быдгоща?
Я как бы случайно перехватил князя Новгородского, когда он шел в гости к князю Литовскому. У них довольно теплые отношения, хотя, как я знаю, Витовт недолюбливает своих кузенов, считает, что королем Польши должен быть он. Дважды пытался захватить королевский трон. По приказу Ягайло Ольгердовича посидел в темнице, из которой сбежал, переодевшись в платье служанки жены. Не забыл, и этим летом посадил под замок Свидригайло Ольгердовича, который, не найдя помощи в Золотой орде, вернулся в Литву, решив, что за предыдущие пакости ему ничего не будет, старший брат заступится. Теперь познает на собственной шкуре, как сильно ошибался. Если бы не родство, уже давно бы остался без головы. Князь Витовт расформировал большую часть удельных княжеств, правильно считая, что их князья — главная причина внутренних смут. Как и во всей Европе, здесь идет формирование централизованных государств Руси и Польши, способных противостоять сильным и агрессивным соседям. Первая решит эту задачу успешнее.
— К Витовту идешь? — обратился я к Лугвению Ольгердовичу.
— Да, — подтвердил он.
— Спроси у него, надо нам захватить Быдгощ или нет? — попросил я. — А то есть у меня одна идея, как это сделать, но вдруг нарушу тайный план⁈
— Конечно, надо! За каким мы чертом здесь торчим! — воскликнул князь Новгородский.
— Да что-то осада идет ни шатко, ни валко, — возразил я.
— Мне самому не нравится! — искренне пожаловался он и предложил: — Пойдем со мной. Расскажешь Витовту, что ты надумал.
Великий князь Литовский жил в большом черном шатре, который охраняли три кольца воинов в длинных хауберках с разрезами внизу спереди и сзади, вооруженные короткими копьями и мечами. Все ростом с меня, а я считаюсь здесь очень высоким. Нас пропустили без вопросов и досмотра, только воин у входа засунул голову внутрь и доложил, что идет Лугвений. Имя редкое даже у литвинов, так что дополнений в виде отчества, титула или родства не требует.
Витовт сидел в низком кресле у низкого столика, положив ноги на более высокую подставку с черной толстой подушкой сверху, чем напомнил мне Тимура ибн Тарагая, который так же пристраивал свою искалеченную. У великого князя Литовского отекают ноги. Не знаю, помогает ли сидение в такой позе, но ему виднее. Витовту или по-христиански Александру почти шестьдесят. Голова вытянута в длину. Волосы каштановые с проседью. Не знаю, сами немного вьются или парикмахер помогает. Лоб высокий. Темно-карие глаза умные, впалые и окружены темно-коричневыми тенями. Наверное, проблемы с почками. Лицо выбрито, что сейчас редкость. Нос длинноватый. У тонких губ презрительный изгиб. Кисти рук непропорционально малы. Одет в черный пурпуэн с темно-красными вставками и темно-коричневые кожаные штаны и обут в черные сапоги до колена, словно только что вернулся с верховой поездки, хотя выходит из шатра очень редко, а ездит на коне еще реже. Я не видел ни разу, но и не следил за ним.
Лугвений Ольгердович, поздоровавшись на литовском языке, чисто по-братски облапил его, сидящего, и похлопал по спине. Судя по тому, как сморщился Витовт, кому-то другому за такое снес бы голову. Я не сумел скрыть улыбку.
Великий князь Литовский заметил ее и спросил раздраженно на русском языке с сильным акцентом, правильно угадав мою национальность:
— Что смешного⁈
— Рука у него тяжеловата, по себе знаю! — весело ответил я.
Витовт молча кивнул, согласившись.
— Это княжич Путивльский, — представил меня князь Новгородский, сев по-хозяйски на табурет с мягким темно-коричневым сиденьем, стоявшим по другую сторону стола и показав мне на соседний: падай!
Я без стеснения, как равный, занял второй табурет.
— Ты сын князя Василия? — спросил меня Витовт, проницательно глядя в глаза.
— Так сказала перед смертью моя мамка. Она вскоре после моей матери умерла от чумы в Италии, — ответил я, выдержав его взгляд, и добавил шутливо: — Поручиться головой не готов!
— Ты похож на него, — сообщил хозяин шатра и сделал жест старому худющему слуге, стоявшему слева в углу шатра с отсутствующим видом и похожему на деревянную вешалку на подставке.
Старик принес гостям по серебряному кубку, как у хозяина, и налил обоим белого вина из серебряного кувшина емкостью литра полтора. Такие редко сейчас делают. Обычно начинают литров с трех. У князя Литовского кубок был наполнен наполовину темной жидкостью, явно не вином, наверное, настоем трав. Скорее всего, мое предположение о больных почках верно.
Пока слуга наливал нам, его господин полюбопытствовал:
— Ты католик?
— Бог один. Разные только обряды, — дал я уклончивый ответ.
Хозяин шатра скривил тонкие губы в подобие улыбки. Он, сын жрицы, до тридцати двух лет был язычником и, уверен, оставался им до сих пор. В силу политической необходимости крестился по католическому обряду, став Вигандом, через два года по православному, превратившись в Александра, и еще через два опять по католическому, сохранив предыдущее имя, но всегда называл себя Витовтом и требовал именно так обращаться к нему.
Вино оказалось токайским, о чем я, отпив пару глотков, и объявил восторженно:
— О-о, венгерское!
Витовт, улыбнувшись снисходительно, произнес иронично:
— Я был уверен, что, кроме меня, никто в этих краях не разбирается в хороших винах! — и спросил: — Пил в Италии?
— Мама говорила, что это вино князей и князь среди вин, — якобы припомнил я.
— Она была умной женщиной, — похвалил хозяин шатра и посмотрел неодобрительно на своего кузена, который осушил бокал залпом и показал жестом слуге, чтобы наполнил заново.
— По мне, любое вино хорошее! — беззаботно молвил Лугвений Ольгердович и сообщил, с какой целью привел меня: — Он знает, как захватить город, но не знает, нужно ли это тебе. Ответь ему.
— Нужно, — подтвердил Витовт и спросил меня: — Как ты собираешься это сделать?
— Вышибу тюфяками ворота, — коротко ответил я.
— А сумеешь? — последовал второй вопрос.
— Делал неоднократно, когда воевал в армии Тамерлана, — сообщил я.
— Тогда приступай, — разрешил он. — Помощь какая-нибудь нужна?
— Только мостки, чтобы через ров перекинуть, когда пешие воины пойдут на штурм города, — ответил я.
— К утру будут готовы, — твердо пообещал великий князь Литовский.
Я сразу поверил, что даже с запасом сделают.
До вечера слух о том, что будем штурмовать город с помощью тюфяков, разлетелся по всему нашему лагерю. Кое-кто уже видел, как стреляют из нынешних кулеврин, которые не сильно отличались от азиатских модф, как по изготовлению, так и по скорости и точности стрельбы, и к предстоящему мероприятию относился с юмором. Остальные приставали к моим артиллеристам с расспросами. Те отвечали в меру своей фантазии, порой приукрашивая настолько, что у меня уши заворачивались. В принципе они просто предсказывали будущее артиллерии.
Утром батарея выдвинулась на позицию напротив западных ворот. Пушки разместили метрах в трехстах от них, чтобы стрелы и болты не долетели и не требовались защитные сооружения. Позади и с боков разместились зеваки. Можно сказать, что вся наша армия за исключением караульных подразделений. Прибыл и Витовт, великий князь Литовский, расположившись в своем кресле с подставкой для ног на холмике метрах в двухстах от батареи. Рядом с ним на другое кресло сел кузен Лугвений. На крепостных стенах тоже было людно. Не удивлюсь, если их ночью проинформировали о предстоящем мероприятии. У нас есть в городе, так сказать, предусмотрительные люди, у тевтонов — предприимчивые в нашем лагере. Все, включая врагов, ожидали, что мы будем долго и нудно заряжать кулеврины, а потом как бабахнем, выхлопнув клубы черного дыма и выпустив округлую каменюку, которая полетит, никто не знает куда, после чего на пару часов наступит антракт с перезарядкой.
Реальность оказалась неожиданной для них. Зарядились мы за пару минут картечью. Я сам навел пушки на верхние части надвратной башни и крепостных стен по обе стороны от нее, где желающих зрелища было больше всего. Они пришли без билетов, поэтому будут оштрафованы.
— Батарея, залпом пли! — скомандовал я.
Пушки выстрелили разом, что бывает очень редко. Дыма выбросили немного. Когда делал эти заряды, у меня было мало селитры и хороший запас хлопка. Получились компактнее за счет большего количества бездымного пороха. Само собой, зевак на башне и стенах, как ветром сдуло. Те, кто находился рядом с батареей, стояли с открытыми ртами. Князья Витовт и Лугвений встали то ли с перепугу, то ли от удивления, то ли из желания получше увидеть, хотя смотреть, в общем-то, не на что, потому что раненые и убитые скрыты от нас. Тишина длилась пару минут, после чего загомонили не столько радостно, сколько испуганно. Те, кто умел думать, делать выводы, поняли, что в военном деле наступил перелом. Теперь горстка людей с безопасного расстояния сможет убивать десятки, сотни и даже тысячи врагов, и никакие доспехи не защитят от них.
Перезарядка ядрами, наводка на ворота — и второй залп немного вразнобой. В обеих створках, темно-зеленых с коричневатыми пятнами ржавчины, появились пробоины, но в левой две, а в правой одна, зато шире. Как я и предполагал, тоннель не был засыпан. По крайней мере, до уровня нижнего отверстия, которое было на высоте метра полтора от земли. После второго залпа в левой створке появились еще две дыры, а у правой отвалилась в тоннель верхняя треть. Следующий стал роковым для внешних ворот — их обломки разлетелись в разные стороны, подняв облако коричневато-серой пыли. Пострадали и внутренние, но еще стояли. Четвертой залп подписал приговор и им, завалив внутрь города.
Это оказалось настолько неожиданным для всех, что мне пришлось несколько раз крикнуть пехотинцам, отобранным в штурмовой отряд, чтобы хватали мостки и бежали в атаку, пока враги не очухались и не организовали оборону. До них таки дошло. Побежали по дуге, чтобы не оказаться на одной линии между пушками и воротами. За ними рванули и остальные зрители. Кто первым ворвется в город, тот нахапает больше. В тоннеле даже образовалась куча мала. Наверное, кто-то споткнулся об обломки, упал — и пошла цепная реакция. Хотя могли и защитники дать отпор, но надолго их не хватило.
Артиллеристы к тому времени закончили очистку стволов. Заряжать еще раз не собирались. К ездовым побежал посыльный, чтобы вели лошадей. Запряжемся и поедем в свой лагерь. Мы свое дело сделали. Дальше сами.
К нам подошли оба князя со свитами. С удивлением и страхом они уже справились, а вот любопытство пока беспредельничало. Витовт и Лугвений подошли к пушкам, поморщили носы, вдыхая незнакомый, резкий запах сгоревшего пороха, потрогали стволы, еще теплые, оценили дистанцию до ворот.
— Можем стрелять и с большего раза в три расстояния, но точность будет хуже, — проинформировал я.
Князь Новгородский восторженно выругался и добавил:
— Теперь понятно, почему Тамерлан побеждал всех!
Его двоюродный брат оказался практичнее, предложил:
— Переходите ко мне на службу. Тебе верну княжество Путивльское, а твоим людям дам поместья в нем.
— Очень щедрое предложение! — оценил я. — Только вот все мы смертны, а твой преемник может оказаться не так умен, как ты. Тогда мне опять придется начинать снизу, если вообще останусь жив. Давай лучше мы будем служить тебе за денежное вознаграждение. Когда потребуемся, позовешь, и мы приедем, подсобим в меру сил и способностей.
— Да, если Свидригайло станет великим князем Литовским, он всех твоих наместников повыгоняет, а с многих еще и шкуру сдерет! — поддакнул князь Новгородский, как всегда эмоционально и как почти всегда не в масть.
Видимо, он наступил на больную мозоль, потому что Витовт покривил тонкие губы. Наследников мужского пола у него нет, только дочь Софья, жена великого князя Московского. Один из внуков теоретически мог бы стать великим князем Литовским, но это стало бы фактическим поглощением, чего не допустит король Польши.
10
Взятие Быдгоща стало единственным существенным событием этого этапа войны, если не считать захват тевтонами в самом начале ее трех маленьких приграничных замков с деревянными стенами и взаимные рейды по вражеским деревням, с разграблением и сожжением их. Восьмого октября было подписано перемирие до двадцать четвертого июня. Все понимали, что это всего лишь перерыв, что остаться должен кто-то один. Просто сеньорам тяжко воевать в холодное время года. Да и вассалам тоже. К тому же, истекли два месяца, которые рыцарь обязан прослужить каждый год. Дальше за плату немалую, а денег и на наемников не хватает, причем обеим сторонам. Новгородские добровольцы ушли домой, не получив ни гроша пражского. Судя по довольным лицам, не шибко-то и рассчитывали. Они взяли свое, первыми ворвавшись в Быдгощ. Перед штурмом я проинформировал их, благодаря кому разбогатеют, и порекомендовал сделать нам взнос из добычи. Предполагал, что и нам не заплатят, а так хотя бы что-то привезем. Кое-что из трофеев мы получили. Великий князь Литовский тоже заплатил артиллеристам, как обещал, и добавил сверху тысячу пражских грошей за израсходованные боеприпасы. Порох нынче дорог. Да и свинец тоже.
Обратный путь занял дольше месяца, хотя в день делали не меньше тридцати верст, а порой и все сорок. Спешили, потому что с каждым днем становилось все холоднее, а последнюю неделю ехали по снегу, пока что легшему тонким слоем. Добравшись до границы Новгородской земли, конные, включая мою батарею, оторвались, преодолевая за день верст пятьдесят. Хотелось до большого снега добраться домой. Успели. Через день после нашего возвращения с небес повалило знатно. Такое впечатление, что туда подгоняли колонны самосвалов, нагруженные в Арктике. Представляю, как наша пехота, обремененная трофеями, корячилась по лесным дорогам, по очереди протаптывая снег.
В Новгороде уже знали, что мы победили крестоносцев, захватили город без потерь. Точнее, из добровольцев погиб всего один в пьяной драке после захвата Быдгоща. Так хорошо получилось, только благодаря тюфякам князя Путивльского. Я и мой отряд опять самые популярные люди в городе. Нас постоянно приглашают в гости, кормят-поят, чтобы послушать, как было дело, только меня к знатным и богатым, а моих подчиненных ко всем остальным. Они и раньше рассказывали, как доблестно сражались в армии Тимура ибн Тарагая, но словам веры нет, а теперь появились показания очевидцев.
Мне постоянно намекают, что, если захочу, место посадника у меня в кармане. Артиллеристы проболтались, что Витовт предлагал вернуть княжество Путивльское за переход к нему на службу. Теперь новгородцы опасаются, как бы я не променял их на княжеский стол. Выход нашел посадник Александр Фоминич по кличке Царько, заступивший на пост первого сентября, когда по церковному календарю начинался новый год. Меня пригласили на совет Госпо́ды. На этот раз прислали не стражников, а разбитного пацаненка, младшего писаря, который с важным видом объявил, что мне следует прийти на следующее утро в кремль.
С момента моего предыдущего посещения совета в нем произошли изменения. Двое посадников, Есиф Захарьевич и Тимофей Юрьевич, приказали долго жить. Последний должен был в этом году занять пост степенного. Получил Царько на год раньше. Освободившиеся места достались Фоме Есифовичу, сыну первого из почивших, и Григорию Богдановичу, сыну ныне действующего Богдана Абакумовича, который был степенным в прошлом церковном году. Так сказать, производственные династии. Представляю, сколько врагов я нажил бы, если бы протиснулся в этот террариум.
— Садись, князь, — сразу предложил Александр Фоминич, добавив шутливо: — В ногах правды нет!
Но нет ее и выше, продолжил я про себя.
Лугвений Ольгердович, занимавший верхнее место на лавке слева от степенного посадника, толкнул соседа справа локтем в бок и приказал:
— Подвинься! — а потом позвал меня на освободившееся место: — Садись рядом!
Посадники принимают, как должное, скажем так, нестандартное поведение князя Новгородского. Все-таки он родной брат короля Польши и двоюродный князя Литовского. Считают, что, пока он служит в Новгороде, не нападет ни первый, ни второй. Может быть, они правы.
— Ты хорошо послужил Новгородской земле в прошлом году и в этом проявил себя в войне с немцами, потратился сильно, поэтому мы решили дать тебе на кормление город Торжок. Их посадник хлопотал за тебя. Мы уважили, — торжественно объявил Царько.
Лугвений Ольгердович, подмигнув, легонько, по его мнению, толкнул меня локтем в бок: я посоветовал!
— Все время жить там тебе не обязательно. Будешь иногда наведываться, порядок наводить. Торжковцев совсем без присмотра оставлять нельзя. Обязательно измену скуют, а с тобой не забалуют, — продолжил степенной посадник.
Я встал, сделал, как здесь принято, поясной поклон в знак уважения к решению Госпо́ды, произнес:
— Благодарю за оказанную честь! Отслужу, не щадя живота своего!
Видимо, это было то, что от меня и желали услышать, потому что все присутствующие заулыбались. Как предполагаю, теперь, по их мнению, Торжок и весь юго-восток Новгородской земли будет надежно защищен от нападений Московского княжества, куда, уверен, быстро донесется слух, что у меня есть тюфяки, которые могут вмиг разметать тысячу ордынцев или вынести городские ворота. Кто не верит, пусть поспрашивает беклярбека Едигея, получившего зимой по соплям на пути в Новгородскую землю, или съездит в разграбленный Быдгощ и посмотрит. Мне тоже грех жаловаться. Говорят, что Торжок больше нынешнего Путивля, захиревшего под литвинами. Доход уж точно повыше, потому что через город пролегает торговый путь, связывающий Балтику с внутренними русскими княжествами. Да и у Лейлы будет еще один повод для гордости. Теперь никто не усомнится, что ее муж — настоящий князь. Безродному голодранцу город на кормление не дадут.
Пока я воевал, Архип Безрукий сделал два рейса на Любек с моими товарами, продал их там и накупил на обратную дорогу на все деньги соли, металлов, вина, дорогих тканей. С новгородскими купцами я договорился заранее, забрали всё и расплатились кто серебром, кто мехами, которые вместе с изделиями моей мастерской отправились к немцам. Оба рейса оказались очень прибыльными. Будь на моем месте не склонный к авантюрам человек, сидел бы он дома и подсчитывал барыши, какие не снились не только местным, но и немецким купцам, для которых две ходки судна в сезон за счастье. Шхуна была вытащена на берег в Ладоге. За зиму просохнет основательно. По весне подремонтируем, подконопатим и покроем новым толстым слоем смолы.
Из моих деревень приехали в Новгород оба старосты на обозе с натуральным оброком. Доложили, что урожай собрали хороший, на еду хватит, даже малость продали. На самом деле продали много, но я сделал вид, что не знаю, а они сделали вид, что поверили в это. Поля вовремя перепахали и засеяли озимыми, как я сказал. Меда и воска накачали на четверть больше, чем в прошлом году. Значительную часть первого и весь последний доставили мне в счет оплаты долгов, образовавшихся при переселении. Такими темпами многие расплатятся со мной в следующем году или через год. По мнению крестьян, им повезло с князем.
Воск сразу отвезли в мастерскую, где из него за зиму наделают свечей. Сильвин закончился, и освободившиеся работники теперь превратятся в свечных дел мастеров, а потом будут помогать стекольщикам. Песка за лето навезли много, работы всем хватит. С началом навигации эти товары отправим в Ладогу и оттуда в Любек. Будем поставлять немчуре не сырье, как большая часть новгородских купцов, а продукцию глубокой переработки, повышать производственный потенциал и благосостояние Новгородской земли, а заодно и всей Руси.
11
Зима прошла скучно. Выпало много снега, отвел душу мороз. Когда было не очень холодно, я ездил на охоту с собаками, травил зайцев-беляков и рыжих лис. И развлекался, и меха добывал. У Лейлы уже три лисьи шубы, которые ей нравятся больше, чем песцовая, но меньше, чем соболиная, которая стоит, как все вышеперечисленные вместе взятые.
С песцами у меня связано интересное воспоминание. Я был на последней плавательской практике в Северо-восточном управлении морского флота, контора которого находилась в Тикси. Первые шесть рейсов возили лес на рейд реки Яны, где перегружали на речные самоходные баржи, а последний планировался на Певек. По пути туда застряли во льдах возле Медвежьих островов вместе с еще парой десятков судов. Подошел ледокол и отвел четыре судна СВУМФ в ближайший порт Зеленый мыс, расположенный на реке Колыма, а остальных сопроводил в Тихий океан. Во время выгрузки я стоял на вахте по ночам. Неподалеку был большой мусорник, на который приходили подхарчиться песцы, грязные, не перелинявшие, хотя температура уже была около двадцати мороза и лежал снег толщиной сантиметров тридцать-сорок. От скуки я гонял их. Они отбегали на несколько метров и, сверкая красными глазами, тявкали, напоминая бродячих собак. Как рассказали аборигены, после линьки песцы уходят в тундру и возвращаются только весной, когда их шкура никому не нужна.
У моих слуг шубы попроще, заячьи. Не каждый новгородский домовладелец ходит в такой. В церкви их пропускали ближе к амвону, принимая за богачей. В советской школе мне рассказывали, как плохо жилось крепостным, особенно слугам. Мол, они изо всех сил пытались стать свободными. Наверное, встречались и такие, но мне попадались совершенно другие. Нынешние могут в любой момент уйти, но им даже в голову не приходит сделать это. На свободе надо пахать, как проклятый, и никаких гарантий, что будешь сыт. То ли дело служить у барина. Работал, не работал, а накормит от пуза и одежду купит, чтобы не позорил его, расхаживая в лохмотьях, как голодранец.
Мастерская работала весь световой день с одним выходным в неделю. Наделали свечей восковых, стекла оконного и посуды разноцветной. Особенно хорошо шли бокалы пивные пол-литровые. Я скопировал их с советских, из которых в молодости потягивал хмельной напиток в пивнушке, расположенной через дом от моего. Не знаю, как эти, не проверял, повода не было, а те выдерживали удар с размаху о человеческую голову. Впрочем, головы тоже были советскими. Готовая продукция, переложенная ржаной соломой, складывалась в деревянные ящики. Сперва хранилась на складе мастерской, а когда на Волхове лед стал крепким, проложили санный путь по нему, отправлял в Ладогу, где их грузили в трюма, чтобы весной сняться в рейс сразу, как только закончится ледоход.
Мне надо успеть до двадцать четвертого июня, конца перемирия, смотаться в Любек, а потом добраться до города Берестье, будущего Бреста, и присоединиться к войску Витовта. Туда уже ускакал налегке и всего с сотней охранников Лугвений Ольгердович, князь Новгородский, на стрелку со старшим родным братом, королем Польши, и двоюродным, великим князем Литовским. Новгородские добровольцы отправятся следом за ним в мае, когда сойдет снег, земля подсохнет и появится трава — корм для лошадей. Пока что овес на них не тратят, потому что людям не хватает. Привезенные трофеи послужили хорошей рекламой, поэтому в поход обещает выступить раза в три больше наемников. Уверен, что до весны многие поостынут и передумают.
Ледоход был средний. Грохотало сильно и долго, но все ряжи моста уцелели. У многих новгородцев странное желание, чтобы лед наломал дров во всех смыслах слова, несмотря на то, что это создаст проблемы с переправой на противоположный берег. Для них важнее полюбоваться разрушительной силой природы.
Сразу после ледохода я нанял ушкуи и вместе с членами экипажа, артиллеристами, последней партией груза, пушками, станинами и боеприпасами поплыл в Ладогу. Зарядные и хозяйственные повозки были отправлены туда загодя по суше. Вода в Волхове была очень высокой. Во многих местах река вышла из берегов, залив луга. Летом на них вырастет много травы, которую скосят и, оставив часть себе, отвезут остальное в Новгород на продажу. Заливные луга — это что-то типа нефтяных вышек, которые дают экологически чистое топливо для нынешнего сухопутного транспорта.
К нашему прибытию шхуна была подновлена, спущена на воду и ошвартована к длинной деревянной пристани, которая шла по берегу реки под городскими стенами. На судно перегрузили привезенное, закрепили. Поутру, получив заказанные с вечера свежий хлеб и молоко, отправились в рейс. Ветер был северо-восточный, противный, но речное течение медленно вынесло нас в Ладожское озеро. Там пошли сперва короткими галсами, обогнув изгиб берега, после чего повернули к истоку Невы и рванули с попутным ветром. Вода была мутной и воняла прелыми половыми тряпками. Такое впечатление, что ими где-то рядом с берегом давно и долго что-то отмывают от грязи и полощут в озере и реке.
Одна моя знакомая жаловалась или хвасталась, что этот запах ранней весны превращает ее в мартовскую кошку, готовую отдаться любому. При этом я знал, что март у нее все двенадцать месяцев, а с ее не впечатляющими внешними данными трудно найти отважного героя. Они всегда шли в обход.
До темноты мы по высокой воде без происшествий проскочили Невские пороги и серой ночью выбрались в Финский залив, где были другие запахи. Ветер убился, и до рассвета мы дрейфовали в северном направлении, подгоняемые речным течением, быстро слабеющим. С восходом солнца задул северный, быстро набирающий обороты. К полудню подрос баллов до шести, и я приказал уменьшить парусность на треть. Так и пошли вполветра с креном на левый борт и скоростью узлов около семи. К заходу солнца ветер решил, что с него хватит, и пошел на убыль. К тому времени мы уже проскочили Нарвскую губу, не обнаружив там ни одного суденышка, даже рыбаков не было.
Балтийское море встретило нас северо-западным ветром силой баллов пять. Мы подвернули на юго-запад и опять вполветра пошли в сторону Любека. Здесь тоже было пусто. Навигация еще не началась. Мне говорили, что некоторые немецкие купцы заставляют экипажи работать с ранней весны до начала зимы, но таких пока что мало.
До устья реки Траве добрались к концу восьмого дня. Я решил не рисковать, не лезть ночью в реку, поставил шхуну на якорь до рассвета. Мы добрались раньше срока, который я отводил на эту часть рейса, так что можно не спешить.
Утром нас встретил на пристани расфуфыренный Микаэль Мочениго. Он напоминает советского пионера, который всегда готов, но не знает, к чему. При этом постеснялся принять швартовы, разрешил сделать это опустившемуся мужичку, который ошивался на пристани в поисках вот таких вот заработков. Может быть, не хотел отбирать кусок хлеба у бедолаги.
— Понравилась соболиная шуба жене? — с подковыркой поинтересовался я.
— Еще и как! — восторженно ответил любекский венецианец. — Ходила в ней, даже когда тепло уже стало!
Значит, вся в мужа. В идеале супружеские пары создаются из противоположностей, но у браков по расчету своя логика или математика.
Я передал ему список привезенных товаров с указанием цен, который будет действовать в течение всей этой навигации.
— Ты больше не приплывешь к нам? — спросил Микаэль Мочениго.
— Отправляюсь на войну с Тевтонским орденом. Меня нанял Витовт, князь Литовский, — сообщил я.
— Дай бог, чтобы вы одолели этих разбойников! — перекрестившись, искренне пожелал он. — Если бы ты знал, как они нам вредят везде, где только могут! Их жадность не знает предела, постоянно повышают пошлины и налоги!
Можно подумать, что у любекских купцов, да и у любых других, есть ограничитель на этой черте характера. Может, оно и к лучшему. Именно жадность заставляет делать больше, чем надо для умеренной жизни. Так что ее можно назвать движителем прогресса.
12
На обратном пути шхуна свернула с обычного маршрута к восточному берегу Балтийского моря. Мы встали на якорь возле городишки Паланга. При советской власти здесь будет всесоюзный оздоровительный курорт. Сейчас это небольшая деревянно-каменная крепость на западе языческого региона Жмудь, из-за восстания в котором против крестоносцев и началась война Польши с Тевтонским орденом. Где-то здесь Литовский князь Кейстут, отец Витовта, повстречал куршскую жрицу Бируту, давшую обет безбрачия, умыкнул и сделал своей женой. Брак оказался удачным: пять сыновей и четыре дочери.
Нас ждали. Не успела шхуна встать на якорь, как приплыл на лодке Товтивил, один из людей князя Лугвения, уроженец этих мест и, как догадываюсь, скрытый язычник. Мы с ним так редко ходили в одну и ту же церковь, что за несколько лет ни разу не встретились в ней. У него были длинные густые усы, русые с сединой, и тяжелый выпирающий подбородок, покрытый трехдневной щетиной. Взгляд бледно-голубых глаз тоже тяжелый, как и язык, судя по удивительной немногословности курша. Опознав друг друга, мы договорились, как будет происходить выгрузка: станины, повозки и пушки на нашем катере, а все остальное на их небольших рыбачьих лодках.
Я переправился на берег первой ходкой катера. Туда, выше линии широкого песчаного пляжа, пригнали упряжных лошадей и одну верховую — крупного буланого мерина. Рыбаки относились к нам с предельным уважением. Мы идем бить их врагов-крестоносцев. После высадки накормили нас от пуза, предложили остаться на ночь.
— Пора в дорогу, — отрезал Товтивил.
Как предполагаю, среди куршей встречаются предатели. О нашем прибытии обязательно донесут ливонцам, которые, познав на своей шкуре убойную силу пушек, сделают всё, чтобы мы не добрались до Берестье. Ехали мы по лесным дорогам. Впереди, опережая на полверсты, скакал дозор из десятка всадников. Две сотни охраняли батарею, одна спереди, вторая сзади. Для этих пустынных мест грозная сила. Крестоносцы, навязывая свою веру, в прямом смысле слова выжгли здесь всё. Нам часто попадались пожарища на месте деревень. Ночевали рядом с ними, выпасая лошадей на заброшенных полях и лугах, уже поросших деревьями.
Всегда поражался скорости, с какой лес отвоевывает отобранное у него пространство. После развала СССР сельское хозяйство с обленившимися колхозниками, привыкшими жить на дотациях, стремительно загнулось. Народ побеждал в города, деревни опустели. На брошенных полях и между брошенных домов начали расти деревья с удивительной скоростью. Лет через пять уже не догадаешься, что раньше здесь жили, пахали и сеяли, а через десять казалось, что этот лес был там всегда. Потом в России приняли законы, почти разумные, пришли собственники, заинтересованные в результате — и лес отступил с полей, но не из деревень. Из-за повысившейся механизации столько людей уже не требовалось. Причем этот процесс шел по всему миру, но только в России ныли о погибших деревнях, и громче всех те, кого под расстрелом не заставишь жить там. В городе вернулся с работы, упал на диван перед теликом — и кайфуешь, а в сельской местности отдыхать ходят на работу, чтобы, вернувшись с нее, заняться делами в хлеву, на огороде или лугу…
Может быть, ливонцы узнали о нашем прибытии и послали погоню, но с нами так и не встретились. Мы смогли пересечь Жмудь с северо-запада на юго-восток и добрались до города Ковно, будущего Каунаса, расположенного у впадения реки Нярис в Неман. Сейчас это маленький городок вокруг замка с двумя кирпичными стенами высотой метров пять и без башен. Снизу оштукатурены, а сверху полоса шириной метра два из красновато-коричневого кирпича. Почти полвека назад его захватили крестоносцы и частично разрушили. Сейчас замок восстанавливали, начав со строительства угловых башен.
Мы задержались в нем на два дня, отмылись, отоспались. Было понятно, что до двадцать четвертого июня успеем с большим запасом добраться до города Гродно, как договорились с Лугвением Ольгердовичем. Комендантом был курш Калейс, похожий внешне и внутренне на Товтивила. В этот замок любит приезжать на охоту и отдых князь Витовт, поэтому и комендант, и гарнизон из соплеменников его матери, которую местные считают, как бы поточнее выразиться, полубогиней. Нас встретили по высшему уровню, как почетных гостей. Товтовил, видимо, рассказал коменданту об удивительной убойной силе пушек, потому что я видел через окно-амбразуру донжона, в котором мы жили, как комендант расхаживал возле них, рассматривая со всех сторон, и даже осмелился вынуть у одной деревянную пробку из ствола и заглянул внутрь. Ничего интересного там не обнаружил, пожал плечами и вернул пробку на место. Я думал, что спросит у меня, но Калейс не осмелился. Тогда я за ужином сам рассказал, как стреляют пушки, не сильно вдаваясь в физику. Не уверен, что поняли всё.
Коменданта больше интересовало другое:
— Это правда, что твоим людям князь платит в три раза больше, чем рыцарям?
— Да, а должен был бы в пять, а то и в десять раз, — подтвердил я. — При взятии Быдгоща мы одним выстрелом убили с полсотни воинов на крепостных стенах и надвратной башне.
Калейс насупил широкие, густые, почти белые брови, не желая поверить в такую брехню, и перевел взгляд на Товтовила, который молча и коротко кивнул. Комендант помотал головой, поражаясь, наверное, что такое в принципе возможно. Как человек неглупый, а дурака на такую должность князь Витовт не назначил бы, он должен понять, что пушки, огнестрельное оружие поменяют войну. Если какому-то пешему холопу в стеганке платят в три раза больше, чем конному рыцарю в дорогих доспехах, значит, наступает новая эра. Наверное, радуется, что на его век хватит старой.
3
13
Третьего июля польская и литовская армии встретились возле города Червень. По численности обе были примерно равны и вместе насчитывали около двадцати тысяч, из которых больше половины составляли хоругви, набранные в бывших русских княжествах, но победу в войне припишут себе поляки. В литовской был еще отряд ордынцев, около тысячи сабель и длинный обоз с женами и детьми, под командованием Джелала ад-Дина, сына Тохтамыша, который нашел приют у князя Витовта. Пехота составляла процентов восемьдесят, если не больше. По донесениям наших осведомителей, Тевтонский орден смог собрать со всей Европы в полтора раза меньше воинов, зато примерно сорок процентов ее составляли рыцари и сержанты — тяжелая конница. У обеих сторон были кулеврины, причем у наших врагов нанятые у Сигизмунда, короля Венгрии. Дальше обе армии, растянувшись на несколько верст, побрели вместе в сторону Мариенбурга, бессмысленно и беспощадно удобряя на своем пути всё подряд.
Сперва мы шли по прямой, если таковой можно назвать лесную дорогу, петляющие между холмами. Эта местность сейчас покрыта густой, не тронутой растительностью, в которой редкие вкрапления деревень и городков с расчищенной под поля и луга территорией рядом. Дичи несчитано. Я пожалел, что не взял с собой собак. Впрочем, и без них каждый день добывал подсвинка, или оленя, или, на худой конец, несколько уток и гусей.
У реки Дрвенца случился первый контакт с врагом. Скакавшая впереди польская хоругвь налетела на слуг, которые привели с полсотни лошадей на водопой. Само собой, убили несколько безоружных, обозвав их рыцарями, и вернулись с победой и добычей. Многие сочли это хорошим предзнаменованием. Только не король Ягайло, которого подданные-католики называли христианским именем Владислав. Он отправил гонца к венграм, которые были в составе вражеской армии, попытался через них прозондировать возможность заключения мира. Те добросовестно выполнили свою миссию, вернувшись с уклончивым ответом, который был скорее «нет», чем «да». На следующее утро привезли и официальный отказ от переговоров о мире. Как заявил посол, у армии Тевтонского ордена с собой святые мощи, которые помогут победить. Самое забавное, что польские католики поверили в это и возроптали. Может быть, им просто нужен был повод уклониться от сражения, но стеснялись признаться в трусости и потерять имения, полученные от короля за службу.
Отцы-командиры посовещались и решили не сражаться на переправе через реку, где у врага, расположившегося на высоком берегу, было явное преимущество. Решили сделать крюк, пошли в сторону города Гильгенбург или по-польски Дзялдов, встав лагерем в версте от него. Насколько я знаю, штурмовать не собирались. День был очень жаркий, все устали. К тому же, город находился на берегу Домбровского озера, где в него впадала река. Подход только с одной стороны по узкой полосе суши, перерезанной глубоким оврагом.
Сразу по прибытию я отправился купаться в озере и пропустил начало штурма. Как предполагаю, гарнизон тоже поверил в силу мощей и за каким-то чертом сделал вылазку. Неподалеку тусовалась пара хоругвей, которая напала на них. На крики и звук боя начали прибегать другие воины. Когда я, наплававшись, вышел на берег, в сторону города уже бежала чуть ли не половина нашего войска, причем некоторые атаковали с тыла, обойдя город по мелководью. Попытки короля Ягайло остановить штурм ничего не дали. Его просто не услышали или тупо проигнорировали. На плечах отступающего гарнизона наша армия ворвалась в город и дальше началось то, что в таких случаях и бывает: резня, изнасилование всех подряд, невзирая на пол и возраст, грабежи… Мои подчиненные, получив разрешение, тоже побежали разговеться и прибарахлиться.
Я остался один. Загорал, улегшись на попоне, сильно воняющей конем, возле пушек. Типа военный турист. Если к войне относиться, как к путешествию, интереснее и дольше проживешь.
Мои подчиненные вернулись к вечеру, притащив узлы со всяким барахлом, мешки, корзины и деревянные ведра с продуктами и прикатив бочку пива. На толстой веревке привели свинью, которая громко визжала и норовила удрать, и пригнали двух коров. За пиво и коров я простил им всё. В походе я предпочитал пить только кипяченую воду, чтобы не подхватить дизентерию. Пиво и коровье молоко такие же безопасные, но вкуснее. Свинью прикабанили, напекли шашлыков, а остальное мясо, нарезав большими кусками, отварили в трех бронзовых котлах, захваченных в городе. Вечером устроили пирушку, затянувшуюся до полуночи, горланили песни, стараясь переорать гужбанивших по соседству. Война многолика. Есть в ней и довольно приятные моменты.
14
Ночью задул сильный ветер и полило, как из ведра. Порывы срывали шатры и высокие палатки, из-за чего в лагере было много шума и суеты. Я перебрался на попону под телегой, стоявшей под раскидистым дубом, и накрылся одеялом, хотя было тепло. Благодаря этому, отлично выспался. Предзнаменование было плохим, но по лагерю распустили слух, что тевтонские рыцари пострадали еще больше. Как об этом узнали, тайна сия велика есть, ведь мы даже понятия не имели, где находится вражеская армия.
Поскольку на берегу озера ветер задувал сильно, поутру переместились версты на три дальше от него, расположившись в рощах. Там первым делом начали устанавливать шатер, чтобы король Ягайло мог помолиться. Во время этого процесса и начали поступать сообщения от дозоров, что враг рядом. Это никого не насторожило. Если бы тевтонцы с ходу ударили по нашей армии, дезорганизованной, занятой установкой шатров и палаток и сооружением шалашей, запросто одержали бы победу. Вместо этого они принялись готовиться к битве, в том числе делать завалы из срубленных деревьев, чтобы мы не смогли ударить во фланг и тыл.
Наша армия начала выстраиваться к бою. В центре расположилась пехота из русских княжеств, на левом фланге польско-русская конница, на правом — литовско-русская. Моя батарея заняла место перед крайними справа пехотными хоругвями, состоявшими из новгородских добровольцев и воинов бывшего Смоленского княжества.
Услышав еще вчера вечером, что рядом находится деревня Грюнвальд, я понял, что нас ждет в ближайшее время. Даты я запоминаю плохо, поэтому в начале похода сомневался, что во время него поучаствую в грандиозном мероприятии, которое остановит продвижение крестоносцев на восток. Зато ход сражения примерно знал. В библиотеке моих родителей была книга «Грюнвальдская битва» нетипичного, большего формата. Она не влезала на полку книжного шкафа по высоте, поэтому, положенная на бок, стояла у задней стенки, во втором ряду. Как оказалась у нас, понятия не имею. Отца абсолютно не интересовала, а про мать и говорить нечего. Наверное, кто-то подарил ненужную вещь. В то время в СССР книга была лучшим подарком. Все равно больше нечего было дарить. Это была не художественная литература, а монография, но читалась не хуже приключенческого романа. Я проглотил ее взахлеб, а потом перечитывал несколько раз, не предполагая, что стану участником этого события и узнаю, что автор был предвзят и, очень мягко выражаясь, не слишком точен.
Пользуясь тем, что запомнил из прочитанного в этой книге, я сказал двоюродным братьям, князю Литовскому и Новгородскому:
— Крестоносцы собрались биться от обороны. Они попробуют выманить нашу конницу на арбалетчиков и тюфяки, расстрелять ее, а потом вдогонку ударят рыцари. Не надо спешить, поддаваться искушению. Начну я. Буду бить, пока тюфяки не нагреются слишком сильно или рыцари сами не пойдут в атаку. Ордынцы помогут выманить их за собой ложным отступлением. Я поговорю с Джелалом ад-Дином, объясню, что надо делать. Да он и сам знает. Это их любимый прием, — и подковырнул Витовта, пойманного в ловушку Едигеем одиннадцать лет назад: — Ты не забыл их урок, князь⁈
— На всю жизнь запомнил! — криво усмехнувшись, признался он.
— Я встречу немецких рыцарей, выкошу, сколько успею, а дальше придется пехоте сдерживать их. Когда выдохнутся, вводи конницу, — закончил я инструктаж и попросил: — Предупредите короля Ягайло, чтобы не вздумал вмешаться.
— Это ни к чему, — спокойно произнес Витовт. — Командовать армией буду я.
А победителем назовут его кузена.
— Ягайло будет сидеть в лагере, потому что выкуп за него стоит столько же, сколько за десять тысяч рыцарей! О том, что можно погибнуть в бою и оставить врагов без выкупа, ему и в голову не приходит! Уже приготовился удирать, расставил шестьдесят лошадей отсюда до Кракова! — презрительно добавил Лугвений Ольгердович о родном трусливом братце.
Краков сейчас столица королевства Польша.
Я отправился пешком — конь на пастбище, удирать не собираюсь — на правый фланг. По пути увидел, как король Польши производит в рыцари целую толпу молодых шляхтичей. Обычно это делают после победы. Значит, сомневается, что такое случится.
Ордынцы ждали начала сражения, не слезая с лошадей. Их русские и литовские коллеги стояли или сидели на земле немного в стороне. Раньше им приходилось биться между собой, и взаимная неприязнь чувствовалась. При этом кочевники поглядывали на нынешних соратников сверху вниз во всех смыслах слова.
Хану Джелалу ад-Дину около тридцати. Лицо узкое, вытянутое, а глаза нет, на монгола совсем не похож. Разве что кожа смугловата. Под носом жиденькие усики. Облачен в островерхий шлем с плюмажем из трех обрезанных, белых, страусовых перьев, длинным, почти до подбородка, наносником и кольчужной бармицей и хауберк из маленьких колец, усиленный овальными стальными пластинками, надраенными до блеска: на груди два крайних ряда были из приваренных горизонтально, а посередине вертикальные, на ключицах и локтях горизонтальные, а на плечах и предплечье вертикальные. На левом боку сабля с рукояткой из слоновой кости и в ножнах, обтянутых сафьяном и с золотой бутеролью и кольцами. Черные высокие сапоги с острыми носаками, короткими и всего лишь немного загнутыми вверх. Копье с красным пучком конских волос сразу за наконечником, воткнутым в землю, что у русских и литовцев считается дурной приметой и тоном одновременно. Сидел на коне породы кохейлан редкой для нее масти, которую русские называют гречка — серой с мелкими темными пятнышками. Злые языки утверждают, что доспехи, оружие и конь — это всё, что досталось Джелалу ад-Дину в наследство от отца Тохтамыша.
Поздоровавшись на арабском языке, я продолжил на тюркском:
— Начну сражение стрельбой из модф, так что слезайте с лошадей и покрепче держите их, иначе не догоните.
— Не беспокойся о нас и наших лошадях! Как-нибудь усидим на них! — насмешливо произнес предводитель ордынцев.
— Воюя в армии великого эмира Тимура ибн Тарагая, я много раз видел, как отважные всадники типа тебя вылетали из седел при выстреле модф. Так что делай, что говорю, — спокойным тоном сбил я спесь, упомянув того, кто гонял его отца по Сибири, как щенка по двору, и добавил, подсластив пилюлю: — Воины беклярбека Едигея тоже вылетали, столкнувшись со мной под Торжком.
— Извини, уважаемый! Я не знал, что ты тот самый… — он запнулся, подбирая правильное выражение.
— Ифрит? — улыбнувшись, подсказал я.
Джелал ад-Дин улыбнулся в ответ и произнес:
— Ты сам себя так назвал!
— Я привык к этому прозвищу, не обижаюсь. Можешь называть и ты, — разрешил я, после чего перешел к делу: — Я буду стрелять долго, чтобы заставить рыцарей атаковать нас. Если не получится, в дело вступишь ты. Атакуешь их, а потом изобразишь ложное бегство. Не мне вас учить, как это делается.
— Да, это мы умеем! — растянув в ухмылке тонкие темно-коричневые губы, признался он.
— Потом возвращайтесь. Битва будет долгой и кровавой, но мы победим. Когда рыцари побегут, догоняйте и берите их в плен. За каждого дадут три-четыре десятка серебряных гривен выкупа, — сообщил я напоследок.
К словам ифрита отнеслись со всей серьезностью. Не удивлюсь, если считают меня еще и провидцем. Поскольку я предсказал победу и богатую добычу, загомонили радостно. Как предполагаю, князь Витовт не баловал их.
Я пошел к своей артиллерийской батарее, расположенной перед новгородскими добровольцами, которые считаются смоленскими хоругвями. Лугвений Ольгердович поставил их на самом краю правого фланга, как самых надежных. Рядом хоругвь из его удельного княжества Мстиславского, которой командует пятнадцатилетний сын Юрий Лугвеньевич, такой же недипломатичный в выражениях, как отец. Надеюсь, и в бою будет не хуже.
15
Тевтонская армия стояла, готовая к бою. В центре пехота, копейщики, а за ними арбалетчики, всего тысяч пять-шесть. На флангах конница из рыцарей, оруженосцев и сержантов, на каждом тысячи по три-четыре. Судя по знаменам, собрались со всей Центральной Европы. Перед пехотой стоят немецкие и венгерские кулеврины. Почти все на неподвижных деревянных станинах. Стволы короткие, с полметра. Большие калибры — три-пять дюймов — пока не научились делать длиннее. Их сваривают из полос бронзы или железа и обтягивают для большей надежности кольцами, из-за чего похожи на змей. Стреляют каменными ядрами, чаще из мягкого известняка, который легче обрабатывать. На перезарядку уходит много времени, потому что ждут, когда ствол остынет. У поляков тоже есть несколько штук таких же убогих.
Обе стороны не спешили, поэтому на поле между армиями начался рыцарский турнир. Разбившись на пары, неслись навстречу друг другу с боевыми копьями. Сшибались иногда по несколько раз, пока кто-то не вылетит из седла по любой причине. Удача сопутствовала то одной стороне, то другой. Победитель забирал коня, доспехи и оружие побежденного. Последний, если оставался жив, получал уважительную причину не участвовать в сражении. Так что в любом случае не проиграл. Может быть, поэтому желающих сойтись в поединке было много.
Из вражеской армии выехал конный гонец с герольдами. Его встретила сотня польских рыцарей, сопроводила к королю Ягайло, который закончил молиться в шатре на холме и собрался было отправиться в тыл. Гонец проехал мимо нас, поэтому я увидел, что везет два обнаженных меча, причем очень дешевых. Это такая сейчас оскорбуха. Мол, нате вам хоть какое-то оружие, а то нам западло избивать крестьян с деревянными дубинами и вилами. Не знаю, что сказал гонцу польский король, приняв мечи, но болтал долго. В итоге гонец поскакал в одну сторону, а Ягайло в другую, надев зачем-то перед этим шлем.
К артиллерийской батарее прискакал посыльный, юноша лет четырнадцати, и передал приказ великого князя Витовта:
— Начинайте.
Пушки уже были наведены на конницу на левом фланге крестоносцев. Как нам стало известно, им командует великий маршал Фридрих фон Валленрод. Мой старый знакомый великий комтур Конрад фон Лихтенштейн заправляет на правом. Наводчиком я оказался толковым: первое пристрелочное ядро попало точно в цель — в находившихся в первой шеренге конных рыцарей. Там занимают места самые пассионарные. Два или больше отвоевались. Остальные три пушки выстрелили по очереди и с той же точностью. После чего начали шмалять по готовности, медленно и уверенно выкашивая вражеские ряды под радостные крики наших соратников-пехотинцев, а может, и конников, но последних мы не слышали. Выбиваем нынешние танки: тяжелые, средние, легкие. Даже черный дым ветер нес в сторону вражеской армии, правда, облачка быстро рассеивались. Немчура несла потери, но пока крепилась.
В ответ по нам пальнули вражеские кулеврины. Их десятка три, и около половины венгерские. Почти все целили в нас, видимо, как в наибольшую опасность. И напрасно. Порох у них паршивый, так что уверенное поражение метров на двести-триста, то есть мы запредельная цель. Предполагаю, что и сами это понимали, но получили приказ от великого магистра. В итоге наша батарея оказалась самым безопасным местом. Всего пара ядер не долетела, а доскакала по земле почти до первой шеренги копейщиков левее нас, сильно их рассмешив. Они видели, что вытворяют наши пушки, и теперь похохотали над вражескими.
Я не знал, что будем участвовать в Грюнвальдской битве, поэтому взял мало ядер, по полсотни на каждое орудие. Предполагал, что придется всего лишь выбить несколько крепостных ворот. В итоге отгрузили в адрес тевтонских рыцарей все две сотни. По примерным данным конницы у врага около пяти тысяч, из которых рыцарей десятая часть. Если половина их стояла на левом фланге в первых шеренгах, то теоретически мы перебили всех, потому что уничтожили не менее пятисот всадников. На практике, как я знаю, результат бывает не так внушителен. Как бы там ни было, а значительный урон врагу нанесли. Не думаю, что на всю нашу армию найдется три десятка человек, которые все вместе уничтожат столько врагов.
— Маши стягом, — приказал я подносчику.
У нас с собой было знамя Новгородской земли — алое прямоугольное полотнище с ликом Христа в центре в золотой круглой рамке. Я договорился с князем Витовтом и ханом Джелалом ад-Дином, что это будет сигнал об окончании стрельбы. Дальше пусть в дело вступает наша конница. Мы подождем, когда за ней погонится вражеская, и встретим последнюю картечью, которой тоже по пятьдесят зарядов на ствол. Предполагаю, что результативность будет интереснее. К тому времени и пушки остынут. Сейчас от них жар идет такой, что не прикоснешься.
— Перерыв, отдыхаем! — объявил я своим подчиненным.
Постоянно хочется сказать: «Перекур!». К счастью для нынешних людей, Колумб еще не открыл Америку со всеми ее прелестями в виде табака, кокаина, колорадских жуков и необеспеченного ничем доллара.
Вслед за татарами поскакали и литовские всадники. Понятия не имею, знают они, что атака должна быть ложной? Скорее, нет, чем да. Что ж, их поведение придаст уловке правдоподобность. Немцы сами никогда не положат свою жизнь, чтобы заманить врагов в ловушку, и не захотят поверить, что кто-то способен на такое. Их встретили градом стрел и арбалетных болтов. Было видно, как конная лава шуганулась вправо, подальше от них. Там завязалась сеча. Орали громко обе стороны. Крики, стоны, ржание лошадей и звон оружия слились в жуткую симфонию войны. В это трудно поверить, но в ней была своя ритмичность. Музыка на грани боли.
Я увидел первых ордынцев, вырвавшихся из сутолоки боя, поскакавших в нашу сторону, приказал артиллеристам, сидевшим на земле и увлеченно наблюдавшим за боем всадников:
— Подъем! Заряжаем картечью и наводим вон туда! — и показал рукой направление. — Стрелять будем по очереди двумя пушками: первая и третья, вторая и четвертая.
Мои подчиненные развернули орудия, навели, затолкали в стволы навощенные, тканевые картузы с порохом, войлочные пыжи, обычные картузы со свинцовой картечью и еще раз пыжи. Затем продырявили через запальное отверстие первый картуз и вставили в него обрезанное, гусиное перо, начиненное порохом. К бою готовы.
Прошло еще минут двадцать, пока количество удирающих легкой рысью кочевников не увеличилось до нескольких сотен. За ними сначала поодиночке, а потом маленькими группами, начали удирать и литвины. Эти точно струсили, потому что неслись, сломя голову, свою и лошадиную. Остановятся в Вильне, нынешней столице княжества Литовского, не раньше.
За ними потянулись и немецкие рыцари. Спина удирающего врага — это настолько увлекательное зрелище, что хочется наблюдать его, как можно дольше, пока не догонишь и не убьешь или не пленишь. Поскакали в атаку всем левым флангом. Увидев это, двинулся и правый фланг вражеской армии. Нам до него дела нет. Пусть с ним поляки разбираются.
Я попустил первых немецких рыцарей, скакавших сразу следом за литовскими, чтобы не зацепить последних, и приказал:
— Первое-третье, огонь!
Две пушки, подпрыгнув, словно их, дремавших, разбудили, испугав, и выплюнули заряды картечи. Дико заржали раненые кони. Одни шарахнулись от нас, другие встали на дыбы, не желая подчиняться наезднику. Немецкие рыцари, оруженосцы и сержанты посыпались с лошадей на землю, как переспелые яблоки с дерева. С полсотни завалили двумя зарядами. Может, чуть меньше.
— Второе-четвертое, огонь! — скомандовал я.
В той стороне, куда они выстрелили, образовалась пустота. Успевшие проскочить враги продолжили преследовать удирающих ордынцев и литвинов, а остальные начали огибать нас по дуге слева.
— Заряжаем и поворачиваем пушки! — приказал я.
Мы успели сделать и то, и другое, и выстрелить залпом всей батареей, расчистив пространство перед ней от вражеских всадников. Уцелевших сбесившиеся лошади уносили подальше от нас. Времени еще раз повернуть пушки не оставалось. Немецкие рыцари не испытывали мистического ужаса перед пушками и знали, как не попасть под раздачу, уносились из зоны поражения, заходя сбоку
— Уходим! — громко крикнул я и остановил подносчиков, которые несли картузы с порохом из стоявших позади зарядных повозок. — Бросайте их и убегайте!
Копейщики-новгородцы расступились, образовав несколько проходов. Я последним протиснулся в ближний, пошел, расталкивая локтями воинов с напряженными лицами.
— Помогли, чем смогли, братцы! Дальше ваш черед! Не подведите! — приговаривал я на ходу.
— Не боись, князь, сдюжим! — слишком высоким от напряжения голосом произнес кто-то из них.
В тот момент, когда я выскочил из плотного строя на волю, услышал за спиной, как в копейщиков врезались вражеские всадники. Сдерживая себя, чтобы не побежать, быстро пошел к роще, которая была метрах в двухстах. Туда же торопились и мои артиллеристы. Там нас должны ждать Афанасий и двое возничих с питьем и легкими закусками. После напряженного боя меня пробивает на жрачку. Левее рощи слышались звуки боя. Это, видимо, добивали прорвавшихся к лагерю тевтонов, гнавшихся за ордынцами.
Мы без проблем добрались до рощи. Афанасий и возничие были там. Первый спрыгнул с высокого толстого раскидистого дуба, росшего на опушке, с которого наблюдал за сражением. Типа зритель с галёрки. Он подал мне потертый кожаный бурдюк с вином, разбавленным водой. Я приложился на славу, передал стоявшим рядом артиллеристам, которые пустили его по кругу.
— Винтовки принес? — спросил я слугу.
— Вон стоят, — показал он на соседний дуб.
— Заряди обе, — приказал я Афанасию и напомнил артиллеристам: — Не расслабляемся и не уходим далеко. Сражение еще не закончилось.
Оно длилось несколько часов. На нашем правом фланге русские хоругви жестко рубились с тевтонскими рыцарями. На левом польская конница билась с немецкой. И там, и там враги продавливали. В настырности, сплоченности, дисциплинированности немчуре не откажешь. Русская пехота держалась, а вот польская конница на правом фланге начала удирать. Князь Витовт увидел это и послал туда подкрепления, которые затормозили отступление.
Великий магистр Ульрих фон Юнгинген тоже бросил в бой резервы. Большой отряд бронированной конницы навалился на наш правый фланг, охватив его. Среди проскочивших в тыл нашим был рыцарь в шикарном шлеме с опускающимся забралом и дорогих доспехах, почти пластинчатых, только в нескольких местах проглядывала кольчуга. Сверху белый плащ с черным крестом на левом плече. Скакал на мощном коне-дестриэ в кольчужном барде. Явно старший командир тамплиеров. Первой пулей я попал ему в грудь, сбив с коня. Он шмякнулся на бок, но быстро встал без посторонней помощи и снял шлем. То ли ударился сильно головой, то ли захотел увидеть, кто это так его уронил? Могу ошибиться, но мне показалось, что это Ульрих фон Юнгинген собственной персоной — бледная копия своего старшего брата, что по телосложению, что по уму, что по лидерским качествам. Вторая пуля попала ему в район переносицы. Он дернул головой и словно бы по инерции от этого движения завалился навзничь.
К великому магистру подскакали сразу несколько всадников. Двое спрыгнули с лошадей и начали грузить его на дестриэ. Ближний получил пулю в спину и рухнул утянув за собой почти погруженного руководителя. Второго закрыли от меня сразу три рыцаря. Пока расправился с ними, остальные ускакали, увозя тело Ульриха фон Юнгингена. Вслед за ними последовали и те, кто сражался с нашей пехотой, сперва поодиночке, а потом и большой группой.
Увидев это, князь Витовт бросил за ними в погоню отряд литовских всадников и уцелевших ордынцев. Это был переломный момент в сражении. Немецкие пехотинцы, бодро шагавшие в атаку, правильно поняли маневр рыцарей. У них нет лошадей, поэтому убегать надо заранее, иначе будут большие неприятности. Даже если уцелеют, выкупать из плена простолюдинов никто не станет. Сгниют где-нибудь в Средней Азии, проданные ордынцами в рабство. Это одна из нынешних страшилок. Вслед за ними драпанули и немецкие всадники на нашем левом фланге. Отступавшие поляки сразу раздухарились и начали разворачивать своих коней. Если враг не гонится за ними, а поскакал в обратную сторону, значит, они все-таки победили вопреки своему трусливому бегству.
Наши пушки оказались целехонькими. Заклепывать запальное отверстие еще не додумались. Да и времени у тевтонов не было, сражались с нашей пехотой. Ездовые привели лошадей, после чего присоединились к остальным воинам батареи, которые собирали трофеи. Я несколько раз перечислял, что именно надо брать в первую очередь: драгоценные украшения, кольчуги, шлемы, наручи, поножи, мечи, булавы, кинжалы и, главное, породистых лошадей, чтобы было, на чем увезти собранное. Это не мешало моим подчиненным притаскивать всякую ерунду дешевую, будто заберем столько груза, сколько захотим, а не сколько потянут наши лошади. Даже если увезем половину собранного, каждому достанется целое состояние. Не знаю, как все остальные новгородские добровольцы, значительная часть которых полегла в бою с тевтонами, а мои подчиненные вернутся домой живыми, здоровыми и богатыми. На то мы и боги войны.
16
Польско-литовская армия осаждает Мариенбург, столицу Тевтонского ордена, расположенный на правом берегу одного из рукавов Вислы. Точнее, сам город взяли с ходу, вытеснив крестоносцев в замок. Могли бы и туда ворваться на плечах отступающих врагов, но польский король Ягайло приказал остановиться. В итоге наша армия обложила с трех сторон (с четвертой река) замок, где спрятались те, кто вовремя удрал с поля боя и здесь подсуетился. По нашим подсчетам внутри примерно треть армии, участвовавшей в сражении. Две трети полегли в бою или попали в плен.
Замок представляет собой красивый комплекс в готическом стиле, полностью сложенный из красновато-коричневых кирпичей. Прямо таки жалко будет разрушать его. Впрочем, пока что команда на штурм не поступала. Наши лучники и арбалетчики обменивались с вражескими коллегами стрелами и болтами — и всё. Ягайло, король Польши, тянул время. Я сперва предположил, что договаривается о почетной сдаче, чтобы сберечь своих воинов, но тогда бы делегации сновали туда-сюда. Этого не было совсем. Только в первый день рыцарям предложили сдаться, получили грубый ответ и больше не совались. В замок прибывали и убывали из него люди на лодках по ночам, но это, как я сперва думал, были не королевские парламентеры. Потом до меня дошло, чего мы торчим здесь без толку. Я вспомнил, что Тевтонский орден не будет разгромлен окончательно, просуществует еще какое-то время, пока не превратится в герцогство Пруссия, а позже сольется с графством Бранденбург и станет королевством.
Шатер у Витовта, великого князя Литовского, сшит из воловьих шкур. Красивым не назовешь, зато надежно защищает от дождя и ветра и почти хорошо от солнца. Внутри было душновато, несмотря на то, что полог входной поднят. Хозяин, одетый, как и в прошлую нашу встречу, в черно-красный пурпуэн, полулежал в низком кресле, положив ноги на подставку с черной кожаной подушкой. Может быть, у него несколько таких пурпуэнов, меняет их каждый день. Рядом с ним на низком столике у правой руки находился серебряный кубок с коричневатой жидкостью.
— Садись, — предложил он после обмена приветствиями и приказал старому худющему слуге: — Налей ему венгерского вина.
— И принеси фиников, — нагло потребовал я, вспомнив, что недавно Витовт ел их, сидя под дубом неподалеку от шатра.
Князь еле заметно скривил губы в улыбке и сделал вывод:
— Ты принес хорошую весть.
— Не сказал бы, что хорошую, но нужную, — сообщил я. — Штурма Мариенбурга не будет. Твоему двоюродному брату не нужен полный разгром Тевтонского ордена, иначе придется воевать с тобой в одиночку.
— Я не собираюсь с ним воевать, — возразил Витовт.
— Это сейчас не собираешься, но планы могут измениться. По крайней мере, так думает он, — сказал я.
— Откуда ты знаешь, что он думает⁈ — насмешливо поинтересовался хозяин шатра.
— Представил, что думает смелый человек, а трус — противоположное, — ответил я.
— С тобой трудно не согласиться! — ухмыльнувшись, произнес он. — Только предположений в таких вопросах мало.
Я выпил вина из серебряного кубка наполненного слугой, закусил парой фиников, сладких, но суховатых, наверное, года два или три назад собраны, и посоветовал:
— Добудь доказательства. Думаю, для тебя не секрет, что к осажденным по ночам приплывают на лодках разные люди. Если это немцы, то на обратном пути высадятся на левом берегу, а если поляки, то на правом ниже или выше нашего лагеря, где их ждут с лошадьми. Выставь ночью караулы из толковых и надежных людей, пусть последят за рекой в темное время суток. Заодно разошли осведомителей в прибережные деревни. Где-то переговорщики должны нанимать лодку с гребцами и оставлять лошадей. За скромную плату кто-нибудь расскажет, где именно. Когда захватят людей твоего братца, допроси их, а лучше пусть сразу убьют и ограбят, как разбойники. Уже то, что без твоего ведома общаются с осажденными, будет доказательством. Подробности ничего не изменят. Ты и так невысокого мнения о своем родственнике. Он не должен знать, что ты проведал о тайных переговорах с крестоносцами. Кто осведомлен, тот вооружен, и наоборот.
— Черт возьми, да ты настоящий князь! Не чета многим! — похвалил он. — Жаль, что не хочешь перейти ко мне на службу. У меня много тех, кто умеет махать мечом, но сильно не хватает способных думать.
— Я лишен главного качества князя — жажды власти, не хочу быть ее рабом, а без этой черты характера на троне не усидишь, — возразил я.
— Так оно и есть, — печально согласился Витовт. — Кажется, что надо всего лишь захватить власть, а потом выясняется, что удержать ее намного труднее.
Князь отпил из своего кубка, малость сморщившись. Видимо, пойло горьковато, как и его слова о сути власти.
— Сделаю, как ты советуешь, хотя даже без доказательств знаю, что ты прав, — произнес он. — В последние дни Ягайло присылает мне дорогие подарки. Значит, задумал какую-то подлость.
— Вино не он прислал? — с шутливым испугом спросил я.
Хозяин шатра улыбнулся широко, искренне, показав сильно сточенные зубы, и ответил:
— Он знает, что я все напитки и еду раздаю другим, только свое употребляю после проверки.
То-то я думаю, почему слуга у него такой худющий! Попробуй потолстей, если постоянно думаешь, что пьешь или ешь в последний раз в жизни!
Через шесть дней Витовт, великий князь Литовский, объявил, что его армия на следующее утро отправляется домой. Мол, пришло сообщение, что великий князь Московский собирает войска возле границы его владений, возможно нападение. По странному стечению обстоятельств эту новость привезли гонцы не с востока, а с юга, следуя по правому берегу рукава реки Висла. Со мной на эту тему Витовт не разговаривал, но прислал десять кожаных кошелей, в каждом из которых было сто пражских серебряных грошей.
Литовская армия растянулась на несколько километров из-за большого обоза. Почти все воины обзавелись после сражения лошадьми. Кто-то захватил на поле боя ставших бесхозными, кто-то отнял вместе с телегами у немецких крестьян во время перехода к Мариенбургу и осады. Спешили, одолевая верст тридцать-сорок в день. Можно было подумать, что нападение, действительно, вот-вот случится.
Однажды ко мне подъехал хан Джелал ад-Дин и начал с комплимента:
— Сражение выиграли твои модфы! Теперь я знаю, почему великий эмир Тимур ибн Тарагай побеждал всех своих врагов!
— Он и до появления моих модф побеждал, — скромно ответил я.
— Зато с ними получается быстрее и красивее. Никогда раньше не видел, чтобы уничтожали так много врагов с безопасного расстояния, — продолжил он.
Мы поехали рядом, обменявшись традиционными восточными вопросами «Как здоровье! Все ли нормально в семье? Как растут дети?». Я понял, зачем он подъехал. У него жажда власти в крови, но нет сил захватить ее. Пусть сам скажет, иначе собью себе цену.
— Следующим летом я собираюсь напасть на Сарай, — сообщил он и перешел к делу: — Князь Витовт обещал дать воинов, но немного. Поэтому мне нужна будет помощь твоих модф. С ними я одолею Тимура. Мне сообщили, что он сейчас воюет с Едигеем. Лучшего времени для нападения не придумаешь. Когда захватим Сарай, я щедро награжу всех, кто мне помогал. Тебя и твоих воинов осыплю золотом.
Насчет осыплю золотом он, конечно, загнул. Хорошо, если серебро получим. Его в Сарае должно быть много. Туда стекается дань с многих соседних территорий.
— Могу помочь. Только вот не знаю, что буду делать следующим летом. Может быть, на нас нападут москвичи или ливонцы. Тогда не до тебя будет. Давай свяжемся ближе к лету. Если буду свободен, помогу тебе. Даже попробую пехоту набрать из охочих людей, но немного, сотни две-три, — сказал я.
Помочь ордынцам уничтожать друг друга — это чуть ли не главная мечта каждого нынешнего русского человека. Жители Рязанского княжества не дадут соврать.
— Так и сделаем. Я зимой буду жить в Гродно, где меня приютил князь Витовт. Оттуда недалеко до Новгорода. Я пришлю к тебе гонца, когда снег сойдет, — пообещал он.
На семнадцатый день добрались до Вильно, где Витовт распустил армию по домам. Мол, пришла весть, что зять передумал нападать. Москвичи такие непоследовательные!
17
Весть о победе над Тевтонским орденом добралась до Новгорода за много дней или даже недель до нашего прибытия. Подобная информация сейчас летают на крыльях. Героев встречал весь город. Кто-то с радостью, а кто-то с тревогой, потому что знали, что много земляков полегло во время сражения. Бабы ревели и в первом, и во втором случае.
За день до прибытия мы вечером на стоянке поделили трофеи. Я забрал половину. Остальное разложили на кучки по количеству артиллеристов. Один из них встал с завязанными глазами и спиной к трофеям. Я показывал на какую-нибудь кучку и спрашивал, кому ее отдать. В каждой было целое состояние, по мнению моих подчиненных, если считать в ценах на момент нашего убытия из Новгорода. Сейчас они рухнут на доспехи и оружие, потому что предложение будет очень большим. Я посоветовал собраться по несколько человек в купеческий караван и отвезти добычу в Тверь, Москву и другие большие города по соседству, где всегда есть спрос на такие товары. До снега должны обернуться, если сопли жевать не будут. Мне спешить некуда, особой нужды в деньгах нет, поэтому небольшую часть товара отвезу в Любек последним рейсом в этом году, а остальное придержу на своем складе до следующего года, когда цены подрастут.
Через два дня после нашего прибытия из Ладоги пришло известие, что прибыла шхуна, начала перегружаться на ушкуи. Скоро привезенный груз будет в Новгороде. Я передал Архипу Безрукому, чтобы оставался там, что заморские товары продам и нагружу ушкуи изготовленными в мастерской и купленными у новгородских купцов. Обломал ему личную жизнь. Наверное, хотел к жене наведаться, разгрузиться, а придется потерпеть еще с месяц или дольше. Покупателей, как и продавцов, я нашел быстро. Приказчики купца Якоба Врезе помогли мне отобрать хорошие меха. У него подавленное настроение. Разгром Тевтонского ордена означает, что на Данциг, где живет его семья, в любое время могут напасть. Купец решил с последним коггом, который сейчас грузился в Ладоге, отправиться на родину. Мало ли что там может случиться⁈
— Зимой перебирайся в Любек, — посоветовал я. — Там такие же немцы, как и в Данциге. Они с удовольствием покупают русские меха. Порекомендую тебя своим деловым партнерам, будешь через них продавать.
Он был одним из первых, с кем я здесь завел дела. Отблагодарю, как сумею.
— Мне надо посовещаться с компаньонами, — уклончиво произнес Якоб Врезе.
В день нашего выхода из Ладоги дул холодный и сильный норд-ост. Речное течение с трудом осиливало его, вынося шхуну в Ладожское озеро. Зато там и на Неве здорово помог нам. Я опасался, что из-за встречного ветра застрянем на порогах, а сейчас каждый день дорог. Зима в этих краях непредсказуемо близко.
Норд-ост не стихал все четверо суток, которые нам потребовались, чтобы добраться от устья Невы до Любека. Летели под всеми парусами со скоростью узлов девять-двенадцать. Вытянули на личный рекорд. Предыдущий был шесть с половиной суток. По нынешним временам и он был невероятным, а нынешний и вовсе фантастический. Я не стал говорить Микаэлю Мочениго, который встретил нас на пристани, как быстро мы добрались. Сочтет беспардонным трепачом.
Впрочем, его больше занимала новость, которую радостно сообщил мне сразу же:
— Вильгельм Крюгер в Любеке! Удрал из Данцига — и попался здесь! Его товары арестованы и опечатаны! Ждали тебя!
— Отлично! — обрадовался и я. — Что мне надо будет сделать?
— Я передам господину Доллбауму, что ты прибыл, и он назначит дату гильдейского суда. Обычно на следующий день. Тянуть у нас не принято, — сказал Микаэль Мочениго.
— Мне нужна будет помощь профессионального юриста? — поинтересовался я.
— Можешь, конечно, нанять, но лучше не надо. Судьи гильдии не любят их. Обязательно захвати список товаров, за которые тебе не заплатили. Тот, что ты раньше отдал, могли потерять. Такое часто случается, — посоветовал он.
Суд, действительно, был назначен на следующее утро. Проходил он в здании гильдии рядом с тем помещением, в котором раньше был кабинет Хайнца Доллбаума. Это была длинная комната с помостом у дальней стены. Видимо, раньше в ней пировали. По центру проход, по обе стороны которого стояло по пять дубовых лавок для членов гильдии, решивших поприсутствовать. Таких нашлось всего девять человек, шестеро из которых имели фамилию Мочениго. Перед помостом еще две лавки, поставленные у противоположных стен перпендикулярно к остальным, на которых расположились обвинитель и обвиняемый. На помосте за столом сидел в центре глава купеческой гильдии Хайнц Доллбаум, выступающий в роли председателя суда, и по бокам от него еще два пожилых судьи, избранные на год из членов ее.
Мы с Вильгельмом Крюгером по очереди подошли к столу и, положив правую руку на Библию в кожаном потертом переплете и с деревянным корешком, на который приклеили полосу красной ткани, поклялись говорить правду. То, что я как бы православный, роли не играло. Библия одна на всех христиан. Первым выступил я, изложив, как было дело, и передал судьям список товаров, за которые мне не заплатили. Он оказался ненужным, потому что предыдущий умудрились не потерять.
Вильгельм Крюгер сообразил, что совсем уж врать опасно, может еще больше огрести, и заявил очень эмоционально, я бы сказал театрально, что получил от меня эти товары и собрался рассчитаться, но тевтоны пригрозили ему смертью, если не сделает всё, как они велят, и даже назвал имена мерзавцев. Уверен, что названные им рыцари погибли под Грюнвальдом. Мол, он сам собирался при встрече рассчитаться со мной, но раньше не пересекались. В итоге судьи переглянулись молча, и председатель объявил решение: возместить мне убытки и заплатить по десять процентов за каждый год, пока мои деньги работали на обвиняемого. Вильгельму Крюгеру разрешили самому продать свои товары до отхода шхуны, но расплачиваться с ним будут векселями, которые передадут мне, пока не покроют всю сумму убытков. После чего оставшимися товарами может распоряжаться, как захочет. Если денег не хватит, обвиняемому придется взять кредит и погасить долг.
— Могу я сразу взять кредит и расплатиться, а товары продавать постепенно, иначе много потеряю? — задал вопрос Вильгельм Крюгер.
— Так даже лучше будет, — согласился Хайнц Доллбаум.
Через полчаса у меня был вексель на всю сумму понесенных убытков, выданный любекским ростовщиком Францем Вулленвевером, который, как заявил Джакомо Мочениго, самый богатый человек в Любеке, несмотря на то, что сам не торгует, только вкладывает деньги в чужие сделки. Контора его располагалась напротив здания купеческой гильдии. У входа дежурили две держиморды в шлемах и кольчугах, вооруженными короткими копьями и мечами. Видимо, слишком многие завидовали самому богатому человеку. Я с ним так и не увиделся. Меня принял сухощавый длинноносый клерк, все время покашливающий. Наверное, туберкулезник.
— Господин Вуллервевер занят, — сообщил он и спросил: — Ты, видимо, тот самый купец, на которого выписан вексель для господина Крюгера?
— Да, — подтвердил я. — Хочу обналичить его, получив пражскими серебряными грошами.
— В данный момент у нас здесь нет такой большой суммы. Может доставить завтра утром в любое место в городе, куда скажешь, — покашляв, предложил клерк.
Это мне не понравилось, но рассказал, где стоит шхуна.
— Утром доставят всю сумму и заберут вексель, — еще раз повторил он и опять закашлял.
Я вернулся в здание гильдии, где меня ждала взрослая мужская часть семейства Мочениго, и рассказал о задержке с оплатой.
— Это обычная практика, не беспокойся, — сказал Джакомо и сообщил: — Я передал твое приглашение на пир господину Доллбауму. Он милостиво согласился.
Мы договорились, что в доме моих деловых партнеров отпразднуем победу в суде. Они сами закупят всё, что надо, и их повар приготовит, а потом вычтут из своего долга мне за привезенные товары. Кстати, доспехи и оружие забрали с удовольствием и по очень хорошей цене. В Западной и Центральной Европе постоянно кто-нибудь с кем-нибудь воюет, так что спрос на эти товары всегда высокий, тем более, такого хорошего качества, как предложенные мной. Я даже пожалел, что не скупил трофеи у своих подчиненных и не перепродал здесь. Если успею, сделаю это по возвращению.
На пиру меня посадили по правую руку от Хайнца Доллбаума, председателя купеческой гильдии города Любека и, можно сказать, всего ганзейского союза. С тех пор, как я его не видел, он стал выглядеть намного лучше. Сказал бы, что помолодевшим, но слишком много седых волос на голове и в бороде, морщин на лбу и лице и шея дряблая. — С тех пор, как перебрался в новый кабинет, чувствую себя намного лучше! — похвастался он с таким видом, будто сам додумался сделать это.
Я не стал напоминать, благодаря кому он проживет лишнюю пару лет, а может и больше. Люди хорошо запоминают только, когда помогли сами. Я вот тоже быстро забуду, как Хайнц Доллбаум придавил своего нечистоплотного соплеменника по просьбе иноземца. Мог бы замотать дело, как частенько поступают новгородцы, когда виноват перед немцами кто-то из них.
Когда все разогрелись основательно, я рассказал о Грюнвальдской битве. Слушали с открытыми ртами. Одно дело пересказ из третьих уст, а другое — воспоминания участника. К поражению соплеменников отнеслись с нескрываемым удовольствием. Немцы сейчас тоже делятся на своих и чужих. К тому же, у Любека раньше постоянно были стычки с Тевтонским орденом по самым разным причинам.
— Надеюсь, король Владислав добьет их, — высказал общее мнение глава купеческой гильдии.
— Это вряд ли, — возразил я.
С территории Тевтонского ордена начали приходить сообщения, что снята осада с Мариенбурга, что поляки отступают, без боя сдавая захваченные города. Оправдалось мое предположение, что королю Владиславу нужен союзник, как он считает, в будущих войнах с князем Витовтом. О чем я и рассказал присутствующим на пиру.
— В любом случае прежней силы Тевтонский орден больше никогда не наберет и будет вести себя намного скромнее, — подытожил я.
Тоже хорошая новость, за которую мы и выпили итальянского молодого красного вина, привезенного якобы из Венеции. Судя по тому, что малость вяжет, оно из Пьемонта, соседнего региона на северо-западе Апеннинского полуострова, возле Альп, о чем я и сообщил присутствующим, сильно удивив их, даже Джакомо Мочениго, который считается первым дегустатором Люблина. Поскольку немцы, как и русские, за редчайшим исключением в винах не разбираются, любой итальянец может запросто претендовать на эту роль. Поскольку я вырос в Италии, мне тоже позволительно.
18
Обратный путь был более интересным, потому что все еще дул сильный норд-ост, так что приходилось нарезать галсы. Только когда вошли в Финский залив, решил, видимо, что хватит с нас, и зашел против часовой стрелки, сменившись на попутный норд-вест. В Ладогу мы пришли с первым снегом, словно притащив его за собой. Снежинки были крупные, лохматые. Они быстро покрыли землю тонким белым слоем и на следующий день растаяли. Хозяева ушкуев, ждавшие нашего возвращения, чтобы заработать в последний раз в эту навигацию, пришли на шхуну, ошвартовавшуюся к пристани, и, отталкивая друг друга, начали предлагать свои услуги по завышенной вдвое цене. Я послал их всех вместе далеко и надолго, заявив, что дешевле будет перегнать шхуну на зиму в Новгород. Они дружно ушли, а потом вернулись незаметно по одному, сбавив цену вдвое и даже больше.
— Только всем говори, что скинул я всего десятую часть, — просил каждый.
Говорить это было некому, потому что никто не спрашивал. Все хозяева нанятых мной ушкуев делали вид, что продавили свою цену. Я подыгрывал им в меру своих не шибко ярких артистических способностей. Уплыл с первым караваном, поручив Архипу Безрукому закончить выгрузку, вытащить шхуну на берег и законсервировать на зиму. С собой вез два тяжеленных кожаных мешка с серебряными пражскими грошами, которые остались после покупки товаров на Новгород. Я теперь очень богатенькаябуратина .
По приезду смотался в свои деревни, раздал набранные на обратном пути на острове фосфориты и узнал, что урожай собрали хороший, меда накачали больше, чем в прошлом году, скота вырастили много и озимые посадили вовремя. В итоге два человека –старосты деревень и по совместительству мельники — полностью рассчитались со мной за помощь при переселении.
— Теперь после Юрьева дня можешь перейти к другому боярину, — шутливо сказал я Федору Кривому.
Он посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость, но промолчал.
Вскоре выпал серьезный снег, и ритм жизни на Новгородской земле резко замедлился. Работали, конечно, каждый день, но неторопливо. Зима длинная, всё успеют переделать. Даже в моей мастерской, где не холодно в любые морозы, словно бы разлили клей. Как бы там ни было, товар изготавливали и небольшими партиями отправляли на санях по речному льду в Ладогу, где грузили в трюма шхуны, стоявшей на кильблоках.
Пока морозы были слабые, я ездил на охоту почти каждый день, выгуливал свою разросшуюся свору, застоявшуюся без дела за лето. Травил зайца, лису. Изредка брали волка. В Любеке высокий спрос на его мех. У волчьих шкур прочная мездра, поэтому тяжело выделывать и потом кроить, да и гнутся плохо. Зато держат тепло лучше бобровых, не впитывают влагу и даже инеем не покрываются, долговечные и более дешевые. Рачительные немцы шьют из них шубы для моряков. Да и сухопутные, кому надо часто ездить в холода, непогоду, тоже с удовольствием покупают волчьи.
Когда снега навалило много, не пройдешь, не проедешь, сидел дома, подбивал дебет-кре́дит или ходил в библиотеку — Юрьев монастырь. Туда летом привезли много рукописей из Константинополя, который тюрки осадили в очередной раз, но выстоял. По приказу предусмотрительного патриарха Матфея, скончавшегося летом от чумы, с многих рукописей были сделаны списки и разосланы в православные страны, чтобы сохранились после захвата Константинополя тюрками. Поскольку я владел греческим, латынью, арамейским и древнееврейским (об остальных помалкивал), помогал классифицировать и переводить рукописи. За это мне разрешали читать их и даже брать домой на день-два. Среди них попадались древние научные труды, опережавшие, в том числе, и Аристотеля с Пифагором.
Когда погода была «нелетной», сидел дома, принимал гостей. Кто-то из моих артиллеристов, выучивший в неволе тюркский язык, подслушал мой разговор с Джелалом ад-Дином и, когда я предупредил, что следующим летом могут понадобиться мне, чтобы далеко не уезжали, рассказал всем, для чего именно. Те поделились новостью с друзьями, приятелями, соседями… В итоге весь город вскоре знал, что князь Путивльский поплывет летом бить ордынцев.
Подобные походы для новгородцев не в диковинку. Одно время они каждый год наведывались на ушкуях в ордынские города на берегах Волги и Камы, грабили или брали выкуп, нападали на купеческие суда, в том числе и русские, которые считались чужими, потому что не новгородские. В народе речных пиратов называли ушкуйниками. На реке Вятке они образовали независимую Вятскую землю, устроенную наподобие Новгородской. Девятнадцать лет назад с речными пиратами жестоко расправились, казнив почти полторы сотни. Кто успел, убежал на Вятку. Говорят, что и сейчас грабят, но без новгородской подпитки размах не тот.
Однажды ко мне пришел крепкий мужик лет сорока семи по имени Иван и кличке Репка. Его круглое лицо было рассечено саблей наискось слева направо сверху вниз через нос, который теперь был проваленным, как у сифилитика. Дышать через него было трудно, поэтому гость сильно гундосил. Я сперва плохо понимал его. Из-за этого шрама голова стала похожа на треснувшую репу. Так и появилась кличка. Оказалось, что в молодости он был ушкуйником.
— Я в Хлынове (будущая Вятка) в тот год остался зимовать, вот и уцелел. Одиннадцать лет не появлялся в Новгороде, пока о нас не забыли, — рассказал Иван Репка и перешел к делу: — Я прослышал, ты собираешься в поход на Орду. У нас тут большая ватага бывших ушкуйников. Готовы присоединиться к тебе. Еще могу связаться с Хлыновом и тамошних позвать. Оттуда тысячи две-три охотников приплывет.
— Я отправляюсь не просто грабить, а помочь хану Джелалу ад-Дину занять ордынский стол. Он обещает заплатить всем, кто поможет ему, но, сам знаешь, обещанного три года ждут, — проинформировал его.
— Так одно другому не помешает. Заплатит басурманин — хорошо, не заплатит — мы свое на обратном пути возьмем, — сказал бывший ушкуйник.
Впрочем, бывших пиратов не бывает. Это пожизненное амплуа.
Мы обговорили детали сотрудничества. Я выдал Ивану Репке доспехи и оружие, захваченные в Грюнвальдской битве, под залог его дома в Новгороде, чтобы с этим товаром отправился по санному пути в Хлынов, продал там и заодно договорился о совместном походе на Сарай. Если всё получится, будет ждать меня в Новгороде Низовом, а вятские ушкуйники присоединятся в месте впадения Камы в Волгу или приплывут, куда прикажу.
19
Я был уверен, что зиму и, как минимум, первую половину весны проведу дома, занимаясь мирными делами. Не тут-то было. Во второй половине февраля в Новгород пришло известие, что свеи, как сейчас русские называют шведов, решили захватить всю северную часть Карельского перешейка, где по реке Узерве или по-шведски Воуксе и маленьким озерам пролегал торговый путь между Финским заливом и Ладожским озером. Сейчас им принадлежит небольшая западная часть с городом Выборг. Все остальное — часть новгородской Водской пятины с центром в городе Корела, будущем Приозерске.
Однажды в советское время я побывал там. В то время работал на жабодаве Беломоро-Онежского пароходства, возил лес из Архангельска в Калининград. Однажды нас почему-то отправили выгружаться в Приозерском целлюлозно-бумажном комбинате. Я бы подумал, что закончились запасы древесины, но ее там было так много, что хватило бы, наверное, на всю зиму. Бревна выкидывали мощным плавкраном прямо в воду. Из-за этого в заливчике стоял кислый бражный дух. Я попробовал порыбачить с борта судна. Ни разу не клюнуло. Видимо, вся рыба передохла или уплыла подальше. На следующий год комбинат по экологическим причинам перепрофилировали на изготовление мебели. Изредка у коммунистических функционеров случались припадки совести, во время которых выполнение любой ценой плана очередной пятилетки уходило на второй план, и принимались разумные решения.
Территория эта отдавалась на кормление князю Новгородскому. Нынешний, Лугвений Ольгердович, отреагировал на сообщение быстро. Тут же была собрана рать из части городского гарнизона, включая мою артиллерийскую батарею, и охочих людей. Желающих захватить трофеи нашлось много. Все равно до посевной будут сидеть дома без дела. Город выделил провиант и сани.
После обязательного молебна в Софийском соборе отправились в путь по речному и озерному льду. Я предполагал, что пойдем защищать Корелу. Недооценил Лугвения Ольгердовича. Он направил армию сразу на Выборг. Решил не гоняться по лесам за небольшими отрядами свеев, а ударить, так сказать, сразу по центру принятия решений. Мы добрались до Финского залива и пошли по морскому льду вдоль берега. Переход был тяжелым. Деревень в тех краях мало. На ночь выходили на берег и ночевали в лесу, греясь у костров. Подножного корма лошадям тоже никакого, а соломы с собой много не повезешь. Цель увидели на четырнадцатый день пути. Само собой, заметили и нас и разожгли сигнальные костры, сзывая жителей деревень по соседству под защиту крепостных стен.
Каменная крепость Выборг построена на острове в устье реки Узерва, отделенном от материка проливом шириной метров двадцать пять и от соседнего острова Твердыш вторым шириной метров сто двадцать. Через оба сооружены подъемные мосты. Сейчас подъемные части отсутствовали за ненадобностью, перемещались по льду. К первому мосту выходили ворота с небольшой надвратной башней. За ними была нижняя часть крепости, огражденная каменной стеной высотой метра четыре и толщиной около двух. Поверху зубцы. Снаружи деревянный навесной сторожевой ход. На углах пять прямоугольных башен высотой метров семь, считая с деревянными четырехскатными крышами, покрытыми толстым слоем снега. Дальше был верхний двор на возвышающемся скалистом плато. Там стоял полностью каменный, квадратный донжон, к которому примыкали с боков два прямоугольных здания, более низкие, каменные в нижней трети и деревянные в верхних, служившие одновременно и крепостными стенами. Новгородцы в прошлом веке дважды безуспешно осаждали замок. Лугвения Ольгердовича это не остановило. После Грюнвальдской битвы он верил в мою артиллерийскую батарею даже больше, чем я.
Мы подошли к крепости двадцать шестого марта. День был солнечный и морозный. Судя по хрусту снега, температура была около минус десяти. При минус пятнадцати он начинает скрипеть, а ниже минус двадцати потрескивать. Прямо, так сказать, с полозьев выгрузили колесные лафеты и закрепили на них стволы, расположив пушки напротив нижних ворот. По традиции первый залп картечью сделали по зевакам, глазевшим на нас со сторожевого хода. Если они и видели раньше работу кулеврин, то были уверены, что выстрелы прозвучат не скоро. Многие поплатились за эту ошибку. Вторым залпом ядрами вынесли небольшие двустворчатые дубовые ворота. Тоннель не был заложен. Видимо, враги не ожидали от нас такой резвости. Впрочем, наши тоже. Прекрасно видя, что ворота открыты, что можно врываться в замок, новгородские воины стояли и чего-то ждали, а некоторые и вовсе продолжали обустраивать лагерь.
— Вам что, отдельное приглашение надо⁈ — насмешливо крикнул я. — Заходите, гости дорогие!
Меня поддержал Лугвений Ольгердович, князь Новгородский, прогорланив:
— На штурм, ребятушки! Убьем их всех! — и сам побежал трусцой к вышибленным воротам.
Я приказал своим расчетам катить пушки во внутренний двор замка вслед за нашей пехотой. Предполагал, что и там придется выбивать ворота. Оказалось, что они заперты, но не охраняются. Наши воины залезли по стене и открыли ворота изнутри. К тому времени в верхнем дворе было пусто, осталась только прислуга из корелов, сотни три. Большая часть защитников замка полегла после картечного залпа, а уцелевшие покинули его вместе с семьями через запасной выход, который с внешней стороны был на высоте метров восемь. Спускались по четырем канатам. Когда наши воины нашли этот выход, вдали по речному льду уходило на восток около полутора сотен человек, по большей части женщины и дети. Гнаться за ними не стали.
Ко мне привели на допрос раненого в ногу шведа. Наши воины уверены, что я говорю на всех языках, какие только существуют. Я и сам уже начинаю так думать. Пленник был белобрысым, длинным и худым. Лицо скуластое со впалыми щеками, глаза серо-голубые без малейшей искорки. Наверное, уже похоронил себя.
— Это что, весь гарнизон крепости? — показав рукой в сторону внешнего двора, спросил я, медленно произнося слова, на немецком языке, который ближе к шведскому, чем датский.
— Нет. Здесь мало осталось, Не ожидали нападения. Остальные ушли в поход. Скоро вернутся, — рублеными фразами, делая паузы между ними, чтобы подобрать немецкие слова, ответил пленный.
Я перевел его ответ князю Новгородскому и поинтересовался:
— Подождем или пойдем навстречу?
— Отдохнем пару дней, отогреемся и поскачем домой. Старый я уже по такому холоду шляться, — ответил он и добавил, как бы оправдываясь: — После такого урока они больше к нам не сунутся.
С этим не поспоришь. Проведя в замке две ночи, разрушили все, что успели. Пленные корелы помогали нам. Князь пообещал им, что отведет в Новгород, чтобы выдать за пленных воинов, после чего отпустит. Хвастлив он, что поделаешь! Забрали столько трофеев, сколько смогли увезти и унести. В основном это были запасы продуктов: зерно, мука, горох, соленая и вяленая рыба… Из оставшегося подожгли то, что могло гореть. Дым долго поднимался над замком. Я оглянулся, отъехав километров на пять, а всё ещё что-то горело, хотя, казалось бы, там одни камни.
20
Весна выдалась ранняя. Обычно ориентируются по Пасхе: если выпадает на начало апреля, то потеплеет рано, если на начало мая, то поздно. В этом году выпала на двадцать пятое апреля, но снег растаял раньше, чем в предыдущие годы. Я предположил, что в мае или даже в начале июня зима решит наверстать упущенное и выкатит заморозки, поэтому посоветовал своим крестьянам не сажать огурцы. Бахчевые не любят холода. Впрочем, кроме огурцов, другие овощи этого семейства здесь не растут. Даже тыкву еще не завезли не только сюда, но и в более южные княжества. В Центральной Европе ее тоже не выращивают. Видел в продаже на рынке в Любеке только семечки тыквенные, которые считаются лакомством. Как они добрались туда, через Константинополь или Венецию, не знаю.
Я собрался было сделать первый рейс сразу после ледохода, но за несколько дней до него, когда еще не было известно, что весна будет ранняя, на меня вышел Кирилл Иванович по кличке Овин, довольно оборотистый новгородский купец, быстро наживающий капитал, и предложил купить у него две деревни, расположенные западнее города. Первая, Лешино, на шестнадцать дворов, была верстах в четырех с половиной на правом берегу реки Веряжка, впадающей в озеро Ильмень, вторая, Плетниха на девять дворов — на пару верст дальше и немного южнее. К тому времени набралось много желающих поселиться в моих деревнях, но в Кунино и Мшаге не осталось земли, пригодной под пашню, даже луга распахали. Теперь косят траву на сено на лесных полянах или на островах на болоте и зимой перевозят. Рядом с Кунино находится огромное болото Примша, которое тянется до озера Ильмень. Кирилл Иванович предлагал деревни вместе с лесными бортями, чтобы взять бо́льшую цену. Взамен хотел каменную соль, привезенную последним рейсом из Любека. Собирался обменять ее на меха, как он говорил, у нехристей, то есть язычников, но умалчивал, где именно, только направление сообщал — северо-восток и очень далеко, чуть ли не у Большого камня, как новгородцы называют Уральские горы. Может, лукавил, указывая ложное направление. В любом случае соль сейчас в большом дефиците, везде востребована. Мне ни деревни, ни, тем более, лесные борти, не были нужны, однако соли оставалось много, а вскоре еще привезу из Любека. Да и деньги должны работать, а не томиться в сундуке, так что я согласился.
В обеих деревнях, узнав, кто стал новым владельцем земель, которые они арендовали, сильно обрадовались, даже несмотря на то, что привез им старост из Мшаги и других новоселов. Еще я доставил плуги с железными лемехами и минеральные удобрения: доломит, сильвин и фосфориты. Да и знания научные, как получить хороший урожай на убогих почвах и завести пасеку у дома, что, наверное, намного важнее. Кстати, ульи пока что не котируются у новгородцев, мало кто занимается. В народе распространилось верное мнение, что из бортей мед вкуснее, пахучее и полезнее, а из ульев хорош только на медовуху. С этим не поспоришь. Зато выход продукта больше, не надо лазить по деревьям и постоянно наведываться в лес, чтобы борти не разграбили медведи или люди, что время от времени случается. Пасека же рядом с домом, всегда под присмотром.
Суета с новыми деревнями настолько затянула меня, что в первый рейс на Любек шхуна ушла под командованием Архипа Безрукого. Привезенные мною старосты проконтролировали вспашку земли, как поднятой ранее, так и целины для новоселов, удобрение той, что была не под озимыми, и посев на ней овса на сидерат. На остальной посадят под зиму. Мое новшество уже никого не удивляет, но и не перенимают опыт. Крестьянская жадность не позволяет. Овес выращивают до спелости и скашивают, что тоже улучшает почву, пусть и не так хорошо, как сидерат. В Лешино и Плетнихе пришлось выполнять мои приказы. Жадности пришлось отдохнуть.
Разобравшись с полями, приступил к строительству ветряной поворотной мельницы в Лешино. У строителей уже был опыт возведения двух, так что постоянный контроль не требовался. Только деньги плати и подвози материалы. Всё, что требовалось, было куплено и доставлено сразу, а деньги будут получать частями по мере возведения мельницы, и полный расчет состоится после ее запуска в эксплуатацию, не раньше, чтобы не вздумали схалтурить. За этим, если я отъеду надолго, проследит мой дворовой человек Петр Сидорович, как его теперь уважительно называют.
Гонец от хана Джелала ад-Дина прискакал в Новгород, когда подросла трава. На ломаном русском он расспросил дорогу к моему дому. Я в это время был в Лешино, объяснял, где лучше поставить новые ульи, чтобы приманить пчелиные рои. Старые, перевезенные из Мшаги, уже функционировали. Гонца пригласили в дом, но он остался во дворе, рядом с конем, привязанным к коновязи у конюшни и не расседланным. Наверное, опасался нападения. Не знает, что новгородцы не страдали от набегов кочевников, поэтому не так ожесточены на них, как жители соседних, восточных и южных, княжеств, где даже гонца могут грохнуть, не задумываясь о последствиях. Когда я приехал, он передал на словах послание Джелала ад-Дина, выслушал ответное, и тут же умотал из города, хотя я предлагал переночевать. Только еду взял на обратную дорогу: хлеб, мясо и курут или по-арабски джамид — сухой творожный продукт в виде твердых шариков размером с грецкий орех, который служанки под руководством моей жены готовят для экипажа шхуны и для меня в поход. Здесь его делают из коровьего молока, а в Азии из любого, какое есть, включая кобылье и верблюжье. Впрочем, новгородцы предпочитают обычный творог, так что эта гастрономическая новинка дальше моего двора не распространилась.
В ответном послании я сообщил хану Джелалу ад-Дину, что выступлю в поход через месяц. Дал ему время предупредить, договориться с великими князьями тверским, московским и рязанским, что через их владения проплывет по рекам небольшая рать его союзников из Новгорода. Подразделения от пяти сотен воинов, а порой и меньшие, просто так пройти не могут. Мало ли, что у них на уме⁈ Поскольку все три княжества заинтересованы в том, чтобы в Золотой орде началась очередная замятня, проблем с пропуском не должно быть. В Новгороде Низовом остановлюсь на несколько дней, чтобы связаться с вятскими охочими людьми, после чего поплыву к месту впадения реки Кама в Волгу, где мы и встретимся.
Предполагал, что гибель большого количества новгородцев во время Грюнвальдской битвы отпугнет остальных от похода на кочевников. Не тут-то было! Набралось даже больше, чем в прошлом году, потому что те, кто выжил, привезли такие богатства, о каких здесь мечтают многие. В итоге набралось девяносто восемь ушкуев или более двух тысяч добровольцев. Точнее сказать не могу, потому что эти плавсредства имеют разные размеры, и вместимость колеблется от двадцати до тридцати человек. Желающих было больше, но плыть им было не на чем. Мы и так оставили местных купцов без дешевого транспорта для перевозки товаров в Ладогу и обратно. Наделают, конечно, новых ушкуев, но первое время будут сильно переплачивать хозяевам оставшихся.
За зиму мне изготовили четыре. От обычных отличались тем, что нос и корма были не там, где надо в данный момент, а имели, так сказать, стационарные позиции. Вдобавок палуба на баке была длиннее. Сделал так потому, что на носу поставил поворотный лафет для пушки, которая будет отклоняться влево-вправо градусов на пятнадцать. Маловато, конечно, лучше бы на все девяносто и даже больше, но тогда бы появились проблемы с креплением лафета. При стечении нескольких факторов пушка из-за сильной отдачи могла бы вылететь за борт. Будем поворачивать носы ушкуев на цель и стрелять. Пошили для пушек и чехлы брезентовые. Не столько для защиты от влаги, сколько чтобы спрятать от любопытных глаз. Типа товар там везем.
В путь выдвинулись во вторник после молебна в Софийском соборе. Благословил сам архиепископ Иоанн, несмотря на преклонный возраст. К походу относились не как к грабительскому, которым по сути являлся, а как к борьбе с язычниками за истинную веру и освобождение христиан из рабства. Кого-нибудь мы точно вызволим, так что нельзя сказать, что архиепископ был совсем уж неправ.
Маршрут был знакомый: реки Мста, Тверца, Волга. В Торжке сделали остановку на две ночи, отдохнули после тяжелого перехода на веслах против течения и волоков. Дальше будет легче, пойдем по течению. Я навестил посадника Ефима Пименовича, послушал доклад о городских доходах, часть которых передавали мне в Новгород. Само собой, обнаружил, что обворовывали, причем неслабо.
— Ты же знаешь, князь, что за всем свой глаз нужен. Я не услежу, других дел хватает, — нимало не смутившись, произнес в оправдание Квашня, как будто это не он воровал. — Перебирайся к нам, тогда будешь получать всё, что полагается.
В Торжке к нам присоединились еще шесть ушкуев с местными охочими людьми. Тоже захотели быстро разбогатеть. Уверены, что победить нас никто не сможет. Сюда уже дошли слухи, что Грюнвальдское сражение было выиграно, только благодаря охочим людям из Новгорода. С ордынцами уж точно справимся, так сказать, одной левой.
До Новгорода Низового добрались быстро. Заночевали верстах в двадцати выше по течению, чтобы не заявиться в сумерках, не испугать аборигенов. Все равно, завидев нашу флотилию, там на всякий случай приготовились к осаде. Когда я попробовал ошвартоваться к пристани, с крепостной стены прокричали, чтобы мы шли дальше, за пределы города и располагались там, иначе атакуют нас. Наверняка их предупредили из Москвы, но по каким-то причинам не захотели знаться. Мы спустились ниже, встали лагерем в паре верстах от города неподалеку от деревеньки, жители которой спрятались в лесу вместе со своим скотом. Пришел старик от них, спросил, кто мы такие и куда путь держим? Мои воины просветили его, пообещали, что грабить не будем и даже купим хлеб, молоко, яйца, кур, свиней. Крестьяне поверили не сразу, но к ночи почти все мужики вернулись в свои дома, а на следующий день пришли и женщины.
Примерно через час из города прибежал Иван Репка, босой и одетый в рваную свиту, будто нищего ограбил. Его спустили на веревке с крепостной стены.
— Уговор наш в силе? — первым делом спросил он, тяжело дыша и сильно гундося.
— Да, — подтвердил я. — Встречаемся у впадения Камы в Волгу. Там нас должен ждать хан Джелал ад-Дин.
— Тогда я дам сигнал нашим, — пообещал он и пошел к пристани, чтобы вскоре проплыть мимо нас на маленькой лодке.
Через пару часов мы увидели вдалеке ниже по течению на левом берегу густой дым. Вскоре появился второй намного восточнее и еле заметный: заработал нынешний телеграф, передавая срочное сообщение.
4
21
В будущем в том месте, где Кама впадает в Волгу, будет Куйбышевское водохранилище. Если отойти подальше от высокого правого берега главной русской реки, складывалось впечатление, что плывешь по морю. Сейчас всё намного скромнее, хотя разлив воды в том месте значительный. Вятские ушкуйники ждали нас на правом берегу Камы возле ее устья. Нас увидели издали и выслали навстречу на лодке Ивана Репку. Поднявшись на мой ушкуй, он прошел в носовую часть и, взобравшись на лафет пушки, медленно помахал шапкой своим соратникам: идентификация произведена, замечаний нет. Когда мы миновали устье Камы, сзади и с боков к каравану начали пристраиваться вятичи. Кто-то нашел знакомых, начали перекрикиваться.
Как сообщил Иван Репка, хан Джелал ад-Дин ждал нас со своим войском верстах в пятидесяти ниже по течению, где русло сужалось максимально. Там была деревенька бродников разных национальностей и вероисповеданий. Ордынцы не переправлялись, ждали нас. На противоположном берегу немного севернее находится город Булгар, в котором была ставка хана Батыя, пока не построили Сарай. Сейчас это забытый богом городишко с небольшим гарнизоном, пока не определившимся, за кого он. На левом берегу Волги мы видели всадников, наблюдавших за нами. Уверен, что после того, как сообщат своим, что к хану Джелалу ад-Дину прибыло многочисленное по местным меркам подкрепление, которого хватит, чтобы захватить Булгар, гарнизон быстро сделает правильный выбор.
Переправу начали на следующее утро. Большая часть ушкуев взяла на борт десяток-полтора ордынцев и перевезла на противоположный берег. Некоторые сделали пару ходок. Одновременно выше по течению погнали лошадей вплавь через реку. Животные выбрались на противоположный берег рядом с тем местом, где высадили их хозяев. Вскоре отряд всадников уже разъезжал по левому берегу Волги, охраняя переправу обоза, которой занимались бродники, натянув через реку толстый пеньковый канат. На пароме помещались всего две телеги или одна широкая арба, так что процесс обещал затянуться дня на два.
Первой перевезли и установили большую белую войлочную юрту хана Джелала ад-Дина, куда он пригласил меня, чтобы перетереть наши планы. Внутри она была разделена на две неравные части. Дальнюю треть занимали женщины, которые, не смущаясь, обслуживали нас. В том числе принесли белое вино из Валахии, будущей Румынии. Оно дешевле, хотя не хуже многих венгерских. Как я понял, хозяин юрты был язычником-мусульманином. От обеих религий он взял обязательные ритуалы, но выполнял их ровно настолько, насколько совпадали с его желаниями и привычками. Очень распространенный сейчас вариант, причем и у христиан тоже. Князь Витовт не даст соврать. Да и его кузен Лугвений тоже.
— Нам нельзя идти дальше, пока не захватим Булгар. Город должен стать примером для остальных: или переходит на нашу сторону и дает нам продукты дня на три, или захватываем и уничтожаем верхушку, — подсказал я, когда мы осушили по большой серебряной чаше вина и закусили кайсой — сушеными абрикосами без косточек.
— Знаю. Жду переговорщиков, — сказал хан Джелал ад-Дин и, усмехнувшись, добавил: — Если я приду к ним, цена будет другая.
Пьянел он стремительно. С таким талантом власть долго не удержишь. После третьей чаши Джелал ад-Дин уже считал себя новым ханом Золотой орды и говорил без умолку, что сделает с теми, кто предал его отца. Фантазия у него бурная. Казни были с обязательным пролитием крови. Будучи мусульманином, он до сих пор считает, как язычник-монгол, что душа человека находится в его крови.
Его разглагольствования прервал охранник, просунувший голову в юрту и сообщивший, что приехал посол из Булгара.
— Впусти его, — разрешил хан Джелал ад-Дин.
На переговоры прибыл мой старый знакомый он-баши Джамал. Он настолько удивился, увидев меня, сидящим на пятках рядом с хозяином юрты, что поприветствовал нас не сразу.
— Джамал, ты находишь меня везде! Наверное, я понравился тебе, как командир! — шутливо произнес я и объяснил хану: — Он служил он-баши в моей сотне, когда я только присоединился к великому эмиру Тимуру ибн Тарагаю.
— Я теперь сам юз-баши! — хвастливо сообщил переговорщик, после чего вернулся к традиционным фразам, с которых каждый приличный восточный человек обязан начинать разговор с другим уважаемым, и добавил лести, без которой никак нельзя общаться с более знатным и богатым.
— Передай Тургэну, коменданту Булгара, что он должен прибыть ко мне, своему законному правителю, поклясться на Коране в верности и выдать моей армии продуктов на пять дней пути. После чего мы пойдем освобождать мою столицу Сарай от узурпатора, — важно объявил хан Джелал ад-Дин.
Он был не совсем точен, потому что нынешний правитель Тимур сейчас осаждает город Хорезм. Там спрятался разбитый им в сражении Едигей, который сделал много для укрепления Золотой орды, но еще больше для ее развала. В Сарае за главного бек Махмуд, не имеющий ни капли монгольской крови, позволявшей претендовать на неограниченную власть, и потому не представляющий угрозы. Подфартило Джелалу ад-Дину, что оба его главных врага воюют между собой вдали от столицы.
— Я передам ему все слово в слово, мой повелитель! — с невероятной искренностью произнес юз-баши Джелал.
— Обязательно и очень доходчиво расскажи Тургэну, что твоему новому повелителю помогают ифриты, которым не составит труда выбить все городские ворота и добраться до него в случае неповиновения, — подсказал я.
— Сделаю! — заверил он.
— После чего скажешь ему, что твой повелитель приказал тебе срочно скакать в Сарай и передать эту новость беку Махмуду. Добравшись туда, скажешь, что не захотел становиться предателем, сбежал. Когда мы подойдем к столице, свяжешься с нами и поможешь захватить ее, — предложил я. — За это хан Джелал ад-Дин щедро наградит тебя.
— Да, получишь много золота, станешь мин-баши (тысячником) и комендантом Булгара! — с пьяной щедростью пообещал хозяин юрты.
Юз-баши Джамал не хуже меня просек, что обещанию этому верить надо с большой оговоркой, но, если хотя бы один из перечисленных пунктов будет выполнен, стоило рискнуть.
— Твоя щедрость так же велика, как и ты сам! — патетично выдал мой бывший подчиненный, всем своим видом давая понять, что расшибется, но выполнит поручение.
Я знал, что и его обещание надо делить на три. Восток любит гиперболу, а гипербола любит Восток.
Комендант Булгара без долгих раздумий перешел на сторону истинного правителя Золотой орды. Примерно через час он прискакал к юрте хана Джелала ад-Дина, чтобы пасть перед ним и колени и поцеловать край его ковра или чего-нибудь другого. Я к тому времени уже возвращался к берегу Волги, где стояли вытащенные носом на берег ушкуи, поэтому не могу сказать, чего именно.
Дурной пример оказался заразительным. За день-два пути нас встречала делегация, приплывшая на лодке или прискакавшая на лошадях, которая с восторгом заявляла, что безумно рада возвращению истинного наследника, что готова за него в огонь и воду, но не прямо вот сейчас, а когда захватит Сарай. Это были представители населенных пунктов с обоих берегов Волги или ее притоков. Большая часть располагалась на холме, защищенном земляным валом и рвом, меньшая обнесена невысокими каменными стенами с парой башен со стороны степи, служивших не столько для обороны, сколько для наблюдения. Население смешанное. В некоторых христиан больше, чем язычников и мусульман вместе взятых. Часто это были сезонные жители, которые с наступлением холодов перебирались в города побольше, как ордынские, так и русские. Я бы назвал эти поселения торговыми постами, в которых кочевники обменивали скот, шкуры, шерсть на те товары, которые нужны им, охотники за головами сбывали захваченный полон и другую добычу, останавливались на ночь речные суда…
Комендант Булгара снабдил нас большими лодками, на которые погрузили скромный обоз хана Джелала ад-Дина, большую часть которого составляли его жены и наложницы и их барахло. Что-то, не самое ценное и нужное, разместили на ушкуях. Телеги с упряжными лошадьми оставили коменданту, чтобы перегнал в Сарай, перевезя попутный груз, заработал и рассчитался с хозяевами лодок. Я прямо так и представил, как Тургэн раздает серебряные монеты всяким голодранцам, зависящим от его милости. Теперь наша армия стала намного мобильнее. Плавсредства шли на веслах или под парусом, и их подгоняло небыстрое, километра три в час, речное течение, а всадники налегке скакали по берегу. В удачные дни, когда не было переправ через притоки и не сильно палило солнце, одолевали до ста верст. Хан Джелала ад-Дин спешил первым добраться до столицы Золотой орды. Наверняка к хану Тимуру уже скачут по этапу гонцы с вестью, что к Сараю с севера приближается опасный соперник. Расстояние от Хорезма больше раза в два, но, может быть, город давно захватили и возвращаются домой. Обидно будет упустить такую невероятную улыбку удачи.
В течение дня всадники скакали вровень с ушкуями, а перед остановкой на ночлег переходили на рысь, отрывались на несколько километров. Кто-то у них хорошо знал эти места. Кочевники вообще памятливы на местность, даже в, казалось бы, ровной и однообразной степи. Обычно ночевали там, где возле берега росли деревья или имелись густые заросли высокого тростника. Когда подтягивались мы, на бивуаке уже горели костры. Мои подчиненные доставали невода, ловили и готовили рыбу. Угощали и кочевников, но те ели ее с неохотой, разве что все остальное, по их мнению, было еще хуже.
Если останавливались засветло, я брал у хана Джелала ад-Дина верховых лошадей и уезжал с Афанасием, парой артиллеристов и своими собаками на охоту. Захватил трех самых резвых кобелей-салюки. Без них в степи много не добудешь. Рядом с Волгой бродят многотысячные стада сайгаков, на горбатые морды которых я не могу смотреть без смеха. Их было так много, что мои собаки сперва терялись, выбирая жертву, а потом каждая гналась за своей. Мы тоже разделялись. В итоге за один заход добывали трех сайгаков. Чаще это были мелкие первогодки или крупные старики, которым по разным причинам не хватало сил долго держать высокую скорость. Эти животные разгоняются километров до восьмидесяти в час. В будущем на них буду охотиться, гоняясь на автомобилях и даже вертолетах. Добыв с десяток, грузили туши на вьючных лошадей, отвозили в наш лагерь и делили по-братски.
После охоты я отправлялся купаться. Иногда перемахивал Волгу туда и обратно. Течение сносило ниже, возвращался пешком по мелководью, погружая ступни в мягкий ил, который казался теплым и чертовски приятным. К моменту моего возвращения мясо уже было сварено или запечено на углях. У животных добытых загоном, оно малость пованивает, а так что-то среднее между говядиной, бараниной и крольчатиной. Иногда отдает полынью, если долго паслись на солоноватых почвах, которые она любит. Мясо постное. Жир у сайгаков откладывается только под кожей.
На тринадцатый день, за один переход до Сарая, к нам прибыла делегация, в составе которой был и юз-баши Джамал. Выглядел и вел себя, как мин-баши. Видимо, для него это фантастический карьерный рост. Как я предполагал, бек Махмуд не собирался погибать за хана Тимура. Собрав ценное барахлишко, он за два дня до этого вместе с семьей, родственниками и зависимыми от него людьми умотал в южном направлении. Видимо, прекрасно знал, чего стоят верность и стойкость гарнизона. Горожане и тем более не собирались воевать. Большинству из них плевать, кто будет сдирать с них налоги. В итоге на следующий день хан Джелал ад-Дин, новый правитель Золотой орды, въехал в город на коне через главные ворота. Мы победили, ни разу не выстрелив из пушек. Надеюсь, не в последний раз.
22
Русские воины расположились на правом берегу речного рукава, напротив города Сарай, показавшегося мне другим. Может, потому, что в предыдущий раз видел его зимой. Я сплавал на лодке, чтобы перетереть насчет оплаты, и заодно прогулялся по тем местам, которые грабил. Большая часть зданий была восстановлена, но не все. То тут, то там попадались пожарища, заросшие травой, кустарником и даже деревцами. За пределами города на солоноватых почвах почти ничего не растет, кроме полыни и солянок, а на грунте, хорошо удобренном пеплом, взошли самосевом. Золотой конь «ускакал» вместе с армией великого эмира Тимура ибн Тарагая, остался только постамент. Полностью восстановили ханский дворец. Точнее, это не одно высокое здание, а комплекс из одноэтажных. При этом на площади в центре стояла белая юрта Джелала ад-Дина. Насколько я знаю, ранее он без проблем обитал в русских деревянных теремах и литовских каменных домах. Может быть, понтуется, показывает, что чтит образ жизни предков, а может, действительно в таком жилье ему удобнее. Наверняка в юрте меньше блох и вшей, потому что ее легче вычищать от насекомых, разобрав и притопив куски войлока в реке на часок.
Новый правитель Золотой орды даже внешне изменился, дорвавшись до титула. Его прямо таки распирало от надменности. Удивляюсь, как это не потребовал, чтобы я подполз к нему на коленях и поцеловал край ковра или носок черного кожаного сапога, тупого и загнутого кверху. Джелал ад-Дин уже причастился, поэтому был многословен, но не настолько пьян, чтобы стать еще и щедрым.
— Казна пуста! Этот вор Махмуд увез всё! — пожаловался он. — Тебе и твоим ифритам я заплачу половину, а вторую и оплату тем, кто пришел с тобой, придется подождать, когда соберу налоги и дань с покоренных народов. Все это время вас будут хорошо кормить и начислять жалованье.
Я решил, что таким способом он хочет задержать нас подольше в Сарае, чтобы защитили от хана Тимура, который наверняка уже спешит сюда вместе с армией, поэтому сказал:
— Они могут не поверить и уйти.
— Я всегда сдерживаю свои обещания! — очень патетично и не очень твердо воскликнул он.
Я понял, что дальше обсуждать с ним этот вопрос бесполезно. Наверняка не врет, что денег нет. Я бы сильно удивился, узнав, что наместник сбежал, не прихватив казну. Даже если бы случилось чудо, ее бы разворовали те, кто остался, и списали на него. Мы с ханом Джелалом ад-Дином выпили по чаше вина, поболтали ни о чем и расстались.
На обратном пути я зашел на базар, который функционировал, как ни в чем не бывало. Продавали всё, начиная от китайского шелка и заканчивая белым вином из Венеции. Последнее было подкисшим. Видимо, привезли еще в прошлом году. Я купил свежих лепешек, посыпанных кунжутом, теплых и ароматных, только из тандыра. Могу есть их без ничего и в больших количествах. Мне сразу предложили добавки к ним на любой вкус: каймак (густые сливки), топленое масло, сыр, кровяную колбасу и даже мед. Я с удовольствием прошелся по всем и немного взял с собой. За время перехода питание у нас было слишком уж однообразным. Расплатился европейскими серебряными монетами, которые брали на вес без возражений. Здесь бывают купцы из Литвы, Польши, Руси, Венгрии, Венеции… Сейчас нет никого. Наверное, сдрыстнули, узнав о приближении армии хана Джелала ад-Дина.
Как ни странно, русские добровольцы не сильно удивились, узнав, что вот прямо сейчас им не заплатят, да и позже вряд ли. Обложили, конечно, хана, но не по злобе.
— Решайте сами. Я вмешиваться не буду. Как скажете, так и сделаем. Хотите, постоим здесь еще пару месяцев, не хотите, завтра пойдем домой, — сказал я и демонстративно отошел к крайним ушкуям.
Мог бы и на километр отойти, все равно бы услышал. Сперва орали все, перебивая друг друга, но постепенно голосов становилось все меньше, пока не остался один, гундосый, который растолковал, почему лучше остаться: если подойдет с армией Тимур, то будут хорошие трофеи, а если нет, то на обратном пути возьмем свое с торговых постов. Хан не предъявит нам за это и погоню не пошлет. Так здесь принято. Иван Репка умел убеждать людей, несмотря на дефекты речи или благодаря им.
23
Степь в летнюю жару — это особый вид наказания или удовольствия. Зависит от того, оптимист ты или пессимист. Раньше я был посередине, но скитание по эпохам научили радоваться жизни, получать удовольствие от всего. Тем более, что рядом река, в которую в любой момент можно погрузиться и значительно понизить температуру тела, хотя вода очень теплая. По утрам я ловлю рыбу на поплавковую удочку. Не потому, что нечего есть, а ради самого процесса. Нравится мне по утреннему холодку сесть на берегу возле прогалины в тростнике и закинуть снасть с двумя-тремя опарышами на крючке. С червями здесь проблемы. Полупрозрачный в верхней части поплавок из гусиного пера бодро торчит из воды рядом с бледно-желтыми стеблями тростника, стоящими плотной стеной, благодаря чему течения в прогалине почти нет. Большой поплавок с тяжелым свинцовым грузиком смещается еле заметно. Иногда на него садится стрекоза передохнуть. Именно в такой момент и случается поклевка. Осторожный лещ сперва слабо трогает наживку, не сразу заметишь, а распробовав, хватает, выкладывая поплавок на бок и утягивая за собой. Карась, особенно некрупный, подходит косяком и словно бы дразнит рыбака, заставляя поплавок плясать мелко, пока самый отчаянный не схватит опарышей. Окунь и голавль бросаются с хода, жадно, и резко топят поплавок, а потом загибают хвост, мешая вытянуть из воды, или утягивают в заросли тростника, запутывают снасть, и остаешься без нее и рыбы, только с удилищем и опарышами. Выругавшись, достаю запасной комплект. С конским волосом на леску проблем нет. Свинца — стружки с пушечных ядер — тоже хватает. Проблема только в крючках. Захваченные из Новгорода окончились, а в Сарае мало мастеров, которые умеют выковать мелкие железные предметы, проще изготовить из бронзовой проволоки, которую местные ювелиры используют для изготовления дешевых украшений «под золото».
Ближе к полудню перебираюсь под навес, сооруженный из палок и тростника возле реки. Лежишь себе в тенечке в компании трех собак, обдуваемый легким ветерком, наполненным запахом сухих степных трав. Лепота! Если бы не мухи, счел бы это место раем на земле. Когда становится жарковато, ныряю в реку, плыву до противоположного берега и обратно. Салюки заходят в воду за мной, но плыть отказываются, выбираются на берег и ждут там. В общем, курорт да и только.
К заходу солнца одуреваю от безделья и еду на охоту на лошадях, выделенных новым правителем Золотой орды. Добываем несколько сайгаков. Лучшие куски забираем себе, а остальное раздаем соратникам. Ужинаем после захода солнца при свете костров, над которыми висят котлы с вареным мясом. Цепляешь своим ножом кусок, а они большие, потому что резать мельче лень, ждешь, когда остынет, после чего уплетаешь с местной лепешкой. Нам их подвозят по одной на брата по приказу хана Джелала ад-Дина из города утром и вечером вместе с просом или чечевицей и сушеным творогом. Не знаю, на каких условиях он договорился с пекарями, но не сказал бы, что они рады такой повинности. Первое время и вовсе поглядывали на нас с опаской. По городу пустили слух, что все мы ифриты, а я самый опасный. С тех пор со мной никто не торгуется на рынке, отдают товар чуть ли не даром.
Отдых продолжался три с половиной недели. Однажды ближе к вечеру в Сарай прискакал отряд сотни в три копий. Я встретил их в степи во время охоты и подумал, что это одно из подразделений хана Джелала ад-Дина. Вернувшись в наш лагерь, узнали новость, что эти всадники привезли в бурдюке с вином голову хана Тимура. Унизили его и как язычника, пролив кровь, и как мусульманина, напоив после смерти вином. Грохнул его один из мин-баши по имени Газан, которому, предполагаю, захотелось побыстрее вернуться в родной Сарай и получить награду от нового правителя.
На следующий день меня позвали к хану Джелалу ад-Дину. Он все еще жил в юрте, хотя даже по изменившейся осанке было видно, что перед тобой хан, истинный хан, не меньше, чем правитель Золотой орды. С утра трезв и немногословен. Коротко рассказал о смерти своего предшественника, как будто не знал, что я в курсе, и сообщил, что денег в казне все еще нет, поэтому заплатит только мне и моим артиллеристам.
— Дай хотя бы по гривне на брата, иначе больше никогда не придут к тебе на помощь. Времена сейчас сложные, всякое может случиться. Иногда пара тысяч хороших воинов решает судьбу целого народа, — сказал я, зная, что деньги у него есть.
Всё то время, что мы загорали на противоположном берегу реки, в Сарай приезжали с подарками и данью представители разных племен и городов. Хан раздавал большую часть денег своим воинам, которые мыкались с ним на чужбине, из-за чего на рынке стремительно росли цены.
Платить ему очень не хотелось, но и мысль остаться без поддержки в трудный час пугала.
— Ладно, дам им по полгривны с условием, что поклянутся по первому моему зову прибыть на помощь.
Еще и как поклянутся! Правда, цена этим словам будет ровно такая же, как и обещаниям хана заплатить сполна.
Перед заходом солнца хан Джелал ад-Дин переправился на лодке на наш берег. Его конь переплыл сам. Слуги обтерли животное, оседлали. Хозяин тяжело, чуть не перевалившись, потому что был изрядно пьян, взобрался в седло и подъехал к русским воинам, которые стояли полукругом. Следом шел толмач, толстый евнух с безволосым лицом, даже брови отсутствовали, но, может быть, сбрил их, и четверо слуг несли по кожаному мешку с серебряными сумами — татарскими гривнами, похожими по форме на корытце и почти равными по весу новгородским. Пьяный хан толкнул продолжительную и малопонятную речь, которую толмач перевел, творчески обработав. Воины поклялись прийти ему на помощь даже раньше, чем позовет. Правитель Золотой орды решил, что сделал и так слишком много, и сразу поехал к реке. Слуги сложили мешки у моих ног и побежали следом. Заметно было, что боятся остаться у нас на ночь. От безделья русские воины после ужина развлекались, как умели, из-за чего в лагере долго не затихали крики, которые, как догадываюсь, аборигены трактовали в меру своих суеверий.
Денег оказалось меньше, чем надо, и многим воинам ничего не досталось. Чтобы не начались беспорядки, я объявил, что получат свою долю из трофеев, которые захватим на обратном пути. Сперва рассчитаемся с ними, а остальное уже будем делить на всех. Поскольку никто не сомневался, что добычи будет много, недовольные успокоились. После ужина все сразу завалились спать. Утром в путь. Много дней придется грести против течения. Дорога домой, конечно, всегда короче, но в нашем случае будет трудно поверить в это.
24
Город Бельджамен или по-русски Бездеж, расположен на правом берегу Волги в том месте, где самое короткое расстояние до реки Дон. Здесь находится волок. Я пользовался им в бытность викингом. Тогда здесь была деревушка, в которой жили перевозчики. Сейчас это крупный для этих мест населенный пункт, в котором проживает около пяти тысяч жителей, если считать с рабами. Из защитных сооружений только сухой ров шириной метров пять и вал примерно такой же высоты с дубовыми частоколом поверху и башнями на семи углах. В этих краях очень много дубрав. В городе двое каменно-деревянных ворот: одни выходят к берегу реки, вторые — в противоположную сторону. Шестнадцать лет назад Бельджамен был разграблен и сожжен великим эмиром Тимуром ибн Тарагаем, когда возвращался из Сибири, так и не догнав отважного Тохтамыша. Место денежное, поэтому быстро отстроили. Это первый крупный населенный пункт на нашем пути. Раньше были только маленькие торговые посты, которые откупались от нас продуктами и небольшими деньгами.
Мы высадились на берег ниже Бельджамена. Там уже знали о возвращении нашей рати из Сарая. Ворота были закрыты, на башнях стояли воины. Мол, мы вас не боимся, только суньтесь! Город дважды безуспешно осаждали вятские ушкуйники. Видимо, это придавало смелости горожанам.
Я разделил воинов на отряды, каждому из которых назначил его участок. Одни будут штурмовым отрядом, вторые дежурить напротив сухопутных ворот, третьи на ушкуях у речных, чтобы никто не уплыл на лодках. Попробуют удрать самые богатые. Им есть еще что терять, кроме жизни.
Мои артиллеристы сгрузили с ушкуев лафеты на колесах и закрепили на них бронзовые стволы. Взяли на каждый по пять выстрелов ядрами и пять картечью. После чего покатили к дальней от реки стороне Бельджамена. Я решил попробовать, как отнесется частокол к обстрелу ядрами. Заодно будем держать под прицелом ворота. Если осажденные попробуют сделать вылазку или прорваться с боем, то только через эти. Неподалеку от них, с пару верст, густая дубовая роща. Добежал до нее — спасся.
На сторожевом ходе частокола стояло много лучников. Они выпустили несколько стрел по навесной траектории, убедились, что вреда нам не причинили, и решили не тратить зазря. Наверное, предполагают, что пойдем на штурм. Вот тогда и расстреляют нас с короткой дистанции. Я приказал навести пушки так, чтобы благословить картечью большую часть защитников на надвратной башне, угловых и сторожевом ходе с этой стороны. Осажденные, как и вятские ушкуйники, имели смутное представление о том, на что способны мои пушки, поэтому наблюдали с нескрываемым любопытством. Интересно им было, что это мы мудрим, как собираемся штурмовать без лестниц, только сходни притащили, чтобы выбираться изо рва?
Расчеты неторопливо забили в стволы заряды пороха и картечи, навелись, после чего я скомандовал:
— Залпом, пли!
Громыхнули немного вразнобой, но это было неважно. Дубовые башни и частокол в верхней части покрылись светлыми пятнышками, словно бы птицы поклевали. Исчезли почти все защитники города. Только несколько идиотов осталось. Почему-то в таких стрёмных ситуациях, когда погибнуть должны все, природа делает отрицательный отбор. Наверное, считает, что придурки нанесут ей меньше вреда, чем слишком умные. После того, как прошел звон в ушах, стали слышны стоны и крики в городе. После паузы заорали и ушкуйники с мистическим восторгом. Такого результативного безнаказанного побоища они раньше никогда не видели, даже те, кто наблюдал, как стреляют модфы.
— Заражаем ядра и наводим на частокол напротив и немного выше середины по высоте! — приказал я.
Опять выстрелили залпом и так же вразнобой. Два дубовых бревна немного отклонились верхней частью внутрь города, еще два раздвинулись малость. Четвертое ядро оставило светлую вмятину на толстом стволе. Зато щепок выбили много. После второго залпа наклонились еще два бревна. Третий выдал двойную норму. Четвертый доделал дело — внутрь Бельджамена рухнул целый пролет примерно из десятка заостренных сверху дубовых стволов и сильно наклонились соседние. Я хотел отдать приказ, чтобы зарядили картечью и расчистили путь нашим воинам, но по ту сторону не было никого. Ни души. Видимо, решили, что с ифритами воевать бессмысленно.
— На штурм! — крикнул я ушкуйникам, которые стояли с открытыми ртами, не веря в свое счастье.
С воплями побежали они ко рву. Прыгали в него и карабкались наверх с детским задаром. Мало кто воспользовался сходнями. Перед проемом задержались, накапливаясь, видимо, ждали сопротивления, а затем побежали дальше с радостными криками, растекаясь по городу в разные стороны. Никто так и не додумался открыть ворота. Пришлось мне посылать артиллеристов, чтобы сделали это.
Тоннель в надвратной башне был длиной с клеть из бревен, которые, заполненные землей и камнями, образовывали нижний ярус. От них шел сильный запах дубового паркета, хотя до такого интерьерного излишества пока не додумались. Обычно в этих краях улицы в населенных пунктах грязные, много мусора, а в Бельджамене было чисто, будто приготовились к визиту непрошеных гостей. Дома одноэтажные деревянные, срубы без подклетов. Построили их русские рабы, которые возводить другие строения не умеют. Только мечеть и пара мавзолеев рядом с ней были каменные. Наверное, делали приезжие специалисты из Самарканда или другого большого мусульманского города.
Я прошел до ворот, выходивших на берег реки, которые так и не удосужились открыть, приказал сделать это. Сразу подошли дежурившие там ушкуи. Вытащив носовую часть судна на сушу, экипажи присоединились к грабежу города. Там уже никто не оказывал сопротивления, только женский плач слышался с разных сторон. Как мне рассказали позже, русские рабы, узнав, что город захватили соплеменники, поубивали своих хозяев и показали, где спрятаны ценные вещи.
Бельджамен оказался удивительно богат. На центральную площадь два дня сносили трофеи, раскладывая их на три кучи. Потянем жребий, и одна достанется мне и артиллеристам. Раньше ушкуйники, особенно вятские, роптали, что хан Джелал ад-Дин заплатил нам сполна, что забираем треть добычи ни за что. Теперь помалкивают. Дошло до них, что мы, действительно, ифриты, боги войны на шесть следующих столетий.
25
Весть о том, как быстро и без потерь мы захватили город Бельджамен, полетела, опережая нас, вверх по Волге. Больше никто не осмеливался сопротивляться. Едва мы подплывали к торговому посту, как приходили переговорщики. Они уже знали, сколько мы берем дани, согласовывали детали. У многих не было достаточного количества серебра или было, но не хотели отдавать, и расплачивались зерном, творогом, вяленым мясом, баранами… Брать какие-либо несъедобные товары я отказывался. Ушкуи и трофейные лодки и так перегружены захваченным в Бельджамене. Зато еда нужна постоянно. Армия у меня большая. Плюс освобожденные рабы. Все хотят кушать каждый день, а рыба им до чёртиков надоела. С мясом проблемы. Я охочусь редко, потому что нет лошадей.
Город Укек, расположенный на правом берегу в том месте, где Волга сужается и на ее русле множество островов и отмелей, где действует круглогодично переправа, был не меньше Бельджамена и, как я предположил, таким же богатым. Отделаться баранами у них не получилось. Я потребовал по серебряной татарской гривне каждому воину и еще треть от этого количества мне и артиллеристам. Послы покряхтели и попросили неделю, чтобы собрать такое количество. Уверен, что всё уже готово. Может быть, не учли мою жадность и отложили меньше, но не на неделю ожидания.
— Если ждете подмогу, мы задержимся даже на две недели. Сперва перебьем ее, а потом захватим город и заберем всё. Покойникам ведь ничего не надо, не так ли⁈ — насмешливо произнес я.
Послы сникли и с кривыми улыбками заторопились восвояси. Расплатились с нами в первой половине следующего дня и попросили сразу уплыть. Наверное, опасались, что подмога прибудет раньше срока. Я не возражал. Да и мои воины, получившие по серебряной гривне, тоже. По их мнению, несмотря на то, что хан Джелал ад-Дин не заплатил нам сполна, поход удался. Не потеряв ни одного человека, не считая пару раззяв, утонувших в Волге во время купания, взяли, по их мнению, богатую добычу.
Возле устья Камы расстались с вятскими ушкуйниками, договорившись поддерживать связь. Если я надумаю повоевать с кем-нибудь, неважно, с кем, они всегда пожалуйста. Часть освобожденных рабов уплыла с ними, а остальные сопровождали нас до Новгорода Низового. Там мы распрощались, дав им на дорогу продуктов, купленных на деньги от продажи трофейных лодок и части добычи, которую они везли. Почти все освобожденные были из Рязанского княжества. Доберутся домой пешком, прибившись к купеческому обозу.
Дальше мы пошли намного быстрее. Останавливались только в полдень, чтобы покемарить и перекусить по-быстрому. Наедались перед сном и поутру оставшимся с вечера. Всем хотелось вернуться домой до холодов. Задержались на два дня только в Торжке. Отмылись, отъелись, выспались, продали часть трофеев. Заодно я порешал свои вопросы, получив оброк с города серебром. Весной проинформировал посадника Ефима Пименовича, что остального у меня и так завались. Увидев, сколько мы всего захватили, он поверил и, наверное, лишился от зависти сна на несколько недель, а то и месяцев. Да и не только он. Торяне, как себя называют жители города, отправившиеся со мной в поход, стали местными богатеями. Уверен, что в следующий раз, если такое случится, все местные мужики присоединятся. Кто не захочет сам, того жена пинками направит на путь истинный, чтобы не быть черной крестьянкой…
На реке Мсте стало легче, потому что течение помогало нам. Заметил, что многим не спалось по ночам, вставали затемно и не давали дрыхнуть остальным, подгоняли. Гребли тоже дольше и мощнее. Втянулись, конечно, за несколько недель, но играла роль и близость дома. Всем хотелось порадовать родных богатой добычей, походить героем. Наверное, пока плыли, намечтали, как истратят деньги. Представляю, насколько реальность окажется иной.
В Новгороде заметили нас издали. По ушкуям опознали своих, поэтому не били в набат, несмотря на приближение к городу немалой рати. На берег реки и крепостные стены высыпали толпы родственников и просто любопытных. Мои тоже пришли встречать. Для Лейлы это минуты славы. Все должны увидеть, что она не абы кто, а жена фартового командира, как будто этого никто не знает. От счастья даже всплакнула.
Часть ушкуев, распростившись со мной, поплыла дальше. Те, что в Ладогу, передадут Архипу Безрукому, когда появится там, что я вернулся, жду его с отчетом. Остальные начали выгружаться. Вчера вечером на стоянке поделили добычу. Теперь каждый забрал свои узлы, понес домой сам или с помощью родственников, друзей, приятелей. Моя доля была самой маленькой по объему, но при этом самой тяжелой. Я брал только золото, серебро, драгоценные камни. Исключение сделал для двух отрезов китайской шелковой ткани. Ее сейчас ткут во многих местах Южной Европы, но, как мне кажется, дальневосточная лучше. Может, там шелковица ядренее.
На следующее утро я встретился с Госпо́дой, доложил о походе. От себя добавил, что хан Джелал ад-Дин заверил меня, что на Новгород нападать не будет. Мог бы соврать, что и остальные правители Золотой орды тоже, потому знал, что до этих краев монгольская армия никогда не доберется. В общем, набил себе цену, хотя после мартовского похода на Выборг и так была выше некуда.
5
26
Когда все идет очень хорошо, обязательно случается что-нибудь плохое, чтобы не зазнавался, наверное. Через два дня после возвращения из Сарая приплыл Архип Безрукий из Ладоги. Сообщил, что торчит он там уже третью неделю, потому что на невских порогах наскочил на подводные камни, проломил борт. Пришлось возвращаться и становиться на ремонт. Шхуну частично разгрузили и вытащили на берег, установив на кильблоки. Оказалось, что пробоин две: одна в носовой части, вторая в районе первого трюма. Пришлось выгружать из него всё. Хорошо, что товар, которому не рекомендуется мокнуть, был в просмоленных бочках. После выгрузки обнаружили, что сломаны не только доски обшивки, но и четыре шпангоута. Пришлось заказывать новые и менять. Через день должны просмолить — и можно в рейс. Только вот Архип Безрукий начал бояться Невских порогов. Бывает такое. У меня после первого навала на причал тоже была боязнь повторить подвиг, пока не врезался еще сильнее — и сразу вылечился. Напрямую шкипер не говорил это, но несколько раз повторил, что было бы неплохо, если бы через пороги провел шхуну я и вернулся в Ладогу и дальше в Новгород на лодке, если не хочу смотаться в Любек. Таки не хотел, наплавался в этом году, но пришлось. Все равно из дома уеду на неделю или дольше. Лучше уж повидаться с деловыми партнерами, узнать, какие там сейчас цены. Наверняка изменились в худшую для меня сторону. Если бы в лучшую, уже бы сообщили и потребовали пересмотра. Поскольку меня, такого бесценного, надо охранять хорошо, взял с собой пушки, артиллеристов и собак, кобеля и суку. В паре они ведут себя агрессивнее по отношению к незнакомцам и чаще лают.
Невские пороги проскочили влёгкую. Архипу Безрукому даже стало стыдно, что боялся их. Его сразу попустило. Дальше было легче. Ветер дул попутный, не слишком свежий, но со скоростью узлов семь-восемь двигались к Любеку днем и немного медленнее ночью. В итоге к концу восьмого дня добрались до устья реки Траве, где и встали на якорь до рассвета. Можно было бы подняться по реке до города и в сумерках, но к тому времени ветер сменился на северо-западный и полил дождь, а мне влом торчать на палубе в такую мерзкую погоду. Намного приятнее сделать жим двумя глазами в положении лежа на кровати в теплой сухой каюте. Я приказал не будить меня, если дождь не закончится. Когда проснусь, тогда и пойдем.
Видимо, наверху услышали мое предупреждение и вчинили подляну — к рассвету прекратили поливать. Меня разбудил Афанасий, «случайно» запустивший в каюту собак, которые сразу запрыгнули на кровать, чтобы составить мне компанию, а сука, выражая безмерную любовь и преданность, даже лизнула мои губы и нос влажным горячим шершавым языком. От такой нежности я спросонья вскочил, чуть не свалившись с кровати. Высокий бортик помешал.
— А ну, пошли отсюда! — начал выгонять собак из каюты слуга, якобы непричастный к моей побудке, после чего сообщил: — Дождя нет.
— Скажи, пусть выбирают якорь, — попросил я, поняв, что уже не засну.
На главной палубе было сыро и зябко. Дул холодный, хлесткий ветер. Хорошо, что хоть попутный. Мы подняли главные паруса и потихоньку двинулись к реке Траве. Навстречу нам сплавлялись рыбачьи лодки. Экипажи, два-три человека в каждой, одетые в кожаные плащи, приветствовали нас, как старых знакомых. Я отвечал им на немецком языке, желал хорошего улова. Вот уж кому не позавидуешь. Самое большее через пару часов я вернусь в теплую сухую каюту, а они будут долго выбирать голыми руками из холодной воды тяжелые, мокрые сети, выковыривать из ячеек пойманную рыбу с острыми плавниками и тихо материться после каждого болючего укола. Разве что большой улов будет греть их души.
На половине пути до пристани нас встретила лодка с Микаэлем Мочениго. Такого раньше не случалось. Обычно ждал нас на суше. Я заподозрил неладное. Наверное, не хочет, чтобы нас перехватил другой какой-нибудь купец и сообщил, что мне слишком мало платят, он даст больше.
Поднявшись на борт шхуны по штормтрапу, Микаэль Мочениго радостно произнес:
— Мне рыбаки вечером сказали, что видели тебя, и я решил встретить! Твоего судна так долго не было, и тут ты! Значит, везешь что-то очень ценное!
— Увы, груз обычный, как всегда, -разочаровал я. — Просто мой шкипер налетел на реке Неве на пороги, пришлось возвращаться, ремонтироваться. Я решил сам сделать рейс, чтобы такое не повторилось.
— Да, я слышал, что у вас на реке много опасных порогов, невозможно дойти до Новгорода! — все так же радостно выдал он.
Я не стал уточнять, что пороги были другие. У Микаэля Мочениго географический кретинизм, который не лечится. Да и зачем ему знание этого предмета⁈ Дальше предместий Любека все равно не бывает.
— Еще говорят, что в конце зимы вы захватили за день неприступную крепость Выборг, не потеряв ни одного человека, и там были большие запасы мехов, — продолжил мой деловой партнер делиться местными сплетнями.
— Всё верно, но крепость захватили всего за час, и погиб один наш воин, и мехов там не было вовсе, — шутливо согласился я.
Во многих германских городах, включая Любек, уже есть механические часы с циферблатом на двадцать четыре часа, обозначенных римскими цифрами, потому что завезены были из Италии, где вдруг вспомнили, что являются потомками римлян. В церкви Девы Марии, которая рядом с ратушей, имеются даже астрономические, показывающие в каком из тринадцати зодиакальных созвездий находится Солнце. К традиционным двенадцати добавили еще созвездие Змееносец, которое пересекает эклиптику. Позже его удалят из зодиакальных, хотя даже в двадцать первом веке Солнце будет находиться в нем с тридцатого ноября по семнадцатое декабря. Так что многие Стрельцы — те еще гады.
— Как не было⁈ — удивленно воскликнул Микаэль Мочениго. — Купец Одд Гунарсон заявил, что хранил там сто двадцать бочек с беличьими шкурками, и все их забрали новгородцы, поэтому он не может выплатить кредит.
— Он нагло соврал, чтобы не возвращать деньги. Передай Хайнцу Доллбауму, что я был там. Могу подтвердить под присягой, что, кроме запасов провианта, в крепости Выборг не было никаких товаров. Сто двадцать бочек уж точно не получилось бы утаить, — сказал я.
Мы приблизились к пристани, поэтому я оставил Микаэля Мочениго переваривать полученную информацию, а сам занялся швартовкой шхуны. Наверное, услышав мои мысли в начале рейса, она знатно так приложилась скулой к деревянной части пристани, выбив несколько щепок и громко повизжав, скользя по ней. Зато матросы быстро подали на берег швартовы и положили на кнехты, не пришлось поджимать судно вручную.
Я передал деловому партнеру список привезенных товаров, договорился, как будем производить выгрузку. Вместе с ним и пятью матросами прошелся до ближних лавок, где накупил свежего хлеба, молока, мяса, яблок и груш. Последние на Новгородчине пока не выращивают.
Три года назад я срезал во дворе яблоню, на которой плоды были похожи по вкусу на антоновку, но почти без сладости и мельче раза в два. Их ела только детвора, свиньи и лошади. Перечислил по количеству съедаемого. В высокий пень привил два черенка груши, привезенные из Любека, за кору и два в расщеп. Прижились все четыре, но один из первых кто-то обломал. Я приказал огородить дерево, чтобы больше такое не случилось. Уже подросли хорошо, но пока не цветут и не плодоносят. Самому интересно, вырастет ли на привоях хоть что-нибудь?
Отправив матросов с купленным на шхуну, я прошелся по оптовым торговцам нужных мне товаров. Архип Безрукий не обманывал меня: цены, действительно, подросли немного. Отобрал, что мне нужно, договорился о доставке товаров к борту шхуны и об оплате, как и ранее, векселями Джакомо Мочениго. Судя по реакции продавцов, дела и венецианца идут очень хорошо. Он стал эксклюзивным дилером уникального товара — очень прозрачного стекла — спрос на который постоянно растет. Чем больше появляется окон с такими стеклами, тем больше желающих обзавестись ими. Мы с ним, так сказать, нашли свои ниши: я, как производитель, он, как продавец.
На шхуне уже шла полным ходом выгрузка. На пристани стояли две длинные телеги, на которые перегружали двумя стрелами из двух трюмов ящики со стеклом и бочки с другими товарами. Рядом со сходней меня ждал посыльный от главы купеческой гильдии славного города Любека — юноша лет четырнадцати в оранжевых пуленах с длиннющими носами, загнутыми вверх и назад и подвязанными к щиколоткам. Была на нем и какая-то одежда, но терялась на фоне экстравагантной обуви. Видимо, это последний крик молодежной моды.
— Тебя вызывает господин Доллбаум, — с апломбом, соответствующим обуви, сообщил посыльный и шмыгнул носом, покрытым веснушками, хотя уже была осень.
— Именно так и сказал, что вызывает? — шутливо поинтересовался я.
— Почти, — еще раз шмыгнув носом, ответил он.
Глава купеческой гильдии города Любек выглядел прекрасно. На щеках румянец, словно только что вернулся с пробежки. Не удивлюсь, если сообщит, что женился на молодухе.
— Это правда, что ты участвовал в захвате Выборга? — после обмена приветствиями спросил он.
— Да, — подтвердил я. — Шведы первыми начали, напав на наши территории, а мы им вломили с другой стороны, где нас не ждали.
— Меня не интересует, из-за чего вы там воюете, — отмахнулся он. — Ты сказал, что в замке не было бочек с мехами.
— Да, и могу повторить под присягой, — заявил я. — Сто двадцать бочек не утаишь. Если бы они там были, это стало бы известно всей нашей армии, и добычу поделили бы.
— Одд Гунарсон поклялся, что шкурки белки свезли туда зимой. Он должен был забрать их весной. Я знаю его много лет. Это очень надежный деловой партнер, — рассказал Хайнц Доллбаум.
— Значит, их не привозили или вывезли из крепости до ее захвата, а потом свалили на нас, — предположил я и посоветовал: — Мы там оставили шведского воина, раненого в ногу, то ли Хенрика Улафсона, то ли Улафа Хендриксона, точно не помню. Пусть купец найдет его и расспросит.
— Так ему и скажу, — произнес глава купеческой гильдии и полюбопытствовал: — Это правда, что вы захватили крепость всего час, потеряв лишь одного человека?
— Даже быстрее. Потребовалось всего два залпа из моих кулеврин. Первым согнали защитников со стен и башен, а вторым выбили ворота. Еще немного повозились с внутренними воротами, открыв изнутри. За это время уцелевшие осажденные удрали из крепости, — подтвердил я. — Убегали налегке. Так что меха из крепости увез кто-то другой. Не знаю, когда, куда и зачем.
— Выясним, — уверенно произнес он. — Это не две бочки. Где-нибудь да всплывут. Я напишу во все конторы нашего союза, чтобы сообщили, не появлялась ли где-нибудь большая партия беличьих шкурок сверх обычных поставок.
Шведы во все времена будут слыть очень честными людьми. Без ответа остается вопрос, почему в шведских тюрьмах большинство составляют аборигены? Видимо, некоторые меняют национальность, когда можно украсть легко и много.
27
Путь домой был не слишком тяжелым. До Финского залива добежали с северо-западным ветром в полборта. Затем два дня выписывали галсы против северо-восточного, который на день сменился на восточный, остановив нас, а потом и вовсе на теплый юго-восточный, из-за которого почти неделю проторчали на реке Неве ниже порогов, дожидаясь попутного. Можно было бы запилить еще один рейс, но с небольшим шансом застрять где-нибудь во льдах. Я решил не рисковать, приказал после выгрузки вытянуть шхуну на берег, законсервировать на зиму.
В Новгороде сходил на Немецкий двор, передал Якобу Врезе письмо от Хайнца Доллбаума и попросил:
— Напиши ему, что после возвращения нашей рати весной из Выборга никто из воинов не продавал беличьи шкурки.
— Обязательно сделаю. Мимо меня такая крупная партия не прошла бы, — пообещал он.
— Так и не решился перебраться в Любек? — поинтересовался я.
— Компаньон против, — смутившись от необходимости врать, произнес купец.
Видимо, успехи Тевтонского ордена внушили им мысль, что все будет по-старому. Большая часть людей не любит перемен, тяжела на подъем. Шевелиться начинает, когда жареный петух клюнет в задницу, причем не менее трех раз.
Хотел сообщить о пропаже мехов Лугвению Ольгердовичу, князю Новгородскому, но тот убыл к своему кузену Витовту, великому князю Литовскому, которому не понравились действия Ягайло, короля Польши. Собираются вломить Ливонскому подразделению Тевтонского ордена. Это мне рассказал заступивший на пост степенной посадник Иван Александрович, старый, под шестьдесят, и чахоточный. Удивительно, почему до сих пор жив. Я поделился с ним рассказом о пропаже ста двадцати бочек беличьих шкурок, а он поведал о предложении великого князя Витовта ударить с двух сторон по ливонцам.
— Что посоветуешь, князь? Принять их предложение или нет? — покашляв, спросил он.
— Ни в коем случае! — заявил я без раздумий. — Как только литвины справятся с ливонцами, сразу нападут на Псков, а потом и на нас. Так что пусть воюют между собой, как можно дольше. Пожелаем успеха обеим сторонам!
Степенный посадник ухмыльнулся и сообщил:
— Вот мы тоже так решили.
— Вдобавок издайте указ, запрещающий моим тюфякам участвовать в войнах за пределами Новгородской земли без разрешения Госпо́ды. Мол, должна быть всегда наготове, под рукой, если вдруг на нас нападут шведы в отместку за Выборг, чтобы у меня была причина отказать князю Лугвению, — попросил я.
— Думаешь, нападут? — спросил Иван Александрович и зашелся в приступе надрывного кашля.
Я подождал, когда он закончит, и уверенно произнес:
— Нет. У них для этого маловато силенок в наших краях, а везти в Выборг и содержать там большую армию слишком накладно. Но вдруг смогут⁈ Вы, как люди ответственные, обязаны иметь это в виду.
— Вот мы и имеем! — улыбнувшись, согласился степенный посадник.
Думаю, радовался он еще и тому, что очухался после кашля. Во время приступов у него такой вид, будто прямо сейчас загнется.
Порешав политические и торговые вопросы, я занялся своими деревнями. В Лешино как раз закончили возводить ветряную поворотную мельницу. Я съездил на запуск ее. Аборигенов ветряной мельницей не удивишь, но то, что верхняя часть поворачивалась сама в нужную сторону, произвело впечатление. Да и качество муки тоже. Теперь к ним будут привозить зерно на помол из Новгорода, где богачи и следом средний класс постепенно привыкают кушать хлеб без песочка. В Мшаге уже приноровились молоть на моей мельнице свою и покупную рожь и продавать в городе муку, зарабатывая на этом больше, чем на зерне.
Последний сбор меда уже сделали. Пока этим занимались только новоселы. Местные не сразу просекли, насколько выгодно иметь собственную пасеку, потому что больше на борти ориентировались. Осенью подсчитали и не прослезились, конечно, но позавидовали. Мед из ульев продавался дешевле, зато было его намного больше. Новоселы быстро гасили долги передо мной и при этом жили лучше. У каждого лошадь и корова, а то и две. По нынешним меркам это крепкий хозяин. Еще одна лошадь — и богач.
Поля во всех четырех деревнях были удобрены, вспаханы и засеяны озимыми, в том числе овсом, как сидератом. Крестьян все еще корежит, когда приходится запахивать его, но приказ князя выполняют. После моего убытия из этой эпохи сразу перестанут. До некоторых полезных новшеств надо дорасти интеллектуально и духовно, иначе будут отторгнуты.
28
После бурного года наступили два спокойных. Литвины и поляки звали нас повоевать с Тевтонским орденом, если не всех, то хотя бы артиллерийскую батарею, но им отказывали, ссылаясь на шведов. Мол, собираются напасть на нас, подвозят войска в отстроенный Выборг. Это была правда, но не вся. Шведы просто увеличили гарнизон крепости, чтобы в следующий раз ее не захватили так же быстро. Официальных сообщений от них не поступало, но через купцов передали, что предыдущий комендант Ларс Густавсон, который напал на наши поселения и спровоцировал конфликт, был отправлен следующей весной в отставку, что больше такое не повторится. Уверен, что не врут. Их королеве Маргрете не до далеких русских земель, усидеть бы на троне. Вот когда шведы получат независимость и соберутся с силами, тогда и попрут на восток по старинной западноевропейской традиции.
После замены коменданта крепости Выборг и всплыли пропавшие сто двадцать бочек с беличьими шкурками. Ларс Густавсон привез их в шведский порт Висбю, что на острове Готланд. Точнее, привез он сто сорок шесть бочек мехов, заявив, что наменял их у корелов. Только вот к тому времени его соплеменник-купец Одд Гунарсон провел розыск и еще зимой узнал, что меха опять в крепости Выборг, что комендант выдает их за свои. В общем, в Висбю вора приняли под белы ручки и отвезли на королевский суд в Копенгаген. Что с ним было дальше, не знаю, но купец Одд Гунарсон передал мне благодарность через своего коллегу, который возил товары в Новгород.
Следующей зимой я прикупил еще одну деревню Ляпино, которая была верстах в шести от Лешино и на берегу той же речушки Веряжки, только на левом. В момент покупки в ней было семь дворов. Через полтора года — восемнадцать. Приобрел ее в приданое дочери Миле, которой тогда было всего семь лет, но жена уже заранее подыскивала ей мужа, перебирая сыновей князей и бояр или, на худой конец, посадников. Мнение девочки никого не интересовало, кроме отца. Я пообещал Миле, что выдам замуж за того, кто ей понравится, о чем примерная дочка тут же сообщила матери, сделав мою жизнь интереснее.
За неделю до Рождественского поста женили сына Ивана, которому уже пошел шестнадцатый год. По церковным правилам, пришедшим из Константинополя, священники венчали парней с пятнадцати лет, а девушек с двенадцати. Лейла подыскала сыну несколько достойных кандидатур, которые, видите ли, не понравились сыну. Смотрины проходили в церквах, куда девушка приходила с родителями на службу. Лейле сообщали, где и когда, и она приводила туда сына. Видел я одну из них, поэтому разрешил Ивану не слушать мать и не торопиться. Оказался прав.
Как-то осенью мы с сыном поехали с ревизией в Кунино и Мшагу. Обучал сына премудростям управления и агрономии. Насколько хорошо заходило первое, настолько же плохо второе. По пути встретили обоз из нескольких телег, нагруженных всяким барахлом. Это возвращался на зиму в свой дом в городе Константин Иванович, бывший князь Белозерский. Он побыл недолго князем в Пскове, не прижился там и вернулся в Новгород. Место было занято Константином Дмитриевичем, самым младшим из сыновей Дмитрия Донского, родившимся за пять дней до смерти отца. До этого он рулил в Пскове, хорошо зарекомендовав себя и как управленец, и как полководец. Вот его и пригласили в Новгород, надеясь таким способом обезопасить себя от его ненасытного старшего брата. Предусмотрительные новгородцы не стали прогонять и Константина Белозерского. Мало ли, вдруг пригодится⁈ Предоставили ему дом в городе и дали на кормление деревню Шатёрно, расположенную на правом берегу Волхова рядом с городом. Ее называли сельцом, потому что вместо церкви была господская усадьба, в которой князь с семьей проводил лето. Жена и дети умерли от чумы много лет назад. Выжила только младшая дочка Мария, с кормилицей которой, по слухам, сожительствовал князь. Девица сидела на передней телеге на горке из подушек и свернутых перин, накрытых толстым шерстяным полосатым рядном. На голове тонкий серебряный обруч, удерживающий темно-русые волосы. Одета в белую рубаху с длинными рукавами с красной вышивкой, что-то типа сарафана желтого цвета и красную шерстяную душегрею с рукавами до локтя. Ступни накрыты. Наверное, босая. Мордашка красивая и наполненная светом, поэтому смерть и обошла ее. На момент встречи Марии только пошел четырнадцатый год. Обычно княжеских дочерей к такому возрасту уже выдают замуж. Видимо, достойную пару не могли найти. За безродного не хотели, а для остальных была, по большому счету, бесприданницей. Мне она понравилась. Сыну тоже: аж заалел щеками, встретившись с ней взглядом.
— Я с отцом поговорю, а ты с дочкой, — шепотом подсказал я.
Бывший князь Белозерский относился ко мне приветливо. По статусу мы ровня — оба изгои. Я был невысокого мнения о его воинских талантах, но и не подсиживал. Раньше мы шли, так сказать, параллельными курсами, а в тот день пересеклись. Константин Иванович остановил коня, чтобы перекинуться со мной парой слов. Сразу замер и обоз, дожидаясь. Возницам и домочадцам интересно послушать, о чем будут говорить два бывших князя.
После обмена приветствиями, Константин Иванович попросил:
— Не пришлешь ли ко мне весной своего человека, чтобы моих холопов научил, что и как сеять? Об урожаях и твоих деревнях невероятные слухи ходят. Мне тут донесли, что мои холопы ропщут, что не тому князю достались.
— Могу прислать, но будут ли его слушать⁈ — произнес я. — Привыкли по старинке делать. Своих первое время силой заставлял, пока урожаи хорошие не пошли, в два-три раза больше, чем раньше.
— Теперь-то все будут делать, как скажешь. Кто откажется собрать урожай в два раза больше⁈ — заверил он.
— Кто-нибудь из твоих посеял озимый овес? — поинтересовался я, краем глаза наблюдая, как сын болтает с девушкой.
— Есть такие, — подтвердил он.
— Прикажу запахать, как войдет в трубочку. Переживешь такое? — иронично спросил я.
— Что, правда⁈ — удивился он.
— Вот видишь, даже ты не поверил, что такое надо будет сделать, — подковырнул я.
— Раз надо, значит, сделаем, — смиренно произнес Константин Иванович.
— Сейчас еду в свои деревни. Как вернусь, загляну к тебе, поговорим, — предложил я.
— Заходи, буду ждать, — сказал он, обернулся, чтобы дать команду обозу, увидел, что мой сын разговаривает с его дочерью, и добавил, усмехнувшись: — Обязательно заходи!
Для его дочери-бесприданницы мой сын был желанной парой: родовит, богат, не урод, не калека, что телом, что умом. Тем более, что понравились друг другу. По возвращению в Новгород я навестил бывшего князя Белозерского, договорился о свадьбе.
— Ее приданое меня не интересует, — сразу сообщил я.
Будущий сват расслабился, произнес облегченно:
— Быть по сему!
Откладывать свадьбу в долгий ящик не стали, потому что впереди был сорокадневный Рождественский пост, в который венчаться запрещала церковь. Невесту, облаченную в алое длинное платье и накинутую на плечи беличью шубу, забрали из ее дома, отвезли в Софийский собор, где от порога до амвона была расстелена ковровая дорожка. Венчал викарий, потому что архиепископ болел. Обряд уже принял ту форму, что доживет до двадцать первого века. Когда молодые вышли на паперть, я сделал то, что пока не принято — обсыпал молодых вместо зерна горстями мелких серебряных и медных монет разных королевств, княжеств, вольных городов. После прохода жениха, невесты и старших гостей давка случилась неимоверная. Слепые нищие вдруг прозрели, глухие заорали, парализованные забегали. Презренный металл излечивает от всех недугов.
Свадебный кортеж отправился в мой дом, где все было готово к пиру. Гости — вся городская верхушка — дули медовуху кубками и ели от пуза мясо и рыбу, приготовленные по-разному. Молодые, как сейчас заведено, почти не ели и не пили. Брачным ложем стал сеновал. В доме нельзя. Нечистая сила напустит порчу. На сене расстелили широкую перину, принесли целую гору подушек и с пяток одеял. Уверен, что и без них не замерзли бы.
На второй день пили в доме отца молодой жены — большом деревянном тереме на подклетях. Гридница во дворе отсутствовала, потому что жилье не княжеское и даже не боярское. Там было тесно и темно, потому что в узком окне кусочки слюды. Следующие пять дней опять у меня. Богатым принято гулять не меньше недели. Если бы не пост, пришлось бы и дольше.
После чего молодые пожили еще неделю у нас. За это время закончили доводить и обставлять небольшой каменный дом, построенный мной на соседней улице. Начал его за год до свадьбы, когда сыну пошел пятнадцатый. После моего убытия Иван переселится в отцовский дом, а Лейла — в его, чтобы не издевалась над невесткой. Как положено, невзлюбила ее с первого взгляда. Может быть, потому, что не сама выбрала или отсутствие приданого не смогла простить. После смерти матери второй дом вернется к старшему сыну. Среднему и дочери построю сразу большие. Порадую археологов будущего. Пусть ломают голову, откуда в «деревянном» Новгороде появились жилые каменные дома? Уверен, что свалят на немцев. Тем более, что Немецкий двор рядом.
29
Лето тысяча четыреста четырнадцатого года выдалось жарким во всех смыслах слова. Весна малость запоздала, зато уже в мае начало здорово припекать. Засухи в Новгородской земле не было, с северо-запада время от времени приплывали по небу брюхатые дождевые тучи и опорожнялись бурно, однако такой жары не помнили даже старики.
Поляки и литвины опять схватились с Тевтонским орденом. Обе стороны применяли тактику выжженной земли: дома и посевы сжигались, сады вырубались. В июле до нас донеслась тревожная весть, что на землях Тевтонского ордена появилась чума. Болезнь начала быстро расползаться в разные стороны. Новгородцы выставили кордоны на западной границе, не пропуская к себе никого оттуда. Я приказал вытащить шхуну на берег, распустить экипаж и домашним рекомендовал пореже выходить со двора и не посещать людные места, в том числе и церкви. Нынешние люди уверены, что в храмах никакая зараза не страшна, и переубедить их невозможно.
Зато урожай зерновых был на удивление, даже у крестьян других деревень, не познавших агрономию из будущего. Много сена накосили и меда собрали. Сочетание высокой температуры и редких и обильных дождей способствовало хорошему росту растений, и пчелы трудились, не покладая крыльев. За сезон четырежды качали мед, причем два раза брали гречишный, что для этих мест большая редкость. Крестьяне всех пяти моих деревень хорошо приподнялись. В первых двух почти все рассчитались со мной. Дальше будут только оброк платить.
Приличный урожай был и в сельце Шатёрно после глубокой вспашки полей плугом с железным лемехом и внесения в почву удобрений. Вдобавок мои люди обучили сельчан пчеловодству в ульях. Лес там вырубили основательно, потому что расположенному рядом Новгороду постоянно требовались бревна, доски, дрова… Как следствие, мало кто имел борти, и от ульев нос не воротили. Доходы тестя сразу подросли.
Рядом с сельцом был старый, запущенный, яблоневый сад. Видимо, кто-то из князей любил эти фрукты, а его сменщики нет. Константин Иванович тоже не жаловал кислые мелкие яблоки. Я договорился с Господо́й, выкупил сад по дешевке. Грушевые привои на яблоне в моем дворе прижились хорошо и в прошлом году дали первые плоды, всего два. Груши были неказистые с виду и твердые, как камень, но, полежав пару недель, становились мягкими и сочными. Вот я и решил расширить выращивание их. По моему приказу еще осенью вспахали и подкормили землю возле деревьев, огородили сад забором из брусьев, чтобы скотина, как раньше, не шлялась по нему. Этой весной Архип Безрукий первым рейсом привез из Любека много новых черенков груши. Они были привиты в расщеп и под кору в пни спиленных, старых яблонь. Прижилось примерно процентов сорок. На следующий год добавим еще.
В начале сентября я сплавал на ушкуе с одной пушкой на носу в Торжок. Отвез туда на продажу мёд и немного соли, которую успел привезти до начала чумы Архип Безрукий. Заодно проверил, что там с оброком. Само собой, собирались недодать много. Когда я проверил и указал на недоимку, нимало не огорчившись и не смутившись, добавили.
— Когда собираешься в Орду за добычей? — поинтересовался посадник Ефим Пименович, когда мы разобрались с финансовыми делами.
Видимо, известия о замятне в Сарае, как русские называли дворцовые перевороты в Золотой орде, навели его на мысль, что лучшего времени для похода туда не подберешь. Хан Джелал ад-Дин повластвовал немногим более года. Приплыл к нему Василий Дмитриевич, великий князь Московский, с данью, которую решил выплатить после многолетнего перерыва. Пока он там гостил, власть поменялась. Хан Керимберды грохнул своего старшего брата Джелала ад-Дина. Василий Дмитриевич пообещал и ему платить дань и умотал в Москву. Слово сдерживать не пришлось, потому что менее, чем через год, братоубийцу постигла та же судьба — пал от руки младшего брата Келека. Тот просидел на троне несколько месяцев и был зарезан своим четвероюродным дядей Чокре, которому помог неугомонный Едигей.
Я как-то не задумывался о повторном визите на ордынские территории. Посидев дома три года, заскучал. Посадник подсказал мне интересную мысль, как провести следующее лето.
— Не знаю. Может, в следующем году, — туманно ответил я. — Надо сперва чуму пережить, которая идет к нам из немецких земель.
— Это бог покарал их за неправильную веру! — сделал глубокомысленный вывод Квашня и трижды перекрестился.
Других причин для эпидемии не может быть в принципе.
— А если чума придет к вам, значит, и вы неправильную веру исповедуете? — задал я каверзный вопрос.
Ефим Пименович почесал затылок и выдал:
— Нет, нас накажет за другие грехи.
— За то, что своего князя пытались обмануть, — насмешливо подсказал я.
Он заржал радостно, будто я обвинил кого-то другого. Хоть плюй в глаза — всё божья роса.
30
Теплолюбивая чума в этом году не успела добраться до нас до холодов, застряла на землях Ливонского ордена, сильно подсократив там количество рыцарей и прочей братии. Значит, в следующем году уж точно не сунуться ни к нам, ни к скобарям, как называют новгородцы жителей соседнего Пскова. Я поговорил с заступившим на пост степенным посадником Григорием Богдановичем насчет похода на Орду в следующем году, попросил согласовать наш проход по рекам Тверского и Московского княжеств. Мы и без разрешения проскочим, пусть только попробуют остановить, но лучше не усложнять себе жизнь.
— Дело святое, пособлю, чем смогу, — пообещал он.
До нас дошли вести, что в конце лета и начале осени Едигей пронесся по землям Елецкого княжества, добив его окончательно. Кто уцелел, ушел в Рязанское княжество.
После этого я позвал Ивана Репку и приказал ему связаться с вятскими ушкуйниками, договориться о совместном походе на конец весны. Встретимся, как и в предыдущий раз, в месте впадения реки Камы в Волгу. В ответ мне прогундосили, что в ближайшее время с попутным караваном отправится в Новгород Низовой и оттуда с вятскими купцами в Хлынов.
Видимо, перед отъездом Иван Репка рассказал корешам о готовящемся походе. Несколько дней ко мне на улице подходили самые разные люди и спрашивали, правда ли это? Я отвечал, что станет ясно весной. Если к тому времени не будет угрозы нападения на Новгородскую землю, то сами отправимся бить басурман, как здесь сейчас коверкают слово «мусульман». За две-три недели до похода я извещу об этом всех горожан. Кто захочет и кому найдется место на ушкуях, пусть присоединяется. В итоге многие занялись изготовлением плавсредств. Зимой Новгород стал похож на кораблестроительный завод. Где только ни делали ушкуи самого разного размера. Всем хотелось разбогатеть быстро.
Зиму я провел скучно. Когда морозы были слабые, ездил на охоту со сворой в дюжину собак. Каждый год продаю и раздариваю всех щенков, но собак у меня становится все больше и больше. Гоняли зайца, лису и изредка волка. Шкуры выделывали. Лучшие откладывали на продажу немцам, а из тех, что похуже, шили шубы моим слугам. В остальные дни наведывался в мастерскую, проверял, как там идут дела. С середины лета продаю товар русским купцам, которые пользуются моментом, сбивают цену. Склады мастерской и трюма шхуны уже забиты под завязку, так что приходится уступать, чтобы мастера не остались без работы. Если остановить производство на несколько месяцев, разбегутся по другим мастерским, и потом не воротишь.
Иногда ездил в библиотеку — Юрьев монастырь, общался с нынешними образованными людьми. Объем знаний у них, конечно, на уровне первого-второго класса царской гимназии, если не хуже, особенно по точным наукам, зато хорошо оперируют теми, что имеют, делают интересные выводы, порой парадоксальные и намного опережающие свое время. Я делюсь с ними тем, что смогут переварить. Почти круглая Земля, которая вертится вокруг своей оси и Солнца, для них немного чересчур.
Умы монахов были заняты Вселенским собором католической церкви, который с середины ноября проходил в городе Констанце. Правда, вселенная пока что ограничивалась Западной и Центральной Европой. Тамошним ребятам не привыкать считать себя пупом земли. На соборе предложили всем трем Папам отречься, чтобы выбрать нового. Римский и пьемонтский согласились, а авиньонский нет, поэтому был низложен и отлучен и в ответ тоже низложил и отлучил. Как по мне, правы были обе стороны. Сейчас пытаются выбрать нового и ограничить власть Папы. Русские монахи спорили, будет вновь избранный легитимным или самозванцем? Мнения разделились. Я поддерживал второй вариант.
На Масленицу народ развлекался кулачными боями: сам на сам, стенка на стенку и слобода на слободу. Проводились они в разных местах, но главным был мост, соединяющий две стороны города, Софийскую и Торговую. Поскольку был он узок, а желающих поучаствовать много, бились на льду рядом. Если было не очень холодно, раздевались до рубах. Разрешалось наносить удары только руками и не ниже пояса. Лежачего не бить. На обоих берегах, как на галерках, собирались зрители и криками поддерживали свою команду. Зрелище было впечатляющее. Сколько было сломано челюстей, выбито зубов и глаз — не сосчитать. Лед от берега до берега покрывался коричневатыми пятнами крови. Когда какая-то сторона начинала проигрывать, некоторые зрители не выдерживали и бросались на помощь. Я не вмешивался. Во-первых, по статусу не положено, а во-вторых, в горячке боя могу забыться и врезать ногой, что запрещено строго-настрого. Так что приходил поорать и выгулять жену и детей. В их жизни так мало зрелищ!
После ледохода, который ничего важного не поломал, я отправил Архипа Безрукого в рейс на Любек. Пока чума не вернулась, надо продать запасы товаров, накопленные за зиму, и привезти заморские, цены на которые сильно выросли. К тому же, у меня закончились пшеничная мука и хорошего вина. Надо было заготовить и то, и другое на следующую зиму.
Сам занялся строительством каменной усадьбы в Мшаге, чтобы, как сват, иметь дачу на лето, и подготовкой к походу на Золотую орду. К тому времени уже были получены разрешения на следование по водным путям Тверского и Московского великих княжеств и, кто хотел, обзавелся ушкуями. Одни построили судно сами, другие вскладчину, третьи взяли в аренду чужое в обмен на долю от добычи. Никто не сомневался, что захватим не меньше, чем в прошлый раз. На рыночной площади глашатай за небольшую плату трижды прокричал горожанам, что князь Путивльский сзывает охочих людей в поход на басурман. Такие же объявления были сделаны попами в церквах, причем без моей просьбы и оплаты. Отправляемся ведь послужить вере христианской и вызволить из рабства соплеменников, а ни в коем случае ради грабежа. Такие вот мы праведные — клейма негде ставить.
6
31
На этот раз только из Новгородской земли отправилось в поход более трех тысяч человек. В Торжке к нам присоединились еще человек пятьсот. Если бы столько уехало из города, он бы заметно опустел. Скорее всего, бо́льшая часть была из Тверского княжества, в первую очередь из столицы. По мере сплава по Волге к нам присоединялись другие плавсредства, самые разные, даже лодки, а в Новгороде Низовом сразу сотни три больших купеческих ладей, каждая из которых вмещала с полсотни воинов и могла перевозить груза, как полтора-два ушкуя. Я никого не прогонял. Они на самообеспечении, не в тягость мне.
Вятичи ждали нас выше впадения Камы в Волгу и города Булгар аль-Джадид (Новый Булгар), довольно большого и многолюдного для этих мест. Где-то здесь будет Казань. Скорее всего, это она и есть. В прошлый наш поход я собирался ограбить город на обратном пути, но к тому времени так нагрузились трофеями, что решил оставить его на следующий раз. Вот он и случился. Перед высадкой я пальнул из пушки ядром по ближней угловой каменной башне с четырехскатным деревянным навесом на пяти столбах. Бить по стенам из деревянных клетей, забутованных землей, не имело смысла. Из каменной стены полетят осколки в разные стороны и останется вмятина, а бревна спружинят и разве что облачко пыли испустят. Взял я высоковато и в итоге снес навес, почти полностью рассыпавшийся, только столбы деревянные остались на месте. Как позже выяснилось, неточный выстрел послужил лучшей визитной карточкой ифритов. Горожане сразу поняли, кто к ним пожаловал, и выслали на берег Волги, к тому месту, где мы причалили и начали высадку, делегацию из пяти старейшин, облаченных во что-то типа что-то типа малахаев — конических шапок, только длинные лопасти-науши не из меха, а из сукна черного цвета, и верхушка красная, коричневая или желтая, и полосатые стеганые ватные халаты. У четверых полосы были черные и желтовато-белые, а у пятого, самого молодого, всего лет пятьдесят, черные и красные. На ногах сапожки с носами-клиньями, немного загнутыми вверх, и невысокими каблуками. Обладатель черно-красного халата оказался толмачом (переводчиком). Толмачил он на русском с сильным акцентом.
— Говори на своем языке, — приказал я на тюркском.
Услышав мои слова, послы обменялись понимающими взглядами: это он! После чего заговорил самый морщинистый и смуглокожий, выдавший длиннейшую тираду, в которой каждые два из трех слов были прилагательными в превосходной степени. Это он поприветствовал величайшего из полководцев, служившего в армии самого́великого эмира Тимура ибн Тарагая и ставшего лучшим его последователем. Если бы я умел так же красиво заливать, стал бы президентом США. В России, чтобы победить на выборах, надо будет иметь дефекты речи или административный ресурс, а лучше и то, и другое.
Из уважения к возрасту, я дал старику договорить, после чего произнес:
— Я рад, что вы догадались, с кем имеете дело, что нам не придется применять силу, проливать вашу кровь. Со мной приплыли полторы сотни больших лодок. Вы подарите воинам каждой пять серебряных сумов, а мне пять золотых, дадите муки и баранов на три дня — и мы поплывем дальше.
Сразу начался азиатский торг, в котором одна сторона — не буду показывать пальцем — не стеснялась в выражениях, заставляя другую открывать рот от удивления. В Самарканде я подшлифовал умение торговаться. Там иногда встречались такие мастера бранного слова, что весь базар сбегался послушать. Сошлись на трех сумах на ушкуй или ладью и продуктах на пять дней. Мука у них закончилась, поэтому будет заменена пшеном и чечевицей, а половина баранов — вяленым мясом и сушеным творогом. Все должно быть доставлено в течение трех дней или на четвертый мы пойдем на штурм города. В том, что он будет коротким и безжалостным, не сомневались обе стороны.
Мои воины тут же принялись ловить рыбу неводами, заготавливать дрова и разводить костры. На всякий случай я выставил усиленные караулы и расположил ушкуи с пушками так, чтобы отбить атаку с любой стороны. Это ведь будущая третья столица России, а татарин ночью не заснет, если за день никого не обманет.
Утром начали подвозить пшено и чечевицу и пригнали большую отару баранов. Их зарезали вечером, чтобы сварить и запечь на ужин, а утром доесть оставшееся. Уже жарко, мясо портится быстро. На второй день довезли остальные продукты, а утром третьего принесли серебряные и две золотые гривны и очень любезно попросили сразу же отправиться в путь. Мы бы и без просьбы так поступили, потому что уже надоело сидеть на одном месте. Да и загадили его основательно. Сто метров не пройдешь, чтобы пару раз не вляпаться. Воины были не очень довольны размером дани, но с другой стороны не пришлось воевать, никто не погиб и не получил ранение.
32
Я собирался пройтись по реке Каме и пощипать города на берегах ее, но вятичи сообщили, что в прошлом году там побывал Юрий Дмитриевич, третий сын Дмитрия Донского, ныне князь Звенигородский, разорил и сжег всё, до чего добрался. Поэтому следующим плательщиком дани стал город Булгар, в котором наместником был мой старый знакомый Джамал, ставший юз-баши. Хан Джелал ад-Дин не обманул его. Новым ханам было плевать, кто там рулит в небольшом городке на краю их земель. Платит вовремя оброк — и пусть себе. Юз-баши Джамал уже знал, кто и зачем плывет вниз по Волге, поэтому лично встретил на берегу. На новом месте он отъелся, лицо округлилось, и нахватался замашек большого босса. В маленьких городках, где начальников раз-два и обчелся, быстрее зализывают до беспамятства. Впрочем, Джамал не забыл, благодаря кому получил свой пост. Дань на город Булгар я наложил небольшую — по гривне на ушкуй и продукты на три дня. Все было собрано и привезено на следующий день. Вечером мы попировали с Джамалом, надувшись непрозрачной, бежевой бузы — бражки из проса. Опьянев, юз-баши с грустью вспоминал, как воевали под знаменами великого эмира Тимура ибн Тарагая, и сожалел, что в молодость возврата нет, не подозревая, что для некоторых есть. Утром мы расстались, как лучшие друзья, и моя флотилия отправилась дальше.
Я предполагал, что так и будем сплавляться неторопливо по Волге, собирая дань с поселений, до Сарая или даже до Хаджи-Тархана. Сперва все так и шло, пока в паре переходов от города Укек не остановились на ночь на излучине. Мои воины пошли за дровами в лесок, росший по верху высокого берега реки. Вернулись оттуда бегом и сообщили, что ниже по течению, на противоположной стороне излучины, заметили ордынцев, которые привели на водопой табун лошадей.
— Они вас видели? — спросил я.
— Нет. Мы за деревьями спрятались, — ответили мне.
Я приказал никому не подниматься на высокий берег реки, оставаться у воды и поменьше шуметь. Ордынцы не должны узнать, что мы рядом. Когда стемнело, сам отправился в ту сторону, где видели их. Искать пришлось недолго. За излучиной, верстах в трех от Волги, горело множество костров. Судя по их количеству, на ночь остановилась большая армия, не меньше пяти-семи тысяч воинов. Непонятно было, куда идут — на север или юг.
Я решил понадеяться на удачу, что ордынцы возвращаются из набега. Если вышли по первой траве, то именно сейчас могли бы отправиться с награбленным восвояси. Скорее всего, следуют к Укеку, чтобы там переправиться через Волгу. Я приказал всем приготовиться к отплытию. Как только выйдет луна, двинемся дальше. Ниже по течению в Волгу справа впадает речушка без названия. Мы ночевали на ней в прошлый раз на обратном пути. Она неширокая, но глубокая. Примерно в версте от устья есть брод, через который проходит дорога вдоль Волги на разном удалении от нее, связывающая Укек с Рязанским княжеством. По ней кочевники гоняют стада скота на продажу северным соседям и совершают набеги. Возле брода дорога близко подходит к лесу, растущему по берегу Волги. Я еще подумал в прошлый раз, что лучшего места для засады не найти. Вот и проверим, так это или нет.
Первую часть пути двигались медленно самосплавом. Звуки над водой разносятся далеко. Приказал всем заткнуть рты, но болтунов хватало. Только когда удалились от излучины верст на пять, перешли на весла. На место прибыли незадолго до рассвета. Ушкуи и ладьи вытянули на берег. Пушки установили на колесные лафеты и доставили на выбранные мной позиции. Лес там был от дороги метрах в ста пятидесяти. Как раз хорошо рассеется картечь. Расставил их на расстоянии метров ста друг от друга, чтобы был шире фронт обстрела. Кое-где пришлось срубить деревья или наоборот замаскировать орудие воткнутыми в землю ветками. Пехоту, разделив на отряды, расставил на участке версты две в длину, чтобы ударила во фланг колонне. Если кочевники идут с большим обозом, то и этого будет мало. Строго-настрого приказал никому не приближаться к краю леса у дороги, ждать в глубине его. В дело вступить только после того, как выстрелят пушки. Побожились, но веры им нет. Любопытство — главный враг засад.
Ордынцы появились около полудня. Они спускались к нам по длинному пологому склону, и с какого-то момента стала видна вся длиннющая колонна. Из-за жары двигались медленно. Как предполагаю, тянули до брода, чтобы сделать там привал, напоить лошадей, отдохнуть в тени деревьев, густо растущих по берегу речушки. Никаких дозоров. Уверены, что идут по своей, безопасной земле. Впереди скакал отряд с тысячу сабель. Воины в хороших, дорогих доспехах. У одного, скакавшего наособицу за первой группой примерно из сотни всадников, на шлеме был высокий хвост из красных конских волос. Сами по себе они так торчать не могли. Наверное, прикреплены к стержню. Скорее всего, это какой-то бек с личной гвардией. За ними тянулся обоз, который возглавляли навьюченные лошади, связанные по несколько штук, иногда десятков, веревкой на шее к хвосту передней. За ними медленно вышагивало стадо коров голов на триста, за которыми ехали нагруженные с верхом телеги и арбы. Дальше брели пленники: молодые мужчины и женщины, юноши и девушки. Их было много, навскидку около трех тысяч. Обоз охраняли несколько сотен всадников в доспехах попроще, по большей части стеганых. Скакали, за редким исключением, со стороны леса, чтобы никто не чухнул туда. Замыкал колонну второй конный отряд, который был больше первого и состоял из таких же бедняков, как присматривавшие за обозом.
Я стоял у пушки ближней от речушки. Ждал, когда передовой отряд кочевников войдет в зону максимального поражения. Оставалось метров сто, когда со стороны обоза донеслись крики. Что там произошло, мне было не видно. Предполагаю, что какой-то придурок из наших, а может, и не один, вылез посмотреть на кочевников, а глаз у них острый. Передовой отряд остановился, чтобы выяснить причину суеты.
— Быстро подверните пушку немного вправо на командира с красным хвостом на шлеме! — приказал я и, когда выполнили, громко крикнул всем артиллеристам: — Огонь!
Ордынцы из передового отряда услышали меня, повернули в мою сторону головы. В тот момент и громыхнули все четыре пушки. Следом случился взрыв эмоций: застонали раненые люди и заржали лошади. Убитые и тяжелораненые попадали за сухую светло-коричневую землю, покрытую сухой, светло-желтой травой, удобряя ее кровью. Предполагаю, что многим картечь попала в лицо. Среди погибших был и командир. По крайней мере, ни на ком из уцелевших я не увидел шлем с красным хвостом. Кочевники сперва не поняли, что произошло. Дали деру вслед за испугавшимися вьючными лошадьми только самые сообразительные, а остальные приготовили оружие, ожидая приказ своего командира. Повторные выстрелы пушек вразнобой, выкосившие значительную часть их, подтолкнули дважды удачливых к правильным выводам.
— Ифриты! — заорал кто-то из кочевников, после чего все уцелевшие рванули галопом подальше от леса, из которого начали выбегать наши пешие воины.
Охранники обоза и арьергард тоже решили не испытывать судьбу, но поскакали по дороге в обратную сторону, оставляя за собой облачка светло-коричневой пыли.
33
Добыча была большой по объему, но дешевой, если не считать доспехи, снятые с убитых воинов передового отряда, и лошадей, коров и волов. Ордынцы не сумели захватить и разграбить ни одного города. Собирали по деревням, а там что-нибудь ценное найти трудно. Даже если имеется, припрятано так, что сами хозяева порой не могут найти. Главной добычей для них были рабы, которые для нас таковыми не являлись. Зашли разговоры о том, чтобы бросить большую часть добычи и пойти дальше.
Решение принял я, уставший от этого малоинтересного путешествия:
— Не будем гневить бога, возьмем, что дал. Иначе в следующий раз не получим ничего.
Мы съели убитых и раненых лошадей. Не пропадать же мясу! Пока его готовили, в том числе и для бывших пленников, в котлах, захваченных у кочевников, перегрузили самое тяжелое из добычи на ушкуи и ладьи. Часть отбитых у врага мужчин и юношей посадили на весла. Освободившиеся воины теперь охраняли отбитое у врага. Кто-то ехал на трофейной лошади, кто-то на телеге, кто-то шагал на своих двоих. Точнее, чередовали по очереди эти три способа передвижения. Две пушки с расчетами прицепленные к телегам, катили сперва по дороге, а когда она отошла от реки, по краю высокому правого берега, две плыли на ушкуях по Волге. Оба каравана, речной и сухопутный, двигались синхронно. Пару дней за нами следили издали ордынцы, но напасть так и не решились.
Главная проблема была прокормить эту ораву. Ордынцы захватили много зерна нового урожая, собранного перед самым их налетом. Это были рожь и немного ячменя. Из них варили каши. Хватило зерна недели на две. После чего зарезали волов, которые ранее тащили арбы с ним. Дальше выручала рыбалка. Останавливались на привал засветло и ловили неводами, благо рыбы в Волге пока что уйма. Еще коров доили. Никто не роптал. Более того, женщины расплачивались с воинами, как умели. Многие стали вдовами и потеряли детей. Глядишь, какая-нибудь из них устроит личную жизнь или хотя бы потомством обзаведется. Всё не одной жизнь коротать.
Напротив устья Камы от нас отделились вятичи, забрав причитавшуюся им часть добычи. Увезли с собой и сотни четыре освобожденных пленников, прельстив рассказами, что на них ордынцы не нападают. Местность у них суровая, леса густые, непроходимые, поэтому кочевники не суются туда. Сразу стало легче с питанием.
Через две с половиной недели добрались до Новгорода Низового. К тому времени нас уже покинуло много освобожденных пленников. Для кого-то из них начались знакомые места, поэтому уходили группами на запад, в сторону Рязани, чтобы быстрее добраться в родные края. В Новгороде Низовом мы распрощались с остальными и поделили добычу. Часть упряжных и вьючных лошадей и телеги взяли в счет своей доли выходцы из Тверского княжества. Оставив в ладьях только гребцов, поехали домой по суше, чтобы не делать крюк по Волге. Остальных животных, в том числе всех коров, продали. Из-за этого застряли в городе на неделю, потому что совсем за гроши отдавать было жалко, а покупателей было мало. Подходили из ближних деревень, когда разнеслась весть, что можно недорого купить коня, корову, телегу…
К моему удивлению, на этот раз горожане отнеслись к нам радушно, не сравнить с прошлым разом. Может быть, повлияли рассказы освобожденных пленников. На Руси народ жалостливый и любит тех, кто выручает из беды. Правда, недолго, потому что несчастья случаются чаще.
Дальше поплыли, так сказать, без обузы, намного быстрее. Старались ночевать возле городов, чтобы продать часть добычи и купить съестное. После Торжка остались только новгородцы. За день до прибытия разделили оставшуюся добычу. Артиллеристы получили неплохо, а вот все остальные намного меньше, чем мечтали, хотя расходы отбили, и что-то еще осталось, не зря сплавали. Зато благое дело совершили — освободили из полона несколько тысяч христиан. Так что попы не зря призывали присоединиться к походу, говорили, что на святое дело поплывем.
Дома у меня было без больших изменений, если не считать беременность невестки. Старший сын порывался сходить в поход со мной, но я сказал, что не возьму, пока у них не родится наследник. Иван постарался, чтобы в следующий раз не пролететь.
В Мшаге заканчивали строительство каменной княжеской усадьбы с большими светлыми комнатами с окнами из прозрачного стекла. Его много скопилось на складе мастерской. Архип Безрукий сделал всего два рейса. У немцев опять началась чума, пришлось вытащить шхуну на берег. Новгородские купцы тоже не спешили, ждали, когда цена упадет. Покупали только литовские, точнее, смоленские, и перепродавали полякам, у которых большие окна с прозрачными стеклами начали входить в моду. Я вернулся как раз вовремя, проследил, как делали внутреннюю облицовку помещений, показал, как расставить мебель, незнакомую и непонятную аборигенам. Они, особенно крестьяне, знают только три предмета: лавку, стол и ларь, который заодно может служить и первыми двумя. В общем, относятся к жизни по-философски — не создают сущности без необходимости.
34
Зимой я закрыл мастерскую. Вывоз в Северную Европу невозможен из-за чумы, а в русских княжествах спрос был ничтожным. Сперва переключился на изготовление свечей, благо воска было много дешевого по той же причине. Первое время их брали хорошо, а потом спрос упал почти до нуля. После того, как были забиты готовым товаром трюма шхуны и оба склада, в мастерской и у меня во дворе, я рассчитал рабочих.
— Как только появятся покупатели, сразу возобновлю производство, вызову вас, — пообещал я и посоветовал: — Не думаю, что это случится скоро. Так что устройтесь в какую-нибудь другую мастерскую.
Видимо, в моих делах наступил очередной отлив. Попав в эту эпоху, я несколько лет богател, а потом уплыл на север, где начал новую жизнь. Не с нуля, конечно, но с более низкой позиции, чем раньше. Опять поднялся — и опять пошел вниз. Надо сгруппироваться и переждать черную полосу, Была надежда, что в следующем году чума уйдет из немецких земель, и в моей жизни начнется прилив.
В конце зимы до нас добралось известие, что все ганзейские порты Балтики закрываются для иноземных торговых судов, а свои будут впускать только после месячного карантина на дальнем рейде без возможности прямого контакта с местными жителями. Как обычно, в появлении чумы были виноваты чужаки, а не свои грязнули, благодаря которым расплодились крысы. Королевство Польша, Литовское княжество и Ливонский орден приняли такие же законы. Следующими стали Псков и Новгород, запретившие въезд на свои территории жителям западных территорий. На всех дорогах выставили заградительные отряды, которые не церемонились с нарушителями. С востока пока впускали.
Весной я объехал свои деревни, проинструктировал крестьян, кому и что сеять. Когда потеплело, перевез на лето семью в новую усадьбу в Мшаге. Лейла долго упиралась, пока я не пригрозил, что оставлю ее в городе одну. Не мог понять, какая ей разница, где сидеть дома, не выходя за пределы двора⁈ Тем более, что деревенский больше по размеру и лучше обставлен мебелью. Да и воздух там чище. Через пару недель обжилась на новом месте и перестала ныть. Наверное, потому, что в Новгороде много богатых людей, а здесь она одна такая цаца. Крестьяне кланяются ей даже ниже, чем мне, и в подружки набилась попадья, умеющая лизнуть тонко, изящно
Поняв, что Лейле уже не скучно, я отправился в Торжок. Посадник Ефим Пименович пообещал зимой подвезти по санному пути недоимку за прошлый год, но, видимо, запамятовал или решил, что я запамятую. Сплавал на одном из своих четырех ушкуев, стоявших без дела, потому что возить в Ладогу нечего, а в поход на Волгу я не собирался, несмотря на намеки гундосого Репки. Мизерная добыча мне интересна только в начале эпохи, когда карабкаюсь наверх.
Там меня и застала страшная весть. Я был уверен, что чума придет с запада, скорее всего, с территории Ливонского ордена, в порты которого часто заходили немецкие торговые суда. Оттуда попадет в Псков, а потом уже в Новгород.
Разобравшись с делами, мы сидели в светелке посадника, пили вареный мед, изготовленный в его медоварне, говорили о том о сём, когда вбежал один из его помощников, хилый мужичок с редкой, растрепанной, светло-русой бороденкой, и с порога проорал дурным голосом:
— Пименыч, в Твери чума!
— Господи, спаси и сохрани! — испуганно воскликнул Квашня и принялся неистово креститься без остановки.
Я заметил, что однообразные, монотонные движения помогают ему справиться со страхом.
— Это, видать, наказание идет за грехи ваши, за попытку обмануть своего князя, — напомнил ему позапрошлогодний разговор.
— Нечистый попутал! Вот тебе крест, больше никогда такого не будет! — заверил он.
— Хватит креститься! — прикрикнул я. — Объяви новость по городу. Прикажи разъехаться по деревням, у кого есть возможность, а остальным не выходить за пределы крепостных стен и с чужими не общаться. Выставь посты на дорогах и запрети ладьям и ушкуям останавливаться у вас. Путь плывут дальше, куда хотят.
— Всё сделаю, князь-батюшка! — залепетал он, хотя я как бы намного моложе него.
— Я тоже поплыву домой, пока пути не перекрыли, а то придется куковать у вас, а у меня семья там, — сказал я, сильно огорчив посадника, который, как догадываюсь, с удовольствием переложил бы на меня управление городом во время эпидемии.
На обратном пути из реки Мсты сразу повернули в правый ее приток Мшашку — то ли маленькую речушку, то ли большой ручей, на берегу которого была деревня Мшага. До нее не догребли, осадка не позволила. Там и вытянули ушкуй на берег, а весла отнесли в мою усадьбу, где уже знали о чуме в Твери. Весть раньше нас добралась до Новгорода и из него в деревню.
— Все равно пришлось бы тебе перебираться сюда на лето, — сказал я Лейле.
— Из-за болезни — это другое дело, — возразила она.
Не стал спорить, потому что слово жены всегда должно быть последним, даже если это «Ой!».
35
Несмотря на кордоны на всех дорогах, чума добралась до Новгорода осенью. Как ни странно, начала с Софийской стороны, более богатой. Мост перегородили, чтобы никто не смог пройти на Торговую сторону. Не помогло. Горожане считают, что болезнь разносят люди, а не крысиные блохи, поэтому на грызунов не обращают внимания. Мои предупреждения не принимали всерьез. Разве может какое-то мелкое насекомое заразить человека, огромного в сравнении с ним⁈ Я даже не пытался рассказывать им про бактерии, вирусы. Проще блондинке объяснить, что направо — это туда, а налево — это тоже туда, но в другую сторону.
Умерло всего несколько десятков человек. Больше беды было от пожара, который устроили по приказу Григория Богдановича, ставшего в новом году степенным посадником, который приказал в самом начале эпидемии сжечь два двора в Людином конце. Это были не первые жертвы чумы, но в этих дворах умерли все до одного. Мол, отсюда и пошла зараза. Ветер был юго-восточный. В итоге выгорела примерно половина Людиного конца и треть соседнего Загородского, миновав церковь Михаила Архангела, что сочли благой вестью. У всех появилась уверенность, что на этом болезнь и закончится. Признаюсь честно, я тоже так подумал. Когда настали холода, я со своей семьей и челядью вернулся в Новгород.
Весной опять перебрался с семьей и слугами в деревню с уверенностью, что буду часто наезжать в город по делам, что скоро приедут купцы, продам часть товара, а то и весь. В мае чума начала второй сезон апокалиптического сериала. Как позже выяснилось, не последний. На этот раз все было, так сказать, по-взрослому. Смертность почти стопроцентная. Вымирали целые улицы. Зараженный человек мучился от одного дня до недели или немного дольше. Может быть, умирали и по другим причинам, но, как говорил еще древний грек Фукидид, во время чумы все другие болезни исчезают, и собирает жатву только она. По Новгороду разъезжали телеги и арбы, в которые складывали потемневшие трупы. Из-за этого болезнь получила название Черной смерти. Хоронили в братских могилах, укладывая в несколько ярусов.
Занимались этим добровольцы из переболевших ранее или прельстившихся хорошим заработком и добычей в опустевших домах, монахи и заключенные в поруб — местный вариант тюрьмы. Это была деревянная клеть в яме, в которую через закрываемое отверстие вверху опускали человека. Там он и сидел в темноте и смраде. К моему удивлению, по большей части там отбывали наказание не за уголовные, а за политические преступления. Туда бросали тех, кто по каким-то причинам был неугоден нынешнему степенному посаднику или сразу нескольким. При смене власти преступник и судья могли поменяться местами. Уголовников, за редчайшим исключением, не лишали свободы, а наказывали штрафом, поркой кнутами на торговой площади, отрезанием носа и/или ушей, а злостным рецидивистам отрубали голову. Заключенным в поруб пообещали свободу после окончания мора. Никто из них так и не дожил до этого, как и большая часть жадных добровольцев и монахов.
Второй сезон чумы закончился в конце декабря. Все это время моя семья сидела в усадьбе в Мшаге, почти не покидая ее. Лейла даже не заикалась о возвращении в Новгород. Оттуда каким-то образом добирались жуткие слухи. Вместе с нами был и будущий хозяин усадьбы — старший сын Иван с женой и моим внуком Александром, названным якобы в честь деда, а не потому, что в святцах на семнадцатое января, дату его рождения, указано именно это имя. Впрочем, оно широко распространено в Новгороде со времен Александра Невского, которого пока что только здесь почитают, как святого. Усадьба была наводнена кошками, которых я привез из города. Ни крыс, ни мышей в ней не стало. Заразу переносить некому. Кстати, если видишь одну крысу, значит, рядом еще с полсотни. Коты, за редким исключением, только давят их, а вот кошки сжирают полностью.
Я изредка ездил на охоту вместе с сыновьями и общался с крестьянами, не слезая с коня и на безопасной дистанции. Вроде бы у меня уже есть иммунитет на чуму и точно выберусь из этой эпохи, но проверять не хотелось. Они относились с пониманием и без принуждения с моей стороны не общались с жителями соседних деревень и никого не впускали в свою. Мшага превратилась в автономное поселение, добровольно отрезанное от всего остального мира. Из-за этого в ней накопилось много зерна, овощей, меда, которые приходилось есть самим, чтобы не пропали. Я переориентировал поля с учетом этих реалий на продукты долгого хранения.
В январе съездил в Новгород на разведку. Город вымер. На улицах редко встретишь прохожих, которые сразу прятались. Может быть, это были мародеры. В моем городском доме жили две пары старых слуг. У них были запасы продовольствия на несколько лет, свой колодец во дворе, так что с внешним миром тоже не пересекались, поэтому пока живы. Зато оба сторожа мастерской приказали долго жить. В ней побывали мародеры, утащили почти все восковые свечи, но стекло не тронули, только зачем-то разбили во дворе содержимое одного ящика. Наверное, звон понравился. Оставшееся я приказал перевезти и сложить в моем дворе крестьянам из Мшаги и Кунино, приехавшим вместе со мной, чтобы продать зерно и мед. Покупателей нашли быстро. Уцелевшие горожане запасались впрок, небезосновательно предполагая, что мор возобновится весной.
Затем я съездил в Лешино, где осталось в живых всего два человека: мельник и его маленькая дочь. Мельница работала. Возле нее стояли сани, на которых крестьянин из Плетнихи привез рожь на помол. По его словам, зараза не пробралась в их деревню и в Ляпино тоже. Я не стал проверять, поехал в Мшагу, не заезжая в город. Решил, что пока рано возвращаться в него. Посидим в деревне, где скучно, но безопаснее.
36
Эпидемия продолжалась и на следующий год, затихнув к осени. В последнее лето умерло всего десятков пять человек. Наверное, расслабились, решив, что беда миновала. На всякий случай моя семья просидела в Мшаге до следующей весны, когда стало ясно, что беда насытилась и ушла, чтобы вернуться через несколько лет. Помню, что в Западной Европе цикличность была три года, но там чума не задерживалась так долго, как здесь.
В середине мая мы перебрались в Новгород. Я отправил Архипа Безрукого в Ладогу проверить, что там со шхуной. Если в порядке и товар из трюмов не разворовали, просмолить ее и спустить на воду. Поплывем в Любек, посмотрим, как там пережили чуму.
Новгород казался покинутым жителями. Много дворов было без хозяев, с распахнутыми воротами. Кто хотел, тот и селился в них. Новгородские власти не возражали, если дело было на Торговой стороне или подальше от кремля на Софийской. Все, что рядом с ним, было под строгим надзором. Городская стража убивала мародеров на месте. Те в ответ поджигали опустевшие дома, как утверждала народная молва. Так это или нет, но выгоревших мест по городу много.
На третий день по возвращению меня вызвали в Госпо́ду. Во время эпидемии умерли четыре посадника, очередность на место степенного сдвинулась. Сейчас вместо Фомы Есифовича, приказавшего долго жить, эту должность занимал его младший брат Василий, не похожий ни на старшего, ни на отца, которые были круглолицыми с жидкими волосами, а у этого лицо узкое и растительность на голове густая. Злые языки утверждали, что пошел в их конюха. Как бы там ни было, человек он был неглупый, расчетливый и добрый. Среди посадников сочетание этих трех черт характера встречаю впервые.
— На Софийской стороне из-за пожаров появилось много пустырей. Надо бы их застроить. Я слышал, до чумы ты собираешься возвести каменный дом на Торговой стороне для младшего сына. Сделай это на Софийской в Загородском конце рядом с кремлем. И тебе почет, и нам спокойнее, что пожар не перекинется. За это мы не возьмем с тебя плату за землю, — предложил Василий Есифович.
Мне было без разницы, где жить, а вот потомкам, наверное, это будет важно. В любом случае участок земли рядом с кремлем — это выгодное вложение денег. Со временем он будет только дорожать. Младшему сыну уже семнадцатый год пошел, пора женить. Да и дочку уже можно выдавать замуж по церковным канонам. Ждали, когда чума уйдет.
— Могу построить для обоих сыновей, а тот, в котором сейчас живет старший, дочке отдать в приданое, — предложил я.
— Так еще лучше будет! — обрадовался степенный посадник. — Можем и для дочери участок выделить.
— Давай сперва для сыновей построю, а там посмотрим, — решил я. — Предполагаю, что со строителями будут проблемы. Слишком много люда перемерло, некому работать.
— Это да. В моей деревне все умерли. Поля остались непахаными, — пожаловался он и сразу закинул: — Не хочешь купить ее? Возьму недорого.
— Не сейчас, — отказался я. — Со своими надо разобраться.
Выделили мне два участка рядом, на которых ранее стояли терема посадников, умерших во время чумы. Видимо, в благодарность за их добрые дела сожгли оба. Или одному отомстили после смерти, а второй за компанию пострадал. Строителей осталось в городе раз-два и обчелся, даже повышенное жалованье не помогло набрать одну бригаду. Главное, что пережил эпидемию Степан Ипатьевич по кличке Каменщик, который руководил строительством моих домов в городе и деревне. Чернорабочих я набрал в Мшаге, Кунино, Плетнихе и Ляпино. Договорились, что будут трудиться на стройке по очереди в свободное время от сельскохозяйственных работ. За это зачту им жалованье в счет оплаты долгов передо мной. Так быстрее станут независимыми. С камнем и кирпичами проблем не было. Их наготовили перед чумой много, а потом никому не были нужны, только место занимали. Так что отдали мне оптом за гроши и даже сами привезли на место строительства.
Пока я возился со всем этим, из Ладоги пришел доклад от Архипа Безрукого. Шхуна в порядке, надо только просмолить заново. Сторожа умерли, поэтому ее малость обворовали, унесли ящики со свечами, которые лежали сверху. До тех, что в нижней части трюмов, не добрались. Оконные стекла не тронули. Может, и нужны были, но их не продашь и не используешь для своих домов, потому что, в отличие от свечей, товар уникальный, приметный. Я передал Архипу Безрукому через ушкуйников, что подвезу еще стекла, когда спустит шхуну на воду. Догрузимся и отправимся в рейс. Мне опять захотелось в море.
37
На Балтике ветра дули слабые. Такое впечатление, что и они переболели. До Любека мы добирались тринадцать дней. В море было пусто. Только у острова Борнхольм увидели пару рыбачьих суденышек. Может, нам просто не повезло, но мне показалось, что и Северная Европа еще не пришла в себя после эпидемии чумы.
Перед входом в реку Траве нас встретил, подойдя к подветренному борту, восемнадцативесельный катер со стражниками, вооруженными глефами — фальшионами на длинном древке. Хорошее оружие против конных рыцарей в доспехах. Командовал катером пожилой тип в шлеме-бацинете и хауберке, но явно не рыцарь. Наверное, выслужившийся простолюдин. Не помню, чтобы мы встречались ранее, но он знал меня, судя по мягкому приветствию на немецком языке.
— Откуда приплыли? — спросил командир стражников.
— Как обычно, из Новгорода, — ответил я и сам задал вопрос: — У вас что, чума?
— Нет, и не хотим, чтобы появилась, — ответил он и поинтересовался: — Давно вышли из Новгорода?
— Две недели назад, — сообщил я. — Больных нет.
— Пусть подойдут к борту, чтобы я проверил, — потребовал он.
Члены экипажа сделали это по моему приказу.
Убедившись, что все выглядят здоровыми, старый служака поделился, как он считает, приятной для меня новостью:
— Хайнца Доллбаума забрала Черная смерть в прошлом году. Теперь глава купеческой гильдии Джакомо Мочениго.
Нет худа без добра. Теперь у меня в Любеке протекция, о какой можно только позавидовать. С другой стороны и Джакомо Мочениго получил этот пост не без моей помощи. Уверен, что выбрали его, как самого богатого из купцов, а поднялся он на удивительно прозрачных оконных стеклах. Кроме него, больше никто во всей Западной Европе не торгует этим эксклюзивным товаром.
Сын последнего по старой традиции встречал нас на пристани.
— Я уж думал, зазнаешься и не придешь, — подковырнул его, когда швартовал шхуну.
— Ты уже знаешь⁈ — удивленно воскликнул Микаэль Мочениго. — Не думал, что новости так быстро добираются до твоего Новгорода!
Он никогда не отличался умом и сообразительностью. Зато исполнительный и старательный, надежный помощник отца.
Я сообщил ему, что на этот раз привез много оконного стекла и мало свечей. Мол, мастерская не работала из-за чумы.
— Это как раз и хорошо! — продолжил он радоваться. — У нас заметили, что в тех домах, где в окнах твои стекла, почти никто не заразился. Черная смерть не любит солнечный свет!
Научный вывод, ничего не скажешь. Я-то думал, что в таких домах живут богатые люди, которые могут себе позволить все лето не выходить на улицу, и уж точно там не водятся крысы. Не стал делиться своими соображениями, расстраивать делового партнера. Раз стекла так востребованы, значит, цена на них выше, чем раньше. Я предполагал, что спрос будет маленьким, придется делать большую скидку, чтобы побыстрее опустошить мои склады и возобновить работы в мастерской. Микаэль Мочениго покривился, но согласился добавить три процента к предыдущей цене и подтвердил, что расплачиваться, как и раньше, будет векселями за товары, которые я куплю у других купцов, а остаток отдадут серебром.
Любек не так сильно пострадал от чумы, как Новгород. Здесь эта болезнь не в новинку. Население приспособилось, выработало меры предосторожности. К тому же, у переболевших выросли дети, которым, наверное, передалась часть иммунитета. Микаэль Мочениго рассказал, что примерно каждый восьмой выживал. В Новгороде смертность была почти стопроцентная.
— Мы пересидели Черную смерть в своем имении в шести милях от города, как это делают в Венеции. Отец специально купил на случай Черной смерти. Там большой дом, всем хватило места. Мы опять, как в детстве, были одной семьей! — хвастливо поделился он.
У итальянцев на первом месте стоит семья, на втором — опять она и только на третьем — прекрасное вино, выпитое в кругу семьи.
В обратную сторону я набил оба трюма солью и сверху поставил бочки с вином. На все остальные товары из Любека, особенно на дорогие ткани, спрос в Новгороде стал катастрофически низким, а на эти два не исчезнет никогда. Солить еду и пьянствовать люди будут всем смертям назло.
7
38
В следующих рейсах в Любек командовал шхуной Архип Безрукий. Возил стекло и воск в кругах, которые немцы называли бодемами, весом в датский шиффсфунт или русский берковец (десять пудов). Во время эпидемии вывоз воска из Новгорода приостановился. Накопилось его много, цены резко спикировали. Вытапливают воск, очищая от примесей, в примитивных установках, использующих то, что расплавленным он, протекая через солому или холщовую ткань, очищается от воскобоины, а попав в воду, всплывает, образуя круг. Лучшим, ярым, считается белый или с легкой желтизной. Если постараться, его можно получить даже из старых, темно-коричневых, почти черных вощин, но выход мал. Второй сорт от желтого цвета до светло-коричневого. Стоит раза в полтора дешевле. Третий сорт коричневый, серый, бурый, ввоз которого в Любек запрещен. Поскольку русские купцы частенько «химичат», покрывая второ-третьесортный воск ярым, покупатель имел право выковырять из круга в любом месте кусок определенного веса, который оговаривался в контракте. У меня этим занимался Архип Безрукий в Ладоге. Если доставляли туда плохой воск, то везли обратно. Это быстро отвадило мошенников. Накладно возить бестолку воск туда-сюда
Я занимался в Новгороде строительством двух каменных домов, привлечением крестьян в опустевшее Лешино, работой мастерской, которая сперва занималась только изготовлением свечей, а когда подвезли кварцевый песок, то и оконными стеклами. Рабочих не хватало, заработные платы сильно подросли. Как следствие, повысилась себестоимость и понизилась моя прибыль. Все равно это было лучше, чем ничего в предыдущие два года. Только с крестьянами не было проблем. Узнав, что смогут сразу получить хорошо обработанные поля, пасеки, скот и недавно опустевшие дома, сразу набежали желающие из соседних. По большей части это были молодые семейные пары, «отпочковавшиеся» от больших патриархальных семей. Начинать с нуля побаивались, а тут такая халява.
Поняв это, я решил воспользоваться моментом и купил сразу три деревни — Толстиково, Куравчино и Храмзино, расположенные компактно в десяти-двенадцати верстах южнее Новгорода, неподалеку от реки Веряжа, в которую впадает Веряжка. Так что пять моих деревень связаны еще и водным путем. Я отправился на смотрины в первую, которая принадлежала степенному посаднику Василию Есифовичу. Там было пусто, если не считать скелеты, обглоданные зверьем и обклеванные птицами. По пути проехал по такой же пустой деревне Куравчино, а южнее находилось Храмзино, в котором осталась одна семья, пересидевшая чуму в Клопском монастыре. Он находился у впадения реки Веряжа в озеро Ильмень. Обе эти деревни были бесхозными. Их бывшие владельцы умерли во время эпидемии.
Это сообщил мне степенный посадник и предложил:
— Теперь они принадлежат городу. Если купишь мое Толстиково за две с половиной гривны, уступим тебе Куравчино и Храмзино еще за полгривны.
Цены были бросовые, и я не устоял. К осени во всех трех появились новые жители. В Толстиково перебрался один из старожилов Мшаги на должность моего смотрящего. Я пообещал, что через два-три года построю там мельницу и отдам ему в аренду. Места там получше. Сообщение с Новгородом по реке Веряже, которая протекает рядом с ним, или по реке Волхов и озеру Ильмень, хорошая рыбалка и охота, неподалеку Юрьев монастырь, если захочу поизображать интеллектуала. Я подумал, что со временем можно будет построить в Толстиково вторую загородную усадьбу, а в Мшаге будет жить сын Иван с женой. Лейле придется перенести свою легкокрылую ненависть на вторую невестку, которую сейчас ускоренно подыскивает. Каждое воскресенье она ходит на смотрины в церковь с младшим сыном Владимиром, который, в отличие от старшего, не фыркает презрительно, а умеет без скандала убедить мать, что данная девица не пара ему. Мне бы его таланты…
Осенью до нас с востока дошло известие, что прославленного беклярбека Едигея, одного из лучших полководцев этого времени, манипулятора золотоордынскими ханами, грохнул Кадыр-Берди, сын Тохтамыша, и вскоре сам был убит. В Золотой орде началась очередная замятня, которая, как я знал, закончится распадом империи кочевников на несколько независимых территорий.
С запада, из королевства Богемия, как сейчас называется Чехия, долетела вторая и не менее интересная, что там начались беспорядки на религиозной почве. На Констанском соборе, который тянулся три с половиной года, приговорили к сожжению Яна Гуса, прибывшего по приглашению западно-римского императора Сигизмунда, гарантировавшего безопасность. Землякам казненного проповедника это сильно не понравилось. После смерти своего короля Вацлава они захватили власть во всех городах королевства и отказались подчиняться западно-римскому императору и Папе, если требования их будут расходиться с библейскими заповедями. Соответствуют или нет, будут решать богословы Пражского университета. Я знал, что все это закончится многолетней войной, которую историки назовут Гуситской.
Последней новостью, приятной для Новгородской земли, было возвращение в город князя Константина Дмитриевича, который разругался со своим старшим братом Василием, великим князем Московским, и был лишен всех уделов. Теперь он точно будет блюсти в первую очередь интересы новгородцев, защищать их от своего родственничка, который в позапрошлом году, пользуясь чумой, разорил Двинскую и Заволочскую земли и сжег город Холмогоры.
39
Зима прошла скучно, если не считать женитьбу младшего сына Владимира, который пошел в церковь посмотреть на одну кандидатку и увидел там другую по имени Матрёна, дочку купца средней руки Михаила Орестовича. Девица была с характером. На лице как бы аршинными буквами было написано слово «Упрямство». Наверное, именно это и понравилось довольно таки безалаберному и избалованному Владимиру. По пути домой он каким-то образом сумел настроить Лейлу так, что она вместо того, чтобы возмутиться недостойной парой для княжеского сына, готова была защищать его выбор от моих возражений.
— Мне все равно, ему с ней жить, — сказал я.
Жена, ожидавшая тяжкой перепалки, от огорчения воскликнула:
— Тебе плевать на судьбу своего сына! Я одна должна всем заниматься!
На самом деле дальше пришлось заниматься мне. Поскольку в таких случаях обе стороны боятся нарваться на официальный отказ, к купцу отправился наш общий знакомый и сообщил, что у того есть товар, а он знает купца, готового приобрести. Поскольку товар, по общему мнению, был так себе, а купец о-го-го, Михаил Орестович не сразу поверил в свое счастье. Он дождался, когда я приду в свою мастерскую, и заглянул в нее якобы прицениться к стеклу и свечам, а потом завел окольный разговор о женитьбе дочери.
Я не стал ходить кругами, выдал напрямую:
— Если ты не против, после Рождественского поста поженим их.
— Я согласен! — счастливо улыбаясь, тут же выдал он. — Приданое дам за ней хорошее!
— Да уж постарайся! — шутливо сказал я.
Поскольку дома на Софийской стороне еще строились, молодожены первое время жили у нас. Я ждал войны между невесткой и свекровью. Оказалось, что они сразу нашли общий язык. Да, побранятся иногда с полчасика, пока Владимир не вмешается и не разведет их по углам ринга, но, в общем, жили мирно.
Я еще в конце осени возобновил изготовление в мастерской оконных стекол и восковых свеч. Две трети рабочих были новичками. Их предшественников прибрала Черная смерть. Когда склад заполнялся, отправлял товар на санях в Ладогу, где стояла на кильблоках шхуна, чтобы сразу после ледохода отправиться в рейс на Любек. Делал это по привычке, а не корысти ради. Те деньги, что у меня уже есть, не потрачу за эту эпоху, даже если ничего не буду зарабатывать, и останется детям на долгую праведную жизнь. На неправедную никаких не хватит.
В начале апреля, когда на озере Ильмень начал ломаться лед, и я собрался вслед за ним отправиться в Финский залив и дальше в Любек, ко мне заявился незваный гость. Я как раз был в мастерской, когда из дома прибежал младший сын слуги Ивана Сидорова и сообщил, что меня спрашивает какой-то немец, который по-русски не понимает. Я подумал, что Джакомо Мочениго попросил кого-то, едущего в Новгород по суше, передать мне письмо с каким-то срочным сообщением.
Гость ждал у ворот моего дома. Мужчин, а тем более незнакомых, не принято впускать даже во двор без разрешения хозяина или его управляющего. Это был молодой человек лет двадцати трех с длинными темно-русыми усами и без бороды по польской моде, которая уверенно шагала по западной части Восточной Европы, но одет был по немецкой в распашной темно-фиолетовый плащ с капюшоном на беличьем меху, темно-красный пурпуэн с черными клиньями и черные штаны-чулки. На узком кожаном коричневом ремне с потускневшей бронзовой бляхой в виде цветка висел справа кинжал со светло-коричневой рукояткой из рога в простеньких черных деревянных ножнах. Вместо пуленов были темно-коричневые сапоги с высокими голенищами. От них прямо таки разило конем. Видимо, гость остановился за городом на постоялом дворе, где переоделся, но сменной обуви не привез.
Поздоровавшись на немецком языке, потому что на чешском языке в королевстве Богемия говорят сейчас только крестьяне, он представился и сообщил цель визита:
— Я рыцарь Ондржей Рогач из Дубы. Меня прислал к тебе Ян Жижка из Троцнова. Есть важный разговор.
С Яном Жижкой я познакомился незадолго до Грюнвальдской битвы. Случайно услышал его имя и решил посмотреть на историческую личность. В то время ему было пятьдесят лет. Среднего роста и сложения, волосы седые с небольшими вкраплениями темно-русых, спереди лысина, лицо славянское, округлое, густо покрытое морщинами, нос длинноват, глаза серые, усы пышные, ухоженные и еле заметная бородка. Я подумал, что она появилась из-за того, что рыцарь в походе не брился. Уже есть примета, что перед сражением нельзя это делать. Наверное, надеются, что смерть обойдет неряху. Доспехи на нем были добротные, дорогие: шлем-армэ с забралом на шарнирах, стальной горжет, хауберк с пластинами на ключицах и груди, наручи, поножи. Как позже рассказал мне, разжился всем этим во Франции, где служил наемником, сражался с англичанами.
— Провидец сказал мне, что буду воевать вместе с тобой, что ты станешь через несколько лет известным полководцем, — сказал я на немецком языке почти правду, потому что учебник истории из будущего тянет на предсказателя, хотя ошибается чаще.
— Надо же! А я думал, почему меня не захотел нанять Тевтонский орден⁈ — насмешливо произнес Ян Жижка.
— Наверное, знают, что ты прославишься, воюя с крестоносцами, — продолжил я.
— Ты это серьезно⁈ — не поверил он.
Я бы на месте упоротого католика тоже счел меня вруном.
— Это случится после того, как по приказу Папы Римского сожгут на костре Яна Гуса, — сообщил я.
— Этого не может быть! — воскликнул Ян Жижка, пристально глядя мне в глаза, будто, если пересмотрит, то не случится, что я сказал.
Он первым опустил глаза и. перекрестившись, произнес со старческой горечью:
— Боже, не дай мне дожить до этого!
Мы пересекались с ним еще несколько раз до и после сражения. Ян Жижка хотел узнать побольше о необычных кулевринах, действие которых видел собственными глазами. Я отвечал общими фразами. Не рассказывать же ему, как изготовить бездымный порох. Старик понял, что я не расколюсь, и отстал. Оказалось, что не навсегда.
— Заходи, — пригласил я гостя, открыв калитку во двор.
Я привел его в свой кабинет, заставленный мебелью, к которой я привык в двадцатом веке, предложил сесть в кресло с мягкими спинкой и сиденьем, набитыми конским волосом, а сам разместился во втором по другую сторону столика, который в будущем назовут журнальным. Ондржей Рогач оторопело переводил взгляд с одного предмета мебели на другой, а потом на окно с большими прозрачными стеклами. Не знаю, что больше удивляло его — их прозрачность или размер. И то, и другое пока в диковинку.
Слуги принесли венгерское вино в серебряном кувшине, серебряные кубки и серебряные блюда с расстегаями с рыбой и медовыми пончиками, которые я научил делать свою повариху. Мы выпили, закусили.
— Сколько Ян Жижка будет платить мне и моим людям? — перешел я к делу.
Ондржей Рогач улыбнулся радостно, будто услышал комплимент, и признался:
— Он предупредил, что ты будешь знать, зачем я приехал!
— Об этом нетрудно догадаться. В такую даль отправить человека можно только за помощью. Ему нужны мои кулеврины, чтобы сражаться с императором Сигизмундом, потому что Папа Римский призвал к крестовому походу на вас. Верно? — выдал я.
— Точно! — все так же радостно подтвердил он. — Мы готовы платить тебе по сто серебряных грошей в месяц, а твоим людям по десять, и возмещать расходы на боеприпасы.
Я ожидал более скромное предложение. Видать, свои шансы в предстоящей войне они оценивают очень низко. Правильно делают, но вначале им будет сопутствовать удача. Может быть, благодаря мне. С другой стороны пообещать можно, что угодно, а вот как дело будет с выплатами — вопрос, конечно, интересный. Сейчас принято кидать наемников. Если взяли хорошие трофеи, то хватит им и этого, а если не взяли, то и платить не из чего.
— Предложение интересное, но мне надо согласовать его с руководством Новгородской земли. Моим кулевринам запрещено покидать ее без разрешения. У нас тоже врагов хватает. Завтра утром схожу к ним, спрошу, — пообещал я.
Степенным посадником был Александр Игнатьевич, исполнявший эту должность впервые. Человек он, не грубо выражаясь, не очень решительный. Наверное, отложил бы рассмотрение вопроса, как минимум, на пару дней, пока не посоветуется с опытными советниками. На мое счастье присутствовали все шестеро посадников.
— Вроде бы нашим соседям сейчас не до нас, так что воспользуемся моментом, поможем одним католикам уничтожать других. Всё меньше припрется на нашу землю, — объяснил я, почему хочу поехать в Богемию.
— Дело говоришь, — произнес Василий Есифович, который после продажи деревни Толстиково всегда поддерживал меня. — Они, если не дерутся между собой, обязательно на нас нападают.
— А если на нас Москва войной пойдет? — с сомнением произнес Александр Игнатьевич.
— Пришлете гонца, сразу вернусь, — ответил я.
Сейчас войны не быстрые. Пока объявят ее, пока соберут армию, проходит два-три месяца, а то и больше. Других возражений не было, поэтому мне позволили вместе с батареей убыть на помощь гуситам, как называли себя последователи казненного проповедника. Не знал западно-римский император Сигизмунд первое правило любого правителя: не создавай мученика, ибо он станет важнее тебя.
40
Ондржей Рогач отправился домой в сопровождении своей охраны из десяти человек. Я пообещал, что буду в Праге раньше него или всего на несколько дней позже. Богемский рыцарь не поверил.
— Мы будем скакать с утра до вечера, делая по два караванных перехода за день, — сообщил он.
— А мы выедем на неделю-две позже, но будем и ночью двигаться, — улыбнувшись, заверил я.
Он так и не понял, шучу я или нет. Наверное, решил, что у меня, кроме пророческого дара, имеются и другие невероятные способности. На самом деле все было просто. В отличие от него, я хорошо знал географию, поэтому решил добраться на шхуне до Любека, оттуда по суше два дневных перехода до Гамбурга и по реке Эльбе и ее притоку Влтаве около десяти дней до Праги. Так мне говорил Джакомо Мочениго, который ведет дела с богемскими купцами. Получится раза в три быстрее, чем если ехать по суше напрямую, да и намного безопаснее. Сухопутных разбойников на порядки больше, чем морских, а о речных на Эльбе я ничего не слышал. Если и появляются, их, видимо, быстро выводят. Это не Волга, протекающая по пустынным местам. На Эльбе по обоим берегам населенные пункты расположены чуть ли не впритык.
В путь отправились вместе со старшим сыном Иваном сразу после ледохода на Волхове, Ладожском озере и Неве. Моим потомкам не терпелось поучаствовать в массовых убийствах людей, но младший будет сидеть дома, пока у него не родится сын. Я научил обоих азам артиллерийского дела, дал пострелять из пушек. Так что можно сказать, что являются подготовленными командирами. Оставалось приобрести боевой опыт.
Архип Безрукий, который был уже в Ладоге, заново покрыл смолой корпус шхуны и спустил ее на воду. К нашему прибытию всё было готово к отходу в рейс. Так что на следующее утро отдали швартовы и медленно сплавились в Ладожское озеро, а там северо-восточный ветер стал попутным, погнал нас к устью Невы, настолько полноводной, что даже место, где находятся пороги, было трудно определить. В восточной части Финского залива еще попадались большие льдины, поэтому в первую ночь дрейфовали до рассвета. Дальше шли без остановок с попутным ветром, правда, слабеньким. Скорость была всего узлов шесть-семь.
Микаэль Мочениго, как обычно, встретил нас на пристани. Одно время я думал, что отец заставляет его делать это. Оказалось, что нет, что сын совершает это без принуждения и в здравом уме и твердой памяти. Наверное, мечтает пошляться по морям, неведомым странам, но обязан безвыездно сидеть в Любеке, помогать сколачивать семейный капитал. Я ему передал список привезенных товаров и попросил организовать упряжных лошадей, чтобы перевезти пушки в Гамбург. Оттуда по реке отправлюсь в Прагу.
— Ты будешь участвовать в крестовом походе! — восторженно воскликнул Микаэль Мочениго.
— Можно и так сказать, — произнес я.
Вся их семейка, как и положено итальянцам, кондовые католики. Незачем им знать, что собираюсь поддержать отступников.
Пока он ходил к отцу, я прометнулся по складам, узнал оптовые цены, заказал товары. По возвращению перечислил Архипу Безрукому, у кого и что забрать и сколько заплатить. Он нацарапал список на куске бересты. Дорогую бумагу незачем расходовать на такую ерунду.
Микаэль Мочениго вернулся с караваном длинных телег, на которые мои матросы сразу начали перегружать бочки и ящики с товаром. Он сообщил, что отец занят, прийти не может; что лошадей могут пригнать сегодня вечером или завтра утром, как скажу; что городскую стражу предупредят, чтобы пропустила нас через город; что от Западных ворот ежедневно, кроме воскресенья, отправляется купеческий караван в Гамбург, и я могу присоединиться. На дороге, соединяющей Любек с этим городом, разбойников вывели, но всякое может случиться. Я попросил привести лошадей вечером, чтобы, как только утром откроют Речные ворота, мы сразу поехали к Западным.
— Хотел бы отправиться с нами? — поинтересовался я.
Микаэль Мочениго аж скривился от горя и признался, чуть ли не плача:
— Ты даже не представляешь, как сильно! Я так тебе завидую!
А если бы родился в семье бедняка и был вынужден наниматься матросом или воином и шляться черт знает где, то завидовал бы сыну главы купеческой гильдии, избалованному богачу.
Поскольку купеческие караваны уходят на Гамбург ежедневно, кроме выходных, в том числе церковных, я был уверен, что соберется всего десятка два телег и арб. Оказалось, что больше сотни. Если каждая телега везет около тонны груза, а арба в два раза больше, то получалось, что за год в каждую сторону перевозили сорок-пятьдесят тысяч. Нехилый такой грузооборот. По Кильскому каналу тоже будет оживленное движение. Срезаешь большой крюк. Регулировщика не было, но все выстроились в колонну без ругани, которая обычно сопровождает это мероприятие, когда вместе едут несколько купцов. Каждый хочет быть во главе, чтобы добраться на несколько минут раньше и занять на постоялом дворе лучшие места. Мне было без разницы, где и как будем ночевать. Остановка всего одна, потерпим.
Между городами примерно семьдесят километров. Обычно караван проходит за день около двадцати пяти, редко более тридцати. Здесь приходилось преодолевать около тридцати пяти. Зато шли не по несколько недель или даже месяцев и, как минимум, один день из семи отдыхали. Я ехал на своем серебристо-гнедом кохейлане, а сын — на сером сиглави, привезенными на шхуне, а когда начинала болеть задница, уступал коня Афанасию, а сам пересаживался на телегу с инвентарем и припасами. Несмотря на то, что являлся отцом шести детей и двух внуков, слуга сразу начинал смотреть на немцев сверху вниз во всех смыслах слова. Рядом бежали три кобеля-салюки, по очереди запрыгивая на крупы кохейлана и сиглави. Упряжные лошади пугались их, начинали взбрыкивать. Примерно так же держались со мной немецкие купцы. Судя по лошадям, я человек далеко не бедный и, к тому же, в хороших отношениях с главой купеческой гильдии, сын которого, видимо, шепнул им, чтобы были со мной предельно вежливы.
На середине дневного перехода напоили животных по очереди в мелкой речушке, лошадям по колено, и на противоположном берегу сделали остановку в тени вековых дубов, росших на обочинах. Там нас уже поджидали местные крестьянки, предлагавшие молоко в больших глиняных кувшинах, наливая его в деревянные стаканы, которые полоскали после каждого покупателя, водой из других, поменьше, и свежую выпечку: темный ячменно-ржаной хлеб, более светлые булки из ячменно-пшеничной муки и пирожки с творогом. Возницы знали их, солёно шутили. Кому-то отпускали в долг, а кто-то оставлял сдачу на следующий раз. Я тоже купил на всю батарею молока, хлеба, булок, пирожков. Кто его знает, что нас ждет в Богемии. На войне бываешь рад ржаному сухарю.
41
Движение на реке Эльбе очень оживленное. Плавсредства самой разной конструкции и размера снуют туда-сюда. Кажется, что вниз по течению их следует больше, потому что встречаешь чаще. Против течения идут или на веслах и при попутном ветре еще и под прямыми парусами, иногда на больших судах их два на невысоких мачтах, или тянут волы, от одной до восьми пар, чаще по правому низкому берегу, но и на левом попадаются удобные участки. На реке много переправ. Расстояние между ними разное, в среднем через один дневной переход купеческого каравана. Возле больших городов таможенные посты, которые собирают налог за проход по их территории. Деньги берут небольшие, но за день набегает много.
С меня до Праги таможня содрала шесть серебряных грошей. Отдал их сразу судовладельцу Курту Гротеволю, тучному хмурому немцу, вместе с задатком в треть от оговоренной суммы. Он и расплачивался на постах. У меня было к нему письмо от Джакомо Мочениго. Не знаю, что связывало венецианца с этим неразговорчивым я явно лишенным торговой жилки судовладельцем.
Прочитав письмо, Курт Гротеволь нахмурил густые и длинные брови, похожие на пшеничную стерню по цвету и немного недотягивали по толщине, и предупредил:
— Там сейчас беспорядки, могут ограбить и убить.
— Это вряд ли, — уверенно произнес я. — Если ты что-то потеряешь из-за нас, получишь возмещение.
— Да, герр Мочениго написал об этом. Я отвезу вас за пятьдесят грошей и таможенные пошлины в обе стороны, — сказал он и, решив, видимо, что я считаю цену слишком высокой, объяснил: — Доплата за риск и скорость мне и гребцам.
Курт Гротеволь называл свое судно шкутом. Это была беспалубная плоскодонка длиной двадцать три метра, шириной около пяти и максимальной осадкой сантиметров сорок пять, но груз у нас был легкий, поэтому сидела не глубже двадцати пяти. Тридцать два весла и невысокая мачта для прямого паруса. Управлялась несочлененными рулевыми веслами по одному с каждого борта. В носовой и кормовой частях было что-то типа трюмов, частично закрытых сверху палубами, и в проходе между короткими банками гребцов можно было разместить груз. Мы положили тяжелые пушечные стволы, боеприпасы и разместили лошадей на корме, лафеты на колесах, пустые зарядные ящики и телеги с инструментом — в проходе и носовой части. Все, как один, таможенники смотрели, что мы везем, и после, наверное, пытались решить загадку: зачем тратить немалые деньги на перевозку телег на быстроходном шкуте, если можно было бы доехать по суше? Судовладельца тоже жутко интересовал этот вопрос, но спросить меня или моего сына напрямую не отважился, а артиллеристы по-немецки не «шпрехали». Зато от скуки иногда подменяли гребцов. Наверное, вспоминали при этом, как удирали из Средней Азии.
Шли только в светлое время суток. В полдень, в самую жару, делали остановку на пару часов. На ночь, преодолев километров семьдесят-восемьдесят, останавливались возле какого-нибудь города. По договоренности с судовладельцем, охрану несли мои люди. Впрочем, на немецких территориях было тихо и спокойно. Да и на прилегающих к ним богемских тоже. Каких-то отличий я не заметил. Видимо, пассионарное меньшинство ушло в Табор, как называли в честь иерусалимской горы Фавор свой военный лагерь повстанцы, основанный где-то в южной части королевства, благодаря которому получили второе название табориты, а уравновешенное большинство продолжали жить, как раньше.
Высадились мы в селе Гусинец, расположенном, как мне сказали, в четырех милях от Праги. Это если напрямую, что невозможно, потому что река Влтава выписывает здесь кренделя. Село тоже находится на излучине. Эдакий узкий полуостров, окруженный с трех сторон речной водой. На дальней стороне была деревянная пристань и нас ждали. Видимо, такие большие суда сейчас редко добираются сюда, поэтому, завидев нас ниже по течению, успели оповестить всех, кого надо, и собраться на берегу, пока мы огибали «полуостров». Ондржея Рогача не было среди них. Как мне сказали, он сейчас в Праге. Опередил нас всего на четыре дня. Туда послали гонца, чтобы сообщил о нашем прибытии.
Нам помогли выгрузить стволы, боеприпасы, лафеты, зарядные ящики и телеги. Упряжных лошадей было всего две пары, поэтому отвозили по частям. Выкидали быстро. За это время я расплатился пражскими грошами с Куртом Гротеволем, который пересчитал их дважды и очень медленно, как делают люди, научившиеся считать во взрослом возрасте. Как только последние боеприпасы были перенесены на пристань, на шкуте отдали швартовы, быстро развернулись через правый борт, гребя враздрай, и рванули вниз по Влтаве, чтобы до темноты убраться как можно дальше от мятежной Праги.
Командовал нашими помощниками Томаш Лишка (Лиса) — пожилой кряжистый мужчина с грубым, обветренным лицом, как у старого морского волка, длинными, обвислыми, наполовину седыми усами и давно не бритым подбородком. Одет в черный шерстяной колпак и что-то типа свиты без рукавов поверх длинной нижней рубахи из беленого льняного полотна, но без штанов и босой. Я сразу понял, что он из крестьян, выслужившихся в армии. Скорее всего, последние годы был сержантом при рыцаре-наемнике. На награбленные деньги прикупил землицы в родном селе и стал свободным землепашцем, а то и сдает ее в аренду и живет на ренту. Пушки, зарядные ящики и телеги перевезли в его просторный двор, огороженный высоким деревянным забором. Дом тоже был большой и кирпично-деревянный, в котором Томаш Лишка жил с молодой, лет двадцать пять, женой, невзрачной и забитой крестьянкой, и четырьмя детьми, старшему из которых было всего лет девять. Наверное, не первый брак. Нас с сыном поселил в отдельной темной комнатушке, точнее, выгородке, где помещалась всего одна широкая лавка, служившая кроватью. Треть артиллеристов разместил на ночь в большом сеновале, заполненном свежайшим сеном, дух от которого был слышен от ворот, а остальных распределил по соседним домам, приказав не высовываться, не привлекать внимание. Можно подумать, что хоть кто-то в Гусинце не знает о нас.
42
Я был уверен, что на следующий день появится Ондржей Рогач — и мы отправимся куда-нибудь, где требуется наша помощь. Он таки примчался утром на коне, но сказал, что будем и дальше ждать здесь до условленного часа, когда гуситы решат штурмовать замок Вышгород, в котором засел гарнизон, оставшийся верным западно-римскому императору Сигизмунду. За ожидание нам заплатят, как за участие в боевых действиях. Я догадался, что рыцарь что-то не договаривает. Позже понял, что среди повстанцев нет единства, сплоченности, что Ян Жижка решил придержать в секрете козырного туза до решающего момента. Так что мы рыбачили, охотились, купались в реке и ели кнедлики — кусочки вареного теста, которые шли добавкой к любому блюду. У бедняков они были основной едой.
Еще я беседовал с Ондржеем Рогачем, который пару раз в неделю наведывался к нам, чтобы, наверное, убедиться, что еще не сбежали, и Томашем Лишкой, который сносно говорил по-немецки, о происходящем в королевстве Богемия. У каждого из них была своя версия. У меня тоже. Из школьных учебников по истории помнил, что гуситские войны были народно-освободительными, что чехи пытались избавиться от жадных феодалов, в первую очередь немецких, и обнаглевших католических священников. У советских историков для всех болезней был один диагноз — классовая борьба. При этом не могли объяснить убедительно, почему на стороне гуситов, по крайней мере, в первый период восстания, было много феодалов, включая очень богатых, а против них воевало еще больше крестьян? По моему нескромному мнению, в Богемии случился пассионарный перегрев. Серебряные рудники сделали королевство самым богатым в Европе, и сюда потянулись энергичные люди со всех концов ее. В придачу оно было на стыке двух этносов, славянского и немецкого, и двух религий, католичества и православия. Эта гремучая смесь и рванула.
Уверен, что фитилем послужило огнестрельное оружие, благодаря которому плохо обученный и защищенный ремесленник или крестьянин мог завалить рыцаря, облаченного в дорогую броню. При всех терках между собой, феодальная тяжелая конница была сдерживающим фактором. Как только он ослаб, пассионарии занялись взаимным уничтожением. Каждая группа боролась за собственные интересы, порой прямо противоположные, но на первом месте были, конечно, деньги в широком смысле слова. Одни хотели отнять и поделить их, другие — помешать этому. Самыми богатыми были король и священники, причем последним принадлежало около половины всех земель и другой собственности в королевстве. Начали с них, как более слабых. Тем более, что у чехов уже был опыт религиозного предательства, когда с остервенением громили православные церкви. Я знал, что они точно так же разгромят католические, а потом протестантские и опять станут католиками, а позже еще католические и станут коммунистами, которых тоже предадут и станут трижды католиками планеты Земля. Причины расправиться с нынешними священниками даже искать не надо было. Многолетняя смута с тремя Римскими папами сильно подорвала их авторитет. Вдобавок бурно процветали симония (продажа церковных должностей, индульгенций…), коррупция и забивания болта на свои обязанности. Многие священники не помнили, когда последний раз служили мессу, а некоторые просто не смогли бы сделать это правильно, потому что не имели ни профессионального образования, ни опыта. Они вместе с богатой аристократией оттягивались по полной программе, тратя деньги, полученные, благодаря купленным приходам. Кстати, Ян Гус тоже каялся, что в молодости предавался утехам, не приличествующим священнику.
К этому, как правы были советские историки, пошли прицепом тёрки между чехами и понаехавшими немцами, которым короли-соплеменники раздавали лучшие должности, феодалами и крестьянами, мелким дворянством и крупным, городом и деревней, кондовыми католиками и реформаторами… Следует учитывать, что большую часть бунтовщиков составляли полезные идиоты, уверенные, что добиваются собственных целей, а не являются жертвами манипуляторов, которые без зазрения совести переходили с одной стороны на другую, чтобы не оказаться среди проигравших и не лишиться жизни и/или имущества.
Я тоже преследовал собственные цели, и это точно были не деньги, несмотря на то, что утверждал обратное. Иначе просто не поймут и не поверят, что прибыл сюда, чтобы насовать полную пазуху крестоносцам за эту эпоху, прошлые и будущие. Ненавижу религиозных фанатиков. Это самая невменяемая часть пассионариев. Сами не живут и другим не дают. Заодно наблюдал за происходящим, потому что знал, что большая часть пассионариев взаимоуничтожится, серебряные рудники иссякнут, и Богемия, позже ставшая Чехией, превратится в бесхребетное государство, которое будет сдаваться уже только при угрозе нападения. Предыдущее название королевства закрепится за такой же трусливой и беспринципной частью общества — творческой интеллигенцией.
— Мы богема! — надувая щеки, будут надменно произносить бездари, позабыв, что сперва так обзывали бездельников-цыган.
Впрочем, вполне возможно, что это подсознательная трезвая самооценка.
43
Наш отдых закончился внезапно. Накупавшись в реке, я сидел во дворе в тени дома, заучивал чешские слова, записанные мелом на черной дощечке. Как ни странно, было труднее запоминать близкие по звучанию с русскими, чем совершенно непохожие. Я постоянно норовил назвать на родном языке. Уже немного и небыстро говорю на чешском. Мне льстят, утверждая, что без акцента. Я сразу вспоминаю чешского певца Карела Гота, который в годы моей юности был моден в СССР, пел на русском языке. Наверное, ему тоже говорили, что без акцента. Языки хоть и близкие, оба выросли из древнеславянского, но уже сильно разошлись. Понимаю, что говорят, скорее, по смыслу, по угадыванию отдельных слов. Утомленный этим нудным занятием, я вдруг услышал стук копыт большого отряда. Приближаться мог, кто угодно, и друзья, и враги.
— К оружию! — скомандовал я жившим в этом же дворе артиллеристам.
Они вместе с моим сыном в тени сеновала играли в бабки, используя таранные коровьи кости — выбивали одной из них, битком, остальные, выстроенные в круге «забором», то есть параллельно коновой черте, которая была на расстоянии десяти шагов. Поняли приказ не сразу. Зашевелились, только когда увидели, как я забегаю в дом.
Это был рыцарь Ондржей Рогач в сопровождении неполной сотни всадников, судя по матерчатым доспехам и коротким копьям, крестьян, взятых от сохи на время.
— Немцы хотят окружить город, идут с юга! Вы должны переехать на Виткову гору и остановить их! — не слезая с коня, выпалил он.
В Праге сложилась забавная ситуация. Замок Вышеград на южной окраине столицы был окружен гуситами. В свою очередь город с севера и запада был по противоположному берегу Влтавы блокирован армией императора Сигизмунда. По слухам, в ней не меньше пятидесяти тысяч крестоносцев. Наверное, посчитали вместе с обозными лошадьми. С месяц назад, воспользовавшись разгильдяйством в армии гуситов, немцы сумели завести в замок большой обоз с продуктами и подкреплением и вывести оттуда несколько сотен лошадей, которых нечем было кормить. Теперь вот подходила вторая армия крестоносцев, которая должна блокировать Прагу с юга и востока. Тогда осаждавшие замок Вышеград сами окажутся осажденными.
Мой язык не поворачивался назвать горой высокий холм километрах в четырех восточнее Праги. В данном случае желаемое выдавали за действительное. С севера склон обрывистый. Возле него было Госпитальное поле, по которому проходила дорога, ведущая с востока к Паржичским и Горным городским воротам. С остальных трех сторон вырыли у подножия ров шириной метра четыре с половиной и глубиной не более трех. Всадник не проедет — и хватит. На восточном и южном склонах возвели деревянные стены высотой метра три с одной башней раза в два выше, выполнявшей роль сторожевой. Возле южной стороны были виноградники, посаженные еще при западно-римском императоре Карле Четвертом, который сделал Прагу своей столицей. За ними была дорога, ведущая к Конским воротам.
На вершине холма оборудовали два прямоугольных земляных редута для артиллерии, откуда можно было вести огонь на все четыре стороны. В одном установили мои пушки. Во втором было сразу несколько видов огнестрельного оружия. Главным калибром считались две короткие кулеврины калибром дюйма четыре на стационарных лафетах и со стволами из железных полос, стянутых обручами, которые чехи называли хоуфницами. Расчет три-четыре человека. Заражаются долго, после остывания. Еще из крупных калибров у гуситов есть бомбарды (мортиры), похожие на кувшин, наклоненный к горизонту, стреляющие по навесной траектории, но их используют только при осаде крепостей. Хоуфницам помогали по две гаковницы и тарасницы со стволами калибром около дюйма. Расчет два человека. Отличие между ними в том, что первые цеплялись гаком (крюком) за стену, борт телеги, а вторые имели не складывающиеся сошки в передней части, из-за чего напоминали мне ручной пулемет. Ручное огнестрельное оружие, имеющееся на батарее в количестве четыре штуки, называлось пищтала (чеш: дудка, свисток), Позже это слово трансформируется в пищаль и пистолет. Это что-то типа самопалов, которые я делал в юности. Стволы, отлитые из бронзы или выкованные из железа, крепили к деревянному ложу, имевшему в задней части загнутую вниз рукоять, за которую держались во время стрельбы, или что-то типа приклада, который зажимали подмышкой. Меткость была соответствующая. Пищтала на короткой дистанции точно испугает лошадь и, может быть, всадника и при стечении нескольких благоприятных факторов нанесет ему ущерб.
За последние десять лет огнестрельное оружие сильно шагнуло вперед. Выводы из Грюнвальдской и Азенкурской битв, а в последней французскую тяжелую конницу сильно проредили английские кулеврины, были сделаны многими. Да, оно все еще фитильное, стволы из стянутых обручами полос железа, порох поганый, стреляют каменными и в редких случаях чугунными, бронзовыми или свинцовыми, скажем так, округлыми предметами разного диаметра, меткость никакая, но, если уж попадают, ущерб наносят впечатляющий. Вдобавок не требуют многих лет для подготовки расчетов. Научить бабахнуть в сторону врага можно за день.
Остальные воины вооружены кто чем: у двоих были охотничьи арбалеты с механизмом «козья нога», явно захваченные у богачей, у кого-то копье, у кого-то цеп для молотьбы снопов, которому на било насунули два-три железных обруча с шипами. Называли их кропачами, потому что напоминали кропила. Говорят, очень хороши против конных бронированных рыцарей. Если шипы не убьют, то било все равно сшибёт с коня, а шлем вминался вместе с черепом, и порой оба разваливались на куски.
Всего защитников Витковой горы было человек семьдесят, включая несколько женщин, которые готовили нам еду. Сказать точно не могу, потому что они, включая стрелков из огнестрельного оружия, без спроса уходили в город или деревни по соседству, а вместо них или вместе с ними, приходили другие. Единого командования не было. Я предложил Ондржею Рогачу возглавить гарнизон горы, но он сослался на приказ Яна Жижки и ускакал. Пришлось мне заняться доводкой укреплений и распределением воинов по позициям с учетом секторов обстрела моими пушками. Картечи без разницы, кого прошить, врага или своего. Подчинялись мне не все. С дисциплиной в гуситской армии примерно такая же ситуация, как в императорской. Каждый хочет показать себя героем, а не четко выполнить приказ.
Наступление началось четырнадцатого июля около четырех часов после полудня. Крестоносцы атаковали двумя колоннами с востока и юга. Впереди скакали рыцари. Первая колонна, заранее растянувшаяся в лаву, перед холмом вынуждена была вернуться к предыдущему построению, но на ширину склона. Второй еще больше повезло — пришлось разделиться и ехать цепочками между рядами виноградника, ориентированных, как обычно, с севера на юг.
Моя батарея встречала восточную колонну. Я подождал, когда уткнутся в ров и остановятся. Не думаю, что наличие на холме защитных сооружений было большим секретом для наших врагов, но, судя по поведению рыцарей, они предполагали, что сейчас быстренько смотаются в окрестности Праги, накрошат обнаглевших крестьян и вернутся в лагерь пировать. Первый залп моих пушек, заряженных картечью, стал для них неприятным сюрпризом. Несколько десятков рыцарей свалилось с лошадей убитыми или тяжелоранеными. Легкораненые и уцелевшие начали разворачивать лошадей, чтобы убраться из-под обстрела. Напирающие сзади не давали сделать это, поэтому второй залп, прогрохотавший минуты через три, завалил еще больше. Следующие два окончательно убедили крестоносцев, что лучше не соваться на Виткову гору с этой стороны. Оставив у подножия холма сотни три убитых и раненых, доблестные рыцари ускакали на безопасное расстояние. Я не стал тратить на них дорогие чугунные ядра, покрытые сверху свинцом, чтобы не обдирали ствол орудия. Пригодятся в тех случаях, когда их можно будет найти и позже использовать повторно.
— Перекатить пушки на южную сторону редута! — приказал я своим артиллеристам.
Южная колонна тоже напоролась на ров и застопорилась. По ней вели огонь из всех видов огнестрельного оружия, что не помешало спешившимся рыцарям добраться до башни. Грохот сильно пугал лошадей, а вот урон был не ахти. Залп моих пушек стал более весомым аргументом. Потери были меньше, чем у восточного склона, потому что крестоносцы были разделены виноградными лозами, и передние прикрывали тех, кто скакал за ними. Как бы там ни было, а несколько десятков врагов мы выкосили тремя залпами, заставив уцелевших стремительно отступить.
В этот момент обе колонны атаковала гуситская конница и пехота, подошедшие из города. Если сказать точнее, деморализованные имперские рыцари, увидев отряды, спешившие нам на помощь, дали дёру. Видимо, не имели желания получить цепом по башке.
Поняв, что сражение окончено, я приказал артиллеристам сбежать по восточному склону и собрать трофеи. У гуситов что-то типа местечкового социализма. Всё якобы общее, но кое-кто получает больше, а мы наёмники, которым пока что ничего не заплатили, и неизвестно, заплатят ли вообще. Наше дело собрать доспехи и оружие убитых именно нами врагов. Выкуп за пленных тоже не помешает. Впрочем, с последним видом военного дохода мы пролетели. Гуситы не возражали, когда мои артиллеристы собрали и отвезли в редут на захваченных лошадях доспехи и оружие, но двух раненых рыцарей отобрали грубо и тут же прирезали. Классовая борьба самая беспощадная.
8
44
Малозначительная стычка, ничего не решающая, в которой погибло всего три-четыре сотни рыцарей, быстро превратилась в великую победу гуситов. В народ ушла легенда о небольшом, меньше сотни, отряде пеших воинов, которые дали отпор тысячам конных бронированных рыцарей. Вся Богемия узнала, что имперскую армию можно бить, а значит, и нужно. О том, что главный вклад внесла моя артиллерийская батарея, скромно умалчивали. Не так, чтоб совсем. Все-таки упоминали, что помогли тарасницы, но об участии наемников из Новгорода ни гу-гу. Победили гуситы — честь им и хвала!
Зато об этом хорошо знали старшие командиры мятежной армии. На Виткову гору прибыл Ян Жижка в сопровождении Яна Рогача из Дубы, отца Ондржея, и еще нескольких человек, имена которых сразу вылетели из моей дырявой головы. Старый знакомый сильно поседел и где-то лишился левого глаза, что придавало лицу некую гротескность. Он обнял меня, как старого друга, поздравил с победой.
Не забыл похвалить и себя:
— Не зря я тебя позвал! — и порадовал нас: — На днях получите жалованье сразу за два месяца.
— Это поднимет боевой дух моих подчиненных, — честно признался я.
— Понимаю их. Сам служил наемником, — сообщил Ян Жижка и перешел к важному для него вопросу: — Мне сказали, что у тебя коуфницы намного лучше наших и зелье ядренее. Не сделаешь для нас такое же?
— Ты ведь понимаешь, что я не сам изготавливаю его, а покупаю по сумасшедшей цене у купцов из Самарканда, столицы империи Тамерлана. Там и модфы отлили, как у них называют коуфницы. Металл для них везли со всей империи и работали лучшие мастера. Если б сделали плохо, остались бы без голов. Они справились и озолотились — сказал я наполовину правду или наполовину ложь.
Если открыть гуситам секрет бездымного пороха, через короткое время его будет знать вся Западная Европа, а туземцам нельзя продавать высокотехнологичное оружие.
— Подскажи им, пусть нам привезет, — попросил он.
— Они так далеко не поедут ни за какие деньги. Слишком длинный и опасный путь пришлось бы проделать. До Новгорода не могут добраться, встречаюсь с ними на Волге, — продолжил я заливать.
— Теперь понятно, почему Тамерлан побеждал всех, — сделал вывод мой собеседник.
— Не только благодаря оружию. В его армии была строжайшая дисциплина. За невыполнение приказа командира сразу отрубали голову, — выдал я порцию чистейшей правды и посоветовал: — Если хотите победить, вам надо ввести в своей армии такую же. Голову, конечно, отрубать только в крайнем случае, но наказывать строго. Иначе превратитесь в такую же толпу хвастунов, как рыцари, которым главное продемонстрировать удаль, даже если из-за этого проиграют сражение.
— Это да, согласен. Наша сила в единстве, — произнес Ян Жижка. — Стараюсь приучить своих людей к беспрекословному выполнению приказов, но, если сильно надавишь, разбегаются. Вот и лавирую, как умею. Только победы заставляют их прислушиваться ко мне. Ваша тоже поможет. Я так и говорю всем, что вы одолели врага потому, что действовали слаженно, четко выполняли приказы. У нас любят по любому поводу сходку устраивать, и каждый считает правым только себя, но я их отучу.
— Это общая болезнь непрофессиональных армий. Разбей воинов на десятки, сотни и тысячи, назначь командиров и спрашивай только со старших, а они пусть требуют с младших, — подсказал я. — Тогда воины будут выполнять твои приказы, а ненавидеть за принуждение своего десятника.
— А ведь так оно и есть! — радостно воскликнул он и посмотрел на свою свиту, которая угодливо закивала.- Завтра займусь этим.
— Не забудь подкрепление прислать сюда. Утром могут еще раз атаковать, но уже пехотой, с которой нам труднее будет справиться, — сказал я,
— Вернусь в Прагу и сразу направлю к вам сотен пять. Ты будешь у них командиром, — пообещал он и произнес торжественно, на полном серьезе: — Назначаю тебя комендантом Витковой горы!
Даже не знаю, для кого это бо́льшая честь — для меня или горы⁈
45
Крестоносцы сделали правильные выводы и больше не нападали на нас. Поползли слухи, что в их армии начался разлад. Рыцари обвинили своего сеньора-императора в том, что бросил их на верную погибель. Несколько отрядов ускакали по домам, отказавшись участвовать в крестовом походе. Они ведь прибыли убивать безоружных крестьян, а не погибать под пушками. В общем, не тот пошел крестоносец. До иерусалимских они разве что голимыми понтами дотягивали, но никак не отвагой. Двадцать восьмого июля западно-римский император Сигизмунд короновался, как правитель Богемии, в крепости Пражский град, расположенной в левобережной части столицы. Теперь у богемцев два правителя, могут выбирать на свой вкус. Первым был литовский князь Витовт, который согласился принять трон от гуситов, но приезжать в Прагу и короноваться, как и участвовать в войне, отказался. Через два дня более свежий из них снял осаду Праги. Большая часть крестоносцев разъехалась по домам, а меньшая расположились в городе Кутна-Гора, где находились серебряные рудники — источник благосостояния Богемии.
Гарнизон Витковой горы, которым я прокомандовал две недели, был распущен. Мою батарею перевели в Прагу, поселив нас в монастыре бенедиктинцев на Слованах, в Новом городе, как назвали район между Старым и замком Вышеград. Наверное, готовились взять штурмом последний оплот императорской власти, и мы должны были быть под рукой. Я объяснил Яну Жижке, что мои пушки не справятся с крепостными стенами. Можем только выбить ворота при условии, что тоннель не завален землей и камнями. Это сильно огорчило гуситского командира. Наверное, считал, что мои пушки могут всё.
В самом начале восстания монастырь разграбили, сожгли рукописи, уничтожили предметы культа. Те, что были из драгоценных металлов, пустили на переплавку и последующее изготовление монет на военные нужды. Именно такими заплатили нам — новенькими, казались еще теплые, хотя сейчас металл не разогревают при чеканке, как делали те же римляне. На монетах был профиль почившего недавно короля Вацлава, после смерти которого и началась заваруха. Не думаю, что из уважения к нему, а, скорее, не было других штампов.
Нас расселили по кельям. Мне выделили ту, которую раньше занимал эконом. Она была больше и с широкой кроватью. Видимо, предыдущий жилец спал не один. По мнению большинства гуситов, все монахи — пассивно-активные гомики, но при этом не брезгуют и женщинами. Эдакие многостаночники, не требующие переналадки.
Прожили мы так недолго. Ольдржих из Рожмберка, самый богатый и влиятельный феодал южной части королевства Богемия, ранее всячески помогавший гуситам, благодаря чему прибрал к рукам много монастырских земель, вдруг переметнулся на сторону императора Сигизмунда. По слухам, тот пообещал узаконить владение захваченным. Ян Жижка с большим отрядом конницы и пехоты отправился защищать от самого богатого феодала королевства город с приятным для русского уха названием Писек. Вместе с ним поехала и артиллерийская батарея. Без нас он теперь никуда.
Это был небольшой городок на правом берегу излучины реки Отавы, левого притока Влтавы. Название получил от местного песка, в котором попадалось золото и другие цветные металлы, менее ценные. Есть собственный замок почти в центре, построенный одним из королей, и каменный мост через реку. Видимо, Ольдржиху Рожмберкскому город потребовался из-за золота, хотя сейчас добытчиков больше, чем находят крупинок. Только вот силенок не хватило. Осадить смог, а захватить нет, несмотря на то, что крепостные стены высотой всего метров пять. Может быть, просто не хватило времени. Узнав о нашем приближении, магнат снял осаду и умотал в свои замки.
Мою батарею разместили во дворе городской ратуши, которая продолжала работать, как ни в чем не бывало. Нас поселили в кирпичной хозяйственной пристройке. Раньше там были конюшня и сеновал, а потом переделали под склад. Не знаю, какие планы были у Яна Жижки, жившего на третьем этаже ратуши. Со мной он не советовался, что не помешало мне понять, что гуситы чего-то ждут, наверное, первого хода противника, чтобы воевать от обороны, в которой пехота крепче, чем в атаке. Каждый день прибывали гонцы из разных частей королевства, доставляли разведданные.
От безделья я слонялся по городу. Писек невелик и чист. Улицы вымощены булыжником. В центре дома из камня и кирпича, на окраинах вторые этажи из дерева, в пригородной слободе из дерева и немного камня или кирпича. Фахверковые дома, которых уже валом в немецких городах, здесь не в чести. Много церквей. Их не разграбили, как гуситы поступили со многими пражскими. Неподалеку от ратуши большая рыночная площадь. Несмотря на войну, торговля шла бойко. Я приходил туда купить что-нибудь вкусное. Нас кормили сытно, но клецками с чем-нибудь. У меня скоро будет аллергия на вареное тесто. Поражало количество молодых женщин-торговок. Их удел — дом, дети. Иногда помогают мужьям в лавках. Торговать на рынке имеет право только вдова. Война стала главным движителем эмансипации.
В тот день я, как обычно, подошел к торговке, улыбчивой румянощекой женщине с влажными глазами, из-за чего казалось, что смеется сквозь слезы, купил большой сдобный пирог с красновато-коричневой корочкой сверху и маком внутри. У ее соседки, упитанной молодухи с шальными глазами, приобрел медовину, как здесь называют собственный вариант вареной медовухи, которую якобы выдерживают в дубовых бочках от года до пяти. По вкусу ничем не отличалась от новгородской двухмесячной, а цена раза в полтора выше. Налили мне напиток в деревянную чашу емкостью грамм триста. Поскольку покупателей больше не было, я остался у каменного прилавка под деревянным навесом. Небо было хмурым и изредка брызгало, точно должно было донести до другого места, но малость расплескивало. Молодуха построила мне глазки в первый день, поняла, что не заинтересовала, и решила приберечь бисер, хотя относилась благожелательно, как положено к постоянному покупателю.
Стою я, жую с аппетитом пирог, запивая после того, как проглочу пережеванный кусок, чтобы медовуха не испортила вкус мака, очень мне понравившийся. О чем и сказал в первый же раз торговке. Она поделилась со мной по большому секрету, что печеи их сама, растирая зерна, из-за чего получаются ароматнее, ярче. После этого стала относиться ко мне еще лучше. Вдруг я заметил, что молодуха сделала стойку, как охотничья собака, увидевшая дичь, но не пригнулась, а выпятила сиськи немалого размера. Проследив за ее взглядом, увидел двух мужчин под тридцать в длинных, ниже колена, хауберках со снятыми капюшонами, простоволосых, что считается не очень приличным для взрослых, а для женщин и вовсе позором. Темно-русые волосы длинные и сальные. У одного завязаны в конский хвост. У обоих на широких ремнях с портупеями слева висит меч, а справа то ли длинный нож, то ли короткий кинжал. Обуты в темно-коричневые сапоги, верхнюю часть которых скрывала кольчуга. Так обычно ходят рыцари-наемники из обедневших дворян. Их много в обеих армиях. Для одиноких торговок, как заметил, являются идеалом мужчины. Я тоже хожу с оружием, потому что времена сейчас лихие, но без доспехов, потому что не так удобны, как хауберк, да и лень таскать на себе тяжесть. Поэтому, наверное, в Аполлоны не гожусь.
Перекусив, я отдал чашу молодухе, которая тут же всполоснула ее водой из глиняного кувшина емкостью на пару литров, выплеснув на булыжную мостовую перед прилавком, и поставила вверх дном на белое полотенечко с вышитыми на концах красными стилизованными петухами, рядом с еще тремя такими же. Поблагодарив дам, я прошелся вдоль рядов, посмотрел, чем торгуют. Ассортимент был такой же, как в предыдущие дни, и продавцы те же. Мне кажется, если кто-либо из них не придет или принесет на продажу другой товар, об этом сразу узнает весь Писек. После чего я решил прогуляться по городским улицам.
На моем пути была церковь Богоматери, построенная, по словам местных жителей, почти двести лет назад. Довольно простенькое сооружение в стиле, как я называю, деревенская готика. День был будний, церковь пустовала, даже нищие покинули рабочие места на паперти. Я решил посмотреть, что там внутри? Да ничего особенного, если не считать ядреный аромат ладана. Стоит он дорого, не в каждой церкви даже слабенький запах учуешь. Видимо, священник был не из страстных корыстолюбцев, тратился и на прихожан, поэтому его не трогают гуситы. У них борьба избирательная.
Выйдя из церкви, я увидел тех самых рыцарей с рынка, которые так понравились торговке. Нас разделяли метров тридцать. Я подумал, что нагрешили сильно, решили исповедаться, и пошел дальше по левой стороне улицы. Метров через десять оглянулся. Оба тут же остановились, повернулись лицом к церкви, перекрестились. Большинство гуситов так не поступает, хотя в семье не без урода, однако эти двое мне не понравились. Была в них напряженность несвойственная воякам, слоняющимся по городу без дела. Я ускорил шаг и на первом перекрестке повернул налево. Ближняя часть улицы была пуста. Тут дома богачей без мастерских на первом этаже, которые появлялись дальше, за следующим перекрестком. Я пробежался метров двадцать до ближних ворот в доме с арочным тоннелем, ведущим во двор. Они были углублены почти на метр. Сколочены из толстых дубовых досок, покрашенных в темно-зеленый цвет, и подвешены на массивные железные петли, которые местами поржавели. Я встал за выступ, приготовил саблю и кинжал к бою. Стена тоннеля была выложена из камня-песчаника и покрыта белой штукатуркой, кое-где обсыпавшейся. Немного ниже моей головы кто-то что-то пытался выцарапать, но различить можно было только буквы К и Т. Наверное, признание в любви или слишком наоборот.
— Куда он делся⁈ — услышал я удивленный мужской голос со стороны перекрестка.
Значит, шли за мной, и я не ссыкливый перестраховщик.
— Он далеко не мог уйти! Ищем! — приказал второй голос.
Их быстрые тяжелые шаги я услышал за несколько метров и вышел из арки, когда приблизились. Явление черта из табакерки произвело бы меньший эмоциональный эффект. Оба преследователя по инерции сделали еще по шагу и остановились, синхронно потянувшись к рукояткам мечей, костяным, обмотанным переплетенными полосками кожи, сильно заеложенными. Коротким боковым ударом я рассек правое ухо и проломил череп ближнему, у которого был конский хвост. Второму, уже выхватившему меч из ножен, полоснул на обратном движении по шее слева над краем кольчужного капюшона, срезав большой пучок сальных волос и вмяв другие в рану, из которой прямо таки брызнула алая кровь, а потом добавил коротко по побелевшей правой кисти, сильно сжавшей рукоятку. Звонко звякнув, упал меч. Рядом с ним тихо шлепнулся кровоточащий кусок ладони с тремя пальцами, и только потом гулко рухнули два тела, из которых обильно текла кровь. В какой-то момент обе лужицы слились. Не знаю, какие отношения были между этими наемниками раньше, но теперь они уж точно братья по крови.
Пустая до этого улица вдруг быстро наполнилась мужчинами, женщинами, детьми. Если ты никого не видишь, это не значит, что за тобой не следят. Тихо переговариваясь, они стояли у дверей своих домов, с опаской поглядывая на меня.
— Беги в ратуши, скажи Яну Жижке, что на князя напали, — приказал я ближнему пацаненку лет девяти, после чего вытер лезвие сабли с обеих сторон о черные шерстяные штаны ближнего наёмного убийцы, ранее скрытые под кольчугой, и засунул в ножны ее и кинжал.
Имя предводителя гуситов внесло некоторую ясность в умы зевак. Если я в его армии, значит, свой или наоборот, но во втором случае обвинений не будет, пока власть не сменится. Первыми подошли поближе дети, чтобы полюбоваться трупами, за ними женщины. Мужчины сдержали любопытство до прихода Яна Жижки в сопровождении пары десятков воинов, включая двух артиллеристов. Я предполагал, что будет хотя бы символическое расследование, опрос свидетелей. Какое там!
Один из сопровождавших лидера гуситов показал тупым носом темно-коричневого сапога на убитого с рассеченной шеей и сообщил:
— Видел этого в отряде Ольдржиха.
— Здорово ты их! — похвалил Ян Жижка и распорядился: — Забирай хауберки, оружие, одежду, а трупы пусть выкинут в реку.
Грязная одежда и вонючая обувь мне были не нужны. Их забрали и тут же продали мои артиллеристы. Заодно по моему согласию договорились о хауберках и оружии, принеся мне вместо них сотню серебряных грошей, что раза в три или четыре ниже реальной стоимости. Легко пришли, дешево ушли.
46
Через день мы отправились осаждать расположенный неподалеку замок Раби. Его владелец Ян Крк (Шея) был упоротым католиком. По слухам, там спрятали свои сокровища местные магнаты и несколько монастырей. Социальная справедливость, и только она, требовала отобрать и поделить. Раньше помалкивала, потому что сделать это очень трудно. Замок большой и крепкий. Возведен на известняковом утесе в меандре (крутой изгиб) реки Отава. На вершине донжон высотой двадцать шесть метров и двор защищенный каменной стеной. Ниже еще два яруса с толстыми стенами на высоких валах. Перед самой нижней сухой ров шириной метра четыре и примерно такой же глубины. Так что придется брать как бы три крепости.
Гарнизон в них небольшой по численности, но состоит из религиозных фанатиков и хозяев спрятанного там. И те, и другие будут стоять насмерть. Тем более, что отступать некуда, если не умеешь плавать, а в плен сдаваться бессмысленно. Гуситы не щадят никого. Выкуп их не интересует. Им отвечают тем же. Жестокость с обеих сторон запредельная. В Кутне-Горе, одном из немногих оплотов католицизма, фанатики-рудокопы, уставшие отрубать головы еретикам, скинули несколько сотен человек в старый, неиспользуемый шахтный ствол, после чего назвали его Таборитским.
— Что скажешь? — спросил Ян Жижка, когда мы с ним в сопровождении большой свиты из всадников подъехали к замку на дистанцию метров четыреста.
— Потратим много очень дорогих боеприпасов, — ответил я коротко и ёмко.
— Там много серебра, вернем тебе всё и добавим сверху! — сразу повеселев, пообещал он и спросил: — Когда начнешь?
— Когда твои солдаты подготовят бревна и доски для галерей, — сказал я. — Если тоннель ворот не забутован, вышибем ворота и сразу ворвемся внутрь, а в противном случае придется подвести к нему рабочих, чтобы очистили. Их надо будет на первом этапе защитить сверху. Работать должны будут быстро, чтобы сразу перейти ко вторым, пока их не засыпали, а потом к третьим. На лучший случай приготовь штурмовой отряд из отчаянных парней, чтобы сразу ворвались внутрь и зачистили первый ярус, обеспечили нам безопасный заход. Действовать надо будет очень быстро, иначе приспособятся, и осада сильно затянется.
— К послезавтрашнему утру все будет готово, — пообещал предводитель гуситов.
Он сильно подзакрутил гайки в своем отряде. Его подчиненные начинают подавать пример дисциплинированности. Кому она не нравится, уходят в другие подразделения, дверь открыта, но назад возьмут с испытательным сроком. Желающих много. Все хотят побеждать, а Ян Жижка дает результат, пусть пока и в незначительных сражениях.
Остаток дня и весь следующий в нашем лагере стучали топоры. Делали щиты, рамы для них, мостки для пересечения рва и лестницы, чтобы взбираться на стены. Значит, не до конца поверил мне. На всякий случай готовится штурмовать по старинке. Тоже правильно. Если что-то пойдет не так, должен быть вариант Б, а в идеале еще В и Г. Осажденные наблюдали за нами на расслабоне. Уверены, что их замок неприступен. В отличие от них я знаю, что захватывались и не такие твердыни, и именно потому, что гарнизон посчитал, что это невозможно в принципе, и не принял все меры, чтобы это не случилось.
На второе утро метрах в двухстах от единственных ворот и между двумя кучами из деревянных щитов и бревен я установил свою артиллерийскую батарею. Орудия разместил плотно, чтобы ядра попадали в ворота под прямым углом или близким к нему. Пристрелку не делал. Расчеты опытные, сразу навелись верно. Гонять немногочисленных зевак на надвратной башне и крепостных стенах не стал. Порох и картечь пригодятся для более важных дел. Ударили залпом. От грохота многие наши соратники присели, испугавшись. Не удивлюсь, если кто-то еще и обделался. На подобные вызовы у прямой кишки свои реакции, неподконтрольные уму и правилам хорошего тона.
Ворота из потемневших дубовых досок дернулись, будто их пнули изнутри гигантской ногой. Три ядра выбили светлые вмятины, а четвертое сломало верхушку доски и залетело внутрь. Значит, если тоннель и засыпан, то не до верха. После второго залпа внутрь влетели куски двух досок, расположенных примерно посередине разных створок ворот. После третьего правая наклонилась верхней частью наружу, а в левой дыра расширилась настолько, что сможет пролезть взрослый человек. Стало видно, что тоннель не засыпан вовсе. Видимо, им пользовались до самого нашего подхода, а потом решили действовать по обстановке. Если мы подкатим к воротам таран, засыплют тоннель, если нет, не будут лишний раз напрягаться. После четвертого залпа правая створка выпала наружу, и левая открылась наполовину. Еще два потребовались на ворота на дальнем конце тоннеля, которые открывались от нас. Некоторые ядра, залетев в тоннель, рикошетили от его стен, выдавая звуки, похожие на тяжелые вздохи. Казалось, замок жалуется на насилие над собой.
— Вперед! — скомандовал я двум штурмовым отрядам, стоявшим на расстоянии метров сто по обе стороны от артиллерийской батареи.
Они не сразу поверили в свое счастье. Только после того, как Ян Жижка громогласно продублировал мой приказ, заорали и побежали к воротам, позабыв захватить мостки для пересечений рва. Это сделали другие отряды, отправившиеся вслед за ними без приказа.
Защитники города не ожидали от нас такой прыти. На надвратной башне было всего десятка два воинов, из которых только половина или даже меньше были стрелками из арбалетов и луков. Их было слишком мало, чтобы остановить такую толпу, даже несмотря на то, что первым отрядам пришлось спрыгивать в ров и выбираться из него. Более того, как только гуситы вошли в тоннель, защитники замка убежали по крепостным стенам к следующему ярусу, поднявшись на него по приставным деревянным лестницам, которые потом затянули наверх.
Подъехали ездовые на двухколесных передках. К ним неторопливо прицепили пушки. Спешить нам некуда. Пока для нас не организуют мост через ров, в замок не попадем. Он лежал в тоннеле, добротный такой, из дубовых бревен и досок. Какое-то ядро сломало на нем невысокие, с полметра, перила в одном месте. С помощью канатов, оставленных на мосту, перетянули его ко рву, установили на опоры, сложенные на обеих сторонах из камня. После чего мы заехали на первый ярус, подобрав в тоннеле семь ядер, почти не деформированных, только свинец облез местами.
Сразу за надвратной башней остановились для обстрела следующих ворот, дистанция до которых была метров сто двадцать. Я предполагал, что будут мешать вражеские арбалетчики, но им было не до нас, соревновались в меткости с гуситскими. На эти ворота хватило всего четыре залпа: первые три обрушили внешние, а последний распахнул внутренние. К тому времени на надвратной башне и крепостной стене рядом с ней не осталось ни одного защитника, сбежали на третий ярус. Переоценил я отвагу богачей и религиозных фанатиков. Первым главное выжить, а вторые действуют на эмоциях, которые имеют свойство быстро меняться.
Самыми сложными оказались ворота третьего яруса. Стрелять по ним было неудобно, с близкой дистанции и под острым углом. Прямо напротив нет удобной площадки. Каждое орудие израсходовало восемь ядер и один картуз картечи, чтобы прогнать агрессивных зрителей с надвратной башни и крепостных стен.
Я зашел вслед за нашими воинами, которые толпой вломились на верхний ярус замка, не обращая внимания на камни и арбалетные болты, которые летели из донжона. Там из пушек не постреляешь, места мало. Своих больше положим из-за рикошетов. Я вернулся на второй ярус, приказал позвать ездовых и отправил большую часть артиллеристов собирать ядра и картечь. Металлы нынче дороги. Мы свою часть работы сделали. Возвращаемся в осадный лагерь. В грабеже все равно участвовать бессмысленно, потому что все отберут в общий котел. Если найдут утаенное, в лучшем случае выпорют и изгонят из отряда. Нашу долю принесут на блюдечке с голубой каемочкой.
47
Захват всего за два дня замка, считавшегося неприступным, впечатлил многих, включая Ольдржиха Рожмберкского, который сразу вступил в переговоры с гуситами. Хотя это мог быть и отвлекающий маневр. Как бы там ни было, после того, как замок разграбили и сожгли все, что могло гореть, армия Яна Жижки вернулась в Писек дожидаться результата переговоров. Добычу захватили знатную. Часть ее раздали воинам, поэтому все богоугодные заведения в городе, простенькие из которых здесь называли налевнами, а для публики покруче — шенками, гудели с утра до поздней ночи. Пьяная солдатня вместе с местными корешами любила разгуливать по улицам и орать песни, восхвалявшие их грозного командира Яна Жижку. Видимо, поэтому он закрывал единственный целый глаз на подобные нарушения дисциплины.
Заплатили и нам, причем довольно щедро. По моей просьбе часть дали золотом, которое занимает меньше места — флорентийскими флоринами, которые вместе с венецианскими цехинами и генуэзскими дженовино сейчас ходят по всей Европе и ближних территориях Азии и Африки. Артиллеристы получили свои доли серебром и тоже подключились к народным гуляниям, быстро освоив чешский язык, который экономит на гласных буквах и звуках. Заодно нам подкинули свинца и чугуна, из которых под моим контролем местные металлурги отлили новые ядра и картечь. После чего по приказу Яна Жижки изготовили и для своих кулеврин и тарасниц, точность и поражающая способность которых резко повысилась. В отличие от плохо обтесанного, каменного ядра, круглое металлическое летит, как минимум, в нужном направлении, а не по своим делам.
Отдых наш закончился внезапно. Гуситы на подступах к замку Вышеград перехватили гонца, который вез для коменданта приказ императора Сигизмунда продержаться до его прихода с армией, которая деблокирует замок. Это был ответ на требование голодающего гарнизона доставить им еду, иначе в восемь утра первого ноября сдадутся. Комендант, на его счастье, узнает о том, что идет помощь, слишком поздно. Иначе бы не сдержал слово перед гуситами, а подвоза еды так и не дождался бы. Случится это именно потому, что часть армии Яна Жижки, включая мою артиллерийскую батарею, будет срочно переброшена в Прагу. Сто с лишним километров мы одолеем за два дня и прибудем к месту назначения вечером тридцать первого октября.
Крестоносцы не были готовы к таким быстрым, утомительным переходам. К утру они все еще были далеко от столицы королевства Богемия. Может быть, задержались из-за того, что в Кутне-Горе полторы тысячи пехотинцев и небольшой отряд местных мелкопоместных дворян перешли на сторону гуситов. Население города рудокопов шарахалось из одной крайности в другую. Подозреваю, что это способствовали победы еретиков, как еще называли гуситов-таборитов. Комендант, согласно предварительной договоренности, ровно в восемь сдал замок гуситам. Те тоже сдержали слово и выпустили весь гарнизон с личными вещами и оружием в западном направлении, чтобы не встретился с подходящими с востока крестоносцами под командованием императора Сигизмунда, который не догадывался о такой подляне.
Замок Вышгород был охвачен полукольцом из защитных рвов и валов, вырытых и насыпанных гуситами, причем для отражения атак с обеих сторон. После того, как гарнизон сдался, осаждавшие перешли на внешнюю линию, приготовились встретить с востока и юга своего якобы короля. С запада их прикрывала река Влтава, а севернее находился опустевший замок. Я прошелся по пространству между защитными сооружениями, на котором стояли шалаши и немногочисленные брезентовые шатры, старые, в заплатах. Удобного места для артиллерийской батареи не нашел там, поэтому разместились на возвышении неподалеку от закрытых ворот замка. Оттуда сможем вести огонь по всему сектору от городских стен северо-восточнее до реки юго-западнее. Боеприпасов подвезли основательно. Я предполагал, что бой будет жарким.
Ждать пришлось долго. Передовые дозоры вражеской армии появились после полудня. Прошло еще часа три, пока подошли основные силы, изготовились к атаке. На холме замахали императорскими желтыми флагами с черным двуглавым орлом. Я думал, это сигнал к атаке подошедшей армии, но она к тому времени уже двигалась в нашу сторону. Размахивали ими долго, и до меня дошло наконец-то, что наши враги не знают, что замок сдался, предлагают гарнизону атаковать нас с тыла.
На этот раз впереди шла пехота и несла мешки и корзины с землей и камнями, чтобы засыпать ров в нескольких местах, дать проехать коннице. Отряд из сотен трех рыцарей двинулся в объезд укреплений по берегу реки и мелководью. Скорее всего, они были уверены, что сейчас гарнизон замка пойдет в атаку, поэтому поскакали между двумя линиями защитных сооружений, помогая своим соратникам пересечь внешние ров и вал. Осаждавшие, видимо, не предполагали нападение со стороны реки, потому что никаких заграждений там не было. Удар с той стороны стал шоковым. Сопротивления почти никто не оказывал. Отважные не будут сидеть месяцами в осаде. Здесь собрались те, кто хотел выглядеть героем, не шибко рискуя и удаляясь от дома. С громкими криками они ломанулись, кто куда. Большая часть побежала на северо-восток, к ближним городским воротам, меньшая — к замку, а горстка самых умных и умеющих плавать — к реке. Вторые, добежав до артиллерийской батареи, начали притормаживать. Наверное, их смутило наше спокойствие. Расчеты стояли у заряженных картечью пушек, ждали мои приказы.
— Бегите дальше! Мне здесь трусы не нужны! — громко крикнул я.
Может, сработали мои слова, может, то, что ворота замка оказались закрыты, и никто не реагировал на крики паникеров и удары кулаками и ногами, но слева и справа от артиллерийской батареи начали выстраиваться для боя. Ниже по склону встали копейщики и вооруженные цепами, не знаю, как их называть, молотильщики, наверное, а выше — арбалетчики и всего один лучник. Здесь вам не Англия, мало кто учится с детских лет стрелять из лука. Арбалет стоит, конечно, дороже, хотя смотря какой, зато осваивается всего за несколько дней.
Зачистив пространство между двумя линиями рвов с валами, крестоносцы не продолжили атаку, а задержались там. То ли решили, что свою часть работы они уже сделали, то ли ждали удара из замка, то ли — когда их пехота засыплет второй ров, то ли все это вместе и еще что-нибудь. На стенах замка никого не было, возле ворот стояли гуситы, не боясь нападения сзади, саперы работали медленно, поэтому рыцари вернулись к реке и по ее берегу и мелководью объехали вторую линию защитных сооружений и, развернувшись в лаву, поскакали на нас.
Мы их встретили двумя залпами из двух орудий каждый с перерывом между ними около минуты. Особенно хорош был второй, когда уцелевшие крестоносцы сбились в кучу: передние разворачивали лошадей, а задние все еще напирали. Не меньше трех десятков рыцарей словно сдуло с лошадей. Бедным животным тоже досталось. Их истеричное, надсадное ржание прорывалось сквозь грохот пушек, которые выдали еще по заряду картечи каждая. Последние два полетели вдогонку за удирающими крестоносцами, выбив из седел еще несколько человек.
В это время с северо-востока подошло подкрепление. Это были серьезные бойцы, а не осадная шушера. Длинными пиками с толстыми древками и цепами они начали выдавливать крестоносцев из пространства между линиями оборонительных сооружений. Впрочем, те не особо сопротивлялись, увидев, что случилось с соратниками, наступавшими в сторону замка. Кто-то пересек ров в тех местах, где он был засыпан, кто-то — по берегу реки. При этом скакали медленно, чтобы никто не подумал, что они струсили. Типа отходим, выполняя приказ. Если потребуется, вернемся и как вломим!
Никто не вернулся. Более того, перед заходом солнца примерно половина армии крестоносцев двинулась на восток, в сторону города Кутна-Гора, а вторая, распавшись на несколько отрядов разной численности, поскакала на юг вдоль берега реки Влтава, чтобы выше по течению переправиться через нее по броду. Как позже мы узнаем, религиозный интернационал перессорился. Чехи, а это именно они попали под раздачу артиллерийской батареи, чуть не убили своего любимого западно-римского императора и богемского короля Сигизмунда, который обозвал их трусами. Спасли его венгры, в атаке не участвовавшие. В итоге обиженные чехи разъехались по домам, а немцы не захотели наступать на пушки. Не рыцарское это дело — погибать, не доскакав до врага.
48
Ольдржих Рожмберковский, как положено знатному богачу и человеку чести, взял в плен Вацлава Коранду, одного из переговорщиков со стороны таборитов, и заточил в темницу в своем замке Пршибенице, где уже сидели десятка три проповедников новой ереси, которая выживет и станет протестантизмом. Видимо, еще и за это император Сигизмунд назначил его гетманом Прахеньского и Бехиньского краёв и подтвердил право собственности на захваченные монастырские земли. Об этом рассказал мне Ян Жижка. Давал понять, что хотим или нет, но вызволять соратников придется. Замок находился километрах в тридцати восточнее Писека, куда моя батарея вернулась после разгрома крестоносцев у Вышеграда. Предводитель гуситов считал, что чем дальше от столицы, тем люди чище душой и сильнее преданы общему делу. Я бы поспорил с этим утверждением. Часто чистоту и преданность путают с дремучестью и ее следствием.
— Напасть надо неожиданно и захватить быстро, иначе Ольдржих опять начнет переговоры и добьется снятия осады, — объяснил предводитель гуситов и предложил: — Съезди на разведку, посмотри, что там и как, откуда лучше напасть, а потом разработаем план.
Я отправился в сопровождении десятка своих подчиненных, хотя предлагали охрану из пары сотен всадников. Такой отряд будет привлекать слишком много внимания. С небольшой свитой я тяну на местного владыку средней руки, как здесь называют дворян, едущего куда-то по своим делам. Именно так нас и воспринимали крестьяне, судя по тому, что не прятались.
Замок Пршибенице построен на холме на излучине реки Лужнице, притока Влтавы, возле брода. На противоположном берегу на втором холме неподалеку еще один замок Пршибенички, чуть поменьше. Ольдржиху Рожмберковскому принадлежат оба. Они донжонного типа: высокая прямоугольная каменная дозорная башня, она же жилое помещение, и рядом двор с хозяйственными постройками, защищенный каменной стеной с надвратной башней с опускающимся деревянным мостом через ров, вырытый со стороны суши и заполненный водой с краев, примыкающих к реке. Ворота были закрыты, но мост опущен, хотя лес всего метрах в трехстах, и можно доскакать до того, как его поднимут. Значит, нападения вот прямо сейчас не ждут, Мы проехали мимо обоих замков, переправившись на правый берег по броду, после чего на первом же перекрестке повернули направо и выше по течению вернулись на левый, спрятавшись в лесу неподалеку от замка Пршибенице. У меня появился план, как освободить заключенных, не тратя драгоценный порох, которого становилось все меньше.
Я на всякий случай прихватил с собой «альпинистский» набор. Намерения освободить пленников не было. Уверен, что в закрытый донжон ночью не проберусь. Если не будет собак, разведаю, что там внутри, посмотрю ворота. Мне сказали, что между внешними и внутренними, деревянными и одностворчатыми, есть опускающаяся железная решетка, которую, как предполагаю, сбить ядрами будет намного тяжелее. Опыта такого нет, поэтому точно сказать не могу. Оставив лошадей, доспехи и свой отряд примерно в километре от замка, я с двумя подчиненными подобрался к опушке леса, откуда до темноты наблюдал за замком. У него, кроме донжона высотой метров семнадцать, на верхней площадке которого под четырехскатным деревянным навесом несли службу трое часовых, была вторая башня на ближнем к нам углу у реки, копия первой, только ниже почти наполовину. Там днем было пусто. Караул не сменялся до сумерек, когда с верхней площадки донжона ушли дежурившие там, а на второй башне появились двое других. Наверное, будут охранять до середины ночи или даже до утра. Что творилось в надвратной башне, нам не было видно. Скорее всего, и там заступил в наряд ночной караул.
Я выждал пару часов, после чего с помощниками подошел ближе к замку. Оставил их метрах в ста от него, договорившись о сигналах и о том, как действовать, если что-то пойдет не так. Как-никак после полуночи начнется тринадцатое ноября, понедельник, не самый лучший день месяца и недели. Хорошо, что хоть не пятница. Как по мне, первый день рабочей недели намного хуже нынешнего предпоследнего. Тогда Яну Жижке придется освобождать на одного пленника больше, а помогать ему будет артиллерийская батарея под командованием моего старшего сына.
Ночь была не темная, половинка молодой луны подсвечивала, и холодноватая. Не новгородская вторая декада ноября, когда снегопад не в диковинку, но нос, уши и руки мерзли. Вдобавок от реки тянуло сыростью, которая с невероятной легкостью преодолевала кожаную куртку и штаны и шелковую рубаху, с помощью которой я спасался от вшей. Замок защищал сухой ров, который я обошел по берегу реки и поднялся по склону, поросшему травой, к крепостной стене у второй башни. Нижняя часть ее часть сильно воняла тиной и была влажной, будто днем облили водой, и не успела досохнуть. Пальцы порой соскальзывали с камней. Спасали навыки, приобретенные в бытность синоби, и сюко, легко и надежно впивавшиеся в сравнительно мягкий и ноздреватый известняк, из которого сложена стена. Высотой она была всего метров шесть. Наверху широкие зубцы, посередине которых располагалась бойница в виде креста с высокой вертикальной и короткой горизонтальной перекладинами, расширяющимися наружу. Я поднялся к одной из них, остановился у креста, подождал, прислушиваясь. На сторожевом ходе было тихо.
Только собрался перебраться на него, услышал шаги и постукивание дерева по камню. Походка была старческая, шаркающая. Такое впечатление, что идет старик с клюкой. Он добрался до донжона, развернулся и направился в обратную сторону. Не спится старому черту. Что ж, сам напросился. Как только он прошел мимо, я поднялся выше, протиснулся между зубцами, бесшумно опустился на сторожевой ход и догнал старика в темном шерстяном колпаке и с коротким копьем в левой руке, подтоком которого он и стучал по камням. В самый ответственный момент во дворе дважды гавкнула собака, как бы спросив: «Кто там?». Старик замер, и я чуть не налетел на него. Пока он медленно поворачивал голову в ту сторону, откуда лаяла собака, я всадил кинжал ниже колпака во впадину под основанием черепа. Смерть наступила мгновенно. Я подхватил двумя руками обмякшее тело, чтобы уложить бесшумно, позабыв о копье, которое упало сперва на каменный парапет, а потом на сторожевой ход, дважды громко звякнув железным наконечником. Во дворе зашлась в лае одна собака, к которой сразу присоединились еще две. Тринадцатое число, как оно есть.
9
Не знаю, сколько я пролежал на холодном и неровном сторожевом ходе в обнимку с трупом, от которого воняло мочой и давно не мытым телом. Через несколько минут на собак кто-то прикрикнул, и они заткнулись. Я долго ждал, что поднимутся наверх и проверят, на кого они гавкали. Так и не дождался. Прихватив копье, потихоньку переполз до башни, деревянная дверь которой, открывавшаяся наружу, была не захлопнута. Изнутри через узенькую щель с трудом протискивался лучик тусклого света в сопровождении вони сгоревшего конопляного масла, которым, видимо, заправлена лампа. Я поддел дверь острием кинжала, очень медленно приоткрыл шире. Пахнуло теплом и запахом прокисшего пива.
Помещение высокое, метра четыре. У стены справа был первый пролет деревянной лестницы, ведущей наверх, у дальней от меня — второй. Примерно посередине находился квадратный стол, на котором рядом с глиняным кувшином и двумя чашками горела лампа в виде утки, как бы изблевывающей пламя из клюва. Слева у стены широкие нары, застеленные соломой, на которых, засунув ладони между сжатыми бедрами, дрых на левом боку, тихо посапывая, обутый и одетый мужчина в таком же черном шерстяном колпаке, как у старика.
Открыв дверь шире, я вполз внутрь, где встал и закрыл ее за собой, после чего прислонил копье к стене рядом со вторым, двумя арбалетами, натягивающимися вручную, и двумя овальными щитами, у которых на белом поле была красная роза — герб Ольдржиха Рожмберкского. Спящий на нарах умер быстро, так, наверное, и не поняв, что происходит. Он был молод, немного за двадцать. Все мертвые выглядят глуповато, а этот и вовсе дебилом. В кувшине было подкисшее пиво. Выплюнул его на пол. Во рту долго еще оставался кислый привкус.
На верхней площадке башни никого не обнаружил. Видимо, эти двое и были караулом, заступившим в наряд на ночь. Я вернулся в помещение, прошел к углу у дальней стены, где под верхней площадкой лестницы находилось прямоугольное отверстие в полу, не огороженное перилами. Это был проход на этаж ниже. Там было темно, поэтому я прихватил масляную лампу. Лестница сильно скрипела, выслуживаясь, видать, перед охраной замка. Помещение было забито толстыми пучками арбалетных болтов с костяными наконечниками, где-то штук по сто в каждом, длинными толстыми жердями с рогатиной на конце, чтобы отталкивать осадные лестницы, поленницами дров, булыжниками примерно одинакового размера, сложенными горкой, закрытыми просмоленными бочками, поставленными по три в высоту. Я поленился лезть наверх и выяснять, что в них. Ценное здесь вряд ли хранят.
Из прохода на следующий этаж сильно несло сортиром. Я подумал, что там находится именно это заведение. Обычно оно расположено в таком месте, чтобы нечистоты самотеком отправлялись наружу в реку или, на худой конец, в ров подальше от донжона и въездных ворот. Показалось странным, что там горит масляная лампа. В темное время суток в такие места не ходят. Для этого есть ночные посудины.
Туда вела такая же скрипучая лестница, как на предыдущий. С первого пролета ее я увидел у стены нары, застеленные соломой и накрытые выделанной, воловьей шкурой, на которых спал на спине, укрывшись до подбородка серым шерстяным одеялом и похрапывая, мужчина с длинными черными волосами и бородой. Подушки не было, голова вровень с телом. Нижняя часть бороды была под одеялом, а верхняя у подбородка выпирала вверх. Умирать он не хотел, царапался и пытался укусить, обслюнявив мне левую ладонь. Я вытер ее о серое одеяло, толстое и колючее.
По одну сторону нар находился у стены стол с коптящей масляной лампой, стопкой глиняных мисок с присохшими остатками пищи, пустым кувшином и щербатой чашкой, из которых пахло пристойным пивом, и лежал однолезвийный нож с заеложенной, деревянной рукояткой. Рядом располагалась лавка трехместная. По другую сторону нар в стену вбиты деревянные колышки, на которых висела грязная верхняя одежда из дешевой дерюги и короткий меч в простеньких, деревянных ножнах, и стояли, прислоненными к ней, короткое копье, щит с рожмберкским гербом и под большим углом длинная деревянная переносная лестница, упиравшаяся нижним концом в основание каменной горловины, закрытой сверху дубовой крышкой с железными петлями, пластинами и двумя скобами, через которые был пропущен запорный брус. Именно оттуда исходила ядреная сортирная вонь.
Я вытащил запорный брус, с трудом поднял тяжеленную крышку, которая застопорилась под углом немногим более девяноста градусов. Снизу прямо таки хлынуло цунами пренеприятнейших ароматов. Что там внизу, не было видно. Я сходил за масляной лампой, подсветил. Разглядел только кучи чего-то темного.
— Есть там кто-нибудь? — задал я вопрос на немецком языке.
— Да, — послышался после паузы хриплый мужской голос, и темные кучи зашевелились, превращаясь в людей.
— Мне нужен Вацлав Коранда, — сказал я.
— Это я, — произнес тот же голос.
— Ян Жижка передает тебе привет и желает побыстрее встретиться, — сообщил я.
— Вытащи меня отсюда, а я с радостью навещу его! — с горькой иронией молвил Вацлав Коранда.
— Сейчас, — пообещал я, после чего, просунув в горловину нижний конец лестницы и перебирая ступеньки, потихоньку опустил ее вниз, пока не уперлась в пол подземелья.
Первым оттуда выбрался длинный худой тип с короткой темно-русой бородой клином, подстриженный под горшок по нынешней моде местного мелкого дворянства и одетый в довольно таки приличный пурпуэн из тонкой красной шерстяной ткани, пусть и грязный. Когда голова поднялась выше горловины, он замер, уставившись на меня удивленно, пытаясь, наверное, понять, кто я такой? Затем перевел взгляд на нары, где лежал неподвижно надзиратель. В тусклом свете вряд ли видна была кровь, так что непонятно было, почему он не мешает мне. Больше никого в помещении не было, что, видать, тоже непривычно.
— Я из Новгорода. Мою батарею коуфниц нанял Ян Жижка, — представился я.
— А-а, слышал о тебе! — чуть не всхлипнув от счастья, молвил Вацлав Коранда и поинтересовался: — Вы захватили замок?
— Не весь. Пока только эту башню, — шутливо ответил я.
— Мы вам поможем! — задорно пообещал он, перевалив через край горловины и встав напротив меня.
— Я тут пока что один. Даже с вашей помощью с гарнизоном не справлюсь, — продолжил я юморить.
— Один⁈ — не поверил он.
— Да, — подтвердил я. — В некоторых делах чем меньше участников, тем лучше результат.
— Жаль! Было бы неплохо захватить замок! — расстроенно произнес Вацлав Коранда.
— Неподалеку от замка сотня моих воинов. Придется подождать, когда они доберутся сюда, — проинформировал я.
— И можно послать гонца в Табор за помощью! Отсюда до него всего миль пять-шесть! — загорелся мой собеседник.
— Тоже можно, — согласился я.
Вслед за ним поднялся второй узник, перекрестился и вытер кулаком слезы, третий, четвертый… Всего их сидело в подземелье тридцать два. Некоторые были так грязны, что напоминали шахтеров после смены.
В детстве, оказавшись летом возле шахтоуправления, мы обязательно заходили попить бесплатной газировки. Она текла из нескольких обычных кранов, нависающих над раковинами. Если ехали на ставок, как у нас называли пруды, набирали еще и в алюминиевые фляги, точно такие же, какие были у шахтеров. Поднявшись на гора́, они проходили мимо нас с лицами, покрытыми черными пятнами и разводами угольной пыли, а когда говорили или смеялись, зубы казались неестественно белыми. Некоторые сливали в раковины остатки выдохшейся газировки, чтобы сдать флягу пустой, после чего шли в раздевалку, где снимали грязную робу и отдавали в стирку банщицам, пожилым женщинам, а сами голяком шли мыться.
— Вы можете прямо сейчас покинуть замок и разойтись в разные стороны или остаться и помочь захватить его. Лучшей благодарности Ольдржиху за то, что держал вас в темнице, не придумаешь. Решайте сами, мне без разницы, — сказал я.
Соврал, конечно. Во втором случае будут богатые трофеи. В этом замке прячут свои сокровища местные магнаты. Сюда перевез все ценное аббат Святомир из Милевского монастыря, расположенного неподалеку, который, говорят, до войны был одним из самых богатых во всей Богемии.
— Что тут решать⁈ — воскликнул Вацлав Коранда. — Конечно, останемся!
Наверное, не все были согласны с ним, но возразить никто не осмелился.
— Тогда выберите одного человека. Я отведу его к своим людям, дадим коня, и поскачет в Табор за подмогой. Потом я вернусь со своими людьми, поможем удержать башню, — предложил я.
Освобожденные узники сразу посмотрели на самого старого и дохлого из них. Он не возражал. Уж точно уцелеет и постарается больше не попадать в темницу.
Его спустили на веревке, связанной из нескольких, найденных на среднем ярусе, где хранилось снабжение. Я соскользнул следом. Остальные, разобрав трофейное оружие, остались на верхнем ярусе башни, готовые биться насмерть. Приказал им не высовываться и не проявлять самодеятельность, пока не вернусь. Успеют повоевать. Помощь придет не скоро.
Подчиненные уже заждались меня. Я отправил их вместе с гонцом, чтобы довели до нашей стоянки и дали коня. Я слышал, как он проскакал по дороге к реке, пересек ее по броду и погнал дальше на восток. Наверное, слышали и часовые на надвратной башне. Мало ли кому ночью не спится⁈ Один из подчиненных остался охранять лошадей, а девятеро пришли к замку. Мы по очереди поднялись наверх по веревке с мусингами и спрятались во второй башне. Собаки гавкали несколько раз, услышав нас, но никто не пришел проверить, на кого именно. На наше счастье большинство людей не доверяют этим животным настолько, насколько те заслуживают. Впрочем, среди собак тоже хватает трусов, истериков и тупиц. Часто они по характеру, а иногда и внешне неотличимы от хозяев. Иногда задаю себе вопрос, а не похож ли я на бестолковую блондинку, как мои салюки⁈
Мои люди принесли еду, которую мы взяли в дорогу, угостили бывших узников, которые ели жадно, давились. В подземелье их кормили раз в день, кидая черствый хлеб и сырые овощи и опуская на веревке деревянную бадью с речной водой. В очередной раз убедился, что некоторые люди удивительно живучи, никакая зараза их не берет.
Ждать пришлось долго. От скуки хотел наведаться в надвратную башню и вырезать там часовых, но вспомнил о собаках. Мимо них бесшумно не прокрадешься. Одну еще можно обхитрить, но здесь их не меньше трех. Какая-нибудь да учует.
Приближение большого отряда мы услышали не меньше, чем за километр. Казалось, что табориты специально производили как можно больше шума, чтобы запугать гарнизон замка. На надвратной башне сперва не реагировали, предположив, что пройдут мимо. К тому времени небо уже начало сереть, видимость стала лучше. Только когда большая часть отряда остановилась напротив ворот замка и начала спешиваться, часовые заколотили часто одной железякой о другую. Меньшая обогнула замок, остановилась напротив второй башни. Видимо, в надвратной или возле нее было караульное помещение, потому что во дворе послышались голоса многих людей. Хлопнула дверь и в донжоне. Кто-то на немецком языке спросил, что случилось, и, услышав о прибытии еретиков, скомандовал разойтись по боевым постам.
На сторожевом ходе со стороны донжона появились пять арбалетчиков. Наверное, их место было на верхней площадке второй башни. Дверь была гостеприимно распахнута. Я стоял внутри башни в темноте и хорошо видел силуэты арбалетчиков, шедших цепочкой. Начал с переднего. Стрелял из лука. Не знаю, слышны ли были им тихий скрип плеч и хлопки тетивы по наручу, но поняли, что впереди смерть, только после того, как продырявил третьего.
— Йозеф, придурок, куда стреляешь⁈ — заорал четвертый, подхватив падающего соратника, который шел впереди него, и сам получил стрелу в лицо.
Замыкающий не стал выяснять, что случилось с Йозефом, развернулся, собираясь удрать, и получил стрелу в спину. Больше никто не появлялся на этом участке крепостного хода. Зато много их было на верхней площадке донжона и в нем самом у бойниц. Стреляли из арбалетов по таборитам, которые, спешившись на берегу реки, бежали к веревке с мусингами, висевшей на стене у второй башни. Меткие ребята. Не зря жалованье получали. И невнимательные. Я завалил из лука двоих на верхней площадке донжона, которые попытались помешать таборитам подниматься по веревке с мусингами. Чуть сам не поплатился за невнимательность — болт прошел слева рядом с моей головой. Скорее всего, арбалетчик через амбразуру в донжоне заметил вылетающие стрелы, а меня не видел, поэтому выстрелил наугад.
Я тоже не видел его, но пулять стрелы наугад не спешил. Подождал, когда еще один болт полетит в таборита, поднимавшегося по веревке, засек в уме примерное время между выстрелами. Моя стрела залетела в амбразуру в тот момент, когда из нее отправили следующий. Попал или нет, не знаю, но больше оттуда не стреляли.
Табориты вместе с бывшими узниками организовали еще четыре веревки. Несмотря на обстрелы и потери, еретики с упорством муравьев поднимались на стену замка. Одни шли по сторожевому ходу к донжону, другие — к надвратной башне, третьи спускались во двор, где произошла короткая и горячая схватка. Я помог захватчикам, завалив из лука пару копейщиков и ранив одного в правое плечо. Выронив оружие, он взмолился о пощаде, но тут же лишился головы, которую снесли мечом.
Из донжона еще постреливали арбалетчики, когда в замок через распахнутые ворота вломилась основная часть прибывших таборитов. Они, используя в роли тарана обычное бревно, вышибли толстую дубовую дверь, ведущую в донжон со сторожевого хода. Какое-то время изнутри слышались крики, в том числе женские, а потом затихло. Пленных не было.
Вместе с подчиненными и Вацлавом Корандой, которого я попросил быть рядом, чтобы нас не перебили случайно или не очень, я спустился во двор замка. Там уже праздновали победу, выкатив из винного погреба по бочке пива и вина. Выдрав верхнюю крышку, зачерпывали, полоща руки и рукава одежды, самыми разными сосудами, включая глиняные кувшины, которые пускали по кругу. Я разрешил артиллеристам присоединиться к ним, только одного отправил в лес за нашими лошадьми. Моих подчиненных похлопывали по плечу и спине и хвалили на чешском языке за отвагу, помощь в захвате замка, спасение заключенных. В ответ слышали русскую речь и делали вывод, что чехи и новгородцы — братья навеки веков. Не стал говорить, сколько раз их потомки предадут русских, чтобы выслужиться перед немцами, получить право считаться неславянами.
49
Разграбление замка Пршибенице и Пршибенички здорово обогатило нас. Гарнизон второго сбежал, узнав, что захвачен первый, прихватив большую часть хранящихся там сокровищ. Табориты щедро поделились с нами захваченными трофеями, отдав золотые и серебряные культовые предметы из Милевского монастыря. Как догадываюсь, многие из них, несмотря на браваду, опасались кощунствовать, осквернять «священные» сосуды, пустив на переплавку, поэтому с радостью спихнули православным, для которых это просто драгоценные металлы. В придачу я отобрал несколько интересных рукописей на разных древних языках. Переведу их и отдам в Юрьев монастырь. Может, там сохранятся. Остальные были сожжены во дворе замка, лишив будущих чешских историков материалов для выкройки сотен, а то и тысяч докторских диссертаций. Будет забавно, если несостоявшийся доктор исторических наук окажется потомком того, кто сжигал. Бумеранг вернется через несколько веков.
Мы отправились в Писек, где и провели всю зиму под усиленной охраной гуситов. Якобы на нас могли совершить покушение, хотя мне казалось, что Ян Жижка боится, как бы мы не сбежали, получив такие богатые трофеи. В королевстве Богемия, победившем, как здесь считали, императора Сигизмунда, начались внутренние тёрки за власть между гуситами. Как положено сейчас, стремление к материальным и социальным выгодам рядили в религиозные одежды. Радикальные табориты были за полное отделение от католической церкви и Западно-римской империи, а умеренные за частичное, с правом причащаться из чаши, как священники, за что получили прозвище чашники. В свою очередь и те, и другие делились на течения, порой довольно оригинальные. Допустим, часть таборитов считала, что надо вернуться к Адаму и Еве, даже ходить голяком в любую погоду. Их называли адамитами. Не знаю, почему, но они больше всего бесили Яна Жижку, который был колеблющимся, потому что в религиозных вопросах сильно «плавал», но больше таборитом, чем чашником. Дворянство, сумевшее подсуетиться и захватить церковные земли, и вовсе было против любых перемен, то есть против всех, включая своего бывшего императора. В Праге власть захватил проповедник-чашник Ян. Поскольку в Богемии, куда ни плюнь, попадешь в Яна, этому дали прозвище Желивский, потому что несколько лет был монахом в монастыре с таким названием. Этот был твердым последователем Яна Гуса, которого Ян Жижка считал неоспоримым авторитетом, но данного проповедника недолюбливал, хотя и не нападал на него.
Все понимали, что, даже если император Сигизмунд оставит их в покое, в чем дружно сомневались, словесная борьба за власть рано или поздно перейдет в военные действия, поэтому готовились. Ян Жижка не был исключением. Он все туже закручивал гайки в своих подразделениях, постоянно проводил учения и изготавливал усовершенствованные повозки, которые превосходно показали себя против тяжелой конницы. Это была передвижная крепость, вагенбург (нем: телега+замок). В случае опасности телеги выстраивали прямоугольником, укрывшись за которыми пехота запросто отбивала атаки кавалерии. Такой способ защиты использовали с древнейших времен, особенно кочевники. На Руси он назывался гуляй-город. Гуситы всего лишь усовершенствовали телеги с учетом использования новых видов стрелкового оружия, сделав высокие борта из толстых дубовых досок с бойницами для арбалетчиков и расчетов гаковиц, тарасниц и пищтал. С обеих сторон на цепях подвешивались дубовые доски, чтобы нельзя было пролезть под телегой. Заодно возили деревянные щиты, которыми перекрывали проходы. Стрелкам помогали воины, вооруженные пиками, алебардами, боевыми цепами. Обычно экипаж состоял из десяти-пятнадцати человек из одной деревни. Как следствие, сплоченность, стойкость и выносливость находились на высоком уровне
Моя батарея в учениях не участвовала. Мы без всяких телег отобьемся от тяжелой кавалерии. Это рыцари должны прятаться от нас за телегами, хотя не думаю, что уберегутся от ядер. Так что мои воины потихоньку пропивали трофеи и от скуки подрабатывали у местных, быстро выучив язык на бытовом уровне. С учетом того, что кормили нас бесплатно и платили жалованье, можно сказать, что хорошо устроились. Одна проблема — далеко от дома, семьи.
Первое время я занимался трофейными рукописями, переводил на русский язык с арамейского, древнееврейского, древнегреческого, латыни. Одна рукопись, как я понял, была написана представителем религиозно-философской школы фарисеев, который громил две другие — саддукеев и евсеев. Я читал о них в трудах историка Йосифа Флавия на латыни. Он сравнивал фарисеев со стоиками, саддукеев с эпикурейцами, а евсеев с пифагорейцами. Поскольку последние проповедовали обособленность от внешнего мира, ни к кому со своими правилами не лезли и в диспутах не участвовали, большая часть камней прилетела в предпоследних. Кое-какие моменты, касавшиеся Танаха — еврейской Библии, мне были непонятны. Нужен был специалист по Ветхому завету, в основу которого положена она же, и я решил обратиться к выпускнику Пражского университета, которым, как случайно узнал, был священник церкви Богоматери. Звали его Ярослав, прозвище Ганек, потому что происходит из западнославянского племени с таким названием. Он был темноволос, узколиц, носат и больше похож на венгра, под властью которых долго находилась Моравия, его родина. Ряса висела на нем, как на вешалке, несмотря на то, что худым не назовешь. Представляю, как нелепо выглядел бы в обычной одежде. Ярослав Ганек был учеником Яна Гуса, поэтому считался гуситами своим при любых религиозных убеждениях. Впрочем, он поддерживал чашников. Не знаю, искренне или нет, потому что человеком был мягким, склонным к компромиссам и, я бы сказал, оторванным от суеты.
Узнав, с каким вопросом я пришел, Ярослав Ганек взвизгнул от счастья. Оказалось, что в университете он изучал совпадения и различия в текстах Танаха и христианской Библии. Я добил его, сообщив, что владею древнееврейским и арамейским языками, которые изучал в Венеции, Константинополе и Иерусалиме. Для правдоподобности поведал ему истории, произошедшие со мной в этих городах, не уточнив, сколько веков назад это было. Он объяснил мне непонятные моменты в рукописи и предложил продать ему. Я сказал, что тогда у нее опять появится шанс оказаться в костре, а в Юрьевом монастыре под Новгородом никаких религиозных войн не предвидится. Они будут позже, когда к старинным рукописям научатся относиться с уважением. Священник согласился со мной и сделал список рукописи и перевод на чешский и немецкий моего перевода на русский. Древнееврейский он не знал. Только латынь на приличном уровне и на среднем древнегреческий. С тех пор я стал самым желанным гостем в его довольно простеньком жилище при храме, у которого был всего один плюс — пожилая молчаливая служанка, которая великолепно готовила и, что немаловажно, умела заставлять прихожан жертвовать продукты своему духовнику. Волей-неволей она слышала наши псевдонаучные диспуты, после чего зауважала и меня. От нее по Писеку разошелся слух, что я не только отважный воин, но и почти такой же ученый, как Ярослав Ганек, хотя в университете не учился.
Наши посиделки проходили по вечерам, а днем я ездил с сыном, собаками и небольшой свитой на охоту. Охрана сопроводила нас только в первый раз. Поняли, наверное, что без пушек мы не удерем, и оставили в покое. Благодаря охоте, улучшали собственное питание. В последнее время с едой становилось все хуже, а у моих подчиненных не было приятелей-священников. Пахать землю некому, потому что все превратились в специалистов по толкованию Библии. Без хлеба как-нибудь проживут, а вот без правильного причастия нет.
50
В июне в городе Каслав состоялся сходняк гуситских лидеров всех мастей. Там были представители Праги, Жатеца, Пльзеня и Табора, ныне главных городов королевства Богемия, духовные и военные лидеры, в том числе Ян Жижка, делегаты от мелкого и среднего дворянства. Они долго и громко спорили, но все-таки приняли нужные решения. Взаимные распри решили отложить до окончания войны с императором Сигизмундом, которого отказались признать своим королем. Витовта, великого князя Литовского, тоже отлучили от богемской короны, потому что не прибыл с войском получить ее. Решили подыскать другого кандидата. Пока будут искать, править страной будет администрация из представителей Праги, Жатеца, Пльзеня и Табора, получившей название «Четыре города». Распределили военные ресурсы и согласовали, кто за какой сектор будет отвечать и как оказывать помощь соседям. Они уже знали, что в мае собирались немецкие правители разного калибра, которые приняли решение двадцать четвертого августа, в день святого Варфоломея, отправиться в крестовый поход на еретиков. Возглавлять будет не мягкотелый западно-римский император Сигизмунд, а энергичный брандербургский курфюрст Фридрих. В Богемии и раньше недолюбливали немцев. Теперь появился повод уничтожать их всех без разбора. Самое забавное, что вскоре именно немцы станут главными протестантами, то есть еретиками, по мнению католиков.
По возвращению из Каслова Ян Жижка начал готовиться ко второму захвату замка Раби. Не разрушили его в первый раз по непонятным мне причинам, только подожгли всё, что способно гореть. В каменном замке такого мало. За неполный год хозяин Ян Крк восстановил его и нанял более многочисленный гарнизон, снабдив провиантом, которого хватит на многомесячную осаду. Предыдущие промахи были учтены. Перед самым приходом гуситской армии тоннель нижних ворот был заложен каменной кладкой и засыпан землей.
Моя батарея оказалась не у дел. Наша помощь свелась к единственному залпу картечью по осажденным, которые в первый день вышли на крепостные стены и надвратную башню поглазеть. Больше такую ошибку они не совершали. Стоило артиллерийской батарее выехать на позицию, как защитники крепости тут же прятались. Это тоже помогло захватить замок. Ян Жижка заметил закономерность, приказал нам выехать и приготовиться к стрельбе, а когда воины гарнизона спрятались, начал штурм. Нападавшие выиграли несколько минут, оказавшихся решающими. Гуситы успели добежать до стен и установить лестницы, пока защитники начали реагировать. Потери были немалые, не сравнить с предыдущим захватом Раби, но первая, самая сложная, линия укреплений была преодолена. Это деморализовало гарнизон, который начал удирать через реку Отаву.
Я приказал привести лошадей, приготовиться к передислокации. Если расчистят тоннель, то заедем в замок и поможем захватить второй и третий ярусы, а если с ними справятся без нас, то вернемся в лагерь. Мои подчиненные заканчивали приготовления к переходу, когда мимо четверо гуситов пронесли на одеяле Яна Жижку, голова которого была замотана белым полотенцем обильно пропитанным кровью. Следом шли еще десятка два воинов, которые по очереди подменяли тех, кто нес раненого командира.
— Во второй глаз попали? — спросил я одного из них, насупленного бородача, который смотрел на Яна Жижку, как на пострадавшего сына, хотя сам годился ему в сыновья.
— Да, — подтвердил гусит, остановившись, и молвил трагично: — Как мы теперь без него⁈
— Он и слепой будет громить врагов, — уверенно произнес я.
— Откуда ты знаешь⁈ — удивился насупленный бородач.
— Провидец предсказал, — коротко ответил я.
Мне поверили сразу. Никто так не подвержен вере в предсказания, как религиозные фанатики.
Яна Жижку положили на подводу и повезли в Прагу, к лучшим лекарям Богемии. Всех пленных воинов гарнизона перебили. Замок на этот раз разрушили основательнее. Из окрестных деревень согнали крестьян и заставили разваливать защитные сооружения. Что найдут ценное, могут забрать себе. И находили, благодаря чему даже появились добровольные помощники.
Основная часть армии Яна Жижки вернулась на свою базу в город Писек. С собой привезли много провианта, захваченного в замке Раби. Бездельничать при отменной кормежке было веселее.
51
Лечение Яна Жижки затянулось надолго. Правильнее сказать, что это время ушло на то, чтобы гуситский командир привык к слепоте, понял, что жизнь продолжается. Может быть, он отошел бы от военных дел и поселился в каком-нибудь тихом месте, если бы гуситам не вломили крестоносцы.
Проповедник Ян Желивский, захвативший власть в Праге, решил, что он тоже гениальный полководец, и повел свою армию, набранную из горожан, внедрять правильные религиозные понятия и церковные обряды в северной части королевства Богемия. Сперва удача способствовала ему. Гуситы захватили Руднице, Досканы, Теплице, Осек, Билину. Точнее, эти города сдались без боя. Кто в данный момент сильнее, тому и служим. Сопротивление оказал только Духцов и был взят приступом и сожжен. Пример оказался назидательным. За редчайшим исключением, больше никто не отказывался перейти на сторону еретиков.
Облом случился пятого августа, когда гуситы осаждали именно такое исключение — город Мост. Поверивший в свою непобедимость, Ян Желивский вывел армию из вагенбурга, чтобы дать отпор крестоносцам, пришедшим на помощь осажденным — и огреб по полной программе. Тяжелая рыцарская конница Фридриха, маркграфа Мейссенского, запросто смяла в чистом поле легкую пехоту. Уцелевшие гуситы разбежались в разные стороны, бросив свой вагенбург. К сожалению, их командир тоже смог удрать и добраться до Праги. Амбициозные идиоты исключительно живучи.
Пришлось Яну Жижке опять принимать командование армией. Для него сделали специальную повозку с крышей и съемными кожаными бортами, чтобы мог ездить в любую погоду, и приставили помощников, которые видели вместо него и докладывали обстановку. Он теперь был символом, присутствие которого на поле боя гарантировало победу.
Артиллерийская батарея была вызвана из Писека в Прагу, откуда направилась вместе с армией под командованием Яна Жижки на юг королевства. Именно с той стороны ждали нападения западно-римского императора Сигизмунда. Знать в том регионе под предводительством Ольдржиха Рожмберкского, решив, что он победит, заранее перешла на его сторону. Сигизмунд, видимо, струхнул, решил подождать, посмотреть, как пойдут дела у немцев. Или давал им время показать себя и получить по заслугам, потому что в провале предыдущего крестового похода обвиняли его. В итоге восставшие остались без поддержки. Весть об этом дошла до столицы.
Мы прокатились туда. Хватило слуха о приближении Яна Жижки, чтобы армия самого богатого магната королевства разбежалась. Гуситы без боя захватили, разграбили и частично разрушили его довольно крепкий замок Подейгус, из которого ночью сбежал гарнизон, а потом и его город Собеслав, в котором Ян Жижка приказал ничего не разрушать и никого не трогать. Чтобы ненароком ничего не случилось, даже запретил воинам заходить в город. Это было ошибкой. Горожане, которым никто не мешал, ночью перебили всех чиновников и холуев Ольдржиха Рожмберкского и разграбили и сожгли их дома и другую собственность. Потом свалят вину на гуситов. Впрочем, тем не привыкать.
Оттуда наша армия без захода в Прагу двинулась в северо-западную часть королевства Богемия на выручку городу Жатец, который осадили немцы. Это большой по нынешним меркам населенный пункт, укрепленный каменной стеной высотой метров шесть с половиной и башнями с высокими острыми крышами, расположенный километрах в семидесяти от Праги. Стоит на берегу реки Огрже. Считается столицей выращивания хмеля и изготовления пива. Перед самым приходом крестоносцев туда в срочном порядке перекинули из столицы шесть тысяч закаленных воинов, которые уже отбили один штурм. Со вторым медлили, потому что до немцев дошло известие, что к городу идет, а мы добирались неполные шесть дней, армия под командованием Яна Жижки. Говорят, что узнав об этом, часть рыцарей благоразумно умчалась домой.
Несмотря на то, что о нашем приближении крестоносцы знали, как минимум, за день, достойной встречи так и не организовали. Более того, стремительный удар гуситской конницы разогнал отряд немецкой пехоты возле главных городских ворот, и в Жатец завели без проблем длинный обоз с продовольствием. Предполагаю, что так получилось из-за того, что в армии крестоносцев было слишком много командиров, каждый из которых главнокомандующим считал себя. Когда они согласовали свои действия и попытались помешать гуситам, их встретила артиллерийская батарея, приготовившаяся к бою.
Солнце уже зашло, но было еще светло. Тяжелая рыцарская конница, выстроившись колонной на широкой дороге, идущей по сожженной, разрушенной, пригородной слободе, поскакала в атаку на последние телеги обоза, заходившего в город, которые с двух сторон прикрывали небольшие отряды копейщиков и кропачников, как я теперь называл вооруженных боевыми цепами. Я сперва разделил батарею на две части, чтобы встречать врага с обеих сторон. Когда понял, что нападать будут с одной, все пушки расположил на ней, расставив на ширину дороги. Рыцари разгонялись издалека, медленно. Метров за четыреста до нас перешли в рысь, чтобы к моменту столкновения выйти на галоп. Казалось, что бронированную массу людей и лошадей не способна остановить никакая сила. Я видел, как напряглись и побледнели лица не только гуситов, но и моих артиллеристов.
— Первая, третья, огонь! — скомандовал я.
Две пушки выплюнули дым и заряды картечи — и бронированная колонна словно бы врезалась в каменную стену. Передние лошади и люди с диким криком и ржанием рухнули на дорогу, забились на ней. Следовавшие за ними цеплялись за трупы и падали. Сзади продолжали напирать, и казалось, что сдвигают убитых в нашу сторону. Дистанция между нами сократилась постепенно метров до двухсот пятидесяти.
— Вторая, четвертая, огонь! — приказал я после паузы, во время которой первые две пушки начали перезаряжаться.
Второй залп не только остановил, но и будто бы оттолкнул наступавших. Опять на дороге бились раненые лошади и ползали на четвереньках раненые рыцари, но движения вперед уже не было. Видимо, до задних начало доходить, что впереди ждет неминуемая гибель, и напор резко ослаб.
Я ждал, что крестоносцы предпримут дальше. Если бы продолжили наступать, нам бы нечем было их остановить, потому что первые две пушки еще не готовы. Тогда бы мы вынуждены были уступить место пехоте, судьба которой была бы незавидна. Да и пушки достались бы врагу.
На наше счастье у немцев не нашлось толкового командира. Предполагаю, что он скакал в первой шеренге и, получив свою порцию картечи, валялся на дороге окровавленной мордой в пыли. После продолжительной паузы кто-то все-таки решил взять командование на себя, приказал наступать. В это время запальщики первой и третьей пушек подняли пальники, сигнализируя, что готовы к стрельбе.
— Огонь! — крикнул я.
Колонна рыцарей, начавшая было движение в нашу сторону, резко передумала подчиняться приказу. Те, кто уцелел, разворачивали лошадей и теснили задних. Давка была, как во времена горбачевской антиалкогольной кампании в советском ликероводочном магазине при открытии. Залп второй и четвертой пушек придал им ускорение.
К этому времени обоз зашел в город, ворота закрыли, и ко мне подбежал посыльный от Яна Жижки:
— Увозите хоуфницы, а остальным стоять здесь до команды.
— Извините, братцы, приказ! — сказал я пехотинцам.
— Езжай, князь! Сюда крестоносцы не скоро сунутся! — пожелали мне в ответ.
Не ошиблись. Когда мы в паре километрах от места боя присоединились к армии, прикрытой с флангов боевыми телегами, у рыцарей даже мысли не было повторить атаку. Обоз в городе. Нападать на небольшие отряды пехоты, которая спрячется между развалинами домов, не имело смысла. К тому же, они плохо представляли, на что способны пушки. Может, мы и оттуда пальнём по ним и выкосим еще пару десятков знатных людей, которые приехали сюда убивать, а не погибать.
52
Армия Яна Жижки, преследуемая крестоносцами, пошла на юго-запад к Пльзеню и расположилась на ночь возле города Жлутице на горе Владарь, у которой склоны в некоторых местах были обрывистые, а вершина большая и плоская. На ней собрали вагенбург, защитившись со всех сторон. Перед телегами вырыли ровики, присыпав колеса выбранной землей. Мою батарею поставили на самом опасном направлении — пологом склоне. Собирались на горе переночевать и двинуться дальше, но утром обнаружили, что обложены со всех сторон.
— Не надо будет гоняться за ними, — сделал вывод Ян Жижка.
Крестоносцы не спешили наступать. Может быть, потому, что погода была мерзкая. Дул сырой ветер и время от времени накрапывало. Последнее работало на нас. Воду собирали во все сосуды, которые имелись. Никто не думал, что застрянем на горе надолго. Взяли воды столько, чтобы приготовить ужин и завтрак.
Крестоносцы пошли в атаку незадолго до полудня, двинувшись широкой конной лавой прямо на мои пушки, которым помогали расположившиеся рядом стрелки из гаковиц и тарасниц. Ехали медленно. На гору резво и долго не поскачешь. Мы встретили их залпом сразу из четырех пушек. Пока будем перезаряжаться, постреляют гаковицы и тарасницы. Судя по тому, как тормозили с правильным решением рыцари, нарвавшись на картечь, под Жатецом их не было. Только после второго залпа пушек драпанули, оставив на склоне несколько десятков человек. Артиллеристы вместе с гуситами добили раненых, собрали доспехи, оружие. Заодно привели раненых лошадей, которых пустим вечером на мясо. В армии Яна Жижки все трофеи принято сдавать в общий котел, но на артиллеристов это правило не распространялось ввиду исключительной нашей ценности и принадлежности к другой религии.
Больше в тот день крестоносцы не нападали. Вечером мы прирезали лошадей и напекли мяса на кострах. Я показал чехам, как делать шашлык. Конина жестче говядины, волокна длиннее, меньше жира. По моему мнению, напоминает по вкусу китовое, но кто-то сравнивал с лосятиной и даже говядиной или утверждал, что ни на какое другое не похоже. Сколько едоков, столько и мнений. Сразу вспомнилось выражение из детства, что на вкус и цвет все фломастеры разные. Тогда громче всех смеялись те, кто перепробовал всю пачку.
Ночью несколько групп спустились с горы, добрались до речушки Стршела, протекающей возле Жлутице, и принесли воды в деревянных ведрах, глиняных кувшинах, кожаных бурдюках. В первую очередь напоили лошадей, которые за день выщипали подчистую траву на вершине холма. Людям было легче, потому что имелись запасы пива и вина
Утром крестоносцы пошли на штурм сразу с нескольких сторон. Большая часть по тому склону, где стояла моя артиллерийская батарея. Часть расчетов гаковниц и тарасниц срочно перевели на другие участки.Двигались враги в пешем строю, учтя предыдущую ошибку. Впереди рыцари в металлических доспехах, за ними сержанты и пехотинцы в кожаных и тканевых с набивкой из пакли. Для нас, конечно, всадники были предпочтительнее, как более крупная цель, но и более опасная, потому что скорость сближения намного выше. Когда дистанция сократилась метров до трехсот. В дело вступили первые две пушки. Взяли немного высоковато, поэтому потери среди крестоносцев были невелики. Я лично подкорректировал наводку второй пары пушек. Они прямо таки скосили передние ряды наступавших. Поразительное зрелище. Десятки воинов как бы натыкались на невидимые шипы и падали убитыми или ранеными. Никакие доспехи не спасали, даже самые навороченные. Центр наступавших остановился. Только шагавшие по краям, которым не досталось картечи, продолжили движение, но медленнее. Они получили свое после того, как перезарядили первую пару пушек и навелись точнее.
Остановились все, кто поднимался по нашему склону, кроме одного бравого рыцаря, который выскочил вперед, повернувшись лицом к остальным, и заорал на немецком языке, что перезаряжаться мы будем долго, что надо поспешить, иначе погибнут. Я застрелил его из винтовки, пробив хауберк железным стержнем в свинцовой оболочке. Рыцаря, падающего вперед, подхватили два воина, наверное, его сержанты и, расталкивая соратников, понесли вниз по склону. Благовидный повод удрать с поля боя, где победой явно не пахнет.
Я подождал, когда перезарядят все пушки, скомандовал:
— Батарея, залпом пли!
Две были нацелены на центр наступавших по этому склону, две — на фланги, то есть досталось сразу всем в первых шеренгах. Почти. По невероятному везению нескольких человек не зацепило. Они стояли, оглядываясь по сторонам, словно никак не могли понять, что случилось, почему все попадали мертвыми или ранеными? После чего уцелевшие дружно рванули вниз по склону. За ними пошкандыбали раненые, кто мог передвигаться. Некоторые на четвереньках или прыгая на одной ноге. Тех, кто остался, добили гуситы из отряда, прикрывавшего это направление. Без команды они побежали вслед за удирающими, догнали отставших раненых и забили боевыми цепами. На обратном пути расправились с лежачими ранеными. Начали было собирать трофеи, но тут поступил приказ срочно бежать на помощь в другое место, где крестоносцы сумели добраться до вагенбурга.
Я приказал артиллеристам прочистить стволы, но не заряжать. Появилась уверенность, что больше атаковать нас не будут. Слишком велики потери. Только на нашем склоне лежало не меньше пары сотен трупов. Отбили атаку и в других местах. В одном в критический момент на наступавших столкнули телеги, которые намного тяжелее обычных, и сбили несколько десятков врагов. Там потери у крестоносцев были ниже, но всего набралось около тысячи. Плюс раненые, которые в ближайшие дни воевать не смогут или не захотят, и ничего им не предъявишь.
Я не ошибся. Больше крестоносцы в этот день не атаковали. Еще одну попытку, такую же неудачную, как предыдущие, и более короткую, удрав после первого залпа моих двух пушек, совершили на следующий и угомонились. Разделившись на отряды и окружив гору Владарь, начали копать рвы и насыпать валы. Наверное, решили взять нас измором.
Гуситы это поняли и затеяли митинг. У нас были большие проблемы с водой. Если останемся на горе, придется резать лошадей, после чего вагенбург станет стационарным… Сперва говорили тихо и по очереди. Постепенно громкость повышалась и выступали сразу по несколько человек. Видимо, каждый для своих слушателей. Когда перешли на ор, слово взял Ян Жижка, сообщив, что у него есть план. Завтра узнают, какой. Все сразу умокли и разошлись по своим повозкам.
10
53
Под вечер ко мне пришел посыльный, позвал к гетману Яну Жижке. До восстания так называли наместников короля. Сейчас гетманов четыре, по одному на главные города, управляющие страной. Приняли меня в небольшом кожаном шатре, установленном примерно в центре вершины горы. Внутри был полумрак. Гетман сидел на раскладном стуле, закутавшись в черный плащ с воротником из черной кошки. На глазах черная повязка. Рядом с ним стояла немолодая полноватая женщина со скорбным лицом, что-то растирала продолговатым деревянным пестом в бронзовой чаше. Это не жена и, по слухам, не любовница, а добровольная сиделка-служанка.
— Ты ходишь не так, как другие, очень тихо, — произнес Ян Жижка, когда я зашел в шатер.
— Меня с детства учили всяким военным делам, в том числе незаметно подбираться к часовым и убивать их, — соврал я.
— Хорошо учили, — сделал он вывод и спросил: — Что скажешь о ситуации, в какую мы попали?
— Надо прорываться. Лучше ночью. Сделать всем белые метки спереди и сзади, чтобы в темноте не нападали на своих, — ответил я, потому что именно так и поступил бы, будь командиром.
— Войско у меня плохо обученное. В темноте разбредутся в разные стороны, и нас перебьют по частям, — возразил гетман.
— Тогда на рассвете и плотной короткой колонной, прикрываясь с флангов повозками. Установить на них хоуфницы, гаковницы, тарасницы и отбиваться на ходу. Если сильно надавят, останавливаться и пускать в дело мои пушки. Их можно быстро отцепить и приготовить к стрельбе. Две будут ехать в передней части колонны, две — в задней, — предложил я.
— Вот это уже лучше! — радостно согласился Ян Жижка и произнес, не поворачивая голову в сторону женщины: — Катержина, налей ему вина, — после чего спросил: — Это правда, что Витовт предлагал вернуть тебе княжество, если перейдешь к нему на службу, а ты отказался?
— Было дело, — подтвердил я и объяснил причину отказа, из-за которой, как догадался, и задали вопрос: — Витовт уже старый. После его смерти Гедеминовичи начнут делить наследство. Их много, уделов на всех не хватает уже сейчас. Так что у меня будет слишком много шансов повторить судьбу своего отца, убитого литвинами.
Катержина подала мне деревянную чашу с довольно приличным вином, явно не местным. Чехи не умеют и никогда не научатся делать хорошее. Их напиток — пиво, которое будет жестко конкурировать с немецким.
— Как думаешь, почему Владислав и Витовт отказываются стать нашим королем? — поинтересовался гетман.
— Они оба перешли в католичество уже взрослыми по политическим мотивам, чтобы было легче отбиваться от немцев. Им ссора с Папой Римским из-за вас ни к чему. Их тут же объявят оборотнями, натравят крестоносцев и заодно помогут Тевтонскому ордену восстановиться, — объяснил я и посоветовал: — Попроси у польского короля какого-нибудь Гедеминовича. У него их, как грязи.
Ян Жижка ухмыльнулся, услышав мое сравнение, и сказал:
— Попрошу Жигимонта. Мы с ним рядом сражались с тевтонскими рыцарями.
Гетман имел в виду Сигизмунда Карибутовича, который после Грюнвальдского сражения был на хорошем счету у короля Ягайло, получив во владение Новгород-Северское княжество, ранее принадлежавшее его отцу. Если бы я согласился стать князем Путивльским, то он был бы моим сеньором.
Перед рассветом гуситы начали готовиться к прорыву. Повозки вырыли, построили в две колонны, между которыми пойдет пехота. Лошадей держали рядом, чтобы запрячь быстро. До каждого было доведено его место в строю и всем поставили задачу прорваться к городу Жлутице, расположенного неподалеку. Там нас ждут, есть провиант, фураж и вода. За крепостными стенами отдохнем и посмотрим, что делать дальше. Приближались холода, а рыцари не привыкли долго воевать в плохую погоду. Я тоже объяснил артиллеристам, что нас ждет утром. Командовать двумя пушками, которые будут следовать в передней части колонны, назначил сына. Он уже насмотрелся, как это делается, пусть попробует на практике. Расчеты ему выбрал самые опытные. Я поеду с двумя пушками в хвосте колонны, где уж точно будет очень жарко при любой погоде.
Тронулись в путь, как только небо начало сереть. Враги услышали шум на вершине горы Владарь и приготовились. Наша колонна направилась между двумя опорными пунктами, между которыми не вырыли ров. Наверное, оставили для проезда рыцарской конницы, если надо будет ее поддержка пехоте. Метрах в трехстах от них первые две пушки, заряженные заранее, выехали из-под защиты повозок, развернулись, изготовились к стрельбе: одна по левому опорнику, вторая по правому. Враги отнеслись к этому удивительно спокойно. Видимо, не предполагали, что выстрелят по ним быстро или в полумраке пушки показались им нестрашными.
Я наблюдал издали, не вмешивался. Увидел, как Иван сам проверил наводку, после чего, махнув правой рукой, скомандовал. Оба орудия рявкнули, подпрыгнув, в унисон. Пламя, показавшееся слишком ярким в утренних сумерках, выплеснулось из стволов в сторону опорных пунктов. Вместе с ним вылетела картечь, оставшаяся незаметной для нас, но не для врагов. Крики боли и ужаса показались мне необычно громкими, несмотря на то, что в ушах еще стоял звон от артиллерийского залпа. Расчеты тут же начали перезаряжаться и одновременно цеплять лафеты к передкам, а из колонны выскакали два отряда конных гуситов из мелкопоместных рыцарей, понеслись каждый к своему опорному пункту доделывать дело, начатое моим сыном и его подчиненными. Экзамен он сдал на «отлично». Значит, при любой власти будет востребован.
Колонна двинулась дальше. Проезжая на коне мимо левого опорного пункта, я увидел трупы крестоносцев, валявшихся в разных позах, порой неестественных. Живым так не изогнешься. Убила ли их картечь или копья и мечи гуситских всадников, неважно. Главное, что воинственной немчуры стало меньше. Так и хотелось сказать, что это помогло русским выиграть много следующих войн с ней, но, скорее всего, лишние сами истребили бы друг друга. Количество особей в этносе пропорционально кормовой базе на данной территории.
Конница крестоносцев догнала нас примерно в километре от Жлутице. Это был передовой отряд из сотен пяти рыцарей и сержантов, облаченных в доспехи, соответствующие их статусу. Наступил черед пушек, ехавших в арьергарде. Колонна остановилась. Две пары замыкающих повозок с каждой стороны, перестроились, оставив свободным на дороге только место для двух орудий, поставленных рядом, насколько это возможно, хотя и опасно. Если рванет одна, пострадают оба расчета. Пехота приготовилась поддержать нас. Рыцари подогнали своих лошадей, завидев, казалось бы, слабую цель. Такое впечатление, что раньше не попадали под наш обстрел. Может, так оно и есть, если добрались к горе Владарь на второй или третий день. Сейчас устроим им крещенье, для кого-то первое и последнее. На дистанции метров триста два заряда картечи полоснули по конной лаве, развернувшейся на ширину дороги, немного прихватив поля рядом с ней, на которых росли зеленые озимые, скорее всего, ячмень. Что-то вытопчут и взамен удобрят кровью. Говорят, лучше удобрения трудно найти. Рыцарей и сержантов, скакавших впереди, как ветром сдуло с лошадей. Впрочем, и животным досталось основательно. Одних убило, других тяжело ранило. Сивый дестриэ с длинной гривой и хвостом катался по дороге на спине, и шерсть все больше окрашивалась в красное. Зрелище было жутковатое даже для меня, повидавшего всякое-разное.
У уцелевших крестоносцев сдали нервы. Отряд развернулся, как по команде «Все вдруг на обратный курс» и рванул быстрее, чем скакал в атаку. Вслед им понесся радостный ор и смех гуситов. Пушки перезарядили, прицепили к передкам, после чего заняли свои места между расположенными на флангах повозками. Пехотинцы относились к ним, как к святыням, а к артиллеристам, как к проповедникам истинной религии, если такая существует в принципе.
Колонна поехала дальше. Перед самым Жлутице появился другой отряд конных крестоносцев, побольше и, судя по осторожности, поопытнее. К нам не приближались, держали дистанцию с полкилометра, а когда колонна остановилась, увеличили ее еще метров на триста. Задержка была из-за того, что ждали, когда опустят подъемный мост через ров и откроют городские ворота. Пушки, ехавшие впереди, выбрались из-под защиты повозок, расположились на обочине, приготовились встретить врагов картечью. Те не приближались, а тратить на них ядра я не счел нужным, о чем и сказал сыну, когда проезжал мимо. Эти две пушки закатили вручную в тоннель надвратной башни после того, как проехали последние повозки. За ними перешла подъемный мост сотня копейщиков, прикрывавших батарею.
Крестоносцы подъехали ближе, остановившись на расстоянии выстрела из арбалета. Его знают хорошо. Кто не запомнил, того уже нет. Полюбовавшись воинами гарнизона, стоявшими на сторожевом ходу и башнях, отправились докладывать, что такую крепкую крепость, в которую зашла армия тысячи в четыре опытных воинов, штурмовать глупо. Если на горе не смогли разбить, то за каменными стенами и подавно не получится.
54
Мы отдыхали в Жлутице целых шесть дней, потому что зарядили осенние дожди. Поливали от души с непродолжительными перерывами. В следующем году должен быть хороший урожай, если, конечно, не вытопчут вояки обеих противоборствующих сторон. То ли немецкие крестоносцы оказались сахарными, то ли по какой-то другой причине, но они как растворились. Несколько дней назад по всей северо-западной части королевства разъезжали их отряды, а после дождей не осталось ни одного. Видимо, осознали, что легких побед и богатой добычи не будет, и убрались восвояси.
Армия Яна Жижки неторопливо потопала в Прагу. Ее встречали, как победительницу немецких крестоносцев. Убили мы всего с тысячу врагов, большую часть которых составляли неблагородные, потеряв немало своих воинов, особенно на второй день штурма горы Владарь, и рыцари сами разъехались по домам, но ведь все-таки убрались из Богемии. Ян Жижка теперь самый знаменитый и главный полководец королевства. То, что он слепой, придавало герою мистический ореол.
Артиллерийскую батарею опять разместили в монастыре бенедиктинцев на Слованах и выставили усиленную охрану. За пределы территории, огороженной высокой каменной стеной, выпускали всех, но впускали только тех, кого знали и кому разрешено. Мои подчиненные ударились во все тяжкие. Сказывались жизнь на чужбине и продолжительный отрыв от семей. Деньги на загул получали от продажи трофеев, захваченных во время похода.
В начале декабря пришло известие, что западно-римский император Сигизмунд собрал армию для похода на еретиков-гуситов. Основу ее составляли австрияки под командованием своего герцога Альбрехта, венгры и итальянские наемники. Крестоносцы зашли с юга и направились сразу в центр королевства к городу Кутна-Гора. Там были серебряные рудники, благодаря которым можно будет содержать большую наемную армию. Шли с огромным обозом, медленно.
Ян Жижка тут же объявил призыв всех чехов под свое знамя для защиты родины. Добровольцы повалили со всех сторон. Ранее у каждого из четырех главных городов Богемии была своя постоянная армия из трех-пяти тысяч воинов. Из Праги вышло около двенадцати тысяч, и к ним постоянно присоединялись припозднившиеся. В основном это были простолюдины, вооруженные, чем попало, включая косы, у которых лезвие закрепили на конце древка не вбок, а как у глефы, получив дешевый вариант ее. Использовали в основном, как режущее оружие. Оно не годилось против бронированных рыцарей, но их лошадям тяжело ранили ноги и другие незащищенные части тела, да и против пехоты в доспехах из ткани и кожи было самое то. Мы шли быстрее крестоносцев, за два дня одолев около шестидесяти километров и добравшись до города первыми.
В Кутне-Горе большинство жителей немцы. Они занимают почти все руководящие должности и владеют главными и самыми крупными и прибыльными предприятиями. Раньше в городе хватало чехов, поддерживающих гуситов, но всех, кто не успел сбежать, перебили или скинули в шахтные стволы. Говорят, что заодно убивали и богатых католиков-чехов, чтобы присвоить их имущество. Немцы, как никто, во все времена славились зачистками территорий от славян. Само собой, приходу армии гуситов они не обрадовались, но сопротивляться не решились.
В Кутне-Горе разместился небольшой, сотен пять, гуситский гарнизон, основная задача которого была охранять наш провиант, в том числе запасы, конфискованные у местных купцов. Заводить туда всю армию Ян Жижка не решился, приказал соорудить вагенбург неправильной четырехугольной формы на холмах возле юго-западной части города, восточной стороной опираясь на крепостные стены. С юго-востока, юга и немного с запада нас прикрывала речушка Вышплице. На севере разместилась моя артиллерийская батарея. На остальных поставили хоуфницы, гаковницы, тарасницы и обладателей ручного огнестрела, которого становилось все больше. Численность ограничивал только недостаток пороха, несмотря на то, что по всему королевству появились сотни, если не тысячи, селитряных куч.
Армия крестоносцев подошла к Кутне-Горе через день, расположилась лагерем в паре километрах от вагенбурга. Рыцари небольшими группами подъезжали к нам. Остановившись на, как они считали, безопасном расстоянии, кричали обидные слова и показывали неприличные жесты — вели себя, как струсившие детишки. Они уже знали, что их немецкие коллеги удрали из Богемии с позором, потеряв много воинов и ничего не захватив.
Ночью ударил мороз. Раньше снег выпадал пару раз, но быстро таял. Так что холода, если затянутся, сильно повредят или уничтожат посевы озимых. Следующий год будет неурожайным. Насколько я и мои люди были привычные к холодам, но этой ночью замерзли. Некоторые до утра вытанцовывали возле костров, чтобы согреться.
Следующий день выдался солнечным и холодным. Земля, которой присыпали прикопанные колеса, смерзлась. Теперь повозки трудно сдвинуть с места, даже если никто не будет мешать, а таких было много. Тихо переговариваясь, словно боялись, что услышат враги, гуситы стояли, спрятав замерзшие кисти рук подмышками, или, сложив у рта, согревали теплым дыханием. Напоминали крестьян, которые собрались помочь одному из них быстро возвести дом или сарай. К бортам повозок были прислонены копья, кропачи, косы с вертикально укрепленными лезвиями. Видел пару алебард, явно трофейных. Уж слишком хорошо сделаны. Деревенский кузнец так не сумеет. На повозках лежали арбалеты, луки, фитильные пищталы. Возле амбразур во внешних бортах стояли гаковницы и тарасницы. В сторону вражеского лагеря гуситы старались не смотреть. Слишком много там было крестоносцев в прекрасных доспехах, а вся их армия раза в три превышала нашу. Не сильно ошибусь, если предположу, что подавляющее большинство в нашей армии сомневалось, что у нас получится справиться с такой силищей.
Первая атака всегда самая мощная. От нее зависит дальнейший настрой обеих сторон. Кто в ней победит или потеряет воинов меньше в процентном отношении к общему количеству, тот, скорее всего, и выиграет сражение. Крестоносцы это знали, поэтому кинули в бой все лучшие силы. Главный удар наносили на северную сторону вагенбурга, где подходы были удобнее. Конные подъехали на дистанцию метров четыреста, после чего, оставив лошадей слугам, потопали на своих двоих вместе с пехотой, в рядах которой преобладали итальянские наемники, по большей части арбалетчики. Этот род войск пока что самый востребованный после рыцарей. Сегодня и те, и другие узнают, что их время подходит к концу. Через несколько десятков лет арбалет станет охотничьим оружием для бедняков и оригиналов, а сохранившиеся «белые» доспехи любого цвета будут стоять в замках в самых неожиданных местах, пугая гостей.
В тяжелых доспехах не шибко побегаешь. Скорость передвижения рыцарей в пешем строю была намного ниже, чем у всадников, поэтому я подпустил крестоносцев метров на двести. Первые залпы двух пар пушек не остановили их, несмотря на большие потери. Только вторые и помощь хоуфниц, гаковиц и тарасниц привели в чувство. Самые умные из наступавших побежали, не самые — попятились и даже идиоты замерли на месте. Третий залп был четырьмя пушками. Он выкосил большую часть последних и придал ускорение уцелевшим крестоносцам. Они понеслись к своим лошадям, часть которых от грохота выстрелов вырвалась. Слуги гонялись по невспаханному полю за испугавшимися животными, чтобы передать их испугавшимся людям, проигравшим первый и самый важный раунд.
55
Гуситы, убедившись, что не так страшен крестоносец, как они предполагали, воспряли духом. Опять не сильно ошибусь, если предположу, что теперь точно такое же подавляющее большинство не сомневалось, что мы насуем врагам полную пазуху и не только. Реальность оказалась сложнее. Когда многие готовились праздновать победу, враг нанес удар в спину. В ночь на двадцать первое декабря через северные, дальние от нас, ворота горожане-немцы запустили в город крестоносцев.
Я, закутавшись в толстое и колючее шерстяное одеяло и с трудом согревшись, спал на артиллерийской повозке с боеприпасами. Так был уверен, что они не взорвутся. Иначе некому будет перемещаться по эпохам. Сквозь сон услышал крики и подумал, что снятся. Меня разбудил посыльный от Яна Жижки.
— Что случилось? — сердито пробурчал я.
— Еретики зашли в город! Там бой идет! — прокричал он испуганно, словно враги ворвались в вагенбург.
Гуситы, особенно радикальные табориты, называли твердых католиков еретиками, как и те их. Получалось, что одни неправильно верующие воюют с другими такими же, а победят в конечном итоге третьи.
Пока я шел с посыльным к шатру, в котором обитал Ян Жижка, в вагенбурге началась подготовка к сражению. Возле ближних от нас городских ворот, закрытых, появился большой отряд вражеской конницы. Предполагали, что собираются напасть на нас, но я сразу сообразил, что они там для того, чтобы не позволить нам войти в город и помочь гуситскому гарнизону.
Ян Жижка сидел на раскладном стуле, закутавшись в свой черный плащ с кошачьим воротником. За его спиной служанка при свете масляной лампы застилала раскладное ложе с ворохом из шерстяных одеял, не меньше трех. С холодом чешский полководец не дружит.
— Знаешь, что предатели впустили крестоносцев в город? — спросил он.
— Посыльный сказал, — ответил я.
— Зайдем с этой стороны и выгоним их. Готовь пушки, — потребовал он.
— Возле ближних ворот стоит большой отряд рыцарей. Вроде бы, венгры, — сообщил я.
— Все равно надо пробиться. Там наши воины. Им нужна помощь, — горячо и упрямо произнес Ян Жижка.
— Боюсь, что уже некому помогать. Наверняка их вечером напоили и ночью вырезали спящими, после чего и впустили рыцарей, — спокойно возразил я. — Судя по скоординированным действиям горожан и крестоносцев, операция была спланирована заранее. Они ждут, что мы бросимся на помощь, чтобы расправиться и с нами. Лучше прикажи приготовиться к обстрелам с крепостных стен. Как только рассветет, оттуда наверняка полетят болты в наши спины.
— Черт побери! — ругнулся Ян Жижка. — Умом понимаю, что ты прав, но сердцем не могу согласиться!
— У полководца нет сердца, пока не победит, — подсказал я.
Он молча покивал, как болванчик, из-за чего черная повязка сползла ниже, открыв верхнюю часть красного, недавнего шрама над правым глазом, после чего произнес тихо:
— Иди отдыхай. Наверняка утром враги пойдут в атаку с нескольких сторон.
Это пророчество сбылось, как и мое об арбалетчиках на крепостных стенах. Моя батарея подготовилась к обеим неприятностям. Две пушки остались защищать северный склон, а две перекатили ближе к городу и навели на башни и зубцы, похожие на ласточкины хвосты. Как только пехота крестоносцев изготовилась к атаке с севера и запада, на крепостных стенах появились арбалетчики, итальянские и местные. Гуситы отодвинулись подальше, но болты долетали. Впрочем, стреляли недолго. Залп двух пушек картечью сильно подсократил количество арбалетчиков. Уцелевшие мигом разбежались. Эти пушки быстро перекатили на северный склон холма, где помогли отбить атаку пеших крестоносцев, которые, потеряв сотни три человек, тоже решили пожить еще.
Они теперь не спешили. Мы были обложены со всех сторон и отрезаны от запасов еды. Только с водой не было проблем. Плюс морозы. Наверное, решили, что через две-три недели изголодаемся, ослабнем, сломаемся морально, после чего нас додавят физически.
У нас для них тоже нашелся сюрприз. Вечером всем передали приказ Яна Жижки разместить на верхней одежде на видном месте спереди и сзади белые лоскуты, чтобы можно было отличить в темноте своих, и выковырять колеса повозок из замерзшей земли, приготовить к походу. Будем прорываться с боем, как с горы Владарь, но на этот раз ночью, чтобы до рассвета добраться до более удобной позиции.
В путь тронулись перед полуночью. Направились на север мимо главного лагеря крестоносцев. Несмотря на то, что движение большой колонны было слышно далеко, они не сразу поверили в свое несчастье и попробовали атаковать. К тому времени артиллерийская батарея успела развернуться примерно напротив средней части вражеского лагеря. В темноте были видны костры, освещавшие шатры и воинов, выходивших из них. Я навел пушки так, чтобы освятить как можно большую площадь. На этот раз для большего психологического эффекта стреляли по очереди. Крестоносцы видели яркую вспышку и слышали оглушительный грохот, после чего падали убитыми или ранеными картечью. Так, наверное, должна, по их мнению, выглядеть божья кара. Уверен, что кондовые католики так и подумали и драпанули подальше от про́клятого места. Мы стреляли до тех пор, пока не появился хвост нашей колонны. Прицепив пушки к передкам, пристроились к ней. Нас пропустили вперед, прикрыв с тыла пехотой и конным отрядом. Никто из гуситов не сомневался, что мы козырный туз, который надо беречь.
56
Армия Яна Жижки ночью одолела километров двенадцать, добралась до реки Лаба и остановились неподалеку от города Колин, который изначально, в тринадцатом веке, был заселен немецкими колонистами. Они приехали сюда добывать серебро. Сначала этот город был центром добычи драгоценного металла. Позже его подвинул Кутна-Гора. Сторонников гуситов в нем не было, но и умирать в канун Рождества никто не захотел. Быстро договорились, что мы не осаждаем Колин, а горожане снабжают нашу армию провизией, возмещают украденное их соплеменниками в Кутне-Горе. Вагенбург образовали прямоугольный. Одну длинную сторону прикрывала река Лаба. Правда, на ней уже был лед, пусть и не толстый.
Мы собирались отдохнуть до второй половины дня и двинуться дальше, на запад, к Праге. Были уверены, что за нами будет погоня. Однако наши разъезды доехали до Кутны-Горы, не встретив ни одного отряда крестоносцев и не обнаружив их лагеря. Враги перебрались в город, чтобы пересидеть морозы и встретить Рождество в тепле. Западно-римский император Сигизмунд объявил о победе над еретиками, разгроме армии Яна Жижки. Узнав об этом, гуситский полководец решил остаться у Колина до подхода подкреплений, которые запросил в Праге.
Гуситская армия вернулась к Кутне-Горе шестого января. Нам подошло подкрепление, тысяч пять, и разведка донесла, что крестоносцы, разделившись на отряды, принялись грабить королевство Богемия. Километрах в семи от города возле деревни Небовиды встретили большой отряд конных рыцарей. Мы образовали вагенбург, приготовились отражать атаку. Она так и не последовала. Подождав часа два, я приказал перезарядить пушки ядрами. Дистанция до рыцарей была около километра, поэтому не боялись нас, стояли плотной группой. Ударили залпом. Наводил лично, да и цель большая, поэтому все ядра нашли своих героев. Крестоносцы тут же сдрыстнули в сторону Кутна-Горы, бросив раненых товарищей. Их добьют наши всадники. Как позже выяснилось, император Сигизмунд приказал рыцарям задержать нашу армию, чтобы он успел собраться в путь. Что они и сделали, не вступая в бой, хотя уверен, что наплели о жарком сражении, в котором нашинковали еретиков, как капусту, и потеряли пару десятков человек.
Когда мы подошли к городу, там горело все, что могло. Подожгли жители, покинувшие его вместе с сильно поредевшей армией крестоносцев. Знали, что пощады им не будет, сработает закон бумеранга: они зачистили город от славян, славяне зачистят от немцев. Гуситы попробовали потушить пожары, но потом плюнули и погнались за вражеской армией, которая шла на восток, постепенно подворачивая на юг.
Мы догнали ее на следующий день километрах в тридцати от Кутна-Горы возле городка Габры. Крестоносцы расположились на возвышенности. Им приказали задержать нас, чтобы император Сигизмунд, не терпящий неудобства в пути, смог оторваться от погони. Хватило одного залпа пушек, чтобы крестоносцы разбежались в разные стороны.
Следующий заслон был километров через десять возле моста через реку Сазаву. Был он узким, на одну телегу с небольшим запасом, а обоз с награбленным составлял из полутысячи. Мы даже не стали городить вагенбург. Вперед выехала артиллерийская батарея, развернулась, приготовилась и лупанула залпом. Уцелевшие ломанулись кто к расположенному неподалеку городку Немецкий Брод, кто по мосту, а остальные по речному льду. Он не выдержал, и до противоположного берега добрались далеко не все. Получился чешский вариант Ледового побоища.
Бросать огромный обоз с награбленным было не по-чешски, поэтому погоню за удирающим западно-римским императором прекратили. Все были уверены, что больше он не сунется в Богемию. Занялись расположенным рядом городом Немецкий Брод. Он тоже был образован немецкими колонистами, приехавшими добывать серебро. Месторождения вскоре были выбраны, и горожане переключились на производство тканей. Часть нашей армии решила взять его с ходу и без поддержки пушек. Первая атака была отбита, а там стемнело.
Утром пришли парламентеры, запросили свободный выход с оружием и личными вещами. Переговоры прошли в шатре Яна Жижки, закончились быстро. Несколько сотен крестоносцев уже ничего не могли добавить к славе гуситского полководца. Он победил и выгнал из страны превосходящие силы крестоносцев. Зачем ему лишние трупы⁈ Пусть враги вернутся домой и расскажут, что в Богемию лучше не соваться. Переговорщики вернулись в город, беспечно оставив ворота открытыми. Вслед за ними без ведома Яна Жижки зашли гуситы и устроили резню в отместку за Кутну-Гору, перебив не только крестоносцев, но и всех немцев. Обе стороны конфликта стоили друг друга.
57
В конце марта в Богемию прибыла пятитысячная армия под командованием Сигизмунда Корибутовича, князя Новгород-Северского, костяк которой составляли выходцы из бывших русских территорий княжества Литовского, по большей части православные. Он стал типа наместником Витовта типа короля Богемии. Слишком сложная и шаткая конструкция, но она помогала последнему избежать прямых обвинений в поддержке еретиков. По идее эта армия должна была восстановить порядок в королевстве, а на самом деле вредить немцам. Литовский князь правильно предполагал, что война с рыцарскими орденами не закончена, и лучше вести ее чужими руками на чужой земле.
Моя артиллерийская батарея после окончания боевых действий опять размещалась в монастыре бенедиктинцев на Слованах. Когда прибыла русско-литовская армия, я сходил к Яну Жижке, проживавшему неподалеку от ратуши в большом трехэтажном доме, ранее принадлежавшем богатому немецкому купцу. Там уже был один гость — Сигизмунд Корибутович, с которым я знаком со времен похода на Тевтонский орден, но, так сказать, шапочно, потому что тогда ему было всего пятнадцать лет. Они в большой гостиной за длинным овальным столом, расположившись за дальним концом его, пили добротное белое итальянское вино из серебряных кубков, на боках которых выгравированы и покрыты чернью крестики, переплетавшиеся в замысловатые узоры. Новгород-Северский князь не брил бороду и даже подстригал усы коротко, чтобы не выделялись, то есть не соблюдал нынешнюю польскую моду. Несмотря на сравнительно молодой возраст, он считается лидером «русской» части Литовского княжества. Его мать — дочь великого князя Рязанского. Может быть, именно поэтому Витовт и направил его в Богемию, подальше от своих земель, чтобы смуту в них не разводил. Гость и хозяин дома были дуальной парой, поэтому отношения у них наитеплейшие, я бы сказал, как у бодрого отца с послушным сыном. Служанка, та самая, что была в походе, принесла и мне кубок, налила вина до краев. Это надо понимать, как искреннее уважение.
— Крестоносцев ты разгромил, больше не сунутся, пришла помощь надежная, — начал я, показав на Сигизмунда Корибутовича. — Да и зарядов осталось на один хороший бой. Нам мимо тевтонов и ливонцев ехать, могут пригодиться. Надо будет сплавать в Новгород Низовой, договориться, чтобы следующей весной привезли товар. Так что пора мне возвращаться домой. Там у нас неурожай был в прошлом году, и в этом, говорят, плохой будет. Как бы смута не началась.
Прибывшие русские воины поделились с моими подчиненными, что в прошлом году лето было очень холодное и дождливое, а в Новгороде и вовсе прошел град с камнями. Видимо, не с камнями все-таки, а комочками слипшегося вулканического пепла. Где-то вулкан проснулся, скорее всего, в Исландии, начадил основательно, наполнил верхние слои атмосферы пеплом, который и добрался до Руси. Предполагаю, что похолодало по всему земному шару, пусть и не так заметно. В Богемии тоже лето и зима были непривычно холодными, но здесь климат все-таки мягче. В итоге на Руси морозы ударили раньше обычного, когда земля еще не была накрыта снегом. Так что урожай озимых будет плохой.
— Если крестоносцы опять нападут, приеду на помощь, — закончил я.
— Жалко с тобой расставаться, но я сам был наемником, понимаю, каково это подолгу быть вдали от дома. Так что держать не буду, даже выделю тебе охрану до границ Литовского княжества, — сказал Ян Жижка.
— Мы по Влтаве и Эльбе поплывем до Гамбурга. Оттуда проедем по суше до Любека, где сядем на купеческий когг до Новгорода. Так быстрее и безопаснее получится, — сообщил я.
— Тогда выделю тебе три галеры, чтобы отвезли в Гамбург, — предложил он.
Это были плоскодонные двадцативосьмивесельные суда с невысокой мачтой под прямой парус. Хватило бы и двух, но я не стал отказываться от третьей. Чем больше караван, тем меньше шансов, что на нас нападут. Попрощавшись тепло с гуситами, мы отправились в путь. Шли от рассвета до заката с остановкой на час-полтора в полдень. Течение на Эльбе не очень быстрое, километра три в час, но помогало. Нигде никому ничего не платили. Никто и не пытался взять с нас деньги. Гуситы превратились в пугало для немцев. На шестой день добрались до Гамбурга.
Переночевав на судах, утром присоединились к каравану, следовавшему на Любек. Кто-то опознал меня, как друга Джакомо Мочениго, так что отношение было примерно такое же, как к самому главе купеческой гильдии. Может быть, потому, что не знали о нашем участии в войне на стороне гуситов. Впрочем, отношение к наемникам обычно нейтральное. Сегодня они воюют против тебя, завтра — за тебя.
Джакомо Мочениго и вся его семья были живы и здоровы, несмотря на то, что в прошлом году в Любек наведывалась чума. Пригласил меня остановиться у него, но я отказался. Мол, надо постоянно присматривать за своими артиллеристами, буйными, как и все наемники. Он поверил. Наши немецкие коллеги уже завоевали репутацию безбашенных, особенно во хмелю, а пили, как кони, когда были деньги. У моих подчиненных имелись. Мы поселились на постоялом дворе в пригородной слободе, и я договорился с его хозяином, розовощеким, нос пятачком и угодливо-льстивым характером, чтобы по вечерам во избежание мордобоя и прочих нехороших дел обслуживал только нас, бражничавших порой до полуночи. Деньги с нас имел очень хорошие, поэтому согласился сразу. Его счастье продолжалось недолго. На шестой день прибыла шхуна под командованием Архипа Безрукого.
58
Дома меня заждались. Дочке уже шестнадцать. По нынешним меркам старая дева. Перед отъездом в Богемию я сказал Лейле, чтобы сама выдала Милу замуж, если задержусь надолго, но жена так и не решилась, хотя пара уже была подобрана — Дмитрий, второй сын боярина Луки Онцифоровича и внук почившего несколько лет назад посадника Онцифора Лукинича. Жених был ровесником невесты. Обвенчали их за неделю до Троицы. Молодые поселились в малом доме на Торговой стороне. Семьи моих сыновей к тому времени перебрались в свои новые дома на Софийской стороне. После моего убытия дочь поменяется с матерью домами, а после смерти Лейлы малый отойдет старшему сыну. Так написано в завещании, которое я составил перед отправлением на помощь гуситам, хотя знал, что вернусь.
Параллельно занимался своими деревнями. К посевной не успел, иначе бы посоветовал посадить репу, которая хорошо переносит дождливое лето. Именно такое было и в этом году. Урожай зерновых собрали маленький. Меда тоже накачали намного хуже, чем в предыдущие годы. Цены на то и другое взлетели. Я привез из Любека пшеничной муки для всех родственников, а вот небогатых новгородцев ждет сложная зима. Все запасались грибами, сушили, солили, благо в этом году, как и в предыдущем, их много. Привозимую на шхуне соль раскупали влёт. По народной примете, много грибов — это к войне. В Новгороде она не сработала. Республика подписала торговый договор с Ливонским орденом, что обозначало сильное потепление отношений. Московскому князю тоже было не до нас. Укрепляет южные рубежи от набегов ордынцев.
Вместо нас отдувались чехи. Там началась гражданская война. Как я и предполагал, дело было не в религии, национальном вопросе или борьбе классов. В богатое королевство Богемия слетелось слишком много пассионариев. Они быстро нашли поводы проявить себя, дорваться до власти и/или денег. Оставшись без внешнего врага, создали себе внутренних из бывших соратников. Крови там прольется много.
Моя батарея в Новгороде и раньше считалась геройской, а после возвращения из Богемии стала и вовсе легендарной. Не знаю, что рассказывали мои артиллеристы своим родственникам, друзьям, приятелям и знакомым, но горожане теперь уверены, что именно мои четыре пушки и их славные расчеты одолели оба крестовых похода. Чехи были чисто на подхвате, трупы врагов оттаскивали, чтобы не мешали нам стрелять. В это легко верилось, если судить по привезенным трофеям и количеству денег. Несмотря на загульный образ жизни на чужой земле, каждый артиллерист вернулся состоятельным человеком. Некоторые купили дома на Софийской стороне, мастерские в пригородных слободах или деревеньки неподалеку. Глядишь, их потомки будут зачислены в дворяне, когда Новгород станет частью Московского княжества. Каждый из них, по нынешним меркам, крутой артиллерист. Такой солидный боевой опыт мало у кого имеется во всем мире. Можно запросто назначать командиром батареи кулеврин. В Богемии некоторые обзавелись пищталами и прикупили пороха. Теперь постреливают за городом, радуя детвору.
Я съездил в Торжок, разобрался с посадником Ефимом Пименовичем. Он клялся мне, что будет отдавать весь оброк, ничего не утаивая. Стоило уплыть за границу, оставить его без надзора, как сразу отчекрыжил процентов шестьдесят. Мол, неурожай, нечем выплачивать, но часть оброка была мехами и воловьими шкурами. Скот в прошлый и этот год хорошо нагуливал жирок, потому что травы и сена было много. Наверное, Квашня понадеялся, что я не вернусь с войны. Он в очередной раз побожился, что больше такого не будет. Если бы это было в первый раз, я бы поверил. Только вот предыдущие забывались, стоило мне уехать из Торжка.
В конце августа по моему совету крестьяне посадили овес. Он любит влажную почву. Если перезимует плохо, весной запашем, как сидерат, и посеем яровую рожь, если весна будет сухой, или горох, если дожди продолжатся. Перед вспашкой поля удобрили фосфатами, привезенными с острова в Финском заливе. Горох переработает удобрение в нужную для других растений форму и заодно наполнит почву азотом.
Осенью собрали хороший урожай груш в моем саду в Шатёрно. Этот фрукт пришелся по нраву новгородцам. Я научил крестьян прививать черенки к пням спиленных яблонь. Теперь вокруг города много грушевых деревьев. Говорят, что возят в Тверь и другие города на продажу. Пока доберутся туда, плоды успевают дойти, стать мягкими и сладкими.
Зима выдалась снежной и мягкой. Когда покров был тонкий, я ездил с собаками на охоту. Пару раз взяли северных оленей, подошедших близко к городу, и один раз лося. Мне уже пора открывать собственную скорняжную мастерскую. Съедобное мясо расходилась на четыре семьи, причем лучшие куски Лейла отдавала сыновьям, а худшие дочери. По ее логике Мила — отрезанный ломоть, другой род, а помогать надо в первую очередь своему.
Весна была средняя по всем параметрам. Ледоход не снес ни одной опоры моста к огорчению многих горожан. Они любят такие зрелища. Когда на озере Ильмень начинает трещать лед, целыми днями торчат на берегу реки, ждут. Ладно бы детвора, но и взрослых много.
Озимые пережили холода без больших потерь. Запахивать овес не стали. Какая-никакая, а еда. Если не уродятся рожь и ячмень, овес поможет дожить до следующего урожая. Беспокоились зря. Лето тоже выдалось средним. Озимые и яровые крестьяне скосили вовремя, намолотили много зерна. Грибов в лесу выросло не ахти. Народ облегченно вздохнул, решив, что черная полоса закончилась.
Беда пришла следующим летом с юга. По зеленой траве ордынцы отправились в набег на Русь и Литву. Добрались до Одоева, но захватить не смогли. Осадных орудий у них не было. Там кочевников и прихватил князь Витовт. Пришлось им бросить обоз с добычей и полон и удрать восвояси. Заодно оставили и чуму, которая начала шествие по южным регионам Рязанского, Московского и Литовского княжеств, смещаясь на север. До Новгорода добралась в начале осени и посвирепствовала недолго. Моя семья пересидела ее в загородных домах, вернувшись в Новгород с первыми заморозками.
Архип Безрукий, вернувшись последним рейсом в этой навигации из Любека, привез известие, что Ян Жижка умер от чумы, сражаясь со своими бывшими соратниками. Перед смертью завещал, чтобы с трупа сняли кожу и изготовили барабан, призывающий к борьбе. Не знаю, правда это или народное мифотворчество, но на него похоже. Последователи Яна Жижки стали называть себя сиротами. Они продолжат истребление своего народа и живущих по соседству, наделав много реальных сирот.
Чума прибрала зимой и Василия, великого князя Московского. Предполагаю, что умер от другой болезни, но в чумные годы все умирают от одной. Перед этим он успел сделать благое дело — помирился с Новгородской республикой, вернув захваченные ранее земли. В Софийском соборе устроили пышную панихиду по усопшему великому князю. Его малолетнему наследнику будет не до нас. В Московском княжестве начнется своя замятня с войнами, убийствами и ослеплением правителей. Участвовать в ней, а рано или поздно вынудят артиллерийскую батарею подключиться, у меня не было. Пора в путь по эпохам.
Пусть мои сыновья повоюют, если захотят. Каждый после моего убытия получит по две пушки и зарядов отменного пороха на несколько лет интенсивной войны. Предупредил, чтобы служили одному нанимателю — ослепленному московскому князю, который в конечном итоге победит. Посоветовал перейти к нему на службу, а если не захотят или не получится, предупредят своих детей и внуков, что Новгород все равно будет под властью Москвы. Так что лучше действовать с учетом этого.
59
Перед каждым переходом, за редчайшими исключениями, у меня смешанные чувства. С одной стороны не хочется покидать насиженное, обустроенное место, семью, друзей-приятелей, а с другой — предвкушение новых встреч, влюбленностей, приключений, побед и поражений, возможностей пожить по-другому, не обязательно лучше, но уж точно интереснее. В последние недели я старался вести себя, как обычно. В таких случаях жену не обманешь. Она, как положено, заподозрила, что я завел любовницу. Провела следственные действия и никого не обнаружила. Решила, что плохо искала, и принялась терроризировать меня расспросами, причем не в лоб, а с заходом из-за печки.
Мне это надоело, сказал ей:
— Предчувствие, что скоро умру.
Я как раз собирался отправиться в первый рейс, поэтому Лейла категорично потребовала:
— Оставайся дома!
— Не поможет. Так написано, — возразил я.
Она, воспитанная в арабской культуре, решила, что я имею в виду Книгу судеб, в которой записан жизненный путь каждого человека, изменить не получится. Не стал ей говорить, что имею в виду другую книгу — свой роман.
Пока что нет даже такого понятия, хотя тексты, которые с некоторой натяжкой можно отнести к романам, имеются. В будущем ситуация изменится на обратную: будет понятие роман, но крупные тексты исчезнут. Люди разучатся писать, предпочтут потреблять визуальную информацию, которую будет поставлять искусственный интеллект, и обмениваться картинками и видеороликами. Сперва общались с помощью жестов, потом заучивали и передавали информацию устно, после появления книг записывали и читали, дальше будет эра визуалов, неспособных написать больше трех слов и связать три события в логическую цепочку, что в итоге приведет выживших к корням — жестикулированию.
Лейла поплакала и смирилась. Попробовала быть доброй и нежной, но надолго ее не хватило. Днем перед рейсом в очередной раз разругались вдрызг, чтобы ночью бурно помириться. Так что в путь я отправился в прекрасном настроении.
До Ладоги добрался на собственном ушкуе, который отвез на шхуну, подремонтированную за зиму и спущенную на воду, партию недавно изготовленного оконного стекла. Я оставил запас смеси для их производства еще на несколько месяцев, после чего мастерская будет заниматься изготовлением восковых свечей. Сырья для них теперь много. В каждой из моих деревень по несколько пасек с десятками ульев в каждой. Плюс борти.
В Финском заливе паруса наполнил попутный норд-ост средней силы и со средней скоростью узлов восемь погнал нас в Любек. По пути видели рыбаков на южном берегу, которые не удирали, завидев шхуну. Знали, что новгородская, а у нас мир и торговый договор, выгодный обеим сторонам.
Любек встретил нас жидким дождичком. Несмотря на него, Микаэль Мочениго был на боевом посту на пристани. Это уже стало доброй традицией. Не знаю, как долго она продлится после моего убытия. Что-то должно будет случиться со шхуной, иначе бы история кораблестроения пошла по другому пути. Может быть, утонет на обратном пути или сожгут зимой в Ладоге.
Я старался вести себя, как обычно. Типа приплыл первым рейсом, чтобы договориться, какие товары привозить сюда и какие покупать на Новгород. По оптовым складам, построенным из красноватого кирпича на противоположном берегу реки, прошелся сам. Отобрал нужные товары, оплатил, сообщил, что именно будет забирать Архип Безрукий в следующие рейсы этой навигации, чтобы приготовили заранее. Меня заверили, что будет выполнено с немецкой пунктуальностью. Эта черта характера и погубит немцев. Они, четко выполняя приказ своего правительства, быстро самоуничтожатся, уступив свои земли без боя переселенцам из Азии, Африки и Южной Америки. Образуется этнос со старым названием и новым наполнением, и пунктуальность станет ругательством.
Затем я зашел в мастерскую портного, не самого известного в Любеке. Главными ее достоинствами было то, что находилась вдали от пристани, и работали в ней четыре человека: отец и три сына. Все с явной примесью иудейской крови и медными крестиками на льняных гайтанах на видном месте. Наверное, чтобы их не зашибли ненароком. Иноземцев-иноверцев в Любеке не любят и уничтожают по любому поводу, особенно во время эпидемий чумы.
— Мне нужно сшить верхнюю одежду, но не такую, как здесь носят, и уложиться в три дня. Если успеете, получите двойную плату, — сделал я предложение, от которого невозможно отказаться, если дела идут не ахти.
— Говори, что тебе надо, — отложив недошитый пурпуэн из дешевой ткани, тут же отреагировал глава семейства, которому было под пятьдесят, судя по длине носа.
Я объяснил, что мне именно. Заказ не трудный, просто малость необычный.
— Где такое носят? — полюбопытствовал он.
— В Италии, — ответил я.
Живущим далеко иностранцам можно приписывать любые чудачества.
Мы сходили с хозяином мастерской в лавку неподалеку, в которой продавались ткани, отобрали дорогие «холодных» цветов, но не потому, что они стоят дешевле, чем «горячие», а потому, что больше нравятся мне. Следующие два дня я приходил в мастерскую на примерку, а на третий, за день до намечаемого отхода шхуны, вечером забрал готовые наряды.
Вернувшись на судно, уложил их в кожаный баул, с которым отправлялся в военные походы, прикрыв сверху не новым нижним бельем и обувью, добавив другие предметы, которые пригодятся в следующей эпохе, включая патроны в пропитанной воском бумаге и три бруска динамита (остальные утопил в море), и небольшую котомку с едой на два дня и серебряной флягой с вином. После чего приготовил доспехи и оружие. Из огнестрельного возьму с собой одну винтовку. Две оставил сыновьям вместе с запасом патронов и бочонками отличного пороха. Если будут расходовать разумно, хватит на всю их жизнь и детям останется. К тому времени научатся делать более-менее приличный.
Я позвал в каюту Архипа Безрукого и сообщил:
— Мне предложили одно привлекательное дельце. Если выгорит, станем сказочно богатыми. Сейчас поплыву на переговоры один. Не хотят лишних свидетелей. Жди меня три дня, если не вернусь, значит, меня нет в живых. Шум не поднимай, плыви в Ладогу. Здешние купцы ничего не должны знать. Для них я умру в Новгороде от чумы.
— Так может следом вторую лодку отправить, чтобы поддержали, если что? — предложил шкипер.
— На реке не спрячешься. Договорились, что буду один — так и будет, — ответил я. — Прикажи приготовить маленькую лодку.
Афанасий помог мне облачиться в доспехи, отнес баул и оружие в спущенный на воду тузик. Я сел на весла и, не попрощавшись, чтобы не подумали, что знаю, что не вернусь, погреб вниз по течению. Когда добрался до моря, уже смеркалось. Дул штормовой северо-западный ветер. Волны были невысокие, им негде здесь разогнаться, но верхушки имели поседевшие от пены. Я отплыл подальше от берега и, сняв среднюю банку, лег на дно лодки, положив баул под голову. Небо заволокли темные, грузные тучи, с невероятной для их величины скоростью мчавшиеся на юго-восток. Ветер становился все сильнее, начав подвывать. Лодка покачивалась с увеличивавшейся амплитудой, но вода не захлестывала. Убаюканный, я заснул, не попрощавшись и с этой эпохой.
PS: Если роман понравился, не забудьте нажать на сердечко (Нравится) под названием книги, выразить мнение в комментах и подписаться на автора.
Nota bene
Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Боги войны – 3